Меч, посох и кость. Том 1. Меч бродяги

Присказка

- Давай, Жигуль, недолго осталось…

Всадник потрепал коня по шее и поплотнее закутался в толстый тулуп. Весна в этом году пришла поздно - большак еще как следует не просох, и лошадиные копыта вязли в грязи. Если бы не княжеский указ, сидеть бы Голеню в тепле в каком-нибудь трактире, а не плестись в эдакую даль, да еще и скотину мучить. Жигуль хоть и норовистый, но глина, приставшая к копытам пудовыми колодами, быстро усмирила его прыть.

- “Поезжай, Голень... доставь погранцам наказ…”, - ворчал гонец, - не могли выждать, пока дороги подсохнут? На этих болотах отродясь ничего не случалось. С кем тут воевать? С лягухами?

Открытый тракт быстро закончился вместе с редкими островками сухой земли. Мужик тормознул коня и наклонился вперед, рассматривая возникшую на пути темную стену леса, укутанную туманом, как покойник в саван.

- Вот дерьмо, не напороться бы на нечисть...

Дорога - широкая просека, что прорубили крестьяне из Ключины, проходила насквозь через малый гай[1]. Вроде бы местные договорились с лешим, что тот не будет уводить путников в чащу, и регулярно оставляли лесному хозяину подношения: когда стакан водки, когда шмат сала... И вроде бы договор блюли обе стороны, но было бы глупо безоглядно доверять нечисти. На ближайших к Голеню ветвях у края дороги неподвижно висели девичьи ленты. Голень припомнил, что в этих краях их вешали на деревья, дабы путник не заблукал, если леший начнет его морочить. У Голеня на родине для этого делали зарубки топором крест-накрест.

- Видно, по лентам надо идти... - гонец тронул сапогами лошадиные бока.

Жигуль нехотя тронулся с места, вступая на тропу, и через короткое время лес сомкнулся за их спинами.

Голень почти сразу ощутил, как туман принял его в свои мягкие, но настойчивые объятия. Непрогляд застил глаза, а влага, казалось, проникала до самого исподнего. Гонец неуютно поежился. Слепо щурясь, он силился разглядеть хоть что-то сквозь дымку, не иначе как наползшую с близлежащих болот, но его обычно острый глаз подводил - очертания деревьев казались зыбкими и ненастоящими.

- Как тут местные живут? - гонец привычно пожаловался коню, - места жуткие…

Мужик на всякий случай тронул оберег - тряпичную куколку, висевшую на шее. Справа ухнула припозднившаяся с ночи сова, и Голень зашептал обрывки молитв Трем. Проскрипела старая скрюченная, как старуха, береза, мерно покачивая тусклыми лентами... Холодный липкий страх начал просачиваться под рубаху, словно сотни муравьев пробежали дрожью между лопаток. В молоке тумана будто что-то пряталось… Или нет? Гигантские паучьи лапы оказывались всего лишь ветвями деревьев, когда Голень подъезжал ближе. Притаившееся дышащее чудовище - травяной кочкой. Нельзя было верить глазам в таком месте. Нельзя, и все же... Чутье говорило “беги”. Волосы на загривке гонца встали дыбом, и Голень нервно сжал поводья.

Вдруг Жигуль испуганно заржал и остановился, вскидывая голову.

- Тьфу, нечистая сила! - выругался гонец, - ну! Пошел! Что за упрямая скотина… - мужик вытащил нагайку и пару раз стегнул конские бока. - Тащи давай, не ровен час застрянем.

Конь испуганно всхрапывал, но отказывался идти дальше - что-то чуял. Голень замахнулся для нового удара, но тут к лошадиным копытам из тумана выкатился мохнатый комок... Тощая лисица бурая от грязи и дерьма, то шаталась, стоя на дороге, то вдруг взбрыкивала и принималась кружить на месте. Из узкой пасти тянулись черные нити слюней, а сама пасть была черна, будто лиса с дуру хлебнула смолы. Жигуль попятился от нее, тряся головой, и гонец, с трудом удерживаясь в седле, выругался:

- Бешеная что ли? Только этого не хватало...

Удерживая поводья беспокойного коня, он вытащил саблю и спешился.

- Распустился местный леший - бешеных зверей не давит.

Голень замер, наблюдая за лисицей. Убедившись, что та ни на что не реагирует, и не собирается на него сигать, в один взмах снес ей голову. Безголовое тело еще несколько раз подпрыгнуло в диком танце и завалилось набок. Вместо крови на клинке остались черные разводы... Гонец брезгливо вытер лезвие о траву у дороги и задвинул саблю в ножны.

- Надо местных предупредить, что у них тут бешеный зверь завелся. Неровен час еще скот покусает...

Он взял за поводья присмиревшего Жигуля и забрался обратно в седло. Тяжело поднимая копыта, словно туман давил не только на человека, конь возобновил шаг. Голень беспокойно поерзал: до Ключины - последнего села русичей на границе с ханством торков - по своим прикидкам он должен был добраться еще две версты назад, но поди ж ты… Ни Ключины, ни пограничной заставы, в которую гонец вез княжескую грамоту - ничего. Один лес и туман.

Голень поторопил коня, спеша убраться из недоброго места. Деревья с неподвижными лентами по очереди выныривали из тумана, указывая путь, и мягко погружались обратно. Размокшая лесная дорога хлюпала под копытами и, казалось, конца ей не будет, но деревья, начали попадаться все реже, и Голень решил, что скоро должно проясниться. Вот доберется он до Ключины и переведет дыхание за кружкой браги в местном кабаке. Надо только выбраться из нечистого тумана.

Гонец сощурился, разглядывая далекие неясные силуэты. Прикрыл сначала один глаз, потом другой - зрение подводило. Впереди вроде бы показался бледный силуэт избы, а вроде бы и нет. Гонец тронул пятками коня, двинулся дальше, и точно! Из пелены тумана выступила сначала низкая плетня с перевернутыми крынками на кольях, а за ней венец избы. Голень облегченно выдохнул: вот она, Ключина родимая…

Конь, тяжело ступая, вышел на главную улицу села. Низкие дома тесно жались друг к другу. В молоке тумана они выглядели пугающе сплоченно, словно чудовища, что сбились в стаю, готовясь загнать одинокого путника. Голень поежился. Его не оставляло чувство, что кто-то наблюдает за ним. Не приведите Трое, засада…

- Эй! Кто-нибудь! Старосту кликните, скажите гонец от самого князя Сокола прибыл...

Обманчиво уверенный голос затих сам собой, словно утонул в вязкой тишине деревни. Только сейчас Голень осознал, что стояло подозрительное безмолвие. Все тот же проклятый туман, но ни лая собак, ни ворчания стариков, ни всхрапывания лошадей или фырканья скота... Словно в уши натолкали комки ваты. Голень на всякий случай засунул палец в ухо, пошурудил в нем, но звуки не вернулись.

- Да навьи вас задерите, всей деревней спите что ли?!

Голень направил коня к дому старосты - самой большой избе на улице. За низкой плетней показалась собачья будка, но пес не вышел встречать незваных гостей, и гонец, спрыгнув с седла, потянулся за саблей. Холодный и влажный от мороси металл скользнул в руку. Мужик замер перед молчаливой избой: ставни, дверь - все нараспашку.

- Вот дерьмо… Не к добру все это...

Гонец набросил поводья Жигуля на угол калитки, покрепче сжал рукоять сабли. Рука сама собой потянулась к груди, где под тулупом прятался оберег - единственная защита от нечисти.

- Эй, староста! - на всякий случай крикнул Голень и, не дождавшись ответа, медленно побрел к двери.

Заглянув по пути в собачью будку, мужик ожидал увидеть спящего или, на худой конец, прирезанного пса, но… Будка была пуста, а цепь с ошейником валялась рядом нетронутая. Голень выругался сквозь зубы. Бросив короткий взгляд на коня, мирно стоящего за калиткой, снова повернулся к дому:

- Выберусь отсюда - напьюсь в первом же кабаке, - успокаивал себя гонец.

Он подошел к открытым дверям, оставив на чистом крыльце комки грязи. Сжимая саблю до побелевших костяшек, осторожно заглянул внутрь, готовый к схватке: разбойники-ли, торки - княжеские гонцы не робеют при опасности. В избе было пусто. Голень огляделся, но оружие не убрал. Зашел в дом, проверил каждый угол - ничего. Подойдя к печи, дотронулся до холодного беленного бока - тот давно остыл, но внутри за заслонкой оказалась забытая лепешка, покрытая плесенью. Голень развернулся и окинул взглядом убранство: пыль покрывала лавки, одинокий нетронутый сундук в углу, стол и посуду на нем. В некоторых плошках еще сохранились засохшие остатки каши, а ложки валялись так, словно хозяева отложили их мгновение назад.

Голень обошел стол и задумчиво уставился на недоеденный кусок высохшего сыра:

- Даже еда брошена… Ну его нахер, это место: уж лучше бы кровища с кишками - всё понятнее, а так…

Голень осенил себя триной и направился к выходу. Оказавшись на улице, он вновь почувствовал себя слепым и беспомощным, когда туман обступил его, как родного. В избе было жутковато, но хоть как-то спокойнее. Гонец взял под уздцы коня и направился дальше по улице, отмечая открытые и пустые избы. Двери распахнуты. Скотины нет. Ни звука, ни шороха, только мерный далекий гул, словно от гигантского улья.

Голень громко прокашлялся, отгоняя наваждение. Он уже собрался было плюнуть на всё, прыгнуть в седло и скакать во весь опор дальше к заставе, лишь бы за тридевять земель от этого места, но вдруг в тумане показалась фигуры. Гонец облегченно выдохнул, признав местного старосту и еще пару крестьян, с которыми пересекался в прошлые лета. Они стояли небольшой группой и, запрокинув головы, молча смотрели наверх. Гул усилился.

- Эй, я уж думал, что тут все повымерли к ядреной матери. Что за дерьмо у вас тут творится?

Голень уверенной походкой направился к старосте, невольно посматривая в пелену тумана и пытаясь понять, что же так заинтересовало местных. Крестьяне же по-прежнему не обращали на него никакого внимания. И чем ближе подходил к ним Голень, тем яснее понимал, что что-то не так…

Крестьяне не двигались. Совсем. Они не переминались с ноги на ногу, не дышали, а их рты были раскрыты так широко, что челюсти оказались вывернуты под неестественным углом - уголки рта треснули и сочились какой-то черной жижей. Голень замер на месте, широко распахнув глаза.

- Пресвятае Трое, спасите и сохраните заблудшую душу. Уберегите от всякаго Лиха. Иса, Алла и Буда к вам взываю, не оставьте…

Резкий звук заставил горло гонца сжаться, прервав поток слов. Клацнули челюсти... Крестьяне захлопнули рты и больше не смотрели в небо. Они смотрели на Голеня. Черными, без белков, глазами, смотрели, как гонец тщетно пытался вдохнуть, но руки и ноги стали ватными - клинок беззвучно выпал из ослабевших пальцев, а уздцы Жигуля исчезли еще раньше. Гонец почувствовал, как по ногам потекло теплое…

- Пресвя… тае...

Он не договорил. Затылком почувствовал чей-то взгляд. Даже не взгляд, а лишь присутствие… Легкий смрадный ветерок, вдруг подувший в этом застойном словно болото месте, оборвал мысли. Остался лишь страх. Животный ужас, сковывающий по рукам и ногам. Голень почувствовал чье-то дыхание у себя над ухом. Медленно повернул голову...

Немой крик так и не сорвался с побледневших губ. Прежде темные волосы в миг покрылись сединой, и последнее, что запечатлелось в широко распахнутых глазах, уничтожило в них всякий разум.

________

[1] Гай (устар.) - роща.

Сказка. Глава 1. По чести и по закону

Из Летописи Новых Дней, записанной Ведамиром Слепым со слов одного Прежнего.

Начало лет до наступления Тьмы

“...и увидели люди в небе новую звезду. Перекрестились те, кто веровал в Иудейского бога; пали на колени те, кто веровал в Мусульманского бога; и люди всего мира молились старым богам. Ученые мужи следили за новой звездой, и неведомо было им да простому люду, что конец Прежнего мира настал...

Погибли Прежние боги, ибо потеряна вера была; погибли и ученые мужи, ибо ученье их было предано... Полезла нечисть и погань, что смела прежний мир, и начались новые лета, ибо наступила Тьма Великая...”

390 год от наступления Тьмы

Четвертый день Посевняка

Княжество Сокола

Игуда стоял перед воротами амбара и морщился всякий раз, как за его спиной с тяжелым лязгом сталкивались солдатские мечи. Звуки схватки били по похмельной голове словно обухи - дружинники ко смотру готовились, мать его. С раннего утра они чистили доспехи и оружие, отрабатывали удары для смотра, что проходил во время каждого приезда князя Сокола. Сотник Илюк - единственный, кто из младших воевод Тринницы поднялся в такую рань, орал на полусонных дружинников, чем вызвал у Игуды ещё один приступ головной боли.

Словно в довершение паскудного утра к амбару прихромал старшой челядинец Гринька. Высокий и худой как жердь, он занимался в основном тем, что служил “глазами и ушами” Игуды в замке. С недовольной миной, едва не задевая притолоку амбара, Гринька оперся о бревенчатую стену и закинул горсть семечек в щербатый рот:

- Совсем повариха от рук отбилась, шельма. Еще мяса требует для челяди, дескать, ни в одну Сеятню не оставляли людей без мяса. Дык я ей показал, откель его взять, - Гринька похлопал себя по выпирающему гульфику.

Игуда, наблюдая за работниками, отмеряющими зерно для посевов, нахмурил кустистые брови.

- Глашку не трожь, а то я твое “мясо” самолично первому псу скормлю, - он треснул парня для острастки пустым мешком, целя между ног.

Гринька от неожиданности выронил семечки и едва успел увернуться:

- Дык, а что такого-то?!

- Поговори мне еще, паскудник. Пока князь здесь будет, только попробуй свой хер еще кому кроме жинки присунуть. Я тебя быстро в батога пристрою. Усёк?

- Да усёк-усёк, что сразу лупить-то… - обиженно проблеял Гринька.

- То-то.

Игуда бросил напоследок грозный взгляд убедиться, что до охальника дошло, и вновь повернулся к работникам в амбаре. Если б не солдатня, что мешается под ногами, уже давно бы зерно на посадку по мешкам разложили. Благо прошлый год выдался урожайным: хватит все поля заложить, да еще останется. Игуда заприметил одно место для распашки, да князь всё медлил с ответом, разъезжая по своим наделам, а без него (хоть Игуда и был наместником) всё одно: и мышь пернуть не смела.

С весной, как высыхали дороги, князь Милот Сокол, сын Горюна Сокола из Грознец, объезжал свои наделы, собирал подушный и набирал людей в ополчение. В Тринницу Милот всегда заезжал с неохотой, и то только потому, что так долг велел. Причиной тому была супружница Милота - княгиня Милана, которую он сослал в ее родной замок с глаз долой. Праздник Сеятню, выпавшую на нынешний приезд, князь предпочитал проводить как можно дальше от дурной бабы. В каждом наделе найдется не одна голуба, желающая княжеского “перста”, так зачем довольствоваться старой ведьмой?

Игуда, на правах наместника, зная о "высоких чувствах" Милота, с горя набрался в одном из кабаков накануне его приезда. Уберечь князя от встреч с законной женой, да еще и развести ту с многочисленными мужниными полюбовницами - на такое Игуда не подписывался. Не сваха же он, в самом деле!

Мужик смачно сплюнул в дорожную пыль и взглянул краем глаза на дружинников, поднявших мечи. Была еще одна беда, о которой Игуда узнал совсем недавно, но которая сводила нутро не хуже вчерашнего пойла…

- Гринька…

Челядинец скрестил руки на груди, всем видом являя оскорбленное достоинство, коего у него, как известно, никогда и не было. Но грозный взгляд и обещание пятака плетей на площади сделали свое дело: Гринька подобрался, готовый служить верой и правдой.

- ...слушай сюда, бездельник, больше повторять не буду, - Игуда выдохнул, держась за живот, - палаты к приезду князя подготовили?

- А то как же. Ужо как пару дней девки…

- Всё, захлопнись, - рыкнул наместник, - и слушай. Княгиню чтоб к князю не пускали.

- Как так?! - выпучил глаза Гринька, - это ж княгиня! Если ей перечить - меня ж потом на конюшне запорют...

- О том не трясись, выгорожу. А так делай, что нужно: хоть потопы с пожарами устраивай, но чтоб они друг с другом не встретились, все ясно?

- Ясно-ясно.

- И еще одно: чтоб смотр дружины и Сеятня тоже без нее проходили. Башкой своей рыжей за то отвечаешь. - Игуда посмотрел в пустой взгляд челядинца, и рябое, побитое оспой лицо наместника исказила гримаса страдания. - Достался же в помощники убогий на голову! Гринька! Я не шучу: княгиню нашу держи поодаль от князя. Подведешь? Вылетишь из замка к херам. В лесники пойдешь… И я с тобой за компанию...

Гринька нервно сглотнул. Лесники жили по краю леса, ходили за ягодами, грибами, когда охотникам в помощь тушу притащить, но не проходило и года, чтобы кого-нибудь из них не задрал в лесу зверь или не утащила нечисть. Не задерживались в лесниках дольше пары зим.

- Все сделаю! От княгини не ногой! Аки репей к ней прицеплюся и к князю не пущу.

- То-то.

Игуда удовлетворенно кивнул и взмахом руки отправил челядинца по делам.

"Эх, самому бы заняться княгиней, да на носу посевная. Праздник еще этот…" - думал наместник и вновь покосился на дружинников, среди которых один молодой ловко увернулся от занесенного топора и победно расхохотался. "Да-а, лишь бы князь не узнал, что рога-то не у одной княгини растут. Это у баб чести нету, а князю свою беречи надо: негоже, чтобы молодые прохвосты самому Милоту Соколу из Грознец дорогу перебегали. Ох, негоже…"

Игуда содрогнулся от мысли, что князь узнает. Ему - наместнику - первому голову снимут. От нервов и похмелья желудок скрутило, и мужик выблевал утреннюю похлебку на рассыпанные Гринькой семечки.

- От ведь паскуда, - сплюнул Игуда и вытер рот, - больше к Пашке в кабак не ногой…

Наместник достал грязную тряпицу из кармана, промокнул выступивший на лбу пот:

- Эй, улитки. Чего расселись, ну-ка шибче давайте. До Сеятни всего ничего осталось…

Работники в амбаре зашевелились. Кряхтя, взяли мешок, принялись отмерять следующий пуд зерна. "Ниче-ниче, - подумалось Игуде, - пусть поработают, а уж вечером гульнут как следует на Сеятне-то…"

***

На закате, когда челядь бесцельно бродила у ворот, измученная долгим ожиданием не столько княжеского приезда, сколько веселой гульбы в полях, замковые стены огласили вопли бирюча[1]:

- Милот Сокол, сын Горюна Сокола из Грозниц, светлый князь Княжества Сокола!

Земля едва ощутимо подрагивала от лошадиной поступи. К замку Гжевик в Триннице неспешно подходил отряд конников, за которым тянулись несколько груженых доверху обозов. Короткие соколиные перья вызывающе торчали из кожаных шлемов воинов, а закатные лучи едва отражались на запыленном металле щитов, привязанных к луке седел. Обычно серая оковка теперь играла огненными всполохами.

- Кровавый закат, - пробурчал Гринька на ухо Игуде, - не к добру...

- Умолкни, - одними губами пробормотал наместник, не сводя взгляда с подъезжающей колонны.

Отряд вытянулся в ряд, сбил шаг, проходя по подъемному мосту, ведущему в замок. Первыми неторопливо ехали два воина. Закованные в тяжелую броню и шлемы, конники шарили взглядами по толпе, выхватывая и запоминая подозрительные лица.

Следом налегке ехали трое мужчин в новых блестящих доспехах: в могучей фигуре первого всадника Игуда угадал старшего из братьев Сокола - князя Милота, за ним следовали два его брата. Все княжичи в сборе? Видать, не просто подушный поехали собирать - Игуда бросил взгляд на местных воевод, что вытянулись в ряд, готовые держать ответ. Чуют ли тревогу? Но на бородатых лицах застыли лишь маски покорности.

Со спины княжичей прикрывали несколько арбалетчиков и лучников, а завершали колонну обозные, груженые снедью и прочими припасами для дороги. Замковая челядь, обделенная на развлечения, столпилась за спинами дружинников и возбужденно перешептывалась, смакуя каждого из княжичей. Девки зашушукались, обсуждая самого молодого Сокола, послышалось сдавленное хихиканье и шепотки. Игуда цыкнул на особо расшумевшихся, но рази ж заставишь баб молчать, когда тут такие соколики прилетели?

Наконец, первые копыта ступили с деревянного моста на мостовую замка Гжевик. Челядь, заранее обученная Игудой, подбросила шапки в воздух, приветствуя князя и его отряд. Восторженные вопли огласили замковую площадь. Княжеская свита медленно выехала навстречу народу, остановилась, и первый конник, закованный в латы, грузно слез с седла, передав вожжи подбежавшим конюхам.

- Как отдохнет, дайте только воду и овес, - глухо раздалось из-под шлема, - а то в Озёрах накормили какой-то дрянью - полпути несло скотину.

- То-то я чуял, как смердело всю дорогу. На тебя грешил, - князь Милот слез и передал поводья своего скакуна.

Конюхи коротко поклонились и, гикая, повели уставших лошадей в стойла.

- Да ты что, княже... - возмущенно прогудело из-под забрала. Воин умолк, отстегнул кожаную перевязь и снял шлем, оставшись в одном подшлемнике, - ...рази ж я буду тебе воздух портить...

В толпе зашушукались пуще прежнего, заметив, что воин из охраны князя и не воин вовсе, а баба в доспехах. Пусть могучая да страшная, с лицом, перекроенным шрамом, но все ж-таки баба…

- Ну, будет-будет, - Милот похлопал дружинницу по плечу, - что, Буяна, последний надел? Может, здесь тебе найдем мужика по плечу? Аль бабу?

Женщина сняла подшлемник, убрала со щеки прилипшую от пота прядь:

- Дак ты же, князюшка, занят уже…

Милот расхохотался. Ох, и остра девка на язык! Кого другого уже велел бы вздернуть, но Буянке так шутковать можно: баба наравне с мужиками бьется, блюдёт воинскую честь да за князя живота не щадит. Вон как шалицей лицо порвало, когда билась с торком, прикрывая Милота. Едва глаза не лишилась.

Князь жестом подозвал местного управителя, ожидавшего своей очереди и отпустил дружинницу. Буяна коротко кивнула. Перебросившись парой слов с другими воинами, заняла место за княжеской спиной, упрямо следуя за Милотом.

- Здрав буди, Игуда, - пробасил князь, осматривая своего наместника, раздобревшего на Тринницких харчах.

Игуда отвесил поясной поклон:

- Здрав буди и ты, светлый князь. И вы здравы будьте, княжичи.

Карас и Полеть слезли с коней, кивнули наместнику в знак приветствия. Младший, Полеть, отдал приказы разгружать телеги, и обозные засуетились. К ним на подмогу тут же бросилась замковая челядь, перехватывая бочки с брагой, привезенной из Озер.

Милот, оставив хлопоты по разгрузке на братьев, последовал за Игудой. Тот исподтишка разглядывал князя, изменившегося и постаревшего с последней встречи. Крепкая фигура некогда могучего воина расползлась, обрюзгла. Расписной кушак поддерживал внушительный живот, появившийся от сытой жизни в столице, а бороду и убранные в хвост курчавые волосы выбелила седина. Игуда приметил и висевший на перевязи меч с украшенным резьбой навершием. Знакомый меч… Оружие Горюна Сокола - отца Милота - погибшего в боях под Карадагом. Интересно, когда клинок вернулся к княжичам?

- Ну, что, Игуда, - прервал его мысли Милот, - сначала с дороги перекусить бы, а уж потом за дела браться будем. Веди в трапезную.

- Туда и идем, князь, - Игуда умудрился поклониться на ходу, поймать падающую шапку и шикнуть на Гриньку, как всегда отиравшегося неподалеку.

Милот шел мимо челяди, словно буйвол среди гусей. Перед ним расступались, старались скорее убраться с дороги, боясь гнева его и Буяны, которая упрямо следовала за князем. Рука дружинницы, покрытая стальной крагой, то и дело ложилась на рукоять боевого топора, а один глаз высматривал угрозу среди замковых жителей. Второй глаз оказался наполовину закрыт веком, криво сросшимся после ранения. Князь, заметив оживленные шепотки за спиной, повернулся к охраннице:

- Буянка, кому велено отдыхать? Поди лучше баню найди…

- Если угодно, то банька уже как пару часов топится, - услужливо вклинился Игуда.

Буяна попыталась возразить, но осеклась под строгим взглядом князя.

- Княже, но как же ты без защиты…

- Пошла, - отрезал Милот, взмахом руки прекращая любые споры.

Буяна склонилась в почтении и, бросив на Игуду красноречивый взгляд, дескать “хоть волос упадёт с головы князя, я тебе башку сыму”, молча удалилась к обозам. Князь проводил бабу хмурым взглядом. Коротко хмыкнул в бороду и повернулся к наместнику:

- Веди в трапезную, разговор есть.

Игуда коротко поклонился и прошел вперед, указывая путь.

Глава 1. По чести и по закону (27.03)

Они зашли в тёмные прохладные коридоры замка, на доли секунды слепо озираясь по сторонам - масляные светильники еще не зажгли, и вокруг царил полумрак. Игуда поймал пробегающего мимо пацаненка, велел развести огонь. Не торопясь, малец смерил князя взглядом полного ленивого любопытства, получил от Игуды вдохновляющий подзатыльник и убежал-таки выполнять приказ.

- Вот шлюхино отродье, - выругался себе под нос наместник.

Милот проводил мальца оценивающим взглядом, не сулящим Игуде ничего хорошего:

- Отбились от рук они у тебя. Страха нет. Уважения… Вели всыпать десяток плетей, только не калечь - я сегодня добрый.

Наместник выдавил из себя кислую улыбку и повёл князя дальше по коридорам, молясь про себя, чтобы Гринька справился с задачей, и княгиня не попалась на глаза Милоту. Уж как старшой челядинец хотел разобраться с делом: служанок подговорить, аль всамделишный потоп устроить - Игуде было до плешивого козла, лишь бы сработало.

Когда за очередным поворотом наконец показались двери трапезной, наместник облегчённо выдохнул, радуясь, что цепкий княжеский глаз не уловил еще какой огрех. Уж в чем-в чем, а на кухне у любившего покушать Игуды всегда был порядок. Было чем перед князем побахвалиться: на весь коридор расходились запахи выпечки и жареного мяса, а из кухни доносились громкие голоса поварих, бульканье в котлах и стук ножей.

- Машка, за бараниной следи! Сок! Сок-то мясной куда сливаешь, дура! Лей жир прям на картоплю...

Несмотря на минутное облегчение за добрую кухню, Игуда почувствовал, как мерзкий комок подкатил к горлу. С похмелья сутки бы не есть, а тут бабы про жир трещат. Милот напротив шумно втянул воздух и довольно хлопнул наместника по плечу:

- Знатный стол будет, а?

Игуда, не разжимая губ, скривил рот в подобии улыбки и толкнул двери.

Запахи лягнули в нос, как конь копытом. В трапезной сновали девки, протирая столы и лавки, расстилая скатерти. Увидев наместника в дверях, челядь забегала ещё шибче. Игуда махнул рукой, прогоняя их от стола, усадил князя.

Тот пальцем поманил наместника:

- Гони всех к навьям, сначала парой слов перебросимся.

Наместник вытолкал челядь из трапезной чуть ли не взашей, и в зале воцарилась тишина. Игуда плотно притворил все двери, проверил не слышно ли будет разговоры в кухне и вернулся к князю.

- Может с дороги-то хоть кваску принести? - озаботился он.

- Оставь, сначала о деле погуторим, - князь отодвинул лавку, скрипнув ножками по полу, с отдышкой уместил за столом немаленький живот. - Вижу, на кухне у тебя порядок. А в остальном? Давай коротко...

Игуда в красках расписал, как планирует заложить поля; сколько народу уродилось с последнего княжеского приезда; как местные дружины держаться, или как воеводы-нахлебники самогонку жрут да баб по углам зажимают. Про все рассказал, не забыв упомянуть о собственном непосильном труде на благо отечества. Наместник уже заикнулся о повышении жалования, потому как не начнешь просить - князь решит, что всего хватает, и может последнее, с трудом наворованное, отобрать, но...

Милот прервал поток слов взмахом руки:

- Пока что хватит. О жаловании у нас отдельный разговор будет. Еще что нового есть?

- Ну что… - Игуда развел руками, - только ваш приезд да Сеятня на носу - больше новостей-то и нет. На кухнях, вон, второй день дым коромыслом: кухарки да стряпухи готовят к празднику. Ох, и гарно буде. Даже скоморохи прибыли, под Тринницей шатры поставили...

- Угу, - словно филин, ухнул князь, - Сеятня - это добро. Скоморохи тоже. Теперь, о зле погуторим. Что княгиня моя, будь она неладна?

Игуда понизил голос:

- Княгиня отдельно устроена, в своих палатах, дабы тебя, князь, с дороги не утомлять…

Милот смерил наместника оценивающим с хитрецой взглядом, коротко усмехнулся в бороду:

- Это ты, Игуда, хорошо сообразил - бабу эту век бы не видеть. И я тебе скажу, есть на этот счет у меня одна думка...

Наместник понимающе кивнул, придвинулся ближе к Милоту, чтобы не пропустить ни слова.

Князь огладил бороду, сложил руки на стол, и пальцы, увенчанные перстнями, забарабанили по столешнице.

- ...проехался я нонче по наделам, и народ шепчется, дескать у князя сынов все ещё нет…

Игуда раскрыл рот, не зная, что ответить. Это что же… Неужто княже мужскую силу потерял? Наместник в растерянности окинул взглядом трапезную, проверяя, не спрятался ли где излишне любопытный служка. Не приведите Трое, чтобы кто-то слова князя прослышал…

- Дык, как же, князюшка, может к знахаркам каким… Травы заварить...

Милот отмахнулся:

- Не в том дело. У меня почитай в каждом наделе не по одному выводку бегает, но народ законных наследников хочет видеть, а княгиня - старая ведьма - не рожавши.

Игуда покраснел. Как наместник, он обязан блюсти честь не только князя, но и его жены, но к чему клонит Сокол, Игуда никак не мог вразумить.

- Игуда, ты, как старый советник моего отца, должен помнить, что Тринница эта бельмом на глазу нам была: и силой ее не взять, и уж больно независимая… А с законным браком всё так гладко вышло. Союз меж мной и Миланкой (считай меж Соколами и Тринницей) скрепили и у местных церковников, и у наших волхвов - народ должен был видеть, что все по чести и по закону. А я от этого "хомута" в тот же год хотел избавиться: камень бабе на шею, бабу в реку, и поминай как звали, но... Одного мы не учли. Эта ведьма какую-никакую власть в Триннице имеет: прознай церковники, что дело нечисто с ее пропажей, тот час бунт подняли бы. Мне такая смута под боком хуже смерти, потому и пришлось терпеть Миланку, покуда законный повод не найдется...

- Сынов нет... - осенило наконец наместника, - бесплодна она! Коли наследников не дождаться, то и от княгини избавиться можно.

- То-то и оно. По закону всё: и церковники не подкопаются, и смуты не будет.

Игуда изумленно покачал головой, удивляясь княжеской находчивости:

- От меня-то что треба?

- Только одно: Милану со мной за стол посади на Сеятне, а там уж я сам дело доделаю. Да так, что не одна паскуда не подкопается… - князь откинулся от стола, не сводя изучающего взгляда с Игуды.

Наместник коротко кивнул, оглянулся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто:

- Не подведу, князь.

- Добро. И вот еще что… - Милот звучно хрустнул костяшками пальцев, - ты, Игуда, уже давно тут обитаешь: может к кому сердцем прикипел, а может и о нас малость позабыл, так что имей ввиду… Если Милка прознает про наш разговор, велю с тебя кожу снять и бросить псам.

Игуда захлопал глазами, кадык предательски дернулся.

- Княже, я ж верен тебе…

- Вот и поглядим. Вот и поглядим… - Милот снова почесал бороду, звучно щелкнул толстым ногтем. - Эх, мать, вши что ли? С этими разъездами в бане не помню, когда последний раз бывал…

Князь замолчал - за дверями послышались голоса и тяжелые шаги. В трапезную, весело гогоча, ввалился княжич Полеть, не выпуская из рук раскрасневшуюся от удовольствия молодуху. Заметив Милота, княжич звонко шлепнул служанку по пышному заду, отправил ту прочь.

- Что, брат, уже за дела принялся? Смотри, всех пригожих разберут, - Полеть подошел к столу, перекинул одну ногу через лавку и уселся боком.

Милот криво осклабился, бросив на княжича насмешливый взгляд:

- Разберут-не разберут, князю один хрен любая достанется. Ладно, хорош трепаться. Игуда…

Бледный наместник сглотнул, стараясь не смотреть на князя, поднялся на дрожащих ногах.

- ...давай, зови челядь и остальных Соколов, трапезничать будем. А после в баню - княжеских вшей выпаривать.

Игуда коротко кивнул. Собрался с духом - хошь-не хошь, а работать надо - свистнул прислугу и отправил посыльного за Гринькой.

Трапезная вновь наполнилась людьми: голоса сливались с топотом ног, шелест скатертей с бряканьем посуды. Зашли остальные дружинники из свиты Сокола, перебрасываясь фразами, но аппетитные запахи заткнули рты слюной всем пришедшим. Одна Буяна не растеряла привычной ей собранности. Она окинула трапезную цепким взглядом и, покуда кухарки торопливо разливали горячие щи по плошкам, проследила, чтобы Игуда лично перепробовал все, что подавалось князю. Наместник, собрав последнюю волю в кулак, старался не выблевать всё “напробованное” из-за сурового похмелья.

Когда дружинница наконец дала добро, Игуда с плохо скрываемым облегчением укатился в нужник, а Соколы взялись за ложки. Служанки, не дожидаясь повторного приказа, тут же подхватили приготовленные подносы и поспешили накрыть на стол. Милот, оценив подошедшую к нему девицу, силком усадил к себе на колени, едва не расплескав принесенные ею щи:

- Ну что, краса? Пойдешь в баню, князю спину тереть? Аль еще что?..

Устроившиеся за столом дружинники одобрительно загоготали, Буяна презрительно фыркнула, а девка залилась краской, словно спелое яблочко.

- Дык, как князю угодно будет…

- А князю угодно. Ох, как князю угодно! - Милот стиснул молодуху в стальных объятиях, - эй, Соколы, гульнем на Сеятне-то? Глядите, какие тут красавицы! Каждому по такой сыщем!

Дружинники подняли в воздух кружки с квасом и закричали здравицу в честь князя. Буяна, поджав тонкие, изуродованные шрамом губы, все также молча вскинула кубок, и только Игуда, вернувшийся из нужника, не разделял общего веселья. Стараясь унять дрожь в руках, он лихорадочно соображал, стоит ли рассказать князю, что не один тот любит на сторону ходить... Княгиня-то тоже утешалась в одиночестве с местным дружинником. От жуткой мысли у наместника нестерпимо зачесалась спина, словно палач уже занес нож для снятия шкур. Прознает князь про измену, и Игуда прочувствует всю остроту изогнутого лезвия...

_____

[1] Бирюч (устар.) - глашатай в Др. Руси.

Глава 2. Скоморох в княжеском венце (28.03)

Из Летописи Новых Дней, записанной Ведамиром Слепым со слов одного Прежнего.

Сказ первый. Начала лет от наступления Тьмы.

“...сильный стал слабым, а слабый - мертвым. Что прежде ценно было - сталось забытым, а за прежде забытое и поныне на смерть бьются. Сосед супротив соседа, брат супротив брата, жена супротив мужа - не осталось ни кровных, ни семейных уз, когда пришла первая напасть. Голод…”

Во дворе слышались радостные крики челяди. Люди предвкушали празднество - единственную радость после долгой голодной зимы и перед тяжелой работой в полях. К празднику всё было приготовлено загодя, и местные, не дожидаясь важных гостей, мало-помалу начали покидать замок и присоединяться к городским гулякам. Князь, слушая возбужденные голоса, сидел на лавке в просторной льняной рубахе и думал о предстоящем совете, пока остальная свита и старшие воеводы Тринницы собирались в зале. Перед Милотом стоял широкий дубовый стол, усеянный свитками и картами из тонко выделанной телячьей кожи. Князь знал наизусть все нанесенные на них линии: где речка протекала, где леса полоса, а где и крепостица стоит вражеская. Особливо на югу. О том и собирался Милот держать совет.

Местные воеводы давно уже расселись за столом; княжичи Карас и Полеть сели по обе руки от брата; Буяна и вся свита, что прибыла вместе с князем, собралась тут же, и даже Игуда мялся в углу, не находя себе места от нервов.

Милот поднялся и оглядел собравшихся - голоса в зале совета стихли, все повернулись к князю.

- Здравы буди, соратники!

- Здрав буди, княже, - хором отозвались воины.

- Долго тянуть кота за яйца не буду, сразу к делу, - Милот указал на один из свитков. - Это точная карта наших южных земель. Здесь показана граница княжества Сокола и пограничная крепость торков Чегир-кале. С первой оттепелью до меня дошли вести, что торки закопошились в своей норе, и когда подсохли дороги, Карас выслал туда малый отряд на разведку. Отряд вернулся не скоро - притащили пропавшего уж как месяц гонца. Единственного, кого сумели отыскать во всей Ключине. Помните такую весь?

Спутники Милота уже не раз слышали эту новость, а потому сидели молча и ждали продолжения. Тринницкие же воеводы, услыхав недобрые новости, загомонили, хмуро переглядываясь и сжимая кулаки. Торков ненавидели все, даже здесь - на западной границе княжества. Сказывали, что прежде, еще до Тьмы, русичи и торки жили мирно в одном большом государстве, но, когда старые лета закончились, и прежние города опустели, люди разделились, и начались войны между бывшими соседями. Милоту было плевать на древнюю историю, как и его дружине, ведь торки резали русичей будто скот сейчас, а не четыре сотни лет назад.

- Что там стряслось, княже? - мрачно спросил Карп - старший воевода Тринницкой сотни.

Милот поднял тяжелый взгляд из-под густых бровей:

- Ключины больше нет. Вся деревня исчезла, словно корова языком слизала. Посуда на столах, еда недоеденная осталась, а люди будто сгинули в одно мгновение.

- А что же пограничные отряды?

Милот бросил короткий взгляд на Караса. Средний княжич заведовал разведкой и должен был держать ответ.

- Их тоже не нашли, - глухо отозвался он. - Гонца, что из Ключины привезли... Допросили, как могли, но среди его кликуш только и разобрали, что “туман-туман”. Наши разведчики обыскали деревню, заставу и всю округу и никого не нашли. Ни людей, ни коней…

- “Кликуш гонца”? - переспросил один сотник, имени которого Милот не знал.

- Гонец спятил - начал кликушничать. То слюни пускает, то матом всех кроет, то на четыре кости встает и собакой лает. Не придуривался, уж мы проверили… Даже нашим волхвам показывали убогого, но те только руками развели. Говорят, что не одержимый он, а напугала его дюже херня какая-то. Если бы в него икотка вселилась, или другой какой дух, то давно б изгнали, а так гонец всё голосил, покуда князь не велел Светозару вмешаться. Тогда-то мы только и разобрали про “туман”. - Карас на мгновение задумался, припоминая: - Но когда мои мужики вошли в Ключину никакого тумана не было. Только пустые избы и пустая застава.

- Так это что же… И трупов нет?

- Ни-че-го, - припечатал Карас. - О том и толкуем: ни трупов, ни крови, ни живых людей или скота…

В зале поднялся возбужденный гомон. Дружинники начали наперебой высказывать предположения о том, что случилось в Ключине. Ежели крови нет, то людей увели в полон. А кто как не торки? Их рук дело! В тех краях больше некому паскудить.

- ...да за яйца их и к праотцам!..

- ...давно пора надрать задницы черномазым...

- ...целую деревню…

- ...надо сотни поднимать…

Князь молчал, давая воеводам выпустить пар. Милот бросил мимолетный взгляд на Игуду, жавшегося в углу зала и не севшего со всеми за стол. Заробел? Аль скрывает что? Игуда - старый хитрый лис. Трусливый, но хитрый, потому и живой до сих пор. Видит дальше, чем прямодушные воеводы.

- Наместник! - княжеский бас заглушил остальные голоса. Игуда вздрогнул, поднял на него бегающий взгляд, - что ты скажешь?

Тот ссутулился, стараясь выглядеть незаметнее, сцепил в замок дрожащие пальцы:

- Дык я же, княже, больше по хозяйству. След ли мне со старшими воеводами о военных делах спорить?

- Ты мне сопли-то не жуй. Заюлил, как уж на сковороде. Давай свое слово!

Игуда поджал и без того тонкие губы, собираясь с мыслями. Опустил взгляд себе под ноги, будто ища подсказки на кончиках сапог:

- Мне, княже, это дело мутным кажется… Прежде чем, слово свое сказать, вопросец есть, - Игуда наконец поднял глаза на князя и его свиту. - Сказано было, что торки в своей крепости зашевелились…

Князь молча кивнул.

- ...а откуда про то узнали, если гонец ничего не сказывал?

Воеводы переглянулись и заинтересованно уставились на князя, тот кивнул брату:

- Карас.

Княжич пожал плечами:

- Когда мои разведчики прибыли в Ключину, деревня стояла пустой, но на горизонте со стороны Чегир-кале оседало облако пыли будто от лошадиных копыт. Видать, отряд торков только в крепость возвратился. Я думаю, что гонец блажил не про туман, а про такое же облако...

- Дак это торки, паскуды, наших людей увели! - ударил по столу один из воевод. Остальные начали ему вторить.

Игуда уже хотел затеряться среди поднятого шума, но тяжелый взгляд князя пригвоздил его к месту и заставил язык развязаться.

- Верно прав княжич, но еще один вопрос дозволишь ли? - повысив голос, обратился Игуда к князю и, получив одобрение, продолжил, - были ли следы из заставы и деревни? Уж коли людей и скот в полон увели, то от такой толпы-то следы должны остаться…

На этот раз Карас вступил сам, не дожидаясь разрешения князя:

- Мои разведчики следы не нашли, но долго ли те в дождях и туманах продержатся? Весна стоит! Что ни день - то дождь. Пока мои бойцы добрались до Ключины, следы и расползлись все. Но и без них ясно, что там стряслось. Торки в набег на наши земли пошли, вот что. От копыт их мелких лошаденок облако пыли поднялось и напугало гонца, а тот верно спрятался где-то, пока всех людей и скот в полон уводили. И не надо сюда магию или нечисть приплетать - вижу к чему клонишь. Да ни одна нечисть целую деревню с пограничной заставой не изничтожит! Думаешь, наши дружинники от какой-нибудь навьи не отобьются?! Отобьются, ещё и башку ее на пику насадят. Так что, сказано тебе - в полон людей увели. Али ты сомневаешься в моей работе, наместник? Думаешь я, свое дело не знаю?..

Игуда побледнел, а в зале снова поднялся шум. Дружинники загалдели не хуже баб на базаре. Кому-то слов княжича хватало для доказательств вины торков, а кто-то и в словах наместника видел зерно истины. Но в одном обе стороны соглашались: нельзя давать спуску черномазым. Милот молча барабанил пальцами по столу, слушая галдеж. Даже княжичи не удержали лица, словно простые крестьяне: поднялись, раскраснелись, начали спорить. Глядя на Караса, Милот мысленно усмехнулся: ишь как вопрос Игуды его задел. Молод брат еще, горяч. За словами наместника укор о плохой службе услышал…

Наконец Милот решил завязать с балаганом. Князь поднялся, несколько раз постучал по столу ладонью. Звук раздался, словно веслом ударили - стол заходил ходуном.

- Соратники! Торки не раз пересекали границу, и сейчас этим паскудам спуска не дадим!

- ...правильно…

- …верно гуторишь, князь!..

- Но дело делать будем по уму, - строго продолжил Милот, - войну развязывать не будем. Пока… Но и своих людей в полоне не оставим. Снарядим отряд. Небольшой, но из числа умелых да хитрых воинов, и чтоб не из наших дружинников. Нужны наемники, которые прошмыгнут мышами туда и обратно, не дав торкам даже русского духа понюхать. Главное, что если сами попадутся в плен к торкскому хану, то никто по наймитам горевать не будет, а мы сбережем наших солдат.

Воеводы одобрительно загудели. Отправлять своих бойцов к навьям на рога - дело благородное, но зачем, если можно пустить в расход всякую шваль? Князь удовлетворенно наблюдал, как самые говорливые уже прикидывали, кого можно отправить во вражеский тыл, и лишь немногие (и Игуда в их числе) молча переваривали слова Милота про то, что князь не готов сейчас идти открытой войной на южное ханство.

- Соратники! - Милот поднял руку, призывая к тишине. - Сейчас об этом думать - только голову ломать. Не торопитесь, мы здесь на неделю задержимся, и ответа я жду только через семь дней. Найдите мне лучших наемников: чтобы не только мечом владели, но и башкой пользовались, ясно?

Ряд серьезных бородатых лиц говорил о том, что яснее некуда.

- Добре… - Милот выпрямился и широко улыбнулся, - ну а коли ясно, то и совет на сегодня закончен. Сеятня ведь, братья. Гульнуть надо так, чтоб праотцам за нас было радостно, верно говорю?!

- Верно, княже! - хором грохнули воеводы.

В зале задвигались лавки, возбужденные голоса сливались с криками с улицы, где простой люд уже вовсю отмечал праздник новых посевов, а значит и новой жизни. Игуда, стараясь избегать взгляда среднего из братьев Соколов, задержался в дверях, пропуская воевод.

- Игуда? - раздался за спиной голос Милота, - задержись. И ты, Светозар.

Наместник пропустил мимо себя Буяну, та, перебросившись с князем взглядом, вышла в двери, плотно притворив их за собой. Игуда повернулся к Милоту и с удивлением обнаружил еще одного человека в зале, которого прежде никогда не видел. Даже сейчас на совете его не было… Или был? Незнакомец словно появился из ниоткуда.

Глава 2. Скоморох в княжеском венце (29.03)

Он оказался выше Игуды и даже выше самого князя аж на пол-головы. Светозар - так его назвал Милот? - снял капюшон, обнажив ярко-рыжие нечесаные патлы, торчащие во все стороны. Его глаза - один зеленый, другой карий - с каким-то рыбьим безразличием рассматривали наместника. Игуда, не выдержав снулого взгляда, первый отвернулся.

Князь указал обоим на освободившиеся места.

- Садитесь… Игуда, а теперь выкладывай как на духу, что ты про Ключину думаешь? И давай без лишних рассусоливаний: прежде моему отцу ты дельные советы давал.

Наместник пальцем оттянул ворот рубахи, чувствуя дурноту. Его словно окатывало жаром.

- Я, княже, не верю, что дело тут обошлось без магии. Ни крови, ни трупов… Наши бы люди не сдались без боя, а тут выходит, что вся весь и застава разом взяли и испарились.

Милот понимающе кивнул:

- Светозар тоже ворожбу чуял.

Игуда молча перевел на взгляд на чародея. Тот сидел, прикрыв глаза и, казалось, не замечал ничего вокруг, а просто дремал. Наместник почувствовал, как тонкая капля пота заскользила промеж лопаток. Все нутро выворачивало, и Игуда в сотый раз поклялся не переступать порог Пашкиного кабака.

- Вот что, - князь сцепил пальцы в замок, - Светозар гуторил, что волшба там тоже неясная была. Он с такой прежде не сталкивался…

Чародей все это время молчал, никак не реагируя на слова Милота. В присутствии этих двоих Игуда уже начал сомневаться, кто из них князь, а кто на службе: Светозар покровительственно молчал, тихо посапывая, а Милот едва в рот ему не заглядывал. “Нать-то важная шишка этот чародей, раз сам Сокол ему слова поперек не вставляет. Надо бы с ним быть настороже” - думал Игуда. У Светозара чуть дернулась щека, будто от нервного тика.

- Княже, коль чародей говорит, что волшба смутная, то верно так оно и есть. Я ж в этих делах ни бельмеса…

- А еще, - перебил его князь, - Светозар думает, что это могут быть чародеи торков, а коли так, то наши границы мечи да топоры не защитят. Нужны свои чародеи… Да побольше. Есть в вашем крае такие?

Игуда нахмурил лоб, припоминая про ведарей. Хотелось обнадежить князя, ибо доверие его легко потерять, а вернуть еще сложнее, но на ум приходил лишь образ святой Трины да недавние костры церковников. Ещё той осенью тринники лютовали и устроили охоту на ведьм и чародеев, неся веру в сердца простого люда. Не то чтобы донесли, но кровь бабкам-знахаркам попортили знатно. Говорят, в паре сёл даже сожгли кого-то. Игуда считал это дуростью, и сомневался, что церковники хоть одного-то настоящего чародея видели.

Наместник в задумчивости поковырял пальцем доски стола:

- Вряд ли, но для надёжности поспрашиваю.

- Вот-вот. Поспрашивай, - Милот погладил бороду, бросил короткий взгляд на Светозара, - добре, Игуда. Можешь идти… У тебя есть неделя, пока мы тут.

Наместник кивнул, вылез из-за стола и отвесил поясной поклон.

- Всё понял, княже. Еще что надо от меня?

- На этом всё. И помни про наши уговоры.

Игуда, торопясь удалиться из-под тяжелого княжеского взора, еще раз поклонился и, пятясь задом, вышел в коридор.

Князь дождался, когда двери закроются, и повернулся к чародею.

- Ну? Что скажешь, Светозар?

Чародей распахнул глаза и устало потер пальцами виски, цепляя заусенцами рыжие волосы.

- Наместник ваш, как они и везде. Немного себе в карман прикладывает, баб по углам зажимает да пузо набить любит, но хозяйство держит крепко. С женой вашей на людях почтительно, в душе считает несносной бабой. Вам верен, как наследнику Горюна Сокола…

Князь усмехнулся.

- ...но у наместника один секрет имеется… - продолжил Светозар. - Жена ваша шашни крутит с молодым дружинничком, а Игуда намедни узнал про это, да никак не решит, говорить про это аль нет.

Милот молчал, переваривая услышанное - не верил словам чародея, прочитавшего мысли Игуды. Что Милка Тринницкая - несносная баба - все княжество знает, но чтобы с простым дружинником осрамилась? Да еще при живом-то муже? Князе?! Дыхание Милота сперло, словно получил поддых. Перехватило от осознания измены, и перед глазами возникли лица его же дружинников, ухмыляющихся себе в усы. Милот почти вживую услышал шепоток за спиной: как челядь обсуждает и смакует княжескую измену, как скрывают насмешливые улыбки за показной покорностью. Посмешище! Посмешище всего княжества! Не уследил за собственной бабой, будь она трижды проклята.

- Вот сука! - прогрохотал князь. Милот опрокинул стул, вскочив из-за стола. - Я эту тварь собственноручно к праотцам отправлю!

Светозар с сонным безразличием наблюдал за князем. Чародей даже не стал прибегать к помощи Зрения, чтобы выяснить о ком речь: об Игуде, о княгине или молодом дружиннике - Милот выпустит пар и сам обо всем расскажет.

Князь оперся на край стола, свесив голову. Ноздри раздувались от гнева, а на виске забилась выступившая вена. На княгиню было плевать, покуда она сидела тише воды, ниже травы, но эта тварь посмела сделать из Сокола дурака. Скомороха в княжеском венце. Небось уже вся местная дружина ведала о размере Милотовых рогов. Убьет. Собственными руками придушит паскуду - пальцы князя сжали край стола так, что затрещало дерево.

- Дозволишь ли сказать, князь? - голос Светозара донесся словно издалека. Сам чародей смотрел в пустоту и теребил висевший на шее оберег Солнца.

Милот бросил на чародея тяжелый взгляд. Кого другого уже зашиб бы в ярости, но чародей всегда дельные советы давал: взять хоть идею с Миланкиным бесплодием…

- Ну? - буркнул князь.

- Очень добро складываются наши дела, - рассеянно пробормотал Светозар, а Милот отметил про себя это “наши”. - Еще один повод появился от княгини избавиться и напомнить местным, кто тут теперь хозяин. Когда тринники прилюдно узнают, что княгиня с простым дружинником якшается да честь княжескую предала, то их духовенство глаза на то прикрыть не сможет - свои же засмеют. Глядишь, сами с ней и разберутся…

Князь вперил в чародея стальной взгляд:

- Предлагаешь всему честному люду рассказать, как князь свою бабу в узде не удержал?

- Я бы ее на людской суд отправил… Крестьяне да тринники видят, как ты, княже, о родине радеешь: все в походах, да разъездах. А еще они видят как баба эта ног вместе удержать не может. Правда за вами…

Милот наконец поднялся, огладил бороду.

- Хм… Может ты и прав. Но дружиннику этому я паскудство не спущу…

Светозар кивнул, рассеянно глядя перед собой:

- А с дружинником…

- С дружинником я сам разберусь, другим в назидание. Ибо князя предавать - присягой подтереться, а я такого не прощаю...

Глава 2. Скоморох в княжеском венце (30.03)

***

Ночь выдалась густой, как смола. После жаркого дня с земли поднимался пар, смешиваясь и растворяясь в дыме костров. Повсюду, куда ни кинь взгляд, жгли мусор, бросали в огонь прелые листья, еще сырые после зимы бревна. Кто-то бросал разбитые черепки от посуды, старую одежду, сломанную мебель и утварь - люд избавлялся от ненужного хлама. Провожали зиму с ее голодом и смертями. “Выброси старый тюфяк, или болезнь найдет тебя”, - громко вещали на поле священники. - “Трое велят избавляться от старого и наносного, велят очищать души и жилища после долгих зимних ночей”.

- Не отда-ам Крошу-у, - пищала девчушка пяти лет отроду, вцепившись в потрепанную игрушку.

Мужики, стоящие неподалеку, зыркнули исподлобья на нерадивую бабу, что не может совладать с дитёй.

- Маруська, так надо… Тятя тебе нового Кроша сделает, краше прежнего… - жалобно пыталась образумить ее молодуха.

- Не хочу-у нового, хочу-у этого!.. - продолжала вопить малая.

Крики и плач привлекли внимание священника. Он подошел к ним, грубо выдрал потрепанного зайца из детских рук и, не глядя, швырнул в костер. Огонь жадно набросился на новую жертву, и игрушка занялась в считанные секунды.

- Покуда дитё воспитывать не начнешь, неча на людях делать. Пошли прочь обе, - священник махнул рукавом в сторону городских ворот, откуда тянулись люди со старым скарбом.

Молодуха подхватила извивающуюся в истерике дочь и, увязая башмаками в мягкой земле, поспешила с поля.

Люди качали головами вслед бабе: вот же дура молодая. Притащила дите на Сеятню, да еще и цацкается с ним. Когда дело касается очищения, то детские сопли и слезы ничего не стоят. Да что там… Вон в Триннице позатой весной скотарь Горнила запретил домочадцам идти на Сеятню, очищать дом, дескать “пустое это”, и через пару недель пришла к ним леклявица[1]. Эта тварь чует, кто не блюдет законы Трех, и знатно тогда разгулялась. Не только Горнилу с семьей одолела, но вскоре уже и их соседи слегли: жар, ломота, нарывы по телу... Сожгли всех вместе с домами. Так что “кроша” - малая плата за жизнь…

Люди продолжали бросать старый хлам в костер, некоторых священники и самих заставляли пройти через огонь. Парни, кто посмелее, прыгали через высокое пламя, поджав босые ноги. С гиканьем и смехом погнали молодых девок, те сигали через костер, и жар колоколом раздувал им юбки. На поле то тут, то там слышались смех и разговоры. Кто-то уже пел пьяные песни, кто-то братался, поздравляя друг друга с окончанием долгой голодной зимы. Когда над полем раздался громкий голос бирюча, возвещающий о приходе князя и его свиты, народ был уже основательно “нагулянный”.

Прибывшая замковая челядь дружно расставляла столы прямо на сырой земле, к главному полю подтягивалась полевая кухня. Тринницкий люд оживился, послышались хвалебные возгласы в честь князя. Разожгли уже новые костры - чистые - для готовки. Замковые кухарки мощными натруженными руками подняли огромные котлы, установили на триноги - по полю потек ароматный запах каши и жареного мяса. Выкатили бочки с брагой.

- Светлый князь Милот Сокол дарует Тринницкому люду угощения и брагу из самих Озер, - заорал бирюч.

Конец его фразы потонул в радостном гомоне толпы. Над полем вились запахи дыма и еды, потекли ароматы земляничной браги - в эту теплую ночь не только бурлило угощение в приготовленных котлах, но даже снулая кровь в жилах потекла быстрее. Проснулась от зимней спячки, неся жизнь в члены. Кто-то достал домры и жалейки [2], кто-то приготовил гусли, и широкие мозолистые ладони ударили в бубны. Полилась мелодия лихая, зовущая за собой в пляс, и не было уж мочи противиться... Девки хлопнули в ладони, пошли в хороводе. Парни ворвались в центр коло и пустились вприсядку, хэкая и показывая удаль. Жизнь вернулась в эти края вместе с весной.

Подошедший князь и его свита уселись на приготовленные места за единственным установленным на поле столом. Подле Милота осталось лишь одно свободное кресло - княгиня опаздывала, что не ускользнуло от внимания князя. Он повернулся к наместнику, сидевшему неподалеку, но задать вопрос не успел.

- Пресветлая княгиня княжества Сокола, баронесса Тринницы Милана, - спас голову Игуды глашатай.

Со стороны замка, приподняв длинный подол богато расшитого платья, степенно шла жена Милота в сопровождении пары дружинников и служанок. Милот прищурил глаза, разглядывая лица воинов: есть ли среди них тот, кто наставил ему рога?

Игуда и вся свита Соколов поднялись с мест, приветствуя княгиню, подошедшие священники молча склонили голову в почтении: что бы там не считал Милот, а настоящая хозяйка этих земель только сейчас появилась перед честным людом.

Князь вышел из-за стола навстречу супруге, широко разведя руки в приветственном жесте. Милана вздернула подбородок. Гордо поднятая голова и царственная осанка - все, что осталось от былой красоты. Милот помнил Тринницкую баронессу в день их свадьбы: уже не юная, но еще и не старуха - кажется, тогда она встречала свою двадцать третью весну. Золотые тяжелые косы покрывали ее голову царской короной. Высокая грудь и тонкий стан, на лицо пригожа - Милот сперва даже обрадовался назначенной ему жене… Пока та рта не раскрыла.

Проклятая ведьма - не баба, а язва. Норовила сунуть свой нос во все государственные дела, дошло до того, что старшому воеводе Грознец начала объяснять, как надо караулы ставить. Милот усмехнулся в бороду, припомнив о том, как шипел и плевался старый Лодий, когда молодая княжна раздавала всем “ценные” указания.

Князь с мрачным удовлетворением заметил про себя, что время не пощадило ее: не было больше того блеска в глазах, а располневшая фигура теперь вызывала лишь отвращение, а не естественное мужское желание, как когда-то.

- Здрава будь, супруга любезная, - Милот взял ее лицо в ладони, целомудренно коснулся губами лба. - Как дела твои? Не скучала ли одна зимними ночами?..

Князь ждал малейшего намека на вину: чуть дрогнувшие ресницы, некстати выступивший румянец, но за долгие годы Милана научилась отлично держать лицо - Милот отдал должное ее выдержке. На лице баронессы не дрогнул ни один мускул, пока князь сверлил ее взглядом. Знает ли, что стало известно об измене? Чует ли паскуда, кого предала?

- И тебе не хворать, пресветлый князь, - Милана склонила голову в коротком поклоне. - Вашими молитвами жива-здорова, а ночами сплю чутко, вас князь, дожидаясь.

Милот усмехнулся, взял жену под руку.

- Достойная верность... Иль страх?

- Боятся мне нечего, пока святая церковь со мной, - ровно произнесла княгиня, позволяя отвести себя за стол.

Князь ничего не ответил, только складка у рта стала жестче.

Пока княжеская свита усаживалась на свои места, народ, не дождавшись зрелища от встречи двух господ, начал расходиться, пока кто-то не закричал:

- Скоморохи! Скоморохи прибыли!

Люд оживился, начали озираться по сторонам, выискивая пришлых весельчаков. И верно! Откуда-то начали доноситься бренчание гуслей, крики и смех. Какофония звуков нарастала, и даже за княжеским столом стало оживленнее. Воеводы и бояре ударили кубками, еда начала исчезать с ужасающей скоростью, но и стряпухи не отставали, подкладывая всё новые яства. На ночном воздухе, пропитанном запахами костров, хмелем и предвкушениями плотских утех, даже елось в охотку.

Князь опрокинул кубок с крепкой брагой, довольно щурясь, окинул взглядом столы. Все ли довольны? Нет ли среди гостей, замысливших зло? Воеводы хохотали, расплескивая мед, радостно хлопали друг друга по плечам и поздравляли друг друга с новой Сеятней. Княжичи ухмылялись себе в бороды, а шустрый Полеть уже успел сцапать пробегавшую мимо служанку. Всем было радостно. Даже Буянка и та раскраснелась - вон как румянец пылает во всю щеку, аж в полумраке видать. Ест быстро, но сдержанно, без суеты. Сразу видно - воин. Воительница. Словно прочтя его мысли, Буяна подняла на князя преданный взгляд. Милот махнул ей кубком и подмигнул из-под густых бровей.

- А не изволит ли князь наши сказы послушать да песни? - к столу подошел один из ряженых, пришедших на праздник. Сам балаган встал чуть поодаль, уже собрав вокруг себя веселую толпу.

- Ты пошто, собака, князя отвлекаешь… - из-за стола начал подниматься, чуть пошатываясь, хмельной Игуда, но Милот остановил его взмахом руки.

- Пусть говорит, - разрешил тот.

- Дык песни, говорю, угодно ли послушать? У нас девки дюже голосистые, а песни какие!.. Всю душу выворачивают! - скоморох сверкнул глазами в прорезях собачьей маски.

- Душу говоришь… - князь задумчиво покосился на Милану, перевел взгляд на священников Трех, что сидели у самого края стола, - ну коли душу, то давай своих девок.

Ряженый коротко поклонился и перебирая кривыми ногами, укатился куда-то в сумрак. Через несколько минут к столу начали подтягиваться остальные скоморохи, последний бугай даже вел на веревке ручного медведя. Вслед за ряжеными потянулся и народ, не желая пропускать зрелища.

Глава 2. Скоморох в княжеском венце (31.03)

К столу князя вышли музыканты с гуслями и бубнами; коротко перебросившись парой слов с “кривоногим”, подошла молодуха в ярком платье и с венком полевых цветов в рыжих волосах. Она распахнула темные большие глаза. Вдруг раскинула руки, будто собиралась взлететь, и по полю полилась тягучая, словно патока, мелодия:

“Шла по берегу. Ой да бережку...

Собирала камни в упокой отцу.

В упокой отцу камни гладкие

Да за пазуху...”

Звонкий сильный голос прокатился, сметая разговоры, смешки и, казалось, даже дыхание. Песня ворвалась в уши и нутро людей и рассыпалась, и развеялась по ветру. Гости перестали есть. Кто-то замер с недонесенным до рта кубком, все взгляды устремились на красавицу. Никто уже не видел ее лица, но голос зачаровал так, что каждый мог поклясться - перед ним стоит та самая… У каждого своя. Первая-ль любовь, матушка ли, дочь ли единственная... Каждый видел и слышал, то что пряталось ото всех в сердце, да так глубоко, что и сами про то забыли.

А песня продолжала литься:

“А еще брала я травы речной

Для сестринушки, что придет домой.

Что придет домой ночью лунною

За травою той.”

Внезапно ударили бубны. Сухие пальцы гусляра зацепили струны, и взметнулись мужские голоса. Вплелись в песню, словно могучие дубы для слабого вьюна, сослужили опорой; воздух завибрировал низко и чисто, заставляя содрогнуться от дрожи, пробравшей до нутра. Девица прижала руки к груди, будто в молитве. Взгляд темных глаз устремился в ночное небо, словно песня предназначалась ему, а не людям. Голос сорвался ввысь, забился птицей под куполом:

“Набирала я полны пригоршни

Да речной воды. То для матушки

То для матушки, что просила пить.

У сухой лозы.”

Но вдруг все стихло. Девица замерла, а вместе с ней вся Сеятня. Люди не дышали, боясь пропустить хоть слово, хоть звук. Кто-то плакал о своем; кто-то, закрыв глаза, молился богам ли, нечисти ли - плевать кому, когда душа говорит...

Девица надрывно вздохнула, и еле слышно, почти шепча:

“Что повелено - то исполнено.

В воду темную я иду домой,

Я домой иду за семьей своей.

Только косыньки по воде волной…”

Вокруг стояла звенящая тишина. Даже гнус стих, словно боясь нарушить оцепенение. Князь ударил в ладони первым, медленно поднялся, не сводя горящего взора с девицы. Люди вздрогнули, опомнились, кто-то подхватил хлопки, и время снова запустило свой ход.

- Добро! - крикнул Милот, продолжая хлопать в ладони.

- ...добро!.. добро!.. - подхватила толпа.

Первые смельчаки бросились к музыкантам, подняли на руки и подбросили в воздух. Песня душу пробудила ото сна, очистила ее словно щеткой, и добро тут же потребовало выхода: скоморохов окружили, начали совать в руки снедь, кувшины с брагой, каждый звал к своему костру. Девицу обступили со всех сторон, но скоморошьи бугаи, наученные опытом, встали рядом, не давая ее в обиду. Кто-то нет-нет да и норовил взять красу под руку, да утянуть за собой.

Милот поманил пальцем главного скомороха. Тот, придерживая маску руками, растолкал толпу и, прихрамывая, направился к столу. Коротко поклонившись, кряхтя выпрямился:

- Пришлась ли по нраву наша песня, княже?

- Пришлась, - Милот сложил пальцы в замок на животе, - и не только песня. И где такого соловья нашли? - он бросил хищный взгляд в сторону девицы.

- Ксенька-то? С восточных наделов она, - скоморох неопределенно махнул, - а вам, княгинюшка, понравилась ли песня?

Милана вскинула подбородок. Милотов интерес только слепой не заметил, но что слепому не достанется, то князь щелчком пальцев к себе в постель затащит. Не скрываясь, затащит. При супруге, что рядом сидит, и священниках. Княгиня сцепила зубы - ничего, она вынесет и этот позор, лишь бы этот кусок мяса ничего о ней не узнал, да уехал скорей из Тринницы.

- Песня хороша, как и “соловей”. - Милана царственно кивнула. Она посмотрела прямо на ряженого скомороха, и взгляд в прорезях маски показался ей смутно знакомым. - Песня добрая, да больно грустная. Есть ли у вас что живее, чтобы молодцы наши удалью померялись? Кто моложе да сильнее из них. Князюшка, тебя выйти уж не прошу...

От возникшего за столом напряжения, казалось, затрещал воздух. У Милота заходили желваки; княгиня вперила в него стальной взгляд, нежности в котором было, как у торка к свинье; один скоморох стоял, довольно улыбаясь, словно блаженный.

- Песни молодецкие, веселые тоже имеются. Спеть что ль?

- Спой, - не отрывая взгляда от Милота, приказала княгиня.

Скоморох довольно потёр ладони, словно только этих слов и ждал.

- Любяш, Горян, а ну-ка! Княгиня веселья просит!

Вновь зазвучали гусли, но вместо тягучей мелодии ударили бойкую плясовую. На этот раз ряженый никуда не делся, а сам заголосил хриплым, скрипучим голосом:

“В Трину князь вчерась приехал,

Прячьте, люди, дочерей.

Приголубит князь красавиц -

Вам растить тех голубей.”

Народ зашелся весельем. На князя начали бросать кто одобрительные взгляды, кто завистливые, кто с укоризной. Сам Милот коротко хмыкнул в бороду. Все верно. Слухи о его выводках далеко по наделам разошлись - ни одна паскуда княжеский род не прервет, но... Больно уж дерзок кривоногий скоморох. И хотя шуты, как и юродивые, держат ответ только перед богами, но за дерзость надо будет потолковать с этим “божьим человеком”.

Словно издеваясь над Милотом, скоморох прошелся колесом перед его столом. Наклонился и шумно пустил ветры. В сознание князя, будто иглами начал впиваться смех пьяной толпы. Разгоряченные праздником и хмелем, предвкушением плотских утех люди не заметили, как княжеская рука сильнее сжала недонесенную до рта чарку. Под увенчанными перстнями пальцами на серебристом металле остались вмятины, а рубиновая брага расплескалась и потекла по руке..

- Осторожней, пес. Не зарывайся, - глухо прорычал Милот.

Из-за всеобщего гомона его услышали только княгиня Милана и Светозар, сидящий по левую руку. Скоморох, едва ли услышав или откровенно игнорируя угрозу, хлопнул в ладони, начал новый куплет:

“Что, княгиня, вдруг взгрустнулось,

Ночью холодна кровать?

Не беда - дружину кликни!

Им за князя “воевать”.

Сеятня взорвалась пьяным хохотом, но вдруг дикий рёв прервал веселье. Княжеский стол опрокинулся, посуда со звоном полетела на землю, и кто-то закричал. Милот схватился за меч, висевший на поясе:

- Уб…бью суку... - заикаясь от гнева, выдохнул князь, но чья-то цепкая рука удержала его на месте: Светозар с удивительной для его роста проворностью оказался на ногах.

- Княже! Княже, остынь… Пощади убогого...

Милот перевел на чародея багровый взгляд:

- Я щас тебе башку сниму! Знай свое место, рыжий…

- Княже, - торопливо заговорил Светозар, - зачем срываться на скоморохе, когда рядом сама причина сидит? - он перевел красноречивый взгляд на княгиню, и та невольно вздрогнула. - Зашибешь скомороха, что простой люд подумает? Что князь правды боится? А правда-то на твоей стороне.

Милот медленно приходил в себя под испуганный перешепот челяди и дружинников. Княгиня под тяжелым взглядом мужа сжалась, словно пытаясь стать невидимой, но быстро взяла себя в руки - спина распрямилась, подбородок упрямо взлетел, и женщина всем своим видом бросила вызов Милоту.

- Причина говоришь? - сказал князь, сбрасывая хватку Светозара.

Милот положил руку на плечо жене и сжал так, что из груди княгини вырвался сдавленный всхлип.

- Чтоб даже не дышала в сторону, - прошипел князь Милане на ухо.

Он выпрямился, кивнул стражнику, чтобы тот присмотрел за женщиной, а сам повернулся к толпе:

- Эвон как! - Княжеский бас прокатился по полю, пресекая разговоры и шепотки. - Больно веселые у тебя стишки, скоморох!

Скоморох стоял в засаленной маске собаки, нервно потирая кисти рук и озираясь по сторонам. Музыка стихла, остальные ряженные отступили от своего товарища, словно боясь подхватить от него княжескую немилость, что была хуже всякой заразы. Народ умолк, испуганно глядя на князя и его охрану: воины подобрались, сбросив праздничную расслабленность, а их руки легли на рукояти мечей.

- Стишки не только веселые, но и правдивые, верно?!

Милот развернулся на пятках, окинул взглядом всю Сеятню, обратился к каждому:

- Верно есть что-то, о чем ваш князь не ведает?! - он ласково, по-отечески обманчиво развел руки, - так просвятите меня? Ибо у меня тоже свои “песни” имеются.

Милот развернулся, вперил тяжелый взгляд в жену:

- Ну что, ”душа моя”, дашь ответ, о чем этот скоморох бает?

Глава 2. Скоморох в княжеском венце (01.04)

По толпе пробежался тихий ропот. Сотни глаз неотрывно уставились на княгиню, ожидая ответа. Милана нервно сглотнула, повернулась к священникам Трех в поисках поддержки, но те не меньше самого Милота ждали ее слова. Женщина поджала губы. Тонкие пальцы вцепились в ткань платья до побелевших костяшек.

- Неведомо мне, о чем этот убогий пел, - она бросила острый взгляд на скомороха, что, не снимая маски, продолжал топтаться на месте, и снова что-то в его облике показалось княгине смутно знакомым.

Милот коротко усмехнулся. В несколько шагов преодолел разделявшее их расстояние и вцепился в женское плечо. Одним движением сдернул жену со стула и волоком протащил через опрокинутый стол - Милана пронзительно вскрикнула, когда ноги больно ударились о дерево. Священники Трех вскочили с мест, размахивая руками:

- Опомнись, князь! - крикнул один из них, - не с дворовой девкой обращаешься!

Милот кивнул стражникам, и молчаливые воины преградили путь святым отцам.

- Не с дворовой девкой, говорите?! - брызжа слюной, прорычал князь. - Уж точно не с девкой! Потому как последняя шлюха понесла от меня сынов, не чета этой пустой дряни!

- Опомнись, князь… - прошептал Священник, не сводя глаз с княгини, что все это время молча пыталась ослабить железную хватку мужа.

- Я к вам обращаюсь, честной люд! - проорал Милот, - выношу на ваш суд, ничего не тая! Все ли здесь знают, что у меня есть дети?

- Ублюдки! - выкрикнул младший священник в священном гневе, - не Тремя данные, а похотью!

- Похотью? - повернулся к нему Милот, - пусть так, но они есть! Дети! Сыны! Дочери! Княжеский род не прервется лишь потому, что эта тварь оказалась пуста! Моя ли в том вина, что нет законных наследников? Я вас спрашиваю!

Мужики в толпе молча качали головами, женщины же стыдливо отводили взгляд от княгини, словно боялись заразиться бесплодием.

- Вы! - палец Милота уперся в сторону священников, - вы стоите за правду и блюдете законы Трёх, так скажите - моя вина?!

Святые отцы упрямо молчали. Со всех сторон начал доноситься возмущенный шепот: правда на стороне князя - и дураку ясно - так чего молчать? До священников стали долетать обрывки фраз, недовольство начало разрастаться в пьяной толпе, словно огонь на сырых дровах - сначала нехотя, но постепенно набирая силу.

- Вины твоей нет, - сквозь зубы процедил Старший священник и упрямо тряхнул куцей бороденкой, - но с княгиней негоже обращаться как с одной из своих потаскух!

- Я обращаюсь с ней ровно так, как она того заслуживает, - глаза Милота победно сверкнули. Князь вышвырнул жену вперед, не обращая внимания на сдавленный всхлип - Милана упала в растоптанную сотнями ног грязь, ее венец съехал набок, и платок соскользнул с головы. Милот неторопливо подошел и запустил пальцы в растрепавшиеся волосы, споро намотал косу на кулак.

- Скоморох не солгал! - грянул он. - Ни в первый раз, ни во второй. У меня целый выводок ублюдков, а у моей жены дружина меж ног прошла!

Толпа ахнула. Одно дело: то тут, то там по слову, по намеку слухи из замка собрать, и совсем другое, когда сам князь об этом в открытую говорит. Перед всем честным людом.

- Что ты такое гуторишь? - округлил глаза старший священник, переводя недоуменный взгляд на распростертую у ног Милота женщину.

- Ты не ослышался, Святой отец! Княгиня ваша крутит шашни с солдатнёй, пока я в отъезде! Эвон как честь блюдет! В поте лица, мать ее! Не устала, “матушка”? - Милот наклонился к жене, притянув ту за волосы.

- Отпусти… - выдохнула Милана, едва сдерживая слезы унижения.

- Отпущу, куда денусь… - нарочито миролюбиво протянул князь. Он брезгливо оттолкнул ее, демонстративно вытер руку о дублет, а второй потянулся за мечом. - Отпущу вместе с грехами…

Милана упала на спину. Распахнутые в ужасе глаза неотрывно следили за лезвием княжеского меча, что палец[4] за пальцем показывалось из ножен. Яркие алые всполохи пробегали по стали, словно блики от костров. Вспышки на мече становились все чаще, и в сознании княгини мелькнула догадка, что отсветы костров здесь не причем. Волшба пропитывала лезвие, закручивалась в спирали, сливаясь в один огненно-кровавый поток и вливаясь в руку Милота.

- Ты не убьешь меня! - взвизгнула Милана. - Я дочь барона Гжевика, баронесса Тринницкая и княгиня княжества Сокола! Ты не убьешь меня!

Она попятилась, увязая подолом в грязи.

- Ты опозорила князя и весь род Соколов! Ты бесплодна и не дала мне наследников! Я ли не имею права тебя убить? За грехи надо отвечать, а позор смывать кровью! Неважно чьей…

Где-то заголосили бабы, мужики хмурили лбы, плотным кольцом обступив князя с княгиней. Охрана Милота держала за руки священников, но те и не пытались вырваться или прийти на помощь своей воспитаннице. Все было по чести и по закону…

- Оставь ее! - над толпой зазвенел чистый голос.

Кто-то расталкивал людей и отчаянно пытался прорваться в круг. Последний ряд зевак расступился, выплюнув в центр неизвестного мужика, и снова сомкнулся за его спиной. Высокий воин из охраны княгини, уже не юный, но еще и не возмужавший, снял с головы шлем и бросил на землю.

- Оставь, князь! Я искуплю вину княгини!

Милот развернулся. По волчьи оскалился, словно только этого появления и ждал.

- А вот и е*арь! - дружинник дернулся от слов князя, словно от пощечины. - Ты ее сношал?

Воин молчал, только желваки заходили под кожей.

- Значит, ты… - Милот взглянул на жену, взмахом руки отпустил женщину и поднял меч. - Имя, клятвопреступник?

- Я не…

- Имя!

Воин нервно дернул кадыком, но быстро совладал с собой:

- Зоря, сын Вереста.

- Зоря, сын Вереста… - повторил Милот, цепко осматривая дружинника с головы до ног, - ты давал клятву защищать князя и его честь? Присягал мне на верность?

Не отводя взгляда, воин молчал. Он слышал, как за его спиной начал расти возмущенный шепот. Чувствовал нутром, как разбилось сердце отца, как скосило мать… Оба были где-то неподалеку и не могли не видеть сына, который не единожды нарушил клятву верности. Дружинник почти физически ощущал, как менялся взгляд его соратников, и как вчерашние друзья качали головами и отворачивались. Он все знал, но не мог не выйти…

- Все так князь! И я отвечу за все!

- Хор-рош… - прорычал князь, отступая на шаг и опуская меч. - Не струсил… Хорош… Я дам тебе шанс, Зоря: доставай оружие, это будет честный поединок...

Дружинник неверяще покосился на массивную фигуру князя. Казалось, из-за объемного живота, тот и двигается-то с трудом. Поединок? Одно дело трахать княгиню, но совсем другое убить самого князя на глазах всей Тринницы.

- Доставай меч, - словно прочел его мысли Милот, - или сдохнешь, как собака.

Дружинник повел плечом, сбрасывая возникшее в мышцах напряжение - поединок, так поединок. Князь сам выбрал свою судьбу. Короткий меч воина покинул ножны, и мужчины подняли оружие.

Молодой воин не сводил глаз с пульсирующего красным лезвия. Милот мягко перенес вес с одной ноги на другую, пошел по кругу. Князь походил на большого неуклюжего кота, который впервые вышел на охоту, и дружинник бросился в атаку. Молодость против зрелости. Ловкость против сытости: воин увернулся от занесенного меча, и лезвие князя со свистом рассекло воздух. Дружинник прыгнул вперед. Кувырок, и он оказался позади Милота. Короткий меч блеснул в ладони от спины князя, но задел лишь ткань дублета. Милот отвел корпус в сторону и…

Время остановилось. Замерло всё: люди оцепенели в причудливых позах, поединщики застыли на лету так, что ни одному человеку не сохранить равновесия. Грудь всех людей остановилась вместе с дыханием. Слова не успели сорваться с губ, а случайно пролитая из кубка брага так и не достигла земли. Милана замерла в попытке отползти от дерущихся - подол увяз в грязи, а бурые брызги повисли мелкой пылью у нее перед глазами. Звуки и мир вокруг остановились. Время встало...

- Артём?

- Вы только оцените эту партию! Как по мне - блестяще разыграно! Этот князь теперь просто поп-звезда для крестьян. Старый, обрюзгший Элвис. С бородой.

К застывшим Милоту и дружиннику, расталкивая живые скульптуры, направлялся главный скоморох в собачьей маске. Хромота и кособокость чудесным образом исчезли, и с каждым шагом его походка становилась все тверже, а движения быстрыми и собранными. Ряженый остановился возле Милота и снял маску. Под ней оказалось чуть заросшее щетиной молодое лицо, изуродованное длинным шрамом. Узкая искривленная борозда рассекала бровь, скулу и спускалась до самого подбородка.

Скоморох с неподдельным интересом разглядывал застывшего Милота и молодого дружинника, словно скульптор только что законченную работу.

- А казался таким неповоротливым…

К ряженому подошла их певица и встала рядом:

- Артем? - снова обратилась она, - что делаем?

Скоморох оторвался от созерцания собственной работы:

- Ищем Катерину. Если тот корчмарь не соврал, то она должна быть где-то здесь, на празднике. Ищи темные длинные волосы, ростом ниже тебя, на лицо… ничего такая, но скорее всего прячется под капюшоном или измазана в грязи - умеет сливаться с толпой. И… ну, она Прежняя. Учуешь этот налёт презрения к аборигенам и тленность бытия. Если найдешь подходящую - меня позови, я еще помню, как она выглядит.

Девушка коротко кивнула и отдала приказы остальным ряженым. Весь балаган разошелся по полю, внимательно заглядывая в лица в поисках одной женщины. Артем вернулся к разглядыванию застывшего поединка.

Глава 2. Скоморох в княжеском венце (02.04)

- Старый мешок жирного дерьма сейчас прикончит молодого недоумка, а тот даже не поймет, как так вышло. - Артем ходил вокруг мужчин, как вокруг шахматной доски. - Один разворот, и этот клинок войдет аккуратно между лопаток. Кстати…

Бывший скоморох вырвал из застывших пальцев князя пульсирующий красным меч. Сила оружия заструилась по пальцам, оплела руку алыми жгутами магии и начала питать дотоле дремлющие силы. Артем охнул от неожиданности, когда в груди начало пульсировать как от самой крепкой настойки - он словно во хмелю почувствовал, что сейчас ему все подвластно.

- Потрясающе… Вот это чары… - он поднес оружие к глазам, начал рассматривать каждый миллиметр сияющего металла. Пальцы чуть покалывало, словно от онемения, но Артем не выпускал оружия. - Я с такими еще не сталкивался… Хочу.

Артем задумался, взвесил клинок на ладони, но размышления прервали:

- Артём, глянь! Она?

Мужчина, не выпуская меча из рук, подошел к женщине, на которую указали, покачал головой. Его еще несколько раз подзывали, проверяя то одну, то другую, наконец, один из ряженых бугаев констатировал:

- Ее здесь нет, похоже…

Артем на мгновение задумался. Кивнул своим мыслям, указал острием меча на балаганный шатер:

- Несите Безногого, пусть порыщет. Нам нужна эта Прежняя.

Скоморох убежал выполнять приказ, а Артем вернулся к поединщикам, отстегнул поножи с пояса Милота и вложил в них теперь уже свой клинок.

- Извини, мужик. Сегодня не твой день, - он похлопал Милота по плечу и направился к шатру, но по пути задержался у застывшей Миланы. Артем наклонился, чтобы заглянуть в ее опущенное лицо, разочарованно прицокнул языком, - постарела… А когда-то была вполне е*абельна. Эх… Время для простых людей так скоротечно...

Перешагнув через старую знакомую, он направился дальше, но к нему навстречу уже шли двое крепких одинаковых мужиков с безногим калекой на руках. Старый, сморщенный, как печеное яблоко, он цепко держался за могучие шеи.

- Без меня никак? - кротко спросил старик.

Артем покачал головой.

- Сможешь ее найти?

- Есть что-нибудь?

Артем достал из потайного кармана небольшой атласный мешок и вынул перевязанный тонкой бечевкой локон темных волос. Освободив одну руку, дед взял его и осторожно, почти ласково пропустил между узловатых пальцев. Артем с брезгливой настороженностью наблюдал за действиями старика: сколько раз уже видел, как ищейка использовал свой дар, но сейчас прикосновения кривых пальцев вызвали странное, почти ревнивое раздражение.

Калека поднес темный локон к носу. Старческие ноздри затрепетали, а на сухой морщинистой коже выступил неестественный для нее румянец. Артем едва подавил в себе желание выхватить единственную зацепку: старик не просто видел, где сейчас находится женщина, но чувствовал ее вкус, запах, тепло тела…

- Ее здесь нет. Была пару дней назад, но сейчас спит в какой-то избе. Рядом мужик. Незнакомый. - Старик открыл глаза и слабо повел головой, словно пытаясь удержать возникший образ, - ничего примечательного. Разве что запах… Каленое железо, будто неподалеку есть кузница.

- Твою мать, - выругался Артем, забирая у старика локон, - все равно, что искать прыщ на жопе у медведя. Собираемся! Берите золото, побрякушки - все, что можно продать барыгам. Возвращаемся на базу.

- Что делать со скоморохами? - спросила подошедшая певица, - с настоящими…

Артем пожал плечами:

- Вспори всем горло.

Он направился к дальнему костру, у которого они прежде дожидались своего "представления".

- Но в балагане есть дети!.. - нервно бросила ему вслед Банши - девица, которую еще раньше представили как “Ксеньку из восточного надела”. Она сверлила взглядом Артема в удаляющуюся спину.

Тот, не оборачиваясь, махнул рукой:

- Да брось. Лес рубят - щепки летят.

- Артем!

Мужчина раздраженно дернул плечом и обернулся. Прищурив один глаз, он цепко оглядел напряженную женскую фигуру: девица стояла, сцепив пальцы в замок, и нервно кусала губы.

- Артем, пожалуйста… Это же дети. Я могу спеть, и они ничего не вспомнят…

- Смерть надежней.

- Пожалуйста…

Артем подошел к девушке. Ласково улыбнулся ей, поправляя выпавший из косы рыжий локон:

- Ксюшенька… Если это так важно для тебя, можешь спеть, - он по-хозяйски положил руку ей на плечо. Приобнял и мягко повел к балаганному шатру, в котором лежали несколько еще живых, но неподвижных тел настоящих скоморохов. - Спой, если хочешь. Но если хоть один из них вспомнит, что здесь замешаны Прежние, я тебя сломаю…

Он взял ее за подбородок и развернул лицом к себе. В глазах Банши плескался страх, но Артема это только веселило. Он ласково заправил выпавший локон за ухо, улыбнулся нежной улыбкой:

- Сломаю так, что единственное что ты будешь делать оставшуюся жизнь - пускать слюни… Твой дар и ты не слишком ценны для нашей задачи, не забывай об этом.

Девица замерла, боясь пошевелиться; словно завороженная, она медленно кивнула и отступила на шаг.

- Не задерживайся, жду тебя с остальными, - Артем отстранился. Смерив ее насмешливым взглядом, развернулся и направился к дальнему костру.

Все Прежние уже собрались у огня и перебрасывались хмурыми фразами. Их вылазка не принесла желаемого результата, но хотя бы уходят не с пустыми руками. Близнецы по прежнему держали безногого Ищейку; Артем играл с монеткой, гоняя ее между пальцами и тренируя ловкость; остальные перебирали добычу и передавали из рук в руки жемчужную подвеску, снятую с княгини. Когда подошла Банши, Прежние уже заскучали, а Ищейка прикурил очередную самокрутку.

- Наконец-то, - упрятав монетку в карман, Артем поднялся, - готовы?

- Давно пора… Да… - донеслось со всех сторон.

- Отлично.

Артем подошел к единственному азиату в их группе и положил руку на его плечо. Остальные последовали примеру: толпясь и шутливо толкаясь, Прежние крепко вцепились в молодого китайца, и Артем, окинув напоследок застывшую Сеятню, негромко скомандовал:

- Давай, Чо. Вытаскивай нас отсюда.

Раздался негромкий хлопок. Неподвижный воздух всколыхнуло коротким порывом ветра, и на месте группы людей осталась лишь утоптанная земля и одна самокрутка. Она еще тлела, когда время вновь запустило свой ход, и на другом конце поля клинок молодого воина срубил руку безоружного князя, а после темная сталь вошла в монаршью грудь.

_________

[1] Леклявица - заразная болезнь, передающаяся через укусы блох. Предположительно тиф или бубонная чума

[2] Домра - струнный музыкальный инструмент. Жалейка - духовой музыкальный инструмент, похожий на дудочку.

[3] Коло - здесь - круг хоровода.

[4] “Палец” - мера длины, равная толщине большого пальца

Глава 3. Новая Прежняя (03.04)

Из Летописи Новых Дней, записанной Ведамиром Слепым со слов одного Прежнего

Сказ третий. Двадцать лет от наступления Тьмы

“... но шло время. Пообвыкся люд, вернулся шаткий мир. И вновь появились веси; вновь заложили поля и вывели стада; вновь устроили лад... Но не все прижились в новых летах. Были и те, кто изменился с Тьмой. Не старели они, от времени личины не меняли, а будто застыли… И владели они тайными силами, неподвластными простому люду, и прозвали их Прежними, ибо помнили они старый мир. Помнили и не знали покоя…”

390 год от наступления Тьмы

Тринадцатый день Посевняка

Придонская волость

Лунный свет осторожно проник в комнату через щели в ставнях, выхватив бледные обнаженные тела. Мужчина спал на животе, скинув с себя стеганое одеяло, а женщина лежала на спине, заложив руки за голову. Она, не мигая, смотрела в потолок, разглядывая крадущиеся тени. Сон не шел. Девица глубоко вздохнула и перевернулась набок, стараясь не потревожить мужчину, тихо встала с топчана. Неслышно ступая по деревянному полу босыми ногами, она прошла в сени, захватив по дороге тулуп с гвоздя.

Теплый ветер тут же бросился на новую жертву, завился вокруг ног игривым щенком. Девица накинула на нагое тело тулуп, села на ступенях крыльца. Порывшись в карманах, вытащила наружу старую, местами треснутую трубку. Там же на дне кармана отыскалось огниво и немного табака в кисете. Ловкими движениями она забила сухие перетертые листья в трубку и чиркнула кремнием: в темноте на мгновение вспыхнул оранжевый огонек и тут же погас. Девица принялась раскуривать трубку, отчего при каждом вдохе ее лицо подсвечивалось оранжевым жаром. По воздуху поплыли белые клубы дыма.

В запруде недалеко от избы орали лягушки; с крыши сорвалась и, рвано трепеща крыльями, пронеслась летучая мышь - по летнему теплая ночь уже давно сменила дневной зной, непривычный для этого времени года, и дала прохладу ночным обитателям. Молодая женщина, как и остальная живность, дышала, двигалась, иногда она даже чувствовала кожей ветер и зной, но с каждым разом ощущений оставалось все меньше. Вот и сейчас она вдохнула горький дым, но ни в голове, ни в теле ничего не изменилось - напрасная трата табака… Какая жалость… Ее остекленевший взгляд смотрел в никуда, и, когда на плечо легла тяжелая ладонь, девица вздрогнула.

- Не спишь? - за спиной раздался хриплый спросонья голос.

Она подвинулась, освобождая место для мужчины, отвернулась и снова втянула горький дым, в надежде почувствовать хоть что-то. Может, хоть этот глоток разбудит замерзшие рецепторы?

- Знакомое молчание… В прошлый раз оно так же було. Снова исчезнешь?

Шевельнулось раздражение из-за того, что ее отвлекли. Раздражение - это хорошо! Это уже что-то! Она уцепилась за эмоцию, начала прокручивать в голове, как ее только что грубо прервали, но через мгновение раздражение сменилось привычным безразличием.

Девица повела плечами, поправляя тулуп:

- О чем ты спрашивал? Ах, да… Уйду ли… Да, наверняка.

Мужчина тяжело вздохнул, взял из тонких пальцев трубку и сам затянулся.

- Жаль мне тебя, Катька…

В темноте послышалась натянутая усмешка - девица изображала эмоции по старой памяти: когда надо - могла улыбаться, иногда смеялась почти естественно, наедине с собой она молчала, все больше погружаясь в пустоту.

- Жаль? Отчего же?

- Неприкаянная ты. Столь лет уж, а все места себе не находишь…

- Потому и жива до сих пор, что без места. Остановись где - на вилы поднимут.

Они замолчали, каждый думая о своем. В трубке прогорели остатки табака, и Катерина вытряхнула пепел под ноги. Мужчина поднял потемневший взгляд на ее лицо.

- Оставайся. Здесь тебя никто не обидит… Я не дам.

Катерина бережно завернула трубку в пустой кисет и убрала в тулуп. Она повернулась к мужчине, собираясь ответить, но споткнулась о его взгляд. Черный в темноте, он прожигал насквозь, словно каленое железо из кузни. Мужчина вчитывался в ее лицо, стараясь запомнить, отыскать нечто, что даст ему право назвать эту женщину своей и не отпускать. Катерина же внимательно изучала его мимику. Морщина между бровей, напряженные желваки… Пожалуй, она сможет это изобразить, когда станет нужно, но… Какие все-таки удивительные создания - люди. Как они любят, гневаются, умоляют, ждут, надеются… Когда-то она была такой же. Когда это было?

Катерина отвела взгляд и положила голову мужчине на плечо.

- Кодлак, ты же знаешь, кто я. Зачем тебе лишние проблемы?

- Да пес с ними! - он на мгновение вспыхнул, но тут же осекся. Помолчав минуту, снова заговорил, - неужто не хочешь свой угол?

- Хочу. Наверное… Не думай, что я всегда скиталась: у меня были и дом, и семья, но… У Прежних вся жизнь через задницу.

- У Прежних или у тебя?

Катерина рассмеялась. И хотя после трубки ее смех напоминал скорее хриплое карканье вороны, чем нежный колокольчик, она мысленно похвалила себя за исполнение выбранной эмоции.

- А ты знаешь меня лучше, чем я думала, Кодлак.

Мужчина усмехнулся в ответ, невидяще уставился перед собой.

Где-то тоскливо завыла собака, ей начали вторить другие; черной тенью мимо проскользнула кошка. Луна медленно выбралась из ветвей тополя и, зацепившись за них, повисла, освещая округу серебристым светом. Кодлак глубоко вдохнул сладкий летний воздух, посмотрел на Катерину. Ветер растрепал ее длинные волосы, завесил лицо. Отчего-то захотелось собрать их, намотать гриву на кулак и объездить эту “кобылу”. Переделать. Приручить. Подмять под себя.

Кодлак отвел взгляд, стараясь вернуть мысли в спокойное русло.

- Значитца, завтра опять уйдешь?

- Уже сегодня, - Катерина поежилась, - уйду до рассвета, чтобы о тебе не судачили в деревне.

- Плевать мне на пересуды, но… Как хошь. Неволить не стану, - он тяжело вздохнул. Опершись о колени, поднялся. - Айда, хоть припасов в дорогу соберу.

Кодлак направился в дом, но тонкие пальцы удержали на месте.

- Постой, - Катерина поднялась следом. Тулуп распахнулся, обнажив небольшую крепкую грудь с торчащими сосками, и мужчина против своей воли опустил взгляд. - Забудь пока о припасах…

Слабые тактильные ощущения - то немногое, что ей осталось. Надо напитаться ими, запомнить. Кто знает, сколько осталось, прежде чем и они исчезнут? Она прижалась к Кодлаку, вдыхая и запоминая запах кузнеца. Манящий, дразнящий запах сильного мужчины, но… Не того, который когда-то приводил ее в исступление. Катерина на мгновение отстранилась, тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Губы дрогнули в грустной улыбке, а пальцы легли Кодлаку на грудь:

- Сборы подождут. У нас еще есть время до рассвета.

Она приподнялась на носках и нежно коснулась высохших от кузнечного жара мужских губ. Кодлак мгновенно отозвался, сжал податливое тело в жестких объятиях (она всегда любила жесткость), старался не думать о рассвете и завтрашнем дне. Пусть потом она уйдет, но сейчас эта женщина - его. А с ней каждый раз, как первый…

Глава 3. Новая Прежняя (04.04)

***

Катерина, как и обещала, исчезла на рассвете. Облачилась в костюм из тонко выделанной кожи и в шерстяной плащ с капюшоном, захватила сумку с припасами, оружие и до первых лучей выскользнула из дома. Она и так задержалась, а Кодлак с каждым разом становится все настойчивее, предлагает остаться, и с каждым разом ему всё сложнее отказать. Домашнее тепло и уют - все, о чем она грезила холодными ночевкам под открытым небом - были всего лишь иллюзией. Редкие попытки остепениться, задержаться на одном месте дольше положенного всегда заканчивались одинаково: рано или поздно сельчане начинали замечать, что пришлая девица отличается от простого люда. Она не старела, внешне не менялась, а любая царапина заживала мгновенно - быстрее, чем на паршивой собаке. Ведьма, не иначе! А с ведьмами разговор короток - на вилы и в костер. Вилы ее не волновали, а вот огонь… Огонь мог быть потенциальной угрозой.

Катерина поправила сползающие лямки сумы и нехотя вышла на тракт. Неподалеку уже разносилось петушиное пение, и из печных труб начал подниматься первый дымок. Пора. Она обернулась напоследок, стараясь запомнить мирный момент, запечатать его в памяти: предчувствие того, что сюда она уже вряд ли вернется, не оставляло со вчерашнего дня. Словно духота перед грозой, нечто заполняло легкие, не давая дышать и расслабиться; тяжелым грузом повисло на шее, словно пудовое ярмо. Катерина двумя пальцами оттянула ворот рубахи, будто это могло спасти от удушающего предчувствия. Что бы ни грозило ей, лучше поскорей убраться отсюда, чтобы не навлечь беду на Кодлака. В конце концов она видела от него только доброту и было бы жаль лишиться ее в будущем. Катерина последний раз взглянула на крайний дом кузнеца, развернулась и без колебаний направилась на запад.

Она шла вдоль тракта, иногда на ходу доставала флягу и делала несколько скупых глотков. Когда на горизонте появлялась пыль, Катерина сходила с дороги и скрывалась в ближайших кустах - никогда не знаешь, кто пристанет к одинокой девице. Мимо проносились всадники на лошадях; единожды на восток прошел груженый обоз с лучниками в охране. Те торопились и шумно обсуждали смерть князя Соколов и, последовавшие за этим священные костры тринников - те сжигали всех, кого уличали в колдовстве. Катерина, уловив обрывки разговора, сделала себе пометку какое-то время держаться подальше от княжества Соколов и двинулась дальше на запад.

К вечеру, когда очередной подорожний согнал Катерину с большака, она углубилась чуть дальше в лес. Кроны деревьев дырявой крышей сомкнулись над головой, напуская ранний сумрак. Катерина опустила глаза, приметив, что уже давно идет по вытянутой проплешине меж деревьями - еле заметная тропка вилась вдоль тракта, иногда углубляясь в лес, иногда сворачивая к самой обочине. Катерина остановилась, пока тропа не вильнула глубже в чащу. Она вытащила ломоть хлеба, заботливо завернутый Кодлаком в тряпицу, отломила кусок и, положив на ствол ближайшего поваленного дерева, щедро сыпанула сверху соли:

- Не обессудь, Леший-батюшка, чем богата…

Теперь надо подождать ответа. Катерина выбрала место поровнее и присела на бревно, поставив дорожный мешок между ног. Лес медленно погружался в ночь, тихо поскрипывая деревьями. Испросить разрешения у лесного хозяина задержаться в его доме - хороший шанс пережить эту ночь в относительном покое.

Катерина прикрыла глаза, вслушиваясь в звуки. Не то скрип, не то треск неподалеку подсказали, что на нее обратили внимание. Девица отыскала взглядом источник шума - толстая, покрытая мхом ель, роняя иголки, начала медленно поворачиваться вокруг своей оси. Затрещала кора, и зеленые мшистые наросты на древесине с усилием сложились в узор, напоминавший чье-то лицо. Не человека, оно скорее походило на вырезанный лик истукана. Катерина поднялась. Не выказывая страха (да и с чего бы! Она сама призывала лесного духа и ждала его), спокойно отвесила поясной поклон.

- Дозволишь ли провести ночь в твоих владениях?

Она разогнулась и молча ждала ответа. Дерево безмолвствовало… Будто оценивая гостя, оно лишь мерно покачивало широкими лапами, но тут раздался дикий хохот, больше напоминавший рёв зверя. По валежнику пронесся вихрь, взметнув полы плаща Катерины, и от подношения, оставленного на поваленном бревне, не осталось и следа. Лишь редкие белые крупицы соли едва поблескивали в темноте. Сделка была заключена…

Катерина еще раз поклонилась в знак благодарности и закинула мешок на плечи: теперь можно и место для ночлега поискать. Леший не даст в обиду. Дикий зверь стороной обойдет, а от нечисти она очерчится кругом. Катерина на всякий случай вытащила кинжал и, оглядевшись по сторонам и выбрав направление, продолжила брести по тропинке. И вскоре та вывела путницу к небольшой покосившейся избе.

Заброшенный охотничий зимник встретил Катерину зияющей пустотой окон и дверного проема. Не подходя ближе, она замерла на месте, прислушалась. Кругом стояла тишина. Ни шагов, ни голосов, ни дыхания. Девица направилась к избе, осторожно заглянула внутрь: крохотная береза пробила деревянный настил и выросла прямо посреди избы, а запахи прелых листьев и теплой земли, нагретой за день, щекотали ноздри. Катерина устало повела плечами. Сбросив дорожный мешок к бревенчатой стене, взялась покрепче за рукоять кинжала и воткнула лезвие в землю…

Круг, очерченный вокруг похожей избы, однажды спас жизнь ей, Милке (теперь уже княгине Милане) и Бресту. Брест… Этот сукин сын и научил Катерину защищаться от нечисти, очерчиваясь кругом. Да не просто рисуя углем или рассыпая соль, а вспахивая ножом землю - уж куда как надежней. Хрен его разберет, почему нечисть не может пробиться через замкнутую линию, но до того, как Брест показал ей этот нехитрый способ, Катерину несколько раз драли упыри, оборотни и нечисть поменьше. Кто другой уже околел бы на ее месте и сам стал нежитью, но Катерине приходилось терпеть пытки до утра, покуда солнце не разгоняло всю погань…

Закончив вспахивать землю, девица разогнулась, вытерла пот со лба и вперила взгляд в пустоту. Сколько уже прошло времени, когда она видела мужа в последний раз? Странно, она долгое время считала, что мысли о Бресте всегда будут причинять боль, но сейчас… Сейчас Катерина, даже если бы захотела, не смогла бы вновь прочувствовать прежние эмоции. Она лишь помнила, как защемило в груди, и легкие не могли вобрать воздуха. Одно мгновение, и ее не стало. Во всяком случае так ей тогда показалось.

Катерина вновь прислушалась к себе… Нет. Ничего. Похоже, после той истории ее организм решил, что сильные эмоции - угроза для жизни, и начал отключать ее чувства одним за другим. А вместе с ними часть тактильных ощущений и боль. Так что смерть от разбитого сердца ей больше не грозила, как, впрочем, и любая другая смерть…

Рядом хрустнула ветка - Катерина вздрогнула, очнувшись от воспоминаний. Оглянулась по сторонам, но никого не обнаружила, только из сумрака чащи на поляну, где стоял зимник, медленно наползал туман. Будто слепец, он осторожно ощупывал стволы деревьев и тут же огибал их, продолжая стелиться по земле. Катерина нахмурилась. Было в этом что-то недоброе… Полоса тумана начала расти по краю поляны, укутывая близлежащие кусты, как вдруг вытянулась в один тонкий рукав и устремилась к зимнику. Катерина готова была поклясться, что туман чувствовал, где находилось единственное живое существо и рвался к ней.

- Леший чудит… Не смог устоять, чтобы не заморочить, ага? - она обратилась к лесному хозяину, но в ответ ни дуновения ветерка, но шороха деревьев - словно все звуки отключили.

Катерина отошла вглубь круга. Если самому не высовываться за линию, то никто из нечисти не сможет вытащить человека наружу. Она села рядом с мешком на мягкий дерн, подоткнув под себя плащ и стала ждать. Чем больше она вглядывалась в туман, тем больше казалось, что за ним что-то скрыто. Молочная пелена быстро настигла разрезанной ножом земли и начала подниматься вверх вдоль границы. Ширился… Густел… Туман держался по ту сторону черты, но обступал уже со всех сторон, ища лазейку - хотя бы небольшой разрыв, дающий право добраться до добычи

- Эх, а я хотела мяса на углях пожарить… - задумчиво протянула Катерина, - а теперь грызть подсохший сыр… Может хоть представление покажут в качестве компенсации?

Она разглядывала клубящийся за границей туман, что вырос уже в человеческий рост, и ждала, когда привиды или леший будут являть ей образы из ее головы: умершие близкие будут звать выйти к ним, неясные тени будут говорить их голосами, пытаясь выманить наружу. Бывало так, что показывали даже ее родню, жившую до Тьмы. Катерина в такие моменты испытывала что-то вроде интереса. Когда еще она сможет увидеть лица некогда живших людей?

Но вместо привычных образов во мгле появилась пара смоляно-черных глаз…

Глава 3. Новая Прежняя (05.04)

Послышалось чье-то надсадное дыхание, звучащее в абсолютной тишине почти набатом. Катерина вскочила. Не теряя времени, сорвала из налучья лук, а стрела оказалась в ее пальцах быстрее, чем обладатель черных глаз вплотную приблизился к границе. Из молока тумана показался матерый волк. Во мгле его шерсть казалась побитой молью - гигантские проплешины покрывали могучее тело, а из язв сочилась черная кровь.

- Только этого не хватало…

Зверь глухо зарычал и бросился в атаку. Сухо щелкнула тетива. Волк обиженно взвыл, и тут же прыгнул с места, не обращая внимания на торчащую из левой глазницы стрелу. Катерина инстинктивно отшатнулась, тут же хватаясь за новую. Но не успела она снова натянуть тетиву, как зверь ударился, налетев на невидимую преграду, и его отшвырнуло в сторону.

Катерина, все еще держа на прицеле, внимательно наблюдала за хищником:

- Да что ты такое?

Волк вновь вскочил и бездумно прыгнул на желанную добычу. И снова невидимая преграда отбросила его. Катерина опустила оружие, не сводя глаз с твари.

- Неужто оборотень?

Она молча смотрела, как волк снова и снова атакует, не в силах пересечь круг-оберег. Вой и рычание не прекращались ни на мгновение, и Катерина, морщась от резких звуков, убрала стрелу обратно в колчан. Лук занял привычное место в налучье.

- До утра бесноваться будешь? - девица потерла переносицу, разгоняя накатившую усталость. Волк продолжал скулить и рычать, разбрызгивая из пасти не то черные слюни, не то черную кровь.

- Красноречивый ответ. Ничего, что я не буду с тобой сидеть всю ночь?

Девица подняла мешок, зашла в зимник и собралась было устраиваться на ночлег, но вдруг все стихло. Она тотчас высунулась из-за стены, отыскав глазами тварь: волк по-прежнему был за чертой, но не атаковал, а словно застыл на одном месте. Широко распахнув пасть, так что шкура в уголках рта треснула, он задрал морду кверху и неподвижно замер. Единственное, что приходило в движение на этой словно застывшей картине - это черные нити слюны, что медленно тянулись вниз из раззявленной пасти. Катерина напряглась. После бешеной пляски такая перемена не сулила ничего доброго… На всякий случай она медленно потянула из голенища сапога серебряный нож…

- ...а-ау… - еле слышно донеслось из-за деревьев.

Катерина метнула взгляд на тварь, но та никак не отреагировала на далекий крик.

- Э-эй! Кто-нибу-у-удь! - вновь раздался голос, но уже ближе. Он показался Катерине смутно знакомым, и та, перехватив поудобнее нож, двинулась вдоль черты, пытаясь сориентироваться, откуда шел звук. Туман искажал восприятие… Размывал границы, делая всё зыбким и нереалистичным. Обманывал. Напускал фантомы. И когда раздался очередной вопль, Катерина сделала уже полный круг, но так и не смогла определиться.

- На-шёл… - негромко раздалось рядом. - Ку… Кулёма?

Катерина развернулась на пятках и смотрела, как из тумана, прихрамывая, приближалась фигура. “Кулёма”? Так ее называл только Брест. Когда-то давно. Но недостаточно, чтобы забыть эту интонацию и знакомые нотки.

Катерина склонила голову набок и растянула губы в холодной улыбке:

- Она самая. А ты кто же будешь? Привид? Неужто Брест коня двинул? Не должен был, я вроде защитила этого засранца на всю оставшуюся жизнь. Но хватит! Покажись во всей красе, а то отсель не видать.

С другого конца очерченной поляны из тумана выступили бледные очертания - юнец, совсем еще мальчишка хромал к кругу. Он растерянно озирался по сторонам, а в своей белой льняной рубахе и с босыми ногами скорее напоминал утопленника, вышедшего на берег. Мальчишка широко распахнул глаза, лицо его изогнулись в плаксивой гримасе - казалось, что вот-вот и расплачется, но тут увидел Катерину. Он сделал еще несколько неловких шагов, словно только научился ходить, протянул к ней руки и счастливо затараторил:

- Я дошел! Видишь?! Я молодец! Молодец ведь? То есть наверное… Не знаю… Я много чего не знаю, но я научусь.

Катерина, разглядев, кто вышел к ней навстречу, прицокнула языком. То действительно был Брест - ее муж - но не тот, каким она его запомнила, а моложе. Совсем юный, еще ребенок. С чего бы нечисти выдернуть этот образ из ее мыслей? Разве что…

Рядом клацнули челюсти. Катерина, увлекшись на привида, забыла про притихшего волка. Тот захлопнул пасть и почти как обычный зверь поднял нос и, принюхавшись к чему-то, вдруг глухо зарычал. Заметив другую нечисть, мальчишка испуганно вскрикнул. Путаясь в собственных ногах, он поспешил к Катерине, что стояла у зимника, скрестив на груди руки.

- Шевели поршнями, сосунок! Давай, прям мордой в оберег! - она зло усмехнулась.

Волк сорвался с места, по кругу огибая поляну: рвался к привиду, будто тот состоял из плоти и крови. Катерина с ленивым любопытством наблюдала, как привид Бреста вплотную приблизился к границе, и - она не поверила своим глазам! - заступил одной ногой в круг. Мальчишка протянул к ней руки, но тут волчья пасть сомкнулась на худой лодыжке. Парень взвизгнул от боли. Цепляясь за траву и дерн, попытался втащить себя за линию, но зверь мотнул головой и без усилий утянул его обратно в туман.

- Ладно, мне интересно, - Катерина перехватила нож обратным хватом и направилась к границе, - только опять придется одежду штопать…

Она выскочила в туман. Волк недалеко отволок мальчишку и тот еще слабо сопротивлялся, когда раздался короткий матюк и в нечисть прилетел камень:

- Э, говна кусок! Хочешь жесткого мяса?

Черный глаз уставился на новую добычу - на месте второго торчала все та же стрела. Зверь разжал челюсти, перешагнул через притихшего парня. Катерина молча метнулась к волку. Тот оскалился и с утробным рычанием бросился на новую жертву, но в последний момент челюсти ухватили лишь воздух. Катерина упала на колени, нырнула под тварь, и лезвие серебряного ножа пропороло мертвую плоть, как теплое масло. Волк взвыл, но теперь уже от боли. Серебро - мягкий металл, и против человека оружие из него практически бесполезно, но не против нечисти. Волк захромал. Передняя лапа отказалась слушаться и повисла бесполезным куском. Катерина вскочила на ноги, встала над мальчишкой, загородив того собой:

- Эй, пацан. Живой еще? - В ответ донесся лишь слабый стон. - Ползи в круг, я прикрою, но надолго меня не хватит...

На этот раз тварь, наученная опытом, не спешила бросаться в бой. Она начала обходить девку по кругу, не сводя горящий голодом единственный глаз. Катерина почувствовала шевеление у ног и, полагаясь на чувства, начала двигаться, заслоняя мальчишку от нежити. Волк глухо взрыкивал. Делал несколько шагов навстречу, но не решался напасть и вновь отступал. Катерина провернула нож, стряхнув брызги нечистой крови с лезвия.

Шаг за шагом. Усилие за усилием, они медленно продвигались к линии. Мальчишка сцепил зубы и полз, загребая землю неподвижными ногами. От боли и усилий на детском лице выступил едкий пот, который тут же застил глаза.

- Еще немного парень, - процедила сквозь зубы Катерина, не сводя глаз с волка.

Зверь, чувствуя, что добыча может ускользнуть, прижал уши к голове, подобрался, и кинулся наобум.

- Живее, слизень! - крикнула Катерина мальчишке и бросилась зверю наперерез.

Глава 3. Новая Прежняя (06.04)

На этот раз трюк не сработал. Тварь была готова и, изогнувшись, скакнула в сторону. Катерина успела выкинуть руку с ножом, но плечо вдруг сжало в тиски и дёрнуло в сторону - девицу обдало запахом гниющего мяса. Прямо перед глазами оказалась волчья пасть, а серебряное лезвие прошло в двух пальцах от мохнатой шеи. Волк замотал головой. Как собаки треплют старую тряпку, нежить начала рвать худое плечо. Катерина взвыла, увидев разорванный дублет. Словно со стороны раздался звук рвущейся плоти и хруст костей. Катерина ударила. Снова. И снова. Не глядя, принялась наносить удары, лишь бы тварь отпустила. Куда-то попала - нежить взвыла, а запах падали перестал душить так сильно. Тварь, воя и скуля, поползла в сторону, оставляя за собой дорожку из гнилой крови и гноя.

Катерина упала на траву тряпичной куклой. Рука выгнулась под неестественным углом; кости плеча раздробило: острый край ключицы торчал, прорвав ткани рубахи и кожу дублета, а рука оказалась почти оторванной. Катерина закусила губу, сдерживая матюки. Перевернувшись на здоровый бок, вцепилась рукой в мягкий дерн, помогая себе подняться.

- Минут пять… - выдохнула она сквозь зубы, придерживая изодранное плечо здоровой рукой, - а потом меня отключит. Сука-а...

Катерина выругалась. Кровь, сочащаяся из рваных ран, все сильнее пропитывала нательное под дублетом.

- Держись, Катя, - медленно переставляя ноги, она брела к кругу, - семь-ю семь - сорок девять. Шесть на девять - пять… десят… четыре…

Слова начали даваться с трудом. Перед глазами поплыли черные пятна, и удержаться в сознании становилось все сложнее. То, что она не чувствовала боли, ещё не означало, что организм на самом деле не испытывал шок. Надо держаться в сознании. Надо дойти до круга.

- Семь мер… ка… калиевой... селитры… - до спасительной линии оставалось всего ничего, и она продолжила бормотать случайные факты, напрягая остатки сознания, - ...мера толченого угля… Се...

Туман начал становиться прозрачнее. Почти дошла! Она, наконец, втащила себя в заветный круг, колени подогнулись, и Катерина облегченно распласталась на земле. Рядом лежал мальчишка. Еще живой: худые ребра тяжело ходили при каждом вздохе, а сам парень даже был в сознании. Он повернул голову и наткнулся на замутненный взгляд Катерины.

- Кто ты?.. - прохрипела она, всматриваясь в юное лицо. - Ты Брест? Не… важно... - голос становился все слабее, а дыхание прерывистей. - Терпи... пацан… Я сейчас отключусь... а потом мы поговорим… Главное, не выходи за круг…

И она замолчала, позволив, наконец, темноте забрать себя.

Мальчишка лежал на земле, не замечая ни холода, пробиравшего сквозь тонкую рубаху, ни пульсирующей боли в ногах. Он неотрывно смотрел на женское лицо, застывшее в посмертной маске; на закатившиеся глаза и приоткрытый рот. Ее щеки и лоб были испачканы в грязи и крови, а из разорванного плеча жутко торчали белесые кости. Мальчишка старался запомнить каждый фрагмент ее лица, изучал его с безумным блеском в глазах, словно пропойца запотевший кувшин с медовухой.

Она была совсем молодая. Обманчиво молодая. И такая красивая. Темные волосы разметались по траве, и до них вдруг захотелось дотронуться. Мальчишка приподнялся на локтях, чтобы подползти ближе, но ноги отозвались пульсирующей болью. Он сел. Закусил губу, чтобы не расплакаться так по-детски, как, наверное, плачет совсем еще малышня, и, помогая себе руками, переложил ноги в более удобное положение. Парень принялся гладить раны, оставленные волчьими клыками. Повинуясь осторожным прикосновениям, плоть начала срастаться, кровь остановилась, а зияющие раны постепенно, палец за пальцем, начали сменяться новой розовой кожей. Мальчишка не удержался и взвыл, но теперь уже не от боли, а от нестерпимого зуда. Опомнившись, он тут же обернулся на Катерину и убедившись, что ей все-равно, облегченно разревелся. Размазывая слезы и сопли по чумазому лицу, он принялся с остервенением драть грязными ногтями заживающую плоть.

Он не знал сколько прошло времени: час или несколько минут, но когда все закончилось, мальчишка облегченно развалился на земле, переводя дыхание. И снова отыскал глазами ту, ради которой пришел сюда. Женщина вдруг судорожно вздохнула, чем заставила его запаниковать.

- Кости! Кости-то торчат! - мальчишка спохватился. Попытался встать, но по неловкости завалился набок и, выругавшись почти по-взрослому, пополз на карачках к телу, - надо кости вернуть на место…

Он нерешительно протянул руку к изломанному плечу, но внезапный порыв ветра, облетевший поляну и всколыхнувший туман за кругом, вырвал у мальчишки вздох сожаления - время было на исходе.

- Уже пора, - на худое детское плечо легла невидимая широкая ладонь и легонько сжала его.

- Но… Я же не успел спросить! Вдруг бы она…

- Нет. Она не может тебя знать, - ласковый голос, в котором слышались любовь и скорбь в равной мере, вызывал у мальчишки новый приступ слез.

- Но она сказала…

- Она приняла тебя за другого.

- Да, я понимаю...

Голос не ответил: из груди женщины вновь вырвался короткий вздох, веки вздрогнули и распахнулись. Она слепо смотрела прямо перед собой. Пыталась что-то говорить, как человек во сне, но с губ не сорвалось ни звука. Мальчишка с мольбой в глазах обернулся на своего невидимого спутника и, получив молчаливое одобрение, яростно зашептал ей на ухо:

- Не верь другим Прежним! Они ищут тебя. Ищут, чтобы заставить делать плохое. Не верь им ради всего мира...

- Нам пора, - перебил его голос, и широкая ладонь помогла мальчишке подняться.

Его повели прочь из круга. Туман, чувствуя их приближение, словно верный пес, начал отступать от круга и стягиваться к мальчишке и его спутнику. Парень обернулся, и до последнего смотрел на худое изломанное тело, пока оно, зимник и вся поляна не начали таять. Картинка пошла рябью, с каждым его шагом она тускнела, словно все краски выгорали на солнце.

- Я еще встречусь с ней? - с надеждой в голосе спросил мальчишка.

Его спутник не ответил, и мерцающее бесцветное ничто окончательно поглотило их. А вместе с ними ушел и туман…

Катерина очнулась от капель воды, настойчиво барабанящих по лицу. Здоровой рукой она вцепилась в раздробленное плечо, пальцы нащупали еще открытую рану, и девица облегченно выдохнула.

- Эй, пацан! - прохрипела она, - парень! Твою мать…

Катерина приподняла голову, обвела поляну и абрис избушки мутным взглядом. Рядом никого не было. За исключением мелкой водной пыли, висящей в воздухе от моросящего дождика, мир вокруг сиял поразительной чистотой и ясностью. Туман исчез. И только гигантский силуэт сдохшего волка напоминал, что совсем недавно здесь была драка.

- Едрит твою с молитвою... Ненавижу умирать. Это всегда так утомительно… - Катерина откинулась на спину, нашарив в траве оброненный нож, проворчала: - Хоть не потеряла.

Здоровой рукой она взялась за изломанное плечо, которое уже начало заживать. Начала всё делать методично: кость подводила к кости, пальцами влезла в рану и вытащила несколько раздробленных осколков. Почти не ощущая боли, Катерина ковырялась в себе, как при разделке дичи - хладнокровно и безразлично. Ненужные осколки выбрасывала - новые нарастут, нужное соединяла и держала какое-то время, давая волокнам, словно разлученным любовникам, соединиться и нарастить новую здоровую плоть.

- Семь мер калиевой селитры, - бубнила она, каждый раз, когда перед глазами начинали плыть черные пятна, - мера толченого угля. Мера серы. И-и-и… все!

Она оглядела разорванную кожу и ткань дублета, разочарованно прицокнула языком и откинулась на спину.

Катерина лежала, покрывшись испариной. На лбу выступили капли пота, которые сразу же смешались с моросью дождя. Она смахнула влагу, норовившую попасть в глаза, и едва пошевелила пальцами пока еще искалеченной руки - через пару часов гибкость и сила должны вернуться. Как всегда. Это была ее дар Прежних: высокая витальность, доходящая до абсурда. Организм Катерины сам решал, что является угрозой для ее жизни и шаг за шагом избавлялся от этого. Высокая регенерация, а теперь еще и отсутствие эмоций сделали ее кем угодно, но уже не человеком.

Катерина больше никого не встречала с такой особенностью, а потому была уникальна, как, впрочем, и любой Прежний. Каждый, кто изменился с наступлением Тьмы, и кого потом стали называть “Прежним”, перестал стареть и обрел свой непохожий на других дар. Катерина знала многих: телепатов, ловкачей, людей, способных управлять временем, растениями, животными, стихиями; людей, способными наслать паралич или лишить всех чувств разом, но всех их объединяло одно - все были смертны. Кроме нее…

Прежние перестали стареть, но неуязвимыми от этого не сделались: они, как и простые люди, умирали от ран и острых болезней, разве что смерть от старости им не грозила. Катерина же не могла умереть вовсе. И из раза в раз, хороня следующего близкого ей человека, постоянно задавала себе один и тот же вопрос: “Почему я?”. До сих пор ответа не было, и внешне молодая, но такая старая женщина уже перестала надеяться на ответ.

- Эй, пацан! Куда тебя навьи унесли? - придерживая заживающее плечо рукой, Катерина села и огляделась по сторонам.

Темнота, окружавшая ее, сослужила надежным пологом, укрыв поляну и избу. Даже труп волка-нежити почти не выделялся на общем фоне. Мальца нигде не было. Это заставило Катерину подняться на нетвердых ногах.

Поляна еще хранила место схватки: примятая трава, следы крови и волчьей шерсти; на кусте ежевики висел клочок от белой льняной рубахи. Катерина осторожно сняла его, поднесла к носу и по-собачьи втянула запах, едва различимый среди вони нежити. Пахло чем-то неуловимо знакомым. Женщина огляделась вокруг - с перебитыми ногами малец не мог далеко уйти, но… Кроме клочка рубахи никаких следов мальчишки не было. Она присела и, напрягая зрение, рассмотрела землю у куста, на котором нашлась единственная улика: не считая следов от ее сапог, иных не осталось. Катерина выпрямилась и, задрав голову, оценила деревья. Точно не дотянуться, да и не обезьяна ведь он, чтобы уйти по ветвям.

- Померещилось? - сама у себя спросила девица, но тронув разорванное плечо дублета, нахмурилась, - волк был. Зверь-нежить - чего раньше не случалось, туман, а потом этот мальчишка, похожий на Бреста… Появился ночью среди леса, и исчез в никуда. - Катерина вернулась к зимнику, бормоча себе под нос. - За мои четыреста лет впервые подобное дерьмо…

Она подняла глаза к небу: среди черных верхушек елей уже показалась - нет, еще не заря, а лишь намек на нее, но этого было достаточно. Катерина подобрала нож, вернула его за голенище, поспешно собрала остальные вещи, а тряпицу, оставшуюся от загадочного мальчишки бережно припрятала за пазуху.

- Похоже, пришло время навестить старого друга. Надеюсь, Герыч знает, что происходит и еще поддерживает связь с Брестом… - она закинула суму на плечо, поправила оружие и направилась в сторону тракта, оставляя теперь уже окончательно сдохшего волка позади.

Авторская иллюстрашка. Катерина опять не выспалась...

Глава 4. Старые города - новые имена (07.04)

Из Летописи Новых Дней, записанной Ведамиром Слепым со слов одного Прежнего

Сказ четвертый. После первой сотни лет от наступления Тьмы

“... давно уж покинули добрые люди Старые города. Оставили высокие башни на потеху лютым душегубцам, что рвали друг друга за еду, кров и женщин. Ненасытная жажда заалела в их сердцах, и не ведали они ничего кроме похоти и алчности; не видели, как меняются их тела, как слабеет разум. И прорвалось звериное нутро во мир. Уподобились лиходеи диким зверям - на четыре кости встали и речи лишились. То Одичалые родились, что прежде были людьми.

...поделили они Старые города с упырями, что во Нави покоя не нашли…

...а добрый люд теперь уж стороной обходит те проклятые места. Лишь отчаянные смельчаки ходят в Старые города за диковинками, что были сроблены до Тьмы, ибо цены те не малой…”

390 год от наступления Тьмы

Пятнадцатый день Посевняка

Южная граница княжества Сокола.

Близился полдень, и солнце стояло уже высоко, поливая ровную гладь степи слепящим светом. Даже сквозь узкие щели в настиле землянки пробивались лучи, и по тому, на какой части лежака крался солнечный зайчик, Брест определял время. И сейчас было то время, когда можно с легкостью сдохнуть от удушающей жары снаружи. Брест перевернулся на живот и бережно подвинул книгу, убирая древние строки буквиц из-под солнечного луча.

- “По-ор…”, нет. “Па-а-а…ра-а-до-ок…” А это что за буква? - он сравнил незнакомый значок с закорючкой, нарисованной на восковой дощечке, лежащей по соседству. - Так, это что - “говно”? Значит “Г”... Па-ра-докг? Хм... Может “срань”?.. Тогда “С”... - Брест закатил глаза к потолку, - навьи поцелуйте в задницу Добрыню за его писание…

- Я все слышу… - раздалось откуда-то снаружи.

- На то и был расчет, - проворчал Брест, - из тебя учитель, как из говна эчпочмак.

- Кто?

- Эчпочмак. Пирожок, который Айрат привозил в прошлый раз.

- То был беляш.

- Эчпочмак.

- Беляш! - уже громче донеслосьу входа в землянку.

- Эчпочмак, - заупрямился Брест.

- Тьфу!

В землянку, пригибаясь, зашел высокий уже не молодой, но еще полный сил муж в подпоясанной просторной рубахе и штанах, закатанных до колен. То был лучший десятник Бреста. Выдержанный под палящим степным солнцем тот сверкал ровным бронзовым загаром, белыми зубами и выгоревшим чубом - единственным клоком волос, оставленным на лысой голове. Из подмышки у него торчали старые стоптанные сапоги.

Брест перебросился с ним хмурыми взглядами:

- Парадокс.

- Че?

- Вот тебе новое “говенное” слово - “Парадокс”. Подобрал бы значок покрасивше для буквицы, что ли? Нарисовал бы... не знаю... сани? Серп?

- Что умел, то и нарисовал, - Добрыня уселся на соседний лежак, вытянув босые запыленные ноги, - что хоть это слово-то означает?

Брест повел плечами, разминая затекшие мышцы, и отложил чтение:

- А пес его знает… Я только начало осилил. На, - он протянул Добрыне книгу, - у тебя легче спорится.

Тот нахмурил лоб, прокашлялся, словно собирался декламировать стихи на площади:

- “Па-ра-докс - это явление или мнение, которое имеет некое “внутреннее… прот… - Добрыня запнулся. Водя пальцем по выцветшим строчкам, тихо пробормотал под нос: - Это “Ч” - червяк. Хм… Кажется, понял… Так! - уже громче продолжил он. - “Внутреннее противо-речие”! “Противоречие-противоречие” - запомнил. Продолжаю: “... и поэтому кажется наблю-юдателю нелогичным и невероятным”.

Добрыня в задумчивости отодвинулся от книги:

- Па-ра-докс. Это явление, которое имеет внутреннее противоречие и поэтому кажется бестолковым. Так что ли? Хитрая штука, выходит… Вроде как правда, которая сама с собой спорит.

Десятник уставился на Бреста, пытаясь уложить в голове прочитанное. Тот уставился в ответ. Они смотрели друг на друга, не отрывая взгляда, точно любовники после долгой разлуки, но мысли их были сугубо логическими.

- Кажется, понял… - подал голос Брест, и Добрыня с интересом подобрался. - Это как если бы кто-то был бессмертным, но при этом мог умереть.

- Как это? - не понял десятник.

- Смотри, - Брест пустился в объяснения, - живет… ну, допустим, мужик. Его убили, но ведьма поворожила, и мужик воскрес.

- Нежитью?

- Да не. Собой. Воскрес он, значится, а ворожба в нем осталась и теперь помереть ему с концами не дает. Если этому мужику горло перерезать, то он умрет. Взаправду умрет - ни дыхнуть, ни пернуть. Но через какое-то время горло срастется, и мужик опять целёх здоровехонек. С одной стороны он “бессмертный”, но в это же время “смертный”, помереть не может, а в то же время может… Па-ра-докс.

- Хм… - протянул Добрыня.

- Подходит ведь? Верно, и в то же время не верно…

Они снова уставились друг на друга и задумались о тайнах Бытия.

Снаружи доносились ленивые разговоры о бабах и еде; кто-то из отряда точил оружие, потому как слышался мерный шорох точильного колеса; пара соратников отсыпались в землянке после ночного патруля - шла обычная жизнь на пограничной заставе.

В раскаленном степном воздухе висела пыль и крепкий запах пота, смешанного с сыростью землянки. В ней было хоть сколько-то прохладно в жаркий день в степи. Но Брест разрешал отлеживаться в ней только паре человек, что возвращались с ночного дозора. Остальные должны были нести службу снаружи, либо прятаться в сторожевой башне и смотреть в оба. В жаркий полдень торки может и не сунуться, но пустынная и степная нечисть иногда забредали в их края. Привиды, самумы - степные бесы, вездесущие навьи и одичалые, что иногда покидали руины Старого города, доживающего свой век ниже по течению Вольной реки - Вольки, или "Волги" на старом наречии.

Брест перевел взгляд на книгу, которую чудом удалось добыть в том проклятом месте, и все ради того, чтобы выучить старый язык и хоть немного понять Прежний мир. Хоть немного понять, из-за чего его еще нерожденный ребенок должен был умереть…

- ...с юга отряд конников скачет… - донесся звонкий голос Злата - молодого стрельничьего из Медвежьего княжества.

- ...торки?

- Ага, кажись, Айрат. Зовите Бреста.

Брест с Добрыней тяжко вздохнули: Бытие Бытиём, а служба службой. Добрыня поднялся, прихватив отложенные сапоги:

- Добро, разбирайся со своим торком, а я пойду настоящим делом займусь.

Пригибаясь, он вышел из землянки и растворился в слепящем свете. Брест проводил десятника задумчивым взглядом и устало вздохнул: дела с торками, чьего духа на пороге их заставы и быть не должно, с самого начала царапали душу. Но делать нечего, если не хочешь последний хрен без соли доедать…

Брест завернул старую книгу в чистую тряпицу, поднял лежак и спрятал ценность в потайной уголок в досках. Прознай торки про землянку и переверни тут все, они не нашли бы книгу и за год. Брест опустил лежак и накинул рубаху на нагое тело. Мягкий лен прошуршал, цепляясь нитями за отросшую щетину. Брест потер лицо, потрогал отросшие на макушке волосы:

- Опять бриться… - Он потянулся до хруста, поднял с земли меч с ножнами и повесил на пояс - торков надо встречать только так.

Широкими шагами Брест вышел из землянки под слепящее солнце степи. Белый свет ударил по глазам, выжал слезы, но Бресту было не привыкать. Жмурясь, он отдал приказ пробегавшему мимо соратнику, чтобы укрыли вход в землянку, пока торки не прибыли. Мужики тут же засуетились: раскатали заранее заготовленный дерн, присыпали сверху травой - даже самый внимательный гость, стоя на земле, не заметил бы, что под ним спрятан целый зал. Небольшой, но с дополнительным выходом, очагом, припасами и оружием. Всё, что видели торки, приезжая на заставу к наемникам Соколов - это земляной вал со рвом, утыканным кольями, стена из толстых бревен, привезенных сюда еще по приказу Горюна Сокола - отца Милота - и сторожевая башня с пристроями. Один вход и один выход с навесным мостом. Брест с удовлетворением заметил, что его отлучка для чтения не сказалась на работе остального отряда. “Толковые мужики, - думал он. - Надо бы наградить как-то… Заказать всем новых сапог, что ли? Когда Милот заплатит за службу. Если жирный пес заплатит…”.

Брест быстрым шагом взбежал на стену, кивнув Злату, взял у того подзорную трубу - хитрую штуку, которую удалось раздобыть в старом городе, и которую не за что бы не отдал торкам. Брест навел трубу на увеличивающуюся точку на горизонте. К заставе приближался отряд конников. Мелкие шустрые лошадки, десяток человек и первый всадник с белой лентой на руке. За ним пара человек с седельными сумками, по виду тяжелыми. Брест сложил трубу и, велев Злату ее спрятать, спустился со стены и направился в сторожевую башню.

Внутри было жарче, чем в землянке, а неподвижный воздух приходилось втягивать силой и все равно казалось, что находишься под водой так, что легкие сдавило. Духота, мать ее… Брест огляделся. Добрыня сидел за столом и чинил прохудившийся сапог. Толстая игла в натруженных пальцах с силой продавливала грубую кожу, а Добрыня тихо матерился всякий раз, как не попадал в узкое отверстие, оставленное шилом. Заметив Бреста, он криво улыбнулся и кивнул на лавку напротив. Два парня, евшие за столом, тут же подвинулись, освобождая место.

- Айрат с мешками скачет, - Брест махнул мужикам рукой, чтобы не прекращали обед, и сел с краю.

- За товаром? - Добрыня зубами вытянул толстую нить.

- За ним. Небось на новую ходку подбивать будет…

- Слушай, Брест, тебе, конечно, виднее, но они как бы наши враги… - Добрыня покосился на молодежь, старавшуюся жевать теперь потише, чтобы не пропустить ни слова из разговора.

- Вспомни об этом, когда будешь трескать их эчпочмаки так, что писк за ушами убивает навий на подлете.

- Беляши…

- Эчпочмаки, - Брест поднял руку, давая понять, что не настроен сейчас спорить. - Мне и самому не по ндраву эта торговля, но жалованье Милот не платил с прошлой осени.

- Но сейчас дороги-то просохли, должны послать обоз... - задумчиво протянул Добрыня.

- А если не пошлют? - Брест кивнул на его рукоделие: - Ты опять латаешь свои сапоги. Мужики уже вон неделю на одном мясе куропаток сидят - что подстрелили, то и жрем…

Дружинники, услыхав, что речь зашла про них, принялись активно работать челюстями, всем своим видом показывая, что всем довольны.

- ...зерно на исходе, овощей не упомню, когда последний раз видали. Мы наемники, а не постоянная дружина, и случись что - на нас первых положат толстый ху…

- Брест, там Айрат подъехал. Мост опускать? - их прервали.

Брест кивнул дружиннику и поднялся с места:

- Пойду добывать нам жратву. На всякий случай, Добрыня, вели мужикам быть начеку...

- Зачем обижаешь?! - показательно оскорбился десятник, - я свое дело знаю.

- Это портновское что ли? - усмехнулся Брест и, подняв руки в миролюбивом жесте, попятился к выходу, - позже договорим...

Глава 4. Старые города - новые имена (08.04)

Он велел проводить Айрата на второй этаж башни, где номинально находились его покои командира заставы. Брест стряхнул пыль с лежака, придав тому жилой вид, повозил тряпкой на столе и раскидал старые карты, создав видимость, что только что занимался здесь делами. Снаружи донеслись ржание лошадей и людские голоса: Айрат отдавал своим людям приказы не встревать в драку. Брест высунулся в окно.

Отряд конников расположился полукругом, а со всех сторон на них подозрительно косились его люди. В руках луки и самострелы, но кончики стрел опущены - ребята начеку, но и в драку не полезут, не дураки. Торки спешились. Они сняли тяжелые сумки с седел, передали их Айрату, и тот, отыскав взглядом Бреста в окне вскинул руку в приветствии:

- Сал'ам, Брест!

- И тебе не хворать, - улыбнулся тот, - айда, погуторим.

Он махнул ему, приглашая внутрь, успев при этом бросить красноречивый взгляд своим людям, чтобы в оба глядели на торков. Айрату Брест доверял, его отряду - нет.

Он уселся за стол, налил две кружки воды: в степи, как и в пустыне, предложить гостю чистой воды - знак уважения и радушия. Усатый торк уже топал сапогами по лестнице в сопровождении Добрыни и еще одного молодца. Айрат, как и все торки, был невысоким, смуглым, черноволосым и с чуть раскосыми глазами. От всех остальных торков его отличали пышные с ранней сединой усы и отсутствие глаза. Сам Айрат хохотал, когда его спрашивали про пустую глазницу. Говорил, что еще по молодости на спор подошел к кобыле сзади и получил удар в череп. Лишился глаза, но выиграл жену. И ни о чем не жалеет…

Торк широко улыбнулся, когда увидел Бреста, и с видимым облегчением сбросил с плеч два полных мешка, в одном из которых звякнули монеты.

- Фу, шайтан, ну и жара. Что-то рановато для нее, весна ж еще…

- И не говори, - Брест крепко пожал протянутую руку и предложил воды.

Айрат с жадностью схватил первую кружку и в три мощных глотка вылакал все содержимое. Подумал, и взял вторую кружку и так же успешно ее осушил. Вытер усы и довольно крякнул:

- Другое дело… А то я аж ссать песком начал.

Брест хохотнул и кивком головы велел оставить их одних - Добрыня с молодцом тихо растворились в темноте, притворив за собой дверь.

Айрат уселся на стул, вытащил платок и вытер пот со лба. Брест сел напротив, размышляя о том, что людей, которые ему нравятся можно перечесть на пальцах одной руки. И один такой “палец” отыскался среди врагов… Айрат разгладил усы, и вспомнив о чем то, вытащил из-за пазухи тряпичный сверток, от которого по комнате потек аппетитный аромат. Брест застонал от наслаждения:

- Это те самые эчпочмаки твоей Гули?

- Они, - довольный торк разулыбался, - она велела передать, что в этот раз добавила в мясо одну травку и поклялась, что снимет мне башку, если я не спрошу, как тебе на вкус.

Брест с проворством молодого лиса схватил пирожок и тут же откусил, стараясь не пролить ни капли бульона. Нежный фарш, чуть солоноватый, чуть острый и отдающий какой-то пряностью, мягкое воздушное тесто с румяной хрустящей корочкой заставили Бреста мычать от удовольствия, как теля. Айрат гордо подбоченился:

- Скажу, что понравилось…

- Понравилось? - еле прожевал Брест, - ты кощунник. Это пища богов… У Гульнары золотые руки, так и передай ей.

- Рад, что тебе по сердцу пришлось, - хитро прищурился торк, - может статься, что тебя всю жизнь такими эчпочмаками кормить будут.

- О чем это ты? - Брест откусил новый кусок.

- Переходи ко мне, Брест, - Айрат придвинулся к столу и заговорщицки понизил голос. - Таких воинов как ты и твои десятки еще поискать, а Соколы вас не ценят. - Он перехватил нахмуренный взгляд Бреста, - ой, да брось! Стали бы вы тогда торговать с нами? Я слеп только на один глаз, а второй видит, что жалованье вам не платят. Латаные-перелатаные доспехи, голодный взгляд. Вас сослали шайтану в черный лаз и забыли.

- Так ты же, Айрат, рядом со мной тут сидишь, - усмехнулся Брест, прожевав.

- Но про меня-то не забыли! Я на службе у хана, и мне платят. Оружие, деньги, мы семьи можем содержать… Ты наемник, Брест. А какой же ты наемник, если денег давно не видел? Слушай… Наш сотник предложил вам жалованье на службе Хана в три раза больше, чем вам заплатит любой из Соколов. Я рассказал ему, что вы в старый город, как к себе домой ходите, думаешь такие бойцы на каждом шагу встречаются? Наш сотник так впечатлился, что ему даже плевать, что вы русичи - он готов всех на службу взять хоть сейчас.

- Вместе с заставой, ага? - усмехнулся Брест

Айрат пожал плечами:

- А что вам терять? Если хочешь, так и сидите здесь, а мы вам припасы, оружие, золото, женщин. Найдем тебе жену, как моя Гульнара. У нас хорошие женщины, Брест - хозяйственные, покладистые, знают свое место… Отстроим вам тут новые бараки, конюшню справим. Только теперь наши земли защищайте, а так живите, как жили.

Брест молча слушал Айрата, а в голове назойливо крутилась одна мысль, что старый лис что-то не договаривает. Знает ведь, что у Бреста бзик на верности слову и чести, потому его отряд так ценен. Да, он - наемник, но пока уговор со старым заказчиком не истек, к Бресту с предложениями можно не соваться. Честность и верность среди наемников - настоящая редкость, как девственность у трактирной шлюхи. И Брест знал цену своей "девственности".

- Айрат, - Брест доел пирожок и прикрыл остальные тряпицей, - мы с тобой уже не первый год тут сидим и дело свое знаем. Что ты не договариваешь... И если нужно мое доверие и мое слово - выкладывай все начистоту.

Торк сложил локти на стол и какое-то время молчал, разглядывая собственные кулаки. На одном руке едва поблескивала печатка с изображением змея, Айрат в задумчивости принялся ее крутить вокруг пальца. Желваки напряглись, а на лицо торка словно наползла тень.

- Знаешь Чегир-Кале? - вдруг хриплым голосом спросил Айрат.

- Это ваша крепость на западе отсюда.

- Угу… - как филин ухнул торк. - Была нашей…

Брест нахмурился - неужто Милот развязал войну и перешел границы? Айрат молчал, собираясь с духом. Блестящий загорелый лоб пересекли несколько глубоких морщин, и от прежних веселости и радушия в комнате не осталось и следа. Торк заговорил тихим хриплым голосом, словно не он только что выдул несколько кружек воды.

- В Чегир-Кале служил мой младший брат - Руста. Неделю назад он должен был прислать весть с птицей, но в оговоренный срок никто не прибыл. Я забеспокоился и отправил туда пару людей, чтобы напомнить этому козлопасу, что братьев нельзя забывать, а если бы что-то случилось, то мои люди должны были выяснить всё и привести Русту ко мне… или его тело…

Айрат снова замолчал. Слова словно застревали в его горле, и Брест, не говоря ни слова, поднялся, подошел к прикроватному сундуку, одной рукой откинул крышку, другой выудил из смятый полупустой бурдюк, на дне которого еще булькала жидкость. Айрат смотрел перед собой слепым взглядом, когда к его пальцам придвинулась кружка с пойлом. Ноздри защекотал кисло-сладкий запах браги.

- Выпей, - Брест похлопал торка по плечу, - залпом. Смочи горло…

- Нельзя, - Айрат смотрел на кружку, - наши шаманы запрещают… Говорят, духи покойных приходят к тем, кто пьет, и терзают их.

Торк внимательно вгляделся в темное зеркало напитка, предложенного Брестом, словно ожидал увидеть там отражение призрака. Но на него смотрел лишь бледный лик его самого, а не брата. Айрат быстро, словно боясь передумать, взял кружку и опрокинул в себя одним махом - обжигающий ком прокатился по горлу, и торк, отвыкший пить крепкое, закашлялся. Брест сунул ему под нос привезенный эчпочмак, но Айрат замотал головой и, прокашлявшись, вытер усы.

- Может хоть так найду Русту, если шаманы не врут…

- Что случилось-то? Нашли тело?

Айрат горько усмехнулся:

- Тело? Пожалуй, да так. Тело… Русту нашли живым, но… это больше не Руста. Это даже… О, Вал-ла, я боюсь, что это даже не человек.

- О чем это ты?

- Когда мои люди прибыли в Чегир-Кале, они увидели, как крепость стояла в глухом, плотном тумане. Они клялись своими семьями, и даже готовы были поклясться перед духами предков, что туман был живой. Я велел всыпать им по пятаку плетей, чтобы не дурили головы, и мужики свое получили, но продолжали настаивать на том, что видели, а видели они как туман - да сохранится мой рассудок! - пожирал лошадей…

- Как это “туман пожирал”?.. - Брест осторожно вытащил пустую кружку из-под браги из нервных пальцев торка - пожалуй, крепости на сегодня хватит.

Айрат раздраженно прицокнул языком:

- О, Вал-ла, Брест! Ты на меня смотришь, будто моя Гуля, когда я говорю, что не видел, кто съел последнюю ложку плова! Клянусь памятью матери, то надежные мужики - не стали бы выдумывать что попало, лишь бы нагнать страху, али задницу свою выгородить. Они клялись и божились, что лошади метались в стойлах, а потом туман потемнел, что дождевая туча, и они в нем просто исчезли. Вроде как из того тумана на лошадей какая-то черная дрянь пролилась, лошади завизжали, а после туман разошелся, и нету больше лошадей… Мужики те, седые теперь…

- А люди? Ваши погранцы в крепости, что с ними сталось?

- Кого-то туман так же забрал, кого-то успели вывести. Мои кузэтчеле - разведчики по-вашему - заметили Русту и нескольких людей, взвалили их на седла и дали деру, не щадя коней. И знаешь, Брест, то что они привезли… это больше не люди. Они кашляют черной дрянью, когда могут шевелиться, но большей частью просто неподвижно стоят, раскрыв рты, и пялятся в небо, будто ждут чего-то…

Брест почувствовал, как нехорошо засосало под ложечкой. В нынешнем мире можно чего угодно увидеть: упырей, навий, привидов, русалок, леших, домовых, но то, что рассказывал Айрат… такого доселе не было. А Брест достаточно пожил на свете, чтобы понять, что всё рано или поздно меняется. И природа в том числе. Кто знает, может туман и вправду вдруг стал живым?

Глава 4. Старые города - новые имена (09.04)

За окном послышалось ржание коней и ругань на торкском. Айрат вздрогнул, вырванный из собственного горя, а Брест метнулся к окну. Не хватало только поножовщины сейчас… Но все было относительно мирно. Несколько лошадей топтались на месте, испуганно перебирая копытами, чем вызвали у торков раздраженное ворчание и насмешливые шепотки у наемников Бреста. Один дружинник, криво посмеиваясь, подошел к отряду гостей и поднял с земли тонкий жгут, который тут же обвился вокруг его руки. Любопытная песчаная змейка решила проверить незнакомые запахи, чем напугала коней. Ближайший торк что-то рявкнул на своем лающем языке, удерживая коня, остальные торки заржали. В мгновение ока заскрипела тетива и лязгнули мечи - отряд Бреста приготовился вбить смех чужаков в их паршивые глотки, если понадобится.

Брест оглушительно свистнул. Напряжение звенело в воздухе, но внимание командира слегка охладило горячие головы.

Едва сдерживая ярость, Брест зарычал:

- Первый, кто пр-рольет кровь без приказа, вылетит из отр-ряда быстрее пущенной им стрелы! Я вас, сукиных сынов, последний р-раз предупреждаю. Без приказа, чтобы мышь не пернула! А ты, Игнат, если свою змею в руках не держишь, то возьми-ка лопату и вперед - копать новую яму для говна.

- Но…

Брест высунулся из окна по пояс:

- Не понял, ты че-то хотел сказать?!

- Так точно!

Парень со змейкой, бросив напоследок хмурый взгляд на смеющихся торков, мрачно побрел прочь. Торки радостно оскалились, заулюлюкали ему в спину, но тут рядом в окне показался Айрат и бросил пару фраз на родном языке, и судя по скисшим лицам, свой отряд он тоже не похвалил.

Брест с гостем вернулись ко столу.

- Пора закругляться, а то мужики нервничают, - Айрат взглядом спросил разрешения и, получив его, налил себе еще воды. Ополовинев кружку, сыто рыгнул и огладил усы. - Давай о делах теперь. Все достали, как просили?

Брест внутренне сморщился от сделки с совестью, но все же кивнул. Он вытащил из прикроватного сундука холщовый мешок и, освободив место на столе, аккуратно положил мешок в центр. Айрат немедленно развязал бечевку и с головой ушел в содержимое.

- Так-так… Пара неиспорченных книг, какие-то железки, консервы, даже украшения! А это что? - он вытащил на свет черный камень с прилипшей к нему вилкой.

- Магнит, о котором просили.

Брест обошел Айрата и развязал мешки, который тот привез в качестве оплаты за артефакты:

- Погоди… Здесь не золото.

Айрат сделал вид, что не услышал вопроса. Он аккуратно сложил вещи обратно в мешок, засобирался к выходу:

- О, Вал-ла, ни кайна не смыслю в прежних штуках. Пусть хан и шаманы сами разбираются.

- Айрат! - Брест повысил голос и вытащил на свет медную монету, - где золото?

Торк, взвалив мешок с товаром на спину, подошел к Бресту и сочувствующе похлопал того по плечу:

- Золота больше не будет, Брест. Наш хан не будет платить наемникам Сокола даже за артефакты Прежних, но… Он будет платить нашим наемникам.

Брест выставил руку, преградив выход, и тяжело, словно перекатывая булыжники, проговорил:

- Айрат, мы так не сговаривались… Я едва не потерял двух человек в последнюю ходку…

Торк, не меняясь в лице, развел руками:

- Я всего лишь гонец, Брест, ты знаешь. Мне ясно сказали, что это последняя партия, и больше денег вам давать не будут. О, Вал–ла, я и это-то еле выбил! Тут мясо, кое-какие пряности, бурдюк козьего молока, немного зерна, а что до золота… - Айрат покачал головой. - Мне жаль, но тебе придется взять то, что дают - выбора у тебя особо нет.

- Разве? - Брест положил руку на навершие меча.

Айрат, не меняясь в лице, разочарованно протянул:

- Ну-у, убьешь ты меня, а дальше что? Подождешь, когда твои эгеты [1] начнут от голода друг друга жрать? Воевать ржавыми мечами? Без стрел останетесь - камнями начнете бросаться?

Брест молча сверлил Айрата взглядом. Хотелось возразить, но слова застревали в пересохшем горле. Брест невольно сглотнул, и Айрат понял его по своему. Он повернулся и кивнул на сверток с эчпочмаками:

- ...это последние. Дай мне вернуться к Гуле домой, Брест, и… подумай насчет моих слов. Не ведаю, знаешь ли, но Милот ваш сдох. Говорят, на празднике весны при всем народе прирезали, как барана. Вы еще долго не увидите своего жалования, если вообще увидите - у соколов сейчас междоусобица. Братья Карас с Полетем грызутся за княжеский стул.

- Брешешь… - едва выдохнул Брест.

Айрат лишь усмехнулся, поправив на спине мешок с артефактами из Прежнего города.

- Вы теперь сами по себе. И либо с нами, либо…

Брест поднял бровь, давая понять, что ждет окончания фразы.

- ...либо на наших акинаках. Пока Соколы заняты междоусобицей, мы будем рвать ваши земли. Хан в милости своей дал тебе и твоим десяткам неделю, и за твоим решением сюда придет не только мой отряд… Ты мне нравишься, Брест, как воин, как человек. Надеюсь, примешь верное решение…

Они стояли, глядя друг другу в глаза, пока Брест не убрал руку, давая Айрату уйти. Торк молча кивнул и направился вниз по лестнице к выходу, но внизу задержался и бросил напоследок громко, чтобы слышал не только Брест, но и его люди:

- Никто тебя не осудит, Брест, если дашь своим людям нормальной жизни! Честно говоря, о вас вообще вряд ли кто-то помнит, кроме нас.

Брест сжал челюсти, но не обернулся на голос. Айрат коротко кивнул подошедшему Добрыне и вышел в палящий день.

Брест стоял у окна и наблюдал, как торки садятся на коней и выезжают из его крепости. От торкской подачки, словно от пощечины, горели щеки. Мешки так и остались лежать у выхода нетронутые. Вместо золота - горсть меди. Но самое паршивое, что если Айрат не солгал про смерть князя - если не солгал! - то об отряде наемников, охраняющих далекую южную границу княжества Сокола действительно еще долго не вспомнят…

Брест услышал, как скрипнула половица у входа, и учуял запах Добрыни, когда тот еще топтался в дверях.

- Все слышали его последние слова? - тихо спросил Брест, сложив руки на груди и прислонившись к косяку.

- А то… - Добрыня подошел к окну и встал рядом, - о чем говорили-то?

- Сначала он мне про брата плел, что в Чегир-кале служил…

- Чегир-Кале - это их крепость недалеко от нашей Ключины?

- Она. Говорит какая-то новая нечисть - Живой туман - утаскивает лошадей и людей. Думаю, зубы мне заговаривал, прежде чем в дерьмо окунуть. Знаешь, что он мне потом поведал? Что денег больше не будет, и принес это барахло за артефакты Прежних…

- Та-ак, - осторожно протянул Добрыня, глядя на развязанные мешки, - чуется, что это еще не конец?

- Верно. Айрат предложил перейти к ханству в подчинение. Нам дали неделю на решение... и за ответом они придут ордой.

Добрыня сплюнул на пол и смачно выругался. Какой-то солдат на улице, услышав ругань десятника, присел в испуге и быстро ретировался из поля зрения. Воины забегали пуще прежнего, наводя порядок и занимаясь будничными делами заставы с особым рвением. Брест смотрел на суету сверху и размышлял, что в его отряде всего тридцать человек. Что могут три десятки против орды в триста голов? Голодные, в прохудившихся доспехах, с малым числом стрел… То будет верная смерть для его людей. То будет кровавая резня, и спасибо Айрату, что дал срок, а не напал сразу.

Мужчины какое-то время молчали, думая каждый о своем. Брест смотрел вслед отряду торков, что превратились уже в точку на горизонте, а Добрыня, еще раз бросив короткий взгляд на брошенные мешки с провиантом, вдруг хмыкнул.

- Ну давай… - Брест повел плечом.

- Что?

- “Я же говорил”.

- Не-е, этот поворот мы уже проехали… - Добрыня покачал головой и положил ладонь соратнику на плечо. - Следующий поворот: “Торки нас вы*бут”.

Брест горько усмехнулся:

- Уже. Как трактирную шлюху…

- Я же говорил…

- Ага! - Брест толкнул плечом Добрыню, - а говоришь “проехали”!

Добрыня виновато улыбнулся, сверкнув белыми зубами:

- Ну что ты от меня хочешь? Это выше моих сил…

Мужики коротко рассмеялись и Брест устало опустился на стул, растирая затекшую шею. Добрыня подошел к столу и, вытащив эчпочмак из оставленного свертка, принялся жевать:

- М-м, беляши… Так что думаешь делать?

Брест с плохо скрываемой неприязнью смотрел на торкскую выпечку:

- Думать.

- Думаешь думать? Уже недурно. За это я тебя и люблю, Брест, что не бросаешься очертя голову, в разные… авантюры. Но имей ввиду… - пробубнил Добрыня, дожевывая пирожок, - какое бы добро я о тебе не думал, под торками ходить не стану. Лучше свои кишки по степи размотать, чем предать… - Добрыня на минуту задумался, что у него давно нет ни родины, ни князя, но ненависть к врагу, что вырезал его деревню, осталась. Он отряхнул руки от крошек и закончил фразу: - чем предать себя и нашу память.

Брест бросил на Добрыню укоряющий взгляд:

- А то я не знал… Ладно… - хлопнув себя по коленям, Брест резко поднялся и встряхнулся, словно пес, - делом займемся. Перво-наперво, отправь голубя в Грознецы, спроси у них, верно ли, что Милота прирезали и дай знать, что к крепости идет орда.

- Грознецкий голубь последний, стоит ли… Погоди, Милота прирезали?! - брови Добрыни взлетели на середину лба.

- Это я и хочу выяснить, - Брест принялся расхаживать по комнате. - Во-вторых, надо отдать провиант коменданту, пусть рассчитает на неделю, пока мы сиськи мнем с решением. В-третьих, к мужикам со словом я вечером выйду, придумаю по ходу дня что можно им знать, а что еще рано. И в последних… Завтра по заре выдвигаемся в Старый город: пора растрясти наши нычки. Чует моя жопа, что по-прежнему жить нам уже не получится и было бы неплохо иметь запасы добра под боком.

_______

[1] Эгет (торк.) - парень.

Глава 5. Брестская крепость (10.04)

Из Летописи Новых Дней, записанной Ведамиром Слепым со слов одного Прежнего:

Сказ пятый. После двух сотен лет от наступления Тьмы:

“... дорого доставались Прежние артефакты. Старели города, покрывались песком и временем; тонули в болотах, а что оставалось, то лес пожирал… Но не пустуют оне… И по сей день на руинах живут одичалые да упыри. Навьи да привиды. А кое-где, сказывают, и Горынычи гнезда вьют… Только отчаянные смельчаки ходят в города Прежних - Ходоками их кличут. Ищут они в руинах старые диковины, артефакты Прежнего мира…”

Тем же вечером…

Айрат лежал на лошадиной попоне среди жесткой травы не далее, чем в версте от заставы русичей. Отослав основной отряд, он с парой доверенных людей залег в степи, не спуская глаз с неба над заставой. Брест - не дурак, захочет отправить весть своему князю, чего допускать нельзя. Про жалованье ли будет спрашивать, про смерть князя, или даст знать, что орда готовит налет - всё едино. Гонец или птица - из заставы сегодня никто не уйдет.

Рядом с Айратом отирался его племянник Радим - сын Русты и одной русской рабыни. Пятнадцати весен отроду эгет рвался проявить себя, особенно когда увидел отца таким, каким его привезли из Чегир-кале… Юное сердце требовало мести и расправы над врагами и, покамест, таковых не было, а делать что-то требовалось, Радим увязался за Айратом к заставе русичей.

- Дядя Айрат, - юнец отмахнулся от снующей мошкары, - что толку лежать тут и ждать гонца?

Айрат пошевелил затекшими пальцами на рукояти короткого лука:

- Смотри в небо, карауль птицу, и меньше болтай.

Радим не замолчал, лишь сбавил тембр и тихонько забубнил себе под нос:

- Русичи… Гниль они все, вот кто… Когда отец придет в себя, узнаю, кто наслал на него демона, и убью… То русский дух был…

Айрат медленно выдохнул, коротко взглянул из-под насупленных бровей на эгета, а тот, все больше распаляясь, совсем не замечал нависшей над ним грозы:

- …будь я ханом, я бы давно отправил сюда орду, чтобы вырезали всех, как стадо баранов. А голову их унлыка[1] лично бы принес отцу…

Звонкая затрещина врезалась в затылок парню так, что тот клюнул лицом в землю.

- А тебе, молокосос, что сказал? - гневно раздувая ноздри, по-змеиному прошипел Айрат, - сил в тебе много, а ума - на ногте мизинца весь уместится. И покуда не нарастишь себе его, рот лучше вообще не открывай.

Радим отряхнул лицо от налипшего сора и обиженно проблеял:

- Ну, дядя Айрат!.. Они же… Это русичи наслали на отца то проклятье! Кроме них больше некому. О, Вал-ла, будь я ханом…

- Хочешь быть ханом, - перебил его Айрат, - научись видеть дальше своего носа, дубина. Ты и так-то слеп, а тут еще горе тебе глаза застило… Русичи тут не причем.

- Ты будто защищаешь их, - надулся Радим.

- Поживи с мое, эгет, и если не совсем мозгами обделен, может дойдет, что дуться на целый народ - все равно что мочиться против ветра. Ветру плевать, а ты весь обосанный. Ну и кто из вас двоих дурак? Эх, ты... Как однажды сказал мне один уважаемый человек: "Нет плохих народов, есть отдельные дела отдельных людей".

- Не понимаю… - Радим, не найдя поддержки, сник.

Айрат тихо выругался себе в усы. Преподавать урок юнцу сейчас он не планировал, но покуда Руста не пришел в себя (“если придет” - тяжко одернул себя Айрат), он в ответе за племянника. Мужчина повернулся к парню:

- Всегда думай своей башкой и сперва смотри не на людей, а на человека. Понял?

В ответ только хлопанье ресниц и внимательный взгляд.

- О, Вал-ла, дай мне терпения… Ты говоришь, все русичи - гниль, но твоя мать была русской. Дала тебе жизнь и выкормила тебя, дубину. Ты говоришь, резать всех, как баранов - но год назад на меня с отрядом напали навьи из старого города, и белеть моим костям в степи, если бы не патруль Бреста. Они нас отбили, дали воды и отправили домой, а не прикончили там же. Сперва смотри не на людей, а на человека. Если бы Брестов отряд видел в нас только торков - даже пальцем не пошевелили бы, но они увидели человеков, которые попали в беду.

Радим задумался. Вроде бы слова все понятные, но общий смысл давался с трудом. Всю жизнь его учили, что Соколы, а вместе с ними и все русичи, были наглым ворьем. Когда-то давно, еще задолго до Тьмы, они захватили земли торков, подмяли под себя, а теперь не хотели возвращать наворованное? Не хотели дать свободу жить так, как хочется? Русичи во всем виноваты, о чем тут можно говорить! В чем именно были виноваты русичи, жившие сейчас по соседству, Радим не задумывался - ему хватало общих фраз и праведного гнева.

Айрат, видя, как хмурится эгет, прицокнул языком и лишний раз порадовался, что тот хотя бы не болтает без умолку. Были дела поважнее, чем объяснять племяннику, как устроена жизнь. Жизнь Айрата, во всяком случае...

Солнце почти зашло за горизонт, а в степи ночи темнее, чем у шайтана в дупе. Нужно было внимательно следить за небом, чтобы не пропустить птицу. Айрат с кряхтением поменял положение, повел затекшими плечами. Уже начала просыпаться ночная живность, заорали цикады, от непрогретой земли начало тянуть холодом, и Айрат лишний раз порадовался, что захватил попону. Лежать в засаде на толстом покрывале сподручнее, чем на голых камнях и колючках.

- Дядя Айрат, - Радим снова подал голос, - я видел, как Гуля передала для их унлыка наши эчпочмаки… В них был яд?

Айрат аж подавился. Чтобы осквернить эчпочмаки Гули таким образом?!

- Думай, что мелешь! - прошипел торк, - какой шайтан тебе такое нашептал?

- Чтобы хитростью их победить…

- Кого “их”? Бреста? Ну помрет он, и нас бы на месте утыкали стрелами, как ежей. Да и что значит “победить”? Они у себя сидят, мы у себя. Мирно живем, торгуем, Брест иногда для Гули цацки из старого города передавал. Не для продажи, а в дар. Мне табаку кисет… Мы не воюем, мы тут живем.

- Но если хан прикажет…

- Хан и приказал… - мрачно перебил его Айрат, - мы потому тут и караулим гонца, потому что хан приказал. Ордой пойдут на них через неделю, только… есть шанс, что все разрешится без крови, коли пойдут к нам в наем. И Вал-ла - свидетель, я сделал все, чтобы так оно и было…

- О чем это ты? - мгновенно отозвался Радим с детским любопытством.

Айрат вздохнул, глядя на голое, без намека на растительность, юношеское лицо. Стоит ли посвящать? Может хоть на его примере, эгет вырастет до достойного уважаемого человека, каковым Айрат себя считал.

- Как думаешь, зачем я собирал по всей нашей крепости припасы и отдал свои деньги?

Радим пожал плечами, хоть в полу-лежачем положении это и далось с трудом.

- Мы торгуем с Брестом уже пару лет, и он всегда проявлял уважение. Уважение и честность. И если бы я не показал себя таким же, то договориться с ними не вышло бы. За их последнюю партию артефактов Прежних хан ни медяка не дал, и чтобы хоть как-то расплатиться с Брестом, мне пришлось потрясти собственные карманы.

- Но зачем? - Радим округлил глаза, - да шайтан бы с ним! Разве нет?

Айрат вздохнул:

- Хан из тебя бы был, как из дерьма кляча. Дальше собственного носа не видишь… Сколько бы воинов мы потеряли, прежде чем взяли бы их крепость? А если наемники сами к нам присоединятся, то мы ничего не потеряем, а еще и приобретем: и крепость, и людей, и кусок земли до той заставы. Не говоря уже о том, что будут Брестовы люди нам ту землю охранять от нечисти из Прежнего города. Наперед думать надо… Хотя хан наш, похоже, разучился это делать… Так что, да, Хан из тебя все-таки получился бы - что ты дубина, что тот…

Радим покраснел, а Айрат прервал болтовню - неподалеку слышался тихий свист манка. То был знак, что заметили птицу. И верно: в сгущающихся сумерках невысоко над степью едва виднелся ее светлый бок. Летела ниже, чем хищные птицы, что высматривают добычу; на петляла, а двигалась по прямой. Похоже, та, что нужно. Айрат приложил свой манок-свисток ко рту и подал ответный знак, чтобы стреляли.

Несколько стрел по очереди взметнулись в небо. Айрат с трудом различил единственным глазом, как птица беззвучно кувыркнулась в воздухе и начала стремительно падать вниз.

- Давай-ка, бегом за ней, - Айрат кивнул Радиму, и тот неслышно растворился среди высокой травы. Ждать пришлось недолго. Через некоторое время парень вернулся, неся подстреленного голубя со свернутой шеей, и еще несколько птиц, которых поцелили еще раньше, приняв в темноте за посыльных.

- Этот еще трепыхался, когда я его нашел, - Радим передал голубя Айрату, - а эти валялись неподалеку, я подумал, что лучше забрать…

Айрат рассеяно кивнул. Он осматривал птицу, и удача, наконец, оказалась на его стороне. На правой лапке обнаружилась привязанная записка, в которой все было в точности, как Айрат и предполагал. Брест спрашивал, верно ли что Милота убили, просил плату и припасы и предупреждал об орде. Айрат свистнул своим людям и знаками велел закругляться. Они выдвигаются домой. Радим, к счастью, больше не болтал, сворачивая попону и убирая лук. Он собирался молча, но Айрат, увлеченный успехом, списал все на обычную усталость. Его больше занимало, что предпримет Брест, так и не получив ответа от Соколов?

___________

[1] Унлык (торк.) - командир, десятник.

Глава 5. Брестская крепость (29.01.2023)

***

В остаток дня наемникам раздали немного денег, двойную пайку, а недовольным Добрыня раздал превентивных лещей. Мужики получили меньше обещанного и недовольно бурчали вслед десятнику, пока тот не пообещал вырвать болтливые языки и не прибить их на ворота заставы. Шепотки умолкли, но недовольство повисло в воздухе.

Брест сидел в дозорной башне. Он разложил на столе самодельную карту и прикидывал расстояние, водя пальцами по пергаменту в свете лучины и бросая в окно задумчивые взгляды.

- Вот ты где, - громко топая сапогами, в комнату поднялся Добрыня, - ты бы вышел к мужикам сказать слово, а то заперся тут как сыч, а недовольство растё-ет… Звездами что ль любуешься?

- Ага, ими. Жду, пока коса отрастет, чтоб, значится, в окошко ее сбросить, а добрый молодец спас бы меня - красавца - из заточения… - отстраненно протянул Брест, почесав лысину. - Считаю, сколь времени идти до нашей заставы у Ключины, до крепости торков, да и вообще... И скверное дело выходит.

Десятник прислонился к бревенчатой стене, поковыряться мизинцем в ухе:

- Ну-у, до заставы трое суток ходу. До торков где-то двое, до Старого города за полсуток можно добежать, а… Погоди…

Брест кивнул на карту:

- А до Грознец пару недель ходу. Даже если наш голубь принесет Соколам весть за пару дней, они дадут ответ и того позже, а тем временем…

- Орда прискачет почесать свои акинаки о наши кишки, - Добрыня понял к чему клонит Брест.

- Да.

Десятник, кряхтя, опустился на топчан. По всему выходило, что ждет их скорая и, по всем законам, последняя битва, ибо сдаваться торкам он не стал бы и под угрозой пыток.

Когда Добрыне было всего вёсен десять от роду, через их весь прошла торкская орда. Совсем ещё юнец он плохо запомнил то утро. Как ни пытался, мог воскресить в памяти только, как было темно, когда в сени ворвались какие-то люди, и еще запах… Запах крови и мочи - то он опростался от страха...

Через пару дней его подобрал отряд Соколов, что шел по следу орды: заметили одинокого пацана, шатающегося в бреду на пепелище. Бросать не стали, а довезли до ближайшей заставы, где местные служивые приютили его в качестве “подай-принеси-пшел вон-не мешайся”. Они же научили Добрыню сапоги латать, как кашу сварить из любого подножного дерьма и меч как держать так, чтобы самому не пораниться - в общем, дали всё, что нужно для нормальной человеческой жизни.

Десятник, обдумывая слова Бреста, почувствовал даже легкую радость от грядущей битвы - будет повод отомстить торскому племени. Пусть самому погибать, но мелких чурок заберет с собой столько, сколько сможет. В груди знакомо заныла старая рана - та самая, которой наградил его грязный торк в детстве, и которая напоминала о себе всякий раз, когда предстояла хорошая заварушка.

Добрыня положил руку на грудь, шумно втянул носом прохладный воздух.

- Опять свербит в груди? - Брест оторвался от разглядывания карты, - небось биться собрался?

- А то…

- Обожди. Глядишь и не придется кровь проливать.

Челюсть Добрыни отпала. Не ожидал от Бреста такого подвоха… Он что же, сучий сын, решил в сговор с торками пойти?!

- Ты дыши-дыши, а то ишь, аж пятнами пошел, - усмехнулся тот. - Есть у меня мыслишка…

Он оборвал фразу на середине, поднялся и принялся расхаживать по комнате в полной тишине. Добрыня наблюдал за его пешими размышлениями, молча буравя взглядом.

Брест - мужик толковый, где-то даже хитрый, но кабы его хитрость до беды не довела… С виду молод - Добрыне в младшие братья годится, которых пинками за скотиной на выпас отправляют, но только с виду. Рассуждает Брест порой как совсем старик, да и отряды водит как столичный воевода, видавший ни один бой. Шутка ли?! За всю службу только одного наемника потерял - тот сам по дурости ночью в лапы к навье угодил. Сколько уж лет они с Брестом знакомы? Пять? Семь? Тот будто и не изменился внешне… Мужики в ночных патрулях языками чешут, что командир их - колдун, но Добрыня только пальцем крутил у виска. Не в ведовстве дело… А в чем?

- Делать нечего… - прервал его мысли Брест, - если успеется, сможем Старый город засветло проскочить. Не успеется - придется рядом заночевать. Ночка тогда будет жаркой…

- Так… - Добрыня поднялся, - я чего-то не розумею. Чуток подробностей не мешало бы…

Брест подошел и положил руку на плечо десятнику:

- Будут тебе подробности, друже, а пока собирай всех мужиков - выйду со словом, раз ты так любезно об этом просишь…

С этого момента Бреста как подменили. Исчезла непривычная для него задумчивость, и энергия забурлила вокруг вихрями. Он схватил меч с ножнами, засапожные ножи, бросил их на топчан, туда же полетела сменная рубаха, теплый плащ и походный мешок для быстрого бега. От обычного тот отличался только обилием ремней и перетяжек, чтобы намертво примотать мешок к телу, и тот не колотил по спине при каждом шаге - рукотворчество Добрыни - “главной портнихи” заставы.

Сама же “портниха” спустилась вниз и звонко свистнула десятников. В заставе было едва ли тридцать человек; на каждую десятку приходился свой десятник, и Добрыня, стоявший над ними, номинально был уже сотником, но “тьфу тому в глаза, кто меня сотником назовет, когда я каждого бойца знаю, как родного”. Народ забегал, засуетился, начал стягиваться к дозорной башне, только часовых не сняли с постов. Все чуяли, что последний визит торков прошел не слишком удачно и ждали от Бреста разъяснений. Командир вылетел из дверей заставы, на ходу крикнул дружиннику, исполняющему обязанности интенданта, чтобы тот оставил свои хозяйские дела и тоже плелся ко всем. Когда небольшая площадь перед заставой наполнилась хмурыми мужиками с факелами, можно было предположить, что сейчас будут "делать революцию". Ну или на худой конец сожгут кого-то по обвинению в колдовстве…

Брест перекинулся парой фраз с подошедшим интендантом, кинул взгляд на Добрыню, прикидывая, как тот отреагирует его на дикую задумку. Что бы Брест не сказал, недовольные будут в любом случае: не Добрыня, так кто-то другой. Но ничего… До бунта не дойдет, а как подавить особо ретивых, в случае чего, Брест знал.

Он встал повыше на ступени башни и ждал, пока все угомоняться. Наконец, наступила тишина.

- Соратники! - по заставе пронесся мощный голос. - Скрывать от вас смысла нет, то что видите сами каждый день. Жратвы у нас все меньше, стрелы кончаются, доспехи чинить - уже с дыр заплаты отваливаются… Мы ждали весны! Ждали, что когда закончится весенняя распутица, Соколы пришлют обозы с провиантом и наши деньги. Выживали как могли! Ходили в Старый город, даже с торками торговались, хотя это нам как серпом по яйцам…

В толпе послышались недовольные усмешки, кто-то сплюнул в дорожную пыль.

- … а сегодня Айрат принес весть, которая яйца эти совсем отрезала по самый пуп…

Брест выждал эффектную паузу. Дождался, когда внимание будет абсолютным - таким, что даже цикады умолкли из солидарности.

- …Сегодня Айрат сообщил мне, что князь Милот был убит на поединке, а его братья нынче сруться за престол, им не до нас. Видится мне, что обозов с провиантом и наших денег мы так и не дождемся!..

Тишина сперва так просто не сдавала свои права - наемники переваривали новости, но сначала один, затем другой заворчали, и через мгновение вся площадь разразилась матюками, проклятиями и обещанием выдрать всю княжескую династию вместе с детьми, кухарками, конюхами и последним псом, с которым Милот ходил на охоту. Брест снова молчал, давая мужикам выпустить пар или накрутить себя до состояния, когда любое предложение будет принято, как немедленный призыв к действию. Как раз то, чего Брест и добивался.

Он наклонился к Добрыне и тихо прошептал:

- Встань на пост у выхода, смотри за теми, кто пойдет в самоволку…

Десятник молча кивнул и растворился в темноте, а Брест тут же поднял руку, привлекая внимание и призывая к тишине. Снова зычно заговорил:

- Это еще не всё! Айрат сказал еще кое-что. Торкский Хан зовет нас на службу! Он обещал золото, баб, провиант - надо только сдать ему эту заставу! А еще хан обещал прислать за нашим ответом орду. И либо мы сами, без крови пойдем к нему на службу, либо наши тела привяжут к конским копытам и протащат до самой Керчи!

Брест внимательно наблюдал за реакцией: кто возмущенно тряс бородой, кто молча сжимал рукоять меча, а кто скрестил руки на груди и смотрел по сторонам за другими.

- Вы - люди вольные! - Брест широко развел руками. - Мы не постоянная дружина, не солдаты, а простые мужики, которые зарабатывают на хлеб мечом и кровью. Не пахари, не служки… Решайте сами! Думайте сами! Вы ведаете меня; ходили со мной в походы не раз; видели меня в деле не раз и знаете, что я никогда вас с деньгами не обманывал, но! Если кто решит, что на службе у хана ему будет спокойнее, то неволить не стану. - Брест задумался на мгновение и продолжил уже тщательно подбирая слова: - Все, кто хочет принять предложение торкского хана, могут собрать своё добро, испросить у интенданта запасов на пару дней ходу и уйти. Я клянусь памятью своего нерожденного сына, что любой, кто хочет принять предложение торкского хана, выйдет за ворота заставы, и ни одна тварь не станет ему поперек дороги! Все ясно?! Остальные, слушай мой приказ! Заставу решено оставить! Всё, что можете взять с собой в долгий поход; всё, что сможете унести на своем горбу - собирайте! Мы выдвигаемся в Грознецы за нашей платой! Все, что не горит и что не унести - ховать в землянку, опорки подрубить и накрыть землей! Заставу подпалить по моей команде! Все ясно?!

Глава 5. Брестская крепость (04.05.2024)

Наемники переглядывались друг с другом, пока Брест не повторил свой вопрос на тон выше.

- Ясно!.. Так точно!.. Дело сделаем… - раздалось в толпе, и суета наполнила заставу.

Брест спрыгнул со ступеней, и когда к нему пробился интендант, направился с ним делить остатки провианта на весь отряд. Добрыня, как ему и было велено, сидел у ворот заставы и высматривал перебежчиков. Слава Роду из его десятки ни один не собрался уматывать. Не для того он их воспитывал, чтобы торкам за кусок хлеба свои жизни отдавали…

Он окинул взглядом заставу с легким чувством горечи. Сколько времени они тут сидели? Пару лет? Каждая башенка, каждый клок вытоптанной сухой земли стали родными. Сидеть бы и сидеть, но поди ж ты… От размышлений его отвлекли шаги: к воротам приближался Порчень - вояка из третьей десятки. Видавший виды, опытный и расчетливый боец. Он положил руку на навершие меча и угрюмо зыркнул из-под бровей на Добрыню:

- Брест дал слово, что дадите уйти.

Десятник кивнул.

Порчень осторожно, не сводя взгляда с него взгляда, боком прошел мимо, не поворачиваясь спиной. Добрыня усмехнулся в бороду:

- Думаешь, всажу нож в спину, как ты в последнем поединке? Пи*дуй, гнида, покуда пинком под говно не придал тебе скорости.

- Пошел ты, - огрызнулся Порчень, но шаг на всякий случай ускорил. Он вышел из заставы, одной рукой прижимая к груди мешок с добром, второй не опуская клинка. Как только застава осталась позади, наемник припустил, что было сил.

Глядя на него, Добрыня сплюнул в дорожную пыль.

- Гнида…

Пока десятник вспоминал все черты, за какие Порчень СРАЗУ показался ему предателем, к воротам прокрался еще один. Молодой парнишка из бывших воров. Всего год в Брестовом отряде. Он надеялся проскользнуть незамеченным, но Добрыня не доставил ему такого удовольствия:

- И ты, Шнырь? Жаль, Брест не дал вас на куски порезать, да еще и провиант в дорогу отвалил… Мало я тебя гонял, пронырливый сукин сын…

Добрыня сочно матерился на нерадивого мошенника, пока тот, виновато вжимая голову в плечи, бежал из заставы вслед за Порченем. Следующего предателя Добрыня поклялся придушить голыми руками, и плевать, что там Брест обещал. Когда рядом прошли два наемника из его десятки, таща кувшины с маслом, Добрыня едва не схватился за сердце, но мужики прошли мимо. Занятые делом они скупо поливали маслом бревенчатые стены. Перехватив взгляд десятника, один мрачно пояснил:

- Приказ Бреста.

Застава готовилась к собственной смерти. Словно в растревоженном муравейнике, люди бегали, собирая вещи. Тут и там раздавались приказы, матюки, кто что мог тащил в землянку. Наемники перебирали добытое потом и кровью добро из старого города; прикидывали, что удасться продать, а что лучше оставить на поживу навьям. Многие, наученные Брестовыми быстрыми вылазками и солдатской жизнью, уже затягивали ремни походных мешков. Добрыня проводил взглядом, как двое мужиков катили точильный круг в землянку…

- Пойди, тоже соберись, - Брест появился из-за спины, словно привид из гроба.

Добрыня вздрогнул:

- Тьфу ты! Доведешь до удара. Схвачусь за грудь, и поминай как звали…

- Ты скорее от изжоги своей помрешь.

Добрыня переплюнул, три раза постучал по дереву - уж слишком правдоподобно прозвучала версия Бреста.

- Сколько ушло? - тот прервал его ритуал.

- Двое. Порчень и этот… молодой воришка.

- Угу… На Порченя с самого начала думал - слишком прошаренный, а этот… Обоссался, небось?.

- Не, у него другое. Штанцы коричневые с тылу прикрывал, как узнал про орду, - сказал Добрыня. - Одного не пойму, ты чего вдруг такой добрый сделался? Ладно просто гниль вымести, но дать им припасов в дорогу?

- Ты меня первый день знаешь что ли? - поковырялся в зубах Брест.

- Нет. Так ты чего-то удумал? - Добрыня аж повеселел.

- Пошли за ними Злата-стрельца. Пусть мышкой за ними шмыгнет - они, небось, уже версту отмахали - и пристрелит обоих. Припасы назад. Их добро разделить среди остальных.

- Ты же обещал, что их не тронут, - прищурился Добрыня.

- Я пообещал, что “дам уйти из заставы, и ни одна тварь поперек дороги не встанет”. Ну так я свое слово сдержал. Они ушли? Ушли. А что с ними по дороге произойдет, то не в моей власти, - Брест криво усмехнулся, сверкнув крепкими клыками, что волк загнавший добычу. - И потом. Не оставлять же за спиной двух предателей, коим известно про нашу хованку…

Брест похлопал Добрыню по плечу:

- Давай, брат, собирайся. Нам бы Старый город засветло проскочить, а то орда на хвосте покажется добрыми нянюшками по сравнению с нежитью Прежних.

Брест взмахом руки подозвал другого мужика, смотреть за выходом, а сам направился в землянку заканчивать дела. Добрыня покачал головой: мда-а… Лучше Бресту дорогу не переходить. Вроде за честь держится и словом дорожит, но все у него с подвывертом. Впрочем, как еще бы он выжил и сколотил крепкий отряд наемников из банды головорезов.

Добрыня отделился от стены и направился следом. По дороге свистнув Злата, определил ему фронт работы и, пошел собирать скудные пожитки. Может, Бреста не всегда удается сразу понять, но то что Старый город надо проскочить засветло, поймет и ребенок, хоть раз побывавший там. А Добрыня был совсем не ребенок…

Брест стоял перед воротами заставы, дожидаясь последних приготовлений. Он лично проверил добро, что спустили в землянку, и вместе с двумя крепкими мужиками подрубил подпорки. Когда последнее бревно переломилось с сухим треском, настил окончательно рухнул, оставив на месте входа лишь небольшой котлован. Осмотрев со стороны, Брест удовлетворенно кивнул: добро схоронено надежно. Не зная о землянке - сейчас уже ничего не найти. Он передал топор, подошедшему соратнику, и весь отряд медленно, и даже нехотя направился прочь из заставы. Добрыня и несколько человек оглянулись напоследок, мысленно прощаясь со своим степным домом, Брест же шел, не оборачиваясь: застава для него не была чем-то ценным. Временное пристанище - не более, по сравнению с потерями в прошлом…

Когда отряд отошел на полет стрелы, они развернулись и приготовили луки. На наконечники стрел были намотаны тряпицы, вымоченные в масле, и лучники ждали только команды, чтобы чиркнуть огнивом. Добрыня тяжко вздохнул, чем вызвал у Брест улыбку:

- Чёй-то ты такой чувствительный стал?

- Сам не знаю… Старею, видимо, - он смотрел на родные стены из толстых бревен и щурился от слепящего солнца.

Брест положил ладонь на плечо десятнику:

- Пора. Давно тут сидели, мхом покрылись, надо бы и задницы растрясти.

Добрыня одобрительно крякнул:

- Это верно. Чур задница Милотовой супружницы моя, говорят - Ух! - сочна-а! Уж я ее потрясу.

- Как скажешь. Добре! - крикнул он уже лучникам.

Взмах руки, и первые горящие стрелы сорвались с тетивы. Одна за другой они втыкались в стены, и те, облитые маслом, тут же занялись. В воздухе потек первый запах гари… Отряд двинулся вдоль стены, равномерно утыкивая заставу стрелами, как ежа иголками. Кто-то целился в башни, кто-то в откидной мост, и уже через несколько минут плотный сизый дым гигантским столбом поднимался в небо.

- Вот и все, - подытожил Брест. - Надеюсь, орде достанутся только головни, и они еще не скоро отстроятся здесь…

- Мда-а, - протянул Добрыня, - ну что? В путь?

- Еще кое-что…

Брест воткнул топор по середине дороги, что вела к воротам; повязал на рукоять белую тряпицу и поставил рядом баклашку с водой.

- Это еще зачем? - удивился Добрыня.

- Айрату. Он поймет.

Брест выпрямился, перепроверил ремни дорожной сумы и дал знак отряду выдвигаться, оставляя за собой горящую заставу, дым и пепел.

Авторская иллюстрашка

***

Они бежали уже несколько часов под палящим солнцем. Приученные к долгим походам и к жизни в степи наемники двигались ровной шеренгой по три человека, шаг в шаг. Глотали пыль, но темп не сбавляли. Крайние ряды следили каждый за своей стороной; те, кто бежали посередине смотрели вперед, Добрыня вел отряд, Брест его замыкал. Держали темп по самому медленному, но даже так они не успеют проскочить Старый город засветло - Брест это отчетливо понимал.

Белые тряпки, в которые обмотали головы на манер бедуинов, хлопали на ветру, как привид саваном. Брест бежал молча, слушая лишь это хлопанье и собственное глубокое дыхание, как спереди кто-то крикнул:

- Справа! Две навьи!

- Не сбавлять темп! Если подойдут близко - в рассыпную! Руки на железо!

Каждый из отряда Бреста был снабжен железным клинком. Паршивый клинок против людей, но против нечисти - самое то! От крови которой, железо темнеет, становится прочнее, закаливается, пропитывается так, что ни одна ржа его не возьмет. Справедливости ради, не для всякой нечисти железа хватит, но серебряных клинков отродясь у простых наймитов не было.

Пройдя еще какое-то расстояние Брест вгляделся в черные фигуры по правую руку. Словно стервятники, две навьи потрошили чей-то труп. Может дикая коза издохла, а может и неосторожный путник. Вскинув морды, они раскрыли кожистые крылья и запрыгали над своей добычей, как наседки над яйцами.

- Кабы за нами не кинулись? - прохрипел впереди один из наемников.

- Я слежу, - коротко бросил Брест, не сводя с них глаз.

Похожие на гигантских летучих мышей, с серыми кожистыми крыльями, они когда-то были людьми, но умерли неспокойной смертью, и мать-земля не приняла их. Такие трупы восстают и начинают охоту за мясом. Безволосые, безносые, даже губ нет - навьи съедают их, не брезгуя собственной плотью в голодное время. Тупые, хищные, прожорливые твари… Слава Роду, летают плохо. Сбить их и вонзить клинок в тухлое мясо - при должной сноровке ничего не стоит.

Брест на всякий случай вытащил железный клинок, не сбавляя темпа, и когда отряд пронесся мимо, поднимая пыль, навьи потеряли к ним интерес, с упоением продолжая потрошить добычу. Клинок, лязгнув, вернулся в ножны.

Они продолжали свой изнуряющий марш по безлюдной пустыне. Удушающий жар заходящего солнца ложился им на плечи тяжелым саваном, подтачивая и без того не бесконечные силы. Высокая трава и кустарник колыхались на легком ветерке; поднимались пыль и мелкий сор, забивали легкие так, что кашель тут и там слышался по всему отряду. Брест держался, лишь плотнее намотал ткань на лицо и плеснул воды, чтобы сбить пыль. Его взгляд был прикован к очертаниям Старого города, силуэт которого сломанными зубцами чернел на фоне заходящего солнца.

По всем прикидкам наемникам не успеть проскочить руины с их нечистью и одичалыми, и Брест свистнул впереди идущему, чтобы сворачивали в сторону. Отряд вильнул. Мужики отхаркивая комки пыли из легких постепенно замедлились, бросая тревожные взгляды на город.

- Привал! - гаркнул Добрыня спереди, - кому поссать приспичило - держитесь по двое. Далеко не отходить, скоро закат.

Кряхтя и матерясь, наемники тяжело сняли походные мешки. Самые выносливые уже вытащили мечи и принялись вспарывать землю, очерчивая лагерь в круг. Пес его знает почему, но нечисть не может переступить закольцованную черту. Солью ли посыпать или по-простому ножом вырезать борозду - главное замкнуть линию.

Брест скинул мешок раздал короткие указания, и взяв у Злата лук с парой стрел, скрылся в высокой траве. Молодой стрелец покачал головой:

- Бреста бы прикрыть…

- Не боись за него, - сказал подошедший Добрыня, - он мужик крепкий. Лучше делом займись: дрова собери.

Злат с недоумением покосился вокруг:

- Мы посреди степи… Где я тебе тут деревья найду?

- Значит сухую траву тащи! - рыкнул Добрыня, - все лучше, чем трепаться.

Злат тихо выругался и по-солдатски принялся изображать бурную деятельность, а большего от него и не требовалось. Лагерь к тому времени очертили кругом, все припасы и вещи скидали в центр. Кто-то уже с кряхтением протянул ноги. Некоторые, кто ходил в Старый город чаще остальных, достали видавшие виды консервные банки и железные кружки. Банки установили на землю, разлили в них немного масла и положили внутрь тряпицы, выставив кончик наружу. Сверху поставили кружки. Огня в степи не развести, а горячего чая после долгого перехода выпить - благое дело. В кружки плеснули воды и, дождавшись, когда вода закипит, каждый положил свою любимую травку.

Говорили мало. Усталость и неизвестность словно запечатали уста. И редкий вопрос или смешок сами собой быстро стихали. Добрыня пересчитал людей: все на месте, кроме Бреста. Хоть и не нравилось десятнику, что их командир один ходит после заката, но виду не подавал, чтобы другие мужики не заподозрили чего.

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, неподалеку послышался шорох, и в круг лагеря заступил Брест. В руках у него была дрофа со свернутой шеей и несколько яиц в узелке. Яйца поделили и выпили. Добрыня птицу забрал, сам ощипал, бережно откладывая перья для стрел, а потроха зашвырнул подальше от лагеря. В темноте едва мелькнула веретень кишок и тут же исчезла высокой траве.

- Зря, - Брест проследил взглядом за требухой, прихлебывая походный чай.

- Нехай они там тухнет, чем у меня под носом, - проворчал Добрыня и, взяв у интенданта немного угля, обмазал птицу глиной и присыпал углями.

Брест наблюдал, как кашеварит его десятник, как остальные устало чешутся, тихо переговариваются, чтобы не привлечь ненужное внимание - тем более в опасной близости от Старого города. Ноги гудели, спина превратилась в камень от походного мешка, и больше всего на свете Брест сейчас мечтал о натопленной баня и женских руках, что хорошенько разомнут забитые мышцы.

- Мужики, в темноте что-то есть…

Негромкий голос заставил всех тут же умолкнуть, мечи скользнули наружу.

- Отошли от круга… - прошипел Брест и, медленно отставив кружку, вытащил короткий железный меч.

Солнце уже давно село, а луна скрылась за тучами, погружая степь в непроглядную южную ночь, однако к лагерю из глубокой степи плыло несколько светящихся шаров. Чем ближе они приближались, тем яснее слышалось женское пение.

- Привиды… - нервно хмыкнул один из наемников.

Бросив короткий взгляд на привидов, которые еще не успели принять свой облик, Брест вглядывался в сторону Старого города.

- …за мной… за песнью… за… светом… - доносилось до ушей наемников. Снова и снова повторялись только эти три фразы.

Брест поднялся и сделал несколько шагов к границе круга - шары, вытягиваясь и приобретая женские силуэты, плавно сместились в его сторону.

- Брест? - негромко позвал Добрыня.

- Тихо… Вы ничего не слышите?

К Бресту подошел Злат - самый богатый на острое зрение и слух.

- Слышу… Похоже на шелест…

- То привиды шуршат, отошли бы…

- Это не привиды… - Брест взглянул на кружку с чаем, по поверхности которого проходила рябь, - если только они не топают как кабаны.

- Это…

Злата сорвало с места - темная тварь прыгнула на стрельца и вцепилась зубами в шею.

- ОДИЧАЛЫЕ!!!

Глава 5. Брестская крепость (22.12.2025)

Из высокой травы один за другим выскакивали твари — потомки одичавших после Тьмы людей. На четырех конечностях — они бегали словно звери. Их лица вытянулись на обезьяний манер, и всё, что ими двигало — инстинкты. Жрать, срать и трахаться.

Брест рывком сорвал со Злата одичалого. Повсюду слышались крики и лязг мечей. Одичалые не были нечистью, и круг для них — не преграда.

— Какого хрена они тут делают ночью?! — заорал Добрыня, прикрывая спину соратнику.

Брест увернулся от занесенной когтистой лапы, и клинок резко вошел между ребер. Одичалый захрипел, хватаясь за лезвие.

— В круг!

В лагере началась мясорубка.

Одичалые лезли как крысы — грязные, вонючие, едва ли чувствительные к боли. Брест бил наугад, но их было слишком много. Один вцепился ему в плечо, пробивая кожу гнилыми зубами — Брест схватил тварь за волосы и с силой ударил головой о колено. Хруст. Труп отшвырнул в сторону.

— От паскуда! — рявкнул Добрыня, прикрывая раненого Злата на земле.

Брест почувствовал, как рана на плече от зубов одичалого начала гореть и зудеть: невидимые глазу нити стягивали плоть обратно. Остальные в его отряде едва успевали отбиваться от безумия, царящего вокруг. Одичалая баба с обвисшей грудью прыгнула Бресту на спину. Он не стал сбрасывать — просто резко развернулся, подставляя под удар ее же сородича. Когтистая лапа впилась ей в лицо, вырывая глаз. Баба завизжала и отпустила хватку.

— А-а-а! Мужики, помогите!

Крик разорвал ночь где-то справа. Брест резко развернулся — ровно настолько, чтобы увидеть, как трое одичалых, словно голодные псы, волокли в темноту одного из наемников. Тот бился, потеряв меч и цепляясь пальцами за землю, но твари зарычали и потянули сильнее. В следующее мгновение его уже не было.

— Растуды твою в мочало! — Добрыня сплюнул под ноги, но даже не попытался броситься в погоню. Бессмысленно.

Злат лежал на земле, сжимая рану на шее. Из-под пальцев сочилась черная в лунном свете кровь:

— Гх… сука… плечо, кажись, выбило… — прохрипел он, но в глазах еще горел огонь. Не смертельная рана. Пока.

Брест окинул взглядом костер. Угли еще тлели. Решение пришло мгновенно: он пнул край кострища, рассыпая угли по сухой траве. Потом еще раз — сильнее. И еще. Первая искра. Вторая.

— Дерьмо… Брест, ты серьёзно?! — Добрыня отпрыгнул от уже занявшегося пламени.

Но тот не ответил. Он подхватил горящую ветку и швырнул её дальше в степь — огонь прыгнул по траве, как живой, разливаясь рыжими волнами. Одичалые заскулили.

Сначала один. Потом другой. Их желтые глаза метались между мечами наемников и растущей стеной огня.

— Обосрались, пидоры гнойные?! Ну че, а?! Хотите жареного мяса?! — Добрыня размахнулся и бросил в ближайшего топор. Не попал, но твари дрогнули.

Первые уже пятились. Потом развернулись. Побежали. Тех, кто замешкался, добили без жалости. Наконец, наступила тишина… Только треск огня да хриплое дыхание выживших.

Брест перевел взгляд на своих:

— Кого нет?

Добрыня быстро пересчитал.

— Двоих: Лютый и этот… Из рыбаков… Из второй десятки…

— Хвеня?

— Ага, он. И… Злату хреново.

Злат попытался подняться, но рухнул обратно:

— Да херня из-под коня! Я в норме! Дойдем…

Брест сморщился, глядя на его разорванное плечо. В темноте кровь на рубашке расползалась черным неровным пятном. Мужики, кто выжил, стояли полу-кругом и тяжело дышали после схватки. Хмурые лица озирались по сторонам, кто-то бросил на Злата косой взгляд и сплюнул — «не жилец. Прирезать и закопать вниз лицом, чтобы упырякой не поднялся».

Злат побледнел:

— Да вы че, мужики! Я ж не буду обузой! Никогда не был и не буду. Сейчас-сейчас, только перемотаю плечо и пойду!..

Брест смерил его угрюмым взглядом и молча поднял лежащий в догорающих углях нож — кто-то обронил в пылу схватки.

— Держите его.

Несколько пар мужских рук схватили и придавили Злата к земле, тот начал вырываться.

Правила выживания просты: если не хочешь получить упыря под боком — добей раненого и закопай лицом вниз. Коли не добить, то раненный сам подохнет, а когда восстанет пойдет за тобой. Упыри — злые твари, да еще и с остатками памяти. Помнят последние моменты и прутся, как псы по следу. Сколько семей сожрали — не счесть. Бывало, умер солдат где в пути, упырякой поднялся и — хась! — домой. Домочадцы привечают его как гостя в ночи, а утром полна изба трупов.

Вот и Злата коли оставить, то через пару дней подохнет, а потом пойдет гниющий труп по следу отряда. Убить. Убить и закопать лицом вниз. Упырь очнется на полную луну, начнет копать, чтобы выбраться, да закопается еще глубже.

Добрыня смотрел с сожалением на стрельца:

— Брест, может еще оклемается?

Кто-то из мужиков ответил:

— После одичалых-то? Небось заразу уже в кровь занесли. Подохнет! Говорю вам, подохнет…

— …а не подохнет, кто его не себе потащит?..

— …твою бы задницу не потащили, это точно…

— … да пошел ты!..

— …жилы бы подколенные еще перерезать.

— Мужики, я оклемаюсь! Мужики, вы чо?! — Злат яростно забился, а в расширенных зрачках отражался раскаленный до красна клинок.

Держали крепко. В свете догорающих раскиданных углей суровые бородатые лица выглядели гротескно, словно вырезанные из дерева истуканы богов, беспристрастно взирающих на жертву на заклании. Брест подошел, присел на колени и рванул на стрельце задранную рубаху, обнажая шею и плечо — Злат по звериному взвыл.

Брест невесело усмехнулся:

— Да не ссы ты! Раз и все! Быстро. И почти… — Раскаленный металл прижался к рваной ране — Злат заорал. — … не больно.

Запахло палеными волосами и сладковатым человеческим мясом — почти что свинина. От раны пошел пар, а парень обмяк, часто дыша. На лбу выступили капельки пота. Брест оторвал клинок от раны, пригляделся и удовлетворенно крякнул:

— Ну и вот. А ты боялась. Даже юбка не помялась.

Кто-то из мужиков сплюнул под ноги, не одобряя Брестова решения, но и в открытую спорить не смели. Злат лежал в грязи, тяжело дыша. Одной рукой тяжело смахнул пот с лица и, морщась сел, стараясь не смотреть на прижженную рану. Остальные поглядывали на него с недоверием.

Пыл схватки постепенно сходил на нет, но мужики молчали, лишь изредка бросали друг другу короткие фразы: «подними топор» или “ не наступи на одичалого». Трупы оттаскивали в сторону и бросали недалеко от лагеря — заходить глубже боялись. Ночной ветер начал разносить железистый запах крови и сладковатый гнилостный запах дерьма от шкур одичалых. Брест огляделся по сторонам: пожар дальше не пошел: огонь был заперт в кольце, которое они выкопали и замкнули вокруг лагеря. Окопались, кстати говоря от нежити, но не от одичалых…

Мужики хмуро осматривали раны. Жевали травку и закладывали в порезы и царапины — авось пронесет, и гниль с когтей и зубов одичалых не пойдет в кровь. Брест наклонился и поднял с земли оброненный кем-то железный старый меч. Одного из погибших? Хвени?

К Бресту подошел Добрыня и мрачно указал на оружие:

— Не люблю, когда остаются без хозяина.

— Да-а… Не ждали мы одичалых… Ночью.

Добрыня кивнул и устало потер в шее:

— Ты сам-то… того? Ранен?

Брест с удивлением покосился на плечо. Кажись, в начале схватки в него вцепилась одна из тварей: пятна крови на рубахе, да дыра красноречиво доказывали это. Добрыня нахмурился и положил руку на рукоять топора:

— Плечо покажи, Брест.

Тот вскинул бровь, изучающе впился взглядом серых глаз в жесткий, как утренний стояк, взгляд Добрыни. Секундное напряжение… Брест закинул меч в ножны и отодвинул ворот рубахи: кожа была в дыре целой, лишь грязь, кровь и пот. Добрыня недоверчиво прищурился, сам шире рванул рубаху, так что ткань затрещала, а Брест зашипел:

— Полегче, дубина! Я за нее десятку меди отдал! Штопать ты будешь?

— Я тебе еще и не то заштопаю, если скрываешь рану.

Брест усмехнулся и молча терпел, пока пальцы Добрыни ощупывали его плечо, вертели его из стороны в сторону и — дай волю Добрыне! — он бы его еще и на зуб попробовал, как фальшивый золотой.

— Вроде цел… Но… Я своими глазами видел, как тебе их сука в плечо вцепилась.

Брест усмехнулся:

— Так может одна без зубов была или только броньку потрепала…

— А кровь на рубахе тоже от броньки?

Не верил Добрыня… Ох, зря. С лица Бреста сошла всякая улыбка. Он схватил Добрыню за затылок и резко притянул к себе:

— Языком не мели. То что видел в башке своей запри и не чеши языком — мне смута в отряде не нужна. Тебе позже расскажу. Все уразумел?

Добрыня инстинктивно набычился. Рука сама собой сжала Бреста за запястье, второй схватился за его шею. Посмотри на них со стороны, так два брата прижались лбами друг к другу, едва в обе щеки не лобызаются, а на деле… Каждый мерил друг друга смертельным взглядом.

— Когда, — не вопрос, а требование от Добрыни.

Брест усмехнулся — в темноте сверкнули крепкие зубы:

— Не отстанешь?

— Ты бы отстал?

Брест ослабил хватку:

— На следующем привале. Если не будет такого бардака.

— Добро.

Добрыня наконец ослабил хватку и отстранился, мрачно глядя по сторонам:

— Да, бардак знатный развели. Но не мы. Откуда одичалые ночью? Они по ночам от нежити шкерятся в каких-нибудь подвалах, а эти откуда взялись?

Брест поправил рубаху и присел на корточки у ближайшей убитой твари:

— Дай-ка света…

Добрыня поднял с земли головешку и наклонился рядом на поверженной тварью. Черная жижа, что сочилась из раны, сперва выглядела, как кровь в темноте, но на свету оказалась совсем не кровью. Черная, словно смоль, она толчками и сгустками выпадывала из разрубленной волосатой шеи и, словно черви, ручейками утекала-уползала прочь в темноту.

Добрыня наклонился ближе и протянул руку:

— Ты видел когда-нибудь такую смать? — он собирался набрать горсть в ладонь и рассмотреть поближе:

Брест резко сжал его запястье, не давая коснуться среза:

— Знаешь, почему я такой красивый и живой? Потому что не совал руки во всякое… Добрыня, блядь, ты иногда как дитё малое. Тебя мамка не учила, держать руки при себе?

Добрыня устало усмехнулся:

— Только когда дело касалось соседских девок. А вообще — хер его знает. Мать убили, когда мне еще пяти весен не было.

— Это многое объясняет, — Брест поднялся и свистнул остальных: — Кровь одичалых стряхните и не трогайте без нужды! Снимаемся, мужики! Двигаемся к большой воде на восток. Надо смыть эту парашу — нехай хуже заразы. Вдруг проклятие какое…

Добрыня переглянулся с ближайшими мужиками. Ночью. Идти ночью… К большой воде - Вольке - через город Прежних… Самоубийство чистой воды.

Добрыня тихо прокашлялся:

— Обычно я с тобой не спорю, но идти ночью через Старый город Прежних… Ты своих порток обнюхался? Нас нежить порешит через версту!

Брест поднял меч, пропавшего в темноте наймита и перекинул его Добрыне:

— Скажи это Хвене, которого только что одичалые утащили. Здесь не безопасно.

— А там?

Брест набрал воздуха в грудь и собрался отчитать своего десятника, но, глядя на молчаливые взгляды полные ужаса и непонимания всего отряда, шумно выдохнул. Он пнул носком сапога обезглавленный труп одичалого:

— Соседняя застава опустела, — он начал загибать пальцы, — у Айрата брат проклят на той заставе. На нас напали одичалые ночью, и я могу дать руку на отсечение, что они знали где мы. Вышли прямо на нас: и это в полной темноте, посреди степи, без дыма от костра. Они шли за привидами… А привиды вели к нам.

— Да чтоб одичалые были в сговоре с привидами?..

Брест подступил к ним ближе — линии на лице стали резче от лунного света и догорающих головешек под ногами. Первые ряды инстинктивно подались назад, наступили на ноги своим же соратникам, и те рассерженно зашипели. Брест напирал, будто лось в период гона:

— Я жив до сих пор, ибо чуйка работает. И сейчас у меня волоса на жопе дыбом стоят. Неужто сами ничего не чуете?

Мужики замялись. Пыл схватки утих, кровь в теле начала замедляться, но в ушах по-прежнему стоял низкий шум. Немногие заметили, что вибрация, которую по началу приняли за топот одичалых, по-прежнему осталась. Будто под землей схоронился гигантский улей, или спящее чудовище размером с терем, что храпело и ворочалось перед тем, как проснуться. Некоторые из наемников повели плечами, прогоняя наведенный морок.

Брест дернул щекой и отвернулся, поднял с земли свой мешок:

— Уходим, или поутру мы тут друг друга перережем со страху…

Тишина в отряде и низкий гул. Наемники не шевелились, каждый взвешивал слова командира. Добрыня, привыкший доверять Бресту, понял, что тот уйдет в любом случае, даже если отряд останется. Это был уже не вопрос авторитета, смуты и прочего. Бреста гнало с места животное чутье — инстинкт, как у пса, что лаял и тащил хозяина в сторону, пока соседнее дерево, сгнившее изнутри, не падало аккурат на хозяйское место.

Добрыня резко задвинул меч в ножны и хрипло гаркнул:

— Что рты раззявили? Командир сказал, ноги в руки и мыться в речку! Банный день! Пошли-пошли-пошли!

Отряд наконец вышел из оцепенения, зашевелился, начались быстрые, скупые сборы. Брест подошел в Добрыне и коротко шепнул, так чтоб никто не слышал окромя него:

— Спасибо…

Добрыня усмехнулся:

— Скажи мне это завтра утром, если мы будем еще живы.

Брест улыбнулся, кривой усталой улыбкой, но глаза чуть повеселели:

— А то. Обязательно скажу.