Меченый. Том 8. На лезвии мира

Интерлюдия 1. Советский Браузер

Из автобиографической книги Игоря Ашманова «Рождение Гиганта», Москва, Издательство Диалектика 2024 г.

Конец 12 пятилетки ознаменовался для меня лично сразу несколькими важными событиями. Во-первых, в начале осени 1989 года свет увидел «Эльбрус-89». Вторая версия — как говорят в издательском деле «исправленная и дополненная» — нашей операционной системы. И это был, надо понимать, скачок не только эволюционный, но и революционный. Дело в том, что, согласно подписанному в рамках СЭВ межправительственному соглашению, все компьютеры, выпускающиеся в странах объединения, должны были идти строго — для унификации и облегчения обучения пользователей работе с ПО — с предустановленной ОС «Эльбрус».

Соответственно одним из направлений работы разработчиков операционной системы стал перевод всего интерфейса сразу на десяток — десяток для начала, потом больше — иностранных языков. И если с переводом на условный болгарский вопросов не возникало — как и на немецкий, например, или испанский — то вот история о том, как мы искали достаточно подготовленного технического специалиста со знанием вьетнамского языка, тянет на отдельную главу…

Короче говоря, мы вышли на международный уровень, и уже в 1990 году в СЭВ суммарно было установлено два миллиона копий ОС «Эльбрус» на все машины, выпущенные как для внутреннего, так и для внешнего — то есть для капстран — потребителя.

Почему я так подробно останавливаюсь на этом вопросе? Потому что именно я был тем человеком, который, собственно, и руководил процессом локализации ОС «Эльбрус» на все возможные языки. В 1989 году мне было 27 лет, и в моем подчинении уже было три десятка человек. Сумасшедшая карьера по меркам любой «консервативной отрасли» и вполне рядовой случай в стремительно развивающейся советской цифровой сфере, где порой «генералами» становились люди еще моложе.

Во-вторых, в начале 1989 года комитет по Цифровизации переехал в «Белый дом» на набережной Тараса Шевченко. Вернее, бывшей набережной Тараса Шевченко, в тот же год, кажется, ее переименовали в улицу Академика Глушкова. [Автор ошибся, набережная Тараса Шевченко была на другой стороне Москвы реки, а бывшее здание правительства РСФСР а потом здание Комитета по цифровизации находится на Краснопресненской набережной. прим. ред.] Здание «осиротело» еще в 1986 году, когда правительство РСФСР переехало в Новосибирск, и с тех пор помещения занимали разные ведомства без четкой структурной принадлежности. Естественно, за столь лакомую недвижимость в недрах ЦК шла настоящая грызня, по слухам, там на обсуждениях едва не доходило до рукоприкладства… И в итоге Михаил Сергеевич остался верен себе и отдал здание своей «любимой жене», как тогда «среди своих» называли Государственный комитет по автоматизации и цифровизации.

Нужно понимать, что Госкомитет данный в те времена представлял собой настоящего бюрократического монстра. В него включили бывшие министерства электронной и радиопромышленности, оно отвечало за всё создание программного обеспечения в стране, за развитие СовСети — так, например, сюда же в ведомство госкомитета отдали гражданские телефонные линии, которые изначально стали основой для домашнего подключения компьютеров граждан — за обмен и хранение информации, за… За всё подряд, короче говоря, и соответственно работников там тоже было немало.

И вот 14 — если я правильно помню, хотя могу и ошибиться, тридцать лет прошло, как-никак, точно помню, что на улице было уже холодно — ноября меня вызывали в Белый дом и сделали предложение, от которого оказалось просто невозможно отказаться.

— Добрый день, товарищ Ашманов, — совсем «по-взрослому» поприветствовал меня Игорь Николаевич.

— Добрый день, товарищ Букреев. — Я думал, что в тот день пойдет разговор о добавлении в языковой пакет «Эльбруса-89» некоторых новых языков капстран. В частности, много говорили о греческом, поскольку именно с этой «капиталистической» страной после тамошней «революции» в конце 1988 года у нас установились крайне теплые и в политическом плане отношения. Товарооборот между Грецией и СЭВ в моменте резко вырос, мы начали поставлять в страну нашу высокотехнологическую продукцию, и ходили упорные слухи, что готовится большой контракт по обеспечению правительства Эллады компьютерами советского производства. Однако речь пошла совсем о другом.

(Букреев И.Н.)

— Игорь Станиславович, я, вероятно, не ошибусь, предположив, что вы, вероятно, являетесь активным пользователем Сети? — Заход был очень издалека, что заставило меня тогда насторожиться. Конечно, я был активным пользователем СовСети, как и все молодые люди моего поколения в СССР. Вернее, было две больших группы: те, кто имел доступ к информационной паутине, и те, кто хотел его получить. Я был из первых.

— Это так… — Осторожно ответил я. Диалог я привожу по памяти, никаких записей, естественно, не осталось, да и никому бы даже в голову не пришло документировать подобные разговоры, так что возможны неточности, однако смею надеяться, что общий смысл при переносе на бумагу пострадал не сильно.

— Как вы считаете, удобно ли искать в Сети нужную вам информацию? — Букреев достал из пачки «Беломора» папиросу и прикурил ее от спички. Это было достаточно неожиданно и многое говорило о человеке. Во-первых, очень немногие высшие партийные функционеры курили папиросы, предпочитая дорогие, зачастую заграничные сигареты, а во-вторых, в эти годы уже шла мощная антитабачная кампания, и за курение в «присутственных местах» можно было легко получить по шапке. — Объем данных, загруженных в хранилища, ежегодно растет в экспоненциальной прогрессии, уже в следующем году справочник доступных сетевых адресов будет толщиной с телефонную книгу Москвы. А что будет в конце следующей пятилетки? Мы просто не можем издавать обновленные справочники появляющихся ежемесячно адресов непрерывным потоком. Никакой бумаги не хватит на это.

Это было так. 1989 год стал как раз тем моментом, когда значительная часть государственных учреждений решили, что они просто обязаны иметь собственную витрину в Сети. Зачастую это были просто одностраничные визитки с минимальной информацией, не несущие при этом никакой реальной пользы, разве что контакты для связи там можно было раздобыть. Однако, например, информационный узел МГУ, где мне довелось одно время читать лекции по своей тематике, уже тогда вывешивал в «Совятне» — так мы чаще всего называли «СовСеть» среди своих, имея в виду логотип информационной паутины, на котором сова в больших очках обнимает крыльями шарик планеты Земля — расписание для студентов, чем немало облегчал тем жизнь.

— Становится сложно, я согласен, товарищ Букреев. Специалисты еще могут найти информацию, а вот впервые подключившийся к СовСети пользователь, очевидно, испытает проблемы, — согласился я с наличием такой проблемы.

— Именно, — кивнул хозяин кабинета, встал и, махнув мне сидеть на месте, начал вышагивать по кабинету. Кабинет, между прочим, был по размеру сравним с небольшим — утрирую, конечно, не сильно — актовым залом в нашем институте. Белый дом в те годы ещё не оброс лишним пафосом и охранными постами через каждый метр, но всё равно чувствовался какой-то холодный, почти больничный лоск: мрамор, стекло, серые ковры, прямо как в инструкциях по оформлению помещений, изданных Минстроем в 1970-лохматом году. Доводилось мне его потом в руках держать… — Есть предложение разработать некую поисковую систему… Алгоритм… Который будет помогать пользователю в поиске информации.

— А я каким, собственно, образом…

— Вы, — продолжил Букреев, вернувшись на свое место за столом, — человек молодой, но толковый. Ваша работа по языковым пакетам «Эльбруса» была отмечена лично товарищем Горшковым. Вас хвалят как руководителя, коллектив отзывается строго положительно, называют человеком, нацеленным на результат и умеющим отбросить ненужную бюрократическую шелуху ради достижения цели.

Это тоже была правда. В те времена со всем пылом, свойственным молодости, я пытался раздвинуть тесные для любого 27-летнего молодого человека рамки административных ограничений. Общался с подчиненными на «ты», всеми правдами и неправдами пытался увильнуть от бумажной работы, поддерживал в своих студентах — большая часть из моих 30-ти подчиненных тогда была студентами разных московских вузов — желание жить за монитором компьютера и вообще не был против, когда они во внерабочее время пользовались мощностями лаборатории в личных целях.

Уже сильно потом я понял, что всё это работает только в небольших коллективах, собранных из единомышленников, и при попытке минимально масштабировать данный опыт на группу людей побольше всё тут же начинает рассыпаться. Опыт — это такая штука, его не купишь за деньги, можно только собственными шишками оплатить.

— Я таким никогда не занимался.

— Никто и никогда таким не занимался ещё, — усмехнулся Букреев.

Мне кажется, старики, доставшиеся Госкомитету в наследство от Министерства электронной промышленности, в те годы максимально остро ощущали просадку в компетенциях. То есть они 30 лет были самыми лучшими и ценными специалистами, глубже всех погруженными в проблемы своего направления, но тут пришла эпоха персональных компьютеров, высокоуровневых языков программирования, сетевых технологий, и компетенций стало резко не хватать. Я сам лично ощутил подобное в момент запуска советских языковых моделей, натренированных машинным обучением. Вроде бы еще вчера всё было понятно, но вот индустрия совершила очередной рывок, а ты остался не у дел.

Но тогда, в 1989-м, я об этом ещё не думал. Тогда мне казалось, или, вернее, так и было — я на пике формы, что вся эта новая цифровая вселенная растёт у меня прямо под руками, что я знаю её устройство буквально «до винтика». Молодость ведь хороша тем, что не знает, где заканчиваются границы возможного.

— Так вот, — в кабинет зашла девушка с подносом, выставила на стол две чашки с чаем и вазочку с печеньем, Букреев дождался, когда она выйдет, и продолжил. — Наша задача проста в формулировке, но бесконечно сложна в реализации. Как обычно: сделать сложно — просто, сделать просто — сложно.

— Это понятно, — я кивнул и с удовольствием откусил предложенную начальством печенюшку. Нужно понимать, что Букреев для меня был далеким небожителем, и то, что он пригласил меня на, как я понимаю, собеседование, уже казалось тогда огромным достижением.

— Пользователь вводит запрос, система выдаёт ему список релевантных узлов. С отсортированными по значимости результатами. Чтобы даже школьник мог найти информацию, не обладая специальными знаниями.

— Никаких команд, никаких сложных настроек, максимально дружелюбный интерфейс, — я кивнул, — да нам постоянно такие требования выдвигают во всех задачах.

Все эти установки были к тому времени знакомы каждому советскому программисту. Это было, можно сказать, общее правило, «Эльбрус» мы писали по тем же принципам: чтобы пользоваться им мог человек, впервые увидевший компьютер и впервые взявший в руки «мышь» и клавиатуру.

Это, кстати, ещё один интересный момент, уж простят меня читатели за «стариковские отступления». «Эльбрус-89» стал первым советским программным продуктом — ну, во всяком случае, такого глобального характера — предполагавшим полноценное использование «манипулятора мышь». До этого все основные интерфейсы в качестве основного инструмента ввода предполагали только клавиатуру — были ещё всякие экзотические варианты со световым пером, но они быстро сошли со сцены — а первая «массовая» компьютерная мышь и вовсе начала производиться в СССР только в 1987 году. И тем фантастичнее кажется то, что в техзадании на создание операционной системы с самого начала было прописано использование «мыши». Такое удивительное предвидение сложно объяснить рационально, однако оно имело крайне далеко идущие последствия, их сейчас буквально каждый пользователь может наблюдать лично.

— Вот видите, товарищ Ашманов, вы сами всё понимаете. Нужен поисковик. Вернее, для начала нужен человек, способный «поднять» это направление с нуля. Создать свою команду и выдать рабочий продукт.

— Я так понимаю, что даже на Западе еще такого никто не делал? — Аккуратно закинул удочку я.

В те времена мы часто смотрели на то, что происходит по «ту сторону забора». Не стеснялись копировать решения, это не осуждалось, только поощрялось. Если, конечно, пользу приносило. Однако мы росли быстрее, и где-то с середины девяностых брать готовые решения уже оказалось просто невозможно. Впрочем, там много факторов наложилось друг на друга, они всем прекрасно известны. Кому-то из учебника истории, а кто-то видел преображение мира своими глазами, нет смысла на этом останавливаться отдельно.

— На Западе уже начаты работы в этом направлении. По нашим данным, как минимум две команды в США копают в этом направлении, но пока не слишком активно. Так что у нас ещё есть возможность их обойти. Если получится, если наш поисковый алгоритм появится на свет быстрее и будет лучше, чем у «потенциального противника», обещаю премии и награды, — видимо, в том, что я соглашусь на озвученное предложение, Букреев даже не сомневался. Впрочем, это так и было, подобные шансы выпадают далеко не каждый день.

Я помню, что после этих слов в кабинете на какое-то время повисла тишина. По сути, передо мной — 27-летним «специалистом», сейчас в таком возрасте ещё можно в стажёрах ходить — ставили задачу, которую не решал еще никто в мире.

Я машинально покрутил в руках чашку с остывающим чаем. В голове уже начали выстраиваться какие-то смутные схемы. Если подумать, сеть сама по себе уже содержит почти всю необходимую информацию — просто она разбросана по узлам и каталогам. Значит, её можно собрать. Проиндексировать. Составить карту.

Теоретически.

Практически всё было куда сложнее.

— Сколько у меня есть времени? — спросил я наконец.

Букреев, кажется, ждал именно этого вопроса.

— Первый рабочий прототип — к концу следующего года. Полноценную систему... Хорошо бы, чтобы в 1991 году уже всё работало, — он произнес это таким тоном, будто речь шла о постройке нового корпуса института, а не о создании принципиально нового класса программ.

Я невольно усмехнулся.

— Это оптимистично.

— Поэтому мы и пригласили вас, Игорь Станиславович, — спокойно ответил Букреев. — Жду от вас предложение по штатному расписанию команды, необходимому оборудованию... Ну, вы сами всё знаете.

Ситуацию с созданием поисковика усложнял ещё вот какой момент. Это, опять же, было понятно каждому специалисту в конце 1980-х, но вот отсюда, из 2020-х, кажется странным и контринтуитивным, однако в те времена СовСеть всё еще была — в основном для рядового пользователя — двухуровневая. Состоящая из узлов и точек.

Времена были «дикие», доступ к сети для обычного человека в 99% случаев осуществлялся через телефонную линию и медленный-медленный — ну очень медленный — модем. И обмен информацией с «узлами» у «точек» происходил чаще всего отдельными пакетами. Естественно, ни о каком продолжительном поиске в такой ситуации даже и речи не шло.

На ином уровне находились подключенные к оптоволокну госструктуры, всякие места публичного доступа в Сеть — типа библиотек, компьютерных клубов и даже школ — которые постепенно переводились на подключение через оптоволокно. И это я даже не упоминаю наше увлечение — вполне логичное на том уровне развития — терминальным доступом к вычислительной мощности, когда пользователь зачастую полноценного компьютера под рукой не имел. Понятное дело, что потом с расширением производства микроэлектроники и снижением стоимости компонентов такой подход начал отмирать — хотя и не до конца, справедливости ради — но в самом начале он был настоящим спасением.

Но именно эта двухуровневость и стала для нас главным вызовом. Мы не могли позволить себе роскошь постоянного соединения, как в будущем интернете. Поэтому алгоритм пришлось выстраивать кардинально иначе.

Сначала мы решили, что индексировать всю СовСеть будет центральный суперкомпьютер в Москве — впрочем, о нём я даже сейчас не имею права разглашать информацию. Узлы — госструктуры и крупные институты — должны были раз в сутки сбрасывать нам обновлённые «карты» своих данных — в виде сжатых пакетов по 300 килобайт максимум. А точки — обычные пользователи через модем — получали готовый мини-индекс по запросу. Запрос уходил ночью, когда телефонная линия была свободна, а ответ приходил утром — как заказное письмо из будущего.

Это звучало красиво на бумаге. На практике же первый же тестовый прогон в ноябре 1989-го закончился полным крахом. Мы загрузили в индекс всего 12 тысяч узлов, а система выдала пользователю… список из 400 страниц. Студент из Новосибирска, который тестировал, просто написал в беседу: «Товарищи, у меня теперь телефон занят до конца пятилетки». Мы хохотали до слёз, но внутри было страшно: если не придумаем, как ранжировать результаты, весь проект рухнет ещё до Нового года.

Короче говоря, по итогам данного разговора я получил повышение, собственную команду разработчиков и статус «руководителя отдела». Можно сказать, что именно этот день стал отправной точкой создания отечественного сетевого обозревателя и поискового алгоритма, всего того, что вместе до сих пор известно под названием «Навигатор».

Глава 1. Панама и горячий восток

23 декабря 1989 года; Москва, СССР

ТЕХНИКА - МОЛОДЕЖИ: Сеть объединяет!

В последние годы вычислительная техника всё увереннее входит в повседневную жизнь советского человека. Компьютеры перестали быть исключительной принадлежностью научных институтов и конструкторских бюро, они появились в вузах, школах, домах культуры и даже в быту. Вместе с этим формируются и новые формы творческой, интеллектуальной активности. Одной из них стали компьютерные игры — и прежде всего знаменитый «Тетрис», созданный советским программистом и давно завоевавший признание как в нашей стране, так и за её пределами.

Локальные соревнования по «Тетрису» проводятся уже не первый год. Они проходили в вычислительных центрах, университетах, на выставках и фестивалях науки и техники. За это время сформировался целый костяк игроков, демонстрирующих поистине высочайший уровень мастерства в этой, на первый взгляд, простой игре. Точность реакции, умение планировать, работать в условиях нарастающей сложности — всё это делает «Тетрис» настоящим интеллектуальным поединком.

И вот теперь объявлено о событии поистине беспрецедентном: впервые в истории СССР будет проведён общесоюзный сетевой турнир по «Тетрису». Участие в нём может принять любой желающий, располагающий доступом к скоростной вычислительной сети и подавший соответствующую заявку через систему «СовСеть». География, ранее служившая главным ограничением для массовых соревнований, на этот раз перестаёт быть препятствием.

Организаторы турнира сообщают, что всего за две недели до старта было зарегистрировано более восьми тысяч участников. Подобного масштаба не знали ранее никакие соревнования, проводимые в один тур. Сеть наглядно показала свою объединяющую силу: она делает людей ближе, позволяет «встретиться» пользователям из самых разных уголков страны, а порой и мира, которые прежде просто не имели возможности узнать друг о друге и сопоставить свои достижения.

Разумеется, столь новое явление вызвало и дискуссии. В ряде кругов высказываются опасения относительно полезности компьютерных игр как формы досуга. В связи с этим своё мнение высказал Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачёв. Он подчеркнул, что попытки противостоять поступи научно-технического прогресса бесперспективны, и, напротив, отметил необходимость для государства находиться на его острие. Вместо борьбы с компьютерными играми следует рассматривать их как ещё один вектор развития личности, как окно, через которое даже самые юные граждане могут войти в мир современных технологий.

Первый сетевой турнир по «Тетрису» становится не просто соревнованием, но и символом новой эпохи — эпохи, в которой вычислительные сети служат делу сближения людей, развитию способностей и расширению горизонтов человеческих возможностей.

В самом конце 1989 года у нас тут случилась Панама. Как оказалось, демарш Норьеги — ну, впрочем, это и было так понятно — никакого отношения к борьбе между социалистическим и капиталистическим блоками не имел, это всё было чисто разборкой на американском заднем дворе.

(Мануэль Норьега)

И тем не менее времена поменялись. Поменялись кардинально. «Холодная война» была окончена — или, вернее, поставлена на паузу, о чём догадывались все здравомыслящие люди — нас с Дукакисом всерьёз номинировали на Нобелевскую премию мира, закольцовывая таким образом историю и создавая забавный парадокс… Но при этом и оставить без ответа взятие Норьегой в заложники американских граждан Вашингтон, очевидно, не мог. Его бы просто не поняли.

— Получается, Дукакис предлагает нам поучаствовать в свержении поставленного ими же диктатора и бывшего агента ЦРУ? Серьёзно?

— Да, товарищ генеральный секретарь, всё именно так, — проработав в США восемь лет, из которых последние три года он был полномочным послом в этой стране, Лавров оброс связями и был переведён на должность заместителя министра иностранных дел СССР. Курировать как раз связи с американцами — должность максимально «почётная» по внутреннему ранжиру и претендующая в дальнейшем на повышение в кресло самого министра. Тем более что Виктору Фёдоровичу Мальцеву, занимающему данный пост с 1985 года, уже 72 исполнилось, явно уже на пенсию пора. Ну и всем было понятно, кого я планирую поставить на данную важнейшую позицию. — Предлагается создать некий двусторонний судебный орган для расследования преступлений Норьеги и придания всему делу международной легитимности.

Ну да, МУС в эти времена ещё не существовал, только в этом году вновь подняли тему его создания на базе ООН. Да и если бы он существовал, вряд ли бы американцы захотели бы сдавать Норьегу туда, слишком много дерьма может всплыть в случае начала открытого процесса над панамским диктатором, никому это не нужно.

— А вы что скажете, Сергей Викторович? — Я откинулся на спинку кресла, как бы предлагая сидящему напротив дипломату оценить поступившее от янки предложение и дать свой анализ расклада.

— Нас ставят на растяжку. Мы можем согласиться на участие в данной… акции, придав ей легитимность, но тогда вопросы к СССР возникнут у наших союзников по коммунистическому движению. Можем отказаться, но тогда получится, что Советский Союз согласен с тем, что США будет своими силами наводить порядок у себя на заднем дворе.

— И помешать мы им никак не можем, — задумчиво протянул я.

— Боюсь, что никак. Да и смысла в этом нет, Норьега — редкостная скотина, а Панама — это не Куба и даже не Никарагуа.

— И что вы предлагаете? Я по глазам вижу, что у вас есть какая-то идея, — я махнул рукой, приглашая Лаврова активнее высказывать свои мысли.

Это вообще была большущая проблема. Кадровая. Стремительно приближался 1990 год, и все «кадровые резервы» людей, проявивших себя в будущем России хоть как-то хорошо, оказались тупо исчерпаны. Нет, была ещё плеяда новых управленцев, пришедшая в моей истории после 2010-х годов, там тоже уже было из чего выбрать, но вот только сейчас им всем в массе своей было меньше тридцати. Мишустину, которого называли создателем новой российской налоговой, например, сейчас было только 23 года, а Белоусову только 30 исполнилось. Я конечно одним глазом приглядывал за ними, кое-где аккуратно — или неаккуратно, как в случае с тем же Кириенко, взятым на место личного ассистента — помогал их продвижению, но глобально это всё были люди будущего. Лет через 10–20 придет их время.

А пока же «в возраст» входили все те, кто разваливал страну в 1990-е. И опять же понятно, что вменять этим людям, живущим в совсем иных условиях, преступления тех — это просто не конструктивно, даже если вопрос справедливости отбросить, но вот назначить, например, Павлова на место председателя совета министров у меня бы рука не поднялась. Пусть даже он являлся хорошим профессионалом и реально пытался как-то затормозить поезд, несущийся к обрыву. Или условный Черномырдин. Как министр газовой промышленности он показывал себя вполне адекватным должности профессионалом, но вот выше его поднимать… Нет, спасибо. Разве что для пополнения русского языка бессмертными цитатами, но, будем честны, ставить для этого человека премьером — как-то чересчур.

И получалась парадоксальная ситуация: послезнание есть, но воспользоваться им невозможно, по причине его насквозь негативного характера. Когда ты знаешь «как делать не надо», это вообще не значит, что оно приближает тебя к знанию «как надо».

— Предлагаю вместо совместного суда забрать Норьегу себе.

— Это как? И зачем он нам? — Надо признать, что предложение дипломата меня немало удивило своей экстравагантностью.

— А зачем нам Саддам? — После того как мы с Дукакисом договорились о взаимном признании правительств в Багдаде и Пномпене, ценность иракца и правда опустилась куда-то на уровень нулевой отметки. С другой стороны — живёт он себе в закрытом поселке и пусть живёт, много ресурсов на него не тратится. От того, что мы бывшему диктатору предоставили дом, автомобиль и прислугу, снабжаем всякими импортными дефицитными вещами в особом порядке, поди Союз не обеднеет. — Будет символом того, что Советский Союз может стать убежищем для тех, кто не смог договориться с Вашингтоном.

Резон в словах будущего главы МИДа имелся. Меня это в будущем всегда удивляло. Разные подонки, упыри и прочие проворовавшиеся чиновники в случае чего с легкостью сбегали в США, зная, что амеры в случае необходимости прикроют, что там всегда есть с кем договориться. А вот проворовавшиеся или сотворившие дичь американские граждане крайне редко пытались куда-то сбежать, чтобы отсидеться в другой стране. Вот так навскидку кроме Сноудена даже вспомнить некого. А почему? Потому что все были уверены, что костлявая лапа Вашингтона всё равно дотянется. Такая «вера» во всемогущество противника, конечно, радовать не могла, так что идея о возможном создании в Союзе «тихой гавани» для тех, кто хочет сбежать, выглядела отнюдь не такой уж сумасшедшей.

— Только всё равно нужно соблюсти процедуру. Провести суд, огласить приговор, а потом уже размышлять над «строгостью содержания». Мы же за справедливость… — Видимо, столько было в моем тоне сарказма, что сидящий напротив Лавров хмыкнул и опустил голову, явно сдерживая смех. — И да, соглашение о передаче канала Панаме в 1999 году не должно быть пересмотрено, США наказывает лично Норьегу, а не всю страну.

Лавров кивнул, принимая мои уточнения, после чего мы перешли к другим темам…

На практике в итоге всё получилось примерно — с нюансами, конечно, как без них — так, как было и в известной мне истории. Ну, собственно, а почему что-то должно было поменяться? Панама явно не была тем государством, которое способно оказать сопротивление американской армии, ну а присутствие в составе «коалиции» пары кораблей под советским военно-морским флагом и вовсе делало сопротивление бесполезным.

Впрочем, нужно отдать должное — панамцы вполне пытались. Так, в первый же день «войны» — мы в ней, понятное дело, активного участия не принимали, ограничившись ролью наблюдателя — американцы потеряли сразу четыре самолета, недооценив ПВО маленькой страны. Откуда-то у местных нашлось большое количество «Стингеров» и даже полноценная батарея китайских «Хунци-2» — копии советской С-75 — которые и проредили «стройные ряды атакующих». Ну да, «откуда-то», не будем лукавить, мы, заранее зная о том, что вторжение в Панаму будет, так или иначе через третьи руки подкинули Норьеге оружие и даже помогли купить за наркоденьги китайское ПВО. Строго анонимно, конечно, чтобы на нас никто не подумал.

Ну а дальше американцы, получив скорее обидный, чем реально болезненный щелчок по носу, просто перешли к излюбленной тактике дальних ударов и за пять дней с помощью ракет и бомб полностью уничтожили весь панамский военный потенциал. Дальше последовала стремительная десантная операция, пленение Норьеги и вывоз его во Владивосток, где впоследствии и — пришлось для этого даже принимать изменения к законодательству, поскольку подобные процессы вообще-то советским УК не были предусмотрены — созданным специально трибуналом в составе советских, американских и привлечённых отдельно для придания всему процессу легитимности судей ООН панамского диктатора приговорили к пожизненному заключению. За «узурпацию власти», «контрабанду наркотиков», убийства, пытки и другие непотребства.

После чего узника отправили спокойно доживать свой век в один из советских закрытых поселков, с возможностью — лет через пять-десять, когда всё уляжется и о нём забудут — сделать Норьеге пластическую операцию и новые документы. Может быть, если будет хорошим мальчиком и сдаст нам все свои ухоронки. Хорошая у нас подбиралась "коллекция" проклятьем заклеймённых: Саддам, Чаушеску, Норьега. Все равны как на подбор, с ними дядька Черномор, мать их за ногу...

Ну а ещё одним последствием нашей совместной с американцами полицейской операции стал запуск создания Международного Уголовного Суда. Впрочем, и это действо было, конечно же, насквозь декларативным, было очевидно, что никакие крупные державы не позволят себя судить, а на мнение мелких и так было наплевать.

Ну и, конечно, об Индийско-Китайском конфликте. Эта тема под занавес года стала самой горячей во всех смыслах. Почти два месяца флот Индии «блокировал» Малаккский пролив, не перекрывая судоходство полностью — индийцам бы, откровенно говоря, это просто не позволили бы, — но устраивая досмотры и проверки связанных с Китаем кораблей. Причем действо это было не только демонстративным и декларативным: с десяток судов Дели тупо конфисковал под предлогом военной контрабанды, что вновь крутануло страховые ставки и вообще ударило по внешней торговле Пекина.

На Индию, конечно, осуществлялось давление, вокруг индийских кораблей кружили вымпелы под флагом США, Британии, пара наших эсминцев тоже в том районе обреталась, но индийцы закусили удила и на угрозы не реагировали, а реально начинать войну из-за китайских проблем, конечно, никто не хотел.

А главное — Китай никак не мог подобрать адекватный ответ. Да, обстрелы в Гималаях продолжались, однако нанести серьезный вред там Индии было сложно, да размен там зачастую выходил примерно равный. А в ответ на бомбардировку индийских плотин Дели сумел нанести несколько болезненных ударов по военной инфраструктуре китайцев. Большим успехом Индии стал «мягкий переворот» в соседнем Бангладеш, где занимавший пост президента генерал Эршад — этот политик продвигал в стране более исламскую повестку, а в экономике ориентировался на Пекин, что соседям, конечно, понравиться не могло, — был вынужден уйти в отставку.

(Хусейн Мохаммед Эршад)

И получалось, что Китай, имея неизмеримо более мощные вооруженные силы и экономику, ничего противнику сделать не мог. Потому что не получалось найти точку приложения огромной трехмиллионной армии. Что толку от того, что у тебя есть 10 000 самолетов, если ты не можешь их использовать на ТВД по причине отсутствия там аэродромов и банальной невозможности их снабжения.

Новая власть в Пекине — и лично Цзян Цзэминь — оказались в дурацком положении. Вроде бы ты все делаешь правильно, а все равно выглядишь клоуном. А уж когда индийцы 9 декабря выловили южнее Суматры китайскую ДЭПЛ — как она туда дошла, еще большой вопрос, видимо, использовалось какое-то судно снабжения, хотя это не так уж важно на самом деле, — и обстрелом принудили ее к сдаче, в Пекине и вовсе разразилась буря. Со своих мест послетали министр обороны, командующий НОАК, командующий китайским флотом и еще полтора десятка адмиралов разного калибра.

Ходили слухи, что в китайском Политбюро даже обсуждали возможность использования своей стратегической авиации для налета на крупные индийские города. Вот только из тяжелых самолетов у Пекина имелись только старые-престарые Ту-16, вооруженные еще более старыми свободнопадающими бомбами. Из ракет Китай имел только противокорабельные, которые по наземным целям использовать было бы практически невозможно. Ну и шанс, что такой динозавр, как Ту-16, реально сможет прорваться к большим городам Индии сквозь ПВО этой страны… Скажем так, он был невелик, такой налет мог обернуться только еще большим позором, и, видимо, поэтому он так и не состоялся.

Зато состоялась другая впечатляющая демонстрация. 23 декабря в два часа пополуночи по местному времени в районе Андаманских островов, на которые опирался флот Индии, но примерно в 20 километрах от непосредственно суши, зажглось маленькое солнце. Нанести ядерный удар непосредственно по территории Индии китайское руководство все же не решилось, зато решилось на вот такую весьма впечатляющую демонстрацию в нейтральных водах.

Сказать, что все… удивились — не сказать ничего. Тут же было собрано заседание Совбеза ООН, резолюцию которого Китай, конечно же, заблокировал. Не само заседание, конечно, а резолюцию с осуждением атомного произвола. Через несколько дней проголосовала Генассамблея — ее резолюцию Пекин торпедировать не мог, зато мог положить на нее большой и толстый.

Последнее китайское предупреждение этот раз действительно оказалось увесистым.

Интерлюдия 2-1. Ракетная эпопея

17 января 1990 года; Вашингтон, США

AL KHALEEJ: Генассамблея ООН призывает США покинуть Кувейт

Генеральная Ассамблея ООН на этой неделе большинством голосов приняла резолюцию с призывом к Соединённым Штатам вывести войска из Кувейта, ликвидировать действующую там «временную администрацию» и передать власть местным жителям. Документ был внесён группой участников организации, в которую вошли страны Лиги арабских государств, Советский Союз и ряд государств Азии и Африки, и стал самым жёстким международным сигналом в адрес Вашингтона с момента окончания боевых действий.

В резолюции подчёркивается, что за три года после «освобождения» Кувейта американское военное присутствие так и не привело к нормализации жизни в стране. Разрушенная до основания столица Эль-Кувейт остаётся в руинах, значительная часть городской застройки не восстановлена, а базовая инфраструктура функционирует лишь фрагментарно. Электроснабжение обеспечивается за счёт импорта из соседних стран и дизельных генераторов, остро ощущается нехватка воды и топлива для гражданских нужд.

При этом, как отмечают дипломаты, основные усилия временной администрации были направлены на восстановление нефтедобычи. За последние месяцы объёмы экспорта сырья постепенно приблизились к довоенным показателям. Однако доходы от продажи нефти практически не отражаются на положении населения, а перспективы их использования для восстановления страны остаются неясными.

Социальная ситуация в Кувейте остаётся стабильно тяжёлой. Из примерно двух миллионов жителей, проживавших в стране до войны, сегодня здесь находятся около 700 тысяч человек. Значительную часть этого числа составляют беженцы, вернувшиеся из Саудовской Аравии под давлением Эр-Рияда. Большинство коренных кувейтцев по-прежнему живут за границей, не видя условий для безопасного возвращения.

Эмир Кувейта остаётся в изгнании. Его политическое влияние внутри страны оценивается как минимальное, а возвращение на родину фактически заблокировано американскими властями. В обществе отсутствует консенсус относительно будущей формы правления, что лишь усугубляет вакуум легитимной власти.

На этом фоне Лига арабских государств, поддержанная Москвой и рядом других столиц, предложила начать процесс политической нормализации. В кулуарах ООН обсуждаются различные сценарии — от возвращения эмира в рамках ограниченной конституционной модели до перехода к республиканской форме правления под международным контролем.

Дополнительную тревогу в арабских столицах вызывают признаки повышенной активности Саудовской Аравии вокруг кувейтского вопроса. Некоторые дипломатические источники не исключают, что Эр-Рияд рассматривает долгосрочные варианты более тесной интеграции Кувейта, что в нынешних условиях может быть истолковано как попытка пересмотра регионального статус-кво.

Принятая резолюция Генассамблеи не носит обязательного характера, однако она ясно отражает растущее недовольство затянувшимся иностранным управлением и усиливает давление на США с требованием вернуть Кувейту реальный суверенитет и шанс на восстановление.

Президентскую спальню разорвала трель телефонного звонка. Одна, потом другая. Дукакис с трудом разлепил глаза, выныривая из объятий Морфея, и совершенно автоматически хлопнул ладонью по стоящим на прикроватном столике электронным часам. Нажатая верхняя кнопка подсветила циферблат: четыре часа ночи.

— Что там такое? — Рядом заворочалась Китти.

— Спи, — буркнул грек и поднял трубку, не ожидая от звонка ничего хорошего. Так просто никто будить президента посреди ночи не станет, дураков нет, а значит, произошло что-то действительно хреновое. Дукакис подхватил трубку радиотелефона, наощупь нажал кнопку приема вызова и, позёвывая, вышел в соседнюю со спальней гостиную. — Да?

— Господин президент, у нас проблемы.

— Что, война? Китай и Индия? — Не до конца проснувшийся президент сразу предположил худшее — из-за чего еще его могли разбудить посреди ночи. После инцидента в Андаманском море все были на взводе, ДефКон был поднят с пятого сразу на третий уровень, и вообще было как-то нервно.

— Нет, не это, господин президент. Мне только что звонил администратор НАСА, — в трубке послышался голос советника по нацбезопасности США. — Там экстренная ситуация. Нужно срочно собирать совещание.

— А до утра оно не потерпит? — Не пытаясь скрывать раздражения в голосе, проворчал грек.

— Время идет на часы, боюсь, что ждать до утра нельзя.

— Хорошо, дай мне полчаса, нужно принять душ, иначе я вообще не смогу соображать.

— Уже назначил всем на пять… — Дукакис только выматерился и бросил трубку. Цукерберг показывал себя со всех сторон незаменимым человеком, но вот эта манера бежать впереди паровоза — хоть надо признать, бежал русский агент чаще всего в нужном направлении — бесила Дукакиса неимоверно.

К пяти, конечно, все не успели. Собрались в Белом доме в полшестого, к этому моменту Дукакис уже вчерне был ознакомлен с тем, что случилось, и всё равно начал по въевшейся до корней волос привычке с начала.

— Итак, господин Голдин, вам слово. Что, черт побери, случилось и почему мы все должны были собираться так срочно?

Даниель Голдин, администратор НАСА, назначенный уже при Дукакисе, хотел было встать, но президент только махнул рукой. Вот бы еще посреди ночи какой-то там протокол соблюдать.

(Даниель Голдин)

— Как, возможно, всем известно, неделю назад у нас в космос полетел шаттл «Колумбия» с очередной миссией. Не секрет, что все запуски наших ракет снимаются большим количеством камер с земли, так было и этот раз. Уже после того, как шаттл оказался на орбите, наши специалисты, отсматривая видеоматериал, заметили какой-то странный артефакт. Было не совсем понятно, что это такое: то ли дефект пленки, то ли какая-то воздушная линза, то ли еще что-то. Но на всякий случай мы направили пару астронавтов в открытый космос для визуальной проверки целостности обшивки челнока. И вот что мы получили. — «Главный по космосу» в США кивнул, и специально ждущий команды помощник клацнул пультом от телевизора.

На экране тут же начало воспроизводиться странное немного видео от первого лица, где человек в скафандре — судя по всему, камера была закреплена на груди, поэтому видны зрителю были только характерные «дутые» перчатки — висел в пространстве возле борта «Колумбии» и последовательно изучал ее обшивку метр за метром.

— Вижу повреждение, — звук был паршивый, но разобрать речь оказалось в общем-то нетрудно. — Сейчас приближусь. Господи! Тут дыра…

Помощник вновь нажал на кнопку пульта, и воспроизведение остановилось, на экране застыло изображение той самой «дыры».

— Как видите, господа, на нижней поверхности крыла шаттла в самой передней части обнаружилось серьезное повреждение. Двух плиток не хватает вообще, еще одна треснула. Дыра 20 сантиметров в ширину и примерно 12 в глубину. Теплоизоляционный слой пробит полностью, до несущих конструкций осталось всего ничего. Можно сказать, нам повезло, что шаттл не развалился на взлете.

— Как такое произошло? — Последовал вопрос «из зала».

— Видимо, при взлете отвалился кусок теплоизоляции внешнего топливного бака. Там специальное противообледенительное покрытие, и случаи, когда оно повреждалось и отваливалось, уже фиксировались. Но до этого никогда они не наносили такого ущерба именно челноку.

— Господи, только этого нам не хватало… — Пробормотал Дукакис. До промежуточных выборов осталось всего ничего, потеря шаттла вполне могла стоить демократам пары-тройки лишних мест в Конгрессе. А учитывая, что общее положение в стране оставалось далеко не блестящим…

— А как же шаттл с такой дырой сможет вернуться на землю? Ведь именно для посадки нужна вся эта теплоизоляция, насколько я понимаю? — Задал следующий вопрос Цукерберг.

— В этом как раз самая наша большая проблема. Никак. С такой дырой в теплоизоляции аналитики дают 90% вероятности гибели шаттла при вхождении в плотные слои атмосферы. Это будет катастрофа!

— Какие у нас есть варианты? — Президент поерзал в кресле, где-то в районе загривка появилось ощущение, что ответ главы авиакосмического агентства ему не понравится.

— Никаких. Господин президент, если бы у нас были рабочие идеи, я бы не стал беспокоить вас среди ночи.

— Логично, — был вынужден признать грек. — Послать наверх еще один шаттл для миссии спасения?

— Не успеем. У «Колумбии» осталось запаса по системам жизнеобеспечения максимум на 22 дня, даже если растягивать всё на максимум. Мы сможем запустить «Дискавери» только через 28 дней, быстрее никак не получится. За шесть дней экипаж «Колумбии» превратится в ледяные мумии, никаких шансов.

— Заделать дыру на месте? — Поступило ожидаемое предложение.

— Можно попробовать, но с имеющимися материалами и инструментами наши модели показывают шанс на выживание челнока в лучшем случае 50 на 50.

— То ли выживет, то ли нет? Прекрасная аналитика. Просто на грани фантастики! Черт знает что! И это наша космическая отрасль! — Дукакис в сердцах хлопнул ладонью по подлокотнику, выражая недовольство ситуацией.

— Смею напомнить господину президенту, что еще Буш срезал нам бюджет на 20%. Под секвестр пошли не только новые разработки, но и некоторые дополнительные системы безопасности. Я при вступлении в должность подавал докладную записку…

— Я напоминаю, что предыдущая администрация оставила нам дыру в бюджете размером с Гранд-Каньон, лишних денег у нас нет, за два года тут мало что поменялось.

Голдин, конечно, мог бы указать на то, что новый президент ринулся тратить деньги ничуть не медленнее, чем предыдущий, просто перенаправил потоки по иным руслам, но благоразумно промолчал. Вместо этого взял чашку с принесенным кофе — ночь была длинной и тяжелой для всех собравшихся, так что порой позевывали все присутствующие — и сделал пару глотков.

— Итак, какие тогда у нас варианты? Что-то типа парашютов? Это вообще реально спуститься из космоса на парашюте?

— Боюсь, что нет, господин президент, небесная механика работает несколько иначе. Астронавты точно так же сгорят в атмосфере, их скафандры просто не предназначены для таких нагрузок.

— Черт побери, вы что, собрали нас, чтобы сказать, что наши ребята там обречены? — Настроение грека приблизилось к опасной черте, за которой мог последовать шторм. Чиновники в любой стране мира отлично считывают это дело, и собравшиеся в Белом доме этой ночью совсем не были исключением. — Другие ракеты? У нас есть другие ракеты? Отправить топливо, батареи, что там еще нужно… Поглотители углекислого газа? Выиграть время. Воспользоваться помощью союзников, может быть, у европейцев есть рабочие варианты?

— Боюсь, что нет. Всё это не укладывается во временной коридор. Есть только один вариант — позвонить в Москву. Русские запускают ракеты едва ли не каждую неделю, возможно, у них есть что-то подходящее, что уже стоит на стартовом столе.

— Они запускают всякую мелочевку на низкую орбиту. До шаттла просто не достанут, — покачал головой министр обороны, он по должности немного разбирался характеристиках русских разведывательных спутников.

— Да, но не только, — покачал головой администратор НАСА. — Ну и в любом случае вариантов у нас немного. Поэтому я и позволил себе потревожить президента в неурочный час. Контакты с русскими — это вопрос политический.

Взгляды собравшихся скрестились на Дукакисе. Тот только вздохнул, бросил взгляд на часы.

— Сколько сейчас в Москве?

— Полдень.

— Ну что ж, если других идей нет, давайте звонить в Москву.

Телефонный аппарат для международных линий — тот самый, красный, с тяжёлой трубкой и отдельным блоком кодовой авторизации, который так любят показывать в фильмах — стоял в углу Овального кабинета на небольшом столике. Конечно, основное оборудование для связи первых лиц было расположено в ином месте, здесь это был фактически только терминал, да и тот установить удалось только в этом году, с прокладкой голосовой связи. До этого для обмена сообщениями через телетайп приходилось идти в отдельный радиоцентр, в дальнем конце здания.

Помощник уже подключил линию через оператора Госдепа, в трубке тихо потрескивало. Ждали прихода советского генсека.

— Москва на связи через две минуты, господин президент, — сообщил очередной безликий администратор, поддерживающий работу систем президентской канцелярии. Дукакис всегда был с ними вежлив, здоровался при случае, но запоминать их всех по именам даже не пытался. В этом плане до Рузвельта, по легенде знавшего по именам каждого работающего в Белом доме, греку было далеко.

Дукакис молча кивнул. Он стоял у окна, глядя на темнеющий за стеклом парк, где над голыми ветками деревьев уже проступал серый рассвет. Мысли президента крутились вокруг того, как подать ситуацию прессе. Хорошо было бы, если бы к моменту, когда новости утекут журналистам — а они утекут уже очень скоро, — администрация могла бы уже предложить какой-то рабочий сценарий преодоления кризиса.

— Ладно, — пробормотал он, оборачиваясь. — Господин Голдин, вы уверены, что русские смогут хотя бы теоретически подойти к «Колумбии»?

— Теоретически, да. У них «Союзы» работают на других наклонениях, но если под них есть готовая ракета «Протон» или «Союз-У», и если у них есть хоть какой-то запас по тяге… — Чиновник пожал плечами. — Вы же понимаете, точных параметров советских ракет у нас нет, мы можем оценивать только по косвенным данным… Они могли бы вывести модуль на коррекционную орбиту. При достаточном количестве топлива — доберутся. Вопрос в сроках и готовности.

— И в политике, — буркнул Цукерберг. Советник по нацбезопасности не любил подобные экспромты и совершенно не был уверен в реакции Москвы на подобную просьбу.

Теоретически после объявления об окончании «холодной войны», после всех подписанных за последний год соглашений, всех сказанных слов, Москве будет достаточно сложно отказать Вашингтону. Впрочем, там всегда могут сослаться на то, что нет просто технической возможности. Проверить это всё равно объективно невозможно.

В трубке коротко щёлкнуло, раздался приглушённый женский голос переводчицы:

— Господин президент, у нас соединение с Кремлём. На линии председатель Горбачёв.

Дукакис кивнул помощнику и сел. Лицо его чуть расслабилось — привычная маска политика, умеющего улыбаться даже в самых адских ситуациях.

— Господин Горбачёв, рад вас слышать, — сказал он, делая знак Цукербергу подойти поближе. — Прошу прощения за неожиданный звонок. У нас возникла чрезвычайная ситуация в космосе.

— Доброе утро, Майкл, — отозвался знакомый, чуть хрипловатый голос. Еще год назад в Вене они перешли «на ты», и русский как бы сразу показал, что готов продолжать общаться в дружественном ключе. — Я догадываюсь, что, если вы звоните в такой час, дело серьёзное. У вас там сейчас? Шесть утра, если я не разучился считать. Что случилось?

— Наш шаттл «Колумбия» получил повреждение обшивки при взлёте. Возможно, он не сможет безопасно войти в атмосферу. Мы изучаем варианты спасения экипажа. Наши специалисты считают, что Советский Союз… может иметь средства для помощи.

Пауза на линии длилась секунд десять. Потом в трубке послышался негромкий вздох.

— Сочувствую, — сказал Горбачёв. — И, конечно, мы поможем всем, чем сможем. Космос — это не поле битвы, а место для сотрудничества.

Прозвучало несколько наигранно, но красиво, тут не откажешь.

— Нам нужна техническая возможность доставить к орбите шаттла запас воздуха, батарей, поглотители CO₂ и, возможно, оборудование для временного ремонта. Или — если это возможно — подлететь и эвакуировать экипаж.

Теперь пауза была еще длиннее. Видимо, Горбачёв на этот раз не стал полагаться на своё знание английского, а предпочел дождаться перевода.

— Хорошо, я понял. Сходу ответить не могу, просто не знаю. Прямо сейчас наберу наших спецов по космосу и озадачу их вопросом. Сколько времени есть у ваших ребят?

— Двадцать дней примерно. Может, чуть больше, — Дукакис по въевшейся привычке чуть-чуть срезал озвученную ему главой НАСА цифру. Просто на всякий случай, чтобы иметь запас.

— Хорошо. Одно условие. — Сердце Дукакиса как будто пропустило один удар. Грек прямо ощутил, что ему сейчас будут выкручивать руки, но советский генсек вновь смог его удивить. — Когда ваши голливудские киношники будут снимать фильм про это спасение, я хочу, чтобы вся советская часть была снята у нас, а советских космонавтов играли наши актёры.

Грек даже на секунду потерял речь, растерянно посмотрев сначала на главу НАСА, потом на советника по нацбезопасности. Первый нахмурился, ему явно не понравилось такое сведение ситуации к шутке, а второй, кажется, готов был расхохотаться и с трудом себя сдерживал. Перехватив взгляд патрона, Цукерберг только пожал плечами и кивнул. Дукакис прочистил горло, выигрывая себе еще пару секунд, и согласился.

— Без проблем. Но давайте сделаем так, что этот фильм всё же закончился хэппи-эндом.

— Наберу вас через 2 часа.

Через 2 часа русский не набрал. Набрал через три, чтобы сообщить, что вариант есть. Советские ученые быстро подсчитали, что запаса тяги «Союза» не хватит, чтобы с широты Байконура выйти на орбиту, по которой обращается «Колумбия»; вернее, теоретически должно хватить под самый обрез, если пожертвовать всей полезной нагрузкой, но, как ни крути, — это всё же очень большой риск.

Зато русские могут предложить запустить свою сверхтяжёлую РН «Энергия». Оказалось, что СССР имеет в запасе одну ракету, которую собирались использовать для вывода нового блока к станции «Мир» — тут президент США только завистливо булькнул в трубку, у штатов своей орбитальной станции не было даже в проекте фактически, вернее только в проекте она и была — но если нужно спасать людей, то они готовы ей пожертвовать. При условии последующей оплаты издержек, конечно.

— Мы, конечно же, всё оплатим, — на фоне возможных репутационных издержек какие-то там полсотни миллионов баксов выглядели совершенно незначительной тратой. Второй трагедии за десять лет американская космонавтика просто не могла себе позволить.

— Тогда план такой. Мы высылаем «Энергию», она подлетает к шаттлу, забирает ваших людей и отвозит их на станцию «Мир». У нас просто нет спускаемых аппаратов на семь человек, будем потом возвращать всех партиями по три человека. Можно, конечно, попробовать отбуксировать весь шаттл к станции, но, как мне объяснили наши спецы, это будет сделать гораздо сложнее.

— Черт с ним, с шаттлом, — махнул рукой Дукакис, который, несмотря на своё двойственное положение, всё же старался отстаивать интересы США и совершенно не желал «дарить» напичканный под завязку секретами челнок русским. Лучше пусть потом другая американская миссия отдельно слетает за «Колумбией», починит её и спустит на землю. Если это вообще будет возможно, конечно. — Главное — спасти людей.

— Тогда высылайте в Москву контактную группу из ваших спецов для быстрейшего согласования всех вопросов на месте…

Интерлюдия 2-2. Миссия "Солидарность"

5 февраля 1990 года; орбита Земли

FIGARO: Правительство уступает в вопросе ядерной безопасности

После крупнейших за последние годы акций протеста — под предводительством зелёных, левых и многочисленных антиядерных движений — правительство объявило о досрочном закрытии четырёх действующих во Франции реакторов типа UNGG, однотипных испанскому блоку, ставшему символом недавней аварии. Решение выглядит резким, но не неожиданным: реакторы этого поколения и раньше планомерно выводились из эксплуатации. Всего во Франции было построено девять UNGG; пять из них остановлены ещё до 1985 года. Ранее Париж допускал продление ресурса оставшихся агрегатов лишь до 1995-го — сугубо из-за затянувшегося мирового энергетического кризиса и высоких цен на электроэнергию, несмотря на слабые экономические показатели самих установок.

Нынешний шаг — одномоментный вывод из эксплуатации четырёх блоков суммарной мощностью около 2 ГВт — совпал с начинающейся по всей стране кампанией повышения безопасности на остальных станциях. Дополнительные проверки, предупредительные ремонты и регуляторные «паузы» неминуемо сократят доступную мощность в часы пикового спроса. По оценкам опрошенных нами трейдеров и промышленников, при таком сочетании факторов оптовая цена электроэнергии может вырасти на 20–35% в ближайшие месяцы, а для части энергоёмких предприятий — и сильнее, с риском временной консервации мощностей или переноса заказов за рубеж. Правительство обещает форсировать импорт, запуск газовых турбин и меры по экономии, но бизнес предупреждает: «ценовая волатильность» станет новой нормой как минимум на зиму–весну.

Политический фон накален. Антиядерные настроения, и без того достигшие пика после инцидентов в Саудовской Аравии и Ливии, теперь, кажется, улетели в космос. Следом за Италией, где по решению референдума начат поэтапный отказ от атомной энергетики, ближе всех к аналогичному курсу выглядят Испания (домашняя травма, сильное давление регионов), Бельгия (коалиционная логика и старение парка), Нидерланды (малый парк и чувствительность к общественному мнению) и, с оговорками, Германия — там вероятен долгий мораторий на новые проекты и жёсткие условия продления. Франция, сохраняя роль опоры системы, фактически переходит в режим «без новых реакторов» и ускоренной модернизации оставшихся мощностей.

Сказать, что следующие три недели были тяжелыми, — не сказать ничего. Голдин вообще предсказывал, что русские обосрутся. Что невозможно подготовить запуск ракеты в столь сжатые сроки, если только она уже не стоит на стартовом столе. При этом американцы тоже в авральном режиме готовили запуск «Дискавери», и там как раз озвученный изначально срок в 28 дней сначала превратился в тридцать, потом в тридцать три…

И, конечно же, ситуация очень быстро стала достоянием прессы. Кажется, все мировые СМИ взбесились, желая прорваться на Байконур — режимный объект вообще-то, куда посторонних пускали редко и, прямо скажем, со скрипом — взять интервью у команды советских космонавтов-спасателей…

Там тоже всё было сложно. «Энергия» хоть изначально прорабатывалась в том числе и под использование в пилотируемом варианте, — очень теоретически в качестве основы для будущих пилотируемых миссий на луну — до этого с экипажем на борту ни разу не запускалась. А без экипажа отправлять «болванку» на такую миссию, где стопроцентно придется что-то решать на месте и доделывать «руками», — просто глупо. А еще имелись проблемы двигателем РД-0120, который вообще-то был совсем не предназначен для повторного запуска в космосе, пришлось буквально на коленке дорабатывать систему зажигания используя опять же наработки для возможной будущей лунной миссии. В общем, задница в мыле была просто у всех причастных.

5 февраля в 9.43 утра по местному времени стоящая на стартовом столе ракета наконец окуталась дымом, загудела, содрогнулась и, отбросив стыковочные соединения в стороны, медленно и как бы вальяжно начала подниматься в небо.

Сказать, что за трансляцией запуска следил весь мир, — будет даже некоторым преуменьшением. Журналисты отлично сделали свое дело, отработали информационный повод на максимум, и теперь миллионы — а скорее миллиарды — людей с замиранием сердца смотрели за стартом советской ракеты, которая летела в космос, чтобы спасать американских коллег. «Миссия Солидарность» — именно так окрестила всё происходящее пишущая братия, и название это так быстро разлетелось, что стало фактически официальным в историографии всех стран.

Дукакис тоже стоял в этот момент у телевизора в своем кабинете и смотрел на экран, где огромная ракета медленно уходила в серое казахское небо, словно факел, зажжённый в кой это веки не для войны, а ради спасения человеческих жизней.

— Господи, — прошептал он. — Пусть хоть раз всё закончится не трагедией.

Еще через пару минут ракета превратилась в точку и совершенно исчезла на фоне дневного неба. Камеры на саму ракету тут еще никто устанавливать не додумался, поэтому дальше в эфир уходили только радиопереговоры, которые, конечно же, посторонним слушать было не положено.

— Байконур, «Ольха» на орбите. Полёт штатный. Орбиту подтверждаю: триста двадцать на триста сорок, наклонение шестьдесят градусов, готовимся к коррекции плоскости, — передал Чернышев.

На другом конце Земли, в Хьюстоне, Голдин сжал кулаки. Русские сделали невозможное — вывели корабль в окно, которое американцы считали безнадёжным. Теперь главное — успеть догнать «Колумбию».

Для этого требовалось три последовательных импульса двигателей. Первый — для выравнивания апогея, второй — для сближения, третий — для точного наведения на «цель». Манёвры шли ночью, по сигналам, проходящим через ретранслятор «Луч».

Эти маневры тоже прошли штатно. Через двое суток - и два десятка витков вокруг голубого шарика - после старта, когда траектории почти совпали, экипаж «Энергии» впервые увидел «Колумбию». Маленькое серебристое тело, светившееся в космическом мраке, приближалось с минимальной скоростью. Американский экипаж все эти дни жил в аду, иначе данное состояние назвать было просто невозможно. Даже если отбросить постоянное ожидание смерти, для того чтобы растянуть возможности шаттла по жизнеобеспечению экипажа, им пришлось установить далекие от оптимальных параметры системы. Концентрация кислорода была понижена, часть экипажа постоянно закидывалась снотворным для уменьшения потребления живительного газа, часть систем жизнеобеспечения просто отключили, из-за чего внутри «Колумбии» было холодно и влажно. Всё это позволило выиграть лишних несколько дней, чтобы даже в случае провала миссии русских иметь возможность хотя бы попытаться сесть самостоятельно. Да, сделанный подручными средствами ремонт крыла был далек от оптимального, но даже 50 на 50 — лучше, чем смиренное принятие смерти посреди бескрайнего космоса.

— Вижу цель. Расстояние девять километров. Маневрирую, — произнес Джанибеков, вводя поправки в компьютер корабля. Миссию по спасению возглавил один из самых опытных советских космонавтов, который ко всему прочему еще имел уникальный опыт подобных работ. Именно экипаж под командой Джанибекова в 1985 году спасал станцию «Салют-7», которую потом в начале 1989 года отбуксировали к «Миру» и присоединили как резервный складской и научный модуль.

— Подтверждаем визуальный контакт, — ответил Хьюстон. Ситуация сложилась уникальная, примеров подобного сотрудничества в авиационно-космической сфере еще не было, остро стоял языковой вопрос, пришлось привлекать переводчиков, которые «сидели на линии» и в режиме реального времени транслировали смыслы в обе стороны.

— Мы вас видим, ребята. Сияющее на солнце пятно — это вы. — Джанибеков ни черта не понял, что ему сказал американский коллега, но вот облегчение в голосе человека чувствовалось настолько явно, что даже языковой барьер совершенно не мешал его ощутить.

(Джанибеков В. А.)

— Рад, что сияем, — хмыкнул космонавт, дождавшись перевода. — Сейчас подойду поближе, не дергайтесь.

Последние сто метров сближения заняли почти час. Орбитальные скорости различались на десятки сантиметров в секунду — малейшая ошибка, и обе машины могли превратиться в облако обломков. Пилоты работали почти вручную: времени на то, чтобы подружить автоматику двух разных систем, просто не было, поэтому стыковка шла «по глазам».

— Тридцать метров… двадцать… десять… касание, — Крикалев следил за датчиками. — Есть захват, герметизация пошла.

В Центре управления на Байконуре взорвался зал. Люди обнимались, кто-то заплакал. Поразительно, казалось бы, уже людей вообще нельзя ничем удивить и расстрогать, а тут еще и американцы, с которыми год назад советские военные дрались не на жизнь, а на смерть в небе над растерзанной гражданским конфликтом Словенией. И всё равно. Чувство, что в космосе все если не братья, то как минимум «свои», несмотря на всё происходящее там внизу, на земле, было совершенно взаимным. Есть «свои» люди, которые рискуют жизнями, летая на огромных бочках с топливом в небеса, и есть все остальные. А своих, как известно, бросать нельзя.

— Добро пожаловать на борт, — после всех проверок первой из уже полумертвого шаттла на борт «Энергии» перебралась Марша Айвинс. Единственная девушка в американском экипаже была тем человеком, который постоянно находился в боевой готовности и отдыхал меньше всех. Никакого сексизма, просто женский организм тратит на жизнедеятельность меньше воздуха, а там даже такие граммы кислорода учитывались. Ну и теперь она, будучи самой легкой, проложила дорогу остальным.

— Спасибо, вы себе даже не представляете, как мы рады вас видеть.

— Надеюсь, никогда мне этого и не доведется, — включил всю возможную галантность Джанибеков, демонстрируя американке отсек, где ей предстоит просидеть ближайшие двое суток. Как минимум.

Тут нужно понимать, что стандартные корабли «Союз» предполагают только три места для космонавтов на борту и никаких «откидных» кресел там не предусмотрено. Советским инженерам пришлось совершить невозможное и на базе транспортного отсека «Энергии» и макета КК "Заря" — ну ладно, не макета, а варианта подготовленного для сбросовых испытаний, так что фактически это уже был готовый корабль, просто непроверенный на практике — всего за двадцать дней создать пространство, в котором семь человек будут способны переждать двое суток, пока корабль меняет орбиту и летит к «Миру». Никаких удобств, никаких роскошеств. Предполагалось, что американцы даже из скафандров своих вылезать не будут на всякий случай. Туалет? Слишком большая роскошь — только подача кислорода, поглощение углекислоты и поддержание приемлемой температуры. Адские условия, если честно, но, как говорится, выбирать в данном случае не приходилось.

Переход экипажа с американского борта на советский произошел в штатном режиме. Пришлось, конечно, понервничать, у большей части американского экипажа опыта выхода в открытый космос не было, но в целом…

— Расстыковка. Даю импульс на отход, — маневровые двигатели выплюнули в пространство струи газа, и «Энергия» медленно начала отчаливать от американского космического самолета. — Десять сантиметров. Двадцать…

Еще спустя два часа прошла команда на включение «маршевых» двигателей, и кружащийся на орбите Земли аппарат начал выполнение самого сложного трюка: трансфера с орбиты 31 на орбиту 51, на которой вращалась станция «Мир».

— Всё, товарищи, теперь отдыхать, ближайшие тридцать восемь часов от нас ничего не зависит, — советский экипаж хоть и летел в более комфортных условиях, но до уровня прогулочной яхты тут тоже было далеко. Изначально никто не планировал обитание в тесном модуле в течение четырех суток, к началу 1990-х на то, чтобы состыковаться с «Миром», у советских кораблей обычно уходило всего несколько витков — часов пять-семь — и именно на это время и были заточены все системы. — Что там у американцев?

— Температура у них растет, система охлаждения не справляется, — с едва заметной тревогой отозвался бортинженер Волков.

— Включи вентиляторы на полную.

— Уже. Не особо помогает. 27 градусов.

— Ничего, зато не замерзнут… — Хмыкнул Джанибеков, скрывая за немудреной шуткой очевидную обеспокоенность. Времени на нормальную проверку всех систем жизнеобеспечения там внизу просто не было, так что было бы даже странно, если бы ничего не пошло «не так». Впрочем, и здесь повезло — температура в транспортном отсеке в итоге стабилизировалась на отметке в 31 градус. Жарко, некомфортно, но опять же — не смертельно.

Сказать, что там на земле в течение следующих двух суток никто не спал, — не сказать ничего. По всем каналам на обоих берегах Атлантики ежечасно давали сводки о состоянии дел на орбите. Подобного единения, наверное, человечество не знало очень давно. Пару раз космонавты выходили на связь сами и давали короткие комментарии, что, мол, всё хорошо, летим.

К исходу 9 февраля «Энергия» наконец завершила маневр и вышла со станцией «Мир» на «параллельные курсы».

— Вижу станцию. Расстояние пять километров. Начинаю сближение, — Джанибеков вновь взял управление на себя, пальцы в перчатках легли на рычаги и принялись короткими отточенными движениями вносить коррективы в траекторию полета. Автоматика «Энергии», несмотря на четыре года полетов ракеты, была сырой, никто на подобные маневры не закладывался, поэтому основной упор приходилось делать на опыт и чутье опытного космонавта из плоти и крови.

Тем не менее стыковка прошла как по нотам: лёгкий толчок, захват, герметизация. Люк открылся, с той стороны «гостей» уже встречали. На «Мире» в этот момент было пятеро «постояльцев»: четыре советских космонавта и китаец, запущенный по программе «Интеркосмоса». Космонавтов приветствовали радостными криками, однако все торжественные мероприятия были отложены. Сначала нужно было вытащить американцев из «консервной» банки, прямого перехода там сделать просто не успели, поэтому им пришлось снова перелетать на станцию через открытый космос. Учитывая все обстоятельства, кое-кого пришлось просто буксировать вручную, сил у людей уже просто не было.

И только после того как астронавты оказались внутри станции — сразу четырнадцать человек в космосе, рекорд, такого еще ни разу не было, — все дружно выдохнули. Да, еще предстояло много работы, и приводить людей в порядок нужно было как физически, так и психологически, и спускать тоже отдельными партиями по три человека — та еще морока. Достаточно сказать, что последний американец из состава экипажа «Колумбии» покинул «Мир» только уже в 1991 году, проведя в космосе больше года вместо изначально запланированных двадцати дней, — но всё это уже были чисто технические задачи. Главное — они сделали невозможное и спасли тех людей, которых мысленно уже успели похоронить.

— В общем, с нами всё в поря-ядке, — картинка трансляции с околоземной орбиты качеством не отличалась, изображение то и дело дергалось и немного подвисало, но в целом это вообще не портило общее впечатление от исторического события. Астронавты немного привели себя в порядок, отдохнули, отоспались, отъелись, посетили столь вожделенный «нормальный» космический туалет и на следующий день после окончания спасательной миссии наконец оказались готовы предстать перед всем миром. — Ждем возможности наконец вернуться домой. Видимо, это растянется тоже надолго, но в целом на «Мире» отличные условия, тут придется потесниться, но все же это гораздо лучше чем сидеть двадцать дней в шаттле.

Тем более что двое советских и один американский космонавт уже на следующий день собирались отчалить на имеющемся спускаемом аппарате.

— Спасибо нашим советским друзьям за спасение. Спасибо всем, кто участвовал в подготовке миссии, мы до конца верили, что нас не оставят умирать в космосе…

Цукерберг клацнул пультом и выключил ящик. Подхватил бокал виски и отсалютовал самому себе в отражение стекла телевизора. Сложившаяся ситуация была использована на все сто процентов, и теперь рейтинг одобрения сотрудничества с СССР в США достиг, вероятно, максимальной отметки со времен Второй мировой. И не важно, что полет сверхтяжелой «Энергии» Вашингтон обязался оплатить до последнего рубля, по предварительной калькуляции вся миссия спасения встала Америке в 450 миллионов долларов. Что, кстати, никого на Капитолийских холмах особо не смутило, ведь запуск шаттла в эти годы стоил не сильно дешевле — 350–400 миллионов. Не удивительно, что советы, едва выйдя на рынок коммерческих пусков, тут же начали выдавливать конкурентов: один полет «Союза» стоил в 20 — а если брать «Прогресс», то и в 30 — раз меньше. Конечно, при пересчете на килограмм разница была не столь существенная, но как часто коммерческим заказчикам нужно выводить на орбиту что-то размером с дом? Не часто.

— Посмотрим, как наши конгрессмены теперь после всего этого попробуют провалить закон об отмене поправки Джексона-Вэника. Тем более в год промежуточных выборов… — Марк самодовольно усмехнулся и уже представил, куда вложит обещанный лично ему миллиард долларов за проталкивание данной инициативы. Русский агент не был идейным коммунистом до мозга костей, зато очень любил личную выгоду. Работа с коммунистами была, конечно, опасной, но всего за какие-то пять лет он получил такую власть, о которой никогда и не мечтал. Ну и деньги, конечно: небольшая комиссия со всех проходящих через него финансовых потоков. Там кусочек, тут кусочек. Плюс отдельные премии за выполнение конкретных задач, и вот как раз за отмену дискриминирующего закона Цукербергу обещали ОЧЕНЬ солидную премию.

Целый год он — вместе с президентом, но Дукакис в этом деле участвовал вынужденно — думал, как протащить нормативно-правовой акт через парламент и… Короче говоря, тот случай, когда если бы авария на «Колумбии» не случилась, её бы стоило выдумать.

Глава 2. Немного о семье

09 февраля 1990 года; Москва, СССР

ЗА РУЛЕМ: Автомобиль — не роскошь, а ответственность перед обществом

В последние годы, легковой автомобиль все прочнее входит в повседневную жизнь советских семей. Заводы страны наращивают выпуск современной техники, и уже к 1992 году народное хозяйство планирует выйти на показатель 2 миллионов легковых автомобилей в год. В дальнейшем эта важная отрасль будет только расширяться, удовлетворяя потребности трудящихся и укрепляя мобильность экономики.

Однако вместе тем все заметнее проявляются и новые бытовые вопросы. В городских дворах многоквартирных домов все чаще возникают споры: принадлежащие отдельным жильцам автомобили занимают общее пространство, затрудняют проход пешеходов, создают шум в неурочное время и ухудшают санитарное состояние дворов. Товарищеские собрания и домовые комитеты фиксируют рост подобных обращений, что требует системного и продуманного решения.

Советское правительство, исходя из принципов планового развития городской среды и недопущения хаотичной автомобилизации по образцу крупных капиталистических мегаполисов, подготовило ряд новаций. Главной мерой станет введение с 1 января 1994 года требования о наличии постоянного стояночного места при покупке автомобиля жителями многоквартирных домов в городских населённых пунктах. Будущий автолюбитель должен будет подтвердить наличие специально оборудованного места хранения: в подземном или надземном паркинге новых микрорайонов, в гаражном кооперативе либо на иной официально предназначенной для этого территории.

При этом для жителей частных домов, а также сельского населения подобные требования вводиться не будут. Предполагается, что размещение автомобилей на собственных участках не создаёт общественных неудобств. Более того, меры позволят облегчить приобретение транспорта сельскими тружениками, которые зачастую нуждаются в личном автомобиле значительно больше городских жителей.

Следует подчеркнуть: данная норма не распространяется на автомобили, приобретённые до 1 января 1994 года. Нынешние автовладельцы не столкнутся с ограничениями, а проблема так называемых «бездомных машин» будет решаться естественным образом — по мере износа техники и её постепенного выбытия из эксплуатации.

Вместе с тем в текущем году стартовал масштабный эксперимент по выделению на наиболее загруженных городских магистралях правой полосы для движения общественного транспорта. Несмотря на недовольство отдельных водителей, партия и правительство последовательно отстаивают принцип: благо общества выше удобства отдельного автомобилиста. Ускорение движения автобусов, троллейбусов и трамваев служит интересам миллионов трудящихся и соответствует генеральной линии на приоритетное развитие общественного транспорта.

— Привет, заходите, раздевайтесь.

— Привет, деда! — Внучка с разбегу запрыгнула мне на руки.

— Ксения, разуйся сначала, испачкаешь же.

— Ничего, постираем, — отмахнулся я. — Как дела, егоза? Как настроение?

— Самое лучшее. А что ты мне подаришь на день рождения? — Поводом для сбора семьи прошедший день рождения Ксении, который был 21 января, но из-за всей этой катавасии с шаттлом у меня просто не нашлось времени чтобы приехать самому, пришлось ограничиться только звонком по телефону. И вот теперь внучка напомнила мне, что за мной «должок».

— Ксения! Нельзя же так? — Вновь всплеснула руками дочь и принялась раздевать младшую дочь, Насте скоро должно было исполниться три. Младшая внучка смотрела на меня подозрительно и всё время пыталась спрятаться за маму. В отличие от почти семилетней Ксении, которая в следующем сентябре должна была пойти в школу и уже понимала, что дед — это источник уникальных ништяков, младшей вот этот странный дядя, которого она видела от силы несколько раз в жизни и, вероятно, вообще плохо понимала, никаких положительных эмоций не навевал.

— Сейчас сядем за стол и ты получишь свой подарок, — поставил внучку на пол. — Но сначала разуваться и мыть руки!

Ирина только покачала головой и поджала губы. Она мне смерть матери три года назад так и не простила, впрочем, тут сложно её винить — это для меня Раиса была человеком сомнительной морали, ответственной за многое плохое в стране и вообще настоящим якорем на ногах. Для Ирины Раиса была… матерью, этим всё сказано.

За прошедшие три года после похорон бывшей жены мы виделись от силы раз десять. Я приезжал на дни рождения, привозил подарки, иногда они приезжали ко мне. Я тоже не особо горел желанием поддерживать тёплые отношения с чужими, фактически, мне людьми. Да, внучки были прикольные, как все дети в таком возрасте, но не более того. Общение скорее свелось к протоколу, необходимому семейному минимуму, за которым лежала некая черта неприличности.

— Добрый вечер, — пожал руку зятю. Тот кивнул и тоже поздоровался, но как бы немного скованно. Я его прекрасно понимал, быть зятем генсека непросто, тем более когда между нами с дочерью пробежала чёрная кошка.

— Здравствуйте, меня Иванна зовут, — из глубины квартиры вышла новая хозяйка. — Очень приятно познакомиться.

— Добрый день, — Ирина бросила на «мачеху» взгляд, в котором вообще не было теплоты. Неудивительно, учитывая, что они, считай, ровесницы, представляю, что дочь теперь об отце думает. Не успела, мол, земля на могиле матери остыть, как новую завёл. Молодую, тем более.

Атмосфера в коридоре мгновенно потяжелела, поэтому пришлось брать дело в свои руки и приглашать всех за стол.

— Что нового? Рассказывайте, — стол, конечно, накрывали не мы с Иванной. Заказали доставку кремлёвской кухни, благо для генсека такой уровень сервиса был вполне доступен. А вот доставка из ресторана — нет, охрана бы не пропустила.

— Вернулся перед праздниками из Австрии. С конференции по трансплантологии, — Анатолий, явно пытаясь как-то «заговорить» неловкость, принялся рассказывать о своей работе. А мне и на самом деле было интересно.

— И что? Как там у капиталистов? Мы не сильно отстаём?

— Нет, не сильно. Часть препаратов, значительную правда по нашей линии, до сих пор закупаем за границей, а во всём остальном на уровне. У нас операции по пересадкам сердца уже потоком идут — практики огромное количество, — зять подумал и добавил: — Хотя, конечно, там основные разговоры были даже не о медицине, а о подписании нового договора между странами. Чтобы, как у нас в соцблоке, свободно можно было через границы ездить…

Маастрихтский договор в этом мире был подписан раньше. Почти на два года — в самом начале 1990-го. А вот география его подписантов изрядно «съёжилась»: Германия была представлена только своей западной половиной, и, конечно, в ЕС отказались входить нейтралы. Греция и Ирландия, а с ними Австрия, Швеция и Финляндия, которые в иной истории тоже активно евроинтегрировались, тут под давлением Москвы вступать в альянс, на глазах превращающийся из экономического в политический и военный, отказались. Из нейтралов, которые не входят в НАТО, к ЕС присоединился только Мадрид. Ну да, ещё Францию, конечно, стоит упомянуть, но она всё же не совсем из НАТО вышла при Де Голле, а только из военной его части, так что полностью нейтральной Париж тоже никто не пытался рассматривать.

Впрочем, само подписание договора ещё было только началом процесса. Теперь ратифицировать соглашения должны были страны на национальном уровне, и вот тут уже намечались проблемы.

В Италии у власти продолжали находиться правые, которые вообще-то оставались евроскептиками и изоляционистами и подписали договор только потому, что это было условием вхождения в коалицию центристов из бывших христианских демократов. При этом Джанфранко Фини — лидер партии Итальянское социальное движение и нынешний премьер Италии — сам перманентно агитировал против евроинтеграции и призывал население провалить назначенный на апрель 1991 года референдум. Впрочем, учитывая рейтинги нынешнего кабинета, имелся вполне осязаемый шанс, что в Риме к тому моменту будет уже новый премьер-министр и новый кабинет.

В Испании подписание договора и вхождение в ЕС привело тупо к падению правительства. Из него в очередной раз вышли коммунисты, некоторое время кабинет держался без устойчивой поддержки в парламенте, но уже в начале февраля 1991 года социалистическому премьеру Маркезу был выдвинут вотум недоверия, и теперь, судя по всему, десятилетняя каденция левых в Мадриде подошла к концу. Впрочем, Испания демонстрировала такую электоральную раздробленность, что предугадать исход выборов не брался даже самый самоуверенный аналитик.

Не все просто с ратификацией было и во Франции, и в Дании, так что тут Санта-Барбара обещала затянуться еще на годы.

— Такой да не такой у них договор, — я покачал головой. — Европейцы тут нас, конечно, опережают. Но ничего, мы тоже работаем. Скоро можно будет и на поезде свободно ездить, и на машине. А потом вообще границы уберём.

— Как это? — Удивилась дочь.

— А вот так. Только на внешнем контуре досмотр, а между социалистическими странами — катайся сколько хочешь, — я вздохнул и добавил: — Но, конечно, это ещё не скоро. Лет, может быть, через пять.

Поговорили ещё о разном. О машинах, о том, что «Ниву» новую, предсерийную, ещё по сути выставили на ВДНХ и теперь все московские мальчишки ездили на неё облизываться. О случившейся после Нового года космической эпопее, о том, что американский президент должен был прилететь к нам с визитом через пару дней.

Вообще-то его визит изначально был запланирован на осень, но там Штаты накрыло ураганом «Хьюго», который изрядно потрепал островные владения США и потом прошелся по восточному побережью, принеся с собой масштабные разрушения. Пока грек разбирался с этим, уже и год подошёл к концу, а потом в начале месяца приключилась ракетная эпопея со спасением покоцанного шаттла, и вот на волне этого позитивного инфоповода американский президент наконец собирался долететь до Советского Союза.

— Будет вручать награды американские нашим космонавтам. За спасение их шаттла. Правда, пока «удалённо», по видеотрансляции, сами-то космонавты ещё на орбите болтаются, ждут своей очереди на спуск и вероятно это ожидание может затянуться. Американцев-то в первую очередь придется на землю доставлять, они к длительному пребыванию на орбите не готовились, мало ли что случиться может, лучше не рисковать.

— Интересно… — Конечно, вот такие «инсайды», пусть в СССР такого слова и не знали, из мира большой политики живущим совершенно обычной жизнью родственникам генсека были очень интересны, все сидели и слушали буквально открыв рты, хоть я ничего такого секретного, чего не напечатали бы завтра-послезавтра в «Правде», и не говорил в общем-то. Но ведь сама причастность интригует.

Позадавал вопросы по поводу состояния советской медицины людям, которые непосредсвенно занимаются ею «на земле». Сказать, что полоблем у нас не имелось — было бы большой ложью, но и катастрофической назвать состояние дел в этой отрасли тоже нельзя конечно же. Опять же сказалось улучшение финансирования: если в 1970 в СССР тратилось 6% бюджета на здравоохранение, а к 1985 году этот показатель съежился до 4,5%, то уже на 1990 год финансирование медицины в том числе и за счет сокращения расходов на армию выросли до 6,3%.

Ирина — она уже несколько лет работала в кардеологическом центре, — пожаловалась на нехватку младшего медицинского персонала. Эта проблема тоже была известна, количество младшего и среднего медицинского персонала по нормам должно было быть на уровне 3,5 человека на одного врача, в реальности оно никогда особо выше 2,5 не поднималось. В среднем, то есть в Москве ситуация был получше, в регионах — еще хуже.

— А что девочки по программе Альтернативной службы к вам не попадают? — Привлечение молодых девушек по АГС было одним из способом решить данную проблему.

— К нам нет. Их в поликлиники в основном распихивают, где подай-принеси, у нас все же даже санитарки должны определенный уровень иметь…

А вообще проблема кадрового голода в СССР признавалась на всех уровнях и во всех сферах. Тут стоит вспомнить уже упоминавшийся госкомитет по трудовым ресурсам, и его программу по ликвидации «скрытой безработицы». Скрытая безработица — это когда органицации имели раздутые штаты, часть кадров просто ничего полезного не делала, отбывая номер или вообще не появляясь на работе и только числясь.

За полтора года созданный осенью 1988 года комитет сумел «обнаружить» около ста тысяч — чуть меньше — «лишних» рабочих рук. Повсеместно на предприятиях внедрялась цифровая карточная система на проходных для учета рабочего времени проводимого непосредственно «у станка». Даже если этот станок — письменный стол. История о том, что советские работники очень любили отпроситься у начальника чтобы решать свои личные проблемы в рабочее время, она широко и можно даже сказать повсеместно известна. Теперь слинять по своим делам становилось сложнее, а если система видела, что предприятие справляется со своими задачами при том, что работники где-то гуляют, то его штат могли и подрезать.

То же самое с временными командировками, регулярным перемешиванием работников да и просто негласным аудитом, когда на предприятие мог устроиться специальный человек, который ходит, смотрит и подмечает «уровень занятости» работников. В целом согласно выводам ГосКомитета, в СССР имелось около двух миллионов «лишних работников», причем что характерно особо выские уровни «скрытой безработицы» наблюдались в Закавказье и Средней Азии. И это при том, что именно там было больше всего самозанятых… Теоретически, если их всех найти, и перевести на позиции, где рабочих рук не хватало, Союз мог бы вообще закрыть все вакансии.

На практике конечно это было невозможно, да еще и вызывало тихое бурчание руководителей всех мастей. Ну правда, кому может понравиться если твою секретаршу, которая была взята за большие сиськи для соврешенно определенных целей, и которая реально ничего на своей должности не делает, переведут в санитанрки куда-нибудь в больницу за Полярный круг, где имеется необходимость в таких работниках. Никто. Вот и вызывали эти процессы саботаж буквално на всех уровнях…

Тут сидящая Иванна ткнула меня локтем в бок, и я со вздохом перешёл к теме, которая, собственно, и стала поводом пригласить дочь с семейством в гости.

— А вообще я хотел сообщить вам хорошую новость. Иванна беременна, и мы собираемся расписаться.

За столом на секунду повисла тишина, только внучка Ксения, оторвавшись от подаренной ей большой и удивительно красивой куклы, явно не уловившая контекста и вообще смутно помнившая «бабушку Раю», бурно захлопала в ладоши.

— Поздравляю!

— Кхм, ты серьёзно? — А вот Ирина никакого восторга явно не испытывала. Хотя, казалось бы, какая разница? В конце концов, мы не в той стране живём, чтобы появление нового ребёнка могло спровоцировать споры по наследству. Банально потому что у меня ничего своего не было — всё государственное вокруг: квартира, машина, дача. Дом, кстати, в который теперь всё же, видимо, придётся переехать, он тоже будет государственный. И о чём тогда спорить?

— Вообще-то серьезно. А что? — Я конечно морально готовился к тяжелому разговору, однако на самом деле в таких случаях полностью готовым наверное быть просто невозможно. — Я вроде бы еще не настолько стар, песок не сыпется, в гроб ложиться прямо завтра не собираюсь. Почему бы мне не жениться еще раз?

— Девочки, пойдемте поиграем в зал, — зять проявил тактичность и поспешил оатвить нас с дочерью наедине.

На некоторое время на кухне воцарилось молчание.

— Бабушке звонила… — Начала разговор Ирина издалека.

— Да, я знаю, она мне говорила. Могла бы звонить ей и почаще…

У Горби в это время ещё была жива мать. Жила она в том самом селе Привольном и наотрез отказывалась переезжать в Москву. Судя по доставшимся мне от реципиента воспоминаниям, Меченый не слишком часто ей звонил и ещё реже приезжал в гости, а мне было как-то… совестно, что ли. Понятное дело, что к чужому человеку никаких чувств я не испытывал — гораздо сильнее порой хотелось позвонить своей настоящей маме, но я держался, — однако взял за правило звонить в село не реже чем раз в месяц. Просто чтобы не чувствовать себя говном.

— Вот не начинай только… — Дочь явно не знала, куда деть руки, и принялась мыть стоящие в раковине после чаепития чашки. — Бабушка говорит, ты приезжал к ней летом. С Иванной.

— Было дело, — я кивнул, — мы отдыхали в Сочи и заехали на день. А что?

— Говорит, что очень приятная женщина, что очень рада за тебя. Что у тебя глаза горят.

— Интересное наблюдение… — А вот тут уже я смутился. Как-то не привык свою личную жизнь обсуждать с родственниками.

Забавно, что Раису, несмотря на тридцать лет брака, мама Горби так и не признала. Ну, то есть как не признала — любви между ними не было, это точно. Свекровь в этой паре была женщиной максимально простой, деревенской и при этом душевной, невестка — подчёркнуто городской, всё это деревенское презирающей. Раиса считала себя выше холопов вокруг, и, конечно, люди это чувствовали. Понятное дело, в лицо жене генсека никто «фе» не выскажет, но за спиной. А Иванна — при том, что тоже всю жизнь в городе прожила, — никакого высокомерия не показывала, к старой женщине отнеслась с уважением. Много ли там нужно — посидела, послушала, покивала, огород похвалила. Ну и, считай, всего за один визит заслужила признание. Забавно, как оно в жизни бывает.

— Я рада за тебя. Правда, рада. Просто мама… Её больше нет. Я к этому никак не могу привыкнуть.

Я просто подошёл и обнял дочь. Иногда лишние слова просто не нужны.

Глава 3-1. Дукакис в Кремле

27 февраля 1990 года; Москва, СССР

GUARDIAN: Новые разоблачения

Французская публикация, вышедшая на этой неделе в Le Mond и претендующая на статус сенсационного расследования, буквально взорвала британское общественное и медиапространство. Материалы, подготовленные журналистами на основе свидетельств жертв и архивных документов, утверждают о связи уже покойного телеведущего и осуждённого педофила Джимми Севила с рядом высокопоставленных фигур прошлого, включая бывшего лидера Консервативной партии Эдварда Хита.

Напомним, что подробности многолетних преступлений Севила стали достоянием общественности ещё пять лет назад. После задержания, которое должно было стать началом масштабного судебного процесса, он неожиданно скончался прямо в тюремной камере. Тогда обстоятельства смерти вызвали лишь кратковременную волну вопросов, однако новые опубликованные французами материалы, по сути, дают собственное объяснение столь внезапной и, как теперь выглядит, крайне своевременной кончине. Если верить авторам расследования, Севил мог рассказать слишком многое о своих предполагаемых высоких покровителях и возможных подельниках по грязным делам.

Особенно тяжёлое впечатление производят приведённые в публикации показания жертв. В них описывается не только само насилие, но и система, при которой пострадавшие фактически не имели возможности защитить свои права. Утверждается, что полиция годами отказывалась принимать заявления о преступлениях против детей, а отдельные дела попросту не получали хода.

Политические последствия не заставили себя ждать. Скандал уже крайне негативно отражается на рейтингах Консервативной партии. На фоне приближающихся парламентских выборов всё чаще звучат вопросы о способности Маргарет Тэтчер повести однопартийцев в новую кампанию и добиться победы. Согласно актуальным социологическим данным, поддержка консерваторов колеблется на уровне 24–26 процентов против 48–52 процентов у лейбористов. Если бы выборы состоялись сейчас, консерваторы могли бы рассчитывать примерно на 100 мест, тогда как лейбористы — на около 520. Это стало бы вторым по масштабу разгромом в XX веке после выборов 1931 года, когда консерваторы получили 555 мест из 615.

Внутри самой партии, как сообщают источники в Вестминстере, зреет недовольство действиями Тэтчер и общей стратегией руководства. Хотя, разумеется, в похождениях её предшественника нынешнего премьер-министра обвинить сложно, политический удар от скандала пришёлся именно по действующей власти. Лейбористы уже требуют досрочных выборов, но консерваторы на такой шаг, очевидно, не пойдут. В их рядах ещё сохраняется надежда, что за оставшиеся полтора года удастся переломить крайне неблагоприятный тренд. Пока, однако, возможностей для этого почти не просматривается.

В конце февраля в Москву наконец прилетел Дукакис. Честно говоря, учитывая обстоятельства моего визита в США в апреле прошлого года, такой перерыв мог выглядеть даже оскорбительно немного, мол, не уважают нас янкесы, все такое. Но тут же нужно смотреть на детали: будем честны, американскому президенту долгое время было просто не до того. То ураган, то ядерные разборки Индии и Китая, то космические проблемы, всё время были какие-то вопросы, которые не позволяли греку надолго отлучаться из Вашингтона.

Борт номер один приземлился во Внуково утром в 10 часов, и тут свою стервозность показала московская погода. Всю первую половину месяца небеса нас радовали легким морозцем без серьезных осадков, и вот именно этим утром город накрыло настоящей метелью. Настолько жесткой, что в какой-то момент была мысль, что Дукакиса придется отправлять на запасной аэродром в Смоленск. Но нет, американские пилоты решили садиться и сели, причем без приключений.

Грека — он прилетел с женой, изначально визит первой леди не предусматривался, но мы с Иванной пару недель назад всё же расписались, и Дукакис по такому поводу решил тоже быть с супругой — в аэропорту встречал Лавров, который уже вовсю заменял сильно болеющего Мальцева. Наш официальный глава дипломатии уже в принципе и сам просился на пенсию, но я уговорил его пока придержать место, чтобы «прикрыть молодого» своим авторитетом на время адаптации.

— Добрый день, — я по протоколу встречал Дукакиса на входе в Кремль. Из-за погоды эту часть торжественной встречи пришлось сократить: почетный караул, гимны-флаги — это, конечно, очень хорошо, но не когда тебя сверху заметает мелким колючим снегом и температура на улице стремится к минус пятнадцати. — Рад вас видеть. Наконец-то вы долетели до Москвы.

— Господин председатель, — улыбнулся Дукакис, стряхивая снег с плеч пальто. — Москва решила встретить нас настоящей российской зимой. В Вашингтоне сейчас, честно говоря, куда теплее.

— Могли бы захватить кусочек тепла с собой, — улыбнулся я. — Это только так говорят, что русские легко переносят морозы, мы страдаем от них как все остальные.

Мы пожали руки и обнялись, показывая всем, что отношения между двумя лидерами сейчас максимально теплые. Всё происходящее естественно старательно фиксировалось на фото- и видеокамеры: хороший пиар — это всегда важно, даже для меня, а уж для Дукакиса, у которого выборы в ноябре — тем более.

Прошли мимо почетного караула — солдаты стояли ровно, на их лицах невозможно было прочесть, что они думают по поводу таких мероприятий, но в целом я догадывался — и нырнули в глубь здания. Кремлёвские двери закрылись за нами, и сразу стало теплее.

В Георгиевском зале уже ждали делегации. Тоже забавная мысль — идут годы, а вот такие мероприятия почти не меняются. Когда-то в этих же залах — ну ладно, скорее это в Зимнем происходило, всё же тогда в Питере столица была, но не так важно на самом деле — могли стоять императорские чиновники, генералы с пышными бакенбардами и в аксельбантах, а теперь стоят партийцы… А есть ли такая уж большая разница?

— Позвольте представить членов нашей делегации, — сказал я, поворачиваясь к Дукакису.

Пошла стандартная, но важная часть протокола: министры, советники, помощники, переводчики. Рукопожатия, короткие фразы, кивки, редкие шутки, щелчки фотоаппаратов. Американцы отвечали тем же. Никому на самом деле эта часть официальных мероприятий не нравится — если брать нормальных людей, конечно — но год от года повторяется одно и то же. Лавров держался спокойно и уверенно — видно было, что он уже вошёл в роль. Молодой, ну как молодой, сорок лет через несколько недель, самый расцвет, считай, для мужчины, но перспективный.

После представления делегаций мы прошли в Малый зал переговоров. Сначала по плану у нас была встреча тет-а-тет. Только я, Дукакис и переводчики. Потом брифинг для прессы.

Мы обменялись несколькими фразами о визите, о программе, о том, что повестка у нас насыщенная. Потом разговор перешёл к делу.

— Я очень благодарен за приглашение, — сказал он. — После того, как вы меня практически спасли, я просто не мог не приехать, чтобы лично не сказать вам спасибо.

Как известно, оказанная услуга — ничего не стоит, но тут грек, видимо, хотел показать, что ценит наши «особые взаимоотношения». Впрочем, чего удивительного-то? Пока и он, и мы от нашего «сотрудничества» оставались стабильно в плюсе. Нам был выгоден свой человек в Белом доме, поэтому Союз демонстрировал готовность немного «подыграть», ну и от нынешней администрации никто не требовал ничего запредельного. Дипломатическим языком это можно было бы назвать благоприятственным нейтралитетом.

Как раз перед визитом сюда конгресс проголосовал за отмену закона «Джексона-Вэника» и вообще за отмену части санкций против Союза. И опять же не потому, что Дукакис как-то там сумел продвинуть наши интересы, а потому что янки почувствовали запах денег. На торговых отношениях с Москвой появилась возможность заработать, и конечно тут же появились те, кто хотел это сделать.

Дальше разговор в основном по Индо-Китайскому вопросу. Сейчас это была самая актуальная тема, хотя прошло уже больше двух месяцев, но вопрос применения ядерного оружия, пусть даже демонстративный, был слишком важен.

— Это уже третий раз за пять лет. Ядерное табу размывается, это опасно для мира. Хуже того — это опасно для наших с вами стран. Это не очевидно, но и порог «вхождения» в Третью Мировую может становиться ниже…

— Зато мы теперь лучше знаем изотопный профиль китайских бомб, — пожал плечами Дукакис, его взрыв бомбы в Андаманском море не сильно расстроил, скорее наоборот. Санкционная кампания нынешней администрации против Пекина, за которую грека много ругали внутри США, теперь получила железобетонное обоснование, что тут же сказалось на рейтингах, добавив нынешнему американскому президенту несколько процентных пунктов.

И конечно, я не стал рассказывать американцу, что вывезенный из Пакистана высокообогащенный уран мы не утилизировали, как было заявлено, а собрали из него три полноценных заряда, по 20 килотонн каждый. Нет, начинать третью мировую мы конечно не собирались, но теперь ядерное оружие и его применение, похоже, становилось новой реальностью международной политики, иметь в загашнике несколько «анонимных бомб», чье происхождение невозможно установить — Пакистан не проводил испытаний, а значит, и изотопного профиля его бомб ни у кого не имелось — виделось совсем не ошибкой.

— В любом случае, я думаю, мы оба согласны в необходимости продолжить давление на Пекин и Дели для достижения устойчивого мира, — резюмировал я, и тут Дукакис со мной согласился.

Забавно, но и для СССР, и для США война Китая и Индии была не выгодна. США могли потерять важных торговых партнеров; даже несмотря на некую китайскую «закрутку гаек», там все еще работали сотни американских компаний, обеспечивая себе удешевление производства и перетекание прибавочной стоимости за океан. Если брать ту же Индию, то она поставляла в Америку значительную долю ювелирки, текстиля, продуктов, медпрепаратов… При этом являясь достаточно крупным рынком сбыта для американской высокотехнологичной продукции. Плюс даже если обе страны влезут таки в полномасштабную войну, то покупать оружие скорее будут у СССР, чем у США, ну и в чем тут профит, скажите мне?

Для меня же рост Индии и Китая был важен — я это уже упоминал не раз — в контексте потенциального отжирания ими части «капиталистического» мира у США. То есть против небольшой войнушки я вообще ничего против не имел, наоборот, там уже новый виток военных заказов обсуждался, причем и с Пекином, и с Дели, но вот перерастание ее в полноценный ядерный армагеддон Советскому Союзу точно было не нужно.

Что еще? Пробежались по ситуации в Судане, где совместными силами была предпринята попытка закончить гражданскую войну путем разделения страны на две части. Перекинулись словами по поводу официального выставления нас с Дукакисом на Нобелевскую премию мира. Понятное дело, отношение к этому было достаточно скептическим — у меня так точно, хотя конечно то, что Горби получит медаль и в этом мире тоже, но совсем за другой способ окончания холодной войны, выглядело иронично. С другой стороны, Дукакису это обещало лишние пару процентов к рейтингу перед выборами, а в таком деле мелочей не бывает.

В целом никаких серьезных переговоров в этом блоке двустороннего общения не планировалось, рабочие вопросы, которые конечно согласовывались нашими дипломатами заранее, предполагалось разбирать в иной обстановке. Пообщавшись с глазу-на-глаз минут сорок — ну переводчиков в таком случае «за людей» никто не считает — мы вышли к прессе.

Надо понимать, что подобный визит первого лица в другую большую страну — дело не рядовое. С Дукакисом — не на борту № 1, а на специально арендованном для этого дела Боинге 747 — в Москву прилетело не только куча дипломатов, технических работников, собственной охраны и так далее, но еще и две сотни журналистов. Пока мы общались, они все как раз успели пройти контроль и доехать до Кремля, чтобы попасть на пресс-конференцию.

Плюс были еще журналисты из третьих стран, которые тоже желали присосаться к источнику мировых новостей, и это даже если не упоминать наших советских работников пера и телекамеры, которых тоже имелось немало. Это я к тому, что зал был битком.

— Нью-Йорк Таймс. Скажите, господин председатель, как продвигаются переговоры по дальнейшему ограничению стратегических вооружений?

— Никак, — я пожал плечами. В этой истории СНВ не случился, да и не мог случиться, будем честны. Мы продолжали настаивать, что участниками договора должны стать все страны, имеющие ядерное оружие. Ну как минимум официальный «ядерный клуб», в идеале конечно и Индию, Израиль и ЮАР пристегнуть, но честно говоря, и в этом смысла большого не имелось. А просто так резать боеголовки, понимая, что даешь фору НАТО, — спасибо, сейчас мы не в том положении. — Договор подписывают либо все, либо никто. Сейчас мы на той стадии переговоров, когда его не подписывает никто.

По залу пробежалась волна смешков, журналисты уже привыкли, что я даю им хороший материал, и находились в предвкушении. Впрочем, следующий вопрос был адресован Дукакису.

— Вашингтон Таймс. Господин президент, если «холодная война» действительно закончена, то зачем Пентагон продолжает тратить огромные средства на проекты типа СОИ? От кого США собирается защищаться, если угроза с востока больше не угроза?

Надо признать, американцы в плане свободы журналистики действительно были сильно впереди нас. Прилететь в Москву, чтобы задать президенту «неудобный вопрос» — это сильно. Как и то, что в пресс-пул Белого дома входят представители прессы от лагеря противника.

— Во-первых, жизнь не заканчивается сегодня, кто знает, как отношения поменяются завтра, — и опять же нужно признать, американские политики к такому готовы гораздо лучше наших. Наши товарищи могут часами читать речи по бумажке, приводя цитаты классиков, а попробуй останови его и задай каверзный вопрос, вот тут может оказаться, что ничего за этой ширмой и нет. — Да и не только СССР в этом мире имеет ракеты. А насчет использования ядерного оружия, то мы как раз с господином Горбачевым обсуждали опасность его детабуирования.

— Бильд. Скажите, Господин президент, не видите ли вы угрозу ухудшения отношений с европейскими союзниками при улучшении отношений с Советским Союзом? Как вы относитесь к европейским инициативам по созданию альтернативных НАТО военных сил?

— Каждая страна имеет право на безопасность, если это не будет задевать безопасность другой страны, — сухо ответил грек. У Вашингтона сейчас действительно с европейскими сателлитами отношения были далеко не идеальные. Рим и другие столицы во многом резонно считали, что янки их тупо кинули. Тем более что подписанный нами «экологический пакт» изрядно бил именно по европейским производителям, которые теперь при экспорте своих товаров в Америку вынуждены были платить дополнительные «экологические углеродные сборы». И, конечно, самое смешное тут было то, что имеющий примерно бесконечные возможности по поглощению СО2 СССР от подобных дополнительных налогов был фактически избавлен. Ну не зря же мы своего президента в Белый Дом засовывали, не зря.

В целом, пресс-конференция прошла достаточно скучно. Совсем острых вопросов всё же не последовало, меня разок спросили насчет того, будет ли СССР поддерживать братьев-коммунистов в случае начала открытого конфликта между Китаем и Индией. Я без всяких обиняков ответил, что никаких союзнических отношений между Пекином и Москвой нет, поэтому влезать в войну мы в любом случае не собираемся.

Дукакиса еще раз попытались поддеть вопросом о его антикоммунистических заявлениях десятилетней давности — ну было бы странно, если бы их не было, в США ругать коммунистов было так же привычно, как у нас капиталистов — на что Дукакис ответил, что и сейчас не имеет никаких добрых чувств к учению Маркса и Ленина, но при этом видит для своей страны выгоды в мирном сосуществовании и торговле. И вообще, мол, времена поменялись, не нужно сношать мозг.

На этом официальная программа первого дня визита была окончена. Дукакис отправился отдыхать в посольство, а мне еще пришлось выдержать короткое заседание с товарищами, где меня еще ко всему прочему мягко попрекнули за слишком дружественное поведение по отношению к «капиталистическому лидеру». Понятное дело, в завуалированной форме, но этот звоночек я отметил, и аккуратно его себе в блокнотик записал. Потому что пропускать такие «вспышки» — для человека на вершине власти — смерти подобно.

Глава 3-2. Звездный городок

28 февраля 1990 года; Звездный городок, СССР

НАУКА И ТЕХНИКА: «Ихтиандр» выходит на просторы морей

На производственного объединения «Севмаш» состоялось событие, которое можно назвать историческим. На воду спущена уникальная туристическая подводная лодка «Ихтиандр». Это плавучее сооружение, открывает совершенно новую страницу в истории отечественного туризма и досуга.

В эти февральские дни, когда вся страна готовится встречать весну, партия и правительство в очередной раз демонстрируют свою неустанную заботу о советском человеке. В то время как на Западе доступ к подводным красотам имеют лишь избранные толстосумы-миллионеры, для простого советского труженика открываются невиданные горизонты. «Ихтиандр» — это ярчайший символ преимущества социалистического образа жизни, где блага цивилизации и прогресса принадлежат народу.

Подводный аппарат, способный принять на борт одновременно 40 экскурсантов, станет настоящим окном в подводное царство. Лодка рассчитана на погружения до 40 метров. На этой глубине, куда не проникает взгляд обычного человека, советские туристы смогут воочию наблюдать удивительную жизнь морских обитателей, наслаждаться грандиозными подводными пейзажами, которые до сих пор были доступны лишь профессиональным водолазам.

Строительство «Ихтиандра» велось под пристальным вниманием лучших специалистов отрасли. Уже этой весной субмарина приступит к ходовым испытаниям в акватории Белого моря. После успешного завершения всех проверок лодка будет передана заказчику и отправится к месту постоянной дислокации — в солнечный Крым, в Ялту. Именно там уже в ближайшем курортном сезоне тысячи отдыхающих со всех концов необъятной Родины смогут прикоснуться к тайнам Черного моря.

Но партийные и хозяйственные руководители смотрят далеко вперед. По итогам опытной эксплуатации уникального судна в Крыму планируется развернуть строительство целой серии подводных аппаратов подобного класса. «Ихтиандры» и их модификации должны появиться на всех популярных курортах Черноморского побережья Кавказа, на Балтийском море, на жемчужине Сибири — озере Байкал и на Дальнем Востоке.

Более того, лучшие достижения советского судостроения вызывают живой интерес и за рубежом. Проявлена высокая заинтересованность в приобретении подобных подводных лодок для развития туристической отрасли у братских народов Кубы, Социалистической Республики Вьетнам и дружественной Сирии. Таким образом, советский «Ихтиандр» готовится бороздить глубины Мирового океана, неся знамя мира, прогресса и доступного отдыха трудящихся по всему земному шару.

Домой в этот день не поехал, остался ночевать в Кремле. Учитывая, что завтра у нас с Иванной были разные программы — жена ехала вместе с Китти Дукакис в Ленинград, чтобы посетить Эрмитаж, а потом заехать в Усть-Лужскую СЭЗ, уголок «капитализма» в СССР — приходилось работать даже ночью.

У нас же по плану был визит в Звездный городок, где американский президент должен был пообщаться с нашими космонавтами, и вообще высказать за спасение шаттла личную благодарность.

Забавно, но сначала против допуска иностранцев на закрытую территорию выступило КГБ, мол, там секреты всякие государственные, нельзя пускать всяких разных случайных прохожих, а то украдут «самую главную государственную тайну». Пришлось объяснять.

— Во-первых, это вопрос политический. А во-вторых, в Звездном городке уже проходили подготовку американские астронавты по программе «Союз-Аполлон», десяток туристов при подготовке к полету на «Мир», и еще в ближайшее время неизвестно сколько американцев прилетят тренироваться для совместных миссий. Что вы там скрывать собираетесь от американского президента с делегацией, которые только в административный корпус вероятно и зайдут?

Короче говоря, этот вопрос мы уладили, тихушники наши возражения сняли, лишь выбив для себя право побольше своих людей «на объект» загнать, чтобы, значит, чего не вышло.

Утром следующего дня оперативно погрузились в машины и двинули на северо-восток города по Щелковскому шоссе. Вообще-то по протоколу ехать мы должны были в разных машинах, но, слегка наплевав на условности, я предложил Дукакису прокатиться со мной в ЗиЛе. Грек не стал отказываться.

— Как вам Москва?

— Сложно сказать. Слишком много снега, очень непривычно. Машин мало на улицах, небоскребов нет…

— Вроде бы в Вашингтоне тоже есть ограничения на высоту зданий, — американец всю дорогу с интересом разглядывал ближайшие пригороды столицы. Тут у нас интересные виды были: вдоль дороги лежали еще старые деревни с деревянными домами, а чуть дальше, в стороне от трассы, весь горизонт заслонял лес кранов, возводящих новое жилье. Я хоть и старался всеми силами направить строительные мощности на возведение жилья в первую очередь в регионах, но столица все равно росла быстрее всего. Ничего не поделаешь: большой город он как массивный космический объект имеет большую силу притяжения.

— Да, но Москва же в СССР как Вашингтон и Нью-Йорк вместе взятые по важности…

— У нас много места, можем позволить себе строить не вверх, а вширь… — Так, перекидываясь ничем особо не значащими фразами, мы и доехали до Звездного городка. Быстро проскочили КПП, и, не задерживаясь, выехали к началу Аллеи героев. Остановились, вышли из машин. Погода сегодня сжалилась над нами: после вчерашней бури небо расчистилось, светило солнце, температура поднялась до минус пяти где-то, и вообще было приятно находиться на улице.

— Товарищ генеральный секретарь, — помощник передал нам с Дукакисом по букету, и мы первым делом отправились к памятнику Гагарину, чтобы почтить память первого космонавта.

— Через две недели Гагарину было бы пятьдесят шесть, — запорошенный снегом памятник выглядел странно, Юрий Алексеевич был как будто не похож на себя. Или вернее на все те портреты, которые мне довелось видеть в той и этой жизни.

— Да, к сожалению, так бывает. Это участь героев, они уходят молодыми. А мы офисные крысы, сидим на этом свете до последнего, — то ли Дукакис был гениальным актером, то ли обстановка и его настроила на философский лад.

Дальше мы прошлись по аллее, останавливаясь у разных табличек, где я зачитывал американцу надписи и рассказывал их историю. Так неспешно мы дошли до местного ДК под названием «Дом Космонавтов», где нас уже ждали собственно космонавты и другие участники ставшей мгновенно знаменитой спасательной операции.

— Добрый день, очень приятно, — я здоровался со всеми этими мужчинами и женщинами, но, честно говоря, особой радости в их глазах от визита «важных гостей» заметно не было. Последние пару месяцев у них были сложные, причем не только у самих космонавтов, в первую очередь у технического персонала, который и сделал возможным запуск «Энергии» в рекордные сроки. А учитывая, что «Энергия» изначально корабль не пилотируемый, и пришлось буквально на ходу вкорячивать в нее «Зарю», прямо в грузовой отсек, превращая ракету в «скотовоз» натуральный…

Короче говоря, то, что всё получилось удачно в конечном итоге, иначе как чудом назвать было просто невозможно. И это при том, что назад с орбиты пока спустилось еще только две партии космонавтов. «Зарю»-то запустить было можно в качестве «груза», но вот к спуску с орбиты корабль еще был совершенно не готов, поэтому назад людей приходилось доставлять обычными «Союзами» на три места. А учитывая, что в моменте на «Мире» оказалось сразу тринадцать человек — это с семью американцами и одним неожиданно застрявшим наверху космонавтом из Китая, который по такому поводу был просто в восторге и даже настаивал, чтобы сначала спускали астронавтов, а он типа еще в космосе повисит без проблем — весь процесс обещал растянуться на месяцы. В принципе американцы могли бы послать шаттл к «Миру», чтобы забрать оттуда своих «бойцов», но пока главной задачей было спасение «Колумбии», которая вот уже почти два месяца болталась на орбите без экипажа, и к которой прямо сейчас готовили миссию на «Дискавери». И судя по всему, в обозримом будущем это будет последний полет орбитальных челноков, которым предстоят долгие обследования, изучение причин едва не случившейся катастрофы и выработка решений по тому, как этого избежать в будущем.

— От имени всего американского народа я хочу поблагодарить советских специалистов, которые в тяжелый момент без всяких колебаний пришли на выручку попавшим в беду американским астронавтам… — Дукакис выступал на английском, приходилось ждать перевода, вся процедура в итоге изрядно затянулась. В качестве благодарности грек раздал всем участникам миссии по спасению американского экипажа медали НАСА, а командиру полетевшего на орбиту экипажа выдал президентскую медаль свободы — одну из самых главных наград США. Впрочем, учитывая, что всех участников уже имели звездочки Героя Советского Союза, вряд ли от наград «вероятного противника» им было особо горячо или холодно. Но конечно, всё равно приятно, когда твои усилия оценивают по достоинству, этого не отнять.

Как водится в таких случаях, было много красивых и приятных слов, грека много водили, показывали всякие местные достопримечательности, «передали с рук на руки» одного из американских астронавтов, который как раз неделей ранее спустился с орбиты в капсуле «Союза» и прошел первичную реабилитацию с тем, чтобы уже иметь возможность вернуться домой. Всё это естественно много фотографировали, снимали на камеры для истории. Единение «труда и капитала», мать его. Впрочем, я, конечно же, держал на лице дежурную улыбку и все свои скептические мысли держал при себе.

Что же касается непосредственно договоренностей, то это даже не американцы предложили, а мы. Чтобы пока шаттлы стоят «на приколе» и американская пилотируемая программа оказалась поставлена на паузу — там вроде бы НАСА уже вылезло с требованием выделить деньги, чтобы построить свою версию «Союза» на базе собственного ракетоносителя, что даже немного иронично, учитывая, что в другой истории мы с остервенением пытались копировать очевидно провальную американскую концепцию орбитального челнока — янки могли летать в космос вместе с советскими.

— Поздравляю, — мы опять же под вспышки камер обменялись папками с подписанными документами. Пожали руки. Я повернулся к залу, где сидели причастные к развитию советского космоса, и пафосно заявил: — Только объединившись, человечество сможет полноценно выйти за пределы нашей планеты. Сейчас на это не способно ни одно государство в одиночку. Нам приходится тратить средства на военные расходы, а ведь мы могли бы направить их на освоение космоса. Я не буду говорить, что это случится скоро, но скажу, что первый шаг на этом долгом-долгом пути мы сделали сегодня.

Если же говорить более конкретно, то был подписан договор на запуски американских астронавтов на «Мир» на наших же «Союзах». Предполагалось, что теперь и в течение двух лет на советской орбитальной станции будет американское присутствие, причем не просто в «туристическом» варианте, а с использованием научных модулей, проведением экспериментов и долгосрочной научной программой.

Всё это богатство, включая программу подготовки — переподготовки — американских астронавтов в наших центрах, восстановление после долгого нахождения на орбите — опять же из-за того, что у амеров не было своей станции, и опыта по последующему восстановлению было мало — и оплату всех сопутствующих издержек мы оценили в 400 миллионов долларов в год. Нормальный такой приработок, пусть потом кто-то скажет, что космонавтика — не прибыльное дело.

Более того, прямо сейчас прорабатывалось еще целых три подобных контракта — и я надеялся, что подписание соглашения с США даст толчок и на тех направлениях — с Японией, Австралией и Европейским Союзом. То есть там страны — или объединение под эгидой ЕКА, если про европейцев говорить — желали приобщиться к пилотируемой космонавтике, но, не имея возможности строить свою орбитальную станцию, интересовались возможностью «контрактных полетов». Именно не в туристической форме, а в научной, на полноценную работу. Мы поставили на эту услугу ценник в 30 миллионов долларов — при том, что туристов мы уже запускали по 17 миллионов за штуку — за месячное пребывание астронавта в космосе, включая подготовку, пуск и реабилитацию, и в целом клиенты были даже готовы платить. Приятно, черт побери, продавать не только нефть и газ, но и вот такие уникальные услуги.

А вообще, конечно, советская космическая программа в этом мире переживала настоящий расцвет, по-другому и не скажешь. Причем тут даже не столько заслуга советских инженеров была — хотя, конечно, они тоже постарались, не стоит умалять их усилия — сколько удачная международная конъюнктура повлияла. У европейцев вообще всё было сложно: последние пять лет рост экономики объединенной Западной Европы болтался лишь немногим выше «психологической» отметки в 0%, и нашим соседям было откровенно не до космоса. У США сначала бахнул «Челленджер», потом вот «Колумбия» едва-едва не превратилась в самый дорогой салют в истории. Понятное дело, что на работу с другими американскими ракетоносителями — а у них, чтобы там кто ни думал, имелись вполне стандартные рабочие лошадки помимо распиаренных орбитальных челноков — это напрямую влияло мало, но с другой стороны, общей веры в надежность космической программы это инвесторам совсем не добавляло.

В итоге статистика по запускам — это если наперед забегать, потому что в 1989 году шаттлы еще летали и картина выглядела несколько иначе — за 1990 год выглядела так. Всего за год было осуществлено 124 запуска. Мы осуществили 95 пусков — три неудачных — из которых 10 было «коммерческих» или «условно коммерческих». То есть 8 ракет было запущено с иностранными спутниками по договору, плюс еще 2 космических туриста — без учета программы «Интеркосмос» — было отвезено на орбиту. Два раза летала «Энергия», в том числе как раз в дни визита Дукакиса — это не специально так подгадали, случайно получилось — к «Миру» отправился новый медико-биологический модуль, который как раз должна была вывести на орбиту та ракета, которая в итоге полетела спасать «Колумбию».

Если брать только пилотируемые пуски, то их количество у нас тоже выросло скачкообразно. В 1980–1985 годах в среднем мы запускали 3–4 пилотируемых корабля в год, а вот уже на 1990-й в планах стояло сразу 8 запусков, включая 3 «туристических», и теперь их, видимо, — во всяком случае до замены "Союза" "Зарей" — станет еще больше.

ГЛОНАСС у нас уже худо-бедно работал, на орбите к 1990 году уже имелось 8 спутников этой системы при необходимом минимуме в 12 штук. То есть навигация уже была, но не всегда и не везде. С другой стороны, это позволяло нам тестировать гражданскую версию системы, бесплатно «раздавая сигнал», и не опасаться того, что потребитель будет недоволен качеством услуг. Гражданские приемники ГЛОНАСС уже активно производились у нас, в Японии по лицензии и в ФРГ. Пока американские военные всё еще существовали в логике «холодной войны» — хотя, конечно, наши сапоги тоже были не в восторге от того, что мы позволяем использовать наши же спутники потенциальному противнику, но тут у меня имелось достаточно влияния, чтобы настоять — и фактически «ветировали» раскрытие GPS для гражданского рынка, мы этот самый рынок потихонечку подминали. По планам полная группировка в 24 спутника должна была быть выведена на орбиту уже к 1993 году, вот тогда и посмотрим, кто кого. Впрочем, и тут физику обмануть не получится: орбиты советских спутников расположены так, что будут давать лучший результат в более высоких широтах, ближе к полюсам, короче говоря, а GPS будет ловить лучше ближе к экватору, так что, вероятно, в итоге и там, и там приемники будут «двухсистемные».

Что еще? Начались — хотя теперь вероятно они сдвинутся вправо, потому как один КК уже навсегда остался на орбите — испытания «Зари». В конце года новый перспективный космический аппарат предполагалось первый раз сбросить с орбиты в беспилотном пока виде для отработки посадки. Если всё пройдет хорошо, то у СССР уже в 1991–1992 году появится возможность запускать на орбитальную станцию не по 3 человека, а по 7 сразу.

И кстати, насчет «Мира». В конце 1989 года мы отсоединили выработавший все сроки — некогда героически спасенный — модуль «Салют-7» и затопили его в океане. На самом деле толку от него изначально было не так много, другое дело, что тут получилось отработать функционирование станции с двумя базовыми блоками, что было важно в будущем, когда уже выведенный в 1986 году собственный базовый блок нужно будет менять. Учитывая, что изначально срок эксплуатации станции рассчитывался на 5–7 лет — хотя уже сейчас было понятно, что она сможет протянуть сильно больше — так или иначе, к концу 1990-х этот вопрос нужно будет решать. И собственно, как раз в 1989 началась проработка нового базового блока, который заменит предыдущий без замены собственно всей станции. Фактически «Мир» — или правильнее было бы говорить «Мир-2», наверное — мог превратиться в «советский МКС». Вряд ли бы мы в одиночку смогли потянуть тот же масштаб, но саму философию модульности и блочного обновления — вполне.

Еще из интересного, достойного упоминания, можно рассказать про советские межпланетные аппараты. Шла большая работа по Марсу, последовательно в 1991, 1993 и 1995 предполагалось запуск сразу трех миссий — или даже четырех, если всё пойдет хорошо — в сторону красной планеты. Частичная неудача с «Фобосом» — в этой истории аппарат всё же сел на поверхность спутника Марса, но проработал всего несколько минут — никого не смутила, и работа по новой линейке межпланетных кораблей продолжилась. В рамках программы предполагалось последовательно посадить на планету автоматическую станцию, потом привезти возвращаемый блок и добыть немного грунта, а если всё пойдет удачно, то «венцом программы» должен был стать пилотируемый облет соседней планеты. Про посадку на нее пока никто вслух не говорил, но даже я — неспециалист — видел, как у людей загораются глаза от одной мысли, что нога человека может ступить на поверхность другой планеты. Впрочем, для такого далекого пилотируемого полета предстояло решить еще столько проблем, что даже мечтать в том направлении было еще очень самонадеянно.