Меч Пророка

Глава 1

Поздняя осень нарушала покой тронного зала дыханием ветра, несущего с моря первые вестники сезона дождей. Лёгкая дымка в небе, от которой жгучие солнечные лучи становятся мягче, а дыхание свободнее, совсем скоро превратится в тяжёлые, налитые доверху драгоценной влагой тучи. Они будут ползти медленно, неторопливо, заслоняя собой всё небо, пока не докатятся до городских стен. Острые зубы сторожевых башен вонзятся в свинцовое подбрюшье облачного вала, оттуда хлынут потоки сверкающей в блеске молний воды, и оглушительный треск распоротого неба возвестит: началось!

Началось...

Прячьте всё, что ещё не спрятано, под надёжные крыши, следите, чтобы не были забиты мусором древние каналы, уносите на верхние этажи, что ещё не унесли, и горе тому, кого прибывающая вода застигнет в дороге. Боги не зря установили эти несколько дней кисейного неба, этой воздушной дымки, чтобы люди могли завершить все дела и встретить начало года как подобает: в тишине и полумраке верхних комнат, со сложенными в молитве ладонями, перед дрожащими язычками жертвенного огня, перемежая раскаты грома и стук первых капель по крышам словами древних, как мир, формул, своих для каждого народа, но единых в своём значении: пусть отжившее будет разрушено, должное жить будет создано, и живущее - сохранено.

Когда это время настанет, тронный зал тоже озарят язычки жертвенных огней, и шёпот молитв будет шелестеть под древними сводами, как крылышки ночных мотыльков. Но сейчас только ветер играл на мозаичном полу увядающими лепестками эфтеры, цветущей перед самым началом дождей. Яркие лодочки взмывали под самый потолок и падали оттуда, кружась - на пол, на ковровые скамьи для послов, на золотистую ткань подушки трона. На реликвию дома Эфри, двуручный меч в ножнах, лежащий на подставке по правую руку у трона. Казалось, весь зал в алых брызгах крови...

Тхурдусан, первый визирь империи, закрыл глаза, чтобы не видеть россыпи лепестков, но безжалостная память дорисовала картину прошлого. Багряные брызги - на мозаике, на коврах, на руке, сжимающей рукоять боевого ножа. Неподвижное тело на ступенях трона, залитая кровью драгоценная вышивка на груди приподнимается с последним вздохом - и опадает, в тот самый миг, когда нога в сапоге с золотой оковкой каблука переступает через труп, чтобы вознести нового правителя к вершине власти.

...первый визирь империи смотрел, как Сехар Эфри, единокровный брат императора, переступает через его тело, кладёт окровавленную ладонь на подушку, пачкая золотистую ткань, и садится поверх кровавого отпечатка. Тхурдусан думал, что этот след останется надолго, на годы, может быть, на десятилетия. Сехар был в своём праве, троном владеет тот, кто смог его удержать. По древнему обычаю таури Хабдам, теперь уже покойный император, стал неугоден богам, иначе они не допустили бы его гибели. Но был ещё один обычай, не менее древний, и тот, кого называли за глаза "тивулу" - "чёрный святой", с непроницаемым выражением лица следил за новым владыкой.

Тот, кто садился на трон по праву крови - унаследованной или пролитой, не имело значения, должен был положить руку на рукоять меча. Его никогда не доставали из ножен, Тхурдусан даже не знал, как выглядит его клинок. Известно было лишь по описанию в хрониках, что вдоль его дол проступает цепочка одинаковых знаков. Ещё один символ был виден на яблоке рукояти. Их значения не знал никто, но оба символа были вырезаны на перстне-печати дома Эфри.

Но перстень мог надеть любой. На трон мог взойти любой. А вот меч признавал не всякого.

Тысячу лет назад, когда ещё не было этой империи между землями мирвари и Лунными горами, когда люди со звёзд приплывали на небесных кораблях, и люди Арконы плавали к звёздам, в чужие, удивительные миры, к таури по имени Эфри пришёл Пророк. Он дал Эфри перстень, корону и меч, и велел хранить их, пока он не вернётся за ними. Сколько бы ни прошло времени.

Эфри был бедняком, у него не было ни имущества, ни даже родового имени. Простым рыбаком был Эфри, жил тем, что добывал, рыбу и моллюсков ел сам, а раковины, жемчуг и яркие чешуйки продавал людям со звёзд, чтобы скопить на выкуп за рыбачку Бекдами, дочь такого же бедного соседа-рыбака.

Этому человеку, у которого не было даже своей лодки, сказал Пророк, что станет Эфри великим правителем, и кровь его не иссякнет в веках, и когда снова откроется небо, и Пророк придёт за своим мечом, чтобы передать его достойному, потомок Эфри будет править звёздами, которым возвратит свет и веру, разгоняющую тьму...

И ещё сказал Пророк: только достойный может носить корону и перстень. Только достойный может править. А чтобы недостойный не мог присвоить власть, сказал Пророк, пусть потомки Эфри испытывают себя, садясь на трон, наложением ладони на рукоять его меча. Не будет вреда истинному правителю, но тот, чьё сердце черно, а разум помутнён жаждой власти, не сможет удержать руку на рукояти положенные двенадцать ударов сердца. Меч сожжёт его ладонь, а если тот успеет отдёрнуть её, на ладони навсегда останется клеймо ожога, который не вывести ничем. Знак с рукояти отпечатается на коже, и Тхурдусан помнил, сколько было в хрониках рассказов о тех, кто пытался вывести печать недостоинства. Мази, притирания – не помогало ничто. Были даже такие, кто пытался выжечь клеймо раскалённым металлом или срезать кожу с ладони – но печать Пророка проступала сквозь ожоги и шрамы.

Не понял Эфри его слов о небе, которое должно открыться, но сохранил в своём сердце, и когда Пророк покинул Аркону, увидел, что тот был прав. Небо горело, звёзды вспыхивали так, что ночь была неотличима от дня, и гасли, оставляя после себя только вуали, схожие с облаками в рассветном зареве, и больше никто не прилетал со звёзд, потому что небо закрылось для звёздных кораблей. Они не находили пути, и немногие вернулись назад, когда самые смелые пытались отыскать чужие миры. Большинство же сгинуло навсегда, и почти не осталось у людей Арконы небесных кораблей…

Тогда рыбак Эфри понял, что пришло его время. Хроники молчали о том, как именно он пришёл к власти, Тхурдусан смог лишь найти слова о том, что ему помогали сами боги. И когда он сел на трон, самые знатные из людей Арконы привели к нему своих дочерей. Дев, которые были краше звёзд и луны, краше весеннего рассвета. Их голоса ласкали слух, подобно птичьим трелям, и мужчины теряли разум, только заслышав их пение.

Эфри не принял ни одну из них, но сам поехал на берег моря, где рыбачил прежде, пришёл в дом бедняка-соседа, и попросил у него руку Бекдами. Тот отдал дочь с единственным условием: никогда Эфри не должен был обижать её и попрекать бедностью отца, и если случится ему взять ещё женщину в свой дом, Бекдами должна будет дать согласие на это, или же Эфри придётся отказаться от новой женитьбы. Правитель согласился и свято выполнил своё обещание.

Ни одна женщина не переступила порог женской половины его дворца без согласия первой жены, ни один его потомок не нарушил этого условия. Ни один… Кроме Хабдама.

Он взял в свой гарем женщину из рода Маяли, как ни упрашивала его старшая жена не делать этого. Женщина Маяли была прекрасна, но сердце у неё было чёрное, и её сын унаследовал его от матери. Сын, который теперь сидел на троне и держал руку над мечом, которого не решался коснуться.

Над Мечом Пророка.

Тхурдусан ждал.

И он единственный видел, как дрогнувшая ладонь опустилась не на рукоять – на ножны.

Это сказало ему всё. Самый недостойный из недостойных в роду Эфри не помышлял о том, чтобы обманом утвердить своё право. Руку мазали составами, предохраняющими от ожогов, накладывали слой светлой глины, был даже такой недостойный наследник, который снял кожу с руки умершего отца, натянул её, как перчатку, и потом отрубил себе кисть, потому что не мог снять чудовищное изделие, которое сжигало плоть. Отсечённая кисть горела, пока не рассыпалась прахом, и на мозаике перед троном до сих пор были видны места, где оплавился камень от неугасимого пламени… Но чтобы совсем не притронуться к рукояти?!

Сехар Эфри превзошёл их всех.

Продержав руку положенные двенадцать ударов сердца, император вытер её о полу одежд и показал оцепеневшим придворным. На ладони не было никаких знаков.

- Я доказал своё право, - самодовольный, напыщенный голос, на самом донышке которого дрожала визгливая, трусливая радость – смог! Обманул! Вырвал у судьбы то, что предназначено другому! – Вы все можете быть свободны. Я извещу вас о том, кто сохранит за собой придворные должности, а кому придётся уступить место другим, преданным мне людям.

Поклонившись новому правителю, первый визирь империи покинул тронный зал. Ему больше нечего было там делать, а в королевстве Гинду его ждало неотложное дело. Тот, кто решился обманом присвоить право править, не остановится ни перед чем. Даже перед убийством ребёнка. Маленький принц Румал всегда будет напоминанием Сехару о его недостоинстве.

Первый визирь империи дал слово императору Хабдаму позаботиться о его наследнике. Теперь Хабдам был мёртв, и некому было освободить визиря от данного слова. Его нужно будет выполнить. Любой ценой.

Поднимая в небо крылатую лодку, Тхурдусан уже знал, что ему придётся сделать.

Он только не знал, простит ли его когда-нибудь жена.

Сам он себя не простит никогда…

Сидя в удобном кресле и доверив вести лодку незримому вознице, первый визирь империи плакал. Здесь, где никто не мог увидеть его слёзы, он мог позволить себе быть слабым. Быть не визирем, давшим слово – просто отцом, чьё сердце разрывается от боли. Алан…

Две разных культуры, два разных обычая – таури и мирвари, соприкоснулись, как соприкасаются вода и масло, тесня друг друга, но не смешиваясь. Они и по сей день чужды друг другу, но чёрный святой знал: люди – не вода и не масло. Они неизбежно соединятся, только времени на это потребуется много. Очень много…

Хабдам знал это. Хабдам не хотел лишней крови. Он был рождён женщиной мирвари, взятой как рабыня и поднявшейся до ступеней трона, он перенял у неё многое и принял некоторые обычаи мирвари. Он первым протянул им руку, чужак, завоеватель из-за гор, варвар, разрушитель древней культуры… Как только ни называли захватчиков коренные народы этих земель! У них были для этого все основания, Тхурдусан признавал это. Два века назад Вагр Эфри, полководец, впервые проигравший битву, прижатый к Лунным горам, сделал то, чего никто не ждал от него.

Он перешёл горы.

Считалось, через ледяные вершины Эйдаглара нет пути. В земли мирвари добирались морским путём, потому что только птицы могли пересечь заснеженные хребты и не погибнуть от холода. Вагр Эфри нашёл такой путь. Тхурдусан считал, его провели боги. Юношей он пытался найти дорогу, по которой войска таури прошли на Жемчужные земли – так звали свою родину мирвари. Ожерельем на груди моря называли они свои королевства. Вагр сорвал это ожерелье с пенной груди морской богини, руками своих наследников отбирая у исконных правителей этих земель жемчужину за жемчужиной.

Тхурдусан потратил месяц на поиски, несколько раз едва не погиб, обморозился и чуть не лишился пальцев, но не нашёл ни единой тропы на ту сторону, по которой мог бы пройти хотя бы один человек, не то что целое войско. Что же это было, как не чудо?

Но там, среди вечных льдов, он впервые обрёл бога. Своего бога…

Как же давно это было…

Сквозь пелену слёз невесомые облачные громады казались ледяными коронами горных вершин. Такими же ослепительно-белыми были они, когда самонадеянный юнец, задумавший повторить подвиг Варда Эфри и повести воинов в поход на земли, когда-то отнятые у таури, упал сперва на израненные колени, а потом ничком – в нетронутый, первозданно-чистый снег, и понял, что умирает.

Он и теперь думал, что умер тогда, выронил душу в мёртвую белизну с последним дыханием. С последней молитвой: пусть отжившее будет разрушено…

Его молитва была услышана. Холод перестал терзать, выпустил из когтей остывающее тело, и Тхурдусан понял, что оно больше не приковывает его к земле. Он был свободен, он мог подняться выше гор, как перелётные стаи, или спуститься к их корням, в потаённые недра земли – не было ему никакой преграды. Но он захотел увидеть бога… Бога, которому молился с младенческих ногтей, неуклюже подражая отцу и матери, у которого просил благословения и защиты в день начала дождей.

Он не собирался упрекать бога за последствия собственного поступка, продиктованного глупостью и гордыней. Он хотел только знать: что он потерял сегодня? Какой могла бы стать его жизнь, если бы он не испугался насмешек и повернул назад, так и не выполнив обещания отыскать путь Вагра?

- Любой, - прозвучал ответ.

Тхурдусан оглядывался в поисках ответившего – и не видел его.

- Разве ты не знаешь, что только голос бога может слышать человек? – послышалось снова.

- Голос бога – голос совести … - стоя над собственным телом, распростёртым на снегу, юноша склонился в почтительном поклоне. – Значит, я сейчас слышу собственную совесть?

- Можно сказать и так…

Тхурдусан сел на снег, провёл по нему ладонью. Снежинки сверкали и кололись, и было странно ощущать их уколы и видеть блеск.

- Моя жизнь могла бы быть любой, какой я бы её сделал? – спросил он. – И я мог бы стать мужчиной, отцом, воином или учёным, быть придворным или простым пахарем, и любой из этих путей был бы благословен, если бы я слушал твой голос и следовал ему? Я, может быть, даже был бы святым?

- Для этого мало слушать и повиноваться, - теперь Тхурдусан видел смутный облик, словно сидящий на снегу против него. Воздух колебался там, где он был. – Для этого нужно любить бога.

- Любить?! – вырвалось у юноши. – Но как? Ты же бог! Ты можешь… ты всё можешь! А я только человек, который даже жизнь свою не смог прожить достойно…

- И потому твоя любовь ничего не значит, Тхури? – спросил бог. Призрачная ладонь опустилась на голову умершего, бережно провела по волосам. Набившиеся в них снежинки таяли, оставляя серебряные волоски в тёмных прядях. – Но ведь бог – это любовь. Люди видят меня в глазах своих любимых.

- Разве разрушение и смерть могут быть любовью? – прошептал юноша, услышавший из уст божества имя, которым его называла только мать. – Ты бог. Ты разрушаешь отжившее…

- И созидаю должное жить. И храню живущее. Если каменщик не любит дом, который строит, долго ли тот простоит? Если мать не любит дитя, которое творит в своём чреве, долгой ли будет его жизнь? Но каждая частичка твоего тела была когда-то звездой, которая умерла, чтобы ты мог родиться. Как нужно любить, Тхури, чтобы свою жизнь отдать ради чужой жизни? Звёзды любят. Земля любит. Этот снег – и тот тебя любит… Мир стоит на любви.

Потрясённый навсегда, Тхурдусан чувствовал, как внутри него рождается незнакомое прежде чувство. В нём было то, что ему довелось испытывать прежде – любовь к отцу, к матери, к сёстрам, первый чистый трепет при виде нежного девичьего лица, но было и что-то ещё. Глубже. Чище. Больше…

- Я разрушаю отжившее, но храню живущее, - тихо сказал бог. – Твой путь ещё не закончен. Тебе пора…

Ладонь бога ласково, словно спящего ребёнка, тронула закоченевшее тело, подтолкнула его вниз. По снежной белизне побежала, змеясь, неровная трещина. Целый пласт снега стронулся и сначала медленно, потом всё быстрее заскользил по склону горы, увлекая с собой тело юноши. Тхури бросился к нему – остановить, удержать! – и его захватило, понесло, подбрасывая и переворачивая, оглушая гулом лавины, которая уносила его к подножию горы, безжалостно сминая и заставляя беззвучно кричать в тщетной попытке сделать хоть глоток воздуха, в котором не было бы снега…

Так его и нашёл юный император Хабдам, который выехал охотиться на снежных баранов и едва не угодил под лавину – полузасыпанным, замурованным в затвердевшем снегу, но живым.

Живым... И полным любви к богу, разрушающему отжившее, который подарил ему эту жизнь.

В горы ушёл безусый юноша. С гор вернулся тивулу. Чёрный святой с серебром в волосах и взглядом, который боялись встретить. Человек, который слушал голос бога и ему одному повиновался. Император Хабдам решил, что горы не зря бросили тивулу к копытам его коня, а когда поговорил со спасённым, понял, что лучшего советника ему не найти.

Так Тхурдусан стал первым визирем империи.

Глава 2

Мирвари чтили обычаи войны, которые установили для них боги этого народа. Правители решали споры честным поединком, никто не помышлял ударить в спину, никто не нападал без предупреждения. Честь была для них превыше всего – и эта честь погубила их, когда пришельцы, чтящие только один закон: победа любой ценой – лавиной огня и крови хлынули из-за гор.

С тех пор минуло много дождей, много раз облетали кроваво-красные лепестки эфтеры. Два народа, которым было тесно на одной земле, щедро напоили эту землю своей кровью. Так щедро, что целое поколение не было войн, кроме пограничных стычек. Мирвари стояли насмерть, готовые умереть до последнего человека, но не отдать больше ни пяди своих владений, а Хабдам не был готов лишиться половины своих воинов ради этой пяди.

Хабдам был отважен, как любой таури, но понимал честь как мирвари. Он понимал, что, если дальше будет идти по стопам Вагра, ему в итоге достанется земля, в которой кони будут вязнуть по брюхо, столько прольётся крови. Кто будет обрабатывать эту землю? Кто соберёт урожай? Кто будет есть хлеб со вкусом пепла и смерти? Не останется мужчин по обе стороны границы, чтобы запрячь в соху быков, не останется женщин, чтобы замесить тесто и испечь лепёшки… Не останется детей, которые могли бы вырасти, чтобы стать мужчинами и женщинами.

Хабдам не хотел власти над мертвецами. Поэтому сделал шаг, который привёл к гибели его самого. Но иначе поступить он не мог, и его советник был с ним согласен. Более того, он был готов разделить с ним его участь. Потому что видел: путь, избранный императором, это путь бога. Бога, которого полюбил Тхурдусан. Бога, который разрушает отжившее, чтобы должное родиться могло появиться на свет и быть хранимым…

В первый день сезона цветения император явился в королевство Гинду в сопровождении только одного визиря и двоих мальчиков шести лет. Тхурдусан помнил этот день… Крылатая лодка в небе, полном аромата садов и лугов, ласковое солнце, белоснежные города богов – громады облаков, плывущие по воле ветра. Белый камень крепостных стен и дворцов, широких ступеней, спускающихся к реке, яркие ткани и цветы.

И тишина.

Мёртвая тишина дворцовой площади, на которую опустилась крылатая лодка императора таури. Отблески солнечных лучей на наконечниках стрел, нацеленных с галереи дворца на незваных гостей. Тхурдусан видел: детям страшно, но они были достойными сыновьями своих отцов.

- Папа, - спросил Алан, глядя на стражу, - они нас убьют?

- Мирвари никогда не тронут гостя, - спокойно ответил Хабдам. – Мы здесь в большей безопасности, чем в собственном дворце. Разве служанки твоего отца не рассказывали тебе?

Прозрачный купол раскрылся, показывая, что внутри только четверо, и двое из них – дети. И что у них нет оружия. Натянутые луки опустились. Первый визирь империи усмехнулся про себя: будь они здесь с недобрыми целями, это стало бы последней ошибкой стражей. Таури – сами себе оружие.

Блестящий бок лодки откинулся, образовал удобную лестницу, по которой гости Гинду сошли на землю. Изделия древних мастеров, которым было открыто небо, неизменно восхищали Тхурдусана. Их осталось совсем немного, и только один волшебный замок звёздных ремесленников сохранился с тех незапамятных времён, когда люди могли летать в другие миры. Раз в поколение врата замка раскрывались, и оттуда появлялась небесная лодка. Новая, готовая поднять в небо своего хозяина. И только самые сильные правители могли позволить себе такое приобретение. Потому что целое поколение нужно было поставлять в замок дань в уплату за крылатое сокровище. Не золото и драгоценности, нет.

Волшебный замок принимал только камни. Самые обычные камни на вид, ни красоты, ни блеска. Но они были такими твёрдыми, что нужны были многие годы непосильного труда, чтобы собрать их достаточно. И встречались на поверхности они редко, приходилось рыть глубокие шахты, а когда те истощались – искать новые…

Лодка, в которой Тхурдусан летел прочь от дворца, принадлежала Хабдаму. Его убийца, конечно же, потребует её себе, и визирь отдаст. Но прежде исполнит свой долг.

Когда стало очевидно, что на дворцовой площади села лодка таури, Мохан, король Гинду, оказался в затруднительном положении. У его дверей стояли враги, но эти враги прибыли без свиты, без охраны, не говоря уж о войсках. Даже без оружия! Он не мог не принять их: закон гостеприимства, который мирвари чтили не менее свято, чем честь, было немыслимо нарушить. Даже подумать о подобном было немыслимо. Но как их принять? Таури – чужаки, они не знают обычаев. Что, если они по незнанию оскорбят богов этой земли? Гнев богов падёт и на мирвари тоже… Но этот гнев не будет меньше, если король прогонит гостя со своего порога.

Мохан вышел к пришельцам, ожидая увидеть их раздражёнными ожиданием. Но те были спокойны, с живым интересом осматривались по сторонам, что-то объясняли мальчикам. Король прислушался.

- Вот этот узор над входной аркой означает благословение входящему, - говорил один из мужчин. – А у порога должна быть изображена хатма – тяжёлая сабля, лезвием от двери. Считается, что она отсекает злые помыслы у переступающего порог.

Варвар знает значение архитектурных элементов?!

- Не считается, - поправил Мохан, сходя по ступеням. – Она так и делает, это дар наших богов.

Гости повернулись к нему. Один, в богато украшенном головном уборе, вежливо поклонился с соблюдением всех правил приличия, принятых между равными. Второй сделал это не так уверенно, но искренне – и использовал другую форму, приличествующую советнику владыки.

- Гостей посылают боги, - продолжил король. – Я Мохан, правитель этих земель. Назовите мне ваши имена, чтобы я мог приветствовать вас, как подобает.

Он ожидал чего угодно. Только не того, что услышал.

- Я Хабдам из рода Эфри, вагрид и правитель империи вагридов, - гость говорил на харши, языке мирвари, как на родном. – Со мной Тхурдусан, первый визирь империи, и наши сыновья, Румал и Алан. Мы просим вашего гостеприимства по обычаю хамби.

Если бы Мохан держал сейчас в руках чашу для омовения рук, он бы её выронил. Прямо на камни площади. Очень дурной вышел бы знак. Король вознёс про себя краткую хвалу богам, которые задержали слугу с чашей. В другое время нерасторопного ожидало бы наказание, но теперь…

Хамби. Обмен.

Когда два королевских дома хотят породниться – укрепить нить ожерелья, так это можно перевести на тау, они присылают своих сыновей в дом, откуда им положено обычаем брать себе жён. Это происходит на седьмом году жизни мальчиков. Они растут и воспитываются в доме будущей жены, и там со временем прорастает и расцветает семя любви. Когда мальчик становится юношей, он возвращается со своей избранницей в родительский дом. С этого дня его жена принадлежит роду мужа, и все связи с её родом считаются утраченными, и только отношения с родителями, братьями и сёстрами остаются неразрывными.

Варвары отняли у мирвари землю. Теперь они хотят забрать их дочерей?

- Между нашими родами нет традиции обмена, - напомнил Мохан, прислушиваясь, не несут ли чашу. Похоже, не он один был растерян – прислуга в панике сбивается с ног, отыскивая хоть кого-то, кто подскажет, что им делать. – Но о таких вещах лучше разговаривать сидя, а не стоя на солнцепёке.

Наконец-то принесли воду, в которой плавали лепестки, и король протянул чашу нежданным гостям. Хабдам аккуратно опустил в воду пальцы, коснулся ими лица и отступил, позволяя совершить омовение визирю и мальчикам.

- А это чтобы смыть с рук какое-нибудь зло? – спросил Румал.

Король невольно улыбнулся. Дети… таури или мирвари – дети остаются детьми. Любопытными и открытыми.

- Нет, - мягко ответил он. – Это чтобы гости могли освежиться с дороги.

- Обычай, - понимающе кивнул мальчик. И, подражая взрослым, проделал всю процедуру. А потом украдкой брызнул водой в брата.

Капли сверкали в солнечных лучах и падали на тёплые камни.

Такие же капли стекали теперь по лицу тивулу. Только они были солёными.

У порога действительно оказалось мозаичное изображение сабли. Мальчики старательно переступили через него, чтобы точно не занести во дворец никаких дурных намерений. Их страх исчез, уступив место живому любопытству, и они во все глаза разглядывали то, что попадалось им по дороге: каменную резьбу, шёлковые занавеси, ковры на полу, фигурки богов в нишах… И старательно опускали глаза, когда рядом оказывалась женщина или девушка.

То же самое, к удивлению Мохана, делали взрослые.

О таури говорили, что они дикари, что любая женщина рядом с ними в опасности, если только она не дряхлая старуха или новорожденная девочка. И даже насчёт девочки рассказчики были не уверены. Говорили, будто бы у них такие безобразные женщины, что сами таури не могут на них смотреть и заставляют прятать лица, и потому мужчины таури так падки на женщин других народов. Но эти даже глаза не поднимают…

Его недоумение снова прояснили дети.

- Папа, - шёпотом спросил Алан, - а почему здесь женщины ходят с открытыми лицами? Они что же, не видят, что мы чужие мужчины?

Значит, своих женщин таури прячут от чужих глаз, а не от собственных? И те, возможно, вовсе не так страшны, как о них говорят? И не так уж падки таури на чужих женщин, раз даже глаза на них не смеют поднять? Какие ещё россказни о захватчиках могут оказаться неправдой?

- У нас не принято скрывать женскую красоту, - пояснил король. – Боги создали женщин прекрасными, чтобы мы могли любоваться ими. Никто ведь не прячет от чужих глаз красоту цветов, неба, земли? Красота – дар богов…

Мальчики переглянулись. Но дружно опустили глаза, как только показалась служанка с не закрытым лицом. Мохан потёр подбородок: он помнил, кто его гости, и не испытывал тёплых чувств к тем, кто рвал на части драгоценное ожерелье земель мирвари. Но их дети… Какое они получили воспитание, если сохранили живую непосредственность и интерес, но научились так хорошо держать себя в руках? Нет, конечно же, никакой обмен невозможен, родниться с таури – об этом и речи не может идти. Но мальчики были так хороши, что король поймал себя на чувстве сожаления. Из них могли бы вырасти прекрасные мужчины, если им дать надлежащее образование и воспитание… Жаль, что этому не бывать. Очень жаль.

Зал для приёмов был уже подготовлен. Пока гости шли за правителем по переходам дворца, прислуга оповестила советников, принесла напитки и фрукты, раздвинула занавеси на окнах, и солнце ярко освещало удобные кресла с мягкими подушками, играло на резных гранях каменных кувшинов и выпуклой чеканке блюд, насквозь просвечивало спелые, налитые медовым соком крохотные яблоки и виноградные кисти. Советники поднялись, приветствуя вошедших.

Тхурдусан видел их взгляды, полные неприязни, переходящей в ненависть. Но они почитали своего правителя и чтили обычаи. Ни один не позволил себе ни слова, ни жеста, который можно было бы истолковать как угрозу или оскорбление. Если им придётся встретиться снова на поле боя, вот тогда гневу, кипящему внутри, можно будет дать волю. Но не теперь, когда варвары с запада пришли к ним как гости.

Император был прав, подумал визирь. Здесь они в куда большей безопасности, чем у себя дома. Эти люди ненавидят их – люто, страшно, им тесно с пришельцами не под одной крышей – под одним небом. Но они скорее умрут, защищая ненавистных гостей от любой опасности, чем позволят, чтобы законы гостеприимства оказались нарушены. Невероятно глупо с точки зрения таури.

Но что-то внутри, там, где не угасала память о руке бога, касающейся заснеженных волос, что-то щемило. Что-то похожее на чувство невозвратимо утраченного, того, что видишь у других, но сам уже никогда получить не сможешь. Как взгляд любимой женщины, первой в твоей жизни. Как смех ребёнка, которого забрала болезнь. Как невинность…

Мирвари были невинны, понял вдруг Тхурдусан.

Они были могучими воинами и мудрыми правителями, они сражались за свои земли и управляли ими. И они были невинны в сражении и в мудрости, той детской невинностью, которую таури уже никогда не вернуть.

Но бог коснулся именно его. Таури. Никогда не знавшего этой невинности, с семенем отца и молоком матери получившего единственный закон: бей первым. Бей так, чтобы враг не поднялся.

Это чувство было так похоже на зависть…

Советники степенно рассаживались по местам, выждав, пока усядется их правитель и сядут гости на отведённые им почётные места. Их гнев не угас, но они хотели знать, чему обязаны столь странным визитом, и были готовы выслушать причину появления чужаков.

Мохан произнёс положенную молитву, призывая благословение богов и их мудрость на всех собравшихся. К его удивлению, гости слушали внимательно и присоединились к молитве, сложив ладони в прошении к богам. Разве их вера позволяет им молиться богам другого народа?

- Сегодня знаменательный день, - начал король, когда отзвучали под куполом последние отзвуки слитного "оро" – возгласа, завершающего молитву. – Нас посетили Хабдам Эфри, император вагридов, его первый визирь Тхурдусан, и их сыновья.

Ропот удивления прокатился по залу. Советники уже знали, что прибыли знатные таури, но о том, что это император западных варваров, им никто не доложил. Теперь они хотели знать, что привело главу империи и его наследника в их земли.

- Его величество Хабдам желает укрепить нить ожерелья, - продолжал король. – Он и его визирь Тхурдусан привезли в королевство Гинду своих наследников, чтобы совершить хамби.

Повисла мёртвая тишина. Казалось, можно было расслышать, как чистит лапки муха, примериваясь сесть на истекающие соком ягоды.

- Но это невозможно, - сказал наконец старейший из советников, Гори. – Никогда мирвари не отдавали своих дочерей в жёны… мужчинам других народов.

Видно было, что удержаться и не назвать таури варварами ему оказалось нелегко. Но он справился.

- Королевский дом Гинду всегда отдавал своих дочерей дому Джайни, - поддержали остальные. – Этот порядок не может быть нарушен, он установлен богами…

- Прошу прощения, - неожиданно для всех – и для себя тоже – заговорил Тхурдусан. – Насколько я знаю, вы просите своих богов о том же, что и мы. Разрушить отжившее, создать то, что должно жить, и сохранить живущее. Верно ли мне сказали об этом?

- Верно, - советник Гори с острым интересом смотрел на визиря. – Все живущие на землях Арконы просят об одном.

- Но разве не боги создали и хранили то, что отжило свой век? – мягко спросил визирь. – Однако они дают ему разрушиться. Почему же установленные богами обычаи должны оставаться неизменными?

Его вопрос поставил совет в тупик.

- Вы видите в нас врагов, - продолжал Тхурдусан. – У вас есть все причины для этого. Но разве не боги провели Вагра Эфри сквозь Лунные горы на эти благословенные земли? Я был там, почтенные советники, и вы, ваше величество Мохан. Я искал путь, которым прошёл Вагр, и не нашёл его. Это не в человеческих силах. Если же такова была воля богов, не должны ли мы постараться понять её, вместо того чтобы продолжать войну, которая не приносит блага ни одной из сторон?

Ропот стал сильнее, теперь в нём слышалось негодование. Чужак вздумал учить их, как следует исполнять волю богов?!

- Ваше возмущение понятно и справедливо, - Хабдам поднял ладони в примиряющем жесте. – Наш народ принёс вам много горя. Но таури сами искали спасения – и нашли его здесь. И вот мы сидим лицом к лицу, и реки пролитой крови бегут между нами. Но кто возьмётся отделить кровь мирвари от крови таури в этих реках?

Император протянул руку и взял со стола маленький нож, которым чистят фрукты, тронул острием запястье. Алая капля скатилась в подставленную ладонь, не осквернив каменного пола.

- Вы говорите – никогда мирвари не отдавали своих дочерей в жёны таури. Ваши женщины убивают себя, чтобы никакой мужчина, кроме мужа, не притронулся к ним. Но что случилось с теми девушками, которых взяли как добычу? Думали ли вы об этом, почтенные? Обычай не требует от них смерти во избежание бесчестия. Они остались живы. Они стали жёнами таури. Они подарили своим мужьям славных сыновей и прекрасных дочерей. Моя мать, старшая жена императора Ансара, происходила из дома Джайни. Подаренная как рабыня, она стала императрицей. Вот моя кровь перед вами, почтенные. В ней поровну крови таури и мирвари. Можете ли вы показать мне, где одна из них, где другая?

Ветерок играл занавесками, шевелил тяжёлые кисти балдахина над троном.

И ждал ответа.

Глава 3

Тхурдусан слушал воцарившуюся тишину, и слышал в ней голос бога. Люди возносят молитвы и ждут ответа богов в знаках, в событиях, ловят случайные слова и звуки, ищут его всюду – кроме безмолвия. Чтобы боги сказали своё слово, должна звучать только тишина…

И она звучала.

Император Хабдам нашёл те единственные слова, которые заставили замолчать вековую вражду, принудили гнев и ярость стыдливо сомкнуть уста, и теперь боги говорили в молчании, говорили не слуху – душам и сердцам собравшихся, и те не могли не внимать. Мирвари чтили кровь своего народа, любой их соплеменник мог рассчитывать на то, что к нему прислушаются, протянут руку, помогут. Владыка пришельцев из-за Лунных гор был принят ими как враг, но в его жилах текла кровь его матери - и они не могли отвернуться от протянутой к ним руки.

- Рождённый матерью дома Джайни принадлежит дому Джайни, - сказал наконец старик Гори. - Даже если отцом его был таури. Скажи, дала ли тебе твоя мать имя, которым называла тебя лишь она?

- Матхир, - произнёс император.

- Оно означает "Мудрый", - советник степенно склонил голову, обращаясь к королю. - Этот человек рождён женщиной мирвари из дома, в который дом Гинду отдаёт своих дочерей, и получил имя от матери. Он может просить обмена, закон на его стороне. Но как быть с его сыном? Кто мать мальчика?

Кровь запеклась на ладони Хабдама, и он вытер её уголком своего пояса, чтобы не испачкать то, к чему будет прикасаться.

- Однажды я возвращался с охоты в горах, - заговорил император. - Тогда я был только принцем, и у меня ещё не было женщин, принадлежавших мне. В неположенное время лавина сошла с горы и перекрыла мне путь, и там, в снегу, я нашёл человека, который теперь сидит рядом со мной. Бог послал его мне, и я принял дар. Тхурдусан был не старше меня, но мудрость его превосходила всё, с чем мне довелось встречаться тогда... Он стал моим первым визирем и братом. И когда однажды мне отдали в дар двух сестёр-близнецов, одна из них стала моей первой и главной женой, а другая вошла в дом Тхурдусана. Наши сыновья - братья по матерям. Эти женщины не мирвари, они из племени икинчи. Но у них одна вера с вами, и одни обычаи. Икинчи живут на одной земле с вами, и вы заключаете с ними браки. Мой визирь Тхурдусан - таури по молоку и семени, но его сын - икинчи по матери. И если будет позволено, он тоже хотел бы совершить хамди. Это послужило бы укреплению нити.

Советник Гори снова кивнул.

- Пусть выскажутся остальные.

На этот раз советники не торопились излить негодование. Перед ними стоял трудный выбор, и нельзя было выносить решение поспешно, руководствуясь гневом и ненавистью к завоевателям. Они были готовы сражаться за свою землю, но крылатая лодка принесла вестников не войны – мира. Мира более надёжного, чем взятый победой в бою, потому что победа одного – всегда поражение другого, и тот другой рано или поздно пожелает исправить положение. Мир же, скреплённый брачными узами, куда прочнее, потому что нет проигравших. Только выигравшие.

- Старая мудрость гласит: кровь соединяет, кровь разделяет, - заговорил наконец самый младший из советников.- Как нам забыть пролитую кровь? За века кровавая река промыла между нами такую пропасть, что никакому мастеру не построить мост через неё.

- Таури разорвали священное Ожерелье, - подхватил другой . – Сколько драгоценных бусин выпало из него? А теперь мы должны забыть об этом?

- Кровь лилась с обеих сторон, - напомнил третий. – И если таури оказались способны пересилить вековую вражду, кем будем мы, если откажемся принять протянутую нам руку? Мы гордимся своей древней культурой, своей честью, и зовём завоевателей варварами. Кто же окажется варваром, если мы сейчас отвернёмся от крови Джайни, которая возвращается в свой род? Не выйдет ли так, что у варваров больше понимания чести, чем у нас?

- Не просто кровь Джайни возвращается, - донеслось следом. – Бусины возвращаются на нить Ожерелья, на грудь морской богини. Утраченное сокровище обновляется и становится богаче и прекраснее. Должны ли мы отказаться от возможности послужить госпоже моря?

- Но нас сочтут предателями и отступниками все остальные Дома, - возразил кто-то. – От нас отвернутся все – и мирвари, и икинчи, и прочие народы земель Ожерелья. Мы останемся одни – и что тогда делать королевству Гинду? Нам придётся сражаться со своими соплеменниками.

- Не придётся.

Советники замолчали. Их взгляды были прикованы к юноше, которого не заметили гости.

Король Мохан сидел на троне, слушая советников, а рядом с ним, скрестив ноги, на мягком ворсе ковра, примостился юноша в белой одежде. Это он сказал всего два слова, которые заставили стихнуть спор. Император Хабдам смотрел на него с любопытством, визирь Тхурдусан – с пониманием.

Юноша не был советником. Но его слово здесь весило почти столько же, сколько слово короля. Это не был телохранитель, хотя любой выстрел или бросок ножа пришёлся бы по нему, стоило ему только подняться на ноги. Это не был раб – он улыбался, и в глазах его светился живой, пытливый ум, в котором не было ничего общего с рабской, собачьей преданностью. И у него одного здесь была непокрыта голова.

Он больше, чем живой щит господина, понял визирь. Его вторые глаза, прекрасно видящие суть окружающих людей, глаза, которые не пропустят ни одного, самого потаённого движения души. Его вторые уши, мимо которых не проскользнёт самый тихий шёпот, самый потаённый вздох. Тот, с кем говорят боги мирвари.

И он здесь не ради советников – ради пришельцев. Как Хабдам взял с собой Тхурдусана, так король велел явиться этому юноше.

Двое святых, чёрный и белый, смотрели друг другу в глаза, и одинаковые улыбки, как зеркала, отражённые друг в друге, открывали другим бесконечный путь в будущее.

- Не придётся, - повторил юноша. – Таури не менее мирвари держат данное слово. Союзника они будут защищать как самих себя. Нападение на королевство Гинду будет расцениваться как нападение на Империю.

- Верно, - согласно кивнул император. – Если мой сын Румал станет зятем короля Мохана, его первейшим долгом будет поддержать тестя при любой угрозе. А пока он не стал взрослым, за него этот долг буду исполнять я.

- Но тогда королевство Гинду утратит независимость! – возглас младшего из советников взвился под самый купол зала.

- Разве? – спросил Тхурдусан. – Пока король Мохан и его потомки восседают на этом троне, и сами решают, как им поступать, о какой зависимости может идти речь? Разве мой повелитель держит нож у горла короля, требуя принять его предложение? Разве войска таури стоят на дворцовой площади, готовые убивать всех, кто посмеет отказать императору? Разве я пишу указ, повелевающий королю Мохану делать то, что нужно Империи?

- Но для того, чтобы оказать поддержку Дому Гинду, войска таури должны будут войти на наши земли!

- Верно, - подтвердил визирь. – У нас не так много крылатых лодок, чтобы поддерживать Дом Гинду с воздуха, а летать на облаках мы пока не научились…

Послышался сдержанный смех.

- Но для того, чтобы закрыть границы королевства щитом, таури не нужно вторгаться в столицу или захватывать ваши города. Достаточно будет пройти по дорогам, которые вы сами укажете, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время. А если мы договоримся об усилении пограничных гарнизонов, по дорогам будут передвигаться обозы с продовольствием для воинов. Поверьте, наш скот ничем не отличается от вашего, и не обучен искусству войны…

Тхурдусан слушал смех, свободный от горечи и жестокости, лёгкий, крылатый, и улыбался. Смех – страшное оружие, если знать, как применить его. Там, где он расправляет крылья, злоба и страх, горе и ненависть, шипя, уползают в самые дальние и тёмные норы. Однажды они могут выбраться оттуда и попытаться ужалить, отравить – но будет уже поздно…

Смех отражался от сводов и стен дворца, сыпался из открытых окон на белые плиты двора, скакал по ним золотыми монетами, и люди поднимали взгляды, в которых удивление мешалось с надеждой, к окнам тронного зала. Если там смеются так, это к добру.

Каким бы оно ни было.

Первый визирь Империи спрятал мокрое от слёз лицо в ладони.

Как же страшно они тогда обманулись…

Слово святого перевесило все страхи и сомнения, весь гнев и недоверие. Мирвари не только верили в своих богов – они доверяли им. Поверили и теперь. Дальше совет обсуждал уже не возможную угрозу предательства и войны против всех, а условия, на которых будет держаться союз, и различия в обычаях, которые могут повлиять на успешность обмена. Хамди требовал определённых ритуалов, которые не были приняты у таури, но для мирвари являлись первостепенной необходимостью. И эта разница оказалась неожиданно серьёзной.

- Можно ли испечь хлеб без закваски? – спросил вдруг Хабдам.

- Можно, - ответил старый Гори. – Но даже молодые зубы можно сломать, пытаясь разгрызть такую лепёшку.

- А можно ли испечь хлеб без муки? – задал новый вопрос император.

- Можно, - вновь ответил старик. – В голодный год из чего только ни пытаются печь – из опилок, из травы, из клубней и корней… Но не всякий желудок его переварит.

- Зачем тогда нам прятать друг от друга муку и закваску? – Хабдам развёл руками. – Пусть будет обряд по вашим обычаям, как принято у вас. Пусть ваши боги благословят моего сына. А потом мы призовём благословение нашего бога. Мука и закваска, которые вместе дадут хлеб, способный утолить голод и дать силу телу. Мы молимся разным богам, но просим их об одном. Для чего нам делить благодать и спорить о ней?

- У твоей матери было зоркое сердце, - сказал тогда Гори. – Ты воистину мудр.

Тхурдусан помнил, что было дальше. Помнил, как если бы это было вчера.

Священный огонь посреди дворцовой площади, блеск золота и драгоценных камней, шелест шёлковых тканей, запах благовоний, звон ритуальных колокольчиков – яркая многоцветная мозаика, из которой нельзя вынуть ни одного кусочка, не разрушив живой картины. По-взрослому серьёзные лица мальчиков, которым предстояло провести десять лет в их новом доме – они понимали важность момента, и старались изо всех сил, чтобы не сделать ошибки, которая могла бы омрачить торжество. Но детская озорная, шаловливая радость нет-нет, да проскакивала во взглядах сыновей императора и его визиря.

Вокруг жертвенника с бронзовой чашей, над которой танцевали язычки пламени, распространяя ароматный дым, растянули почти прозрачные ткани. Лёгкий летний ветер играл с ними, и казалось, огонь и дети отгорожены от собравшихся завесой, которая колеблется и вздымается, как живот роженицы, готовая вот-вот выпустить в мир новорождённых. Представители каждой касты входили за цветистый полог, чтобы благословить их, и уходили на другую сторону площади, освобождая место следующим за ними.

Непокрытые головы мальчиков кропили молоком и водой, посыпали зёрнами и лепестками, наносили священные знаки на их ладони и лбы, на веки и губы – чтобы делали, думали и говорили только добро. Их кормили сладостями – чтобы жизнь радовала тех, кого принимали в род. Эта часть обряда маленьким таури особенно понравилась, Алан даже стянул украдкой лишний кусочек с блюда, но эта проделка вызвала только улыбки и шутки.

Император следил за обрядом с напряжённым вниманием, он весь был там, со своим наследником, которому предстояла такая важная миссия – объединить два враждующих народа. Но Тхурдусан не забывал смотреть по сторонам. На площади были не только члены королевского Дома, советники и высшая знать. По такому случаю пришли многие мирвари из других сословий. По одежде и знакам на ней визирь угадывал их род занятий.

Вот купцы – дорогие ткани, богатые пояса, ожерелья, расшитые жемчугом головные уборы, но из оружия только кинжалы в драгоценных ножнах. Вот учителя закона – простая одежда, никаких украшений, никакого оружия – но почтение, с которым перед ними расступались даже советники короля, говорило за себя. Вот, наверное, лекари или творцы благовоний – запахи пряностей и душистых трав плывут за ними, как надушенные вуали. Хлебопашцы, пекари, рыбаки, скотоводы – все были здесь, всё королевство Гинду в лице своих представителей пришло взглянуть на происходящее и принять в нём участие или отказаться от празднования.

А вот и воины…

Сам воин, Тхурдусан мог оценить их стать, силу и грацию движений. Многие танцоры могли бы позавидовать им. Этим людям оберегать мальчиков, и визирь с волнением смотрел, как они проходят к огню, чтобы подбросить к небу горсть лепестков и зерна, чтобы они упали на русые кудри детей. Ни один не бросил священное подношение под ноги…

Но взгляды – взгляды мирвари говорили о многом. Не всем по душе пришлось решение короля, не все были готовы забыть давнюю вражду, кровь и потери. Единственной защитой Румалу и Алану здесь будет приверженность хозяев законам гостеприимства. С них будут спрашивать строже, чем с кого бы то ни было, и малейшая оплошность может перечеркнуть все договорённости.

Если таури оказались способны переступить через собственную гордость, через свои законы и обычаи – как знать, не решат ли мирвари, что им тоже пора кое-что пересмотреть?

Лёгкие полотнища из драгоценного шёлка, струящегося на ветру, упали на каменные плиты, открывая всем взглядам рождённых для обмена с мирвари детей. Король Мохан взял мальчиков за руки и повёл их вокруг священного огня, каждый шаг сопровождая словами молитвы, призывающей благословение богов. Вернувшись к тому месту, с которого начался обход, он возложил руки на головы детей, а потом обнял их.

С этого мгновения они принадлежали королевству Гинду, но ещё не был проведён обряд их прежнего народа, и Тхурдусан видел: трепет волнения бежит по рядам свидетелей этого события. Мирвари не знали ничего о том, как поступают их недавние враги, и опасение мешалось с любопытством. Что, если чужаки замыслили какое-то коварство? И в этот самый важный момент случится что-то страшное, чего уже нельзя будет предотвратить или исправить?

Пришло время таури. У них не было принято отдавать своих сыновей в чужие дома, но был обычай отправлять их по достижении нужного возраста на обучение воинским искусствам в лагеря, где опытные наставники воспитывали из детей воинов, не делая разницы между сыном правителя и сыном хлебопашца.

По этому обычаю и поступили два отца.

Непокрытые в знак чистоты помыслов головы мальчиков склонились перед родителями, и таури коснулись их рукоятями своих кинжалов, оставшихся в ножнах. Эти кинжалы станут первым оружием, полученным ими от своих отцов, когда придёт время возвращаться домой…

- Вы уходите, чтобы стать мужчинами, - голос императора звучал спокойно и уверенно, и собравшиеся слушали наставление, затаив дыхание: что накажет своему сыну венценосный отец? Какому пути велит следовать? – Вы вернётесь, когда станете ими. Учитесь со вниманием и благодарностью к вашим наставникам, без лени и жалости к себе.

То, что он сказал дальше, в обряд не входило, но Тхурдусан понял и признал необходимость сказанного. Меняются времена – меняются и обычаи.

- В ваши руки вверено будущее этого мира. От вас зависит, каким оно станет. Изучайте традиции и обычаи народа моей матери, но помните традиции и обычаи народа моего отца. Исполняйте обряды и поклоняйтесь богам мирвари, но показывайте им обряды таури и помогите узнать и понять нашего бога – и пусть он благословит вас, этот народ и всё живое на этой земле.

- Оро! – выдохнула толпа.