Меч и право короля. Часть 4

***

Авторы благодарят за помощь

Анну Олеговну Марьеву и

Александра Викторовича Юшникова

Глава 1. «Не пройдут!»

Утрехт всегда встречал еще не генерала и не руварда Александра де Бретея доброжелательно, но теперь, когда протектор Бретей привез долгожданный мир, его и вовсе приняли как триумфатора. Получить Граве без единого выстрела, обеспечить Низинным землям покой и процветание, спасти жизни отцов, мужей, братьев и сынов — все это стоило самой пышной и горячей встречи.

Цветы, флажки, счастливые улыбки и восторженные крики обычно тихих и сдержанных горожан побуждали Александра точно так же с улыбкой приветствовать жителей Утрехта, хотя на душе у него и скребли кошки. Когда же ошалевшие от радости ван Бики сбились с ног, не зная, как и услужить дорогому гостю, Александр и вовсе почувствовал себя самозванцем.

Он привез договор, но не привез мир, точнее, мир был, но слишком краткий. Об этом нельзя было объявлять во всеуслышание, и все-таки это было так. Их ждало много трудов, много пота, грязи и крови…

Первое совещание Александр де Бретей провел не с полным собранием Генеральных Штатов, а с собравшимися штатгальтерами и рувардами провинций — девять человек, включая его самого. И почти все в той или иной степени родственники, если не считать его самого. «Времени у нас нет», — это было главное сообщение, которое Бретей подготовил для правителей Низинных земель.

Англия… Испания все-таки нацелилась на десант.

— Да, сейчас им нужно перемирие, — говорил протектор, — но потом, именно потому, что Испания будет готова для десанта, она это перемирие нарушит. Погрузить часть испанской армии на корабли в нидерландских портах явно выгодней, дешевле и быстрей, чем с самого начала отправлять всех на кораблях из Испании.

— Но они же отдали Граве, — пробормотал кто-то, Александр де Бретей не понял, кто, зато услышал, как взорвался Ньювенаар:

— Да на кой черт им Граве без Лира и Антверпена?! Только силы распылять! Зато потом, когда они подготовятся к высадке в Англию, вот тогда-то все и начнется.

— И пойдут они по Испанской дороге, — сообщил Людвиг Нассау, ставший недавно штатгальтером в Дренте и Гронингене. — Всего-то два месяца. И нам станет очень жарко.

— А, может, просто дать им свободный проход? — задумчивый вопрос заставил встрепенуться всех. Общие чувства выразил Эпинуа:

— И вы надеетесь, что они уйдут? — от его тона могла передохнуть вся рыба в Шельде и птицы в небесах. — Когда испанцы приходят, они остаются.

— Если же они захватят Англию, то примутся давить нас еще и оттуда! — подхватил Людвиг.

Александр де Бретей только кивнул — это было очевидно. Даже не захватив остров, а просто закрепившись на побережье, испанцы будут контролировать пролив, удушая их торговлю, рыболовство и постоянно угрожая новой высадкой. Да и кто сказал, что в Англии у них нет союзников?

Он вспомнил сторонников королевы Марии Стюарт, кузины Жоржа… Правда, при ее упоминании Жорж всегда начинал ругаться, да и ему самому хотелось последовать примеру друга, хотя и по другим причинам. Александр мог понять желание узницы вырваться на свободу, но — бездна! — эта дрянь использовала своих людей, чтобы собирать сведения о Низинных землях для короля Филиппа. Не удивительно, что Эпинуа приходилось то и дело вылавливать агентов Марии и отправлять их на виселицу. Можно было сколько угодно болтать, будто пленница Елизаветы верная католичка, вот только подавляющее большинство жителей Дюнкерка тоже были католиками, которые не сделали Марии ничего дурного, что не мешало ей старательно подставлять их под нож и костры Испании.

А еще была Ирландия… Англичане основательно проредили ряды ирландских воинов, но как говорил он сам? Старики, женщины и дети?.. Узнав о кораблях испанцев — а их сложно будет не увидеть издалека — они пойдут в безнадежный бой против английских убийц, закидывая англичан своими телами и прокладывая дорогу испанцам. И те пойдут по телам стариков, женщин и детей, совершенно не задумываясь, что топчут тела единоверцев…

— Нет, мы не станем пропускать испанцев, — размеренно и внушительно произнес протектор. — Я признаю, что англичане основательно осложнили нам жизнь, а некоторые английские полковники и вовсе совершили предательство, и все же сейчас все враги Испании — наши естественные союзники, даже если они будут ими ненадолго. На суше или на море, но нам придется оказать поддержку Англии.

Иоганн одобрительно кивнул. Придется — это было самое точное слово. А еще он заметил, как оживился Юстин. Проявить себя на море — было хорошим способом для адмирала и фактического штатгальтера Зеландии получить право снять со стен издевательские испанские бумажки.

— И готовиться к сражениям нам надо уже сейчас, — продолжал свою речь протектор.

— И все же — мы даже не знаем, сколько у нас времени, — раздраженно заметил Ньювенаар. — Пять, четыре, три года?

— Полагаю, меньше двух…

Племянник Нассау раздраженно хлопнул ладонью по столу. И чего бесится? — с досадой подумал Александр. — Как будто это нам поможет…

— У нас даже нет намека на время!

— Да бросьте, — голос Эпинуа прозвучал довольно громко и насмешливо. — Как всегда, нас предупредят сами испанцы.

Александр согласно склонил голову — глупо было бы это отрицать. Испанцам всегда не хватало людей — солдат, офицеров, полководцев. Еще бы — при такой протяженности империи. Они уже отозвали Фарнезе. Когда же соберут, может, и не армию, но хотя бы еще две терции, неизбежно отзовут Кюнеберга и кого-то из полковников. Отъезд Кюнеберга вряд ли удастся скрыть, и это будет для них сигналом. Впрочем, ждать сигнала смысла не было — готовиться к новому испанскому наступлению надо было уже сейчас.

На заседании Генеральных Штатов именно так он и говорил:

— Семь лет пронесутся быстро, мейнхееры, и мы должны сделать все, чтобы это не застало нас врасплох. Смею вам напомнить, как одна из наших провинций осталась без Рождества только потому, что Штаты полагали, будто у них еще есть время провести реформу календаря…

Краем глаза заметил, как одни представители Голландии поморщились, другие отвернулись, словно он говорил не про них. Что ж, это не такой уж и плохой ответ — он надеялся, что напоминание заставит господ задуматься, а потом побудит к действиям.

— Время летит быстро… И потому необходимо как можно скорее приняться за дела, как будто это семь лет закончатся уже завтра…

Ему удалось достучаться до их рассудка и сердца, напомнить о доблести одним, всколыхнуть опасения других, так что средства на армию они выделили без споров. И поправки к прежнему закону об ополчении также были приняты без дискуссий. Александр де Бретей даже удивился несвойственной господам из Генеральных Штатов покладистости, а потом понял, что все дело не только в страхах, но и в почтении перед протектором, вернувшим вместе с Граве и Маас.

А потом Александру показалось, будто все его прежние хлопоты были просто детским развлечением, легкой прогулкой перед предстоящей работой.

Обмен территориями — обустройство в Граве и Гевере: новые стены взамен снесенных, пушки, гарнизоны… Слава Богу, он обезопасил Гент!

Укрепление одних стен и разрушение других… Александр с некоторым злорадством представлял, как Кюнеберг обозревает пустое пространство на месте старого замка Меленов — старый барон не просто разобрал родовое гнездо на камень, он еще и подвалы велел засыпать, вырубить в округе все деревья, так что даже простейший частокол сооружать было не из чего, увел за собой жителей близлежащей деревни, не забыв перед уходом разрушить их дома, а напоследок спустил два пруда, превратив окрестности в сплошную чавкающую грязь… Тащите пушки через рукотворное болото, выбивайтесь из сил — для испанцев Александру было не жалко ничего.

Конечно, он признавал, что при марше к Дюнкерку лично он при гораздо худших условиях протащить пушки все же смог. Признавал, что у испанцев немало дельных инженеров, и они способны нагнать пару сотен крестьян для проведения необходимых работ. И все же расчеты и работы требовали времени, а Александр де Бретей давно понял, что ничто не ценится так дорого, как время.

Александр метался между провинциями и городами, решая вопросы набора людей в армию и создание ополчения на местах. С Иоганном обсудил некоторые коллизии судопроизводства, возникшие буквально на ровном месте — и пусть ему не говорят, будто испанцы тут были не причем! С Людвигом — вопросы стратегии и тактики. Вместе с Паскалем и Шатнуа разобрался с проблемой закупок, с Сен-Люком провел испытание пушек, с Мартином и Юстином обсудил действия флотов, а с Никласом ванн Биком некоторые очень неприятные для испанцев «сюрпризы»…

А вот лично ему сюрприз подложил собственный капеллан в Генте — будто мало ему было капризов священников в Брюсселе. Видите ли, капеллан не может с уверенностью сказать, из какой семьи происходит Барт. Точнее, он понимает, что отрок был крестьянином, но вот исповедовал ли он католицизм или одну из протестантских ересей — не дай бог еще какое-нибудь меннонитство! — сказать не может.

— Да какой же он меннонит, если приносит клятвы и берет в руки оружие, — возмутился было Александр, но когда ничуть не смутившийся капеллан принялся перечислять все бытующие в Низинных землях секты, понял, что проще вновь стать крестным, чем продолжать спор.

Известие, что он станет крестником генерала и самого настоящего руварда, привело мальчишку в состояние восторженного изумления, а когда он получил традиционное для львят Александра имя Франк, это изумление переросло в преклонение. Барт Франк, крестник генерала Бретея, жаждал отправиться в поход вместе со своим крестным, а приехавший с письмом от Эпинуа Янс со смешком заметил, что «младшего братика лучше взять, а то ведь сбежит».

— Нет, ну, правда, крестный, я ведь сбежал… — наивно объявил «юный Леонид и Гидеон».

Аргумент был неотразим, и Александр утешал себя тем, что ему ведь и правда будет нужен паж, которого можно посылать с записками к полковникам или городским магистратам, а опыт жизни с бродячим фокусником гарантировал, что мальчишка не потеряется, не споткнется на ровном месте и не покалечится. Зато его очень встревожил задумчивый и одновременно целеустремленный взгляд Мишеля, а объяснять ребенку, что ему еще слишком рано отправляться в поход, было не так-то и легко. Выручила Соланж, с тяжким вздохом сообщив, что надеялась, будто в отсутствии графа Гента разобраться с делами правления и Советом Восемнадцати ей поможет сын, ведь на кого еще можно надеяться, как не на него? — так что Мишель торжественно поклялся матушке помогать, а Александр смог с облегчением перевести дух.

Мишель обещал приглядывать за порядком в Генте, Кати — каждый день писать ему письма, дорогой «дядюшка Пьер» клялся за всеми присмотреть и особенно заниматься с Мишелем верховой ездой и стрельбой, а Соланж ничего не обещала, а просто попросила вернуться целым и невредимым.

Мальчишка Барт выезжал в первый для себя почти настоящий поход счастливым и гордым. В доставшейся от Янса одежде и сапогах, в новенькой кирасе, которую они выбрали вместе с Пьером (доспехи Янса и Жоржа были ему еще велики), он более не походил ни на крестьянина, ни на горожанина, и генерал подумал, что задуманный Жоржем эксперимент можно счесть успешным. Впрочем, друг наверняка бы сказал, что одного примера недостаточно и эксперимент необходимо продолжать.

А потом он занялся пушками…

Осень, дожди и слякоть не самое лучшее время для перевозки орудий, но Александр торопился. Пусть он и считал, что на подготовку к отражению вторжения у них осталось полтора года, эти полтора года должны были пронестись, как один миг, так что никакой дождь, никакая слякоть не могли стать основанием для того, чтобы отложить труды.

Действовать необходимо было сейчас, сколько бы погода не бесновалась, не сковывала их движения и не ставила преград. Телеги вязли в грязи, и всем приходилось из последних сил надрываться, чтобы продолжить путь. А потом до слуха Александра донеслись крики, проклятия и скрип, и он увидел, как новенькая пушка медленно, словно во сне, кренится, а потом начинает сползать с размытой дороги в настоящую топь…

Он сам не понял, как стремительно слетел с коня, бросился вперед и подставил плечо, удерживая груз. Еще кто-то присоединился к нему — две руки и еще две, и еще...

Люди боролись за пушку, словно она была их последней надеждой, единственной гарантией выживания и побед, а когда им все же удалось выровнять повозку, руки дрожали от напряжения, а грязь упорно лезла в глаза, в ноздри и даже в рот. Генерал де Бретей попытался вытереть лицо, но только размазал глину… Постарался сплюнуть землю…

— Ну, и на кой черт тебе понадобилось гробиться?! Тебе что — пушек не хватает?!

Александр не верил собственным ушам, как не поверил и глазам:

— Жорж?! Откуда… и как ты меня нашел?

— Ну, я же контролер финансов, — усмехнулся друг и почти сразу выругался — грязь попала на язык. — Чего и кого я только не находил… Нам еще долго до привала?

— Как только из грязи выберемся, так и встанем… Вон там, — Александр махнул в сторону возвышенности. — Уже немного… правда…

…Они сидели в палатке — уставшие, вымотавшиеся, уже почти чистые и до ужаса голодные.

— Ты куда полез? — утомленно выговаривал другу принц, завершив тщательный осмотр. — Спину сорвать хотел?! Так это рвать мышцы все горазды, а шить их не умеет никто — я тоже. Твое счастье, что тут Этьена нет, он бы тебе еще и не то сказал, а потом в постель уложил — чтобы отдохнул.

Рассуждения друга о воспитаннике Александр слушал с таким изумлением, что принц хмыкнул:

—А чему ты удивляешься? Он и меня однажды уложил в постель — на неделю. Хорошо хоть сжалился — разрешил работать… И на том спасибо!

— Но как… — продолжать пораженный Александр уже не мог.

— Меня убедил, а с тобой… да поставил бы у двери солдат — и все дела! — невозмутимо сообщил принц Блуа. — Да не твоих — своих, — совершенно верно понял вопрос в глазах друга вельможный врач. — Он ведь теперь генерал. Нет, не пугайся, армией ему командовать никто не даст, к его патенту прилагаются все те же десять солдат, но он очень умело ими пользуется — в медицинских целях…

А вот увидев Барта, Жорж-Мишель с пониманием качнул головой и поинтересовался:

— Ну, и кто из ваших офицеров подкинул вам своего сына?

— Не сына, а найденыша, — поправил протектор. — А постарался граф д’Энкур. Вы же хотели выяснить, может ли грамота улучшить жребий крестьянина? Вот и любуйтесь — вам ведь и в голову не пришло, что он не сын горожанина или даже дворянина?

Жорж-Мишель только пораженно хмыкнул, а потом ожидаемо заявил, что один успех еще ничего не значит.

— А все же, Жорж, — вернулся к мучавшему его вопросу Александр. — Как вам удалось приехать? Неужели Генрих вас отпустил? Или вы сбежали?

— Нет, друг мой, — Жорж-Мишель утомленно вздохнул. — Меня не отпустили, а отправили к вам. Все то же и все с тем же. Генрих и мадам Екатерина были довольны, что вам удалось избавиться от английского вмешательства, а вот теперь они хотят, чтобы вы продолжили в том же духе с испанцами и старательно таскали каштаны из огня для Генриха. Велели обещать вам все, что угодно, и луну с неба, но, как вы понимаете, выполнять обещания они не собираются.

Помолчал, собираясь с силами.

— Я должен был рассказать Генриху о… Филиппе, — после запинки проговорил друг. — Он посочувствовал… так, для вида…

Вскинул голову, словно пораженный внезапной мыслью:

— Надеюсь, вы не забыли прикрыть границу со стороны Релингена?

— Жорж…

— Александр, оставьте иллюзии. Того мальчика, которого вы обучали, уже нет. И раз уж ему доверили участие в переговорах…

— Главным был не он…

— А какая разница? — слова друга прозвучали совершенно безнадежно. — Главное, что он был там и на той стороне… Я написал ему после вашего сообщения. Он даже ответил. Вот прочитайте…

Жорж-Мишель вытащил из-за пазухи изрядно потрепанное письмо и передал другу.

— Читайте, — потребовал он. — Это поможет вам расстаться с иллюзиями, а то ведь они могут быть смертельно опасны.

Александр опустил взгляд. Безупречно ровные строки кое-где расплылись, и он подумал, что его друг, должно быть, пролил над ними немало слез: «… независимый государь… оставил родственников далеко внизу, у подножия своего трона… Не простому дворянину указывать… более не писать… запятнал себя союзом с мятежниками….» И еще очень много слов о величии Испании и необходимости раскаяния...

— У вас есть план будущей кампании? — голос Жоржа-Мишеля был ровен, словно не он только что вынужден был признать величайшее поражение своей жизни — утрату сына.

— Есть, — Александр постарался вспомнить, что он не только друг и родственник, но и генерал де Бретей — защитник Низинных земель. Да и Жоржу будет легче перевести разговор на что-нибудь другое. — Я не буду давать генеральное сражение. Буду раздергивать их армию по частям. Нападения там и здесь, ночью или на рассвете. Где-то разберу мосты и укрепления, где-то наоборот сооружу. Отдельно стоящие укрепленные дома, старые мельницы и дамбы. Пушки, где их не должно быть. Они не пройдут, Жорж! Я их не пропущу!

Друг удовлетворенно кивнул.

— У меня пока недостаточно орудий, — продолжал Александр, — но будет больше. Сен-Люк старается, да и остальные тоже. И скажи…

— Нет, — принц ответил раньше, чем генерал смог договорить, и медленно покачал головой. — Король не отпустит дю Бушажа, да и бежать ему не получится, — помолчал, вздохнул и продолжил, так же невесело. — Сейчас его выпустили из Бастилии — уже во второй раз, но это просто более просторная тюрьма. Его женили на сестре д’Эпернона. Жуайез, как всегда, пытается извлечь из этого выгоду. Анри пытается бунтовать. Месяц назад заявил брату, что коль скоро он вступил в брак, то вышел из-под его власти, а тот взял и отправил его в Бастилию! Слава Богу вмешался д’Эпернон. Ты бы слышал, как они с Жуайезом орали друг на друга...

Жорж-Мишель встал и привычно прошелся по палатке. Обернулся к другу:

— Не получилось у Генриха их помирить, — задумчиво проговорил он. — Но и бежать Анри не сможет — за ним следят столько глаз… Придется вам справляться с Сен-Люком и ван Биком без него — ничего не поделаешь… Но вот знаешь, что надо сделать? — принц Блуа встрепенулся, словно ему в голову пришла замечательная мысль, которую требовалось непременно реализовать. — Надо написать письмо дю Бушажу и предложить себя в качестве крестного для его будущего ребенка — они ждут его через три месяца. Если девочка — Франсуаза, если мальчик — Франсуа. Хотя мальчику можно подарить и два имени — Франсуа Александр. Станешь кумом не только дю Бушажу, но и д’Эпернону, д’О, Амио и королю. Очень полезные связи! И, может, у короля все же заговорит совесть…

Александр в этом сомневался. Много ли им помогло кумовство с королевой-матерью? Да ничуть! И все же мысль Жоржа ему нравилась. Уж если он не может ничего сделать для своего офицера, то хотя бы стать крестным первенца Анри в его силах. Да, так и надо поступить…

А Жорж уже вновь интересовался планами, картами, пушками, укреплениями и людьми… Задавал сотни вопросов, как и тогда — накануне их похода в Нидерланды… «Где тот бал, где та павана?» — вздохнул Александр, вспоминая давний королевский манифест. Франсуа ушел, Генрих больше не был союзником, Жорж смог только ненадолго приехать к нему на помощь… И все же он расспрашивал его с тем же упорством, как когда-то в Лоше. Нет, с гораздо большим напором, чем это было во время парижского экзамена, и это упорство, это забота заставляли Александра вновь потеть, как тогда в Париже.

— Что-что?! Мевроу капитан? — неверяще воскликнул Жорж. — Да вы шутите, друг мой!

— Какие шутки… — генерал де Бретей утомленно взглянул на принца Блуа. — Хотя, признаю, сначала я тоже был удивлен. Но капитан Стоттераар среди лучших. Вы бы ее видели — с меня ростом, крепкая, решительная, дисциплинированная…

— …еще и красавица, — с некоторой иронией продолжил принц.

Александр помотал головой:

— Да нет, красавицей ее не назовешь — у нее рот перекошен то ли от ранения, то ли еще от чего… Она вдова солдата.

— И откуда это чудо взялось? — с прежним изумлением вопросил Жорж-Мишель.

— Из вашего Релингена, Жорж. В некотором роде, она подарок Леопольда Кюнеберга, кузена вашего Филиппа.

Жорж-Мишель помрачнел.

— Сначала он «подарил» мне Тома, теперь одного из лучших капитанов…

— А здесь-то он при чем?

— Так она крестьянка из его деревни, — пояснил Александр.

Взгляд принца стал недоверчивым:

— Я еще понимаю Кристина Эпинуа или жена Мондрагона… Да и моя Аньес! Но крестьянка… — изумленно говорил он.

— Так получилось, Жорж. Сначала Кюнеберг повесил ее отца, потом отдал ее солдатам, но они оказались великодушнее командира. На ней женился его сержант. Вот она его везде и сопровождала, оружием училась пользоваться, командовать понемногу. Потом уговорила мужа разорвать контракт с Кюнебергом и уйти к императору. Но какие там сражения? Неинтересно же... А когда началась заварушка в Кельне, он завербовался к Юстину. Ну, и сложил голову, а его люди выбрали ее капитаном.

Жорж-Мишель молчал.

— Хорошие же люди у Филиппа на службе… — наконец, пробормотал он.

— Я бы не сказал, что так уж и на службе, — вполголоса возразил Александр. — Судя по всему, они с Кюнебергом друзья.

— Мой надменный сын и сын Карла? Что за бред…

— Но он же герцог и гранд Испании… Да еще и кавалер Сантьяго.

На это раз Жорж-Мишель ничего не сказал, но выражение его лица было достаточно красноречиво.

— Специальный посланник короля Филиппа и глава делегации на переговорах, — продолжал Александр. — Еще человек, который передал требование короля Габсбурга о конфискации моих владений…

Жорж-Мишель скривился.

— Я не понимаю, Жорж, — вновь заговорил протектор. — Не понимаю, как простой дворянин мог так высоко взлететь — такого не бывает даже в романах. Не понимаю, почему он меня ненавидит. Да во всем этом нет ни малейшей логики!

Принц Блуа невольно улыбнулся:

— Ну, почему же? Все очень логично. Просто вы устали, вот и не видите очевидного, — по-доброму пояснил он. — Ален тоже герцог Алансонский, а совсем недавно был просто шевалье де Шервилером… Наверняка, и этот мальчишка бастард кого-то, очень близкого к трону. Возможно, Фарнезе…

— Не похож…

— Всякое бывает, — пожал плечами Жорж-Мишель. — К тому же он может быть и сыном короля Филиппа… или его внуком, — принц усмехнулся. — Сколько ему лет?

— Я не понял — он совсем седой, к тому же был после марша…

— А это еще один камешек в мою чашу весов, — заметил Жорж-Мишель. — Карла могли «убедить» усыновить бастарда, а когда мальчишка получил дворянство, на него посыпалось и все остальное. Неужели вы думаете, мой сын стал бы общаться и тем более дружить с сыном простого барона? Вы же читали его письмо… Он даже до меня не снисходит… «Господин Блуа не может быть равным его высочеству принцу Релингену», — процитировал Жорж-Мишель, и в его тоне вновь проскользнула горечь. — Что до остального… На поле боя ненависть рождается легко. Там не так-то просто остановиться…

— Но мы же не сталкивались в бою непосредственно! — с нетерпением перебил Александр. — Да, он пытался взять Антверпен, а я его защищал, но мы даже издали друг друга не видели. Я впервые увидел его на переговорах. А он в первый же день, когда был расстроен, что надо разговаривать с «фламандскими собаками» — то есть со мной… Знаете, как его утешали? «Бретей все равно сдохнет!»

Жорж-Мишель покачал головой:

— А откуда вам знать, встречались вы или нет? Был он у вас в плену или нет? Невозможно запомнить всех капитанов и лейтенантов, тем более, когда они скрываются под чужими именами. Уж вам-то это известно. А если он действительно сын или внук короля — представляю, как все было, когда их выкупили из плена. Что — скажете, у вас никогда не выкупали пленных?

— Выкупали, — признал протектор. — Но я никогда не издевался над ними, так с чего…

— А дело не в вас, — возразил принц. — Я-то знаю дядюшку. Эта седина… Наверняка сперва его заставили смотреть, как все его товарищи по плену, все те, с кем он сражался плечом к плечу, кто его спасал, вот всех этих людей одного за другим отправляются на виселицу — даже дворян. А после этого зрелища его самого бросили в тюрьму. Конечно, потом его простили, вот только для этого мальчишке наверняка пришлось долго стоять на коленях с непокрытой головой перед королем, да еще в присутствии половины двора. После такого любой возненавидит… А потом, как водится, его наградили за доблесть, дали армию и спустили с поводка на Нидерланды. Как видите, все очень просто…

Александр задумался. Предположение друга многое объясняло. Когда покойный Коэтиви не смог найти никакой информации о герцоге Сересо-и-Ларе, он тогда, чтобы успокоить графа, предположил, что испанский герцог может быть бастардом кого-то из Габсбургов, и вот Жорж пришел к тому же выводу. Если они правы, становился понятным и маскарад дона Матео. Бастарду первого министра незазорно служить бастарду короля или инфанта. Да и женитьба Кюнеберга на кузине Филиппа тоже переставала быть мезальянсом. Зато становилась гораздо опаснее для княжества, чем это виделось раньше.

— Да… и дон Матео ему служит… — проговорил он.

— Полагаю, не только служит, но еще и приглядывает, — тотчас отозвался Жорж-Мишель.

— Да он же совсем мальчишка, ровесник вашего Филиппа, — возразил Александр.

— А сколько вам было лет, когда вы сбежали на войну? — в тоне друга Александр расслышал легкий упрек. — Сколько вам было, когда вы выдержали осаду в Париже? Хотя да, развелось в Европе бастардов, а если еще вспомнить Юстина…

Александр хотел было возразить и напомнить про вполне законных Мишеля и Армана, но вовремя прикусил язык. К чему вновь напоминать другу об измене сына? Должно быть и Жорж-Мишель подумал о том же, потому что резко сменил тему разговора:

— Вы говорили, у вас проблемы с пушками?

— Не с пушками, — уточнил Александр. — Калибры унифицированы, лафеты тоже, просто мне не хватает самих пушек. Я рассчитывал… — он запнулся.

— … на железо из Релингена и Барруа, — договорил Жорж-Мишель. — К сожалению, железо Релингена нам теперь недоступно. Забудьте о нем. Все, что есть в Барруа, я отдам. Увы! Железа у нас мало — не хватает угля. Если бы я распорядился посадить деревья, когда женился на Аньес!.. Ладно, — оборвал он собственные сожаления. — Что вы думаете об этом доне Матео?

— Умен. Талантлив. Совестлив. Так что мне ни в коем случае нельзя попадать в испанский плен — это сломает мальчика…

Жорж-Мишель со всего размаха саданул кулаком по столу.

— Друг мой, а ты когда пушку тащил, головой не ударился? — почти прошипел он. — Совестливый — это ж надо додуматься! Нашел, кого жалеть… И, кстати, раз уж об этом зашла речь. Если Филипп посмеет вступить против тебя не только на словах, но и на деле, с армией — разбей его ко всем чертям! Пусть спасается от тебя бегством, как нашкодивший щенок. Может, хоть это приведет его в чувство!..

Его друг замолчал, тяжело переводя дух. Александр отвел взгляд. Только что Жорж вынес приговор сыну, и это было больно, и он не знал, что сказать.

— Вам отдыхать надо, Александр, — уже спокойней произнес Жорж-Мишель. — Вы тут пушки ворочали, рисковали, пора лечь — это я как врач говорю.

Спорить было глупо. Александр и правда чувствовал, что устал. А разговор можно продолжить и завтра. А потом опять начинать все заново: пушки, порох, ядра, аркебузы, пули, дороги, мосты, укрепления, люди, железо, засеки, стены, корабли, бумага, летучие листки, учения, финансы, законы, доспехи и опять пушки, аркебузы, люди…

Этим трудам не было конца, точнее, было — тот миг, когда ему сообщат, что либо Кюнеберг, либо Рубе, либо они оба отозваны в Испанию. Тогда они начнут воевать. Потому что испанцы не должны пройти!

Глава 2. Нашествие

Он все рассчитал верно, и когда покрытый с головы до ног грязью гонец с трудом проговорил: «Отозвали!.. Кюнеберга и Рубе… Обоих…», понял, что началось!

Полтора года безумной работы. Полтора года грязи и пота, чтобы теперь они могли полить землю Нидерландов еще и кровью — своей и чужой, но лучше, конечно, чужой.

Александр начал считать. До Испании, если очень торопиться, а Кюнеберг и Рубе будут торопиться, они смогут добраться за десять дней. Еще несколько дней, чтобы прийти в себя и познакомиться с набранными в Испании полками. Потом два месяца по Испанской дороге. Значит, боевые действия начнутся через три месяца. Что ж, теперь им надо работать еще усерднее!

— А если ударить по Артуа, пока Рубе там нет? — задумчиво предложил Ньювенаар и встретил сразу пять осуждающих взглядов.

— Мы заключили соглашение, — терпеливо отвечал Иоганн Нассау. — Мы не можем его нарушить, даже если испанцы и собираются наплевать на свое слово…

— Но это же нелепо! — взорвался племянник Иоганна. — Почему мы не можем предупредить их удар? Почему мы должны ждать их вероломства, оказываться в положении обороняющихся, вечно терпеть и отдавать им первый ход?!

— А вы хотите, чтобы в глазах всех монархов и народов Европы клятвопреступниками стали именно мы, а не они? — прямо вопросил Александр.

Ньювенаар осекся. Александр и Иоганн понимающе переглянулись. Пьер Эпинуа иронично скривил губы. Юстин сузил глаза, чем-то напоминая хищного зверя — он жаждал реванша, жаждал посчитаться за ту старую листовку, а Александр просто хотел вышвырнуть испанцев вон.

Надо было в последний раз все просчитать — силы, средства, основной удар испанцев и удары его союзников. А еще Александра волновал Релинген… За последние полгода вялотекущая торговля с княжеством и вовсе сошла на нет. Генерал и протектор полагал, что это тоже признак надвигавшегося вторжения. И хотя торговля горным хрусталем и гранатами была хорошим прикрытием для шпионажа, Филипп поступил как мальчишка, замкнувшись в своих владениях, словно Низинных земель не существовало. Правда, и они не могли похвастать сведениями из Релингена — система пропусков шансов не давала — и все же Александр мог заложить правую руку, что на том направлении достаточно держать лишь малые силы.

И, конечно, за эти полтора года он постарался увеличить число полков. Они постарались увеличить. Потому что в эти восемнадцать месяцев у них с Жоржем появился секрет. Временами он даже поражался, каким образом другу удавалось скрывать, что он собирает в Барруа армию. Король Генрих так и не отозвал свое разрешение, точнее, приказ родственнику собирать полки, и теперь Александр был уверен, что у них есть необходимый резерв.

И все же работы было много — три месяца это ничто! Надо было проверить флот. Надо было договориться о совместных действиях на море с англичанами. Мартин и Юстин с их стороны и Говард с Дрейком со стороны англичан должны были найти общий язык…

И его львята…

Франк отвечал за связи с Генеральными Штатами. Он изменился, сделался поджарым и хищным. Казалось, Франк сливался со своим Зевсом, когда сходу кидал коня в галоп. Александр мог поклясться, что тот едва ли пару ночей за последний год проводил на одном месте, и генерал сообразил это только к концу первого года. Впрочем, мейнхеер ван Ансельм ван Дамме ван Нассау не жаловался. Он не ощущал себя более ни судьей, ни принцем, а лишь голосом и волей протектора и господ Генеральных Штатов, и это внутренне чувство, проявлявшееся в сдержанных коротких речах и манерах, заставляло людей замолкать в его присутствии и внимать его речам. А потом Александр с удивившим его самого восторгом увидал, как Франк без каких либо раздумий потребовал карту, чтобы точнее донести смысл своих слов, и, взяв в руки карандаш вместо указки, начал быстрый рассказ… Потом и сам Франк удивился — после…

Тома оставался в Дюнкерке и все время проводил на бастионах… Он выглядел как принц и вел себя как принц и как старший брат. Дочь Пьер назвал Франсуазой по имени крестного. Пьер лишь раз коротко заметил, что оказался прав, усыновив Тома. Ему нужен был сын и наследник, и у него был сын и наследник…

Ларс занимался картами и как раз завершил карты Гельдерна… Как при таких трудах он ухитрялся полнеть, для Александра было загадкой, но Ларс раздобрел, сделался вальяжным и еще более добродушным. Он между делом женился на дочери Яна Седелера, по прежнему рисовал каждое свободное мгновение — солдат, офицеров, их женщин и детей, пушки, лошадей, мулов, телеги, корзины с ядрами… Он был своим у каждого солдатского костра, у каждой палатки, и, несмотря на перевязь капитана, был равно радушен и близок со всеми. Александр вспомнил, что тот три года делил с этими людьми все тяготы и опасности службы, будучи простым барабанщиком. Для детей у Ларса всегда водились сухарики из белой муки, но дети ходили хвостиком за «господином капитаном» не только из-за диковинного лакомства. Им нравилось смотреть, как тот рисует, как делает из бумаги разные фигурки, как дает держать карандаш в руки, привыкшие с рождения чистить оружие. Появление на бумаге следа от грифеля вызывало у детей благоговейный восторг. Франк кривился — «оборванцы», правда, старался не говорить это при нем... Янс фыркал — лучше бы стрелять учились, а не блажили… Плетьми Ларс пригрозил лишь раз, отобрав у громогласной и рукастой тетки единственного сына. Под грифелем мальчишки вместо неуклюжих линий и фигур волшебным образом появлялись то чешущаяся собака, то сердитая курица, то вопящий осел. Мамаша тоже вопила на весь лагерь не хуже осла. Александр выслушал жалобщицу молча и велел заткнуть глупую бабу. Правда, кошелек с серебром она все-таки получила... потом. Ничего — подберет какого-нибудь сироту присматривать за добром. Только руки и палку пусть придержит, а то он и следующего ребенка отберет. Как и ожидалось, найденыш Ларса оказался в гентской резиденции Александра. Каждый раз, сдавая свои «трофеи» на руки Александра или Соланж, молодой картограф смущенно разводил руками, а потом говорил: «Да куда его девать малого-то? Вот я к вам…»

Мишель к восторгу Тома и Янса учился стрелять — слава Богу, Гент был в безопасности, но сын хотел научиться попадать в цель так же точно, как Тома, и даже лучше. Он сильно вырос за эти полтора года, и Александр с радостным удивлением наблюдал, как причудливо в лице мальчика переплетаются черты Соланж и его самого.

Барт был при нем, но Александр готов был поклясться, что военным тому не быть — крестник просто хотел быть рядом и еще не понял, что ему нравится. Двое младших были в Генте при Пьере и Соланж и уже который месяц просились один на корабли, другой — к пушкам. Александр бы и отпустил, но не сейчас, когда ждал испанцев. Потом, после победы. Он был уверен, что они победят, не могут не победить!

Старшие воспитанники лишь перу раз за это время встретились вместе. Подивились чуть на перемены друг в друге, прижали к сердцу Мишеля, похвалили Барта, дали кучу наставлений младшим крестным братьями — «Какие сейчас корабли и пушки, сдурели? Вот математику учите, без нее никуда!» — потом дружно прикончили лакомства, принесенные по обыкновению Ларсом, и разлетелись с поручениями. А Александр при их последней встрече, как раз за пару дней до приезда гонца, задумчиво посмотрел на разогнутую Ларсом подкову и подумал, что уж ударили бы испанцы поскорее, а то ведь изведутся его львятки.

А теперь оставались последние труды…

Пушки, ядра, порох… Аркебузы, пули, порох, фитили и пыжи…И корзины в том числе! Но главное — люди. Ему вновь придется отправлять солдат и офицеров на смерть, на время забыть, что они из плоти и крови, думать о них как об орудиях, как о клинках и щитах, не более того, потому что иначе он не сможет действовать.

Александр де Бретей вскинул голову — сейчас он тоже не более, чем меч. И он заставит испанцев склониться!

***

Ни один план не выдерживает столкновения с реальностью, — эту истину он слышал еще от господина де Сен-Жиля, когда малым ребенком жил в Азе-ле-Ридо. По всем расчетам и полученным сведениям первыми к Низинным землям должен были подойти войска Фарнезе, Кюнеберга и Рубе. Но первым к проливу явился флот.

Они услышали его раньше, чем увидели. С моря донесся рокот, но это был не гром и не гроза, точнее — гроза, но гроза, сотворенная человеческими руками и разумом. Испанские корабли столкнулись с английскими кораблями и кораблями корсаров Ла-Рошели. Слушая грохот сотен пушек, Александр понял, что все эти кастильцы, португальцы, венецианцы и немцы вполне могут высадиться во Франции, наплевав на все соглашения, договора и законы. Зато он сам смог осуществить свою давнюю мечту, которая засела у него в голове как заноза еще с той невероятной победы у Дюнкерка — он смог блокировать бухту Гравелина. Не цепями, нет — флотом. Взять Гравелин он не мог — перемирие еще действовало. Пока действовало, но о том, что оно скоро рухнет, знали уже не только в Испании и Нидерландах, но и в Англии, и во Франции, и даже в землях императора. И точно так же все знали, кто его нарушит — король Филипп Испанский!

У Кале испанцев смели англичане, а корсары Ла-Рошели постарались добить тех, кто зазевался и не успел поймать ветер. От Дюнкерка их отогнал Мартин, а от Зеландии Юстин. И все это время с моря на берег неслись раскаты пушек, все небо было расцвечено багровыми вспышками взрывов и заревом горящих кораблей, не позволяя людям спать. Женщины стояли на берегу день и ночь, как стояли во время штормов, ожидая с лова отцов, мужей, братьев и сыновей. И шторм пришел!

Это был хаос, в котором рушились мачты, люди падали за борт, а свирепый ветер вышвыривал корабли на берег, словно те были детскими игрушками. Испанцы пытались уйти от опасных берегов в открытое море, но Юстин и Мартин вцепились в них, как охотничьи псы в израненного кабана. Это было уже не сражение, а буйство стихий — на море, и на суше, потому что женщины, старики и дети бросались к выброшенным на берег телам, чтобы понять — свои это или враги. Первых надо было спасать, вторых — можно было вновь отдать морю, потому что тратить время и силы на то, чтобы захватить в плен, возможно, нищих, было глупо. Мартин и Юстин тоже не тратили время зря. Мартин взял два корабля, Юстин три — в том числе галеон. И, конечно, были трофеи — не только ядра и порох, но еще и солонина, рыба, сыры и галеты, и, к восторгу Мартина, картофель!

Люди ликовали, и только Александр не спешил радоваться. Да, испанцы отошли, но у них были все шансы вернуться. Да, благодаря призам их флот пополнился на пять целых кораблей и еще шесть, которые вполне можно было отремонтировать. Да, продовольствие тоже было кстати, и он с одобрением смотрел, как Паскаль и Шатнуа решают вопросы компенсации за трофеи Юстина и Мартина, договариваются о пересчете средств, распределяют продовольствие и обеспечиваются телеги. Он говорил, кивал, одобрял, ставил подписи на документах, а его мысли были заняты Фарнезе.

Фарнезе придет. Кюнеберг придет. И Рубе тоже. И он должен будет встретить их, как встречают всех подобных «гостей».

К удивлению Александра, когда принц Пармский и правда пришел, он не полез напролом через земли провинций, а попросил о переговорах. Протектор Низинных земель вспомнил все рассказы об умении Фарнезе очаровывать и хотел было отказать принцу, но Генеральные Штаты, опьяненные успехами Мартина и особенно Юстина, жаждали выслушать племянника короля Габсбурга. Как подозревал Александр, они надеялись услышать сдержанную похвалу самого знаменитого полководца Европы, рассчитывали на предложения, обещания и, возможно, признание… По мнению протектора, эти надежды были тщетны, но выполнить волю господ Генеральных Штатов он мог. Если на переговоры уйдет хотя бы один лишний день, это даст его людям еще немного времени на подготовку.

Они стояли друг против друга: два Александра, два принца — один по рождению, другой по должности, два правителя Нидерландов — один от имени Испании, другой от имени Генеральных Штатов. Как много общего и как мало общего, — отрешенно размышлял Бретей. А потом сообразил, что Фарнезе ему кого-то напоминает… Точно! Лет через двадцать примерно так будет выглядеть дон Матео, да и что удивительного? Они же в родстве, пусть и дальнем.

— Дон Алехандро…

— Дон Алехандро… — как по разному это звучало. Фарнезе тоже было любопытно, Александр это понимал. А еще по тону принца он догадался, что тот и правда хочет очаровать. Принцу был нужен свободный проход через Низинные земли. Очень нужен и ради этого он готов был на многое.

— Вам нечего опасаться… Мы просто пройдем до ближайшего порта и сядем на корабли.

— Этих кораблей нет, — Александр де Бретей был не менее вежлив, чем Александр Пармский, вот только очаровывать испанца он не собирался. — На море был шторм, корабли ушли…

— Мы готовы нанять ваши корабли, — самым проникновенным тоном сообщил Фарнезе. — Испания щедра со своими союзниками, а мы…

— … не союзники, — завершил фразу Бретей. — Мы всего лишь подписали договор о перемирии — даже не о мире. На семь лет, из которых не прошло и двух.

— Перемирие легко превратить в союз, — не сдавался Фарнезе. — Я напишу дяде — он прислушивается к моему мнению…

«И на этом основании он отдавал тебя на суд Инквизиции?» — мысленно возразил протектор, но вслух сказал иное:

— Когда в ходе переговоров дон Матео де Бисагра… — заметил, как по лицу Фарнезе скользнула тень — надо же, как он не любит мальчишку! Неужели именно дон Матео вел дело принца? Видимо, да. — Так вот… когда дон Матео предложил обмен Граве — не беспокойтесь, ваше высочество, Граве он вернул без стен — он не говорил, что «к нему прислушиваются» или что он может «написать дядюшке». У него просто было достаточно полномочий для заключения соглашения. Однако и его полномочия не подразумевали союзов. Как говорил герцог Сересо-и-Лара — кажется, сейчас он находится под вашим командованием, не так ли? — «Низинные земли будет либо испанскими, либо безлюдными».

— Юношеская горячность, — снисходительно ответил Фарнезе. — Стоит ли принимать всерьез запальчивость мальчишки?

Александр полагал, что стоит, считая, что пропускать такие угрозы мимо ушей по меньшей мере легкомысленно.

— Нет, дон Алехандро, на земле Нидерландов более не будет чужеземных войск, такова воля Генеральных Штатов и не мне с ней спорить.

— И все же, — голос испанского принца был мягок, взгляд по отечески заботлив, все поза выражала не гордость правителя и независимого государя, а родственное участие, — мы могли бы договориться.

— При признании независимости Низинных земель — да, но ведь вы не можете это сделать.

Фарнезе помолчал, глядя на Александра с тем сожалением, с каким смотрят на смертельно больного родственника.

— Как жаль, — почти прошептал он. — Хотел бы я вновь повторить вам это предложение. Но, видимо, не судьба.

— Не судьба, — согласился Бретей.

— Вас могло бы ждать блистательное будущее, — словно в задумчивости продолжал принц Пармский. — Разве вы не хотели бы достичь славы, сломив мощь Блистательной Порты? Разве вы не мечтаете освободить Константинополь?

— Мне достаточно славы защитника Нидерландов.

Они молча смотрели друг на друга и сказать им было нечего.

Фарнезе развернулся и направился в сторону своих людей. Остановился. Обернулся.

— Если мне представится такая возможность, я вновь сделаю вам предложение, — сообщил он. — А пока постарайтесь не попадать в плен…

Оставалось только разойтись, а потом ждать, когда войска испанцев перейдут отмеченные на всех переговорных картах границы. Красные линии станут бурыми от засохшей крови, испанцы будут рваться вперед, а он должен отбросить их обратно на Испанскую дорогу. И коль скоро они нарушат перемирие, он тоже может взять свое — Гравелин. Сент-Эньян, Эпинуа и Мартин справятся.

Сообщение, что испанцы перешли черту, Александр получил к утру следующего дня. Ну, что, синьоры и доны, вы надеетесь на легкую прогулку? Фарнезе, конечно, не надеется, а вот остальные… А не хотите ли узнать, каково это, когда земля вздыбивается прямо у вас под ногами? Или когда проваливается мост? Когда дорога превращается в топь… Когда не знаешь, встанешь ли утром ото сна… Когда ночь превращается в день… И когда порядок сменяется хаосом…

А их дело напасть, уничтожить обозы, пострелять, порубить и уйти… Если получится, то еще и жерла пушек забить… А потом вновь напасть и уйти. И так до бесконечности — днем и ночью, утром и вечером… И чтобы даже Фарнезе не мог предугадать, когда ждать следующего нападения. Когда, где, какими силами. Чтобы испанцы не могли спать, чтобы испанцы не могли есть, чтобы испанцы только и прислушивались, не сотрясается ли под нашими ногами земля!

Александр собирался превратить поход кастильцев в Ад.

Неблагородно?

А не надо нарушать соглашения! Я вас научу держать слово. Можете называть меня мятежником, еретиком, даже разбойником и варваром, не знакомым с благородными правилами ведения войны, но вы либо найдете здесь конец, либо уберетесь обратно на свою дорогу…

Надо было отдать им должное — они очень старались. Проявляли стойкость в бою и терпение при попытки обойти препятствия, временами по колено, а то и по пояс в воде. Вот только август в Низинных землях это не благословенное время на берегу Средиземного моря или же в окрестностях Толедо, и герцогу Кюнебергу, то бишь, Сересо-и-Лере, это предстояло узнать на собственной шкуре. А вот Александр с удовольствием слушал донесения лазутчиков, что небоевые потери врага стали даже превосходить боевые.

И, конечно, были его сюрпризы — укрепленные мельницы и дома, которые невозможно было миновать без боя и неизбежной потери людей. Разобранные мосты, которые надо было восстанавливать, безнадежно тратя время. Невозможность пополнить запасы продовольствия. И неизбывная усталость.

Александр тоже уставал, тоже не высыпался, тоже осунулся от ратных трудов, но его грела мысль, что врагам приходится гораздо хуже. Весть о том, что доведенные до крайности его ночными вылазками, вздрагивающие от каждого скрипа телеги и шума ветра испанцы с полуночи до рассвета героически сражались друг с другом, приняв в темноте расположенный по соседству полк за «фламандских мятежников», а утром, осознав потери и обвиняя в них друг друга, чуть не сцепились вновь, наполняла его душу радостью и гордостью. Враги не только устали от постоянных сюрпризов, но и все меньше доверяли друг другу. Испанцы обвиняли фламандцев, итальянцы испанцев и немцев, немцы итальянцев, а фламандцы испанцев и итальянцев. Еще парочка таких ошибок, и в армии Фарнезе можно было ожидать бунт!

А потом пришло донесение, что Эпинуа, Сент-Эньян и Мартин освободили Гравелин, а потом еще и земле Рубе и Меленов. Генеральные Штаты славили победителей, Паскаль в его отсутствие выпускал заранее заготовленные победные летучие листки, а Александр нанес войскам Фарнезе еще один удар — рассыпал среди авангарда испанцев листовки с издевательскими стихами о том, как испанцы воевали сами с собой!

В этом летучем листке не было гравюр — на них не было времени, не было и подробных описаний — по той же причине. Да и стихи Александр не считал особо удачными — зато они были едкими и обтоптали все мозоли армии Фарнезе. От имени всех участников разноплеменного нашествия генерал не забыл упомянуть, как испанцы называют фламандцев «псами», итальянцы немцев «тупыми башками», немцы итальянцев «трусами», а все вместе испанцев — «визгливыми павлинами».

Взбешенные издевательскими стишками, напечатанными на четырех языках, солдаты авангарда, наплевав на все приказы, бросились за «мятежниками» и нарвались на пушки. Ядра сметали врагов с лица земли, почва взметалась под ногами, а потом засыпала покалеченных, но еще живых людей, грохот стоял такой, что никто уже не слышал ни приказов, ни криков, ни стонов, ни предсмертных хрипов, а пушки били и били, собирая небывалую жатву погибшими.

Сен-Люк выполнил приказ самым лучшим образом. Никогда еще им не удавалось добиться такой плотности огня!

Александр трудился как проклятый, но обрушить на испанцев еще один ночной набег так и не успел. Армия принца Пармского остановилась, и генерал де Бретей настороженно наблюдал, не готовит ли Фарнезе какой-то неприятный сюрприз.

Пару раз испанские отряды старались отойти от лагеря, сталкивались с обстрелами солдат Генеральных Штатов и возвращались назад. Армия стояла, а потом раздались приказы и испанцы двинулись назад.

Александр де Бретей был обескуражен. Всего шесть недель попыток пройти? От принца Пармского он ждал большего и потому теперь был не в силах радоваться. Ему хотелось только разобраться в происходящем, а потом отоспаться.

Разобраться было не так уж и сложно. Строго говоря, смысла двигаться вперед у Фарнезе не было еще до того, как он пересек границу. Кораблей все равно не было — Медина-Сидония ушел в море. Как уверял Мартин, он наверняка пытался обогнуть Шотландию и таким образом вернуться в Испанию. Да и нанять корабли Фарнезе тоже не мог, как и захватить их. Попробуй захвати корабли в море, когда сам ты на берегу!

Фарнезе уходил, но Александр приказал следить за движением испанцев, чтобы у них не возникло искушения вернуться. И, конечно, надо было сообщить Жоржу о двойной победе — успокоить друга, успокоить короля Генриха, успокоить Францию и тем самым сбить спесь с Католической Лиги. Судя по тревожным сообщениям Жоржа, дела во Франции шли неважно, так что известие о поражении Испании должно было вселить доблесть в одних и заставить опомниться других.

Собравшиеся в Антверпене Генеральные Штаты готовы были устроить настоящий триумф для победителей, но Александру просто хотелось спать. Господа не унимались... Марникс декламировал самые возвышенные стихи, Иоганн Нассау был непривычно громогласным, Юстин со счастливым видом жег старые испанские летучие листки, Эпинуа смеялся, чего с ним не случалось последние полтора года и все они были от счастья пьяны… Александр из последних сил старался не закрывать глаза, а потом плюнул на все, принял гостеприимство Седелера и завалился спать.

Он проспал сутки, а, отоспавшись, вновь принялся за дело. Смех над испанцами уже сыграл свою роль, теперь надо было воздать должное своим героям. Хансу, в последнем рейде словившему сразу три пули, но все же выполнившему приказ и теперь выздоравливающему на Влиланде... Морякам Мартина и Юстина… Мевроу капитану Стоттераар и ее лейтенанту Жерди… Никласу ван Бику и его внуку Петеру, лишившемуся кисти руки… Он не знал всех имен, но надеялся, что командиры представят ему списки героев.

В бою победа, после боя честь и награда, потом — память!

А через две недели пришло тревожное известие, что армия Фарнезе сошла с Испанской дороги и вторглась во Францию!

Глава 3. Нидерланды и Франция

Всего-то поспал, — досадовал на себя Александр, вновь собирая сведения и готовясь к худшему. Фарнезе вторгся во Францию, а Рубе не ушел с ним по Испанской дороге, а вернулся в Аррас и этого никто не заметил. Ну, вот как так, как?! — спрашивал себя Александр. — Нет, хорошо поспал — проспал все самое важное…

Его люди в смущении отводили глаза, и он понимал почему — все устали, все расслабились, а Рубе со своими людьми за три дня прошел то расстояние, которое армия обычно преодолевает за неделю. Сколько при этом полегло людей, сколько рухнуло без сил на дороге, да так и осталось умирать в попытках протащить пушки, Александр даже думать не хотел. И все же он не мог не восхищаться этим человеком. Если бы маркиз не был таким вспыльчивым — цены бы ему не было! Иногда он размышлял, что было бы, если бы оба брата Мелена остались на стороне Генеральных Штатов… И зачем те магистраты вздумали дразнить Робера? Впрочем, Пьер был не менее вспыльчив, и если б он не сдерживал его страсти, творить дичь принц мог бы ничуть не меньше, чем его младший брат.

Впрочем, дело было сделано, так что продолжать сожалеть о прошлом не было ни малейшего смысла. Ничего еще не кончилось, но все же сейчас положение Низинных земель было лучше, чем до вторжения испанцев. Гравелин был отбит, как и все владения младшей ветви Меленов и большая часть владений Рубе — так что Лану, наконец, вышел на свободу, хотя и предпочел умчаться даже не во Францию, а в Женеву. А еще им удалось освободить почти половину Люксембурга. В оставшейся части герцогства все еще находились испанцы, и пока что вышвырнуть их прочь было невозможно, потому что весть о том, что Фарнезе вторгся во Францию, ошеломила одних и воодушевила других.

Сначала Александр полагал, будто принц Пармский решил сделать крюк и вернуться в Низинные земли с другой стороны, но потом понял, что дело обстоит еще хуже. Король Филипп Испанский предпочел решать проблемы самым радикальным образом. По его приказу Александр Фарнезе соединился с военными отрядами Католической Лиги и теперь вооруженной рукой поддерживал все требования Генриха де Гиза и его приспешников.

Гиз наместник королевства? Кардинал де Бурбон наследник Генриха де Валуа вместо Генриха Наваррского? Король бежал из Парижа?!.

Все это очень напоминало ночной бред, но, судя по многочисленным сообщениям, было чистой правдой. Генрих с семьей бежал из Парижа в Блуа, а королева-мать осталась в Лувре заложницей Лиги.

Лига как у себя дома распоряжалась в Париже и радостно приветствовала Фарнезе, Эгмонта и Сересо-и-Лару… От одной мысли об этом у Александра темнело в глазах, так что он просто сжимал и разжимал кулаки, возвращая себе ясность мысли, и раз за разом считал до десяти на всех известных ему языках, чтобы успокоиться.

Испанцы хозяйничали на улицах, где каждый камень с детства был знаком. Лига возводила костры чуть ли не на каждой городской площади: у его старого дома, у отеля Сен-Жилей, возле дворца Релингенов — везде...

Рассказы беженцев из Парижа были настолько чудовищны, что верить в них не хотелось, и все же Александр понимал, что ему говорят правду. Какой почтенный человек бросит и дом свой, и все остальное имущество и пустится в бегство — прочь из Парижа и Франции из-за какой-то химеры?

— Они заставили бедняжек прыгать в огонь… — говорили перепуганные люди. — Они сожгли целую семью…

Александр вновь сжимал кулаки и пытался понять, почему Генрих ничего не предпринимает?!

К разочарованию протектора, когда король из дома Валуа все же собрал войска, он поручил командование армией не Жоржу, что было бы вполне естественно, а Жуайезу! Вот только Жуайез, отправившись в поход, ухитрился «потеряться» со всей своей армией. Как полагал Александр, свояк его величества предпочел выжидать, кто одержит верх.

Все это выглядело до ужаса отвратительно и настолько безнадежно, что Александр совсем не удивился, когда из Блуа прибыл чрезвычайный посланник короля с напоминанием Генеральным Штатам о необходимости оказать его христианнейшему величеству союзническую помощь.

В первый миг даже Иоганн не удержался от злорадства — а вот не надо было по требованию испанцев конфисковывать владения руварда! — но потом признал, что помощь оказать все же придется. У Габсбурга не вышло с Англией, но могло получиться с Францией, и последствия этого успеха были бы еще более гибельны для Нидерландов, чем если бы испанцы захватили остров. С этим были согласны все штатгальтеры и руварды, хотя и кривились при упоминании Генриха.

Да и что они могли сделать? Дать Генриху армию? Это было невозможно. Рубе в Артуа, испанцы на юге Люксембурга и Варгас в Кельне не способствовали спокойствию. А еще был Релинген с его армией. И пусть всё это время старший сын Жоржа ничем не напоминал о себе, забывать о его обещании при случае ударить в спину было глупо.

Зато они могли дать Генриху часть флота Юстина. Конечно, не захваченные испанские корабли, а малый флот, способный сражаться на реках. И кто-то должен был представить все это королю Генриху. Это не мог быть немец, фламандец, фриз или даже валлон — только француз. И ни в коем случае не протестант — к чему раздражать подданных его христианнейшего величества? А Сен-Люк честно заявил, что при виде короля Генриха может совершить какое-нибудь безрассудство — он до сих пор не мог простить королю беззастенчивую ложь. Выбор был очевиден, но тут возмутился Иоганн Нассау.

— Нет, друг мой, нет, вы не можете рисковать собой и отправляться во Францию с какой-то сотней солдат — возьмите хотя бы полк! — Людвиг, Эпинуа и даже Ньювенаар согласно кивали, приводили всевозможные доводы и могли бы говорить долго, если бы Александр не признал их правоту. Судя по рассказам беженцев, благодушию во Франции было не место.

Собирался он быстро — быстрее, чем Юстин собирал корабли. К необходимости отправиться во Францию Шатнуа отнесся спокойно — надо, значит, надо. Паскаль произнес целую речь о необходимости как можно лучше себя беречь, а потом посетовал, что у него даже нет времени, чтобы собрать для его высочество достаточно средств — двадцать тысяч, да разве это деньги?!.

Мишель вновь уверял, будто уже научился стрелять — они договорились, что он продолжит присматривать за Гентом. Не только младшие крестники, но и Янс, и Тома жаждали принять участие в походе, но Александр напомнил молодым людям об обязанностях, от которых их никто не освобождал. Слава Богу, хотя бы Франка и Ларса не надо было ни в чем убеждать, и все же молодые люди смотрели на него с тоской и явно завидовали Барту. Крестьянский сын, ставший крестником протектора, собирался в поход, а Александр вновь просматривал бумаги с показаниями беженцев, изучал карты и вспоминал, кому он мог бы доверять.

А еще была Соланж… Жена молча собирала вещи, а потом Александр узнал от нее то, что должно было заставить его беречь себя. Ему было все равно, будет ли у Мишеля с Кати еще одна сестра или брат. Главное, чтобы с ней все было хорошо. Впрочем, к чему мрачные мысли? У Соланж был Пьер, был Иоганн и Эпинуа, были его львятки… А он вернется домой с победой и будет решать самую трудную задачу — кто на этот раз станет его кумовьями. По сравнению с этим Лига виделась не самой сложной проблемой.

И все же к происходящему во Франции Александр оказался не готов.

Разоренные поля… Сожженные города и деревни... Люди, утратившие надежду, или же наоборот — озверевшие от безнаказанности… Подобного ожесточения он не помнил с семьдесят третьего года.

И слухи, от которых тревога накрывала с головой.

Гиз явился за королем в Блуа, Гиз диктовал условия королю. И король принимал условия мерзавца!

Д’Эпернон уволен и отправлен в ссылку. Д’О уволен и посажен под домашний арест. Амио уволен и отправлен в свою епархию. Граммон уволен и отправлен в ссылку. Гиз потребовал даже увольнения врача Мирона, и Генрих не посмел возразить…

А как же Жорж?! — с беспокойством думал Александр. О нем известий не было.

А потом до руварда дошла весть, что д’Эпернон не подчинился приказу об увольнении, как не подчинились и его полки, и они продолжали защищать дело Генриха и Франции в Нормандии пусть и против воли своего короля, и эта новость была первым добрым известием с тех пор, как Александр узнал, что Фарнезе вторгся во Францию.

Зато новое сообщение не на шутку возмутило Бретея. Испанский посол Тассис беззастенчиво объявил, что в Нидерландах Испания одержала оглушительную победу, как одержала победу и на море над объединенными флотами Англии и Низинных земель. Он восхвалял победу испанского оружия, он распорядился исполнять во всех парижских церквях благодарственный гимн Te Deum* и придумал так много подробностей двух «побед», что находящийся в Париже Фарнезе, если у него еще оставались хоть какие-то понятия о чести, должен был сгореть со стыда.

А на подступах к временной королевской столице Александр де Бретей узнал, что Жорж находится в Блуа, и что он отставлен от всех своих должностей.

***

Александр де Бретей не любил Блуа, но сейчас вид города вызывал в нем жалость. Забитый до предела беженцами из Парижа и других краев, занятых лигистами и испанцами, Блуа больше всего походил не на резиденцию короля, о которой напоминал возвышавшийся над улицами королевский замок, а на загон с согнанными на стрижку овцами, которыми правили волки — ненасытная семейка Гизов.. Полагать, будто здесь они находятся в безопасности, было глупо. Надеяться здесь на закон и правосудие было бессмысленно. Здесь даже король не был в безопасности, что уж было говорить о них. Иоганн был прав, не желая отпускать его во Францию без полка. В Блуа требовалось быть осторожным, не забывать об охране и не привлекать к себе внимания. Впрочем, скученность и неразбериха в городе были столь велики, а всевозможных головорезов было так много, что его люди почти не привлекали к себе внимания.

Зато в Блуа Александр нашел Жоржа. Точнее, не нашел, а встретил в его отеле — где ж еще? Друг был мрачен и сосредоточен, но, увидев Александра, молча шагнул вперед и заключил в братские объятия.

А потом они сидели в кабинете Жоржа и обсуждали происходящее:

— Это Гиз потребовал моего увольнения. Еще вторичной отставки Виета… Понимаешь, Виет расшифровал испанский шифр, а испанцам это не понравилось… Хорошо, я посоветовал Франсуа незаметно уехать в Лош, а то еще немного и его бы обвинили в колдовстве…

Александр сжал кулаки.

— А, может, вам тоже уехать? Только не в Лош и даже не в Бретей, а в Барруа, а потом в Гент?

Жорж-Мишель молча покачал головой.

— Жорж, у вас больше нет должностей и обязанностей, — не сдавался Александр. — А здесь в Блуа смерть прячется в каждом переулке. Да здесь каждую ночь раздаются предсмертные крики и не сегодня-завтра тоже начнут гореть костры. Уезжайте, прошу вас, мне будет спокойней. Слава Богу, Арман сейчас при вас, вы сможете забрать его с собой. Поймите, вы сейчас меж всех огней. Одни считают вас Валуа и готовы убить за одно это. Другие столь же рьяно ненавидят в вас Лоррена. А если какой-нибудь придворный лизоблюд решит «осчастливить» короля вашей смертью? Или Мейнвиль решит порадовать Гиза? Нет, Жорж, да когда я думаю об этом, у меня начинает идти кругом голова!..

По губам принца скользнула мимолетная улыбка — мягкая и полная сочувствия, совсем непривычная для Жоржа-Мишеля.

— Нет, друг мой, я не могу бросить доверившихся мне людей. Хорош будет король, который сбежал от опасности. И потом я должен разобраться с Гизом… Да и еще есть некоторые обязательства…

Рувард Низинных земель молчал, стараясь решить неразрешимую проблему. Впрочем… почему нет?

— Хорошо, — кивнул он, — вы правы. Вы не можете бежать. Но в Блуа вам все равно делать нечего. Здесь у вас нет возможности как-то повлиять на события, а вот в ваших провинциях… — Александр перевел дух, подбирая самые убедительные аргументы. — Д’Эпернон ведь не подчинился королевскому увольнению и продолжает воевать в Нормандии. Что вам мешает сделать то же? Вы сами сказали, что у вас неплохие отношения с местным дворянством и парламентами. Да даже если они узнают о вашем увольнении, сомневаюсь, что они откажутся вам подчиняться. Кому охота стать жертвой хаоса и резни!

Жорж-Мишель в задумчивости молчал.

— Жорж, это выход, — продолжал убеждать Александр. — Поезжайте в ночь — так никто не сможет отправить за вами погоню. Вы ведь принц Блуа… Да, я знаю, что это… — он замялся, стараясь подобрать слово.

— … титул вежливости, — подсказал бывший губернатор и контролер финансов.

— Именно так, — подхватил Александр. — Как у меня в Генте. Но все же в Генте я могу въезжать и выезжать из города в любое время суток. Вы в Блуа тоже. А вот перед другими ворота не откроют, даже если это будет требовать сам Гиз! Жорж, не сомневайтесь. Вы сможете поддержать порядок в трех провинциях, дать отпор испанцам и Лиге — я же видел ваших людей… И еще надо разоблачить испанскую ложь и напечатать летучие листки об их поражении в Низинных землях и на море. Хорошо все же, что я привез для вас листовки…

На этот раз Жорж-Мишель все же улыбнулся:

— Да есть у меня ваши летучие листки, есть…

— Последних еще нет, — возразил Александр. — Бездна! Я всего-то хотел их показать, а оказалось — все в дело пойдет. А вот материалы для книги думал пристроить в какую-нибудь типографию, раз уж с Плантеном и Седелером не задалось, а тут такое творится, что всем не до книг…

Жорж-Мишель улыбнулся вторично:

— Ну, не скажите, друг мой, мятеж мятежом, испанцы испанцами, а жизнь продолжается. Я тут недавно приобрел трактат о танцах — совсем свеженький. Вот закончится все это безумие — обязательно покажу. А что до листовок… — принц помедлил. — Здесь есть сложности…

— Да никаких сложностей! — с горячностью перебил протектор. Все вновь стало привычно. Мир в очередной раз рушился и, значит, надо было находить возможности его удержать. И он находил. Как всегда в трудных ситуациях, мысли приходили быстро, и он так же быстро их оценивал, взвешивал, отбрасывал одни и совершенствовал другие. Он чувствовал себя кораблем, оседлавшим шторм, он сам был штормом!..

— И надо обязательно напечатать листовки о зверствах Лиги и испанцев, — продолжил Александр де Бретей. — Пока я сюда добирался, я на многое насмотрелся. Я напишу в Гент, чтобы вам прислали доски моих листков. А чему вы удивляетесь, Жорж? Помните, мы смеялись, что в книге по географии одна и та же гравюра изображает разные города? Но ведь побывать везде и правда невозможно… К тому же убийство всегда убийство, где бы оно не происходило… Чем убитая женщина из Оверни отличается от горожанки из Аудеватера? Надо просто сделать врезки для перемены названий!..

Александр говорил и говорил — в подробностях разбирая каждый шаг — а потом сообразил, что друг смотрит на него с сочувствием, с которым отцы или старшие братья смотрят на разгорячившихся юнцов, которых и жаль прерывать, но все же придется, чтобы спустить мальчишек с небес на землю.

— Вы сомневаетесь, Жорж? — спросил он, все же не решившись проговорить вслух свои наблюдения и выводы.

— Да нет, Александр, нет, все вы говорите правильно, — с прежним сочувствием ответил друг. — Вот только заниматься летучими листками некому. У меня нет людей, — пояснил он. — Точнее, люди есть, но они и так загружены по макушку. На мне не только три провинции, но еще и обязанности д’О — он успел передать мне дела перед увольнением и арестом. Артиллерию я передал дю Бушажу — слава Богу, успел отправить его к д’Эпернону! — но он вернется при первой же возможности. Аньес будет нашим интендантом — без призовых средств не так-то и легко воевать, ей придется считать каждый су и денье, тут и Виет будет незаменим. Мало и Ликур тоже заняты… А кто из полковников или старшин сможет заняться печатью? Да вы сами разве сразу поняли, что такое летучие листки? — напомнил Жорж-Мишель. — Вспомните себя десять лет назад — вы жаждали подвигов, а не бумажек… Из-за этих подвигов вы даже с трудом выкроили время для женитьбы…

Александр с удивлением обнаружил, что воспоминания о его юности обрастают у друга самыми фантастическими подробностями, так что остается надеется на одно — что потом, став королем, Жорж не будет писать мемуары… И все же кое в чем друг был прав. Кто из молодых понимает значения листовок… Стоп! — сам себя остановил он. — Как он сразу не догадался?

— У нас есть Арман, — объявил Александр, вскидывая голову. — Он талантлив, умен, прекрасно образован и ему уже пятнадцать. Он справится, Жорж. Дон Матео в этом возрасте торговался со мной из-за Нуаркарма, вы же не думаете, будто Арман глупее?

Конечно, Жорж-Мишель так не думал, да и Александр был убедителен и красноречив. Он больше не горячился — был спокоен и собран, как всегда, когда решение было принято. Обговорил с другом все детали. Отметил для себя еще несколько дел, с которыми непременно надо разобраться. С удовольствием пообщался с Арманом, восхитился, как тот вырос и каким рассудительным стал. Юноша казался Александру образцом принца — серьезный, но без надменности Филиппа, прекрасно образованный, но без зазнайства и капризности Алена, смелый, но без отчаянного сумасбродства Ящерицы и при этом честен, благороден и справедлив! В Низинных землях его должны были полюбить…

Жорж-Мишель смотрел на друга и сына и впервые за последние недели на душе у него было спокойно. Александр был прав — как бы не было сейчас тяжко, у них были все шансы, чтобы победить, и для этого действительно не требовалось оставаться в Блуа. Надо было лишь предупредить друга о ловушках, которые могут подстерегать его при дворе, а также рассказать о самых необычных союзниках. Последнее было особенно важно.

— …да, и еще — ни в коем случае не пытайся идти в замок через главные ворота, — когда они вновь остались наедине, предупредил принц. — Там соглядатаи Гиза. Знаешь старую башню?

— Это которая стоит отдельно? — с некоторой неуверенностью вопросил Бретей. Он вдруг понял, что в отличие от Лувра совершенно не помнит Блуасский замок. Впрочем, чему тут было удивляться? Последний раз он был в Блуа, когда ему еще не было одиннадцати. Он был мал и слишком напуган, чтобы что-то замечать. А вот теперь все это необходимо было знать, чтобы как можно лучше спланировать дело — аудиенция у осажденного короля мало чем отличается от военной кампании.

— Нет, та — башня Фуа, — поправил Жорж-Мишель, — и в принципе, туда тоже можно пойти — сейчас там находится Крийон со своими людьми, они помогут…

— А почему не в замке? — не удержался от вопроса Александр.

— А это тоже Гиз, — со злостью пояснил друг. — Он обвинил людей Крийона, будто бы те провоцируют распри с его людьми, хотя на самом деле провокациями занимались как раз люди Гиза. Вот и потребовал, чтобы они оставили замок. Ловко, правда?

Александр молчал. С каждым словом друга он все лучше понимал, как далеко зашли испанцы. Сам по себе Гиз никогда бы не решился на такой откровенной мятеж. Но его поддерживают в Испании, ему щедро платят, на помощь ему прислали армию Фарнезе.

— …после этого, — с прежним ядом в голосе продолжал Жорж-Мишель, — Гиз и забрал ключи от замка. Ладно, о ключах ты уже знаешь… Так вот, старая башня — она с другой стороны замка, со стороны полей. Внешне развалюха как раз в углу Зала Штатов и крыла Франциска. Тебе туда!

Александр де Бретей в озадаченности уставился на друга.

— Но… там же…

— Есть там вход, есть, просто он незаметен снаружи, — усмехнулся Жорж-Мишель. — А ты что думал — бежать из замка можно только по веревочной лестнице из окна? Нет, есть там сюрпризы, о которых Гиз даже не догадывается, и слава Богу, — усмешка принца стало хищной. — От Гиза надо избавляться, нас-то он уже с Парижа приговорил. Нет, друг мой, надежды на суд здесь нет. Ты не представляешь, сколько судей и прокуроров записались в Лигу, и не просто записались, а действуют — без зазрения совести вербуют в мятеж все новых людей, выпускают на свободу убийц, берут под арест верных королю людей… На суды надежды нет, — взгляд друга потяжелел. Судя по всему, он тоже видел многое. — Поговори об этом с Луаньяком, — после паузы произнес Жорж-Мишель. — С Крийоном говорить бессмысленно, а Луаньяк другое дело. А вот про союз с Наваррой молчи, — продолжал наставления Жорж-Мишель, — с этим справится д’Эпернон. Он в каждом письме твердит об этом — куда там Катону! Тебя же Генрих только заподозрит в желании возвысится за счет жены. Ты же его знаешь, так что не давай поводов для подозрений. Тебе надо говорить только о помощи Генеральных Штатов — тамошних, не здешних…

А потом Жорж говорил о паролях на разные случаи жизни, об арестованном д’О, о возможных контактах с д’Эперноном, Гуфье, д’Омоном, дю Бушажем, Грамоном, Бироном, Матиньном и, конечно, с Наваррой, а Александр с восхищением видел, что друг фактически создал новую систему управления, которая была свободна от диктата Гизов. От короля, впрочем, тоже, поэтому действовать надлежало с осторожностью, чтобы не вызвать подозрений и ревность Генриха.

— И да, Александр, вашим проводником в замке будет Луиза де Коэтиви, — заявил Жорж, и от этого сообщения протектор Низинных земель на мгновение лишился дара речи. Графиня де Коэтиви?! Лгунья, которая подставляла их раз за разом?! Испанская шпионка, из-за которой погиб Шарль?!

— Нет-нет, друг мой, не совершайте общую ошибку, — остановил негодование Александра принц. — Сейчас ей можно доверять. Она… — Жорж-Мишель остановился, словно ступил на тонкий лед. — Возможно, кузина покажется вам… странной… Это бывает с женщинами, попавшими в беду — это я вам как врач говорю… Испанцы поступили с ней очень дурно. Ничего, — в голосе друга послышалось мрачное удовлетворение, — один из этих мерзавцев уже понес наказание — попросту свернул шею… Да и его подручные уже в Аду. А там и до господ дело дойдет, — судя по всему, Жорж не собирался щадить врагов, особенно тех, кто посмел как-то задеть его родственников, даже не самых любимых. — Не сомневайтесь, Александр, она все сделает, как надо, и не будет болтать. Прислушивайтесь к тому, что она расскажет…

Они сами не заметили, как пришло время прощания. Новые наставления, добрые пожелания и родственные объятия…

Александру очень хотелось проводить друга до ворот, но Жорж-Мишель воспротивился — не стоит привлекать к себе внимание — а потом протянул письмо для д’О.

— Смело отдавайте его кузине — она передаст по назначению… А теперь все — пора…

— Подождите! — опомнился Александр. — А бумага-то у вас есть?

— Не беспокойтесь, — ободряюще кивнул Жорж-Мишель. — И бумага, и краска, и шрифты…

Они уехали, а он остался — по крайней мере на некоторое время. А утром надо было выехать за город, чтобы незаметно для всех пройти в Блуасский замок и договориться об аудиенции у короля.

Бездна! Город и правда был забит, словно бочка сельдью, и от этой тесноты и нехватки всего, что надобно для жизни, ужасающе обнищал. Горожане выглядели даже не испуганными, а забитыми и изрядно обтрепавшимися. Дворяне — неуверенными и поблекшими, без бантов на шпагах, без украшений (судя по всему, с деньгами плохо было у всех) и даже в большинстве своем без перчаток. И у всех на лицах явно были видны следы постоянного недоедания...

Зато вооруженные до зубов головорезы были веселы, сыты, пьяны, наглы и разряжены в пух и прах (возможно, за счет того, что сняли с окружающих). Они придирчиво оглядывали всех встречных и цеплялись к каждому, кто казался им слишком слабым и при этом излишне «жирным».

Александр чувствовал себя лазутчиком в захваченном врагами городе, и это чувство стало еще сильнее, когда, выехав из временной королевской столицы, он поднялся по полуразвалившейся каменной лестнице к самой стене замка. Низкая дверь была спрятана в углу двух строений, ждать отзыва на условный сигнал пришлось не так уж и долго, а вот для входа в башню Александр вынужден был основательно согнуться. Оставалось признать, что ворваться в королевскую резиденцию со стороны полей, было не самой простой задачей. К сожалению, толку от этих предосторожностей было мало, коль скоро главный вход в замок был легко доступен для всех врагов короля и, прежде всего, для Гизов.

Стоящего на страже офицера он знал, так что переговоры были краткими.

— Вы знаете замок, господин генерал?

— Нет.

— Тогда я вызову проводника.

Один из солдат проводил его до ближайшей лестницы, сдав с рук на руки скромному лакею в черной ливрее. Потом был еще один переход и небольшая дверца. Условный стук.

— Боже мой, кузен, наконец-то вы приехали! — Луиза де Коэтиви залилась слезами и ткнулась носом ему в грудь. — Вы ведь спасете нас, правда?!

Жорж предупреждал, что графиня де Коэтиви может показаться ему странной, но Александр и предположить не мог — насколько. Сейчас он в очередной раз убедился, что друг был настоящим принцем. Друг был галантным кавалером. А еще он был очень деликатным человеком. «Странная…» Да разве это слово могло передать весь ужас того, что он видел?!

Луиза де Коэтиви выглядела не просто старшей сестрой самой себя, а собственной матерью, прожившей трудную и полную лишений жизнь. Александр смотрел на нее и не верил собственным глазам. Ему приходилось видеть Луизу надменной. Приходилось видеть ее алчной и ненавидящей. Однажды жалкой… Но сейчас она ничем не напоминала знакомую ему придворную даму. Она вообще была ни на кого не похожа, словно не от мира сего. Хотя нет, сходство все же было — с женщинами, пережившими жесточайшее насилие от рук врагов. Запавшие, полные слез глаза… Ужасающе худое лицо… Глубокий траур без единого украшения…

Александр прекрасно знал, как придворные дамы исхитряются украшать свои вдовьи наряды — с помощью траурных цепей (конечно, золотых), великолепных четок (тоже золотых или даже из драгоценных камней), самых лучших кружев на манжетах и воротниках и молитвенниках в руках, украшенных все тем же золотом и драгоценностями…

Ничего этого у Луизы не было. Никаких кружев — простое полотно и даже не самое тонкое. Никаких роскошных цепей — грубая веревка, с которой свисали черепа. Четки тоже были самые простые… Она то говорила «Какая радость», то «Какое горе»… И… она была счастлива его видеть — ошибиться в этом он не мог. Он не мог понять, чем обязан такой радости, но жалость была слишком велика, чтобы уделять этим вопросам слишком много времени.

— Кузина… — коль скоро графиня считала его родственником, глупо было возражать, — с вами все хорошо? Может быть, вам стоит обратиться к врачу?

Коэтиви испугано замотала головой и затравленно оглянулась, будто опасалась, что их могут подслушать.

— Мне нельзя, он будет недоволен…

— Кто? — осторожно поинтересовался Александр.

— Отец Лукас, — почти прошептала Луиза. — Он доминиканец, и он инквизитор. Он грозится меня сжечь, если я не буду каяться за грешную жизнь…

Александр хотел было возмутиться, сказать, что они не в Испании, и осекся. Рассказы беженцев доказывали, что в Париже костры горят не менее жарко, чем в Вальядолиде, да и он сам чувствовал, что еще немного и Блуа тоже узнает, что такое праздники веры.

— Я выполняю все, что он требует, — отчаянно шептала Луиза. — Может, и не так, как надо, но ведь это больно, а помочь мне некому… Кузен Жорж наотрез отказался взять в руки плеть, — пожаловалась она.

Александр понял, что если этот Лукас попадет ему в руки, он его убьет, как бы это не расстроило дона Ящерицу… даже если тот слезами изойдет. Почему-то он был уверен, что сеньор Лукас и отец Лукас один и тот же человек.

— И, кузен, пожалуйста, — обеспокоенно проговорила Луиза, — будьте осторожны. Вас он тоже хочет сжечь!..

«Точно, — задумчиво кивнул Александр, — тот самый…»

— Не ходите в одиночестве, вас могут похитить, как похитили меня… Эти люди способны на все!

Александр тряхнул головой:

— Не беспокойтесь, кузина, я уже давно не хожу в одиночестве. Но вот этот человек, разве он…

Договорить Бретей не успел, потому что лицо Луизы неожиданно осветилось торжествующей улыбкой, и она стала почти похожа на себя прежнюю.

— Этот испанец ничего не понимает, — победно объявила она, и ее бледные щеки окрасились румянцем. — Он думает, если я буду участвовать во всех покаянных шествиях, умещвлять плоть и молиться — это сделает меня уважаемой дамой и заставит всех прислушиваться к моим словам. Я все делаю, как он велит, но знаете, как меня называют? «Старуха Коэтиви»! — победно сообщила Луиза, и эта радость от признания ее старой поразила Александра в самое сердце. — Мои слова не значат ничего, — продолжала мать королевского бастарда. — И королю они тоже не интересны… Для него я лишь посланница от кузена Жоржа, а теперь и от вас… Вам нужно увидеться с его величеством?

— Да, это было бы кстати.

— Вы увидитесь, только надо немного подождать, — успокоила Луиза. — Сейчас у него новый Малый совет, потом будет господин кардинал де Гиз, потом кардинал де Бурбон… На него можно вообще не обращать внимания — значение имеет только Гиз, но вот времени он отнимает много… Еще надо опасаться госпожу де Немур, если бы не она, Гизы никогда бы так не расхрабрились…

Луиза де Коэтиви рассказала обо всех, кто являлся к королю в последние недели. Ее характеристики были кратки и точны, рассуждения здравы, страхи естественны. Покончив с визитерами, графиня перешла на новых придворных короля. Судя по ее рассказам, это была довольно пестрая кампания, собравшаяся вокруг Генриха в надежде, что его величество их защитит. Беда заключалась в том, что короля самого требовалось защищать.

— А господин де Луаньяк? — уточнил Александр, когда выслушал версию Луизы об изгнании из замка полковника швейцарцев.

— Говорят, Гиз хочет уволить и его, но сейчас ему некогда — он беседует с господами из Генеральных Штатов. Да и с маркизом Тассисом он встречается каждый день. Тот тоже недавно приехал из Парижа… И я слышала, что скоро должна прибыть еще и герцогиня де Монпансье. Она привезет золотые ножницы, чтобы постричь его величество…

Александр понимающе кивнул — времени оставалось не так уж и много, но касательно Луаньяка Жорж-Мишель оказался прав. Вряд ли гасконский дворянин пожелает вернуться в свои горы. И вряд ли ему нравится все возрастающая наглость Гизов…

На аудиенцию к королю Александр смог попасть лишь незадолго до ужина и понял, что прошедшие годы не пощадили Генриха. Он постарел и подурнел, его волосы поредели и отступили ото лба, уголки рта опустились, придавая лицу выражение брезгливого неудовольствия, а мрачное, но при этом пышное великолепие наряда лишь подчеркивало преждевременную старость. На какой-то миг Александру показалось, будто он спустился в мир теней, но усилием воли он отогнал неприятные мысли.

Генрих окинул его разочарованным взглядом, а потом заявил, будет и не было прошедших лет:

— Ты совсем окрийонился, Бретей, разве же можно так себя запускать?! — поджал губы, обошел вокруг, продолжил: — Непременно скажу Жоржу, что он варвар — нашел кого обучать военному искусству…

Александр благоразумно пропустил королевское ворчание мимо ушей.

— Вот план твоей военной кампании, Бретей, — с величием, которое трудно было ожидать от изъеденного временем человека, проговорил Генрих. — Очень удачно получается — я как раз искал, кого поставить против Фарнезе. Ты уже встречался с ним, ты уже знаешь его тактику — тебе с ним и воевать. Читай!

Возразить что-то против плана короля было невозможно — в военном деле Генрих разбирался. Проблема была в одном — этот план все равно невозможно было осуществить.

— Сир, к сожалению, этот план невозможно осуществить, — уже вслух проговорил Бретей. — Здесь требуется армия, а у меня только один полк.

— То есть как?! — Генрих встал как вкопанный, чем-то напоминая коня, которого осадили слишком резко. — Ты же не мог… не мог потерять целую армию! Я ведь помню, какой она была… В конце концов, это моя армия, и она должна выполнять мои приказы!

Александр задумчиво смотрел на короля. Его всегда поражала способность монархов великолепнейшим образом игнорировать реальность и забывать собственные действия. Оставалось надеяться, что в будущем король Георг не станет повторять чужие ошибки.

— Бесспорно, сир, армия принадлежала вам, когда вы отправили ее на помощь своему брату, — невозмутимо заметил он. — Но вскоре после коронации его величества Франциска вы перестали присылать средства на армию. Деньги дали Генеральные Штаты. Но коль скоро они платили, они и распределяли патенты, — уже с легким нажимом добавил рувард и генерал. — Не все французские офицеры получили их вновь. Кто-то вернулся во Францию, и я не знаю, что с ними стало. Кто-то женился в Низинных землях, а кто-то отправился искать счастья во владения императора. Ну, а после смерти его величества, многие и вовсе подали в отставку. Сир, Генеральные Штаты очень хотят оказать вам поддержку, но из всех французов мне удалось собрать только полк. Остальные солдаты и офицеры армии Генеральных Штатов — фламандцы, фризы и немцы, и их появление во Франции могло бы вызвать у ваших подданных ощущение вражеского нашествия. Зато Генеральные Штаты решили прислать вам на помощь свой флот…

Генрих негодующе вскинул голову:

— На кой черт мне корабли, Бретей! Что я буду с ними делать?! Сражаться на море с волнами?!

— Речь не о море, сир, — ни на миг не смутился представитель Низинных земель. — Речь идет о ваших реках. Луара, Сена… В Нидерландах мы активно сражаемся на реках и каналах…

— Мы? Мы?! — возмутился король.

Примерно этого Александр и ожидал от христианнейшего короля — как все предсказуемо… Но и ответ уже давно был готов: осторожный, почтительный, который лишь слегка переставлял акценты.

— Да, сир, мы, — подтвердил он. — Благодаря испанцам у меня не осталось во Франции ни владений, ни какого-либо иного имущества. То немногое, что у меня есть, находится в Нидерландах. Конечно, граф Гента — это всего лишь титул вежливости, но я еще и гражданин Гента, и сеньор ван Влиланд. Я служу Генеральным Штатам, сир. Такова была предсмертная воля его величества короля Франциска…

Генрих скривился, словно вместо вина ему подали уксус.

— Мой брат никогда не отличался предусмотрительностью, — проворчал он.

— И все же, сир, — с почтительной твердостью отвечал рувард и протектор Нидерландов, — по воле вашего величества я принес присягу его величеству Франциску, а потом по воле короля Франциска присягнул у его смертного ложа Генеральным Штатам. И сейчас, как чрезвычайный посланник Генеральных Штатов, я уполномочен сообщить, что Низинные земли рады оказать союзническую помощь дружественной Франции. Флот Нидерландов готов воевать на реках Франции, перевозить королевские войска и продовольствие. К тому же, сир, как я заметил, многие стоящие на реках города почти не укреплены с воды — это Блуа имеет стены на берегу, но другим городам не так повезло. Самое большее, что их защищает — это цепи поперек русла. Полагаю, наш флот поможет королевским войскам освобождать ваши города от испанцев и Лиги. Генеральные Штаты считают Испанию и Лигу своими естественными врагами.

Генрих кивнул, но его лицо по прежнему было весьма далеким от удовлетворения, и Александр вполне его понимал. И все же первый шаг должен был сделать именно Генрих, а уж у него был на это ответ.

— Я ценю союзническую верность Нидерландов, — самым официальным тоном проговорил король. — И все же ты меня разочаровал, Бретей. Я рассчитывал на армию. Фарнезе не разбить добрыми словами.

Его христианнейшее величество явно выражал монаршье неудовольствием, и Александр почтительно склонил голову. Теперь необходимо было сделать еще одно важное дело.

— Я сожалею, сир, что не смог привести для вас армию и потому почтительно возвращаю вам генеральский патент.

Рувард Нидерландов достал из-за пазухи пергамент и, склонив голову, протянул документ королю. Генрих отшатнулся.

— Что за чушь ты несешь, Бретей! — воскликнул он, словно просыпаясь от зимней спячки. — Ты мне нужен, и я не собираюсь отнимать у тебя патент.

Почти оттолкнул пергамент. Отошел. Немного подумал, а потом сел, величественно откинувшись на спинку кресла и положив руки на подлокотники — ни дать ни взять государь на троне.

— Да, Бретей, я расстроен из-за твоей нерасторопности, но это не значит, что я не готов дать тебе второй шанс…

Ловко повернул, — размышлял Александр. — Что ж, значит, патент надо будет постараться вернуть после того, как все завершится.

Это было просто необходимо сделать — Генрих должен был, наконец, понять, что граф Гента и сеньор ван Влиланд более не является его подданным.

— Что ж, значит, ты должен набрать армию. Даю тебе на это разрешение. Твой патент — это обоснование для набора, — с той же уверенностью объявил король.

— Сир, а на какие средства я должен буду это делать? — все так же вежливо поинтересовался Александр, хотя сказать ему хотелось совсем не это. Как там говорил Жорж? «Король всегда готов осчастливить вас за ваш же счет!» Так здесь и это невозможно сделать. Паскаль прав — что такое двадцать тысяч?!

Генрих вновь поджал губы и замолчал. У него тоже не было денег. А армия Жуайеза пряталась неизвестно где — вот, кстати, тоже не дай Бог ее встретить. Кому сейчас служит свояк его величества, не смог бы сказать никто. А с другой стороны, что в этом ответе такого сложного? Жуайез служит исключительно себе. Девятый круг Ада изменникам!

— Хорошо, Бретей, — ледяным тоном проговорил Генрих, а Александр очнулся от размышлений. — Я дам тебе людей…

Вернулся за стол, немного подумал и принялся торопливо писать — лично, без секретаря! Александр мысленно поблагодарил Луизу за подробный рассказ о жизни двора. Жена барона де Сов стала любовницей Гиза и совсем потеряла от любви голову. Поневоле будешь осторожничать и не посвящать собственного секретаря в по настоящему важные дела. Бездна! Никому нельзя верить…

— Возьми, Бретей, здесь есть полки и ополчение — заберешь себе, — распорядился Генрих. Александр попытался было задать вопрос, но король только отмахнулся: — Все, Бретей, хватит! Я и так потратил на тебя уйму времени. Вот тебе предписание, план кампании и иди!

— Но, сир… — некоторые вопросы кампании требовалось прояснить, но Генрих принял его «но» как-то очень по своему.

— Нет, Бретей, я не могу вернуть тебе конфискованные владения и обездолить Жоржа, — нахмурился король. — Я и так вынужден был уволить его со всех постов, но он — вот истинная верность, учись у него! — по прежнему трудится на благо своего короля!

— Сир, я не претендую на владения его высочества, но мне необходимо…

— Хорошо, хорошо, Бретей! — нетерпеливо перебил король. — Разбей Фарнезе и я тебя награжу — дам какое-нибудь свободное владение в Пикардии… В конце концов, освободи Ла Фер** и я сделаю тебя его губернатором. И я не буду возражать, если отбитые у испанцев владения в Артуа ты превратишь в наследственное княжество. А теперь иди и возвращайся с победой!

Александр понял, что ответа на свои вопросы не дождется, потому что окруженный предателями, хищниками и перепуганными овцами, король уже не способен был представить, чтобы кто-то стал говорить с ним о деле. В Блуа все, кто могли сказать «Я хочу, дай!», говорили эти слова громко и требовательно, а тех, кто кроме слова «хочу», вели еще и другие речи — Гиз разогнал. Что ж, ответы на вопросы придется получать у Крийона и Луаньяка, тем более что с Луаньяком он все равно собирался говорить.

Генрих небрежно махнул рукой, тем самым давая понять, что аудиенция окончена, Александр коротко поклонился и вышел вон. В спину ему ударило пренебрежительное фырканье «Солдафон…» и «Боже, что это за воротник для генерала?».

Ждать Луаньяка у Луизы де Коэтиви ему пришлось еще около четверти часа, и за это время он узнал много интересного и о сеньоре Лукасе, и о сеньоре Санчесе, что б им провалиться. Он смотрел на Луизу, слушал ее сетования, вспоминал прежние грехи и удивлялся, как все изменилось. Когда-то ему очень хотелось свернуть ей шею собственной рукой — за Соланж, за Аньес, за Нидерланды и Жоржа, и вот теперь, когда она между делом была сломана испанцами, ему было ее жаль.

— Кузен, но ведь все закончится хорошо, правда? — робко поинтересовалась Луиза уже в конце их разговора.

— Да, обязательно, иначе и быть не может, — отвечал Александр, подумав, что ему придется очень и очень постараться, чтобы это «хорошо» настало.

— Как вы думаете, потом я смогу основать в моем Вилландри монастырь?

Подумать только, они с Шарлем ссылали Луизу в монастырь, как в тюрьму, а она там была счастлива!

— Я никогда не основывал монастырей и понятия не имею, как это делать, — начал Александр, — но мне кажется, епископ Турени не откажет вам в благословении…

Беседа с Луаньяком оказалась много полезнее беседы с королем, а еще Александр узнал, кто прекрасно знает здешние окрестности. Таким человеком оказался воспитанник Жоржа Этьен.

— Ох уж эти королевские бастарды, — чуть не стонал Луаньяк. — За своими лягушками его сиятельство облазил здесь все. И это генерал… Хуже его только его светлость герцог Алансонский. Какое счастье, что король отослал сына в монастырь…

Александр понимающе кивнул и подумал, что в случае чего стены обители станут надежной защитой для Алена, а вот Этьена надо было брать с собой. Не только из-за знания местности — хороший врач всегда пригодится.

И, конечно, они договорились с Луаньяком насчет Гизов.

— Не беспокойтесь, я прикрою Блуа от возможного нападения извне — все-таки один полк у меня есть. А вы решите эту проблему раз и навсегда.

Луаньяк соглашался, Луаньяк строил планы, а Александр вдруг понял, что капитан Сорока Пяти обязательно расскажет об этом разговоре королю. И с еще большей ясностью догадался, что Генрих прекрасно понимает, какую систему управления создал Жорж. Сейчас короля это явно устраивало, но что будет потом? Они-то с Жоржем уедут, а вот остальные останутся, и, значит, надо быть особо осторожными, чтобы победители и спасителя короля не оказались потом в какой-нибудь королевской резиденции.

И патент генерала, выданный когда-то Генрихом, тоже надо обязательно вернуть. А если это не удастся сделать обычным путем, что ж — имеется имперская почта. Пусть родственнички Тассиса потрудятся. Должна же быть от них хоть какая-то польза!

_______________

* «Тебя, Бога, хвалим» (лат.). По церковному приданию текст гимна в конце IV века написал Амвросий Медиоланский.

** Город и замок в Пикардии. Наследственное владение Генриха де Бурбона, короля Наварры. После бегства короля Генриха де Валуа из Парижа было захвачено Лигой, а затем испанцами.

Глава 4. Лига и Фарнезе

Полков было шесть. Не бог весть что, но лучше, чем ничего. Правда, выполнять планы Генриха с такими силами нечего было и думать. Как там говорил Жорж, рассуждая о военном деле? Силы и средства? Силы у него были, хоть и не бог весть какие, а вот средств не было совсем — буквально! Ну что такое двадцать тысяч? Паскаль был прав. А ведь всех этих людей надо кормить и снабжать всем тем, без чего воевать было бы затруднительно. Пули, ядра и порох не появляются в армии сами собой. На все это нужны деньги.

Денег не было, и, что еще печальнее, при нем не было Паскаля. Так что разработанный его христианнейшим величеством план можно было смело использовать в качестве растопки для костра.

Генерал все же удержался от непочтительного и опрометчивого шага, но для возвращения душевного равновесия ему пришлось вспомнить некоторые особо забористы ругательства из арсенала покойного короля Франциска.

Зато он нашел один из полков «потерявшегося» Жуайеза. Полк тоже «потерялся» — на этот раз от королевского свояка. Господин полковник, точно так же решавший вопрос, как обеспечивать своих людей, уже вторую неделю размышлял, куда направить свои стопы — в Нормандию к д’Эпернону, в Шампань к Бирону, в Овернь к Граммону, в Наварру к Беарнцу или сразу в Нидерланды к Генеральным Штатам. Наткнувшись на «того самого Бретея», полковник счел это знамением судьбы, явился с докладом к руварду и генералу, после чего с радостью присоединился к армии, которую за глаза уже называли «королевскими гёзами».

А потом к Александру примчался Анри дю Бушаж.

При нем не было полков, всего рота, но какая — испытанные инженеры, прекрасные саперы… А еще у Анри было очень много самого лучшего пороха и это тоже вселяло надежду.

Сразу после появления дю Бушаж вывалил на него все новости, как из дел королевства, так и личные. Рассказал, как стал отцом, а через месяц и вдовцом, как поссорился со старшим братом, потерял одного из младших, до сих пор находящегося в плену у Беарнца, а сейчас готов выполнять приказы своего генерала и задать жару Лиге и испанцам. О плене Клода де Жуайеза Александр еще не знал, но расспросы можно было ненадолго отложить. С Этьеном Анри поладил почти по братски, и Александр с облегчением перевел дух, вспоминая, как косились друг на друга Франк и Янс.

С испанцами приходилось пока ждать, зато Лигу генерал Генеральных Штатов разносил с особым удовольствием. Он даже готов был вновь показать им «бешеного Саше» — не в полной мере, конечно, всего лишь для вразумления, потому что если кто-то упорно не желает понимать разумных слов, ему на голову просто необходимо вылить ушат ледяной воды.

Хотите сражаться? Тогда не обижайтесь, если он последует совету Блеза де Монлюка. Возможно, пуль у него и не хватает, да и клинки тупить не хочется, но пеньковые веревки он найдет.

Предпочитаете жить? Тогда складываете оружие, тряпки, которые вы по какому-то недоразумению называете знаменами, и отправляйтесь по домам. Какое оружие? Аркебузы, пики, ножи… Зачем мирным подданные его величества вот это все? Домой, домой — в лавки, в мастерские, в трактиры, суды и ратуши — трудиться во славу его величества короля.

Впрочем, если какие-то особо недогадливые люди пытались с ним сражаться, а потом, столкнувшись с яростью его солдат, неожиданно прозревали и пытались бежать — Александр не препятствовал. Главное для беглецов было вовремя побросать оружие. Проявлять снисхождение к тем, кого брали с оружием в руках, он не собирался.

К счастью, ему оказалось достаточно одного примера, чтобы остальные все быстро поняли, так что через некоторое время Александр все же смог снабдить свое разношерстное воинство достаточным количеством аркебуз, пуль и пик.

Вот только благоразумие осенило лишь горожан, уже давно и так втайне мечтавших вернуться к привычной жизни. А кроме них были еще дезертиры, грабящие и убивающие всех подряд. Были оставшиеся без господина наемники — этих боялись даже ошалевшие от безнаказанности дезертиры. Были обычные разбойники, вообразившие, будто могут хорошо поживиться в наступившем во Франции хаосе. И был разноязычный сброд, явившийся в королевство чуть ли не со всей Европы… Во Францию заявились даже греки… Даже какие-то албанцы!..

Эти люди — впрочем, люди ли?! — слов не понимали, о смерти не думали и ради золота готовы были разгуливать по колено в крови и творили такое, что мерзавцы Каймара, которых он изничтожил без малого десять лет назад, могли показаться обычными малолетними проказниками. Этих хищников надо было просто уничтожать, а это было нелегко. Впрочем, на хищников устраивают засады, для хищников сооружают волчьи ямы. Да, неблагородно, а благородно резать поселян, а потом насиловать, уродовать и убивать их жен и дочерей? Кто ведет себя как волк, пусть не жалуется, что и с ним обращаются как с волком. Этих волков во Францию никто не звал. Но они останутся здесь навсегда. Жаль только, что в отличие от настоящих волков с этих нельзя было содрать шкуры. Впрочем, у них были крепкие лошадки, которых можно было прекрасно использовать в качестве тягловой скотины.

***

Хищников было много, так что работы по избавлению от них земель его величества тоже было много. Александр радовался, что волчьи стаи хотя бы не додумались объединиться.

Начал генерал с окрестностей Блуа, потом двинулся в сторону Орлеана. Вблизи Божанси они уничтожили большую шайку дезертиров. Орлеане вообще пришлось очищать основательно, и это было прекрасными учениями для его полков. Дезертиры, разбойники, албанцы, греки, итальянцы и немцы, сами того не зная, постепенно сплачивали его небольшую армию. Они больше не были отдельными ротами и полками, которые смотрят друг на друга как на соперников. Они стали товарищами, которые вместе прошли через испытания, обнаружив, как удивительно и даже славно слыть защитниками и встречать благодарность и благословения от поселян, горожан и даже местного дворянства. Часть этого дворянства влилась в их ряды — со своим оружием, лошадями и продовольствием, и даже горожане с крестьянами выразили желание постоять за «милую Францию».

Дю Бушаж был счастлив — ему выпало немало возможностей применить свои умения. Этьен отбирал людей, которые могли бы войти в отряд тех, кто должен помогать армейским врачам. Шатнуа выполнял обязанности интенданта, и его задача была одной из самых сложных. Ну, что такое двадцать тысяч ливров? Они таяли, как снег под лучами жаркого солнца, а людей надо было кормить. Правда, были трофеи, которые они взяли у разбойников, грабителей и дезертиров. Шатнуа прекрасно умел превращать их в звонкие монеты, а монеты в продовольствие, и Бретей размышлял, что даже его старый добрый Пьер не смог бы выполнить эту работу лучше. Хотя, конечно, они вновь питались кашей. Но не голодали же!

Александр де Бретей даже счел возможным вновь изучить разработанный Генрихом план и вновь признал его преждевременным. Ему по прежнему не хватало людей, не хватало средств и сведений.

Где-то здесь могла прятаться армия Жуайеза — вряд ли он далеко ушел от Этампа, где эту армию получил. А вот где расположилась армия Фарнезе, было совершенно непонятно. Генерал только узнал, что в Париже принца Пармского нет. Вроде бы, ему не понравилась обстановка французской столицы, и он предпочел вывести армию за стены города. Находился ли он вблизи столицы или двинулся по дорогам Франции, беглецы из Иль-де-Франса сказать не могли — слишком много пережили, слишком многого боялись, слишком многое хотели бы забыть. Оставалось рассчитывать на лазутчиков, но и здесь не все было ладно — глубиной разведки его люди пока похвастать не могли. Что же до местных крестьян, то их страх перед разноязычными вооруженными отрядами был настолько велик, что они и говорить-то не могли без заиканья, что-то разобрать среди которого было совершено невозможно.

А потом они почти наткнулись на врага, и едва успели занять выгодную позицию, пока Фарнезе и его люди не пришли в себя, и план короля Генриха стал и вовсе бесполезен.

***

Генерал де Бретей готов был поклясться, что для Фарнезе их встреча оказалась не меньшей неожиданностью, чем для него — и тоже не слишком приятной, хотя и по другой причине. Положение испанцев было намного лучше, чем у них. Их же удача заключалась только в более выгодной позиции, все остальное было отвратительно.

Соотношение сил — один к трем. Пушки — один к двум, вот только у них не хватает ядер. Зато пороху завались, а благодаря предусмотрительности дю Бушажа и Шатнуа еще и полно мешочков для камней с ломом — тряпки лигистов оказались кстати.

Уйти было невозможно. Здесь все прекрасно просматривалось. Даже самый организованный отход означал бы для них бойню. Оставалось сражаться и как можно дороже продать свои жизни.

Конечно, Александр помнил, что некогда Варгас разгромил войска Генеральных Штатов, у которых было четырехкратное преимущество, вот только у Варгаса были испытанные ветераны, а у Генеральных Штатов разношерстные отряды необученного ополчения. На этот раз ветераны тоже были там — у испанцев, включая кавалерию Варгаса. И он помнил, кому она досталась — Эгмонту! Штандарт изменника он не спутал бы ни с каким другим. А еще был штандарт с башнями Кастилии, дарованный герцогу Сересо-и-Ларе, то бишь — Кюнебергу. Большую часть других штандартов он не знал, но присутствия этих двух людей было достаточно.

Александр еще раз с волнением оглядел вражеские знамена через трубу Жоржа и с облегчением перевел дух. Штандарта Релингена в испанском лагере не было. Слава Богу, сын Жоржа остался дома. Это и для него было бы тяжело — сражаться с сыном друга, а вот какого было бы узнать об этом Жоржу?!

Зато он обнаружил андалузца дона Матео — конь сиял в лучах солнца, словно и правда был золотым, а еще через несколько шагов генерал заметил и Кюнеберга, который рассматривал их лагерь через точно такую же зрительную трубу.

Бездна! — Александр с досадой отвернулся. На день рождения Филиппа Жорж наверняка подарил сыну свое изобретение, а тот передарил трубу Кюнебергу…

Это был неприятный сюрприз, но ничего — Кюнебергу и Эгмонту он тоже приготовил славные сюрпризы. Они с дю Бушажем постарались. Александр с некоторым сожалением смотрел на собранный в Генте толстенный пакет. Как жаль, он хотел передать его в типографию, а теперь не суждено. Ничего, в Графском замке Гента хранится само дело Ламораля Эгмонта, а вот эту выборку он передаст его сыну.

Что, мальчик, ты сказал парижанам, будто твой отец заслужил смерть как изменник, и ты не хочешь о нем ни слышать, ни вспоминать? Ну что ж, ты узнаешь, что изменник в вашей семье только ты. Твой отец не предавал короля Габсбурга, он верил этому коронованному сфинксу до конца. А ты отца предал и служишь убийцам невинных. Что — осмелишься пойти в бой во имя того, кто погубил твоего отца, или предпочтешь молча постоять рядом? Я дам тебе возможность задуматься. Жаль только из-за тебя придется рисковать людьми, но что-то мне подсказывает, что я найду тех, кто возьмет на себя эту задачу и передаст тебе пакет.

Рисковать людьми не пришлось.

В соответствии с давними воинскими обычаями и вопреки собственному совету принц Пармский прислал к нему парламентеров, и это было еще одним подтверждением, что где-то там — среди испанского лагеря — находился дон Матео де Бисагра. Хороший и храбрый мальчик на службе зла…

Надменный посланец принца явился в сопровождении четырех офицеров и шести солдат, и генерал задумался, что же с ним не так, но имя парламентера разъяснило все.

— От имени дона Алехандро, принца Пармского, я, граф дон Диего Луис де Монтесума*…

«Это что же — Фарнезе прислал ко мне внука императора из Нового Света?! — поразился Александр де Бретей. — Это намек?»

— … предлагаю вам, дон Алехандро, почетную сдачу. К вам и вашим полковникам отношение будет самое достойное и уважительное, а ваши люди будут отпущены с оружием в руках и с развернутыми знаменами — им придется оставить только пушки.

Генерал во все глаза смотрел на потомка побежденного народа, который теперь служил победителю, чтобы покорить еще один народ.

— Дон Диего Луис, — с тем же высокомерием и церемонностью ответил он. — Я не имею привычки склонять свой штандарт. Что бы вы сказали, если бы я предложил вам склонить ваш?

— Но… ваше высочество… ваше положение… — изумление Монтесумы было столь велико, что он даже стал походить на обычного человека. — У нас же численное превосходство… В три раза... У вас нет шансов…

— Это не имеет значения, — величественно отвечал Бретей. — И, кстати… Волею судеб в мои руки попало кое-что, что принадлежит графу Эгмонту. Передайте ему этот пакет. Полагаю, другой возможности вернуть графу собственность вряд ли представится, так что надежда только на вас…

Шатнуа степенно шагнул вперед, из рук в руки передавая подготовленное для печати дело Ламораля Эгмонта. Прямой потомок римлян Нового Света с еще большей степенностью принял пакет. Поклонился с таким видом, будто оказывал французам величайшее одолжение. Одним жестом отдал приказ своим людям, а потом развернулся, чем-то напоминая короля Генриха, танцующего в балете.

Генерал стоял у палатки в сияющем доспехе, прямой, как клинок, надменностью не уступая знатнейшим донам Кастилии. И только в палатке позволил себе вновь стать самим собой. Решение было принято — он не стал советоваться с офицерами и доводить до них милостивое предложение Фарнезе. Но объясниться стоило.

Один из полковников явно был недоволен, зато остальные поддержали решение генерала без сомнений и колебаний. Они говорили скоро и резко, перебивая друг друга, как люди, которые хотят убедить не только окружающих, но и себя лично в правильности принятого решения.

— Испанцам нельзя верить, помните, тогда на островах? Они тоже давали слово, а потом перевешали всех — солдат и офицеров! — горячо говорил немолодой полковник, чей младший брат был повешен после сражения у Сан-Мигеля на Азорских островах

— Сересо-и-Лара подписал документ о мире на семь лет, и где этот документ? — не менее горячо вопросил Шатнуа. — Только на растопку пускать. А Эгмонт хотел перебить всех в Брюсселе… А ведь тоже слово давал... Трижды!

— А как они вели себя в Париже… — мрачно напомнил полковник дворянского ополчения.

— Да и в Пикардии не лучше, — буркнул еще один офицер.

Александр дал своим людям возможность высказаться. Он не стал напоминать, что солдаты без офицеров через пару дней ничем не будут отличаться от отрядов мародеров, которых недавно громили — есть-то надо — заметил только, что по его наблюдениям среди людей Фарнезе находится его светлость дон Матео де Бисагра д’Альманса де Толедо. А это значит, что слова дона Диего Луиса де Монтесумы не значат ничего. Совсем ничего. Потому что принц Пармы от имени светских властей может обещать что угодно, а вот для властей церковных все они мятежники и еретики, презревшие волю Всевышнего и посмевшие выступить против Святой Католической Лиги. Конечно, Франция не входит в юрисдикцию испанской инквизиции, зато люди Фарнезе — все его люди, включая самого принца — входят. И сеньор Гента и Влиланда прекрасно знает, как это будет. Сперва дон Матео мягко попрекнет принца Пармского и дона Монтесуму в том, что они вели переговоры с еретиками, потом назначит им покаяние — десять Ave каждый день в течение года и переводы с греческого на латынь, а, может, с латыни на греческий, а потом отдаст другому дону Луису и дону Фелиппе приказ решить проблему с упорствующими еретиками, которые имели наглость уйти с оружием и развернутыми знаменами… Или сперва отдаст приказ, а потом назначит покаяние. А Фарнезе покорно сядет за переводы…

Как испанцы и лигисты вели себя по отношению к тем, кого они считали еретиками, знали все офицеры Бретея — насмотрелись…. А он подумал, что ежели сеньор Лукас отныне состоит при доне Матео, пощады точно не будет никому, потому что от необходимости отдавать дополнительные приказы, думать и переживать старый инквизитор своего дона непременно избавит…

Уже через два часа в испанском лагере разразилось шумное ликование, и Александр без труда понял, что его вызвало. Граф де Монтесума наверняка дал полный отчет принцу Пармскому о результатах своей миссии, и теперь весть о том, что никакой сдачи не будет и им предстоит сражение, радовала сердца подданных короля Габсбурга. Они не желали его пленения — они жаждали реванша. Плен генерала и руварда Нидерландов означал вежливость, плен требовал почтительности (ну и что, что эта вежливость и почтительность предназначались будущему топливу для костра — им-то взглянуть на его костер не позволят!) — они хотели реванша во всей его грубой простоте. Они хотели отплатить ему за то, что не смогли пройти — за разрушенные мосты, укрепленные дома и мельницы, листовки со стихами, скудные трапезы и бессонные ночи. Они хотели убить его собственными руками, а потом плюнуть на его труп и, желательно, еще и пнуть. Ничего, он постарается лишить их этой радости и отправить к Дьяволу как можно больше врагов. Интересно, Монтесума уже передал Эгмонту дело его отца или еще не успел?

Впрочем, что гадать — слава Богу, у него есть, чем заняться. И у всех полков дела тоже есть. И хорошо, что испанцы веселятся — меньше будут наблюдать за их трудами. За час они должны управиться. За этот же час испанцы наорутся, их офицеры начнут наводить в лагере порядок, выстраивать терции и готовиться к атаке. Они хотят наши жизни? Что ж, мы продадим их так дорого, что Испания несколько десятилетий будет вспоминать эту бойню с ужасом и трепетом.

_________________________

* Дети императора ацтеков Монтесумы II (1466-1520) были признаны испанскими дворянами и получили от Испании обширные владения в Мексике. Потомки получили титулы и земли в Испании, после чего породнились с испанской знатью.

Глава 5. Битва

Криков в испанском лагере было много, а потом раздались другие — так офицеры призывают к порядку и начинают выстраивать войска. Они тоже были готовы — все как всегда, и Бретей просто выбросил из головы Филиппа Эгмонта, переданный тому пакет, Монтесуму, Кюнеберга и даже Фарнезе. Все было просто, как это бывает только в сражениях.

Мы и они, жизнь и смерть — о чем еще говорить? Пленных не брать — их все равно невозможно будет удержать. Самим тоже не сдаваться — это понимали абсолютно все. Биться насмерть, постаравшись забрать с собой как можно больше врагов.

Криков стало меньше, и наступила та сосредоточенная тишина, когда люди готовы идти на смерть и сеять смерть вокруг. А потом эта тишина взорвалась новыми воплями, лязгом и выстрелами. Александр не мог понять, что происходит. Вновь схватил трубу, но в первый миг это ничуть ему не помогло. Испанская кавалерия ломилась через испанскую же пехоту, а та пыталась отбиваться — да и что еще тем людям оставалось делать, если их топчет и рубит своя же конница?

Эгмонт решил во время сражения не стоять в стороне, а посчитаться за отца? Неожиданно…

Нет! — еще через несколько мгновений догадался генерал. — Филипп Эгмон не мстил за отца — он просто не замечал пехоту. Пакет оказал на Эгмонта несколько не то воздействие, на которое он рассчитывал, но Александр готов был использовать и это. Эгмонт рвался к нему, чтобы растоптать конскими копытами, но гнев очень дурной советчик. Люди, кони, пушки — все смешалось в лагере испанцев.

Александр холодно размышлял, что самым разумным для испанцев было бы пристрелить взбесившегося принца, вот только тот оказался на удивление везуч, чего нельзя было сказать о пехоте. Наверняка, солдаты и рады были бы расступиться перед безумцем и его людьми, но отступать им было некуда. Крики стали громче, и кавалерия все же прорвалась через ряды пехоты и выбралась на простор.

— К бою, — скомандовал генерал.

— К бою!.. К бою!!. К бою!!! К бою… — неслось со всех сторон, и при других обстоятельствах Александр де Бретей непременно порадовался бы слаженности своих людей, но сейчас не было ни радости, ни каких-либо иных чувств — только холодный расчет. Подпустить врага как можно ближе к их позициям. А потом залп!

Они буквально смели первые ряды всадником, а последующие падали, налетая на груду конских и человеческих тел… или их ошметков. А потом был второй залп. Да, у них было плохо с ядрами, но они использовали то, что было гораздо хуже. Генерал не боялся, что камни и лом разорвут стволы пушек — дю Бушаж и его люди постарались на славу.

Поверженные всадники были еще живы, но они двинулись вперед — топча мертвых и сметая живых.

Неудобно? Ничего, дальше ровная поверхность, по которой шагать будет легко!

Еще не пришедшие в себя, понесшие непредвиденные потери, еле-еле восстановившие прядок, ошеломленные гибелью своей кавалерии, испанцы столкнулись с французами, и на этот раз французская ярость была сокрушительней испанской. Но это была не та ярость, что заставляет кричать, бессмысленно кидаться на пики и умирать. Ярость была холодной и беспощадной, когда неважно, кто перед тобой — зрелый ветеран, старик или юнец. Это ярость не опьяняла, а делала разум ясным, а каждый шаг и удар исполненными силы, которые несут только смерть.

И испанцы дрогнули… Ударились в панику… Побежали… Но это могла быть хитрость, к которой частенько прибегал Альба.

— Держать строй! — приказ генерала де Бретея был ясен. Не бросаться в погоню, не лезть в ловушки, двигаться ровно и неумолимо, как нагонная волна. Мало кто во Франции мог наблюдать этот ужас, но испанцам предстояло испытать силу французской волны на свой шкуре.

Французы били молча, и штандарты валились им под ноги, и все же генерал видел несколько очагов порядка.

— Держать строй! — там, среди испанцев, отдавали тот же приказ. — Держать строй! — в этом было их единственное спасение.

Четыре очага сопротивления… Три… Два… Один… Он узнал этот штандарт — башни Кастилии Серосо-и-Лары, как испанцы называли Кюнеберга. Вокруг этого знамени был порядок, вокруг этого знамени улеглась паника, и, значит, он должен был отшвырнуть тех, что собрались под штандартом фламандского изменника!

Шаг за шагом, шаг за шагом — колоть, давить, вытеснять. Кюнеберг отступал, уходил — организованно и почти спокойно. Александр видел, как к нему прибиваются стайки разбитых испанцев, даже выжившие кавалеристы Эгмонта, и это заставило его тревожно вглядываться в ряды врагов. Кюнеберг был умен, хладнокровен и расчетлив, и Бретей с беспокойством видел, что испанцы выстраиваются не в боевой, а в походный порядок. И куда они собираются отходить?

Еще раз вгляделся в строй и понял. Кюнеберг решил занять их лагерь — да у него и не было другого выхода. Испанский лагерь был наполовину разнесен Эгмонтом, а сейчас мог пасть уже под их ударами, и, значит, испанцам оставалось только захватить французский лагерь, захватить их пушки, а потом ударить им в спину. Кюнеберг ведь не знал, что у них не осталось ядер, зато мог убедиться, что у них достаточно картечи.

Александр бы и плюнул на пушки — в испанском лагере их было больше, плюнул бы на обоз — испанцы были богаче, но там, в лагере, были раненные, были Этьен и Барт.

— Стоять, засада! — скомандовал он, произнеся те единственные слова, что были понятны всем. Им случалось попадать в западни, а в эту кампанию они сами не раз ставили ловушки, так что слова командующего в зародыше подавили досаду, что им не достанется испанских трофеев. Умирать после такой блистательной победы из-за нескольких рубашек или даже испанских клинков не хотелось никому, и когда раздались сигналы «Отход!», они совершили маневр безупречно, словно отрабатывали его не один месяц.

Кюнеберг обходил их по широкой дуге, но он шел по дороге, а им надо было идти по полю, сплошь усеянному телами. А еще пошел дождь, и Александр подумал, что через несколько мгновений все это пространство превратится в непроходимую топь.

Не превратилось — он вновь забыл, что находится не в Низинных землях.

И они успели. Правда, встретить Кюнеберга еще одним залпом его артиллеристы уже не смогли. Слишком сыро…

Но и Кюнеберг не имел сил, чтобы идти вперед. Судя по всему, у него не был ни пороха, ни пуль — или же порох полностью отсырел, а сражаться в рукопашную не было сил. На этот раз их было больше испанцев, и Кюнеберг тоже скомандовал «Отход!». Он вернулся в свой лагерь, который еще утром покинул, свято уверенный, что испанским солдатам предстоит легкая прогулка.

А потом они ликовали… В долгожданный вечер французская армия славила Бретея, как утром испанская армия славила Фарнезе.

Дождь то прекращался, то начинал моросить вновь, а генерал Бретей по старой привычке обходил лагерь, говорил с офицерами и простыми солдатами, хвалил, распекал, проверял и наставлял, а потом стоял над двумя телами, и в голове было пусто.

Кто их принес и где нашел, Александр не спрашивал. Но они лежали перед ним, совсем не такими, как он видел их на переговорах или в подзорную трубу — окровавленные, грязные, переломанные, мертвые…

После устроенных им безумств смерть Эгмонта не стала неожиданностью для командующего, но вот распростертое у ног тело принца Пармского ошеломляло. Труп племянника короля Испании, заложника короля Испании, отца единственного законного претендента на трон Португалии, верного слуги Габсбурга и великого полководца сейчас ничем не отличался от множества других мертвых тел…

— Приведите их в порядок, — распорядился Александр и с досадой понял, что от потрясения голос звучит хрипло и еле слышно. — И… постелите что-нибудь… Хотя бы те испанские штандарты…

Следовало вернуться к себе, а утром отправить к испанцам парламентеров с требованием забрать тела. Негоже проявлять неуважение к мертвым. Но и давать им пристанище во французской земле тоже было неправильно. Они договорятся, но не сейчас — утром…

Он уже еле держался на ногах, но дел по прежнему было много, а еще трое испанцев, прикрывавших отступление своих и каким-то непостижимым образом угодившие в плен… Испанцев стоило пристрелить сразу — эти пособники живодеров Лиги не заслуживали даже … Да нет, веревку-то они как раз заслужили, — мрачно размышлял командующий, — но убивать тех, кто и так собирался принести себя в жертву — так себе выбор…

Шатнуа вздыхал и виновато разводил руками — да случайно все получилось, один еще совсем мальчишка…

— На золотом андалузце? — вскинулся Александр и, не дослушав оправданий полковника, тревожно вопросил: — Где?!

Это не был дон Матео, зато обнаружился Диего де Сола — израненный, грязный, но живой. И действительно совсем мальчишка рядом — даже моложе юного дона и его крестного брата Ящерицы.

— Что Диего — так и подбираешь щенков?.. — почти по родственному вопросил Александр де Бретей и получил почти такой же ответ:

— А вы-то, ваша милость, разве нет?

Пленных стоило бы расстрелять, но Александр не мог приказать прикончить Диего и его найденыша. Диего спас Янса и отпустил Ханса, Диего был честным человеком, да и он не для того столько раз отпускал испанца, чтобы потом убить.

— Ничего, приятель, вернешься ты к своим, — ободряюще проговорил он. — Ты, твой найденыш…

— Его Анхелем зовут… — зачем-то прошептал пленник.

— Твой Анхель и этот… третий… — третьему просто повезло. Или не повезло, — размышлял Александр, устало бредя к своей палатке. Как сказал Этьен, раны третьего пленного давали мало шансов встать на ноги. Но в конце концов, он во Францию явился не для того, чтобы помолиться в соборе Богоматери.

Часовой вытянулся при виде командующего, что-то сказал, но Александр, не слушая, откинул полог и вошел внутрь. И остановился…

Он видел этого человека второй раз в жизни. Сейчас, покрытый грязью, копотью и кровью герцог Сересо-и-Лара, он же барон Кюнеберг, ничуть не напоминал блестящего вельможу, который пару лет назад старался сорвать переговоры в столице испанских наместников. Белая перевязь через плечо незваного гостя свидетельствовала о его статусе переговорщика.

Александр де Бретей впервые за долгие годы не знал, что делать и говорить.

Кюнеберг, умудрившийся как-то пробраться через его посты и очутившийся в середине его лагеря — в его собственной палатке… Это был бред, глупость и просто кошмар. Ну и вздрючит же он офицеров за такие промахи…

Впрочем, и сам Кюнеберг-парламентер смотрелся абсурдно. Ну, да — из атрибутов, только белая тряпка. Интересно, где он ее взял…

— Это переговоры… Я пришел за своими людьми, — срывающимся от усталости и напряжения голосом, почти шепотом произнес наглый юнец.

— Переговоры, — протянул Александр де Бретей и прошел к столу. Жестом указал «испанцу» место по другую сторону. — Переговоры так не ведут… Вы пробрались сюда тайком, как лазутчик и шпион. Лазутчиков вешают, вы не знали?

Командующий был зол. На себя — за свои совершенно неуместные для одержавшего победу речи, на Шатнуа, который слишком поздно сообщил о пленных, на усталость и ломоту во всем теле, на нудный холодный дождь, но больше всего на бестолочей, не заметивших испанца… Боже, будь у них время и люди, испанцы перерезали бы охрану, как рождественских гусей к празднику!

В палатке царил полумрак, но было видно, как побледнел молодой командир испанцев. Но взял себя в руки:

— Я расскажу вам, как обошел посты и никого при этом не убил. Конечно, повесить меня можно. Но и вы, каждый раз оставаясь в своей палатке, будете знать, что в любой момент вас может посетить гость вроде меня. У его католического величества довольно верных слуг. Я меняю жизни своих офицеров на вашу и… — Кюнеберг на мгновение помедлил: — … на тело Эгмонта.

Александр де Бретей отрешенно удивился, почему верный пес Филиппа Испанского называет только одно имя, а потом подумал, что лучшим выходом будет либо выполнить просьбу этого безумца, либо тут же приказать расстрелять отбитого на всю голову молодого герцога. Вот только Кюнеберг лишь презрительно усмехнется, не отворачиваясь от залпа. И тела…. На кой черт ему оставлять себе чужие тела?!

Кюнеберг напряжено всматривался в лицо командующего разбившей их армии, словно силился понять, о чем тот размышляет.

— Три жизни и один труп против вашей, генерал, это хороший обмен, — поспешно и даже просительно добавил он, без привычной для него надменности. — И я заплачу выкуп за каждого, — уже спокойно, как и положено парламентеру, добавил молодой человек. Он по-прежнему говорил тихо, сорванный голос звучал хрипло.

Александр де Бретей, уже принявший решение выслушать информацию младшего Кюнеберга и отпустить испанцев на все четыре стороны, встрепенулся. Все-таки — почему Кюнеберг упорно говорит только об одном трупе? Это что — новая насмешка?!

— Вы цените каждого из своих людей на вес золота? — Александр де Бретей всего лишь второй раз в жизни встречался с сыном верного защитника Релингена, но мысль о том, что молодой Кюнеберг стал непримиримым врагом тех, кого его отец поклялся защищать, жгла как огнем.

Боль вызывала гнев и ярость. Гнев требовал выхода, и выход находился в ярости битвы. Но сейчас гнев и ярость сменились усталостью, усталость выплеснулась раздражением.

— Хорошо, быть по сему, — герцог Кюнеберг положил перед собой тяжелую орденскую цепь с крестом, — это залог, я пришлю за ней.

Командующий победившей армии подумал, что в разговоре с молодым герцогом слова надо подбирать очень тщательно. Сейчас, вот сейчас опровергать самого себя и говорить, что ему не нужен этот чертов выкуп… Тогда этот Кюнеберг … Тьфу, какое мне вообще дело, что это щенок думает о моих словах и обо мне? Потому что выкуп действительно нужен, потому что от двадцати тысяч не осталось уже ничего — даже пары медяков…

Герцог Кюнеберг, кажется, больше не собирался делиться с ним секретами блестящей диверсии, но Александр подумал, что и сам разберется со своими растяпами — собственно, он уже почти все понял, но, прежде чем звать Шатнуа, следовало разобраться еще с одним делом.

— Это все, что вам было нужно? — устало уточнил он.

— Все, — почти с прежней надменностью подтвердил «испанец».

Стучать кулаком по столу и возмущаться, сил не было, и потому Бретей просто бесцветно проговорил:

— То есть тело вашего командующего и племянника вашего короля вам не нужно… Неожиданно… — даже не взглянул на ошеломленного юнца. — Но, видите ли, мне оно тоже ни к чему. Хороните своих мертвецов сами. У меня нет желания вести с вами еще одни переговоры — тело Фарнезе вы получите без условий.

Не глядя на дернувшегося щенка, генерал де Бретей позвал Шатнуа, приказал тому выделить для раненых и мертвецов телегу, после чего проводить «гостей» до передовых постов.

— Только вот править телегой некому, — неприязненно заметил полковник на службе командующего. Если Шатнуа хотел уязвить этим надменного испанца, заставив того потребовать возницу, то он просчитался:

— С такой мелочью я и сам справлюсь. Не стоит беспокойства, сударь, — молодой Кюнеберг, наконец, удостоил ответом офицера, видимо, отдавая должное его храбрости. — И, кстати, мой Диего вам должен. Не сомневайтесь, как только он сможет держать оружие, он вернет вам долг.

Шатнуа несколько мгновений мрачно рассматривал испанца, а потом объявил:

— Ничего не выйдет — командующий запретил.

Александр де Бретей сидел за столом наедине со своими мыслями и орденской цепью герцога. Он размышлял о том, что только что провел тайные переговоры с врагом и взял проклятое испанское золото…

Впрочем, утром ему все равно пришлось бы обращаться к остаткам испанской армии, пришлось бы вести переговоры о телах, да и отпускать за выкуп раненых было вполне правильным и законным. А испанское золото пойдет на армию — оружие, порох и люди. Без этого ему не обойтись.

Генерал внимательно оглядел инкрустированную изумрудами золотую цепь — магистр, значит…

И все-таки что-то с этим Кюнебергом было не так, он что-то упускал из виду, что-то ускользало от его внимания, что-то важное, но он пока так и не мог понять, что… Рыцарь, герцог, гранд и магистр… Почти ничем не отличавшийся от Филиппа Релингена… Жорж очень логично объяснял все эти странности, да и он сам тогда согласился. И все же ясности по прежнему не было. А еще, хотя он и одержал в этом сражении победу, испанцы так и не сдались. Они все еще находились в своем лагере, все еще представляли угрозу, все еще могли сражаться…

Бездна! Да я совсем спятил, — весьма непочтительно к собственным умственным способностям подумал Александр де Бретей. Испанцы больше не представляли опасности, потому что с телом племянника короля не могли вести сражений, а обязаны были доставить останки ближайшего родственника Филиппа Гасбурга в Вальядолид — с воинскими почестями и подобающим его происхождению сопровождением.

Усталость туманила голову, и Александр понял, что должен, наконец, отдохнуть. Привести себя в порядок и хотя бы ненадолго отбросить все размышления. Оглянулся вокруг и только теперь понял, откуда Кюнеберг взял чистую белую тряпку.

Ругаться сил не было, так что командующий в изнеможении уронил голову на сложенные руки. Проклятый Кюнеберг разорвал его последнюю чистую рубашку. Что б ему провалиться…

Глава 6. Конец мятежа

Первое, что увидел генерал де Бретей, открыв глаза, было лицо Этьена. Смутно вспомнил, что ночью, обнаружив, что лишился последней чистой рубашки, именно у воспитанника Жоржа ее и одолжил. Господи, благослови мальчика — у Этьена был целый ворох чистого белья.

Как он провалился в сон, Александр уже не помнил.

— Выкуп привезли, — сообщил Этьен, и Александр немедленно вскочил. Надо было привести себя в порядок, чтобы предстать перед посланником Кюнеберга в приличном виде. Конечно, ему было плевать, что подумает о нем очередной испанец, но выглядеть дикарем действительно не хотелось.

Барт старательно помогал, Этьен рассказывал о явлении испанского посланника, и генерал уже хотел уточнить его имя, когда в разговор вмешался Шатнуа, с мрачным видом сидевший в углу палатки.

— Это тот самый, — с отвращением сообщил он. — С желтой лошадью…

Александр сел — слава Богу, жив! Рассердился на себя, с силой потер лицо… И чего он волнуется из-за какого-то испанского мальчишки, будь он хоть десять раз бастардом первого министра? Он не его львенок! И все же при известии, что дон Матео де Бисагра жив, Александру показалось, будто с его плеч свалилось пол Парижа.

Александр вышел из палатки и невольно засмотрелся на золотого андалузца и его всадника. Уж на что он ценил своего Грома, но все же не мог не признать великолепие андалузца. Дон Матео де Бисагра прекрасно смотрелся на своем коне — тщательно вычищенном и даже с заплетенной гривой и подвязанным хвостом. Молодой человек не стал спешиваться ввиду его офицеров, а его коню все вокруг явно не нравилось. Андалузец переступал копытами и грыз мундштук, а потом заложил уши назад… По мнению генерала, дону Матео стоило бы спешиться и дать кому-то из солдат поводить коня, еще не до конца отошедшего после вчерашнего боя. Но юный гранд упорно сидел в глубоком седле, с подчеркнутым безразличием смотрел поверх голов, и, казалось, не выказывал ни малейшего желания менять свое положение. Движения его пальцев, когда он то натягивал, то отпускал повод, были почти незаметны, но конь, готовый то ли кинутся на окружающих, то ли встать на дыбы, тем не менее оставался на месте. А потом взгляд мальчишки упал на него, и он буквально слетел на землю — с такой стремительностью, что слуга даже не успел придержать ему стремя. Хорошо хоть повод подхватил вовремя.

— Ваше высочество… — приветствие дона Матео прозвучало хрипло — как и Кюнеберг он сорвал голос. И… что это с ним? Мальчишка улыбается?!

Должно быть, на его лице отразилось недоумение, потому что дон Матео вновь принял серьезный вид, достойный испанского гранда.

— Я привез выкуп и хотел бы получить залог…

Досадовать, что сразу не вынес цепь Кюнеберга, было поздно, и генерал церемонно пригласил дона Матео с свою палатку. Ничего, — успокоил он себя, — свидетели у меня есть.

На этот раз дон Матео не стал плюхаться на табурет. Юноша усиленно старался сохранить невозмутимый вид, но Александр заметил, как у него подрагивают пальцы. А потом с не меньшим удивлением обнаружил, что его руки тоже слегка дрожат. Это от не прошедшей еще усталости, — решил он. — Интересно, что бы сказал на это Жорж? Что надо больше упражняться с клинком или что необходимо больше отдыхать?

— Я привез все, что мы смогли собрать, — гордо вскинул голову посланец Кюнеберга. — Его светлость герцог Сересо-и-Лара оставил только средства на обратный путь. И если вы считаете, что я привез мало… — дон Матео на мгновение запнулся — нелегко благородному дону и почти принцу признаваться в нехватке средств. — … то вы можете оставить залог себе. Только должен напомнить, что его светлость лишь хранитель этой цепи, а не владелец. Это имущество ордена и…

— Не беспокойтесь, дон Матео, — величественно остановил молодого терциария генерал. — Я не собираюсь ссориться со святым престолом из-за горстки изумрудов.

Но мгновение щеки юноши окрасились румянцем, а потом он все же с облегчением перевел дух. Александр указал на табурет и передвинул в направлении испанского посланца орденскую цепь, а потом заметил, как мальчишка растерянно теребит ее в руках, явно не зная, куда бы спрятать и как нести. Мысленно обругал себя за то, что тоже не подумал об этом, а потом заметил обращенный на юношу насмешливый взгляд Готье. Казалось, еще немного, и Шатнуа выскажет все, что думает о юном доне. Это было бы неуместно и крайне неблагоразумно, так что Александр постарался предотвратить никому не нужное столкновение.

— Готье, распорядитесь, чтобы ваши люди нашли какую-нибудь сумку для регалий…

Спорить с командующим в присутствии испанца Шатнуа не стал, а юный терциарий проводил полковника столь же неприязненным взглядом, с каким Готье смотрел на него самого. Вот ведь — связался черт с младенцем. Впрочем, кто тут был младенцем, решить было не так уж и просто. Оба! Шатнуа, который во всех других случаях был человеком серьезным и ответственным, на которого он мог безоговорочно положиться, когда речь заходила о доне Матео становился придирчивым, ворчливым и на редкость пристрастным. «Наглый мальчишка на дурацкой желтой лошади», — так он неизменно называл юного кастильца. Интересно, а если сказать Готье, что золотой андалузец стоит дороже всех их офицерских лошадей вместе взятых, это как-то изменит его мнение хотя бы о коне?

Дон Матео оторвал взгляд от выхода из палатки и вновь повернулся к нему:

— Ваше высочество, а мое предложение… — осторожно заговорил он, но внезапно похолодевший взгляд генерала заставил его запнуться. Он попытался что-то сказать о требованиях чести, и Александр де Бретей понял, что ему все же придется дать урок испанскому львенку. Этот мальчик, как и Кюнеберг, как и все прочие испанские офицеры, еще не понял, что Фарнезе больше нет. И не догадался, что это значит — для него, для Кюнеберга и остальных. Вот ведь насмешка судьбы, что именно он должен объяснять это кастильцам.

— Честь принца, цепь святого Иакова, золотые кони, безупречные косы, танцы вашего андалузца, — голос Александра звучал холодно и отрешенно. — Вы до сих пор представляете войну сценами из рыцарского романа или очередной пьесы, де Бисагра. Вы с таким упорством чистили своего коня, чтобы он стал безупречным…

Александр поднялся, но это не было знаком почтения перед представителем Испании. Это было нечто иное — почтение перед смертью, так что юный дон тоже поднялся вслед за ним, хотя и не понимал пока почему.

— Фарнезе больше нет, дон Матео, — жестко произнес генерал, — но его тело уже у вас и больше ему ничего пока не нужно. Но вы забыли еще кое о чем. Пока вы смотрели, как заплетают гриву и хвост вашего красавца, пока вы собирались за орденскими цепями, туда, на поле, — широкий жест Александра де Бретея был таким выразительным, что взгляд Матео последовал за ним, словно мог что-то рассмотреть сквозь полотно палатки, — уже сбегаются лисы, волки и бродячие псы. А кто-то прямо сейчас медленно умирает от потери крови и холода, потому что никто не прислал за ними телеги…

Слова Бретея ударили наотмашь. Матео вновь вспыхнул, попытался что-то сказать, но осекся — слова были не нужны.

— Честь — это прекрасно, дон Матео, — тише, но не менее жестко добавил генерал и рувард Нидерландов. — Вот только мертвые не могут сами себя закопать в землю, а раненые не могут сами доползти до лекарей. Вы и ваш Кюнеберг не странствующие рыцари. Выдвигайтесь на поле со своими людьми. Собирайте раненых. Считайте убитых. Организуйте погребение. Только никаких солдат — ваши лекари и обозники. Я со своей стороны тоже пошлю людей. Даю вам сутки…

Взглянул за полог палатки, на поднимающееся солнце…

— Мое слово и наши пушки. Мы не нарушим перемирие.

Горько усмехнулся:

— Да, дон Матео, да — пушки. И вашему слову я готов был бы поверить — вы мне ни разу не солгали, да только ваш нынешний командующий в такой рыцарственности не замечен. Вам не о чем волноваться, его сиятельство, — кивок на Этьена, — останется на поле до самого конца, думаю, вы поверите, что я не стану стрелять в племянника короля Валуа…

Матео кивнул, как послушный ученик в школе.

— И еще, дон Матео, — добавил генерал Бретей, дождавшись повторного кивка испанца. — У вас сутки на сбор раненных и похороны убитых. Еще сутки я даю вам, чтобы вы могли подготовиться к походу. Вы должны доставить тело его высочества в Вальядолид. Если утром третьего дня вы все еще будете в лагере, заговорят мои пушки. Будьте уверены, ваш лагерь они достанут. И чтобы вы не заблуждались — все это я говорю исключительно из уважения к принцу Пармскому.

Испанский мальчишка уезжал тихим и даже не надменным, а генерал де Бретей вновь погрузился в привычные дела. Шатнуа считал выкуп, а генерал с не меньшим старанием подсчитывал, на что этот выкуп им придется потратить… С ядрами дело обстояло совсем плохо, да и запас пуль необходимо было пополнить. А еще он мог, наконец, начать набор людей. И продовольствие… Так, продовольствие пусть считает Шатнуа… В ближайшую деревню он послал еще с вечера, но по всем расчетам раньше полудня телеги не могли прийти.

Сидеть в палатке, корпеть над расчетами было уже невыносимо, и Александр вышел на свежий воздух. Встал. Не отрываясь смотрел на поле… Этьен и его люди, испанский врач в сопровождении священника в грязной смятой сутане… Генерал поморщился. Его капеллан остался в Генте, в его здешней армии капеллана не было, да и в ближайшей деревушке священника не наблюдалось, но, возможно, святой отец не станет делать различий между ранеными…

Они трудились до полудня, а потом место Этьена и испанского хирурга заняли крестьяне с телегами. Проследить за похоронами он оставит Готье. Да, так будет правильно.

А потом он увидел, как от лагеря испанцев прочь в поле метнулся золотой андалузец. Выругался досадливо — мальчишка! — а потом выдохнул: еще один конь бросился вслед. То ли сам дон Матео отдал приказ, то ли верный офицер догадался не оставлять господина одного.

Обратно андалузец возвращался уже шагом. Второй — гнедой, а, вернее, его всадник, догнавший, видимо, где-то сеньора, так же шагом следовал позади. Что ж, с доном Матео все было хорошо. С доном Матео все будет хорошо. Ему больше не нужно думать и беспокоиться о доне Матео. Ему надо думать о Париже…

И вот ведь пропасть! План короля Генриха, еще два дня назад бывший преждевременным, сегодня уже устарел. А пока… Дня три, чтобы проводить испанцев и убедиться, что они действительно уходят. Потом две недели на закупки и набор людей. И дорога на Париж.

Лигистам в Париже не на что рассчитывать. Заложников у них больше нет. Фарнезе и Эгмонта тоже нет. А в Блуа прошли чистки. Главное, представить парижанам все эти события в правильном свете.

И при этом Александр понимал, что не все так просто. Лигу в Париже по прежнему представляла королева Маргарита — мстительная злопамятная… дура! Оставалось надеяться, что парижане тоже это поймут. Как и то, что за спиной Маргариты решительно никто не стоит. Точнее, стоит, но оттуда из Вальдолида уже никак не сможет помочь.

***

В Лош принц Блуа прибыл в приподнятом настроении — Арман был при нем, и никто уже не мог отнять у него сына, с Александром они все обговорили, и ему действительно не требовалось оставаться в Блуа для противостояния с Лигой.

А противостояние дошло до предела.

Его люди сбились с ног, то конфисковывая возмутительные памфлеты Лиги, то не менее возмутительные памфлеты оголтелых кальвинистов, не признающих ничьих авторитетов, в том числе и авторитет кузена Наварры. Зато Арман в азартом погрузился в сложный мир издания летучих листков и был так занят, что Жорж-Мишель мог быть за него спокойным.

Горячих голов, жаждущие побряцать оружием по призыву любых крикунов, и так было много: Лига, роялисты, кальвинисты, озверевшие от всеобщего одичания поселяне и излишне размножившиеся за последние месяцы шайки дезертиров.

Через пять недель тяжких трудов Жорж-Мишель понял, что даже Лошский донжон выглядит не самой надежной защитой для его семьи.

Дворянство Турени догадалось об этом раньше. В Лоше больше не было двора — фрейлин и дам Аньес родные забрали по домам, а те, кто не слишком надеялись на крепость родных стен, принялись всеми семьями искать убежища в монастырях Фонтевро, Шинона и Флёри.

Наблюдая, как пустеет Лошский замок, Жорж-Мишель решил, что жену с сыном тоже следует отправить под защиту стен Бар-сюр-Орнен. Возражения и напоминания Аньес о необходимости ее трудов в качестве интенданта, как и горячее желание Армана быть ему полезным в расчёт приняты не были, а беспрерывно являвшиеся гонцы с дурными вестями в конце концов убедили жену, что ей с сыном лучше покинуть мятежные края.

В дорогу Жорж-Мишель собирал семью так, словно отправлял ее на войну. В некотором роде так и было. Многочисленная охрана из лучших и самых надежных людей, лучшее и самое внушительное оружие, вызывавшее трепет одним своим видом… Губернатор трех провинций не сомневался, что попробовать пробить эту броню не решатся даже самые отъявленные безумцы, но для Армана вид матушки в мужском наряде, в коже и сукне, с пистолетами у седла стал настоящим потрясением. Как и отсутствие удивления у отца на странно воинственный вид первой дамы Турени. Однако окончательно юношу добил пергамент с печатью отца, по которому с настоящего момента и до дальнейших распоряжений принца Блуассокого графом де Бар становился он — виконт Арман де Лош, герцог де Шато-Тьерри.

Попытки юноши что-то сказать о почтении к матушке и бабушке были прерваны совершенно одинаковыми улыбками родителей и наставительными слова Аньес, что двум принцессам в одном владении почти невозможно договориться и потому начальствовать над всем надлежит юному наследнику как Габсбургов, так и Валуа. Имперское графство требовало твердой мужской руки. А то, что эта рука принадлежала юноше, которому едва должно было исполниться шестнадцать лет, казалось, волновало принца Блуа меньше всего. «Филипп же справлялся в четырнадцать», — невозмутимо заметил он. После таких заявлений распоряжение отца заняться армией для укрепления Бар-сюр-Орнен почти не впечатляли.

А потом юный вельможа увидел и вовсе небывалое. Его всегда сдержанный отец, более величественный чем король, неожиданно прижал к груди матушку и от души ее расцеловал. Арман в растерянности смотрел на обнявшихся родителей, а потом в смятении услышал матушкин вопрос: «Мы ещё вернёмся сюда, Жорж?» и от того, как отец медлил с ответом, догадался, что может и не увидеть дом, где прошла большая часть его жизни.

«Мы ещё вернёмся, отец?» — он не решился задать этот вопрос вслух.

Жорж-Мишель отстранил жену, с минуту смотрел ей в глаза и, наконец, ответил:

— Я не знаю, котёночек. Но, клянусь вам — здесь или в другом месте мы будем рядом. Все, Арман, командуйте поход! Время не ждёт!

Они уехали, а Жорж-Мишель, избавившись от страха за семью, вскоре понял, что успел чуть ли не в последний момент. Когда до Тура дошло известие, что в Блуа по приказу короля были убиты все три брата Гиза, а их мать, герцогиня де Немур, и сестра, герцогиня де Монпансье, были взяты под стражу и отправлены в заточение одна в Амбуаз, а другая в Шинон, Турень еще держалась, а вот Анжу, Мэн и Орлеане вспыхнули, как сухой хворост, в который угодила молния. Наводить порядок пришлось вооруженной рукой, а затем по старому промеру Александра совершить рейд и в Орлеане.

Спокойствие четырех провинций давалось нелегко, и пять недель Жорж-Мишель спал, положив под голову седло, и с оружием у изголовья.

А потом пришло ещё одно известие из Парижа, как оказалось — запоздавшее, и губернатор трех провинций понял, что мир безвозвратно изменился. Королева-мать покинула этот свет. При этом известии дурное было забыто, и в памяти всплывали только хорошие воспоминания. Жорж-Мишель с печалью понимал, что лишён даже возможности проститься с тётушкой. Париж все еще принадлежал Лиге, и он мог лишь отправить Генриху прочувственное письмо, да заказать в Туре,Лоше, Анжере и Ле Мане траурные мессы в память о матери четырёх королей и двух королев.

Письма стали его единственной связью с миром за пределами трёх провинций. От Александра, д’Эпернона, от Крийона, от освобожденного, наконец, д’О, Граммона, старика Амио, Беарнца и ещё пары тройки умных людей.

Д’Эпернон громил Лигу в Нормандии. Кузен Беарн — на Юге. Недовольный Крийон находился при короле, но упрямо рвался в бой. Александру достался Фарнезе…

И только срочное сообщение из Блуа о гибели Луизы де Водемон, заслонившей собой обожаемого супруга, ненадолго выбило принца из душевного равновесия. Жорж-Мишель вновь писал королю, вновь громил Лигу — жёг лигистские памфлеты и вешал мятежников, но чувствовал, что мятеж надломился. Гибель всеми любимой королевы потрясла роялистов, лигистов, католиков и гугенотов… А потом в Турени узнали о гибели Фарнезе и Эгмонта, и это известие стало концом мятежа. Когда Александр де Бретей пошёл на Париж, Жорж-Мишель понял, что может перевести дух. Испанское вторжение закончилось, гражданская война подходила к концу.

А потом Александр перестал писать.

Глава 7. Подданные и король

Александр де Бретей не мог сказать, будто переговоры о сдаче Парижа дались ему легко, и главная проблема заключалась даже не в мятежниках, а в добропорядочных парижанах, которым решительно нечего было предложить христианнейшему королю.

Самые активные и умные из лигистов сбежали еще до подхода его армии к столице. Одни направились в Люксембург и Артуа, поближе к испанским войскам. Другие бросились вдогонку за уходящей испанской армией — и эти люди оказались самыми разумными и предусмотрительными, потому что не всем беглецам удалось добраться до Испанских Нидерландов. В Пикардии к своему несчастью мятежники наткнулись на вернувшегося из Женевы Франсуа де Лану.

Сначала тот уничтожил разрозненные отряды лигистов, а потом разгромил и герцога д’Омаля, который, не желая украшать собой эшафот или испытать личное правосудие короля, предпочел удрать все в то же Артуа. Следующим шагом Железной руки стало освобождение от испанцев Ла Фера, при этом протестантский полководец прибег с аргументам, о которых наслышался и на которые насмотрелся в Низинных землях — иными словами, использовал плотины и наводнение.

Оставленный в Ла Фере несколькими месяцами ранее гарнизон предпочел открыть ворота в обмен на беспрепятственный уход на Испанскую дорогу, и даже пушки оставил победителю, чтобы ничем не затруднять свой марш. Принца Пармского не было в живых, так что отчитываться за сдачу города было не перед кем, а в случае дурного развития событий поражение можно было бы свалить все на того же Фарнезе.

Наверное, отступивший из Ла Фера гарнизон отделался легче всех, потому что жители Парижа не могли рассчитывать, что смогут найти себе оправдание. Королям всегда нужны виновники мятежа, а кого после бегства главных лигистов могли предложить его величеству они? Королеву Наваррскую?!

Александр де Бретей признавал, что Маргарита де Валуа, как дочь, сестра и жена королей была очень плохим подарком для Генриха Третьего и возможным яблоком раздора между ним и его союзником Беарнцем. Это «яблочко раздора» порадовало бы испанцев, но никак не двух Генрихов. Ко всему прочему, взятие под стражу «матушки» Этьена в то время, как воспитанник Жоржа находится в его армии, было еще и ударом по репутации молодого человека. Французы полагали, что можно воевать с отцами и сыновьями, с братьями и кузенами, с дедами и внуками, но не с матерями. Самым разумным было отправить мятежную королеву под охраной к супругу, а для надежности приставить к ней еще и Этьена.

И все же оставался вопрос — на каких условиях старшинам Парижа открывать перед королевскими войсками ворота. А что если его христианнейшее величество заставит их — и так натерпевшихся во времена Лиги — еще и платить за чужие преступления?

Александр понимал, что искать основание для помилования Парижа предстоит ему. И искать надо быстро, потому что чем дольше Париж будет тянуть с открытием ворот, тем большее возмущение это вызовет у Генриха.

«Париж сакральное тело короля» — это ему внушали еще в детстве, но он слишком хорошо помнил, что для христианнейшего короля это не значит уже ничего. Жорж как-то рассказывал, что Генрих очень серьезно воспринял постановления Тридентского собора* и потому не желал даже слышать об устаревших обычаях и верованиях французов.

И все же эти обычаи никуда не делись, как и старая традиция торжественного въезда короля. А что если… Александр, наконец, ухватил ускользающую мысль за хвост. Надо просто убедить короля даровать Парижу торжественный въезд — трудно карать город, который ты только что облагодетельствовал.

Когда он изложил свой план городским старшинам, на него взглянули с такой надеждой, что ему даже стало больно от этого безграничного доверия. И ворота города они тоже открыли, вот только оставалась еще и Бастилия — с пушками, гарнизоном и вымогателем комендантом. Об этом коменданте ему говорили много и взахлеб, и лишь когда до Александра дошло, кто этот человек — учитель фехтования господин Леклерк! — он понял, что Бастилия угрозы не представляет.

— Да он даже над священником издевался ради денег… — говорили старшины.

— И его жена такая же…

— Он ограбил всех!..

Александр вдруг вспомнил, что еще лет десять назад… нет, раньше, как раз тогда, когда Жорж выдернул его из армии в Турень… Леклерк пытался поступить на службу к принцу. Он видел его мельком, но поразился, до чего это неприятный человек, у которого отвратительная услужливость сочеталась с не менее отвратительной наглостью. Жорж не захотел с ним говорить, а потом он, вроде бы, поступил на службу к Гизу. И вот где оказался. Впрочем, судя по рассказам и его воспоминаниям, Леклер был не тем человеком, который стал бы героически оборонять крепость. Стоило только как можно понятнее объяснить мерзавцу, что будет значит для него попытка к сопротивлению. Слава Богу, у него был командующий артиллерией, обладавший редкой «любовью» к Бастилии. И пусть во время его заключения в крепости комендант у Бастилии был другой — «любовь»-то никуда не делась!

Когда он объяснил Анри дю Бушажу, что от него требуется, тот пришел в полный восторг. Несколько пушек напротив ворот Бастилии, огонь, чтобы поджечь порох… И требование Александр к тем болванам на стенах, чтобы они немедленно вызвали коменданта.

Судя по всему, гарнизон крепости умирать желал ничуть не больше, чем господин Леклерк, так что комендант Бастилии появился на стене очень быстро. И ультиматум генерала Бретея был ясен и не предполагал двойного толкования.

— Я даю вам ровно четверть часа для того, чтобы найти ключи от ворот, — голос Александра де Бретея был звучен и легко пересекал пространство. Лицо было холодным, словно символ неотвратимости правосудия. Поза исполнена спокойной уверенности и достоинства: — Надеюсь, вы знаете, что случается с комендантами, которые решат идти на переговоры после первого выстрела, — проговорил он. — И какая участь в этом случае ждет гарнизон…

Ему не пришлось ждать четверти часа — ворота открыли почти сразу, как только Леклерк бегом спустился со стены.

Александр с удивлением понял, что за прошедшие годы этот человек почти не изменился — разве что стал старше — наглость и угодливость остались при нем. А еще он почему-то верил в красивую сдачу, беспрепятственный уход с награбленным и свою безнаказанность. Слова «Взять. Госпожу Леклерк тоже» его поразили, так что он остался стоить с открытым ртом, недвижный, как соляной столп.

Госпожа Леклерк возмущено вскинулась:

— Вы намерены воевать с женщиной, генерал?

Александр де Бретей даже с некоторым интересом оглядел дрянь с головы до ног. Она в самом деле полагает, будто от этих слов он устыдится, побледнеет, покраснеет и отпустит ее с награбленным восвояси? В самом деле?

Усмехнулся.

— Да, сударыня, я воюю с женщинами, — неспешно ответил он. — Один из моих лучших капитанов — женщина. Да и госпожа де Немур и госпожа де Монпансье доказали, что очень глупо женщин недооценивать. Будьте уверены, я не совершу такой оплошности, поэтому вы разделите арест своего супруга. А потом вместе с ним предстанете перед королевским судом. А сейчас, — он вновь повернулся к бывшему учителю фехтования, — показывайте…

— Что? — непонимающе проговорил Леклерк.

— Сданную крепость, — жестко ответил генерал.

И смотреть было на что… В личных покоях Леклерков обнаружились три сундука с награбленным. Госпожа Леклерк попыталась уверить, будто это ее приданое… «Она что — дура?! — поразился Бретей… но, заметив, что ее слова оказали совсем не то воздействие, на которое она надеялась, жена коменданта принялась уюлить, говорить, будто это конфискованные ценности у мятежников — «Кого-кого?!» — перепросил Бретей, а она всего лишь положила туда свои драгоценности — пару ниток жемчуга и перстень… Только потому, что у нее нет шкатулки! — почти истерично договорила мерзавка.

— В таком случае, сударыня, — скучающим тоном отвечал Бретей, — сделайте опись своих украшений — в подробностях: что, в каких количествах, как выглядит. Что значит, вы не помните?! Уж постарайтесь вспомнить, — посоветовал он. — А мои люди сделают опись того, что хранится в этих сундуках, а судьи потом сравнят. И предъявите журнал, господин Леклерк, — уже другим, жестком тоном потребовал Александр.

И вновь получил идиотский вопрос:

— Какой?

— Журнал заключенных, сударь. Странно, что комендант крепости этого не знает, — он уже не мог сдерживать сарказма. Наглость этой парочки превосходила все ожидания генерала. К счастью, Леклерк был еще и глуп, раз не догадался сбежать с другими мятежниками. Хотя, возможно, причина была в жадности — мерзавец был просто не в состоянии подвергать свои сокровища опасности. Вдруг соратники отберут? И в этом он был не так уж и неправ. — Так где журнал?

Комендант молчал, и тогда журнал пришлось искать. Он нашелся среди белья госпожи Леклерк, вот только записей в книге было подозрительно мало. Зато это очень хорошо ложилось на жалобы парижан — похищать людей, а потом вымогать за них выкуп. Действительно, зачем такое записывать?

Журнал был присоединен к другим уликам, и Александр приказал тюремщикам провести его по всей крепости, открывать все двери и записывать все имена.

То, что он увидел, было страшно: зрелые мужчины и совсем мальчишки, юноши и старики, мэр Парижа, два десятка советников Парижского парламента, включая его президента господина Арле, истощенный аббат — он не захотел отдавать госпоже Леклерк переданный ему на хранение перстень родственницы, главный прево Франции господин де Ришелье, богатые купцы, шатающиеся от голода, и… Господи Боже! — сам господин Монтень**!..

А еще были тела умерших, забытые в казематах, и среди них великий Палисси***. Генерал Бретей смотрел на сухонькое тело изможденного старика и испытывал страстное желание свернуть Леклерку шею. Нельзя! — напоминал он себе. Леклерк нужен для Парижа — чтобы предстать перед судом короля и избавить горожан от королевской немилости.

Через десять дней дела были завершены, и Александр де Бретей со спокойной совестью оставил столицу на Шатнуа и два полка. Париж с трепетом готовился к торжественному въезду короля, а генерал спешил в Блуа, чтобы отчитаться перед королем за проведенную кампанию и убедить его христианнейшее величество даровать столице милость.

Блуа показалось генералу уже не таким забитым людьми, для входа в королевский замок больше не требовалось пробираться тайными путями, Крийон больше не ютился в башне Фуа, а король выглядел еще более брюзгливым и постаревшим. Лишь при рассказе о схватке с принцем Пармским, а еще больше о явлении внука императора из Нового Света, король оживился:

— Ты видел настоящего потомка императора Монтесумы, Бретей? В перьях и шкурах? Расскажи об этом Блуа, Бретей, пусть он сделает портрет этого дикаря…

Александр невольно улыбнулся.

— Сир, если вы желаете получить портрет графа, я постараюсь изобразить его по памяти, но он ничем не отличается от остальных кастильцев — разве что чуть смуглей. И одет он точно так же, как все остальные испанцы. И даже доспехи у него самые обыкновенные.

— В тебе совсем нет поэзии, Бретей, — скривился Генрих. — А этот… Леклерк… Ты всерьез полагаешь, будто учитель фехтования достойная добыча для помазанника божьего?

Генерал Бретей понял, почему временами при упоминании коронованного кузена Жорж кривится, словно у него болят зубы.

— Сир, этот учитель фехтования распоряжался в вашей резиденции, как у себя дома, грабил ваших подданных, поднял руку на людей, которым вы доверили высокие должности, вроде господина де Ришелье. И посмотрите, сир, на эти «сельские глины», — Александр простер руку, указывая на изящное блюдо с фигурками рыб, раков и змей, — это чудо изготовил мэтр Палисси, а господин Леклерк уморил его голодом… Разве он не должен ответить за это преступление?

Король поджал губы.

— Я подумаю, Бретей… И этот торжественный въезд… Да ты понимаешь, как сильно это противоречит постановлениям Тридентского собора?!

Александр де Бретей ответил королю почти безмятежным взором:

— Ваше величество, я солдат, а не богослов и, признаться, ничего не понимаю в столь высоких материях, — король фыркнул, пробормотав что-то вроде «Вот как можно так окрийониться?!» — Но я понимаю, что такое величие короля и божественная природа королевской власти. Ваш Париж уже давно тоскует без своего короля, ваш Париж натерпелся из-за жестокости мятежников, ваш Париж жаждет припасть к ногам своего государя, так излейте на него хотя бы каплю королевской благодати, излечите раны своей столицы, даровав ей торжественный въезд.

Король молча слушал страстную речь генерала, и постепенно лицо его светлело. Он прошелся по кабинету, посмотрел на блюдо Палисси, перевел взгляд на большое распятие у стены и резко повернулся к Александру.

— Хорошо, Бретей, я почту Париж торжественным въездом и не будут проламывать стену столицы. Ты поедешь вместе со мной.

— Сир, моя миссия завершена…

— Глупости, — отмахнулся король.

— Но…

— Господин посланник, — величественно остановил генерала король и выпрямился во весь свой немалый рост. — Вы представляете при нашем дворе Генеральные Штаты Нидерландов, и мы желаем, чтобы вся Европа видела, что Франция и Нидерланды сохранили союз в эти трудные для нас дни. Вы поедете с нами и будете находится подле нас во время торжественного въезда. Такова наша воля.

Возразить на это было нечего. Александр де Бретей мог только поклониться.

***

На торжественный въезд Генриха в Париж Жорж-Мишель не поехал. У него все равно было мало шансов успеть на торжество и потому он предпочёл отоспаться — сутки! А ещё стоило подготовить подробный отчёт для венценосного кузена. Генрих редко обращал внимания на чужие труды, если это, конечно, не были труды Жуайеза, и Жорж-Мишель решил, что за двадцать лет несколько утомился от королевской небрежности. Впрочем, не только желание расставить все умлауты над буквами заставило принца засесть за документы. Как бы он не относился к другу детства, король Франции должен был знать, кто из его подданных участвовал в мятеже, кто устанавливал порядок, а кто проявил полную неспособность к каким либо действиям.

И, конечно, надо было восстанавливать разрушенное, а на это требовались средства, которые Жорж-Мишель твёрдо намеревался получить с короля. А ещё требовались награды для отличившихся людей — пара-тройка титулов, деньги и земли…

О том, что наградить надо ещё и Александра, Жорж-Мишель в отчете, конечно, не писал, но намеревался напомнить об этом Генриху при личной встрече.

Среди всех трудов, что обрушились на него с окончанием мятежа, было и еще одно — не самое обычное и еще менее приятное. Король прислал ему арестованного племянника — старшего сына покойного Гиза.

Жорж-Мишель с некоторой печалью заметил, что мальчишка очень похож на Армана. Похож, но при этом совсем другой. Александр воспитывал львят — ему король подсунул волчонка. Что ж, надо будет посоветоваться с другом, как обуздать эту взъерошенную проблему, а что обуздывать придется, подтверждал взгляд Шарля — одновременно загнанный и озлобленный. А пока стоило прибегнуть к суровости, а то юнец способен был наворотить такого, что и правда прогуляется на эшафот.

— Вы понимаете, племянник, почему вы здесь? — начал он, и получил гневный ответ:

— Потому что они убили отца… Вероломно и трусливо, да я…

— Хватит, — холодно остановил Шарля Жорж-Мишель. — Не произносите клятв, о которых вы будете жалеть. Или вы предпочли бы, чтобы ваш отец отправился на эшафот?

Племянник побледнел и сразу стал выглядеть тем, кем и был в действительности — недалеким семнадцатилетним мальчишкой.

— Меня отправят в Бастилию? — почти прошептал он.

Губернатор трех провинций покачал головой:

— Если бы король этого хотел, он не стал бы отправлять тебя сюда. В Бастилии ты оказался бы сразу…

Жорж-Мишель готов был поклясться, что еще немного — и племянник всхлипнет, но пока он еще держался, потому что не очень представлял, что говорить, что делать, а главное — что его ждет.

— Ты жаловался на убийство, но скажи, разве ты сам не выполнял таких же поручений отца. Скажешь — этого не было?

Мальчишка молчал, глядя на него огромными от испуга глазами.

— Понимаю, — кивнул Жорж-Мишель, — ты просто слушал отца. Его величество учел это обстоятельство — власть отца священна. Но, видишь ли, когда король отдает приказ убить — это личное королевское правосудие, и с твоим отцом король был в своем праве: за мятеж в Париже, за призыв испанских войск, — методично перечислял принц, — за захват Блуа, за угрозы королю и желание его насильно постричь. А вот когда убийства организовывал ты, это было самоуправство и… просто убийства. Так на что ты обижаешься?

— Меня казнят?.. — голос Шарля дрожал, и Жорж-Мишель понял, что должен удвоить осторожность, если не хочет, чтобы из-за одного небрежно сказанного слова племянник разразился слезами. Такой исход его бы расстроил — Жорж-Мишель всего лишь хотел, чтобы мальчишка задумался и не повторил путь отца.

— Если бы король хотел тебя казнить, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Мы бы даже не увиделись, — после краткой паузы добавил Жорж-Мишель. — И все было бы по закону. Будь уверен, доказательств для процесса набралось достаточно…

— Отец был великим человеком, — упрямо проговорил Шарль.

— Не спорю, — вновь качнул головой Жорж-Мишель. — Смелый, талантливый, красноречивый — все так. Но его жажда мести — ложная, между нами — и честолюбие выжгли из его души все самое лучшее.

Принц Блуа ненадолго остановился, наблюдая за племянником. Шарль де Гиз молча следил за ним, чем-то напоминая щенка в корзинке.

— Да, племянник, — возобновил свою речь Жорж-Мишель и с сожалением вздохнул. — Твой отец забыл об узах дружбы, забыл о кровном родстве, о клятвах, сострадании и чести. Он готов был принести в жертву своим страстям всех. Скажешь, он не составил списка тех, кто при его победе должен был взойти на эшафот, и в этом списке не было моего имени?

Он не стал дожидаться ответа — слушать ложь не хотелось.

— Шарль, я ведь получил копию того документа.

Юноша покраснел и отвел взгляд. Помолчал. Попытался возразить:

— Отец никогда бы не отправил вас на эшафот, дядюшка. Он вас любил, он дал бы вам бежать!

— Из Бастилии? — с насмешкой вопросил принц. — Шарль, кого ты пытаешься обмануть — меня или себя?

Юный Гиз вновь опустил голову.

— Я прекрасно знаю руку твоего отца, — даже с некоторой жалостью продолжал Жорж-Мишель. — Напротив моего имени стояла пометка — «Содержать в Бастилии». Сбежать оттуда не удавалось еще никому — даже за двадцать лет заточения, а уж твой батюшка не дал бы мне так много времени. Нет, Шарль… Твоего отца погубил не король и даже не испанцы — они всего лишь воспользовались сжигавшими его страстями. Моего кузена погубила иссушившая его душу месть. Не повторяй его ошибок. Как следует поразмысли над этим — у тебя будут все возможности…

Шарль де Гиз смотрел на него все тем же испуганным взором, и губернатор трех провинций принялся объяснять:

— Ты будешь жить в Турском замке — это королевская резиденция, так что там довольно удобно. Да, ты не сможешь выйти из замка — все-таки ты под арестом, но в замке разбит неплохой сад, ты сможешь гулять и даже ездить верхом. И, конечно, ты будешь учиться…

На этот раз Шарль де Гиз испугался по настоящему. Одно дело сидеть в страшной башне и складывать стихи мести — это было возвышенно и красиво. Да и взойти на эшафот на виду у рыдавших дам было героично и величественно. Но корпеть над книжками, когда совсем недавно ты управлял судьбами Франции и даже всей Европы, превратиться в бесполезного школяра после того, как собирался героически сложить голову, было очень обидно и стыдно!

Жорж-Мишель перешел на латынь, но, не заметив ни малейшего понимания в глазах племянника, вернулся к языку Ронсара.

— Значит, латынь тоже, — с озабоченным видом проговорил он. — А вот твой батюшка латынь знал.

Сокрушенно покачал головой:

— Что ж, пусть будет так. Тебе предстоит изучить латынь, греческий, итальянский, испанский, английский, право, богословие, математику, физику, риторику, историю…

— Но я потомок Карла Великого! — воскликнул потрясенный Шарль, и это прозвучало настолько по детски, что Жорж-Мишель рассмеялся.

— Я тоже, — сообщил он. — И король Генрих… И множество других людей, включая одного из моих бывших офицеров — он уже умер, — пояснил принц. — У короля Карла было столько отпрысков, что половина нашего дворянства его потомки если не по мужской, так по женской линиям, но это не дает им никаких привилегий. А ведь есть и потомки Меровингов, — добавил Жорж-Мишель. — Решено! Уроки генеалогии у тебя тоже будут.

Заметив, что от всего услышанного и увиденного мальчишка близок к обмороку, Жорж-Мишель распорядился подать кларет и печенье.

— Шарль, — наставительно продолжил он, когда племянник разделался с угощением, и его щеки порозовели. — Быть принцем не значит быть невежественным осленком, — произнес он. — Ты как собираешься командовать войсками?

— Командовать? — растеряно переспросил юный Гиз. — Но я же пленник…

— Не навечно, — отрезал Жорж-Мишель. — Ты должен быть готов к службе, и готовиться надо уже сейчас. Даже если ты решишь стать сельским дворянином, тебе все равно надо будет разбираться в счете, надо будет смыслить в сельском хозяйстве, знать права сеньоров и вассалов, понимать нужды соседей и уметь поддержать достойный и ни для кого не обидный разговор…

Жорж-Мишель неторопливо прошелся по кабинету. Да, дел было много, но учителей для племянника он подберет — и наставников по управлению хозяйством тоже. Не гоже будет, если мальчишка попадется в ту же финансовую петлю, что и его покойный батюшка. А еще надо будет отправить к племяннику Этьену, как только воспитанник вернется из Наварры. Пусть ненадолго, хотя бы на месяц, но такое знакомство будет полезно обоим. И уж совсем хорошо станет, когда Шарль поймет, что родной племянник короля занимается достойным делом — медициной, а не мутит воду европейской политики.

В Тур племянник отправился на рассвете — на великолепном коне, под хорошим конвоем, с несколькими сундуками нарядов, книг и альбомов, а губернатор трех провинций вновь погрузился в свои обычные дела.

Дописать отчет — цифры, имена, просьбы…

Подготовить новые распоряжения — опять имена, цифры, поставленные задачи…

Написать письма Аньес, Арману и матушке и отправить гонца в Барруа…

Ответить на послания Наварры и Граммона…

Жорж-Мишель трудился, как давно привык, а потом в Лош на совершенно взмыленных лошадях почти одновременно примчались Готье де Шатнуа и гонцы от Франсуа д’О и Анри дю Бушажа. И все трое твердили одно — генерал Александр де Бретей был арестован во дворе Лувра почти сразу после аудиенции у короля.

______________________

* Тридентский собор — XIX Вселенский собор католической церкви, открытый по инициативы Римского папы Павла III. Назван по месту проведения — итальянскому городу Тренто или Триденте. Открылся 13 декабря 1545 года, завершился 3 декабря 1563 года уже при папе Пие IV. Дал ответ Реформации, принял 16 догматических постановлений и тем самым заложил основы современного католицизма. В частности было признано, что в женские монастыри можно принимать только совершеннолетних, что веры недостаточно для спасения души — нужны еще добрые поступки, что у человека есть свобода воли, и он не может быть признан проклятым или спасенным от рождения. Так же началась замена коллективной веры на индивидуальную.

** Мишель Экем де Монтень (1533-1592), писатель эссеист, философ, автор книги «Опыты», кавалер Ордена Св. Михаила. Дважды избирался мэром г. Бордо.

*** Бернар Палисси (около 1510-1589), ботаник, химик-арканист, рисовальщик, живописец по стеклу, керамист-технолог, эмальер, писатель и теоретик искусства. Создатель так называемых «сельских глин». Протестант.

Глава 8. Обвинение

Крийону было стыдно.

Это выражалось в том, что прославленный вояка громко и многословно твердил о каком-то диком недоразумении, клялся непременно переговорить с королем и открыть ему глаза на клевету, последними словами крыл зависть и невообразимую наглость Жуайеза и обещал оберегать Париж от всех врагов. Но стыд стыдом, а приказ короля Крийон выполнял на совесть. Александр отрешенно размышлял, что количество всадников, взятых для его конвоирования до Бастилии, соответствовало тому, что обычно берут для ареста маршалов, и никак не мог решить, является ли это подчеркнутое почтение уважением к статусу посланника и руварда Нидерландов или было знаком стыда Крийона за несправедливый арест.

И парижанам было стыдно…

Весть о том, что во дворе Лувра только что арестован Заступник Парижа, в мгновении ока облетела столицу. И теперь горожане собирались по трое-четверо — мужчины, женщины и дети — совершенно не похожие на себя, растерянные и перепуганные, низко кланялись, приседали в реверансах и утирали слезы, когда он проезжал мимо.

«Это триумф или шествие на эшафот?» — размышлял Александр де Бретей, признавая, что в его случае все можно совместить. Лишь простота Крийона, не получившего соответствующего распоряжения, и досада Генриха, не позволившая ему даже вспомнить о карете, не давали прекратить это вызывающее шествие через весь город.

Невдалеке от ворот Бастилии арестованного встретили самые смелые из членов Парижского Парламента, включая всех бывших узников Бастилии во главе с президентом Ашилем де Арле. Когда процессия поравнялась с ними, они торжественно и слаженно склонили перед ним головы, но протектор Низинных земель не обольщался. Уже если король решился на его арест, то в своих действиях он уверен. Александр хотел лишь узнать, в чем его обвиняют на этот раз — в том, что он добил не всех испанцев, или что не вернул из Нидерландов королевскую армию? Последнее было вполне возможно.

Франсуа де Ришелье тоже было стыдно!

Не каждый день коменданту Бастилии приходилось содержать в крепости того самого человека, который его — коменданта — из этой крепости освобождал. Но приказ короля был ясен, а бывший главный прево Франции не привык подвергать сомнениям приказы короля. И все же Ришелье было неловко, он то краснел, то бледнел, он отводил глаза, а затем разместил своего спасителя в лучшей камере Бастилии.

Александр готов был поклясться, что подобного роскошества приказ короля не подразумевал, но вполне понимал коменданта. Если бы он оказался в столь неприятной ситуации, он тоже постарался бы проявить максимально возможную предупредительностью.

Тяжелая дверь камеры открылась и закрылась, и Александр услышал за спиной звук задвигаемых засовов. Огляделся и начал смутно припоминать.

Он уже был здесь в неправдоподобно далеком детстве. Тот же стол, та же кровать, тот же табурет и даже тот же ковёр у кровати, который тогда они с Пьером не стали забирать домой, решив, что он до отвращения пропах тюремными запахами. Покрывало на кровати они тогда тоже оставили здесь — по той же причине, но вот оно прошедших лет не пережило. Тогда, без малого двадцать лет назад, комендантом Бастилии был господин Тестю, и он тоже был на редкость предупредительным — спасибо капитану де Нанси.

Генерал де Бретей вздохнул и подошёл к окну. Решетки были новыми, прутья частыми и толстыми, да и в стене они крепились на совесть.

Александр не мог сказать, в качестве кого так тщательно осматривает решетки — в качестве военного, проверяющего надежность вверенной ему крепости, или узника, ищущего пути к свободе, но в том и другом случае, его действия были давно привычны. Крепость была надежной, тюрьма тоже, и хотя Александр был уверен, что на любую крепость можно найти ключ, точно так же он понимал, что временами на поиски ключа может уйти вся жизнь.

Генерал отошел от окна. Здесь все было надежно, так что лучше было подумать о другом — в чем он ошибся и когда.

Ошибки не было — была трясина, ни предусмотреть, ни выбраться из которой он не мог, а в том, что под ногами вовсе не твердая почва, а топь, он понял, как только «нашелся» Жуайез.

Это было даже красиво, приходится признать — неожиданное явление королевского фаворита, сияющего верноподданническим восторгом. Идеально выбранный момент, блистательно выполненный выход. Александр прекрасно понимал, как много сил потратил герцог, чтобы придать себе вид ангельской невинности и обманчивый простоты, а его дальнейшие действия и вовсе показали, как тщательно он продумывал каждый шаг, жест и слово.

Бывший свояк его величества рухнул на колени перед Генрихом, глядя на него с восторгом верующего на божество, а потом громко и звонко произнес: «Сир, я сберег вашу армию — она в вашем полном распоряжении!»

Генрих гордо вскинул голову, а потом благосклонно взглянул на фаворита и ласково проговорил: «Встань, дитя мое, я всегда знал, что на тебя можно положиться». А вот ему предназначались уже не столь добрые слова: «Смотри, Бретей, как надо сохранять армии. Учись».

Ну, и что он мог на это ответить? Только произнести «Моя вина, государь, признаю» и в очередной раз вытащить патент. И ладно бы Генрих его принял — это решило бы многие проблемы, так ведь он опять не захотел! Окинул его снисходительным взором, пренебрежительно фыркнул, проворчал, что Франсуа всегда был легкомысленным и ничего не понимал в военном деле, а потом велел занять место в процессии.

При других обстоятельствах он постарался бы тихо уйти, но куда денешься при королевском торжественном въезде? А потом была аудиенция и с нее тоже невозможно было сбежать. Было много ласковых слов, совсем не похожих на утренний обмен репликами… Ласки, обещаний и королевской благосклонности было так много, что Александр сразу вспомнил герцога Альбу.

Со двора послышались команды офицеров, и генерал де Бретей вернулся к окну. Ришелье навел порядок в крепости, это тоже надо было признать. Здешний размеренный уклад и луврская неразбериха надежно закрывали ему путь к свободе.

Да, он пытался вырваться из трясины — слава Богу, тайные ходы Лувра он знал с далекого пажеского детства, но не смог воспользоваться ни одним из них. Ближайший к королевским покоям ход был заложен камнем и явно не вчера и даже не год назад — не удивительно, столько лет прошло! А второй оказался недоступным из-за сваленной в переходе куче поломанной мебели и прочего хлама — слуги чистили Лувр после бесчинств Лиги, но, видимо, до этого места еще не добрались. Покидать королевскую резиденцию ему пришлось обычной дорогой, а во дворе замка их с Готье встретил Крийон…

…Солдаты Бастилии отрабатывали команды офицеров, словно и правда собирались вступать в бой, и Александр решил, что узнает о распоряжениях короля в отношении себя при посещении коменданта. Не может же Ришелье не нанести ему визит!

Комендант явился незадолго до сигнала к тушению огней, был любезен и предупредителен, рассыпался в обещаниях, и Александр де Бретей ощутил, будто время повернуло вспять, будто не прошло без малого двух десятков лет и беспутный мальчишка-паж вновь принимает в своей камере господина Лорана Тестю.

Правда, на просьбу передать через него письмо, Ришелье вздохнул и отказал:

— Господин генерал, я сделаю для вас все, но не это — его величество запретил вам сношения с внешним миром. А так… Прогулки, книги, лютня — все, что скажете…

Ему и правда обеспечили прогулки в оранжерее, завтраки, обеды и ужины со стола коменданта, книги, лучшее вино, игры в мяч с господами офицерами, даже бумагу и карандаши — рисовать и сочинять, правда, в конце дня все написанное и нарисованное изымалось…

Франсуа дю Плесси де Ришелье готов был расшибиться, лишь бы загладить возникшую неловкость, и лишь то единственное, что действительно было нужно Александру, не мог ему дать. А протектору Нидерландов надо было вернуться в родной Гент.

День. Ночь. Ещё день. И ещё ночь. Неделя тянулась неимоверно долго, но и она прошла. И опять день, ночь, день и ночь… С тоски он начал переводить на французский «Тиранта Белого» — это и правда развлекало. И все же дни и ночи в Бастилии походили друг на друга как горох в мешке. Он был в крепости почти три недели, но вокруг не менялось ничего. Но он верил, что Готье де Шатнуа обязательно расскажет о случившемся Жоржу и позаботится о Барте. Потому что больше надеяться было не на что.

***

Париж встретил принца Блуа непривычной тишиной, пустырями на месте многих домов, следами от огня и гнетущей атмосферой страха.

— Бретей брал Париж штурмом?

Д’О в недоумении воззрился на принца.

— Вот эти следы огня… — продолжил свою мысль Жорж-Мишель.

— А, вы про это? — генеральный интендант финансов махнул за окно дворца Релингенов. — Это Лига, принц, просто Лига. Она здесь основательно порезвилась. Здесь жгли семьями и целыми домами. Тут такое творилось, что даже испанцы предпочли разбить лагерь за городом. Слава богу, Бретей положил этому конец!

— Бастилии забита под завязку?

По мнению Жоржа-Мишеля именно это должно было последовать за разгромом Лиги.

Суперинтендант финансов отрицательно помотал головой, подумал, как бы наиболее доходчиво объяснить товарищу все абсурдность ситуации. Тяжело обошел стол, выровнял стопку бумаг, проговорил:

— Там только один узник — сам Бретей…

— Так какого дьявола здесь происходит? — взорвался, наконец, Жорж-Мишель, испытывая неодолимое желание одновременно убить кого-нибудь виновного в таком безобразии и очнуться от кошмара

— Полагаю, это все та же Лига, — после паузы мрачно ответил министр. — Бретею собираются предъявить на редкость абсурдное обвинение — подкуп испанцами…

— Бред! – выпалил Жорж-Мишель, как будто от его горячих опровержений что-то зависело.

— Согласен — бред, — подтвердил д’О. — Вот только сторонник этого обвинения Жуайез, а у него-то точно есть связи с Лигой и, уверен, с Испанией — иначе с чего бы ему было «теряться»... К тому же он уже целую неделю активно продвигает идею испанского брака. А что? — в ответ на невысказанный вопрос принца продолжал министр: — Это ведь так логично — заключать мир после войны династическим браком. Только ведь Бретею в таком мире места нет!

Жорж-Мишель молчал, пытаясь уложить в сознании полученные сведения. Абсурдные обвинения, возмутительный арест… И что дю Бушажу вздумалось спешно принимать постриг, когда он мог помочь? — последнюю фразу, забывшись, губернатор трех провинций произнес вслух.

— Да чем бы он помог, Жорж? — немедленно возразил д’О. — Жуайез собирался его использовать против Бретея, потому дю Бушаж и постарался затвориться в обители. Хорошо хоть его братец-кардинал помог и закрыл глаза на некоторые канонические нарушения при постриге. Видимо, решил, что уж лучше помочь брату удалиться в монастырь, чем наблюдать раскол в семье. Но и это еще не все, Жорж. Прокурором назначен Боден, и это тоже плохо...

— Почему? — вскинул голову Жорж-Мишель. — Он показался мне разумным человеком и блестящим юристом.

Франсуа д’О стал еще мрачней.

— А вам не попадался памфлет «Почему я лигист»? Так это он!

Жорж-Мишель изумленно уставился на почти что друга.

— Да-да, я пытался напомнить об этом королю, но он только отмахнулся — мол, это клевета, коварство Лиги, да и вообще Боден ее жертва и его избили лигисты*… И все же я бы предпочел, чтобы прокурором назначили Барнабе Бриссона… Да-да, признаю, он служил при Лиге, но все же он честный человек и блестящий юрист. А теперь совершенно непонятно, чем все это закончится… Не удивительно, что Париж в страхе, да и я не могу не задаваться вопросом — кто следующий? Я? Д’Эпернон? Вы? Разве что Крийону не грозит ничего — он слишком прост, чтобы обращать на него внимание.

— А что король?

— Генрих? Вы же его знаете, — с досадой ответил министр. — Генрих как всегда выжидает и высчитывает, что выгодней. К тому же ему очень нравится идея испанского брака. А вот мне нет! Попробуйте убедить Генриха прекратить этот процесс — просто вообще его не начинать. Возможно, к вам он и прислушается… Да, лучше всего закончить дело без суда, но будьте готовы к упрекам и жалобам. Лично я выслушиваю их уже две недели…

Жорж-Мишель кивнул. Генрих, несомненно не упустит возможности уколоть его, так что следовало бить первым — кто предупрежден, тот вооружен.

Лувр встретил принца такой же странной тишиной, как и Париж. Ободранные стены, пустые коридоры. Жорж-Мишель подумал, что с тех пор, как Франция лишилась сразу двух королев, при дворе не стало места для фрейлин и придворных дам. Больше всего Лувр напоминал огромную казарму, и только в непосредственных покоях Генриха сохранился хоть какой-то уют и нечто напоминающее роскошь.

— Какая жалость, кузен, что ты не явился на мой триумф, — вместо приветствия объявил Генрих, и принц Блуасский с трудом удержался, чтобы не поморщиться.

— Я бы с радостью принял участие в вашем торжественном въезде, сир, но спокойствие трёх провинций требовало моего присутствия там, а не здесь.

«Генрих хочет видеть верного губернатора? Он увидит верного губернатора», — подумал принц.

Генрих мгновенно принял серьезный вид:

— Кстати о провинциях… Вы готовы отчитаться передо мной, кузен?

Жорж-Мишель молча протянул его величеству папку с отчетом. «Значит, все-таки кузен… Значит с Александром все не так плохо».

— Здесь так же прошение о наградах для отличившихся людей. И данные по судебным процессам над лигистами. И, кстати, о процессах и судах, сир… Как могло случиться, что по вашему приказу по совершенно абсурдному обвинению был арестован мой друг и ближайший родственник граф де Бретей? Это обвинение сплошной абсурд! — Жорж-Мишель старательно держал себя в руках, но когда речь шла об Александре, спокойствие давалось с трудом.

Генрих усмехнулся и взглянул на родственника со снисходительностью и нескрываемым превосходством:

— Ты прав, Жорж, это абсурд, — согласился король и хмыкнул, заметив изумление на лице родственника. — Да-да, абсурд, но абсурд полезный. Временами полководцев просто необходимо тыкать мордой в грязь — чтобы не заносились и знали своё место. Тебе рассказали, что сотворил твой любимчик?

— Вернул тебе Париж, разве нет? — Жорж-Мишель восстановил душевное равновесие и теперь старался говорить с королем так, будто они по прежнему были просто кузенами и просто принцами. Король, кажется, не возражал против такого тона.

— Позволил себе вести переговоры с мятежниками, вместо того, чтобы взять Париж штурмом…

— Он пытался сохранить для тебя столицу, — парировал Жорж-Мишель

— … освободил всех узников Бастилии… — Генрих, кажется, собирался вывалить на кузена все свои обиды на Бретея — подлинные и мнимые.

— Это были враги Лиги, — спокойно, но твердо возразил кузен короля.

— А кто сказал, что враги Лиги не могут быть и моими врагами? — величественно вопросил Генрих. — Вопрос освобождения из королевских замков — привилегия короля!

На это Жорж-Мишель ничего не мог возразить и только покаянно опустил голову:

— Конечно, ты прав, Генрих, но прости Бретею эту ошибку. Он давно не бывал во Франции и все позабыл. Освободи его из Бастилии, прошу. И прекрати этот нелепый процесс.

Его величество поджал губы.

— Я ещё не закончил, Жорж. Твой Бретей просрал мою армию в Нидерландах! Захватил мою шлюху-сестру Марго, но вместо того, чтобы передать ее в мои руки — отправил к мужу. Что — молчишь? Правильно, Жорж. Тут лучше молчать. И торжественный въезд он устроил, не спрашивая меня, хочу я этого или нет. Он посмел говорить со мной от лица Парижа… Мятежного Парижа, Жорж! Кем он себя вообразил? Правителем?!

«Он и есть правитель» — мысленно спорил с Генрихом губернатор трёх провинций, но вслух не произнёс ни слова.

— Вот ты, Жорж, мой родственник и член королевской семьи, но ты сразу представил мне отчёт. Где отчёт Бретея?! В том числе за испанское золото? Что — снова молчишь?

— У него не было времени, — постарался напомнить Жорж-Мишель, лишь бы не называть главную причину: протекторы Нидерландов не отчитываются перед королями Франции. — К тому же за последние годы он отвык…

— Вот именно, отвык, — внушительно перебил король. — Ну, так я напомню! Ты распустил его, Жорж, ты и покойный Франсуа. Вы оба потакали его капризам, убедили, будто он незаменим, так что теперь ему необходимо ощутить твердость королевской воли. Он должен вспомнить, кто его господин. И если для этого надо укротить его, применить узду и шпоры — я это сделаю. Мне не нужен второй Гиз, Жорж. И потому твой Бретей останется в Бастилии и будет отвечать на предъявленные обвинения. Не надо так на меня смотреть, я не чудовище, — насмешливо улыбнулся Генрих. — Бретея содержат в прекрасных условиях. У него будут сутки, чтобы дать ответ — этого вполне достаточно. И не надо, не надо говорить о памфлете Бодена, — с прежней снисходительностью продолжал король, — это очень удобно, когда у слуги рыльце слегка в пушку — он становится старательным и покорным. Ничего не случится с твоим Бретеем — напишет ответы, посидит ещё дня три-четыре, подумает над своим поведением, постоит передо мной на коленях и забирай своего Влиланда, мне не жалко. А я тем временем прочту твой отчёт и подумаю, как наградить твоих людей. Я умею быть благодарным, но точно так же умею учить наглецов. Это тебе следовало учить своего кузена, но ты этого не сделал. Что ж, значит, теперь это сделаю я.

***

День подходил к концу, тюремщик привычно забрал у него очередную порцию перевода «Тиранта», и Александр подумал было, что пора ложиться спать, когда звук шагов многих и многих людей заставил его вновь надеть колет и повернуться к двери.

Это было то, чего он так долго и безуспешно ждал — предъявление обвинения, вот только проходило оно совсем не так, как это бывает даже в делах о государственной измене.

Пока господа в мантиях задавали ему традиционные вопросы об имени, возрасте и месте проживания, похожий на слугу человек неожиданно выплеснул в камин воду из кувшина, а потом под изумлённым взором генерала принялся старательно выгребаться из камина все угли и золу.

— У вас есть сутки, чтобы письменно ответить на все пункты обвинения, — прокурор Жан Боден был холоден и неприступен, и Александр задумался, с чего этот юрист так явно демонстрирует ему свою неприязнь. Недоброжелатель среди судей мог оказаться куда хуже, чем враг среди свидетелей. — Суд рассмотрит ваши показания, проведёт очные ставки, а затем вам будет вынесен приговор.

— Вы хотели сказать «будет вынесен вердикт»? — вскинул голову верховный судья Низинных земель.

— Я сказал то, что сказал, — почти надменно отвечал знаменитый юрист. — Сомневаюсь, что вы сможете оправдать свои преступления.

Несколько исписанных листов обвинений с пробелами для ответов легли на стол, но Александр де Бретей так и не успел узнать, в чем его обвиняют. Потому что сперва тот же судейский, что заливал огонь, повинуясь кивку прокурора, буквально опрокинул на него ушат ледяной воды, а потом, спустя еще мгновенье Жан Боден невозмутимо взял со стола подсвечник и направился к двери. Через пару мгновений узник остался в кромешной темноте, ничего не понимающий, промокший до нитки.

Минутное замешательство уступило месту злости — что за ерунда? Что за нелепое поведение, да еще со стороны Бодена?! Прокурор выбрал поистине удачный момент для своего триумфа. Но и Александра де Бретея так просто не взять — тем более какому-то спрятившему судейскому. Ему нужно было сосредоточится. Так... Постоять в центре камеры, приноравливаясь к темноте, ощупью найти на столе листы обвинения, так же ощупью добраться до окна.

Хмурый осенний вечер не способен был разогнать мрак, а слабый свет из покоев коменданта оказался слишком далёк, чтобы Александр мог разобрать хоть слово обвинения. Если бы не промокший насквозь наряд, ему оставалось бы только лечь спать и взяться за дело на рассвете. Александр подумал, что стоит снять с себя сырую одежду, но отказался от этой мысли. А что если Боден захочет перевести его в другую камеру? Он что — пойдет туда, закутавшись в одеяло, как древний римлянин в тогу?

Александр де Бретей ограничился тем, что насколько мог выжал мокрую ткань, закутался сверху в одеяло как в плащ и постараться унять дрожь в мгновенно выстывшей камере. Уснуть ему так и не удалось. Единственным светлым моментом было то, что рассветные сумерки он встретил бодрствуя. Но рассвет не помог. Не успел Александр устроиться у окна, чтобы ознакомиться с обвинением, как тяжелая дверь вновь распахнулась, и все тот же вездесущий Жан Боден кивнул страже на стол. А потом генерал мог только с бессильным гневом наблюдать, как из камеры выносят письменные принадлежности, а ещё посуду, столовые приборы… даже глиняный кувшин с водой! Он понял, почему Боден заявил, что ему не удастся оправдаться.

— Зачем вы это делаете? — не выдержал Александр. — Вы, уважаемый юрист, оскорбляете правосудие! Или то, что говорят о вас и Лиге — правда? И это вы написали тот омерзительный памфлет?!

Прокурор уязвлённое обернулся:

— Я презираю Лигу, но вы хуже нее, — решительно парировал обвинения Боден. — И для того, чтобы уничтожить вас, любые средства хороши — Лига, король Филипп, эшафот. Я не позволю, чтобы колдун пытался управлять королем Франции!

— Что за бред! — Александр отшатнулся, в растерянности опрокинув табурет.

Боден разве что кулаками не потряс в волнении:

— Я раскусил тебя, некромант. Я собрал сведения… Ты никогда не плачешь**…

Александр де Бретей несколько раз вдохнул — общаться с безумцем следовало на понятном тому языке.

— Это сомнение легко разрешить, господин прокурор. Велите принести лук, и вы увидите, что я плачу, как и все остальные люди…

Боден отмахнулся от предложения узника, как будто отгоняя надоедливую муху:

— Тебе все удаётся… Мне рассказали в подробностях… Мелкий дворянчик поднялся к вершине богатства и власти… Ты не иначе, как заключил договор с Нечистым, раз нашёл несметные сокровища и с тобой не случилось ничего дурного…

Александр де Бретей мысленно прочитал Pater Noster, потом наклонился и поставил табурет. Все так же внешне спокойно возразил обвинителю:

— Я не находил несметных сокровищ, всего лишь немного старых украшений, да и за них я расплатился — попал в тюрьму! Разве этого мало?

Боден выпрямился насколько возможно, но так и не смог взглянуть на узника свысока:

— Тюрьма — это дело рук человеческих, и только благодаря моему опыту тебе не удается бежать. Разве святая вода не лишила тебя сил, признайся! А что касается несчастий — ты же не сломал ни руку, ни ногу, и не свернул себе шею... Какие ещё нужны доказательства твоей вины?! И не надейся, колдун, что стража даст тебе перо и чернила. Эти сутки тебя охраняет не стража Бастилии, а стража королевского суда!

Как и вечером на Александра обрушился ледяной водопад. «Святая вода», — некстати подумал он, поняв, что лишился на этот раз и сухого одеяла.

Дверь захлопнулась.

Александр молча смотрел на закрывшуюся дверь, оглядел камеру и только потом заметил листы обвинения в своих руках. Вода, на удивление, на них почти не попала. Узник принялся читать.

И тогда его вновь охватил слепящий гнев и желание что-нибудь разбить. Это было верхом абсурда, редкой наглостью, он не мог подобрать слов для выдвинутых обвинений, но они были изложены четко и бесстыдно: сговор с Испанией, тайные переговоры, получение испанского золота…

Это была правда и одновременно редкая в своей наглости ложь, и Александр, возмущённый этой ложью, принялся методично обыскивать камеру в поисках закатившегося уголька, камешка, чего то, что может оставлять след на бумаге. Или черепка, чего-то острого, что позволит вскрыть вену и написать ответ кровью.

Он не нашёл ничего.

В остывшей за ночь камере становилось все холодней, но как бы он не пытался выжать одежду, она не просыхала даже от тепла его тела. Александра бил озноб, и этой пытке, казалось, не будет конца. Хмурый день подходил к концу, и вскоре помещение вновь погрузилось во тьму.

Генерал несколько раз прошел по камере в надежде, что быстрые движения помогут согреться. Попытался растереть тело — кажется, стало немного теплей. Он не должен сдаваться. Какие бы пытки его не ждали — его враги должны были прийти за ответом, и он хотел посмотреть им ещё раз в глаза.

Оказалось, зря.

Не было в этих глазах ничего — ни смущения, ни стыда, ни даже удовлетворения от свершенной подлости. Боден молча забрал незаполненные листы и так же молча вышел за дверь. И только утром вернувшийся к своим обязанностям тюремщик всплеснул руками на выстуженную камеру, принялся срочно разжигать камин, подогрел вино и притащил грелку в постель, сменную одежду, сразу несколько одеял, а Александр протягивал к огню замёрзшие руки и думал, успеет ли Жорж его вытащить.

Судя по стараниям Бодена, у Жоржа было не слишком много шансов.

***

В Лувр принца Блуа вызвали рано утром, и он с трудом удержался, чтобы не бросить коня в галоп. Торопливо прошел по замковым переходам, больше не думая о царившем вокруг запустении, почти пронесся по королевской прихожей и резко остановился перед королем.

Его христианнейший кузен был в гневе. Принцу приходилось видеть приступы ярости Валуа, но впервые он наблюдал подобный у Генриха. Его величество даже начал заикаться от гнева, он потрясал какими-то бумагами почти у самого носа родственника и Жорж-Мишель даже не сразу разобрал, что король пытается сказать.

— Твой Бретей… Твой родственник… Да это уже мятеж! Этот мерзавец отказался отвечать, полюбуйся!…

Король почти бегом пересек кабинет:

— Да! Он отказался отвечать! Да это прямое оскорбление моего правосудия! Это оскорбление величия короля!! Что — тебе это тоже не по нраву, скажешь, нет?!

Жорж-Мишель не мог найти слов. «Боже, Александр, что ты делаешь?!»

— Может быть, ему что-то помешало? — голос прозвучал непривычно хрипло.

— Гордыня! — гневно бросил король. — Больше ничего! Но я не стану терпеть выходки второго Гиза. Я подписал приговор. Да-да, Жорж, подписал!! — уже с ожесточением проговорил Генрих. — За испанское золото он ответит свои имуществом, а за неповиновение королевской воле — головой. Боже! Боже! Мне не на кого положится! — кажется, Генрих и вправду не разыгрывал по своему обыкновению спектакль, а действительно был одновременно взбешен и ошарашен выходкой строптивого полководца.

Жорж-Мишель молчал. Он тоже был ошарашен абсурдностью и несправедливостью происходящего, ошарашен настолько, что не мог говорить. Пауза затягивалась, и король внезапно понял, что его всегда разговорчивый и любезный кузен молчит как-то странно.

А ведь возомнивший бог весть что о себе генерал очень дорог его кузену. Ладно, Жорж заслужил награду. Он поддержал своего родственника и короля в трудную минуту и эту награду он получит — пусть даже это всего лишь жизнь его взбалмошного родственника.

Король подошел к застывшему как соляной столб принцу и покровительственно положил руку ему на плечо.

— Ты и сам был суверенным государем, кузен, и ты должен понимать, что неповиновение монарху должно быть наказано, но ради тебя, Жорж, ради нашего родства, я дам ему ещё один шанс — последний! Если он напишет письмо Генеральным Штатам и убедит их признать за мной корону Нидерландов, что ж — я помилую его. Пусть добудет мне корону и сможет убираться вон. А пока пусть думает. Даю ему три дня! Это все…

— Генрих, прошу тебя, дай мне с ним поговорить! — опомнился Жорж-Мишель.

— О чем? — надменно вопросил король.

— Я уговорю его!

— Да ты с ума сошёл, кузен, — Генрих с досадой бросил приговор на стол. — Принц крови будет уговаривать мелкого дворянчика? Уговаривать выполнить волю короля?! Может, ты ему ещё и корону свою подаришь? Хватит, Жорж, каждый должен знать своё место, и к тебе это относится точно так же, как и к нему. И если твои чувства заставляют тебя забыть о достоинстве принца, так наберись мужества и вырви недостойное чувство из сердца.

… Жорж-Мишель ходил взад и вперёд по собственному кабинету и повторял одни и те же слова: «Ну, почему, Александр? Почему ты не дал ответ на эти чертовы обвинения? Что за нелепая гордыня?! И, ради Бога, напиши Генеральным Штатам! Это не обязывает тебя ни в чем… А я… я тоже напишу Нассау и расскажу все… Главное, вытащить тебя из Парижа — остальное чепуха!». И он вновь нарезал круги по кабинету, повторяя одни и те же слова.

Гнев и страх в равной степени рвали его сердце. Гнев на Генриха и гнев на Александра. И страх за Александра, так нелепо игравшего своей головой. И он ничего не мог сделать.

Нет, мог!

Жорж-Мишель остановился. Написать Нассау было необходимо прямо сейчас, пока Генрих не сообразил, что письмо Александра ему не так уж и нужно и проще получить нужный документ от вдовы Молчаливого.

Быстро сел к столу, мгновение подумал и принялся писать. Ну, что ты сделаешь, Генрих, если вместо благосклонности Генеральных Штатов получишь их протест? Полагаешь, им понравится такое обращение с их протектором? Думаешь, после такого ты хоть раз получишь от них корабли?

Гонец успел покинуть Париж незадолго до закрытия ворот, и губернатор трёх провинций вновь занялся делом, которое ненавидел больше всего на свете — ожидание.

***

Они вновь появились через два дня. Правда, на этот раз позади людей в мантиях виделось бледное и растерянное лицо Франсуа де Ришелье. Комендант Бастилии привалился к стене, когда судейская стража шагнула вперёд.

— Александр-Франсуа-Жерар де Бретей, граф Гента и сеньор Влиланда, преклоните колени. Вам надлежит на коленях выслушать приговор…

Генерал гордо вскинул голову.

— Возможно, одно колено у меня и гнётся — колено генерала христианнейшего короля, а вот колено протектора Нидерландов не гнётся ни перед кем! — лицо Александра пылало, но он не мог сказать, от гнева или от жара.

Стража шагнула вперёд, а потом Александра буквально швырнули вниз, но и рухнув на пол, он постарался не сгибать правую ногу. Хватка стала сильней и на мгновенье второе колено Александра все же коснулось пола, но в тот же миг он просто сел на каменные плиты, не желая стоять на коленях.

Его вновь вздели вверх, чуть не вывихнув руки, чтобы все же заставить принять позу покорности, но тут раздался негодующий крик коменданта:

— Прекратить! — Ришелье стремительно шагнул вперёд. — Это мой узник, и я требую к нему уважения! Читайте свой приговор. Из почтения к королю, генерал выслушает его стоя.

Александр сбросил держащие его руки и с трудом поднялся. Разбитое колено болело, но он заставил себя не обращать внимания на боль. Вскинул голову. Может быть, это было глупо и бессмысленно, но протектор Нидерландов не мог себе позволить хоть в чем-то уронить достоинство народа и Генеральных Штатов Низинных земель.

—… признается виновными в государственной измене… подкупе со стороны Испании… будет возведён на эшафот и обезглавлен… владения его будут конфискованы… его строевые леса будут вырублены… будет установлена медная доска с перечислением его преступлений и кары…

Александр смотрел на человека, приведшего его к самому подножию эшафота, и не мог понять, как этот юрист и учёный мог пасть так низко, дойти до такой подлости.

— У меня нет владений во Франции и строевых лесов тоже, — с презрение глядя на Бодена, произнес генерал. — А мои владения в Нидерландах не в вашей власти.

Секретарь суда в смущении замолчал, Боден поджал губы. Помолчал, а потом, словно и не было никаких слов осужденного, неспешно положил на стол несколько чистых листов бумаги.

— Его величество в своём милосердии даёт вам шанс облегчить душу перед смертью. Напишите письмо к Генеральным Штатам и склоните их признать его величество наследником своего брата короля Франциска.

— Это противоречит соглашению между Францией и Генеральными штатами, — ледяным тоном ответил протектор.

— Так убедите их пересмотреть соглашение. Ваш голос слышен в совете, постарайтесь, чтобы вас услышали и на этот раз.

— Да, мой голос слышен, — тем же тоном отвечал Александр. — Но на этот раз я не желаю, чтобы его слышали. Я не буду писать.

— Король даёт вам три дня на раздумья, — Боден не думал отступать. — Это письмо станет спасением для вашей души. Ваше тело ждёт погибель, но было бы жестоко не попытаться спасти вашу душу.

— Вон! — Александр де Бретей не мог понять, трясет ли его от гнева или от лихорадки, но голос прозвучал неожиданно резко и властно.

Боден вскинул голову, намереваясь еще что-то сказать, но вмешался комендант Бастилии. После вынесения приговора судейские не имели власти во вверенной ему крепости, и Ришелье оставалось только подтвердить желание осужденного.

Они убрались, но бумага по прежнему лежала на столе, и на этот раз никто не забирал у него ни свечи, ни письменные принадлежности. Александр устало провёл рукой по лбу. Гнев прошёл, но щеки и лоб по-прежнему горели. И хотя огонь в камине во всю пылал, почему то было холодно. Осуждённый подошёл к камину, уселся как можно ближе к огню, протянул к нему озябшие руки.

Ему осталось три дня. Три дня, чтобы подготовиться. Три дня, чтобы… Кстати, для чего? Ришелье согласится передать его прощальные письма?

Со двора донёсся какой-то грохот, Александр с трудом поднялся, дотащился до окна и сразу же понял причину шума.

Во дворе Бастилии выгружали доски для сооружения эшафота. Мастер ругался, мастеровые вяло огрызались, все это выглядело на редкость бестолково, и все же работа шла.

Генерал отвернулся. Бумага призывно белела на столе, и Александр обмакнул перо в чернила. Это было бесполезно, и все же он принялся писать. Пункты обвинения он не забыл бы даже в бреду и потому теперь писал ответ:

«Полководец имеет право вести переговоры с противником по вопросам обмена пленными, телами погибших, обсуждать вопросы выкупа и трофеев…»

Строка за строкой ложились на бумагу. Александр перечислял закупленные на испанское золото оружие и продовольствие и размышлял, что хотя это объяснение уже никто не примет в расчёт, он хочет оставить это свидетельство. А ещё он подумал, что даже после написания ответа, у него останется достаточно бумаги для прощальных писем. К тому же есть человек, который без сомнений выполнит его просьбу — этим человеком был палач.

Жене и детям… Генеральным Штатам… Жоржу… крестникам… Иоганну Нассау… и Шатнуа…

Подумать только — ещё пять листов.

На этот раз Боден не поскупился на бумагу. Александр сложил письма и спрятал их за пазухой, а потом разгладил оставшиеся листы.

В голове плавал туман, и из этого тумана выныривали звонкие и звучные слова. Он писал, почти не задумываясь — что думал, что чувствовал, чем дышал. Он попрощался с близкими людьми, а теперь прощался с миром.

С миром, который любил…

___________________

* Жан Боден объяснял появление памфлета коварством Лиги, которая использовала его частное письмо, не предназначавшееся для печати. К тому же он жаловался на угрозы со стороны лигистов и избиения. Памфлет «Почему я лигист» выдержал 11 изданий.

** Поскольку слезы считались благословением Всевышнего, их отсутствие можно было рассматривать, как признак заключения договора с Дьяволом.

Глава 9. Поручительство

За те годы, что Жорж-Мишель был губернатором, контролером финансов, а потом и командующим артиллерией, он научился терпению, и все же эта добродетель давалась ему нелегко. Тем более, когда дело касалось друга. «Напиши, Александр, напиши, — мысленно взывал он. — Уступить шантажу не значит сдаться».

Мысленный разговор помогал слабо, каждый час ожидания казался вечностью и Жорж-Мишель принялся искать союзников — вдруг поможет.

В обитель капуцинов его просто не пустили:

— Сын мой, один из наших братьев слишком недавно вступил в общину, чтобы ваше явление не выглядело преследованием.

Напрасно Жорж-Мишель пытался убедить сначала привратника, а потом и настоятеля монастыря, что не преследует брата Анжа, как теперь называли Анри дю Бушажа, а всего лишь хочет получить от него пастырский совет — монахи были неумолимы.

Крестник Ален, спешно вернувшийся в Париж, встретил его в растерянности и смятении и помочь ничем не мог — король отказывался принимать сына уже вторую неделю.

Луиза де Коэтиви только плакала и молилась, а потом испуганным шепотом сообщила, что «он здесь».

— Кто? — в первый миг не понял Жорж-Мишель.

— Отец Лукас, — еще тише пролепетала графиня, и Жорж-Мишель понимающе кивнул. Франсуа д’О оказался прав, да и он подозревал, что за арестом Александра стоят Испания и Лига. Это не утешало, это не помогало, и Жорж-Мишель возобновил свой обход.

Епископ Амио посоветовал ему молиться и поститься.

Кардинал де Жуайез уехал в свою епархию еще день назад.

Мерзавец Жуайез не пожелал его принять!

А епископ Парижа Пьер де Гонди озабоченно сообщил, что «еще когда советовал этому молодому человеку делать карьеру в церкви, и тогда он бы не оказался в столь сложном положении, но, впрочем, я помолюсь за него…».

Больше надеяться было не на что.

А потом его опять пригласили в Лувр.

В первую их встречу Генрих был снисходителен, во вторую — гневен, сейчас от него веяло зимней стужей.

— Завтра в полдень Бретей будет обезглавлен, — величественно объявил король. — Видит Бог, я был милостив и терпелив, но негодяй исчерпал мою доброту…

Жорж-Мишель смотрел на кузена и понимал, что угрозы, напоминания об имперском графстве будут бесполезны и сейчас остаётся только взывать к милосердию Генриха.

— Генрих, прошу тебя, умоляю…

— Умоляют не так, —резко возразил король. «Его кузен забыл о своем происхождении и перестал понимать своего короля? Что ж кузен не оставил ему выбора». — Граф де Бар, ставший милостью моего отца графом де Лош, должен иначе просить своего короля.

Принц Блуа остолбенел. Генрих что — хочет поставить его на колени? Не веря себе, уставился на кузена и понял — хочет. Но если это единственный способ спасти Александра… Что такое его гордость рядом с жизнью друга?

— Молю вас, сир, будьте милосердны, — произнёс Жорж-Мишель и опустился на колени.

Генрих с удовольствием смотрел на склонившегося перед ним родственника и жалел лишь об одном, что матушка не дожила до его победы. Он все же одержал над кузеном верх, показал ему, кто здесь главный. Неспешно прошёлся по кабинету, удобно расположился в кресле. Пусть Жорж ждёт. Ему полезно. И для короны тоже.

Что, Жорж, выдержит твоя дружба подобное унижение? Надеюсь, ты, наконец, поймешь, что другом Валуа может быть только другой Валуа. И, сомневаюсь, что ты простишь Бретея после того, через что тебе придется пройти, чтобы защитить одного из своих людей. Одного из своих слуг, всего лишь слуг, Жорж, не более! Ничего, я верну тебе твое достоинство принца крови…

— Так о чем вы меня умоляете, граф? — с тем величием, что он умел на себя напускать, вопросил Генрих.

— Умоляю вас, сир, сохранить жизнь Александру де Бретею и выпустить его из Бастилии. Ручаюсь, сир, он ваш верный подданный. Моя жизнь с том порукой.

Генрих удовлетворенно кивнул, полюбовался видом Сены за окном. Но не сделал даже жеста, чтобы поднять кузена с колен.

— Значит, граф, вы готовы поручиться за Бретея честью и жизнью?

— Да, сир, готов.

— В таком случае, надо составить текст вашей клятвы… Опять же — свидетели… Ты готов поклясться перед свидетелями, Жорж?

Свидетели… Жорж-Мишель понял, что выдержит и это. Зови хоть весь двор, Генрих!

— Да, сир, я готов.

Он не боялся уже ничего — позора, сплетен, насмешек. Он боялся лишь одного — что Александр поднимется на эшафот.

— Прекрасно! — Генрих больше не был льдом. Он стал любезен. Позвал слугу, велел привести секретаря, принялся перечислять свидетелей.

— Но, сир, — старый слуга ещё из тех времён, когда Генрих был герцогом Анжуйским, с беспокойством взглянул на стоящего на коленях принца. — Это займёт время…

— И что? — удивился король. Посмотрел на кузена: — Разве ты куда-то торопишься, Жорж?

— Нет, сир, я не тороплюсь.

— Так вот, касательно свидетелей… Пригласите Жуайеза, его брата-кардинала…

— Он уехал в Тулузу, сир…

— Какая жалость, — с наивным видом посетовал король. — Тогда моего дорогого Амио… Ещё Крийона, д’О, Коэтиви…

«Я и это выдержу», — подумал принц.

— Луаньяка, д’Эпернона…

— Его светлость в Нормандии…

— Как я забывчив! — всплеснул руками король. — Но мой сын-то хотя бы в Париже?

— Да, сир, он уже две недели просит его принять…

— Вот, значит, теперь его и приму, — с самым довольным видом проговорил Генрих. — Пригласите.

«Это не самое страшное, что есть в жизни… А если еще и молиться…»

Жорж-Мишель подумал, что уже почти достиг нужной степени отрешенности. Он постоит… А Генрих ещё ответит. И пусть колени начали ныть, он спасёт Александра.

Секретарь явился через четверть часа, неловко остановился, увидев все еще стоящего на коленях принца, в замешательстве оглянулся на короля. Генрих победно улыбнулся.

— Необходимо составить текст поручительства. Примерно так…

Губернатор трех провинций невозмутимо слушал обсуждение клятвы, словно все это не имело к нему ни малейшего отношения, и думал, что главное вытащить Александра из Бастилии. А потом… Пусть я стану клятвопреступником, — думал он, — но через три дня мы исчезнем из Парижа…

— Боже, сын мой, что это значит?! — старик Амио вошёл в кабинет.

— Разве что-то случилось? — Генрих недоуменно приподнял бровь. — Ах, вы об этом… Ты не устал, Жорж?

Принц Блуа поднял голову.

— Нет, сир, на вашей службе я не устаю, — с неправдоподобным спокойствием ответил он.

Старик сокрушенно покачал головой. Его до сих пор расстраивало, что его ученики, его мальчики беспрестанно ссорились. Один мальчик по приказу другого уже предстал пред судом Всевышнего, другой воевал где-то на Юге, а эти двое никак не могли выяснить, кто из них главный.

Старый епископ пару минут послушал, как король обсуждает с секретарем текст поручительства, и вновь сокрушенно покачал головой. После смерти Гиза он чувствовал себя одряхлевшим и сейчас, видя как Генрих сокрушает еще одного соученика, ощущал бессилие и почти отчаяние:

«Анри, мальчик мой, ну зачем ты это делаешь? Жорж ведь не простит. Тебя, а не Бретея. Неужели ты до сих пор не понял, что для него Бретей? Да, не сын, но нечто большее — воспитанник, любимый ученик, дитя его разума. Неужели ты так и не понял, что это сыновей не выбирают, а вот учеников подбирают под себя? Возможно, он его отчитает, как отчитывают любимое дитя. Возможно, даже засадит на неделю под замок… Но потом ведь непременно простит. Ах, Анри, Анри, неразумный мальчик…»

Дверь открылась, и в кабинет вошёл торжествующий Жуайез, и старый епископ и наставник некогда юных принцев на миг прикрыл глаза. Люди входили по одному, по двое — с улыбкой или с замешательством, в зависимости от отношений с принцем, а старый наставник мог только подсчитывать возможные потери короля.

«Тебе не нужна Турень, Анри?.. А Пикардия?»

Когда в кабинет вошла графиня де Коэтиви, Амио понял, что это союз с Наваррой. А когда появился крестник принца, догадался, что, возможно, принц Блуасский пойдёт на примирение со старшим сыном.

Чувства Франсуа д’О не сильно отличались от чувств старого воспитателя, он лишь подумал, а не стоит ли и ему опуститься на колени рядом с принцем — вдвоем все-таки не так страшно.

И только Жорж-Мишель сохранял видимое спокойствие. Даже в детстве он не стоял на коленях так долго. Его тело одеревенело, колени болели, но он сосредоточенно вёл разговор со Всевышним.

Он устоит. Он победит. Он уповает на Него и свою стойкость. И он заберёт Александра из Бастилии именем Его, аминь!

Его величество довольно оглядел собравшихся и столь же довольным тоном сообщил, что «граф де Лош молит нас помиловать мятежника Бретея»

— Мятежники не заслуживают милости! — выпалил Анн де Жуайез, так и не догадавшись, что Генриху не интересно чужое мнение. Даже секретарь взглянул на герцога с удивлением, а если бы взгляды могли убивать, герцог немедленно рухнул бы на паркет королевского кабинета под перекрестьем взглядов д’О, Крийона, Алансона и Луаньяка. И только Жорж-Мишель не повернул к Жуайезу головы.

— Ваше преосвященство, — его христианнейшее величество обратился к Пьеру де Гонди, — вы принесли святыню, над которой граф мог бы принести своё поручительство?

— Конечно, — епископ Парижа торжественно шагнул вперёд.

— Тогда начнём, — приказал король.

Жорж-Мишель медленно повторял слова клятвы, обещал надзирать за поведением друга, заплатить честью и жизнью в случае его измены, и не покидать Париж до распоряжения короля. Гонди протянул ему крест, и принц по обычаю коснулся его губами. Секретарь вручил текст поручительства и перо. Подписал!

Коронованный кузен довольно оглядел подпись родственника и кивнул собравшимся:

— Теперь вы господа… и дама! Засвидетельствуйте клятву графа.

Жуайез первым схватил перо. Вторым был Крийон. Потом Амио и Гонди…

— Алансон, д’О, Коэтиви, поторопитесь! Откуда подобная нерешительность?

Наконец, подписи поставили все, но король не спешил отпускать свидетелей.

— Мой дорогой наставник, напишите приказ Ришелье передать Бретея под надзор графа.

Амио взял чистый лист. Перо вновь заскрипело по бумаге, и это последнее ожидание показалось Жоржу-Мишелю нескончаемым. И только когда подписанный приказ оказался у него в руках, он понял, что это все.

Нет, ещё не все! Король протягивал ему руку для поцелуя. Что ж, он стерпит и это. После полутора часов на коленях это такая мелочь. А эти полтора часа были самыми длинными в его жизни.

Жорж-Мишель склонился к руке короля и бывшего друга и запечатлел на ней верноподданнический поцелуй.

— Ну, что ж, граф, я более вас не держу. Можете забирать своего Бретея!

Подняться и не упасть. Не показать своих чувств. И ни с кем не встречаться взглядом. Низко склониться перед королем. Только почтительность и послушание, ничего больше. И только в прихожей Жорж-Мишель вновь перечитал приказ. Спрятал документ в рукав, одернул манжет. Понял, что его трясёт. Постарался взять себя в руки — сейчас некогда переживать!

— Домой? — ожидавший во дворе Ликур подвёл ему коня. Шатнуа только молча взглянул на кузена.

— Нет, в Бастилию. Забираем Бретея.

Принц придирчиво осмотрел отряд и велел одному из своих людей отправляться во дворец Релингенов — готовить покои для Бретея. Слава Богу, он вырвал этот приказ. Теперь все будет хорошо. И он ещё скажет Александру, что думает о его гордыне! Потом… завтра…

***

Жорж-Мишель ничего не сказал другу — ни завтра, ни послезавтра, никогда. Потому что говорить оказалось нечего.

Когда он явился в Бастилию, Франсуа де Ришелье с надеждой встрепенулся и задал единственный вопрос: «Вы с добрыми вестями, ваше высочество?»

Однако когда принц сообщил, что забирает Бретея, и предъявил королевский приказ, комендант Бастилии неожиданно отвёл взгляд.

— Когда вы увидите графа… вы…

Жорж-Мишель с угрозой шагнул вперёд:

— Его что — пытали?!

Три десятка человек, сопровождавших его высочество, были весомым добавлением к его словам, а недавние события, когда сила права легко подменялась правом силы были еще слишком свежи в памяти бывшего прево Франции.

— Не в том смысле! — попытался объяснить Ришелье.

Принц выругался:

— Тогда чего мы ждём?

И вновь комендант отвёл взгляд. Это было странно, но Жорж-Мишель не собирался тратить время на бессмысленные предположения. Следовало забрать друга из крепости, а все проблемы решать по мере их поступления.

В камере Александра все выглядело достойно. И с другом все было в порядке. На первый взгляд. А на второй… Странный румянец, неестественный блеск глаз, блуждающий взгляд, словно друг не мог ни на чем сосредоточиться.

— А, Боден! Не терпится лично проводить меня на эшафот?

Как друг, Жорж-Мишель очень хотел ошибиться и попытался заговорить с узником так, будто ничего не происходит:

— Александр, это я. Я пришёл забрать вас отсюда…

Но врач ошибаться не мог.

Александр не слышал его. Точнее, слышал, но что-то своё:

— Опять пришли уговаривать? Я уже дал ответ — другого не будет!

Нужно было как можно скорее покинуть камеру и саму крепость.

— Александр, идемте, — Жорж-Мишель, наконец, коснулся руки друга, и в тот же миг оба отшатнулись. Жоржу-Мишелю показалось, будто он коснулся раскалённой печи. Александру…

— Опять ваша вода! — с презрением проговорила он.

Принц в ярости обернулся к коменданту:

— Что вы с ним сделали?!

И вновь Ришелье отвел взгляд. Он уже не думал, что принц Блуа может причинить ему какой-то вред. Ему было стыдно, но просить прощения было поздно. И все же он вновь попытался оправдаться:

— Не я — судейские! Этот Боден… Как я понял, они обливали его ледяной водой…

— И камин затушили, — подал голос тюремщик. — Да здесь было как в погребе, и их сиятельство во всем мокром.

У принца на миг потемнело в глазах. Он глубоко вздохнул, возвращая себе хотя бы видимость спокойствия, посмотрел, наконец, на друга взглядом врача. Да. Главным сейчас было увести Александра из этих стен.

— Идемте, друг мой, я все приготовил, я помогу вам…

— Я сам! — узник не собирался сдаваться и по-прежнему воображал, будто идет на эшафот.

Этому тону невозможно было не подчиниться, но Жорж-Мишель попытался. Попробовал поддержать друга под руку — тот гневно высвободился. Пошатнулся, шагнул вперёд. В таком виде надо было срочно укладываться в постель, а ведь им ещё надо будет ехать через половину Парижа и ему даже в голову не пришло взять с собой карету! — сокрушался принц.

— Ещё вот это, — проговорил Ришелье, и принц в недоумении оглянулся, не понимая, с чего комендант отвлекает его от друга. — Это ответы на обвинения, — пояснил Ришелье.

— Так он написал?! — почти ахнул Жорж-Мишель. Склонился над бумагами: «Полководец имеет право вести переговоры…» — рука Александра. Четко, ясно, по существу. И про испанское золото тоже.

— Почему вы сами не отнесли эти бумаги королю, раз это не пожелали делать судейские?!

Ришелье отвёл взгляд — в четвертый или в пятый уже раз. Понятно… Тот, кто сам недавно был здешним узником, надолго утратил желание и волю противоречить судейским. Жорж-Мишель сгрёб бумаги и засунул их под вамс.

— И вот еще… Его сиятельство переводил… пока не появился Боден.

Стопка исписанных листов была пухлой, так что Жорж-Мишель бросил лишь пару слов:

— Пришлите во дворец Релингенов.

Оглянулся на окно:

— Здесь можно пройти к воротам, не выходя во двор? — он не хотел, чтобы Александр видел эшафот. Ришелье с сожалением покачал головой. Ладно.

Во дворе при свете дня принц уже со всей очевидностью понял, что друг тяжко болен: пылающее лицо, покрасневшие глаза, тяжелое дыхание, растрескавшиеся губы и речи, все более отрывистые и спутанные…

— Александр, тебе нельзя говорить… Не надо… Прошу тебя — помолчи!

Когда Ликур увидел больного, он переменился в лице и скрипнул зубами, Шатнуа побелел, а потом они ринулись вперёд, стараясь поддержать. Общими усилиями усадили Александра в седло, а потом Жорж-Мишель оттеснил кузена, не желая никому доверять друга. Ликур пристроился с другой стороны, чтобы тоже поддерживать больного.

Господи защити и сохрани!

Глава 10. Король, принц, друг и врач

Дорогу до своего дворца принц Блуа запомнил плохо. Да и нечего было помнить. Люди? Какие люди? У него друг еле держится в седле… Солнце? Подчеркивает все признаки болезни.

Лишь у самого моста Бастилии к ним бросился какой-то юнец:

— Я ждал… Я знал… Крестный…

Шатнуа молча потянул мальчишке руку и закинул на коня себе за спину. И Жорж-Мишель почти сразу о нем забыл.

А потом надо было уложить друга в постель, подготовить лекарства, отдать распоряжения, и Жорж-Мишель с ужасом понял, что его наставник некогда был совершенно прав — лечить близкого человека было пыткой. Он просто не мог ничего делать!

Один звук хриплого дыхания друга лишил его сил и соображения. Он ещё пытался, но на второй день сдался. Ему нужен был Мирон — срочно! Он вновь пойдет в Лувр — стоять на коленях, как и убийство, страшно только в первый раз. А сейчас это и вовсе не было страшно. Страшно было видеть, что жизнь друга висит на волоске. И с каждым часом этот волосок становится все тоньше.

Он уже был готов предстать перед королем, но посетитель, просивший принять его немедля, был слишком настойчив.

Боден... Дьявольщина! Ему нужен был Мирон, а заявился Боден.

В бреду Александр неоднократно повторял это имя, но бред он и есть бред — уж слишком чудовищная картина вырисовывалась из бессвязных откровений друга, да и речи Ришелье и тюремщика были несколько невнятны.

И вот теперь Боден стоял перед ним — деятельный и энергичный. И в здравом уме и твёрдой памяти этот человек говорил такое, что выглядело много страшнее бреда Александра.

— Ради вашей безопасности, принц! Не забывайте окроплять колдуна святой водой — лучше всего каждый час. От святой воды он ослабеет и тогда его удастся загнать обратно в Ад! Вот почитайте — это мой лучший труд, — на стол перед потрясённым принцем лёг внушительный том.

«Демономания колдунов» — прочёл Жорж-Мишель.

— Колдуна нельзя победить обычным путём, — самодовольно вещал прокурор, — только святой водой и хитростью…

Вельможный врач не помнил, как избавился от мерзавца — просто шагнул вперёд. А потом лицо Бодена исказилось страхом, и знаменитый юрист и учёный бросился бежать.

Он не стал отправлять за ним людей. Все-таки еще на несколько минут вернулся к постели друга и прижался лбом к столбу кровати. Александр не приходил в сознание. Все, что он делал, было бесполезно, и, значит, ему и вправду былнужен Марк Мирон — первый врач короля.

Жорж-Мишель с силой потёр лицо, взял со стола ответы Александра, развернул обращённое к нему прощальное письмо друга. Вновь перечитал первые строки и почувствовал, что больше не может сдерживаться — слезы сами собой полились из глаз…

Хватит! Он пойдёт в Лувр и приведёт Мирона. Видеть короля не хотелось, но если без этого не обойтись — пусть. Он не позволит другу умереть!

Он не заметил стражников, спросивших пароль, а те не решились остановить преданного родственника христианнейшего короля. Вызванный срочно Крийон тоже не нашел ничего предосудительного в том, чтобы принц Блуа немедленно прошел в королевские покои, не снимая шляпу и не отдавая никому ни шпагу, ни кинжал.

Его величество беззаботно болтал с шутом, словно и не было потери и возвращения Парижа, не было сражений, не было Лиги и испанцев, не было двух мертвых королев, а его друг не лежал при смерти. Генрих болтал и смеялся шуткам Шико, и ни один из них не обернулся на представление Крийона. И тогда принц Блуа, не дожидаясь приглашения войти, сходу пересек королевский кабинет и с размаху швырнул ответы Александра на стол.

— Вот это ответы моего друга — про переговоры, про испанцев и их золото! Все, как вы и хотели… В подробностях.

Король соизволил оглянуться. Он пока не распознал ни резкий тон, ни весьма далекие от требований этикета манеры человека, несколько месяцев подавлявшего мятежи. В трех провинциях. Генрих еще был в «позавчера». Жорж-Мишель уже был в «сегодня», и при виде этого не отягощенного заботами и тревогами короля он забыл о своем желании просто просить Генриха. Он пришел не просить, он пришел требовать свое по праву — по праву одного из тех, кто вернул трон неблагодарному королю. Генрих меж тем не собирался отказываться от своего веселого настроения. Впервые за многие месяцы на душе у него было легко.

— Он решил все же дать ответ? — с насмешкой проговорит король. — Очень вовремя…

Жорж-Мишель на миг опомнился, вытер испарину со лба и начал почти спокойно.

— Нет, сир, мой друг не может сейчас ничего решать — он в беспамятстве. А свои ответы он писал еще там — в Бастилии, о чем ваши судейские вам почему-то не сказали. И о пытках они тоже не сказали… Они вообще ни о чем вам не говорили, в том числе о том, что решили убить одного из ваших лучших полководцев! Не верите? А вы спросите Ришелье! Спросите тюремщиков, спросите стражу Бастилии — это ведь ваши люди, не мои! И проверьте свои суды, а то вдруг они служат не вам, а Лиге и испанцам! Вы опасались заговора? Так он расцвёл у вас под носом и не там, где вы опасались! Нравится?!

Генрих отшатнулся.

Начав речь почти спокойно, Жорж-Мишель быстро перешёл на крик. А когда остановился, чтобы перевести дух, Шико по всегдашнейпривычке влез в чужой разговор:

— Генрике, покропи своего кузена святой водой, а то в него не иначе вселился какой то особо зловредный бес…

— Пшел вон, шут! — взорвался принц, для которого слова «святая вода» стали служить напоминанием об издевательствах над другом.

— Ты смотри, какой буйный! — не унимался Шико. — Надеюсь, он не кусается?

Жорж-Мишель, даже не сознавая, что делает, шагнул к Шико, положив руку на эфес шпаги. Он не испытывал к королевскому любимчику, ни гнева, ни ярости, ни злости, а лишь брезгливость, какую человек обычно ощущает в присутствии надоедливого насекомого, избавиться от назойливости которого можно лишь раздавив его.

Генрих вдруг понял, что его кузен действительно не в себе и вполне способен обнажить клинок в присутствии короля.

— Довольно, шут, выйди, — приказал король. С удивлением повернулся к кузену: — Жорж, да что с тобой? Я тебя никогда таким не видел. И что за чушь ты сейчас нёс о каком-то заговоре?

Жорж-Мишель провёл рукой по лицу. Он вдруг вспомнил о цели своего визита к королю, и его гнев разом погас, уступив место отчаянию и боли.

— Мне нужен Мирон. Мне очень нужен Мирон. Александр умирает. Генрих, дай мне сначала Мирона, а все остальное потом. Умоляю тебя!

— Да ты с ума сошёл! — воскликнул король, не давая кузену опуститься на колени. Желание восторжествовать над Жоржем уже прошло, да и что за удовольствие гнуть того, кто и сам согнулся? И с обвинениями Жоржа он как-нибудь разберётся сам. Надо только поручить следствие д’О. Нет, лучше Амио. Или Бриссону. Обоим!

— Хорошо, Жорж, бери. Но когда твой Бретей поправится, он напишет Генеральным Штатам?

— Если поправится, Генрих, если, — горько поправил родственника Жорж-Мишель. — Он очень плох.

Карету для королевского медика принц захватил. По пути кратко и четко и, насколько можно, беспристрастно описал все обстоятельства и признаки болезни, рассказал о принятых мерах.Кажется, Мирон был доволен его докладом. Только бы он смог помочь Александру!

Он сам взялся ассистировать королевскому медику, не доверяя Александра чужим рукам.

Мирон был сосредоточен и деловит. Прославленный врач осмотрел мечущегося в жару больного, внимательно выслушал частое, хриплое дыхание, тщательно ощупал пульс на руках, ногах и шее.

Жорж-Мишель с надеждой смотрел на сосредоточенного доктора, не смея задать главный вопрос — есть ли надежда?

Мирон молча показал платок, которым обтирали губы Александра:

— Это не чахотка, но поражение легких несомненно… Избыток флегмы вызывает эти симптомы, но мы видим и избыточность крови…

Жорж Мишель отвернулся от вида ржавых пятен на платке и судорожно вздохнул.

Мирон еще раз исследовал пульс, внимательно осмотрел больного.

— Пульс частый, но наполненный и ритмичный — ваш друг крепкий молодой человек, поэтому я предлагаю выздоровление через кризис. Мы выведем избыток флегмы через поры, а для избытка крови используем потом пиявки и банки.

Жорж Мишель закусил губу.

— Другого пути вы не видите?

Мирон покачал головой:

— Господин граф либо поправится, либо умрет. Но я надеюсь на его природные силы. Мы восстановим баланс природных жидкостей, и его сиятельство поправится…

— Или умрет, — договорил за королевского медика принц Блуа.

Мирон с сочувствием посмотрел на болящего и его убитого горем друга и покачал головой:

— Если хотите заказать мессу — сейчас самое время. И, приступайте скорее — если он ослабеет, то точно не переживет кризис.

Жорж-Мишель прошел по комнате больного, еще раз, уже сам, тщательно проверил пульс.

— Вы правы, другого выбора у нас нет. Но…

— Вы хотите, чтобы распоряжения отдал я, ваше высочество?

Мирон понимал растерянность и сомнения одного из лучших своих учеников. Кивнул, приказал принести охлажденную до ледяного состояния мокрую простынь, грелки, несколько одеял и, конечно, сухую одежду для больного.

— Его соборовали? — коротко спросил медик перед тем, как приступить к операции. Получив утвердительный ответ, приказал завернуть больного в холодную мокрую ткань.

Потом была еще одна ледяная простыня, и Жорж-Мишель, державший руку друга, на миг подумал, что эта самая чертова простыня до ужаса напоминает погребальный саван. Потом было еще одна холодное обертывание и больного, наконец, начал бить озноб. Холод заменили теплом — грелки и несколько одеял сверху.

За окном стало темнеть. Мирон кашлянул деликатно, привлекая к себе внимание. Его трудов больше не надобилось. Оставалось только ждать.

— Да, да, Мирон, благодарю вас, — через силу проговорил принц Блуа, не сомневаясь, что кто-нибудь из его людей непременно позаботится о великом враче.

Жорж-Мишель вытирал испарину со лба Александра, даже не замечая, что кто-то молча подает ему платки, воду и все остальное… Менял тотчас пропитывающиеся потом одеяла, бережно вливал другу в рот прокипяченное с медом и лакрицей вино с добавлением настоянного на аквавите экстракта плюща. Еще было теплое молоко с медом и просто вода...

Вечер сменился ночью. В свете свечей лицо Александра казалось восковым, но дыхание друга сделалось ровнее, а пульс хоть и стал тише, но по-прежнему прощупывался довольно уверенно.Кашель из сухого сделался влажным и не таким болезненным и мучительным для больного.

А утром Александр пришел в себя. Он не сразу понял, где находится и даже попытался подняться, но тут же без сил уронил голову на подушку. Вторая попытка тоже не удалась — Жорж-Мишель решительно надавил на плечи друга, вынуждая того оставаться в постели.

— Александр, вы меня узнаете?

Больной попытался сфокусировать взгляд. Голос он узнал, но разве чувства не подводили его в последние дни?

— Жорж? Уже все? Я в Чистилище? Но почему вы здесь?

Жорж-Мишель готов был уже впасть в панику, решив, что друг так и не пришел в себя, но осмысленный взгляд Александра, а более того его жесты и особенно рука, в попытке встать ухватившая его руку в поиске дружеской поддержки, убедили друга и врача, что Александр все же пришел в себя, но из-за слабости и беспамятства последних дней просто не понял пока, где находится.

А потом раздался еще один голос:

— Крестный, ты жив… Как хорошо, — и неожиданный детский всхлип.

— Барт… ну, что ты… что…

Жорж-Мишель в изумлении обернулся и только теперь понял, что все это время рядом с ним был еще один человек — крестник друга. Мальчишка, который подавал платки и одеяла, сидел рядом с Александром, вытирал ему лицо, укрывал, поил, сторожил каждое движение и каждый вздох… Который, оказывается, удрал от Шатнуа… «Господин полковник не сердится, правда…» — сквозь слезы твердил юный шевалье. Который три недели крутился вокруг Бастилии, стараясь хоть что-то узнать о своем опекуне. И который, увидев их, бросился наперерез, чтобы быть вместе с человеком, которому был обязан всем!

На него Барт смотрел с благоговением и с тем же благоговением встретил явившегося к постели больного Мирона.

— Я буду врачом, — произнес Барт таким тоном, словно приносил торжественную клятву у алтаря. — Я буду заботиться о крестном…

Эти слава по настоящему растрогали принца, и он сам не понял, как обещал мальчишке полное содействие. Да и почему нет? Этьен мог продолжать постигать науку уже своими силами и делал это весьма успешно, а у него появился новый ученик.

Пока же надо было без лишних подробностей объяснить недавнему узнику, что он дома, жизни его, вроде бы, ничего не угрожает, и даже король получил его показания и сможет расследовать, что же там творится в королевских судах.

— А Леклерк? — спросил Александр, и Жорж-Мишель понял, что пора прекращать разговоры и велеть другу отдыхать. Александр был еще слишком слаб, изможден, так что обсуждение насущных дел можно было отложить и на потом. К тому же он и сам не знал, что ответить другу — про мятежного учителя фехтования он не слышал ничего.

А вот Марк Мирон, найдя свой эксперимент удачным, тем не менее не стал успокаивать ученика и его больного друга обещаниями полностью благополучного исхода, приказал поставить пиявки и банки, дал рекомендации по диете и удалился, сказав, что сообщит королю, что граф де Бретей… в смысле, граф Гента и сеньор Влиланда… пробудет в постели еще как минимум четыре недели, если не все пять.

Жорж-Мишель надеялся, что поднимет друга на ноги куда быстрее, чтобы как можно скорее покинуть «гостеприимный» Париж. Все-таки его друг был молод, крепок и от природы здоров, так что надежды были полностью обоснованы.

Сначала все, казалось, благоприятствовало его планам.

Александр встал с постели уже через двенадцать дней, и Барт чуть не обезумел от счастья, а Шатнуа, к удивлению Жоржа-Мишеля, впервые на его памяти на радостях напился.

Но внезапно даже при легкой нагрузке вернулась одышка, пульс Александра утратил ритмичность и полноту. Его друг, еще каких-то полгода назад здоровый и полный сил, с трудом передвигался по комнате и был не в состоянии подняться хотя бы на несколько ступеней по лестнице.

В глазах Барта вновь поселился испуг, Шатнуа и Ликур стали особо молчаливы, а Жорж-Мишель чувствовал, как опора уходит из-под ног.

Вновь явившийся во дворец Релингенов Мирон хмурился, приказывал ставить пиявки и давать больному капли ландышевого отвара. Жорж-Мишель старался не показывать Александру волнение и страх, но перед Мироном не скрывал чувств. Прославленный врач разводил руками — оставалось только ждать…

Первые три недели наихристианнейший король то и дело досаждал ему вопросами «Ну, когда же, когда?», но потом все же заметил его постоянно мрачный и озабоченный вид, а также не менее озабоченный вид Мирона, и, наконец, потерял к нему интерес. А еще через две недели Жорж-Мишель увидел, как из покоев короля выходила довольная Луиза де Колиньи, вдовствующая принцесса Оранская. Судя по всему, Генрих получил свое обращение и даже хорошо за него заплатил. Впрочем, сейчас Жоржа-Мишеля это не волновало.

Жизнь и здоровье друга — вот что имело значение. А вовсе не вздорные мечтания короля.

Глава 11. Франция и Нидерланды

Известие, что в Париже арестован протектор и чрезвычайный посланник Нидерландов Александр де Бретей, достигло Генеральные Штаты гораздо раньше, чем Иоганн Нассау получил письмо от принца Блуа, и предсказуемо вызвало возмущение. Спешно собранное заседание Генеральных Штатов проходило в Брюсселе в замке Куденберг. Впервые за многие годы господа из Генеральных Штатов начисто забыли о своих разногласиях, провинции ни в чем не обвиняли друг друга, города не косились на принцев, а принцы не кривили губы при виде простолюдинов. Его христианнейшее величество ухитрился сплотить Штаты так, как не удавалось даже королю Филиппу.

Олденбарневелт расхаживал между рядами представителей и говорил одновременно последовательно и страстно:

— … и этот король вновь доказал, что Низинные земли не могут доверять монархам Европы и должны надеяться только на себя и древние традиции батавов. Мы верили им всем — королю Филиппу, королям Карлу, Генриху, Франциску, Елизавете… И с чем мы столкнулись?

Великий пенсионарий Утрехта и Голландии требовательно оглядел собравшихся:

— С предательством или, в лучшем случае, со слабостью! — решительно объявил он. — Мы были верны королю Филиппу, ради его величия наши лучшие полководцы — благородный Эгмонт, достойные Горн и Монтиньи, мученик Вильгельм Нассау — держали в страхе французские войска. Но чем отплатил за нашу верность король Филипп? Грабежами, попранием всех наших прав и свобод, извращением самой сути правосудия! Эгмонт и Горн сложили свои благородные головы здесь — у Хлебного дома Брюсселя, Монтиньи сгинул в испанской тюрьме, а великий Вильгельм Оранский стал жертвой наигнуснейшего убийства! И все-таки мы верили… — таким тоном сказал Олденбарневелт, что даже у Иоганна Нассау по телу прошла дрожь. — Мы вновь поверили помазаннику божию — королю Карлу Французскому. Мы думали, что по своему положению он должен быть естественным врагом нашего мучителя, мы слушали его обещания, мы дали ему титул защитника нашей свободы и что же? Что?! — повторил оратор. — Он тоже нас предал, — его голос упал почти до шепота, но в зале было так тихо, что каждый отчетливо слышал даже потрескивание фитилей в лампах над головой, не то что голос Олденбарневелта. — Вместо обещанного похода Карл устроил резню наших единоверцев, он изгнал наших принцев, наших заступников и бросил в тюрьму тех благородных французов, что сражались рядом с нами плечом к плечу. Королева Елизавета… да, она тоже давала нам сотни обещаний. Если бы хотя бы десятая их доля была исполнена, мы никогда не знали бы страха перед нашим врагом. Но что упрекать королеву? — вздохнул великий пенсионарий и развел руками. — Женское естество слабо и непостоянно, глупо было бы надеяться, что женщине удалось бы набраться мужества, препоясаться мечом и защитить нас. Это мы были вынуждены защищать наших единоверцев, вновь столкнувшись с нашим врагом на море и на суше. Это мы спасли свободный Альбион от полчищ принца Пармского. Мы их, а не они нас, так что об этом говорить.

Олденбарневелт утомленно махнул рукой и сделал несколько шагов, опустив голову и не произнося не слова. Господа представители молча следили за ним, а Иоганн Нассау подумал, что великий пенсионарий Утрехта и Голландии говорит правду, но как это поможет Александру?

— Король Франциск нас не предавал, — наконец-то вновь заговорил Олденбарневелт. — Он всего лишь был слаб, увы! Он не смог основать династию. Не мог защитить нас. Но он все же старался. А вот его брат король Генрих наносит нам удар в спину уже который раз. Его обещания забыты и обратились в свою противоположность. Он открыто выражает враждебность к Низинным землям, и это после того, как посланный нами генерал Бретей одержал верх над Фарнезе!

По рядам прошел возмущенный ропот, а вот Иоганн неожиданно ощутил раздражение. «Посланный нами? Ладно, пусть так, но к чему все эти слова, если они никак не помогают Бретею?».

— И теперь мы все можем убедиться — только республика способна нас защитить! — решительно и непреклонно провозгласил Олденбарневелт. — Только республика может раз за разом возрождаться, даже если мы теряем своих людей. Мы, Генеральные Штаты, становимся той несменяемой властью — даже при замене людей, даже при плене и гибели наших выдающихся граждан! — что способна удержать провинции от погибели. И это наше величайшее преимущество перед монархиями…

Иоганн уже хотел выйти вперед, когда перед великим пенсионарием возник Пьер Эпинуа.

— Это все, конечно, прекрасно и очень возвышенно, — заметил он, — и могу напомнить, что закон о сменяемости Штатов был принят как раз по предложению нашего протектора. Но сейчас перед нами стоит другой вопрос: что мы будем делать, чтобы его освободить? Лично я предлагаю двинуть к границе войска и предъявить королю Валуа ультиматум!

Иоганн энергично замотал головой, но Олденбарневелт ответил раньше:

— Будьте благоразумны, принц! Варгас и Рубе никуда не делись, и мы не можем так рисковать. Войска нужны нам на своих местах и протектор прекрасно это понимал. Вот почему, почему он не добил испанцев? Не взял в плен бастарда де Толедо и этого ренегата Кюнеберга?! Скольких хлопот мы бы избегли…

— Ха! — тон, каким Сен-Люк чуть не выплюнул это междометие, немедленно заставил всех обернуться. Командующий артиллерий даже не подумал выйти вперед. И так услышат! — Легко рассуждать, что делать полководцу, когда сам находишься не на поле брани, а в уютном кабинете с бумагами и счетами. А вы попробуйте вот там!

— Да где уж, — проворчал Людвиг Нассау, и его отец нахмурился — вот только не хватало поругаться с Олденбарневелтом!

— А еще не забудьте, что бастард Толедо терциарий доминиканского ордена и будущий епископ, о чем знают решительно все. Ну и что бы мы с ним делали? — напомнил Эпинуа. — Сотворили бы из него мученика?

Великий пенсионарий в негодовании сделал шаг назад.

— Почему мученика? — возмутился он. — Мы бы содержали его в прекрасных условиях в гентском Принсенхофе, смогли бы обменять его…

— Да ничего бы мы не смогли! — перебил Эпинуа и махнул рукой. — А вот испанцы смогли бы — напечатать побольше летучих листков о наших измывательствах над благочестивым юношей. Еще бы и картинками снабдили. И плевать им было бы, что это ложь — они же не постеснялись объявить о своей прошлогодней победе. И ничего — прошло!

Пока он говорил, Сен-Люк несколько раз согласно кивнул.

— Это еще не все, — поспешил добавить он. — А что если бы этот де Толедо решил бы прямо в плену принять сан? Вот позовет священника и будет рукоположен. И будет нам всем…

— … каюк! — докончил Юстин Нассау.

Сен-Люк в первый миг непонимающе уставился на адмирала, а потом сообразил:

— Ну, да, хотя бы слабый ветер с волной и наша лодка опрокинется! — подвел итог он. — А то вы не помните, какие бумажки способны выпускать испанцы. Тот же Кюнеберг…

Юстин стал пунцовым, а Олденбарневелт с досадой всплеснул руками:

— Если бы протектор взял Кюнеберга в плен… — начал он.

— Мы бы получили проблемы еще и с Релингеном — мало нам Испании, — не выдержал Иоганн.

— А то у нас этих проблем нет, — недовольно фыркнул один из представителей Гента. — Мы это видели на переговорах как раз здесь…

Нассау понял, что с такими отступлениями они никогда не дойдут до сути, да и не хотелось ему вызывать сомнения в старшем сыне будущего короля.

— Мейнхееры, мейнхееры, — поспешил остановить он разгоравшийся спор. — Не всякий молодой человек в четырнадцать лет может сказать «нет» королю Габсбургу, а кто может… Что ж — мой племянник пример, к чему это приводит. Слава Богу, принц Релинген никаких враждебных шагов в отношении нас не предпринимает, а слова… Ну, что слова — они не убивают.

— И все же армия у него есть, и она может ударить нам в спину, — добавил Людвиг Нассау, совершенно не смущенный укором во взгляде отца.

— Давайте вернемся к нашей проблеме, — уже с настойчивостью проговорил Иоганн. — Что мы должны сделать, чтобы добиться освобождения нашего протектора?..

Они обсуждали проблему три часа, стараясь больше не отвлекаться и не спорить, и все же решение не удовлетворило никого.

Собрать посольство… Иоганн понимал, что на это уйдет драгоценное время, но ускорить процесс не получалось.

Отозвать свой малый флот… И это тоже требовало времени. К тому же Мартин Вилемзоон посоветовал один из кораблей все же оставить на Сене поблизости от Парижа на случай, если придется спешно принимать протектора на свой борт. Или для того, чтобы отвлекать на себя внимание, если протектору потребуется бежать. Последнее он сказал Иоганну тихо и уже наедине.

И, конечно, надо было составить текст протеста — осторожного, но при этом твердого, чтобы он не оскорбил короля, но и не заставил его пренебрежительно отмахнуться. Это тоже было непростой задачей, а уж когда через неделю Иоганн получил послание от принца Блуа, он и вовсе схватился за голову и невольно вспомнил речь Олденбарневелта. Просто удивительно, как желания известных ему монархов расходились с желаниями их подданных — реальных или будущих. Оставалось надеяться и молиться, чтобы король Георг не пошел по стопам своим собратьев. Или Олденбарневелт все же прав и республика действительно их единственное спасение, и им будет достаточно протектора Бретея? Вот только его надо было как-то вытащить из Бастилии, а это было нелегко. Да и расходящиеся по провинциям слухи не способствовали спокойствию, как и проснувшиеся испанцы Артуа.

Обращение к Генеральным Штатам вдовствующей принцессы Оранской с призывом признать своим государем Генриха де Валуа вызвало единодушный взрыв возмущения собравшихся. И если бы это обращение было направлено к Генеральным Штатам через него, Иоганн мог бы что-то предпринять, чтобы смягчить общее негодование, но ведь невестка отправила послание непосредственно Штатам!

Иоганн вновь вспомнил их последний разговор, вспомнил, как вдовствующая принцесса пыталась пренебречь правами его старшего племянника, и в очередной раз пожалел, что отпустил невестку во Францию. Поверил, будто став матерью дочери, а не сына, она не сможет стать орудием Генриха де Валуа. И вот ведь — стала… Покойный король Франциск оказался прав. Удивительно, но этот капризный и болезненный принц чаще всего говорил правду, пусть и неприятную. А еще Иоганна тревожило, с чего французский король оставил мысль получить обращение к Штатам от протектора Бретея и обратился к его невестке. Александр хотя бы жив?

И все же на заседании он был спокоен и осторожен. Посоветовал не писать королю сходу «нет» — у короля Генриха есть свежая армия герцога де Жуайеза, не стоит об этом забывать. Даже порекомендовал сделать вид, будто Генеральные Штаты вообще не поняли, что это не частное письмо вдовствующей принцессы, а высказанное через нее желание христианнейшего короля из дома Валуа. Посоветовал написать принцессе о сомнениях — его величество уже отказывался от предложенной ему короны, сообщить о необходимости создать парочку комитетов и специальную королевскую палату, разработать для нее устав, провести дебаты, какие именно качества необходимы для государя Нидерландов (про себя Иоганн подумал, что для короля Георга это тоже пригодится), задать юристам и богословам вопросы, как корона Нидерландов может сочетаться с другими обязанностями государя, обговорить вопросы престолонаследования и сотни других наиважнейших проблем, до решения которых совершенно невозможно начать хоть как-то думать о призвании короля. Обращение к монарху — это слишком ответственное дело, чтобы преступать к нему без какой-либо вдумчивой подготовки… При таком обширном плане работ его юридической школе предстояло трудиться над решением всех задач не менее года, а то и двух. Главное было выиграть время.

В перерывах заседаний, обсуждений, составления протеста и формировании посольства, к Иоганну подошел адмирал Вилемзоон и негромко сообщил, что намерен отправить к протектору «китобоев» — не хочет ли его сиятельство передать что-то с ними принцу Блуа или самому протектору?

— А как же госпожа Соланж? — встревожился дважды штатгальтер и немедленно получил категоричный ответ:

— Слава Богу, о ней есть кому позаботиться. Да и в Генте все спокойно. Сейчас нам надо думать о протекторе, — Мартин был настойчив и хмур. — Нельзя оставлять его милость в Париже… И не только из-за слухов, — совсем тихо добавил адмирал. — Полагаете, Рубе будет терпеливо ждать протектора и не попытается вновь оттяпать наши земли?

В этом была логика, в этом была своя правда — Иоганн это признавал, и потому написал два письма — для короля Георга и для протектора Бретея. Оба обстоятельные и большие, хотя и с разным настроением — все же с королями не разговаривают тем же тоном, что и с давними друзьями. И, конечно, Иоганн написал Александру, что с его женой и детьми все в порядке, с крестниками тоже, а его дядюшка, господин Петер ван Флаттен, железной рукой держит дом, оберегая семью от любых неприятностей и дурных слухов. Больше писать было не о чем.

А потом оказалось, что писать все же есть о чем, но Иоганн решил не распечатывать письма и не добавлять в них печальные известия. Да и что такого случилось? Бог дал, Бог взял — разве женщины редко теряют младенцев? Он сам потерял пятерых новорожденных сыновей и ничего, зато остальные дети у него крепкие и умные. Бретеи еще молоды, у Бретеев вся жизнь впереди, у Бретеев еще будут сыновья.

***

Александр де Бретей чувствовал себя обузой. Чувство было непривычным и крайне неприятным, но инстинкт никогда не обманывал генерала и протектора. Они должны были ехать в Нидерланды и как можно скорей, но у него не было на это сил, и, значит, Жорж должен был отправиться в Низинные земли без него. Оставалось только объяснить это другу. И это была самая трудная задача.

За прошедшие годы Александр как-то подзабыл, что знаменитое упорство Жоржа временами очень смахивает на ослиное упрямство, если так вообще можно говорить о будущем короле. Должно быть, все-таки нельзя, и пора приучаться говорить «сир» или «ваше величество», сколько бы Жорж не протестовал.

— Да ты спятил! — возмущался Жорж.

— Вот как раз нет, сир, — Александр тоже бывал упрям. — Это тело меня подводит, а вот с разумом все в порядке. Мы должны привыкать, что с королями не говорят тем же тоном, что и со старыми приятелями. Не надо смущать ваших будущих подданных и подавать им дурные идеи, да и нам не стоит забывать, кто есть кто. А еще надо торопиться. Испанцы не имеют привычки следовать рыцарским традициям и дожидаться меня не будут. А у меня в Нидерландах семья, и я не хочу ею рисковать. Прошу вас, отправляйтесь туда — завтра, а лучше прямо сейчас!

Жорж-Мишель взволнованно прошелся по выделенной другу спальне. Наконец, остановился напротив Александра, критически его оглядел, пододвинул к себе стул и сел.

— Я не могу уезжать из Парижа, пока вы не встанете на ноги, — с неожиданным терпением объявил он. — Если я исчезну, король вновь возьмет вас под стражу и отправит в Бастилию, а в нынешнем состоянии второго захода в Бастилию вы не переживете. Вот выздоровеете, тогда другое дело!

— А если я так и останусь калекой? — жестко вопросил Александр. — Вы что — превратитесь в брата-бенедиктинца?

Вельможный врач возмущенно отмахнулся:

— Вы несете чепуху, — уже строго сказал он. — Вы не заметили, что сегодня прошли по комнате, почти не запыхавшись? А неделю назад вы не могли сделать и пяти шагов. Вы выздоравливаете, Александр, выздоравливаете, так что ничто не мешает мне это пронаблюдать.

Александр знал этот тон, знал, что он означает — это было решительное и окончательное «нет». Можно спорить с другом, спорить с принцем Блуа и, наверное, даже с королем Георгом — с врачом Михелем спорить было бесполезно. Надо было подчиняться, тщательно выполнять все его предписания и пытаться — как там сказал друг? — «не волноваться, потому что это вредно для здоровья».

Но вот как, как ему не волноваться?!

Достаточно было посмотреть вокруг и представить, что могло случиться в Нидерландах. Король Филипп смирится с поражением и просто поплачет над телом племянника? Как же! Он вообще не способен плакать — какая жалость, что об этом не знает Боден! — но вот попытаться взять реванш его католическое величество вполне может.

И, кстати, о Бодене... Вот где после всех расследований находится наш достойный прокурор? Может быть, в Шатле или в Консьержери, в Венсенне или даже в Бастилии? А вот и нет — в Фор-Левеке, в церковной тюрьме и теперь совершено недоступен для каких-либо допросов и тем более для приговоров. Спасибо епископу Парижа его преосвященству Пьеру де Гонди! Слава Богу, здесь хотя бы архиепископа Санса* нет, вот только он предпочел бы, чтобы этот лигист провалился в Ад, а не сидел в Риме.

И все же, если это был не архиепископ, то кто надоумил Гонди? — размышлял Александр. — И ведь как ловко! Сослаться на то, что в юности Боден вступал в орден кармелитов, и на этом основании не подвержен светскому правосудию.

Да он мирянин и давно женат! — мысленно возмущался Александр, но признавал, что толку от его возмущения не было ни малейшего. А еще он понимал, что в таких условиях, Боден с равной вероятностью может как сгинуть в тюрьме без следа, так и хоть завтра выйти на свободу и уехать куда-нибудь подальше от христианнейшего короля.

Александр догадывался, кто мог приложить к этому решению руку, как и рассказать Бодену о его «несметных сокровищах». Сеньор Лукас, кто же еще! Со вздохом Александр признал, что даже Пьер де Гонди побоится ссориться с доминиканцем, да и Генрих после проблем с кардиналом де Гизом не захочет оспаривать судебный иммунитет мерзавца.

И потому спрашивать, почему грабитель Леклерк до сих пор не украсил собой виселицу, и вовсе было бесполезно — учителишка фехтованием, видите ли, недостаточно крупная дичь для христианнейшего короля. При других обстоятельствах как генерал Генеральных Штатов Нидерландов Александр де Бретей обязательно сообщил бы королю Генриху, что среди его лучших офицеров есть суконщики, угольщики, метельщик и крестьянка, а не только принцы, и нет ничего более опрометчивого, чем полагать их людьми, не стоящими внимания. Во всяком случае, принца Пармского и его войска все эти угольщики, суконщики, метельщик и крестьянка остановили!

А еще были разговоры об испанском браке, и вот это было по настоящему страшно, правда, вовсе не для Франции, как опасались д’Эпернон, д’О и Жорж. Александр был достаточно наслышан об инфантах, чтобы не пугать себя их будто бы вредоносным влиянием на Генриха. Он не сомневался — кто бы из них не стал королевой Франции, юные инфанты поступят по примеру матери и станут достойными королевами для своей новой родины.

Проблема была в ином. Не дай Бог Филипп объявит Нидерланды приданым дочери, вот тогда Генрих мигом забудет все свои обещания и станет настоящим врагом провинций. Ради того, чтобы заполучить подобный куш, многие предают ближайших родственников, не то что чужих людей, а уж обещания для них становятся не стоящей внимания безделицей. Как там говорила королева Маргарита? «Слова летучи?» Вот в этом Генрих никогда не спорил с сестрой. А уж лично его в этом случае из Парижа не выпустят никогда — можно даже не сомневаться…

Жоржу надо было ехать прямо сейчас, а сорвать испанский брак может и д’О с д’Эперноном, точнее — Амио и Гонди. Неужели они не догадаются напомнить о слишком близком родстве инфанты и Генриха? Жениться на племяннице — что может быть гаже?

И все-таки — как убедить друга в необходимости отъезда?

— Ну, хорошо, я выздоравливаю, — размеренно признал он. — Но что это меняет? Вы нужны Нидерландам — это очевидно. Бежать из Франции вы не можете — это я понял. Но кто сказал, что вы не можете вполне законно отпроситься у Генриха в Барруа? Это ваши владения. У вас там может быть сотня дел. Требования Генриха надзирать за мною? — проговорил Александр, предвосхищая возражения друга. — Но он же принял мои показания и даже отменил приговор. Так что ваши обязательства сейчас вообще не имеют ни малейшего значения, к тому же приглядывать за мною продолжает Мирон. Разве нет? Он ведь приходит каждый день…

Жорж-Мишель в задумчивости кивнул.

— А в Барруа, — с окрепшей уверенностью продолжал Александр, — вы встретитесь с Людвигом Нассау и передадите ему командование той армией, что собрали. Поверьте, она очень нужна в Нидерландах!

— Вообще-то, я собирал армию для вас… — нахмурился принц.

— Да какая разница?! Я все равно не могу командовать, — Александр развел руками, словно предлагая оценить свою немощь. — К тому же я тут, армия там, а сесть в седло я не могу — вы сами это знаете. Людвиг справится — да он почти гений!

Он говорил, убеждал и, наконец, почувствовал, что Жорж начал поддаваться. Хотя, конечно, тот сразу нашел уязвимое место в его плане.

— А вы, значит, останетесь заложником? — недовольно проговорил друг.

— Нет, это Генрих будет так считать, а вовсе не я, — возразил Александр. — Да и чего вы боитесь? Здесь Ханс с «китобоями», здесь Шатнуа, а неподалеку поджидает корабль. В случае чего, я просто поднимусь на борт… меня погрузят на борт, — поправил себя Александр, — и ищи потом ветра в море. И если вы получите об этом известие — а я его немедленно отправлю — вы просто не вернетесь во Францию, вот и все.

Жорж-Мишель слушал, Жорж-Мишель в задумчивости кивал, и Александр де Бретей прекрасно понимал, о чем он думает.

Покинуть навсегда страну, в которой прошла почти вся твоя жизнь… Никогда больше не видеть тех, кого начал считать почти друзьями… Оставить любимые картины и скульптуры, свою библиотеку, записи, рисунки, свою лабораторию… Сделать это не когда-нибудь в будущем, а сейчас…

— Можно приказать вашим людям собрать все ваши записи и рисунки — как есть — и отправить их в Барруа, — тихо предложил Александр.

Жорж-Мишель вновь задумчиво кивнул, а потом встрепенулся, словно ему в голову пришла еще одна очень важная мысль:

— Проклятье! Я должен позаботиться о Шарле… Если нам придется исчезнуть, мальчишку, чего доброго, и правда отправят в Бастилию…

Этого тоже нельзя было исключать, но куда его было деть, чтобы избавить от этой участи? Старший сын Гиза, мальчишка, который успел с головой влезть в мятеж… Александр не сомневался, что герцог Лотарингии не захочет принять младшего родственника даже инкогнито. Да и Маргарита де Бар вряд ли пожелает оказать гостеприимство одному из Гизов. А больше выбирать было не из кого, хотя…

— А если познакомить его с Этьеном и отправить обоих в Наварру? — предложил Александр. — Раз считается, что Этьен сын Марго и Гиза, значит, они братья и вполне могут отправиться к матушке старшего из братьев, разве нет? Тихо, незаметно, не привлекая ничьего внимания, — негромко, словно размышляя, говорил он. — Этьен съездил туда один раз — съездит и второй.

И вновь Жорж задумчиво кивнул. Этьен вернулся, Этьен проводил время за опытами над лягушками и вполне мог слегка отвлечься от своих трудов.

— К тому же, если верить дю Бушажу, — продолжал Бретей, — наваррский плен оказал на Клода де Жуайеза самое благотворное влияние, и он боится только одного — как бы его не выкупили. Почему-то мне кажется, что Шарлю там тоже понравится… И, кстати, — вдруг сообразил Александр. — Когда король вас отпустит — не может не отпустить! — вы как раз сможете заехать в Лош, должны же вы как губернатор отдать распоряжения, в том числе и по условиям содержания узника. Заодно и распорядитесь подготовить ваши бумаги. Не может же принц путешествовать без обоза — это даже неприлично!

Впервые за время их разговора друг хмыкнул. Как он только не путешествовал — как положено принцу и налегке. Налегке чаще. Правда, изображать вельможную тягу к роскоши он тоже умел — кто там будет проверять, что у него в сундуках?

Александр со всех сторон был прав, но все же ему не хотелось оставлять больного друга. А с другой стороны, споры и связанные с ними волнения тоже не слишком полезны для пациента. Не говоря уж о том, что армия Нидерландам и правда была нужна. Он старался не слишком утруждать Александра новостями, но они были тревожны. Рубе зашевелился в Артуа и начал беспокоить приграничные селения в землях Штатов, а Генеральные Штаты излишне увлеклись созданием комиссий и палат. Не говоря уж о том, что пришли сведения о Кюнеберге...

Жорж-Мишель и Иоганн не давали покоя лошадям и гонцам, обмениваясь письмами с частотой влюбленных. После двойного поражения от Александра сначала в Нидерландах, а потом и во Франции Кюнеберга вышвырнули из Испании как нашкодившего щенка.

Жорж-Мишель полагал, что герцогу еще и повезло — его не отправили на эшафот или в какую-нибудь королевскую резиденцию, даже не лишили титула, а просто выкинули за дверь, предварительно поставив на колени. Очень по-королевски, надо признать. Принц Блуа только надеялся, что сам, увенчавшись короной, не пойдет по стопам дядюшки Филиппа или кузена Генриха, а докажет всем, что и короли способны на благодарность.

Вот только Александра известие о продвижении Кюнеберга встревожило не на шутку:

— Он идет в Гент, — упорно твердил он.

— Да какой Гент… — не соглашался Жорж-Мишель, да и Иоганн в письмах подтверждал его сомнения. Выкинутый из Испании, лишенный права пользоваться штандартом с башнями Кастилии, получивший отказ в убежище от Филиппа Релингена, опасавшегося вызвать неудовольствие крестного, от епископа Льежа и по той же причине лишившийся надежд на благосклонность императора, Леопольд Кюнеберг просто следовал в Остенде, чтобы погрузиться на корабли и предложить свои услуги королеве Елизавете. Шел тихо и кротко, вежливо просил о свободном проходе, аккуратно платил за продовольствие, хотя с него и драли плату втридорога... Дворянин, лишившийся господина, должен быть скромен и смирен — Кюнеберг это явно понимал. Иоганн полагал, что и в Англии недоиспанца и недонемца ничего хорошего не ждет и вот тогда ему можно будет предложить службу Генеральным Штатам — подешевле.

Александра все это не убеждало, Александр приводил сотни доводов в пользу того, что Кюнеберг опасен и верить ему нельзя, и, конечно, торопил друга с отъездом. Жорж-Мишель понял, что единственным способом успокоить друга, было как можно скорее отправиться в Барруа, выяснить все там, передать собранные войска Людвигу, а потом своим рассказом избавить Александра от ложных тревог.

К удивлению Жоржа-Мишеля просьбу отпустить его в Барруа коронованный кузен удовлетворил без единого возражения. Словно совсем недавно не он требовал «надзирать за генералом» и запрещал ему покидать Париж. Причина, по которой его отъезд радовал Шико, была понятна, покладистость Генриха тоже разъяснилась скоро:

— Жорж, — будто между делом проговорил Генрих, — ты ведь возобновил добычу руды, не так ли? Как там обстоят дела с железом?

— Плохо, — ничуть не покривил душой Жорж-Мишель. — Угля у меня нет — двадцать лет назад я не догадался посадить в Барруа новый лес. А нынешний еще не вырос.

Генрих де Валуа озабоченно поджал губы, мигом превратившись в преждевременно постаревшего брюзгу.

— И все же посмотри, как там дела, — распорядился он. — Поищи, где можно закупить уголь. Заключать мир с Испанией можно, только обладая достаточным количеством металла.

Жорж-Мишель с готовностью обещал.

Его величество дал все необходимые разрешения — об Александре Генрих даже не вспомнил. Зато Марк Мирон пообещал регулярно наведываться к больному, присовокупив, что «с таким интересным случаем» он продолжал бы заниматься пациентом даже без просьб его высочества, а Барт поклялся следить, чтобы «крестный точно выполнял все предписания врачей». Ликур с готовностью отчитался, как намерен обеспечивать безопасность его сиятельства. Капитан Ханс с не меньшей готовностью сообщил, как в случае чего будет обеспечивать эвакуацию «его милости и мальчонки». Шатнуа с остатками своего полка должен был следовать вместе с ним в Барруа, а оттуда вместе с Людвигом в Нидерланды. Все были на своих местах, все знали, что делать. Александр был исполнен сосредоточенного спокойствия, и эта сосредоточенность несколько тревожила принца. И все же сборы подошли к концу и пора было выезжать. Сначала в Лош, потом в Барруа. Точнее, после Лоша вместе с Этьеном стоило заехать еще и в Тур.

Столица Турени встретила Жоржа-Мишеля умиротворенной тишиной и восторгом племянника.

— Она работает, дядюшка, работает! — даже забыв поздороваться, выпалил Шарль де Гиз. — Физика — это и правда здорово!

Причиной ликования Шарля была небольшая действующая модель баллисты. Жорж-Мишель даже умилился. Вокруг кипели юридические и политические страсти, решались проблемы республик и королевств, Жизнь и Смерть сражались не на шутку, а его племянник Шарль впервые познал прелесть учебы и науки. Кто бы мог подумать!..

Впрочем, излишне задерживаться в Туре принц Блуа не стал. Этьен и Шарль были представлены друг другу и, судя по всему, очень быстро нашли общий язык — все-таки «братья». Турень благополучно возвращалась к мирному образу жизни, а его люди знали свое дело. Самые дорогие для него вещи были старательно уложены в сундуки. Его ждала дорога, ждала встреча с семьей и решение всех проблем. До цели оставалось всего ничего — достаточно было потянуть руку. Это было странно, это было восхитительно, это было жутко — просто возьми и протяни. И разрази его гром, если он этого не сделает!

___________________

* До 1622 года епископство Парижское подчинялось архиепархии Санса. Во время войны Лиги архиепископом Санса и одним из вдохновителей Лиги был Николя де Пеллеве, сторонник полного подчинения католической церкви Франции папской власти и отлучения от церкви и лишения прав наследовать корону Франции Генриха Наваррского и Генриха Конде.

Глава 12. Угрозы и спасение

Соланж хотела ехать в Париж — муж был на свободе, но муж был болен, и она должна была быть рядом с ним. Дядюшка Пьер ответил решительным «Нет!»

— Госпожа моя, я не могу позволить, чтобы у этого короля появилась еще одна заложница, — твердил Пьер.

Говорить о том, что Соланж еще не настолько хорошо себя чувствует, чтобы отправляться в такую даль, мейнхеер ван Флаттен уже не стал — у него и других аргументов было предостаточно.

— Да и ваш отъезд во Францию непременно вызовет смятение в Генте. Вы же знаете, как чувствительны горожане…

Соланж знала, а почтенный мейнхеер еще и добавил:

— Не в обиду будет сказано, госпожа графиня, но его сиятельство скорее на ноги встанет, чем вы до него доберетесь. Это ведь надо готовить карету, останавливаться в гостиницах, а это после такой дороги не полчаса… А если испортится погода и дороги развезет? — степенно проговорил он. — Вы из Гента в Дюнкерк добирались больше недели, хотя верхом туда можно доскакать за каких-то три дня. Вот и представьте, сколько времени займет поездка в Париж. А верхом… Признайтесь, ваше сиятельство, вы выдержите в седле по десятку лье каждый день?

Конечно, Соланж понимала, что нет. В восемнадцать лет — возможно, но не сейчас. Оставалось ждать, надеяться на лучшее, заниматься с детьми и общаться с Советом восемнадцати, раз за разом уверяя, что как только его сиятельство граф Гента встанет на ноги, он обязательно вернется в свой город. Это было тяжко, но Соланж утешала себя тем, что Александру можно писать. Правда, отправлять все свои письма было невозможно — Соланж писала два раза в день, но вот самое главное Александр должен был знать: Гент, Генеральные Штаты, Мартин и Даалман, письма Иоганна… И, конечно, вкладывала в свои послания записки от детей — Александр всегда любил получать от них вести: болтовня обо всем и обо всех, рисунки, обведенные ладошки — Соланж была уверена, что сейчас это будет ему особенно приятно.

А потом примчался гонец от Тома, и даже дядюшка Пьер признал, что ей придется ехать в Дюнкерк.

Письмо крестника было совершенно не похоже на обычные послания юного графа д’Энкура. Принц и герой жаловался, как может жаловаться маленький мальчик, потерявшийся в страшном и темном лесу, которых тут вообще-то не было, или увязший в болоте, которых было вдоволь. И Соланж прекрасно понимала воспитанника. Нелегко в пятнадцать лет обнаружить, что именно на тебе лежит ответственность за весь дом и находящихся в нем людей…

«Госпожа матушка очень плоха, — жаловался крестник, — сестричка Франсуаза плачет, а батюшка все время на стенах и равелинах и даже ночевать домой не приходит. А еще, матушка Соланж, управляющий все время от меня чего-то хочет, а я не знаю, что делать. Ларс как-то приезжал, написал наставления мне и управляющему, но я половину слов там не понял! Еще прибегал Янс, раздал всем оплеухи, а потом убежал на корабли. Господин адмирал Вилемзоон обучает солдат и офицеров десанту с кораблей, и он все время там. После его оплеух слуги три дня ходили тихие, но лучше-то не стало, вот совсем! Госпожа матушка и батюшка запретили об этом писать, чтобы не отвлекать никого, у всех и так много забот и хлопот, а я все равно написал, даже если меня за это высекут! Пусть! Но надо же что-то делать, а то я боюсь, что станет еще хуже…»

Соланж прекрасно понимала Эпинуа, впавшего в панику при мысли, что может вторично потерять семью и потому сбежавшего из дома на городские укрепления. Ей хорошо было знакомо это чувство — «только не второй раз!». Его высочество было жаль, вот только жену и детей принца жалко было больше. В своих опасениях губернатор Дюнкерка слишком многое взвалил на сына, и этому надо было положить конец. Дядюшка Пьер был с ней полностью согласен, и даже Даалман лишь тяжко вздохнул и сообщил, что выделит ей в дорогу надежную охрану.

Кати и Мишеля решено было не брать — все-таки это ей предстояло навести порядок в доме принца, а вовсе не домашним принца заниматься с ее детьми. А вот крестников дядюшка мужа посоветовал как раз взять:

— И вам в пути подмога, и они делом займутся, — озабоченно твердил он.

В глубине души Пьер рад был сделать два дела одновременно — дать возможность Соланж отвлечься от ее потери и, наконец-то, привести в чувство подросших мальчишек. Без твердой руки его милости крестники протектора совсем отбились от рук, а вот в Дюнкерке, оказавшись под командованием Янса, его крестные братья живо вспомнят, что такое дисциплина и порядок. Да и учения с десантом — с корабля на берег и с берега на корабль — прекрасно подходят для того, чтобы расстаться с дурью, которая от избытка молодых сил лезет у мальчишек из всех щелей.

Ничего, попрыгают в полном вооружении и в доспехах, авось, угомонятся. Пьер не сомневался, что в доме Эпинуа остались отроческие доспехи как самого принца, так и его сыновей, да и детские доспехи Янса должны были сохраниться. Как командир в вопросах дисциплины Янс был незаменим. На службе он не умел шутить и вообще не понимал шутки — нахватался манер от испанских грандов и батюшки-адмирала и стал грозой всех новобранцев. Несколько смягчить суровость капитана мог только младший ван Бик, так у него сейчас свои дела — карты сами себя не нарисуют! А вот мейнхееру ван Дамме все эти строгости и вовсе были безразличны. Закон соблюдается, ну и славно, а после той поездки в Дюнкерк Янс научился закон уважать и даже соблюдать.

Отъезд госпожи де Бретей в Дюнкерк Гент встретил спокойно. Дети графа Гента оставались на месте и горожане могли регулярно видеть их прогулки, дядюшка графа тоже никуда не делся — что еще надо? Конечно, лучше всего было бы, чтобы и его высочество был на месте, но ничего — дай Бог, поправится и вернется домой. Совет Восемнадцати в этом тоже не сомневался. Да как его высочество мог не вернуться, если все его имущество находится в Нидерландах — Гент, Влиланд и бумажные мельницы?

Соланж ехала в Дюнкерк почти без остановок — слава Богу в этот раз погода благоприятствовала поездке. Мальчишки были счастливы, мальчишки мечтали о подвигах, но жена генерала слишком хорошо понимала, что свершения в войсках выглядят совсем не так, как это представляется по романам и поэмам, так что воспитанников ждал сюрприз. И не сказать, чтобы приятный.

Впрочем, и ее ждал сюрприз. Тома основательно преуменьшил царящую в доме принца Эпинуа неразбериху. Необходимо было говорить с управляющим, утешить кроху Франсуазу, поговорить с принцессой, которая не вставала с постели, объяснить основы домоуправления Тома, а потом еще и вести долгую беседу с врачом. И это оказалось самой большой проблемой.

— Ваше сиятельство, надо принять решение и как можно скорей, — говорил врач, попросив у Соланж беседу наедине. — Его высочество от меня прячется, ее высочество слишком слаба, чтобы об этом думать, а уж сваливать такое решение на его сиятельство и вовсе было бы дурно.

«Ну, слава Богу, хоть кто-то понимает, что нельзя все взваливать на мальчика, — подумала Соланж. — И все же, о каком решении идет речь?»

Медик не стал ходить вокруг да около, прямо разъяснив, что за выбор предстоит сделать. Соланж внимательно слушала рассуждения почтенного мейнхеера, живо представляя последствия своего решения для всех членов семьи Эпинуа и даже для всего Дюнкерка, а потом приняла решение:

— Вы правы, мейнхеер, принцесса должна оставаться в постели до следующего полнолуния. Не беспокойтесь, я останусь здесь. И даже дольше, если этого потребует здоровье новорожденного. Вы уверены, что и мать, и дитя выживут?

— Если роды случатся через четыре недели, то да, — почти без пауз отвечал врач, и Соланж кивнула. Она не стала задавать глупые вопросы, а как устроить эти роды именно через месяц — жизненный опыт подсказывал, что для этого принцессе достаточно пройти пару шагов по спальне.

Решение было принято, и сейчас Соланж, как никогда, понимала мужа, который не имел привычки страдать из-за принятых решений, да и некогда им было страдать.

Тома успокоился, старательно впитывая разъяснения и с удивлением понимая, что начитает разбираться в наставлениях Ларса и «матушки Соланж». Мальчишки облачились в доспехи и под руководством Янса усиленно учились в них ходить — ничего, научатся, а вот как научатся, для них начнется новая, ни на что не похожая жизнь. Не всегда приятная, но что уж тут поделать — они сами хотели подвигов. Управляющий сбавил перед графом д’Энкуром тон. А жена Пьера Эпинуа, наконец, поняла, что в доме все спокойно и на радостях впервые за последние два месяца спокойно поела и спокойно поспала. Жизнь в доме налаживалась, и Соланж смогла написать в Гент и в Париж, что дела идут на лад.

Правда, необходимо было поговорить еще и с Пьером — пристыдить его за бегство и желание свалить все проблемы на беременную жену и пятнадцатилетнего сына. А еще она подумала, что, судя по рассуждениям и описаниям врача, у Пьера вновь родится дочь, и раз так, то ему стоило уже подумать о том, чтобы обручить Тома, а потом ожидать внуков. Надо было только поймать тот краткий миг, когда принц все-таки заявится домой, потому что оставлять принцессу одну и гоняться за Пьером по стенам и равелинам было глупо.

***

— Почему хоть капуцины? — с некоторой грустью спросил Александр, когда Анри дю Бушаж, то есть теперь — брат Анж явился во дворец Релингенов.

— А другие не брали, — мрачно ответил Анри.

Бывший артиллерист и сапер, блистательный придворный и неугомонный проказник был совершенно на себя не похож — угрюмый, в грубой коричневой рясе, в капюшоне, который он все еще опасался снимать, с четками у пояса и в сандалиях на босу ногу…

— Боялись вызвать гнев моих братцев — что адмирала, что кардинала, — с сарказмом пояснил он. И это тоже было внове — прежний Анри сарказма не знал. — А вот кардинал как раз помог! — сам себе или тем неразумным монахам, что его отвергли, возразил он. — Наверное, решил, что так и правда лучше. А я испугался! — как-то по-мальчишески сказал он и вновь стал похож на себя прежнего. — Вот, господин генерал, вы Бодена читали? Его «Демономанию колдунов»?

— Не пришлось, — Александр де Бретей качнул головой. — Его высочество принц Блуа швырнул том в камин.

— Понимаю… — задумчиво проговорил брат Анж. — А мне вот пришлось… Вы не представляете, что меня только не заставляли читать, пока я сидел в Бастилии. Такое — благочестивое. И вот это тоже.

Они помолчали, а потом Анри тряхнул головой, так что остроконечный капюшон свалился ему на спину, и Александр вновь столкнулся с тем, как переменился его капитан. Почти полностью выстриженные волосы делали дю Бушажа старше.

— Когда я узнал, что Анн хочет использовать меня как свидетеля… А Боден назначен прокурором по вашему делу… С Боденом ведь не знаешь, как он перевернет самые невинные слова! — горячо заговорил Анри. — Я буду говорить в вашу пользу, а окажется, что нет! Он ведь даже Апулея приводит как доказательство колдовства, представляете?! Сатиру! Ну вот как с таким вообще разговаривать?!

Анри шумно выдохнул, слово из последних сил старался успокоиться, схватил свисающие с пояса четки и принялся перебирать. Глубоко вздохнул, прочитал Pater Noster, поднял голову.

— Вот я и решил, что у меня есть только один способ сорвать планы братца Анна и Бодена — уйти в монастырь. Черта с два… то есть — никак они меня из монастыря не выцарапают и показания давать не заставят, руки коротки, — со злорадством сообщил дю Бушаж, но почти сразу же вздохнул. — Брать только никто не хотел, разве что капуцины. Они строиться хотят, им деньги нужны, а я еще и расчеты сделать могу. Ну, вот — взяли…

Александр покачал головой. Жорж ради него наплевал на свою гордость. Анри ушел в монастырь.

— Мне очень жаль, Анри, что тебе пришлось постричься… И если…

— Да ладно, господин генерал, — с деланной беззаботностью перебил своего командира Анри. — Может, я настоятелем монастыря стану. Буду вам грехи отпускать. А, может, еще выйду на свободу. Кто может знать? Но вот показаний они с меня не дождутся!

Что на это можно было сказать? Поблагодарить? Сказать: «Ты ж хотел стать маршалом и стал бы им»? Эти слова прозвучали бы пусто и бессмысленно. Оставалось только сочувственно положить руку на плечо Анри, как он делал, бывало, стараясь ободрить раненых солдат. Грубая шерсть под рукой, так не похожая на обычную одежду дю Бушажа… Бездна!

— И еще… — бывший артиллерист и сапер глубоко вздохнул, словно решился броситься в холодную воду. — К Анну приходил один человек… После этого Анн пришел в восторг и стал очень деятельным… Помните Родриго, ну, того — в Турне? Его еще Ящерицей прозвали…

— Еще бы… — Александр кивнул. Нет, это было просто невозможно. Мальчик не мог в этом участвовать!

— Ящерица вел какое-то расследование, ну… иногда, — добавил Анри и покраснел, вспоминая свои проказы. Как же давно это было!

— При нем еще слуга был…— продолжал брат Анж. — Так вот, оказалось, что слуга и был настоящим следователем Инквизиции, он, а вовсе не Родриго! А когда вас арестовали, следователь Инквизиции появился в Париже и о чем-то долго говорил с Анном. Наверное, это он рассказал Бодену про те дурацкие украшения, больше некому!

Александр молчал. Рассказать о находке мог не только сеньор Лукас, хотя, скорее всего, это был именно он — значит, он правильно угадал, кто натравил на него Бодена. А вот говорить Анри, что Ящерица тоже самый настоящий следователь Инквизиции, он уже не будет. К чему расстраивать юношу? Одних мальчишек отправляют учиться в университеты, других — в армию, а вот Ящерицу отправили учиться на них. С надежным наставником, конечно, не без этого… Юный львенок, вырвавшийся из клетки. Хорошо все-таки, что он не имеет отношения к этому делу.

— Да, Анри, скорее всего, ты прав, — задумчиво проговорил он. — Это был сеньор Лукас…

Они поговорили еще немного, а потом Анри догадался, что он очень устал — проводить на ногах весь день Александру пока было трудно. Брат Анж ушел, пообещав по возможности его навещать, и генерал вновь вынужден был лечь. Впрочем, с каждым днем он все дольше проводил на ногах, а через две недели даже смог выйти из комнаты и спуститься в небольшой внутренний сад дворца Релингенов. Правда, возвращался он, уже тяжело опираясь на трость, да еще останавливаясь на отдых через каждые три ступени, и все же он смог преодолеть этот лестничный пролет, за что Марк Мирон отчитывал его чуть ли не целый час.

— Его высочество не зря оборудовал подъемник, вот и надо было пользоваться им, — недовольно выговаривал он, и Александру де Бретею ничего не оставалось, как признать правоту врача.

— Но когда я смогу?...

— Когда это будет угодно Господу, — непреклонно отвечал Мирон. — Наберитесь терпения, ваше сиятельство. В вопросах здоровья поспешность не поможет.

И все-таки Александр был рад, что смог преодолеть этот путь, о слугах можно было уже не говорить. Люди Жоржа сияли, словно он только что одержал великую победу. И эта радость, видная решительно всем в Париже, оказалась открытыми воротами шлюза, через которые во дворец Релингенов хлынули гости.

Первым проведать его явился храбрец Крийон. И остановился в потрясении.

— Но мне сказали, будто вы поправились! — с редким простодушием воскликнул он. Взгляд, которым он всматривался в лицо Александра, а потом разглядывал его трость, был еще красноречивее слов.

Александр де Бретей невольно улыбнулся.

— Конечно, господин Крийон, я поправился, в этом нет сомнения, — проговорил он. — Как видите, я встречаю вас на ногах, а не в постели. Знаете, это удивительное наслаждение — ходить…

Крийон продолжал смотреть на трость почти с ужасом.

— Полноте, господин полковник, — попытался воззвать к его разуму Александр. — Трость просто помогает мне меньше утомляться. Я уже могу выходить в сад… Конечно, возвращаться несколько труднее, но его высочество позаботился о подъемнике.

Храбрый Крийон ушел от него в полном потрясении и даже отказался остаться на обед, хотя обычно никогда не упускал случая хорошенько закусить и выпить.

Купеческий старшина Парижа Жан Перрез не ужасался и не удивлялся, да и что могло удивить человека, который благодаря мерзавцу Леклерку провел в каземате Бастилии почти месяц? Он пришел поблагодарить и одарить — теплым одеялом, расшитым шелковой нитью.

— Знаете, ваше сиятельство, когда я томился в Бастилии, то очень мечтал о чем-то таком теплом…

Александр согласно кивнул. Они прекрасно поняли друг друга…

А вот королевский шут явно пришел его проверять, был развязен, многословен, очень шумен и почти сразу пригласил Александра на веселую пирушку в «Серебряную башню».

Больной только вздохнул.

— Господин д’Англере… Да, бросьте, сударь, — отмахнулся Александр на попытку Шико его прервать. — Это тело меня подводит, а с памятью все в порядке. Я прекрасно помню ваше имя еще с пажеских времен, даже если теперь вы и предпочитаете это забавное прозвище…

Шико буквально впился взглядом в лицо больного генерала, словно пытался понять, действительно ли тот болен или это одно притворство.

— Ваше приглашение, конечно, очень лестно для меня — я так давно не видел Париж! — но даже если вы сможете донести меня до «Серебряной башни», как быть с едой и питьем? — Александр утомленно перевел дух. — Мэтр Мирон утверждает, что я должен питаться в соответствии с балансом гуморов — повар его высочества с ним полностью согласен. Вы даже не представляете, как быстро эти двое нашли общий язык. Боюсь, почтенные мэтры не позволит мне вкусить ничего из того, что обычно составляет радость бравых военных. Впрочем, вы вместе со мной можете отдать должное их ученой кухне…

Вкушать «правильную» еду в соответствии с наставлениями Мирона Шико не захотел — сказал, что ему и так жутко смотреть на подобную еду у его величества «Генрике». И только у двери небрежно бросил через плечо:

— Мое приглашение в силе, генерал… Если вам удастся удрать от этих надоедливых метров — присоединяйтесь ко мне в «Башне»…

Отвечать на «приглашение» смысла не было, и оставшись в одиночестве Александр вновь предпочел лечь. Пусть и краткая, беседа с Шико утомила его больше, чем необходимые упражнения, беседы с Мироном, Крийоном и Перрезом, вместе взятыми. Барт молча бросился помогать, и Александр мог только удивляться, как у крестника прорезался этот дар — понимать его без слов.

Что до королевского шута, Александр примерно представлял, как пойдет его беседа с Генрихом. Сначала Шико небрежно подтвердит, что он и правда болен — да краше в гроб кладут! Александр не обманывал себя: выглядел он сейчас и правда не лучшим образом — зеркало не даст соврать. Потом шут в подробностях расскажет о его худобе, дрожащих руках — вот не удается ему пока сдерживать дрожь! — поведает о бледности, испарине на лбу и еще множестве подробностей, которые наверняка углядел. А Генрих посетует, что у него нет возможностей пощупать ему пульс. Потом они с полчаса будут обсуждать, а не стоит ли Генриху навестить неудобного болящего, но в конце концов решат, что это окажет «окрийонившемуся генералу» слишком много чести. И, конечно, Шико как следует высмеет его диету, станет уверять, будто она мало чем отличается от «пиршеств святого Франциска», будет говорить, что в ней «столько гуморов, что впору протянуть ноги» и веселить Генриха прочими сомнительными шуточками. А в заключении скажет, что писать он все равно не может, потому что у него дрожат руки.

И все-таки, что бы там не углядел Шико и какие выводы бы не сделал, Александр чувствовал себя лучше.

Уже через неделю после визита шута он перестал задыхаться от того, что поднялся на три ступени лестницы. Мог ходить, практически не опираясь на трость. И даже перестал испытывать неодолимое желание лечь в постель среди бела дня. Шаг его стал уверенней. Рука тверже. Болезненная бледность покинула лицо. По требованию Мирона он довольно долго пользовался подъемником, но, наконец, понял, что вполне способен подняться из сад в свою комнату и без него. И даже не задохнулся!

Тем временем известие, что болящего навестил королевский шут, стремительно разлеталось по Парижу как знак королевской благосклонности, и это сразу увеличило количество визитов во дворец Релингенов. Мирон и Ханс — каждый по своим причинам — постарались ограничить доступ к нему для посторонних людей, и Александр был с ними полностью согласен. В его положении активно принимать людей было глупо и попросту опасно. И одна из встреч полностью подтвердила его мнение.

***

— Ты должен бежать! — возбужденно заявила незнакомая дама, бухнувшись ему прямо в ноги. — Немедленно! Деньги, лошади — все готово!..

— Мадам? —холодно произнес протектор Нидерландов, отступая на шаг. Кинжала у дамы, кажется, не было, но все же не стоило рисковать. И как только Ханс проглядел незваную гостью?!

— Александр, это же я! — незнакомка вскочила, сдернула с головы строгий вдовий чепец итемные кудри растрепались по плечам.

— Смиральда?! — он узнал молодую женщину и внезапно испугался, что мог нечаянно убить ее.

— Я пришла тебя спасти! — подруга детства вновь сделала попытку упасть на колени, так что Александр с трудом ее удержал.

— Господи, да что ты такое говоришь?

Александр вдруг ясно понял, что кто бы не послал к нему эту женщину, и что бы она не говорила, сейчас его Смиральда всего лишь слепое оружие в руках того, кто хочет его погубить. И, возможно, не только его.

— Спасти? Ты? Меня? От кого? Здесь и сейчас это самое безопасное для меня место, не говоря уж о том, что мой друг поручился за меня честью и свободой.

Смиральда остановилась, как вкопанная. «Друг» и «честь» — она никогда не слышала таких слов от того, кто когда-то представлялся ей обычным уличным мальчишкой. Но вот от того, как ее любовь произнесла эти слова, ей стало и вовсе жутко.

Александр подошел ближе — взял ее за обе руки. Сейчас он ничуть не напоминал ни красавчика пажа, по которому когда-то сохли самые знатные дамы и девицы, ни бедного офицера, с которым судьба свела ее в скромной парижской гостинице, ни даже узника, которого она видела издали во время его шествия в Бастилию. Это был мужчина, сражавшийся за свой дом, за свою семью и за свою честь. На какой-то миг Смиральде даже показалось, что подозревай Александр ее в заговоре против своих близких, он без колебания свернул бы ей шею, а потом приказать бы слугам выбросить тело на свалку и даже не вспомнил бы об этом досадном происшествии…

Наваждение исчезло, только по глазам прошла рябь. Александр де Бретей держал ее за руки и смотрел на нее с жалостью. Жалость была невыносимой!

— Бедняжка, да кто же надоумил тебя на это безумие?

Он подал Смиральде воду, дал платок вытереть лицо.

— Не бойся, расскажи мне все…

Смиральда молчала. Не такую встречу с любимым ожидала она в своих мечтах: вот она приходит спасти Александра, вот он заключает ее в объятья, и вот они уже мчатся вскачь, подальше от Парижа, навстречу свободе — вместе, навсегда…

Александр отвернулся, прошел по комнате, прижал ладонь ко лбу. Нахмурился, расценив молчание подруги, как нежелание говорить. А она тем временем прощалась со своими грезами и думала, с чего лучше начать рассказ. Александр де Бретей остановился. То, что он собирался сказать подруге детских дней, ему не нравилось, но выбора не было. С самой большой мягкостью, на которую он был способен, больной заговорил:

— Смиральда, я знаю, кто такие Жамары, и знаю род твоих занятий, но ты дорога мне, как дорога память о мгновеньях юности. Прошу, очень прошу тебя ради тех дней — расскажи мне все. Ты же не можешь не понимать, как мне нужны ответы…Умоляю, не заставляй меня совершать поступки, о которых я буду жалеть всю жизнь…Ты ведь понимаешь, что у меня есть те, кто может заставить говорить любого.

Смиральда сидела в кресле. В одной руке у нее был стакан с водой, в другой платок, руки ее дрожали, слезы застилали глаза, и то ли от слез, то ли от ряби на поверхности воды она вдруг снова увидела двоих, идущих навстречу друг другу, она вновь видела забытое пламя костра и узника в монастырской келье, больше похожей на тюрьму, и две короны в залитом сиянием соборе… А потом она вдруг увидела себя словно со стороны, только много старше — с сединой в темных волосах, и она ждала кого-то, кого-то очень важного для себя, и ее сердце трепетало одновременно от тревоги, заботы и любви. И это было настолько страшно и восхитительно, что она вдруг прижала руки к груди, стараясь унять бешено забившееся сердце…

Александр успел подхватить стакан. Господи, да как он мог так напугать подругу?! Попытался успокоить, стал говорить, что никогда бы не выполнил ничего из того, чем грозил, а Смиральда просто шмыгнула носом и принялась рассказывать о госпоже Леклерк и ее визите, о ее предложении и обещаниях, если она подсунет ему яд...

Выслушав рассказ подруги, Александр только устало махнул рукой. Мало ему было короля Испании и его верных гончих — так еще нет покоя из-за мстительности и страха двух вымогателей и грабителей.

Он вздохнул и все-таки обнял Смиральду.

— Тебе надо исчезнуть, Сми. Прямо сейчас — раствориться, как соль растворяется в воде. У меня нет сил и возможностей защитить тебя здесь, а Леклерки на редкость наглые и беззастенчивые мерзавцы, чтобы их можно было уничтожить, не выходя из этой комнаты…

Она посмотрела на него долгим взглядом, окончательно прощаясь со своей мечтой, и только теперь заметила непривычную худобу и бледность Александра, заметила трость у его кресла, вспомнила бродившие по Парижу слухи, поняла, что даже при всем желании он не смог бы подняться в седло…

— Я могу обвинить ее перед судом, — почти прошептала она.

— Да ты с ума сошла! — откровенно ответил Александр.

Она вскинулась, принялась объяснять, но Александр только покачал головой.

— Не перебивай меня, послушай, — терпеливо проговорил он. — В делах об отравлениях все очень непросто, уж я-то знаю — я все-таки верховный судья Нидерландов, да и в том, как проводится следствие во Франции, тоже прекрасно осведомлен. Если рядом с твоим именем появится слово «яд», обвинять будут тебя, а не ее, и пытать будут тебя, а не ее.

Смиральда все же попыталась возразить:

— Но у нее дурная репутация…

— Она дворянка, — напомнил Александр. — Да и о Жамарах ходили всякие слухи. Пойми, — он посмотрел бывшей подруге прямо в глаза, — если дурные люди приходят за ядом к аптекарю, это не бросает тень на аптекаря. Если такие люди приходят за ядом к врачу, подозревать начинают врача. Но если приходят к простой горожанке, подозрения переходят в уверенность. Тебя же вздернут на дыбу, Сми! Ну, себя не жалеешь, так хоть Жерома пожалей — ему ведь тебя пытать. А если ты не выдержишь пытку, то тебя, как отправительницу, отправят на костер…

Смиральда сидела тихая и потерянная — он никогда не видел ее такой. Эта тишина вызывала жалость, желание позаботиться о несчастной, скрыть от врагов и опасностей, но в нынешнем состоянии у него было немного возможностей.

— Я дам тебе деньги…

— У меня есть… — совершенно безжизненно ответила она, и Александр с досадой покачал головой. Смиральда не понимала — слишком поверила в свою способность его спасти, чтобы сохранить хоть какой-то здравый смысл.

— Опомнись, Сми! — он взял ее за плечи и слегка встряхнул. — Леклерки не те люди, чтобы оставить такого свидетеля. Дома тебя наверняка будут ждать. Если ты не вернешься, они решат, что твоя миссия провалилась. Если вернешься, значит, яд мне ты уже дала. Ты ведь согласилась, так?

— Я хотела тебя спасти! — Смиральда высвободилась из его рук и в отчаянии подняла голову. — Я бы никогда не дала тебе яд!

— И все-таки, где он? — твердо проговорил верховный судья Нидерландов.

Смиральда безропотно вытащила крохотный флакон, и Александр осторожно забрал его из рук отчаявшейся женщины. Мгновение подумал и спрятал за пояс. Потом принялся вытряхивать кошельки, добавил к монетам несколько украшений. Денег было мало, Александр даже извинился за излишне скромную сумму — свободных средств у него не было, но были драгоценности, которые почтенная вдова безбоязненно могла обратить в деньги. Увидев знакомый перстень с сапфиром, Смиральда вздрогнула. Прошлое исчезло навсегда, настоящее было тревожно, а будущее не определено.

Александр наставлял, спрашивал, уточнял — так как ты прошла во дворец? — вновь возвращался к старым вопросам, опять наставлял, и, хотя он и говорил мягко, Смиральду не оставляло чувство, будто она на допросе. Это был не ее Александр, а какой-то совершенно незнакомый человек — суровый и непреклонный, и даже его бледность и худоба сейчас не казались признаком слабости и болезни, а только подчеркивали его чуждость.

Наконец, он остановился и устало ей улыбнулся, на мгновение вновь став прежним, но она не успела податься навстречу этой улыбке, потому что Александр холодно и по деловому посоветовал ей надеть вдовий чепец — иначе, чем она его обычно носила, распорядился вывернуть наизнанку ее темную безрукавку, и, правда, придав ей какой-то незнакомый вид, принялся писать и распоряжаться слугами… А потом Смиральда сама не поняла, как стала обладательницей кошелька, рекомендательного письма в Утрехт господам ван Бикам, выписанного на имя Анжелики Жамар, вдовы виноторговца Жамара, парочки пистолетов, мешочков с порохом и пулями, крепкого мула, запряженного в небольшую тележку, в каких обыкновенно ездят по делам небогатые горожанки, и небольшого сундучка с одеждой.

Она не смогла даже поблагодарить, потому что ее очень быстро поручили заботам слуг, усадили в тележку, а потом какими-то запутанными улочками, которые не знала даже она (Бог ты мой, она-то полагала, будто знает Париж лучше собственного дома) проводили до городских ворота и выпроводили прочь. У Александра де Бретея были дела и ему некогда было предаваться воспоминаниям… Его призывало настоящее.

Предстояло дать распоряжения Хансу, указать ему на дыру в охране дворца, в подробностях пересказать нынешнюю историю со Смиральдой и решить, каким образом обезопасить себя от дальнейших козней Леклерков. А еще надо было проконсультироваться с Мироном по оставленному флакону с ядом — это вообще как-то можно уничтожить, никого не подвергая опасности? Прочитать только что доставленное письмо Жоржа — слава Богу, с ним все было в порядке, если не считать вынужденной отправки целой баржи с железом во Францию. Нет, Жорж все сделал правильно, хотя Александр и представлял, как обидно было другу отдавать такую ценность неблагодарному Генриху. Пусть, это можно считать их алиби!..

О Смиральде Александр больше не думал. Он и так сделал для нее все, что мог, и сейчас его мысли были с близкими людьми. Он думал о жене и детях, о Генте и Дюнкерке, и Генеральных Штатах… Как они там?

…Анжелика Жамар, некогда носившая имя Смиральды, сама не знала, куда направляется. Она не хотела ехать в Утрехт — к чему жить рядом с человеком, который ее не любит! Она правила, куда глаза глядят, но где-то близ Шартра наткнулась на тележку бродячих актеров. Все актеры были мертвы. Кто был убийцами — недобитые лигисты, возмущенные распутниками кальвинисты или просто разбойники — да кто угодно! Смиральда смотрела на то, что могло быть ее жизнью и смертью и невольно осеняла себя крестным знамением.

Она решила накрыть тела — слабая женщина не смогла бы даже сдвинуть убитых с дороги — и сказать о беде в ближайшем селе или деревне, и тут ее взгляд упал на шевелящиеся тряпки. В мгновенье она решила было, что сходит с ума от потрясения, но тряпочный кулек оказался ребенком — малышом не старше полутора лет. С очаровательными белокурыми кудрями и ярко синими глазами он что-то залепетал и потянул ручонки к молодой женщине. Смиральда пошатнулась — на миг ей показалось, будто она видит перед собой Александра, ее Александра, только совсем маленького. И этого Александра никто не сможет у нее отнять — ни Сен-Жиль, ни Леклерки, ни Бастилия, ни костер, ни ее беспутное прошлое…

Смиральда уже по-хозяйски оглядела имущество комедиантов — отобрала несколько вещей, которые могли пригодиться в дорогу. Удивительное дело, но рубашки мальчика были нарядными, словно кто-то потратил уйму времени, чтобы полностью покрыть вышивкой тончайший батист. А еще она подумала, что ребенка надо обязательно окрестить у ближайшего кюре.

Священник, получивший довольно приличное вознаграждение, не стал задавать лишних вопросов, а лишь умильно разглядывал молодую вдову и ее ребенка, шею которого украшал драгоценный перстень с сапфиром в цвет его глаз. Не тратя лишних слов, он возвестил всему миру о появлении еще одного доброго христианина именем «Александр» и отправился праздновать это замечательное событие в ближайшую таверну.

Смиральда больше не сомневалась. С ребенком на руках она должна была думать о своем будущем и пользоваться любой возможностью, чтобы устроиться получше. Денег и драгоценностей должно было хватить на первое время, но надо было жить и дальше. Александр говорил, что в Низинных землях виноторговцы пользуются уважением, хотя тамошние жители и предпочитают пиво. Она тронула повод, довольно посмотрела на спящего в плетеной колыбели сына и поправила спрятанные под покрывалом пистолеты. Путь ее лежал в Нидерланды…

Глава 13. Имена, обещания и молитвы

Отследить госпожу Леклерк оказалось не так-то просто, зато наблюдение за домом Смиральды подтвердило предположения Александра. Смиральду и правда поджидал «браво», но после разговора с Хансом согласился рассказать все, что знал, в подробностях, жаль только знал он не так уж и много. Полученный заказ перерезать горло хозяйке дома «браво» подтвердил, дом обчистил, а еще сообщил, что заказчицей была женщина в маске, где она живет, он не знает, деньги уже потратил — в основном раздал долги, и потому Ханс решил не радовать парижских судей, а попросту отправить убийцу и грабителя пасти раков в Сене.

Хотя дальнейшие поиски и составляли некоторые трудности, через день Ханс смог предстать перед госпожой Леклер во всем великолепии. Великолепие капитана, как всегда, внушало ужас и желание немедленно поделиться всеми сведениями, которые капитану требовались. Частенько Хансу даже не приходилось объяснять, что он способен сделать с упорствующими врагами, достаточно было посмотреть или показать — и вовсе не нож или что-то иное, столь же угрожающее, а в нынешнем деле просто крохотный флакон из-под яда. Госпожа Леклерк побледнела и залепетала:

— Пожалуйста, не надо, это не я, это она… Это она предложила отравление… Это ее яд...

— Вот ты и выдала себя, дура, — подвел итог Ханс. — А теперь уж что скрывать? Рассказывай все. Ты же понимаешь, зачем я пришел, верно? И кто меня послал, тоже. Он, конечно, феникс милосердия, но ведь и его терпению может прийти конец. Ну, давай, милочка, рассказывай, снисхождение ведь еще надо заслужить…

Госпожа Леклер рассказал все. И как ее муж опасался, что Бретей все же вытребует у короля его голову, а они-то ведь только-только начали хорошо жить. Нет, ну правда, сударь, да что такого, чтобы немного подзаработать на должности? А то господин Тестю* ничего не зарабатывал! Они всего-то не хотели забывать о себе… Ну и что, что немного перестарались — с кем не бывает, сударь, но ведь они все вернули, все! Голыми остались, так за что же их наказывать — под арест брать? Что? Аббат?.. Так он сам виноват, сударь, ну, ей же богу — отдал бы колечко и сидел бы себе в хороших условиях, ну, что жадничать-то?

Ханс даже залюбовался мерзавкой, которая была настолько то ли глупой, то ли наглой, что не стеснялось все это излагать. И кому — ему! Что ж, тем хуже для нее…

— А на ту дуру как вышла? Ну, говори, говори, не стесняйся, та девка пела, как соловей — вот как увидела меня, так и запела, так что продолжай песню…

Госпожа Леклерк стала еще бледней.

— Муж сказал пойти… Он с ее мужем какие-то дела вел, ну, прежде, когда Жамар был еще жив… Не может же быть, чтобы вдова ничего не знала о делах супруга, известно же «муж и жена…»

«Ну, точно дура», — понял Ханс. С интересом выслушал рассуждения Леклерк об испанцах и Лиге, сетования на потери, убедился, что господин Леклерк и правда сбежал — ну, еще бы, сбежишь тут, если вознамерился отправить на тот свет протектора Нидерландов! — а потом понял, что дура начала повторяться. Больше ничего интересного она сказать не могла, а раз так — следовало перейти к следующему шагу.

— Умница, хорошо все рассказала, — снисходительно похвалил Ханс. — А теперь быстренько садись на табурет, подбери волосы и покончим с этим делом. Ну, что «а»? Все уже, пора, — он говорил привычно внушительно и веско. — Гарроты у меня при себе, правда, нет, но ты не бойся — шейку тебе сверну и все дела. Ты и не почувствуешь ничего… Так что давай, разместись поудобнее, молитву прочти и закончим… Что, значит, не хочешь?! Так и мне особого желания нет, но надо, так что давай все сделаем по быстрому…

Госпожа Леклерк вдохнула в грудь побольше воздуха и завопила:

— Убивают! Помогите!..

Ханс только рассмеялся, и что-то такое было в его смехе — снисходительность, насмешка, полная уверенность в своей безопасности, что госпожа Леклерк замолчала, да так и осталась стоять с открытым ртом. Капитан пожал плечами.

— Ну и что ты вопишь, дуреха? И вправду думаешь, будто в Париже стража прибежит на этот крик? Да еще сюда — вот в этот дом? — кривая усмешка прекрасно дополняла вопрос. — Да от тебя даже служанка сбежала, чтобы случайно не огрести вместе с тобой, а половина горожан только перекрестится и скажет спасибо Господу, что ты расплатишься за все делишки, что творила со своим муженьком. Поди и его величество порадуется, что без него все сладилось. Ну, все-все, хватит реветь, — уже со строгостью в голосе добавил он. — Сама посуди, тебе так и так перед Господам ответ держать — либо сейчас, либо через неделю, но сейчас-то лучше. А ты как думала? Вот завтра та дуреха показания даст — под запись… Конечно, завтра, должна же она слегка в себя прийти. Сама-то она писать не может — неграмотная, но господам судьям все расскажет. Потом за тобой придут… Ну, ты-то будешь уже дохлая, тебе повезет, а вот твоего муженька найдут и отправят на виселицу, порадует он парижан… Как пить дать порадует!

Госпожа Лекларк мечтала свалиться в обморок, чтобы и правда не понять, что с ней сейчас будет, но как на грех сознание не желало ее оставлять.

— Пожалуйста, не надо… — шептала она. — Не надо…

— А что не надо-то? — уже с легким раздражением переспросил Ханс. — Нет, если ты хочешь на виселицу — да Бога ради! Хотя мой господин очень не любит, когда вешают женщин — тут и приличия страдают, да и просто некрасиво. Лицо посинеет, язык вывалится, да еще и юбки запачкаешь… фу… А тебя-то ведь могут и вовсе на костер отправить — ты ж отравительница. Насмотрелся я в наших краях, как это бывает — в огне даже самые знатные дамы начинают визжать как поросята.

Ноги более не держали госпожу Леклерк, и она обессилено опустилась на пол.

— А, так ты на коленях решила помереть, — немедленно отозвался на ее действия Ханс. — Да мне в общем-то все равно. Хорошо. Быстренько помолись и пойдешь в Чистилище…

Она вспомнила, что у нее есть кинжал, а потом сама не поняла, как этот кинжал оказался в руке страшного гостя, как и она сама, и его рука легла ей на горло:

— Это что — подарок был? — с интересом поинтересовался Ханс. — Ну да, хороший клинок — Толедо. По крайней мере, в оружии твой муженек разбирается… разбирался, — поправил сам себя капитан. — Показывай остальное. Быстро!

— Сударь… пожалуйста… только не его шпаги… он же меня убьет!

— Что ты, что ты, дурочка, как же он успеет? Шею тебе сверну я, — по доброму сообщил Ханс.

Мартин в такие минуты становился серьезен и холоден, а вот Ханс начинал балагурить, и его балагурство внушало даже больший ужас, чем суровость бывшего старосты.

— Показывай, не тяни, некогда мне с тобой возиться…

— Пожалейте меня, сударь, спасите! Вы же такой умный, такой сильный, сделайте что-нибудь…

Вымогательница и несостоявшаяся отравительница рыдала у его ног, и Ханс пренебрежительно выпятил губу.

— А скажи, милашка, зачем мне тебя спасать? Что ты мне за это можешь дать?

Госпожа Леклерк принялась торопливо распускать шнуровку.

— Ты там что — золото прячешь? — лениво поинтересовался капитан.

— Я дворянка, сударь… — с некоторой претензией на гордость сообщила преступница и постаралась выпятить грудь. — И я готова вознаградить героя…

Ханс скривился:

— Это ты намекаешь, что готова пойти на грех?! Фу, милочка, и это при живом пока еще муже! К тому же перед самой кончиной… Ни стыда, ни совести… Ты как с такими грехами собираешься предстать на Его суд?!

Из ее горла вырвалось рыдание:

— Я заплачу, сударь…

— Чем? — Ханс насмешливо фыркнул. — Ты ж уверяла, будто все вернула и осталась голой — едва-едва нашла чем тело прикрыть…Чем платить-то будешь, болезная?

Госпожа Леклерк смутилась. Признаваться было страшно, но жить хотелось — до одури!

— Но, сударь… — смущенно залепетала она, — всегда же остаются те… ну, кто уже не может ничего стребовать… и у кого родных нет…

Ханс молчал, демонстративно разглядывая женщину, словно примеряясь, как лучше свернуть ей шею.

— Я три тысячи дам! — выпалила госпожа Леклерк и даже зажмурилась от собственной щедрости.

— И все?! — капитан разглядывал вымогательницу и отравительницу с таким оскорбленным видом, что госпожа Леклерк непроизвольно сжалась. — Дешево же ты ценишь семь или даже восемь жизней… Ну, что выпучилась?! Давай посчитаем.

Ханс окинул Леклерк холодным взглядом и принялся загибать пальцы:

— Сначала твоя жизнь… Мало ведь оставить тебя жить сегодня, ты ведь хочешь и на виселицу не попасть… А это значит, та дура должна замолчать. И как ты себе это представляешь, а? Понятно, никак, — проворчал он, — ты просто не хочешь сдохнуть. Ну, так вот, милочка, это значит, что та идиотка должна свалиться с лестницы и свернуть свою глупую шею. Смекаешь?

Капитан некоторое время ожидал ответа, не дождался и продолжил:

— Нет дурехи, нет показаний. Нет показаний, нет и судей на твою шею. Вот эту — тоненькую такую, нежную… — Ханс осторожно провел пальцем поперек горла Леклерк. Она испуганно отшатнулась. — Наверное, веревка причинит ей немалую боль… — задумчиво проговорил он. — Намучаешься… Мда… Это у нас с тобой две жизни, — уже по деловому продолжил Ханс. — Но если нет показаний, так и твой муженек останется жив. Уже три, — добавил он. — А ты ведь еще и браво наняла, значит, и с ним придется разбираться. Только он ведь наверняка еще трех-четырех приятелей на дело взял. Сколько получается?

Ханс смотрел на нее, словно решал не вопрос жизни и смерти, а проверял расходы за неделю нерадивой служанки.

— И вот за все эти жизни только три тысячи? — после паузы возмутился капитан. — Как ты там говорила про аббата? «Не надо жадничать»? Вот не надо, крошка, не надо. А то меня так и подмывает оставить тебя здесь, а потом на Гревской площади любоваться, как ты будешь выплясывать с пеньковым дружком под радостный гогот доброй половины Парижа… Так-то ты платишь за мои добрые чувства. Я бы тебя быстренько отправил на тот свет — без боли, без допросов, без позора, но раз не хочешь — пеняй на себя…

Ханс неспешно развернулся и направился к двери, а тогда госпожа Леклерк в панике метнулась за ним:

— Не уходите, сударь, ради бога не уходите! Я дам еще!!.

Он проверил все ее тайники и последовательно опустошил каждый. Получилось где-то пятнадцать тысяч ливров, правда, монетами всего восемь, остальное в украшениях и драгоценностях — кольца, серьги, пряжки, цепочки, аграфы, шатлены, с десяток нитей жемчуга, подвески… Глядя на все это великолепие и представляя, сколько же людей уже не смогли потребовать назад свое имущество, Ханс и правда испытывал желание свернуть алчной дряни шею. Но нельзя — его милость был прав. Зато оружие он забрал все. И двух коней.

— А зачем тебе, милочка, кони? — притворно удивился Ханс на причитания Леклерк. — Хочешь, чтобы тебя по дороге ограбили и убили? Не глупи — мула я тебе оставил…Для скромной горожанки — ты же не собираешься направо и налево называть свое имя? — это в самый раз…

Он еще проследил, чтобы она поскорее убралась прочь, и только потом вернулся во дворец Релингенов.

— Клюнула? — протектор был сосредоточен и мрачен, и Ханс утвердительно кивнул.

— Сбежала впереди собственного визга, — довольно сообщил он. — Еще и вот это! Нашел ее заначку….

На этот раз Александр де Бретей изумленно вскинул голову:

— Ты что — еще и ограбил ее?!

Ханс пожал плечами:

— Да где ж ограбил, ваша милость? Ей что ли все это было оставлять? А нам на что-то надо жить, пока его высочество не вернется. Вы же чуть ли не все деньги той горожанке высыпали…

Помолчал, словно решаясь сказать что-то еще:

— Не в обиду будет сказано, но она ж совершеннейшая дура. Проще можно было все сделать и не так опасно…

— Да я даже спорить не буду, — верховный судья Нидерландов как раз задумался, каких еще неожиданностей ему стоит ожидать. Впрочем, нет — у Смиральды было мало шансов на новое безумство.

А Ханс, желая сразу показать сеньору добычу, попросту высыпал деньги и драгоценности на стол. Бездна! Это ж сколько людей уже никогда не стребуют свое?!

— Верите ли, ваша милость, вот так и чесались руки придушить стервь, — уже серьезно и даже с ожесточением сообщил капитан. — Да знаю я, знаю, что нельзя, но… заслужила!

Александр кивнул — что-то говорить совершенно не хотелось. Сейчас, разглядывая украшения, он особенно остро ощущал, что за ад устроила в Париже Лига. Эти вещи были безмолвными свидетелями — от роскошных драгоценностей явно богатых людей до скромных сережек простых горожанок... Больше от их хозяев не осталось ничего — ни могил, ни даже имен. И это тоже было несправедливо!..

А потом Александр сообразил, что пока он размышлял над судьбами погибших, Ханс что-то долго и настойчиво говорил:

— … вот и получается, что эти вещи даже продать и то нельзя. Я их и забрал-то лишь затем, чтобы Леклеркам не доставались. А так — ну, вот что со всем этим делать?!

— Я знаю, что…

Александр де Бретей выпрямился, вновь становясь тем, кем и был — генералом и протектором Нидерландов. Это было как озарение, как солнечный свет среди мрака ночи. Да, они не знают имен погибших, но Всевышний знает их все!

— Надо предать все эти вещи брату Анжу, — заявил Александр. — Капуцины хотят построить церковь, но у них не хватает средств, вот пусть и строят, а потом молятся за погибших. Да хоть всю жизнь! — энергично добавил он. — За всех, кто стал жертвами Лиги в Бастилии и в Париже. Так будет правильно и справедливо…

Когда Анри дю Бушаж узнал, что его срочно хочет видеть генерал де Бретей, и не только его, но еще и настоятеля, он даже не удивился — командир знает, что делает, приказы командира не обсуждают. И лишь когда генерал показал отнятые у госпожи Леклерк ценности, брат Анж в изумлении вытаращил глаза.

— Я не знаю имен погибших в Бастилии, — говорил Бретей, — я не знаю, есть ли у них родные, я не знаю о них ничего. Но я уверен, ваши молитвы облегчат их душам путь к подножию Его престола. И потому я решил передать эти ценности вашему монастырю…

Настоятель в такой же грубой коричневой рясе, как и Анри дю Бушаж, склонился перед генералом и осенил себя крестным знамением. Александр подумал, что не ошибся в выборе. Этот человек был искренен в своих обетах — не красовался шелковыми нарядами и бархатом, не щеголял в нарядных башмаках с пряжками и не носил крест, сплошь усыпанный жемчугом или изумрудами, а просто и бесхитростно выполнял свой долг. Он был одним из тех немногих людей церкви, перед которыми он мог бы исповедоваться. А еще просить его молиться за Нидерланды, Гент и его семью.

Как они там?

А потом он узнал, что прав был он, а Иоганн, Жорж и Генеральные Штаты неправы. Но лучше бы он ошибался и правы были бы они!

Когда вскоре после истории с Леклерками в Париж вернулся принц Блуа, Александру достаточно было одного взгляда на друга, чтобы все понять. Жорж что-то говорил о необходимости сесть и воспринять все спокойно, но протектор и генерал только спросил: «Гент?». Впрочем, это был даже не вопрос — утверждение.

Жорж опустил голову.

Следующий вопрос тоже был очевиден:

— Кюнеберг?

Жорж кивнул, а потом с видимым усилием заговорил:

— Да, но не только… — глубоко вздохнул, словно собираясь с силами. — Оказалось, что там был еще и Эгмонт — Ламораль Эгмонт. И… Филипп, — почти шепотом договорил друг.

Александр молчал. Филипп Релинген все же нарушил затворничество, наплевал на собственное слово и вместе с Кюнебергом обманул всех. Как он там говорил? «Бретей все равно сдохнет»? Но Гент-то чем виноват, что Филипп по непонятной причине его возненавидел?

— Брюссель устроил Филиппу торжественный въезд…

«Веселый гостеприимный Брюссель, — с горечью размышлял Александр. — Он готов встретить всех… Ну, почти всех…».

— Какой выкуп они хотят за моих детей?

И опять молчание.

— Что им нужно… Ведь что-то же нужно? — протектор Низинных земель вскинул голову.

— Никто не знает, что с ними… Александр, Александр! — он с недоумением заметил, как Жорж сует ему подожженное перо прямо под нос. — Вы были так бледны… — ответил на невысказанный вопрос друг.

— Так что они хотят? — упорно спрашивал Бретей.

— Никто не знает, что с ними… Но они наверняка живы — среди погибших их нет, — торопливо сообщил Жорж. — Если бы — не дай то Бог! — с ними что-то случилось, об этом бы знали все Нидерланды… Но никто ничего не знает, они просто исчезли…

Просто исчезли… — думал Александр. — Как часто люди исчезают на войне… «Исчезли» вовсе не значит, что живы. Исчезли при штурме… Нет, Гент невозможно было взять штурмом — он сам его укреплял. Неужели?..

— Гент открыл ворота?

На этот раз принц Блуа не прятал взгляд.

— Не Гент. Несколько предателей. Никто не знает…имена…

В его Генте были предатели. Его Гент достался врагам. Его дети исчезли. А он был здесь…

— Уйдите, Жорж… Мне надо побыть одному…

Жорж-Мишель почти вскочил:

— Послушай меня, Александр, послушай и постарайся расслышать, — горячо заговорил принц, и его слова звучали не похоже на обычно небрежную и временами насмешливую речь друга. — Я уверен — они живы! Я уверен — они у Филиппа. Не понимаю, с чего он возненавидел тебя — это совершеннейшая нелепость, но он никогда и ни за что не поднимет руку на крестного брата. Ты же не считаешь его чудовищем, правда?

И что он мог на это ответить?

— Уверен, он просто прячет их от внимания людей короля Филиппа, — с прежней горячностью продолжал Жорж-Мишель. — Прячет от огласки… Но они живы! Аньес поедет к Филиппу и убедит его…

Александр резко вскинул голову:

— Нет! Еще не хватало, чтобы она стала заложницей!

Жорж-Мишель отшатнулся.

— Нет, друг мой, нет, она же его мать!

— А кому и когда это мешало? — с горькой жестокостью отвечал протектор Нидерландов. — Разве принц Женевуа не пытался захватить свою мать**?

— Филипп, слава Богу, не принц Женевуа, — почти просительно проговорил Жорж-Мишель. — Возможно, он и не слишком уважает меня, но мать для него — это свято. К тому же она вдовствующая инфанта, — напомнил он. — Филипп может дерзить мне, но не посмеет оскорбить инфанту.

И что можно было ответить на это? Что Филипп может захватить мать «со всем почтением», как некогда говорил другой юный принц? А вот он совсем не принц — для него слово имеет значения, не то, что для этих сорвавшихся с цепи мальчишек. Но говорить все это Жоржу было бы слишком жестоко…

Ну, почему, почему Генеральные Штаты и Людвиг не деблокировали Гент?!

— Они не смогли… Варгас связал их на севере…

Александр понял, что в потрясении от потери начал проговаривать свои мысли вслух. Необходимо было взять себя в руки. Необходимо было вновь стать протектором Нидерландов — выдержанным и холодным…

А потом известия пошли нагонной волной.

Рубе вошел в Турне… В Генте погибли Пьер и Карел Даалман… Дюнкерк был осажден испанским флотом из Гравелина… По всему получалось, что это был большой единый план и отправным событиям для него стал его арест — спасибо королю Генриху, спасибо его завистливому величеству, это его приказ сдвинул лавину!

Александр возненавидел свое тело, которое предало его в самый неподходящий момент. К Генриху ненависти уже не было — вы же не станете ненавидеть дождь, слякоть или грязь. Не станете досадовать на слепней или лягушек…

Зато начали приходить летучие листки с гравюрами, и от этих гравюр у Александра волосы становились дыбом.

Кюнеберг закапывал пленных живьем. Рубе вешал всех, кто попадал под руку. Эгмонт поджигал дома вместе с жителями. А еще пушки испанского флота снесли с лица земли Дюнкерк…

— Александр, Александра, это все ложь! — Жорж-Мишель усиленно тормошил друга, не позволяя погрузиться в пучину отчаяния с головой. — Вот, смотрите!

Несколько листов легли перед Бретеем на стол — одни новенькие, другие уже явно старые и основательно обтрепанные.

— Посмотрите — это одни и те же гравюры, вот только тут Гент, а тут Антверпен. А это вообще Париж — семьдесят второй! Но ведь один к одному, только подписи заменены и обрезан старый текст.

Перед глазами все прыгало, но Александр вонзил ногти в ладонь, заставляя себя сосредоточиться на словах друга и представленных им гравюрах.

— Видите? Это просто врезки! — говорил принц Блуа. — Вот этот квадрат. Вы же сами мне рассказывали о такой практике. Да, я знаю — вы такое не делаете, но другие-то не столь щепетильны. Наверняка Седелер решил посчитаться с испанцами…

Александр замотал головой:

— Нет, он не мог… Просто не решился бы!

— А Ларс? — не сдавался Жорж-Мишель. — Не говоря уж о том, что есть еще и ваш друг Хогенберг…

Александр задумался. Хогенберг славился подобными работами и всегда был готов изобразить врагов исчадием Ада, к тому же у него были заготовлены доски на все случаи жизни. Но он бы просто не успел разослать все эти листки из Гамбурга. А вот Ларс — он мог. К тому же заготовки у него тоже есть.

Бретей внимательно вгляделся в старые и новые летучие листки, заметил, что почти треть новых представляла собой гораздо более простые и грубые перерисовки и это были ксилографии, а вовсе не гравюры на меди — быстро, дешево и доходчиво. Седелер еще когда говорил об этом, а Ларс о такой практике прекрасно знал, да и участвовал в ней, скрывая свое имя. Но неужели они не понимали, каково ему будет все это видеть и читать?!

Слава Богу, последующие вести внушали надежду.

Это не испанцы снесли Дюнкерк, это Мартин с Пьером Эпинуа на прощание подорвали стены порта и ушли на кораблях, захватив с собой чуть ли не всех жителей города и, конечно, Соланж с крестниками.

«Мы погрузимся на корабли…» — когда-то в невообразимой дали, в ходе переговоров в Брюсселе говорил он. И они действительно погрузились на корабли и ушли на север. Адмирал Вилемзоон спас флот, его жену, жителей Дюнкерка и оставил испанцев ни с чем — с городом и портом без стен, с гаванью без цепей и без единой лодки, потому что рыбаки тоже ушли со всеми, не желая сталкиваться с мстительностью испанцев и каперов Гравелина.

А Соланж приняли в Утрехте в доме ван Биков, и это известие снимало невообразимую тяжесть с сердца. Если бы и с детьми все было так же хорошо! Если бы в Гент не вошел Кюнеберг!

— Но вы же видите, друг мой, что история с Дюнкерком оказалось ложью, так с чего вы опасаетесь за Гент? Наверняка, и про Кюнеберга врут! Вспомните, вы же сами говорили, что он пощадил даже лазутчиков Юстина, а ведь лазутчиков никто и никогда не щадит…

— А как же тогда история Тома? — вопросил Александр.

Возразить на это другу было нечего, но потом он принялся уверять, что будь Кюнеберг один — он бы тоже был встревожен, но Филипп не мог позволить этому юнцу бесчинствовать. Филипп не чудовище!

На это уже Александр промолчал, не в силах сказать другу, что его сын за прошедшие годы очень сильно изменился. Протектор Низинных земель писал письма, с жадностью ловил все известия, читал кошмарные листки, сравнивал слухи, прекрасно понимая, что даже Иоганн Нассау далеко не всегда мог быть правдив, исчертил карту и переходил от отчаяния к надежде, а от надежды к отчаянию.

Король Генрих, несколько смущенный нежданным и нежеланным усилением Испании у собственных границ, прислал ему примирительное письмо с выражением соболезнований. Генрих не сомневался в его потере, Генрих заранее похоронил его детей, и от этого было больно, словно каждый день был растянувшимися похоронами. Похоронами, которых у его детей не будет…

А потом в один из этих кошмарных дней Александр вдруг ощутил, что здоров, словно потрясение выжгло все следы болезни из его тела. Но даже осознание выздоровления было приправлено горечью поражения — почему так поздно? Почему не месяц назад — тогда он смог бы предотвратить все эти захваты, а его дети не исчезли бы без следа.

Ему больно было произносить их имена, больно было говорить о них и думать о них, но он все время думал, словно мысли о детях гвоздем засели в его голове. Он был здоров, но что толку было от его здоровья, если он был в Париже, а они где-то там? Этот чертов король вообще собирается его отпускать или они должны бежать?

Он знал, как покинуть Париж, не приближаясь к воротам, полагал, что и Жорж с его юношескими проказами неплохо осведомлен об этом, вот только за прошедшие годы Париж немало изменился, о чем он сам убедился в Лувре. Побег мог оказаться сложней, чем он думал, но ему надо было вернуться домой!

Жорж-Мишель тоже думал о побеге, но все же хотел для начала воззвать к благоразумию Генриха. К его удовлетворению взывать не пришлось. Генрих был не против жениться на инфанте, но прекрасно понимал, что успехи Филиппа Второго в Нидерландах могут сделать его очень неудобным на брачных переговорах. Вести дела с Испанией можно только в позиции силы, — справедливо полагал он. Как так получилось, что победа обернулась поражением?

Спокойствие, терпение и выдержка, — мысленно повторял Жорж-Мишель. — Короли не любят, когда их тыкают носом в собственные просчеты. Надо запомнить для себя и никогда не повторять подобных поступков кузена.

— Когда главнокомандующий и регент слишком долго находится в отсутствии, это может привести к самым печальным последствиям, — внешне спокойно сообщил он. — Прикажи Бретею возвращаться в Нидерланды и навести там порядок. Мне, знаешь ли, тоже не слишком весело обнаружить испанцев под боком.

— Как мне не хватает матушки, — жаловался Генрих. — Мне не с кем посоветоваться…

Жорж-Мишель даже прикусил язык, чтобы удержаться от язвительного ответа. Сдержано посоветовал обратиться к д’О, к д’Эпернону и Лану, да в конце концов даже к старику Амио. О том, что не стоит советоваться с Жуайезом и Шико говорить уже не стал. С Генриха сталось бы обратиться именно к ним, лишь бы только показать свою нелюбовь к его советам. Советов вообще сейчас лучше не давать. И все же не удержался, когда кузен начал расспрашивать об инфантах.

— Сир, я понимаю, что мир лучше всего заключается в ходе династических браков, — осторожно заговорил он. — И я понимаю, что королевству нужен наследник. Когда за сто лет на престоле Франции третий раз сменяется династия — это некоторый перебор, — уже с нажимом произнес Жорж-Мишель. — Но именно в силу того, что вам нужен наследник, сир, не стоит выбирать в жены собственную племянницу. Святой престол не случайно запрещает подобные браки!

— Святой престол с легкостью даст разрешение, особенно, если за разрешением к нему обратится король Филипп, — живо возразил король.

— Разрешение даст, а вот здоровье нет, — немедленно парировал Жорж-Мишель. — Генрих, ты можешь не верить в мои медицинские таланты, но расспроси Мирона — он скажет тебе то же самое. Дядя и племянница — это слишком близкое родство, а Габсбурги и так не отличаются здоровьем. Ищи невест в Германии, во Франции, в Наварре или Италии, кажется, даже в Англии имеются подходящие невесты, но забудь об Испании — она не подарит тебе наследников. И отпусти, наконец, Бретея. Тогда у тебя будет хотя бы один шанс сбить спесь с Филиппа Габсбурга и вытребовать для Франции самые благоприятные условия мира.

Генрих задумался, сообщил, что посоветуется с Мироном и д’О, а потом пригласил своего кузена прийти через четыре дня. «Бумаги будут готовы», — сообщил король.

Четыре дня не решали ничего, и Жорж-Мишель понял, что может идти. Через четыре дня они покинут Париж, и Александр, наконец, сможет вновь принять командование!

________________

* Лоран Тестю, комендант Бастилии от имени короля Генриха Третьего. После бегства короля из Парижа без боя сдал крепость Святой католической Лиге. Один из персонажей романа «Бог, король и дамы!».

** Франсуаза де Роган (1540-1591), по матери — внучка короля Наварры Жана III, двоюродная сестра королевы Жанны д’Альбре и двоюродная тетя короля Генриха Наваррского. После публичных обязательств герцога де Немура жениться на ней, стала его возлюбленной и родила сына Генриха. Герцог де Немур отказался выполнить обязательство и, несмотря на судебные иски и протесты Парижского парламента, женился на вдовствующей герцогине де Гиз — Анне д’Эсте, внучке короля Франции Людовика XII. В 1586 году сын Франсуазы пытался захватить ее город Бовуар-сюр-Мер в Вандее и ее саму в плен, но в результате сам оказался в плену у матери. Был освобожден из заключения по просьбе Генриха Наваррского.

Глава 14. Посол и протектор

Александр де Бретей как зверь в клетке кружил по своим покоям.

Он уже почти смирился с тем, что у его детей даже могилы не будет. И вот, словно в насмешку, его опять накрывают горе, боль, ощущение бессилия и невосполнимой потери. Впрочем почему «словно», когда в передней ждет посланник от наместника захваченного Гента?

Что ж, кто бы ни ждал встречи с ним, этот человек не увидит его в скорби и трауре. Это человек увидит перед собой протектора Низинных земель, а не убитого горем отца.

Быстрые шаги и знакомый голос:

— Наместник Гента к господину генералу!

Кюнеберг! И ведь хватило наглости…

Вот он — спутник, подданный и даже свойственник Филиппа Релингена, его друг-приятель и одновременно специальный посланник и полководец его католического величества. Опасный, умный, безжалостный к «изменникам» и «мятежникам», не боящийся смерти и легко дарящим ее другим. Потерпевший от него поражение в открытом бою и взявший его Гент обманом. От всей души желающий его смерти. Леопольд Кюнеберг, герцог Сересо-и-Лара!

Лицо Кюнеберга было непроницаемым, он молча отдал кинжал и шпагу первому попавшемуся пажу и без колебаний шагнул в сторону кабинета, не обращая внимания на обнаженные клинки. Взгляд поверх голов…

— Мой принц велел мне поспешить…

«Вот как? — промелькнуло в голове Александра. — Его принц, а не король?» Впервые с того времени, как он столкнулся с ненавистью Филиппа Релингена, Бретей усомнился, что Кюнеберг выполняет приказ юного принца.

— …стоило загонять лошадей ради ожидания в прихожей… — в голосе ленивая насмешка и пренебрежение — словно время повернуло вспять, и они опять встретились в Брюсселе.

Александр коротко приказал пропустить. А еще отправил Барта предупредить о странном визите его высочество принца Блуа.

«Леопольд Кюнеберг… Сын Карла, предавший память своего отца... Нет, я не буду думать об этом сейчас. Непонятно чьего посланца нужно просто выслушать, что бы он не сказал».

Александр скинул со стола перевязь со шпагой — не хватало еще схватиться за клинок!

Кюнеберг попросил воды…

Граф Гента, граф без города несколько раз глубоко вдохнул и указал на место напротив себя. Мальчишка Кюнеберг не увидит его гнев, ярость и боль.

А посланец вовсе не выглядел как человек, только что спрыгнувший с загнанной лошади. Кружева и драгоценное шитье, золото и изумруды, тот самый орден Сантьяго и роскошные перья на шляпе — разряженная испанская мразь! Или все же не испанская? Да какая теперь разница…

— И что велел передать мне твой господин?

В бездну вежливость! Хочешь изображать из себя простого гонца, так получи!

Шелковый белый кушак через плечо…Еще одна насмешка?

— Я приехал для переговоров, вот условия, — лист скользит по поверхности стола.

Александр вгляделся в четко прописанные буквы и вдруг узнал почерк. Так были написаны два пункта условий перемирия — семилетнего перемирия, подписанного в том числе вот этим самым человеком, и им же нарушенного.

Протектор постарался очистить мысли от ненужных воспоминаний, вчитался в строчки. То, что он увидел, не было итогом или результатом переговоров, или какими-либо предложениями. Это было простым перечислением уже известного Александру. Хотя вот — предложения, если это вообще можно назвать предложениями, а не диктатом захватчиков: отказ от гражданства Гента, запрет городу Генту собирать ополчение, предоставлять убежища, исповедовать протестантизм и принимать пасторов...

Его ответ был ожидаем:

— Это не требование и не переговоры. Что хочет и чего добивается ваш принц, Кюнеберг?

Протектор Низинных земель откинулся на спинку кресла в ожидании. Он не хотел доставить радости своему врагу вопросом о детях. Но спрашивать придется, рано или поздно. Может быть, у Кюнеберга хватит благодарности и хваленого испанского благородства вернуть их тела?

Наместник Гента помолчал несколько мгновений.

— А вы ни о чем не хотите меня спросить, господин генерал?

Голос испанца теперь ничуть не походил на слабый сип, который Александр слышал в своей палатке почти год назад:

— То есть ваши дети вам не нужны и их судьба вас не интересуют?

Александр де Бретей понял, что еще миг — и он лишится чувств или убьет Кюнеберга голыми руками. Он вдруг почувствовал в себе даже не ярость, а грозовую мощь дикого зверя, готового броситься в смертельную схватку за своих детенышей.

Испанский гранд непроизвольно подался назад, а потом вызывающе вскинул голову, словно старался скрыть внезапно охватившее его смятение:

— Ваши дети будут пользоваться гостеприимством его высочества, пока вы не выполните его условия. Как наместник Гента я отдал их под опеку принца Релингена.

Александр де Бретей сжал кулаки, подавляя желание одновременно завыть, как зверь, и своими руками задушить мерзавца. Сдержался. Холодно оглядел врага с головы до ног, прохладно заметил:

— А откуда мне знать, что это не самозванцы?

Кюнеберг качнул головой — он был готов к ответу. Второй лист бумаги лег на стол. Две подписи людей, которых Александр де Бретей хорошо знал. Прекрасно знакомая ему булавка, хотя как раз она не значила ничего. Булавку мог подобрать любой.

Он все-таки сжал руку в кулак. Кюнеберг… ну, надо же — наместник! — понимающе кивнул.

— Ваш Гент предал ваших детей, Бретей, а я их спас.

Протектор Низинных земель поднялся:

— Брать заложников теперь называется «спасать»? И какого рода гостеприимством пользуются мои дети? Цепи? Охапка соломы? Хлеб и вода? Какой выкуп вы хотите с меня, чтобы вернуть детей?

Леопольд Кюнеберг остался сидеть, совершенно не смущаясь тем, что он стоит. Неспешно скрестил руки на груди:

— Думаю, господин генерал, лучше будет, если я прямо передам вам, что сказал мой принц. Передай Бретею, сказал он, что я мечтаю отправить его в цепях в Испанию, но в этот раз он легко отделался — ему будет достаточно выполнить условия. И уж если на то пошло, любая из крепостей Релингена куда лучше той жалкой лачуги, в которой вы бросили своих детей.

Александр де Бретей попытался не думать о Кати и Мишеле, о допущенной ошибке, о нестерпимо наглом ультиматуме Филиппа Релингена или… Леопольда Кюнеберга?

Предательство и ложь, обман и… да, быстрый маневр и жестокий бой в городе. Кюнеберг не был глуп или нерешителен, и его армия ветеранов никогда не была толпой сброда. Когда-то давно, отправляя Филиппа в Релинген, они с Жоржем не думали о молодом принце как о крестнике и возможном союзнике короля Габсбурга, навязавшем ему Кюнеберга в качестве советника и родни.

Александр с тоской подумал, что не обладает доблестью древних римлян, легко меняющих жизни своих близких на венки триумфаторов. За ошибки надо платить — и делать это здесь и сейчас. Но если он платит лишь стыдом и унижением, то тем, кто доверился ему, платить пришлось собственными жизнями. Пьер, Карел, множество других…

Он дал себе слово никогда больше не позволять Филиппу Релингену и Леопольду Кюнебергу побеждать, даже обманом и хитростью. Вдохнул несколько раз, возвращая себе подобие душевного равновесия. Неужели Филипп будет держать крестного брата и его сестру в заточении? Нет, конечно, нет, Жорж был прав — Филипп не чудовище! Но есть еще Кюнеберг. Кюнеберг, представляющий короля Филиппа. Кюнеберг может взять Кати и Мишеля в заложники и бросить их в тюрьму. О чем можно договариваться с человеком, уже нарушившим свою клятву?

— Слишком много слов, — холодно произнес протектор в ответ на тираду «гостя». — Условия, герцог, настоящие условия Релингена!

Кюнеберг лишь молча указал на лежащий на столе исписанный лист.

Александр даже не повернул головы — каждая строка, каждое слово и буква надежно впечатались в память. Интересно, а может быть хуже?

— Ваш принц хочет быть повелителем пожарищ?

Кюнеберг оскорбленно вскинул голову, словно это не он нарушал слово, лгал, хитрил и грозил, что Низинные земли будут либо испанскими, либо пустынными.

— Не стоит ровнять других по себе, генерал, — с надменностью, которой позавидовал бы сам король Испании, процедил он. — Мы не имеем обыкновения разорять тех, кто нам доверился, как Гент. Наши условия неизменны. Впрочем, вы можете приказать Генеральным Штатам распустить ополчение или… Ладно, так и быть — пусть отходят за Эйсел. Да, это хорошая цена за жизнь ваших детей. С таким количеством вооруженных людей в наших провинциях их путь домой будет слишком опасен!

Александр де Бретей в очередной раз поклялся, что это первый и последний раз, когда он позволил юному Релингену и Кюнебргу одержать вверх. Но кто мог подумать, что сын друга не просто предаст дело своего отца, но ударит в самое дорогое. Александр де Бретей прекрасно понимал, что ему предложили условия без условий. Даже если бы ему пришло в голову такое безумие — обратиться к Генеральным Штатам с просьбой об отступлении, это не произвело бы на господ из Штатов нужного впечатления, разве что солдаты и офицеры решили бы, что от понесенной утраты у него помутился рассудок, и Кюнеберг прекрасно об этом знал.

— Это не условия, — в очередной раз повторил он, как и тогда — в Брюсселе. — Это неприемлемо.

— Что вы считаете «неприемлемым», генерал? — возвращая протектору его спокойный и размеренный тон отозвался Кюнеберг. — Условия очень просты. Подпишите бумаги, убедите ваших полковников убраться, и это вполнеменя устроит. А мой принц отпустит офицеров и их слуг, как только будет заплачен выкуп.

Молодой герцог говорил спокойно о пленных и выкупе, как о деле обыкновенном и почти решенном, вот только Александр де Бретей прекрасно знал, что его офицеры не могли сдаться испанцам, да и Кюнеберг не берет в плен мятежников. Кажется, он слишком задумался и пропустил часть речи человека, год назад нарушавшего данное в Брюсселе слово.

— Что касается горожан, их судьба целиком в ваших руках, генерал. Естественно, я… мы… Мы не позволим ремесленникам, купцам и магистратам покинуть пределы города. Но если вы подпишите эту бумагу, освобождающие магистрат и гильдии от обязательств перед вами, я поступлю с моим Гентом по справедливости, а не так, как того желает юный Эгмонт.

Леопольд Кюнеберг поднялся с места, небрежно сбросил на пол белый шелковый шарф.

— А пока эти требования не будут выполнены, дон Мигель и донна Катарина будут жить под опекой принца Релингена и получать воспитание и образование, соответствующие их происхождению и положению, а заодно будут избавлены от вашего пагубного влияния. А потом я представлю дона Мигеля его католическому величеству!

Протектор Низинных земель, с ненавистью глядя в глаза человека, захватившего Генти его детей в заложники, сгреб со стола бумаги, дважды разорвал их пополам, а потом швырнул обрывки в лицо врага.

— Сейчас вы приехали не обсуждать условия, как и тогда, когда явились в Брюссель не для того, чтобы вести переговоры!

Он развернулся и вышел из комнаты.

***

А потом Александр сидел прямо на полу, опершись на стену в своей спальне, и смотрел, как утро за окном сменяется днем.

Он не помнил, как вышел из кабинета. Не помнил, как добрался до спальни. А потом просто бессильно сполз по стене и сел, уставившись в одну точку. У него отобрали детей и у него отняли Гент. Леопольд Кюнеберг заявил об этом прямо. Он не стал уговаривать его подписать бумагу, не стал сыпать угрозами или давать пустые обещания. К чему? Все было решено задолго до его визита.

Александр утешал себя тем, что Кати и Мишель живы, и, значит, надежда еще есть. Но сразу же вспоминал, что они в руках врагов, которые будут воспитывать их в ненависти к родителям и всему, что им дорого. Если бы Кюнеберг привез какие-то реальные условия, можно было бы надеяться, что детей вернут. Но требований не было. Значит, дети останутся у Филиппа, и никто, даже его родители, не смогут принудить молодого человека отдать его сына и дочь. Так что оставалось только сидеть на полу и наблюдать, как ласковое солнце заливает пол спальни, подбирается к его ногам и греет руки...

А еще он думал о том, о чем запретил себе думать — о защитниках Гента, простых парнях с открытыми лицами и смущенными улыбками, о своих капитанах, не понаслышке знавших, что такое испанская пехота в бою и в покоренных ею городах, вспоминал, как воодушевленно все они учились защищать свой город… Наверное, они показали этим испанцам, как нужно умирать за свою землю, за свой язык и свою веру. Надеюсь, победа Кюнеберга не была легкой!

Неожиданно его охватил жар от всплывшего в мыслях вопроса, а зачем этот мерзавец вообще приехал в Париж?!

Александр встревожено вскинулся, попытался встать, пошатнулся, но все же поднялся на ноги.

Для подтверждения неоспоримого достаточно было одного письма. Если бы Кюнеберг был похож в своей мстительности на Гиза или в экзальтированности на младшего Эгмонта, можно было бы предположить, что он лично явится к сидящему под домашним арестом руварду, дабы убедиться, что его священный поход достиг цели. Но при всей поглощенностью идеей «убить Бретея» Кюнеберг не мог просто так оставить свою армию, своего принца и город, который тоже уже считал своим. И вообще — судя по всем известиям, город уже добрых пару месяцев пребывает под их властью, а Кюнеберг приезжает только сейчас...

— Бездна! — Александр де Бретей саданул кулаком по стене, так что искры из глаз полетели — он понял, зачем Леопольд Кюнеберг явился в Париж, а еще сообразил, что Жорж так и не пришел обсудить нежданный визит. Необходимо было срочно выяснить, куда подевался друг. Узнал! Как сообщил прибежавший камердинер Жоржа, его высочество отправился в Лувр за обещанными королем бумагами.

Дьявольщина! Как же не вовремя... Как раз сегодня Жорж должен был, наконец, получить от короля бумаги с разрешением на выезд из столицы. А теперь получалось, что друг отправился прямиком в пасть льва.

Потому что Александр понял, для чего Кюнеберг приехал в Париж. И понял, отчего это случилось только сейчас. Ненавидящие его мальчишки — принц и его свойственник — нашли бумаги Генеральных Штатов с результатами голосования, познакомили с этими бумагами короля Филиппа и вот теперь намереваются просветить и его христианнейшее величество.

Дело принимало дурной оборот. Тогда, в Низинных землях, это выглядело законным и правильным, и таковым являлось и вне их пределов. Вот только короли на одной строке с простым дворянином, соревнующиеся за право снискать любовь народа — это выглядело возмутительно, будь Александр хоть десять раз потомком Меровингов. Те короли жили давно, а вот эти сейчас и эти нынешние монархи очень трепетно относятся к своему королевскому величию. Как быстро король получит бумаги?

Слава Богу, в ожидании разрешения короля, Жорж начал готовить их поход, и теперь необходимо было ускорить приготовления и немедленно уходить. Александр командовал людьми — своими и Жоржа, как привык командовать армией и должностными лицами, ставя перед каждым задачу

Шатнуа отвечал за марш тех, кто должен был отправиться в Барруа прямо сейчас — одни под видом поездки за продуктами, другие якобы на охоту, о чем свидетельствовали собаки, третьи в надежде выяснить отношения на дуэли, что всегда встречало понимание, сдержанное одобрение и благие пожелания... Встретиться все эти люди должны были в Нуази. Мальчишку Барта Александр отправил с «охотниками», внушительно заявив, что на этот раз не должно быть никаких побегов — крестник нужен ему рядом с госпожой Соланж. «Приглядишь за крестными братьями — ты ведь старший».

Сержант Ханса был отправлен на спрятанный на Сене корабль — предупредить, чтобы ждали их до полудня, а если они не появятся, чтобы уходили и помнили об опасности Гравелина и Дюнкерка.

Но самая сложная задача была возложена на Себастьена Мало. Во-первых, надо было перехватить его высочество на выходе из Лувра. Александр приказал бывшему браво расставить людей у каждого, даже малозаметного выхода. А еще стоило отправить кого-нибудь в королевский замок, само собой, без цветов принца Блуа, и просто увести Жоржа оттуда и черт с ней — с аудиенцией. Во-вторых, им требовался штаб — оставаться во дворце Релингенов было опасно и попросту глупо. Александр понимал, что туда придут сразу, как только король прочтет бумаги.

— «Жареный кабан»? — предложил Себастьян.

— Слишком далеко, — возразил Александр. — Нужно что-то поближе к Лувру, но чтобы не привлекать к себе внимания…

— Тогда просто, — Мало прекрасно знал Париж, который Александру казался уже чужим и совершенно неузнаваемым. — На улице Медников гостиница «Кошка с клубком». Да и место хорошее — с одной стороны кладбище Невинноубиенных, с другой Рынок, народу полно, никто ни на кого не смотрит, да и улица узкая — в случае опасности ее легко перегородить…

Ханс должен был оставаться с ним и в случае чего либо прикрывать отход, либо пробивать им дорогу прочь из города. К роли смертника капитан «китобоев» был давно привычен, и потому встретил приказ с нескрываемым удовлетворением — право охранять своего сеньора и командира он не собирался доверять никому, хотя, довольно понаблюдав за Себастьеном, и признал того человеком дельным.

Оставалось только одеться как для похода, проверить амуницию, захватить как можно больше пороха и пуль и переместиться в названную Мало гостиницу. В последний раз оглядев уже привычные стены дворца, Бретей задумался, как больно будет другу бросить здесь все, что он так любит — картины, скульптуры, книги и всевозможные диковины, но вывозить вещи из Парижа на глазах всей столицы было совершенно немыслимо. Ничего, в дороге у них будет достаточно времени, чтобы Жорж написал дарственную на имя крестника. Возразить против этого не сможет даже король.

Александр де Бретей только молился, чтобы Жорж встретился с королем раньше, чем на аудиенцию попадет Кюнеберг. В том, что тот собирается в королевскую резиденцию, сомнений не было. Кюнеберг, как он помнил по Брюсселю, не упускал случая нарядиться как павлин, но все же больше был солдатом, чем придворным, и вряд ли стал бы одеваться как дворцовый щеголь, чтобы просто прогуляться по Парижу или встретиться с ним.

Они расположились в «Кошке с клубком», и Александр вполне понял друга, который как-то жаловался, до чего же тяжко ждать.

Донесения от людей Мало приходили каждые пару минут, вот только Жорж так и не появился. Александр понимал, что с Генриха станется продержать родственника в прихожей, одного за другим принимая других подданных, но только не Жоржа, и распорядился дойти до покоев короля и под любым предлогом увести принца прочь.

Друга в прихожей не было, а примчавшийся с улицы «китобой» сообщил, что Кюнеберг со свитой только что миновал Трагуарский крест и явно направляется у Лувру.

Ханс с досадой крякнул и спросил, не заметили ли испанцы его интерес.

— Да я спрятался за крестом! — и этот ответ тоже не понравился капитану.

— Ваша милость, надо уходить, — обеспокоенно проговорил он.

— Время еще есть!

Александр де Бретей не мог бросить друга, не мог позволить, чтобы тому пришлось отвечать за его выбор. Жорж же поручился за него! Неужели ненавидящим его мальчишкам на это плевать, и Филипп готов рискнуть жизнью отца, лишь бы только отправить его на эшафот? Однажды Генрих уже выносил Жоржу приговор… Да какое однажды? Дважды! Он не собирался допускать, чтобы это случилось в третий раз.

Вот только времени не было совсем! Путь от креста до гостиницы совершенно не отличался от дороги от того же креста до Лувра. Да это как перчатки натянуть и поправить плащ! Как раз сейчас Кюнеберг въезжал в ворота королевской резиденции, пересекал двор… Жоржа надо было вытаскивать из замка, пока герцог не добрался до королевской прихожей, но вот где его искать?

Жорж мог наткнуться на крестника, который вполне способен был заболтать его стихами, жалобами или хвастовством. Мог наткнуться на Крийона, который тоже способен говорить много и долго. Лучше всего было бы, если бы Жорж зашел к д’О, но по донесениям Мало получалось, что там друга тоже нет.

Людям Себастьена пора было отходить, но передать этот приказ Александр де Бретей уже не успел. Три десятка вооруженных людей под командованием Сент-Малина подступили к гостинице, где Александр де Бретей ожидал друга, и протектор Нидерландов с мрачным удовольствием подумал, что головорезы из Сорока Пяти еще не поняли, с кем связались, и два десятка его людей стоят полусотни таких, как Сорок Пять.

Бряцание оружием разом заглушило доносящийся с рынка разноголосый гул, и Александр тоже отдал приказ, когда среди шума, который производят тридцать вооруженных солдат и их слуг, расслышал еще один голос:

— Подождите, подождите, господин де Сент-Малин! Не стоит штурмовать эту развалюху! Прикажите подать факелы — огонь и дым быстро выкурят зверей из норы!

Александр де Бретей не знал, кто это — вероятно, какой-то недобитый лигист на службе Кюнеберга. Но, зная характер испанского герцога, он не сомневался, что его прислужник исполнит угрозу. Выругался, оглядев испуганно жмущихся к друг другу трактирщика и его семью. Стукнул кулаком по столу. Из этой ловушки для него есть только один выход, и испанец точно рассчитал, что выберет Бретей. Он не для того освобождал Париж от террора Лиги, чтобы лигисты вновь начали здесь жечь и убивать.

Положил на стол шпагу с кинжалом: «Сохранить!» Отдал приказ своим людям перейти в распоряжение молодого герцога Алансонского. Король Генрих ничего не сделает сыну и его людям — в этом он был уверен, даже если король и поймет, что охрана сына это люди «мятежника».

Ханс попытался что-то возразить, но генерал только взглянул на него, и капитан опустил голову, подчиняясь молчаливому приказу.

Генерал де Бретей коротко выдохнул и шагнул за дверь.

— Какого дьявола, Сент-Малин, вы бесчинствуете в городе, который я освобождал?!

От гостиницы, где его задержали, до Лувра всего пара минут неспешным шагом, но Александру де Бретею этого хватило, чтобы вновь подумать о Жорже и Кюнеберге. Может быть, друг все же успеет выйти из Лувра — Мало и его люди знают, что делать, если это случится. И знают, что делать, если принц не успеет покинуть королевскую резиденцию. А еще Александр думал, что Кюнеберг наверняка сейчас в кабинете короля, так что у него будет шанс высказать герцогу все, что он о нем думает, с четким пониманием того, что Тень Релингена не сможет ему ответить.

Ничего — потерпит! Он тоже не мог ничего ответить мальчишке, что захватил его детей, а сейчас уже не было смысла проявлять дипломатическую сдержанность и такт. Маски было сброшены и настал момент Истины. Рановато, конечно, но ничего не поделаешь! Кто знает, возможно, пока он будет говорить, Жорж сможет покинуть Лувр?..

В кабинет короля протектор Бретей вошел как на бой, и почти сразу же наткнулся на негодующий взгляд Генриха:

— Что за вид, Бретей? Вы что — собрались на войну?!

— О да, сир, — ни на мгновение не смутившись, отвечал Александр.

На первый взгляд Кюнеберга в кабинете не было, но он готов был поклясться, что тот прячется где-то здесь — скорее всего в амбразуре окна.

— Приходится воевать, когда всякие бездельники пытаются бесчинствовать на улицах столицы, которую я освобождал, — решительно ответил генерал. Он не собирался оправдываться, он собирался наступать! — Или за время моего заточения и болезни Париж вновь заняли испанцы? Или, может быть, Лига осмелела? Хотелось бы знать!

О да, с королями так не разговаривают, но и он давно не простой дворянин, к тому же у Жоржа должен быть шанс…

Тем временем Жорж-Мишель, о котором так много думал протектор Нидерландов, принц Блуа и кузен короля, сравнивал Лувр с фламандской трясиной. Он никак не мог ни добраться до приемной венценосного кузена, ни покинуть Лувр. Сначала был молодой герцог д’Алансон, который своими жалобами на скоро прибывающую из Испании мачеху задержал его на добрых пару часов.

— Крестный, она же моя кузина, — чуть ли не со слезами говорил он. — Как же она может стать моей матушкой?!

Потом был храбрец Крийон… Полковник не жаловался, а восхищался, и объект его восхищения внезапно заставил принца встревожиться. Специальный испанский посланник? Это еще кто? Жорж-Мишель понял, что должен уходить. Он не смог бы объяснить причину тревоги, но привык доверять своему инстинкту. Надо было уходить — и черт с ней с аудиенцией!

Он уже сделал шаг к лестнице, когда господин де Луаньяк с самым любезным видом сообщил принцу, что король его ждет, и Жорж-Мишель даже порадовался, что так и не успел покинуть пределы Лувра — все-таки Генрих написал эти бумаги, и ничего больше в Париже не держит ни его, ни Александра де Бретея.

В самом лучшем расположении духа он зашел в кабинет и замер. Что-то было не так. Внезапно посерьезневший Луаньяк. Целая толпа телохранителей короля из Сорока Пяти во главе с Сент-Малином. Пара придворных… Пажи… Его друг…

Проклятье! А что Александр здесь делает? И почему он без шпаги? Черт!.. Да Александр же арестован…

Жорж-Мишель обвел взглядом кабинет.

Король в совершеннейшей ярости. Похожий на гончую радостный Жуайез. Луаньяк. Сент-Малин. И в амбразуре окна какой-то человек, лицо которого совершенно невозможно разглядеть. Он на одно мгновенье замедлил шаг — никто и не заметил, взял себя в руки.

— Дорогой кузен, — тон, как можно беззаботнее! — Вы, наконец-то, подготовили наши с графом бумаги! Благодарю вас, ваше величество.

Генрих в ярости потряс кипой листов:

— Бумаги, Блуа?! Бумаги?! Уж не об этих ли бумагах вы думали все то время, когда водили меня за нос?!

Принц подошел к королю, презрительно оттолкнул сунувшегося было между ними Сент-Малина.

— Пошел!

Взял из рук короля бумаги… Пробежал взглядом и понял — все! Генрих не простит. Бумаги из Гента каким-то образом попали в Испанию. Растяпа Филипп! Теперь в руках двух королей находился смертный приговор для Бретея. Но мысли свои Жорж-Мишель спрятал глубоко.

— Мой король, вы хотите, чтобы я перевел вам текст? — благодушно проговорил он. — И когда же эти Генеральные Штаты научатся составлять документы на классической латыни… — с тем же благодушием проворчал Жорж-Мишель. — Как вам удобнее слушать, кузен, на языке Вергилия или на языке Баифа? А, подождите, здесь же есть перевод! — порадовался он. — Генрих, тогда на кой ты мне подсовываешь эти фламандские бумажки?

Холодный пот заструился по лбу короля, он пошатнулся, но тотчас вернул себе равновесие, опершись на Жуайеза. С видом Цезаря, упрекающего Брута, его христианнейшее величество обвиняюще простер руку в сторону протектора Низинных земель.

— А вы, что скажете вы в свое оправдание, низкий предатель? Или для вас, Бретей, это тоже «фламандские бумажки»?!

Александр де Бретей с брезгливостью обошел неприкаянного Сент-Малина. Король желает его слушать? Что ж — королю придется его выслушать. И он выскажет все, что думает, Кюнебергу и его господину, и посмотрим, хватит ли у испанца смелости донести его слова до своего повелителя.

— Мне не в чем оправдываться, сир, — протектор Низинных земель не поклонился королю и даже голову не склонил.

Король потряс кипой бумаг

— Не в чем? А это что такое, изменник?!

Александр де Бретей холодно оглядел собравшихся, чуть улыбнулся другу:

— Это, сир, свидетельство того, что я, граф Гента и сеньор Влиланда, волей Генеральных Штатов являюсь Протектором Низинных земель пока Генеральным Штатам не будет угодно переменить свое решение. И никакой измены вам в этом нет!

Жорж-Мишель отвернулся и закусил губу. Вот что делает этот неугомонный Бретей? Разве королям говорят такое даже наедине? А с другой стороны, их судьба уже решена, так к чему лукавить? К тому же по своему положению протектора Александр равен королям, а правители не склоняют головы перед обвинителями.

— Вы… вы… — король пытался найти слова, но от возмущения не мог вымолвить ни слова. Жорж-Мишель заметил угрожающее движение Сент-Малина и попросту оттолкнул гасконца, встав между ним и Александром.

— Вы украли у меня корону, — наконец-то, нашел слова Генрих. — Корону, которую я должен был наследовать своему брату!

— Государь, — голос Александра стал громким и звучным, каким обыкновенно становился, когда он командовал войсками, — вы забыли о соглашении с Генеральными Штатами. По утвержденному всеми сторонами соглашению покойному королю Франциску должны были наследовать его дети, но коль скоро детей у его величества не было, Генеральные Штаты сохранили за собой решение судьбы своих земель. Вы отказались наследовать брату, а ваш брат отказался от своих французских владений, что удовлетворяло, как вас, так и Генеральные Штаты. И не забывайте, сир, — он еще возвысил голос, очень надеясь, что испанец все слышит, — это ведь вы в свое время направили меня в Низинные земли за короной для своего брата, которую я честно вручил королю Франциску!

Король Генрих растерянно оглянулся на оконную нишу, и Александр окончательно уверился, что Кюнеберг действительно там.

— Да вы с ума сошли, Бретей! — в смятении отступил на шаг король. — Никто вас никуда не посылал — вы просто сбежали от моего гнева под стены Гента…

Жорж-Мишель, решивший дать возможность Александру высказаться, коль скоро того все равно ждал эшафот, возмутился:

— Кузен, вы что-то запамятовали. Не вы ли требовали от меня забыть мою дружбу с его сиятельством, поступиться моими принципами и предать забвению наше родство с графом, чтобы оторвать его от родного дома и отправить в Низинные земли выполнять вашу прихоть… Может, вы и забыли об этом, но я-то еще помню.

Александр де Бретей с удовольствием увидел, как тень около окна слегка дрогнула. Воспользовавшись королевской паузой, протектор Нидерландов продолжил, обращаясь только к одному человеку в кабинете короля, проигнорировав слова христианнейшего величества:

— Или, может быть, вы считаете изменой мои недавние труды здесь? Может быть, измена в том, что, как верный союзник, я разбил чужеземных сторонников мятежной Лиги — графа Эгмонта и принца Пармского, а Кюнеберг в этом сражении бежал от меня?

Тень в окне опять дрогнула. Но тень — это всего лишь тень. У тени нет ни плоти, ни имени, ни голоса, так что ей только и оставалось знать свое место!

— Или измена в том, что я освободил для вас Париж и вернул вам корону, сир?! Париж, который лигисты залили кровью и в котором даже сейчас хотят продолжить свои бесчинства. Спросите об этом у Сент-Малина, сир!

Сент-Малин вскинул голову, силясь понять, почему и зачем Бретей о нем говорит, и наткнулся на горящий взгляд принца Блуа. Хорошо, что желания принца и испанца в отношении Бретея совпадали, а король не выразил никаких королевских указаний. Сент-Малин любил простые задания и простые решения.

По-королевски произнесенная протектором речь внесла смятение в мыслях Генриха, и он на миг забыл, что беседует с тем, кого по прежнему считал своим провинившимся подданным.

— Вы посягаете на божественную природу королевской власти, Бретей!

— Божественная природа, сир?

Александр де Бретей будто стал выше ростом. Теперь он точно обращался к одному человеку в этой комнате, и этот человек выслушает его. Он заставит родича Филиппа слушать голос Низинных земель, заставит понять, что они натворили, и да поможет ему Всевышний!

— Божественная природа не может заставлять королей назначать наместников, способных только грабить и разорять подчиненные народы. Божественная природа не может воздвигает костры и виселицы для тех, чья вина лишь в желании говорить на своем языке и молиться на своем языке.

Разоренный и разграбленный Гент, дважды залитый кровью Париж, горожане и крестьяне с мотыгами вместо копий, женщины и дети, встающие вместе со своими мужьями против толп вооруженных головорезов — они все сейчас говорили голосом Александра де Бретея, генерала, руварда и протектора Нидерландов, Спасителя Парижа.

— Господь Спаситель наш никогда не будет стоять на стороне тех, чьими именами матери пугают детей — Эгмонта, Альбы или Кюнеберга! Можно заставить виселицами всю страну, можно утопить ее в крови, но лишенный благодати правитель не заставит народы Низинных земель молчать! И голоса Низинных земель, их Генеральные Штаты четко выразили свою волю. И, клянусь сир, это больше не будут голоса стариков, женщин и детей, это будут голоса пушек, аркебуз и брандеров. И пока в Низинных землях остается хоть один человек, он не сложит оружие перед захватчиками и не сдастся в плен. Что касается Франции, государь, Низинные земли любят детей Лютеции, иначе не прислали бы меня сюда, чтобы выполнить долг союзника и разбить общего врага. Что же до измены, сир, так спросите у Жуайеза, что он делал, пока сыны Франции и Нидерландов сражались и умирали в битве с захватчиками. Он не скажет, но тогда скажу я — что по всем законам божеским и человеческим тем, кто выжидает, когда родную страну терзает хищник, кто готов брать золото от врага, кто живет вымогательством и грабежом, одна награда — крепкая веревка с петлей!

Жорж-Мишель слушал пылкую речь друга, как завороженный, с каждым сказанным Александром словом понимая: это уже даже не эшафот — это костер!

Луаньяк стоял бледным, глядя прямо перед собой, Жуайез стал не просто красным — багровым! — и лихорадочно теребил кинжал, не решаясь, однако, выдернуть его из ножен. Придворные и пажи постаралась вжаться в стены. Протектор Низинных земель закончил речь и обвел присутствующих твердым взглядом. Тень в амбразуре окна не шевельнулась.

Король бессильно опустился в кресло, слабым голосом потребовал воды и почти прошептал:

— В Бастилию…

Жорж-Мишель бросил долгий, полный сожаления взгляд на друга и решительно направился к двери:

— Что ж, сир, — с угрозой пророкотал он, — Генеральным Штатам будет интересно узнать, как правитель дружественной Франции отнесся к их протектору…

Генрих вскочил с кресла, как будто ужаленный змеей.

— Блуа! Мы не отпускали вас! Вы поручились за изменника, и, значит, сами стали изменником!

Двое из Сорока Пяти заступили принцу дорогу. Алебарды у двери скрестились перед самым лицом кузена короля.

Презрительная усмешка искривила губа Жоржа-Мишеля, и он повернулся к командиру Сорока Пяти

— Луаньяк! Его величество оказал мне любезность, пригласив погостить в одну из своих резиденций. Надеюсь, вы не откажетесь сопроводить меня туда?

Голос принца прозвучал так властно и непреклонно, что гасконец невольно поклонился арестованному, подтверждая очевидное.

— Сир, — обратился Луаньяк к королю с более глубоким поклоном. — Мне нужен от вас письменный приказ.

— С каких это пор вам недостаточно моего слова? — гневно выпалил Генрих.

— Мне не хотелось бы, чтобы меня обвинили в самоуправстве, — почтительно отвечал капитан Сорока Пяти.

Его величество в величайшем раздражении схватил перо. Порвал один лист, взялся за второй. Александр де Бретей отстраненно наблюдал за происходящим. Он сделал для своего друга и Низинных земель все, что мог, и теперь ему оставалось только одно — с достоинством и мужеством выдержать то, что приготовил для него Генрих.

Луаньяк внимательно прочитал приказ, с сожалением вздохнул, а потом обратился к арестованному принцу:

— Ваше высочество, прошу вас — вашу шпагу...

Оружие Жорж-Мишель отстегнул все с той же презрительной улыбкой. Обвел взглядом собравшихся в кабинете — и Жуайез предпочел побыстрее исчезнуть из королевского кабинета. Остальные последовали за ним. Все, кроме тени в окне. Король оглянулся на эту тень, словно черпая в ней силы, а потом уже спокойно подтвердил свой приказ:

— В Бастилию.

Глава 15. Бастилия и Париж

На этот раз никакого шествия через весь Париж не было. Луаньяк не Крийон — ему не требовалось напоминать о необходимости взять карету, чтобы горожане не глазели на арестованных. Он хорошо представлял, какие настроения будут бродить по столице, если парижане вторично увидят арест своего любимца, да еще не одного, а с родственником, который тоже однажды уже становился жертвой клеветы. Луаньяк помнил, что в городе говорили о болезни Спасителя Парижа — не дай Бог услышать все эти слова вновь!

Таким образом, арестованные были доставлены в Бастилию тихо и незаметно, а потом Луаньяк посоветовал специальному посланнику короля Филиппа поскорее покинуть Париж, а до того без лишней надобности не выходить из резиденции испанского посла, а то мало ли что дурное может случиться. От яда в голосе гасконца могла передохнуть вся рыба в Сене и все птицы в небесах, но его светлость Леопольд Кюнеберг почему-то не стал хвататься за шпагу и предлагать капитану Сорока Пяти прогуляться за рвы Лувра, как делал в своей прошлый визит в качестве посла. Маркиз Тассис тоже был мрачен, и его совет ничем не отличался от совета Луаньяка, разве что был высказан с искренним беспокойством.

И беспокоиться было от чего.

Конечно, Луаньяк предпринял все меры, чтобы сведения об аресте принца Блуа и Спасителя Парижа не стали достоянием всего света. Конечно, его люди молчали, как молчал и Жуайез. Но мальчишки пажи не способны были держать язык за зубами даже под страхом розги и плетей. Через два часа об аресте Бретея и Блуа стало известно всему Парижу, и маркиз справедливо опасался, как бы дон Луис не получил камнем по голове.

Франсуа де Ришелье встретил новых узников с унылой обреченностью, но все же взял себя в руки и пригласил новоприбывших на семейный обед, представил им жену и детей — трех мальчиков от пяти до двенадцати лет и трех девочек от трех лет до восьми — и вообще был мил, любезен и гостеприимен, словно Бретей и Блуа явились не в тюрьму, а нанесли визит доброму приятелю. Старший из сыновей коменданта, естественно Генрих, пылко говорил, будто станет самым влиятельным придворным короля. Младший — малыш Арман — уверял, что непременно будет маршалом… «Ну, само собой, — почти с умилением согласился Жорж-Мишель, — все же тебя крестили два маршала, помню-помню тот праздник». А средний поглядывал на братьев свысока и говорил, что станет епископом, и им еще придется просить у него отпущения грехов, но он, так и быть, отпустит. Девочки сидели тихо, только с любопытством посматривали на «гостей». Явление гонца из Лувра не произвело на Ришелье особого впечатления, он бегло просмотрел исписанный листок, невозмутимо спрятал его в одном из выдвижных ящичков кабинета и вернулся к обеду.

Только часа через два, убедившись, что «гости» вполне довольны его приемом, что они насытились и подобрели, а младшие дети стали клевать носом, Ришелье кивнул жене и сообщил, что, к сожалению, вынужден вернуться к своим обязанностям.

Госпожа де Ришелье присела перед узниками в реверансе, чтобы затем величественно удалиться вместе с детьми, а комендант проговорил, что был бы рад принимать их как гостей и дальше, но воля короля для него закон.

— Его величество распорядился содержать вас раздельно, даже в разных башнях, — сообщил он. — Но, конечно, со всем почтением.

Александр де Бретей понимающе кивнул — он и не надеялся на иное. Генрих был кем угодно, но только не простаком, и никогда бы не дал им такого преимущества.

Принц Блуа усмехнулся. Он вспомнил старую историю, как лет пятнадцать назад два узника Бастилии забаррикадировались в камере и два часа не давали убийцам к ним вломиться. А потом из Лувра примчала мадам Екатерина и отменила убийство. Теперь в Бастилию примчаться было некому, но Генрих все равно решил не рисковать — а вдруг они вдвоем попытаются захватить крепость? Совершенно невозможно, но к чему рисковать?

— Моему другу требуется особое питание, он недавно болел, — напомнил вельможный врач.

— Конечно, — вежливо согласился Ришелье. — Вы можете написать рекомендации, ваше высочество, и я передам их повару…

Александр насторожился. Он вдруг почувствовал фальшь. Вот только что Ришелье был искренен и честен, но сейчас он солгал. Оставалось выяснить почему.

Первым свою камеру «обрел» его высочество.

— Да-да, — подтвердил Александру Ришелье, — это ваша бывшая камера, ваше сиятельство, она лучшая в этой башне.

И вновь Бретей промолчал. Его бывшая камера и правда была лучшей, вот только не в башне, а во всей крепости. Ришелье вновь солгал. И зачем? Кажется, чтобы успокоить Жоржа…

Когда дверь за другом закрылась, и тюремщик задвинул засов, Ришелье помрачнел. Велел ему следовать за собой. Спустился по лестнице на несколько ступеней, остановился, тяжко вздохнул:

— Ваше сиятельство, у меня приказ... — с самым несчастным видом начал он.

Александр начал догадываться.

— Как я понимаю, речь идет не только о башнях, но и об этажах, — предположил узник. — Или, скорее, о подвалах.

Ришелье на мгновение отвел взгляд.

— Да, но не только…

Немного помолчал.

— Я велел там все протопить! Там будет сухо… И солома тоже будет свежая. И… закуют вас тоже там…

И вновь Александр кивнул.

— Это очень любезно с вашей стороны, — признал он. — Знаю я эти лестницы. Спускаться по ним в цепях — не самая простая задача. А что вас так удивляет, господин де Ришелье? — проговорил он в ответ на немой вопрос коменданта. — Когда я освобождал Бастилию, я прошел ее всю. Ваш предшественник не считал нужным вести журнал…

— Я веду, — потеряно сообщил Ришелье.

— Даже не сомневался, — отозвался верховный судья Нидерландов. — Но поскольку Леклерк этого не делал, узнать, кто и где тут содержится, можно было лишь одним способом — полностью пройти всю крепость и открыть каждую решетку и каждую дверь. Мне очень не хотелось, чтобы кто-то затерялся в здешних казематах.

И выбранную для него его величеством камеру Александр де Бретей тоже узнал — Леклерк использовал ее для вымогательства, потому что она должна была оказывать на узников устрашающее воздействие, после чего они готовы были отдать мерзавцу все. Воистину — худшая из всех.

Ришелье распорядился протопить камеру с помощью жаровней, но Александр прекрасно помнил, как быстро камера остывает. И соломы ему принесли много, но здесь это было единственное, что могло хоть как-то его согреть. Цепи и вовсе казались неподъемными.

— Я оставлю вам плащ... и велю принести войлока, чтобы… чтобы цепи не мешали…— Ришелье упорно отводил взгляд.

— Вы просто выполняете приказ, — напомнил Александр, и Ришелье со стыдом кивнул.

А потом дверь камеры захлопнулась, и Александр де Бретей остался во тьме.

***

Париж вновь притих, как после первого ареста Бретея, но теперь город распирало от слухов, и от этих слухов парижанам было одновременно стыдно и тревожно. Король арестовал Заступника Парижа, король обвинил Спасителя Парижа и из-за кого?! Из-за испанцев!

Слухи, будто этот арест был результатом требований испанского посла — того самого, что не так давно сражался на стороне Лиги — будоражили горожан, заставляя посматривать на обитель Тассиса с нескрываемой ненавистью, так что посол мог только радоваться, что дон Луис успел покинуть Париж. Да и регулярные поползновения парижан бить окна в его резиденции заставили посла распорядиться не открывать ставни даже днем. А потом герцог д’Эпернон, беспокоясь, как бы наихристианнейший король не получил папского благословения на брак с племянницей, между делом, в присутствии какого-то десятка советников Парижского парламента, включая трех бывших узников Бастилии, упомянул, что арест Бретея был условием испанского брака короля, а д’О, чтобы уж окончательно сделать все ясным, добавил, что вторым условием этого брака является выдача Спасителя Парижа с его сообщниками в Испанию.

Король есть король — его не принято проклинать, во всяком случае, вслух, но вот «эту испанку» парижане возненавидели пылко и навсегда. Слова «Кровожадная тварь», «чудовище» и «кровопийца» были самыми ласковыми и приличными титулами, которыми награждали внучку мадам Екатерины. Даже кардинал де Жуайез, бывший самым горячим сторонником испанского брака, задумался, а сможет ли будущая королева жить среди всеобщей ненависти, потому что ненависть проникла даже ко двору. К немалому потрясению кардинала, никто не осаждал его величество с просьбами взять их дочерей, племянниц или внучек во фрейлины будущей королевы. Даже его невестка Маргарита де Жуйаез почему-то не жаждала стать статс-дамой инфанты. Озабоченный всеми этими событиями, Франсуа даже стал убеждать старшего брата как-то воздействовать на маркиза Тассиса и мягко напомнить ему, что это все же Франция одержала победу на поле брани, а не наоборот, и потому католическому королю не стоит выдвигать столь жесткие требования по выдаче его врагов — его внук и так будет править одним из прекраснейших королевств Европы.

Убедить в этом не то, что Тассиса, но даже и собственного брата Франсуа не удалось. Анн со всей убедительностью доказал, как опасен для них Бретей, напомнил, что таких врагов надо уничтожить решительно и без всяких сожалений, желательно, чужими руками, а что до ненависти к будущей королеве, так это даже хорошо. Окруженная со всех сторон недоброжелателями и врагами, инфанта будет благодарна тем немногим, кто ее поддержит, и в своей благодарности немало послужит процветанию их семьи. Да и жене он объяснит, как надо относиться к будущей королеве, и пусть только попробует его не понять!

Все эти слухи наводнили не только Париж и его окрестности, но проникли даже в Бастилию.

Господин де Ришелье чувствовал себя отвратительно — словно из благородного дворянина неожиданно превратился в палача. Госпожа де Ришелье пыталась всячески услужить его высочеству принцу Блуа. А вот Жорж-Мишель увидел в предательстве Генриха шанс.

От Парижа до Испании далеко, а в дороге может случиться всякое, не говоря уж о риске для испанцев — или для тех, кто попытается им услужить — наткнуться на силы кузена Беарна. Лишь одно беспокоило Жорж-Мишеля — отсутствие каких-либо сведений о друге. Сам он мог беспрепятственно гулять хоть на вершине своей башни, хоть расхаживать по всем стенам Бастилии или же прогуливаться во дворе крепости, играть в мяч с господами офицерами и даже фехтовать, но ни разу за время своих прогулок не видел Александра. На его вопросы о друге Ришелье только отвечал, что «такова воля его величества — его величество запретил вам видеться и общаться». Письма для Александра комендант не принимал, передавать весточки отказался, а на прямой вопрос ответил, что его сиятельство жив и здоров. Вот ведь послал Всевышний честного человека и как не вовремя!

Несмотря на уверения Ришелье, Жорж-Мишель все же беспокоился — Александр слишком недавно избавился от последних признаков болезни, чтобы пребывание даже в самых лучших апартаментах крепости было для него безвредно. И, значит, выбор у него был один — привести себя в самую лучшую физическую форму, чтобы в случае надобности можно было постоять за двоих.

Отныне принц Блуа не просто гулял — он упражнялся. Упражнялся во время фехтования, игры в мяч и ежедневных учений офицеров. Упражнялся утром, днем и вечером. Он, который так любил книги, не открыл ни один из принесенных ему фолиантов и даже ни разу не взялся за карандаш — ему было некогда. Необходимо было самым лучшим образом подготовиться к путешествию и потому Жорж-Мишель не собирался терять время зря.

Правда, со стороны все это выглядело блажью озверевшего от скуки вельможи, так что господин де Ришелье лишь недоумевал на внезапно изменившееся поведение узника. Принц Блуа больше не задавал вопросов. Принц Блуа больше ничего не просил. Ришелье даже показалось, будто его высочество начисто забыл о друге, с головой погрузившись в развлечения. А потом комендант понял, чего добивается принц, но решил не препятствовать его высочеству. Вот если бы у него был приказ — тогда другое дело, но приказа-то не было! Так с чего он должен мешать принцу спасать себя и друга? Франции от этого вреда не будет, только польза — Ришелье был в этом уверен. Можно было даже в кое в чем его высочеству помочь — исключительно из почтения к знатному узнику, как и было сказано в предписании.

И только Александр, о котором так много говорили и думали в Париже и за его пределами, ни о чем не подозревал. В казематы не доходят слухи — они угасают еще на подходе к подвальным помещениям. В каземате не за кем и не за чем наблюдать — здесь вообще почти ничего не видно.

Впрочем, через пару-тройку дней пребывания в темноте Александр де Бретей начал что-то различать. Высокий сводчатый потолок и даже несколько бойниц, которые, однако оказались заложены камнем, вделанные в стену кольца и даже массивные колодки. Больше в камере не было ничего. И все-таки Александру казалось, будто какие-то щели в бойницах остались — временами он ощущал, как оттуда тянет свежим воздухом. Этого воздуха было мало, и все же он был — если постараться, можно было даже поймать эту тонкую и почти неуловимую струйку. А еще тут было холодно и сыро, как бы Ришелье не пытался высушить камеру перед тем, как поместить его под замок. Холод вернулся, как вернулась и влага — на стенах, на одежде, на соломе и коже, но сейчас Александр был к этому готов. Как и к скудным трапезам. Хлеб и воду ему приносили раз в сутки, впрочем, как раз в этом он не был уверен, потому что есть хотелось постоянно — временами, у него даже кружилась голова. И все же он неизменно утешал себя тем, что в осадах бывало и хуже. Тяжело было разве что с тишиной. В своих трудах генерал, рувард и протектор давно от нее отвык, но в одиночестве заточения мог слышать разве что звон цепей, собственное дыхание и раздражающий звук где-то капающей воды. Эта вода и постоянная сырость творили чудеса, правда, в основном злые. Александр мог только удивляться, что творится с его одеждой. Первым пострадал плащ. Он больше не грел, а при попытке как следует завернуться в него, ткань расползалась прямо под рукой. Колет еще как-то хранил форму, но воротник рассыпался, а рукава висели клочьями. Даже кожа не выдержала столкновения с казематом — стала липкой, дряблой и начала крошиться от простого прикосновения. И отвратительная вонь!

Александр развлекал себя тем, что сравнивал свои прежние заходы в тюрьмы. В Бастилии он был третий раз. В Консьержери оказался лишь однажды. Фор-Левек он тоже почтил своим вниманием, а Шатле в годы отрочества и вовсе было для него как дом родной. А вот в Венсенне он не был ни разу — какое упущение… Жорж довольно забавно рассказывал о своем пребывании там. А Бриссак как-то отправил его под арест в монастырскую келью — он тогда хорошо выспался…

Дни сливались друг с другом, и Александр решил различать их, помечая царапинами на стене — пряжка на поясе, конечно, начала ржаветь, но еще могла наносить отметины на стены. Одно явление тюремщика с кружкой и куском хлеба — один день. Хотя линии на стене и его ощущения упорно не желали совпадать.

А потом отмечать стало и вовсе нечего, потому что хлеб и воду приносить перестали…

***

Выдача!..

Это слово ходило не только по Парижу — оно дошло до Барруа. Себастьен Мало, бывший браво, бывший офицер принца Релингена и Блуа, бывший комендант Лошского замка слушал свою госпожу с тем спокойствием, какое обычно присуще бывалым солдатам перед самой жестокой схваткой, людям, давно отдавшим себя в руки Всевышнего и только и способным мимоходом удивляться, что и нынче Господь оказался милостив, и Святая Дева сохранила его в бою.

— Госпожа, жизнь моя принадлежит его высочеству, и Бог весть сколько я уже задолжал ему, так что не извольте сомневаться, рука у меня не дрогнет и этому неблагодарному изменнику недолго осталось жить.

Аньес скомкала в руках платок, но не отвернулась. Это было бы бесчестно по отношению к верному человеку. Себастьен сам предложил ей план, план, несомненно верный и удачный, то, о чем она и сама уже грезила бессонными ночами, не смея, однако, поделиться своими мыслями ни с кем. Потому что когда ее план осуществится, крестник ее мужа останется без отца. Впрочем, выбора не было — или Ален, или Арман, или Генрих, или ее муж с Александром.

Она не питала ненужных надежд — Бастилия неприступна. Она не тешила себя пустыми мечтами — Генрих не выпустит узников. Она не надеялась на влияние Иоганна Нассау — Генеральные Штаты вновь ограничатся бесполезным протестом. Она знала, что такое Испания. Испания выследила врагов, Испания загнала врагов в ловушку, Испания придет за добычей — она всегда приходит за добычей!

Единственный возможный путь спасения — для ее мужа и для протектора — это если отдавать добычу будет некому.

И вот теперь верный человек ее мужа готов пожертвовать жизнью, чтобы хищные челюсти Габсбургов лязгнули впустую.

— Не сомневайтесь, госпожа Аньес, — твердо говорил Себастьен. — Конечно, король откажет его милости Арману и погонит его прочь, и я сделаю все только тогда, когда буду уверен, что молодой господин в безопасности.

Аньес развернула платок. Он один только и был свидетельством ее душевного волнения.

— Мне лишь бы зайти с нашим принцем, а там — скажусь в передней, что надоело ждать и пойду, мол, промочить горло, а уж спрятаться в Лувре, — Себастьен даже хмыкнул: — да это проще простого. Потом переоденусь монахом — их чертова уйма по дворцу шастает, да и подкараулю Генриха. А то я не найдусь, что сказать, — проговорил он, уже добавляя в голос итальянский акцент. — Сделаю все, в лучшем виде, госпожа, не сомневайтесь.

— Себастьен, — Аньес прикусила платок, и голос ее дрогнул, — но ведь ты не сможешь…

Мало кивнул:

— Так на то и расчет, госпожа. Сорок Пять ребята простые, хоть и дворяне, но и быстрые — я лишнего вздоха сделать не успею, как в Чистилище окажусь. Так что мучится не буду, не беспокойтесь.

Оба они понимали, что ни похорон, ни честной могилы у бывшего браво не будет, как не было бы их, не встреться Себастьену когда-то на тесной парижской улице юный граф де Лош. Также знали они и то, что имя Мало будет предано проклятью. Знали и то, что все знают, чьей шпагой был бывший капитан. Но другого плана у них не было…

Себастьен получил последние наставления, осталось попрощаться с Арманом, которому надлежало попытаться умолить крестного сохранить жизнь своим узникам.

Аньес также внешне спокойно, как перед тем Себастьену, дала благословение сыну, спрятав глубоко в душе страх за то, что Генрих вполне мог отдать приказ умертвить узников, случись что с ним.

Арман выслушал наставления матери с кротостью и покорностью, приличествующему доброму христианину, ни словом, ни жестом не выдав горькие мысли о том, что единственная милость короля, на которую он может рассчитывать, — это повидаться с отцом в последний раз. Дядюшку юный принц знал слишком хорошо. Он мог вообще не пожелать его принять…

Глава 16. Мольбы, хлопоты и тщетные надежды

В Париже Арман обнаружил, что дворец Релингенов опечатан, так что пришлось отправляться в особняк герцога Алансонского. Крестный брат принял его со слезами на глазах, вдовствующая графиня де Коэтиви тоже. Юноше вообще казалось, будто матушка его крестного брата плакала не переставая целый месяц.

А еще он узнал, что больше не является герцогом де Шато-Тьерри и графом Манта, как отец больше не принц Блуа и не граф де Лош — «дорогой дядюшка» лишил их всех владений, не прибегая к формальному правосудию. Хорошо хоть Барруа он отнять не мог, зато их дворец основательно пограбил. Ален утверждал, что и батюшкина Пьета теперь украшает часовню Лувра, и картины из дворца король велел развесить в своих личных покоях и галерее, соединяющей Лувр и Тюильри. Тюильри он готовил, как личные покои будущей королевы-инфанты.

Да, очень по-королевски…

— Его величество считает, что судебный процесс уже не нужен, — с печалью разъяснял Ален. — Достаточно той бумаги из Гента и поручительства крестного. Мол, они сами вынесли себе приговор… И они оба в больше степени подданные короля Испании, а вовсе не его…

Арман мог бы много на это сказать, но какой в этих разговорах был смысл? Ему нужно было увидеть короля… Ален лишь покачал головой.

— Последнюю неделю он не допускает к себе даже меня, — с тем же унынием сообщил он. — Но почему бы не попытаться?

Не то что до короля — Армана не пустили даже в Лувр, словно не он жил в нем столько времени. Простому шевалье — юноша обнаружил, что даже виконтом де Бар называть его никто не собирается — попасть в Лувр было совершенно невозможно, не то что герцогу де Шато-Тьерри.

Арман попытался получить аудиенцию у герцога де Жуайеза — его не пустили даже на порог. Попыталcя обратиться за поддержкой к господину д’О — суперинтендант финансов встретил сына своего контролера финансов сочувствием и соболезнованиями, но на просьбу провести его в Лувр ответил решительным отказом. «Я слишком хорошо к вам отношусь, юноша, чтобы подвести вас под арест. Постарайтесь быть как можно тише и незаметнее, а лучше всего уезжайте в Барруа». Совет д’Эпернона мало чем отличался от совета д’О — разве что его светлость генерал-полковник в цветах и красках расписал ему прелести монастыря.

А вечером во дворец Алансона явился капитан де Луаньяк. На какой-то миг Арман вообразил, что сбываются худшие опасения господина д’О, и капитан явился, чтобы взять его под арест, но господин де Луаньяк всего лишь протянул ему пакет от его величества. Это был отказ христианнейшего короля от опекунства над его несовершеннолетним племянником шевалье де Валуа, урожденным Релингеном, и передача оных прав старшему брату означенного шевалье — его высочеству принцу Релингену, вассалу его августейшего брата короля Филиппа. Арман читал документ и чувствовал, что волосы у него становятся дыбом. Говорить, что у него вообще-то есть мать, было поздно, и он только в отчаянии спросил, неужели господин де Луаньян собирается конвоировать его в Релинген вот так — на ночь глядя.

— У меня нет такого приказа, шевалье, — сухо ответил капитан, не раз прежде с глубоким поклоном называвший его «вашей светлостью», — но если вы и дальше будете проявлять такую же навязчивость, как сегодня, этот приказ непременно появится. Надеюсь, вы это понимаете…

Даже не попрощавшись с ним, но отвесив учтивый поклон побледневшему Алену, Луаньяк невозмутимо развернулся и покинул двух юных принцев.

— Может, ты все же вернешься в Барруа? — обеспокоенно предложил Ален. — Конечно, не сейчас — это безумие, но утром вполне можно отправиться в дорогу. Здесь для тебя небезопасно, да и в Релингене может быть не очень хорошо…

— И бросил отца и его сиятельство? — возмутился юноша.

Ален о чем-то задумался, испытывающее посмотрел на крестного брата, затем кивнул.

— Хорошо, только об этом надо молчать… Моя матушка тоже ничего не знает — и другим не надо. Пойдем…

А потом в комнатах прислуги чуть ли не на чердаке Арман с потрясением увидел Клода де Жуайеза — совершенно непохожего на себя, без привычных блестящих побрякушек, без завитых кудрей, шелка и бархата, коротко стриженного, в простом сукне, словно у офицера в походе.

— Ты же был…

— А меня его величество отправил — помочь родственникам, — со знакомой усмешкой ответил старый приятель. — И Анри… тьфу, я хотел сказать — брат Анж… тоже скоро придет. А Гиз и Этьен стараются там, если у нас тут ничего не получится. Ты не думай — его величество, король Наварры предусмотрел все.

Арман украдкой вытер слезы и подумал, что в семействе Жуайезов все еще запутаннее, чем у них. Анри стал монахом, а Клод протестантом, но они готовы вместе сражаться за его отца и Бретея. А вот старшие Жуайезы изо всех сил стараются отца и Бретея погубить. Есть от чего пойти кругом голове. И как хорошо, что отец все же подстроил бегство двух его кузенов — Гиза и Этьена — в Наварру, и какая удача, что дядюшка об этом еще не догадался.

— И подсчитаем наши силы, — серьезно распорядился Клод. Нет, все же он стал совершенно не похож на себя — дядюшка Беарн просто гений! — Ален, что есть у тебя?

— Моих десять человек — все люди тертые. Еще люди Бретея — двадцать человек, он называет их «китобоями». Брат Анж говорит, это лучшие из лучших.

— И у меня два десятка человек под командованием Себастьена Мало, — отозвался Арман. — И он тоже один стоит десяти…

Еще десяток был у Клода, и это были ветераны — дядюшка Беарн не поскупился. И были идеи Ханса, советы Себастьена, замечания ветеранов Клода и ответы на вопросы Алена, тому удалось разговорить даже одного из секретарей короля.

И потом пришел брат Анж и сообщил, что самые важные дела они могут обсуждать в монастыре капуцинов и даже разгуливать по Парижу в их одеяниях — отец настоятель разрешил…

***

Александр, пребывающий в полузабытьи-полусне, попытался подняться, но тяжелые цепи рванули вниз. Как он мог забыть?.. Он сейчас вообще многое забывал… Слабость накатывала волнами, как и беспамятство… Сколько дней он был без еды? Он не мог бы сказать. Отметки делать не получалось — у него не было меры для дней и ночей. Без еды было уже… привычно — наверное, следовало говорить так. А вот без воды…

Сначала вода у него еще оставалась. Мало, но все же… А потом она закончилась. Сырости кругом было много, она пропитала все — одежду, солому, отросшие волосы, но вот пить было нечего. Жажда изнуряла больше, чем голод — голод вообще притупился, но пить хотелось до безумия... Он даже пытался выжать влагу из своего расползавшегося плаща, но из этого ничего не вышло — только очередная прореха в ткани…

«Кто спит — обедает, — повторял он старую пословицу, — и, конечно, пьет…»

Но во сне ему являлись блеск и журчание ручьев, льющееся из бокала лучшее вино с виноградников Луары и Эндра, пенное пиво Утрехта, разлив Шельды и чистейшая вода для производства бумаги на его мельницах… Это было невыносимо, и он каждый раз просыпался, а потом опять проваливался в сон, чтобы вновь увидеть воду…

— Кузен, кузен, очнитесь… — это не было сном, как была настоящей упавшая ему на лицо слеза…

— Кузина?..

Тюремщик исчез, будто растворившись в серой крепостной стене, лишь оставил на полу свой фонарь. Александр попытался заслониться от этого нестерпимо яркого света, цепи загремели, и Луиза де Коэтиви расплакалась.

— Откуда… вы… здесь? — изумленно вопросил он. Вопрос прозвучал непривычно тихо и хрипло — он так давно не говорил, что, казалось, разучился пользоваться собственным голосом.

— Выпросила разрешение… чтобы привести вас к раскаянию, — сквозь слезы прошептала она, и Александр только качнул головой и сразу же понял, что сделал это зря — пол и потолок сразу попытались поменяться местами.

— Король поверил… Но я здесь, чтобы спасти вас, кузен... Я не хочу, чтобы вы отправились на костер… Генрих… он решил выдать вас в Испанию…

В голове Александра прояснилось. Он понял, с чего ему перестали приносить хлеб и воду, и в очередной раз подивился попытке Генриха усидеть разом на всех стульях. Шансов отправиться в Испанию у него не было никаких, но испанцам не к чему будет придраться. Ловко… Вот только почему ловкость Генриха всегда выходит ему боком?

— Ну же, Луиза, не плачьте, — прошептал он. — Испанию я не увижу. Они просто не успеют за мной приехать — я умру раньше….

— Вы ничего не знаете, — вновь всхлипнула Луиза. — Уже завтра… король приказал Жуайезу… везти вас к испанцам… Но я… я не позволю — вот!

Графиня открыла бархатный кошелек, на раскрытой ладони сверкнул инкрустированный цветным стеклом флакон.

— Это вас спасет… Вы просто заснете…

Луиза протягивала яд — простое избавление от всех бед… и от долга тоже. Александр медленно и осторожно повел головой из стороны в сторону — не хотелось бы лишиться чувств от слабости.

— Не надо, — уже более твердым голосом проговорил он. — Мы же с вами добрые христиане, чтобы прибегать к такому способу. Выкиньте, Луиза, и забудьте об этом…

— Вы не понимаете, — вновь всхлипнула она. — Там вас ждет костер!..

— Я знаю, — возразил протектор Нидерландов. Силы внезапно вернулись к нему, как возвращаются к смертельно раненным на поле брани солдатам, чтобы они могли произнести последние слова исповеди и святого завета. И это напомнило его душу радостью. Он был готов к встрече с Создателем, а перед смертью, судя по всему, сделает еще и благое дело, спасая душу этой несчастной запутавшейся женщины.

— Он давно ждет, Луиза… — повторил он. — Но… для меня яд был бы бегством… дезертирством… А это… не достойно христианина… Выкиньте флакон… вон туда — в дыру…

Луиза де Коэтиви всхлипнула и ткнулась лбом ему в плечо.

— Все хорошо, — принялся утешать Луизу Александр. — Завтра я увижу небо… Ради этого стоит проявить стойкость…

А потом она ушла, и узник вновь погрузился в забытье. На солнце блестели воды Шельды… И чистейшая вода текла по желобам… Свежая вода коснулась губ, и Александр открыл глаза.

— Я умолила Ришелье, — шептала Луиза де Коэтиви. — Он дал святую воду… А если кто-то проговорится, я скажу, что принесла воду с собой… Разве это можно запретить…

Это была самая вкусная и свежая вода в его жизни, вода, что дарила силы и возможность назавтра подняться по лестницам и увидеть небесную синеву. От нее невозможно было оторваться, но Александр все же остановился, желая оставить хоть что-то на потом.

— Господин комендант оказался добрым христианином, я буду молиться за него, — шептала Луиза. — И я не забуду…

— Я тоже… — прошептал он, хотя помнить ему оставалось совсем недолго.

***

Луиза де Коэтиви тяжело поднялась по башенной лестнице, потом сдержанно поблагодарила господина де Ришелье за содействие, вежливо отказалась от приглашения к обеду, сообщила, что его сиятельство вполне готов предстать перед Всевышним, и она надеется, что это благое настроение пребудет с ним и впредь.

— Ну, возможности согрешить у господина генерала точно не будет, — сумрачно заметил Ришелье. — Герцог де Жуайез, а, может, его люди, приедут завтра с утра…

И вновь она просто вежливо кивнула и скромно распрощалась с комендантом. Вдова не должна много говорить и привлекать к себе внимания. Она вообще не привлекала к себе внимания — кто будет смотреть на старуху Коэтиви? Над ней давно уже даже не смеялись.

Луиза в задумчивости возвращалась к себе, с тоской глядя на заполонивших дом монахов. Ох уж эта современная молодежь…

Анри дю Бушаж что-то втолковывал ее сыну, и Луиза нахмурилась. Этот младший Жуайез спрятался в монастыре, вместо того, чтобы еще тогда помочь Бретею, а теперь усиленно убеждал последовать своему примеру Луи и даже Армана. Ну, да, сын и раньше любил ездить по монастырям, но сын Жоржа… Как он мог сдаться?!

Впрочем, что она могла им сказать … Они молились, они целыми днями проводили в монастыре капуцинов, даже сами облачались в грубые коричневые рясы, чтобы участвовать в каких-то шествиях — ей было дурно от одного вида этих здоровых и крепких молодых людей, которые оружию предпочитали четки. Да, она тоже молилась и участвовала в процессиях, тоже каялась и занималась умервщлением плоти, но она-то была женщиной и вдовой, а не испытанным солдатом!

Впервые после страшной встречи с отцом Лукасом Луиза откинула покрывало, что закрывало некогда подаренное ей мадам Екатериной зеркало. Действительно, старуха Коэтиви… А ведь ей еще нет тридцати шести лет. Бретею тридцать три… Возраст Спасителя…

Луиза смахнула слезы… Она уже не думала, греховны ее мысли или нет. Решительно прошла в потайную комнату и вытащила подарок короля Карла.

Слава Богу, она не забыла, как ухаживать за оружием — руки все делали сами. И слава Богу, она сохранила стройность, так что ее старый охотничий наряд был ей впору. Теперь ей нужна была лошадь, что ж, она возьмет любую охотничью лошадь сына. Надо только завернуться в плащ, спрятать оружие и сказать, что она намерена отправиться вознести молитвы Господу нашему в монастырь Мобюиссон.

Пренебрежительный взгляд конюха ее не возмутил, как и насмешливое желание подсунуть ей самого горячего коня вместо мула. Наверняка этот простолюдин жаждал увидеть, как старуха и святоша Коэтиви полетит из седла вверх ногами прямо в лошадиный навоз. Ну, что ж — пусть мечтает…

Конь был хорош и лучше всего подходил для ее планов: прекрасно выученный, резвый, не пугающийся выстрелов, веток, поваленных деревьев и зверей. И, конечно, она хорошо представляла, где проложит свой путь конвой Жуайеза. Строго говоря, выбора у них не было — от Сент-Антуанских ворот вела лишь одна дорога и довольно долго. Она знала эти места еще со времен прогулок и охот с королем Карлом. И место для засады выбрать было не так уж и сложно. Их было сразу три, и она выбрала самое дальнее от Парижа — как раз на повороте. Все эти испанцы, лигисты и жуайезы хотели отправить ее кузена на костер?

Она им не позволит! Слава Богу, она еще не разучилась стрелять.

***

Опальный принц Блуа, то есть, уже не принц, а граф де Бар, сыпал самыми отборными ругательствами. «Ничтожество» в адрес его христианнейшего величества было самым мягким словом из всех, слетавшим с его губ.

Франсуа де Ришелье, сжимая в руке шляпу, смиренно ожидал, пока осужденный успокоится. Ну что тут можно было сделать, если ему пришел приказ?

Наконец, вспышка гнева вельможного узника прошла, и кузнец с подручными с почтением поднесли цепи. Жорж-Мишель не мог не признать, что в мстительности кузену не откажешь. Да и в предусмотрительности тоже — бежать в цепях… С тем же почтением ремесленник осведомился, не натирают ли его сиятельству браслеты, с поклоном попросил сделать несколько шагов.

Узник поднялся, сделал шаг и чуть не упал. Тяжелое железо надежно сковывало движения, причиняя боль при малейшей попытке ускорить шаг или вольнее поднять руку. С этими «украшениями» надо было двигаться медленно и осторожно. Раньше принц никогда не задумывался, насколько тяжелы оковы и насколько сложно в них просто передвигаться… Побег… Для побега нужно было выбраться из города, снять это чертово железо и только потом… А будет ли у них это «потом»?

Александр де Бретей не удостоился внимания коменданта — мало радости видеть результат распоряжений короля. Да и цепи надевать на протектора нужды не было — он и так был в цепях. Подмастерье лишь быстро проверил заклепки, стукнул раз молотком и сказал, что узник «готов».

Когда Жорж-Мишель впервые увидел друга, то решил, что вот сейчас сойдет с ума или лишится чувств. Шатающийся, кажется, от малейшего порыва ветра, болезненно щурящийся на свету, изможденный узник ничем не походил на молодого и решительного протектора Низинных земель.

— Генрих заплатит, — мысленно поклялся Жорж-Мишель, как-то не подумав, каким образом ему удастся воплотить в жизнь свое намерение.

Александр де Бретей, хотя и отвыкший в темноте от света, шатающийся, изможденный и обессиленный, на свежем воздухе вновь встрепенулся и теперь разглядывал конвой, оценивая шансы на побег. Шансов не было, если только какие-нибудь неизвестные друзья не попытаются их отбить. Правда, надеяться на это было глупо. В Париже он не знал ни одной попытки отбить узников короля… Двух королей.

Пятнадцать человек в цветах Жуайеза, двое офицеров… с черными лицами? — удивился он. И только потом сообразил, что это просто маски. Конечно, кому охота показывать свои лица парижанам, а потом ходить по столице с опаской, а не скинут ли им на головы камни. Крестьянская телега, в которой невозможно тайно распилить железо. Да и чем?

Один из офицеров распределил конвойных по сторонам телеги. Узники не двигались с места. Командир, кажется, понял затруднения арестованных. Подъехал ближе.

— Помогите принцу и генералу.

Жорж-Мишель попытался было возмутиться, но Александр его остановил — перед кем тут возмущаться и зачем? Принц все же хотел отбросить услужливо протянутые руки, но после одной неудачной попытки подняться в телегу смирился и принял помощь. Александр решил не сопротивляться. У него все равно не хватило бы сил забраться в эту клятую повозку…

Один из конвойных дернул его за цепь — должно быть, решил поставить на колени. Не получилось. Александр рухнул как подкошенный прямо под ноги вздыбившейся лошади офицера.

— Не сметь! — резкий оклик хлестнул, как выстрел, и на колени рухнул уже провинившийся солдат.

— Помогите генералу сесть в повозку, — резко и отчетливо выделяя каждое слово, произнес офицер.

Александр вскинул голову, стараясь опознать дворянина, допустившего такой низкий поступок. Маска по-прежнему прикрывала лицо, но шляпа слетела с головы офицера, так что… Эта фигура, жесты, поворот головы, светлые волосы. На миг протектору почудилось, будто перед ним старший сын Жоржа…

Филипп здесь?!! Не может такого быть, немыслимо! Филипп не позволил бы бросить отца в телегу в цепях… Но как же похож…

Прищурился. Ну, конечно! Эти седые волосы Бретей узнал бы из тысячи. Молодой Кюнеберг, советник и свойственник Филиппа Релингена и любимец Филиппа Испанского — его злейший враг. Вот, значит, как… Значит, Филипп… оба Филиппа настолько не доверяют королю Франции, что даже не стали утруждать себя приличиями.

Гнев вспыхнул в груди, разгорелся пламенем. В Кюнеберге можно было не сомневаться — их путь в Испанию наверняка продуман до мелочей и самое лучшее, что оставалось — это попытаться выбесить молодого полководца так, чтобы тот лично прикончил ненавистного врага.

— Сожалею, ваша светлость, что вам пришлось лично ехать в Париж… Воображаю, сколько молебнов, процессий и праздников во имя торжества веры вам пришлось пропустить из-за такой безделицы.

— Отправляемся, — Кюнеберг развернул коня, уже не глядя на то, как узника разместили в телеге. Принял шляпу от вставшего с колен солдата, недовольно бросил несколько слов. Человек в цветах Жуайеза вновь упал на колени — что ж вы все не можете обойтись без этого?! — поднялся, занял свое место в колонне.

Кюнеберг приблизился к телеге. «А ведь его пистолеты наверняка заряжены», — с удовлетворением подумал Александр. Сложно говорить дерзости, глядя на человека снизу вверх, но протектор Низинных земель не думал сдаваться без боя.

— Ваша светлость, неужели я не дождусь от вас слов прощения?

Жорж-Мишель попытался было остановить друга, но небесная высь оказала живительное воздействие на Александра, а свежий воздух пьянил не хуже вина. Протектор и генерал Бретей твердо шел к цели, к тому же там — в кабинете короля — он высказал этому человеку далеко не все!

— А ведь есть еще и ваши люди, то есть, люди Жуаейза, простите. Перед ними я виновен не меньше, ведь ради меня им пришлось бросить любимое занятие — грабить и убивать!

Слова узника ясно разносились по двору крепости, и Кюнеберг дернулся, но сдержался. Коротко бросил:

— Еще слово, генерал, и в Испанию вы отправитесь с кляпом во рту.

Александр понял, что эту словесную баталию он проиграл. Пленник не сомневался — полководец короля Филиппа сдержит обещание. И эти слова доверенного человека двух Филиппов заставили протектора Нидерландов отказаться от мысли выбесить надменного испанца. Не потому, что тот, несомненно, выполнил бы свое обещание заткнуть ему рот. Судя по всему, Кюнебергу уже приходилось перевозить пленников, и он не мог не понимать, что обессилевший узник вполне может отдать Богу душу от слишком сурового обращения. С кляпом во рту он, скорее всего, путешествовал бы недолго, дабы каким-нибудь неуместным обращением к тем, кого недавно спасал, не потревожить покой верных подданных наихристианнейшего короля.

Нет, Александр отказался от своего плана по другой причине. Он подумал, что у Кюнеберга есть приказ доставить их в Испанию. А вот живыми или мертвыми — может и не иметь большого значения. Возможно, правая рука Филиппа Релингена и нанесет удар, избавляющий от страданий его, но ведь труп ненавистного протектора Низинных земель все равно отправится в Испанию, и Жорж сойдет с ума по дороге до Вальядолида, потому что мстительности молодого «испанца» хватит, чтобы везти на одной телеге обоих врагов — живого и мертвого.

Так что, прости, Жорж, но, наверное, тебе все-таки придется увидеть этот костер на площади…

Глава 17. Побег

Как они выехали за ворота Бастилии, Бретей не запомнил. Свежий воздух все же сделал свое дело, сразив его, как упившегося пивом наемника. А потом Александр все же постарался оглядеться вокруг.

Зрение все еще подводило, но обострившийся за время пребывания в темноте слух, да и обоняние тоже, помогали слышать и ощущать то, что раньше было ему недоступно. Позвякивание сбруи, скрип седел, стук копыт, шуршание колес, запахи парижского предместья, полузабытое ощущение ветра на лице… Впервые за последние месяцы Александр де Бретей получил возможность лечь по человечески, вытянуться во весь рост, отдохнуть от вечных попыток хоть как-то разместиться на скудной соломенной подстилке… Первоначально казавшаяся огромной охапка соломы в камере под влиянием сырости гнила с удивительной быстротой. И вот теперь он мог просто лежать и ни о чем не думать. Попытка его унизить, бросив в крестьянскую телегу, оказалась роскошным подарком доверенного лица короля Испании. Последние слова он произнес вслух в ответ на очередное ругательство друга.

— Вы знаете этого человека? — Жорж-Мишель не мог опознать офицеров, но не оставлял надежды это сделать. Путь до Испании долог, а закрывать лица перед теми, кто не будет проклинать тюремщиков героя Парижа, вряд ли будет иметь смысл.

— Это посланец короля Испании, — прошептал Александр де Бретей.

Путь до Испании долог, и у него еще будет время подумать, что и как сказать другу о том, что именно его старший сын виновен в их теперешнем положении, а его верный советник и сын Карла Кюнеберга командует конвоем. Хотя… Раз Жорж знает, что именно его Филипп взял Гент и еще пять не принадлежащих Релингену провинций, он должен понимать, что об их аресте старший сын его друга вполне осведомлен и, по крайней мере, не протестует против него. И нет, все-таки лучше не тянуть.

— Тот самый посланец, Жорж, о котором мы с вами уже говорили — приемный сын Карла Кюнеберга.

Ругаться Жорж-Мишель не стал, только кивнул и задумался, а Александр попытался напоследок насладиться великолепием окружающего мира — мира, который он успел подзабыть, находясь в каземате Бастилии…

Лишь голоса конвойных мешали в полной мере радоваться солнцу, небу и ветру… Офицеры вполголоса переговаривались в святой уверенности, будто их никто не слышит, но его слух узника ясно различал каждое сказанное слово. Они говорили о нем, точнее, о безобразном поведении уронившего его солдата, и хотя недовольны были оба, Александр был поражен яростью Кюнеберга.

Пленник устало прикрыл глаза. Конечно, поведение конвойного было низким, но по сравнению с тем, что обычно творили испанские солдаты, и что они еще собирались делать, поступок конвойного было мелочью, не заслуживающей смерти. Хотя, конечно, этот бедолага нарушил приказ...

Телегу равномерно потряхивало на ухабах, и Александр де Бретей решил, что просто обязан поспать. Соломы было много, она пахла спокойствием, достатком и сытостью, и Александр сам не заметил, как задремал.

Проснулся он от того, что Жорж требовал у конвоя воды. Просыпаться не хотелось… И зачем друг так упорно трясет его за плечо?!

— Откройте глаза, Александр, ну же! — рука под головой, фляга у рта. Оказывается, пить он по прежнему хотел. — Вы были в забытьи…

Александр де Бретей хотел было сказать, что просто заснул, но все же признал, что его сон и вправду был чем-то средним между сном и беспамятством. Жорж сидел рядом, и Александр решил, что сегодняшний день не так уж и плох, чтобы встретиться с Создателем. В Париже наверняка много недовольных испанским браком короля, а сорвать переговоры о брачном союзе можно самым простым способом — поставив на их пути парочку стрелков…

Он не сразу понял, что выдернуло его из полусна. Встрепенулся. Короткое лошадиное ржание… Запах дыма и пороха…

Александр вмиг забыл свои благие намерения — дернул Жоржа вниз, швырнул собственное тело наперерез выстрелам. Удар в плечо отбросил его на солому. Кажется, он задел Жоржа цепью — ничего, от такого еще никто не умирал. Словно со стороны увидел, как смыкаются ряды конвоя, отсекая их от засады, резкое «гони» от посланца Филиппа, его быстрый взгляд… Телегу подбросило на очередном ухабе, и он все-таки потерял сознание…

Жорж-Мишель не думал ни о чем. Даже о том, жив его друг или нет. Держаться самому и удержать Александра в несущейся по ухабистой дороге телеге — вот, что занимало его мысли.

Наконец, кони перешли на шаг. Странно, они свернули с пути — узкая дорога, по которой едва может проехать повозка, скорее, тропа среди зарослей. Посланец Филиппа решил их прикончить? Но зачем тогда спасал? Смерть Христова! Он решил, будто узников хотят отбить!

— Вы не ранены? — голос второго офицера показался знакомым, и Жорж-Мишель решил, что в качестве последнего желания непременно потребует у того снять маску. Приподнялся. Попытался посмотреть в глаза французу.

Офицер соскочил с коня. Сам распахнул ворота, завел повозку в конюшню.

Александр открыл глаза — тишина, не трясет, полумрак не режет глаз… Протектору Нидерландов казалось, будто он попал в Чистилище. Но нет!

— Помогите его высочеству. Ален, помогите тоже!

Ален?!

Офицер избавился от маски — и, правда, это был Ален. Жорж-Мишель издал какой-то странный звук, вдруг осознав, что это не было конвоем.

— Отведите его высочество в дом, а я позабочусь о генерале.

Кюнеберг… Голос человека, который все решил, — понял Александр де Бретей. Вспышкой в памяти наивная детская похвальба: «Мой друг — граф д’Агно, он все законы знает». Филипп знает законы. И точно знает, что пошел против отца. Раз так — что ему жизнь какого-то Бретея?

У него осталось несколько мгновений, пока за другом не закроется дверь.

Хлопок двери. Вот и все!

Звук, с которым кинжал покидает ножны, не спутаешь ни с чем. Перекреститься левой рукой. «Надеюсь, Всевышний простит…». Александр не стал закрывать глаза — враг не увидит его слабости…

Кинжал влетел в ножны так, будто его всадили со всей силы в дубовую доску. Шаги… Что ищет Кюнеберг?

— Свети!

Советник Филиппа Релингена с ожесточением, будто от этого зависела его жизнь, начал пилить цепь.

Александр де Бретей, уже простившийся с жизнью, силился понять, что происходит.

— Ближе, — резкая команда. Лампа осветила кусок цепи и выхватила из тьмы руку молодого человека. Раненый подумал, что сейчас вновь лишится чувств. Поймал взглядом перстень на руке королевского любимца, чтобы не провалиться в темноту.

Кажется, Лео заметил его взгляд. Выругался. Швырнул металлическое полотно в повозку.

— Закончите и отнесите его в дом! — разворот, взмах плаща, дрогнувший свет фонаря.

Протектор Нидерландов сжал зубы. Он был жив. Пока еще он был жив!

***

Врагам не показывают слабость, друзей не пугают той же слабостью, и потому Александр де Бретей до крови кусал губы, лишь бы только не стонать. Цирюльник целую вечность ковырялся в его ране, кто-то — Жорж или Ален, Александр уже не мог разобрать — крепко сжимал его плечи, чтобы сдержать предательскую дрожь, а все силы Александра уходили на то, чтобы не терять сознание.

В глазах темнело, по лицу градом катил пот, и недавний узник мог только терпеливо сносить все манипуляции хирурга, не слишком понимая, что происходит, и вовсе не различая последовательность свершаемых вокруг него действий… Повязка, чаша с вином… чаша с вином или повязка… А потом его уложили на узкую постель, подложив что-то под голову, бережно укрыли и Александр сам не понял, как провалился в сон.

…мельчайшие пылинки плавали в столбе света, Александр зачарованно наблюдал за их свечением и только потом сообразил, что больше не спит. Попытался оторвать голову от подушки, оказавшейся чьим-то свернутым плащом, но почти сразу же в изнеможении опустился обратно. Пару раз глубоко вздохнул, собираясь с силами, осторожно, чтобы не вызвать нового приступа головокружения, повернул голову, постарался понять, что происходит.

Жорж спал, сидя на полу и ткнувшись лбом в его кровать. Судя по всему, он из последних сил сторожил его сон, пока, в конце концов, не заснул сам. Ален дремал, разместившись у стены. Мирная картина, если, конечно, не думать о том, что рядом с каждым лежали шпага и кинжал, а где-то там, за дверью хижины, уже наверняка начались их поиски. Александр подумал, что выстрелы были слышны издалека, и значит, времени у них не так уж и много. Он не должен становиться обузой. Он обязан встать. Пусть не сразу, пусть не с первой попытки, но должен подняться, приучая себя держать равновесие.

Александр приподнялся на локте и еще раз осмотрелся.

У двери на табурете расположился молоденький офицер, более всего напоминающий тощего встрепанного воробья — уставший, растерянный, невыспавшийся… Бретей не помнил среди людей Алена подобного человека, но мысленно посочувствовал мальчику, чья служба началась с мятежа. Подумал, что тому тоже стоило бы спрятать лицо, задумался, сможет ли бедняга вернуться в Париж, и решил, что для юного офицера безопаснее всего будет и дальше следовать за ними.

Мальчишка устало сгорбился, стиснул голову руками, так что от этого движения светлые волосы упали на лоб, и Александр в потрясении понял, что это седые волосы Кюнеберга.

Протектору Нидерландов захотелось протереть глаза.

Он не узнал Кюнеберга!

Не узнал человека, который три месяца назад стоял перед ним и надменно вещал, что захватил его детей. Не узнал мерзавца, который взял Гент. Герцога, гранда и сына Карла… Не узнал…

Конечно, он видел его лишь четвертый раз, но с того первого раза в Брюсселе был свято уверен, будто Кюнеберг его ровесник, ну, может быть, на два, самое большее — на три года младше… И вот теперь получалось, что его Гент взял какой-то мальчик.

Сколько ему? Двадцать, двадцать два? Юнец во главе армии… Щенок, вознамерившийся воспитывать его детей…

Неожиданно юнец сорвался с места, с грязной бранью ухватил цирюльника за шиворот, а потом отшвырнул к стене. «Боже, что эти испанцы сотворили с мальчиком?» — ошеломленно думал раненный, даже не замечая, что говорит вслух.

Кюнеберг продолжал бушевать. С нескрываемой досадой швырнул на убогий стол какую-то миску, и от раздавшегося грохота и запаха кипящего масла Александр невольно дернулся. Боль пронзила плечо, в глазах потемнело, и потому он не видел, как встрепенулся Жорж, вскочил с пола Ален… Только тревожный взгляд друга, немедленно ухватившего его руку в поисках пульса, слегка прояснил сознание.

Юный Кюнеберг лихорадочно рылся в сумке, а потом что-то резко сунул в руку цирюльнику: «Дай ему…»

Что-то оказалось флягой, но когда цирюльник несмело приблизился к Александру, Жорж, по старой привычке все проверять и любознательности истинного исследователя, попытался его перехватить.

— Не стоит, Жорж, если бы мальчик хотел меня убить, он бы уже сделал это, — произнес Александр прежде, чем сообразил, что сейчас не самое удачное время напоминать об их вражде.

— Это лекарство, — обиженно проговорил любимец короля Филиппа, и это прозвучало настолько по-детски, что Александр опешил.

Держать флягу было трудно, но Жорж вновь пришел на помощь со сноровкой лучшего хирурга и терпением монаха-бенедиктинца.

— Оно горькое, — почти скороговоркой добавил сын Кюнеберга, и предупреждение оказалось кстати.

Горькое и терпкое питье чуть было не заставил Александра закашляться, и он не смог сдержать гримасу. Лишь однажды ему приходилось пробовать этот неимоверно дорогой напиток из Нового Света, да и то пару глотков — щедрый дар капитана, благодарного за спасение груза, но он накрепко запомнил, как эта гадость бодрит и просветляет голову. Правда, на этот раз в напитке был еще и перец, способный поднять на ноги даже мертвого. Перец Жоржа возмутил:

— И на кой ляд вы перец туда добавили! Дорого-богато?!

Мальчишка с обиженным видом отвернулся, и Александр попытался допить живительное лекарство. Он не должен быть обузой. Ему надо встать. Александр пил, и ему казалось, будто он пьет золото. Этот мальчик что — вообще деньги не считает?!

Из-за двери послышался гром копыт многих и многих всадников, Ален встрепенулся и вышел за дверь, и тогда цирюльник метнулся за ним, но пройти мимо Кюнеберга не смог. Юнец выдернул кинжал, аккуратно вытер клинок.

Он уже почти поверил в этого мальчика и вот опять…

— Он бы нас выдал, уж слишком испугался, — с прежней обидой проговорил юнец, а потом закричал, как, бывает, кричат дети, желая доказать, что не хотели так делать. Разве что ногами не топал: — Этот невежда вас же чуть не угробил! И вообще, скорее всего, кучу народа загубил! Он на родном языке читать не умеет?! Я б в своей армии такого неуча… — осекся. Вытер кистью руки нос.

Александр начал что-то понимать… Миска и запах кипящего масла, ярость мальчишки, отбросившего бедолагу-цирюльника к стене… Кипящее масло на рану его бы точно убило. Сейчас он не в том состоянии, чтобы перенести подобное «лечение», и, значит, мальчик опять его спас. Удар кинжала просто вершина милосердия по сравнению с кипящим маслом… Испанское милосердие — кто бы мог подумать. Пожалуй, такое поведение было достойно фамилии Кюнеберг…

Он еще не до конца пришел в себя, так что все мысли немедленно оказывались у него на языке, и Александр ничего не мог с этим поделать. Разве что прикусить язык.

Жорж испытующе посмотрел сначала на него, потом на Кюнеберга и на всякий случай подтянул к себе перевязь с оружием, сразу превратившись из заботливого монаха в настороженного караульного.

Зато испанский любимчик неожиданно хлопнул себя по лбу, выдал что-то вроде «Точно, масло!», после чего вновь принялся рыться в сумке, лихорадочно перебирая все подряд.

— Вот! Бальзам от ран, — сообщил он с таким видом, словно нашел сокровище. — Это матушкина мазь…

Жорж-Мишель, повидавший на своем веку немало «чудодейственных бальзамов», скептически взглянул на флакон из темного стекла:

— А поможет? — отвинтил крышку, попробовал мазь на вкус. Юнец все-таки походил на человека, более разбирающегося в способах нанесения ран, чем в способах их лечения.

— Животным помогает! — уязвленно выпалил Кюнеберг, демонстративно глядя на измученного Александра. Тот даже не обратил внимания на оскорбление.

Жорж-Мишель сосредоточенно вертел в руках флакон, тянул время и напряженно думал.

Все-таки с этим щенком явно было что-то не так. С каждым мигом он все меньше походил на спасителя. Слишком легко сорил деньгами, слишком легко оскорблял — и кого! Протектора Низинных земель! — слишком легко убивал… Сейчас слова «Я позабочусь о генерале», услышанные им на выходе из конюшни, приобрели новый, какой-то недобрый смысл.

Бывший принц Релинген и Блуа принял решение. Стоило выяснить все здесь и сейчас. Есть простой способ понять, кто перед тобой — забывшийся от усталости новый друг или по прежнему враг.

Жорж-Мишель подчеркнуто аккуратно поставил флакон на стол, посмотрел на Кюнеберга, на Александра, а потом проговорил, делая вид, будто никакого мальчишки рядом нет:

— Знаете, Александр, я думал, после Шико никого уже не захочу убить лично, — сообщил он. — А вот ведь…

— Попробуйте! — ощетинился Кюнеберг вместо того, чтобы немедленно извиниться, и с вызовом кивнул на шпагу и кинжал на коленях принца. Жорж-Мишель нахмурился.

— Кюнеберг! — прикрикнул Александр, и принц понял, что на этот раз друг рассердился. А вот Александр с удивлением увидел, что юный герцог все же остановился. Заговорил с ним тем тоном, каким привык разговаривать со своими найденышами, когда они задумывали очередную шкоду: — Вы предлагаете поединок человеку, который полдня провел в оковах?

Мальчишка отшатнулся. Покраснел до корней волос, так, что даже уши заалели стыдом. Начал торопливо собираться. Через пару мгновений перед Александром стоял хорошо знакомый ему испанский стервец — надменный и непроницаемый, сразу ставший лет на семь-десять старше.

— Буду должен! — высокомерно бросил он. Быстро и сдержано склонил голову: — Консорт… генерал…

Торжественный уход оказался испорчен лежащим на пути трупом. Кюнеберг споткнулся, чуть не упал, срывающимся голосом выругался и почти выскочил за порог. От души хлопнул дверью, так что на вчерашних узников посыпалась пыль и мусор с потолка.

Пару мгновений они молча смотрели ему вслед. Стук копыт возвестил об отбытии юнца.

— Наглый щенок, — проворчал Жорж-Мишель

— Щенок взял мой Гент, — задумчиво проговорил Александр. — Смешно…

Жорж-Мишель не успел ответить, потому что дверь вновь распахнулась, и на пороге хижины появился Арман, сын, который должен был сидеть в Бар-сюр-Орнен, и которого еще вчера Жорж-Мишель уже не чаял увидеть.

— Отец! — как и Леопольд Кюнеберг, Арман запнулся о распростертое тело, коротко выругался, смущенно извинился. — Лео предупреждал, а я забыл, как вас увидел.

Жорж-Мишель шумно выдохнул, стремительно шагнул вперед и, вопреки всем привычкам, заключил сына в объятия. Постоял так с минуту и, наконец, разжал кольцо рук.

— Горжусь тобой…

Юноша просиял. Подошел к Александру.

— Вы как?

— Не самым лучшим образом, — ответил за друга принц. — Но, слава Богу, худшее позади.

— У нас есть еще полчаса, — сообщил Арман. — Себастьен и Ханс уже здесь — все в порядке, они проверили. И, пожалуйста, поешьте — Лео оставил.

Узелок был довольно увесистым, и изумленный Александр сообразил, что Кюнеберг оставил ему не только завтрак, но, судя по всему, еще и обед. Арман вышел из хижины, и до них донеслись его уверенные команды.

— Вы ешьте, Александр, ешьте, набирайтесь сил, — друг был доволен и умиротворен.

Александр изумленно смотрел на завтрак, силясь понять, что именно ему предстояло съесть, и мог лишь предполагать, что это какие-то сушеные фрукты. Опознать удалось только виноград и орехи.

— А вот орехи вам пока нельзя, — Жорж-Мишель решительно сгреб их в платок, сообщил, что порадует деток — сына и крестника. — Занятно этот юнец путешествует... Сразу видно, что в Испании он свой. Не тяните — у нас мало времени.

Жорж-Мишель был прав — неизвестные ему фрукты и правда прибавили сил. Александр подумал, что уже может отправляться в дорогу.

— Сначала поговорим, — Жорж-Мишель стал серьезен. — Что не так с этим… как там выразился Арман?.. Лео…

— Даже не знаю, с чего начать…

— Попробуйте сначала.

Александр на мгновение задумался, подбирая слова.

— Помните, мы с вами говорили о Кюнеберге — герцоге Сересо-и-Ларе… Он меня ненавидит, и это он показал Филиппу и Генриху бумаги Генеральных Штатов. А теперь он меня спасает… Ну, вас-то понятно почему — вы отец Филиппа, но меня-то с чего? Сначала хочет убить…

— Это когда он хотел вас убить? — вскинулся Жорж-Мишель.

— Вчера в конюшне…

Жорж-Мишель только зубами скрипнул.

— А потом вдруг принялся усиленно спасать… Лекарство, мазь, эти фрукты… С чего вдруг?!

На этот раз друг усмехнулся:

— Вот тут все просто до примитива. Наверняка, решил использовать вас для какой-то интриги. Возможно, он хочет кому-то отомстить вашими… нашими руками. Не могу исключать, что даже отцу. А, возможно, он мечтает победить вас на поле брани. А вот не так…

Александр опустил голову.

— Может, вы и правы…

— Конечно, я прав! Просто вы устали, вам пришлось нелегко, да еще и эта рана… Но все же если стервец сунется к вам еще раз — я его убью, — решительно объявил Жорж-Мишель.

— Не трогайте его, Жорж, пожалуйста, — вскинул голову Александр. — Оставьте Кюнеберга мне. После всего, что он сотворил, дайте мне самому решить его судьбу.

— И что вы с ним сделаете? — скептически поинтересовался Жорж-Мишель. — Будете драться на дуэли?

— Никаких дуэлей, — возразил протектор Низинных земель. — Пока у него и у меня есть армии и пушки, нам не нужны шпаги.

— Ну, слава тебе, Господи! — с легкой насмешкой произнес Жорж-Мишель. — Не прошло и пятнадцати лет, как вы стали здраво судить о дуэлях. Не хватало еще, чтобы протектор Нидерландов дрался на дуэли с каким-то щенком, чьим бы сыном он не был…

— Нет, Жорж, он не щенок, — Александр взволнованно смотрел на друга. — Вы недооцениваете его. Он взял Гент, который невозможно было взять его силами — и сделал это зимой. Нашел предателей, и ему открыли ворота. Но даже с открытыми воротами… Эгмонт ведь тоже когда-то вошел в Брюссель, но вот взять город не смог. А у этого получилось!

— Я понял, он опасен.

— Еще бы! И он взял в заложники моих детей.

— Тоже предательством? — с неестественным спокойствием поинтересовался Жорж-Мишель.

— Не знаю, по его словам получается, что да. Но мне кажется, это была случайность… Хотя… Он назвал мне имя слуги, который передал ему моих детей. Имена магистратов… Может быть, они испугались, может быть, спасали своих детей, — предположил Александр.

— Хороший слуга скорее пожертвует собственным ребенком, чем ребенком господина, — недовольно изрек Жорж-Мишель.

— Они не слуги, Жорж, они просто горожане, — возразил Бретей. — И в любом случае, я уверен, что жизни и свободе моих детей ничего не грозит — он обещал воспитать из них идеальных принцев, но вот как раз это и приводит меня в ужас. Вы же видели его! Мальчишка, который сам не знает, что он сделает в следующий миг… Который убивает так же легко, как прихлопывает муху… Я не знаю как, Жорж, но детей надо забрать… Да стоит мне представить, как он может их воспитать…

— Успокойтесь, друг мой, — Жорж-Мишель решительно поднялся. — Я знаю, что делать. Возможно, этот Кюнеберг ни в грош не ставит меня, но вот Аньес ему придется слушать. Не ему тягаться со вдовствующей инфантой.

Вновь скрипнула дверь, и Арман просунул голову в дверной проем.

— Пора! Мы приготовили повозку.

Александр поднялся, пошатнулся и сразу же почувствовал, как друг подставил плечо. Шагнул вперед. Впервые за последние месяцы на душе стало легче. Жорж был прав — ни Кюнеберг, ни Филипп не осмелятся возразить мадам Аньес. Они вернут ему детей.

Глава 18. В преддверии

Они вышли из хижины, и Александру показалось, будто он в военном лагере — небольшом, но прекрасно организованном, вот только занятия всех этих людей были сейчас ему совершенно непонятны.

— Все потом, все потом — до следующего привала, время не ждет, — торопил незнакомый гасконец.

Ханс с самым радостным видом вернул Александру спасенные шпагу и кинжал, а потом заявил, что присоединится к ним со своими людьми позже — у них есть еще дела.

Удобная повозка была предназначена для него — Жоржу подали коня, но он заявил, что пока должен понаблюдать за «пациентом». Арман только улыбнулся, словно и не ждал ничего иного… Золото, а не мальчик!

На этот раз Александр де Бретей уже не ощущал себя обессиленным телом, которое просто перевозят из одного места в другое, но на все попытки обсудить их дальнейшие шаги Жорж решительно отвечал, что теперь ему надо отдыхать и набираться сил, а не тратить их.

— И это не обсуждается. Это приказ вашего врача и короля!

И эти слова «вашего короля» были сказаны таким тоном, что Александр понял, что настал их час. Оставалось только встать на ноги…

На привале, который последовал примерно через три часа, он смог, наконец, привести себя в порядок и переодеться, и все эти действия пусть и утомили его, зато вернули ему уверенность человека, который может решать, действовать и достигать цели. И может, наконец, разобраться, что происходит вокруг.

— Сейчас мы едем в Барруа, — сообщил друг. — А вот оттуда отправимся, скорее всего, в Зютфен — это будет зависеть от того, какие новости придут из Нидерландов.

Александр предпочел бы сразу отправиться в провинции, но понимал, что оставлять без внимания тылы опасно. И, конечно, надо было договориться с герцогом Лотарингским и обсудить возникшие проблемы с епископом Меца.

А пока стоило узнать подробности их спасения. Люди Себастьена были здесь — как выяснил Жорж-Мишель, все они во главе с Арманом отвлекали на себя возможную погоню, и она действительно была.

— Да не волнуйтесь, батюшка… Дядюшка, это было совсем не опасно, — смущенно говорил юноша. — Они же все равно опоздали. Если бы не выстрелы, и вовсе бы не опомнились… Но мы их запутали — пусть теперь носятся по кругу до умопомрачения…

Прибывшие «китобои» тоже многое могли рассказать. Труп бедолаги цирюльника они перенесли в другое место, чтобы никто не смог связать его смерть с ними, а еще вычистили все следы их пребывания в той хижине — почти все, потому что Ханс заявил, что пару костей ищейкам кинуть все же стоило, иначе бездельники расширят поиски. Теперь же можно без опаски продолжать путь, а его светлость герцог д’Алансон может спокойно возвращаться в Париж.

— Крестный, да кто догадается, что я как-то причастен к этому делу?! — заговорил Ален в ответ на обеспокоенный взгляд Жоржа-Мишеля. — Все же знают, что я молюсь по монастырям — только и всего… А здесь… Да я просто обязан был отправиться в паломничество! Было бы подозрительно, если бы я этого не сделал.

Арман согласно кивнул.

— Брат Анж нам очень помог, — добавил он. — И настоятель тоже… Да и Клод подготовил все…

Жорж-Мишель и Александр переглянулись. Клода де Жуайеза Александра благополучно проспал, а вот оставленных им шестерых ветеранов уже видел. Судя по всему молодежь развернулась на славу. Здесь Арман, Ален и даже Кюнеберг — видимо, у старшего сына Жоржа проснулась совесть. На Юге Гиз и Этьен под командованием Беарнца. Судя по этим приготовлениям, у Жуайеза было не так уж и много шансов довезти их до Испании.

Или эти шансы все же были? — задумался Александр. Если ехать не на юг, а на запад, а потом сесть на корабль... Да, такой план имел все шанс на успех. Хорошо, что Жуайез в Бастилию опоздал, точнее — их спасители приехали раньше.

Бывший принц Блуа тоже был задумчив, вот только занимал его другой вопрос. Вопросительный взгляд на Себастьена это подтвердил — а он-то что делал?

— У нас с Хансом был другой план — и очень неплохой, — принялся объяснять Мало, совершенно верно оценив безмолвный вопрос сеньора, — но мы ведь не знали, что прикажет конвою король. Может быть, убить вас… Вот мы и решили, что с конвоем вам лучше не встречаться. И раз уже Кюнеберг придумал как… Надо было пользоваться… Кто-то ведь в вас стрелял…

На этот счет у Александра было свое мнение, но он решил его не оглашать — зачем кузине лишние неприятности? На слова же Ханса, что стоило бы выяснить, кто посмел поднять на них руку, заметил, что смысла искать этих людей нет. В Париже достаточно решительных мужчин — что дворян, что горожан — которые могли взяться за оружие, чтобы спасти их от костра, а заодно и сорвать переговоры об испанском браке.

— И ведь сорвали, — уже утомленно договорил он. — С этой стороны опасность нам больше не грозит…

Жорж-Мишель вскинул голову. Он понял мысль друга — король Генрих более не имел шансов получить Нидерланды в качестве приданого. А вот Александр де Бретей размышлял, что ради этого стоило словить пулю. Оставалось только надеяться, что других ранений больше не будет. Впрочем, двадцать китобоев, столько же людей под командованием Мало, шесть гасконских ветеранов и пятнадцать солдат Кюнеберга — слава Богу, большинство уроженцев Барруа, то есть подданных Жоржа — были неплохим отрядом, чтобы почти без опаски продолжать путь.

***

В Бар-сюр-Орнен они прибыли на исходе восьмого дня. Встречали их шумно, суетливо и бестолково. Старшая принцесса Блуасская беспрестанно повторяла одни и те же слова: «Я же говорила…» Что именно она говорила, было непонятно, но впервые после их знакомства Александр де Бретей видел матушку друга растерянной, дрожащей и в слезах.

Мадам Аньес была почти спокойна, только вцепилась в Жоржа и тоже могла сказать все те же слова «Я же говорила…». Арман привычно отдавал приказы и казался во всеобщей неразберихе единственным человеком, который знает, что делать. А потом Маргарита де Бар оглянулась на него и привычно недовольным тоном вопросила:

— И где вы только пропадали, Бретей, когда были так нужны?! — и неожиданно замолчала, только сейчас разглядев его. — Боже, что за вид?!

Жорж-Мишель вскинулся, и Александр обеспокоенно подумал, не ждет ли их очередной акт великого противостояния Барруа, но его друг только мягко высвободился из объятий жены, а потом величественно и даже сурово произнес:

— Этот вид, матушка, означает, что граф в очередной раз спас мне жизнь и получил пулю, которая предназначалась мне.

Обе принцессы побледнели и ахнули, но это было разное изумление. Маргарита де Бар была поражена самим фактом, что кто-то посмел поднять руку на ее сына, словно и не было тех двух старых дел, и будто бы она не слышала о согласии короля Генриха выдать их в Испанию. Она упорно закрывала глаза на реальность, полагая, что если как следует зажмуриться, то страшное обязательно исчезнет. А ещё она, кажется, впервые поняла, что совершенно не верно оценивала их дружбу. Хотя поняла ли? Или вновь придумала себе сказку?

Мадам Аньес видела больше.

— Вам надо немедленно лечь, Александр, — обеспокоенно заявила она, и Жорж-Мишель одобрительно кивнул:

— Золотые слова, котеночек. Чем скорее граф ляжет, тем скорее пойдет на поправку — у нас очень много дел. А ещё вам надо написать Филиппу. И мадам Соланж…

И вот тут Аньес улыбнулась:

— Я уже написала, — с удовлетворением сообщила она. — А пока пойдемте, я должна вам кое-что показать… И надо как-то решить одну проблему!

Жорж-Мишель и Александр обеспокоенно переглянулись. Слово «проблема» стало для них настолько привычным, что они даже не стали гадать, откуда ждать неприятностей. Просто надо было вновь с чем-то разбираться, что-то делать и пытаться превратить неведомую пакость в нечто хотя бы сносное. Ничего нового — они столько раз уже это проделывали. И потому сейчас они шли за мадам Аньес, хотя Александру и хотелось улечься на первый попавшийся сундук. Ничего, он ляжет позже…

А потом Александр вообразил, будто бредит, но перед ним стояла Соланж — живая и счастливая, а рядом с ней — это было удивительно и восхитительно, и совершенно невозможно, но при этом правда! — живые и здоровые Мишель и Кати!

Александру показалось, будто пол покачнулся, а потом он слепо шагнул вперед, одним отчаянным движением сгреб всех троих в охапку и судорожно прижал к сердцу.

Маргарита де Бар наблюдала за обнявшимися Бретеями с изумлением человека, перед которым открылась Истина — совершенно неожиданная, еще не до конца понятая, но при этом неподдельная, упорно не желающая исчезать, сколько бы она не жмурилась и не открывала глаза.

Руки племянницы отчаянно обнимали этого неприятного ей человека. Ее любимые внуки, ее милая Кати лихорадочно цеплялись за него, словно он был самым главный и важным в их жизни. А он что-то шептал — страстно и нежно, и что с этим делать и как быть, принцесса не знала.

Аньес улыбалась, Жорж-Мишель с облегчением думал, что жизнь, наконец, возвращается в свое привычное русло, а Бретеи так и стояли, не разжимая объятий.

— Скажите, котеночек, — почти шепотом, чтобы не тревожить родственников и друзей, вопросил Жорж-Мишель, — что там за проблему требуется решить?

— Проблема может подождать и до завтра, — с самым довольным и счастливым видом объявила Аньес. — Ждали неделю, подождем и еще один день…

Они выходили из комнаты почти на цыпочках, а, заметив, что ее высочество так и стоит, уставившись на гостей, Жорж-Мишель аккуратно подхватил матушку под локоток и бережно, но при этом твердо вывел из комнаты.

Принцесса попыталась что-то сказать, но слова не шли с языка, и Жорж-Мишель заметил, что эта молчаливость матушки очень порадовала жену. И пусть кто-нибудь попробует заявить, будто они не мыслят одинаково!

Тем временем Александр забыл о проблемах, коронах, войнах и армиях. Соланж была рядом с ним. Дети были рядом с ним. А еще прибежал счастливый Барт и отчитался, что с крестными братьями все в порядке, но они остались под командованием адмирала Вилемзоона.

— Но, крестный, если ты скажешь, он их отпустит!

Пришедший почти сразу после Барта Шатнуа тоже сиял, не хуже вычищенного клинка.

— Как вы добрались? — Александр попытался все-таки принять от своего офицера и друга положенный рапорт. Получалось плохо, потому что впервые в жизни Готье говорил на редкость сумбурно, путано и невнятно, но Александр все же понял, что, в отличие от них с Жоржем, путешествие Шатнуа и находящихся под его командованием людей прошло спокойно и без приключений.

— Жаль только, что мы разошлись с его светлостью и Мало, — говорил Шатнуа. — Все вместе мы бы не допустили вашего ареста…

А потом Александр де Бретей все же понял, что ему надо лечь, иначе он рискует свалиться прямо на пол и перепугать семью. Постель была готова с удивившей его быстротой, и ему самому помогали подготовиться ко сну так споро и с такой деликатностью, что он сам не понял, как оказался под одеялом. Рука Соланж в его руке… Тихий ласковый шепот и уверенность, что теперь они смогут все. Потому что они были вместе, потому что теперь им не требовалось ничего скрывать.

Филипп… оба Филиппа… Кюнеберг… Рубе… и та проблема, о которой говорила Аньес… Они решат все. Надо только встать на ноги.

***

Проблема замка в Бар-сюр-Орнен звалась «граждане города Гента», их было шестеро, и по утверждению Маргариты де Бар они были совершенно невыносимы. Впрочем, в этот раз Аньес была полностью согласна со свекровью.

— Конечно, — с некоторой осторожностью рассказывала принцесса Релинген, — наш Филипп мальчик умный, и он правильно рассудил, что Мишелю и Кати нужна охрана — тут я ничего не могу сказать, но он несколько странно их готовил.

Жорж-Мишель вопросительно переводил взгляд с жены на мать.

— Мой внук все делает правильно! — вскинула голову Маргарита. — Просто это Гент — буйный кальвинистский Гент, и его граждане под стать своему графу…

Аньес терпеливо вздохнула, словно слышала все это уже не раз и полагала мнение свекрови не стоящим внимания, но как вежливый человек никогда не станет об этом говорить.

— И все же молодых людей отбирал и готовил именно Филипп — слава Богу, фрейлин Кати он поручил жене своего мажордома, и с девочками все в порядке, — сообщила Аньес. — Но вот эти юноши теперь напоминают не столько телохранителей, сколько буйных испанских солдат.

Бывший принц Блуа убедился, что это чистая правда. Беда была не в том, что слова «Мы граждане Гента» мальчишки чеканили так, словно собирались выбить в качестве девиза на бронзовом щите. Граждане города Гента совершенно не знали узду. Поведение мальчишек настолько расходилось с рассказами Александра и его собственными наблюдениями, что он предположил:

— Поди, Кюнеберг отбирал? — по его общению со свойственником сына, тот тоже очень плохо понимал, что такое узда, был упрям, как осел, и так же вздорен.

— Его светлость герцог Сересо-и-Лара! — тут же ощетинились все шестеро. — Его светлость истинный рыцарь!

— Это когда он взял предательством ваш город? — с интересом поинтересовался принц.

Мальчишки открыли было рот и… закрыли. Помолчали, пытаясь найти подходящие слова.

— Его светлость благородный человек. Он позаботился об их сиятельствах…

Жорж-Мишель только взглянул на Аньес. А что оставалось Филиппу и этому… Лео? Сказать «нет» вдовствующей инфанте?

Никаких шансов…

А вот эти мальчики, кажется, не понимали, что были такими же заложниками, как Мишель и Кати. Дети, дети… Если бы они не опоясались шпагами и не нацепили шпоры, он прибег бы к розгам. Но теперь было поздно, к тому же юнцы были подданными Александра, значит, именно другу и решать их судьбу.

Выслушав рассказ Аньес и Жоржа и представив, что способны наворотить в Бар-сюр-Орнен сразу шесть вырвавшихся на свободу мальчишек, Александр понял, что надо делать. Значит, длинные шпаги, огромные шпоры, способные устрашить слона, куча перьев на шляпах и даже кружева — и что бы сказали ваши батюшки и матушки? — и буйство юнцов, оказавшихся без руководства…

Прекрасная картина!

Телохранителей Мишеля стоило отправить служить под командование Янса. Во-первых, крестнику не мешало бы вглядеться в зеркало — во избежание рецидива. А во-вторых, устанавливать дисциплину капитан Янс Купман уже научился. Главное, было правильно преподнести юнцам приказ, чтобы они не просто подчинились — с этим особых сложностей он не видел — но чтобы начали думать. Хотя бы иногда!

Телохранителей сына Александр принимал в кресле — стоять ему пока было тяжело. Оглядел вытянувшихся в струну мальчишек, выслушал представление… Внук второго по старшинству члена Совета Восемнадцати Гента… Племянник одного из богатейших купцов… Сын владельца нескольких столярных мастерских… Внук судьи… Сын одного из крупнейших торговцев мясом… Племянник владельца десятка барж… Да их почтенных родителей от одного вида отпрысков хватил бы удар!

— Мы служим его сиятельству дону Мигелю, — гордо заявили они — удивительная каша в мыслях!

— Ошибка, — невозмутимо поправил Бретей. — Мой сын еще несовершеннолетний. Следовательно, за него и его людей отвечаю я. И, кстати, где ваши патенты?

Патенты у них были — старший сын друга постарался на славу. Все лейтенанты! Интересно, а где для всех этих господ офицеров Филипп и Кюнеберг собирались набирать людей? Впрочем, это даже хорошо.

— Как генерал, граф Гента и ваш опекун я отправляю вас служить к капитану ван Купману, — объявил Александр.

— А разве граф Гента теперь не его светлость герцог Сересо-и-Лара? — вылез вперед племянник владельца барж.

— Очень рад, мейнхеер, что вы обратили внимание на такой интересный юридический казус, — подхватил Александр. — Но у нас уже есть два принца Эпинуа, так что придется вам признать и двух графов Гента. К тому же как опекун вашего сеньора, вашим опекуном я в любом случае остаюсь. И обещаю, коль скоро вы, мейнхеер, так тонко чувствуете все юридические нюансы дела, когда война закончится, я непременно отправлю вас в юридическую школу графа Иоганна Нассау. Полагаю, вы обязательно достигнете там немалых высот.

Мальчишка слегка побледнел, но все же попытался возразить:

— Но патент мне выдал его светлость…

— Еще одно слово, мейнхеер, и в юридическую школу вы отправитесь завтра, — по доброму добавил Александр. — Грешно обременять сапогами и шпорами человека таких талантов. Полагаю, ваш дядюшка будет счастлив.

Должно быть счастье дядюшки, а еще больше строгость Иоганна, вошедшая в пословицу, оказали устрашающее воздействие на мальчишку, потому что он замолчал и попытался принять вид послушания и покорства.

А еще через два дня изрядно присмиревшие граждане города Гента отправились в Дельфт, где находился Янс. Прощание молодых людей с Мишелем было трогательным. Благодарности Маргарите де Бар за гостеприимство — сдержанными и, наконец-то, безупречно вежливыми, так что принцесса даже изрекла несколько милостивых слов.

На Бар-сюр-Орнен вновь снизошли благодать и тишина. Можно было приниматься за работу.

Работы было много. Жорж-Мишель начал сложные переговоры с герцогом Лотарингским, и как выяснилось примерно через две недели после их начала, самый лучший аргумент предложил для герцога их общий кузен король Наваррский.

Союз Франции с Испанией, слава Богу, был сорван — в том числе и брачный союз. Найти невест-католичек его христианнейшему королю беззастенчиво мешал его католическое величество — совсем как в начале семидесятых мешал обрести невесту королю Карлу Девятому. А вот протестантский лагерь предпочитал посматривать на наследника Генриха короля Наварры, и, значит, шансов продолжить свой род у короля Валуа почти не было. А раз так — к чему выполнять требования того, кто остался сухим пнем в окружении пышных деревьев? Будущий король Франции Генрих де Бурбон не требовал от герцога Шарля Лотарингского ничего, зато предлагал много — к примеру, свою сестру в невестки. И уж Беарнец точно не станет никого брать в заложники! Кузен Шарль еще помнит, как его забирали у матери и отвозили в Париж? А как это проделывали с Гизом и Наваррой? И как последствия?

Добрая дружба с будущим королем, выгодный брак, а в замен почти ничего — даже не просьба помогать графу де Бар, а всего лишь совет не мешать ему, отвернуться, когда из Барруа в сторону Низинных земель пойдут полки… Может, это вовсе и не войска, а паломники! Что — Рим в другой стороне? Но могут же паломники заблудиться. Не надо им в этом мешать.

Еще через пару недель соглашение было заключено, и письмо в Наварру о согласии на брак отправили как Шарль де Лоррен, так и Жорж де Бар.

Александр де Бретей тоже получал письма — из Низинных земель — и не только письма, но и самые разные документы.

Списки новых наместников в захваченных провинциях… Интересно, о чем думал Филипп Релинген, назначая на должности людей, которые находятся в вечном разладе? Он так боится возможного восстания? А вечных склок в своих владениях он не боится?

Перечисление находящихся в распоряжении испанцев полков… Да, сейчас у испанцев было явное преимущество, но Аньес тоже не теряла времени даром и смогла набрать войска. О том, во сколько это обошлось, Александр предпочитал не думать. Во всяком случае пока.

Полный финансовый отчет от Паскаля…

Места дислокации полков Генеральных Штатов…

И разработанный Людвигом Нассау план военной кампании.

План был хорош, вот только разрабатывался он в других условиях, и Бретей не сомневался, что теперь испанцы бросят против них все свои силы, и не для того, чтобы захватить какую-то стратегически важную переправу или укрепленный замок — теперь они попытаются их раздавить, уничтожить, стереть с лица земли и окончательно вернуть все Нидерланды под власть испанской короны. Что это значило для близких ему людей, можно было даже не говорить.

План требовалось разрабатывать заново, чем Александр и занялся. Он уже довольно бодро ходил и не напоминал тень самого себя, которую может развеять даже слабый ветерок, и способен был проработать весь день, не испытывая каждое мгновение желания лечь.

А еще надо было как-то решить проблему коня и доспехов. Отправить доспехи из Парижа в Барруа он смог еще с Шатнуа, правда, после «гостеприимства» Бастилии они стали ему велики, а вот коня у него не было. Его могучий Зевс остался в конюшне Лувра, и Александр сомневался, что король Генрих захочет вернуть чужое имущество. Хотя из письма Алена д’Алансона Александр с удовлетворением понял, что проехаться на его фризе король Генрих так и не смог — Зевс принялся так буянить, что к нему побоялись приблизиться — его христианнейшее величество не оставлял надежды покорить «мятежника». Александр от души пожелал неблагодарному королю свернуть в этих попытках шею, но потом, осознав, что приближенные Генриха вполне могли покарать коня за гибель короля и попросту прострелить ему голову, взял свое пожелание обратно. Вот и получалось, что коня у него не было… Конечно, в конюшне Маргариты де Бар стояло немало хороших коней, и они прекрасно годились для предстоящей им дороги, но не годились для войны. Оставалось только надеяться на Иоганна Нассау — может, он сможет подобрать ему еще одного коня?

А потом Жорж-Мишель задал вопрос, который уже вторую неделю мучил Александра: «Как быть с женщинами и детьми?»

— Мишеля я возьму с собой, это будет безопаснее всего, — сообщил Александр, — но вот Кати и Соланж…

— А еще Аньес и матушка, — подхватил друг.

— Полагаешь, в Бар-сюр-Орнен им тоже может грозить опасность?

— От прямого военного нападения нет, — после некоторого раздумья проговорил Жорж-Мишель. — Испанцы не захотят ссориться ни с герцогом Лотарингским, ни с императором, но кто сказал, что они не решатся на похищение? Знаешь, когда-то они пытались похитить тетушку Альбре и кузена Беарна — да они тогда чудом избежали плена! И что мешает им повторить попытку, но уже в отношении нас? Надо решать, где мы их спрячем и на случай попытки взять их в заложники, и на случай… — Жорж-Мишель резко себя оборвал, но Александр понял, что хотел сказать друг — на случай поражения. И все же поражения быть не должно! Поражение это смерть, а ее в Низинных землях и так было слишком много.

— Герцогство Лотарингское не годится, — задумчиво проговорил Бретей.

— Еще бы, — отозвался Жорж-Мишель. — Я пообещал, что не буду просить кузена о помощи — всего лишь не мешать нам.

— Остается Иоганн, — поднял голову Александр. — Влиланд пока что слишком уязвим.

При упоминании острова Жорж-Мишель даже головой замотал и отмахнулся.

— Вы еще скажите — погрузиться на корабль! — как нечто совершенно невообразимое произнес он. — Нет, владения Иоганна больше похожи на убежище. Главное — убедить мою матушку покинуть Бар-сюр-Орнен, — признал Жорж-Мишель. — Слава Богу, это надо делать не сейчас. И, кстати, а у Мишеля есть доспехи?

Александр даже с досадой хлопнул ладонью по столу:

— Вы не поверите, но есть — Филипп постарался! — выпалил он. — Он ведь не просто отправил его в Барруа с шестью лейтенантами, он еще и заказал Мишелю роскошный доспех. Вот временами я его совершенно не понимаю!

— Только временами? — усмехнулся друг.

Александр шумно выдохнул:

— Вы правы — просто не понимаю. Сначала он ни с того ни с сего начинает меня ненавидеть. Потом из этой ненависти отдает королю Филиппу документы Генеральных Штатов, совершенно не думая о последствиях. Потом обнаруживает, что это бьет по вам, и принимается нас спасать. Берет в заложники моих детей, а потом начинает их усиленно воспитывать и одаривать. Там в обозе оказались не только доспехи и оружие, но еще и три сундука нарядов!

— Филипп никогда не был мелочным, — только и мог сказать Жорж-Мишель.

— А еще Мишеля учили убивать и обучали на свиньях, — сообщил Александр. — Нет, я понимаю, что Мишель будущий военный. И Тома тоже стрелял по чайкам, но в двенадцать лет, а не в девять, и стрелял, а не работал клинком!

Александр в волнении прошел по комнате, а Жорж-Мишель озадаченно потер подбородок.

— А Филипп как-то объяснил все это Мишелю? — только и мог спросить он, когда друг остановил свой бег.

— Филипп нет, а мой Диего объяснил, — отвечал Бретей. — Мол, вдруг кто-то попытается на Мишеля напасть — он должен быть к этому готов и должен уметь обороняться.

— Что ж, некоторая логика в этих рассуждениях есть, — признал Жорж-Мишель и с облегчением перевел дух. — И кстати, не знал, что у вас на службе есть испанцы.

— Господь с вами, — даже удивился Александр. — Нет у меня испанцев на службе, только местные, которые когда-то служили Испании. Знаете, фламандцы, валлоны, фризы, немцы… Это же Нидерланды!

— Тогда почему вы говорите, что этот Диего ваш?

— Я так сказал?! — поразился Бретей. — Вообще-то он дона Матео… Но мы уже давно друг друга знаем. Я его столько раз отпускал... Он Ханса отпустил... Янса спас — дважды. Да мы почти сроднились, — уже задумчиво проговорил он. — Конечно, если дон Матео прикажет ему убить меня — он постарается выполнить приказ. Если то же самое прикажет кто-то другой — он даже пальцем не шевельнет. А если этот кто-то попытается меня убить, он его сам убьет. А что до Филиппа… Все эти доспехи, наряды, свиньи… — принялся перечислять Александр, вновь закипая. — Ему жениться надо и завести собственных детей, а не пытаться воспитывать моих. У Мишеля сейчас в голове полная неразбериха. Представляете — он ко мне обратился «ваше высочество», к Соланж — «ваше высочество матушка», вашу матушку называет «ее высочеством бабушкой», а Кати не иначе, как «мадам Катариной». А знаете, какое письмо он написал Соланж в Утрехт?! Вот — читайте!

Александр стремительно подошел к столу и безошибочно выбрал их всех бумаг некогда великолепный лист венецианской бумаге, теперь основательно потертый, словно Соланж везде носила его с собой, заполненный аккуратными, но расплывшимися от слез строками:

«Ее высочеству супруге Протектора Низинных земель, графине Гента.

Со всем уважением сообщаю вам, мадам, что я и мадам Екатерина вполне благополучны и собираемся совершить небольшое путешествие. Только мысль о том, что ваше хрупкое здоровье не может позволить вам совершить такую поездку, и забота о вашем благе позволяют мне бестрепетно пережить разлуку с вами, которая в иных обстоятельствах вызывала бы немалое огорчение.

С наилучшими пожеланиями.

Ваш почтительный сын Мишель»

— Чувствуются уроки Филиппа, — заметил Жорж-Мишель, возвращая другу письмо. Александр шумно выдохнул. После паузы произнес:

— Помните, я говорил, что еще немного и мне придется в собственный дом заходить, сняв шляпу? Ну, вот — сбывается. От такого количества вельможных особ у меня уже холод в груди и мурашки по коже…

На это друг только посмеялся, добродушно заметив, что протектор Нидерландов и есть «высочество», хотя, конечно, помнить об этом в частных беседах совершенно не обязательно. А потом они вновь вернулись к делам.

План компании — уточним на месте.

Доклады из Нидерландов — тоже уточним на месте.

Подготовка к маршу — проверить кареты для женщин и детей. И продовольствие!

Они трудились, готовились к походу, и Александр в качестве той же подготовки даже решил подняться в седло, чтобы объехать вокруг Бар-сюр-Орнен и проверить свою готовность к ведению войны. Жорж-Мишель только покачал головой, а потом заявил, что в дороге ему пока лучше оставаться в карете и лишь по окончании пути сесть верхом.

А когда они начали проверять готовность к дороге Аньес и Соланж, Маргарита де Бар призвала обоих к себе.

Прежде Александр никогда не бывал в личных покоях мадам Маргариты, точнее, он полагал, что пару раз его допускали до этих покоев, но теперь понял, что ошибался. Слуга провел их в святая святых Маргариты — большую комнату, сплошь увешанную родословными с одной стороны, и заставленную полками со свитками и томами с другой. На столе тоже лежал огромный лист родословной, во всяком случае, так издали показалось Александру. Подойдя ближе, он понял, что это список родов, ведущих начало от Карла Великого. Лист был не один, и Бретей поневоле вспомнил утверждение друга, что его мать лучше всех разбирается в генеалогиях.

— Вот это, молодые люди, — начала принцесса, — оружие, гораздо более могущественное, чем ваши аркебузы, пики и пушки. Но вам почему-то надо все усложнять! Нидерланды — это правильные брачные союзы. Это не мятежи и кровопролития, а родственные связи. Посмотрите сюда — здесь уже все определено…

Она говорила и говорила, предлагала варианты… Филипп, Арман (по тому, как она произнесла имя младшего внука, Александр с печалью понял, что она его не любит), Кати и Мишель, юные инфанты, дочери и сыновья Нассау, немецкие князья и их отпрыски… Жорж был прав — его матушка разбиралась в генеалогиях лучше всех. И при этом сейчас ее знания помочь им не могли. К тому же он уже понял, что должен был сказать на все эти матримониальные планы друг — возможно, эти браки и могли бы принести политическую выгоду, но не способны были дать здоровых детей.

Александр задумался и пропустил тот миг, когда Жорж вышел вперед.

— Это все прекрасно, матушка, но скажите мне — вот когда вы все это планировали… Наверное, это было не вчера и даже не в прошлом году… Когда вы все это задумывали, какое место в ваших планах занимал мой друг?

Маргарита де Бар высокомерно вскинула голову:

— Никакого! — почти яростно выпалила она. — Да, ему не было здесь места! Потому что он вносит в стройную систему хаос и совершеннейшую непредсказуемость…

— Валуа, — сказал, как припечатал Жорж-Мишель. — Образцовая принцесса Валуа, — повторил он, и в его словах не было ни малейшего восхищения, скорее — усталость. — Матушка, а вы слышали, что есть такое явление — дружба? Когда люди беспокоятся друг о друге, поддерживают друг друга, когда их связывают узы не потому, что они принадлежат к одной семье, а по родству души. Да, я знаю, что вы мне сейчас скажете, — Жорж-Мишель возвысил голос и вскинул голову точно так же, как и его мать. — Вы скажете, будто принцам и королям друзья не нужны — им достаточно подданных и слуг. Так вот, это не так, и с этими мыслями совершаются все мыслимые и немыслимые глупости и низости на земле. Мой кузен Генрих… тот, что Валуа… с этими мыслями трижды —трижды, матушка! — собирался отправить меня на тот свет. Но я не собираюсь повторять его глупости. Его или кого-то другого. И еще — вам пора об этом узнать, — решительно заявил бывший принц, — но мы обручили наших детей. Не это вот все, — Жорж-Мишель широким жестом обвел стены, увешенные родословными, — а Арман и Кати. Мы вместе победим или вместе погибнем. Но мы победим — я в этом не сомневаюсь. И через неделю мы выдвигаемся в Нидерланды и вы поедете с нами. Я не могу позволить, чтобы испанцы получили такую заложницу, как вы.

Маргарита де Бар посмотрела на сына долгим взором и выпрямилась еще больше.

— А теперь выслушайте меня, принц, — проговорила она таким тоном, словно разговаривала не с единственным сыном, а с неприятелем. — Больше сорока лет назад ваш отец привез меня сюда — в Барруа или, как говорят еще чаще, в Баргау. Я приняла имя Лорренов, я стала здешней правительницей, но я никогда не забывала, что я принцесса из дома Валуа. Не забывайте об этом и вы, коль скоро вам удалось принять это славное имя, — строго заявила она. — Меня возьмут в заложницы, говорите вы? Старуху? Но даже если и так, принцесса из дома Валуа не бросит свои владения и своих людей, зато его католическому величеству придется сначала содержать старуху, а вскоре еще и хоронить, а потом оправдываться перед всей Европой. Нет, принц, из меня получится очень дурная заложница, которая не принесет королю Филиппу ни малейшей выгоды. Я никуда не поеду! Я сохранила это владение для вас и, будьте уверены, носить доспехи я умею ничуть не хуже вашей жены. Странно, что вы уверены в ней, но не доверяете мне.

Жорж-Мишель помолчал, потом вгляделся в глаза матери.

— Это ваше последнее слово, матушка?

— Об отъезде — последнее, но вот наставления я высказала еще не все, — в тем же упорством и непримиримостью заявила дочь, племянница и сестра короля и двух королев. — У меня есть, что сказать вашему другу. Да, Бретей, к меня есть напутствие и для вас, — Маргарита де Бар смотрела прямо перед собой, даже не думая поднять на него глаза, словно надеялась, что он будет вынужден ловить ее взгляд. — Постарайтесь понять, что значит быть принцем, и не забывайте, что вы не король…

— Матушка, — попытался оставить принцессу Жорж-Мишель. Она даже не повернула к нему головы.

— Да, Бретей, помните свое место, не заставляйте моего сына отправлять вас на эшафот!

— Матушка! — уже возмущенно вскинулся Жорж-Мишель.

— Потому что хочет он того или нет, но монарх должен выполнять волю своих вельмож, а они скажут, что под одной короной нет места для двух голов. Не забывайте об этом. Мне бы не хотелось, чтобы моя племянница стала вдовой. По какой-то непонятной для меня причине, она вас любит.

Жорж-Мишель возмущенно направился к двери, а Александр молча поклонился принцессе из дома Валуа. При всей грубости ее слов кое в чем Маргарита была права. Он не должен подводить друга и, значит, после победы обязан будет уйти в тень.

Глава 19. Претендент

Иоганн Нассау сообщил, что Генеральные Штаты должны собраться в Утрехте, и именно в Утрехт они и решили отправиться — вырвавшийся на свободу протектор Нидерландов и принц из дома Валуа.

Теперь они могли действовать открыто, более не скрывая свою цель — почти не скрывая. И эта открытость радовала сердце. Папская булла была при Жорже, а вот его булла на строительстве кораблей осталась на Влиланде — слава Богу, он не хранил ее в Генте! Они могли предъявить документ Генеральным Штатам — не сразу, конечно, а когда мейнхееры осознают, кто явился к ним, и это значило, что до заветной цели оставался даже не шаг — полшага.

И все же Жорж требовал, чтобы в дорогу Александр отправлялся в карете — «Вам надо набраться сил»… А еще составил для него специальную диету — «Вам необходимо вернуть утраченные объемы». Это звучало очень деликатно, гораздо мягче, чем «Вы идете и гремите костьми», как честно высказался Шатнуа. Оскорбляться на полковника было глупо — Александра де Бретея подобное высказывание офицера даже чем-то умиляло.

В поход они выступили через неделю в окружении собранных Аньес полков: пехота, кавалерия, кареты, верховые, обоз. Маргарита де Бар величественно попрощалась с сыном, невесткой и младшим внуком, от души обняла Соланж, Мишеля и особенно Кати, холодно кивнула Александру, а потом все же отозвала его в сторону и велела позаботиться о ее сыне. Ехать с ними она вновь отказалась наотрез, и им пришлось подчиниться решению упрямой старухи. Требовалось лишь выкинуть из сердца беспокойство, раз уж они все равно ничего не могли сделать, и заняться тем, что их ждало впереди.

Письма Иоганну Нассау и магистрату Утрехта должны были обеспечить им подходящую резиденцию в городе — останавливаться всей толпой у ван Биков на этот раз было бы невозможно. Как всегда, заседание Генеральных Штатов должно было собраться в Большом зале капитула, а вот им под резиденцию предлагалось выбирать между папским домом, бывшей резиденции епископа и бывшим монастырем августинцев.

Жорж-Мишель подробнейшим образом расспросил друга о всех предложенных резиденциях, внимательно изучил набросанный Александром план и в результате выбрал папский дом. И пусть Бисхопсхоф и Николаскеркхоф были просторнее, а Бисхопсхоф еще и нарядней, да и находился рядом с главным собором города, политически самым приемлемым был дом папы Адриана* — хотя бы потому, что он там никогда не жил. К тому же папскую буллу со святыми дарами было логично хранить в доме, который когда-то тоже принадлежал папе, пусть и другому.

Дорогу до Утрехта Александр одолел уже почти без труда, а при виде башен города получил от своего «врача и короля» разрешение подняться в седло.

Их вступление в Утрехт очень напоминало радостный въезд, пусть и преждевременный. Люди приветствовали их, махали колпаками и шляпами, а он размышлял, как лучше всего представить Жоржа Генеральным Штатам. Вариантов было пять, но когда они уже размещались в папском доме, жена друга предложила шестой вариант, и он был самым лучшим.

Первые два часа обустройства их не тревожили, а потом с визитом потянулись Иоганн с сыновьями (а вот Юстин остался сторожить побережье), старший ван Бик, Мартин, все львятки один за другим, утрехтские магистраты, неизменный Марникс, Ньювенаар, Эпинуа, Сен-Люк, де Муи и множество других людей, одних из которых он всегда был рад увидеть, а вот других нет.

И еще его не оставляло ощущение, будто при взгляде на него все они начисто забывали, что хотели сказать, и принимались только охать как старые кумушки.

— Бросьте, господа, это всего лишь Бастилия, — недовольно заметил он.

— … и пуля в плече, — с иронией договорил Жорж-Мишель и сразу же внес успокоение в ряды соратников нынешних и будущих: — Не беспокойтесь — пуля была извлечена.

Господа с облегчением вздыхали, но все же продолжали поглядывать на него с беспокойством и сочувствиям, а ему приходилось буквально тянуть из них новости. Кто бы мог подумать, что легкая бледность протектора способна настолько выбить людей из седла!

Новости, которые, наконец, были вывалены на Александра и Жоржа-Мишеля без какой-либо попытки отсортировать их на важные и не очень, помогли им довольно точно представить свое появление перед Генеральными Штатами и темы, которые стоило затронуть в первую очередь. А вечером, когда суета, наконец-то, улеглась, Жорж-Мишель повернулся к другу.

— Наверное, еще рано, но все же я хочу выяснить это прямо сейчас. Вы думали, какой город мы сделаем столицей моих владений?

Александр в замешательство помотал головой. Когда-то он говорил Жоржу, что тому надо выбрать название королевства, но вот о столице даже не задумывался. Брюссель очень долго был столицей испанских провинций, но он никогда не любил этот пышный город, к тому же сейчас он был захвачен. Молчаливый рассматривал как столицу собственную резиденцию. А вот при нем Генеральные Штаты переезжали из города в город. И все же столица была нужна, и раньше, чем он смог это обосновать, протектор произнес «Утрехт».

Вопросительный взгляд Жоржа был понятен, и Александр принялся размеренно разъяснять:

— Во-первых, наша Уния была подписана именно здесь. К тому же когда-то давно этот город уже был столицей — когда это было королевство фризов. И здесь нет придворных интриганов, что досаждали мне в Брюсселе. Они, конечно, еще приедут, но хотя бы вначале не успеют нам помешать. Да и праздных болтунов тут тоже нет. К тому же… Мне просто нравится этот город. Я за Утрехт.

Жорж-Мишель согласно кивнул.

— Прекрасно, вы выбрали — столицей Великой Бургундии будет Утрехт!

«А это значит, — подумал он, — что поселиться в Бисхопсхофе мне все же придется. Ну, ничего, заплачу Святому престолу и построю для нового епископа другую резиденцию — если его вообще сюда назначат. А Бисхопсхоф станет именоваться Конингсхофом… Или все же лучше Домсхоф — рядом же собор? А, впрочем, что гадать — жители Утрехта сами придумают, как назвать мою резиденцию. А сейчас надо думать о деле».

***

При их появлении на заседании Генеральных Штатов все встали. Кто-то из уважения, кто-то из желания как можно лучше рассмотреть «совершенно не похожего на себя протектора» и его спутника, о котором по Утрехту уже ходили самые фантастические слухи, по большей части — вдохновляющие. После открытых ворот Гента, после захвата пяти провинций жители Утрехта готовы были хвататься за соломинку.

Господа Генеральный Штаты стоя приветствовали протектора, и Александр де Бретей обвел их спокойным взглядом. Их ожидаемо было меньше, и все же некоторые представители захваченных провинций смогли появиться в Утрехте. Значит, при всем желании Сересо-и Лара не может контролировать всё. У Бретея было немало вопросом ко всем, и это были не самые легкие вопросы, но возвращение нельзя было начинать с обвинений. Сейчас Александр де Бретей, протектор и генерал должен был представить Генеральным Штатам Жоржа — и больше ничего. Как хорошо, что это произойдет именно здесь.

— Господа Генеральные Штаты, — торжественно провозгласил он, и в Большом зале капитула мгновенно установилась тишина. — Перед вами маркграф Баргау принц Георг из дома Валуа!

Они как один склонили головы. Жорж выпрямился, словно стал выше ростом. Шагнул вперед.

— Господа Генеральные Штаты, — его голос был так же торжественен, как и голос друга, — я приехал для ведения переговоров о присоединении Баргау к Утрехтской унии…

Потрясенный гул пронесся по залу и мгновенно смолк. Александр заметил, как у многих засверкали в предвкушении глаза. Уния не только несла потери — она приобретала. Баргау было не просто древним владением, не просто людьми и землями. Баргау было железом, и это наполняло сердца надеждой.

— Кроме того я готов взять на себя посредничество между Генеральными Штатами и Филиппом Релингеном и призвать его к ответу за совершенные захваты, — столь же величественно объявил Жорж-Мишель.

На этот раз ответом был не гул, а вздох. Все поняли смысл слов его высочества — сын пошел против отца, и отец не намерен это спускать. У отцов всегда есть способы призвать сыновей к порядку. А когда это не удается… что ж, чуть ли не каждый второй из собравшихся в зале, а, может, и двое из трех столкнулись с теми же распрями в семье. Дети против родителей, родители против детей, братья против братьев и сестры против сестер… Этот вельможа, стоящий перед ними, разделял их несчастье, и от этого становился ближе и почти родней.

— Но если ваш наследник… — начал было представитель Голландии и сразу же замолчал, когда Жорж-Мишель медленно повернул к нему голову.

— Моим наследником является мой второй сын — Георг-Герман, и он со мной, — ледяным тоном отвечал сеньор Барруа. — В соответствии с моим брачным контрактом мой первенец получает владения матери, и эти владения принц Филипп уже получил.

И это тоже было им знакомо почти до слез — принц Эпинуа мог подтвердить. Они поняли друг друга и могли заключить союз. Через два часа документы были подписаны. Барруа, оно же известное в Низинных землях, именуемых иначе Нижней Германией или Бургундским округом, как Баргау, стало частью Утрехтской унии со всеми правами и обязанностями.

После этого можно было работать уже вне стен зала капитула.

Встречи со штатгальтерами и рувардами провинцией... Обсуждение ситуации с юристами и военными… Консультации с судьями и пенсионариями провинций и городов...

Жорж-Мишель благословлял свой опыт губернатора трех провинций и контролера финансов. Был благодарен за полученные уроки от управляющих и стряпчих, за рассказы Александра о Нидерландах и его обзоры текущих дел, за интендантство Аньес, за рассуждения д’О, придирки Генриха и даже за преследования врагов. Без всего этого он не стал бы тем, кем был, и сейчас не видел бы своего пути так ясно, словно читал книгу, изданную в типографии покойного Плантена.

Иоганн Нассау и Пьер Эпинуа уже открыто называли его «вашим величеством» и втолковывали господам из Штатов, что принц из дома Валуа с буллой его святейшества — ну и пусть уже покинувшего этот свет, так даже лучше! — создаст немало трудностей для воинственных испанцев. Да и у его высочества протектора тоже есть булла — на строительство кораблей. Как вы думаете, легко будет испанцам сражаться против флота, который благословил сам папа римский?!

И, конечно, Жорж-Мишель понимал, что на этот раз их победа невозможна без генерального сражения. Это было необходимо Генеральным Штатам, необходимо принцам, горожанам, необходимо ремесленникам и купцам. Даже крестьяне, обычно смертельно боявшиеся битв, жаждали этого сражения, как ждут грозу в засушливый год.

Генерального сражения ждали все, и они с Александром должны были выполнить это желание, и, значит, им надо было использовать все — силу людей и оружия, силу стихий и инженерный расчет. Александр как-то сказал, что наводнение — это на крайний случай, но разве сейчас он не пришел? Необходимо было только выбрать место, привести туда испанцев, разгромить их терции, а потом смыть с лица земли рукотворной волной. Как там было у Александра? «Все для тебя, Нидерландов земля!».

Они выбирали, они планировали, обучали людей, и Жорж-Мишель с удовольствием видел, как на лицо друга возвращаются краски, как он перестает напоминать тень самого себя и сможет воспользоваться своими доспехами без того, чтобы в них потеряться.

И все же…

— Александр, а где ваш Гром? — полководец может разработать план битвы, может собрать людей и дать распоряжения инженерам и саперам, но если он не лежит на носилках, на битву он должен отправляться верхом.

Вопрос Иоганна волновал всех — коня у Александра не было.

— Остался в конюшнях Лувра, — ответ Бретея был печален, но честен. — А вы бы не могли подобрать мне подходящего коня? На вас одна надежда…

— Но я же не успею, — ужаснулся Нассау.

И, как всегда, когда дела мужчин заходят в тупик, помощь пришла от женщины.

— Но вам вовсе не нужно ничего искать, — вмешалась Аньес и ободряюще улыбнулась сначала мужу, а потом Александру. — Жорж сядет на белого андалузца — он прекрасно выезжен, а своего коня отдаст вам. Неужели вы думаете, я могла позабыть, что король Генрих вас ограбил? — с легким упреком произнесла внучка императора. — Оба коня стоят в конюшне, вы можете проехаться на них хоть сейчас…

Жорж-Мишель и Александр довольно переглянулись, но Иоганн Нассау озабочено покачал головой.

— Это не тот конь, которого его высочество взял трофеем в Брюсселе? — вопросил он. А услышав подтверждение, торопливо проговорил: — Это слишком опасно. Нельзя привлекать к королю слишком много внимания на поле боя. Вы же знаете испанцев… Вы же знаете, как они умеют убивать… — его голос дрогнул, и Александр словно наяву вновь увидел тот день, когда Вильгельм Оранский был застрелен. — Для короля сесть на этого коня, будет все равно, что нарисовать мишень на груди, да еще и снять доспех. Нет, пусть его величество выезжает на своем коне, а вот генерал де Бретей сядет на андалузца!

Жорж-Мишель вскинул голову:

— Иоганн, уж не хотите ли вы сказать, что рисовать мишень на груди должен мой друг?!

— Это его обязанность, — непреклонно отвечал штатгальтер, и Александр согласно кивнул: протектор Нидерландов и должен защищать короля.

Граф Барруа и претендент на королевскую корону будущей Великой Бургундии внимательно вгляделся в собеседников — никто не отводил взгляд. На мгновение нахмурился, потом усмехнулся.

— И что только не придумают молодые люди, когда им приглянется великолепный конь, особенно, если это андалузец. Ладно, Александр, бери, вот только не забудь — если из-за этой скотины ты словишь пулю, я ведь вспомню твое пажеское детство и лично надеру тебе уши, — с устрашающей серьезностью произнес Жорж-Мишель.

Александр в потрясении уставился на друга.

— Да вы же никогда…

— Я и не говорил, что это делал, но вот подставишься — сделаю. Так что в гущу сражения не лезть, головой не рисковать! Твоя голова нужна всем здесь…

Это было красиво и возвышенно, и Пьер Эпинуа пообещал себе рассказать об этой сцене всем, кто готов был слушать и даже тем, кто не готов. Будущий король был великодушен, заботлив и ничем не напоминал тех государей, что без малейших сожалений отправляли на смерть своих подданных, а потом даже забывали их имена.

Будущий король Георг был не таков. Великодушный, милостивый отец.

А еще он не собирался смотреть на Низинные земли как на дойную корову. Провинции были для него не заветной кубышкой на случай невзгод. Не рогом изобилия, который можно без устали трясти, не думая о последствиях. Дом, просто дом, потому что другого дома у принца не осталось. И, значит, он будет заботиться о его процветании.

______________________________

* Адриан VI, в миру Адриан Флоренсзоон Буйенс ван Утрехт (1459-1523), сын плотника-корабельщика, доктор богословия, преподаватель, а потом и глава Лёнеского университета, воспитатель будущего императора Карла V, епископ Тортосы, великий инквизитор Арагона, а потом и Кастилии, единственный фламандец на папском престоле и последний избранный папой неитальянец до 1978 года.

Глава 20. Битва

В подготовке к любому дела наступает тот миг, когда человек понимает, что большего сделать не может. Все разведано, оценено, учтено, рассчитано, обеспечено, собрано, оплачено, расставлено, выстроено, приказано, подкопано, запрятано, помечено, слухи распущены и испанцам аккуратно проложена дорога в ловушку, так что остается ее захлопнуть, как бы не бился и не огрызался враг. Все было сделано, и оставалось только ждать. Впрочем, нет, у них было еще одно важное дело.

— Жорж, не могли бы вы…

Договорить Александр де Бретей не успел, потому что понял, что друг пришел к нему с тем же:

— Александр, не могли бы вы взять с собой Армана? Мне будет сложно…

Они посмотрели друг на друга и сели. Ну и кто решил, будто им будет легко? И все же: «Вы не могли бы взять?..». А это значит — возьму. Мишель отправится воевать рядом с крестным, Арман рядом с будущим тестем — все правильно.

И, конечно, надо было отослать женщин и Кати в один из замков Иоганна Нассау.

Они все дружно отказались.

Жена и дочь протектора Нидерландов не могут подвергать сомнению победу своего супруга и отца.

Жена будущего короля и будущая королева не может сомневаться в деле государя! Они останутся и будут делать льняной очес для раненных и привлекут к этому труду других женщин — как благородных дам, так и простых горожанок. Женщины Утрехта и близлежащих селений помогут своим защитникам.

И опять они не могли ничем возразить. А это значило, что они обязаны победить. Это тогда, угодив в ловушку Рубе, можно было увести войска. Теперь отступать было некуда. Аньес, Соланж, Кати, жена Сен-Люка, жена и кузина Сент-Эньяна, приехавшие из Диленбурга жена и дочери Иоганна, дочери покойного Молчаливого, сестра де Муи, вдова Даалмана, мать, сестры и племянницы Ларса, Марта — все они своим присутствием доказывали, что им необходимо победить.

И они отправились побеждать!

Первый настоящий поход Армана, который еще в Барруа получил ответ на свой так и не заданный вопрос: «Отец, мы еще вернемся в Лош?»

«Нет, мой мальчик, нет. Лош достанется короне Валуа, а мы получим свою корону здесь. И Утрехт станет нашей столицей».

И первый поход Мишеля рядом со своим крестным и королем.

Поле битвы — хотелось бы верить, что последней — ровным не было. Они постарались привести врагов туда, где им будет сложно построить терцию. Зато здесь были высоты, были овраги, было так много неровностей, что они просто искушали испанцев воспользоваться подвернувшимися возможностями. И пусть с ними не было дю Бушажа, но был старый ван Бик со своим внуком, были выученные им люди и заготовленные сюрпризы.

Жорж-Мишель, уже не принц и не пэр, не маршал и даже не будущий король, а просто воин и дворянин с удовольствием вдыхал свежий воздух, который скоро должен был пропитаться запахом пороха. Он давно уже не испытывал этого ослепительного чувства свободы, когда все просто — есть только ты и твой враг, и враг должен быть разбит любой ценой, даже ценой твоей жизни.

Свежий ветер развивал вражеские стяги, среди которых гордо реял герб Релингена.

Штандарт Релингена должен пасть, как и другие штандарты Испании!

Он размышлял о том, как его друг не хотел воевать против его сына. А вот сын пошел против его друга… и против своего отца!

Филипп не задумываясь переступил через родство, что ж — тем хуже для него и этого его Кюнеберга. Хорошо! Еще один повод нанести испанцам поражение. Они должны заплатить не только за его друга, но и за его сына. И нет, он был неправ, говоря «любой ценой». Он победит и останется в живых, чтобы потом, когда испанцы вынуждены будут пойти на переговоры — а они будут вынуждены! — посмотреть в глаза наследнику Релингена…

А в центре их армии подле командующего и протектора Нидерландов Арман, уже не герцог, а просто шевалье де Валуа, осадил коня так, что тот чуть не столкнулся со следовавшим рядом Шатнуа.

Александр де Бретей коротко выругался: «Держать строй!»

— Это… — срывающимся голосом воскликнул юноша, указывая вперед, на ряды испанцевю

Командующий зло прищурился:

— Да, это штандарт Релингена!

Александр де Бретей не собирался тратить драгоценные мгновенья перед боем на душеспасительные разговоры, но, кажется, немного времени у них все же есть.

— Там Филипп… — упавшим голосом обронил юноша.

Бретей решил было уже сказать, что как раз Филиппа Релингена там и нет, но вовремя остановился: «Бездна! А если в следующий раз меня не будет рядом, чтобы воодушевить мальчишку? И закончит как Эгмонт… Нет, не позволю!»

— Шевалье! Напомните мне — зачем эти люди собрались против нас?

Юноша готов был разрыдаться:

— Но…

— Зачем?! — рявкнул Бретей, не особо заботясь о том, как это звучит и выглядит со стороны.

— Филипп…

— Они здесь, чтобы нас разбить, уничтожить, стереть в прах! — резко и четко проговорил командующий. Он говорил громко, чтобы его слышал не только Арман, но и другие люди, у которых наверняка были знакомые, друзья и родственники с той стороны. Пусть слушают и приходят в себя. — А потом они пойдут дальше! Вы знаете, что будет тогда! — командующий подумал, что у них осталось всего несколько мгновений. — И ваш брат прекрасно знает, против кого стоит его штандарт. И он не колеблется. После боя, после, когда начнутся переговоры, а они обязательно начнутся, у вас будет возможность спросить его «зачем»? А сейчас или мы или они!

Арман выпрямился.

— Хотите побеждать — думайте только о том, как победить!

Арман вкинул голову.

«Так-то лучше, — подумал Бретей. — Так точно лучше».

— Выше штандарт, шевалье, выше! Пусть они будут в смятении, пусть они бояться и задаются вопросом «зачем» и «почему»!

Что ж — они не могут потерпеть поражение. А еще нужно встретиться с тем, кто стоит под штандартом Релингена, и задать ему вопрос. Александр повернулся навстречу ветру. Еще пара мгновений и над полем брани раздастся гром.

Глава 21. Принцы, верность и благодарность

Подготовка к коронации шла полным ходом. Одним из ее распорядителей и будущем камергером короля Георга был назначен молодой принц Эпинуа. Франка Ансельма ван Дамме Жорж-Мишель у Александра тоже забрал — уже в качестве своего секретаря. Чуть ли не все младшие львята были откомандированы к Арману, Мишель был пажом при своем крестном и короле, а Соланж и Кати почти все время должны были проводить с мадам Аньес.

Протектор Нидерландов не возражал — хотя никто не освобождал его от обязанностей, делать ему было решительно нечего. Дела управления взял в свои руки Жорж. Двором занимались Тома и Ньювенаар. Стражей поочередно командовали Шатнуа и Мало. Военными проблемами — Людвиг Нассау и Сент-Эньян. С финансами разбирались Паскаль и Ликур. Все были при деле, и только он мог отдыхать. «Вы еще не оправились от раны, друг мой, отдыхайте и набирайтесь сил», — сказал король, и возразить на это было решительно нечего. Под одной короной не место двум головам!

Только Барт и китобои неизменно находились при нем, и Жорж-Мишель это всячески одобрял — по той же причине: «Вы еще не оправились от раны». Рана Александра давно зажила, никаких признаков голодания и жажды тоже не оставалось, но это был прекрасный способ отстранить его от дел — деликатно и без проблем.

Впрочем, одно дело у него все же было — разобраться со своим имуществом. Из девяти мельниц у него осталось только три. Дома в Утрехте у него тоже не было, а, впрочем, зачем ему дом в столице? Жить можно и на Влиланде — слава Богу, есть где. И слава Богу, в прошлый раз он отправил туда хотя бы некоторые книги — вся остальная его библиотека вместе с картинами и имуществом досталась Кюнебергу. А еще письма, тетради, записные книжки…

Полуотставной протектор запретил себе думать о бумагах и постарался вернуться к денежным вопросам. Вот только значительная сумма денег тоже осталась там — в Генте, и Александр сомневался, что Кюнеберг вернет чужое добро. Хорошо хоть Филипп позаботился об одежде для Мишеля и Кати, вот только дети очень быстро вырастают их рубашек, платьев, колетов, юбок и штанов…

Ладно, он тоже получил свою долю трофеев — целых десять тысяч, а это было почти в два раза больше, чем получили остальные командиры. Спасибо Жоржу! Прожить можно, и не только прожить, но еще и усовершенствовать оставшиеся мельницы и даже поставить две новых. А бумага нужна всем. Доходы с Влиланда позволят не думать о пропитании. Бумага даст возможность накопить деньги и решить все имущественные проблемы. А потом надо будет все же начать строить корабли. Сейчас это было невозможно, но когда он окончательно подаст в отставку и уедет из Утрехта, можно будет взяться за дело — хотя бы решить, где лучше всего разместить верфи. Надо только дождаться коронации, принести присягу Жоржу, а на следующее утро с первым же отливом удалиться на свой остров…

А потом он понял, что отправляться на Влиланд придется раньше.

Он почти не посещал королевский дворец, лишь тогда, когда без этого было не обойтись — он ведь все еще не оправился от раны! — но с каждым разом слышал все больше шепота за своей спиной — лихорадочного, недоброго, предвкушающего… После той вспышки Тома ни разу с ним не заговорил, держался официально и вымораживающее учтиво, хотя у Жоржа эта вымораживающая учтивость всегда удавалось лучше.

Янс был таким же, как всегда, но сын адмирала и полковник постоянно был занят. К тому же Александр выяснил, что Жорж начал заниматься с юношей военным делом, давал ему книги, тактические и стратегические задачи (хотя и признал несколько простоватым!) и упражнения. Генерал Бретей был ошеломлен этим открытием — заниматься с крестником вполне мог он сам, но когда он предложил Янсу помощь с задачами короля Георга, крестник тяжко вздохнул и с самым виноватым видом сообщил, что решения должен найти сам. Да и вообще у него совсем нет времени, чтобы ходить между королевским дворцом и папским домом.

Иоганн еще не вернулся с доверенными ему полками и не присылал известий ни хороших, ни дурных.

Франк был настолько занят, что лишь иногда мог отправлять ему краткие записки с просьбами извинить за то, что он опять не смог зайти.

А Ларс… Ларс, сообразив, что война, кажется, подошла к концу, совместно с отцом принялся строить новую типографию, которая должна была стать основой для утрехтского отделения предприятия Седелера и выйти на первое место среди всех издательств провинций, раз уж полгода назад мейнхеер Плантен покинул этот свет. Временами Ларс забегал в его временную резиденцию, вываливал на него все новости о камне, станках и стропилах, обещал покупать бумагу только у него, а потом убегал, даже не выслушав ответ. Ответ же Александр собирался дать простой — бумага с его оставшихся мельниц по качеству пока не соответствовала требованиям издательства Яна Седелера. Точнее, одна из мельниц вполне могла дать продукцию нужного качества, но Бретей полагал, что не стоит ван Бикам демонстрировать излишне тесную связь с ним — это может им повредить.

Зато рядом всегда был Барт, и Александр с удивлением обнаружил, что желание крестника стать врачом было вовсе не тягой к медицине, а горячим стремлением ему помочь. Сейчас мальчик с тем же усердием, как до этого слушал наставления Мирона и Жоржа и подавал ему воду, выполнял обязанности секретаря: вел записи, делал подсчеты и чинил перья. С потрясением протектор понял, что Барт не желает что-то выбирать для себя, точнее, уже выбрал — помогать ему. Если надо — делать перевязки и поить отварами, или готовить очередной декокт, сейчас — вести записи в книге расходов, заботиться о бумаге и чернилах, чтобы потом с тем же энтузиазмом докладывать о поставках древесины и пеньки…

Это надо было как-то осознать и решить, куда отправить крестника учиться. По всему выходило, что в школу Иоганна Нассау.

Среди всех трудов и забот явление в папский дом разряженного в пух и прах Тома напоминало нежданное появление солнца в вечерних сумерках. Половину свиты молодого Эпинуа составляли бывшие люди маркиза Рубе, сам он был холоден и надменен и даже не соизволил поздороваться с крестным братом. И куда только делся добрый и ласковый мальчик Тома? Неужели в этом возрасте все молодые люди напоминают упрямых и неуправляемых ослов?!

Тома явился по делу — забрать личный штандарт Кюнеберга, чтобы в ходе коронации среди других вражеских знамен торжественно швырнуть его под ноги королю.

Александр выслушал пожелание юноши спокойно и так же спокойно ответил «нет».

И будто треснула каменная маска гостя — глаза вспыхнули, подбородок вздернулся вверх, лицо покраснело от злости.

— Ты!.. Ты!.. Ты не можешь!..

Та-а-ак, а крестник-то не угомонился и так и не пришел в себя, и даже не пытается хотя бы немного подумать. Придется дать ему урок — словами, потому что хвататься за розгу уже поздно.

— Ну, почему же, принц, — произнес он тоном, от которого могли бы замерзнуть каналы Утрехта, Рейн со всеми его рукавами и Маас. Тома тоже проняло, и он в замешательстве заморгал. — Как раз могу. Обратитесь к вашему дядюшке — мейнхееру ван Дамме. Как юрист, он непременно просветит вас по этому вопросу и перечислит вам все обычаи и законы провинций в отношении трофеев. Это что касается юридической стороны дела — как графу, маркизу и принцу все это вам надлежит знать, — неумолимо проговорил Бретей, вознамерившись показать крестнику, как надлежит вести себя принцу. И пусть он, в отличие от Тома, лишился всех своих титулов, достоинство оставалось при нем.

— Но кроме юридической есть еще и политическая сторона дела, — после паузы продолжал Александра. — И об этом вам стоило бы подумать уже как камергеру и распорядителю на предстоящей коронации. Этот штандарт принадлежит герцогу Кюнебергу, близкому родственнику его высочества принца Релингена, сына его величества, и в силу этого не может быть унижен. Поразмыслите об этом на досуге.

Тома лихорадочно искал ответ и не находил. А потом просто выпалил, не задумываясь что говорит и кому. И начисто забыв, при ком!

— Ты… Вы… вы не уважаете его величество короля! — и выскочил из комнаты. Свита принца вышла из кабинета протектора вслед за ним, даже не поклонившись на прощание, и Александр с тоской задумался, как скоро дон Родриго догадается прислать к Тома своих эмиссаров. Кто это будет — Арсхот или дон Фадриго? А, впрочем, разве в этом дело… Кто бы это ни был, он найдет, чем растравить негодование юноши… К тому же по рассказам Янса дон Фадриго был на редкость обаятельным молодым человеком.

Дожил, — оборвал свои размышления Александр, — не можешь договориться с собственным крестником, сомневаешься в нем… А с другой стороны, в Филиппе он не сомневался ни на миг, верил ему, восхищался им и чем все закончилось? Хотя, конечно, хочется верить, что это еще не конец.

Записка Франка, что он постарается утихомирить Тома, утешала мало, как и возмущение Янса на поведение крестного брата и смущенные уверения Ларса, будто Тома еще извинится — «Вот увидишь, крестный!». Зато злорадные голоса в спину становились все громче, а слова возражения на эти голоса все тише. А еще были известия о перебазировании к Утрехту полка де Муи и отставке Шатнуа, причем объяснять свою отставку Готье не стал. Магистраты Утрехта сообщили, что время, на которое ему был предоставлен папский дом, подходит к концу, и сразу после коронации ему надо будет переселиться в другое жилье. Впрочем, последнее было нормально — никаких сроков магистраты не нарушили и даже явно чувствовали неловкость. Зато решением Генеральных Штатов его флот перестал быть его флотом, потому что господа из Штатов додумались ввести имущественный ценз для судовладельцев, подтвердить соответствие которому не смог даже Юстин со всеми своими трофеями, а выплаченная Штатами компенсация за корабли была чисто символической.

Александр де Бретей мог только вытереть испарину, получив принятый Штатами документ. Ну, ладно он, у него все равно нет средств на содержание флота — спасибо Кюнебергу с Филиппом, но о Юстине Нассау вы подумали?! У Юстина вообще-то имеется еще и пять полков… А если он вслед за ван ден Бергами примет предложение испанцев или Филиппа Релингена? Господи Боже, лучше Релинген…

Рассуждения, что протектор и рувард Нидерландов должен дать отчет о своей деятельности, стали последней каплей.

Да, он всегда готов был отчитаться перед Генеральными Штатами и его документы были в полном порядке. Вот только на этот раз большая часть его бумаг оставалась тоже там — в Генте. Или они надеются, будто Кюнеберг пришлет ему архив, чтобы он мог отчитаться перед проверяющими? Ждать этого архива можно было вечность, и, значит, ему оставалось лишь одно — оставить поле брани и отправиться на Влиланд, не дожидаясь, пока его туда сошлют. К тому же Влиланд был островом просторным, это была свобода, а он не мог гарантировать, что за невозможность отчета его не отправят под арест. И куда? В какую-нибудь крепость? Это он предоставил Нуаркарму гентский Принсенхоф — самый настоящий дворец с садом и водоемом, а господа из Генеральный Штатов всегда были скуповаты. Он же новый заход в какую-нибудь из королевских резиденций может и не пережить, а Жорж слишком недавно стал королем, к тому же пока что не коронованным, чтобы вступать в конфликты с Генеральными Штатами. Да ему просто придется смириться!

Маргарита де Бар в очередной раз оказалась права. Она чаще всего была права, приходилось признать. И на коронацию она не торопилась, точнее, вообще не собиралась сюда приезжать.

Ещё бы! Ее сын и внук все еще не помирились, а занять конкретную сторону, означало для принцессы лишиться шансов стать посредницей между отцом и сыном. Проще было слать в Утрехт длиннющие послания, сообщать о своем тяжком недомогании, которое не позволяет ей отправиться в путь, и уверять, будто бы она непременно встала даже со смертного одра, если бы получила приказ от своего сына и сюзерена, хотя, конечно, и была бы опечалена возможностью испортить праздник его величества своей кончиной.

Известие, что Маргарита де Бар не приедет на коронацию, вызвало вздохи облегчения и кальвинистов, и католиков, и даже лютеран, не говоря уж о самом Жорже, а Александр де Бретей задумался: может, принцесса все же подскажет внуку настоятельную необходимость пойти по стопам отца?

Пока же все эти размышления не имели ни малейшего смысла, так что Александр просто махнул на все рукой и испросил у короля аудиенцию. Принять его Жорж согласился на следующий день сразу после утренней мессы, но когда протектор явился в королевский дворец, оказалось, что король вместе с Мартином изучает карты, Паскаль дает пояснения по финансам, а Франк усердно записывает рассуждения его величества.

На его появление Жорж обернулся с досадой человека, которого отрывают от важных дел, а когда Александр де Бретей попросил разрешения удалиться на Влиланд, его величество несколько мгновений в задумчивости его рассматривал, а потом коротко кивнул.

— Вы правы, Бретей, это самый разумный шаг, который вы могли бы сделать, — величественно и прохладно проговорил Жорж, словно эти слова предназначались не только для него, но и для тех господ, что чуть ли не с рассвета толпились в королевской приемной. — Адмирал, когда у нас ближайший отлив?

— В пятом часу после полудня, ваше величество, — ответил бывший староста, и король вторично кивнул.

— Прекрасно! — повернулся к нему и заговорил, уже отдавая приказ. — Забирайте Барта и китобоев и немедленно отправляйтесь на Влиланд.

Мартин попытался что-то возразить, но Жорж только слегка повернул голову, и Мартин — говорливый и всегда непринужденный Мартин! — немедленно закрыл рот.

— Вещи не собирайте — их пришлют вам со следующем отливом. Адмирал распорядится. Вашу жену и детей предупредит ее величество. А сейчас поторопитесь — времени у вас мало. Я предписываю вам оставаться на Влиланде до тех пор, пока мне это будет угодно, — подвел итог король. — Такова моя воля.

Александр молча поклонился. Маргарита де Бар всегда была права, и Жорж поступил еще милостиво. Оставалось только произнести положенные слова и выйти из кабинета.

Взгляды придворных, которых на должности еще никто не назначал, стоили поэмы: ликование, смущение, злорадство, насмешка, неловкость, триумф и с трудом сдерживаемое веселье. Что ж, всего этого следовало ожидать — в Брюсселе и даже в Генте он уже сталкивался с чем-то подобным.

Из папского дома опальный протектор Нидерландов вышел уже через четверть часа. Он все же успел написать записку Соланж, уверяя, будто на Влиланд его призывают неотложные дела — «Не тревожься, радость моя, все будет хорошо…» — и на всякий случай прихватил с собой штандарт Кюнеберга. Александр очень не хотел, чтобы воспользовавшись его отсутствием, Тома наложил руку на его трофей — это могло полностью уничтожить все шансы на примирение отца и сына, вот только крестник, по прежнему пребывая в расстроенных чувствах, решительно не желал думать.

Они уже садились на коней, когда в папский дом почти вбежал настоятель Утрехтского собора, но его наставления вновь касались необходимости отъезда протектора из столицы.

— Это очень разумное решение, сын мой, — вещал служитель церкви, которому через какой-то месяц предстояло возложить корону на голову Жоржа. — Вам надлежит проявить смирение и никогда не забывать, что ваша должность была всего лишь вынужденной и временной мерой. Вы не более, чем интеррекс, которой отныне обязан вернуться к частной жизни…

Только напоминание, что они должны поспеть к отливу, заставило настоятеля прервать свои речи и благословить Александра. Слава Богу, можно было отправляться в путь.

Трехчасовая скачка до Амстердама не оставляла времени для переживаний, а когда они погрузились на арендованный ботик, на Александра снизошел покой. Все случилось тихо, скромно и незаметно, будто между делом. Никаких речей, обвинений и шума, и Александр был от души благодарен Жоржу за эту деликатность. Его отправляли на Влиланд не как преступника или изменника, и даже не как впавшего в немилость подданного, а как человека, чье присутствие стало несколько неудобно. Он побывал на шахматной доске меж двух очень разных королей и теперь должен был удалиться, чтобы не портить красивую партию. Когда пешка доходит до края доски, она не может стать королевой, потому что королева у короля уже есть.

Солнечный луч выбрался из-за низких туч, прочертил по темной и мутной воде солнечную дорожу, и Александр в беспокойстве обернулся в сторону берега. А Жорж собирается или нет короновать Аньес? С политической точки зрения такая коронации была слишком большим риском.

Ветер надувал паруса ботика, и Александр напомнил себе, что больше не является советником короля. Оставалось только надеяться на здравый смысл Жоржа.

А еще очень хотелось верить, что Соланж разрешат хотя бы иногда его навещать, ведь правда?