Мечи и Когти: Вернуться в Равест.(1)

Пролог.

— У тебя есть имя, трусишка?

Мальчик приоткрыл глаза и огляделся. Пещера, как она есть. Как и рассказывала бабушка. Тёмная пещера, холодная, неуютная. Пугающая.

Дальше десяти шагов ничего не разглядеть: ни камней, ни очертаний стен и сводов – сплошной вязкий мрак. Выделялись только несколько полосок тусклого лунного света, проникающего через отверстия сверху. Оттуда же в пещеру попадал ветер и проносился мимо, лезвием задевая кожу. Мальчик убеждал себя, что дрожит от холода, а не от страха. Он старался думать, что это ветер так жутко завывает в лесу. Ветер. Или всё-таки..?

— Аро́н, — едва прошептал мальчик, отвечая невидимому голосу, и снова опустил голову.

Ещё ужаснее холода и полуночного воя – глаза. Маленькие жёлтые искорки в темноте. Они были как звёзды, или нет, скорее как тлеющие угли. Эти тоже мелькали то тут, то там, и хитро-хищно прищуривались. Пытливые и почему-то светящиеся в темноте глаза любопытных детей.

Мальчик не мог больше смотреть. Он устал. Смертельно устал и надеялся, что сил бояться уже не осталось. Но именно в тот момент Арон впервые подумал, что уже никогда не выйдет отсюда. Ведь они – самое страшное из всего, что есть на свете.

Они – чудовища.

— Отойдите, дети. Разве не видите, он и так напуган, — прозвучал женский голос из темноты. Оттуда, где стены пещеры поднимаются вверх, щетинятся выступами камней, гладких, как когти.

— Мы только посмотреть!

— Вам запретили подходить к человеку.

— Ну Воспитатель Áнла!

Недовольные выкрики десятка детских голосов раздавались со всех сторон, но вскоре огоньки глаз грустно потухли и растворились в глубине. Арон немного успокоился и, вжав голову в плечи, снова открыл глаза. Женщина подошла ближе, и он смог разглядеть её силуэт в острых лунных лучах. Воспитатель показалась ему доброй, совсем как тётушки на базаре, что покупали у мамы одежду.

Вот только её глаза, её глаза тоже светились в темноте.

— Не бойся. Я выведу тебя отсюда, — голос принадлежал ей, Анле.

Мальчик вздрогнул, не понимая, как такая ласковая женщина может оказаться чудовищем.

— А меня мама ждёт, — от страха выпалил он, и тут же зажмурился, чтобы не заплакать.

Воспитатель Анла кивнула, не понимая смысла слов.

— Хорошо.

— И папа, и сестрёнка. Я только в лес, за ягодами. Я не хотел, я…

Арон умолк. Вспомнилась встреча в лесу и дорога до пещеры. Глаза, горящие глаза, эти колкие жгучие искры. Холодные и жадные до крови, они все такие, все до одного.

Но этой женщине почему-то хотелось верить.

— Иди за мной, — Анла поманила его рукой.

А мальчик встал и пошёл следом, на ходу разминая замёрзшие ноги. Пошёл, прихрамывая, почти ничего не видя вокруг и даже не надеясь выйти живым…

Глава 1. Замок.

Самый лучший вид на город – свысока.

Опуская голову вниз, чувствуешь себя птицей, накрывающей улицы тенью крыльев. Люди не поднимают взгляда, а зря. Они бы увидели не воробьёв – горгулий, тех самых, что на стенах замка. Серо-зелёные тела чудовищ с тёмными впалыми глазами, куда свет не проникает даже в полдень. Рваные, рваные крылья, исколотые ветром, жестокие, непокорные. Своими грубыми спинами горгульи подпирают колонны, в своих руках держат хрупкие человеческие судьбы. А люди не смотрят вниз, боятся и ждут, ждут спасительного рассвета, как дети, верят, что только первый солнечный луч обратит в камень то, что должно оставаться камнем.

К слову, рассвет тоже лучше всего виден из замка.

Я всегда просыпаюсь мгновенно. За ночь в комнате ничего не изменилось. Тумба с одеждой – в двух шагах, рядом с зеркалом и ученическим столом. Шкаф – с другой стороны, и даже книги в нём разложены строго по порядку. Аккуратность. Моя главная черта.

Я протягиваю руку куда-то за спину – наугад. И распахиваю окно, впуская в комнату тонкие лезвия осеннего ветра. Тихо шелестят страницы книги: это история Королевства, от самого его зарождения. Сотни городов, таких как этот, появились за это время и канули в бездну. Сотни деревень сожгли, вытравливая едким дымом последние зёрна войны. И имена, бесконечное количество имён, ни одно из которых не имеет для меня никакого значения. Очередная скучная книга. Не закрыл, оставил на столе? Грубая, непростительная ошибка.

Если бы учитель узнал об этом, он был бы в ярости. Повезло, что Господин Эншурии́л никогда не заходит в мою комнату.

Двадцать минут – ни секундой больше. Гладкие светлые волосы уложены, рукава рубашки выглажены идеально. Я успеваю даже умыться, выглянув в окно, навстречу выползающему солнечному диску. Мягкий свет, прогнавший ночь.

Прогнавший ли?

Я проверяю одежду ещё раз, стряхиваю с плеч пару соринок и, постояв так секунды две, открываю дверь.

Р-раз!

«Первая заповедь. Все маги подчиняются Королю и Королевству».

Шаг вперёд. Прочь из комнаты. Пусть остаётся за спиной. Так я запоминал заповеди, когда только начинал обучение. Годы ушли, а привычка осталась: проговаривать каждый раз, проходя этим маршрутом. По заповеди на дверь. Каждое утро, по пути на кухню, где для учителя уже готовят завтрак лучшие повара города. Завтрак следует отнести в покои – важное условие. Чуть ли не главная обязанность ученика мага.

Я ровным шагом прохожу по запутанным петлям коридоров. Замок строили по протекции самого Короля и, не прожив здесь несколько месяцев, запомнить все повороты невозможно. Они сплетаются как змеи, закрывая пасть над головой, сверху, как смыкается вода над утопленником. Даже я, ученик мага Лии́н с моей абсолютной памятью, разобрался в планах коридоров только через полгода.

Правда, тогда мне было всего пять.

Свет. Он пробивается в замок через окна, берёт его штурмом. Пара лестниц, нет, даже три – ровно шестьдесят семь ступенек. Их не надо видеть, чтобы попасть ногой на нужную. В проходах становится светлее с каждой секундой, и поэтому дверь на кухню можно заметить с расстояния двадцати шагов. Массивная, плотная.

Я резко дёргаю за ручку. Одно движение.

Два!

«Вторая заповедь. Маги – не люди».

На кухне вкусно пахнет, но жарковато, несмотря на раннее утро. Низкий широкоплечий повар Фо́ртос как раз укладывает противень в печь, напевая под нос что-то весёлое. Я на миг задумываюсь, с чем будет пирог на этот раз? С ягодами или с луком?

— Доброе утро, — вежливо говорю я, подходя ближе.

— Юный господин? Я вас не заметил.

Киваю ему в ответ. Между нами не такая уж заметная разница в возрасте, да и «господин» не совсем уместно сейчас, когда замок ещё спит, тревожимый рассветом. Но титул ученика мага возвышает меня над всеми в городе, кроме Эншуриила. К тому же, расторопный повар, ещё не разменявший четвёртый десяток лет, из-за тяжёлой работы выглядит на все пятьдесят. А я, ученик мага Лиин, в свои двадцать семь выгляжу максимум на пятнадцать.

Про таких, как я в городе говорят: «магия вместо крови».

Я перехватываю противень и ловким движением заталкиваю подальше в печь. Железо тихо скрежещет.

— Вы не обязаны помогать мне с завтраком. Я справлюсь сам, юный господин.

— Я привык вставать рано и чем-то себя занимать.

Повар щурится от яркого света, проникающего в окна, и ничего не отвечает. С учеником мага не спорят.

— Поёшь, Фортос?

— Да, господин. Тесто, оно чувствует настроение. Если напеваешь – пирог получается мягче.

— Что за песня? Она ведь не про Охоту?

— Нет, придумываю на ходу. Лучший способ передать тесту атмосферу утра.

— Ого, — притворно удивляюсь я. — покажи.

Фортос делает два шага в сторону и тихо откашливается. Очевидно, мои просьбы он считает по меньшей мере странными.

— Просто пойте о том, что видите. Можно подключить фантазию. Это легко, юный господин. Главное – начать.

Он берёт в руки нож и лихо стучит им по деревянной доске, отбивая ритм. Что там лежит, зелень или овощи – я не обращаю внимания. Фортос опускает голову вниз и быстро начинает петь:

Жил на свете гном-бродяга, рифмоплёт и винодел,

В замке поваром работал, всё над печкою сидел.

Просыпался до рассвета, завтрак магу подавал,

И себе под нос частенько эту песню напевал.

Я тихо смеюсь:

— Гномов не бывает, это сказки для детей.

— И пусть. Меня ведь часто называют гномом, юный господин. Зато песня получилась весёлой, с долей вымысла.

— Ты правда сочинил её на ходу?

— Да. Мне удалось передать настроение, как считаете?

Вместо ответа я нашёптываю рифму и несколько минут пытаюсь сложить слова в строчки. Мысли путаются и скачут, пока наконец не укладываются в четыре яруса:

А у повара на кухне двадцать восемь поварят,

Они делают печенье – ни о чём не говорят.

Тесто вынули из печки, только протвень чист и пуст,

И во всей огромной кухне слышен только тихий хруст.

Фортос чуть слышно хихикает, спрятав усмешку в густых усах.

— Поварят не пускают в замок, юный господин.

— Так ведь и ты не гном, Фортос. Что скажешь?

— Весьма недурно для первого раза. Да и я бы не отказался от помощи двадцати восьми пар умелых рук.

— Двадцати семи, ведь один помощник у тебя уже есть.

Он не отвечает. Через пару часов проснутся и две поварихи – хмурые и крикливые. С ними никогда не удаётся поговорить так, как с Фортосом. Они не пели, ни разу. И пирог у них не получается таким пышным, никогда.

— Лук или ягоды, Фортос?

— Что?

— Заходя, я задумался, какую начинку ты положил в пирог сегодня. Если не секрет.

Повар смотрит на меня краем глаза и довольно хмыкает.

— Мясо. Курица, юный господин.

Я едва заметно опускаю веки. Предпочитаю ягоды.

— Курица, значит. Звучит как обед. А как же утреннее чаепитие?

— Такой пирог вполне подходит к чаю. Хотя к мясу я больше предпочитаю вино.

— Маги не пьянеют.

— От пары глотков вина никто не пьянеет.

Розовые, румяные края пирога выползают на свет. На улицу начинают выходить люди, я слышу их громкие голоса. Невольно поворачиваю голову в сторону звука – меня привлекает гомон городских. Окна моей комнаты, комнаты ученика мага, выходят на главную площадь, но свысока редко удаётся что-либо расслышать.

Люди, они такие странные.

— Как думаешь, скоро ли Господин Эншуриил назначит день новой Охоты?

— Не знаю, что и думать, юный господин. Капитан стражи Роа́нг надеется на дождь, приходящий с гор осенью. После ливня следы будут отчётливо видны. Как назло, осень в этом году особенно сухая.

— Сколько волчьих голов ждём на этот раз?

— Роанг обещал не менее пяти. Придётся просить у торговцев больше выпивки. И ещё немного, на случай, если на лезвии окажется голова вожака.

Фортос довольно улыбается и подкидывает нож в руке. Оборотней в городе ненавидят настолько, что даже дети готовы рубить их клыкастые пасти, чего уж говорить о мужчинах-охотниках.

— Победа близка, — продолжает повар. — Пора уже.

— Думаешь, на этот раз солдаты найдут пещеру?

— Надеюсь на это, юный господин, ведь тогда я смогу вернуться домой, к семье.

Я киваю. Ученик мага, я понятия не имею о том, что такое семья. Но разговор поддержать надо.

— Ты родом из Итарина, я правильно помню?

— Из Нельнара, но живу ближе к северу, в городе Дорран.

— Не думал о том, чтобы посетить его осенью? Туда же всего две недели пути.

— Три, если ехать обычной телегой. Как раз собирался просить об этом Господина Мага, и если вы будете так добры и замолвите за меня словечко…

— Если выехать завтра, — перебиваю я, подавая миску с овощами. — точно успеешь до праздника.

— В Итарине нет праздника Охоты, юный господин.

— Да..?

Я невольно хмурюсь и поворачиваю голову в сторону.

— Пора вытаскивать пирог, Фортос.

Дорран… Я задумываюсь о том, что это, наверное, настоящий город, большой и красивый, не в пример маленькой заставе на краю Королевства. Урбус, вот как она называется.

Урбус, военный городишко на окраине Северного Предела. Построенный для охоты на оборотней.

— Простите, юный господин, если задел вас.

— Ничего.

Фортос молчит, одним взмахом крепкой руки выдёргивает пирог из печи и кидает на серебряный поднос. Противень опускается на удивление мягко, как будто пальцы повара одновременно и стальные и бархатные.

— Сколько ещё таких застав на территории Северного Предела? — спрашивает Фортос.

— Наша – последняя. Предыдущее гнездо чудовищ уничтожили четыре года назад. А когда-то оборотни наводняли весь лес. На опушку шагу нельзя было ступить, и дети из окрестных деревень пропадали. Так пишут в книгах. Вы помните это время?

— Очень смутно, — Фортос задумывается. — Я был слишком юн и не мог стать солдатом. Почему бы вам не расспросить об этом Господина Мага? Уверен, он помнит многое.

Я опускаю глаза и говорю тише:

— Не думаю, что он захочет рассказывать.

Чашка зелёного чая и пирог. Вряд ли учитель съест его полностью, но у слуг в замке не хватает смелости предложить своему Господину всего два-три кусочка. Чтобы юный маг, начальник стражи, повар или кто-то ещё ели тот же пирог, что сам Глава Урбуса, города-заставы?

Смешно.

— Я ещё зайду, Фортос. Спасибо за песню.

Повар что-то отвечает, но я уже не слушаю.

Серебряный поднос удобно ложится в руку. Я беру его каждое утро вот уже несколько лет. Гладкий, гладкий и холодный. А сверху пирог – горячий и рыхлый. Я подхожу к двери и ловлю себя на мысли, что поднос мне нравится меньше.

Пирог с мясом. Я думаю о том, что оборотни сделали бы пирог из человечины, если бы умели печь.

Три!

«Третья заповедь. Чтобы стать магом, надо забыть о том, что был человеком».

Забыть. Одно из главных правил для мага. Обряд очищения, как они его называют. Становятся колдуны вокруг ребёнка, заворачивают его в кокон чистой энергии и стирают все воспоминания о доме, родителях и близких, о счастливом детстве. Выжигают, выжигают дотла.

Человек становится пеплом, из которого восстаёт маг – высшая форма жизни.

Жизни ли?

Я мало что помню. Меня привели в этот замок в пятилетнем возрасте, много лет назад. Помню, как меня учили читать и писать, помню, как боялся тёмных коридоров. Сам обряд очищения тоже помню – хорошо, слишком хорошо для того, кто в этом ритуале – виновник торжества. В тот день я впервые увидел магию, настоящую магию. Вокруг блестели и кружились странные знаки, смысла которых я не знал, да и не мог знать.

Лиин, ученик мага, думал, что это такая игра.

До замка? До замка был только голос, нежный женский голос, не в пример здешним поварихам. Ещё было тепло. Мне нравится думать, что раньше я жил на юге, где ветер не так жесток, рассвет не так ослепительно ярок, и где нет ни Охоты, ни оборотней. Иногда мне снится песня, которую я никогда не слышал. Может, это тоже воспоминание?

Даже если так, оно лишь третье в списке «до замка». Голос, тепло и песня. Мало, очень мало.

После замка? После замка ещё не наступило. Двадцать два года назад я впервые открыл эту дверь, и с тех пор ни разу не покидал ни города Урбуса, ни замка в его центре. Вот она, жизнь ученика мага. Обидно, ужасно обидно.

Я охотно променял бы завидную участь «юного господина» на беззаботное детство уличного сорванца. Жизнь в замке опротивела. Вкус отборных овощей, ягод и даже мяса – приедается. Монеты в кармане теряют ценность, когда на них не купишь того, что действительно хочешь. Поэтому я так ненавижу окно своей комнаты. Выходящее на восток, на главную площадь, оно добавляет комнате простора. Простор душит меня, скребёт когтями по душе, тонко, больно.

Поэтому я и сбегаю из комнаты после рассвета. Чтобы услышать людской гомон, детский смех. Они радуются, а что такое радость? Охота ещё не окончена, каждый месяц солдат хоронят, с ними прощаются навсегда. Устраивают праздник, где поднимают кубки за каждую волчью голову. Я не поднял ни одного. Пусть ученик, пусть господин.

Здесь я заперт.

Эта магия, эти колкие грани рун – оковы, оковы. Попытайся разорвать – порежешь пальцы. Не хватает силы, а откуда её брать, если всё человеческое стёрто, выжжено? Только люди могут брать силы из ниоткуда. Но, опять же, вторая заповедь: «Маги – не люди».

Мягкие ботинки отсчитывают ступени, ровно, чётко. В такт шагам мерно поднимается и опускается серебряный поднос. По пути я встречаю нескольких солдат и двух пожилых женщин. Первые – коротко кивают мне вслед, не покидая поста. Вторые – вежливо здороваются и стараются как можно быстрее уйти с дороги. Все они – всего лишь прислуга для магов, живущих в замке. Стоит им столкнуться со мной на повороте и перевернуть поднос с завтраком учителя – проблем не избежать. Мне он просто назначит наказание, а люди… скорее всего им придётся покинуть замок.

Был ли я когда-то человеком? Навряд ли. Я всегда был магом, я им родился. Просто силу заперли, в хрупком теле человека, как меня заперли в замке.

Зачем?

Лестница. Шестьдесят семь ступенек. Из них следует пройти только пятьдесят – на третий этаж. Покои учителя находятся на четвёртом, но туда ведёт другая лестница – в западном крыле. Это не так сложно запомнить. Коридоры-змеи. Знающий – убежит, чужой – не догонит. Свет играет в окнах, разбиваясь о серые стены. Ветер колышет ставни: мелкая, мелкая дрожь. Пронизывающий осенний ветер. Холодный и гладкий, как серебряный поднос. Я вспоминаю о том, что пирог может остыть. Стоит ли укрыть завтрак защитным барьером?

Западное крыло. Снова дверь.

Четыре!

«Четвёртая заповедь. Не использовать магию попусту».

Я читал это в книгах раз двадцать, да и учитель что-то такое говорил. Никто не объясняет точно, но у магов есть что-то вроде ограничений в заклинаниях. Количество начерченных рун, после которых ты теряешь силу. Эта цифра измеряется в тысячах, десятках тысяч. У всех по-разному. Не так уж жутко.

Но я читал, что маги всегда живут на грани войны: с оборотнями, с людьми или ещё с кем. Даже если это не так, растрачивать запас надо с умом. Это в Королевстве колдунам безопасно, а стоит выйти? Не пожалеют, закидают камнями до смерти, если не погибнут при этом сами. Люди, глупые, жестокие люди. Либо служат магам, либо убивают их.

Стены. Грубые, серые. Здесь редко ходят слуги – это крыло Господина Мага. На стенах ютится мягкий отблеск света. Он добрался и сюда, на закатную сторону, в мир полутеней и сумерек. В окна заглядывают горгульи: те самые, с изломанными крыльями. Помнится, мальчишки на площади устраивали целое соревнование. Кто докинет камнем до статуи, а потом – кто убежит и не попадётся солдатам. Наивные. От них в Урбусе не убежишь, ведь большая половина горожан – солдаты. Каждый юноша старше семнадцати лет.

Кроме меня. Лиин – ученик мага. Я неподвластен возрасту.

Магия вместо крови.

Королевство защищает всех: людей, магов, оберегает мир. С оборотнями тоже сражается, а появятся другие чудовища – повернёт холодные лезвия мечей в их сторону. Такова участь Урнеандринг: Объединённого Королевства магов, самого сильного государства на материке. Так что пусть кидаются камнями, колдунам от этого не больше вреда, чем горгульям на колоннах.

Семнадцать ступеней. Снова коридор.

Последний этаж, всего два поворота. Почему комнаты магов делают в самых дальних углах замка? Господин Маг просто любит тишину и не любит людей, или..?

Вот и дверь в комнату учителя. Я останавливаюсь на минуту, застываю с подносом в руке. Нет, я не запыхался, поднимаясь по лестнице, и замедляю шаг вовсе не для того, чтобы перевести дух. Пирог ещё тёплый, ветер не достал его, как клинок не достаёт гибкое, уязвимое тело.

Но здесь, возле этой двери я всегда задерживаюсь, чтобы через пару минут уверенно распахнуть её.

Не заперта. Как всегда.

Пять!

«Пятая заповедь. Маги – бессмертны».

Заповедей всего пять, и каждая – неизменно звучит в моей голове по утрам. Звучит его голосом, голосом учителя.

Смысла пятой заповеди я не понимаю.

— Господин Эншуриил?

Маг будто бы меня не замечает.

Он сидит за столом, как сидит почти всегда, проводя бесконечное количество времени в своих исследованиях. Седые длинные волосы спадают по спине и плечам, словно являются частью одеяния. Его мантия гораздо дороже всех моих рубашек, но ткань кажется тонкой и старой, как если бы служила не один год. Господин Эншуриил сам выглядит очень старым, старше Урбуса и Королевства, старше всего мира. На его лице сложно прочитать и тень эмоции: худые, впалые щёки обычно неподвижны, бледные губы открываются и закрываются резко, лишь на секунду обнажая удивительно крепкий ряд зубов. Взгляд Господина Мага тоже непроницаем, его выцветшие серые глаза бывают одновременно пронзительными и отсутствующими, и это когда-то здорово меня пугало. Но это было двадцать два года назад, и я давно привык к его неземному облику, смеси пепельно-седого и бледного, к его голосу и взгляду; даже к его комнате.

Его покои, о, они всегда кажутся мне необыкновенными. Они огромны, величественны и непонятны. Книжные шкафы, такие большие, будто Господин Эншуриил поселился в библиотеке. Огромный стол, на котором хаотично разложены книги, талисманы, свитки и ещё множество магических вещей, в которых я не понимаю ровным счётом ничего. И знаки, знаки, ими заполнены все стены, все колонны, весь стол, пол и даже потолок. Как будто Господин Эншуриил хочет рунами оградить себя от Королевства, от города Урбуса, от людей, от мира. Или мир от себя. Отделить, защитить.

Защитить ли?

Знаки в комнате мерцают и переливаются, наверное поэтому Господин Маг не зажигает свечей и не открывает окна: света ему достаточно. Здесь немного темнее, чем в коридорах, но полумрак скорее приятный, чем пугающий. Книги темнеют в шкафах, свитки, разложенные на столе, закрывают собой левую руку Эншуриила. Правой он шуршит по хрупкой бумаге, переворачивая страницы длинными паучьими пальцами. Кстати, вся комната напоминает обитель паука, и Господин Маг, светлым пятном выделяющийся на фоне, отлично вписывается в этот образ. Длинные тонкие волосы, бледная кожа рук, выцветшие глаза.

Эншуриил не паук, и не ночной мотылёк, попавшийся в сети, он скорее – сама паутина.

Я стою на месте пару минут, ожидая указаний, но таковых не наблюдается. Господин Маг, он же – Глава города, будто забыл о своём ученике. Он погрузился, утонул в разложенных на столе книгах, шепча себе под нос и водя пальцами по строкам. Я не могу разобрать слов. Увидеть страницу – тоже не могу.

Книги. У меня в комнате их много. Господин заставляет читать серьёзные книги по истории, магии и истории магии. Жизнеописания колдунов, великих колдунов и полководцев. Про их открытия и ошибки, про политику древних государств и жестокие войны.

Но я люблю совсем другие книжки. О приключениях, путешествиях по разным городам, о мирной жизни обычных людей. В этих историях нет войн и великих магов, но там есть герои, сильные духом и окрылённые мечтой. Там есть свет, тогда как в остальном мире света почти не осталось. В воздухе витает ненависть, а я, как юный маг, остро чувствую её. Эту яростную, дикую, ненасытную злобу. Звериную. Ненависть к оборотням, к магам, к солдатам, друг к другу.

Люди, они такие странные: то радуются, то гневаются.

Я стою посреди комнаты, боясь пошевелиться, ошеломлённый обстановкой. Талисманы и книги на столе Эншуриила приковывают мой взгляд, заставляя впиться глазами. Множество знаков – я не знаю столько. Я вижу эти образы каждый день и всё равно замираю, поражённый. Есть в покоях Мага что-то прекрасное и жестокое одновременно.

— Господин… — говорю я, когда закончил исследовать глазами каждый миллиметр комнаты. — Я принёс… завтрак принёс.

Эншуриил быстрым взглядом окидывает своего ученика, будто удивляясь самому факту моего существования. Потом, недолго думая, отвечает:

— Да… Да, иди.

— Пирог с курицей, господин. Могу я поставить на стол?

— Да, да… То есть, нет, только не на стол. Поставь вот здесь, да…

Я опускаю поднос и вдруг понимаю, что пирог всё равно остынет. Напрасно я оберегал его от колких прикосновений ветра, гуляющего в коридорах.

— Прочитал книгу?

— Нет, — признаюсь я. — не успел.

Я лгу, ведь не хотел читать. Просто история Королевства Урнеандринг мне не нравится. Скучная, скучная книга.

— Плохо. Непростительная ошибка. Да… Я выбрал тебе ещё три, прочитаешь до конца недели. Возьми на полке сверху. Не на этой, да…

Всё это время Эншуриил даже не смотрит в мою сторону.

Я подхожу к четвёртому от стены шкафу и беру отложенные книги. В полумраке комнаты мне сложно разобрать названия, а книжные шкафы не исчерчены рунами, поэтому я подхожу ближе к стене. Жизнеописание мага Линдола в четырёх томах, история создания заклинания левитации и справочник ядовитых грибов. Если бы я не знал своего учителя, подумал бы, что тот издевается. Книги были подобраны странным образом.

Подобраны ли?

— Я прочитаю вовремя, Господин. Что-то ещё?

Маг поворачивает голову.

— Ты, как тебя там… Роанг? Лиин, да, Лиин. Ступай к себе. Куда-нибудь, иди только.

Я даже не расстраиваюсь.

Эншуриил мало времени уделяет моему обучению. Гораздо больше его занимает Охота и собственные исследования, которым Господин Маг посвятил всю жизнь. Знания он выдаёт такими ничтожными крупицами, что кажется, он совсем не собирается сделать из меня мага. Только книги, книги стали моими вечными спутниками. Только теория, сухая и скучная, а практика – откуда ей взяться в стенах замка? Магии нужна свобода, простор, она хочет вырваться, сломать печати, сломать.

А я знаю только простые заклинания. Только простые – и ни одного боевого. Хороший маг – плохой солдат. Точнее, не солдат вовсе.

Я отворачиваюсь, пробегаюсь взглядом по книжным полкам. Наверняка, здесь есть что-то поинтереснее, есть книги заклинаний, таящие в себе загадку и знания. Взгляд цепляется за один том – настолько же старый, насколько крепкий. Я не вижу названия, не протягиваю руку к полке. Но книга светится тусклым лиловым цветом, точно так же, как мерцают знаки на стенах.

Знаки. Они что-то шепчут, или мне просто показалось? Они смыкаются над головой, как пасть коридора, который не коридор вовсе, а змея. Змея, петляет, глотает, душит, не хватает простора. Откройте окно, только не то, что на восток – откройте на запад. Там темнее и тише, там светятся знаки, смыкаются над головой, как вода над утопленником. Нет, не как вода, как змея, петляет, глотает…

— Лиин!

Это маг зовёт меня. Я вздрагиваю и часто моргаю. Морок пропадает, и мысли встают на своё место. Мне уже не вспомнить, о чём я думал секунду назад.

— Господин, я хотел сказать о Фортосе. Он собирается навестить семью в ближайшее время. Поехать в Нельнар, нет, не в Нельнар. В Итарин.

Эншуриил нервно дёргает рукой и отводит взгляд от свитка.

— Фортос? Не помню такого, да…

— Это повар замка. Он готовит для нас уже лет десять.

— Всё равно не помню. Да… Иди, Роанг, иди только.

Я не понимаю, услышал Эншуриил мою просьбу или нет.

Дверь закрывается.

Вот они – пять заповедей.

Если ты маг, то должен подчиняться Королю и Королевству, забыть в себе человека, не быть им больше, не колдовать попусту и быть бессмертным. Так просто.

Просто ли?

Ко всем заповедям я добавил бы ещё одну.

Закрытая дверь. Шестая заповедь: «всегда слушаться учителя». Слушайся, читай книги, носи завтраки, не путайся под ногами. И не выходи из замка, никогда не выходи, тебе не стать солдатом.

Я снова иду по тем же коридорам и заглядываю на кухню, приоткрыв грузную дверь.

— Доброе утро.

— Господин юный маг?! Идите к себе.

— Нечего вам на кухне делать, ступайте-ступайте.

Я даже не улыбаюсь им. Две поварихи, крикливые и бестолковые, как квочки. Не дают и слова сказать. Фортос только вымученно кивает и отводит взгляд. Странные, странные люди. То поют, то не поют.

Мне не позволяют даже забрать свой завтрак – отправляют его вместе со слугой. Приходится возвращаться в комнату с книгами в руках. Я иду и думаю, какую прочитать первой. Хочется заняться историей создания заклинания, но я заранее знаю, что о самом заклинании там мало информации. Руны не покажут, да и пользоваться им не научат. Зато рассказов о том, как знак менялся, и кто его менял – сколько угодно.

И зачем Эншуриилу такие книги?

Зима на Пределе приходит позже обычного, но зато она суровая и длится дольше. Остаётся время для праздника в честь Охоты, и для траура в честь тех, кто с неё не вернулся. Поднять бы кубок за волчью голову, да только маги не пьянеют.

Волчьи головы. Они и в замке висят. В главном зале, где иногда появляются солдаты во главе с капитаном Роангом. Они хотят знать дату следующей Охоты, они принимают из моих рук маленькие деревянные пластинки с простой магией. В лес заходят по нескольку раз в год, выслеживают оборотней, ищут пещеру. Ищут – не найдут. Слишком ловко спрятана.

А пока гнездо не выжжено – чудовища будут плодиться и плодиться на свете, вырастать, обретать силу, нападать на людей. Королевство защищает народ от оборотней, укрывает полотном, как знаки укрывают комнату учителя; как горгульи укрывают Урбус тенью своих крыльев. Рваные, рваные крылья.

По пути к себе я выглядываю в окно. Нет, не в то, что выходит на площадь, в другое, поменьше. Из него видны тихие улочки на окраине. И даже там ходят солдаты, везде солдаты. От них не скроешься, если ты не в лесу. Яркое солнце освещает крыши домов, как будто добавляет красок в тусклую рассветную картину. Светлой кажется даже стена, та самая, каменная, что очерчивает Урбус, отделяет его от окрестных деревень и, да, от Равеста. Оборотни уже давно не вылезают из леса, но всё же…

Гомон. Где-то вдалеке смеются дети. Они играют в Охоту, взяв в руки деревянные мечи и щиты. Вместо оборотней – жутких чудовищ, они рубят солому и гордятся собой. Будущие солдаты, защитники города. Когда они вырастут, будут ли истреблены все оборотни, успеют ли их отцы освободить мир от этих порождений тьмы, или оставят их сыновьям? Совсем дети, они играют в Охоту.

Ученик мага Лиин, смог бы ты так сыграть?

В комнате на столе уже стоит пирог – с ягодами, как я люблю. Его принёс Тит, мальчишка Тит, юркий, как мышь, и услужливый. Даже внешне он похож на полёвку: тусклые, слегка выцветшие от летнего солнца волосы, такая же серая одежда и способность пролезть везде, где только можно. Тит приносит мне новости из-за стен замка, собирает скупые городские слухи.

Сейчас он опускает глаза, делает шаг назад и склоняется предо мной в почтительном жесте. Я не смотрю на мальчишку, не люблю, когда завтрак в мою комнату заносят слуги. Ведь в покои мага, настоящего мага, люди заходить не должны.

— Доброе утро, юный господин.

— Спасибо, Тит. Что говорят в городе?

— Вчера через ворота проехало четыре торговца. Везут припасы, оружие и выпивку – всё как всегда. К празднику Охоты готовятся, не иначе.

— Книги везли?

— Что?

— Книги, Тит. Ваши людские книги.

Я обречённо мотаю головой и с тоской смотрю на шкаф. Никто не видит смысла торговать книгами в городе-заставе. Всё больше оружием, оружием. Я мог бы приобрести клинок, да только зачем? Не пирог же им нарезать?

— Нет, я не видел книг, юный господин. Но, могу сходить посмотреть, если вы приказываете.

Я молчу.

— Я чем-то рассердил вас, Господин Лиин?

Господин… Такое обращение уместно только в отношении Главы города. Так уж устроено Урнеандринг – колдуны в нём занимают всю верхушку власти. «Подчиняться Королю и Королевству».

— Нет, не рассердил, Тит. Было бы неплохо, если бы ты принес пару книг. Только тихо, чтобы в замке никто не узнал.

Я достаю из ящика кошель и выуживаю оттуда пару золотых монет. В глаза мальчишки-слуги я не смотрю, знаю, что в них увижу.

— Всё что угодно, юный господин.

— Две книги, Тит. Главное – незаметно. Остальное оставь себе. И да, хочешь пирог?

Тит испуганно мотает головой, трясущейся рукой хватает монеты и выбегает из комнаты.

Даже так…

Мне ни за что не съесть весь пирог одному, даже пирог с ягодами, но и поделиться не выйдет – с моего подноса никто не возьмёт. Справедливо, но неправильно.

Это Фортос, он не стал делать начинку с курицей, думая, что мне удастся замолвить за него словечко. Поездка в Дорран, да, теперь я вспоминаю, что в Дорран. Вряд ли Эншуриил запомнил эти слова. Вряд ли он вообще что-то запомнил. Дал три книги до конца недели, да ещё и такие скучные. На миг я думаю – соврать учителю. Сказать, что книг было две. Он всё равно не запомнит, не придаст значения.

Я подхожу к столу и прогоняю эту мысль. Плохо, очень плохо. Непростительная ошибка.

Пирог оказывается вкусным.

Ни одна заповедь не запрещает магу съесть больше двух кусочков, но мне всё равно не съесть столько. Ни одна заповедь не запрещает поделиться парочкой с людьми, но люди с этим не согласны. Они даже не знают о заповедях, у них свои, свои правила, они сами их придумали, сами стали называть меня «Господином», хотя до этого статуса я явно недотягиваю. Так уж повелось: люди живут век, маги – два века. И не понимают друг друга, ни одни, ни вторые. Господин Эншуриил, например, прожил даже больше двухсот лет. Но он-то поймёт своего ученика.

Поймёт ли?

Я достаю из-за шкафа ученическую доску, беру мел и черчу пару знаков – просто, размять пальцы. Знаки получаются неровными, корявыми. Никакой магии, один позор. В неправильно начерченную руну не войдёт сила. Такую можно стереть рукой, нет смысла доставать из ящика особую, магическую тряпку. Зачарованную на стирание рун, ведь они не хотят умирать по собственной воле. Они – не люди, они живучие, живучие.

Я тяжело вздыхаю и сажусь на кровать.

В комнате нет ничего лишнего: стол, шкаф, постель и дверь-заповедь. Я с тоской смотрю в окно и захлопываю его, чтобы тонкие грани ветра не разрывали уложенные локоны. Я думаю, что закрываюсь, но голову тревожит не причёска – Урбус. Выйти бы из замка, объять взором главную площадь, не сверху – мистической горгульей, а снизу, частью города. Взять бы меч, да на Охоту. Приключения, истории, людские истории. Повесить бы волчью голову рядом с ученической доской, поменять тряпку на тонкий клинок.

Глупые, глупые мысли.

Я открываю книгу – первую попавшуюся.

И проваливаюсь в сон, не успев прочитать и страницы.

Глава 2. Город.

После полудня на главной площади Урбуса народу всегда прибавляется. Люди ходят меж прилавков с овощами, мясом, сыром или зеленью. Ходят, оглядываясь, не пропуская мимо ушей ни одного постороннего звука. Жителей волнуют вовсе не сплетни, не новости из столицы, хотя до Северного Предела они доходят редко. Людей интересуют цены, цены на еду и оружие, цены на хорошую ткань и кожаные ремни. Король ещё не забыл о заставе, той самой, последней, что отделяет Объединённое Королевство от мрачного и жестокого Равеста. Король всё ещё помнит, поэтому торговый путь изгибается к северу, захватывая и эту часть Предела. Товаров много, но это ненадолго: через два-три дня время ярмарок закончится, и чужаки покинут город, сетуя на долгую, изматывающую дорогу. И не вернутся – до весны точно.

Поэтому люди толкаются, спорят, стараясь доказать свою правоту. Торгуются так громко, что каждый крик утопает в общем шуме, сливаясь в один непонятный звук. В этом бурном потоке их объединяет лишь одно чувство, и это чувство – ненависть. К кому? К оборотням, конечно к оборотням.

Но вымещается она почему-то на людях.

Главная площадь – не единственное место, где всегда собираются после обеда. Ближе к вечеру на улицах становится больше солдат, они идут из деревни или в деревню – через восточные ворота. Идут, наполняя город глухими гулкими шагами и тихим звоном железа. Они смеются, рассказывают байки. Каждая из них начинается так: «Однажды мой отец, брат, друг или дед пошёл на Охоту». Герои таких историй неизменно вырезают чуть ли всю стаю – во главе с вожаком. Лихо уклоняются от десятка волчьих морд, чудом избегая смертельного укуса. Клинок в их руках – губительное стальное жало, с лёгкостью разрезающее мохнатые тела чудовищ. Таких историй в Северном Пределе – не счесть. И правду от вымысла уже не отличить. И брат, и друг, и даже дед каждого из этих солдат вправду мог быть охотником. Многие переняли это нехитрое ремесло с детства, став истребителями чудовищ в третьем поколении. Ещё восемьдесят лет назад таких застав, как Урбус, было не менее трёх десятков. Это потом стаи додумались укрываться в пещерах.

Караул у леса сменяется исправно. Когда-то стража была нужна, чтобы не подпускать зверей к городу. Сейчас – скорее наоборот. Оборотни давно не показывают носа даже на опушку Равеста. Зато люди, глупые или отчаянные люди, они порой выбирались за стены Урбуса, проходили меж уютных деревенских домиков и удалялись вглубь вековых крон. Некоторые возвращаются невредимы, принося с собой редкие травы, пару кроликов, а то и волчью голову или лапу. Многие – не возвращаются вовсе.

Поэтому прогулки по лесу в одиночку строго запрещены.

А солдаты идут по улицам и сворачивают к западу. Там любезная Фритта разливает огонь по глубоким кубкам – отличный отдых после ночной стражи. Её заведение – ещё одно людное место в городе. Не самое шумное, но самое весёлое.

Но есть в Урбусе ещё одно местечко. Тёмная улица за поворотом на юг, она надёжно укрыта от посторонних глаз. Высокие крыши домов и лишь пара окон, из которых редко кто выглядывает. Ни одной лавки, ни кузницы, ничего, что могло привлечь внимание прохожих. Поэтому здесь всегда тихо и спокойно. До определённого момента.

Как только звонкие сумерки спускаются сверху, осыпав небо мерцающей звездной пылью; как только тени становятся длиннее того, что отбрасывает их; как только солнце начинает опускаться, но ещё не касается горизонта, эта улица становится оживлённой.

Нет, здесь не собираются воры и преступники, откуда им взяться в королевской заставе? А если такие и есть, они никогда не свернут на юг от главной площади. Каждый, кто хоть раз поднимался на стену, знает – это место отлично просматривается с солдатской башни. Но стража не обращает внимания, когда глухими улочками к южному повороту начинают, скользя, просачиваться тени. Чьи? Детские, конечно же детские.

Укромное местечко под высокими крышами домов всегда служило местом сборов ребятишек. Все «тайные» встречи дети восьми-десяти лет назначают именно здесь. Тайные они, в первую очередь от их собственных матерей, которые не одобряют столь поздних прогулок. Но именно с первой звездой ребята затевают свою игру, и эта игра – в Охоту. Во что ещё играть детям в Урбусе?

Вот и сейчас, глухими южными улицами пробирается на встречу с друзьями худенькая девочка с большими, не по возрасту пронзительными тёмными глазами. Глазки-пуговки, как их называет мама, в этот раз остро прищурены. В её взгляде перемешаны страх и гордость, а походка выдаёт неслабое волнение. Тщательно пряча от посторонних невзрачную сумку, девочка забавно поджимает тонкие губы, пытаясь вместе с ношей скрыть и улыбку. Добравшись до назначенного места, она резко встряхивает спутанными русыми волосами и машет рукой.

— Эй, а вот и я! Все собрались?

Ребята опускают головы. Девочка пересчитывает закатные тени. Друзей всего семеро, а договорились же прийти полным составом.

— Хва́лт, ты же обещал позвать всех!

— Я говорил, я им всем говорил, — тараторит тот, которого девочка назвала Хвалтом. — но Та́бби Вонючка опять не смог сбежать от бабушки, а Ба́ин… ну ты же знаешь трусишку Баин. Дома сидит, боится.

— Фи! Девчонка!

— Ули́на, ты тоже девчонка, — подхватывает мальчишка справа, пухлый и белобрысый.

Девочка с сумкой в шутку толкает его от себя.

— Я же не боюсь темноты, глупый. И сбегаю из дома, даже если меня запереть в подвале.

— Я тоже сбегал из подвала! — гордо повторяет Хвалт.

Всё врёт, он сбегал только из сарая.

Улина звонко смеётся и толкает уже Хвалта.

— Чего дерёшься? — мальчик потирает ушибленное место. — Пойдёшь вытаскивать Табби и Баин?

— Нет, зачем? Они трусишки, а значит – не станут охотниками.

— А ты станешь?

— Да, стану.

— Девчонок не берут в солдаты, Улина. Мне так папа сказал.

— А я всё равно стану! — упрямо повторяет она. — Вот принесу из леса волчью голову, и капитан стражи сразу сделает меня охотником.

— А я, а я две принесу! — хмурясь, говорит мальчишка слева, за что сразу получает подзатыльника от Хвалта.

— Не дорос ещё, Морковка.

Тот, которого назвали Морковкой, рыжий, без двух передних зубов, слабо всхлипывает и делает вид, что собирается уходить. Улина звонко-порицательно цокает языком и возвращает мальчика в ряды своих.

— Будет тебе. И Охота, и волчьи головы. Вот только вырастем, и всех чудовищ перебьём. Но собрались мы не для этого. То есть, и для этого тоже, но… В общем, вот.

Улина осматривает улицу, насколько хватает взгляда. Потом даёт друзьям знак замолчать и прислушивается. Никого.

Тогда она раскрывает сумку и достаёт из потайного дна несколько звериных зубов.

— Это – настоящие клыки оборотня! — гордо заявляет она, взвешивая драгоценность в тонкой руке. — Мой брат – охотник, но даже он нечасто приносит такие ценные вещицы. Из такого можно сделать кулон, а можно даже магический амулет. Очень редкая вещь.

Круг детей становится теснее с каждой секундой.

— Я могла бы отнести клыки в замок, к самому Господину Магу, — последние слова Улина произносит еле слышно. — и получила бы за это сумку серебра, а может быть и золота.

При этом девочка хлопает по своей старой сумке, будто показывая, сколько денег вместилось бы сюда.

— Представьте, как здорово иметь настоящий клык оборотня! А вдруг чудовища примут тебя за своего, увидев этот оберег? Примут за своего и не тронут, да-да.

Казалось, дети совсем не шевелятся. От названной суммы и от созерцания такого сокровища у всех перехватывает дух. Открываются невероятные перспективы: можно без опаски ходить в лес, и даже к реке. Собирать травы и ягоды Равеста, которые очень высоко ценятся в городе. А главное, с таким оберегом можно легко найти пещеру оборотней, ту самую, которую солдаты Урбуса не могут найти уже больше двадцати лет.

Да и просто обладание настоящим клыком оборотня сделало бы каждому неоспоримый титул не только среди сверстников, но в компании ребят постарше. Несколько рук уже тянутся к Улине, но девочка вовремя сжимает кулак и отпрыгивает.

— Эй, подождите же. Это очень-очень редкий товар, поэтому на всех не хватит. Я достала только три клыка, видите? А нас десять.

Ребята недоумённо переглянулись.

— На всех не хватит… — обречённо говорит Морковка и шмыгает носом.

— Да, простите. Но это лучше чем ничего.

— Баин и Табби Вонючка – не считаются! — грубо вскрикивает Хвалт. — Они же дома сидят, значит и охотниками становиться не хотят.

— Морковка тоже не в счёт, — поддерживает белобрысый. — Он плакса.

— Сам ты плакса, а я не плакса!

— Что же ты тогда слёзы кулаком вытираешь?

— Это не слёзы, а сопли, просто в темноте не видно!

Мальчики спорят, забыв о клыках и Охоте. Улина хмурит бровки и прячет сокровище в сумку.

— А ну тихо, услышат же, — шикает она и ребята ненадолго замолкают.

Хвалт недовольно хмурится, но не возражает. Если взрослые увидят его на южных улицах, об этом сразу узнает мама. А от мамы ему всегда влетает по первое число.

Улина беглым взглядом осматривает друзей и на минуту задумывается. Затевать ссору и драку не входит в её планы, но и решать споры мирно она не умеет. Тут бы пригодилась Баин, тихая слабая Баин, у которой всегда есть решение любых проблем. Именно ей принадлежит большинство светлых идей, даже собираться в этом месте придумала она. Улина стоит и думает, что зря Баин боится темноты, очень зря. Из неё бы получилась хорошая охотница.

— Я хотела оставить один клык себе, — наконец говорит девочка, видя, что друзья немного успокоились. — но могу отдать кому-то из вас. Я всё равно принесу волчью голову, и без оберега.

— Врёшь!

— А вот и не вру. Сам увидишь.

— Тогда дай клык мне, и я схожу в лес, — снова вступает Хвалт.

Улина хитро прищуривается и делает шаг назад.

— А ты мне что?

Все опускают глаза и задумываются, подсчитывая, с чем готовы расстаться, чем пожертвовать ради настоящего клыка оборотня. Солнце садится, темнеет. Глаза Улины сливаются с чернотой улиц. Она ждёт, пока начнут называть цены.

— Три леденца.

— Смешно. Этого очень мало, — мгновенно отвечает девочка.

— Деревянный меч.

— У меня такой уже есть.

— Тогда коробку с камешками. Красивыми…

— Настоящий клык оборотня, — Улина закатывает глаза, но в темноте этот жест остаётся незамеченным. — Господин маг дал бы сумку золота!

— Могу дать просто сумку, у меня есть. Новая.

Улина делает вид, что задумалась. Но потом щёлкает языком и качает головой.

— Ну-у нет… Мне эта нравится.

— Охотничий кинжал? — неуверенно протягивает Морковка, но не видит, как глаза девочки зажглись пламенем азарта.

Выкрики звучат со всех сторон, но Улина не соглашается ни с одним. Хотела бы она получить нож? Конечно, даже очень. Настоящий, охотничий. Девочка знает, что родители Морковки достаточно богаты. Но она подавляет желание согласиться и ждёт ещё.

Рука сжимает сумку мёртвой хваткой.

— Книжка. С картинками. Могу даже две отдать!

— Нет.

— Плащ?

— Я и сама могу сшить!

— Колечко?

— Не-а.

— Пугало отдам. У дедушки в деревне есть.

— Нет.

— Четыре стрелы. Настоящие.

— Не надо.

— Кожаный ремень.

Улина прищуривается ещё сильнее и молчит. Гомон постепенно затихает. Варианты заканчиваются, а в темноте уже ничего не видно. На небе появляются первые звёзды, мерцают в густом мраке, как волчьи глаза. Как будто чудовища наблюдают за городом свысока. Чего они хотят? Крови, конечно же крови.

— А чего хочешь ты? — спрашивает наконец Хвалт, и девочка призывно вскидывает руку.

— Десять монеток серебром.

На секунду становится совсем тихо. Названная цена очень большая для детей, но двое уже лезут в карманы, выгребая всё, что копили. В основном это медяки, но надежда всё равно остаётся. Некоторые кричат, договариваются купить один клык на двоих и носить по очереди. К более богатым ребятам клеятся сразу несколько. Кто-то бежит по улице прочь, крича что-то про копилку, которую он непременно разобьёт, а там-то должно хватить! Те же, у кого денег явно не хватает, клянчат хотя бы пару медных монет, толкаются, торгуются, предлагая в качестве оплаты леденцы и камешки, или же просто выхватывают из рук монету-другую.

Завязывается драка. Улина получает пару толчков, сама дёргает кого-то за волосы, ойкает и отпрыгивает в сторону. Видя, что весь её план пошёл прахом, она аккуратно укладывает товар на дно сумки и поворачивается к северу, собираясь уходить.

Поздно.

Посередине улицы уже идёт солдат.

Улина тихо вскрикивает и мальчишки, завидев опасность, бросаются врассыпную. Никто не хочет быть пойманным и отведённым домой за ухо, а солдат, увидевший драку, да ещё и после заката, точно расскажет родителям. Ребята убегают прочь, шаг за шагом приближаясь к повороту улицы, где можно прошмыгнуть в первую попавшуюся дверь, слиться с толпой, да и просто спрятаться у стены, понадеявшись на спасительную темноту. Улина бегает не медленнее остальных, даже наоборот, в ловкости и реакции ей нет равных среди сверстников. Но в это раз девчонке не везёт. Её сумка, такая удобная и вместительная, сейчас мешает двигать руками, ловит резкий осенний ветер и цепляется за пробегающих мимо мальчишек. В конце концов ремень не выдерживает и сумка улетает куда-то вправо, бесшумно опускаясь на землю.

Улина спотыкается, останавливаясь. Солдат не бежит за ними, а может, он и вовсе пьян, или не видит в темноте. А сумка, она же с двойным дном, в котором клыки оборотня – бесценное сокровище. Улина на миг замирает, задумавшись. Что ей важнее: этот кусок ткани, аккуратно сшитый крупными, но ровными детскими стежками, или возможность убежать. От солдата, от красного уха и хорошей взбучки по возвращению домой. Улина знает, что мама будет недовольна, очень недовольна.

Но клыки оборотня, эти тридцать серебряных монет!

Улина падает на колени и быстрыми, широкими движениям начинает искать. Руки шарят по земле, а глаза почти ничего не видят. Мальчики бегут дальше и через семь секунд скрываются за поворотом. Даже Морковка, плакса Морковка, и тот заворачивает за угол. Девочка остаётся одна, думая только о том, чтобы найти сумку. И в тот момент, когда короткие детские пальцы нащупывают грубую ткань, когда Улина уже хочет сорваться с места и бежать, солдат подходит совсем близко.

— Что тут у тебя? — слышит девочка.

Она замирает и старается не дышать. Чьи-то сильные руки проносятся мимо, но хватают не её, не Улину, а сумку, конечно же сумку. Ткань натягивается.

— Не отдам.

— Почему? — солдат, кажется, улыбается.

— Это моё. Отпусти.

— Ты тогда убежишь.

— Убегу, — Улина хмурится и сжимает тонкие губы.

Солдат издаёт тихий смешок, и теперь девочка думает, что будь он злым – не стал бы смеяться.

— Я просто посмотрю. Сама сшила?

Улина смотрит на собеседника исподлобья и ослабляет хватку. Даже в полумраке она видит его круглое лицо и шрам на щеке – гладкий, не рваный.

— Потом отдашь?

— Отдам. Слово охотника.

— И отведёшь домой с позором?

— Что? — солдат снова смеётся. — Нет, зачем же с позором? Я и без позора могу.

— Не надо. Я сама. Отпусти сумку.

— Да я только одним глазком загляну, — весело говорит он и резким движением выхватывает ремень из рук Улины.

Девочка обиженно вскрикивает и тянет ладони вверх.

Солдат поднимает руку ещё выше, то ли передразнивая, то ли издеваясь. Потом беглым взглядом осматривает сумку и, наконец, запускает пальцы внутрь, туда, где двойное дно.

— Ага! Клыки оборотня, говоришь?

— Нет! Отдайте! — Улина подпрыгивает вверх, пытаясь дотянуться.

— Что? Ну ерунда же. Это собачий зуб, обычный собачий зуб.

Девочка посильнее сжимает губы, но прыгать не перестаёт. Цепляясь правой рукой за стену дома, левой она хватает сумку и резко дёргает её на себя. Порванный ремень тихо ударяется о землю. Теперь в руках солдата остаются только клыки и Улина задумывается. Убежать? Остаться? Отдаст ли? Отведёт домой с позором?

— Как зовут-то тебя?

— Улина.

— А меня Нейо́н. Будем знакомы. Так ты друзей обманывала? Зачем же? Разве охотники так поступают?

— А ты, — Улина снова хмурится и потихоньку отступает к северу. — А ты подслушивал, подслушивал, да? Разве солдаты так поступают?

— Что? Один-один, Улина. А ты как поняла, что я солдат?

— Шагаешь как солдат. Я по шагам поняла.

— Вот это фокус, — он присвистывает. — слух как у охотника.

— Дядя, а ты в темноте видишь? Как оборотень, да?

— Что? Какой я тебе дядя?

— Ты сумку с первого раза нашёл, а я несколько секунд провозилась.

— Нет, мне просто сверху виднее, — солдат делает шаг вперёд и кладёт руку на плечо девочки.

Она вздрагивает и вдруг понимает, что убежать не получится.

— И сейчас, сейчас я отхожу, я же тихо отхожу, — Улина совсем забывает о том, что в другой руке Нейон держит её тридцать серебряных. — А ты всё равно видишь. В темноте видишь, да?

— Ну, я же не оборотень.

— Но видишь?

— Немножко. Получше тебя, во всяком случае. В лесу по-другому никак. Привыкаешь.

— В лесу… — задумывается Улина, и вдруг подпрыгивает, пытаясь перехватить клык, который солдат задумчиво вертит в руке. — Дядя Нейон, отдай! Ты обещал. Слово солдата давал.

— Чтобы ты друзьям врала?

— Им же лучше, с таким оберегом смелее будут. А мне деньги нужны, всего несколько монеток. Отдай же!

Солдат поднимает руку ещё выше, а сам пытается разглядеть девчонку. Он действительно видит в темноте, видит лучше, чем многие из охотников. Но даже он не нашёл пещеру, ни при свете солнца, ни под мерцанием звёзд. Нейон может разглядеть круглое детское лицо в сумерках, но куда ему до оборотней. Эти глаза, две искорки в пучине мрака. Они – предвестники смерти, они – последнее, что видит охотник, перед тем, как клыки вонзаются ему в горло. Острые, волчьи клыки. Не собачьи, нет.

Нейон помнит этот взгляд, и сейчас он думает о том, что глаза Улины тоже похожи на звёздочки. Вот только мерцают они совсем, совсем по-другому.

— А зачем тебе монеты, не скажешь? — говорит солдат, и девочка на секунду перестаёт тянуться вверх, за клыками.

— Не скажу. Это секрет. Большой-большой секрет.

— Что? А у меня тоже есть секрет. Хочешь, расскажу? В обмен на твой. Тайна за тайну, договорились?

Улина на секунду задумывается и отводит глаза.

— А зубы отдашь, дядя Нейон?

— А я ещё не решил.

Солдат опускает кулак и кладёт себе в карман три гладких собачьих клыка. Почему-то он уверен, что девчонка не станет красть даже то, что принадлежало ей. Нет, не станет. Она не из тех, кто ищет лёгкий путь.

— Вот, что мы сделаем, Улина. За полчаса до рассвета приходи сюда, на это самое место. Я кое-что тебе покажу. Как раз будет время подумать, хочешь ли ты рассказать свой секрет.

— А ты не обманешь?

— Может и обману. А может, ты обманешь меня и не придёшь?

— Так нечестно, у тебя мои клыки. Это чтобы я пришла, да?

— Что? — Нейон опускает голову вниз и наклоняется так, чтобы смотреть Улине прямо в глаза. — А ты умнее, чем кажешься. Хорошо, твоя взяла.

Он поднимает голову повыше, высматривая удобное место. А потом подходит к стене противоположного дома и, встав на цыпочки, кладёт три маленьких зуба на крышу.

— Так будет честно, Улина? Теперь мы оба придём.

Нейон слышит за спиной торопливые шаги и спешит обернуться. Поздно. Девочка уже убегает прочь, обхватив руками порванную сумку. Солдат ухмыляется. В этом бойком, упрямом ребёнке он узнаёт себя.

Было ли у Нейона детство?

А считается ли детством жизнь, в которой есть оборотни? Город, в котором волчьи головы висят в каждом седьмом доме. Головы, вот только немного не похожие – без клыков. И эти глаза, у тех, кто висит на стене, они больше не мерцают, не мерцают. Охотник знает, что такое взгляд волка. Он знает, как смотрит зверь, перед тем, как напасть. Нейон видел этот огонь, видел ещё ребёнком. И с мальчишества решил, что станет солдатом, станет охотником, что истребит их всех.

Был ли у Нейона выбор?

Был, конечно, как и у всех в Урбусе. Найти пещеру – вырезать всех чудовищ. И наконец-то вздохнуть полной грудью.

Поэтому Нейон не уходит, он садится на землю, облокотившись о стену дома, и поднимает голову вверх. Скоро новая Охота, а значит пора отвыкать смотреть в небо. Там, в чаще Равеста, за густыми кронами неба почти не видно. Там всегда темнее.

Нейон не уходит домой, остаётся ждать на маленькой южной улочке. Он уверен, что девочка придёт за полчаса до рассвета. Солдат прячет руки от зябкого ночного ветра, хорошо, что камни ещё хранят вечернее тепло. Спешить некуда, и Нейон на мгновение закрывает глаза.

Мгновение растягивается, как густой липкий мёд.

Ему снится лес. Неудивительно, ведь именно о нём солдат думал перед тем, как уснуть. Ветви деревьев слегка колышутся, сливаются в единое зелёно-жёлтое пятно. На расстоянии двадцати шагов уже ничего не разглядеть, взгляд размыт, как всегда бывает во снах. Нейон оглядывается – рядом с собой он видит других охотников. Трое, нет, четверо. Он всматривается и не может различить лица. Зато клинок – холодное, злое лезвие – его Нейон видит отчётливо. Этот меч, почему в его руках? Неужели, чудовища рядом?

Нейон вертит головой, вглядываясь, ища меж кронами серый мохнатый силуэт. Тот, что, словно тень, проносится мимо, вонзая когти в мягкую плоть. Оборотень близко, солдаты знают это. Чувствуют каким-то особым чутьём охотника.

Он поднимает голову – небо серо-голубое. Не под стать осенним тучам и золотым листьям под ногами. Небо светлое, так почему же тогда вокруг так темно? Нейон думает, о том, что солдаты не заходят в чащу вечером. После захода солнца люди видят хуже, оборотни – даже лучше, чем днём. Так почему же густой мрак подбирается всё ближе, клацает зубами, заставляет сделать шаг назад? Клинок в ладони, он – продолжение руки. Вот только там, во мраке Равеста скрыта пещера. И ни рукой, ни мечом до неё не дотянуться.

Нейон слышит крики, и все солдаты вдруг срываются с места. Он тоже бежит, он не хочет оставаться один в чаще. Охотник не знает, куда они направляются. Два раза видит одну и ту же поляну, как будто отряд движется по кругу, постоянно сворачивая с пути. Нейон хочет остановиться – и не может. Он хочет понять, куда же надо бежать, но видит вокруг только тёмно-зелёные пятна. Он слышит крик, но не может понять, кто кричит. Человек или оборотень?

Солдаты выбегают на поляну, уже в который раз. Теперь их трое, или, их и было трое? Нейон не помнит. Охотник смотрит на землю и видит зверя – раненого зверя, что скалит пасть и тяжело дышит. Чудовище – оно умирает.

Нейон думает, что ему должно быть весело, но ему почему-то больно.

Солдат справа делает шаг вперёд, вынимая оружие из ножен. Добить. Истребить. Уничтожить навсегда. Отсечь волчью голову, повесить на стену, где она и выглядит-то смешно, без своих острых клыков. Смотрит свысока на людей, что вынесли её из леса и теперь празднуют удачную Охоту. Металл взлетает вверх, сверкая стальным отблеском, меч и кубок поднимаются одновременно.

Этот оборотень, откуда в его взгляде столько печали?

Нейон понимает, что это он, он держит в руках клинок, собираясь ударить. Он смотрит в глаза зверя, но они не мерцают в полумраке. Свет в них гаснет, гаснет навсегда.

Внезапно становится темнее. Как будто огромная, жестокая птица укрыла Равест тенью своего пернатого плаща. Ворон, чьи крылья – тьма, чьи когти – боль.

Когда-то Нейон верил, что именно так выглядит смерть.

Он отступает назад, едва не падая. Через секунду мрак рассеивается, и солдат понимает, что это вовсе не злой дух, это оборотень выпрыгнул на него из чащи. Зверь с глазами человека, и когтями, острыми, как лезвия клинка.

Удар.

— Эй, ты что, прямо на камнях спал? — это спрашивает Улина, наклонившись над солдатом тенью ночного кошмара.

— Что?

— Проснулся, да? Отдай уже зубы, дядя.

Нейон проводит рукой по глазам, прогоняя видение. Сон отступает, но лишь для того, чтобы раствориться в реальности, стать её частью. В городе по-осеннему холодно, и только серые камни ещё сохраняют отголоски вечернего тепла. Над крышами домов уже поднимается светлая предрассветная дымка, а в воздухе пахнет предвкушением утра. Солдат вглядывается в скупые сумеречные краски улицы, освобождаясь от мыслей о Равесте. Зрению охотника не сравниться с мерцающими глазами оборотня, но Нейон всё равно поднимает голову, стараясь разглядеть Улину.

— Почему ты не пошёл домой? Грустил, да?

— Тебя ждал, — только сейчас солдат окончательно возвращает себе трезвость мыслей.

— А если бы я не пришла?

— Что? Но ты же пришла.

Улина выглядит как обычная девочка лет десяти. Худое детское тело в широкой, не по размеру большой куртке, из закатанных рукавов выглядывают маленькие острые кулачки. Её волосы уже не спутаны, а перевязаны лентой. Серо-коричневые у основания, ближе к кончикам косы становятся светлыми, как будто их цвет менялся с годами. Причёска, закреплённая тонкими девчачьими пальцами, держится так слабо, что вот-вот распадётся. Несколько тонких прядей уже выбились и торчат в разные стороны, окаймляя черты лица.

Её большие глаза прячутся в глубине, и уже не сверкают, как звёздочки. Наоборот, сливаются с сумеречным полумраком, как будто сами родом оттуда, из ночи. Радужка настолько тёмная, что её крайне сложно отличить от зрачка, и поэтому в полумраке глаз кажется полностью чёрным. На щеках играет едва заметный румянец, то ли от бега, то ли из-за любопытства.

Нейон, смотря на Улину, почему-то думает, что она никогда не сидит на месте. Постоянно рвётся куда-то вперёд, в новый день. Спотыкается и набивает шишек, но не останавливается. Не потому, что её манит какая-то цель. Просто иначе её одолевает скука.

— Я из дома сбежала. Опять. Ты же не отведёшь за ухо, да?

— С позором? — Нейон улыбается, поднимаясь на ноги. — Я ещё не решил.

— А клыки отдашь?

— Что? Ты только из-за них пришла? Тебе так важны эти тридцать серебряных, Улина? Или хочешь выпытать у меня секрет?

— Не угадал, дядя Нейон.

— Что не угадал?

— Почему я здесь.

Улина встряхивает головой, отчего из объятий ленты выбиваются ещё больше волос, а щёки подсвечивает то ли рассвет, то ли румянец. Солдат отворачивает голову и издаёт тихий смешок.

— Не верю, — говорит он. — ты только о зубах и болтаешь.

— Неправда, неправда. Я пришла, потому, что обещала. Слово давала, вот.

— Слово охотника?

— Ты шутишь, да? Я не охотник.

Улина на миг хмурит брови, пряча свои большие пронзительные глаза ещё глубже. Нейон наклоняет голову вбок, поворачивается к стене и, встав на цыпочки, поднимает руку вверх. Несколько секунд он шарит по крыше, пытаясь найти все три клыка, а потом протягивает добычу Улине.

— Я тоже слово давал. Теперь ты уйдёшь?

Девочка задумывается, вглядываясь в зубы. Проверив, точно ли это её «товар», она прячет их в карман и гордо запрокидывает голову.

— А я ещё не решила.

Нейон скрепляет руки за спиной, показывая напускную озабоченность. С каждой минутой эта девочка всё больше напоминает солдату себя самого.

— Я собирался провести тебя на стену. Хочешь?

Глаза Улины заблестели.

— А можно?

— Это будет нашей маленькой тайной. Так что ты решила? Идёшь со мной?

Солдат разворачивается кругом и направляется к восточной стороне Урбуса. Вопрос был риторическим, ответа ждать не нужно. Девочка идёт следом, опасливо оглядываясь. Город ещё спит, поэтому на улицах почти никого. Редкие прохожие – солдаты, возвращающиеся домой после нескольких кубков жидкого огня. Они лишь кивают Нейону, как старому знакомому. Его странная спутница никого не удивляет.

Восточная стена не такая крепкая, как северная или западная. На юго-востоке Урбуса расположены несколько мелких деревень, и поэтому ворота почти всегда открыты, а стражники, охраняющие их – спокойны.

— Ты рассвет смотреть? — бородатый солдат у входа в сторожевую башню явно знает Нейона, по крайней мере, Улина в этом не сомневается.

— Как всегда.

— Это с тобой?

Девочка скрещивает руки на груди. Бородатый на неё даже не смотрит.

— Что? Племянница, — отрешённо говорит охотник. — она от меня – ни ногой. Только глянем и сразу вниз.

Их пропускают, и Улина показывает язык спине стражника. Нейон опять тихо смеётся, вспоминая собственное детство.

— А подниматься на стену не запрещено?

— Ребёнком я эту стену вдоль и поперёк излазил. Есть парочка способов прошмыгнуть мимо стражи. Но самый надёжный – попросить. Это и честно, и безопасно.

— Так тебя тут пускают, да?

— Считают чудаком. Мечтателем.

— Это плохо?

— В Урбусе – да.

— А о чём ты мечтаешь?

— Что? Мечтаю…Найти пещеру и покончить с этим. Наверное.

Нейон преодолевает последнюю ступеньку и рукой указывает на смотровую площадку. Солнце уже поднялось над горизонтом, и теперь светит прямо в лицо Улине. Девочка восторженно-удивлённо вскрикивает. Она никогда не видела ни город, ни его окрестности с такой высоты. На секунду она чувствует себя птицей. Голубем.

— Ух ты!

— Нравится?

— Ещё бы! Гляди, а вот замок! И главная площадь, как на ладони. Горы видно, и даже лес немножко.

Нейон обречённо вздыхает. В этом-то они не похожи. Охотник смотрит на небо с замиранием сердца. Для него восходящее солнце всегда было чем-то священным, родным. Тем, ради чего стоило раз за разом возвращаться в город. В лесу всегда темнее, и память об этом рассвете станет путеводной звездой Нейона в грядущей Охоте. Пламенем в душе, которое освещает путь даже в самую тёмную ночь.

Улина – другая. Даже стоя на восточной стене, она смотрит на северо-запад.

— Рассветное солнце освещает то, за что мы сражаемся. А закатное – тех, кого мечтаем уничтожить. Одинаково освещает, Улина. Это справедливо?

— Так ты любишь смотреть только рассветы, да?

— Что? А ты надеялась, что я покажу тебе Равест свысока? Хочешь стать охотницей, я угадал?

— Ты подслушивал!

— Вовсе нет, Улина. Ты вряд ли поверишь, но я не знаю, о чём ты разговаривала с теми мальчишками. Это и есть мой секрет. Просто иногда я вижу вещие сны.

Девочка удивлённо наклоняет голову.

— И?

— И однажды мне приснилась ты.

Глава 3. Логово.

Казалось, лес затих.

Не спасал даже хрустящий ковёр опавших листьев. Ветер, гуляющий в лесу, ненадолго замедлил свой бег и, петляя, заблудился среди деревьев. Слышался только шелест, но и тот доносился отовсюду и ниоткуда, словно это был шёпот самого леса, голос его сердца, который никто не решился бы перебить. Даже птицы не пели свои песни, боясь нарушить тишину. Отчего-то все звуки спрятались, стали приглушенными, а журчание реки было слишком далеко и напрочь потерялось в звериных тропах. Потому и слышалась лёгкая поступь волка.

Дневная охота, да ещё и в одиночку – дело нелёгкое. Стая чувствовала подступающий холод, и на охоту выгоняли даже пятнадцатилеток, только-только вступивших на путь воина. Первый же ливень прибьёт запахи к земле, и передвигаться по лесу станет намного сложнее. Сложнее и опаснее, учитывая, что дозоры давно не видели людей, приходящих из города. Большой Говаэр, вожак стаи, считал, что это дурной знак. Более разумным казалось решение примкнуть к группе Йонга, или вообще остаться в чаще, там, за преградой. Не высовывать носа из Логова, как трусливый щенок самых младших выводков. Но это сейчас, после нескольких часов безуспешных попыток. А тогда, тогда она была уверена, что скорее утопится в реке, чем снова сделает себя объектом насмешек.

Впрочем, это лишь отсрочило час позора.

Это была не первая охота Корки. Как и все элахейры, она начала охотиться, как только молочные зубы сменились коренными, а клыки стали достаточно крепкими, чтобы прокусить шкуру. Точнее, свою первую добычу она поймала ещё в детстве, когда Воспитатель Анла пронесла раненого зайца сквозь преграду. Это больше напоминало игру: напуганный зверёк бегает по Логову, ещё не зная, что от стаи здесь не спрятаться. Задача выводка – догнать и схватить. Так просто. Они визжали от восторга, все шестеро. Дрались и наступали друг другу на головы, запутываясь в собственных лапах. Тогда заяц не успел убежать – Корки была быстрее. Быстрее его и быстрее остальных щенков. Наверное поэтому её первой взяли на настоящую охоту.

С тех пор прошло два года, и подарок судьбы стал наказанием. Корки не прижилась ни в одной группе. Она ходила к реке, к подножию гор, к опушке. Её даже пару раз брали на ночную стражу, но Большой Говаэр очень скоро понял, что ей там не место. За Корки быстро закрепилась «слава» охотницы-одиночки. Слабой и бесполезной.

Корки любила находиться в облике зверя. Ей открывалась уйма звуков и запахов, которые не были слышны раньше. Поэтому, сразу после обращения, она всегда задерживалась на несколько минут. Стояла на месте, чтобы просто привыкнуть. Полоснувшая по вискам гамма звуков, не слышимых человеческому круглому уху, заставляла пригнуться, как от удара. Мышцы наливались силой, ног было уже не две, а четыре, и эти крепкие лапы готовы были подкинуть большое тело элахейра в прыжке и унести далеко отсюда. В это время Корки неизменно чувствовала силу и на мгновение обретала веру в себя. Но вот, звуки переставали бить в уши, укладывались в сознании так, что каждый треск был слышен в отдельности, а не сливался в общий шум. Подвижные человеческие руки стали лапами, но лапами когтистыми, готовыми разрывать плоть. Из обилия запахов можно выбрать один-единственный и следовать ему. Для Корки это всегда было просто, легче, чем догнать раненого зайца в родном Логове.

Она шла по лесу, подняв уши вверх, а нос опустив к земле: так легче уловить стелющийся шлейф чужого страха. Ветер слегка шевелил шерсть на спине Корки, и от этого ей становилось щекотно. Кончики ушей дрожали на ветру, а нос готов был зарыться в землю от стыда и обиды. Её глаза, сощуренные то ли от дневного света, то ли от напряжения, осматривали землю на расстоянии двух прыжков. Она выбирала наиболее открытые участки, те, которые ещё не застелил неумолимый огонь листопада. Неосторожный шаг, громко хрустнувшая ветка могли выдать охотницу с головой.

По тропе стелился страх, но это был страх самой Корки. Потому что добычи не было. И ей придётся возвратиться ни с чем.

Корки опустила логову, легла на траву, шумно вздохнула и почему-то почувствовала облегчение. Она пыталась. Дневная охота в одиночку станет очередным оправданием провала.

Дорога до Логова была привычна. Корки знала эти места очень хорошо, лес был её домом – и тюрьмой. От преграды не отойти, с одной стороны – грязный человеческий город, с другой – горы. Дальше на юг – шумные людские поселения, капканы на опушке и одинокие лесорубы. Нет, Корки никогда не заходила так далеко, но Мудрый Шайор рассказывал об этих краях. Когда-то там были другие Логова и, подойдя достаточно близко, можно было услышать пронзительный вой стаи элахейров. В песне они рассказывали лесу о своей боли и радости. Чудная, чистая песня. Большой Говаэр как-то сказал, что уже двадцать лет не получал от них вестей. Корки предпочитала думать, что стаям удалось уйти от людей куда-нибудь в горы.

Она бежала не спеша, скорее чувствуя, чем видя приближение ночи. Ей хотелось залезть на дерево и посмотреть на лес свысока, но лапы зверя меньше всего были приспособлены для подобных фокусов. Ей хотелось свернуть к реке и с разбегу прыгнуть в холодную воду, чтобы течение унесло прочь липкое чувство стыда и горечи. Ей совсем не хотелось возвращаться в Логово, но Корки старалась не думать об этом. Она прогнала прочь почти что все мысли, и сосредоточилась на дороге домой. Каждый прыжок – как маленький полёт. Мощные лапы элахейра отталкивали землю от себя так легко, будто и вовсе не существовало притяжения. Тихой сумеречной тенью охотница проносилась мимо, и хрупкие листья, как бабочки, разлетались вокруг. Легко и грациозно она пересекала тонкие лесные тропинки, оставляя за собой только ветер и тихий шорох. Это было единственное, что Корки действительно любила в охоте. Время полутеней – её время. Только зависнув в воздухе на секунду, она ощущала себя по-настоящему свободной. Ненадолго, но этого хватало. Хватало для того, чтобы найти силы для следующего прыжка.

Почуяв запах стаи, Корки остановилась. Сделала глубокий вдох и перешла на медленный шаг. Она шла, понурив голову, как всегда возвращался охотник без добычи. Оставалась надежда, что у преграды её не поджидают.

Как же она ошибалась.

— Посмотрите! Корки Великолепная готова похвастаться удачной охотой. Снова! Снова с сухими зубами! Интересно, что она будет есть сегодня вечером?

Язвительный голос принадлежал Ю́ле, ученице Мудрого Шайо́ра. Будучи колдуньей, единственной среди молодых элахейров, она быстро стала первой задирой не только в выводке, но и во всей стае. Одним заклинанием могла свалить зверя с ног, заставить человека испытывать ужас или осветить половину Логова. Её статус давал неоспоримое право командовать сверстниками, наравне с Йо́нгом. Никто до конца не понимал, то ли Юла займёт место вождя после Большого Говаэ́ра, то ли место мага после Мудрого Шайора.

Корки оскалилась, состроив жалкое подобие усмешки. В облике зверя она не могла ничего ответить, ведь разговаривать словами было очень сложно. Ученицу мага многие на дух не переносили. Корки старалась не связываться с Юлой, но скрыть своё отношение охотнице было трудно.

На пути к преграде больше никого не было, и Корки заглянула в Логово, одним глазом косясь на мерцающую печать. Она сделала шаг через завесу, задержавшись в ней только на миг. На тот самый миг, достаточный, чтобы привычная магия пробралась в сознание, осторожно нащупала разум зверя и легонько кольнула его. Это было прикосновение одного-единственного когтя, но сердце застучало быстрее, и капля крови упала, тяжело стукнувшись о рёбра. Зверь отозвался каждой своей частичкой. Вскипел, яростно заметался в бездне сознания, отчаянно крича, беснуясь, показывая свою силу. Душа сжалась до размеров бесконечности, в пустоте загорелся новый огонь. Только после этого магия приняла Корки, и знак на стене засветился ярче. Преграда приветливо коснулась шерсти на спине охотницы, и больше всего это было похоже на тёплый летний ветер. Завеса осталась позади, вежливо пропуская вперёд, признавая в звере право войти.

Сквозь преграду мог пройти только элахейр.

Корки наконец-то оказалась в Логове. Оно объяло охотницу привычным уютом, знакомым ещё с детства. Уютом, каким всегда встречало своего обитателя. Был глубокий вечер, но луна ещё не поднялась над лесом, поэтому в Логове было темно. Покидать тело волка не хотелось, но к Большому Говаэру следовало прийти в обличье человека, чтоб суметь рассказать о провалившейся охоте. Поэтому первые пару минут заняло превращение.

В Логове сразу стало ощутимо холоднее. Отсутствие света не мешало зверю, но, обратившись в человека, Корки частично потеряла способность видеть в темноте, и мрак ударил в глаза. Моргнув пару раз, и снова привыкнув уже особым «ночным зрением» элахейра, она широко потянулась. Мышцы ныли от долгого бега. Очень хотелось есть.

В человеческом теле Корки выглядела немного нелепо, как будто именно зверь был её истинной формой. Благородный тёмный цвет шерсти, отливающей золотом, стал короткими рыже-каштановыми прядями, утратившими свою притягательность. На щеках появилась россыпь веснушек, придающих лицу небрежно-чудаковатый вид, а сильные передние лапы превратились в длинные руки, оканчивающиеся аккуратными грязными пальцами. Только маленькие острые глаза сохранили свой прежний вид, они всё так же были серо-зелёными, цвета тускло-изумрудного мха. Радужка её не была ни тёмной, ни светлой, но взгляд почему-то казался глубоким и постоянно обращённым внутрь себя.

Корки безликой тенью отделилась от стены и направилась к Большому Говаэру. Она подходила медленно, опустив голову. А когда почувствовала на себе строгий, пронизывающий взгляд, стыдясь сказала:

— Ничего…

— Спорю на что угодно, опять видела человека, да не хватило смелости вцепиться ему в глотку. А может, три часа караулила белку на дереве, прежде чем отойти от Логова дальше, чем на три прыжка? — встряла Юла, но, быстро уловив недовольство вождя, замолчала и гордо удалилась.

Её шутку по достоинству оценил пятилетний выводок, расположившийся неподалёку. Корки слышала, как они смеялись. Неудачливая охотница прождала несколько секунд, собираясь ответить. Нужные слова никак не складывались в ёмкое оскорбление, поэтому Корки лишь беззвучно открыла и закрыла рот. И пусть клыки давно спрятались внутри вместе с телом зверя, больше всего она хотела вырвать клок волос заносчивой ученице Шайора.

— Не будь щенком, Корки, — тихо сказал Большой Говаэр, и от звука его голоса в душе что-то оборвалось. Она так и не поняла, к чему относились эти слова, к перепалке с колдуньей, или к неудачной охоте.

Говаэр смотрел на неё сверху вниз, но не из-за того, что был сильно выше, а потому, что Корки заметно ссутулилась и опустила плечи. Он был одет в большую медвежью шкуру и был единственным в стае, кто имел право её носить. У вождя были грубые черты лица, острые скулы и глубоко посаженные глаза, терявшиеся на фоне густых сдвинутых бровей, а во взгляде тёмно-зелёных зрачков чувствовался холод то ли камня, то ли зимы.

Если бы в человеческом облике можно было опускать уши, Корки бы опустила их так низко, как только смогла.

— Ты снова охотилась одна?

— Да.

— Надеялась поймать кого-то после рассвета, а может напрашиваешься в дневную стражу? Там ждут гостей из города – верная дорога к почёту. Предпочитаешь темноту, понимаю. Разве группа Йонга не отправлялась в лес вчера ночью? Тебе не предлагали присоединиться к ним? У Йонга хорошие охотники, не смотри, что молодые. Из пятерых уже двое – воины. С ними ты бы не осталась голодной, к чему отказываться от такого шанса. Или не хочешь делить добычу?

Корки молчала. Несмотря на холодный тон вождя, она была уверена, что тот издевается.

— Ты готова к нападению людей?

— Да.

— Ты напрасно потратила силы, не принесла добычу и, скорее всего, набьёшь желудок ягодами и корешками. Этого достаточно для человека, но не для зверя. И без того уставшая, ты проведёшь ещё один беспокойный день, а на закате сцепишься с Юлой, получишь пару ударов. Слабая, голодная, без поддержки молодых элахейров. Спрашиваю ещё раз, Корки. Ты готова сражаться с людьми?

Пауза.

— Нет, Большой Говаэр.

— Принесёшь ли ты пользу в битве, если таковой суждено случиться?

— Я буду сражаться.

— Какой из тебя воин, если и охотник-то никчёмный? Подумай хорошенько. Стае не нужны слепые щенки. Если ты не воин…

— Я стану воином! — с вызовом прошептала Корки, но вождь продолжил говорить.

— Не воин, и не охотник. Кто же ты тогда?

— Я элахейр.

— Элахейр с сухими зубами – позор стаи. Ты слабая, Корки. Даже если поешь и хорошо отдохнёшь. Приноси еду, иначе познаешь, насколько остёр длинный людской коготь. Воспитателям нужно мясо, а если ты не впиваешься зубами в добычу – сама становишься добычей. Для города или для леса – не важно. Либо ты воин, либо мертва. Так было всегда и только так можно выжить.

Корки не отвечала. Всё это она усвоила ещё до крепких клыков, и сейчас в самом деле чувствовала себя щенком. И всё равно этот выговор был не слишком суровым наказанием за четвёртую неудачную охоту подряд. Её не могли отправить на дневную стражу вне очереди, ведь «позор стаи» в такое время мог стать причиной гибели всей группы. Мудрый Шайор сказал, что люди скоро заявятся в лес. Нет, до настоящего сражения её не допустят, но и в Логове ей не отсидеться. Корки не оставят без еды, ведь Йонг, очевидно, сегодня вернулся с хорошим уловом. Уснуть голодной она сможет только если никто не подойдёт утешить, не опустится до её уровня. Из наказаний остались только побои и ягоды. Для первого она слишком молодая, а для второго – слишком взрослая. На сбор ягод и кореньев отправляют провинившихся щенков до четырнадцати лет. Такое поручение стало бы для Корки верхом позора.

А Большой Говаэр, вождь стаи, всё говорил и говорил. О жестокости людей и леса, о необходимости рассчитывать только на себя, не надеясь ни на товарища, ни на волю случая. О Логове, которое надо защищать ценой своей жизни, ведь печать, поддерживающая магическую преграду – единственное, что отделяет выводки с Воспитателями от смерти. Говаэр упоминал участь других стай, которые пытались бежать, покинув защищённое место. Он не забыл и о беспощадной людской жажде убивать, ставить капканы, отрубать головы. В красках описывал участь, которая ждёт непутёвого элахейра в предстоящем сражении. Убеждал Корки в том, что когда-нибудь ей придётся наконец-то стать воином, настоящим воином, способным вцепиться в горло и выпить чужую жизнь вместе с глотком свежей крови. Раскроить острыми когтями хрупкое человеческое тело, но сделать это с гордостью, а не из трусости. Так жили несколько поколений элахейров до Говаэра, так будут жить и после него, если, конечно, люди не найдут дорогу к Логову.

Корки слышала эти истории много раз, и не знала, отчего вождь снова рассказывал это ей, молодому охотнику. Она сама могла многое рассказать о войне с людьми, повторяя слова Мудрого Шайора. Вокруг города специально поставили стену, чтобы укрыться ею от леса, как щитом. На юге для того и вырубают деревья, чтобы стая оказалась в капкане. Люди приходят не просто убивать – они ищут Логово. Им мало крови элахейров – они хотят истребить нас всех, чтобы не оставить за собой ни одной звериной головы, забрать даже те, у которых ещё не выпали молочные клыки. Но Корки знала и другие истории, те, что услышала от Воспитателя Анлы, её Воспитателя. О тех временах, когда лес был только наш, когда ни один элахейр не знал ни о печатях, ни о преграде. Люди не смели заходить в чащу, ведь знали, кто её настоящие хозяева. Воспитатели часто собирали выводки у реки, и смех довольных щенков заглушал шум воды. Охотники могли уходить от Логова на несколько недель, ночуя под раскидистыми ветвями хвойных деревьев. Они лапами укрывали мягкую звериную шкуру, и сами были мягкими, как лапы, хотя тоже оканчивались острыми когтями. Корки доводилось засыпать под соснами, ещё в детстве, и тогда ей снились самые спокойные сны. Сейчас же она бы многое отдала даже за отголосок тех далёких грёз. Сновидения давно не приносили ей ни лёгкости, ни спокойствия. С тех самых пор, когда она впервые задумалась о том, чтобы стать воином.

— Ты меня слышишь, Корки?

Она ненадолго подняла взгляд перед тем, как кивнуть. Если бы Большой Говаэр потребовал, она могла бы пересказать весь его монолог, не утеряв ни одной детали. Корки слушала, действительно слушала, но одновременно с этим была где-то очень далеко, под когтистыми хвойными лапами.

— Да. Я не воин. Я позор стаи.

— И изменишь это, или погибнешь.

Корки легко подавила тяжёлый вздох. Даже если она очень постарается, ей не подняться вверх по иерархии молодых элахейров. Можно прикладывать усилия, охотиться и сражаться на пределе сил, скалить клыки в ответ на насмешки Юлы. Бесполезно. Сверстники не будут сидеть на месте, они тоже становятся сильнее, и слава «позора стаи» навсегда останется за Корки. Она не жаловалась на судьбу, только едко-печально улыбалась. Сухие зубы, побои, травля, наказания, охота, ягоды, одиночество или смерть – Корки было всё равно.

Она отправилась на своё место. Могло показаться, что охотница совсем не боялась вождя, но это не так. Вождя боялись и уважали все в стае, ему редко смотрели в глаза, с ним никто не спорил и не смел ослушаться. Любую драку или спор он мог остановить одним только напряжённым взглядом – бунтарей окатывало холодным потом, будто под осенним ливнем. Корки не была исключением, наоборот. Она немного боялась всех вокруг, даже Воспитателя Анлу, а уж Большого Говаэра – тем более. Но ей было не впервой принимать наказание от вождя, а сейчас она слишком устала и, к тому же, снова злилась на себя. Корки уже готова была дать Йонгу слово, что в следующий раз непременно пойдёт с ними. Она даже повернула голову в сторону спящей группы молодых охотников, когда вдруг задумалась: какой позор легче снести? Элахейр, не держащий слово, или бесполезный щенок? Опустив глаза, она прошла мимо.

Её место находилось на отшибе, ближе к выходу. Здесь было холоднее, а свет луны и звёзд заменяли гармоничные переливы преграды. Она слегка поблёскивала и искрилась в темноте, как солнечные блики в чистых весенних лужах. Элахейры видели эту магию так, будто сами были её частью. Корки не знала, преимущество ли это особого ночного зрения, или свойство самого защитного заклинания, пропускавшего только членов стаи. Она могла бы спросить у Мудрого Шайора, но либо не решалась, либо попросту забывала. Искоса смотря на преграду, Корки невольно успокаивалась. Почему-то мерцала именно преграда, а не печать, питавшая её. Впрочем, о том, как именно связаны эти странные стальные символы и защитная магия, Корки не знала ничего.

Она поджала ноги под себя и попыталась свернуться в клубочек, как любила делать в облике зверя. Замоталась в мохнатую шкуру, улеглась, но уснуть не смогла. Ещё бы, кто заснёт на пустой желудок? Чтобы отвлечься, Корки стала думать о своей следующей охоте. О том, что поймает большого зверя: волка, лося, а лучше – кабана. Что наконец-то наестся досыта, и останется ещё много мяса – вожаку, детям, Воспитателям. Может быть, ей доведётся угостить и Юлу, и тогда колдунья уже не сможет смотреть на Корки свысока. А если даже посмотрит, или снова отпустит пару едких шуток, охотница всё равно не отнимет руку с мясом, потому что вот такая она, Корки. Ни на кого не держит зла. Угостит и группу Йонга, и может быть, её похвалит Большой Говаэр, и тогда уж никто не станет называть Корки щенком или отправлять на ягоды. Нет, она вовсе не стремилась к мести, не хотела хвастаться и задаваться. Никогда не задумывалась о том, чтобы приобрести статус вождя или ученицы мага. Даже место Йонга она бы ни за что не согласилась занять. Корки не стремилась к признанию – ей нужно было лишь немного поддержки.

Её мысли были прерваны голосом Гереда. Молодой элахейр бесшумно подкрался сзади и тихо окликнул охотницу по имени. Спустя мгновение над звериной шкурой, в которую завернулась Корки, появилось два тусклых огонька. Ночным зрением она сразу разглядела силуэт друга – это был приятный юноша с угловатой фигурой. Его высокие плечи были чуть опущены, а голова наклонена вбок, отчего спутанные чёрные волосы спадали на шею и обнажали острый нос. Охотница кинула в его сторону только один взгляд и сразу же закрыла глаза. Огоньки, и без того слабо мерцавшие в ночи, потухли вовсе. Но Гереду не нужен был свет в темноте, он прекрасно видел Корки, сколько бы она не куталась в грубую звериную шкуру. У неё не было шанса спрятаться от юноши, но всем своим видом она хотела показать, что не желает этой встречи.

— Вот, держи, — сказал Геред тихим голосом и кинул Корки кусок отличного мяса. Слишком маленький, чтобы наесться досыта. Слишком большой для того, кто делится неискренне.

— А сам? — спросила охотница так же тихо, выглядывая из укрытия. Запах еды выманивал её на свет, словно улитку из-под панциря.

Геред пожал плечами и сел неподалёку.

— Я наелся, ещё и Воспитателю отнёс. Двух зайцев поймал. Хорошая охота.

Корки поморщилась, но постаралась не выдать зависти. Добыча в стае распределялась по справедливости: первую порцию получали охотники, поймавшие зверя, а оставшееся мясо отдавали Воспитателям с их выводками, ведь младшие щенки не выходили на охоту, до пятнадцати лет это было запрещено вождём. Следующую порцию еды получали раненые, больные и слабые элахейры. А последнее и самое позорное право доставалось здоровым, но неумелым охотникам. Получить даже маленький кусок из чужих рук, будучи в состоянии самому поймать добычу, считалось оскорблением для любого в стае. Поделиться мясом с таким «охотником» значило навсегда укрепить своё превосходство.

Гордость не позволила бы Корки взять подачку, особенно сейчас, но голод был сильнее. К тому же она была более чем уверена, что Геред вовсе не собирался её унизить. Они дружили с детства, сколько Корки себя помнила. Он был на год старше, в другом выводке, но щенкам это никогда не мешало. Ещё до крепких клыков они тайком убегали из Логова, чтобы поиграть в снежки, наесться ягод или зарыться в ворох опавших листьев. Иногда они доходили до реки или пробирались ягодным полянам. Вдвоём им никогда не было скучно, и все проблемы на время забывались.

Корки впилась зубами в свежее мясо и довольно-благодарно прикрыла глаза. В глубине души она давно ждала Гереда, надеясь, что тот поделится добычей. И одновременно с этим не очень хотела, чтобы он приходил. Разделить с лучшим другом очередную минуту позора – такое себе удовольствие.

— Довольна теперь?

— Угу, — коротко кивнула Корки, жуя.

— Вкусно, да? Жирный какой. А мы сегодня ходили на восток, мимо пещерных холмов. На ту возвышенность, откуда горы видно, знаешь? Там листопад уже сыпет вовсю, а под лапами так и хрустит. Последние тёплые дни, Корки, а там и осень в полную силу войдёт. Скоро зимнюю шкуру отрастим. О чем это я, да, холмы, листопад и пауки то и дело пролетают мимо. Так вот, мимо меня тоже один пролетел, возле плеча, сбоку. А потом его увидела Пирен, ну и, ты же знаешь Пирен. Нос сморщила, почти оступилась, а Йонг впереди всех шёл и ничего не видел. А у неё уже и слёзы на глазах выступили от напряжения, тоже мне, воин. Никакой выдержки, ага. Я сразу уши прижал, а те, кто за Пирен шли – замедлили шаг, думали, что это команда от Йонга. А тот – знай себе дальше двигается, а я следом, но не сильно спешил, посмотреть хотел, что из этого будет. Десятка два шагов сделали, а потом Пирен ка-ак чихнёт!

Геред не выдержал и тихо засмеялся. Почти сразу же к нему присоединилась Корки, рискуя подавиться сочным заячьим мясом. Они сидели поодаль и разговаривали вполголоса, поэтому ни Воспитатели, ни Большой Говаэр не могли их услышать. Да и Йонг не одобрил бы распространение подобных историй о его охоте.

— И что, — спросила Корки, отдышавшись. — те, кто сзади?

— Они-то ничего, а вот Йонг даже подпрыгнул. Ну-ну, не веришь, а я видел. Подпрыгнул на месте, а потом по сторонам зырк-зрык. Мол, не заметил ли кто. И подходит к Пирен, злой, как вождь. Ох и досталось ей.

— А тебе?

— А что мне? Я-то тоже подпрыгнул, так, для вида. Дернулся как от громкого звука и глаза удивлённые сделал. Во-от такие.

Корки сдавленно хихикнула, стараясь не встречаться взглядом с Гередом. Одно она знала точно – если увидит его удивлённые глаза, то уже не сможет остановить хохот. Пару минут они продолжали играть в гляделки: Геред опускал голову всё ниже, пытаясь заглянуть под рыже-каштановые пряди волос Корки, а она без конца мотала головой, уворачиваясь.

— Да отстань ты уже, — наконец прошипела она. — Дай поесть.

— Ну хорошо, хорошо. Значит, прошли мы по-над горой, слышали вдалеке шум реки, но свернули на юг, к ягодным полям. Видели лося пару раз, но Йонг сказал – молодой, не догоним. Потом прошли ещё пару часов и вышли к чаще с восточной стороны. Разделились по двое, так я зайца и поймал.

Корки наклонила голову вбок, изображая понимание.

— А я вот, — прошептала она. — с сухими зубами.

— И с поджатым хвостом? — продолжил Геред, но в его голосе не было и тени упрёка. — Говаэр уже отчитал или ещё предстоит?

— Уже.

— Что сказал?

— Ничего нового. Не воин, щенок, позор стаи, стыд, крах, ягоды.

Юноша замычал и притворно-грустно нахмурился.

— Даже не знаю, чем могу тебе помочь. Хотя, нет, подожди. Я южнее холмов такую поляну видел! Там этих ягод…

Корки тихо рыкнула и бросила в друга обглоданную кость. Геред оскалил клыки, но в уголках его губ всё-таки пряталась шальная улыбка. Он зарычал было в ответ, но его голос был намного ниже, поэтому звучал неожиданно глубоко и угрожающе. Корки на секунду подняла глаза, и Геред тут же замолчал. Отвёл взгляд и посмотрел куда-то в стену, движением зрачков очерчивая грубые колонны Логова.

— А если без шуток? Сильно досталось?

— Не важно, Геред, уже не важно. Я утолила голод и готова к следующей охоте.

— Опять пойдёшь днём, угадал? — юноша не поворачивал головы, но она знала, что взгляд его как никогда серьёзен. — Корки, я же тебя насквозь вижу. Ты не идёшь охотиться, ты сбегаешь подальше от Логова, чтобы избежать проблем, прячешься от Юлы, Йонга, Анлы и Говаэра. Даже от меня прячешься, а я-то чем заслужил?

— Я охотница! — резко оборвала она.

— Так охоться с нами. Йонг тебя примет, он не может отказать. У нас в группе много не-воинов, и я тоже в их числе, не забывай. Тебя никто не тронет, поверь. Они резковаты, но ребята хорошие. Из моего выводка двое, я могу их уговорить, чтобы тебе место уступили. Пойдёшь четвёртой, ну?

— Не хочу, ни за что, — Корки взмахнула рукой, но даже не сжала кулак, угрожая кому-то невидимому. — Знаешь какое чувство ужасней всего на свете?

— Страх? — предположил Геред, но собеседница только покачала головой.

— Хуже.

— Боль?

— Беспомощность. Неизбежность. Безнадёжность. Не знаю нужного слова. Как будто стоишь на краю пропасти и смотришь, как туда падает лес, Логово, стая, даже эта заячья ножка падает. Всё, что ты знал и чем дорожил, пролетает мимо и исчезает в пустоте. Как будто чудовищный ураган уносит их, осколки твоей собственной жизни. Звука удара ты не слышишь, потому что дна и вовсе нет, потому что им суждено падать вечно, сталкиваясь в полёте. Ты пытаешься поймать хоть что-то, оставить себе, но ветер только режет пальцы. Их не удержать, Геред. Никакой силой не удержать. Всё вокруг рушится, разбивается на отзвуки и утопает во мраке. Целый мир исчезает на твоих глазах, а ты просто стоишь на краю. Стоишь и ничего не можешь сделать.

Она замолчала, очевидно, стараясь подобрать более понятное описание. Потом резко взмахнула головой и часто заморгала, усилием воли прогоняя видение.

— Я бы объяснила лучше, если бы смогла.

— Но зачем тебе смотреть в пропасть, Корки?

— Потому что там всё, что было у меня в руках. И я тоже должна быть там, иначе, какой смысл? Зачем стоять у края, если не можешь удержать ветер или не собираешься спрыгнуть?

— Но заячья ножка – она здесь, — неожиданно громко воскликнул Геред, и Корки невольно подскочила на месте. Юноша вложил обглоданную кость в тёплые пальцы охотницы и посильнее сжал её кулак. — Видишь. Ты держишь её. И мир сможешь удержать. Свой – точно сможешь.

Она разжала руку сразу, как только Геред отпустил её. Корки знала, что друг совсем не умеет утешать, да и сама не хотела избавляться от тяжёлых мыслей. Даже если сегодня она поверит в себя и в силу своих клыков, завтра всё снова вернётся на круги своя.

— С Йонгом всё равно не пойду. Там я буду ещё бесполезней, чем в одиночку.

— Но вернёшься с добычей, а это уже неплохо.

— Я и так вернусь с добычей, — Корки нахмурилась. — не очень по-дружески предсказывать мне новый провал. Быть может, завтра мне наконец-то повезёт.

— Как сегодня? Как неделю назад? Не прячь глаза, ты давно не щенок. Я не хочу тебя высмеивать, я ничего не скажу, когда ты снова вернёшься ни с чем. Более того, я могу поддержать тебя: угощу мясом, вытру сопли, вцеплюсь в горло Юле, если она посмеет тявкнуть что-то оскорбительное. Похожу пару недель с подпаленной шкурой, пусть. Но, Корки, это всё равно бессмысленно. Сухие зубы и поджатый хвост – вот, чего ты добьёшься. Оставь уже свою неуместную гордость и охоться в группе, как все.

— Ты говоришь о гордости? С кем, с позором стаи?

— С другом.

На секунду Корки замолчала. Заскрипела зубами, как будто жуя невысказанную мысль. Потом коротко выдохнула и махнула рукой в сторону Гереда:

— Тебе жаль меня?

— Ничуть, — ответил юноша, но Корки не до конца верила в искренность этих слов. — вовсе не жаль. Ты сама виновата.

— А они мне сочувствуют. Презирают и сочувствуют, как будто я больна или ранена. Йонг, Анла, даже Большой Говаэр, они смотрят на меня так, будто я белка, а не элахейр. Я ловлю эти взгляды на себе, порой даже твой взгляд. И они, они всегда будут так смотреть, даже если я пойду четвёртым номером. Меня будут жалеть, Геред. А я это ненавижу, ненавижу!

Последние слова она произнесла в полный голос, и в её горле застрял глухой отчаянный рык. Гулкое раскатистое эхо потревожило ночную тишину.

— Зато ты будешь охотником.

— А я по-твоему кто?

— Вся стая смеётся над тобой, это ужасно!

— Нет. Хуже то, что они правы.

— Так докажи им, что способна на большее, чем сбор ягод.

— А если я не способна, Геред? Что если я никогда не стану воином? Слабый, голодный щенок погибнет от первого же взмаха человеческой руки. Либо мы, либо они, так сказал Большой Говаэр. И это необходимо.

— Необходимо убивать, а не умирать.

Корки подогнула под себя ноги, и как будто вся сжалась, обхватив руками колени. В таком положении она помолчала несколько секунд и всё это время Геред не отводил от неё взгляда, готовый привести ещё сотню аргументов. Мысли кружились в его голове и очень быстро складывались в слова. Он абсолютно точно знал, что хочет сказать, и в его словах не было ни капли лжи. Но Корки не издавала ни звука, и Геред не понимал, хочет ли она, чтобы тот продолжал говорить. В конце концов охотница отвернулась от друга, направив взгляд в стену. И уже оттуда, из-за спины, спросила:

— Ты согласен с Большим Говаэром?

Геред осёкся, и все доводы, такие стройные и логичные, сразу рассыпались, как кучка осенних листьев. Сейчас юноша совершенно ясно понимал только одно: на этот вопрос невозможно ответить так, чтобы не обидеть Корки.

— Так ты согласен с вождём? Что я – безнадёжна.

— Большой Говаэр всё говорит правильно, но насчёт тебя он не прав. Ты не воин, ужасная охотница и в пример подрастающим выводкам тебя ставить нельзя. Ты устала, проголодалась и пала духом. Ты уходишь на охоту одна, и никто даже не надеется, что ты принесёшь что-то крупное. Вождь верно описывает твои слабые стороны, но ты не безнадёжна, пока пытаешься хоть что-то исправить. Да, от тебя никакой пользы, но ведь ты сама не хочешь никому помогать, даже себе. Тебе не удержать этот мир, если даже не пытаешься, боясь запачкать руки в крови. Ты – позор стаи, Корки, но только потому, что сама так считаешь.

Её спина не выражала эмоций. Геред закончил говорить, это было именно то, что он хотел сказать несколько минут назад. Но вслух оно звучало совсем, совсем по-другому. Юноша не хотел врать, но правда получилась жёсткой, грубой, оскорбительной. Как будто сами мысли, срываясь с губ, обрели остроту, заточившись о гладкие волчьи клыки. Но Геред понимал, что если бы скрыл правду, сделал бы ещё хуже.

Вдобавок ко всему прочему, он совсем не умел лгать.

Корки не говорила ничего, но всем видом показывала, что разговор окончен. Друг высказал своё мнение, мясо давно съедено и им обоим уже давно пора провалиться в сон. Геред задержался на минуту, бесшумно цокнул языком и почему-то улыбнулся. Он повернулся и зашагал прочь, тихо ступая по холодному пещерному полу, потягиваясь на ходу и разминая уставшие руки. Корки аккуратно приподняла голову, стараясь как можно сильнее прищурить глаза, чтобы их свет не выдал слежку. Звука шагов почти не слышно, но ухо элахейра улавливает даже такие шорохи, тем более, что запах Гереда тоже удалялся в направлении группы Йонга. Убедившись, что друг ушёл, она снова отвернулась к стене и сочла нужным уговорить себя поспать.

Вместо сновидений она видела собственную жизнь – её прошлое и будущее. Тысячи совершённых ошибок, и столько же не совершённых. Бесчисленное количество взглядов, направленных на неё, на позор стаи. Десятки глаз, утопающих в жалости. И это было даже не сопереживание, нет, их сочувствие странным образом граничило с презрением. В структуру этого мира никак не вписывалось то прекрасное завтра, те мечты, в которых Корки приносит в Логово большого зверя – лося или кабана. Всё, чего она так хотела, включая похвалу Большого Говаэра, вдруг исчезло, как будто осенний ветер подхватил зыбкое видение и унёс вместе с пожелтевшими листьями, туда, в пропасть. Её взгляд на мир, её стремления и убеждения, в стае их никто не разделял. В очередной раз Корки почувствовала то, что человек назвал бы одиночеством.

Глава 4. Город.

Солнце давно взошло, поднялось над горизонтом настолько, чтобы преодолеть стену Урбуса, и теперь заглядывает в окна, в комнаты, в глаза. Освещает узкие улицы города и выхватывает тех немногих, что поднялись в столь ранний час. Те, кто проснулись раньше рассвета – они сами взбираются повыше, надеясь первыми встретить новый день. Что они от этого выигрывают? Несколько минут, всего несколько минут.

На стене стоят двое. Девочка лет десяти с восторженным взглядом и спутанными от сильного ветра волосами. Она увлечённо что-то рассказывает своему странному спутнику, и её живая, быстрая речь подкрепляется ещё более выразительными жестами. Юноша рядом – солдат, это видно невооружённым взглядом. То, как он смотрит на город, на стену, на девочку – всё выдаёт в нём преданного защитника Урбуса. В тусклом оттенке его то ли серых, то ли грязно-голубых глаз нетрудно разглядеть тень усталости, но у девочки не хватает мудрости, чтобы это увидеть. Охотник выглядит раза в два старше, чем его громкая спутница, но поддерживает диалог с неподдельной искренностью. Отрывистые, резкие реплики девочки порой сменяются его спокойными, медленными фразами. Сторонний наблюдатель удивился бы, услышав, что солдат не «поддакивает», делая вид, что слушает, напротив, он отвечает на вопросы. На вопросы, формулировка которых часто бывает намного длиннее ответа.

Снизу, с уютных городских крыш, эта картина кажется странной. Худая детская фигура и плотный, крепко сложенный каркас юноши. Короткие серо-русые волосы солдата в противовес её длинным, спутанным двуцветным прядям. Даже одежда, юноше стёганка явно узковата, девочке – так широка, что больше напоминает балахон. Такие разные, почти противоположные внешне. Разве могут двое настолько отличающихся друг от друга человека найти общую тему для разговора?

В Урбусе могут, ведь всех его жителей связывает Охота.

— А в лесу холодно? — спрашивает Улина, взмахивая руками. — Ноги не мёрзнут? Нужны охотничьи ботинки из кролика, я знаю, у моего брата такие.

— Днём – не очень, — Нейон успевает ответить только на первый вопрос.

— А меч не тяжёлый? Не мешает идти?

— Привыкаешь.

— А далеко чаща? Там их пещера, да? Я знаю, её ещё не нашли, мне мама рассказывала.

— Лес большой.

— А оборотни больше волка?

— Больше.

— Страшные, да? И зубы во-от такие. А правда, что они людей едят? Или это только трусливых мальчиков так бабушки пугают?

— Что? Человеческое мясо едят, да.

— А ещё детей с опушки воруют, это я точно знаю. Жуткие чудовища, да? Из-за дерева подкрадутся и сцапают – оглянуться не успеешь. Если на землю упал – считай, погиб.

— Западные ворота закрыты, — задумчиво протягивает Нейон, но Улина не унимается.

— Но детей утаскивают и едят, да? Перебить бы их всех.

Солдат молчит, но с мнением собеседницы он полностью согласен.

— А правда, что чудовища подкрадываются бесшумно?

— Что? Да, правда.

— А что у них глаза в темноте светятся, как у кошек?

— Правда.

— Да, они же видят в темноте, это любой ребёнок знает. А если им голову отрубить, то уже не так страшно.

— Откуда знаешь?

— Голова одного висит у дяди дома. Чудовище, здоровое такое! И взгляд злющий, и зубы острые. Настоящий оборотень, ни с кем не спутаешь. Мой дядя тоже охотник, да. Они с папой этого зверя вместе зарубили. Я эту голову сначала боялась, ну, когда маленькая была. А теперь не боюсь. Порой как подойду, как загляну ему в пасть! Чудовища, это им надо меня бояться.

— Ты тоже хочешь принести трофей из леса, Улина?

— Ты шутишь, дядя Нейон!

— А ты?

Время летит незаметно. В деревне за стеной начинается привычная утренняя суета, город наполняется звуками жизни. Ветер немного утихает, и уже не свистит в ушах, поэтому разговаривать становится легче. К воротам стягиваются солдаты, смотрят вверх и привычно кивают Нейону. Грубые гулкие шаги разносятся справа по стене и, отскакивая от камней под ногами, улетают в небо. Солдаты не думают подслушивать, о чём мечтатель Нейон разговаривает с чудаковатой девчонкой. Да если бы и хотели, разве может кто-то услышать разговор двух птиц над горизонтом? Их фигуры, как и мысли, находятся слишком высоко. Слова уносятся ветром прочь, на восток, подальше от Равеста.

— А тебе когда-нибудь было страшно в лесу?

— Что? — на секунду Нейон задумывается, не зная, что ответить. — Страшно? Конечно.

— Не верю, ты же солдат, а солдаты ничего не боятся. Ни леса, ни чудовищ, ни смерти, ничего.

— Тогда зачем спрашиваешь, если не веришь?

— Просто мне самой, — Улина смело поднимает глаза, не отводит взгляда. — немножко страшно. Я никогда не видела живого оборотня. Это правда, что морды у них злющие-злющие?

— Ну, морды. За стены они не полезут, а для солдата ты ещё ростом не вышла. Подрастёшь, поднаберёшься силы и храбрости, а там будут тебе и Равест и волчьи головы.

— Правда? — девочка заметно веселеет, но тут же сбавляет пыл. — Да я не об этом, дядя Нейон. Я не за себя боюсь, я за брата боюсь. Это будет его первая Охота. А если с ним что-то случится?

— Твой брат совсем ещё мальчишка.

Солдат натыкается на недовольный взгляд Улины и решает не продолжать мысль. Судя по всему, для девочки старший брат – неоспоримый авторитет. Цель, к которой надо стремиться, и пример, на который необходимо равняться. То, что юноше всего восемнадцать, в глазах сестры ничего не значит.

— Прости. Я сам впервые зашёл в лес всего три года назад. Хотя кажется, что это было очень давно. Мне так страшно никогда не было. И руки тряслись, и сбежать хотелось. Но, если ты солдат, если в руках клинок, а впереди – чудовища, то это не важно, Улина. Если хватило смелости ступить на их землю, значит ты сильнее. А боятся все. Кто потрусливее – за себя, кто посмелее – за других.

Это была самая длинная фраза, сказанная Нейоном за всё утро. Единственная, которую Улина не решилась перебить.

Она ждёт ещё несколько мгновений, скорее убеждаясь, что мысль закончена, чем обдумывая её.

— Хорошие слова. Можно я передам их своему брату?

— Что? Да, можно. Тем более, они не мои. Так мне сказала мама, ещё в детстве.

— Повезло. А моя мама только кричит, да в подвале запирает, чтоб я после заката не сбежала. Тебя вот когда-нибудь запирали?

— Надо бы, — Нейон издаёт непонятный звук, похожий то ли на тихое хихикание, то ли на сдавленный вздох. — знаешь, Улина, я бы сам себя запирал. А так, некому было. Мамы рано не стало.

— Ой, — девочка поспешно закрывает рот рукой. — я не хотела… Я хотела сказать, твоя мама была храбрая, раз говорила так о Равесте. Болезни – почти как оборотни, никого не щадят, я знаю.

— Что? Нет, Улина. Она погибла от укуса чудовища. Не вернулась из леса.

— Твоя мама была охотником? Ты врёшь, дядя Нейон. Девочек не берут в солдаты.

— Клинок достался мне от неё. Успел напиться звериной крови ещё до того, как попал ко мне в руки.

Нейон вытаскивает меч из ножен и, придерживая, протягивает в хрупкие детские руки. Старая, жестокая сталь. Бессменный помощник солдата, его смертельный дар и целебный яд. На гладком металле скорее всполохами, чем бликами играют солнечные зайчики. Взгляд Улины светится одновременно завистью и неподдельной печалью. В её больших тёмных глазах отражается сама осень – яркая и беспощадная. Руки непроизвольно сжимаются, то ли от физического напряжения, то ли от душевной боли. Две такие разные фигуры – солдат и ребёнок, они так похожи внутри.

— Теперь веришь? — Нейон проводит рукой по шраму на щеке.

— С трудом. Никогда о таком не слышала. Девочки-охотники – это так странно, да? А у меня клинка нет, я же младшая. Вот брату достанется отцовский меч, с ним-то Охота точно будет успешной! А я – ничего, я и так волчью голову принесу. Без хитростей.

— Тогда мой меч – тоже хитрость? — Нейон возвращает клинок в ножны и поворачивается лицом к рассвету, смотря сверху на родную деревню. Отсюда её вид кажется привычней. — А твой отец…

Солдат замолкает, не зная, как задать вопрос.

— Папа погиб, — Улина произносит эти слова спокойно, с какой-то тихой гордостью. — он не вернулся из леса.

— Прости. Я не должен был спрашивать.

— Это не важно, дядя Нейон. Отец убивал чудовищ, он защищал нас, весь город, всё Королевство! К тому же, я была очень маленькая тогда. Смерть охотника – самая достойная. Я почти не помню его, но я горжусь!

Нейон кивает и больше ничего не говорит. Меч под рукой, до него можно дотянуться. Он всегда рядом, даже во снах он – продолжение руки. Клинок не дарит тепло, он холоден, как зима, как смерть. Он не обнимет, успокаивая, а порежет кожу острой гранью, и на землю упадёт капля крови, солёная, как слеза. Меч не споёт колыбельную, его голос звонок, но груб; его песни – предсмертный хрип чудовища. Это оружие никогда не оберегало Нейона, но с его помощью он научился защищать себя сам. Ушедшие всегда рядом, но солдат не тянет к ним руки. Вместо этого его пальцы указывают в сторону пещеры, сжимаются вокруг мохнатой звериной шеи. Если ему и суждено до чего-то дотянуться, то пусть это будут чудовища.

— А правда, — решается Улина нарушить тишину. — правда, что если оборотень укусит человека, человек умрёт?

— Что? Откуда ты знаешь?

— Брат рассказывал. Он много чего сочиняет про Равест и чудовищ – напугать меня хочет. Вот говорит, что клыки оборотня потому и вырывают из пасти, перед тем, как на стену повесить. А я слышала, что охотники эти зубы с собой носят – амулет, мол. Что из этого правда, дядя Нейон?

— Брат твой не врёт, а вот кто про талисманы говорит – тех не слушай. Чушь это.

Улина хмурится и не к месту вспоминает Хвалта. Мысленно обещает себе хорошенько высмеять лгуна и выдумщика, после чего сразу веселеет, и возвращает себе прежнее любопытство.

— А если это будет маленький, крохотный укусик? Меня соседский пёс в детстве укусил, вот, даже шрам остался. Это же не смертельно, да?

— Пёс – нет.

— А от оборотней почему сразу умирают? Неужели у них зубы такие острые?

— Что? Острые, да. Но дело не в этом, Улина. В клыках оборотня – смертельный яд. Если бы не он, мы бы уже давно всех чудовищ перебили, а так… Если укус на руке или ноге, то ещё можно спасись. Пока яд не завладел телом полностью. А если от яда не избавиться, или не успеть, то – верная смерть.Поэтому охотники никогда не выносят из леса зубы убитых зверей. Опасно это.

— И с собой не носят? Как амулет?

— Смертельные клыки-то? — Нейон снова улыбается, и девочке на миг кажется, что он смеётся над ней. — Так вот зачем тебе зубы собачьи. За амулеты выдаёшь?

— Мальчишки первые начали врать, я не виновата! Мне просто деньги нужны.

Солдат закидывает руки за спину и делает вид, будто что-то усиленно вспоминает. Улина прикусывает язык, но слишком поздно. Несколько секунд оба смотрят друг на друга выжидающим взглядом, пока девочка не начинает заливисто смеяться.

— Что? — не понимает Нейон.

— Ничего смешного. Просто если бы я не сказала про деньги, ты бы и не вспомнил о секрете. Я могла тебя обмануть, но и сама всё забыла. Глупость какая.

— Или честность.

— Тебе точно ещё нужен мой секрет? Так ли важно, зачем мне деньги и волчьи зубы. Вот заколдую талисман, и всех чудовищ перебью. Пещеру найду, а из Равеста вернусь с головой вожака.

— Пещеру…

Нейон застывает, вспоминая тот самый сон.

Он знает, как выглядит пещера. Как страшно-отчаянно рычат оборотни, защищая стаю. Как пищат волчата, эти дьявольские отродья. В самой чаще леса, там, куда не пробиваются ласковые солнечные лучи, ведь свет не проникает туда, где царят тьма и смерть. Но на этот раз это была смерть для них, для чудовищ. А пальцы сжимали рукоять меча. Рукоять и что-то ещё. Маленькое, гладкое, острое. Совершенно, совершенно неважное.

— Дядя Нейон, ты меня слышишь?

— Что? Прости, Улина. Я иногда выпадаю из реальности.

— Ты иногда в реальность впадаешь. О чём думал?

— О хитростях. Вот ты говоришь, мол, меч мой – хитрость. Только он ведь не волшебный, и силы в нём никакой нет. Поэтому не видать мне ни пещеры, ни головы вожака. А вот ты – ты другое дело. Тебе девять лет всего, а ты рвёшься в лес. Девочка, а хочешь в солдаты. За себя не боишься даже, за брата боишься. От мамы сбегаешь, зубами торгуешь. И не нужен тебе, мол, ни меч отцовский, ни амулеты магические, ничего. Вот где сила, Улина. Она, не в хитростях, она – в тебе.

Девочка делает умное лицо, но глаза её сохраняют прежнее лукавое выражение. И Нейон никак не может разгадать: то ли Улина действительно ничего не поняла, и теперь строит из себя взрослую; то ли наоборот, поняла всё до последнего слова, но не подаёт виду. Солдат пытается заглянуть в душу девочки, минуя её наивную улыбку, но что-то постоянно ему мешает.

Они спускаются вниз.

На стене Улина провела не больше часа, поэтому остаётся надежда, что ни мама, ни брат не заметят её отсутствия. От того, что скоро придётся вернуться домой, девочке становится страшно и немного стыдно. Мама никогда не отличалась особой добротой и нежностью, а в последнее время и вовсе грозилась посадить дочку под домашний арест. Все мечты об Охоте, Равесте и волчьих головах она считала глупостью и несбыточными детскими фантазиями. Наигралась девочка с друзьями; мальчики набили голову рассказами о том, какими сильными и бесстрашными бывают солдаты; брат вырезал из крепкой ветки деревянный меч. Мама никогда не уставала повторять, что её главное сокровище – любимая дочка. Что вся строгость, включая запреты и наказания – это для её же блага. Что это и не жестокость вовсе, а доброта. Но девочка никогда не понимала, да и не могла понять, почему из-за этой материнской доброты больше всего страдает она, Улина?

Нейон смотрит на растрёпанную румяную девочку и тихо бормочет что-то себе под нос. Он более чем доволен началом дня, но утренние прогулки и ночные кошмары забрали остатки вчерашних сил, и теперь солдат больше всего хочет плотно поесть и хорошенечко вздремнуть сразу после завтрака. С вечера ему предстояло стеречь покой на стене Урбуса. На западной, его нелюбимой.

Миновав ворота, Нейон привычным жестом кивает старым знакомым. Утреннюю стражу давно сменили, и поэтому по уютным улицам города ходят зевающие солдаты. Многие двигаются к главной площади: посмотреть на привезённые товары и послушать весёлых историй с других краёв Объединённого Королевства. Приезжие тоже не теряют времени даром; солдатские байки во всех красках пересказываются, а порой даже записываются. В конце концов, новые истории об Охоте и оборотнях не появляются нигде, кроме Урбуса. На самые яркие и запоминающиеся сюжеты кое-кто пытается сразу слагать стихи, но корявые, неотточенные строчки прерываются откуда-то возникшей глупой рифмой, а следом – задорным смехом. Нейон только оглядывается на площадь, но идти туда не желает.

Разговор о Равесте, хитростях и собачьих зубахпродолжается и на улице. Улина ведёт собеседника обходным путём, не хочет встретить маму или Хвалта. Нейон пару раз напоминает девочке об обещанном секрете, но она только отшучивается. После очередной безуспешной попытки солдат решает больше не задавать этот вопрос.

Вдруг Улина вздрагивает, замолкает на середине слова, сама как будто съёживается и жмётся к стене. Солдат сначала не понимает причины такого поведения, но через время возле девочки появляется незнакомый юноша и быстрым, привычным движением хватает её за ухо. Улина звонко ойкает, больше для приличия, чем от боли.

— Отпусти!

Нейон с трудом сдерживает очередную улыбку. Не нужно быть гением, чтобы понять, что этот юноша – брат Улины.

— Ухо отпусти, больно же! Видишь, я и так домой иду. Не одна вот, с солдатом. Охотником, настоящим. Отпусти уже!

— Это правда, — подтверждает Нейон. — мы с Улиной успели познакомиться по дороге домой. Я сам хотел её отвести. За ухо, с позором, как и положено.

Девочка делает удивлённые глаза. Солдат смотрит на неё угрожающе и хитро-ободряюще подмигивает. Улина старается не улыбаться, но вместо спокойного выражения лица у неё получается гримаса то ли гнева, то ли отчаяния.

Юноша смотрит на сестру, ничего не понимает, но пальцы сжимает уже не так сильно.

— Он тебя не обидел?

— Нет, он не злой. Просто отругал и домой повёл. За ухо не хватал даже. Не то, что ты!

— Где вы нашли эту негодницу? — спрашивает он, обращаясь уже к солдату.

— Что? То тут, то там. По улицам бегала, к охотникам с расспросами приставала, — врать Нейон никогда не умел, поэтому история выглядит не очень убедительной. Красноречивый взгляд Улины даёт ему понять, что он сказал что-то лишнее.

— Улина! — юноша всплескивает руками, и девочка, поймав момент, вырывает ухо и быстро прячется за спину Нейона.

— Маме не говори.

— Опять ты со своей Охотой. Девочки не становятся солдатами, о Равесте и думать забудь.

— А вот и неправда! — Улина высовывает голову и показывает брату язык. — Мне дядя Нейон всё рассказал. У него мама – охотник. И меч даже есть, вот!

— Какой ещё дядя?

— Вот этот, —девочка показывает на Нейона.

— И это дядя? Он не очень старше меня, сестрёнка!

— Это потому что ты уже взрослый. Ты тоже дядя, скоро пойдёшь на Охоту, и станешь таким же, да? Папа солдат, ты солдат. И я тоже хочу.

А перебранка брата и сестры продолжается, не затихая ни на минуту, и редкие прохожие оборачиваются, смеясь или хмурясь. Нейон чувствует себя крайне неудобно, но ловит себя на мысли о том, что понимает юношу. Девочке не стоит мечтать об участи охотника, тем более что Нейон надеется найти пещеру раньше, чем Улина вырастет. Пусть играет в куклы, собирает цветы и пришивает пуговицы. Пусть сочиняет песни, заменив деревянный меч тонкой флейтой. Такого будущего желает для неё Нейон, такого будущего он хотел бы для прошлой версии себя. Если бы не пещера, не чудовища – как бы повернулась его собственная жизнь? Без желания убивать оборотней, остался бы он собой?

Всё это Нейон хочет озвучить, но не произносит ни слова, боясь предать доверие Улины.

— Принесу десяток волчьих голов! — звонко и уверенно говорит девочка, отпрыгивая в сторону.

— Придёшь домой – сама останешься без головы. Уж я об этом позабочусь.

— А я от тебя убегу. Убегу!

— Мама догонит.

— Рассказывать маме – не честно. Вас двое, а я одна. А ты – доносчик, солдаты так не поступают!

Улина отвлекается, чтобы показать брату язык, но не успевает вовремя отпрыгнуть и он хватает девочку за тонкую руку. Вырваться не получается, юноша намного сильнее. Двумя ловкими движениями он подтягивает сестру к себе и угрожающе тянется к уху.

— Да отпусти ты, противный. Я и так домой иду, какая разница. Отпусти меня! Арон!

Выражение лица Нейона резко меняется. В его глазах мелькает что-то похожее одновременно на радость и испуг.

— Арон? — переспрашивает солдат, и юноша оборачивается на голос.

— Да, — сухо отвечает он. — А что? Знакомы?

— Ещё нет, но я надеюсь… Позволь наглость, друг. Ты «тот самый» Арон?

Юноша гневно сжимает губы и кивает сестре:

— Пойдём отсюда.

— Ну отпусти меня!

— Быстро домой, Улина. А то точно маме расскажу. И про побег и про Охоту.

— Но…? — недоумевает Нейон. — Ты скоро станешь солдатом. Тебе придётся рассказать. Все это узнают, Арон. Ты – гроза чудовищ, ты – наша победа.

Арон сжимает кулак в бессильном гневе. Вторую руку он тоже сжимает, и Улина вскрикивает от неожиданной боли. Опомнившись, брат отпускает пальцы, и девочка тут же отбегает на безопасное расстояние, потирая руку.

— Да, Арон – мой брат. «Тот самый» Арон. Который ещё ребёнком нашёл пещеру и вернулся живым. Он – прирождённый охотник. Он взрослый, сильный, да ещё и мальчик. У него есть отцовский клинок, у него кожаный ремень и настоящие зимние ботинки. Да хоть магический дар! Я и без хитростей стану охотником. Всё равно стану, стану!

— Ну что мне с тобой делать, — Арон вздыхает. Он пытается игнорировать происходящее, пытается заставить сестру замолчать и пойти домой. Он справится, он всегда справлялся с выходками Улины, но сейчас оказывается в меньшинстве. Нейон, незнакомый солдат, без колебаний принимает её сторону. Любопытство и упрямство – идеальный дуэт, способный вывести Арона из себя. Юноша обречённо смотрит на них и думает о том, что устал. Ужасно устал от всего этого.

— Улина, прошу. Давай в другой раз поиграем в Охоту. Пойдём домой, пока мама не разозлилась окончательно.

Печальный взгляд брата немного отрезвляет девочку. Видя, что Арон не собирается задать ей трёпку, сдать матери или схватить за ухо, Улина немного успокаивается, перестаёт кричать, но не делает ни шага в его сторону. Вместо этого она заправляет за ухо спутанные волосы и поправляет съехавшую с плеч куртку. Тот рукав, за который Арон пытался удержать её, теперь оказывается раскатанным в полную длину. Неумелыми движениями другой руки девочка пытается закатить грубую ткань обратно, так, чтобы рукав был не длиннее второго. У неё получается с первого раза, но край оказывается неровным, смятым и совершенно неудобным. В порыве злости на непослушный кусок ткани, Улина расправляет рукав обратно и закатывает ещё раз, намного быстрее и резче. Получается гораздо хуже.

— Давай я, — Арон подходит ближе, наклоняется и поправляет край так, чтобы он не задевал кончики ловких детских пальцев. Улина отворачивает голову, но больше не убегает.

Молчаливое примирение брата и сестры заставляет Нейона забыть о своих мыслях, но всего на миг.

— Скоро ведь твоя первая Охота, — задумчиво протягивает солдат. — в отрядах уже делают ставки на то, сколько чудовищ ты отправишь на ту сторону реки.

— И что ставят? — безучастно бормочет юноша, стараясь потянуть время.

— Деньги. Выпивку. Да мало ли что ставят. Я так рад познакомиться с тобой. Теперь-то оборотни получат по заслугам. Город надеется на тебя. Сам Господин Маг говорил…

Арон отворачивается и посильнее стискивает зубы. О, юноша как никто другой знает, о чём таком говорил Глава города. В тот день колдун заставил мальчишку рассказать всё, каждую мелочь, описать каждый куст по пути к пещере, каждое слово, услышанное им внутри. Арон не помнил ничего – только холодный, вязкий ужас и горячие тяжёлые слёзы. Его заставляли посмотреть в глаза Господину, но страх перед оборотнями был сильнее страха перед Магом. От мальчика почти ничего не добились – он заикался и дрожал, всё твердил о светящихся глазах и мучительной темноте. Он не хотел, не хотел вспоминать.

Но Глава города почему-то остался доволен.

Через несколько лет Арон всё-таки решился рассказать эту историю. Он доверил свою самую страшную тайну близкому человеку – маме. Надеялся, что его поймут, что груз, сдавливавший его сердце с самого детства, наконец-то станет легче. Он очень ясно помнил, как мама улыбалась, но это не была улыбка гордости или понимания. Она не верила сыну, Арону никто не верил. Поэтому юноша поклялся, что больше никогда не заговорит на эту тему.

— Это не ваше дело, — отрывисто бросает он.

— Что? — Нейон не успевает договорить начатую фразу. — Нет, конечно, это касается не только меня – это дело Урбуса, дело всего Объединённого Королевства Урнеандринг. Ты обязательно вспомнишь дорогу к пещере, и тогда всё будет кончено.

— В это давно никто не верит.

— Я верю, — внезапно влезает Улина, хотя прекрасно знает, что перебивать взрослых невежливо. — И он, видимо, верит тоже.

Арон глухо выдыхает:

— Чепуха, — и разворачивается спиной к Нейону, не желая развивать тему.

— Зачем ты его обижаешь. Он хороший, — вступается девочка за нового друга, и солдат печально улыбается.

— Я никого не обижаю. Просто не продолжаю разговор. Не хочу, чтобы мои слова стали очередной солдатской байкой.

Улина переводит обиженный взгляд на Нейона.

— Ты в него веришь, а он тебе не верит. Прости его. Он тоже хороший, когда не такой противный.

— Как бы то ни было, новая Охота будет удачной. Давно пора истребить их всех. Я так понимаю, мы скоро увидимся. Меня зовут Нейон, запомни – Нейон. Надеюсь, наша следующая встреча будет намного приятнее.

Арон хочет что-то возразить, но быстро понимает, что будет очень сложно не пересечься с этим солдатом ещё раз, тем более в Урбусе. Не то, чтобы юноше были нужны полезные знакомства в отрядах, но и окружать себя сплошь неприятелями он тоже не собирается. В новом для него мире, мире мечей и когтей, Арон желает найти то, чего ему так не хватало дома – единомышленников. Людей, в чьих рядах он всё-таки сможет стать своим.

Поэтому юноша жмёт руку Нейону и смотрит на него дружеским взглядом, почти искренне. Затем – хватает Улину и направляется совсем в другую сторону улицы, не сказав ни слова. Девочка снова брыкается и показывает язык, но Арон, похоже, больше не в настроении ссориться. После пары неуспешных попыток отвлечь брата от мыслей, она всё-таки замолкает и задумывается о чём-то своём. На лице Улины отображается незамысловатая борьба эмоций и разума, но даже эта, казалось бы, вечная схватка длится очень недолго. Девочка быстро разворачивается в сторону Нейона – тот всё ещё стоит у стены дома, провожая их взглядом. В его глазах страх перемешался с надеждой, а пальцы правой руки неосознанно сжимают рукоять клинка, то ли ища поддержки, то ли давая её. Улина ещё раз смотрит на брата, дергается и убегает.

— Куда?! — вскрикивает Арон, не понимая поступка сестры.

Девочка не слышит или не подаёт виду. Брат не пытается догнать, от этих бесконечных побегов он давно устал.

Арон видит, как Улина останавливается возле Нейона и долго роется в кармане. Закатанные рукава мешают ей, и девочка снимает куртку. И без того не очень чистый рукав краем касается земли. Солдат хочет помочь, протягивает руки, но она что-то говорит, очень тихо и очень коротко – слов не разобрать. После Улина жестом просит Нейона наклониться к ней ухом, и солдат исполняет её желание, серьёзно-заговорщически сощурив глаза. Выглядит это так, как будто у маленькой девочки и рослого охотника могут быть какие-то секреты. Она быстро шепчет, и Нейон слушает внимательно, кивком головы изображая крайнюю степень заинтересованности. Выражение лица солдата Арон не может разглядеть, но он точно видит, что тот не улыбается. Улина шепчет не больше десяти секунд, Нейон отвечает ей всего одной короткой фразой, но сразу поднимает голову и глубоко задумывается.

После этого девочка протягивает другу сжатый кулак и осторожно, тщательно пряча от посторонних глаз, кладёт что-то маленькое в его руку. Арон хочет знать, что это, но отмахивается от этой мысли и решает не вмешиваться. Наверняка очередное детское сокровище – красивый камешек или леденец. Опытного и изрядно настрадавшегося в этих делах брата не удивило бы ничего. Кроме того, что на лице Нейона, определённо написано искреннее и безграничное счастье. Глаза Улины горят благодарностью и восторгом. Арон никогда не принимал её подарки с такой радостью.

Солдат снова что-то шепчет, а потом наклоняется и немного сгибает колени, так, чтобы стать с Улиной примерно одного роста. Теперь ни рук, ни лица Нейона Арон не видит, девочка закрывает их своей худенькой спиной. Они снова шепчутся о чём-то, как старые друзья. По вздрагивающим плечам сестры брат понимает, что она весело смеётся. Арон отворачивается, до конца не понимая, кому больше завидует. Улине, или её странному знакомому?

Через минуту девочка возвращается, сама берёт брата за руку и тянет его вперёд, задорно-преданно заглядывая в глаза. Арон вздыхает, стараясь придать своему голосу как можно больше усталости и негодования. Он не собирается забывать об утреннем происшествии и по его взгляду Улина понимает, что дома её ждёт наказание и крайне неприятный разговор.

Нейон смотрит им вслед. Впервые за несколько лет у него на душе так легко и хорошо. Рука сжимает что-то маленькое и острое – собачий зуб, самый красивый из трёх. «Я справлюсь без хитростей, — сказала ему Улина, вручая подарок. — а ты справишься? Это не магический талисман, не настоящий клык оборотня. Но это кусочек моей смелости. Возьмёшь на удачу? Тебе пригодится». Солдат видит уходящую девочку и думает о том, что даже маленькая часть её смелости намного больше, чем у любого из охотников. Крохотная часть ненависти к чудовищам, песчинка в пустыне, капля в потоке реки, которая, как через горы, протекает через Урбус. Если собрать её всю – выстоят ли оборотни? Нейон знает ответ. Теперь в его груди живёт надежда, та самая, которую он так долго искал.

Пальцы повторяют контур детского амулета. Зуб ложится в руку так, будто всегда был там. Будто он, Нейон, когда-то уже держал этот бесполезный клык, сжимал его изо всех сил, пытаясь то ли удержать, то ли удержаться. Ему кажется, что вот-вот он вспомнит, откуда это ощущение. Кажется, что если напрячь мышцы ещё сильнее, ответ придёт сам собой. Но воспоминание ускользает, оно гладкое и неуловимое, оно быстрое и бесшумное, как тень в лесу, как ветер и смерть.

Огонь на закатной стороне – солдаты превратят заходящее солнце в зарево пожара. И там, в чаще леса, сгорит дотла вся боль и ненависть Королевства. Когда ярким пламенем запылает проклятая пещера, унося с собой жизни чудовищ – всех до одной, когда солдаты Урбуса отложат мечи, а дети перестанут играть в Охоту, когда оборотни останутся в песнях – только тогда Нейон посмотрит на Равест со стены. Только тогда.

А сейчас, лес ему ненавистен.

Он протягивает руку вниз, неосознанным, рефлекторным движением. Ухватывает рукоять меча и вдруг вспоминает. В одной руке клинок, в другой – глупый собачий зуб. Нейон всё сделал правильно. Он на верном пути.

— Мы ещё поговорим об Охоте, ладно? — спрашивает Арон у сестры, и девочка кивает, слабо понимая смысл слов.

— Хорошо.

— Не будем расстраивать маму, Улина. Скажи, что гуляла со мной. На площади мы были, ладно?

— Да, хорошо.

— Про знакомство с чудны́м солдатом – ни слова.

— Ни слова, — эхом повторяет она.

Арон ухмыляется, удивляясь, какой неразговорчивой становится сестра, стоит ей о чём-то крепко задуматься. В голову невольно приходит мысль: они с Нейоном очень быстро подружились. Улина говорила с ним быстро и много, он отвечал редко и коротко. И всё-таки, есть в них что-то похожее. Неуловимая связь, не заметная скользящему взгляду. Может ли оказаться, что Нейон не всегда такой молчун, просто он постоянно думает о чём-то своём, неведомом?

Арон отвергает это предположение, как глупую и неуместную теорию.

— Что ты ему подарила, Улина? — спрашивает юноша и девочка поднимает на него большие тёмные глаза.

— Это секрет.

— Даже от брата?

— Даже.

— А если Нейон кому-то расскажет?

— Не расскажет, — уверенно произносит она, и почему-то улыбается. — Он умеет хранить секреты. И я тоже.

Улина с братом поворачивают по улице влево. Девочка оборачивается напоследок, и не понимает, почему солдат так странно смотрит перед собой. Её рука тоже ощупывает подарок, бережно спрятанный на самое дно кармана. Но вовсе не потому, что она пытается что-то вспомнить, нет, больше всего Улина боится его потерять. Настоящее бесценное сокровище – блестящая жёлтая монета. Девочка никогда не видела золотой, но в её мечтах он выглядел именно так. Самые смелые планы, рассчитанные на тридцать серебряных, теперь ею отброшены. Впереди маячит ясно различимая цель. Улина уверена, что даже настоящий клык оборотня стоит намного дешевле. Хотя, ей сложно думать о том, какова цена жизни человека.

И, если она бесценна, почему тогда смерть продаётся так дёшево?

Вместе с Ароном они подходят к родному дому. Девочка видит на пороге сердитую маму и старается быстро освободиться от неуместных мыслей. Но теперь, когда на расстоянии взгляда она видит всё, что ей так дорого, Улина понимает слова Нейона о том, что все солдаты боятся. Потому что нет ничего ужаснее, чем потерять это. Такая потеря хуже, чем смерть, потому что дом и семья – это и есть жизнь, то, что её составляет. И лишившись её, человек остаётся пустой оболочкой, выеденной плотью, коконом без бабочки. Охотники уходят в лес по нескольку раз в год, не потому, что их гонит храбрость. Они боятся так сильно, что предпочитают гибель от клыков чудовищ – бездействию. Боль – безнадёжности. Тьму – ожиданию.

Неожиданно для себя Улина вскипает невиданной доселе яростью к оборотням. Теперь она ненавидит этих монстров в разы сильнее, чем раньше. Она гордо вскидывает голову и первая делает шаг к матери, всё для себя окончательно решив.

Глава 5. Логово.

***

Десять лет назад

Луна ярко светила через отверстия в своде пещеры. Это было Логово, да, то самое Логово, которое укрывало стаю уже много лет. Большая пещера в лесу, там, где уже не равнина, но ещё не горы. Единственное место, где элахейры чувствовали себя в безопасности. Эта ночь была тёплой. Дети давно спали, уставшие от волнения и впечатлений. В Логове было светло и уютно, но вдруг в углу загорелась парочка маленьких глаз.

— Воспитатель Анла, Воспитатель Анла, — шептал любопытный детский голосочек. — Вы спите?

— Да, — неохотно откликнулась Воспитатель, но голос не унимался.

— Вы что, отпустили мальчика?

— Да. Спи, Корки.

— Почему же вы его вывели? Мудрый Шайор не ругал вас?

— Это не важно, малышка, — Анла открыла глаза. — человеческий ребёнок – тоже ребёнок. Почти такой же, как вы. Он так замёрз, я испугалась, когда взяла его руку в свою. Он не заслуживает смерти, понимаешь? Тот мальчик…

Корки нахмурилась и не хотела больше ничего говорить. Осознание того, что Воспитатель брала за руку какого-то человека, так же, как раньше брала её, заронило в душе девочки зерно обиды. Но любопытство взяло вверх, и она подвинулась ближе к женщине, чтобы даже еле слышный шёпот был различим. Меньше всего она хотела, чтобы проснулся кто-то ещё из выводка, или их разговор услышал вождь. Удобно устроившись на новом месте, Корки заглянула в глаза Анле и сразу простила ей все обиды на свете.

— А когда он вырастет? Большой Говаэр сказал, что всех людей надо убивать. Даже маленьких. Когда он вырастет, он же будет убивать элахейров? Нет, не отвечайте. Я сама знаю, просто не хочу, чтобы это было правдой.

— Прости малышка. Это может стать правдой. Но потом. А сейчас он всего лишь заблудившееся дитя, как и ты, Корки. Ему страшно, — Воспитатель ненадолго замолчала и добавила. — Он не убийца. Я верю в это, понимаешь. В нём совсем нет жестокости.

Девочка задумалась и на мгновение закрыла глаза. Поступки и слова Анлы никак не хотели связываться в её голове. Она никогда не видела своего Воспитателя такой.

— Вы пожалели этого мальчика что ли?

— Может быть, Корки.

— Мне тоже было жалко его, — призналась малышка. — он был так напуган и дрожал, но… Я же не воин, Воспитатель Анла. А вы? Разве воинам можно жалеть людей? Мы должны быть сильными. Не должны знать ни страха, ни сочувствия. Так вы говорили?

— Да. Только так можно выжить. Я тоже воин, малышка. И я защищаю вас. Но ещё я Воспитатель и не должна быть безжалостной к детям. Мальчишку ждала дома его семья.

Анла взглянула в глаза маленькой Корки и тихо вздохнула. «В этом мире действительно нет места жалости, — подумала Воспитатель. — и я никогда с этим не смирюсь».

— Что такое семья? — чуть помолчав, прошептала Корки почти что по слогам. Она устала, но больше отдыха нуждалась в ответах. Анла понимала это, и потому стала еле слышно рассказывать девочке о мире людей, слово в слово повторяя то, что сама когда-то узнала от своего Воспитателя. От этих воспоминаний становилось теплее и хотелось улыбаться.

— Семья – это маленькая часть человеческой стаи. У них всё совершенно по-другому. У них нет Логова и магической преграды, они живут в маленьких убежищах, где разводят огонь и кормят его. Из огня люди достают свои длинные когти, чтобы рубить ими деревья элахейров. Человеческие выводки меньше по численности, и возраста в них смешаны. В одном выводке могут расти сразу и младшие и старшие. Дети есть почти у каждого воина, их не отдают Воспитателям, выращивают сами.

— Это неправильно?

— Так сложнее. Тяжело знать, какой из щенков – твой.

— Почему? — зевнула малышка, борясь со сном.

— Воины не должны оглядываться в бою, понимаешь? Спи, Корки.

Девочка отвернулась от Воспитателя Анлы и посмотрела вверх, на луну. Она как раз полностью влезла в отверстие, как будто наконец прицелилась, чтоб запрыгнуть в Логово. Для Корки это значило, что уже очень, очень поздно.

— Люди такие непонятные, — засыпая, шептала она. — Даже тот мальчик, он очень сильно боялся меня, хотя я даже не показала клыков. Он был так похож на элахейра, а в темноте ничегошеньки не видел. И его тело было таким тонким. Да, люди слабые, но их много и они почему-то ненавидят нас.

— В человеческом Логове нас считают чудовищами, малышка.

— Чудовищами? — удивилась Корки. — Мы не чудовища. Мы – элахейры.

— Там нас называют оборотнями, дорогая. Спи.

Воспитатель Анла закрыла глаза и провалилась в сон. Корки свернулась в клубочек и прижалась спиной к женщине. «Оборотнями», — повторяла она, будто стараясь попробовать слово на вкус. В Логове теперь было тихо. Рядом посапывал выводок. Просторная, родная пещера не подпускала страх. Спокойно. Спокойно.

Корки снова ничего не боялась.

«Мы должны быть сильными», — думала она.

В отверстия на потолке боязливо заглядывали звёзды. Где-то далеко послышался вой элахейра, и девочка на секунду задумалась: ночная ли это группа охотников, или один из постов стражи. Трепетный летний ветер свистел где-то совсем рядом, и в тон ему легко шумели деревья. Малышка закрыла глаза, но в своём воображении продолжала видеть тоненький силуэт человека, уходящего вслед за Воспитателем. Корки думала о том, что Логово, несомненно, разделило жизнь мальчика на «до» и «после». Дрожащие руки, страх в глазах, такое чувство не забыть, не отбросить, оно ведь навсегда останется с ним. Воспитатель Анла, подарила ему ещё один шанс, и Корки никак не могла понять этого поступка. Но в ту ночь пообещала себе, что поймёт, чего бы это ни стоило. Даже если вслед за жизнью человека поменять придётся свою собственную.

***

Сейчас

Погружённый в думы, Йонг не сразу понял, что обращаются к нему. Он стоял у выхода из Логова, у самой преграды, почти касаясь её плечом. Корки видела только его огромную спину, прикрытую шкурой снежного барса, поэтому не могла понять, услышал ли воин её вопрос. Он даже не повернул головы, не был уверен, что слышит именно этот голос, поэтому воспринимал его как шум, как шелест листьев, пение птиц или дружный смех младших выводков. Корки хотела разозлиться на Йонга, найти в себе силы хотя бы на этот самонадеянный поступок. Но вместо этого боролась с желанием, снова спрятаться или отправится на охоту. Перед собственной совестью она была чиста: не струсила и подошла к Йонгу, а то, что её слова остались без ответа – не важно. Чистая ли это случайность, или то, что Мудрый Шайор называет судьбой, Корки было безразлично. Важно только одно – не её вина. Она пыталась. Можно уходить.

Но, как назло, пока Корки раздумывала о гневе и судьбе, Йонг повернулся к ней лицом. В его взгляде промелькнули удивление и растерянность, но так быстро, что и вовсе остались незамеченными. Он сцепил руки за спиной, улыбнулся одними только глазами, скорее для вида, чем по привычке, и спросил, обращаясь к Корки:

— Ты что-то хотела? Говори.

Его голос был мягким, но безэмоциональным. На лице застыло выражение натянутой вежливости, а тёмные серые глаза из-за холодного света преграды казались стальными.

— Я хотела… Ты ведь ведёшь группу в лес сегодня вечером?

— Сегодня отдыхаем. Вчера была хорошая охота.

— А когда выходите?

— С рассветом. Пойдём в дневную, на этот раз к озеру. Думаю, вернёмся нескоро, — Йонг едва заметно нахмурился и продолжил, как ни в чём не бывало. — Тебе не досталось мяса, я ведь прав? Зачем ждала до полудня, спросила бы ночью, я бы лично выделил тебе кусочек. Корки, в Логове еду должны получать все. Даже вождю не всегда везёт на охоте, тебе нечего стыдиться.

Она крепко пожалела, что не ушла сразу. От приторно спокойного тона Йонга становилось тошно, а когда до Корки дошёл смысл сказанных слов, к тошноте прибавилась ещё и обида. Никто по доброй воле не стал бы опускаться до просьб о еде у самого Йонга, ну уж нет. Ни за что на свете Корки бы не стала так унижаться.

— Я не это имела ввиду, — сказала она, потупив взгляд. — и я не голодна.

— Вот как, — ответил охотник, прекрасно понимая, что насчёт голода Корки скорее всего врёт. — Значит, хочешь сама поймать добычу? Молодцом, Корки. Могу подсказать тебе парочку хороших мест, где гнездятся крупные птицы.

— Не надо. Сама найду.

По тону Йонга не было понятно, серьёзен он или просто злорадствует. Корки допускала мысль, что он не понимает, зачем к нему обращается позор стаи, и уже хотела объяснить причину. Но вдруг подумала о том, что охотник мог специально притворяться непонятливым, чтобы унизить её и заставить отказаться от этой идеи. Кроме Гереда в этой группе её никто не ждал.

— Сама? Ну ладно, — Йонг как назло оставался предельно спокойным. — Может посоветовать пару полян с заячьими норами? Или тебя больше интересуют передвижения стай диких коз?

— Мне, — Корки замялась и сглотнула невысказанное сомнение. — мне про зайцев. Если можно.

На миг ей показалось, что охотник победно улыбнулся.

Монолог Йонга был коротким, но вполне информативным. Он имел удивительную способность в двух словах объяснить то, на что у Гереда или Шайора ушло бы несколько минут. Тремя точными фразами он набросал примерный план местности, но так, что Корки поняла его с полуслова. Ещё семь предложений он потратил на то, чтобы дать точечные указания. За ориентиры он брал горы, реку, пару полян среднего размера, печально известное болото к востоку от озера и скопление пещер на севере. Опираясь на его слова, охотница ясно представила карту леса с Логовом в центре и Сердцем Леса – чуть западнее. Через пять минут Корки уже сама могла по памяти перечислить несколько излюбленных заячьих мест, а также дорогу к ним от пещеры.

— Это всё? — спросил Йонг, сделав маленькую паузу.

— Да. Спасибо. Если поймаю зайца – половина по праву твоя.

— Вот как. Что ж, не откажусь.

В этот самый момент Корки вдруг подумала, что понимает, почему главным среди молодых охотников Большой Говаэр выбрал именно Йонга.

По негласным правилам внутри Логова все старались находиться в человеческом обличье, хотя бы в тёплое время года. Поэтому Корки вышла наружу, прежде чем перекинуться в тело зверя. Но не успела она отойти в лес и на десять прыжков, как наткнулась на Юлу, удобно расположившуюся под деревом. Она сидела на земле, прислонившись спиной к стволу, а над ней мерно покачивались полысевшие жёлтые ветви, стряхивая мёртвую листву вниз, будто желая засыпать колдунью с ног до головы. Та только отмахивалась, смотря куда-то прямо перед собой с блаженно-самодовольной улыбкой. Когда один лист упал на голову Юлы, он сразу же слился с её волосами, настолько светлыми они казались в преломляющихся лучах тёплого дня. Она наклонила голову и вытащила этот осколок осени из длинных прядей. Со стороны это выглядело так, как будто Юла вынула на свет какую-то заплутавшую мысль.

Корки инстинктивно сдвинула брови и ускорила шаг. Ей несомненно казалось, что ученица мага специально поджидала удобного случая, чтобы поиздеваться. Колдунья, напротив, была уверена, что это Корки ищет встречи, намереваясь отомстить за вчерашнее. Они обе заметно напряглись, но пустили все силы на то, чтобы ничем не выдать этой тревоги.

— Юла, — поприветствовала её Корки, сдержанно, но с тем почтением, которого требовал статус собеседницы.

— Охотница, — ученица Шайора довольно кивнула, не поднимаясь с земли. Она смотрела на Корки снизу вверх, но так, будто видела перед собой не элахейра, а насекомое. — Очередной полуденный поход?

— Ночных групп полно. Не забирать же у них работу.

— Идёшь одна?

— Хочешь составить компанию?

— Ничуть. Магам ни к чему выслеживать добычу и приносить еду. Для этого есть вы. Я же берегу силы для сражения и не собираюсь растрачивать их на охоте. К тому же, для меня всё это слишком просто и скучно.

Корки остановилась, не в силах стерпеть самодовольную ухмылку Юлы. Она не лгала, на охоту маги действительно не выходили. Мудрый Шайор вообще редко покидал Логово, отходя только для того, чтобы собрать травы или просто посидеть в тишине. Его никогда не видели выходящим из чащи, а тем более – у реки или на холмах. Правда, в сражениях старик тоже не участвовал, в основном занимаясь ранеными и больными. Юла тоже владела магией исцеления, и часто помогала учителю, но в спокойные дни её можно было увидеть далеко от Логова, где она бесцельно прогуливалась или охотилась в своё удовольствие. Будучи не намного старше Корки, ученица мага ни разу не посетила ни ночную, ни дневную стражу. Юла также не была воином, ни разу не билась с людьми. Во время сражений она всегда сидела рядом с Мудрым Шайором и, закрыв глаза, шептала что-то себе под нос. В эти минуты колдуны были будто бы во сне, и одновременно с этим – где то далеко в лесу. С помощью магии они раз за разом скрывали Логово от слепых человеческих глаз.

Поэтому Корки так задели эти слова о битвах. И, пусть она понимала, что в том числе от Юлы зависит исход войны, хвастовство она считала неуместным и оскорбительным. Собравшись с духом, охотница остановилась и тихо произнесла:

— Смотри не сломай клыки о грубые слова.

— Правда острее клыков, потому и ранит больнее, — ответила Юла, очевидно подражая Мудрому Шайору. — Или у Корки Великолепной своя правда? Тогда она пресная, ведь не имеет привкуса крови.

— Вот увидишь, настанет время, и ты возьмёшь мясо из моих рук.

— Ни за что, ведь оно провоняется слабостью.

— Ты сможешь переварить любой яд, Юла, ведь с твоего языка капает самый отвратительный из всех.

— И всё же любопытно, еда в твоих руках. Обычно она появляется там только после того, как тебя пожалел какой-нибудь глупец.

— Я не беру подачек. Я охотница!

— Откуда же ты берёшь силы? Или Воспитатель Анла научила тебя питаться пустыми надеждами?

— Можешь сколько угодно смеяться надо мной, но не говори ни слова о моём Воспитателе. Твои губы оскверняют это имя, только произнося его.

— Посмотрите! — засмеялась Юла, поднимаясь на ноги и делая шаг в сторону Корки. — А щенки, оказывается, тоже умеют злиться. Пойдёшь уже охотиться, или покажешь мне ещё пару фокусов? Получается вполне забавно.

Корки печально вздохнула и поняла, что гнев куда-то подевался, оставив её с Юлой один на один. Вместе с ним исчезла и смелость, а подбирать слова с каждой минутой становилось всё сложнее. К тому же статус ученицы Шайора давал ей неоспоримое преимущество. Иерархия в стае не позволяла охотнице спорить с магом, но помимо всего прочего, они были почти одного возраста. Для Корки это стало единственной лазейкой.

— Так ты уже уходишь? Удачи вернуться с сухими зубами.

— Я принесу добычу. Назло тебе.

— Не сможешь, — оскалилась Юла. — знаешь, что вернёшься ни с чем, но снова лжёшь себе. Откуда этот детский страх, а, Корки? Как ты думаешь, почему он не оставляет тебя, врос в кожу, словно воспалённый молочный клык. Это неприятно, так ведь? Отвечай, охотница. Расскажи мне, почему же ты так боишься убивать?

Колдунья ещё не договорила последнее слово, когда пальцы Корки нервно затряслись. В мгновение ока перед глазами пронеслась череда воспоминаний: разочарованный взгляд Большого Говаэра, насмешки и взгляды из-за угла, голод, дневные охоты, только дневные охоты. Долгие бессонные ночи, позор и снова насмешки. Первые попытки попасть в ночную стражу – самую почётную, самую ответственную. Десятки неудачных охот, бесконечное преследование добычи, но успех – ни разу. Она могла бежать целый день, ей хватило бы силы догнать любого. Но никогда не хватало смелости убить. Два года и ни одной капли крови, ни одной оборванной жизни.

Чтобы стать воином, элахейру надо убить человека. Вцепиться в горло, когтями разорвать плоть. Но в каждой жертве Корки видела себя – слабую, напуганную, жалкую. Глядя в глаза добычи, она видела смерть, тот самый тихий отблеск ночи. Охотница понимала – тьмы не существует. Это она, она сама так отражается в их зрачках. Таких разных, и всё же похожих на тот самый взгляд, родом из детства, десять лет назад.

Даже тот заяц, самый первый, его Корки тоже не убила.

Об этом знали все в Логове. Говорили приглушённо, смотря на позор стаи презрительно-сочувственно. Все знали, что охотница не могла убить жертву, и потому сама становилась жертвой. Каждый, кто хоть раз ходил на охоту с Корки, они все видели её слабость. Но никто, никто не произносил этого вслух.

— Ты, ты… — Корки хотела что-то сказать, но получилось только судорожно сомкнуть губы.

— Это ужасно, да? Бояться чего-то настолько простого.

— Ты не знаешь… не поймёшь. Ты не видела, как он смотрел.

— Жалкие людишки. А ты ещё жальче.

— В их глазах мы – чудовища. Убийцы. Я не могу… не могу.

— Знаешь, кто ты в моих глазах?

— Юла, зачем…

— Щенок, просто щенок.

— Замолчи!

— На месте Воспитателя Анлы я бы утопилась в реке, чтобы больше не видеть…

— Нет!

— … не видеть, как её любимица умирает от голода. Как жаль, как жаль. Не смотри на меня так, сухозубая. Ты не сможешь ничего сделать. Или что, убьёшь меня?

Гнев Корки разгорался, как буря, которая вот-вот разразится. Её глаза постепенно наполнялись яростью, словно два раскаленных угля. Её исхудавшее тело казалось готовым к прыжку. Корки не знала, что делать с этой внезапно возникшей силой. На миг ей показалось, что если накинется на Юлу прямо сейчас, если до самого конца будет видеть её надменный взгляд, то сможет. Сможет убить.

В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой, а лёгкий ветерок вдруг стал холодным и злым.

— Ты ведь никогда не станешь воином, — едко прошептала Юла. Корки молча оскалилась, и колдунья встретила этот жест тихим смешком. — На что ты надеешься, а, Корки? Что Геред будет носить тебе мясо до самой смерти?

— Не смей.

— Или что, недо-элахейр, позор стаи? Снова сбежишь?

Юла подошла к охотнице вплотную и посмотрела ей в глаза. В этом взгляде Корки увидела азарт, силу и вызов. Вызов, который она не могла принять.

— Убегай, — шептала ученица Шайора, звонко смыкая зубы так, чтобы звук острым лезвием пронзал воздух. — От себя не убежишь. Придётся убить, Корки. Либо кого-то из них, либо саму себя.

Казалось, лес затих. Кроме её голоса не осталось больше ничего.

— Что же ты выберешь?

— Я…

Корки хотела что-то ответить. Она сама не совсем понимала, что вот-вот скажет, какие слова вырвутся из глубин её души. Этот тихий, отчаянный полушёпот прервал низкий угрожающий рык. Рычал элахейр, причём явно в теле зверя. Охотница, находясь то ли в трансе, то ли под воздействием чар, не сразу узнала этот голос. Сначала вспомнилось Логово, его уютное тепло и холодный лунный свет. Потом – мерцание преграды, приглушённый смех и почему-то пролетающая мимо заячья ножка.

Геред.

Он кинулся на Юлу, не раздумывая ни секунды. Лапами придавил к земле и выдохнул ей в лицо всю накопившуюся злость. Его пасть ощетинилась ровным рядом острых клыков, каждый из которых жаждал крови. По лесу разнёсся яростный рык, исходящий откуда-то изнутри, из самых дальних уголков сознания, тех, что всегда были заняты диким разумом волка.

Юла поняла всё, что он имел ввиду. Всё, и даже немного больше.

— Хватит! — закричала Корки, и никто до конца не понял, к кому именно она обращалась.

Геред поднял глаза и заглянул ей в лицо.

— Р-рвать, — скорее прорычал, чем сказал он. Не так уж много слов возможно было произнести, находясь в теле волка.

— Уходи, тебе же хуже будет. Пожалуйста.

— Рвать. Рва… Тва… Тва-арь.

Охотница подбежала и, ухватившись за шкуру, резко рванула друга на себя. В руках остались только клочки тонкой, летней шерсти. Корки не знала, что сейчас произойдёт, но прекрасно поняла, что хотел сказать Геред. Он собирался добавить к этому ещё пару слов, но Юла успела раньше. В её взгляде полыхало синее пламя, отражавшее страх и азарт, слившиеся воедино. Она едко улыбнулась и воскликнула:

— К чему пытаться разрушить скалу? Сточите когти, только сточите когти!

В глазах Корки помутилось, но она успела увидеть, как пошатнулся Геред и отпрыгнул назад. Он часто дышал и трясся, будто в агонии. Из горла то и дело вырывался тяжёлый, глубокий рык, но застревал где-то между клыков, превращаясь в отчаянное бульканье.

Корки сделала только шаг, когда накатила тошнота и слабость, её ноги подкосились, и тело упало на землю. Охотница ощутила, будто на неё обрушилось тяжёлое терпкое облако, сжимая грудную клетку и заставляя бороться за каждый вдох, словно невидимые руки сжались вокруг её шеи. Сердце забилось быстрее, отдаваясь глухим стуком в ушах, а голова закружилась — мысли стали запутанными и неясными. Каждый мускул напрягся, как будто тело пыталось сопротивляться этому давлению, но силы не хватало. Корки чувствовала, как холодный пот стекает по спине, а ладони становятся грязными и липкими. Мир вокруг казался далёким и неясным, как будто он находится под водой, где звуки приглушены, а движения замедлены.

На Корки как будто уронили гору, так она это ощущала. Появилась запоздалая тревога, но она граничила с безнадёжностью, настолько сильным было давление. Тяжело было не только поднять руку – даже пошевелиться. Всё больше становился страх, и всё меньше оставалось надежды. Корки старалась не моргать, потому что с каждым разом было всё сложнее поднять веки. А она хотела видеть, как падают сверху жёлтые листья, как будто хотят засыпать, похоронить её под этим тонким кружевным ковром. И каждый лист, он тоже давил, так сильно и беспощадно, как будто ветра и не существовало вовсе.

В какой-то момент душе стало тесно в грудной клетке. Её сдавили, прижали огромным грузом, заставляя прогибаться, чтобы выдержать его. Корки вдруг ощутила невероятной силы стыд и чувство вины. Так сильно, как не ощущала никогда.

Через секунду она потеряла сознание.

Юла посмотрела на два недвижимых тела меж деревьев и почему-то испугалась. Она слегка наклонилась и прошептала только пару слов, прикрывая рот рукой, как будто придерживая тайну, боясь выронить. После чего ученица мага повертела головой, но, не увидев никого вокруг, быстро убежала к Логову.

Геред не знал, сколько времени прошло, прежде чем он очнулся. Солнце на небе почти не сдвинулось, поэтому он мог пролежать как пять минут, так и полчаса. Его мысли путались, а голова раскалывалась от нестерпимой боли. Он встал на лапы – тело ныло, как после двух бессонных ночей подряд. Геред коротко фыркнул и резко выдохнул:

— Тварь!

Никто не отозвался.

Он посмотрел вокруг – Корки тоже нигде не было.

Охотница же проснулась пару минут назад, то ли чары Юлы в основном полоснули по Гереду, то ли его собственная сопротивляемость магии была ниже. Ещё толком ничего не понимая, Корки бессознательно двигала ногами, стараясь оказаться как можно дальше от этого места. В голове до сих пор висел непроглядный туман, как будто мысли растворились и смешались в густой непрозрачный кисель. Она думала, но думала ни о чём; и на затворках сознания то и дело всплывали какие-то неясные образы, связанные то ли с Юлой, то ли с Воспитателем Анлой. Охотница пыталась понять, что же произошло, но память подводила её, вместо цельной картины подсовывая обрывки воспоминаний. Когда Корки окончательно пришла в себя и осознала, что где-то недалеко в лесу должен лежать и Геред, уже было поздно. Возвращаться она не хотела.

Неожиданно для самой себя, охотница пришла к развилке двух тропинок, слева от которых росли три старых дуба. Росли так близко, что по крепким ветвям можно было легко перелезть с одного дерева на другое. В далёком детстве это было любимым местом Корки, здесь она пряталась от Воспитателя. Здесь, в переплетении ветвей, как в коконе, она чувствовала себя спокойно, чувствовала себя дома. Она не хотела сюда приходить, ноги сами привели её.

Воспоминания на время заглушили боль в мышцах и горечь поражения. Печально улыбнувшись, Корки залезла на дерево и устроилась в сплетении дубовых ветвей. Неожиданно для себя, охотница успокоилась, смогла на время забыть злость и обиду, и будто бы задремала, только наяву.

Вокруг было тихо. Острые солнечные лучи разрезали густую крону в тех местах, где ветер уже пробил брешь огнём листопада. Шершавая, но приятная на ощупь кора дерева вдруг оказалась под рукой Корки, и она неосознанно провела пальцами по извилинам, повторяя их контур. Где-то вдалеке пела одинокая птица, и её песня показалась охотнице по-осеннему грустной. Мимо пролетела паутина, и сразу вспомнилась история с Пирен и Йонгом, но почему-то уже не показалась настолько смешной. Корки прикрыла глаза и откинула голову, направив взгляд вверх, туда, где тонкие ветки уже бы не смогли выдержать вес её тела. Наблюдая за бегом облаков, она поняла, что давно хотела вернуться к этим трём дубам. Хотела, но почему-то не находила времени.

А через полчаса сюда же прибежал и Геред.

Он был уже в человеческом облике, но запыхался так, как будто на звериных лапах прочесал половину леса. Его густые чёрные волосы намокли и прилипли ко лбу, отчего издалека напоминали сухие ломкие ветви. Своим острым носом он втянул воздух, тихо усмехнулся и окончательно остановился, переводя дух. Заметив Корки, удобно устроившуюся в ветвях, он облегчённо-разочарованно выдохнул, поднял голову и сказал, слегка повысив голос:

— Издеваешься? — крик его был больше похож на хрип. — Элахейры не залезают на деревья.

— А я залезаю. Я позор стаи, мне можно.

— Убежала-то как шустро. Обещаю, Корки, однажды я тебя догоню.

Она промолчала, сделав вид, что не слышала.

— Ты как? — снова начал Геред, смотря на неё снизу вверх.

— Я не знаю. Голова раскалывается.

— А ты думала это приятно, ощущать магию на себе?

— Геред, хотя бы ты мне объясни, что Юла сделала с нами? Это какое-то заклинание?

— Хуже, ученица мага нас нашими же эмоциями и придавила. Вот ты что чувствовала перед тем, как упасть?

Охотница задумалась и переместилась на ветку пониже.

— Тяжело было…

— Да ну, — голос Гереда звучал гораздо увереннее. — бред всё это. Должна быть конкретная эмоция, мне Воспитатель Деррис рассказывала. Вот я, например, разозлился сильно, поэтому и свалился от лихорадки. Жар, трясучка, все дела. Как будто изнутри кипел. Но это мои эмоции, Корки, мой гнев. Юла ничего не внушала, только подогрела мою злость.

— Колдуны и это умеют?

— У Шайора спроси. Я вообще не знаю, чего они не умеют. И исцеление и оскорбление, во всём эта задира преуспевает.

Корки издала звук, отдалённо напоминающий сдавленный смешок.

— Да, у неё талант.

— А ты?

— Что я? — Корки сделала удивлённое лицо.

— Тебя чем полоснуло? Страх?

— А, это… я не знаю… — солгала она, но под пронзительным взглядом друга задумалась.

Это не магия и не воздействие, это эмоция, просто очень большая, раздутая. Небо падает на неё сверху, листья опускаются на ноги, погребая под собой хрупкое тело. Трудно дышать, и душа сжимается так, что вот-вот порвётся. Веки такие тяжёлые, и взгляд постоянно хочется опустить вниз, вниз.

Знает ли Корки это чувство?

— Стыд, наверное… Мне казалось, что сейчас расплющусь и сама стану тонкой и плоской, как осенний лист.

Она оборвала речь на полуслове, вдруг осознав, что не хочет ни продолжать разговор, ни вспоминать это ощущение.

— Эй, ты живая там?

— Да, — на миг Корки отвлеклась. — Мысли никак в кучу не соберутся. Да и в глазах плывёт.

— Правильно, не надо было слушать Юлу. К ней вообще подходить лишний раз не надо.

— А сам-то?

— Что я? — он состроил притворно удивлённое лицо, передразнивая Корки.

— Сам на неё кинулся.

— Так ведь слово давал. Что с подпаленной шкурой похожу дня три. Вчера говорил, помнишь?

Он сразу пожалел об этих словах. Упоминание вчерашнего разговора заставило лицо Корки посереть.

— Слушай, Геред, — сказала она, спускаясь с дерева. — Я сегодня пыталась договориться с Йонгом. Чтобы в группу вступить. Не принял он меня, не отказал, но и не принял. Я это ясно поняла. Так что не только я считаю себя позором стаи – все так считают. Ещё бы, ни одной удачной охоты. Никаких шансов стать воином. Оскорбительный факт для любой стаи – элахейр, который не может убить.

Он вздрогнул, впервые услышав, что Корки произносит это вслух.

Охотница слезла с дерева, ступила на землю, и Геред наконец-то посмотрел на неё сверху вниз.

— И всё-таки я была права, я безнадёжна.

— Глупости всё это. Просто тебя заклятие Юлы ещё не отпустило, вот и лезут в голову ненужные мысли. Забудь о них, Корки, и о колдунье забудь. Хочешь, мы вместе с Йонгом поговорим? У него нет права отказать, я же знаю. А хочешь, — Геред хитро улыбнулся. — будем охотиться без него?

— Развалишь группу? — ужаснулась она.

— Зачем? Просто уйду. Скажу, мол, следить за тобой буду. Как в детстве, помнишь?

— Охотиться вдвоём?

— Ну да. Это я ещё вчера придумал. Светлая мысль, правда?

Корки коротко кивнула, не обращая внимания на его слова. У элахейров не было принято охотиться в парах, существовали либо группы, либо одиночки. Это зависело от возраста элахейров, их опыта, стиля охоты. Немаловажную роль играло и понятие выгоды. Так как мясо в первую очередь распределялась между добытчиками, группы создавались немногочисленные: пять-шесть охотников. Если охотники решали выйти на охоту большим числом, то, даже при удачном исходе, мясо приходилось делить поровну, поэтому доставалось мало. Самые же опытные, матёрые воины, пережившие с десяток сражений, предпочитали охотиться в одиночку в первую очередь для того, чтобы не делиться добычей. Это было их неоспоримым правом и главным аргументом перед Большим Говаэром. С Корки всё было по-другому: она не примыкала ни к одной из групп, потому что никак не могла себя заставить отнять жизнь у кого бы то ни было, даже у белки. Она охотилась одна не из-за собственного мастерства, а от безысходности. Но даже в самые безнадёжные моменты она не могла помыслить о том, что сейчас предлагал Геред.

Главное условие существование группы – наличие предводителя, ярко выраженного лидера, который бы командовал всеми остальными элахейрами. Приказы такого главаря выполнялись с той же чёткостью и быстротой, как приказы самого Большого Говаэра, вождя стаи. А в группе из двух, может ли кто-то стать главным? И даже если может, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Элахейры не охотятся в парах, — произнесла Корки, с сомнением посмотрев на друга. — никто в стае так не делает.

— Ну да, а ещё никто не лазит по деревьям, — усмехнулся Геред. — И что?

— Нам попадёт от Большого Говаэра, да что там, даже от Мудрого Шайора попадёт. Мне-то не впервой, а вот тебе…

— Не попадёт! Если принесём добычу, нам никто и слова не скажет. Уж поверь.

Корки колебалась.

— Один раз. Чего тебе стоит? Никто не бегает по лесу так, как ты. Ты загоняешь, я ловлю. И никаких насмешек, никаких драк, никаких ягод. Только мясо, много мяса. Тебе не придётся никого убивать, это буду делать я. Ну так что, по рукам?

Корки улыбнулась. Из всей стаи Геред был единственным, кто мог говорить об этой её слабости без презрения и упрёков. «Убийство» из его уст звучало так же обычно, как «озеро» или «ночь». Поэтому охотница подумала ещё немного, качнула головой и согласилась.

Глава 6. Замок.

За пару часов до ужина всегда возникает необходимость чем-то себя занять.

Остаётся слишком мало времени для того, чтобы начать изучение новой книги, поупражняться в магии или вздремнуть. И слишком много времени для того, чтобы и вовсе не начинать никакого дела, окунувшись в собственные мысли. Последний вариант меня устраивает меньше всего. Я давно решил все терзающие меня проблемы, поразмышлял над словами Господина Эншуриила и даже составил план дел на следующий день. Я бы мог мечтать, но какие мечты могут быть у ученика мага? Снова открыть окно, запуская в комнату не только холодный воздух – Урбус. Его гомон, его слухи и песни, музыкой к которым давно стал звон клинков. Его неотёсанные, простые идеалы, к которым может стремиться солдат, но не колдун. Впустить в голову этот лёгкий пьянящий ветер? Грубая, непростительная ошибка.

В результате я сдаюсь и снова сажусь за скучную книгу.

Взгляд скользит по страницам, тщательно просматривая каждое слово. Слова складываются в предложения, те формируют какую-то мысль. Я произношу про себя каждую строчку, пытаюсь впитать этот смысл, проникнуть в суть написанного. Я даже что-то запоминаю. Но одновременно с этим начинаю думать об Охоте и солдатах, о приближающейся зиме, о комнате Господина Мага, о чём угодно, только не о том, что читаю. Я злюсь. Пытаюсь вернуть себе власть над разумом, но каждый раз срываюсь. Глупые, глупые мысли.

Зачем только надеялся?

В конце концов я начинаю думать о том, что снова начал о чём-то думать. Слежу за течением собственной мысли, будто пытаюсь пройти по скользкому полу, ни разу не наступив на стык гладких каменных плит. Это так забавно, наблюдать за тем, как обрывки слов перетекают из одного в другое, то выстраиваясь, то не выстраиваясь в цельную фразу. Одна картинка заменяет другую, но этот переход вовсе не резкий. Словно капли дождя на крышах домов стекают вниз, соединяясь друг с другом так, что уже не понятно, которая из них застыла на месте, а которая упала, тихо стукнувшись о голову случайного прохожего. Нет, мысли не обрываются, они перетекают друг в друга, заменяют предыдущие, но очень тонко, незаметно. Мне может казаться, что я всё время думаю об одном и том же, а на самом деле я сменил с десяток тем, абсолютно не связанных между собой. И если я вдруг захочу вспомнить, о чём думал час назад, то уже не смогу вернуться в начало цепочки, как капля дождя не может стечь по крыше вверх и улететь назад, в тяжёлое облако.

Нет, в собственной голове мне вовсе не тесно, хоть образы там петляют и путаются, словно змеи. Но каждый закуток этого лабиринта давно мне знаком, а значит – привычен. Это как с замком, он кажется необъятным, если впервые попадаешь внутрь, но становится невозможно маленьким, если прожить в нём двадцать два года. Хотя, что такое двадцать два года для того, о ком в городе говорят «магия вместо крови»?

Время. Я неожиданно для себя улыбаюсь какой-то торжественно-победной улыбкой. Я бы ничуть не удивился, если бы вдруг оказалось, что люди не могут вот так сидеть и думать ни о чём. Что их жизнь слишком скоротечна, чтобы успеть задуматься о ней. Словно короткий пронзительный звук – пока ты осознал его существование, он уже затих, растворился в тишине. Или наоборот, слился с тысячей таких же странных выкриков, не имеющих смысла. Слышал ли его человек? Конечно, слышал. Но не успел понять и ощутить. Не улыбнулся собственным мыслям, не прикрыл глаза от удовольствия. Жизнь мага, она не просто дольше, она глубже, она преисполнена знаний и силы. У колдунов есть время подумать, поэтому они могут создавать новые заклинания, брать учеников, писать книги. Опять же, пятая заповедь: «маги бессмертны», что бы это не значило. В библиотеке Господина Мага хранится столько жизнеописаний, столько свитков, повествующих о Войне Вознесения. Маги помнят историю, помнят свою жизнь и жизнь друг друга, а люди… разве можно запомнить отрывистый птичий крик? Они пересказывают только байки и легенды, настолько прекрасные, что не могут быть правдой. Почему же тогда книги из библиотеки Главы города заставляют меня зевать, а простые городские сказки возвращают к жизни? Что такого в этих незамысловатых сюжетах, почему они находят отклик где-то глубоко внутри, хотя на первый взгляд совершенно не имеют смысла, совсем как песни Фортоса. Люди, они такие странные.

Люди ли?

Я ловлю себя на мысли о том, что совсем перестал следить за логикой размышлений. Когда я перескочил с одной темы на другую? Не хочу вспоминать. Поток образов прерывается, и я снова ощущаю медленное течение времени. Лёгкие, лёгкие песни… может попробовать снова сочинить пару строк, как тогда, на кухне?

Ученик мага Лиин, о чём ты думаешь?

Я обречённо вздыхаю, откладываю в сторону справочник о ядовитых грибах и встаю из-за стола. Знаю, что в мою комнату не зайдёт Господин Эншуриил, и мне незачем притворяться, будто читаю, выполняя его указание. А Тит, серый, как мышь, Тит, если и пролезет в комнату, то застынет на пороге, не в силах поднять глаза. Нет, я обманываю вовсе не случайного гостя, эта видимость нужна мне самому. Мол, я вовсе не бездельничал, я проводил время с пользой. Фортос бы сказал, что я «договариваюсь со своей совестью», но только, что такое совесть?

Осень. Я чувствую её запах, она всегда пахнет холодом и печалью. Там, за восточной стеной Урбуса, я бы увидел скромные деревенские сады с созревшими яблоками и опавшими листьями. В этом году собрали небывалый урожай капусты, я слышал это из разговорах служанок. Я хорошо знаю вкус капусты, тушёной с мясом, но, ни разу не видел грязного, только сорванного кочана, пахнущего землёй и травой, каким его описывали жители деревни. Не знаю, стоит ли мне сожалеть об этом, многое ли я потерял. В конце концов, человек может прожить всю жизнь, ни разу не увидев настоящей магии. К примеру, на юге Объединённого Королевства, где никто не знает, что такое Охота, кто такие оборотни. Там у колдунов нет причин выставлять свою силу напоказ, к тому же, четвёртая заповедь. Не использовать магию попусту. Жизнь в тех краях спокойная, размеренная. Маги передают знания, управляют городами, а людям остаётся только ждать подходящего случая, или идти к слабым деревенским ведьмам, чтобы хоть одним глазом увидеть руну или волшебный свет. А потом эту память передают детям, описывают заклинание во всех красках. Бессмысленно. Ни разу не увидев, это невозможно представить. Многое ли теряют такие люди? Жалею ли я их?

Как ни стараюсь, я не могу ответить на этот вопрос.

А если бы я выглянул за западную стену города, увидел бы только Равест, от горизонта до горизонта. Начальник Роанг говорил, что в лесу всегда темнее, но одним взмахом руки я смог бы развеять и этот мрак. Знаю, что есть заклинания, позволяющие залечить раны или снять усталость. Отпугнуть зверя, обратить против него силы земли и воздуха, ранить или даже убить. Я уверен, такие сочетания рун существуют. Ни одного из них я не знаю, но мог бы выучить, это намного полезнее, чем читать о ядовитых свойствах грибов или о жизни мага Линдола, погибшего на войне двести лет назад. В чаще леса мои заклинания стали бы надёжной опорой для всех отрядов. Если бы только Господин Эншуриил показал мне хотя бы одну боевую руну…

Почему же на Охоту не берут колдунов? Почему ученик мага не может стать и солдатом?

Я думаю о том, что такие мысли мне совсем не нравятся. Уж лучше бы прогулялся по коридорам или начал петь. Губ касается едва заметная усмешка. Со стороны мои мысли могли бы выглядеть забавно.

Я не знаю, сколько времени просидел за книгой, бесцельно листая страницы. Я не знаю, долго ли стоял без движения посередине комнаты, погружённый в размышления. Поэтому остаётся слабая надежда на то, что ужин уже готов.

Открываю дверь, раздражённо отмахиваясь от надоевшей первой заповеди. Да, все маги подчиняются Королю и Королевству. Объединённому Королевству, из всех городов которого я видел только Урбус – и тот, не совсем город, а застава. Из всех замков я заперт именно в этом, из всех магов знаком только с Господином Эншуриилом. Так какой прок от меня Королевству, если я даже не знаю, как выглядит Король? Никогда не видел его тронного зала в столице, именуемой Хладмиарр. Даже саму столицу я не посещал. Самая важная заповедь – самая маленькая дверь. Странное совпадение.

Совпадение ли?

Я не иду на кухню, не хочу лишний раз натыкаться ни на грузную дверь, ни на ворчливых поварих. Я спускаюсь только на второй этаж, пройдя ровно сорок две ступеньки, поворачиваю по коридору направо, к комнатам слуг. Здесь довольно шумно, но разговоры утихают, стоит мне появиться из-за поворота. Мне кланяются в пол, я киваю одними глазами и печально улыбаюсь:

— Добрый вечер.

— Юный господин, как вам спалось сегодня?

— Хорошо, — отвечаю я, стараясь не обращать внимания на то, что такой вопрос не совсем уместен.

— Что привело вас сюда?

— Мне нужен Тит.

— Он чем-то не угодил вам, Господин Лиин? Только скажите, мы его хорошенько накажем.

Я слегка опускаю голову, не до конца понимая, действительно ли эти четыре служанки хотят выпороть мальчишку, или наоборот, выгораживают его? Боятся, что я придумаю более изощрённую кару.

И кто из нас теперь жестокий?

— Вам не стоит наказывать моего слугу. Я сделаю это сам, если потребуется.

— Конечно, Господин Лиин… — произносят четыре голоса, объединённые интонацией покорности и страха.

Вот снова. Господин… Такое обращение уместно только в отношении Главы города. Я думаю о том, что служанки, раньше скрывавшие Тита от моего предполагаемого гнева, теперь испугались за собственные шкуры. Это видно по их взглядам, как бы женщины ни старались спрятать глаза. Господин… Ученик мага Лиин, я всего лишь ученик мага. Ни одного боевого заклинания, только ядовитые свойства грибов. Если бы слуги знали это, стали бы они относиться ко мне так же почтительно?

Женщины не поднимают глаз. Я киваю им, слегка опуская уголки губ. Уверен в том, что каждая заметила этот жест.

Ещё несколько шагов, и я легонько толкаю дверь в комнату прислуги. Тонкая, почти невесомая дверь. Оттого ли это, что к ней я ещё не придумал заповеди?

Трое слуг склоняются в почтительном жесте.

— Юный господин…

Хотя бы не Господин Лиин.

— Спасибо. Мне нужен Тит.

Тит выпрямляется, но избегает смотреть мне в глаза. Я хочу попросить оставшихся двух: старика и девушку, на время покинуть комнату, но они и так стараются скрыться, пятясь, отступают к двери. Думаю о том, что все они, очевидно, уверены в том, что я пришёл отчитать Тита за провинность. По другой причине маг не спустился бы на второй этаж. Хотя, что странного в том, что господин пришёл проведать своего личного слугу?

— Что вам угодно, юный господин? — приторно-вежливо спрашивает мальчишка.

— Для начала убедись, что за дверью никто не подслушивает.

Я произношу это достаточно громко, чтобы в коридоре тоже было слышно. Тит кивает и выходит из комнаты. Я всё ещё вижу его ботинки через щель между полом и дверью. Думаю о том, что мыши-полёвки могут протискиваться в очень узкие щели. А этот мальчишка-слуга с серыми волосами, он ведь тоже похож на мышь. Кланяется так низко, будто хочет сложиться пополам, стать маленьким и юрким, пролезть под дверью. Или протащить в это отверстие что-то ещё.

Он возвращается. Энергично качает головой.

— Никого и не было.

— Хорошо, — я знаю, что он лжёт. В замке слишком мало слухов, а маги слишком близко. Но Тит не боится врать мне, он понял, зачем я повысил голос. С этим мальчишкой у нас свои секреты.

— Вы пришли слишком рано, юный господин. Я не успел достать книги.

— Жаль… неужели ни один торговец не привозит их в город?

— Привозят оружие. Готовятся к Охоте, а книги… В Урбусе никто не стал бы тратить деньги на них, — Тит делает паузу и поспешно добавляет. — Кроме вас, разумеется.

— Это грустные вести, — я не хочу и не умею скрыть такую досаду. Придётся читать жизнеописание хвастливого мага, жившего двести лет назад.

— Я попросил торговца, — мальчишка спешит меня успокоить. — заплатил вперёд, он обещал найти что-нибудь в Хладмиарре. Уверен, столица щедра на такие диковинки. Щедрее, чем Урбус.

— Хорошо, — я довольно потираю руки. — Спасибо Тит.

— Рад служить. Что-то ещё?

Я не до конца понимаю, действительно ли слуга хочет помочь мне, или мягко намекает на то, что мне, ученику мага, тут не место. Не понимаю, и не хочу понимать. Поэтому неопределённо киваю, и неожиданно для себя вспоминаю одну странную мысль.

Неожиданно ли?

— Скажи, Тит, а ты умеешь петь?

— Петь? — мальчишка явно удивляется. — Умею… немножко.

— Много песен знаешь?

Слуга мнётся, не зная, какой из ответов принесёт ему больше пользы.

— Не подумай лишнего, — теперь я спешу успокоить мальчишку. — Я просто люблю ваши, людские истории. А песни, это ведь тоже истории, да?

— Это скорее сказки, — признаётся Тит.

— Всё равно. Сможешь записать для меня несколько песен? Я почитаю их вместо книг.

— Я… не умею писать, юный господин…

Ученик мага Лиин… куда тебе до Господина. Слуг не учат грамоте, и ты это знал.

— Прости, Тит. Тогда можешь просто спеть, я с первого раза запомню. У меня хорошая память.

Мальчик ещё выше вскидывает брови, но кажется, он уже устал удивляться. Мои просьбы всегда звучали странно, обитатели замка давно успели привыкнуть к этому. Нас с Господином Магом никогда не мерили по нормам города.

Дверь на кухню, вторая заповедь. Маги – не люди.

— Сейчас спеть?

— Да. Если не занят.

Тит обречённо вздыхает. Никакое занятие не сравнилось бы с приказом мага.

— Я не очень много песен знаю. Вам какую? Могу про войну, или про Год кротовьих нор.

— На свой выбор.

Я опускаюсь на узкую деревянную лавку. Лавка шатается, не привыкшая, чтобы на ней располагались маги.

Тит полминуты напряжённо думает, потом набирает воздуха в грудь и начинает петь. Его голос звучит совсем по-детски, неокрепший и тонкий, он старательно выводит каждое слово, чтобы угодить. Кроме Фортоса, до сих пор никто не осмеливался петь при мне, и я слышал только громкие городские баллады в день праздника Охоты. Но и те доносились до окон моей комнаты скорее неясным криком, чем песней. Поэтому сейчас я вслушиваюсь в каждое слово, пытаясь уловить и ритм и историю одновременно:

Начнётся, будто сказка на ночь детям

История, что расскажу я вам.

Тит старается петь чётко и торжественно. Он рассказывает о далёком Королевстве, в котором праздновали рождение долгожданного наследника. Описываемая картина совершенно не похожа на гулянки в Урбусе. Еда, напитки, сладости, песни и танцы, громкий смех и искренние пожелания счастья. Я успеваю подумать, что это будет одна из тех светлых сказок, которых так много, и которые настолько прекрасны, что не могут быть правдой, но Тит неожиданно делает паузу, и начинает петь намного тише и печальнее:

Но даже в сказках не всесилен свет,

И не всегда весёлые в них песни.

Несут гонцы печальное известье:

Война жестока. Принца больше нет.

Принцессе без супруга свет не мил,

Никто помочь не в силах её горю.

И на отца дитя оставив, вскоре

Несчастная покинула наш мир.

Свой дар тогда использовал король

И будущего приоткрыл завесу:

«Для радости ещё найдётся место

Наследник в том сыграет свою роль».

В песне нету ни слова «маг», ни слова «колдун», но я сразу понимаю, что за дар имеется ввиду. Эта история перестаёт мне нравиться, но останавливать Тита я не желаю, слишком уж он старается. Я больше не вникаю в странные рифмы и обещаю себе воспринимать сказку вполуха. Так я прослушиваю длинный рассказ о том, что в этой королевской семье каждый обладал подобным «даром», и эти силы шли от каких-то лесных духов. Старый король, как уже было сказано, умел заглядывать в будущее, его младшая дочь – разговаривала со зверями (до чего наивная магия), а старшая – обладала «силою видений».

То, что под видениями имеются в виду иллюзии, я догадываюсь не сразу.

Следом за этим сказка принимает знакомый поворот: наследник молод, король стар, а его старшая дочь очень властолюбива. Конечно же, она жаждет занять трон, но в этом ей мешает маленький племянник. Чтобы извести его, ведьма в течение многих лет насылает на ребёнка ужасные кошмары:

От иллюзий не сбежишь, я всегда с тобой.

И навечно станет страх – верный спутник твой.

Я уйду, отступит ночь, унося кошмары прочь.

Лишь когда ты вовсе

Милый не проснёшься.

Эту часть Тит поёт зловёщим полушёпотом, а я стараюсь скрыть недовольство. Так вот, как простые люди видят нас, магов. Получается, вторая заповедь права? Тяжёлая, грузная дверь.

История продолжается: проходит несколько лет и мальчик вырастает. Ему пора бы обрести свой «дар», но в наследнике нет и капли магии. К тому же, он слаб, запуган и нем. За всю жизнь никто так и не услышал от него ни одного слова. По дворцу расходится слух, что этот мальчик и вовсе не королевского рода, раз духи не благоволят ему.

Тит поёт так хлёстко и обидно, что мне самому становится не по себе.

На этом сказка не оканчивается. Мальчик сбегает из дворца, скитается по миру, пока его не подбирает добрый старик. Вместе они ходят по городам, стрик поёт песни, а горе-наследник слушает их с таким упоением, будто нет и не было на свете ничего прекраснее. Постепенно страхи и кошмары, навеянные злой ведьмой, теряют силу, и мальчик заново учится жить. Он возвращает себе несправедливо отнятый голос, вместе с утерянной смелостью:

Я больше не хочу бояться, я больше не могу молчать.

Внутри меня так много песен, но взаперти им очень тесно.

Рукою провожу по струнам и слышу, как они звучат.

Я больше не хочу бояться и оставаться бессловесен.

Я на время забываю о том, что не хотел слушать эту историю. Тит, похоже, видит это и начинает петь ещё старательнее.

Вопреки моим ожиданиям, сказка не оканчивается на этой радостной ноте. История принимает новый оборот: мальчик обнаруживает у себя магический дар – силу слова. Набравшись смелости, он возвращается в родное Королевство, чтобы освободить народ от злой ведьмы. Ночью он выходит на улицы города, и начинает петь колыбельную:

Заходит солнце за моря, палит багрянцем небосвод,

Не слышно больше пенья птиц, и звёзды на небе горят.

Хоть тьма не так уж и страшна, но днём о ней не говорят,

Так пусть же, каждая душа во сне спокойном отдохнёт.

Ловлю себя на том, что стараюсь тише дышать. Что-то похожее я помнил ещё в детстве, в том далёком детстве, которое было «до замка». Тихая, мелодичная песня, которую я иногда слышу в своих снах. Теперь я буду думать, что это тоже колыбельная. Другая, но колыбельная.

Потух огонь в глазах детей, забыли люди доброту,

Укрыла ведьма как крылом вас паутиною сетей.

Но в каждом сердце поутру зажгу я тысячи свечей.

Вы улыбнётесь мне сквозь сон, когда я мимо вас пройду.

Люди во всём городе засыпают, а мальчик идёт дальше и дальше, пока не подбирается к замку ведьмы. Он хочет сразиться с ней, чтобы освободить и духов, которые не хотят служить злу, и народ, который давно устал от тирании тёмной королевы. Мальчик бросает вызов тёте, и завязывается поединок, цена которого – жизнь и престол. На этом моменте Тит старается менять голоса внутри одной песни: строчки ведьмы он поёт высоко, хрипло, отрывисто; а строчки мальчика – твёрдо, уверенно, мелодично.

— Моя сила - вся в моих словах!

— От моих видений потерпишь крах!

Сотни привидений против слов?

— Я уже давно к этому готов!

— В глубине души твоей есть страх.

— Не поможет он тебе никак.

— Твой конец я вижу сквозь туман!

— Это - видений обман!

По тексту и манере пения видно, как мальчик постепенно, строчка за строчкой одерживает вверх. Битва заканчивается. Ведьма падает на пол замка, сражённая силой слова. Тит делает паузу: трагичную, торжественную. Произносит последние слова:

И приведения рассыпались в осколки,

От этих слов вновь стала даль ясна,

И ведьмы заклинания умолкли,

А люди вдруг очнулись ото сна!

Тит замолкает, тяжело дыша. Я поднимаюсь с лавки, поражённый до глубины души.

— А что дальше? — спрашиваю я, забыв о предписанной мне вежливости.

— Это конец, юный господин. Ведьма погибла. Королевство спасено. Добрая сказка.

— Ты много таких знаешь?

— Таких длинных наверное больше и не знаю. Вам понравилось, да? Я так и подумал, раз про магов…

Мальчишка обрывает фразу, заметив мой взгляд. Про магов… Сотни книг, тысячи имён. Великие колдуны, короли, полководцы, заклинатели. Я могу назвать многих из них, могу описать их жизнь и вклад в развитие Объединённого Королевства Урнеандринг. Книги заклинаний, труды их жизни. История создания каждой связки рун. Войны, бесчисленное количество войн, множество построенных городов и ещё больше – сожжённых. Беспристрастная и беспощадная История с самого начала времён, это – про магов.

История Тита – она другая. Там есть Король и наследник, есть чудесный «дар», есть борьба и простая жестокость по отношению к слабому. Но это песня не про магию, нет. Ни одного имени, ни одного заклинания. Всё это заменено чем-то другим, тем, чего я пока не понимаю, но когда-нибудь непременно пойму. Слишком много неизвестного в этой балладе, еще слишком много…

Я обещаю себе запомнить эту историю и обязательно обдумать её.

— Спой ещё, — прошу я, и слуга мнётся на месте, как будто хочет растоптать плохо скрываемое недовольство.

— Только короткую, — соглашается мальчишка. Я поздно вспоминаю о том, что уже пора относить ужин, а отказать магу Тит не может.

Он запевает что-то самобытное, деревенско-ребяческое:

Над деревнями и над городами

Ветер-бродяга по небу гуляет.

Смотрит на гнёзда, что птицы совьют,

Слушает песни, что люди поют.

Я расслабляюсь, подумав, что это одна из простеньких городских песен. Люди сочиняют их к любому хоть сколько-нибудь значимому событию, будь то сбор урожая, наступление весны, рождение сына, свадьба или Охота. Про Равест и оборотней стихов наверняка сложено столько же, сколько баек. Но ни одна из них не похожа на эту лёгкую, плясовую песню. В воздухе годами витало слишком много ненависти для того, чтобы я не научился отличать её с первого взгляда. Здесь её не было.

Пока я размышляю о лесе, Тит успевает допеть.

Эта история, к моему удивлению, была не такой простой. В песне рассказывалось о древнем старце, который сидит на вершине горы и пишет книгу: Историю Мира. Он пишет с самого начала времён, и будет писать до тех пор, пока не настанет тьма. А ветер, тот самый «ветер-бродяга», всего лишь помогает летописцу с этой трудной работой. Собирает истории со всего света и рассказывает хозяину, да не просто хозяину, заклинателю.

— Легенда так и называется «О заклинателе ветра». Получается, тоже про мага.

Улыбаюсь, чтобы не выдать досаду. Ученик мага Лиин, даже песни тебе поют, и те про магию.

— Нет такой руны, чтобы поговорить с ветром, Тит. Ветер вообще не умеет ни слушать, ни разговаривать.

— Это сейчас нет такой руны, — уверенно заявляет мальчишка. — А раньше может и была. Или раньше ветер был другой. Легенды не врут, мне так бабушка говорила.

«Это наши легенды не врут», — хочу сказать я, но сдерживаюсь. Потому что люди не умеют передавать знания. И переписывают свои истории гораздо, гораздо чаще.

— Колдун на горе… Записывает историю мира… В таком случае, он старше любого мага, и знает всё на свете. Такого не может быть, это вымысел. Если бы существовал настолько сильный заклинатель, об этом бы все знали.

— Простите мне мою наглость, юный господин, — Тит задумывается, явно подбирая слова. — Если бы вы были очень старым и еще более мудрым, разве вы бы не сделали всё, чтобы скрыться от посторонних глаз?

Я невольно улыбаюсь, понимая, что не смогу честно ответить на этот вопрос. Даже самому себе.

— Всё равно, это сказка. «А ветер, как пёс, вдруг запрыгнет ему на колени». Ветер не может прыгать, тем более на кого-то. Как ты это себе представляешь?

— Как, пёс… — мальчик пожимает плечами. — Вам когда-нибудь пёс на колени запрыгивал?

Я обрываю фразу резким взмахом руки.

— Спасибо, Тит. Мне пора нести ужин Господину Эншуриилу.

Слуга вздрагивает и поспешно кланяется.

Я ухожу, закрыв за собой тонкую дверь в комнату слуг. В коридоре всё-таки стоят двое мужчин, но я не могу с уверенностью сказать, что они подслушивали. Скорее всего, им просто понадобилось что-то внутри. Лёгкая дверь, почему только без заповеди? Задумываюсь о том, что, если бы мне пришлось выбрать заповедь для этой двери, какой бы она была. Седьмая заповедь: ветер не умеет прыгать?

С первой песней всё понятно, это добрая история, каких у людей много. Тяжёлый бой, в котором зло всегда оказывается повержено. И не просто чем-нибудь, а песней, хотя, что песня против острого клинка? Пустой звук ничего не сделает, когда в глотку вцепились крепкие зубы оборотня. Он застрянет в горле, не успев родиться, его никто не услышит, он ещё ничтожнее и слабее, чем тот крик, который и есть вся человеческая жизнь. Коридоры – змеи. Они сплетаются над головой, смыкаются, поглощают сами себя. Они душат, но мысли душат сильнее, даже мысли сильнее звука, а что такое слово, как не высказанная мысль? Сила слова, разве такая бывает…

Магия не поддаётся людям, или люди не поддаются магии. Люди верят в говорящий ветер, в духов, с их «дарами», в хороший конец каждой сказки. Если бы оборотней можно было убить словами, разве стал бы я молчать? Я, ученик мага Лиин, который никогда не поднимет ни меча, ни волчьей головы, ни кубка. Была бы у меня хоть какая-то сила, но силы нет, есть только мысли, которые можно облечь в слова, но от этого совершенно никакого толка. Слова ранят, но ранят не смертельно; они могут подбодрить, но не исцелить тело. На это способны только руны, а магия без рун – ничто.

Магия ли?

Нет, с первой песней всё понятно, она придумана теми, кто хотел верить в счастливый конец. Её поют, чтобы никогда не угасла надежда на добро, которое побеждает зло. Слепая вера, эта глупая сила, берущаяся из ниоткуда. Люди такие странные, но они ищут свет в сказках, если не находят его в жизни.

Опять же, в лесу всегда темнее.

Лестница. Ровно двадцать пять ступеней. Я спускаюсь вниз, чтобы забрать холодный серебряный поднос. Пахнет жареной птицей, но я не смотрю на еду, не здороваюсь с Фортосом, все мои мысли занимает совсем другое.

А ветер, как пёс, вдруг запрыгнет ему на колени,

Шепча заклинателю тайны неведомых слов.

В жилища людские заходит он без приглашенья

С собой унося тишь ночную и гул голосов.

А он ведь заходит, без приглашения заходит, как маг в любую комнату замка. Попробуй его не впустить – ударит духотой. Ветер может толкнуть, может порезать кожу, но не может слушать, не может шептать. Он врывается через окна, запутывая не только волосы – мысли. Я думаю об этом, когда снова подхожу к тяжёлой двери и понимаю, что, входя, пропустил вторую заповедь. Забыл о ней, а стоило бы помнить. «Маги – не люди». Люди – не маги, и песни у нас разные, и книги у нас разные. Когда я открывал дверь на кухню, в моей голове должны были прозвучать эти слова, сказанные его голосом. Голосом Господина Мага. Почему же заповедь пропала, утонула в бездне сознания? Неужели я заглушил её своими мыслями?

Мыслями ли?

Я снова толкаю грузную дверь. Третья заповедь: «Чтобы стать магом, надо забыть о том, что был человеком». Был человеком… был ли я когда-то человеком? Нет, я родился магом, я всегда был магом, я всегда жил в замке, я всегда читал скучные книги и носил яства для Господина Эншуриила. Я с самого рождения знал, что мне не стать солдатом, я с самого первого дня понимал, что мой удел вовсе не сталь клинка, а колкие грани рун. Оковы, оковы. Попытайся разорвать, попытайся, но они острее меча и ранят больнее. Я всегда был колдуном, просто эту силу заперли в хрупком теле человека, а потом человека сожгли, и из пепла восстал маг. Человек был слаб, поэтому он был не нужен. Всё человеческое делает нас уязвимыми. Люди, они такие странные. Люди – не маги. Я – не человек, человека давно убили…

Убили.

Кого из нас на самом деле заперли?

Я ли мёртвый человек, в котором был заперт колдун, или я колдун, в котором теперь заперт человек? Если мою душу не выжгли, её просто замуровали здесь, в этом теле, в этом замке. Чтобы стать магом, надо отказаться от привязанностей, отказаться от эмоций, отвергнуть пустые сказки и песни, навсегда попрощаться с бессмысленной надеждой и скоротечностью жизни. Чтобы стать магом, надо забыть… Что меня заставили забыть? Что я забыл такого, что теперь не понимаю, почему ветер должен уметь запрыгивать на колени?!

Я спотыкаюсь с подносом в руках, впервые в жизни. В голове должна появиться мысль о том, что ужин Господина мага стоило бы укрыть защитным барьером. Должна появиться, но она не появляется. Еда может остыть, но вместо неё я смотрю на шершавые стены. Тёмные, серые. На этой стороне замка солнце уже потеряло силу, ещё немного, и совсем стемнеет. Редкие тени пролетают мимо, и я не знаю, люди это или же просто повороты коридора. Если бы змеи сомкнули пасть над моей головой, осмелились бы они меня проглотить? Конечно, нет. Потому ли, что я, ученик мага Лиин, сильнее их?

Потому ли, что я всего-навсего отравлен?

Лестница. Всего пятьдесят ступеней. Слуги шарахаются от меня, как от прокажённого. Сразу чувствуют, что я могу врезаться не только в человека – в стену. На грубых камнях играют последние отблески заката. Солнце пробирается в замок через окна, попутно очерчивая тёмные впалые глаза горгулий на внешних стенах. Свет не проникает туда даже в полдень, но сейчас мне кажется, что каждое из чудовищ смотрит на меня и смеётся. Они заглядывают в окна и трясутся от смеха, мелко подёргивая крыльями. Рваные, рваные крылья.

Ученик мага Лиин, ты открываешь дверь в западное крыло!

Четвёртая заповедь: не использовать магию попусту.

И пока ветер над миром летает,

Мудрый колдун все истории знает.

Скрыт он от тьмы и от зла защищён

Летопись пишет с далёких времён.

И пока старец над книгой склонился,

Чистые в ней остаются страницы,

Служит ему, облетая весь свет -

Ветер-художник и ветер-поэт.

Я не знаю, чей голос в голове звучит громче: Господина Эншуриила, или Тита. «Ветер-художник», причём здесь вообще художник, он ведь пёс? Слушающий, говорящий. От какого такого зла защищён старик, какая тьма вообще может угрожать магу, который старше самого мира? Я не понимаю, я ничего не понимаю. Я хочу спросить об этом Главу города, но не уверен, что тот станет мне отвечать. Что хоть кто-нибудь в этом замке сможет мне ответить.

Сможет ли?

Снова ступени. Восемнадцать, нет, семнадцать, точно семнадцать. Два поворота, всего два поворота, и я забуду об этих странных песнях, перестану думать о людях и обо всём, что с ними связано. В комнате Господина Мага сразу забывается всё человеческое, там даже стены состоят из рун и заклинаний, там на столе переплетаются замысловатые знаки, там мысли тоже путаются, но их путает не город, а знания. Я возьму самые скучные книги, я прочитаю каждую по два раза, только бы не слышать эти строки в голове. «Шепча заклинателю тайны неведомых слов». Тайны в магии, они в рунах, в тех знаках, которые чертят и мои руки тоже. Заклинатель знает все слова, но слова не ранят, слова не могут убить человека, который уже мёртв, который уже и не человек вовсе, а маг – высшая форма жизни.

Вот и дверь в комнату Господина Эншуриила. Я останавливаюсь на минуту, задерживаюсь по привычке, но даже не стараюсь поправить смятую одежду или заправить выбившийся локон. Пятая заповедь, последняя заповедь: маги – бессмертны. Потому что умирают дважды.

Не заперта. Как всегда.

Дверь распахивается, и я делаю шаг внутрь. Спешу ворваться в мир, успевший стать привычным, хотя смутно догадываюсь, что это мне уже не поможет. В этой комнате никогда не пели песен, она ни разу не слышала ни гимнов, ни колыбельных. Даже сказки здесь заточены в сухие исторические книги, даже легенды описаны скупо. Здесь просторно и тихо, но здесь я заперт, заперт. Губы шевелятся сами, я произношу эти слова, ещё до конца не зная, что именно хочу сказать.

Маг будто бы меня не замечает.

— Господин Эншуриил, могу я попросить…

Глава 7. Город.

— …могу я попросить тебя рассказать сказку на ночь?

Над городом сгущаются сумерки. Солнце уже зашло за горизонт, и пришло время детям отправляться по домам. Они расходятся неохотно, останавливаясь на каждом шагу, чтобы обменяться последними фразами и впечатлениями о прошедшем дне.

Сегодня Улина не выходила на улицу: после той истории с Нейоном она получила хорошую взбучку, и была вынуждена несколько дней находиться дома, взаперти, помогая матери с работой. Это наказание казалось бесконечным, и время тянулось медленно, как густая патока. Каждый час казался целым днём, а каждое мгновение – вечностью. Но вот последний день её заключения уже подходит к концу, и девочка всеми силами пытается ускорить события. Она готова даже лечь спать пораньше, лишь бы поскорее наступило завтра, и она смогла вновь выйти на улицу. Арон такого рвения не разделяет.

Вечернее спокойствие окутывает маленькую комнату, погружая её в мягкий полумрак. Вдоль стены стоят две узкие кровати, застланные грубой, но чистой льняной тканью. Одна, поменьше – для Улины, расположена ближе к двери, но отвёрнута от выхода, чтобы сложнее было сбежать. Рядом с кроватью лежит та самая сумка, с двойным дном, и девочка старается не упускать её из виду. Ближе к окну стоит постель Арона, она намного больше, но гораздо менее крепкая. Это ещё отцовская кровать. На противоположной стороне комнаты расположена маленькая длинная лавка, на которой брат с сестрой обычно сидят по вечерам, разговаривая ни о чём. Это искусный поединок: Улина всё время говорит об Охоте и Равесте, а Арон либо переводит тему, либо сгущает краски, пытаясь напугать девочку оборотнями, темнотой и холодом.

Сейчас же он сидит в углу комнаты, погружённый в свои мысли и дела. Улина подходит к брату с другой стороны, стараясь не говорить под руку. В руках у Арона – большие кройчие ножницы, ножницы для ткани, которые когда-то были острыми и блестящими, но теперь затупились от постоянного использования. Однако сейчас они вновь обретают свою остроту, повинуясь мастерству юноши. Девочка сама много раз резала ими пальцы во время самых первых попыток что-нибудь сшить, поэтому старается задавать вопросы в те моменты, когда Арон не держится за лезвия, затачивая их или проверяя.

Улина вовсе не боится вида крови , она просто не хочет злить брата. В её глазах он – всегда защита и опора, но иногда его строгий взгляд может напугать её больше, чем любая история о чудовищах из Равеста. Она смотрит на Арона с надеждой, пытаясь найти момент для разговора.

— Ау-у. Ты меня слышишь? — тихо произносит Улина, будто не желая нарушить тишину, окутывающую комнату.

— Слышу…

— Я собираюсь идти спать. Расскажешь сказку?

— Ещё рано ложиться, — отвечает Арон, не глядя на неё. — Посиди со мной или помоги маме.

Улина хмурится, её брови слегка сдвигаются к центру, создавая на лице выражение легкого недовольства. Работа портного знакома ей до боли: она легко может починить простую одежду, сшить разорванный ремень или поставить заплатку на старые брюки. Но сейчас её мысли витают очень далеко от дома, она там, в лесу, в самом центре Равеста. Тем более, девочка больше недели просидела взаперти, помогая матери. Помимо этого Улина старательно шила что-то для себя, поэтому сам вид ткани ей уже порядком поднадоел. Она хочет сказать об этом Арону, но боится осуждения или, что ещё хуже, нового наказания. Внутри неё желание хотя бы о чём-нибудь поговорить борется со страхом перед возможными последствиями. Поэтому девочка не уходит, но делает два шага назад и садится на лавку, которая поскрипывает под её весом.

— Уже темно, — как бы невзначай замечает Улина.

— Только темнеет…

— Мама уже свечу зажгла.

— Ночи становятся длиннее, ты разве не знаешь? — парирует Арон, продолжая осматривать лезвие ножниц, которые сверкают в тусклом свете свечи и уходящего дня. — Чем ближе зима, тем раньше темнеет.

— Больше посплю.

— Займись чем-нибудь.

Улина грустно вздыхает и отворачивается от брата. Её беспокоит вовсе не надвигающаяся зима, а скорая Охота. Она не понимает, как может Арон затачивать ремесленные инструменты вместо мечей? Как может не думать о том, что совсем скоро ему исполнится восемнадцать? Девочка смотрит на него с недоумением и растерянностью, не в силах осознать, как можно игнорировать такое важное событие, как первая Охота. В то время как Улина ощущает нарастающее волнение и страх перед тем, что может произойти, Арон, похоже, совершенно поглощён своей работой. Девочка не знает, что его мысли тоже приковывает Равест – тень надвигающегося испытания. Держать в руках длинные лезвия ножниц ему непривычно и даже немного неудобно.

Арон не смотрит в сторону сестры, но слышит ёрзание на лавке у стены. Она меняет позу по три раза за минуту, её движения выдают волнение и нетерпение, а зевки от скуки звучат как тихие мольбы о помощи. Улина пытается подавить своё любопытство, но оно всё равно пробивается наружу.

Проходит четверть часа, и Арон, наконец, заканчивает свою работу. Он убирает точильный камень и подходит к окну, чтобы выглянуть наружу. За это время действительно стемнело – ночь окутала улицы, поглотив последние остатки света. Но его внутренние часы всё ещё показывают ранний вечер, как будто лето продолжается. Юноша закрывает ставни, ёжась от пронизывающего холода, и выходит из комнаты всего на пару минут. Вернувшись, он уже держит в руках охапку дров – на случай особенно холодной ночи. Он осматривает комнату и зачем-то зажигает ещё одну свечу.

— Что ты хотела?

Улина поднимает голову, и Арон замечает отражение маленького огонька в её уставших от долгого ожидания глазах.

— Уже ничего.

— Ладно тебе. Ты ведь тоже не хочешь спать? — говорит Арон с лёгким упрёком в голосе.

Девочка наигранно зевает, пока брат ставит свечу у окна и садится на пол напротив Улины. В маленькой комнатке сразу становится светлее – мягкий отблеск огня танцует по стенам, добавляя уюта. Теперь их лица находятся на одном уровне.

— Хочу. Давай ложиться, а?

— Не уснёшь же.

— Усну.

— Не уснёшь, — упрямо заявляет Арон. — будешь ворочаться до полуночи, или снова сбежишь перед рассветом.

— Хватило мне… — ворчит девочка, и на несколько минут в комнате воцаряется тишина.

Мерцающий свет двух свечей танцует по стенам крохотной комнаты, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Каждая трещина в каменной кладке, каждый скол на деревянном полу выступают из полумрака, словно призрачные очертания неведомого насекомого. Воздух густ от тающего воска, сырости и чего-то ещё, непонятного, землистого – это запах самого города, просачивающийся сквозь щели в окне. За окном, расплывчатый и мутный, чернеет ночной Урбус – обиталище вечных сумерек, город клинков и теней. В комнате витает аромат старого дерева, а за окном слышны отголоски вечерней суеты города: стук шагов, разговоры прохожих и далёкие звуки музыки.

— Какую тебе сказку? — наконец сдаётся Арон. Улина, услышав его вопрос, приподнимает голову, и в её глазах загорается интерес.

— А если оборотень укусит человека, умирать от яда больно, да?

Девочка смотрит на брата серьёзными глазами, и юноша понимает, что ему не уйти от ответа. Он вздыхает, собираясь с мыслями.

— Не знаю. Думаю, не больнее, чем от ран, —произносит он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри поднимается волна тревоги. Он не хочет её пугать, но и обманывать тоже не может.

— От ран тоже умирают?

— Если крови много потерять.

— А папа как погиб?

Арон отворачивается, избегая проницательного взгляда её больших тёмных глаз. В голове всплывают воспоминания о том дне, когда мама узнала о потере.

— Папа… Я не знаю. Солдаты не говорят о таком. Говорят «не вернулся из леса».

— А что бывает с теми, кто остался в Равесте?

— Не знаю, — отвечает Арон быстро, его интонации слишком резкие, чтобы быть искренними.

Не говорить же девчонке, что оборотни питаются человеческим мясом.

— Солдаты не забирают их с собой?

— Не всех.

— А наш папа? Его оставили там?

Арон вздрагивает, и пламя свечи повторяет его жест.

— Да, он не вернулся из леса. Дошёл до чащи, это слишком далеко.

— Ты тоже можешь не вернуться?

Вопрос звучит так просто и наивно, что юноша мгновение размышляет над тем, чтобы ответить честно. Но в следующую секунду отказывается от этой идеи.

— Я вернусь, Улина. Обязательно вернусь.

— Ты боишься?

— Нет.

— А дядя Нейон говорит, что все боятся.

— Ого, — Арон грозно-укоризненно качает головой. — так теперь дяде-солдату ты веришь, а родному брату – нет?

— Дядя Нейон был в лесу, — спокойно поясняет Улина. — чудовищ рубил. Говорит, глаза у них злющие-злющие. И зубы во-от такие, — она показывает руками расстояние, и делает это так уверенно, что Арон не может не улыбаться.

— Ты пьяницам верь побольше.

— А ещё, — девочка не обращает внимание на едкую реплику, и продолжает так же серьёзно. — ещё в лесу холодно, так что ты ботинки потеплее надень. И когда страшно станет, ты не думай, что струсил. Если в руках меч, то рука может дрожать, главное, чтоб била крепко. Если ты солдат, то можешь бояться, вот. Но раз сам зашёл в лес, значит ты – сильнее.

— Это так дядя Нейон говорил?

— Ага, я специально запомнила, чтобы тебе передать. Хорошие слова, да?

Арон обдумывает услышанное, его мысли путаются в вихре эмоций. Юноша не знает, что лучше сказать сестре, чтобы не упасть в её глазах. Сказать ей, что он боится – значит стать для неё трусом. Сказать, что страх ему неведом – подумает, что он просто хвастает или даже лжёт. Юноша приходит к выводу, что самым мудрым решением будет вовсе ничего не отвечать.

— Арон?

— Да.

— А оборотни похожи на людей?

— Ага. Очень похожи.

— А зачем им это?

— Доверчивых глупцов дурить. Или на жалость давить, не знаю. Они в людей только для этого и превращаются. Чтобы обманывать.

— А потом? — настаивает Улина, как будто уже догадывается о том, что он ответит.

— А потом съесть.

— Они же из леса не выходят.

— Это сейчас не выходят, а раньше… — Арон прекращает говорить, оборвав фразу на середине слова. — Не хочу я больше про Охоту. И тебе не стоит об этом думать.

— Я хочу стать солдатом!

— Я знаю, — выдыхает юноша, и в его глазах, словно две свечи, отражениями пламени горят гнев и усталость. — но ты не станешь. Ты девочка.

— Это нечестно! — Улина раздражённо топает ножкой. — Почему всё решили за меня? Раз я – девчонка, значит, у меня нет выбора, да?

— Нет, всё не так. У меня тоже не было выбора. Я с детства знал, что стану охотником.

— А ты не хочешь?

Арон на секунду задумывается.

— Я не знаю. Я никогда не думал об этом.

— А если бы тебе дали право решать? — допытывается Улина. — Представь на секундочку.

— Я… — юноша улыбается. — пошёл бы с тобой.

— В Равест? — девочка взвизгивает.

— Нет. Далеко-далеко отсюда. Туда, где нет чудовищ.

Улина совсем запутывается, не понимая, как реагировать на слова брата: радоваться или обижаться. Арон, наблюдая за её внутренней борьбой, тихо смеётся.

— Ну что? — он протягивает руки к сестре. — Как тебе моё решение? Нравится?

Улина не отвечает, юноша пододвигается ближе и одной рукой хватает тонкую правую ногу девочки, а второй щекочет пятку. Сначала сестра извивается, ворчит и сопротивляется, но очень быстро сдаётся и начинает задорно хихикать.

— Отпусти уже, — но Арон только крепче сжимает пальцы. — Щекотно, ой, мама же ругаться будет.

— Не отпущу…

— Зачем?

— А ты так думаешь быстрее.

Борьба продолжается недолго, Улина начинает звонко визжать и выскальзывает из рук брата, поджимая ноги под себя, чтобы подальше спрятать пятки.

— У-у-у, — она грозит пальцем, и юноша делает вид, что боится.

— Больше не буду. Так что ты надумала?

— А то, что солдаты так не поступают, — говорит девочка, и не понятно, что она имеет в виду: щекотку или побег от чудовищ.

— Вот видишь, — Арон разводит руками. — а ты говоришь «решай сам». Я не только мужчина, я родился в Урбусе. У меня не просто нет выбора, у меня его ещё меньше, чем у тебя. Ты можешь поселиться в деревне и выращивать овощи, как бабушка. Можешь разбить собственный сад, или завести свиней. Можешь стать портной, как мама. Можешь пойти в помощницы к лекарю, будешь варить целебные отвары и менять повязки раненым солдатам. Можешь вырасти и уехать отсюда подальше, забыть о Равесте и оборотнях. А я не могу.

— Разве это справедливо…

— Это правильно. Я стану солдатом и пойду искать пещеру. Ты – нет. И это вовсе не потому, что всё решили за тебя, наоборот – оттого, что за тебя ещё ничего не решали.

Арон замолкает и стряхивает с себя тень печали. Он не верит, что девочка поймёт эти слова, но говорит их больше для себя. В конце концов, скоро его первая Охота, а в лесу не будет времени всё хорошенько обдумать. Будет лучше, если сестра как можно скорее оставит свою глупую идею и займётся, наконец, чем-то полезным. Улина задумчиво встаёт с лавки и ложится на свою кровать. Брат укрывает её тёплым зимним одеялом, намного мягче, чем у него самого.

— Хорошо, — Улина вдруг кивает совершенно по-взрослому. — Я подумаю ещё над своим выбором.

— Вот и договорились. Теперь сказку, ты же просила сказку? О чём хочешь послушать сегодня?

— А можно… — нерешительно начинает Улина. — А расскажешь о том, как из пещеры сбежал?

В комнате становится неожиданно тихо. Холодный осенний воздух не может пробраться через узкие оконные щели, но откуда-то из глубины комнаты веет жутким холодом, пронизывающим до костей.

Арон замирает и невольно вспоминает.

Ему было всего восемь лет – почти как Улине сейчас.

Мама тогда ещё не могла зарабатывать достаточно денег, чтобы позволить себе купить хорошие ткани для одежды. Она работала не покладая рук, но времени на шитье у неё не оставалось – всё её внимание было сосредоточено на заботах о маленьком сыне. Да и к тому же, она была беременна, что добавляло ей забот и беспокойств. Отец, как мог, помогал, но с каждым днём всё больше времени проводил у ворот или в казармах с остальными солдатами. Арон всё это видел и чувствовал, как растёт напряжение в их доме. Ему так хотелось помочь, помочь хоть чем-то.

Всего один раз, всего лишь несколько часов – он думал о том, как легко можно было бы сделать что-то полезное: такие удобные выступы на стене, такие широкие щели в деревенских заборах.

Он даже смог собрать несколько пучков лекарственных трав в Равесте. Арон помнил, как бежал по полям, как свежий ветер трепал его волосы, и как он успел увидеть опушку леса до захода солнца. Он запомнил острые крыши замка Урбуса на фоне красного заката – это зрелище оставило неизгладимый след в его душе.

Но всё это счастье быстро сменилось ужасом. Арон мало что видел. В его памяти остался лишь громкий глубокий рык и чёрная тень, которую он позже узнал как "тень смерти", так её называли солдаты. В тот момент мальчика придавили к земле, и не убили – он не понимал, почему судьба обошлась с ним так странно. Солнце зашло за горизонт, и вокруг стало холодно и страшно. Ноги дрожали, а руки чувствовали под собой грубую звериную шкуру.

Мальчик кричал и дрался, пока не выбился из сил. Затем его куда-то несли – очень долго. Тело ныло от постоянных прыжков, а ноги исцарапались о колючие кусты. Наверняка по дороге он терял сознание, не выдерживая напряжения и страха. Каждый раз, просыпаясь во тьме, он пытался ущипнуть себя, надеясь прекратить этот кошмар.

Потом была пещера, огромная, мрачная, как и рассказывала бабушка. На входе что-то мерцало, а потом погасло. Его толкнули внутрь, во тьму, и вокруг были только светящиеся глаза – бесчисленное количество светящихся глаз. Они что-то кричали, улюлюкали, подходили к нему, и все, все – были в человечьем обличье.

Господин Главный Маг потом сказал, что так чудовища хотели его обмануть.

— Не расскажу, Улина. Прости…

— Но ты обещал!

— Давай потом? В следующий раз.

— Ну Арон!

— Нет.

— Ты же взрослый!

— Я сказал…

— Скоро сам станешь солдатом!

— … сказал, что…

— Говорил, же, что не боишься!

— … не буду рассказывать. Не буду. Не сегодня.

Улина перестаёт упрашивать и залезает под одеяло с головой. Арон не понимает, действительно ли она обиделась, или просто боится, что крики и споры может услышать мама. Если так случится, то им не поздоровится, поэтому следующие полминуты юноша молчит, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты.

Арон действительно обещал сестре рассказать о той ночи в пещере. Шутка ли, совсем мальчишкой он пробрался туда, куда уже несколько десятков лет не могут пройти ни солдаты, ни маги. С того момента он стал не просто Ароном, а «тем самым» Ароном, о котором сочиняли байки и песни, о котором шептались на улицах. Он не запомнил дорогу к пещере, не убил ни одного чудовища, но он выжил и вышел из леса. Он вернулся домой.

Сначала мальчика никто не слушал. Ни один человек в здравом уме не мог поверить в эту историю, пока ей не заинтересовался сам Глава города. Арон снова рассказал всё, но уже в стенах замка, где высокие потолки и холодные каменные стены казались ему ещё более угнетающими, чем кроны деревьев в Равесте. Его заставили говорить о пещере до тех пор, пока слова не слились с рыданиями, а слёзы окончательно не затопили глаза. Первым, кто поверил Арону, стал Господин Эншуриил. Это он сказал: «Ты вырастешь и станешь великим солдатом», а затем добавил: «Именно ты найдёшь пещеру, ты отведёшь туда наши отряды».

И когда об этом заговорил маг, мальчишке поверил и Урбус.

Никто не знал, что Арон рассказал не всё. Мальчик ничего не говорил о том, как выбрался из лап смерти, как именно ему удалось сбежать. Ребёнком он уже понимал, что ему никто не поверит.

И оказался прав.

Сейчас Арон вовсе не боится вспоминать о той ночи. Его больше не пугают слова «пещера», «лес» или «оборотни». Он боится темноты и холода, он не вглядывается во мрак в ночи, высматривая маленькие хищные огни. Воспоминания детства давно смазались; их заменили пустые слова и фразы, пересказанные им тысячу раз. Арон мог бы повторить их снова – для Улины, но девочка хочет услышать не просто байку о подвиге «того самого», она хочет узнать настоящую историю – о своём брате. А это единственное, что юноша не может ей дать.

Потому что боится, что и Улина тоже не поверит. Не поверит, что на самом деле в ту ночь его просто отпустили.

— Хорошо, — доносится голос девочки из-под одеяла. — в другой раз расскажешь.

— Да… как-нибудь потом.

— Тогда сказку. Мою любимую. Это можно?

— Да, — отвечает Арон, не имея права отказать дважды.

Улина укладывается поудобнее, и брат садится рядом.

— Слушай…

Когда-то, в давние и полные чудес времена, жил на свете мудрый король, чье имя было уважаемо во всех уголках его обширного Королевства. Его правление было справедливым и благородным, под его мудрым руководством страна процветала. Луга были зелеными и цветущими, а реки –кристально чистыми и полными рыбы. В каждом доме царила радость, а на лицах людей светились улыбки. У короля было двое детей: храбрый принц, обладавший мужеством и отвагой, и прекрасная принцесса, чья доброта была известна далеко за пределами столицы.

Королевство жило богато и мирно. Люди работали в садах, полных сочных фруктов и душистых трав, а вечерами собирались у тёплых очагов, делясь историями и улыбками. Дети часто играли на солнечных полянах, собирая яркие ягоды и наслаждаясь свободой, которую дарила им природа. Они бегали по лесам, где птицы весело щебетали, а ветер шептал им свои тайны. Жизнь шла размеренно и счастливо, пока однажды над горизонтом не нависла тень беды.

Соседнее государство, завистливое к изобилию и счастью, объявило войну. Идиллия рухнула, как хрустальный кувшин, брошенный на каменный пол. Словно черная грозовая туча, горе накрыло Королевство. Мужчины, оставив свои семьи и дома, отправились воевать, надеясь защитить Королевство, и многие из них не вернулись обратно. Люди начали терять уверенность: страх заполнил их сердца, а смех детей стал редкостью. Враги, обладая численным превосходством, начали разрушать одну крепость за другой. Города пылали огнем, а в воздухе витал запах горелого дерева и отчаяния.

Король, понимая всю серьезность положения, был вынужден взять меч в руки и вести свою армию в бой. Но даже его мудрость и опыт не могли изменить ход войны. Каждый день приносил новые потери, и с каждым днем надежда у людей угасала. Принцу пришлось взять на себя управление Королевством в это тяжелое время. Он был решительным и храбрым правителем, но его отвага не могла остановить натиск врага.

Принцесса не принимала участия в управлении армией, но её сердце было полно тревоги за судьбу своего народа и семьи. Отказавшись от роскоши королевских покоев, она проводила дни в запылённых подвалах замка,изучая древние книги. Там, в полумраке, под звуки капающей воды, девушка искала забытые заклинания, мечтая о чудодейственном оружии. Она проводила целые дни среди пыли и темноты, в поисках хоть какой-нибудь надежды, которая могла бы помочь спасти Королевство.

Время шло, и вскоре враг подошел к самой столице. Вместо того чтобы врываться в город, он решил взять его в осаду.

Голод стал единственным союзником Королевства. Люди были вынуждены делиться последними запасами пищи, улицы опустели, лишь стоны и рыдания разносились ветром. Слабыми голосами, приглушёнными отчаянием, молились женщины, старики и дети. Ситуация становилась все более безнадежной. Вскоре Королевство смирилось с неминуемой гибелью, вера в спасение покинула сердца даже самых стойких.

Все надежды рухнули. Королевство стояло на краю пропасти, готовое погрузиться в вечный мрак. Не опустили руки лишь принц и принцесса. В их душах еще теплится огонёк надежды, и именно они стали светом во тьме. Они знали, что должны действовать решительно и смело. Сложив все свои силы и храбрость, они начали готовиться к последнему решающему шагу – шагу, который мог изменить судьбу их народа и Королевства навсегда.

В подвалах старого замка, где тени играли в прятки с тусклым светом факелов, принцесса наткнулась на таинственную комнату. Внутри, среди паутины и пыли, она увидела старого волшебника, закованного в тяжелые цепи, которые блестели в полумраке. Его длинные седые волосы и борода были спутаны, а глаза, полные мудрости и печали, светились как звезды на ночном небе. Принцесса подошла ближе, и почувствовала, что маг этот не был злым.

— Я могу помочь вам, — произнес он тихим, но уверенным голосом. — Но для этого мне нужно освободиться от оков. Я не могу колдовать без помощи рук.

Принцесса, не раздумывая, освободила его, и в тот же миг воздух наполнился ощущением волшебства. Старику принесли еду, последнюю в городе, его согрели, и дали немного отдохнуть. Принцесса рассказала ему о войне, постигшей Королевство, и слёзно умоляла помочь. Мудрый волшебник объяснил, что для спасения народа ему предстоит совершить самое страшное колдовство, которое когда-либо видел этот мир.

Собравшись с духом, маг начал свой ритуал. Он произнёс древние заклинания, которые эхом отозвались в подземельях замка. Он начертил невиданные доселе знаки, которые искажали само пространство. Внезапно перед ними открылся портал – черное бездонное отверстие, из которого доносился зловещий шепот Тёмного мира. Из него хлынули ужасные существа: зловещие тени, жуткие монстры. Каждое чудовище принимало немыслимую форму, были и летающие, и прыгающие, и бегающие, и ползающие. У каждого были острые когти или зубы, каждое хотело крови и смерти. Их визг был похож на звук разбивающегося стекла, а глаза горели в темноте зловещим красным светом.

Но старый маг не растерялся. Он поднял руки и сотворил заклинание, которое заставило тёмных созданий подчиниться приказам принца и принцессы. Твари стали их верными слугами, готовыми сражаться за свет и справедливость. Ужасные порождения Тёмного мира, теперь под контролем мага, устремились в бой.

На поле брани враг встретил их с храбростью, но его силы были ничтожны по сравнению с яростью и мощью этих существ. Битва разразилась с неописуемой силой: мечи звенели, крики раздавались в воздухе, и вскоре враг был разбит в пух и прах. Люди, наблюдавшие за этой страшной схваткой издалека, наконец-то вырвались из своих укрытий и выбежали из города.

Когда они вышли из-за стен столицы, слёзы радости и горя потекли по их щекам. Они обнимали друг друга и смеялись сквозь слёзы – они выжили! Война закончилась! В их сердцах зародилась надежда: они верили, что смогут возродить всё, что было разрушено, что деревни больше не будут гореть, а города останутся целыми и невредимыми.

Дети снова смеялись и играли на солнечных лугах, их голоса звучали как музыка. Никто больше не боялся неожиданного удара судьбы — стрелы в спину или ударов меча. Оружие теперь мирно висело на стенах домов, служа напоминанием о тех доблестных воинах, которые отдали свои жизни за мир и свободу.

Дни снова наполнились светом и радостью. Королевство начало восстанавливаться с новой силой и единством. И каждый вечер жители собирались у костров, рассказывая истории о смелости принца и принцессы, о мудром волшебнике и о том, как они вместе победили врага. В их сердцах навсегда осталась вера в светлое будущее – будущее, где мир и любовь царили над страхом и ненавистью.

Арон на мгновение замолкает и смотрит на Улину. Сестра спит, и её лицо озаряет самая светлая улыбка, какую он когда-либо видел. Юноша понимает, что она очень хотела дослушать до конца, но снова, снова не заметила, как погрузилась в спасительные объятия сна. Девочка счастлива, она уверена, что сказка закончилась хорошо. Улина думает, что том далёком Королевстве и люди больше не плакали. Ей снится тихий, мирный сон, и Арон, смотря на сестру, тоже невольно улыбается. Он знает, что эту сказку надо рассказывать до конца.

Арон помнит, как перед сном отец садился на эту кровать и говорил: «Когда-то, в давние и полные чудес времена…». Он помнит, что тоже засыпал, не услышав, чем окончилась сказка. Но отец всё равно продолжал говорить.

Арон отворачивается от сестры и переходит на печальный полушёпот:

А потом, в самый разгар их триумфа, произошло нечто ужасное. Порождения Тёмного мира, которые были призваны добрым волшебником для защиты Королевства, неожиданно вышли из-под контроля. Эти жуткие существа, призванные из самых мрачных уголков своего мира, обретя свободу, начали действовать вопреки воле мага. Их глаза горели ярким, зловещим светом, а их хищные улыбки обнажали острые, как бритва, клыки.

Сначала они напали на тех, кто был им знаком – на своих повелителей и защитников. Старый чародей, осознав, что его магия обернулось катастрофой, попытался остановить их. Но ни его слова, ни его заклинания не смогли достучаться до этих тварей. В гневе и ярости они обрушились на мага, разрывая его на части, как будто он был лишь тростником на ветру. В тот момент, когда последний крик волшебника раздался в воздухе, стало ясно: он пал жертвой собственных ошибок.

Без своего создателя, порождения Тёмного мира потеряли последние остатки разума и стали безжалостными убийцами. Они не щадили никого и ничего, с яростью и ненавистью уничтожая всё на своём пути. Друзья и враги, старики и дети – все становились жертвами их бесконечной жажды крови. Их свирепый рык раздавался по полям и лесам, как зловещая песня смерти, заставляя сердца людей холодеть от страха.

Принцесса, узнав о бедствии, решила броситься на помощь своему народу. Она сжимала в руках меч, который когда-то принадлежал её отцу, и с решимостью в глазах мчалась в самую гущу битвы. Но ужасные создания были слишком сильны и слишком многочисленны. Как только она вошла в бой, одна из тварей сразила её ударом своей мощной лапы. Принцесса упала на землю, и её жизнь угасала на глазах у всех, кто её любил.

Принц, наблюдая за тем, как его сестра оказывается в смертельной опасности, бросился к ней с отчаянием в сердце. Он сражался с монстрами изо всех сил, но их было слишком много. Каждый раз, когда он пытался приблизиться к девушке, тени стремительно окружали его, словно желая поглотить целиком. В конце концов, он был вынужден отступить, не в силах спасти принцессу.

Когда её последний вздох раздался в воздухе, принц погрузился в бездну горя и безысходности. Его душа разрывалась от боли утраты. Он упал на колени и закрыл глаза от слёз. В тот момент что-то внутри него сломалось. Без надежды на будущее, без любви и поддержки он полностью утонул в безумии.

Казалось, что сама тьма завладела его разумом, и принц потерял связь с реальностью. Он бродил по полям битвы, не замечая ни разрушений, ни страданий других людей. Его сердце было заполнено только ненавистью к тварям, которые забрали у него всё самое дорогое. Он кричал в небо о мести и справедливости, но лишь тишина отвечала ему.

Мир вокруг него погружался в хаос. Крики людей смешивались с воем монстров. Принц стал одним из тех немногих, кто остался в живых, хоть и с разбитым сердцем и выжженной душой. Он потерял не только сестру, он потерял себя. И теперь его единственным желанием было уничтожить всех чудовищ, даже если для этого ему пришлось бы сразиться с самим собой.

Арон медленно отходит от кровати, его ноги едва касаются холодного деревянного пола. Он делает шаг к окну и горько вздыхает, чувствуя, как тяжесть предстоящего дня давит на его плечи. Юноша смотрит вдаль и в его памяти всплывает образ, который он старательно хранил в глубинах своего сознания: взгляд отца, полный гордости и тревоги, когда маленький Арон наконец-то смог дослушать эту длинную и жестокую сказку. Он помнит, как отец рассказывал о чудовищах, скрывающихся в тенях и готовых напасть в любой момент. В тот день, папа произнес слова, которые навсегда остались в его памяти: «Ты наконец-то вырос». И эти слова звучали как приговор и благословение одновременно.

Отец говорил о том, что однажды Арону придётся взять в руки клинок – оружие, которое станет продолжением его самого. Он должен будет сразиться с этими чудовищами, рубить их до тех пор, пока не истребит их всех до одного. «Либо мы, либо они», — повторял отец с решимостью в голосе, словно это было единственное правило, которому следовал этот мир.

Теперь, стоя у окна, юноша вновь произносит эти слова про себя, пытаясь найти в них утешение.

Скоро его первая Охота – событие, которого он ждёт с особым трепетом. Арон мечтает о моменте, когда сможет найти ту самую пещеру, и положить всему этому конец. Он обязательно станет лучшим солдатом, станет «тем самым», как в предсказании Господина Эншуриила. Ради людей, ради мамы и папы.

Ради Улины. Чтобы ей никогда не пришлось дослушать эту сказку до конца.

Глава 8. Логово.

Десять лет назад

Эта история началась в Логове. Была тёплая летняя ночь, и выводок должен был давно спать. Но вместо этого дети столпились и совсем не давали прохода. Отовсюду слышался взволнованно-восторженный визг и слегка приглушённые возгласы. Стая никогда не видела чужака внутри Логова, за магической преградой. Тут уж не уснуть, куда там. Воспитатель Анла тоже проснулась, и Корки подошла к ней, собираясь пожаловаться. Но, увидев серьёзный взгляд женщины, тут же раздумала и просто прижалась к её ногам, не отводя глаз от толпы детей.

— Воспитатель Анла, — шептал любопытный детский голосочек. — Вы тоже не спите?

— Я не хотела бы просыпаться. Скажи мне, что это просто сон.

— Этот мальчик, он же человек? Настоящий человек? Когда вы пустите его бегать по Логову, можно я первая поймаю его? Его же ещё не ловили, я видела, на мальчике ни царапины. А если я убью человека сейчас, я стану воином, Воспитатель Анла? Это будет считаться?

Корки не видела лица женщины, а если бы увидела, не смогла бы объяснить себе, почему её взгляд так изменился.

— Ты правда хочешь убить его?

— Он же человек! Разве воинам можно оставлять людей в живых? Мы должны быть сильными, разве вы сами не говорили это нам, Воспитатель Анла?

— Но он ребёнок. Дитя. Ты его видела, малышка? Он похож на тебя?

— Ах, если бы эти противные щенки пустили меня, хоть посмотреть. Хотя бы одним глазком!

— Не говори так о своём выводке.

Воспитатель поднялась в полный рост и взяла Корки за руку. От этого жеста девочка сразу успокоилась и стала гораздо смелее. Уверенными шагами она протиснулась через столпившихся сверстников, подвинула кого-то плечом, другому – наступила на ногу. Щенки, и без того расступившиеся перед Воспитателем, вынуждены были пропустить ещё и Корки, и никто не посмел ни ударить, ни оттолкнуть её в присутствии Анлы. Девочка с каждой секундой всё больше наглела и, в конце концов, выбилась в самые первые ряды. Там-то Корки впервые увидела человека.

Мальчик сидел на земле посередине, и никто не осмелился подойти к нему ближе, чем на расстояние прыжка. Человеческий ребёнок закрыл глаза и, кажется, дрожал. Корки не пришло в голову, что людям может быть холодно даже в это время года, поэтому она подумала, что мальчик трясётся от страха. Его спутавшиеся тёмные волосы наполовину скрывали измазанное лицо, а тонкие руки были сцеплены на груди. На теле его не было серьёзных ран, если не считать царапин на руках и коленях, которые были и у всех щенков в стае. Во всём он очень напоминал кого-то из выводка постарше, только был ощутимо слабее и одет в узкую человеческую одежду вместо звериных шкур. Корки вдруг захотелось увидеть глаза мальчика, проверить, может они тоже видят в темноте, и этот ребёнок не из города вовсе, а из другого Логова? Девочка задумалась и резко ткнула локтём стоящего рядом щенка.

— Подойди поближе.

— С ума сошла? — зашипели со всех сторон. — А если у него есть длинный человеческий коготь? Твёрдый и холодный, как Воспитатель рассказывала.

— Боитесь? — усмехнулась Корки.

— Не боюсь, — донеслось слева.

— Тебе надо, ты и подойди, — добавили сзади. — Или сама струсила?

Девочка сначала хотела ударить забияку, но побоялась гнева Анлы. Поэтому Корки, первая из всех выводков, сделала три шага в сторону человека и остановилась, принюхиваясь. Мальчик пах странно, незнакомо. В основном – травой и грязью, но был и чужой, городской дух. Если бы Корки хоть раз была на улицах Урбуса, она бы узнала аромат свежеиспечённого хлеба, смолы, серы, специй, дыма и вина. Но девочка очень хорошо знала один запах – запах опасности. И быстро поняла, что человеческий ребёнок пахнет скорее страхом, чем угрозой. Поэтому Корки сделала ещё несколько шагов вперёд и вгляделась в лицо пленника.

— Эй, — позвала она шёпотом, но не услышала ответа. Щенки, воодушевлённые успехом Корки, тоже стали подходить поближе, но всё ещё были достаточно далеко.

— Ты меня слышишь? — спросила девочка уже смелее и громче. Подойдя совсем близко, она отчётливо видела, что мальчик не принёс с собой клинка.

— Меня зовут Корки, ты меня понимаешь? Кор-ки.

— Убей его! — улюлюкали младшие выводки далеко сзади. — Укуси его. Ударь.

Мальчик слышал только их голоса, их – но не её.Корки разозлилась, она хотела, чтобы все вокруг замолчали.

— Слушай меня, меня, — проговорила она, подходя ещё ближе, так, что между ними осталось не больше шести шагов. — Их не слушай, они сами тебя боятся.

А потом набрала воздуха в грудь и сказала уже в полный голос:

— У тебя есть имя, трусишка?

Корки не знала, понял ли человеческий ребёнок хоть немного из того, что она спросила. Корки не знала, увидит ли он что-то в уютном полумраке Логова, увидит ли её. Но, когда мальчик вдруг вздрогнул и поднял голову, она смогла заглянуть ему в глаза. Они не горели в темноте, как глаза элахейра, нет. Но в них тоже светилось что-то неясно-глубокое, что заглушало выражение страха и боли. Корки поймала его взгляд всего на секунду.

Тогда она ещё не знала, что никогда его не забудет.

— Арон… — прошептал человек так тихо, что девочка скорее прочитала имя по губам, чем услышала.

Щенки уже обступали их со всех сторон, и несомненно накинулись бы на мальчика, если бы Анла не вмешалась. Она прикрикнула и элахейры отпрянули. Детей стали уводить от человека и укладывать спать. Корки тоже потащили вместе с выводком, но тащила её не сильная рука Анлы, а чьи-то тонкие детские пальцы.

— Ты успела его ударить? — спрашивали сразу с нескольких сторон. — Ты поцарапала это чудовище или нет?

— Сами вы чудовища! — замахнулась Корки. — Его зовут Арон.

***

Сейчас

Погода всё ещё была на стороне элахейров. К тому же ночь стремительно удлинялась, и темнота становилась гуще, а небо иногда теряло звёзды. Зима была всё ближе, и даже Мудрый Шайор уже не мог сказать точно, осмелятся ли люди зайти в лес. Поэтому ночные дозоры смотрели в сторону города с небывалым спокойствием и лёгким чувством превосходства. Дневные – с неясной, едва ощутимой тревогой и скрытым беспокойством. Людей всё равно ждали, но теперь ожидание стало изматывающим. Только охотников оно не коснулось. Эти элахейры каждый день уходили в ту часть леса, где никогда не видели человека.

Уже несколько дней Геред и Корки охотились вместе.

Крупной дичи так и не попадалось, но и с сухими зубами они старались не возвращаться. В стае, конечно, не одобрили такое решение. Каждый элахейр ещё до крепких клыков усваивал, что охотятся или в группе, или в одиночку. На пару смотрели косо, Большой Говаэр даже хмурился и раздражённо скрещивал руки за спиной, но, на удивление, ничего не говорил. Разрешения охотиться вдвоём никогда не было, но не было и запрета, поэтому над Корки и Гередом либо просто смеялись, либо пытались переубедить. Охотница, привыкшая к насмешкам и одиночеству, не обращала внимания ни на тех, ни на других. Геред ввязался в пару драк, испортил отношения с Йонгом и нагрубил почти всем молодым элахейрам. И, несмотря на это, каждый раз они снова уходили в лес вдвоём и приносили добычу.

Гереду в глубине души не очень нравился такой расклад, но гордость не позволяла ему бросить Корки, опозорившись на всю стаю уже во второй раз. Тем более он втайне надеялся, что такое странное упрямство когда-нибудь будет воспринято как стойкость и умение держать слово. А уж если им удастся поймать крупную добычу, то вся слава несомненно достанется ему, Гереду, ведь ни у кого не возникнет вопроса, кто именно нанёс удар.

Корки всё так же никого не убивала, не могла заставить себя пролить и капли крови, не то что отнять жизнь. Каждый раз, выходя из Логова, она давала себе обещание, что сегодня-то сможет пересилить себя и выпустить наконец острые когти, как и подобает элахейру. Снова и снова она находила в себе смелость на подобные мысли, но стоило увидеть перед собой зверя, уверенность сразу пропадала. В каждой жертве охотница неизменно видела себя, в их глазах видела собственный страх. Как одна луна отражается в тысяче луж, так и душа Корки мерцала в глубине любого встречного взгляда. Разве могла она долго смотреть в саму себя? Конечно, нет, поэтому опять наклоняла голову, как заходит луна за горизонт, как опускается занесённая лапа.

В этот раз, на полусогнутых лапах они шли по лесу, прислушиваясь к каждому шороху. Утренняя роса на траве пахла особой свежестью, а ласковое солнце только-только выкатывалось на небо. По едва заметной тропинке бесшумно кралась Корки, постепенно выходя из тени навстречу новому дню. В трёх прыжках от неё так же осторожно и тихо шагал Геред, и пусть охотники не видели друг друга за переплетениями крон, их присутствие незримо ощущалось. Запах члена стаи элахейры не спутали бы ни с чем, к тому же сквозь листву и ломкие ветви иногда доносились обрывки случайных мыслей. Не все, только самые простые и яркие. В связи с этим Геред не знал, как тяжело Корки охотиться в паре. Пусть друг был относительно далеко, и не мог, да и не стал бы осуждать её, охотница всё равно чувствовала его взгляд.. Корки много раз проходила этими тропами, но сейчас всё ощущалось по-новому, ведь любая ошибка может опозорить её, и не перед кем-то, а перед Гередом, который пожертвовал третьим номером в группе Йонга ради неё, позора стаи.

Корки с удовольствием погуляла бы по утреннему лесу просто так, не смотря под ноги, стараясь обойти все хрустящие ветки, не прижимаясь к земле, не напрягая слух до предела. Без этого всего, и даже без Гереда. Раньше Корки могла пройти по знакомым тропам так быстро и тихо, что её не заметил бы даже элахейр. Но теперь лапы стали тяжелее, хвост постоянно цеплялся за колючие кусты, а былая лёгкость и спокойствие бесследно исчезли. С тех пор, как Корки подверглась воздействию магии Юлы, она вообще забыла о том, что такое лёгкость. Небо постоянно давило сверху, как будто даже воздух хотел растоптать охотницу. Прыжки больше не напоминали полёт, притяжение к земле стало невыносимым, а отрывать лапу с каждым разом становилось всё труднее. Корки оступалась и оступалась, но только потому, что боялась снова ошибиться и всё испортить. И не знала, кого винить в происходящем, Гереда с его безумной идеей, выскочку Юлу или саму себя.

Лес был наполнен светлыми утренними звуками. Щебетанием птиц, которые не боялись охотников: зверю не залезть на дерево. Трескотней и жужжанием насекомых, шумом ветра, и тихим шелестом ветвей. Ничего этого Корки не слышала, ей был нужен иной звук. Звук, выдававший присутствие добычи. Тихий запах страха, сладкий яд для разума элахейра.

Через полдня Геред и Корки решили разделиться. Юноша ушёл ещё глубже в лес, Корки направилась к реке. Окажись они хоть немного южнее, охотница без раздумий прыгнула в воду и попыталась поймать немного рыбы. Но здесь, ближе к горам, река была жестокой и сильной, течение сбивало с ног, а волны разбивались об острые камни. Поэтому Корки отринула эту идею и пошла в обход, краем уха улавливая задорный шум воды. Без друга охотиться стало, как ни странно, легче, и нельзя было сказать точно, догадался ли об этом Геред.

Шаг. Ещё шаг. Ничего. Остановиться и прислушаться. Тишина.

Снова шаг.

И вдруг, на пределе возможности слух зверя уловил довольное фырканье оленя. Азарт, как удар молнии, проник в каждую клеточку разума Корки. Душа зверя бесновалась внутри, он рвал мысли, запутывал их между собой так, что оставался только один образ – «вперёд». Сопротивляться было невыносимо тяжело. Но охотница не сдвинулась с места. Внутри неё бушевали эмоции, но Корки знала, что сейчас важнее всего было контролировать каждое движение.

Судорожными шагами она подкрадывалась к реке, прислушиваясь каждые пять секунд. Ветер дул в сторону Корки, и никто возле реки не смог бы учуять запах элахейра. Нос охотницы же, наоборот, ясно чуял зверя. И всё равно она боялась, что олень ей послышался, почудился в этой песне ветра и воды, боялась, но всё равно подкрадывалась.

Нет, Корки не простит себе, если упустит такую знатную добычу. Это он самый, день её триумфа. Оленю некуда скрыться, течение реки очень бурное в это время года, а лес выдаст беглеца треском и шелестом. И делать-то ничего не надо, всего лишь спугнуть зверя и гнать его на Гереда. Корки не придётся отнимать жизнь, она не прольёт и капли крови. Она должна всего лишь бежать – долго и быстро, как умеет только элахейр. Друг где-то там, в лесу, ему остаётся только услышать шум преследования, поймать пару неясных, суматошных мыслей и выпрыгнуть из тени, вонзив зубы в уставшее нежное тело. Ничего сложного.

Ещё никогда Корки так не везло. Годы голода и насмешек и вот он – шанс, только бы поймать, только бы не упустить…

Сегодня вечером она наестся. Отнесёт мясо воспитателям, особенно Воспитателю Анле. Протянет часть Юле, её ведь тоже кормят охотники. Сегодня вечером никто не уснёт голодным, стая наестся их добычей.

Её добычей.

Корки ещё больше пригнулась к земле, её тело стало частью окружающего мира. Она чувствовала каждую травинку под лапами, каждую неровность земли, каждый шорох листвы вокруг. В этот миг лес стал её союзником; успокоил и укрыл от чужих взглядов. Её сердце, сердце зверя, стучало в унисон с ритмом ветра в ветвях – тихо и быстро, как будто и оно понимало всю важность происходящего.

Казалось, если бы Геред сейчас захотел найти Корки, даже он бы её не нашёл.

Ещё шаг, и можно будет выглянуть из-за кустов. Посмотреть, существует ли добыча на самом деле. И Корки, полная страха и надежды, наконец-то сделала и этот шаг.

У реки стоял молодой олень, теперь охотница смогла его увидеть. Его грациозная фигура выделялась на фоне ветра и воды. Его изящные рога, подобно голым ветвям древнего дерева поднимались к небу, а мягкий мех переливался в лучах солнца. Он и был живым воплощением дикой, но гармоничной лесной магии, наслаждался мгновением покоя, когда природа вокруг затаила дыхание. В этот момент олень не подозревал о том, что в гуще деревьев, сливаясь с серой тенью, скрывается хищник. Но пока Корки стояла там, в окружении шепчущих крон и грохота жестокой воды, он был полон величия – истинный король леса.

Олень снова фыркнул, его уши настороженно подёргивались в поисках звуков, которые могли бы выдать опасность. Корки замерла на месте, затаив дыхание. Время остановилось – она чувствовала это напряжение кончиком хвоста. В эту секунду охотница была травой и землёй, деревом и ветром, шумом реки и запахом осени. Она была кем угодно, но не элахейром.

Олень поднял голову и внимательно осмотрел окрестности, его большие глаза искали источник неясной угрозы. Корки стояла неподвижно, словно статуя из камня, сливаясь с лесом вокруг себя. Она знала: теперь важны не только её скорость и ловкость, но и терпение, выдержка и умение забыть о проблемах. Никакого голода нет, никаких насмешек нет. Большой Говаэр не скажет ничего о «позоре стаи» и ягодах, Юла не станет оскорблять воспитателя Анлу, Геред не останется без ужина. Тяжесть на время ушла, Корки прогнала её, небо перестало давить с невозможной силой. Напряжение, повисшее в воздухе, дёрнулось в последний раз, и развеялось от дуновения ветра.

Несколько минут прошли в тишине, и каждая секунда тянулась словно вечность. Это были самые долгие мгновения в жизни Корки, но нет в мире ничего смертоноснее, чем голодный и задетый за душу элахейр. Охотница потеряла счёт времени, когда олень наконец-то опустил голову к воде, и его внимание немного ослабло. Корки сделала решительный шаг вперёд и бросилась в сторону животного с невероятной скоростью и грацией. Лес ожил: птицы взметнулись в воздух от страха, а ветер закружился вокруг Корки, взъерошивая тёмный, отливающий золотом мех.

Она чувствовала себя живой – дикая, безудержная энергия охоты наполняла её до краёв. В этот момент всё остальное отошло на второй план: лишь она и олень существовали в этом мире. Ей не нужно было касаться лапами этого величественного животного, рвать его гладкую шкуру, впиваться клыками в длинную шею. Корки должна только напугать, вселить в душу зверя всепоглощающий, животный ужас. Остальное олень сделает сам. Если он не побежит в сторону элахейра, если не решит перепрыгнуть реку, то направится в лес, туда, где находится ничего не подозревающий Геред.

Олень заметил Корки, но заметил слишком поздно. Он не успел бы ничего сделать, если бы охотница хотела его убить. Но она бросилась вперёд лишь для того, чтоб напугать. Раскрыла пасть, но вместо смерти наружу вырвался громкий радостный рык.

«Убегай, убегай же!»

Олень вздрогнул, напрягся всем телом, сжался, как пружина, и прыгнул.

«Попадись Гереду в лапы!»

Изогнулся в воздухе немыслимой фигурой, как будто там, в полёте, пытался понять, как спастись от клыков Корки.

«Уходи в лес, ну!»

Приземлился на расстоянии трёх прыжков от элахейра, но только коснулся земли тонкими копытцами.

«Беги!»

Олень оттолкнулся снова и прыгнул в сторону воды.

Корки отказывалась в это верить. Всё произошло мгновенно, но она уже успела подумать, что добыча ускользнула. Сейчас он окажется на той стороне реки, где охотница не сможет его достать. Молодой олень, перехитрил её, обманул хищника, этот позор будет ещё тяжелее снести. Её рык уже не звенел в воздухе, его поглотил шум воды. Корки не звала Гереда, не могла и не хотела ничего делать. Она просто стояла и смотрела, и потому видёла всё от первого до последнего акта.

Корки видела, как олень вытянул ноги, но не дотянулся до берега. Видела, как он оступился, не смог удержать равновесие, а может специально упал, нырнул в воду. Река взревела, принимая вызов. Его подхватило и понесло течением, ломая величественные рога об острые камни. Олень закричал, и в этом крике Корки слышала осознанную, человеческую боль. Через пару секунд вода окрасилась в ало-розовый. Корки замерла было на месте, а потом прыгнула так резко и быстро, как не прыгала никогда.

Она бежала вниз по течению реки, но не успевала за уплывающим оленем. В голове была только одна мысль: «Он ранен, ранен, его будет легче догнать». Усилием воли охотница старалась позвать Гереда, посылая в глубину леса яркие отрывистые образы. Если друг готов слышать, он услышит. Но на это Корки потратила всего несколько секунд, а потом побежала ещё быстрее.

Силуэт оленя быстро скрылся из виду, но охотница не собиралась сдаваться. Чем дальше к югу, тем река спокойнее. Добычу вынесет течением, и уже там, побитого и запыхавшегося, его поймает Геред. Корки почти что не сомневалась в этом. Её гнал азарт охоты.

В этот момент она впервые почувствовала себя сильной.

Корки чуть не пробежала мимо, когда увидела это маленькое тело на камнях посередине реки. Течение уже не было таким сильным, поэтому она с разбегу прыгнула в воду, создав возле себя рой брызг. Уже в прыжке она поняла, что силуэт слишком крохотный и совсем не напоминает оленя. Где огромные ветвистые рога, где благородные тонкие ноги? Охотница хотела фыркнуть и побежать дальше, за упущенной добычей. Простит ли себе Корки, если река заберёт её триумф и почёт? Конечно, нет. Поэтому она развернулась и приготовилась выпрыгнуть из воды.

Почему она этого не сделала?

Почему Корки остановилась, присмотрелась к мутной воде? Почему подплыла поближе, зачем посмотрела на бездыханное тело?

Течение хотело унести её, как будто предотвращая ошибку. Но охотница всё равно всматривалась туда, пока сомнения не развеялись окончательно. На камнях посередине реки лежал человек.

Корки стало плохо, она захотела уйти. Её сознание дрогнуло, воспоминания, будто ветер, проносились мимо, запутывая мысли. Далёкая память детства всплыла вверх, будто стала легче настоящего. Тёплое, уютное Логово, яркие звёзды. Воспитатель Анла, она очень строгая, но она любит Корки, несомненно любит. Тихий летний вечер и мальчик. Маленький, слабый, испуганный мальчик. Его глаза, которые Корки не забудет уже никогда.

Она чувствовала, как холодная вода реки обвивает, словно змея, пытающаяся задушить и её в своих объятиях. Внутри охотницы разгоралась неистовая жажда свободы, желание вырваться из этого водного плена и убежать прочь, в мир, где нет страха и боли. Но вдруг, словно под действием невидимой силы, она метнулась к человеку. Схватила его за одежду, за этот грубый плащ из оленьей шкуры. Корки держала его крепко, словно это было единственное, что связывало их жизни, будто от этого зависела и её судьба тоже.

С усилием охотница потянула паренька к берегу, к той грани, где река уступала место земле, где не было ни воды, ни смерти. Время растянулось в бесконечность, пока она боролись с течением, но в конце концов Корки вылезла из воды, и тело её дрожало от холода и напряжения. Угроза миновала, и она наконец-то смогла рассмотреть «добычу».

Это был мертвенно-бледный юноша с тонкими, гибкими ногами и вздёрнутым носом, одетый, как и сама охотница, в грубые звериные шкуры. Это был человек, а не элахейр, никаких сомнений. Но от него не веяло городом, а на поясе не висел длинный смертоносный коготь. Паренёк пах лесом и землёй, как будто принадлежал миру гор и холмов, как будто не имел ничего общего с этими убийцами из-за стены. Только он не двигался и не дышал, а его одежда насквозь пропиталась кровью и водой.

Корки быстро приняла облик человека, боясь поранить его острыми когтями. Элахейров не учат спасать друг друга, особенно от смертельных ран, поэтому она не знала, чем помочь. Охотница смотрела на человека глазами, полными скорби, отчаяния и боли, била его по веснушчатым щекам, пыталась остановить кровь, льющуюся из раны на затылке. И всё смотрела, смотрела и надеясь, что сейчас он откроет глаза.

Вдалеке послышался глухой глубокий рык, и Корки сразу вспомнила про Гереда. Её первая мысль была о том, что друг скоро будет здесь, а значит – сможет помочь.

Он подбежал через минуту, следуя по запаху крови. Остановился в двух прыжках и спросил:

— Кор-рки? Зверь?

— Это человек! — она ответила срывающимся голосом.

В глазах Гереда заплясала безумная радость.

— Кровь. Смер-рть?

— Я не знаю, я… помоги мне, ты ведь сможешь его спасти?

— Смерть. Ра…Вр-ра… враг! — элахейр звонко клацнул зубами.

— Тогда я отнесу его Мудрому Шайору.

Геред перестал скалиться, подумал немного и кивнул. Корки не задумалась о том, что друг мог неправильно её понять. Это потом, в Логове, ей вернулась ясность мысли и она поняла, как вся эта ситуация выглядела со стороны. В глазах Гереда, не ведающего, что произошло на самом деле.

Он мог спросить, если бы не был в облике зверя. А пока элахейр мог произносить лишь отдельные слова, не раскрывающие сути вещей. Поэтому Геред понял всё по-своему и шагнул в сторону мёртвого тела. Он-то сразу увидел, что человеку уже ничего не поможет. С такой раной на затылке и множественными ушибами, паренёк всё-таки умудрился нахлебаться воды и погиб, скорее захлебнувшись, чем истекая кровью.

Но не успел Геред приблизиться даже на расстояние прыжка, как Корки встала между ними, не подпуская друга к человеку.

— Ты его не тронешь!

— Корки… — он явно подбирал слова. — Кор-рки, Геред… Др-рузья. Гру… Ру… группа.

Охотница задумалась, опустила голову и прошептала тихо:

— Да, прости. Не знаю, что на меня нашло… Поможешь донести его до пещеры?

Этот диалог Геред тоже истолковал по-своему.

У Логова их встретили ещё несколько элахейров. Те, что были в облике человека, пытались подойти к Корки, но очень скоро замечали её пустой взгляд. Её глаза утратили былой блеск, и теперь не мерцали даже в тени. Там, где их пигмент раньше напоминал уютный и привычный серо-зелёный древесный мох, сейчас таилась только грязная болотная тина, скорее бурая, чем изумрудная. Охотница шла, ничего не видя перед собой, спотыкаясь даже на ровном месте. События в голове никак не хотели выстраиваться в единую цепочку, а чувства захлестнули тонкую душу настолько, что на разум не осталось сил. Корки больше не желала ни азарта охоты, ни триумфа возвращения. Она шла и думала только об одном: человек, этот парень, откуда он появился в бурном потоке реки? Что он делал в лесу, так далеко от города? И его плащ, плащ из мягкой оленьей шкуры, совпадение ли?

Те элахейры, что в облике зверя, лишь обменивались короткими взглядами с Гередом. Кто-то уже успел поздравить его с первым убитым человеком, Йонг удивлённо хмыкнул, отмечая его силу и опыт как охотника. Мол, даже в паре с такой, как Корки, с позором стаи, смог принести настолько ценный трофей. Гереду не было обидно, нет, он нёс тело человека с удовольствием и какой-то непонятной гордостью. Он выжидал, пока встречающий выскажет всё, что положено в такой момент, и только потом отвечал:

«Нет, это не моя добыча. Это Корки. Одна. Мы разделились. Она позвала. Человек уже был мёртв. У реки на востоке, выше ягодных полян. Нет, не лгу. Она теперь, воин. Не трогайте её, пусть привыкнет».

Корки ловила на себе взгляды элахейров, но почему-то не понимала, что они значат. Геред видел её состояние, но почему-то пыхтел и важничал пуще прежнего. Йонг одобрительно улыбнулся ей, и почему-то вспомнил, как всего пару недель назад эта охотница приходила, чтобы вступить в его группу. Среди встречавших была и Юла, но почему-то не завела свой обычный разговор про «сухие зубы» и «Корки Великолепную».

И, когда Геред, пройдя по тропе через лес, оскалившись пару раз и обменявшись парой-тройкой взглядов, подошёл ко входу в пещеру, но даже не замедлил шаг; когда никто не побежал за Мудрым Шайором, как в тот день, десять лет назад; когда все вокруг видели, что человека вот-вот пронесут через преграду, но даже не вздрогнули; когда Юла, выскочка Юла, и бровью не повела, хотя видела, что магия может взбунтоваться; только тогда Корки поняла.

Живым через преграду может пройти только элахейр.

Живым – только элахейр, но внутрь каждый день проносят мясо, и магия пропускает его.

Значит ли это…

Геред пронёс мёртвого паренька через весь лес, но не чтобы спасти, нет, ведь его уже не спасти. Корки хотела помочь человеку, она хотела, чтобы хоть кто-то ему помог. Неужели всё было кончено ещё там, у реки? Неужели последнее тепло жизни уходило из него на её глазах? Кто виноват в смерти человека? Примет ли эту вину её душа, душа Корки?

— Нет!

Все обернулись и удивлённо посмотрели на охотницу. Она поняла, что стоит перед входом в Логово, и тихо стонет, смотря в глаза этого паренька, который лежал там, за преградой. И в его зрачках не отражалась Корки, её страх и боль, её стыд и гордость, в них не отражалось больше ничего.

Она хотела что-то сказать, но из уст вырвался только горький отчаянный плач. Охотница закрыла глаза руками, то ли стараясь остановить слёзы, то ли не желая больше видеть тело человека. Ей что-то говорили, но Корки не слышала. Она свернула вбок, туда, где было её место. Там укуталась в грубую звериную шкуру и застыла. Ни один элахейр не пошёл за ней.

Наверное, Корки уснула. А может просто лежала у стены, пытаясь успокоиться. Она хотела подумать обо всём, но мыслей не было, как будто в душе поселились холод и тишина. Ей казалось, что прошло не меньше пяти часов, но тени на стенах сдвинулись только чуть-чуть, когда рядом опустился Мудрый Шайор.

Маг был немного ниже Корки, но почему-то всегда получалось, что он или смотрел на неё сверху вниз, или не смотрел вовсе. Его руки были тёплыми даже в самые холодные ночи; он никогда не щурился от солнечного света или сильного ветра; мог пройти, не поранившись, по самым острым выступам камней. На первый взгляд он казался не очень старым, возраст выдавала только длинная седая борода, и печальные, но совсем не тусклые глаза. Шайор плохо видел днём, но отлично – ночью, а ещё лучше он видел чужие души и чужую боль.

— Корки? — позвал он охотницу. — Ты меня слышишь?

— Не знаю… — протянула она через минуту, и маг напрягся, чтобы расслышать её шёпот.

— Геред не лжёт?

Корки задумалась.

— Я не уверена.

— Ты не веришь другу?

— Я не знаю, что есть правда.

— Хрупкое… — Шайор улыбнулся. — Хрупкое и такое неразумное дитя. Правда это то, что ранит. Это осколок смерти. Которая и сама есть только осколок жизни. Она неумолима и чужда всему на свете, ведь она – и есть боль. Правда – не истина. Истина мертва, потому что недвижима. А в этом мире умирает всё, что перестаёт двигаться. Истина – как звёзды над лесом. Они прекрасны, они далеки и вечны. Но кого ранят звёзды? Правда – как вода. Куда бы её ни влили, она принимает форму сосуда. Это дождь, каплями падающий с неба. И это ручей, что пробивается снизу, из земли. Звёзды неподвижны. А река течёт вниз с вершин гор, обходя камни на своём пути. Поэтому не бойся, если друг не сможет тебя понять. Ведь у него другая правда. Другая боль. И другая смерть.

Его голос был тихим и сильным, больше напоминающим шёпот ветра и посвистывание птиц, чем рык элахейра. Корки не понимала этих слов, не была способна проникнуть в смысл сказанного, настолько тяжелым казался груз мыслей. Но присутствие Мудрого Шайора, тон его голоса, само звучание слов, это причудливое переплетение звуков – что-то одно, а может быть всё это вместе успокаивало её. На миг охотница потеряла связь с реальностью настолько, что уже не могла сказать точно, спит она или бодрствует. В теле появилась странная лёгкость, присущая только грёзам и сновидениям. Корки не знала точно, использовал ли старик магию, или его голос сам по себе обладал таким странным свойством. Более того, даже сам Шайор наверняка не смог бы ответить на этот вопрос.

Повинуясь неясному зову, Корки подняла голову. Колдун не смотрел в её сторону, но точно почувствовал на себе этот печально-умоляющий взгляд.

— Я теперь воин? — спросила охотница так тихо, как только могла, но её слова, казалось, прогремели эхом на всё Логово.

— Элахейр рождается воином. Что бы для тебя не означало это слово.

— Но, плащ из оленьей шкуры… Это колдовство, да? Иллюзия?

— Человек, надевший маску оленя… Магия, это искренность, Корки. Это есть суть всего. А маски – это всегда обман. Потому что на водной глади тогда отражается не твой лик, а только ложь. Ты когда-нибудь лгала, хрупкое дитя? Видела ли ты, как обман искажает чью-то душу так, что даже вода не знает уже, как её отразить? Если в сердце твоём светло, то взгляд твой будет чист. И в нём раскроется всякая иллюзия. Нет, ложь это никогда не магия. Если этот горец захотел бы стать оленем, ты бы не разгадала его так просто. Но он слушал голос разума. А надо было слушать песнь реки и леса…

— Значит это правда… — сказала Корки, не слыша собственного голоса. — Этот олень, этот человек… Он был магом?

— Они все считают себя магами. И те, кто в городе, и те, кто высоко в горах. Они думают, что обманывают природу. Но на самом деле только впускают тьму в душу, чтобы заблудиться там. Их сила – в собственном страхе. Ведь там, где светло, не может быть страха. О, да, ты можешь увидеть его, как человека. Ты можешь увидеть его, как оленя. Но это только маска, и то, и другое. Маленький горец, он сам не знал, кто он. Только бесконечная тьма, запутанные мысли и страх – вот их магия. И ничего больше.

— Он был оборотнем? — спросила Корки только для того, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

— Оборотней не существует, ведь не может душа разделиться надвое. Есть только твари, принимающие любой облик. Но в них нет света и разума. Они – и есть тьма, они – и есть страх. В них нет магии и нет души.

— А мы?

— Считаешь ли ты себя больше зверем, чем человеком? Какой твой облик – настоящий? Кто ты, хрупкое дитя?

Корки опустила глаза.

Мудрый Шайор никогда не говорил прямо, его ответы были точны, но совершенно ничего не объясняли. В стае говорили: не ходи за советом к магу – только ещё больше запутаешься. Он не умел различать мелочи, как будто смотрел на всё свысока, с вершин гор, с высоты птичьего полёта. Попробуй спросить у него о чём-то мелком – Шайор тебя попросту не поймёт. Начнёт рассказывать о чём-то сильном и вечном – звук улетит в пустоту, минуя разум каждого из элахейров.

В этом была особенность диалогов с магом, которые Корки, как ни странно, любила. Ещё в детстве она подбиралась к Мудрому Шайору в особо тихий вечер и задавала какой-то вопрос. Маленький, глупый – не суть. Корки вовсе не было важно, что ответит старик, ей нравилось как он говорит, как шепчет и присвистывает, цокает языком и по-доброму улыбается. Его голос был самым тихим в стае, но единственным, который был слышен сквозь свист ветра и плеск воды, сквозь рык и шторм, в любом шуме. Слова Шайора всегда доходили до уха того, кому были предназначены. Поэтому Корки любила слушать мага, просто слушать звучание его речи, в котором, казалось, было что-то неземное, и одновременно с этим – родное и привычное.

— Я не человек, но я и не зверь, — охотница не задумалась только на секунду. — Я позор стаи. Я – Корки. Я – элахейр.

— И потому взор твой чист, а душа светла, — ответил Шайор, и казалось, сам лес шепчет его устами.

Корки коротко кивнула, изображая понимание.

Она так и не смогла сказать «Я - воин».

Шайор ушёл, а охотница просидела так до вечера. Вскоре в Логово вернулся Большой Говаэр, и первым дело услышал эту неожиданную новость. В стае на одного воина больше, молодой охотник в качестве трофея принёс человека, и не просто кого-то, а гонца-шамана с горных племён. Кто знает, какие вести он нёс в город, и смог бы кто-то распознать его в облике быстроногого оленя? Вождь удивился этому, ведь уже больше двадцати лет люди с вершин не спускались в лес, тем более, не использовали магию на территории элахейров. Но ещё больше Говаэр изумился тому, что гонца схватила именно группа из двух горе-охотников, а убила человека не кто-нибудь, а Корки. Та самая Корки, которую ещё недавно он хотел отправить на ягоды.

В тот вечер многие сочли своим долгом поздравить Корки с удачной охотой. Ей улыбнулся Йонг, пытался подбодрить Геред, даже Юла прошла мимо и не сказала ничего грубого. Большой Говаэр тоже не остался в стороне, он сам подошёл к охотнице и сказал несколько слов.

Корки будто ничего не слышала. Она не прикоснулась к мясу. Магия, навеянная голосом Шайора, утратила силу, и осталась только тяжесть на душе и бесконечная череда одинаковых мыслей. Охотница до сих пор не знала, может ли считать себя воином. Она ли пролила кровь этого паренька, если прыгнула на оленя? На её ли совести случившееся с ним, если Корки не хотела смерти человека? Она не смогла бы убить даже зайца, она всего лишь гнала зверя на Гереда. Зачем олень прыгнул в реку, пытаясь ли спастись, или предпочтя гибель от воды и камней, смерти в зубах чудовища?

«Вот он, час моего триумфа, я ведь так долго мечтала о нём», — думала Корки. — «Поймать человека, и не на дозоре, а во время охоты. Стать воином, вот так, случайно, не получив ни царапины – это просто невероятная удача! Почему же, почему же мне так плохо?»

От этих мыслей с каждой минутой становилось всё хуже, поэтому охотница заставила себя забыть о человеке, совсем, как будто его никогда не было. Корки усилием воли прислушалась к Гереду, который всё ещё рассказывал всем вокруг о случившемся.

В его истории Корки была героем.

Охотница покачала головой и рассказала свою версию. Рассказала о том, что увидела оленя и подкрадывалась так долго и осторожно, как только могла. О том, что олень оказался магом и принял свой истинный облик после смерти. Корки призналась, что выпрыгнула на добычу из-за кустов, вселяя страх. Призналась в том, что убила человека, ранив всего лишь зверя. Но под взглядами десятков глаз она не смогла сказать самого главного. Сказать, что не знала, кто скрывается за маской оленя, что принесла человека в Логово, только чтобы побороться за его жизнь. Сказать, что вовсе не хотела его смерти. Что это получилось случайно.

Корки не сказала этого. Со стороны история выглядела так, будто охота на человека была спланирована. Геред кивал в такт её словам. Это была и его правда, именно так он всё понял там, у реки.

Вечер прошёл быстро, ночные охотники ушли из Логова, дневные – отправились спать. Такой оживлённый уголок пещеры опустел. Ушёл и Геред, ещё раз поздравив Корки и договорившись о следующей охоте. Она по привычке повернулась к стене лицом, и уже почти уснула, когда услышала до боли знакомый голос:

— Ты молодец, Корки. Такая молодая, а уже воин… Я всегда в тебя верила. Поздравляю. Удачи на охоте, малышка.

В эту секунду стало совсем тихо. Охотница хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. В голове вместо этого голоса звучали слова Большого Говаэра. Вовсе не «Ты молодец, Корки», нет, «Ты слабая, Корки».

И она не нашла, что ответить ни одному, ни второму.

Воспитатель Анла уходила, она сказала всё, что хотела сказать. А Корки, хоть и могла догнать её, притворилась, что спит. Потому что воины не должны давать волю предательским слезам. Именно тогда она вдруг поняла, что виновата перед всеми, что предала себя, предала Воспитателя Анлу. Что не знает и никогда не знала, каково это, быть воином. Что так и не поняла, почему в тот день, десять лет назад, стая отпустила человеческого мальчика. Что это вовсе не было слабостью, что слабая вовсе не Анла, а она, Корки. Воспитатель не боялась ни наказания, ни осуждения, ни Большого Говаэра, ни Мудрого Шайора. Несмотря ни на что, в ту ночь не пролилось ни капли крови. А Корки, Корки хотела спасти юношу, и не спасла, да ещё и невольно присвоила себе славу убийцы. Она могла рассказать правду, поведать всю историю полностью, сказать вслух о том, что никогда не смогла бы забрать чужую жизнь. Могла сказать, но промолчала.

Кто из них на самом деле воин?

Охотница так хотела пойти и рассказать Воспитателю Анле о том, что случилось на самом деле, но не смогла. Испугалась, не решилась. Пообещала себе, что обязательно признается во всём завтра. Будет позором стаи, пойдёт собирать ягоды, получит пару пинков от Юлы. Станет голодать, как раньше, перебиваясь редкими подачками Гереда. Йонг больше не посмотрит в её сторону, а Большой Говаэр… страшно даже представлять. Всё это было бы лучше, чем её «я всегда в тебя верила», которое звучало как «ты меня разочаровала».

Корки так и не смогла уснуть. Сон не шёл.

Глава 9. Город.

Первое, что Арон хочет сделать – снять со стены отцовский клинок.

Этот меч, висящий на старой деревянной стене, который одним своим присутствием охраняет воспоминания о прошлом, о том времени, когда отец был рядом, а мир казался таким большим и уютным. В глазах Арона этот меч давно перестал быть простым холодным оружием; он – живое, настоящее свидетельство мужества, силы и чести, которые сын стремится унаследовать. Каждый раз, когда Арон смотрит на стену этой комнаты, его сердце наполняется гордостью и страхом. Сейчас он больше всего хочет освободить и стену, и клинок, но не для того, чтобы повесть взамен него волчью голову, нет. Как раз для того, чтобы больше никогда не видеть этого звериного, чудовищного оскала, не ждать взгляда светящихся глаз в ночи. Арон не хочет становиться солдатом, в глубине души он предпочёл бы, чтобы всю работу за него сделали другие, и сейчас, как никогда раньше, ругает себя за эту слабость. Сегодня он снова стал взрослым, как в тот день, когда всё-таки дослушал отцовскую сказку.

Они оба: и сказка, и этот клинок явили в себе образ того, о чём говорил отец: героя, человека, который никогда не отступил бы перед лицом опасности. Станет ли Арон таким?

Станет, обязательно станет.

Солнечные лучи пробиваются сквозь окна, мягко касаясь пола и создавая теплые пятна света. Но, как бы сильно Арону не хотелось вскочить с кровати, ему приходится закрывать глаза и лежать неподвижно ещё пару часов. Он знает, что ему нужно дождаться, пока Улина успеет подготовить подарок, а мама – достанет из печи сладкие пирожки с начинкой из поздних осенних яблок. Запах выпечки постепенно наполняет дом, проникая в каждую щель. Арон слышит из-за стены тихий голос матери, её мелодичный смех. Радостное щебетание сестры добавляет в этот момент беззаботности и счастья. Арон на миг забывает о важности дня и позволяет себе улыбнуться, но тут же снова хмурится и ругает себя. Свет, смех, песни и пирожки – остались в бесконечном «вчера».

Сейчас ему не нужно всё это. Ему нужен отцовский клинок.

Завтрак проходит в торжественной обстановке. Улина уплетает угощение за обе щеки, словно не знает меры ни в еде, ни в радостях. Мама, с печальной улыбкой на лице и светом в глазах, спокойно, в свойственной ей манере рассказывает истории о своём муже – о том, как бы он хотел дожить до этого дня, как гордился бы своим сыном.

Девочка протягивает брату тщательно упакованный свёрток, в котором лежит их с мамой общий подарок. Арон разворачивает, ожидая, что увидит очередную сладость или тёплую шапку, но в его руках неожиданно оказывается крепкий кожаный ремень с петлёй под отцовские ножны. Он сшит очень умело и аккуратно, из толстой, дублёной кожи тёмно-коричневого цвета. На ремне несколькими точными штрихами выбиты замысловатые узоры, изображавшие сцены охоты на оленя. Петля для ножен сделана из того же материала, что и сам ремень, и невероятно прочно пришита к нему.

Арон не скрывает восторга, и Улина с матерью ликуют: одна – открыто и безудержно громко, вторая – затаённо и строго.

И всё же, в атмосфере уюта и праздника ощущается смутная тревога. Шутка ли – стать солдатом незадолго до самой Охоты? Ремень напоминает Арону о предстоящем походе в лес, мысли снакатывают волнами, вызывая в голове образы битв и сражений: яркие вспышки мечей, крики воинов и запах дыма от горящих крон. Он пытается сосредоточиться на радости момента, но внезапно возникший страх всё никак не покидает его. Арон понимает, что этот день навсегда изменит его жизнь, и именно поэтому он так жаждет прикоснуться к отцовскому клинку – чтобы почувствовать связь с тем, кто сражался до последнего вздоха ради защиты семьи, дома и Королевства.

Улина с матерью видят эту перемену в настроении Арона, но, если женщина может объяснить себе её причину, то девочка явно беспокоится. Её первой мыслью становится то, что брату не понравился подарок, который они с мамой так долго мастерили. Последние несколько дней женщина работала одна, выдалбливая на коже узорчатые рисунки, и предоставив дочери целыми днями отвлекать и занимать брата. Эту миссию Улина выполняла чуть ли не с большим рвением, а уж как она восхищалась готовой работой! Такого-то ремня не будет ни у кого в отряде. Сразу видно – сын солдата, «тот самый» Арон.

Поэтому Улина заметно грустнеет, и юноша, понимая причину её печали, спешит успокоить. Он обещает сестре, что будет носить этот ремень всегда, но думает вовсе не о нём, а об отцовском клинке.

Утро быстро заканчивается, как будто время решает не задерживаться в этом уютном уголке города. Арон снова стоит в комнате и ощущает, как тишина вокруг наполняется гнетущим ожиданием. Солнечный свет потихоньку заливает пространство вокруг, и пылинки, танцующие в воздухе, сверкают как крошечные звёздочки. Юноша медленно поднимает взгляд на старый меч, который висит на стене, будто застывший в вечности. Этот клинок, когда-то сверкающий и грозный, теперь покрыт легкой пылью, словно кричит о том, что долгие годы не знал прикосновения солдатской руки. Арон снимает его с крючка и замирает, восхищённый.

Медленно проводя рукой по рукояти, юноша чувствует неровности, будто шрамы. Это не просто отметины; это история, история его семьи. Затаённая гордость, пронизанная памятью об отце, которого забрал жестокий клыкастый Равест.

До полудня Урбус прячется в домах от утреннего холода. Редкие прохожие кутаются в тонкие осенние одежды – немой протест подступающей зиме. По улицам родного города Арон шагает уверенно, несмотря на холодный воздух, который проникает в каждую клеточку его тела. Цель юноши – казармы на северной стороне, там, где солдат больше, чем простых жителей.

Это относительно большое здание с массивными воротами словно охраняет вход в мир воинов. Казармы выглядят внушительно и величественно; их серые каменные стены обрамлены строгими линиями, а высокие окна с решётками напоминают о том, что здесь не место для слабых духом. Увидев меч на поясе Арона, солдаты у входа кидают ему приветственный взгляд и пропускают внутрь, ничего не спрашивая. Юноша не знает, как истолковать это странное доверие.

Арон входит в казармы впервые, и поэтому не уверен, станет ли это место его новым домом. Тем не менее, он делает шаг вперед, направляясь к тренировочной площадке, где его ждут новые испытания и новые друзья. Он всё ещё не готов взять на себя ответственность за свою судьбу и судьбу Королевства. Но теперь он не испуганный мальчишка с деревянным мечом; он солдат Урбуса, готовый отдать жизнь за то, что ему дорого.

Изнутри это здание выглядит ещё более внушительно. Огромные деревянные балки поддерживают потолок, а в воздухе витает запах пота, металла и масла для оружия – смесь трудовых будней и готовности к бою. Стены украшены боевыми трофеями: такими же мечами, которые когда-то принадлежали солдатам, а теперь ждут, когда на их место повесят волчьи головы, в знак отмщения. Арон скользит взглядом по клинкам, но не задерживается, чтобы не дать волю мыслям. Сколько же их, не вернувшихся из леса? Сколько же их, тех, чьё оружие висит в казарме потому, что не было сына, чтобы его унаследовать?

Внутренний двор казарм всегда заполнен звуками тренировок: глухие удары копий, свист стрел, крики командиров и напряжённый смех солдат. Как в детстве, когда с деревянным мечом мальчишки прыгают на соломенное чудовище. Только тогда они смеются, а сейчас солдаты серьёзны.

Многие из них знакомы Арону – в этом городе-заставе, все друг друга знают. Здесь и его друзья, с которыми он вырос, с которыми играл до темноты. Среди них также есть более опытные солдаты – его наставники, которые когда-то не только учили его боевым искусствам, но и воспитывали силу духа. Это были друзья отца, так же хранившие память о нём.

Арон не сразу привлекает их внимание; все поглощены своими мыслями и подготовкой. Однако внезапно раздается громкий голос капитана стражи Роанга – высокого человека с суровым лицом и шрамом на плече и шее. Его проницательный взгляд способен разглядеть даже самые мелкие детали, и когда он замечает Арона, его глаза загораются пламенем азарта. Он поднимает руку, давая остальным знак остановиться и поприветствовать молодого человека:

— Солдаты!

Тишина воцаряется так резко, что Арону на миг становится страшно.

— Солдаты! Если меня не подводят глаза, (а глаза меня ещё ни разу не подвели), к нам пожаловал Арон собственной персоной!

По комнате тихой мышью пополз радостно-сдержанный шёпот.

— Вы правы, — подтверждает он издалека, и Роанг торжественно всплескивает руками.

— Ну, что я говорил! При свете дня я вижу так же хорошо, как оборотень в темноте. Нет, даже лучше, чем оборотень в темноте!

— Капитан Роанг, — юноша наконец-то подходит поближе и слегка наклоняет голову. — позвольте пополнить ваши ряды. Сегодня я взял в руки меч и не выпущу его до тех пор, пока не истреблю всех чудовищ до единого или не паду сам.

Он говорит в полной тишине, и от этого голос кажется слабым. Эту речь произносили все новобранцы. Смело, коротко и по делу. Отцу бы точно понравилось. Но сейчас, во внутреннем дворе казарм, среди солдат и клинков, всё звучит совсем, совсем не так, как должно было.

Неужели, Арон что-то сказал не так?

— Хорошие слова… — говорит Роанг, скорее из вежливости.

Юноша почему-то вспоминает, как эту фразу говорила Улина. «Хорошие слова, да?»

Арон тут же встряхивает головой, приказывая исчезнуть любому воспоминанию о доме.

— Меч-то в руках держать умеешь? — продолжает капитан.

— Дядя меня учил.

— Если бы у каждого мальчишки был такой дядя, (а в Урбусе он у каждого есть), город был бы полон солдат!

Роанг отрывисто смеётся, и его совершенно не волнует, что вокруг всё так же царит тишина.

— Ну, — говорит он наконец, вполоборота повернувшись к солдатам. — Принимаем мальчишку? Дури у него в голове много, но душой он уже охотник, а это главное!

Вместо ответа солдаты подходят к Арону, чтобы пожать руку или по-отечески похлопать по плечу. Среди трёх десятков лиц больше половины оказывается ему знакомы.

— Значит, принимаем! — довольно заключает капитан стражи, и сам подходит к юноше, протягивая руку. — Каково это, стать солдатом, а, малец?

— Равест решит, — повторяет Арон слова дяди, желая выглядеть взрослым, но всех вокруг веселят его ответы.

— Только меч в руки взял, а уже прогулку по лесу подавай. Или в детстве не нагулялся?

— Теперь я смогу защитить себя.

— Все слышали?! Сможет защитить. Скажи, тот самый Арон, какое у чудовищ слабое место?

— Если бить по лапам – не убежит, — юноша повторяет слова отца. — Если по носу – не сможет ничего учуять. А чтобы убить или серьёзно ранить, надо ударить по горлу или в бок.

Солдаты вокруг кивают головами и сдержанно-одобрительно улыбаются. Роанг почему-то не одобряет всеобщего снисхождения.

— А оборотень тебе сам горло и брюхо подставлять должен? Когти убирать, чтобы ему лапу удобнее отсечь. Пасть закрывать, прятать клыки свои смертоносные и нос по направлению клинка вытягивать. А если он рёбра подставит, а ты по шее ударишь – видишь, как неудобно получается. И ты промахнулся, и оборотень лишний раз промучился. Или ты его спрашивать будешь, куда вас, дорогой зверь, мечом пырнуть? И, если он тебе ответит, (а он не ответит, малец, ты и вопрос свой задать толком не успеешь), тогда бить. Так что ли? Нет уж, солдат, слушай и запоминай. Клинком махать это дело второе, главное в нашем ремесле – голову не терять и капитана слушаться. Потому как в Равесте правила другие, а оборотень – тварь не глупая, хоть и бессловесная. Они-то каждый сам за себя, а мы, мы – солдаты, мы – Урбус. Чудовища бегают быстро, городской дух чуют, да в темноте видят – это их сильные стороны, (а сильные стороны врага надо знать в лицо). Знают, как из чащи выпрыгнуть, где путь срезать, когда лапой взмахнуть. Но звери всё-таки, (хоть обличье и меняют), а значит в лесу ты в первую очередь должен быть человеком. Они действуют по наитию, как им подсказывает звериное чутьё, на этом мы, охотники, их и ловим. Нет в чудовищах разума, понимаешь, а потому в тебе он должен быть. Прыгнула на тебя тварь из темноты, а ты знал, что она прыгнет. Ты готов был, потому стоишь в лесу без единой царапины, а рядом голова волчья лежит. Ты думать должен сразу за двоих – и за оборотня, и за себя. Для этого голова на плечах нужна, человеческая голова, да чтобы в ней ум водился. Звери-то так не могут, в этом их главная слабость. Усвоил?

— Да, капитан Роанг. Именно так.

Арон резко, размашисто кивает и этот высокий, суровый человек остаётся доволен. Остальные солдаты расходятся по углам комнаты, и теперь смотрят оттуда любопытно-сочувственно. По редким взглядам Арон догадывается, что почти каждого из них Роанг встречал подобным образом.

— Так держать, солдат! Высеки эти слова на обратной стороне лба, и по ночам глаза закатывай, да освежай в памяти. Первый урок ты получил, а теперь иди-ка по западной дороге, за вторым. Думаю Фритта (с её пойлом) тебя враз научит по-звериному думать.

Арон не сразу понимает, что ему посоветовали попросту напиться и похоронить остаток дня в сладком тумане. Он приподнимает веки и опускает плечи, не зная, какие слова подобрать, как ответить серьёзно-насмешливому Роангу, чтобы не стать посмешищем на глазах у всех. Капитан стражи видит борьбу мысли на лице Арона, и это приносит ему ни с чем несравнимое удовольствие.

— Я снял со стены отцовский клинок, — несмело начинает юноша. — я пришёл сюда, не как мальчишка, как солдат. И хочу запомнить этот день во всех красках, пусть даже это будут цвета крови и металла.

— Рвёшься в бой?

— Я пришёл учиться.

По лицам солдат Арон понимает, что всё сказал правильно.

— Тебе не стать первоклассным солдатом до Охоты, надеюсь, ты это понимаешь? Твоё дело – идти по тропинкам Равеста и привести нас прямиком к проклятой пещере. Мечом махать будешь потом. В конце концов, Господин Маг не говорил, что ты вынесешь из леса десяток волчьих голов. Да и о том, что сам выйдешь живым, он тоже не говорил. Глава города сказал: «Именно ты найдёшь пещеру, ты отведёшь туда наши отряды». Больше ничего тебе и не нужно уметь.

По вискам Арона ударяет старая тупая боль. Господин Эншуриил, он ведь именно так и сказал, слово в слово. Произнёс это странное пророчество на глазах у маленького заплаканного мальчика, который двух слов не мог связать и до смерти боялся то ли чудовищ, то ли мага. Арон вспоминает, что и Роанг был там, в той комнате, десять лет назад. Ещё молодой, но уже суровый и жестокий. Уже со шрамом на плече, и с глубокой, незаживающей раной у самого сердца, как и у всех в Урбусе. Капитан стражи всегда выглядел так, будто знает чудовищ лучше, чем собственных солдат. Его глаза всегда смотрели так, будто он родился с клинком в руке, будто вместо соломы в детстве рубил грубые звериные шкуры. И сейчас, находясь во внутреннем дворе казарм, в мыслях он был там, в замке, рядом с Господином Магом. Он смотрел на Арона, но видел не смелого молодого человека, только что ставшего солдатом, а трясущегося мальчишку, чудом выжившего, вернувшегося из пещеры.

Арон встретился взглядом с Роангом и понял, что капитан надеется вовсе не на «того самого» солдата, а на слепую удачу. Он уверен, что десять лет назад мальчику просто повезло.

И Роанг даже не знает, насколько он прав.

— Именно так, капитан, — тихо отвечает Арон, соглашаясь с тем, что было и не было сказано. Он отвечает, соглашаясь, но не делает даже шага в сторону выхода.

И тем более, в сторону заведения Фритты.

— Будь по-твоему, солдат, — говорит Роанг после недолгого раздумья. — В темноте хорошо видишь?

— Почти не вижу.

— А надо, Арон, а то дорогу к пещере не найдёшь. Иди-ка ты к западной стене, покарауль до утра. Будешь до рассвета вглядываться в темноту, а там и глаза засветятся. Ты же учиться пришёл?

— В ночной страже я буду бесполезен, капитан Роанг.

— Во внутреннем дворе ты пока что не полезнее, а на стене уже стоит один глазастый. Знаешь, где подъём на западную стену?

— Знаю, — отвечает Арон. Гораздо лучше он знает восточную стену, ту, через которую когда-то сбежал.

— Договорились, солдат. Утром тебя подменят.

Теперь Арон окончательно уверен в том, что от него просто хотят избавиться.

Юноша выходит из казарм, снова проходя мимо большой комнаты с клинками на стенах. Невольно задумывается: хотят ли эти мечи, чтобы их сняли? Чтобы заменили на волчьи головы, которые, будто лазутчики, наблюдают за солдатами сверху. Отцовский клинок на поясе у Арона, не завидует ли он тем, что мирно висят здесь? Не хочет ли он, чтобы его вернули на стену?

У самих ворот его окрикивает группа солдат. Называют по имени, и юноша невольно подходит ближе.

— Ты «тот самый» Арон?

Солнечный свет проникает в залу со всех сторон. В это светлое послеполуденное время, кажется, нигде нет места мраку. Но Арон хмурит брови и скрывает взгляд в тени, уподобляясь тем горгульям, что на стенах замка.

— Да.

— Стал солдатом что ли? — спрашивает пожилой мужчина, стоящий посередине.

— Сегодня, — Арону явно неприятна беседа, и он хочет поскорее уйти.

— Значит, скоро нас к пещере поведёшь?

— Я не… — он не успевает договорить.

— А ты вожака видел? — встревает солдат помоложе, бойкий и гордый.

— Пещера, выходит, здорово охраняется…

— И идти до неё не меньше двух дней, — подхватывает другой, тот, что стоял сбоку и до этого молчал.

— А матки, их же там целая куча!

— За голову вожака сто золотых дают…

— Щенки, щенки-то, они совсем за зверя не считаются. И на стену не повесишь, стыд один!

— Все подходы с северо-востока…

— Есть и с юга, — подхватывает молчаливый.

— А сто золотых… — не унимается пожилой.

— В пещеру только заходишь!…

— Господин Маг сказал, с Ароном война закончится?

— Про пещеру сказал, а про вожака ничего не было.

— Значит, сто золотых…

— И вырезать их всех, до одного вырезать, и щенков этих утопить! О них только меч затупишь! — продолжает бойкий.

— А яд ведь…

— Так в молочных клыках… — молчаливому не дают договорить.

— А я слышал, в город больше выпивки привезли. На вожака, значит, Охоту ведём.

— С чего бы?!

— Так с Ароном…

— Глава города говорил о пещере, не о вожаке.

— И всё же…

— Так и вырезать бы их всех!

— Напиться.

— И сто золотых…

Арон не понимает, в какой момент солдаты начинают разговаривать друг с другом, не обращая на него внимания. Он сдержанно улыбается им и разворачивается, намереваясь уходить. Через два шага его нагоняет один из охранников, тот, что говорил меньше прочих.

— Так ты, — говорит он, и юноша оборачивается. — ты же у нас что-то вроде живого талисмана. Раз десять лет назад вернулся, и почти невредимый.

— Знаю, — отмахивается Арон. — Но давно это было. Сейчас всё будет решать острота моего меча.

— Клинок клинком, а дорога к пещере…

— Я не помню пути. Я говорил это тысячу раз.

— Но Господин Маг сказал, что ты сможешь вернуться.

— Я уже вернулся.

— Вернуться в Равест. В их гнездо.

— У меня есть только меч и немножко удачи. Как и у всех нас.

— Так ты, — солдат, кажется, вовсе не слышит замечаний юноша. — ты сразу поведёшь отряды к пещере? В первую же Охоту?

Арон не отвечает.

Он знает, что караулы на стенах сменяются с каждым рассветом, как сменяются тени на закате, а значит, свою первую стражу он начинает гораздо позже, чем положено. В этот момент он также понимает, что совершенно ничего не сможет сделать. Ни сегодня, ни потом, когда он окажется в лесу, полном смерти, тишины и зловещих теней. Нет, Арон будет рубить чудовищ, словно высекая гнев из своей души. Он станет мстить за отца, за деда, за многих солдат Урбуса и всего Королевства, которые не вернулись из леса.

Был бы у людей яд в зубах, он бы сочился ненавистью ко всему, что связано с Равестом, и Арон – не исключение. Лес стал для него символом потерь и чудовищ, местом, где жизнь обрывается так же внезапно, как и начинается. Но от него никто не ждёт волчьей головы; ни одному охотнику не пришло в голову, что «тот самый» может не выйти из пещеры во второй раз. В их глазах он – просто юноша с мечом в руках, который еще не успел познать истинного ужаса. Им не нужен клинок Арона, отцовский клинок, который ещё утром висел на стене, словно напоминание о том, что однажды было потеряно. Всех интересует только предсказание Главы города, Господина Эншуриила. Только пещера – ничего больше.

Арон проходит мимо заведения Фритты, даже не оглянувшись. Он сворачивает к стене, стараясь не замечать любопытные взгляды прохожих. Город наполняет хмурая погода: серые облака нависли над крышами домов, как тяжелые одеяла, готовые в любой момент разорваться и пролить свои слезы на землю. Ветер проносится по улицам, занося холод в уголок каждого дома. Яркие краски осени постепенно тускнеют, оставляя после себя лишь блеклые воспоминания о тепле и свете.

Как и в лесу.

У ворот юношу встречают солдаты. Обычно людное место почему-то пустует, и они замечают Арона издалека. Он только жмёт руки вновь обретённым братьям по оружию, и сразу пускается бежать вверх по лестнице, не оставляя даже шанса завязать разговор. Этот поступок может показаться странным, дерзким и даже оскорбительным, но Арону всё равно. Ещё одного допроса о пещере он просто не выдержит.

Юноша поднимается на стену, и солнце бьёт в глаза. Оно уже не греет, но слепит, бросается к лицу, чтобы солгать, поманить обманчивым светом. Арон слишком поздно задумывается о том, что мог зайти домой и надеть что-то потеплее. Он мог заточить и почистить отцовский клинок, но не стал этого делать, ведь тогда меч окончательно потеряет память о своём настоящем хозяине и станет принадлежать ему, Арону. Хочет ли юноша этого?

Он и сам не знает.

Привыкнув к свету и ветру, он устремляет взгляд на запад, к лесу. Издалека Равест выглядит облезлым, старым зверем. Голые ветви деревьев всё так же скрывают таящееся под ними, а когда-то пёстрый ковёр листьев становится бурым, теряя всю свою привлекательность. И всё-таки даже в таком облике Равест выглядит более чем величественно. Он внушает страх и трепет, он вызывает уважение и тревогу. Жалкий вид посеревших крон не обманет солдата – лес всё ещё не слаб, он опасен, и только притворяется умирающим. Ему не обмануть ни Арона, ни Урбус, они все будут только рассудительнее и осторожнее. Лес силён, но на стороне города – разум.

Равест, неужели он тоже оборотень?

— Замёрзнешь, — говорит кто-то совсем рядом, и Арон оборачивается.

— Нейон?

— Что? Да. Ты всё-таки запомнил моё имя?

— Вот подлец! — тихо ругается Арон, угрожая не то Равесту, не то собеседнику. — Ты это всё подстроил?!

— Подстроил?

— Это ты сказал, что мы ещё увидимся. А теперь меня отправляют на стену, в первый же день, не успел я стать солдатом. Вышвыривают сюда, как слепого котёнка, а в напарниках, какое совпадение, мой недавний знакомый.

— Ты стал солдатом?

На миг Арон настолько удивляется, что забывает, о том, что должен злиться.

— А ты не знал?

— Звуки редко долетают до стены. В основном, только песни с улицы Фритты, — Нейон отвечает спокойно, и Арон не понимает, обиделся ли мечтатель на его слова? Или настолько погружён в себя, что совсем не видит ничего происходящего вокруг?

Это про него ли Роанг сказал «глазастый»?

— Я думал, — Арон разговаривает уже намного тише. — о моём взрослении говорит весь Урбус.

— Что? Нет же. Они говорят об Охоте, чудовищах и пещере.

— Для меня это то же самое.

Нейон пожимает плечами и уходит в сторону, как будто заблудившись в собственной голове. В этой задумчивости он поднимает руку к груди и перебирает пальцами маленький клык на шнурке, напоминающий то ли детскую игрушку, то ли колдовской талисман. Эта крохотная вещица кажется Арону смутно знакомой, но задавать Нейону вопросы даже о таких вещах ему кажется излишним. Юноша не хочет разговаривать вовсе, поэтому бросает взгляд в сторону Равеста и всматривается вдаль, стараясь разглядеть хоть что-то. При свете дня у него даже получается.

К вечеру становится ещё холоднее. Юноша жмётся к грубым камням, но в них не осталось тепла, тепла никогда не было, его забрал и унёс с собой жестокий горный ветер. Арон в третий раз за день жалеет, что не послушался Роанга.

— Говорил же, замёрзнешь, — отмечает Нейон так же спокойно, скорее просто озвучивая собственные мысли, чем пытаясь до кого-то донести их.

— Тебе-то что? — огрызается Арон.

— Дать тёплый плащ?

— Ещё чего! Сам замёрзнешь.

— Что? — кажется, Нейон только сейчас заметил, что с кем-то разговаривает. — Замёрзну, правда. Но мне не привыкать. Я часто стою на стене и мёрзну. Это хорошо.

Арон пытается отмахнуться, сосредоточившись на том, что это он сейчас ёжится от холода.

— Моя мать говорила, — продолжает Нейон, ни к кому конкретно не обращаясь. — если в ночь перед Охотой хорошенько замёрзнуть на стене, лес сжалится. И ты обязательно вернёшься.

— Она сама это придумала?

— Не знаю. Больше нигде не слышал подобного.

— И это работало?

— Что? Да… Нет. Всегда. Кроме одного раза.

Арон замолчал на несколько минут, размышляя о том, хочет ли он на самом деле продолжать этот разговор.

— Твоя мать правда была охотницей?

— Что? Да, самой настоящей.

— Здесь в Урбусе?

— Нет, дальше на запад. В таком же городе-заставе.

— Ты родом оттуда? — говорит Арон только для того, чтобы как-то отвлечься от мыслей о тёплом плаще.

— Мы с отцом переехали, когда я был ребёнком.

— Почему же?

— Бежали от горя, наверное. А вообще, Урбус же последняя застава, которая борется с чудовищами. Мой отец ничего другого не умел.

Арон больше не хочет разговаривать, и следующий час стоит молча, вглядываясь в густеющий мрак и вспоминая об отце. Иногда ему кажется, что память согревает, и даже мрак Равеста становится светлее. Юноша и вправду ничего не видит со стены. Абсолютно ничего, сплошная пустота, темнота леса и смерти, как тогда, десять лет назад.

— А у моего отца было две пары охотничьих ботинок, — неожиданно для себя говорит Арон, заглушая звуком собственного голоса то ли память, то ли холод.

— Что?

— Две пары ботинок. Одинаковых. Когда солдаты выходят на Охоту, кто-то же всегда остаётся защищать ворота, так? И отец говорил матери, что идёт на стражу, уходил из дома в обычной обуви.

— И что?

— Мама видела, что охотничьи ботинки остались на месте, и совсем не переживала.

Нейон несколько секунд ничего не говорит, и Арон уже начинает думать, что тот просто не слушал. Отвечал не ему, а своим мыслям, погрузившись в странные охотничьи мечты. Юноша уже успевает окончательно убедить себя в этом, когда Нейон вдруг нарушает тишину:

— Отец потом рассказал ей?

— Нет, — теперь Арон уверен, что его собеседник может запросто продолжить начатый неделю назад диалог, причём с того места, на котором остановился. — не успел. Мать узнала сама, когда он не вернулся из леса, а ботинки остались лежать на месте. Отец в лесу, а его обувь дома. В детстве это казалось таким странным… Ты же знаешь, мы забираем только меч погибшего. Вешаем на стену, чтобы не забывать. Чтобы отомстить. Это правильно.

— Мстить или помнить?

Арон не отвечает.

— У тебя теперь тоже есть меч, — Нейон кивает в сторону Равеста. — поздравляю. Ремень новый.

— Меч отцовский. А ремень мне сегодня мать с сестрой подарили.

— Улина, — на миг Нейон отвлекается, задумавшись о чём-то своём. — Ты пойдёшь в лес, Арон… пойдёшь в лес, а вся твоя семья будет рядом.

— Думаешь, это мне поможет?

— Что? Нет. Не больше, чем замёрзнуть в ночь перед Охотой, — он добавляет, уже намного тише. — Но мне пока помогает…

Глава 10. Замок.

Ещё никогда я не читал скучные книги с таким азартом.

Несколько дней, закаты и восходы солнца, любая мысль – бесконечные, бесконечные строчки. Я перечитываю даже самые длинные жизнеописания, даже те, которые изучал пять, семь, десять лет назад. Меня больше не интересуют даты и имена, подробные биографии известных магов и карты сражений далёкой войны. Честно говоря, меня никогда это не интересовало. Нет, я скольжу взглядом по страницам, но не всматриваюсь в детали. Как создавались заклинания, как распалась великая Ложа, как маги год за годом всё больше подчиняли себе людей. Как колдуны Королевства перешли от черчения знаков в воздухе к уже заготовленным рунам на предметах, одежде, даже на стенах. Как погиб и вновь возродился Союз Семи на юге, как началась война, а затем и Охота на чудовищ. И всё это – от лица королей, лидеров, полководцев. Сколько их, этих бесплотных душ, хранится в моей библиотеке?

Расскажут ли они хоть что-нибудь по-настоящему важное?

Тьма. Она пробирается сквозь окна, пусть окна я уже закрыл. Она просвечивает сквозь щели, роняя вязкие тяжёлые капли на мою голову. Мне давно пора спать, но я потерял ориентиры ещё вчера. Мерцание свечей заменяет мне солнечный свет, и я совсем не ощущаю разницы. Вокруг меня разложены десятки книг, и иногда мне кажется, что я читаю сразу две, а то и три. Эта комната никогда не знала такого хаоса, и мысли запутываются от одного взгляда по сторонам. Я мог бы заняться уборкой, тем более, что она не отняла бы больше десяти минут. Вместо этого я выбираю не поднимать глаза и часами перелистывать страницы. Перебирать их хрупкие скелеты до тех пор, пока кончики пальцев не покроются коркой. Грубая, непростительная ошибка.

Что такое несколько часов для мага, удел которого – столетия? Для мага, который может так глубоко погрузиться в собственную силу, что не замечает течения времени. У меня, конечно же, нет никакой силы, ни одного боевого заклинания. Я не сражаюсь с чудовищами, и мой злейший враг – всего лишь ветер в коридорах. Всё, чему я научился – читать книги и поменьше смотреть на город. Буквы на выцветших страницах мудрее меня, но они не могут научить убивать чудовищ и смотреть в лицо опасности. И всё же, я продолжаю что-то искать в них. То, что больше похоже на легенду или песню, чем на правду.

Ученик мага Лиин, что ты делаешь?

Так много книг, целый шкаф в моей комнате, и ещё семь – у Господина Эншуриила. В тот день он даже задумался над моим вопросом, даже оторвался от работы, ни разу не перепутал моего имени. Шутка ли, я впервые в жизни о чём-то его попросил. Впервые в жизни осмелился самостоятельно выбирать книги. «Господин Эншуриил, могу я попросить…»

Могу ли я попросить совета вместо указаний? Только один раз, только один вопрос.

Лучше бы он отказал.

Я забрал столько, сколько смог унести. А потом ещё три раза по столько же. Так много книг – ни одного ответа. Ни одного упоминания духов, ни одного немого короля, ни горы, ни иллюзий, ни говорящего ветра. Никакой силы слова, а я ведь знал, что слова беззащитны. Слова смотрят, смотрят на меня сквозь пальцы, они хранят в себе столько времени, а я в нём утонул, запутался, и тоже стал немым. С каждым шагом я становлюсь всё дальше от тех песен, они блекнут и растворяются в моей голове. Я помню каждую строчку, каждую рифму, и всё равно что-то теряю. Снова и снова вызывая эти воспоминания, я невольно стираю их, легенды грубеют, становятся серыми, похожими на книги в замке. «А ветер, как пёс, вдруг запрыгнет ему на колени». Ещё неделю назад эти слова причиняли странную боль, а сейчас я ищу в книгах хотя бы отголосок этой сказки, и не нахожу. И самое главное, я не знаю зачем веду поиски, для того ли, чтобы удовлетворить своё любопытство, или для того, чтобы вернуть боль?

Боль ли?

Ученик мага Лиин, я и не знал, что люди сочиняют истории о колдунах, но должны же эти истории основываться хоть на чём-нибудь. Люди не умеют хранить знания, их век слишком короток, а мысли слишком поверхностны. Их песни лживы, они искажают действительность. Их история проста, но разбита на множество слухов, как если бы зеркало разбили на тысячу осколков. И каждое – отражает одно лицо. Моё лицо, но нет и никогда не будет двух одинаковых отражений. Да, люди не умеют ничего хранить, из их рук сила утекает, как вода. В их власти нет рун и магии, у них в запасе нет ни года, ни дня, ни часа. Они загораются и потухают так быстро, что не успевают услышать собственный отчаянный крик. Люди такие странные. Маги – другое дело.

Пятая заповедь: маги – бессмертны. Потому ведь, что мы храним знания и пишем гораздо больше книг. Не для того ли мы воспитываем учеников, запираем их в замке, чтобы те носили серебряные подносы и читали о войнах и Королевствах. У меня в запасе две сотни лет, но зачем мне две сотни лет, если песни в сознании умирают так быстро? Говорят, люди ощущают течение времени совсем по-другому, вот только, что такое ощущать время?

Я всё-таки поднимаю взгляд на окно, и краем глаза ловлю разгорающуюся зарю. Приближается время завтрака, но сегодня я не знаю, хочу ли спуститься и помочь Фортосу. А повар наверняка расстроится, он ведь привык, что я прихожу с рассветом. Он всегда хорошо относился ко мне, охотно поддерживал диалог и приносил вести из города. Интересно, когда же всё-таки начнётся следующая Охота? Надеюсь, Фортос знает. Может быть, он уже сейчас стоит перед печкой, или сжимает в руках крепкий острый нож. Может быть, он придумывает на ходу песни, и тут песни, только в них нет ни магов, ни ветра. Фортос сам складывает слова в строчки, как выбирает начинку для пирога.

Если я сочиню песню, будет ли она так же безумна и прекрасна, как сказки, которые рассказал Тит?

Сказки ли?

Глупые, глупые мысли.

Я закрываю книгу, откладываю её в сторону, и притягиваю к себе две другие. Если тот немой мальчик стал королём, об этом должно быть написано хотя бы пару страниц. Хотя бы в одной истории. Война, смерть наследного принца, затем смерть старого короля, свержение ведьмы с престола… Это слишком важные события, чтобы история умолчала о них. Это слишком важные события, чтобы легенда могла появиться на пустом месте. Пусть в этой книге будет тысяча деталей, сотни имён. Пусть мои глаза высохнут от напряжения, а мысли окончательно запутаются. Я всё равно найду, всё равно докопаюсь до правды. Потому что не могу больше думать о рунах, не могу думать об Охоте. Я устал, и всё перемешалось, теперь меня волнует не Урнеандринг, а другое Королевство – из сказки. Неужели нет никакого «сейчас», есть только бесчисленное количество букв в книгах. Если бы мне кто-нибудь объяснил, чем прошлое отличается от будущего. Почему то, о чём поётся в легендах, для меня стало ближе, чем Урбус и Равест? Люди, они такие странные. Ощущают течение времени как-то совсем по-другому.

Говорят, люди ощущают…

Утро. Оно врывается в мою жизнь снова, и я, в отличие от Господина Эншуриила, не могу его не замечать. Нет, свет в окне не может мне помешать, но если я забуду принести завтрак…

О чём я думал секунду назад?

Я тушу свечи, надеясь дочитать после восхода, встаю из-за ученического стола и следующие десять минут занимаюсь своим внешним видом. Гладкие светлые волосы уложены, рукава рубашки выглажены идеально. Я убираю книги со стола, закрывая их сразу обеими руками, и укладываю в шкаф в алфавитном порядке. Книги о заклинаниях я кладу на третью сверху полку, книги о войнах – на пятую. Жизнеописания магов – самые толстые и самые скучные истории, никак не хотят помещаться, поэтому несколько остаётся на столе. Я на секунду задумываюсь: расположить их в зависимости от названия, толщины или размера. За минуту пробую все три варианта и останавливаюсь на последнем. Сверху на меня смотрит третий том за авторством Териолла, и я понимаю, что его следовало бы положить в шкаф, рядом со вторым. Меняю книги местами, на стол опускается относительно новое творение Озарда. Улыбаюсь ему, гордясь проделанной работой.

Моя самая большая победа – умело разложенные книги.

Наводя порядок в комнате, я прибираюсь и в своей голове. С удивлением для себя отмечаю, что за двадцать минут ни разу не подумал о песнях и людях. Мысли снова построились в порядке роста и важности, и самое первое – завтрак учителю. Потом внешний вид, повороты коридоров, знания и заповеди, Охота, Равест, клинки и кубки, волчьи головы, десятки волчьих голов. У меня, ученика мага, всего одна голова, но она стоит тысячи других. Мне не нужны трофеи из леса – мне нужен порядок и строгость, а этого хватает и в замке.

Не-боевой маг Лиин, каково будет твоё жизнеописание?

Я прекращаю улыбаться, сам не зная, отчего.

Моя рука открывает дверь, а голова опускается вниз, схематично очерчивая поклон. Первая дверь, первая заповедь: подчиняться Королю и Королевству. Знакомый коридор, шестьдесят семь ступеней. Всего несколько минут и я вхожу на кухню.

Вот и вторая дверь, большая и тяжёлая. Вторая заповедь: маги – не люди.

Стыдно признаться, но по этим простым и понятным правилам я как будто соскучился.

— Доброго утра, Фортос.

— И вам, юный господин, — повар, который теперь действительно напоминает мне гнома, поворачивается лицом. — хорошо ли спалось сегодня?

— Неужели я выгляжу настолько уставшим?

Он отводит взгляд, и я непринуждённо улыбаюсь. Скорее всего, мне удалось попасть в точку.

— Ничуть, юный господин. Это я мучился от бессонницы.

Почему-то думаю, что Фортос не стал бы врать, и от этого настроение сразу улучшается.

На столе, покрытом тонкой льняной скатертью, удобно расположились три вида сыра и несколько вареных яиц. Сбоку, поближе к окну, остывает небольшая булка ароматного хлеба, и откуда-то доноситсялёгкий запах травяного чая. Я понимаю, что немного опоздал, и уже ничем не смогу помочь. Повар, кажется, замечает мой растерянный взгляд.

— Вы можете налить мёд в кувшин, юный господин.

— Да, конечно. Мне это совсем не сложно. Целый кувшин?

— Разумеется…

— Никому не выпить столько.

— Но Господин Маг… — повар хмурится, по выражению его лица я понимаю, что продолжения фразы ждать не стоит.

Налить треть кувшина самому Главе города, налить треть, когда можно принести полный, полный до краёв. Ни у кого не возникнет подобной мысли. У меня не должно возникать подобных мыслей.

Грубая, непростительная ошибка. Даже для тебя, ученик мага Лиин.

— Юный господин?

— Я понял тебя, Фортос. Я налью мёд.

Мне показалось, или он облегчённо выдохнул?

Кувшин оказывается тёплым и слегка шершавым. Мёд долго не хочет выливаться, но потом всё-таки вытекает из бочонка, густой и пахучий. Во рту сразу появляется привкус чего-то сладкого. Я улыбаюсь, окончательно сбрасывая с себя шелуху ночного безумия. Всегда любил быть полезным.

Никогда не любил мёд.

— Ты сегодня не поёшь, Фортос?

— Утро в последнее время такое холодное, юный господин. Все мысли – о наступающей зиме, а об этом не хочется петь.

— Это настроение нельзя передавать тесту?

— Почему же? Можно. Но сегодня пусть хлеб передаст мне своё настроение. Зима, это такое время… Поют вечером, а не утром.

Я понимающе киваю, хотя совсем не вижу логики. Ученик мага Лиин, никогда не выходивший из замка, смену времён года я видел только из окна, с высоты горгулий. Холоду не пробраться в наши стены, они охраняются не только каминами, но и магией Господина Эншуриила. Здесь, в самом сердце Урбуса, нет места зиме, нет места, так почему же она проникла на кухню и заставила песни замолчать? Во всём виноваты хлеб и мёд, они пахнут темнотой, светом свечей, ветром и лёгким морозом. Я не знаю, что такое зима, мне нравится думать, что я родился на юге. Мне нравится тепло, тепло и та самая песня, но мне нельзя вспоминать о песнях. Здесь, в замке, ничего не меняется. Мне нет дела до осени, ведь осенью солдаты уходят на Охоту, а я не солдат. Мне нет дела до Равеста и холода, а Фортос хочет согреться настроением хлеба.

Хлеба ли?

Люди, они и вправду очень странные.

Я беру в руки серебряный поднос и невольно вспоминаю пирог с ягодами. Он всегда оказывается таким вкусным, хоть я и съедаю меньше половины. Пирог, мягкий и рыхлый, мне нравится, а гладкий поднос – нет. Но мои пальцы каждый день ощущают именно холодное серебро. А сейчас мне придётся нести ещё и кувшин с мёдом. Тёплый и шершавый кувшин мне по душе, а мёд – нет. Но я не буду видеть мёд, всю дорогу я буду видеть только обожжённую глину. И всё же… Что из этого лучше? Что бы я выбрал, будь у меня право выбирать?

Я молча укладываю сыр, нарезанный тонкими ломтиками одинаковой толщины. Фортос, воистину, отлично обращается с ножом. Ловлю себя на мысли, что тоже хотел бы этому научиться. Если мне никогда не подчинить себе сталь клинка, не вынести из леса волчью голову. Если мне не суждено выйти из замка, не разрезать тело чудовища, то кромсать сыр поварским ножом – это всё, что мне остаётся.

— Спасибо, Фортос. Надеюсь, завтра ты выспишься.

Он кивает и бормочет что-то в ответ.

Снова грузная дверь. Та же самая, только я толкаю её от себя, выхожу в коридор. Дверь вторая, а заповедь третья: чтобы стать магом, надо забыть о том, что был человеком.

Думаю о том, что если заповеди запрещали вспоминать песни Тита, я не смог бы учиться у Господина Эншуриила.

В коридорах я никого не встречаю: то ли холод заставил слуг прятаться в комнатах, то ли они давно выучили мой утренний маршрут. Пустое пространство заставляет меня расправить плечи, но я всё равно сжимаюсь, сжимаюсь внутренне. Окна закрыты, и ветру не попасть в замок, теперь здесь царит сырость и духота. Лезвия ветра были так похожи на мой серебряный поднос, а на что похож воздух теперь: на хлеб или на кувшин?

Шагами отсчитываю пятьдесят ступеней из шестидесяти семи. Мысли останавливаются на цифре пятьдесят один и замирают, ожидая пока я пройду в западное крыло. Мысли замирают, но не перестают течь и поэтому наслаиваются друг на друга, словно слои пирога или страницы из книги. Они путаются, как я когда-то путался в коридорах, замирая и растерянно озираясь по сторонам. Но двадцать два года назад любой путь заканчивался либо дверью, либо тупиком. Я всегда куда-то выходил, а из собственной головы нет выхода, остаётся только увязнуть в клубке перепутий, застрять между страниц и позволить, позволить им раздавить себя.

Ещё немного. Пара поворотов. Дверь в западное крыло, такая незаметная, но такая прочная. Четвёртая заповедь: не использовать магию попусту.

Четвёртая заповедь, ученик мага Лиин!

Она звучит внутри меня, голосом Господина Эншуриила, и узел развязывается. Прочь, прочь, глупые мысли! Вас съедят или змеи или горгульи, людским песням нет места в западном крыле.

Дверь. И всё-таки, как же душно. Открыть бы всего одно окно, хоть на восток, хоть на запад. Открыть бы, но нет возможности, и если бы я даже хотел начертить руну, я не смог бы этого сделать. Мне не нужна четвёртая заповедь, я не стану использовать магию попусту, я вообще редко её использую. Мне бы узнать несколько сложных рун, боевых, обязательно боевых. Но мои пальцы не сожмут ни амулета, ни клинка, ни даже поварского ножа. Руки не ощутят ни стали, ни силы, нет, они заняты подносом. Моё сознание отвергает чужие песни, оно выгоняет эту боль, потому что голова забита именами и датами. В комнату не помещаются даже книги, поэтому надо закрыть окно, выходящее на площадь. Оттуда доносится смех и ругань, оттуда в замок залетает город, а город переполняет эти коридоры. Ты сам переполнен и заперт, заперт, ученик мага Лиин. Смотри, не расплескай мёд.

Мёд ли?

Перед пятой дверью мои ноги останавливаются сами. Пятая заповедь врывается в поток образов и расставляет всё по местам, словно книги на полке. Мне сразу становится легче.

Маги – бессмертны. Потому что людской век так короток. Потому что вместо людей живут их странные песни.

— Господин Эншуриил… время завтрака.

Он не поворачивает головы. Он вообще редко обращает на меня внимание.

Справа – стол, на который мне и смотреть страшно. Переплетенье рун ещё теснее, чем узел мыслей в моей голове. Не буду смотреть, они затянут, они глубже, чем та вода, что смыкается в коридорах. Они темнее, чем глаза горгулий в окнах, и те и те – такие жестокие. Стол, а на нём открыто столько книг, сколько может уместиться. Рядом листы чистой бумаги, настолько же редкой, насколько дорогой. Господин Маг, неужели он что-то пишет? А может, переводит?

Справа – стол, но я не задерживаю взгляда, потому что книжные шкафы – слева. В окно я тоже смотреть не буду, потому что это западное крыло – территория мага. Потому что я не увижу главной площади, зато меня увидят горгульи, а они не знают жалости, они просто смеются надо мной. Нет, я буду смотреть на книги, сегодня меня интересуют только они. Горгульи унесут меня на своих крыльях, а страницы такие хрупкие, хрупкие и тонкие, что не годятся для полётов.

— Господин Эншуриил.

— Лиин? Да, Лиин. Что ты говоришь?

— Уже утро, Господин. Я… завтрак вот принёс.

Я не вижу лица Главы города, но от моих слов его плечи будто бы выпрямляются. Что заставило его услышать мой голос так же, как я слышу его? Сколько лет он провёл так, как я последние пару ночей? Не считая дни, заблудившись в них, сгорбившись над книгами и бесконечными переплетающимися символами, не отличая утра от вечера, не видя солнечного света.

Не выходя из замка.

Мне кажется, или рун на стенах стало немного больше?

— Завтрак не нужен, — голос мага звучит одновременно сухо и глубоко.

— Вам не нравятся блюда? Если что-то не так, скажите. Я передам Фортосу, он обязательно…

— Ты прочитал книги?

— … книги… — я резко понижаю тон, не выпуская из рук ни подноса, ни кувшина. — Нет.

— Плохо, Лиин. Непростительная ошибка.

— Но я взял их в начале недели.

— Это не имеет значения.

Господин Эншуриил замолкает и вздыхает настолько тихо, что я скорее чувствую, чем слышу лёгкое волнение воздуха вокруг него. Он ничего не говорит несколько минут, но не опускает плеч.

— Лиин? Ты ещё здесь, здесь да…?

— Мне больше нельзя выбрать книги? — спрашиваю я прежде, чем успеваю понять этот порыв. Спрашиваю так тихо и отчаянно, что слова вырываются сами, не застревая в горле, не отягощаясь привычным «Господин».

— Книги? Да… Иди, Лиин. Ты не выучил урока. Ты не успел.

— Я ведь выбрал восемь. А потом ещё пятнадцать или больше…

— Да? Да…

Несколько секунд маг ничего не отвечает, и я начинаю мелко дрожать. Если он запомнил, какие книги я взял, и узнает, что большую часть я уже читал…

Вместо этого он вдруг встаёт, отрывая руки от стола. Пальцы повисают вдоль туловища так нелепо, будто такое положение для них давно неестественно. Эншуриил делает два шага, останавливается возле окна и только потом поворачивает голову, направляя взгляд в сторону двери. Его зрачков я всё ещё не вижу, они прячутся в тени, как глаза горгулий. Господин Эншуриил сам становится частью тени, закрывая от меня рассвет. Его руки подрагивают, а плечи поднимаются ещё выше. Впервые я вижу на его лице что-то кроме равнодушия.

Какой же ты жалкий ученик мага Лиин.

Мне никогда не стать магом, мне никогда никем не стать. Потому что запертый в замке, я никогда не видел гнева. Я не знал злости, только уважение и покорность слуг. Я знал холодную безразличность Главы города, и как же я сейчас скучаю по этой безразличности. Кажется, в его взгляде теперь мерцает ненависть.

Посреди комнаты, сотканной из рун, в чистом костюме от лучших портных, с завтраком в руках и песнями в голове, ученик самого Эншуриила, какой же я жалкий в отражениях его глаз.

— Пятнадцать книг или больше?

— Больше… Господин Эншуриил.

— Ты что-то ищешь, да? Да… Что ты ищешь?

— Это всего лишь…

— Отвечай.

— Ничего важного. Это Тит, он сказал… Он рассказал…

— Что ты пытаешься найти в моей библиотеке?!

Наверное, именно так люди ощущают страх.

Я так долго сюда шёл, так почему же теперь мне так хочется убежать? Почему хочется закрыть глаза, а ноги подкашиваются, но мне нельзя двигаться, а то разолью мёд и уроню сыр. Ровными тягучими каплями я сам увязну в темноте и меня поглотят коридоры-змеи, пережуют и выплюнут на холодный поднос. Меня раздавит небо перед рассветом, я стану сухим и тонким, как осенний лист, как страница книги. Стану бесплотным духом в комнате мага, кривым крикливым словом, которое не имеет ни смысла, ни силы. Сила слова, разве такая вообще существует?

Даже если так. У меня нет даже её.

— Я ищу легенды, Господин Эншуриил.

Выражение лица мага не меняется.

— Мне просто стало интересно…, — я продолжаю говорить, надеясь на что-то невесомое и хрупкое, чему не знаю имени. — я просто хотел узнать.

— Без моего ведома? Грубая, непростительная ошибка.

— Это всего лишь легенды. Я был уверен… я осмелился предположить, что повод столь незначительный… что это не стоит вашего внимания и вашего времени, Господин.

— Не стоит времени… Ми-рин… Лиин, да, Лиин. Я запрещаю тебе свободно разгуливать по этой комнате. И рассматривать книги, да… Они мои, все мои.

Смысл этих слов я понял не скоро, только после того, как закрыл дверь и услышал последнюю заповедь.

Сейчас же я стараюсь спрятаться от внезапного гнева Главы Урбуса, сбежать обратно, внутрь своей головы. Но сознание моё переполнено, там слишком много мыслей, а теперь они ещё и запутались, завязались в узел и обвились вокруг моей шеи. Теперь я не знаю, что душит меня сильнее: простор или духота, песни или книги.

— Что ты успел найти?

— Совсем ничего, Господин, — ответ получается тихим и слабым, совсем как у Тита.

— Кто надоумил тебя изучать легенды?

— Никто ведь… Это я… Это слуги, люди, они такие странные, они иногда поют песни. Я услышал сказку, случайно, я вовсе не хотел. Но там были маги, Господин Эншуриил. Я знаю всех великих магов прошлого, но про этих слышу… впервые.

Сжатые брови Главы Города расправляются, рытвины превращаются в морщины.

— Сказку… да…

— О магах, Господин. Мне просто стало любопытно. Я ошибся. Этого больше не повторится.

— Расскажи мне.

— Простите…

— О чём была эта легенда… Роанг…? Лиин, точно ведь. Да… Я слушаю.

Поражённый, я топчусь на месте. Мне хочется поставить куда-то поднос и кувшин, но вокруг только стол и книжные шкафы. Вокруг столько рун, что я боюсь сделать лишний шаг, задеть их, пролить на них густой сладкий мёд, чтобы они увязли в рассвете так же, как я когда-то. Эншуриил молчит, и смотрит не на меня, но я не могу уйти. Там ведь последняя дверь, последняя заповедь. Учителя следует слушаться, а ведь он сказал «расскажи мне». Слова не имеют силы, правда ведь? Так почему же я не могу пошевелиться, почему внутри так тяжело и остро, почему горгульи из окон смотрят на меня так насмешливо?

Горгульи ли?

Я начинаю говорить, в двух словах обрисовывая сюжет сказки. Я упоминаю духов, магию, видения и королей, песни и страхи. Я рассказываю о старце на горе, о ветре и псе, но моя история получается серой и сухой, словно сошедшей со страниц книг.

Господин молчит, и тишина давит на меня сильнее, чем коридоры-змеи. Я не могу выдержать напряжения, я задыхаюсь, начинаю думать, что что-то упустил.

Начинаю думать…

Начинаю… историю заново. Рассказываю подробнее, вспоминаю все детали до единой. Я не собираю слова в строчки, в моей повести нет песенного ритма, но некоторые моменты я проговариваю нараспев. Ужасаюсь, заметив это. Господин, смотрит куда-то сквозь меня затуманенным взглядом. Я невольно рассматриваю его лицо и не могу понять, внимательно ли он меня слушает, или не слушает вовсе.

Когда воздух в лёгких заканчивается, а сказка и вовсе заканчивается в третий раз, маг останавливает меня:

— Достаточно.

— Да, Господин, — я выдыхаю эти слова еле слышно. — Эта легенда основана на реальной истории?

— Легенда, да… То есть нет, Лиин, нет. Люди… не умеют хранить историю.

— Но откуда-то взялась эта. Неужели всё, от первого до последнего слова – вымысел?

— Это всего лишь сказка, да… Да… Всего лишь сказка

Мне кажется, или Господин Эншуриил слабо-хищно улыбается?

Нет, конечно вымысел, я знал это с самого начала, я всегда это знал, ведь люди слабы, люди лгут даже сами себе, убеждая друг друга в том, что слова имеют силу. Я понимал эту простую правду, а людям этого никогда не постичь. Им не поймать истину за горло, вместо знаний они плодят сказки и песни, так почему же мне так больно?

Маги не поют песен, очевидно, маги не должны петь песен и, будь я Королём, я бы вписал это в шестую заповедь. К чему путать мысли своих учеников, если их можно запереть в голове, как в замке. Настоящий маг никогда не стал бы сочинять легенду и подбирать рифму. Ни в одной книге я не видел ровных столбиков стиха, нет, это люди такие странные, а нам это не нужно. Мы сохраняем историю, передаём знания. Маги не рассказывают сказок, они создают только руны и заповеди. Они бессмертны, они рождены мёртвыми, и знания их мёртвые, и книги их мёртвые. Песни в наших руках вянут и погибают, даже эти легенды, такие прекрасные. Только что я их рассказал, только что я убил их своими руками.

Своими ли?

— Всё вымысел, Ми-рин, без сомнения. Да… А книги, они мои, все мои.

— Я понял вас, Господин. Сейчас же верну всё как было. Я просто так хотел найти…

— Найти, да… — Эншуриил делает паузу, и смотрит на кувшин мёда с большим интересом, чем до этого на меня. — Знал я одного мага… Однажды он узнал о … силе. Могущественной, но непокорной, непокорной. Он захотел её найти, да, Лиин, просто найти. А когда нашёл, пожелал поймать. Потом – владеть ею. А после, когда подчинил, да… подчинил себе, сам обезумел и стал одержим идеей… понять.

— Я услышал вас. Я больше не ошибусь, Господин. Я могу идти?

— Ты не понял, Роанг. Да…, он захотел понять её, эту силу, а когда понял… через несколько десятков лет. В тот же миг пожелал… забыть.

Из всей истории я слышу только последнее слово.

Забыть, ученик мага Лиин. Ты ничего не понял, ты не слышал ни смеха, ни песен. Слышал только заповеди, и третья: «забыть в себе человека». Чтобы стать магом.

Чтобы всегда им быть.

Хочу ли я быть охотником? Хочу ли я выйти из замка? Я отвечу на эти вопросы а потом забуду их вместе со сказками, потому что выбора у меня всё равно нет. Я родился магом, я восстал из пепла.

И даже не помню, как сгорел дотла.

— Моё…, всё моё… — продолжает Эншуриил. — Сказки ничему не научат, да… Только собьют с пути. Поэтому не слушай ни людей, ни сказок, ничего… человеческого, да. Ты знаешь хоть одну легенду, которая бы чему-то учила?

— Нет, Господин, — я отвечаю уверенно, но в следующую секунду понимаю, что снова ошибся.

— Глуп ты, да… и молод, — продолжает Эншуриил. — одна есть… правильная. Только загадка это. Было, значит… Королевство, и в нём Король, да… и дочь у него. Король управляет всеми землями, всеми людьми и магами, принцесса управляет отцом, его сердцем и душой.

Маг останавливается и вздрагивает, то ли от кашля, то ли от смеха.

— Управляет, да… Она владеет Королём, а тот – Королевством. У кого из них больше власти, Лиин? Нет, не Лиин, как же тебя…

— У принцессы, Господин.

— Король по-твоему, глуп? Так же как ты глуп, да…

— Значит у Короля?

— Его сердце в цепях, а разум – словно в тумане, в тумане, да… Подумай ещё. Иди к себе. Кувшин оставь, моё, всё моё…

Я поворачиваюсь только на секунду – поставить кувшин. На миг опускаю глаза, позволяя водовороту мыслей унести меня. У магов есть сказка, одна-единственная. Её рассказывает сам Господин Эншуриил, значит, это не пустая трата времени. У меня столько времени, но я всё равно бы не смог собрать всех легенд, отличить историю от слухов. Мы передаём знания в книгах, но эта загадка, зачем её помнить? Если бы я умел слагать слова в строчки, как Фортос, если бы я имел право петь. Если бы мне пришлось сочинить сказку о Короле и принцессе, кто бы имел больше власти?

Ты не должен думать как человек. Ты, ученик мага Лиин! Тебе проходить через вторую дверь. Маги – не люди, люди – не маги. Разве Глава Урбуса хоть раз в жизни пел? Разве он позволял тебе?

И всё же…

— Дракон, Господин Эншуриил.

— … что… ты всё ещё здесь, да…

— Дракон ведь.

— Предвестник? К чему ты его вспомнил? Какие книги ты читал, я ведь запретил искать легенды!

— У дракона больше власти, — я говорю только для того, чтобы унять дрожь в руках. Главное – суметь поставить кувшин.

— В сказке не было дракона. Да…

— В каждой сказке есть дракон. Он похитил принцессу, принцесса владеет сердцем Короля. Тот сделает всё, чтобы спасти дочь. У дракона… абсолютная власть.

— Драконам нравится власть, да… Да… Но она им не нужна.

— Не нужна власть, Господин?

— Власть… нет… не нужна принцесса. Дракон и без того… силён, да…

— Дракон сидит в башне и охраняет принцессу. Держит в заточении. Так во всех сказках.

Лицо Господина Эншуриила не меняется, но он опускает голову и выдёргивает кувшин из моих рук. Ставит его на стол, садится на прежнее место – спиной ко мне. Я испытываю небывалое облегчение.

— В башне, да… Сидит… Чего же он ждёт, твой дракон?

— Ждёт, чтобы ему помогли, — ответ вырывается на удивление легко. — Принцесса эта.

— По твоему дракон сидит в башне, да… сидит на лестнице, на самой верхней ступеньке и ждёт, пока ему помогут?

— Я не знаю, Господин.

— Грубая, непростительная ошибка. Но про власть… про власть, да… Правильный ответ – маг. Только у него есть достаточно власти. Ничто не сковывает: ни любовь, ни долг. Магам, как и Драконам совсем ничего не нужно, чтобы быть сильнее людей. Запомни, да… Иди к себе, Лиин, или куда-нибудь, иди только.

Я хочу уйти, я так хочу уйти.

Стук.

Откуда он доносится? Стучат обычно в дверь, но это не только дверь, это заповедь – печать. Это западное крыло, но не рваное крыло горгульи, а особая часть замка, куда люди заходят очень редко. Никто бы не стал стучать в дверь, тогда откуда же этот звонко-клокочущий звук?

— Господин Эншуриил?

— Открой окно. Быстро.

— Окно…? Вы слышите это?

— Роанг! Лиин! Открывай немедленно!

Звон.

Звон!

К стуку примешивается грохот падающего подноса. Последнее, о чём я успеваю подумать, это тёплый хлеб с настроением зимы. Как хорошо, что Фортос не пел сегодня. Как хорошо, как же хорошо, что Господин забрал у меня кувшин.

Кувшин ли?

Одно движение, такое привычное, и такое тяжёлое, тягучее, как тьма и мёд. Одно движение – я распахиваю окно, и нос к носу встречаюсь с наглым растрёпанным вороном. Он устало машет крыльями и смотрит на меня так, будто хотел бы настучать мне по лбу.

Через секунду он оказывается в комнате, толкает меня потоком воздуха, запускает в замок холодный запах поздней осени. Я отпрыгиваю в сторону, спотыкаясь о перевёрнутый поднос. Ворон делает всего два круга, бросает что-то в руки мага и улетает прочь. Кажется, это было письмо. Ровно настолько маленькое, чтобы быть слишком важным.

Если бы у меня была сила слова, сегодня я бы её лишился.

— Господин Эншуриил, я…

— С гор придёт… вестник. Мы должны ждать, да… Иди к себе, Уггл… Лиин. Иди же.

— Я всё уберу, сейчас, — опускаюсь на колени, пытаюсь собрать сыр и хлеб так, чтобы не потревожить начерченных на полу рун.

— Пустое, — обрывает меня маг. — уходи. И позови капитана стражи. Скажи…

Он замолкает на секунду, и я забываю о том, что должен собирать рассыпанную еду.

— Скажи Роангу, да… Скажи, что назначен день новой Охоты.

Глава 11. Город.

Всю ночь, не переставая, идёт запоздалый осенний дождь. Туча, пришедшая с гор, накрывает Урбус тенью своих крыльев, словно огромный чёрный ворон. Такая суровая и сильная птица, но всё равно льёт слёзы, оплакивая то ли тех, кто не вернулся из леса, то ли тех, кому предстоит туда вернуться. Большие тяжёлые капли ударяются о крыши домов и мостовые города, ударяются и исчезают, распадаясь на брызги и отзвуки. Этот плач – горькая, но тихая песня, без раскатов грома и завывания ветра. Стук воды о камень даже можно назвать приятным, он плотный и звучащий, в нём нет металлического звона и скрежета зубов. Под шум дождя так хорошо засыпать и просыпаться.

Как назло, к утру облако-птица изливает на Урбус всю печаль и снова становится серой, как зимнее небо. Арон выходит из дома рано, собираясь заменить стражу у восточных ворот. В воздухе пахнет влагой и зябким холодом, ровно настолько же противным, насколько освежающим. Если бы история могла выбирать, в такое утро ничего бы не случилось.

Но вскоре капитан Роанг собирает солдат в большой зале казарм, в той самой, где стены увешаны мечами тех, кто не вернулся из леса. Арон снова проходит через огромные ворота со строгим знаком в центре, единственные ворота в Урбусе, которые всегда открыты, ведь не станет город-застава закрываться для солдат. К этому моменту в зале уже набирается приличное количество человек. Приходят все: покидают посты, выходят из домов и кабаков, выдёргивают душу из объятий сна. У каждого – клинок в ножнах, словно безмолвный, но беспристрастный страж. В эту секунду в казармах собирается почти вся сталь Урбуса. Людей в зале меньше, чем мечей, как будто души погибших тоже должны прийти на собрание, стоит только немного их подождать. Но капитан Роанг не намерен ждать, он говорит о Равесте и оборотнях, о том, что Господин Маг наконец-то назвал дату Охоты.

Сегодня.

Солдаты не удивлены; даже Арон, впервые столкнувшийся с подобным, не выражает недоумения. Жителям Урбуса не нужно времени, чтобы собраться с мыслями, не нужно лишних несколько часов, чтобы собраться на Охоту. Они всегда готовы открыть западные ворота, выйти из города и направиться навстречу смерти, догоняя закат. Чьей смерти?

Чудовищ, конечно же чудовищ.

Глаза оборотней, эти тихие огни тревоги, таящиеся во тьме. Каждый охотник знает суровую правду: в полумраке солдаты почти беззащитны. Потому из Урбуса отряды выходят вечером, чтобы ровно через сутки прибыть на опушку Равеста. Солдаты ночуют под открытым небом, при свете костров и звёзд, пряча грубые пальцы от холода стали и ветра. А потом, с первым рассветным лучом – делают шаг в сторону леса. Чтобы добраться до чащи к полудню, когда оборотни наиболее уязвимы.

Арон знает это с детства, ещё он знает, что весть об Охоте быстро разлетится по городу. У него нет запасных ботинок, ни плаща, ни какого-то шанса остаться в Урбусе. Солдат, ведомый удачей, «тот самый Арон», не имеет шанса оградить семью от тревог. Поэтому юноша идёт домой не сразу, а после обеда. Сначала – стража на восточной стороне. У этих же ворот он впервые увидел Нейона.

На стене холодно, но Арон не чувствует ветра. Он не смотрит вниз, на мирную деревенскую жизнь, нет, его взгляд всё чаще приковывает Равест. Кажется, невозможно отделаться от мысли о том, что уже завтра он увидит лес так близко, как только возможно. Как и десять лет назад, или ещё ближе? А может быть, гораздо дальше, ведь кто знает…

Кто знает, удастся ли Арону действительно найти пещеру.

Он приходит домой незадолго до заката. Солдат, он должен собраться, но что нужно охотнику в лесу? Вода и питьё, клинок в руке, храбрость и немножко магии. Меч уже заточен, он всегда заточен, это ведь Урбус. Город-застава на окраине Северного Предела, последняя, что ещё поднимает кубки за волчьи головы вместо человечьих; что поёт об Охоте, а не о войне. Смотря на маму, встречающую его у порога, Арон невольно задумывается о том, что Урбус, наверное, последнее место в Королевстве, где людям всё ещё некогда ненавидеть людей.

— Здравствуй, мама, — он улыбается искренне, но тревожно. — Улина знает?

— От твоей сестры сложно что-то скрыть.

— Мы выходим с первой звездой.

— Да… — привыкшая держать детей в строгости, женщина отвечает сурово-сдержанно. — Мы собрали тебе еды в дорогу и вычистили зимний плащ. После дождя ночь будет тёплой, но всё же, возьми.

— Спасибо.

— Благодари Улину. Она волнуется.

Воспользовавшись паузой в разговоре, Арон проходит мимо матери и приоткрывает дверь. Женщина растерянно отходит, уступает дорогу. По выражению её лица юноша понимает, что мама борется с желанием схватить его, зажать в объятиях и не отпускать никуда, тем более в Равест. Потому Арон делает резкий шаг вперёд, бросая куда-то в пустоту:

— Всё обойдётся.

Он не понимает, кого хочет успокоить: маму или себя. Зато знает, что так и не смог сказать «всё будет хорошо».

Арон думает о том, что стоило бы отдохнуть, поесть, набраться сил перед Охотой. Надо поговорить с Улиной, надо привести собственные мысли в порядок, но что из этого важнее? С первой звездой надо быть у западных ворот, а это всего чуть меньше часа ожидания.

Так много и так мало. Как и эти десять лет до Охоты.

Он укладывает в дорожный рюкзак немного еды со стола. Мама не готовила много, зато предоставила выбор. Сыр, сухари, сушёные овощи и вяленое мясо. Вот уже восемь лет она не собирала отца в Равест, но не забыла, как провожать солдата. Сам Арон много раз видел маму в эти минуты, видел, что после парочки обнадёживающих слов её ждала бессонная ночь, полная тревог и кошмаров. Отец не знал об этом, хотя мог догадываться. Отец не знал точно, а Арон более чем уверен.

Тем больнее ему сейчас.

Улины нигде не видно и, наверное, её стоит поискать. Но мест, где девчонка могла спрятаться, слишком много. «Тот самый Арон», солдат, которому суждено найти пещеру – не сможет найти сестру, пока она сама того не захочет. Он думает о том, что если Улина не выйдет попрощаться, то возможно, тоже не уснёт этой ночью. И если бы ему пришлось рассказывать сказку на ночь, ту самую, с двумя концами, то именно сегодня эта маленькая юркая девочка стала бы взрослой.

Арон выходит из дома чтобы проверить в сарае. Мать не останавливает его, она знает, что юноша ещё не уходит к воротам. Он надел стёганку поверх рубахи, новым ремнём опоясал зимние шерстяные штаны. Его грудь защищает потёртый кожаный доспех, пока без металлических вставок – это привилегия старших солдат. Наплечники, наручи и горжет уложены на дно рюкзака, а плотные гетры временно заменяют поножи. На ногах Арона – охотничьи ботинки, гораздо лучше, чем были у отца. На плечи накинут тёплый плащ: в лесу он будет только мешать, но поможет переночевать на опушке.

В полном охотничьем костюме Арон вовсе не чувствует себя собой, нет, для этого хватало бы одного меча в руке. Остальное – лишнее, совсем лишнее.

На полпути к сараю юноша слышит тихие, почти бесшумные шаги. Что-то подсказывает ему, что это не может быть Улина.

— Эй, — говорит юноша, вглядываясь в игру теней и последнего закатного света.

— Арон, — голос звучит из-за угла. — это Нейон. Ждал, пока ты пройдёшь мимо.

— Ты что здесь делаешь?

— Хотел попросить немного сухарей.

Арон растерянно смотрит перед собой, и после небольшой паузы, Нейон выходит навстречу.

— Ты и правда идёшь беззвучно? Я думал, Улина сочиняет.

— Что? Нет. Это не сложно. В лесу и ты привыкнешь.

— Я поделюсь едой. Не думаю, что будет время на чувство голода.

— Перед Охотой лучше не наедаться. Особенно перед первой.

— Что ты имеешь в виду?

Нейон не отвечает. Арон решает не уточнять.

— Ты уже идешь?

— Что? Куда?

— К воротам.

— У нас есть ещё десять минут.

— Придём пораньше.

— Не стоит. Ты ведь не любишь лишнего внимания?

— Откуда ты… Как ты понял?

— На лице написано, — Нейон отворачивается, смотря куда-то вдаль, словно пытаясь заглянуть в душу Урбуса. — Шучу. Сам такой же. Только моя слава – дурная.

— Лучше уж так.

— Что? Не скажи…

Арон пытается понять, ляпнул ли Нейон наугад, или действительно успел узнать его так хорошо, будто был не просто случайным знакомым, а давним другом – надёжным, но странным. Такой молодой, он ведёт себя как бывалый солдат, так, будто это он – «тот самый», вернувшийся из леса ещё мальчишкой. И это ему суждено найти пещеру. Арон думает о том, может ли хороший охотник разбираться в людях так же, как в зверях. Ведь он сам ничего не знает о Нейоне, кроме того, что рассказала Улина и ещё пары забавных, но абсолютно ничего не значащих фактов. Носящий на поясе клинок матери-охотницы, он определённо ненавидит чудовищ, но в нём нет ни кипящей злобы, ни приторного хвастовства. Он равнодушен ко всему, что происходит вокруг, и одновременно с этим необычайно чуток и добр к окружающим. Нейон говорит редко и коротко, но в трёх словах умещает и глубину мысли и собственное мнение. Он может многое рассказать, не говоря почти ничего, а потом и вовсе забыть о собеседнике на какое-то время. Как сейчас, когда Нейон стоит и смотрит на дома и крыши, которые, наверное, видел уже тысячу раз.

Арон отвлекается, впервые за день не думая об Охоте и Равесте. Солнце ещё догорает на горизонте, но его заслоняет лес, будто укрывая, остужая извечный свет в извечной тьме. В лесу ведь всегда темнее, пусть день и отдаёт ему последние лучи. Арон думает о том, что эта тьма наверняка из-за чудовищ, она поселилась в их душах. Так же, как в душах солдат всегда должен быть свет.

— Кто-то стоит у окна, — Нейон бросает это короткое замечание, и Арон поворачивает голову, повторяя траекторию его взгляда. — Это твоямама?

— Да. Я скажу ей пару слов и пойду.

— Что? Пару слов? Если хочешь. Но так будет тяжелее. И ей тоже.

— Мы не успели поговорить, — Арон отворачивается от окна. — Оставить это так будет жестоко.

— В каком смысле?

— Я хочу сказать… Если я не вернусь.

— Вернёшься. Ты – точно вернёшься.

Нейон делает шаг в сторону западных ворот, и жестом предлагает Арону следовать за ним. Тот поправляет отцовский меч на поясе и улыбается то ли решительно, то ли опустошённо.

— Ты прав. Нам пора.

Солдаты успевают отойти на расстояние десятка шагов, и вдруг останавливаются, заслышав крик. Арон оборачивается. С конца улицы, оттуда, куда недавно всматривался Нейон, из диковинного мира закатных полутеней выбегает маленький острый силуэт. Удивление сменяется сомнением, но только до тех пор, пока не перерастает в уверенность. Это точно она. За ними бежит Улина.

На расстоянии трёх-четырёх шагов она замедляется и с вызовом смотрит в глаза брата. Наклоняется только слегка, стараясь скрыть одышку. Арон видит Улину, но не может понять, что в ней не так, куда делась его маленькая сестра, где её задорные растрёпанные косички и тёплое длинное платьице.

Девочка одета в лёгкую, ладно сшитую охотничью одежду и подпоясана каким-то ремнём, который ей явно великоват. На поясе закреплён старый, но вычищенный кинжал. Волосы собраны в тугие плотные жгуты и убраны назад так, что ни за что не выбьются и не станут мешать. За спиной Улины – маленькая сумка-рюкзак. Не то и не другое, а что-то среднее, подвязанное и перекроенное так, что выглядит одновременно практично и странно. Это чудно́е вместилище, однако, заполнено едва ли наполовину. Завершает образ странный балахон, который Улина держит в руках, перекинув через плечо.

— Я, — уверенно говорит девочка, отдышавшись. — я пойду с вами.

— Улина! — Арон почти что кричит. — Откуда всё это?

— Сшила, — в её взгляде читается гордость.

— А ремень? Кинжал? А ботинки, нет, ты с ума сошла?!

Нейон делает шаг назад и усмехается, поправляя висящий на груди собачий клык. На удачу. «А ты полна сюрпризов, Улина», — думает он, вспоминая тот день, когда они встретились впервые. И ещё один день, когда эта маленькая девочка впервые ему приснилась. Нейон даже подумать не мог, что Улина так мудро воспользуется его нескромным подарком. Он думает о том, что стоило дать ей тридцать серебряных, она бы купила новое платье и пару кукол. Но золотой, целый золотой… К чему это приведёт теперь?

— Я буду охотником.

— Ни за что!

— Я хочу в лес.

— Ты ещё ребёнок! — Арон кричит, но злится на себя. Злится, потому что не знает, наказывать сестру или утешать. — Ты останешься с мамой.

— Но я не хочу всю жизнь провести в этом ужасном городе, не хочу сидеть над тканями и нитками, как мама. У меня глаза болят от света свечей, я в кровь исколола пальцы острой иглой. Я не боюсь крови, а ты боишься, ты всего боишься, хоть это и правильно. Ты не хочешь говорить о чудовищах, а я вспоминаю их каждый день, и я их ненавижу, Арон. Я их ненавижу! Отцовский клинок должен был достаться мне, но ты наточил его для себя, а нам с мамой оставил ножницы для ткани. Их-то ты плохо наточил, не хочешь, чтобы я снова порезалась. А сам идёшь в лес, и твой меч острее острого. Я знаю, что должна оставаться дома и ждать возвращения солдат, как все. Но я хочу сама стать солдатом. Я хочу пойти в лес, пойти с тобой, помнишь, ты ведь говорил.

— Я никогда бы не сказал ничего подобного!

— Говорил, что хочешь взять меня и уйти туда, где нет чудовищ, так давай пойдём вместе. Мы истребим их всех, мы отведём в это чудесное место весь город, и это будет не бегством, а победой! Я сшила себе плащ из старого платья, я обменяла все свои игрушки на охотничий кинжал, и потому не буду сидеть у окна и утешать маму всю ночь. Я пойду в сторону Равеста и буду бороться с оборотнями, как ты. Как папа…

— И не думай.

— Но почему?!

— Мне надоели твои глупые игры.

— Это не игра, я серьёзно. В этом городе все рождаются охотниками. Тебе не понять, ты «тот самый Арон».

— Это не мой выбор!

— А это – мой, разве ты не видишь?!

— Улина…

— Возьми меня с собой. Ты должен найти пещеру, об этом все знают, тебя тоже все знают. Они согласятся, они примут меня в солдаты, если ты заступишься.

— Послушай…

— Они тебя послушают!

— Улина…

— Я пойду с тобой!

— Замолчи!

Улина затихает на полуслове, и на её глазах выступают слёзы. Арон тут же жалеет о сказанном, но одновременно с этим понимает, что выходка сестры отнимает всё больше времени. Они с Нейоном уже опаздывают.

— Улина, прости, — говорит Арон, но девочка отводит взгляд. — Я виноват, я проводил с тобой так мало времени. Давай поговорим об этом позже, ладно? Твой плащ очень похож на настоящий, и я с удовольствием поиграю с тобой в солдат и в Охоту. Мы вместе заточим твой кинжал, хочешь, я даже научу тебя метать его в дерево, чтобы вонзался ровно, вот так. Я обязательно расскажу тебе о Равесте, и о пещере, какой я запомнил её десять лет назад. Но не сейчас, сейчас мне надо идти. Подожди меня немного, ладно? Когда я вернусь, мы помиримся.

— Но ты…

— Договорились?

— Но ты можешь…!

Улина закрывает лицо руками, и падает на колени, стараясь спрятаться больше от Нейона, чем от брата. Нейон сам старается отвернуться, борется с желанием уйти подальше и оставить Арона одного. Талисман на груди становится непривычно острым. Такую Улину он видит впервые, этого не было ни в одном из его снов.

— Ты можешь не вернуться, — Улина то шепчет, то срывается отчаянным громким плачем. — уйти и не вернуться, ты не понимаешь? И я никогда тебя больше не увижу, не узнаю, чем закончилась моя любимая сказка. Чудовища разорвут тебя в клочья, а я буду сидеть у окна и метать кинжал в дерево? Я не могу тебя отпустить, я не хочу! Я пойду с тобой, я пойду с тобой. Ты столько раз меня защищал, но кто защитит тебя?

— Иди домой.

— Арон!

— Иди домой. Мама, наверное, волнуется.

Он разворачивается спиной к сестре и быстрым шагом уходит. Первая звезда вот-вот появится на небе, Арон понимает, что должен спешить, и одновременно с этим ему впервые за день так не хочется покидать родной дом. Нейон, видя, что его угрюмый спутник отошёл на достаточное расстояние, печально-одобрительно кивает Улине:

— Он вернётся, поверь. Всё ещё будет.

Девочка не отвечает и не сдвигается с места.

Нейон пускается в бег и догоняет Арона уже за углом. Оборачивается напоследок посмотреть на Улину и не видит её в сумерках.

— Бойкая сестрица, — замечает Нейон, сравнявшись с Ароном.

— Не ребёнок, а наказание, — бурчит он в ответ. — на месте матери я бы запер её в сарае на пару дней.

— Что? Зачем? Улина просто боится за тебя.

— А ещё шьёт плащи и мечтает стать солдатом. Ты же не хочешь сказать, что согласен с ней? Что надо было дать ей продолжить этот спектакль?

— Ни в коем случае, — соглашается Нейон. — Но когда девчонка подрастёт, из неё и впрямь может получиться охотник.

— Смеёшься?

— Ничуть. Я понимаю её. Сам таким был.

Арон только вздыхает, а Нейон снова погружается в размышления.

Все солдаты Урбуса собираются у западных ворот. Стража уже открывает их – единственный выход на лес, тёмная тяжёлая дверь, через которую проходят только охотники. В городе остаются всего треть солдат: стражники у замка Господина Эншуриила, караул на восточных воротах, лесной дозор, несколько больных и слабых: тех, кого сломил холодный ветер или пьяная голова. В отрядах, ожидающих команды начать Охоту, сначала царит жуткая неразбериха. Кто-то жуёт на ходу, кто-то попросту болтает, рассказывая младшим товарищам забавные байки. Многие проверяют оружие, хотя большой необходимости в этом нет.

Начальник Роанг появляется на стене вместе с первой звездой.

В отрядах сразу становится тихо. Говорливые замолкают, еду убирают в сумку. Роанг долго осматривает прибывших, словно проверяя каждого, подсчитывая не только количество охотников, но и их шансы на успех. Встретившись взглядом с Ароном, капитан победно ухмыляется.

От выражения его лица Арону становится ещё холоднее.

— Солдаты! — кричит Роанг со стены, но так громко и отчётливо, что внизу слышна каждая буква. Отряды отвечают ему дружным решительным возгласом. — Напоминаю, солдаты. Мы не по лесу гулять идём. Трусы и тряпки могут остаться в Урбусе. За этими воротами любое неповиновение будет караться изгнанием, любая ошибка – смертью. Отныне у вас двое судей – я и Равест, поэтому молите небо, чтобы я оказался милосерднее. Наша главная задача – найти пещеру и истребить всех чудовищ, чтобы очистить от их уродливых туш и город и Королевство. За голову оборотня вы получите почёт и признание товарищей. За голову матки – ещё и десять золотых в придачу. За голову вожака… — капитан делает длинную паузу и важно добавляет. — сотню золотых.

Возглас четырёх десятков голосов повторяется, но уже гораздо громче.

По лицам солдат Арон понимает, что Роанг не станет много говорить. Охотники застывают в напряжении, сжимают кулаки, пригибаясь, как зверь перед прыжком. Речь капитана нужна лишь для того, чтобы разжечь искрящиеся угли извечной ненависти Урбуса. Солдаты замирают в сладком предвкушении и ждут только знака, короткой команды, чтобы вырваться за ворота, достать клинок и стать собой. Рубить чудовищ, чтобы выпустить на свободу своего, внутреннего зверя.

В эту секунду Арон думает о том, есть ли у оборотней внутренний человек?

Нет, конечно нет. Люди не стали бы так поступать.

— Открыть западные ворота!

Снова раздаётся гул, он одновременно резче и живее двух предыдущих.

Несколько раз в году, только на десять минут это место становится улицей с видом на лес. Освещённый лучами закатного солнца, жестокий и непокорный Равест, он так далеко и так близко к городу.

Капитан стражи Роанг идёт по ступенькам вниз, железные решётки на воротах поднимаются с той же скоростью, будто стараясь занять его место на стене.

— Солдаты!

Его возглас тонет в радостно-азартном шуме. Арон не слышит речей Роанга, только видит его жесты, но сразу понимает, что тот хочет сказать. Это не его крик, он ничей, словно голос стали, голос всех в Урбусе, неумолкающая бурлящая жажда крови и свободы. Капитан поднимает меч – следом поднимается ещё четыре десятка таких же.

— Солдаты! Час настал! Пусть эта Охота будет последней.

Ворота открыты. Дорога свободна.

Арон ожидает нового крика солдат, смеси ярости и эйфории. Но в рядах почему-то становится тихо. Охотники делают шаг, все вместе, почти одновременно, выстраиваясь по три в ряд, чтобы пройти через ворота. Один только шаг, но резкий и быстрый, задающий бешеный ритм триумфального похода, как птица срывается с места, сразу набирая нужную скорость. Отряды выходят из города, и через полминуты уже шагают в ногу с капитаном Роангом.

Четыре десятка солдат шагают в ногу – Арон не успевает за ними.

Нейон оказывается прямо позади. Он в другом отряде, но до опушки Равеста это не имеет значения. Урбус остаётся за спиной, а в нём родной дом, мама и Улина – всё, что Арон уходит защищать. Он хочет повернуть голову, посмотреть на город с этой стороны, как ни смотрел ни разу уже десять лет. Так Урбус видят те, кто вернулся из леса.

— Не оборачивайся! — говорит Нейон, толкая Арона ладонью в спину, и от этого он ещё сильнее сбивается с ритма.

— Что ты…

— Не оборачивайся. Плохая примета.

— Её тоже твоя мама придумала?

— Это все знают.

Арон укоризненно качает головой, но поворачивается лицом вперёд. В темноте он почти ничего не видит.

— Почему?

— Что? О чём ты? — голос Нейона звучит тихо и тревожно.

— Что за примета? Почему нельзя смотреть назад?

— Насмотришься. На обратном пути.

— Глупость, — недоумевает Арон, и на него оборачиваются сразу трое солдат. — я серьёзно, что тут такого.

— Равест не терпит слабости, — отвечает охотник справа.

— Но это мой дом.

— Наш, — добавляют сразу три голоса.

— Тем более. За него я сражаюсь. За Урбус и за всё Королевство.

— Поэтому и смотри вперёд. Сзади всё, что нам дорого, «тот самый» Арон, так закрой это своей спиной, — поддерживает солдат сзади.

— Ты тоже так считаешь, Нейон?

— Что? Нет. Да. Поверь, ты ещё увидишь дом. Не думай об этом сейчас.

Арон вскидывает брови, и опускает уголки губ. Он не знает, уличил ли его Нейон в трусости или просто хотел поддержать. В памяти всплывает образ Улины в охотничьем костюме, с нелепой сумкой и старым кинжалом. Внезапное видение приносит острую боль, и Арон хватается за рукоять отцовского меча. Теперь он понимает, почему город стоит оставить позади. Даже мысли о доме и семье, о чём-то уютном и добром – их не стоит выносить за ворота, не стоит брать с собой в лес, повесив на ремень, рядом с ножнами. Сердца солдат надо оставить в Урбусе, ведь один вид Равеста оскверняет их. А темнота чащи, она бездонна и ненасытна, она может и вовсе забрать этот огонь навсегда.

На небе появляется вторая звезда, а за ней ещё и ещё, будто и звёзды выходят на Охоту одна за другой. Вот только, на чьей они стороне? На стороне Королевства, конечно же. Ничто столь прекрасное не может сочувствовать чудовищам.

Через несколько часов мрак отступает, и Арон, второй раз в жизни встречает рассвет вне города.

До полудня строй сохраняет азарт и запал. Сквозь удары ботинок о мокрую землю, то тут, то там слышатся разговоры вполголоса. Кто-то храбрится, рассказывая, как в одиночку положит десяток зверей. Чьи-то голоса говорят прямо противоположное: что время для Охоты неудачное, звери от холода свирепее обычного, а пещеру найти и вовсе невозможно. Хорошо, что капитан Роанг далеко впереди.

Арон никого не слушает, ни первых, ни вторых. На этот счёт у него есть своё мнение, которое и озвучивать-то не стоит. Нейон пару раз пытается заговорить с другом, но безуспешно.

Ближе к вечеру все разговоры прекращаются.

Солдаты выходят на опушку после заката. Роанг привычным жестом поднимает меч кверху, и строй останавливается за долю секунды. Охотники делятся на отряды, и расходятся по сторонам, снимая сумки с плеч, доставая еду и отряхивая зимние плащи от холодных капель росы. Капитаны отрядов по очереди подходят к Роангу, тот даёт им что-то маленькое. В темноте Арону сложно что-то разглядеть, но через пару минут забавная вещица сама попадает ему в руки. Пальцы ощупывают небольшую пластинку с выжженным знаком. Ромб без одной грани с петлёй посередине.

— Умеешь развести? — тихо спрашивает бородатый крепкий мужчина среднего возраста.

— Нет. Что это?

— Первый раз на Охоте? Смотри. Расчищаешь землю, выкладываешь несколько камней, и эту вещицу – в центр.

— Это медь?

— Дерево. Колдовская игрушка. Теперь надо нагреть, — солдат ухмыляется просто, по-отечески и время от времени исподлобья поглядывает на Арона. — Ничего, привыкнешь.

Через пять минут на этом месте разгорается небольшой костёр. А через десять – ещё три таких же в разных местах.

Отряды собираются у огня. Стелют на землю плащи, садятся рядом друг с другом, укладывая мечи сбоку, будто клинки – тоже охотники. Всё это происходит в гнетущей, тянущейся тишине, прерываемой только тихим шёпотом. После того, как все находят место у костров, Роанг отмеряет расстояние между отрядами. Шагает из стороны в сторону и останавливается примерно посередине. Из сумки капитан стражи достаёт небольшой железный стержень и втыкает в землю перед собой.

— На сто шагов не отходить, — говорит он вполголоса.

Вокруг сразу становится шумно.

— Глушит звуки? — спрашивает Арон, и ему кивают сразу несколько солдат.

Он ловит себя на мысли о том, что в жизни не видел столько магии. Он, «тот самый Арон», побывавший не только в пещере, но и в замке Господина Эншуриила.

Охота, она ведь не только про людей. Оказывается, маги не стоят в стороне, но и не держат в руках меча, пусть не рубят волчьи головы. Боятся идти в лес, значит, Равест сильнее их. Значит, и люди сильнее.

Арон достаёт из сумки кусок сыра и несколько сухарей. Вспоминает про Нейона, поворачивает голову и ищет его взглядом, стараясь не смотреть в сторону города. Ищет глазами и находит, но не слева, вместе с его отрядом, а недалеко сзади, отдельно ото всех. Нейон сидит на земле, рядом с клинком матери: всё, как надо.

Юноша подходит ближе, толкая соратника в плечо. Нейон открывает глаза и смотрит на него снизу вверх, явно недоумевая. Мясо, сыр и сухари в руках Арона не вызывают в его сознании ни одного воспоминания.

— Возьми.

— Что? Зачем?

— Ты просил сухари.

— Это мясо.

— Всё равно возьми.

Нейон, смеясь, протягивает руку и принимает угощение. После дня пути это кажется ему лучшим блюдом в мире.

— Если вернусь, напомни поблагодарить твою матушку.

— Ты точно забудешь. Ещё до утра.

— Что? Да. Ещё раньше. Ничего вкуснее не ел.

Юноша улыбается и садится рядом. Ему кажется, что на опушке Равеста Нейон стал веселее и расслабленнее обычного. Это настроение невольно передаётся и Арону тоже.

— Ты стоял стражу ночью? — спрашивает он, жуя.

— Что? Почему?

— Не собрал еду в дорогу, у меня просить пришлось.

— А, нет. Просто не успел.

— Насушить сухарей? — Арон ловит себя на мысли, что такого открытого и менее напряжённого Нейона он понимает ещё хуже.

— Сухарей? Нет. Не успел постоять на стене.

— Причём здесь…

— Я должен был замёрзнуть. В ночь перед Охотой, помнишь?

— Ты про это, — Арон взмахивает рукой, указывая сухарём в сторону леса. — Равест смилуется, да? Так почему бы тебе не замёрзнуть сейчас?

— Поздно. Надо ведь на страже…

— Напросись караулить у костра.

— Что? Напроситься… Ну уж нет, — Нейон снова смеётся и в этот раз Арон смеётся вместе с ним. — Да и не считается это.

— И что теперь? Планируешь остаться в лесу?

— Нет. Планирую найти пещеру.

— Так бы сразу. А то замёрзнуть и замёрзнуть. Как будто без тебя не холодно. Знаки эти тоже, и огонь странный, колдовской. Может он и не горит вовсе, может, это только нам кажется. Ни запаха, ни дыма, стыд один. Мне бы такой в печь, чтобы горел всю зиму. Вот только не хочу я про зиму думать. Расскажи лучше про сухари.

— Какие сухари?

— Эти, — Арон кладёт один в руку Нейона, а второй себе в рот. Раздаётся громкий задорный хруст. — То есть не эти. А твои, которые должны быть.

— Которых нет?

— Вот именно.

Они обсуждают сухари и зиму до тех пор, пока их обоих окончательно не одолевает холод.

Ночь проходит спокойно, в свете далёких звёзд и колдовских костров. Арон боится, что ему приснится Улина или мама, но ему не снится почти ничего, только неясные пляшущие образы и огромные ворота, охраняющие проход в другой, более счастливый мир. Нейон спит спокойно, не волнуясь ни об Охоте, ни о снах. Всё, что нужно, ему уже приснилось.

Роанг будит отряды ещё до рассвета. В этом нет необходимости, многие встают сами, есть и те, кто так и не смог уснуть. Первым делом охотники хватаются за клинки и копья, потом заворачивают сумки в плащи и оставляют на опушке: в лесу они не понадобятся. Солдаты крепят кожаные или стальные элементы доспеха: от набедренников до горжета. Проверяют натяжение ремней, пересчитывают стрелы в колчанах, взвешивают в руках ножи и баклеры.

От окружающих Арон тоже заражается терпким, тянущим предвкушением, и куда-то уходит весь страх. Нейон смотрит вокруг с нескрываемой радостью. Смотрит вперёд, на Равест. Может, когда-то и он станет территорией Королевства.

Тихой поступью лесных охотников солдаты выходят из-под действия стержня-заклинания тишины. По пути они делятся на несколько отрядов: один из них выходит вдоль по опушке и на север, другой прямо. Отряд с Нейоном берёт восточнее, надеясь принести как можно больше трофеев и отвлечь на себя чудовищ. Отряд под командованием капитана Роанга, в состав которого входит и Арон, выжидает ещё полчаса и выдвигается точно в лес, в самую чащу. Их задача – найти слабое место чудовищ, найти и пронзить тонкой сталью. Именно этот, центральный отряд, ищет пещеру. И каждый, включая Роанга, надеется не просто на удачу, а на «того самого» Арона.

Солдаты ступают бесшумно, знают, что у зверей прекрасный слух. Идут против ветра, стараются держаться светлых пятен между деревьями. Охотники – знатоки своего дела. В лесу они уступают разве что взрослым оборотням. В одиночку человеку не убить зверя, но отряд из десяти солдат легко положит десяток чудовищ. Их разум чист, движения плавны и чётки. Лёгкие охотничьи ботинки почти не приминают траву. Пальцы сжимают клинок, он – продолжение руки. Арон и его отец снова вместе, пусть и ненадолго, всего на один день.

Отряды двигаются вглубь леса, прислушиваясь к гамме его звуков. Некоторых лес явно пугал, некоторым, как Нейону, он точно нравился, но все понимали: Равест никого не встретит дружелюбно и не отпустит по-доброму. А некоторых не отпустит вовсе.

Восходит солнце. Рассвет пробивается сквозь чащу косо, рваными лоскутами, не грея, а лишь подсвечивая уродство этого места. Сырой, седой туман стелется по земле, цепляясь за корни. Воздух висит неподвижно, тяжелый и ледяной. Деревья стоят черными, мокрыми скелетами, их кора покрыта язвами лишайников, ветви тянутся к небу, как костлявые руки, просящие пощады, которой не будет. Капли на жухлой траве и паутинах – не роса, а слезы самого леса, холодные и безнадежные. Ни птичьего щебета, ни жужжания, лишь гробовая, давящая тишина. Даже вороны молчат. Только солнце, бледное, как потускневшая монета, поднимается над землёй, не в силах рассеять мрак.

Арон идёт по лесу второй раз в жизни. Десять лет назад он убегал отсюда со всех ног.

Десять лет назад он убегал, и вот, он вернулся.

Глава 12. Логово.

***

Девять лет назад

Когда Корки было всего шесть лет, в своём выводке она была самой мелкой, но и самой свирепой. Тоненький шустрый щенок, она с самого детства училась постоять за себя. Рычала и скалилась на всех подряд, даже на старших, рискуя остаться с помятыми боками. На любого, даже самого сильного обидчика кидалась не раздумывая, и дралась всегда до последнего, пока могла стоять на ногах или пока не подходили взрослые. Кусалась и царапалась Корки без страха, без ощущения боли, яростно, самозабвенно. Она была быстрее всех сверстников и в теле зверя, и без него, но редко пользовалась этим для того, чтобы убежать. Нет, наоборот, больше всего на свете Корки любила догонять, и догоняла всё подряд, от кружащихся листьев до хвоста Воспитателя Анлы. Спасаясь же бегством, она никогда не смотрела назад, на тех, кто оставался за спиной.

Корки была единственной из выводка, кто силе всегда предпочитал хитрость и ловкость. Такая маленькая, она была изворотливей змеи; прекрасно ориентировалась в лесу, умела запутать следы, спрятаться и затаиться так, что никто кроме Анлы не мог её найти. На тех, кто ей не нравился, Корки выпрыгивала из-за угла, подкрадывалась сзади и била первая, не заботясь о чести и гордости. Затеяв драку, она умела улизнуть в нужный момент, а потом лгала, не краснея, и воспитателям, и сверстникам. Ушибы и царапины всегда украшали её ноги, и не было ни дня, чтобы на лице или руках не прибавилось синяка.

Ещё ребёнком Корки не любила ни слушать взрослых, ни подчиняться их требованиям. От проблем и наказаний она убегала в лес, залезала на деревья, на самые тонкие и высокие ветки, и никто не мог достать её оттуда. Анла поднималась повыше, чтобы поймать малышку в случае чего, но даже ей редко удавалось увидеть, как Корки плачет. Щенки смеялись и улюлюкали внизу, ведь элахейры не лазят по деревьям, но ей было плевать на установленный порядок. Она хотела увидеть город, но не знала куда смотреть. Везде был только бесконечно знакомый лес, поэтому Корки слезала с дерева, перепрыгивая по веткам так, чтобы опередить Воспитателя, и уходила в Логово, как ни в чём не бывало. Тех же, кто дразнил её, отлавливала и оставляла на них пару царапин.

Друзей у Корки не было.

Неугомонная, любопытная задира, она, однако, никогда не была лидером. Щенки смотрели на неё как на дикую, иную, как смотрят на безумный и непредсказуемый весенний ветер. Почти у каждого находилась причина её недолюбливать. Потому, будучи в хорошем настроении, малышка много времени проводила с Воспитателем, расспрашивая о лесе и людях, о земле и деревьях. О том, почему идёт дождь, откуда приходит зима и зачем этим, из города, нужен длинный прочный коготь. Ещё ребёнок, она уже мечтала стать воином.

Анле это не нравилось. С Корки ей приходилось быть строже и внимательнее, чем с остальными.

Поэтому, когда Большой Говаэр принёс в Логово раненого зайца, Воспитатель отвела взгляд. За тяжёлыми веками спрятала глаза, чтобы никто не видел, сколько боли отразилось в них.

Конечно же, Корки настигла добычу раньше остальных.

Её движения были тяжелы и нелепы для настоящего охотника, маленького буро-рыжего щенка вело из стороны в сторону и слегка заносило на поворотах. Но малышке было всего шесть, а это ведь тело зверя. Весь остальной выводок ещё путался в лапах, когда Корки впервые убежала в лес. Шестилетки всегда были прямолинейны и напористы, не смотрели под ноги и задирали нос к верху. Они никогда не пользовались преимуществом местности, не учитывали направление и скорость ветра, не рассчитывали расстояние до цели, и потому постоянно промахивались в прыжке. Корки была другой, другой с самого начала.

Погоня за зайцем была игрой, но Анла смотрела на выводок печально и встревоженно. В движениях Корки не было уверенности, только азарт и жестокость. Маленькая охотница – она была чудовищем, тем элахейром, какими их представляли люди. Без сердца и совести, без гордости, без жалости. Она ещё не была убийцей, но всеми силами стремилась им стать.

Поймавший зайца – выбывает из игры, даёт возможность оставшимся щенкам реализовать себя. С каждым кругом по Логову догоняющих становится всё меньше и меньше. Выводки устают, но устаёт и заяц. Так всегда было, так учили ещё Мудрого Шайора. В тот день, спустя несколько минут взрослым ничего не осталось кроме как догонять Корки. Малышка не хотела выбывать, вместе с остальными она пробежала семь кругов.

И трижды добыча оказывалась у неё в лапах.

Всё закончилось тем, что Анла заставила Корки покинуть тело зверя. Вопреки ожиданиям, она сразу подчинилась, села рядом с Воспитателем и стала наблюдать за игрой, как за охотой. Совсем щенок, она уже умела скрывать недовольство.

Совсем щенок, она ещё не видела его в других.

— Можно я загрызу зайца, когда они закончат? Можно, Воспитатель Анла?! — спросила Корки после десяти минут молчания. Анла видела азарт в её глазах, таких маленьких и детских.

— Нет, малышка. Охотники скоро вернутся, и ты получишь свою порцию мяса.

— Не хочу мяса, хочу этого зайца. Хочу поймать его.

— Ты уже догоняла, Корки. Теперь очередь других.

— А я хочу поймать его насовсем. Я первая его догнала, это моя добыча.

— Этот заяц ранен, малышка.

— Я загрызу его? Ну пожа-алуйста!

Воспитатель Анла не стала отвечать. Она посадила Корки себе на колени и стала рассказывать о том, кто такие охотники. И кто такие воины. Малышка слушала внимательно, изредка посматривая на замученного зайца. Тихий, но строгий голос Анлы убаюкивал её сильнее, чем завывания ветра над Логовом. Здесь Корки чувствовала себя дома, чувствовала себя в безопасности.

Воспитатель так и не смогла ничего объяснить. Слова путались в голове. То, что полагалось говорить щенкам в такой ситуации, и то, что Анла хотела сказать – это были две разные мысли. В какой-то момент она сдалась и подумала, что Корки самая первая из выводка пойдёт в лес на настоящую охоту. Потом в ночную стражу, а через год, может полтора, Говаэр сделает её главарём группы. Однажды эта любопытная девчушка со смешной рыжей шерстью вцепится в горло человеку. В тот момент Воспитатель была уверена, что Корки очень рано станет убийцей. Станет воином, настоящим элахейром, без жалости и сожалений. Она не обернётся, чтобы спасти друга, потому что никогда не имела друзей. Не подумает о Логове, потому что не сможет совладеть с азартом охоты. Она догонит любого, потому что не знает, каково это, быть пойманной. Корки не будет жертвой.

И погибнет, опьянённая собственной жестокостью.

Воспитатель Анла знала, что именно такие элахейры нужны стае, чтобы выжить.

— Ты поняла, кто такие воины, малышка? — спрашивала она, пристально смотря на Корки.

— Те, кто убивает людей.

— Защитники Логова.

— Да, Защитники Логова, — быстро соглашается Корки. — я всё поняла. Теперь мне можно съесть зайца? Это моя добыча…

Анла посмотрела на выводок: щенки давно потеряли интерес к своей первой «жертве». Бедный зверёк выбился из сил и спрятался в углу пещеры, и никто не смог, или не захотел тревожить его. Обессиленный и почти неподвижный, заяц больше не привлекал внимания выводков.

— Ты хочешь его забрать? — спросила Воспитатель, смотря в полумрак Логова. — уверена в этом?

Корки радостно закивала и вскочила с места.

— Я же почти охотница! Убью его и разделю мясо как взрослые. И с вами поделюсь, Воспитатель Анла.

— Много чести. Иди, если решила.

Анла даже не повернула голову в сторону малышки. Знала, что Корки вовсе не хочет делить добычу, но говорит так, подражая охотникам. Ей безразлична судьба остальных, она всего лишь жаждет похвалы.

Воспитатель не смотрела, и поэтому не могла видеть, как Корки подошла к зайцу и легонько дотронулась до него пальцем ноги. Зверёк тяжело дышал, из поцарапанной лапы ещё сочилась кровь. Это была маленькая, почти незаметная рана. Такая незначительная в масштабе леса, но роковая для этого зайца. Он настолько устал, что не мог убежать. Казалось, он вот-вот умрёт сам, от страха и истощения.

Корки посмотрела на него ещё раз. Нахмурилась. Капризно топнула ножкой.

И ушла прочь.

***

Сейчас

Тонкого, гибкого горца-оленя похоронили следующей ночью.

Люди никогда не возвращались за погибшими, поэтому их провожали по законам леса и стаи, так, как провожают воинов. В Логове не знали, был ли юный гонец врагом, чего хотел и зачем принял облик зверя. На этот вопрос не смог ответить даже Мудрый Шайор, но, даже если бы смог, это вряд ли что-то изменило. Израненного юношу завернули в плащ из оленьей шкуры, ему закрыли глаза и вытерли кровь с лица, чтобы боль осталась в этом мире. В руки мага-перевёртыша положили семена дерева, чтобы его душа стала частью леса. Корки могла выбирать и настояла, чтобы это были семена сосны. Увы, у неё не было возможности попросить прощения по-другому.

Корки должна была выбрать и место для могилы, но упрямо отказывалась это делать. Она всё ещё не оправилась от случившегося, к тому же, никак не могла взять себя в руки и поговорить с воспитателем Анлой. События прошлой охоты стояли перед глазами, это было похоже на затянувшийся кошмар наяву. Большой Говаэр так ничего и не смог добиться от охотницы, и тогда Геред предложил землю у трёх дубов, укромный уголок недалеко от Логова. То самое место, что служило ей убежищем ещё в детстве.

Корки отказалась, отчаянно и бесповоротно. И в ту же секунду поняла, что всё равно лишилась любимого места. А ещё – что Геред так ничего и не понял.

Ей всё-таки пришлось выбирать, но на этот раз охотница указала наугад. Махнула рукой в случайном направлении – подальше от Логова. А через какое-то время повела туда остальных.

Под руководством самого Йонга молодые элахейры вырыли могилу в десяти прыжках от реки, на западе. Это было совсем не живописное место, особенно поздней осенью, когда переплетение ветвей над головой больше напоминало шипастую паутину, а ковёр листьев под ногами высох и потемнел. Отсюда хорошо слышался шум воды, как будто лес старался перебить тяжёлые мысли. Корки долго рассматривала знакомое место, как будто видела его впервые. Небольшая яма и комья холодной земли отлично вписались в общую картину, как будто существовали здесь всегда.

Через пару часов пошёл дождь. Йонг с группой насквозь промокли, шерсть прилипла к телу, а грубые острые капли барабанили по спинам. Корки не боялась простудиться, напротив, она была рада такой перемене погоды. Ей казалось, что это лес оплакивает чью-то погибшую душу. Когда всё было готово, горца опустили в яму и элахейры склонили головы в знак скорби. Корки дольше всех стояла на краю могилы, не зная, что сказать тому, кто стал частью леса. Йонг всё понял и не стал торопить.

Она простилась с человеком так, будто это он стал воином, он, а не Корки.

Группа вернулась в Логово на рассвете. В пещере было сухо и тепло, элахейры быстро согрелись и уже к полудню отправились на охоту. Корки не вышла к остальным, она всё так же сидела в углу, на отшибе. Бездумно смотрела на пещерные выступы, укутавшись в звериные шкуры. Её всё ещё трясло, и охотница никак не могла понять, почему так долго не может согреться.

Видя, что группа уходит, Геред подошёл к Корки, но не стал садиться рядом, как делал всегда. Он остановился в двух шагах, сначала долго подбирал слова, но по итогу спросил первое, что пришло в голову.

— Ты что, совсем не спала?

Охотница смогла только повернуться лицом к другу и коротко кивнуть. Стоило ей закрыть глаза, сознание ловко подбрасывало видения об убийстве, людях и Воспитателе Анле.

— Йонг уходит. Все поймут, если ты пропустишь одну охоту, но…

— Не пойду. Только не в лес, — голос Корки был как никогда тихим и слабым.

— Нет, нет, я понимаю, поверь. Тебе нужно выспаться и отдохнуть. Некоторое время… пару дней хватит? Я принесу тебе немного мяса.

— Пару дней?

— Да, а потом снова на охоту. Ты сильная, ты сможешь. Два дня – это очень мало, но… Просто, ты теперь воин. Группа ждёт.

— Меня?

— Да, они с радостью нас примут. Я разговаривал с Йонгом. Он говорит, что первый убитый человек – это всегда непросто. Мне самому только предстоит… Я знаю, тебе тяжело. Ещё вчера ты не была воином, но то, что ты сделала – это же так здорово, Корки! Ты больше не позор стаи, у тебя будет группа, настоящая группа, не то, что до этого… Пойдёшь четвёртым номером, а может и третьим, кто знает. Такие охотники нужны стае, ты нужна стае. Отдохни хорошенько, а потом в лес, договорились? Отвлечёшься от мыслей о человеке, выследишь добычу, наешься мяса и снова будешь в норме. Будешь как раньше, то есть, не совсем как раньше, но лучше, намного лучше. Только постарайся уснуть.

— Ты уходишь?

— Да, я же сказал. Наша очередь охотиться.

— Наша с тобой?

— Группы Йонга.

Корки отвернулась, ничего не ответив. Она не слышала, как Геред ушёл, потому несколько минут сидела недвижима. А потом упала, разрыдалась горько-беззвучно и сама не заметила, как провалилась в сон.

Вопреки опасениям, ей снилось что-то летнее и тяжёлое, словно сухой воздух и терпкие ягоды.

Первые пару часов Корки спала тихо, но с рассветом стала бредить. Несколько раз она просыпалась, смотрела на полупустое Логово, но рядом с собой видела то оленя, то Йонга, то Воспитателя Анлу. От видений охотница отмахивалась и только глубже прятала голову, обхватывая её руками. Она закрывала глаза, но образы не исчезали, нет, они продолжали преследовать. Теперь Корки видела лес, покрытый то снегом, то яркой весенней зеленью. Она видела гордую горную реку, которая стекала прямо с верхушки Логова, и вода брызгала во все стороны так, что не было возможности спрятаться. Капли падали на пёстрые осенние листья, и в каждой отражалось мертвенно-бледное лицо горца. В панике Корки бежала к озеру, потому что больше не могла найти покой у трёх дубов. Она бежала, но каждый раз тропинка петляла у кустов и снова выводила к Логову. Охотница пробовала ещё и ещё, и когда, наконец, вырвалась из петли путей, сразу увязла в болоте. Сначала по пояс, затем сразу по грудь. Земля давила, становилось всё сложнее дышать. Корки не помнила, как выбралась оттуда.

А когда ей всё же удалось добраться до озера, чтобы с разбегу окунуться в холодную воду, сбросить с себя бред и жар, охотница остановилась только на секунду – перевести дух. Посмотрела в воду и не узнала своего лица. На неё смотрел человеческий мальчик из далёкого детства. Смотрел с ненавистью, так, будто его всё-таки убили в тот день. Убила она, Корки, просто из любопытства. Чтобы доказать своё превосходство, чтобы стать воином самой первой во всём выводке.

Человек смотрел так, будто у него больше нет души, а у неё никогда не было собственного отражения. Никогда, ни веснушек на лице, ни серо-зелёных глаз. Ничего из этого, только один его взгляд. Мальчик смотрел на Корки из глубины тёмных вод, и на секунду ей показалось, будто его глаза тоже светятся.

Охотница не помнила, что было дальше. Она бежала по лесу, но не знала, куда. Не знала, догоняет ли кого-то или наоборот, хочет убежать. Потом во сне неожиданно появился Мудрый Шайор, схватил Корки за руку, утянул куда-то вниз и всё пропало.

Остаток дня она спала спокойно.

А проснулась через сутки, на рассвете. Ещё не до конца разобравшись, где явь, а где грёзы, Корки вышла из Логова и чуть не врезалась в элахейра. В полубреду подняла взгляд – по жуткой случайности это была ученица мага.

— Я не хотела… — прошептала охотница. Юла злобно усмехнулась.

— Великолепная… Всё лавры героя покоя не дают?

— Прости. Я ещё не знаю, куда иду.

— Так может, полежишь ещё? Или клыки чешутся, не терпится вонзить их в человечью шею. За новой добычей выходишь, а, Корки? Рвёшься в бой? Похвально.

— Юла, скажи… Воспитатель Анла здесь?

— Мне зачем знать? У магов другие заботы. Наверное, повела выводок куда-то в лес.

— Кто-то их видел?

— Ты ещё спишь, воин-щенок? — оскалилась Юла, отталкивая Корки. — Уйди с дороги. Вчера ты была героем. Сейчас никому нет дела. Даже твоему Воспитателю, понимаешь? Это лес, это стая. Здесь постоянно кто-то умирает, а кто-то убивает. Ты хочешь привлечь внимание Говаэра? Напрасно. Всем всё равно.

— Помоги мне.

— Что? Я похоже не расслышала, бывший позор стаи.

— Помоги найти Анлу.

Неожиданно для себя Корки бросилась на колдунью, схватила её за запястье так сильно, что Юла вздрогнула.

— Мне надо с ней поговорить, — умоляющим тоном прошептала охотница.

— Ты бредишь?!

— Воспитатель. Анла. Где она? Она… ненавидит меня.

Ученица мага попыталась вырвать руку, но Корки ещё сильнее сцепила пальцы. Юла распахнула глаза так широко, как только смогла, стиснула зубы, чтобы скрыть дрожь. Хотела прокричать что-то грубое и колкое, как всегда, но вдруг замерла и издала тихий скорбный стон. Закрыла глаза, схватилась за голову свободной рукой, закричала и упала вниз, как от сильного удара. Почти сразу рядом упала и Корки, не пожелав или не успев ослабить хватку. Перед глазами всё перемешалось, земля и небо слились в одно буро-серое марево. Охотница почувствовала резкую боль в спине, и это вернуло ей ощущение реальности. Корки наконец-то отпустила руку колдуньи, и Юла облегчённо вздохнула.

— Ты в порядке? — испуганно спросила охотница. — Что случилось?

— Отцепись уже. Иди прочь.

Колдунья тяжело дышала, но вместо стона из её уст вырывались привычные грубости, потому Корки решила, что припадок прошёл. Одним быстрым прыжком она поднялась на ноги и постаралась как можно скорее убежать.

— Эй, горе-воин! К вечеру они вернутся, слышишь? — крикнула Юла вдогонку.

Охотница не сразу поняла, о чём говорит колдунья.

— Анла восточнее Сердца Леса, вместе с выводком. Учит щенят читать следы.

— Откуда ты…

— Грибы они собирают. Хоть какая-то польза от щенков, а от тебя – никакой. Ты бы в добычу так впивалась, как в мою руку. Откуда только силы, а, Великолепная? Обходи меня за три прыжка, слышишь? А то шкуру подпалю, как дружку твоему.

Последних слов Корки не слышала.

Было позднее утро, но холод, ставший привычным, неожиданно отступил. Выводки разбрелись вокруг Логова, сквозь голые ветви щенки смотрели на небо: слишком серое для осени, но слишком яркое для зимы. Младшие просто резвились и шумели, старшие обращались в зверя и уходили дальше в лес. Корки сидела, прислонившись к дереву там, где обычно любила сидеть Юла. Охотница смотрела на стаю, но видела происходящее будто сквозь завесу дождя. Через какое-то время охотники стали возвращаться с ночных походов. Корки думала о том, что её вряд ли станут искать здесь, где часто отдыхает ученица мага. Геред побежит к трём дубам, он же так и не понял, что невольно забрал у неё это место. Охотница хотела увидеть друга, увидеть Анлу с её выводком. Воспитателю необходимо рассказать правду, Геред станет уговаривать присоединиться к группе Йонга.

Окажись они рядом одновременно, кого бы выбрала Корки? Она ещё не знала. И может, успела бы решить, но вдруг услышала вдалеке громкий призывный вой элахейра.

Этому знаку учили с молочных клыков. Опасность.

Люди в лесу.

Детский смех затих очень быстро. Через минуту с юго-востока раздалось ещё несколько сигналов, в одном из которых стая узнала голос вождя, Большого Говаэра.

Если схватка ещё не началась, то вот-вот начнётся.

Корки вскочила и побежала к Логову. Побежала в облике человека, не подумав о том, что будет бесполезна в сражении. Воспитатели собирали выводки и спокойно уводили за преграду, туда, куда не пробраться ни одному человеку. Юла стояла у входа и торопила щенков. Сейчас она не выглядела ни грубой, ни высокомерной. Охранять печать – её работа.

Корки раздумывала только секунду, после чего стала помогать Воспитателям. Какое-то время она следила за щенками: подгоняла отстающих, поднимала упавших и успокаивала всех подряд. Некоторых приходилось брать на руки, и от этого обессиленная, измученная кошмарами Корки ещё больше чувствовала усталость.

Мудрый Шайор появился у преграды позже всех, ведя с собой целый выводок. По словам мага, Воспитатель увёл их дальше на север, не рискуя идти к пещере без сопровождения. Вместе с ними вернулась и группа Йонга. Корки взглядом нашла Гереда и выдавила из себя улыбку, понадеявшись, что друг не заметит отпечатка ночного бреда.

Йонг пересчитал щенков в выводках: не хватало пятерых. Малыши часто пугались во время нападений, начинали капризничать или убегать подальше от Логова, где так шумно и все толпятся. Молодые элахейры, не участвовавшие в битве, всегда занимались «заблудившимися», отыскивая их и возвращая воспитателям. Раньше это было единственное, на что Корки годится. Сейчас всё по-другому, сейчас она – воин. Нелепо, но охотница на время забыла об этом.

Была бы она, Корки, слабой испуганной девочкой, куда бы она спряталась?

Одного мальчишку из самых младших выводков охотница нашла в кустах почти у самого Логова. Он не плакал и казалось, совсем не боялся, играя с камнями и землёй. Корки улыбнулась ему, взяла на руки и отнесла обеспокоенному Воспитателю.

Второго, постарше, искало сразу трое молодых охотников. Он оказался в дупле, немного севернее Логова. Обнаружив пропажу, Корки невольно усмехнулась. «Элахейры не залезают на деревья», — сказала она, подражая Гереду, и мальчишка протянул руки к ней, как к спасительнице.

Ещё двоих нашли немного южнее те элахейры, что успели принять облик зверя. Щенки вернулись в Логово верхом, согреваясь в густой «зимней» шерсти охотников. Последнего нашли Геред и Пирен, и прошли через преграду с торжеством победителей. Корки поймала взгляд друга: охотник довольно щурился и скалил клыки. Шерсть на его боку была вымазана в грязи, а он сам имел помятый вид.

Вдалеке послышались истошные людские крики вперемешку с яростным воем элахейров. Щенки повскакивали с мест, кто стараясь спрятаться, кто стремясь в бой.

— Все здесь? — спросил Шайор. Воспитатели пересчитали щенков, ещё раз, последний. Молодые охотники посмотрели друг на друга, проверяя состав группы.

Йонг оглянулся на Корки, будто принимая её за свою.

Корки посмотрела на Юлу: колдунья сидела у печатей, полностью погрузившись в магию. Сейчас она была одним целым с лесом и Логовом. Вместе с Шайором укрывала пещеру от людского взгляда.

Пока старшие проверяли стаю, Корки нашла время перекинуться в тело зверя. Обычно это делали за преградой, но сейчас правила не имели никакой силы. Люди, заходя в лес, переворачивали привычный мир с ног на голову.

Из темноты стен на смену нелепой измученной охотнице вышел величественный элахейр с рыже-золотистым отливом шерсти. Корки знала, теперь всё изменилось. В любой момент её могут отправить в бой, и тогда… она ещё не знала, что будет, но в её глазах была такая решимость, что это заметили все вокруг. Охотница не видела этого, но даже Йонг посмотрел на неё лукаво-одобрительно.

— Семерых охотников не хватает, — подытожил он. — ушли утром и наверное, уже далеко. Люди не сунутся в горы.

— Мы не позволим, — добавил Шайор.

В отсутствие Большого Говаэра маг был главным, и если бы его спокойствие передалось Корки, она могла бы действительно назвать себя воином. Если бы он сказал «Выходите на помощь стае», как всегда говорит вождь, или «Делайте что должны», как говорит Йонг. Если бы он сказал «Защищайте Логово», или что-то в этом духе, как мог выразиться странный колдун, которому больше сотни лет.

Если бы Шайор позвал в бой, она могла бы откликнуться.

Но он сказал: «Я не вижу выводка Анлы».

Корки вскочила и бросилась вперёд, едва не сбив Юлу у преграды. На неё оглянулись как на безумную. Никто не знал, где искать Воспитателя, Шайор не давал приказа, даже состав группы ещё не был определен. Но Корки уже бежала по тропе на восток, не раздумывая. «Это её Воспитатель», — вспомнил Геред и бросился следом.

Охотница знала этот путь, знала поляну, на которой так хорошо видны следы после дождя. В детстве ей нужно было три часа, чтобы дойти туда. Сейчас она бегала гораздо быстрее.

Йонг с группой догнали Корки не скоро. Здесь уже слышались яростные людские выкрики, веяло городом и смертью. Вопреки желанию охотницы, элахейры сделали крюк, обходя стороной человеческие следы. На полпути им стали попадаться и следы щенков, а через несколько минут – сами щенки, уставшие и напуганные до полусмерти, но не потерявшие самообладания. Они не прятались в кустах, нет, двигались в сторону Логова, укрываясь в тени деревьев. Такие маленькие охотники, они двигались чётко и ровно, не издавая ни звука. Корки мигом узнала воспитание Анлы. Это они, её выводок.

Щенков было семеро, а молодых элахейров всего шесть. Корки схватила первого попавшегося и побежала назад, не дожидаясь приказа. Уже потом она поняла, что надо было сначала помочь найти остальных, собраться в группу и бежать вместе: так меньше шансов, что люди осмелятся напасть. Не стоило тащить щенков на себе, так очень легко выбиться из сил. Надо было бежать медленнее, подстроившись под ритм младших. Через какое-то время Корки поняла, что подставила и себя, и ни в чём не повинную малышку из выводка Анлы. Но сейчас охотницу интересовало только одно: бежать как можно быстрее, отнести щенка в безопасное место и вернуться, вернуться за Воспитателем.

Она так много хотела сказать. Она так много должна была сказать.

Корки отпустила малышку возле преграды. Мудрый Шайор уже тянул к ней свои руки, и она побежала внутрь, расплакавшись от пережитого страха. Маг строго отметил:

— Ты первая.

Корки кивнула ему: «Знаю».

А через мгновение уже неслась по знакомой тропе, не замечая ни воя элахейров, ни людей, пахнущих страхом. Она бежала, ничего не видя перед собой, потому что вдалеке ей слышался ласковый голос Воспитателя Анлы.

«Ты молодец, Корки».

Она прижала уши, чтобы унять свист ветра. Знала одно: останавливаться нельзя. Если остановится, уже не сможет забыть о Логове и выводке. Если остановится, уже не сможет бежать так быстро.

«Я тоже воин, малышка…»

Чуть не врезалась в дерево, а потом – в самого Йонга. Запуталась в собственных лапах, но успела поймать его взгляд. И почему-то подумала, что её больше никогда не возьмут в группу.

«Я не хотела бы просыпаться. Скажи мне, что это просто сон».

Решила срезать по той тропе, где проходили люди. По той тропе, где люди могли всё ещё остаться. Корки было всё равно, если она погибнет. Она не знала, где искать Воспитателя Анлу. Не знала, сможет ли пролить кровь теперь, после того, как…

«Удачи на охоте».

Откуда-то послышался предсмертный хрип, и Корки не могла разобрать, кому он принадлежит, человеку или элахейру. Она упала, зацепившись о корягу, прокатилась спиной по земле и тут же вскочила, не позволяя себе даже отдышаться.

«Он не заслуживает смерти, тот мальчишка».

Едва уклонилась от летящей в неё стрелы. Увидела, как элахейр с разбега прыгнул на человека, готовый порвать его на части. Увидела, как человек вонзает в бок зверя блестящий длинный коготь. Прижала уши ещё сильнее, надеясь, что не услышит хруст ломающихся костей.

«Ты поняла, кто такие воины, малышка?».

Старалась не думать о том, куда и зачем она бежит. Не помогать элахейрам, сражающимся прямо сейчас. Где-то там, в лесу, её ждёт Воспитатель Анла. Почему же её голос не становится громче?

«Так легче, Корки».

Но всё стало только сложнее. Она не знала, кем должна быть. Была ли она воином, охотником, элахейром? Была ли позором стаи, щенком, сухозубой? Была убийцей и другом, лесом и городом. Была спасителем и тенью смерти.

И всё это в один миг.

Так быстро Корки не бегала ещё никогда.

Она нашла Анлу в десяти минутах бега от той поляны, где впервые увидела щенков. Вокруг были люди, много людей. Они обступили Воспитателя широким кругом, и у каждого в руках был длинный человеческий коготь. Чудовища не пахли страхом, будто были уверены в своей победе. Корки успела подумать только о том, что бежала-то на запах крови. И если никто из людей не ранен, то…

Слабый, измотанный зверь пытался уйти, петляя между деревьями. Тщетно, людей было больше, около десятка. Враги размахивали руками, что-то угрожающе кричали. С лап Воспитателя капала кровь, и в её отражении люди видели свою силу. Они видели только своё превосходство – и не видели Корки.

Охотница старалась унять клокочущую ярость.

Круг становился теснее с каждой секундой. Корки подбегала всё ближе, Анла не зря учила её двигаться бесшумно. Бесшумно – и смертоносно.

Она взлетела в воздух, извернувшись в немыслимом прыжке. И опустилась рядом с Воспитателем.

— «Бегите, бегите!»

Люди ликовали. Вместо одного зверя им достанется два.

Если бы смерть умела танцевать, она бы кружилась именно так, под звон металла, в отблесках стали. Длинные человеческие когти со свистом рассекали воздух, но не успевали за бешеной пляской элахейра. Поступок Корки был глупым, но решительным. Она не раздумывала ни секунды.

Зарычала. Так громко и зловеще, как только умела. Оскалила пасть, обнажая острые, готовые напиться кровью клыки. Показала и крепкие когти, но у охотницы их было столько же, сколько у группы людей. Она не хотела нападать, думала испугать чудовищ так же, как пугала дичь на охоте с Гередом. Но вместо этого сама почувствовала страх.

— «Уходим отсюда!» — мысленно старалась передать охотница. Если бы она только посмотрела на Анлу, то поняла бы, что Воспитатель не может бежать.

Но Корки этого не увидела.

Люди подходили всё ближе, и в какой-то момент она почувствовала тень смерти совсем рядом с собой. Человек хотел ударить, но не её, а Воспитателя Анлу. Поднял руку вверх, будто собирался рассечь небо. Тогда охотница решилась. Прыгнула, но не вперёд, как раньше, а вбок и – на человека. И уже в полёте увидела его лицо. Его глаза, пусть и не выражавшие страха. Он ни о чём не жалел, не боялся смерти. В его взгляде не было ни жажды крови, ни ярости, только холодная, отточенная ненависть и смирение. Корки поняла, что человек принял свою смерть ещё до того, как вошёл в лес.

А ещё поняла, что не сможет убить.

Она прыгнула на человека, сбила его с ног. Прижала лапой к земле острый человеческий коготь. Выдохнула ему в лицо всю свою боль и застонала так горько, как, казалось, и вовсе не умеет зверь. Теперь уже она видела смерть над собой. Справа подходило сразу двое.

Прыгнув на человека, Корки подставила себя под удар. И знала это. Она ждала боли, но боли не последовало.

Тень, вдруг появившаяся из ниоткуда, толкнула стоящего над Корки человека. Он потерял равновесие, выронил оружие, пытаясь устоять на ногах. Зверь тем временем вцепился в горло второго, напав со спины. Тут же ушёл влево, прыгнул, извернулся в воздухе, уклоняясь от людского когтя. Прижался к земле, пробежал в сторону Анлы, получил пару ударов по спине, вскользь, неглубоко. Тяжело выдохнул пару раз, прыгнул и ударил снова, но, на этот раз, безрезультатно.

— «Вставай!»

Корки не двигалась.

— «Вставай, уходи. Их много, их так много».

Она вскочила, забыв о том человеке, что лежал на земле. Кажется, он был без сознания. Огляделась вокруг – люди были повсюду, подступали со всех сторон, казалось, ещё немного, и они окажутся сверху, сомкнутся над головой, как ветви деревьев. Скрестят свои блестящие когти и закроют небо, серое печальное небо.

Посмотрела на спасителя – пернатые стрелы на боках этого храброго элахейра надолго испортят густой зимний мех.

Посмотрела в ту сторону, где стояла Воспитатель Анла.

Её воспитатель.

Она…

— «Не смотри!»

… лежала на бурой земле, так тихо и спокойно, будто просто решила отдохнуть. Только шея её была уродливо изрезана длинным крепким когтем, а в полуоткрытых глазах навсегда отпечаталась глубокая, невыносимая боль. Из раны стремительными толчками вытекала кровь, словно река с гор, словно невыплаканные слёзы. Воспитатель Анла, она больше не вернётся. Она умерла. Люди убили её.

Только сейчас Корки поняла, что не успела, не смогла. Не спасла. Её сознание пошатнулось, она сама стала медленно проваливаться в темноту. Смотря на испуганных и ликующих людей, на застывший взгляд Воспитателя Анлы, Корки вдруг осознала, что если бы у неё было хоть немного сил, если бы не было так больно и горько. Если бы она сейчас прыгнула на человека, точно смогла бы…

— «Уходим!» — звучали в голове чьи-то мысли.

И Корки побежала, слепо повинуясь приказу. Сзади свистели человеческие когти, люди кричали и улюлюкали. Она не оборачивалась, и ничего не видела перед собой. Тот, другой элахейр, догнал её очень скоро.

— «Геред…?» — спросила Корки, узнав спасителя.

— «А кто ещё?» — отозвался друг.

Мыслями можно было передавать только самые простые образы, и понимал их каждый по-своему. Поэтому вместо: «А ты сомневалась, что я приду?» Корки услышала «А кто ещё побежит тебя спасать?».

Они отбежали на достаточное расстояние. Остановились у оврага, где людские крики уже не были слышны. Корки едва стояла на ногах, а её глаза застилали слёзы.

— «Надо вернуться».

— «Корки?»

— «Вернуться и убить. Всех до одного».

— «Постой…»

— «Я должна отомстить, напиться крови каждого из них. Люди, все люди. Они не заслуживают жить».

— «Корки. Не. Уходи».

Она обернулась.

Геред, тот самый неунывающий Геред вдруг опустил голову. Измазанный в земле и крови, он сделал пару шагов на трясущихся лапах, слабо-ободряюще вильнул хвостом. Сказал:

— «Тебе придётся тащить меня до Логова».

И упал на землю.

Глава 13. Город.

Отряды снова встречаются только на опушке Равеста.

Арон ещё находится под властью полумрака и крон, когда слышит голоса товарищей. Весёлые, громкие голоса, скрывающие стук зубов и неясную тревогу за тех, кто ещё не вернулся из леса. Силуэты солдат отчётливо видны на фоне серого неба и пламени. Они уже разжигают костёр, настоящий костёр, не кажущийся-колдовской, как поутру. Рождённый в честном труде человеческих рук, он тянет кверху свои, освещая довольные лица охотников. Такой огонь кажется им ближе, чем зажжённый Роангом, такой огонь трещит и дымит вовсю, будто сетуя на сырые после дождя ветки. Теперь людям незачем прятаться от Равеста, они уже вернулись, для них Охота закончилась.

Центральный отряд, отряд Роанга, выходит из леса вторым. Охотничий рог капитана всё так же покоится на поясе рядом с ножнами, но сегодня никто уже не услышит его задорного зова. Солдаты на опушке видят это и смотрят на Роанга с почтением и гордостью. На Арона – с толикой разочарования. «Тот самый» не стал долгожданным талисманом триумфа; но кто виноват в этом: он сам, судьба или все солдаты до единого? Этот вопрос витает в воздухе, и никто не успевает его осмыслить. На опушке царит атмосфера ожидания и скрытой-смутной надежды, все ждут случая, чтобы рассказать свою историю о том, что произошло в лесу. И пока костёр трещит и разгоняет наступающую тьму, они наконец-то собираются вместе, обмениваясь взглядами, погружаясь в размышления о том, что было и что ещё может быть.

Роанг, стремительный и уверенный, первым подходит к кострам, его фигура вырисовывается на фоне пылающего огня, словно он не капитан стражи, а воин из древних легенд. Он поднимает меч над головой, и в этот момент его жест повторяют солдаты центрального отряда. Опушка леса встречает охотников дружным одобрительным гулом, который разносится по округе. Арон, шагая немного в стороне, наблюдает за этой сценой с недоумением. Как могут солдаты опускать мечи, не истребив всех чудовищ, не найдя ту зловещую пещеру, которая стала предметом страха и ненависти всего Северного Предела?

Арон проходит вместе с отрядом, мельком осмотрев место привала. Он протягивает руки к огню и чувствует, как тепло проникает в его замерзшие пальцы, восстанавливая утраченное ощущение жизни. Впервые за день они касаются чего-то кроме земли и холодного клинка – это ощущение заставляет Арона на секунду забыть о том, что он только что вышел из Равеста. Для охотников кошмар отступает; настаёт время историй, приправленных страхом и болью.

Обрывки баек слышатся отовсюду, слова сливаются в сплошной дикий шум, который заполняет пространство вокруг. Арон пытается уловить смысл в этом хаосе: среди множества голосов можно различить только три слова: «выскочил», «ударил» и «твари». Эти слова звучат как заклинание, вызывающее образы ужасных существ и смелых подвигов. Подобный хаос длится всего несколько минут, пока капитаны отрядов склоняются над картой Равеста.

Арон не отвлекается на товарищей, не смотрит на карту, не обращает внимания на лес. Теперь, когда солнечный свет начинает медленно угасать, он поворачивает голову назад, ведь уже можно оглядываться, думая о доме и семье. Но в тени вечера он по-прежнему не видит высоких стен Урбуса.

— Солдаты! — раздаётся громкий и уверенный голос, который словно раскалывает шум вокруг.

Охотники поднимают головы и расправляют плечи. Здесь, на опушке леса, под открытым небом, никто не боится оборотней.

— Сегодня мы стали на шаг ближе к победе! — продолжает Роанг. — Гнездо чудовищ ещё не выжжено, но на карте всё меньше белых пятен! Оборотням не спрятаться!

— Убьём их всех! — звучит мощный клич охотников. Поддавшись атмосфере ликования, Арон, неожиданно для себя, присоединяется к крику.

— Четвёртый отряд сегодня забрал жизнь зверя! — объявляет Роанг с гордостью. — И вернулся из леса без потерь.

— Ни одной царапины! — смеётся один из солдат у костра, его глаза сверкают от радости. Капитан кивает ему в знак одобрения, позволяя продолжать.

Арон присматривается: этот охотник, убивший оборотня, забинтовывает рассечённую кисть руки.

— Только волчью голову я забрать не успел, а жаль, повесил бы на стену, ох и повесил бы! — рассказывает он с азартом. — Морда злющая, клыки с полпальца. Не верите? — солдаты смеются в ответ, их смех разносится по округе, словно музыка.

— Здоровый оборотень был, взрослый, жаль только не вожак. А такому под стать! Шкура тёмная, а глаза горят, горят даже днём. Он только зубы скалить, а я меч в руки и на него! Зверь прыгает — а я назад. Прыгает – я назад. Клинком его угостил в самое брюхо! За отца и деда я отомстил, за друга отомстил! Положить бы звериную шкуру на пороге и вытирать бы об неё грязные сапоги каждый вечер! Я только потянулся голову забрать, а их из леса выскочило десятка с полтора. Гнали до самой опушки, ох и бодро мы уходили оттуда!

Солдаты от всей души поздравляют счастливчика, их радость искрится в воздухе, ощущается почти физически. Арон смотрит на этого охотника и не может вспомнить, где мог видеть его раньше. Его лицо кажется знакомым, но юноша не может уловить детали, будто образы всех солдат в моменте слились в одно угрюмо-весёлое лицо.

«Хорошо что мы не встретили эти полтора десятка чудовищ на обратном пути», — думает Арон, но ничего не говорит вслух.

История об убийстве оборотня тем временем продолжается, обрастая подробностями. Роанг, стоя поодаль, внимательно наблюдает за своими солдатами. В его глазах читается скрытая гордость, по-отечески заботливая, как будто он видит в них не воинов, а своих собственных воспитанников.

И, в какой-то момент капитан вдруг поднимает руку, призывая замолчать и прислушаться.

— Идут! — объявляет он, его голос звучит уверенно и властно. — Солдаты! Ещё один отряд возвращается!

Охотники настораживаются, прислушиваясь к звукам, доносящимся из темноты леса. Вдалеке раздаётся неистовый вой чудовищ, смешивающийся с людскими криками. Арон хватает меч и мчится к Равесту. За ним, словно по команде, выбегают остальные охотники. Они движутся в направлении звуков, спотыкаясь о корни деревьев и камни, пытаясь разглядеть силуэты товарищей и недругов.

Кто-то вытаскивает из костра горящие ветки и размахивает ими, как факелами, освещая себе путь сквозь сгущающуюся тьму. Роанг кричит, сложив руки рупором, надеясь, что его голос дойдёт до тех, кто сражается вдалеке. На его поясе всё так же висит охотничий рог, но капитан не использует его сейчас, и все, кроме Арона, знают причину.

Скоро они слышат ответный клич – глухой, но мощный, как удар грома. В этом крике слышится не страх, но решимость; это не просто зов о помощи – это вызов судьбы, который каждый солдат принял ещё до рождения.

Арон плохо видит в сгущающихся сумерках, но его шаги становятся всё быстрее. Вокруг растёт напряжение – солдаты уже близко, но и чудовища не дремлют. Оборотни, словно тени, мелькают между деревьями, их силуэты легко отличить от человеческих: они длиннее и темнее, как будто сами поглощают свет. Их движения стремительны и грациозны, они взлетают в воздух, как хищные птицы, готовые к нападению. Они – черная душа Равеста, смертоносная и беспощадная, не знающая ни жалости, ни разума. В их глазах сверкают тонкие хищные искры, но этот огонь ещё ужаснее утреннего колдовского пламени – в нём нет жизни, лишь холодная бездушная жажда крови.

Значит и оборотни совсем, совсем не заслужили права жить.

Внезапно Арон встречает солдат третьего отряда. Охотники не бегут в панике, но осторожно отступают, постоянно оглядываясь. Каждый старается не подставлять спину оборотням. Они прикрывают друг друга, но всё же движутся к опушке леса, к товарищам. Они спешат, спешат, убегая не только от зверей, но и от ночи.

Арон видит их и вновь обретает уверенность в том, что Урбус сможет одержать победу.

— Нужна помощь? — спрашивает он, и кажется, что охотник третьего отряда смотрит на него с недоумением, как на мальчишку.

— А как же. Не видишь что ли? — отвечает тот.

— Сколько их?

— Трое раненых.

— Зверей?

— Людей! — кричит кто-то в десяти шагах справа. — Если бы зверей. Мы их считаем что ли?

— Нейон? — Арон одновременно узнаёт и не узнаёт голос друга.

— Что? Ты живой ещё?! Беги вперёд, пока силы есть.

Охотник кивает, но остаётся на месте, словно прикованный к земле. Он пытается то ли вспомнить, то ли разглядеть направление, в котором ему следует двигаться. В руках крепко сжат меч – беспощадный, как сама судьба, он знает только дорогу к чудовищам; у него нет выбора, нет развилок и перепутий. Клинок может только убить, но не найти пещеру, не спасти товарищей. Меч холоден, как зима и ночь, но в руках солдат вдруг кажется раскалённым.

Арон ощущает, как сталь наполняется силой. Клинок – ужасный, ужасный проводник: каждое его движение путает мысли, выжигает душу. Но куда же бежать, если от лесного пожара не спрятаться вовсе?

— Арон! — восклицает капитан, его голос пробивает гул битвы, как молния, разрывающая ночное небо. Он толкает Арона так сильно, что тот теряет равновесие и падает на землю. — Не стой как болван, кричи и пугай чудовищ! Пусть убираются обратно, пусть убегают в свой лес! Их опьяняет запах крови, нашей крови, но сегодня ни один солдат не станет ужином зверя. Рубите, рубите их! Забираем раненых и уходим отсюда. Отступаем, отступаем, солдаты!

Арон поднимает глаза и всматривается в хаос вокруг себя. Не опуская меча, он выкрикивает нечто неясно-угрожающее.

В следующую секунду подбегает Нейон, его лицо покрыто грязью и потом, но в глазах горит решимость. Он протягивает руку, помогая Арону подняться с земли.

— Не ранен?

Арон отрицательно мотает головой, чувствуя, как напряжение уходит из его тела.

— И хорошо. Уходим.

— Что случилось? Их больше? — спрашивает Арон, пытаясь разглядеть в темноте силуэты врагов.

— Теперь нас больше! Шуми и не расслабляйся, будь готов, вдруг что.

Голос Нейона теряется где-то в глухом лесу, его слова растворяются в шуме битвы и криках, уносимые ветром. Арон пятится, отступая к опушке.

Внезапно он сталкивается с другим солдатом – высоким мужчиной с иссечённым лицом и запёкшейся кровью на руках. Тот хромает на левую ногу, стараясь не показывать слабость.

— Я могу помочь, — говорит Арон, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности.

— Пустяки. Сам дойду.

Арон игнорирует это замечание, решительно подставляя плечо под руку солдата. Он чувствует, как тот сначала колеблется, но затем всё же принимает помощь. С товарищем, как ни странно, идти становится намного спокойнее.

Пока они шагают, людей вокруг становится всё больше и звери начинают отступать. Их мохнатые тени всё реже мелькают вдалеке, пока не исчезают вовсе. Роанг поднимает клинок кверху и выкрикивает ругательства им вслед.

Равест они покидают в числе последних.

На опушке пахнет дымом и кровью. Никто больше не рассказывает историй, редкий смех прерывается приглушёнными стонами. К Арону подходят сразу четверо и забирают раненого солдата третьего отряда, хотя тот ворчит, что ещё в силах идти сам. Роанг хмурится и отдаёт несколько быстрых приказов. Юноша остаётся в стороне, никто не ждёт от вчерашнего мальчика особой сообразительности.

Потому Арон садится у костра и взглядом ищет лицо друга. В общей угрюмо-сдержанной суматохе это оказывается довольно сложной задачей.

— Никто не видел Нейона? — спрашивает охотник у рядом стоящих. — Он выбрался из леса?

— Мы в беде никого не оставляем, — отвечает пожилой солдат, тоже смутно знакомый Арону. — Коли жив был, должен был вернуться.

— Я его видел там, в сражении у опушки.

— То разве битва? Клинками помахали и обратно… Так пещеру не найти, звери эти. Хитрые больно.

Арон медленно отходит в сторону, не дождавшись завершения мысли. Он старается помочь тем, кто спешит соорудить носилки для раненых, но старшие и опытные солдаты быстро отстраняют его. «Тот самый» Арон больше не в центре внимания, он лишний здесь, когда надо спасти, а не убить. Он пытается помочь тем, кто перевязывает раны, но вместо этого становится свидетелем ужасной сцены.

Хромому солдату, которого Арон вывел из Равеста, теперь отсекают руку по локоть.

Такая несерьёзная, неглубокая рана, неужели она способна отнимать жизни? Неужели, чтобы остановить чудовищный яд и сохранить жизнь солдата, необходимо принести в жертву нечто большее, чем несколько дней в лазарете и пара уродливых шрамов? Он всегда знал, что от одного укуса оборотня можно погибнуть, но никогда не думал, на что готов человек, чтобы выжить. Солдат без руки бледнеет и теряет сознание в ту же секунду. Трое рядом уже готовы к тому, чтобы останавливать кровь.

Арон отворачивается и шагает прочь, стремясь уйти от этого зрелища, но зря. Прямо перед ним оказывается отрубленная волчья голова, зловещая и лишенная жизни. Глаза юноши раскрываются шире обычного, а по спине пробегает противный холодок. Теперь он понимает, почему перед Охотой ему настоятельно советовали не наедаться.

— Мёртвых ещё не видел? — слышит он знакомый голос

— Что?

— Что?

Арон оборачивается и, второй раз за час узнаёт в решительном, беспристрастном солдате своего друга, мечтателя Нейона. Там, в Урбусе, он был чужим и странным, но здесь, на опушке Равеста, будто скидывает лохмотья, скрывающие истинную силу. Чудак в городе, в лесу он становится настоящим солдатом, таким, каким его хочет видеть Роанг, Господин Эншуриил, да что там, сам Король.

— Нейон, — юноша всё ещё не может заставить себя успокоиться. — Ты где был?

— В лес ходил. Надо было подкинуть дров в костёр, замёрзнем ведь. Да и второй отряд, они же ещё не вернулись. Будут идти на свет.

— Ты не ранен?

— Что? Нет. Упал, головой ударился. В себя пришёл, встал, пошёл дальше. Ничего серьёзного.

Арон осматривает крепкий череп друга: на затылке красуется внушительный синяк. Юноша морщится, а друг улыбается усталой, но искренней улыбкой. Он выглядит так, будто этим утром ему сказочно повезло, и этого безумного блеска в глазах не может скрыть ни грязная одежда, ни темнота позднего вечера. Арон смотрит и не понимает, Нейон ли разжигает костёр, или костёр преображает Нейона.

— Так ты мёртвых ещё не видел? — возвращается он к ранее затронутой теме.

— Отрубленные головы что ли? — Арона ещё мутит. — Только куриные. Это ваш отряд взял?

— А как же. Матка. Десять золотых.

— Тебе?

— Куда там, — солдат смеётся, подкидывая сырые ветки голодному огню, и Арону внезапно становится легче дышать. — Я как раз и упал, когда её брали. Шустрая, а уж потомства у неё сколько было, голов шесть-семь. Волчье отродье!

— Щенков вы тоже взяли?

— Матка нас обманула, проклятая. В сторону увела, за что жизнью и поплатилась. Ишь, зверьё, а детей защищает. Как птица своё гнездо.

Нейон замолкает и уходит за новой порцией веток. Какое-то время Арон предпочитает никуда не смотреть. Мысли улетают вместе с дымом от костра, куда-то вверх и влево, подальше от леса, города, отрубленных голов и рук. Он думает о том, что оборотни, наверняка, повесили бы человеческую кисть на стены пещеры. О том, что такое цена за жизнь, и какую цену заплатил он, «тот самый» Арон, когда выбрался из гнезда чудовищ в тот день, десять лет назад.

— Маток же почему ценят, — вернувшись, продолжает Нейон так, будто никуда и не уходил. — без неё одной погибнет всё её отродье. Заблудятся в лесу, а если и найдут дорогу к пещере, то зверьё собственных щенков и скушает. Вместо человеческого мяса, так то. Ведь мы сегодня им на ужин ничего не оставили.

— Ваш отряд, — несмело вступает в диалог Арон. — вернулся из леса? Никто не погиб.

— Троих ранили, — Нейон совершенно не меняет интонации и тона повествования. — одного убили. Как раз там, когда брали матку. Ох и свирепая, а на запах крови ещё зверей прибежало. Но нас было больше. Мы вынесли тело товарища. Он не вернётся в Урбус, нет, но и в Равесте не останется.

— Я соболезную… вашей потере.

— Это наша общая потеря, Арон. Но он принял смерть как солдат. Ночью будет гореть погребальный костёр, большой, выше крон деревьев. Ты такого ещё не видел.

Нейон говорит ещё, но, впервые со дня их знакомства, уже Арон задумывается и уходит в себя настолько, что не слышит слов друга.

Их прерывает голос капитана Роанга.

— Идут! Последний отряд возвращается, идут вдоль опушки. Поможем им, солдаты!

Охотники все как один оглядываются на север.

— Я пойду, — вскакивает Арон, но Нейон опускает руку ему на плечо так, что юноша охает и садится обратно.

— Сиди. Их встретят старшие. Тебе там не место.

Охотник не спорит. Меньше всего он хочет уходить от тёплого света костра. Арон пытается представить, что сейчас он дома, сидит у камина и помогает маме с особо грубой и непослушной материей. Он вспоминает тени, пляшущие на стенах, тихое шуршание на чердаке и плавную зимнюю песню, самую красивую, самую длинную. Арон вызывает в памяти эти образы, но сознание заботливо подсовывает другие картинки.

Вместо отблеска свечей на стенах – горящие во тьме глаза. Арон видел такие десять лет назад, видел и сегодня. Это воплощение зла и Равеста, этот взгляд, в котором нет ничего, кроме ненависти и жажды крови. Вместо колыбельной – протяжный волчий вой, настолько же жуткий, насколько завораживающий. Он не успокаивает, но пробирает до костей, заставляет крепче сцепить пальцы. Вместо домашнего, родного огня в камине – безжалостный погребальный костёр, который, словно чудовище, пожирает тех, кто не вернулся из леса. Так охотники уходят из мира живых, объятые пламенем, словно желая хотя бы так рассеять мрак. Вместо шуршания мышей и насекомых – шорох колючих кустов, шипы на которых острее, чем когти оборотней. Арон смотрит на свои ноги, и видит тонкие, неглубокие царапины. Ими изрезаны охотничьи штаны, исполосована, изуродована кожа. Мама, несомненно, постарается поставить заплатку, одну, две… несколько десятков заплат. Арон ловит себя на мысли, что когда-то уже ходил в подобных брюках, когда-то уже видел эти глупые царапины, эти острые когти-шипы. Даже запах кустов показался ему смутно знакомым, почему-то вызывающим страх.

Юноша погружается в лёгкую дремоту, надеясь хотя бы сейчас найти утешение и восстановить силы, но лес преследует его, забирается в голову, рассекает спокойствие изнутри. Равест пробирается в душу Арона и сеет там хаос, тушит огонь храбрости и уверенности. Остаётся только полумрак и всепоглощающая, невозможная усталость, относящаяся скорее к разуму, чем к телу.

В полузабытьи смотря на костёр, он не засыпает, поэтому слышит, как второй отряд приходит на место привала. Рядом садятся двое и сразу тянут руки к огню, точь-в-точь, как Арон час назад.

— Пещеру не нашли? — спрашивает один из подошедших. Арон поворачивает голову в его сторону с таким видом, будто только что ему нанесли личное оскорбление.

Никто не слышал рога капитана, солдаты встретились на опушке, а не в чаще леса. Арон вместе с центральным отрядом шли точно по карте, и всё равно почти что заблудились. Три отряда отвлекали чудовищ – никакого толку. А этот рыжий охотник, ещё слишком молодой, чтобы верить в могущество колдунов и предсказаний, чтобы слушать сплетни и байки Урбуса. Разве можно взваливать судьбу всего города на плечи одного-единственного человека, пусть это даже «тот самый», ребёнком сбежавший из пещеры.

«Интересно», — думает Арон. — «Что будет, если я прямо сейчас скажу, что десять лет назад из пещеры меня просто отпустили?»

Но, вместо этих слов он отвечает сухо и холодно:

— Повезёт ещё…

— Ты ведь поведёшь отряды в гнездо оборотней? — спрашивает этот же солдат, измотанный, но не потерявший утреннюю бодрость.

— Как только вспомню дорогу. Может, в следующий раз. Может, никогда.

Солдат презрительно-недоверчиво поднимает глаза, но на лице Арона не видит усмешки или иронии, только неясная, тупая боль и отблески погасшего азарта.

— Значит, лес легко отпустил?

— Наверное, — отвечает юноша. — нас Роанг вывел.

— Без потерь?

— Трое раненых. Один… — Арон прерывается, не найдя в себе силы договорить.

Солдат на секунду опускает голову.

— … не вернулся из леса, — вставляет он, и только сейчас Арон понимает, что его собеседник вовсе не рыжий, это пламя костра так играет в его каштановых волосах. — говори «не вернулся из леса», пока не привыкнешь. Тебе еще не раз смерть видеть. С этим сложно смириться. Мы вот, на взрослых оборотней попали, на матёрых. Пытались привлечь внимание и, видимо, перестарались. Из наших – двое с укусами, вот тебе и погребальный костёр.

Арон кивает, поймав себя на мысли, что домашний, ручной огонь в камине с этого дня будет лишь отблеском образа, бессменным напоминанием о…

Внезапно на плечо опускается тяжёлая рука. Юноша узнаёт это ощущение, несколько минут назад этим жестом ему сказали оставаться на месте. Теперь удар не такой сильный, но рука та же. Это Нейон, друг, он вернулся чтобы подбросить веток в костёр.

Но вместо этого Нейон наоборот, жестом призывает Арона следовать за ним. Нет, не просто следовать. Бежать. Как можно скорее.

— Нужна моя помощь? — спрашивает юноша, поднимаясь, с сожалением покидая место у огня.

Нейон отрывисто-отрицательно кивает. Арон присматривается и замечает, что друг бледнеет на глазах.

— Что-то случилось?

— Ты не поверишь, — голос Нейона снова тих, а фразы коротки, как в Урбусе. — Сначала ты не поверишь, но потом увидишь сам. Второй отряд, они только что вернулись. Шли вдоль опушки с севера. Медленно шли, с ними были раненые. Я хотел помочь перевязывать раны… Я не знаю, как она пробралась в лес. Но ты не виноват Арон, ты не виноват.

— Кто пробрался?

— Сначала ты не поверишь…

— Говори!

— Твоя сестра. Быстрее!

Мгновенно побледнев, Арон бежит за Нейоном, а сердце колотится в груди, как дикий зверь, пытающийся вырваться на свободу. Мысли о сестре заполняют разум, как густой туман, окутывающий лес.

«Улина дома, она ждёт меня вместе с мамой, сидя у окна, как я когда-то ждал папу, возвращавшегося с охоты. Улина злится на меня, играя с новым кинжалом. Сидит в сарае, наказанная за самонадеянную выходку. Она не может быть здесь, на опушке Равеста. Улина не солдат, она всего лишь девочка, она так боялась, что я не вернусь. Но я вернулся, вернулся из леса, мне осталось только дойти до Урбуса, где она ждёт меня с нетерпением. Так почему же…»

Арон вдруг осознаёт, что бежит в сторону раненых. Впереди он видит её – Улину. Она лежит на холодной земле, в охотничьем костюме, который когда-то был ярким и новым, а теперь залит кровью и грязью. В её маленькой руке крепко сжат кинжал – чистый и сверкающий, словно девочка защищала от его пятен, как самое большое сокровище.

При виде брата на лице Улины появляется слабая улыбка – нежная и трепетная, как лучик света в непроглядном ночном мраке. Юноша бросается к сестре, ноги отказываются слушаться, но он продолжает бежать, преодолевая расстояние между ними с каждым мгновением.

— Улина! — он берёт её за руку, ощущая тепло, которое так противоречит холоду окружающего мира.

— Арон, — шепчет она, едва шевеля губами, каждое слово даётся ей с трудом. — Ты живой…

Юноша впивается взглядом в хрупкое тельце своей сестры, и его душа сжимается от боли, когда он видит рану на её плече. Кровь медленно сочится, заливая пространство вокруг, как будто сама земля плачет о её страданиях. В этот момент Арон замирает. Охотник, потерявший всякую надежду, бессильно падает на колени.

— Скажите… — говорит он, и его голос дрожит от отчаяния. — Скажите, что это следы когтей! Скажите, что это когти, капитан!

Роанг, стоящий рядом, с каменным лицом смотрит на всё это. Его гордость и безразличие, как панцирь, защищают от всего происходящего. Он отвечает, не меняя интонации, как будто произносит заученные слова:

— Увы, это след от зубов.

Каждое слово звучит как приговор, и Арон чувствует, как земля уходит из-под ног. Он не может поверить в то, что слышит.

— Помогите ей! — кричит юноша. — Кто-нибудь помогите ей!

Капитан лишь качает головой, словно отмахиваясь от нежеланных мыслей:

— Лучше тратить силы на тех, кому ещё можно помочь. Ты должен это понимать, солдат.

Эти слова пронзают как остриё ножа.

Нейон закрывает глаза, не в силах унять чужую боль. Садится рядом, кладёт руку на плечо друга и шепчет что-то важное и утешающее, что обычно говорят в таком случае. Что-то важное и утешающее, но абсолютно не имеющее смысла.

Арон ощущает, как внутри него что-то ломается.

— Попрощайся с сестрой. Она смелая, как и подобает солдату. Она глупая и слабая, как подобает девчонке.

С этими словами капитан уходит, оставляя Арона наедине с ужасной правдой. Охотник опускает голову, не в силах смотреть в глаза сестре. В этот момент он чувствует себя совершенно беспомощным – словно вся сила покинула тело.

— Не слушай капитана, — произносит Нейон, обращаясь то ли к Арону, то ли к Улине. Его голос звучит тихо и уверенно. — Ты действительно могла бы стать охотником. Пробралась в лес за нами, да?

Улина на мгновение возвращается к жизни. Её глаза вспыхивают искорками прежней храбрости, и она пытается улыбнуться.

— Да…

— Пробралась за солдатами, слышишь, Арон? Мы и не заметили. Говорила, что я тихо хожу, а сама…. Зверя видела? Видела, да? Вряд ли испугалась, а если и испугалась, то я в это ни за что не поверю. Ещё бы несколько лет, и ты стала бы солдатом, Улина. Стала бы, клянусь клинком моей матери. Не печалься же, друг. Твоя сестра – охотник и герой. Она погибнет как солдат.

— Нейон прав, — отвечает Улина. — Мне не больно, совсем не больно. Я просто засыпаю и всё. Не грусти, так, Арон.

— Я сказал тебе… — шепчет охотник, не помня себя. — Сказал остаться в городе.

— Я хотела пойти с тобой…

— Это я виноват.

— Только не плачь, братик, а то и мама будет плакать. Я стала солдатом, да? Хотя бы для тебя. Скажи, что стала, Арон. Пожалуйста.

Арон только крепче держит её руку.

— Нам придётся убить её, — произносит вновь подошедший капитан Роанг, его голос звучит холодно и решительно, словно лезвие меча, готового разрубить все сомнения. — Чтоб не мучилась. И это сделаешь ты, «тот самый» Арон! Ты спасёшь свою сестру!

— Нет! — вырывается у Арона с такой силой, какой он сам не ожидает. Юноша сжимает руку Улины так крепко, что кажется, он может сломать её. Не слышит успокаивающих слов Нейона, которые звучат как эхо в далёком лесу, не обращает внимания на ободряюще-безнадёжные речи Роанга, которые кажутся ему пустыми и бессмысленными. В этот момент Арон понимает только одно: он никогда не сможет себя простить.

Никогда. Это он должен был погибнуть.

Это он виноват.

— Таковы правила, — продолжает капитан. — Она могла стать достойным пополнением в армии, но сгорит в погребальном огне, как и все, кто не вернулся из леса. Тебе нужно понять это.

Арон ощущает, как слёзы наполняют глаза, словно дождь, который вдруг обрушивается на засушливую землю. Он смотрит на сестру, её лицо бледнее зимнего неба, губы едва шевелятся.

— Арон… Маме… маме скажи, что мне не было больно. Совсем-совсем. Скажешь?

Арон кивает, глотая слёзы, которые уже катятся по щекам. Он чувствует, как сердце разрывается на части, словно хрупкий лёд. Видит, как девочка едва держится на краю сознания, её тело дрожит от слабости, а глаза теряют живой, любопытный блеск. Арон смотрит на это родное лицо и не может представить, как будет жить без сестры. И тем более, как можно оборвать её жизнь своей рукой.

Капитан Роанг тоже видит это, потому отталкивает юношу:

— Тогда я это сделаю. Это правильно. Она уйдёт, как солдат.

Арон ещё колеблется, но Улина неожиданно кивает:

— Пусть. Раз так надо, то пусть.

Из груди юноши вырывается тихий стон.

— А я ведь снова засыпаю… засыпаю, не узнав конца. Моя любимая сказка, Арон, помнишь её? — тихо произносит Улина. Она закрывает глаза и отворачивается, словно пытаясь укрыться от жестокой реальности. Её маленькие пальцы разжимаются сами по себе, как лепестки увядающего цветка, теряющего свою свежесть.

Арон поднимает голову и смотрит на неё с отчаянием и нежностью. Он старается запомнить каждую черточку её лица, каждую деталь, которая делала её такой дорогой и родной.

— В том далёком королевстве… — шепчет он. — больше никогда не было войн. Все остались живы, Улина. Люди были счастливы. Никто не плакал, больше никогда, слышишь? Все были добры друг к другу!

Арон уже кричит, и его слова срываются с губ, тяжелыми каплями падая на землю.

— Когда ты вырастешь, мы вместе пойдём на охоту, я обещаю! Ты станешь самым лучшим солдатом, и я, я тоже стану сильным! Мама больше никогда не будет волноваться за нас. Я обещаю, сестрёнка! Я куплю тебе столько сладостей, сколько ты ещё не видела! Мы вместе сошьём новое платье или охотничий плащ – что хочешь! Я научу тебя стрелять из лука и сражаться кинжалом! Всё, что скажешь!

Я подарю тебе отцовский клинок, я знаю, тебе он давно нравится! Он твой, бери, протяни руку, слышишь? Я всегда был слабым, а ты… ты самый настоящий охотник! Это правда! У тебя, такой маленькой и хрупкой, хватало смелости на то, на что не всегда решаются солдаты. Ты не боялась чудовищ, ты никогда ничего не боялась!

Арон продолжает говорить, его голос становится всё более настойчивым:

— Возьми же мой меч! Я его недостоин. Открой глаза, и мы всегда будем вместе! Где угодно – хоть в лесу, хоть в далёком королевстве. Всё, что захочешь! Только проснись! Проснись, сестрёнка! Улина! Открой глаза!

Нейон подходит ближе и уводит бессильно плачущего друга прочь. Он понимает, что Арон не должен видеть то, что произойдёт сейчас – как сталь клинка капитана Роанга вопьётся в грудь его сестры.

Глава 14. Замок.

Я просыпаюсь рано. Так бывает, вроде бы не вырывают из грёз неотложные дела, нет навязчивого шума, мешающего спать. Учитель не дал срочного задания, не подобрал очередную скучную книгу, чтобы раздавить меня и заставить стать одной из её страниц. В глаза не бьёт яркий солнечный свет, ночью меня не тревожили ни кошмары, ни песни, и вроде бы лёг я тоже рано.

И всё-таки, я просыпаюсь.

Не ворочаюсь на кровати, силясь прогнать сон, а просто открываю глаза. Чутьё подсказывает мне, что ещё рано, а это значит, что мне не обязательно вставать сейчас. Можно полежать ещё немного, пытаясь обмануть новый день. Остаться недвижимым и провести какое-то время, ни о чём не думая, уставившись в потолок.

Утро. Сегодня мне не надо нести завтрак господину, он сказал об этом вчера вечером, когда я забирал нетронутый остывший обед. Глава Урбуса, города-заставы, в последнее время почти не ест, но я не обращаю на это внимания; я думаю о чудовищах и Равесте, я думаю об Охоте, той самой, которая началась три дня назад. Ученик мага Лиин, я никогда не держал в руке меча, но тоже причастен к общему делу, как женщины и старики, как любой человек в Урбусе.

Человек… иронично получилось.

Я – маг, я рождён магом, и потому не шью рубашки и стёганки, не готовлю солдатам еду в дорогу, не чиню кожаные доспехи и горжеты. Нет, мне приносят маленькие деревянные пластинки, на которых надо не просто выжечь руну, надо наполнить её силой, напитать силой собственного дара, отдать ей что-то своё и отпустить, отпустить в лес. Хотя бы так я поучаствую в Охоте, помогу солдатам истребить чудовищ. Моя магия не убьёт оборотня, ведь я не знаю атакующих заклинаний. Я знаю, что такое серебряный поднос и старые книги, но не кровь и раны, не смерть, ведь маги бессмертны. Я всего лишь рисую знак, такой простой знак – руну огня.

Надеюсь, это помогает охотникам там, в чаще Равеста.

Наверное, это и всё, на что я способен.

Солдаты. Они уже вернулись, вчера вечером. Принесли с собой клыкастые волчьи головы и несколько клинков без хозяев – тех, кто не вернулся из леса. Я сидел в замке, как всегда, но моя сила была там, на окраине Равеста, пусть я совсем-совсем этого не чувствовал. Проведя весь день за этими пластинками, потом я проспал целые сутки. Наверное поэтому сейчас я чувствую себя так странно. Оттого ли я проснулся раньше обычного, и теперь смотрю в потолок вместо того, чтобы чем-нибудь заняться?

Оттого ли?

Я смеюсь. Ещё вчера я ощущал себя магом. «Юным господином», как называют меня и Фортос и Тит, и все остальные обитатели замка. Ещё вчера я был хотя бы немножечко полезным. Сейчас… я просто ученик мага Лиин, такой, как раньше. Ступени на лестнице, глиняный кувшин и ядовитые свойства грибов. Всё это вместе и ничего из этого. Разве так бывает?

А не всё ли мне равно?

Время. Я вовсе перестаю его чувствовать, как в ту ночь, когда искал в книгах отблески легенд и песен. Сейчас всё по-другому, сейчас минуты идут спокойно, а не несутся в бешеном ритме ударов сердца. Я лежу на кровати, а не склоняюсь над пожелтевшими страницами, и мысли текут медленно-бесцельно. От нечего делать я начинаю вспоминать и повторять в уме узор магических рун в комнате Господина Эншуриила. Эти знаки занимают меня больше, чем простенькие амулеты солдат, хоть я и не знаю, для чего они нужны, и сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю. Спросить у Главы города? Гиблое дело.

Глупые мысли, даже глупее обычного. И почему в последнее время в голову лезет всякая чушь, вроде песен, сказок и запретной магии?

Я не хочу думать об этом.

Следующие два часа я теряю, провожу в этом странном оцепенении, будучи скованным не то правилами-заповедями, не то человеческими слабостями. Из омута бесполезных размышлений меня выдёргивают крики на площади. Скорее неосознанно, чем сознательно я подхожу к окну и смотрю вниз.

Я знаю, что сегодня праздник Охоты.

С главной площади уже убрали все прилавки с едой и оружием. Куда-то подевались снующие туда-сюда ребятишки. Вместо них ровными рядами выстраиваются все до одного отряды Урбуса. Младшие солдаты размахивают руками, нетерпеливо вертят головой, или наоборот, трясутся и пошатываются. Старшие – стоят спокойно, это видно даже с четвёртого этажа замка. Я тоже спокоен, но не потому, что умею унимать бушующие эмоции. Просто я – маг, у меня нет чувств.

У меня не должно их быть.

Почему же я, вместе со всем Урбусом, жду, пока на площадь выйдет капитан Роанг?

Крик. Что-то яростное и зловещее настолько, что я не хочу разбирать слова. Это рёв всех до единого солдат. Так они приветствуют своего командира, но это больше похоже на крик вопиющей ненависти, чем на клич, выражающий преданность и гордость.

Роанг наконец выходит. И начинает говорить.

Ученик мага Лиин, если бы я только умел колдовать!

Я бы стал птицей, чтобы подлететь поближе, я бы начертил руну на стенах замка, чтобы расслышать всё до единого звука, я бы стал заклинать ветер, чтобы он донёс мне хотя бы пару слов. Но ветер не умеет ни говорить, ни запрыгивать на колени. Ветер не скажет мне ничего, и капитана Роанга я тоже не услышу. Мне остаётся только догадываться, о чём он говорит. Конечно, об Охоте, но…

Я даже не узнаю, сколько кубков поднимут сегодня в каждом доме. Сколько клинков повесят на стены, а сколько снимут, поменяв на волчьи головы. Не узнаю, добрались ли солдаты до пещеры, был ли с ними какой-то «избранный», какую часть леса они исследовали в этот раз. Не услышу дружный скрежет мечей, ни смеха охотников, ни плача вдов, ничего. С одной стороны, мне незачем это знать. С другой – я тоже участвовал в Охоте.

Участвовал ли?

Вздох. Нахмурившись, отхожу от окна. Привожу себя в порядок, надеваю рубашку и протираю ботинки от пыли. Одним глазом смотрю на книжный шкаф: жизнеописания магов расставлены по алфавиту. Рассерженно всплёскиваю руками, сам не зная, почему. Хочу выйти из комнаты, чтобы не задохнуться в просторе главной площади. Пусть лучше меня проглотят коридоры-змеи и раздавят страницы, пусть я утону, не дотянувшись до высоких потолков, пусть. Лучше задохнуться в рунах Господина Мага, чем остаться здесь. Здесь, в комнате с видом на Урбус, я когда-нибудь задушу сам себя.

Тяну руку к двери. Открываю…

Какой же ты самонадеянный, ученик мага Лиин!

…и всё же открываю дверь одним резким движением.

Первая заповедь: «Подчиняться Королю и Королевству». И сегодня я меньше всего хочу ослушаться. В конце концов, это Король объявил Охоту, это Королевство Урнеандринг сражается с чудовищами. Я не предаю заповедь, я не иду против клятв.

Я просто хочу… выйти наконец из замка. Это безнадёжная затея, но должен же я сделать хоть что-то, чтобы вырваться из оков рун и коридоров, бесконечных книг, разложенных по порядку. Я скоро погибну под гнётом душного воздуха, сгорю во второй раз, врасту в серебряный поднос и особую, магическую тряпку для стирания рун с ученической доски. Я никогда не покидал этих стен, но могу же я хотя бы попробовать, попросить об этом? Хотя бы для того, чтобы поучаствовать в празднике Охоты. Разве я, напитавший собственной силой талисманы для армии, не заслужил этого? Я не солдат, но ведь празднует весь Урбус. Я не человек, но…

Продолжение фразы я так и не придумал.

Шаг. Ещё и ещё один. Мне не надо идти вниз, за едой, мне не надо подниматься и спускаться, считая ступени. Я не увижу тяжёлую дверь на кухню, не открою её два раза: с внешней и с внутренней стороны. Пропускаю сразу две заповеди: вторую и третью; и хорошо, их звучание убило бы мой план. Нарушая все правила одновременно, я открываю сразу четвёртую заповедь – дверь в восточное крыло. Я имею право её открыть.

Почему же руки так дрожат?

Вот она, заповедь, треща, звучит в голове: «Не использовать магию попусту». Я никогда не нарушал её, я никогда не смог бы её нарушить. Я даже близко не подошёл к своему пределу заклинаний, я так мало колдую, что мог бы жить вечно. Жизнеописания магов, луковый пирог и коридоры-змеи. Никаких рун кроме тех, что выжигаются на деревянных пластинках и тех, что стираются тряпкой с ученической доски. Я помог солдатам, помог Урбусу и Королевству, так могу ли я пройти эту заповедь?

Два поворота, всего два поворота. Самый дальний угол замка, самый тихий и самый холодный.

Ученик мага Лиин, что ты делаешь?!

Останавливаюсь.

Перед дверью в комнату Господина Эншуриила. Но не жду несколько секунд, как обычно, а сразу тянусь вперёд. Потому что ещё немного, и я начну осознавать собственную слабость и глупость. Потому что через мгновение уже не найду в себе сил.

Стучу по дереву и понимаю, что ответа ждать бесполезно. Не заперта…

«Пятая заповедь: маги бессмертны».

…как всегда.

— Кто это? — слышу голос господина Эншуриила. Сглатываю слюну, возвращая себе способность произносить хоть какие-то звуки.

— Это я, Лиин. Я…

— Лиин? Да… Завтрак не нужен.

Делаю шаг в комнату. Я давно привык к виду бесчисленных рун, воспринимаю их как часть интерьера, как длинные шторы и каменную кладку. Отворачиваюсь от окна, не желая видеть горгулий, но сталкиваюсь взглядом с Господином и жалею о сделанном выборе. В этот раз Эншуриил замечает меня почти сразу.

Мне кажется, или в комнате стало намного темнее?

— Ты прочитал свои книги?

— Книги… — путаюсь в мыслях, опускаю голову, оступаюсь и тут же выравниваюсь. — нет. Вы освободили меня от занятий, господин. Я подготавливал амулеты для Охоты.

— Амулеты… Да… Так ты пришёл за книгами, Ми-рин?

— Вы сказали прийти за книгами… завтра, — слова выпадают из моих губ, как что-то лишнее, инородное.

— Тогда что тебе нужно тут? Тебе же что-то нужно, раз ты пришёл, да? Да… Опять что-то ищешь?

Он смотрит прямо на меня, могущественный колдун, Глава города Эншуриил, он заглянул мне в глаза. В комнате правда так холодно, это зима наконец пришла, или мои пальцы трясутся сами по себе? Я не знаю что отвечать, но надо отвечать, надо выдавить из себя слова, выплюнуть их вместе с неясной болью. Можно было бы сложить фразы в строки корявого, кривого стиха, и спеть их, но маги не поют песен. Они вообще не поют.

Могу ли я считать себя магом? Могу ли я считать себя человеком?

— Вовсе нет. Ничего я не ищу. Просто… сегодня праздник Охоты. Я мог бы… — Ученик мага Лиин, я впервые жалею, что не могу умереть. — Я мог бы выйти, чтобы разделить это торжество со всеми. Я же был полезным. Наверное…

Отвожу взгляд. Обессилено вздыхаю и понимаю, что не смогу сказать больше ни слова, ни строчки, ни огрызка звука, ничего, ничего, только самые простые руны.

Господин Эншуриил, кажется, снова меня не замечает:

— Ты… как там тебя… Лиин. Да… Ступай, будь полезным. Иди… куда-нибудь иди, да… Иди только…

Я киваю и бормочу что-то невнятно-извиняющееся. Последний раз смотрю сначала в окно, на горгулью, потом на стол Господина Мага, и выпрыгиваю из комнаты как ошпаренный, забыв о выдуманной мной шестой заповеди. Что там она гласит?

Так ли мне необходимо это вспомнить?

Господин позволил. Наверное, я всё ещё сплю, сплю или лежу на кровати, погрузившись в глупые, непростительные грёзы, иначе как объяснить происходящее? Не нарушив ни одного закона из Устава магов, не ослушавшись воли учителя, я смогу выйти из замка. Всего на один вечер, а я ведь никогда не смел мечтать о большем. Я выйду на улицы Урбуса, посмотрю на Охоту, хотя бы на эту её сторону. Один раз в жизни. Потом смирюсь с оковами-знаками и коридорами-змеями. А сейчас…

Хочу побежать в город прямо так, но понимаю, что замёрзну. Никогда не покидая замка, я не носил верхнюю одежду, ни шубу, ни плаща, ничего. Думаю о том, что слуги вряд ли смогут сшить что-то подобное за один вечер. Да и зачем мне, надеть один раз и отдать кому-то другому? Как мёд в кувшине, как целый пирог. Ни один человек не возьмёт одежды с плеча господина, даже юного господина. Нет, надо придумать что-то другое.

Я всё-таки сбегаю по лестнице вниз, захожу на кухню. Открываю дверь.

— Фортос!

Повар вздрагивает. Я вдруг замечаю, что вторая заповедь не прозвучала у меня в голове.

— Юный господин, — отвечает Фортос. — Что привело вас сюда? Я чем-то не угодил вашему учителю?

— Это не так, — отмахиваюсь от нелепого предположения. — Ты должен помочь. Мне нужна тёплая одежда.

— Ого! — повар не может сдержать удивления, но тут же берёт себя в руки. Я замечаю эту перемену и улыбаюсь так мягко, как только могу.

— Полно, Фортос. Я иду на праздник Охоты, вместе со всеми.

— Вы так молоды, юный господин…

— Мне двадцать семь. По меркам магов, это глубокое детство. По меркам людей… мне нужна тёплая одежда. Поможешь достать?

Фортос хмурится, и я почему-то думаю, что даже на этот сюжет он легко сочинил бы песню.

Мне приносят сменную одежду ближе к вечеру. Фортос покупает её где-то в городе, впопыхах, не торгуясь (деньги всё равно мои), без примерки и права выбора. Передо мной оказывается полуохотничий-полудеревенский наряд. Надеваю всё, не споря и не теряя времени. Смотрю на своё искажённое отражение на серебряном подносе и не могу сдержать смеха.

Я вижу чудаковатого мальчишку лет пятнадцати, с прямыми светлыми волосами до плеч, сбившимися набок от восторга и волнения. На нём широкий шерстяной кафтан среднего качества, из-под которого выглядывает воротник изящной рубашки (самой лучшей, для ученика мага!). Рукава рубашки уже не выглажены идеально, а закатаны так, что запястье видно полностью; видны гибкие, почти женские пальцы, что привыкли носить еду и переворачивать страницы книг. Снизу – двухслойные зимние штаны, немного теплее, чем требовалось, и крепкие охотничьи ботинки. Для завершения образа Фортос протягивает мне меховую шапку.

— Это всё, что смог найти…

Я не сержусь. В этой мешанине одежды я выгляжу в высшей степени нелепо. Не как колдун из замка, не как деревенский простак, не как охотник Урбуса. Скорее как… всё это вместе.

И ничего из этого.

Последний раз смотрю на своё отражение. Благодарю Фортоса от всей души, совершенно не слушая, что он говорит в ответ. Сердце в груди стучит, словно бешеное, так, что я на мгновение забываю обо всём. Как вторая заповедь «забыть в себе человека», только сейчас я и не маг тоже, мага я оставляю в стенах замка, среди скучных книг и странных мыслей. И открываю дверь в город, единственную дверь, которую я никогда до этого не открывал, а значит, не мог дать ей заповеди. Единственную дверь, которой заповедь не нужна.

Меня встречает обжигающе холодный воздух, запах дыма из печных труб и людской гомон.

Я останавливаюсь на пороге, чтобы впитать в себя все цвета и звуки. Солдаты уже покинули главную площадь, и улицы постепенно наполняются обычными людьми в ярких праздничных одеждах. Сразу с нескольких сторон слышатся задорные байки, смех и оживлённый спор. Никто не ругается и не торгуется, стараясь сбить цену; теперь Урбус объединён какой-то незримой нитью, пронизывающей душу каждого жителя. Я вижу группу солдат, вижу детей, кричащих и улюлюкающих, бегущих за человеком с шестом в руках. На верхушке шеста – волчья голова, поднятая так высоко, что глаза чудовища глядят поверх крыш. Солдаты смотрят на эту процессию с гордостью и тревогой, дети – с восторгом. Откуда-то доносятся звуки музыки, тихой и далёкой, но чёткой, с ясным ритмом и запоминающейся мелодией. Я уже слышал музыку, но не в своей комнате на четвёртом этаже, нет, только на кухне, между разговорами с Фортосом. И всё равно этот ритм, ритм праздника, он другой. В нём есть что-то, что никогда не просачивается через тяжёлые двери замка.

Город, кажется, дышит жизнью. Меня, нелепого ученика мага, никто не замечает.

Я вдыхаю полной грудью и заливаюсь смехом. Слишком громко, слишком просторно. Хочется бежать вперёд, но не скрываясь от проблем, а догоняя горизонт. Знаю, что мне должно быть холодно, но щёки горят, как от лихорадки. Люди на площади начинают оборачиваться и я думаю о том, что пора уходить с порога.

Ещё раз шагаю вперёд. Отрываюсь от замка.

Что мне делать теперь?

Все мысли куда-то улетают, как будто дым из печных труб забирает их с собой. Справа пахнет чем-то вкусным, но не так, как обед Господина Эншуриила на серебряном подносе, нет, гораздо лучше. Я и не знал, что еда может пахнуть так аппетитно!

Иду на запах, музыка тоже становится громче. Захожу в распахнутую дверь, которую не надо открывать, и это так непривычно. Место, в котором я оказываюсь, меньше всего напоминает замок. Столов здесь намного больше, чем людей; за одним из них сидят солдаты, но не рассказывают байки, а пьют из больших кубков, поднимая тосты за тех, кто не вернулся из леса. Я вижу, как охотники с грустью смотрят на пустое место рядом с собой. В их глазах читается горечь утраты, но вместе с тем, искрится гордость. Я смотрю вокруг себя и чувствую, как смесь радости и печали овладевает и моим сознанием тоже.

Сажусь за свободный стол, прислушиваясь к музыке. Она исходит из угла комнаты, где сидит странный старик со странным инструментом. Он дёргает пальцами странные нити и качает головой в такт. Его глаза полуоткрыты, я не понимаю, смотрит ли старик куда-то, или и вовсе не способен видеть.

Больше всего это похоже на то, как маги плетут заклинания.

— Тебе чего? — спрашивает женщина, похожая на служанку в замке. Увлечённый мелодией я не замечаю, как она подошла.

— Ничего, — вежливо-честно отвечаю я. — Просто слушаю.

— Шёл бы ты, мальчишка, отсюда.

Я собираюсь возразить, но вовремя понимаю, что жители Урбуса видят меня впервые, ещё и в столь странном обличье. Очевидно, никто не знает моего настоящего возраста.

Женщина видит моё смятение и недовольно хмурится.

— Пусть остаётся, Фритта, — вступается за меня один из пожилых мужчин, сидящих неподалёку. — Сидит тихо, не мешает. Мы за ним приглядим.

Та, кого назвали Фритта, измученно вздыхает и уходит. Я едва наклоняю голову в сторону мужчины, выражая благодарность.

— Ты чей, паренёк?

— Я, — задумываюсь, чем вызываю смех людей. — Я, так…

Становится жарко, уличный холод отступает и я невольным жестом снимаю шапку. Длинные светлые локоны падают вниз, и я даже не пытаюсь их собрать.

— Ого, так ты не с Северного Предела? — подмечает всё тот же мужчина, видя мои светлые волосы, не типичные для Урбуса. — Не местный? Садись к нам. Я Фритте обещал приглядывать за тобой.

Киваю ещё раз и сажусь на свободный стул – тот самый, что был предназначен для погибшего солдата.

— Спасибо… Здесь так много людей.

— Это очень мало. Все ушли.

— Почему же?

— Выпивка почти закончилась.

Мужчины смеются. Я упускаю момент и не присоединяюсь к ним; успеваю только поднять уголки губ.

— Зажатый какой. Я Двикнад, но ты можешь звать меня Вик. Это Риклас, Брог и Унтэоб.

— Лиин, — здороваюсь я, но прислушиваюсь не к странным собеседникам, а к музыке из угла.

Почему-то опускаю взгляд, то ли уходя от неудобных вопросов, то ли погружаясь в собственные. Краем глаза вижу пару грубых, но прочных костылей и, ни о чём конкретно не думая, начинаю их рассматривать.

— Это мои, — говорит тот, который назвался Двикнадом. — Десять лет назад оборотень погрыз, так то. Цапнул за ногу, чудом я выжил. Без клинка остался, с костылями этими, зато живой. Домой вернулся к сыну. Тогда думал, что правильно поступаю, а сейчас не знаю уже, может стоило там остаться, а? Ни на что не годен теперь, мне не то что в Равест – из дома бы выйти. Надо было чудовищу руку подставлять, был бы как капитан наш Роанг, держал бы меч левой. Или в зубах держал бы, но на Охоту пошёл; в чащу леса, да к пещере, выжигать гнездо их смрадное. Все головы – на стену, а шкуры… Эй, паренёк, как там тебя… Ты слушаешь, нет? Тебе ли душу изливаю?

Я поднимаю голову, встречаюсь взглядом с пожилым солдатом. В его глазах нет ни боли сожаления, ни печали. Только лёгкая, едва заметная скука и то, что Фортос называл «пьяный блеск».

— Прости, Двикнад.

— Вик. Дядя Вик.

— Прости, дядя Вик. Я слушал музыку, а не тебя.

Солдаты за столом смотрят на меня как-то странно.

— Ишь ты, — протягивает одноногий. — Эй, музыкант. Давай погромче. Сыграй что-нибудь для мальчишки. Про Охоту, про оборотней.

— А можно… — я начинаю говорить неожиданно громко. — А можно, про магов?

Старик в углу тихо ворчит, солдаты переглядываются. Через секунду мелодия меняется, становится до боли пронзительной.

Музыкант поднимает глаза на меня и начинает петь:

За краем земли они жили вдвоём, навек сердца объединя.

И вместе всегда встречали рассвет, своё обещанье храня.

Любимый ушёл, взяв стрелы и лук, когда она видела сон.

О том, что обвал случился, и он остался под ним погребён.

Она хотела заплакать от боли,

Но с уст сорвался лишь тихий хрип.

Руки её не слушались боле,

В ушах стоял рокот каменных глыб.

Его голос не похож на голос старого музыканта, это шелест ветра в страницах книги, это тихий горный воздух, рассвет на самом краю земли. Я не запоминаю строк, я не знаю, где и когда в истории появятся маги. Я просто слушаю, зачарованный не столько сюжетом песни, сколько манерой её исполнения.

Солдаты шепчутся о чем-то своём, но я даже не поворачиваю головы.

Взмолилась она: «О, небо, услышь! Прошу, ему жизнь сохрани!

Я годы его на этой земле могу обменять на свои».

Не слышал её ни ангел, ни чёрт, но, духов лесных пробудив,

На землю упав, менялась она, страдая от боли в груди.

Она хотела заплакать от боли,

Но с уст сорвался лишь птичий крик.

Руки её не слушались боле,

Стремительно перья росли на них.

Я вздыхаю – кажется, громче, чем должен был.

Летела она к той самой тропе, где должен начаться обвал.

Он вынул стрелу, отвлёкся на миг, и смерти своей избежал.

Охотник в тот день в пустой дом пришёл. Никто не стоял у окна.

Он не горевал, ведь точно он знал - к рассвету вернётся она.

Парень упал и заплакал от боли,

А солнце над миром взошло.

Уходом любимой он раненый в сердце,

Она же– стрелою в крыло.

Старик замолкает. Я понимаю эту легенду где-то глубоко в душе. Понимаю полностью и не понимаю вовсе.

— Ишь ты, — говорит «дядя Вик», и я отрываю взгляд от музыканта, поворачиваюсь к соседям по столу.

— Понравилась песня? — спрашивает тот, что сидит напротив, чьё имя я не запомнил.

— Она грустная, — отвечаю честно. — наверное, не для праздника Охоты.

— Это зимняя колыбельная, — кивает одноногий Двикнад. — её поют в холода. Не подходит такая музыка для крепкой выпивки… А ты и правда с юга? Не слышал здешних песен?

— Нет. Не много. Знаю про немого короля и про говорящий ветер.

— Чудной мальчишка, чудные сказки, — с насмешкой протягивает один из солдат, и весь стол дружно хохочет.

Зато старик в углу открывает глаза и почему-то смотрит прямо на меня.

— Споёшь? — я скорее читаю по губам, чем слышу его голос в общем шуме. — О заклинателе?

В эту секунду я забываю, что я – ученик мага Лиин.

Встаю из-за стола и иду к старику. Жестом он предлагает мне сесть рядом. Сесть рядом, петь колыбельные в день праздника Охоты, вешать волчьи головы на стены, и клинки товарищей – на стены. Поднимать кубки и шесты, слышать смех детей и солдат. Смешать всё вокруг, смешать все краски, пока не получится чёрный, как глаза горгулий.

Люди, они такие странные.

А ветер, как пёс, вдруг запрыгнет ему на колени,

Шепча заклинателю тайны неведомых слов.

В жилища людские заходит он без приглашенья

С собой унося тишь ночную и гул голосов.

Я впервые слышу музыку так близко. И пою. Тихо, неуверенно, забывая и путая слова. Я не попадаю в ритм, потому что никогда не тренировался попадать в ритм, об этом не написали ни одной книги, ни одного учебника. Я пою так нелепо и странно, ещё нелепей, чем хожу, смеюсь и выгляжу. Я очень хорошо знаю историю Королевства, вырезаю руны на деревянных пластинках, ношу серебряный поднос. Я отлично умею выглаживать рукава рубашки, расставлять книги в шкафу в алфавитном порядке, находить нужный коридор среди десятков похожих, считать ступени лестницы. Я великолепно знаю пять главных заповедей из Устава магов. Я…

Ужасно пою.

И пока ветер над миром летает,

Мудрый колдун все истории знает.

Скрыт он от тьмы и от зла защищён

Летопись пишет с далёких времён.

И пока старец над книгой склонился,

Чистые в ней остаются страницы,

Служит ему, облетая весь свет -

Ветер-художник и ветер-поэт.

Ветер не умеет говорить и запрыгивать на колени, это всё сказки, выдумки, бессмысленная трата времени. Я вбил себе в голову эти мысли ещё до дня Охоты, но теперь сижу в углу рядом с полуслепым стариком и пою эту песню. Грубая, непростительная ошибка.

Ошибка ли?

А ветер, как пёс, вдруг запрыгнет ему на колени,

Шепча заклинателю тайны неведомых слов.

В жилища людские заходит он без приглашенья

С собой унося тишь ночную и гул голосов.

Мелодия затихает, старик музыкант кивает мне и блаженно улыбается.

Мелодия затихает, я дёргаю головой, словно очнувшись ото сна, и начинаю слышать другие звуки. Стук шагов, скрип входной двери и смех, очень громкий и заливистый, почти булькающий. Смеётся не Двикнад, а все солдаты, стол шатается под весом кубков и опущенных рук. Хихикает вдалеке пожилая Фритта, даже музыкант, в его скромной улыбке я теперь вижу издёвку, хлёсткую, дикую, как висящие на стенах волчьи головы. Те, что скалят пасти, смотря на пирующих солдат сверху вниз, те, что когда-то хотели смерти и крови, сейчас равнодушны. Их глаза не горят в темноте, клыки не тянутся к горлу. Чудовища, только они не смеются надо мной.

Ученик мага Лиин, я никогда не встречал столь вопиющего неуважения к собственной персоне.

Хватаю шапку со стола и выбегаю на улицу. Поспешно натягиваю на голову густой тёмный мех, старательно пряча светлые локоны. Растерянно смотрю по сторонам, краем глаза замечаю замок – впервые вижу его снаружи. Вижу главную площадь, солдат с шестами, несколько женщин, то печальных, то радостных. Из трактира доносится смех, успевший стать ещё громче и ещё заразительнее.

Отворачиваюсь от всего этого одновременно и бегу в другую сторону.

Люди, они такие странные.

Мир вне замка такой ослепительно яркий, но я не знал, что яркие тона бывают приторно-ядовитыми. Я вижу небо вместо потолка и коридоров-змей, вижу солдат вместо горгулий и Эншуриила. Слышу звуки музыки вместо хора голосов, покорно шепчущих «да, юный господин», так почему же вместо привычной спокойной скуки, сейчас я чувствую гнетущую, непонятную боль. Все эти люди, весь Урбус, всё Королевство – и ни одного места, где бы я был нужен. Кто ты такой, ученик мага Лиин?

Хватаюсь за голову, пытаясь вырвать коварный внутренний голос, заставить его замолчать.

Останавливаюсь на окраинных улочках, чтобы перевести дух. Оглядываюсь, вижу вдалеке верхушку замка и понимаю, что в этом городе невозможно потеряться. Совсем рядом оказывается стена, та самая, которую я рассматривал из окна своей комнаты. Подхожу ближе, протягиваю руку. Касаюсь аккуратными пальцами холодного грубого камня.

Стена – символ Урбуса, символ Северного Предела, всех городов-застав, что стоят на границе с Равестом. Почему-то именно так я её себе и представлял.

Отдышавшись после долгого бега, я наконец-то успокаиваюсь. Снимаю и снова надеваю шапку, заправляя под неё длинные непослушные локоны, которые ещё никогда не были настолько запутаны. Верчу головой в поисках ворот, на которые тоже хотел бы посмотреть. Не нахожу их взглядом, поэтому просто поворачиваю направо и иду вдоль стены, стараясь ни о чём конкретном не думать. Рассматриваю узкие окраинные улицы, скромные дома с черепичными крышами и маленькими окнами, не такие, как на главной площади. Я шагаю медленно, впитывая холод и спокойствие. Сюда не доносятся крики и байки, здесь не слышны музыка и смех, не видно солдат с шестами. Начинаю думать о том, что такой Урбус мне нравится гораздо больше.

Не доходя до ворот, я замедляю шаг, услышав где-то за поворотом несколько звонких голосов. То ли из любопытства, то ли из осторожности, подхожу ближе и аккуратно выглядываю из-за стены дома. Слух меня не подвёл, это действительно были дети.

Участвующие в празднике Охоты по-своему, они выходят из тени по одному, с разных сторон; окружают соломенное чучело, выставив вперёд небольшие деревянные мечи. Переступают с ноги на ногу, крадутся в тени вечернего солнца, подражая солдатам. Их взгляды сосредоточены, а позы напоминают натянутый лук, в любой момент готовый выстрелить. Среди детей выделяется один – мальчик немного выше и немного увереннее. Он держит оружие, не боясь, его движения плавны, а в глазах нет ни капли сомнения.

С интересом наблюдая за происходящим, я рассматриваю молодых охотников: пять мальчишек и одну девочку. Они смотрят на соломенное чучело с одинаковой злобой, не свойственной детям. Каждый видит перед собой не просто образ – предмет ненависти, дикой, как ветер и яркой, как кровь. Все видят врага.

Никто не замечает одиноко стоящего ученика мага.

Игра продолжается около трёх минут, удары наносятся по очереди, сбоку и сзади, пока кто-то другой отвлекает «зверя». Самый младший успевает устать и опустить меч, солома летит во все стороны, иногда я слышу бойкие выкрики и тихие, резкие команды «капитана отряда». И вот, наконец, предполагаемый предводитель поднимает меч кверху и гордо подытоживает:

— Зверь убит.

Остальные клинки взлетают мгновением позже. Ребята ликуют и на секунду становятся похожими на детей, а не на солдат.

— Можно я отрублю ему голову? — восторженно кричит мальчишка, самый младший, тот самый, что успел устать. Старший щёлкает его по носу:

— Не дорос ещё, Морковка.

Тот, которого назвали Морковкой, опускает голову, по-детски хмурит брови, но больше ничего не говорит.

Наблюдая за ними, я вмиг забываю всё плохое, что когда-то со мной происходило. Я никогда не видел Охоту, но именно так её себе представлял. Я ни разу не видел живого оборотня, но думаю, он внушает такой же трепетный страх, уважение вперемешку с ненавистью, как это соломенное чучело.

Помнится, я смотрел подобные сцены с высоты горгулий. Смотрел и думал о том, что тоже мог бы так сыграть.

Сжимаю в кулаке всю свою смелость и делаю шаг вперёд.

— Добрый вечер.

Из темноты я появляюсь неожиданно, девочка и Морковка вздрагивают, остальные молниеносным движением вскидывают мечи.

— Ты кто? — спрашивает предполагаемый предводитель.

— Я Лиин. Можно с вами?

Выхожу на свет, улыбаюсь так вежливо, как только могу. Дети смотрят на меня с неприкрытым смятением.

— Ты взрослый, — наконец говорит девочка. Я ещё раз осматриваю ребят и понимаю, что намного выше всех их. Мне сложно определить, какого они возраста, но на их фоне я явно выгляжу старшим.

— Да, ты большой уже, — говорит Морковка, поддакивая.

Я пожимаю плечами.

— И что?

— Тебе с нами не будет интересно.

— Мне будет интересно с ним, — я показываю пальцем на соломенное чучело. — разве имеет значение возраст, когда чудовище здесь, на улице Урбуса? В лес ходят все, от юношей до пожилых солдат.

Девочка хмурится, остальные молчат, не зная, что ответить.

Я убираю руки за спину, чтобы скрыть дрожание пальцев.

— Хорошие слова, — наконец отзывается самый старший. — Я – Хвалт, капитан отряда. Мы возьмём тебя в бой если докажешь, что достоин.

— Да! — выкрикивают сразу несколько ребят. — Устроим ему испытание!

— Настоящий солдат, — продолжает Хвалт. — должен хорошо владеть мечом. У тебя есть меч?

— Нет.

— Нет меча? Потерял что ли?

— Сломал, — вру я, понимая, что у каждого мальчишки в Урбусе есть деревянный клинок. «Капитан отряда», недолго думая, протягивает мне свой.

— Ударь чудовище, — говорит Хвалт, и я перехватываю рукоять поудобнее, раздумывая. Меч такой маленький в моих уже не детских руках, потёртый, поцарапанный, деревянный… не настоящий.

И всё же я впервые держу оружие.

Размахнувшись, протыкаю бок соломенного оборотня, испытывая при этом какое-то незнакомое удовольствие. Люди, они такие странные, а дети ещё страннее. Зачем желать идти на Охоту, идти в Равест, где опасно, темно и холодно, зачем рубить головы чудовищам, которые намного сильнее человека?

Ученик мага Лиин, да что же ты творишь?

— Неплохо, — Хвалт смотрит на меня снизу вверх и протягивает руку, чтобы забрать свой клинок. Я отдаю деревянный меч с заметным сожалением. — но это не всё. Ты можешь убить чудовище, но сначала надо к нему подкрасться. Тихо-тихо. Солдат должен и это уметь.

— Но он подкрался к нам, — вступает в разговор девочка. — а его никто не заметил. Даже ты, Хвалт, его не услышал.

— Лиин шагает как охотник! — восторженно вскрикивает Морковка, и я вздрагиваю. Впервые в жизни кто-то кроме Эншуриила назвал меня просто по имени. Не «юный господин», даже не «Господин Лиин». Без вежливого обращения на «вы», опущенных глаз и очерченных поклонов. Я…

Не знаю, как на это реагировать.

— Хорошо, — отвечает «капитан отряда». — Баин права, и ты прав, Морковка. Второе испытание он тоже прошёл. Тогда третье…

На секунду дети задумываются, явно подбирая что-то посложнее. Во мне просыпается азарт, подобный тому, который я испытывал, выискивая в книгах отголоски легенд.

— Солдат должен видеть в темноте! — снова говорит девочка, та, которую назвали тонким именем Баин.

— Да, — Хвалт поддерживает её сразу же. — Испытаем тебя темнотой. Сейчас я кину камешек, вот этот, — он вытаскивает что-то маленькое из кармана и показывает мне. Я всматриваюсь в предмет между пальцами мальчишки, вижу обычный камень необычной формы: гладкий, почти круглый, с прожилкой посередине. Не вижу в нём ничего особенного, такого, что заставило бы кого-то носить камень с собой. — Запомнил? Тогда я кидаю.

Судя по звуку, странный предмет улетает и ударяется о стену где-то слева. Я срываюсь с места, приседаю, опираясь на колени, и шарю руками по земле, стараясь выполнить последнее испытание. Я ищу маленький камень на маленькой улице в маленьком городе на окраине огромного леса. Ищу… минуту, две. Ощупываю пространство вокруг, проверяю землю под своими ногами. Ничего. Я почти не вижу в темноте.

Из меня бы получился ужасный солдат.

— Мы ведь его примем? — всхлипывая, спрашивает Морковка. — Мой дядя тоже плохо видит в лесу, и что? Охота ведь проходит днём.

— Да, в полдень, — подтверждает Баин, и «капитан отряда» качает головой в такт её словам:

— Камень всё равно надо найти.

— Он особенный? — спрашиваю я, не переставая искать.

— Очень, — отвечает Хвалт. — Мне его подарила Улина… Она была очень смелая, хоть и девчонка. Она…

Я не понимаю, почему все вокруг сразу замолкают.

— Она не вернулась из леса. Сбежала, через стену. Пробралась в Равест и не вернулась. А камень мне подарила, надо найти его, понимаешь?

Тишина.

Я не знаю никакой Улины, я абсолютно не ценю маленькие бесполезные камни. Мне не обязательно выполнять это испытание, сегодня вечером я вернусь в замок и больше никогда не возьму в руки меч, даже деревянный. Но почему-то я чувствую скорбь Хвалта, Морковки, Баин, всех, кто стоит у меня за спиной. Почему-то я абсолютно точно знаю одно – я должен найти этот камень. Должен и всё.

Поэтому, потеряв надежду увидеть хоть что-то в сгущающихся сумерках, я черчу на земле знакомый знак. Ромб без одной грани с петлёй посередине. Закрываю глаза. Я делал это десятки раз.

Ученик мага Лиин, я всегда буду ученик мага Лиин.

На земле разгорается маленький колдовской костёр. Я впервые вижу магический огонь так близко.

Осматриваю землю вокруг.

Вижу знакомую прожилку, знакомые гладкие грани.

— Нашёл!

Вскакиваю с места, даже не пытаясь отряхнуть колени от грязи. Протягиваю камень Хвалту и не понимаю, почему…

Почему он так странно на меня смотрит. Отдёргивает руку, делает несмелый шаг назад. Опускает глаза.

— Г-господин Маг…

Падает на колени сам, а следом – все остальные. Никто не смеётся, не рассуждает о том, каким должен быть настоящий солдат. Ни одна детская рука не сжимает деревянной рукояти, нет, клинки давно упали на землю. Капитан отряда, умница Баин, маленький, но смелый Морковка. Отважные охотники, не боящиеся оборотней, теперь почему-то дрожат от страха.

— Господин Маг, простите нас, — Хвалт не поднимает головы. — Простите нас всех, не наказывайте, прошу. Я не должен был говорить с вами… Умоляю, пощадите. Они не виноваты, это всё я, я не узнал…

— Что? Но, почему…

— П-простите нас, Господин Маг Лиин. Не сжигайте нас колдовским огнём, не трогайте моих друзей. Накажите меня, меня. Это ведь мой камень.

— Я его нашёл. Я сделал что-то не так? Мне нельзя было использовать руну? Я больше не буду. Брось ещё раз, я ещё раз найду, по-честному.

Хвалт не отвечает. Трое мальчишек срываются с места и убегают прочь, забыв на земле деревянные мечи, так быстро, что я не успеваю ничего сказать. За ними пытается последовать Морковка, делает три шага, спотыкается и падает. По тихой улице раздаётся детский плач.

— Я… — произношу, пытаясь унять растущую боль. — Я не смогу сыграть с вами в Охоту?

— Если вам будет угодно, Господин Маг, — шепчет Баин, и я понимаю, что не прошёл последнего испытания.

— Забери хотя бы камень, — я почти умоляю. — Хвалт, он же был тебе так важен. Я его нашёл. Возьми.

Хвалт не двигается, и я вижу, как дрожат его руки. Как он пытается отползти подальше, туда, где плачет Морковка, где валяется поверженный соломенный оборотень. Уйти от моего взгляда, спрятаться в тени дома, за спиной взрослых, где угодно. Капитан отряда, такой смелый и решительный лидер. Мальчик, которого не страшит Равест, он до смерти испугался…

Меня…?

Я кладу камень на землю, разворачиваюсь спиной к ребятам и ухожу как можно быстрее. Направляюсь к знакомым башням замка, туда, где ждут знакомые книги и двери. Пора возвращаться, я увидел праздник Охоты, увидел Урбус, услышал музыку. Я пел, я держал в руках маленький деревянный меч, которым убил первого оборотня в своей жизни. Я… ученик мага Лиин, я всё, всё испортил.

Теперь мне нужно время, чтобы подумать об этом.

Глава 15. Логово.

***

Девять лет назад

С молочных клыков Геред умел найти подход к любому. Он никогда не скучал, его редко видели в одиночестве, без компании друзей. В выводке он не был ни лидером, ни заводилой, но привычные игры без него казались пресными, а ссоры вспыхивали чаще и быстрее, чем обычно. Геред был душой компании, он смеялся громче всех и ни на кого не обижался. У него никогда не было свободного времени, чтобы подумать или помечтать: Геред всегда либо говорил, либо слушал.

Маленький щенок не знал стыда и страха перед взрослыми элахейрами: он вертелся у ног Мудрого Шайора, подходил и садился в круг опытных охотников, мог обратиться с вопросом к вождю или к чужому Воспитателю. Кто-то прогонял общительного мальчугана. Кто-то смотрел на него высокомерно-снисходительно и старался игнорировать. Но чаще всего Гереда встречали с радостью, сажали на колени и долго рассказывали о лесе и охоте, о горных тропах и холмистых полянах, о людях и даже о магии. Это продолжалось до тех пор, пока Воспитатель Деррис, его Воспитатель, не забирала непоседливого щенка. Он не спорил, покидал случайного собеседника, но возвращался при первом удобном случае.

Гереду было всё равно о чём говорить, чаще всего он задавал какой-нибудь простой вопрос. Вернувшихся охотников он спрашивал о добыче, Воспитателей – о выводках, Мудрого Шайора – о преграде. Очарованные обаянием и неподдельной искренностью щенка, элахейры улыбались и рассказывали обо всём на свете. Даже Большой Говаэр порой оставлял привычную суровость и уделял Гереду минутку-другую. Отвечал только на один вопрос, чаще всего глупый и неуместный. Можно ли приблизить лето? Нет, на такое не способен даже Мудрый Шайор. Сложно ли быть вождём? Очень сложно, ведь приходится отвечать на все-все вопросы любопытных щенков.

Геред всё понимал, уходил неохотно, и тут же искал глазами кого-нибудь более разговорчивого и менее занятого. Он всегда искал общения и, найдя его, был счастлив.

Хоть Геред и создавал некоторые проблемы Воспитателю Деррис, одновременно с этим он был чуть ли не самым ответственным в выводке. Ему часто поручали присматривать за остальными: помогать отстающим или успокаивать плачущих. Нет, Геред не всегда слушался взрослых, но к их просьбам относился со всей детской серьёзностью, как будто ему доверяли нечто очень, очень важное. Он поступал так, как должен, но не потому, что хотел выслужиться, а потому, что остро чувствовал свою принадлежность к стае, и стремился стать ей полезным.

Наверное из-за всех вышеперечисленных качеств Воспитатель Анла выбрала именно Гереда, когда уводила выводок купаться к озеру. Щенки визжали, предвкушая веселье; откладывать поход возможности не было. Их было семеро, но рядом с Воспитателем стояло всего шесть, а это значило, что своенравная Корки опять куда-то сбежала. Она не хотела идти к озеру, она вообще никуда не хотела идти. Анла осмотрела все деревья на ближайших полянах, но ничего этим не добилась. Геред по чистой случайности оказался рядом: путался под ногами у взрослых охотников, как, впрочем, и всегда.

Тогда Анла и попросила его присмотреть за Корки.

Гереду было всего восемь, но почему-то Воспитатель не сомневалась в нём. Выводок уходил к озеру, Мудрый Шайор провожал их долгим, задумчивым взглядом. Геред остался у Логова с новой, очень важной задачей. Надо найти шустрого, диковатого щенка и проследить, чтобы он не наделал бед. На первый взгляд это звучало очень просто.

Геред нашёл Корки недалеко от Логова, у развилки двух тропинок, слева от которых росли три старых дуба. Росли так близко, что по крепким ветвям можно было легко перелезть с одного дерева на другое. Корки была наверху в переплетении ветвей, как в коконе. Он запрокинул голову и увидел в просветах между зелёнью листвы её каштаново-рыжие волосы.

— Корки, ты там? — выкрикнул Геред. Она повернула голову в его сторону и показала язык.

Он засмеялся вместо того, чтобы обидеться. От того, что просьба Воспитателя Анлы оказалась выполнимой, ему стало легко и спокойно. Дело было за малым: чем-то занять маленькую Корки до тех пор, пока выводок не вернётся. Не дать ей убежать снова.

— Элахейры не залезают на деревья, — крикнул Геред без тени насмешки и злобы.

Корки снова высунула голову из-за ствола, открывая летнему солнцу россыпь веснушек.

— А я залезаю!

— Давай поиграем?

— Я не хочу спускаться. А ты как меня нашёл?

— По запаху, — Геред гордо показал на свой человеческий нос, не имеющий ничего общего с превосходным чутьём зверя. — Я вырасту и стану охотником, самым лучшим.

— Неправда! Самой лучшей стану я!

Геред засмеялся какой-то своей мысли, и Корки не понимала, почему он не продолжает начатого спора.

— Хорошо! — закричал он наконец. — Ты станешь самой лучшей, а я – самым лучшим после тебя. Могу даже научить тебя находить добычу по запаху, как нас Воспитатель Деррис учила.

— А я тогда… — Корки задумалась, и её лицо потеряло прежний недоверчивый вид. — А я научу тебя залезать на деревья.

— Зачем?

— Просто так.

— Это не поможет мне стать охотником.

— И пусть. Зато тут так здорово!

Геред снова засмеялся, и на этот раз Корки засмеялась вместе с ним. Она слезла с дерева, спрыгнула с последней ветки и побежала куда-то в сторону, жестом зазывая с собой. Вместе они провели целый день, гуляя по тропинкам вокруг Логова и гоняя птиц прошлогодними желудями. Корки показала несколько укромных мест, в которых можно спрятаться, Геред повёл её к своим взрослым «друзьям» и охотники долго отвечали на вопросы двух щенков. Он учил её слушать Воспитателей, она – вовремя от них убегать. Вечер наступил так быстро, как никогда прежде.

Это был конец лета, пора сладких ягод и ярких красок. Когда Воспитатель Анла вернулась, Корки и Геред уже были лучшими друзьями.

***

Сейчас

Охотница проснулась от внезапной тупой боли в боку. Это не было похоже на магию Юлы или удар когтистой лапы, не было похоже на брошенный камень или падение с высоты. И всё, же, это была боль, где-то там, над рёбрами. Достаточно сильная, чтобы вырвать из забытья, но всё же недостаточно сильная, чтобы заглушить горе. Корки сцепила зубы, тихо-отчаянно застонала, но не открыла глаза, надеясь остаться в плену лихорадочных, пустых снов. Она не хотела возвращаться в реальность, ведь, даже не до конца проснувшись, знала, что встретит её здесь. Только ещё больше боли и скорби, только бесконечное гложущее чувство вины и дорога из собственных ошибок, что впиваются в ноги, как острые шипы.

Удар.

Корки сжалась, закрывая уязвимое тело. Руки не слушались, голова болела так, будто вот-вот расколется, а по телу растекалась тяжёлая слабость. Она слышала только стук собственного сердца, и пыталась свернуться в клубочек, как в детстве, но не для того, чтобы почувствовать себя в безопасности, а чтобы стать меньше и незаметнее. Ещё слабее, ещё жальче. Корки зажмурилась, не желая впускать в сознание тусклый солнечный свет.

И окончательно проснулась только от третьего удара.

Рёбра нестерпимо ныли, и эта боль выдернула Корки, вернула к жизни. Позволила почувствовать холод и услышать громкий свирепый голос:

— Поднимайся, щенок!

Готовая расплакаться, охотница прерывисто задышала, но всё равно встала, опираясь на трясущиеся руки. Её глаза были широко распахнуты, но ничего не видели перед собой. Корки слышала всё, что происходило вокруг, но слова были для неё пустым шумом, набором хаотичных звуков, которым никогда не суждено было сложиться во что-то целое. Мир не порвался на куски, всё осталось на своих местах: и зима, и ветер и Логово. Ничего не изменилось и ничего не имело смысла.

— Ты меня слышишь?! Нет?! Да стой же ты ровно!

Сильная грубая рука толкнула Корки и она упала снова.

— Поднимайся!

Земля была твёрдой и холодной, но ветер не шумел в ушах, а на периферии зрения искрилась и поблёскивала магическая преграда. Охотница поняла, что находится в Логове, лежит на своём месте, на отшибе, у входа в пещеру. Корки посмотрела на свои руки – грязные, с обломанными ногтями, все в синяках и царапинах. Опёрлась о землю и встала снова. Ноги едва держали её.

— Я слышу тебя, Большой Говаэр, — прошептала Корки.

Вождь, услышав своё имя, нехотя отвёл руку, готовую нанести ещё один удар.

— Щенок! Ты заставила меня повторять трижды! Почему ты всё ещё в Логове?

— Я…?

— Стая восстанавливает силы после битвы, воинам нужно мясо, Воспитателям нужно мясо. Твоя группа ушла на охоту ещё ночью, сколько ты собираешься отсиживаться?!

— Нет.

— Что нет?!

— У меня нет. Группы.

Корки пошатнулась, но устояла. Её сухие от слёз глаза заново учились видеть свет, визуальные образы проявлялись по очереди: раненые воины, отдыхающие поодаль, выводки всех возрастов, всё ещё боящиеся выходить из Логова. Уставшие, осунувшиеся Воспитатели и он, Большой Говаэр, стоящий прямо перед Корки. Его зелёные глаза показались ей жёлтыми, и охотница не знала, отблеск ли это преграды, или вырывающаяся наружу ярость.

— Ты охотница! — вождь не собирался понижать голос. — Ты воин! Ты должна уходить на закате вместе с группой, а возвращаться сытой и полной сил. Ты должна приносить добычу для стаи!

— Я – позор стаи.

— Ты пойдёшь в лес!

— Я… Не могу.

Говаэр размахнулся и влепил Корки тяжёлую пощёчину. Она снова упала на пол пещеры, но на этот раз не ощутила боли. Щека горела отпечатком большой руки вождя, но охотница чувствовала только холод. И снаружи и изнутри.

— Ты убила человека, провалялась здесь два дня, тебя никто не трогал! Молодые элахейры охотились без твоей помощи, стая обходилась без твоей помощи. Но время вышло, Корки. Поднимайся!

— Люди… — она слышала Большого Говаэра, но не понимала его слов. — Люди в лесу.

— Они давно ушли.

— Давно…?

— Очнись же ты наконец! Всё позади, теперь стае нужно мясо. Стае нужны охотники.

— Воспитатель Анла…

— Она погибла, погибла! Её больше нет, как и ещё двоих воинов, убитых людьми, и ещё одного, вчера умершего от ран. Как и нескольких человек, которых вынесли и сожгли на опушке, чтобы их души никогда не стали частью леса. Многие погибли, и ты погибнешь, если будешь лежать здесь! Ты ослабеешь и примешь голодную смерть, а вместе с тобой и те, кого ты могла накормить! И выводки, и маги и Логово. А потом придут люди, перебьют слабую стаю, сожгут деревья и лес погибнет тоже!

— Воспитатель Анла… Я её не спасла.

— Поднимайся!

Большой Говаэр смотрел на Корки сверху вниз, как на опавшие осенние листья, как на грязь после дождя, что цепляется за пальцы, мешая идти. Этот взгляд мог бы многое рассказать, хоть глаза и были впалыми, терялись на фоне густых бровей. Вождь смотрел на охотницу с холодной яростью, с решимостью воина-элахейра, и тень его казалась тенью смерти. Если бы Корки подняла голову, то подумала бы, что Большой Говаэр её ненавидит. Что просто хочет прогнать, избавится, отшвырнуть в самый тёмный угол леса, чтобы не видеть больше никогда.

Но Корки встала на ноги, продолжая смотреть на землю, вниз, и потому не увидела ничего.

— Я могла её спасти, — охотница лишь беззвучно шевелила губами, но Говаэр, казалось, слышал и её мысли.

— Ты ослушалась приказа, щенок! Ты даже не стала его дожидаться. Твой поступок был верхом глупости! Убежала, бросила группу, чтобы умереть там, вместе с Анлой? Воспитатель была воином, она пожертвовала собой, увела людей от выводка. Она знала, на что идёт, знала, что отдаёт свою жизнь в обмен на жизни щенков. Это было тяжёлым решением, но правильным! А ты? Ты видела, что людей больше. Ты знала, что не сможешь спасти Воспитателя.Должна была это понять.

— Я должна была… помочь.

— Твой долг – защищать Логово! Защищать стаю, а не поставлять людям трофеи! Ты элахейр!

— Я слабая. Я не справилась.

— Ты воин!

— Я. Не. Воин.

Эти слова дались Корки с немыслимым трудом. Она выдавливала из себя букву за буквой, как гной, успевший пробраться в самые глубины души. Охотница задрожала и обхватила себя руками, будто стараясь удержать рвущуюся наружу боль. Это не шло ни в какое сравнение с ударами и пощёчинами Говаэра, это было что-то изнутри, скребущее, терзающее. Как ураган и зверь, тьма и бездна. Тот самый край пропасти, куда падает лес, Логово, стая. Тот самый край пропасти, но не где-то, а в сердце самой Корки. Беспомощность. Неизбежность. Безнадёжность.

Пустота. Раньше она не была такой всеобъемлющей.

— Ты воин! — вместо крика Большой Говаэр издал что-то похожее на звериный рёв. — Ты воин, ты убила человека!

— Я виновата. В его смерти.

— Его кровь на твоих руках, щенок!

— Я и его… не смогла спасти.

Она упала на землю снова, как подкошенная. Сражённая собственной скорбью, ударом злого рока, а вовсе не рукой вождя. Говаэр отвернулся, не в силах выдержать этого зрелища.

— Поднимайся!

— Я не воин.

— Да кто угодно, мне плевать, нам всем плевать на то, что ты чувствуешь! Элахейры не знают жалости, не оглядываются в бою, не поддаются эмоциям. В сражении такие, как ты, станут добычей, лишатся клыков, а их головы отправятся в город, чтобы стать ужином для кровожадных людей. Воины должны защищать Логово, защищать выводки, а ты защищаешь только свою тонкую шкурку, но не от ран, нет! От душевной боли. От стыда за свою беспомощность. Прячешься здесь, чтобы не видеть ничего вокруг, опускаешь глаза, предпочитаешь голодную смерть – жизни воина. Охотники уходят с закатом, все понимают, что мы должны выжить, должны быть сильнее, чем когда либо! Ты спишь третий день, просто потому, что боишься принести смерть, боишься быть собой, быть элахейром. Нет, ты не воин, ты щенок, Корки! Ты – позор стаи, ты…! Пойдёшь на охоту, сейчас же! Поднимайся и иди! Стае нужно мясо, стае не нужны слабые и жалкие! Уходи и принеси добычу хотя бы для себя, хотя бы пару глотков свежей крови. Уходи прочь! Прочь!

Выкрикнув последнее слово, Говаэр резко развернулся и покинул Корки, не дожидаясь, пока она встанет. Охотница приподнялась на руках, но, увидев, что вождь отошёл, рухнула на своё место и мелко затряслась. Если бы она могла, она бы сделала шаг вперёд, в ту бездну, куда улетают деревья и горы, Логово, люди, а теперь и Воспитатель Анла. И звук удара не слышен, потому что дна и вовсе нет, потому что им суждено падать вечно, сталкиваясь в полёте. Можно пытаться поймать хоть что-то, оставить себе, но попытки бесполезны – ветер только режет пальцы. Зачем стоять у края, если не можешь удержать ветер или не собираешься спрыгнуть?

Охотница хотела последовать за всем, что ей дорого, но как это сделать, если сама пропасть – в ней? Ураган и бездна, капли крови и густая тьма – всё это Корки. Теперь она стала тем, что не смогла удержать. И тем, что отпустила сама.

Через какое-то время она приняла облик зверя. Такой привычный и знакомый, но абсолютно чужой сейчас, когда весь мир разбился на осколки. Зимняя шкура, когда-то искрящаяся золотистым отливом, теперь выглядела бледной и тонкой. Красные впалые глаза почти не горели в темноте, а лапы подкашивались при каждом шаге. Но в другом теле идти было легче, да и мысли стали проще. Боль никуда не делась, но забилась в угол сознания, туда, где раньше прятался разум зверя.

На пути к преграде никого не было, и Корки сделала шаг через завесу, как всегда, задержавшись в ней только на миг. На тот самый миг, достаточный, чтобы привычная магия пробралась в сознание, чтобы испытать охотницу, проверить её. Есть ли в Корки та сила и жестокость, та преданность и жажда крови, что так нужна стае? Может ли Корки убить человека, не дрогнув? Может ли оборвать чужую жизнь для того, чтобы накормить магов и выводки? Затаился ли зверь в глубине её души, или давно покинул это слабое трусливое тело? Есть ли у Корки право пройти через преграду? Имеет ли она право считаться элахейром?

Магия кольнула охотницу, проверяя, как проверяла всегда при входе и выходе из Логова. Это было прикосновением одного-единственного когтя, и сердце стучало быстрее, и разум зверя отзывался, показывая свою силу. В этот раз всё происходило так же, только Корки там не было. Она проходила через преграду, но была не здесь, а на поляне, где погибла Воспитатель Анла. В пустоте загорелся новый огонь, но больше не мог осветить её глаза, такие холодные и такие печальные.

Магия приняла Корки, знак на стене засветился ярче. Печать видела в охотнице воина, защитника Логова. Преграда приветливо коснулась шерсти на спине охотницы, и больше всего это было похоже на тёплый летний ветер. Завеса осталась позади, вежливо пропуская вперёд, признавая в звере право пройти.

В ту секунду Корки впервые подумала, что печать тоже может ошибаться.

Она пошла в лес, прихрамывая, почти не выбирая дорогу. В сознании роились смутные образы, они переплетались, как уставшие лапы зверя, и тоже спотыкались. «Пришла зима», — подумала Корки, и это была правда, ведь осень действительно закончилась. Из леса ушло последнее дыхание жизни, остался только холод и серое печальное небо. Теперь разглядеть его было легче, чем осенью, когда последние листья на ветвях скрывали редкие лучи солнца. Теперь его можно было увидеть, но, если честно, смотреть было особо не на что.

Корки не поднимала головы. Она не знала, куда идёт, предпочитала этого не знать. Думала, что ноги приведут её к трём дубам, как приводили сотни раз до этого, чтобы там её нашёл Геред. Но неожиданно для себя вышла к реке, туда, где был похоронен горец-олень. Туда, где однажды вырастет молодая гибкая сосна и укроет хвойными лапами какую-нибудь малышку-элахейра. Под когтистыми ветками снятся самые спокойные сны.

Здесь Корки остановилась, легла на сырую мёртвую траву. Она думала, что слёз больше не осталось, что она уже не сможет оплакивать Воспитателя Анлу. Что настолько ослабла, что не способна даже на это. Но сейчас, лёжа у могилы убитого мага, в шуме воды и ветра Корки нашла что-то другое, отличное от стен Логова и гнева Говаэра. Лес не осуждал охотницу, река не осуждала её. Не осуждало далёкое зимнее небо, хотя могло бы оплакать горца, Воспитателя, даже саму Корки. Её мир рухнул и улетел в пропасть, а вокруг ничего не поменялось.

Она лежала и думала о том, что это ужасно несправедливо.

Так прошло несколько часов. Корки повезло, ни один охотник не заметил её, не прошёл мимо, косясь привычным надменно-насмешливым взглядом. Никто не увидел, что она даже не хочет пытаться, не бежит за добычей, не смотрит на петли заячьих следов. Элахейры в стае всегда жалели Корки, всю жизнь, потому что охотница была слабой, не способной ни принести добычу, ни ответить на издёвку. Теперь к этой причине прибавилась ещё одна. Она убила человека, но осталась щенком. Она стала воином, но ничего не поменялось. Корки могла спасти Воспитателя, но вместо этого чуть не погибла сама.

Охотница понимала, что когда-то ей придётся вернуться в Логово и посмотреть в глаза Большому Говаэру. Но сейчас его слова волновали Корки не больше, чем привычные насмешки Юлы и равнодушие Йонга. Гораздо больше она боялась, что кто-то найдёт её здесь, у реки. Найдёт и выдернет из мёртвого леса и мёртвой травы, перебьёт едкой фразой шум воды, и реальность вновь станет ужасна. Нет, она не хотела покидать островка спокойствия, ведь это было похоже на угол Логова, её место на отшибе, где всегда можно спрятаться. Здесь не существовало стаи и людей, магии и охоты, смерти и жизни. Здесь была только одна Корки, или же вовсе ничего не было.

Но, видимо, этой мечте не суждено было сбыться. В какой-то момент кусты зашуршали, послышались тихие шаги элахейра, а перед лицом Корки вдруг опустился увесистый кусок мяса.

— Это твой. Я тебя нашёл, по запаху нашёл. Странно, что ты не залезла на дерево. Я всегда думал, что у тебя это получится в любом теле.

Корки подняла звериную голову, и посмотрела на Гереда потухшими волчьими глазами, не способными выражать человеческую боль. Посмотрела так, как будто только что он её убил.

— Это твой, — повторил Геред, но охотница только покачала головой. — бери и не спорь, я же вижу, что ты меня слышишь. А то придётся силой заталкивать.

Она отвела взгляд и даже положила голову немного левее, так, чтобы оказаться подальше от друга.

— Э-эй. Ко-орки! Прекращай скулить, скоро сама себя переваришь. Ты элахейр, а элахейрам нужно мясо. Много мяса, чтобы восстановить силы. И не надо от меня отворачиваться, я не отстану. Не хватало нам ещё одной ямы у реки. В твою могилу какие семена положить? Этот кусок мяса и положу, хорошо? Вырастет дерево со свежими тушками на ветках, хоть так всю стаю накормишь. Ты слышишь меня, нет? Глупые вопросы, я же знаю, что слышишь. Так вот, охотница Корки сейчас встанет и съест свою долю, потом вернётся в Логово, согреется и поспит. Завтра она пойдёт на охоту вместе с Йонгом и вместе с Гередом, кстати! А может только с Гередом, как сама захочет. Охотница Корки принесёт мясо для Воспитателей и выводков, в том числе для выводка Анлы, его сейчас доверили другой. Щенки скажут «спасибо, ты накормила нас», а Большой Говаэр скажет «хорошая охота». Потом охотница Корки наестся сама, досыта, а не так, как обычно. Она гордо поднимет голову и будет грустить, да, будет грустить, но это будет светлая печаль с горьким привкусом мести. Слышишь меня? Слушай ещё раз и запоминай. Охотница Корки съест своё мясо и пойдёт со мной, а щенка Корки мы оставим здесь, забудем о ней и больше никогда не вспомним. Всё это в прошлом, оно уже случилось. Ты не виновата, ты не сможешь ничего изменить. Воспитателя Анлу не вернуть, но мы сможем спасти других. Если будем охотиться, Корки. Тебе может показаться, что у тебя есть выбор: быть охотницей или щенком, но выбора нет. Ты родилась воином, ты всегда была воином. Ты – элахейр, я тоже элахейр, так правильно. Это – лес, это – река, это – подгнившие листья, потому что осень прошла, приходит зима и это тоже правильно. А это – кусок мяса. Твой кусок мяса, Корки, и ты его съешь, потому что я своё слово держу. Откуси мне хвост, если я не прав. Нет, если я ошибусь, я сам себе его откушу!

Геред говорил, не переставая, а Корки наблюдала за ним из-под полуопущенных век. Сначала она не слышала его голос, не могла разобрать слов. Но когда друг стал кричать, эмоционально размахивать руками, каждый раз указывая на злополучное мясо, охотница перестала думать о горце-олене, бездонной пропасти и жестоких людях. В какой-то момент она повернула голову, смотря Гереду прямо в лицо, и в её глазах промелькнула искорка жизни. Была ли это злость на хитро скрытую издёвку, радость от возможности кому-то помочь, жажда мести или просто желание действовать, Геред не знал. Корки даже не улыбнулась, не оскалилась, ни разу не открыла клыкастой пасти, чтобы ответить. Но Геред увидел в её глазах что-то кроме пустоты, усмехнулся, смакуя скрытое торжество, и прекратил говорить.

Охотница смотрела на него, выжидая.

Но Геред молчал, и в тишине родилась новая внутренняя пустота, другая, которую легче перенести и легче заполнить. Эмоциональный монолог оборвался резко, хоть мысль и была досказана. В душе Корки зачесался, зашевелился ответ и, чтобы заполнить внезапно возникшую новую пустоту, она должна была сказать хоть что-то. Тишина не давила на охотницу, но щекотала, изматывая. Тогда зверь наконец-то открыл клыкастую пасть и тихо заворчал:

— Пр-рости…

Геред так и не понял, к чему относился этот ответ.

— Прощаю, — выпалил он быстро, но сразу же признался. — прощаю, хоть и не знаю, за что. Пойдём в Логово, а то я уже замёрз.

Корки снова отвернулась и проговорила с трудом:

— Ра…ар-ра…рано!

— Ты кого-то ждёшь.

— Говаэр! — его имя охотница сказала сразу, минуя попытки сложить звуки в слово.

— Ты ждёшь Говаэра здесь?

Корки отрицательно помахала носом.

— Вождь разговаривал с тобой. Что сказал?

Она приподняла губы, обнажая клыки. Со стороны могло показаться, что это звериный оскал, но Геред легко узнал горькую человеческую полуулыбку.

— Пр-рочь! — охотница поймала взгляд друга и сразу же отвела глаза. — Прочь! Позор-р.

— Ничего нового, — он вскинул руки, размахивая куском мяса перед носом Корки. — Не воин, щенок, позор стаи, стыд, крах, ягоды. Забыл что? Вроде всё сказал.

Охотница хмыкнула и закатила глаза.

— Вот-вот. И я о том же. Но сейчас всё по-другому. Ты уже не слабый-щенок-Корки. Ты можешь помочь стае, но для этого помоги сначала себе. Первый шаг – поесть. И тебе ничего не надо для этого делать, знай себе жуй. Не надо бегать, ловить, кусать, тащить. Мясо перед тобой, на чужих ногах пришло.

— Позор, — упрямо повторяла Корки, всё так же избегая смотреть на Гереда. — позор, позор, позор-р.

— А вот мне тебя не жалко! — вспылил друг. — Ни капельки, а знаешь почему? Я смеюсь, наблюдая за тем, как ты себя обманываешь. Пытаешься думать, что ты слабая, когда это не так. Ты боли не боишься, людей не боишься. Охотница Корки может убивать, щенка Корки больше не существует. Все это знают, а ты – почему-то нет. Ты стала воином, но сейчас сидишь здесь и ждёшь, пока Большой Говаэр смилуется и примет твою очередную «неудачную охоту».

Корки отмахнулась бы от его слов, если была бы в теле человека. Но, будучи зверем, она не могла позволить себе такой жест, поэтому просто отвела глаза. Посмотрела на холм возле реки, на то самое место, где несколько дней назад похоронили горца-оленя, и снова вспомнила слова Анлы.

«Ты молодец, Корки. Такая молодая, а уже воин… Я всегда в тебя верила. Поздравляю. Удачи на охоте, малышка»

Воспитатель так и не узнала правду. Корки не успела рассказать. Не смотря ни на что, в стае её всё ещё считают воином. Охотница смотрела на могилу человека и думала о том, что Геред прав, она действительно обманывает себя.

— Ты слышишь? — оказывается, всё это время друг продолжал монолог. Корки повернулась к нему и выговорила с величайшим трудом:

— Р-ра.. Рассказать.

— Что тебе рассказать? — Геред не смог скрыть удивления.

Корки резко махнула головой.

— Я не понимаю тебя. Хочешь рассказать что-то мне?

Она кивнула.

— Что?

— Р-ра… Пр-ра… Правду.

— Сколько угодно! — сказал Геред, и охотнице показалось, что он начинает злиться по-настоящему. — Но только на моих условиях. Я звериным чутьём чувствую, что если ты наконец-то не съешь этот кусок… У тебя просто не хватит сил досказать историю до конца. Даже самую короткую. Поэтому ты поешь, а я тебя выслушаю. Сколько угодно.

Корки вздохнула обречённо-обиженно и взяла долю. Крепкие зубы впились в мясо с явной неохотой, но почти сразу пробудился запоздалый аппетит, а вместе с ним и чувство голода. Прошло всего несколько минут, прежде чем она проглотила последний кусочек.

— Ещё? — смеясь, спросил Геред.

— Вр-рёшь.

— Есть немножко. Так что, пойдёшь сдаваться Говаэру или посидишь ещё?

Вместо ответа Корки встала с земли. После сытного ужина ей хотелось спать, но охотница боялась, что во сне опять увидит Воспитателя Анлу. Поэтому она отошла от реки, приняла облик человека и тут же ощутила режущий зимний холод. Сделала шаг в сторону Гереда, чуть не упала, схватилась за стоящее неподалёку дерево. Человеческое тело всё ещё было очень слабо.

— Жуть какая, — прошептала она и поёжилась.

— И я о том же, — согласился друг. — Ветер до костей пробирает. Пошли к Логову, а? По дороге расскажешь.

— Нет, — ответ Корки не предполагал возражений. — Он тоже должен это слышать.

— Кто?

Охотница указала на могилу горца-оленя.

— Этот человек? Успокойся уже. Тебе просто надо отдохнуть. Ещё немного, и ты привыкнешь к этой мысли.

— Нет, я должна рассказать правду. Мне больше нечего терять.

— О чём ты говоришь?

— Прости, Геред. Я его не убивала.

Казалось, лес затих. Будто дух человека всё-таки услышал Корки.

— Я виновата в его смерти, но я не воин. Горец сам прыгнул в реку, он выбрал такую смерть, понимаешь? Я думала, это просто олень, не знала, что он был магом. Если бы я сразу поняла, что под маской зверя скрывается человек… — она хотела сказать что-то ещё, но вместо слов издала странный прерывистый выдох. — Я бы никогда… не смогла убить. Он такой же, как мы, Геред! Он был оленем, был частью леса ещё до смерти. Мои руки в крови, в этом стая права, но я не воин. Я хотела спасти человека, но не знала как. Я просто не смогла, даже этого не смогла. И Воспитатель Анла…

Корки пошатнулась, но устояла. Геред стоял рядом, судорожно вглядываясь в её лицо, даже не пытаясь что-то сказать.

— Мне надо было признаться сразу, но… — она помолчала ещё немного. — Всё это было. Неправильно. То, как мы несли человека в Логово. Я думала, Шайор ему поможет, думала, что смогу помочь ему. Стая поняла всё по-своему, и даже ты, даже ты подумал, что я способна убить. А я не способна, я щенок, позор стаи и никто больше. Но мне так хотелось славы, веришь ли? Даже нет, не славы, хотелось быть такой же, как все. Быть воином. Поэтому я соврала, соврала тебе, потом Большому Говаэру, потом самой себе. А Воспитателю Анле… я лгать не хотела. Я такая слабая, Геред, я просто трусливый щенок.

— Ты первая побежала на помощь Анле! И не отступилась, увидев, сколько там людей.

— Только потому, что боялась, как ты не поймёшь? Я боялась и не рассказывала Воспитателю правду, а потом испугалась, что не успею рассказать вовсе. Ведь она умерла, думая, что я воин. Она ненавидит меня.

— Это не так, — Геред перебил охотницу. — Воспитатель Анла гордилась тобой.

Корки скривилась, как от внезапной сильной боли. Убрала руку с холодной кроны дерева, сделала шаг назад.

— Ты ничего не знаешь! Ты не слышишь меня, даже не хочешь слушать. Ты всегда был полезным для стаи, ты ходишь на охоту в группе Йонга, приносишь мне мясо и шутишь глупые шутки. Тебе не попадает от Большого Говаэра, не снятся кошмары, тебя никогда не отправляли на ягоды. Ты хороший друг, Геред, но… просто не сможешь меня понять!

Геред замер, поражённый. Если бы она посмотрела в его глаза, то увидела бы удивление и ужас, как от смертельного удара в спину.

— Я, — он начал говорить тихо, но быстро перешёл на крик. — не слушаю тебя, да? Такой примерный охотник, не позор стаи, надо же… Не смогу тебя понять? Неужели?! Что же такого я не смогу понять?

— Каково это…

— Что?! Переживать смерть Анлы? Моя Воспитатель умерла пять лет назад, ты забыла? Её больше нет, а я всё ещё кормлю и её выводок тоже, потому что это правильно. Не пойму, каково быть слабым и терпеть насмешки? Очень даже! Я ушёл из группы, чтобы охотиться с тобой, чтобы не приносить тебе каждый день мясо, но надо мной смеяться не перестали. Охотиться в паре, да так же никто не делает! Это ещё хуже, чем залезать на деревья. Что ещё я не пойму? Каково быть воином?! Я – воин.

Я убил человека, спасая тебя.

Удивлена? Да? Ты даже не заметила! Вернулась невредимой из той схватки, но не идёшь охотиться, нет, ты лежишь у могилы горца и льёшь слёзы, пока никто не видит. Твердишь уже который день: «Воспитатель Анла, я могла её спасти, я такая плохая и слабая…». Ты бы погибла там без меня, а я убил человека на твоих глазах, и что? Ты даже не заметила этого! Я провалялся два дня в бреду, пока Мудрый Шайор залечивал мои раны, а ты ни разу не подошла, не проверила, как поживает Геред, который бросил группу, чтобы вытащить из полной задницы одного глупого щенка. Ты знала, что я ранен? Скажи, ты помнила об этом? Конечно нет, на тебе же ни царапины! Ты могла охотиться, пока я зализывал раны, но сидишь здесь, и я приношу мясо, а ты даже не спрашиваешь, откуда оно. Потому что не знаешь, что Геред ранен, Геред не мог уйти на охоту с закатом, Геред едва не погиб, спасая друга. Конечно, я не могу тебя понять! Куда мне! На моей спине всего лишь два шрама, а на твоей – чувство вины! Я прихожу на берег реки, шучу глупые шутки, заставляю тебя поесть хотя бы немного. Конечно, я не вижу, как тебе плохо. Если бы видел, я бы подхватил тебя, когда ты едва не упала. А то, что я сам едва держусь на ногах – это не важно, это пустяки, не стоящие внимания, главное то, что Воспитатель Анла погибла, не узнав правды.

Да, ты обманула всю стаю, ты не можешь считаться воином, если человек сам выбрал смерть! Не ты вырвала жизнь из его горла, это сделало течение реки и острые камни. Ты соврала, но это не так страшно, пойми! На твоём месте любой поступил бы так же. Анла не может ненавидеть тебя за эту маленькую ложь, не настолько. Тем более, она же подходила к тебе, да? Она желала удачи? Она видит в тебе воина так же, как я! Ты можешь быть сильной, но выбираешь быть позором стаи. Коришь себя за ложь вместо того, чтобы помогать стае. Не убила человека, ну и что? Иди убей другого, их много бегает! Это не будет обманом. Нет же, надо винить себя в смерти Воспитателя, надо уходить из Логова, но даже не к трём дубам, нет, надо уйти подальше, чтобы спрятаться от друга. От всего на свете спрятаться. Этого ты добиваешься?!

Корки была а и не знала, что ответить.

Она не слышала и половины, не привыкла, что Геред, неунывающий и насмешливый Геред может так кричать. Ужаснулась, вспомнив о его ране, о том, что тащила обессиленного друга до Логова, чтобы передать в надёжные руки Мудрого Шайора. Корки казалось, что она проснулась только сейчас, поняла, сколько времени прошло с того дня, как люди пришли в лес. Вспомнила, что Геред за это время ни разу не подошёл к ней, чтобы утешить. Что и она забыла о его существовании, о существовании всего вокруг.

Но ещё охотница поняла, что Геред всё-таки её не слушал.

— Так ты думаешь… — спросила она, шёпотом заглушив его крик. — думаешь, что я рассказала тебе про горца… Я не убивала его, Геред.

— Я знаю!

— И я виню себя в том, что…

— Соврала стае! Соврала Воспитателю, и не успела рассказать правду.

Охотница покачала головой. Всё было не так. Корки была позором стаи, она лгала Говаэру каждый день, говоря о неудачной охоте. Лгала Йонгу, спрашивая о заячьих норах, и Юле, обещая принести добычу.

Она не стала воином, но мнение элахейров её интересовало меньше всего. Она винила себя в том, что не смогла никого спасти. Ни Анлу, ни человека.

Корки была права. Геред не смог её понять.

Охотница не стала дослушивать друга, она развернулась и молча ушла в сторону Логова.

— Ты уходишь?! Правда не так приятна, как казалось? Боишься? Ну и пожалуйста! Ты щенок, ты позор стаи, ты не заслуживаешь ни места в группе, ни куска мяса, ничего! Уходи куда хочешь, но от себя не спрятаться. Ты станешь воином, Корки. Тебе придётся это сделать, слышишь! Смерть человека на твоей совести, и это только первый. Ты напьёшься их крови вдоволь, так, что твой страх мигом утонет. Запомни мои слова, никто не будет спасать тебя вечно! Элахейры не знают жалости, эти чувства чужды каждому из нас. Воины не должны быть слабыми!

— Как и залезать на дерево, — прошептала Корки, но Геред этого уже не слышал. — Я позор стаи. Мне – можно.

Глава 16. Город.

С того дня, как солдаты вернулись из Равеста, проходит чуть больше двух недель. Проходит праздник Охоты, дикий и неистово-весёлый, как и все предыдущие подобные праздники, когда улицы наполняются смехом и музыкой, а воздух пропитан ароматом жареного мяса и свежего хлеба. Проходит и осень, и вот через три дня город засыпает снегом, будто небо решает укрыть мостовые и крыши домов от холода. Солнце, отражаясь от пушистого одеяла, теперь режет глаза наравне с жестоким ветром, но и в том и в другом виновна лишь зима, которая бесцеремонно вторгается в привычный уклад жизни Урбуса. Впрочем, это мало волнует охотников, их мысли заняты совершенно другим.

Капитан Роанг ошибся, обещая городу пять волчьих голов; в этот раз на стены вешают только две, но это не умаляет гордости солдат. Это не мешает им напиться вдоволь, поднимая кубки не только за убитых чудовищ и погибших товарищей, но и просто так, за удачу и остроту клинка, за Королевство и Короля, за тепло очага и за ту радость, что исчезает быстро и безвозвратно, как утренний туман. Разгорячённые солдаты вспоминают старые байки, придумывают новые, более безумные, и безудержно хохочут. Урбус гудит Охотой, но Арону нет до этого дела. Он вернулся из леса, снова вернулся домой, но пустота внутри громче любого шума. Мысли о судьбе Улины терзают душу, сильнее, чем острые когти хищника. «Тот самый» Арон не привёл отряды к пещере, не принёс солдатам победу. Он потерял сестру в лесу. Не смог её защитить. Счастливый девчачий смех, всегда наполнявший их дом, теперь превращается в глухой, холодный звон в ушах.

Мать принимает новость с той спокойной сдержанностью, с которой когда-то приняла известие о смерти мужа. Она не льёт слёзы, не хватается за голову, но сразу садится за работу и шьёт несколько детских платьев подряд – дни сменяются ночами, пока силы не заканчиваются совсем. Иголка в руках двигается ровно и уверенно, словно она соединяет не ткань, а истерзанную горем душу, старается зашить каждую рану, каждую трещину на сердце. Мать ни слова не говорит Арону. С того дня они вообще не разговаривают. Только иногда она смотрит на сына с такой глубокой грустью, что Арон опускает глаза, не в силах вынести этого взгляда. Юноша не знает, кого она винит в случившемся – себя или его. Не знает даже, какой вариант предпочёл бы сам.

Теперь Арон жалеет о том, что не принёс в город ни одной волчьей головы, ведь ему пришлось повесить старый кинжал Улины на стену, туда, где когда-то висел отцовский меч. Это всё, что осталось от сестры, всё, что позволено вынести из леса товарищам погибшего солдата. Арону не дали забрать вещей Улины: ни сумки, ни плаща, ни пряди её волос. Всё поглотил ненасытный погребальный огонь. Только кинжал вернулся в дом, только кинжал, вычищенный и блестящий, не тронутый ни грязью, ни кровью, словно сам был лишь образом оружия, но никак не оружием. Клинок на стене был чуть ли не символом Северного Предела, а теперь и самого Урбуса. Суровое напоминание о том, что кто-то погиб, не вернулся из леса, и теперь чудовищам надо отплатить втройне.

Арону кажется, что он находится не в реальном мире, а в глупой, бесконечной солдатской байке, настолько всё вокруг ненастоящее. Он спит наяву, бродит по городу, как призрак: не улыбаясь прохожим, не откликаясь на собственное имя, словно сам исчез вместе с Улиной. Он не снимает солдатской одежды, пропахшей дымом и потом, не выпускает из рук отцовского клинка. Хоть все в Урбусе говорят, что следующую Охоту, скорее всего, объявят весной, теперь Арон грёзит о Равесте. В своих мыслях солдат ищет возможность отомстить за сестру, найти пещеру, и очистить лес этого зла. Но Равест, как и сердце матери, остаётся далёким и безмолвным.

Юноша отдаляется ото всех: не разговаривает с матерью и дядей, не участвует в празднике Охоты, не обращает внимания на попытки боевых товарищей завязать разговор. Арон приходит в казармы и учится быть солдатом: тренируется вдвое усерднее, стоит на ногах до тех пор, пока ещё есть силы стоять. В те дни, когда ему удаётся абсолютно вымотать себя, охотник приходит домой и ложится спать, не ужиная. Он спит, но не помнит снов. В награду за усердный труд юноша получает несколько часов полного забвения.

Но однажды удача отворачивается от Арона: вместо простых любопытных охотников ему встречаются завистники, желающие узнать секрет пути к пещере и присвоить славу себе. Они не спрашивают в лоб – заводят отвлечённый разговор о приближающейся зиме и белом снеге, о планах на весну, других городах и ярмарках. Они рассказывают о себе и своей жизни, приукрашивая речь выдуманными подробностями, почти не слушая редкие, отрывистые реплики Арона. Рано или поздно, как неизбежная зима, диалог сворачивает в нужное русло: Охота и Равест, но у юноши это не вызывает подозрений. В Урбусе у людей почти нет тем для разговора.

Под предлогом продолжения беседы трое солдат ведут Арона в кабак посреди ночи и предлагают поднять пару кубков: за знакомство и друзей, за Короля и Королевство, за победу над оборотнями и за тех, кто не вернулся из леса. Юноша не знает об их коварном замысле, поддаётся на уговоры и выпивает обжигающе горький напиток, но жидкий огонь не добавляет Арону искренности, только выпускает наружу сдерживаемый гнев. Вопросы о том, что случилось десять лет назад, кажутся уже не любопытством – оскорблением. Как можно говорить о маленьком мальчике, который вернулся из леса, когда его сестра, Улина, не смогла сделать того же? Как можно обсуждать волчьи головы, когда лица солдат искажает такая же отвратительная, жестокая ухмылка, похожая на звериный оскал?

После четвёртого кубка самый наглый и дотошный из солдат, с лицом, похожим на маску мертвеца, спрашивает у Арона напрямую: расскажет ли он, как добраться до пещеры?

Вместо ответа юноша затевает драку. Вскакивает с такой силой, что стул падает на пол с оглушительным стуком. Вокруг раздаются крики удивления и смех – кто-то из посетителей решает подшутить над происходящим. Но Арон уже не слышит этого; он погружается в ярость, которая накрывает его с головой. Не помня себя, он размахивает руками направо и налево, этот порыв становится не только пьяной выходкой, но и попыткой освободиться от гнёта воспоминаний о сестре. Он не думает о последствиях; его единственная цель – доказать себе и окружающим, что он уже не тот мальчик из пещеры. Не «тот самый» и никогда им не был.

И всё-таки, здесь Арон находит успокоение, хотя бы ненадолго.

Из кабака их выгоняют, кинув вслед зимние плащи и пару оскорблений. Ссора продолжается на улице: пальцы быстро замерзают, искупавшись в снегу, а щёки, наоборот, пылают от гнева и азарта, как будто именно там плещется всё выпитое. И когда холодный кулак встречается с разгорячённым лицом, все солдаты испытывают какое-то необъяснимое облегчение. Такой разговор для них ближе и роднее чем тот, что вёлся час назад. Получая и нанося удары, Арон выпускает наружу то, что копилось годами; мстит почти незнакомым солдатам за всё, что ему пришлось пережить. За пещеру и Господина Мага, за невольный обман и груз ожиданий, за смерть отца и Улины, за мир, разорванный на лоскуты – так, что даже матери не под силу сшить их снова. В этот момент Арону кажется, что именно эти трое лживых охотников виноваты во всех его бедах. Каждый удар по лицу недругов становится для него актом мести и искупления, как будто он бьёт не только их, но и самого себя – за слабость, за страх, за все те моменты, когда он чувствовал себя беспомощным.

Но оказавшись в меньшинстве, юноша теряет воинственный пыл. Его избивают, сначала мстя за синяки и ушибы, потом пытаясь выбить секрет пещеры. Арон наконец-то понимает, что было нужно охотникам, и смеётся им в лицо. Солдаты принимают истерику за издёвку и колотят «товарища» до тех пор, пока вместо слов с его губ не начинают срываться капли крови.

Но «тот самый» Арон не может сказать ничего о пещере и Равесте. Не может он и сказать правду о том, что случилось десять лет назад. Ему просто не поверят, засмеют, как было всегда. Он и сам уже забыл правду, плохо понимая, что реальность, а что – вымысел. Физическая боль заглушает душевную. Юноша испытывает странное облегчение.

В какой-то момент он осознаёт, что тело больше не слушается: ноги подкашиваются, он падает без памяти в снег. Пьяные солдаты быстро теряют интерес к бесчувственному телу и уходят прочь, пару раз пнув Арона ногами.

Он лежит так пару часов, пока его не находят другие охотники, возвращающиеся с ночной стражи. По счастливой случайности, среди них оказывается Нейон.

Друга мечтатель узнаёт не сразу. Подходит ближе скорее из сочувствия, боится, чтобы незнакомец не замёрз насмерть этим холодным зимним утром. Но под плащом скрывается знакомое, хоть и опухшее от чужих кулаков, лицо; вымазанный грязью тулуп с аккуратными заплатками и клинок в ножнах, выдающий в юноше защитника Урбуса. Нейон хорошо видит в темноте, но почему-то в первую очередь обращает внимание на странный кожаный ремень – почти новый, с вышитыми сценами из охоты на оленя. Глаза солдата округляются. Он бы мог забыть взгляд и меч, но этот рисунок он помнит слишком хорошо.

— Арон?

Тело не двигается. Солдаты, наблюдающие за этим, недоумевают: как «тот самый» может оказаться здесь, побитый и без сознания? Они переглядываются и перешептываются, их насмешки вонзаются в тишину как ножи или стрелы. Солдаты списывают всё на очередную причуду мечтателя Нейона и уходят, привычно махнув на него рукой.

— Вставай, Арон, замёрзнешь.

— Оставь, — юноша начинает реагировать, но говорит еле слышно. — Иди отсюда.

— Я Нейон, твой друг. Не узнал?

— Нет у меня больше… друзей.

— Что? Ты, наверное, пьян. Я помогу тебе дойти до дома.

Арон переворачивается на спину и открывает глаза. Над ним чернеет ночное небо, усыпанное гроздьями мерцающих звёзд. Нейон наклоняется, его лицо освещено бледным светом луны. С синяком под глазом, размером с куриное яйцо; с разбитой губой, из которой всё ещё сочится кровь; с лицом, вымазанным в грязи и снегу, юноша совершенно не похож на себя прежнего. Он похож скорее на пугало, которое зима забыла убрать с поля. И всё же взгляд Арона, устремлённый в никуда и в бесконечность, не затуманен алкоголем. А гнев, разожженный выпивкой и обидой, остыл и потерялся где-то в глубинах ледяного снега, засыпавшего его раны.

— Я не пьян, — говорит Арон, и Нейон понимает, что вынужден ему поверить. — А даже если и пьян, это не твоё дело. Иди куда шёл.

— А ты?

— Не твоё дело.

Арон пытается замахнуться, но в тело постепенно возвращается боль, тупая и пульсирующая, и поэтому он только слегка поднимает руку и тут же роняет её на землю, попутно ощущая все места ушибов. Каждый синяк, каждую ссадину. Снег, мягкий и холодный, прилипает к мокрому рукаву.

— Прошёл бы мимо… — юноша снова закрывает глаза, отворачивая голову.

Нейон ухмыляется и подходит ближе:

— Но я же не прошёл. Давай, обопрись на меня.

— Тебе зачем?

— Что? Помогать? Так ведь, все помогают друзьям.

— Нет у меня больше друзей.

— Это тебе кто сказал?

Арон просыпается окончательно и пытается встать. Тело ноет, как будто его разбили на мелкие кусочки и собрали снова, но не до конца. Пальцы не хотят слушаться, как если бы они потеряли связь с разумом. Боль от побоев почти не чувствуется из-за холода, зима проникает в каждую клеточку тела, словно хочет сшить душу Арона ледяными иглами.

— Помочь?

— Иди ты к чёрту.

— Вместе пойдём, — Нейон подставляет плечо, перекидывает за спину руку Арона. Юноша встаёт сразу, опираясь почему-то всего на одну ногу.

— Идти сможешь?

— Ноги замёрзли, — Арон тупо улыбается. — Пальцев не чувствую. Переставляю, как костыли.

— Что? Я спрашиваю, не сломали ли тебе кости.

Он не отвечает, и Нейон начинает шагать. Сначала осторожно, потом чуть более уверенно. Очень медленно они двигаются навстречу рассвету, туда, к восточным воротам. На улицах становится светлее с каждой секундой, поэтому Нейон спешит: не хочет, чтобы кто-то видел друга в таком состоянии. Они идут по маленьким улочкам; одной рукой Арон держится за стены домов, шатаясь, шагает всё увереннее, но всё равно не отпускает холодного камня.

— Куда мы идём? — спрашивает он, когда видит перед собой восточные ворота.

— Домой.

— Дом в другой стороне.

— Что? Нет. Ко мне домой. Или хочешь, чтобы мать встретила тебя на пороге?

Арон опускает голову и ничего не говорит в ответ.

Они выходят из города, и юноша видит вдалеке маленькие деревянные домики. Ребёнком Арон любил убегать в деревню через стену, чтобы поиграть с ребятами и погонять дворовых котов. Сейчас знакомый с детства вид вызывает лишь злость и досаду.

Молчание, тяжелое, как сам Урбус, окутывает солдат, пока они бредут по заснеженным деревенским улочкам. Арон, опираясь на Нейона, переставляет ноги с огромным трудом. Холод пронзает до самых костей, и кажется, что пальцы на ногах уже давно превратились в бесчувственные глыбы льда. Только упрямое желание не упасть, глубоко зарытое где-то на задворках сознания, держит его на ногах. Нейон больше не задаёт вопросов, не пытается утешить, не произносит ни слова. Он просто идёт рядом, не видя и не слыша ничего, кроме хриплого дыхания Арона и собственных мыслей.

Как оказалось, Нейон живёт в деревне недалеко от Урбуса. Маленький, скромный домик на окраине, приютившийся между высокими заборами, кажется Арону еще меньше и уязвимее под слоем снега. Нейон отпирает дверь скрипучим ключом, металлический скрежет резко разрывает тишину ночи. Через пару секунд они входят внутрь.

В комнате веет теплом и уютом, воздух наполняет приятный запах дерева и травяного чая. На столе горит забытая свеча, будто кто-то не спал ночью, ожидая прихода солдата со стражи. Сбоку стоит небольшая кровать, куда Нейон и усаживает друга. Он помогает Арону раздеться: его тело, покрытое синяками и ссадинами, выглядит ужасающе, а кожа, побледневшая от холода, напоминает воск. Нейон приносит сухую одежду и наполняет небольшой таз едва теплой водой, чтобы Арон мог погрузить туда замёрзшие ноги. Пар поднимается вверх, окутывая юношу мягким туманом.

Арон сидит с зажатыми губами, пока тепло проникает в окоченевшие конечности. Нейон осторожно укрывает друга двумя одеялами, шубой и даже собственным плащом. После чего он оставляет юношу и выходит в другую комнату, а через пять минут возвращается с двумя кружками. Он не останавливается даже не секунду, не жалея ни сил, ни времени. Нейон молчит, на его лице нет ни удивления, ни сожаления – только сосредоточенная забота.

— Держи, — он протягивает Арону одну кружку. Ту, от которой не идёт пар. — Это чай. Поможет согреться.

— Твой горячее, — он пытается сомкнуть пальцы рук, чтобы взять угощение, но это получается не сразу. — Мой – почти холодный, это не честно.

— Что? Твой? Это оба твои. Не нравится холодный – будет теплее. Выпей сначала этот.

Арон снова улыбается, но на измученном от бессонницы и изуродованном синяками лице это выглядит немного жутковато.

— Сильно болит?

— Бывало больнее. Ты зря меня разбудил.

— Что? Конечно же, не зря. Нельзя было так больше лежать.

— Я не об этом, — юноша отмахивается, отпивает чай. — спасибо, конечно, что не прошёл мимо, хоть я и хотел тебе заехать по лицу, как этим троим… Но зря ты меня разбудил так быстро. Я видел сон.

Юноша делает паузу, замечая, что Нейон слушает как-то слишком внимательно.

— Я видел Улину, — поясняет он наконец. — Она смеялась и рассказывала мне про Охоту. Совсем как раньше.

— Вот что, — друг отвечает не сразу, как будто обдумывая что-то, не относящееся ни к Арону, ни к его сестре. — Там, во сне, ты помнил, что она…

Он не договаривает, видя выражение лица собеседника. Арон головой очерчивает «нет» и снова отпивает из кружки.

— Тогда этот сон был очень хорошим. Ты хотел остаться там, я понимаю. Но это просто сны, ничего больше. Когда-то мне точно так же снилась мама.

— Ты тоже не хотел просыпаться?

— Что? Нет. То есть, да, не хотел, но по другой причине. Я понимал, что это не по-настоящему, что это обман. Там, во сне она была иной. Слишком… доброй.

Арон опускает глаза. Нейон видит, что вода в тазе совсем остыла, и спешит принести новую, чуть теплее. Пальцы на ногах юноши возвращают былую чувствительность, но теперь мышцы ноют от ушибов и синяков, и Арон не знает, что из этого хуже.

— Моя мама, — продолжает Нейон, вернувшись. — правда была охотницей. Она рубила оборотней так, как не каждый мужчина рубил. Для всех она была героем. Для меня…

Он внезапно останавливается и тоже отпивает из кружки с чаем, забыв о том, что обещал его другу. Арон тянется к плечу, поправляя упавшее одеяло. Ссадины на руке при таком жесте болят как-то по-особенному.

— Ты ведь рассказывал Улине о ней?

— Нет. Только говорил, что она была солдатом. Что такое возможно.

— И очень зря, кстати… Сестрёнка восхищалась твоим мечом и твоей матерью. Очень жаль, что её нет с нами, — Арон молчит и добавляет. — И её, и Улины…

— Что? Мне было десять, когда мама не вернулась из леса, — Нейон тут же начинает говорить, меняя неудобную тему. — Я очень хорошо её помню. С клинком в руках и в охотничьем плаще, она выглядела так странно, но в детстве я этого не замечал. Мне всегда казалось, что настоящий солдат должен быть именно таким. Она показала, как шагать почти бесшумно и видеть в темноте; рассказала, как легче убить зверя. Она научила меня их ненавидеть. Всех до единого, а я был ребёнком, не мог испытывать настолько сильный гнев. Мне пришлось учиться. Своей смертью она преподнесла последний урок.

— Она заботилась о тебе.

— Оборотней она любила больше.

Арон едва не роняет кружку. Сразу забывает о синяках и замёрзших ногах, на секунду даже теряет мысль о смерти сестры. Нейон произносит эти слова спокойно, так же, как на опушке Равеста говорил о погребальном костре.

— Не говори так.

— Что? Но это правда. Солдаты идут на Охоту потому, что любят Короля и Королевство…

— Большинству плевать на Короля, — вставляет Арон, перебивая друга. — мы ни разу не видели его, и вряд ли увидим.

— И всё равно. Солдаты защищают хотя бы себя, свою семью. Они любят людей и ненавидят чудовищ. Мама тоже ненавидела их… Но ко всем в городе она относилась ещё хуже. В детстве мне казалось, что только в Равесте она чувствовала себя дома. Что она любила оборотней за то, что они чудовища, за то, что их можно убивать. Любила их, ненавидела себя за это и потому стала солдатом. Это звучит странно, я знаю… Но сейчас мы уже не узнаем правды.

— Ты мог бы спросить отца.

— Мы почти не разговариваем.

— Ха, — усмехнулся Арон, шевеля пальцами ног. — как мне это знакомо.

— Что? Ты не понял. Мы не разговариваем о маме. Отец очень любит меня, но… Мы, уроженцы Северного Предела, ничего не умеем, только быть охотниками. Мы переехали в Урбус, потому что это последняя застава, истребляющая оборотней. А после того, как отец потерял ногу в Равесте, он не может ходить на Охоту. Он думает, что предал мою мать. Он принял от неё эту ненависть, а сейчас её принял и я. Поэтому надо найти пещеру. Найти и уничтожить, и может быть тогда я почувствую, что мама гордится мной. Не как сыном, нет, как охотником. Она была отличным солдатом и никогда по-настоящему не была моей матерью. Я уверен, она бы не рассердилась на меня за эти слова. Скорее, ей было бы всё равно. Я запомнил её с мечом в руке, Арон. Не вини меня за это.

Юноша кивает, не понимая, что стоит говорить в подобном случае. Поэтому он вздыхает, грустно улыбается и снова меняет тему:

— Хотел бы я запомнить Улину с клинком в руке. Нет, точнее, она бы этого хотела.

— Опять ты про Улину…

— Ты не заставишь меня забыть, можешь не стараться отвлечь. Я бы мог плакать под одеялом, как мальчишка, но вместо слёз я пролью кровь чудовищ, моим скорбным стоном станет их предсмертный рёв. Надо повесить волчью голову на стену. Вместо её клинка, и ещё одну – вместо отцовского.

Арон тянется за кружкой, но она оказывается пустой. Юноша переворачивает её кверху дном и допивает последние капли.

— Я принесу ещё чая, — говорит Нейон.

— Дай свой.

— Что? Он остыл.

— Тем более.

Арон перехватывает чай из рук друга и обхватывает тёплую кружку пальцами. Одеяло снова сползает, но Арон уже не пытается его поправить. Из этого Нейон делает вывод: либо друг уже согрелся, либо его плечи и спина болят пуще прежнего.

— Я вырежу их всех, — шепчет юноша, ни к кому конкретно не обращаясь. — Выпотрошу живьём и повешу на стену десяток изуродованных морд. А если не выйдет, тогда я подожгу этот чёртов лес, чтобы не осталось больше на свете чудовищ. Я обещал Улине хороший конец сказки, понимаешь? Чтобы никто не плакал, а солдаты не уходили из города. Сестру я не смог уберечь, но смогу отомстить за неё. Каждому оборотню я верну её страдания стократно. Они это заслужили.

— Это ничего не решит, если пещера уцелеет.

— Вот только ты не начинай… «Тот самый» Арон, найдёт дорогу, поведёт отряды к победе. «Десять лет назад», «Господин Маг», «вернулся невредимым» и всё такое.

— Это ведь правда.

— Правда… — Арон подносит кружку к губам, но в последний момент замирает, а его руки мелко трясутся. — Да что ты знаешь о правде?

Капли чая падают в таз с водой, как тёплый осенний дождь, как горькие солёные слёзы.

— Маленький мальчик пошёл в лес, видел пещеру, чудом выжил и пришёл домой. А через пару лет его отец ушёл на Охоту и не вернулся. Мальчик вырос, стал городской байкой и снова пошёл в Равест, но не получил и царапины. А его сестра погибла там, потому что чудовищу вздумалось её укусить. Это я должен был умереть, это мне предназначался погребальный костёр, оба раза. Я не «тот самый», я просто везунчик Арон. Тот, кто приносит смерть дорогим людям. Хочешь правды? Меня отпустили десять лет назад. Просто отпустили и всё. Там была женщина, она… другая. Не жестокая, она меня вывела.

— Что? — Нейон пожимает плечами, но это не шок и не вопрос, просто привычная фраза мечтателя. — Глупости же.

— Я не вру.

— А я не обвиняю тебя во лжи. Я тебе верю.

— Бред, — Арон всё-таки отпивает из кружки, вынимает ноги из таза и, сморщившись от боли, наклоняется, чтобы их вытереть. — Мне никто не верит. Никогда не верили.

— Потому что это глупости. Арон, тебе было восемь. Добрые оборотни, ты просто выдумал их. Сам как думаешь, могло такое случиться?

— Я уже не знаю, что есть правда…

— Точно не чудовища, способные помиловать человека. Арон, они убили твою сестру. С чего им было отпускать тебя?

— Ты думаешь, что я могу обманывать друга?

— Не ты, а восьмилетний мальчик, только что вернувшийся из леса. Обманывать самого себя. Никогда не лгут только дети и пьяницы, они искренне верят во всё, что говорят. Отец недавно рассказывал, что видел чужака на празднике Охоты. Мол, он был одет, как пугало и ужасно пел. А городские ребятишки и вовсе рассказывают, что повстречали мага. Маг на улицах Урбуса, это же надо.

— Что ты имеешь ввиду?

— Только то, что ты не врал. Но тебя и не отпускали. Ты сбежал сам, остальное придумал, чтобы не было так страшно. Дети часто так делают. Скажи, ты помнишь пещеру?

— Очень смутно.

— Воспоминания давно стёрлись, остались только образы, которые ты успел вообразить.

— Значит, — Арон поднимает голову, укрывая ноги зимним плащом. Он смотрит прямо в глаза Нейону и не видит в них ни насмешки, ни осуждения. — то есть ты знаешь, что я не помню дороги к пещере?

— Что? Конечно знаю.

— Тогда почему, чёрт возьми, ты веришь в то, что я «тот самый»? Неужели из-за Господина Мага?

— Я не верю магам, —отвечает друг. — Отец считает, что они – тоже чудовища, просто другие.

— Но ты говорил, что я отведу отряды к пещере.

— Так и будет.

— Тогда почему?

Нейон сначала не отвечает, помогая Арону устроиться на кровати полусидя. Он уходит, чтобы заварить и налить ещё чаю, на этот раз не просто травяного, а с ягодами. Но даже спустя некоторое время, встретив взгляд юноши, он всё ещё видит в глазах этот немой вопрос. «Почему?»

В их жизни всегда было очень мало «почему». Дети Северного Предела, они родились солдатами, ещё мальчишками играли в Охоту. У них никогда не было выбора, ведь на стенах многих домов висели старые потёртые клинки: от отцов и дедов, от дядей, друзей и братьев. Прежде чем стать собой, охотники должны были отомстить оборотням. И они мстили. Шли в Равест, рубили чудовищ или погибали сами, но никогда не задавали вопросов. Никаких «почему», просто так надо. Просто если оборотень разрушил твою жизнь ещё до рождения, тебе ничего не остаётся кроме как отсечь ему голову. И пусть это ничего не решит, пусть станет только больше ненависти и горя, а Равест всё равно останется тёмным и неприветливым. Пусть мир не изменится, зато ты поднимешь пару кубков и снова заточишь клинок, с которым вы стали неразлучны. Убивай, празднуй победу и надейся, что твои дети будут жить по-другому. Будут играть в другие игры и не станут вырезать мечи из крупных палок, да по вечерам будут слушать сказки об Охоте. А оборотни останутся только в легендах, да кое-где на стенах будут висеть их уродливые головы без единого клыка.

Меч в руке и надежда на светлое будущее, на хороший конец сказки. Никто никогда не задавался вопросом «почему». Почему в Урбусе эти два образа стоят так близко друг к другу? Почему солдаты надеются вырастить счастье, ненавистью выжигая ненависть? Почему Господин Маг не жалеет сил, чтобы найти пещеру?

Почему своим оружием он выбрал именно Арона?

— Потому что я знаю, что ты – «тот самый», — вздыхая, отвечает Нейон. — Мне ничего не остаётся, кроме как верить в тебя. И ждать, пока ты покажешь нам дорогу.

— Мне просто повезло, — отвечает юноша, и друг кивает. — Даже если мне удалось сбежать из пещеры, это не значит, что я стану хорошим охотником.

— Что? Ты прав. А ещё несправедливо взваливать ответственность за победу на восьмилетнего мальчика. И слепо верить магам тоже не надо. И слушать пьяные байки.

— Ты не веришь в предсказание, да? — задумчиво произносит Арон. — И солдатам не веришь, и Урбусу. Я ведь сказал, что меня отпустили, второй раз в жизни сказал, и мне опять не поверили. Я уже сам себе не верю, обманываю город, всех людей. Они ждут, пока я приведу их к победе, но ты, ты ведь знаешь, что это невозможно. Ты никому не веришь, но веришь в меня. Почему?

Перед тем, как ответить, Нейон улыбается глупо-добродушно. Как взрослые улыбаются детям, как Арон когда-то улыбался Улине.

— Просто иногда я вижу вещие сны.

— Что?

— Ничего.

— Нет, ты сказал, вещие сны.

Юноша начинает смеяться, а его плечи - трястись, и ушибы снова напоминают о себе. Не обращая внимания на синяки, Арон приподнимается на кровати, чтобы заглянуть в глаза сидящего рядом Нейона. Допивает чай большими глотками, рискуя подавиться. А потом отставляет кружку и обречённо-насмешливо спрашивает:

— Вещие сны? А ты и вправду тот мечтатель, каким тебя описывает Урбус.

— «Что?»? — Нейон снова улыбается, — Да, они полностью правы. Можешь верить им и не верить мне, если хочешь.

— Нет уж, мне интересно послушать. Что ты видел?

Взгляд Нейона внезапно становится непривычно жёстким, каким не был ни в Урбусе, ни в Равесте. Таким солдата видела только Улина, в тот день, когда подарила ему собачий клык. Так Нейон смотрит на лес со стены.

— Многое. Чудовищ видел, ещё ребёнком. Раньше, чем стал солдатом. Как их глаза горят в темноте, как они накрывают меня тенью, тенью смерти. Видел, как погибнет мама, но ничего ей не сказал. Решил, что это просто сон, а потом… Видел, как погибаю сам. Я думал, что не переживу этой Охоты, и когда на меня прыгнул оборотень, решил было, что всё. Не испугался даже. Но остался жив, только головой о камень ударился. Повезло, будто…

— Будто ты «тот самый», и тебя отпустили.

— Что? — Нейон хмурит брови и недоумённо смотрит на Арона. Юноша начинает смеяться, и друг, уловив шутку, смеётся тоже.

— Понял я, понял, — говорит Арон, вздрагивая от боли. — добрых оборотней не бывает. Продолжай. Ты видел меня?

— Да, — друг произносит это слишком резко для мечтателя. — видел тебя у пещеры. Ты привёл отряды туда, в гнездо чудовищ. А я стоял рядом, и в одной руке держал клинок, а в другой…

Он запускает руку за пазуху и вытаскивает маленький собачий клык на верёвке. Последний подарок Улины.

— Что это? — недоумевает Арон.

— Это мой талисман. Кусочек смелости одной девочки. Я очень долго её искал.

— Улину?! — юноша хмурит брови, но Нейон этого не замечает.

— Да, её. Она мне тоже снилась. Как стоит на стене и смотрит на Равест, как доверяет мне свой секрет и оставляет подарок. Во сне я не видел её лица, но, в тот день, на южной улице – узнал сразу.

— Это не похоже на правду.

— Сначала я тоже так думал. Но, если я не мешаю течению событий, то сны сбываются. Предположим, мне приснилось, что я шёл по улице и споткнулся о камень. А потом завернул за угол и нашёл серебряную монету. Я могу избежать падения, зная о злополучном камне на дороге, но тогда весь сон окажется неправдой. И все остальные сны – тоже, и мне придётся видеть новые. Но однажды я увидел, что «тот самый Арон» всё-таки нашёл пещеру. И тогда я решил воплощать всё, что бы мне ни приснилось. Я пообещал, что уничтожу оборотней, что мне оставалось?

— Так ты всё это спланировал?!

— Что? Нет. Я просто повторяю события сна. Если я сделаю всё правильно, ты найдёшь дорогу к пещере.

— Ты забил Улине голову разговорами об Охоте!

— Мне снилась забавная девочка на стене, но я не знал, что она окажется твоей сестрой. Мне нужен был только зуб…

— Ты её подтолкнул к этому!

Арон дёргается как от удара, тянется к Нейону, скидывает ноги с кровати, но тут же падает обратно.

— Куда собрался? — обеспокоенно вскрикивает друг. — Тебе надо отдохнуть пару дней. Я скажу твоей маме, что ты остался у нас погостить.

— Ты подговорил Улину пойти в лес?! Отвечай!

— Что? Нет.

— Я тебе не верю, — Арон замахивается и, кажется, радуется той боли, что обрушивается на тело. — ты знал, что она подарит тебе этот клык?

— Конечно, знал. Я сделал всё, чтобы сон стал явью.

— А что она захочет стать охотницей?

— Знал. То, как она смотрела на Равест…

— Что сестра пойдёт с нами на Охоту. Это ты тоже знал.

Нейон обрывает фразу, смотрит на Арона так, будто он только что воскрес из мёртвых. На его лице перемешиваются удивление и шок.

— Нет, Арон, нет…

— Ты знал, что Улина погибнет там?! Ты видел её в своём чёртовом сне?

— Нет. Не видел. Я помню только девочку на стене, которая потом шепчет мне что-то на ухо, и кладёт в руку маленький детский подарок. Это всё, поверь мне. Я не знал, если бы я знал…

Он останавливается, будто одёрнув себя. Ещё никогда Арон не видел, чтобы Нейон реагировал на что-то настолько эмоционально. Поэтому юноша не отводит взгляда.

— Говори.

— Что?

— Если бы ты знал. Что Улина погибнет, что её, девятилетнюю девочку, сожгут на погребальном костре, как солдата. Если бы тебе это приснилось, что бы ты сделал?

Нейон тихо вздыхает, сжимая в руке собачий зуб. Кусочек смелости, «на удачу».

— Ничего. Я бы ничего не изменил.

Первые несколько секунд Арон не понимает сказанных слов, потом не может в них поверить и, наконец, к нему возвращается та слепая ярость, что двигала им ночью, в кабаке. Одеяла падают на пол, открывая взору измученное тело Арона в мешковатой поношенной одежде, одолженной ему Нейоном. Забыв о боли, юноша вскакивает с кровати и кидается на друга, но целится не в лицо, а тянется к левой руке, туда, где находится последний подарок Улины.

— Что? — Нейон с лёгкостью избегает удара, отпрыгивает в сторону и разливает терпкий ягодный чай.

— Отдай талисман, ты его недостоин. Ты мог спасти её, но ты предпочёл верить каким-то вещим снам. Что такое сны по сравнению с жизнью маленькой девочки?

— Оборотни убивают многих, Арон, — на удивление, Нейон остаётся спокоен. — победа важнее жизни каждого из нас. Но я не знал, что мои действия приведут к её смерти. Я не знал, слышишь?

— Это же так по-человечески, или нет, это во имя Короля и Королевства, это для Урбуса, для таких, как я и Улина! О моей смерти ты тоже знаешь?! Может, ты подбираешь меня на улице, согреваешь и поишь чаем только для того, чтобы я был растерзан где-то в чаще Равеста?

— Что? Нет…

— Сколько людей должно умереть, чтобы твои сны сбывались?!

Арон, шатаясь, замахивается ещё раз, но Нейон прыгает куда-то в сторону, перебегает по комнате вправо, останавливается позади друга и перехватывает его руку.

— А сколько погибнет, если они не сбудутся, Арон? Ты снился мне только один раз – рядом с пещерой, ты первый вышел к ней и привёл отряды, как и предсказывал Господин Маг. И поэтому ты нужен мне живым, ты всему Урбусу нужен. Ты – «тот самый» солдат, хотя тебя и не отпускали десять лет назад. Улина погибла, но что бы она сделала, если бы знала, что должна остаться в лесу для того, чтобы ты принёс победу солдатам? Скажи, что она сделала бы? Стала бы она убегать?

Арон глухо стонет, бессильно опускается на пол.

И понимает, что не хочет знать ответа на этот вопрос.

Он хочет уйти, но остаётся в доме Нейона до вечера, до тех пор, пока друг не постирает и не высушит его одежду. Они больше не разговаривают, но молчание теперь ещё хуже слов, ведь оно оставляет пространство для мыслей. Юноша спит и видит Улину, но на этот раз мёртвую. Она в отчаянии протягивает руки то к брату, то к маме, то к далёкой женщине-оборотню, которую когда-то выдумал Арон. Сестра плачет и повторяет «ты должен найти пещеру, ты должен отомстить, иначе, я погибла зря. Иначе – вы убили меня».

Сны терзают его ещё долго, он видит город, наполненный чудовищами, и Равест, наполненный людьми. Арон видит пещеру, но она подозрительно похожа на ворота казарм, а тропинка – на улицу, ведущую к воротам. Образ матери сливается с образом чудовища, она рвёт на себе волосы и выкрикивает обрывки фраз о том, что она никогда не любила Арона, что оборотней она всегда любила больше. Что не хотела, чтобы Арон возвращался из леса, лучше бы он остался там, десять лет назад. Юноша тянется к матери, но тогда Улина начинает отдаляться, и сколько он ни бежит за сестрой, она всегда оказывается далеко впереди.

Арон просыпается после заката и уходит домой, не сказав Нейону ни слова, даже не посмотрев в его сторону.

А утром следующего дня идёт к капитану Роангу и говорит, что вспомнил дорогу к пещере.

Глава 17. Замок.

Если бы меня спросили, как я провёл зиму, я бы ответил, что всю зиму я просто проспал.

Так происходит каждый раз, стоит холодам запустить в замок свои ледяные пальцы. Сначала я чувствую лёгкую усталость, начинаю больше есть и медленнее читать. Потом мне становится сложно сосредоточиться хоть на чём-либо, я засыпаю на ходу, перестаю приходить к Фортосу по утрам и забываю самые обычные вещи. Нет, я не мёрзну, не кутаюсь в десятки одеял, не перестаю носить льняные рубашки. Замок согревается магией Господина Эншуриила, но моё сознание покрывается ледяной коркой и онемевает. Я давно привык к этому. Главное, что я всё ещё помню о серебряном подносе и заповедях, помню дорогу до комнаты Главы Города. Учиться становится даже легче: не мешают мысли об Охоте и песнях, вообще никакие мысли не мешают. Будто образы, волнующие меня, были каплями дождя, что падают на землю быстро и стремительно, а теперь стали лёгкими снежинками. Я вижу снег за окнами и выставляю руку, чтобы его поймать. У меня получается.

Разум поймать сложнее.

Это происходит со мной каждую зиму, но в этот раз я впервые пожалел о том, что холода наступили так быстро. Руны на стенах замка засветились ярче, согревая его обитателей, но в своих мыслях я был далеко отсюда – в Урбусе, на празднике Охоты. Мне нужно было о многом подумать, многое понять. Увы, я не успел это сделать.

Всю зиму я проспал. Я спал на ходу, спал днём и ночью, по нескольку раз в день, с книгой в руках, сидя и полусидя, в любой подходящий и неподходящий момент. Было сложно определиться, грёжу ли я наяву, или уже провалился в омут сновидений. Я слышал о том, что солдаты планируют решающий, последний поход в Равест, но не придавал этой новости особого значения. Мне принесли деревянные пластинки, чтобы я, ученик мага Лиин, начертил на них руны огня. Работа, на которую раньше у меня уходила всего одна ночь, сейчас заняла больше недели. Мне казалось, что пластинок больше обычного, но я не знал, так ли это или мне просто кажется. Я радовался скорой победе, но как-то неосознанно. Как будто забыл что-то важное, связанное с городом и людьми. Как будто в тот день я что-то понял. Что-то поймал, но теперь не могу рассмотреть находку, не вижу реальности за ледяной коркой зимы. Пытаясь подумать о празднике Охоты, я неизбежно натыкался на предположение, «а не приснился ли мне весь этот вечер». Затуманенный разум не находил ответа.

Рассвет и закат, три серебряных подноса в день. Книги, такое же количество, что и год назад, и три, и десять лет. Одни и те же лица слуг, я давно к этому привык. День идёт за днём, время течёт. Очень. Медленно.

Всю зиму мне казалось, что один-единственный выход в город не может ничего изменить.

Но стоило снегу растаять, я проснулся.

Это чувство сложно описать. Будет звучать странно, если я произнесу вслух. Это будет похоже на бессознательные, лишённые смысла человеческие фразы, которые существуют только в книгах, тех самых книгах, которые Тит приносит из города. Будет похоже на строчку из песни, настолько же красивую, насколько непонятную. На что угодно, но не на мысли ученика мага Лиина.

И всё же, в последнее время я абсолютно ничего не узнаю́.

Мне кажется, что всё вокруг поменялось, но я знаю, что в замке нет места переменам. Измениться может только погода за окном, но не распорядок дня. Его я выучил с детства.

Утро начинается рано, на кухне, с приготовления завтрака для Господина Эншуриила. После этого я занимаюсь в своей комнате, слуги ходят по коридорам, убираются в залах, протирают от пыли жуткие волчьи головы. Они приносят мне чистые рубашки и новые свечи и я слежу за тем, чтобы люди пореже заходили в мои покои. Если мне что-то нужно, я зову Тита, и Тит останавливается в двух шагах от двери, покорно ждёт и никогда не спорит. Я приношу обед Господину Магу, слуги уступают мне дорогу. Горгульи заглядывают в окна, серебряный поднос холодит пальцы рук. На моём столе – стопка книг, и я читаю их, не отвлекаясь, не думая об Охоте и говорящем ветре, вообще ни о чём не думая. Вечером я зажигаю свечи, внизу возятся слуги, а за окнами свистит ветер и колышет ставни до тех пор, пока я их не закрою.

В замке никогда ничего не меняется.

Солнце встаёт и садится, на смену зиме приходит весна, но эти перемены лишь косвенно касаются моей жизни. Да, мои мысли оттаяли, а разум прояснился, но это не должно было ничего менять. Так происходит каждый год: я знаю о том, что снаружи потеплело, но лишь потому, что не вижу зимних плащей проходящих солдат. Все мои рубашки одинакового цвета, а лица слуг почти не меняются с годами, как и их вежливо-покорный тон в разговоре со мной. Ученик мага Лиин, я читаю много разных книг, но они похожи между собой так, будто это одна и та же история, рассказанная снова и снова. Даже мебель в моей комнате нельзя расставить по-другому, здесь слишком мало места. В жизни мага ничего не может меняться, мы живём слишком долго для бездумных поступков и глупых решений. Человек может изменить свою жизнь за мгновение, может поддаться эмоциям, но только потому, что боится умереть. Маги же – бессмертны, нам не нужны песни и сомнения, для нас один год – это всего лишь цикл смены погоды, не обязательно наполненный событиями.

Так почему же я больше не узнаю ни свою комнату, ни книжный шкаф, ни отблеск свечи? Отчего замок внезапно стал другим?

Замок ли?

Но мысли, мысли. Они вернулись вместе с весенним солнцем, а я так и не понял, почему. Я должен думать о заповедях и учёбе, но вместо этого вдруг вспоминаю праздник Охоты, весёлых солдат с шестами, озорных ребятишек, весёлый гул и звуки музыки. Ученик мага Лиин никогда не выходил из замка, он не должен был выходить. Я всегда знал, что город для меня чужой, но произошло чудо: Господин Эншуриил позволил покинуть эти стены. Лишь для того, чтобы вернуться вновь. Но почему, думая о празднике Охоты, я ощущаю не восторг, а боль? Этот вопрос я задаю уже много дней, и раз за разом не могу понять причины.

Сейчас же я встряхиваю головой, освобождаясь от оцепенения, и неожиданно для себя понимаю: «Всё просто: дело в людях».

В тот день именно они всё испортили.

Озарение внезапно сменяется сонливостью, я смотрю на окно, потом на расплавленный воск вместо свечи. Не знаю, сколько прошло времени, но почему-то кажется, что я опаздываю. Привык относить ужин Господину, но в последнее время Эншуриил всё чаще отказывается от еды. Это значит, что мне надо спуститься на кухню и взять в руки серебряный поднос, но блюда на нём будут не так вкусны – это для меня. Ещё это значит, что мне можно не торопиться, но голод просыпается быстрее обычного. Я размышляю над этим пару минут и решаю, что сначала дочитаю главу. Пятый том Териолла, одного из высших магов, способствующих распаду Ложи во времена войны со Свободными Землями. Я не могу предпочесть ужин его труду, просто не могу.

Но и сосредоточиться на истории начала войны у меня тоже не получается.

Магия вместо крови. Людские правила надо мной не властны, нет, но только потому, что мои оковы жестче. Только пять заповедей, но даже руны ограничены двумя концами, их грани острые, намного острее мечей и когтей. Потому ли горгульи сидят на стенах замка, что их крылья изрезаны не ветром, а магическими знаками? Потому ли в их глаза не проникает солнечный свет, что мрак таит невыплаканные слёзы? Статуи, мои каменные сёстры, вы хотя бы умели летать. А я заперт, заперт, и теперь даже сам не хочу быть частью города. Люди – они такие странные.

А я? Кто я теперь такой?

Книга не даёт мне ответов. Териолл молчит, его голос в моей голове затихает с каждой секундой. Я сдаюсь и закрываю том. Успокаиваю разбушевавшиеся мысли, прогоняю образы горгулий и рун. Откидываюсь на стуле и бездумно смотрю в потолок.

С того праздника Охоты в моей груди поселилась неясная тревога. Она замёрзла так же, как мысли, а теперь выбирается наружу, скребя когтями по тонкой душе. Я до сих пор не понимаю, как вытравить её оттуда. Более того, я даже не могу толком задуматься об этом.

Убираю книгу в шкаф, на полку к остальным томам. Было лучше, когда я не мог связать двух образов, или просто спал, не видя снов, не помня себя. Или думал об Охоте, о том, чтобы стать солдатом. Было лучше, когда я думал о песнях и легенды занимали все мысли. А сейчас я не знаю, какой образ отвлечёт меня от воспоминаний. Перед глазами мелькают лица людей: смеющиеся – солдат, испуганные – детей. И старик музыкант, который позвал меня, чтобы спеть. Это было так невозможно и так чудесно, и потому, вспоминая о нём, я почти не испытываю боли. Шутка ли, я впервые слышал музыку так близко. Теперь я помню, что и сам пел настоящую песню, не глупые стишки Фотроса для «настроения теста», нет. Я старался подражать Титу, но мой голос не такой звонкий и громкий, моя песня совсем не была похожа на сказку деревенского мальчишки. Я пел и, если честно, в тот миг я впервые подумал о том, что меня могли и не запирать в замке.

Если бы я не стал учеником Господина Эншуриила, если бы меня не привели в Урбус, не забрали из дома в пятилетнем возрасте и не стёрли память. Если бы мой магический дар остался незамеченным, или его и вовсе не было бы. Кем бы ты стал, ученик мага Лиин?

Стал бы?

Я не должен никому задавать такие вопросы, даже себе. И тем более, не должен на них отвечать. Но, стоя в углу комнаты рядом со стариком-музыкантом и стараясь спеть о говорящем ветре, я ощутил что-то новое. Волнующее, светлое. И сейчас, вспоминая об этом, я внезапно натыкаюсь на ещё одну безумно-неожиданную мысль.

Если бы я был человеком, я бы тоже сочинял песни.

Не как Фотрос, а… по-настоящему. Я бы мог рассказать все скучные книги языком стиха, так, чтобы внутри слушающих что-то замирало.

Глупые, глупые мысли.

Непростительная ошибка даже для тебя, ученик мага Лиин. Хуже этого, наверное, ничего не может быть.

Если Господин Эншуриил узнает… Ловлю себя на том, что мне всё равно. Это чувство странное, но привычное, как будто так и было. И одновременно с этим, так не бывает, правда ведь?

Смеюсь.

Наверное, теперь я сам себе кажусь сумасшедшим. Начинаю понимать людей, которые ненавидят магов, и оборотней, которые ненавидят людей. Некоторых из тех солдат я хотел бы заставить замолчать любой ценой, даже если пришлось бы разорвать им глотку когтями. Они смеялись надо мной, над учеником мага. Теперь я сам смеюсь над собой, а ведь я так давно не смеялся.

Если бы Господин Эншуриил видел все мои ошибки, я давно был бы мёртв. Но, к счастью или к сожалению, ему тоже всё равно. На меня, на еду на серебряном подносе, на горгулий и замок, на всё кроме знаний и Охоты. Так стоит ли мне придерживаться правил, которым следует замок, если даже замок сегодня стал другим?

Это всё тепло, да? Верните зиму, верните холод и снег вместо дождя. Убейте мысли, как когда-то убили человека во мне. Почему маги не могут сочинять песни, если им хочется? Потому что это удел людей, ведь люди глупые и странные, но чем я лучше?

Я не знаю ни одного сложного заклинания, ни сильной руны, ничего. Я думал, что я знаю Королевство, но не смог понять даже Урбуса, города-заставы. Думал, что я знаю историю, но я не смог найти в книгах ни одной легенды. Думал, что я силён, но даже дети увереннее держат в руках деревянный клинок. Я не понимаю и половины слов Господина Эншуриила, но разговаривать с людьми мне ещё сложнее. Что же тогда в моей власти: только пять заповедей из Устава магов? Даже они, такие знакомые и надёжные, не открылись мне полностью, ведь смысла последней я так и не понял.

Имею ли я право считаться магом? Нет, только учеником мага. Человеком? Нет, человека сожгли двадцать два года назад, я – всего лишь его пепел.

Тогда почему мне нельзя спеть ещё раз?

Я снова смеюсь, наклоняюсь над ученическим столом. Смотрю в окно, на тёмное вечернее небо, где загораются весенние звёзды. На оплывшую свечу рядом с собой, что освещает моё уставшее лицо. Думаю о том, что не могу понять, чей огонь горит ярче. Вспоминаю, что пару дней назад солдаты ушли в Равест, а это значит, что скоро будет ещё один праздник Охоты. Вряд ли Господин Эншуриил выпустит меня из замка ещё раз, да если честно, я и сам бы не хотел выходить. Но песни. Их я мог бы принять.

Поднимаю голову. Закрываю глаза.

Слова сами складываются в строки:

Оборвётся путь всех, кто смог уснуть,

Но дыханье стен тенью мне на грудь.

Рифмы пышные – это лишнее.

Перепутье строк увлекает вглубь.

Отблеск пламени небом ранили,

Навсегда его здесь оставим мы.

Нет, не больно мне, это вольное.

Это под крылом, хоть неправда ведь.

Сотни тихих слов липкой нитью вить,

Рвать ли руки ей, что груба на вид?

Ночь и тусклый свет, бурый рой и бред.

Неужели нет, не остановить?!

Пытаюсь сложить ещё пару куплетов, но получается что-то невнятное и несвязное. Слушаю звук собственного голоса, отражённого от стен комнаты и думаю о том, действительно ли я так ужасно пою, и стану ли петь лучше, если буду тренироваться. Наверняка это не сложнее, чем чертить руны, надо всего лишь вложить в голос какую-то чарующую силу, совсем как в знаки. Я не знаю, откуда эта сила у людей. Не понимаю, почему её нет у меня.

Нет ли?

Забросив попытки продолжить песню, я хочу вспомнить её начало и спеть снова, но абсолютная память ученика мага впервые подводит меня. Помню только, что там было что-то про свечу и звёзды, про стены и слова. Возможно, я описал мир вокруг себя, новый замок, который я вижу теперь и с которым мне пока не удалось свыкнуться. Я забыл все строчки, а мне так хотелось их записать, показать Фортосу, а может и тому старику-музыканту. Интересно, смог бы он придумать музыку? Смог бы научить меня дёргать странные звонкие нити.

Что-ж, этого я уже не узнаю.

Встаю, привычным жестом поправляю причёску и смахиваю пылинки с рукавов рубашки. Интересно, что Фотрос приготовил для меня сегодня? Неосознанно надеюсь на что-то горячее и сытное, хотя не до конца понимаю причины своего желания. Тяну руку к двери. И одёргиваю, сразу же.

Потому что слышу по ту сторону торопливые шаги двух пар ног.

Я не знаю, что мной движет: простое ли любопытство или привитая с детства осторожность. Но вместо того, чтобы продолжить путь, я затихаю. Прикладываю ухо к двери и сосредотачиваюсь.

Ученик мага Лиин, знал бы ты хотя бы парочку заклинаний…

— Тише ты! — слышу приглушённый женский голос. Судя по всему, одна из пожилых служанок. — Не отвлекай юного господина.

— Его-то? — служанка помоложе издаёт едкий смешок, но идти начинает и вправду тише. — Ладно тебе. Его отвлечёшь, ага. Небось, сидит опять над книгами своими, и клюёт носом.

— Не говори так! — в голосе женщины я слышу то ли испуг, то ли удивление. — Мигом вылетишь из замка.

— Да?

Шаги замедляются, лёгкая поступь девушки приближается к двери и затихает.

— А если я сейчас открою дверь, какое наказание мне придумает юный господин?

Служанка постарше охает и тоже подходит ближе. Я слышу их голоса так же хорошо, как если бы стоял рядом и был участником разговора.

— Пошли отсюда, пока беду не привлекли.

— Струсила?

— Над магами не стоит шутить.

— Спорим, я приоткрою дверь? Ну спорим?

— Дурная… — я скорее представляю, чем слышу, как женщина усмехается.

— Боишься? Я так уже делала. Через щёлочку юного господина видно. Он так страшно бормочет по вечерам, в свете свечей. А локоны спадают на лоб, ты когда-нибудь видела, как его локоны спадают на лоб?

Неосознанным движением я поправляю волосы и сдвигаю брови. Дверь начинает открываться в мою сторону, и я подаюсь назад, оставаясь в тени.

— Ну что? — спрашивает молодая.

— Ты нас погубишь.

— Ага, ага. Только одним глазком загляну.

Я не вижу служанок, но меня уже гложет любопытство. Это ведь моя комната, пусть я всего лишь ученик мага. Люди не должны заходить сюда лишний раз, а тем более открывать дверь когда им вздумается. Не для того, чтобы помочь мне или попросить совета. Не для того, чтобы принести ужин, а просто так.

Те солдаты, они смеялись надо мной. Надо мной, Лиином. Я так и не понял, почему. Дети боялись магии, боялись колдовского огня, хотя он создан для того, чтобы согревать. Неужели служанки относятся ко мне по-другому?

— Там никого нет, — в голосе девушки я слышу явное разочарование.

— И хорошо. Пойдём.

— Скукота… Он наверное внизу, спустился за ужином. Носит этот поднос, как слуга какой-то. Давай спустимся и послушаем, как он шепчет что-то себя под нос, открывая двери? «Люди, они такие странные…»

— Не стоит. Ты же знаешь, у юного господина… не все дома. Маги вообще ненормальные. Держись от них подальше.

Я вздрагиваю. Обхватываю пальцами ручку приоткрытой двери и тяну на себя.

«Первая заповедь: подчиняться Королю и Королевству».

К чёрту, идите все к чёрту!

А если я не хочу служить магам, которые заперли меня в замке? Которые отняли у меня право петь и выбирать книги, праздновать удачную Охоту, стать солдатом и играть с детьми? Я никогда не видел Королевства, не был даже в Хладмиарре, во дворце Короля. Я родился магом, я всегда был магом, но значит ли это, что я не должен ненавидеть? Такой заповеди нет, такого правила нет.

Но почему сейчас я…

Открываю дверь. Служанки замирают на миг и сразу падают на колени. Надеются, что я их не замечу, пройду мимо, погруженный в свои мысли, или вовсе потеряюсь в зимнем полусне. Но мой разум ясен как никогда, и я наклоняюсь, чтобы рассмотреть их лица. Девушка опускает голову ещё ниже, так, что длинные чёрные косы касаются каменной кладки. Тогда я делаю шаг вперёд и сажусь на колени рядом с ней.

— Как тебя зовут?

Она вздрагивает. Сжимает плечи и закрывает руками лицо.

— Ответь, пожалуйста.

— Мирель, юный господин — я слышу голос, но это не голос молодой служанки, за неё отвечает другая. Я перевожу взгляд на женщину и вижу, что она вовсе не пожилая, просто уставшая.

— Это её имя?

— Вы всё правильно поняли, — отвечает старшая.

— Мирель не хочет со мной разговаривать? Она твоя подчинённая?

— Мы просто друзья, юный господин.

— Что такое «друзья»?

Из вежливости я жду несколько секунд, но никто не отвечает.

— Почему ты заглядывала в мою комнату, Мирель? Я не буду наказывать, я просто хочу знать.

— Она больше не будет, юный господин, — снова отвечает вторая. — Простите её.

Сознание пронзает знакомая боль.

— С чего ты взяла, что я сержусь?

— Это было ошибкой, — звучит голос девушки, и я наконец-то заглядываю в её глаза. Сначала мне кажется, что её мысли тоже заволокло ледяной плёнкой, но быстро понимаю, что это просто слёзы.

— Почему ты плачешь, Мирель?

— Я нарушила правила. Вы выгоните меня из замка, юный господин.

— Это плохо?

Ученик мага Лиин, я не знаю, какое наказание хуже. Быть запертым здесь, или навсегда покинуть это место.

— Я обещаю ничего не рассказывать Эншуриилу, — говорю, пытаясь успокоить, но получается ещё хуже, чем петь. — Никто не узнает, даю слово. Тебя никто не накажет, можешь мне верить.

Женщина вздрагивает, тут же хватает Мирель за руку и пытается убежать. Девушка не сразу понимает, что следует делать в подобной ситуации, и я успеваю схватить её за вторую руку.

— Зачем убегать? — встретившись взглядом со служанками, я чувствую их страх и боль. — Ты хотела заглянуть в мою комнату? Пойдём, я покажу её тебе, увидишь Урбус свысока, расскажешь мне о том, почему не хочешь уходить из замка. Посмотришь мои книги, я бы дал тебе почитать, но ваши книги гораздо интереснее, это я знаю. А ещё, если ты слышала в городе хотя бы парочку песен, я бы очень хотел, чтобы ты спела их для меня. А я могу спеть тебе свои. Будем друзьями, хоть я и не до конца понимаю, что это значит. Что скажешь, Мирель?

— Я не могу, юный господин — шепчет девушка сквозь слёзы.

— Почему?

— Это запрещено.

— Но ты же не следуешь правилам. Ты открывала дверь в мою комнату, хотя слугам и это запрещено.

Женщина охает то ли восторженно, то ли испуганно, и выпускает руку подруги. Делает два шага в сторону, но я перевожу взгляд на неё.

— Не уходи, — говорю я так мягко, как только могу, но служанка останавливается как вкопанная. Так, будто я отдал приказ.

— Как вам будет угодно, Господин Лиин.

«Господин»…

Почему мне так больно это слышать?

— Называй меня Лиин, просто Лиин.

— Как вам будет угодно… — говорят обе, с той обречённостью и покорностью, которую я привык слышать в замке.

— Нет, вы не сказали. Не сказали «Лиин». Мирель, ты любопытная и смелая. Я тоже не люблю правила, не люблю заповеди и руны. Я могу называть тебя по имени. Почему ты меня не можешь?

— Не губите её, юный господин! — вторая служанка подбегает и кидается мне в ноги, стараясь согнуться так, чтобы быть ниже меня, стоящего на коленях. Она падает, почти лежит на земле. Это…ужасно.

— Встань, не надо так.

— Не наказывайте Мирель, накажите меня. Она здесь с начала зимы, она ещё не привыкла к магам. Пожалейте, прошу. Не надо мучить.

— Мучить? Как?

— Вы заставляете её нарушать правила, Господин Лиин. Мирель ошиблась, заглядывая в вашу комнату. Пощадите, она ведь так молода. Прошу вас, не надо толкать её на смерть!

— На… смерть?

Люди, они такие… Нет, нет, нет! Надо подчиняться Королю и Королевству, надо подчиняться, надо… А ветер, как пёс, вдруг запрыгнет ему на колени. Сёстры-горгульи, дайте в руки деревянный меч, дайте хоть что-нибудь. Унесите меня отсюда, унесите туда, где я не буду чувствовать эту боль. Магия вместо крови. Грубая, непростительная ошибка.

Ученик мага Лиин, ты стоишь на коленях!

— Называть меня по имени, без титулов… это карается смертью?!

— Да, юный господин, — отвечает Мирель и я слышу, как её голос дрожит.

— Но… я вовсе не хочу никого убивать. Я не буду, нет. Я хочу, чтобы и у меня были друзья, хоть кто-то. Вместе ходить по замку и смотреть в окна, вместе читать книги, ты умеешь читать, Мирель? А ещё, поиграть в Охоту. Хоть с кем-нибудь. Знаю, я немножко странный для вас, людей. Я шепчу себе под нос всякие глупости, хожу по замку с серебряным подносом и иногда сплю на ходу. А ещё я пою песни и говорю сам с собой, но мне больше не с кем, понимаешь? Обычно слуги и солдаты меня сторонятся, но ты – другая. Будешь моим другом?

— Если вам так угодно, Господин Лиин. Это справедливое наказание за моё любопытство.

— Всё не так. Причём здесь наказание? Давай дружить просто так.

— Это приказ?

— Да нет же!

Кажется, я кричу. Кажется, впервые в жизни. Маги не должны поддаваться эмоциям, но сейчас мне кажется, что для этих людей я – такое же чудовище, как оборотни. А может быть, даже хуже. Я злюсь. Я кричу так громко, насколько хватает силы голоса. Я ненавижу…

Кого я ненавижу?

Сбегаю вниз по лестнице, оставив служанок на холодном полу перед незакрытой дверью. Ботинки стучат по ступеням, но я не считаю до семнадцати, я лечу вниз, перепрыгивая через одну. Коридоры больше не кажутся змеями, а окна больше не душат простором. Всё изменилось, а я жалею, что потерял старые привычные оковы. Эта боль, к ней я давно привык. А новая – я не знаю, как с ней бороться.

— Тит! — кричу на весь второй этаж. — Ты где?

На звук прибегают четверо солдат из числа охраны. Моей охраны, стражи Господина Эншуриила и его ученика.

— Что-то случилось? Вашей жизни что-то угрожает? — спрашивает самый молодой из солдат. Я яростно мотаю головой.

— Тит ранил вас? Отравил?

— Со мной всё в порядке. Мне просто нужен Тит.

— Он чем-то не угодил вам, Госпо…

— Нет! — прерываю вопрос, руками закрыв исказившееся лицо. — Не смейте меня так называть!

Тит выбегает из-за угла, запыхавшийся, но мертвенно-бледный. Он останавливается в пяти шагах от меня и падает на колени.

Я тут же поднимаю его. Одним движением.

— Я рассердил вас, юный господин? — шепчет мальчишка, заикаясь.

— Рассердил? Нет. Нет, наоборот. Я очень рад тебя видеть. Ты ведь уже несколько лет мой личный слуга, да? Ты ко мне привык? Отдышись, не надо отвечать. Я очень рад, рад, что ты пришёл. Пойдём, Тит.

Я улыбаюсь, я смеюсь, но мальчишка, похоже, не разделяет восторга. Куда-то подевались солдаты, и служанки, и вообще все вокруг.

— Я больше не буду, — боязливо протягивает Тит и делает шаг назад.

— Что не будешь?

— Ничего не буду, — он смотрит на меня исподлобья, как будто изучая. Кажется, он привык к моим странностям, но всё ещё не знает, чего от меня ожидать. Я не хочу пугать Тита, не хочу, чтобы он видел во мне угрозу. Что бы мне такого сказать, чтобы он это понял?

— Помнишь, ты пел мне песню? — спрашиваю я, вспомнив события минувшей осени. — Хочешь теперь я тебе спою?

Он округляет глаза, но тут же опускает голову.

— Я виноват, я не должен был…

— Нет, нет, — я стараюсь улыбаться, но Тит всё равно вздрагивает. — мне очень понравилось. Правда.

— Тогда… я могу спеть ещё, юный господин.

— Называй меня Лиин. Без титулов.

— Если вы так хотите.

— А ты чего хочешь?

Он не может скрыть растерянности, и я снова смеюсь.

— Полно, Тит. Всё вокруг изменилось. Обо мне говорят, что я странный и, наверное, это правда. Мне так надоело следовать правилам, так надоело, поэтому сегодня я угощу тебя своим ужином. Могу помочь тебе с уборкой и даже показать парочку простых рун. Господин Эншуриил меня накажет, да, накажет, но это не страшно. Он прошепчет «грубая, непростительная ошибка» и даст мне пару лишних книг. Но это так не важно, ведь я один смогу прочитать столько… Хочешь, я буду читать тебе вслух? Мы же с тобой друзья? Друзья, Тит?

Я смотрю по сторонам, в потолок, в окно, на Урбус, не в силах скрыть восторга и боли. А, когда наконец перевожу взгляд на мальчишку, вижу на его лице неописуемый ужас.

— Ты думаешь, я безумен?

— Вовсе нет, Господин Лиин.

— Ты врёшь мне! Ты думаешь, что я – чудовище, но я просто маг, разве ты не видишь? У меня «не все дома», но в ваших глазах я и не должен быть нормальным. Маги чертят руны и живут три сотни лет, но это не значит, что у нас не должно быть друзей. Мы храним историю, а вы поёте песни. Это вы, вы, люди, такие странные! Это вас невозможно понять, но я хотя бы пытаюсь! Я смотрю тебе в глаза, Тит, смотрю в глаза, а ты отводишь взгляд. Ты не считаешь меня другом!

Неужели никто не считает?

Снова бегу по коридорам. В груди вместо воздуха кипит отчаяние и ненависть. Я думаю о том, зачем же мне смеяться, когда хочется плакать. И смеюсь, хоть это совсем не логично. Открываю тяжёлую дверь на кухню.

«Вторая заповедь: маги – не люди».

Замолчи, замолчи, замолчи! Ученик мага Лиин, ты лишний в этом замке, тебя понимают только горгульи и коридоры. Ты спал всю зиму, а сегодня проснулся и понял, что лучше бы никогда не просыпался. Солдаты ушли на Охоту, и скоро в Равесте всё поменяется. Замок изменился, мир вокруг изменился. Я стал петь песни, но люди всё так же смотрят на меня с недоверием и страхом. Единственный, с кем я могу поговорить, это…

— Фортос!

Повар оборачивается. В его густых усах читается строго очерченная улыбка.

— Вы сегодня поздно, юный господин. Ваш ужин остыл, но я могу подогреть. Свинья, лучшие кусочки на огне. Выглядит сочно.

— Скажи, Фортос, — спрашиваю я без предисловий. — Мы с тобой друзья?

— Что вы имеете ввиду? — повар приподнимает бровь, и его взгляд выдаёт плохо скрытое беспокойство.

Я опираюсь на стол и смеюсь ещё громче, чем кричал несколько минут назад. Кажется, будто изнутри меня разрывает что-то неведомое, незнакомое, так похожее на боль. На боль, но и на радость тоже. Как людские песни, как праздник Охоты.

— Я прихожу сюда по утрам, чтобы помочь тебе с завтраком. Мы разговариваем, да, ты разговариваешь со мной не так, как остальные слуги. Ты улыбаешься мне, ты поёшь. Ты научил меня сочинять песни, Фотрос.

Ты когда-нибудь видел меня с неаккуратной причёской? Вот, смотри. Я специально взъерошу все волосы. А лучшие кусочки на огне, хотел бы попробовать? Ты не обязан отказываться, пойми. Это неправильно, это всё неправильно.

Помнишь, я был в Урбусе на празднике Охоты? Солдаты смеялись надо мной, потому что думали, что я человек. Дети боялись меня, потому что знали, что я маг. Нет такой маски, под которой меня принял бы хоть кто-нибудь, потому что я ужасен сам по себе. Я не маг, и не человек, я хуже их обоих, хуже оборотней. Я не знаю, кто я такой, не знаю, можно ли мне петь песни, а ведь я ужасно пою, и ты это знал. А ещё, любой ребёнок в городе лучше обращается с мечом. Даже колдовать у меня толком не получается, я ничего не знаю, ни одной сложной руны. Я могу только читать книги, но они скучные, они мне надоели!

Это не люди странные, Фортос, и даже не маги. Это я странный. Я, сам по себе. Думал, что замок изменился, но что-то сломалось в моей голове, видишь? Если Господин Эншуриил узнает, он, наверное, прикажет меня убить, ведь я нарушил столько законов. Я настолько безумен, что не понимаю даже заповедей, которые знаю с детства. Вот, вы говорите «магия вместо крови». А вместо души у меня что?

— Мне сложно ответить вам, Господин Лиин.

Я отшатываюсь, едва не теряю равновесие. Наверное, именно такие глаза были у Тита и Мирель, когда я смеялся и уговаривал их нарушить правила. Это хуже, чем смерть и одиночество. Будь я человеком, я бы выбрал слово «предательство».

— Ч-что ты сказал Фотрос? — спрашиваю я, зная ответ.

— К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос. Не могу вам помочь.

— А хочешь?

— Конечно, — он пытается улыбнуться, но теперь я вижу, что эта улыбка фальшивая. Всегда была фальшивой. — Вам надо прийти в себя. Успокоиться.

— Ты мой друг, Фортос?

— Что?

— Ты относишься ко мне так же, как все? Не молчи, не надо. Я должен знать.

Повар отводит взгляд, и прячет руки за спину. Но я успеваю увидеть, что его пальцы вспотели и мелко дрожат.

— Где поварихи?! — я не сразу замечаю, что начал повышать голос. — Где две служанки, которые работают на кухне вместе с тобой? Они убежали, да? Они не захотели здесь оставаться, когда услышали, что я кричу?

— Не заставляйте меня отвечать, юный господин.

— Я никогда. Не хотел. Тебе приказывать.

Смотрю на остывший ужин на серебряном подносе. Благородный металл, металл магов, который я так и не успел возненавидеть. Что ж, может, сейчас самое время?

— Отвечай! — широким жестом смахиваю еду со стола. — Говори, Фотрос! Ты считаешь меня другом?

— Юный господин…

— Нет, просто Лиин!

Мой ужин лежит на полу, ужин ученика мага. Даже так его никто не станет есть. Его не отдадут даже собакам, нет, ведь они не достойны. Знал бы хотя бы один из слуг, что я ниже любой бессловесной твари. «А ветер, как пёс, вдруг запрыгнет ему на колени». Как бы я хотел, чтобы однажды ко мне на колени…

Почему. Так. Больно…?

— Если я почувствую ложь, убью тебя колдовским огнём. Отвечай!

Теперь я вижу, что Фотрос смотрит на меня так же, как остальные слуги. Как Тит и Мирель, как солдаты на входе, как служанки в коридорах. Одно и то же лицо, бесконечный, бесконечный ужас и покорность.

— Отвечай! Сейчас же! Это приказ!

— Моя дочь больна, — быстро говорит повар. — Очень серьёзно больна, ни один лекарь не в силах помочь. А маги, ну вы же знаете, юный господин. Помощь колдунов стоит очень, очень дорого. Мне нужны деньги…

— Это всё ради денег?

— Я делал всё, чтобы остаться в замке. Старшие слуги не выгоняли меня только потому, что я любимчик ученика мага. Не ради себя, ради дочери.

— Так ты притворялся? — я слышу тихие шуршащие шаги за дверью, но меня не волнует то, что слуги могут подслушать разговор. — Всё это время притворялся, что тебе нужна моя помощь?

— Повар не смеет перечить ученику мага.

— Но, ты пел песни…

— Это вышло случайно, — его глаза потухли, и Фотрос больше не напоминает гнома. — Я не хотел вас оскорбить. Пощадите меня, умоляю.

— Мы не друзья, да, Фортос? Я так надеялся, я… Ты и правда считаешь, что я могу тебя убить? Ты боишься меня так же, как все!

— Простите меня. Я не смею лгать вам, юный господин.

— Но ты лгал мне все эти годы!

Я бегу прочь, толкнув плечом грузную дверь.

«Третья заповедь: чтобы стать магом, надо забыть в себе человека».

Замолчи, ученик мага Лиин, ведь это неправильно! Все эти законы, написанные в книгах, выжженные в сознании, искусно вплетённые в голову каждого из нас. Так повелел Король, так поступали сотни магов до меня. Я должен, должен забыть в себе человека, но почему в Уставе не сказано, что все вокруг тоже забудут? Что люди станут видеть в тебе чудовище?

Кто такие маги? Кто я такой?

Я такой же, как солдаты города. Преисполнен гнева, но не понимаю, отчего он вскипает в груди, раздирая кожу. Я пытался ненавидеть оборотней или людей, представлял себя с клинком в руке, с шестом, с чем угодно. Но пальцы касались серебряного подноса.

Я думал, что смогу найти друзей, но стал ещё более одиноким. Решился узнать правду, и теперь она медленно убивает меня. Мне нет дела до Охоты, на самом деле я ненавижу этот замок, ненавижу книги и руны.

Глава 18. Логово.

Когда это случилось, Корки спала. Отдыхала после ночной охоты. За зиму она привыкла к такому образу жизни: спать днём, под шум возни выводков и редкие разговоры воинов неподалёку. Охотница забыла, как в потёмках поблёскивает и переливается мягким светом магическая преграда, как успокаивает мерцание печати и лунный свет. Теперь всё было по-другому, темнота будила Корки, а не убаюкивала; дневной свет нагонял сонливость вместо бодрости. Она привыкла вставать, когда солнце садится, ведь группа Йонга выходила в лес именно в такое время. Корки не смела перечить, хотя ей совсем не нравилась тьма и звёзды. Когда-то давно ей нравились сумерки.

Когда-то давно, в мире, где ещё существовала Воспитатель Анла.

Если бы Корки успела её спасти, всё могло бы быть по-другому. Охотница не присоединилась бы к группе молодых элахейров, а всё так же охотилась бы в одиночку. Принимала бы мясо от Гереда, перебиваясь случайно найденными кореньями или орехами. Сегодня она пошла бы в лес с рассветом, и всё утро провела бы на ногах, выслеживая какого-нибудь мелкого зверька.

Но, вместо этого, Корки всю зиму охотилась с группой Йонга. Она не пошла ни третьим номером, ни четвёртым, не стала загонщицей, как хотел бы Геред, отвергла все попытки хоть как-то ей помочь. Охотница предпочитала идти в хвосте группы, опустив голову и не замечая ничего вокруг. Она слепо подчинялась всем приказам Йонга, она последней замечала добычу, но, сорвавшись с места, она легко обгоняла всех. Сначала никто не понимал, зачем ей это нужно. Но, через пару недель, Корки научилась ловить крупных птиц, и мелких зверей. Ловить, но не ранить. Геред смеялся, когда узнал о её плане. Большой Говаэр сделал вид, что не заметил этого. Репутация Корки, и без того скверная, после этой новости стала ещё хуже: за ней навсегда закрепилась слава сухозубой. Но, несмотря на это, охотница стала возвращаться из леса сытой. Позор стаи, она всё-таки приносила мясо.

Поэтому Йонг брал её на охоту, раз за разом. Они выходили с закатом, и проводили вне Логова несколько часов, а иногда и уходили дальше, к горам и пещерным холмам, пропадая на несколько дней. Группа предпочитала охотиться ночью, когда небо напоминало мутную серую воду озера, а луна светила ярко и холодно. Корки была вынуждена подчиняться этому ритму жизни.

Именно поэтому она спала, когда это случилось.

Люди снова пришли в лес. Стая знала, что они вернутся, но никто не думал, что это произойдёт так скоро. В тени под деревьями ещё лежал мокрый весенний снег, а тёплая зимняя шкура элахейров только начала выпадать и на многих висела клочьями. Все признаки говорили о том, что элахейрам можно не смотреть в сторону города, ведь зимой лес жесток, как никогда. Даже Мудрый Шайор, переживший сотню нападений, не мог этого предвидеть. Но всё же, с опушки послышался отчаянный призывный вой, дошедший до Логова только тихим раскатистым эхом. Корки подскочила, мгновенно вынырнув из сна. Поднимались и другие охотники, встревожились Воспитатели, даже Юла перестала язвить и на секунду замолчала. Этот знак слышали все, и все распознали таящуюся в нём опасность. Но ни один элахейр не мог сразу в это поверить.

Мудрый Шайор среагировал первым.

— Это дневные дозоры, сигнал с опушки, — сказал он, смотря через преграду далеко в лес. Тогда Корки показалось, что он видит и элахейров, охраняющих тропы, и людей, решившихся нарушить их покой. Через несколько секунд стая услышала ещё два сигнала от других дозоров.

— Надо сообщить Большому Говаэру, — испуганно прошептала одна из Воспитателей.

Шайор нахмурился, и Корки вспомнила, что вождь далеко, очень далеко отсюда. У Говаэра была своя группа охотников, в поисках добычи они обычно уходили намного южнее Логова. Туда, где люди из других городов вырубают лес и не знают, что такое когти элахейра. Лес там светел и неприветлив, а на тропах расставлены капканы. В тех краях когда-то тоже были Логова, но стаи ушли далеко на север, туда, где сейчас щетинятся острыми выступами неприступные горы. Но это было не важно, эти истории остались в далеком детстве, будто в другом мире. Важно было другое: самые сильные и самые опытные воины во главе с Большим Говаэром сейчас были в нескольких часах пути. Стая осталась без вожака.

— Я сообщу, — неожиданно для всех ответила Юла, и на её лице засветилась привычная злоба. — Я найду способ сказать.

Колдунья выбежала наружу, и Корки застыла в растерянности. Ей, в отличие от большинства элахейров, нужен был приказ старших, чтобы понять, как действовать.

— Сколько нас? — спросил Шайор, выйдя на середину Логова.

В ту же секунду раздались ещё три сигнала опасности, и Корки поняла: сколько бы ни было элахейров, сейчас людей больше. Намного больше, чем когда-либо.

— Они по всей опушке, — охнул кто-то и по стенам пещеры пополз тревожный шепоток.

— Раньше, чем в прошлом году…

— А вождь на охоте.

— Все дозоры зовут на помощь, слышите?

— Чей это голос?

Где-то сзади Корки начинали плакать щенки. Выросшие в этих условиях, они всё равно не могли привыкнуть к тому, что лес, их дом, не может всегда быть безопасным.

Тогда Мудрый Шайор вздохнул. Поднял голову, поправил бороду на груди. Одним цепким взглядом заставил выводки успокоиться и спросил ещё раз, не повышая голоса:

— Сколько нас?

Он говорил ещё тише, чем обычно, но его услышали все, включая щенков.

Стая замолчала. Собралась с мыслями.

— Групп шесть, — ответил один из опытных воинов. — Если считать тех, кто сейчас в лесу, но мог услышать зов.

— Значит, шесть групп и шесть сигналов? — колдун приподнял уголки губ и никто не мог понять, печалится он или улыбается. — Хорошо…

Преграда засияла ярче прежнего, и Корки увидела, как в Логово заходят ещё два Воспитателя с выводками. Те, кто находился в нескольких минутах от укрытия, поспешили вернуться под защиту острых стен и надёжной тени. Щенки облегчённо выдохнули, оказавшись под знакомыми с детства сводами камня. Охотница оглядела пространство вокруг: почти все выводки были здесь.

С ними вернулась и Юла, сказала пару слов Мудрому Шайору и уселась возле печати, там, где всегда сидели маги, стоило людям зайти в лес. Корки задумалась, почему колдун не помогает ученице скрывать Логово, но сразу поняла: сегодня он и маг и вождь. Он нужен стае, а значит, Юле придётся справляться одной.

Практически одновременно с нескольких сторон донеслись три боевых клича элахейров. Те воины, что были ближе к опушке, вступили в бой, не дожидаясь приказа.

— Йонг, собирайте выводки, — спокойно произнёс Шайор, и молодой охотник сжал кулаки, но не стал возражать. Корки тоже хотела что-то сказать. Хотела, но слова застряли в горле.

Они перекинулись в звериное тело, почти одновременно, вся группа. На этот раз собирать щенков было легче: из-за холода Воспитатели не уводили их далеко от Логова. Корки нашла всего двоих, в то время как Йонг с воинами побежали к Сердцу леса, чтобы сопроводить оттуда целый выводок. Прошло не больше получаса, прежде чем с опушки донеслись ещё два сигнала: воины добрались до людей и извещали об этом стаю. Пять людских групп находились под наблюдением элахейров, оставалась одна, самая дальняя. Главное – не дать им добраться до Логова. Защитить стаю любой ценой.

Корки забежала внутрь пещеры, неся на спине потерявшегося щенка. Отдала его Воспитателю, и шумно выдохнула, обнажая клыки. Встретилась взглядом с Шайором и вопросительно посмотрела ему в глаза.

— Все здесь? — спросил маг у Воспитателей, и те стали по третьему разу пересчитывать выводки. Щенки забились в самые дальние углы Логова и не хотели вылезать. Но, на удивление, никто не плакал, даже самые младшие.

Корки смотрела на них, не расслабляясь ни на секунду. Она сжалась и напрягла лапы, готовая в любой момент выпрыгнуть наружу. Но, к счастью, Воспитатели молчали.

— Ты справилась, хрупкое дитя, — Мудрый Шайор снова посмотрел в сторону охотницы, и та на секунду закрыла глаза. — Останься. Йонг приведёт остальных.

Корки послушалась. Через минуту они услышали ещё один сигнал от воинов: шестой, последний. Теперь все люди под наблюдением стаи. Им не найти Логово. Никогда не найти.

Вместе с магами, выводками и совсем молодыми, пятнадцатилетними охотниками, Корки просидела в Логове ещё какое-то время. Ей казалось, что день давно закончился, но солнце всё ещё светило в отверстия на потолке и совсем не думало прятаться за линию горизонта. Иногда охотница думала, что прошло всего несколько минут. Иногда – несколько часов. Но вскоре она увидела знакомое мерцание преграды: так магия реагировала на входящих элахейров. В Логово заходили щенки: напуганные и уставшие, но целые. Последним зашла их Воспитатель, а за ней – Йонг с группой. Они всегда возвращались с видом победителей, но сейчас выглядели по-другому. Среди элахейров был и Геред, но Корки не стала искать его взглядом, а наоборот, отвернулась, избегая. Вместо того, кто когда-то был другом, охотница посмотрела на Юлу. Казалось, что колдунье очень, очень тяжело.

Йонг рвался в бой, как обычно, но Мудрый Шайор сказал «Защищайте Логово». Сказал тихо, и совсем не повелительным тоном, но его слова совсем не требовали обсуждения. Колдун был из тех, кто внушает уважение, не требуя его. И группа послушалась так, как всегда слушалась Большого Говаэра. Корки даже не стала подниматься, она знала, что молодых элахейров не пустят в бой. Охотница позволила себе расслабиться на секунду. Закрыла глаза.

В пещере было очень тихо, несмотря на то, что сейчас внутри находилась почти вся «слабая» часть стаи. Воины были там, в лесу. Но воины были и здесь, за преградой.

— Ср-ражение! — прорычал Геред.

Йонг помотал головой, не обнажая клыков. Корки находилась в облике зверя и могла слышать их мысленный разговор. Это было похоже на борьбу ветра и скалы: Геред рвался в бой, в эту секунду он яростно ненавидел людей. Он думал о том, что Большой Говаэр, будь он здесь, обязательно выпустил бы молодых элахейров в бой. Геред был воином. Ему надоело быть мальчишкой.

Йонг тоже был воином, но его гнев давно остыл, не потеряв силы. Он был готов помочь старшим, и Корки чувствовала это напряжение всей шкурой. Его ненависть не была слабее, даже наоборот. И при этом Йонг сохранял обычное спокойствие, хоть его взгляд и был ледяным, в отличие от тёплого огня в глазах мага.

— Ср-ражение! — повторил Геред, упрямясь, и Корки поняла, что он произносит это слово вслух, стараясь переубедить вовсе не Йонга, который и так его слышит, а Мудрого Шайора.

Колдун тоже это понял. Перевёл взгляд на двух спорящих воинов и сказал так, чтобы слышали только они:

— Вы нужны стае здесь. Даже ты, Геред.

— Ср-ражение!

— Главный бой не всегда проходит там, где льётся кровь. Иногда самая важная схватка – за возможность сделать правильный выбор. Если воинам понадобится помощь, они призовут вас.

Охотники разошлись по разным сторонам пещеры: тени, растворяющиеся в сумраке. Шайор обвёл взглядом Логово, но его глаза скользнули по стенам, не задерживаясь ни на чём. Корки показалось, что маг не ищет ничего и никого конкретного; его внимание было рассеяно, как ветер, играющий с сухими ветками. Словно отвечая на безмолвный вопрос, Юла открыла глаза и замерла в этом положении на несколько секунд. Её беспокойства никто не заметил.

Тогда колдунья поднялась с места, её движения были плавными и осторожными, как у хищника, крадущегося к добыче. Она отошла от печати, всё так же не отрывая взгляда от чего-то, не видимого остальным. В её глазах читалась смесь ненависти и тревоги, пока она пробиралась через других элахейров, вымеряя каждый шаг, будто шла на ощупь по незнакомой местности. Шайор наконец увидел свою ученицу и двинулся ей навстречу. Юла почти упёрлась в мага руками и сжала плечи.

Затем она слегка наклонилась к Шайору и прошептала что-то ему на ухо, её голос был тихим, но полным напряжения. Корки не могла понять, хочет ли Юла скрыть что-то от стаи или же боится громким звуком нарушить хрупкий баланс собственной магии.

Йонг, сидевший рядом, встрепенулся, будто что-то услышал за пределами их восприятия. Следом подскочил Геред, его реакция была мгновенной – он реагировал не на слова колдуньи, но на напряжение предводителя. Один за одним поднялась вся группа, их лица отражали недоумение и ожидание. Корки тоже встала, хоть и не понимала в чём дело, но внутренний инстинкт подсказывал ей: что-то важное вот-вот произойдёт.

— Ещё с десяток людей, — пояснил Шайор. — Дозоры не заметили. А Юла чувствует их.

Йонг приглушённо зарычал, и шерсть на спине Корки встала дыбом.

— Сможешь указать воинам, где прячется человеческая группа?

— Нет, — прошептала Юла, всё так же не закрывая глаз. Со стороны создавалось впечатление, будто колдунья не видела ни Логова, ни Мудрого Шайора. — я знаю только, что рядом с ними нет элахейров. Они спокойны, словно у себя дома. Я бы убила их отсюда, если бы смогла.

— Эти люди только зашли в лес? Или уже двигаются вглубь?

— Не знаю! Не могу же я залезть в их хрупкие головы, — огрызнулась Юла, и на секунду стала похожа на прежнюю язвительную задиру. Её взгляд прояснился только на миг, и тут же утонул в туманной отрешённости магического заклятия.

— Сможешь сообщить об этом стае?

— Всем сразу? — со стороны казалось, что колдунья издевается.

— Нет, только предводителям.

Юла замолчала. Пару минут в Логове ничего не происходило, Йонг всё так же глухо рычал, готовый в любой момент выбежать на помощь воинам, а Корки переводила взгляд с него на колдунью и ждала, что будет. Где-то на периферии её зрения маячил Геред. Он старался оставаться внешне спокойным, но не мог сдержать страха и ярости, спутавшихся в один неразделимый клубок эмоций. Выражение лица Юлы сперва оставалось неизменным, но потом колдунья скривилась, встряхнула головой и посмотрела в глаза Шайора.

— Они не слышат меня, — в её голосе звучало презрение. — Они не хотят меня слышать. Сражение им важнее.

— Ср-ражение! — выкрикнул Геред, и Йонг обернулся на него, не переставая рычать.

— Замолчите оба, или я заставлю вас замолчать! — зашипела Юла. — Щенкам не давали право голоса, Мудрый Шайор разговаривает со мной. Грейте шкуру на весеннем солнышке и защищайте и без того защищённое Логово.

На удивление, Йонг ничего ей не ответил.

— Попробуй ещё раз, — начал говорить маг, но ученица его перебила:

— Это всё бесполезно! У воинов своих проблем хватает. Людей слишком много, мы не сможем задержать всех. Даже если…

— Если твоя воля будет сильнее ветра, а слова - громче предсмертных криков, — прошептал Мудрый Шайор, но Корки услышала его так хорошо, будто эта речь предназначалась ей.

— Мы должны ждать Говаэра! Вся стая сражается, кроме магов и щенков.

— На это нет времени, — маг слегка наклонил голову, и его взгляд вмиг обрёл ту же отрешённость, что раньше была у Юлы. — Тебе придётся идти на помощь воинам.

— Мне? Ещё чего? А колдовать будет сухозубая?

— Я справлюсь, у меня хватит сил, — Шайор не обращал внимания на слова ученицы. — Выследи людей, заставь их бежать прочь из леса. Группа Йонга пойдёт с тобой.

— Эти щенки?! Лучше я пойду сама.

— Ср-ражение!

— Не клацай зубами так громко, а то вся стая увидит твои молочные клыки.

На этот раз Йонг не стал бездействовать. Сначала он подскочил к Гереду, одним резким жестом заставив того замолчать. Потом с вызовом посмотрел в глаза Юлы. Колдунья фыркнула и отвернулась.

— Это приказ? — спросила она у Шайора.

— Иди, дитя, — ответил маг, даже не повернувшись в её сторону. — Делайте, что должны.

Это была реплика Большого Говаэра, и вся группа прыгнула в сторону выхода, как по команде. Корки замешкалась, но быстро догнала остальных. Они ждали не больше минуты, но всех так тяготило это ожидание, что дыхание сбилось, и мышцы начали гудеть. Наконец, из-за преграды вышел зверь, в коем не сразу можно было узнать Юлу. В теле волка колдунья была мелковата и неуклюжа, переступала с ноги на ногу так, как будто давно не меняла облик. Корки задумалась, а сможет ли ученица мага колдовать, будучи зверем? Сможет ли найти группу людей в огромном лесу?

На эти вопросы времени не оставалось.

Юла прыгнула и побежала по тропе на запад. Группа последовала за ней. Корки была последней в ряду и не знала, кто выбирает направление: Йонг или колдунья. Не знала, кто занял позицию предводителя, кто бежит первым, а кому приходится довольствоваться вторым номером. Но, тут же поняла, что не так уж и хочет это знать. Иногда охотнице удавалось поймать обрывок мысли Гереда или Юлы. Первый был поглощён азартом и ненавистью, хотел бежать быстрее, и совсем не собирался экономить силы. Колдунья же старалась мысленно передать весть о седьмой группе людей остальным воинам, а в перерывах между безрезультатными попытками сетовала на то, что теперь работает в одной команде с сухозубой. Это оскорбляло высокий статус Юлы, пусть группа Йонга и была выделена только как её сопровождение.

Такие мысли предназначались специально для Корки, для позора стаи, и охотница знала это. Но предпочла временно забыть о распрях. Сейчас её волновало совершенно другое.

«Люди снова нападают», — думала она, в сердце её закрадывалось уже ставшее привычным ощущение безысходности. — «Они приносят в лес горе и смерть. Если они действительно чудовища, должна ли я мстить за Воспитателя Анлу? Что будет, если сегодня я пролью кровь и стану воином?» Эта мысль не давала покоя, терзала её душу, словно грубый коготь, вонзившийся в плоть. Осознание реальности происходящего, и запах опасности, принесённый из города, притупили ярость и жажду мести. Корки не понимала, что будет, если она убьёт человека. Станет ли она воином, защитником Логова, как того хотела бы Анла, или наоборот, предаст её? Ведь именно Воспитатель отпустила человеческого мальчика десять лет назад. Именно этот случай сделал Корки такой, какая она есть. Слабой. Позором стаи.

Так что же будет правильнее?

Она задавала себе этот вопрос раз за разом, надеясь, что группа не слышит её внутренних терзаний, не чувствует того гнетущего бремени, которое давило на её плечи.

Элахейры двигались бесшумно, словно тени, скользящие между деревьями, каждое их движение было отточено до совершенства. Корки привыкла полагаться на предводителя, его уверенность и силу, и даже не пыталась понять, в какой части леса они находятся. Не важно, какое расстояние придётся преодолеть. Просто бежать. Просто вперёд. Размеренный темп немного успокоил Корки, он напомнил ей охоту – ту первобытную, инстинктивную погоню, когда ты становишься частью природы и забываешь о страхах.

Но в глубине души она знала: сейчас всё иначе. Она чувствовала, как нарастает напряжение. Каждый шорох листвы, каждый треск ветки под ногами казался ей предвестником беды. И всё же, она не знала, как поступит.

Человек слабее волка. Всегда был. Но в бою элахейры разбегались в разные стороны, прятались в тени, старались напасть сзади, рассекали воздух когтями и тут же отпрыгивали. Люди действовали по-другому, наоборот. Они сбивались в кучу, так, что нельзя было проскочить мимо одного из них, не попав в поле зрения другого. Человеческие когти складывались в ряд, становились похожи ни то на шипастый куст, ни то на волчью лапу. Звери хотели разбить этот строй. Люди – зажать элахейров в тиски, отобрав возможность для манёвра. Поэтому человеческая группа была опаснее группы Йонга. Это был изначально неравный бой.

И всё-таки воины бежали вперёд. Ведомые Юлой, они двигались навстречу опасности, чтобы защитить Логово, помочь стае. Задержать врага до тех пор, пока на помощь не придёт Большой Говаэр.

До его возвращения оставалось несколько часов.

Когда элахейры наткнулись на людей, выяснилось, что группу вёл всё-таки Йонг. Он первый заметил врага, скомандовал «вперёд». Корки слышала, как заскрипела зубами Юла, как шумно выдохнула Пирен. Зарычал Геред, намного громче, чем до этого в Логове. Охотница сама увидела людей. Прыгнула вперёд, с тем холодным расчётом, чтобы приземлиться на человека. Сбить его с ног. Расстроить ряд.

Люди шли по лесу тихо, но элахейры были ещё тише, поэтому из-за деревьев они появились внезапно. Враг не успел среагировать, не успел поднять длинный человеческий коготь и направить его в сторону зверя. Глаза человека наполнились слепым страхом, когда он понял, куда прыгнул этот волк.

И Корки, наткнувшись на этот безумный взгляд, извернулась в воздухе. Ещё не коснувшись земли, толкнула человека лапой, сорвав наплечник. Он потерял равновесие, хотел ударить Корки, но промахнулся.

Одновременно с ней опустились на землю ещё семь элахейров. Людей было больше. Но двое из них уже лежали на земле.

Корки услышала свист воздуха где-то сзади, и оттолкнувшись лишь кончиками пальцев, метнулась в сторону. Зубами схватила оружие одного из упавших людей и, отпрыгнула назад, за спины своих. Длинный человеческий коготь с глухим звоном ударился о камни в нескольких шагах от гущи сражения. Запахло кровью, взревел раненый зверь. Корки зарычала так грозно и громко, как только умела.

Вырвалась вперёд, чудом увернувшись от удара человека. Почти врезалась в дерево, но зацепилась когтями за крону и сохранила равновесие. Её внимание привлекла низко растущая ветка, достаточно крепкая, чтобы выдержать вес волка. Корки отскочила, прыгнула вверх, пролетев над человеком. Оттолкнулась от дерева уже знакомым жестом и приземлилась за спиной врага – такого он точно не ожидал. Охотница толкнула человека в спину, стараясь когтями не задеть мягкую тёплую кожу.

Чутким ухом уловив сдержанный рык Юлы, Корки развернулась и побежала в сторону звука. Человек, стоящий справа, махнул мечом и срезал клок шерсти на её голове. Охотница не смогла сбить его с ног, но спряталась в тени, за хвойными лапами сосен. Когда враг попытался её преследовать, из укрытия выскочили сразу два элахейра.

Корки побежала дальше. Два человека теснили Юлу, которой оставалось только рычать и отступать к оврагу. Почему-то колдунья не использовала магию, и враги уже торжествовали победу, ещё бы, вдвоём на молодого элахейра. Корки с разбегу прыгнула на одного из них, не сбила с ног, а встретилась с маленьким, но довольно крепким щитом. Человек оттолкнул её, отвлёкся, и Юла набросилась сзади, стараясь впиться когтями в спину, а клыками достать до горла. Охотница повернулась лицом ко второму и зарычала, медленно приближаясь. Он шаг за шагом отступал, посматривая на раненого товарища и держа наготове длинный коготь. Человек исчез в рядах своих через несколько секунд. Строй сомкнулся и люди покинули это место, ушли по направлению к опушке.

Корки и не думала нападать.

Она прислушалась: вокруг было относительно тихо, если не считать рыка элахейров и хрипов раненых. Когти не скрипели о сталь, а это значило, что бой окончен. Люди отступили. Внезапность обеспечила группе Йонга победу.

Только тогда Корки позволила себе оглядеться: Юла была рядом, с её когтей и клочьев зимней шкуры на лапах капала горячая кровь. Рядом лежал человек, мёртвый человек с разодранной шеей. Охотница отвернулась, чтобы не видеть этого.

Колдунья едва стояла на ногах. Тряслась то ли от страха, то ли от напряжения. На её клыках не было и оттенка красного.

— «Ты теперь воин», — мысленно передала Корки, скорее машинально, чем стараясь подбодрить Юлу. Но в ответ услышала нечто неожиданное:

— «Теперь я могу тебя понять, сухозубая. Я не знала… Не думала, что убивать так…»

Охотница не дослушала. Подбежала ближе к Йонгу, наткнулась на его яростный, наполненный болью взгляд. Предводитель был ранен и сильно хромал на левую заднюю лапу. Он скалил клыки, смотрел в сторону убегающих людей, но не отдавал приказа преследовать их. Знал, что группа молодых воинов не справится с этим заданием.

Когда Йонг повернул голову в сторону Корки, охотница увидела, что у него недостаёт одного уха, а кровь с головы стекает на правый глаз, мешая видеть и мыслить трезво.

— «Мы отпустим людей?» — услышали они вопрос Гереда.

— «Не догонять. Вернуться в Логово»

Это был приказ. Даже Юла не сказала ничего против.

Геред тоже не спорил. Он подошёл сзади, разъярённо выдохнул и облизнул рассечённую губу. Корки посмотрела на друга и ужаснулась – его благородная тёмная шерсть теперь казалась чёрно-багровой.

— «Да не моя, не моя это кровь», — ухмыльнулся он, торжествуя победу то ли над человеческой группой, то ли над своенравной охотницей. — «Не ранена?»

Она бегло осмотрела собственное тело, сверяя вид с ощущениями. Если не считать нескольких царапин, Корки была полностью цела.

— «Убила человека?» — спросил Йонг, и охотница не стала отвечать. Предводитель группы, он прекрасно знал о её слабости. Своим вопросом он не хотел обидеть или оскорбить Корки, скорее выражал слабую, почти невесомую надежду. И, не дождавшись ответа, отвернулся, обращаясь к остальным, — «Все живы?»

Охотница вздрогнула и заставила себя посмотреть на землю.

У неё закружилась голова, нельзя было сказать наверняка, то ли от обилия смешивающихся, но не сочетающихся запахов леса и города, то ли от буро-красного цвета, разбросанного повсюду. Даже поздней осенью, когда яркие листья начинают чернеть под напором дождей и холодов, не удаётся увидеть что-то настолько отталкивающе багряное.

Кровь и грязь. Следы человеческих ног и длинные глубокие рытвины от лап. Два металлических когтя, и рядом – бездыханное тело, упавшее на землю в совершенно неестественной позе. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что ему уже ничто не поможет.

Алый след под деревом справа, но поблизости никого нет – наверное, люди успели забрать раненого. Остаётся надеяться, что он выживет. Или нет, надеяться, что враг погибнет от глубоких ран, а возможно, и от укуса.

Корки не знала, как правильнее.

Йонг оступился, но устоял на трёх лапах. Откуда-то сзади подбежала бледная, молчаливо-потерянная Юла и постаралась вылечить рану. Охотница впервые видела, чтобы ученица мага без приказа использовала дар чтобы кому-то помочь, а не унизить. Предводитель закрыл глаза и глухо зарычал. Так, будто бы колдовство приносило ему большие страдания, чем рана.

Корки отвела взгляд от Юлы и поняла, что до этого смотрела только на тела людей. Повела носом в сторону, пытаясь глазами найти всех элахейров.

Раз, два…

Группа зализывала раны, поднималась на ноги, оставляя в покое людей, и мёртвых и живых. Выходила из-за кустов, переглядываясь, собираясь у одной точки – возле Йонга. Кровь из лап, клочья зимней шерсти. Ужасный запах смерти и боли.

Три, четыре…

Кто-то хрипел неподалёку, и Юла сразу помчалась туда, то ли стремясь облегчить боль, то ли желая посмеяться над слабаком. Через три секунды в воздухе снова появился едкий привкус её магии. Сдавленные стоны прекратились, вместо них Корки услышала частое прерывистое дыхание. Уловила мысль колдуньи о том, что «этот воин будет жить».

Йонг открыл глаза. Попытался наступить на раненую лапу. Поморщился. И решил пока на неё не опираться. Видимо, магия Юлы была недостаточно сильной, чтобы исцелять с той же скоростью, с какой это делал Шайор.

Пять…

Корки шестая.

— «Где Пирен?» — спросила она, обращаясь ко всей группе сразу.

Юла зарычала, но в этом жесте охотница уловила скорее отчаяние и боль, чем ярость.

— «Мертва», — ответил Геред, опередив Йонга.

— «Ей надо помочь!» — Корки прыгнула в сторону, но уже не видела дороги. Перед глазами всё слилось в единое буро-красное марево. — «Её надо спасти!»

— «Но…»

— «Я должна!»

Йонг приподнял верхнюю губу, случайно показав розовые от крови клыки.

— «Нет», — приказал он.

Корки остановилась.

— «Возвращаемся в Логово. Заберём её. Потом. Она стала частью леса»

Больше о Пирен группа не говорила.

Людские крики ещё слышались вдалеке, когда элахейры развернулись и пошли назад. Они двигались медленно, никто не смел обогнать Йонга, которому приходилось опираться только на три лапы. Заметно ослабевшая Юла шла следом, вливая магическую силу, но не в предводителя, а в другого, тяжелораненого. Этот воин перекинулся в человеческое тело и теперь ехал на спине Гереда. Перед группой стояла сложная задача – добраться до Логова как можно быстрее и надеяться на помощь Мудрого Шайора. При этом нужно было всеми возможными способами избегать встречи с людьми. Из шести молодых элахейров только трое могли сражаться.

Двое, если не считать сухозубую Корки. Ещё одного столкновения они не переживут.

Группа делала огромный крюк, рискуя жизнью раненого. Воины спешили, но сворачивали с тропы тут же, как только чувствовали городской смрад или слышали отдалённые крики. Юла хотела подать сигнал, позвать на помощь, но её мысленных просьб никто не слышал. Геред хотел завыть, но Йонг запретил издавать хоть сколько-нибудь громкий звук. Вместо стаи он мог привлечь людей.

Корки думала о Пирен, которая уже не вернётся в Логово. Уже второй раз охотнице приходилось оставлять мёртвого на поле боя, не имея возможности ни спасти, ни хотя бы забрать тело. Перед глазами стояла отрубленная голова Воспитателя Анлы, и Корки думала о том, что её глаза, как и глаза Пирен, больше никогда не увидят лес и Логово, не будут светиться в темноте маленькими искрами. Огонь в них потух так же стремительно, как догорает закат. Снова смерть вокруг. И всё летит в бездну, а ветер режет пальцы.

Маленькая слабая Корки, она ничего не сможет изменить.

Элахейры успокоились, только когда вошли в чащу леса. Полумрак давал им иллюзию безопасности, а места, знакомые с детства, навевали приятные воспоминания. К тому же, Юла почувствовала, что здесь уже действует заклинание Шайора, а это значило, что людям не найти дорог

— «Мы под защитой стаи», — подумала колдунья, и вся группа услышала её мысли.

Элахейры не ускорили шаг, наоборот, замедлились. Солнце уже зашло за далёкие жестокие горы, и глаза воинов то и дело отблёскивали в тени. Они подумали, что можно больше не опасаться людей, что вместе с днём закончились и битвы. Человеческие группы всегда уходили из леса, они боялись темноты и того, что в ней скрывается. Любой щенок знал это с молочных клыков.

Поэтому Йонг остановился, опустил на землю раненую лапу, только касаясь грязи, но не опираясь на неё; и протяжно завыл.

Это был сигнал стае. На него должны были ответить. Прислать помощь, отнести тяжелораненого под защиту преграды, или дать новый приказ, уведомить о местоположении людей.

Но вместо этого Корки услышала ответный зов.

Это был не просто короткий сигнал – отчаянный крик, в котором слились ненависть, яростный приказ и мольба. Звук донёсся не только до группы Йонга, казалось, его услышал весь лес, от опушки до подножья гор. Зов услышали все группы, все предводители до единого, и никто не имел права ослушаться. Стая узнала голос Большого Говаэра.

И следом, будто подражая и передразнивая, раздался ещё один сигнал, протяжный и гулкий, но чужой. От него веяло смертью и городом, те два горьких привкуса которые Корки не умела различать. Это был не вой элахейра, но рёв чудовища. Здесь, в чаще. Совсем рядом.

— «Логово! Люди нашли его», — подумал Йонг, и тут же пожалел, что не может бежать.

Окинул взглядом группу, подолгу задерживаясь на тех, кто ещё может сражаться. Сказал лишь:

— «Защищайте выводки»

И воины сорвались с места.

Глава 19. Город.

Когда шатающийся, полностью раздавленный Арон пришёл к капитану Роангу, юноша, естественно, не думал, что Охоту назначат на следующий же день. Нет, солдатам необходимо время, чтобы разработать план действий, подождать хорошей погоды, собрать отряды и выйти из города. Для этого нужно личное разрешение Господина Мага, в конце концов, для этого нужны маленькие колдовские пластины, которые позволят согреться на опушке. Да и сам Арон в тот день выглядел не очень: с рассечённой губой, обмороженной щекой и синяками по всему телу. Солдатам нужно время, чтобы объявить решающую Охоту, это знает даже ребёнок. Всего несколько дней судорожного ожидания, чтобы потом Роанг созвал весь Урбус на площади и произнёс свою уверенную, не лишённую эмоций речь. Мужчины выйдут через западные ворота, унося за стену все клинки, кроме тех, что висят на стенах. Арон знал, что это произойдёт нескоро.

Но не думал, что Охоту отложат до весны.

Первую неделю «тот самый» отлёживался дома, в комнате, из которой уже успели убрать маленькую кровать Улины. Он заново учился видеть сны, забывать реальность хотя бы ненадолго. Привыкал к солнечному свету за окном, к вкусу мяса и овощей, весу собственного тела, охотничьего костюма и отцовского клинка. Потом Арону пришлось вспоминать, каково это – разговаривать с матерью, помогать ей с шитьём и затачивать большие кройчие ножницы. Он даже сам поставил заплатки на штанах, и они стали выглядеть точь-в-точь, как десять лет назад.

А как только вновь почувствовал силу в руках – вернулся к тренировкам в казармах. Ещё раз сказал капитану Роангу о том, что вспомнил дорогу к пещере, и теперь капитан был вынужден ему поверить.

Новость быстро дошла до Главы Города, но именно Маг приказал не заходить в Равест до весны. Он всё ещё ждал какого-то гонца с гор, но Роанг так мало говорил об этом, что Арон решил не задавать вопросов. По городу поползли шершавые шепчущие слухи, через несколько часов превратившиеся в набат. Надежда, горевшая в солдатах, вспыхнула с новой силой. В «того самого» всё ещё верили, хоть и гораздо слабее, чем до его первой Охоты. Раньше его история была красивой легендой Урбуса, сейчас стала суровой реальностью и потому потеряла былую масштабность. Но, когда о нападении на пещеру заговорил Господин Маг, пусть и устами капитана Роанга, солдаты воспряли духом.

Почему-то никому не пришло в голову, что Арон может соврать.

Неделя шла за неделей, клинок стал частью личности юноши, он засыпал и просыпался с мыслью о мести, все его разговоры были об Охоте и чудовищах, преимущественно о том, чтобы убить их как можно скорее. Через какое-то время Арон начал верить в собственную ложь так же, как в неё верил весь Урбус. Легче считать правдой предсказание Мага, чем детские воспоминания о том, что оборотни могли кого-то пожалеть, а тем более отпустить. После смерти Улины подобное казалось самой нелепой и самой жестокой солдатской байкой на свете.

Остальное – как-то забылось.

За зиму Арон многому научился. Стал быстрее и выносливее, мог сутки провести на ногах, не потеряв ни стойкости тела, ни ясности разума. Он читал карту Равеста, слышал малейший шорох, шагал неслышно, как зверь на мягких лапах. Теперь юноша мог даже видеть в темноте, не так хорошо, как Нейон, но не хуже многих. Роанг лично тренировал Арона. Делал из вчерашнего мальчишки идеального солдата, защитника Урбуса, героя для Королевства. Вся будущая Охота предназначалась для «того самого». В Равест зайдут почти все мужчины города, только для того, чтобы отвлечь зверей от главного отряда, того самого, что будет искать пещеру.

План не был идеальным. Но против животных никто не собирался воевать всерьёз.

Именно поэтому, как только снег начал таять, а серое зимнее небо – возвращать себе яркие голубые краски, солдаты напились, предвкушая победу. Господин Маг не сразу отдал приказ, ведь зима могла вернуться. В воздухе ещё пахло морозом, а мостовая за ночь покрылась мокрой ледяной коркой. Но клинки уже были заточены, а сухари положены в сумку. Урбус не принимал полумер. Город гудел, город жаждал крови чудовищ. Капитан Роанг поддержал солдат, и Охоту назначили на следующий вечер.

Все эти события проносятся так быстро, что Арон не успевает их осознать. Именно поэтому он ворочается в кровати, сжимает веки, считает овец, но уснуть не может. В голове крутятся все те мысли, что не успевали появляться на тренировках, в кабаке, в разговорах с товарищами. Арон прокручивает раз за разом череду собственных поступков, начиная со смерти Улины. Его не волнует ни Праздник Охоты, ни ссора с Нейоном, тем более, что друг очень быстро забыл обиду. Для Арона нет ничего важнее мести, и сейчас он думает только об этом.

Солдаты покидают Урбус с первой звездой. Проходят по улицам, разрезая вечернюю тишину задорным азартным гулом. Каждый, кто выглядывает из окон, провожая родного человека, не может не заметить, что к воротам идёт очень много охотников. Больше, чем когда-либо.

Восемь отрядов. Целый город, в полном составе. Кроме Арона никто не сомневается в победе.

Выйдя за ворота, юноша непроизвольно оборачивается. Почему-то он думает, что больше не вернётся домой, и потому имеет право посмотреть на Урбус в последний раз.

— Так ты говоришь, что не видел в своём чёртовом сне, выживу я или нет? — спрашивает Арон у Нейона, шагающего рядом.

— Что? Нет, не видел. Я тебя вообще не видел, ни до, ни после. Только рядом с пещерой.

— Я убью их всех?

— Не знаю, Арон, — друг не отворачивается, но и не смотрит в глаза, и поэтому у обоих остаются сомнения в правдивости этих слов.

— Значит, убью. По-другому никак, либо мы, либо чудовища. Я должен отомстить за Улину.

— И помочь Урнеандринг.

— Кто такой Урнеандринг?

Если бы он обернулся назад, то увидел бы, как Нейон опускает глаза и печально-сердито качает головой.

— Стыдно не знать. Так называется наше Королевство.

— Тоже мне, — хмурясь, отвечает юноша, — Плевал я на Королевство.

— Что? Нет, Арон, — Нейон улыбается другу так, как когда-то улыбался Улине. — Мы солдаты. Мы защищаем наши семьи, очищаем земли от оборотней.

— Это разные вещи.

Нейон качает головой и выдыхает, то ли обречённо, то ли облегчённо. Юноша начинает думать, что на него так действует лес, вместо страха внушая легкость. Наверное, в своих снах друг чаще оказывается в Равесте, чем в Урбусе. Может, именно в лесу он чувствует себя на своём месте. Может потому ему уютнее в омуте грёз и размышлений. Бурые кроны деревьев и горящие глаза чудовищ меньше всего похожи на жестокую реальность, и больше всего – на выдумку мечтателя. На вещие сновидения и предсказания Господина Мага.

— Тебе стоило бы поменьше смотреть на город. Это плохая примета, ты же знаешь.

— Ты веришь приметам так же, как вещим снам, да?

— Что? — спокойное выражение лица Нейона сменятся привычной растерянностью.

— И солдатским байкам. И словам магов. Хотя ещё недавно говорил мне прямо противоположное.

— Я себе верю, — друг отвечает просто, и возвращает себе глуповато-беззаботный вид. — Что вижу, в том никогда не сомневаюсь.

— Так-то всё у тебя просто, — фыркает Арон и ускоряет шаг. Он хочет быть поближе к Роангу, чтобы ещё раз взглянуть на карту Равеста и постараться вспомнить хоть что-то.

— А ты, — Нейон догоняет друга через несколько минут и продолжает разговор так, будто и вовсе не было паузы. — Ты приметам не веришь. И в байки про «того самого» тоже не веришь?

— Они лживы. Я не совершал подвига, как бы там ни было. Этой историей я обманул Урбус.

— Что? Нет, тогда ты обманул себя. А весь город ты обманываешь только сейчас.

— Это ещё почему?

— Неужели ты и правда вспомнил дорогу к пещере?

— А может и вспомнил — Арон говорит слишком громко для приватного разговора. — И я тоже верю себе.

С передних радов начинают оборачиваться солдаты. Они ободряюще кивают, и юноша улыбается им, улыбается искренне. Нейон ничего не говорит. Ни сейчас, ни потом, до самого конца дня.

На этот раз он насушил себе сухарей.

Колдовской огонь в этот раз горит как-то тускловато. Раньше он хотя бы грел, сейчас скорее создаёт видимость тепла. Почти как зимнее солнце, вот только зима уже уходит, скорее признав поражение, чем уступая место, такая уж погода в Северном Пределе. Днём можно даже выйти из тени и подставить бледную кожу светлым весенним лучам. Вот только ветер до сих пор коварен и обманчив, как будто всё ещё ждёт возможности закружить снег и замести глубокие человеческие следы на опушке Равеста. Ночью – и того холоднее, поэтому Арон кутается в тёплый солдатский плащ и на удивление быстро засыпает, сидя у костра по правую руку от капитана Роанга.

Солдаты выходят на тропу в предрассветные часы, когда мир вокруг них окутан тишиной и таинственным полумраком. Отряды покидают опушку по очереди, рассредоточиваясь вдоль леса на расстоянии взгляда. Восемь раз по десять охотников, столько же клинков, столько же пар глаз, в которых кипит ненависть. Восемь раз по десять бесстрашных сердец – почти весь Урбус. И главная задача семи отрядов – убить как можно больше чудовищ.

Одного – добраться до пещеры.

Охотники заходят в лес раньше центрального отряда. Нейон тоже уходит, посмотрев на друга как-то странно, без толики обычной мечтательности и поддержки. Через какое-то время вдалеке раздаётся несколько странных звуков, в коих люди сразу узнают вой оборотня. Тогда Роанг даёт команду выдвигаться. Всё будет как раньше, но на этот раз юноша идёт первым.

Арон ступает на землю Равеста, в составе центрального отряда под командованием Роанга.

Лес ранней весной вовсе не кажется живым. Деревья высокие и мощные, но их стволы облеплены сырым серым мхом, а на ветках ещё не распустились первые светло-зелёные листики. Под ногами хрустит последний мокрый снег, а в воздухе слышен шорох пробуждающейся природы. Арон пытается сосредоточиться на окружающем его мире, вспомнить хоть что-то, но его мысли постоянно возвращаются к тому, что может произойти.

Точнее к тому, чего может и не произойти.

— Сынок, ты уверен, что знаешь, куда идёшь? — спрашивает Роанг из-за спины. Его голос подбадривает всех солдат вокруг.

— Уверен, — отвечает Арон с легкой улыбкой. — Я найду дорогу. Сделаю крюк, потеряю лишних пару часов. Но пещеру найду. Обязательно найду.

Солдаты идут по извивающейся тропинке, и вскоре лес становится гуще. Деревья наклоняются, словно пытаясь скрыть что-то от посторонних глаз. Арон ведет их дальше, в чащу, поглядывая на карту, успевшую стать знакомой, но через полдня они всё равно теряются. Откуда-то доносится разъярённый рык – это звери охотятся на своих жертв. Солдаты начинают оборачиваться на звуки и роптать, недовольные тем, что сбились с пути.

Арон не уходит с намеченного курса. Он прочёсывает тропинку за тропинкой, надеясь наткнуться на ожившее воспоминание, и не встретить ни одного чудовища. Ни с одним, ни с другим, ему, к сожалению, не везёт.

Справа слышится тихий рык и на отряд выпрыгивают двое оборотней. Солдаты реагируют мгновенно, строй направляет на зверей свои клинки, щетинясь лезвиями в сторону врага.

— Убейте их! — вскрикивает Роанг. — Отрубите им головы, солдаты!

Десять человек шагают почти одновременно, и оборотни инстинктивно отпрыгивают. Сверкают глазами в тени деревьев и убегают прочь, не переставая угрожающе рычать.

Арон не опускает меч, ему кажется, что чудовища всё ещё рядом, и вот-вот выпрыгнут снова.

— Они могут привести других, — говорит солдат, замыкающий ряд. — надо уходить.

— Отступим, — соглашается Роанг. — свернём восточнее, там должен быть пятый отряд.

— Нет, — неожиданно для себя говорит Арон, и все оборачиваются, недоумённо смотря на него.

— Что ты сказал?

— Пещера рядом. Оборотней было двое, как часто они ходят по двое?

— Разбежались по лесу, испугались наших крепких кулаков!

— Или идут в своё гнездо зализывать раны, — подхватывает капитан. — Арон может быть прав.

— Никто не может знать точно.

— Да, а «тот самый» – явно не знаток повадок чудовищ.

Солдаты шепчутся, не дают юноше вставить и полслова. Чем глубже в лес, тем меньше они верят в предсказание. Тем больше боятся.

— Тихо! — приказывает Роанг, и солдаты перестают говорить, но всё ещё переглядываются, обмениваются недоверчиво-осуждающими взглядами.

— Пещера рядом, — повторяет Арон, но уже не так смело.

— Ты уверен в этом, сынок?

Юноша перехватывает рукоять меча и размашисто кивает. В конце концов, это его единственная зацепка. Было бы непростительной глупостью её упустить.

— Идём вперёд, — говорит Арон, и Роанг указывает солдатам на выбранное направление.

Они прислушиваются к мнению капитана, но не к словам юноши.

А через полчаса окончательно теряют всякие ориентиры.

Тени сгущаются, близится вечер. Отметины, которые солдаты оставляют на деревьях, сливаются в одну сплошную линию и загоняют отряд в ловушку. Они в пятый раз проходят по собственным следам, снова и снова сворачивая как можно круче, но всё равно возвращаясь. В руках Роанга карта быстро становится бесполезной и он окончательно отдаёт её Арону, почти ни на что не надеясь. Поблизости всё ещё слышится шорох, но никто не видит светящихся глаз, и поэтому солдаты списывают странные звуки на причуды ветра. То и дело охотники оглядываются, как будто спрашивая себя, не пора ли возвращаться на опушку.

Или осознавая, что из леса им уже не выбраться.

Арон всё ещё ведёт отряд, но люди идут за ним скорее от безысходности и из уважения к Роангу, чем из-за веры в «того самого». Юноша уже сам в себя не верит, но не перестаёт шагать, не останавливается. Он знает: единственный шанс остаться в живых, или хотя бы убить как можно больше чудовищ – это вспомнить хоть что-то.

Детские кошмары, которые Арон всегда гнал прочь, сейчас могут оказаться его спасением. Потому он вызывает эти образы вновь и вновь, прокручивает в голове каждую мелочь, даже самую смутную картинку. Он помнит горящие глаза, но это было там, в пещере. Помнит добрую женщину-оборотня, но это всё ложь, фокусы хрупкого разума, плод фантазии, совсем как вещие сны Нейона. Он помнит, как было холодно и страшно, как ужасно пахла шерсть чудовища, как отвратительно блестели его клыки в лунном свете. Мальчишка не знает, по какой именно дороге его несли в пещеру, он видел только чёрную тень смерти, вдруг закрывшую солнце. Помнит только ручейки крови, стекающие по его ногам. Эти тонкие царапины, которые заживали так долго.

Слишком мелкие и частые, чтобы быть следами от когтей чудовищ.

Арон оглядывается по сторонам, пытаясь уловить хотя бы отблеск уходящего солнечного света. Всматривается вдаль и ускоряет шаг. Солдаты снова выходят на эту поляну, вернувшись по своим следам. Какой это раз, шестой?

— Нам конец… — вздыхает самый пессимистичный охотник, но Арон его не слушает.

Юноша смотрит на вечнозелёные шипастые кусты, которые кажутся ему смутно знакомыми.

— Возможно, я сошёл с ума! — говорит он решительно-насмешливо. — Эти кусты… Я помню их.

— Там нет тропы, — замечает капитан. — Мы смотрели несколько раз. А прорубить себе путь невозможно, лес очень старый. Только мечи затупим.

— Должен быть способ.

— Его нет, Арон. Надо искать выход отсюда.

— Пещера где-то здесь. Надо только понять… Дайте мне немного времени.

Роанг останавливается и изучает Арона взглядом. В глазах его читается сомнение, но затем капитан кивает. Никто не понимает, что им движет, мудрость или безнадёжность.

— Хорошо.

Юноша убирает меч в ножны, подходит к зарослям, срывает пару листов с колючей ветки и растирает в ладонях. Подносит пальцы к лицу, шумно вдыхает.

Темнота. Запах ночи и лета, дрожь в ногах, полная сумка лекарственных трав. Вой чудовищ, тени и горящие глаза. Страх, страх, страх. Густой, вязкий, обезоруживающий. Убежать, спрятаться, спастись, но только не плакать, нет, не плакать. Не трястись, не звать папу на помощь, не открывать глаза.

Он снова был маленьким мальчиком, но на этот раз Арон первый зашёл в лес. В его руках – отцовский клинок, и рука может дрожать, но не промахиваться. Боятся все, так говорила Улина. Она тоже боялась, но была сильнее Равеста, сильнее любого из солдат.

Юноша успокаивается, связывая две части себя. Солдата и ребёнка, пленника и героя, труса и брата. Жажда мести могла побороть накатывающий животный ужас, но не вернула бы воспоминания. Поэтому Арон возвращается в реальность, оставляя прошлое в прошлом, но принимая его.

Наклоняется. Говорит:

— Там звериная тропа.

И уходит куда-то влево, продираясь сквозь кусты.

— Где? — капитан Роанг подходит ближе. — Ты бредишь, сынок.

— Мы на верном пути.

— Ты уверен…

— Просто идите за мной.

Солдаты, на удивление, слушаются Арона. Арона, а не капитана, который даже не успевает отдать приказ. Отряд сдвигается с места и уходит вслед за юношей, сквозь кусты. Роанг кладёт меч в ножны, поправляет висящий на поясе охотничий рог и шагает следом, замыкая строй.

И снова Арон идёт впереди, прокладывая путь через густые заросли. Кусты царапают его руки, оставляя на коже мелкие порезы, но он не обращает на это внимания.

— Мы близко, — говорит он. — Ещё немного.

Солдаты кидают друг на друга быстрые взгляды, и Арон понимает, что сейчас они начинают доверять ему по-настоящему. Только здесь, в чаще Равеста, где надеяться больше не на что.

Он наклоняется ещё ниже к земле и замечает следы – глубокие, широкие, оставленные тяжёлыми когтистыми лапами. Они ведут вглубь леса, туда, где тьма сгущается, словно сама природа готова поглотить любого, кто осмелится ступить на эту тропу.

Капитан Роанг, теперь более сосредоточенный, тоже смотрит на землю и кивает. Его четырёхпалая рука инстинктивно находит рукоять меча. Арон чувствует, как волнение нарастает, но он не может позволить себе остановиться. Он идёт вперёд, солдаты следуют за ним, словно тени.

И хватаются за клинки, как только слышат вой оборотня совсем рядом.

— Нас заметили! — вскликивает Роанг, и солдаты ускоряют шаг, практически наступая Арону на пятки.

Шипы больно впиваются в ноги, заново разрывая недавно зашитые охотничьи штаны.

— Надо уходить…

— Нет, только вперёд! — приказывает Роанг.

Солдаты выходят из вечнозелёных зарослей, и слышат ещё один вой, гораздо сильнее и гораздо ближе.

Капитан резким движением срывает с пояса охотничий рог и прикладывает к губам. Арон впервые слышит этот сигнал. Его не слышал никто из охотников, но узнали все. По лесу разносится высокий призывный звук, сливающийся с ветром и задевающий верхушки деревьев. Почему-то Арон замечает руны, высеченные на роге, и думает о том, что его громкость усилена магией.

Последний солнечный луч касается лица Арона и теряется в хмурых зимних облаках. Быстро темнеет, и солдаты понимают, что путь назад отрезан окончательно.

Юноша ни на секунду не отпускает рукоятку меча, которая попеременно становится то ледяной, то раскалённой. Роанг выходит вперёд, становится во главе отряда. То и дело рядом мелькают мохнатые тени чудовищ, но звери почему-то не нападают, а пробегают мимо, сверкая горящими глазами.

— Будьте начеку! — шепчет Роанг, поднимая меч и делая шаг вперед. Остальные солдаты следуют за ним, сосредотачиваясь от напряжённого ожидания.

И вот тишина разрывается резким рыком – из чащи Равеста появляются чудовища: сразу несколько, со всех сторон. Битва начинается.

Арон ощущает, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Сердце колотится в груди, а рука сжимает меч, словно он – единственное связующее звено между жизнью и смертью. Вокруг стоят солдаты: каждый полон страха и решимости, каждый готов встать на защиту Урбуса. Сейчас юноше даже не кажутся глупыми слова Нейона о Королевстве, ведь чем глобальнее цель, тем легче за неё умереть.

— Держитесь вместе! — кричит капитан Роанг, стараясь придать голосу уверенность. — Не давайте им разорвать строй!

Словно в ответ на его призыв, из тени вырываются чудовища.

Первый оборотень бросается вперед, его мощное тело проносится сквозь кусты, оставляя за собой лишь шорох. Арон успевает уклониться вбок, занести меч и рубануть по зверю так, как его учили в казармах. Лезвие встречается с шерстью и плотью, оставляя глубокую рану. Оборотень ревёт и разворачивается к юноше, но Арон уже готов. Он отступает, выставляя вперёд клинок. Чудовище скалится, но в его взгляде больше животной жестокости, чем боли. Зверь уходит и это даёт Арону время.

— За мной! — кричит он, бросаясь в сторону, где сражается капитан Роанг. Бой хаотичен: мечи звенят о зубы и когти, а кровь смешивается с землёй.

Арон снова бьёт, нанося удары по животному, которое пытается сблизиться. Каждый его шаг продуман; он знает, что должен держаться на расстоянии от чудовищ. Раньше Арон терялся в лесу, боялся темноты и не знал, как правильно наносить удары. Сейчас рефлексы подсказывают ему, как действовать.

Оборотень, раненый в бок снова пытается напасть, но Арон ловит его за лапу и резко дергает назад. Меч пролетает рядом, вскользь задевая подушечки пальцев зверя, и тот отшатывается с воем.

— Мы не можем отступать! — кричит Роанг, отбиваясь от другого оборотня. — Руби их всех!

Тогда Арон заносит меч, чтобы добить чудовище. Делает шаг вперёд, покидая строй. Отцовский клинок отражает огонь в глазах оборотня. Юноша делает ложный выпад, и зверь ведётся, отпрыгивает в сторону. Задевает корень дерева. Спотыкается. Теряет равновесие, падает, приземляясь на раненый бок. Закрывает глаза.

Арон наносит удар.

Но не попадает в цель.

Сталь рассекает кожу на морде оборотня, но не того, раненого. А другого, намного больше. Зверь рычит, страдая от невыносимой боли. По его клыкам стекает кровь, и никто не знает, человеческая она, или его собственная. Оборотень старается сомкнуть пасть, навсегда закрыть вытекший глаз, ударить, убить врага, но Арон возвращается в строй. Он думает, что чудовище прыгнет на солдат, обезумев, но зверь не двигается с места, телом прикрывая упавшего сородича.

Оборотень всё ещё рычит, едва шевеля языком. Рычит не очень громко, отрывисто, и Арону начинает казаться, что ещё немного, и он сможет разобрать слова.

— Оставь его мне! — кричит Роанг, и юноша вздрагивает, будто проснувшись. — Обходи справа, сынок!

— Он хочет что-то сказать…

— Это их вожак, не видишь? Мы обезглавим стаю. Давай же!

Но Арон стоит, не в силах пошевелиться.

Жажда мести, терзавшая его на протяжении нескольких месяцев, осталась там, у скрытой тропы. Только теперь, стоя над раненым вожаком, юноша вспоминает, что произошло десять лет назад. Никто не ушёл бы из пещеры невредимым, никто не покинул бы чащу безнаказанным, нет, это невозможно. Его отпустили, действительно отпустили. Арон вспоминает не только острые когти и страх, он вспомнил голос женщины, тихий и резкий, но бесконечно добрый. Она вывела Арона из Равеста, проводила до самой опушки. А в городе считают, что оборотни безжалостны. Женщина что-то говорила, говорила на другом языке, и маленький испуганный мальчик не мог её понять. А в городе считают, что оборотни бессловесны. Что они не имеют ни разума ни сердца. Чудовища, они никогда не прикрывают спины друг другу.

Сейчас Арон уже не знает, что считать правдой.

Тогда Роанг, видя его замешательство, размыкает ряд. Прыгает вперёд, перекатываясь по земле. Выхватывает меч из ножен мёртвого товарища и берёт оружие в левую руку, ту самую, на которой все пять пальцев. Словно ураган, он наносит вожаку удар за ударом. Зверь пытается сопротивляться, но он не может укусить капитана, не может увидеть все его атаки единственным глазом.

И почему-то не может отойти.

Второй оборотень, которого Арон до этого ранил в бок, тем временем поднимается на лапы. Он воет, громко и призывно, но тут же захлёбывается в собственной крови. Зверь прыгает на Роанга, но капитан откидывает его в сторону, так легко, будто это не волк, а соломенное чучело. Мелкий оборотень теряет равновесие и снова оказывается на земле. Вожак, вместо того, чтобы уйти, воспользовавшись моментом, нападает опять, черпая силы из боли.

Солдаты, заметив это, приходят на помощь командиру. Оборотней становится больше с каждой минутой, но они не рискуют выпрыгивать на плотно сжатый строй. Шесть охотников сражаются бок о бок и только Арон стоит в стороне. Стоит и не может понять, почему раненый вожак не отступает. Почему рычит, если не может сомкнуть клыки? Хочет что-то сказать лишённым разума волкам, или им, людям? Зачем нападает снова и снова, а не прячется в тенях, как остальные?

И почему в его взгляде вместо ненависти Арон видит неизбежность?

Роанг взмахивает двумя мечами одновременно.

И голова вожака падает на землю.

Его морда обезображена настолько, что её вряд ли повесят на стену. Его оскал исказился в предсмертных муках, а на клыках повисло что-то недосказанное, не нашедшее выход. Но, несмотря на это, глаза вожака закрыты. Будто он знал, чем всё закончится.

Роанг поднимает голову зверя правой рукой, всё ещё держа меч в левой. Выставляет трофей прямо перед собой.

— Кто следующий?— говорит капитан, обращаясь к оборотням, — Мы убьём вас всех, доберёмся до каждого. Чего же вы? Идите сюда!

Пятеро солдат стоят спина к спине. Звери повсюду, но они не нападают. Их тени мелькают то тут, то там, дразня, вынуждая охотников сделать шаг в сторону, отшатнуться, покинуть строй. Но Арон слишком сосредоточен, чтобы поддаться. Слишком боится, чтобы в одиночку бросить вызов лесу и тьме.

— Мы все здесь погибнем, — говорит солдат, что стоит справа от Арона и слева от Роанга. Его голос дрожит, он пытается подавить собственный страх.

— Погибнем, как охотники, — отвечает капитан, и его ухмылка сейчас напоминает волчий оскал.

— Чего же мы ждём?

— Приказа.

— Какого ещё приказа? — недоумевает Арон.

И, будто отвечая на вопрос, за спинами солдат раздаётся странный скрежещущий звук. Словно открывается старая дубовая дверь, но откуда дверь здесь, в чаще Равеста?

Арон поворачивает голову и видит перед собой ещё одного человека.

Древний старик. В дорогих, явно не охотничьих одеяниях, без клинка в руке, без щита, вообще без какого-либо оружия, он сразу выделялся не только на фоне солдат, но и на фоне леса. Его образ светлый, но тусклый, его кожа бледнее снега, а тонкие волосы развеваются на ветру и колышутся, как паутина. Он и сам похож на паутину, будто соткан из неё; мотылёк, случайно попавший в сети чудовищ. Но через секунду старик поднимает глаза и смотрит прямо на Арона. Размыкает бескровные губы и говорит резко, отрывисто:

— Не. Двигайтесь.

Юноша узнаёт этот взгляд, безучастный, не выражающий ни одной эмоции, но всё равно внушающий ужас. Узнаёт выцветшие глаза, цвета пепла, дыма и тумана, узнаёт его голос, одновременно шепчущий и скрипящий.

Это Глава Города, Господин Эншуриил.

Маг поднимает правую руку и произносит несколько слов, на языке, неизвестном никому из солдат. Взмахивает пальцами, словно пытаясь разомкнуть пасть чудовища, словно высекая искру. Его рука вздрагивает, плывёт в сторону и вниз, гладким контуром очерчивая круг. За пальцем Господина тянется тонкая белая нить, невесомая, как дым от свечи.

Секунда, и круг замыкается.

Что-то вспыхивает так ярко, что Арон мгновенно теряет способность видеть. Ему кажется, что сзади загорелось новое солнце, ослепляющее и беспощадное. Но, когда он снова поворачивает голову, то видит только темноту. Сердце Арона колотится в груди, он чувствует, как холодок пробегает по спине. Вокруг него замирают в ожидании не только товарищи по оружию, но и оборотни, их морды отражают ту же панику и недоумение.

Это…это…

Это кажется чёрным даже на фоне ночи. Это кажется жестоким даже здесь, на поле битвы, рядом с мёртвыми солдатами и головой вожака. Как зияющая рана в небе, как провал в никуда, как тот сон, который не оставляет возможности проснуться. Арон не знал, что мрак может быть настолько ярким, даже ослепляющим. Он хочет убежать, но помнит наказ мага «не двигаться». Да и ноги не хотят шевелиться, приросшие к земле от восторга и ужаса.

Старик кажется невесомым рядом с пучиной мрака. Поднимает вторую руку и темнота становится ещё ярче. Арон лишь прищуривается, прикрывая глаза руками, а оборотни начинают скулить, как опалённые собаки, словно создания ночи не в силах выдержать столько света.

Эншуриил делает шаг в сторону.

Плёнка лопается, как мыльный пузырь.

Оттуда, из-за круга начинают выпрыгивать тени, не имеющие ни цвета, ни формы. Они бросаются в разные стороны, визжат и рычат. У Арона не получается сфокусировать на них взгляд, твари постоянно двигаются. Видны только их глаза, они мерцают в темноте, как угли от костра. Не спокойным жёлтым светом, как глаза оборотней ночью, а неестественно красным, не существующим в природе цветом.

Солдат рядом начинает кричать, падает на колени и роняет меч, в панике покидая поле боя. Делает несколько поспешных шагов в сторону, в тень, и тут же встречается с клыками оборотня. Арон слышит предсмертный хрип товарища, но не поворачивает голову. Он не может оторвать взгляда от пропасти тёмного света и светлой тьмы, от бесформенных тварей и Господина Эншуриила.

Маг снова поднимает почему-то окровавленную руку, и воздух вокруг начинает дрожать. Его голос, словно скрежет камней, вырывает из тишины:

— Эл-Вельйрак Зушйнгатх Ат’Джральнар!

Твари начинают выть, цепляясь за землю, пытаясь скрыться, но сила заклятья уже связывает их. Тени сгущаются, очерчивая звериные формы. То крылья, то мохнатые лапы, то уродливая скользкая чешуя или тонкие кожаные перепонки. Обретёнными конечностями они тянутся к магу, прыгают на него, оставляя на бледной коже уродливые чёрные пятна.

— Тхальэак Д’Нар-аак Войрскухг!

Маг сжимает пальцы с таким усилием, будто не сгибал их предыдущие сто лет. Ярко-красные глаза тварей вспыхивают в последний раз. И проваливаются вглубь тела, окончательно завершая преображение. Они были воплощением ужаса и мрака, без контура и цвета. Теперь они – лишь тени в его кулаке.

Господин Эншуриил поворачивает голову в сторону пещеры, и его взгляд на миг становится похож на человеческий. Только потому, что в нём загорается ненависть, знакомая каждому солдату Урбуса.

— Вы давали слово, что убьёте чудовищ! — говорит Роанг, слишком смело для того, кто боялся бы мага. — Давали слово, что спасёте моих солдат.

Арон оглядывается, но почти не видит в темноте, ослеплённый то ли азартом битвы, то ли колдовством. Из десяти охотников в центральном отряде остались в живых только трое.

Скольких оборотней они убили? Арон не знает.

— Слуги приведут людей, — тихо говорит маг и уходит в сторону, по направлению к пещере. Роанг бьёт Арона по щеке, чтобы привести в чувство:

— Идём за ним, сынок.

— …кто? Но маг… не давал приказа.

— Без него мы погибнем.

Арон лишь крепче сжимает рукоять отцовского клинка, понимая, что это правда. И идёт следом за капитаном, следом за магом, стараясь не смотреть на безвольных бездушных тварей. Слуги защищают людей, бросаясь на каждого оборотня, что осмелится подойти. Волки рвут тёмных тварей когтями, но на место убитых приходят новые, как будто их поток не имеет конца.

Рядом с ними оборотни кажутся человечными.

С другой стороны по тропе выходят солдаты, ведомые слугами Господина Эншуриила. Охотников семеро, они с изумлением смотрят сначала на пещеру, потом на капитана Роанга. Завидев мага и узнав его, охотники падают на колени.

— Глава Города…

Эншуриил не реагирует.

Арон подбегает к своим, и твари расступаются, пропуская. Где-то недалеко, рыча и беснуясь, прячутся оборотни. Их так мало, что они не пытаются напасть. Даже не могут подойти ближе, не в силах выдержать свет магии, силу городского колдуна.

— Где остальные? — спрашивает Арон у солдат.

— Уже у опушки. Или идут к ней. Нас ведут вот эти… кто это вообще? Мы стольких порубили, пока поняли, что эти твари за нас…

— Почему вы не вышли из леса? — спрашивает Роанг, хлопая солдата по плечу.

— Не могли бросить капитана, — отвечает кто-то из темноты, и Арон узнаёт голос Нейона.

— И ты здесь?

— Что? А где мне быть? Я должен это видеть, — он улыбается, разжимая кулак, и показывает всем маленький собачий клык. — Кусочек смелости от Улины. Настоящий талисман, ведь он принёс нам удачу. «Тот самый» всё-таки нашёл пещеру.

Арон ухмыляется, за маской скрывая сомнения. Абсолютно не понимая, почему ему так больно это слышать.

Скоро они подходят так близко, что видят её в темноте. Она оказывается так близко, на расстоянии получаса пути. Тёмная, холодная. Как и рассказывала бабушка. Как в тех полузабытых детских снах, как тогда, десять лет назад. Только у входа что-то светится тёплым уютным огнём, летним солнечным лучом.

«Это магия», — понимает Арон. — «Я уже видел такое однажды».

У пещеры их ждут. Оборотни, юноша ещё не видел их столько в одном месте. Раненые, измотанные, но яростные и жестокие, готовые выдрать жизнь из каждого, кто попробует войти в их дом. Арон не видит чудовищ, только смутные чёрные тени и горящие глаза. Такие же, как в детстве. Только намного, намного злее.

Господин Эншуриил останавливается. Делает знак подчинённым тварям, тем, что с уродливыми обрубками вместо лап, но с крыльями. Чудовища бросаются вперёд, готовые растерзать всё, на что укажет хозяин. Они врезаются в деревья, попадаются на клыки оборотням, сталкиваются друг с другом и умирают, умирают, умирают. Слуги не пытаются ударить или уклониться, не имеют ни разума, ни воли. Просто летят вперёд, напролом, и из трёх десятков едва ли один достигает цели. Пролетает над головами волков, и прорывается дальше, туда, где мягкий свет, туда, где ненавистные Королевству оборотни свили гнездо. Арон замирает в предвкушении – сейчас тёмное создание Господина Эншуриила попадёт в пещеру. Расчистит вход, укажет дорогу солдатам, принесёт победу, которую Урбус ждёт больше двадцати лет.

Но тварь не успевает даже коснуться магической завесы оборотней. Замирает на входе.

И рассыпается пеплом.

Глава 20. Логово.

— Пр-рочь!

Боль клубилась над рёбрами, а глаза застилала тьма, такая, что не справлялось даже превосходное ночное зрение. Тело охватывала слабость, а по левому боку стекало что-то тёплое, ударялось о холодную сырую землю, и от этого звука так гудело в ушах. Голова кружилась, а этот запах…

— Корки!

…он опьянял, обездвиживал, и глаза сами закатывались, теряли блеск и свет, остывали, остывали. Надо было поднять лапу, вставать, но мокрый зимний снег был так освежающе отвратителен, а внутри клокотало что-то огненно-резкое. Холод мог потушить, потушить это, надо только покрепче закрыть глаза, забыть о том, что в лесу ещё никогда не пахло людьми так сильно. В их руках…

— Вр-ра-аг!

… плясали длинные крепкие когти, несущие боль и смерть. От них не спрятаться, они дотянутся, дотянутся. Человеческая жестокость не знала границ, они топтали своими ногами нашу землю, они ходили по тропам, которые испокон веков принадлежали только элахейрам. Их глаза не горели в темноте, а лучше бы горели, Корки хотела бы посмотреть в душу того, кто сейчас отнимет у неё жизнь. Человек поднял руку, боль стала спокойной и привычной. Ещё одна капля крови упала на землю, оставляя алый след в грязном умирающем снеге. Всё. Происходило. Так. Медленно.

… почему?

— Корки!

«Очнись, очнись, очнись, Корки! Не стой, уходи, убегай, убегай, спасайся. Почему ты лежишь? Поднимайся! Поднимайся, щенок! Это приказ!»

Она открыла глаза. Между ней и человеком стоял Большой Говаэр.

Вождь передавал мысль за мыслью, но Корки не могла поймать ни одну из них. Он пытался что-то сказать, снова и снова приоткрывая клыкастую пасть, но охотница не узнавала его голос. Не могла разобрать слов. Не видела лица.

Зато человек, он подобрался так близко. Его оружие отражало свет восходящей луны, и этот свет слепил Корки, не давал сосредоточиться. Это враг. В его руках – смертоносный острый коготь. Человек покинул строй, остался без защиты своих, и любой воспользовался бы этой ошибкой. Любой элахейр убил бы человека, не задумываясь. Но не Корки. Вместо выкриков и шума битвы она слышала голос Воспитателя Анлы.

«— Ты поняла, кто такие воины, малышка?

— Те, кто убивают людей.

— Защитники Логова.

— Да, защитники Логова…»

Охотница поднялась на лапы, встряхнула головой, пытаясь остановить безумно кружащийся мир. Оскалилась. Сосредоточилась, желая передать Большому Говаэру одну-единственную мысль:

— «Я буду сражаться».

— «Уходи к Логову», — вождь ответил сразу, не задумываясь. — «защищайте преграду».

— «Я буду сражаться».

— «От щенков никакой пользы».

— «Я буду…»

— Пр-рочь!

Говаэр снова рычал, но его рык больше не был похож на приказ. В нём слышалась скорее боль, чем решительность. Корки наконец оторвала взгляд от человека и посмотрела на вождя. Его лицо было изуродовано, а по клыкам стекала волчья кровь вперемешку с человеческой. Так много крови.

Люди что-то говорили. Охотница не старалась разобрать слова, но их выкрики было легче понять, чем искажённые фразы Говаэра. Врагов было больше, стая пряталась в тени, нападая внезапно, сливаясь с лесом. Люди шумели. Они боялись ночи. И в их голосах Корки всё чаще слышался зов смерти:

— Убей! — доносилось со всех сторон. — Убей, убей, убей!

Совсем как десять лет назад, когда щенки младших выводков подначивали Корки укусить человеческого мальчика. У охотницы не хватило сил даже на это. А сейчас, сейчас бой ведётся на подступах к Логову. Стая была уверена в том, что люди не станут медлить, но тот, что ранил Говаэра, почему-то стоял на месте. Сделай он хоть один шаг, Корки прыгнула бы вперёд, прекрасно понимая, что это будет стоить ей жизни. Но, вопреки ожиданиям, враг не шевелился. Не прятал в рядах своих, не опускал оружие, но и не пытался напасть.

Тогда строй покинул ещё один человек. Сильный и быстрый, словно элахейр. Он отскочил в сторону, подхватил упавшее оружие и ударил вождя. А потом снова. И снова.

— Вр-ра-аг!

Большой Говаэр не уходил в тень. Пытался достать человека, пытался укусить, но не мог сомкнуть пасть, разрываемый чудовищной болью. Длинный блестящий коготь раз за разом дотягивался до шкуры вождя, и снег опять стал грязно-алым. Человек держал когти в обеих руках, и это было неправильно. Нельзя было сказать точно, в какой момент прыгать, чтобы не попасться под его смертоносное лезвие.

Охотница завыла, моля Логово о помощи. Стая совсем рядом, они должны успеть. Крик родился где-то в животе, но не успел дойти до горла, утонув в клёкоте. Бок пронзила резкая боль, Корки закашлялась, её клыки окрасились в розовый, а на языке остался сладкий привкус крови. Сухозубая, она впервые почувствовала в своей пасти капли утекающей жизни.

Услышала ли стая сигнал? Вой был слишком тихим.

Но должен же прийти на помощь вожаку хоть кто-то?

Корки прыгнула на человека, но он был сильнее остальных. Клыки клацнули у самого его горла, но не сомкнулись на коже. Помешали крепкие блестящие пластины на плечах, слишком легкие, чтобы быть неудобными. Враг сощурился, пытаясь разглядеть мохнатый силуэт в ночи. Напряг мышцы и оттолкнул охотницу резким движением, будто стряхивал с пальцев капли воды. У Корки не оставалось сил чтобы удержаться. Позор стаи, она снова оказалась на земле.

«Щенок!»

Большой Говаэр воспользовался тем, что враг отвлёкся, и снова напал, не обращая внимания на упавшую охотницу. Даже сейчас, в миг, когда решалась судьба Логова, он не принял Корки как воина. Он не отступил, не желал отдавать людям даже клочок леса. Вождь не мог допустить того, чтобы человеческая нога сделала даже шаг в сторону их дома. Охотница понимала, что не сможет ничего изменить, но не уходила, продолжала тихо рычать, держась на расстоянии от людей. Она могла убежать сейчас, защищая свою жизнь. Но осталась. Глупая. Верная.

Корки отступила в тень, готовая в любой момент прыгнуть снова. Не понимая, почему мощный и быстрый человек не убил её, а снова напал на Большого Говаэра. Вождь сильнее её, сухозубой. Сильнее любого элахейра, любого человека.

Или нет?

«Уходи!»

Всё больше людей присоединялись к схватке в считанные секунды. Врагов было пятеро или больше, и каждый из них избрал своей целью вождя. Всё больше ударов оставляли на шкуре Говаэра длинные тёмные следы. Он не видел их, не успевал среагировать на все движения противника. Всё меньше оставалось шансов на спасение, и Большой Говаэр чувствовал это. Отходил назад, но как-то неуверенно и шатко. Рычал, но как-то отчаянно-безнадёжно. Пытался что-то сказать, вместо того, чтобы броситься в самый центр схватки.

Человек с когтями в обеих руках наносил удар за ударом, а Большой Говаэр уже не мог ответить. Не отвёл взгляда, не повернулся спиной к врагу, не убежал в Логово, не позвал на помощь. В его сознании раздавался лишь гул собственных мыслей, как эхо в пустой пещере. В какой-то момент Большой Говаэр увидел над собой сразу два отражения лунного света, как два огонька в глазах элахейра. Человек совершил ещё один резкий, точный удар.

— Кто следующий? — произнёс убийца вождя с довольной ухмылкой, и Корки стояла достаточно близко, чтобы расслышать его слова. — Мы убьём вас всех, доберёмся до каждого. Чего же вы? Идите сюда.

Охотница встретилась с ним взглядом. Не поняла и половины сказанного, но почувствовала липкий, почти животный ужас, вцепившийся в спину.

Попыталась завыть ещё раз, но теперь её вой звучал иначе: это был уже не охотничий зов. Плач.

Корки не выдержала. Отвернулась. И побежала, стремглав умчалась прочь. Убедила себя в том, что надо предупредить стаю. Надо защитить Логово. Но на самом деле ей просто стало страшно. Она не представляла себе, как элахейры справятся с вторжением людей без вождя. Поэтому неосознанно стремилась найти новую опору, чтобы не потерять равновесие. «Кто-то должен помочь», — твердила Корки про себя, приближаясь к преграде, которая отделяла её от небезопасного леса. И почему-то первым делом вспомнила Мудрого Шайора.

Магическая завеса, у входа в пещеру встретила охотницу привычным лёгким прикосновением. Вот только на этот раз зверь не смог показать свою мощь и ярость. Ни того ни другого у Корки давно не осталось.

Печать на стене расплылась в глазах и вспыхнула тревожным оранжевым светом.

— «Они рядом, они рядом, они рядом», — мысленно передавала Корки, стараясь успокоиться.

Шайор услышал первым. Подошёл ближе, и в его зрачках отразились скорбь стаи и страдания леса.

— Всё, хорошо, хрупкое дитя. Ты в безопасности.

— «Они рядом! Сделайте что-нибудь!»

— Твои мысли слишком громкие. Они пугают щенков. Твоя боль слишком тихая. Она убивает тело зверя, пока ты отдаёшься страху. Всё, от чего ты пытаешься убежать осталось там, вне Логова. Забудь о сражении, всего на миг.

В голосе мага были весна и лето, пение птиц и беспечная юность. В его улыбке был последний солнечный луч на закате, горько-сладкие переспевшие ягоды и детский смех. Даже сейчас его тихий голос был сильным, но не свирепым. Слова, произнесённые шёпотом, проникли в сознание Корки и заглушили в нём вой и плач, предсмертный хрип и шум сражения. Шайор говорил тише всего на свете, и – громче всего.

И, когда охотница легла на холодный пол Логова, к ногам Мудрого Шайора, маг отвёл взгляд от чего-то, невидимого остальным, и посмотрел на неё с доброй насмешкой.

— Ты совсем не думаешь о себе, хрупкое дитя. Но думать о ком-то кроме себя ты тоже не умеешь.

Он опустился на колени, протянул грубые тёплые руки к ране на её боку, и кровь тут же остановилась. Шайор закрыл глаза, как будто прислушиваясь к чему-то очень тихому, но очень важному. Его губы тронула скорбная полуулыбка, а по морщинистому лбу пробежала тень нечеловеческой усталости.

— На сегодня ты достаточно побыла воином. Примеряла чужие шкуры, одну за другой, а я ведь говорил тебе, что оборотней не существует. Есть только маски. Маски – и никакой магии.

— «Враг рядом, — Корки подняла голову и посмотрела на старика мерцающими в темноте глазами зверя. — Они так близко к Логову. Стая должна сражаться!»

— Элахейры сражаются уже много лет.

— «Есть те, кто не участвует в бою?»

— Нет, Корки. Ни в лесу, ни в одном из близлежащих городов. Только появившись на свет, мы уже связаны. Мы уже вступаем в схватку за жизнь, — пока Мудрый Шайор говорил, щенки подходили ближе, ища защиты то ли у мага, то ли у охотницы. — Мы сражаемся с самого рождения. Даже я, а ведь мне не меньше сотни лет.

— «Но люди…»

— И люди тоже, хрупкое дитя. Они сражаются так же, как элахейры.

Старик всё ещё держал руки на теле Корки. Дети окружили охотницу плотным тёплым кольцом, голос мага зачаровал и успокоил их слёзы. Маленькие пальцы выбирали комья грязи и запёкшейся крови из шкуры зверя, которая когда-то была роскошной. Мудрый Шайор, сосредоточился, и боль стала потихоньку отступать. Края раны сомкнулись.

— «Я – позор стаи», — сокрушалась охотница. — «Я не заслуживаю даже помощи щенков».

— Они видят в тебе воина, Корки. Защитника Логова, пролившего кровь за них.

— «Только свою. Кровь».

— Тем более.

Маг поднялся на ноги, отвёл щенков к Воспитателям и вернулся, чтобы посмотреть на преграду. Обычно мерный свет печати сейчас дрожал и подёргивался.

— «Стая… Большой Говаэр…»

— Я знаю, Корки. Я видел всё. Глазами леса.

— «Люди идут… Сюда…»

— Им не зайти в пещеру. Магия сильнее меча.

Охотница не знала, что такое меч, но поняла общий смысл слов. Поняла, что элахейры выстоят, несмотря ни на что. Должны выстоять. Потому что у них больше нет выбора, потому что они сражаются всю свою жизнь, потому что по-другому не может быть.

Потому что вождь сказал «защищайте Логово».

Вдалеке завыл элахейр, а на поляну перед пещерой выпрыгнул мелкий волк. Он тяжело дышал, но глаза его сверкали во тьме безумным огнём.

— Юла, — тихо позвал Шайор, узнав ученицу. — скорее. Помоги мне.

Колдунья прошла через преграду, и завеса заколыхалась, помутнела, утеряла часть былой чистоты. Корки превосходно видела в темноте, она всегда замечала любое, даже самое мелкое движение в весенней траве или на верхушках деревьев. Шкура на её спине улавливала изменения в воздушном потоке, а чуткие уши зверя слышали и шелест ветра и трескотню насекомых. Но сейчас, встретившись взглядом с Юлой, охотница почувствовала себя слепой, беспомощной, скованной. Колдунья смотрела так, будто видела что-то ещё. Незнакомое, невозможное, неестественное, другое.

Она прошла мимо, не оглянувшись ни на учителя, ни на печати. Щенки расступились, давая ей пройти, и тут же сомкнули круг за спиной колдуньи. Они нюхали кровь человека, всматривались в редкие царапины на теле и тихо перешёптывались. Выводки встречали воина, вернувшегося почти невредимым. Три десятка маленьких любопытных глаз светились в темноте.

В этот миг Корки пожалела о том, что не погибла там, на поле боя.

Юла приняла человеческий облик и вернулась к Мудрому Шайору. Так быстро, как только смогла.

— Люди ещё здесь, да? — спросил старик и прикрыл глаза, как от глубокой печали.

— Их не так много. Но, мне кажется… нет, я уверена. Среди них есть… маг?

Мудрый Шайор сцепил руки на груди и пару раз кивнул головой. «Знаю, мол. Это сложно не почувствовать». По рядам элахейров пронёсся тихий шёпот. Никто и никогда не видел магов, приходящих из города, не знал, чего от них ожидать. Вмиг стало так тихо, что, казалось, до Логова долетают звуки боя и рык товарищей. Выводки отпрянули от Юлы, ошарашенные, но колдунья не придала этому особого значения. Щенки со всех ног побежали к Воспитателям и вжались друг в друга. Раненые воины, включая Корки, подняли головы и взглядом вцепились в колдунью, ожидая ещё вестей. Почему-то сейчас стая верила каждому её слову.

Юла сделала паузу, чтобы отдышаться. Посмотрела на преграду. На щенков.

— Большой Говаэр мёртв, а почти все воины далеко отсюда. Они гонят врагов до самой опушки и не хотят меня слушать, высокомерные зазнавшиеся идиоты. У Логова так мало тех, кто может дать отпор, а люди скоро будут здесь. Мы бы растерзали человеческого мага ещё там, но с ним эти… уроды. Они темнее зимней ночи, темнее всего, что я могла представить. Они чужие для леса. Им нет числа. Через мрак их тел больше ничего не разглядеть.

— Здесь мы в безопасности, — спокойно ответил маг.

— Ты их не видел! Чудовищ столько, что не охватить взглядом.

— Через преграду никому не пройти.

— Ты хочешь, чтобы уродцы-из-тени напали сверху? Вылезли из-под земли? Прогрызли дыру в стене, а может они уже прогрызли её в твоём черепе, и оттуда потихоньку вытекает мудрость? Послушай меня хоть ты, учитель! Надо уходить.

Воспитатели повскакивали с мест, не зная, куда увести щенков, как защитить, где спрятать. Раненые старались встать на лапы и напустить на себя крайне воинственный вид. Корки поднялась со второго раза, несмотря на головокружение и слабость.

— Ср-ражаться! — рявкнула она, случайно перебив Мудрого Шайора, который собирался что-то ответить ученице.

— Ты жива, сухозубая? — мгновенно среагировала Юла, жестом отсылая охотницу в самый дальний угол пещеры. — Очень жаль. Воспитатель Анла небось заждалась тебя по ту сторону реки. Как ты умудрилась выжить там, где не справился даже вождь? Сбежала?

Корки оскалилась.

— Я угадала? Это было легко. Не тебе говорить о сражении, позор стаи. Если бы Большой Говаэр был жив, он убил бы тебя прямо сейчас. Потому что собственные мысли пугают тебя больше, чем гибель Логова!

— Тише, Юла, — произнёс Мудрый Шайор, но его слова не дошли до разума ученицы, а пролетели мимо, оттолкнувшись от него, как звук от стен пещеры. Тогда маг подошёл ближе, взял ученицу за руку и сказал ещё раз, — ты выбрала не лучшее время. Размыкаешь губы. Показываешь клыки. Ты думаешь, что сделала правильный выбор. Но твоим голосом говорит страх. Ещё больший, чем живёт в Корки.

— Потому что я видела их! — колдунья отпрыгивает. — Меня никто не хочет слушать, а люди идут сюда. Прямо сейчас! Мы все погибнем, а сухозубая рвётся в бой, как будто это не она боится крови и смерти, как какой-то щенок.

— Ты вернулась воином, — маг опустил руку. — Твои когти в крови. Ты тоже боишься.

— Боюсь умереть! Умереть, а не убивать. Стая обречена! Надо уходить, сейчас же.

Несколько секунд тишины. Испуганный вскрик младших щенков. Робкий, прерывистый плач. И уверенный, неожиданно громкий голос:

— Нет.

Корки обернулась.

Это говорил Мудрый Шайор.

— В лесу, с выводками на руках мы будем ещё слабее. Чудовища, которых видела Юла, созданы магией. В них нет силы. Нет разума. Они – порождения мрака и ночи. Безвольные. Безжалостные. Никогда не видевшие свет.

Посмотрите на преграду. Печать защищала вас с детства. Впускала каждый раз, когда вы возвращались с охоты. Это другая магия, она видит элахейров насквозь. Видит души каждого из вас.

У чудовищ нет души, им не пройти. Я чувствую их, это воплощённая тьма. Зияющая рана в полотне нашего леса. Юла не врёт, нет ничего более чёрного. Но они слабы. Они питаются нашим страхом, а мы не станем бояться и бежать.

Посмотрите на преграду. Она горит, как ваши глаза. Посмотрите на печать. Она видна вам даже в темноте. Потому что свет всегда сильнее. Потому что ночь наступает только после того, как солнце скрывается за горами.

Мы можем оставить этот свет. Покинуть единственное защищённное. Мы можем уйти.

Но тогда останется только тьма.

— Сколько нам придётся отсиживаться? — спросила одна из Воспитателей, и Шайор сделал шаг в её сторону.

— Недолго. Надо только дождаться рассвета.

— Они найдут Логово, — не могла успокоиться Юла. — Они уже почти нашли его. Стая уязвима!

— Стая останется здесь, — сказал колдун особенно тихо. — Это говорю я, Мудрый Шайор. Маг и вождь.

Юла замолчала вмиг, будто её язык отсёк длинный человеческий коготь.

Никто не посмел нарушить тишину, даже щенки старались не шуметь. Большой Говаэр стал частью леса, и стая должна была выбрать нового вождя из опытных воинов. Такого, чтобы смог повести за собой всех охотников, такого, чтобы его слова не обсуждались, а приказы выполнялись без раздумий. Но в Логове были только Воспитатели с выводками, раненые, и молодые охотники, такие как Корки. Никто не знал, кому удалось выжить в схватке с людьми, а кто навсегда закрыл глаза. Без вождя стая рушилась, впадала в панику, становилась всё слабее и разобщённее с каждой минутой. Шайор чувствовал это. И принял решение.

Вопреки ожиданиям Юлы, Корки встала первая. Шатким, неровным шагом подошла к печати и остановилась. Всем своим видом охотница показывала, что готова защищать Логово до последнего вздоха. Так, как это сделал Большой Говаэр.

Навстречу ей из леса вышел Йонг, всё ещё прихрамывающий на левую переднюю лапу, но с его клыков всё равно стекала кровь. Чёрная, бурлящая. Не человеческая. Следом шёл Геред, изрядно ослабевший, израненный, но гордый. Вместе они прошли через преграду, и она почему-то засветилась ярче.

Корки улыбнулась им, как друзьям. Сделала шаг назад, приглашая войти.

Но молодые воины не присоединились к раненым, не стали прятаться за спины других. Не подошли к колдуну в надежде на то, что магия избавит их от боли. Они встали рядом с Корки, лицом повернувшись к лесу. К опасности.

Раненые вставали один за другим. Вышли даже пара Воспитателей, и направлялись к Мудрому Шайору. Юла подумала какое-то время, выплюнула несколько ядовитых фраз и присоединилась к стае. Маг был доволен.

Где-то за горами догорел закат.

Прошло всего полчаса, прежде чем острый нюх элахейра почувствовал городское зловоние. Рядом с Логовом впервые оказались люди.

Корки превосходно видела в темноте, и потому первым делом она пересчитала врагов. Десять. Всего десять глупых человеческих голов, как они оказались здесь, в чаще леса? Всего десять длинных тяжёлых когтей, как они прорубили себе дорогу через заросли и ночь, через магию Мудрого Шайора? Секунда, и Корки нашла ответ.

Одиннадцатый человек, его так сложно разглядеть во мраке.

Его кожа была бледной, как луна перед рассветом; его одежды выцвели, потеряли яркость, как последняя осенняя трава. Его походка была легче летнего ветра, он не шёл по земле, а пролетал мимо деревьев, как пролетают пылинки и семена одуванчиков. Его тонкие седые волосы развевались позади, спутывая воздух, как паутина в кустах, как рой белых насекомых. Он был невесомым и хрупким на фоне огромного многовекового леса.

Но он был магом.

И это всё меняло.

В его глазах светилась ненависть. Всепоглощающая. Первородная. Колдун-из-города, он был так бледен и слаб, но почему-то сливался с тьмой и ночью, почему-то выглядел так, будто был одним из чудовищ. Ощущался так же, как уроды, что шли за ним по пятам.

Люди остановились. Из тени леса навстречу им вышли элахейры: старшие, опытные воины. Они выглядели измученными, смертельно уставшими, но всё равно становились у входа в Логово; с другой стороны – перед преградой. Рык нескольких десятков элахейров сливался в один протяжный угрожающий звук. Стая снова была целой. Стая ждала нападения людей.

Люди не нападали.

Вместо этого вышел маг и поднял руку. Чудовища бросились вперёд. Бездумно. Безвольно. Они врезались в деревья, сталкивались друг с другом, спотыкались. Воины хватали их зубами, рвали в клочья, и шерсть элахейров окрашивалась в чёрный. Слуги человеческого мага даже не пытались ударить или уклониться, их глаза не горели в темноте, а лучше бы горели, тогда бы Корки не стала сомневаться в том, живые ли они. Чудовища напирали волной, вперёд, напролом. Среди них было так много летающих, тех, к которым надо подпрыгнуть, чтобы задеть лапой. Корки видела это и понимала, что рано или поздно один из них пролетит над головами элахейров, и тогда настанет черёд молодых воинов: раненых или неопытных. Они, вместе с магами и Воспитателями должны были стать последней преградой. Охотница сжалась, едва подавила в себе жгучее желание сбежать. Задала себе всего один вопрос:

— «Смогу ли я убить… их?»

Если не смогла убить ни человека, ни зайца, ни саму себя, никого. Сухозубая. Сухозубая.

— «Какова на вкус кровь этих тёмных тварей?»

Геред стоял рядом и слышал её мысли. Он ответил:

— «Как грязь».

И в эту секунду о преграду что-то разбилось. Ветер подхватил и унёс прочь тусклый серый пепел. Мудрый Шайор опустил голову, пошатнулся, а Юла поймала его и подставила хрупкое, почти детское плечо. Направила взгляд на печать и магический свет стал немного ярче. Воины не могли дотянуться ни до людей, ни до мага, они были слишком далеко. А чудовища не чувствовали усталости. Они сами летели вперёд, сами врезались в острые клыки стаи.

Только бы дождаться рассвета.

Элахейры сражались. Падали. Уходили за преграду, потеряв или силы, или надежду. Рычали так неистово, так громко. Слышали тихий писк щенков. Видели свет преграды за спиной.

Сражались.

И умирали, умирали, умирали.

Уроды-из-тени всё чаще добирались до входа в Логово. Пепел снова уносился ветром, попадал в глаза людей, застревал в волосах мага. Слишком много пепла для тех, чьи глаза не горели при жизни. Корки зажмурилась, не в силах сопротивляться страху. Решительность, которая двигала ей час назад, теперь оставила охотницу один на один со смертью. Вернулась и боль, пронзила раненый бок, оттолкнулась от рёбер и полоснула по глазам. На пару секунд стало темнее, как будто Корки лишилась ночного зрения. Она неосознанно опёрлась о стоящего рядом Йонга, забыв о том, что воин и так стоял на трёх лапах.

— «Держись», — мысленно передал он. — «Смотри, чудовищ становится меньше».

Охотница подняла голову и снова посмотрела туда, за преграду. Йонг, как всегда, был прав: поток, казавшийся бесконечным, становился тоньше, а тьма за спинами человеческого мага потихоньку рассеивалась, уступая место привычной лесной тени. Но и силы элахейров были на исходе: всё больше воинов падали у входа в Логово, или уходили за преграду, тратя на это последние силы. Чудовища всё чаще и чаще добирались до магической завесы, и печать угасала на глазах, вместе с Мудрым Шайором и его ученицей.

Человеческий колдун что-то сказал, едва шевеля тонкими губами, и все оставшиеся чудовища ринулись к пещере. Их осталось не много, не больше двух десятков, и это, очевидно, был их последний, решающий рывок. И, когда трое уродов одновременно достигли преграды, Юла резко упала на землю, а Мудрый Шайор медленно опустился на колени рядом с ней.

Воины тяжело дышали. Стая выдержала. Это была победа. Но Корки ошиблась, позволив себе расслабиться.

Там, на другом краю поляны, всё ещё стояли враги: одиннадцать человек. Один из них, с когтем в обеих руках и шрамом на плече, тот самый, быстрый и сильный, откинувший охотницу одним взмахом. Тот самый, без страха покинувший строй и убивший Большого Говаэра. Именно он первым побежал вперёд, выкрикивая что-то яростное и дикое, похожее на рык элахейра. «Убить!» — слышала Корки. — «Убить!»

Это было единственное слово, которое ей удалось понять.

Наперерез этому человеку выскочил другой: поменьше, послабее. От него пахло ненавистью и смертью, он держал оружие в правой руке, вцепившись в него, как в единственный шанс на спасение. Он был таким же, был убийцей как все в городе. Он тоже был воином, не знающим жалости, был охотником на элахейров, и Корки чувствовала это. Но именно этот человек почему-то встал спиной к Логову и закрыл проход собой.

Между людьми завязался спор, а после и небольшая драка. Элахейры смотрели на них, недоумевая, но не подходили ближе, не делали и шага, боясь открыть Логово. Корки не знала, чем закончится человеческая ссора, не могла разобрать слов, сказанных на другом языке, но ей почему-то казалось, что люди слушают не предводителя с двумя когтями, а того, второго.

Оставалась надежда на то, что враги побоятся идти дальше. Что останутся на опушке, как всегда остаются, дожидаясь рассвета. Наверное, они бы поступили именно так. Но Корки случайно встретилась взглядом с колдуном-из-города и поняла: он не хочет ждать. Не получив поддержки от своих, потеряв всех чудовищ, что ему подчинялись, он всё равно не отступит.

Мудрый Шайор опёрся о стену и открыл глаза. Он тоже это чувствовал.

Человеческий маг улыбнулся самой жуткой улыбкой. Прошептал что-то себе под нос, и пошёл вперёд, к Логову, минуя людей, которые продолжали спорить. Он переступал через редкие колючие кусты, и подол его светлой одежды рвался, оставляя сзади клочья тонкой ткани. Маг переступал через бездыханные тела собственных слуг, пачкая ноги в их чёрной крови. Он не обращал внимания ни на что вокруг, но смотрел куда-то внутрь Логова. Не на Корки. И даже не на воинов.

— Отойдите, — сказал человеческий маг на языке элахейров, и стая вздрогнула. — Если хотите жить, отойдите.

От него настолько веяло силой и смертью, что некоторые подчинились. Пятясь, отошли за преграду, туда, где безопаснее, туда, куда печать не пропустит никого, кроме элахейров и пепла. Те воины, у которых остались силы и смелость, пытались напасть на врага, но маг даже не смотрел в их сторону. Вместо этого он шептал что-то, не слышное остальным, прищуривал глаза, как-то по-особенному взмахивал пальцами. Охотники не могли его достать, они отлетали назад, как отброшенные ураганом; замирали на месте, не в силах пошевелиться; или падали на землю, как подкошенные. Наконец, белая фигура подошла вплотную к Логову. Его сухая, слабая рука поднялась вверх и потянулась к преграде. Корки обрадовалась, подумав, что маг вот-вот погибнет и бой будет закончен. Но враг, похоже, не собирался умирать.

Он стоял на пороге чужого дома как победитель, как завоеватель. Он не был элахейром, но желал зайти внутрь, чтобы принести тьму и смерть. Он не мог пройти через завесу – печать не пускала его. Поэтому человеческий маг прикоснулся к преграде: сначала кончиком пальца, потом всей ладонью. Надавил рукой на хрупкую магию, будто пытался проломить её. Взгляд его проник в Логово, и это было похоже на удар, на кошмарный сон, на холодный зимний ветер.

Человеческий маг посмотрел на Мудрого Шайора.

А потом совершил странный жест одной рукой. Так сминают хрупкий шуршащий осенний лист, так ломают тонкие мёртвые ветки, так убирают паутину, запутавшуюся в волосах. Так избавляются от чего-то ненужного. Слабого.

Преграда дрогнула и разбилась, как первый осенний лёд. Печать вспыхнула последний раз, будто прощаясь. Потухла.

И Логово погрузилось во тьму.

Мудрый Шайор упал. Ударился о землю, глухо застонал, но не закрыл глаза. Корки хотела ему помочь, но не могла пошевелить даже лапой, даже ухом. Не могла ни отвернуться, ни отвести взгляд. Поэтому она видела, как человеческий маг прошёл между элахейрами, охраняющими вход, подошёл к стене, где ещё пару секунд назад горела печать, и вырвал её вместе с куском горной породы. Стены пещеры затряслись, будто Логову тоже было страшно и больно. Белое пятно в ночи, развевающиеся на ветру седые волосы. Глаза, горящие силой и безумием. Зрачки, утонувшие во тьме.

Он не успел ничего сделать, когда Мудрый Шайор приподнялся, отталкиваясь от земли двумя руками сразу, и что-то сказал своим тихим, проникновенным голосом. Он говорил так, как говорил с Корки в детстве, как успокаивал плачущих детей, как прогонял кошмары и исцелял раны. Его голос был тише всего, и громче всего, его голос был шёпотом тёплого летнего ветра и тихими волнами озера. Это были спокойные, спокойные, но печальные слова. Шайор разговаривал так, как разговаривал всегда. Но смотрел при этом на мага с печатью в руках.

В какой-то момент Корки заметила, что совсем не понимает слов. Что Мудрый Шайор говорит на языке людей, и разобрать получается только отдельные фразы. Колдун-из-города остановился. Он слушал внимательно, но потом приоткрыл тонкие губы и рассмеялся. Сказал:

— Ты… другой. Ты не зверь, да… Ты чужой, чужой здесь. Не знаешь, о чём говоришь.

Сказал это на языке элахейров, так, чтобы слышали все, даже люди там, вне стен Логова. Опустил голову, наконец отвёл взгляд.

Сжал в трясущихся руках камень, вырванный из пещеры, и ушёл прочь, не оборачиваясь. Не останавливаясь, бросил пару коротких фраз, но этого хватило, чтобы десять человек пошли следом, по тропе, ведущей из чащи. Старый седой маг уходил всё дальше и дальше, уводя за собой людей. Стая провожала их взглядом, никто не решился оставить щенков и пуститься в погоню.

Элахейры так и простояли до самого утра, пока солнечный свет не окрасил верхушки деревьев. Только тогда они поверили в то, что люди не вернуться, желая добить. С рассветом силы окончательно покинули Корки, и она провалилась в то лихорадочное, бредовое состояние, которое даже сложно было назвать сном.

Мудрый Шайор ослабел настолько, что не мог пошевелиться, только переводил взгляд с одного угла пещеры на другой и что-то шептал на чужом языке. Вскоре очнулась Юла и бросилась помогать тяжелораненым: останавливать кровь, облегчать боль, затягивать раны. Пыталась даже сращивать кости, но без помощи учителя у неё почти ничего не получалось, поэтому колдунья в ярости сжимала кулаки, смахивала пот со лба и начинала заново. Прошло не меньше часа, прежде чем Воспитатели и старшие выводки стали хоть как-то ей помогать.

Корки не помнила, как провела следующие несколько дней. Её рана не была из числа самых тяжёлых, тем более, что Мудрый Шайор успел подлечить охотницу ещё до начала боя. Её жизни ничего не угрожало, поэтому на Корки почти не обращали внимания, предоставив выздоровление воле случая. Она была молодой, и её тело восстанавливалось быстро.

Мудрый Шайор очнулся через пару дней. Первым делом он отказался от статуса вождя. Решение, принятое в минуту опасности не было ошибочным, но маг не мог нести эту ношу. Стае пришлось выбирать и она выбрала Морграса – сильного, опытного охотника, из группы самого Большого Говаэра. Не было похоже, чтобы Мудрый Шайор одобрял это решение, но спорить не стал, как впрочем и всегда.

Элахейры были не то людьми, принимающими облик волков, не то волками, надевающими человеческую маску. Как бы то ни было, раны на них заживали быстрее. Одноухий Йонг быстро встал на ноги и одним из первых начал охотиться, обеспечивая стаю мясом. Он всё ещё хромал, но не утерял стойкости и силы духа. Юла язвила и ворчала больше обычного, но почти всегда сидела с ранеными, хоть и ела за троих. Геред всё свободное время проводил возле спящей Корки, но вскоре присоединился к Йонгу на ночных охотах. Старшие воины уходили всё дальше на север и восток, высматривая пещеру для нового Логова.

На месте печати теперь была кривая, грубая дыра. Преграды больше не существовало, а люди могли в любой момент вернуться в лес и добить элахейров.

От прежней стаи, не считая щенков, осталось немногим больше половины.

К тому времени, когда Корки пришла в себя, элахейры успели сделать вид, что оправились от нанесённого удара, и продолжают бороться. Успели найти и похоронить мёртвых воинов, хоть некоторые из них и остались без головы. Сформировались новые группы: четыре взамен семи, и каждая из них была разрозненной, готовой вот-вот развалиться. Ночная охота осложнялась тем, что Большой Морграс приказал удвоить количество дозоров у опушки. Йонгу снова доверили статус главы группы, и он собрал молодых охотников, всех, что остались. Геред и Корки помирились, а точнее, забыли старые обиды под гнётом страха, боли и скорби. Они снова уходили в лес с закатом, снова приносили добычу, но это были совсем другие дни, другие мысли. Никто не называл Корки сухозубой, не отчитывал за неудачи. Но не потому, что ситуация изменилась, а потому, что всем было не до этого. А Большой Говаэр, всегда находивший время для поучительной речи, стал частью леса, совсем как горец-олень, как Пирен, как Воспитатель Анла.

Иногда Корки казалось, что с верхушек самых высоких деревьев и со дна озера вождь смотрит на неё, и в его взгляде нетрудно заметить разочарование. Даже чудовищ, даже их охотница не смогла убить. Это было выше неё, сильнее неё. Это не было ни страхом, ни смелостью, а чем-то ещё, не имеющим названия.