Меч и право короля. Часть 3

***

Авторы благодарят за помощь

Анну Олеговну Марьеву и

Александра Викторовича Юшникова

Глава 1. Регент, Ящерица и Святая Дева

Александр де Бретей — генерал, штатгальтер, рувард и защитник свободы Низинных земель — неоднократно убеждался, что в делах войны Жорж, как правило, был прав. В других делах тоже. И понимание этого обычно сулило либо хлопоты, либо неприятности. Так было и теперь. Как и предсказывал друг, смерть короля Франциска затронула и Нидерланды, и Францию.

Король Генрих мог сколько угодно жаловаться на младшего брата, радоваться его отъезду из Франции, но теперь, когда тот упокоился в брюссельском соборе, Франция и Генрих лишились наследника, а других наследников из дома Валуа не было. Александр очень сомневался, что Генрих еще произведет наследника от своих чресл, да и Жорж уверял, что ни малейших шансов на это нет. Ангулемской ветви Валуа хватило всего на три поколения, и корону Франции должен был наследовать Беарнец, его кузен по жене.

Александр полагал, что это обстоятельство оказало немалое влияние на Генеральные Штаты, когда они выбирали его протектором. Вот только совершив выбор, господа и сами смертельно испугались, предпочтя наделить его полномочиями, но не оглашать это публично. Определенный смысл в таком поведении был, но фактический наместник Низинных земель понимал, что рано или поздно о его новой должности станет известно, и ладно, если только о должности… Он не тешил себя иллюзиями — о том, что его выбирали, кто-нибудь тоже непременно проговорится. Опыт свидетельствовал, что не может такое количество людей долго хранить тайну. И тогда… Оставалось надеяться, что когда все откроется, Жорж уже сможет принять корону, а пока следовало как зеницу ока беречь документы, что давали ему власть, но при этом и прятать их как можно дальше.

И все же когда именно друг сможет стать королем, не рискнул бы сказать никто — ни Иоганн, ни Пьер Эпинуа, ни он сам.

Известие, что наследником французской короны стал кальвинист, взбудоражило всю Францию — возмутило одних, дало надежду другим и вновь разожгло пламя гражданской войны. Судя по доносившимся из Франции вестям, его другу удавалось сохранять в своих провинциях относительное спокойствие, но мало кто верил, что это спокойствие будет долгим. Он ничем не мог помочь, потому что со смертью Франсуа спокойствию в Нидерландах тоже пришел конец. Жорж опять оказался прав. Конечно, Брюссель он укрепил основательно, да и по Эйселу были поставлены заслоны, и все же беды множились.

Сначала они потеряли Льежское епископство. Конечно, они и раньше не могли на него влиять, но прежде Льеж был хотя бы нейтрален, а потом некоторое время даже стал их торговым партнером, но события в Кёльне изменили все. Епископ сделал выбор, и теперь его земли полностью принадлежали Испании. Слава Богу, хотя бы далеко отходить от границ епископства испанцы не решались, но и этого было много — продовольствие, железо и Испанская дорога находились в полном распоряжении войск Габсбурга.

Льеж и неудачи кальвинистов в Кёльне раздражали Генеральные Штаты, пугали финансистов, вызывали недовольство дворян и горожан и доказывали генералу, что им просто необходима громкая победа. К тому же без Турне действительно было не обойтись — Жорж был прав, когда говорил, что либо он быстро и аккуратно берет столицу провинции, либо испанская армия подойдет к стенам Брюсселя.

И, естественно, подготовка взятия Турне требовала немалых стараний, потому что вскоре стало известно, что комендантом города маркиз Рубе сделал Каспара то ли Роблеса, то ли Робреша. Александр так и не понял, надо именовать бывшего штатгальтера двух провинций — по-испански или по-португальски — даже пленные испанцы путались в показаниях.

Генерал и протектор собрал об испанском португальце немало сведений, расспросил Мартина, Иоганна, господ из Штатов Фрисландии и Гронингема, а еще прославленного строителя дамб Руурда ван Роорда и вновь пожалел об отсутствии в Низинных землях Фарнезе. Фарнезе был разумным человеком, Фарнезе ничем не напоминал бешеного пса. А вот Роблес-Робреш был именно таким.

— Он арестовал меня в разгар ремонтных работ, — возмущался ван Роорд. — Да я год провел в тюрьме… А строительство встало, ваше сиятельство. Вы представляете, к каким последствиям это могло привести?!

Александр представлял, точнее — уже видел. Как и свидетельства постоянных грабежей, которые Фрисландия — наследие его предков! — до сих пор не могла забыть. А уж как бледнели при упоминании имени Роблеса испанские пленные… Александру даже показалось, будто они очень сожалели, что когда-то всего лишь взяли Роблеса под стражу и выгнали, а не притопили в ближайшей канаве.

С подобным человеком во врагах готовиться к освобождению Турне требовалось как можно тщательней. Репейник и жаждущий реванша ван Роорд собрали все необходимые сведения о водоемах Турне и его окрестностей — как естественных, так и рукотворных. Дю Бушаж представил на одобрение генерала свои планы. А генерал решил съездить в Утрехт, где тоже были люди, способные оказать помощь в важном деле. И одним из таких людей был старший мейнхеер ван Бик.

И, конечно, именно в гостеприимном доме ван Биков, больше всего напоминавшем дворец, Александр и остановился. Однажды он попытался занять со своими людьми гостиницу, отговариваясь тем, что не хочет стеснять почтенного строителя, но столкнулся с такой обидой, что вдругорядь решил не рисковать.

Дворец ван Биков был несколько роскошнее и богаче, чем глава семьи мог себе позволить. Все средства семейства были вложены в стройки, и расчет получали обычно по осени, по окончанию трудов, но клиенты должны были видеть все новшества и модные идеи на примере резиденции ван Биков, а, значит, в это тоже нужно было вкладывать средства.

Мейнхеер Кайл уже давно подготовил для руварда проект роскошного дворца в Генте — с высоким крыльцом, огромными окнами и колоннами между окон, а тот только посмеивался про себя, да попросил лучше подумать, как присоединить к его дому два соседних. К своей улице и соседям он привык, да и столоваться у старины Петера его офицерам было удобнее всего.

Но теперь он прибыл к почтенному строителю по делам армии, а не строительства, и несколько волновался перед разговором с ним. Отношение мейнхеера ван Бика-старшего к побегу сына из дома он знал и прекрасно понимал, что не будь у «капитана ван Бика» столь влиятельного покровителя, любое армейское наказание показалось бы Ларсу пустяком по сравнению с воспитательными мерами отца.

К изумлению Александра, мейнхеер ван Бик ни возмущения, ни удивления не выказал, велев только позвать мастера Никласа.

Увидев одноглазого хромого старика, опиравшегося на палку так, словно это было оружие — впрочем, отчего нет? — генерал понял причину спокойствия старшего ван Бика.

— Что старина, дождался? Смотри — целый генерал по твою душу прибыл.

Старик, ничуть не смущаясь, принял из рук мейнхеера ван Бика стакан с вином и добавил ворчливо:

— Вспомнили все-таки старика, а то я уж решил, что помирать буду в постели с охающими бабенками вокруг и почтенным врачом с клистирной трубкой в изножье. Ты же мне какую-нибудь клистирную душонку непременно позвал бы, да, Кайл?

— Мой дядюшка Никлас — лучший строитель, инженер и сапер, каких я знаю, —отрекомендовал мейнхеер ван Бик одноглазого старика и хотел было уже представить Александра, но лучший инженер и сапер перебил племянника:

— Да знаю я, знаю, что это генерал Бретей!

С той же бесцеремонностью пожал плечами и повернулся к Александру:

— Что, твоя милость, хочешь научиться города правильно брать?

Александр с трудом сдержал смешок. Он знал таких старых вояк и уже давно, несмотря на юные годы, стал среди них своим. Годился ему одноглазый мастер не только в отцы, но и в деды, да к тому же здесь он был в гостях. Но Александр был уверен, что на людях такой человек всегда будет изображать почтительность и скромность, зато наедине будет говорить всю правду без прикрас, за что и станет ценим.

— Хочу, мастер, только не брать, а освобождать, — ответил он, жестом подзывая слугу наполнить для себя кубок. — Твое здоровье, мастер Никлас.

— Мальчонка у генерала есть, тоже учиться хочет, — мейнхеер ван Бик проговорил это тихо, между делом как бы, а старик Никлас прищурился:

— Из господ что ли мальчонка-то?

Александр де Бретей не стал ходить вокруг да около — рассказал о дю Бушаже. На вопрос — отчего не привез «господина капитана» знакомиться, ответил, что уверен не был, но теперь об этом сожалеет, а мастер Никлас кивнул:

— Значит, расчеты молодой капитан делать умеет, в порохе разбирается и подсчитать, сколько пороха уйдет на подрыв, сможет, а осадные башни строить и мосты из барж наводить он не умеет?

Александр отвечал честно. Нет, вот это пока что не умеет, но учится быстро. Скучно ему во дворцах, а тут-то жизнь.

— Как и где размещать пушки он тоже знает, так? — продолжал допытываться инженер.

Это дю Бушаж знал, и Александр вдруг задумался, а не заскучает ли его юный протеже от саперных работ? Хотя, с чего бы… Во время противодействия наводнению Рубе Анри совсем не скучал, а ежели это все-таки случится, он предоставит капитану прекрасный выбор — либо делать то, что должно, либо скучать в Париже, где ему придется плести разноцветные коврики из лент, обсуждать вышивку чулок, завивать кудри у собачек и соревноваться с придворными в величине воротника и манжет. Выбор был очевиден, так что опасаться было нечего. А старый мастер меж тем продолжал:

— Да, инструмент, оборудование и телеги — все будет наше…

Генерал понял, что в своих размышлениях пропустил что-то важное в разговоре дяди и племянника и, спустившись с небес на землю, услышал, что дядюшка Никлас не собирается идти на войну с голым срамом, семья же ван Биков дает десять человек, экипирует их как положено — одежда, оружие, телеги, шанцевый и строительный инструмент, а на слова генерала про оружие за счет Генеральных Штатов, мейнхеер ван Бик и вовсе целую речь произнес. Мол, нищебродами ван Бики отродясь не были и перед соседями стыдиться не собираются. А сержантом при них пойдет внук мастера Никласа, Петер. Старику-то все эти ленточки и повязки ни к чему, а молодым — нравятся. Пусть его красуется, пока глаза, руки и ноги на месте.

Кажется, к военным увечьям старый мастер относился с тем же спокойствием, что и к ветру со снегом — есть и есть, а от судьбы не уйдешь. Порох закупать мастер Никлас будет лично и денег на порох для него не жалеть! Александр экономить на саперах не собирался. На том и порешили, скрепив договор крепким рукопожатием.

О том, что это было одно из самых удачных его соглашений, генерал убедился очень быстро, а дю Бушаж и вовсе пришел в восторг. У него был новый наставник — хромой, как сам Вулкан. Город Турне был прекрасным местом для испытания его новых знаний. Скука удирала от него со всех ног. И настроение младшего Жуайеза полностью совпадало с его девизом.

Александру предстояли более серьезные заботы. Поселяне провинции выбор сделали, так что у его армии не было недостатка в продовольствии. Да и странно было бы иное. Возможно, крестьянам и не хотелось видеть военных, к какому бы лагерю те не принадлежали и кому бы ни служили, но когда одни ходят в грабительские набеги (а что еще было ждать от Роблеса?), а другие делают все, чтобы дать крестьянам возможность спокойно вырастить урожай, выбор очевиден. Кто бы что ни говорил о грубом мужичье, крестьяне были не чужды благодарности, и потому продовольствие у его армии было, проводники тоже, да и опасаться удара в спину не было ни малейших оснований.

Да и городу он намекнул, что ворота пора открывать. Не надоело находиться под властью грабителей и убийц? А уж когда вода начинает выходить из берегов… Нет, никаких взрывов, никакой волны, которая сметает все на своем пути, просто хорошая работа инженера и саперов, и вот — Шельде стало тесно в своих границах, так что пойма стремительно начала превращаться в болото: ни подмогу осажденным провести, ни пушки протащить. Да и по улицам не очень приятно ходить по щиколотку в воде. А порох? А погреба?

Ворота им открыли быстро, а вот дальше все пошло наперекосяк. Генерал предполагал, что Роблес с гарнизоном может затвориться в цитадели, предусмотрел возможность для того облюбовать одну из городских башен — на этот случай они тоже приготовили испанцам парочку сюрпризов. Но мерзавец затворился в одной из старейших церквей города.

Больше всего на свете церковь действительно напоминала крепость, но все же это была церковь, а не законное поле сражения. Только взглянув на мощные стены, мастер Никлас сплюнул, а дю Бушаж выругался, и генерал прекрасно понял, что они хотят сказать. Даже если забыть, что это стало бы кощунством, у них не было достаточно пушек, чтобы сокрушить эту каменную твердыню. Судя по всему, лет четыреста, а то и пятьсот назад эта церковь и была главной цитаделью города Турне. Вот и любуйся наследием предков!

По всему получалось, что мерзавца придется выпускать, но Александр полагал, что может не слишком спешить с переговорами. Пусть Роблес посидит в затворе, пусть проголодается — голод очень способствует прояснению в голове и покладистости.

Через пару дней выяснилось, что эта надежда тщетна.

Нет, продовольствия у Роблеса не было, зато оказалось достаточно заложников, из подвернувшихся под руку граждан Турне. Мерзавец ничего не требовал — он просто начал убивать, и Александр понял, что выхода у них нет. Роблес обеспечил себе спасение.

***

Из города испанцы уходили с развернутыми знаменами, с барабанами и оружием. Лишь пушки генерал де Бретей забирать запретил. Впрочем, их все равно пока невозможно было протащить по раскисшей земле. А еще генерал и протектор потребовал от бывшего штатгальтера клятвы на самых почитаемых святынях, что Каспар де Роблес, именуемый так же Робрешом, навсегда покинет Нидерланды и удалится в Испанию. Выбирать Роблесу не приходилось, голодная смерть не казалась ему героической, и мерзавец принес клятву. Два полководца обменялись тяжелыми взглядами, а потом испанец скомандовал отход. Солдаты затянули что-то заунывное, напоминающее то ли марш, то ли павану, завыли нестройно и фальшиво, да еще и шепелявя, словно им всем разом выбили зубы, и двинулись к воротам среди ненавидящих взглядов горожан. Криков не было. Должно быть, ненависть жителей Турне к испанцу была столь велика, что на проклятия сил не оставалось. А генерал со своими людьми поспешил к церкви, чтобы очистить ее от тел убитых и убедиться, что испанцы не сотворили еще какое-нибудь кощунство…

Они уже поднялись по ступенькам церкви, и Александр на миг остановился, чтобы осенить себя крестным знамением, но тут путь ему преградила женщина…

Вернее, не так — она явно не собиралась препятствовать генералу и его свите, просто она вышла из дверей так, что обойти ее не было никакой возможности.

Совсем молодая женщина, одетая, как обыкновенно одеваются на свадьбу богаты фламандки, вот только на голове вместо принятого в здешних краях убора невесты покрывало, похожее на монашеское, и взгляд… — сквозь него, будто в пустоту... Он хорошо знал этот взгляд человека, утратившего самое дорогое, и, кажется, понял, что, а, вернее, кого, потеряла молодая фламандка. Понял по свадебному наряду, в котором она больше уже никогда не покажется жениху… И эта бледность…

Александр сделал знак остановиться, и подумал, что не в его силах исцелить горе несчастной, но чем-то помочь он все-таки сможет, и уже собрался вежливо обратиться к даме в белом покрывале, когда оглушительный взрыв, казалось, расколол стены внутри старой церкви, швырнул их на землю, разметал, оглушил, ошеломил...

Генерал де Бретей поднялся одним из первых. Его люди держались кто за ушибленный бок, кто за голову, из ушей у многих текла кровь, и он сообразил, что легко отделался лишь от того, что, приветствуя незнакомку за мгновенье до взрыва, открыл рот.

Люди поднимались, приходя в себя, и он отдал приказ искать фламандку — не могла же она погибнуть, это было бы и вовсе несправедливо! Но женщину никто не нашел. А когда он поделился историей овдовевшей невесты с капитаном «китобоев», тот не то, чтобы удивился, но решительно возразил:

— Так не было же никого, ваша милость. Вы сперва перекрестились, а потом знак нам дали — остановиться и отойти. Вы, видать, услыхали что-то в храме — вот нелюди-то! А женщина… Ну, ваша милость, вы же сколько контузий уже перенесли, сами знаете, как потом все путается…

Капитан был как обычно основателен, убедителен и очень логичен. И все же Александр готов был поклясться на Евангелие, что женщина там была. К тому же ему и правда приходилось становиться жертвой контузий, так что он мог не хуже Жоржа перечислить все ее признаки. И не было, не было у него ни одного из них! Кроме того, что он помнит то, чего будто бы не было, или чего не помнят другие — у них ведь тоже могла быть контузия, от которой пострадала память.

Нет, женщина на паперти была, и он счел, что Бог все же на их стороне, раз Святая Дева заступила им путь и не дала стать жертвами преступления.

А потом, сидя за столом в занятом им доме, он осознал, что его трясет. Руки подрагивали, так что саламандра на перстне начала выплясывать и кружиться. Александр отвел взгляд, сжал пальцы, успокаиваясь.

Испанцы все рассчитали верно. Смертник поджег фитили, как только они поднялись по ступеням, и ежели бы ни чудо, в момент взрыва и он, и его люди уже были бы внутри обреченного здания. И для испанцев это выглядело бы как Суд Божий.

А теперь это выглядело тем, чем и было — преступлением и кощунством. Пришедшие в себя горожане могли бы разорвать труп испанца-подрывника, если бы генерал не приказал повесить тело преступника на главной площади города. В Турне не нашлось никого, кто возразил бы на этот приказ — потрясенные кощунством магистраты единодушно поддержали решение генерала, а мэтр города свершил посмертную казнь с совершенно несвойственным для палачей удовлетворением.

И все же церковь устояла, обрушился только свод. То ли у испанцев пороха не хватило, то инженеры их были не слишком искусны. Вот только восстанавливать церковь все равно было нельзя. Фрагменты свода и кровли упали на пол не все, часть их висела над головами, угрожаю упасть в любой миг и погрести под собой тех, кто рискнет расчищать завалы.

Свисающие фрагменты можно было только аккуратно подорвать, но и с этим было не все просто. Сначала надо было укрепить стены и обшить их, чтобы уберечь от осколков. Необходимо было возвести леса, чтобы подобраться к повисшим балкам и заложить заряд или заряды. И сделать это должен был мастер.

Четыре человека рассматривали свисающую угрозу и думали об одном и том же мастере. Только для одного он был батюшкой, для другого племянником, для двоих господином ван Биком, и все четверо полагали, что без него не обойтись.

— Отец придумает, что делать, — проговорил, наконец, Ларс, и Александр только кивнул. А еще надо было обдумать, как оплатить Кайлу предстоящие труды — недешевые и опасные.

Заботы требовали на некоторое время покинуть Турне — потому что говорить с Генеральными Штатами и Пьером Эпинуа необходимо было лично. Город и провинция должны были вернуться под руку старшего де Мелена, а Генеральные Штаты раскошелиться на строительство и ремонт.

Александр заранее знал, что скажут многочисленные господа-протестанты: с чего они должны восстанавливать папистскую церковь, вот если передать ее кальвинистам… И знал, что скажет им в ответ.

Некоторые претензии Генеральных Штатов были настолько предсказуемыми, что Александр находил возражения, даже не слишком напрягаясь. Напомнил, как в конце семидесятых Генеральные Штаты теряли города, в том числе Лир, из-за того, что кто-то забывал платить жалованье солдатам, а кто-то отбирал у горожан их церкви и храмы, после чего оскорбленные жители открывали ворота испанцам и вручали полководцам Габсбурга городские ключи — сразу от всех ворот!

Обычный обмен репликами, традиционные возражения и уже ожидаемое согласие — во всем, кроме одного!

— Мейнхеер ван Бик вполне может использовать эту древесину для своих последующих трудов, так с чего мы должны ее оплачивать? — упорно твердили господа. При этом мэр Антверпена господин де Марникс не постеснялся добавить, что не сомневается в предприимчивости мастера и уверен, что тот еще и заработает на этих бревнах и досках.

Александр потратил на дебаты три дня, а потом понял, что большего уже не добьется. Мейнхеер ван Бик только крякнул на заявления господ Генеральных Штатов, недовольно помотал головой, а потом махнул рукой и сообщил протектору, что заложит до осени дом. Возразить на это, как-то утешить Кайла Александр де Бретей не мог. Необходимых средств у него тоже не было, но если старший ван Бик вложил все своих капиталы в строительство, Бретей точно также вложил их в корабли.

— Я могу пообещать вам только одно, Кайл, — заговорил Александр, когда они вышли из большого зала замка Куденберг. — Когда в Низинных землях вновь появится король, именно вы будете осуществлять все строительные и ремонтные работы для его величества, — протектор сам не заметил, как привычно перешел на язык контрактов и договоров. — Вы или те, на кого вы укажете… Обещаю!

Это было щедрое предложение, и Кайл ван Бик в благодарности склонил голову. Если генерал так уверен в своих словах, глупо было в них сомневаться. Человек, который наставил на путь истинный его непутевого сынишку, явно знал, о чем говорил.

А вот беседа с Эпинуа к разочарованию протектора закончилась ничем. Пьер выслушал его с явной благодарностью, но на предложение вновь заняться Турне решительно ответил «Нет!».

— Не подумайте, друг мой, будто я не ценю ваше предложение, — непривычно тихо проговорил он. — Но я… не могу… — Пьер помолчал, уставившись куда-то вдаль, и Александр понял, что хочет сказать принц. В Турне все напоминало о Кристине. В Турне он вновь бы погрузился в свою боль. А Пьер пока был не готов вновь предаваться воспоминаниям. — Назначьте кого-нибудь комендантом вместо меня…

Делать было нечего, и временным комендантом Турне наместник Низинных земель назначил Карела Даалмана. И сразу же убедился, до чего же это был удачный выбор, хотя Карел был кальвинистом и фламандцам, а большинство жителей Турне католиками и валлонами.

Бывший суконщик энергично взялся за дела, а Александр вновь вынужден был объезжать провинции. Гент, Утрехт. Антверпен и вновь Гент, Мехелен и Брюссель — как он соскучился по семье! — Дюнкерк, Делфта, а потом и Зютфен…

Два месяца пролетели как с куста, и Александр вновь вернулся в Турне. Леса и щиты в поврежденной церкви были уже установлены, да и в городе воцарился порядок. А еще в Турне вернулись многие из тех, что ушли из города, когда его захватил Фарнезе.

На первый взгляд в Турне вернулись мир и покой, и все же балки по-прежнему угрожающе висели над головой, и их надо было подрывать. Дю Бушаж, мастер Никлас и ван Бик жарко спорили и тыкали пальцами в план церкви, Александр терпеливо выслушивал аргументы каждого, а потом понял, что мастер Никлас был прав — больше тянуть было нельзя. Подрыв надо было осуществлять назавтра.

***

Епископа Турне начало лихорадить накануне подрыва — где-то после полудня. Александр полагал, что до этого он еще как-то держался, но потом беспокойство преподобного Максимилиана стало настолько сильным, что он вновь явился к старой церкви, где Александр, дю Бушаж, мастер Никлас со своим внуком-сержантом и Кайл ван Бик в сотый раз проверяли все расчеты и готовность людей. Печально посмотрел на приготовления, вполголоса произнес молитву.

— Вы уверены, сын мой, — обратился он к протектору, — что это единственный способ восстановить церковь?

Кайл ван Бик с мученическим видом возвел очи горе (вопрос епископ задавал как минимум в десятый раз), но Александр де Бретей терпеливо ответил:

— Вы же знаете, ваше преосвященство, что Турне — столица моего предка короля Хильдерика? Неужели вы думаете, что в священном для меня городе, наследии моих предков, я стал бы устраивать взрывы просто так? Тем более в церкви? К сожалению, у нас нет другого выхода. При попытке убрать эти балки каким-то иным способом погибнут люди.

— А статуя Святой Девы? Неужели ее нельзя снять?

— Ваше преосвященство! — чуть не взвыл старший ван Бик, перебивая протектора, который как раз собирался дать ответ. — Да чтобы туда забраться, нужно быть ящерицей. Вот только ящерица не может носить статуи, даже небольшие. Мы чего только не перепробовали… Знаете, мне не хочется хоронить своих людей… А потом… Мы закажем другую статую — еще лучше! А вы помолитесь, чтобы завтра все прошло хорошо…

Старик кивнул, и Александр подумал, что за последний месяц епископ сильно сдал. Не удивительно — несколько крестных ходов босиком с огромным распятием в руках, многочисленные мессы за благополучное восстановление церкви и строгий пост, который преподобный Максимилиан держал уже три месяца, с того жуткого дня взрыва, изнурили бы и молодого крепкого человека, не то что старика шестидесяти восьми лет. И все же выхода у них не было.

Александр вернулся к себе часа через два и почти сразу же наткнулся на Даалмана. Полковник и комендант Турне был хмур и явно раздражен. И с порога сообщил, что им следует возблагодарить Всевышнего за целых три спокойных месяца… Протектор с некоторым удивлением посмотрел на кума — разве эти месяцы были спокойными?.. Потому что сегодня их спокойствию пришел конец, — договорил полковник.

Это заявление требовало пояснения, и Карел принялся объяснять.

Капитан нашел его на осмотре стен, и пришлось бросать все, потому что офицер не мог решить, что делать с явившимися путниками, с испанцами — с самым недовольным видом объяснил полковник. Он рассказывал, и его яркие сравнения, явно следствие крайнего раздражения и неудовольствия, были настолько зримыми, что протектору казалось, будто он лично участвовал во встрече.

Юноша, почти мальчик, в черном одеянии с доброй шпагой, был одет скромно, даром, что папист, и его слуга… или не слуга, на секретаря этот спутник похож больше, — заметил Даалман… был уже немолодым, но все еще крепким мужчиной с надежным клинком, дубинкой, да еще и дорогими пистолетами.

Оружие незваных гостей лежало на столе, равно как и бумага с полномочиями юного сеньора. Испанцы, паписты, да похоже ещё и слуга инквизиции… «брат Родриго». Не очень-то «брат Родриго» похож на монаха, шепнул коменданту капитан, и полковник склонен был с ним согласиться. Значит, к его преосвященству по делам церкви….

— Ну, вот что, ваша милость, прикажете делать с этим юным наглецом? — Даалман прекрасно понимал, что мальчишка прибыл не просто так, а по делу взорванной испанцами церкви. А самое мерзкое в этой истории было то, что те же испанцы, послав какого-то щенка, пытаются изобразить видимость разбирательства, и какое бы решение сейчас они не приняли, генерал и протектор все равно предстанет в листовках папистов исчадием Преисподней, взорвавшим храм Божий.

— Да что ты так волнуешься, Карел? — несколько утомленно пожал плечами генерал. — Дрова для наших костров уже давно припасены и даже высушены, что бы там мальчишка не откопал. Даже если он все честно напишет, сам же понимаешь, что будет потом, — проговорил Александр. — Его начальство тщательно просмотрит все бумаги, вытащит из них тот лист, где будет сказано, как я завтра отдам приказ о взрыве балок, а все остальное отправит в камин. И мальчишка с чистой совестью сможет сказать, что в показаниях все правда, а вот о том, все ли бумаги представлены святой Инквизиции, его никто не спросит.

— Значит, гнать в шею? — ухватился за последние слова Даалман.

— Подожди, — возразил Александр. — Лучше расскажи, что тебя так вывело из себя. Не мальчишка же — с ротой твоих сыновей и внуков…

Карел только вздохнул.

— Мальчишка… и его секретарь — оба. Может, они шпионы?

Александр вновь пожал плечами:

— Мальчишка и старик? Ну, может быть. Но неужели ты думаешь, за эти три месяца никто не смог пересчитать наши палатки и пушки? Брось, Карел. Все это уже давно известно, а вот следователи Инквизиции прибыть раньше никак не могли. Ты же не думаешь, будто Роблес честно сказать, что было и как?

— Роблес и честно?! — вставил полковник.

— Вот и я о том же… Так что там случилось с этой парочкой?

Карел потер подбородок и вновь принялся рассказывать:

— Значит, вы, мейнхеер, по делам к его преосвященству? — настроения говорить ласково с испанцами у Карела не было никакого, так что тон полковника был самым неласковым из всех.

Юноша… Да он вообще не ответил! Только рассеянно взглянул в окно и… зевнул. Честь говорить он, видимо, предоставил слуге, а тот подтвердил по-фламандски, но с ужасающим акцентом.

Карел сделал вид, будто не понял и задал вопрос вновь.

Юноша, похоже, все балки в кордегардии пересчитал, зевнул ещё раз.

— Лукас, не позорь меня, говори нормально, плетей захотел? — по-испански произнес он. С полковником он, кажется, говорить не собирался вовсе.

Секретарь вздохнул, с укором взглянул на господина, а потом вновь заговорил, еще медленнее и при этом тщательнее подбирая слова:

— Мой сеньор очень хочет говорить с епископом, господин колонел, у моего господина приказ. Мы просим вас пропустить нас к епископу.

Даалман нахмурился. Кажется, наглый юнец не собирался тратить слова на мятежников. Но старик точно не заслуживал порки из-за своего дурного фламандского. Не обязан весь мир говорить на их языке!

Полковник досчитал до десяти, вновь взглянул на бумаги и задал следующий вопрос:

— Здесь написано «терциарий брат Родриго». Что значит «терциарий»?

На этот раз мальчишка глянул на полковника в упор:

— Еретик, да?

Его фламандский был хорош и говорил он почти без акцента, да и во взоре проявилось живейшее любопытство, какое обычно рождается у детей при виде диковин или игрушек. Так что Карел только и смог бросить на посланца Инквизиции очередной убийственный взгляд.

Мальчишка на это и глазом не моргнул, однако все же длить дерзкие речи не стал, и даже примиряюще поднял руку:

— Прости, просто впервые вижу живого еретика с шарфом полковника…

— Нет, вы представьте, ваша милость, — вновь взорвался Карел. — Мало того, что какой-то юнец обращается ко мне на «ты», так он еще и живых протестантов не видел. А каких видел — мертвых?!

— Думаю, никаких, — здраво заметил протектор. — В Испании протестантов извели еще при императоре Карле.

— А кого они тогда жгут? — вскинулся Даалман.

— Католиков, — с прежним спокойствием возразил Александр. — Тех, кого почему-либо считают неблагонадежными. Ты лучше дальше рассказывай — об Инквизиции мы поговорим потом.

Даалман только рукой махнул — что тут было рассказывать? Мальчишка объяснил, что такое терциарий — мол, он почти как монах, но только в миру. И в обители ему жить не обязательно, и одежду он носит светскую и вообще дворянин самого лучшего рода.

— Боже мой, вот ведь самомнение у юнца, — вновь пожаловался Карел. — Видите ли, он накажет своего слугу, если тот меня обидел, ну вот это как?! А потом вообще выяснилось, что мейнхеер Лукас ранен — он раненному грозил, ваша милость, раненому! Да, на дезертиров нарвались, испанских, кстати… Уложили шестерых, если бы не засада — его Лукас ни за что не получил бы рану. Они еще крестьянам дали два гульдена, чтобы те похоронили мертвецов…

Александр в изумлении даже рот приоткрыл — судя по всему, цену денег мальчишка не знал. Да за два гульдена крестьяне не только похоронят мерзавцев и молитву над ними прочтут, но еще и процессию устроят, и даже к лику святых причислят.

— Зато этот Лукас его отчитал, — с мстительной радостью сообщил Карел. — Видимо, думал, что я не слышу: «Ваши слова про плеть, брат Родриго, я знаю наизусть, — проговорил полковник, явно стремясь как можно точнее передать несколько занудливую речь секретаря. — Как и то, что отродясь вы сей предмет правосудия в руках не держали, и делать этого не станете, а посему и нечего грозить, коли угрозу свою вы исполнить не можете». А вообще не знаю я, что с этой парочкой делать — не нравятся они мне. Я им сказал, что должен о них доложить, а пока предложил подождать в гостинице у ворот…

…На сделанное предложение юноша внимательнейшим образом оглядел коменданта и повернулся к сопровождающему, заговорив по-испански. Ну, никакого представления о вежливости! А если бы он не понимал?!

— Лукас, давай лучше тут полковника подождем, у нас на дорогу только в одну сторону почти час уйдет, куда это годится?! Так мы и к закрытию ворот опоздаем, и еще целый день этот город не увидим. Да и у епископа в его дворце ночевать куда лучше, чем в придорожной гостинице.

Пожилой слуга качнул головой и обратился к своему господину по-фламандски, и в голосе его вновь послышалась укоризна.

— Лошади наши устали, мой господин, и их надобно расседлать и накормить. Господин комендант ничуть не хочет нас задерживать, а лишь не хочет совершить ошибку, впустив или не впустив в город не тех людей. Мниться мне, что сей почтенный господин не всегда носил военный наряд, а был не меньше чем магистратом и решения привык принимать обдуманно.

Карел хотел было заметить, что его собеседник тоже не похож на человека, который чернильницу на поясе привык таскать, но спорить с пожилым мейнхеером не стал, подтвердив лишь, что не видит ничего дурного в том, чтобы доложить руварду о непрошенных визитерах.

— Принц Фризии здесь! — вдруг с совершеннейшим восторгом и совсем по-детски выпалил терциарий, заставив полковника и секретаря озадаченно переглянуться.

Полковник Даалман только рукой махнул на очередную выходку мальчишки — ну, что за выверты! И, главное, комендант Турне, вновь не мог самостоятельно решить, что делать с понаехавшими испанцами…

Александр ненадолго задумался. Гости не стоили таких переживаний, и не могли нанести им существенного ущерба, да и в любом случае, не мальчишке было решать их судьбу. Их судьбу пытались решать в других краях, но уж тут он постарается сделать так, чтобы испанские козни провалились. А мальчишка… да что — мальчишка…

— Пусть въезжают в город, Карел, — распорядился протектор. — И до епископского дворца пусть их сопроводят. Если епископ поручится за мальчишку, пусть остается, нет — тогда вылетит из Турне до заката.

В глубине души протектор прекрасно понимал, что епископ обязательно поручится за юного гостя. Не ему — сыну простого профессора греческого языка — было тягаться с отпрыском явно знатного рода. И это значило, что юноша запишет все показания, своими глазами увидит, к чему приводит испанское владычество и испанская жестокость, и пусть он не сможет донести увиденное до своих наставников, возможно, хоть сам задумается о том, что делает…

На следующий день они вновь собрались у церкви, потому что все было подготовлено к взрыву, и люди ожидали его приказ. Епископ тоже явился к назначенному часу — печальный, озабоченный, как всё последнее время в трауре и босиком. Вновь задал Александру уже надоевший вопрос. Смиренно получил столь же надоевший ответ. Помолился. Благословил Александра, дю Бушажа, Никласа и Кайла ван Биков. От переполнявших его чувств прослезился.

Протектор Нидерландов сказал в утешение несколько ободряющих слов, пообещал восстановить церковь в прежнем величии и найти самого лучшего резчика для новой статуи Святой Девы. На мальчишку с блокнотом и карандашом, который явился вместе с епископом, он внимания не обратил.

Пока они говорили, пока в сотый раз Кайл ван Бик объяснял, что «только ящерица сможет…», рядом с епископом стало на одного человека меньше. Преподобный Максимилиан как раз сказал «Запишите это, брат Родрик», когда обнаружил, что рядом с ним никого нет.

— А где?...

— …мальчонка? — понимающе переспросил один из солдат. — Так в церковь побежал…

Епископ враз побелел, испуганно прижал руки к груди, а потом, когда внутри церкви раздался грохот, и вовсе едва не лишился чувств.

Мастер Никлас витиевато выругался, а потом стащил с головы колпак, склонил голову. Собравшиеся горожане и солдаты вслед за ним стали обнажать головы и креститься, и в этот самый момент в дверях церкви появилась небольшая женская фигура…

Они не сразу сообразили, что это была статуя, а за ней, весь обсыпанный штукатуркой, в одних чулках и исподнем, показался тот самый мальчишка.

— Вот ведь… жив… ящерица! — произнес мейнхеер ван Бик с таким свирепым видом, словно хотел сказать «змееныш». После чего добавил парочку выражений, каких Александр не слышал за все годы своей службы в армии.

Епископ слепо шагнул вперед, обхватил статую, а потом почти сполз по ней на землю, рухнув на колени. И этот жест изнеможения прихожане приняли за пример, один за другим преклоняя колени перед статуей.

Александр оглядел тощего мальчишку. Кажется, юный служка епископа решил жизнью рискнуть ради спасения статуи Святой Девы. Хорошо хоть, леса не обвалил, когда свою диверсию провел, — подумал протектор после того, как мастер Никлас проверил состояние церкви.

А потом оказалось, что мальчишка-ящерица и есть тот самый терциарий брат Родриго, что должен провести опрос свидетелей. По крайней мере, пришедший в себя епископ так доложил. Протектор еще раз оглядел юнца, попытавшегося ввиду генерала хотя бы пыль с лица стереть — не получилось, еще и разводы появились — и подумал, что дети на его памяти расследования еще не проводили…

Тем временем юнец сообразил, что стоит перед всеми полуголым, и попытался прикрыться руками — попытка столь же бесполезная, как и предыдущие старания очистить лицо.

Александр мысленно выругался, скинул плащ, протянул герою. Не хватало еще пугать горожан эдаким голым страшилищем. Ладно, пусть проводит опрос…

— И да, Кайл, Анри, вы готовы?

Полковник Даалман попытался было сказать, что, может, стоит отослать мальчишку-лазутчика, но Александр только рукой махнул. Да какая разница? А то непонятно, что они делают! Пусть уж лучше смотрит…

Он даже с сожалением оглядел юношу, несомненно, смелого, искреннего и благородного, жизнь готового отдать за свои убеждения, и подумал только, долго ли мальчик сохранит все эти качества на своей службе.

Звук взрыва оглушил…

Мальчишка, еще не пришедший в себя после спасения статуи, казалось, не вполне понимал, что происходит, так что Александр даже заподозрил у мальчика контузию. А еще генерал с удивлением увидел, что епископ отдает мальчишке свои носилки, в которые юнец забрался с легкостью человека, привычного к такому способу передвижения. Впрочем, он и так предполагал, что явившийся терциарий вполне может быть из семьи донов и даже грандов, да и епископ прав, не желая, чтобы добрые прихожане наблюдали юного доминиканца в том виде, в каком обычно изображают святого Себастьяна, только без стрел.

Глава 2. Регент, смиренный дон и королевское наследство

Через пару дней протектор понял, что Карел был прав. Последние три месяца были в Турне очень спокойными и мирными. Он даже не предполагал, что способен наворотить в городе один шебутной мальчишка. А если их два?

Сначала все выглядело вполне пристойно. Через два дня после подрыва висящих балок к нему заявился немолодой слуга мальчишки-терциария и торжественно сообщил, что поскольку плащ его высочества так и не удалось отчистить, его сеньор отправляет его высочеству другой. Возражения сеньор Лукас не принимал, и Александр решил не отвлекаться на пустяки. Юный следователь старательно опрашивал свидетелей, записывал имена убитых в церкви, выслушивал проклятия в адрес бешеного пса Роблеса, был внимателен и усерден.

Вот только это усердие распространялось лишь на первую половину дня мальчишки, а во вторую он пускался во все тяжкие. И, конечно, не в одиночку.

Сначала «брат Родриго» сдружился с Ларсом. Как подозревал Александр, капитан ван Бик показал терциарию свои «особые» картинки. Однако лазить по крышам или нырять с мостов сыну строителя и капитану было неинтересно, так что в скором времени Ящерица счел Ларса ужасно скучным и оставил его в покое. Зато еще через день мальчишка столкнулся с Анри дю Бушажем, и от их дружбы Турне залихорадило.

И вот теперь Александр де Бретей смотрел в окно своей резиденции, рядом стоял Карел Даалман, и вид из окна ни полковника, ни генерала не радовал. Хотя, казалось бы, что такого? Юнцы развлекаются — дю Бушаж фехтует с Ящерицей. Слава тебе, Господи, не дуэль — просто пари. Как водиться, «до первой крови», в смысле царапины. Солдаты и даже офицеры делают ставки, юнцы без обычных для смертельных поединков кинжалов, зато с небольшими щитами на левой руке и без рубашек ждут жеребьевки — кому с какой стороны встать — и при этом тарахтят как сороки. Но уже то, что терциарий принял пари юного графа, говорило о том, что шпага у гостя епископа была не просто украшением.

Карел не был сведущ в фехтовании, но полагал, что Жуайез махать шпагой должен недурно. Александр де Бретей не полагал — он знал. Невозможно провести пару лет вблизи Генриха Третьего и не стать хорошим фехтовальщиком. Вот только с самого начала поединка стало очевидно преимущество испанца. Его движения были расчетливы и скупы по сравнению с тем, что делал дю Бушаж, зато именно таким точным и малозаметным движением он отправил шпагу противника в полет на землю.

Остановился… Карел бы сказал — рисуясь, и даже позицию не сменил, дожидаясь пока противник вернется на свое место. А потом так же незаметно и будто играючи заставил соперника развернуться против солнца и… Карел даже не понял, отчего тотчас опустил шпагу и выставил вперед щит. И только увидев царапину поперек груди юного графа понял, что поединок закончен, а француз проиграл.

Дю Бушаж тоже не сразу осознал, что проиграл, потому что сделал выпад, который испанец парировал уже щитом. Брат Родриго честно соблюдал условия пари. А потом победитель взял шляпу и, что-то сказав, высыпал монеты в подставленную одним из сержантов полу плаща. И это было совсем не похоже на поведение монаха, пусть и с неполными обетами, а походило на поведение лихого рубаки, готового спустить случайный выигрыш на случайных собутыльников. Как добрый христианин Карел такое поведение не одобрял, но научился с этим мириться. Да, брат Родриго монашеским поведением не отличался, а значит…

— Вот, как хотите, а не нравится мне этот юнец, — проворчал он, оборачиваясь к генералу, как и он досмотревшему сцену до конца. — Вот хорошо он шпагой машет, ваша милость, что скажете? Я-то в этом не разбираюсь, может, просто повезло.

Александр де Бретей отвернулся от окна:

— Да нет, Карел, нет, это не везение. И шпагой он машет, как ты выразился, очень хорошо. Я только троих знаю, кто так умеет, ну, пожалуй, ещё Бюсси покойный мог. И все… Я вот не могу…

Карел нахмурился, что-то напряженно обдумывая, а потом с непривычной для себя горячностью заговорил:

— Значит, я был прав, и эти паписты опасны и подослали к вам убийцу, ваша милость. Вот к чему следователю все эти выверты со шпагой? А вы с ним ещё и поговорить хотели. Ну, уж нет! Я комендант Турне и, что хотите делайте, но сегодня же его тут не будет!

Александр только улыбнулся на горячность друга и родственника.

— Не стоит принимать опрометчивые решения на основе предположений, — и уже без всякой улыбки резко оборвал Даалмана, предложившего вздернуть лазутчика на дыбу. — Нет, Карел, нет. У нас нет оснований подозревать мальчишку. И дурного он ничего не совершил, наоборот — статую Святой Девы спас. Ты как хочешь выглядеть в глазах добрых католиков? Мы только наши распри погасили… И думать не смей причинить ему вред!

Уже мягче добавил, глядя на растерянное и расстроенное лицо полковника:

— Ладно, уговорил, не стану я с ним встречаться. Спроси епископа, сколько этому инквизитору надо для завершения дел, да поторопи их, если присутствие этого брата так тебе не по душе. Зачем я ему позволяю здесь шарахаться и сведения собирать? А затем, чтобы он понял, что испанцам тут не рады даже католики, что кальвинисты — вовсе не исчадие Преисподней, да и потом, когда из его листков оставят только тот, где описано, как я балку приказал подорвать, пусть подумает, на чьей стороне правда. Может, что-то и начнет понимать…

Эти слова были прекрасны, но вскоре протектор обнаружил, что реальность не столь привлекательна. Потому что, сбегая с соборной площади аккурат к обеду, юный терциарий потом отправлялся не спать, как рассказывал о привычках жителей Юга Жорж, и не молиться, как приличествовало бы смиренному брату, а вместе с дю Бушажем шел веселиться.

Они лазили на такие крыши, от одного вида на которые даже у Карела начинала кружиться голова, во всяком случае, тот заявил, что вот туда бы колесо для аистов он бы затаскивать не стал. А еще стоило поблагодарить Ларса, который однажды сообразил, что два юных олуха уже третий час сидят на крыше вовсе не потому, что любуются окрестностями, а потому что не могут слезть.

Снимали следователя и капитана общими усилиями трех ван Биков, а потом разъяренный Кайл предъявил озорникам счет за свои труды. Судя по проставленным в документе цифрам, лестницы мастера были сколочены из ливанского кедра, а веревки сплетены из самого дорогого шелка, но Александр не стал спорить с мастером, решив, что ван Бик имеет право хотя бы таким образом восполнить свои расхода.

Впрочем, вскоре выяснилось, что если финансовые проблемы мастера ван Бика таким образом еще можно как-то решить, то в качестве воспитательной меры счета и штрафы были совершенно бесполезны. Два знатных юнца не походили на скуповатого Ларса, весьма чувствительного к денежным потерям — они вообще не задумывались о деньгах. Когда генерал самым суровым тоном заявил дю Бушажу, что в следующий раз за такие выходки будет вычитать средства из его жалованья, юный граф в удивлении вытаращил глаза, только теперь догадавшись, что за все время службы ему исправно начисляли жалованье, которое месяц за месяцем копилось у казначея. Спрашивать брата королевского свояка, на что же он тогда жил, было бессмысленно, а отправлять под арест в одиночку несправедливо — брат Родриго находился вне юрисдикции протектора.

Слава Богу, хотя бы от мостов мальчишек можно было гонять — в Турне их было всего семь, не то, что в Генте. Таким образом, следующие десять дней прошли для протектора почти спокойно — привычные совещания с магистратами, решение проблем городских укреплений и восстановления церкви, вопросы закупок строительных материалов и продовольствия, письма Генеральным Штатам, письма от Генеральных Штатов, сообщения от Мартина Вилемзоона, Иоганна Нассау (Луиза, наконец-то, разродилась — слава Всевышнему, девочкой) и долгожданное письмо от Соланж!

Кабинет Александра все больше заполнялся бумагами и папками, Франк Ансельм еле успевал пополнять запасы чернил, а Ларс ван Бик старательно заполнял папки своего генерала новыми картами, самым точным образом снятыми им с окрестностей.

— И это тебе предстоит делать по всей территории Низинных земель, — удовлетворенно сказал протектор, рассматривая новые работы капитана. Удостоенный похвалы, Ларс сиял и готов был немедленно отправиться навстречу новым краям и трудам. А еще попросил разрешение нарисовать портрет генерала, традиционно получив ответ: «Потом. Некогда, Ларс, ей богу некогда. Вот закончу дела и тогда…».

Ларс по обыкновению вздыхал, уже зная, что дела у генерала сменяли друг друга, не давая ему даже краткой передышки.

— А давайте я сделаю карту Влиланда, — с намеком предложил он.

— Сделаешь, обязательно сделаешь, — кивнул Александр. — После Брабанта.

Юный капитан со вздохом понял, что отдыхать генерал не собирается, и тоже отправился трудиться, полагая, что стыдно было бы отстать от командующего.

Карел Даалман также не имел привычки лениться и потому регулярно являлся к протектору с отчетами о состоянии дел в Турне и окрестностях. Вот и на этот раз остановился, пытаясь понять, где бы можно было разместиться среди горы документов. Огляделся…

— Да убери что-нибудь и садись, — распорядился протектор, приглашающе махнув рукой.

Прикасаться к бумагам полковник все же не решился, справедливо рассудив, что проще убрать со стула нечто, очень напоминавшее свернутый плащ. Однако когда он взял в руки этот предмет одежды, тот развернулся, явив Карелу великолепное фиолетовое одеяние, сплошь расшитое золотой и серебряной нитью, подбитое куницей, а на воротнике и вовсе отороченное соболями.

Даалман не сдержал возглас восхищения, а вот Бретей наоборот нахмурился. Выбрался из-за стола, подошел к другу и куму, внимательно оглядел плащ, а потом с досадой выругался:

— Вот ведь… Опять подставился!

Полковник вопросительно взглянул на командующего.

— Мальчишка отдарился. Испортил мой плащ и взамен отдал свой. А я не посмотрел…

Во взгляде Даалмана по-прежнему читалось недоумение.

— Да не должен регент принимать такие подарки, тем более от испанца, — принялся объяснять Александр. — Представляешь, какое толкование можно дать такому подарку? Но мне и в голову не пришло, что наш Ящерица может так роскошествовать. Бездна… И вернуть ведь не получится…

Даалман еще раз оглядел роскошное одеяние:

— А сукно-то мое, — сообщил он.

— Разве ты торгуешь с Испанией? — удивился Александр.

— Давно уже нет. Франция, Германия, Италия — Рим, Венеция…

— Ах, Венеция, — подхватил Александр. — Тогда понятно… Вот ведь влип… — расстроенно проговорил он.

— Да ничего страшного не случилось, — возразил Даалман. — Я знаю, что надо делать, — решительно объявил он. — Вы скажете, что это вклад брата Родриго в восстановление церкви, продадите плащ, а средства отдадите мейнхееру ван Бику в оплату его работ, и тогда он сможет выкупить свою закладную — и кто вас после этого упрекнет?

Александр кивнул. Все и правда было просто, вот только…

— Карел, да кто же сможет такое купить? — озабоченно проговорил он. — По закону такой плащ может носить только принц, только наши принцы хоть и любят роскошь, но не сейчас. И траур не закончился, да и средств у некоторых нет. У Пьера большую часть владений захватил брат, Иоганн не станет ничего покупать из-за двойного траура, другие… — протектор только безнадежно махнул рукой. — Я бы отдал плащ в подарок для принцессы Релинген, но у меня не хватит средств, чтобы его оплатить. Это ж соболя! Это ж стоит не меньше десяти тысяч…

— Принцесса… — задумчиво проговорил полковник, словно что-то прикидывая. — Точно! — победно вскинул голову. — Наши принцы плащ не купят, а вот Гент купит. Десять тысяч для Гента — это не так уж и много, я-то знаю…

— Зачем Генту плащ? — не понял Александр.

— Вдове Молчаливого подарить — раз она родила, — напомнил бывший суконщик. — Все равно ведь придется что-то выбирать — вот пусть и будет плащ. Вдова вполне может носить такой цвет. С одной стороны, скромно, как и положено вдове, а с другой, вышивка и мех — вполне достойно принцессы. Сегодня же напишу магистратам!

Протектор с облегчением выдохнул, словно с его плеч свалились все церкви и башни Турне. У Карела слова никогда не расходились с делом, письмо он написал сразу — в резиденции Бретея, а потом они перешли к насущным делам. Очистить окрестности Турне от расплодившихся разбойничьих банд, по большей части состоящих из испанских дезертиров всех языков. Провести парочку показательных процессов и украсить площади города их плодами. Опять же укрепления и опять мосты — оба сошлись во мнении, что надо обязательно провести через магистрат Турне распоряжение запретить нырять с мостов… К сожалению, запретить бегать по крышам было невозможно — трубочисты же должны как-то заниматься своим ремеслом.

Основательно поработав три часа, распрощались они вполне довольные друг другом, а на следующий день узнали, что юнцы нашли новый способ развлечения.

Забираться на крыши «смиренный брат» Родриго и граф дю Бушаж научились быстро. А вот проблему спуска решили просто, действенно и возмутительно — догадавшись использовать дымоходы! Подвывать в трубах, пугать горожан, выскакивать из каминов, словно чертики в балаганах бродящих комедиантов, казалось мальчишкам весело и оригинально. Как-то наказать их за проказу было невозможно: «А где доказательства, будто это были мы?» — запальчиво вопрошал дю Бушаж. Из каминов мальчишки выбирались такими грязными, что опознать их и правда было невозможно, но Александр не сомневался, что аргумент придумал не Анри, а «смиренный испанский брат».

И все же, сколько веровочке не виться, а конец будет — на шестой раз Фортуна повернулась к мальчишкам задом, и они застряли. Слава Богу, никто не разводил огонь в камине, мальчишки не задохнулись и даже сообразили позвать на помощь. Дымоход, конечно, пришлось разобрать.

Черные, словно обитатели Африки, мальчишки были взяты с поличным и получили в награду за проказу огромный штраф: за проникновение в чужое жилище, за нанесение материального ущерба домовладельцу, за работу печника, который разбирал дымоход, за его же работу, чтобы дымоход вновь собрать, а также за работу слуг домовладельца, которым пришлось в результате убирать мусор. Если не считать штрафов, стоимость всех работ была завышена примерно вдвое, но мальчишки этого не заметили, небрежно бросили кошельки и со смехом отправились проказить дальше.

Александр понял, что это ему расплата за выходки времен пажеского детства. Сами того не зная, юнцы отомстили ему за Жоржа. И как только тот терпел его проказы? Даже ни разу не высек… Генерал и протектор Низинных земель понял, что при ближайшей встрече должен будет от души извиниться перед другом.

А еще был навоз под дверью сварливого горожанина, который возмущался «испорченными нравами нынешней молодежи». Была вода, окатившая при выходе из дома священника, обладавшего на редкость неприятным визгливым голосом. «Читать проповедь таким голосом — это преступление против хорошего вкуса!» — дружно объявили Ящерица и дю Бушаж. Было вылитое на дорогу пиво, потому что пить пиво — это дурной тон! Нет, пиво мальчишки предварительно оплатили, и все же выливать напиток на землю было очень дурно.

Беседа протектора с епископом тоже ни к чему не привела. Преподобный Максимилиан смотрел на Александра несчастным взглядом и говорил, что сделать ничего не может.

— Это же такая семья… — лепетал он.

Что юный терциарий принадлежит к одной из знатнейших и богатейших семей Испании, Александр уже понял, и потому стал называть неугомонного Ящерицу «смиренным доном». Толку от этого не было никакого, но, по крайней мере, временами протектору удавалось отвести душу.

Еще через два дня юнцы изобрели новую проказу — залезли в пруд, где женщины поласкали белье. Благородный граф и не менее благородный смиренный дон дружно квакали, и Александр понял, что даже его безграничное терпение подошло к концу. И плевать ему со всех башен Турне на вопросы юрисдикции!

Протектор Низинных земель грозно разглядывал взятых под стражу мальчишек — полуголые, грязные, мокрые и без оружия (да и кто полезет в пруд со шпагами?) — и размышлял, что сейчас они ничем не напоминают благородных дворян. Конечно, генерал знал случаи, когда доблестные солдаты выглядели ничуть не лучше юных пакостников, к примеру, те испанцы, что несколько миль шли по пояс в воде, дабы нанести нежданный удар по силам Генеральных Штатов. Это было достойно, смело и благородно, но эти-то во имя чего вымазались в тине, словно — прости, Господи! — нечисть из деревенской сказки?! Чтобы напугать бедных женщин и заглянуть им под юбки?! Но в таком случае, они крепко просчитались, потому что после того, как рассеялся первый испуг, женщины Турне пришли в ярость и принялись хлестать негодников тем самым бельем, которое им перепачкали.

Мальчишкам очень повезло, что стража вырвала их из рук разъяренных фурий. И еще больше повезло, что женщины так и не догадались, кем были озорники. Вот только не похоже было, чтобы юнцы хоть что-то поняли. Вон как сверкают белками глаз… Глаза оставались единственными светлыми пятнами на фоне тины. А раз не поняли, придется объяснить самым доступным способом.

— Скамью и розги, живо, — распорядился протектор. Слуги бросились выполнять распоряжение, догадавшись по тону генерала, что шутки кончились.

— Я же… я же… капитан… — попытался напомнить дю Бушаж. С тем же успехом он мог говорить, что приходится братом герцогу и свояку короля.

Александр не стал отвечать, только обвел обоих таким выразительным взглядом, что слова возражения у графа внезапно закончились.

А смиренный дон Ящерица выпрямился, резко вдохнул воздух сквозь зубы, попытался вытереть лицо — напрасно, это и с известью-то не получилось, а уж с тиной было и вовсе бессмысленно. Повернулся к своему всегдашнему пожилому спутнику.

— Лукас, помоги мне раздеться, не мешкай, не заставляй его высочество ждать.

Обратился к дю Бушажу, более всего от потрясения напоминающему столп:

— Да что ты так переживаешь! Мне вот однажды сотню плетей выписали — и ничего. А тут всего-то розги… Подумаешь…

И вновь к слуге:

— Лукас, не мешкай! Осержусь!

То ли секретарь, то ли воспитатель, то ли слуга вздрогнул от резкого тона мальчишки и решительно шагнул к своему господину. Мокрая сорочка никак не хотела поддаваться, а юноша вполголоса по-испански наставлял пожилого мейнхеера — подать руку, нет, выходить не нужно, отвернешься, потом подашь руку, поможешь встать, потом поможешь его сиятельству. И ежели бы Ящерица не был так поглощен наставлениями, заметил бы, как регент замер, будто громом пораженный.

Так уж получилось, что, пусть и не своей волей, но о наказаниях, пытках и их последствиях регент Бретей знал все, оттого и слов у него на эти речи юного дона не осталось. Зато пришедший в себя дю Бушаж выпалил, не раздумывая:

— Но это ж нельзя пережить!..

Александр мог бы сказать то же самое, а ещё подумал, что в этот раз он дона Матео даже понимает… Вернее, нет — не понимает! Мальчишка что — его парадное облачение испортил? Или… Да, такое случается, если очень сильно за кого-то испугаешься, и Александр подумал, что знает лишь три причины для столь сокрушительного испуга — мальчишка откуда-то свалился, чуть не свернув себе шею, потерялся или же подружился с кем-нибудь не тем…

А терциарий, в легком раздражении велевший Лукасу разрезать намокшую шнуровку — бестолочь, ее же все равно не распустить! — повернувшись к своему приятелю, пояснил уже не без лихости, что получил он это наказание не за один раз — три месяца ходил за ним как на службу. А потом, уже откровенно хвастаясь, сообщил, что зато он все три месяца ни с кем не разговаривал, и не очень-то он был и виноват, разве что чуть-чуть, это его крёстный брат всё напутал, и он хотел, чтобы поскорее, но управляющий распорядился так, а он тогда ещё сам приказывать не мог.

Речь дона Ящерицы была довольно путаной и сумбурной, потому что, сказавши «А», требовалось сказать и «Б», и при этом лишнего не сболтнуть — это регент прекрасно понял. А еще от души подосадовал на дона Матео. Испуг, не испуг, но можно гневаться неделю, в крайнем случае, две, но дальше-то пора было остановиться!

Швырнул в сердцах пучок прутьев на пол. После такого наказания, действительно — что мальчишке розги?! А сечь одного дю Бушажа было бы несправедливо.

Резко бросил Лукасу:

— Отставить.

Тот подчинился команде так, словно был солдатом, а не секретарем. Впрочем, солдатом он тоже, наверное, был.

Александр оглядел юношей и подумал, что, кажется, знает способ привести зарвавшихся юнцов в чувство. Обхватил их за плечи,

— Пошли, котятки мои, — зеркало в особняке Эпинуа было внизу.

Они стояли перед зеркалом все трое. Регент Бретей — неприступный и решительный, олицетворение непреклонной воли Низинных земель (вот хоть аллегорию пиши!) и двое мальчишек по бокам — грязные, в мокрой одежде, уже начавшие дрожать от холода, более всего напоминающие бродяжек. Хорошо все же, что тогда, перед уходом из Турне, Кристина не велела разбить зеркало, чтобы больше никто не мог в него смотреть.

Трое стояли перед зеркалом, глядя друг на друга через драгоценное стекло. Александр молчал. Слова были не нужны.

Дон Ящерица выпрямился. Дю Бушаж подтянулся.

Генерал отпустил юнцов.

— Мыться и переодеваться!

Развернулся, махнул рукой и пошёл к себе, будто враз прибавивший себе десяток лет. Хорошо хоть Янса в Турне нет, — размышлял он, — трех юнцов город бы не вынес.

Дю Бушаж, живший в том же доме, с облегчением выдохнул, а потом потянул приятеля за собой.

— Пошли, переоденемся, да поедим, а потом к тебе, ты же сказал, что велел епископу для тебя груш в меду приготовить, — потрясение прошло, словно его унесло ветром, и молодой капитан вновь был бодр и весел. Пронесло…

Дон Ящерица только отрицательно качнул головой и даже сделал шаг к лестнице, но тут же остановился — регент его за собой не позвал. Вновь вдохнул резко, будто стараясь не заплакать, и с деланной беззаботностью махнул рукой:

— А пошли!

Старый слуга же, напротив, отправился в кабинет регента. Шпага его господина осталась там, и надобно было забрать ее, да и вроде как регент знак дал пойти за собой.

Александр де Бретей вымыл руки и переменил колет — прикасаться к изгваздавшимся мальчишкам было небезопасно — сел в кресло и гостеприимно махнул сеньору Лукасу на табурет.

— Я смотрю, вас он совсем не слушает…

— Дон… то есть…

— Да-да, я понял — «смиренный дон Родриго», — проговорил протектор. — Он всегда такой?

— Я не могу обсуждать своего господина, — с непреклонностью истинного кастильца ответил старый воспитатель.

Протектор кивнул:

— Что ж, тогда спрошу иначе. Он давно на службе?

— Уже четыре года, — со сдержанной гордостью отвечал почтенный сеньор. — Он был помощником декана юридического факультета…

— И сколько лет дону Родриго? Это ведь не секрет…

— Уже шестнадцать, — с еще большей гордостью деда за успехи подросшего внука, отозвался Лукас, начисто забывший, что только что отказался обсуждать господина.

— Значит, за книжки его засадили лет в пять, — сделал вывод Александр.

Лукас остановился, как конь, когда всадник слишком сильно натянет повод.

— Ваше высочество, вы ошибаетесь, — наконец-то, проговорил он. — Брата Родриго учили не только по книгам, его учили фехтовать, ездить верхом, сочинять стихи… и музыке… и танцам тоже! Все, как и положено.

— Десять лет клетки, — задумчиво проговорил протектор, — а потом вы выпустили львенка на свободу… Без подготовки…

— Да никто бы не посмел засадить…

Генерал и протектор поднял руку, останавливая пылкие возражения собеседника:

— Я не сомневаюсь, сеньор Лукас, что клетка наверняка была золотой, но даже золотая и усыпанная жемчугом, изумрудами и аметистами — клетка останется клеткой, да и львенок львенком. Знаете, я тоже рано отправился на службу и все же у меня была возможность, хотя бы иногда побыть ребенком. А у него такая возможность была?

Сеньор Лукас задумчиво молчал, словно бы впервые посмотрев на господина с этой точки зрения. И открывшаяся картина ему не понравилась.

— Временами они проказничали со старшим братом… — наконец-то, заговорил он. — Ничего такого страшного. К тому же наш управляющий всегда улаживал дела, — добавил он. — Вы ведь понимаете, ваше высочество, дублоны прекрасно умеют тушить недовольство. Коммуна Вальядолида здесь не исключение.

Александр с сожалением покачал головой.

— Сеньор Лукас, — с некоторым укором произнес он. — Возможно, недовольство коммуны Вальядолида за деньги и можно притушить, но ни дублоны, ни гульдены не помогут, если упасть с крыши и свернуть себе шею. И задохнувшегося в дымоходе дублоны к жизни не вернут. Как и утонувшего в пруду.

Лукас побледнел, но Александр решил не останавливаться на достигнутом:

— А еще ваш сеньор нырял с моста, даже не удосужившись узнать, какое там дно и что за гадости накидали в Шельду ваши солдаты. Да-да, ваши, — повторил генерал. — Я прекрасно понимаю, что будет дальше с вашим расследованием, но хотя бы себя-то не обманывайте.

Пожилой слуга-наставник молчал, и тогда генерал указал на шпагу «смиренного дона».

— Забирайте, но напомните своему подопечному, что негоже терциарию вести себя то как головорезу Варгаса, то как школяру на каникулах. И постарайтесь закончить свои дела поскорей. От выходок вашего дона Родриго мой комендант скоро поседеет. Да, у него достаточно сыновей и внуков, но вот подобного мальчишества он еще не видел.

Александр де Бретей кивнул, давая понять, что аудиенция окончена и отвернулся к своим бумагам. Что оставалось сеньору Лукасу? Только с почтительным поклоном взять со стола шпагу юного господина и уйти.

И все же у самой двери сеньор Лукас остановился. С явным колебанием обернулся к генералу. Помедлил и все же спросил:

— Почему вы это делаете? — вопрос звучал странно, и регент Бретей немедленно это подтвердил.

— Что именно вы имеете в виду?

— Вот все это… — сеньор Лукас махнул рукой за окно, словно приглашая генерала выйти на улицы Турне. — С вашим происхождением и с вашей доблестью, вы могли бы занять высокое положение при дворе его католического величества. Вы принц Фризии…

— Да, бросьте, — усмехнулся Александр. — Ни королей, ни принцев Фризии не существует уже несколько столетий — это не более, чем красивое прозвище, которое придумал ваш дон Матео, ничего, что стоило бы принимать всерьез…

Лукас упорно помотал головой:

— Вы не правы, ваше высочество, но дело даже не в этом, — с редкой горячностью произнес он. — Вы могли бы получить все! Вам стоит только принять предложение дона Матео. Это расследование… Боже мой, какая чепуха! Для своих людей дон Матео найдет…

— Вот-вот, сеньор Лукас, — уже без усмешки сказал Александр. — Это и ответ: «для своих людей». Испанию не волнует, что ваш Роблес совершил кощунство — свои люди всегда будут оправданы. И точно так же Испанию не будет волновать, что именно я буду восстанавливать взорванную церковь, а мейнхеер ван Бик заложил собственный дом, чтобы найти средства на строительство. Для вас все мы еретики. Нет, сеньор Лукас, я не могу принять предложение людей, для которых правосудие это всего лишь средство достижения цели.

Лукас смотрел на генерала долгим взглядом. Затем усмехнулся:

— Как же вы еще молоды, — почти прошептал он. — Жаль…

И вышел.

Александр кивнул собственным мыслям — все было ожидаемо. Представить, какие выводы сделал сеньор Лукас, сложности не представляло. Наверняка планировал самое красивое и пышное торжество для праздника Веры. А вот ему надо было работать, чтобы не допустить этого действа. Что ж, он постарается.

Следующие три дня проходили по устоявшейся традиции: Александр, Карел и ван Бики трудились не покладая рук, а мальчишки веселились. Правда, больше они не бегали по крышам, не залезали в дымоходы, не лезли в воду, не зная броду, не подкидывали под двери навоз и не выливали на священников воду. Нельзя сказать, будто после внушения юнцы совсем уж успокоились, но пыл свой слегка придержали и жизнью больше не рисковали. И все же, несмотря на призыв для юного терциария не вести себя как головорезу Варагаса, тот нашел развлечение с молодыми офицерами, пажами, да и некоторыми охотниками из сержантов и солдат. Кажется, человек, взявший в руки оружие, для дона Ящерицы мигом становился ровней. На плацу появились песочные часы, и пари заключались уже не на то, сможет ли соперник одолеть Ящерицу, а сколько времени против него продержится.

Ну, вот что тут сделаешь? К разочарованию юнцов, генерал запретить использовать для пари боевое оружие.

Ящерица откровенно поддавался, чтобы уж совсем не разочаровывать мальчишек, и это тоже не радовало — фехтовальщиком испанский дон был на редкость искусным, владеющим великолепно не только шпагой, но и пикой, и даже алебардой. Смиренный брат… Впрочем, Лукас ведь не скрывал умений своего господина.

А ещё парочка вельможных юнцов раздобыла где-то ужасного вида и звука лютни — где только нашли эти дрова! — и пели похабные песенки на потеху все той же армейской молодежи. Самыми невинными героями их историй были то безымянный муж-подкаблучник, то излишне суровая вдова, то наоборот слишком веселая девица, зато остальные песенки могли бы вогнать в краску даже обитателей Двора Чудес в Париже, а Александра вновь и вновь говорил себе, что обязан от души извиниться перед другом.

Слава Богу, хотя бы в пострадавшую от Роблеса церковь юнцы больше не лезли, да и то в основном благодаря тому, что Кайл ван Бик окружил строительство забором. Но чем дальше, тем больше Александр понимал, что «святых отцов» пора выставлять из Турне, пока они окончательно не вогнали добрых жителей города в смятение. Ну, где это видано, чтобы человек церкви так открыто и непринужденно демонстрировал прихожанам солдатскую безбашенность?

Генерал и протектор серьезнейшим образом побеседовал с епископом, велев донести до гостей, что пора бы и честь знать, если не хотят быть выставленными из города под конвоем — черт уже со всеми церемониями, простите святой отец!

Преподобный Максимилиан привычно смотрел на него страдающим взглядом и так же привычно говорил, что сделать ничего не может.

Александр только в досаде махнул рукой, твердо решив выставить Ящерицу и сеньора Лукаса через три дня, если они сами не догадаются покинуть Турне.

А на следующий день ближе к полудню его спешно позвали к обвалившейся рядом с церковью богадельне, и он всем святым для себя готов был поклясться, что без неугомонных мальчишек тут не обошлось. И юный терциарий за утро ни разу не попался ему на глаза, и дю Бушаж был странно смущенным — это он-то, никогда и ничем не смущавшийся! — да и подмастерье ван Бика как-то уж очень старательно отводил взгляд при расспросах. Спустившись же вниз по уже почти расчищенному проходу, с на всякий случай подложенными досками, Александр сам не понял отчего, припрятал вдруг за спиной обнаруженную около сдвинутой деревянной крышки грязную шляпу…

Захоронение было странным. Генерал не мог сказать почему, но что-то в нем было неправильно, а сдвинутая полусгнившая крышка выбора не оставляла: захоронение было явлено и его нужно было опознать — ох, тут и две сотни плетей лишними бы не были.

Александр догадался, что погнало юнцов ночью в окрестности храма — история их чудесного спасении от взрыва обросла слухами, да и его беседу с капитаном «китобоев» слышали многие, о чем наверняка во всех подробностях поведали Ящерице в ходе допросов. Суеверные горожане болтали, будто это могла быть не Святая Дева, а призрак невесты, то ли обесчещенной испанцами, то ли ищущей своего жениха, убитого ими же. И, конечно, мальчишки не могли пройти мимо такого приключения и пустились на поиски призрака.

Хвала Небесам! В дыру провалился только один шкодник, и, судя по шляпе, это бы дон Ящерица. И хотя приземление явно было не самым приятным, нос в захоронение мальчишка все же сунул. А там уж то ли бродячая собака, то ли крысы заставили юнцов забыть о гордости и просить помощи у кого-то из строителей. И, можете быть уверены, из Турне их спаситель вернется разбогатевшим, а о ночном происшествии будет молчать хоть на дыбе, хоть под плетью — кому охота с набитым золотом кошельком из-за таких пустяков расставаться.

И все-таки следовало послать за епископом и решить все дела с неизвестным захоронением как должно. Протектор Нидерландов прикидывал, что для этого требуется, но один взгляд на лежащие под крышкой останки заставили его остолбенеть: это куда же сунулись мальчишки?

Должно быть, много веков назад этот человек был высок, богат, знатен и силен. И хотя захоронение было основательно пересыпано влажной землей, Александр был ошеломлен открывшимся богатством.

Неизвестный вряд ли был христианином. Протектор в изумлении смотрел на роскошное оружие — два меча и топор, копье и щит… И куча золота с серебром. Монеты, лежащие чуть ли не горой — должно быть, когда-то они были ссыпаны в кошелек. Или… Ну, правильно, вот же остатки чуть ли не полностью сгнившего кошеля. И множество — как их назвать-то, Господи?! — то ли золотых мух, то ли пчел. Наверное, раньше они были нашиты на плащ, только от плаща не осталось и следа. Золотой браслет и… Золотое кольцо-печатка…

Генерал огляделся вокруг и распорядился поднести факелы как можно ближе, склонился над могилой и в потрясении прочел зеркально вывернутую надпись «Childerici Regis». Не поверил самому себе, закрыл и резко открыл глаза, перечитал вторично — «Короля Хильдерика»!

Боже правый! Могила предка…

***

Следующие события Александр де Бретей, с раннего детства знавший, что их род ведет исток от второго короля из рода Меровингов, запомнил отрывочно — словно ослепительные вспышки в ночную грозу.

Явление епископа — взволованного и смущенного одновременно.

Нахождение в могиле креста — слава Богу, его предок был христианином! Правда, находился крест почему-то на плече короля и более всего напоминал брошь, но откуда им знать, как носили знак Спасителя более тысячи лет назад?

Короны, даже самой скромной, и державы в могиле не было, но преподобный Максимилиан предположил, будто державой был странный хрустальный шар, лежавший почти под рукой давно почившего короля.

Да и жаб, которые, как утверждал Боден, были символом Меровингов, в могиле обнаружено не было, зато были сотни золотых то ли мух, то ли пчел...

«Надо говорить «пчел»! — самому себе приказал Александр. — Для короля мухи выглядят не лучше жаб — пчелы все же почтенней».

Правда, епископа смутила обнаруженная в могиле золотая голова быка, но протектор Низинных земель вовремя указал на крест. В конце концов, как мог почивший король остановить суеверие своих подданных-язычников?

— К тому же, — заметил Александр, — эта голова тельца (надо правильно подбирать слова, —мысленно напомнил себе протектор) явный намек на евангелиста Луку.

Епископ изумленно приподнял бровь.

— Должно быть, — продолжал генерал, — это и было имя короля во крещении.

— Тогда почему этого имени нет на его печатке? — попытался возразить преподобный Максимилиан.

— Возможно, король принял крещение незадолго до смерти, — немедленно нашелся потомок Хильдерика. — Разве такого не могло быть?

Епископ кивнул. Возразить было нечего.

— А вот эти…

— Пчелы? — подхватил Александр. — Из Писания.

На этот раз епископ уставился на собеседника во все глаза.

— Сын мой, — с интересом вопросил он, — а ваши родители случайно не готовили вас к служению Церкви?

Александр улыбнулся — его начало отпускать.

— Ну, что вы, ваше преосвященство, я ведь был единственным отпрыском своих родителей. Но в моей жизни действительно было время, когда я довольно много общался с епископом Парижа, и он действительно советовал мне найти призвание в служении Церкви…

Епископ одобрительно кивнул, заметив, что Александру очень повезло, и генерал не стал уточнять, что был вовсе не гостем преподобного Пьера де Гонди, а узником. И уж тем более не стал рассказывать, как, обнаружив среди арестованных офицеров маршала де Бриссака начитанного военного, епископ был настолько раздражен его нежеланием принять постриг и делать под его руководством блестящую карьеру в Церкви, что велел на две недели посадить на хлеб и воду — для просветления разума и умиления сердца, как заявил Гонди. Слава Богу, через десять дней после приказа епископа Екатерина Медичи решила все же выпустить офицеров на свободу, и Александр был спасен от обременительной заботы князя церкви.

Протектор улыбнулся воспоминаниям и вернулся к насущным делам.

Лихорадка после обнаружения могилы предка уже прошла, и Александр мог рассуждать здраво. За время своей службы он достаточно узнал людей, чтобы понимать — установи он даже тройную охрану могилы, привлеченные золотом и драгоценностями, горожане и даже новобранцы найдут способ поживиться за счет покойного короля. Да и сырая земля не казалась ему надежной. Генерал подумал, что, верно, это их диверсия и вода подмыли фундамент богадельни, явив захоронение его предка. И хотя воды набралось не так уж и много, свое дело она сделала, и, значит, следовало перезахоронить останки короля в более подходящем месте и поднять регалии Хильдерика на свет Божий.

Когда он изложил свой план епископу, преподобный Максимилиан задумчиво покачал головой.

— Я рад, что явленные вам реликвии дают надежду, что Низинные земли еще обретут короля корня Хильдерика, — проговорил он и с многозначительностью взглянул на Александра.

— Как хранитель реликвий и потомок короля, — ответил протектор, делая вид, будто не понимает намека епископа, — я сделаю все, чтобы эти святыни нашли истинного владельца. Но сначала надо обеспечить практическую сторону дела — подготовить место для захоронения Хильдерика, собрать все реликвии, описать их. Полагаю, зарисовать их тоже необходимо…

«А для этой работы вполне сгодится Ларс», — решил генерал.

— Мне не приходилось еще заниматься такими делами, — с сомнением сообщил епископ. — К тому же король Хильдерик не был святым, — добавил он.

— Зато он был первым христианином среди меровингских королей, — возразил Александр. — Да, об этом не писали в хрониках — видимо, не знали. Но Хильдерик еще и отец святого короля — это ведь не случайно…

Ему все же удалось убедить преподобного Максимилиана, и работа началась. Сначала Александр хотел приказать установить большую палатку для останков короля и его регалий, а потом вспомнил собственный опыт разведки и диверсий и решил, что безопаснее и надежнее будет поставить обычный большой навес. Попробуйте подойти к столу и что-то украсть, когда все прекрасно видно.

И охрану генерал велел расставить так, чтобы солдаты и сержанты все время были на глазах друг друга, да и горожанам стоило посмотреть, что происходит, чтобы потом не верить бредовым слухам или испанской лжи.

Таким образом, работы у церкви вызвали немалое оживление жителей города и — Александр надеялся на это — пробудили старые мечты.

Ларс с воодушевлением водил карандашом по листам бумаги, епископ во главе нескольких священников беспрерывно читал молитвы, но через полтора часа, когда о случившемся прознали даже малые дети, еще ни разу не бывшие на исповеди, настоятель церкви и местные магистраты постарались выяснить, кто должен получить найденные сокровища.

Александр почти полчаса не мешал спорщикам упражняться в риторике, но когда они перешли на взаимные обвинения и напоминания друг другу о всевозможных обидах и проступках, заметил, что дискуссия не имеет ни малейшего смысла, поскольку все их аргументы имеют юридическую силу лишь в тех случаях, когда владелец сокровищ неизвестен или же у него не осталось наследников или иных потомков. Однако владелец реликвий установлен совершенно точно — это король франков Хильдерик. И потомок его известен — это он, генерал, рувард и штатгальтер Александр де Бретей.

Епископ Турне посмотрел на него с нескрываемой благодарностью — а кому приятно видеть склоки? — и спорщики умолкли. Конечно, оспорить права руварда, штатгальтера и генерала было возможно, но не тогда когда у этого штатгальтера под рукой испытанная в боях армия, готовая выполнить любой его приказ. Работы продолжились под благоговейными взглядами горожан.

Хвала Небесам, хотя бы дон Ящерица к церкви не явился. Александру хотелось думать, будто юному кастильцу стало стыдно. Конечно, слово прилично себя вести он ни с испанца, ни с дю Бушажа не брал, но после прощения и так было очевидно, что проказам и шалостям конец. Да и эту шкоду юнцы устроили под покровом ночи, чтобы не наводить его на грех.

Зато еще через час Александр заметил, что Лукас здесь — оглядывает явленные реликвии и ведет опрос. Манеры его были уверенны, а вопрос четки, и очевидно было, кто из двоих испанцев более опытный следователь. Даалман вскинулся было прогнать — разрешение на расследование дано было Ящерице, а не кому-то другому, но Александр только мотнул головой. Открытие реликвий его предка никак не влияло на выводы следователей.

В какой-то миг они очутились совсем близко друг от друга — регент и слуга Инквизиции, и капитан «китобоев» резко сместился, оказавшись между испанцем и своим сеньором. Александр вдруг осознал, что этот шаг вовсе не был напрасным. Движения старика хоть и не могли сравниться с гибкостью юноши, были так же верны и точны, как и его речи. Сейчас при свете дня он смотрелся хищной птицей, высматривающей добычу. Александр только теперь понял, кого ему напоминает этот Лукас — стервятника, которому без присутствия своего дона не было нужды выглядеть смиренным и почтительным перед кем бы то ни было.

Нет, он не станет подходить близко к спутнику юного следователя — Бог весть, что у того на уме — и довольно ему тратить вежливые речи на врагов. И все же…

Как жаль этого мальчика — дона Ящерицу! Смелого, искреннего, хвастливого и непосредственного, как и все юнцы… Шестнадцать лет… Они его сломают, — понял он. Дон Матео, этот Лукас, сеньор Санчес — не плетьми и угрозами, что это львенку? О, нет! Если яд давать по капле, тело привыкает к нему. И пройдет пара лет, и на костер дон Ящерица будет отправлять людей с той же искренней уверенностью в своей правоте, с какой полез под нависшие балки, с уверенностью, подкрепленной совершенным им подвигом.

За рассуждениями Александр чуть не пропустил тот миг, когда Лукас забрал себе одно из украшений с мантии мертвого короля.

— Положите это на место, господин следователь, — звучный голос протектора перекрыл шум и гам сотен голосов.

Слуга инквизиции вздрогнул и в нерешительности замер, сжимая в руках золотое украшение в виде пчелы.

— Могила моего предка явлена миру, и его наследство это моё достояние, и никакое расследование никакого отношения к этому не имеет.

И удивился, как мгновенно изменился этот человек. В нем не было фальшивой угодливости лжеторговца Санчеса, лишь почтительность человека, который разбирается в людях и отдаст свой поклон только тому, кого искренне посчитает выше себя хоть в чем-то, и абсолютная уверенность в своем праве повелевать…

— Сие есть доказательство явленного чуда, — с безупречной вежливостью, но твердо возразил следователь на латыни, которую знал, судя по всему, в совершенстве. Будто волна ударила о скалу.

Воля Церкви против воли и власти Провинций. Александр только молча смотрел на следователя Инквизиции.

«Китобои» не поняли ответа старика, но что имел виду их господин, было очевидно — легкое движение стражи протектора, почти неуловимое, тем не менее Лукасу вполне понятное. Воздух будто дрогнул от напряжения. Александр не произнес ни слова более, но вид его был красноречивее любых речей.

Следователь сдался и неохотно опустил украшение на застилавшую стол ткань, а Александр жестом велел поднести нашивку себе.

Как и следователь перед тем повертел «пчелу» в руках.

— Ваш господин, мейнхеер, спас реликвию из церкви, где упокоился мой предок. Думаю, его величество непременно вознаградил бы спасшего статую Святой Девы.

Протянул реликвию капитану:

— Передайте для брата Родриго этот дар от короля Хильдерика.

Александр надеялся, что, возможно, эта реликвия станет для юного дона напоминанием о том, на чьей стороне Истина, будет каплей противоядия, и он думать хотя бы станет, прежде чем что-либо говорить и делать, ежели уж и не спорить с доном Матео — на последнее протектор не рассчитывал. И сам не видел и не понимал, что выглядит и говорит перед лицом реликвий своего предка как король, одаривающий подданного.

Зато Лукас это заметил и понял. Такой поворот дела старику не понравился, и все же он поблагодарил регента под приветственные крики собравшихся. Но вместе со словами благодарности произнес вдруг:

— А вы уверяли, ваше высочество, будто древних королей уже нет, да и память о них стерлась.

Толпа заглушала голоса, и речь следователя слышали только Александр, Даалман, да капитан охраны.

— Я говорил о принцах и королях Фризии, господин следователь, коих в природе нет, даже если кто-то и тешит свое самолюбие, раздавая несуществующие титулы вместе с фальшивой приязнью.

Взгляды двоих мужчин на миг скрестились как клинки — нет, этот человек менее всего напоминал покорного слугу. Что за людьми окружил себя дон Матео, если от одного их вида у менее стойкого человека мороз по коже пробежал бы?

— Комендант Даалман, — Александр не собирался более давать возможность испанцу отвечать. — Дайте нашим гостям назавтра людей в сопровождение и проводите их до границ Турне. Доложите тотчас, как дело будет сделано.

Лукас вскинул голову, что твой кабальеро, и отвесил безупречный поклон регенту. Очень трудно возражать человеку, у которого под рукой армия.

***

Наутро Карел явился с рассветом. Александр де Бретей сдержанно кивнул на доклад коменданта. Юнцу опять удалось вывести того из себя — потрясающий талант! Испанцы покинули резиденцию епископа с ранней зарей, лишь чуть рассвело, и преподобный Максимилиан провожал их лично, спустившись в крыльца. Карел только выругался с досады на доклад сержанта, но, как не спешил, к городским воротам подъехал, когда двое конных уже маячили в виду крепостных стен. И, кажется, хотели они заставить и коменданта, и его людей торчать тут под любопытными взорами до восхода солнца. Решили себе торжественный выезд из города устроить — ну, уж нет!

Карел звякнул ключами, которые, как комендант, всегда держал при себе.

— Если благородного дона не затруднит спешиться, я открою калитку.

Карел нарочно заговорил по-кастильски на случай, если дон Ящерица решит вдруг фламандский позабыть.

Сеньор Лукас и рта мальчишке не дал открыть:

— Дон Родриго благодарен вам, кабальеро.

Вот так, никаких больше «смиренных братьев». С нарочитой почтительностью придержал стремя, а то Ящерице с коня просто так не соскочить! Мальчишка принял повод и, прихрамывая, повел коня прямо на его людей, а те — проклятье! — расступились вместо того, чтобы сомкнуть строй и заставить юнца их обходить. Бросил на прощанье Карелу:

— Я запомню ваше гостеприимство, кабальеро.

— Вот что, что он хотел этим сказать, ваша милость? Наглец…

Александр перебрал бумаги.

— А за ворота, значит, вы их не проводили и до границы владений Турне не доставили?

Карл покраснел. Он почему-то полагал, что стоит выпроводить дона и его спутника лишь за ворота.

— Счастье твое, что они все же не шпионы и не убийцы, Карел, — вздохнул Бретей, — а врагам нашим только того и надобно, чтобы вывести нас из себя, и чтобы мы ошибку сделали. Правильно твои люди расступились, не хватало нам обидеть того, кто Святую Деву спас. А что этот юнец в виду имел… Да кто же его разберет! — Александр пожал плечами и закрыл папку. — Мог и обидеться, что пришлось спешиваться и шагать через строй твоих солдат, ему ведь и правда было больно — навернулся-то он в могилу крепко. А, может, действительно благодарен за то, что не пришлось, как дураку, у ворот торчать. Ежели он умен и знает, как городская стража у ворот бдит, скорее, второе, ежели глуп и надменен, то первое. Но что нам в том, друг мой… Да, кстати… Вьючной лошади у них с собой не было?

Карел отрицательно покачал головой.

— Значит, у Рубе ждет его сопровождение.

Александр подумал, что в таком случае роскошный плащ юный дон мог везти с собой без опаски, не столь он беспечен и легкомыслен, как могло бы казаться. И все-таки подумал вновь, как жаль ему этого львенка, возвращавшегося в свою золотую клетку под надзор дона Матео. Тьфу, пропасть, вот ведь привязалась мысль!

Он отослал Карела в столовую и сказал, что скоро присоединится к нему. А пока… Он слишком долго забывал о друзьях, размышляя о врагах… когда было от него последнее письмо в Турень? Месяц уже прошел! И, конечно, о реликвиях ему непременно доложиться надо!

Он не стал тревожить Франка и собственноручно вывел первую строку: «Дорогой друг, надеюсь, это письмо найдет вам в добром здравии и полном благополучии», запретив себе размышлять о том, что друг в это время, скорее всего, на войне и письмо распечатает, сидя на складном табурете в походной палатке. Впрочем, Жорж хоть и повторял все время, что воевать не любит, речи свои вел больше от рисовки и самодовольства, да и вести, сообщаемые им в письме, были добрые.

С Карелом в столовой они оказались вдвоем. Слишком рано для обыкновенно столующихся вместе с ним офицеров. За окном стремительно светало, небо наполнялось цветом, причудливые переливы красок — розовый, синий, оттенки фиолетового — переплетались прихотливо, постепенно теснимые разгорающимся солнечным желтым. Александр остановился у окна, любуясь утренним небом, и в досаде махнул рукой сонному молодому слуге, едва сдерживающему зевоту. Тому и дела не было до красот летнего утро, мысленно он наверняка проклинал господ, вздумавших подняться ни свет, ни заря.

— Подай все и иди, — скрывая раздражение, произнес протектор, а на робкие слова извинений за нерасторопность только головой качнул. — Нет, я не сержусь, только иди с глаз долой поскорее…

Слуга замялся, не понимая, что хочет хозяин, и тогда уже Карел поднялся с места, взял парня за плечо и вывел за дверь, что-то негромко говоря тому на ходу. Александр с удивлением смотрел на эту сцену, и на просветлевшее от слов коменданта лицо мальчишки.

— Вот умеешь ты, Карел, с молодыми людьми говорить, сразу видно — отец и дед, — улыбнулся хозяин дома, приглашая гостя полюбоваться рассветом. Оба были ещё не голодны, и постоять пару минут у окна в их всегдашней суете и заботах им не мешало.

Карел махнул рукой:

— Да, что там обращаться? Велел к управляющему пойти и десяток розог получить за медлительность, вот он и обрадовался, что обошлось.

Добавил с мягким смешком, глядя на оторопелое лицо протектора:

— Вы вот, ваша милость, к ним с обхождением, а эти парни и девчонки — люди простые. Ежели довольны ими — так подарок или монетка, недовольны — розги, и все им сразу понятно и хорошо.

И так серьезно поучал его кум, что Александр невольно рассмеялся, и будто досаждающую занозу, наконец, достали, и только теперь он понял, что присутствие инквизиторов его все же тяготило и раздражало. И, видно, у Карела были те же мысли, потому что, отдавая должное сырам и колбасам, вернулся тот к мальчишке-инквизитору.

— Вот о чем этот юнец думал, отправившись в сумерки к воротам? Что ему их по его приказу откроют? Может, у них там в Испании с Инквизицией так и заведено, да здесь им вольницы нет. Только по моему, да вашему приказу в неурочное время туда-сюда ездить можно…

Карел еще что-то говорил, но Александр его уже не слышал. Понимание пришло внезапной вспышкой, озарением. Головоломка сложилась, и протектор с досады чуть нож не швырнул.

Письмо другу, рассуждения кума о воротах и ключах, горделивое «уже шестнадцать»…

Вот с чего, с чего они, выслушав рассказ Жоржа, вообразили, будто тот младенец-сирота, сын казненных родителей, из простой или бедной семьи?!

Карел замолчал, почуяв, что с родичем что-то не то, а Александр наскоро пересказал ему историю Жоржа.

— Ну, ведь надо, а? Можно же было сообразить, что пятерых принцев не поведут на казнь простолюдина! Да и первый министр, и Великий Инквизитор провожать в последний путь обычных горожан тоже не станут…

На слова Карела о веревке помотал головой:

— В Испании это не позор, а милость — Монтиньи ведь тоже задушили…. А что не почетная гаррота, а простая, так, видно, очень уж король был зол.

Александр в волнении прошелся по комнате:

— Зол-то зол, но казнь состоялась не публично. А это милость, Карел, очень большая милость, если человек не принц крови, я уж знаю, ты мне поверь. И отчего мы вдруг решили, что этот ребенок их единственный сын? Да, все сходится. Как там этот Лукас его на прощанье назвал?

— «Дон Родриго», — подтвердил Карел. — Вообразите, уже не «брат» и не «смиренный», и стремя ему подержал, а то этот Ящерица иначе с коня бы не слез…

— Родриго, Карел, это имя первого министра короля Испании, и этот мальчик его крестник, и он крестный брат его сына — дона Матео. Все сходится, Карел. И тогда понятно про сто плетей.

Пришлось Даалману и про свой гнев рассказать. Так вот, значит, чего дон Матео испугался. Он был прав. Дон Ящерица подружился не с теми людьми, и его крестный брат и господин побоялся, что тот повторит участь своих родителей. Зря боялся, зря жестокое наказание назначил — с мальчишки это было как с гуся вода.

Впрочем, отчего жестокое? Скорее обидное и долгое. Александр вспомнил исполосованную спину Диего и подумал, что у мальчишки-то следов порки на спине не осталось, и никаких секретов в этом нет — главное правильный приказ палачу отдать. А уж жалоб на занудливость бастарда первого министра он от Янса слышал достаточно.

— А я с ним так и не поговорил, — с раскаянием сообщил Александр, тем не менее, не отказывая себе ни в еде, ни в напитках — с их трудами поесть удастся лишь к вечеру.

— А что бы вы, ваша милость, ему сказали? — резонно возразил Карел, намазывая масло на толстый ломоть хлеба и наливая сверху мед. — Что его воспитывают те самые люди, что казнили его родителей? Так его, небось, уверили, что то было за измену. Он родным скорее благодарен будет, что те о предательстве забыли…

Карел был прав. Кругом прав и измена Эгмонтов тому подтверждение. Эгмонты пришли сюда с мечом. Этот мальчик через несколько лет вернется с огнем.

И все же Александр подумал, что Жорж обязательно нашел бы выход — говорил бы с мальчишкой, рассказал бы о том дне, да, в конце-то концов, взял бы под стражу, если бы Родриго не захотел слушать!

Но вот он арестовать дона Ящерицу не может — потому что опасно для Турне, потому что ответить за это сочувствие придется тысячам и тысячам ни в чем не повинным людям… Бездна!

А потом, совершенно неожиданно, Александр задумался, а случайно ли дон Матео послал своего крестного брата в родные края Монтиньи? И что это значило для земли его предков?

Глава 3. Ключи и зеркала

С отъездом Ящерицы жизнь в Турне успокоилась. Церковь восстанавливалась, останки короля Хильдерика были торжественно перезахоронены — без особой роскоши, но достойно и благородно, после чего встал вопрос, как быть с найденными в могиле сокровищами.

Слава Богу, после краткой, но энергичной перепалки и магистраты, и епископ признали, что принадлежать реликвии должны будущему королю — богоданному и праведному. А он, как потомок Хильдерика, которому почивший в стародавние времена король доверил свои регалии и оружие, непременно должен взять на себя обязанность их хранителя. Александр не собирался этого оспаривать, именно такой выход он и хотел предложить, и все же на вопрос «где хранить сокровища» найти ответ было нелегко.

Сейчас все находки были аккуратно сложены в его резиденции в Турне — в доме Пьера Эпинуа, и Александр мог бы оставить их там, если бы Пьер вернулся домой. Вот только тот и слышать не хотел о возвращении, предпочитая находиться где угодно, но только не там, где все напоминало об утраченной семье. Дом в Брюсселе Александру не принадлежал. А его дом в Генте не был достаточно надежен для хранения ценностей.

Такое место было в Бретее, но чутье подсказывало, что отправлять сокровища во Францию было крайне неразумно. Да и Влиланд для этого не подходил, как и замки Брюсселя и Гента. Оставалась единственная возможность — обратиться за содействием к Иоганну Нассау. У владельца шести графств и нескольких замков немало мест, где можно надежно спрятать реликвии. К тому же разве Иоганн не просил считать себя первым подданным короля Георга? Вот пусть и поможет сберечь его будущие регалии.

И все же надо было сделать так, чтобы никто не догадывался, где именно спрячут сокровище. Потомок Хильдерика вспомнил сказки простонародья и признал, что крестьяне отличаются практичностью и здравым смыслом. Одинаковые повозки, одинаковые ящики — одни набитые камнями и лишь один ящик с золотом — самые надежные люди в охране и разные пути конвоев. Даже командиры охраны не знали, что везут — камни или все же реликвии. Не из-за сомнений генерала в своих людях, а ради безопасности офицеров. Меньше знаешь, дольше живешь. И теперь, мейнхееры, сеньоры и месье, можете хоть до посинения гадать, где находятся регалии и королевское оружие на самом деле — подсказки я давать не намерен!

Разработать план и его осуществить… Александр радовался, что все прошло тихо и без помех. Надо было лишь предупредить друга, что и в Париже стоит как-то решить проблему с обнаруженными реликвиями — чтобы Генрих не пытался разевал рот на чужое достояние. Это было сложно, но генерал надеялся, что неурядицы с Лигой избавят его от навязчивости христианнейшего короля.

Дела в Турне были завершены, и Александр мог возвращаться в Брюссель. Даалман вынужден был остаться в городе во главе трех полков — пока Генеральные Штаты не решат, кто станет новым губернатором Турне. К печали Александра, Эпинуа прислал на его имя составленный по всем правилам официальный отказ от должности. И, конечно, надо было посетить устроенный магистратами в его честь прощальный вечер и навестить перед отъездом преподобного Максимилиана.

Оба визита стали для протектора сюрпризами.

Магистраты торжественно вручили ему ключи от города (пора привыкать, — сказал себе Александр), а потом с еще большей торжественностью объявили, что они, потомки славных франкских родов, были счастливы принимать в своих стенах наследника великого короля.

Но больше всего Александра потряс епископ Турне. Уставший и не очень здоровый старик, совершенно измученный испанскими «гостями», человек, который не скрывал страха перед тем, что кастильцы могут принести, вручил ему документ, из которого ясно следовало, что генерал, штатгальтер Фрисландии, рувард Брабанта и Низинных земель граф Александр де Бретей не повинен во взрыве церкви Сен-Брис, а виновником взрыва является бывший штатгальтер Фрисландии и Гронингема сеньор Каспар де Роблес иначе именуемый Робрешом, что же касается вышеупомянутого графа де Бретея, то он сделал все, чтобы церковь восстановить.

Александр растроганно смотрел на старика, а потом сказал, что не может принять от преподобного Максимилиана подобную жертву. Конечно, он не сомневался, что испанцы в Турне больше не войдут, но все же помнил, что они имели отвратительную привычку назначать награду за головы тех, кто вызывал их неудовольствие. Вильгельм Молчаливый тому подтверждение, да и летучий листок против «Гейреда ван Далена» до сих пор хранился среди его бумаг. И пусть преподобный Максимилиан был князем церкви, испортить жизнь епископу можно было десятком самых разных способов.

Александр кивнул своим мыслям и отправил документ в камин.

— Но как же… — встрепенулся старик.

— Ваше преосвященство, — генерал смотрел на епископа с сочувствием и пониманием и старался говорить, как можно мягче. — Вы можете написать множество документов в мою защиту. И тот мальчик сколько угодно может писать в своем отчете, что виновник взрыва Роблес. Но ведь приговор мне уже вынесен, — заметил он. — Когда дон Ящерица вернется в Кастилию, его наставники разложат собранные документы в две стопки — и в большей окажутся показания о Роблесе, а в меньшей — показания, как я велел подорвать балку. Этот листок будет помещен в мое дело, а все остальное пойдет на растопку камина. Вместе с вашим письмом. Нет, преподобный Максимилиан, я не хочу подвергать вас опасности — испанцы мстительны, — произнес Александр. — Не волнуйтесь, я сделаю все, чтобы их планы не были осуществлены. Обещаю!

Епископ по старчески затряс головой, а потом сказал:

— Ну, тогда примите, сын мой, пастырское благословение…

Турне Александр покидал уже довольным и спокойным, а вот вернувшись в Брюссель, столкнулся с новыми напастями.

Известие, что в Турне открылось захоронение короля Хильдерика со всеми его регалиями и оружием, взбудоражило столицу и Генеральные Штаты. На площадях и улицах, на рынках и в лавках, в судах, трактирах и тем более в замке Куденберг все только и твердили, что это знак, свидетельство Всевышнего, что Низинные земли обязательно получат нового короля — дайте только срок!

Этот знак обсуждали принцы и подмастерья, священники и купцы, слуги и метельщики, а крестьяне на рынке как птицы крутили головами туда-сюда, прислушиваясь к горячим спорам покупателей. Да и на спешно созванном заседании Штатов говорили все о том же. И, главное, все были почти единодушны в том, кто должен стать новым королем Нидерландов.

— Государь Хильдерик был франком и, значит, Всевышний хочет нам сказать, что желает возвести на престол Нидерландов принца франкского корня, принца из дома Валуа! — вдохновенно вещал канцлер Гельдерна, и в такт его словам кивали как увлекавшийся каждой новой идеей Сент-Альдегонде, так и практичный и трезвомыслящий юрист Олденбарневелт.

Александр уже хотел сказать, что знает такого принца, и его зовут Жорж де Валуа, принц Блуа, когда заметил, какие страшные глаза делает Иоганн Нассау. Дважды штатгальтер руками, плечами, шеей, головой — всем телом старательно изображал «Нет!» А потом одними губами произнес: «Молчите! Не сейчас».

Еще через несколько минут протектор понял, о ком собирались говорить господа из Генеральных Штатов — о Генрихе де Валуа, его христианнейшем величестве. И также понял, почему Иоганн дал ему знак молчать.

Действительно, к чему возбуждать неприязнь Генриха, объясняя причины, по которым тот не примет предложение Генеральных Штатов? А он не примет — Александр отчетливо это понимал. Одно дело спровадить в Нидерланды беспокойного брата и совсем другое — лично ввязаться в распри с империей, над которой никогда не заходит солнце.

Да и вызывать ожесточение короля против Жоржа тоже было неблагоразумно, потому что хотя Генрих и будет отбиваться от третьей короны всеми доступными ему способами, не забывая прибегать к выражениям, от которых покраснели бы рейтары, мысль, что ему посмели предпочесть кого-то другого — пусть даже его собственного кузена — вызовет королевский гнев. А что король сделает в гневе, не знал ни Александр, ни сам Генрих. Так что лучше было помолчать.

Господа Генеральные Штаты хотят сделать христианнейшему величеству лестное предложение? Пусть делают и принимают отказ. Александр знал лишь одно условие, при котором Генрих согласился бы принять корону — вернуть ему армию, но при этом еще и оплатить все ее время нахождения в Нидерландах, собрать для него вторую армию и отправить ее сражаться с Лигой, и, конечно, выплачивать налоги, которые он бы поднял раза в три.

А Нидерланды? Да что Нидерланды... Семнадцать провинций — даже Артуа! — всегда были бы для Генриха только дойными коровами, которых он без сожаления отправил бы на бойню, заметив, что денежный поток из Низинных земель оскудел.

Документ с обращением к его христианнейшему величеству Генриху де Валуа Александр подписал вместе с другими штатгальтерами и понял, что лишь Иоганн заметил, что подписи протектора Нидерландов на обращении он так и не поставил. Да и зачем вызывать раздражение Генриха уже против себя? Он прекрасно понимал, что сделает Генрих, когда до него дойдет, что простой дворянин принял тот же титул, что и некогда его старший брат Карл, вот только в отличие от Карла со вполне реальными полномочиями и правами. Пожалуй, конфискацию Бретея и Азе-ле-Ридо можно будет считать делом решеным.

Об этом он и говорил с Иоганном, когда заседание завершилось: Генрих не примет предложение Генеральных Штатов — опасаться нечего. Но вот с посольством к нему надо отправлять как французов — даже не валлонов, так и фламандцев, а потом ждать их спешного возвращения ни с чем.

Вскоре выяснилось, что решение Генеральных Штатов было первым сюрпризом, но не последним. На следующий день, когда протектор уже отправил другу пакет с изложением событий, а также частью рисунков Ларса с его будущими регалиями, в его дом заявились господа магистраты. Выражения их лиц являли собой странную смесь дерзости, смущения и любопытства, слуги тащили за магистратами что-то громоздкое и, судя по всему, хрупкое, а сами они несли небольшие, однако изящные и нарядные футляры. И начали магистраты с того, что напомнили протектору и руварду о скором окончании срока аренды дома.

Напоминание было не самым приятным, но ожидаемым. Александр уже размышлял об условиях будущего продления аренды.

— Мне хотят повысить арендную плату? — прямо поинтересовался он.

Смущения на лицах гостей стало больше, а дерзости меньше. На любопытство магистратов вопрос не повлиял.

— Нет-нет, ваше высочество, — заторопился старший из городских правителей. — Хозяин дома пока не намерен продлевать аренду. Он хочет сделать в доме ремонт. Перестроить его, сделать просторнее… На это уйдет не менее года. Знаете, современные веяния… — магистрат замялся, словно пытался подобрать наиболее точные слова.

Александр кивнул. Такого исхода он не ожидал, и все же ситуация была поправима.

— Ну, что ж. По договору у меня остается еще десять дней, — заметил он. — Через десять дней я освобожу дом. В конце концов, это же не единственный особняк в Брюсселе.

Магистраты переглянулись. И теперь к смущению прибавилась еще и явная опаска.

— Простите, ваше высочество, — крайне осторожно, словно ступал по еще не успевшему окрепнуть льду, проговорил все тот же магистрат. — Но сейчас в Брюсселе не осталось домов, которые можно было бы взять в аренду. Сколько людей приезжает в столицу, договоры заключены на длительный срок…

«Мой тоже был на длительный срок», — подумал Александр.

— И гостиницы забиты полностью, — продолжал гость. — К тому же невозможно вашему высочеству поселиться на каком-то постоялом дворе…

«Ты еще скривись», — мысленно добавил протектор.

— Да и до Гента всего ничего. Вы вполне можете ездить на заседания Генеральных Штатов оттуда…

«Так меня что — выгоняют? — поразился Александр. — Опять?!»

С некоторым изумлением уставился на магистратов и наткнулся на одновременно испуганные и упрямые взгляды.

«А с чего они вообще решили, будто я стану сюда ездить? — с закипающим гневом подумал он. — Гентский замок подходит для заседаний ничуть не хуже, чем замок Куденберг. Или можно созвать заседание в Утрехте… В Брюгге… Антверпене… Да в том же Делфте! Им было мало одного раза?!»

И, должно быть, эти мысли отразились на его лице, потому что магистраты затараторили, принялись болтать, что приготовили ему подарок в честь блистательной победы над испанцами — большое зеркало для его резиденции и два зеркала для их высочеств госпожи Соланж и госпожи Катерины.

Александр молчал, стараясь разобраться в своих мыслях и чувствах, а еще больше в абсурдном поведении магистратов. Он вдруг понял, что большое зеркало явно было приготовлено в расчете именно на этот дом, да и вручать его они собирались не сейчас, а на Рождество. А еще он догадался, почему его так старательно пытаются выпроводить из Брюсселя.

Решение Генеральных Штатов о призвании Генриха де Валуа наверняка уже стало достоянием всего столичного города, а магистраты были наслышаны, как два брата Валуа не любили друг друга, одаривая этой нелюбовью не только брата, но и дворян друг друга. Брюссель и магистраты уже ждали Генриха и, опасаясь вызвать его неудовольствие, старались ему услужить и избавиться от тех, кого считали людьми короля Франциска.

«Ну, добро, мейнхееры, я уеду, — размышлял протектор. — И эти зеркала я тоже возьму с собой — в качестве компенсации за свое долготерпение и необходимость вести с вами дела. Правда, не знаю, как вы будете объясняться со мной потом, но это уже не моя забота».

— Через десять дней я освобожу дом, — уже спокойно повторил Александр. — И верну ключи домовладельцу.

— Ну, что вы, ваше высочество, — всполошились гости. — Это ваши ключи, ведь потом… когда перестройка дома завершится… вы сможете вновь взять особняк в аренду.

Александр молча кивнул. Ключи от дома вместо ключей от города — это было даже забавно. Он бы посмеялся, если бы ему не надо было собираться. Подготовить переезд за десять дней — это было не самой простой задачей.

Обыкновенно спокойный Паскаль вспомнил некоторые выражения, более приличествующие наемникам-головорезам, а не почтенным управляющим. Пьер только хмыкнул. Соланж улыбнулась и сказала, что очень соскучилась по Генту и ужасно устала от придворных обязанностей. Иоганн хмурился и пытался сгладить неприятное впечатление от поведения брюссельских магистратов. Эпинуа ругался так, что небу было жарко, а Франк Ансельм заметил, что они очень удачно не успели повесить на стены изготовленную в Турне шпалеру.

Эта самая шпалера, как и большое зеркало, совершенно не подходили гентскому дому Александра, и потому он решил переправить их на Влиланд — вместе с еще некоторыми предметами обстановки и мебели. Картины с букетами и дарами Низинных земель тоже предназначались для его резиденции на острове. Да и со слугами надо было что-то делать. В Генте ему не требовалось столько прислуги, да в его доме все эти люди просто не поместились бы, и, значит, надо было отобрать тех, кто поедет с ним — Марта непременно! — и пристроить тех, кого он не возьмет.

Хлопот было много, просителей тоже, как и купцов, носильщиков и обозников, жаждущих услужить регенту Низинных земель. Александр вновь с некоторым изумлением убедился, что простые жители Брюсселя гораздо доброжелательнее, простодушнее и честнее своих правителей. А еще подумал, что они примиряют его с этим заносчивым и помпезным городом.

— Значит, вы все же решили переселиться, — проговорил пришедший попрощаться граф де Коэтиви.

Александр невольно улыбнулся. Вот умел граф подбирать слова, сразу видно — дипломат.

— Нет, граф, просто меня выгоняют — опасаются вызвать неудовольствие его христианнейшего величества, — честно и откровенно ответил Александр.

А что скрывать, когда об этом болтает уже добрая половина Брюсселя? И, что даже удивительно, не менее половины этих людей клянет магистратов на чем свет стоит. Правда, это не те люди, от которых зависит состав правителей города. Но хоть что-то. Может, послушав уличные споры, магистраты начнут хотя бы немного думать?

— А вот меня никто не гонит, — меланхолично заметил Коэтиви. — Видимо, считают ничтожеством…

— Господь с вами, граф, — немедленно возразил Александр. — Просто они очень хорошо понимают, что вы будете лучшим послом от Генеральных Штатов к его христианнейшему величеству. Ну, в самом деле, кто кроме вас?

— Кажется, что-то говорят про де Леу, — заметил граф, бросив на протектора беглый взгляд.

— В поддержку вам, а не вместо вас, — немедленно возразил Александр. — И да, граф, я понимаю, вам хотелось бы остаться рядом с семьей, но я надеюсь, что после завершения вашей миссии вы вернетесь в Низинные земли…

Щеки Коэтиви слегка порозовели от осознания, что он все еще кому-то нужен.

— После смерти моего короля Брюссель нагоняет на меня уныние, — медленно и со значением произнес он. — Ваше сиятельство, — уже решительно заговорил дипломат, — вы граф Гента. Смогу ли я арендовать в вашем городе какой-нибудь скромный дом?

На этот раз Александр почувствовал довольство. Коэтиви сделал выбор, и этот выбор сулил успех их с Жоржем начинанию.

— Конечно, граф. Я буду только рад.

А потом последовал уже ожидаемый протектором вопрос:

— Королю Генриху надо будет согласиться с предложением Генеральных Штатов или это не обязательно?

Александр улыбнулся — приятно иметь дело с понимающим человеком.

— Полагаю, у его величества не будет желания взваливать на себя подобную обузу. Генеральным Штатам придется обращаться к кому-нибудь другому.

Этот ответ не смутил Коэтиви — он уже давно все понял, просто, как старательный и ответственный дипломат, должен был уточнить задачу. И аргументы для Генриха он тоже изложил четко и ясно — Валуа был бы полным простаком, если бы поддался на подобные уговоры. Впрочем, со стороны все это выглядело красиво, возвышенно и благородно.

А потом опять были хлопоты, и с каждым мгновением Александр ощущал от них все больше радости. Скоро он вернется в родной Гент. Вернется к привычной жизни — гораздо более простой и приятной. А пока надо было решить дело с Турне и назначить туда нового временного коменданта — Даалман нужен был ему самому. Да и Янса следовало взять с собой на краткие каникулы.

Свою обстановку он отправлял в Гент по мере сбора вещей. Сначала один обоз, а потом еще два. И пусть к их приезду не всё успеет занять свои места, то, без чего невозможна жизнь в доме, будет готово принять хозяев.

Они собрали уже всё, а потом Соланж предложила сходить попрощаться с кузеном. И это тоже было правильно — постоять у королевского гроба, прочитать молитву, еще раз обещать выполнить последнее желание Франсуа…

В дорогу они отправились, не спеша, а когда через три дня пути увидели впереди башни Гента, и он, и Соланж замерли на месте, пораженные красотой открывшегося им вида. Устремленные в небо колокольни и дерзкая башня-беффруа, линия городских стен, издали совершенно ровная, без единой трещины или обвалившегося камня, красные крыши домов и речная лента — все виделось идеальным сияющим городом среди пашен и разбросанных там и тут ветряных мельниц.

Они стояли, потрясенные этой красотой, и благодарственные молитвы одновременно слетели с их уст. Кати и Мишель выбрались из кареты, словно и не было усталости этих дней, и захлопали в ладоши, радуясь, что скоро будут дома.

До закрытия ворот они успели с запасом. Впрочем, перед графом Гента и его семьей ворота открыли бы в любое время суток. Но к чему напрасно беспокоить людей?

Улицы Гента показались Александру до невозможности родными и уютными. Люди приветствовали их, как приветствуют добрых друзей и соседей. А потом они вновь остановились в потрясении.

Кайл ван Бик не раз обещал Александру выстроить ему дом, достойный руварда и графа Гента. Но Александр раз за разом уверял, будто вполне доволен своим домом — надо только соединить его с двумя соседними, которые полгода назад он все же выкупил. Он полагал, что до строительства дойдет не скоро. Сначала Кайл приводил в порядок резиденцию Вильгельма Молчаливого. Потом у него было еще три заказа. Затем Александр привлек его к укреплению стен Брюсселя, а после этого надо было восстанавливать церковь в Турне. Вот только Александр забыл о зятьях мейнхеера ван Бика, и по приказу своего тестя молодые, но уже опытные мастера взялись за дело.

Прославленный строитель ничего не сказал протектору, решив сделать ему сюрприз. Разве его высочество не говорил, каким хотел бы видеть в своем жилище? И разве он не записывал все его пожелания?

И вот теперь потрясенные супруги де Бретей с восхищением рассматривали дом, ставший отражением их мечтаний. Чем-то он напоминал Александру то уютное обиталище, что создал в Бретее Жорж. Ко всему прочему Александр с изумлением понял, что теперь этот дом можно с успехом оборонять. Он не задавался вопросом — от кого, достаточно было того, что это возможно.

Молодой мейнхеер Хаас с удовольствием смотрел на потрясенные лица заказчиков, вновь чувствуя себя юным подмастерьем, который выполнил свой шедевр. Но тогда эта была всего лишь модель, пусть и прекрасная, а теперь это был уютный дом. Строить заново всегда проще, — размышлял он. — А ему удалось создать идеальную резиденцию из трех совершенно разных и ничем не примечательных домов. И это изумление благородных господ, это восхищение в из глазах сейчас казались ему лучшей наградой, которую только может получить строитель.

На обустройство в новом доме у них ушла почти неделя. Александр с некоторым беспокойством переступил порог своего кабинета, но, к счастью, тот остался нетронутым. А еще в обновленном доме вполне можно было разместить и большое зеркало, и новую шпалеру, и на миг Александр даже пожалел, что уже отправил их на Влиланд. Впрочем, сожаление быстро прошло. Александр с удовольствием заметил, что у домашней часовни появился отдельный вход. Порадовался второй кухне — для находящихся у него на службе людей. Да и новые гостевые комнаты тоже были кстати, как и новая просторная конюшня.

А потом они праздновали новоселье. Марта и старина Петер превзошли сами себя. Они ели и пили, непринужденно болтали и смеялись. Даалман с радостной улыбкой сообщил, что лично затащит на обновленную крышу колесо для аистов. Мейнхеер Хаас торопливо заспорил, уверяя, будто это неоправданный риск, и через пару дней он пригонит к дому хороший подъемник и мастеров-строителей, которые и разместят колесо там, куда укажут господа, а возмущенный Шатнуа принялся уверять, будто только хозяин дома со своими лучшими друзьями может дать приют благородным птицам.

Они спорили чуть ли не до хрипоты. Молодой зять ван Бика даже грозился спрятать лестницу, потому что не может рисковать генералом — с него тесть голову снимет, а Александр смотрел на ставших ему родными людей, и думал, как же ему хорошо. Раньше он даже не осознавал, как устал от Брюсселя и некоторых его жителей. Вечное ощущение, будто ты пытаешься провести корабль среди мелей или лезешь на не успевший окрепнуть лед. Должно быть, надо родиться принцем, чтобы получать от этого удовольствие.

Он подумал о друге и о том, когда тот станет королем, и вдруг сообразил, что Жорж тоже не родился принцем. Да и Генрих с Франсуа были четвертым и пятым сыновьями, которым не светило ничего. И они тоже уставали.

Что ж, если принцы тоже устают, ему и вовсе грех жаловаться. Надо просто делать свое дело — разве не в этом заключается обязанность дворянина и христианина?

***

Жорж-Мишель держал в руках рисунки и письмо от друга и размышлял, как лучше представить это дело Генриху. Нельзя сказать, будто до получения пакета от Александра он пребывал в состоянии безмятежности — палатка, доспехи и сапоги не способствуют хорошему настроению. И, тем не менее, все это было уже привычным, а его желание как можно скорее встретиться с младшим сыном и вовсе делало его нечувствительным к мелким неудобствам. Врагам следовало поскорее убраться с его пути, и лучше было сделать это до первого выстрела, а не после.

А сейчас он перечитывал послание друга и вновь размышлял о том, что уже волновало его у подножия эшафота. Он никогда не был суеверен. Он не имел привычки видеть знамения в каждом чихе. Он вообще полагал себя скептиком. Но сейчас, читая об открывшихся другу регалиях древнего короля, размышлял, какой прекрасный государь мог бы получиться из Александра, и к этим размышлениям примешивалась горечь.

Горечь, потому что это было невозможно. Уж если его старший сын не желал видеть в нем равного себе — мол, что такое принц без княжества? — что скажут, а главное — сделают все эти короли, объяви он Александра правителем Низинных земель?

Бесконечная война. Бесконечное разорение и смерти невинных людей. Бесконечные обвинения и покушения… Это было несправедливо, но именно ему все же придется стать королем вместо Александра. Как жаль…

Чувство горечи может не только вгонять в уныние, но и подстегивать к действиям. Лига очень быстро это ощутила. Пушки принца Блуа били точно в цель, солдаты и офицеры были прекрасно выучены, а внезапные вылазки лишали лигистов обозов, а, значит, продовольствия и вооружения. Переговоры принц не вел, просто отдавал приказ сдаться и сложить оружие. Правда, бегству он тоже не препятствовал, особенно если в ходе бегства враг избавлялся от аркебуз, пик и даже шпаг.

Через три недели, собранный и деловитый, Жорж де Валуа, принц Блуа входил в резиденцию его христианнейшего величества, полностью готовый к отчету перед королем. Отчетов было сразу пять: отчеты по трем провинциям, по проведенной военной кампанией и по сообщению от Александра.

Правда, последний отчет был не вполне точен — принц Блуа попросту перерисовал изображения находок друга, основательно упростив и огрубив рисунки. Так было лучше и безопаснее для Александра. И теперь сильный, как Самсон перед филистимлянами, Жорж-Мишель входил в кабинет Генриха.

Отчеты по провинциям коронованный кузен принял с обычным для себя скучающим видом. Правда, все же милостиво кивнул — и на том спасибо. При отчете о боевых действиях Генрих оживился. Он всегда любил шум сражений, что бы кому не говорил. Принялся задавать вопросы, в очередной раз демонстрируя знания, которые в нем обычно не подозревали. Заулыбался, представляя картину разгрома врага.

— Прекрасно, Жорж, я знал, что на тебя можно положиться, — наконец-то, проговорил он. — Хотел бы я видеть лицо Гиза.

— Да увидишь, наверняка, — отозвался Жорж-Мишель. — Не сомневаюсь, явится к тебе, как ни в чем не бывало и поздравит с разгромом мятежников. А потом опять примется клянчить деньги от Испании. Ничего нового.

Генрих поморщился. Кузен попал точно по больному. Испанского посла пора было высылать. Вот только толку в этом не было никакого. Ну, вышлет он Тассиса, и ему пришлют другого — такого же подстрекателя, как и высланный посол. Так ради чего шуметь?

— Это все? — поинтересовался он, не отвечая на слова родственника.

— Нет. Есть еще послание от Бретея.

На этот раз Генрих только страдальчески закатил глаза, всем своим видом демонстрируя неудовольствие.

— Хватит, Жорж, хватит. Я сказал и не намерен менять решение, — объявил он. — Я не дам твоему Бретею титул. Он мог просить об этом Франсуа — возвести… как его там?... Влиланд в герцогское достоинство. Не сделал, так сам виноват. Теперь это не моя забота.

Принц Блуа молчал, продолжая сверлить кузена взглядом. Конечно, он явился в Лувр не для того, чтобы просить для друга титул — это было бессмысленно, но раз уж об этом зашла речь, стоило прояснить ситуацию.

— Я… ладно, я пошлю ему тридцать тысяч ливров — скажи об этом д’О, — не выдержал король, пытаясь отвернуться от пристального взгляда Жоржа-Мишеля.

Не тут-то было. Кузен продолжал молча смотреть на короля, и под этим взглядом Генрих смутился.

— Да кто же знал, что Франсуа так скоро умрет, — попытался оправдаться он. — Бретей должен был женить его и получить наследника!

— Бретей нашел для него невесту, — непреклонно возразил Жорж-Мишель. — И даже утвердил ее кандидатуру через Генеральные Штаты…

— Ну, хорошо, хорошо, — перебил родственника король. — Я возведу в графское достоинство Азе-ле-Ридо, у него будет три графства. А потом… со временем, если он постарается… я сделаю его герцогом.

Жорж-Мишель не слишком доверял обещаниям кузена и потому вознамерился проследить, чтобы документы о превращении сеньории Азе-ле-Ридо в графство были составлены по всем правилам. Пока же требовалось завершить начатое дело.

— А теперь о послании Бретея, — продолжил принц, и его величество картинно застонал. Жорж-Мишель не обратил на страдания кузена ни малейшего внимания. — В Турне генерал обнаружил гробницу короля Хильдерика и королевские регалии.

— Так вот оно что… — пробормотал Генрих, а потом с интересом посмотрел на родственника. — Венец там есть?

— Нет, — ответил Жорж-Мишель и протянул королю рисунки. — Там есть вот это…

Генрих бросил на рисунки пренебрежительный взгляд и брезгливо их отодвинул.

— Какое-то варварство… И к чему мне это? — в недоумении взглянул на Жоржа-Мишеля. — С чего твой Бретей вообразил, будто это регалии, если короны там нет?!

— Потому что эти пчелы украшали мантию короля, — объявил Жорж-Мишель. — К тому же все эти вещи золотые. Еще там есть королевское оружие — два меча и топор…

Генрих вновь фыркнул:

— И сколько там набирается этого золота?

— Почти сундук…

Король откинулся на спинку кресла и насмешливо скривил губы:

— Всего-то… А мне надо тридцать сундуков, Жорж, тридцать, а лучше пятьдесят! Ты же контролер финансов и должен понимать, что это «почти сундук» просто несерьезно. Этого мне не хватит даже на день! — объявил он. — Надеюсь, ты не притащил это уродство сюда?

Посмотрел на Жоржа-Мишеля с видом оскорбленного в лучших чувствах ценителя искусства.

— А оружие… Смешно! Знаешь, у меня уже есть мечи Карла Великого, Роланда, Дюгеклена, Девы Жанны и куча других ржавых железяк, которые когда-то принадлежали королям и их полководцам. Зачем мне еще и эти?! Нет, если тебе так нравятся древности, поройся у себя в Лоше, наверняка найдешь какое-нибудь старье. Или пусть Бретей повесит их у себя в спальне и вдохновляется на подвиги…

С насмешкой посмотрел на родственника и вновь повторил:

— Почти сундук — это ж надо… И столь жалким подношением они собирались меня купить? На, читай! — Генрих небрежно протянул Жоржу-Мишелю пергамент. — Любуйся посланием их Генеральных Штатов. Привез Коэтиви…

Из письма друга Жорж-Мишель уже знал об этом посольстве, но все равно взял обращение и принялся сосредоточенно читать. Хорошо составлено. Убедительно и при этом совершенно не убедительно. Принять такое предложение мог лишь законченный болван. Вот только двойной смысл документа совершенно не бросался в глаза — следовало поздравить того, кто его составлял. Александр прекрасно научился формулировать мысли, либо нашел того, кто умеет это делать. И вновь Жорж-Мишель задумался, каким великолепным королем мог бы стать Александр. Ну, почему, почему, почему это невозможно?! Корона на голове Александра нравилась ему гораздо больше, чем корона на своей голове. И нельзя…

— Что скажешь?

Вопрос Генриха вырвал Жоржа-Мишеля из мира грез.

— Безупречная латынь, — после паузы отозвался он.

— О, да, — согласился король. — Но, слава Богу, мне уже не шестнадцать, чтобы клюнуть на эти красоты и ввязаться в авантюру. Два года назад ситуация была иной, но сейчас мне хватило пиратского нападения на Прованс…

Жорж-Мишель нахмурился, как хмурился каждый раз, когда король начинал рассуждать о героической смерти Ангулема и пиратах.

— Да-да, — повторил король. — Достаточно. Нет, если бы эти фламандские увальни могли собрать для меня парочку армий… Если бы они могли дать мне миллион… Я бы задумался. Но так... Они что — начитались романов? — с нескрываемым сарказмом вопросил Генрих. — Мой батюшка тоже их читал, так он плохо кончил, и у меня нет желания идти по его стопам.

— И что же ты ответил Коэтиви, Генрих?

— А что на это можно ответить?! — возмутился король. — Сказал «нет». Коэтиви может сколько угодно взывать к моей доблести и великодушию, но я еще не сошел с ума. Кстати, — оборвал он собственные филиппики. — Я дозволяю Бретею переплавить это уродство и начеканить монету. Не благодари. И пусть оттягивает на себя испанцев — во Франции они мне не нужны. Да, еще — пусть объяснит Генеральным Штатам, что не стоит отвлекать меня от государственных дел. И я не буду возражать, если он обручит своего сына с дочерью Молчаливого и Луизы до Колинью — видишь, как я щедр?

Вопрос был риторическим, и Жорж-Мишель подумал, что последнее предложение было бы неплохим выходом для короля Александра, но все равно не уберегло бы его от гнева всех монархов Европы. Мир несправедлив, — сокрушался он. — И вот эту несправедливость он не может устранить. Что ж, он постарается избавиться от других. Внук Александра станет королем!

— Генрих, ты принимаешь мой отчет?

— Конечно, принимаю — когда я не принимал? — пожал плечами король. — Отдыхай и можешь повидаться с сыном. И еще — о сыновьях… Отправь, наконец, своего Этьена к Марго — она присылает мне уже пятое письмо, а для меня и одного много.

— Этьен де Лоррен не мой сын, — с легким раздражением отвечал принц Блуа.

Хотя они с Аньес уже неоднократно обсуждали, какой вывод сделают придворные из-за драгоценного подарка Крийону, и Аньс даже сказала, что вся это ситуация ее никак не задевает, Жорж-Мишель слишком хорошо знал обитателей Лувра (что дворян, что простолюдинов), их злые языки и представлял, какие язвительные песенки они способны сочинять о женах, которых обманывают мужья. Особенно весело было смеяться над принцессами.

Да что представлять? Одну из таких песенок он уже слышал. И если насмешки над Марго его никак не трогали, то любая попытка высмеять Аньес вызывала ярость.

— Ну, да-да, конечно, — ухмыльнулся Генрих. — Но ты хотя бы не отрицаешь, что его мать Марго?

— Нет, — это был самый простой ответ и почти безопасный. Если, конечно, не считать того, что королева Наварры что-то хотела от его ученика. Неужели в ней проснулись материнские чувства?

Конечно, легко признать блестящего капитана, которого молва сделала героем, и совсем неинтересно думать о двух младенцах, которых она отдала куда-то в деревню. Что с ними стало? Пасут коров или копаются в земле? Да и живы ли они? Насколько знал Жорж-Мишель, Марго никогда не интересовалась своими отпрысками.

— Ну, слава Богу, — с насмешкой проговорил его величество. — Знаешь, мне надоело слышать, что мой племянник именуется шевалье де Лорреном. Вот получит от Марго владения, я возведу их в графское достоинство, и будет у него новое имя…

Генрих говорил и говорил, Жорж-Мишель почти не слушал и пришел в себя только тогда, когда кузен произнес слово «генерал». Только этого не хватало…

— Генрих, а, конечно, не отец твоего племянника, — заговорил он, — а всего лишь наставник и опекун, но давай сделаем так, чтобы хотя бы один мой воспитанник занимался тем, что ему нравится, а не таскал доспехи и сапоги.

Его величество поморщился.

— Сделать принца врачом… Ужасно!

— Я тоже принц и тоже врач, — парировал Жорж-Мишель. — Не вижу в этом ничего ужасного.

— Для принца может быть только одна карьера — военная, — немедленно возразил Генрих.

— Тогда почему ты не учишь военному делу Александра? — вскинулся Блуа. И замолчал, опасаясь, не слишком ли явно выразил свои чувства.

Генрих задумчиво уставился на потолок, словно пытался найти там ответ на вопрос родственника. Ответ явно не находился, и Генрих все больше приходил в растерянность. Логика в рассуждениях Жоржа была. Но и в уверениях Амио тоже!

— Зато я учу его фехтовать, — наконец-то, изрек он.

— Это прекрасно, — уже спокойно отозвался принц. — Тогда я пойду, проверю, чего он достиг.

Его величество благосклонно кивнул, и Жорж-Мишель пошел навестить сына. Первая атака Генриха в отношении Этьена была отбита, но он слишком хорошо знал кузена, чтобы этим обольщаться. Идея сделать из врача генерала глубоко засела в голове Генриха.

***

Только вечером, вернувшись во дворец Релиненов, Жорж-Мишель мог засесть в своем кабинете и задуматься. Уйти из Лувра удалось не сразу — через три часа после отчета Генрих все же нашел слова возражения на его упрек.

— Ты ужасный отец, Жорж! — принялся выговаривать он. — Ты хоть помнишь, что Александру всего одиннадцать? Ему рано учиться военному ремеслу. Да и не нужно это с тем размахом, о котором вечно твердишь ты. Знаю я тебя, ты уже превратил одного многообещающего юношу в обычного солдафона. Я не дам тебе испортить еще двоих!

Жорж-Мишель слушал бывшего друга молча и отрешенно, решив не спрашивать, как королевское желание спасти Армана от участи солдафона может совмещаться с желанием сделать вояку из прирожденного врача. Расчеты Генриха, расчеты мадам Екатерины, расчеты преподобного Амио то и дело входили в противоречие, основательно осложняя жизнь и ему, и д’О, и многим другим. Ничего нового…

— … и я ничего не хочу слушать, — объявил Генрих. — Отправляй Этьена к Марго, а потом я сделаю из него генерала!

Жорж-Мишель не стал спрашивать, каким образом, и так прекрасно понимая, что их ждет. Генрих кликнет своего секретаря, продиктует ему несколько фраз, а потом одним росчерком пера превратит предполагаемого «племянника» в генерала. То, для чего одним надо годами трудиться, месить грязь, глотать пыль, страдать от жары и холода, недоедать, рисковать жизнью, для других было просто милой забавой, вроде резных солдатиков.

Слава Богу, хотя бы командовать армией Этьену не придется — и он сделает все, чтобы так было и впредь. Его ученик был прекрасным медиком, но никаким полководцем, а солдаты не заслуживали печального конца из-за невежества генерала.

— … и ты скажешь Бретею… Нет-нет, не надо ничего писать, ты поговоришь с ним лично! И нет, не надо вызывать его во Францию, это ты поедешь в Нидерланды, — объявил король, и Жорж-Мишель, застигнутый врасплох неожиданным поворотом беседы, изумленно вскинул голову. Да что ж тут происходит?!

Генрих был серьезен, Генрих был встревожен, и Жорж-Мишель задумался, что успели наговорить за три часа мадам Екатерина и Амио, что король готов отпустить его за пределы Франции?

Распоряжение Генриха все расставило на свои места.

— Дай мне еще раз эти рисунки, — кузен протянул руку за листами и почти вырвал их у родственника. Озабоченно покачал головой. — Да, действительно, похоже на регалии, — признал он и нахмурился, а Жорж-Мишель порадовался, что они с Александром решили сами сообщить Генриху о находке. Даже представлять не хотелось, что бы вообразил кузен, если бы узнал о регалиях помимо них.

— Как не вовремя… — с досадой проговорил Генрих и почти с отвращением вернул рисунки. — Убеди Бретея переплавить все это — так будет лучше всего. Ты же понимаешь, что это находка способна внести полную неразбериху в наши дела? Нет, если бы я мог принять корону Нидерландов — все было бы просто, но это равносильно тому, чтобы повесить на шею каменный жернов, а потом прыгнуть в воду.

Его величество нахмурился и на мгновение задумался, поколебался, словно дело ему предстояло нужное, но крайне неприятное. Решительно вскинул голову.

— Нет, Жорж, я не отказываюсь от своих слов — эти регалии ужасны, но они все же регалии короля, пусть он и умер больше тысячи лет назад. Ты понимаешь, что это значит?

Жорж-Мишель понимал. Но Генрих, судя по всему, думал о чем-то другом.

— А если Бретей возгордится? — вопросил король. — Если он принесет присягу королю Филиппу?..

— Кто? Бретей?! — возмутился Жорж-Мишель.

— Перестань, Жорж, а то я не знаю этих фламандцев! — отмахнулся король. — Да они меняют флаг чаще, чем некоторые рубашки… Думаешь, я не слышал про Меленов, Лаленов, ван ден Бергов, Нуаркармов? Франсуа умер, и Бретей теперь сам по себе, так что мешает ему пойти по стопам всех этих господ?

— Благородство и честь! — отчеканил принц.

Король только усмехнулся:

— В твои лета, кузен, пора бы уж избавиться от наивности, — снисходительно произнес он. — К тому же благородство надо подкармливать, иначе оно умирает в страшных муках. Вот именно поэтому ты и поедешь в Нидерланды, и будешь лично говорить с Бретеем. Предложи ему переплавить находки — не стоит оставлять ему это средство шантажа. Скажи, что золотом он может распоряжаться по своему усмотрению — это мой подарок…

«Как великодушно подарить человеку его же имущество», — зло размышлял Жорж-Мишель.

— И предложи ему обручить ваших детей — моего племянника Александра и его дочь. Кажется, ее зовут Екатериной?

— Что-что?! — невольно воскликнул принц. В первый миг ему показалось, будто каким-то неведомым способом кузен все же узнал об их союзе и теперь пытался выведать у него правду, а потом понял, что ошибся. Просто лучший ученик и любимый сын Екатерины Медичи в очередной раз старался решить свои проблемы, играя людьми как шахматными фигурками. А его восклицание Генрих принял за вельможное негодование.

— Забавно, Жорж, — с насмешливой улыбкой проговорил король. — Сколько слов, будто вы друзья и родственники… Но вот когда появилась реальная возможность породниться с простым дворянином — ты возмущен.

— Я вовсе не…

— Конечно-конечно, ты совершенно спокоен, — с иронией продолжил речь Генрих. — Просто ты не желаешь получить подобную родню. Так я тоже не желаю. Что ж, когда опасность минует, расторгнем помолвку, а сейчас уж потерпи — такова воля твоего короля!

Жорж-Мишель в упор смотрел на коронованного родственника, уже не удивляясь вечному желанию Генриха решать свои проблемы за чужой счет — раздавать обещания, которые не намерен выполнять, менять союзы, ломать судьбы и всему находить оправдания. Но если Генрих не собирается церемониться, то ему-то что стесняться? Если есть возможность узаконить помолвку детей, этим стоит воспользоваться. И постараться лишить Генриха и его матушку даже малейшей возможности расторгнуть помолвку — для этого только надо написать его святейшеству. Главное — успеть. Жорж-Мишель покачал головой и усмехнулся.

— Если ты так мало доверяешь Бретею, Генрих, то почему ты считаешь его глупцом? — наконец-то спросил он. — Тайная помолвка — это все равно, что отсутствие помолвки. Она даже не греет самолюбие, так — бесполезные слова, за которыми ничего нет. Так зачем мне ехать во фламандскую глушь и делать бессмысленные предложения? Проще просто дать Бретею герцогский титул и не тратить время.

Рассуждения родственника Генрих встретил, нахмурив брови, но к концу речи все же задумался. Несколько мгновений что-то прикидывал, а потом решился.

— Ты прав, Жорж, — признал он. — Нет, я не про титул, а про помолвку. Объяви об этом союзе открыто, на всю Европу. А если понадобится… — король даже скривился от необходимости продолжать. — Если понадобится, — решительно повторил он, — я согласен, чтобы ты обвенчал моего племянника с крестницей матушки прямо сейчас. Ничего, лет через пять-шесть мы аннулируем этот брак на том основании, что твоему сыну придется слишком долго ждать, пока его жена достигнет брачного возраста. И, так и быть, я дам ей в качестве компенсации герцогский титул. Да-да, Жорж, не надо хмуриться — ты должен исключить все возможности испанского союза Бретея. Убеждай его, уламывай, если надо — лги, но ты должен привязать Бретея к моей короне. Франция стоит жертв!

Жорж-Мишель вздохнул.

— В таком случае, сир, я прошу у вас письменного приказа на заключение этого союза.

Генрих с облегчением выдохнул:

— И только-то? Я дам тебе даже разрешение на брак, если этот наглец заупрямится…

И вот теперь принц Блуа сидел в своем дворце и размышлял. Беседы с Арманом и Этьеном прошли ожидаемо сложно. Точнее, не так — мальчики все поняли правильно, но вот проблем от королевской интриги возникло много. Генрих настаивал, чтобы о помолвке (или о свадьбе — по обстоятельствам) было объявлено только по его возвращении из Низинных земель, а так она объяснялась необходимостью закупить лошадей для артиллерии.

Наверняка решил в чем-то схитрить. Пусть не надеется, он тоже не зря провел столько лет при дворе и целый год в Италии. Слава Всевышнему, хотя его святейшество и был крайне слаб телом, он все еще был бодр духом, и все же для одобрения помолвки и будущего брака требовалось золото — много золота. А оно уходило с удивительной быстротой.

И все же больше золота Жорж-Мишель печалился из-за того, что Этьену вновь придется делать немалый крюк. Слава Богу, хотя бы его задержку в дороге можно будет свалить на Марго. Больше радоваться было нечему.

Глава 4. Принц Георг Безземельный и корона

Начинать деликатное дело, во всех подробностях не обсудив его с женой, было глупо. Аньес же, в свою очередь, посоветовала обратиться к епископу Турени. Жорж-Мишель только порадовался, что три года назад настоял, чтобы в свои приезды во Францию Александр исповедовался у его преосвященства. Услышав, что его высочество принц Блуа хочет обезопасить помолвку Армана и Кати, преподобный Симон де Майе сначала рассыпался в похвалах Александру и даже назвал его Атлетом Веры, а потом и вовсе вызвался написать обращение к его святейшеству.

Письмо епископа получилось на редкость проникновенным, но при этом аргументированным. Собранное Жоржем-Мишелем «пожертвование на Церковь» тоже выглядело внушительно. Как и его письмо. Принц Блуа полагал, что эти три аргумента (особенно, второй) должны были подействовать на крестного и сподвигнуть его сыграть еще одну злую шутку с королем Генрихом. В конце концов, разве не это он хотел сделать на склоне жизни?

А потом было письмо дядюшки Аньес, и Жорж-Мишель мог только от души выбраниться «Старый осел!», потому что больше ничего сделать было нельзя.

Что ж, он воспользуется оказией и съездит в Релинген, а уж там объяснит старшему сыну, что прежде чем что-то делать, надо сначала подумать, именно в этом и заключаются обязанности принца. Да и с епископом Меца тоже стоит поговорить.

Пока же его ждала дорога и размышления — Аньес он решил не расстраивать. Гадать, что творится в Релингене, было бессмысленно, ему пока хватало размышлений и над тем, что он видел и слышал сам.

«Как я буду смотреть в глаза его сиятельству графу де Бретею?» — именно так спросил его при расставании Этьен.

Да как смотреть? Спокойно и с достоинством. Как один его воспитанник и ученик смотрит на другого его воспитанника и ученика, прекрасный врач на прекрасного военного.

Это было правдой, и все же мысль Этьена была ему понятна. Александр трудился годами, но вырвать для него патент генерала оказалось нелегко. А вот своему «племяннику» Генрих собирался вручить патент просто так… Без трудов, забот и тягот!

— Ты хорошо проявил себя в Провансе, — в качестве утешения проговорил Жорж-Мишель, и получил печальный и горький ответ:

— Не я — господин де Ландеронд.

Возразить было нечего, тем более что судьба Ландеронда до сих пор причиняла Жоржу-Мишелю боль и терзала его совесть, хотя от него не зависело ничего.

Как там говорил Генрих?

«Судить Валуа, проклинать Валуа, презирать Валуа может только другой Валуа — король». Вот из-за этого убеждения предатель и мерзавец Ангулем в глазах толпы получил немеркнущую славу героя, а Ландлерон, спасший Прованс от испанцев — был ославлен преступником.

Впрочем, благодаря стараниям Генриха почти никто даже не догадывался, что Прованс пытались захватить испанцы. Чуть ли не на каждом перекрестке кумушки обоего пола трепались, будто это был обычный пиратский набег под предводительством «негодяя Ландеронда». Его портрет, как подлого пирата, до сих пор болтался на виселице Гревской площади. И пусть это был не портрет, а отвратительная мазня, в которой очень трудно было распознать бравого адмирала, его имя постарались прописать крупно и четко, так что видно его было издалека.

— Да что тебе не нравится, Жорж? — удивлялся тогда Генрих. — Ландеронд все равно погиб, да и родственников у него нет, так из-за чего волноваться?

Генрих не понимал, как не понимал Шико, и на это можно было бы наплевать, если бы Генрих не принимал решения, а шут не разносил бы потом ложные вести по всему Парижу.

Жорж-Мишель дал шпоры коню, надеясь в стремительной скачке выкинуть из головы отвратительные воспоминания. И ему это удавалось ровно до того момента, как он смог уединиться в лучшей комнате самой дорогой гостиницы Амьена. Его люди сторожили двери, лестницы и окна, а он думал, как изменилась его жизнь. Среди его свиты больше не было людей, с кем можно было бы поболтать в дороге, обменяться хотя бы парой фраз. Ликур занимался Туренью. Мало был комендантом Лоша. Шатнуа служил Александру. И даже Этьен был далеко — скакал в противоположном от него направлении. У него были верные солдаты и офицеры, были старательные стряпчие и счетоводы, было множество нужных и полезных людей — нужных для дела и совершенно бесполезных для души.

А ведь он всего лишь губернатор, контролер финансов и командующий артиллерией, что же будет, когда он станет королем? Он не сможет поговорить по душам с другом? Не сможет поиграть с Мишелем и посмеяться с Арманом? Тогда на кой черт ему нужна эта корона?!

Жорж-Мишель обвел взглядом лучшую комнату гостиницы, совершенно не замечая ее убожества, и его бросило в жар от новой мысли. Когда-то Генрих де Валуа был добрым другом и честным малым, но корона сделала его лживым и вероломным, человеком, который перестал различать, что такое хорошо, а что такое плохо.

С ним это тоже случится? «Бездна!» — как говорит Александр. Это не то, ради чего стоит трудиться. Если все это обязательное приложение к королевскому венцу, то этот венец ему не нужен!

Воспоминания нахлынули потоком, и Жорж-Мишель понял, что вся эта погоня за короной короля была не более чем отражением его мальчишеских обид. Желание сравняться со своими кузенами-принцами, мечта восторжествовать над заносчивой королевой Марией, показать мадам Екатерине, что он нечто большее, чем просто орудие…

Но зачем ему это теперь?

Власть?

Ее и так слишком много, и власть лишь отвлекает от того, что ему и правда интересно — медицина, наука, живопись…

А потом он вспомнил о Ландеронде и ощутил, как от стыда вспыхнули щеки, лоб и даже уши. Он, губернатор трех провинций, контролер финансов и командующий артиллерией, кузен короля, не смог защитить доброе имя человека, который жизнь положил за Францию, и которого Генрих решил принести в жертву, чтобы скрыть измену мерзавца Ангулема.

Впрочем, себя он тоже защитить не смог. А ведь есть еще и Александр. Есть Аньес. И Соланж. Есть Арман, которого надо вытащить из Лувра. Есть Филипп, которому надо помочь в его обязанностях правителя и объяснить, что такое осторожность. Без короны короля он не сможет сделать ничего. И, значит, стать королем все же придется — даже если расплачиваться за это предстоит одиночеством.

Он заплатит даже эту цену, раз без этого не обойтись. И если сам он не сможет насладиться плодами победы, это не должно ударить по близким ему людям. Он постарается сделать так, чтобы они ценили друг друга, любили друг друга, вместе созидали… Чтобы они были счастливы, в конце-то концов!

Глаза слипались после долгого пути, и Жорж-Мишель вяло подумал, каким глупым и вздорным юнцом когда-то был. Того юнца уже нет, он погребен событиями семьдесят второго, семьдесят шестого, семьдесят девятого и восемьдесят третьего годов… Впрочем, разве другие годы были лучше?

Слуга осторожно задул свечу. Его высочество принц Блуа изволил почивать.

***

Дорога… Сколько раз ему приходилось выезжать на нее, загонять коней, падать от усталости, но сейчас Жорж-Мишель решил не мчаться сломя голову. Все что сделано — сделано, оставалось только принять последствия. А помчится он потом — по дороге в Релинген, а пока можно было останавливаться не там, где удобнее всего было бы разбить лагерь войскам, а где это было удобно ему, и не в чистом поле, а в хороших гостиницах. Правда, и продвигался по дороге не контролер финансов, и не командующий артиллерией, и не принц Блуа, а просто граф де Лош.

Жорж-Мишель усмехнулся, а потом вздохнул. Еще немного, и собственный сын назовет его Безземельным принцем. Ничего, он поговорит с Александром, договорится о лошадях, уладит все дела и поедет к Филиппу. А пока стоило прислушаться к тому, что болтают вокруг.

Говорили много и разное. Сначала восхваляли Лигу, потом так что истово проклинали. Еще через десяток лье принялись сначала ругать, а потом хвалить Александра. Уверяли, будто кто-то дает дурные советы королю Генриху, раз он отказывается от новой короны. Пересказывали самые фантастичные истории про нахождение регалий древнего короля, вот только в этих россказнях были и короны, и золотые шпоры, горы золотых монет, золотые лилии, усыпанные драгоценностями, и держава, которую сами ангелы принесли королю с Небес.

Слава Богу, все эти сказки не дошли до Генриха — последствия трудно было бы предсказать.

Если не считать этих россказней, дорога прошла без происшествий и приключений, и Жорж-Мишель даже начал находить удовольствие от мелких радостей. К примеру, обнаружить в захудалой гостинице на удивление сносное вино. Или порадоваться в другой гостинице прекрасной перине на широкой кровати. А в придорожной харчевне неподалеку от Гента он и вовсе был потрясен великолепной гравюрой конного Льва Гента.

— Его сиятельство однажды у нас даже останавливался и пил пиво, — похвастал хозяин. — Ему понравилось, — сообщил он, за что честно заслужил пол ливра!

В Гент Жорж-Мишель приехал как раз в тот момент, когда туда съезжались господа из Генеральный Штатов, и потому решил, будто не привлечет к себе ни малейшего внимания. Людей вокруг было много, большая часть со свитами, гостиницы были забиты, да и во многих домах поселились временные постояльцы.

В доме Александра Жоржа-Мишеля приняли, как принимают любимого старшего брата, а он только порадовался, как преобразилось жилище друга — слава Богу, тот научился искусству жить!

Зато наутро Жорж-Мишель понял, что заблуждался, и его явление все же привлекло внимание. Сначала в дом Александра явился Иоганн Нассау, затем Пьер Эпинуа. И вопрос они задали один и тот же: «Отказ Генриха был только для отвода глаз? Он прислал вас для ведения тайных переговоров?»

«А вот об этом ни Генрих, ни я даже не подумали», — с досадой повинился Жорж-Мишель. Постарался как можно деликатнее сказать «нет». Правда, пока он расточал дипломатическое обаяние, в дом графа Гента явилась целая делегация от Генеральных Штатов, и все пришлось начинать заново.

Жорж-Мишель понял, что стоит воспользоваться ситуацией и представить себя в самом выгодном свете. Степенно сообщил, что король Генрих понимает нужды союзников и потому не станет добиваться возвращение во Францию армии покойного короля Франциска, высказал свое мнение по вопросам торговли, а потом, как контролер финансов, смог обсудить вопрос налогов…

Обнаружив в принце Блуа человека, который прекрасно разбирается в налогообложении, представители Генеральных Штатов оживились и принялись рассуждать о том, что правильно установленные налоги могут способствовать процветанию, а неправильные — полностью разорить страну. Немало злых слов в их рассуждениях досталось и герцогу Альбе. Мало того, что этот живодер был совершеннейшим злодеем, так он еще и ничего не понимал в делах!

— Господи помилуй, ваше высочество, если бы он задержался в Нидерландах еще хотя бы на пару месяцев, его налоги сделали бы нас нищими скорее, чем резня и грабежи. Этот спесивый кастилец был невежественен, как осел. Слава Богу, господин граф, — кивок в сторону Александра, — понимает смысл налогов…

Судя по всему, господа были довольны беседой, и Жорж-Мишель не мог понять, что тревожит друга. Александр не хмурил брови, не сжимал губы, был спокоен и невозмутим, но Жорж-Мишель слишком хорошо его знал, чтобы обманываться. Друг был встревожен, друг был недоволен, и необходимо было выяснить, что вызвало эти чувства.

Когда делегация Генеральных Штатов и Пьер Эпинуа, наконец-то, покинули дом руварда, предварительно что-то возбужденно шепнув Иоганну, Жорж-Мишель решил, что может слегка расслабиться. Откинулся на спинку кресла, утомленно вздохнул: разговаривать с д’О было проще, с Генрихом скучнее. К своему удивлению, он узнал немало нового и полезного из разговора, так что теперь оставалось только подумать, как применить полученные сведения.

А еще надо было выяснить, что тревожит друга.

На вопрос о недовольстве, Александр только покачал головой.

— Вы им понравились, Жорж, — озабоченно сообщил он. — Это и хорошо, и… плохо. Я бы сказал — вы их воодушевили. Они поверили в вас. Беда только в том, что вот в вас они верят, а вам нет.

Жорж-Мишель ошарашенно уставился на друга.

— Правда ведь, Иоганн? — Александр повернулся к последнему из братьев Нассау. — Вам сказали именно это?

Принц Блуа с удивлением заметил, как Иоганн смутился и покраснел.

— Вы действительно им понравились, — после паузы признал он. — Они сказали, вы будете прекрасным наместником короля Генриха…

Александр кивнул, словно и не сомневался в ответе. Все было настолько очевидно, что не понимать это могли только в Лувре.

— Иоганн, — утомленно заговорил Жорж-Мишель. — Генрих не желает ввязываться в распри с королем Филиппом — ему вполне хватило Прованса…

Спохватился, что даже во Франции мало кто знает, что на самом деле случилось на Юге.

— Испанцы высаживали десант в Провансе… Генрих потерял еще одного брата… — Жорж-Мишель с печалью подумал, что даже Иоганну не может сказать правду об измене Ангулема и вынужден повторять придуманную Генрихом сказку. Неужели ему никогда не удастся очистить имя Ландеронда? Ну, уж нет — он еще придумает, что делать!

— Конечно, — продолжал принц, — Ангулема Генрих никогда не любил, тот был всего лишь бастардом, но бастард или нет, Ангулем все же был братом… А еще есть Лига, есть… — Жорж-Мишель хотел было сказать «протестанты», но вовремя прикусил язык. — Проблем полно — с налогами тоже. Генеральные Штаты тешат себя бессмысленными иллюзиями. Я единственный принц из дома Валуа, который согласен рискнуть.

Дважды штатгальтер и хозяин шести графств озабоченно кивнул. Задумчиво оглядел кабинет протектора.

— Возможно, все не так уж и плохо? — с редкой для себя неуверенностью проговорил он. Еще немного подумал, а потом заговорил уже с привычной внушительностью. — Пусть привыкнут, что вы станете их наместником. Когда же они поймут, что король Генрих никогда не примет от них корону, им будет легче напомнить о вас уже в другом качестве. В конце концов, от возможного наместника до короля гораздо ближе, чем от безземельного принца.

Жоржу-Мишелю показалось, будто он угодил лицом в кипяток. Величественный в гневе, он поднялся со своего места.

— Вы намекаете, Иоганн, что я должен собрать армию, захватить парочку провинций и присоединить их к Барруа?! — с закипающей яростью вопросил он. — Тогда принесите мне карту и ткните в нее пальцем, чтобы я ненароком не обидел ваших друзей!

Жорж-Мишель сам не понял, как это случилось, но он вдруг осознал, что судорожно комкает в руке скатерть, Иоганн багровеет, а Александр стоит между ними — незыблемый как скала. Одной рукой друг слегка касался стола, а другая была поднята в сторону Нассау тем жестом, каким обычно удерживают человека от опрометчивых слов и шагов.

Александр смотрел ему прямо в глаза. Он никогда не смотрел на него так — взглядом человека, который имеет полное право сказать «Нет!»

Жорж-Мишель опомнился. Что он творит?! Он же не Генрих, чтобы срываться на близких для себя людей. Не Жуайез, не Гиз и прочие бездельники, всегда готовые спустить собак на несогласных. И как он может добиваться короны, если не в состоянии властвовать над своими чувствами, если не хочет знать правду?

Он должен был извиниться, но слова извинения не шли с языка.

Александр бросил на него испытывающий взгляд, а потом удовлетворенно кивнул, догадавшись, что друг пришел в себя.

— Сир, — уже почтительно произнес Александр. — Простите графа за неделикатность. Им двигала исключительно забота о вас…

Жорж-Мишель пробормотал, что это ему надо извиняться.

— Просто я очень устал, — договорил он. — Дорога была тяжелой, — с неловкостью солгал он.

Иоганн с облегчением выдохнул. Его лицо приобретало нормальный цвет.

— Но все же, — вновь подал голос Александр, — тот факт, Жорж, что у вас больше нет Релингена, свидетельствует в вашу пользу. Да-да, Иоганн, — повернулся он к Нассау, с некоторым удивлением внимавшим его словам. — Когда у государей слишком много земель, они не в силах уделять внимание всем. Король Генрих сбежал из Польши, когда получил корону Франции. Король Филипп ценит одни владения, а другие считает лишь дойными коровами. Фарнезе… скажите, а за последние десять лет он хоть раз бывал в своей Парме? Даже император Карл не выдержал этой ноши и ушел в монастырь, а перед этим поделил империю. Вам-то это известно гораздо лучше, чем мне, — заметил он. — Да и король Франциск должен был отказаться от своих французских владений. Так что да, друзья мои, король, который может думать только о своем королевстве, гораздо предпочтительней для Низинных земель, чем тот, кто будет разрываться между разными владениями…

Из дома Александра Иоганн уходил почти спокойным и готовым говорить с Генеральными Штатами о возможном «наместнике». Александр распоряжался убрать с пола результат неистовства друга, а Жорж-Мишель испытывал то чувство неловкости, когда одновременно хочется извиниться перед другом за устроенный в его доме кавардак и поделиться с ним своими сомнениями.

Говорить при слугах было глупо, но когда они остались вдвоем, Жорж-Мишель все же не выдержал.

— Александр, а вам не кажется, что сейчас Иоганн выбирает между нами? — взволнованно вопросил он.

Протектор Нидерландов только отрицательно покачал головой:

— Бросьте, это нелепо…

— Ну, почему? — принц Блуа не любил сдаваться. — Вы здесь свой, да и выдержки у вас побольше, чем у меня…

— Вы просто устали…

— Да, какая усталость! — Жорж-Мишель вновь начал горячиться. — Должно быть, у меня нет нужных качеств для правителя, а вот у вас они есть… И регалии открылись вам, а не мне!

— Никогда не думал, что вы можете увлечься химерой…

— Не перебивайте меня, Александр! — вспылил Жорж-Мишель. — Правителю ведь не обязательно называться королем. Если не считать Франсуа, короли всегда были далеко от этих земель, и здесь привыкли к наместникам. Так почему вы не можете быть штатгальтером всех провинций или протектором? Да мало ли как можно назвать эту должность! А ваш сын унаследует ее от вас, а внук вполне может стать…

— Ради Бога, Жорж, остановитесь, — Александр стал серьезен. — Я понимаю, это издали корона Нидерландов чарует и притягивает, как магнит, а вблизи выглядит уже не столь привлекательно — действительно, кому охота взваливать на себя такую ношу? Император Карл не снес… Но ведь я и не предлагаю вам империю, — Александр де Бретей все же улыбнулся. — Сейчас я вам кое-что покажу, только помогите мне передвинуть стол. Что — слуги? Нет, Жорж, слуг я звать не будут. Я не сомневаюсь в своих людях, но всё же не стоит подвергать их искушению, да и не случайно говорят, что многознание — источник множества печалей… И дверь я тоже запру — на всякий случай.

Когда они переставили стол, Александр оглянулся, поставил рядом со столом стул, а табурет водрузил на столешницу. Критично осмотрел все сооружение и добавил к табурету еще два толстых тома.

Жорж-Мишель с минуту наблюдал, как друг забирается на эту крайне неустойчивую на его взгляд конструкцию, а потом обеспокоено шагнул вперед.

— Нет-нет, Жорж, не надо меня поддерживать, — остановил друга Александр. — Слава Богу, я еще в том возрасте, когда не составляет труда куда-то взобраться. Как, по-вашему, я карабкался на крепостные стены?

От такого заявления Жорж-Мишель с трудом удержался, чтобы не схватиться за голову.

— Вы еще и на стены лазали? — только и мог проговорить он.

— Само собой… Что еще должен был делать пехотный лейтенант?

Александр поднял руки к балке, и Жорж-Мишель с удивлением заметил, как он вытащил какие-то бумаги. Друг легко сошел со стола, словно это была обычная лестница — разве что ступени на ней были излишне высокими, остановился, наткнувшись на изумленный взгляд родственника:

— А чему вы удивляетесь, Жорж? Если бы я велел принести лестницу, это вызвало бы слишком много вопросов и пересудов, а так… А, вы про тайник? — сообразил он. — Так это совсем просто. Все ищут тайники в стенах, в полу, в мебели, но я что-то не припомню, чтобы кто-то поднимал голову к потолку. Вот я и соорудил… Да-да, сам. Зачем мне лишние разговоры? Так что читайте, Жорж, читайте. Вот именно в такой последовательности… Я уже протектор… Почти что интеррекс*.

Жорж-Мишель опустил взгляд на документы и медленно, чуть ли не по слогам, принялся читать. Поднял взгляд на друга. Вновь перечитал документ. Отложил. Прочитал следующий. Внимательно оглядел четкую уверенную подпись — «Александр-Франсуа-Жерар де Бретей, граф Гента, сеньор Влиланда, штатгальтер Фризии, рувард Брабанта». Еще раз взглянул на друга — Александр был спокоен. Третий документ заставил принца выругаться, правда, сам он этого не заметил.

— Они еще и выбирали? — с чувством, весьма смахивающим на ужас, пробормотал он. — Господи, Александр, как вы могли подписать этот документ? Разве вы не понимаете, что это приговор?!

— Полагаете, мне его уже не вынесли? Даже без этих бумаг, — заметил протектор. — Как, по-вашему, почему испанцы не назначили награду за мою голову? Да потому что уже решили, что я должен буду украсить их Праздник Веры. Мне сказали об этом почти открыто!

— Но… — голос Жоржа-Мишеля сорвался. — Этот документ взбесит не только короля Филиппа, но и Генриха…

На это раз протектор не стал спорить.

— Генеральные Штаты тоже… настаивают на осторожности, — после паузы сообщил он. — О выборах все молчат, насколько это возможно. Да и я подписывал обращение к Генриху как штатгальтер Фризии, а не протектор Нидерландов.

— Надо спалить эти бумаги ко всем чертям!..

— Нет, — голос и взгляд Александра были строги и непреклонны. — Я дал клятву. Я ее подписал. Я не могу от нее отказаться. Да и чего вы опасаетесь? Это всего лишь должность интеррекса, пусть и не на пять дней.

— Если так, что же ее не взял на себя Иоганн? — возмутился Жорж-Мишель. — Он опять вас подставил, прикрылся вами, хотя это ему, как наследнику Молчаливого, надо было взять на себя эти обязанности! Но он вновь предпочел вытолкнуть вперед вас.

— Вы ошибаетесь, Жорж, — возразил Александр. Помолчал, подыскивая слова. — Вот скажите, почему, когда судебный процесс завершился вашим оправданием, вы не вернули себе Релинген?

— Да как бы я мог?! — поразился Жорж-Мишель. — Это же… да незаконно это!

— Вот именно, — подтвердил Александр. — Не забудьте, Иоганн не наследник Вильгельма. Наследник Молчаливого — Филипп-Виллем, вот только он в Испании. Вы полагаете, Иоганн может переступить через племянника? — Александр пару мгновений помолчал, ожидая ответа, не дождавшись, подвел итог. — Вот то-то и оно. Вы не можете переступить через сына. Он не может переступить через племянника. Что тут оставалось делать?

Жорж-Мишель с силой провел рукой по лицу.

— Значит, мне все же придется становиться королем, — мрачно произнес он. — Ладно… Но все равно — не хочу пока видеть Иоганна.

Александр пожал плечами и вновь забрался под потолок. Спрятал опасные бумаги. Спустился. Когда комната приняла прежний вид, отпер дверь и уселся за стол.

— А теперь скажите, друг мой, что случилось… Вы приехали открыто, не как врач, не как офицер, не как простой гонец. Значит, Генрих дал вам поручение, но это поручение не может быть связано с короной. Так что стряслось?

— Официально я приехал для закупки лошадей, — негромко сообщил принц. — Так что обращаться к Иоганну мне все же придется, но только позже. А на самом деле… В общем, Генрих опасается, что вы можете принести присягу королю Филиппу…

— Кто — я?! — Александр уставился на друга с таким изумлением, словно у того вдруг выросла вторая голова или третья рука.

— А вы как думали? Он король и уверен, что простой дворянин, останься он без короля, обязательно будет искать, кому бы предложить шпагу…

— Генеральные Штаты он в расчет не берет?

— Господь с вами, да кто они такие! Генрих отказался принять корону, а тут еще и эти регалии… Вот он и решил привязать вас помолвкой Армана и Кати.

Александр понимающе протянул «а-а-а».

— Конечно, он и здесь намерен схитрить, — признал Жорж-Мишель, — через пару лет расторгнуть помолвку на том основании, что Арману слишком долго ждать, пока невеста достигнет брачного возраста. Не волнуйтесь — у него ничего не получится. Я уже отправил человека в Рим, чтобы получить одобрение этого брака от папы… С папой ему не тягаться… Генрих разрешил огласить помолвку, даже устроить при необходимости брак… Что вы скажете?

Протектор молчал, пытаясь проследить извилистый путь мыслей христианнейшего короля.

— Значит, меня он боится, — в задумчивости почти прошептал Бретей. — А вот скажите, почему он не боится вас? Иоганн испугался. То, что вы сказали в запальчивости, вполне можно осуществить, а потом принести ту самую присягу королю Филиппу.

Посмотрел на друга:

— Не возмущайтесь — многие так бы и сделали. Вопрос в другом. Генрих не думал о последствиях оглашения помолвки или он все же вас боится? Или ему все равно? Вот ведь задачка!..

Александр решительно тряхнул головой:

— Жорж, я подпишу все бумаги — он ведь этого хочет, верно? Но оглашать помолвку мы все же не будем. Нет, я не опасаюсь недовольства Генеральных Штатов — хотя Генриху можно будет сказать именно так. Мол, мое положение шатко, Генеральные Штаты могут возмутиться, отстранить меня от должностей, сослать на Влиланд… Он поверит… Правда, на самом деле Генеральные Штаты будут довольны — это помолвка укрепит их уверенность, будто вы приехали в Гент как будущий наместник Генриха и теперь укрепляете связи с местным дворянством. Вас еще будут осаждать, предлагая своих дочерей для Филиппа… Проблема в том, что помолвка поставит вас под удар испанцев. Я-то признанный враг короля Филиппа, но если вы решили со мной породниться, значит, вы тоже враг. И не говорите мне про бал и этот злосчастный процесс! Участвовать в бале вас могли заставить, а процесс они затеяли на всякий случай, для острастки. Теперь же они наверняка решили, что вы извлекли из случившегося урок и будете действовать в их интересах. Не надо их разочаровывать раньше времени. Поэтому давайте подпишем все бумаги — держу пари, они у вас с собой.

«Они» и правда были у Жоржа-Мишеля с собой, вот только им пришлось ожидать чуть ли не четверть часа, пока дорожную сумку разыскивали в покоях принца. Да и документы из подготовленной папки Александр читал внимательно и вдумчиво. Наконец, согласно кивнул и все подписал. Принц Блуа тоже поставил все подписи, потом они обсудили обстоятельства, при которых помолвку можно будет огласить, поговорили об Армане и мерах безопасности.

Они уже закончили свои дела, и принц Блуа с удовольствием произнес:

— Ну, вот, теперь можно решить вопрос и с лошадьми…

— Это можно поручить Репейнику — он справится, — успокоил Александр. — Полагаете, он никогда этим не занимался?

Такое решение было даже предпочтительней, чем лично обращаться к Иоганну. Пока выберут и пригонят лошадей, он как раз успеет съездить в Релинген и вернуться оттуда, переговорит с Филиппом, объяснит ему, в чем состоит долг принца, а потом встретит тяжеловозов на границе, будто и не уезжал из Низинных земель, — вслух рассуждал принц. — Слава Богу, Генрих дал ему достаточно времени.

— Да-да, Александр, завтра я отправляюсь в Релинген…

— Жорж…

— У вас я погощу после возвращения... — и замолчал, осознав вдруг, что Александр смотрит на него как-то странно. — Что случилось? — начал было он, но Александр перебил тревожный вопрос:

— Успокойтесь, все у них в порядке, просто Филипп уехал в Рим…

Жорж-Мишель опустился в кресло, не в силах вымолвить ни слова. Молча выслушал разъяснения друга, что временами обменивается с Карлом письмами, и когда написал ему о проблемах с купцами — в Релингене слишком жесткие требования к въездным документам — Карл между делом обмолвился, что его высочество отправился в Рим.

Известие принц выслушал почти спокойно, а потом разразился гневной тирадой, приличным в которой было только упоминание бестолкового и легкомысленного юнца!

Александр ждал, пока друг выплеснет свой гнев, спросил только, когда собеседник набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить обличительные речи, можно ли дать распоряжение Марте готовить ужин, и получил на это подтверждающий кивок. И с этим кивком, будто и гнев принца прошел — просто иссяк от изнеможения.

— Вот что, что он забыл в этой Италии? — почти безнадежно проговорил Жорж-Мишель, осознав, что вновь не сможет объясниться с сыном.

— Каникулы, Жорж, он просто решил устроить себе каникулы, — пояснил Александр.

— Он что — школяр какой-нибудь?! — вновь взвился принц. — Мой сын суверенный государь, правитель, у него долг! Да, в конце-то концов — ему уже шестнадцать!

Александр покачал головой.

— Всего шестнадцать, друг мой… Нет, вы все же послушайте и не перебивайте.

Жорж-Мишель обреченно махнул рукой. Что тут можно было сказать? Но если другу так хочется, пусть говорит…

— Филипп наслушался ваших и моих рассказов о путешествиях и приключениях… Признайте, вы же их здорово приукрасили. Неудивительно, что ему захотелось испытать те же впечатления. С того момента, как он выучился говорить, ему только и твердили о долге… Жорж, он же никогда не знал ничего другого!

Александр опустился в кресло рядом с другом, не забыв подкинуть пару поленьев в камин.

— Знаете, я только что разгребал кучу проблем с подобными юношами, один из которых сбежал в армию и попал в плен… Да-да, я про своего Янса. Вы оказались правы, мне его вернули. Ну, подумаешь, у нас весь дом несколько месяцев не спал! Подумаешь, пришлось обменять опытного дипломата и хорошего полковника на юную бестолочь! Какие пустяки… Зато он герой — самый настоящий, Жорж, а не по имени, и в голове у него после Испании полная каша, но испанский теперь безупречен…

Жорж-Мишель с некоторым удивлением взглянул на друга, который в волнении стряхнул в огонь несуществующую пыль с рукава.

— А еще есть наш дорогой граф дю Бушаж, — после паузы продолжил протектор. — Прекрасный артиллерист, сапер… Но когда он скучает, а он всегда скучает, если не надо стрелять и что-то взрывать, то начинается куролесить… Если же он не один… — на этот раз уже Александр безнадежно махнул рукой. — Вместе с одним юным доном он чуть не разнес мне Турне. А что — юный кастилец впервые ускользнул из-под строгого контроля семьи… Да я их чистыми не видел, — оборвал сам себя Александр, — то в извести, то в саже, то в тине… И, между прочим, тоже герои — оба, а этот смиренный дон еще и инквизитор, и регалии нашел тоже он, но вот так развлекались. Ка-ни-ку-лы! — по слогам произнес Александр. — Так что благословите небеса, что Филипп всего лишь отправился в Рим, и, зная Карла, явно не один, а с надежной охраной. А не написал, так вы бы ему две страницы нотаций настрочили и лишь один абзац, что в Риме стоит увидеть, а то я вас не знаю!

Александр шумно вздохнул. Жорж-Мишель уставился на огонь в камине.

— Так что ничего страшного не случилось. Жорж, ты же сам сказал, что с разбойниками они справились, да и Мало это подтвердил. Да, я понимаю, почему мальчишка при Филиппе ему не глянулся, скажем, я от его действий тоже не в восторге — достаточно посмотреть на Тома, а вот релингенские купцы на него разве что не молятся. Глупо, но факт! Так что ничего с Религеном не случится, пока Филипп отдыхает. А этот мальчик… Вот женится, так быстро помягчеет.

Принца как ветром из кресла вынесло, он уже и забыл, что остыл от гнева. Схватил сумку, вытряхнул и принялся размахивать какой-то исписанной бумагой:

— А на это, вот на это, что ты скажешь?!

Александр только вздохнул на новую вспышку раздражения друга, встал, наполнил сам кубки для них обоих. Протянул другу.

— Смотри! — Жорж разве что не в лицо ему ткнул бумагу за подписью епископа Меца. — Он этого приемыша Кюнеберга на Метлах женил! На моей племяннице! Наследнице Филиппа!!

Александр пробежал лист взглядом. Мальчик умер, девочку выдали замуж. Кажется, Карл внял его словам и стал действовать разумно.

— Мальчик умер, Жорж, так ведь написал епископ?

Друг замолчал, осмысливая сказанное. Нехотя согласился, что новость эта, хоть и печальная, но для них для всех такой исход дела был, пожалуй, наилучшим.

— Про девочку было известно, Карл просто ее нашел. И, если уж на то пошло, наследница Филиппа вовсе не она, а Арман.

— Все равно она опасна! — почти простонал принц.

— Чем? — Александр возблагодарил Всевышнего, что общение с господами из Генеральных Штатов научило его терпению и здравому смыслу. — Если верить письму, она всю жизнь провела в монастыре и готовилась к постригу.

— Вот и надо было постричь девчонку! — непримиримо объявил Жорж-Мишель.

— Шарлотту де Бурбон вспомните и недавнюю историю с Вальбургом, — возразил Александр. — Релинген не ваши три провинции, в которых несколько десятков монастырей и тайную узницу легко спрятать. К тому же монахини не узницы. Вообразите, что бы случилось, ежели кто-то захотел бы девицу эту замуж выдать за нашего врага? Жорж, моя жена умна на зависть любому и образована прекрасно, вы сами это видали, но хозяйством у нас управлял человек от мадам Аньес, да и принцессой и первой статс-дамой она научилась быть от принцессы Блуасской.

Он все-таки заставил себя произнести спокойно это имя, тем более что в отношении Соланж все, что он сказал, было правдой. Конечно, она училась очень быстро, и все же такие монастырские воспитанницы совершенно беззащитны перед жизнью — им с Соланж просто повезло.

— Вообразите, как можно вертеть милой, наивной девочкой, никогда ничего не видавшей, кроме монастырских стен и церкви. Нет, друг мой, они поступили разумно и правильно, связав ее с человеком, верным вашему сыну безоговорочно.

Увидев, что возражений у Жоржа нет, продолжил:

— И Карл, и Филипп разбираются в людях и милой мордашки недостаточно, чтобы заморочить им головы, вы же сами это знаете, — сделал паузу, давая другу возможность вспомнить историю с девицами Каймар. — Должно быть, проэкзаменовали они эту фройляйн Метлах и убедились, что могут безопасно на ней юного барона женить. Не Карлу же в его лета ее в жены предлагать! А епископ, как и вы, досадует, что с ним не посчитались и не посоветовались — вот и все. При этом что-то я сомневаюсь, что юного барона спросили, хочет ли он жениться — надо, значит, надо и все.

Жорж-Мишель слушал молча, Жорж-Мишель успокаивался, а Александр понял, что другу тоже необходимы каникулы — да и всем им отдых пойдет на пользу. Влиланд прекрасно излечивал от всех ран, в том числе душевных, в равной степени радовал и Соланж, и детей, и его, и мальчишек, и даже Шатнуа, который обычно не любил каких либо изменений.

И только засыпая после утомительного дня, Александр вдруг задумался, получил ли Филипп письмо, о котором говорил ему Жорж. С мадам Маргариты сталось бы не отдавать бумаги внуку, чтобы не обременять его необходимостью быть благодарным Бретею. А что если Филипп не знает, что его отец стоял у подножия эшафота? Летучих листков на эту тему не было, вернее, были, но только о «заговоре Монту» с великолепной гравюрой, изображающей казнь негодяя.

От этих мыслей Александра бросило сначала в жар, а потом в холод, и он понял, что от усталости ему в голову лезут совершенно безумные мысли. Маргарита невзлюбила его — с этим надо было жить, но она никогда бы не пошла против собственного сына.

________________________

* Экстраординарная должность в Древнем Риме, дословно «междуцарь». Избирался на 5 дней среди сенаторов для организации выборов — первоначально нового царя, а в республиканский период — консулов.

Глава 5. Прованс и Влиланд

На этот раз друг оценил его остров. Решив большую часть вопросов и смирившись с тем, что в этом году не удастся решить остальные, принц Блуа смог, наконец, рассмотреть на Влиланде то, что с первого взгляда очаровало его самого. Жорж больше не видел в острове крайне сомнительный клочок земли, который слишком легко было бы захватить — хотя, конечно, береговые пушки все же проверил.

Он наслаждался покоем, а потом с тем же наслаждением погрузился в их островную жизнь.

С интересом наблюдал за трудами Ларса и даже похвалил его рисунки — «Александр, вы действительно нашли этот талант в армии?!»

Отмахнулся от попытки Шатнуа назвать его «вашим высочеством» — «Да бросьте, Готье, вы больше не у меня на службе, так что смело можете называть меня «кузеном».

С любопытством посмотрел на карточную игру Мишеля — «Надо будет сделать нечто похожее по военному делу. Арману понравится». А потом с умилением заявил, что у него будет очаровательная невестка.

С растущим изумлением проэкзаменовал Тома, особо поразившись тому, что всего год назад мальчик не умел ни читать, ни писать, и со вздохом сожаления назвал старшего сына и его цепного пса «двумя олухами».

А вот уговорить друга пройтись вокруг острова на ботике Александру так и не удалось. Жорж-Мишель понимал, что попасть на остров можно только морем — ничего не поделаешь, но развлекаться тем, чтобы без всякой нужды отдаваться на волю ветра и волн, он считал абсурдом. Постарался покончить с уговорами, поинтересовавшись, смогли ли добраться до портов Нидерландов корабли и люди Ландеронда. Удовлетворенно кивнул, когда Александр подтвердил, что с ними все в порядке.

— Только, Жорж, я так и не понял, что же там произошло, — признал Александр. — В том письме — ну, помнишь, ты показывал? — подробностей не было, да и капитаны Ландеронда что-то темнят.

Принц Блуа невесело усмехнулся.

— А что им остается? Признать, что их адмирал погиб на редкость глупо? Вообрази, он решил, будто все закончилось, и снял шлем. И сразу же словил пулю! К тому же они и правда знают немногое — только окончание истории. Остальное-то случилось без них. Альтовити большую часть времени провалялся в беспамятстве, и даже Этьен знает не все.

— Но вы-то знаете?

— Только благодаря Шико, — нехотя признал Жорж-Мишель. Помолчал, любуясь лиловыми холмами. — А у вас и правда хорошо, — наконец-то, признал он. — И подслушать нас невозможно… Даже удивительно, что такое место вообще есть! Просто чудо…

Александр терпеливо ждал, пока старший друг начнет рассказ. Судя по длинному вступлению, все было очень непросто.

— Вот меня называют безземельным принцем, — начал Жорж-Мишель. — Не хмурьтесь — так и есть, Иоганн не единственный. — Пожал плечами, словно сожалея о человеческом недомыслии. — Зато о владениях шута никто как-то не задумывается. Но я-то контролер финансов, я-то знаю, что и где, — уже с горячностью произнес принц. — Думаете, он не получает подарков от короля? Конечно, много меньше, чем Жуайез, даже не сравнить, зато использует их гораздо эффективнее. Господин Лангларе на редкость практичный человек, — зло припечатал Жорж-Мишель. — Вы просто не представляете, сколько у него владений. Я раньше тоже не представлял, но моя должность прекрасно открывает глаза. Виноградники на самых лучших для виноделия землях… Имения — все процветающие. Вот только если вы думаете, будто он дает за них настоящую цену, то вы ошибаетесь. Всегда ведь есть растерянные вдовы, сироты, пришедшие с войны дворяне, которые не знают, что делать в деревне и за что браться… Одним пообещал скромное место при дворе, другим посулил офицерский патент — они бедолаги и рады. А патенты ему достаются легко… Он уже давно мог бы купить титул, но предпочитает не тратиться, а копить. Разумный человек — тьфу! — уже с отвращением проговорил принц.

Александр молчал, надеясь, что после очередной филиппики последует и рассказ о Провансе. Да и друг вряд ли говорил все это просто так. А Жорж-Мишель похлопал рукой по теплому песку, пропустил его между пальцами, пробормотал, что надо обязательно провести эксперименты — посмотреть, как здешний песок повлияет на стекло («Александр, напомните мне об этом, а еще лучше сами проведите опыт — я все давно подробно изложил в записках, сколько можно тянуть?!»), и только потом повернулся к другу:

— Что-то я отвлекся, — смущенно проговорил он. — Так вот, Шико отправился в Прованс — за очередным виноградником. А еще он проболтался, что хотел выяснить, можно ли арендовать солеварни и торговый корабль — как вам такой размах?! Только шиш ему, а не солеварни! — с ожесточением выпалил Жорж-Мишель. Вдохнул и выдохнул, возвращая себе спокойствие. — Знаете, я предупредил Альтовити, что после смерти Франсуа Испания начнет войну, а Ангулем предатель. Но одно дело это понимать, а другое дело — знать сроки. А у нас-то не было ничего. Правда, был Ландеронд. Они договорились с Альтовити, и Ландеронд привел свои корабли — не в Марсель, нет, а в тихую неприметную гавань. Решили устроить на испанцев засаду. Скажете — неблагородно?

— Нет, не скажу, — генерал и протектор даже удивился такому предположению. — Что неблагородного в засаде на захватчика? Их никто не звал…

— Кроме Ангулема, — мрачно сообщил Жорж-Мишель. — Видимо, решил, что стать князем Прованса под крылом Испании гораздо выгоднее, чем быть просто губернатором. Он решил облегчить испанцам задачу — потребовал от Альтовити выйти в море. Представляете? Без подготовки, без продовольствия, без воды, без ядер, пороха и пуль — якобы для маневров. Альтовити отказался, сказал, что экспедиция должна быть подготовлена. И тогда этот мерзавец решил, что раз флот никуда не уходит, его надо просто обезглавить. Избавиться от Альтовити и дело с концом! Разыграть ссору, будто случайную, а потом в суматохе — где уж тут разбирать, кто нанес удар.

Жорж-Мишель с силой потер лицо.

— Знаете, что самое отвратительное? — вопросил он. — Шико-то был там, он прекрасно мог понять, что происходит. Мог… скажем так, если и не остановить Ангулема, то хотя бы предупредить Альтовити. Но не стал! Видимо, просчитывал, как на всем этом можно нажиться.

Александр только покачал головой. Он не слишком хорошо знал Лангларе, но все же полагал, что тот верен Генриху. Или, правильнее было сказать, что он верен выгодам, которое дарует ему положение при короле? Неужели он полагал, что предательство Ангулема не нанесет ущерба его коронованному брату?

— Ангулем со своей свитой накинулись на Альтовити в харчевне — тот обедал после совета с офицерами. Начал орать, почему Альтовити не подчиняется приказам, грозить гневом короля, а потом кто-то из его головорезов нанес Альтовити удар. Не знаю, кто — да это в свете дальнейших событий уже и неважно. Важно то, что Альтовити смог за себя отомстить — падал уже, но все же нанес Ангулему удар. Всего один, но какой — в живот! Надеюсь, мерзавец умирал в муках.

Александр задумчиво кивнул — он понимал друга, но все же сомневался, что его мечта осуществилась. Наверняка врачи, либо офицеры Ангулема смогли избавить того от страданий. Слова Жоржа прозвучали эхом его мыслям.

— Хотя, скорее всего, его конец был быстрым, — мрачно заметил принц. — Шико говорил об этом как-то путанно — еще бы, явно опасался, что Генрих вспылит — но когда моряки Альтовити услышали, что тот убит, да еще людьми Ангулема, они взбунтовались. Попросту взяли штурмом его дворец и перебили всех мерзавцев. Да, знаю, головорезы Ангулема овечками не были, но против ярости моряков сделать ничего не смогли. А потом был испанский десант…

Теперь Александр понял и латынь Альтовити, и витиеватые фразы в его письме, которые можно было трактовать, как угодно, и даже спешку Этьена. А еще подумал, что все было гораздо хуже, чем он прежде предполагал. И понял, что будущее после таких событий тоже было неясным и тревожным.

— Вот вы, Александр, говорили о случайности, когда спасли армию, мол, вам просто повезло, — вновь подал голос Жорж-Мишель, — но вы даже не догадываетесь, что такое везение. Вот Провансу ошеломительно сказочно повезло, можно сказать, что его спас сам Всевышний. Не смотрите на меня так, я не знаю, как иначе это назвать. Когда Этьен возвращался с Мальты, он встретил испанский флот. Представляете такую случайность?

Ответить на это было нечего, впрочем, друг и не ждал ответа.

— Этьен встревожился и велел капитану как можно скорее доставить его в Марсель. А вот испанцев мальтийская галеры не взволновала — они не пытались ни догнать их, ни потопить… — Жорж-Мишель даже руками развел, изумляясь везучести ученика. — Этьен опередил вторжение на пять часов и успел поднять тревогу. Правда, на берегу была полная неразбериха: про Альтовити говорили, что он убит, губернатор тоже, его дворец сожжен, но был же Ландеронд! Вот он со своими людьми и вступил в бой с испанцами, а потом и моряки Альтовити подтянулись. Они были очень злы — судя по рассказу Этьена, это была бойня! Из испанцев не ушел никто, а немногих пленных без затей вздернули на реях.

Молчание было тягостным, а потом Жорж-Мишель вновь заговорил:

— Все и правда закончилось — кроваво, тяжко, но победой, и Ланлеронд снял шлем… Я никому об этом не говорил, но уверен — стрелял Шико.

— Зачем ему? — не понял Александр.

— Вот это как раз понятно, — ядовито проговорил принц. — Он же считал, что Ландеронд занял при мне его место. Но самое главное — он хотел подстелить соломку Генриху, найти козла отпущения. Чтобы говорили не про предательство Ангулема — он же все-таки Валуа! — а про пиратство Ландеронда. На мертвых легко свалить все грехи, они-то возразить не смогут… Да и живым будет очень сложно за них вступиться…

Жорж-Мишель вновь замолчал, устремив взгляд в открытое море. Хорошо сидеть на вершине дюны — никто не подберется.

— Да, друг мой, — Жорж-Мишель опустил голову на сцепленные пальцы, — я не знаю, как очистить имя Ландеронда. Вот не знаю и все! Меня поставили перед выбором. Либо Прованс чуть было не стал жертвой пиратов, Альтовити тяжело ранен в бою, а Ангулем героически погиб, защищая провинцию, — и никаких испанцев! — либо в провинции случился мятеж адмирала Альтовити, который убил губернатора и брата короля, но, к счастью был ранен, что обезглавило мятеж, и теперь адмирал пойдет на эшафот, а его люди украсят собой колеса. Неплохой выбор, правда? Слава Богу, хотя бы Альтовити выжил. Правда, Этьену пришлось отнять у него кисть, но выхода и правда не было. Да и с самим Этьеном все было непросто. Королю не понравился его рассказ. Слава Богу, я еще когда принял меры — вот как чувствовал!

Александр с трудом удержался, чтобы не хлопнуть себя по колену. Ну, конечно…

— Так это вы пустили слух, что Этьен сын Марго?! — вопросил он.

— Не то, чтобы пустил… — возразил Жорж-Мишель. — Всего-то пара двусмысленных слов — люди сами все додумали, а я не стал опровергать. Точнее, иногда опровергал, но знаете — излишне пылко, так что никто не поверил. В Лувре нужен щит, и Этьен его получил. Генрих простил «племяннику» излишнюю осведомленность, но он не простил бы простого «шевалье де Лоррена». Сами понимаете, я вынужден молчать. Не хочу, чтобы мой ученик «случайно» свалился с лестницы и свернул себе шею.

Александр кивнул — Жорж был прав. Сейчас правда способна была погубить множество людей, которые ничем не заслужили смерть. А Ландерон… Они еще придумают, как обелить его имя.

— Альтовити теперь губернатор Прованса, — сообщил друг. — Генрих соизволил вспомнить, что адмирал его кузен — дальний, но все же. Он приезжал в Париж — и мы с ним на пару напились. Что тут скажешь? Генрих считает, что я сделал Этьена врачом в пику Марго.

Пожал плечами.

— Он вообще очень своеобразно на все смотрит. Настаивает, чтобы вы расплавили эти регалии — боится шантажа.

— Регалии я расплавлять не буду — они ваши, — проговорил Александр. — Но там были еще монеты, вот их я действительно велю переплавить — деньги не помешают. Вы мне лучше вот что скажите, Жорж, вы думали, как назвать ваше будущее королевство?

Жорж-Мишель вскинулся, чем-то напоминая скакуна, когда всадник излишне сильно натянул повод. В замешательстве посмотрел на друга:

— Но… название же уже есть — Нидерланды.

— Вам перечислить все шутки, которые позволяют себе испанцы, да и не только испанцы, в отношении этого имени? Не видели картинки из Арраса? Могу принести…

— Не надо… — лет шестнадцать назад тогда еще граф де Лош видел скабрезные листки в Вальядолиде. По сравнению с ними срамные картинки Ларса, которые так возмущали друга, были просто образцами сдержанности и приличий. — Назовем Фландрией.

— Ага-ага, — скептически отвечал протектор. — Знаете, как это переводится? Низинное — опять! — болото. Не слишком красивое имя для королевства. Не говоря уж о том, что это название лишь одной провинции, а их семнадцать. И да, Брабант — это тоже про болото.

— Хорошо, Батавия, — предложил Жорж-Мишель.

— Над чем те же испанцы потешаются уже десяток лет, — с тем же упорством ответил Александр. — К тому же батавы потерпели поражение, а нам нужна победа. Нет, Жорж, давайте назовем «Батавией» корабль или крепость, а для страны нужно какое-то другое имя.

Жорж-Мишель задумался. Сейчас, глядя с вершины дюны на морскую гладь, он признавал аргументы друга, а потом понял, что стоит подумать еще и о будущей столице. Вспоминая рассказы Александра, он понял, что заранее не любит Брюссель. Впрочем, когда придет время, выбор столицы он предоставит другу.

— Когда-то эти семнадцать провинций называли «Бургундским округом», — вспомнил принц. — Назовем наше королевство Бургундией.

Александр повторил имя, словно пробуя его на вкус.

— Звучит. Но… во Франции уже есть Бургундия.

— И что?! — оживился Жорж-Мишель. — Во Франции есть и Бретань, но англичане же называют свой остров Большой Британией!

— Большая Бургундии? — уточнил протектор.

— Великая Бургундия! — возразил будущий король. — Да будет так!

***

Александр посмотрел вдаль, туда, где море обычно сливалось с небом, не давая самому зоркому взгляду различить, где заканчивается вода и начинается воздух. После солнечного утра небо заволокли облака. Море сразу стало серым, а полоса небес на горизонте цветом теперь напоминала сильно разбавленное молоко. Стоял штиль и вода была столь тиха и спокойна, что с дюны отчетливо было видно и прибрежное мелководье — серость и синева воды, и прибрежные камни, гроза неосторожного мореплавателя. Три флейта стояли на рейде.

Жорж-Мишель проследил за взглядом друга и усмехнулся:

— Все-таки ты велел вывести эскадру в море.

Александр только кивнул. Беспечный мальчишка-офицер, лазающий на стены и без оглядки ввязывающийся в каждую разведку боем, остался в Турени. Протектор Низинных земель не мог позволить себе роскошь быть беспечным и небрежным. Надежные охранники всегда рядом, опытные моряки на страже Влиланда.

— Здесь отмели, для галеона не хватит глубины, да и нет у меня галеона…

Голос друга прозвучал с затаенной грустью. Что ни говори, встреченный некогда в Средиземном море испанский красавец его впечатлил.

— Уже есть, — отозвался принц Блуа. — У Эжена был галеон…

Жорж-Мишель отвернулся. Слова Александра, сказанные ненароком, вновь всколыхнули тягостные думы. Поговорили, называется…

И с неловкостью, бросающейся в глаза, когда люди внезапно переводят разговор на что-то совершенно противоположное предшествующей беседе, Александр с непривычной для себя небрежностью спросил о Марго:

— Отчего ты уверен, что Марго решит, будто Этьен ваш сын? Или…

Жорж-Мишель благодарно кивнул. Вспоминать юношеские проказы было абсолютно безопасно и безвредно, они никак не могли растравить душевные раны. И тон его сделался таким же небрежным и насмешливым, каким обычно мужчины говорят о старинных подружках, которые более не занимают их мысли:

— А что ты хочешь? Я был молод, слыл самым галантным кавалером двора… Да, в положении родственника королей есть свои преимущества. Красотки вешались мне на шею, а я был влюблен. Да, тогда с этим у меня было легко… Я влюбился во фрейлину Марго.

Принц усмехнулся, вновь пропустил песок сквозь пальцы, но уже не как ученый, а как человек, которому просто нужно взять небольшую паузу в рассказе.

— Мы не упускали случая уединиться, и спальня Марго подходила для этого как нельзя лучше — кто бы посмел тревожить нас там? Нет, — Жорж отмахнулся от невысказанный возражений, —встреча в моих покоях могла бы ее скомпрометировать, а я заботился о репутации возлюбленной.

— Репутация фрейлины Марго… — Александр не мог сдержать улыбки. — Да она наверняка болтала о своих амурных похождениях направо и налево.

— Возможно, только я об этом не думал. И сколько веревочке не виться… — продолжил меж тем друг. — Хвала Небесам, Марго нас не застукала. Моей красотке пришла охота ответить на зов тела, и она ненадолго упорхнула. А вот меня принцесса обнаружила в своей постели… и не в самом парадном виде.

Александр представил себе непарадный вид друга и против воли прыснул.

— Пришлось объяснять свою дерзость внезапной страстью, а следы нашей шалости моим нетерпением. Так глупо я себе никогда не чувствовал, потому что Марго возмутилась — притворно, конечно! — и сразу же потребовала доказательства моей страсти. Вернувшуюся красотку она разбранила за медлительность: где, мол, та шляется, когда нужно помочь своей госпоже, дала ей сперва пощёчину, потом кошелек, потом велела пускать меня в свои покои в любое время и… помогать мне с моим нетерпением! Медицина гласит, что воздержание вредно, видите ли. Моя любовь приняла случившееся с кротостью голубки. Да, я утешал ее, как мог, но не простой дворянке тягаться с принцессой. Она отступила, а я… я вспомнил, как мстительна и мелочна может быть дочь Франции — пришлось как-то убедиться... Я тоже сдался. Марго меня раздражала, но что я мог поделать? Анжу со смехом называл меня братом, я делал вид, что всё замечательно. Дядюшку это тревожило, он-то не был юным шалопаем и понимал, что Генрих попросту подставляет меня перед Карлом. Теперь я это вполне осознаю, а тогда... Вот так я оказался в Меце — интересы двух почтенных прелатов совпали, а мне и в голову не пришло, что во Францию я должен был вернуться женатым принцем, я просто был рад сбежать от Марго! Впрочем, с Гизом обошлись ещё хуже. Меня-то при дворе посчитали счастливчиком, получившим за несколько ночей любви корону принца, а вот Генриха выставили на посмешище — он-то всерьез примерял титул королевского брата.

Их разговор опять пошел куда-то не туда, и Жорж-Мишель оборвал себя, заметив, что теперь уже друг нахмурился.

— Когда я женился, Марго хотела все возобновить, тем более состязание с грозной инфантой изрядно горячило ее кровь, но уж тут я сказал «нет». Кажется, она вообразила, будто я испугался. Потом назло мне закрутила с Гизом, она бы и с Беарном замутила, лишь бы мне досадить и стравить их. Вообразила, что свадьбу я организовываю для ее возвышения — тетушка уже тогда была больна… Анри, конечно, переживал, но был слишком увлечен возможностью вернуться в Париж, да и что он мог поделать? Никто и помыслить не мог, что все случится так скоро. Кровотечение. Кстати, именно тогда я поклялся себе, что разгадаю тайну этой наследственной чахотки, и пообещал Анри, что он не умрет как матушка. Так я заинтересовался медициной…

Жорж-Мишель еще раз пропустил песок между пальцами и закончил свой рассказ столь же неловко, как друг его начал, что, мол, в следующий раз возьмет с собой бумагу и карандаши — грех просто так любоваться этакой красотой. Вы только посмотрите, какие тончайшие переходы цвета… А еще, пожалуй, сварю-ка я цветное стекло из здешнего песка вот в этих самых цветах и подарю вам… будет красиво… А, спрашиваете, чем все закончилось?

— Марго разозлилась, что по приезду из Польши я не захотел ее навестить. Двое моих сыновей свидетельствовали о крепости моего брака, а в моей дружбе с Генрихом ей не нашлось места. Была история с кинжалом… Она же все-таки королева — я не зря опасался мести... Вот и все. Зато теперь она верит, что родила сына, и, кажется, хочет утереть всем нос и найти повод не разводиться с Наваррой. Я написал Анри правду, надеюсь, кузен проявит великодушие, официального же признания не было. Впрочем, он разумен и понимает, что я его единственная надежда.

Александр поднялся, отряхнулся от песка, солнце ушло, и песок сразу стал холодным и неуютным. Хмыкнул, на слова друга — это-то как раз было понятно.

— Если верх возьмет испанская партия при дворе, Испания не преминет предъявить претензию на Наварру, а Генрих, чтобы не отдавать приданое Марго, пожалуй, закроет глаза на захват Наварры…

Жорж-Мишель тоже встал.

— Короли неблагодарны, а испанцы, раз зайдя на территории Франции, ее уже не покинут, и тогда они точно ударят в спину войскам провинций…

Они возвращались пешком, увязая в песке, продолжая вытряхивать песок из складок одежды, и Александр подумал, что управляющий вряд ли будет доволен, что они изгваздались, как мальчишки, да ещё и в дом песку нанесут. А то его мало ветром надувает! А ещё вдруг, отряхивая от песка манжет, вспомнил о доне Ящерице и его привычке вечно в чем-то пачкаться. С раскаянием подумал, что так и не поведал другу о своих выводах.

— Я ведь, кажется, нашел вашего сироту, ну, того, что родился в крепости Вальядолида.

Жорж-Мишель даже остановился, как на стену наткнулся, а Александр рассказал историю о доне Родриго, спасенной статуе и о проказах юных сеньоров. И о своих умозаключениях поведал. Ему шестнадцать, его крестный дон Родриго, а дон Матео его сеньор. Нет, Жорж, сами посудите, пятерых принцев зовут, чтобы засвидетельствовать появление на свет сына оружейника.

Принц Блуа невесело усмехнулся. Сорвал и закусил былинку, отбросил в сторону:

— Друг мой, вам вредно так долго быть оторванным от людей искусства. Хотя бы изредка посещайте собрания вашего Марникса, а то вы уже начали воображать себе истории, почище испанских романов. Повели нас на казнь Монтиньи, а эти несчастные просто под руку подвернулись. У моего дядюшки полно воспитанников и крестников, в том числе и шестнадцатилетних. С тем же успехом можно утверждать, будто ваш… наш враг дон Матео и есть тот самый мальчик, и он собственной персоной явился в Турне, чтобы полюбоваться на вас и лично собрать то, что должно привести вас на костер, — Жорж-Мишель даже фыркнул в конце, призывая друга посмеяться шутке.

— Монтиньи — да, — согласился Александр. — Но зачем вас позвали смотреть на то, как женщина рожает? Отчего Великий Инквизитор завернул его в свой плащ, а дон Родриго стоял рядом? Отчего простолюдины вообще попали в этот замок, и казнь не была публичной? — он не собирался сдаваться, он был уверен, что прав, он чувствовал, что прав, так что принцу Блуа только и осталось махнуть рукой.

— Хорошо, хорошо, не стану спорить, ладно… Ежели ты прав, одним горюшком у нас меньше, зато одной заботой больше. Надеюсь, ты не поделился своими мыслями более ни с кем?

Услышав про Даалмана, нахмурился:

— Только бы история не пошла дальше… Обвинения в сговоре с Испанией не то, что тебе нынче нужно. Да-а… этот мальчик точно не бедный сиротинушка, — уже язвительно добавил Жорж- Мишель. — Даже во Франции уже прослышали про плащ, который Гент подарил вдове Молчаливого. Говорят, такие меха не каждый день увидишь. Жуайез в него уже влюбился — прямо как в сказке, по описанию....

Александр в раскаянии развел руками:

— Я бы с радостью подарил плащ мадам Аньес, да вот не получалось выкупить…

Жорж-Мишель улыбнулся.

— Господь с тобой, все ты сделал правильно, просто вот сейчас я задумался, кого из грандов мы потеряли тогда — шестнадцать лет назад, и ведь не скажу. В испанских родословных я не силен.

Он еще раз, более придирчиво и пристрастно расспросил друга о расследовании юного инквизитора, подтвердил, что да, Турне больше отдавать нельзя — даже при самых плохих раскладах. И это было очень дурно, потому что с испанцев станется провести атаку на город, истинную или ложную, и теперь в Турне придется держать сильный гарнизон, чтобы вотчина Эпинуа не стала новым Зютфеном, Наарденом или Аудеватером… И за людьми в городе надо приглядывать, чтобы тот не повторил участь Лиера.

Протектор с досадой подумал, что даже веселые воспоминания о грешной юности оказываются не такими уж веселыми, но даже если бы все было так легко и просто, их разговор все равно раз за разом возвращается к Испании. Да и разговор о сыне «оружейников» вернул их к обсуждению будущей военной кампании. Протектор Низинных Земель и грядущий король Великой Бургундии не могли позволить себе роскошь надолго отвлекаться от государственных дел.

Впрочем, от медицинских забот принцу Блуа отдыхать также не пришлось. Адмирал Вилемзоон представил его высочеству своего сына — Янса ван Купмана Вилемзоона, крестника протектора.

Александр с беспокойством посетовал, что мальчик продолжает сутулиться, хоть давно уже не обязан гнуть спину перед кем бы то ни было. Вон, Франку одного замечания оказалось достаточно — прекрасная осанка! А здесь только крестовина на спине и помогает, но нельзя же вечно ходить с ней…

Жорж-Мишель нахмурился, велел отроку раздеваться — да-да, совсем до белья.

Придирчиво ощупал все мышцы и кости, заставил приседать и поднимать руки, осмотрел зубы. Мартин и Александр ждали с тревогой.

— Чахотки и костоеды у него точно нет, — вынес вердикт вельможный врач.

Протектор и адмирал дружно выдохнули.

— Но это не значит, что все хорошо, — продолжил меж тем Жорж-Мишель, и лица друзей вновь омрачились. — Я уже встречал такое раньше. Знаете, ни за что бы не догадался, отчего так происходит, если бы не раки…

Хмыкнул на недоуменные взгляды протектора и адмирала.

— Я обратил внимание, что у раков скорлупа может иметь разную плотность, а рыбаки рассказали, что раки линяют — сбрасывают шкуру, из которой выросли, — принялся объяснять Жорж-Мишель. — Новая кожура у них твердеет не сразу. Я еще подумал, а что, если у растущего отрока тоже могут быть мягкие, но не панцирь, а кости? Я проводил исследование…

Александр и Мартин потупились. Было очевидно, что именно делал их друг для доказательства своего предположения.

— Мне понадобилось несколько лет, чтобы выяснить это и закончить опыты, но теперь мальчишки, что воспитываются в моем доме, не знают таких проблем. Правда, пить рыбий жир и жевать яичную скорлупу они не слишком любят, но когда выбираешь между розгами и мерзким на вкус лекарством…

На слова о рыбьем жире Мартин усмехнулся, и сказал, что выбрал бы розги, а друг все-таки улыбнулся.

— А вот крестовина — это хорошо придумано. Только не на целый день. Иначе мышцы не окрепнут. И — слышали, сударь? — обратился он уже к Янсу, — ежели не хотите заделаться горбатым карликом, будете каждый день пить рыбий жир и есть гашеную уксусом яичную скорлупу.

Уловив ошарашенный взгляд мальчишки, усмехнулся вновь:

— Впрочем, можете упросить вашего батюшку добыть для вас жемчугу и использовать его как лекарство.

Уже вернувший себе душевное спокойствие Мартин только отмахнулся:

— Вот ещё — обойдется! — глянул строго, уловив упрямый взгляд мальчишки: — Будешь все есть, как миленький. Это его высочество добрый — что всего-то про розги речь завел. Помнишь, как тебя китобои за самоуправство потчевали? Вот и не забывай! Не посмотрю, что ты капитан и герой.

И тотчас прижал к себе всхлипнувшего разом Янса:

— Ну, полно, дурачок, никто тебя обижать не станет, но ты же взрослый уже, сам должен понимать, что лечение добрым не бывает. Это только в сказках лекарства сладкие…

На клеймо Тома Жорж-Мишель нахмурился. Срезать лоскут кожи труда не составляло, но шрам только подчеркнет бывшее клеймо. Ладно, хоть на спине, не на плече.

Для разговора мальчишку выставил.

— Единственный способ скрыть клеймо — перекрыть это другим ожогом, — принялся рассуждать принц. Набросал рисунок: — Ну, как если бы горящая балка на него упала, к примеру. И, кстати, ему не обязательно помнить об этом, мог же пожар быть, когда ваш Тома был младенцем.

— А если выжечь испанское клеймо поверх? — возразил Мартин. — Мало ли за что…

— Вот именно, — оборвал адмирала Жорж-Мишель. — За воровство, к примеру. Ладно, послушаем, что судья Франк скажет.

Мейнхеер ван Ансельм только вздохнул и помотал головой. Испанские клейма в некоторых провинциях до сих пор в ходу. Александр, как верховный судья, подтвердил:

— К тому же тогда придется сочинять историю, что было это сделано незаконно, а хорошему судье нетрудно будет уличить мальчика во лжи. И все вспомнят брюссельское дело… Ну, дело-то я через три месяца смогу отменить, а вот это не отменишь.

Тома выслушал приговор мужественно. Огня и каленого железа он боялся страшно, но мысль избавиться от позорного клейма придала силы.

— Мы можем оставить все как есть и просить Всевышнего, чтобы тебе никогда не пришлось снимать рубашку, но ты же вырастешь. Клеймо у отрока — это просто позор, а вот у взрослого…

Тома все понял, выслушал внимательно, что он должен делать, получил уверения, что близкие люди будут рядом.

Янс сперва вознамерился сбежать, но преодолел себя, спросил, не хочет ли Тома видеть его рядом. Тома не хотел. И так уже Янс видел его в жалком положении, хватит. Но потом он сможет навестить друга. Зато Ларса Тома попросил быть рядом, и по бледности юного капитана Александр понял, что тот вполне понимает, что ждет «братишку».

«Зато я тебя, как поправишься, в лучший трактир отведу, вот что хочешь сможешь приказать принести. Да, именно «приказать», а ты как думал? Ты теперь воспитанник и крестник руварда и штатгальтера». В некоторых вопросах Ларс был весьма прост и искренне полагал, будто хороший ужин может любому вернуть доброе расположение духа.

Для дела Мартин выбрал двоих, и Александр невольно вздрогнул, увидев, как ловко его китобои управляются с каленым железом, а мог бы и привыкнуть уже, и не удивляться ворчанию, мол, «кто ж так клеймит, вот они в свое время… в смысле — многое повидали». Крики Тома не волновали их вовсе, и были они сосредоточены лишь на командах его друга. При словах того «довольно» Александр вдруг понял, что должен вытереть испарину со лба. Потом молча дал каждому из китобоев по золотой монете, и те так же молча вышли, отвесив положенные поклоны… «Интересное у меня наследство от сеньоров Влиланда…»

Меж тем Жорж-Мишель уже хлопотал над раненым, поливая страшный ожог взбитыми с облепиховым маслом яичными белками, распорядился нагреть вина с медом и пряностями, приготовить куриный бульон, да топить получше печь… И да — вязаные чулки мальчишке надеть от озноба.

У постели Тома они дежурили вчетвером — Жорж, Александр, Мартин и Ларс, сменяя друг друга, как часовые пять дней, и, кажется, этот немудрящий труд заставлял принца и протектора забыть о делах и хлопотах правления. Янс читал Тома вслух — самые увлекательные книжки, которые только мог найти. И покорно пил противный рыбий жир, а плакал потихоньку. Эти суровые люди так не походили на добрых дядюшек… Впрочем его тоже не забыли, он чуть на ахнул, обнаружив в своей комнате чашку с вареньем, впрочем даже лакомство в рот не лезло, и он поклялся, что оставит варенье Тома, пусть только тот скорее поправится.

Тома поправлялся на удивление быстро, то ли воодушевлен был тем, что никто больше никогда не назовет его висельником, то ли принц Блуа и вправду был хороший врач. Да и потом об ожоге нужно было заботиться — едва подживет, растирать и растягивать рубцы с там же облепиховым маслом и жиром. Тюлений? Да, подойдет… И поручили мальчика заботам тех двоих китобоев. Кажется, с ожогами они и вправду управлялись ловко.

И потом Тома не заробел, и слова не сказал против, когда Жорж-Мишель в присутствии Мартина и Александра, вновь нахмурившись, сообщил, что все это, конечно, прекрасно, но ожог лег поверх шрамов от плети, а Мартин ответил, что сделают они всё как надо.

— Ничего… Мои ребята обо всем позаботятся, и насчет шрамов тоже, разомнут, все как надо сделают, не впервой… — увидел тень на лице сеньора. — Так, ваша милость, вы что думаете, ребята таких ожогов не получают, как Тома? Ежели в бою мачты и реи падают… Не сомневайтесь, к ожогам моряки люди привычные. И как управляться с ними все знают. Больно, конечно, но рубцы растягивать надобно.

Александр выдохнул с облегчением. Все же знания его людей были не совсем сродни тем, что обладал мэтр Кабош.

А Янс, как и решил, принес Тома варенье под одобрительные взгляды приемного отца и крестного. Надо же — свой приз за противное лекарство не пожалел.

А потом пришел шторм и принц Блуа впервые увидел прорвавшийся сквозь бурю корабль. Смотреть на море было жутко, а эти люди бросили вызов стихии и победили!

Глаза его друга горели, лицо осветилось вдохновением, мысли о борьбе будоражили, матросы возбужденно галдели, сдвигая пивные кружки, а принц смотрел на немолодого шкипера, степенно выпивающего с Мартином Вилемзооном, и думал, что сейчас они — он и Александр — очень напоминают этих самых моряков, ведущих корабль своей судьбы через бурное море войн и восстаний.

Господи, пусть их корабль в конце концов преодолеет все бури и шторма и вернется в родную гавань… И тогда — видит Бог! — пусть все празднуют и веселятся, а я вернусь на Влиланд, мы с Александром просто сядем в углу этой таверны, там, где сидят Мартин и шкипер, и просто помолчим, как они сейчас.

Да, Боже милостивый, пусть я вернусь сюда победителем, не ради себя, ради тех, кто доверился мне, и пусть раньше этого нога моя больше не ступит на земли этого острова. Аминь.

Глава 6. Испанцы и французы

Они все продумали и спланировали, но хорошо знали, что ни один план не выдерживает столкновение с реальностью. И все же в первый миг казалось, что реальность им благоволит. Победа в Кельне настолько опьянила Фарнезе, что он не только не вернулся в Нидерланды, но и вовсе отправился в Вальядолид. Конечно, оставались Варгас, Рубе и Эгмонт, оставались войска и шайки наемников, всегда готовых предложить свои услуги Габсбургам, но все же без принца Пармского все эти люди пребывали в некоторой растерянности и еще большем разладе. Эгмонт спорил с Рубе, Варгас выяснял отношения со своими полковниками, наемники скандалили из-за оплаты… Александр постарался воспользоваться ситуацией, чтобы освободить как можно больше территорий провинций.

А потом до Низинных земель дошло и вовсе удивительное известие, которое через какие-то две недели начала обсуждать вся Европа — Александр Фарнезе, принц Пармский, был вызван в Трибунал Инквизиции.

Генеральные Штаты ликовали, а Александр в потрясении спрашивал себя: король Филипп, дон Родриго и дон Матео… они что — сошли с ума?! То, что все эти люди мечтали отдать Инквизиции его самого, удивления не вызывало, но Фарнезе! Верный, талантливый и на удивление удачливый — Александр де Бретей прекрасно понимал, что Кельнская война вовсе не была для принца легкой прогулкой, но это не помешало ему победить. И подобного человека Габсбург без зазрения совести отдал Инквизиции?!

Протектор Бретей сам удивился, что несчастье врага отозвалось в его душе таким потрясением, но не мог обманывать самого себя, делая вид, будто это не так. Да и радость господ из Генеральных Штатов выглядела отвратительно, не говоря уж о том, что это было просто опасно. Господа полагают, будто теперь, когда их враг попал в беду, им уже ничего не угрожает и можно почивать на лаврах? Как бы не так! «Не забывайте, господа, — раз за разом твердил он, — наши враги коварны и хитры, и весь этот шум просто способ усыпить нашу бдительность».

Он говорил это так часто и с таким суровым видом, что даже восторженный Марникс задумался, а потом сочинил стихотворный памфлет о неблагодарности Габсбурга, а вот Александр постарался использовать ситуацию, чтобы все же договориться с епископом Льежа. Отправлять к его преосвященству посольство было опасно, но имперская почта никуда же не делать!

Да и вопросы, которые он задал в письме, не были хитростью или попыткой задурить его преосвященству голову — это были те самые вопросы, над которыми епископ и сам должен был ломать голову.

Его преосвященство всерьез связал свою политику с политикой Филиппа Габсбурга? Того самого, что проявил неблагодарность к одному из самых верных своих полководцев, да еще и собственному племяннику? Но с чего его преосвященство решил, будто дождется большей благодарности, чем принц Пармский или же дон Хуан? Тем более что он, в отличие от дона Алехандро и дона Хуана, не может похвастать родством с католическим королем. Да и нынешнее положение в Кельне тоже заставляло задуматься. Конечно, он, как регент, признает, что Испания чуть ли не на блюде преподнесла Кельнское епископство родственнику епископа Льежа, но тот пробовал посчитать, во сколько этот «дар» обойдется его семье? Сожженные деревни, разрушенные замки, разоренные города и полностью разгромленный Бонн — в Германии Фарнезе себя не стеснял. Сколько потребуется средств, чтобы все это восстановить? Он уже не спрашивает, сколько пройдет лет, пока Кельнское епископство начнет приносить Баварскому дому хотя какой-то доход. К тому же, кажется, и в Льеже испанцы начали «шалить»?

А железо? Александр помнил, сколько платили Льежу Генеральные Штаты, и сколько это стоило испанцам. Оставалось признать, что союз с Испанией основательно облегчил кошелек епископа. Разве не выгоднее было бы вернуться к старому союзу?

Бретей примерно представлял, что ответит епископ, и оказался прав. И пусть его преосвященство не мог похвастать наличием армии — всего-то пара полков — контроль над воротами городов все же был у его людей. Испанцы сколько угодно могли полагать, будто забрали все ключи — подданные его преосвященства оказались более предусмотрительными, чем можно было ожидать. Когда тебе помогают правители — решить проблему территорий не так уж и сложно, хотя испанцы, конечно, оказали яростное сопротивление.

И все же Александру не хватало людей. Надо было держать гарнизоны в Турне и его окрестностях, защищать Дюнкерк, размещать людей в Льеже — по личной просьбе епископа, испытывающего законные опасения перед испанцами — опасаться удара из Кельна, удара с моря и помнить об Испанской дороге. Племянник Молчаливого чуть ли не со слезами на глазах уверял, будто у него совсем нет людей для защиты Гельдерна и Оверейсела, и Александр с трудом сдержал резкие слова, напоминая Ньювенаару, что тот и так получил чуть ли не половину армии. Мэр Антверпена господин де Марникс тоже был охвачен беспокойством, как и мэр Делфта. А вдруг испанцы решат разорить могилу принца Оранского, как несколько лет назад они сделали с семейной гробницей Нассау в Бреде?

Александр напоминал о гарнизонах, о кораблях и пушках, но людей действительно не хватало, так что он вновь начал набирать ополчение и готовить вторую армию. Обучать, натаскивать, доводить умения солдат, сержантов и офицеров до того, чтобы они могли выполнить команды, даже не просыпаясь!

Слава Богу, хотя бы семья Иоганна Нассау ни на что не жаловалась, а готова была сражаться и побеждать. Иоганн старательно решал юридические вопросы. Его старший сын Виллем-Людвиг с не меньшим усердием выбивал деньги на армию из Генеральных Штатов. А Иоганн-младший штудировал военные трактаты, делал выписки из того, что могло бы пригодиться для их общих трудов. Оба племянника покойного Молчаливого дело свое делали хорошо, вот только Александр полагал, что назначенного Генеральными Штатами контролера за выделенными финансами явно недостаточно. И потому постарался внести серьезные изменения в жизни двух значимых для себя людей.

Когда Паскаль услышал, что для дома в Генте вовсе не требуется управляющий — достаточно старшего слуги, он побледнел и принялся умолять, чтобы его не выгоняли. Александр лишь головой покачал на жалобы старика:

— Да что ты вообразил, Паскаль? — с удивлением проговорил он. — Куда я без тебя? Ты мне нужен, но не дома, а в армии — ты же прекрасно разбираешься в финансах и хозяйстве, да и военное дело знаешь не понаслышке. Скажешь, это Каймар закупал вооружение и экипировку для своих людей, не ты?

Паскаль густо покраснел, но Александр только отмахнулся — что было, то прошло, а сейчас им надо делать одно дело. Кто лучше Паскаля проконтролирует расходование средств, не упустит ни одного дуит и пеннинга, а, главное, сумеет определить качество всего, закупаемого для армии?

Вторым нужным для дела человеком был Шатнуа, и, конечно, он тоже не сразу понял, что от него требуется. Но если Паскаль, будучи простолюдином, умолял, то Готье, как дворянин, возмущался, напоминал о своих обязанностях, о необходимости заботиться о безопасности генерала, штатгальтера, руварда и…

— Вот только не надо перечислять все должности! — оборвал офицера Александр де Бретей. — А то я их не знаю… Готье, о моей безопасности прекрасно могут позаботиться «китобои» — для этого не требуется целого полковника. Но контролеру финансов нужны люди, и вы для этого подходите лучше всех. Во-первых, вы способны разобраться в том, что он будет делать — слава Богу, научились. Во-вторых, кто лучше вас обеспечит его безопасность? Вот здесь полковник со своими солдатами будет очень кстати. — Поднял руку, предвосхищая новые возражения: — Да-да, я знаю, что вы мне скажете, но готов поклясться, что при всех торжествах и переговорах вы обязательно будете рядом со мной. В этих ситуациях полковник де Шатнуа будет уместнее капитана китобоев, да и кто лучше вас знает этикет?

Шатнуа еще немного поспорил (слава Богу, разговор проходил наедине), а потом со всем старанием принялся за дело. Очень скоро генерал убедился, что это было удачное решение — Паскаль ле Ман и Готье де Шатнуа подходили друг другу как перчатка к руке, понимали друг друга с полуслова, умели как сберечь, так и с толком потратить полученные средства.

С такими стражами финансов можно было не боятся ничего, так что Александр тоже постарался извлечь все возможные выгоды из отсутствия Фарнезе. Он был полностью согласен с сыновьями Иоганна — сейчас они должны были придерживаться наступательной тактики. Нельзя было исключать, что Фарнезе вернется в Низинные земли с новой армией, а раз так — надо было постараться, чтобы у этой армии ни осталось ни малейшего шанса вернуть Габсбургу освобожденные провинции.

— Ну, почему вы считаете, что обвинение Фарнезе это ловушка для нас? — вопрошал Иоганн.

— Потому что это делается уже не первый раз, — решительно отвечал генерал. — Разве Альба не демонстрировал Эгмонту ложную приязнь, чтобы усыпить бдительность, а потом обвинить в измене и отправить на эшафот? А здесь все наоборот. Чтобы усыпить нашу бдительность, всем объявили, что Фарнезе обвинен, а сам он может спокойно собирать армию. А вспомните ловушку Рубе…

— Но говорят, принца Пармского взяли под арест, — не сдавался Нассау.

— Я тоже в свое время был взят под арест, что не мешало мне ездить по нашим провинциям и заниматься армией, — парировал Александр.

Он занимал города, брал под контроль замки и дамбы — и маркизат Рубе тоже взял! А еще с сыновьями Иоганна испытывал новую тактику и месяц за месяцем добивался от солдат и офицеров самого точного и слаженного выполнения команд, и так в этом преуспел, что даже Сент-Эньян и де Муи валились с ног…

А потом вернулся Фарнезе, правда, не с армией, а всего с двумя полками, и Александр понял, что арест принца был не хитростью и не попыткой их обмануть, а безжалостной правдой. Король Филипп, дон Родриго и дон Матео решили показать принцу Пармскому, кто в Низинных землях хозяин. Они дрессировали королевского племянника, как дрессируют пса. Сейчас они прибегли к плетке, а вот будет ли мясо, Александр сомневался.

И все же два полка были двумя полками — им тоже надо было противостоять. Да и армия Фарнезе никуда не делась, а уж после своего ареста принц будет из кожи вон лезть, лишь бы только вернуть благосклонность коронованного дяди.

Но даже все это вместе взятое не давало Александру оснований останавливаться. Будущая Великая Бургундия должна была стать свободной!

***

Король Генрих с такой стремительностью и злостью мерил шагами кабинет, что больше всего это напоминало метания жеребца в деннике, готового вышибить дверь копытами, а потом перекусать всех конюхов. Принц Блуа не был свидетелем взбесившей кузена сцены, но сейчас по отрывочным возгласам Генриха начал догадываться, что произошло.

— Потрясающая наглость… Эти испанцы… Они смеют требовать… Угрожать… Конфисковать… Может, еще лично им?!. Какое бесстыдство… Мало мне Тассиса… Чрезвычайный посол — ну надо же!... Мальчишка… Кастильский щенок…

Жорж-Мишель молчал. Слов не было. Только тревога и понимание, что сейчас предстоит сражение — сражение без оружия, но от этого не менее ожесточенное. Испанцы, конечно, наглецы, кто бы спорил, а король Филипп и вовсе полагает, будто мир принадлежит ему, но Жорж-Мишель слишком хорошо знал Генриха, и это беспокоило его больше претензий испанцев.

Король остановился и уже спокойно, словно не он только что метался по комнате, объявил:

— Это печальная необходимость, Жорж, но мне придется удовлетворить требование его католического величества. Все монархи — братья, и мы должны поддерживать друг друга, дабы не позволять шириться мятежам. Бретей потрясает устои, на которых зиждутся закон и справедливость! Во имя божественной природы королевской власти я конфискую владения Бретея!

Принц Блуа стиснул зубы и вскинул голову. Мысленно прочел Pater Noster, возвращая себе спокойствие и ясность мысли.

— О каких мятежах вы говорите, сир? — подчеркнуто вежливо вопросил он.

Генрих махнул рукой, небрежно заметив, что они вдвоем, так что не стоит изображать из себя обычного подданного. «Мы же родня», — снисходительно заметил он.

— О, да, Генрих, мы родня, и я был бы глупцом, если бы отрицал это, — проговорил Жорж-Мишель. — И потому, хочу тебе напомнить, что Бретей не мятежник — он просто очень хорошо выполняет твой приказ. Ты сам отправил его в Нидерланды…

— Конечно, — перебил христианнейший король. — Но я отправлял его с Франсуа, а Франсуа умер. После смерти моего брата, он должен был вернуться и предстать предо мой…

— Что ты сам ему запретил, — живо напомнил принц. — Ты еще потребовал, чтобы он оттягивал на себя испанцев. Ну, вот — он делает это и на редкость успешно! И в награду за успех ты хочешь его разорить?

— Брось, всего-то еще один спектакль, — недовольно парировал Генрих. — Я лишь по-дружески предупреждаю тебя, но конфискация будет проведена в любом случае — поймешь ты меня или нет. Я не могу рисковать Провансом — мне хватило одного раза.

— А какое отношение Прованс имеет к Бретею? — вскинулся Жорж-Мишель. — Не говоря уж о том, что испанцы потерпели там поражение, кто бы что не говорил…

Его величество окинул родственника снисходительным взглядом и усмехнулся с чувством непрошибаемого превосходства:

— Ты хороший контролер финансов, Жорж, — проговорил он, — д’О тебя хвалит. И губернатор ты неплохой — я вижу это по отчетам. Но ты не умеешь мыслить по государственному. Ты погряз в мелочах, тебе не хватает широты кругозора. Не удивительно, что твои дядюшки составили для тебя такой брачный контракт, — не удержался от укола Генрих. — О да, конечно, мы победили — благодаря моему племяннику! Но кто сказал, что испанцы на этом остановятся? Этот испанский щенок заявил все это совершенно открыто, а второй раз испанцам действительно может сопутствовать успех. Позови Шико, пусть он расскажет тебе о тамошних нравах — там даже нормальную французскую речь не услышишь… Там губернатором итальянец…

— Ты говоришь это о родственнике Строцци и Медичи? — напомнил Жорж-Мишель. — О человеке, который на твоей службе лишился руки, и которого именно ты назначил губернатором?

— Не придирайся к словам, Жорж, — ничуть не смутился король. — Эта земля все еще не стала французской. Провансальцам все равно, кто будет ими править — француз, итальянец, немец или испанец — лишь бы не мешали. Да, мне предъявили ультиматум, это неприятно, но как говорил мой братец Карл — «Слова летучи»… Сегодня я принимаю ультиматум испанцев — главное, выиграть время, а вот потом… — губы Генриха искривила язвительная усмешка. — Посмотрим, кто будет диктовать условия последним. Сейчас они смелые, они грозят блокадой, досмотром наших кораблей «чтобы предотвратить снабжение мятежника Бретея оружием», — последние слова король произнес тем тоном, каковым рекомендуется опровергать еретиков. — Вот так, Жорж… Я не могу себе позволить потерять Прованс и Средиземное море. Альтовити нужно время для замены всех ненадежных должностных лиц, на это уйдут годы, зато потом…

Генрих мечтательно улыбнулся, но Жорж-Мишель оборвал его мечты самым жестким и решительным образом:

— Сир, если Провансу вновь что-то угрожает, так надо не Бретея разорять, а разместить в Провансе полки, укрепить крепости и построить новые, — объявил он.

— У нас есть на это средства? — с насмешкой проговорил Генрих. — Ты ведь контролер финансов…

Жоржа-Мишеля так и подмывало сказать, что если бы Генрих не одаривал с такой щедростью Жуайеза и его ненасытную семейку, у них хватило бы средств не на одну, а на две армии, да еще и осталось бы кое-что на новые крепости. Но напоминать об этом было бесполезно — король не имел привычки прислушиваться к критике свояка. И все же эту же мысль он мог высказать иначе:

— Если сократить расходы на двор и придворных, средств будет достаточно.

— Ты готов отказаться от доходов со своих провинций? — немедленно нанес удар король.

Жорж-Мишель мысленно помянул царя Давида и всю кротость его. До чего же эти коронованные Валуа одинаковы!

— Сир, вы дозволили мне по своему усмотрению расходовать эти средства, — невозмутимо начал он, — я предоставлю вам расходные книги, и вы увидите, на что тратятся деньги — на мосты и дороги, на укрепление городских стен, на ополчение…

— А налог на очаги? — не унимался Генрих.

— На унификацию калибров, сир, — так же спокойно отвечал Жорж-Мишель.

Король уставился на родственника в полном изумлении:

— Жорж, но так же нельзя! Ну, д’О безумец, но ты-то должен быть умней… Ты не какой-то нищий выскочка… Оставь это ребячество и живи, как должно жить вельможе и моему родственнику. А армия… Я уже говорил и повторю вновь: прежде чем отправлять в Прованс армию, там надо убрать неблагонадежных людей. Нам нужно время, Жорж, и, значит, я выполню ультиматум испанцев. Владения Бретея будут конфискованы — это не обсуждается! В конце концов, мы уже делали нечто подобное. Помнишь два года назад? Ничего, твой гордец Бретей встал на колени и отдал мне свой патент — чем это отличается от нынешних обстоятельств?

— Тем, что он отдавал патент полковника, сохранив патент генерала, — резко отвечал Жорж-Мишель. — А сейчас ты хочешь лишить его средств к существованию? Не слишком ли дорогую цену ему придется заплатить за твой спектакль?!

И вновь христианнейший король усмехнулся, глядя на родственника с насмешкой и снисхождением.

— Боже, какой пыл, — проговорил Генрих. — Жорж, ты несешь чушь… Лишаю средств к существованию… — повторил он. — До того, как ты подобрал этого юнца, он был нищим дворянчиком, все достоинство которого заключалось во внешности, длинной родословной и изысканных манерах — и надо же было ему так окрийониться… — недовольно проворчал король. — Твое покровительство дало ему владения, титулы, помогло породниться с Бурбонами, а теперь и с Валуа. Ах, да, у него еще и армия имеется, и куча должностей. Жорж, человек, у которого есть армия, не может оказаться без средств к существованию. Что мешает ему брать контрибуцию с захваченных городов? Или ты станешь уверять меня, будто у него нет трофеев? Если же он не догадывается, откуда они берутся, так он болван, о котором не стоит жалеть. Сов! — возвысил голос Генрих. — Ты подготовил документы на конфискацию?

— Да, сир, сразу после аудиенции, — отозвался секретарь, выходя из-за дальней конторки, где он работал невидимый и неслышимый.

— Сир, вы не можете забрать в казну Азе-ле-Ридо, — вновь предпринял попытку предотвратить конфискацию принц Блуа. — Азе-ле-Ридо принадлежит госпоже Соланж, а не ее мужу.

— Глупости! — отмахнулся Генрих. — Вот если бы в их брачном контракте это обстоятельство было оговорено, тогда да, но ведь не было.

Жорж-Мишель закусил губу. Им с Аньес и в голову не приходило, что в этом может возникнуть нужда. А она возникла. Теперь, глядя на новое проявление личного королевского правосудия, больше всего смахивающего на произвол, Жорж-Мишель лучше понимал дядюшку Аньес, составившего для них такой необычный брачный контракт. И ведь действительно пригодилось. Хорошо все-таки, что теперь его Филипп далеко от Лувра — так безопаснее. Но вот Александра отдаленность от Генриха не спасла.

— Генрих, ты можешь что угодно говорить о глупости, недомыслии и нерасторопности Бретея в денежных делах, но твой спектакль лишает его всего, — вновь заговорил Жорж-Мишель.

— У него есть владения в Нидерландах, — возразил король.

— Только по названию, — не согласился Жорж-Мишель. — И потом — ты подумал, что скажет об этой конфискации французское дворянство?

— Да ничего оно не скажет, — пожал плечами Генрих. — Твой Бретей давно стал для всех чужим — им будет все равно… И потом — чего ты всполошился? Когда опасность минует, я верну Бретею его владения, вот и все.

— А что там будет возвращать? — как контролер финансов Жорж-Мишель немало узнал и о законах Французского королевства, и об особенностях управления королевским имуществом. И это знание не способствовало спокойствию. — Ты забыл о мелюнском эдикте*, который приняли при твоем братце Карле? Сколько лет требуется, чтобы любое твое земельное приобретение становилось неотчуждаемой частью королевского домена? Но даже если ты решишь вернуть эти владение через какой-то год, там уже все будет разграблено. Твои управляющие слишком часто путают твою казну с собственным карманом. Их даже виселица не пугает — почему-то каждый считает, что будет ловчее и удачливее предшественника.

Король Генрих слушал кузена с невозмутимостью, к которой, однако, примешивалась некоторая задумчивость. Поднял указательный палец, словно его только что осенила гениальная мысль.

— Ты прав, Жорж, такая опасность есть, но ее легко обойти. Я подарю эти владения тебе — сразу после конфискации.

Генрих довольно улыбался, как улыбается человек, задумавший и осуществивший прекрасную шутку. Он говорил и говорил — почти без остановки, в восторге от собственной находчивости и изворотливости, сын свой матери, ярый поклонник Макиавелли.

— Как удачно ты обручил сына с дочерью Бретея, Жорж, — радовался он. — Напиши ему, объясни, что это в государственных и его интересах, что через несколько лет ты вернешь эти владения его дочери в качестве свадебного дара. На самом деле, конечно, в качестве отступного за разрыв помолвки, но ему это знать не нужно. Можешь сообщить, что со временем я сделаю его сына герцогом — обещай что хочешь, это не так уж и важно. Пошли к нему с письмом Этьена — ему польстит, что в качестве гонца к нему отправили моего племянника и генерала. Я даже не буду возражать, если ты назначишь ему скромную пенсию, только не перестарайся и сделай все тихо, чтобы испанцы не узнали…

Жорж-Мишель слушал бывшего друга и размышлял, что Всевышний все же любит Францию, раз не дал этому эгоисту, так легко игравшему чужими судьбами, наследников. Наварра будет лучшим королем. Наварра не играет с людьми, словно с шахматными фигурками. Наварра честен с друзьями и подданными…

Что?! Отправить Кати в монастырь, чтобы Александр мог распоряжаться собственными владениями?! Подобрать Арману другую невесту — лучше всего в Испании, в качестве мирного договора?!. А Генрих помнит, что Кати его крестная сестра? Или ему все равно?..

— Сов, составь документы для дарственной и подготовь все для регистрации Парижским парламентом, — с воодушевлением распорядился король. — Вот видишь, Жорж, все проблемы уже решены. Отныне у тебя пять графств! Между прочим, это дает тебе право еще и на герцогский титул. Да, так будет лучше всего. Ты что предпочитаешь увидеть герцогством? Лош, Бретей или Азе-ле Ридо?

Слов о принца Блуа уже не было, так что его величество посоветовал ему подумать три дня — как раз до ближайшего бала.

— На балу я объявлю о конфискации владений мятежника и о даровании этих владений тебе, как одному из самых верных моих подданных. И я представлю тебе испанского посла — герцога Луиса де Сересо-и-Лара. Между прочим, если не считать его кастильского упрямства, очаровательный юноша — он непременно тебе понравится. Держу пари, ты сразу захочешь нарисовать его портрет…

Жоржу-Мишелю показалось, будто на него опрокинули бочку ледяной воды. Он выпрямился, изо всех сил стараясь не сорваться.

— Сир, служба вашему величеству не позволяет мне оставаться в Париже еще на три дня, — с подчеркнутой почтительностью проговорил он. — Артиллерия, финансы и три ваши провинции настоятельно требуют моего присутствия.

Генрих с недоумением уставился на родственника, а потом его лицо просветлело.

— Ты прав, так будет лучше всего — документы на эти владения тебе привезут. И как следует проинструктируй Этьена. А теперь отправляйся, граф… нет, герцог де Бретей!

Когда дверь за родственником закрылась, его величество просмотрел подготовленные секретарем бумаги, одобрительно кивнул и распорядился как можно скорее передать документы в парламент. А потом с его лица исчезла улыбка, оно приобрело вид суровости и непреклонности, и тем же суровым и непреклонным тоном он приказал позвать Жуайеза.

Его свойственник явился чуть ли не бегом, но увидев лицо его величества, молча опустился на колени.

— Сир, я не знал… — пролепетал он.

Генрих молчал.

— Анри ничего не писал, только то, что он развлекается… и даже подружился с каким-то кастильцем…

Проще было добиться ответа от мраморной статуи, чем от короля.

— Я даже не догадывался, что он воюет с испанцами…

И опять молчание в ответ.

— Сжальтесь, сир…

И только эта мольба заставила короля заговорить.

— Вы напишите вашему брату, герцог, — ледяным тоном объявил он. — Вы вызовите его в Париж — немедленно. Вы напишите, что больны, и вы прямо сейчас отправитесь в ваш отель и будете находиться там, пока я вас не вызову. Вы ни словом, ни намеком не предупредите графа об испанском после и его требованиях. И вы запретите вашим братьям — особенно Клоду — болтать об этом деле и предупреждать графа. Потому что если они посмеют открыть рот, в Бастилию они отправятся все вместе! Вы меня поняли, герцог?

— Да, сир, — смиренно отвечал адмирал Франции. Анн де Жуайез настолько привык к милостям короля, к его обычной снисходительности и щедрости, что неожиданная суровость его величества ошеломила его и сбила с толку.

— За свое недостойное поведение в Нидерландах ваш брат проведет в Бастилии два месяца, а потом я намерен женить его на сестре д'Эпернона.

При других обстоятельствах Жуайез непременно бы возмутился, принялся уверять, будто д’Эпернон и его сестра недостаточно знатны, чтобы с ним породниться, нашел бы у своего соперника сотни недостатков, а у его сестры — тысячи, уверял бы, что она недостаточно красива, недостаточно образована, недостаточно умна, но после полученной от короля отповеди решил соглашаться на все. В конце концов, сестра д’Эпернона все-таки дворянка, а он уже готов был отдать Анри хоть за черта, хоть за простолюдинку! Жена не стена, можно и снести. Слава Богу, закон дает мужу полную власть над супругой. И потому Анн кланялся, говорил «да», благодарно целовал руку короля, а когда ему позволили удалиться, выходил из кабинета короля, пятясь и беспрестанно кланяясь.

Генрих довольно откинулся на спинку кресла и, наконец, улыбнулся. Не герцогу де Сересо-и-Лара и не малышу Жуайезу было с ним тягаться. Это даже Жоржу не удавалось, что уж говорить о мальчишках.

Испанец уверен, будто они сдались? Да пусть думает. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Анн стал тих и кроток? Прекрасно, ему удалось решить давнюю проблему своих любимцев и не услышать ни слова против.

Да и Жорж клюнул на подарок, который не стоил ему ни одного су, ни одного денье. И кто говорил, будто он не умеет экономить? Читайте Макиавелли, господа — он научит вас править!

***

Принц Блуа неподвижно сидел в своем кабинете во дворце Релингенов и пытался решить, что делать дальше. На душе было тошно и стыло, и он думал, как будет смотреть другу в глаза… Надо было написать Александру, надо было проинструктировать Этьена, надо было найти способ переправлять доходы с конфискованных владений другу и при этом не привлечь внимание ни Генриха, ни испанцев.

А потом Жоржу-Мишелю показалось, будто его поразила молния. Как он сразу этого не понял?! У него даже в глазах потемнело от собственной тупости и забывчивости. Имя чрезвычайного посла Испании — герцог Сересо-и-Лара… Это был один из титулов покойного Монтиньи! Впервые он услышал его, когда Монтиньи зачитывали приговор, а прежде даже не догадывался, что младший брат Горна, отпрыск дома Монморанси мог носить подобное имя. Это потом дон Родриго пояснил, что владение и титул Монтиньи получил в качестве награды за Сен-Кантен. Правда, в те времена Сересо-и-Лара было графством, потом графство стало маркизатом, а вот теперь его возвели в герцогское достоинство.

Странно, почему дон Родриго не передал этот титул и земли своему бастарду? — недоумевал принц Блуа. — Разве ему не нужны титулы и владения?

А еще через пару мгновений понял, что действительно — не нужны. Зачем будущему Великому Инквизитору Нидерландов владения в Испании? Ему вполне достаточно какого-нибудь епископства в Низинных землях.

Жорж-Мишель постарался представить, на что мог бы рассчитывать дон Матео, и с тревогой понял, что, скорее всего, он нацелился на епископство Льежское, и об этом тоже надо было предупредить друга — не самое приятное дело обнаружить в непосредственной близости от себя отпрыска первого министра короля Филиппа. Подумал, что и в переговорах с нынешним епископом Льежа это будет хороший аргумент не доверять испанцам. А потом решил, что если этот новоявленный герцог именуется дарованным титулом, а не именем, доставшимся ему от предков, то это значит, что Филипп Испанский отправил к ним послом какого-нибудь фламандского ренегата, младшего сына, обиженного своим положением, вроде Лалена, Берга или Рубе — видимо, для того, чтобы сильнее уязвить и показать всю глубину своего пренебрежения.

Правда, последнее удалось плохо. Генрих не знал испанских родословных, он даже итальянские не давал себе труд запоминать, и в силу этого не способен был оценить тонкость дипломатической игры Габсбурга. К тому же сделав герцогами своих любимцев Арка и Ногаре, кузен вряд ли понял, почему его должен задеть сам факт отправления к его двору свежеиспеченного герцога.

Как он про него выразился? «Очаровательный юноша»? Значит, это точно не Берг. Назвать «очаровательным юношей» человека, изуродованного оспой, мог только слепой.

Жорж-Мишель покачал головой и с тоской посмотрел на чистый лист бумаги. Как ни пытайся занять свои мысли посторонними размышлениями, ему все равно надо было писать другу. Он даже представлял, что тот подумает и напишет — Александр чуть ли не всегда ухитрялся найти ему оправдание, но это совсем не утешало.

Размышляя так, принц Блуа был не совсем прав — его друг далеко не всегда его оправдывал, периодически называя вещи своими именами и говоря старшему родственнику «нет». И все же, чувствуя вину за то, что король сделал его герцогом де Бретеем вместо того, чтобы даровать этот титул Александру, Жорж-Мишель очень хотел верить, что друг его поймет и простит.

Белый лист вызывал тоску, но тянуть далее было нельзя — другу надо было рассказать все. Жорж-Мишель взял перо, но рука упорно не желала выводить на бумаге связный текст. На первом листе он поставил отвратительную кляксу. На втором ухитрился процарапать бумагу. С досадой отбросил перо и взял другое. Потребовал сменить чернила.

Следующие два часа принц Блуа то требовал получше развести огонь в камине, то его потушить, то заново очинить перья, то принести новую стопку бумаги… Иногда принимался ходить по кабинету, а затем неподвижно сидел за столом, с тоской подперев лоб рукой, и в результате сердито отослал Этьена, заявив, что время позднее, и инструкции он даст утром.

Мыслей не было, и Жорж-Мишель в очередной раз понял, что ему даже не с кем посоветоваться. Аньес была в Лоше. Ликур там же. Арман был еще слишком юн. Этьена он отослал сам. Он не мог поговорить даже с д’О!

Если бы он мог поехать к Александру и рассказать ему все лично — с глазу на глаз! Увы, в это время года такая дорога заняла бы не менее трех недель, это если друг будет находиться в Генте. Если же нет, и его придется искать, то тогда он будет отсутствовать больше месяца. Представить такое было невозможно. Всей его изобретательности не хватит, чтобы так долго морочить Генриха.

Принц Блуа вновь с тоской посмотрел на чистый лист бумаги, не решаясь взяться за перо. Что он может написать? «Дорогой друг, надеюсь, вы в добром здравии, а здесь, во Франции дела идут не слишком хорошо»? Или «Испания нанесла нам удар, который я не предвидел»?

— Ваше высочество, вам надо это выпить!

Решительный голос Этьена заставил Жоржа-Мишеля изумленно поднять голову. Его ученик стоял с кружкой дымящегося отвара, и принц различал знакомые запахи — липа, пустырник, мелисса… А Этьен методично перечислял, что, как и для чего он приготовил, а потом настойчиво стал говорить, что «его высочество должен все это выпить, и пить регулярно!».

— Ну и гадость! — от души проговорил принц, радуясь, что может ненадолго отвлечься от своихтрудов.

— Если вы, ваше высочество, не можете без сладкого, — наставительно, словно говорил с капризным ребенком, произнес юноша, — так и быть, я готов добавить в отвар лакрицу — вреда это не принесет. Но на этом и все. Не будем портить лекарство!

А потом перед ним появился плотный лист, сплошь заполненный убористым почерком Этьена.

— Это инструкция, как принимать декокт**, — категоричным тоном заявил ученик. — Вам следует следить за здоровьем, ваше высочество, а не загонять себя как лошадь, и, уж будьте уверены, я приму меры, чтобы вы не отлынивали от лечения. Я уже сказал управляющему, что он должен о вас заботиться!

Жорж-Мишель невольно улыбнулся, подумал, что все же он хороший учитель. В кои-то веки им командуют, кто бы мог подумать... Он и не помнил, чтобы кто-то смел ему приказывать, да еще и в его собственном доме. Строго говоря, такого не было с достижения им возраста двенадцати лет, но сейчас это трогало и даже умиляло. Мальчик вырос, мальчик стал врачом, а власть врача над пациентом велика — приходится признать. Он тоже не потерпел бы капризов и неповиновения пациентов. Что же удивительного, что его ученик так хорошо воспринял его уроки?

— Вы так и не закончили письмо к его высочеству? — участливо спросил Этьен, когда с отваром было покончено.

— Я его даже не начинал, — вновь помрачнел принц. — Ума не приложу, ну как я все это напишу? Герцог де Бретей… Стыд-то какой!..

— А вы просто перескажите весь разговор с его величеством, — неожиданно посоветовал Этьен. — Вот как в романах или пьесе. Думаете, его высочество не поймет?

Жорж-Мишель задумался, а почему бы и нет? Александр действительно умел понимать происходящее, как никто другой. Надо просто рассказать ему о случившемся — дословно! Он никогда не жаловался на память, и Александр обязательно сделает правильный вывод и простит его за невольный грабеж. И хотя эта мысль совсем не утешала, зато стало нитью Ариадны, способной вывести его из лабиринта переживаний.

Через полчаса подробный отчет о случившемся был готов. Принц Блуа придирчиво перечитал текст, добавил некоторые пояснения и старательно запечатал письмо. И, конечно, додумался, каким образом переправлять другу доходы с его владений. Труд контролера финансов научил его многому, и теперь он готов был применить полученные сведения, даже если в своих трудах контролера усиленно пытался пресечь подобные операции.

Наставления Этьену он тоже давал вдумчиво и подробно, между делом удивляясь, как благотворно влияет хорошо составленное письмо на умственную деятельность.

— И обязательно скажи, что я по прежнему сохраняю все свои обязательства, в том числе, если об этом будет спрашивать граф Нассау, — говорил он. — И обязательно осмотри его высочество. Он слишком много общался с твоим покойным дядюшкой Франсуа. Ты же знаешь мою теорию…

Этьен с самым серьезным видом кивнул.

— Вы опасаетесь контагий?

— Да, — вельможный врач озабоченно потер лицо. — Я все же склонен думать, что чахотка — не наследственное заболевание, а заразное. Поэтому надо принять меры. И мадам Соланж тоже осмотри. Строго говоря, надо осмотреть всех…

Ученик кивал, ученик задавал вопросы и записывал ответы. Безупречная работа, в которой Жорж-Мишель не мог найти ни малейшего изъяна. Александр, Соланж, Мишель и Кати, и, конечно, шевалье Жан и шевалье Тома…

Этьен справится и с проблемами политики, и с вопросами медицины. Его ученики слишком рано взрослели, ему приходилось выпускать их в этот жестокий мир раньше времени, но был ли у него выбор? Дон Родриго со своими выкормышами не собирался давать им передышку, и раз так его ученикам тоже придется вступать в бой.

Они справятся.

-----------------------------

* Эдикт 1566 года определял способы присоединения земельных владений к королевскому домену. Земли королевского домены были объявлены неотчуждаемыми.

** Отвар (лат.)

Глава 7. Господа Генеральные Штаты

У протектора Нидерландов редко бывает время для отдыха, но последний месяц выдался таким суматошным, что Александр де Бретей не в силах был даже удивляться. Казалось, донесения, письма, отчеты и совершенно абсурдные претензии сыпались со всех сторон, и в этой суете только Янс, вновь вернувшийся к обучению у Пьера Эпинуа, почти не давал о себе знать, и о его успехах Александр узнавал исключительно из отчетов его наставника. Остальные подобной скромностью не отличались.

Сначала господа из Генеральных Штатов сцепились с Людвигом Нассау и Паскалем. И если их недовольство Людвигом было хоть как-то понятно — а кто любит людей, требующих от них деньги? — недовольство Паскалем выглядело абсурдно. Хотя бывший управляющий был уроженцем Мана, в отношении денег он был истинным сыном Низинных земель — цепким и расчетливым, не способным потратить зря ни одного дуита и пеннинга. Зато когда он развязывал мошну, он находил для армии самый качественный товар, так что с его попечением солдаты и офицеры были прекрасно вооружены, сыты и обуты. С чего Генеральные Штаты вообразили, будто он расточителен, Александр не понимал, так что пресек возмущение благородных и не очень благородных господ быстро и действенно — обещал написать Гейреду ван Далену, дабы тот «провел необходимое расследование».

— Конечно, мейнхеер ван Дален заслужил отдых, но ради такого дела… — проговорил Александр и с удовольствием заметил, как побледнели самые пылкие хулители Паскаля. А потом уже без всякого удовольствия подумал, что честным людям нет причин бледнеть при имени инспектора, а это значило, что ему стоило провести свое расследование — тихо, быстро и скрытно. Вот только для такого расследования у него не было людей. Конечно, Франк Ансельм справился бы с расследованием ничуть не хуже ставшего уже легендарным «Гейреда ван Далена», жаль только, что в Низинных землях каждая собака знала, что мейнхеер Ансельм с недавней поры возглавляет канцелярию руварда.

— Ну, что вы, ваше высочество, — торопливо вещали заподозренные господа. — К чему тревожить господина инспектора… Он и так отдал нашему делу слишком много сил… Пусть отдыхает и не беспокоится ни о чем. Просто стоило бы несколько сократить расходы на питание солдат, когда они не находятся в походе. Хлеб можно выпекать из муки с отрубями, а в похлебку вовсе не обязательно добавлять грудинку и сало……

— Вот и подайте нам в этом пример, шевалье! — с нескрываемой язвительностью парировал явившийся на заседание Сен-Люк. — Вам это точно пойдет на пользу — при вашей-то привычке протирать штаны. А вот мои люди каждый день таскают ядра и пушки — им нужно мясо.

Как и ожидалось, пост не вдохновил господ из Генеральных Штатов, так что для вида еще немного поворчав, они сняли все претензии в отношении Людвига и Паскаля. Зато на следующий день друг с другом сцепились младший Иоганн и Карел Даалман!

Видя, как два его друга вдохновенно орут друг на друга, Александр взял на себя роль миротворца. К тому же на его взгляд правы и одновременно неправы были оба, и потому следовало разобраться в столь бурно обсуждаемом вопросе тактики.

После двух часов напряженных консультаций Александр предложил испытать идеи полковника и Иоганна-младшего в деле. В результате учений и нескольким советов, высказанных уже самим генералом, они решили, что тактика должна быть более гибкой, сообразуясь с особенностями местности. Новые учения должны были отработать навыки перестроений до безупречной точности механических кукол!

«Усталость в лагере — жизнь в бою!» — повторял генерал, и это высказывание скоро стало пословицей, не хуже вечно упоминаемых сельди, птицы и пирогов.

Еще через день к Александру примчался бледный и дрожащий дю Бушаж. Генерал даже не успел спросить, что стряслось на этот раз, как встрепанный и совершенно на себя не похожий дю Бушаж потянул письмо:

— Анн болен… Врачи почти не надеются… — Анри судорожно всхлипнул. — Мне надо ехать… Нет, если я нужен, я готов…

— Бросьте, Анри, — остановил юного капитана генерал. — Брат — это свято. Я дам вам отпуск.

Александр де Бретей не испытывал ни малейшей симпатии к Жуайезу, считал его человеком вздорным, алчным и, как полководца и адмирала, совершенно бездарным, пусть и храбрым до безумия. Но брат есть брат, к тому же капитан дю Бушаж успел завоевать уважение товарищей по оружию и любовь жителей Нидерландов. Уже сейчас, пусть и с некоторыми оговорками, ему можно было доверить полк, а вот защиту небольшого города можно было отдать в его руки без всяких оговорок. Лет к тридцати, полагал протектор, из графа получится неплохой генерал. А сейчас надо было позаботиться о его отпуске и напомнить, что в Низинных землях его всегда ждут.

Когда еще через два дня в гентском доме Александра появился Этьен, генерал уже не стал в тревоге вставать, спрашивать, что случилось, и как-то иначе выражать свое беспокойство, только молча смотрел на молодого человека, и тот торопливо проговорил:

— Нет-нет, ваше высочество, не беспокойтесь, дома все в порядке…

Александр с облегчением выдохнул и только потом мысленно отметил, с какой непринужденностью Этьен произнес это слово «дома». Судя по всему, он уже вполне освоился со своим новым положением, а у друга появился еще один человек, который может спокойно и без подозрений разъезжать по их делам. Ну, действительно, кто заподозрит племянника короля — даже если он бастард, особенно, если он бастард? К тому же племяннику короля не грозит многое из того, что представляет опасность для любого другого дворянина.

Зато письмо, которое вручил ему Этьен, заставило его сначала ощутить холод в груди, а потом в ошеломлении отереть со лба пот. «Так вот, как это происходит», — в потрясении размышлял он. Впрочем, здравый смысл подсказывал, что ничего страшного не произошло. Жорж предпринял для этого все необходимые меры и, строго говоря, он ничего не потерял.

— Этьен, — Александр поднял голову от письма. — Ты знаешь, что здесь написано?

— Да, ваше высочество, — Этьен был расстроен, и его последующие слова это подтвердили. — Его высочество мой наставник мне все рассказал. Он очень переживает и просит, чтобы вы верили ему. Он по-прежнему ваш любящий старший брат и друг. Ему очень больно, что именно он стал герцогом де Бретем, но он надеется все уладить и просит, чтобы вы его простили…

Александр окончательно пришел в себя и ободряюще улыбнулся.

— Этьен, его высочеству не за что извиняться. Я еще когда дал ему доверенность на управлениями всеми своими землями, так какая разница, будет он распоряжаться этими владениями по моей бумаге или же по бумаге короля?

Говоря так, генерал даже не заметил, что невольно поставил себя вровень с королем, а Этьен и вовсе не обратил на это внимания. Его высочество был другом и родственником наставника, и мог говорить, как ему угодно. К тому же после процесса над принцем Блуа, а потом после наблюдения за его христианнейшим величеством в роли его «дядюшки» Этьен обнаружил, что король Генрих совсем не похож на исполненного благодати помазанника божьего.

— К тому же, Этьен, ты ведь слышал о наших делах, — продолжал протектор, — и потому должен понимать, что когда все завершится, эти владения все равно будут конфискованы.

Юноша не стал возражать — здоровье протектора и его семьи было сейчас важней. Его высочество дал четкие распоряжения: семья протектора, его воспитанники — шевалье Жан и шевалье Тома, его домашние и слуги. Контагии — не шутка!

На горячность молодого врача Александр только улыбнулся.

— Конечно, Этьен, я не против. Вот только Янса здесь сейчас нет, ехать же в Дюнкерк ты вряд ли сможешь, а уж моему здоровью не угрожает ничего. Я ведь уже общался с больным чахоткой и ничего со мной не случилось.

И все же Этьен был неумолим. Александр решил, что для спокойствия друга и родственника стоит согласиться с осмотром, а уж врачебное внимание для остальных домашних и вовсе было даром небес.

А еще это было полезно для Этьена, почему-то чувствовавшего себя виноватым за генеральский патент. И чему тут виниться, как будто юноша не знает короля Генриха… И при всем при том, хотя король и дал «племяннику» патент только потому, что у его родича такой патент «должен быть», некоторый смысл в этом был. Пусть Александр никогда не слышал о такой должности, как генерал-врач, сейчас он размышлял, что такой человек в армии просто необходим. Во время войны всегда есть раненые — они случаются даже во время учений, всегда есть больные, обожженные и замерзшие, да мало ли что в армии приходится врачевать? Он даже слышал, что некоторым армейским лекарям приходилось принимать роды…

Генерал подумал, что прежде обращал на эту сторону армейской жизни недостаточное внимание, еще бы — его-то обычно лечил верный Пьер. Но сейчас, когда он собирал вторую армию, нельзя было полагаться на удачу, необходимо было устроить все не хуже, чем обустраивали в своем деле Паскаль и Шатнуа. Да и у испанцев с медициной все было в порядке… У испанцев многому стоило поучиться, — Александр это признавал. А пока надо было поговорить с Этьеном, раз уж он не додумался, пока была возможность, обсудить проблему военной медицины с другом. Этьен ведь, кажется, довольно времени служил в полку Крийона, не говоря уж о том, что он ученик Жоржа.

Этьен всегда был рад помочь, и Александр сделал несколько записей, которые должны были стать основой для новой службы. Подумал, что стоит еще посоветоваться с врачом Иоганна — кого из своих коллег тот может рекомендовать для службы в армии. А пока необходимо было решить еще одну проблему. Александр не сомневался, что весть о конфискации быстро достигнет Низинных земель, как и о том, кому эти земли в результате перешли, а он не хотел, чтобы Иоганн или Эпинуа сомневались в Жорже. Необходимо было предвосхитить все слухи, для чего Этьен должен был рассказать о случившемся в Париже Иоганну Нассау.

Как и опасался генерал, сначала его старший друг недовольно поджал губы, а потом спросил: «И вы по прежнему будете утверждать, будто принц Блуа ваш друг?»

— Буду, — спокойно подтвердил Александр, дав знак вспыхнувшему от негодования Этьену не вмешиваться. — Да вы и сами можете в этом убедиться. Неужели было бы лучше, если бы мои владения попали в казну? Вот там они точно были бы потеряны. К тому же, не забудьте, Бретей это место, где можно встретиться, не привлекая внимания посторонних. Встретиться, обменяться бумагами или чем-то иным. Если бы Бретей попал в казну, мы бы потеряли столь удобное место. Пришлось бы искать другое, предупреждать наших агентов… Нет, Жорж все сделал правильно. Для меня это не конфискация, а просто военная хитрость…

Иоганна он убедил и надеялся, что потом, когда об ультиматуме испанцев и деянии короля Генриха станет широко известно, Иоганн сможет не поддаться общему чувству возмущения и удержит других от опрометчивых шагов.

Этьен мог считать свою миссию выполненной и лишь поинтересовался, не напишет ли Александр письмо его высочеству.

Протектор на мгновение задумался.

— Конечно, я напишу письмо — самое обычное письмо, как это водится между родственниками и друзьями, — пояснил он. — А вот самое главное ты передашь его высочеству на словах.

Немного помолчал, подбирая самые точные и убедительные слова.

— Я уже говорил об этом. И даже писал. Но сейчас повторю вновь, потому что больше медлить нельзя. К тому же это введет испанцев в заблуждение и поможет нашим планам. Я хочу… я настаиваю… Я даже требую, чтобы его высочество подарил Саше с титулом той девочке Марисоль — подруге твоего кузена…

Этьен густо покраснел.

— А как иначе? — ответил на невысказанный вопрос Александр. — Ради Армана она пожертвовала репутацией, а ты ведь уже понял, что такое двор. Пусть Саше и маленькое владение, но оно приносит доход, да и титул при дворе лишним не бывает. Этот титул надежно защитит ее от всех насмешек и травли…

— Но это же ваше родовое владение, — попытался возразить Этьен.

— Господь с тобой, — отвечал генерал. — Саше — это всего лишь большая ферма, которую мой отец превратил в охотничий домик, а мой тесть сделал доходным имением. И я его никогда не любил, но мне кажется, что Марисоль Саше принесет удачу. Еще раз повторю, когда все закончится, король Генрих непременно захочет конфисковать все наши французские владения, так что надо торопиться. Людей, которые служат нашей семье, надо достойно вознаграждать. Разве ты не согласен?

— Согласен, — с некоторой растерянностью подтвердил врач. — Но ведь быть подругой принца и так награда.

— А потом? — задал прямой вопрос генерал. — Потом, когда Арман должен будет покинуть Францию? Он ведь не сможет взять Марисоль с собой. Но графиня де Саше, благородная дама из Турени с постоянным доходом и надежным убежищем — это совсем не то, что бедная бретонка Марисоль.

Этьен проникся его идеей, и Александр уже не сомневался, что юноша сможет в точности передать Жоржу его пожелания. Ученика друга он провожал уже успокоенный и довольный. И даже преследовавшая его последний месяц суматоха слегка улеглась.

Янс написал письмо, в котором хвастал своими успехами в фехтовании. Иоганн-младший и Даалман прилежно отрабатывали новую идею своего генерала. Шатнуа успешно провел переговоры о закупке партии аркебуз, а Паскаль закупил продовольствие.

А потом пришло известие о конфискации во Франции владений протектора, и эта новость вызвала в Генеральных Штатах взрыв.

***

Сначала они просто возмутились. «Король Генрих взял в союзники наших врагов? — вопрошали господа из Генеральных Штатов. — Король Генрих отплатил черной неблагодарностью за наше обращение… Мы поднесли ему корону, а он мало того, что ее отверг, так еще и ограбил нашего полководца!»

Генеральные Штаты лихорадило, и Александр благодарил Всевышнего за то, что известие о передаче его владений принцу Блуа господа из Штатов пропустили мимо ушей. О необходимости призвать в Нидерланды христианнейшего короля речь более не шла, да и о принце из дома Валуа тоже уже не говорили. Кто-то даже вспомнил Матвея Габсбурга, но, к счастью, идея не нашла поддержки. А потом Александр услышал странный шепот за своей спиной, подозрительные взгляды и многозначительные переглядывания представителей провинций.

Все разъяснилось через несколько дней, когда встревоженные Даалман, Коэтиви и Людвиг Нассау одновременно принесли ему летучие листки с рассказами об итальянских кондотьерах столетней давности — об их алчности, неуемном честолюбии и постоянных изменах. Он мог бы удивиться этому нелепому интересу к давно прошедшим дням, если бы не прекрасная бумага, на которой печатались листки — Венеция! Они всегда брали эту бумагу. И они умели бить точно в цель — он-таки дождался злого шипение в спину «Кондотьер»...

Когда представители Зеландии и Мехелена бесцеремонно поинтересовались, каковы его намерения в отношении… — нет, не короля Генриха и Парижского парламента, а в отношении Нидерландов, он уже не удивился, лишь непреклонно ответил, что намерен по-прежнему выполнять свои обязанности. Да и как конфискация могла этому помешать?!

И сразу же понял, что ответ не достиг цели. Еще более недоверчивые взгляды… Еще более дикие вопросы… У протектора возникло нехорошее чувство, будто его в чем-то подозревают, и он начал догадываться, в чем...

А потом в Генеральных Штатах заговорили о необходимости обратиться за поддержкой к королеве Елизавете.

Александру показалось, будто у самых его ног разорвалось пушечное ядро. Господа из Генеральных Штатов сошли с ума?! Протектор Нидерландов молча слушал, как ораторы восторженно вспоминали все случаи поддержки Елизаветой «правого дела» и при этом великолепнейшим образом умалчивали о том, как она изгоняла фламандских беженцев и гёзов. Понял, что больше не может молчать:

— А господа помнят, что ее величество королева Елизавета всегда преследует только свои интересы, а они вовсе не совпадают с интересами Низинных земель? — неспешно и подчеркнуто спокойно произнес он. — У нас разные интересы в торговле и ремесле. Шерсть, сукно, сельдь, мебель и книги — мы превосходим Англию во всем, и это уже давно вызывает раздражение ее величества. Предложенные вами переговоры позволят королеве диктовать нам условия, и эти условия станут разорением для провинций. И во имя чего? — Александр обвел собравшихся спокойным и уверенным взглядом. — Во имя чужих полководцев и чужой армии, без которых мы прекрасно обойдемся? У нас есть командиры, которые готовы сражаться во имя свободы Нидерландов — принц Эпинуа, господин де Сент-Эньян, молодые принцы из дома Нассау, господин де…

Договорить он не успел. Злой и язвительный голос выкрикнул из-за чужих спин:

— И еще мейнхеер ван Влиланд, так?!

— Да, и я тоже, — невозмутимо отвечал Александр.

— Француз и чужак! — выкрикнул второй голос, и на этот раз злой выпад был встречен недовольным и несколько смущенным ропотом, но Александр уже не обольщался. Представители провинций были недовольны неуместной откровенностью своего коллеги, но многие разделяли его взгляды.

Как точно испанцы все рассчитали! — в очередной раз поразился он. Сначала ультиматум Генриху и конфискация, потом летучие листки, и эти листки посеяли в людях сомнения в его верности, вызвали подозрения, будто потеряв владения и доходы, он непременно изменит им с теми, кто заплатит больше всех.

«Сегодня вы защищаете Гент, завтра будете его штурмовать»… Кажется, так когда-то говорил Иоганн? Благодаря испанцам он переживает это второй раз.

— Я гражданин города Гента, — решительно объявил Александр в твердой уверенности, что это «гражданин» значит больше, чем граф Гента. — В наших провинциях живут фламандцы, валлоны, фризы и немцы, и бог знает, кто еще. Антверпен говорит на семи языках. Но какой бы язык не был родным для жителей Нидерландов, все эти люди граждане Низинных земель. Их трудами наши провинции процветают даже в это нелегкое время. Их мужество хранит наши границы и земли. Нидерланды сильны единством, а не распрями, и это стоит помнить нам всем…

Краем глаза Александр заметил, как Иоганн согласно кивает, как встал рядом с отцом Людвиг, как Эпинуа обводит собравшихся тяжелым взглядом… Вот только им отвечали другие взгляды, не менее тяжелые, а потом вновь последовало обвинение:

— Эгмонт тоже клялся в верности, а потом…

— Ну, и спрашивайте с Эгмонта и его братца Ламораля, — не выдержал Эпинуа. — Не переваливайте наши проблемы с больной головы, да на здоровую. А то вы кидаетесь обвинениями в адрес тех, кто не щадит себя и в этом сражении несет потери, и странно снисходительны к реальным изменникам!..

— Господа, господа… — вскочил со своего места Сент-Альдегонде. — Вернемся к насущным проблемам! Его христианнейшее величество предал нас, но королева Елизавета нам не чужая…

«И этот туда же», — отрешенно подумал Александр.

— … ведь она была почти женой короля Франциска…

Иоганн возмущенно вскинул голову.

— При всем уважении, ваше высочество, — уже несколько тише произнес мэр Антверпена, с некоторой опаской глядя на младшего брата Молчаливого и находящихся здесь же трех его сыновей, — но брак с вашей дочерью его величество заключить не успел, а королева Елизавета его любила…

«Восторженный болван… — Александр не собирался щадить почтенного поэта даже мысленно. — Лучше бы читал стихи в Редерийкерс-камере, а не лез в политику».

— Ради памяти его величества, королева Елизавета непременно нам поможет…

— Ее величество королева Елизавета уже обещала нам помощь — аж целых пять пушек, — Александр больше не мог сдерживать сарказм — на Влиланде пушек и то было больше. — Помнится, это было вскоре после коронации его величества. Но этих пушек как не было, так и нет. Видимо, их еще не отлили…

— Какое неуемное честолюбие! — и вновь возглас раздался со стороны представителей Зеландии. — Вы хотите лишить нас поддержки, без которой нам не выжить!

— Наше выживание зависит только от нас, — выдержка давалась уже с трудом, сельдь упорно не жарилась, но протектор знал, что не должен показываться негодование. А еще требовалось поставить предложение на голосование, как и положено по регламенту.

Фризия, Фландрия, Голландия, Утрехт были с ним, и это было ожидаемо, а вот Брабант к потрясению Александра, высказался против своего руварда. Зеландия тоже была против. Как и Мехелен, и Эно…

Протектор Бретей следил за голосованием и понимал, что проиграл. Ненамного, но достаточно для поражения. Генеральные Штаты торжественно объявили, что намерены призвать ее величество королеву Англии Елизавету Тюдор на трон Нидерландов, для чего готовы немедленно снарядить в Англию посольство.

Как и ожидалось, Генеральные Штаты отвергли всех дипломатов, которые участвовали в посольстве к королю Генриху, несмотря даже на то, что Коэтиви уже бывал в Англии и смог завоевать симпатии рыжей бестии. Александр даже не удивился, когда чрезвычайным послом Генеральных Штатов был назначен Марникс де Сент-Альдегонде.

Когда в последний раз Марникс участвовал в переговорах? Давно, очень давно, Александр тогда был нищим лейтенантом. А это значит, что те, кто затеяли эти переговоры, рассчитывали вовсе не на Сент-Альдегонде, а на кого-то, кто уже находится в Лондоне. Получалось, переговоры вели за его спиной и вели уже давно. Вели, пока он отвоевывал у испанцев земли провинций, пока укреплял стены городов, разрабатывал тактику и набирал новую армию…

Александр понял, что времени у него оставалось совсем мало, и что вляпываться в неприятности они с Жоржем ухитряются поочередно.

Домой Александр пришел в задумчивости, пытаясь осознать, что теперь делать. В Генте положение его было надежным, но это не значило, что за его пределами все оставалось по-прежнему. Испанское золото, английского золото сделали свое дело. Протектор еще раз просмотрел летучие листки, принесенные друзьями, постарался восстановить в памяти все высказанные ему подозрения и обвинения и понял, что стоит буквально в шаге от ареста — для этого достаточно было выехать за ворота Гента.

И все же он не мог вечно сидеть в своем городе — чем это отличалось от домашнего ареста? А еще надо было обезопасить своих людей, обеспечить армию и защитить то, что пока было возможно защитить. Александр только порадовался, что Янс находится в Дюнкерке — там он недосягаем для врагов. Вот и Паскаля с Шатнуа требовалось отправить как можно дальше от Генеральных Штатов. В Оверейсел, где расположилась почти половина его армии… Да, именно туда. Хотел бы он посмотреть на тех безумцев, что попытались бы совершить арест среди верных ему полков.

И, конечно, следовало укрепить гарнизоны Дюнкерка и Турне. И обговорить в Даалманом оборону Гента.

За Ларса Александр был спокоен — в Низинных землях не нашлось бы глупцов, способных поднять руку на хорошего картографа, да и пойти против старшего ван Бика, члена Малого Совета Утрехта, и его многочисленной родни, значило фактически объявить войну одному из крупнейших городов Нидерландов.

А вот Франк вызывал понятное беспокойство протектора. Все знали, что молодой капитан, как его секретарь, лучше всех был осведомлен о делах протектора, и Александр не сомневался, что в случае чего его недоброжелатели не постесняются взять Франка под арест, да и церемониться с ним не станут — будь он хоть десять раз судья!

Франка Ансельма тоже надо было услать, и Александр задумался, куда и как. Молодой человек ведь так и не успел должным образом поучиться в школе Иоганна Нассау, верно? Значит, ему необходимо продолжить образование, а школа Иоганна находится вне юрисдикции Генеральных Штатов. Еще недавно он и не догадывался, что будет радоваться этому обстоятельству.

Когда Франк узнал, что должен уехать, то сначала поднял на своего командира горестный взгляд, а потом все же согласился, что дыба может заставить человека сделать множество самых диких признаний. Иллюзий у мейнхеера Ансельма не было.

Доставить Франка в школу вызвался Репейник — с его-то навыками маскировки никто ничего не заподозрит. К тому же все эти надутые господа не способны были представить, чтобы благородный дворянин и судья мог вырядиться подручным конюха.

Конечно, вынужденный сбрить недавно пробившиеся усики и бородку, Франк опечалился — он так гордился этими свидетельствами зрелости! Конечно, белесый парик, который Репейник с довольным видом натянул ему на голову, совершенно ошеломил его и вверг в состояние полной растерянности. Зато этот же парик и выбритое лицо делали Франка неузнаваемым, а растерянность и понятное смущение придали ему вид глуповатой деревенщины, которого конюх из милости взял на службу.

Довершали образ латанная-перелатанная одежда и стоптанные башмаки.

Башмаки были главной гордостью Репейника. Ни он, ни Франк ни за что не надели бы подобное убожество при обычных обстоятельствах, но для выдуманного Лазарем деревенского паренька, привычного к деревяшкам-кломпам, даже стоптанные башмаки должны были казаться знаком величайшей удачи, выпавшей на его долю.

Вот только простой деревенский увалень не мог разъезжать на великолепном фризе, да и Звездочка была для него слишком хороша. Франк достаточно наревелся, прощаясь со своим красавцем, а известие, что он должен пересесть на ослика, встретил с покорным пониманием.

Ослик в конюшне протектора тоже был — старый «матушкин ослик» Янса. Освободившись от трудов в гостинице его вороватого дядьки, в конюшне протектора ослик вел жизнь праздную и полную довольства. Лишь иногда Марта запрягала его в легкую тележку и отправлялась на рынок, но и эту работу серый упрямец согласен был выполнять только при наличии знаменитой «матушкиной юбки». Стряпуха соорудила из бывшей юбки, успевшей побывать седлом, фартук, в котором и подходила к упрямому ослу, а для Франка фартук пришлось перешивать в скромную жилетку.

— Ума не приложу, — жаловалась Марта Александру, — что мы будем делать, когда эта тряпка придет в полную негодность.

Научившийся благодаря Даалманам прекрасно разбираться в сукне, протектор только хмыкнул:

— Этой «тряпки», Марта, хватит не только на всю жизнь нашего четвероногого недоразумения, но еще и на десяток таких же ослов.

В новом облике вид у Франка был донельзя нелепый, и Репейник оглядел его с довольством художника, закончившего шедевр. И все-таки, придирчиво покрутив переодетого капитана туда-сюда, лазутчик счел его образ неполным. Для полноты картины недоставало нескольких деталей. Прежде всего, куска узкого старого кружева на воротник, на котором штопки было больше, чем самого кружева. Во-вторых, пера селезня на бесформенную шляпу. Перо было слегка надломлено, но все же это было перо, которым деревенский простак просто обязан был гордиться! Довершали картину самые дешевые медные пуговицы и такие же пуговицы на башмаках — вместо пряжек. Попытка деревенщины выглядеть щеголем должна была немало забавлять горожан, и Франк с потерянным видом сообщил, что его засмеют.

— Так в том и смысл, — наставительно изрек опытный лазутчик. — Пусть потешаются, пусть вспоминают смешного крестьянина, зато никто не узнает в деревенщине уважаемого судью мейнхеера Ансельма.

Лазарь Репейник был прав, и успокоенный Александр, наконец, отпустил Франка в дорогу. Испытывая неловкость от своего нелепого вида, юный капитан так естественно краснел и так явно старался держаться поближе к Репейнику, что ничем не отличался от испуганного деревенского паренька, угодившего в огромный город.

Теперь протектор и генерал мог заняться и другими делами. Прежде всего, надо было сохранить армию — обе армии. И даже не для себя — для Нидерландов, для Жоржа и вот этих идиотов, не желающих понимать, что рубят сук, на котором сидят. Он не сомневался, что Елизавета потребует отстранить его от командования. Не сомневался, что это будет только начало. Но если Генеральные Штаты и Брабант ударили ему в спину, это не значило, что он должен бить в ответ.

Приказы, которые даже новый командующий не смог бы оспорить. Пакеты с распоряжениями на экстренный случай. И пусть он не мог предусмотреть все — да и кто бы смог? — главные опасности он постарался предвидеть и предупредить.

А еще надо было составить подробнейший отчет о своих действиях, чтобы никто не смог обвинить его в злоупотреблениях.

Без Франка было трудно — к хорошему привыкаешь быстро, но Александр не знал слова «сдаюсь». Он почти не выходил из дома — только по делам, и считал, писал, правил, а потом раскладывал документы по папкам. Задумался, не нужно ли спрятать что-нибудь в оборудованный в балке тайник и понял, что ничего. Еще раз просмотрел составленный отчет, сверил с документами и удовлетворенно кивнул. Чем бы ни закончился его разлад с Генеральными Штатами, перед законом, Штатами и Нидерландами он был чист!

Протектор не успел отдохнуть даже двух дней, когда было объявлено о дате нового заседания Генеральных Штатов, и эта дата стала очередным подтверждением его выводов — переговоры с Елизаветой велись давно. Виданое ли дело, управиться со всей этой дипломатией за каких-то шесть недель, и это с морским путешествием туда и обратно!

К заседанию протектор готовился с такой тщательностью, словно собирался предстать то ли перед судом, то ли перед королем.

И был прав.

Он знал эти взгляды еще по пажескому детству. Любопытство — что скажет и сделает впавший в немилость придворный? Злорадство одних, неловкость других и фальшивая невинность третьих — а что случилось?

Александр-Франсуа-Жерар де Бретей, граф Гента и сеньор Влиланда, протектор Нидерландов и генерал не собирался ни радовать одних, ни вызывать сострадание других. Потомок двух королевских родов и двух народов явился в Генеральные Штаты, чтобы выслушать отчет своего посла. И пусть Александр не сомневался, что не менее трети представителей провинций уже знали результаты переговоров с Елизаветой Тюдор, это не было основанием спускать свой штандарт.

Сент-Альдегонде сиял от счастья и гордости за одержанную победу. Правда, по мнению протектора, победа была пирровой, но господа Генеральные Штаты этого не замечали. Даже те провинции, что шесть недель назад были против обращения к королеве Англии, сейчас, опьяненные обещаниями рыжей стервы, слушали чрезвычайного посла в радостном оживлении.

О, нет, королева не давала согласия принять корону, зато обещала оказать покровительство единоверцам.

При известии об этих словах Елизаветы Эпинуа ожидаемо скривился — прочие не обратили внимания на оговорку ее величества.

А еще Низинные земли ждал английский десант — какая радость! — под командованием графа Лестера. Самые благородные дворяне Англии, жаждущие восстановить справедливость и покарать Зло. Вот только плата за утоление этой жажды была до абсурдности велика. Когда-то герцог Альба разорял своими налогами Низинные земли из-за ужасающего невежества. Елизавета действовала в полном осознании того, что делала и зачем. Невыгодные для Низинных земель закупки английской шерсти, запрет для купцов продавать сукно из Нидерландов в Англии, высокие пошлины…

Приветствовать подобное соглашение могли только безумцы. Но Генеральные Штаты одобрили договор надежным большинством и даже выразили благодарность Марниксу. Двадцать тысяч гульденов награды тоже выглядели внушительно.

Зато Александр дождался утверждения, будто в его руках сосредоточенна слишком большая власть.

— Штатгальтер, дважды рувард, генерал… — о его должности протектора оратор благоразумно промолчал. — Даже сам Цезарь не хватался за столько дел сразу!

— Вы оспариваете решения Генеральных Штатов? — любезно поинтересовался Александр де Бретей. С интересом посмотрел на представителя Зеландии, словно увидел забавную зверушку. Слово «хватался» вызывало гнев, но он не мог дать ему волю. Следовало быть спокойным, любезным и лишь слегка подпустить иронию.

И все же вопрос отрезвил оратора, и он даже сделал шаг назад.

— Упаси меня Бог подвергать сомнению решения Генеральных Штатов, но когда они принимались, положение было иным, — принялся объяснять представитель Зеландии. — К тому же ее величество королева Елизавета требует, чтобы командование было сосредоточенно в руках графа Лестера — он старше, опытней и мудрей, и пользуется безоговорочным доверием ее величества… Что же касается мейнхеера ван Влиланда, то я от всей души желаю, чтобы мейнхеер больше внимания уделял вопросам правления… Налоги, законы, пошлины…

«С такими-то условиями Елизаветы?» — размышлял Александр. План королевы должен был выкосить в Нидерландах целые ремесла… Вот куда им девать английскую шерсть? Они бы еще испанскую предложили — это точно угробит их сукно. Да и так… Куда родичи Даалмана будут продавать ткани?

Англия закрыта. С Францией после конфискаций Генриха тоже возникли проблемы. Германия? Это когда под боком разоренный испанцами Кёльн?.. Хорошо придумано…

А потом Александр сообразил, что Филипп Испанский вполне мог написать Елизавете письмо и предложить поделить Низинные земли. В этом Габсбург по обыкновению лгал, но вот использовать ситуацию мог, а это значило, что лично для него положение может оказаться даже опаснее, чем он полагал.

Делегаты требовали поставить вопрос с командованием на голосование, и оно состоялось тотчас. Воодушевленные благосклонностью Елизаветы, мысленно подсчитывавшие выгоды от этого союза — о ремесленниках господа даже не вспомнили — Генеральные Штаты почти единогласно отдали командование графу Лестеру.

Переворот свершился!

Глава 8. Анабасис*

В Генте Александру было безопасно, вот только его присутствие сулило опасность уже для Гента. К Влиланду это тоже относилось.

Конечно, на острове было больше пушек, чем когда-то обещала Елизавета — целых семь! — вот только на самом скромном флейте размещали десяток пушек, а обычно и все два десятка. Даже один флейт способен был снести все строения острова, а уж если их было два или три... К тому же испанцы могли высадить десант.

Нет, в нынешней ситуации Гент и Влиланд не подходили для его убежища.

Отстраненный от командования генерал уже хотел было разложить на столе карты, когда слуга доложил о явлении мэра Антверпена. Это было странно. Это вызывало тревогу. Что понадобилось послу Генеральных Штатов от опального протектора? Или королева Елизавета пожелала отправить послание уже ему самому?

А, впрочем, что гадать — достаточно принять мэра и посла, — решил Александр.

Господин Марникс де Сент-Альдегонде был само воодушевление. Как всегда…

— Правда ведь, ваше высочество, очень удачно получилось, что граф Лестер возьмет на себя командование армией? Вам больше не придется мотаться по дорогам в самую ужасную погоду и вы, наконец, станете чаще бывать на наших заседаниях…

Александр сдержался. Вежливо поблагодарил Сент-Альдегонде.

Впрочем, чему удивляться? Благородные господа обыкновенно вовсе не жаждали утруждать себя лишними заботами. И господин Марникс искренне полагал, что граф ван Гент и сеньор ван Влиланд заслужил отдых. В конце концов, скучные юридические и хозяйственные дела можно легко поручить мейнхееру ван Ансельму и господам де Шатнуа и Ле Ману. Такая осведомленность в личных делах протектора заставила было Александра нахмуриться, но он вовремя вспомнил о восторженном младшем Марниксе. Тот наверняка довольно общался с его юными капитанами, чтобы узнать их получше, да и труды Паскаля не были тайной для Генеральных Штатов.

Зато следующие слова де Сент-Альдегонде едва не заставили его схватиться за голову.

— А у меня для вас подарок, — с самым заговорщицким видом сообщил мэр и поэт. — От одного человека, который искренне вами восхищается. Вообразите, я и представить себе не мог, что встречусь с ним в Лондоне!

Кого мог встретить в Лондоне посол, Александр догадаться не мог. Неужели Ноланец? Но мессере Джоржано не знал его лично — если только по рассказам друга…

— Вот, — с прежним воодушевлением сообщил де Марникс, протягивая Александру испанскую книжку…

Испанскую?!

«Приключения графа Луканора», — машинально прочел он и так же машинально отдернул руку.

Марникс истолковал жест графа по-своему.

— О, вы, кажется, догадались, мой друг… Но прошу вас, проявите снисхождение, — проговорил он. — Мейнхеер Александр очень достойный человек, хоть и торговец. Я знаю господина Санчеса…

«Санчеса?!» — мысленно встрепенулся протектор.

— …уже полтора десятка лет, он никогда не унижал себя пошлыми делами, торгует лишь книгами и бумагой, — вдохновенно вещал посол Генеральных Штатов, — ну, разве что возит специи, вина и украшения. Это достойно и благородно, тем более для венецианца… А еще синьоре Алессандро друг господина Плантена и постоянный участник моей Редерийкерс-камеры. А какие прекрасные стихи он сочиняет! Язык Петрарки так украшает наши поэтические встречи…

Украшает встречи… Конечно, прекрасный способ шпионить, не привлекая к себе внимания. Прятать вещи лучше всего под хозяйским фонарем. И ведь не придерешься.

Александр против воли опять нахмурился — его догадка о предложении Филиппа по разделу Нидерландов оказалась верна, а иначе, зачем лже-торговцу посещать туманный Альбион? Ловко, ничего не скажешь… Венецианский купец привез ее величеству заказанные ею украшения. Что может быть естественней? Протектор был уверен, что драгоценная шкатулка не стоила рыжей Бесс ни пеннинга. И так естественно обсуждать с купцом будущие заказы. И, конечно, приближенные ее величества тоже могут что-то заказать венецианцу.

Марникс продолжил увещевания, уже избавившись от восторженного тона. Он искренне старался убедить друга проявить снисхождение к подлому происхождению венецианца.

— Мейнхеер Санчес не только тонко чувствующий человек. Он сочувствует нашему делу! Всегда привозил прекрасные мушкеты и клинки из Толедо, а это ведь риск, — с самым проникновенным видом сообщил мэр Антверпена. — Он даже не боится брать книги и гравюры у наших друзей из Женевы, а ведь вы знаете, как жестоко Инквизиция преследует за их распространение.

«А чего бояться родственнику Инквизиции?» — мрачно размышлял Александр.

— …Да что говорить, сколько раз он предупреждал нас об испанских десантах, — добавил Сент-Альдегонде.

«О которых ему, конечно, птички напели», — мысленно прокомментировал Александр.

— Он не побоялся испанской блокады. Этот человек достоин быть дворянином! Знаете, я как-то сказал ему, что тот, кто торгует вином, может носить на поясе шпагу, и он как никто достоин этого знака доблести. Мейнхеер Санчес так смутился…

«Смутился…». Александр закусил губу, и, чтобы скрыть волнение, рассеянно полистал книгу. И насчет Турне его догадка тоже оказалась верной. Хорошо все-таки, что мерзавец больше не может бывать здесь лично.

— Когда он вернется в Антверпен, я непременно вам его представлю. Он до сих пор под впечатлением от вашей случайной встречи у Плантена и по-прежнему смущен, что был недостаточно почтителен. Но не гневайтесь, Александр. Мейнхеера Санчеса у нас хорошо знают, он свой человек в нашем городе и привык вести себя свободно. Когда вы лучше узнаете его, поймете, что это умнейший, благороднейший и талантливейших из людей и достоин быть дворянином, хотя и выглядит, говоря между нами, совершеннейшим простаком…

«Сказал бы я тебе, каков этот сеньор Санчес на самом деле, — мысленно спорил с гостем Александр, — да вот только ты мне не поверишь. Ловко. И ни слова о листовках и розыске. Вернуться он хочет… Впрочем, полезную информацию от тебя я узнал. Кто-то в твоем окружении точно получает награду вовсе не от тебя или Генеральных Штатов. Пожалуй, стоит вытребовать себе список всех членов посольства, включая лакеев и конюхов. Что может быть естественней, чем посланный к торговцу лакей или конюх?»

Александру хотелось, чтобы Марникс скорей ушел — ему надо было подумать, а посол своей неуемной болтовней сбивал его с мыслей. К тому же — удивительное дело! — этот человек не понимал, насколько вообще может быть опасен его визит. Для него самого, естественно. Что-то другие представители провинций — даже Иоганн и Пьер — не спешили нанести ему визит, опасаясь словно зачумленного. А это значило, что отстранение его от командования армией было только началом.

Когда Марникс, наконец, ушел, Александру показалось, будто с его плеч свалился весь Графский замок с примостившимся у того на загривке Принсенхофом. Теперь можно было спокойно все обдумать и решить, как обезопасить семью и самого себя. Вот только ему по-прежнему была нужна информация — хорошо, что Репейник вернулся из школы Иоганна. Он уже почти все рассчитал, самым тщательным образом проинструктировал Лазаря, когда из-за ставней услышал поступь многих и многих людей, точнее — солдат. Мимолетно удивился.

— Да не решатся они взять вас под стражу здесь, — эхом его мыслей проговорил Репейник. — Это ж весь Гент поднимется, тут такое будет….

Он был прав. Это были не враги, а друзья — Иоганн и Пьер Эпинуа явились в дом протектора посочувствовать и помочь.

— У меня с собой два полка, — эти слова они произнесли одновременно, с удивлением воззрились друг на друга, а потом Иоганн кивнул и подвел итог: — Итак, у нас четыре полка, да и у моего кума еще три. С такими силами вы под надежной охраной.

— Даалман и его полки нужны в Генте, — отвечал Александр. — Гевере ведь рядом, полагаете, испанцы не попытаются воспользоваться ситуацией?

Эпинуа выругался, Нассау помрачнел. Предложение конфисковать у изменников Эгмонтов княжество Пьер выдвинул еще после покушения в Брюсселе, но сначала этому воспротивился Молчаливый, потом — Генеральные Штаты. И вот теперь их благодушие создавало угрозу Генту. По уму следовало разместить в княжестве полк, но сейчас это выглядело бы как попытка развязать гражданскую войну — полный тупик! И все же при малейшей угрозе из Гевере, его придется захватить. Но это потом.

Для Иоганна упоминание о соседском княжестве и Эгмонтах стало последней каплей, переполнившей чашу терпения.

— Все, Александр, довольно вы рисковали жизнью ради неблагодарных идиотов! — с редким для себя возбуждением проговорил он. — Вы поедете со мной. Слава Всевышнему, у меня достаточно замков — выбирайте любой. Я выпишу вам доверенность и даже не буду вас тревожить. Живите в свое удовольствие, сколько хотите. Уверен, вашей жене и детям у меня понравится. Господи, нравилось же… И нравится, — поправился он, — всем — моим братьям и сестрам, детям, племянникам… А когда испанцы разобьют англичан — тут я даже не сомневаюсь — Генеральный Штаты приползут к вам на коленях…

Александр де Бретей полагал, что ему вряд ли доставит удовольствие, если кто-то будет протирать перед ним колени, но сейчас дело было даже не в этом.

— Нет, Иоганн, вы не можете…

— Это еще почему? — возмутился принц из дома Нассау.

— Вы не должны принимать чью-то сторону, — пояснил протектор. — Вы должны быть над схваткой, иначе не сможете выступать в роли посредника и миротворца. Нет-нет, прошу вас, не перебивайте, — Александр поднял руку, как делают люди, желая остановить ненужные речи. — Вы правы, оставаться в Генте мне нельзя — это слишком опасно для Гента. Испанцы могут устроить провокацию, спровоцировать резню — делали же они это в Париже в семьдесят втором. Да и подвергать опасности Влиланд я тоже не хочу — пока что его невозможно защитить. Но вот в Барруа моя семья будет в полной безопасности…

— А-а-а, да, — подхватил Эпинуа, — принц Георг ведь граф Барруа, вас там примут.

Александр с сожалением покачал головой.

— В Барруа правит матушка Жоржа, — заметил он. — Она примет свою племянницу и детей, но не меня. Так уж получилось, не знаю почему, но я не пользуюсь расположением принцессы Блуасской. Но сейчас это неважно. Главное, что у моей семьи будет убежище, а вот в Оверэйсселе появится мейнхеер Гейред ван Дален — он уже довольно отдыхал и может вновь заняться делом...

— Это слишком опасно, друг мой!..

— Не забывайте, испанцы объявили за голову ван Далена награду, и она выросла! — в один голос запротестовали Иоганн и Пьер.

— Не надо искушать судьбу…

— Есть же другие способы…

— Но мне куда-то же надо деться, — напомнил протектор. — И не навлечь на это место беду. А Франция для меня закрыта!

Его друзья одновременно замолчали, а потом Эпинуа задумчиво проговорил:

— У нас семь полков. Так почему бы… Почему нам не сковырнуть этот нарыв? Я про Генеральные Штаты, — четко и решительно объявил он. — Они совершили дурость и подлость, а за такие вещи надо наказывать. Разве Цезарь не сделал то же самое, когда римский сенат взбрыкнул? Так почему этого не можете сделать вы?

Александр тяжело оперся о стол и задумался. Аргументы «за» и «против» теснились в его голове, и он постарался навести в мыслях хотя бы относительный порядок. Будто наяву протектор видел страницы «Записок» Цезаря со всеми его виньетками и рубриками, представлял речь великого римлянина перед легионами и его знаменитые слова «Жребий брошен!»

Свой жребий он бросил уже давно и потому не мог отступиться.

— Нет, Пьер, я не перейду Рубикон, — решительно заявил он и вскинул голову. — Я не объявлю себя Цезарем.

Эпинуа попытался возразить, но протектор Нидерландов только помотал головой — решительный и непреклонный.

— Для того чтобы скинуть Штаты достаточно и одного полка, но что будет потом?

Протектор поочередно оглядел своих друзей, бросил взгляд на Репейника и ответил сам себе:

— А потом будет гражданская война — кровавая и беспощадная.

Пьер Эпинуа опустил голову.

— Но и это еще не все, — вновь заговорил Александр. — Монархи Европы не любят республики, но худо-бедно способны с ними мириться. Но смириться с новым Цезарем они не смогут. И не захотят! На нас ополчатся все — не только Филипп, но и Елизавета, Генрих, император… И каждый германский князь будет вопрошать «А почему не я?», а потом попытается урвать у нас хотя бы город, деревню или мост. И мы утонем в крови. Нет, Пьер, я не могу этого допустить. Нам нужно единство — даже если оно будет шатким. Нам нужны Генеральные Штаты — даже если они ошибаются. И нам нужен закон. Я не перейду Рубикон. Я должен уехать.

Несколько мгновений в комнате стояла звенящая тишина, а потом Пьер Эпинуа заговорил с неожиданной торжественностью и величием:

— Ваше высочество, как губернатор Дюнкерка, я приглашаю вас посетить ваш город, который обязан вам свободой и который вручил вам ключи от своих ворот. Дюнкерк с нетерпением ждет вашего нового визита — вашего и вашей семьи. В Дюнкерке вы будете в полной безопасности, как у себя дома и даже в большей степени, чем дома, потому что люди моря не поддаются на провокации. Да и самому Дюнкерку ничто не грозит — у испанцев просто нет сил, чтобы попытаться вновь захватить его.

Александр просветлел — а вот это мысль!

— Пьер, да вы гений…

— Он действительно неплохой политик, — заговорил пришедший в себя Иоганн. — Просто вы познакомились не в самое лучшее для Пьера время. Его предложение и правда решает все проблемы. Для всех вы просто отправитесь на встречу с представителями королевы Елизаветы — достойно и не вызывает мыслей о мятеже.

— А еще вас ждут корабли, — с улыбкой добавил Эпинуа.

Александр тоже улыбнулся — впервые за эти недели радостно и от души. Корабли и море… Они уже давно поселились в его душе. И теперь он мог посвятить этой любви нежданно подвернувшееся время.

Только Иоганн встревожился при упоминании флота.

— Александр, не забывайте, вас отстранили от командования, — напомнил он. — Вы не можете распоряжаться флотом Генеральных Штатов.

По губам Эпинуа скользнула снисходительная улыбка, а Александр в удивлении приподнял бровь.

— Флот Генеральных Штатов? — переспросил он. — Нет, Иоганн, вы ошибаетесь. В Дюнкерке нет флота Штатов — он у вашего племянника Юстина, в Зеландии. А в Дюнкерке мой флот. Мой личный. Часть кораблей была взята как приз, а остальные мне подарил мой друг. И уж поверьте, этот дар стоит дороже, чем все мои конфискованные владения вместе взятые. Но Жорж отдал мне корабли, потому что знал, как я люблю море. Поэтому теперь у меня двадцать пять кораблей и даже один галеон. А еще две каравеллы, четыре галеры, мавна, галиот и флейты.

— Но если вы выйдете на них в море, вас могут обвинить в пиратстве, — с прежним беспокойством проговорил Иоганн.

— Сеньора ван Влиланда? — тон протектора был полон скепсиса. — Иоганн, вы же сами настояли, чтобы я получил во владение именно Влиланд, а сеньоры Влиланда уже триста лет имеют право содержать собственный флот, — напомнил Александр. — И почти сто лет имеют право выписывать каперские патенты. Не сомневайтесь, я проверю документы всех своих капитанов и при необходимости непременно выпишу каждому патент.

Пьер Эпинуа улыбался с явным удовольствием, чем-то напоминая объевшегося сливками кота, Иоганн Нассау с облегчением перевел дух, а Александр, найдя, наконец, выход из сложной ситуации, привычно отдавал распоряжения своим людям.

В поход они оправлялись через три часа, взяв с собой только самое необходимое. Несколько слуг и фрейлины Соланж должны были собрать оставшиеся вещи и последовать за ними чуть позже. И, конечно, надо было взять с собой графа де Коэтиви, няню для детей и написать письма для Генеральных Штатов и Жоржа. Письма Александр написал немедленно, но вот отдать послание Штатам надлежало на следующий день в полдень, а с письмом к другу должен был отправиться верный Пьер. Заминка возникла лишь с каретами. Александр уже задумался о крытой повозке — слава Богу, лето! — когда Эпинуа с некоторым недоумением напомнил, что у друга есть карета и даже не одна. Так в чем закавыка?

Александр только вздохнул.

— В том, что здесь нет места для карет, и я держу их в Графском замке. Но вот послать туда сейчас — никак невозможно!

Иоганн Нассау густо покраснел и смущенно сообщил, что карета есть у него.

— Только я оставил ее за воротами.

Александр и Пьер понимающе переглянулись. Должно быть, не слишком приятно признавать, что возраст все же имеет над тобой власть, и временами тебе легче передвигаться в карете, чем верхом. Протектор от души поблагодарил Иоганна за заботу, сказал, что не надо доставлять карету сюда — за ворота они вполне могут добраться верхами, а лошади им понадобятся позже.

А потом друзья преподнесли ему еще по сюрпризу. Сначала Иоганн посетовал, как сложно Александру справляться без секретаря, ведь у него столько дел...

Это и правда было сложно, но Александр уже вспомнил старые навыки, хотя это и добавило ему хлопот.

— Конечно, друг мой, я не могу вернуть вам мейнхеера ван Ансельма, — сокрушенно качал головой Иоганн. — Но у меня есть один капитан, который вполне может его заменить.

— Право, мне неловко, — начал было протектор.

— Капитан! — возвысил голос дважды штатгальтер, и Александр глазам своим не поверил, когда из группы офицеров Иоганна почти бегом вышел молодой человек и, придерживая шляпу, направился к ним.

Франк?! Да не может быть!..

— А если бы кто-нибудь…

— Не бывать такому! — решительно перебил младшего друга Иоганн Нассау. — Посмотрел бы я на того, кто посмел бы встать на пути моего ученика. Они и так уже много наворотили, и нового выпада я не потерплю! К тому же мальчик так рвался к вам, что я не мог его остановить. Но потом, когда все закончится, я надеюсь, он завершит образование в моей школе, — внушительно произнес дважды штатгальтер. — Вы все поняли, капитан? — обратился он уже к Франку. — Пока у вас каникулы, но потом я жду от вас старания и прилежания — не разочаруйте меня!

Франк сиял, и Александр счел необходимым добавить еще кое-что к этой радости:

— А теперь бегом мириться с Зевсом, — приказал он. — И к Марте загляни за яблоками для своего фриза.

— Морковку он любит, морковку, — чуть не всхлипнул от переполняющих его чувств юноша. — Уж пора было бы запомнить!

Иоганн глянул вслед ученику, вновь покачал головой, а потом повернулся к протектору.

— Вы действительно забыли про морковку? — с подозрением спросил он.

— Нет, — Александр улыбнулся. — Чем, по-вашему, я задабривал Зевса в отсутствие Франка? Да этот капризуля всю морковь в доме съел. Но надо же было порадовать мальчика…

Протектор прекрасно знал, как будут проходить мирные переговоры между Франком и Зевсом. Сначала фриз будет обиженно отворачиваться и фыркать. Затем все же укоризненно взглянет на юношу и схрумкает парочку морковок. Подумает еще немного и умнёт остальные. А потом положит голову на плечо Франка, и все будет хорошо.

Когда счастливый капитан Ансельм вывел своего фриза из конюшни, Эпинуа удовлетворенно кивнул и поинтересовался у генерала Бретея можно ли отправляться.

Александр оглядел людей. Все в дорожной одежде. Все решительны и собраны. Репейник поедет с ними до кареты — повезет в седле няню. Верный Пьер с ними тоже лишь до кареты — вместе с Мишелем в седле. Кати возьмет он сам. Соланж будет ехать рядом с ним, а Тома поедет на Звездочке — за ним приглядит граф де Коэтиви.

Да, они могли выступать.

Эпинуа кивнул и провозгласил:

— Капитан Купман, командуйте поход!

И вновь Александр де Бретей не поверил ни ушам своим, ни глазам. Пьер привез Янса? И ничего ему не сказал? Бог мой, и это Янс?!

Его воспитанник и крестник уже ничем не напоминал несчастного забитого ребенка, которого он некогда подобрал в придорожной гостинице. Как и мальчишку, который сбежал за ним в армию. И даже вернувшегося из испанского плена юного героя.

Янс вырос, раздался в плечах, больше не горбился и… Бог ты мой, да у него щетина над губой и на щеках!..

— Крестный… Ой! То есть... Господин генерал, разрешите взять Мишеля в седло!

Он еще и басит…

Александр стоял, ошеломленный преображением крестника, восхищенный его новым обликом, хотя где-то в глубине души и притаилось сожаление, что книги и науки явно были не тем, что интересовало юношу. И все-таки Янс казался ему чудом из сказки: юный лев, истинный сын Фландрии — сильный, рослый и неожиданно красивый… Однажды, глядя на Ларса и Франка, ему уже пришлось испытать это восхитительное чувство — чувство отца, у которого повзрослели сыновья, и вот теперь пришел черед радоваться взрослению Янса…

Эпинуа и Нассау довольно и умильно переглянулись — их сюрприз удался. Казалось, они хотели сказать: «Вот они — ваши сокровища, дорогой друг, не переживайте…» Но поскольку протектор стоял безгласный и недвижный словно мраморная статуя, Эпинуа откашлялся и гордо произнес:

— Капитан Купман прекрасно держится в седле.

Александр очнулся, вспомнил, что Янс задал ему вопрос и кивнул:

— Конечно, капитан, вы можете взять вашего крестного брата с собой.

Янс Купман просиял, а потом словно споткнулся, встретившись взглядом с Франком. Молодые люди бросили друг на друга оценивающие и ревнивые взгляды, а потом продолжили подготовку к путешествию. На этот раз переглянулись Александр и Соланж, но что-то говорить юношам, объяснять и втолковывать было еще рано…

Верный Пьер задумчиво кивнул, словно принимал случившееся к сведению, и сообщил, что теперь может ехать в Лош.

— Проводи нас до кареты, — попросил Александр. Отпускать в дальнюю дорогу человека, который некогда заменил ему отца, не хотелось, но кто лучше Пьера мог объяснить Жоржу, что случилось в Низинных землях?

На улицы Гента они выехали не как готовый к походу воинский отряд, а как знатные господа, которые провожают в дорогу других знатных господ — своих друзей и родственников. Проводят и вернутся — что может быть естественней? Тем более что Нассау и Даалман и вправду должны были вернуться в Гент. Один, чтобы обеспечивать защиту города, другой, чтобы проследить, как в дальнейшем пойдут заседания Генеральных Штатов — и пойдут ли вообще.

Александр хотел знать, они все поняли смысл случившегося или все же нет? Де Марникс не понял, как не понял и возникшую перед ним опасность, и Александр полагал, что найдутся и другие. Желание решить все проблемы одним взмахом золотой ветви, как это бывает в сказках, временами способно затуманить головы даже самых здравомыслящих людей.

А пока они мило беседовали — о погоде, видах на урожай, прекрасном отдыхе, новых книгах — Александр вдруг вспомнил, что забыл на столе «дар» Санчеса, а впрочем, к чему он ему? Когда-то Жорж хвалил эту книгу, но Александр уже понял, что, отправляя свой «подарок», кастилец менее всего жаждал порадовать его чтением, как не стремился и заразить. Это была издевка, что подтверждалось и вложенной в книгу закладкой, и подчеркнутой на странице фразой. Мысль Санчеса была прозрачна, как родниковая вода: граф Луканор ничего не делал без совета своего слуги и жил в довольстве и благополучии, он же отказался следовать совету сеньора Лукаса, вот и получил удар в спину. И то ли еще будет! Александр не сомневался, что в желании создать ему как можно больше неприятностей Санчес проявит всю свою изобретательность.

Усилием воли протектор отогнал бессмысленные мысли, сосредоточившись на деле и дороге. Янс — как это странно! — басил слева, с азартом рассказывая Мишелю, как это здорово быть офицером. Коэтиви обсуждал с Иоганном старый юридический трактат — вот так и узнаешь новое о своих людях. Эпинуа спорил с Даалманом об особенностях стрельбы из пистолетов — ну кто тут отличит принца от суконщика? А Франк с самым серьезным видом говорил Соланж, что никак не мог оставить «его высочество» без секретаря…

И только когда они достаточно далеко отъехали от ворот Гента, все переменилось. Теперь они стали тем, кем и были — солдатами на марше. Соланж, дети и няня были помещены в карету. Коэтиви тоже, хотя поначалу и пытался возражать. Но кто лучше него мог рассказать мальчику о доблести и славе? Александр использовал именно этот аргумент.

К путешественникам присоединились два полка Эпинуа. Два полка не армия, но сейчас они готовы были сражаться, умирать и побеждать, лишь бы не допустить ни малейшего вреда протектору и его семье. Репейник выслушал последние распоряжения Александра и дал шпоры коню. Старый Пьер остановил наставления Александра, успокаивающе заметив, что будет действовать по обстоятельствам. Нассау и Даалман тоже собирались уезжать — обратно в Гент, разве что к ним присоединились два десятка солдат из полков Иоганна, чтобы никто не заметил, что в город вернулось меньше людей, чем выезжало за ворота.

Перед тем, как в свою очередь дать шпоры коню, Иоганн отозвал Александра и с усмешкой проговорил:

— Друг мой, я смотрю, мальчишки несколько ревнуют. Не удивляйтесь и не волнуйтесь — это чисто братское чувство, мне ли не знать**. Просто хвалите и ругайте их строго поровну и все будет хорошо.

Александр с некоторым сомнением уставился на старшего друга, но тот только на прощание кивнул, ободряюще улыбнулся и развернул коня. Им тоже пора было выдвигаться. Эпинуа скомандовал перестроиться, и карета оказалось со всех сторон окружена надежной охраной. Проще было подобраться к крепостным стенам какого-нибудь города, чем пробиться к семье протектора и генерала. Несмотря на почтенный возраст, граф де Коэтиви все же выбрался из кареты и расположился у правой ее дверцы, чтобы рассказывать Мишелю о подвигах. Александр ехал с другой стороны, а когда Эпинуа попытался передать ему командование, лишь решительно помотал головой:

— Нет, друг мой, Иоганн прав. Уж если меня отстранили от командования, значит, отстранили. Не будем давать Генеральным Штатом ни малейших оснований для каких-либо обвинений. Это ваши полки, и я не сомневаюсь, что вы все сделаете самым лучшим образом.

Спорить было глупо — принц Эпинуа это признал. Путь был выбран. Не самый короткий, зато самый безопасный. Их ждали пять дней пути на запад — к морю Дюнкерка. Днем остановки в поле, ночью — для семьи протектора — в гостиницах. И уж он постарается, чтобы эти ночевки были тихи и безмятежны.

Принц был доволен, как может быть доволен человек, который все предусмотрел и организовал. Проблем с продовольствием у них не будет, как не было проблем с порохом и пулями. Ну, а если какие-то мерзавцы попытаются напасть, как добрый христианин, он непременно закажет мессу за упокой их душ. Хотя… надо будет посоветоваться со святым отцом — ведь самоубийц не отпевают…

***

Когда на следующий день Генеральные Штаты узнали, что протектор ван Влиланд и Гент отправился в Дюнкерк встречать графа Лестера, многие просто пожали плечами. Ну, поехал и поехал. Конечно, они не успели задать протектору множество вопросов и потребовать с него отчета, но, в конце концов, это может и подождать. Королева Елизавета не устанавливала сроки отчетности, она только заметила де Марниксу, что это надо будет сделать.

Зато когда мэр Антверпена явился в резиденцию графа Гента и неожиданно выяснил, что уехал не только граф, но и вся его семья, Марникс смутно догадался, что происходит что-то не то.

В отличие от поэта Совет Восемнадцати все понял правильно и разразился негодующими криками.

— Это все вы! — на заседание Генеральных Штатов Совет явился почти в полном составе — самый старший из магистратов от переживаний слег, а младший по распоряжению Совета вел консультации с представителями ремесленных и торговых гильдий. Как догадывался Иоганн, это сулило господам из Генеральных Штатов множество забот и тревог.

Карелу Даалману догадываться не требовалось — он знал.

— Это все из-за вас! — всегда спокойные и выдержанные господа магистраты были вне себя от ярости. — Это ваша грубость, ваша неблагодарность, ваша… — оратор захлебнулся словами.

— …неделикатность, — вставил Даалман. Это слово он узнал недавно от протектора и пришел от него в восторг. Раньше он назвал бы поведение господ из Генеральных Штатов свинством, но сейчас новое слово прозвучало в его устах так выразительно, что сбивало с ног сильнее, что все проклятия и божба.

— Да, неделикатность! — подхватил все тот же магистрат. — Она заставила госпожу графиню уехать! Конечно, как хорошая жена, она последовала за супругом… Вы выгнали их… Отправили в этот ужасный Дюнкерк!..

— Да никуда мы их не отправляли, — попытался оправдаться представитель Зеландии.

— Да-да, граф отправился сам, — подал голос и Брюссель.

— Так вы решили проявить неблагодарность еще и ко второму полководцу! — немедленно ухватились за эти слова магистраты. — Сначала вы оскорбили неблагодарностью того, кто так много сделал для всех нас — защищал наши города и отвоевывал земли. Теперь чуть было не оскорбили невниманием того, кого сами же и позвали. Неплохо для государственных мужей, — от яда в голосе магистрата могла передохнуть вся рыба в Шельде и Лисе, а птицы над Гентом упасть замертво. — Слава Богу, наш сеньор позаботился о чести Нидерландов и отправился встречать графа. Вы намерены компенсировать его расходы?

Господа из Генеральных Штатов молчали, потрясенные неожиданным поворотом дискуссии.

— Расходы на поездку, продовольствие, проживание в этом кошмарном Дюнкерке… Бог весть, есть ли там приличная мебель!

— Но у нас же нет сметы, — пролепетал представитель Голландии. Если он надеялся, что слово «смета» внушит оппонентам трепет, то он ошибался. О сметах господа из Совета Восемнадцати знали все и даже больше.

— Вы хотите сказать, что Брабант не знает, сколько протектор платил за аренду дома в Брюсселе? — вставил слово Даалман.

Представители Брюсселя буквально выскочили из своих кресел:

— Но это же столица! Мы же не можем равнять аренду в столице с каким-то жалким городишком!

О том, что, назвав Дюнкерк «городишком», они совершили ошибку, господам из Брюсселя напомнили тотчас. А еще напомнили, что невозможно принимать графа Лестера в казарме, как немыслимо усаживать его на обычную скамью, за простой стол без скатерти…

Через некоторое время, погрузившись в простые и понятные дела, мейнхееры успокоились и принялись обсуждать каждый пункт «компенсации» с немалой дотошностью и крохоборством.

— Нет-нет, господа, об этом не может быть и речи… Зеркало будет маленьким, но мы готовы его подарить…

— А резной столик тоже?..

— Но вы же понимаете, что доставка мебели может занять много времени?

— Ну, так дело надо решить скорей…

— А что будет со скидкой?..

Иоганн не вмешивался, с удовольствием наблюдая, как Совет Восемнадцати «добивает» оппонентов. Даалман с трудом сдерживал смешки, но когда Генеральные Штаты принялись обсуждать количество ночных горшков, которые непременно понадобятся протектору при приеме английских гостей, не выдержал и выскочил за дверь.

Обратно Карел вернулся через полчаса — спокойный и собранный, но сидя рядом с полковником, Иоганн догадался, что ценой этого спокойствия было не менее трех кружек пива.

— А меня-то что не позвал, кум? — шепотом поинтересовался дважды штатгальтер.

— Простите, ваше сиятельство, не догадался, — так же тихо ответил Даалман. — Я много пропустил?

— Не особенно, — признал Иоганн Нассау. — Обсуждают постельное белье. Решили, что простыней из хлопка будет сразу две. Остальные льняные.

— И это наши Генеральные Штаты? — презрительно скривился Даалман. — Считают простыни и горшки, вместо того, чтобы заниматься делом?

— Это хорошо, что сейчас они считают горшки и простыни, — возразил Нассау. — Трудно арестовать того, кому то покупал горшки и перины, кого впервые увидел человеком, а не мраморным истуканом или коварным кондотьером. Теперь остается еще и заставить их закупать все это в Генте…

И, конечно, они провели это предложение. Совет Восемнадцати тоже не желал сдаваться.

***

Это было странно — ехать среди полков не командующим и даже не офицером, а простым дворянином, которого все эти люди охраняют. Хотя, конечно, совсем не простым. Протектор, штатгальтер и рувард мало чем отличается от принца, и сейчас, будучи отстраненным от командования, Александр де Бретей осознал это лучше, чем когда-либо.

Да и близкие люди показывали себя с какой-то новой стороны. Некогда на редкость безалаберный мальчишка Янс превратился в старательного офицера. И пусть его еще нельзя было назвать капитаном в полном смысле этого слова, лейтенант из Янса получился дельным.

И Соланж… Ее очень беспокоили предстоящие пять дней пути, но вовсе не из-за лишений дороги, а из-за того, что ей казалось, будто она с детьми задерживает любимого супруга. Соланж уверяла, что без нее он добрался бы до Дюнкерка на два дня быстрей! Можно было оставить их под охраной пары китобоев, — пыталась уговорить она, — а самому пуститься в путь… Можно было…

Александр остановил жену. Улыбнулся:

— Солнце мое, мы уже достаточно расставались в прошлом, но теперь в этом нет ни малейшего смысла. Я не хочу сходить с ума от беспокойства за вас.

— Тогда я могла бы сесть в седло, и детей тоже можно взять с собой…

— А нам некуда спешить, — безмятежно отвечал Соланж отставной генерал. — В Дюнкерк мы в любом случае попадем намного раньше графа Лестера, и потому тебе нет нужды подвергать себя лишениям. Соланж, солнце мое, не бойся. Никакой опасности нет…

Говоря об отсутствии опасности Александр несколько покривил душой — в этом он уверен как раз не был, потому и не желал оставлять жену позади. Среди двух полков его семья была в полной безопасности. Что было бы без них, Александр предугадать не мог — слухи разлетаются быстро, а золото может совратить даже человека, прежде не замеченного ни в чем дурном. Рисковать семьей он не желал.

Пока же Алесандр не мог обнаружить ни малейшего основания для нареканий. Эпинуа, его офицеры и солдаты свое дело знали. Команды были разумны и выполнялись беспрекословно. Поход проходил слаженно и четко, на привалах лагерь разбивали старательно и быстро, да и с продовольствием все было в порядке. Когда вечером он с женой и детьми останавливался в гостиницах, их охраняли с таким рвением, что пробраться к его семье не смогла бы даже ящерица.

Этот поход Александр мог бы назвать образцовым… Если бы не его воспитанники.

Два года назад было проще. Франк был уже взрослым, Янс еще нет, но вот сейчас, когда взрослыми стали оба, соперничество и ревность двух юных капитанов вспыхнули с новой силой, а он, как назло, вынужден был забыть о совете Иоганна и делать все наоборот.

Все поровну — это ведь не только похвалы и взыскания, это еще и внимание, которое необходимо оказывать воспитанникам. Но что делать, если дела заставляли его постоянно нарушать это правило?

Янс по делам службы должен был то и дело отъезжать от его кареты, а вот Франк ради той же службы обязан был постоянно держаться рядом с ним. Александр старался как можно подробнее вводить юношу в курс дела, а это были многие часы. Временами протектор даже жалел, что карета у него всего одна, а еще понял, почему Иоганн стал реже ездить верхом — вовсе не потому, что ему тяжело держаться в седле, а потому что в карете можно работать.

Результат вынужденного неравенства радовать не мог. Во время каждодневных встреч на привалах Янс усиленно старался задеть мейнхеера ван Ансельма, а Франк пропускал все его шпильки мимо ушей с таким высокомерным видом, куда там принцам! Прежде Александр не замечал ни язвительности у одного, ни высокомерия у другого. Конечно, Иоганн сделал своего ученика дворянином, и Франк чуть ли не час жаловался Александру, как ему было от этого неловко, но сейчас протектор не мог найти у своего секретаря ни тени какого-либо смущения.

Лишь Тома — отрада его сердца — был со всеми доброжелателен и весел. И пусть в первый день похода он несколько дичился солдат, вскоре он понял, что никакой опасности от них нет. Наоборот, все эти люди готовы были руку отдать за его благополучие. Еще бы — крестник генерала!

А еще Тома очень хотел посмотреть на знаменитый солдатский котел, тот самый, в котором он когда-то собирался готовить для крестного кашу. Янс фыркнул: «Да ты в нем весь поместишься…», но Александр препятствовать не стал, только посмотрел на одного из «китобоев» и тот еле заметно кивнул. Понимать друг друга они научились уже не с полуслова, а с полувзгляда, так что Александр мог быть спокоен за крестника.

Изумление мальчика при виде огромного котла умилило всех присутствующих, и Тома окончательно поверил, что все эти люди совсем не страшные. Теперь можно было весело болтать, распевать песенки, задавать сотню вопросов, а потом хвастать крестному: «А мне пострелять дали и на большом коне покататься, и шпагу господина полковника подержать — она такая тяжелая!..»

Глядя на веселье младшего крестника, Александр отдыхал душой. Оставалось лишь привести в чувство еще и старших воспитанников. Для начала он попросил графа де Коэтиви на некоторое время подменить его в просвещении Франка и введении его в курс дела. А потом попросил Пьера Эпинуа на пару дней откомандировать Янса и его людей на помощь «китобоям». Начинать важный разговор стоило с выполнения совета Иоганна «все делать поровну». Найденный способ как раз и должен был выполнить это непременное условие.

***

Александра разбудили громкие голоса внизу. Кто-то явно говорил громче, чем следует, когда «его высочество изволит почивать» — так капитан Купман пресекал любые попытки занять крестного делами после сигнала к тушению огней. А что? Крестный в отпуске и нечего его дергать. Один из голосов принадлежал Янсу — его басок было ни с чем не спутать. Второй — Франку, а третий было не разобрать.

Александр уже собрался спросить, что вызвало ссору двух его подопечных, что они готовы с раннего утра перебудить всех вокруг, но вовремя сообразил, что те с невинным видом скажут, будто поспорили по поводу одежды, и лица у обоих будут честными-честными — Репейник обзавидуется!

Генерал по-юношески легко скользнул к перилам и, прислонившись к столбу, стал совершенно невидим для стоящих внизу, имея при этом возможность все видеть и слышать.

Как оказалось, третий голос, виноватый и тихий, принадлежал трактирщику, у которого они остановились. Бедолага стоял перед двумя капитанами в полупоклоне и держался за плечо, а палка в руке мейнхеера Купмана ясно говорила, отчего трактирщик схватился за руку.

— Камин дымит, солома на полу не перестелена, на завтрак крестному он хотел каши заварить, яичницы не будет — куры у него не несутся, видите ли… Не несутся, так шею им свернуть и похлебку сварить! А ты, Франк, этого жулика защищаешь… Я здесь отвечаю за его милость и его семью, а ты секретарь, вот и занимайся бумажками — чернильница у тебя на поясе для чего? Эй, сержант, — возвысил голос, обращаясь уже к своему подчиненному, почти мальчишке, немногим старше Янса. — Бегом в курятник, да принеси сюда двух, нет, лучше четырех куриц!

Александр и воздух в грудь набрать не успел, как мальчишка-сержант сорвался с места.

Янс продолжал тем же резким тоном, какой Александр уже слышал у него после плена, и еще подумал, что общение с испанскими донами и Пьером Эпинуа на манерах мальчишки сказались не лучшим образом и об этом с воспитанником тоже стоит поговорить.

— А ты не ной, садись лучше с женой кур ощипывать, если не хочешь еще палок отведать, — слова свои юный капитан сопроводил затрещиной, и Александр поморщился с досадой.

Вот ведь бездна! И Франк, кажется, решил смолчать, сел за стол, так что протектор потерял его из виду. Неужели законник Франк посчитал слова мальчишки справедливыми?

Юный сержант с гордостью швырнул на стол свой трофей, и Александр расстроенно покачал головой, подумав, что похлебка ему точно в рот не полезет, и тут услышал твердый голос мейнхеера Ансельма:

— Капитан Купман, прочтите это предписание.

Слова, которые Янс произнес в ответ он, видимо, выучил от Эпинуа — тот в запальчивости еще и не так выражался — и бумагу, судя по звуку, Янс порвал.

Только вот на мейнхеера Ансельма этот поступок впечатления не произвел. Тон молодого судьи сделался ледяным, и если бы не юношеская запальчивость, даже Янс бы сообразил, что стоит ему перед Франком извиниться и побыстрей.

— За неуважение к суду, капитан ван Купман, положены плети и колодки, ежели человек простолюдин, и арест и штраф для дворянина. И потому штраф ваш, выписанный вам за самоуправство, будет удвоен, а под арест вы отправитесь по прибытии на место.

Франк продолжал тоном судьи, выносящего приговор, и Александр вдруг увидел, что его мальчики в зале не одни. Двое «китобоев» встали за спиной молодого секретаря. Конечно, их, расположившихся под балконом, он не видел, но можно было догадаться, что охранников в зале капитан его личной стражи непременно поставит. Янса «китобои» любили за удаль и безбашенность, но за те же удаль и безбашенность от людей своего отца мог он и огрести. А вот выполнять распоряжения мейнхеера Ансельма сам Александр «китобоям» приказал, когда убедился, что секретарь его вполне разумен, к злоупотреблениям не склонен, да и дела так делаются намного быстрее.

— Сержант, подними предписание и вручи господину капитану! Или здесь забыли, что от должности и обязанностей судьи меня никто не освобождал?

Тон Франка был спокойным, да и говорил он тихо, вот только это было спокойствие моря перед бурей — зря Янс фыркнул, ох, зря. Александр подумал, как хорошо, что по причине похода спит одетым, и ему лишь мгновение нужно, чтобы слететь вниз. Потому что приказ молодого судьи в отношении сержанта «Повесить» его китобои, зная отношение протектора к мародерству, исполнят, не задумываясь и изо всех сил стараясь не потревожить сеньора.

Мейнхеер ван Ансельм молчал целую минуту, но в отличие от Янса в руки себя все же взял.

— Или тебе, сержант, твоего наказания мало, и ты тоже хочешь неуважение к суду показать?

Нет, Франк все-таки по справедливости судит и дает шанс провинившемуся. Ох, Янс, пороть тебя некому! — Александр даже дышать перестал, наблюдая, как поведут себя мальчишки.

Сержант по простонародному запустил в волосы пятерню, а потом быстро поднял бумагу и вручил капитану с поклоном и словами, что мол, воля господина капитана с господином судьей браниться, да палкой махать, только вот его дядьке как-то за неуважение к суду три десятка плетей выписали, да штраф, так что трех овец пришлось продавать. А ежели неуважение с первым приговором господина судьи сложить, так тут и Богу душу отдашь, с полсотней-то плетей. Да и мало ли что — вдруг петлю на шею накинуть велят? И у кого тогда о милости просить, когда господин рувард почивает? Так что уж лучше вы меня за дерзость палкой потом отходите, авось не насмерть, только вот судьям не отдавайте!

А мейнхеер Ансельм продолжил, обращаясь к трактирщику тоном уже не таким строгим, а чуть снисходительным:

— Не серчай, любезный, на господина капитана. Мейнхеер ван Купман после плена часто вспыльчив бывает, но свой гнев он тебе возместит, а тебе я предписываю о сем происшествии молчать и бумагу о том я тебе тоже дам.

Александр выдохнул. Франк повел себя, может, и слишком сурово, но острастка юному капитану и его сержанту не помешает, и хорошо, что ему не пришлось вмешиваться. На привале он с обоими поговорит... И тут услыхал голос трактирщика.

— Вы, господин судья, сказали «капитан ван Купман»? Ой, простите, могу я вашу честь спросить?

Кажется, Франк подтвердил, что и спросить может и ответ получить. Да-да, все верно — ван Купман.

— Тот самый, мейнхеер ван Купман, наш герой, наш юный Давид, сокрушивший Голиафа?!

Александр выглянул из своего убежища, рискуя быть обнаруженным, но зрелище того стоило, потому что заносчивый капитан и суровый судья от таких слов вмиг превратились в ошалевших мальчишек.

— Да у меня же даже картинка с вашим подвигом есть, господин капитан, да что же вы сразу-то не сказали?! — скороговоркой заговорил трактирщик. — Да, господин судья, прошу вас, не надобно мне ничего от господина капитана! И что палкой меня задел… так я признаю, что был недостаточно расторопен, да и куры проклятущие и вправду не несутся, я и сам собирался их на похлебку пустить… И штраф мне с господина героя не надобен, только вы уж скажите там у вас, господин капитан, что я вам угодил!

Сошлись судья, трактирщик и капитан на том, что мейнхеер Купман напишет бумагу, что был здесь и всем доволен, и оплатит он только кур из своих средств, а сержант, так и быть, пусть конюшню вычистит вместо плетей.

Разговаривали секретарь и капитан после этого хоть и холодно, но довольно мирно, и даже сели за один стол, хоть и по разные стороны. Трактирщик кликнул жену и велел ей скорее заняться птицей, сам же с нескрываемым удовольствием сел за стол с господами, которые в знак примирения решили угостить хозяина его же пивом.

Интересно, трактирщик кружку Янса потом ополаскивать станет или в таком виде на торжественное место водрузит?

Из-за стола молодые капитаны встали разом и сразу повернулись друг к другу спинами. И за завтраком рядом с Александром не сели, отговорившись, будто уже поели. Александр решил сделать вид, будто все идет как надо.

До следующей остановки Янс и Франк ехали порознь, стараясь, правда, чтобы протектору это в глаза не бросалось.

Ну и кого они обмануть хотели? Ни шуток обычных, ни прибауток. Едут, как на похоронах. Сержанта Янс вперед отправил. Ехать рядом с ним можно было только с наветренной стороны, тот даже пробурчал что-то вроде «плети были бы лучше». Александр бы и согласился с ним, если бы своих «китобоев» не знал.

Зато на привале юнцы упорно делали вид, будто друг с другом незнакомы, так что Александру чуть ли не силой пришлось их за стол рядом сажать. И, конечно, слово за слово, к утреннему происшествию вернуться пришлось.

Франк любезничать не собирался.

— Вы, мейнхеер ван Купман, сын адмирала, капитан и герой, несомненно. Но это не дает вам права самоуправничать и вести себя в каждом городе, будто вы его штурмом взяли. Чем вы тогда лучше испанцев? И не говорите мне, будто ваши дела справедливы. Я не господин Эпинуа и потакать вашим выходкам не собираюсь.

Всегда спокойный Франк говорил опять с тем же ледяным спокойствием, каким утром приговор выносил, и Александр понимал отчего. Но и Янса он тоже понимал, когда тот в каждом трактирщике видел своего мерзавца-родственника, а вот Франк, похоже, думает, будто Янс с малолетства во дворцах жил.

— Сам-то лучше что ли? – Янс хоть и был моложе, за словом в карман не полез. Произнес с насмешкой: — Судья! Что я не знаю, как люди судьями становятся? Тебе эту должность батюшка или дядюшка на совершеннолетие подарили? Ну, крестный, вот ты скажи — это справедливо? Когда одним труды и колотушки, а другим почет и цепь с мантией! И вообще, что он таким тоном говорит, словно это ты, а он тут главный? А всего-то взял на себя труд в правильной семье родиться…

Протектор только руку ко лбу приложил. Вот, бездна, бездна же! Они ведь и правда друг о друге ничего не знают, хотя уже больше года прошло. Он не доглядел. И как так получилось, что в этом нечастном увальне Янс увидал своего злого дядьку, а Франк — приемного отца погибшей невесты, и Янс искренен был в своей пристрастности, а Франк разглядел в нем и его людях тех, кто его любимую погубили. И, да, кажется, свои манеры Франк и правда позаимствовал у него. Так это вот так со стороны выглядит, да?

Похлебка остывала, а Александр всё говорил. И, кажется, говорил убедительно, потому что к концу его рассказа глаза мальчишек были мокрыми, а при последних словах они и вовсе бросились в объятья друг друга. Похлебку ели уже холодную — на опекуна глаз поднять не смели, хвала Небесам, миски позволяли это делать.

Про Тома они, слава Богу, достаточно знают, а уж Ларс с его благодушием, щедростью и картинками и вовсе всем люб, так что об истории с испорченным барабаном он, пожалуй, умолчит...

Поход в Дюнкерк растянулся на неделю. А что делать, если их совершенно неожиданно накрыл почти осенний дождь?

Александр сидел с тепле и уюте и размышлял, как это странно. Сколько он себя помнил, он всегда должен был что-то делать: кому-то служить, кем-то командовать, что-то выяснять и куда-то прорываться. А вот сейчас — ничего… Впервые за многие годы ему не надо было ничего проверять, ничего решать и ничего преодолевать. Эпинуа прекрасно со всем справлялся, да и в любом случае — отставной генерал больше не имел права командовать войсками, только личной охраной. Пьер вполне здраво решил не совершать подвиги и не ломиться вперед под проливным дождем. Все было сделано, как надо: люди размещены, порох, фитили и сухари защищены от воды, часовые расставлены, продовольствие закуплено… А вот ему решительно нечем было заняться...

Впрочем, не так — он обнаружил, что можно просто жить. Не думать о том, что сейчас творится на море, а просто беседовать о поэзии с Соланж, рассказывать смешные истории и сказки Кати, Мишелю и Тома, петь им песни, играть на лютне… Граф де Коэтиви счел возможным тоже поделиться своими историями, а Янс и Франк забегали послушать, делая вид, будто заглянули просто по делам, но по тому, как блестели их глаза, он понял, что старших воспитанников тоже захватили эти мирные посиделки.

В дорогу они двинулись умиротворенными и бодрыми, прекрасно отдохнувшими после вынужденной остановки.

Хвала Небесам, Янс и Франк, хоть и опамятовали после первого порыва, и прохлада в отношениях между ними вернулась, но это уже не была враждебность, а лишь понятная отчужденность двух братьев, избравших себе разные поприща и изо всех сил старавшихся казаться старше, чем они есть.

Александр на это только вздохнул и в очередной раз подумал, что его друг, вероятно, святой, потому что, оглядываясь на себя прежнего и не столь уж давнего, вдруг понял, что прекрасно сочетал в себе черты обоих своих воспитанников. И как Жорж это терпел?!

И лишь Тома отрада для души и сердца…

— Шевалье Тома, друг мой, настоящая отрада для души и сердца, — эхом его мыслей отозвался Эпинуа. Он подъехал к Александру, погруженному в свои мысли, почти неслышно.

— Да, — с удовольствием подтвердил протектор. — А еще он умен не по годам, да что там сказать — просто талантлив. Янс в его годы только латинскую грамматику учил, а Тома уже читает, правда, пока несложные вещи, вроде Плутарха, но читает же и даже речи на латыни уже пробует произносить… А еще он учит греческий и испанский… Вы даже не представляете, какой у него светлый ум!

Пьер усмехнулся:

— Еще одного львенка хотите поместить за конторку? — с легким укором произнес он. — Бросьте, друг мой, довольно, что вы мейнхеера ван Ансельма убедили, что юриспруденция — это лучшее занятие в мире. Ах, нет, не вы, простите, это наш дорогой Иоганн постарался, — с иронией поправился принц Эпинуа. — Ну, и довольно одного такого среди ваших воспитанников, и — хвала Всевышнему! — все-таки ваш Франк довольно ловко управляется со шпагой.

Александр в очередной раз подумал, что со стороны все видится совсем не так, как в реальности, но не стал опровергать слова друга. Во-первых, впервые в жизни было лень… По сравнению с этим убийственным аргументом все остальные теряли всякий смысл.

— Мои капитаны в один голос твердят, что ваш Тома вылитый Матье.

И вновь Александр промолчал. Пьер обмолвился, что взял с собой в поход лучших, тех, что когда-то обороняли Турне. И сейчас, кажется, этим людям, пережившим утрату вместе со своим командиром, совершенно не похожий на фламандца, стройный и темноволосый отрок действительно казался ожившим Матье. Мальчиком, которого они сберегли от вражеской пули, но не смогли защитить о вражеской подлости.

Протектор размышлял, как меняет ребенка доброе отношение и хорошая одежда. Мальчик, заговоривший после своей утраты спустя лишь несколько недель жизни в его доме, маленький каторжник с исполосованной кнутом спиной, нынче отогревшийся домашним теплом и участием, избавившийся от смущения, в изящном дорожном наряде, с испанским кинжалом у пояса, в берете, украшенном вышивкой и пышными перьями, смотрелся почти принцем. И даже Звездочка, по случаю похода получившая к обычной упряжи седельные кобуры, выглядела вполне достойно на фоне остальных коней.

Стрелять Тома начал учиться тотчас, как вспомнил свое имя, и пистолеты носил не просто для украшения. Впрочем, пустит ли он оружие в ход в настоящем деле? Паскаль учил не раздумывать, когда речь идет о разбойниках. Хороший слуга для офицера это ведь не только шнуровки и чистые рубашки, но и поддержка в бою. То, что Тома учится метко стрелять, имея в виду совсем другое, вовсе не «разбойников», Паскаль не знал. А вот крестному о своих мечтах мальчик поведал. С этим знанием непременно нужно было что-то делать, и Александр вновь подумал, что быть опекуном отрока не самое простое дело. Иной раз проще с Советом Восемнадцати спорить и выбивать средства из Генеральных Штатов…

А Пьер все рассказывал и рассказывал о Матье, каким он был, и как дорог он был его офицерам, и вновь вспоминал о Кристине… Но на этот раз впервые говорил о смерти дорогих ему людей со спокойным достоинством человека, пережившего самое страшное и справившегося с утратой. Кажется, он все-таки женится после пасхальных праздников на дочери Иоганна… Это будет хороший союз, — подтвердил Александр, сразу же согласившись пойти в шаферы.

Меж тем Пьер, кажется, хотел сказать ему что-то еще. Опять про Тома? Пересказывает ему историю крестника… Александр и на это не смог произнести ни слова.

Да-а-а, Мартин постарался… Вроде, ни словом не солгал, вот только Пьер из его речей понял несколько не то, что случилось на самом деле. Из рассказа адмирала выходило, что на владения родителей Тома напали разбойники, всех взрослых убили, о судьбе женщин мальчику лучше не говорить, а самого ребенка продали на рудники.

— Мерзавцы! — от души выругался принц Эпинуа, добавив к этому слову еще несколько не столь книжных. И произнес целую речь, как все-таки правильно поступил принц Георг, отправив юного принца, своего сына, наводить порядок в княжестве. Чуточку бы пораньше!

Александр отвернулся, чтобы Пьер не видел его лицо. Налет молодого Кюнеберга мало отличался от разбойничьего рейда, по крайней мере, правосудием там и не пахло. Александр убедил себя думать об этом как о трагической ошибке слишком ревностного в службе офицера Филиппа, но вещи всё же стоит называть своими именами.

— Само Провидение и зов крови привели этого несчастного отрока к вашей двери! — с необычной для себя торжественностью продолжал Пьер, в волнении перейдя на французский и даже не заметив этого. — Да, само Провидение, а как же иначе, если шевалье Тома обратился за помощью к шевалье Жану, сразу распознавшего в нем благородную кровь. Какой-нибудь привратник вполне мог бы и прогнать шевалье Тома, приняв за нищего… Нет, друг мой, не стоит корить верных вам людей. Разве способны простолюдины на благородные порывы и чуткость! Сердиться на них за это — все равно, что удивляться детским шалостям…

К чему клонит Пьер, Александр пока не понял, решив не торопить друга. Лошади шли шагом, летний день не предрасполагал к торопливости, Соланж и дети после обеда прилегли отдохнуть в поставленной специально палатке, Янс чистил оружие, Франк что-то сосредоточенно писал, не забывая грызть кончик пера, Тома, как это и бывало во время их похода, беседовал с солдатами Пьера.

Они медленно объезжали лагерь — Пьер по делам службы, он — просто за компанию, уже почти не удивляясь непривычному для себя ничегонеделанию ввиду войска. Вот так и начнешь понимать, что имел в виду восторженный Марникс во время их последнего разговора.

— Когда вы вернетесь к своим обязанностям, — меж тем продолжал Пьер, не забывая попутно сделать пару замечаний своим людям, — я имею в виду — к обязанностям главнокомандующего — вы ведь не сможете взять мальчика с собой. Пажи в армии вам не нужны, а для службы адъютантом Тома еще слишком мал. Не спорьте, друг мой, я говорю это все лишь от любви к вам и желания помочь, у меня самого был сын его лет…

Александр и не думал спорить. Тома действительно был слишком мал для тягот военной службы.

— А на женской половине ему делать уже нечего, — продолжал гнуть свою линию принц.

Александр догадался, что хотел ему сказать Пьер, раньше, чем тот продолжил.

Догадался… как же!

— Я хочу, чтобы шевалье Тома стал моим воспитанником, — объявил, как в ледяную воду прыгнул Эпинуа. — И раз он потерял свои владения и не помнит имя от душевной боли, я дам ему и имя, и владения.

Пьер опять просил Александра не спорить, хотя тот вновь даже и не думал протестовать. По происхождению его крестник вполне мог быть дворянином — протектору уже приходилось встречать на юге Франции обнищавших дворян, вынужденных самим ухаживать за виноградниками, слышать рассказы Жоржа об испанских идальго, которые пашут землю, да и «благородных разбойников» видеть приходилось.

Он возразил только раз, когда Пьер заявил, что шевалье Тома буде носить имя его умершего сына — шевалье д’Энкур.

— Нет-нет, Пьер, не стоит. Тогда все решат, будто он ваш сын!

На лице друга впервые за их беседу появилась улыбка. Со стороны она, правда, больше напоминала волчий оскал.

— А это подарочек моим дорогим родственничкам — пусть помучаются. Вильгельм не успел узаконить Юстина, зато мне-то никто не помешает, если что…

Да, если что. Пьер сделался суеверен и боязлив — женщины ведь умирают родами. Пусть ему лучше унаследует крестник руварда, благородный сирота, чем изменник-брат.

Александр подумал, что идея с усыновлением не так уж и плоха. Янс, Тома, а ведь будут и другие сироты, увы! Он не сомневался, что испанцы обездолят еще многие семьи. Такие союзы исцелят раны и дадут цель тем, кто ее утратил. Или же новую цель, как Мартину, внезапно обнаружившему себя отцом в том возрасте, в котором обычно становятся дедушками. Зато у адмирала появилось столько тем для общих бесед с Иоганном! Даалман не поддерживал эти разговоры. Молодой протектор временами даже подозревал, что и в армию почтенный суконщик сбежал отчасти от своих многочисленных родственников.

Решено! Тома станет воспитанником Пьера и сеньором Энкура. Да, ему предстоит нелегкий разговор с Тома, трудная беседа с Соланж, а еще он размышлял о том, как тяжело, оказывается, расставаться с детьми, но в глубине души понимал, что решение принято, и менять его он не станет — и ради Пьера, и особенно ради Тома. Так будет лучше для них обоих.

— Только, ради Бога, Пьер, — проговорил Александр, сочтя, что есть одно дело, которое непременно надо решить прямо сейчас. — Прошу вас при мальчике постарайтесь не произносить те слова, какими вы называли разбойников. Когда я слышу, как вслед за вами ругается Янс, даже мне делается неловко, а как верховный судья Нидерландов, какой только брани и богохульств от преступников мне не приходилось слышать. Но одно дело, когда бранятся грабители, убийцы и воры, и совсем другое, когда это делает благородный юноша.

Эпинуа густо покраснел и поспешно пообещал держать себя в руках — «Хотя знаете, друг мой, временами очень хочется сказать что-то крепкое!»

А потом принц направил коня прямо на своих людей, выбирая однако путь, чтобы тревожить их поменьше. Солдаты расступались, давая дорогу командиру и его спутнику.

— Пойдешь ко мне, Тома? — ласково обратился Эпинуа к мальчику, что-то оживленно рассказывающего солдатам. Судя по всему, это было что-то из Плутарха. Ну, точно — Солон!

Увидев крестного и Эпинуа, крестник тотчас прервал рассказ, звонко сообщив окружающим, что «обязательно доскажет завтра».

— Ну, Тома, — повторил принц и, не дожидаясь ответа, протянул руку. Мальчик с готовностью за нее ухватился и просто взлетел к Пьеру, и только потом оглянулся на крестного…

Судя по тому, что Тома даже не раздумывал, для этих двоих такие поездки стали входить в привычку. Он не сможет дать это Тома, — вдруг с печалью подумал Александр, — это отцовское прикосновение, пожатие руки, эту улыбку обычно сурового принца. Ему бы с Франком и Янсом разобраться…

А на следующий день Пьер Эпинуа отправился объезжать лагерь уже в сопровождении своего воспитанника. Офицеры и солдаты приветствовали командира необычно громко для простого смотра полков. И протектор понял, отчего так происходит, Пьер ведь сказал, что это люди из Турне. Их командир вернулся с мальчиком. Шевалье д’Энкур снова был с ними!

Когда Пьер и Тома вернулись к карете, Александр заметил у мальчика перевязь сержанта — кто бы ее не нацепил, ни Пьер, ни его офицеры снимать знак отличия с мальчика не собирались. Сегодня сержант — через десяток лет генерал.

Встрепанный, раскрасневшийся, одежда слегка в беспорядке — кажется, мальчишку качали на руках, с зажатой в руке деревянной дудочкой — и кто-то же подарил, Тома, казалось, не вполне понимал, что с ним происходит. Пьер выглядел пьяным, и Александр в первый миг вообразил, будто друг просто не мог отказать своим людям выпить с ними за здоровье юного шевалье, а потом вдруг понял, что пьяным тот не был. Пьер Эпинуа впервые за время их знакомства был просто счастлив.

А потом на марше люди Пьера затянули песню. Не что-то печальное и заунывное, а бодрое и веселое — про лихих командиров, что ведут их в бой, про славные победы над врагами, про девчонок, что ждут дома, про пиво и колбасы, которые непременно падут в сражении с голодными воинами, про жирную селедку, которая не спрячется от них в глубинах океана, и про крепких мальчишек, которым когда-нибудь они обязательно вручат свои клинки.

Александр понял, что они больше не готовы умирать за него. Да и за любого другого они умирать не готовы. Зато они готовы порвать любого врага, что встанет между ними и Дюнкерком. Порвать и вернуться в город победителями. И от этой мысли ему стало хорошо.

На следующее утро они услышали громкие крики передового отряда «Море! Море!» и поспешили вперед, чтобы скорее увидеть его во всем величии и красе. До Дюнкерка было рукой подать, а море раскинулось перед ним, как обещание, что все будет хорошо. Соланж стояла рядом с ним, соленые брызги оседали на их одежде, и они, не сговариваясь, произнесли: «Таласса***!»

___________________

* Книга «Поход вглубь страны», известная также как «Отступление десяти тысяч». Сочинение древнегреческого писателя и историка Ксенофонта, в котором он описал отступление наемников персидского царевича Кира Младшего через враждебные территории.

** У Иоганна Нассау было четверо братьев и уже шесть сыновей.

*** Море (греч.)

Глава 9. Парижские хлопоты

Молодой человек лет девятнадцати скоро шагал по переходам Лувра. Немодный воротник, ищущий взгляд и скромный колет выдавали в юноше провинциала, для которого появление в королевском замке случайность, а не обыденность.

Конечно, Лувр видал посетителей одетых и скромнее, но обыкновенно это были зрелые годами порученцы знатных вельмож, спешившие порадовать или огорчить своих сеньоров и потому не считавшие нужным украшать себя, изображая птиц из Нового света. Но вот молодые люди, к числу которых принадлежал провинциал, скорее уморили бы себя голодом, чем появились бы в Лувре в немодном воротнике.

И всё же господа придворные держали свои насмешки при себе — добрая шпага на идеально подогнанной перевязи внушала уважение, а ещё больше благородных господ останавливала мысль, что молодой дворянин, забредший почти к королевским покоям, не мог просто заблудиться. А что если это непризнанный пока бастард кого-то из принцев, и не пройдет и пары дней, как он украсится брабантским кружевом, нарядится в расшитый шелком и жемчугом колет и нацепит на шею цепь с кулоном размером с кулак? Вот тогда и посмотрим, кто будет смеяться.

И всё же придворные короля Генриха ошибались, потому что провинциал действительно заблудился. На груди у него было спрятано письмо с патентом капитана швейцарцев в полку Крийона, и он действительно свернул не туда, удаляясь все дальше от казарм королевской охраны.

В отличие от придворных, пажи не размышляли о возможной блестящей будущности провинциала. Не слишком отягощенные моралью, и не избалованные хорошим отношением, они готовы были зло разыграть любого, кто не мог мгновенно ответить оплеухой.

Провинциал не производил впечатления человека, способного понять злой розыгрыш и отмстить за него.

Поэтому, заметив очередной вопросительный взгляд молодого человека и с хорошо разыгранным сочувствием узнав о его проблеме, проказник-паж указал на нарядно одетого молодого человека в конце зала. Тот стоял в компании еще двух юношей, один из которых явно был его ровесником, а другой очевидно моложе. Все трое держались на равных и по всему видно запросто.

— Вот этот господин, сударь, непременно, проводит вас к господину де Крийону. Это его служба провожать гостей Лувра, куда им заблагорассудится. Позовите его «Эй, Клод» и скажите о своей проблеме. Вы удивитесь, как скоро он прибежит.

Если бы молодой человек не был таким уставшим, и не узнал буквально накануне потрясшее его известие о падении родной сестры, без зазрения совести, задиравшей юбку сразу перед двумя кузенами — родственниками короля, он бы сообразил, что похожий на розовый куст наряд псевдо- распорядителя никак не мог принадлежать скромному служителю. Да и на нескольких охранников, почтительно стоявших чуть в стороне от юношей, он внимания не обратил.

Свежеиспеченный офицер решительно направился в указанную сторону. Несколько человек, слышавшие злую шутку пажа, двинулись следом в надежде на веселое представление.

На обращение «Эй, Клод» нарядный юноша не обратил никакого внимания, вернее, обернувшись и не найдя того, кто был бы достоин его внимания, вернулся к неспешной беседе под веселый смех окружающих.

Молодой офицер залился краской. Этот юнец что — не уважает королевский патент?!

В ответ на гневную речь провинциального дворянина Клод предложил своим приятелям отойти к окну. «Здесь что-то конюшней воняет… и конюхом», — съязвил он, вызвав ещё большее веселье придворных.

И тут провинциальный дворянин не выдержал — дернув Клода за рукав, он произнес еще более гневную речь о том, что может и не успел сменить одежду с дороги, но не придворному хлыщу и прислужнику в Лувре судить об его одежде и манерах.

Последние слова, а более жест, способный нанести ущерб великолепным кружевам «придворного хлыща», казалось, заставили того оторваться от беседы и более внимательно рассмотреть молодого офицера. Презрительно усмехнувшись на бедную одежду и сжатые кулаки провинциала, он опять отвернулся к своим спутникам:

— Луи, у тебя в рукаве наверняка есть бумага, из тех, что дарит тебе отец. Не можешь и со мной поделиться? Хочу отогнать надоедливую муху.

Взгляд Луи был ничем не лучше взгляда Клода, а усмешка, пожалуй, и злее.

— Да, пожалуйста, — с готовностью отозвался он, действительно вытягивая из рукава какой-то лист.

Клод уже потянулся было за бумагой, но младший вельможа неожиданно ухватился за лист, так что тот одновременно оказался в трех руках.

— Не горячись, Клод, — со спокойным достоинством, неожиданным в столь юном сеньоре, промолвил он, забирая из рук старших товарищей толстый лист бумаги. — Бьюсь об заклад, бедняга стал жертвой розыгрыша, так же как и ты, и не этого юношу следует винить в глупой шутке.

Видимо, отрок имел какое-то влияние на Клода и Луи, потому что те явно приготовились и дальше слушать речь приятеля.

— Вы, сударь, говорите с Клодом де Жуайезом, — с ободряющей улыбкой обратился юноша к молодому офицеру. — И кто-то вас жестоко разыграл. Расскажите нам, с чего вы решили, что родственник короля может называться просто «Клод», да ещё и обязан вас куда-то провожать.

Провинциалу ничего не оставалось как, покраснев, поведать об истории с пажом и своей глупости.

Клод де Жуайез удовлетворился смущением недотепы и даже протянул ему руку, присовокупив, что такой дерзкий и решительный молодой дворянин непременно найдет себе покровителя при дворе, а ежели его рекомендации достойны, так он похлопочет за нового приятеля перед кем-то из старших братьев. А то и сам возьмет на службу достойного человека, если Анн позволит.

— Наш Клод вспыхивает, как солома, но на ваше счастье отходчив, — добавил юный вельможа, с улыбкой возвращая бумагу второму из старших товарищей.

Младший из Жуайезов, заметив этот жест, добавил, что гость Лувра непременно должен поставить выпивку Шато-Тьерри, потому что если бы не молодой герцог, он бы уже сейчас следовал в Бастилию.

Молодой человек, уже начавший в самых вежливых выражениях благодарить Клода де Жуайеза за участие в его судьбе, пытаясь еще более вежливо объяснить, что он уже имеет обязательства перед своим командиром, услышав имя юного вельможи, замер, будто соляной столб.

— Простите, сударь, — заговорил он, отмерев, и обращаясь уже непонятно к кому: — Вы сказали «Шато-Тьерри»? А у господина де Шато-Тьерри нет случайно старшего брата?

Клод хмыкнул:

— Неужели приятель, ты хочешь служить в Релингене? — и добавил горячо, повернувшись к юному товарищу: — Алекс, не думай, я очень уважаю его высочество, твоего брата, и служить принцу Релингену почетно, но лучше быть лейтенантом в Лувре, чем полковником в Релингене, ты уж прости.

Юный вельможа, которого назвали «Алексом» и «Шато-Тьерри» махнул рукой, показывая, что в оценке Релингена не очень расходится со своим приятелем.

— Шато-Тьерри, значит, вы, сударь… — с внезапной неприязнью в голосе, но очень тихо произнес провинциал. — Значит, это ты заставил мою сестру стать непотребной девкой?

По тому, как внезапно покраснел юный вельможа, другой бы понял, что не стоит произносить необдуманные речи в адрес племянника короля, но молодой офицер был слишком взволнован, чтобы контролировать свои слова и поступки.

— Это, кажись, твой родственник, Алекс, — вдруг некстати обрадовался Клод. — Ну, тот, для которого хлопотали насчет патента…

Молодой офицер вновь замер. Мертвенная бледность покрыла его лицо, и он являл разительный контраст с покрасневшим от гнева Алексом.

Он хотел что-то сказать, но не смог, развернулся и зашагал, не разбирая дороги, к ближайшему выходу.

— Верни его, Жуайез, — неожиданно вмешался второй из старших товарищей Шато-Тьерри. — Верни же. Я его не отпускал.

Голос третьего из юношей прозвучал неожиданно властно и резко, и ослушаться этого тона было нельзя.

— С тебя выпивка, Луи, — попытался обратить приказ в шутку Клод, и, повернувшись так же резко, как и молодой офицер, решительно оттолкнул ближайшего дворянина: — С дороги! Эй, приятель, да, ты! — громогласно вопил младший из семьи королевского фаворита. — Ты куда несешься, как бешеный конь? Тот мальчишка уже удрал и тебе его не догнать! Стой же ты, герцог Алансонский желает с тобой говорить!

Молодой офицер вопли Клода не слышал, зато их прекрасно слышали окружающие. Королевский бастард оскорбился на провинциала? Кажется, стоит помочь сыну короля.

Сделав еще пару шагов, провинциальный дворянин понял, что уперся в глухую стену из людей, зато перед младшим из Жуайезов придворные услужливо расступались, так что юноша без труда догнал офицера. Небрежно полуобнял за плечо:

— Не горячись, дружище, все мальчишки на одно лицо, тебе нипочем его не догнать! Но тебе повезло, меня он тоже задел, так что велю-ка я выпороть всех дерзких щенков, что нынче дежурят в этом крыле.

Тон юноши был весел и небрежен, глаза холодны, а пальцы сжимали плечо, что твои клещи.

— Пошли, выпьем за знакомство! Родственник Марисоль и наш родственник, а из этой порки я устрою веселое представление во дворе Лувра, не будь я Жуаейез. Заключим пари, кто будет визжать как поросенок, а кто смолчит под розгой подольше!

Грубые шутки и смех облегчения были ответом на речи юного маркиза:

— Ну и «провинция»…

— Решил гоняться за пажом, как терьер за мышью…

— Да разве этих щенков словить?..

— Ничего, Жуайз оправдывает своё имя и через денек нам предстоит развеселая потеха!

А что касается молодого офицера… Скоро провинциал поймет, как приятно затесаться в родню принцев, пусть и с левого бока, и те, кто ранее обходил офицера стороной, еще раз порадовались своей предусмотрительности.

Смех и шутки заглушили шипение Клода, еще сильнее сжавшего плечо провинциала:

— Молчи, дурень, если жизнь дорога, прошу тебя уже в конце-то концов! И не дерзи принцам — ты сейчас к подножию эшафота ближе, чем к своей постели!

Ошеломленный различием тона, молодой офицер, казалось, смешался в чувствах, безропотно позволяя себя тащить под уже совсем беззлобные шутки окружающих. А принц Луи и вовсе дал понять всем, что гнев его шуточен, потому что обнял провинциала с другой стороны и громогласно объявил, что негодники пажи никуда не денутся, а вот промочить горло, перекусить и выпить за знакомство с «братцем» дело как раз неотложное. И хватка нежного на вид принца была не слабее, чем у Клода.

— Ангулем, что стоишь, погнали, а своей девчонке скажи, пусть захватит подружку — у нас гость!

Ошеломленный, сбитый с толку офицер только сейчас разглядел еще одного юного принца, а Шарль де Валуа, благополучно пропустивший все дело из-за красотки, с сожалением отпустил руку девицы, стать которой успел оценить, пока родственники ссорились и мирились. Поняв, что затевать потасовку с сыном короля и братом королевского свояка, действительно равносильно дороге на Гревскую площадь, брат Марисоль поплелся в покои герцога Алансонского в твердой уверенности, что оттуда отправится прямиком в Бастилию. А ведь день начинался так хорошо… Что ж это такое-то?..

***

Рассказ молодых людей принц Блуа выслушал внешне спокойно и невозмутимо, хотя в душе его бушевал пожар. Доигрались!.. Офицер, который не в силах вспомнить, с кем разговаривал — нет, дело было даже не в пажах... Этот юный болван не мог дать хотя бы приблизительное описание мерзавцев, которые так «своевременно» рассказали ему о грехопадении сестры. Рост, тип лица, цвет волос и глаз — он не запомнил ничего! Интересно, с такой-то внимательностью — как этот юноша собирается служить в полку Крийона?

Впрочем, сейчас Жорж-Мишель совершенно точно мог сказать, что юный капитан не готов к жизни в Лувре, но и отпускать его на все четыре стороны тоже было неразумно. Принц Блуа подумал, что девица Марисоль явно умнее старшего брата. Но даже это не слишком помогало. Всех участников этих запутанных отношений — слава Богу, пока еще детских! — необходимо было развести как можно скорей и как можно дальше друг от друга.

Жорж-Мишель еще раз посмотрел на смятый летучий листок. Венецианская бумага, знакомый шрифт — испанцы даже не пытались что-то поменять. Судя по всему, они взялись за них всерьез. Или не за них, а за Александра? Специально отвлекают его внимание от друга, усердствуют, чтобы у него не было времени задуматься, как переправить Александру доходы с конфискованных владений. Нарочно заставляют тревожиться о сыне и забыть обо всем вокруг. Не могли же испанцы всерьез надеяться, что юный олух — Жорж-Мишель вновь бросил беглый взгляд на растерянного офицера — смог бы вонзить кинжал в грудь Армана? С такой-то охраной — ни малейшего шанса…

И все же детским забавам пора было положить конец…

Его высочество привычно задавал вопросы, со снисходительностью то доброго дядюшки, то щедрого сеньора и господина давал советы, велел размесить брата Марисоль среди своих офицеров (да-да, пусть поймет, что такое служба на самом деле, а не в его поэтической душе), а потом ласково попрощался с крестником и младшим Жуайезом…

Эх, не хотелось ему прибегать к предложенному Александром шагу, но другого выхода уже не было. Графиня де Саше — это совсем не то, что падшая девица де Керула. Графиня де Саше — это почтенно и красиво. Графиню де Саше будут уважать за благоразумие и предусмотрительность. Графиней де Саше будут даже восхищаться, и никто не станет тыкать в ее сиятельство пальцем, сочинять и распевать о ней насмешливые песенки и рисовать срамные картинки.

А еще известие, что он подарил Саше подруге сына, введет в заблуждение испанцев и заставит их хотя бы на время угомониться. Надо только найти способ переправить другу средства.

— Отец! — Жорж-Мишель очнулся от размышлений и посмотрел на сына. Арман ерзал на табурете, не решаясь продолжать. Принц Блуа ободряюще улыбнулся мальчику, ласково кивнул, побуждая говорить. — Отец, а как же те пажи? — взволнованно вопросил Арман. — Несправедливо, что за одного наказаны будут все. Разве ты не можешь это остановить?

Любящий отец только вздохнул.

— Могу, но не буду, — мягко ответил он. — Ни к чему хорошему это не приведет.

— Но разве виновника нельзя найти? — упорствовал мальчик.

И вновь принц Блуа вздохнул. Можно, конечно, можно. И не так уж и трудно. Вот только что будет потом?

— Подумай, а что случится, когда это мальчишку найдут? — проговорил он.

— Его высекут, — уверенно сообщил Арман.

— А потом?

Юный герцог де Шато-Тьерри на мгновение задумался.

— Его могут на месяц отправить в Бастилию, — предположил он.

— А потом? — со странным упорством продолжал Жорж-Мишель.

— Наверное, его уволят со службы, — с некоторым смущением проговорил Арман. — Но, отец, он ведь сам виноват — это была очень скверная шутка. Брат Марисоль мог попасть в Бастилию!

— Мог, — согласился Жорж-Мишель. Добавлять, что юноша имел все шансы сгинуть в заключении, принц уже не стал. Со временем Арман и сам об этом догадается.

— Разве увольнение за такой гадкий поступок не будет справедливым?

Жорж-Мишель молчал. Говорить правду не хотелось, но Арман должен о таком знать.

— Он может поступить в армию, — почти с воодушевлением говорил сын, — а потом, если хорошо проявит себя, о нем можно будет позаботиться.

— У него уже не будет шансов проявить себя, — негромко проговорил принц Блуа. — Он даже не сможет покинуть Лувр… Да-да, мальчик мой, — голос Жоржа-Мишеля стал еще тише. — Он оскорбил Клода. В некотором роде, оскорбил Алена и тебя. Неужели ты думаешь, будто Анн де Жуайез спустит ему такое? Как раз сейчас, когда другой его брат находится в Бастилии? Нет, Арман, если бы не Анри дю Бушаж, этого пажа просто нашли бы у подножия какой-нибудь лестницы со сломанной шеей. А вот сейчас, чтобы никто не возомнил, будто с Жуайезами можно не считаться, мальчишка сначала получит несколько ударов кинжалом, а потом ему перережут горло. И сделано это будет публично с максимально возможным шумом. Вот что будет, если этого пажа найдут. Клод это понимает, потому и не хочет искать пакостника. Он не самый добрый юноша, но убивать все же не готов.

Арман некоторое время в ошеломлении молчал, а потом пробормотал:

— Все равно это неправильно…

— А вот не скажи, — уже обычным тоном проговорил принц. — Королевские пажи ведут себя безобразно и давно перестали видеть разницу между шалостью и преступлением. Натянуть бечевку на пути человека не шалость. Как и разлить масло на ступенях или подставить невинного человека под гнев принцев. Им необходима острастка, возможно, хотя бы после порки они начнут думать…

Жорж-Мишель посмотрел на понурившегося сына, и его взгляд смягчился.

— Да, я понимаю, о чем ты думаешь — в нашем доме пажи живут иначе, они почти члены семьи. И ты, когда придет твой черед стать сеньором… — «Королем», — мысленно поправил себя принц. — … ты не допустишь, чтобы в твоем доме творилось подобное непотребство.

Он успокоил сына, объяснил ему, что им надо делать. Дети растут, дети взрослеют, а взрослые люди не могут продолжать детские игры — ничего не поделаешь, за это слишком дорого приходится платить и частенько людскими жизнями. Жизнями близких и дорогих людей и тех, кто просто случайно подвернулся под руку. И, конечно, надо было поговорить с Бризамбуром хотя бы ради того, чтобы избежать неуместного в некоторых случаях рвения воспитателя. И это случаи тоже надо было четко оговорить. И составить дарственную на девицу Анну-Марисоль де Керула…

Как там сказал Арман? «Несправедливо»?

Жорж-Мишель сбился со счета, сколько несправедливости было в их жизни.

Несправедливо, что Арман вынужден жить в Лувре, оторванный от родителей и родного дома. Несправедливо, что девочка Марисоль на всю Европу оказалась ославленной, как падшая женщина. Несправедливо, что у его друга отняли все французские владения, а теперь еще придворные и испанцы будут потешаться, что он дарит графство Саше «фаворитке» сына. Да и необходимость отослать Марисоль тоже была несправедливостью, но другого способа обеспечить безопасность для всех детей он найти не мог! Зато он придумал, как снабдить друга деньгами, правда, это тоже вызовет бурю веселья в Париже, но ничего — он запомнит весельчаков, и пусть потом не жалуются.

Оставалось только определиться с последовательностью действий.

Прежде всего, конечно, дарственная. Потом необходимо было найти тираж омерзительных летучих листков и уничтожить его. Если не считать мятого экземпляра капитана де Керула, в Париже листовок не было — принц Блуа знал это совершенно точно. Жорж-Мишель подозревал, что тираж еще не покинул испанское посольство, и, значит, необходимо было следить за резиденцией Тассиса, а потом успеть перехватить груз — и так, чтобы никто не смог подать жалобу. Для этого ему нужен был Мало, так что гонца в Турень Жорж-Мишель отправил почти одновременно с передачей в Парижский парламент своей дарственной. Гонец вез не только письмо верному офицеру, но и послание к Аньес с просьбой собрать обоз в Нидерланды. Вся старая одежда Александра, остававшаяся в Азе-ле-Ридо и Саше, а также старая одежда Армана и Филиппа — все давно вышло из моды, но ведь человеку, лишившемуся владений с доходами, и это пригодится, верно? Под прикрытием барахла Жорж-Мишель намеревался отправить другу золото.

А еще надо было решить все дела с молодым капитаном де Керула, но это оказалось самой легкой частью плана. Что его величество, что полковник де Крийон не собирались ломать копья ради какого-то провинциального офицерика, даже если его сестрою была новоявленная графиня де Саше.

Праздник в честь юной графини тоже был необходимой частью плана. Присутствовать на празднике он уже не будет, но подготовку к торжеству проведет сам. А еще серьезно переговорит с крестником, потому что где-то через недельку после праздника Ален должен почувствовать настоятельную потребность проехаться по монастырям и, конечно, взять с собой Армана — как делал уже не раз. А еще дней через десять к графине де Саше доставят письмо ее сиятельства графини де Кастелан, в котором жена губернатора Прованса пригласит племянницу к своему двору в качестве первой статс-дамы.

Жорж-Мишель понимал, что бедняжка Марисоль вряд ли жаждет вновь увидеть крестную, но он также не сомневался, что графиня де Кастелан слишком умна, чтобы ссориться с ним. Так что больше никакого крика, никаких пощечин, никаких выволочек… Со своей крестницей, получившей владения и титул, красотка Шатонеф будет мила, добра и предупредительна.

Да и на что графине де Кастелан жаловаться? Так или иначе, но бедная девочка выполнила все требования крестной. Ее старший брат получил патент офицера, старшая сестра приданое, а она сама титул и покровительство сильных мира сего. Да и должность губернатора для мужа (которую добыл для Альтовити уже он сам) что-то, да стоит. Нет, графиня слишком умна, чтобы плевать в щедрый источник благ.

Зато все предположения Жоржа-Мишеля о веселье двора подтвердились и с лихвой, а начал веселье его величество Генрих Третий.

— Что, Жорж, твой Влиланд взбрыкнул, так ведь? — с нескрываемой насмешкой проговорил он, когда Жорж-Мишель пришел просить назначить дату небольшого праздника в честь юной графини де Саше как можно скорей. Жорж-Мишель поморщился.

— Бретей, сир. Все-таки Бретей, — напомнил он. — Слава Всевышнему, фамилии его никто не лишал.

Король фыркнул.

— Но… должен признать, — сухо заметил Жорж-Мишель, — шевалье де Бретей был несколько удивлен нежданной немилостью, — невозмутимо подвел итог кузен короля.

— И ты решил его проучить… нет-нет, Жорж, я не попрекаю, — вновь заговорил король. — Наоборот, ты все сделал правильно — наконец-то вспомнил, что ты принц и стал вести себя соответственно своему положению. Вздорных мальчишек надо приводить в чувство, — наставительно заметил он. — Полагаешь, мне никогда не приходилось одергивать Жуайеза или д’Эпернона и применять хлыст? Спроси Анна. Не далее, как вчера он на коленях молил о дозволении отправить брату в Бастилию лютню и спинет. И, кстати, отправить спинет я не позволил.

— Сир…

— Брось, Жорж, мы одни…

Жорж-Мишель обвел взглядом королевский кабинет. Секретарь привычно стоит за конторкой, лакей примостился в углу, королевский шут делает вид, будто спит на сундуке, а три пажа тихонько шепчутся в уголке… Можно не сомневаться, что через полчаса весь Лувр будет знать содержание их разговора, а еще через полчаса об этом узнает испанский посол. Что ж, остается воспользоваться ситуацией.

— Как скажете, кузен, — тон Жоржа-Мишеля был прохладен, но это не остановило Генриха. Вспомни черта, и он тут как тут.

— Знаешь, как называет Бретея Тассис?

— Я не общаюсь с испанским послом, — парировал Жорж-Мишель.

— Сеньор Отлив, — с удовольствием сообщил король, а заметив озадаченность во взгляде своего губернатора и контролера финансов, принялся разъяснять: — Ну, да, конечно, ты же не слышал его рассказ — ты тогда ездил с инспекцией. Так вот, — почти с наслаждением продолжил свою речь Генрих, — Тассису приходилось бывать на Влиланде, так он говорит, остров виден только во время отлива, а так это просто мель, по которой можно ходить, но по щиколотку в воде. Там только для маяка сделали насыпь, а старый монастырь уже полностью ушел под воду. Но это еще что! Титул графа Гента тоже совершенно ничтожен и дает разве что право солить селедку в доме. Забавно, верно?

Жорж-Мишель некоторое время молча рассматривал кузена, а потом холодно произнес:

— Мне это не интересно.

Тассис лгал, и ему хотелось понять — зачем? Пытался создать Александру репутацию нищего правителя, чтобы военным даже в голову не пришло наниматься к нему на службу? Или это просто уязвленное самолюбие? Хотя не может быть… Серьезный политик не может руководствоваться в делах столь ничтожным поводом!

— Говорят, ты собираешь для него обоз? — с усмешкой поинтересовался Генрих.

— Собираю, — подтвердил Жорж-Мишель, призвав на помощь все свое терпение — а его было не так уж и много. Ну и кто слишком много болтает? Хотя скрыть такое невозможно, а слухи мчат быстрее самых резвых скакунов. — Мне не нужна чужая одежда. Я даже в качестве трофеев ее никогда не брал, и уж тем более не буду брать у своего воспитанника, пусть и бывшего.

Генрих прыснул.

— Ну, ты и злопамятный, — со смехом проговорил он. — Я не спорю, юнцов надо учить, но это уж слишком жестоко — ткнуть его носом во все старье. Ты хоть что-то приличное ему отправь — вот смотри, красиво я придумал, верно? — его величество с самым самодовольным видом сунул ему под нос рисунок. Рисовал Генрих как все, но идея была понятна. Временами Жоржа-Мишеля очень утомляло пристрастие короля к изобретению новых нарядов и отделок, и это был как раз тот самый случай. Слава Богу, хотя бы шить кузен не пытался — для короля это было бы уже слишком, хотя… принц Блуа вспомнил свадьбу родственника — тогда Генрих самолично нашивал на плащ невесты жемчуг!

Как всегда, Генриху не было никакого дела до его раздражения и воспоминаний. Ему слишком хотелось побахвалиться, хотя бы и за счет «юнца Бретея»:

— Закажи для него такой наряд и отправь в Гент, разрешаю.

— А Тассис не обидится? — съязвил Жорж-Мишель.

— Да с чего? — удивился Генрих, принимая язвительность родственника за обычное беспокойство преданного ему человека. — Его это позабавит. И, кстати, отправь Бретею еще и вино — целый бочонок, нет — три! Или даже четыре… Пусть сравнит с пивом, — и Генрихрассмеялся.

Судя по всему, христианнейший король нашел прекрасный способ не страдать от пережитого из-за испанского герцога — как бишь его там? — унижения. Просто перенес раздражение на ограбленного. Ничего страшного, — размышлял Жорж-Мишель, — бочонки с вином прекрасно подойдут для скрытной перевозки золота, а вот одежду можно раскидать...

Придворные его величества следовали примеру короля. Должно быть, только д’О не находил в ситуации ничего смешного, и это даже заставило Жоржа-Мишеля обеспокоиться.

«Великий эконом» разъяснил все просто и доходчиво:

— Ваш Бретей своими стараниями в Нидерландах почти на три года притушил волнения во Франции. А еще забрал к себе множество буйных голов, за что я ему тоже благодарен. Ко всему прочему будет и дальше отвлекать на себя испанцев и — я на это надеюсь! — в конце концов, разорвет испанское кольцо вокруг Франции. Ему нужна помощь?

Жорж-Мишель с облегчением выдохнул. Хорошо было встретить хоть чью-то поддержку. И да, конечно, помощь была нужна. Но многое ли д’О мог сделать? Войска были нужны во Франции, деньги тоже… Разве что добрый совет?

— Деньгами в Низинных землях распоряжаются Генеральные Штаты, верно? — продолжал рассуждать д’О. — А почему бы Бретею не потребовать для себя права на сбор какого-нибудь налога?

Это тоже надо было обдумать, а пока Жорж-Мишель отдавал распоряжения по празднику в честь Марисоль, получил право взять под свое командование ее брата и раздумывал, что еще можно добавить в обоз для Александра.

А потом от друга к нему приехал Пьер.

Жорж-Мишель слушал рассказ старого воспитателя и чувствовал, как по спине пробежал холодок. Вот этого они не предусмотрели. Он не предусмотрел! А должен был…

И что теперь делать? О графе Лестере Жорж-Мишель не знал ничего — как-то не видел необходимости интересоваться английскими делами. И вот, пожалуйста — английские дела пришли к ним сами.

Александр отстранен… Плохой признак…

— Не беспокойтесь, ваше высочество, — вновь заговорил Пьер. — В Дюнкерке его милость с семьей будет в полной безопасности. Там два полка и гарнизон ему предан. Его высочество принц Эпинуа тоже. А его сиятельство Иоганн Нассау приглядит за Генеральными Штатами. К тому же с его милостью граф де Коэтиви…

Жорж-Мишель с облегчением выдохнул — Коэтиви всегда может дать добрый совет. Но в следующую минуту прикрыл руками лицо. Боже милостивый! После вестей из Гента передача Саше девочке Марисоль выглядела отвратительно, будто стервятники налетели на израненного бойца.

— Пьер, мне неловко это говорить, но мне пришлось подарить Саше мадмуазель де Керула.

Старый воспитатель не оскорбился — только улыбнулся.

— И слава Богу, — проговорил он. — Его милость так и хотел, и даже перед отъездом просил передать, чтобы вы не затягивали с даром. Ваше высочество, его милость прекрасно понимает, сколько стоит подаренный вами флот. Так из-за чего вы волнуетесь? Это лучший выход.

Жорж-Мишель так не считал и все же слова Пьера лили бальзам на раны его души, и придавали силы подумать, чем еще он мог помочь другу. Доходы с Азе-ле-Ридо и Бретея он поместит в бочки — это решено. И все-таки этого было недостаточно. А потом он сообразил, что должен предупредить Генриха о скорой высадке в Низинных землях англичан. Он мог больше не считать кузена другом, но не мог допустить, чтобы Франция оказалась в сложном положении.

Новый визит в Лувр проходил почти так же, как и предыдущий. Генрих со смехом спрашивал, не отправил ли он Бретею стоптанные башмаки, уверял, будто обязательно передаст для него варенье из Прованса — ты представляешь, Жорж, красотка Шатонеф шлет его с постоянством Катона! — рассказывал о поэтических успехах «нашего дорогого герцога Алансонского» и сплетничал о нарядах сестры д’Эпернона. На слова Жоржа-Мишеля, что им надо поговорить наедине, король по обыкновению ответил: «Так мы же и так одни», словно полдюжины лакеев и пажей были не в счет.

Жорж-Мишель понял, что должен взять дело в свои руки. Отвернулся от короля и холодно приказал: «Все вон!».

Мальчишек и слуг как ветром сдуло, и даже секретарь Генриха барон де Сов степенно поклонился и вышел за дверь. Только Шико продолжал валяться на волчьей шкуре.

— Я сказал «все», Лангларе! — щадить шута Жорж-Мишель не собирался. Шико изумленно уставился на принца, посмотрел на не менее изумленного короля, пожал плечами и все же вышел из комнаты.

— И какая муха тебя укусила, Жорж? — изумленно вопросил король. — Все же шло хорошо...

— Только потому, что до нас еще не доходили новости, сир…

— Мы одни, — привычно напомнил Генрих. Жорж-Мишель удовлетворенно кивнул. Действительно, один, и все же стоило подстраховаться. Еще раз огляделся и молча увлек кузена в амбразуру окна, где их точно никто не смог бы подслушать.

— Что ж, Генрих, могу тебя поздравить — твои конфискации принесли плоды, — шепотом заговорил он. — Бретей отстранен.

Король еще не понимал. Напряженно всматривался в родственника, словно тот ни с того, ни с сего заговорил с ним на языке сарацин.

— Да-да, не надо так на меня смотреть. Генеральные Штаты отстранили Бретея от командования армией, да еще и обратились за содействием к англичанам. Скоро в Низинных землях появятся войска Елизаветы во главе с графом Лестером, он и будет главнокомандующим.

Имя «Лестер» заставило Генриха вскинул голову:

— Этот убийца собственной жены?! — негодующе зашипел он. — Командовать моей армией?!

— Не знаю, что там было с женой — никогда не интересовался, но вот армия уже давно не твоя, — тем же яростным шепотом отвечал Жорж-Мишель. — Ты за все это время выделил на нее хотя бы одно денье? Нет! Я как контролер финансов знаю это совершенно точно. А вот Генеральные Штаты платили и даже щедро. Насколько это вообще получается у фламандцев — они ведь прижимисты. И теперь эта армия перейдет в руки англичан, а Бретей считает, что Елизавета и Филипп сговорились за спиной Генеральных Штатов и намерены поделить Нидерланды. Доказательств, правда, нет, но это логично…

— У меня под боком?!

— Да! — если бы шепотом можно было кричать, Жорж-Мишель с успехом применил бы это искусство. — У тебя и у меня — я ближе, и меня это совсем не радует.

— Проклятье, испанцы нас обманули…

— А они ничего и не обещали, — мрачно сообщил Жорж-Мишель. — Только Прованс, который и так твой. Про Низинные земли речи не было.

Генрих нахмурился, усиленно размышляя, как теперь быть. Испанцы и англичане под боком…Неприятно.

— Бретей должен опрокинуть англичан в море, — наконец, решительно изрек он.

Жорж-Мишель возмущенно фыркнул:

— Каким образом?! Ты меня что — не слушал? Бретей отстранен от командования. У него. Ничего. Нет! — четко и раздельно произнес он. Отвернулся. Говорить всю правду он не собирался, иначе предупреждение обесценилось бы. Пока Генриха не подведешь к пропасти, думать он не начнет. Как в таких случаях говорит Александр? «Бездна!»

Генрих размышлял долго, время от времени поглядывая на кузена, который в редком для него волнении кусал губы.

— Хорошо, Жорж, сделаем так, — прервал он молчание. — Я разрешаю тебе в случае чего дать убежище семье Бретея в Барруа…

— Генрих…

— Помолчи, — величественно оборвал кузена король. — Поскольку госпожа де Бретей кузина Беарнца, значит, она в родстве и с нами, и это делает ее почти принцессой, — принялся рассуждать он. — К тому же она мать моей крестной сестры. Следовательно, она имеет право на достойную охрану, и командовать ею должен не какой-нибудь сержант, а не меньше, чем капитан, понимаешь? Какой-нибудь окрийонившийся полковник. Только пусть ведет себя тихо и незаметно, вот и все.

Жорж-Мишель утомленно кивнул, правда, этот кивок не походил на знак согласия, скорее, на невысказанные слова «Так я и знал…»

— И как этот полковник доберется до Барруа?

— Что значит, как? — удивился Генрих. — Как все люди…

— Ах, да, я же не договорил, — повинился Жорж-Мишель. — Бретея не просто отстранили. Его сослали, но не в его владения, где он был бы в безопасности, а в Дюнкерк. Там в гарнизоне два полка — и это не его полки. Бухта перегорожена цепями. И англичане тоже должны высадиться в Дюнкерке. А потом… скорее всего, его возьмут под стражу.

— Моего подданного? — надменно вопросил король. — И они не боятся моего гнева?

— А чего бояться, если ты на всю Европу объявил Бретея мятежником и конфисковал его владения? — с тем же утомлением проговорил губернатор и контролер финансов. — Они еще скажут, что хотели сделать тебе приятное.

Король презрительно усмехнулся:

— Пивовары, — пренебрежительно бросил он. — Ладно, Жорж, эта проблема решается очень просто. Пошли ему деньги. Человек, у которого есть деньги, всегда сможет бежать из-под ареста. Для этого даже не требуется покупать полк — достаточно купить полковника. И удачно, что ты решил отправить ему вино. Помести золото в бочки, а то одежду можно и раскидать…

«Все же мы родственники, — отрешенно подумал Жорж-Мишель. — Схоже мыслим».

— Сейчас Сов напишет бумагу для д’О, скажем, на мелкие расходы для моего племянника… Черт, ты выгнал моего секретаря!

— Ничего, напиши приказ своей августейшей дланью, — мрачно ответил Жорж-Мишель. Конечно, деньги Александру пригодятся, но неужели Генрих думает, будто все так просто? Или же…

Додумать он не успел, потому что Генрих принялся вновь давать распоряжения.

— Пусть скроется в Барруа или даже в Бретее и начнет собирать армию. В конце концов, мы с тобой так много для него сделали и делаем сейчас, что он просто обязан будет позаботиться о безопасности Пикардии и Бар-сюр-Орнен. И да — заемное письмо на тридцать тысяч... Тридцати тысяч хватит с лихвой!

Генрих быстро подошел к столу и набросал несколько строк на первом попавшемся листе бумаги.

— И не ходи таким хмурым, Жорж. Улыбайся, ты же всегда был весельчаком. Потом, когда Бретей вновь сможет вступить в бой, я разрешу ему выкроить для себя неплохое герцогство. Все, Жорж, ступай…

Через полтора часа, когда его христианнейшее величество убедился, что кузен Жорж получил деньги и покинул Лувр, он отправился к матушке. Екатерина Медичи молча выслушала сына, а потом задумчиво произнесла:

— Да, в этом сражении испанцы нас обыграли. В сражении, сын мой, но не в войне.

Генрих поморщился:

— Вы так спокойны, матушка, а ведь испанцы и англичане у наших границ — это немалая опасность.

Екатерина взглянула на сына с нескрываемой снисходительностью, улыбнулась, как любящие матери улыбаются неразумному дитятку:

— Опасность, я не спорю. И все же, даже если Бретей прав, а, скорее всего, прав — он всегда был очень разумным молодым человеком, два хищника не могут долго жить в мире и согласии. Как только с Бретеем будет покончено, они вцепятся друг другу в глотку. Пусть их, это нам на руку, и чем скорее это случится, тем лучше. Надеюсь, сын мой, вы понимаете, что Бретей обречен?

На этот раз улыбнулся Генрих:

— Ну, уж это, матушка, вы могли бы меня не спрашиваться. Я сразу все понял, но постарался успокоить Жоржа, внушить ему, что сделаю все, чтобы спасти его любимчика. В конце концов, случаются же чудеса... — король небрежно пожал плечами. — Кажется, он ушел окрыленным.

Екатерина одобрительно улыбнулась — ее мальчик все сделал правильно, а племянник... Что ж, он утешится и будет с прежним усердием служить ее сыну. Потери прекрасно учат благоразумию.

— Напомните Жоржу, что он сможет воспитать сына Бретея — это поможет ему справиться с горем. Да и на что ему жаловаться? У него есть Этьен, есть Луи, есть сын... Четырех мальчишек вполне достаточно чтобы утешиться, — невозмутимо советовала королева-мать. — Главное, чтобы все сделали англичане, а не испанцы...

— Еще бы, — хмыкнул Генрих. — Любой предпочтет меч палача костру.

— И это тоже, — снисходительно заметила Екатерина тем тоном, что яснее ясного говорил, что страдания Бретея — это последнее, что занимает великую государыню. — Но главное, костер может возмутить наше дворянство, и они все же вспомнят, что Бретей француз. К тому же, когда испанцы разделаются со своим врагом, они могут на некоторое время впасть в благодушие и не сразу вцепиться в глотку англичанам.

Король склонил голову, признавая мудрость королевы-матери. Это обстоятельство он не учел.

— К счастью, — продолжила Екатерина, довольная признанием сына, — англичане никогда не отдадут такой козырь. Лестер не глуп, да и Елизавета тоже. Что если испанцы предложат Бретею службу? И что, если он ее примет? Костер — это убедительный аргумент! — Екатерина подалась вперед, словно призывая сына поставить себя на место Бретея и англичан, а потом представить все последствия такого шага. — Нет, Генрих, они не будут рисковать, — уверено подвела итог королева-мать. — Они предпочтут убрать его сами — там в Дюнкерке. И для нас это будет лучший выход. Наше дворянство встретит такое известие равнодушно, — заметила Екатерина. — Случается, что полководцы поднимаются на эшафот — что такого? Это достойно и не оскорбляет гордость. Не он первый, не он последний. Зато испанцы придут в ярость, что их лишили праздника Веры, и вцепятся в англичан со всей кастильской свирепостью. Что ж, это будет прекрасная партия, и выиграем в ней мы.

Генрих любовался матерью, гордый тем, что эта мудрость, эта прозорливость, это умение видеть на десяток шагов вперед были в его полном распоряжении.

— И все же, матушка, мне жаль, что Бретей в этой партии сложит голову, — признал он. — И дело не только в Жорже. Бретей неплохо мне послужил, в том числе с Франсуа... Как жаль...

Екатерина ласково погладила сына по руке.

— Не каждое сражение можно выиграть, мой мальчик, — с нежностью промолвила она. — Когда полководец отправляет в бой солдат, он знает, что не все они вернутся. Вы ведь воевали, сын мой, вы знаете. Да, Бретей не вернется, но своей гибелью он тоже послужит вам — не переживайте. Вы сделали для этого юноши все и даже больше — я в этом не сомневаюсь...

Они поговорили еще немного — любящая мать и признательный сын. Обсудили новые стихи Луи, подивились странному пристрастию к медицине Этьена — для знатной девицы это было естественно и понятно, но не для молодого же человека! — сочли, что Шато-Тьерри становится истинным принцем, посетовали, что никак не могут найти жениха для Кристины Лотарингской, а Шарль д’Ангулем бывает излишне резок и своенравен — совсем как его отец, а потом согласились, что юной графине де Саше надо непременно подарить щеночка.

Все было сделано и обговорено, и мать с сыном расстались вполне довольные друг другом. А потом Екатерина достала свою любимую подвеску, ту самую, что не досталась рыжей английской кобыле, и решила, что отныне будет носить ее всегда — в память о Бретее.

Как он говорил с ней тогда... Не как с королевой — как с женщиной. Даже когда угрожал... Этот взгляд, эти жесты... Екатерина с удовольствием перебирала воспоминания, как любила перебирать драгоценности. Тогда она этого не поняла, но сейчас не сомневалась — он с самого начала вез подвеску ей, он ведь не знал, что Жорж обвинен, он просто хотел доставить ей радость!

Воспоминания сменяли друг друга, и королева-мать вновь переживала давнюю историю, когда прекрасный как архангел юноша выкрал для нее письма Гиза и тем самым спас Францию и дом Валуа от губительного брака Лоррена и Марго. Так рисковать жизнью мог либо безумец, либо безнадежно влюбленный. Александр де Бретей безумцем не был никогда...

Королева-мать нежно провела пальцами по украшению, представляя, как ласкает золото его волос.

Тогда она не поняла. Она была слишком занята, распутывая чужие интриги — Колиньи, Беарнец, все эти упертые гугеноты, фанатики-католики, наглецы Гизы, которые вновь мутят воду, собственная дочь... Теперь она знала — тогда шевалье Александр всеми силами старался обратить на себя ее внимание. Его дерзость, его вызывающее поведение — все ради одного ее взгляда. А она не обращала на него внимания…

Воспоминания о безответной любви пажа заставили Екатерину сбросить добрый десяток лет. Она вновь была молода и впервые в жизни чувствовала себя пленительной. Как жаль, что тогда она была слепа. И какой счастье, что племянник подобрал юношу. Ее совесть перед ним была чиста — шевалье де Бретей достиг всего, о чем может мечтать простой дворянин: породнился с королями, удостоился должности регента при ее сыне, стал почти принцем, поднялся к вершине власти и могущества и умрет, так никогда и не узнав губительного воздействия старости и болезней...

И все же, как жаль, что Бретей должен умереть — Елизавета отомстила за свою потерю. Ничего не поделать — когда речь идет о безопасности Франции от двух хищников, приходится жертвовать даже тяжелыми фигурами, что уж говорить о прекрасном паже, влюбленном в свою королеву. Она оплачет его, как должно, и постарается сделать память о нем вечной. Она выкупит его голову — даже если ей придется платить золотом по весу самой головы. Главное, сразу узнать о его аресте и написать Лестеру, чтобы тот распорядился немедленно забальзамировать голову казненного. Екатерина не могла допустить, чтобы этого прекрасного лика коснулась хотя бы тень тлена. В окружении бархата и драгоценностей его голова будет сиять ангельской красотой. И, конечно, она сама воспитает свою крестницу — его дочь, и не позволит Генриху и Жоржу расторгнуть помолвку. Графиня д’Азе-ле-Ридо станет герцогиней де Шато-Тьерри — это решено. Надо только быть с Жоржем помягче и сказать об этом Генриху.

Ласку короля и королевы-матери Жорж-Мишель ощутил на следующий же день. И узнал этот тон — именно таким он сам разговаривал с безнадежно больными. Судя по всему, Александра они уже похоронили, и принц мог только гадать, когда Генрих начнет рассуждать о Келюсе.

О Келюсе король вспомнил через час. Принялся рассказывать, как тяжело переживал утрату, но все же утешился — «Все проходит, друг мой, все-все…». Уже привычный ко всему Жорж-Мишель, неожиданно для себя ощутил злость.

— Бретей еще жив, — почти с вызовом проговорил он.

— Да причем тут Бретей… — поспешно принялся оправдываться Генрих. — Я вообще… И, кстати, о Бретее… Разве я против того, чтобы ты дал ему убежище? Я сам об этом говорил… Только тихо и не привлекая внимания.

— Тогда, сир, тихо и не привлекая внимания, — подхватил Жорж-Мишель, — напишите для меня документ, который отменяет изгнание Бретея и позволяет ему приезжать во Франции, когда ему заблагорассудится…

— Но Тассис…

— Но я же не предлагаю этот документ оглашать, — парировал губернатор трех провинций. — Я только хочу, чтобы все было по закону.

Генрих поморщился:

— Где, где мой прежний друг-весельчак? — почти простонал он.

— Стал губернатором трех провинций, контролером финансов и начальником артиллерии, — немедленно ответил Жорж-Мишель. — И все эти должности совершенно не способствуют веселью, зато очень способствуют воспитанию уважения к документам, точности в делопроизводстве и следованию законам. Разве не этого ты хотел, когда сваливал на меня все эти должности?

Король страдальчески вздохнул и возвел глаза к потолку, словно хотел вопросить: «Ты слышишь, Господи, этот бред?», но все же сел за стол и сам, своей королевской рукой начертал несколько строк. Пока Жорж-Мишель проверял правильность составления документа, на свет появились еще два — приказ герцогу де Бретею принцу Блуа собирать в Пикардии ополчение и патент маршала на имя все того же принца Блуа герцога де Бретея.

— Надеюсь, ты знаешь, как выглядит маршальский жезл, и сам сможешь его заказать, — с нескрываемым удовлетворением проговорил Генрих. «Ну, конечно, — думал принц Блуа, — это так по-королевски — облагодетельствовать тебя за твой же счет». — И с тебя холостяцкая пирушка.

Ничего не менялось…

— Когда вам это будет угодно, сир? — учтиво поинтересовался Жорж-Мишель, стараясь скрыть раздражение.

— Да сегодня — надо ж тебя развеселить, — с самым наивным видом отвечал Генрих.

— Вам угодно осчастливить дворец Релингеном или «Серебряную башню»? — продолжал расспросы Жорж-Мишель.

Только не сорваться, только не начать высказывать коронованному кузену все, что он думает об этом пиршестве посреди чумы. Учтивость, почтительность, предупредительность — почти как у Этьена. Надо же, в прошлый раз Генрих восхитился прекрасными манерами «племянника». Ну, да-да, его управляющий умеет воспитывать идеальных лакеев.

— Что за серебряная башня? — в неумении уставился на губернатора король.

— Неужели, сир, господин де Жуайез скрыл от вас эту жемчужину Парижа? — с деланным изумлением отвечал Жорж-Мишель. — Этот постоялый двор уже почти год радует самое изысканное общество вашей столицы стряпней дядюшки Рурто*. Полагаю, вам там понравится. Это недалеко от старого замка Турнель — у Сены…

— Ты зовешь меня в кабак?

— А разве речь не шла об офицерской холостяцкой пирушке?

— Ты прав! — обрадовался король, в полной уверенности, что вернул своего веселого беззаботного друга. Жорж-Мишель тоже радовался, но в основном тому, что его дворец спасен от безобразного веселья. Список гостей и комментарии Генриха на каждое имя он встретил с вежливой улыбкой. Окрыленный видом улыбающегося родственника, король даже не заметил, что улыбка кузена Жоржа все больше походила на застывшую маску.

— Жуайеза я не возьму, — весело говорил король. — Он все еще не смог убедить дю Бушажа жениться. Ну, что ж, значит, сам виноват.

— А он и не мог, сир, участвовать в пирушке маршалов — он ведь адмирал…

Генрих рассмеялся, а Жорж-Мишель с тоской подумал, что должен будет отвечать на идиотские поздравления маршалов, провозглашать столь же идиотские тосты и пить. Вот только настроение его было таково, что даже напиться не было ни малейшего желания.

— И никаких титулов! — провозгласил Генрих. — Просто гуляют офицеры, а то еще начнут меряться титулами и владениями…

Жорж-Мишель вновь делано улыбнулся, а потом почувствовал, словно его ослепило солнце. Ну, конечно! Титулы и владения, — так сказал король. И это был ключ ко всему. Он ломал голову, откуда взять средства для Александра и как переправить ему доход с конфискованных владений, и совсем забыл, что у того было еще одно владение — Дален в Релингене. И, кстати, делая Мартина и Пьера дворянами, они с Аньес вручили имения еще и им. И эти имения тоже обязаны были приносить доход.

Принц Блуа понял, что следует уточнить это обстоятельство. Он полагал, что заваленные делами по самую макушку, никто из друзей не посещал Релинген и, значит, не получал доходов. Надо было написать Карлу…

Жорж-Мишель чуть было не обозвал себя болваном. За всеми событиями и хлопотами он почти лишился ума. Хорош контролер финансов… Зачем писать Карлу, Филиппу или кому-либо еще? Как поступают разумные люди? Нанимают стряпчих, ходатаев по делам, которые и ездят по владениям сеньоров и передают распоряжения хозяев управляющим. А ему даже нанимать никого не нужно — слава Богу, у него, как у контролера финансов, таких людей достаточно.

Пьер свою доверенность напишет сам, а за остальных постарается он — разве он не художник, в конце-то концов? Доходы, в том числе то, что накопилось для молодого Герхарда фон Далена за без малого три года, переправлять в банк, а господа сами разберутся, как использовать свои средства.

Жорж-Мишель уже без раздражения слушал рассуждения Генриха о том, что должно составлять холостяцкую пирушку — «Все как в старые добрые времена!» — болтал король, и даже решил проявить некоторую снисходительность к кузену. Пусть и не догадываясь об этом, но мысль, как помочь другу, подсказал ему король.

Ну, что ж, за это благое деяние он простит Генриху уже давно осточертевшую бесцеремонность.

____________________

* Как гласит легенда, Генрих III любил посещать это заведение. В наше время знаменит ресторан под тем же названием на том же месте. От постоялого двора XVI века, возможно, сохранилась часть фундамента.

Глава 10. Дюнкерк

Александр де Бретей просматривал подготовленные Коэтиви планы, слушал отчеты Эпинуа и Мартина и понимал, что все это не то. Нет, этикет был соблюден в мельчайших деталях — да и как могло быть иначе, если за дело берется один из лучших дипломатов Европы? Все было идеально, но как дипломатические изыски помогут в их деле?

— Надоело! — с чувством высказался Александр, и все с изумлением воззрились на протектора.

Они никогда не слышали от него подобных слов. Рувард, штатгальтер и протектор Бретей всегда делал то, что надо, никогда не жаловался, был неутомим и неустрашим. И вдруг это непонятное слово «Надоело»?! Это ведь шутка такая, правда?

— Александр… граф… с вами все в порядке? — одновременно вопросили Эпинуа и Коэтиви.

— Ага… Простыли… Вот так я и знал — надо было захватить плащ! — расстроенно хлопнул по столу Мартин. — Шли под всеми парусами, а ветер-то какой был... И как я теперь будут оправдываться перед госпожой Соланж?

Александр невольно улыбнулся на это проявление заботы и тревоги. И опасения Мартина ему тоже были понятны. Соланж была кротка и мила, но не тогда, когда дело касалось его благополучия. Если бы он и правда был простужен, она только взглянула бы на адмирала, и от укора в ее взгляде тому захотелось бы залезть под стол.

А ведь приятно, черт возьми!

— Может, вам стоит лечь…

— Принять тинктуру…

— Аквавита очень способствует прогреванию… — наперебой советовали друзья.

«Помню-помню, — размышлял Александр. — Адский напиток на хрене, меде, чесноке и имбире…».

— Да подождите вы! — воскликнул он, когда Эпинуа готов был лично сорваться с места, лишь бы только доставить ему омерзительное на вкус лекарство. — У меня все в порядке и я совершенно здоров. Да на мне — прости, Господи! — пушки ворочать можно, — совсем по-простому добавил он.

Три пары глаз уставились на протектора в одинаковом недоумении.

— Скажите, друзья мои, вот как это все нам поможет? — в свою очередь вопросил он, кивая на бумаги.

Коэтиви на мгновение задумался, а потом неуверенно произнес:

— Это гарантия безопасности от обвинений со стороны Генеральных Штатов…

— Сама встреча — бесспорно, — подтвердил Александр. — И все же, Шарль… — он впервые назвал дипломата по имени, и тот ни словом, ни жестом, ни даже взглядом не возразил против такой непринужденности, — ответьте, разве это поможет нам понять намерения англичан? Они собираются держать слово? Или это действительно сговор? А если сговор — они будут верны договоренности с испанцами или попробуют обмануть?

— Ну, этого нам не узнать — только ждать, — вздохнул дипломат.

— Чего ждать? — с горечью поинтересовался протектор. — Пока Низинные земли вновь захватят и разорят? Но тогда будет поздно. А разобраться, что происходит, и что-то предпринять, мы должны здесь и сейчас. Когда людей выводят из душевного равновесия, они, бывает, начинают болтать, и болтать достаточно откровенно…

— Александр, Александр, не горячитесь! — Эпинуа был не на шутку встревожен. — Вы не можете злить Лестера — это приведет к обвинению со стороны Генеральных Штатов.

— А я и не собираюсь его злить, — парировал Александр. — Я хочу его удивить, — заявил он. Повернулся к графу де Коэтиви: — Вы ведь встречались с Лестером, граф. Что вы о нем думаете?

И вновь Коэтиви в задумчивости замолчал. Вопрос был не так прост. Что он знал о Лестере? Меньше, чем хотелось бы. И все же, кое-что есть. И эта информация заставляет задуматься.

— Он фаворит Елизаветы, — медленно произнес дипломат. — Нет, не в том смысле, хотя, конечно, любовниками они тоже были. Это случается с людьми в ожидании смерти — было у них такое… А так они скорее друзья. Удивительно, но факт, — заметил Коэтиви. — Она принимает из его рук вино, чего не позволяет себе с прочими вельможами. Они очень схоже мыслят. Осторожны, никогда не полезут во что-то, что не сулит успеха…

«А ведь здесь ждут Рубе и Фарнезе», — подумал Александр.

— Жадны, лживы, изворотливы, — продолжал перечислять дипломат. — Высокомерны… Но при этом Елизавета не стесняется отвешивать ему оплеухи, а он это терпеть…

Эпинуа в изумлении хмыкнул.

— Да, принц, — подтвердил Коэтиви. — Это не те люди, которых хочется видеть рядом.

— Вот уж подарочек нам подложили Генеральные Штаты, — проворчал Мартин.

Коэтиви задумался, словно что-то припоминая, а потом встревоженно вскинул голову:

— А, знаете, Лестер ведь знаком с королем Филиппом, — неожиданно сообщил он. — Не только Елизавета. Я слышал, что они оба обязаны Филиппу жизнью. И… Проклятье! Он ведь еще служил в испанских войсках — участвовал в битве при Сен-Кантене…

Александр откинулся на спинку кресла.

— Значит, мы не можем сказать, будто он совсем уж не знает здешний театр военных действий, — проговорил он.

— Но это же когда было… — с сомнением возразил Эпинуа.

«В год моего рождения», — чуть было не сказал Александр, но все же удержался от комментария. Это могло поколебать уверенность его людей.

— А что в Англии известно обо мне? — очень спокойно спросил он.

— Не слишком много, — поморщился Коэтиви. — По большей части, какие-то совершенно дикие измышления. Будто вас при французском королевском дворе потеснил герцог де Жуайез. Будто вы сделали ставку на короля Франциска, полагая, что сможете стать при нем вице-королем. В общем — юный честолюбец, который ради власти и богатства готов на все, и который не терпит ни малейшего покушения на свою власть.

Александр, Пьер и Мартин слушали графа с большим вниманием, а с лица Эпинуа не сходило выражение величайшего удивления. Он даже временами посматривал на Александра, силясь понять, неужели все эти слова действительно относятся к его другу.

— Да-а-а, — протянул Александр, когда дипломат умолк. — Если меня видят именно так, полагаю, Лестеру очень захочется от меня избавиться.

— Это здесь — в Дюнкерке? — немедленно возразил Эпинуа, приходя в себя. — Интересно, как он это осуществит? С моими-то пятью полками!

Возражать Александр не стал. Пять полков — это аргумент. А еще Лестер мог решить, будто он попытается сбежать. Хотя бежать-то некуда, как не смотри. Последнюю фразу он произнес вслух.

— А в Наварру? — предложил Коэтиви. — Неужели Беарнец не примет семью кузины?

— Он человек великодушный — примет, но туда еще надо добраться, — напомнил Александр. — Шарль, Франция для меня закрыта, а морем надо будет миновать Гравелин. На это мало шансов.

— Можно обогнуть Шотландию! — внес свою лепту в обсуждение Мартин.

— А вы ходили в тех краях?

Вместо ответа адмирал только вздохнул и отвернулся.

— Друзья мои, — вновь заговорил протектор. — Кажется, мы забыли нашу главную проблему. Мы обсуждаем не то, как мне бежать — я вообще не собираюсь спасаться бегством. Низинные земли мой дом и я не намерен его бросать. Нам надо решить, как вытянуть из Лестера правду. Шарль, если меня считают честолюбцем, который пойдет на все ради власти, если мне некуда бежать, разве Лестер не ждет, что я буду зол, раздражен и с трудом буду сдерживать ненависть? И вот представьте, будет ли он удивлен, если увидит, что я доволен, что я просто счастлив, наконец, скинуть эту ношу — армию?

— Да кто же в это поверить? — изумился дипломат. — Армия — это большие возможности, это деньги, в конце-то концов…

— А вот не скажите, — вмешался Мартин. — Это еще и отчеты перед нашими Генеральными Штатами. И необходимость отдавать им львиную долю трофеев…

Александр утвердительно кивнул.

— Вот-вот. Отчеты. Придирки. Выплаты Генеральным Штатам… Зато свой флот — это совсем другое дело. И никакой отчетности!

Коэтиви в задумчивости сцепил пальцы и подпер подбородок. Закатил глаза к потолку, словно пытался найти на балках достойный ответ.

— Вы хотите сказать…

— Что я изображу что-то среднее между Жуайезом, идеалом Марникса и пиратом. Вельможа, которому надоело мотаться по дорогам, портить руки, видеть в болотной воде, а не в зеркале свое обветренное лицо. Человека, который любит роскошь, но и выгоду не упустит. Пирата, которому нравится быть изысканным, видеть вокруг себя красивых и изящных молодых людей. И должен сказать, вы совершенно на них не похожи, — со смесью недовольства и жеманного ужаса объявил Александр. — Мартин, вам не стыдно за свои руки? Вы же адмирал! Я уже не говорю о миндальном мыле, но хотя бы щетку они знают? Пьер, ваше красное обветренное лицо ужаснет даже гирканского тигра. А вы, Коэтиви… Да ваш воротник вышел из моды еще во времена Сен-Кантена, о котором вы нам так красочно рассказывали…

Александр с удовлетворением увидел, как ошеломленный Эпинуа коснулся лица, Мартин принялся рассматривать руки, а Коэтиви уверять, будто его воротник, может, и не отвечает самой последней моде, но ему всего полгода. Вдоволь насмотревшись на друзей, уже обычным тоном Александр сообщил:

— Мой друг — принц Блуа — умеет выбесить окружающих даже парой слов. А я у него научился. Полагаете, Лестер не будет впечатлен?

Его собеседники молчали, пытаясь осознать только что представленный спектакль.

— Но что будет потом? — после долгого молчания спросил Коэтиви.

— А потом, так или иначе, но он ответит на наши вопросы, — спокойно проговорил рувард. — Главное, как спросить… И, не волнуйтесь, друзья — вам не придется изображать прекрасных отроков, эту роль возьмут на себя наши львята. А вы своим героическим видом будете их оттенять.

При всем безумии пришедшей ему в голову идеи, она имела все шансы привести к нужному результату. Разве им с Жоржем не удалось обмануть Тассиса?

Тассис верил, что Европа обязана склониться перед властью Испании, и потому принял на веру все, что ему рассказывали и показывали.

Лестер тоже верил — что ради власти и богатства люди пойдут на все. Что ж, он не будет его разубеждать.

Оставалось только подготовить к спектаклю крестников и Франка, и напомнить им, что все разговоры они будут вести по-французски, да и называть их он тоже будет на французский лад — шевалье Тома, шевалье Жан и шевалье Франсуа…

Самым трудным было уговорить Кати ненадолго одолжить им щеночков и попугая. А еще нужно было научить Франка играть на лютне хотя бы простенькую мелодию.

— Да-да, палец сюда… Нет, не забывай о ладах. Что — пальцы болят? Ничего, искусство всегда познается через боль — скоро пройдет. Вернее, у тебя появятся мозоли на пальцах, и ты привыкнешь…

Объяснить Янсу, что сбривать щетину со щек и подвивать волосы — вовсе не позор, а военная хитрость. Неужели крестник не сможет изобразить дона Фадриго? Разве красавчик принц не подвивает волосы?

— Крестный, да они у него и так вьются! — то ли с завистью, то ли с обидой выпалил Янс.

И задать воспитанникам простое упражнение для изящества движений — ходить по резиденции принца Эпинуа с книгами на голове вместо шляп.

Наставление своего крестного и генерала юные шевалье выслушивали, чуть не открыв рот. И даже не потому, что слова его звучали диковинно, а потом что голову его венчала великолепная фарфоровая ваза. Александр де Бретей говорил, ходил, поворачивался, даже один раз сел в кресло, а потом поднялся — ваза не падала!

— Вот это и есть изящество, — подвел итог Александр. — Но водружать вам на головы вазы пока рано.

«Уроки» для подготовки встречи англичан получили все, а Александр во всех подробностях выспрашивал у Коэтиви информацию об английском королевском дворе, о Рыжей Бесс, Лестере, их друзьях, врагах, родственниках, советниках, собачках, попугаях, дворцах, праздниках, подарках, вымогательствах — а вот до этого король Генрих не додумался! — стихах, танцах, английских похвалах и брани… Еще с пажеских времен Александр знал, что информация — это все.

Хочешь провернуть каверзу — собирай сведения. Хочешь воевать — собирай сведения. И прежде чем вести переговоры — собирай сведения. Сведения — это хлеб, сыр и золото любого вида действий, и сколько бы их не собрал — их всегда будет мало.

И все же в сборе информации тоже надо вовремя останавливаться, а потом принимать решение на основе того, что уже набрал. Ошибешься ты или нет, признавать последствия решений все равно придется. Иного не дано!

Александр спрашивал, переспрашивал, уточнял, так что на лбу дипломата вскоре выступил и заструился по лицу пот. Протектор не останавливался, зато окончательно убедился, что решение принял верное, и ответы на свои вопросы получит, но вот что делать дальше… Отстраненный от командования, он мало что мог предпринять, но страдать из-за невозможного было глупо, так что Александр лишь следовал выбранному решению.

Зато у Пьера Эпинуа все было просто. Решение об усыновлении он принял, а еще написал прошение о возведение сеньории Энкур в ранг графства.

Александр не стал тратить время на ненужные слова, а молча подписал все бумаги, пользуясь правами протектора Нидерландов, и так же молча отправил документы Генеральным Штатам. Он не сомневался, что Иоганн не станет возражать, однако в брачном контракте в подробностях пропишет все, что надежно защитит права дочери и будущих внуков.

Утверждение прошения пришло всего через двенадцать дней. Нассау был убедителен, а Генеральные Штаты, похоже, до сих пор испытывали неловкость из-за Юстина Нассау. Судя по письму Иоганна, Марникс произнес речь, заставившую даже самых черствых людей украдкой утереть слезу. А ещё восторженный поэт прислал Александру оду в честь графа Лестера на трех листах, написанную собственноручно.

Протектор и рувард пробежал беглым взглядом текст, мысленно поправил пару строк, а потом подумал, что, кажется, ему придется еще и переводом заниматься. Фламандская речь среди того изящества и непринужденности, что они стремились создать, звучала бы как полковой барабан среди бальных мелодий.

Тома опять был смущен — «Крестный, ты ведь не сердишься, правда, и Франк с Янсом не злятся, да?» — Пьер счастлив, люди Пьера счастливы невероятно. Настолько невероятно, что Александр даже хотел запретить продажу спиртного в городе на пару дней. Мартин отговорил — все равно ведь найдут чем отметить такую радость, разбирайся потом с нарушителями приказа!

Да, Александр и подумать не мог, что появление наследника у принца и губернатора настолько воодушевит людей. Он уже слышал от полков Пьера разухабистую песню в честь воспитанника командира, и, вот теперь наступил черед всем узнать, что род Эпинуа не пресечется и корона принцев из рода Меленов не уйдет каким-то чужакам. Интересно, когда у Жоржа родился сын, пушки палили так же? Впрочем, тогда друг получил Руно…

Да, этим простым людям и в голову не могло прийти, что их суровый и властный господин способен признать сыном отрока без рода и племени, а кто был матерью графа д’Энкура, их не волновало вовсе.

Юный д’Энкур побывал в каждой казарме и в каждой таверне, где в его честь поднимали глиняные кружки и оловянные кубки. Александр послал с мальчиком капитана «китобоев» — хвала Создателю, тот сумел справиться с плещущей через край радостью будущих подданных юного графа, и Тома вернулся домой абсолютно трезвым.

Пьер Эпинуа женится через полгода и у него будут законные наследники, но солдаты не думали об этом. В их жизни не было такого долгого «завтра», чтобы рассуждать о том, что будет через полтора десятка лет — они жили здесь и сейчас. А здесь и сейчас у них был граф д’Энкур, который лихо ездит верхом и метко стреляет. Звездочка бы непременно удивилась, узнав, что неожиданно стала горячим боевым конем — если бы лошади могли понимать человеческую речь, конечно.

Тома обошел каждого из своих «братьев и друзей» и горячо просил, и строго велел не кланяться ему, даже при всех, потому что они навсегда для него останутся старшими братьями, а старшие братья не кланяются младшим!

Александр слушал доброго мальчика с улыбкой. Юный граф еще не знал, что временами не только старшие братья, но и родители кланяются своим детям, если того требует этикет.

А потом мальчик произнес, как книгу захлопнул:

— Теперь, когда я встречу барона Кюнеберга, он не сможет отказаться скрестить со мной шпагу.

И с этим тоже надо было что-то делать. Месть иссушает и коверкает душу, подменяя свою жизнь чужой. И нет, ничего не надо забывать, мальчик мой, но все же сначала следует разобраться. Не всегда ужасные поступки являются осознанным преступлением и желанием творить зло — временами это просто ошибка.

Тома слушал, Тома размышлял, и Александр готов был поклясться, что это не тот случай, когда мальчишка слушает, что ему твердят, а потом выбрасывает неприятные слова из головы. Тома хотел понять. А он говорил и говорил, рассказывал мальчику о Турени и о том, как сам ловил разбойников.

— Я тоже лишил их жизни без всякого судебного разбирательства, просто вздернул на ближайшем дереве, — признал верховный судья Нидерландов. — У меня не было людей, чтобы доставить их всех в Тур. Судили только главаря…

— Ну, это же совсем другое дело, — немедленно возразил Тома. — Ты, крестный, шел по их следу, ты их нагнал — с вещами, деньгами и остальным награбленным. И ты добрый….

Что можно было на это сказать?..

— Я думаю, со свой женой барон Кюнеберг тоже ласков и любезен, да и с графом д’Энкуром он будет не прочь подружиться…

Тома потупился.

— Я спрашивал о бароне его высочество… то есть, батюшку… Он его хвалит.

— Купцы тоже хвалят, — признал Александр.

Мальчик ткнулся ему в бок, и Александр ласково провел рукой по волосам крестника.

— Я все равно должен вызвать его на дуэль, крестный, — проговорил, наконец, Тома. — Чтобы разобраться…

— Тогда тебе надо много заниматься, — отвечал Александр. — Твой батюшка прекрасный фехтовальщик. А потом я попрошу позаниматься с тобой полковника де Шатнуа. Ты должен стать лучшим фехтовальщиков в этой части света…

Тома старался, и на этот раз Янс тоже не отставал, а Мишель с важным видом смотрел на своих крестных братьев, словно старался запомнить все их уроки. Как справедливо заметил Франк, у сыновей принцев, адмиралов и протектора выбора нет — их путь определен задолго до того, как они войдут в совершенные года. Хотя у Мишеля выбор все же был — армия или флот. Не так уж и много, но все же…

А потом пришел назначенный час, и Александр обозревал свою ближнюю «армию». Мальчишки разряжены в пух и прах, тщательно завиты и готовы поразить любого изысканностью манер и вкуса. Соланж с огромными роскошными рукавами, великолепным кружевным воротником, расшитой юбкой и корсажем, где под жемчугом почти не видна ткань — спасибо принцессе Блуасской! — напоминает волшебную птицу из сказки. Пьер и Мартин выглядят подчеркнуто воинственно, а Коэтиви по-испански строго. Они готовы удивлять и побеждать. Пора начинать спектакль!

***

Граф Лестер был поражен. Он предполагал, что его встретят, но не так же пышно! А этот роскошный Аполлон — любезный, довольный, изысканный… Если бы он появился при дворе Бесс лет тридцать назад, он лично постарался бы перерезать ему горло.

Сейчас это было невозможно, к тому же Лестер не был уверен, что это действительно необходимо. Рувард и генерал Бретей был откровенно рад, и граф мысленно разбранил остолопов, которые не смогли собрать о французском мальчишке достоверные сведения…

Александр был в ударе. Он был обаятелен и до того любезен, что сказал несколько приветственных слов прибывшим на английском, конечно, с ужасающим акцентом, но все же приветствовал «союзников» на родном для них языке. А потом, когда все же перешел на французский — Лестер снисходительно отказался от переводчика, продемонстрировав почти идеальное французское произношение — принялся вдохновенно читать для гостей свой перевод вирш де Марникса…

Англичане, в начале встречи несколько недоверчивые и замкнутые, скоро отбросили беспокойство, повеселели и начали вести себя непринужденно, а Александр слушал имена представляемых и размышлял, будут ли они вести себя в Нидерландах так же, как привыкли в Ирландии. Несмотря на размышления, улыбался протектор и рувард весело и доброжелательно, был гостеприимен и щедр. Как бы не переживал Коэтиви и не уверял, будто мало что знает, его информация была обширна и полна самых ценных сведений.

Официальная часть привела господ англичан в полный восторг, но Александр заготовил еще и часть неофициальную.

— Вы не представляете, дорогой граф, как я рад, — доверительно говорил он Лестеру. Соланж и Кати, следуя обычаям англичан, покинули общество благородных господ. — Я приготовил в честь вас прекрасный праздник — на неделю. Сначала бал, потом охота, пикник, музыкальный вечер и веселые игры на ваш выбор. Уверяю, вам понравится!

— Но… мои обязанности… — не слишком убедительно попытался возразить Лестер.

— Да, бросьте, ваше сиятельство, — энергично принялся убеждать Александр. — Вы успеете догнать своих людей — мне ли не знать. Ну, куда они денутся?

Почтенный фаворит Елизаветы на мгновение задумался, а потом с охотой согласился — правда, не на неделю, а всего на пять дней, но и это было непозволительно много для человека, который собирается воевать. «Вот и первый ответ», — с улыбкой подумал генерал де Бретей.

— И еще, граф, — с горячей заинтересованностью заговорил Александр, — окажите нам милость. Мы здесь в глуши совсем одичали. Что модно в свете? Какие цвета, наряды, украшения? Наверное, мы кажемся вам пугалами?

На этот раз Лестер улыбнулся вполне искренне.

— Ну, что вы, молодой человек, все не так страшно, — снисходительно проговорил он. — Вы отстали всего чуть-чуть…

Александр взволнованно повернулся к Франку:

— Франсуа, друг мой, — торопливо проговорил он, — возьмите бумагу и карандаш и записывайте… И не упустите ни слова! Граф, мы внимаем вам с рвением магометан…

Лестер почти развалился в кресле — с почтением предложенные для него подушки делали это возможным.

— Во-первых, — с удовлетворением начал он, напоминая немолодого батюшку, наставлявшего юного сынка, — воротники стали еще больше, и на них стали тратить больше кружев. Не узенькие полоски, а по настоящему широкие кружевные ленты…

Взгляд Александра стал озабоченным. Он даже расстроенно покачал головой, оглядывая своих львят.

— И хотя воротники стали большими, в женских платьях вырез стал еще ниже, чтобы была видна гру… — Лестер оборвал себя, с некоторым смущением бросив взгляд на Тома.

— Ради бога, граф, продолжайте, — воззвал к гостю Александр. — Шевалье Тома уже почти тринадцать — ему пора просвещаться. Не оставляйте нас в потемках невежества!

Лестер понимающе кивнул.

— Во-вторых, — продолжал он, — корсеты теперь принято затягивать еще сильнее, а фижмы делать больше. Необходимо, чтобы все видели роскошь ткани, особенно вышивку…

— А, золотое и серебряное шитье, — с понимающим видом кивнул Александр.

— Нет, молодой человек, — немедленно возразил Лестер. — Золото и серебро — это в прошлом. Сейчас модно цветное шитье — разноцветными шелковыми нитями. И не только цветы — это скучно и провинциально, в вышивке должно быть разнообразие: цветы, птицы, змеи, драконы, киты, львы, тигры — как можно больше редкого и необычного… И вышивки не должны повторяться. Никакой симметрии, друг мой, это тоже провинциально!

Александр потерянно посмотрел на собственные рукава, придирчиво оглядел львяток и печально проговорил:

— Боже мой, граф, после ваших слов в этом наряде я чувствую себя стариком…

Неожиданно для себя Лестер смутился:

— Ну, что вы, молодой человек, в моде вы отстали всего-то на год-полтора…

— В моде это вечность, — печально отвечал Александр. — Какое счастье, что я, наконец, свободен от командования и могу заняться собой. Вы не представляете, граф, до чего меня довела армия. Постоянные походы, полный беспорядок в делах… Вы, наверное, уже прослышали, как меня ограбили, — мрачно добавил Александр. — Простите, что порчу вам настроение своими делами, но теперь у меня хотя бы есть на них время! Кстати, о делах, — опомнился он. — Франсуа, друг мой, уведите детей…

— Крестный, уже? — капризно протянул Тома. Он целый час репетировал этот тон и сейчас был безупречен.

— Я уже не ребенок! — вскинулся Янс. Этому и репетировать не пришлось — любое упоминание о своей юности он воспринимал с обидой.

— Шевалье Жан, — ледяным тоном произнес Александр, — вы хотите остаться без сладкого?

Янс виновато потупился, Тома взглянул на крестного с самым несчастным видом, и отставной генерал смягчился.

— Котятки мои, в спальне вас ждут подарки от его сиятельства, идите… Франсуа, я на вас рассчитываю…

Франк с почтением склонил голову, словно малых детишек взял Янса и Тома за руки и вывел прочь. Лестер вновь испытал редкое для себя чувство неловкости.

— Если бы я знал… Конечно, я бы озаботился подарками… Я бы хотел возместить…

— Ничего страшного, граф, — Александр был сама любезность. — Завтра мой секретарь назовет вашему секретарю стоимость сладкого и игрушек, и все будет в порядке.

Лестер кивнул. Что ж, он не учел воспитанников француза, он допустил оплошность, а за оплошности надо платить. Ничего страшного — он возместит потери другим способом.

Александр оглянулся в сторону двери, прислушался к шагам, а потом с умилением проговорил:

— Мои мальчики — отрада моего сердца.

Впрочем, когда он вновь обернулся к Лестеру, представитель королевы Елизаветы с удивлением обнаружил, что умиление сползло с лица француза, а взгляд приобрел цепкость.

— Граф, — с самым серьезным видом заговорил генерал. — Я уже упомянул, что с этой службой мои дела пришли в полное расстройство, но, к счастью, ваше явление дает мне возможность поправить свои дела. У меня две дюжины кораблей, и это открывает прекрасные возможности. В Вест или Ост-Индии я смогу взять хорошие трофеи. Но мне необходимо ваше содействие…

Лестер поскучнел. Французский мальчишка, несмотря на все уверения, пытается влезть в его дела? Или, может быть, увязаться за ним? Ну, что ж, добро — тогда он просто выполнит инструкции.

— Скажите, что вы намерены делать с пленными? — взволнованно поинтересовался Александр.

— С какими пленными? — не понял Лестер, ожидавший чего угодно, но только не этого вопроса. На то, как быстро переглянулись принц Эпинуа и адмирал Вилемзоон, он внимания не обратил.

— А, вы предпочитаете радикальные меры, — немедленно подхватил Александр. — Я понимаю вас, граф, но ведь это непрактично! Во-первых, это время, излишние расходы… Если работать клинками — надолго ли выдержат клинки? А если расстреливать пленных — это же такой расход пороха и пуль! Да и топить мерзавцев вы не сможете, — с горячностью проговорил он. — Нет, я не отрицаю, здесь достаточно рек, болот, каналов и даже канав, но еще и множество тех, кто следить за их чистотой. Да пары жалоб рыбаков, лодочников или бурлаков достаточно для штрафов. А уж если за дело возьмутся смотрители шлюзов… Да вам придется отдать на штрафы все трофеи, это уж не говоря о том, что часть из них и так принадлежит Генеральным Штатам и местным властям. А с магистратами очень сложно договориться, это же не благородные люди!

Лестер слушал горячую речь собеседника в некотором ошеломлении. Разговор пошел куда-то не туда, но он понял лишь одно — вмешиваться в его дела француз не собирался. Но вот что он хотел, граф пока понять не мог.

— Я готов предложить вас довольно выгодную сделку, — произнес Александр. — Видите ли, среди моих кораблей есть четыре галеры… Нет-нет, мой дорогой адмирал, — возвысил голос рувард, поворачиваясь к Мартину и словно бы продолжая давно надоевший обоим спор. — Мне глубоко безразлично, как называется четвертая из этих посудин, лоханей и корыт… Главное, что там есть весла, и за них можно посадить гребцов. Да, дорогой граф, эти корыта с гребцами останутся здесь — охранять побережье. И еще моему губернатору… в смысле, губернатору Дюнкерка… нужны люди для восстановления стен. В целом мне нужно не менее полутора тысяч… лучше, конечно, две тысячи… человек. Я готов заплатить вам по семь гульденов с головы. Это же выгодная сделка, граф! Вам не надо будет ссориться с магистратами, платить штрафы, тратить время на погребение испанцев. Просто продать их мне, как продают скот или рабов.

В глазах Лестера загорелся огонь интереса и некоторого сожаления, а потом азарт полностью вытеснил все другие чувства. Четырнадцать тысяч гульденов!..

— Но это должны быть крепкие здоровые люди — со всеми руками, ногами и глазами, — категорично говорил генерал.

— Ну, одноглазые тоже могут ворочать весло, — вмешался в разговор Мартин.

— Хм, верю вам на слово, — заметил Александр. — Итак, граф, одноглазых я тоже куплю, но за пять гульденов. И, конечно, они должны быть одеты и обуты — у нас тут не Средиземное море, чтобы на скамье можно было сидеть голышом.

— Десять гульденов, — возразил Лестер, — а лучше двенадцать. Продавать дешевле — это просто разорение…

— О каком разорении вы говорите? — не сдавался Александр. — Вы не только сбережете кучу времени и средств на штрафы, но еще и получите дополнительные золотые. Само собой, оплата будет произведена только после получения товара — я же понимаю, товар скоропортящийся…

Граф Лестер поднял руку, призывая к вниманию.

— Но сержанты не могут стоить столько же, сколько и простые солдаты, — немедленно возразил он.

— Да хоть офицеры! — парировал Александр. — Веслу все равно, кто будет его толкать.

Лестер в азарте всплеснул руками:

— Мы же понимаем друг друга, молодой человек, — заспорил он. — Испанские ветераны, сержанты и офицеры не могут стоить так дешево!

— Если вы еще и экипируете их, — внес дополнительное предложение генерал, — тогда, так и быть, я накину по гульдену за голову…

К собственному удивлению, Александра тоже увлек этот безумный торг. Все было ясно, но прерывать игру было нельзя, зато надо было запомнить каждое слово, жест и взгляд Лестера — возможно, потом это пригодится.

— Да-да, после получения товара я выплачу вам семь тысяч гульденов, а остальное — после завершения экспедиции, — генерал был тверд. Лестеру все равно некуда было деваться. Семь тысяч лучше, чем ничего. Коэтиви был прав — Лестер был очень умен, но неимоверно жаден. А казалось бы — чего ему еще надо? Но ведь надо же… Ненасытный человек…

Английский представитель с довольным видом откинулся на спинку кресла и сообщал, что ужасно устал, и Александр с самым сокрушенным видом повинился, что совсем замучил гостя своими личными проблемами. Конечно, покои для него и его людей давно готовы — он счастлив помочь доблестным защитникам Низинных земель, а как иначе?

Лестер был рад. Экспедиция обещала быть гораздо доходнее, чем он предполагал. Оставалось решить, что выгодней — позволить французскому наемнику убраться в Новый свет или все же выполнить инструкции? С точки зрения денег выгоднее было второе. А вот с точки зрения политики?

Граф задумался. Мысль мальчишки Бретея была проста и естественна, как солнышко по весне. Гребцы на галерах — как же… Двадцать кораблей и две тысячи пленников... Конечно, французу нужны солдаты для десанта, а вовсе не гребцы. Гребцов ничего не стоит набрать из здешних бедняков, а вот вояки из тех же бедняков никакие. Своих же солдат у Бретея нет, а этот губернатор хоть и карманный, но явно понимает, что без солдат под рукой Дюнкерк не удержать. Выбор между веслом и экспедицией в Индии очевиден, и французик действительно может взять огромный куш. Так все-таки, что им выгодней?

А потом Лестер понял, что и у него выбора нет. Англии нужен порт, Англии нужен Дюнкерк — он заменит потерянные в войнах с Францией Булонь и Кале. Корабли тоже были не лишними, а свои корабли Бретей ни за что не отдаст.

Что ж, он выполнит инструкции. Конечно, француз умен, но он всего лишь мальчишка — доверив, как и все они, к тому же он сам, своими руками подсказал, как захватить Дюнкерк. Бретею нужны пленные… Прекрасно, под видом пленных он отправит своих солдат и испанских ветеранов. Бретей сам откроет им ворота, а потом будет как в Ирландии. Слава Богу, в море нет ни магистратов, ни бурлаков, ни смотрителей шлюзов — и всех несогласных они отправят кормить рыб.

Лучший друг королевы Елизаветы довольно растянулся на перине — принимали его хорошо. Да и резиденция руварда ему нравилась. Ему вообще здесь многое нравилось — бухта, порт, стены и корабли. Даже юные эсквайры были очень милы, и он подумал, что, пожалуй, устроит их судьбу.

Лестер вспоминал болтовню Бретея и размышлял, что молодой Френсис даст ему великолепную возможность держать за горло Нассау, а юный Джон сделает то же со здешним адмиралом. Этот адмирал — как его там? Вилемзоон… Лестер не впервые слышал это имя и помнил, что морской волк уже менял флаг. Что ж, теперь ему придется сменить сторону во второй раз. Ну, а красавчик-дикарь с изящными манерами даже не поймет, что стал заложником, и, возможно, очень понравится Бесси. Слава Богу, мальчишка пребывал в том счастливом возрасте, когда отроческая угловатость уже прошла, а вот резкость взрослого мужчины еще не пришла. Разлученный с отцом, он пойдет за первым же зрелым мужем, который его приласкает и заменит родителя, и этим человеком будет он. Лестер не сомневался — юный Джон прекрасно поработает на благо его семейства, да и на что ему будет жаловаться? Блеск двора, балы и праздники — он получит все.

С губернатором Дюнкерка и его сыном тоже все было просто. Лестер уже довольно наслышался, как два брата Мелена ненавидят друг друга. Он сделает тезке подарок — передаст Бобу Питера и Томаса, пусть маркиз развлекается, как хочет. Впрочем, Томас был так очарователен и юн, что Лестер почти не сомневался, что Рубе оставит племянника при себе. Его отец другое дело — Питера Лестеру жалко не было, даже если Рубе решит украсить братом рею. Да и француз особого беспокойства у графа не вызывал. Испанцы хотят получить руварда — они его получат. А вот награду за поимку личного врага короля Филиппа получит уже он. Удивительное дело, но они неплохо понимали друг друга еще в те давние времена, когда Англией правила проклятая Мария. И, значит, он может рассчитывать на благодарность короля и в дальнейшем. А Бретей… А что Бретей? Юнцу будет, что вспомнить напоследок…

Его сиятельство повернулся на бок и невольно зевнул. Одеяло было расшито вьюнками и бабочками, подушка так и приглашала уставшего человека опустить на нее голову, и граф Лестер решил, что обязательно сделает Дюнкерк своей резиденцией. А потом, со временем, передаст город сыну.

Правда, для этого требовалось как следует подготовить захват Дюнкерка — Генеральным Штатам он объяснит, что спас город от испанцев. Надо было отправить послание Рубе — завтра на трезвую голову. И требовалось подумать, кого из своих людей ввести в курс дела. Только не племянника, размышлял граф. Филипп* слишком поэт и рыцарь, чтобы понимать требования политики. А вот Норрис с его ирландским опытом будет в самый раз.

Бретей слышал об Ирландии? Что ж, он узнает, что это такое, на собственном опыте, а пока следует усыпить бдительность француза. Праздник, так праздник — его офицеры заслужили отдых. К тому же это прекрасная возможность как можно лучше узнать город.

***

Когда Лестер покинул узкий круг своих гостеприимных хозяев, некоторое время защитники Дюнкерка сидели молча, переваривая полученные сведения. А потом Александр устало проговорил:

— Вы все слышали…

Коэтиви подтверждающе кивнул:

— Да, это явный сговор.

— Но тогда на кой черт он так упорно торговался?! — взорвался Эпинуа.

— Я могу назвать три или даже четыре основания для торговли, — немедленно отозвался Александр. — К примеру, по привычке… Да, понимаю, не слишком правдоподобно, — оборвал он сам себя. — Тогда… хотел усыпить нашу бдительность. Или решил нажиться на нас: нанять за пару медяков бедняков, а потом продать их мне дороже… А скорее всего, — утомленно предположил Александр, — он счел, что это прекрасный способ меня захватить. А что? Под видом пленных отправить солдат со спрятанным оружием — возможно, даже испанцев — они войдут в Дюнкерк, а потом откроют ворота остальным и захватят город. Ну, и нас всех.

Они опять помолчали.

— Что делать будем?

Александр не успел ответить — заговорил Мартин:

— Следить, конечно, что наш граф островной учудит. Слава Богу, есть кому…

— И усилить караулы, — добавил Александр. Удивляться на таланты своих «китобоев» он уже не стал. Подумал, что даже Иоганн, подсовывая ему Влиланд, не знал в точности, с чем и с кем они имеют дело. Хвала Всевышнему, Мартин и его люди на их стороне.

— А пока отдыхать, — подвел итог Коэтиви. — Завтра праздники продолжатся, будем улыбаться, восторгаться и развлекаться.

— Не забывая о деле, — наставительно заметил адмирал.

Они и правда устали, так что Александр провалился в сон, едва его голова коснулась подушки. Утро наступило слишком рано, но делать было нечего, только вновь впрягаться в эту лямку — совсем как упомянутые накануне бурлаки. И Соланж терпеливо выступала, как милостивая королева перед благородными рыцарями. Это было красиво, трогательно и возвышенно, так что скоро все знатные английские гости принялись изображать из себя то ли паладинов Карла Великого, то ли рыцарей короля Артура.

Нет, не все!..

Граф Лестер взирал на происходящее с явным неодобрение. Что это с ним?

А потом Александр догадался что. Лестер принял решение, Лестер решил поступить вероломно, и восторг собственных офицеров, особенно племянника, основательно его раздражал, поскольку мог помешать планам.

Через час Александру сообщили, что Лестер отправил гонца. Еще через некоторое время выяснилось, что гонец ищет проводника в Турне.

Подготовка в балу шла своим чередом, Александр улыбался, вместе с Сидни по очереди декламировал стихи, Соланж великодушно наградила английского поэта розой за сонет в честь королевы Дюнкерка, а Александр в благодарность за поэтический дар племянника Лестера прочитал сонет во славу коронованной Девы Альбиона. Интересно, а Рыжая Бесс одобрит вероломство своего друга? Наверняка одобрит, — счел он, когда на следующее утро получил мятую копию послания графа.

Англичане отсыпались после бала, а вот у их противников и возможных жертв не было времени на сон. Эпинуа был ворчлив, Мартин раздражен, Коэтиви саркастичен, а Франк краснел и бледнел, сообразив, каким образом люди адмирала смогли заполучить документ. На очередном пассаже графа де Коэтиви о женщинах, к которому Мартин добавил несколько слов, обычных для казармы, но неприличных для благородного дома, Александр понял, что пора заканчивать.

— Довольно, господа, — резко оборвал он друзей. Мейнхеер Франк был даже не пунцовым — он стал лиловым. Александр повернулся к секретарю. — Франк, ты ведь читал Библию?

Молодой человек мог только молча кивнуть.

— Тогда вспомни Далилу, Юдифь, Соломею… Еще Иаиль, — напомнил Александр. — Одних мы считаем героинями, других — злодейками, но ведь каждая из них служила своему делу…

— Но… это же Писание… это же книги, — попытался возразить Франк. Александр вздохнул — трудно объяснять простые вещи человеку, которого так строго воспитывали.

— Это жизнь…

Франк был его секретарем уже два года. Он носил перевязь капитана, он носил шпагу и даже умел пускать ее в ход, но в некоторых вопросах молодой кальвинист был невинен, как младенец. Вот ведь проблема! Даже Янс был просвещен куда лучше секретаря — особенно после Испании. Судя по рассказам крестника, гостеприимство дона Фадриго заключалось не только в посещении театра, корриды, занятий латынью и греческим — оно касалось и тех вопросов, которые Александр предпочел бы разъяснить мальчишке несколько иначе. Но что сделано, то сделано — назад не вернешь. Да и Франк после упоминания Писания слегка успокоился и перестал цветом напоминать крест на испанских знаменах. Он даже решил высказаться.

— А почему бы тогда не захватить гонца и не представить его Генеральным Штатам? — бодро заявил он. — Пусть узнают, чего стоит их хваленный Лестер!

На это предложение Эпинуа скривился, Мартин выругался, Коэтиви посмотрел на молодого человека с нескрываемым удивлением. Его взгляд словно говорил: «Неужели все мои наставления оказались бесполезны?»

Александр вздохнул и повернулся к адмиралу:

— Мартин, поскольку это твои люди добыли письмо, объясни нашему юному другу, что к чему…

Мартин скривился почти как Эпинуа, но делать было нечего. Да и в любом случае, секретарю протектора пора было уже понимать некоторые вещи. Но для начала их надо было разжевать.

— Понимаешь ли, парень, у гонца было два письма. Второе мои люди не стали переписывать — смысла не было.

Франк еще не понимал, а вот Александр, даже будучи моложе годами, все бы уже понял. Правда, его заслуги тут не было — королевский двор прекрасно умеет просвещать, если, конечно, ты хочешь выжить. У Франка подобного опыта не было, и слава Богу — лучше уж они все объяснят... А потом Александр задумался об Армане — как он там, в Лувре? Конечно, жизнь принца при дворе нельзя сравнить с жизнью простого пажа, и все же… на душе было неспокойно.

— …в том письме Лестер представлялся губернатору как новый командующий, — Александр очнулся от размышлений и принялся прислушиваться к словам Мартина, готовый при необходимости дополнять и разъяснять. — Еще советовал усилить охрану Турне и бдить. Подписался честь по чести — полным титулом и письмо запечатал своею печаткой. Официальное письмо гонец не прятал. А вот в этом даже подписи толком нет. Сам посмотри: «Ваш друг, с которым вы обсуждали охоту на фазанов». Что из этого можно понять?

— Но гонец… — попытался возразить Франк.

— От всего отречется, — вмешался Александр. — Заявит, что письмо ему подсунули враги. Лестер опечалится, скажет, что не ожидал подобной враждебности и неблагодарности. Обругает своего гонца растяпой. Ну и чья позиция будет выглядеть убедительнее? Особенно если вспомнить, что я с самого начала выступал против призыва англичан?

Франк молчал, опустив голову.

— Ну, же, господин судья, скажите нам, на чьей стороне в этой ситуации был бы суд.

— Позиция графа Лестера выглядела бы убедительней, — после долгой паузы прошептал молодой человек.

— А учитывая это письмо, дело не удалось бы представить как искреннее заблуждение, — не остановился на достигнутом Александр. — Это выглядело бы как клевета. Ответьте, господин судья, что у нас полагается за клевету в делах об измене?

Франк еще ниже опустил голову:

— Смертная казнь…

— А конкретно?

— В разных провинциях по-разному…

— А здесь? — верховный судья Нидерландов решил довести дело до логического конца.

— Здесь… здесь вешают… даже дворян…

— Вот и ответ. Нам не удастся обвинить Лестера.

— И что же тогда делать? — в полной растерянности вопросил Франк.

— Обычно в таких ситуациях требуется поссорить союзников, — наставительно проговорил Коэтиви. — Заставить их усомниться в партнере. А пока следует просто продолжать праздник… И улыбаться, молодой человек, искренне и наивно — это самая лучшая политика… А вам еще и на лютне играть…

И они улыбались… На охоте… А вы как думали, господин граф? Что я отправлюсь за пределы городских стен? Не надейтесь…

— Ну, разве не оригинально бить чаек с крепостной стены, сидя на подушках? И, кстати, дорогой Лестер, правда ведь — шевалье Тома прекрасный стрелок?

— Нам в Ирландии пригодился бы такой, да и юному лорду понравилась бы охота, — вопреки ожиданию ответил не Лестер, а Норрис.

«Мерзавец!» — только и мог подумать Александр, не переставая улыбаться.

— Ну, что вы, полковник, граф д’Энкур слишком юн, чтобы участвовать в таких опасных экспедициях.

Англичанин только рассмеялся:

— Никакой опасности, дорогой граф… — а потом шепнул Лестеру что-то еще, кажется, на английском, чего Александр уже разобрать не мог. Ладно, с этим разберемся позже.

И пикник тоже в городской черте…

— Поверьте, на песке сидеть очень неудобно — то холодно, то наоборот горячо. А здесь так уютно, да и какой вид. Свежий воздух прекрасно подстегивает аппетит, а еще можно танцевать! Вы присоединитесь?..

А уж музыка… Франк был великолепен — он даже не ожидал. А уж когда за лютню взялся он сам, а потом Филипп Сидни… Граф Лестер медленно наливался желчью — Александр упорно этого не замечал!

Не выдержав довольства собственного племянника, Лестер убрался на день раньше, сокрушенно заявив, что его призывают дела Нидерландов. Путь его лежал в Антверпен, к не чаявшему дождаться встречи Марниксу.

____________________

* Имеется в виду Филипп Сидни (р. 1554), поэт, придворный, ученый и военный, сын сестры Лестера — Мэри. В юности путешествовал по Франции (был свидетелем Варфоломеевской ночи), Германии, Италии, Польше, Венгрии и Австрии. Был противником брака Елизаветы и Франсуа Анжуйского. Его письмо королеве против французского брака привело к опале Сидни. Член английского парламента. Генерал кавалерии. С 1583 года женат на дочери Фрэнсиса Уолсингема, в том же году возведен в рыцарское достоинство. Приятель Джордано Ноланца. Горячий сторонник войны с Испанией.

Глава 11. Ловушки и корабли

Бывают люди, которые бросят небрежное слово, и это слово размывает плотину, опрокидывает надежную ограду, ломает щиты и пробивает борта корабля. Джон Норрис оказался именно таким.

Когда Коэтиви, стоящий ближе всех к англичанам, сообщил Александру, что именно сказал полковник — «Как жаль, что юный лорд не сможет оценить, как весело охотиться на людей» — Александр закусил губу. И дело было не только в том, что англичанин проговорился, а замеченный дипломатом хищный взгляд полковника на здешних офицеров тоже был весьма красноречив. Беда была в другом — протектор понял, что крестник не мог не задать приемному отцу вопрос, а что там было за дело в Ирландии. И непременно должен был получить ответ — вероломство и бойня.

На следующий день после отъезда англичан Тома не вышел на их обычные посиделки, так что Александр решил обратиться к Пьеру Эпинуа. Друг был спокоен и подтвердил догадку Александра:

— Конечно, он немного расстроился, когда я рассказал об Ирландии. Я не мог не рассказать — лучше пусть узнает от меня, чем от кого-то другого. Будет знать, что англичане и испанцы одним мирром мазаны.

Александр похолодел — Пьер ведь не знает настоящую историю сына.

Рассказать… Ему нужно было рассказать об этом другу. Не дело, если самых близких ему людей опутывает ложь. Пьер должен узнать всё. Вернее — почти всё.

— Это был Кюнеберг, не разбойники, Пьер, ну… с деревней Тома.

Пьер очень медленно подвинул табурет и сел.

— Мой сын знает?

Александр помедлили миг. Дольше длить ложь было нельзя. Но и всю правду говорить, тоже не стоило.

— Он что-то помнит, но урывками. Тома был слишком мал и слишком растерян, чтобы что-то понять. История с разбойниками, Пьер, показалась мне более разумной… Вы осуждаете меня за обман?

Пьер покачал головой:

— Нет, конечно, вы солгали во благо, не любую правду можно перенести, тем более такому малышу… Бедное дитя!

— Тома полагает, что его отец и братья были охотниками…

Александр слушал рассуждения друга, его размышления и полное отсутствие каких-либо сомнений. Пьер полагал, что дворяне и должны быть охотниками, да и Тома обожает оружие и не хочет расставаться с ним даже в спальне…

А еще Пьер искренне уверен, что Кюнеберг был прав и просто перегнул палку. Пьер уверен, что Кюнеберг был в своем праве. Пьер не допускал мысли об ошибке. Или ложном доносе… Ладно… Пусть так...

— Владения, наверное, конфискованы, да, плевать! У меня достаточно и средств, и сеньорий для сына. Господи, теперь я понимаю, отчего Тома так расстроился. Он что-то вспомнил, наверняка… Неужели он не понимает, что для меня совершенно не имеет значения, что он сын и брат мятежников?!

А потом была беседа с Тома: долгая, тяжкая и мучительная для обоих. Александр подумал, что хорошо бы переменить рубашку — под бархатом ледяной холод. Их разговор с мальчиком все больше напоминал поход по тонкому льду. Крестнику пришлось рассказать всё.

И о письме, и о плане Лестера, и о разбойниках в княжестве Релинген... Видит Бог, сейчас он как никогда понимал Жоржа, не желавшего рассказывать своим отрокам-сыновьям всю правду о мире, в котором им предстоит жить и править. Но сын принца не может позволить себе роскошь быть просто ребенком. А Тома — ему очень нужно было понять смысл слов Норриса и того, что произошло с ним самим.

Да, пора было прекращать думать о Тома как о несчастном найденыше и — бездна! — еще тщательней выбирать слова. Кто бы что ни говорил, но слезинка принца весит куда больше, чем слезинка простого ребенка. Простые люди не заседают в Генеральных Штатах, а вот Тома будет, и нельзя допустить, чтобы его душа была выжжена ненавистью и местью. Платить за это придется всем.

А потом Тома по привычке уткнулся ему в бок и принялся заливать слезами бархат. Крестный по прежнему его любил, батюшка не отвернулся, а англичане получат свое…

Англичане же продолжали пребывать… Корабли проходили в гавань между двумя рядами готовых к бою флейтов с открытыми пушечными портами.

По одному. Остальные, ежели так случалось, что корабли шли конвоем, ждали на рейде. С одной стороны цепи, с другой — брандеры.

— Исключительно для защиты от каперов из Гравелина, — любезно поясняли потом капитанам губернатор Дюнкерка или адмирал Вилемзоон за стаканом трофейного испанского хереса, столь полюбившегося англичанам. — И естественно, пара кувшинчиков для моего нового друга…

Александр в этих встречах больше не участвовал. Фальшивая приязнь к тем, кто хочет уничтожить дело его жизни, захватить в плен и взять в заложники его близких, не могла длиться бесконечно. Хвала Создателю, его друзья взяли на себя этот неблагодарный труд.

А ещё протектор считал — сперва недели, потом дни.

Четыре дня на возвращение в Турне. Три-четыре дня на разведку, еще несколько дней на подготовку. Три дня до Рубе. Пара недель там. Неделя на обратный путь. Ну, хорошо, чуть больше, чтобы не нарываться. Полтора месяца. Когда уехал Лазарь? Неужели уже шесть недель прошло?!

Александр усилием воли заставил себя не проводить время на надвратной башне, всматриваясь вдаль — на дорогу, ведущую в Турне.

Лазарь отправился в Рубе…

Маркиз ожидаемо занял свои владения и вернул резиденцию, как только Александра отстранили. Жители провинции не сопротивлялись. Давешняя река, разделившая полтора года назад армии Бретея и Рубе, теперь стала неофициальной границей территорий — испанской и Провинций. А, возможно, после сговора англичан с испанцами и официальной, только еще не заявленной.

Александр не спешил обвинять людей из приграничья. Хижины не унесешь с собой, поля и сады не погрузишь на телеги. Для крестьян, он должен был это признать, не имело значения, кто из братьев Меленов главный — ни тот, ни другой свои деревни и города не жгли. Впрочем, Рубе может начать жечь, если поймет, что теряет «своё». Но это было делом и заботами будущего, к тому же не самого близкого.

А вот Репейнику нужно было быть осторожным. Уставшие от войны люди одинаково зло встречали солдат обоих армий, так что даже намек на симпатию к той или иной стороне мог вынудить негостеприимного хозяина схватиться за вилы или топор.

Репейник отправился в Рубе. У Фарнезе не было постоянной резиденции в Нидерландах, и при невозможности попасть в Брюссель он может выбрать что угодно — Аррас, Эно… Гоняться за испанским принцем по всем землям Аррасской унии было глупо. А вот в Рубе они были уверены. Как и в том, что информацию надо собирать там, где размещаются войска.

Неделя… пять дней… три дня… один… Ладно, еще пара дней на что-то непредвиденное… Лазарь всегда был пунктуален в отношении своего ремесла, если он не появится…

— Ваша милость…

— Да, отойди ты, болван! — услышав знакомый голос, Александр вскочил из-за стола, опрокинув стул, чего с ним отродясь не бывало, и крепко-накрепко обнял свое «отражение». И тотчас разжал руки. То, как вздрогнул… товарищ и как сдержанно прошипел — это не спутаешь ни с чем.

— Ранен?! Эй, врача сюда, скорее, — прежде протектор и не догадывался, что пройдоха-лазутчик стал ему так дорог.

— Да, ничего, ваша милость, не ранен, так, безделка…

Лазаря чуть лихорадило, но держался он бодро и нуждался больше в стакане чего-нибудь подкрепляющего, ну и горло промочить.

— Да мчался, коня не жалея… Мне-то ворота в неурочное время не откроют…

— Бестолочь! — совсем ласково ругнулся Александр. — А не судьба была перед отъездом у меня или Пьера пропуск взять?

Лазарь, повинуясь жесту господина, опустился на табурет и принял из рук слуги кружку пшеничного пива с сиропом. На предложенное вино качнул головой. Как дитя малое — сладкое ему подавай, — против воли умилился Александр.

— Вот тот парнишка тоже меня так ругал — «бестолочью». Меня и Диего… — Насладился произведенным эффектом… Позёр, вот всегда позер! Добавил невинным тоном: — Ну, того бездельника, который человек дона Матео…

Мог бы и не говорить. Про Диего Александр знал почти всё. Диего, значит, опять здесь. Глаза и уши своего господина. Следить за соблюдением соглашения будет?

Подошедший врач, задав вопрос о ранении, нахмурился. Александр, услышав ответ, выругался. Репейник смущенно разделся. Кожаная куртка, под ней рубашка, а под ней — на спине и на плечах — сплошная корка.

Александр выругался еще раз и велел послать за Хансом. Капитан «китобоев» здесь будет уместнее врача.

— Да не болит уже, считай — чешется только страшно. Но этот бездельник велел перетерпеть. Сказал, когда корки сойдут, само отвалится.

Ну, еще бы «бездельнику» Диего не знать!..

Ханс пришел с несколькими кусками льняного полотна и кувшинчиком масла, нахмурившись, сказал, что сподручнее было бы на скамье. Лазарь отмахнулся — доклад же только начал! — но Александр категорично приказал выполнять распоряжения капитана. Говорить и лежа можно. А сначала главное.

Главное было то, что испанцы собирались воевать. Они не намеревались соблюдать договоренности с еретиками. Они хотели сделать то, о чем Александр догадывался, услышав о возвращении Фарнезе. Прославленный полководец не Лестер, он не станет скучать, охраняя приграничные речушки. Восемь полков привел к Рубе молодой герцог Сересо-и-Лара. Дон Луис… И, кажется, этот дон Луис просто рвется в бой, а король Филипп дозволит, наконец, Рубе выйти в отставку. Тот, кстати, вне себя от вести о бастарде брата. Нет, когда я уезжал, об усыновлении ещё не знали, но про «воспитанника», которому подарили Энкур, Робер уже слышал.

Полки поделят, это совершенно точно. У Сересо-и-Лары останется только два. Остальные — Фарнезе и Варгасу. Фарнезе придадут еще два десятка пушек. Сересо-и-Лара останется при Рубе — они, кажется, нацелились на Льеж.

Ханс хлопотал над спиной Лазаря… Смотреть страшно, но капитан только рукой махнул. Да, тут только кожу содрали, больше всего с плеч, да лопаток, ничего серьезного, сразу видно — мастер старался, — как будто с довольством присовокупил он. Что ж, Хансу виднее…

— Он заплатил профосу, — подтвердил Репейник, — а то бы я три десятка ударов кнутом точно не выдержал…

Александр, уже начавший прикидывать, что будет тогда целью Фарнезе, вздрогнул:

— Тебя раскрыли? Лазарь, да говори же… Вот, не хотел я…

— Ничего меня не раскрыли! — возмущенно перебил хозяина Репейник, тотчас получив за это от Ханса подзатыльник.

— Ханс, Лазарь, отставить. Говори! Какой же ты иногда болван…

— А этот тоже болваном ругался, — с неожиданной обидой продолжил лазутчик.

Кого имел в виду Лазарь под именем «этот», Александр и Ханс узнали из дальнейшего рассказа Репейника.

— Да Рубе как черт был злой, когда про мальчишку узнал, в смысле про господина графа, — кулак Ханса у носа Лазаря оказался убедительнее слов. — Вот я под горячую руку и попал. Я-то представился братом того бедолаги, что с коня слетел и разбился. Ну, интенданту Рубе в смысле. Тот-то спокойно к моим словам отнесся, а маркиз вызверился…

Александр понимающе кивнул. Братья Мелены выдержкой не отличались, правда, Пьер свою вспыльчивость перед приемным сыном пытался сдерживать, а вот Робер, внезапно обнаруживший себя потесненным в наследовании, кажется, нет.

— …вот и приказал всыпать мне тридцать ударов кнутом. Добро бы плетей, так нет же! Чтобы моя поганая семейка, которая тогда легко отделалась, поняла, каково принца Эпинуа грабить… Вот так он сказал… И ускакал тут же, а за себя этого Сересо-и-Лара оставил. Я так, ваша милость, и понял, что этого кастильца ему на смену прочат.

— Кастильца? — судя по письму Жоржа, Александр был уверен, что тот фламандец или немец.

— Ну, имя-то кастильское… — уже не очень уверенно добавил Лазарь, вздохнув. — А… про наказание? Так при этом герцоге молодой капитан был — адъютант. В общем, тоже при доспехах и оружии. Так герцог уехал, а этот мальчишка остался — я думал, проконтролировать и доложить. А он с профосом беседу вести начал. Смотрю, кошелек ему сунул. Я уже обрадовался было, что мучить не станут, да только он меня так полоскать стал, что я и сомлел…

— Полоскать… — хмыкнул вдруг Ханс. — Да он тебя только погладил слегка. Видать, заплатили мастеру хорошо.

— Тебя бы так, — ожидаемо огрызнулся Репейник. — А потом мальчишка опять появился, да не один, а с Диего. Тот всех обругал, а потом велел меня к цирюльнику снести. Я хоть и не очень соображал, но увидал — мальчишка профосу еще кошелек сунул…

Лазарь, освобожденный от пропитанной кровью рубашки, с удовольствием потянулся, сидя на скамье. Александр только рукой махнул на это нарушение субординации. Ханс с гордостью оглядел дело рук своих и сказал, что надобно с мазью на спине посидеть, пока впитается, и только потом одеваться. Рубашку он захватил тонкую, хлопковую, натирать не станет.

— А потом этот мальчишка меня еще проведал… Жалостливый он, прям как наш Янс.

Александр подумал, что Репейник переоценивает жалостливость Янса. А еще ему очень хотелось верить, что… Да нет, не может быть, мало ли мальчишек идет в армию — даже кастильских.

— Только вот, ваша милость, кажется, не тот он, за кого себя выдает, и скрывается, вроде, — несколько взволнованно продолжил Репейник. — Ему цирюльник мои бумаги передал, а он как одну увидал, так охнул даже. Обругал меня бестолочью и велел врача, а не цирюльника позвать. Вот уж тут ваша милость, меня честь по чести лечить стали — и кровь пустили, и клистир поставили, и спину мазью натерли. Ну, сомлел я, конечно, слегка, от такой-то заботы. А он все там был, при мне, видать, оставался, потому как я их разговор потом, как в себя приходить стал, услыхал. Ну, мальчишки и Диего…

Голос Лазаря стал тише, и Александр наклонился к своему лазутчику.

— Диего его «доном» назвал, они еще о доне Матео что-то говорили, тот его оборвал, назвал болваном… и … Ваша милость, то ли мне померещилось, то ли еще что, но он Диего плетьми пригрозил, а тот его только «ваша милость», да «ваша милость». А Диего ведь полковник… а стоял перед мальчишкой… Но мальчишка ведь адъютант только и всего…

Лазарь, кажется, впервые в жизни был озадачен, зато Александр начал догадываться, с кем свела Репейника судьба.

— А потом я застонал… ну, чтобы они не решили, будто я их разговор подслушивал. Эх этот мальчишка меня и отчитал… Сказал, что я бестолочь и болван, и кнут по мне плачет. В смысле, заслужил я его за глупость, что сразу грамоту дона Матео не показал… А потом заплакал и мне под подушку кошелек положил. Я-то думал — серебро, а там, ваша милость, не поверите — золото. Сотня золотых! И не побоялся, что украдут…

«Украдут… — подумал Александр. — Как же… У кого красть-то? У слуги инквизиции подарок инквизитора?»

— Через день он опять пришел, — продолжал Лазарь, — и тоже с Диего. Расспросил, кто я и откуда, велел возвращаться и постараться устроиться на службу. Лучше к руварду, а если не выйдет, то к принцу Эпинуа. Велел, чтобы я рассказал о том, что испанцы собираются занять Льеж и вести войну. Сказать, что у герцога Сересо-и-Лара восемь полков и десять пушек.

— Ты же сказал «двадцать», — поправил Александр.

— Так мальчишка приказал сказать «десять»…

Александр подумал, что мешать правду с ложью вполне в духе испанцев. Ну, да, полки не спрячешь, а вот пушки — легко. Разница в десяток пушек — серьезно.

— И как бы ты устроился? — поинтересовался рувард.

Хотя… Пострадавший от испанцев герой, доставивший важные сведения руварду, связанному по рукам и ногам своей отставкой... Что толку в информации «лазутчика», когда тебе не верят? Изощренная пытка — знать о катастрофе и не иметь возможности ее предотвратить.

— Он сказал, что принц Фризии великодушен и добр, — упавшим голосом закончил Лазарь, уловив тень, набежавшую на лицо протектора.

— Великодушен и добр, — эхом отозвался тот, отойдя к окну.

Дон Ящерица повзрослел и выполняет приказ своего господина. И этот Сересо-и-Лара точно не кастилец, иначе бы к нему не приставили инквизитора в качестве адъютанта, и «дон Луис», кажется, даже не догадывается, кто его спутник. Впрочем, что ему до игр испанских донов… У дона Родриго Ящерицы очередные каникулы, и начал он их с благого дела. Впрочем, к сожженным городам и трупам на улицах привыкают быстро.

Пора выкинуть из сердца память о Турне — о его крышах, дымоходах и мостах… Хватит! Он не станет думать о кастильских юношах как о мальчишках. Они враги — жестокие и безжалостные, даже если сталь латной рукавицы прячут за бархатом милостивых речей.

— А еще я чего коня-то гнал — они ван ден Берга отправили вас ловить, — взволнованно проговорил Репейник. — Солдаты болтали, будто гонец какой-то прибыл, вот они и забегали, и людей ему дали… Вот сейчас отдышусь и вновь отправлюсь проверить… Тут ведь всякое можно провернуть…

— Нет, Лазарь, ты больше не поедешь в Рубе, — отвечал Александр на азартные предложения Репейника, которые по обыкновению сыпались из него как из Рога изобилия. — Этот «мальчишка», как ты его называешь, действительно кастильский дон, настоящий, а не такой, как его герцог, а еще он инквизитор и его с детских лет натаскивали выяснять правду. Я говорил с теми, кого он допрашивал, и с тем, кто его учил. Он раскроет твой обман, Лазарь — легко и без усилий, и тогда не будет плакать, отправляя тебя на пытку. И Диего не станет. Они оба псы дона Матео. А дон Матео — это смерть.

А потом они спорили с Эпинуа и Мартином, потому что идея предупредить Лестера показалась его друзьям абсурдом. И лишь Коэтиви с высоты своего опыта заметил, что это прекрасный способ вбить клин между испанцами и англичанами.

— Как жаль, что мы не сможем заманить ван ден Берга в ловушку, — подвел итог он.

— Как это не сможем? — искренне возмутился Лазарь. — Да легко! На приманку он сам побежит…

— Не пущу! — категорично объявил Пьер. — Нет, Александр, нет. Это слишком рискованно. Не может протектор рисковать собой, как обычный солдат!

— Господь с вами, друг мой, — отмахнулся Александр. — Кто же говорит обо мне? Лазарь имеет в виду себя.

Репейник энергично закивал, а Коэтиви одобрительно улыбнулся.

— Но… — Эпинуа с сомнением оглядел лазутчика. — Да как же он изобразит вас? Он совсем на вас не похож.

Одобрительная улыбка Коэтиви стала насмешливой.

— Сейчас покажу! — с азартом завзятого игрока заявил Лазарь. Пусть его не пускали в Рубе, зато он мог обмануть Лестера и Берга, и это делало его жизнь вновь настоящей.

Когда изумленный Пьер увидел двух одинаковых Александров — с одинаковыми манерами, одинаковыми жестами и даже интонациями, не говоря уж о почти одинаковой одежде — он мог только в потрясении открыть рот.

Коэтиви с довольным видом кивнул, а Александр подумал, что дипломат только утвердился в своем давнем заблуждении. И план ловушки они разработали самым тщательным образом. К Лестеру Репейник должен был ехать как обычный офицер — еще не придавая себя сходства с протектором. А вот на обратном пути стоило пустить слух, будто к посланцу королевы Елизаветы инкогнито ездил сам Бретей.

Дальше было просто. И не стоило рисковать, стараясь взять Берга в плен — самым благоприятным исходом стычки Александр полагал гибель изменника и убийцы. Конечно, временами Александру очень хотелось изловить мерзавца и отдать под суд, но он слишком хорошо понимал, какой это будет удар для Иоганна.

Они предусмотрели все — даже то обстоятельство, что ван ден Берг прекрасно знал местность. Обдумали, когда именно надо пустить слух и где расположить засаду, и потому стараниями людей Эпинуа силы предателя были ожидаемо разгромлены. И все же сам Освальд ухитрился уйти.

Александр не слишком расстраивался из-за этого, понимая, что известие о засаде, которое ван ден Берг принесет испанцам, основательно усилит их недоверие к англичанам.

А потом дела закончились…

Точнее, сначала закончились англичане — экспедиционный корпус прибыл весь и отправился на соединение с Лестером.

Потом закончились и остальные дела, так что Александр испытал даже некоторую растерянность, обнаружив это обстоятельство. Своими полками прекрасно командовал Эпинуа, и, как отставной генерал, Александр понимал, что всякое вмешательство будет неуместно. Государственные дела также были для него недоступны. Здравый смысл подсказывал, что выезжать за пределы стен Дюнкерка, смертельно опасно, а вести дела по переписке было бессмысленно.

Конечно, можно было просто жить, как жили сотни и тысячи людей. Вот только Янс с радостью вернулся в свою роту, воодушевленный тем, что ему больше не надо завиваться и изображать из себя ребенка, Тома занимался военным делом со своим батюшкой — и оба были совершенно счастливы, Франк внимал наставлениям Коэтиви, чуть ли не разинув рот и записывая каждое слово, а Мишель и Кати были еще маленькими.

И все-таки маленьким детям нужны сказки, песенки и игры, и Александр с азартом постарался погрузиться в этот странный мир волшебства. А еще немного побыть лошадкой, по очереди катая на спине сына и дочь. Однако сказки, в том числе, и придуманные им на ходу, тоже закончились. Как закончились песенки, загадки и игры, а Мишель был еще слишком мал, чтобы принимать камешки за солдатиков, а палочки за пушки, заказанные же для сына деревянные фигурки, готовы еще не были, а Кати и вовсе предпочитала куклы и вышивание, а до кукол и вышивания Александр еще не дошел.

Лишь присутствие рядом Соланж смягчало тоску Александра, а еще он надеялся, что Дюнкерк подарит им еще одного ребенка…

И все же мысли о том, что происходит там — за стенами города — не давали Александру покоя.

Он получал достаточно информации. Иоганн, Даалман, Сент-Эньян, Сен-Люк, Шатнуа, ван Бик... Он расставлял флажки на карте и размышлял, что пока противники — испанцы и англичане — соблюдают соглашение. Когда же «союзники» начнут показывать зубы, а, главное, где? Варгас получил четыре полка, зато Фарнезе — все пушки…

Александр чертил схемы, ставил себя на место испанских военачальников. Он довольно изучил обоих, чтобы попытаться думать на их лад. Ставить себя на место Лестера он не стал. Лестер наслаждался гостеприимством Антверпена.

Льежское епископство сдалось испанцам без боя, как и Люксембург. Вернее так, редкие очаги сопротивления испанцы подавили быстро с разной степенью зверства. Где прошел Берг, а где де Сола можно было легко понять по рассказам беженцев. Сересо-и-Лара вел себя с обычным для кастильцев вероломством и жестокостью, и дон Ящерица, кажется, тоже понял, как должен вести себя испанский дон с теми, кого считает мятежниками.

Он узнал это от беженцев. Кузен Пьера и его племянник привели с собой в Дюнкерк еще триста человека.

— Испанец?! — родственника Пьера трясло. — Какой, к дьяволу, испанец? Этот Сересо-и-Лара такой же предатель и негодяй, как Рубе! Простите, Пьер…

Принц Эпинуа махнул рукой на слова кузена. Кто-то из братьев, оказавшихся по разные стороны, точно не пережил бы их встречу. Но все, связанное с маркизом, было болезненным для валлонского принца.

Будто исчерпав силы, кузен сразу двух принцев Эпинуа опустился на табурет и отвернулся.

— А что тут рассказывать? — барон говорил устало, как человек, вышедший из тяжелого сражения и еще не верящий в то, что все уже позади. — Он приехал с одним адъютантом, привез письмо от Рубе… Да, я впустил его. Мы никогда не конфликтовали с испанцами, да и с кузеном тоже.

Эпинуа кивнул, подтверждая.

— Сересо-и-Лара был вежлив и почтителен. Очень вежливо и почтительно попросил разрешения свободного прохода через мои земли…

— Испанцам нужно было разрешение? — удивленно переспросил протектор. — Но почему тогда…

Барон развел руками:

— Не знаю, возможно, из-за Рубе, возможно, потому что они хотели пополнить запасы продовольствия и фуража.

Стыдливо закрыл лицо руками.

— Я разрешил… позволил им этот свободный проход, — почти с отчаянием в голосе добавил. — А что мне оставалось делать, у меня только внук родился, невестка была так слаба…

Александр резко поднял голову... «Что этот человек говорит?! Пьер ведь сказал, что его кузен вдов, а племянник не женат… Неужели?…»

— А потом он потребовал, чтобы я предоставил место и помощь для размещения гарнизонов и выдал мятежников, которые нашли у меня убежище. Я действительно дал приют беженцам, но это были не мятежники.

Протектор Низинных земель ободряюще положил руку на плечо изгнанника.

— Именно это я и сказал герцогу, но тот ответил, что это не мне решать, и как верный подданный его католического величества я обязан выполнить приказ. А я сказал, что приказы Рубе мне не указ.

— И что? — Пьер Эпинуа не смог сдержать волнение.

— Сересо-и-Лара ответил, что он сейчас представляет не маркиза Рубе, а его величество и повторил свой ультиматум — выдать тех, кого он назвал мятежниками, для проведения расследования. И этого я сделать уже не мог.

Барон сбросил руку протектора с плеча, кажется, не вполне понимая, с кем и как говорит.

Александр де Бретей на миг прикрыл глаза. «Значит, недавно овдовел не только барон», — понял протектор.

— Он меня выслушал, также безукоризненно вежливо посетовал на мой неправильный выбор и сказал, что я лишаю детей будущего, — барон в волнении вскочил с табурета: — Я же не мог предположить, что будет дальше!

«Так что случилось дальше?», — с тоской подумал Александр. Предположить, что могло прийти в голову мстительным испанцам, он не мог. Точнее, предположений было слишком много.

— Этот герцог явился через два дня, когда ворота уже закрыли после сигнала к тушению огней. Явился с целым полком и потребовал открыть ворота именем короля.

Барон скрестил руки на груди и почти горделиво сказал, что отказался это делать среди ночи.

— Я велел им приезжать утром и сообщил, что вооруженный отряд в замок не войдет. И тогда Сересо-и-Лара сообщил, что если мы не откроем ворота немедленно, он начнет штурм, и тогда пощады не будет никому, потому что отказ выполнить его приказ — это мятеж.

— И вы открыли ворота? — Пьер Эпинуа шагнул к своему кузену, но тотчас отшатнулся — барон не хотел ни жалости, ни помощи.

— Я не хотел, но моя невестка… Она сказала, что бросится из окна башни, если мы не выполним ультиматум — хотя бы легкая смерть. И… она ведь только родила… это был мой первый внук… А потом она вышла во двор с ребенком и первой встала на колени. И все стояли на коленях, когда Сересо-и-Лара въехал в замок: и она, и моя жена, и все, кто был в доме. И… я… смалодушничал! — барон отвернулся. Краска стыда на его лице не угасала, но он хотел исповедаться здесь, перед родственником, друзьями и солдатами, а не изливать душу святому отцу.

— Сам я был готов к смерти — чего было ждать от выкормыша Рубе? Но я не был готов лишиться сына, — изгнанник говорил твердо, глаза его были сухими, и голос почти не дрожал. — И я приказал ему тоже встать на колени!

Он помолчал, а потом продолжил, почти закричав:

— Вы не понимаете!.. Мой сын стоял на коленях перед этим мерзавцем! Моя невестка стояла на коленях перед подлецом! И перед его солдатней! Сересо-и-Лара даже головы не повернул… Понимаете?! Он должен был проявить хотя бы уважение… — голос барона, наконец, осекся.

«Уважение… — мысленно повторил Александр, — после дела Монтиньи? О каком уважении эти люди вообще говорят…».

— Мою невестку с ребенком его адъютант, ну, тот, с кем он приезжал, все-таки поднял и отвел в дом… Нет, они никого не вешали, не убивали, не насиловали и даже не грабили… Сересо-и-Лара сказал, что принимает раскаяние моих людей. А потом в той же комнате, в которой я его принимал, за моим столом, где он ел мой хлеб, он заявил мне, что поскольку я теперь мятежник, мое имущество будет конфисковано, а я и мои близкие под страхом смерти должен покинуть испанские владения… Так что если меня возьмут в плен, то повесят.

Александр де Бретей тяжело оперся на стол, и подумал, что, кажется, у него появилась еще одна тема для летучего листка… Впрочем, здесь у него нет под рукой типографии…

Барон снова махнул рукой и, оглядев присутствующих, будто черпая мужество в глазах соратников, продолжил рассказ.

— Сересо-и-Лара позволил взять только то, что мы можем унести с собой. Сказал, что я могу взять в дорогу слуг, но я не мог подвергнуть своих людей таким лишениями. Лошадей тоже взять не разрешил. Мои люди плакали, стоя на коленях, когда мы уходили, а Сересо-и-Лара стоял на перроне* моего замка и смотрел на все это… А мои владения забрал себе.

Барон взволновано прошел по комнате.

— Да! Он изменник и предатель. Никакой он не испанец — по-фламандски говорит совсем без акцента, да и во французском акцент почти не заметен. И, разрази меня гром! Самое большое мое желание — встретить его на поле боя! Нет, лучше увидеть его в плену и на коленях, а потом на виселице, потому что из дома нас вышло пятеро, а дошли только мы с сыном… И я… я даже не знаю, где мой внук и жив ли он вообще… Нам пришлось его оставить…

Александр слушал, Александр кивал и ощущал себя запертым в тесной клетке. Он ничего не мог сделать — только запоминать…

Родственники Пьера скоро занялись делом — их вместе с людьми губернатор отправил на равелины. Проверить всех добровольцев возможностей не было, оставлять в городе три сотни вооруженных людей, был опрометчиво, а равелины тоже требовалось защищать. Кузен и племянник Эпинуа, получив приказ, лишних вопросов задавать не стали. Им дали дело, им дали службу… То, что наградой за доблесть и верность с большой долей вероятности была почетная смерть в бою, их не волновало. А добровольцы — что ж, Пьер распорядился не ловить дезертиров.

Оверэйссел держался…

А потом беженцы тоже закончились. Вести приходили одна мрачнее другой. Проблемы изгнанников Лестера не волновали. Иоганн осторожно намекал, что среди делегатов Генеральных Штатов стали появляться недовольные… Нужно просто еще немного потерпеть.

Да, Иоганну говорить легко, его владения и люди защищены надежно… И все-таки Александр понимал, что Иоганн прав. Нужно было ждать, как опытный хирург ждет, когда гнойник созреет, не обращая внимание на лихорадку и боль. Ждать, чтобы избавить больного от страданий одним точным разрезом. Да, есть риск, что гной пойдет в кровь, — всегда говорил его друг. — Но что переживать о том, на что ты никак не можешь повлиять?

И все равно ожидание и безделье выматывали.

Хотя Дюнкерк и был большим городом, очень скоро протектор понял, что неважно, насколько просторна тюрьма, она все равно остается местом заточения, даже если это место выбрал ты сам.

Стихи из-под его пера выходили настолько горькими и безнадежными, что место им было одно — в пламени камина, а музыка столь душераздирающа, что даже записывать ее было грехом.

В какой-то миг Александр вспомнил о просьбе Жоржа провести эксперименты со здешним песком — что-что, но песка в дюнах было достаточно, а потом сообразил, что лишен и этой возможности. Для экспериментов друга бумаги, пера и чернил было недостаточно — нужна была печь. На Влиланде у него не было бы с этим проблем, но здесь он был только гостем. Даже если б у него была в Дюнкерке земля, для строительства подходящей печи требовалось получать множество дозволений и долго объясняться с гильдиями. Но земли не было, как не было и прав что-либо приказывать горожанам — проводить опыты он не мог.

И эта невозможность хоть как-то действовать, это ужасающее ощущение несвободы, невозможность дышать полный грудью и говорить во весь голос заставили Александра сделать то, что он не делал никогда — он принялся жаловаться Соланж, даже не заметив, что именно делает.

И Соланж — добрая душа — слушала с нежностью и пониманием, которые сами по себе лечили душу, а он, выговорившись, вновь обрел способность трезво смотреть на мир и здраво рассуждать. Что толку в клочья рвать душу себе и близким? Музыку и поэзию он отложит до лучших времен, а сейчас надо было понять, куда нанесет удар Фарнезе.

У него не было великолепных макетов Жоржа, да и кто смог бы сделать макет всех Низинных земель? Зато он мог соорудить самый примитивный ландшафт из песка и камней. Но прежде требовалось проветрить голову на флагмане Мартина, пусть ненадолго — всего на день, но если он не мог позволить себе выйти в море на ботике, то постоять на палубе красавца-галеона было возможно.

Правда, Мартин при виде его сходу заявил «На Влиланд не пущу!», но Александр только отмахнулся.

Какой Влиланд? Он прекрасно понимал, что это еще невозможнее, чем пройтись на ботике ввиду Дюнкерка. Зато как владелец флота он может принять участие в его инспекции, разве нет?

Адмирал внимательно посмотрел на собственного сеньора и понял, что это действительно так. И все же постарался найти еще один аргумент против: «Так сейчас не июль — холодно…»

С тем же успехом он мог бы пожаловаться на дождь. Или на град. От ветра и холода протектор готов был защититься крепкой и теплой одеждой — благо она была.

— Вот обещаю, ваша милость, — безнадежным тоном проговорил бывший староста, — как будет посвободнее с делами — лично стану учить вас морскому делу.

— Ты лучше не клянись, Мартин. «Посвободнее с делами» у нас не будет никогда.

Это прозвучало несколько мрачно, но Александр не собирался смягчать тон. Ему нужен был простор — пусть не на день, а всего на несколько часов, но это ощущение пространства стало для протектора необходимо как воздух!

Мартин понял и больше не спорил.

Потемневшая вода, серое небо… Александр улыбался им, ветру и шлюпке, как самым лучшим друзьям. На борт он поднялся с ловкостью человека, который еще не забыл, как взбираться на крепостные стены. Внимательно смотрел, слушал, задавал вопросы... Радовался простору и парусам, запаху моря и даже крикливым чайкам. А еще он понял, почему испанские и английские моряки так любили херес.

Это был прекрасный день, а потом протектор спросил: «Мартин, а это не шторм идет?» и тот вновь поклялся, что обязательно сам выучит его управлять флейтом.

…В гавань они вернулись, ненамного опередив шторм, а потом можно было следить за буйством стихии, вновь ощущая себя свободным и сильным. Море поделилось с ним мощью, корабли дали надежду, и он вновь мог сопоставлять сведения, рассуждать и строить планы. Да, ему приходилось ждать, но он должен был подготовиться к тому моменту, когда получит возможность действовать!

Пьер Эпинуа временами присоединялся к нему, среди своих дел по управлению Дюнкерком и окрестностями. А Александр достиг того состояния погруженности в собранные сведения, так хорошо представлял противостоящих ему людей, что смог понять, чего ждать от Фарнезе.

Это было просто и настолько очевидно, что отставленный от командования генерал мог только удивляться, как сразу не понял планов врага.

— Граве, он хочет взять Граве, — уверенно произнес он.

Эпинуа смотрел со скепсисом и сочувствием.

— Вы просто устали, друг мой. Ну, каким образом Фарнезе может подобраться к Граве?

Александр молча взять длинную палку, которую использовал как указку, и так же молча прочертил по песку путь. Бросил на песок несколько щепок, изображавших пушки.

— Их еще можно дотащить, не говоря уж о том, что их можно доставить по воде. Фарнезе не будет ждать!

Пьер нахмурился.

— Подождите, Александр. Граве неприступен, он же стоит как кочка среди болота. Вокруг — дамбы и плотины, и достаточно пары бочек с порохом, чтобы затопить все вокруг. Это не считая рвов с водой — там ведь не только Маас, но и Пеель. Вода поступает постоянно. А еще есть бастионы на правом берегу Мааса и береговые укрепления. И два равелина на подходе к городу. Нет, Граве им не взять.

Александр молча смотрел на друга, и в его глазах была уверенность.

— Город готов к осаде, испанцы не смогут подойти к стенам до зимы, пока реки не замерзнут. А что касается низменности — грязь вообще не даст им пройти. А со стороны Мааса их встретят пушки. С двух сторон.

И вновь протектор не ответил.

— Послушайте, друг мой, мы не первый день воюем. Передовые дозоры предупредят о появлении неприятеля, а плотины у них заминированы. Достаточно одного слова коменданта, и даже Фарнезе утрется. И он наверняка это знает, иначе бы давно попытался его у нас оттяпать. Александр, посмотрите на меня, хватить чертить эти схемы! Пушки не протащишь через болота. Солдаты не пройдут через жидкую грязь…

«Но мы же прошли», — думал Александр.

— А если попытаются, со стен их просто расстреляют, как Тома стреляет чаек. Граве для Фарнезе, как кусок мяса для голодного пса, но внутри этого куска есть здоровенная кость, которая застрянет у него в глотке.

Александр задумчиво оглядел начерченную на песке схему укреплений и, наконец, заговорил:

— Фарнезе не подойдет со стороны Пееля, зачем им это...

Пьер хмыкнул:

— К Граве ведут две дороги — все проходят по дамбам. Бах! И дороги нет, друг мой. Помните, как было в Турне? Вы же сами велели их заминировать...

— Репейник сказал, у Фарнезе два десятка новых пушек с обслугой, а также инженеры и саперы. Пушки можно расположить на …

— Здесь нет холмов, — немедленно поправил друга Пьер. — Александр, ну вы же лучше меня это знаете. Рав-ни-на. Низменность, которую весной заливает Маас. Заливные луга. Там прекрасная утиная охота по осени, кстати, когда-нибудь я возьму вас и Тома поохотиться на уток. Вот как охотничьи угодья вы эти луга не рассматривали, бьюсь об заклад.

— У Фарнезе очень опытные инженеры, — Александр не разделял благодушие друга. — Они построят осадные валы. Уж недостатка в рабочих руках у них точно не будет. И сделают насыпи. А если они возьмут бастионы и равелины на правом берегу, смогут вести обстрел стен. У них столько пушек, что они могут просто тупо бить в одну цель, пока не пробьют брешь…

— До которой нужно будет проползти через болото под огнем со стен. И высаживаться тоже под огнем со стены, а с правого берега Фарнезе помочь не смогут — заденут своих, — гнул свое Пьер. — Не беспокойтесь, Александр, Граве не взять даже Фарнезе. Никто не отдаст ключ к Маасу просто так...

Пьер учел все. Он прекрасно знал крепости Брабанта, даже лучше, чем Александр. Защитники Брабанта тоже учли все. Кроме того, что комендантом города Лестер назначит человека, который ничего не смыслит в военном деле.

… Ему сказали, что Граве неприступен. Только он не знал, что для того, чтобы враг не вошел в город, нужно взорвать дамбы. И про передовые дозоры он не вспомнил, зато Фарнезе прекрасно разбирался в диверсиях…

_________________

* Перрон — внешняя лестница замка.

Глава 12. Приобретения и потери

Старый добрый Пьер с обозом из Франции прибыл через день после того, как Александр отправил людей в Граве и к Лестеру.

У Александра словно гора с плеч свалилась. Он ощущал себя пастухом, который изо всех сил старается, чтобы все близкие были рядом. Слава Богу, его старый наставник вновь был с ним — целый и невредимый. С Жоржем тоже все было в порядке, пусть и не без проблем, и ко всему прочему он, наконец, выполнил его желание и передал Саше девочке Марисоль.

А еще был обоз Жоржа…

Александр даже не знал, чему радуется больше — золоту или, как выразились друг и верный слуга, «барахлу». Золото — это были пушки и аркебузы («Вот так я и знал», — проворчал Пьер), а одежда — возможность решить многие проблемы с содержанием своих людей.

— Конечно, его высочество понимает, что все это уже основательно вышло из моды…

— Да какая мода, Пьер! — перебил воспитателя Александр. — Что о парижской моде знают в Дюнкерке и Генте? Да и в Брюсселе тоже? Даже наш друг Эпинуа решит, что это замечательные вещи — крепкие, а многие еще и нарядные…

— Вот только вам уже не подойдут, — с сожалением покачал головой Пьер. — Раздались вы в плечах.

— Зато подойдут Ларсу, — живо возразил генерал. — Да и Франку надо будет лишь немного подогнать. И для «китобоев» можно что-то выбрать. Я уж не говорю о мальчишках…

— Это да, старая одежда его высочества Филипа и его светлости Армана тут тоже есть, и, по моему, одежда его высочества. Платья госпожи Соланж мадам Аньес тоже отправила, — порадовал Пьер, и это действительно было огромным подспорьем. Соланж должна одаривать фрейлин, да и собрать для девиц приданое было необходимо, а с их финансовыми проблемами это было не так уж и просто — спасибо их величествам Филиппу и Генриху!

И — вино с сидром… Тоже прекрасный сюрприз. Это был не обоз, а Рог изобилия!

— В каждой бочке двойное дно, — рассказывал Пьер. — Безопасный способ для перевозки золота. Вашего золота, вашего — его высочество постарался передать вам доходы с Бретея и Азе-ле-Ридо. Но и это еще не все, — торжественно произнес он и замолчал, словно предлагая протектору оценить всю серьезность ситуации. Прежде Александр не замечал за Пьером пристрастия к театральности и счел, что это признак чего-то из ряда вон выходящего.

— Вы даже не представляете, как ругался его высочество, — вновь заговорил бывший слуга. — Тут и вам досталось, и мне, и Мартину — ваше счастье, что вас там не было, так что вся досада его высочества вылилась на меня.

— Да что случилось-то? — не выдержал Александр.

— А то, что вы забыли о своем Далене, — объявил Пьер. — Его высочеству и в голову не могло прийти, что вы проявите подобное легкомыслие. Это же не просто грамота и имя — это еще имение и доходы. А вы ни разу не затребовали свое. Так что теперь доход вам будут присылать — об этом его высочество тоже позаботился.

Александр слушал Пьера в полном ошеломлении. Он и правда полагал, будто полученный им пергамент всего лишь формальность — удобный способ скрыть свое имя, не нарушая закон. И вот ведь как все обернулось — удивительно и… восхитительно. А потом до Александра дошло, что Пьер говорит что-то еще.

— Оказалось, что и нам с Мартином причитается доход — за наши владения, хотя решительно не представляю, зачем он мне нужен, — со смущением добавил Пьер. — Я понимаю — у Мартина сын растет, но я-то?

— А у тебя внуки, — с победным видом напомнил Александр. Полюбовался изумленным видом наставника. — Чему ты удивляешься? Бабушка у моих детей есть — принцесса Блуасская. А дедушка — это ты. Все и так считают тебя моим дядюшкой — вот и не расстраивай людей, о Кати и Мишеле я уже не говорю…

— Да как же я могу равняться с ее высочеством… — в растерянности пробормотал Пьер.

— Обыкновенно, — отвечал Александр. — Если хочешь знать, она тебя очень уважает. Ты бы слышал, как она отчитывала меня за то, что я отправляю с совершенно вздорными заданиями бог весть куда почтенного и благородного дворянина, то есть тебя…

— Да вы же меня в карты выиграли… — попытался напомнить бывший солдат и слуга.

— Разве?

— Действительно, это были не карты, а кости — вы еще и обжулили тех мерзавцев…

— Не помню, — с самым решительным видом объявил протектор. — Зато я помню, что без тебя я просто не дожил бы до своих лет, а, значит, просто не успел бы стать мужем и отцом, и так бы никогда и не узнал, что такое счастье. Я понимаю, Пьер, что ты не мой батюшка, но мой родной отец никогда не делал для меня всего того, что делаешь ты. И ты заслужил весь этот доход до последнего дуита! Ты нам родной, Пьер…

А еще надо было порадовать Мартина и Пьера Эпинуа. Мартина доходами и нарядами для Янса, а Эпинуа одеждой для Тома. Александр не без основания полагал, что взваливать заботу о приемном сыне принца на его невесту, было бы не очень красиво.

Друг и крестник обнаружились на большой галерее, с которой открывался прекрасный вид. Правда, заняты они были вовсе не тем, чтобы любоваться окрестностями.

— Видите, ваше высочество? Если его сиятельство наденет стеганую куртку под доспех, будет сидеть как влитой!

Александр остановился в дверях, не желая портить своим явлением общение Тома и Пьера. Так, какой такой «доспех»?!

— Попробуй выстрелить, Тома, да хотя бы в ту ворону, — в голосе Пьера звучала смесь самодовольства, восхищения и некоторой тревоги.

— Которая ближе или которая дальше? — добрый мальчик Тома, кажется, меньше всего интересовался судьбой несчастной вороны, а больше был обеспокоен тем, чтобы в точности выполнить пожелание батюшки. Интересно, Тома выстрелит?

Выстрелил!

— Прекрасно! И движения не стесняет, — тревога в голосе Пьера исчезла. – Теперь надевай куртку и проедемся по городу.

Александр решил, что пора выбираться на свет.

«Ваше высочество» и «крестный» прозвучало одновременно, но Тома все-таки дождался, пока друзья обнялись, и только потом прижался к крестному. В доспехе это выглядело забавно… в доспехе…

Пьер истолковал взгляд Александра по-своему.

— Не Милан, конечно, друг мой, но за полтора месяца вполне неплохо… Простите, но до доспеха Янса мы пока… не готовы…

«Мы» прозвучало горделиво, а «не готовы» с оттенком смущения.

— Вы собираетесь на прогулку, Тома? — Александр попытался улыбнуться. Ребенок с оружием, ребенок в доспехах… Сын принца — не ребенок, — напомнил он себе.

— Я собираюсь на охоту, крестный, — неожиданно серьезно произнес мальчик. — Мне нужно подготовиться.

«Он запомнил, — подумал Александр. — Запомнил и не простил».

— Если англичане вздумают напасть. Они ведь хвалили мою меткость…

— Тома, ты говоришь о людях, — постарался напомнить протектор. — Они…

Александр остановился на миг, подбирая слова, и Тома воспользовался этим и проговорил очень четко и спокойно:

— Я не говорю о людях, крестный, я не собираюсь стрелять в людей, я помню, что ты мне говорил. Я веду речь о хищниках, и каждый благородный человек обязан защищать от них доверившихся ему. С хищниками не ведут переговоры, крестный.

— Настоящий Мелен, — с гордостью за сына и его смелые речи кивнул Эпинуа. — Присоединитесь к нам, Александр, думаю, нам с вами хватит и нагрудника, это Тома нужно привыкать.

Александр только кивнул, размышляя, что с крестником опять придется говорить. На этот раз насчет переговоров — с кем и когда их приходиться вести, с хищниками тоже. Надежды на Пьера было мало — он наслаждался своим нечаянным отцовством, как не каждый новобрачный медовым месяцем. Значит, эта обязанность остается на нем…

А потом Александр вспомнил, ради чего пришел.

— Друзья мои, я с удовольствием присоединюсь к вам, но все же давайте отложим прогулку. Мне нужна ваша помощь…

Эпинуа и Тома встрепенулись, готовые немедленно идти, бежать, скакать, сворачивать горы и расшвыривать врагов, совершать подвиги во имя справедливости, так что Александр успокаивающе поднял руку:

— Нет-нет, ничего страшного не случилось, просто мой друг прислал большой подарок — одежду и другие вещи, и я надеялся, Пьер, что вы поделитесь слугами, чтобы все это разобрать. А еще я хочу, чтобы вы сами на это посмотрели — там как раз три сундука нарядов, которые должны подойти Тома.

Глаза мальчика в изумлении расширились. «Целых три сундука?!» Такого и представить себе было невозможно.

Впрочем, содержимое сундуков поразило свежеиспеченного графа еще больше. А вот у Пьера Эпинуа появилось то выражение на лице, когда человек замыслил какую-то выдающуюся каверзу и размышляет лишь о том, как ее лучше осуществить.

— Да, это все прекрасно, — изрек он, когда потрясенный Тома спросил, неужели он должен все это носить? Он ведь раньше никогда… — договорить фразу мальчик был не в силах.

— Конечно, должен, хотя бы в первую половину дня, — произнес Эпинуа. — Но принарядиться должен не только Тома, — добавил он. — Да-да-да, Александр, не смотрите на меня так. Вы протектор Нидерландов, и должны показать это всем. Чтобы не только жителям Дюнкерка, но и всем остальным было ясно, что вы здесь не в ссылке и не в изгнании. Просто вы временно выбрали этот замечательный город своей резиденций. Вы ведь уже жили в Генте, жили в Брюсселе, сейчас живете в Дюнкерке. Если же какой-то другой город проявит себя так же достойно, вы сможете оказать милость и ему. А пока все должны видеть, что вы бодры, здоровы, исполнены уверенности в будущем и, как и положено протектору, занимаетесь государственными делами. Необходимо каждый день устраивать торжественные выходы. Вы все прекрасно придумали для Лестера, но, поверьте, такие церемонии нужны не только для англичан, но и для своих…

Возразить другу было нечего, и Александр только заметил, что для подготовки таких выходов им потребуется неделя, да и Тома за это время научится носить парадные одеяния ничуть не хуже, чем доспех.

Пока шла подготовка к первому торжеству, Коэтиви тоже не терял времени даром, правда его труды заключались совсем в ином. Пришел он торжественно — в сопровождении Франка с кипой листов в руках, и тот принялся деловито раскладывать бумаги по столу.

— Я собрал сведения об этом Сересо-и-Ларе, доне Луисе, вот… — сообщил граф.

Оглядел дело рук своих.

— Только вот порадовать вас мне нечем. Здесь родословные всех местных сторонников Габсбурга — их дети, племянники, даже внуки… Ничего. Здесь те, кого мы знаем. Здесь остальные, но эти не подходят по возрасту или описанию.

Александр против воли улыбнулся на горячность немолодого дипломата.

— Вы герой, друг мой, и это колоссальный труд, — с благодарностью проговорил он. — Но отчего вы решили, что этот новый кастилец — изменник? Разве мы знаем всех бастардов императора Карла, их детей или внуков? А сводных братьев и сестер? Да, Жорж был в ярости и посчитал молодого герцога предателем. Но доказательств этому нет. С тем же успехом мы можем предположить, что он какой-нибудь дальний родич Филиппа Габсбурга, которого прислали от двора императора в Испанию за титулом и почестями. И, кажется, он получил и то, и другое...

Коэтиви чуть не руками всплеснул, так был возмущен благодушием сеньора и друга:

— Но как можно воевать с человеком, ничего о нем не зная?

Александр тяжко вздохнул:

— Сложно, друг мой, но что мы можем сделать? Каково его родовое имя нам неизвестно, он представляется по владениям Монтиньи, а это не значит ровным счетом ничего. У нас просто нет возможностей собрать сведения. Наши посольства никто не пожелал принять, ведь так? Даже Франция… Исключения сделаны только для чрезвычайных послов, но у них слишком мало времени, чтобы хоть что-то успеть выяснить. Купцы… они делятся новостями, но это как раз тот случай, когда им нечего сказать…

— Но так не бывает, чтобы какого-то юнца испанцы сразу сделали герцогом и грандом, даже Рубе грандом не стал, — озабоченно проговорил дипломат.

У Александр и на это был ответ:

— Шарль, уже если студента-недоучку за письмо… да важное, но не за победу же бою! — сам себя перебил протектор, — и за диссертацию для дона Матео сделали бароном и полковником, то уж за спасение наследника де Толедо можно преподнести и более ценный дар. Хотя… — Александр задумался. — Знаете, а ведь причина может быть и другой. У дона Родриго только два сына — один его преемник, другой — будущий князь Церкви. Но власть ничто без силы, которая ее поддерживает. Кажется, его высочество решил взять под свою руку этого юношу, чтобы не зависеть от капризов испанской знати, тем более у Эболи сыновей полно.

Коэтиви с неохотой признал правоту Александр, попытался лишь возразить, что племянников и крестников у дона Родриго тоже полно…

— Не спорю, — кивнул Александр. — Но выделять кого-то и возносить столь высоко, значит, порождать зависть и вражду. Либо… — протектор в задумчивости сцепил пальцы, — либо этот юноша очень талантлив. Тогда у нас очередные неприятности, друг мой.

Они серьезно взглянули друг на друга, понимая, что большего сделать и правда не могут. Надо было сохранять спокойствие и не терять бдительность.

С бдительностью все было в порядке, спокойствие давалось хуже. Внешне Александр сохранял выдержку — милостиво улыбался, хвалил, распекал, давал поручения, но в душе росла тревога. Ответ от Лестера был полон снисходительного пренебрежения, мол, Граве неприступен, туда назначен новый губернатор — а вот зачем? Лишь бы губернатор не был связан с ним? — и ему на подкрепление отправили еще две пушки.

Прекрасно… Еще две пушки… А вот у Фарнезе еще двадцать!

От Ханса вестей не было. По всем подсчетам он должен был вернуться в Дюнкерк, но исчез без следа. Александр ждал, исправно устраивая торжественные утренние выходы. Получалось красиво и величественно — именно так, как и советовал Эпинуа. Правда, к удивлению протектора, вкуса у друга не было совсем, но потом Александр счел, что, возможно, дело не во вкусе, а в неуемном восторге Пьера из-за своего отцовства.

Зато у Мартина вкус был.

Когда Александр увидел, как в зал вошел безупречный «кастильский дон», он вновь удивился, как этому человеку удавалось так долго дурачить его, изображая деревенского старосту. Зато стало ясно, что имел в виду Мартин, когда уверял, будто Влиланд всегда сможет так нарядить своего сеньора, что ему не стыдно будет показаться в Вальядолиде.

Эпинуа отозвался на явление адмирала неожиданно.

— Ну, наконец-то господин Вилемзоон привел себя в порядок. Теперь сразу видно, что он с Янсом — одно лицо.

Александр подавил смешок. У Мартина был не только вкус, но и умение создавать самые разные образы — протектор Низинных земель знал это по себе. Но как немного, оказывается, нужно, чтобы люди увидели то, что хотят видеть. Одинаковые прически, одинаково подстриженные бородки и усы, нагрудники с одинаковыми узорами, почти одинаковые сапоги и перчатки, и совершенно одинаковые банты на шпагах. Жоржа так легко обмануть было бы нельзя — художник прекрасно видит суть, не очаровываясь оправой.

Зато в другом мнение Жоржа в точности совпало с мнением Эпинуа. В полученном через неделю после первого утреннего торжества письме друг рассуждал о необходимости проводить парадные выходы почти в тех же словах, что это делал губернатор Дюнкерка: «все должны понять, что вы не изгнанник и не ссыльный, друг мой».

Александр читал, согласно кивал, размышлял, кого бы еще можно было безопасно отправить с ответом во Францию, думал о голубях, а Ханса все не было…

Протектор Низинных земель тщательно собирал все новости, откуда бы они не приходили. Между испанцами и англичанами все же состоялась первая стычка — ничего особенного, но Генеральные Штаты и Марникс устроили в честь Лестера грандиозный праздник в Антверпене. Сам же Марникс сочинил оду, восхваляя великого воителя с белых берегов благословенного острова, и говорил о Лестере, как о новом Гедеоне… Лучше бы англичане направлялись к Граве.

Ханса все не было, а потом пришло сообщение, что Граве пал.

Спустя еще десять дней Александр мрачно слушал рассказа капитана «китобоев» о взятии города.

— Фарнезе выслал передовые отряды, и те тайно заняли дамбы и обезвредили заряды. Еще перехватили две пушки, что отправили в Граве. А потом подошли основные силы.

Вот, значит, как… Ханс не успел. Он рискнул, но не прошел. Более того, наткнулся на секрет Фарнезе.

— Ловкие ребята, скрутили меня мигом, только и успел пакет в болото швырнуть, — капитан будто удивлялся, как это его — и поймали.

А потом он оказался в палатке командующего. Нет, сначала он попал к Роблесу.

— Значит, он все же нарушил клятву, — не удержался Александр. — Он тебя не узнал?

— Да откуда? Он же видел меня лишь миг, да и то больше смотрел на вас.

И две бумаги после обыска пленника Роблес тоже получил — одна от протектора Бретея, вторая от дона Матео де Бисагры. Ханс, не будь дураком, перед поездкой позаимствовал бумагу у Репейника.

На их счастье, соображал Ханс быстро, да и с Лазарем из-за его ран общался даже больше, чем Александр, не говоря уж о собственном богатом опыте.

— Я представился посланцем герцога Сересо-и-Лара, сказал, что бумаги получил от дона, в смысле брата, в смысле сеньора Родриго, адъютанта герцога. Знаете, ваша милость, Роблес меня тотчас прервал, что все понял, и, кажется, даже слегка испугался.

Протектор, несмотря на мрачное настроение, хмыкнул.

— Еще бы ему не пугаться… Что дон Ящерица, что дон Матео прекрасно знают, кто взорвал церковь в Турне, и в случае чего вполне могут дать обвинению ход. Тут, чтобы им угодить, и клятву нарушишь и много другого сотворишь. Клятвопреступление еще можно надеяться отмолить, а вот Инквизицию умолять бесполезно.

Кивнул командиру охраны: «Садись, в ногах правды нет».

— Роблес, кстати, тоже распорядился принести мне табурет и еду, — продолжил Ханс. — Я же добавил, что участвовал в битве при Лепанто, жаль мой командир перешел на сторону мятежников…

Александр прошел по кабинету.

— Тебе сразу поверили?

Ханс поморщился.

— Нет, конечно. Что Роблес, что Фарнезе… Роблес вообще вопросы начал задавать. Только не про меня. Спросил, например, не видел ли я при сеньоре Родриго сеньора Лукаса, потом, вроде бы, удивился, как, мол, такой решительный юноша не отправился со своим сеньором…

Ханс пожал плечами:

— Дешевая покупка, мой господин… Хотя, если не знать детали, засыпаться легче легкого, сам так, бывало, людей подлавливал. Вот я и ответил, что полковник что-то путает — сеньор Лукас уже не молод для таких путешествий, а слугу адъютанта герцога зовут «Пако». Что же до сеньора Родриго, так он лично мне два письма дал — одно от дона Матео, другую охранную грамоту от принца Фризии. Когда я про «принца Фризии» сказал, Фарнезе аж в лице переменился. Но промолчал, а вот Роблес опять с вопросами полез, ну, тут уж я счел необходимым подпустить гнева, мол, они что — мне не верят?! Может, мне еще про любимую собачку дона Фадриго рассказать? Так Кудряшка его зовут, рыжая тварь, только и норовит у благородного человека перчатку стащить! И пнуть бы пса, так нельзя — дон Фадриго и дон Матео души в нем не чают, а слушается он только дона Матео…

Ханс помолчал, а потом усмехнулся.

— Подействовало, ваша милость, Роблес аж извиняться стал, мол, он все сразу понял, уже после «принца Фризии». А Фарнезе сидел мрачный, как сыч. Ему тоже про дона Матео не понравилось…

«Понять можно, — размышлял Александр. — Надо думать, во время процесса Фарнезе увидел дона Матео во всей красе»

— Ну, я и сказал, что герцог Серосо-и-Лара хочет скоординировать свои действия с ним, — продолжал Ханс, — если они возьмут Граве. А вот тут Фарнезе возмутился, мол, возьмет, и я это увижу! И, ваша милость, — горячо проговорил Ханс, — да я бы Фарнезе заколол, не раздумывая. Но нечем же было! Оружие мне вернули лишь при отъезде, даже ножик забрали, — капитан выругался. — Мясо мне слуги разрезали, как принцу, вот что это было?!

«Предосторожность», — подумал Александр. Фарнезе опасался не того, что Ханс лазутчик — после слов Ханса о «принце Фризии» он окончательно уверился в том, что герой Лепанто доверенный человек дона Матео. А вот какой приказ выполняет этот доверенный человек в действительности, кто ж его знает…Бывает, и полководцы гибнут на поле брани — даже племянники короля. Особенно племянники короля…

— А что так долго, Ханс? Я еще десять дней назад получил сведения о падении Граве.

Ханс сконфужено развел руками.

— Так из-за писем все, — пояснил он. — Вот этих. Фарнезе ничего писать не стал — только показал, как сдали город, а письмо поручил написать Роблесу. Тот и написал, только не одно письмо, а два: Сересо-и-Ларе и дону, в смысле, сеньору Родриго. А чтобы я смог без опаски добраться до владений Рубе, дал мне охрану. И ладно бы человек пять-шесть, так двадцать! Ваша милость, я что — похож на того, которому нужны няньки?

Александр не стал отвечать. Все и так было ясно. От двадцати человек не отделаешься, двадцать человек передвигаются гораздо медленнее, чем один, да и Хансу поневоле пришлось сделать немалый крюк. При таких условиях приходится признать, что капитан не опоздал, а еще быстро добрался…

Письма Роблеса тоже ошеломили генерала — контрастом. Сересо-и-Ларе Роблес писал спокойно и с достоинством. Сообщил, что Граве взят, что его высочество готов обсуждать вопросы взаимодействия, подписался просто и строго «Полковник де Роблес».

А вот с письмом дону Ящерице все было иначе. И дело было даже не в том, что это письмо было гораздо длиннее. Вчитываясь в строки Роблеса, Александр словно наяву видел, как тот втягивает голову в плечи и на всякий случай гнет спину. А отчет о поведении Фарнезе? Александр окончательно понял, почему полковник нарушил клятву. «Его высочество принц Пармский ведет себя осмотрительно, речи его сдержаны и благочестивы…» Надзиратель… Роблеса отправили надзирать и доносить. Бездна!..

Добили же генерала извинения полковника за то, что он обращается к сеньору Родриго неподобающим образом, и его подпись: «Ваш покорный слуга, недостойный Каспар, по милости его величества именуемый так же Роблесом. Целую ваши ноги».

И это гордый кабальеро из Кастилии?!

— Это копии, — сообщил Ханс, и Александр вопросительно уставился на своего капитана. — А подлинники пришлось отдать бездельнику Диего…

— Ты и Диего видел?! — поразился Александр. Кажется, история миссии Ханса способна была заткнуть за пояс любой рыцарский роман.

— А что оставалось делать? — пожал плечами капитан «китобоев». — Я от своей «охраны» бежать и не пробовал — они бы сочли, будто меня похитили и начали бы жечь деревни. Думал, сбегу во владениях Рубе — там-то они не посмеют бесчинствовать.

Капитан развел руками, словно предлагая обдумать этот шаг, и Александр де Бретей вынужден был признать, что смысл в принятом Хансом решении был. Владения Рубе не Кельн — здесь не повоюешь. Однако на этом история капитана не закончилась. Нет, воистину, это какой-то рыцарский роман!

— Только все мои планы пошли прахом, — рассказывал Ханс, — потому что наткнулись мы прямо на полковника де Солу. Моя-то охрана говорит, мол, по поручению его высочества принца Пармского с письмами к герцогу Сересо-и-Ларе, а Диего мне «Ну, здравствуй, Ханс». А я что? Умирать, так весело. «И тебе, — говорю, — не хворать, бездельник». Эх, они на нас и уставились… А Диего так небрежно: «Все, капитан, дальше мы сами, отправляйтесь обратно». Тот еще попытался что-то сказать про приказ, а Диего ему: «Вы так недогадливы, капитан? Хотите помешать мне выпить со старым приятелем? Так я вас с собой за стол не посажу…» Ну, что им оставалось? Убрались… С де Солой спорить смысла нет…

Генерал только головой покачал — никогда бы не подумал, что буду так радоваться нарушению дисциплины.

— Вот мы и пошли — выпить. Диего, конечно, письма потребовал, мол, я все равно копии снял — ну, снял, что тут спорить! — о Янсе беспокоился, Кудряшку опять же обсудили. А что? Самая безопасная тема. А утром уж расстались…

— То есть, он тебя отпустил…

— А вы сколько раз его отпускали? — напомнил Ханс. — Совесть-то у него есть, хотя и кастилец. Еще еду на дорогу дал.

— А про герцога этого ничего узнать не удалось?

Ханс только вздохнул.

— Откуда… Диего, конечно, бездельник, но о герцоге молчит. Зато о вас беспокоился, представляете? Не хочется ему конвоировать вас в Вальядолид.

Александр кивнул:

— Так и сказал бы ему, что не придется. Я в ближайшие десять лет туда не собираюсь.

— Почему десять? — не понял капитан.

— А вдруг через десять лет в Испании будет новый король? Вот и придется вести переговоры. Всякое может быть… Отдыхай, Ханс, заслужил.

Ханс и правда отдых заслужил, а ему опять было некогда. Постоял над картой, представил последствия взятия Греве. Вон сколько городов подпадает под удар, не говоря уж о движении по Маасу. Лестеру, Генеральным Штатам — всем надо было принимать решения, а он мог только ждать. И строить планы.

Стычки испанцев и англичан участились и шли с переменным успехом, а потом пришло известие о разгроме Лестера.

Александр слушал сообщение о сражении — впрочем, какое сражение? Банальнейшая ловушка. Ведь было уже такое, было: ложное отступление, преследование врага, а потом ловушка захлопывается. Фарнезе, Сересо-и-Лара, Берг и Роблес… Фарнезе выдавил англичан в овраги. Сересо-и-Лара изобразил бегство. Берг… Судя по сообщениям, Берг лично стоял с пикой среди своих людей… Александр подумал, что, наверное, и место для ловушки выбирал он — кто лучше него знает эту местность! А потом в спину англичанам ударил Роблес.

А Филипп Сидни пропал. Его не было среди мертвых. Не было среди раненных. И среди благополучно выбравшихся из испанской мышеловки тоже не было. Оставалось предположить, что он в плену. В конце концов, племянник Лестера может обогатить того, кто возьмет его в плен. И тогда он вернется…

Племянник Лестера вернулся в гробу.

Глава 13. Цезарь

Гроб был роскошен — герцог Сересо-и-Лара постарался. И письмо было возвышенным и трогательным — даже не верилось, что подобное послание мог написать человек, который столь безжалостно расправился с Меленами. Вообще-то письмо было написано для Лестера, но английский командующий счел необходимым передать письмо ему. Мол, пусть француз увидит, что и враги восхищаются доблестью его племянника…

На какой-то миг перед Александром вновь предстал самовлюбленный вельможа, любимец королевы Елизаветы, тот человек, что собирался сдать его испанцам — безжалостный, гордый и совершенно беспринципный. Появился и исчез. Лестер был в растерянности. Лестер был сокрушен. Лестер до сих пор не мог поверить, что красавец и умница Филипп не сопровождает его обычными меткими замечаниями, а холодный и недвижимый лежит в роскошном испанском гробу.

Александр развернул письмо, пытаясь сосредоточиться на аккуратных и ровных строчках. Память предательски подсовывала сцены их последнего разговора с Сидни. Они отбросили политику и войну, обсуждая поэзию и музыку. Поговорили о лютневых мастерах, немного, как водится, поспорили, признали, что за спинетами и клавикордами — будущее, а всякие рожки — это прошлый век и могут годиться только для охоты…

— Мой племянник был истинным рыцарем, не правда ли? — голос Лестера ворвался в мысли руварда и заставил его вновь вернуться к письму. Герцог Сересо-и-Лара писал по-испански правильно и старательно, но сейчас Александр готов был поклясться, что испанский для него не родной. Казалось, выкормыш Рубе сначала составляет фразу на каком-то другом языке, возможно, на немецком, а потом усердно переводит ее на испанский. И при этом писал он Лестеру все же на испанском…

…Поражение Лестера вызвало у Генеральных Штатов сперва потрясение и растерянность, а потом безудержный гнев. Королева Елизавета тоже была в гневе, и ее послание говорило об этом ничуть не хуже, чем если бы Александр увидел бушующую королеву лично. А ведь пока она знала только о потере Граве — грандиозное поражение Лестера и гибель Сидни еще не стали достоянием Англии. Но и потеря Граве заставила Елизавету возмутиться и испугаться. Возможно, она и не была сильна в военной стратегии, но достаточно было взглянуть на карту, чтобы догадаться, как все плохо. И теперь на прекрасной латыни она уверяла, будто не давала Лестеру полномочий объявлять себя главнокомандующим (да-да, так он и поверил) и испытывает доверие и уважение к главнокомандующему армией Нидерландов Бретею, писала, будто ее договоренность с Генеральными Штатами касалась лишь небольшой помощи и речь шла о скромной базе где-нибудь недалеко от Дюнкерка (да ни за что!) или во Флиссингене (и не надейтесь), выражала надежды на дальнейшее понимание и переговоры, а завершала свое послание величайшими сожалениями, что вынуждена отозвать графа Лестера и его армию для обороны острова.

Последнее сообщение могло только порадовать протектора и генерала, а вот Лестер от всех этих событий заболел. Эпинуа уверял, будто это обычное притворство, но Александр достаточно общался с Жоржем, чтобы нахвататься от него хотя бы некоторых познаний в медицине. Сейчас Лестер не лгал. Он и правда был болен.

Генеральные Штаты провели заседание — Иоганн описал его в цветах и красках — и вновь назначили его главнокомандующим, прислали цветистое послание и патент, но ему некогда было разбираться с их оправданиями и уверениями. Ему надо было проводить англичан и убедиться, что стервятники навсегда покинули Нидерланды.

И… письмо. Александр уже знал, что там написано, четверо отпущенных из плена англичан — «дабы свидетельствовать доблесть крестника католического короля*», как объявил Сересо-и-Лара —рассказали о ранении и смерти Сидни во всех подробностях. Филипп заметил, что у одного из его людей был неполный доспех и, чтобы не иметь преимуществ, решил и сам снять ту же часть доспеха.

Вот зачем, зачем?! Достаточно было переместить недотепу в задние ряды, только и всего, а вместо этого Сидни оставил без защиты еще и себя. Как нелепо... Если бы Филипп оставался в полном доспехе, то был бы жив, а без защиты пика распахала ему бедро…

Александр сделал глубокий вздох и заставил себя читать.

Письмо было восторженным. Этот герцог, выгнавший из собственного дома старуху и женщину, которая только что родила, заливался соловьем, описывая глупость Сидни, которую он называл рыцарским благородством. Он восторгался, он писал о немеркнущей славе и доблести, он даже сочинил стихи — на удивление хорошие и в столь же мере глупые. И… Бог мой, он что — плакал?!

Не веря себе, генерал уставился на бумагу с расплывшимися чернилами — расплывшимися уже давно, потому что бумага была сухой. Вот как в одном человеке может это сочетаться — жестокость и чувствительность, алчность и бескорыстие, варварство и возвышенность?

Буквы расплывались перед глазами, Александр провел рукой по лицу и с удивлением понял, что плачет. Как глупо… Не хватало только, чтобы его слезы смешались со слезами кастильца. Молча вернул Лестеру письмо. Вскинул голову.

— Дюнкерк скорбит о смерти вашего племянника, — произнес он, собравшись с силами. — Ему будут оказаны все подобающие почести…

А потом его пронзило холодом… Тот мальчишка, дон Ящерица — что с ним? Сейчас Александр не хотел думать о юном доне Родриго, как о враге, он помнил только искреннего и смелого мальчика, всегда готового лезть в любую авантюру.

Ящерица вполне мог участвовать в ложном отступлении своего герцога, мог даже взять в руки знамя — с него станется, мог быть ранен, искалечен, убит… Англичане продавали свои жизни дорого. И как узнать, что с ним? Судя по описаниям, среди погибших испанцев похожих на него найдено не было, но это не значило ничего — испанцы по большей части тела своих унесли.

Писать Диего он не мог. Ханс тоже. А беспокойство жгло, не давало покоя, лишало сна. Как не давали покоя размышления об этом непонятном герцоге Сересо-и-Лара. «Вот как, Пьер, такое может быть? — жаловался он старому слуге. — И что делать с Ящерицей?»

«Есть же Репейник», — напомнил Пьер, и Александр понял, что за всеми этими треволнениями — потеря Граве, разгром англичан, смерть Сидни — начисто забыл о лазутчике. А ведь дон Ящерица велел Лазарю устроиться на службу к принцу Фризии. Репейнику пора было напомнить о себе, а заодно и выяснить, как дела у дона Родриго. И, конечно, надо было что-то делать с Пьером. Нехорошо, что для многих вокруг он был просто «господин Пьер». Надо было напомнить и себе, и всем вокруг, и даже самому Пьеру, что любимый и старый «дядюшка» — почтенный дворянин и землевладелец, достойный мейнхеер Петер ван Флаттен, к которому с уважением и почтением относятся сразу два принцессы и один принц. А то что получается? Когда они в первый раз получили отчеты и заемные письма на доходы со своих владений, Мартин с Пьером перепутали, кто из них Флаттен, а кто Бетинген — пришлось напоминать. Нет, титулования — это не то, о чем стоило забывать, коль скоро живут они вовсе не в Аркадии.

На зов господина Лазарь Репейник явился чуть ли не бегом и с азартом взялся за дело. Лишенный привычных шпионских рейдов, он слегка заскучал, и потому его надо было не подстегивать, а сдерживать, да и Александру стоило разобраться, что и как писать.

— Нет, Лазарь, бумагу ты возьмешь похуже, ту, что идет в дело на конюшне для записи покупок… И нет, перо и чернила в этом деле тоже не нужны — откуда они у конюха? Да и неудобно… Свои донесения ты будешь писать карандашом… И уж, конечно, не вздумай хвастать слишком легким проникновением в дом руварда. На это ушло время, да и взяли тебя на службу из жалости, как пострадавшего от злодея Рубе, даже цирюльнику показали и дали левендальдер на обзаведение… Нет-нет, к моему коню тебя не допускают, зато тебе дозволили ухаживать за конем моего секретаря… Напиши, что будешь стараться, что хочешь поблагодарить сеньора Родриго за милость…

И тут до Лазаря дошло:

— Но, ваша милость, тут сражение же было… А что, если сеньор Родриго… — пройдоха уставился на руварда круглыми от беспокойства глазами. Парнишка был хорошим, парнишка был жалостливым, и Лазарю ужасно не хотелось, чтобы его спаситель преждевременно отправился на тот свет — будь он хоть десять раз кастильцем.

— Вот и узнаем, — мрачно ответил Александр. — Ты давай пиши! Не забудь упомянуть, что болтают, будто англичане скоро покинут Нидерланды… И не смотри на меня так — об этом орут на каждом перекрестке, еще и желают им недоброго пути… Добавь, что секретарь руварда очень строг, а его конь просто зверь — кусачий и с дурным характером... А еще ходят слухи, будто этот секретарь сын самого Иоганна Нассау… Пусть думают, что ты стараешься изо всех сил…

А потом, перечитывая письмо Репейника, Александр размышлял, что, на его взгляд, все выглядит вполне правдоподобно, и у Диего с доном Ящерицей (только бы он был жив!) не будет оснований подозревать Лазаря.

Письмо, как и распоряжался дон Родриго, было отправлено имперской почтой, и Александр вернулся к проводам англичан.

Их провожали молча.

Море не было гостеприимным, но Александру было плевать. Эти люди свой глупостью, жадностью и бездарным командованием меньше, чем за год разрушили то, что он созидал последние пять лет.

К удивлению Александра, убраться захотели не все. Сначала он беспокоился о дезертирах, о тех, кто пожелает восполнить свои потери грабежом, но таких усмирили быстро, а окрестные деревья украсились крупными желудями. Зато три капитана явились к нему с нижайшей просьбой дозволить им с их ротами сражаться против испанцев в составе армии Низинных земель, дабы поквитаться за гибель товарищей. Александр подумал и согласился. А вот когда пришло известие, что один из английских полков в полном составе перешел на сторону испанцев, возмущение охватило всех. Не брать пленных из этого полка поклялись и фламандцы, и валлоны, и англичане.

Норрис отплывал в числе первых. Он был раздосадован и не скрывал этого, вместо легкой прогулки его ждали настоящие сражения, испанцы ничуть не напоминали дурно вооруженных и плохо организованных ирландских повстанцев, а вместо выгоды подстерегло обидное поражение. И все-таки его тоже нужно было провожать и говорить приличествующие случаю вежливые слова.

И на кой черт? В памяти сам собой всплыл рассказ Иоганна о событиях десятилетней давности, когда англичане тоже отметились в Нидерландах. Что там было — переговоры с испанцами? Точно, и кто-то из них еще заявил одному из англичан, что дело гёзов пропащее, потому что Испания воюет за веру, а они-то за что?

— Да кто за что, — пожал плечами англичанин, — немцы за деньги, французы за славу, испанцы за веру. Кому чего не хватает, за то и воюют…

— А вы-то за что? — возмутился испанец.

— А мы вообще не воюем…

Вот именно — не воюете, предпочитаете просто резать… И слово «свобода» для вас пустой звук. Так что отправляйтесь на свой остров и более не смейте лезть к нам…

Дул пронизывающий ветер, и мыслями Александр был уже не здесь, а в своем кабинете, среди карт и планов. Гонец Иоганна опередил делегацию Генеральных Штатов. Они должны были прибыть через четыре или пять дней, а до этого нужно было, наконец, отправить восвояси Лестера с телом Сидни и созвать военный совет для обсуждения планов зимней кампании.

Он очнулся только услышав язвительную реплику Норриса, перешедшего ради лучшего понимания на язык Ронсара:

— Вы, кажется, решили спрятаться за спины детей и женщин, — английский полковник указал на Тома, в отличие от остальных облаченного в полный доспех. Пьер баловал сына, но не жалел.

Александр отстраненно подумал, что сейчас их ждет дипломатический скандал, потому что Пьер сделал шаг вперед с явным намерением сбросить англичанина с пирса.

«А, плевать», — подумал Александр. Жаль только, что Норриса придется переодевать, и он застрянет здесь до завтра.

— Неужели он не ответит за свою измену?! — голос Тома прозвучал, по-мальчишески срываясь, но неожиданно звонко и громко в повисшей внезапно тишине. Сын принца не ребенок, — напомнил себе Александр, когда на слова графа д’Энкура эхом отозвался граф де Коэтиви:

— Устами младенца глаголет истина.

Эпинуа, сделавший по направлению к Норрису уже три шага, вдруг встал, будто наткнулся на стену. И вся его боль, выдернутая со дна души словами Норриса, вся ненависть к тем, кто уже отнял у него самое дорогое и захотел отнять это дорогое снова, выплеснулось в короткое:

— Взять!

Эпинуа не рассуждал о дипломатии, Эпинуа не думал о последствия, Эпинуа не думал об английских кораблях и английском десанте на них, Эпинуа не думал об англичанах, вставших лагерем под Дюнкерком в ожидании отправки.

Нет, думал… Потому что тут же отдал распоряжение развернуть пушки. Хорошо… Быстро думает!

Норрис стоял недвижный, онемевший, не веря ни ушам своим, ни глазам. Офицеры Эпинуа тоже были в растерянности, и только юный капитан Янс Купман вскинул голову и сделал шаг к англичанину:

— Вашу шпагу, господин полковник!

Норрис еще не понимал, и тогда неугомонный сержант Янса выскочил вперед и почти сорвал с Норриса перевязь вместе со шпагой.

Шляпа полковника свалилась, воротник перекосило, но он продолжал молча стоять, в растерянности ловя ртом воздух.

— Этот человек задержан за измену и должен дать показания, — тон, которым принц Эпинуа, вождь валлонов, произнес эти слова, сомнений в участи Норриса не оставили. Да, англичанин посмел покуситься на самое дорогое, что было у принца, и все должны будут понять, что братья Мелены в отношении врагов не очень отличаются друг от друга. Норрис пока не понял.

Александр не стал вмешиваться. Даже граф де Коэтиви не видел в аресте Норриса особых проблем. А протектор… он был самым почетным, но лишь гостем Дюнкерка. А еще он тоже был отцом. Отцом и мужем. И что такое Освальд ван ден Берг в качестве тюремщика, прекрасно понимал.

Лестер принял сведения об аресте Норриса спокойно и даже с благодарностью. У поражения должно быть имя. И если это имя изменника и предателя — это еще лучше. Измена все объяснит и все прикроет. Принц удовлетворит свою месть и можно будет снова начать переговоры. Когда придет время…

Александр и вправду решил не вмешиваться. Губернатор волен в своих действиях и в правосудии тоже. Протектор и рувард, как верховный судья, мог и должен был участвовать в делах, касающихся должностных лиц провинций, но не в отношении простого полковника, пусть и приближенного командующего. Вмешавшись в дело Норриса, он поставит под сомнения права и полномочия Пьера.

И все-таки лично вести это дело принц Эпинуа не мог, что Александр и постарался объяснить другу, когда они, наконец, остались наедине.

— Вы заинтересованное лицо, друг мой, как и я, — напоминал Александр. — И нет, здешние судьи тоже не могут заниматься делом Норриса. Подозреваю, в ходе процесса на свет божий могут вылезти такие факты, о которых посторонним лучше не знать.

А еще Александр боялся, что Пьер может сорваться, он уже был близок к срыву. Да и сам он мог не удержаться. Александр прекрасно был осведомлен о гарпиях в своей душе и знал, что не стоит их подкармливать. Истину узнать было необходимо, но при этом не переступить черту.

— Но больше же никого нет! — излишне драматично объявил Пьер.

— Вы забыли о мейнхеере Франке Ансельме ван Дамме, — заметил Александр.

— Ваш секретарь? Да бросьте, — отмахнулся принц. — Он еще слишком молод. Что он может сделать? Этот мерзавец обведет его вокруг пальца…

Александр покачал головой. При первом взгляде на Франка ошибались многие. Потом им приходилось менять свое мнение.

— Во-первых, он действительно судья, — сообщил Александр и наткнулся на удивленный взгляд друга. — Или вы думаете, что любимым учеником Иоганна он стал просто так? А во-вторых, вы знаете, что именно он помог нам узнать, кто был непосредственным организатором убийства Вильгельма Молчаливого? Преступники все подстроили почти идеально — им поверили бы девятнадцать человек из двадцати, но Франк оказался как раз двадцатым. Наверное, можно сказать, что им руководила дружба и любовь, но сердце и разум помогли ему оправдать невиновных и обличить виновных. Будьте уверены, он справится и здесь. К тому же… Норрис ведь тоже не будет принимать его всерьез и в результате расскажет все. Не сомневайтесь.

Эпинуа в задумчивости смотрел на верховного судью Нидерландов. Он никогда не подвергал сомнению авторитет Иоганна как юриста и наставника, и полагал, что если тот кого-то хвалит, значит, человек действительно заслужил. И все же для юриста юноша был слишком молод. Молодость не могла помешать солдату или офицеру, но в делах судебных виделась принцу существенным недостатком. Опыт дело наживное, а это означало, что для него требуется немало времени, которого у юноши еще нет.

Александр понял сомнения друга.

— Если я дам в помощь Франку своего Ханса, вам будет спокойнее? — поинтересовался он и увидел, как лицо Пьера просветлело. — Он не имеет привычки бросать перья по ветру. В судебных делах он тоже сведущ… Он вообще мастер на все руки.

Принц Эпинуа с облегчением выдохнул. Это было хорошее решение. А еще он подумал, что, даже не участвуя в судебном процессе непосредственно, может оказать на него определенное влияние. Во всяком случае, на приговор.

***

Полковник Норрис оглядел камеру, в которую его запихнули, и раздраженно пообещал себе, что за оскорбление ему заплатят все. Мальчишки, один из которых посмел его оскорбить, а другой арестовать, будут высечены, да так, что неделю будут спать только на животе, а после порки будут просить у него прощение. Юнец-сержант… Его он потребует без затей вздернуть. Мальчишка-рувард выплатит ему компенсацию и тоже будет просить прощение. Старик Коэтиви… Он потребует его изгнания! Тюремщика он распорядится согнать со службы, да и комендант должен будет заплатить за недостаточную почтительность. А вот что делать с Эпинуа? Конечно, этот валлон так трясется над своим щенком, что сам факт порки мальчишки будет для принца ужасен, но все же Норрису неприятно было сознавать, что вздорный губернатор останется безнаказанным. Решено! Он стребует с него таможенные льготы…

Арестованный брезгливо поднял пучок соломы — надо же, все-таки постелили свежую! — и с раздражением подумал, как нелепо могут разворачиваться события. Из-за какого-то городишки, пусть даже и имевшего стратегическое значение, из-за какого-то болвана, у которого лишь тетка была хороша (особенно в постели!), из-за мерзавцев испанцев, которые посмели нарушить соглашения, он должен был сидеть в этой дыре вместо того, чтобы направляться в Лондон.

Хотя в чем-то раздражение испанцев Норрис понимал. Наверняка урод Берг свалил свою неудачу на него. Ну вот как? Как он мог упустить Бретея?! Ведь он сделал все, чтобы выманить юнца из Дюнкерка и, судя по донесениям, тот действительно ездил в Антверпен, пусть и не оглашая свой визит. Бергу надо было всего лишь взять французика в плен и отконвоировать в Вальядолид. Что в этом сложного?! Возьми они руварда в плен, и все их планы принялись бы осуществляться как по маслу. Выгодный для Англии раздел Низинных земель, Дюнкерк как новый английский порт, доставшиеся в качестве приза корабли, а, главное — все ресурсы Нидерландов. Так нет же! Болван провалил простейшее дело…

А теперь — что ему могут предъявить? Что он настоял, чтобы комендантом Граве был назначен племянник милашки? Это не преступление, да и в любом случае, он не может отвечать за то, что протеже красотки оказался ничтожеством. А правды здешние паписты не знают. Конечно, кто-то из людей Берга мог попасть в плен, но вот что-то рассказать — вряд ли. Рубе не дурак, чтобы болтать об их с Лестером письме каждому встречному. Даже этот их Сересо-и-Лара вряд ли что-то знал.

Норрис представил, как скоро в крепости появится разъяренный Лестер с приказом руварда об освобождении, и довольно улыбнулся. Ничего, скоро они узнают, как опрометчиво вызывать гнев человека, который находится на службе королевы Англии.

Лестер не пришел к обеду. Не пришел он и к вечеру.

Спать Норрис укладывался в редком раздражении и спал отвратительно.

Утром Лестер тоже не пришел. И раздражение Норриса было уже не сдержать. Если бы в его камере был табурет, он бы шарахнул им об стену. Если бы внутрь вошел тюремщик, он непременно свернул бы ему челюсть. А так он мог только ругаться, вспоминая все богохульства на всех языках, которые успел узнать за годы жизни.

После обеда за ним пришли.

Полковник победно улыбнулся, представляя, как перед ним будут рассыпаться в извинениях, но к его удивлению, его встретил не губернатор и не рувард, а очередной юнец. Конечно, кому приятно гнуть спину? Решили свалить все на мальчишку. Как его там? Френсис, кажется…

Вот только этот болван что — не понимает, где собирается зачитывать извинения здешних принцев? Или кроме камеры допросов в этой дыре нет просторных помещений?

Молодой человек неловко сел за стол… «Трусит, кажется», — решил Норрис... а потом юнец потребовал, чтобы он представился. Находящийся за его спиной человек кашлянул, мальчишка покраснел и дрожащим голосом сообщил, что он судья, зовут его мейенхеер Франк ван Ансельм ван Дамме.

Это было смехотворно! Норрис оглядел зал допросов, обнаружил табурет и, не испросив разрешения, сел. Мальчишка проглотил его дерзость.

Норрис приготовился развлекаться.

Что — он выказывает неуважение к суду? Да разве это суд, так — курам на смех.

Ах, его надо освидетельствовать врачу…

Да сколько угодно! Они что — и вправду полагают, будто он испугается дыбы? Болваны… пусть посмотрят, сколько на его теле ран. Или они надеются, что смогут переплюнуть хирургов? Тогда дважды, трижды болваны… Да что они вообще понимают!..

Насмешливо улыбаясь, Норрис снял воротник и отстегнул манжеты. Неторопливо расстегнул куртку, столь же неторопливо снял. Принялся расшнуровывать жилет…

— Ну, что встали? — высокомерно прикрикнул он на подручных палача, словно они были его лакеями. — Развязали и сняли…

Без рубашки он картинно развел руками, словно предлагал самозванному судье, палачу и врачу полюбоваться на знаки мужества и доблести на своем теле. Врач привычно начал осмотр — долгий и нудный — а потом степенно заявил, что «господин полковник полностью здоров, крепок и без сомнения способен вынести все необходимые по суду процедуры». Начать пытку мальчишка ожидаемо не посмел. Кто бы сомневался…

Полностью одеваться Норрис не стал — зачем? — только набросил рубашку, даже не подумав ее завязать. Окинул мальчишку-судью ленивым взглядом.

— Позовите свидетельницу, — дрожащим голосом распорядился судья, и Норрис усмехнулся. «Точно! Граве… Надо же, вызвали благородную даму… Но оказать любезность милашке не преступление».

Норрис расплылся в улыбке и сообщил, что никогда не отказывался от встреч с очаровательными и не слишком строгими женщинами. Однако в помещение для допросов вошла вовсе не его мимолетная любовница, и это была первая неожиданность. Свидетельница явно была простолюдинкой, хотя и миленькой, но он никогда прежде ее не видел. Он так и собирался сказать, когда судья задал первый вопрос. А когда милашка начала отвечать, полковник на миг похолодел. Не может быть! Неужели они все знают про письма?!

Девка говорила, и детали ее рассказа были на удивление подробными и точными, а еще… эта шлюха что — переписала их письмо?!

Это была вторая неожиданность — крайне неприятная и тревожная, но Норрис вовремя сообразил, что копия — это же не само письмо, и никто не видел, как он его писал под диктовку Лестера. А вот подлинника у них нет, да и был бы — чем бы это помогло? По совету Лестера о писал левой рукой.

А потом был еще один свидетель — его гонец. Но даже это не могло выбить Норриса из седла. Если какие-то злоумышленники подбросили этому остолопу фальшивку или даже подкупили негодяя, это не основание обвинять в чужой глупости или предательстве его. Это даже не косвенные улики, а так — цыганские гадания, а без его признания вынести ему приговор они не смогут. В чем-либо признаваться он не собирался, а вырвать у него признания под пыткой у них вряд ли будет время. Через час другой сюда примчится Лестер, и им придется его выпускать, рассыпаясь в извинениях и заверениях. Да и не осмелится самозванный судья отдать на пытку человека Лестера. Это мальчишка-валлон может что-то болтать, как и его буйный папаша, но не секретарь руварда. Он просто не хочет спорить со здешним губернатором, но потом все равно придется закрывать дело.

Полковник Норрис насмешливо смотрел на откровенно смущенного «судью» и заметил, что все эти показания не стоят ничего. Юнец сначала покраснел, затем побледнел и велел вызвать еще двух свидетелей — это оказались испанские пленные. Точнее, испанцами они не были — просто люди Рубе. Ах, у них был приказ захватить в плен руварда? А он-то здесь при чем? Он этих людей вообще впервые видит…

Норрис демонстративно зевнул, и заметил, что мальчишка чуть не расплакался от досады. Ничего-ничего, — со злорадством думал он, — то ли еще будет. Для того, чтобы вынести приговор, слежки недостаточно. Хотя осознание того, что эти фламандцы и валлоны им не доверяли и надзирали за каждым шагом, было неприятно.

Когда ван Дамме вызвал следующего свидетеля, голос и руки его явственно дрожали, и полковник подумал, что над этим свидетелем стоит поглумиться особо. Не пришлось. Терпеливо ожидавший за спиной мальчишки-судьи подручный, вновь многозначительно кашлянул, а потом напомнил, что время уже позднее, следующих свидетелей следует отложить на следующий день. Не всю же ночь тут торчать!

— Да и поужинать, ваше честь, тоже уже надо, — с заботой наседки вещал он. — Я тут местечко подходящее нашел: какие ребрышки — пальчики оближите! Хоть одно место есть в Дюнкерке, где могут приготовить не только рыбу, но и мясо. Да и пиво у них просто божественное… Ничто так не радует душу, как хороший ужин. Ну, идемте же, а то что я скажу его высочеству?

Мальчишка на мгновение задумался, а потом утомленно кивнул. Принялся дрожащими руками собирать бумаги и, ожидаемо, выронил — да-да, парень, из тебя судья, как из пудинга пуля. Попытался поднять документы, уронил еще раз, наконец, собрал. И… да что он такое говорит?!

— … его высочества губернатора прошение, Ханс, понимаешь? О квалифицированной казни…

— Так вот оно что, ваша милость, — понимающе протянул подручный. — То-то я смотрю, вы с утра сам не свой! Понимаю… Да нет, дело это не такое уж и сложное — ну, как свинью потрошить и разделывать, только на живую, но местный мастер и правда не справится — что он окромя веревки видел! А тонкости тут все же есть… — озабоченно признал он. — Мои-то парни могут — сколько пиратов приходилось гонять, но ведь наша юрисдикция на Дюнкерк не распространяется. Вот ежели дело было бы летом, можно было бы все сделать в гавани на большом плоту, и вид был бы хороший, да и с кораблей могли бы наблюдать, а что еще нужно для правосудия? Но сейчас-то погода не та… Подождите, ваша милость, — неожиданно возрадовался Ханс, — да что мы волнуемся?! Надо его сиятельству графу Нассау написать. Да по вашей просьбе он пришлет мастера из Делфта. Тот все как надо сделает — и его высочеству Эпинуа угодит, и господину графу. Да он на полдня все растянет, никак не меньше — порадует граждан Дюнкерка. А на днях, говорят, должен мейнхеер ван Бик прибыть — он все и зарисует. Альбом будет не хуже того, что пару лет назад мейнхеер Седелер о правосудии выпускал. А пока идемте поужинаем, письмо-то и завтра можно написать, а вот ужин простынет. И что я его высочеству скажу, если вы голодным останетесь?

Ханс говорил и говорил, мягко вывел мальчишку из комнаты допросов, небрежно бросив через плечо, чтобы подсудимого вернули в камеру, а полковник чувствовал, как из-под ног уходит пол. Он вдруг со всей отчетливостью понял, что Лестер не придет, что Лестер уже решил его судьбу, решил и забыл, точнее, больше не считает нужным о нем вспоминать. И словно наяву услышал разговор Лестера с королевой.

— Это было необходимо, Бесс — измена объясняет все, да и кто-то же должен ответить за смерть нашего дорогого Сидни… Вот, посмотри — они выпустили альбом. Из уважения и почтения к тебе, приговор вынесли по английским законам…

И ее величество с интересом листает переплетенные в алый бархат гравюры…

Норрис не помнил, как его вернули в камеру. Просто тупо переставлял ноги, не замечая ни стражи, ни тюремщика. Его мутило от гнева и отвращения… Его предали и отдали на посмеяние черни, его, который всегда служил королеве и Англии!

Когда-то давно, еще в отрочестве, ему пришлось в первый раз увидеть эту казнь, и тогда его ужаснули даже не страдания и вой изменника, а испытанное тем унижение. И вот теперь представить, что эта участь ждет его, что это его вопли будут забавлять толпу, что это в него будут швырять мусор и гнилье, будут распевать скабрезные песенки и заключать пари на то, как долго он сможет вопить и когда, наконец, охрипнет, будут жрать вафли, пока его будут потрошить и холостить, а потом радостно кричать при разделке — было невыносимо…

Он вскочил с соломы, готовый колошматить в дверь и требовать судью, но вовремя остановился.

Он не станет унижаться. Униженные просьбы — верный путь к насмешкам. Разговаривать с судьей… как его там? Френсис?.. он будет завтра. Вроде, про мальчишку говорили, будто он сын Нассау… Что ж, это хорошо, значит, он джентльмен. А еще он все время отирается подле старика Коэтиви. Тоже неплохо, значит, юноша мечтает о карьере дипломата… Что ж, он предложит юнцу достойную плату за легкую смерть. Они все равно знают все обстоятельства дела, а он расскажет им то, чего они знать не могут. Он вдруг понял, что для вынесения приговора всем этих людям не требуется даже его признания. После позорного поражения он стал мешать всем — Лестеру, королеве, Генеральным Штатам, бешеному валлону и испанцам. Признания напишут без него, а потом отправят его умирать на потеху черни.

Нет, он не даст всем этим людям решить свою судьбу — он решит ее сам. Завтра утром он станет говорить с сыном Нассау как джентльмен с джентльменом, он поставит свои условия и выполнит условия их.

Принятое решение успокаивало, и уставшего полковника, наконец-то, сморил сон. Все было продумано, все было решено, оставалось только несколько дней проговорить, а потом достойно умереть. И чтобы никакой черни!

***

Отвлекать своего сеньора на ночь глядя Франк не стал, зато утром вскоре после завтрака попросил протектора Низинных земель выслушать его.

Александр де Бретей отложил очередное послание Генеральных Штатов — эти оправдания не закончатся никогда! — и кивнул молодому человеку на табурет. А потом понял, что все плохо, потому что всегда выдержанный юноша принялся путанно жаловаться на наглость Норриса, говорить о своей ничтожности, рассказывать о прошении принца Эпинуа и предположениях Ханса, о невозможности добиться признания от предателя, и опять говорить о своей ничтожности, наглости Норриса и ожесточении Эпинуа. В таком смятении Александр видел Франка только при их первой встрече.

Протектор Низинных земель поднял руку, останавливая поток жалоб секретаря.

— Во-первых, Франк, — невозмутимо произнес он, — ты вовсе не дурной судья, просто тебе еще не достает опыта, но опыт дело наживное. Во-вторых, наглость Норриса — это частая черта преступника, полагаешь, он такой один? Наглость — это щит негодяя, я понял это еще в Турени. Чем больше наворотит мерзавец, тем наглее он себя ведет. Ничего, со временем ты поймешь, как наказывать за наглость и неуважение к суду не только сварливых торговцев с рынка, но и дворян. Людей, на которых не действуют уроки вежливости, не так уж и много.

Спокойный голос протектора умиротворил мейнхеера Ансельма, и он принялся с жадностью слушать, чувствуя, что мысли понемногу приходят в порядок. А Бретей подумал, как все же хорошо, что искусство управления он постигал под руководством своего друга, за дальностью лет как-то подзабыв, что Жорж сделал его своим помощником без всякой подготовки, а учить начал потом, когда он уже сам чего-то достиг, основательно набив себе синяки, да шишки…

— Что до прошения принца Эпинуа… — вновь заговорил Александр, — Не беспокойся, Франк, я никогда не подпишу подобный приговор. Да и сам его высочество через неделю придет в себя и наверняка устыдится. Будь уверен, он станет искать возможности отозвать прошение, так что не регистрируй его, а потом просто верни. Правда, Ханс тоже в чем-то прав, — остановил сам себя Александр. — Не надо говорить об этом Норрису.

Молодой судья вскинул на протектора изумленный взгляд.

— А что ты хотел, Франк? — без слов понял его Александр. — Норрис довольно точно назвал нашу проблему. У нас нет прямых доказательств — только косвенные. Да, их очень много, да, они создают полную картину преступления, вот только законы требуют либо прямых доказательств, либо признания преступника, а Норрис никогда не признается добром. Я не отрицаю, есть преступники, что сознаются при таком количестве улик, решают не гневить Всевышнего, за благо раскаяться и облегчить душу, но Норрис к ним не относится. Его и пытка не проймет, к тому же при пытке ты никогда не узнаешь то, о чем не догадываешься. Надо ведь знать, о чем спрашивать. Поэтому если завтра он предложит тебе сделку, а он предложит — не отказывайся. Смело обещай ему легкую смерть.

— Но получится, он все равно будет говорить из страха перед болью, — со вздохом подвел итог молодой судья.

Верховный судья Нидерландов только молча помотал головой.

— Ошибаешься, Франк, — проговорил, наконец, он. — Я знаю таких людей. Он не боится смерти. И боли в общем-то тоже. Он боится только позора, поношения… Это даже не гордость, это гордыня. Из гордыни он будет говорить. Вот только… — Бретей помолчал, стараясь подобрать самые точные слова. — Он не из тех людей, которые даже в этой ситуации будут откровенны. Поэтому задавай вопросы, уточняй, а главное — сопоставляй то, что он говорит, с тем, что нам известно — с показаниями свидетелей, с рассказами Коэтиви... Не пытайся уличить его во лжи, просто скажи, что ты, видимо, что-то не так понял, потому что видишь в его словах некие противоречия. Он считает тебя сыном Нассау, не отрицай это… Это нам на руку. Не хмурься, Франк, это не ложь, это война и такая же военная хитрость, как ловушка, которую мы поставили на ван ден Берга. Нам повезло, что Норрис гордец… Нам нужны знания, в том числе знания об Англии — спрашивай, уточняй сопоставляй… Чтобы избегнуть поношения, он расскажет все…

Франк думал и вспоминал слова Ханса.

— Значит, он будет умолять? — спросил он.

— Никогда! — решительно отвечал протектор. — Он для этого слишком горд. Я бы тоже не стал просить — ни под пытками, ни при угрозе подобной казни. Что? Как такое может случиться? Ты же знаешь притчу о тиране и добром отшельнике… Может же быть у человека забытый грех, но Норрис не желает этого признавать. Он не хочет платить ни за грехи, ни за преступления. И потому, говорить придется…

От своего сеньора Франк уходил в задумчивости, тем более что явившийся из крепости стражник сообщил, что арестант желает с ним говорить. «Не торопись, Франк, — посоветовал протектор. — Пусть подождет, подумает…»

Александру де Бретею тоже было о чем поразмыслить. Назавтра должен был приехать Ларс с новыми картами, и он знал, какое поручение ему даст — зарисовывать для летучих листков Норриса. Жители Нидерландов должны знать, за что будет казнен англичанин, а то слухов не оберешься, а слухами могут воспользоваться враги.

А еще он думал о том, что слегка слукавил перед Франком. Ну, какие забытые грехи? Свои грехи Александр помнил прекрасно и не представлял, как их можно забыть. Ну, разве только дряхлому старцу в девяносто лет, старцу, выжившему из ума, но столько люди не живут. А еще он был прекрасно осведомлен о гарпиях в своей душе, и обычно умел их укрощать.

Страх… Как разумный человек, он, конечно, боялся плена, потому что слишком хорошо знал, к чему тот может привести. И пыток он тоже боялся — по той же причине. И унижения… И все же, если случится худшее, он никогда не пойдет по пути Норриса и не потому, будто страдание может искупить какой-то забытый грех. Возможно, он не самый лучший христианин и католик, но плен тоже может стать сражением, как сражением являются пытки и страшная смерть. Протектор и генерал Низинных земель обязан сражаться за своих людей и провинции в любой ситуации — даже в каземате, даже на дыбе или на костре. И победить, даже если для этого понадобится умереть!

А вот о том, как будет проходить беседа Франка и полковника, он почти не сомневался. И действительно оказался прав. Эти слова — «Его высочество опять прав» — то и дело приходили Франку на ум. Вопреки уверениям Ханса, полковник Норрис был спокоен и невозмутим, по крайней мере внешне, и никак не походил на человека, который «нижайше умоляет господина судью о встрече».

Поприветствовав мейнхеера ван Дамме как равного, тот неожиданно осведомился, какой судебный опыт имеет его честь и сколько смертных приговоров он вынес. Склонил голову к плечу, размышляя, правильно ли все рассчитал. Если мальчишка сейчас закатит истерику, что ж, тогда придется умолять щенка о встрече с рувардом. И уж тот-то наверняка не упустит свой шанс, с его-то расчетливостью.

Франк ответил на речи полковника столь же невозмутимо, будто подвергать сомнению квалификацию судьи было обычным делом для обвиняемого, и остановил Ханса, попытавшегося было заткнуть полковника. Ответил сухо и холодно, тоном, подслушанным у руварда, когда тот хотел показать кому-то свою немилость:

— Я два года практиковал в Дамме и обучался в юридической школе его сиятельства графа Иоганна Нассау. А смертных приговоров вынес девять.

Ханс даже голову вскинул: что, всегда вежливый и тихий Франк и вправду настоящий судья?! Вот бы не подумал…

А Норрис при этих словах склонился в почтительном поклоне и просил простить его вчерашнюю дерзость. Не увидев перед собой судьи из Дюнкерка, он вообразил себя жертвой дурного розыгрыша, поскольку мейнхеер ван Дамме ранее был ему представлен как секретарь руварда. Что ж, он сожалеет, раскаивается и готов в полной мере отвечать на вопросы судьи… Только ведь дело расследуется деликатное, и раз пока палач и его подручные, равно как и доктор, не понадобятся, не лучше ли удалить их на время, которое будет угодно господину судье. О «няньке» Хансе он даже не заикнулся — верный служака Нассау уж точно не оставит своего подопечного наедине с ним.

Попросил разрешения сесть, получил разрешение. Молодой судья разложил чистые листы, заученным движением очинил перо, кивнув между делом Хансу, и тот ожидаемо занял место за его спиной. Да, так и нужно было, и это было правильно при общении с таким опытным солдатом как Норрис.

Нынешний Френсис нравился ему куда больше вчерашнего, роняющего бумагу и блеющего как овца. И сейчас видно было, что юноша волнуется, но, кажется, Норрис сумел его заинтересовать, да и воспитание в семье принца, похоже, начало сказываться. Манерами мальчишка сейчас очень напоминал своего отца, не позволявшего чувствам брать вверх над разумом — не то, что у этого чокнутого валлона. Что ж, настало время воззвать к разуму и гордости сына принца и предложить сделку. В конце концов, этот граф д’Энкур наверняка расплачется, когда его будут потрошить, и любящий отец несомненно прервет пытку. Так зачем гонять кого-то в Делфт и затруднять графа Нассау ненужными просьбами? А после повешения… полного и окончательного — не так уж и важно, что будет с его телом. Сколько славных воинов стало поживой волков, лисиц и бродячих псов…

— Вы же понимаете мейнхеер ван Нассау, что то, что вы показали мне, это лишь косвенные улики…

Франк кивнул: да, несомненно, но их много и будет ещё больше, у него довольно свидетелей и данных, включая и сведения о лжеторговце Алессандро Санчесе…

Норрис на миг остановился. Надо же, им известно и это… Впрочем…

Но разве господин судья, который отчего-то не поправил обращение полковника, не хочет быть столь же полезным графу Нассау на поприще дипломатии, как граф Людвиг на военной службе? У полковника нет причин утаивать от его чести ничего, что касается английского двора и его сношений с иными государями — разве можно испытывать благодарность к тем, кто тебя предал? Если господин судья даст слово дворянина не отдавать его на поругание черни, его честь будет чем удивить своего отца… В смысле покровителя после окончания их бесед. И, конечно, я буду давать те сведения, которые интересуют руварда… Вам будет чем порадовать и этого джентльмена…

Франк выслушал Норриса молча. Его подкупали. Не деньгами, нет. Его высочество был прав. Подкупали тем, что составляет основу политики — знаниями, тайными знаниями, дававшими их обладателю власть, как явную, так и скрытую над судьбами людей, правителей и целых стран. Норрис не зря так долго был правой рукой Лестера, в том числе и в делах, к которым Сидни тот привлекать не хотел.

Норрис платил за легкую смерть дорого, он сидел перед молодым судьей благожелательный, спокойный, сдержанный, настолько напоминающий демона-искусителя, что молодому кальвинисту захотелось перекреститься и прочитать молитву. А ещё молодому судье было ужасно стыдно за себя. Как так — он, лучший ученик Нассау, не смог добиться истины без пытки? Франк не обманывал себя — душевные страдания способны терзать не меньше телесных, ему ли не знать.

И все-таки Норрис заговорил, и, кажется, готов рассказать куда больше, чем могла бы поведать его боль, рувард опять был прав. И они не могли не воспользоваться возможностью получить это тайное знание, но вовсе не для того, чтобы ему, Франку Ансельму, завоевать приязнь своего учителя, а для их общего дела.

— Слово дворянина, полковник, — со спокойствием, удивившем его самого, проговорил Франк и взял в руку перо.

— Сейчас я буду признаваться в сдаче Граве, — объявил Норрис, а на удивленные слова Франка, что как раз это и неправда, самодовольно кивнул и сообщал, что зато красиво — он, полковник Норрис, в одиночку решил судьбу города, который занимает стратегическое положение. И Франк в третий раз понял, что рувард прав — все, что говорит Норрис, надо проверять самым тщательным образом.

И все-таки он говорил, а раз говорил, легкой смерти для него было мало. Человек, который собирался открыть для них тайны английского двора, не мог коротать время на соломе, пусть и свежей. После первого же дня признаний преступника ждала лучшая камера цитадели, пусть и снабженная тяжелой, обитой железом дверью и таким же тяжелым и надежным засовом, частыми, в два ряда, решетками, перекрывавшими не только окно, но и дымоход, и, на всякий случай, кольцами для цепей, вделанными в стены, но все же это была приличная комната со столом, покрытым скатертью, со стулом, табуретом и хорошей кроватью с полотняным пологом. Днем здесь было даже светло, а в сумерках Норрису приносили свечу.

Полковник наслаждался своим необычным положением. Самодовольно наставлял Франка, уверяя, что не все его признания стоит показывать губернатору, руварду и даже графу Нассау: «Послушайте моего совета, молодой человека, припрячьте эти бумаги — когда-нибудь они вам очень пригодятся и обеспечат блестящую карьеру».

Франк не возражал, но исправно показывал Александру де Бретею все добытые от Норриса признания. Протектор читал, давал советы, что еще стоит уточнить, делал наброски планов, а запомнив, попросту сжигал черновики в пламени свечи.

Норрис вещал, и Александр подозревал, что тот ждет допросов Франка, как пьяница ждет обещанную выпивку. Хочет оставить после себя самый значительный след, как человека, который так преуспел, что лишь по чистой случайности не смог разрушить достижения Утрехтской унии.

Откровений было много — и о себе, и о Лестере, и о рыжей стерве Бесс со всеми ее леди и джентльменами, и особенно о благородном гении шпионажа Френсисе Уолсингеме и последние откровения оказались хорошей подсказкой Александру, к кому из здешних жителей стоит приглядеться.

Франк старательно отчитывался перед Александром, но его швыряло из стороны в сторону, как неопытного морячка в шторм. То он переживал, что такой смелый и обаятельный человек должен платить за других, становиться козлом отпущения, и тогда Александр советовал ему перечитать показания Норриса и вспомнить, что делал лично полковник, а потом подумать, как эти действия отразились бы на Тома, Мишеле и Кати, не говоря уж о всех жителях Дюнкерка... А в другой раз Франк начинал уверять, будто Норрис настоящее чудовище, неспособное на раскаяние и хоть какой-то проблеск доброты, и он сполна заслужил все то, о чем просил его высочество принц Эпинуа.

— Да просто повесить его — это все равно, что помиловать! — горячился молодой судья. — Для такого мало колеса, четверки лошадей и потрошения! Да его следовало бы отправить на костер!

И в этом случае Александру приходилось приводить молодого человека в чувство.

— Мы не испанцы и не звери, — отвечал он ледяным тоном, который обычно оказывал на людей впечатление, сходное с ощущением от ушата родниковой воды, опрокинутого на голову.

А вот когда нечто подобное заявил Пьер, Александр непреклонно сказал «нет».

— Мейнхеер Ансельм, — произнес он, — надеюсь, этот документ — прошение его высочества — у вас с собой?

Привыкший уже к общению с Норрисом, Франк все же поежился и почти пролепетал «да».

— Принесите.

Молодого человека как ветром сдуло, и даже Пьер Эпинуа — губернатор в своем городе Дюнкерке — неожиданно ощутил некоторую стесненность. Когда же требуемое прошение было явлено верховному судье Нидерландов, Александр взял бумагу с таким видом, что стесненность и неуверенность принца Эпинуа превратились в отвратительное ощущение зимней стужи.

— Я рассмотрел ваше прошение, принц, — решительно и непреклонно объявил рувард, — и счел необходимым его отклонить. Возвращаю его вам. И я не желаю, чтобы подобные бумаги находились в доме, под крышей которого нашла приют моя семья. Здесь есть камин. И это не совет и не просьба, принц.

Александр решительно положил документ на стол и вышел.

Эпинуа некоторое время стоял, молча глядя на бумагу. Наконец, сел. Перечитал собственное прошение. Помолчал. Скомкал лист и, не глядя, бросил в пламя камина. Постоял рядом, а потом так же молча вышел за дверь…

Вернулся он через два часа, встрепанный и взмыленный, но уже умиротворенный. Доброжелательно взглянул на Франка.

— Когда вы станете отцом, мейнхеер Ансельм, вы меня поймете, — уже спокойно проговорил он.

— Ваш высочество?.. — переспросил Франк.

— Да, бросьте, друг мой, — отмахнулся принц и губернатор Дюнкерка, — какие «высочества» и «мейнхееры»! Все мы делаем одно дело и наш друг… в смысле — мой друг… то есть… в общем, наш Цезарь совершенно прав! Это было неправильно и ко всему прочему политически недальновидно…

Франк Ансельм не мешал принцу придумывать обоснование, почему его прошение было отклонено. Если ему так легче…

Однако Пьер Эпинуа на этом не остановился.

— Наш рувард пришел в себя и вновь стал тем, кем и должен быть. И все же… — Пьер замолчал, тщательно подбирая слова. — Да, я понимаю, он феникс милосердия, но Цезарь… тот Цезарь… я имею в виду, Гая Юлия… Он тоже был милосерден, и его милосердие вошло в пословицу, но как он кончил?

Эпинуа требовательно смотрел на Франка, словно предлагая молодому человеку вспомнить историю.

— Те самые люди, которых он пощадил… А я не хочу, чтобы моего друга постигла подобная участь. Люди бывают до отвращения неблагодарны, — пожаловался Пьер. — Сколько было ран на теле Цезаря? Уверен, мой друг Иоганн впихивал в вашу голову историю Рима с упорством Катона.

Франк кивнул. Древний Рим — тот, а не нынешний — его наставник почитал, как наиболее яркое и ясное проявление юридической мысли.

— И вот что мы должны сделать, — проговорил принц, понижая голос. — Возможно, нашему руварду и протектору это не понравится, но это будет сделано для его же пользы…

Он наклонился к молодому судье и заговорил почти шепотом, и чем дальше губернатор Дюнкерка излагал свои мысли, тем больше Франк понимал, что тот прав, во всем прав — правителю и верховному судье опасно быть слишком милосердным. Иоганн Нассау сказал бы то же самое. А их долг потрудиться для защиты руварда. Даже если тот и будет этим недоволен.

Судья и секретарь протектора Франк ван Ансельм ван Дамме кивнул, а потом они скрепили союз рукопожатием.

_________________

* Филипп Сидни родился в 1554 году и его крестным отцом был Филипп Габсбург, в то время супруг королевы Англии Марии Тюдор.

Глава 14. Полковник Норрис

Ларс ван Бик и письмо Диего для Репейника прибыли в один день. Вот только молодой картограф во главе отряда (а как еще транспортировать новые и самые точные карты?) приехал утром, вскоре после открытия ворот и ожидаемо попал к завтраку — его людям гостеприимство оказал капитан Купман. А заморенный гонец имперской почты примчался вечером и едва успел до закрытия ворот. Ларс был доволен и, как всегда, словоохотлив, а гонец молчал вручил Репейнику два пакета и левендальдер, после чего произнес всего одно слово «подпись» и с заверенной на бумаге доставкой удалился прочь. Таким образом день Александра и начался бодро, и закончился примерно так же.

Его картограф и художник был не только бодр, но еще и весел, со злорадством рассказывая, что делегация от Генеральных Штатов к Дюнкерку продвигается медленно и с некоторой опаской. Это его сиятельство граф Нассау полагал, будто до ставки протектора и генерала господа доедут за каких-то шесть дней, но нечистая совесть и чувство вины сковывало их ноги, заставляло натягивать поводья и часами отдыхать, взволнованно обсуждая, как бы им помириться с оскорбленным протектором.

Александр понял, с чего ему одно за другим шли покаянные письма от господ делегатов. А еще догадался, что господа всеми силами будут стараться не появляться в Дюнкерке до того, как они закончат дело Норриса. Ведь наверняка твердят друг другу, что, покарав изменника, и протектор Бретей, и губернатор Эпинуа успокоятся и примут их если и не благожелательно, то хотя бы без излишней враждебности и претензий. Проблема заключалась в том, чтобы как можно скорее завершить дело англичанина.

Но не тут-то было! Норрис так разоткровенничался, что конца и края его признаниям видно не было, а от некоторых откровений мерзавца Александра аж мутило. И, конечно, все признания полковника надо было проверять. Что-то мог подтвердить или опровергнуть Коэтиви, остальное приходилось проверять иными способами, но, к изумлению Александра, Норрис почти не лгал, а когда все же делал ложные признания, заранее предупреждал, что это «для красоты».

Представления полковника о прекрасном также претили Александру и вызывали отвратительное ощущение, будто кто-то карябает монеткой по стеклу. А уж наставления, которые Норрис давал Франку, заставляли протектора временами думать, будто полковник и правда чудовище, как называл его молодой судья. Совесть, раскаяние, стыд… Эти слова были для Норриса пустыми звуками. Слава Богу, он больше не сможет причинять людям зло.

Ларс ван Бик горел энтузиазмом и готов был немедленно взяться за работу, если генерал даст ему новое поручение. Поручение было, но Александр полагал, что после дороги Ларсу стоит отдохнуть, однако капитан-картограф так пылко уверял, будто совсем не устал, что протектор поручил ему зарисовать обвиняемого — во-первых, во время дачи им показаний, ну и потом, когда тому придет время идти на виселицу.

К ужину Ларс вернулся основательно сбитым с толку, и генерал подумал, что таким озадаченным он не видел юношу еще никогда. Франк был привычно усталым, Ханс посмеивался в усы, так что Александр все же спросил, что случилось.

Молодой капитан помолчал, явно подыскивая слова.

Ларс, который не знает, что сказать? Это и вправду было из ряда вон!

— Да этот Норрис, — наконец-то заговорил художник. — Он же совершенно свихнутый!

Александр нахмурился. Конечно, полковник был редкостным негодяем, но с рассудком у него все было в порядке. Да и ничего с ним такого не случилось, чтобы сходить с ума. Франк лишь пожал плечами:

— А я предупреждал, что он такой, — утомленно произнес он, с явным укором глядя на Ларса.

Ханс хмыкнул громче.

Переглядывания, смешки и недомолвки надоели Александру, так что он поинтересовался, что стряслось.

— Да этот полковник… — с искренним недоумением заговорил Ларс, — он потребовал… чтобы я нарисовал его обнаженным на пытке!

Франк вновь пожал плечами, и Александр в изумлении обернулся к молодому судье.

— Какая пытка, Франк?! Мы же все обговорили… Как это могло быть?!

— Да не было никакой пытки, ваше высочество, — почти с тем же негодованием заговорил юноша. — Просто этому мерзавцу мало измываться надо мной, он еще и за Ларса взялся. Это он такие картины захотел. Сначала, чтобы его изобразили будто бы на дыбе, потом растянули на лестнице — и не просто так, а с подворотом! Мол, у Ларса воображения нет. Сам придумал, сам велел Хансу веревку подтянуть, чтобы все мышцы были видны… Ларс, вот ты покажи, покажи! — воззвал он к художнику.

Папка Ларса была пухлой, рисунки поражали воображение — это было даже хлеще, чем правки Седелера к альбому по правосудию. Александр рассматривал одну работу за другой и тоже начал склоняться к мысли, что с разумом у Норриса не все в порядке. Нет, не в том смысле, как об этом мог бы сказать врач, но определенная извращенность в его взгляде на мир была видна сразу.

— А зачем ты его приукрашивал? — спросил он, чтобы сказать хоть что-нибудь, но Ларс горячо запротестовал:

— Да нет, ваша милость, он такой и есть — действительно хорошо сложен. А вот если так повернуться, все мышцы и вовсе становятся рельефными — красиво, правда?.. — наивно проговорил он. — Норрис сказал, что разрешает использовать рисунки для изображений Геракла, Самсона, Гидеона и прочих героев древности, а вот для изображений святого Себастьяна можно брать только первое мученичество, а второе нельзя — он ведь джентльмен!

Ханс насмешливо фыркнул.

— Ты еще расскажи, что он потом заявил! — возмущенно проговорил Франк. — А то… на картинах его изображать… как героя… Вот на виселице — в самый раз!

В порыве возмущения Франк даже забыл о своем кальвинистском воспитании, но Ларс понимающе вздохнул и пояснил:

— Он сказал, что когда они с господином судьей пойдут ужинать…

Франк от возмущения даже засопел.

— Ну, в смысле, конечно, не вместе пойдут, а порознь — Норрис в камеру, а Франк домой, — торопливо поправился Ларс, — надо чтобы в допросную привели каких-нибудь висельников и потыкали в них каленым железом, чтобы я зарисовал, как у них морды перекосит, а потом использовал бы наброски для картин. А то я не видел, — проворчал художник. — Нет, все же он свихнутый…

И тут Ханс заржал!

Назвать это смехом было сложно, капитан «китобоев» аж согнулся от приступа хохота, Франк насупился, Тома удивился, а Ларс обреченно махнул рукой.

— Да не свихнутый он, не свихнутый, — проговорил Ханс, наконец, отсмеявшись. — Обычное желание мужика накануне смерти… Да знаю я, что он дворянин, но в штанах-то что у дворянина, что у простолюдина одно и то же… Он ведь и сам сказал: хочет, чтобы от одного взгляда на эти картинки каждая баба и девка…

— Млела! — торопливо перебил капитана «китобоев» Ларс и воровато оглянулся на Тома. Впрочем, пунцовый цвет, которым окрасились щеки, уши и даже лоб мальчика, подсказали Александру, что Эпинуа зря велел перешнуровать находящиеся в доме альбомы гравюр, до времени убирая оттуда полуодетых богинь, героинь и мучениц. Да и чего можно было ожидать, если Пьер то и дело таскает мальчишку в казармы? И его опыт в шахте тоже не стоит забывать… Тома успел узнать все те слова и понятия, от которых отец пытался его уберечь, и прекрасно понял, что на самом деле сказал полковник. Надо будет переговорить с другом…

— Ему о душе пора думать, а не о бабах, — с прежним возмущением сообщил Франк.

Ханс только руками развел, правда, не слишком убежденный.

— Такие люди о душе думают, только когда на лестницу поднимаются, — с прежней усмешкой сообщил он. — Да и то не всегда. Обычно только когда уже в петле пляшут. А тут и этого не успеет — здешний мастер мастак. Это ж порт — тут все строго, никаких поблажек. У него такой опыт, что не в каждой столице палач стольких отправил на тот свет. Вот помню на Средиземном море…

— Так, благородные мейнхееры, — оборвал дальнейшие откровения Александр, слишком хорошо помнивший морское путешествие из Рима. — У нас вообще-то ужин. А не это безобразие…

Ужин прошел в сосредоточенном молчании. Все с таким старанием пережевывали пищу, что даже Жорж остался бы доволен. Припозднившийся губернатор явился к идеальной семейной трапезе — хоть картину пишу, не все же изображать Норриса.

После ужина к Александру прибежал взволнованный Репейник.

— Он жив, — сходу сообщил бывший конокрад, и протектор с облегчением перевел дух. Третий раз в своей жизни он с таким волнением ждал эту весть. Конечно, его беспокойство за дона Ящерицу и близко нельзя было сравнить с тревогой за Жоржа и Янса, и все же он волновался, хоть речь и шла о кастильце. Бог знает, что будет потом, но сейчас дон Ящерица был хорошим мальчиком.

Письмо, которое Репейник немедленно ему передал, тоже представляло интерес. Писал Диего — Александр узнал его руку, хотя и видел образчик почерка всего лишь раз, когда будущий полковник вез дону Матео фальшивые показания о мифическом отце Михеле для диссертации. Письмо было строгим и деловым, ничего лишнего. Сначала похвала за обретенную службу, за что причиталось две пары чулок и один левендальдер…

— Гонец все передал, честь по чести, — немедленно сообщил Репейник.

…Затем приказ служить старательно, подозрений не вызывать, инициатив не проявлять. У Александра даже сложилось впечатление, будто Диего считает Лазаря не самым умным человеком… А с другой стороны, что еще он должен был подумать, если Репейник пошел под кнут, но так и не показал бумагу дона Матео?

Инструкции от Диего тоже заставляли задуматься. Быть услужливым — это понятно, а еще осторожно выяснять, куда ездит секретарь руварда (а, следовательно, и сам рувард), и обязательно докладывать об этом Диего. Подобный интерес означал одно — идею захватить его в плен испанцы не оставили, и отвечал за выполнение этого плана как раз полковник де Сола. Ну, да, бывший студент ведь дону Матео служит, хотя и не слишком этому рад. Значит, стоит думать не только о собственной безопасности, но и о безопасности Франка. В Дюнкерке ему не угрожает ничего, а вот о передвижении за его пределами тоже придется отвечать «китобоям».

И лишь в конце письма речь зашла о жалостливом секретаре. Диего снисходительно похвалил Лазаря за то, что тот помнит о благодетеле и пообещал обязательно тому написать и передать все благодарности и поклоны.

И вновь Александр с облегчением перевел дух. Мальчишка не просто был жив, но еще и отозван в Испанию. Должно быть, дон Матео понял, что крестный брат еще не готов к грязи и крови, и Александр склонен был одобрить такой подход.

Но тогда кому писал полковник Роблес? — задумался Александр. — Так дону Ящерице и писал, — через пару мгновений решил он. — Кто сказал, что полковнику сообщили об отъезде юного терциария? К тому же Диего всегда может переслать письмо…

Эти размышления окончательно успокоили руварда. И даже то обстоятельство, что присматривать за герцогом Сересой-и-Ларой отправили кого-то более подходящего, чем юный шалопай, тревоги не вызывало. Испанцы есть испанцы, враги есть враги, но хотя бы при изгнании Меленов тот человек повел себя достойно.

И на этом спасибо.

***

Норрис был доволен. Последние дни его жизни проходили в окружении джентльменов — тюремщики не в счет. Он наставлял сына принца. Он обсуждал искусство с прекрасным художником, к тому же весьма достойного происхождения. Он был избавлен от необходимости стареть, болеть и впадать в ничтожество по причине дряхлости. Его жизнь завершалась в расцвете сил, он обеспечил по себе память и восторги. Сейчас даже поражение выглядело досадной случайностью, всего лишь временной неудачей, потому что своими наставлениями он обеспечил Англии будущую победу.

И потому на сэра Френсиса он смотрел с приязнью учителя к ученику — пусть ученика и приходилось делить с французом Коэтиви, впрочем, Норрис полагал, что одержал над дипломатом убедительную победу. А также над рувардом, бешеным губернатором и всеми Генеральными Штатами вместе взятыми. Он спешил выложить молодому судье все, что знал о политике, и испытал неподдельную радость, когда понял, что сказать ему больше нечего, и он оставляет на этой земле вылепленное собственными руками совершенство.

Ученик был расстроен, ученик спрашивал, а не забыл ли он что-нибудь еще, но Норрис снисходительно напомнил сэру Френсису, что как бы тому не хотелось продолжить занятия, обязанности судьи никто не отменял, а для лучшего служения его сиятельству графу Нассау, его… э-э… подопечному надо научиться решительности и твердости, иными словами, пора было выносить приговор.

Впрочем, в одном сэр Френсис был прав — у него оставалось еще одно незавершенное дело. Следовало проучить наглого сержанта. В глубине души Норрис признавал, что обнаглевший мальчишка заслуживает петли, однако висеть рядом с простолюдином он не хотел, и потому рассчитывал, что сэр Френсис накажет мальчишку как-нибудь иначе. В конце концов он привел ему достаточно примеров, чтобы втолковать, как лучше всего проявлять твердость, утверждать дисциплину и оказывать любезность.

Норрис опасался лишь одного, что адмиральский сынок сообразит услать сержанта и тогда ищи-свищи ветра в поле, но балованный юнец так и не догадался. Перед Норрисом и судьей они предстали вдвоем: слегка растерянный, но еще ничего не понявший капитан Купман, и догадавшийся обо всем, обреченный сержант. И приговор сэр Френсис вынес правильный: пятьдесят плетей — сейчас, в его присутствии.

Адмиральский сынок потрясенной охнул, сержант молча опустил голову, цепной пес Нассау взялся за плеть, бросив на молодого Джона оценивающий взгляд, и Норрис вновь почувствовал довольство. Судя по всему, Джон и Френсис станут врагами, а когда враждуют сыновья, отцам трудно оставаться в хороших отношениях. Да и зачем Нидерландам и Бретею опытный моряк? Это добро пригодится Англии.

Сержант дважды терял сознание, и каждый раз по распоряжению судьи Ханс приводил его в чувство и продолжал экзекуцию. Адмиральский сынок, не скрываясь, глотал слезы, сэр Френсис был холоден и невозмутим, и полковник окончательно убедился, что смог разъяснить молодому судье что значит быть сыном принца. В будущем тот больше не будет запинаться на каждом слове и ронять бумаги. Он поймет, что суд — это почти всегда политика, и сможет без трепета выносить приговор. И уж, конечно, он запомнит, что детские привязанности и симпатии ничто перед политическими интересами.

— Надеюсь, сэр Френсис, вы сообщите мне, если этот бездельник сдохнет, — любезно проговорил он, когда наказанного сержанта вынесли из камеры допросов.

— Непременно, — невозмутимо отвечал молодой судья, и эта невозмутимость тоже понравилась полковнику.

— И не забудьте, что завтра вам надо вынести приговор, — продолжал наставления Норрис. — А потом надо будет готовиться к церемонии, и это тоже требует времени. И, да, сэр Френсис… Для подготовки церемонии я хочу видеть милорда руварда. Так и передайте: я жду его послезавтра утром…

Приговор ему действительно вынесли на следующий день, правда, не утром и даже не днем, а к вечеру. Сэр Френсис был торжественен, и полковник решил, что в дальнейшем — когда тот станет выносить более значимые приговоры — он не раз будет вспоминать его наставления добрым словом. О том, с каким возмущением Франк говорил о его наглости тому самому руварду, Норрис не догадывался. Да и что было догадываться, если рувард Бретей все-таки пришел…

… Александр де Бретей смотрел на осужденного и размышлял, что в чем-то Франк был прав — что такое раскаяние этот человек не знал и даже не догадывался, что такое явленье существует. И при всем при том, урок он дал всем, правда, не тот, на который рассчитывал. И что ему нужно теперь? Потребовать, чтобы дорогу на виселицу ему устлали коврами?

— Вы довольны моими показаниями, милорд? — с самодовольной улыбкой поинтересовался полковник, и Александр решил, что прав. Обычно за такими вопросами следуют требования, так что предпочел не отвечать ничего.

— С моими показаниями, — продолжал Норрис, — вы сможете основательно прижать Генеральные Штаты. Ну в самом деле! Вы столько для них сделали. Вы создали армию Низинных земель и отвоевали немалые территории, но стоило венценосной особе поманить их пальчиком, как они забыли все. Нет, милорд, такое нельзя прощать. К счастью для вас, благодаря моим показаниям вы сможете основательно проредить число этих господ. Главное, правильно выбрать цели…

Норрис говорил и говорил, и Александр понял, что этот человек еще более ядовит, чем он полагал еще накануне. А еще он сообразил, что прекрасно обошелся бы и без прошения Пьера. Гордыня полковника обязательно заставила бы его говорить. И словно услышав его мысли, Норрис вновь вернулся к своим показаниям:

— И что бы вы делали, милорд, если бы я не стал признаваться…

— Я бы вас отпустил, — немедленно ответил рувард. — И даже дал бы вам хорошую охрану и моряков, дабы никакой злой ветер или же недоброжелатели не могли помешать вам добраться до Лондона. А еще я отправил бы ее величеству письмо и написал бы, что ни за что не поверю, будто в вероломстве по отношению к Нидерландам и ко мне может быть виновна благородная королева и граф Лестер. По всему получается, что задумал и осуществил измену полковник Норрис, но тот крепок телом и душой, поэтому подвергать его пыткам для получения показаний я счел бессмысленным. Таким образом, я с почтением возвращаю королеве ее подданного, а она в своей государственной мудрости уже решит, что делать…

Норрис на мгновение замер и побледнел. Деланно рассмеялся.

— Ну, что вы, милорд, я бы остался, — уже снисходительно ответил он.

«Еще бы, — подумал Александр, — что бы тебе оставалось делать? После такого письма Елизавета непременно получила бы от тебя все признания, а потом отправила бы на потеху толпе. Я-то тебя просто повешу, а она отправила бы потрошить…»

— Боже мой, милорд, я говорю все это, потому что испытываю к вами искреннюю приязнь…

— Вот как? — переспросил Александр, уже устав удивляться беспринципности осужденного.

— Конечно, — полковник даже картинно развернул кисть руки, словно хотел подтвердить истинность своих слов. — И потому я повторяю — вам надо выбрать, на кого стоит опереться. Никому еще не удавалось усидеть на двух стульях. Я признаю, Нассау человек выдержанный и прекрасный юрист, а здешний губернатор совершенно бешеный, но, видите ли, во-первых, он ваш единоверец, а во-вторых, у него всего один сын, и, значит, его будет легче контролировать. А вот Нассау мало того, что немец и вы никогда не сможет быть уверены в его верности... император — Габсбург к тому же — всегда будет значить для него больше. Так у Нассау еще и три взрослых сына, и трое подрастают. Зачем вам этот камень на шее? Мои показания без труда можно использовать против любого вашего недоброжелателя. Так используйте их против него. Отправьте Нассау на эшафот и дело в концом! Больше никто не помешает вашим планам…

И вновь Александр размышлял о том, что этот человек напоминал даже не тигра, а змею. Франку он вещал, будто ему и его наставнику мешают Пьер Эпинуа и он сам, и о том, что надо уметь принимать правильные решения. Твердил, как вредно испытывать приязнь к таким балованным мальчишкам как граф д’Энкур и сын адмирала Вилемзоона — они же совершенно его не ценят и не понимают, что его положение ничуть не ниже…

Это было отвратительно, но одного Норрис все же добился. Янс вновь вызверился на Франка, и Александру пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить мальчишке истинный смысл происходящего. Впрочем, Пьер и Мартин тоже постарались — каждый по-своему, и Александр с сожалением подумал, что после внушения Мартина Янс несколько дней не сможет сидеть. А что было делать, если крестник так и не выучил урок — ни в Испании, ни во время их марша из Гента, ни здесь, в Дюнкерке...

Норрис сколько угодно мог быть врагом и негодяем, но арест офицера подчиняется четкому артикулу. Сержант не может срывать со старшего офицера перевязь. Как не может таскать кур, даже ради того, чтобы порадовать своего капитана. И если первый урок оказался сержанту не впрок, второй был гораздо суровей. Александр слишком хорошо знал, чем заканчиваются «шалости» солдат. Сначала пара куриц. Потом перевязь. Потом украшения и кошелек. А потом сержант приволочет в палатку капитана девчонку, у которой только что заколол отца. Потом…

Рувард покачал головой. Чтобы как можно доходчивей объяснить все Янсу, пришлось даже рассказать давнюю историю с полковником де Муи, естественно, не называя ничьих имен. Янс, кажется, понял. Да и сержант тоже. И, слава Богу, благодаря мастерству и стараниям Ханса мальчишка остался жив, так что Александр посоветовал крестнику отблагодарить капитана, вручив тому по одному золотому за каждый удар плети.

И вот теперь Норрис пытается продолжить свои игры, но уже с ним. Он что — и правда считает его неблагодарным и вздорным юнцом? А, впрочем, пусть считает, что хочет, это уже не имеет значения.

— Господин Норрис, — оборвал он очередные излияния осужденного. — Вы сказали мейнхееру ван Ансельму, что хотите обсудить со мной предстоящую церемонии. Займемся делом. Что именно вы желаете обсудить?

Норрис на мгновение нахмурился.

— Я хочу, — размеренно заговорил он, — чтобы вечером накануне церемонии ко мне был вызван врач для услуг.

Александр с недоумением уставился на полковника, а потом до него дошло.

— Что ж, предусмотрительно, — признал он. — Врач придет — со всем необходимым для услуги.

— Еще я не желаю, чтобы перед повешением меня раздевали, — по деловому добавил Норрис.

— Но воротник-то снять придется, — резонно заметил рувард. — Вы же не хотите умирать долго и мучительно.

Норрис немного подумал и кивнул:

— Хорошо, воротник я сниму. И манжеты. Они будут принадлежать палачу. Но я хочу, чтобы меня повесили на шелковой веревке!

И вновь Александр согласился — осторожный человек, ничего не скажешь.

— И в знак уважения к ее величеству веревка должна быть красной! — объявил Норрис.

Рувард изучающе взглянул на мерзавца. А тот не слишком обнаглел? А с другой стороны — почему бы и нет? Если таким способом Норрис хочет продлить свою жизнь на пару-тройку дней — пусть его. А еще он подумал, что, судя по рассказам Коэтиви, да и самого Норриса, этот жест — красная веревка — должен будет понравиться Рыжей Бесс, и ему придется учитывать это обстоятельство, чтобы хотя бы ненадолго обезопасить Низинные земли от алчного внимания королевы.

Все необходимое было сказано, лицезреть Норриса и дальше не было ни малейшего желания, так что Александр де Бретей направился к двери. Впрочем, еще одну вещь он должен был сообщить смертнику.

— Господин Норрис, — заговорил рувард, остановившись у самой двери. — Не так давно вы что-то говорили о лисах, волках и воронье, так не стоит беспокоиться. Я не позволю, чтобы звери или птицы коснулись вашего тела. Когда все закончится, ваше тело будет предано погребенью.

Полковник усмехнулся.

— Милорд, а вам не кажется, что вы злоупотребляете милосердием? Это будет дурно воспринято губернатором и Генеральными Штатами. Правосудие должно быть видно всем.

— Его увидят, — холодно отвечал рувард. — Двух часов для этого достаточно…

И вновь полковник усмехнулся.

— Если вы хотите править спокойно и передать власть сыну по наследству, вам надо проявлять жесткость и решительность.

Генерал и протектор негодующе вскинул голову:

— Моя цель — процветание Низинных земель, а не личная власть…

— Как вы еще молоды, милорд, — рассмеялся полковник. — Несете такую восхитительную чушь.

Александр смерил осужденного ледяным взглядом, а потом молча вышел.

— Значит, ты закончишь свою жизнь так же, как и я, мальчик, — удовлетворенно прошептал Норрис. — Интересно — испанцы или свои? Ставлю на Нассау. Когда француз расчистит для него дорогу и станет ненужным… Кто и когда ценил оказанные услуги?..

Эта мысль грела сердце, и полковник задумался, ждет ли француза кинжал, яд или эшафот.

Насколько он понял младшего брата Молчаливого, тот предпочтет эшафот. И Бретею лучше быстро признать все обвинения, а то цепной пес Нассау растянет его на дыбе по-настоящему, а не для позирования перед художником. Хотя художник там наверняка тоже будет. И еще было интересно, предложат ли французу шелковую веревку или обычную пеньковую. О том, что Бретею не предложат меч палача, Норрис не сомневался, и мысль, как тяжко будет французу встретить подобную смерть, тоже радовала душу и облегчала ожидание казни.

Эти размышления о том, как скоро Бретей встретит свою судьбу, основательно развлекали осужденного, ничуть не меньше, чем визиты господина ван Бика и позирование. И, конечно, разговоры. Норрис сочувственно говорил, как тяжко, должно быть, талантливому художнику заниматься такой безделкой, как гравюры для простонародья, когда его не пускают в Италию и к истинным ценителям в английском королевстве. Настоял, чтобы тот зарисовал его с книгой, с бокалом, с медальоном в руке (это было очень трогательно!), а потом обнаженным в виде Борея.

Явление бешеного валлона тоже не удивило осужденного, он скорее досадовал, что принц не явился раньше. И встретил он губернатора понимающей улыбкой, полной издевательской жалости:

— Признаться, принц, когда меня по вашему приказу арестовали, я не испытывал к вам ни малейшего сочувствия, а вот сейчас — от души жалею.

Делано вздохнул. Покачал головой.

— Насколько я узнал вашего брата, он перерезал бы племяннику горло — прямо у вас на глазах, а потом повесил бы тело, да и вас рядышком. И вот… обидно-то как… вы даже не можете за это отомстить.

Пьер молчал, испепеляя полковника взглядом, вот только Норрис лишь расцветал от негодования губернатора Дюнкерка.

— Вы загнали дичь, вы не дали мне уйти, а вас, как негодного пса, взяли за шкирку и отшвырнули от добычи, — продолжал полковник. — Вырвали лакомый кусок прямо изо рта! Ох уж эти фениксы милосердия… Знаете, такая идеальность бывает лишь у тех, кто успел изрядно нагрешить. Наверняка в прошлом вашего руварда кроется парочка убийств и грабежей. А то с чего он вынужден был бежать из Франции в этакую глушь?

Взгляд Эпинуа еще потяжелел, хотя это и казалось невозможным. Однако он оставался на месте, не пытаясь свести с врагом счеты.

— Я не буду говорить, что вы клевещете на моего друга, — наконец-то, проговорил он. — Для таких, как вы, слово «дружба» не значит ничего. Но вы оскорбляете человека, который спас жизнь моему сыну и мне…

— И только-то? — хмыкнул Норрис. — А что еще ему оставалось делать в чужой стране и без покровителей? Главное, что он творит теперь, когда у него появилась власть — совершенно с вами не считается, даже не смотря на то, что здесь губернатором вы, а он всего лишь беглец…

Эпинуа еще пару мгновений сверлил его негодующим взглядом, а потом только махнул рукой. И почти выскочил за дверь.

Осужденный довольно улыбнулся — что, не нравится правда? Он ведь даже не солгал. Что-то ведь говорили о каком-то убийстве, кажется, Бюсси, и что дело было грязным, после чего Бретею пришлось бежать из Франции... Ничего, когда придет время, сэр Френсис раскопает все, и французик пойдет плясать с пеньковой невестой, а если бешеный валлон этого не понимает, значит, составит руварду компанию. Чем меньше папистов — тем лучше. Да и Дюнкерк без губернатора и его людей взять будет легко. Нет, все же не зря он стал давать показания и беседовал с бастардом Нассау.

Пьер Эпинуа шел к другу, и застал его за работой — с рисунками, текстами и большим листом, расчерченным квадратами и подписями.

— Чем это вы занимаетесь?

— Размечаю макет летучих листков, — утомленно отвечал Александр. — Во-первых, про Норриса — люди должны знать, что происходит… А во-вторых… Пьер, вы разрешите рассказать про семью вашего кузена?

— Само собой! — «Ну, что, Норрис? Говоришь, он со мной не считается? Жаль, что вот этого ты не слышал». — Этот Норрис… — вновь заговорил он. — Вашему Франку с ним было нелегко…

Александр согласно качнул головой.

— Это так… Я недооценил Норриса и переоценил Франка. Все-таки вы были правы — он еще очень молод. Ошибся, признаю…

— Вы признаете ошибку? — поразился Эпинуа. На его памяти ни Молчаливый, ни Иоганн не имели привычки признавать при ком-то свои просчеты.

— А что делать, если это так? — пожал плечами Александр. — Вот только выбора все равно не было, Франку надо учиться… Узнавать таких людей… Рассказов Коэтиви тут явно недостаточно…

— Мерзавец пытался натравить меня на вас…

И вновь Александр кивнул.

— Да он каждого пытался на кого-то натравить. Даже Ларса не забыл… Пьер, уже скоро все закончится… А потом я должен буду вернуться в Гент…

Они помолчали, а потом принц сказал то, о чем думал последние две недели:

— Тома будет скучать…

— Не только он…

— Мы будем приезжать, — пообещал Эпинуа. — Да и вы тоже… А еще можно писать письма… И… присылать портреты. Здесь тоже есть рисовальщики, не только ваш Ларс…

Они сидели рядом, и Александр думал, сколько же расставаний было у него за последние десять лет. А он так и не научился не привязываться к людям, легко завязывать связи, легко их рвать, и, честно говоря, не хотел учиться этой науке.

За эти долгие месяцы в Дюнкерке он привык к этому городу и к этим людям. Радовался виду моря, кораблей и мачт… Но главным были люди…

Сколько ему здесь осталось? Неделю? Или пять дней?

— Мы будем приезжать, — повторил Эпинуа, и Александр благодарно склонил голову. Его львятки не будут одни…

Через три дня полковник Норрис отправился на виселицу.

Виселица во дворе цитадели напоминала высокие ворота. Веревка была красной. Полковник был разряжен как на праздник. И, конечно, постарался продолжить свою игру. Пару слов одному, три слова другому. И проникновенное заявление, что Тома — истинный принц. Слова «не то, что некоторые» произнесены не были, но были очевидны даже младенцу. Александр даже пожалел, что Иоганн далеко — очень уж любопытно было услышать, что бы Норрис придумал уже для него.

А потом по английскому обычаю осужденный произнес прочувственную речь, в которой просил прощение у Бога и благородной королевы за то, что не смог сдержать свою алчность и продался испанцам, и благодарил сэра Френсиса, который своим приговором дал ему шанс искупить вину. Если бы Александр не читал признаний Норриса, не слышал рассказов Франка, Ханса, Пьера и Ларса и сам не говорил с полковником, он мог бы поверить в это раскаяние, но сейчас знал, что это еще одно притворство… Думать о душе Норрис явно не хотел.

А вот Ханс, расхваливая мастерство здешнего палача, в очередной раз оказался прав. Все было сделано быстро и аккуратно — Норрис даже дернуться не успел.

Смерть наступила мгновенно. Молодой врач это подтвердил.

Глава 15. Возвращение протектора

Явление делегации Генеральных Штатов поразило Дюнкерк, Александра и Соланж. Впрочем, городу удивление пошло на пользу, и он даже смог на этом визите основательно нажиться.

Когда протектор Бретей увидел почтенных господ из Генеральных Штатов без шляп, без воротников, без перчаток и шпаг, дворян со спущенными чулками, а горожан и вовсе без чулок, и всех вместе ковыляющих в грубых деревенских кломпах вместо нормальных башмаков или сапог, он не поверил своим глазам. А потом с не меньшим потрясением заметил мрачное торжество Пьера Эпинуа и Франка Ансельма и понял, что именно друг и секретарь обсуждали последние четыре дня. Он-то полагал, будто те делятся возмущением от поведения покойника Норриса, а они — кто бы мог подумать! — вознамерились проучить Генеральные Штаты и потребовать от делегации самого настоящего покаяния…

Впрочем, Пьер уже давно мечтал о подобном наказании для «наглецов», но Александр не ожидал, что участие в возмездии примет еще и Франк. Протектор и генерал вынужден был признать, что общение с Норрисом сильно изменило главу его канцелярии, он только еще не решил, в лучшую сторону или же в худшую, но вот то, что Франк стал жестче и решительней — сомнений не вызывало. Пока же требовалось что-то предпринять в отношении делегации, которая была кротка, тиха и совершенно на себя не похожа.

Соланж вздохнула и с укором произнесла:

— Боже мой, что за вид, господа? Я, конечно, ценю ваше желание покаяться, но вы хоть понимаете, что своим обликом смущаете невинных девиц?

Фрейлины жены не выглядели сколько-нибудь смущенными, Александр вообще сомневался, что их может что-либо смутить, однако эти слова оказали на делегатов поистине волшебное действие. Они извинялись, они уверяли, будто обязательно компенсируют воспитанницами ее высочества нанесенное оскорбление, а Александр думал, что в данном случае снисхождение будет неуместным. Вот только видеть почтенных людей в таком виде было все же неприятно. Слава Богу, хотя бы веревки на шеи два борца за справедливость не велели им повязать!

И все-таки вопрос компенсации необходимо было решить, да кающиеся и не поняли бы, если бы он не затронул этого предмета. «Бог ты мой, — размышлял протектор, — как же я изменился…» А вот решать другие проблемы с делегацией было рано.

— Когда вы, мейнхееры, приведете себя в порядок, я приму вас, — холодно объявил он, а потом, подав руку жене, вышел.

Пусть думают, что хотят, пусть переодеваются, где хотят (только не в его резиденции), а живут за стенами Дюнкерка — снаружи! Он достаточно изучил показания Норриса, чтобы знать всех, кто получал деньги от англичан, а ведь наверняка были и те, кто принимал золото от испанцев. Чтобы открыть ворота достаточно одного предателя, и об этом не следует забывать, коль скоро Гравелин располагается так близко. Так что шиш им, а не проживание в Дюнкерке!

А еще всем этим людям необходимо, наконец, понять, что он не приблудный пес, которого можно то поманить костью, то огреть палкой, а потом, как ни в чем не бывало, вновь подзывать к ноге. И хотя Эпинуа с Франком основательно перегнули палку, что-то в их идее все же было…

К удивлению Александра, Эпинуа подошел к нему с сокрушенным видом, вот только виниться принялся вовсе не за суровость с господами из Генеральных Штатов, а за самоуправство с Франком.

— Знаете, друг мой, — взволнованно говорил Пьер, — временам я совершенно не понимаю Иоганна. Сам же засадил нашего друга за конторку, а потом не нашел ничего лучшего, как подарить ему боевого коня. Когда я увидел, как ваш секретарь управляет Зевсом, точнее, как Зевс управляет им, я чуть за сердце не схватился… Вы же знаете, брат моей Кристины погиб, свалившись с лошади… И я не хочу, чтобы мой… ну, — Эпинуа смутился, — чтобы и Франк тоже свернул шею… Вот я и отправил его заниматься вместе с моими офицерами… Я понимаю, что не должен был вмешиваться… Но если, не дай то Бог…

Успокоить Пьера Александр сумел, заметив, что тот все сделал правильно, и что это он не досмотрел. Затем с сожалением подумал, что несчастья сделали друга суеверным, и только потом сообразил, что спектакль, который они разыграли для англичан, Пьер принял всерьез, и теперь всей душой верит, будто Франк сын Иоганна…

Впору было хвататься за голову, но Александр себя сдержал. Вот почему люди готовы в каждом талантливом юноше видеть ни кого иного, как принца? Если следовать таким представлениям, он скоро в собственный дом не сможет войти, не сняв шляпу, столько там высокородных особ. Ах, нет, один не столь высокого происхождения, не принц, а всего-то сын адмирала, который и дворянство-то получил не так давно — с насмешкой над самим собой поправился протектор. Не все так страшно…

Но все же, неужели Пьеру не странно, что принцы в его доме появляются как одуванчики по весне?

А потом понял, что не странно. С кем имел дело Эпинуа? С принцами, с графами и князьями, с маркизами и, в самом крайнем случае, с баронами. Да и то на последних все эти люди смотрят свысока. А еще он вспомнил книжку стихов, которые читал у Жоржа… Как там рассуждал Понтюс де Тиар*?

Кто изваял изгиб влекущий стана

И ясный лоб — врата ума живого?

Дитя какого царского алькова

Ты, чья краса смертельна и желанна?

Ну, да, конечно, разве можно представить, чтобы простолюдинка и жена простолюдина была прекрасна и талантлива? Не иначе, все дело в примеси высокородной крови в ее жилах!

А потом понял, что и здесь его негодование бессмысленно.

Сколько бастардов было у императора Карла? Вряд ли он сам мог это сказать. А сколько бастардов у императора Рудольфа? Король Карл тоже не обошелся без незаконнорожденных сыновей. И даже король Генрих… О количестве бастардов Беарнца лучше даже не вспоминать. Ему только с законными отпрысками не везет, а с незаконными королева Маргарита тоже отличилась.

Александр вынужден был признать, что бездетным остался только король Франциск, да и то в этом уверенности у него не было. Его сюзерен отличался такой безалаберностью, что вполне мог и не заметить, что оставил где-то след. Да и кто мог представить, что рувард и генерал возьмет в дом и сделает крестниками обычных безродных мальчишек?

Нет, выводы Пьера были естественны, понятны и логичны, и подтверждались всем опытом его жизни. Зато ему придется извиняться перед Иоганном. Хорошо хоть, не сейчас…

Делегация Генеральных Штатов не оставила смирения и после того, как им позволили переодеться. Должно быть, немалую роль в этом сыграли беженцы, ставшие солдатами, среди которых господам пришлось коротать время. И потому на новую встречу с протектором они явились одетыми так скромно и мрачно, словно только что вернулись с похорон.

В некотором роде так и было…

Они с почтением поздравили «его высочество» с разоблачением измены полковника Норриса, посетовали, что не успели добраться до Дюнкерка, чтобы насладиться торжеством правосудия, а потом сообщили, что привезли еще одного изменника, которого надлежит отправить на колесо.

Изменником оказался комендант Граве — бедолага, которого они сами и назначили на должность. А вот еще парочку офицеров они успели повесить.

— Вы, господа, кажется, забыли, что я верховный судья Нидерландов? — с закипающим гневом поинтересовался Александр. И сразу же увидел, как господа побледнели и поежились, а потом принялись уверять, будто прекрасно это помнят, потому и привезли негодяя на его суд. Но ведь он же виновен, — сразу же принялись уверять они. Обороной не занимался. Город сдал. Да еще и болтал невесть что. Колесо по нему плачет, не иначе!

Повторять свои старые слова, мол, солдату пуля, горожанину веревка, дворянину меч, Александр не стал — прежде чем выносить приговор не мешало бы убедиться, а есть ли вина. С военной точки зрения комендант был совершеннейшим остолопом — это правда, зато на переговорах с Фарнезе смог не только уберечь город от разгрома, но еще и добился права беспрепятственного выхода городского гарнизона — с оружием и развернутым знаменем.

Правда, напоминать об этом господам протектор пока не стал, а привычным уже в общении с провинившимися прохладным тоном сообщил, что изменник Норрис признал, что нарочно настаивал, чтобы комендантом Граве назначили этого человека — по причине его полного незнания военного дела и неспособности чем-то командовать. Норрис уже понес наказание за измену, но вот что тогда сказать о них, утвердивших назначение человека, заведомо неспособного к делу? Что это — глупость или измена, как у англичанина?

Оправдания почтенных мейнхееров изобретательностью не отличались. Сначала они твердили, будто тоже не разбираются в военном деле и надеялись на графа Лестера и его офицера — и он был склонен даже верить. Потом, что им сказали, будто Граве неприступен. А потом просто молча опустились на колени. Своевременно и предусмотрительно — по словам Норриса двое из этих людей получали деньги от англичан. Александру очень хотелось верить, будто Норрис лжет, вот только все показания мерзавца нашли подтверждение. Эти люди брали мзду от англичан. Этим людям лучше всего было подать в отставку.

Он не утвердил ни приговор, ни сам вердикт. Но вот ведь незадача! Бывший комендант Граве так хотел искупить свою вину, что просил отправить его в бой с одним знаменем и без оружия.

Александр с трудом сдержал ругательство. Сухо поинтересовался, понимает ли этот человек, в чем заключаются обязанности знаменосца?

Тот не понимал, искренне полагая, будто это лишь возможность с почетом сложить голову.

Потакать самоубийству, тем более столь бессмысленному, протектор и генерал не собирался. А еще признавал, что человек, который смог уболтать Фарнезе и его головорезов, может пригодиться. Еще один ученик графу де Коэтиви не помешает, а применение таланта по назначению будет лучшим способом искупить невольную вину.

Разговор с графом прошел без особого труда — Коэтиви уже давно дал понять, что готов служить третьему по счету Франциску. А поговорив с бывшим комендантом Граве, немолодой дипломат признал, что хотя в военном деле тот не понимал ничего, способности к дипломатии у него действительно есть. Так что мейнхееру ван Хемарту предстояло отправиться в Гент вместе с ними — учиться, трудиться, исправлять ошибки...

Возвращение протектора Нидерландов к своим обязанностям мало напоминало триумф, хотя именно это господа из Генеральных Штатов и постарались устроить. Сначала они торжественно вручили ему новый патент, подтверждающий все прежние должности. Потом — с еще большей торжественностью — красивый благодарственный адрес и десять тысяч гульденов компенсации за «недоразумение». А венчали торжество два чистых листа с подписями и печатями господ Генеральных Штатов. Крепко же они струхнули! Но вот как раз в силу этого, радоваться было нечему, и на душе у протектора скребли кошки.

А потом надо было собираться в дорогу…

Сначала Соланж и Тома пролили немало слез при расставании, да и у него самого почему-то слегка пощипывало в носу.

Очередное прощание с Янсом и Мартином тоже расстроило всех. Как и расставание с Эпинуа. Правда, с последним они должны были встретиться через какой-то месяц на заседании Генеральных Штатов, но этот месяц еще надо было прожить.

Наверное, только Хансу море было по колено, а, возможно, ему просто некогда было предаваться печали, коль скоро именно он отвечал за безопасность протектора и его семьи. Правда, Пьер вновь настоял на том, чтобы Бретев сопровождал один из его полков.

Александр не мог не думать о том, как отвоевывать утраченные земли, города и замки. А еще надо было придумать, как сократить возможность подкупа. Когда Гейред ван Дален хватался за палку, это производило ошеломляющее впечатление на тех, кто пытался его подкупить, вот только пытаться перестали с ним, что вовсе не значило, будто не подкупали других.

Задача пока не имела решения, зато Александр вспомнил о том отчете, который приготовил, ожидая, что Генеральные Штаты могут предъявить ему обвинения. Его работа не должна пропасть втуне. Он заставит Генеральные Штаты заслушать себя, а потом добьется, чтобы такие же отчеты регулярно представляли и другие должностные лица. Возможно, этого недостаточно, чтобы уберечь Низинные земли от последствий подкупа, но хотя бы какую-то преграду для мздоимства эти отчеты создадут. А потом он придумает, что сделать еще. Пока же самым простым делом, которое ему предстояло, были извинения перед Иоганном Нассау.

За то время, что он пребывал в Дюнкерке, дороги Нидерландов стали менее безопасными, и полку Пьера дважды пришлось разбираться с дезертирами, теперь ничем не отличавшимися от грабителей с большой дороги. Только на землях, принадлежащих Генту, они смогли вздохнуть свободно. Совет Восемнадцати и Карел Даалман свое дело знали, но вот прочим городам и весям следовало вновь напоминать о необходимости поддерживать безопасность дорог, собирать и обучать ополчение…

Александр смотрел вокруг и делал пометки в записной книжке: подкуп, отчеты, дороги, ополчение, налоги, карты (слава Богу, с этим все было неплохо), Рубе, Граве, Оверейсел… А еще надо было написать подробное письмо другу. И извиниться перед Иоганном...

Очень хотелось подольше побыть в родных стенах, провести время с семьей и хотя бы немного отдохнуть, но через пару дней ему вновь надо было отправляться в путь. В Утрехте должны были собираться Генеральные Штаты. А еще он все же придумал, что делать, чтобы помешать господам из Штатов брать мзду. Но сначала ему хотелось узнать некоторые подробности о происходящем в Генте в его отсутствие. Временами какая-то мелочь может решить все.

***

Члены Совета Восемнадцати рассказали многое. Карел еще больше. Даже старина Петер подкинул интересные детали — трактирщики вообще отличаются наблюдательностью, а за кружкой пива начинают болтать даже молчуны. Картина получалась ясной, и, значит, принятое им решение было верным. Оставалось только посоветоваться с Иоганном, как лучше оформить документы. Но сначала следовало просто извиниться.

Когда Александр в конце своей покаянной речи поднял взгляд на друга, он замолчал на полуслове, наткнувшись на снисходительный взгляд Нассау.

— Господи, ну до чего же глупы бывают умные люди, — со вздохом проговорил дважды штатгальтер и пожал плечами. — Вот причем тут вы?

— Когда мы морочили голову англичанам… — начал было Александр.

— Да что с тех англичан! — отмахнулся Иоганн. — Виллем тоже был горазд на такие проделки. Вот только англичане ни с кем своими выводами не делились, ну и какая разница, как вы их заморочили? Это я сплоховал… Что вы так удивляетесь? По-вашему, я никогда не ошибаюсь?

Александр молчал. Эпинуа уверял, будто свои ошибки Иоганн не признает. Оказывается, ошибался.

— Да, я тоже устаю и ошибаюсь! — продолжал вещать Иоганн. — А тут и вовсе бог знает что творилось. Вы стояли у эшафота…

«Значит, все-таки стоял, — промелькнуло в голове протектора. — Правильно я писал отчет…»

— С армией пришлось сотворить черте что… Генеральные Штаты несло без руля и без ветрил… А тут еще ваш Репейник привез моего ученика бог знает в каком виде! Его что — нарядили в одежду пугала?! Так у меня в поле пугала и то выглядят приличней. Да, я все понимаю про безопасность… Но все равно — для учащегося моей школы и одного из лучших учеников это слишком!

Иоганн стремительно прошелся по кабинету, словно за ним кто-то гнался, и Александр вновь увидел перед собой огромного и опасного медведя. И кто сказал, будто медведи медлительны? А уж то, что Иоганн способен в одиночку и пушки ворочать, и коня уронить, он не сомневался.

— Я тогда вымотался и у меня совершенно не было желания что-то объяснять управляющему. Просто приказал ему переодеть Франка в одежду Людвига, а когда он спросил, куда поселить гостя, назвал его болваном и остолопом и велел привести мейнхеера к нам на ужин.

Иоганн говорил резко и раздраженно, и Александр вновь волей неволей вспомнил слова Эпинуа, что Иоганн не всегда был таким сдержанным и невозмутимым.

— И да, я представил его как ван Ансельма, потому что у меня за столом сидели не только сыновья, но и мои офицеры, — в прежнем возбуждении продолжал Иоганн. — А потом вспомнил, что человека нельзя назвать дворянином просто так, ну и решил подарить ему Дамме, коль скоро я так и не принял присягу его жителей. Господи, да у меня таких владений полно — одним больше, одним меньше… Только я не учел, что люди умеют складывать два и два, даже когда это совсем другие величины. И мои сыновья, и офицеры, и слуги — да все уверились, будто он нашей крови! Управляющий поселил Франка в комнате покойного Морица… Людвиг вообще обрадовался, а потом полдня провел с Франком в оружейной и в фехтовании его наставлял… Мои сыновья только не могут решить, он их брат или кузен. Да-да, Александр, что-то опровергать уже поздно — слухи пошли, и чем больше я буду спорить, тем больше уверю в этом всех… Но должен сказать, я бы предпочел, чтобы Франка считали сыном Виллема. Все-таки я женат, к тому же всем уже известен Юстин. Что такого, если будет еще и Франк?..

Иоганн говорил и говорил, а Александр словно наяву слышал свой разговор с Эпинуа после явления делегации Генеральных Штатов. Он тогда не мог понять, с чего все эти люди будто испуганные овцы теснятся вокруг губернатора Дюнекерка и старательно, хоть и почтительно по широкой дуге обходят его. И ладно бы только его — от скромного мейнхеера ван Ансельма ван Дамме они и вовсе шарахались, словно от какого-то морского чудища.

Это было так не похоже на всегдашнее отношение людей к принцу Эпинуа, что он тогда не преминул полюбопытствовать, что произошло. Если судить по акту покаяния, основной тон в этом действе должен был задавал принц валлонов.

В ответ на недоумение Александра Пьер только хмыкнул:

— Наш юный друг становится все больше похожим на Иоганна. По крайней мере, каким я знал его в годы юности.

Александр тогда поднял на Пьера взгляд, который в их обществе означал сдержанный интерес и приглашение продолжить рассказ. Но поощрение Пьеру требовалось не больше, чем шпоры горячему жеребчику.

— Он пригрозил этим олухам Трибуналом по расследованию дела об измене. Тут даже я в первый момент дрогнул. Франк был очень убедителен, когда говорил, что от каждой провинции будет назначена делегация из судьи и представителей дворянства и горожан…

Он тогда с трудом сохранил невозмутимость — секретарь не делился с ним подобными идеями, и еще он подумал, что должен был обсудить с юношей не только детали процесса, но и поговорить о переживаниях, захлестнувших, по всей вероятности, юного судью, как нагонная волна.

А Пьер продолжал самодовольно:

— Эх, они и струхнули! Рыльце-то в пушку. Стали убеждать, что это дурно скажется на репутации Генеральных Штатов, умолять о встрече с вами… Один, правда, сглупил…

Слово «сглупил» Пьер произнес с явным удовольствием.

— Попрекнул мейхеера ван Дамме его возрастом. Ну, тут уж и ваш Ханс напомнил, что бывает за неуважение к судье, и Франк сказал, что при затруднениях непременно обратится за помощью к графу Нассау, ведь тому не составит труда оторваться от своих полков, коль скоро Людвиг… в смысле граф Людвиг… сможет его временно заменить.

Улыбка Эпинуа была уже совершенно безбашенной — дерзкое и страшное для врагов веселье. И теперь было понято, почему эти люди шли к нему в деревенских кломпах и готовы были веревки на шеи нацепить, лишь бы только сбежать от этого страшного молодого человека. А еще стало ясно, с чего эти прижимистые люди принялись уверять, будто Франка непременно нужно наградить за труды, например, возведя Дамме в баронское достоинство… С такими-то страхами они и графом бы его сделали, если б только догадались…

— … а с другой стороны, Франк ведь вполне может быть сыном Виллема… — голос Иоганна вырвал Александра из глубин воспоминаний. — Он-то всегда уверял, будто ездит в Дамме исключительно по делам, а теперь я вижу, что это были за дела… Конечно… Как удачно, что вы взяли его на воспитание… Виллему было некогда, да и мне он не признался, но слава Богу, вы приняли участие в моем племяннике…

Александр с трудом удержался, чтобы не ущипнуть себя за руку. Сейчас на его глазах из-за нелепой ошибки и человеческой гордыни рождалась легенда. На что только не готов пойти принц, лишь бы не признавать, что посадил за один стол с собой простолюдина.

Да что простолюдин… Не каждый офицер удостаивается чести сидеть за одним столом с Иоганном. Александр хорошо помнил, как скромного офицера и дворянина Гейреда ван Далена без малейшего смущения отправили на кухню. Интересно, а если бы он лишился не только французских, но и здешних владений, отношение Иоганна изменилось бы или нет?

— … а, скорее всего, Виллем все рассказал, ну да, помню, он как раз выбрал не самое удачное время — между двумя атаками испанцев, — уже без тени сомнения говорил Иоганн. — А потом надо было договариваться с королем Карлом, писать письма Колиньи и королеве Жанне, сами понимаете, тут мне уже стало не до племянника…

Владелец шести графств что-то рассуждал о вечной круговерти дел, а Александр вспоминал дона Матео. Подумать только, но заносчивый кастилец хоть и понял, что Янс не его племянник и даже не дворянин, не стыдился сидеть за одним столом с простым мальчишкой, да еще и внимание ему оказывал — беспокоился об осанке, обеспечил занятия латынью и греческим, подобрал книги... И, между прочим, ни разу не ударил, хотя Янс так и провоцировал его на это. А вот борец за свободу и справедливость Иоганн Нассау что угодно готов придумать и во что угодно поверить, лишь бы только не признавать, что сидел за одним столом с сыном простого нотариуса.

Мир перевернулся или он всегда был таков? Поди разбери…

Наконец, Иоганн замолчал и перевел дух.

— Кстати, — вновь встрепенулся он. — Я заметил, мальчик называет вас крестным?

— Да, Франк попросил…

— И слава Богу, — с жаром воскликнул Иоганн. — Я рад, что с тайнами покончено. Виллем был бы очень вам благодарен.

Александр чувствовал себя самозванцем. Он вновь оказался в положении, о котором говорил старший товарищ — чем больше будешь опровергать ложное утверждение, тем больше уверишь в нем всех вокруг. А с другой стороны, какой смысл объяснять, что ему казалось нелепостью, что к Эпинуа Франк обращается просто «Пьер», а к нему «ваше высочество»? Вот только на предложение либо к обоим обращаться по титулу, либо обоих называть по именам, молодой человек отчаянно замотал головой и сообщил, что почтенное титулование обидит губернатора Дюнкерка, а вот называть по имени своего сеньора и командира он не способен под страхом смерти!

«А можно, — робко попросил Франк, глядя на него тем взглядом, каким некогда юный мейнхеер Купман просил почитать ему новую книжку приключений, — можно, я буду называть вас крестным, как Тома и Янс?».

Александр тогда подумал и согласился. Конечно, странно было видеть крестника, бывшего всего на шесть лет моложе крестного, но с принцами такое случалось, да и Жорж немало рассказывал, какие интересные коллизии случаются с крестными и крестниками, а еще больше о том, для чего может понадобиться такое родство — к примеру для того, чтобы предотвратить нежеланный брак.

— Друг мой, я хотел посоветоваться с вами, — заговорил Александр, решив, что пора оставить все сомнения и воспоминания и напомнить Иоганну о деле. — Видите ли, Норрис назвал имена тех, кто получал деньги от Англии — я проверил, он не лгал. Полагаю, эти люди не должны заседать в Генеральных Штатах…

Иоганн только вздохнул и промолчал, и Александр вполне его понимал — нелегко чистить Генеральные Штаты.

— Франк предложил созвать особый Трибунал…

— Узнаю родную кровь, — с иронией проговорил Нассау. — Надеюсь, друг мой, вы отговорили моего племянника от опрометчивого шага? Это подорвет доверие к Генеральным Штатом…

— Меня опередил Пьер, — сообщил протектор. — И все-таки, проблема остается, и эти люди не должны сохранять свои посты. Я нашел способ, как это сделать, не вызывая недоверия к Генеральным Штатам и ставя препоны для будущих попыток подкупа.

Иоганн Нассау откинулся на спинку стула и посмотрел на молодого друга взглядом, исполненным скепсиса, но Александра такие взгляды уже давно не смущали.

— На идею меня натолкнула одна традиция французского королевского двора, — сообщил он. — Тамошние придворные — если, конечно, не считать высших и низших — служат при дворе не все время, а лишь четверть года, а потом меняются. В нашем случае, четверти года слишком мало, пусть будет два года, а вот потом шестая часть делегатов должна будет уйти — по жребию, а на место выбывших провинции пришлют других. Лишь в первый раз решать, кто уйдет, будет не жребий, а я. В отставку уйдут те, о ком говорил Норрис. Я уже подготовил тексты необходимых документов, но все же хочу посоветоваться с вами — чтобы выработать наиболее точные формулировки, которые не будут предполагать двойного толкования. Посмотрите…

Александр протянул старшему другу два листа, и Иоганн сосредоточенно принялся читать. Задумался. Отложил бумагу.

— Это все прекрасно, друг мой, я не нашел в документах никаких двойных толкований, но я сильно сомневаюсь, что нам удастся провести эти законы. Кто же захочет терять такие возможности… Никто не станет открыто возражать против вашего предложения, просто будут тянуть сверх меры. Мы убьем на это недели, месяцы, а у нас и так не слишком много времени… К чему тратить время, если мы все равно ничего не добьемся?

— Нам не потребуется много времени, — спокойно возразил протектор. — Законы надо будет просто огласить. Господа сами дали мне два чистых листа со всеми своими подписями и печатями. Их я и пущу в ход.

— Что?! — Иоганн Нассау уставился на протектора в полном ошеломлении. — Вы хотите… — замолчал, словно ему не хватало воздуха.

— Да, а что в этом такого? — в свою очередь удивился протектор. — Мне дали чистые листы не для того, чтобы они лежали в шкатулке, а для решения проблем Низинных земель. В нашем положении что может быть важнее, чем избавление от мздоимцев? А то ведь в следующий раз мы вляпаемся во что-нибудь похуже.

— Да вы с ума сошли! — совершенно по-простонародному выдохнул Иоганн. — Эти листы вам дали не для решения каких-то проблем, а для того, чтобы загладить обиду. Да-да-да! Вы можете вписать в лист любую сумму по вашему выбору, а второй использовать для того, чтобы стать, наконец, принцем Фризии. Король Франциск не успел этого сделать, ну, так вот — пользуйтесь случаем. С принцем Фризии будет невозможно поступить так, как сеньором ван Влиландом — это же совершенно другое дело!

Александр смотрел на бушующего друга и чувствовал, как кровь отличает от лица. Это был просто подкуп? Вот так незатейливо, даже не пытаясь придать своему подкупу хоть какое-то благородное прикрытие — вроде запоздалой награды за Турне? И кем же эти люди — Иоганн в том числе — его считают?

— Нет, Иоганн, нет! — резко произнес он. — Я на это не пойду.

— Довольно мальчишества! — взбеленился Иоганн. — Станьте, наконец, принцем, и научитесь думать, как принц.

— Я протектор Низинных земель, — отчеканил Александр. — Хранитель этой земли от врагов и думать я буду, как хранитель. И я не позволю считать, будто у меня есть цена — а вписав в этот документ деньги и титулы для себя, я стану человеком, который ничем не отличается от тех, кто продал Нидерланды англичанам. Нет. Чистые листы будут использованы для дела, а не для моего тщеславия. Без титула принца я уж как-нибудь проживу…

— Долго? — возмущенно перебил Иоганн.

— Сколько будет угодно Всевышнему…

— А его величество Георг знает о вашем решении? — прибег Нассау к последнему аргументу.

— Я ему напишу и обо всем расскажу, — решительно и серьезно отвечал Александр.

— Так сначала напишите. Сначала испросите его решение, — требовал Иоганн. — Не ставьте короля перед фактом — он вам этого не простит. Короли… все короли… не имеют привычки прощать самоуправство. Виллем был всего лишь принцем, но не терпел возражений даже от меня. И мне ни раз приходилось молить его о прощении. Хотите тоже узнать, что такое немилость? Довольно ребячества, Александр, пишите принцу Блуа и спрашивайте его дозволения…

— Нет! — Александр де Бретей был бледен и серьезен. — Меня избрали протектором не для того, чтобы перекладывал свои заботы на чужие плечи. Да и нет у нас времени, чтобы тратить его на бесполезные вопросы. Нидерланды надо избавить от взяточников в Генеральных Штатах, и я это сделаю. А если Жорж будет мною недоволен — что ж, я это приму. А сейчас я буду выполнять присягу, как и обещал… Я не король Габсбург, чтобы ее нарушать.

Они расстались недовольными друг другом и уже в который раз. Александр сомневался в друге, сомневался в успехе и спрашивал себя, как Жорж выдерживает это напряжение и сохраняет уверенность. А потом подумал, что тот, наверное, тоже сомневается, как и любой другой человек, но все же держится вопреки всему. Значит, он тоже должен держаться и делать то, что должно.

Формулировки двух законов они заново проштудировали с Франком и Шарлем де Коэтиви. Лазеек не было! А еще надо было составить преамбулу к основному закону. Правду писать было невозможно, но когда Александр посмотрел результат их совместного сочинительства, то понял, что это тоже была правда. Они должны были подготовить как можно больше граждан Нидерландов к умению управлять — чтобы не повторить Граве. Управлять в городах и провинциях, в Генеральных Штатах, уметь заменить тех, кто погибнет — на поле брани или же так, как умер Молчаливый. Этот закон вполне мог убить двух зайцев одновременно и, значит, надо было действовать, а не таскать воздух в корзине.

Когда Александр в сопровождении секретаря вошел в зал заседания Генеральных Штатов все встали. Интересно, — задумался Александр, — они приветствуют его как протектора или как принца Фризии? Это знак уважения или просто страх из-за чувства вины? Заставил себя выкинуть из головы праздные мысли. Он не будет думать об этом сейчас, не станет отвлекаться от главного дела.

Протектор Нидерландов спокойно вышел на середину зала, чтобы представить свое решение.

В чем-то Иоганн был прав — если бы у них была такая возможность, они постарались бы заболтать законы в бесконечных дебатах, спорах, поправках и оговорках. Но возможностей не было. Они сами подписали два чистых листа. Сами поставили на них свои печати. Законы были приняты без единого слова возражения, а названные протектором делегаты могли только принять формальную благодарность протектора Бретея за «многолетнюю безупречную службу» и покинуть заседания. Разве что еще зубами поскрипеть и все. И что самое обидное для изгнанных — Александр готов был поклясться, что они подумали об этом — что их уход так и не лишил Штаты кворума.

А потом он принялся разбирать завалы.

Первые два часа после окончания заседания протектор Бретей не знал, с чего начать. Точнее, знал — надо было написать другу и рассказать о случившемся во всех подробностях. Зато потом он становился в озадаченности. Все его дела были срочными. Все они требовали его немедленного внимания — как протектора и верховного судьи. Александр вспомнил давние рассуждения Иоганна и постарался хоть как-то рассортировать обрушившиеся на него проблемы. Требовалось выбрать десять самых важных и неотложных дел и присвоить каждому из них порядковый номер. Правда, три из этих дел были важны в равной степени, так что протектор просто кинул монетку и присвоил им номера совершенно произвольно.

И, конечно, были дела с армией и оружием — не только с тем, что стреляет и рубит, но и с тем, что имеет дело с идеями и фактами. Летучие листки о герцоге Сересо-и-Ларе и о полковнике Норрисе — с его признаниями, конечно — новости о сменяемости делегатов в Генеральных Штатах и о создании почтовых комитетов… Эти комитеты были особой заботой Александра. Хочешь добиться победы — обеспечь бесперебойную передачу сведений. В таких делах надеяться на имперскую почту было глупо.

Вот только издание летучих листков тоже забирало немало времени и сил. Да и техническая сторона дела преподносила неприятные сюрпризы. Если бы не понесенные за минувшие месяцы потери, проблем с приобретением новой краски и шрифтов не было бы никаких, но, напуганный успехами испанцев, Седелер вслед за Плантеном отказал Александру в продаже и того, и другого. Карты — пожалуйста, красивые альбомы с гравюрами — тоже, процент с продажи — всегда рад! А вот шрифты и краска на издание документов, которые могут вызвать ярость Испании — пока что нет.

Слава Богу, хотя бы с краской ему помог Жорж. Создание шрифтов пришлось осваивать самостоятельно, а потом ему удалось связаться и договориться с Франсом Хогенбергом**, что основательно облегчило его труды.

Да и собственную бумагу надо было улучшать. Наученный горьким опытом с краской и шрифтами, Александр не мог рассчитывать, что ему всегда удастся бумагу покупать. Потому к уже существующим мельницам он добавил еще две, а потом решил, что на бумаге надо ставить собственный водяной знак.

— Но, мейнхеер Влиланд, — постарался возразить один из мастеров. — Наша бумага еще не того качества, чтобы отмечать ее филигранью…

— Значит, эта филигрань станет шпорой, чтобы побудить нас на большие старания, — отрезал Александр. — Да и с какой стати нам прятаться? Все должны знать, чья это работа…

Александр так основательно погрузился в дела, что даже на коньки смог стать всего пять раз за зиму, да и то благодаря Пьеру, то есть «дорогому дядюшке ван Флаттену», который строго поинтересовался, не собирается ли его милость себя угробить?

Гробиться Александр не хотел, так что с радостью вышел на лед, не забыв прихватить с собой и всю семью. Соланж улыбалась, Кати смеялась, Мишель, недавно научившийся свистеть, радостно демонстрировал свой новый навык. День прошел чудесно, а потом протектор вернулся к делам.

С Иоганном они, конечно, помирились, и свадьба Пьера Эпинуа сыграла в этом не последнюю роль. А вот потом Александр с некоторой тревогой узнал, что Фарнезе вновь отозвали в Испанию, и не мог избавиться от ощущения, будто это вовсе не облегчение для Низинных земель, а подготовка к новым испытаниям. Лазутчиков в Испании у них не было, но это же не значило, будто информацию совсем уж невозможно собрать. Коэтиви, Эпинуа, Ханс, Франк и еще с десяток надежных людей из разных городов тщательно расспрашивали купцов, отправляя все сведения ему в Гент. С первого взгляда сведения выглядели невинно, но вот после тщательной проработки вместе с Коэтиви Александр понял, что испанцы готовят большой десант. Оставалось только выяснить, где.

Зато Рубе, наконец-то ушел в отставку, после чего командующим был назначен молодой герцог Сересо-и-Лара. Благодаря Граве, который торчал у них как кость в горле, испанский то ли немец, то ли фламандец попытался осадить Антверпен — без особого успеха, но все же эта осада основательно раздражала Александра. Пушки его били без всякой жалости, а брандеры атаковали не только испанские суда, но и мосты, которые пытался навести молодой герцог, и береговые укрепления. Испанцы оказались меж трех огней. Помня «испанскую ярость», жители Антверпена как один вышли на стены города. С внешней стороны испанцев основательно трепали полки Александра. А с моря полную блокаду обеспечивал Мартин, и тоже бил по испанцам из корабельных пушек, да так удачно, что попал в пороховой склад, унеся на тот свет больше восьмисот испанцев во главе с полковником Роблесом.

Сересо-и-Лара был талантлив, упорен и смел, но оказавшись под ударами с трех сторон, оставшись без продовольствия и подвоза пороха и ядер, предпочел отступить. Это не было бегством, а более всего напоминало отступление самого Александра из ловушки, которую поставил на него Рубе. Сересо-и-Лара даже старательно подорвал две плотины, пусть и не с тем успехом, как это умел делать дю Бушаж. И все же он ушел, оставив Антверпен свободным и непобежденным.

Повторить успех Дюнкерка у Александра не было ни средств, ни сил, во всяком случае, пока. Гонцы были отправлены, приказы отданы, а перед новым маршем можно было принять приглашение Седелера. В доме издателя его ждал благодарственный обед и очередное «нет». Уже получивший отказ в краске и шрифтах, протектор с некоторым удивлением поинтересовался, не собирается ли издатель отказать ему еще и в картах, однако почтенный мейнхеер только улыбнулся и ответил, что дело не в этом.

— Мы заключили соглашение, и я не собираюсь его нарушать, — успокаивающим тоном проговорил Седелер. — Дело в моем ученике. Я не разрешаю Ларсу ван Бику гравировать картинки для ваших летучих листков. Я не собираюсь рисковать одним из своих лучших учеников.

Александр молчал. Испанское владычество, испанская ярость основательно изуродовали души людей. И что он мог ответить на страхи издателя? Что герцог Сересо-и-Лара отброшен от Антверпена? А Седелер спросит надолго ли. А еще напомнит о Варгасе, Рубе и Фарнезе. Ну и что, что Рубе ушел в отставку, он может вернуться завтра или послезавтра — достаточно предложить ему большой куш. Ну и что, что Фарнезе отозван из Низинных земель — для чего-то же он готовит десант и, возможно, как раз для попытки нового захвата Антверпена. Ответом могла быть лишь окончательная победа, но до нее еще надо было дожить. А для победы требовалось многое — в том числе и летучие листки.

— Вы должны понять, ваше высочество, нельзя требовать от мула доблести льва, — продолжал настаивать издатель.

— Я понимаю, Ян, хорошо вас понимаю…

Не понять было трудно. Плантен говорил ему то же самое. Все повторяется, — с тоской размышлял протектор, — все повторяется, и, значит, надо вновь что-то придумывать и как-то выкручиваться…

— Такой талантливый художник, как Ларс, должен постигать искусство живописи в Италии, но если он будет известен как автор этих картинок, об Италии придется забыть, — проговорил Седелер, а потом с некоторой досадой добавил: — Легко Хогенбергу быть смелым в своем Гамбурге! Подумаешь, поленом больше, поленом меньше…

— Я понимаю, — повторил Александр. — Простите, что отнимаю ваше время, Ян. И благодарю вас за прекрасный обед.

Оставалось только уйти и догнать своих людей, а уже потом после решения проблемы с герцогом Сересо-и-Ларой вновь написать Хогенбергу. Может, он посоветует какого-нибудь художника поближе? Летучий листок потому и называется летучим, что выпускается быстро. От Гента до Гамбурга и обратно… Нет, это немыслимо!

— Подождите, ваше высочество, подождите, — остановил издатель. — Я хочу вам кое-что предложить. Вот!

Александр смотрел на старые гравюры и не понимал, и издатель принялся торопливо объяснять.

На душе протектора потеплело. Седелер не был бы Седелером, если бы не нашел выход. Это Плантен сказал просто «нет». Седелер предложил другой вариант издания летучих листков — пожалуй, даже более быстрый.

— Я ведь не против, чтобы Ларс делал для вас рисунки, я только не хочу, чтобы об этом стало известно. А это не удастся скрыть, если и дальше делать медные пластины — у каждого гравера свой неповторимый почерк, да и мастеров немного, спутать невозможно. Но вот если использовать дерево… — проговорил издатель и наставительно поднял указательный палец. — Ксилографии гораздо проще и грубее, но вам ведь и не требуется передавать тени, полутона, показывать изящество штриха ценителем. Ваши листки будет передавать из рук в руки, прятать, складывать, посылать по почте, мять и рвать, клеить… Главное для вас информация и выразительность, а вот выразительность тут есть — взгляните!

Александр посмотрел на старую гравюру и вынужден был признать, что при всей простоте изображения каждый жест персонажей был настолько выразительным, что был понятен даже без текста.

— Для вас ксилография — это идеальный выход, — вдохновенно продолжал Седелер. — Прорезать по рисунку доску сможет любой резчик — это ремесло, а не искусство. Да и стоит это гораздо дешевле, и доска много долговечней, чем медная пластина. К тому же на ксилографиях не принято ставить имя художника, можно будет сказать, будто это работа… Да, к примеру, Хогенберга, раз уж он так смел! Хотя… — Седелер озабоченно покачал головой. — По времени не подойдет, вам же надо быстро.

— Вот как раз это наименьшая проблема, — уже с облегчением возразил Александр. — Можно будет сказать, будто это мои рисунки. Моя бумага, мои тексты для листовок, мои рисунки…

Седелер воззрился на протектора с недоверчивым изумлением. Его взгляд словно говорил: «Да кто же в это поверит?!»

Александр молча оглянулся, заметил стопку бумаги и несколько карандашей. Так же молча взял лист и карандаш, и принялся за работу. Через полчаса потрясенный издатель рассматривал собственный портрет, а потом разразился гневными восклицаниями:

— Вот как?! Как?! Как вы могли влезть в эти отвратительные сапоги и кожу?! — в своем негодовании он начисто забыл, что говорит с генералом и верховным судьей Нидерландов.

— Но послушайте, Ян, — несколько озадаченно возразил Александр, — находиться на поле боя в обычных башмаках было бы очень неудобно.

— Да я не про то, — возмущенно отмахнулся издатель. — На кой черт вам вообще понадобилась какая-то война? У вас талант… Да вы…

— Господь с вами, Ян, какой талант? — Александр был искренне изумлен негодованием и пылом издателя. — Вот мой друг, он да — талант, а я всего лишь ремесленник, копист. Мой друг показал мне, что каждую фигуру можно разбить на более простые. Показал простейшие пропорции… Это же геометрия — не более того, откуда здесь искусство? А вот мой друг действительно художник. Да мне никогда не придумать такие аллегории, я вообще всего этого не вижу. Человек и человек, а он видит в обыкновенных людях ангелов, античных героев и богов, святых и демонов, может превратить грозовые тучи в небесное воинство. Он способен из малости изобразить удивительный сюжет, а я во всем этом слеп. Могу изобразить только то, что вижу, но это же не искусство…

Ян Седелер разве что не зарычал.

— Вот почему, почему Господь дает талант человеку, который ничего не смыслит в искусстве? — обреченно воскликнул он. — Ваше высочество, да с чего вы вообще решили, будто художник обязан придумывать аллегории? Художники бывают разными, вот вы — портретист. Как вам удалось передать не только мои черты, но и настроение?! Да большинство художников специализируются на чем-то одном: кто-то пишет лица, кто-то фигуры, другие цветы или пейзажи для фона… Вы всерьез верите, что если на какой-то доске изображена сложная сцены, то это результат труда одного человека?

Александр не знал, что на это ответить — разговор явно пошел куда-то не туда. Он вовсе не был столь несведущ, как полагал Седелер, но все же восторгов издателя не понимал. Он видел работы братьев Седелера и его племянника, восхищался работами Жоржа, радовался росту мастерства Ларса и мог подолгу замирать, любуясь картинами покойного мастера Брейгеля… После всех этих прекрасных творений его скромные рисунки не представляли из себя ничего! Что это нашло на Яна?

На лице знаменитого издателя появилось то выражение, которое бывает у человека, нашедшего клад — предвкушение удачи, азарт, вдохновение…

— Ваше высочество, — вновь заговорил он. — Вы же прикроете моего ученика, правда? Все должны поверить, будто рисунки для летучих листков делаете именно вы, а для этого все должны ваши рисунки увидеть. Это будет альбом…

— Ян, Ян, остановитесь… — попытался воззвать к здравому смыслу издателя Александр. Бесполезно. Седелера несло, как капитана, оседлавшего шторм.

— Всего семь рисунков, — вещал издатель. — А еще семь ваших стихотворений и семь песен. Да сейчас, после этой блистательной победы весь Антверпен поет ваш Гентский марш. Нарисуйте солдат и офицеров… Да я сам, сам сяду делать медную пластину и братьев засажу, и Ларса, а остальное дам своим лучшим ученикам. Вы не представляете, ваше высочество, как наши люди любят картинки с солдатами. Вы же говорили, нам нужно восхвалять вашу армию, так что лучше всего ее восславит, как не рисунки, сделанные самим командующим?

Возразить было трудно, но Александр не мог забыть о цене подобных альбомов.

— И во сколько мне это обойдется? — осторожно поинтересовался он.

Издатель бросил на протектора и генерала тот взгляд, которым полторы тысячи лет назад Цезарь укорял Брута.

— За кого вы меня принимаете, ваше высочество? На этом альбоме заработаем и я, и вы. К тому же картинки можно будет продавать и отдельно. Такой доход не помешает даже тем, кто способен пирогами крышу крыть.

Александр де Бретей смотрел на издателя и думал, что ввязывается в авантюру. И все же кое в чем Седелер был прав. Уж если ты намерен вводить в заблуждение врагов, твоя версия должна иметь надежное подтверждение. К тому же подходящие стихи, как и песни, у него были — оставалось выбрать лучшие. С рисунками было сложнее, но и здесь все было не так уж и страшно. К тому же, такой альбом и правда сделает то же дело, что и его летучие листки.

Соглашение они подписали на пять лет, договорившись, что рисунки можно будет продавать в двух вариантах — с более дорогой и роскошной печатью с медных пластин и более дешевой и простой с деревянных досок.

Александр был осторожен, а Седелер снисходителен к человеку, который при всех талантах ничего не понимал в искусстве — ну, что взять с солдата? А потом они расстались каждый для своих дел.

Генерал де Бретей догнал свои полки. Они шли споро и бодро. Как и тогда в деле с Дюнкерком у них была цель. Необходимо было соединиться с полками Юстина Нассау, подготовить надежную ловушку для герцога Сересо-и-Лара, а потом завершить его историю.

К месту соединения Александр де Бретей подошел точно и в срок. Юстин Нассау, сын Вильгельма Оранского, к месту встречи не явился.

__________________________

* Понтюс де Тиар (1521-1605), поэт, философ и священнослужитель, член поэтического объединения «Плеяды». С 1578 года епископ Шалона. Александр де Бретей вспоминает стихотворение де Тиара, посвященное лионской поэтессе Луизе Лабе (1522-1566), прозванной Прекрасной Канатчицей.

** Франс Хогенберг (р. 1535), фламандский рисовальщик, живописец, картограф, гравер и издатель. Жил в Мехелене, Антверпене, а с конца 1570-х годов в Кельне, Лондоне и Гамбурге.

Глава 16. Нассау и Коэтиви

Через четыре недели Александр де Бретей, милостью Божьей и решением господ Генеральных штатов протектор Низинных Земель и защитник их свобод мрачно рассматривал великолепную резцовую гравюру, изображавшую поражение и бегство Юстина Нассау и благородство испанского герцога Сересо-и-Лары, отпустившего под честное слово целый полк немецких наемников. Рядом на столе лежала гравюра, повествующая о жестокости и вероломстве испанского герцога Сересо-и- Лары, обманом захватившего оказавший ему гостеприимство замок и обрекший на смерть двух невинных женщин. Лежащие рядом они производили отвратительное впечатление и имели эффект вовсе не тот, на который рассчитывал Александр.

— Вот чем, чем думал Юстин? — в очередной раз, обращаясь к Иоганну Нассау, говорил Александр. — Бездна, да вы тут совсем без меня распустились! — с неожиданной резкостью присовокупил он, махнув рукой, будто отметая все увещевания и оправдания.

Поверженный сын Молчаливого благоразумно сбежал от гнева протектора в Оверейссэл, предоставив дядюшке право и честь отдуваться за себя перед разгневанным Цезарем.

А гневаться было от чего. Хотя Сересо-и-Лара не повторил под Антверпеном дюнкеровской ошибки Рубе, а, напротив, использовал для отхода своей армии маневр Бретея, Александру удалось подготовить ловушку для отступающих испанцев. Сколько для этого понадобилось золота и верных людей, плативших, между прочим, своими жизнями за дезинформацию герцога и его людей, Александр предпочитал не думать. Главное, что все удалось! Удалось убедить герцога разделить армию и отправить пушки, обоз и часть пехоты более длинной, но и более надежной дорогой в отношении мостов и дамб. Дон Луис, конечно, не слишком разбирался в местной топографии, но будучи то ли немцем, то ли фламандцем, в отличие от кастильцев прекрасно понимал, что такое весенняя распутица.

Подстеречь фуры и телеги в нужном месте, лишить бывшую армию Рубе артиллерии и снабжения — им даже не требовалось сходиться с Сересой-и-Ларой в генеральном сражении... Филипп Габсбург простил бы молодому генералу убийство армии об стены Антверпена, но ни за что не спустил бы вины от потери армии при отступлении. А если бы и простил... Пара конных и пара пеших полков без артиллерии и обоза — с этим города не берут!

Таким образом, разгром бойкого герцога был лишь вопросом времени, и, кстати именно это Александр и хотел поручить Юстину, вызвав того с набранными им пятью полками немецких наемников в условленное место.

Вот только Юстин не пришел. Узнав о том, что Сересо-и-Лара оторвался от основных сил, бастард Нассау решил сам устроить кастильцу ловушку, послав лазутчиков с ложными сведениями. Лазутчиков Сересо-и-Лара расколол. Вернее, если верить рассказу Ханса, сделали это известные им полковник де Сола и … дон Ящерица? А, может, и не он. Что — среди людей дона Матео только дона Ящерицу учили делать правильные выводы даже из молчания?

Догадавшись, что ничего не услышит от лазутчиков, Диего остановил пытку и лично перерезал храбрецам горло, подарив тем легкую смерть. Ханс говорил о «бездельнике Диего», поступившем с людьми Юстина как человек чести, а Александр размышлял о молодом офицере, пославшем войскового священника отборной кастильской бранью. Войскового священника, почти епископа… Кто же этот мальчишка? Все же дон Ящерица? Но даже для Ящерицы — это слишком…

В результате Сересо-и-Лара зашел Юстину в тыл, подорвал пару дамб, отрезав тому путь к отступлению, — вот ведь понравились мерзавцу саперные работы! Хорошо хоть третий подрыв не удался, и Юстину с частью войска удалось уйти…

Зато де Сола поймал в ловушку целый немецкий полк. А Сересо-и-Лара их возьми, да отпусти! Обобрали их, конечно — доспехи, аркебузы, мушкеты, ценности… Но одежду и холодное оружие оставили, взяв слово более не воевать против Испании в Низинных Землях.

Иоганн выслушивал рассказ друга уже в третий раз, а верный Ханс, наверное, в десятый.

— И вот, что мы теперь имеем, — голос Александра наполнился сарказмом. — Сересо-и-Лара нынче у нас второй Мандрагон, великодушный к тем, кто сдается на его милость, и беспощадный к мятежникам. Да, да, Иоганн, к мятежникам! — вновь вызверился протектор. — Никого не волнует, что Мелены были лояльны, пока их не выгнали из собственного дома — все об этом благополучно забыли, а вот то, что теперь они самые яростные бойцы на стороне Генеральных Штатов и пленных не берут — знают все. То есть дон Луис не невинным людям вложил в руки оружие против Габсбурга, а измену разоблачил. И, конечно, избежав одной ловушки, он правильно вообразил, что другую часть его армии тоже могут подловить. И проводника через болота нашел, и с тремястами всадниками разом махнул к своему обозу. Говорят, целый колпак золота проводнику насыпал — видите, он у нас еще и щедр! А, учитывая наш летучий листок и славу милостивого генерала — наемники-то не молчали — они с легкостью ближайший город заняли. Те им ключи заранее вынесли. От греха…

Александр прошел по кабинету, в волнении махнув рукой, так что еще одна пачка на его столе разлетелась во все стороны. Иоганн стоял молча, не решаясь сесть, как обыкновенно делал в покоях друга.

— Ну, подумаешь, Нуаркарм посоветовал магистратов повесить, и дон Луис совету внял, — голос протектора так и сочился ядом. — Подумаешь, сожрали они все припасы у горожан и окрестный крестьян, пока ждали, чтобы дороги просохли… Подумаешь, через девять месяцев нам туда придется еще одного священника посылать — детей крестить… К остальным-то дон Луис был милостив и щедр — с захваченной-то казной Юстина, что не быть щедрым! А вот наш листок, что удалось нам Антверпен отстоять от этого дона Луиса, уже опоздал.

Иоганн только руками развел — да как так можно за какой-то месяц тираж гравюр сделать?

Александр прищурился и сунул другу в руки стекло Жоржа.

— А они заранее пластину гравировали: два войско, одно побеждает, другое бежит, речка, холм, городишко за холмом и виселица на взгорке — глаза бы не глядели. Да почти в любой местности такое можно найти. Хотя вот как раз там никакого городишки нет — я посмотрел…

— О, Господи, вы полезли в испанские земли? — ужаснулся Нассау.

Александр даже выругался.

— Да какие испанские земли? — со злостью повторил он. — Ушли они, как только все подсохло, только пятки сверкали. Но вот подготовленные заранее летучие листки о великой победе выпустить не поленились. И Юстина-беглеца с несколькими его солдатами позже догравировали — видите? Штриховка же другая. А текст набрать и сочинить — времени много не надо. И теперь наш тираж про Антверпен можно на растопку пускать. Или под нож — на проклейку изданий Седелера. Сами же Сересо-и-Ларе образ нужный для него создаем. Из страха и надежды на милость и щедрость, колеблющиеся будут теперь ему ключи от городских ворот вручать — только собирай. Этот юнец, в отличие от многих, советы старших слушает, от Нуаркарма и Рубе не отмахивается. Видно, не зря ему дон Матео своего учителя в советчики отдал.

Иоганн поднял с пола листок и внезапно побагровел:

— А это еще что за дрянь?! Это не ваши листки, Александр! Вздернуть этих тварей!!!

Гравюру с бегством Юстина Иоганн пережил, а вот к ксилографии с издевательскими стишками и племянником и герцогом в недвусмысленной позе, видимо, готов не был. На оборотной стороне молодчик с неясно прорезанным лицом, но четкой подписью, что это герцог Сересо-и-Лара, был изображен уже с женщиной, носившей имя «Низинные земли», и стишки, сопровождавшие эту картинку, были не менее похабными.

Александр наблюдал, как друг постепенно приходит в себя и возвращает себе нормальный цвет лица.

— А что вам не нравится, Иоганн? — протектор прищурился, оставляя у Иоганна неприятное ощущение, будто друг прицеливается. — Обычный солдатский юмор. Мои «китобои» над этими картинками и стишками полчаса ржали, да еще пару слов в тех же выражениях обронили, что уже я с Юстином сделаю, когда увижу. Если им верить, так не слишком мой поступок бы отличался от подвига Сересо-и-Лары, да на счастье вашего племянника, считаю я эти гравюры уж достаточным наказанием для него. Нет, искать листки, конфисковывать и арестовывать за их хранения я не стану. И всем запрещаю. Такова моя воля! — отчеканил Александр, тоном давая понять, что возражений не примет.

И все же Иоганн попытался вступиться за племянника, но протектор один коротким взглядом заставил его замолчать.

— Или вы хотите, чтобы я со всем почтением его расстрелял? За глупость и самонадеянность, и за нарушение приказа командующего?

Иоганн опустил голову. Потеря пяти полков обученных ветеранов восполнить было нечем. Одни бездельники просто сбежали в имперские земли, по пути ограбив несколько деревень — Нуаркарм рассчитал верно. Другие, что ушли с Юстином, так и не дождавшись обещанного жалованья, тоже испарились. Будь на месте Юстина Александр, наемники бы подождали пару месяцев под его честное слово, но Юстин, от своего нелепого поражения получивший репутацию неудачника, с точки зрения суеверных немцев сразу стал командиром, от которого стоило держаться подальше.

И к кому на службу отправятся немцы, можно было даже не сомневаться. Удалец, захвативший вражеское знамя, казну и несколько телег трофеев, несомненно, притягивает удачу. А что еще нужно диким гусям?

— Да, — с непривычным для себя ожесточением добавил Александр, — вот пусть у себя в кабинете, нет, во всех своих резиденциях эти гравюры и повесит — для памяти. Снимет, когда искупит. И пусть возместит Генеральным Штатам потерянную казну — иными словами, пусть набирает полки за свой счет. Он обещал Генеральным Штатам пять полков, вот эти пять полков у Генеральных Штатов должны быть.

Иоганн молчал, пытаясь понять, что теперь делать. В голове не было ни одной мысли, так что в конце концов он задал этот вопрос вслух.

— Как что? Пересматривать наши планы на летнюю компанию. Набирать людей. Восстанавливать эти чертовы плетенки с камнями, которые Сересо-и-Лара назвал стенами. Утвердить назначение новых магистратов… Дел полно…

«И еще думать, как быть с Граве…» Последние слова Александр не стал произносить вслух. Пусть Фарнезе опять отсутствовал, новый комендант города прекрасно понимал, что такое ключ к Маасу.

А летнюю компанию Сересо-и-Лары Юстин уже оплатил, — с горечью размышлял Александр. — И сбежал. Побоялся лично отчитываться за свою глупость, предоставил это дядюшке. Молодец, настоящий герой! Людвиг бы никогда себе такого не позволил… Да он бы и не напортачил! — вновь с ожесточением подумал Александр. Заставил себя досчитать до десяти — по-фризски, по-английски, по-немецки и по-испански. Понял, что приходит в себя. Посмотрел на свои летучие листки.

Нет, он не станет пускать их под нож — все в дело пойдет. И про повешенных магистратов он напишет, и ксилография об этом тоже будет.

И все-таки Александр понимал, что этого недостаточно. Сейчас, после разухабистых листков Сересо-и-Лары, после смятения всех колеблющихся, он иначе смотрел на идею Седелера выпустить альбом с его рисунками, музыкой и стихами. Он должен дать людям надежду, должен воодушевить их, поднять на защиту родной земли вопреки всем герцогам, кем бы они не были — испанцами, фламандцами или немцами. Как там говорил Иоганн? «Мы устали от поражений?» Надо излечить эту усталость, чтобы она сменилась жаждой побед и самими победами, и рисунки солдат и офицеров армии Генеральных Штатов должны были стать тем лекарством, что придаст людям сил. Вот только рисовать своих солдат и офицеров он все же не мог. Когда это делал Ларс — это было в порядке вещей, как и старания Седелера и его домашних. Но для генерала это было странно.

Что ж, он не станет смущать солдат, слава Богу, у него есть с кого рисовать. Доброго старого Пьера — своего любимого «дядюшку» — он изобразит как полковника пехоты. Ханс станет капитаном кавалерии. Франка он изобразит как знаменосца, а Тома барабанщиком. Янс будет пикинером, а вот Кайла ван Бика с внуком он нарисует как артиллеристов. Ну, а Карел Даалман будет аркебузиром…

А еще Александр подумал, что должен обязательно нарисовать Мишеля — рядом с Пьером, конечно. Смелый мальчик подает седовласому полковнику шлем. Да, так будет хорошо!

Вместо пошлости достоинство. Вместо разухабистых стихов чеканные ритмы маршей. Реальные победы вместо бравады и похвальбы. Да реальные! Хотя в стычке с Юстином герцог Сересо-и-Лара одержал верх и даже потом занял деревню, не имевшую ни малейшего значения ни со стратегической, ни даже с тактической точки зрения, от вполне значимого Лира, который защищали трое мальчишек, хвастливый «испанец» отступил. И об этом он тоже напишет листок и даже нарисует, коль скоро Ларс занят очередной картой.

Самого Ларса ван Бика он не будет рисовать — мальчишке еще учиться в Италии, не надо, чтобы его лицо запомнили. А вот остальные… Сначала Александр принялся за Пьера с Мишелем. Затем за Ханса… К удивлению Александра, тот буквально просиял, узнав, что генерал оставит потомкам его портрет, только вначале попросил Репейника слегка подправить его внешность, чтобы его не узнавали все встречные и поперечные. Франк все же полюбопытствовал, зачем его рисовать, а выслушав целую речь о том, что проповедь имеет ничуть не меньшее значение чем пушки и дипломатия, глубоко задумался. А вот Даалман никаких вопросов не задавал — надо, значит, надо. Александр подозревал, что после того, как Карел принимал его под видом Гейреда ван Далена, он был готов уже ко всему…

Впервые с того для, как Жорж буквально заставил его взять в руки карандаш, рисование виделось протектору не тяжким уроком, от которого бы хотелось увильнуть, не вынужденным делом, поручить которое все равно некому, а увлекательным занятием, от которого на душе становится спокойно и тепло. Родные и друзья смотрели на него с бумажных листов, и эти листы казались уже не бумагой, а идеальным миром, в котором с близкими ему людьми не случится ничего дурного. Больше половины рисунков были готовы, а остальные он намеревался создать во время своих рейдов и инспекций. А разъездов протектору хватало...

Провинции, как стадо без пастуха и его псов, в страхе перед испанскими волками пустились в разнос — кто-то посчитал, что лучше начать избавляться от противников по вере, кто-то стал осторожно прощупывать почву для переговоров — кальвинисты с немецкими князьями, католики — с ренегатами-фламандцами вроде Нуаркарма, Тасисов или Шалонов. И вновь штатгальтеров и магистратов нужно было уговаривать, уламывать, а то и просто предъявлять ультиматум. Цезарь явился, но раздражение и ярость нужно было скрывать. Больше всего выводило из себя то, что армию, долженствующую сражаться с испанцами, опять приходилось раздергивать между провинциями. Но другого способа заставить притихнуть недовольных и воодушевить колеблющихся, кроме верного гарнизон в городе и разумного коменданта и губернатора, не было.

Сначала Александру пришлось наводить порядок в Лире, где католическая и протестантская общины вновь принялись выяснять отношения. А ведь совсем недавно католики и протестанты бок о бок защищали стены города, не прислушиваясь к тому, на каком языке молится товарищ по оружию — на латыни или на фламандском с французским. Когда три месяца назад смертельно бледный Эпинуа сообщил, что отправил на помощь Лиру Тома с полком и двумя полковниками, Александр почувствовал, что ему нечем дышать. А потом понял, что выхода не было.

Как Граве был ключом к Маасу, так и Лир был ключом к воротам Антверпена. Три с половиной лье до Антверпена делали его идеальной опорной базой для снабжения испанских сил. Грузы из герцогства Люксембургского, верного Испании, через Лир и Лувен шли бы непрерывным потоком, так что Сересо-и-Лара мог спокойно сидеть под стенами Антверпена хоть полгода, ни в чем не испытывая нужды.

Но Лир испанцы не получили — и их замысел по взятию Антверпена провалился.

Спрашивать, не было ли среди отправленных в Лир Янса, было бессмысленно. Протектор уже знал, что мальчишка обязательно полезет в самое пекло. Тогда, не раздумывая, он отправил в Лир Франка с пятью «китобоями», а потом оказалось, что его стремление послать кого-то взрослого приглядеть за мальчишками, было тонким политическим ходом.

Ради юного графа д’Энкура валлоны готовы были закрывать бреши в стене собственными телами, лишь бы не дать сдать город. Янса все считали юным Давидом, Гидеоном и Леонидом в одном лице, и его присутствие воодушевляло горожан и гарнизон на подвиги. А Франка после то там то тут нарочито небрежно оброненных слов Иоганна все уже считали сыном Молчаливого. «С нами кровь Нассау, и кто устоит против нас?». «Nomen est omen» — так, кажется, говорит Жорж? У испанцев не было ни малейшего шанса!

И вот теперь, когда все опасности были позади, идиоты-горожане вновь взялись за старое и принялись делить церкви.

Протектор даже поинтересовался у враждующих сторон, а не переселить ли их всех куда-нибудь подальше друг от друга, если они не в состоянии жить внутри общих крепостных стен, после чего добился от ошеломленных небывалой угрозой горожан торжественной клятвы на Библии и святынях не враждовать и не пытаться отнять друг у друга церкви, а общими усилиями защищать город и Низинные земли от испанцев. Правда, военного коменданта Лира Александру все же пришлось поменять, после чего оскорбленный вполне справедливыми подозрениями шотландец предпочел не брать новое назначение, а вернуться на свой остров. Скатертью дорога… Комендантом Лира Александр назначил Франка — а кого еще?! — хотя все же попросил Иоганна направить в Лир в помощь племяннику опытного полковника.

Слава богу, наученные событиями последних месяцев, Генеральные Штаты в Антверпене почти без споров утвердили все сметы для армии, правда, не для Юстина, и даже поблагодарили Александра и Мартина за спасение города. Их благодарность Тома, Янсу и Франку была понятна — все любят юных принцев, но вот благодарность командующему и адмиралу выглядела почти чудом.

Испанцы, явно утомившиеся после своей похвальбы, воевали вяло, а потом герцог Сересо-и-Лара и вовсе отправился в Испанию — судя по всему, продолжать хвастать и ликовать. Ну, да, конечно, победил сына Молчаливого!

Маркиз Рубе, на которого герцог скинул армию, особой инициативы не проявлял, то ли устал, то ли не желал таскать каштаны из огня для других, а вот у генерала Бретея оснований для лени не было. Лишь одна проблема пока не имела решения — вопрос освобождения Граве, зато вышвырнуть из владений родственников Эпинуа оставленный там Сересой-а-Ларой гарнизон было вполне по силам.

Когда кузен принца Эпинуа вновь ступил в свои владения, он молча прошел по двору, но входить в замок не пожелал. «Воняет испанцами, — грубо заявил он, а потом добавил, что намерен владения продать, а средства отдать на пушки и порох.

Что-то это Александру напоминало, но когда он постарался возразить, старый барон понял его весьма превратно.

— Да-да, я знаю, что у нас полно трусов, которые даже замок купить побоятся — а вдруг предатель вернется и вышвырнет их из честно купленного владенья, — с возмущением говорил он. — Да и кто может утверждать, будто Фортуна и правда не захочет ему чуть-чуть помочь — иные девки обожают мерзавцев. Но он не выиграет от этого ничего!

Кузен Эпинуа вскинул голову:

— Нет, ваше высочество, я не стану продавать замок для жилья — я продам его на камень, — почти с ожесточением заявил барон. — В наших краях камень самый ценный товар, и даже страх не помешает его купить. К тому же сегодня торговец здесь, завтра — где-нибудь в Мидельбурге или Амстердаме... А туда изменнику пути нет — он не получит ничего! Да хоть палатки пусть ставит, хоть в землю зарывается как крыса, если хочет контролировать дороги. Он осквернил дом моих предков вероломством, и он не будет жить под его крышей! Да, я так решил, а пушки нам всегда пригодятся...

Возражать было бесполезно, и Александр только заметил, что разбирать замок на камни — дело долгое и хлопотное. Он знал это по своему Бретею. Однако процесс можно было ускорить, если надеяться не только на кирку. Когда к бывшему владению младшей ветви Меленов прибыл лучший сапер Низинных земель — дело пошло веселей. Эта задача — по камешку разнести старый замок — показалась Никласу ван Бику на редкость увлекательной и нужной, так что к делу он подошел со своим обычным энтузиазмом и знанием ремесла.

К рисункам «его милости» мастер отнесся философски. Ну, мало ли какие планы могут быть у благородных! Его расстроило лишь одно — необходимость предстать перед миром пушкарем, а не сапером.

— Мастер Никлас, — воззвал генерал к здравому смыслу старого солдата, — вот когда мы окончательно победим, тогда и скажем, чем ты занимался на самом деле, а пока зачем же давать лишние сведения врагам? Или ты считаешь, мастер, будто эти картинки увидят только друзья?

Возразить на это было нечего, так что к позированию мастер-сапер отнесся с не меньшей серьезностью, чем к своей работе.

Рисунки были единственным, что слегка задержало Александра во владениях Меленов, а потом надо было вновь отправляться в путь.

Ханс привычно расставлял людей. Александр с не меньшей привычкой наводил порядок в смятенных умах.

Краткий визит в полки принца Эпинуа сулил недолгий, но приятный перерыв в трудах генерала и протектора. А радостный граф д’Энкур, юный сын принца Эпинуа, вызвался показать обожаемому крестному военный лагерь отца, раз уж так случайно совпало, что его крестный — главнокомандующий всеми силами Низинных земель.

Александр лишь улыбнулся на просьбу крестника. Сейчас тот даже не пытался казаться взрослым. Да и зачем ему это было, если совсем недавно ему пришлось быть взрослым? Впрочем, юного капитана и наследника Меленов люди Пьера любили искренне и приветствовали бы восторженно, даже если бы он не совершал подвигов в Лире.

Они были не на марше, и не в походе, они только ждали команды «марш» и чуть легкомысленное настроение валлонов чувствовалось. Александра это не порадовало, и он был уже благодарен Тома за прогулку. Надо будет заострить внимание офицеров на требованиях дисциплины, не обидев при этом друга. Лучше всего, конечно, поговорить с Пьером наедине. Ни Рубе, ни Фарнезе, ни молодой Сересо-и Лара не простят небрежности.

А потом ему пришлось резко остановиться… Эти люди были пьяны. Нет, не мерзко и не по-свински — им просто было весело. Александр смотрел на готового вонзить в корзину клинок солдата и понимал, что не успевает. Что толку в десятке верных людей вокруг, когда достаточно одного легкого движения, чтобы пронзить сидящего внутри ребенка.

Старик, растерявшийся, было, в начале, приободрился и стал требовать за «развлечение» дополнительные деньги. Негодяй! И только Александр слышал из корзины плач — как щенок скулил. Мальчишка внутри все понял, но выбраться из западни не мог — три воткнутых между прутьев клинка надежно закрывали ему путь.

Нужно было как-то заставить пьяного опустить оружие. Тогда можно оттолкнуть корзину…

Решение пришло мгновенной вспышкой, озарением, давней болью.

— Погоди, приятель. Не стоит лезть вперед офицера, коль спина дорога, — с деланной небрежностью обратился он к мечнику. — Дай-ка я проверю, что тут за чудеса такие.

Шаг, поворот — нужно было как-то оттеснить недоверчивого весельчака от корзины.

— Дай-ка свой меч!

При этих словах солдат опамятовал и вцепился в оружие изо все сил. Пьяный или нет, свое оружие валлон не собирался отдавать даже офицеру. И этого мгновенья было достаточно и для «китобоев», и для Александра.

— Это действительно обман, — командующий не собирался потакать фокуснику-убийце. Он развернул корзину и сорвал ткань, чтобы все видели скорчившегося на дне мальчишку. — Вернее, очень опасный для мальчика трюк. Фокусник вводит клинок медленно, так что тот, кто в корзинке, отводит лезвие в сторону. Но ты, — Александр указал на обезоруженного солдата, — ты бы убил ребенка.

Люди, стоявшие вокруг него, зашумели. Они были солдатами, смерть своя и чужая была их ремеслом, но убить мальчонку из-за старого жулика…

Солдаты чувствовали себя обманутыми. Солдаты жаждали правосудия. Кто-то уже накинул веревку на ближайшую ветку… Александр уже хотел было вмешаться — что за самоуправство! И тут раздался голос юного графа, звонкий и необычно резкий. Солдаты привыкли уже к сдержанным манерам шевалье д’Энкура, но теперь перед солдатами стоял какой-то другой юноша, распорядившийся обезоружить пьяных и задержать «обманщиков».

Александру наблюдал за крестиком и представлял, каким тот был в Лире. Его львенок возмущен был до крайности. Если бы речь шла о Янсе, командующий сказал бы, что взбешен. Франк или Ларс столь вспыльчивы как мейнхеер ван Купман не были, однако тоже церемониться бы не стали, каждый на свой манер, но милый и ласковый Тома… А с другой стороны, в Лире Тома стрелял вовсе не по чайкам, напомнил себе Александр.

С дебоширами сын командующего приказал разобраться их капитанам, как положено наказывать за беспорядок в лагере: одного по жребию — в петлю, остальным кнут. Но вот старик и мальчик… Допросить обоих!

Александр и сам собирался судить «корзинщика» за обман и убийства, но ребенок-то здесь причем? Хотя…

Тома был бледен, но голос его звучал твердо, и вид был решителен. Значение слова «допросить» он, кажется, понимал вполне, как и то, что люди его отца приказ выполнят в точности. Отшатнулся он лишь тогда, когда мальчишка взмолился о том, что некогда только и смог выкрикнуть маленький безымянный каторжник:

— Пощадите, господин…

Кажется, быть бледнее, чем Тома, было уже невозможно, и Александр крепко сжал плечо крестника, не давая лишиться чувств.

— Выполняйте приказ капитана, — произнес холодно и спокойно, разворачивая Тома, чтобы увести его в палатку Эпинуа, не забыв бросить несколько слов капитану своей охраны. Потому что наблюдать еще одно повешение — и не мерзавца Норриса, а отцовского солдата — было для мальчика слишком тяжким испытанием. Но ведь веревки иногда рвутся, верно?

Тома не отказался от поданного крестным бокала. Поднял на того больной взгляд:

— Я неправ? Старик точно может быть шпионом, а мальчишка лгун и обманщик и его пособник, крестный, ведь так?

Голос и руки Тома дрожали, но он старался говорить твердо. Судьба провинившихся солдат его сейчас не трогала, суд отца он видел не раз и не мог не знать, когда с виновными нужна и твердость, и строгость. И пусть лично он отдавал приказ впервые… Ну, что ж — молодому офицеру многое приходится делать впервые, в том числе и такие неприятные вещи, как осуществление правосудия.

— Я поступил как Кюнеберг, крестный, как он, да?! Но эти двое, крестный, они вправду могли быть шпионы, они и вправду могли быть опасны… Англичане — и Норрис, и Семпер в Лире, и мой… дядя — маркиз Рубе, — мальчик говорил скоро, слегка сумбурно, мысли его путались, когда он пытался и для себя, и для крестного объяснить свой приказ, но протектор понимал, что тот имеет в виду.

Александр прижал крестника к себе, отстранил мягко, указал на табурет и сам сел рядом, как у него водилось со всеми львятами при серьезном разговоре.

— Нет Тома, нет, не как Кюнеберг. Ты не отдавал приказ наказывать правого и виноватого без суда и следствия — ты ведь хочешь разобраться, а в этом деле и правда надо все выяснить. А те, кто шляются по военному лагерю без спроса и дозволения, должны быть приведены к допросу. Не бойся, мои люди способны отличить правду от лжи — до пытки дело не дойдет…

Поморщился, размышляя, что старик точно будет юлить, так что в отношении фокусника уверенности у него не было, а вот мальчишку наверняка разговорят без всяких плетей… И все же Тома знать это и видеть не стоило, а вот ему, кажется, придется. Александр и хотел бы, чтобы спасенный им очередной найденыш виноватым не был, но все же помнил и о Янсе, и о его кузене, и о том, как испанцы без зазрения совести использовали детей как шпионов, а фокусник — еще более идеальный лазутчик, чем «шорник» Репейник.

Генерал, рувард и протектор шел по лагерю и размышлял, отчего его львята не могут попадать к нему просто так — без правосудия, без всех этих кошмарных историй с дыбой, кнутом и каленым железом, а потом сообразил, что иначе привлечь его внимание все эти юнцы и юницы просто не могли бы. Он много сделал для попечения о сиротах, ему показывали тех, кто обрел если не семьи, то покровительство городских магистратов, представляли пристроенных к ремеслу, хорошо одетых и сытых мальчишек и девчонок, ничем не напоминавших забитого Янса Купмана или онемевшего от горя Тома. Он был ласков с ними, дарил монетки, иногда безделки, но сердце и душу его эти сироты не задевали, как те, кого он уже несколько лет как называл «львятами».

А потом Александр де Бретей вдруг понял, что шагает к палатке своих охранников не один — граф д’Энкур, запыхавшийся, по-прежнему бледный, но решительный, догнал генерала. Александру очень захотелось взять крестника за руку, но он не мог позволить, чтобы его слабость или слабость мальчишки были видны. А ведь… Бездна! Воспоминания нахлынули, будто нагонная волна на Влиланде — холодная, злая, захлестывающая, не дающая не только подняться, но и даже вздохнуть, а песок неожиданно становится вязким, не дающим опоры…

— Я должен, крестный, должен быть там!

Тома был бледен, Тома был в смятении от того, что произошло, и от своих приказов, скопировавших в своей манере приказы принца Эпинуа, его отца. Вот только участь Тома была решена в тот миг, когда он протянул руку Пьеру де Мелену. Недетские решения, недетские приказы и взрослая ответственность за эти решения и приказы. Добрый мальчик Тома Мартин Франк становился сыном принца не только на словах, но и на деле.

— Давай немного пройдемся, — Александр понял, что не может сей момент зайти в палатку своего капитана. Лоб горел, руки были ледяные, он никак не мог сосредоточиться, а Тома он был нужен спокойным, уверенным, правым…

Они шли по лагерю и Александр решил говорить о самых простых вещах — для начала рассказал о сути фокуса с корзиной, а в ответ на возмущенные слова мальчика об обмане, рассказал о театре. С досадой подумал, что воспитанный в условиях военного лагеря и дома принца Эпинуа, в строгости и трудах, Тома не понимает, что такое театр, а давняя история с Лестером, кажется, только добавила ему подозрительности. А из-за этой некстати разыгравшейся подозрительности он, кажется, уже не так обеспокоен тем, что подозреваемых может ждать пытка. Тома украдкой ткнулся с благодарностью в плечо Александра — спасибо, крестный, я готов уже это видеть, и я не буду пугаться, и не заплачу, честное слово!

Александр принял ласку, но подумал, что видимо, он не слишком хороший наставник и крестный, если мальчик так понял его рассказ. Впрочем, возможно, капитан разговорил старика и без дыбы, а возможно, увидев следствие во всей его красе, Тома передумает. А пока надо просто войти в палатку и задать первый вопрос…

Старик ожидаемо лгал, но в мелочах. Например, уверял, будто «бамбино» его внук. «Бамбино», не понимавший ни слова на языке Петрарки, уже успел ответить на вопросы сурового следователя. Его рассказ вполне устроил капитана, и теперь мальчишка наслаждался пенным напитком, куском копченой гусятины и теплом жаровни, не очень задумываясь над тем, для чего на эту самую жаровню положили железный прут. Старик косился на прут опасливо, но продолжал упорствовать в том, что парнишка ему родня. И опасаться старому мерзавцу было чего.

Если бы «бамбино» был сиротой, подобранным стариком на дороге, в том, что он подверг мальчика опасности, состава преступления не было. В конце концов, строители, плотогоны, даже пастухи тоже каждый день подвергаются риску. Вот только мальчишку фокусник купил. А вот за торговлю детьми вешают везде. Если преступник попадается, конечно.

Поняв, что «добрый господин» спускать преступление не намерен, а капитан ждет только, чтобы ребенок насытился и его можно было отправить в другую палатку, старый хитрец заговорил по иному — мол, деду с внуку платят больше, чем фокуснику и его ученику. Конечно, дурно так говорить о несчастном сироте, но бамбино нужно кормить и одевать, а ест он дай боже, и бумага о том, что бамбино отдали в обучение, у него тоже есть, и оттиск пальца на ней отец бамбино поставил. Как зовут бамбино? Старик смешался. Александр де Бретей знал, отчего. Когда-то это ему объяснили очень хорошо, даже слишком… «Бамбини» менялись слишком часто, чтобы брать на себя труд запоминать их имена. И все-таки его, тогда еще маленького оборванца, в котором никто не распознал бы дворянина, пройдоха выделял и по своему даже любил…

Но что скажет Тома?

Тома не готов был отправлять фокусника на виселицу. Но и отпускать того, кто несколько дней наблюдал за их лагерем и их приготовлениями, было опрометчиво. Фокусник был уже вправду старик, годы не пощадили его за прошедшие полтора десятка лет.

— Корзины, господин, я могу плести корзины, для всего, что угодно, господин, за кров и еду, я буду делать то, что мне прикажут! — жизнь и смерть старого комедианта была в руках сурового командующего и юного офицера, которого тот привел, и юноша был явно недоволен тем, что такой же мальчишка чуть не погиб, выполняя рискованный фокус.

Александр де Бретей кивнул. Каждому нужно давать дело по плечу. В том, что старик плетет корзины хорошо, он не сомневался. Кроме того, в армии требуются не только корзины для ядер и грузов, но и габионы*. А мальчишку… Он подумает, куда его пристроить.

— А он не сбежит? — с неожиданной тревогой спросил вдруг Тома. — Он врал уже и не раз, разве можно верить слову лгуна, крестный? На шахте… — Тома запнулся на миг, но продолжил твердо: — там ставили заборы. И охрану вокруг. И все грузы протыкали пикой. Оттуда сбежать было невозможно... А здесь ведь заборов нет. Да и на марше… Что помешает этому лжецу отстать или дать деру украдкой?

Александр подумал, что Тома не день и не два обдумывал свой побег. И, кажется, об уловках пленников он знает все — не хуже Ханса.

Капитан охраны протектора отвесил поклон, неожиданно изящный для такого крепкого человека.

— Господину графу не о чем волноваться, корзинщик не сможет сбежать, я позабочусь обо всем.

— А мальчик? — вдруг вспомнил Тома и успокоился, только получив уверения, что мальца приставят к плетению, а Александр думал только о том, чтобы крестник не спросил, как его капитан намерен «позаботиться» о корзинщике.

То, что тот собирался сделать, он понял, и теперь нужно было увести графа д’Энкура в его палатку, да и спасенному ребенку не стоит смотреть на то, что произойдет дальше. Два кивка — капитан и генерал поняли друг друга, и корзинщик тоже, кажется, понял, потому что зажал себе рот руками, сдерживая всхлип. Александр увидел это уже краем глаза, как и то, что один из сержантов взял на руки задремавшего найденыша.

А потом Тома рассказывал о случившемся любящему отцу, а закончился его рассказ неожиданно:

— Я хочу, чтобы этот мальчик служил мне, — заявил он сразу обоим отцам — приемному и крестному, когда те склонились над его постелью, желая убедиться, что история с пьяными солдатами, фокусником и найденышем не вывела его из душевного равновесия. Тома, уверенный в самых близких для него людях, провалился в сон, не дожидаясь ответа. Те, кто любили его и заботились о нем, были рядом, и юного графа д’Энкура ничего не могло испугать и смутить рядом с этими двумя людьми.

Александр вздохнул, а Пьер на это лишь обронил с нежностью любящего отца, странной в таком суровом воине:

— Тома так редко о чем-то просит… — и Александр понял, что дело еще не закончено, а его друг собирается наделать глупостей. Бездна! Неужели потом, когда Мишель станет старше, он сам в неуемной отцовской любви начнет так же дурить? Ответа не было, и Александр вновь прибег к испытанному способу возвращения себе ясности мысли — счету до десяти на разных языках, только на этот раз он начал с немецкого.

— Вспомните, что вы говорили мне про Янса, — без лишних вступлений проговорил он. — Будто в моем доме его непременно избалуют. Но что сейчас делаете вы? Да, я помню, что вы отправили сына в Лир. И про доспехи тоже помню. И про то, что день Тома начинался на крепостной стене и заканчивался там же — когда уже ничего нельзя было рассмотреть. Но вот людей не дарят… — с нажимом проговорил он. — Не перебивайте меня, друг мой, но если вы хотите сделать приятное моему крестнику, так подарите ему легавую…

Александр помолчал, глядя на спящего мальчика. Деревенский мальчишка в лакеях — это была крайне неудачная идея, которая не могла принести ничего хорошего ни Тома, ни найденышу. Он сам бывало досадовал, натыкаясь на неповоротливость чужого ума, и представлял, как будет досаждать прекрасно образованному крестнику проявления невежества мальчишки. Представлял он и наказания. Нет уж, он не станет подвергать обоих ненужному испытанию.

— Не тревожьтесь, Пьер, — вновь заговорил генерал. — Я пристрою мальчишку, и Тома не о чем будет волноваться…

А пока крестнику следовало отдохнуть, да и ему тоже — потому что через пару-тройку дней ему вновь предстояла дорога. Правда, сначала Александр решил воспользоваться моментом и все же нарисовать Тома в виде барабанщика. А потом понял, что рисовать надо не только Тома, но и «ученика» фокусника — в виде полкового флейтиста. Два мальчишки — барабанщик постарше, флейтист помладше — оба бодрые, решительные, готовые к свершениям…

Спасенный найденыш и правда был готов к свершениям. Изменения его судьбы заставили мальчишку забыть страшные мгновения в корзине или, скорее, постараться о них не вспоминать. Он готов был работать, готов был стараться, готов был делать все, что ему скажут — плести корзины, дуть во флейту, стоять с пикой (да как он ее удержит!) и чистить котлы, а Александр вдруг понял, что может, наконец, выполнить просьбу Жоржа.

Чего хотел друг? Проверить, можно ли воспитать человека самого низкого происхождения, научить его читать и писать и возвысить для лучшей доли. Опыт с воспитанием Янса и Тома под исследование Жоржа не подходил. Янс родился в богатой семье и явно получал воспитание раньше, еще до того, как Александр выкупил его у родственника-грабителя. С Тома все было неясно, но что крестьянином он не был, в этом можно было не сомневаться. Временами Александр даже размышлял, его крестник действительно так быстро учится или просто вспоминает?

Даже история Этьена не позволяла ответить на вопросы Жоржа. Сын старшего конюха и замковой служанки никогда не копался в земле и даже сад видел исключительно со стороны дорожки. Крестьянский труд был так же далек от него, как месяц на небосводе. А вот его новый найденыш крестьянином точно был. Александр уже видел такие натруженные руки. Видел выбитые зубы и побитое оспой лицо. И помнил мальчишек в деревне, что полагали его скромную Звездочку роскошной и очень дорогой лошадью. С Бартом, а именно так звали найденыша, все было просто — сказать, что отныне тот будет служить у него, подобрать парочку «китобоев» для сопровождения и отправить мальчонку в Гент — под крылышко любимого «дядюшки» Пьера.

У тезки «дядюшки» Александр задержался не на два, а все же на три дня. Необходимо было обговорить дальнейшие действия, обсудить некоторые вопросы взаимоотношения с Генеральными Штатами и договориться о контактах с родственниками Нассау. А еще Александр попросил Пьера обучить своих людей тем перестроениям, что они разработали с Людвигом и Даалманом. Копировать терции смысла не было, лучше было упражняться в том, как эти терции бить. В целом три дня прошли не зря — люди были заняты делом, Пьер высказал пару дельных соображений, Тома с восторгом наблюдал за учениями, а Александр убеждался, что им есть чем встретить испанцев.

Он уже собирался подняться в седло, когда взмыленный гонец доставил пакет из Гента. Александр взломал печать и понял, что все его планы летят к чертям. Потому что не будет поездки к Мартину, а затем и в Делфт — все это придется отложить на потом. А сейчас надо было предупредить об осторожности Пьера и мчаться так, словно за ним гнались все демоны Ада. Он боялся только одного — не успеть. А потом в очередной раз убедился, что «больше слез проливается о молитвах услышанных».

Граф де Коэтиви был жив, но — Боже! — в каком виде. «Мы даем ему обезболивающее… каждые два часа, — прошептал врач. — Как раз пора…»

Умирающий оттолкнул руку врача:

— Нет, не надо… мне нужна… ясная голова… — его голос был едва слышен, так что Александр наклонился ближе. — Я дождался… своего сеньора… я должен… рассказать… Это… важно…

Он говорил и говорил, перемежая рассказ стонами, сдерживать которые уже не было сил. Александр прилежно водил карандашом по бумаге. Руки дрожали после безумной скачки, но он старался выполнить последнюю волю друга.

Краем глаза заметил, как в комнату ввалился покрытый грязью Франк. Кажется, он чуть не загнал Зевса… Услышал всхлип, а потом привычный скрип пера. Франк тоже пытался все записать. И у него тоже дрожали руки.

— … писем было… не меньше… пяти… — шептал Коэтиви. — Да… нос прямой… глаза… серые…

Это тоже отметить. Странные письма, которые непременно нужно было запечатать подлинной печатью… Что? Найти медальон?

— Луиза… Мерзавец забрал… найти… найти медальон… Не хочу… Луиза… в руках…

Последняя воля друга… Нет, не последняя.

— Мой сеньор… — затуманенный болью взгляд остановился на протекторе Низинных земель. — Дальше… будет… хуже… Прошу… избавьте…

Ханс и Франк одновременно шагнули вперед, но Александр поднял руку, отстраняя их от ложа умирающего.

— Я сам.

Раньше об этом знал только верный Пьер. Даже Жоржу он не рассказывал.

Протянул руку в сторону Ханса. Слова не понадобились. Пальцы привычно сжали рукоять стилета. Что там прошептал капитан? Не важно. По губам страдальца скользнула вымученная улыбка.

— Мне всегда… везло… с Францисками…

Привычное, много раз повторенное движение — легкое, почти незаметное глазу.

— In pace requiescat**…

Вот и все.

____________________

* Из итальянского «большая клетка» — плетенка, корзина без дна, набитая землей для защиты людей от пуль и ядер при осадах и обороне крепостей.

** Да упокоится в мире… (лат.)

Глава 17. Хищники и охотники

Офицер был молод, хорош собой — правильные черты лица, большие серые глаза, так что многие дамы при дворе порадовались бы вниманию подобного кавалера — но почему-то внушал ужас. Луиза де Коэтиви не могла понять, в чем дело. Офицер был вежлив, почтителен, но пугал ее до дрожи. Представить, что ей придется ехать куда-то вместе с ним, было страшно. Ее трижды заточали в монастыри, теперь в третий раз выпускали, но если прежде она готова была нестись на свободу на крыльях счастья и надежд, то сейчас испытывала страстное желание вцепиться в мать-настоятельницу и просить не отдавать ее этому человеку.

Да что же с ним не так?!

Луиза так и не успела ничего сказать и тем более сделать, как ее быстро вывели за стены монастыря, швырнули в руки теплый плащ на меху и велели подняться в седло.

— Но оно же мужское, — пролепетала Луиза. Конечно, ей случалось ездить по мужски, но тогда она и одета была как шевалье, а не в этом монастырском недоразумении.

Безупречное лицо офицера искривилось глумливой усмешкой:

— А мне говорили, будто прежде ты весьма ловко скакала верхом, — насмешливо проговорил он. — Впрочем…

Луиза не успела и глазом моргнуть, как ее бесцеремонно развернули и столь же бесцеремонно разрезали юбку сзади.

— А теперь лезь в седло, дура, быстро! — приказал офицер, и от его тона у Луизы волосы встали дыбом.

Слава Богу, можно было укутаться в плащ. Ей никто не помогал — не подсаживал, не подставлял руки, даже не позволили подвести лошадь к небольшому пню. А потом они поскакали прочь, непонятно куда и зачем. С каждым мгновением у Луизы крепло убеждение, будто ее похитили разбойники. Если бы она могла бежать... Если бы этот человек был один… Но его сопровождали еще пять солдат, а у нее не было ни денег, ни оружия, ее платье было разрезано и ни в одном замке перед ней не открыли бы ворота на ночь глядя.

Когда через час офицер дал приказ остановиться на привал, Луиза с трудом сползла с седла. Она подозревала, что остановиться похититель решил вовсе не для того, чтобы дать отдохнуть ей, а исключительно ради заботы о лошадях. Тело болело, и Луиза подумала, что надо что-то предпринять, но когда она робко попросила молодого офицера отвернуться, он даже не подумал хотя бы слегка повернуть голову, чтобы не пялиться на ее старания. Сооружать из нижней юбки что-то похожее на брэ Луизе пришлось все под тем же глумливым взглядом офицера. А потом они опять куда-то скакали, не обращая внимания на ее мольбы.

Когда через несколько часов впереди показались знакомые виды, а потом и родные стены Вилландри, Луиза де Коэтиви выдохнула с облегчением. Ее все же привезли домой. Еще через полчаса она поняла, что рано радовалась. Офицер и его люди вели себя так, словно замок принадлежал им, а не ей. А еще они отдавали приказы, и эти приказы тоже пугали:

— Затянуть все в траур. Принести графине черное платье. Ее сиятельство овдовела…

Луиза почувствовала, как ее сердце провалилось куда-то вниз. Офицер оглядел ее с головы до ног, велел утереться — «Не терплю замарашек!» — потребовал еду, постель, хорошеньких служанок его людям — греть постели, а ей — усердно благодарить его за спасение.

Вдовствующая графиня попыталась вздохнуть — у нее не сразу получилось. Потом все же проговорила, тщательно подбирая слова:

— Я выпишу вам заемное письмо, сударь… Я пошлю…

— На кой черт мне твои бумажки, дура? — офицер смотрел на нее с таким презрением, что Луиза почувствовала, будто вновь вымазалась в дорожной грязи с головы до пят. — Мой господин платит мне столько, что тебе и не снилось. А теперь слушай, что я хочу, и запоминай. Хороший ужин, постель и ты в ней. Будешь послушна, и я не стану тебя наказывать. Поняла?

Луиза все же попыталась напомнить, что она дворянка и потомок короля, и сразу же получила пощечину.

— Ну, а я, — с самым наглым видом объявил захватчик, — сын трактирщика. И что? У меня хороший господин, а вот твой господин отныне я. Запомни это, если не хочет отведать палки.

Она даже онемела от такого заявления. Не стыдно было получить взбучку от королевы-матери или от мужа, но вот от этого… Короля Карла часто обвиняли в грубости, но он никогда не позволял себе такого. У Франсуа был сложный характер, он мог кричать и топать ногами, разбить вазу или швырнуть об стену бокал, но грозить ей палкой… Она так и стояла, не в силах что-то сказать и сделать. Губы офицера вновь искривила презрительная усмешка.

— Вот ведь правда — дура, — сплюнул он. — Да любая уличная девка лучше знает, как угодить мужчине.

Он был груб, ненасытен и совершенно не думал о ней, словно она была вещью, причем еще и не слишком ценной. А потом просто спихнул ее с кровати, проворчав, что она холодна как бревно.

Луиза попыталась подняться, но так и не смогла, потому что негодяй вновь толкнул ее, так что она упала на колени.

— Вот в таком виде ты кажешься умнее, — насмешливо объявил он. — Мне вообще больше нравится разговаривать с милашками именно так. Видела бы ты, сколько знатных дам валялись у меня в ногах — некоторые были настоящими красавицами… И все были кроткими, послушными и выполняли любую мою прихоть… Что не сделаешь, чтобы вымолить жизнь своим родным, а уж когда речь заходила об их щенках… Так что запоминай. Будешь хорошо себя вести — станешь аббатисой, во всяком случае, так говорил мой господин. Будешь вести себя плохо — пойдешь на костер…

Луизе казалось, будто все это дурной сон, и сейчас она проснется в своей уютной келье, придумает новый узор, покажет монахиням и послушницам, как правильно держать иголку, поговорит с матерью настоятельницей о новых вышивках… О да, Шарль запретил ей вышивать, но он ничего не говорил о том, что ей нельзя вышивке учить. Настоятельница благосклонно приняла ее послушание, а создаваемые по ее руководством вышивки могли порадовать не только насельниц монастыря. Лишь когда окрыленная удачей мать настоятельница пожелала вышивки продавать, Луиза испугалась, а вдруг это не понравится мужу или кузену Жоржу? Тогда настоятельница только отмахнулась — ну, какое дело его высочеству губернатору до монашеских трудов. Впрочем, вышивки всегда можно было продать в Италии, конечно, в Венеции их с руками оторвут — там любят роскошь!

Она даже не догадывалась, что может быть счастлива вдали от Парижа, двора и роскоши. А она была счастлива — впервые в жизни. Не подозревала, что можно посвежеть без всяких притираний и пудр, но это было именно так! И вот теперь на нее обрушилось вдовство и этот страшный человек… Нет, это бред, это ночной кошмар, от которого надо поскорей проснуться…

Очередная пощечина доказала, что это не сон. Боже, что же с ней будет?!

Мерзавец потребовал хлыст!

— Он должен всегда висеть здесь, чтобы ты знала, кто твой господин!

Луиза сама не поняла, как сложила руки, словно на мессе, и принялась умолять:

— Пожалуйста, сударь, позвольте мне вернуться в монастырь… Я буду молить за вас Пресвятую Деву… Я буду…

От новой пощечины у нее мотнулась голова.

— Заткнись, дура, я не для того вытаскивал тебя из монастыря, чтобы ты все испортила. Ты должна находиться здесь и выполнять все, что я прикажу, если, конечно, не хочешь прогуляться на костер — это легко устроить.

Луиза содрогнулась.

— И не пробуй со мной шутить — я лично вспорол твоему муженьку брюхо, чтобы обеспечить твое «прощение»… Какой был спектакль — приятно вспомнить, — ухмыльнулся убийца. — А вот твой медальон останется у меня, — мерзавец издевательски покачал перед ее глазами овальным портретом на золотой цепочке. — Как твой благоверный бесился — мычал, сверкал глазами, дергался… А что ему оставалось? Связанным и с кляпом во рту…

Вдовствующая графиня поняла, что с удовольствием подлила бы мерзавцу в вино яд, если бы он у нее был. А справиться с этим человеком иначе у нее не было ни малейшего шанса.

— Вот о прощении можешь не волноваться, — продолжал негодяй, — письма от твоего супруга уже наверняка получили здешний епископ, твой кузен-губернатор, скоро получат король и королева-мать, да и в Рим ушло послание… И делать ты будешь следующее…

Она слушала, с трудом понимая смысл слов. По требованию мерзавца дважды повторила его распоряжения. Получила еще одну пощечину и угрозу:

— И только попробуй на меня донести! Я скажу, что это ты наняла меня для убийства мужа и заплатила за убийство вот этой безделицей, — он вновь повертел медальон, — ну и собой, конечно. Знаешь, что делают с мужеубийцами?

Она знала. Приходилось слышать и даже однажды видеть.

— Так что веди себя хорошо, это в твоих интересах…

— Как вас зовут, сударь? — почти прошептала Луиза.

— А тебе зачем? — он подозрительно сощурился.

— Чтобы поминать вас в своих молитвах, — тихо произнесла Луиза.

Убийца хмыкнул.

— Смотри-ка, умнеешь на глазах. Меня зовут Вим. Господин Вим, — с нажимом произнес он.

— Да, господин Вим. Я все буду делать, как вы скажете, господин Вим.

Когда мерзавец со своими людьми, наконец, убрался, Луиза только без сил повалилась на каменные плиты пола. Слезы безостановочно текли по ее щекам, грудь сотрясалась от рыданий. Жизнь была кончена, даже не начавшись…

О ней всегда кто-то заботился. Кузен Жорж, муж, Франсуа, сын и даже висельник Каймар! И Бретей спас ее от позора и поругания, просил за нее у Шарля… А вот теперь она была одна… Всеми покинутая, во власти мерзавца… Ей хотелось биться головой о каменные плиты, молить Всевышнего покарать этого Вима, но убийца внушал ей такой ужас, что даже произнести его имя было страшно…

…Кузен Жорж явился в Вилландри через три часа после отбытия Вима. С некоторым изумлением остановился, заметив, что графиня даже не подумала подняться с холодных каменных плит. Босая, в одной рубашке, она являла собой одновременно жалкое и трогательное зрелище, и губернатор не мог понять, это притворство или нет.

— Горе, кузен, такое горе… — пожаловалась Луиза, а потом разрыдалась в голос, как обыкновенно плачут маленькие дети.

Губернатор трех провинций с трудом удержался, чтобы по простонародному не почесать затылок. Послание от Александра всего на полдня отстало от письма, якобы написанного Шарлем, и в этом послании друг в подробностях изложил все обстоятельства смерти графа, а также свои предположения на этот счет. Перечитав после этого отчета первое письмо, Жорж-Мишель убедился, что написать его Шарль действительно не мог. Со вспоротым животом человек не в силах писать так ровно, да что говорить — он вообще не может писать! И пусть каждая буква и завитушка в письме повторяла руку Шарля, Жорж-Мишель не сомневался, что это подделка. И бумага, на которой было написано послание, тоже выдавала подделку — та самая, роскошная, венецианская. Шарль всегда писал на бумаге Александра, но испанцы никогда не обращали внимания на такие мелочи. И, конечно, он догадался, куда убийца мог отправить остальные письма — наверняка епископу Турени и королю, а это связывало ему руки. Самым разумным было бы отправить кузину в очередной строгий монастырь, но после фальшивого письма Шарля, после предусмотрительно разосланных по адресатам документов такие действия были бы названы самоуправством.

— Кузина… — начал было он, но так и не успел закончить, потому что Луиза подняла голову, пробормотала что-то вроде «Ах, да, конечно», поднялась, сгорбленная, словно старуха, и поковыляла по холодным плитам, даже не глядя, идет он за ней или нет.

— Вот, это написал Тассис… — безнадежным голосом произнесла она, передавая ему запечатанный пакет. — Опять что-то хочет…

Жорж-Мишель вскрыл письмо, быстро пробежал его взглядом. Задумался.

— Через неделю я дам вам знать, кузина, что ответить маркизу, — произнес он. И обнаружил, что больше сказать ему было нечего. Это убитая горем женщина была ему совершенно незнакома. Он всегда был уверен, что кузина не испытывает к мужу ни малейших теплых чувств. И вот — пожалуйста. Отчаяние Луизы было искренне — теперь он был в этом уверен. Потому что только искренность могла заставить родственницу забыть о том, что сейчас она выглядит некрасиво.

И все же покинуть замок, не сказав приличествующих случаю слов, было немыслимо, и Жорж-Мишель заставил себя произнести слова участия.

— Я скорблю вместе с вами, кузина, о смерти Шарля. Он был моим другом, и я надеюсь, власти Гента найдут и покарают грабителя. Не смею более занимать ваше время.

Луиза не ответила ничего. Ей тоже не о чем было говорить. На какой-то миг она все же задумалась, а не рассказать ли родственнику о Виме, но потом вспомнила его угрозу и промолчала.

Доблестным офицерам всегда верят больше, чем взбалмошным дамам — в этом она убедилась уже давно. Да и много ли мог сделать Жорж? Удивительно, но даже то давнее дело с обвинением не научило его ничему — он по прежнему не догадывался, кто передал королю копию его брачного контракта, по прежнему потакал прихотям Генриха и Луи. Возможно, с убийцей мог бы справиться Бретей, но он был далеко. Как, во имя Господа, находясь в Брюсселе, он мог помочь ей во Франции?

Жорж-Мишель тоже предавался размышлениям, и мысли его были так же мрачны, как и мысли Луизы. Александр был прав — убийство Шарля явно было совершено ради того, чтобы вытащить кузину на свободу, а потом использовать — в качестве шпионки или как-то иначе, он не знал. И при этом письмо Тассиса было совершеннейшей чепухой. Для того, чтобы задать подобные вопросы, не требовалось вытаскивать Луизу из монастыря — достаточно было бросить пару медяков луврским лакеям. И даже эти люди не открыли бы никаких тайн — потому что тайн тут и не было. И, значит, вопросы Тассиса были не более, чем отвлекающим маневром, а вот что хотели испанцы, было непонятно.

Жорж-Мишель еще раз перечитал письмо, подумал, что бы стоило ответить маркизу, а потом решил, что за кузиной и ее замком стоит проследить. Составленный им ответ Луиза встретила с полной покорностью судьбе, и это тоже было совершенно не похоже на ее обычное поведение. Она даже не просила денег!

Что с этим делать, Жорж-Мишель не знал, но на всякий случай оставил кузине кошелек на приведение замка в порядок…

Луиза не хотела ничего. Точнее, хотела — чтобы ее забыли. Забыл Тассис, кузен Жорж и особенно Вим. О нем каждый день напоминал висевший на стене хлыст. Она была бы счастлива выкинуть его обратно на конюшню, но боялась, что это вызовет гнев негодяя. Он возвращался каждый раз — веселый и злой. Без церемоний задирал ей юбку, быстро удовлетворял свою похоть, а потом требовал, чтобы она благодарила его за оказанную честь, восхищалась его мужественностью и превозносила ее выше доблести ее коронованных любовников.

— Да, господин Вин… Как скажете, господин Вим… Я вам так благодарна, господин Вим… Служить вам — счастье, господин Вим…

Он почти не брал в руки хлыст, но стоило ему чуть нахмурить брови и взглянуть на стену, как Луиза вспоминала фламандских дам и бросалась перед ним на колени, умоляя простить ее неловкость и глупость.

Ему нравились ее страх и покорность, они всегда приводили его в благостное настроение, и тогда он взахлеб принимался рассуждать о великолепии Испании, красоте праздников Веры и могуществе своего господина. От его рассказов о кострах, покаяниях, воплях грешников и еретиков, Луизу начинала бить дрожь. Ей казалось, будто она слышит крики несчастных, чувствует жар костра, а Вим только смеялся, самодовольно повторяя, что при хорошем поведении ей ничего не грозит, а вот если вести себя она будет плохо…

— Знаешь, милашка, шлюхи, вроде тебя, на костер идут в одних рубашках и босиком…

И она вновь становилась на колени, молила его о прощении, а потом отвечала на множество вопросов, уже переставая понимать, что к чему. Что она думает о господине д’О? А что другие говорят о господине д’О? Еще расскажи о епископе Амио… А господин Виет? Что значит — не знаешь такого? Давно не получала хлыстом?

Луиза плакала, молила о снисхождении, а потом вновь отвечала на вопросы о д’О, Амио, кузене Жорже, д’Эперноне, Крийоне, королеве-матери и еще каких-то людях, большую часть которых она не знала и даже не слышала о них никогда… А потом по требованию Вима записывала все свои ответы, которые он неизменно забирал.

Когда он внезапно исчезал, так же как внезапно появлялся, она мечтала, чтобы он свернул себе шею или чтобы его покусала бешеная собака. Мечтать об этом в его присутствии она не смела — боялась, что он догадается. Но он всегда появлялся живой, здоровый и самодовольный, а она не могла понять, как в первый миг знакомства могла решить, будто он хорош собой?

Слава Богу, хотя бы кузен Жорж к ней больше не приезжал и потому не мог видеть, во что она превратилась. Если бы он посмотрел на нее с насмешкой, этого она бы уже не пережила. Но его не было и, значит, хотя бы от этого унижения она была избавлена.

Между тем принц Блуа и губернатор трех провинций весьма пристально наблюдал за замком кузины и его окрестностями, и чем дальше, тем больше приходил к выводу, что все очень плохо. Лишь неподдельное горе Луизы, которое он лицезрел в свой единственный визит в Вилландри, более не казался ему странным — он видел еще и не такие проявления запоздалого прозрения и горя. Но вот что Луиза никуда не выезжала, было уже странно. Конечно, он помнил требования этикета, необходимость соблюдать траур, но точно так же помнил, что кузина всегда плевать хотела на этикет и элементарные требования приличий. А вот сейчас она не только не выезжала к соседям, но даже не выходила в сад! И это фаворитка трех королей?

Зато потом выяснилось, что к кузине довольно часто и скрытно приезжал какой-то офицер. Вот это уже больше походило на Луизу. Тайный любовник — это было в обычае придворных дам мадам Екатерины. Зато когда лазутчик Мало разговорил одного из лакеев Вилландри — за стаканчиком вина болтают почти все! — и выяснил, что любовником вдовствующей графини был тот самый офицер, что привез ее из монастыря в Вилландри, Жорж-Мишель замер, как пес, взявший след.

«Тот самый офицер» имел очень мало шансов быть ничего не подозревающим олухом. Либо он был связан с убийцей, либо тем самым убийцей и был. Второе было вернее.

Захват мерзавца и его людей Жорж-Мишель планировал не хуже, чем военную компанию, да и чем это отличалось от войны? А потом стоял над трупом и с досадой размышлял, что же пошло не так.

— Ведь говорил же — брать живым!

Мало с пониманием кивнул.

— Так, ваше высочество, этот дрался как черт, — лейтенант Себастьяна кивнул на труп. — Чуть не ушел, вот и пришлось стрелять… да и то — я в коня стрелял. Кто же знал, что он так неудачно свалится.

Жорж-Мишель вынужден был признать, что предугадать такое и впрямь было невозможно — сломал шею при падении, вот ведь не повезло… Хорошо хоть людей мерзавца взяли и без особых проблем. Оставалось решить, что делать дальше.

А, впрочем, что гадать? «В Вилландри!» — скомандовал он.

Перед губернатором не закрывают двери. Губернатора не спрашивают «По какому случаю». А если этот губернатор еще и старший родственник…

Ворота и двери дома кузины перед принцем Блуа, обремененным еще множеством титулов, открывались мгновенно, и даже странная ноша на носилках, которые тащили его люди, не вызывала ни удивления, ни страха прислуги. Жорж-Мишель всегда подозревал, что слуги Луизы прекрасно вышколены. Зато когда он увидел свою непутевую родственницу — бледную, потерянную, в наглухо закрытом траурном платье, закутанную в черное покрывало, словно у монахини — он на мгновение испытал жалость. Мгновение пролетело без следа. Преступника надо было опознать — Луизу допросить.

— Посмотрите на этого человека, — холодно проговорил он, указывая на носилки. — Вы знаете его, графиня?

Луиза побледнела еще больше, со странной робостью приблизилась к носилкам, а потом рухнула в обморок.

Это не было притворством, — как врач, Жорж-Мишель это понимал. А когда привел кузину в чувство, испытал еще одно потрясение. Луиза смеялась и плакала, бессвязно благодарила его за спасение, пыталась обнять его колени, целовать руки и ноги, билась в истерике, ничем не напоминая обычную придворную гадюку.

— Воду, вино, быстро! — скомандовал Жорж-Мишель. — Кузина, вам надо лечь и отдохнуть — все хорошо, мы поговорим потом…

Луиза продолжала что-то лепетать, обезумев то ли от радости, то ли от страха, и Жорж-Мишель понял, что пора прибегать к более решительным действиям. Подхватил родственницу на руки, по дороге отдавая еще несколько приказаний, аккуратно уложил Луизу на постель, а потом остановился, словно наткнулся на стену.

Именно на стене он и увидел то, что заставило его по новому взглянуть и на Луизу, и на ее мертвого любовника.

— Господи, кузина, — проговорил он, не отрывая взгляда от внушительного хлыста. — Почему вы ничего мне не рассказали?!

Луиза всхлипнула и со стыдом закрыла лицо руками.

— Я… я боялась… Он сказал, что если я посмею кому-нибудь рассказать… Он обвинит меня…

— Да в чем?!

— В том, что это я подговорила его убить Шарля…

— Но это же невозможно! — немедленно отозвался Жорж-Мишель. — Кузина, да как бы вы могли сделать из монастыря?!

Луиза смотрела на него таким отчаянным взглядом, что он вдруг с сожалением подумал, что никогда не был к ней особенно добр, а еще не распознал под ее первой истерикой животного ужаса — хорош врач! — и не додумался сразу разговорить слуг. А теперь… Как жаль, что умер Ландеронд — некоторых из этих ротозеев во главе с управляющим он бы без сожаления отправил на галеры.

— Я бы не поверил, — с грустью произнес он. — Вам не стоило бояться…

— Но у него был медальон с моим портретом, — вновь захлебнулась слезами Луиза. — Он бы сказал, будто я заплатила им за убийство, он у него, пожалуйста, заберите, заберите медальон у этого животного!

Медальон действительно нашелся у мерзавца, и Жорж-Мишель молча протянул его вдове друга.

— Этот медальон мог быть только у убийцы — Шарль никогда с ним не расставался, я-то знаю… Он вас очень любил…

Глаза Луизы в изумлении распахнулись.

— Правда?

Во взгляде Луизы читалась наивная надежда, и Жорж-Мишель вдруг вновь увидел перед собой милую шестнадцатилетнюю девочку, которая по неопытности попала в беду. Как будто пережитое выжгло из ее души все злое и суетное, что она приобрела за полтора десятилетия жизни при дворе.

— Да, правда, — подтвердил Жорж-Мишель. И Луиза вновь расплакалась.

Говорить с ней сейчас было бесполезно, — Жорж-Мишель это понимал. К счастью, у него было кому задавать вопросы — во-первых, людям погибшего, во-вторых, слугам кузины. С теми и другими результат получился необычным. Головорезы убийцы попытались было заартачиться, однако вид дыбы мгновенно развязал им язык. Судя по всему, они полагали, будто, назвав себя солдатами короля Габсбурга, встретятся с почтительностью и трепетом, а вместо этого вопросов стало еще больше и на них пришлось отвечать.

Имя и чин убитого Жорж-Мишель тоже установил быстро — лейтенант Вим Брауэр, первоначально служил в полку Освальда ван ден Берга, а потом был отправлен в Вальядолид и дальше выполнял особо важные поручения, о которых не принято говорить. Да, в Турени и Анжу тоже. А что такого, если тут одни сплошные еретики? Испании лучше знать, еретики вы тут или нет!

В результате скорого, но тихого расследования, Жорж-Мишель обнаружил и тираж лигистских листовок с нападками на Генриха де Валуа и Генриха де Бурбона, и утверждавших, будто Генрих де Гиз — потомок самого Карла Великого, и два склада оружия, один из которых располагался прямо в замке Вилландри! Вопросов к управляющему и слугам сразу возникло много, а тех, кто не смог на них ответить, Жорж-Мишель без сожаления отправил на галеры Альтовити.

В общем, обнаружив такие «сокровища», губернатор трех провинций понял, что копать ему еще и копать (ругать себя за то, что раньше не подумал присмотреть за владениями кузины, было некогда).

Когда через неделю пришедшая в себя Луиза де Коэтиви попросила разрешение съездить в монастырь, Жорж-Мишель немедленно дал согласие, только попросил кузину пару дней обождать, пока он не соберет для нее охрану, чтобы она вновь не попала в руки лихих людей. Дел у него было много, и отъезд Луизы был кстати.

Луиза де Коэтиви, пару дней проплакав и обнаружив, что вновь может дышать, жить, не прятаться, не коситься опасливо на хлыст, да просто может выходить из своей комнаты, почувствовала, что жизнь имеет свою прелесть. А еще ей так хотелось с кем-нибудь поговорить. Ну, не с Жоржем же с его делами и хлопотами! И не с его женой. Возможность беседы с мадам Аньес откровенно пугала Луизу. Да и что добродетельная дама, к тому же — принцесса, могла сказать падшей женщине? Сама мысль, что она будет говорить с испанкой, родственницей короля Габсбурга, внушала Луизе панический ужас. Сейчас все, связанное с Испанией, Луизу пугало — даже музыка.

Зато мать-настоятельница всегда была полна понимания и снисхождения, и Луиза была бы счастлива вновь встретиться с ней. А кузен Жорж оказался настолько добр, что не только снабдил ее охраной, но и решил заняться делами ее имения, обеспечив ее хорошей прислугой и деньгами.

— Только для этого, кузина, вам придется подписать доверенность на мое имя, и тогда я смогу снести этот уродливый донжон и продать его на камни, — мягко произнес губернатор трех провинций. Объяснять Луизе, что эта махина могла привлечь внимания мятежников и стать их крепостью, а размещать здесь гарнизон для него накладно, Жорж-Мишель уже не стал — просто заметил, будто старый донжон уродует ее модный замок и портит вид.

Узнав, что может получить деньги «просто так» — за какие-то старые камни, Луиза быстро подписала все бумаги и принялась благодарить кузена за доброту.

— Этих денег вам вполне хватит на безбедную жизнь, да еще и останется к тому времени, когда истечет срок вашего траура и вы сможете отправиться ко двору.

К удивлению Жоржа-Мишеля, при словах о королевском дворе Луиза побледнела и принялась говорить, что «Только не туда!» и вообще она предпочитает поскорее отправиться в монастырь. Спорить Жорж-Мишель не стал, и через каких-то два дня Луиза тронулась в дорогу, не забыв захватить с собой вышивки и придуманные ею узоры.

Дорога показалась графине необременительной, погода прекрасной, а возникшие впереди стены монастыря — обителью Рая, где она могла отдохнуть душой.

Мать-настоятельница встретила ее с распростертыми объятиями, сестры порадовались возвращению наставницы, послушницы принялись что-то рассказывать о своих вышивках и даже трудницы улыбались и говорили, что рады. Это было так необычно, так ново для Луизы, что от переполнявших ее чувств она разрыдалась. Потрясения последних месяцев сделали ее слезливой.

Первый день после приезда Луиза отдыхала, а потом принялась обсуждать с подругой вышивки, узоры, сообщила, что ее супруг был лучшим из людей, кузен добр, а воздух монастыря делает ее счастливой… Они вдоволь поплакали на плече друг у друга — Луиза рассказывала, как любил ее муж и никогда не расставался с ее портретом, а мать-настоятельница заявила, что обязательно велит монастырскому священнику отслужить мессу в память покойного графа де Коэтиви.

Это было величественно, красиво и очень трогательно. Луиза молилась, плакала и чувствовала, как в слезах очищается душа. Впервые в жизни она пребывала в спокойствии и умиротворении и наслаждалась свободой. А еще вспомнила рассказ кузена Жоржа о какой-то книге, где говорилось о святой обители, в которой все счастливы. Тогда она не слишком обратила внимания на его слова — счастья не бывает! — а теперь подумала, что отыскала эту обитель.

Недели пролетали словно один миг. Где-то среди этих недель прискакал гонец от Жоржа с сообщением, что дела призывают его к отъезду, и потому временно он не сможет приглядывать за ее имением. Луиза пожала плечами и вернулась к вышивке — ангелы поднимают душу ее супруга к престолу Всевышнего. А потом они с матерью настоятельницей выбирали место, где можно установить памятный крест, выбирали подходящий стих, который должен был его украсить, а Луиза еще захотела, чтобы на кресте был изображен немой девиз* Шарля.

И, конечно, Луиза с сестрами придумывала узоры, и не без гордости размышляя, что когда-нибудь эти вышивки назовут в ее честь «коэтиви». На ее щеках заиграл румянец, а, избавившись от требований королевы-матери, она впервые в жизни приобрела приятные округлости тела, из-за которых когда-то так завидовала Аньес и собственным камеристкам. И, конечно, она больше не вздрагивала из-за любого шороха, не оглядывалась в испуге, не просыпалась от кошмаров, а жила в свое удовольствие, удивляясь, как не знала этого прекрасного чувства раньше.

И только на исходе августа Луиза сообразила, что негоже ей наслаждаться жизнью и при этом ничего не давать обители взамен. О том, что ее вышивки помогли монастырю расцвести, Луиза даже не вспомнила. Необходимо было сделать богатый вклад в монастырь, нанять новых трудниц, чтобы разбить новые цветники, да и шерсть для монашеских одеяний могла быть потоньше и подороже. Луиза немедленно написала кузену Жоржу с просьбой прислать ей деньги с доходов Вилландри, но через неделю гонец вернулся ни с чем. Жоржа в Турени не было, и понять, где он сейчас находится, не было ни малейшей возможности. Губернатор трех провинций, контролер финансов и начальник артиллерии мотался по всей Франции, решая какие-то дела, в которых ни она, ни гонец ничего не понимали. Кузен Жорж мог быть, где угодно — в Провансе, в Пикардии, в Париже или Барруа, в Нормандии или Оверни, так что понять, куда направить бег коня, ни гонец, домашние Жоржа не знали.

Луиза забеспокоилась. Она понимала, что дела государства значат для кузена больше, чем заботы о ней, и, значит, необходимо было поехать домой и лично разобраться с делами имения. И пусть она полтора десятка лет не вспоминала о Вилландри, сейчас, когда она начала новую жизнь, необходимо было во все вникнуть и отправить деньги в монастырь. Луиза засобиралась в дорогу.

Мать настоятельница, смотревшая на жизнь за пределами монастырских стен с недоверием и опаской, всполошилась. Ехать одной, без охраны было ужасно неосторожно.

— Подождите, дитя мое, пока не приедет сеньор Лучано, — принялась уговаривать она. — Он проводит вас до Вилландри. Он всегда приезжает в это время…

— Ехать с чужим мужчиной… — Луиза была потрясена.

— Сеньор Лучано уже давно не мужчина, — успокоила монахиня. — Он был немолод еще в те годы, когда я только-только приняла постриг. Возможно, вы его даже видели в прошлом году. Он приказчик того купца из Венеции и всегда заезжает к нам по дороге в Париж — за вышивками…

Луиза было встрепенулась, сообразив, что ее вышивки могли продавать не только в Венеции, но и в Париже, но сразу же успокоилась. Теперь все запреты не имели ни малейшего смысла. Она могла учить, придумывать узоры и вышивать, и никто не сказал бы ей ни слова упрека. К тому же ехать в сопровождении приказчика и правда было безопаснее, чем одной.

Сеньор Лучано оправдал все уверения матери-настоятельницы. Он был стар, но все же еще крепок и твердо стоял на ногах, положив руку на эфес длинной шпаги. На мгновение в душе Луизы поднялась тревога, но она вовремя вспомнила, что в Италии дворяне не отличатся от приказчиков, а приказчики от дворян. Сеньор Лучано был почтителен, но не угодлив, доброжелателен, но не слащав, как это бывает со слугами. Он согласился сделать крюк и проводить ее до Вилландри.

Все было мило, спокойно и совсем не походило на первое путешествие под конвоем Вима и его людей. И родной замок предстал перед Луизой обновленным и явно похорошевшим. Когда же приказчик почтительно сказал, что его миссия выполнена и теперь он остановится в деревенской гостинице, Луиза смутилась — опять она забыла о необходимости быть благодарной! — и предложила итальянцу гостеприимство в замке.

Люди приказчика были почтительны и скромны и, в отличие от солдат Вима, не хватали служанок за грудь и зад. Сам приказчик тоже был преисполнен смирения, оказавшись в замке владетельной особы, и даже попросил разрешения посетить замковую часовню, чтобы возблагодарить Всевышнего за благополучное прибытие в Вилландри.

Правда, потом, вынужденный ждать, пока слуги протопят для него комнату, сеньор Лучано предложил Луизе сыграть в трик-трак и вытащил из сумки великолепную доску с не менее великолепными кубиками. Луиза смутилась. Она вдруг вспомнила, что уже несколько лет не брала в руки кубики. Так почему бы и нет?

Приказчик был по отечески ласков, а его взгляд был так проникновенен и добр, что Луиза сама не поняла, как принялась рассказывать ему о «своей подруге», которая совсем недавно попала в ужасную беду:

— Вы представляете, сударь, это человек был совершеннейшим чудовищем и ужасно тиранил несчастную…

Сеньор Лучано в задумчивости покивал, а потом с грустью произнес:

— Как печально, дочь моя, что ты так и не выучила данного тебе урока…

Пальцы Луизы сами собой разжались, и кубике покатились по полу.

— Подними, дочь моя, подними их, — мягко, но твердо произнес старик, — эти вещи дороги моему сердцу и напоминают о моем господине.

Луиза не осмелилась возразить, ползая на коленях почти у самого табурета «гостя», а тот даже не подумал встать, когда знатная дама стоит перед ним на коленях. Луиза протянула ему кубики — роскошные, из слоновой кости, а когда попыталась подняться, неожиданно холодный взгляд «приказчика» заставил ее остаться на коленях.

— Кто вы? — почти прошептала вдовствующая графиня.

— Твой исповедник из ордена святого Доменика, дитя мое, — отвечал «гость». — Называй меня «отец Лукас». Я хотел убедиться, что ты поняла наложенную на тебя епитимью, а обнаружил, что ты продолжаешь пребывать во грехе и совсем не блюдешь свое вдовство.

— Я не хотел… Этот человек…

— Господин Вим, — строго поправил отец Лукас. — Соблюдай почтительность, когда говоришь о человеке, который наставлял тебя на путь истинный. Ты поняла, почему на тебя наложили епитимью?

— Я не понимаю… Я ничего не понимаю… — испуганно шептала Луиза, догадавшись, что этот милый и совсем недавно такой понимающий человек был гораздо страшнее негодяя Вима. — Пожалуйста, отец Лукас, позвольте мне отправиться в монастырь — самый строгий, самый суровый, любой, что вы выберете. Я буду молиться, я буду ходить босиком, только позвольте мне…

Отец Лукас покачал головой.

— Дитя мое, монастырь надо еще заслужить, а ты не заслужила даже последнюю милость.

Луиза вспомнила страшные рассказы Вима и испуганно зажала рот руками.

— Пока ты выполняла распоряжения своей госпожи — ты была чиста, и даже твой муж не имел оснований для упреков, — вновь заговорил «гость». — Но в Брюсселе вместо того, чтобы выполнять возложенную на тебя миссию, вместо понятной благодарности за оказанное тебе покровительство, ты впустила в свою постель простолюдина, возможно, даже еретика, позарившись на его смазливую внешность. Понимаешь ли ты, к чему это привело? — строго вопросил доминиканец и его губы исказила явная брезгливость. Луиза молчала, глядя на него, как маленькая пичужка может смотреть на огромную змею. — Твоя похоть лишила его католическое величество важной информации из Низинных земель, оставила двор короля Франциска без достойного влияния, пустила на ветер усилия множества людей. Это ты должна была стоять у смертного одра короля Франциска, но из-за твой похоти, из-за твоего распутства это место заняли другие люди — враги Испании. Что ж, в наказание за распущенность тебе отправили еще одного простолюдина — молодого, красивого, а, главное — крепкого, чтобы показать, что бывает, когда знатная дама, потомок короля, связывается с мужиком. Надеюсь, это происшествие послужит тебе уроком и отныне, ты будешь блюсти свое вдовство, как должно. Кстати, что твой кузен говорил о переговорах в Нидерландах?

Луиза растерянно развела руками — ни о каких переговорах Жорж ей не говорил, она вообще не понимала, о чем речь. И это растерянность, это полное неведение о происходящем вновь заставили доминиканцы скривиться в брезгливости.

— И не надо, не надо надеяться, будто ты сможешь рассказать обо мне здешнему губернатору, — предупредил он ее мечты. — Не забывай, твои отчеты Виму находятся у нас — ты там многое наговорила и о многих. А ведь все эти люди не просто твои знакомые — они приближенные короля, те, кто выполняют его волю. Что во Франции полагается женщинам за государственную измену? Топят, вешают или рубят головы? Впрочем, это неважно, — небрежно отмахнулся отец Лукас. — «Молчание и послушание» — вот отныне твой девиз. И верни обратно хлыст! — голос доминиканца бил не хуже этого самого хлыста.

— Вы хотите… меня… — голос не слушался Луизу, по щекам струились слезы, но она их не замечала.

— Нет, зачем? — удивился отец Лукас. — Ты сама должна предаваться покаянию. Завтра утром я проверю искренность твоего раскаяния, так что старайся лучше. А пока я запрещаю тебе покидать Вилландри и ездить в монастырь, — объявил он, и этого приказа невозможно было ослушаться. — Ты должна молиться, умерщвлять плоть и готовиться выполнять приказы. И да — вот тебе еще один урок, — на стол легли три больших листа с гравюрами. — К моему приезду ты должна подготовить вышивки по этим рисункам. А теперь иди за хлыстом!

Отец Лукас величественно протянул ей руку, и она почтительно ее поцеловала. С трудом поднялась. Ее повело. Почти пятясь, она покинула комнату и в растерянности остановилась. Тот хлыст Жорж, кажется, сжег. Где ей взять новый? В конюшне или на псарне? Вроде бы, на псарне.

Глупая девочка пыталась сбежать от волков. От волков нельзя сбежать, — горько думала Луиза. — После задорного неопытного волчонка к ней приставили матерого страшного волка…

Хлыст занял привычное место в ее спальне. Она должна сама себя бить?!

Слезы безостановочно струились по щекам, Луиза вдруг без сил опустилась на пол и ее вывернуло. Страшный волк хотел съесть маленькую девочку. Но страшный волк привык иметь дело с мужчинами. Страшный волк не знал женских хитростей и не догадывался, на что способна слабость.

Отец Лукас сказал, что вернется к весне, когда у нее закончится траур. У нее еще есть время. Она подготовится, она отдастся на волю Всевышнего, она спасет то, что еще можно спасти.

У нее еще есть время, пусть и впритык.

Dominus protector vitae meae**.

_____________________

* Символическое изображение, отличное от герба. У Людовика Двенадцатого немым девизом был дикобраз, у Франциска Первого — саламандра, у Карла Девятого — две колонны, у Генриха Третьего — солнце, иногда вместе с двумя колоннами. Немые девизы можно было наследовать.

** Господь защищает мою жизнь (лат). Псалом 26.

Глава 18. Переговоры в Брюсселе

Яркий солнечный свет заливал нарядно украшенные улицы и площади Брюсселя. Впервые со смерти короля Франциска город ощущал себя тем, кем и должен был быть по праву — блестящей и богатой столицей Низинных земель. Город настолько хотел впечатлить своих гостей, что как-то подзабыл о том, что встречает на своей земле двух непримиримых врагов.

Александр де Бретей раздражался на мельтешение праздничных флагов, возбужденный гул голосов брюссельцев, непривычный для этого времени года зной и упорное желание магистратов поселить его в каком-нибудь здешнем дворце. Если с первым, вторым и третьим ничего нельзя было поделать, магистратом он с удовольствием сказал «нет».

Господа уверяли, будто после ремонта он всегда сможет вновь арендовать свой прежний дом и даже оставили ему ключи? Прекрасно, он готов вернуться в свое жилище, а вот переговоры в соответствии с предварительной договоренностью будут проводиться в городской ратуше.

Эти переговоры с самого начала основательно беспокоили протектора Нидерландов. Хотя после английского вмешательства он и успел навести относительный порядок в управлении и армии, и Генеральные Штаты, и он сам понимали, что им необходима передышка. Армия была раздергана, то там, то здесь вспыхивали неожиданные разногласия, а еще был Граве — как заноза под ногтем! Да, им была нужна передышка, вот только просить о перемирии было бы ошибкой — кто просит, тот признается в своей слабости, а с испанцами это было смертельно опасно.

К удивлению Александра, с обращением о переговорах к Генеральным Штатам обратились сами испанцы.

Слава Богу, Жорж сумел выяснить, в чем скрывалась несвойственная испанцам тяга к миру. Два зверя схлестнулись — Испания готовила большой десант в Англию.

Александр надеялся, что Нидерланды не будут втянуты в схватку двух хищников, но понимал, что надежд на это мало. И, значит, требовалось вытянуть из этих переговоров как можно больше и на самый длительный срок.

Сначала испанцы заявили, что с их стороны переговоры возглавит барон де Нуаркарм.

Не дожидаясь, пока Генеральные Штаты осознают это предложение и возмутятся, Александр де Бретей ответил решительным «нет». Барон де Нуаркарм давал клятву более не возвращаться в Нидерланды, а у него не было желания освобождать его от данного слова. Так Александр написал испанцам, предварительно представив послание на заседании Генеральных Штатов. На самом деле он полагал, что поскольку барон уже нарушил данную клятву, любое заключенное с ним соглашение не будет стоить ничего.

Предлагать для переговоров маркиза Рубе испанцы уже не стали. Лишь спросили в очередном послании, кого бы выбрал он сам.

Александр не собирался называть имена, только предложил дону Родриго прислать список возможных претендентов. Список был большим, что уже заставляло задуматься, и все же большинство внесенных в него имен Александр знал и примерно представлял, чего от всех этих людей можно ждать. После тщательного обдумывания и обсуждения дела с Иоганном он выбрал Кристобаля де Мондрагона, человек доблестного и на редкость честного. Слово Мондрагона не менялось в зависимости от ветра. Слово Мондрагона было надежно, как скала. К тому же по своей жене он был в родстве чуть ли не со всеми дворянами Нидерландов, а с другой стороны — отсутствие знатности у посла должно было показать испанцам, что рувард Бретей придает переговорам не слишком много значения.

Вот только за месяц до объявленного начала перемирия испанцы сообщили, что Кристобаль де Мондрагон, сеньор д’Эмершикур, деЛюз идеГузанвиль скоропостижно скончался от сердечного приступа.

Александру показалось, будто ему на голову свалился дом. Да, Мондрагон не был паинькой, он был врагом, но при этом врагом честным. И вот он умер — скоропостижно умер. Конечно, Мондрагон был немолод и, строго говоря, годился ему даже не в отцы, а в деды, и все же он был здоров, крепок и энергичен и, судя по времени пришедших вестей, как раз собирался выехать на переговоры.

«Надо было назвать Рубе!» — с ожесточением подумал протектор и рувард.

Предлагать новую кандидатуру он не стал, а испанцы сообщили, что вместо Мондрагона на переговоры явится его заместитель. Насколько знал Александр, никакого заместителя у испанского полководца не было, так что, скорее всего, испанцы занимались тем, что выбирали посла.

Больше всего это напоминало ловушку. Внешне великодушное согласие Испании не отправлять на переговоры Нуаркарма привело лишь к тому, что испанцы тоже выставили условие — не отправлять на переговоры Иоганна Нассау, одного из лучших юристов и блестящего дипломата. И теперь испанцы прекрасно знали, кто будет участвовать в переговорах со стороны Нидерландов, а вот Нидерланды не имели ни малейшего представления, кто явится в Брюссель от короля Габсбурга.

Оставалось надеяться, что это будет Арсхот. Арсхот был уже знакомым злом, и Александр успел приноровится к его стилю ведения дел. Вот только именно в силу этого у протектора было мало надежд, что именно герцог будет возглавлять испанскую делегацию.

Обмен посланиями и возникшие проблемы сделали Александра подозрительным. Он вспомнил поведение Альбы в отношении старшего Эгмонта, поведение младшего Эгмонта в отношении Генеральных Штатов — оба раза в этом пышном и легкомысленном Брюсселе — вспомнил множество других примеров испанского вероломства и решил, что чем меньше близких ему людей будет находиться в Брюсселе и его окрестностях, тем спокойнее будет у него на душе.

Когда Франк Ансельм сообщил, что вновь готов выполнять обязанности секретаря протектора и вообще учился у двух замечательных дипломатов — Иоганна Нассау и Шарля де Коэтиви, протектор Нидерландов ледяным тоном напомнил мейнхееру ван Дамме, что на нем лежит ответственность за Лир, и единственная причина, по которой он может ненадолго отлучиться из города — это возможность найти себе временную замену из людей, которые смогут проявить себя в качестве военных комендантов лучше мейнхеера. Кандидатуру Даалмана протектор решительно отверг, поскольку полковник отвечал за безопасность Гента. Точно также отмел Александр и еще пару кандидатур, а потом заметил, что людей у них не хватает, так что мейнхееру лучше заняться делом и не морочить ему голову.

Слава Богу, хотя бы Янсу и Тома ничего объяснять не пришлось. Главнокомандующие не разъясняют свои приказы младшим офицерам, которые находятся на службе коменданта Дюнкерка.

В разгар консультаций, обмена посланиями, споров среди делегатов Генеральных Штатов и рассуждений о будущем штатгальтеров пришло сообщение о гибели Освальда ван ден Берга — смерти на редкость глупой и нелепой. Бешеный пес дона Матео захватил знамя одного из полков Генеральных Штатов и почти сразу же был убит. Он-то полагал, будто после такого подвига сможет почивать на лаврах, но в результате почил навсегда, потому что кто-то из испанцев ухитрился принять его за фламандского мятежника.

Александр совершенно не страдал из-за известий, что мерзавец сдох, только порадовался за Иоганна, вот только смерть ван ден Берга в ходе перемирия могла стать предлогом для испанцев постараться получить немалую компенсацию за нарушение предварительных условий для переговоров. Правда, перемирие нарушил как раз ван ден Берг, но когда испанцев это смущало!

И все же, несмотря на все происшествия и смерти, они, наконец, прибыли в помпезный и суматошный Брюссель. Александр мрачно смотрел на абсолютно чистый лист бумаги, на котором собирался набросать основные пункты своей программы — где можно уступить, а где ни в коем случае нельзя — и размышлял, скольких людей пришлось оторвать от привычных им дел.

Одним из следствий неясности, кто именно будет представлять короля Габсбурга, стала необходимость поручить формальную охрану делегации Низинных земель Готье де Шатнуа. Будь жив вояка Мондрагон, его бы не смутило присутствие на переговорах капитана, который не в состоянии присоединить к своему имени частицы «де», «ван» или «фон». Арсхот, конечно, не пришел бы от этого в восторг, но привычка думать прежде всего о деле заставила бы его проглотить горькую пилюлю. Вот только ни Мандрагон, ни Арсхот не были испанцами. А что могут сотворить неизвестные им переговорщики, не знал никто. Испанская спесь вполне могла сподвигнуть их на срыв переговоров, даже если потом король Габсбург отправит гордецов в какую-нибудь из своих резиденций или вовсе на эшафот.

И пусть за годы занятий хозяйством Готье основательно отвык от публичности, выхода у них не было. Готье де Шатнуа… граф де Шатнуа из дома Лорренов никак не мог оскорбить испанских дипломатов своим присутствием.

И все равно настроение протектора было отвратительным, а взгляд мрачным.

***

В Брюсселе Готье де Шатнуа не нравилось ничего! Не нравился город, который у него не было времени изучить — слава Богу, парнишка Ларс приготовил для него великолепный план бывшей столицы Нидерландов. Не нравился зной — можно было подумать, будто солнце сошло с ума, перепутав Низинные земли с Италией. И не нравился испанский полковник…

Готье де Шатнуа мрачно смотрел на вражеского офицера. Тот упорно не желал понимать ни один из языков, на котором пытался говорить полковник генерала де Бретея. Переговоры вот-вот начнутся, а он так и не смог растолковать испанцу, каким образом стоит расставить людей, чтобы обеспечить безопасность обеих сторон. Отряд, которым командовал испанский полковник, состоял из опытных и испытанных в боях ветеранов, могущих защитить любого из участников переговоров, но они никак не хотели найти общий язык с солдатами Низинных земель.Слишком много битв, слишком много потерь. Правда, на внезапный стук копыт оба обернулись одновременно.

Молодой испанский дворянин, одетый с кричащей роскошью, в сопровождении двух человек. Шатнуа скривился — еще один из мальчишек испанского посольства. Да в этом чертовом посольстве есть хотя бы один зрелый человек?! Скривился и замер. Потому что покрытый шрамами испанец внезапно воззрился на подъехавшего всадника с таким видом, будто увидел Свет Небесный, а не изнеженного придворного католического короля.

Готье внезапно осознал, где раньше видел подобный взгляд. Так обыкновенно смотрели люди на его командира — генерала и протектора Александра де Бретея.

Молодой человек покровительственно улыбнулся.

— Прости, Диего, я знаю, как ты привык общаться с фламандскими псами, но такова воля его католического величества. Наши принцы должны быть в полной безопасности.

— Если вы, мой генерал, прикажете, я буду говорить с этими мятежниками и даже словами, — фламандский испанского офицера был вполне сносным, так что Шатнуа выругался — стоило терять столько времени на попытку разъяснить все человеку, который только притворялся глухим и немым.

— Только здесь, Диего, только здесь и сейчас, — надменным тоном продолжил испанец. — Не волнуйся, у нас будет возможность поговорить с этими изменниками на более понятном им языке.

Шатнуа скрипнул зубами. Эти испанцы… Обиднее всего было то, что мальчишка явно не считал свои слова каким-то оскорблением, а просто подтверждал ими нечто, не требовавшее для него и его подчиненных доказательств. Попытался посмотреть испанцу в глаза. Встречный взгляд — без вызова, холодный и оценивающий. Шатнуа оглядел своих людей… испанцев. Еще немного, и никакой статус посольств их не остановит. Испанец, кажется, был готов к любому исходу, и француз подумал, что, может быть, как раз это и было целью вероломных подданных его католического величества.

Соратник Александра де Бретея еще раз оглядел солдат — своих и чужих. Силы были равны. Кажется, испанец тоже это понял и после минутной паузы неожиданно усмехнулся:

— Впрочем, Диего, кажется, мы ошиблись, и это не фламандские псы, а французы у них на службе. Не хмурьтесь, кабальеро, тот, кто долго сидит на рыбном рынке, не должен жаловаться на то, что провонял рыбой.

Еще раз понимающе усмехнулся, заметив как Шатнуа невольно схватился за эфес:

— Мой офицер тоже ждет, когда это представление закончится.

Значит, после… После окончания переговоров испанцы будут не прочь обменяться с ними не только колкими словами. А еще Шатнуа понял, что вот этот испанский юнец только что сообщил, что лично он не собирается скрещивать с ним шпагу, будь он хоть десять раз графом и Лорреном!

Готье понял, что еще немного и он лопнет от злости. Что ж, он запомнит этого мальчишку!

Шатнуа отмечал все, что пропустил при первом мимолетном взгляде — тяжелую, совсем не парадную шпагу, неожиданно потертые перчатки, точно подогнанную амуницию… Все очень удобное, неоднократно проверенное в деле. Этот человек, несомненно, знал, о чем говорил, когда утешал Диего участием в будущих сражениях и был готов к схватке здесь и сейчас. Орденская лента на груди испанца уже не казалась нарядной игрушкой, а выбившаяся от скачки седая прядь была лучшим доказательством боевого пути.

«Я обязательно встречу этого офицера в бою», — с ожесточением подумал Шатнуа, примирившись тем самым с необходимостью оставаться в компании испанцев.

***

Александр де Бретей выслушал рассказ Шатнуа молча. В такой ярости своего офицера ему видеть еще не приходилось. Может, лучше было бы не пытаться скрывать Ханса, а открыто поручить командование охраной ему? Впрочем, что сделано, то сделано — пусть будет так.

— Этот «мальчишка», как вы говорите, Готье, хотел сорвать переговоры, — заметил он. — И обвинить в этом вас… меня… Генеральные Штаты. На глазах у всех вы, офицер на моей службе, нападаете на участника посольства… Они были готовы сражаться и умирать — эти люди, с которыми вы должны обеспечивать порядок.

— Но как сражаться? — Шатнуа, кажется, не понял замысел испанца. — У этого щенка даже нагрудника не было!

Александр де Бретей опустился на стул, удивляясь непонятливости своего офицера и невольно восхищаясь неизвестным мальчишкой.

— Готье, говоря о том, что они были готовы сражаться и умирать, я имел в виду всех участников вашей… хм… беседы. Либо этот молодой испанец настолько уверен в себе и в своих людях. Тогда он вдвойне опасен.

Шатнуа замолчал, осознавая, наконец, услышанное.

— Ладно, по крайней мере, я понял, что нам ждать от переговоров, — Александр де Бретей с удивлением увидел в своих руках обломки неудачно подвернувшегося под руку пера.

Перо были ни в чем не виновато, как ни в чем не был виноват и Брюссель, напоминавший представителю Низинных Земель престарелую кокетку, накладными волосами и пудрой стремящуюся скрыть следы увядания. И все же после тихой и уютной сдержанности Брюгге, после спокойного достоинства Гента, после делового настроения Антверпена и Утрехта столица наместников Испании раздражала неумеренной и нарочитой роскошью и явным желанием понравиться явившимся на переговоры испанцам…

Хотя, скорее всего, дело было в иссушающем зное непривычно жаркого августа, в тяжелом переходе, отягченном поиском нормального водопоя, бесящих лошадей слепнях и оводах, а главное — в пяти полках испанской армии, вопреки договоренностям пришедших под стены города. Хвала Всевышнему, их командующему хватило ума расположить своих головорезов как можно дальше от эскорта делегатов Низинных земель…

И до сих пор непонятно, кто будет выступать переговорщиком от испанцев — королевский штандарт над испанским лагерем мог принадлежать кому угодно…

— Все! — подвел итог представитель Низинных земель. — Орден Сантьяго и седина — скоро мы узнаем, кто это…

Александр де Бретей, представитель Нидерландов молча разглядывал испанское посольство. Трое испанских делегатов, выделявшихся роскошью одежд и манерой держаться, разговаривали между собой как добрые приятели. Тот с Сантьяго был среди них. Осталось узнать, с кем придется вести переговоры.

Молодые испанцы не утруждали себя приличиями:

— Опять эти нищеброды, — самый молодой из посланцев Филиппа, смутно знакомый светловолосый «испанец», внешне больше похожий на жителя Фландрии, в упор разглядывал делегатов Низинных земель. Тот самый с Сантьяго, соизволивший обернуться, также окинул взглядом переговорщиков.

— Бросить им пару монет, мой принц?

Третьим был Эгмонт… Воспитанник двух врагов — Вильгельма Молчаливого и католического короля — вмешался в разговор с нескрываемой ненавистью в голосе:

— Брось, Лео, пары монет будет явно недостаточно, чтобы привести этих суконщиков в приличный вид, а я не хочу, чтобы ты тратился на будущих покойников. Прах меня разбери — лучше сразу отдай эти деньги своим людям, чтоб им не пришлось потом таскаться по лавкам, сбывая трофеи.

Александр де Бретей молча слушал слова, произносимые на испанском, и молчал. Испанцы точно хотят сорвать переговоры — еще миг и кое-кто из его делегатов сорвется. Язык врага знали все.

— Ждем, — бросил он через плечо тоном, каким обычно приказывал держать строй.

Седоволосый вскинул голову, посмотрел прямо — глаза в глаза. «А этот убил бы меня прямо на месте, если бы мог, — с удивлением подумал Александр. — Странно, никогда с ним не встречался, я бы запомнил».

Представление оглушило, как близкий взрыв. В голове зашумело, звуки проникали как сквозь плотную ткань, по глазам пошла рябь. Вот только ни одна контузия не могла бы сбить его с ног, как это перечисление всех титулов испанцев…

Эгмонт… Релинген… Кюнеберг… Кюнеберг! Тот самый сын Карла, что, не глядя, уничтожил деревню Тома, что охотился за Мало… Он и оказался герцогом Сересо-и-Лара, тем самым, что разбил Юстина, но отступил перед тремя мальчишками...

А Филиппа он даже не узнал… Бездна! Этот Филипп не мог быть тем мальчиком, с которым он играл в солдатики, попутно обучая его военному делу. Этот Филипп… Боже, тогда мальчик переживал из-за его мнимого ареста, пытался облегчить ему заточение, а он, загоняя лошадей, отвозил Филиппа в Барруа, подальше от Бог знает что возомнившего Генриха… И вот теперь сын Жоржа был на той стороне…

Эгмонт закусил губу, увидев в первых рядах представителя Гента. Кюнеберг нацепил маску равнодушного презрения. Герцог, значит… и гранд. И по отношению к Филиппу Релингену так запросто — «мой принц»? Ну, конечно, они же теперь кузены, Жорж рассказывал…

Как всегда во время сражений мысли приходили мгновенной вспышкой, озарением. Вот эти двое на той стороне — но такого же не может быть? Или может?

Король Испании рассчитал все. Он знал, кого спустить с поводка на Низинные земли. Вот только не учел его, Александра де Бретея. Мальчики хотят дерзить? Что ж, пусть пеняют на себя! Забыть и растереть, не думать, как такое могло получиться — сейчас напротив враги, предавшие душой и телом дело своих отцов.

Они опустились на свои кресла одновременно, как будто тренировали свой выход не один день.

Александр де Бретей обвел молодых испанцев взглядом, каким обычно осматривают породистых коней. Еще раз — Релинген, Кюнеберг, Эгмонт. Демонстративно повернулся к молодым испанцам спиной.

— Это что — испанский? Жаль, что мы их не понимаем.

Филипп Релинген… Ненависть во взгляде?

— Конечно, возможно, кто-то из этих господ вспомнит французский, — еще один быстрый взгляд на юного Релингена: точно — ненависть!

— Только это ведь будет неуважением к остальным…

Хорошо же мальчишек натаскали… А его люди в некоторой растерянности. Конечно, они никогда не видели его таким. Ничего! Придворный опыт шевалье Александра послужит правому делу. Слово, жест, взгляд — и в этом сражении он сможет одержать победу!

— Латынь? — Александр де Бретей, так и не забывший свои беседы с Гизом, королевскими миньонами и непутевым другом, не стеснял себя. — Боюсь наши… партнеры… не заканчивали классических факультетов…

Эгмонт набрал в грудь воздух — Леопольд Кюнеберг коснулся руки молодого штатгальтера предостерегающим жестом. Ага, значит у него есть влияние на Эгмонта и истинный посланник Филиппа Габсбурга он.

— У нас есть переводчик?

Кажется свои начали понимать. Представитель Гента развел руками:

— Не знаю, как в Брюсселе, но в Генте переводчик есть. Пять-шесть дней и он наверняка будет здесь… Вот, только парень малость глуховат…

«Эгмонт сейчас вскочит», — холодно отмечал происходящее Александр де Бретей.

Кюнеберг что-то шепчет Эгмонту… Релинген отворачивается. Ага, они хотели вывести нас из равновесия, но не желают полного разрыва. Или просто не осмеливаются на него?

— Не страшно, — благодушно проговорил Александр. — Эти молодые люди говорят достаточно громко, их слова слышны даже в задних рядах. С такими талантами только в театре представлять… Как жаль, что Всевышний распорядился иначе!

Эгмонт ожидаемо вскочил. Релинген в раздражении обернулся. Кюнеберг продолжал изучать делегатов Низинных земель. «Прекрасная выдержка. Или чего-то подобного он и ждал?»

— Воля ваша, я не буду говорить на этом собачьем наречии, — выпалил Эгмонт, не сообразив, что сейчас оскорбляет и свою сторону. — Я все-таки штатгальтер!

Молодой принц Релинген вновь скривился:

— И что же нам делать?

Эгмонт вернулся на место, ему было досадно, что он не сдержался, но слова были сказаны.

— Может, вам жребий бросить?

— Эй, у кого-то есть кости?

Конечно, это Кюнеберг. Не глядя, берёт костяшки в руку:

— Мой принц, прошу!

Филипп швыряет кости так, что они разлетаются по столу и отлетают на пол…

— Тебе не повезло, Кюнеберг!

Александр де Бретей с удовлетворением откинулся на спинку стула. Этим щенкам плевать на жизни тысяч людей, которыми он намерены играть как игрушечными солдатиками, но этот день переговоров остался за ним…

Они вышли из зала одновременно через разные выходы. Голос Эгмонта догнал почти у двери:

— Да не кисни ты так, Лео, потерпи немного, а когда вернемся, Релинген непременно попросит крестного устроить в твою честь праздник Веры — сможешь вдоволь налюбоваться на еретиков на положенном им месте.

Александр де Бретей не замедлил шаг и тем более не обернулся и поэтому не увидел, как Филипп Релинген положил руку на плечо Кюнеберга и сжал пальцы так, что костяшки побелели, а лишь услышал нарочито громкое:

— Бретей сдохнет, не сомневайся…

«Это не переговоры!» — по окончании второго дня Александр де Бретей понял, что все. Все — потому что догадка первого дня к вечеру стала безоговорочной и разящей наповал уверенностью.

Еще один удар, потому что никто иной как сын Карла Кюнеберга действительно был посланником короля Филиппа, и именно он сорвал их встречу, как и хотел с самого начала.

Договора не будет, а им нужен этот мир. Низинным землям требуется время для зализывания ран, нанесенных английской «помощью». Низинным землям надо перевооружить армию, надо подготовить укрепления, обучить людей… Представитель Генеральных Штатов понимал, что и врагам этот мир тоже необходим. Воевать там и тут — с Британией и Низинными землями одновременно — и поддерживать порядок в колониях, да и в собственных королевствах, даже для Испании затруднительно. Но как выцарапать мирный договор у мальчишек, которые жаждали только славы и торжества над врагом?

— Низинные земли будут либо испанскими, либо безлюдными, — бросил ему напоследок Лео Кюнеберг…

…Сначала они ждали. Релинген и Эгмонт почти не опоздали. Сели за стол, как и накануне, только сегодня они не обменивались колкими репликами, а демонстративно молчали. Испанская свита, поначалу гудевшая, как осиное гнездо, постепенно затихла, и в зале повисла гулкая тишина.

«Кюнеберг что — не придет? Они все-таки осмелились сорвать переговоры?» Александр решил, что в полдень он уйдет. Размышления прервали возмущенные голоса у входа и лязг металла.

Леопольд Кюнеберг, он же дон Луис де Сересо-и-Лара, стремительно вошел в зал в сопровождении четырех пехотинцев в полном вооружении и разъяренного Шатнуа. Предварительно было решено, что солдаты не будут находится в зале во время переговоров, так что у полковника было основание негодовать.

Даже Филипп в недоумении воззрился на простую кожаную куртку и прочие атрибуты военного облачения своего «кузена».

Лео пожал плечами:

— А что вы хотите, мой принц? Я только на площади вспомнил, что мне придется общаться с этим сбродом с помощью слов, а не как я привык.

Перевел взгляд на делегацию Низинных Земель:

— Вы что — испугались четырех человек?! Воображаю, что будет, когда сюда придет армия.

Александр де Бретей мысленно прочел про себя молитву, потом досчитал до десяти — по латыни!

— У нас было соглашение, герцог, — Александр знал, как резко может звучать его голос, и, несомненно, он заставил себя слушать. — Мы договорились не приносить в зал для переговоров оружие и не приводить охрану.

Филипп Релинген согласно кивнул и слегка подвинулся, освобождая место не только для Лео, но и для его шпаги.

— Не мог же я оставить на улице моих людей, мой принц, и подвергать их лишениями из-за каприза суконщиков и лодочников! — Лео говорил по-фламандски, но демонстративно смотрел только на Филиппа. Молодой правитель Релингена кивнул:

— Вы поступили совершенно правильно, Кюнеберг. Не стоит ровнять ваших людей с этими мятежниками.

Александр ждал, когда молодые испанцы наговорятся с выражением лица, которое могло бы заморозить любого.

— Если вы не держите слово даже по мелочам, о чем тогда вообще говорить с вами?! — молодой представитель Гента не выдержал. Александр на миг прикрыл глаза.

Нельзя было сказать, что магистрат был неправ — он был прав во всем! — но вот сейчас эти мальчишки встанут и уйдут.

Неожиданно Лео рассмеялся:

— Вы проиграли пари, мой принц, я же сказал, что сделаю так, что мне не придется разговаривать с мятежниками на их гавканье.

Филипп развел руками:

— Ты выиграл…

— Не скупись, Релинген, — вступил в беседу Эгмонт. — Согласись, Кюнеберг сделал их легко.

«Значит, пари и срыв переговоров, — мрачно размышлял Александр. — Чертов Шатнуа, чертов Гент, какого беса они вообще суются?»

— По предварительным условиям переговоры ведут Сересо-и-Лара и Бретей, — тон Александра был ледяным. — Приношу извинения за моих людей.

Лео нахмурился и недовольно воззрился на француза, потом достал кошелек, положил перед Филиппом. Молодой принц кивнул одному из пехотинцев Лео:

— Поделите между собой, — обвел взглядом собравшихся в зале. — Я же говорил — извинятся…

Александр де Бретей не хотел ни ругаться, ни сыпать проклятьями. Он заставил мальчишек сесть за стол переговоров, он заставил мальчишек говорить на родном языке, а как он этого добился — значения уже не имеет.

А потом пошли обсуждения… Бездна! Это они всерьез?!

— Это неприемлемо, — они заговорили одновременно, с удивлением уставились друг на друга, отложили бумаги.

«Сейчас Кюнеберг встанет и уйдет», — подумал Александр де Бретей. Все-таки мальчишкам удалось его задеть, и он начал разговор слишком резко. Неприемлемо резко.

К его удивлению, Кюнеберг остался на месте. Еще раз внимательно оглядел делегатов. Задержал взор на дерзком магистрате, как будто сделал заметку на память, еще один взгляд достался представителю Генеральных Штатов.

Александр де Бретей не собирался показывать свои истинные чувства. С выражением благожелательной скуки, еще в незапамятные времена позаимствованным им у друга, он ожидал дальнейшего хода испанцев. Кюнеберг удивил.

— И что вы здесь считаете неприемлемым, генерал?

Спокойный, размеренный тон. Нет, все же — прекрасная выдержка. В любом случае, вопросы — это уже больше похоже на переговоры.

— Это не соглашение, а ультиматум, ваша светлость. Как будто наша армия уже разбита и вы диктуете условия капитуляции. Не слишком почетной добавлю.

Герцог Кюнеберг — к черту эти испанские перья! — еще раз внимательно перечитал документ, словно впервые его видел. Отложил бумагу в сторону. И начал говорить. Он почти точно называл численность войск в гарнизонах, перечислял их вооружение и оснащение, не забыл упомянуть о недостроенных укреплениях и растянутых коммуникациях. Александр как будто видел за спиной этого, несомненно, одаренного молодого человека, другого — более опытного, более знающего, более опасного. Как будто молодой человек был чьей-то тенью, вот только не тенью Филиппа Релингена, как полагали в княжестве, а кого-то другого. Чья же ты Тень, Кюнеберг? И да — девятый круг ада предателям и изменникам!

Молодой Релинген и Эгмонт замерли в удивлении. Кажется, ни тот, ни другой не ожидали от товарища такого красноречия, да и вообще внимали его речи, чуть не разинув рот. У них то этих сведений не было. Их к дискуссиям не готовили.

— Видите, нам известно все о вашей армии, — Кюнеберг горделиво поднял голову. Пристально оглядел собравшихся. Легкий шепоток, пробегавший по залу в протяжении его монолога, смолк, наткнувшись на это самое королевское «мы». Здесь и сейчас молодой герцог действительно представлял короля Испании, его слово и волю, и ему нужно было заставить всех склониться перед этой волей.

— Ваши Генеральные Штаты не могут прийти к согласию. Ваши силы разрознены. Ваши военачальники делят не добытую ими победу, теша свое тщеславие. Мы предлагаем достойную капитуляцию.

Все-таки ультиматум. Александр готов был подписаться почти под каждым словом молодого герцога. И, наверное, если бы этим людям можно было доверять, стоило бы пойти на некоторые уступки. Вот только испанцам верить нельзя. И этому юноше тоже верить нельзя, даже если он сам верит своим словам.

— Вы, несомненно, неплохо осведомлены, сударь. Не могу похвастать столь же глубоким знанием ваших возможностей, хотя догадываюсь, что сейчас вы скажите об армии Релингена в нашем тылу.

Кивок со стороны Кюнеберга. Подтверждающий жест Релингена. Сейчас ему стоило отбросить чувства, но согласие Филиппа нанести удар в спину стало последней каплей. Он вдруг понял — отчетливо и неотвратимо — что никакие доводы рассудка, никакие аргументы не помогут в этом поединке, который давно перестал быть переговорами, и с самого начала ими не был. Мальчишки не умели договариваться — мальчишки жаждали победы. Тот человек, что стоял за Кюнебергом, что наставлял его и, наверняка, не один раз репетировал с герцогом речь, этого не учел. Мальчишки упивались ненавистью. Мальчишки упивались испанской яростью. А это значило, что на ярость Испании надо было отвечать яростью Низинных земель.

И он продолжил уже не так и не о том, о чём планировал говорить еще в Генте, не повторял ту речь, что набросал накануне — о проблемах войны сразу с тремя державами, которые могут и подзабыть о своих разногласиях, о проблемах с колониями и со снабжением испанских войск, о Наварре, Арагоне или Андалузии... Он не станет напоминать испанцам об их проблемах — пусть разбираются с ними сами. С вдохновением и силой генерал заговорил о жителях Низинных земель, голосом и волей которых он стал.

— А с чего вы решили, господа, что можете делать выбор за народ Низинных Земель? — величественно вопросил он. — И отчего вы возомнили, будто мы забыли все благодеяния, которые несет с собой доблестная испанская пехота? Почетная капитуляция, говорите вы? О да — вы почтите нас высокими кострами и крепкими веревками. А когда закончатся дрова и пенька, вы начнете нас топить — так что вода станет ядовитой и непригодной для питья. Вы полагаете, мы сдадимся? Ошибаетесь. Каждый сарай станет крепостью, каждая мотыга оружием! Старики, женщины, дети, способные поднять хотя бы маленький камень, обрушат его на ваши своры! А если это не поможет — мы откроем шлюзы и выпустим на свободу море. Лучше смерть от волн, чем от рук захватчиков!

Ропот пробежал по залу и стих. Даже дерзкие юнцы — Релинген и Эгмонт — затаили дыхание. В отличие от остальных Кюнеберг выслушал речь Александра почти спокойно. Образцовая выдержка!

— Да, наводнение — это серьезный довод. Даже убийственный, — кривая усмешка. — Ваши оборванцы искусно используют этот довод. Вы зальете водой низины, наводнение снесет какие-то деревушки, сараи, стариков женщин и детей — половину вашей страны, не так ли? Ее поглотит море.

Представителям Генеральных Штатов очень хотелось закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы не слышать посланника Испании, а Александр де Бретей с удовлетворением отметил, что испанские принцы, кажется, впервые разделяют чувства своих врагов.

— А на другой половине вода, несомненно, схлынет, но ваши земли надолго превратятся в зловонные болота, до краев забитые дохлой рыбой, птицей, скотом и телами покойников. Ваша вода станет непригодной для питья. Ваши люди будут убивать друг друга за кусок хлеба… Как в Лейдене. А когда они будут умирать от голода и лишений — вы на коленях приползете за нашим милосердием.

Александр подумал, что эти мальчишки — Релинген и Эгмонт — конечно, хотят победы, но победы красивой, как на картинах, чтобы знамена поверженных врагов склонялись к копытам их коней, а ликующие толпы приветствовали победителей цветами и восторженными криками, а вот Кюнеберг хочет не победы — он хочет просто уничтожить своих врагов и плевать ему на все инструкции. И он знает цену своей победы и готов идти до конца. Но он не позволит герцогу взять вверх.

— А почем вы решили, будто жители Низинных земель будут драться из-за куска хлеба? Мы готовы погрузиться на корабли и отплыть в Новый Свет, хвала Всевышнему — он у нас есть и он огромен! Есть земли, неподвластные испанской короне, и мы построим там новый, справедливый мир!

Речь генерала и протектора вдохновила его сторонников. Расправленные плечи, гордо поднятые головы, рокот голосов, пробежавших за спиной.

Кюнеберг поднял руку, призывая к тишине, но разгоряченные фламандцы, казалось, не заметили желания посла короля Испании продолжить речь.

Молодой герцог окинул презрительным взглядом ликующих людей:

— Прекрасная речь, генерал, вот только вы забыли две несущественные детали вашего путешествия в Новый Свет. Испанские корабли… ах да, действительно, несущественно — куры и овцы не тот приз, который заинтересует наших капитанов. Но вы думаете, что на том берегу вас будет ждать Рай? Голод, холод, враги, дикие звери…

— Что такое дикие звери по сравнению с вашими солдатами и судьями?

Если бы взгляды могли убивать, ни Александр де Бретей, ни Леопольд Кюнеберг не пережили бы этот день.

Филипп Релинген вышел первым, так и не заговорив ни с кем из делегатов Низинных Земель и даже свою свиту не удостоив ни словом, ни взглядом. Эгмонт казался пришибленным, Кюнеберг — сосредоточенным.

— Низинные земли будут либо испанскими, либо безлюдными, — выпалил напоследок герцог, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем одновременно.

— Вас проклянут, — потрясенно выдохнул один из делегатов от Генеральных Штатов.

Глава 19. Провокаторы и следователи

Александр де Бретей утомленно поднялся из-за стола. Видеть никого не хотелось, но желай не желай — дела никто не отменял. Шатнуа молча смотрел на своего командира — переговоры закончились? Они ничего не добились?

Александр устало махнул рукой. Посмотрим. Возможно, хотя бы Эгмонта или Релингена ему удалось задеть. А Кюнеберг? Это не предательство и не измена — это бездна. И он не позволит этой бездне пожрать Низинные земли.

Протектор Нидерландов сосредоточенно писал отчет, предварительно просмотрев записи мейнхеера Питера ван Хемарта — у Франка почерк был лучше, зато Хемарт снабдил свои записи еще и пометками о взглядах, жестах и настроениях присутствующих испанцев. Александр внимательно выслушал наблюдения бывшего коменданта Граве — они почти совпали с его собственными — с некотором изумлением посмотрел на странные значки своего нового секретаря: некоторые отдаленно напоминали буквы, но были и стрелки, волнистые линии, спирали, круги и зубцы…

— Это придумал покойный граф де Коэтиви, — с готовностью сообщил Питер. — Он видел что-то похожее в Англии… Это сокращения, чтобы можно было ускорить записи… Только английские знаки показались графу неудобными и он придумал свои. Благодаря им, я могу записать любую речь дословно. Мейнхеер ван Дамме тоже так умеет, — поспешно добавил Хемарт.

Александр задумчиво кивнул. В Генеральных Штатах эти умения тоже пригодятся. Пометить себе еще и это — на будущее. А пока надо думать о вооружении, обучении войск, новых укреплениях и Граве. И все же закончить отчет Генеральным Шататам. О взбесившихся недоиспанцах он подумает потом. Хотя добавить им оснований для протрезвления он может прямо сейчас — наиболее простым и действенным способом. Надо только приказать своим людям собирать вещи и отправить к магистратам послание с обсуждением порядка обратного марша. Да-да, молодые люди — у Низинных земель есть море и корабли, и живите с этим, как хотите!

…Пакет с печатью Релингена принесли перед сигналом к тушению огней. Все-таки Филипп Релинген услышал его слова. И на этот раз предложения «испанцев» были вполне разумны и, судя по всему, это и были те самые инструкции первого министра короля Габсбурга. С этим можно было работать. Это можно было обсуждать. И по результатам согласований достигнутое соглашение можно было подписать.

На уточнение и согласование деталей они потратили три дня, и на этот раз все проходило ровно, без оскорблений, угроз или попыток сорвать консультации. Испания и Нидерланды договорившись о пятилетнем мире, и можно было бы с облегчением выдохнуть, но радости не было. Не было, потому что сын друга объявил себя врагом, потому что для достижения цели пришлось прибегнуть к хлысту, а еще потому, что необходимо было сообщить Жоржу о выборе Филиппа. Вот как, как написать об этом другу?!

И, конечно, Александр думал о Карле. Он мог только надеяться, что Филипп и его новоявленный кузен не стали омрачать последние дни верного человека рассуждениями об измене. Нет, конечно, же нет! Ведь скрыл же Филипп свое путешествие в Испанию. Если бы Карл знал — наверняка бы предупредил. Но Карл не знал, Карл болел, а потом тихо и незаметно покинул этот свет…

Скоро можно было собираться, а пока протектор Низинный земель вновь посетил гробницу Франсуа — тихо и скромно, не привлекая к себе особого внимания, в компании Ханса и трех его «китобоев», а не Шатнуа и его солдат. Это стало у него в обычае — при посещениях Брюсселя здороваться с почившим королем, рассказывать ему о проблемах и достижениях, иногда жаловаться, иногда хвалиться, в общем — изливать душу. Да и с кем еще он мог поговорить в этом помпезном городе?

И как всегда после таких посещений на душе стало легче, словно все плохое уходило, и за это он всегда был благодарен Франсуа. А потом они неспешно шли по городу и все было хорошо, пока Александр не услышал звонкий мальчишеский крик: «Свежий листок от Бретея! Ужасающие зверства испанцев!»

Они с Хансом встревожено переглянулись, а потом капитан окликнул мальчишку. «Всю пачку», — одними губами проговорил Александр, и Ханс понимающе кивнул. В Брюсселе не было их летучих листков. Какие листки накануне и в ходе переговоров с испанцами?!

И краткому спокойствию пришел конец.

Сначала надо было разговорить мальчишку. Малец отвечал охотно, даже не догадываясь, что в вопросах и происходящем было не так. На некоторое время убрать малого с улиц тоже не представляло трудностей — достаточно было спросить, не хочет ли тот поджаренных колбасок и пирожков для меньших сестер.

А потом начался розыск. Ханс и его люди умели не только охранять, но и искать. Александр, как рувард Брабанта и всех Низинных земель, выписывал документы на изъятие тиража, а также приказы об арестах. Действовать надо было быстро и аккуратно, не привлекая внимания горожан и испанцев. И, конечно, надо было разобраться, кому они обязаны провокацией.

Вечер был тревожным, ночь бессонной.

К ночи им все же удалось изъять весь тираж летучих листков, и Александр мог только благодарить Всевышнего, что ему пришла в голову мысль сходить к гробнице Франсуа, а потом неспешно пройтись по улицам, да еще и не самой короткой дорогой. Изъятый тираж был немногим меньше его обычных тиражей, вот только те тиражи были рассчитаны на все провинции, а этот предназначался для одного единственного города.

От одной мысли, к чему могло привести наводнение Брюсселя поддельными листками, на лбу Александра выступал холодный пот, и он думал, что охраны посольства и даже солдат Шатнуа оказалось бы недостаточным для защиты испанцев. Да и мысли о повторении подобных провокаций вызывали у него понятную дрожь, так что протектор и рувард лихорадочно размышлял, что надо предпринять, чтобы полностью исключить в будущем подобные потрясения.

Патенты не только на издания, но и на продажу летучих листков, специальные знаки, чтобы каждый мальчишка знал, у кого можно брать листки и гравюры на продажу, а у кого нельзя? Регулярная регистрация у местных властей, списки всех торговцев?… Работы было столько, что начинать ее прямо сейчас было бессмысленно — Александр только сделал еще несколько пометок в записной книжке, а потом вернулся к неотложным делам.

Благодаря мальчишкам, найти торговцев поддельными листками оказалось просто, вот только все они были посредниками, причем не самыми умными. Торговать подобными листками во время переговоров с испанцами могли либо полные болваны, либо враги. Оставалось выяснить, к какой из двух категорий относились эти люди и найти заказчиков провокации.

Когда Александр в присутствии арестованных заявил Хансу, что показания ему нужны к утру, и ему все равно, какими методами тот будет эти показания добывать, торговцы побледнели и принялись говорить, чуть ли не наперегонки друг с другом. В результате Александру вновь пришлось рисовать, а торговцы сообщили ему столько интересных и точных подробностей, что найти по этим описанием двух мерзавцев труда не представляло.

Увы! Когда люди Ханса явились к названному дому, перепуганный домовладелец с дрожью с голосе сообщил, что означенные купцы покинули Брюссель еще накануне в полдень и, вроде бы, говорили, что собираются в Антверпен…

К себе Александр де Бретей возвращался в отвратительном настроении. Он не сомневался, что горожанин сказал правду — их врагов в Брюсселе уже нет. А вот в то, что они отправились в Антверпен, рувард не верил. Скорее всего, провокаторы спешили к ближайшему порту, и все же в следующем летучем листке стоило объявить их розыск — если и не поймать, то хотя бы не дать вернуться в Низинные земли для новых провокаций.

В этом отвратительном настроении только разгульных воплей из трактира ему и не хватало. И ладно, если бы неизвестные гуляки славили Бахуса, короля Гамбринуса и пиво, так нет же! Пьяные голоса неистово вопили нечто, весьма напоминающее крики «Смерть испанцам и Кюнебергу!», а грянувший вслед за этим «Черный отряд» и вовсе должен был всполошить весь квартал.

Дверь трактира рувард Низинных земель чуть не снес пинком и, конечно, сразу обнаружил гуляк. Наемники… Пьяные — вдрызг, вдрабадан, вусмерть — до того омерзительного состояния, когда вылечить может одно — плеть. На его яростный взгляд хозяин торопливо залепетал: «Так студенты гуляют…»

Выкрутился…

Студенты были вне юрисдикции руварда, и хотя Александр прекрасно понимал, что вот сейчас трактирщик беззастенчиво лжет — это было неплохое решение проблемы.

— А ну, спать! — рявкнул он с таким видом, что даже самые разошедшиеся от пива пьяницы заткнулись и начали стремительно трезветь. — Оружие сложить, огни потушить, студентов уложить! — громогласно распоряжался Александр. — До утра не выпускать! Как проспятся — пусть катятся на все четыре стороны.

Вспомнил, что трактир все же не гостиница, а швырнул хозяину кошелек. Стремительно вышел.

— Эх, ваша милость, — привычно вздохнул Ханс. — Плеть по ним по всем плачет, а не кошелек трактирщику дарить. Не умеет порядок поддерживать, так чего трактир держит?

Отвечать на ворчание капитана рувард Брабанта не стал. Ханс был прав — кругом прав, но сейчас у него не было времени проводить все положенные в таком случае судебные действия. Надо было разбираться с провокацией, так что пьяницам и трактирщику повезло. Ну, должно же хоть кому-то повезти в эту безумную ночь?

На мгновение он даже позавидовал буянам — сытые, пьяные, вдоволь прооравшиеся, они будут мирно почивать, и за все устроенное непотребство им еще и не будет ничего. А ему надо работать и ответить на вопрос «Кто?»

Изучение подделки подсказало Александру, что загадка не так проста, как может показаться. Текст был, бесспорно, его, хотя и отвратительно сверстанный. А вот гравюра гораздо изящнее, хотя и здесь просматривалось сходство с ксилографией по его рисунку. Красивая рамка с цветами, плодами, кузнечиками и стрекозами… И кому в голову пришло делать рамки к летучим листкам, да еще с такой мрачной историей?! Впрочем, он точно мог сказать, что рамку изготовил не тот гравировщик, что делал основное изображение, и ни один из тех мастеров, которых он знал — слава Богу, он научился это различать. И шрифты Седелера — бездна!..

Александр пригляделся, вытащил стекла Жоржа и принялся разглядывать каждую букву отдельно. Действительно, шрифты Седелера, но старые. В Низинных землях Ян шрифты не продает — это он знал точно. А вот в Венеции Марк Седелер старье сбывает. И все же бумага была не венецианской, как это предпочитал дон Матео или сеньор Санчес. Подобную роскошь рувард видел всего пять раз, но запомнил навсегда — знаменитая касатива из Валенсии. Значит, все-таки Испания. Кто-то, кому очень не нравятся переговоры или же сам герцог Кюнеберг. Ну да, конечно, германо-фламандец, ставший грандом… Есть от чего взбелениться грандам прирожденным!

Испания была далеко, спать хотелось до невозможности, но протектор и рувард решил все же завершить то, что было в его силах. Перерисовал собственные рисунки — уже аккуратнее и четче, чтобы было с чем работать резчикам. Решил судьбу болванов торговцев. Слава Богу, на улице еще было тепло, так что пары часов в колодках им вполне хватит для просветления и размышлений…

А утром посыльный доставил в его резиденцию испанский протест. Дождались…

Когда возмущенный Шатнуа положил перед ним на стол пакет, Александр не испытал ни гнева, ни удивления, только отрешенно подумал, что какая-то из подделок все же попалась на глаза испанцам. Не удивительно — мальчишка-разносчик вопил так, что мог поднять мертвого, а таких мальчишек было много, да и людей в посольстве тоже было немало — глупо было надеяться, что никто ничего не заметит и не узнает.

А еще он понял, что сегодня переговоры продолжены не будут — достаточно было вскрыть пакет. Знакомая бумага — венецианская. Знакомый бланк и знакомая подпись — дон Матео де Бисагра. Ну, вот и взрослые объявились, — утомленно решил Александр.

Еще раз оглядел бланк. Должно быть, его долго таскали в сумке — точно по середине бумажного листа красовался давний сгиб, да и края голубоватого бланка помялись, а вот текст был написан так четко и аккуратно, что рувард на мгновение даже решил, будто протест напечатан, хотя где бы они смогли?

Еще раз пригляделся, перевернул лист и в восхищении кивнул, обнаружив нажим пера — все-таки писали. Но красиво-то как! И не скажешь, что протест...

Документ был составлен идеально вежливо, даже с некоторым недоумением и сожалением, что приходится писать о столь низменных вещах. Претензии, но не обвинения. Предложение дать объяснения, но не разрыв переговоров — просто «приостановка консультаций до выяснения причин». Просьба принять представителя испанского посольства, а не вызов представителя Низинных земель. Или человек дона Матео прекрасно понимал, что никого из своих людей он в испанское посольство не отпустит? А если они готовы это принять, значит, королю Габсбургу очень нужен мир.

Что ж, он не зря всю ночь бодрствовал. У него есть, что сказать, и есть, что показать. Интересно, кого дон Матео отправил приглядывать за тремя юными олухами? Лучше всего на эту роль подходил уже известный ему сеньор Лукас. Конечно, сеньор Лукас был злом, но злом знакомым, а, главное, он легко мог затеряться среди слуг — ему не впервой.

Рувард и протектор с сожалением вздохнул. Он так надеялся, что ему удалось достучаться до Филиппа Релингена и — вот ведь! — просветление было всего лишь вмешательством сеньора Лукаса, который призвал мальчишек к порядку. Ладно, хоть так… А теперь надо отправить Шатнуа за представителем дона Матео. Лучше закончить дело поскорей, иначе он просто уснет.

— И, кстати, Готье, — добавил рувард, отдав приказание. — Не забудьте шарф переговорщика. Береженого Бог бережет.

Готье вернулся быстро, и вернулся еще более негодующим, чем при получении пакета с протестом: губы дрожат, глаза горят, ноздри раздуваются от негодования…

— Да это уже просто наглость! — сообщил он, как выплюнул. — Они не отправили представителя — они послали мальчишку-секретаря! Обычного юнца на дурацкой желтой лошади… Да что же это такое?!

При этих словах Ханс, уже почти полчаса клевавший носом, встрепенулся.

— И где этот секретарь? — поинтересовался Александр.

— Да во дворе ждет…

Ханс метнулся к окну.

— Пресвятая Дева! — вырвалось у него. — Вот уж не думал, что вновь увижу такого. Ваша милость, вы только взгляните…

Александр де Бретей, протектор Низинных Земель и глава делегации Генеральных Штатов подошел к окну. И ахнул. Под солнечными лучами шкура коня казалась золотой. Золотой конь гарцевал в его небольшом дворе, а мальчишка-секретарь с неожиданной лаской провел рукой по шее андалузца, будто извиняясь за необходимость оставлять его в чужой конюшне.

— Это кого же из кастильских принцев принесло к нам в Брюссель? — пробормотал Ханс, и Александр, вспомнив вдруг все рассказы об испанских конях и андалузцах особенно, понял, кто это.

— Кажется, дона Матео, — проговорил он.

— Да быть такого не может!..

Александр вполне понимал своего капитана. По письмам дона Матео он полагал его человеком молодым, но все же взрослым и, бесспорно, здравомыслящим. И вот теперь выяснилось, что он столько лет переписывался с мальчишкой…

Рувард оглядел своих людей. До Шатнуа все еще не доходило, и Александр вновь подивился, как быстро человек может забыть все то, что еще несколько лет назад было его жизнью. А ведь Готье десять лет провел при дворе рядом с Жоржем… Что ж — больше ни на какие переговоры он полковника не возьмет. Хозяйство — да, война — да, но никакой дипломатии. Это слишком дорого может стоит им всем — и Готье тоже.

— Ханс, пригласи нашего гостя.

И понял, что это был правильный выбор.

Шляпу «секретарь» не снял, а вот перчатки все-таки стянул и небрежно кинул на ближайший табурет, отстегнул шпагу, передавая ее Хансу.

— Наслышан о вашей доблести, кабальеро, — доброжелательно проговорил он, а вот на Шатнуа взглянул с тем выражением, с которым вежливые гости смотрят на любимого пса хозяина, по непонятной причине не выставленного за дверь. Александр очень хорошо помнил это выражение — обычно так смотрели на собак короля Карла придворные и вельможи, особенно Гиз. Пока Шатнуа этого не понял и не вспылил, следовало от греха подальше отослать полковника.

— Готье, друг мой, проверьте патрули и порядок на улицах, — распорядился он. — Не дело будет, если где-то возникнут волнения и беспорядки…

Когда полковник вышел, на лице кастильца отразилось облегчение, а рувард с интересом взглянул на гостя, наткнувшись на такой же пытливый взгляд.

Кастилец… Александр де Бретей впервые видел истинного дона Кастилии вблизи.

Гость не был красив той красотой, которой обыкновенно любуются художники, изображая святых и ангелов, однако черты лица его были гармоничны, пропорциональны и являли собой то, что у лошадей и собак называется «породой». Можно ли так говорить о человеке, пусть и враге, протектор не задумывался. Синие глаза резко выделялись на слегка тронутом загаром лице, темные, почти черные волосы, мягкие и плавные движения человека, знающего цену не только словам, но и жестам. Александр де Бретей прекрасно знал эти движения — так двигался Жорж, посвящавший занятиям фехтованием каждый свободный миг своей жизни.

Трех фламандских принцев было слишком много — кастилец на их фоне выглядел сдержанно и просто, но ошибся бы тот, кто принял бы его умеренность за кротость. Принцы смотрелись главными на переговорах — этот молодой человек не пытался казаться главным. Он был им. Это читалось и в легком кивке Хансу — легком не в попытке унизить, а в выработанном с детства понимании, как и кому следует отдавать почести, и в дерзко-почтительном обращении к нему — так балованные дети разговаривают с любящими старшими родственниками, готовыми снисходительно отнестись к попыткам юношества прибавить себе значимости. И плащ юноша скинул, не глядя, кто его подберет — так всегда поступал Жорж, а вот Александр научился этому жесту сравнительно недавно. А еще сплошь расшитое черным шелком одеяние. «Секретарь» точно не задумывался над тем, откуда берутся деньги, зато о своем наряде заботился несомненно. Одевается мальчик точно дороже Филиппа, но поймет это не каждый.

«А ведь он знает, что я фактический правитель Нидерландов, — размышлял Александр, — а это значит, что «любящий родственник» по меньшей мере занимает такое же место среди испанской аристократии. А впрочем, чему удивляться? Он же сын дона Родриго де Толедо».

Потом было небрежное упоминание громких имен — не хвастовство юнца, впервые удостоенного чести лицезреть высоких особ, а обыденная жизнь этого сеньора Матео. Точнее, дона Матео.

И, конечно, мальчишка совершенно по-хозяйски расположился в кабинете протектора, не утруждая себя формальностями этикета. Не от незнания или попытки нагрубить — просто он так привык, как привыкли вольготно чувствовать себя рядом с ним его львятки. И на переговорах, взбреди в голову дона Матео прихоть расположиться среди «испанских» принцев, даже не заняв место во главе стола, он сумел бы показать окружающим, кто здесь главный, без громких заявлений и резких слов.

На фоне этого юноши Кюнеберг смотрелся натасканным псом, Филипп Релинген — редко выезжающим в свет провинциалом, а Эгмонт — не слишком умным выскочкой.

А еще Александр де Бретей вдруг понял, что испанские принцы его раздражают — этой неуемной любовью к театральным жестам, переодеваниям, маскарадам… Один изображает пажа… другой секретаря…

Когда он сказал об это мальчишке, тот смутился и даже покраснел, а потом поспешил объясниться — мол, они не хотят вмешивать Церковь в переговоры. «Не хотят вмешивать Церковь»... Очень забавная отговорка. Не хотели бы — не было бы претензии. «Чрезвычайные обстоятельства». А, понятно…

Затем дон Матео все-таки настоятельно попросил сохранить его инкогнито. «Впрочем, если его высочество решит предать это огласке, лично его — дона Матео — это никак не заденет, только ускорит его назначение. Его высочество должен понять, какое».

Да что ж не понять? И так все ясно…

И при всем том юный гость чем-то до ужаса напоминал его львят — любопытством, азартом, непринужденностью и… обаянием, приходилось признать. На какой-то миг он даже поддался этому очарованию, по привычке заговорив с кастильцем тем же тоном, каким привык разговаривать со своими крестниками — объяснять непонятное, обращать внимание на важное, учить сопоставлять факты, слова и жесты, а в данном случае — сводить воедино данные по бумаге, шрифтам, гравюрам, верстке и тексту фальшивки. Глаза мальчишки сверкали от азарта, и он больше походил на гончую, чем на испанского принца, он стремился найти истину, он искал ее и находил.

И все-таки не стоило обольщаться.

Их путь оказался близок лишь на краткий миг, ради цели, единой для обоих. Но если цель будет разниться, не будет таких запретов и преград, который этот молодой человек не перешагнет с легкостью, не слишком отягощая себя вопросами права и справедливости. Как он принялся наседать на Яна Седелера? Как попытался обвинить какого-то офицера Юстина в будто бы готовящемся покушении на герцога Сересо-и-Лару? С тем же успехом в покушении можно было обвинять давешних ночных гуляк или же Филиппа Релингена, но он ведь не подает испанцам протест на поведение принца!

И при этом совершенно детская наивность. И вот этого мальчишку Янс называл холодным и расчетливым? Смерть Христова, да сколько же ему лет?!

Он все-таки спросил, сколько лет дону Матео. Тот не выказал удивления — ровесник «вашего Филиппа». Действительно — мальчишка. А еще его ответ означал, что Испания не признала сына Жоржа своим. Филиппа не признала, а вот Кюнеберг для этого юного принца «мой герцог». Что ж, мальчик умеет показать все одним словом. «Разделяй и властвуй», — ничего нового. Филипп Релинген будет вынужден склониться перед сыном простого офицера. Впрочем, скорее всего, Кюнеберг не сын Карла. Бастард первого министра в секретарях у выскочки — такого даже на театральных подмостках не бывает.

А потом, когда они все выяснили, обговорили — даже проблему Граве — или дон Матео полагает, будто город невозможно блокировать? Это взять его очень трудно, а вот перерезать ему все коммуникации без надежды получить подкрепление и продовольствие — легко. Так что разумнее будет совершить обмен. Нам Граве, вам — Рубе, а также земли захваченные, а потом утраченные Кюнебергом, и гарантия обмена владения Эгмонтов Гевере. Берите, пока есть возможность, а то трудно гарантировать, что Генеральные Штаты не решатся их конфисковать.

Они обговорили все и договорились обо всем, а потом, когда дон Матео уже собирался уходить, он вдруг остановился и задал вопрос:

— Зачем вот эта ложь? — махнул рукой на летучие листки. — Это ведь неправда! Лео поступил великодушно, вас обманули, все было не так…

Мальчик верил в великодушие Кюнеберга… Или просто действительно не знал? Как давно он в Нидерландах? Много ли он знает о здешних августовских ночах и нравах Рубе, Альбы или Роблеса… Но Кюнеберг должен был знать — он все-таки не южанин… Или просто не подумал?

Что ж, он расскажет дону Матео правду, вот только выслушивать ее на трезвую голову вряд ли правильно. Велел подать вина…

А потом мальчик сидел перед ним потерянный и подавленный, и мог только спросить: «И что же теперь делать?»

Александр де Бретей, протектор Нидерландов, молчал. Дон Матео был врагом. Дон Матео служил злу. И все же нельзя было оставлять мальчишку в таком состоянии — это было бы равносильно тому, чтобы столкнуть юнца в пропасть.

— Ведь это вы подняли ту несчастную с колен, дон Матео и отвели в дом? — спросил он.

Мальчишка потерянно кивнул.

— И это вы не позволили капеллану сжечь наших людей и передали нам их тела?

Еще один кивок.

— И это вы сейчас передадите мне капитана Юстина?

Вновь утвердительный кивок.

Протектор поднялся, прошел по кабинету, остановился напротив, посмотрел сверху вниз.

— Кинжал или пуля, дон Матео?

Юноша встрепенулся, вскинул голову. Поднялся. Из его глаз исчезла растерянность, взор вновь стал твердым и решительным. Вот, так было уже лучше — гораздо лучше.

— Думаю, лучше пуля, ваше высочество. Со всем почтением.

— Вы сказали — я запомнил, — так же твердо отвечал Александр. — Впрочем, дону Матео де Бисагре ничего из этого угрожать не может, разве что скука в гентском плену. Спинета или гитару вам не подадут…

— У меня есть гитара… — вновь как-то совсем по-детски сообщил кастилец.

Александр кивнул.

— А еще молитесь… И постарайтесь соблюдать соглашение… Это будет лучше всего…

Он стоял у окна и смотрел, как юный дон садится в седло. Еще один хороший мальчик на службе зла. Что же ты делаешь, Испания, со своими детьми?

А потом эти мальчики сами становятся злом, так что даже их милосердие превращается в свою противоположность. Как он там говорил… — и ведь совершенно спокойно, как нечто само собой разумеющееся! — что разделил бы провинции по Шельде, что не хотел бы уставлять Фландрию кострами и виселицами, а ограничился бы актом милосердия… А вот то, что для многих десятков тысяч людей это будет означать изгнание, голод и нищету, дона Матео, кажется, совсем не волновало. Точнее, он просто не задумывался над этим. И он, конечно, постарается покорить сердца людей своим мнимым милосердием, особенно на фоне кошмарных слов Кюнеберга. Вот только злоупотреблять милосердием этому юноше никто не позволит…

Мальчишка развернул коня и поднял глаза к окнам, словно выискивал своего собеседника за оконным переплетом. Смятение, надежда, доверие… Как же он похож на его львят и как далек от них!

Ворота открылись, пропуская испанца, и закрылись. Александр понял, что очень хочет спать. А потом сообразил, что так и не отдал дону Матео рисунки с портретами лже-торговцев — надо будет отправить ему пакет. И хотя ему совершенно не хотелось спасать Кюнеберга, вопросы мира стоили того, чтобы помочь в расследовании…

А на четвертый день Брюссель взорвался праздничным весельем.

Они подписали соглашение даже не на пять, а на семь лет, и радость охватила старую столицу Нидерландов. Юные принцы принесли мир на эту землю. Толпы нарядных горожан с букетами и лентами, нарядные флажки и танцы на улицах и даже представление на Большой площади перед ратушей... Брюссель радостно приветствовал молодых испанцев и их свиту.

Александр де Бретей стоял у окна ратуши вместе с Хансом, Шатнуа и Питером Хемартом. Яркое солнце слепило глаза до слез, убирая полутона и озаряя реальность с беспощадностью пылающего костра. Ничего — это ненадолго, скоро начнется осень, скоро зарядят дожди, и дон Матео лично убедится, что такое августовские ночи…

Стоя за створкой ставни, представитель Низинных Земель наблюдал, как Леопольд Кюнеберг кидает монеты уличным мальчишкам, Филипп Релинген принимает букеты от зардевшихся горожанок, а Эгмонт приветственно машет в ответ на крики ликующей толпы.

Эти нарядно одетые молодые люди, казалось, вполне удобно чувствовали себя в окружении «фламандских собак», абсолютно свободно общались на языке «фламандских собак» и были столь беззаботны и веселы, что Александр де Бретей подумал: а что из случившегося было сном — ночной кошмар розысков, общение с доном Матео или бесшабашное наваждение всеобщего веселья?

Он отвернулся от окна. Интересно, сколько же времени у нас есть на самом деле — год, два или три? Пока они не соберут еще одну армию для Кюнеберга? Тогда не только трех, но даже и двух лет у нас нет…

Шатнуа уловил перемену в настроении генерала:

— Ваше сиятельство, вам нехорошо?

Александр де Бретей только покачал головой. Нехорошо… — какая чепуха! А вот договор…

— Но ведь мы его подписали? — Шатнуа не мог понять, что вдруг встревожило его командира.

— У нас нет договора, — со вздохом ответил Александр. — Вернее, он есть, но стоит не больше пергамента, на котором написан. Испанцы не собираются его выполнять. Смотри, — Александр де Бретей вернулся к окну, поманил своих офицеров — ликующие толпы, цветы, флаги, разряженные испанцы, «принесшие мир». — Это не переговоры. Это с самого начала не было переговорами. Король Испании представил Брюсселю будущих правителей Низинных Земель. Нам показали наше будущее, Шатнуа. Их будущее…

Александр отошел в тень зала и подумал о своих львятах. Их все-таки стоило взять с собой. Показать испанцам и горожанам, что не только у этих трех принцев есть будущее — у Низинных земель тоже. Три юных отрока, заставивших отступить испанского Олоферна — фламандец, валлон и фриз, как символ единения всех Низинных земель. Он не подумал об этом — он опять уступил умению испанцев создавать красивые идеи и образы, сплоховал перед их прирожденной способностью из любой мелочи делать великолепные представления. Что ж, если он все-таки хочет одержать верх, ему придется учиться у врагов … Люди должны видеть свое будущее, даже если речь идет о нелюбимом им Брюсселе…

Крики приветствия стали еще громче, и протектор Нидерландов с досадой повернулся к окнам. Что там еще — кто-то из девушек удостоился поцелуя одного из принцев? Или кто-то из «испанцев» подхватил красотку в седло?

— Ваша милость, да вы только взгляните, — с радостным оживлением проговорил Ханс. — Наши львятки!..

Александр де Бретей стремительно шагнул к окну, взглянул на площадь:

— Все-таки сбежали…

— Да нет же, нет, — с тем же возбуждением говорил капитан, а Питер и вовсе наполовину высунулся из окна, радостно размахивая руками. — Смотрите, сколько с ними людей. Это явно его высочество принц Эпинуа отправил их к нам…

Янс, Тома и Франк на прекрасных конях шагом продвигались среди радостной толпы, а солдаты роты юного графа д’Энкура старательно впечатывали свои башмаки в мостовую Брюсселя. А потом среди криков и приветствий горожан Александр расслышал Гентский марш.

Бодрые голоса перекрыли восторженные восклицания горожан. Изумленные, сбитые с толку «испанцы» в растерянности посторонились, освобождая дорогу солдатам. Молодость и будущее Нидерландов энергично шагали по главной площади Брюсселя.

«Все для тебе, Нидерландов земля!»