Меч Российской Империи и тайная война оккультистов

Пролог

Погода февральского Санкт-Петербурга 1888 года в очередной раз испытывала люд на прочность. Народ кутался в тулупы, поднимал воротники, заматывался в шали и старался поскорее пробежать по улице, чтобы укрыться от непогоды в натопленных до духоты строениях. А северное солнце ленилось подниматься на небосвод, отсиживаясь ниже горизонта, потому что зима — не время солнца. В тот день в городе на Неве случилось несколько событий, положивших начало этому повествованию. Отправной точкой стала чрезвычайная встреча Начальника Первого Отделения Императорского Эрмитажа[1] с подчинённым, произошедшая всего за несколько часов до начала событий.

Неискушенному наблюдателю могло показаться, что именно эта встреча повлекла за собой роковую случайность, вылившуюся в настоящую трагедию. Но, как известно, под Небесами случайностей не бывает, а всё, что случается — имеет суть Промысла Небесного.

— Хочу поговорить с вами, Павел Никодимович, по одному щекотливому делу, суть которого должна остаться между нами, — произнес чиновник, глядя на человека с узким овальным лицом, в маленьких, почти круглых очках, с короткой прической, массивными бровями и усами, переходящими в пышную короткую бороду. Это был недавно назначенный на место Старшего Хранителя Нового Императорского Эрмитажа[2] сорокачетырёхлетний Тропарёв. В этом году он возглавил Отделение Средних веков и Эпохи Возрождения, в состав которого входили западноевропейские коллекции, арсенал старинного оружия, русские древности и восточные собрания. До этого он жил в Одессе, где слыл активным членом Одесского общества истории и древности, участвовал в работах археологических съездов, был связан с Русским археологическим институтом в Константинополе, а два года назад стал членом Императорского Русского археологического Общества. Что и говорить, настоящий учёный, человек во всех смыслах заслуженный.

— Не извольте беспокоиться, — ответил музейный служитель. — Никому-с!

— Прошу вас, голубчик — присаживайтесь, — разрешил начальник, подняв глаза на подчиненного. Чиновник выглядел необычно взволнованным. — Я знаю, как бережно вы относитесь к древнему холодному оружию, находящимися под вашим попечением. Знаю, какую работу вы делаете для подготовки первой выставки старинного оружия в Старом Эрмитаже. Но обстоятельства требуют от нас принятия особых решений.

— Так точно-с! — согласился Тропарёв, не понимая, к чему клонит начальник, но замечая, как от волнения сердце ускорило темп. Вероятно, это было предчувствие. Но не того, что скажет начальник, а чего-то другого и очень важного. Возможно, самого важного.

Чиновник встал из-за стола и прошелся по кабинету, словно специально выдерживая драматическую паузу.

— Сегодня у его превосходительства директора Императорского Эрмитажа[3] состоялась аудиенция с начальником Дворцовой полиции[4], — медленно, будто выводил слова пером, произнес чиновник. — Последний — чрезвычайно информированный человек, ведь ему подчинена отдельная агентурная команда Департамента полиции. Впрочем, об этом мало кто знает. Он сообщил, что последнее время люди из разных сословий проявляют необъяснимый интерес к выяснению места хранения одного древнего артефакта, находящегося под вашим попечительством. В том числе, наводят справки о его присутствии и условиях хранения на предстоящей выставке холодного оружия. По мнению полиции повышенный интерес может быть связан с подготовкой его… — мужчина замялся, подыскивая слово. — Похищения.

— Да как же-с такое возможно! — с волнением воскликнул, Тропарев, и вскочил со стула.

— Злоумышленников не заинтересовали западноевропейские коллекции, русские древности и восточные собрания, где полно настоящих сокровищ, — размышлял высокий музейный чиновник.

— Простите, великодушно, о каком экспонате изволите говорить-с? — поинтересовался Тропарёв, все сильнее ощущая тревогу, накатывавшую волнами.

— Агриков меч! — громко произнес чиновник, а старшему хранителю показалось, что гром ударил в уши. Накануне он видел сон, в котором фигурировал этот меч. Кто-то большой и черный — чудовище с завязанными глазами — облика не видно, рыскал в Эрмитаже, перемещаясь из зала в зал. У ног богини Сехмет лежал какой-то предмет, но чудовище его не заметило и прошло мимо. К чему этот сон? И сон ли?

— Осмелюсь напомнить, но мы не планировали выставлять Агриков меч на обозрение, — облегченно сообщил Тропарёв, вроде бы, успокоившись. –— Ведь это особый экспонат, представляющий больше историческую ценность, нежели художественную.

— Это мы с вами знаем, а злоумышленники не знают, — напомнил начальник. — Но, признаться, в любом случае, информация полиции встревожила всех. Нам следует поберечь древность, принять меры и подстраховаться. Для чего я вас и пригласил.

От важности момента подчиненный почувствовал жар на лице, поднялся со стула и вытянулся почти по стойке смирно, как морские офицеры перед лицом опасности, стоят на палубе корабля, глядя смерти в лицо и отправляясь в морскую пучину.

— Присаживайтесь, присаживайтесь! — попросил Начальник Первого Отделения, перейдя к сути. — Надо безотлагательно и тайно изъять меч из коллекции старинного оружия и перенести в такое место, где он будет в безопасности. Полагаю, что никакие злоумышленники не осмелятся прийти в мой кабинет и искать тут. К тому же, выставка старинного оружия будет проходить в Старом Эрмитаже. Там же хранятся и экспонаты Царскосельского Арсенала, что многим известно. Значит там же, по логике вещей, должен находиться и меч. Там его и будут искать. Но мы обманем воров и оставим меч тут, в Новом Эрмитаже. «Для театра» и для дела с завтрашнего дня в Старом Эрмитаже появится дополнительный пост охраны. И мы демонстративно привезем туда некий ящик с каким-то мечом. Об этом напишут газеты. Но меч останется здесь. А вы, голубчик, перенесите эту реликвию ко мне в кабинет, как только сможете, и, для пущей уверенности, положите в этот сейф. Ключ я оставлю сверху…

Чиновник указал на массивную стальную тумбу похожую, на постамент монументальной скульптуры, с крупной замочной скважиной для ключа, прикрытой задвижкой. Кое-где снаружи сейф поела ржавчина, но в целом это было добротное убежище и неприступная крепость для воров.

— Так, я прямо сейчас и принесу, — откликнулся Тропарёв. — Запасник знаю, как свои пять пальцев — долго искать не буду!

— Упаси Боже! Сейчас повсюду много людей! — остановил начальник. — Это надо сделать тогда, когда в здании никого не будет. Вечером. Мы ведь не знаем, что на уме у злодеев. Может быть, они говорят об Агрикове мече, а сами замышляют что-то с другим экспонатом, подбросив полиции ложную цель!

— Все сделаю-с в лучшем виде! — заверил старший хранитель, не зная, что невидимые Часы уже начали отсчет времени.

Его времени.

***

Двор дворцового здания был обильно засыпан снегом, а северный ветер носил поземку. Сводчатый павильон из стекла и металла, построенный по мотивам стиля модерн, оказался похожим на современную резиденцию Деда Мороза, художественно и стильно покрытую одеялами из снега, разве что — не украшенную цветными шариками и ёлочками. Постройка напоминала архитектуру популярных промышленных выставок — с несимметричным застекленным фасадом и четырьмя световыми фонарями в кровле. Морозные узоры на окнах придавали зданию сказочности и живописности, хотя и были всего лишь само собой разумеющимся зимним явлением.

Но Дед Мороз тут не жил, потому что в строении находилась «фабрика электричества постоянного тока»[5], построенная по проекту техника Дворцового Управления[6]. Мощность Эрмитажной электростанции составляла четыреста сорок пять лошадиных сил. Работала на угле, и снабжала электроэнергией недавно электрифицированные Зимний Дворец, здания Эрмитажа и прилегающие уличные территории. Фабрика хоть и занимала почти всю площадь второго внутреннего двора Эрмитажа — «Электродвора», но благодаря небольшой высоте и ажурности металлических конструкций, удачно вписывалась в окружающую архитектуру, не создавая «давления» на античные мотивы «неогреческих» фасадов. Впрочем, сегодня всё это было второстепенно.

Крупный ворон с глазами-бусинами и крыльями с синим отливом, с трудом планировал по ветру, пока не сел на заснеженное дерево напротив входа в павильон. Птица громко и протяжно каркнула, выпустив из клюва струю пара. Но свист снежной метели поглотил этот неприятный, шершавый звук. Ворон покачивался, играя, ежился, распушая перья, перебирал лапками, передвигаясь по ветке. Он терпеливо ждал. Наконец, дверь отворилась, осветив снег длинной полосой яркого электрического света. Из помещения в морозное небо вырвались белые клубы насыщенного влагой воздуха и шум работающих паровых машин. На крыльцо вышел человек в короткой двубортной куртке из тонкого сукна с отложным воротником, в теплой шапке из черной мерлушки. Не давая закрыться двери, он посмотрел по сторонам, примериваясь к разгулявшейся непогоде и раздумывая – так ли уж надо выходить на холод? Ворон издал звук, сорвался с дерева и мгновенно залетел в приоткрытый дверной проем. Рванувшийся с улицы холодный воздушный поток с грохотом захлопнул за ним дверь. Приподняв воротник, рабочий зашагал в сторону соседнего двора, пригибаясь и пряча лицо от ветра.

Внутри павильона пыхтели пламенем топки, грохотали паровые машины, шипели котлы, жар от которых, чувствовался даже на расстоянии. Казалось, что это паровозы в железнодорожном депо стоят, накапливают пар, готовясь выехать в рейс. Птица неслышно пролетела вдоль чугунных колонн, поддерживавших стальные перекрытия. Сделав полукруг над шестью паровыми котлами, она заметила кочегара в кепке-восьмиклинке и переднике с нагрудником из кожи, копошившегося возле топки.

— Чтоб тебя! — выругался мужчина, вздрогнув от движения тени. Лучше бы он не бросался словами, ведь слово могут услышать. Ворон влетел в приоткрытую створку ворот соседствующего машинного отделения. Пролетел над четырьмя паровыми машинами, двумя локомобилями. Развернулся, облетел динамо-машины, установленные рядком, словно точно знал, чего ищет. Но, птицы не могут знать о паровых машинах и электричестве, поэтому, единственной целью могли быть еда и тепло. Зимой это значимые вещи.

Между тем, жизнь машинного отделения шла обычным чередом и людям не было дела до залетевшей в тепло птицы, ведь такое случалось и раньше. Сменный техник с большой металлической масленкой неторопливо обходил подотчетные ему механизмы, скрупулёзно смазывая узлы трения. Режимы работы электростанции сменный техник знал, как «Отче Наш». Их всего три, включаемые в разное время. «Полный» включался по праздникам, всего пять раз в году, когда питалось четыре тысячи восемьсот восемьдесят восемь ламп накаливания и десять свечей Яблочкова. «Рабочий режим» включался, чтобы питать двести тридцать ламп накаливания. «Дежурный режим» (ночной) подразумевал питание электроэнергией всего трехсот с лишним ламп накаливания.

Сегодня был день, когда светских балов, праздников и внеплановых развлечений для благородных господ, запланировано не было. Поэтому электричества много не требовалось. Нагрузка минимальная. Для питания дворцового уличного освещения достаточно работы всего шести динамо-машин. А из тридцати генераторов, питавших линии внутреннего дворцового освещения, работали только две. Впрочем, подробная техническая информация о электростанции скорее всего, не нужна, ведь дело совсем не в машинах. Сменный техник остановился и принюхался. В горячем, как в бане, воздухе он почувствовал запах горячего металла и смолы.

«Где-то контакты греются», — сообразил специалист. Смена заканчивалась и не было смысла подряжаться на ремонт. — «Сейчас на смену заступит новый техник — пускай и разбирается».

Но чувство долга и любопытство взяли верх. Поставив на пол масленку, сменный техник взял корзинку с инструментом и отправился на обход оборудования. Внимание привлекла внушительного вида электроустановка с латунной табличкой: «Сименс и Гальске». Остановившись перед ней, мужчина приложил руку к корпусу и… мгновенно отдернул её. Металл оказался горячий.

«Работа нашлась на мою голову,» — подумал специалист, прикинув, сколько шума будет, если отключить электричество, хотя бы на время. С тревожными предчувствиями сменный техник открыл щиток и заметил дымящуюся клемму с толстым медным кабелем. Мужчина не остановил динамо-машину, а взял гаечный ключ, осторожно одел его на фиксирующую гайку, и подкрутил ее для устранения плохого контакта. Собственно, на этом ремонт можно было бы и закончить. Да не в этот раз.

Сменный техник заметил несущуюся черную тень. Он увернулся, но встретился взглядом с холодными глазами птицы. Техник увидел, что глаза животного вспыхнули красным дьявольским светом, природу которого невозможно объяснить отражением или преломлением. Свет исходил именно изнутри, из глаза, из самого зрачка, словно в них тлели маленькие красные угольки. В этот момент, сознание человека помутилось. Техник отвлекся всего лишь на секунду, когда гаечный ключ выскользнул из руки, сорвался с гайки и со звоном полетел внутрь шкафа, перемкнув разноименные клеммы силового распределителя. Раздался оглушительный хлопок и ослепительная вспышка со снопами длинных искр. Стальной ключ раскалялся, словно в кузнечном горниле. Дальнейшее можно объяснить лишь несчастливым стечением обстоятельств, приведшим к катастрофическим последствиям.

Человек отдернул руку, но крепко зацепился рукавом за болты. При попытке освободиться, он накололся на жесткую проволоку, попавшись, словно рыба на крючок. Беда в том, что отключить рубильник было некому, а по проводнику шёл ток.

В лицо сменного техника ударил черный дым. Стенка шкафа потемнела, краска пошла пузырями и задымилась. Металл на глазах раскалялся, словно печка, не давая возможности освободиться, пока всё не вспыхнуло, забивая машинный зал душной дымовой завесой. Крики человека, попавшего в смертельный капкан, потонули в шуме паровых машин. Последнее, что он видел, теряя сознание — крупную латунную табличку с потемневшими краями: «Акционерное общество электрического освещения «Сименс и Гальске», зловеще просвечивавшую сквозь мерцающий дым.

Странная птица вынырнула из дымного облака, поднялась к потолку глотнуть воздуха, а оттуда снова бросилась вниз, легко вписавшись в ворота котельной. Делая круг над паровыми котлами, она что-то высматривала. Никто не мог знать, что ворон искал вторую жертву. И нашел её — того, кто бросил неосторожное бранное слово.

— А ну, пошла вон, чертовка! — рассердился кочегар, снова увидев птицу. Бросив лопату и скинув рукавицы, он схватил длинную палку и кинулся вдогонку, стараясь достать птицу и сбить на землю. Только уголь громко хрустел под сапогами. «Пощады не будет!» — подумал рабочий.

«Пощады не будет…» — эхом отдавались в пространстве мысли человека. Но ворон ловко уворачивался: то мгновенно взлетая под потолок, то неторопливо планируя к полу, нарочно дразня. Рабочий замахнулся, и ударил! Вдребезги разлетелась керосиновая лампа на полке. Еще удар… Разлетелся инструмент, аккуратно разложенный на полке. Кочегар разозлился, лупя палкой направо и налево, словно мухобойкой на кухне, но не причиняя птице вреда.

— Ты заговорённая, что ли! — ругался охотник, бросаясь за птицей. А откуда-то из-под потолка, откликалось эхо, транслируя ответ на вопрос.

«Заговоренная…»

Наконец, ворон устал, что прибавило решимости охотнику. Птица села на ящик с углем и замерла, чем воспользовался кочегар. Улучшив момент, он рванулся, словно хищник, ведомый не столько чувством голода, сколько охотничьим азартом и бурлящим чувством мести. Набрав скорость, мужик почти настиг ненавистное пернатое создание и, занес палку над головой, чтобы навсегда покончить с ней. Мысленно он представлял, как схватит поверженную птицу за крыло и выбросит на улицу. Но, глаза ворона сверкнули хищными огнями. Неожиданно кочегар запнулся о лопату, неаккуратно брошенную им же самим. Ноги спутались, неуправляемое тело повалилось на раскаленную топочную дверцу, которую он забыл прикрыть. Да так неудачно, что ударился головой о чугун.

Ночной визитер сделал круг, осознанно растягивая время. Будто видел, что заступавший на смену машинист паровых машин уже дошел до крыльца «Электро двора» и потянулся к дверной ручке…

Дверь распахнулась. Растерявшийся человек не успел ничего сообразить, а птица вылетела из павильона черным вихрем, сбив с машиниста шапку. Покидая фабрику электричества, ворон вонзился в мутную метель, словно раскаленный нож в холодное масло и исчез серой дымке. Суета и крики людей, остались позади, за плотно захлопнутой дверью. Лампочки потускнели и погасли, погрузив помещения в темноту, беспощадно рассекаемую оранжевыми языками плясавшего пламени. Электрические огни за окнами «фабрики» погасли, потому что улица оказалась обесточена. Доедавшие накопленный пар машины, продолжали крутиться, но динамо-машины не работали. Дворцовый ансамбль Нового и Старого Эрмитажей оказались обесточены и погрузились в темноту, что и было целью некоторых могущественных сил.

— Есть кто живой! – крикнул новый сменный машинист, заметив пламя и дым, и не понимая, где все люди. Но ответа не последовало. Пройдя вперед, он увидел кочегара с окровавленной головой, находившегося в заторможенно-безумном состоянии. Ориентируясь по отсвету огня, мужчина, прихрамывая, бросился за керосиновой лампой… Но, аварийный источник света оказался разбит, а керосин разлит по полу.

— Да что тут такое! — воскликнул машинист, но шум паровых двигателей заглушал голос. Не дождавшись ответа, он бросился к машинам. Натыкаясь в полумраке на всё, что не успели убрать с дороги, добежал до ближайшей «пожарной бочки», схватил два ведра, окунул их поочерёдно в воду, и побежал к огню. Вода зашипела на раскаленном металле, словно на каменке в бане, да и исчезла, превратившись в пар. Помещение заволокла дымка. Машинист притащил новую пару ведер и снова выплеснул воду на пламя. И снова в зале громко зашипело. Вода превратилась в душный туман, взлетев до самого потолка дымовой завесой. Но рабочий не останавливался, а бегал к бочке до тех пор, пока она не опустела. Пламя притихло и дало передышку, но лишь ненадолго. Пожарные бочки оказались пусты, а сливать воду из паровых машин – дело не быстрое и не безобидное занятие. Машинист вбежал в зал динамо-машин в поисках людей и увидел дымящийся распределительный щит и застрявшего в нем человека. Картина оказалась ужасной. Через пять минут рабочий добежал до дорогущей новинки — недавно установленного телефонного аппарата и, когда с помощью барышни соединение было установлено, взволнованно прокричал в трубку:

— Беда у нас, ваше превосходительство! Беда! Срочно приезжайте!

Почувствовавшее силу пламя разрасталось, отражаясь в полных отчаяния глазах машиниста.

Черная птица взмыла в небо и, преодолевая непогоду, полетела в сторону Марсова поля. Около дома Салтыковых, что на углу четвёртого дома по Дворцовой набережной и третьего дома по Миллионной, она заметила крытую карету-сани, запряженную парой черных лошадей, и начала быстрое снижение. Ветер трепал перья и застилал глаза, но ей всё было нипочём. Подлетая к самой земле, пернатая издала необычный, несвойственный птицам крик, чем привлекла внимание случайного прохожего. Лицо мужчины, сидевшего в карете-санях, оказалось спрятано в глубине. В тусклом свете можно было разглядеть человека неординарной внешности, с живописными бакенбардами, переходящими в благородную седую бороду. Мало кто знал в необъятной Империи, что это был профессор Мориер, дипломат, приехавший в Россию с тайной миссией четыре года назад. Еще меньшее количество людей знало, что на самом деле, Мориер являлся профессором черной магии и Великим Магистром Ордена, основанного им в Лондоне. Но главная его сила во внутренней способности рисковать и идти до конца. Его оппоненты еще никогда не выдерживали натиска и не побеждали, потому что не умели ставить на кон все. А Мориер мог.

Услышав звук, профессор открыл дверцу и высунул руку, в кожаной перчатке. В воздухе появилась крупная птица. Крылья, размахом около метра с металлическим отливом зеленого, синего и фиолетового цвета хлопнули по воздуху и замерли. Не обращая внимания на возницу, птица спланировала точно на руку, словно ручной сокол после охоты. Четырехпалые лапы с острыми серповидными когтями вцепились в перчатку, чтобы крепко держаться на поверхности. Ворон повернул голову и взглянул на человека. Черные глаза, окруженные тонкой черной каймой вокруг глазницы, не моргали. Мощный, крупный, крючковатый клюв, покрытый короткими щетинистыми перьями и придававший ворону демонический облик, дрогнул. Раздался громкий и хриплый звук: крруу!

Мужчина втянул птицу во внутрь и захлопнул дверцу, чтобы снег не залетал на сидение. Внутренность кареты осветилась неровным дрожащим светом, словно пламенем от горящей газеты. Раздались демонические голоса и чей-то противный смех, по характеру которого было трудно определить, кто же его издает. Говорили голоса на иностранном языке, непонятном петербургскому прохожему. Но, странное дело — в карете был всего один мужчина и одна единственная птица. Кто же тогда разговаривал и издавал пугающие звуки?

Кучер ничему не удивился и сохранял завидное спокойствие. Он несильно дернул поводья, и лошади тронулись. Увидевший жуткую сцену случайный прохожий опасливо перекрестился, поднял ворот и прибавил шагу, чтобы поскорее уйти от нечистого места.

— Чертовщина какая! — прошептал он себе под нос.

Через некоторое время карета остановилась, дверца приоткрылась, рука с птицей высунулась на улицу, и со специфическим шорохом крыльев ворон взмыл в небо. Карета неторопливо тронулась. Приблизившись к Суворовской площади карета обогнула дом Салтыковых, в котором, вот уже двадцать пять лет к ряду располагалось посольство Великобритании, и остановилась возле крыльца. Из зимнего транспорта выбрался грузный, богато одетый господин в распахнутом пальто, под которым виднелся черный костюм с белой рубашкой, и вошел в распахнутую швейцаром дверь.

— Доброй ночи, мистер Мориер! – по-английски произнес джентльмен худого телосложения, с тонкими усиками, встретивший его у мраморной лестницы.

— Доброй? Вы так считаете, Тони? — усмехнулся профессор, направив прожигающий взгляд глаз-буравчиков на Старшего Магистра, занимавшего в Иерархии Ордена почти самую высокую Ступень. — Впрочем, вы правы — мы победили Свет!

Овальное мясистое лицо Мориера расплылось в подобии улыбки, и округлилось. Шутил он или нет – не разобрать. Надменность и высокомерие отражали сущность страны, которую он представлял в этом краю белых дикарей[7] и были неотъемлемой частью культуры этих «белых господ».

— Ка-ак? — произнес удивленный джентльмен с усиками.

— Дрон принес на хвосте хорошие вести! — снисходительно ответил Мориер. — Электростанция, питающая освещение Эрмитажа и улицы — выведена из строя. Кто бы мог подумать! Света не будет долго. Ваши люди могут действовать.

— Отличная новость, сэр! Как раз сегодня дело будет сделано, — согласился Тони.

— Отлично! — обрадовался профессор. — Значит мы близки к цели.

— Вы сказали Дрон?

— Именно так, Тони! — рассмеялся профессор.

— Почему Дрон? Что вы имели в виду? — не успокаивался любознательный джентльмен. — Разве это трубка от волынки? Или река в Германии, протекающая через Дронфилд, Унстоун и Унстоун-Грин в Дербишире, и сливающаяся с ручьем Барлоу в Шипбридже к северу от Честерфилда?

— О-о, я ценю ваши познания в географических науках! Кембридж, да! Сразу видно образованного человека! – отозвался Мориер. - Но Дрон — всего лишь кличка моей особой птицы-демона! Дрон — слово из России, русское слово! Это название ворона в Курской, Белгородской и Воронежской землях. Это совсем не то, что вы подумали!

— Принес на хвосте? — с недоумением переспросил Тони, не поняв игру слов русского языка и, от этого, окончательно запутавшись.

— Вам нужно подольше пожить в Петербурге, тогда будете все понимать! — расхохотался профессор.

— Скажите, сэр, почему для отключения электричества мы отправили на электростанцию птицу, а не верного человека? — поинтересовался Старший Магистр.

— Никто не докажет, что птица послана нами, даже если ее поймают или убьют! Это было бы просто смешно и нелепо с юридической стороны. Чего не скажешь про человека, которому легко развязать язык, будь он трижды верным! — пояснил Мориер. — Нам не нужен международный скандал.

Куда делась та странная птица – никто из прохожих не видел. Да и некому было видеть — в столь поздний час простой люд и благородные господа по всей огромной стране, от края до края, спали после тяжёлых дневных трудов. Густеющая ночь ненадолго уровняла всех подданных Императора Всероссийского Александра III Александровича. Улица опустела, как кошелек бедняка. И только плотные заряды снега сыпались на широкую мостовую, убаюкивая город и накрывая его белым одеялом.

***

Угрюмый бородатый мужик в застегнутой до пояса суконной темно-синей поддевке, обшитой заячьим мехом и перепоясанной кожаным ремнем с металлической бляхой, стоял на Дворцовой набережной, жадно втягивая ноздрями холодный воздух. Обильно падавший снег налипал на большие надбровные дуги, на бугристое лицо и на усы. Метель обжигала лицо, облепляла глаза и стекала тягучими каплями воды. Но, казалось, что мороз мужику не докучает. А какие у него мысли в голове – снаружи не видно. Сколько их – таких, ходит по зимнему Питеру в поисках заработка или приключений: не счесть. Замерзшая Нева, покрытая снегом, выглядела большим белым полем, а пронизывающий ветер играл падающим снегом, закручивая его в бледные вихри или разбрасывая в разные стороны, словно сеятель. Свинцово-черное небо сорвалось с небесных антресолей и зависло над самой землей, едва не касаясь поверхности.

Мужика завали Угрюм. Много, где он успел поработать, но из-за буйного нрава нигде долго не задерживался. Попутно, пробовал промышлять и воровскими делами, за что однажды, чуть не поплатился жизнью. Но Бог отвел, и мужик продолжил то, к чему имел тягу. Постояв минут пять, а может быть десять, Угрюм постучал о брусчатку каблуками залихватских сапог-гармошек, по привычке отряхивая с них снег. Приподнял невысокий стоячий воротник, поправил круглую меховую шапку с суконным донцем, вытер капли воды на лице, и поскрипывая снегом под сапогами, двинулся вдоль набережной. Несмотря на то, что тротуары очищали от снега и посыпали песком, это не сильно помогало. Ходить в сапогах было скользко. Другое дело – валенки! Около Нового Эрмитажа, завершавшего ансамбль царской резиденции на берегу Невы, мужик воровато оглянулся: проверял – не идет ли за ним кто. Но, вокруг никого – только метель бесновалась. Только ночь чернела. Только безбрежная Нева в белоснежных оковах. Да и какой же милый человек гуляет в столь позднее время, да еще в такую скверную погоду.

Угрюм свернул на Миллионную к входной галерее южного фасада Нового Эрмитажа, оформленной в виде портика. Десять огромных темно-серых атлантов с большим усилием поддерживали балкон второго этажа над входом, и не обращали внимания на человека — слишком мал он по сравнению с ними. Великолепные изваяния, высеченные из монолитов сердобольского гранита, завораживали мощью и красотой. Но Угрюм не испытывал чувств такого рода, предпочитая более приземленные и понятные вещи.

Окна здания не светились, обозначаясь лишь черными прямоугольниками. Угрюм дошел до угла здания и увидел мерцающий малиновый огонек. Кто-то курил. Мужик поправил ворот и решительно двинулся на огонёк.

— Игнат, ты, что ль? — уточнил Угрюм, приблизившись к провалившейся в тень фигуре со скрученной из газеты цигаркой.

— Здоровы будем! — негромко пробасил курильщик, подтвердив личность и оставаясь скрытым в темноте.

— Узнал, что велел? — строго спросил Угрюм. По тону было понятно, что он главный.

— Узнал! Не зря же я к мастеровым в подсобники набился! — усмехнулся Игнат. – Мышкой бегал, разнюхивал! Знаю, где они старьё свое держат. Там толстые запоры. А мастеровой люд туда не пускают. Никого туда не пускают. Люди говорят, что прячут там настоящие сокровища. Но я бы взял золотишко…

— Дурак ты, в самом деле! — попенял Угрюм. – Куда ты с тем золотишком сунешься! А это дело верное и «не пыльное»! Господа наводку дали. Лучше скажи, как туда попасть!

— Я подсмотрел, где ключи от задней двери прячут на случай пожара или потопа, если Невка[8] выйдет из берегов. Я всё приметил, — доложил Игнат и неуверенно спросил: — Ты, это… А господа́ не обманут? Зачем им ржавая железка, когда рядом полно золотишка?

— Темнота! Не железка, а меч, — поправил Угрюм. – Меня не обманут. Не будет денег, не будет и вещички. Зачем уж благородным господам он понадобился – мне не ведомо. Может он внутри из золота – почем я знаю! Не моего ума дело. Пусть хоть кабанчика им заколют!

— Дык и ладно, — успокоился подельник. — Дело плевое. Старую саблю… Тьфу, меч никто и искать не станет. Кому она нужна. Обернемся быстро. Даже не узнают!

— Мастеровые отколь в дом заходят? — по-деловому поинтересовался Угрюм.

— Через задние двери. Парадное только для господ. Все работы по ночам делают, пока посетителей нет. К утру все должно быть убрано и чисто. Не дай Бог мусор останется!

— Зачем про мусор рассказываешь! Дело говори! — поторопил мужик.

— Так я и говорю, сегодня работ не будет, и замок в одной двери почему-то сломался! — хитро прищурился Игнат. — Мастеровой обещал прийти починить, когда истопные[9] дела закончит. Да не пришел, видно запил. Я же ему бутыль самогона нечаянно подарил!

Глаза Игната осветились радостью и законной гордостью за собственную сообразительность.

— Ох и мастак ты на хитрое! — обрадовался Угрюм. — Приметил, все ли ушли?

— Света нет. Двери заперты. До утра никто не придет, — заверил Игнат.

Неподалеку, послышались раскатистые шаги по снегу. Подельники торопливо потушили курево. Шаги приближались — уверенные, как стук в дверь.

— Давай в тень! – прошептал Угрюм и метнулся в темноту. Подельник последовал за ним.

— Эй! Кто там ходит! — грозно и громогласно прокричал в метель властный голос. Шаги прекратились. — А ну погодь!

— Городовой, — испуганно прошептал Игнат, опасаясь досрочного разоблачения. Если полицейский его увидит, то обязательно спросит — кто такой и чего ночью ошиваешься. Лицо запомнит, а случись что — мастеровые ему подскажут, что мол видели такого, в подсобниках работал. И будет мужику острог! А кому же в острог то охота! Эх, нелегкая городового принесла! Не в добрый час пошли.

А у Угрюма другие мысли. Вот так просто, по недоброй случайности, задуманное и подготовленное дельце оказалось под угрозой. По дурной прихоти постороннего человека. Этого главарь допустить не мог и был готов переть напролом. Да и благородные господа по головке не погладят, если он им ничего не принесет. Они хоть и благородные снаружи, да только внутри совсем другие, это Угрюм сразу приметил.

От злости мужик крепко сжал кулаки, собираясь врезать в невидимую рожу.

— Кто там, говорю?! А ну – отвечать! — строго прокричал городовой. Шаги возобновились. Сердце Игната проскочило к животу, застряв в самых кишках. Кого-кого, а полицию он не жаловал и побаивался. А что с него взять — сельский человек.

Главарь сделался сам не свой. Наклонился к голенищу сапога.

— На, возьми, — прошептал Угрюм, протянув подельнику нож с длинным лезвием. Такой и сквозь тулуп человека достанет.

— Ты что! – испугался Игнат, увидев в глазах главаря искорки безумия. – Ты же знаешь — я душегубством не занимаюсь! А ну как хватятся его!

— Не боись! — прикрикнул главарь. — Пока хватятся наш след простынет! Я ему рот заткну, чтобы в свисток не дунул, а ты сам знаешь...

Мысль о преднамеренном убийстве полицейского напугала подельника. На ум пришла растиражированная в газетах история о том, как некто Мышкин и Минаков четыре года назад были расстреляны всего лишь за оскорбление надзирателя в Шлиссельбургской крепости. Или пять лет назад шумиха была, когда учитель гимназии Неустроев с дуру посмел дать пощечину генерал-губернатору. За что и был расстрелян. А тут смертоубийство городового! Да самое малое, что за него будет – двадцать лет каторги!

Ноги занялись мелкой дрожью. Но и назад пути не было: ослушаться Угрюма Игнат боялся ещё больше. А тот сегодня, странный, не такой, как обычно. Будто черти в него вселились.

Со стороны набережной раздался окрик. Игнат аж присел. Думал, что их заметили. Но кричали не им, видимо, другой городовой остановил кого-то.

— Кто таков? — послышался громкий вопрос припозднившемуся гуляке. Ответа Игнат не расслышал. Разобрал только принесенное ветром: «Так точно-с, ваше благородие!». Видать городовой знакомца встретил и с почтением с ним разговаривал. Через минуту с набережной опять крикнули – на этот раз городовому, которому что-то показалось. Тот остановился, откликнулся. Перекинулись словами с напарником. Предложение покурить оказалось сильнее служебного долга. Это и спасло городовому жизнь. Выждав самую малость, служивый развернулся и пошел к набережной. Видимо Бог отвёл от встречи с Угрюмом. Подельники облегченно вздохнули.

— Пронесло, — обрадовался Угрюм. Игнат молча вернул нож, заметив про себя, что главаря вроде как «отпустило».

Обильно смазанная накануне дверь даже не скрипнула, пропустив простолюдинов в подсобку Нового Эрмитажа. С электричеством в этот вечер случился перебой, дворцовый ансамбль зданий оказался погруженным во тьму по причине производства внезапных ремонтных работ на фабрике электричества. Игнат запалил припрятанные заранее свечи и, неплохо ориентируясь в проходах, повел подельника к залам.

— Мать честная! — прошептал Угрюм, оглядывая великолепное и просторное помещение с высокими потолками. Но до красот интерьера неграмотным мужикам не было дела. Тусклый свет свечи выхватывал из мрака экспонаты. Древние боги, превратившиеся в камень, казались всего лишь спящими. Но если разбудить их, статуи мгновенно оживут и накажут наглецов, потревоживших их сон. Угрюм опасался, что изваяния услышат шаги чужаков и покажут людишкам сверхъестественную силу. Но, скульптуры были немы и спали беспробудным сном.

Подельники вошли в «египетский» зал с уходящими в темноту бесконечными рядами ромбовидной каменной мозаики на полу. Яркий, как лампочка, свет полной Луны нашел прогалину в ненастном небе и коснулся земли. Через большие полукруглые окна проник в дворцовые помещения и казался неестественной деталью на полотне неизвестного живописца.

В зале мужики замедлились и остановились перед статуей древнеегипетской богини Сехмет, вывезенной когда-то из развалин храма Мут-Сехмет[10] в Карнаке. Двухметровая монументальная фигура с гордо выпрямленной спиной восседала на кубическом троне. Тонкий стан её был затянут в узкое платье, облегающее стройное тело. Руки сложены на коленях и расслаблены, но создавалось ощущение, что в любой момент они готовы сорваться в движение.

Угрюм поднял глаза и похолодел: на него пристально смотрела грозная каменная львица. За тысячелетия морда её сильно повредилась и оттого выглядела еще более зловеще. Когда-то эту голову украшал солнечный диск со священной коброй, символизировавший лучезарное солнце-Ра. Но со временем диск разрушился, и её солнце ушло за тучи.

На душе стало тревожно. Угрюм шкурой почувствовал непонятную опасность, исходившую от старейшего памятника Древнего Египта. Проникся этим чувством и Игнат, который видел богиню несколько раз, работая здесь подсобником у мастеровых людей. Никто и подумать не мог, что этот неграмотный мужик появился в Эрмитаже не случайно, и не с целью подзаработать на пропитание. Подсобник запоминал план дворца, подмечая нужные ему детали и секреты.

Мужики стояли, как вкопанные, не решаясь пошевелиться и пялясь на два столбца иероглифов на постаменте трона. Если бы они умели их читать, то узнали бы, что статуя изготовлена по приказу фараона Аменхотепа III. Впрочем, про фараонов подельники ничего не знали. Как и не знали, что Львиноголовая Сехмет[11] при жизни была своенравным, грозным и жестоким существом. Почиталась в древнем Египте, как дочь и глаза бога Ра — богиня злого солнца, покровительница яростной войны и кровожадных правителей. В ее власти было напустить на людей болезни или излечить от них. Посеять смерть или даровать спасение. Богине Сехмет, владычице пустыни, доставляли удовольствие страдания и гибель людей. От пролитой крови она пьянела и приходила в неистовство. Хотя, были у Сехмет и светлые стороны, о чем свидетельствовал зажатый в руке символ жизни — анкх — египетский крест, похожий на большую петлю с бантом. Но, мужики этого не знали и ориентировались на внутренние ощущения, в которых мелькнул необъяснимый страх.

Богиня производила сильное впечатление, и обладала сверхъестественной силой, о чем служители музея рассказывали много историй. Однако подельникам это было неизвестно.

— Мастеровые говорили, что эта баба по ночам гуляет! — усмехнулся Игнат. – А она на месте стоит. Врали, выходит!

Угрюм не ответил. Он тряхнул головой и очнулся от странного морока. Заметив мокрый отблеск на черном гранитном колене статуи, Угрюм приблизился к ней, потянулся и зачем-то тронул тёмную лужицу...

Поднеся руку к свече, он похолодел. Палец был окрашен в бурый цвет, как от крови. Лихой человек видел кровь много раз и её не боялся, но сейчас в этом было что-то непостижимое, а оттого — страшное. Глаза Угрюма сверкнули затаенным страхом, а в душу закралось зерно сомнения: «Худой знак».

Вдруг в дальней части зала вспыхнули два желтых огонька. Они чуть приподнялись над полом и бесшумно поплыли в сторону людей.

— Видишь? — прошептал Угрюм. — Или мне кажется?

— Тьфу, чертовщина! Вижу! — испугался Игнат. — Говорили мастеровые, что тут нечистый живет!

— Хорош тюльку впаривать! Сказки это! Замри и не шевелись! — велел Угрюм, полагая, что так они будут незаметными. Никто не подумал погасить свечу. И это была ошибка. Правда, не фатальная.

Желтые огоньки плыли над полом, быстро передвигаясь между каменными экспонатами, приподнимаясь и прячась, словно наблюдая за людьми. Жуткое зрелище, но подельники держались, чтобы не кинуться бежать со всех ног от непонятной опасности. Только Угрюм скользнул рукой к сапогу, да достал из голенища длинный нож.

Янтарные огни отделились от статуи и ускорили движение. Люди прижались к стене, опасаясь дышать. И огни обрели тело. Проявленные лунным светом, перед подельниками материализовались черно-белые контуры.

– Кот! Тьфу, ты, зараза! — выругался Угрюм. — Чтоб тебя!

Этот кот являлся прямым родственником кошачьего семейства, появившемся во дворце еще в тысяча семьсот сорок пятом году, по Указу императрицы Елизаветы Петровны о высылке котов ко двору. Кошачье семейство получило почетный статус «охранников картинных галерей», а с ним — еду и ночлег. И все это, ради защиты ценностей от мышей и крыс. Правда, разбойникам и это было неведомо.

Пушистое животное приблизилось и потерлось о Игната. Мужики облегченно выдохнули. Однако в третий раз за этот вечер в головах подельников мелькнула неприятная, царапающая мысль: «Не к добру». А уж что Бог любит троицу — так это знает любой ломовой извозчик, каков бы он не был пьяный. Если два раза лошадь споткнется, то жди и третьего. И хорошо еще, если ногу не сломает и не оставит хозяина без заработка. А если три раза знаки будут: хоть кошка черная, хоть петух кукарекнет, то всё — ехать нельзя! Ни под каким видом! Лучше дома сидеть и печку топить, все равно дороги не будет.

Подельники взяли себя в руки, оттолкнули кота ногой и, озираясь по сторонам, пересекли проходные залы. Оказавшись в дальней части здания, они свернули к лестнице, ведущей в подвалы запасников. Прислушиваясь к эху, спустились вниз. Цель уже близко. Но тревога не отступала, а усилилась, будоражила грешную душу. Покачивающееся от ветерка пламя свечи рисовало на стенах причудливые силуэты, в которых впечатлительные люди могли разглядеть зловещие образы. Слух ловил малейшие звуки. Пожалуй, и кошка бы не пробежала незамеченной.

— Вот та дверь, — сказал Ингат, кивнув на запасник древнего оружия. К несчастью для всех, меч, за которым они пришли, хранился именно в этом помещении, и наводка заказчиков оказалась верной.

— Ломом её, – предложил старший. — Или статую тащи вместо молота!

— Ты что! Городовые услышат! — воспротивился Игнат. — Я знаю куда мастеровые ключи относят! Пойду посмотрю.

— Добро, — разрешил старший и, когда подельник ушел, подумал. — Кто же этот господин, заказавший достать такую безделушку, как меч? Откуда он узнал, где вещица хранится?

Угрюм бережно достал из-за пазухи небольшой лист бумаги, свернутый в четыре раза, переданный ему заказчиком. Повертел. Переложив свечу в левую руку, неторопливо развернул. Неаккуратно наклонённая свеча вспыхнула большим оранжевым пламенем с черной копотью, оголив искривившийся черный фитиль. Несколько капель воска, словно слезы, пролились на бумагу и на каменный пол.

Мужик приблизил свечу и всмотрелся в изображение, на котором рукой художника изображен старинный меч. Форма навершия рукоятки и гарды – необычная. Лезвие с несколькими продольными долами трудно спутать с другим. Его и предстояло найти.

…Минут через десять Игнат вернулся расстроенным. Предчувствия Угрюма не подвели, что-то пошло не так, не по плану, не по договору.

— Ключа нет! – взволнованно заявил подельник. – Нет ключа! Он всегда лежал там! А сейчас нет!

— Нет и нет — чего тараторишь! Ищи топор или лом! — приказал главарь, не придав событию значения. — Откроем лабаз без ключа — чай не впервой! На вот – посмотри.

Он передал подельнику рисунок, чтобы тот увидел, что предстоит найти.

— Двойной кровосток! — понимающе воскликнул Игнат, блеснув знаниями холодного оружия. — Чтобы кровь из раненного быстро вылилась, и он помер!

— А если голову мечом таким мечом отрубить — кровь быстрее что ли вытечет? — рассмеялся старший. — Не для этого проточки сделаны, а для другого — дурья голова!

В воздухе раздались неясные, едва различимые звуки, моментально изменившие звуковую картину колокольчиками на ветру.

— Тихо! – прошептал Угрюм, замолк и прислушался. — Ты слышал?

— Что? — не понял подельник, с детства страдавший тугоухостью на одно ухо. Игнат прислушался. Тишина уже не казалась непроницаемой. Теперь и он услышал дальние шорохи наверху. А еще — звук, как гвоздем по гвоздю постукивают.

— Небось кошки шалят, — беспечно предположил Игнат, найдя объяснение странным звукам. Некоторое время подельники стояли молча, не шевелясь, не издавая ни единого звука и дыша вполсилы. Прислушивались, от напряжения аж в ушах зазвенело.

— Никого не должно быть, – все ушли. Богом клянусь! Сам видел, как двери закрывали, — оправдывался Игнат, опасаясь гнева главаря.

— Как закрывали, так и открывали… Тихо, — грозно прошипел тот. Стало очевидно, что звуки шли из дальних залов, и издавал их не кот, а человек. Потому что они повторялись.

— Я посмотрю! — вызвался Игнат. Почти на цыпочках он засеменил к лестнице, поднялся всего лишь на несколько ступенек... и сердце оборвалось: кто-то шел по залу! Пришлось спешно вернуться, потому что подниматься наверх и смотреть — поздно. К тому же, сапоги его начали предательски поскрипывать, выдавая присутствие. Прямо хоть скидывай и босиком ступай. Дозорный в таких обувках из него никакой.

Наверху кто-то уверенно приближался к подвальной лестнице, негромко позвякивая колокольчиком.

— Чёрный Монах! — испуганно прошептал Игнат. — Кадилом позвякивает! Мастеровые рассказывали!

— Тихо! Опять ты со сказками! — буркнул старший. Угрюм надеялся, что человек идет к выходу и вот-вот уйдет. Может быть ночной сторож заглянул. Но, все оказалось не так. Все оказалось иначе. И карты лихих людей, ведомых легкой, как им казалось, наживой, оказались спутаны этим новым обстоятельством, имевшим весьма далёкие последствия. Правда, фатальное невезение этой ночью случилось не у них одних.

Шаги были четкими, выдавая энергичного человека. Они уверенно приближались, множась осколками эхо от каменных стен и добавляясь к тонкому позвякиванию.

— Схоронимся[12], — прошептал главарь, придавив пальцами горящий фитиль, словно пламя его не обжигало.

Тем временем по служебной лестнице неторопливо спускался человек с масляным фонарем и папкой под мышкой, в нем Игнат узнал музейного работника, увиденного однажды. Попасться служителю на глаза равносильно оказаться в холодном остроге. А это в планы не входило. Игнат не знал, что человек этот был ни кем иным, как старшим хранителем Нового Эрмитажа, недавно назначенным на должность Приказом по министерству императорского двора. Именно с ним разговаривал Начальник Первого Отделения[13]. И именно ему было поручено тайно спрятать Агриков меч.

Планы оказались спутаны. Если бы Тропарёв не встретил по пути в Эрмитаж городового, не постоял бы с ним, перекидываясь, словом, и проявляя сочувствие к его собачьей работе, то пришел бы во дворец гораздо раньше, и уже закончил бы дело. Или если бы подельников задержал городовой, которого отвлёк напарник, то скорее всего, мужики бы сегодня вообще не оказались тут. Но люди только предполагают, а располагает только Бог. Или тот, кто пытается его подменить.

Павел Никодимович пребывал в тревожном состоянии. То ли разговор о злоумышленниках на него повлиял. То ли темные залы с застывшими фигурами действовали устрашающе. То ли муторные сновидения. То ли предчувствие чего-то нехорошего витало в воздухе, а он это уловил. А еще – холодно и зябко в каменном дворце, построенном на берегу холодной реки. Как бы там не было, старший хранитель остановился у двери, наклонился и поставил фонарь на пол.

Неожиданно, Тропарев почувствовал запах потушенной свечи с медовым ароматом. Но легкий сквозняк рассеял его. Он посмотрел на пол и увидел капли воска на каменной плитке, наклонился, поскоблил пальцем: воск свежий, мягкий. Такого никогда не было, чтобы пол воском пачкать. Нехорошо на душе.

Хранитель, посмотрел по сторонам. Прислушался. Тишина. Но, винным перегаром потянуло.

«Наверное, мастеровые винный дух оставили, — успокоил себя чиновник, проигнорировав явные сигналы. Павел Никодимович поднялся и поднёс связку с ключами к глазам. Укрывшиеся в темноте подельники переглянулись, но, Угрюм приложил указательный палец к губам — надо молчать.

От порыва сквозняка пламя в фонаре дрогнуло, закоптив стекло темным пятном. Привычный керосин в Императорских дворцах использовать категорически запрещалось по причине его высокой пожароопасности. Хватило одного пожара[14] в Зимнем дворце, когда выгорели интерьеры Растрелли, Кваренги, Монферрана, Росси.

Тропарев выбрал нужный ключ на связке и вставил в замок. На секунду замер, прислушиваясь. Нет, показалось. В здании тихо, как в гробнице фараона из зала древностей. И только непогода завывала в трубах, занавешивала заснеженные окна тканью серой метели и пряча от людей свет Луны. С громким щелчком провернулся ключ в замке. Потом еще раз. Угрюм разглядел замок — не такой, какие он видел в городе, а заковыристый, как в банке. Впрочем, в банке Угрюм не был, а о прочных банковских запорах, да хитрых замках только слышал. Массивная дверь в запасник отворилась, открыв путь к сокровищам. Павел Никодимович поднял фонарь и, не мешкая, скрылся за дверью, оставив её приоткрытой. Какой смысл запираться внутри, если в здании никого нет. Только тускнеющая полоска света от карсельской лампы недолго оставалась на полу, пока и она не исчезла.

Угрюм кивнул. Осторожно ступая, подельники приблизились и заглянули за дверь. Силуэт человека перед масляным фонарём молился.

— Черный Монах! — опасливо прошептал Игнат. На что получил ясный ответ от старшего, в виде поднятого к носу кулака. Силуэт закончил молиться и скрылся в глубине подвала, откуда доносились шаги и скрип передвигаемых ящиков. Там явно что-то искали. Но почему в такое позднее время?

«Уж не конкурент ли?» — подумал Угрюм.

Подельники набрались смелости, приоткрыли дверь и вошли. В тусклом свете видны только темные тени на стене, да контуры человека, усердно передвигавшего имущество. Время торопило. Угрюм соображал, как поступить. Спрятаться и ждать, когда ночной гость удалится? Или не ждать, ведь дверь к желаемому уже открыта, и это несомненная удача.

Время побежало. Музейный работник кропотливо искал, время от времени, разговаривая сам с собой. Злоумышленники же находились в засаде, словно охотники. Наконец, Тропарёв появился с деревянным ящиком, размером в половину чемодана. Из него извлек сверток. С глухим стуком положил на крышку большого ларя, используемого вместо стола, и присел на ящик рядом. Переставив лампу, Павел Никодимович развернул холщовую ткань, чтобы убедиться.

Угрюм силился увидеть, что там, да в подвале слишком темно.

С некоторым усилием Тропарев что-то поднял к глазам. Угрюм присмотрелся и… почувствовал, как душа отрывается от тела, будто спрыгнул с крыши церковной колокольни: музейный работник осматривал меч.

Угрюм вспомнил рисунок, полученный от господина в дорогой одежде. Этот меч невозможно перепутать с другим из-за его необычной формы. Не тот ли меч сейчас в руках музейщика? Тогда и искать не придется — нужно только забрать то, что само пришло в руки. Он кивнул Игнату. Тот тихо скрипнул сапогами. Тропарёв услышал звук. Замер, снова прислушался. Опустил меч, торопливо завернул его в ткань. Сверток закрутил в другую тряпицу и упрятал всё в мешок. Павел Никодимович поднялся, взял сверток и направился к выходу. Так проворно, что подельники не успели среагировать. Вдруг Тропарев вздрогнул, встретившись взглядом с преградившими путь незнакомыми мужиками.

— Что вы здесь делаете!? — на повышенных тонах поинтересовался хранитель.

— Не шуми, барин! — с нажимом попросил Угрюм. — А то, не ровен час, рассердишь меня! Скажи, не это ли ты искал? — главарь поднес к свету рисунок.

— Да как вы смеете! — возмутился Тропарёв, мгновенно узнав в рисунке меч, который обязан беречь. Он всё понял, но виду не показал.

— Отдай нам меч, и ступай подобру, поздорову! — предложил разбойник.

— Этот меч хранится в другом здании. Золота в нём нет, так что можете не трудиться. А у меня всего лишь копия для выставки холодного оружия, — соврал Павел Никодимович.

Игнат приблизился.

— А что это, ты, барин, ночью за копией пришел? — грубо прикрикнул он. Но Тропарёв оказался не из боязливых, не обращая внимания на непрошенных гостей, собрался уходить и пригрозил.

— Вы у меня в Сибирь поедете, если не уйдете!

— Покажь, говорю! — угрожающе прошипел Угрюм, перехватывая инициативу и попытался выхватить сверток.

— Как вы смеете! — возмутился Тропарёв от наглости мужика. Он и представить не мог, что во дворце могут оказаться разбойники. Поначалу — думал, что это какие-то дерзкие подвыпившие рабочие случайно забрели в подвал. Но рисунок и взгляд. Особенно не понравился ему тот мужик, что крупнее. Показалось, что позади него стоит черная тень.

Подельники оттесняли хранителя от выхода. И он оказался в ловушке.

— А ну отдай! — прошипел Угрюм, а Игнат схватил мешок за край и потянул. — Добром отдай, барин!

Но Хранитель крепко держал мешок и не собирался отдавать. Оказавшийся ближе, Угрюм ударил его в голову, а Игнат с силой дернул мешок. Однако, не гнушавшийся спорта Тропарёв устоял и мешок из рук не выпустил. Он метко ударил Угрюма в ответ, и как шавку, тявкающую под ногами, отбросил ногой Игната. Только шавка бросилась с кулаками. Павел Никодимович был не робкого десятка и в студенчестве не давал спуску наглецам. Но силы были неравными, а толстая одежда на злоумышленниках — словно стальные доспехи на средневековых рыцарях – сколько не бей, а кулаком не пробить. Тропарёв ударил наступающего Угрюма увесистым мешком. Сам же быстро выскочил из запасника, закрыл дверь и попытался накинуть на нее запор… Но тяжёлая ноша сковывала движения. Разозленный Угрюм бросился на закрытую дверь плечом и пробил сопротивление. Дверь распахнулась.

Хорошо ориентируясь в помещениях, Тропарёв бросился бежать. Позади слышался топот и тяжелое дыхание преследователей, рассыпавших проклятия и угрозы. Не смотря на тяжелую зимнюю одежду простолюдины были проворны, потому что привыкли к тяжелому физическому труду. Убежать от них не было возможности.

— На помощь!!! На помощь!!! — громко закричал хранитель, в надежде, что городовые его услышат. Но, городовые курили на набережной, а толстые стены не пропускали звуки на улицу. Добежав до «египетского» зала музейный работник почувствовал, что силы на исходе. — На помощь!!!

Как назло, крики никто не услышал, потому что дворец был пуст. От сильного толчка сзади ноги хранителя запнулись, и он упал к подножию богини Сехмет. На него посыпались удары. Тропарёв отчаянно отбивался. Он схватил с пола предмет, похожий на кочергу – то ли новый экспонат, то ли и правда забытая мастеровыми кочерга, вскочил и принялся разгонять налетчиков. Показалось, что победа близка. И если железка не поможет утихомирить разбойников, есть достаточно сил, чтобы победить их. И тут, что-то произошло. Потолок разверзся яркой вспышкой, осветившей весь зал. Хранитель увидел огненный шар, летящий на него, да не успел сконцентрироваться, увернуться или отразить удар. Шар задел его, пробив защиту, пробежав током по телу и разрядив мощную «батарейку» хранителя. Кочерга вывалилась из рук и со звоном упала на каменный пол, а разбойники огненного шара не заметили. Тропарёв понял, что дело не в разбойниках. Его атакуют другие, гораздо более сильные и могущественные силы. Благо, что атакуют вслепую, а поэтому не слишком точны в нанесении ударов. А с разбойниками он справится. К тому же, хранитель увидел, странное видение, которое сопровождало дерзкого мужика: он лежал в белой одежде, со сложенными смиренно ладонями.

— Ах ты гад! Не хочешь добром отдать! — угрожающе зарычал Игнат. В этот момент к хранителю подскочил Угрюм. Тропарёв увидел, как вспыхнули безумным огнем глаза мужика, а на лице проступила маска страшного демона, управлявшего в этот момент человеком и сделавшего его послушным орудием.

— Остановитесь! — воскликнул хранитель, и обращаясь к Угрюму, сказал. — Ведь помрешь ты скоро, зачем против совести идешь! — Главарь опешил. Тропарев странно взглянул на Игната и сказал не лучшие для того слова: — Если ты не образумишься, жена твоя пойдет жить в дом соседа, потому что ты…

И тут хранитель увидел, как от головы главаря к потолку потянулся темный, полупрозрачный шнур. Шнур закручивался тонким торнадо, утолщаясь сверху. Угрюм мгновенно очнулся, недобро сверкнув глазами, словно к механизму подвели электричество.

— Ты на поводке у демонов! — воскликнул Тропарев. — Ты сам не знаешь, что творишь! Я помогу тебе освободиться!

Но главарь не слушал странные речи, а с ожесточением набросился на музейщика. Павел Никодимович почувствовал резкую боль, пронзившую тело сбоку, и мгновенную слабость. Он тронул себя и увидел кровь. Хранитель даже не понял, обо что мог пораниться — может быть где-то торчал гвоздь?

Угрюм остановился. В его руках блеснуло лезвие ножа, который он неторопливо спрятал в сапог. Черный «шнур», тянувшийся от него, побледнел и растаял. Истекающий кровью Тропарёв рухнул на холодный каменный пол к подножию каменной скульптуры богини Черного Солнца. В тающем сознании он ясно увидел, что статуя живая, а из её пасти капает кровь.

Богиня шевельнулась, и повернулась к разбойникам. На изуродованной морде проявилось подобие усмешки. Принесённой жертвой статуя была довольна. Древний меч вместе с его хранителем лежал у ее ног.

Внезапно, с Угрюма как пелена спала, он очнулся от неведомого морока и увидел, что наделал. Богиня Черного Солнца смотрела на подельников, довольная содеянным ими. Разбойники были в ужасе, спешно подобрав мешок, бросились к выходу и, не помня себя, выскочили на улицу. Отбежав от здания, подельники перешли на шаг, хватая полной грудью холодный питерский воздух. Вдруг, раздался строгий окрик городового:

— Эй, кто там! А ну, отвечать!

От внезапно нахлынувшего страха Угрюм выбросил в снег окровавленный нож. Разбойники побежали, не оглядываясь. Сквозь шум ветра до них доносились обрывки трелей полицейского свистка и басовитые крики городовых. Но эта ночь всё стерпела.

[1] В то время — Рейнгольд Густав Гангольф фон Кизерицкий, — прим. автора.

[2] В то время существовал Большой Эрмитаж и Новый Эрмитаж. После постройки Нового Эрмитажа, Большой начали называть Старым, — прим. автора.

[3] В то время — Александр Алексеевич Васильчиков, — прим. автора.

[4] В то время — полковник Ширинкин, — прим. автора.

[5] Так называли паровую теплоэлектростанцию, построенную для электрификации Императорской резиденции — Зимнего дворца и зданий Эрмитажа.

[6] Это невымышленный человек, техника звали Василий Пашков. Его электростанция стала крупнейшей в Европе и оставалась таковой на протяжении 15 лет.

[7] Профессор Мориер так называл Россию, — прим. автора.

[8] Он имел в виду Неву, — прим. автора.

[9] Он подрабатывал истопником (кочегаром), — прим. автора.

[10] Другое название храма — Матери-Сехмет.

[11] Другие названия: «Могущественная», «Могучая», — примечание автора.

[12] Спрячемся, — прим. автора.

[13] Начальник Первого Отделения Императорского Эрмитажа Рейнгольд Густав Гангольф фон Кизерицкий, прим. автора.

[14] После этого для освещения во дворцах, кроме привычных свечей, использовались лишь дорогие карсельские лампы, в которые заливали ароматизированное растительное масло. Правда в век новой техники и они начинали сдавать позиции наступавшему электрическому освещению, — прим. автора.