Меч и право короля. Часть 2

***

Авторы благодарят за помощь

Анну Олеговну Марьеву и

Александра Викторовича Юшникова

Глава 1. Брюссель

Если бы мраморные статуи могли ходить, говорить, одеваться и есть, ездить верхом, отдавать распоряжения и проверять их выполнение, они выглядели бы в точности так же, как рувард Низинных земель граф де Бретей.

Александру казалось, будто он заледенел — запретил себе чувствовать, запретил бояться и надеяться. Он что-то ел, сам не замечая что. Во что-то одевался — видимо, во что-то соответствующее его статусу, потому что удивленных взглядов его одежда не вызывала, но даже если бы и вызвала — сейчас это было неважно. А важно было то, чтобы его распоряжения выполнялись в точности и без задержек. Он не хотел споров, не хотел слышать оправдания, ему нужна была только четкость, аккуратность и быстрота.

Как ни странно, знать Низинных земель полагала его состояние достойным принца, уверяла, будто рувард, наконец-то, избавился от французского легкомыслия и преисполнился добродетелей, свойственных провинциям. Для полного идеала, уверял Молчаливый, Бретею не хватало только принять веру Кальвина, но принц Фризии не имел привычки менять убеждения и потому по прежнему ходил в католическую церковь, радуя жителей Брюсселя, где должна была проходить коронация.

Даже те бедолаги, что заслужили выговор от руварда, полагали это в порядке вещей. Рувард, конечно, феникс милосердия, говорили они, вот только главное слово здесь было — феникс. А феникс — существо почти мифологическое, в обыденной жизни столь же невозможное, как черный бриллиант, существо, не знающее слабостей, ошибок и сомнений, не способное гнуться и сдаваться, и потому с трудом смиряющееся с пригрешениями обычных людей. А раз так, то разумный человек в присутствии феникса должен забыть о разгильдяйстве и стараться как можно лучше выполнять распоряжения его высочества, если, конечно, не хочет огрести. О том, как можно было огрести, в свое время прекрасно показал инспектор руварда — Гейред ван Дален. И пусть граф де Бретей ничем не походил на несчастного калеку, да и палки в его руках не было, что-то неуловимо схожее у обоих было. И чему тут удивляться? — пожимали плечами пострадавшие. — Каков хозяин, таков и пес, каков господин, таков и слуга. Обратное тоже было верно. Магистраты Брюсселя в цветах и красках могли бы рассказать, как униженно молили Бретея о прощении, стоя на коленях, босиком, да еще и с веревками на шеях — за минувшие годы эти почтенные люди успели поверить в реальность горячечных мечтаний Пьера Эпинуа и теперь не хотели повторения «старого урока».

Таким образом, подготовка к коронации проходила идеально, и если бы дело было только в ней, Александр мог бы вообще не волноваться. И все же коронация не была основанием забывать об армии, пушках, солдатской амуниции и положении на спорных территориях, а еще о финансах. Финансы рувард проверял так, чтобы ни один дуит не пропал и не был потрачен зря. Армия должна была получать жалованье точно в срок, деньги на ремонт и сооружение укреплений выделяться при первой же необходимости, как и на мосты, дамбы и дороги. Но, главное, жалованье солдатам нельзя было задерживать ни на час! Жорж был прав, но об этом он думать не хотел.

— Полагаю, все помнят, что способна натворить солдатня, которой забыли выплатить жалованье? — ледяным тоном говорил Бретей, обводя взглядом съехавшихся на коронацию членов Генеральных Штатов и мэров городов. — А если кто-то забыл, я скажу лишь одно слово — Антверпен!

Господа молча переглядывались, а недавно избранный мэр Антверпена Филипп ван Марникс* лишь согласно кивал. Правда, потом тот же самый Марникс заявился на прием к Александру, горячо агитируя его восстановить в Генте, как он намеревался сделать это в Антверпене, Редерийкерс камеру.

Александр де Бретей молча внимал мэру, силясь понять, о какой риторике идет речь, и как эта риторика должна помочь их делу, когда на очередном вдохновенном пассаже литератора и дипломата сообразил, что тот говорит не о дипломатической риторике, а всего-то о сообществах поэтов, некогда процветавших во Фландрии и Голландии. Молча встал и вышел из кабинета, от души хлопнув дверью и оставив достойного мэра в полном недоумении и попытке осознать, что же он сделал или сказал не так.

Александра де Бретея трясло. Сейчас он не хотел ничего слышать о поэзии и музыке — за последние дни он вообще разучился слышать поэтические и музыкальные фразы, ощущая их просто как бессмысленный и раздражающий шум. Вышел во двор, ожидая, когда к нему подведут коня. Его фриз привычно ткнулся головой в плечо, но и эта ласка не вызвала в душе руварда ни малейшего отклика.

Ему хотелось домой…

Да, Брюссель не был его домом, но все же и тут было место, где он мог приклонить голову. Магистраты готовы были предоставить в его распоряжение любой дворец, не говоря уж о том, что у руварда были покои в здешней резиденции Франсуа, но Александр арендовал дом, чем-то похожий на его дом в Генте. У этого дома были даже преимущества перед гентским, потому что с улицы его окружала высокая глухая стена — сейчас Александру не хотелось никого видеть, а в саду не было ни следа новомодного узора клумб — два старых разросшихся дерева надежно защищали от городского шума и создавали обманчивое впечатление полного уединения.

Конечно, это была иллюзия. Уединение в таком городе как Брюссель могло случиться только в сказке или во сне. Александр проезжал по улицам, где все вокруг гудело от трудов горожан. Здесь красили, белили, заменяли ставни, развешивали флаги и гирлянды, чуть ли не мыли мостовую, сооружали праздничную триумфальную арку с гербом Франсуа и закрепляли факелы в бочках с водой, чтобы праздничная иллюминация не привела к пожару. При других обстоятельствах Александр непременно порадовался бы этим трудам, перекинулся бы парой слов с мастерами, похвалил одних работников, пожурил других, но сейчас он не хотел ничего видеть и слышать. Радостное оживление горожан ранило. Брюссель вновь готовился стать столицей, Брюссель заранее подсчитывал барыши, а он не знал, как идет расследование во Франции.

Слуга закрыл за ним ворота — такой же радостный и оживленный, как и все вокруг, а он подумал, что, возможно, зря грешит на горожан. Скорее всего, они просто радуются скорому окончанию войны.

И все же чужая радость причиняла боль. Разговоры вызывали досаду. А от поднявшейся вокруг суеты хотелось спрятаться где-нибудь в монашеской обители.

Александр, не глядя, швырнул перчатки, шляпу и плащ, молча поднялся к себе и уселся за столом, подперев голову руками. Последние дни все его труды заканчивались именно так: он сидел в одиночестве за столом и думал, что ничего не может сделать. И это «ничего» касалось вовсе не Брюсселя, а Парижа. Он даже не может отправить туда гонца.

Стук в дверь заставил его поднять голову — управляющий. Странно, почему пять лет назад он счел этого человека стариком? Он ровесник Молчаливого. Впрочем, горе никого не красит, и это выражение старческой скорби осталось у него навсегда.

Пять лет назад этот человек бросился под копыта его коня с прошением за преступника. Три года назад спас ему жизнь — всего-то за то, что он передал прошение Жоржу и добился для преступника права исповедоваться и быть погребенным. Два года назад Жорж отдал этого человека ему.

— По закону я должен его повесить — все же так или иначе, но с мерзавцем Каймаром он дело имел и о его преступлениях знал, — говорил друг. — Но он спас вас и у меня не поднимается рука отправить его на виселицу. Увезите его из Франции и, будьте уверены, он будет верно вам служить… Даже не как слуга, а как пес, у которого одно желание и предназначение — быть рядом с хозяином и умереть, положив голову на его перчатку. Если вы выгоните его, он поселится на ступенях вашего дома, и ему будет все равно — жара, дождь или снег будут изнурять его тело. Главным станет, что это ваши ступени и ваша дверь…

Он опять думает о друге! Надо загрузить себя делами, чтобы падать от усталости и не повторять вновь и вновь один и тот же вопрос: «Что еще он мог сделать?».

Управляющий представил ему домашние счета. Обычно Александр не занимался ими — это была забота Соланж, но жена все еще пребывала в Барруа и, значит, эта обязанность тоже легла на его плечи. Но так даже было лучше. Заботы избавляли от тяжких раздумий.

Все было в порядке. Одежда… Зачем ему еще одежда?! А, точно, к коронации. Жалованье слугам… Овес… Новая упряжь — все к той же коронации… И… на последнем пункте Александр словно бы пришел в себя.

— Розги? Зачем?! — не веря собственным глазам, уставился на управляющего.

— А как же, ваша милость, — вздохнул старик Паскаль. — Мы ведь не в Турени. Это там в ваших владениях нарежешь прутьев и милое дело! А тут на Влиланде деревья не растут, в чужих лесах прутья не нарежешь, вот и приходится заказывать. Все дешевле, чем плеть.

Рувард с силой провел рукой по лицу.

— Я не про то, — проговорил он. — Зачем в доме розги?

— Так слуги совсем распустились, — бесхитростно поведал старик. — Вы им каждый день делаете замечания, а толку никакого. Ничего, как высеку, так сразу войдут в разум…

Александр ужаснулся. Он вдруг понял, что день за днем придирался к людям просто потому, что не мог видеть улыбавшиеся лица, слышать смех и радостные голоса. День за днем портил настроение людям, которые исправно трудились и не делали ничего плохого. Стал дурным господином, потому что больше не мог в одиночестве нести свою боль.

Ужаснулся и опомнился.

— Нет, Паскаль, нам не нужны розги, — решительно объявил он. — Я доволен слугами… и просто устал. А еще я скучаю по мадам Соланж… Вот и все.

Лицо старика разгладилось.

— Это да, по госпоже графине все скучают, скорей бы уж она приехала… Но, знаете, острастка все же нужна…

Александр замотал головой: «Никаких розог!» А еще понял, что должен отослать Янса в Дюнкерк — к Мартину. Он очень боялся сорваться на мальчишку.

***

Самым страшным стал для Александра тот день, когда истекли обещанные Генрихом три недели и два дня. Двадцать три дня он хотя бы знал, что друг жив. Теперь он не мог быть в этом уверен. Он стал еще молчаливее, еще сосредоточеннее и непреклоннее. Он ждал гонца…

Когда руварду доложили, что не назвавший себя офицер настаивает на личной встрече, Александр подумал было, что лишится чувств. Сердце заколотилось так бешено, что он решил, будто именно так ведет себя попавшая в клетку птица, бьющаяся изо всех сил о прутья решетки. Кто это? Посланец друга или посланник его вдовы?

Ещё несколько мучительных минут, и он узнает наверняка.

Вошедшего он видел третий раз в жизни, но узнал тотчас.

— Ты?!

Прижал руку к груди, останавливая бешеное сердцебиение. Этот человек не мог привести вести из Франции, так какого дьявола он здесь?!

Офицер маркиза Рубе отвесил почтительный поклон. В их последнюю встречу недоучившийся студент Диего носил нашивки сержанта, а нынче украсился перевязью капитана.

Александр подавил первый порыв приказать вздернуть негодяя, как обещал когда-то. Все эти дни ему страшно хотелось кого-нибудь пришибить, а лучше отправить какого-нибудь мерзавца на колесо, но он упорно сопротивлялся этому желанию, которое девять из десяти его знакомцев сочли бы вполне естественным в его положении. Но даже если какой-нибудь мерзавец и заслужил петлю или колесо, получить их он должен в строгом соответствии с судебной процедурой, а не из-за больной души руварда. По мнению Александра, иное было бы надругательством над правосудием ничуть не меньшим, чем то, что творилось по воле Генриха в Париже.

Александр де Бретей не отдал приказ обезоружить Диего. В конце концов, даже если офицер Рубе пришел его убить, вряд ли он сможет мгновенно выхватить оружие и перемахнуть через стол.

А ещё подумал, что спрашивать, каким образом бывший артиллерист, а ныне шпион и доверенный человек Рубе проник в Брюссель, было бессмысленно — наверняка представился офицером из армии Эпинуа.

И вдруг осознал, что охранники с Влиланда тоже узнали бывшего капрала, потому что мысль свою он и додумать не успел, а Диего уже стоял перед ним на коленях и вырваться из захвата «китобоев» мог, только лишившись руки.

— У меня письмо от моего господина, — только и успел прохрипеть капитан, ощутив прижатый к горлу кинжал. Взглядом указал на почтовую сумку через плечо.

Александр подумал, что оказался в дурном сне. Всё повторялось как тогда, зимой, и опять к нему на стол легли бумаги.

Знакомый бланк, знакомый почерк, знакомая печать. И увесистый том, переплетенный в тисненую золотом кожу.

— Твой господин, значит, дон Матео нынче? — холодно заметил Александр, ломая печать. — А это, следует думать, его диссертация?

Дал знак позволить пленнику говорить. Получил положительный ответ, пролистал страницы увесистого тома, хмыкнул на посвящение, написанное от руки — «С благодарностью за помощь»…

Да, с «благодарностью» у дона Матео всё было просто: ему — посвящение и прекрасный экземпляр научного труда, Диего — капитанскую перевязь. Усмехнулся горько… Учитывая изрядный кусок за авторством сеньора Диего и его нелегкий путь в Вальядолид, мог бы и на дворянство расщедриться.

Подавил желание швырнуть письмо в огонь и подумал вновь с бессильной злостью, что и диссертацию пока придется взять, да и бездельника Диего следовало бы отпустить.

Бросил взгляд на письмо и опять остолбенел. Начало выглядело уже привычно для дона Матео, а вот окончание…

«Его высочеству Александру, принцу Фризии.

Искренне надеюсь, что мое письмо найдет вас в благополучии и полном здравии.

Его Святейшество очень любезно отзывался о вас и ваших хлопотах касательно нового календаря, и я рад, что по скорейшей необходимости введения нового летосчисления мы нашли полную гармонию и взаимопонимание.

Также спешу заметить, что не желаю, чтобы Вы, лично Вы, испытывали волнения и досаду, вполне естественные, следует заметить, в связи с возникшими не по вашей вине задержками в нашем с вами вопросе из-за несчастных обстоятельств недавнего мора в Низинных Землях, и считаю возможным оставить исключительно на Ваше усмотрение наказание виновных в проволочках.

Что касается небольших недоразумений, возникших между вами и принцем Эпинуа, которого Ваш секретарь, несомненно, ошибочно поименовал «маркизом Рубе», думаю, эти вопросы легко будет разрешить при вашей личной встрече, когда Ваши дела, наконец, позволят Вам посетить Вальядолид. Уверен, что дон Родриго де Толедо, мой крестный и опекун сумеет найти достойный выход из этого случайного столкновения. Относительно же семейства Нассау, вопрос между ними и принцем Эпинуа также может быть разрешен весьма просто, им довольно будет написать дозволение гостю Его Величества принцу Филиппу-Виллему вести дела от имени их семейства относительно имущественных претензий к его высочеству.

Искренне ваш

дон Матео де Бисагра.

P.S. Я поговорю с Робером, чтобы он больше так не делал!!!

P.P.S. Он, право, не со зла, просто характер очень вспыльчивый!!!»

Александр провел рукой по лицу. Дон Матео по-прежнему делал вид, будто провинции находятся под властью Габсбурга, а то, что происходит между ним и Рубе, просто недоразумение двух верных слуг короля Филиппа. Что за мерзость…

Вот только он не мог швырнуть письмо в огонь. На кого натравит своего бешеного пса дон Матео в случае его резкости, он не знал, но то, что это непременно случится, несмотря на задушевный тон письма, понимал вполне.

С Рубе надо было кончать и как можно скорее, но кампанию следовало продумать со всем тщанием. Вновь болью отдалось в груди — заниматься делами семьи Жоржа или безопасностью провинций? Боже, ну почему такой выбор?!

Всё! С бездельником, его поручением и этим разговором нужно заканчивать.

Подал знак не держать Диего более, но решил, что с колен тому пока вставать не стоит. От греха. Свернул письмо, как было, и положил на стол. Снова протянул:

— У дона Матео на службе, значит… Инквизиция…

И всё-таки спросил, не противно ли чести офицера, обманывать и шпионить. Шпионов ведь вешают — даже капитанов.

А Диего, вроде, даже обиделся и головой замотал. Мол, не лгать больше он поклялся дону Матео на распятии! И в Брюсселе никому не солгал! Ничего не утаил, только имя не назвал, так его и не спросили, ну, и не уточнил, проезжая через городские ворота, какого из принцев Эпинуа имел в виду…

Александр понял, что был прав. А испанец ещё и скривился презрительно: «Да с такими растяпами на воротах я бы и полк сюда провёл — никто бы даже не пискнул!».

Рувард и генерал подумал, что полк-то, конечно, вряд ли, да и не такие уж на воротах растяпы стоят. Но опровергать слова капитана не стал. К чему? Пусть испанцы думают, будто они на радостях бдительность потеряли. А попробуют предпринять диверсию — так он еще за десяток лье от города секреты расставил. И в своих размышлениях как-то не заметил, что говорливый испанец вдруг замолчал. Вернее так — звук, который он издал, не мог быть словом.

И в потрясении увидел затянутую на шее Диего веревку в руках одного из «китобоев».

«Нет!» сорвалось с его губ раньше, чем он осознал увиденное, а мысль о том, что кто-то из его людей мог действовать без приказа, обожгла как раскаленное железо. Он не собирался более понимать чувства охранника. В другое, более мирное для его души время, он бы, возможно, и постарался найти оправдание своему человеку, но в своем нынешнем состоянии он и дома — тем более дома! — не собирался прощать неподчинения и небрежения к приказам.

И, видимо, мысли эти настолько ясно отразились на его лице, что бросили провинившегося на колени рядом с пленником. Этот жест верного человека привел Александра в чувство. На коленях своих «китобоев» он доселе видел только в молитвах перед Всевышним. И с удивлением узнал, что — нет, конечно же, нет! — Ханс не собирался причинять мерзавцу вред и идти наперекор воле сеньора, но просит его милость простить за несдержанность — случайно дернул за веревку на шее негодяя.

— Веревка? — Александр вскинулся удивленно.

Велел «китобою» подняться, приблизился к пленнику… И правда веревка — толстая шелковая петля, затянутая на шее. И действительно довольно тугая. Достаточно небольшого усилия, чтобы затянуть до боли.

Задумался. Он слышал о разных способах покаяния, и власяницы под парчой с бархатом ему встречать приходилось, но петля на шее всегда ведь была позорным знаком. Конечно, грехов на капитане было немало, может, действительно что-то искупает? Ладно, не его это дело. Пусть катится ко всем чертям со своей петлёй!

А вот дону Матео придется своему псу на слово поверить, что поручение тот в точности выполнил, потому что ответа не будет. Вдруг сеньор ему не поверит? Так и что с того? Петля на шее у него уже есть, всего-то ничего останется!

Зачем он это сказал человеку, жизнь и смерть которого была в его руках, он и сам не понял, успел только подумать, что не слишком достойно ведет себя для верховного судьи Нидерландов. Впрочем, «китобои» промолчат, да и Диего вряд ли где-то язык распустит…

И вдруг пленник заговорил.

Горячо и пылко, не выбирая слова и выражения, будто поток воды обрушился через рухнувшую дамбу, и пленный не думал о том, понимают его кастильский или нет, враг перед ним или друг… Всю боль человека, обретшего себе в жизни цель и потерявшего её чужой злой волей выплеснул он на руварда Низинных Земель, и описание это был столь ярко и образно, что Александр будто наяву увидел тех, о ком знал только из докладов и сухих отчетов.

И величественного дона Родриго, что тебе король, который с благодарностью принял послание от маркиза Рубе, и его сына принца Фадриго — юного, пылкого, благородного, чуткого и справедливого — даром, что принц, а в дороге до Парижа и обратно не чванился и не жаловался, и холодного, надменного дона Матео, одним взглядом и тоном своего голоса, вызывающего желание опуститься на колени и покаяться в грехах — ну, и как такому служить?! А придётся… Гаррота же вот она — на шее, потому что не сказал сразу о плене, ну, тогда — зимой, да и кто бы сказал?!

А ещё Александр вдруг понял, с каким посланием от Рубе Диего ехал в Вальядолид, а он сам — сам отпустил того, кто стал причиной ареста друга. Но был ли у него способ узнать об этом послании? Ни дыба, ни калёное железо не заставят ответить на вопросы, которые не будут заданы. А их тогда интересовали только планы Рубе и сожженные им деревни.

Рувард всё-таки задал вопрос, знал ли Диего, что было в послании командующего, и ожидаемо получил гордый ответ, что знал, но не скажет. И тогда не сказал и нынче промолчит! И, кажется, этот Диего не лгал о своей утрате, и жизнь, кажется, и вправду ему была не мила.

Что ж своего пленника рувард прекрасно понимает. Диего может молчать, Александр де Бретей и так понял, что было в том послании. То, что привело его друга и названного брата к подножию эшафота. Чтобы осуществить это, принц Фадриго и ездил в Париж. Вместе с Диего.

Правда за правду. Боль за боль.

Он говорил с Диего на кастильском, чтобы пленник все понял в точности, и вдруг по внезапной тишине осознал, что и «китобои» прекрасно поняли их с Диего речи… Бездна! Конечно, Мартин ведь отобрал лучших. Впрочем, так даже хорошо. Диего хочет умереть? Он не стал предлагать спасителю Янса службу — зачем унижать офицера недостойным предложением? Приказал посадить человека дона Матео на табурет. Кажется, его китобои сомневаются? Нет, так мне будет удобнее.

Ханс кивнул — с ростом его милости, конечно, так удобнее.

Александр взял кинжал со стола. Одно движение — легкое, неуловимое, повторенное им когда-то десятки раз, знакомое до того, что пальцы сами заняли нужное положение на рукояти, прежде чем он успел подумать и осознать свой жест. Он перехватил рукоять. Сделал два шага к сидящему человеку.

Диего замер молча — ни просьб, ни вопросов, только безнадежная готовность умереть. Александр ещё раз глянул — туго всё-таки затянули эту веревку, как бы не поранить, и с неожиданной для себя злостью резанул прямо поперек узла. Шелк Толедо против стали Толедо.

Вернул кинжал на стол. Посмотрел на шнур в руке. Да, простым ножом такое не взять. Значит, вот как это выглядит… Гаррота, как змея в руках… С отвращением швырнул обрывки шнура в камин. Вот и всё. Диего хочет умереть? Не от его руки — пусть живет и служит тому, перед кем трепещет, а не тому, перед кем благоговеет. Каждый получает по заслугам.

Да, по заслугам. И он, как верховный судья Нидерландов, свой приговор вынес — перед ним вина у Диего есть, вот пусть и живет теперь с этим знанием, а перед семьей Толедо капитан ни в чём не виноват, а посему — в огонь веревку! То, что омерзительно платить гарротой за преданность, не имея снисходительности к верным людям, он не сказал, но зарубку в памяти касательно бастарда Толедо сделал.

— Скажешь дону Матео, когда спросит, что это я срезал веревку своим кинжалом и сам кинул ее в огонь, — он снова стал мраморной статуей, не знающей слабости обычных людей, и лишь приказал напоследок проследить, чтобы капитан тотчас выехал за городские ворота. Предупреждать о чём-то Диего и грозить, ему нужды не было.

А гонец из Парижа все не ехал…

***

Его величество избранный король Франциск вызвал своего генерала и регента за два дня до коронации. Александр как раз работал в своих апартаментах во временной резиденции Франсуа в Брюсселе, и, выслушав дежурного офицера капитана де Нанси, молча спрятал документы в высокий шкаф с изысканной резьбой и надежными замками. Вскрыть эти замки не представлялось возможным, и злоумышленнику добраться до документов можно было только одним способом — разрубив шкаф топором, но это было долго и ужасно шумно.

Так же молча рувард последовал за офицером. Думать, о чем с ним собирается говорить Франсуа, смысла не было. Раз вызвал, значит, скажет. Тем для беседы могло быть много — подробности коронации, съехавшиеся на коронацию гости, подарки, парадный портрет короля, доходы, армия… А еще вопросы возможного сватовства к одной из дочерей Иоганна Нассау. Александр шел, готовый в подробностях обсудить любую из этих тем. Но ошибся.

Франсуа явно был смущен, и это было очень необычно. Помялся, словно был не принцем, а провинциальным дворянчиком, впервые явившимся в столицу и не слишком понимавшим, что, как и с кем можно говорить. Он озабочено потер подбородок, вздохнул, встал, сделал пару шагов по комнате, а потом махнул рукой и заговорил без предисловий и придворных иносказаний:

— Бретей, я слышал, что происходит в Париже с нашим кузеном.

Александр замер. Раньше, говоря о Жорже, Франсуа мог сказать «мой кузен» или же «твой кузен». Сейчас он впервые в жизни сказал «наш».

Обдумать это заявление рувард не успел, потому что избранный король вновь заговорил — горячо и искренне.

— И мне это не нравится, правда. Надеюсь, все закончится для кузена благополучно. Ну, почему, почему он не бежал? — Франсуа требовательно уставился на регента.

Александр вздохнул. Он уже устал отвечать на этот вопрос: Иоганну, Пьеру Эпинуа, приехавшему на коронацию Мартину и опять Иоганну. И сказал то же, что говорил всем им поочередно — правду:

— Бегство — это признание вины… Он не захотел…

— Вздор! — восклицание Франсуа тоже было традиционно. Так говорили они все — Иоганн, Пьер и Мартин. И что он мог возразить? Жорж не захотел. И теперь он с тоской ждал гонца из Франции. Кто его пришлет? Друг или вдова друга?

— Знаешь, Бретей, сколько раз я сбегал от моего братца? — взволновано продолжал свою речь король. — Да, да, да, я сбегал! — почти с вызовом объявил он. — И пусть говорят, что это неблагородно, что принц обязан встречать обвинение лицом к лицу, но у меня не было ни малейшего желания оказаться в Бастилии по какому-нибудь вздорному обвинению. Не с моей чахоткой отправляться в крепость, Бретей… Ну, что ты так на меня смотришь? Да, в Наварру я тоже хотел удрать — чистая правда. И что в этом такого? — горячился Франсуа. — Кому от этого было бы плохо? Даже Генриху не было бы, а мне-то точно было бы хорошо… Там солнце, может, там бы моя чахотка дала бы мне подольше пожить…

Франсуа отвернулся. Помолчал, а потом проговорил — просительно и тихо.

— Я понимаю тебя… Наверняка же хочешь отомстить… Я тоже хочу. Но прошу — дай мне побыть королем. Это ведь ненадолго, — принялся уговаривать младший Валуа, — я же не дурак, я понимаю, что долго не проживу. Но я хочу им доказать… им всем — моему братцу, моей матери, всем этим Жуайезам, Елизавете… Я не лягушка и не обезьяна! Я такой же Валуа как и мой брат, а он, если бы заболел оспой, выглядел бы ничуть не лучше, чем я!

Александр молчал. Что он мог ответить? В словах Франсуа было слишком много правды.

— Я знаю, ты можешь… Ты здесь влиятелен, а я нет. А после моей смерти ты отплатишь им всем. Я подскажу как…

Он просительно смотрел на Александра, и тот не знал, что сказать. А Франсуа продолжил — так же тихо и смущенно, совсем не похожий на самого себя. «Когда же он был настоящим? — задумался рувард. — Неужели сейчас?!»

— Когда я умру, — Франсуа говорил быстро, больше не отводя взгляд — глаза в глаза. — Если все закончится хорошо, тогда после меня сделай королем Жоржа. Слышишь, Бретей? Его! А если плохо — его вдову. Я бы… Да я бы женился на ней, вот только до окончанияее траура я не доживу… Жаль… — прошептал Франсуа. — Очень жаль…

Он вскинул голову и попытался улыбнуться. Улыбка получилась кривая. Губы Франсуа дрожали.

— И жаль, что я не увижу лицо Генриха, когда он об этом узнает, — избранный король все-таки обуздал жалость к себе, и теперь его улыбка самым странным образом сочетала мечтательность и мстительность. — И моя матушка… Она поймет, что это придумал я — так ей и надо! — без всякой жалости выпалил король. — Еще эти надутые принцы… Генеральные штаты… Думаю, тебе тоже не слишком нравится вечно терпеть их придирки. Вот пусть и склоняются перед внучкой императора — они это заслужили!

Франсуа схватил Александра за руку, просительно заглянул в глаза:

— Поклянись, Бретей, поклянись мне, что сделаешь это!

«Он говорит так только для того, чтобы побыть королем, — убеждал себя рувард. — Он очень хочет быть королем — хоть на год, хоть на месяц, хоть на день или даже час… И все же…»

— Я напишу завещание в их пользу, — добавил Франсуа.

Рувард покачал головой.

— Вы не можете, сир, — с сожалением проговорил он. — По соглашению с Генеральными Штатами в случае, если вы умрете, не оставив наследников вашей крови и плоти, решение об избрании нового короля должны будут принимать Генеральные Штаты. Завещание будет недействительным.

Франсуа с досадой топнул.

— Все равно, Бретей! Ты должен что-нибудь придумать! Поверь, я лучше всех знаю Генриха, и это будет отличная месть — за меня, за нашего кузена… Поклянись!

И столько настойчивости было во взгляде избранного короля, что Александр, наконец, понял — он не лгал, не хитрил, не пытался вызвать его на откровенность, а потом злоупотребить этой откровенностью. Сейчас, чуть ли не впервые в жизни, Франсуа был искренен и просил именно о том, чего хотел всей душой.

Мстительный, оскорбленный, умирающий — он имел право на эту клятву, на это обещание, что хотя бы так он не будет забыт.

— Поклянись, Бретей, прошу!

— Хорошо, сир, — Александр как верный подданный склонил голову перед избранным королем. — Клянусь!

Франсуа с облегчением улыбнулся и по-дружески сжал плечо своего регента. Сейчас ему казалось, будто с его плеч свалился весь Брюссель.

А вот Александр де Бретей напротив — держал на своих плечах всю столицу избранного короля.

Почему Жорж отказался бежать?

Потому что бегство это признание вины, — так говорил друг.

Какой вздор! — впервые за эти недели понял он. — Франсуа, Молчаливый, Эгмонт, Монтиньи и Горн — все они доказывали, что подобные слова не стоят ничего!

Жорж отказался бежать, потому что будущий король должен уважать правосудие. Потому что будущий государь должен испытать все то, что испытывают его подданные, должен знать их жизнь, чтобы потом улучшать ее, сталкиваться с бедами подданных — чтобы потом исцелить их. А при необходимости — и об этом лучше было не думать! — стать ступенью правосудия, даже если для этого придется рискнуть жизнью.

А еще Жорж отказался бежать потому, что доверял ему, считал, что он сможет решить эту проблему. Это было последнее испытание — отдать в руки друга свою жизнь. И это было самым тяжелым и жестоким испытанием Жоржа.

Им не пришлось сражаться плечом к плечу, когда друзья прикрывают друг другу спины, не пришлось вместе выступать в поход... Все оказалось гораздо серьезнее и тяжелее. Но разве с их первый встречи Жорж не требовал от него невозможного? Разве с первого же дня не желал, чтобы он достигал недостижимое? И разве у него это не получалось раз за разом?

Оно должно получиться и теперь. И путь он был вдали от Парижа и друга, пусть он уже никак не мог вмешиваться в происходящее во Франции, не мог дать новых подсказок юному шевалье де Шервилеру, не мог подбодрить Жоржа и мадам Аньес, он все еще мог молиться — за здравие и благополучие друга, за справедливость и наказание клеветника.

Молитва доступна каждому, и он будет молиться. Его друг будет жить! Аминь!

_______________________

* Филипп ван Марникс (де Марникс), де Сент-Альдегонде (1538/1540-1598), дипломат, военачальник, писатель и поэт. Предположительно, автор песни «Вильгельмус», посвященной Вильгельму Молчаливому.

Глава 2. Париж

Париж ликовал, и это было отвратительно. Последние дни прошли у принца Блуа примерно так же, как и предыдущие три недели, вот только теперь не он ждал смерти, а клеветник Монту со своими людьми. Горожане веселились, и Жорж-Мишель не мог отделаться от мысли, что точно так же они веселись бы при известии о его казни. Точно так же распевали бы фривольные песенки, рядились бы в лучшие наряды и заключали омерзительные пари.

А еще был запах роз… Жорж-Мишель с тоской думал, что распоряжение Генриха навсегда убило в нем любовь к этому прекрасному и роскошному цветку.

Очередной розовый венок полетел под копыта коня, и принц Блуа заставил себя милостиво улыбнуться кинувшей его нарядной горожанке.

Каких-то три недели назад Жорж-Мишель и подумать не мог, что его оправдание приведет к таким последствиям. Принц полагал, что легко сможет собраться и отправиться в Турень — к семье, к своим людям и делам. Всего-то три дня, — думал он, — и он будет дома. Смерть Христова, он не собирался жалеть лошадей, стремясь как можно быстрее оказаться в Турени. Там Аньес, там Арман… Он не видел близких слишком долго и впервые за свою жизнь ощутил, что безумно скучает…

Оказалось, что он был излишне наивен…

— К тебе я не вернусь, мадам, любовью осужден на смерть я… — весело запел подвыпивший мастеровой.

«Да что б тебя…» — мысленно чертыхнулся Жорж-Мишель.

Его величество обернулся и с самым самодовольным видом произнес:

— Видишь, Жорж, как нас любят в Париже? Я был прав, когда решил устроить праздник!

Жорж-Мишель не стал отвечать, что ожидавшаяся смерть четырех человек — какими бы мерзавцами они не были! — не основание для радости. Королю это было непонятно, как непонятно было Амио, д’Эпернону, д’О, Крийону и даже Алену. А еще надо было проявить осторожность. Не возбудив подозрений Генриха, при первой же благоприятной вести из Низинных земель перебраться в Барруа. Написать там отказ от французских владений, титулов и должностей, и уже как имперскому графу занять трон Низинных Земель. Да, он более не правитель Релингена, но Барруа у него никто не отнимет. Но нужна осторожность — отныне всегда и во всем…

— Хотите имя знать мое, — немузыкально затянул разряженный дворянчик в толпе. — Назваться буду рад пред вами…

Он тоже был украшен розами — этот поклонник песен короля Франциска I. Вся толпа была украшена розами — как вышитыми и скрученными из разноцветных лент, так и настоящими. Розы на шляпах, розы на упряжи, розы на подвязках, на башмаках, на стенах домов… «Праздник роз», — как заявил Генрих две недели назад. Париж выполнил волю своего короля и теперь радовался, что угодил его величеству.

Три недели назад все виделось совсем иным. Да, тогда он ужасно устал от ожидания смерти, устал от безумного процесса в Малом совете короля, устал от жалоб и абсурдных обвинений Генриха, и даже от его «милостивого прощения»…

Зато в своем дворце он был пьян от почти забытого чувства свободы, а потом и просто пьян. Так напиться он ухитрился второй раз в жизни. Первый раз был при его нелепом знакомстве с Мало. И вот теперь, празднуя свое оправдание…

Сначала ужин шел степенно и почти тихо, а потом, как это часто бывает, когда за столом собирается немало людей — и его офицеры, и офицеры Крийона — голоса стали громче, а зравицы чаще. Он выпил с каждым из офицеров. Выслушал множество добрых слов. Он сам что-то говорил — он уже не помнил что, да и, наверное, это было неважно. Видел слезы радости на глазах своих людей и неожиданную преданность и восторг офицеров Крийона. И непривычно взволнованного Ликура, приехавшего из Турени, чтобы доставить его хладный труп в Барруа. «Ничего, дружище, все в порядке. А еще ты по-прежнему помощник губернатора Турени — его величество в очередной раз передумал»…

Кто-то затянул совершенно неприличную песенку про сны разбитной женушки, которая не постеснялась пересказать их мужу, и Жорж-Мишель вынырнул из воспоминаний, с досадой заметив, что сегодня два юных принца не только увидят, но еще и услышат много лишнего. Проклятье! И ведь этот фонтан радости парижан не заткнешь… Разве что Ален с Клодом ничего нового для себя не узнают, но вот как раз это и пугало. Как там сказал крестник?

— Крестный, прости меня, пожалуйста, я так глупо вел себя два года назад в Лоше! Я тебя обидел… Но я больше не буду!

Сначала он не понял. В его воспоминаниях никаких глупостей два года назад Ален не совершал и уж тем более ничем его не обижал. Но мальчик продолжал говорить — с жаром и глубоким убеждением:

— Филипп был прав! Я как девчонка расплакался из-за идиотской жалости к Каймару… Арман… он был маленьким, ему было можно!... но я-то знал, что совершил негодяй… Я больше не буду, крестный, не буду жалеть твоих врагов. Мне жаль только одного — что люди Монту легко отделаются. Да их следовало бы отправить на колесо!

Жорж-Мишель не сразу нашелся, что сказать.

— Неужели, мой мальчик, ты можешь радоваться чужому страданию? — сдержанно проговорил он, стараясь тоном дать понять крестику, что жестокосердие не красит. С тем же успехом он мог объяснять Алену, что грубость к нижестоящим недостойна принца.

— Но, крестный, из-за них тебя могли казнить! — возмутился королевский бастард.

— Могли, — согласился Жорж-Мишель. — Но даже если бы для меня все обернулось совсем плохо, самое большее, что мне бы грозило — это меч палача. Мэтр Кабош мастер — я бы даже ничего не почувствовал. Так к чему присуждать наказание более серьезное, чем ожидавшееся преступление? — проговорил принц. — Я говорил это Филиппу и скажу тебе: дворянину — меч, простолюдину — веревка. Этого достаточно.

Ален пытался это понять, но у него не получалось. Мальчик впервые в жизни испытал ненависть и теперь отдавался ей со всей страстью юности. Он был в восторге от торжества, в восторге от победы и ликовал от того, что все мерзавцы «получат по заслугам».

По приезде Ликур тоже говорил, что надеется, что «клеветник получит по заслугам», но Жорж-Мишель слишком хорошо знал своего дворянина, чтобы верить, будто тот получает удовольствие от нынешнего действа. И даже не потому, что не любит человеческих страданий — в некоторых вещах, особенно, когда дело касалось интересов и тем более жизни обожаемого сеньора, Ликур мог быть на редкость бесчувственным человеком, но любя все красивое и элегантное, он полагал четвертование и колесование проявлением самого дурного вкуса. Таким образом, пусть и по другой причине, но господин помощник губернатора провинции полностью был согласен со своим сеньором: дворянам за преступление меч, простолюдинам — веревка, все прочее было лишним.

Обтянутый черным бархатом эшафот, Пьету во дворе, приготовленный катафалк, а главное — его наряд цвета крамуази, Ликур оценил как проявление безупречного вкуса господина. А потом, как и все отдал дань ужину. Поминальному ужину, как выяснил в потрясении Жорж-Мишель.

Наверное, он был единственным человеком в Париже, а, возможно, и во всей Франции, который мог сказать, будто съел собственный поминальный ужин. И единственный, кто мог услышать поминальные стихи, написанные на свою смерть. Трогательными виршами разразился капитан Крийона, и это стало основанием распить еще несколько кувшинов вина... А потом еще…

А потом он увидел рыдавшего у своих ног Кола. Качнулся к повару. Вновь свободный, живой и пьяный, он любил весь мир, и даже король Генрих уже не вызывал у него негодования. И когда Кола поведал, что горошек закончился… Да разве это беда?! Хотя, конечно, желание повара приготовить в память о нем его любимую баранину и даже потратить на нее весь горошек — умиляло.

Что он мог сказать? Только одно: «Не горюй, Кола… Вырастим другой горошек, и ты его приготовишь».

И тогда Кола разрыдался еще горше:

— Я выкинул свой поварской нож в Сену!

— Господи, да зачем? — он бессильно откинулся на спинку кресла и даже руками развел в потрясении.

— Я поклялся, что, когда вас не станет, больше не буду никому служить. Никакому графу, герцогу, принцу и тем более королю! — заявил Кола и вскинул голову с таким величием, что Генрих должен был немедленно скончаться от зависти. Истинный король — король кухни и желудка. — А господа офицеры позвали меня к себе интендантом… Это ведь не считается нарушением клятвы, верно?

— А как же я? — поразился Жорж-Мишель. — Ты что — уже получил патент?!

Кола замотал головой.

— Нет, я сказал, что до последнего буду вашим человеком… И только когда вы…

— Так моя голова при мне! — обрадовался он. — Нет, Кола, я тебя не отпущу, ты мне нужен… Как же я без тебя?!

Он все сделал правильно — отпустил Этьена и не отпустил Кола. Этьену нужна была практика — где ее найдешь больше, чем под командованием Крийона? Кола нужны были вольные эксперименты. Жорж-Мишель слишком хорошо знал придворных вельмож, чтобы верить, будто они дадут повару хоть какую-то свободу.

А еще он подарил ему шпагу и объявил, что тот может носить ее совершенно законно. И это тоже было правильно.

Как он добрался до своей спальни и улегся в постель, вспомнить не удавалось…

Очередной радостный вопль, приветствующий королевский поезд, заставил его очнуться. Гревская площадь напомнила море, а Жорж-Мишель никогда не любил эту стихию — слишком непредсказуема, слишком опасна и слишком гибельна. Каким образом друг мог влюбиться в эту бездну, он не понимал. Зато мог догадываться, каково ему было ждать вестей, когда лично он ухитрился перепутать дни и события. Он вновь мысленно вернулся в тот день…

После поминальной попойки в честь несостоявшейся казни он проснулся ближе к полудню, да и то не сам. Его разбудили, и эта нежданная побудка вызвала полную неразбериху у него в мыслях. Он не мог сказать, присутствовал ли на суде или все это ему только приснилось, как затаенное желание жить, в то время как действительность требовала умереть. Вид епископа Амио в спальне и голос Луаньяка со двора только подтверждали это ощущение.

— Уж пора? Вы пришли меня исповедовать? — проговорил он, стараясь вернуть себе спокойствие и достоинство. Трудно сохранить достоинство, сидя на кровати в одной рубашке и с голыми ногами. Но он надеялся, что ему удалось. — Тогда я оденусь — его величество позволил мне самому выбрать одежду, чтобы проследовать на эшафот.

— Сын мой! — пророкотал бывший наставник с таким выражением, что он вновь ощутил себя мальчишкой-школяром, которому приходится держать ответ за нелепые проказы. — Я вижу вчера ты предавался излишествам, совершенно недостойным принца из дома Валуа. Тебя извиняет только непростая ситуация, в который ты недавно оказался. И все же недоразумение уже позади, и потому довольно проявлять несдержанность и расстраивать его величество мнимыми обидами.

«Мнимыми?!» — он непроизвольно вскинул голову и сразу же получил еще один выговор:

— Да-да, сын мой, довольно этих обид. Пора вернуться к своим обязанностям, к тому, для чего ты и был предназначен.

Он решил молчать. Молча одеться. Молча слушать. И молча обдумать все, что услышал. Впрочем, смолчать во всем не удалось. Когда Амио сообщил, что в добавлении к губернаторству в Турени его величество решил дать ему в управление еще две провинции — Анжу и Мэн — он не выдержал:

— Помилосердствуйте, ваше преосвященство, мне и с Туренью хватает забот!

— Это твой долг, сын мой, — Амио был неумолим. — К тому же его величество счел возможным оказать тебе еще одну милость. Помятуя о твоих расходах за последние три недели, он решил предоставить в твое полное распоряжение доходы со всех этих провинций — без необходимости давать в том отчет.

Жорж-Мишель подошел к окну.

— Скажите, мой дорогой наставник, — подчеркнуто почтительно вопросил он, — а что в моем дворе делает господин де Луаньяк со своими людьми?

— Оказывает тебе честь, сын мой, — невозмутимо ответил епископ. — И готовится сопроводить тебя в Лувр, чтобы ты поблагодарил короля.

Возразить на это было нечего. Разве что сказать, что готов отправиться в резиденцию короля — у Жоржа-Мишеля появилось нехорошее предчувствие, что если бы он сказал, что не готов, капитан Сорока Пяти все равно доставил бы его к Генриху. Как пакет! Кажется, так когда-то высказался предшественник Луаньяка.

Амио удовлетворенно кивнул, но вместо того, чтобы направиться к двери, занял единственное кресло в спальне и указал бывшему ученику на табурет.

— Прежде чем мы отправимся к его величеству, сын мой, тебе стоит кое-что понять, — строго проговорил епископ, и Жорж-Мишель осознал, что нотации еще не закончены. И хорошо, если только нотации. — В последнее время ты натворил немало глупостей и расстроил короля. Если бы ты проявил сдержанность, всей этой неприятной истории не случилось бы. Ты должен был с самого начала все рассказать королю…

— Генрих не пожелал меня слушать, — возразил Жорж-Мишель.

— Его величество, сын мой, — сурово отчеканил Амио. — Я вижу, ты еще не понял, что твоя жизнь изменилась, и ты — слава Всевышнему! — более не суверенный государь. Привыкай к тому, что ты подданный. И не забывай — всем, что у тебя есть, ты обязан королю…

Жорж-Мишель мог бы напомнить о Барруа, но осторожность заставила его прикусить язык.

— И как подданный ты должен был опуститься перед государем на колени и смиренно просить его позволить тебе оправдаться. Тебе стоит брать пример с младших родственников, сын мой, — наставительно заметил он. — Вспомни, как трогательно герцог Алансонский просил короля о правосудии — и король ответил на его мольбы. Твой Бретей на коленях молил его величество о милосердии, и только его смирение даровало тебе отсрочку на три недели, право исповедоваться, выбрать себе одежду и сохранило за твоими наследниками имущество.

Принц Блуа вонзил ногти в ладонь. Мерзавцы! Он второй раз слышал, что Генрих поставил Александра на колени. О том, что король мог по своему вкусу основательно приукрасить действительность, Жорж-Мишель не подумал.

— Надеюсь, сын мой, эта история послужит тебе уроком, — сурово продолжал епископ, — и ты, наконец, поймешь, как надо вести себя в присутствии короля.

Он продолжал говорить о величии государя и о его долге перед августейшими кузеном, о блистательной будущности, которая ждет его на службе Генриха, и о необходимости смирения, и чем больше он говорил, тем больше Жоржу-Мишелю казалось, будто он выслушивает пересказ очередного рыцарского романа из тех, что так нравились батюшке Генриха.

Амио вещал, а Жорж-Мишель чутко прислушивался к тому, что происходит во дворе его резиденции, а еще напряженно размышлял, что бывший наставник опоздал на добрый десяток лет. Десять лет назад он, наверное, с восторгом внимал бы рассуждениям епископа и вполне мог бы принять кузена за благого короля. И разве тогда он не служил Генриху со всей пылкостью молодости? Вот только чем он заплатил за эту верность?

Польской тюрьмой.

И на свободу он вышел вовсе не из-за вмешательства Генриха, а благодаря требованиям русского кесаря Иоганна Жестокосердного. А потом отправился воевать во имя Генриха, получать раны во имя Генриха, да еще и основательно тратиться все во имя него же. И для чего?!

Только для того чтобы получить обвинение в убийстве дю Гаста и бессудный приговор заколоть, а потом повесить его на воротах Лувра. Семь лет назад был фальшивый кинжал. В этот раз — фальшивая печатка. О да, королевский совет разобрался с обвинением, но что будет в следующий раз? И ведь будет, непременно будет! Генрих слишком привык подозревать. И теперь, когда Франсуа далеко, он станет подозревать тех, кто близко.

«Нет, мой недобрый Амио, — мысленно спорил с наставником Жорж-Мишель. — Генрих не благой король, хотя я понимаю, к чему ты ведешь свои речи. Хочешь гордиться учениками, разве не так? А гордиться нами особенно нечем, разве что Наваррой, но им ты гордиться не желаешь — его королевство слишком мало и незначительно, и никак не может удовлетворить твое самолюбие. Я счастливее, наставник. Мои ученики достойны гордости — и Александр, и Этьен. А еще есть Ален. Возможно, он и далек от идеала, но он смог совершить то, что дается не каждому зрелому мужу, и разрушить бастион неправого суда, который возвел твой любимец. Да-да, наставник, это сделал он, а не ты. Ты говоришь мне о долге, но где был ты, когда Генрих творил неправый суд? И тогда и сейчас? Впрочем, о чем я? У тебя же переводы — они важнее людей и даже твоих мечтаний о благом короле. Да и Генрих не благой король, и не спасение для Франции. Если бы ты говорил мне сейчас о правосудии, о главенстве закона, которому подчиняется даже король — я был бы твой. Но ты предпочитаешь говорить о безграничной власти государя… Нет, мой недобрый Амио — без меня…»

А потом он в один миг вывалился из своих размышлений, потому что епископ произнес имя его сына.

— Простите, ваше преосвященство, — осторожно заговорил Жорж-Мишель, — я, видимо, что-то не так понял. При чем здесь мой Арман?

— Александр, сын мой, Александр! — резко возразил Амио. — С твоей стороны большая дерзость отказаться от имени, которое дал своему крестнику король.

— Я дал сыну имя своего отца, — парировал принц.

— В Лоше ты мог называть сына как угодно, но не при дворе, — объявил бывший наставник. — Александр де Валуа не может воспитываться в провинции. Александр де Валуа не должен воспитываться вдовствующей инфантой. Его величество не потерпит испанского влияния!

— Вы говорите о моей семье, ваше преосвященство, — напомнил Жорж-Мишель.

— Вот именно, — подтвердил Амио. — Твоя семья — это дом Валуа, и потому твой сын должен воспитываться при дворе своего крестного. Такова воля короля!

Жорж-Мишель, наконец, понял, что делает в его дворе Луаньяк со своими людьми — обеспечивает его послушание. Либо он примиряется, что у него забирают сына, либо отправляется в Бастилию, Венсенн, Амбуаз или какую-то другую королевскую резиденцию, но сына у Аньес все равно заберут. А ведь позавчера, наставник, вы казали таким добрым…

Интересно, — отрешенно подумал принц, — а у его испанских дядюшек та же проблема? Впрочем, какое ему дело до забот дона Родриго? Ему бы со своими разобраться.

— Мой сын станет заложником? — холодно проговорил он.

Амио не смутился.

— А разве ты, сын мой, считал себя заложником, когда воспитывался при дворе? — вопросил он, и Жорж-Мишель впервые задумался, а был ли выбор у матушки, когда она отправила его в Париж. Тогда поездку в Париж и учебу в Сорбонне ему расписали даже красивее, чем совсем недавно он расписывал Филиппу Релинген. Но теперь он склонен был полагать, что тогда — более двадцати лет назад — все выглядело столь же не благостно, как и в случае с княжеством Филиппа. А потом он вспомнил еще двух вдов, у которых забрали сыновей — его кузенов, кстати. Кем их всех, и его в том числе, хотели воспитать? Слепыми орудиями в руках короля? И ведь это почти получилось…

— Ты сам создал эту необходимость, сын мой, когда вступал в неравный брак, — продолжал говорить епископ. — Твои сыновья родились принцами, но ты простой дворянин, и как простой дворянин не можешь достойно их воспитывать…

Жорж-Мишель хотел было сказать, что, следуя такой логике, он, как сын своей матери — родной племяннице короля и сестры королевы — является принцем не хуже собственных сыновей, но вновь прикусил язык. Все упоминания о герцогстве Алансонском неизменно вызывали самые странные подозрения короля, и потому об этом не стоило даже заикаться. Однако ответить что-то было необходимо, так что бывший принц Релинген задал законный вопрос:

— Я должен кланяться собственным сыновьям?

На этот раз Амио нахмурился.

— Надеюсь, сын мой, тобой руководило только желание понять свое место при дворе, а вовсе не желание уязвить короля и своего старого наставника, — строго заметил он, а услышав заверения, будто все дело исключительно в желании соблюдать этикет его величества, принялся рассуждать вслух.

Так Жорж-Мишель узнал, что кланяться герцогу Алансонскому и герцогу де Шато-Тьерри и графу Манта он не должен. Как оказалось, Генрих вознамерился осчастливить крестника титулами. Правда, Жорж-Мишель полагал, что первоначально кузен собирался даровать Арману только графский титул, но кто-то — и Жорж-Мишель даже догадывался, кто — указал его величеству, что герцогство гораздо лучше подходит для подкупа ребенка. Ну, действительно, зло размышлял Жорж-Мишель, герцогом меньше, герцогом больше — какая разница после Жуайеза?!

При упоминании Филиппа Амио всерьез задумался, а потом объявил, что положение суверенного государя несравненно выше, чем даже положение принца Блуа.

— Если его высочество явится во Францию с неофициальным визитом, ты можешь, сын мой, пренебречь этикетом. Но не в случае официального визита, — заявил он и наставительно поднял указательный палец. — История знает достаточно прецедентов, в том числе и в твоей семье, — заметил он. — Покойный принц Релинген кланялся своей дочери-инфанте. И ты должен будешь кланяться сыну-принцу. Впрочем, — заметил он, — полагаю, его величество поймет твои чувства и позволит тебе на время визита заняться делами в твоих провинциях.

«А это значит, — мрачно размышлял Жорж-Мишель, — что помочь сыну в беседах с Генрихом я не смогу».

А еще он узнал, что не обязан кланяться Жуайезу.

— Все же ты кузен короля, а Жуайез всего лишь свойственник, — рассуждал Амио.

Зато мерзавцу Ангулему должен кланяться обязательно:

— Конечно, он всего лишь бастард, а ты законный сын. И провинций у тебя три, а у него только одна. Но все же он великий приор Франции, сын мой, не забывай об этом.

Это была еще одна зарубка в памяти принца, как и понимание, что заставить заплатить Ангулема за предательство будет нелегко. А с другой стороны, какая ему разница будет Прованс французским или испанским?

Еще через мгновение Жорж-Мишель понял, что разница почему-то есть. На Генриха было уже плевать, а вот на жителей Прованса нет. Но судьбу Прованса и Ангулема он обдумает позже. Потому что бывший наставник принялся рассуждать о том, кому должен кланяться Арман: их величествам (что было понятно), герцогу де Жуайезу (что было неприятно), Ангулему (омерзительно!), князьям церкви (а как иначе?) и больше никому.

Его же собственная жизнь почти полностью откатилось на то время, когда без малого четверть века назад он впервые явился в Париж. Правда, тогда он не слишком соблюдал этикет короля Карла, но вот этикет короля Генриха придется соблюдать в точности. Осторожность, внешнее добродушие, лицемерие — Генрих должен считать его совершенно безобидным. Обалдуй и шалопай — ничего иного…

— Да, ваше преосвященство… Конечно, ваше преосвященство… Я понял, ваше преосвященство… — слова легко и почти бездумно слетали с языка опутанного по рукам и ногам принца, и Амио успокоился.

Жорж-Мишель почтительно подал прелату руку, а сам размышлял, как изменился за какие-то пару месяцев. Раньше он искренне не понимал, почему Франсуа и Гиз устраивают заговоры против короны. Сейчас он это понял, и даже слишком хорошо.

А проблему Ангулема надо все-таки решить. И решить, как и когда они с Арманом исчезнут из Лувра. Пока же по-дружески приветствовать Луаньяка, расспросить офицеров Крийона, почтительно помочь его преосвященству сесть в носилки и подняться в седло.

Он отстоял жизнь и проиграл сражение. Сражение, но пока что не войну. Эту войну он обязан выиграть!

И первый шаг к победе он сделал при встрече с Генрихом.

Его величество был благожелателен, сердечен и, казалось, совершено забыл, что их обоих привело к нынешнему положению дел. Он больше не отчитывал его за «эгоизм», только посетовал на собственную забывчивость, которая помешала ему еще вчера вручить кузену все необходимые документы. Через четверть часа пустой трескотни, ностальгических воспоминаний о годах учебы и совместных проказах, он торжественно вручил ему патенты на управление тремя провинциями, а также патенты на право использовать доходы с Анжу и Мэна, как если бы он стал их сеньором.

— Жорж, ты ведь понимаешь, что я не могу разбрасываться землями нашего домена направо и налево и не могу вызывать недовольство дворянства Франции, передав тебе во владения то, что обычно принадлежит дофину, — небрежно говорил король. — Но я не хочу, чтобы принц из дома Валуа чувствовал себя обделенным.

Принц Блуа почтительно поблагодарил его величество. Конечно, демонстративная передача Алансона королевскому бастарду не могла не быть уравновешена королевской милостью в отношении кузена. Правда, он не совсем представлял, как Генрих собирается объяснять тому же дворянству и парламенту передачу Арману Шато-Тьерри, но, с другой стороны, Шато-Тьерри и не было изначально герцогством, да и особыми размерами и доходами не отличалось — как контролер финансов, он мог сказать это совершенно точно.

А потом Генрих заговорил о своем «племяннике Александре», об учителях, покоях в Лувре и столичных празднествах.

— Ведь правда это здорово придумано, Жорж? Мой крестник получит самое лучшее образование во Франции.

— Да, сир, — с подчеркнутой почтительностью подтвердил принц Блуа. — И все же меня беспокоит безопасность моего сына. У меня много врагов… Вы помните, ваше величество…

Генрих густо покраснел, вспоминая клевету Монту. Помолчал, понимая, что значительная доля истины в беспокойстве за сына у принца была. И добавил взволнованно:

— Я обещаю, Жорж, негодяй получит по заслугам. Четверка лошадей станет лучшей наградой за его преступление.

Жорж-Мишель вновь почтительно поклонился.

— И все же, сир, — продолжил он, выпрямившись, — это не решает вопрос безопасности моего сына. Возможно, вы помните, как несколько лет назад мой крестник столкнулся с убийцей-браво прямо в Лувре…

Мысленно Жорж-Мишель попросил прощение у друга за подобное объяснение случившегося, но ему нужно было убедиться, что Арману ничего не будет угрожать.

— К счастью, преступник решил не убивать мальчика — только ограбил его, и все-таки никакая стража не смогла его остановить…

Бывший друг закусил губу, лихорадочно подыскивая ответ.

— Его воспитателем будет Бризамбур, — нашелся он. — Я оставлю ему его людей, которые охраняли Луи… И… если ты так уж тревожен — можешь поговорить с ним. Уверяю тебя, он прекрасно знает, как должно следить за принцами и охранять их… А еще… я подчиню ему десяток людей Крийона!

Люди Крийона — это было неплохо, тем более что там был Этьен.

— Я могу сам отобрать их, сир?

— Ну, конечно! — с облегчением выдохнул король. Все решалось проще, чем он опасался. Наконец-то Жорж стал мыслить разумно. — И перестань через слово говорить «сир» — мы ведь не на людях, и мы друзья. Говори: «Генрих», как раньше, а то меня не оставляет ощущение, будто ты все еще на меня дуешься. А еще зайди к д’О и скажи ему про доходы с тех провинций...

— Как вам будет угодно, ваше величество, — принц поклонился с изяществом и безупречностью человека, для которого этикет был самой природой, и еще раз, столь же почтительно проговорив «сир», сделал шаг к двери.

На этот раз по длинным переходам королевского замка его никто не сопровождал, и на этот раз он был непривычно для себя резок с д’О, и лишь сообразив, что в запальчивости рискует обидеть друга, извинился от души. И, конечно, ему пришлось рассказать о решении короля. Д’О не размышлял ни мгновенья, уверив принца, что присмотрит за Арманом, а Жорж-Мишель вспомнил, что король не запретил ему говорить с Бризамбуром.

Правда, воспитатель крестника сейчас мчался по дороге в Турень, но через неделю он ведь должен был вернуться. В его отсутствие можно было переговорить с Аленом. Но когда Жорж-Мишель уже собирался отправиться в бывшие покои герцога Анжуйского, его остановил служка епископа Амио и сообщил, что «его преосвященство еще не договорил».

Жорж-Мишель понял, что сегодня для него Амио слишком много, но деваться было некуда.

Бывший наставник был доволен и благодушен. Поинтересовался, все ли он обговорил с его величеством, напомнил, что, поскольку его ученик вступил в неравный брак, этикет требует, чтобы при дворе он склонялся перед своей женой...

Мысль наставника была прозрачна, как горный хрусталь — Генрих и Амио в принципе не хотели, чтобы Аньес появлялась в Париже. Попытался напомнить, что она мать и будет тосковать по сыну, и получил потрясающий в своем простодушии и равнодушии ответ: «Ну, если ей так нравится возиться с малышами и наряжать их как кукол, сделай ей еще двух-трех детишек — она и успокоится». Объяснять монаху семидесяти лет, что такое семья, было совершенно бессмысленно.

Зато почтенный наставник приготовился говорить, и то, что он заявил, заставило Жоржа-Мишеля мысленно вздохнул: «Бедная кузина…»

Ее величество Луиза де Водемон была тяжела, и это приводило епископа в полный восторг. «Будущего первого министра надо воспитывать вместе с будущим королем, — рассуждал он. — Конечно, меня несколько беспокоит наследственная чахотка Валуа, так что, возможно, тебе, сын мой, предстоит стать регентом при юном короле, но я уверен, что нам удастся воспитать прекрасного первого министра. И разница в возрасте у них будет подходящая…»

Жорж-Мишель ничего не ответил на восторги наставника. Впервые в жизни он подумал, что не всегда приятно быть знатоком — кузину Водемон вновь ждала потеря. А еще подумал, что из-за этих надежд, из-за какой-то химеры, их с Аньес хотят разлучить с сыном. Нет, он все-таки должен поговорить с крестником…

Ален де Шервилер, отныне герцог Алансонский, искренне воодушевился, узнав, что его младший крестный брат будет жить в Лувре. Воодушевление крестника проявилось в том, что он готов был немедленно озаботиться покоями для Армана, выгнав при этом нескольких придворных из расположенных поблизости комнат. В первый миг остолбенев от такой прыти, Жорж-Мишель все же успел остановить королевского бастарда, напомнив, что и самый незначительный человек способен привести принца на эшафот — Монту не даст соврать, так зачем без нужды множить врагов? Принц Блуа полагал, что в нынешнем состоянии другие аргументы на крестника не подействуют. Да и этот аргумент Ален постарался опровергнуть, но не четырнадцатилетнему мальчишке было спорить с человеком, который навострился участвовать в дебатах еще во времена адмирала де Колиньи.

Зато выслушав все рассуждения крестника, понаблюдав за его поведением, более всего напоминающим опьянение (пусть и без капли вина), Жорж-Мишель понял, что в своей оценке поведения мальчика в Нидерландах друг был абсолютно прав. Военное дело и управление были не тем, до чего крестника стоило допускать. И об этом тоже надо было подумать… Как и о том, что сделать, чтобы Арман не опьянел от отравляющей атмосферы королевского двора.

Еще через полчаса Жорж-Мишель все же нашел придворного, который отвечал в Лувре за расселение людей и их обеспечение. К его удивлению, почтенный шевалье разложил на столе подробный план замка, и Жорж-Мишель порадовался, что не только великий эконом д’О знает свое ремесло.

— Я догадываюсь, ваше высочество, с чем вы пришли, — сходу начал шевалье. — Я сразу понял, что его светлость герцог Алансонский не захочет, чтобы поблизости от его покоев размещались бывшие придворные герцога Анжуйского... И три комнаты я даже нашел... Но вот куда расселить остальных господ — ума не приложу, — вздохнул шевалье и совершенно по-простонародному почесал затылок. — Лувр тесен — у меня ужасающая нехватка помещений...

Жорж-Мишель посмотрел на схему, внимательно всмотрелся в подписи и понял, что решение возможно одно.

— Тогда забирайте мои комнаты, — распорядился он. — Вместе с ними у вас даже появится запас. Это тоже будет кстати…

Шевалье всплеснул руками:

— Но, ваше высочество, это же ваши покои бог знает с каких времен! Как я могу…

— Не просто можете — обязаны это сделать, — успокоил придворного Жорж-Мишель. — Да и зачем мне эти комнаты, когда у меня в Париже есть резиденция? — пожал плечами он. — И, кстати, — сменил тему Жорж-Мишель. — Как обстоит дело с покоями герцога Алансонского? Там же полный разор…

Распорядитель мрачно кивнул, и принц Блуа выслушал пояснения шевалье, что его величество распорядился обставить покои сына с доходов от его нового герцогства, но, во-первых, этих доходов пока нет и появятся они не ранее, чем через полгода, а во-вторых, кто знает, позволит ли Парижский парламент наложить на них руку! Все же господа судейские пока не зарегистрировали эдикт короля о признании сына. Слава Богу, ему хотя бы удалось обставить спальню его светлости…

Жорж-Мишель в очередной раз понял, что отцовская любовь Генриха временами на удивление равнодушна и предпочитает не замечать подобные «мелочи», и кузен, как всегда, надеется, что все образуется само собой. Мысленно чертыхнувшись и пожелав Генриху в ближайшие ночи развлекаться кошмарами, где главными героями будут золотые монеты и судьи, принц Блуа распорядился перенести всю кабинетную мебель из своих бывших покоев в апартаменты крестника, а кровать и прочую обстановку из спальни в комнаты своего сына. И, конечно, пообещал прислать своим мальчикам мебель из дворца Релингенов.

Из Лувра Жорж-Мишель выехал если еще и не вполне спокойным, то уже вернувшим себе уверенность, что со всеми проблемами он сможет справиться. И пусть Генрих не позволит ему подолгу жить в Париже и часто видеться с Арманом, исчезнуть из Лувра это мальчику не помешает — когда придет время.

Гонец из Бастилии нагнал его, когда он подъезжал по набережной к Гревской площади — тогда она была пуста — и сообщил, что мэтр Боден просит его срочно прибыть в крепость, потому что в ходе следствия открылись новые интересные подробности и прокурор должен отчитаться за них…

Жорж-Мишель почувствовал себя рыцарем из сказки, который пытается добраться до заветной лесной башни, но путь ему преграждают то чудовища, то видения, а то и просто волки и медведи… И все-таки сведения Бодена необходимо было получить, так что принц тяжело вздохнул и направился к самой неприступной королевской резиденции…

Толпа на Гревской площади вновь вырвала Жоржа-Мишеля из глубин воспоминаний. Теперь она не просто вопила — ревела от восторга, и принц Блуа понял то, что до этого в хлопотах и тревоге не замечал. Три юных принца в нарядах, похожих как две капли воды, с почти одинаковой вышивкой, да еще и одного цвета — и король в королевском синем, которым в последние годы почти всегда пренебрегал, создавали полную иллюзию любящего и заботливого отца, решившего показать трем сыновьям занимательный спектакль.

На мгновение Жорж-Мишель даже восхитился этой способностью создавать насквозь лживую, но такую привлекательную для толпы картину. Как там вещал им с Александром Генрих без малого год назад? «Королевские праздники это не пустая трата денег и развлечение для бездельников. Это способ провозгласить миру волю монарха».

Действительно, провозгласил, правда, не волю, а призрачную уверенность в будущность своей власти — бодрые и здоровые мальчишки как символ незыблемости династии Валуа. И при этом ни одного наследника! Два бастарда и племянник, не имеющие прав на престол Франции. Но кто сейчас в толпе осознает этот бесстыдный обман?!

А еще он понял, что стремление иметь Армана под рукой в Лувре объяснялось не только желанием «доброго кузена» получить заложника. Хороший пример здорового Валуа для дворянства со стороны Генриха, будущий первый министр по мнению Амио, компаньон для дорогих внуков по желанию королевы-матери… И все это за счет его семьи!

Принц Блуа ободряюще взглянул на сына, надеясь, что высокие перила королевской ложи помешают мальчику рассмотреть все самое неприятное в ходе четырех казней. А еще подумал, что, пожалуй, ему все же повезло с воспитателем Армана. К удивлению принца, Бризамбур был настроен весьма решительно и столь же горячо, как и д’О уверил, что пока он жив, его высочество находится в полной безопасности.

Последнее утверждение было особо ценно для Жоржа-Мишеля, потому что больше месяца назад из Парижа уезжал один Арман, а вот вернулся — совсем другой. Ожидание казни отца и необходимость потом принять милость из рук его судьи и палача в какой-то месяц превратили веселого и непосредственного ребенка в строгого и скупого на слова и жесты отрока, неосознанного скопировавшего величественные манеры старшего брата. И даже представленный королю, он так ни разу и не улыбнулся.

«Любящего дядюшку» его серьезный вид порадовал, хотя он все же ласково попенял крестнику на излишне сдержанные манеры, указав, что любимому племяннику, воспитаннику и крестнику христианнейшего короля не стоит иметь столь суровый вид, после чего поручил его заботам Алена, принявшего королевский приказ с радостью.

А вот Жоржа-Мишеля перемена в сыне почти напугала. И ведь надо было как-то сказать ребенку, что его нынешнее положение — это милость и возвышение, а не заточение в клетку, пусть и золотую. И сказать это требовалось так, чтобы через год или два, когда Арман будет готов, можно было бы без опаски поведать ему об истинном положении дел.

И только нынешнее праздничное одеяние, с вышитыми сплошь розами и розовым же венком, оплетающим бедра, заставило его сына проявить хоть какие-то чувства. Нельзя сказать, что это было чувство радости, но хоть что-то!

Арман явно был смущен и растерян необходимостью предстать перед парижанами в одеянии, с ног до головы вышитым розами, и с вышивкой даже на…

Мальчик густо покраснел и поспешно отвернулся от зеркала.

— Это милость отца, — эхом отозвался на его тогдашние мысли Ален, с самым самодовольным видом вертясь в новом роскошном одеянии перед подаренным крёстным огромным венецианским зеркалом. Венецианское зеркало крестного и подаренный отцом изящный столик. Черта с два Генрих подарил бы сыну хоть что-то, если бы не подарок кузена!

— Юность должна представлять себя в самом выгодном свете! — с потрясающим апломбом изрек Ален.

«Да-да, лет двенадцать назад Александр тоже так говорил, вот только до роз на некоторых деталях туалета он всё же не доходил никогда! Хоть бы скорее получить от него весть… Ему же наверняка уже доставили мое письмо…»

Принц Блуа тогда заставил себя улыбнуться сыну и крестнику легко, весело и непринужденно:

— Тебе мало фрейлин ее величества, крестник, теперь хочешь потрясти и всех парижанок? — благодушно пошутил он, веселым тоном скрывая свои истинные чувства. — Луи прав, мальчик мой, тебе нужно привыкать ко всеобщему вниманию и любви…

Ален лишь на миг вскинул голову. Полжизни проведя при дворе, он понял, что имел в виду крестный. Простых дворян Алена де Шервилера и Армана, виконта де Лош, больше нет. Зато есть юные принцы — Луи де Валуа, герцог д’Алансон, и Александр де Валуа, герцог де Шато-Тьери…

Луи, Александр и Шарль де Валуа степенно заняли свои места в королевской ложе, и Жорж-Мишель заметил, как к ним сразу присоединился юный Клод — кто бы сомневался. Чтобы кто-то из Жуайезов упустил возможность привлечь к себе внимание? Да такого просто не может быть!

За этими размышлениями Жорж-Мишель как-то упустил происходящее на площади, но внезапная бледность Армана и Шарля подсказала ему, что на площадь вступили осужденные.

Вы хотели праздника, господа парижане? Он к вам идет! На трех телегах…

То, что принц Блуа увидел, ему не понравилось, хотя толпа от восторга готова была выскочить из собственных портков. Виновных в преступлении было четверо, но на площадь под конвоем стражи привезли всех пятерых. Жорж-Мишель с трудом удержал на лице вельможную невозмутимость с примесью легкой скуки, мысленно радуясь, что все же добился для невиновного снисхождения. О том, что происходило, кучер Монту не знал ничего — да и не мог знать. «Отвези туда, отвези сюда», — вот и все, что он слышал. И людей, с которыми встречался господин, он тоже не видел.В этом убедился даже Боден. И тот же Боден провел все необходимые расследования и даже додумался до судебных опытов, дабы убедиться в виновности оруженосцев и лакея бывшего телохранителя короля.

— Ваше высочество, я расставил их так, как они по их собственным показаниям стояли, — говорил королевский прокурор. — Так вот, при их положении они все прекрасно слышали, даже когда Монту и его наниматель говорили вполголоса, а вот шептать они не шептали никогда — мерзавцы сами это признали.

Жорж-Мишель с некоторым удивлением глядел на Бодена — надо же, о судебных опытах он прежде не знал. А Боден продолжал, шаг за шагом описывая, как многого добился всего-то за одну ночь и один день. Занудливо, но здраво, и в своем здравомыслии совершенно не походил на того человека, который накануне нес какой-то бред о колдовстве. Или это было проявление юмора?

— Ваше высочество, подобные встречи в уединенном месте могут иметь многие причины — я проверил их все. Они не подтвердились. Сговор с целью клеветы оставался единственным основанием для свиданий.

— Ну, а колдовство? — на всякий случай напомнил Жорж-Мишель.

Если он полагал, что юрист смутится, покраснеет, заявит, что это просто нелепость, то он ошибался.

— Я проверил и эту версию, — невозмутимо сообщил прокурор. — Но после колдовских сеансов остаются определенные предметы, которые бесспорно свидетельствуют о преступлении — восковые фигурки, так называемые «руки власти», зубы повешенных и множество других омерзительных вещей, — Бодена даже передернуло от отвращения. — Были проведены самые тщательные обыски в помещениях господина Монту, его оруженосцев, слуги и конюха, конюшню мы также осмотрели. И ничего! Конечно, — сам себе возразил юрист, — сильный некромант может сделать эти предметы невидимыми, но святая вода лишает колдовство силы. Мы проводили обыск уже после того, облили помещения святой водой, но все равно ничего не нашли. Таким образом, ваше высочество, мы каждый раз доказывали мерзавцам, что им не удастся утверждать, будто они являлись в не самые достойные харчевни Парижа на свидания или для гадания… И когда они поняли, что их придумки раз за разом опровергаются, они заговорили.

Жорж-Мишель одобрительно кивнул. И все же…

— Ваше высочество, у них не было возможностей сговориться, — добавил Боден, правильно расценив некоторую задумчивость в глазах принца. — Их допрашивали поодиночке.

— Иными словами, вы добыли все доказательства? — уточнил Жорж-Мишель. И Боден с сожалением покачал головой.

— Не совсем, — признал он. — Оруженосцы и слуга признались во всем и рассказали довольно много интересного. И главное — мы знаем приметы людей, которые сподвигли Монту на клевету. Одного из них я узнал — это секретарь посла Тассиса. Проблема в том, что негодяи смогли описать внешность этих людей, но не знали их имен. А Монту молчит, хотя странно, чего опасаться в Бастилии? Именно поэтому я и взял на себя смелость пригласить на допрос вас. Мэтра Парижа я тоже вызвал и надеюсь, что с участием палача допрос пойдет гораздо живей.

Им не пришлось прибегать к мастерству мэтра Кабоша, потому что когда Монту начали раздевать, он вышел из состояния оглушенного внезапной катастрофой человека, отчаянно забился в руках подручных палача и заговорил, да так, что его признания напоминали луарское наводнение и даже секретарь суда взмолился, чтобы преступник говорил помедленней.

Монту не обратил внимания на слова судейского, продолжая изливать на присутствующих отвратительную историю алчности, зависти и ненависти. Это было настолько мерзко, что на лицах всех присутствующих, кроме секретаря, которому некогда было переживать, появилось выражение брезгливости и омерзения, и принц Блуа понял, что стоит ему хотя бы кивнуть, и эти люди порвут негодяя в клочья. Пожалуй, Гревская площадь все же была лучше.

А еще Жорж-Мишель подумал, что впервые видит Монту так близко. Приблизился еще на пару шагов, оглядел бывшего телохранителя с головы до ног и кивнул Кабошу. Палач понял его правильно и послушно подошел ближе.

— Как вы полагаете, мэтр, он ведь довольно крепок? — проговорил принц, повернувшись к палачу.

Кабош взглянул на клеветника оценивающим взглядом, пощупал, как если бы выбирал лошадь, и Монту в ужасе замолчал. Впрочем, он и так уже сказал все.

— Да, ваше высочество, — наконец-то, вынес вердикт палач. — Крепкий, здоровый, выносливый. С такими любо-дорого работать — никаких неожиданностей. Вы только скажите, мы этого мерзавца хоть до вечера будем растягивать. Лошадок я придержу, вот он и ответит за свою клевету.

Монту побледнел и под изумленным взглядом палача буквально стек на плиты пола.

— Надо же — сомлел, — пожал плечами Кабош. — Вот почему мерзавцы так часто трусы? — удивился он.

А потом Жорж-Мишель читал показания Монту и понимал, что придавать гласности его откровения нельзя.

— Но это же надругательство над правосудием, ваше высочество! — возмущался Боден. — Виновники должны отвечать за преступления, и испанцы точно так же, как и сам Монту!

— Каким образом? — вопросил Жорж-Мишель. — На основании косвенных улик?

— Он может опознать секретаря Тассиса…

Его величество король Генрих тоже полагал, будто опознать секретаря Тассиса не представит труда, и Жорж-Мишель с трудом подавил желание заявить, что это несусветная чушь.

— Сир, требовать опознания личного секретаря посла можно только в том случае, если у нас есть неопровержимые доказательства его вины. Но даже в этом случае у нас ничего бы не вышло. Монту был арестован вчера — наверняка об этом стало известно в посольстве, и, значит, маркиз уже отослал секретаря в Испанию. У нас нет ни доказательств, ни человека, а предпринимать что-либо против посла без всего этого… Это равносильно тому, что дать Испании основание начать войну. В Провансе достаточно сторонников Филиппа Второго, там могут дружелюбно встретить испанский десант. А еще есть Пикардия, откуда открывается прямой путь на Париж. И, конечно, Наварра. Дон Родриго умеет воевать в горах. Сир, у нас не хватит армий, чтобы воевать сразу на трех направлениях, да и не всем полководцам вашего величество стоит доверять. Гиз, Майенн… что сотворят они в такой ситуации, я не знаю, но вряд ли что-то, что понравится вашему величеству, — заметил Жорж-Мишель. — Проще объявить, будто Монту действовал исключительно из корысти — что в общем-то правда. И будто придумал он все это по собственному почину, и никто ему не помогал. Кроме оруженосцев и лакея.

Генрих не слишком был доволен таким советом, но Амио, рассмотрев документы, заявил, что не видит оснований для высылки посла. А еще заметил, что предъявлять обвинения, не имея возможности их доказать, значит, публично расписываться в собственной слабости. Нет, это не та репутация короля, которая может быть полезна.

И вот теперь после всех обсуждений, рассуждений, рассмотрений показаний и составления приговоров перед ложами короля и его двора должно было состояться финальное действо процесса. Все же хорошо, что накануне он навестил палача!

Жаждущий помириться и всегда очень странно понимавший, что способно доставить человеку радость, Генрих объявил, что он может по собственной воле растянуть наказание Монту хоть до ночи.

— Развлекайся, Жорж!

Королевские слова вызвали зависть одних и оживление других, а крестник успокаивающе сжал руку Арману. И все же, как бы бледен не был мальчик, он высвободил руку, но только для того, чтобы сжать пальцы кузена Шарля — того-то никто не утешал!

Радостный рев толпы, бледные до синевы осужденные, возбужденная трескотня младшего Жуайеза — судя по всему, юный Клод считал необходимым комментировать все, что творилось на площади. И умиленная улыбка Генриха… Век бы не видать!

Позорный столб и плеть для бедолаги кучера. Виселица для лакея. Меч для оруженосцев — слава Богу, все быстро! — Кабош и правда мастер. И четверка лошадей для мерзавца Монту.

Трескотня младшего Жуайеза стала почти невыносимой.

— Пари! Спорим, он выдержит семь растяжек?!

«Господи, — размышлял Жорж-Мишель, — неужели мы были такими же? Но ведь мы не держали подобные пари… Или держали?»

Мастер высоких и низких работ города Парижа работал спокойно и неторопливо. Дождался, пока подручные разденут осужденного — Монту шатался, словно ноги не держали его. Потом ловко опрокинул осужденного на землю и привязал мерзавца к лошадям. Проверил веревки и отдал приказ своим людям. На площади воцарилась томительная тишина, запах роз стал особенно тяжелым, и в этой предвкушающей тишине стали слышны причитания смертника: «Пожалуйста, пожалуйста… сжальтесь… Я же только хотел награду…»

А потом лошади двинулись в разные стороны… Потрясенный вздох толпы, разочарованный возглас Клода — и все закончилось. Генрих опустил голову и отвернулся. «Ему что — неловко, что этот человек не успел испытать страданий?»

Додумать до конца свою мысль Жорж-Мишель не успел. Клод справился с разочарованием и вскочил. Чуть ли не расталкивая придворных, подскочил к старшему брату:

— Анн, Анн, — скороговоркой выпалил он, едва ли не дергая того за рукав. — Дай тысячу ливров, я Шато-Тьери проиграл пари о Монту!

Свояк короля с легкой улыбкой отстегнул от пояса кошелек и небрежно сунул младшему брату, слегка ущипну в того за щеку,

— Конечно, веселись, малыш!

Король порозовел, решив, что даже преждевременная смерть Монту не испортила радости, и растроганно обронил, что просто счастлив, что мальчики подружились, и как он был прав, организовав это праздник. «Правда, Жорж, всё прошло безупречно? И не хмурься, кто же знал, что мерзавец не выдержит и одной растяжки!»

Луи-Ален, решивший, что правильно истолковал нахмуренные брови крестного, добавил горячо, что не позволил бы кузену и крестному брату ставить слишком дорогой залог.

А Жорж-Мишель подумал, что так и не успел из-за этого дурацкого праздника переговорить с Арманом по душам. Как знать, что творилось на душе у его сына весь этот месяц, какие разговоры он слышал, какие мысли передумал? Его сын, как и Ален, имел право на месть, его сын имел право, оказавшись один, заводить себе друзей среди тех, кто пришелся ему по нраву. То и другое следовало обсудить, но не сейчас, и тем более не портить настроение юному герцогу. А ещё он подумал, что бы сказал дон Родриго при таких обстоятельствах своему первенцу, мальчишке со взглядом и сердцем змеи, и да, он точно бы похвалил его при всех, включая короля, а значит…

— Рад, Луи, что у нашего Александра есть старший товарищ, который проследит, чтобы он не поставил в качестве заклада Шато-Тьери, — с доброй иронией обронил он и под благодушные смешки окружающих, добавил так же легко и непринужденно: — Я не наш дорогой епископ, чтобы порицать забавы юности…

Отстегнул кошелек, как перед тем Жуайез, поманил к себе сына и, передавая тому деньги, ласково сжал плечо — всё, что мог в присутствии короля и двора. Получил тычок в руку — как щенок или жеребенок мальчик прижался на миг к нему… всё…

Но, по крайней мере, сын будет теперь знать, что он на его стороне и не осуждает. И так же весело, как герцог де Жуайез перед этим, под всё более расцветающим взглядом короля, сообщил Арману, что теперь тот непременно должен угостить друзей.

Генрих улыбался. Впервые за долгие месяцы его лицо осветила слабая улыбка. Жорж снова с ним, его жена ждет сына, враги повержены! Король был счастлив…

Наверное, если бы он посмотрел на приглашенного на праздник Тассиса, у него было бы меньше оснований для улыбок, потому что взгляд посланника его католического величества был острым и пытливым, словно он выбирал, куда лучше направить удар. Он наблюдал и размышлял, и, как всегда, его размышления должны были нанести как можно больше ущерба врагам.

Своего сына принц Блуа держал за плечо. В присутствии короля проявления любые чувств были запрещены, но никому и в голову не пришло бы упрекнуть в нарушении этикета любимого кузена и любимого племянника его величества.

Маркиз де Тассис стоял среди приглашенных и сосредоточенно размышлял, кому пришла в голову идея избавить Монту от страданий. Неужели Луаньяк? Или король решил, что осужденный может в последние минуты наболтать чего не следует? Или кто-то отдал приказ Гизу помимо него? В то, что гасконец оказался хлипким, посол не верил. За этими размышлениями он как-то пропустил быстрый взгляд принца Блуа.

— Я ведь не знакомил вас, сын мой, — племянник дона Родриго обратился к мальчику ласково и непринужденно, будто и не было в его жизни полуторамесячного кошмара, включая последнее представление с Монту, и, да, он махнул рукой именно ему — маркизу де Тассису, закончив фразу с неожиданной сталью в голосе, не предполагавшей отказа: — Господин посол, подойдите!

По этому тону и напряженной тишине, вдруг повисшей в королевской ложе, маркиз понял, что принц Блуа не забыл их встречу в Лувре. Король не знал о той встрече. Или знал? Казалось, его недостойное величество готов был на всё, чтобы «сгладить недоразумение» в отношении кузена. Даже на то, чтобы тот приказывал послу Испании, как своему офицеру.

— Да, да, господин посол, — подхватил его величество. — Наш воспитанник и племянник желает с вами познакомиться.

Ещё тише в свите короля, казалось, и быть не могло, но всё-таки тишина будто звенела, не прерываясь даже чьим-либо дыханием. Де Тассис сделал шаг вперед. Принц Блуа перечислял крестнику короля его титулы, потом маркиз выслушивал длинное имя юного принца, стоящего к нему вполоборота и повернувшего голову к послу только в последний момент. Легкий кивок… «Хуан… я запомню…» Как будто лениво и явно небрежно.

Де Тассис подумал, что юный Александр де Валуа ужасно напоминает ему дона Фадриго. Не внешностью, нет! Темноволосый мальчик с живыми, но не идеально правильными чертами лица не походил на ангела, но своими манерами, этим небрежным и снисходительным кивком… А ещё… Да, посол прекрасно понимал всю оскорбительность этого выступления принца Блуа. Ладно. «Горе побежденным…».

Впрочем, и его представление наглому мальчишке было лишь игрой, главное было в другом. Что-то не давало покоя де Тассису.

Точно! Вот что так напомнило его господина и его сына — выражение, с которым принцы Блуа смотрели друг на друга. Любящие отец и сын, любящие, без всякого сомнения, и не скрывающие этого даже в присутствии короля, похожие друг на друга, так что, даже не зная этих двоих, никто бы не усомнился в их родстве.

А еще он подумал о старшем сыне принца, ничуть не похожего на юного Александра, некрасивого и сдержанного в манерах. Интересно, а Блуа обоих сыновей любит одинаково? Чертами Филипп без сомнения походил на своего крестного, а не на отца, и это было важно. Почему, Тассис пока не мог сказать, но мысль крутилась в голове и посол пытался изо всех сил поймать ее как… Тьфу, как пса дона Фадриго, который никому кроме дона Матео не давался!

У посла не было детей, но он вдруг подумал, насколько нынче доволен и счастлив юный Филипп Релинген, пусть и оказавшийся внезапно суверенным государем, но также и вынужденный покинуть тех, кого он любил, и тех, кто был ему дорог. Тассис совершенно точно знал, что Филипп отправился в Барруа почти один и почти тайно. Тассис улыбнулся окружающим и на этот раз улыбнулся искренне.

Релинген, несомненно, будущая жемчужина в короне Испании, но Боже, это же захолустье по сравнению со столицей — будь то Париж или Вальядолид. А сейчас юный Александр, обласканный королем, а вовсе не Филипп наслаждается в столице всем блеском своего положения. Ничего… Блуа выиграл эту партию, но кампания продолжается. Нужно только донести до юного Релингена, насколько по-разному их отец любит своих сыновей — пока Филипп не понял, чем в действительности пожертвовал для него старший из принцев.

Во дворец Релингенов Жорж-Мишель возвращался уже в сумерках. И с удовольствием понял, что никто из его людей не был на Гревской площади. А еще он увидел — и увиденное наполнило его душу радостью — кому внимают его люди. Себастьен Мало рассказывал о коронационных торжествах в Брюсселе. Себастьен Мало привез письмо от друга.

Принц Блуа шагнул вперед и по-дружески обнял офицера. От того пахло вином, лошадьми, кожей и порохом, и это было прекрасно!

Глава 3. Коронация

Маргарита де Бар читала письмо и хмурила брови.

Вообще-то, получив письмо от сына, сначала она была счастлива — Мишель был жив, здоров и на свободе. Эта весть воодушевила ее, и печать на письме принцесса сломала в самом лучшем расположении духа. И все же чем дальше она читала, тем больше недоумения вызывало у нее послание. Сын что — был пьян?! Иных объяснений она найти не могла. Писать такой бред на трезвую голову было совершенно невозможно.

Хотя Маргарита признавала, что после чудовищного обвинения, ожидания смерти и оправдания Мишель имел право напиться, она полагала, что сначала все же стоило написать ей, а уже потом пить. Или, так и быть, сначала протрезветь, а потом писать. Потому что сын повествовал нечто совершенно невообразимое. Мальчишка-бастард, который проводит следствие… Бретей, который одерживает верх над королевой матерью и вынуждает ее это следствие начать… Поверить в такое было ничем не лучше, чем верить в летающие корабли и самоходные повозки, чем одно время увлекался Мишель. Но тогда он был ребенком и мог верить в любую чепуху, но сейчас в возрасте тридцати шести лет это было уже непозволительной слабостью.

— Что говорят в Париже? — принцесса подняла голову от письма и требовательно уставилась на посланца сына. Гонец смутился.

— Ваше высочество, меня не было в Париже… Письмо доставили в Азе-ле-Ридо, где на всякий случай укрылась супруга принца, а уже оттуда меня послали к вам. Кажется, ее высочество собирается вернуться в Лош.

— Хорошо…

Пытаться что-то выяснить у этого простака, было глупо. Но Маргарита не сомневалась, что вскоре выяснит все. Надо было только немного подождать.

А через пять дней ее высочеству стали приходить письма от торговых агентов в Париже. Поздравления, восторженные рассказы и привычные попытки убедить ее купить очередную безделушку «в честь радостного события»…

Думать о безделушках сейчас было не время, необходимые заказы были уже сделаны, а вот рассказы о случившемся в Париже Маргарита читала очень внимательно. И, конечно, они абсолютно не совпадали с пьяными фантазиями Мишеля.

Четырнадцатилетний ублюдок короля проводил расследование — как же… Щенок, которому ее сын дал имя, владения, дворянство, в благодарность забрал себе Алансон… Алансон, который по праву и справедливости должен был перейти к Мишелю! А сын еще и подарил наглому щенку корону…

Маргарита с досадой отбросила письмо книготорговца. Временами она удивлялась бесхарактерности и благодушию Мишеля. Сначала возиться с чужим ублюдком, относиться к нему как к собственным сыновьям — слава Богу, рожденным в законном браке! — а потом, вместо того, чтобы возмутиться его неблагодарностью, заказать и подарить ему неимоверно дорогую корону… Впрочем, судя по другим письмам благодарности бастард Генриха все же был не чужд — провел три недели в молитвенных бдениях по монастырям Иль-де-Франса. И на том спасибо!

С Бретеем было сложнее. Из писем агентов у принцессы Блуасской сложилось четкое представление, кто и что делал в эти ужасные недели. Расследование вел епископ Амио — Маргарита помнила, что, прежде всего, этот возвысившийся простолюдин юрист, а вовсе не богослов или переводчик. Конечно, он не мог допустить, чтобы один его ученик отрубил голову другому его ученику — и без всяких на то оснований. И, конечно, он провел расследование идеально! Генриху ничего не оставалось, как заключить Мишеля в объятия, попросить у него прощение, щедро одарить и взять клеветника под стражу. А Бретей… Ну, смешно же — предъявил ультиматум королеве-матери! Ее агенты сообщали иное. Юнец умолял короля со слезами на глазах… Насколько знала Маргарита своих людей, это означало, что Бретей рыдал в голос. Сначала просил поверить Мишелю и провести расследование, потом вымаливал отсрочку казни…

Ну, ладно, ладно, она готова признать, что трехнедельная отсрочка позволила Амио благополучно завершить расследование, так что некоторый вклад в оправдание ее сына Бретей все же внес. Но вообще-то со своим положением руварда Низинных земель он мог и не валяться в ногах подозрительного Генриха, а на самом деле предъявить тому ультиматум — либо расследование парижского парламента, либо срыв коронации Франсуа. Но он этого не сделал. Конечно, быть регентом короля Франциска гораздо выгоднее, чем наемником Гента.

А с другой стороны, — задумалась принцесса. — Что она хочет от юнца, чьи предки давно утратили свое положение, скатились до уровня простых провинциальных дворян, которые скромно держат шляпу в руках и кланяются каждому придворному бездельнику? Откуда этому солдафону было знать, как должно вести себя принцу?

Граф Гента, принц Фризии, — с горькой насмешкой повторила она. — Мишель даже не подумал объяснить своему другу, что такое быть принцем и регентом, а вместо этого придумал героический ультиматум Екатерине Медичи — так ведь проще! Что ж, по-своему юнец даже постарался — сохранение имущества за семьей, казнь во дворе собственного дворца и прочие привилегии…

А Бретей хоть понимал, что если бы Мишель и правда был замешен в заговор, то, как член королевской семьи, он в любом случае должен был получить все эти привилегии? — вновь взвилась Маргарита. — Ну, надо же — навестил палача… Очень трогательно.

Маргарита спрятала письма парижских агентов и задумалась. Этот юнец напоминал ей другого юнца — ее покойного мужа. Внешне такой милый мальчик, красивый, как и все Лоррены, прекрасный брат, хороший товарищ, наверняка почтительный сын. Но никто не знал, каким он становился за дверями супружеской спальни.

Когда-то ее подарили мальчишке, которому было безразлично, что она принцесса. Мишель подарил Бретею ее племянницу. И плевать, что этот солдафон весь в грязи ввалился к кузине короля и потребовал исполнения супружеского долга. Мужчины все такие… Маргарите хотелось верить, что к Мишелю это не относится, и все же он ведь подарил ее девочку, как вещь, и она даже не может защитить племянницу. Оно может сделать лишь одно — обеспечить внешние приличия в семье Бретеев.

Маргарита зажмурилась, отгоняя непрошенные слезы и заставляя себя не думать о плохом. Вспомнила, что в пакете из Турени было два письма, и одно из них предназначалось внуку. Немного поразмыслила и решительно сломала печать. И сразу же поняла, что была права. Мишель действительно был пьян, потому что в письме Филиппу он не только повторил все свои бредни, но добавил и некоторые новые подробности — Бретей, оказывается, разработал для бастарда короля всю стратегию защиты…

Этот солдафон?! Да что он понимает в законах!

А еще Бретей был назначен Мишелем душеприказчиком, и хотя теперь это уже не имеет значения, но Мишель надеется, что Филипп понимает, какое это доверие, и при необходимости сможет без опаски обратиться за помощью к его другу.

Маргарита молча сложила письмо, подошла к камину и бросила бумагу в самый центр пламени. Отдавать такое письмо внуку было немыслимо. Мальчик не должен был сомневаться в своем отце и его здравом смысле, и не должен был видеть недостойную того слабость. Когда Мишель протрезвеет и начнет рассуждать осмысленно, ему самому станет стыдно за весь этот бред, и он будет благодарен ей за вмешательство. И уж если защищать сына от него самого… Принцесса Блуасская взяла со стола первое письмо и отправила его в огонь вслед за письмом внуку. Не дай Бог мальчик увидит это свидетельство недостойного поведения отца! Она не может допустить подобного…

А еще через несколько недель Филипп получил письмо от своего крестного брата. Письмо было длинным, веселым и сумбурным, и только в самом конце юный герцог д’Алансон сообщал о благополучно раскрытом заговоре против принца Блуа, написал, что заговорщик надеялся таким образом сделать карьеру, но вместо этого прокатился на четверке лошадей.

Подобную версию событий Маргарита де Бар сочла самой безопасной. Попадать в неприятности для Мишеля было делом обычным. Получать за это материальные блага тоже. Да и известие, что ее младший внук отныне жил в Лувре и именовался герцогом де Шато-Тьерри, тоже было в порядке вещей. Судя по всему, Мишель протрезвел довольно быстро и начал рассуждать здраво. Даже известие, что Арман подружился с бастардами двух королей, не раздражало, а успокаивало. Как и сообщение, что мальчик выиграл какое-то нелепое пари, устроил в честь этого веселую вечеринку и обзавелся рыжей подружкой. Маргарита помнила, сколько зависти у нынешнего короля Франциска вызывали старшие братья и почести, которые им оказывали, и полагала, что Лувр, титул, праздники, дружба с королевскими бастардами и девчонка-фрейлина избавят Филиппа от зависти младшего брата.

Правда, сам Филипп воспринял новости об Армане с обидой. Он занимается государственными делами, он трудится, он устает, а его младший брат веселится? — со слезой в голосе вопросил он.

Маргарита улыбнулась внуку.

— Ваше высочество, — с укором произнесла она и с удовольствием увидела, как юный принц покраснел и потупился. — Вы принц и суверенный государь, а брат суверенного государя не может жить как простой дворянин. Все эти праздники — всего лишь знак почтения к вашему статусу и вашим трудам.

Старший внук вновь бросил задумчивый взгляд на письмо, стараясь разместить под своим упрямым лбом странную ситуацию, когда за его труды награждают кого-то другого — тем более его младшего брата.

— К тому же, — продолжила Маргарита, — вы, как старший, можете написать брату и дать ему наставления в том, как должно вести себя принцу.

Филипп победно вскинул голову.

— Но, бабушка, — степенно возразил он. — Вы же сами сказали, что суверенный государь не может запросто писать простому дворянину, а мой брат Арман — простой дворянин, даже если ему и дали титул герцога. Пусть пишет мне сам!

Принцесса Блуасская не стала спорить. Многое мальчик понимал правильно, да и Арман действительно был всего лишь младшим сыном. В жизнях государей значение имели только старшие отпрыски.

Мишель так и не написал ей новое письмо, впрочем, он вообще не баловал ее письмами. Возможно, ему было стыдно вспоминать весь написанный им бред. А еще скорее, он просто забыл, сколько чепухи наболтал в пьяном виде. Возможно, протрезвев, он был уверен, что написал все, как есть, а не вывалил на ее голову свои мечты.

Простить подобную слабость было можно.

***

Рувард Низинных земель готовил коронацию и считал дни. Три, еще два, и еще один… Если мчаться, загоняя лошадей… Если дороги не развезет от внезапного ливня… Если хватит лошадей… Если с гонцом ничего не случится…

Александр не мог не смотреть на календарь, и каждый следующий день был хуже предыдущего. Если это произошло, Жорж даже ничего не почувствовал — Кабош мастер…

Франсуа вздыхал и отводил взор.

Перед коронацией он вновь отдал категоричный приказ привести к нему гонца из Франции незамедлительно — даже если придется пропустить его в собор во время церемонии.

К святому Михаилу и Гудуле Александр прибыл во всем великолепии потомка королей, вообще не думая о том, что выглядит намного величественнее, чем избранный монарх.

И то, что он полагал маловероятным, говоря о коронации лишь для того, чтобы его люди осознали всю серьезность поручения, случилось. Послание друга он получил прямо под сводами собора. Сначала он увидел своих «китобоев», решительно расталкивающих разряженную толпу. Покрытого с ног до головы пылью, серого от усталости гонца узнать было трудно. И только когда измученный Мало почти свалился ему под ноги, выдохнул «Он жив!» и сунул в руки пакет, Александр понял, что вновь может дышать.

А еще он понял, что друг предусмотрел все. Две одинаковые, но разные по размеру печати и размашистая надпись прямо поверх пакета «Я жив» — лучше тысячи слов говорили, что их план увенчался победой.

Мир осветился долгожданной радостью, и солнце расцветило яркие витражи. Ожидание закончилось, и словно гора свалилась с плеч Александра. Не было тоски, не было боли и отчаяния, не было постоянной тяжести на сердце, и даже легкие, казалось, теперь вдыхали и выдыхали больше воздуха. Ему больше не нужно было претворяться, изображать фальшивую радость. Больше не нужно было себя сдерживать. Он действительно был рад. Нет, это называлось иначе — он был счастлив.

А потом Александр уловил взволнованный взгляд Франсуа, ободряюще кивнул ему и, к своему удивлению, заметил, как избранный король просиял. И эту слепящую радость двух важных людей заметили многие в соборе, так что Иоганн победно вскинул голову и толкнул локтем Эпинуа.

Солнце осветило новенькую корону — результат стараний лучших ювелиров Антверпена — и церемония пошла по заранее утвержденному порядку. Только когда королевский венец, наконец, был водружен на голову Франсуа, и все поднялись, Александр сообразил, что Мало по-прежнему стоит на коленях. Его первым желанием было поднять верного офицера своего друга, человека, который когда-то учил его держать шпагу, но по лицу Себастьена он понял, что встать у того уже нет сил, да и выстоять всю церемонию он не сможет, даже если его поднимут и прислонят к стене. Александр сделал шаг в сторону, чтобы не заслонять офицеру вид на продолжавшееся действо, а потом вышел вперед, чтобы среди первых произнести присягу Франциску Первому, королю Нидерландов.

Счастье ослепляло и оглушало, и он почти не слышал приветственных криков толпы, купаясь в солнце и радости. Брюссель ликовал из-за возвращения столичного статуса. Брюссель швырял под копыта их коней полевые цветы, и запах свежескошенной травы добавлял к его радости удивительное чувство воодушевления и легкости.

Брюссельская ратуша поражала роскошью, и сейчас здесь ничто не напоминало того судилища, что устроили ему каких-то два с половиной года назад. Или прошло уже больше времени? Александр понял, что события жизни в Низинных землях — стычки, сражения, переговоры, походы и суды — начинают сливаться в его разуме в единый бурный поток. Нидерландская знать, магистраты, представители гильдий дружно приветствовали короля, а потом Александр в потрясении заметил пробиравшегося к нему юного Ларса ван Бика. Испугаться, что мальчишка что-то натворил и был изгнан из учеников Седелера, он не успел, потому что Ларс с ловкостью, более подобающей уличному фокуснику, чем скромному подопечному знаменитого издателя, вытащил какой-то документ и торопливо проговорил, что «все законно, его сюда отправили».

Седелер, как всегда, был обстоятелен и дотошен, в подробностях расписав, что именно должен был делать в городе Брюсселе ученик-рисовальщик Ларс ван Бик, сын Кайла ван Бика из Утрехта. Список был столь велик, что рувард понял — развлекаться Ларсу будет некогда.

— А можно, я нарисую еще и вас? — с азартом вопросил мальчишка, и Александр согласно кивнул. Ему было хорошо, и он хотел, чтобы хорошо было и всем вокруг. А еще ему хотелось поскорее оказаться дома, но на этот раз не для того, чтобы скрыть свою боль, а чтобы поскорее прочесть послание Жоржа — он запрятал его в рукав, и теперь письмо почти жгло ему руку.

Уходить с праздника Франсуа не позволил, зато велел проводить его в своей кабинет в Ратуше, чтобы Александр смог, наконец, прочесть письмо. И это тоже было хорошо. Они, наконец, поняли друг друга — спасибо Жоржу. И он, наконец, избавился от отвратительного чувства человека, который использует другого человека, пусть он будет хоть десять раз принцем и королем. И этот вопрос «Ну, что Бретей — все хорошо? — с искренним интересом и заботой. И даже добавленные слова: — Но ты все равно не забывай!»

Александр был счастлив, и ему не хватало только одного — чтобы рядом была обожаемая жена.

Соланж прибыла в Брюссель в полдень на следующий день.

Сначала он даже не понял, что этот великолепный поезд принадлежал его жене. Карет было всего три, но какие! Александр не мог не признать, что Маргарита де Бар превзошла самое себя — резьба, раскрашенные и позолоченные фигуры, расшитый бархат и, конечно, их общие с Соланж гербы. Когда же кареты остановились, и Соланж с величием истинной принцессы спустилась к нему, он в очередной раз понял, что его жена восхитительна.

Он помнил ее угловатой девочкой, при виде которой сжималось сердце, и которую хотелось укрыть, защищать и оборонять. Помнил решительной предводительницей женщин Фландрии… Благочестивой прихожанкой… Скромной мевроу в их домике в Генте… И вот теперь она предстала перед ним в облике безупречной принцессы в сияющем наряде с длиннющим шлейфом. А еще он в очередной раз понял, что Соланж прекрасна всегда — в скромности, решительности, величественности и нежности.

Брюссель, с обожанием встречавший всех, кто имел достаточно средств для роскоши, разразился восторженными приветствиями, но Соланж не смутилась на это выражение простонародной радости. Рука об руку они стояли на главной площади Брюсселя, словно этот праздник был посвящен им, а потом слуги осторожно вынесли из следующей кареты Кати и Мишеля — таких же нарядных, красивых и по-королевски величественных.

Сердце Александра вновь дрогнуло, и он понял, до чего же скучал по жене и детям все это время. Брюссель умилялся и восторгался, а потом его семья предстала перед королем Франциском, а тот, приняв положенные поклоны и реверансы, неожиданно сказал:

— Дорогая кузина, только на вас надежда! Я ведь еще не женат, и потому станьте первой дамой моего двора. На кого еще полагаться, как не на родственников?

Александр понял, что в Брюсселе они застряли на неопределенное время, впрочем, возможно, ему все же удастся уговорить Франсуа переехать куда-нибудь поближе к Генту — это и безопаснее, мысленно добавил он. С уговорами ему должны были помочь врач и граф де Коэтиви. Надеяться на Нанси смысла не было — капитан королевских телохранителей был в восторге от Брюсселя, от здешних торговцев, предметов роскоши, особенно — брюссельских кружев, и от уступчивости местных дам. Даже то, что некоторые из них наряжались не во французские или испанские платья, что было привычно, а красовались во фламандских и временами даже в английских нарядах, казалось ему особо пикантной деталью любовных приключений. А впереди ожидался еще и бал, который Франсуа должен был открывать вместе с Соланж, потом красочное представление и фейерверк. Брюссель опьянял тоскующего по Парижу капитана, а от Гента Нанси непременно впал бы в совершеннейшее уныние.

На празднике Соланж была величественна и изящна, и уже через пару часов весь Брюссель готов был склониться перед некоронованной королевой столицы. Александр понимал, что магистраты по прежнему не любят его, но Соланж завоевала их всех одним только взглядом. И это было приятно…

Только вечером, когда дети сладко спали, а они смогли переодеться в домашние платья, рувард сообразил, что его наряд был сшит точно из такой же парчи, что и наряд жены и детей, и это совпадение так его удивило, что он даже поделился изумлением с управляющим. Паскаль не удивился вовсе.

— А как же, ваша милость, — степенно проговорил он. — Разве я мог не выполнить распоряжение госпожи? Мадам Соланж обо всем позаботилась и записку оставила. Ну, для той штуки парчи в ваших вещах, — добавил он, а сообразив по недоумению во взгляде господина, что о ткани тот слышит в первый раз, довольно добавил: — Хорошо как, что госпожа вернулась, вы вновь стали сами собой. Обычно-то вы следите за одеждой, да и одеваетесь со вкусом, а тут так скучали по хозяйке, что ни на что и не смотрели. Я и решил вас не тревожить, тем более что госпожа Соланж в записке все подробно расписала. Четыре костюма к празднику — все в мельчайших деталях…

Александр молча слушал излияния управляющего и понимал, что Соланж никак не могла это сделать и, значит, роскошью и нарядами он обязан Маргарите де Бар. И поразился, как эта забота могла сочетаться с ее откровенной к нему неприязнью. А потом понял… Принцесса Блуасская могла считать его чудовищем, но полагала, что как супруг и господин, он вправе делать со своей женой все, что ему угодно, и единственное, что принцесса может сделать для племянницы — это обеспечить ее внешний статус, с помощью парчи в том числе. А потом в памяти всплыло другое воспоминание: Аньес Релинген просит его не наказывать Соланж строго. От волнения у нее дрожат руки, у нее срывается голос, у нее слезы на глазах, она умоляюще смотрит на него, но ей и в голову не приходит, что наказания может не быть вовсе — ведь Соланж посмела сказать ему «нет»…

Рувард Низинных земель провел рукой по лицу, чувствуя, как горят щеки. Его Соланж осмелилась сделать то, о чем две принцессы — дочери, внучки и племянницы королей — не смели даже мечтать. Она отказала ему… Скромная монастырская воспитанница, добрая девочка, никогда никому не сказавшая ни одного злого слова, не способная на злобу, интриги или зависть, сказала ему «нет», прекрасно понимая все последствия своего отказа…

И тем самым спасла им всем жизнь! Ведь если бы тогда она не отказала ему — своему супругу и господину — он не отправился бы в Тур и не встретил бы Паскаля. И тогда у безумцев Каймаров все могло бы получиться.

А еще он понял, что обязательно должен ей это сказать — что она их спасительница, и чтобы она не стеснялась возражать ему, спорить с ним, что ее советы всегда кстати, и чтобы не боялась говорить, если устала или же дурно себя чувствует… В конце концов, вокруг полно услужливых…

Тьфу! — с отвращением на самого себя вскинулся он. Такого больше не будет! Что бы там не говорила Маргарита де Бар, он никогда не обидит жену и не станет смотреть на сторону. Ничего, он может и потерпеть — он же мужчина, а не свихнутый жеребец при виде кобылы «в охоте»…

Праздники часто утомительны, но Соланж героически терпела неудобства своего нового положения. Для всех у нее находилось доброе, но при этом полное величия и княжеского достоинства слово, временами скромный, но милый подарок или просто благосклонный материнский взгляд. И возможные распри она пресекала на корню. Вернувшийся вместе с Соланж Пьер следил за Мартином с недоверием и сомнением, а староста-адмирал платил ему столь же хмурым и недоверчивым взглядом. Пара спокойных слов Соланж положили конец соперничеству, и два близких ему человека перестали рычать друг на друга, чем-то напоминая сторожевых псов, которые свирепо скалятся на чужаков, и уже довольно мирно поделили между собой заботу о его безопасности и благополучии.

С Шатнуа было проще и Вильгельмом Оранским тоже — правда, по противоположным причинам. Шатнуа старательно выполнял его поручения, решая вопрос с порохом, а Молчаливый думал только о себе — с одной стороны, стараясь навязать Франсуа одну из своих дочерей, с другой — недовольно вопрошая, когда из Франции прибудет Луиза де Колиньи.

Александр мог только восхищаться терпением Франсуа, который ни разу прямо не сказав принцу Оранскому «нет», сначала напомнил о необходимости дипломатично расторгнуть соглашение с Елизаветой — «Представляешь, Бретей, это стерва вновь мне написала, шиш ей, а не Нидерланды!» — а потом с участием заметил, что обязательно напишет своему августейшему брату, дабы тот прояснил этот вопрос. Придраться было не к чему, Франсуа действительно написал письмо — и не только его христианнейшему величеству, но и самой Луизе де Колиньи.

А потом произошли два события, которые вновь заставили Александра задуматься.

Сначала к нему заявился озабоченный Иоганн Нассау, протянул какое-то письмо и спросил, не знает ли он, что все это значит. Письмо принадлежало Маргарите де Бар, и в этом письме матушка друга настойчиво интересовалась, не может ли граф оказать гостеприимство ее племяннице — графине де Бретей.

— Вы опять хотите отослать жену? — вопросил Иоганн, когда Александр дочитал послание. — Полагаете, коронация не улучшит положение Низинных земель?

Александр вернул письмо, ощущая, что заливается краской. Признаваться в неприязни Маргариты де Бар было стыдно, но делать было нечего. Несвоевременное обращение принцессы могло основательно усложнить обстановку не только в Брюсселе, но и в целом в Нидерландах.

— Я не хочу и не собираюсь, — ответил он. — Но дело в том, что ее высочество почему-то полагает… она считает меня чудовищем, который дурно обращается с женой, — решительно докончил Александр, как будто прыгнул в ледяную воду. — Она хочет обезопасить племянницу от меня… Однажды я ввалился к Соланж с ног до головы в грязи… Я только-только вернулся из поездки, и у меня не было сил переодеться…

Иоганн понимающе кивнул и с облегчением выдохнул:

— И только-то! — пожал плечами он. — На первый раз ее высочество можно простить — в конце концов, она не успела получить необходимый опыт. Вы же знаете, как недолго продлилось ее супружество. Жаль, — вздохнул Иоганн. — Продлись ее брак чуть дольше, она бы поняла, что испачканная одежда и уставший вид, не самое страшное, что может случиться с мужчиной.

Замолчал, сообразив, как двусмысленно прозвучали его речи в отношении вдовы.

— Впрочем, это дело не стоит и дуита, — заметил, наконец, он. — Муж отвечает за жену, а в его отсутствие ближайший родственник мужчина. Кто же должен учить женщину, если не муж? — вопросил он. — Кто не делает этого, тем самым учит жену дурному, увы!

Александр в недоумении уставился на старшего друга, вспоминая вдруг неясные слухи о второй супруге Вильгельма Молчаливого, а потом подумал, что сестра и племянница братьев Нассау вряд ли отделались только заключением — их тоже, как сказал Иоганн, поучили? Конечно, за закрытыми дверями, со всем почтением к их статусу. А еще подумал, что ни за что не станет вот так «учить» свою жену. Иоганн что — полагает, что женщины не знают, что такое «хорошо», а что такое «плохо»? Да даже госпожа ван ден Берг прекрасно все понимала, вот только тщеславие и алчность оказались для нее важней. Но разве этого не случается с мужчинами? С Рубе, Лаленом, Арсхотом, Бурнонвилем и множеством других? Вот только их учить никто не собирается…

Меж тем Иоганн положил письмо на стол, деловито произнес «С этим разобрались» и вновь требовательно взглянул на руварда.

— Теперь касательно Луизы де Колиньи. Я понимаю, что ваш кузен после случившегося вряд ли сможет сопровождать невесту моего брата, но все же надо решить этот вопрос — Виллем остался без сыновей, ему нужен наследник.

Это заявление произвело отвратительное впечатление на Александра. Молчаливый больше не числит старшего сына среди своих детей? А бастард Юстин? Ведь можно признать его, можно даже узаконить. Юстин не сын короля, чтобы это лишало его прав наследования. Да и в любом случае — почему дочь Колиньи? Принц Оранский хочет еще больше привязать себя к дому Валуа?

— И, кстати, вам и вашему кузену тоже не мешало бы заделать еще пару-тройку детишек — это произведет хорошее впечатление на Генеральные Штаты, — объявил Иоганн и посмотрел на Александра таким взглядом, словно собирался изложить ему обширный план еще из десяти-пятнадцати пунктов. И следующие слова штатгальтера подтвердили это ощущение. — Теперь о титуле. Сегодня утром король Франциск сказал мне, что хотел бы дать вам титул принца Фризии, пришлось его остановить, потому что в Нидерландах титул не может быть отделен от земли, а вот как раз земли у нас и нет. Потерпите!

— Да мне и не надо... — начал было Александр.

— Не надо?! — неожиданно тихо проговорил штатгальтер, но в этом тихом голосе было столько ярости, что рувард вздрогнул. — А вас не смущает, что вас уже так называют? И вас не смущает, что так вас называют даже испанцы?

Рувард и полководец с некоторым удивлением посмотрел на дважды штатгальтера:

— Наверное, им не так обидно получить поражение от принца, как от простого дворянина, — заметил он. — Но это не значит ровным счетом ничего. С тем же успехом принцами Фризии можно назвать еще с десяток человек, включая старшего Эгмонта. Ну и что с того?

— А с того, — всё так же подчеркнуто тихо продолжил Нассау, — что это вы, а не кто-то другой получает письма от бастарда первого министра короля Испании. И это он называет вас принцем Фризии, а не мерзавец Рубе. Вот это что?!

На стол рядом с письмом Маргариты де Бар легка еще одна смятая бумага. Александр поднял листок и увидел знакомые слова: «Его высочеству Александру, принцу Фризии. Искренне надеюсь, что мое письмо найдет вас в благополучии и полном здравии…» Почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Вскинул голову:

— За мной что — следили? — негодующе вопросил он. — Выкрали письмо?!

Иоганн со всей дури шарахнул кулаком по столу:

— Мальчишка! Болван! Ты бросил письмо у открытого окна, и его сдуло ветром! Да если бы мои сыновья сотворили подобную глупость, я не посмотрел бы, что взрослые, и оттаскал бы их за уши, а потом отправил бы в какую-нибудь из своих резиденций — думать!

Прошелся по комнате и вновь остановился напротив руварда:

— Да, я знаю, Александр, у вас были трудные времена. У нас у всех, — поправился он, как будто между делом. — Да, когда испанцы захватили племянника, я тоже бывал неосторожен. Но это не основание раскидывать государственные бумаги! — с прежним возмущением объявил он. — А уж если прочитать эти два письма подряд, получается и вовсе ужасающая картина. Сначала вы отсылаете семью ко мне — за пределы Нидерландов, а потом еще и переписываетесь с доном Матео. И потом вы сколько угодно сможете твердить, будто Маргарита де Бар просто считает вас жестоким мужем — это будет выглядеть как заговор против Низинных земель!

Александр провел рукой по лбу.

— Но это же полный бред — принцесса Блуасская и Испания? Да она вообще лютеранка, — напомнил он.

— Ее сын женат на вдовствующей инфанте и внучке императора, — парировал Нассау. — И он кавалер Золотого руна. Вас обвинили бы в измене и осудили, и мой брат палец о палец бы не ударил, чтобы за вас вступиться. Полагаю, что Франциск попытался бы, но кто бы его послушал? А праздники не праздники без внушительной казни. Во Франции не получилось, зато получилось бы здесь. На Большой площади, рядом с Домом короля — смотрелось бы на редкость символично ….

Александр молчал, слов не было.

— Возможно, вам и удалось бы бежать, что — ваши «китобои» не постарались бы вас спасти? В Испанию, само собой…

— Никогда!

— А куда бы вы делись?! — вновь взбеленился Иоганн. — Во Францию?! После того, как Генрих вас выставил? Или в Англию? А с чего вы решили, что Елизавета бы вас приняла? У нее прекрасные отношения с Филиппом, и она выдаст вас без зазрения совести, потому что совести у нее никогда не было. Нет, Александр, вам не шестнадцать лет, скоро вам исполнится двадцать шесть — так довольно вести себя как мальчишка. Если бы эти письма попали в руки Виллема или кому-либо из его людей, у вас было бы только два пути — Испания или эшафот. Слава Всевышнему, Виллем был очень занят, и человек, который подобрал это письмо, пошел ко мне. И, слава Богу, он был верным сторонником Генеральных Штатов и не имел привычки болтать.

— Был… Вы сказали «был»? — почти прошептал Александр.

— Да, был, — непреклонно подтвердил Нассау. — В Брюсселе очень крутые лестницы. Уходя, он упал и свернул шею.

Александр де Бретей молча прижал руку ко рту. Не веря, уставился на старшего товарища, ставшего вдруг незнакомцем. Это было даже хуже, чем несколько месяцев назад в Делфте. Оперся на стол. Вновь взглянул на штатгальтера.

— Но он же не виноват, — так же тихо произнес генерал. — Это я виноват…

— Да, вы виноваты, — объявил младший Нассау. — И это послужит вам уроком…

Солнце померкло. Александру казалось, будто на мир опустился серый траурный полог. Словно вновь вернулись тоскливые недели ожидания, вот только теперь надежды быть не могло. Александр медленно обвел взглядом комнату, а потом обеими руками закрыл лицо.

Нассау помолчал, а потом проговорил уже не столь суровым тоном:

— Я позабочусь о семье этого человека…

Ответить было нечего. Конечно, Нассау позаботится, но, Боже мой, что же он натворил…

Шаги… А потом неожиданно Иоганн Нассау прижал его к груди.

— Мальчик мой, — уже мягче проговорил он. — Я гожусь вам в отцы, и я сделал это, чтобы защитить вас, как защитил бы своего сына…

Такой ценой?! — горько думал Александр. — И что теперь делать?

— Слишком много распрей, слишком много недоверия… — продолжал Иоганн. — Вам надо учиться осторожности.

Отстранился и заботливо, но при этом с отеческой строгостью взглянул на руварда.

— Что вы написали сеньору Матео?

— Ничего, — безжизненным голосом отвечал Александр. — Я отказался писать ответ.

— Вот это правильно, — одобрил Нассау. — Вы не можете запретить ему писать вам. Но не нужно ему отвечать, — наставительно заметил он.

Добрый сочувственный взгляд — один в один заботливый отец, наставляющий сына. И все же он сделал то, что сделал. И как теперь быть, Александр не знал.

— Любое ваше письмо могут использовать против вас и Нидерландов — продолжал штатгальтер. — Я не говорю, чтобы вы сразу швыряли письма дона Матео в огонь, даже не прочитав, но вот хранить их не надо. И эти два письма сожгите тоже — прямо сейчас, при мне. Не стоит так глупо подставляться под удар…

Александр молча взял оба письма. Еще раз просмотрел послание дона Матео, прочитал письмо матушки Жоржа. Каждое по отдельности эти бумаги выглядели совершенно безобидно. Вместе они и правда вызывали самые дикие подозрения.

Он не стал подходить к камину — просто протянул сначала один, а потом второй лист к пламени свечи. Убедился, что от писем остался только пепел. А потом постарался избавиться и от него.

Иоганн одобрительно кивнул и даже улыбнулся. Все так же по-отечески положил руку ему на плечо.

— Принцессе Блуасской я напишу сегодня же — объясню ей, насколько неуместно ее обращение, и напомню об обязанностях жены руварда и первой дамы двора его величества, — сообщил Иоганн. — Уверен, она все поймет правильно. И вопрос с титулом тоже надо решить, пока титул вам не дал король Филипп. Вы ведь не можете ему помешать, а после такой «награды» вас опять смогут обвинить в измене. Видите, как все просто.

Александр кивнул. Возможно, все и правда было очень просто. Возможно, Нассау прав — сейчас ему сложно было разобраться в хитросплетении испанских интриг, но почему-то казалось, что дон Матео не стал бы прибегать к подобным уловкам. Касательно дона Родриго он бы не поручился.

— Поэтому мы должны успеть раньше, — рассуждал Иоганн. — Пока не знаю, как это сделать — мне надо изучить документы, но титул у вас будет. Просто немного подождите…

Иоганн вспоминал примеры получения княжеских титулов за последние две сотни лет, рассуждал, какие документы могут пригодиться для решения этого дела, а Александр думал, что из-за его неосторожности погиб человек. Глупое стечение обстоятельств — а человека нет. И он не может позволить, чтобы нечто подобное повторилось еще раз.

Никогда не оставлять документы — даже самые невинные — просто на столе и тем более у окна. Да и шкаф может оказаться не самым надежным хранилищем. Шкаф можно разрубить топором. Потайной ящик в столе? Смешно… Его даже рубить не надо — достаточно вынести из дома, а потом неспешно разобрать ножки и столешницу. Нет, тайник должен быть таким, чтобы его нельзя было случайно или намерено вынести прочь. Он должен быть надежным и незаметным, чтобы в него легко можно было положить бумаги или же вытащить их. Легко ему, а не кому-либо другому.

Мысль крутилась в голове, но он никак не мог ее ухватить. Лучше было размышлять о тайнике, чем думать о том, что по его вине, по его неосторожности погиб ни в чем не повинный человек.

Через три дня разъяренный король Франциск вызвал к себе регента. Александр еще никогда не видел Франсуа в такой ярости. Он видел его всяким, но сейчас гнев охватил недавно коронованного монарха настолько, что рувард даже испугался, что Франсуа может лишиться чувств.

— Ты подумай, Бретей… только подумай, он смеет приказывать мне… как будто я все еще его вассал! — от гнева язык короля Нидерландов заплетался, и он только яростно потряс смятой бумагой, не в силах произнести больше ни слова. Это исступление требовалось как-то остановить, и Александр стремительно шагнул вперед:

— Сир, вам необходимо сесть!

— Да… необходимо, — Франсуа почти рухнул в кресло, тяжело дыша. — Но как он посмел! — вновь заговорил король, слегка отдышавшись. — Указывать мне, как обращаться с друзьями… Да он вообще уверяет, будто у меня не должно быть друзей! Требует, чтобы я не выпускал своих людей во Францию… Да как…

Александр понял, что пора прибегать к более серьезным мерам. Оглянулся, нашел бокал и кувшин вина и немедленно подал вино его величеству. Франсуа осушил кубок залпом. Выдохнул.

— Ну, что ж, дипломатия, так дипломатия, — с угрозой проговорил он. — Так вот, Бретей, отныне ты не только мой регент. Я назначаю тебя своим специальным и полномочным послом, и как посол ты сможешь посещать Францию, когда тебе это будет угодно. Документы получишь сегодня вечером. Dixi, я сказал, — торжественно объявил он и победно вскинул голову.

Глава 4. Дела и хлопоты

Коронационные праздники показались руварду Низинных земель ужасающе длинными, а вот потом события понеслись вскачь. Сначала Иоганн, Коэтиви, де Леу, Хесселс и Тайерт разработали план, который помог бы Нидерландам и Франсуа избавиться от притязаний королевы Елизаветы. План должен был сработать без всяких сомнений — в некоторых вещах Елизавета была скуповата, зато минусом этого плана было то обстоятельство, что Коэтиви и Тайерту требовалось отправиться в Англию.

Франсуа наслаждался своим королевским статусом и почти не заботился об обязанностях короля, благополучно свалив все заботы на руварда и двух штатгальтеров из семьи Нассау. Иметь дела с Иоганном было просто, с Вильгельмом — сложнее, но он, к счастью, полностью погрузился в такое важное дело, как подготовка к свадьбе. Благодаря этим заботам, Молчаливый даже стал реже напоминать Франсуа о необходимости взять в жены одну из двух его старших дочерей, а Франсуа находил сотни оснований, не позволявших ему заключить подобный брак.

Зато когда Луиза де Колиньи прибыла в Низинные земли, король и рувард почти с одинаковым неудовольствием обнаружили, что кроме обычной свиты невесту Молчаливого сопровождала еще одна Луиза — графиня де Коэтиви. На какой-то миг Франсуа даже растерялся от подобной прыти бывшей любовницы, да и Александр промедлил, силясь понять, является ли этот нежданный визит попыткой короля Генриха или Екатерины Медичи контролировать брата или сына, или же графиня по собственному почину решила явиться ко двору Франсуа.

Положение спасла Соланж. Как первая дама двора короля Франциска она мягко попеняла «милой графине» за неосторожность и забвение этикета, ведь в отсутствие супруга графини — его сиятельства графа де Коэтиви, ныне предававшегося неустанным трудам на благо короля и его королевства — ей неприлично появляться при новом для нее дворе.

— Вам надлежит молиться за благополучие супруга и его миссии, — мягко заметила Соланж. Впрочем, эта мягкость мало отличалась от мягкости бархатных ножен, за которыми пряталась смертоносная сталь. — Исповедник его величества подберет вам подходящий монастырь, где вы сможете молить Всевышнего о благополучном возвращении вашего супруга.

Александр понял, что принцесса Блуасская прекрасно разъяснила «племяннице», что значит быть принцессой, и впервые за последние недели подумал о Маргарите с благодарностью. Судя по довольному виду Франсуа, он тоже был счастлив от решения Соланж и глядел на нее, как истинно верующий на ангела Господня.

Ошарашенная равнодушием Франсуа, сбитая с толку распоряжением графини де Бретей, Луиза де Коэтиви попыталась что-то сказать, пролепетать, что она и так только что с дороги, но это ничуть не смутило и не остановило Соланж.

— Конечно, дорогая, сегодня вы отдохнете — мои фрейлины позаботятся о вас, а завтра вы все сможете отправиться в путь, — с этими словами Соланж указала на двух девиц, которые своим обликом больше напоминали переодетую пушечную обслугу, способную и пушку передвинуть, и коня повалить, и скрутить любого злоумышленника.

Александр второй раз за каких-то полчаса испытал благодарность к Маргарите де Бар, приставившей к его жене таких полезных и крепких фрейлин.

Франсуа и вовсе был в восторге. Когда через час они отправились в королевский кабинет, чтобы составить дипломатическое послание к христианнейшему королю, Франсуа целый час распинался, расхваливая достоинства «кузины». А потом, неожиданно смутившись, проговорил:

— Знаешь, Бретей, у твоей жены ведь нет братьев… А я ее кузен… Война так огрубляет…

Александр смотрел на короля, уже подозревая, что сейчас услышит, и мог только удивляться — сговорились они, что ли? И, конечно, услышал именно то, что уже подозревал:

— Как ее брат, прошу тебя — не обижай малышку… Сен-Жиль такая славная…

Обижаться, оскорбляться, что-то объяснять, было глупо, и потому Александр только кивнул и сказал:

— Не тревожьтесь, сир. Я никогда не обижу жену.

А потом они опять решали важный вопрос — что делать дальше. Ни Иоганн, ни Эпинуа или кто-либо еще помочь им в этом не могли. Потому что король Нидерландов и регент Генеральный Штатов обсуждали очень деликатный вопрос — как избавиться от лишнего внимания и давления короля Генриха.

— Слава Богу, Коэтиви временно обезврежена… хотя бы до возвращения ее мужа… — вслух размышлял Франсуа.

— Неужели, сир, вы полагаете, что граф не сможет контролировать жену? — поинтересовался Александр. — Или хотя бы давать ей ту информацию, которая будет вам выгодна?

Франсуа озабоченно покачал головой.

— Ты просто плохо знаешь Луизу, — помрачнев, возразил он. — Она чего только не способна придумать. Да и советы дает… разные, — признал король. — Я следовал им, а это не то, чем можно гордиться. Черт, Бретей, это было семь лет назад — я уже другой!

Александр не стал погружаться в историю совести Франсуа — сейчас перед ними стояли более насущные проблемы.

— Сир, просто и нам самим, и нашим людям надо приучиться молчать о важных делах — вот и все, — объявил он, подумав, что не желает новых погибших из-за своей или чужой неосторожности. — А пока надо все же составить письма вашему брату и матушке, и, конечно, подобрать подарки….

— А еще его друзьям и собачкам… — с иронией докончил Франсуа.

Рувард задумался. При всей насмешке в словах короля был смысл, однако и здесь требовалось проявлять осторожность. И он, и даже Франсуа несколько отстали от настроений и событий французского королевского двора, и потому рисковали совершить ложный шаг, обращаясь к нынешним фаворитам христианнейшего величества. Александр с отсутствующим видом разглядывал резную балку на потолке, словно вид этой балки мог подсказать ему следующий шаг, и все же действительно вдруг понял, что надо делать.

— А почему бы не предложить вашему брату, — начал он, — обменяться постоянными послами, как это принято между государями? Наверняка, он не слишком обрадуется подобному предложению, будет отговариваться протестами Испании, ведь одно дело разрешить рисковать вам, и совсем другое — рисковать самому. Однако обмен письмами между вами можно затянуть надолго и тем самым отвлечь вашего брата и королеву-мать от вмешательства в наши дела. К тому же мы ведь сами предложим отправить кого-нибудь в Низинные земли…

В первый миг Франсуа нахмурился, во второй признал, что в этом что-то есть.

— Генрих, как всегда, предпочтет увильнуть, — признал король. — Его выдержки не хватает надолго. И все же, Бретей, — Франсуа вопросительно уставился на руварда. — Чтобы предлагать обменяться послами, надо назвать Генриху хотя бы два возможных имени, а кого мы можем предложить?

— Иоганна ван Олденбарневелта, Корнелиса де Гроота или Хесселса, — мгновенно ответил Александр. Он дал характеристику каждому из кандидатов, так что, выслушивая похвалы лучшим и образовеннейшим людям Низинных земель, Франсуа нахмурился:

— Подожди, подожди, Бретей. Вообще-то, эти люди нужны мне здесь, — заметил он.

— Они у вас и будут, — ответил рувард. — Ваш брат не согласится принять посла.

— А если согласится?

Александр на мгновение задумался:

— И это не беда, — после кратких раздумий ответил он. — Во-первых, в Париж отправится только один из них, а во-вторых, посол возьмет с собой помощника — у нас полно молодых образованных дворян, которые только и рвутся послужить Низинным землям. Где-нибудь через год вашему послу потребуется ненадолго съездить домой по семейным делам, и его место займет помощник. Года как раз хватит, чтобы научиться дипломатическим премудростям.

Александр заметил, что помял манжет и непринужденно расправил его под взглядом короля.

— И все же, сир, я уверен, его величество не захочет принять нашего посла, — подвел итог Александр, вновь поднимая взгляд на короля. — Время от времени принимать специальных посланников Нидерландов он согласится — но не постоянного посла. Я даже сомневаюсь, что он пришлет своего представителя.

Франсуа и Александр переглянулись в полном понимании и одновременно кивнули. Пора было приниматься за дела.

Этот день был настолько насыщенным для Александра, словно праздники уже закончились, и он погрузился в трудовые будни. Беседы с Молчаливым — принц Оранский хотел, чтобы невесту к алтарю проводил сам король, и так же в честь своей коронации дал приданое невесте. Обсуждение суммы заняло у руварда два часа, после которых его рубашку можно было выжимать. Потом Молчаливый вспомнил своего незаконнорожденного сына Юстина, но вместо того, чтобы выделить ему какое-либо из своих владений, пожелал получить для него патент полковника. А что сразу не генерала?! И все же патент дать пришлось, слава Богу — без полка. Это отняло у руварда полчаса драгоценного времени. Беседа с епископом Брюсселя и Мехелена — еще полчаса. На посещение общего праздника Девяти наций Брюсселя* он угробил почти час. А еще были Шатнуа, Мартин, Сен-Люк, Сент-Эньян, де Муи — век бы не видеть! — Ларс, Хесселс и опять де Марникс!

До своего дома Александр добрался, когда стемнело. Соланж, как обычно, ожидала его в спальне, вот только на этот раз в домашний роб ей помогали переодеваться давешние крепкие девицы. Модная трость, обвитая лентами, небрежно валялась у двери, а заметив его взгляд, направленный на этот беспорядок, одна из девиц густо покраснела и присела в реверансе. Александр примиряюще махнул рукой и сказал, что переставит трость сам. Нагнулся, поднимая изящную вещицу, которую фрейлина Соланж весь день легко носила в руках, и от неожиданности чуть не уронил ее себе на ногу. Внешне изящная безделка была залита свинцом и почти ничем не отличались от той дубинки, что он носил на поясе в бытность Гейредом ван Даленом.

Приходилось в третий раз признать, что Маргарита де Бар основательно позаботилась о безопасности Соланж. У графини де Коэтиви не было ни малейшего шанса ускользнуть от бдительности крепких девиц.

На следующий день позировать Ларсу он согласился только во время работы — больше времени у него все равно не было. Зато Франсуа готов был потратить на позирование хоть весь день. А потом надо было собираться в Делфт, потому что венчаться в католическом соборе не желал ни Молчаливый, ни Луиза де Колиньи. Необходимо было прекращать новый этап соперничества между Мартином и Пьером, потому что Пьер непременно желал ехать с ним, а Александр решил, что в отсутствие крепких фрейлин Соланж понадобится хорошая охрана. С него же хватало и «китобоев».

Через пять дней дела настолько захватили Александра, что коронация и даже ожидания вестей от друга показались ему чем-то почти столь же далеким, как и их торжественный бал в Лувре. А что — этих балов и правда было два? — утомленно удивился рувард.

Еще через день Александр хлопнул себя по лбу, потому что вспомнил обещание Жерому Кабошу. Ему предстояло найти для мэтра Парижа жену, и лучше было сделать это сейчас, пока дела окончательно не погребли его под своей тяжестью. Дела имели привычку множиться, чем-то напоминая руварду лернейскую гидру: срубаешь одну голову — вырастают две. И раз он не придумал пока, чем прижигать обрубки, необходимо было поторопиться и выполнить обещание. И Делфт подходил для этого лучше всего.

***

Подготовка к свадьбе Молчаливого шла в Делфте уже две недели, но рувард заметил, что старший Нассау нечаянно или же намеренно упустил из вида важный момент — где во время свадебных торжеств будет располагаться Франсуа. Как подозревал Александр, Молчаливый надеялся, что королю ничего не останется, как принять его гостеприимство, но это не устраивало ни Франсуа, ни Александра, особенно когда выяснилось, что старшие дочери Вильгельма должны были находиться под той же крышей. Нассау что — намеревается самым пошлым образом «ловить» Франсуа на «живца»? — поразился рувард.

Дозволять подобное он не собирался, и потому договорился с Эпинуа, что тот предоставит свой дом в распоряжение его величества Франциска. Эпинуа понял все с полуслова, его управляющий немедленно принялся за дела, и за каких-то несколько дней общими усилиями люди друга сотворили чудо. Александр же мог спокойно заняться другими делами: обговорить с местными Штатами вопросы украшения города и подарков молодым, передать Кайлу ван Бику, вызванному Вильгельмом для возведения навесов для свадьбы, весточку от сына, дать распоряжения Лазарю Репейнику, и правда оказавшемуся прекрасным лазутчиком, направиться в сторону Турне (благо испанцы пребывали в уверенности, будто в ходе коронации одного принца и свадьбы другого они не в состоянии будут ничего предпринять), а потом заняться поиском невесты для Жерома. И в этом деле ему сразу же повезло.

Если Жером Кабош жаловался, что в палаческих семьях Франции нет подходящих девушек, палач города Делфта сетовал, что не может найти жениха для своей старшей дочери, а ведь после нее очереди ожидают еще пять девчонок! Вызванная пред очи руварда, крепкая и румяная девица, заслышав о возможном женихе, и не каком-то подручном, а самом мэтре города Парижа, совершенно неожиданно грохнулась в обморок — к смятению отца и изумлению Александра. Когда же милаху привели в чувство, девчонка залилась слезами и, забыв о почтительности пред лицом руварда, принялась засыпать Александра градом вопросов, неужели ей и правда повезло, и она не останется старой девой?!

Известие, что желанный жених вдовец, ее ничуть не смутило — люди смертны. Сообщение, что у него трое детей — тоже.

— Ничего, — подхватил палач. — Моей малышке уже двадцать пять — пора и с детишками тетешкаться. Она ведь у меня все умеет — и сготовит, и сошьет, приберет опять же — намоет, начистит, да и даму, и девицу любую сопроводит и обиходит — если понадобится…

Сообразив, что имеет в виду палач, Александр, к собственному удивлению, не смутился. Жизнь есть жизнь — всякое случается.

— Да и инструмент разложит, как надобно, — меж тем продолжал мастер. — Ну, нету, нету у меня сыновей! А отдавать ремесло постороннему обидно. Может, хоть ее пасынок меня заменит — все ж не чужой человек…

Александр вспомнил о младшем брате Жерома. При известии о еще одном взрослом женихе, палач Делфта пришел в такой восторг, что и сам чуть не свалился в беспамятстве. Зато Александр от вида счастливого палача опомнился: две сестры которые могут выйти замуж за двух братьев… Для таких союзов требовалось церковное разрешение.

Осознание, что на пути счастья двух его дочерей могут появиться какие-то вздорные препятствия, вмиг вернуло палача в сознание.

— Ваша милость, — доверительно проговорил он, — а зачем нам посвящать в семейное дело всяких важных господ? Мы тут в Делфте кем только не были. И католиками были, и лютеранами побыть успели… Потом вот все вместе заделались кальвинистами, — развел руками палач. — Только ведь на дыбе-то католик от кальвиниста, ну, ничем же не отличается. Вопят все одно, невзирая на веру. Кто к матушке взывает, кто к Господу, кто к Дьяволу, но все ж на родных языках. Даже монахи кричат почему-то не по латыни… Ну, и нам к чему лишние сложности? Уж обойдемся как-нибудь без посторонних…

Он немного помолчал, давая время верховному судье Низинных земель оценить мудрость его мысли.

— Как моя Мейкен отправится в Париж, так и перекреститься в католичку — мне ж не жалко! — высказался счастливый отец. — А вот как младший брат ее жениха приедет к нам, заделается кальвинистом. Это ж там, в Париже ему вечно придется проходить в подручных, а тут сможет наследовать мне, чем плохо? И не надо будет ничье разрешение спрашивать и платить никому тоже не придется. А это ведь и вовсе хорошо.

С таким отношением к вере Александр столкнулся впервые — хотя Жорж что-то говорил, будто Беарнец мыслил именно так. А, с другой стороны, — подумал он, — разве среди его крестников нет кальвинистов и лютеран? Может, этот человек в чем-то был прав, и вера не ограничивается традициями и ритуалом?

— … приданое у них тоже хорошее, уж я постарался, да и мои крошки не ленились, — увлеченно вещал палач, и Александр понял, что излишне увлекся размышлениями. А еще подумал, что мастер так вдохновенно повествовал о перинах, подушках и простынях, как не всякий поэт будет писать о нимфах и дриадах. И опять задумался о друге.

Как он там — после всех этих ужасных недель ожидания? И понес ли уже наказание мерзавец Монту? И что бы Жорж сказал о его хлопотах? Лет пять назад наверняка бы скривился, а теперь… Скорее всего, усмехнется и скажет, что всегда был уверен в его талантах заводить полезные знакомства. Как с Даалманом… Печально, конечно, что среди полезных знакомств теперь числят палачи, но такова жизнь… И надо обязательно написать другу…

— Да я век, ваше высочество, не забуду вашей доброты! — от души объявил дельфтский палач, довольный заключенным соглашением. — Вы только скажите, все исполню в лучшем виде…

Выходя из жилища мэтра города Делфта, а именно так по парижскому обычаю Александр де Бретей называл служителя закона, регент Низинных Земель размышлял, что в последние месяцы его жизнь более всего напоминает сменяющие друг друга картинки в подаренном другом альбоме, картинки, которые при перелистывание сменяются столь быстро, что сливаются в одну.

Свадебные торжества досмотреть не удалось, потому что сведения, полученные от лазутчиков, заставили его привычно сменить бархат и парчу на сукно и кожу и скомандовать «поход».

Лишь досадливо подумал, что письма друга опять будут гоняться за ним по всем Нидерландам.

Интересно, как все-таки там Жорж…

_______________________

* Девять наций Брюсселя — ремесленные гильдии: Нация Богоматери, нация св. Эгидия, св. Лаврентия, св. Гери, св. Иоанна, св. Христофора, св. Иакова, св. Петра и св. Николая.

Глава 5. Суета и проблемы

Граф де Лош и де Бар, принц Блуа чувствовал, что время остановилось. Каждый день был похож на предыдущий. Каждый час казался повторением промелькнувшего часа…

А еще ему казалось, будто они с Аньес осиротели. Среди множества людей — в Лоше, Туре, Анжере или Ле-Мане — он ощущал, будто привычный мир опустел. Филипп уже должен был добраться до Релингена. Арман остался в Париже. Александр метался где-то между городами Низинных земель. И даже Этьен был далеко.

Он пытался с головой погрузиться в дела. Помогало слабо. Постарался поставить новый опыт со стеклом — и чуть было не вызвал пожар. Начал было рисовать — но рука, словно сама собой, выводила на листах одни и те же лица…

Не было больше каждодневных отчетов учителей. Не было больше вопросом и наставлений…

И тогда он стал писать эти наставления, вот только отправить их сыновьям было очень мало шансов. Филипп был суверенным государем, а член королевского дома Валуа не мог писать иностранным монархам без дозволения христианнейшего короля, даже если речь шла о его родном сыне. Как обойти это правило, Жорж-Мишель пока не придумал, а спрашивать разрешение у Генриха означало и показывать ему свои письма. Как и письма Филиппа.

С Арманом на первый взгляд все было проще. И все же, когда он покидал Париж, Генрих при всех своих открыто демонстрируемых дружеских чувствах совершенно недвусмысленно объявил, когда он сможет приехать с отчетом — не ранее чем через полтора-два месяца.

— Ты должен понимать, Жорж, — наставительно говорил король, — что мой крестник должен привыкнуть к новой жизни, должен проводить время с друзьями, учиться и веселиться, и твое явление раньше времени будет совершенно неуместно. И да, Жорж, не отвлекай мальчика письмами — не мешай моему крестнику привыкать к Парижу...

Он не думал, что будет так тосковать. До сих пор он совершенно искренне полагал, что не отличается особой чувствительностью. Да и расставание с Аленом семь лет назад он принял почти спокойно. И вот теперь… То ли он поумнел, то ли поглупел, а, возможно, на тридцать седьмом году жизни просто понял, что значит быть отцом.

Ноги сами собой приносили его в покои сыновей, он натыкался там на Аньес, а потом они молча сидели, прижавшись друг к другу — совершенно непохожие на принцев и вельмож. Двое родителей, чьи дети выпорхнули из гнезда, точнее, чьих детей безжалостно вытащили из гнезда.

Филипп не писал, но за него регулярно писал Карл. Арман тоже не писал — за него отчитывались Ален и Бризамбур. Письма обоих были бодры, Алена еще и веселы, но ни Жорж-Мишель, ни Аньес не находили в них ничего обнадеживающего.

Арман подружился с Клодом де Жуайезом, а дружба с этим юношей не казалась им подходящей для хорошего мальчика. А еще у Армана появилась сердечная привязанность — Ален с Бризамбуром что, сошли с ума? Какая сердечная привязанность может быть у ребенка?! Впрочем, и Жорж-Мишель, и Аньес догадывались, о чем может идти речь. Оба были наслышаны, как в такой же ситуации Диана де Пуатье погладила по щеке отрока-принца, а потом несколько десятилетий тянула жилы и золото из Франции и короля Генриха II. Жорж-Мишель с не меньшей тревогой вспоминал Жанну де Пьенн. Сколько юных олухов стали жертвой ее страстей?

А ведь он просил Бризамбура присмотреть за мальчиком и не позволять, чтобы какая-нибудь придворная змеюка покусилась на его ребенка. И вот пожалуйста — постоянная рыжая подружка, неизвестно откуда выползшая, и он ничего не может с этим поделать.

Жорж-Мишель исправно разбирал дела, каждый день напоминая себе, что три провинции — это хорошее обучение для будущего короля, но перед глазами стояли не строки отчетов и донесений, а скачущие буквы из писем Алена. Только выучка последних лет помогала принцу Блуа справляться с этим наваждением, а еще вечерние письма сыновьям, которые никогда не дойдут до адресатов.

Когда определенные Генрихом полтора месяца стали подходить к концу, губернатор трех провинций подготовил отчет с такой скоростью, с которой еще не составлял ни один документ, а потом постарался покрыть расстояние от Лоша до Парижа так, словно за ним гнались черти. В отеле Релингенов Жорж-Мишель постарался привести себя в порядок тоже самым спешным образом — не стоило пугать обитателей Лувра излишне воинственным видом, как и не стоило давать им понять, насколько он обеспокоен из-за сына. При дворе лучше было вообще не показывать своих чувств. Чувства были щелью в доспехе, в которую обязательно устремится удар врага. Врагов у него было достаточно — принц Блуа в этом не сомневался.

Таким образом, в ворота Лувра проехал спокойный и привычно невозмутимый ближайший родич короля и губернатор трех провинцией. И по резиденции его величества Жорж-Мишель передвигался неспешно, как бы ему не хотелось со всех ног мчаться к покоям сына. Снисходительно выслушивал приветствия придворных, пару раз отвесил комплименты дамам, с некоторым интересом понаблюдал из окна за доставленными его величеству новыми лошадьми, но при этом упорно и неостановимо продвигался к комнатам Армана.

Охрана у апартаментов сына была выше всяких похвал. Да и прихожая больше не напоминала заброшенный особняк дворянина средней руки. За полтора прошедших месяца сделано было много, и Жорж-Мишель удовлетворенно кивнул. А потом до него донеслись детские голоса.

Они не сразу заметили его, увлеченные спором и раскрытой книгой. Жорж-Мишель узнал том «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха.

— Нет, ты не понимаешь, — пытался что-то доказать Арман.

— Вот именно! — так же запальчиво отвечала девочка. — Не понимаю… Вот что тут возвышенного? Ты мне скажи!

Жорж-Мишель наблюдал, размышлял и не видел того, что читал в письмах Алена и Бризамбура. Двое детей спорили о книжке — что может быть обыденней? Невинных детей, — мысленно добавил он. Видимо, воспитатель сына писал о какой-то другой «подружке», и с этим он разберется позже. А пока…

Девочка привела еще один аргумент, и он не удержался:

— Неплохо сказано, дитя…

Они обернулись, и сразу же все изменилось — исчезла легкость и непринужденность общения, улыбки, живость и даже румянец на щеках.

— Ваш высочество, отец…

Девочка побледнела и рухнула на колени — прямо перед ним. Арман тоже побледнел, а еще в его глазах Жорж-Мишель с потрясением заметил испуг. Его мальчик испугался его явления. Его мальчик не знал, можно ли ему доверять!

А потом, несмотря на испуг, Арман решительно шагнул вперед, совершенно не по-детски, рывком поднял девочку с колен и встал перед ним, вытянувшись в струну, готовый отстаивать то, что было ему дорого.

— Это Марисоль, и она мой друг! — решительно объявил он. — Ее обижают, но я за нее отвечаю.

Девочка вновь попыталась встать на колени, но Жорж-Мишель не позволил. В памяти сами собой зазвучали слова, сказанные Аньес пятнадцать лет назад: «Его обижают…» И вот теперь опять. А еще он понял, как выглядит в глазах этих детей, явившись в королевскую резиденцию во всем великолепии своего положения, и вспомнил, на что пришлось насмотреться Арману в Лувре.

Нет, его мальчик не должен был оказаться тем, кто не может защитить дорогого человека — это и для него-то слишком тяжкое испытание, что уж говорить о ребенке. И его мальчик должен быть уверен, что отец на его стороне.

Жорж-Мишель заставил себя улыбнуться и заговорить с отеческой снисходительностью и добродушием:

— Ну-ну, дитя мое, я не король, чтобы становиться передо мной на колени. Достаточно просто реверанса.

Девочка покраснела, как перед этим побледнела.

— И откуда, детка, у тебя такое редкое имя? — столь же добродушно проговорил он.

— Крестная дала… по обету…

— А как зовут твою крестную?

Девочка угрозы не представляла — в этом он был уверен, а вот ее крестная… Следовало разобраться.

— Госпожа Альтовити, графиня де Кастелан, — пролепетала Марисоль.

— Красотка Рене? — сорвалось с его языка раньше, чем он сообразил, как это могло прозвучать для детей.

Не прозвучало никак. Они были еще слишком юными и невинными, чтобы обращать внимания на такие вещи.

«Хорошо хоть в монастырь не отправила — по обету, — размышлял он. — Надо же додуматься — «Мария Уединенная». Просвещать девочку, что на испанском означало ее имя*, он не собирался.

— Бризамбур, — возвысил голос его высочество и удовлетворенно кивнул, когда воспитатель немедленно вошел в комнату. — Распорядитесь, чтобы мне подали вина, а детям, — он подчеркнул это слово, — компот.

Воспитатель сына все понял правильно и заявил, что лично проследит, чтобы распоряжение его высочества было выполнено самым лучшим образом. А Жорж-Мишель размышлял, как начать трудный разговор. К счастью, его размышления как раз заняли то время, пока он размещался в кресле, а дети по его приказу занимали табуреты. А с другой стороны, думал он, к чему сложности? Ни Арман, ни Марисоль еще успели отравиться воздухом королевского двора, и, значит, он мог просто задать прямой вопрос и получить ответ. К тому же опыт врача свидетельствовал, что во избежании лишнего страдания пациента разрез надо проводить быстро.

— Мне сказали, что вы спите в одной постели, дети мои, — прямо объявил он. — Но сейчас я смотрю на вас и не вижу ничего, что подтверждало бы эти россказни. Так что случилось на самом деле?

К удивлению Жорж-Мишеля, и Арман, и Марисоль густо покраснели, и он понял, что про постель ему писали правду. Или, во всяком случае, часть правды.

— Было поздно, не могла же Марисоль спать на табуретах или на полу! Когда я сплю на кровати…

— Просто его светлость очень добрый…

Дети говорили, перебивая друг друга, дети краснели, а Марисоль еще и в смятении прикрывала ладошками пылающие щеки.

— Да-да, я все понял, — попытался остановить этот поток оправданий и свести все к шутке Жорж-Мишель. — Ты, мой мальчик, так напоил свою даму, что она не смогла дойти до своих покоев. Ай-ай-ай, разве этому мы тебя учили?

— Его светлость не…

— Нет, отец, — Арман не поддержал шутку. — Если бы Марисоль ушла, ее бы наказали!

Жорж-Мишель замолчал. Вот об этой стороне жизни Лувра он как-то подзабыл. Мадам Екатерина вообще замечает, что дело касается детей? Или ей это давно безразлично? Но ему-то нет…

— Тогда сделаем так, дети мои, — вновь заговорил он. — Сейчас я закончу все дела — все-таки я губернатор трех провинций и должен отчитаться перед его величеством, а потом я заберу тебя, Марисоль, и отвезу к своей жене.

Девочка потрясенно охнула, и принц Блуа кивнул.

— Не бойся, дитя, никто и слова не скажет против. Ты станешь фрейлиной моей жены, и она научит тебя всему, что полагается знать благодарной даме, а потом, годика через три, когда ты вырастешь…

— Я уже большая, мне шестнадцать, — робко возразила девочка.

Губернатор трех провинций скептически склонил голову на бок:

— Есть такая наука, дитя мое, — заговорил он, — называется — математика, так вот она утверждает, что шестнадцать лет назад Прекрасная Шатонёф никак не могла стать твоей крестной. Да и я дал бы тебе лет двенадцать…

— Мне уже тринадцать, — совсем тихо призналась Марисоль и опустила голову.

— Что ж, значит, через три года моя жена найдет тебе хорошего мужа. Сейчас подожди меня здесь, а вечером я заберу тебя в отель Релингенов и через пару дней мы поедем в Лош.

— А как же его светлость? — Марисоль подняла на Жоржа-Мишеля заплаканные глаза — и когда успела расплакаться? — и он понял, что ситуация осложняется. — Он же останется совсем один. Я не хочу, чтобы он плакал!

— Батюшка, не слушай ее, не слушай! — Арман вскочил. — Ей здесь плохо, увези ее в Лош!.. Марисоль, у моей матушки тебе будет хорошо…

— Я тебя не брошу… Ваше высочество, он ведь даже курицу разделать не может… Он голодный был!

— Научусь!..

— У тебя манжеты пачкаются…

Они спорили и лили слезы, и Жорж-Мишель понял, что дети еще не готовы расстаться. Конечно, он мог приказать, но подумал, что тоже не готов — не готов лишиться сыновнего доверия. А еще Жорж-Мишель почувствовал, что у него самого слезы наворачиваются на глазах. Украдкой смахнул их, пока никто не заметил. Задумался, как оборвать тягостную сцену, хотел было уже прижать обоих к груди, сказать что-то утешающее, словно оба были несмышлеными младенцами, но вместо этого только снисходительно улыбнулся и произнес самое простое:

— Ну-ну, малыши, никто не собирается вас разлучать…

Марисоль и Арман мгновенно замолчали, в изумлении уставившись на принца. Жорж-Мишель заставил себя беззаботно улыбнуться.

— Ну, конечно, почему бы и нет? Можете даже спать на одной кровати — она достаточно большая — и вволю спорить о книжках. А теперь — что мы будем делать… — заговорщицким тоном произнес он. — Да, я знаю правду, но весь Лувр, Париж и пол Франции уверены, что у герцога Шато-Тьери появилась рыжеволосая подружка. Так давайте их разыграем — чтобы все эти бездельники не сплетничали за вашей спиной и не показывали на вас пальцами, а восторгались. Давайте сделаем вашу жизнь веселей…

Арман потрясенно смотрел на отца, не в силах поверить тому, что услышал. Его серьезный отец говорит о розыгрыше? И может вот так улыбаться?

— А что тебя удивляет, сын мой? — вновь улыбнулся Жорж-Мишель. — Когда-то меня считали самым любезным и веселым шевалье при дворе, — сообщил он. — Бризамбур! — на этот раз голос принца был громким и требовательным, и воспитатель Армана понял, что может, наконец, появиться пред лицом его высочества. Самая важная часть разговора завершилась. — Надеюсь, вы послали за напитками не во дворец Релингенов?

Кувшины с вином и компотом в мгновение ока появились на столе, как и прекрасные бокалы, которые два месяца назад Жорж-Мишель прислал для Армана как раз из дворца Релингенов. Его высочество сам наполнил свой кубок, глотнул и обнаружил, что пьет компот. Было вкусно и после всех переживаний прекрасно утоляло жажду.

— Так вот, дети мои, — вновь заговорил он, отставляя бокал. — Запомните некоторые правила поведения влюбленных… Я собирался поведать их несколько позже, но раз уж так получилось, расскажу все сейчас.

Принц Блуа откинулся на спинку кресла и сделал еще один глоток. И почему он раньше пренебрегал компотом?

— Обычно, когда влюбленные видят друг друга, — заговорил он, отставив бокал, — они принимают печальный и тоскующий вид. Но вы будете делать наоборот — показывайте радость и немедленно устремляйтесь навстречу друг другу. Можете даже кого-нибудь оттолкнуть — потерпят. Еще старайтесь украдкой держаться за руки в присутствии короля.

— Но это же запрещено, — постарался напомнить Арман, и Жорж-Мишель с удовольствием кивнул.

— Так в том и смысл, — с улыбкой сообщил он. — Конечно, его величество слегка пожурит вас, но потом пришлет вам варенье, возможно даже с вазочкой. Да-да, Марисоль, твоя крестная регулярно отправляет его величеству варенье из Прованса. Вот увидите, весь Лувр будет восторгаться вашими чувствами…

Жорж-Мишель говорил, а сам думал, что пока не может изменить этот мир к лучшему, но хотя бы может сделать жизнь двух детей сносной. А потом, когда он станет королем, ни за что не позволит, чтобы подобные нравы процветали при его дворе. Пусть только кто-нибудь попробует — ему же будет хуже!

— А еще вам надо носить цвета друг друга, парные украшения… Не беспокойся, Марисоль, эту проблему я решу. И, да, Арман, не забывай дарить даме сердца подарки…

Марисоль покраснела.

— Нет-нет, девочка, — успокаивающе поднял руку Жорж-Мишель. — Вот подарки — это не розыгрыш, они будут самыми настоящими, их не надо будет возвращать…

— Но я же не за них… я же просто…

— Я знаю, — остановил протесты губернатор трех провинций. — Но, видишь ли, Лувр — очень странное место, и его обитатели тоже. И раз нам приходится жить среди них — некоторые правила мы будем соблюдать. Зато… — Жорж-Мишель наставительно поднял палец, — вы можете танцевать вольту! Всегда только вдвоем и больше ни с кем другим.

— Но…

— Марисоль как пушинка — поднимешь, — добродушно заметил любящий отец.

Марисоль стала не просто красной — пунцовой.

— Но ведь… видно же… — лепетала девочка, — ноги…

— Открою тебе тайну, дитя, ради этого вольту и танцуют, — сообщил Жорж-Мишель. — И твоя крестная ее тоже очень любит. Еще, Арман, — принц отвернулся от фрейлины, чтобы не смущать ее еще больше, — ты должен посвящать своей даме стихи — возьми пару уроков у Алена, а ты, Марисоль, должна будешь хранить их там, где через пару лет у тебя появится грудь.

Дети опять дружно покраснели, а Жорж-Мишель с удовольствием осушил бокал и наполнил его вновь. Хотя бы компот в Лувре могут сварить вкусно. А еще надо было поговорить с их величествами, с Бризамбуром, с д’О и, возможно, смотрителем луврских покоев, но детям об этом знать было не обязательно.

— Ну, как — запомнили? — вопросил он. — Держаться за руки, носить украшения, танцевать только друг с другом и сочинять стихи. А вы пока можете продолжать обсуждать Плутарха — Боже, как давно я его не перечитывал… — почти мечтательно проговорил принц. — Если додумаетесь до чего-нибудь интересного, обязательно расскажите мне — я пробуду в Париже как минимум неделю — отчеты дело долгое. Мы еще сможет поболтать…

Жорж-Мишель дружелюбно кивнул детям и пошел прочь. И уже пересекая прихожую, услышал возмущенное восклицание сына:

— Ну и кислятина! Отец выпил мой компот…

— Его высочество не нарочно, — Марисоль немедленно бросилась на его защиту. — Он просто перепутал…

— Да как можно перепутать кислое вино и сладкий компот? — поразился сын.

— Возьми мой…

— А как же ты…

— Тогда давай пить вместе…

— А кислятину выльем в окно!

Бризамбур возмущенно вскинулся, но принц Блуа с улыбкой приложил палец к губам. Ему все же удалось это сделать — перестать быть грозным принцем из дома Валуа, который чаще карает, чем милует, вновь стать обычным отцом, которого не нужно бояться, на которого можно даже слегка обидеться. Все было почти хорошо, даже вылитое в окно вино… Он надеялся, что внизу окажется Анн де Жуайез, но понимал, что так сильно ему не повезет.

***

Король Генрих был рассеян, но губернатор трех провинций и контролер финансов постарался привлечь внимание кузена к каждой строчке и каждой цифре отчета. Его величество тяжко вздохнул, а потом с укором отодвинул бумаги.

— Ты знаешь, Жорж, что Бризамбур подобрал твоему сыну подружку?

— Да, сир, — губернатор трех провинций вновь придвинул к его величеству отчет. По доброй воле или нет, но Генриху придется разобраться в делах.

— Боже, каким ты стал занудой, Жорж, ничем не отличаешься от д’О, — его величество оттолкнул бумаги. — Как тебе девчонка?

— Мила, послушна, моему сыну подходит, — невозмутимо проговорил Жорж-Мишель. Беседа проходила именно так, как он и предполагал. Даже скучно.

— Тебя не смущает, что она рыжая?

— Какое это имеет значение? — пожал плечами Жорж-Мишель. — Главное, чтобы она скрашивала досуг А… Александра, — он чуть было не сказал «Армана», — остальное неважно…

— Но тогда тебе придется говорить с моей матушкой, — заметил король. — Готов держать пари, все расходы на содержание девчонки она свалит на тебя.

Губернатор трех провинций не стал подтверждать очевидное. Но и не согласился с Генрихом, что можно ограничиться простым письмом королеве-матери. Говорить надо было лично.

Принц Блуа в третий раз пододвинул к королю бумаги и принялся говорить о пушках Анжерского замка, о луарских мостах и ужасающем состоянии дорог.

— … таким образом, — самым занудливым тоном продолжал он, — на ремонт придется потратить не менее половины будущего дохода, а вторая половина уйдет на вооружение ополчения. Мои люди опять заметили повышенное возбуждение среди ваших подданных, сир, а еще во всех трех провинциях участились летучие листки Лиги. Создается впечатление, будто у некоторых господ просто руки чешутся, лишь бы только развязать очередную гражданскую войну.

Генрих пренебрежительно сморщил нос и фыркнул:

— Да брось, Жорж, Гиз не решится выступить против меня. Особенно теперь, — его величество просто лучился самодовольством.

Принц Блуа постарался не хмуриться — Генрих решительно не желал видеть правду. Ждет наследника и при этом даже не подумал, как следует расспросить врачей. Полагает, будто дело Валуа обеспечено, и при этом не понимает, что Франсуа тоже обречен — наследственная чахотка Валуа. Сколько ему осталось — год или два? Хотелось бы побольше, чтобы успеть подготовиться. Вот только взрыв мог случиться в любой момент — стоит королеве потерять ребенка. Жорж-Мишель слишком хорошо знал двор, чтобы надеяться, будто никто из прислужников Луизы де Водемон не проговорится. Мир висит на волоске, а Генрих упорно закрывает глаза, теща себя сказками! Что ж, с ним или без него, но он подготовится к взрыву.

— Сир, еще я прошу вас обратить внимание на попытку скупки старых кирас…

Его величество страдальчески закатил глаза. Тяжко вздохнул:

— Сухарь! — сообщил он, как прихлопнул. — И где мой старый веселый друг…

А потом вдруг выяснилось, что вино детки вылили и в самом деле на Жуайеза…

Свояк короля ворвался в кабинет Генриха, буквально сотрясаясь от гнева, готовый перевернуть весь Лувр, чтобы найти «обнаглевших пажей… мерзавцев… висельников»… — дальнейшие слова герцога постеснялись бы произнести даже грузчики с Гревской площади. Мечта, которая совсем недавно казалась прекрасной и смешной, более не казалась принцу смешной и сколько-нибудь привлекательной. С Жуайеза сталось бы выяснить, из какого окна его облили священной влагой — характерные пятна на атласе и винный запах без всякого сомнения говорили, что у деток оказалась потрясающая меткость.

А еще Жорж-Мишель понял, что не стоит плодить врагов больше необходимого. Конечно, Жуайез не осмелится что-либо предпринять против его сына… наверное… скорее всего… Так что надо было срочно спасать положение.

— Да-да, сир, я тоже присоединяюсь к протестам его светлости, — быстро проговорил он. — С вином в Лувре происходит что-то невообразимое. Я всего-то распорядился принести бургундского, а вместо вина мне принесли пойло!

Жорж-Мишель сокрушенно покачал головой.

— Даже не знаю, как я так вспылил… Выплеснул это недоразумение в окно… Ваше величество, герцог, я сожалею…

И Генрих, и Жуайез одновременно уставились на него в полном ошеломлении.

— И, конечно, Анн, я компенсирую вашу потерю, — Жорж-Мишель бросил на свояка короля взгляд, полный фальшивого сочувствия.

— Да, бросьте, Блуа, с кем не бывает, — в некоторой растерянности проговорил Жуайез.

— Да-а-а, Жорж, — протянул Генрих. — Ты одичал в своей провинции!

— Сир, вы нагрузили меня сразу тремя губернаторствами и обязанностями контролера финансов, — вздохнул принц. — Не удивительно, что временами на меня нападает желание вышвырнуть что-либо в окно. К примеру, счетные книги…

— И ты выкидывал… — Генрих даже не смог договорить фразу до конца, так его потрясло высказанное кузеном пожелание.

— Нет, сир, мне еще ни разу не приходилось это делать, — сокрушенно признал Жорж-Мишель. — Но если мне приносят книги, в которых что-то не сходится, я обещаю выкинуть их в окно вместе с тем счетоводов, который их принес. Конечно, виновный спешно убегает, а потом возвращается с правильной книгой. И в вашей казне, сир, становится больше золота…

Генрих озадаченно покачал головой, Жуайез задумался, и Жорж-Мишель уже вообразил, будто проблема благополучно разрешена, когда свояк короля поднял голову и с самым любезным видом произнес:

— Мой младший братишка подружился с вашим сыном, это очень мило, не правда ли?

— Бесспорно, — с тем же фальшивым удовольствием подтвердил Жорж-Мишель.

— Я бы хотел, чтобы он жил рядом с Шато-Тьерри, — продолжал Жуайез. — Друзья не должны разлучаться, друзья должны вместе веселиться, вместе находить приятелей, строить планы…

«Только мне соглядатаев Жуайеза не хватало», — со злостью подумал принц. Впрочем, он знал, как отбить атаку наглого юнца.

— Конечно, — подхватил он. — Да и совместные уроки проходят гораздо занимательней. Вы помните, сир, как науки постигали мы? — Жорж-Мишель счел необходимым мечтательно улыбнуться. — Это прекрасно, что в Лувре вновь будут учиться три принца. Латынь, право, история, риторика, физика, итальянский, немецкий, испанский, обязательно математика — без этого просто никуда! — этикет, танцы, верховая езда… Чуть не забыл — необходима еще и медицина! Основы стихосложения… — он говорил и говорил, с удовольствием наблюдая, как вытягивается лицо королевского любимчика.

Конечно, Жуайез был образован. Конечно, Жуайез способен был блеснуть и латынью, и греческим, и произнести блестящую защитительную (или обвинительную — по обстоятельствам) речь, да и считать он умел весьма ловко, особенно когда дело касалось его кармана, но воспоминания о том, каким образом далось ему образование, не способно было поднять настроение. А уж мысль, что вот это все будет угрожать любимому младшему братишке, и вовсе приводила в ужас.

Жорж-Мишель понял, что пришла пора добить противника. И с тем же заботливым видом произнес:

— Не сомневаюсь, господин де Бризамбур с удовольствием возьмет под свое крыло еще одного отрока. За прошедшие годы у него накопился немалый опыт воспитания принцев…

Жуайез на мгновение замер, а потом постарался произвести отступление. Наверняка догадался, что Бризамбур будет докладывать о всех проказах Клода королеве-матери, Генриху, а, возможно, еще и ему. И подобная возможность герцогу явно не понравилась.

— Нет-нет, Блуа, я не могу загружать такого достойного дворянина, — Жуайез даже руки к груди прижал и покраснел, словно его трепала лихорадка. — У него и так столько хлопот с двумя принцами... С моей стороны было бы недостойно…

Жорж-Мишель заспорил, принялся вспоминать прекрасное время своего обучения в Лувре, между делом упомянул еще и внимание преосвященного Амио, заставив Жуайеза побледнеть, как перед этим заставил покраснеть, напомнил о прекрасных мерах, способных поддержать дисциплину среди юных принцев — «Вы же понимаете, друг мой, что когда мальчишки рядом, применять дисциплинарные меры гораздо проще» — и так преуспел в своих рассуждениях, что герцог срочно вспомнил какие-то дела, быстро попрощался и почти бегом покинул кабинет. Губернатор трех провинций вернулся к отчету, а Генрих укоризненно покачал головой.

— И что ты имеешь против Клода, Жорж? — вопросил король. — Он такой милый мальчик…

— Ничего, сир, — ответил Жорж-Мишель, не собираясь посвящать короля в свои заботы. — Просто юный Клод излишне порывист, а я хочу, чтобы герцог Шато-Тьерри учился сдержанности, выдержке и хладнокровию. Нынешнее общение юных принцев не принесет вреда и даже будет полезно, но если они будут жить рядом, мой сын может нахвататься дурных привычек — излишней живости, порывистости и легкомысленности.

Генрих сокрушенно вздохнул.

— Ты ужасный отец, Жорж, — сообщил он. — У тебя нет сердца… От того, что один раз ты проявил несдержанность, это же не основание проявлять подобную строгость к сыну. Ладно, что там у тебя еще?

— Мы не закончили с кирасами, сир.

Король с досадой хлопнул ладонью по столу:

— И тебе не надоело, Жорж? В конце концов, мы одни — называй меня как раньше, по имени.

— Не одни, сир, — Жорж-Мишель указал на оконную нишу, где Шико уже почти час старательно изображал, будто спит.

— Шут, выйди, — распорядился Генрих. С минуту прислушивался к удалявшимся шагам, а потом повернулся к кузену: — Ну? — требовательно вопросил его величество. — И что ты хотел сказать мне наедине, Жорж? Что тебя беспокоит?

— Прованс и Ангулем, Генрих, — откровенно заявил Жорж-Мишель. — Они беспокоили бы меня даже в том случае, если бы в королевстве все было тихо. Но в том-то и дело, что тишины и спокойствия у нас нет. И эти кирасы… Кто-то скупает их гораздо дороже, чем они стоят. И Ангулем поддерживает связи с Тассисом, выполняет его распоряжения — мне есть, чего опасаться.

Король молчал. С сожалением посмотрел на своего родственника и губернатора, сел за стол и махнул рукой на табурет, дозволяя кузену сесть. Поставил локти на стол, сцепил пальцы и опустил на них подбородок. Пристально посмотрел в друга и родственника в надежде, что тот смутиться под монаршим взглядом, но вовремя вспомнил, что смущаться кузен не умел никогда.

— Жорж, — укоризненно произнес он, — совсем недавно ты чуть было не стал жертвой клеветы, так почему ты веришь в то, что рассказывал этот… как его… Вилемзоон?

«Надо же, все-таки запомнил», — отметил про себя принц Блуа.

— Нет-нет, я вовсе не хочу сказать, будто это клевета, — поспешно заговорил Генрих, предотвращая протесты родственника. — Но ведь французский язык для твоего адмирала не родной, да и во Франции он побывал впервые — он мог что-то не так понять, а спросить, уточнить не решился. Я не хочу ссориться с братом из-за нелепой ошибки — мне вполне хватило истории с тобой. Да ты потом целый месяц на меня дулся! И уж поверь — Ангулем умеет дуться ничуть не хуже тебя… Все-все, Жорж, не хочу больше слышать о всякой ерунде!

Принц Блуа кивнул. Генрих вновь не хотел видеть ничего вокруг. То подозревает не тех, кого нужно. То доверяет не тем, кому можно. Ничего нового. Вот только платить за это обычно приходится по самой высокой цене.

И что теперь делать с предателем? Поставить на его пути десяток аркебузиров?

Так это в Париже провернуть такое не так уж и сложно. В Провансе все иначе. Своих людей у него там нет, а чужаки будет слишком заметны. Решения он не видел. Что ж, ему опять придется ждать.

— Да, Генрих, — ровно проговорил он. — Так вот, касательно кирас…

Они поработали еще час, а потом принц Блуа отправился к суперинтенданту финансов. Дел было много, и он понимал, что вряд ли успеет вернуться к себе до сигнала к тушению огней. К счастью, он уже давно не имел привычки разгуливать по Парижу в одиночестве.

***

Отчитываться перед д’О было проще, чем перед королем, потому что «великий эконом» не отвлекался сам и не давал отвлекать его другим. Работа с ним примиряла принца Блуа с обязанностями контролера финансов. К тому же он не мог не признать, что это тоже хороший опыт для будущего короля. Если бы не одно «но». Налоги, в том числе новые, продажа должностей, пошлины — д’О втрое повысил доход — и все же средства французского короля даже близко не стояли с богатствами Нидерландов. Конечно, Францию терзала гражданская война, но Нидерланды тоже давно забыли о мире. И все же они были богаче… Потому что ремесла, торговля, изобретения… Франция этим похвастать не могла.

— Хорошо, — суперинтендант финансов удовлетворенно поставил свою печать. — А когда вы возьмете на себя еще и артиллерию…

— Что?! — Жорж-Мишель с возмущением вскинул голову. — Это не самая удачная шутка, мой друг…

— А разве король вам не сказал? — удивился д’О. — Ничего, скоро скажет.

— Вот это уже «нет», — объявил принц Блуа. — Иногда мне все же надо спать. К тому же у людей имеются еще и другие потребности. Не говоря уж о том, что я не Крез. Хватит, всему есть придел!

Франсуа д’О окинул его насмешливым взглядом.

— Вот иногда удивляюсь на вас, Блуа — вроде бы, умный человек, а несете полную ерунду. Наш милейший Жуайез, выцарапав для себя должность адмирала, не слишком утруждает себя обязанностями, но вот право взимать в свою пользу пошлины со всей рыбной торговли в Иль-де Франсе получил. Как он говорит: «Для исполнения своих адмиральских обязанностей». Ловко, да? — «великий эконом» оперся одной рукой о стол, а другой указал на одну из полок в своем кабинете — туда суперинтендант финансов складывал многочисленные прошения, которые невозможно было удовлетворить — в том числе от королевы и королевы-матери. А вот желания Жуйаеза удовлетворялись всегда. — Как станете начальником артиллерии, так и потребуйте у короля доход с пошлин на очаги. Насколько я вас знаю, у вас эти средства пойдут именно на артиллерию, а не на новые наряды к балу или же новых лошадей…

Тот, кто предупрежден, тот вооружен — именно так размышлял Жорж-Мишель, направляясь к королеве-матери. Екатерина Медичи встретила его обычной мягкой улыбкой, а потом задала вопрос, который начал ему уже надоедать:

— Вы видели девчонку, которую подобрал для вашего сына Бризамбур? Как она вам? Вас не смущает, что она…

— … рыжая? — подсказал Жорж-Мишель.

Ее величество взглянула на него с полным недоумением.

— Что за ерунду вы говорите, племянник… — произнесла она вторую надоевшую ему фразу. —Я не отрицаю, девчонка мила, но она дерзка и ничего не понимает в поэзии! Она расстроила Луи!..

Жорж-Мишель вспомнил наивное дитя, льющее слезы и то и дело норовящее встать перед ним на колени, и заметил, что девочка кротка, тиха и послушна.

Королева-мать победно улыбнулась:

— Значит, мое внушение принесло плоды — прекрасно! Но все же не забывай, племянник, что она крестница Шатонеф. Ты знаешь, за что я отлучила ту от двора?

— Кажется, она убила мужа? — с самым наивным видов поинтересовался принц.

— Какая мелочь… — отмахнулась Екатерина. — Она посмела явиться на бал в точно таком же платье, что и королева… И с такими же украшениями… Какая дерзость! А яблоко от яблони, как известно, недалеко падает…

Жорж-Мишель мог бы сказать, что некоторые яблочки укатываются очень далеко — достаточно посмотреть на детей самой королевы-матери, но как благоразумный человек не стал напоминать Екатерине о том, что могло быть ей неприятно. Лишь заметил, что господин де Бризамбур прекрасно умеет поддерживать порядок.

Екатерина благосклонно кивнула, а принц Блуа подумал, что хотя и находится в Лувре всего пол дня, двор начинает его утомлять. Это вечные недомолвки, когда говорят одно, думают другое, а делают третье. Вечный стилет в рукаве и яд в перстне — причем, частенько буквально. Он был уже не в том возрасте, когда все это забавляет.

— Ну что ж, племянник, — королева-мать привычно разыгрывала роль доброй тетушки, — если ты доволен девчонкой, я освобождаю ее от большей части обязанностей — путь развлекает твоего сына. Она должна будет лишь раз в неделю сопровождать меня в церковь и еще на торжественных выездах…

— Но, мадам, — вмешалась первая дама королевы-матери. — Если девица де Керула будет вас сопровождать, ей понадобиться как минимум три парадных платья, опять же лошадь, а в Керула пока что не нашли золотых россыпей.

— О, Жорж, об этом ты тоже должен позаботиться, — наставительно заметила королева-мать.

— Еще нужны сорочки, чулки, перчатки… — вдохновенно продолжила придворная дама.

— Простыни, подушки, перина… — королева-мать и ее наперсница воодушевленно перечисляли множество вещей, которые составляют приданое благородной девицы. В какой-то миг Жоржу-Мишелю показалось, будто они забыли о его присутствии, — … а еще посуда, столовые приборы, подсвечники… и свечи непременно зеленые!.. — потом подумал, что, оказывается, быть отцом почти взрослой дочери (пусть даже и не своей) — немалая забота. А потом просто ждал, пока две дамы наговорятся и вспомнят о нем. Должно же было их воодушевление, наконец, иссякнуть.

Когда первая дама Екатерины заметила, что все эти вещи девчонка Марисоль должна будет куда-то поместить, Жорж-Мишель понял, что перечисление его расходов подошло к концу, и уже было порадовался, но вовремя сообразил, что ему еще предстоит обставлять комнаты. Молча выслушал наставления, почтительно поцеловал руку королевы-матери и с облегчением собрался покинуть общество одетых в черное дам.

Он уже проходил в дверной проем, когда в спину ему прилетело последнее пожелание: «И еще зеркало!»

Прореха в его кошельке ожидалась основательная, и Жорж-Мишель задумался, как ее заделать. А еще надо было поговорить с д’Эперноном. Навестить преосвященного Амио, чтобы выслушать с десяток наставлений еще и от него — воистину, правы те, кто уверяет, будто с возрастом мы возвращаемся в детство. Поговорить с учителями Армана — встречу пришлось перенести на два дня. Передать послание преосвященного Симона де Майен преосвященному Пьеру де Гонди с уговорами выступить с пастырскими увещеваниями против Лиги — Жорж-Мишель полагал, что толку от этого будет мало, но попытаться стоило. А еще решить, какая мебель из дворца Релингенов в очередной раз переместится в Лувр.

Через три часа хлопот Жорж-Мишель утомленно задумался, как Александр со всем этим справляется. А потом задал себя еще один вопрос — на кой черт это надо ему самому?

Королевская корона? А что такого в этом венце, что ради него люди рискуют своей и чужой жизнью? Слава, власть, богатство?

Все это было полнейшей чепухой, а для счастья ему достаточно было лаборатории, а еще карандашей и красок… И все-таки корона была ему нужна, сейчас он понял это со всей отчетливостью. Нужна, чтобы больше никто не смел играть жизнями близких ему людьми, не мог брать их в заложники и использовать в своих целях. А еще… он понял, что больше не хочет, чтобы горели города.

Принц Блуа, губернатор трех провинций и контролер финансов еще раз оглядел старые стены Лувра и подумал, что совершенно правильно сделал, что два года назад пригласил к себе на службу Франсуа Виета. А еще решил, что перед тем, как покинуть Лувр, необходимо разобраться с одним неотложным делом. Юная подруга Армана была наивна и бесхитростна, и всё-таки это дитя ему солгало, и ему необходимо было разобраться в истоках ее лжи.

Слуга проводил его уже к новым покоям Марисоль, и Жорж-Мишель спокойно открыл дверь…

Она сидела совершенно одна на табурете среди раскиданных узлов, торопливо занесенных в ее новое жилище парой лакеев, и больше всего напоминала нахохлившегося птенца-слетка, впервые покинувшего гнездо и не знающего ещё — удастся вернуться в безопасное убежище или ловкий хищник успеет раньше?

Впервые он не знал, с чего начать разговор, его люди не пустили бы сюда никого, кроме, пожалуй, короля, и он подосадовал, что пугает подругу сына.

— Дитя, ты солгала, — без вступления заговорил он, — а ведь тебе уже тринадцать и ты знаешь, что это грешно. А лгать их величествам ещё и преступно. Отвечай прямо, девочка, если кроме этой лжи ты не совершила ничего дурного, слово принца, тебя не накажут.

К удивлению Жоржа-Мишеля, Марисоль будто изменилась.

Не было больше трепещущего птенца, не было больше испуганного ребенка, перед ним стояла юная мадемуазель, в которой за лье можно было узнать потомка древнего, пусть и пришедшего в упадок рода.

— Я скажу вам, ваше высочество, все расскажу как есть, но не думайте, я не боюсь наказания, просто не хочу, чтобы вы и его светлость считали меня лгуньей.

Он прислонился к стене и скрестил руки. Что ж, он готов слушать.

А Марисоль просто и безыскусно поведала историю своей короткой жизни при дворе.

Фрейлиной должна была стать ее старшая сестра — тоже Анна, только Женевьева. А она — Анна-Марисоль. Но Анна зимой заболела оспой. Матушка тоже болела, а ее болезнь пощадила — только несколько отметин на руках оставила. Анна… она… она все умеет и такая красивая… была.

Когда крестная приехала, то была очень недовольна — накричала на них на всех, а матушку даже прибила. Потом расспросила ее об умениях и категорично приказала собираться.

— Да, ваше высочество, Анну готовили во фрейлины, но матушка не видала ничего дурного, в том, что я буду учиться вместе с ней, все равно за все платила крестная, — бесхитростно говорила девочка. — Петь, танцевать, латынь, греческий, составлять духи и притирания… и одеваться, и волосы убирать… все-все…

Тетушка приказала говорить всем, что ей уже шестнадцать, она-то всем говорила об Анне-Женевьеве! И обещала чуть ли не горы золотые и райские кущи.

Марисоль не плакала, не бледнела и не краснела более, вела свой рассказ так, будто это происходило не с ней, и принц Блуа невольно отметил чистоту и правильность ее речи и умение себя держать.

Только раз девочка вздохнула. Потому что стоило им оказаться при дворе, как все пошло совсем не так. Мадмуазель де Шатонеф с удовольствием принимали при дворе, а вот к графине де Кастелан отнеслись холодно. Девчонку с редким для Парижа рыжим цветом волос ее величество милостиво согласилась оставить при себе, а вот тетушке рекомендовали скорее вернуться к мужу и не надоедать королю по пустякам.

Графиня пустила в ход все свои связи и очарование и пристроила Марисоль на стихотворный праздник, который устраивал королевский бастард. Она все-таки зарделась, только сейчас осознав, чего хотела добиться ее крестная, представив пылкому юноше.

Принц Луи был мил и любезен, его забавляли ее смущение и скромность, и он снисходительно предложил ей высказать свое мнение о его поэзии… «Не бойся малышка, говори правду, я твой друг».

И Марисоль сказала правду. Она нашла стихи юного принца несовершенными, она сравнила его вирши с творениями Вергилия, Овидия и Ронсара… Тогда в комнате разом повисла тишина, и Марисоль подумала было, что сумела поразить и окружающих, и принца и, наконец, нашла здесь родственную душу…

А принц Луи швырнул свои листы ей в лицо, назвал дрянной девчонкой и дурой, ничего не понимающей в поэзии, и сказал, что ее накажут за дерзость… От королевы-матери она получила порку, да такую, что два дня сидеть не могла, а от тетушки несколько пощечин и категоричный приказ забыть, что они родня.

Принц Блуа вновь нахмурился, но уже не на Марисоль. С Аленом следовало поговорить и разъяснить ему некоторые правила поведения. Что же до графини де Кастелан…

Он отвлекся от речей Марисоль, которая, забыв, насколько это не интересно может быть принцу, поведала, что получила в качестве приданого три тетушкиных платья, взглянув на которые, ее новая подружка Софи решительно достала из потайного кармана два золотых экю — «Потом отдашь, а это надо перешить, а то засмеют!»… И все… Тетушка, пылая негодованием, собирала вещи, напутствуя Марисоль, как можно скорее найти себе мужа.

Да, кажется, появлению в Лувре новенькой обрадовалась только Софи. Эту радость провинциальной дворянке разъяснили быстро — предыдущая соседка фрейлины недавно умерла, отчего-то истекла кровью прямо на их кровати. И позвать врача боялась, а потом Софи лежала подле мертвого тела, не смея ночью выйти в коридор Лувра. Да и кто бы ей помог…

Жорж-Мишель понял, что совершил ошибку. Ему надо было переговорить с Марисоль сразу, поговорить и забрать в Лош, не слушая возражения, наплевав на слезы и сопли. А теперь было поздно. После разговора с королевой-матерью изменить планы было уже нельзя…

…Марисоль согласилась на соседство с Софи сразу — так ей вдруг стало жалко фрейлину, предпочитавшую ночевать где угодно, только не у себя. А кровать после трупа… Ну и что? У них в доме сколько поколений предков умерло на матушкиной кровати, и матушка на ней же умрет в свой срок, а потом и та, что придет хозяйкой в из скромный замок.

И сама призналась себе, что с Софи ей повезло. Других девчонок все смешило в ней — скромность, манеры, дурная одежда. А перед самым праздником роз у нее случилась новая беда — ну, как она смогла прожечь дыру в платье! Софи вздохнул и вынула из шкатулки несколько цветных лент — если нашить, то видно не будет… Расшить платье розами денег у нее не было, и на праздник на Гревской площади Марисоль не попала, но, наверное, это и к лучшему, да и принц Луи затаил обиду и не упускал случая уязвить ее каким-нибудь замечанием.

Она не была на празднике, но Софи позвала ее с собой в гости к принцам. Вот тогда она и познакомилась с его светлостью…

Жорж-Мишель задумчиво кивнул. Да, он опоздал, но, по крайней мере, он сможет обеспечить безопасность этой девочки.

— Сейчас лакей отведет тебя в покои его светлости, — мягко проговорил он, — а завтра твои комнаты приведут в порядок. И еще, Марисоль, слушай и запоминай. Это хорошо, что твоя крестная больше не хочет иметь с тобой дела — она тебя очень подвела, — заявил он, и девочка печально кивнула. — Но если графиня де Кастелан изменит свое мнение и напишет тебе, не отвечай. Даже не вскрывай письмо, просто отнеси его господину де Бризамбуру, он разумный человек и решит эту проблему. И… с письмами твоим родным и другим людям. Все письма относи Бризамбуру — не запечатанными. Если там что-то надо будет убрать, он тебе скажет. Это не каприз принца, дитя, это безопасность нас всех — тебя, его светлости, меня… Лувр не Аркадия. Здесь каждое твое слово могут использовать против тебя. Не произноси таких слов и не пиши. И еще, Марисоль — его светлость никогда не сможет жениться на тебе, надеюсь, ты это понимаешь.

Она понимала, она слушала и кивала.

На душе принца Блуа было мерзко. По дороге домой он раз за разом давал себе слово, что любой, кто словом или гадким листком попытается обидеть его детей, будет жалеть об этом до конца своих дней, старательно не думая о том, что таких слов и листков вообще могло бы не быть, если бы он поступил правильно.

А еще все это надо будет как-то объяснить другу.

_____________________

* Сокращение имени Maria de la Soledad — титул Богоматери, особый вид поклонения Деве Марии в память ее молитв в Страстную пятницу. Есть разные версии происхождения культа и имени. В 1506 году при оплакивании королевой Хуаной своего мужа или в 1560 году, когда Изабелла де Валуа, супруга короля Филиппа II Испанского, привезла такую картину из Франции, и по ее образцу в 1565 году была изготовлена статуя Девы Марии.

Глава 6. Дипломатия Александра де Бретея

На этот раз они брали пленных. Александр мог только удивляться, неужели испанцы полагали, будто они настолько забылись из-за коронационных и свадебных торжеств, что не озаботились секретами, войсками и лазутчиками. Репейник предупредил о готовящейся атаке задолго до выступления полков Рубе, а потом еще и прихватил с собой парочку прекрасных лошадей.

Явление этих красавцев отвлекло руварда даже от проблем пленных. Он видел немало дерзких и отчаянных людей, но бывший конокрад — впрочем, почему бывший? — ухитрился превзойти их всех.

— Хороший подарок королю, правда? — весело вопросил он, и Александр де Бретей мог только головой покачать, лишившись дара речи. Зато язык Репейника молотил без конца, излагая командиру самую безумную и увлекательную историю точного расчета и безбашенной дерзости.

Александр только диву давался, как умудрялся преображаться Репейник. Переодевание его ничуть не тяготило, а вот он по себе помнил, как нелегко жить в чужой шкуре. И на тебе — Репейник от этого был в восторге! Он равно вольготно чувствовал себя и в плаще паломника с нашитыми ракушками, и в потрепанной мантии студента, и в облике молодого, но важного приказчика, занимающегося закупкой или продажей лошадиной амуниции. Барышником-лошадником он предусмотрительно не представлялся, но и торговля упряжью и всем прочим позволяла ему заниматься сразу двумя любимыми делами одновременно — шпионить и крутиться около лошадей. А ещё у него в куртке были рассованы пропуска на все случаи жизни и припасены шутки и байки для любой компании.

Испанцы принимали его за валлона, не разбираясь в тонкостях произношения, а фламандцы за француза — это в Нидерландах тоже никого не удивляло. Дерзость лазутчика была такова, что врагам и голову не приходило, что приятель, с которым они осушают подряд уже которую кружку пива — вражеский шпион. На слова господина, что будет, если у него при обыске найдут столько пропусков, подписанных настолько не любящими друг друга людьми, резонно заметил, что либо покажется на редкость предусмотрительным человеком и пройдохой, которому не грех предложить службу, либо сразу повесят — на какое-то особое мучительство нынче времени ни у кого нет. Так что в любом случае отделается легко.

Репейник просто, как горох перекидывал, сыпал именами людей, о которых другим простолюдинам и помыслить было бы страшно, а для него они, если судить по речам шпиона, были будто бы теми, перед кем он ежедневно держал отчет.

На одну только бумагу Александр нахмурился — и откуда только Репейник раздобыл бланк? Но из записки ясно следовало, что податель сего выполняет личное поручение дона Матео де Бисагры и посему надлежит этому подателю оказывать всяческое содействие. Почерк секретаря и подпись принца были скопированы идеально, но это до того момента, как кому-то могло прийти в голову разузнать, каким образом испанский дон мог повстречаться с валлонским оборванцем.

Впрочем, в дела Инквизиции вряд ли сунутся, но держать под рубашкой такое письмо, было что раскаленный уголь в карман положить.

«Это на крайний случай, — гордо заявил Репейник, несмотря на свои небрежные речи, не желающий обручаться с госпожой виселицей. — Да вы не беспокойтесь, ваша милость, уж если они что-то заподозрят, так ни допрашивать, ни даже вешать не станут — приколят по быстрому, и все дела! Кто ж в таком деле будет рисковать допросом? Вдруг я что-то не то скажу? Отвечай потом перед Инквизицией. Нет, это крайний случай и совсем не страшный…»

Генерал де Бретей надеялся, что дело обойдется без «крайних случаев», а пока пытался решить, что делать с пленными, точнее — где лучше их разместить. С солдатами проблем не было, проблема возникла с одним единственным человеком — испанским Иоганном, автором Аррасской унии.

Александр смотрел на этого человека и не мог понять, как могло случиться, что такого дипломата, беззаветно верного королю Филиппу и создавшего им столько проблем, могли с легкостью выгнать со службы, выкинуть, словно мятую бумажку, и отправить простым полковником в армию маркиза Рубе. Жан де Нуаркарм, сеньор де Сэль — наполовину валлон, наполовину фламандец, враг свободы Низинных земель, уставший, раненный, но не утративший воли и своих навыков дипломата… Он дал ему врача, отдельную палатку и надежную стражу, хотя и не верил, будто Нуаркарм сможет бежать. Зато молодые и излишне пылкие сторонники Утрехтской унии вполне могли пожелать свести счеты с тем, кого считали предателем. Да, он достаточно вдалбливал в упрямые головы, что пленные неприкосновенны, но подстелить соломку не непредвиденный случай все же стоило.

— Я готов заплатить выкуп, — гордо объявил дипломат, но Александр только покачал головой:

— Господин де Сэль, чтобы заплатить достойный вас выкуп, вашей жене придется лет десять копить доходы с владений. Не думаю, что это разумно. Возможно, ваш командующий захочет совершить обмен, но сейчас об этом говорить рано. Сначала вам надо оправиться от ранения…

Александр отдавал себе отчет в том, что рана полковника была совершенно несерьезной, зато за годы дипломатической службы Нуаркарм основательно отвык от изнурительных переходов, а в сражениях участвовал исключительно словесных, так что был измучен в гораздо большей степени, чем привычный к военным тяготам офицер.

А еще надо было создать у пленника ощущения полного забвения и ненужности — генерал прекрасно знал, что это самым лучшим образом развязывает языки, а дипломат, пусть и опальный, мог немало знать. Главное было — ни в коем случае не допрашивать его сейчас. Пусть поскучает, пусть изведется в ожидании, а он не будет спешить. Слава Богу, у него есть, чем заняться.

Прежде всего, необходимо было позаботиться о здоровье врага. Нуаркарм был его личным пленником, и он мог решить его судьбу единолично. Содержать дипломата в Брюсселе было неосторожно. Отправлять его в Графский замок или в замок Гейреда Дьявола — излишне жестоко. Эти крепости прекрасно подходили для хранения продовольствия, пороха или документов, да и для проведения судебных заседаний подходили идеально, но жить здесь было невозможно! У Александра не было желания хоронить дипломата, и, значит, лучшим местом для его заточения был гентский Принсенхоф. Нуаркарм сколько угодно мог говорить, будто с его стороны это непростительная дерзость — проживать в том самом замке, где некогда родился император, но расположенная на острове резиденция была надежна, удобна и не должна была способствовать преждевременной кончине пленника.

Король Франциск был опьянен одержанной победой, обрадован количеством пленных и в своей радости даже разрешил Александру отдохнуть.

Отдыха не получилось.

Сначала из Англии вернулся граф де Коэтиви с так ожидаемым отказом королевы Елизаветы от брака. Вечная Девственница неожиданно вспомнила, что Франсуа католик, написала для него прощальный сонет, обильно полив его слезами (Александру даже стало любопытно — это правда были слезы или королева просто побрызгала на бумагу водой), произнесла перед послом блистательную речь на английском, а потом и на французском языках, передала в подарок для короля из дома Валуа французскую шпалеру, захваченную в Париже еще королем Генрихом V*, и пообещала помощь, которую у нее никто не просил — три тысячи английских головорезов под командованием графа Лестера и пять новеньких английских пушек. Как только их отольют.

Вот эта «помощь» особенно обеспокоила и руварда, и короля, и Иоганна с Коэтиви — Молчаливый полностью погрузился в блаженство первых недель брака — и зазвучавшие почти утешением слова, что «обещанного три года ждут», почему-то совсем не успокаивали. Коль скоро Елизавета по собственному почину принялась раздавать обещания, это могло означать одно — королева Англии была уверена в своем флоте и полагала, что может безбоязно бросить вызов империи, над которой никогда не заходит солнце. Вот только это означало еще и то, что не меньше неприятностей этот флот способен причинить Низинным землям, потому что свой флот им еще только предстояло создать — Мартин не даст соврать.

— Ну, надо же — готовы укреплять Флиссенген! А что тогда сразу не Антверпен?! — возмущался Франсуа.

Александр думал так же, но не видел смысла повторяться. «Великодушное» обещание Елизаветы было еще одним подтверждением того, что он совершенно правильно отослал Нуаркарма в Гент. Рувард и генерал не желал, чтобы пленник знал о встающих перед ними проблемах, о попытках давления Франции, Англии и приближенных императора. Чем дальше от Брюсселя опытный дипломат будет содержаться — тем лучше. И тюремщики болтают — это Александр знал лучше всех.

Нуаркарма следовало оградить от новостей и чем-нибудь занять — перечитываньем Плутарха, Овидия, Лукреция, Горация или Гомера, ну, в крайнем случае — Гвиччардини, которого дипломат и так наверняка знает наизусть… Вот только необходимо подобрать издание двадцатилетней давности — в новом карты и планы были уж слишком хороши и точны. Еще можно было поделиться «Арауканой», парочкой испанских пьес и сборниками Ронсара**, — размышлял Александр. — «Одами», «Гимнами»… что там есть еще? Вот, — дополнил список рувард: — «Краткое изложение поэтического искусства». И никаких «Рассуждений о бедствиях нашего времени»!

Нуаркарм и Англия основательно захватили время руварда, так что даже второе явление Луизы де Коэтиви показалось ему мелочью, тем более что дипломат нашел прекрасный способ отделаться от навязчивости жены. Правда, когда придворная дама Екатерины Медичи метнулась к «обожаемому супругу», Коэтиви отшатнулся, как отшатнулся бы любой человек, в лицо которого злоумышленник швырнул бы гадюку. Зато придя в себя, его сиятельство ледяным тоном потребовал от «любезной супруги» заняться тем, что она умеет делать лучше всех дам при королевском дворе — иными словами, вышиванием. Список урока для графини так же был велик — платки и шарфы для сыновей, двух невесток и трех внуков графа, но самое главное — рукава, шарфы и платки для будущей супруги его величества короля Франциска. С таким заданием Луиза де Коэтиви должна была трудиться как минимум год, если, конечно, не решится бежать во Францию.

А потом, когда Александр вновь принялся составлять список книг для своего самого знаменитого пленника, с вопросом о каких-то конях к нему заявился Иоганн Нассау. И сразу начал говорить, даже забыв поздороваться.

— Не стоит обращать внимание на испанские россказни, друг мой, мало ли, что способны измыслить наши враги! Его высочество совершено случайно приобрел двух лошадей в одно время, а уж сбрую он наверняка заказывал у разных мастеров — здесь и сомневаться нечего…

Александр непонимающе уставился на старшего друга, силясь понять, о каких высочествах и конях идет речь. Высочеств вокруг было много, коней тоже, а потом он встревожено спросил, неужели с теми двумя красавцами, что привел в подарок Франциску Лазарь Репейник, приключилось что-то дурное.

Иоганн смутился, отвел взгляд и пообещал во всем разобраться.

— Скажите, друг мой, — осторожно поинтересовался он. — Вы еще помните, что его величество позволил и даже приказал вам отдыхать?

Вместо ответа Александр обвел свой стол выразительным взглядом, и Нассау понял, что вопрос не имеет смысла.

— А дома вы давно не были? — продолжал допытываться Иоганн, но как только задал вопрос, сообразил, что он столь же бесполезен, как и первый.

Рувард откинулся на спинку кресла, еще раз посмотрел на свои бумаги, на Иоганна и понял, что работу пора завершать. Уже который день он ел урывками, спал по три часа в сутки, даже жену видел мельком, зато каждый день, когда Соланж появлялась при дворе, но совершенно не видел детей. Он понял, что в последнюю неделю потерялся во времени и делах, а в трудах тоже должна быть мера. Жорж ему все время это твердил.

Собрать документы, запереть в шкаф — Нассау одобрительно кивнул на эту предосторожность — и наконец-то собраться домой. А еще в голове руварда промелькнула мысль, что книги для Нуаркарма придется закупать новые, потому что в его экземплярах слишком много пометок и рассуждений, о которых пленнику совершенно не нужно знать…

Впервые за последние десять дней переступив порог собственного дома, Александр даже остолбенел от случившихся там изменений. Везде громоздились какие-то ящики, сундуки, многочисленные тюки и набитые мешки. Рувард с трудом протиснулся между нагромождением вещей, с еще большим трудом отыскал среди этого безумия управляющего и уже от него узнал, что два дня назад прибыл обоз с подарками от его высочества принца Блуа, а добрые жители Брюсселя уже даже не знают, радоваться им или же огорчаться.

На ошеломленный взгляд господина почтенный управляющий с готовностью пояснил, что для размещения «вот этого всего» его милости непременно потребуется переселиться в другой дом — побольше, а, скорее всего, даже во дворец, потому что здесь это никогда не поместится. Переезд и обустройство на новом месте, без сомнений, обогатит Брюссель, но вот эта опись свидетельствует, что в модные лавки, к ювелирам и книготорговцам его милость не будет заглядывать, как минимум полгода!

Александр бросил беглый взгляд на тетрадь, заполненную убористым почерком, и понял, что управляющий опять прав. Ни брюссельская резиденция, ни его дом в Генте были не способны вместить все подарки Жоржа, а о дворце думать ему не хотелось. Зато у него был дом на Влиланде — просторный и совершенно пустой, если не считать огромной кровати с пологом, парочки табуретов, нескольких скамеек, сундуков и большого зеркала. Там он сможет разместить все дары, а еще воспользуется предлогом, чтобы, наконец, выполнить распоряжение Франсуа и отдохнуть — вместе с Соланж и детьми.

Рувард Низинных земель уже собирался отправиться спать, раз уж все решения были приняты, а распоряжения даны, когда выяснилось еще одно обстоятельство — его ждало сразу пять писем Жоржа! Судя по всему, освободившийся от обвинений и домашнего ареста друг так жаждал поделиться с ним переживаниями, что совершенно не думал, каково его людям регулярно носиться из Франции в Нидерланды и обратно.

Пять пухлых пакетов заставили Александра де Бретея отбросить все благие намерения, вновь забыть о сне и отдыхе, потому что ждать до утра он все равно бы не смог — просто не заснул бы от беспокойства и нетерпения. Удобно расположившись за столом, регент Низинных земель пододвинул поближе свечу и сломал печать. «Дорогой друг, — писал Жорж, — вы, как всегда, оказались правы. Ваш Жером непревзойденный мастер…»

Первое письмо сначала заставило Александра удовлетворенно кивнуть — он всегда был уверен, что друг сделает все, чтобы не допустить зверства, а потом выругаться — король Генрих взял Армана в заложники. И неважно, какими красивыми словами было прикрыто это деяние, суть явления от этого не менялась. Он задумался, как долго будет продолжаться заложничество, и каким образом другу с сыном можно будет бежать — наиболее безопасным для них способом. Самой большой проблемой оставался Лувр — о том, как исчезнуть из Парижа, Жорж знал не хуже его, а вот с Лувром все было не так просто. Стоило вспомнить все тайные ходы, которые он нашел еще в пажеские времена, как следует все это описать, зарисовать и передать другу.

Рувард отложил письмо.

Вот только с кем можно будет передать столь опасные сведения? Только с теми, кому можно безоговорочно доверять и кого знает и кому доверяет Жорж. Таких было трое, но Пьер был нужен дома, а для второй поездки Даалмана в одном и том же направлении придумать новое обоснование он уже не мог. Ко всему прочему, пришлось бы слишком многое Карелу объяснять. Оставался Шатнуа. С ним и придумывать ничего не требовалось.

Разве не может французский дворянин съездить во Францию повидаться с друзьями и родственниками и решить свои финансовые проблемы? И может же его офицер съездить в Турень, чтобы… к примеру, чтобы забрать совершенно необходимую ему книгу. Да-да, Жорж прислал ему несколько ящиков книг, но мог же он что-то забыть? Это с каждым может случиться. А еще он мог поехать, чтобы передать его высочеству благодарность за подарки. Обосновать совершенно безобидную поездку Готье во Францию не представляло ни малейшего труда.

Второе письмо друга рассказало, как он выручил от неправого приговора — Бог ты мой! — старого Моисея… Александр в волнении спрашивал себя, да кто бы согласился писать для еврея образ святого, и с облегчением узнал, что Жорж решил эту проблему, и за это его стоило от души поблагодарить. Грунтованные доски из мастерской Клуэ, набросок Жоржа, работа его лошских подмастерьев — и образ готов. Подумал, как тяжко было бы ювелиру на старости лет отправляться в изгнание, а потом с печалью понял, что рано или поздно, но уехать из Франции тому равно придется. Уж если епископ Амио, о котором Жорж всегда отзывался самым лучшим образом, мог вот так беззастенчиво ограбить старика, то что дальше-то будет? Наверное, Моисею лучше будет перебраться в Антверпен... или в Амстердам. Тихо, никому об этом не говоря, постепенно перевести в Низинные земли свой капитал и подмастерьев. Дальше уедешь, целее будешь.

Третье письмо было совершенно не похоже на обычный стиль друга. Казалось, будто Жорж осторожно движется по весеннему льду, каждый миг опасаясь провалиться в полынью. Таким тщательным подбором слов он не отличался никогда. И никогда так часто не извинялся — он вообще редко извинялся. Если не считать этого письма.

А потом до Александра дошло, что именно написал ему друг. Ну, да, двое детей подружились — с кем не бывает. Вот только дружба связала не двух мальчишек, а мальчика и девочку. «Не беспокойтесь, друг мой, эта детская дружба никак не повлияет на наше решение, — писал Жорж. — Их отношения совершенно невинны и все, чем заняты дети — это спорят о Плутархе, вместе учат уроки и не отказывают себе в пирожках и конфетах…»

Александр расстроено опустил письмо на стол. Друг понимает, что сделал? Неужели единственное, что беспокоит Жоржа, это опасение, что он может оскорбиться? А девочка… эта Марисоль? Мальчик пожалел бедную девочку, девочка пожалела одинокого мальчика — в Лоше из этого не случилось бы ничего дурного. Но это же Лувр… Королевский двор, где в интригах даже не вспоминают о милосердии, где дети могут быть либо средством, либо не стоящей внимания помехой, где даже материнство всего лишь способ достичь цели, как правило, корыстной… О да, сейчас отношения детей совершенно невинны, но даже если они таковыми и останутся, для всего двора, Франции и Европы эта девочка станет падшей женщиной.

А если Арману надоест детская дружба, и он прикажет Бризамбуру более не пускать к нему это дитя? Конечно, Арман хороший мальчик, но в Лоше легко быть хорошим мальчиком, а что будет, когда он наслушается советов своих юных друзей, которые уже сейчас свято уверены, будто принцам можно все?

Письмо было длинным, но рувард перечитал его пять раз, так ничего и не решив. Отложил от других прочитанных писем, решив, что еще обязательно к нему вернется, а пока должен ознакомиться с другими посланиями друга.

В четвертом письме Жорж-Мишель хвастал, будто почти решил загадки Мурано и в доказательство достижений отправляет ему результаты своих трудов — замечательные цветные кубки и подробное описание опытов.

После пятого письма Александр понял, о каких лошадях беспокоился Иоганн — о двух лошадках, одну из которых Жорж должен был купить по требованию королевы-матери для Марисоль, а другую захотел подобрать для Соланж. Судя по всему, судьба девочки уже стала достоянием Европы, и испанцы постарались внести между ними разлад, полагая, что он обязательно оскорбится на подобное совпадение и в расстроенных чувствах совершит какое-нибудь безрассудство.

Они что — считают его пятнадцатилетним мальчишкой?

Рувард вздохнул, решив, что с Иоганном поговорит позже, а пока вернулся к третьему письму. Девочку стоило с самого начала забрать в Лош, но сейчас зло свершилось, и надо было понять, как его исправить. Он не мог осуждать Жоржа — кто знает, как бы он сам поступил, окажись Мишель в заложниках, и не дай Бог ему это узнать. Но девочка — как исправить причиненное ей зло?!

Спать Александр отправился, так ничего и не решив, но Соланж, всегда подмечавшая малейшее движение его души, спросила, что его тревожит, если после писем друга он сам не свой. Во Франции случилось что-то дурное? Аньес грозит опасность?

Трудно молчать, когда тебя расспрашивает любимая жена, и Александр рассказал все — про Армана, Жоржа и юную Марисоль, поведал о своих сомнениях и тревогах и полной неспособности что-то решить!

Соланж покачала головой:

— Все юные принцы заводят подруг, — наконец, произнесла она. — А Кати еще кроха…

Спорить с этим было глупо, и все же… Да, совсем недавно он сам говорил с Карлом Кюнебергом о женщинах для Филиппа, но тогда речь шла о взрослых людях, которые понимали, на что идут, и, строго говоря, всегда могли сказать «нет». С девочкой Марисоль все было иначе.

— А потом этих подруг выдают замуж… — продолжала Соланж.

Да, о будущем замужестве юной мадмуазель Жорж тоже написал, но разве это могло решить проблему? Неожиданно Александр вспомнил рассуждения Маргариты де Бар, и понял, что ее страхи были не такими уж беспочвенными. Представил на месте незнакомой подруги Армана свое дитя, и ему стало совсем тошно. Власть мужа над женой велика…

— Власть мужа велика, — слова жены прозвучали эхом его мыслям. — Когда я была под опекой мадам Аньес, я слышала об этом немало историй, временами очень печальных. Знаешь, за вышиванием разговоры ведутся сами собой… Когда у жены нет влиятельных родственников, которые могли бы за нее заступиться, и нет собственных владений — ей остается искать убежище только в монастыре, да и то могут не принять. Но вот если у нее есть владения и правильно составлен брачный контракт… — Соланж подняла на него выразительный взгляд. — У одной дамы был замок — небольшой, гораздо меньше Азе-ле-Ридо, — начала рассказывать она, — но все же свой. Когда у нее не сложилось с мужем, она удалилась туда. И как бы ее муж не бесился, ничего поделать он не мог. Только однажды ворвался к ней и поломал обстановку, пока его не скрутили и не выставили вон. Но потом ему еще пришлось компенсировать ей убытки, к нему перестали относиться как к достойному дворянину и перестали принимать. А она до сих пор живет в своем замке и пользуется всеобщим уважением. Понимаешь?

Александр слишком устал, чтобы сразу понять, к чему клонит Соланж, и она продолжила:

— Нам ведь больше не нужен Саше — Влиланд и твои мельницы приносят гораздо больший доход, и они рядом, а не за тридевять земель, зато Саше может спасти это дитя. Ведь это не просто имение, это еще и графство. Тебе принести пергамент?

Рувард просветлел — Соланж нашла выход. Дарственная на имя Жоржа с объяснениями, для кого предназначается замок, и теперь уже его длинное письмо...

«Что бы ни случилось, друг мой, даже если дети поссорятся, пусть замок Саше с титулом будут принадлежать юной мадмуазель Марисоль. Не беспокойтесь обо мне, Жорж — я никогда не считал Саше своим домом. Саше было для меня норой, куда я заползал, чтобы зализать раны. Для подруги Армана Саше станет надежной твердыней, уж поверьте, я хорошо его укрепил. Никакой ошалевший от безнаказанности бездельник не сможет ворваться в этот дом, чтобы причинить вред его госпоже. Когда-то вы сказали, что мне не надо долго объяснять свои мотивы и желания, достаточно сказать: «Я хочу». Так вот, Жорж, я так хочу, — он подчеркнул последнее слово. — Свет жесток к невинным девочкам, но графский титул оказывает умиротворяющее воздействие на самых высокомерных особ. Графиня де Саше — это совсем не то, что скромная мадмуазель Марисоль.

И уж тем более не думайте о тех слухах, которые пойдут обо мне после этого дара. Пусть болтают, что угодно, в этом есть своя польза. Чем дальше во Франции и Испании будут от реального положения дел и наших планов — тем лучше. Если один дар сможет помочь этому ребенку и введет в заблуждение наших врагов, грешно будет не воспользоваться случаем. Не опровергайте слухи, Жорж, не хмурьтесь, если кто-то будет дурно обо мне отзываться. Заблуждение наших врагов станет нашим щитом, а мне будет спокойнее на душе, что вы устроили судьбу этой девочки…»

Он все сделал правильно и потому спал сладко и спокойно, а наутро мог приступить к следующему неотложному делу — подробному описанию для Жоржа и Армана всех своих знаний о тайных ходах, позабытых переходах и заброшенных лестницах Лувра. Да, в королевской резиденции было тесно, и при этом там было множество темных закоулков, винтовых лестниц, по которым в нынешних нарядах вельможам было не пройти, и потайных дверей. Александр писал, чертил, рисовал и советовал все же проверить его воспоминания — за прошедшие годы некоторые ходы вполне могли заложить или завалить старой мебелью, а еще посоветовал, чтобы Арман на всякий случай носил с собой бечевку — чтобы не заблудиться.

Сообщение о том, что ему надо ехать в Турень, но так, чтобы никому даже в голову не пришло, будто он гонец, Готье де Шатнуа встретил спокойно и с пониманием. И сразу начал воплощать план командира в жизнь. Сначала пару раз посетовал перед Сен-Эньяном, что генерал не отпускает его к родным. Потом вздохнул перед Иоганном Нассау, что хотел бы съездить в отпуск, потому что за вечными воинскими трудами так и не успел познакомиться с отцовским наследством. И, наконец, при дворе в присутствии нескольких фламандских и французских придворных полковник подошел к Соланж и смущенно попросил ходатайствовать за него перед его высочеством, потому что он уже несколько лет не был в отпуске, а в его владениях наверняка скопилось множество дел. Соланж великодушно обещала непременно поговорить со своим супругом и господином — как только его увидит.

Через день Александра вызвал Франсуа и категорично объявил, что даже в трудах надо знать меру, и потому он приказывает — да-да, приказывает, а не разрешает! — своему регенту немедленно отправляться на отдых вместе со всей семьей и, наконец, отпустить полковника де Шатнуа к родным, чтобы принять, как положено, наследство!

Рувард почтительно склонился перед его величеством и с плохо скрытым неудовольствием «дозволил» Шатнуа отпуск — «Благодарите короля, Готье, а не меня», а потом, тщательно пряча счастливую улыбку, приказал грузиться на бот и отправляться на Влиланд. Подарки Жоржа предполагалось доставить туда же…

Отпуск руварда в Брюсселе обсуждали все. Магистраты вздохнули с облегчением — они по-прежнему опасались суровости регента и в его отсутствии чувствовали себя свободнее. Иоганн заявил, что младшему другу давно пора было отдохнуть, слава Богу, вмешался его величество. Сент-Эньян, Даалман и еще несколько офицеров, получивших четкие инструкции от генерала, постарались сделать так, чтобы отсутствие командующего не сказалось на обороне. А вот придворные и даже многие горожане с сожалением вздыхали, что в отсутствии графини де Бретей в их блистательной столице чего-то, точнее — кого-то не достает.

Зато Александру де Бретею впервые за последние месяцы было по-настоящему тепло и уютно. Доброе дело вносило умиротворение в душу. Удачно спланированная операция радовала. Парус над головой вдохновлял на новые свершения. Но, главное, рядом была семья, а помпезный и самодовольный Брюссель исчезал за кормой — Господи, благослови и награди строителей каналов Низинных земель! Впереди их ждал Влиланд, и старый Мартин, верный данному слову, принялся обучать его управляться с судном и парусами, а вернувшийся под его крыло Янс старательно отвечал Соланж латинский урок.

В Генте они задержались всего на два часа — оставили в доме один ящик с книгами и получили отчет от офицера стражи при Жане де Нуаркарме. Книги пленнику были уже доставлены, лютня и спинет тоже, но дипломат отчаянно скучал, лишенный привычного для него вала информации.

Александр был доволен. Скука лучше всего воздействует на желание человека говорить, и он не сомневался, что через каких-то пару-тройку недель, сеньор де Сэль выложит ему все, что ни спроси. А потом он решит, на кого лучше его обменять — на Лану или Тюренна.

Впрочем, опомнился рувард, Тюренна из списка можно исключить сразу — Рубе явно не оставил надежду получить за него выкуп, и потому будет держать в плену до последнего.

Что ж, Лану всегда нравился ему больше. Старый протестантский полководец казался генералу честнее и надежнее Тюренна, но как раз в силу этого обменять его было не так уж и легко. Захочет ли Рубе совершить обмен? А, главное, позволят ли ему это?

Оставалось придумать что-то, что заставило бы испанцев принять выгодное предложение и, желательно, поскорей — все же Нуаркарм был старше Нассау, и потому следовало торопиться.

Влиланд встретил своих сеньоров солнцем, улыбками жителей и лиловыми холмами, и Александр с радостью видел, что Соланж также поддалась обаянию острова, как и он сам.

Мартин разве что оду не сочинил, повествуя хозяйке о достоинствах Влиланда. Казалось, еще немного, и старый адмирал заговорит стихами. Такого Вилемзоона Александр еще не знал, зато сполна оценил красочность и вдохновенность его речи. А еще умение стать распорядителем праздника и в самом спешном порядке обустроить дом.

Сеньор Влиланда мог только восхищаться расторопность своих людей. Его дом преображался на глазах, превращаясь в уютную и изящную резиденцию. И, конечно, Александр удивлялся предусмотрительности Жоржа и мадам Аньес, которые, переслав из Азе-ли-Ридо множество очаровательных безделушек, смогли создать для его жены ощущение родного дома.

Соланж сияла, касаясь милых ее сердцу мелочей, а Александр мысленно называл себя болваном. И как ему не пришло в голову позаботиться о подобных вещах? Учиться у старших родственников еще и учиться.

Влиланд, как всегда, дарил ему ощущение пьянящей свободы, но на этот раз он мог поделиться этим радостным чувством с семьей. Повеселевшая Соланж избавилась от тяжелых придворных нарядов и довольная бегала по берегу в самом простом и удобном платье. Кати была совершенно очарована «овечками и цветочками», а Мишель что-то сосредоточенно строил из песка — получалось пока не очень, но процесс приводил его в полный восторг. И возможность измазаться по самую макушку вызывала счастливый и заразительный смех. А безбрежные заросли кустарника? А шумные птицы и береговые котики, такие непохожие на то, что обычно называют «котом»? На Влиланде забывались все хлопоты, проблемы и беды. И даже разразившийся на пятый день шторм не напугал его жену и детей, а вызвал благоговейный трепет и восторг, словно в церкви.

Правда, и Мартин наблюдал за его семьей в задумчивости и изумлении, да и в преобразившийся дом вглядывался так, словно узнал о своих сеньорах что-то новое и очень важное. А когда на третий день Александр напомнил ему о необходимости вернуться к обучению морскому делу, безропотно возобновил уроки и пару раз даже расщедрился на похвалу.

Дни бежали за днями — на удивление легкие и радостные. Александр перестал ссаживать ладони о канаты, а Соланж с удовольствием повязывала шаль, как жены местные рыбаков, и вместе со всеми встречала их на причале. Вечерами они сидели у камина, слушали истории друг друга — Мартина, Соланж и самого Александра, читали вслух книги, пели песни под лютню и местную дудку, играли с детьми в прятки и салочки и отвечали на сотни вопросов «А что это, а что то?».

Этих вопросов на Влиланде было так много, что Александр даже придумал новую игру. Конечно, его таланты рисовальщика даже близко не стояли рядом с талантами Жоржа, он рисовал «как все», но все же изобразить ту или иную птицу и животное он мог довольно похоже, что и должно было стать основой занимательной игры. И пусть его листки довольно быстро обтрепались, по возвращению с Влиланда новые красивые гравюры могли отпечатать у Седелера. Александр не сомневался, что знаменитый издатель тоже заинтересуется его игрой и заработает на ней кругленькую сумму. А что? Этот подарок он вполне готов был вручить наставнику Ларса, тем более что первый королевский альбом Седелер уже завершил.

Накануне их отбытия с острова в ближайшей к господскому дому деревне был устроен праздник, и они с Соланж весело отплясывали среди своих крестьян и рыбаков, зная, что непременно будут возвращаться сюда вновь и вновь. И конечно, были подарки. Возвращаться в Брюссель не хотелось, но было надо. Ничего не поделаешь.

В Брюссель они добирались, конечно же, через Гент. Заседание в Совете Восемнадцати прошло почти по семейному. Отчет стражи Принсенхофа был краток и четок — Нуаркарм уже не просто скучал, он тосковал. Александр довольно кивнул и велел отправить пленнику приготовленные как раз для такого случая книги: новенький католический молитвенник, совсем недавно вышедший из-под пресса, новое издание Индекса запрещенных книг и «Утешение философией» Боэция***.

Бумагу и письменные принадлежности давать пленнику рувард запретил, а на случай жалоб дипломата велел отвечать, что тот еще недостаточно оправился от раны и врачи не рекомендовали ему напрягать руку. Александр не сомневался, что еще неделя, и дипломат сам потребует встречи и обстоятельного разговора.

Правда, вместо разговора с пленником в Брюсселе Александра ждал разговор с его женой. Почтенная Катрин де Тиснак де Нуаркарм требовала немедленной аудиенции у регента, но граф де Бретей вовсе не собирался идти навстречу ее желаниям, высказанным максимально грубо и высокомерно. Просящий, тем более — требующий, не всегда получает желаемое, а обязанности руварда столь обширны, что даже ради скорбящей в разлуке с супругом баронессы он не может бросить все дела и заниматься ей одной.

Александр так и велел передать даме и при этом ничуть не покривил душей. Таким образом, аудиенция баронессе была назначена через шесть дней, а до этого рувард решал накопившиеся в его отсутствии дела. Готовился к первому после коронации Франциска заседанию Генеральных Штатов… И он, и Франсуа, и Иоганн, и Коэтиви не сомневались, что Штаты будут говорить исключительно о будущем браке короля, и это было самым сложным делом. Почему Франциск постарался отвязаться от Елизаветы, было понятно почти всем, а вот прочие варианты требовалось рассмотреть во всех подробностях, тщательно взвесив все «за» и «против». Проблема заключалась лишь в том, что назвать истинные причины задержки с помолвкой и свадьбой они не могли, и им приходилось обсуждать те аргументы, что произвели бы нужное впечатление на Штаты и Европу, но при этом не открыли бы раньше времени состояние здоровья Франсуа.

Общими усилиями они составили список из восьми потенциальных невест короля из Нидерландов, Лотарингии, Германии, Франции и Италии. Еще были представлены обширные сведения о всех восьми девушках, в том числе родственные связи, приданое, а, главное — здоровье претенденток и их родных. Информации было так много, что она неизбежно должна была вызывать у членов Генеральных Штатов длительные раздумья, бурные дебаты и серьезные сомнения, а от видимых перспектив, как и немногих, но существенных недостатков каждой невесты, у членов Генеральных Штатов должны были кругом пойти головы.

Александр работал, но на этот раз старался разумно чередовать хлопоты и труды с отдыхом и общением с семьей. И, конечно, был Лазарь Репейник, который после каждого успешно завершенного дела с готовностью вываливал на ему на голову горы сведений, в том числе и совершенно ненужных. Правда, превзойти авантюру Репейника с лошадьми не могло бы ничто. Шпион и конокрад раз за разом рассказывал о своем приключении, преображаясь то в надменного испанского лейтенанта, то в простака конюха, то становился самим собой, точнее — наивным приказчиком, попытавшимся продать товар в испанском лагере, то изображал вспыльчивого маркиза Рубе. Маркиза Лазарь не видел никогда, зато встречался с Пьером Эпинуа, а братья хоть и не были близнецами, походили друг на друга как два яблока с одной ветки, как внешностью, так и характером, да и представить, что случилось после кражи двух его лошадей, трудностей не представляло.

Офицеры генерала Бретея были в восторге от рассказов Лазаря, и каждый раз те обрастали все новыми красочными подробностями, хотя сводились в конечном счете к одному — испанцы болваны и ротозеи.

Впрочем Александр, как следует обдумав историю Репейника, пришел к иному выводу. Дело было не в ротозействе, а в беспредельном высокомерии испанцев и их презрении к фламандцам, презрении, которым на испанкой службе заразились даже сами фламандцы.

Александр так и видел разыгравшуюся в лагере Рубе сцену. Вот молодой приказчик будто на забор карабкается на великолепного андалузца, чтобы доказать, что его сбруя выше всяких похвал. И вот он же уносится прочь от лагеря на внезапно понесшем коне, отчаянно и смешно вопя, вцепившись в луку седла и мотаясь в этом седле, как куль с овсом. Вот господа офицеры маркиза Рубе чуть на землю не валялся от хохота. Ну, право, потешно-то как, куда там комедиантам… И, конечно, погоню снарядили не вот прям тотчас. Пока андалузец скинет эту фламандскую коровью лепешку, пока набегается… Все равно далеко не убежит. К родной кормушке всегда вернется!

И поначалу все случилось в точности так, как и предсказывал старый опытный сержант. Окровавленного, в разодранной одежде и без туфель приказчика обнаружили в зарослях кустарника в трех лье от лагеря. Сердобольный сержант хотел было приколоть перебитого и по всему видать жутко страдающего бедолагу, да испанский лейтенант не позволил — много чести. Пусть так подыхает, из-за него им теперь по всем окрестностям шарахаться, коня искать.

Коня, к ярости Рубе, лишившегося подарка из Испании, они так и не нашли. Маркиз объявил награду тем, кто отыщет резвого андалузца, и пообещал вздернуть мерзавцев, что утаят о нем сведения. Вот она листовка-то — хороша! Но на том дело и закончилось. Придется самозванному принцу Эпинуа вновь седлать ненавистного фриза.

А конь… а что конь? — смеялся Репейник. Как только испанцы исчезли из виду, он живо вскочил, стер с лица свиную кровь, окунулся в ближайшем ручье, смывая остальное, чтобы не пугать красавца-коня, натер лицо ореховым отваром, напялил черный парик, да и мигом обернулся к ставке маркиза, благо искать его уже не искали.

А пока все были заняты розысками гнедого, он и серого в яблоках свел, нагло представившись испанским конюхом прямо из Толедо, специально приставленным к гордым андалузцам. Еще и поколотил одного «фламандского пса», который осмелился спросить было, откуда взялся новый конюх, если все, что были при конях, уже отправились на поиски.

— Ореховая скорлупа, ваши милости, она с лица-то смоется. Мне главное было волосы накладны не потерять, — радостно повествовал Репейник о своих подвигах. — Хорошие теперь лошадки у его величества, таких ни у кого нет!

Александр кивал, офицеры ржали, не хуже андалузцев, время не шло, а летело, как стрела…

Аудиенция для баронессы Нуаркарм проходила в кабинете руварда в королевской резиденции Куденберг.

Катрин де Тиснак явилась на аудиенцию в наглухо закрытым испанском платье — черном, без единого украшения, в испанской шляпе, а не здешнем гойке или французском чепчике, с молитвенником в руках и четками на поясе. И заговорила эта фламандка по-испански, словно испытывала отвращение к родному языку.

Рувард с отсутствующим видом выслушал полное высокомерия требование отпустить из плена ее супруга за любую названную им сумму — интересно, где она собирается раздобыть средства? — а потом подчеркнуто вежливо сообщил, что испанского языка не знает, но готов общаться с госпожой баронессой на любом из языков здешней земли: французском, фламандском или фризском, и в доказательство повторил эту фразу на каждом из названных языков.

Жена дипломата еще выше вскинула голову, хотя это и казалось невозможным, и вполголоса проворчала по-французски «Бунтовщик»…

Александр не стал оскорбляться, напоминать, что честно служит дому Валуа и никогда не приносил присягу королю Габсбургу, а просто предложил баронессе объяснить, что заставило ее покинуть родной дом и явиться в Брюссель.

Вторичное предложение о выкупе мужа, высказанное уже по-французски, он выслушал с прежней невозмутимостью.

— Мадам, я слишком уважаю господина де Нуаркарма и вас, чтобы способствовать вашему разорению, — проговорил рувард. — Насколько я знаю, вы небогаты, и чтобы заплатить даже скромный выкуп, вам потребуется продать все свои владения. Я не король Филипп, чтобы лишать людей крыши над головой… Меня вполне удовлетворит обмен.

Пока он говорил, Катрин де Тиснак раздраженно теребила четки, словно это были не четки, а обычная безделушка, которую в досаде не стыдно швырнуть на пол. На ее лице проступили красные пятна, глаза стали злыми — в отличие от мужа, баронесса де Нуаркарм дипломатическим даром не обладала.

— Ваш муж служил маркизу Рубе… — продолжал Александр.

Дама почти зашипела от этого утверждения:

— Мой муж никогда не служил… валлону, — гневно отмахнулась она.

Рувард сделал вид, будто не слышал замечания баронессы, но мысленно сделал отметку. А потом продолжил свою речь, словно и не было никакой паузы, и никто его не прерывал.

— … у маркиза Рубе есть два достойных пленника — виконт де Тюренн и барон де Лану. Я готов обменять вашего супруга на любого из них, но поскольку маркиз надеется получить за виконта выкуп, я согласен совершить обмен на Лану. Таким образом, вы не потратите ни дуита и вскоре сможете воссоединиться с обожаемым супругом.

Баронесса топнула, будто именно она была здесь главной, а он просителем.

— Назовите любую сумму, и я ее удвою!

— Мадам, — Александр был непреклонен, — у вас нет средств, достойных вашего супруга…

— У моего супруга есть влиятельные покровители. У меня три заемных письма на сто тысяч каждое. Сколько вам надо? Думайте скорее, Бретей! Я намерена забрать мужа сегодня же!

— Это невозможно, мадам.

Он произнес эти слова холодно и спокойно, но в душе руварда бушевал пожар.

Кто?! Как могло случиться, что испытанный дипломат, человек, который без малого десять лет назад уболтал Штаты пяти провинций, оказался в опале? Его выкинули, словно вышедшую из моды старую перчатку. Но, с другой стороны, патент полковника — это ведь не тюрьма и тем более не эшафот. И кто мог дать на выкуп старого дипломата триста тысяч? Такие деньги во Франции раздавал своим любимцам король Генрих, но в Испании?..

А потом словно кто-то открыл ставни, впуская в темную комнату солнечный свет — Бретей вспомнил историю с диссертацией и все понял. Нуаркарм получил патент в армию Рубе, но при этом служил не ему. А Рубе — человек дона Матео де Бисагры. Дон Матео де Бисагра — бастард первого министра и будущий Великий инквизитор Нидерландов, как любят повторять испанцы — вполне способен заплатить и триста, и пятьсот тысяч выкупа. Вот только собирать эти средства он будет не в Испании, а во все еще находящихся под властью Габсбурга провинциях Нидерландов. А потом сообщит разоренным людям, благодаря чьей алчности они лишились всего.

Нет, брать выкуп он не мог. Даже взять в руки заемные письма, чтобы проверить свои догадки, было невозможно. Он мог пойти только на обмен.

— Это невозможно, мадам, — повторил рувард. — Я не возьму деньги. Это первое. Второе — даже если бы мы смогли договориться об обмене прямо сейчас, обмен требует времени. Но вам нет оснований для беспокойства — ваш супруг мой гость, и у него есть все необходимое: книги, музыкальные инструменты, прогулки… Полагаю, он сможет прекрасно провести время. Я не имею привычки дурно обращаться с гостями.

Должно быть, баронесса получила очень четкие инструкции, потому что произнесла со снисходительным презрением:

— Вы хоть знаете, юноша, что такое триста тысяч?

— Конечно, мадам, — Александр вонзил ногти в ладонь, чтобы сохранить хотя бы внешнее спокойствие. — Это еще одна армия. Не беспокойтесь, я соберу ее другим способом.

Баронесса вспыхнула от негодования:

— Вы даже не способны понять, кому сейчас нанесли оскорбление.

На этот раз Александр смог улыбнуться:

— Вы ошибаетесь сразу в обоих своих предположениях, мадам. Я не вижу оскорбления в том, чтобы проявлять сдержанность и нестяжание. А что до покровителя вашего супруга, так в Испании полагают, будто этот молодой человек станет будущим Великим Инквизитором Нидерландов…

— Дон Матео…

«Туше!» — подумал Александр.

— … вас не простит!

— Я переживу.

— Не думаю! — баронесса смотрела на него с тем выражением, с каким смотрят на осужденного преступника, жить которому осталось всего ничего. — Обязательно приду полюбоваться на ваш костер. И посмотрю, как вы будете выпрашивать у дона Матео последнюю милость… У вас последний шанс, Бретей! Четыреста тысяч! Если надо больше — скажите!

— Нет, — два взгляда скрестились, и жена Нуаркарма первая отвела взгляд. — Передайте маркизу Рубе… или дону Матео… впрочем, это почти одно и то же, что я готов обменять барона де Нуаркарма на барона де Лану. Условия обмена можно согласовать позже. Других способов выйти на свободу у вашего супруга нет.

Катрин де Тиснак почти выскочила из кабинета руварда, на прощание бросив ему «Мерзавец!».

Александр откинулся на спинку кресла. Жена пленника была в таком гневе, что даже не вспомнила о возможности написать супругу, а он не стал ей об этом напоминать. Да и в любом случае, ему было не до того. Александра трясло от негодования и омерзения. И дело было даже не в том, что госпожа Нуаркарм пообещала ему костер — для сторонников Испании это было обычным делом. Александру казалось, будто его вывалили в грязи. Не случайно он вспомнил подарки Генриха своим друзьям. Триста тысяч выкупа находились за пределами здравого смысла, это была не попытка выкупа, а попытка подкупа.

Знает ли он, что такое триста тысяч… Рувард не стал говорить об этом даме, но сам-то прекрасно помнил, что двести тысяч Альба взял в качестве контрибуции с Гарлема — целого города, а здесь один человек, пусть даже и автор Аррасской унии. Что до него самого, то после освобождения Дюнкерка магистраты, до глубины души потрясенные тем, что их не грабят, преподнесли ему в качестве благодарности тридцать тысяч гульденов, да еще долго извинялись, что весной больше дать не могут — не сезон. Впрочем, те тридцать тысяч благополучно вернулись горожанам, потому что закупки всего необходимого для армии именно в Дюнкерке и его окрестностях он и совершал.

Рувард и генерал с силой потер лицо, пытаясь избавиться от ощущения нечистоты — воспоминания о Дюнкерке не помогали. Рубе и Нуаркарм были людьми дона Матео. Дон Матео пытался его купить. И теперь Александр сомневался в самом себе — действительно ли он смог подловить Рубе, действительно ли маркиз так подставился, и действительно ли барон де Нуаркарм случайно попал в плен? Или это был продуманный план, вроде того, что осуществил Репейник, а он сам оказался в роли испанцев, над которыми совсем недавно смеялся?

Генерал встал и в волнении прошел по комнате. Он был неплохим полководцем, но ведь и Рубе не был мальчишкой, и Нуаркарм тоже. Конечно, подстроить свой плен — это немалый риск, но разве солдаты и офицеры не рискуют жизнью ради того, что считают правильным?

Александр оборвал свой бег и велел себе прекратить бессмысленные метания и гадания. Излишние сомнения были вредны не меньше, чем излишняя самоуверенность. Ответить на его сомнения мог только сам Нуаркарм, но генералу больше не хотелось с ним говорить. Впрочем, ему все равно надо было ждать, и он надеялся, что за время ожидания успокоится и избавится от отвратительного чувства без вины виноватого. А еще он сообразил, что необходимо выставить из Брюсселя госпожу де Нуаркарм, а лучше и вовсе доставить баронессу до спорных земель — до чего способна дойти ожесточенная женщина, размахивающая то ли тремястами, то ли четырьмястами тысячами гульденов, даже думать было страшно.

Дни вернулись в привычную для Александра колею, а потом пришло письмо из Гента, что господин де Нуаркарм, сеньор де Сэлль настоятельно требует встречи с ним. Рувард удовлетворенно кивнул. Пока Нуаркарм изнывал от скуки, он достигал гармонии с собой и окружающим миром. Оставалось только отпроситься у Франсуа, переговорить с Иоганном и отдать распоряжения Сент-Эньяну.

К удивлению Александра, такое простое дело, как поездка в Гент и встреча с пленным дипломатом вызвала множество сомнений и наставлений со стороны младшего Нассау. Особенно его тревожил визит мадам де Нуаркарм.

— Встречаться с этой… — Иоганн остановился, словно проглотил грубое слово. — Что она от вас хотела?

— Своего мужа, естественно, — Александр даже удивился вопросу старшего друга. — Я изложил условия обмена Нуаркарма. Если Рубе захочет получить своего полковника обратно, он может обменять его на одного из пленных: Лану или Тюренна — мне все равно, кого.

Дваджды штатгальтер бросил на руварда скептический взгляд.

— И вы полагаете, будто Рубе способен пойти на обмен? — проговорил он. — Да когда он кого-то обменивал? И откуда вам знать, что это не ловушка?

— Откажется, значит, откажется, — отвечал Александр, стараясь раздражением скрыть собственные сомнения. — Значит, Нуаркарм останется здесь до самой смерти. Не беспокойтесь, одного полковника я как-нибудь прокормлю!

Александр почувствовал, что краснеет. Он не лгал Нассау, но и всей правды не говорил — особенно после истории с потерянным письмом. Жорж знал его прекрасно, и ему бы он рассказал все, но Жорж был далеко, а Иоганн некоторые вещи не понимал. И потому о своих опасениях приходилось молчать, оставив все сомнения до встречи с плененным дипломатом.

— И этот Нуаркарм… — не желал успокаиваться дважды штатгальтер. — Вы не знаете этого человека, а я знаю. Он предан Габсбургу как пес и очень опасен…

Александр глубоко вздохнул, перед тем как дать ответ, но Нассау понял его молчание и краску на щеках весьма превратно.

— Я понимаю ваши чувства, Александр, не сердитесь, — примирительно проговорил он. — Но вы годитесь мне в сыновья, и я беспокоюсь о вас.

Таким образом, потребовалось еще полчаса, чтобы выслушать все наставления и предупреждения Нассау и не вспылить. Рувард понял, что от общения со здешними принцами, маркизами, баронами и магистратами его терпение стало безграничным, как небо над головой, и несокрушимым, как стены Графского замка в Генте. Он только порадовался, что Молчаливый все еще наслаждается медовым месяцев в Делфте и тем самым избавляет его от необходимости выслушивать новую порцию наставлений.

К визиту в гентский Принсенхоф Александр был уже совершенно спокоен. Выслушал отчет офицера, отдал новые приказы, распорядился, чтобы пленнику доложили о его визите. И один взгляд на пленного полковника доказал генералу, что скука заточения далась барону нелегко.

— У вас что-то случилось, молодой человек? — вместо приветствия вопросил дипломат, и Александр в изумлении приподнял бровь. — Возможно, я мог бы дать вам совет…

— А что заставило вас прийти к подобному выводу? — с некоторым изумлением поинтересовался рувард. Ему казалось, что он научился скрывать свои чувства, и вот — поди ж ты…

Плененный дипломат посмотрел на него со смесью снисходительности и сочувствия. Это было не то отношение, что могло бы понравиться Александру, но он решил, что недооценка противника должна выйти Нуаркарму боком.

— Видите ли, молодой человек, — все с тем же с ласковым снисхождением продолжил Нуаркарм, и Александр мимолетно отметил разницу между супругами. — Когда вельможа принимает в своем замке гостей… или пленников… их не стесняют в передвижении… Нет-нет, дайте мне договорить, — поднял он руку, хотя рувард не делал ни малейшей попытки его прервать. — У принца Эпинуа в замке господа Лану и Тюренн пользуются полной свободой. И слуги… Они общаются с гостями, рассказывают новости — при необходимости играют с ними в шахматы или карты… Люди становятся родными, почти как родственники. А у вас?

Александр с деланным возмущением приподнялся в кресле:

— Неужели вам ограничили передвижение по замку? Простите, господин барон, я об этом не знал, и обязательно со всем разберусь. Мне неловко…

Нуаркарм слегка смутился.

— Нет-нет, я имел в виду не это… — возразил он. — Видите ли, ваши люди молчат, ни о чем не рассказывают… Можно подумать, будто они немые. Это не слишком гостеприимно с вашей стороны. Так не обращаются не только с гостями, но и с пленниками…

— Ах вот оно что, — Александр сделал вид, будто облегченно выдохнул. — Что делать, господин барон, у меня нет опыта оказания гостеприимства людям, вроде вас, я не знал, что должен развлекать своего пленника. Маркизу Рубе… — Нуаркарм слегка поморщился, — … намного проще. У него и свои замки со слугами, а еще замки старшего брата.

На тот раз пленник сдвинул брови.

— Конечно, у меня есть Азе-ле-Ридо, — продолжал вслух рассуждать рувард, — но оно так далеко… Еще есть Бретей, но там негде жить. Слава Богу, Совет Восемнадцати из уважения к вам предоставил вам Принсенхоф. А вот со слугами беда, — вздохнул Александр, — их здесь нет, да и если бы были… Гент — это кальвинистский город, — пояснил он. — Болтовню тут считают признаком суетности и безделья. И, знаете, в чем-то я с ними даже согласен, — признал рувард и генерал. — Дела всегда лучше слов. К тому же тут ведь военные. Я считаю, что военный должен быть дисциплинирован, аккуратен, исполнителен и неболтлив. Но если вам это не нравится… Что ж, я велю им показать вам весь замок, а еще вещи императора Карла. Удивительно, но тогда — сорок три года назад — его католическое величество оставил в замке немало вещей и даже оружие. Вы сможете все это увидеть и потрогать. Надеюсь, вас это утешит…

— Вы может говорить что угодно, юноша, — на этот раз в тоне пленника промелькнуло раздражение, — но подобная молчаливость может свидетельствовать лишь об одном: у вас проблемы и вы их скрываете! Что у вас случилось? Король Франциск слег с наследственной чахоткой Валуа? Или Молчаливый не смог свершить брак? — в тоне дипломата послышалась едкая насмешка, и Александр счел, что различие между супругами все же не так уж и велико. — Конечно, он уже не молод, пятая женщина в его жизни — это слишком много!

Александр даже язык прикусил, чтобы не съязвить в ответ, что не стоит подозревать старшего Нассау в своих собственных проблемах, потому что скажи он это — и Нуаркарм надолго замолчит, если вообще не скончается от возмущения. И все же, с любопытством думал генерал, а почему у барона нет детей? Он так редко видится с женой или у него действительно те самые проблемы?

— Молчите? — с прежней язвительностью вопросил пленник. — Вам нечего сказать? Понимаю… Тут и правда трудно дать ответ — впору молиться… Кому вы будете служить, когда этот гнилой Валуа покинет земную юдоль? Вы об этом думали?..

— Барон, — рувард счел необходимым с негодованием остановить пленника. — Вы говорите о моем короле! Недостойно прибегать к оскорблениям, пользуясь своею слабостью. Мне говорили о вас, как о достойном дворянине, и я не ждал подобного… — Александр остановился, делая вид, будто подыскивает вежливое слово, и заметил, как мгновенно изменилось лицо дипломата. Участие, отеческое снисхождение, забота… Куда там Жоржу!

— Мною движет только забота о вас, молодой человек, — самым проникновенным тоном проговорил пленник. — Я все понимаю — вы небогаты и не можете похвастать влиятельными покровителями, но при этом вы позаботились о моем содержании, приобрели для меня книги и музыкальные инструменты, вы потратились... Я хочу отплатить вам добром за добро. Вы задумывались, что будет дальше? Ваш король тяжко болен. Вы можете об этом не знать, но я-то знаю точно. Один его брат умер в двадцать четыре года, другой — в шестнадцать… Что будет с вами после его кончины? Неужели вы полагаете, что сможете найти общий язык с Вильгельмом Оранским? Бросьте… Этот человек думает только о себе!

— Вы ошибаетесь, господин барон, — Александр счел, что раз уж с ним разговаривают, как с мальчишкой, что ж — он может подыграть. Главное было не заиграться. — Король Франциск находится в добром здравии и намеревается жениться. Что касается его высочества, я его не очень хорошо знаю, но он достойный человек и принес присягу королю Франциску.

— И, должно быть, еще и предложил ему свою дочь? — в голосе пленника проскользнула насмешка. — Юноша, я даже не говорю о том, что отцом этой девицы может быть кто угодно — в конце концов, Генеральным Штатам это безразлично и Молчаливому тоже. И я не говорю, что, учитывая нравы мамаши будущей королевы, а дочери всегда следуют примеру матерей, так или иначе, но Валуа обзаведется наследниками — получится у него это или нет. Не надо смотреть на меня с таким изумлением, вы еще молоды, а я довольно знаю жизнь. Да-да, вы, потомок Гельдернов и фризских королей, вынуждены будете кланяться отпрыску какого-нибудь конюха... или лакея. И это в лучшем случае — Молчаливый не потерпит соперников

Рувард подумал, что после завершения беседы с пленником, надо будет обязательно предупредить старшего Нассау об осторожности — слишком уж активно Нуаркарм пытался столкнуть его лбами с Молчаливым. И вряд ли испанцы рассчитывали только на подобные распри. Награду за голову Вильгельма никто не отменял и, значит, не стоило забывать об осторожности.

— Когда ваш король умрет, — вдохновенно вещал пленник, — через год, самое большее — через полтора, вы станете не нужны. В лучшем случае, вас сошлют на Влиланд — с запретом его покидать. А ведь есть еще крутые лестницы, падения с лошадей, прочие случайности… Даже судебные процессы и эшафот!

Александр счел, что сейчас просто обязан возмутиться:

— Господин де Нуаркарм, принц Оранский вовсе не…

— А разве он уже не сделал с вами нечто подобное? — ничуть не смутился дипломат. — О, ваша должность руварда, какая честь для бедного дворянина! — казалось, с зубов пленника сейчас начнет капать яд. — Наверняка, он сам или его брат произнесли перед вами прочувственную речь, взывали к вашему честолюбию, напоминали о вашем происхождении, уверяли, будто вы, как потомок королей, имеете право на эту должность.

— А разве это не так? — сделал удивленное лицо Александр, с облегчением размышляя, что при всей осведомленности о главном Нуаркарм даже не догадывался, да и в доме первого министра, судя по всему, до сих пор полностью не отказались от той сказки, что они с Жоржем когда-то скормили Тассису. — Разве я не потомок фризских королей и короля Хильдерика?

— Все так, ваше высочество, — вновь вернулся к проникновенному и сочувственному тону пленник. — Вот только мятежники не сказали, что беззастенчиво подставляют вашу голову под меч законного государя, в то время как сами остаются в тени. И не сказали, что по своим талантам, благородному происхождению и доблести вы вполне могли бы стать наместником Нидерландов на службе у благородного и великодушного государя — и без всякого риска. А так из-за вашего доверия каким-то немцам, ваша жизнь неизбежно закончится… печально, — с многозначительной паузой добавил Нуаркарм.

Рувард Нидерландов смотрел на пленника и даже восхищался такой безграничной наглостью. Вот так откровенно пытаться склонить его к измене? Находясь в плену… под стражей… в самом сердце кальвинистского Гента?

Он начал понимать, почему Иоганн считал Нуаркарма очень опасным. А еще понял, как тот уболтал Штаты трех провинций, а потом еще четырех. Немцев он называл немцами, фламандцев фламандцами, фризов фризами, а валлонов валлонами. Казалось бы, что такого? Вот только постоянно повторяемые слова, особенно в определенных ситуациях, приобретали совершенно другой смысл, вызывали недоверие и распри. Слова Нуаркарма ссорили, а не объединяли. Тот самый старый принцип Макиавелли: «Разделяй и властвуй».

— Я не жду от вас ответа прямо сейчас — вам надо обдумать мои слова, — продолжал пленник. — Но мне больно думать, что человек, который проявил ко мне участие, закончит свою жизнь на эшафоте. Я хочу вам помочь, юноша, и прежде всего решить проблему с вашими стесненными средствами. Выкуп за меня поправит ваши дела…

Александр с негодованием отодвинулся:

— Господин де Нуаркарм, я не хочу богатеть ценой вашего разорения — это было бы недостойно дворянина!..

— Эти чувства делают вам честь, — растроганно проговорил пленник. — Но все же не беспокойтесь за меня, я уверен, что мой покровитель компенсирует мне все расходы. Но, с другой стороны, в чем-то вы тоже правы, — в задумчивости признал он. — Титулы значат больше денег. Я уверен, дон Матео сделает все, чтобы вы стали герцогом и грандом, а со временем он добьется для вас и утверждения титула принца Фризии. Несправедливо, что дворянин вашего происхождения, ваших достоинств не может пользоваться тем, чем обладали его предки.

Александр понял, что настал подходящий момент задать главный вопрос, а, возможно, даже еще парочку и получить точный ответ.

— Но, господин де Нуаркарм, — с некоторым смущением заговорил он. — Вы обещаете мне такие блестящие перспективы, а сами… Нет-нет, я не про плен. Военная Фортуна изменчива — сегодня вы в плену, завтра я. Но… мне неловко об этом говорить, — генерал запнулся, становясь похожим на ученика, не выучившего урок, в присутствии почтенного и строгого наставника, — но как случилось, что такой человек, как вы, человек, который так много сделал для Испании и доставил столько хлопот Генеральным Штатам и даже Вильгельму Оранскому… Как вышло, что вы — великий дипломат и фламандец — оказались в армии валлона, да еще в простом чине полковника?

Щеки пленника порозовели, и рувард понял, что лесть и уязвленное самолюбие оказывают на него не меньшее воздействие, чем на какого-нибудь принца. Как там сказала жена Нуаркарма? Он никогда не служил валлону?

— Это просто глупое недоразумение, — сообщил пленный дипломат. — Понимаете ли, друг мой… Я ведь могу называть вас другом, не так ли?

Александр молча кивнул.

— Тут моя вина, — уже непринужденно рассказывал пленник. — Я не смог объяснить дону Фадриго — сыну и помощнику первого министра, — пояснил он, — некоторые свои идеи. Дон Фадриго еще молод, он только осваивает искусство управления — он вспылил… Но дон Матео, как более опытный в делах, заступился за меня, а дон Родриго не хотел, чтобы я стал яблоком раздора для его сыновей. Он поступил разумно и дальновидно — временно отправил меня в армию Робера.

«Замечательно, — размышлял рувард, — сыновья поссорились — и заслуженного человека отправили в ссылку. И Нуаркарм полагает, что это нормально? Боже, да под властью Испании люди перестают понимать, что такое «хорошо», и что такое «плохо»

Пора было заканчивать разговор, он и так излишне затянулся. Александр встал.

— Я понимаю, друг мой, вы в сомнениях, — ничуть не смутился его желанию уйти пленник. — Вам надо все обдумать. Конечно, я вас не тороплю. Обдумайте все, назовите сумму выкупа, и я буду счастлив, что мои средства помогут такому многообещающему юноше.

— Нет-нет, — роль требовалось довести до конца, но при этом не подставиться. — Господин полковник, я не могу способствовать вашему разорению… Даже если дон Матео компенсирует вам расходы... Я не хочу, чтобы вы решили, будто я воюю за деньги. Я напишу маркизу Рубе и предложу обменять вас на барона де Лану. Так будет лучше и честней.

Пленник по-отечески улыбнулся.

— Конечно, мой юный друг, я приму любое ваше решение. Обмен дело небыстрое, возможно, оно растянется на год-полтора, так что не забывайте старика и заходите. И еще, — словно бы спохватился Нуаркарм. — Мне больно видеть, что вы нуждаетесь…

— Господин де Нуаркарм… — запротестовал Александр.

— Мальчик мой, я старше и на правах старшего могу дать вам добрый совет. Если вам понадобятся средства — ваша жена молодая женщина, ей нужны украшения, платья, выезд… Напишите в Венецию в торговый дом Алессандро Санчеса. Вам помогут… Не надо стесняться, не надо переживать — все проблемы можно легко решить. Надо только сделать правильный выбор.

Александр почтительно поклонился своему пленнику и вышел вон. И каждый из них мог бы удивиться тому, что думал другой.

Рувард и генерал Низинных земель размышлял, что Иоганн Нассау бесспорно был прав — Нуаркарм оказался еще опаснее, чем он полагал, и после разговора с ним он вновь чувствовал себя испачканным, словно его с ног до головы вываляли в навозе. Утешало лишь одно — ему удалось кое-что выяснить. Во-первых, пленение старого дипломата не было подстроенной ловушкой, хотя ловушки Нуаркарм готов строить буквально из ничего. А еще венецианский Санчес, на которого ссылался пленник, явно был тем самым Санчесом, о котором говорили Мартин и ван ден Берги. И этот человек все меньше и меньше походил на скромного управляющего. И опасаться его следовало точно так же, как и всю семейку де Толедо.

А вот барон де Нуаркарм, сеньор де Сэлль размышлял, как ему повезло. Совсем недавно он проклинал свой плен и заточение, но теперь полагал, что его вел Божий промысел. Обидное поражение и нелепое пленение привели к величайшей победе. Этот мальчишка-рувард уже принадлежал Испании, хотя пока и не догадывался об этом. Как внимательно он его слушал. Как впитывал каждое слово, словно это было откровение Господне. И пусть дон Матео никогда не согласится на обмен, умереть там, где некогда родился великий император, честь для него и возможность напоследок послужить Испании.

Тассис был прав, хотя и не в том, что граф де Бретей болван. Генерал и рувард был умен, образован, но, как и многие вояки, ничего не смыслил в политике. Его не учили использовать образование и разум иначе, чем на войне, да он даже возразить ему не мог, как следует.

Что ж, прекрасно!

Мальчишка жаловался, что здесь у него нет замков, а в Бретее нельзя жить?

Испания даст ему замок. И титул тоже даст. И даже сделает штатгальтером Низинных земель. Только одно Бретей не получит никогда — титул гранда. Перед королем и знатью Кастилии рувард Нидерландов всегда должен стоять с непокрытой головой, впрочем, обещать ему можно что угодно.

Он понравится дону Фадриго, — размышлял Нуаркарм, — тот любит таких простаков-вояк. Дон Фадриго будет водить его на театральные представления, петь ему песни и играть на гитаре, а дон Матео будет направлять. Он натаскает его, как натаскивают перед охотой пса. Ну, а если мальчишка сорвется с поводка — что ж у дона Матео есть монастырь, у его католического величества достаточно резиденций, а еще площадей и вязанок дров…

А сейчас он здесь — в Принсенхофе, в резиденции одного из величайших королей и императоров и у него достаточно времени, чтобы влюбить этого юнца в Испанию и его будущих господ. И пусть даже он сам умрет здесь, вдали от сеньора, дома и жены, он может с уверенностью сказать, что прожил жизнь не зря и всю ее отдал империи, над которой никогда не заходит солнце!

____________________________

* Король Англии Генрих V (1386/1387-1422) из рода Ланкастеров, один из величайших полководцев Столетней войны. В 1420 г. Договором в Труа принудил психически больного короля Франции Карла VI признать его наследником французской короны в обход сыновей Карла и женился на его дочери Екатерине де Валуа. Умер во Франции предположительно от дизентерии. Сын Генриха — Генрих VI — унаследовал от французского деда психическое заболевание.

** Пьер де Ронсар (1524-1585), французский поэт эпохи Возрождения, возглавлял поэтическое объединение «Плеяды». Был окружен почетом и славой при жизни, в XVII веке осужден в «Поэтическом искусстве» Буало и забыт до начала XIX века, после чего вновь обрел славу, как образец поэта-лирика.

*** Аниций Манлий Северин Боэций (480-524/526), римский государственный деятель, философ, теолог, теоретик музыки, католический святой. Автор трактата «Утешение философией», написанного в тюрьме в ожидании казни.

Глава 7. Братья Нассау

Первое, что сделал Александр после беседы с Нуаркармом, прямо в Принсенхофе написал письмо Вильгельму Оранскому с сообщением, что из допроса пленника сделал вывод о решении испанцев усилить войну против него. Трижды штатгальтеру необходимо было увеличить охрану и быть крайне осторожным, и по возможности проверять всех новобранцев, что жаждут поступить к нему на службу. Гонцу было приказано доставить сообщение как можно скорей.

Вторым пунктом шли новые распоряжения, которые еще надежнее должны были оградить пленника от всех новостей. Правда, о новых книгах для узника рувард тоже позаботился. Книги, новомодная мозаика — три благочестивых картины с образами святых, а еще придуманная Жоржем зеркальная труба с узорами. Последнее развлечение он присоединил к книгам и мозаике с некоторым сожалением, но лучше было это, чем раздражение дипломата, способное вылиться в любые его откровения со стражей. Своим людям генерал доверял, но все же не стоило подвергать их души сомнениям.

Завершив дела с посланиями, приказами, книгами и развлечениями, Александр поспешил в свой гентский дом. Больше всего на свете ему хотелось переодеться и как следует вымыться. От напряжения его рубашка была совершенно сырой и неприятно прилипала к телу, одежда казалась грязной и требовала немедленной чистки и стирки. Ему могли хоть сто раз твердить, будто одежда совершенно чистая, а когда такое говорят в Генте — городе чистюль, уверениям можно верить, но руварда не оставляло ощущение ужасающей грязи.

Мылся Александр с остервенением, пытаясь избавиться от омерзительного чувства, будто искупался в нечистотах, и только когда кожа стала красной от жесткой мочалки, сообразил, что пора прекращать самоистязание. После напряжения и тяжких размышлений усталость взяла свое, так что Александр не обратил внимания на то, что ест и пьет, а потом повалился на постель и мгновенно уснул.

Зато утром, раз уж он оказался в Генте, рувард Нидерландов и граф Гента счел необходимым тщательно проверить, как жил город без него, и выяснить, что еще тут надо сделать. Непредвиденная инспекция сеньора взбодрила город и гарнизон. Александр де Бретей проверял стены, каналы, мосты и суда, инспектировал запасы — продовольствие, оружие, порох и амуницию, проверял выучку ополчения и готовность магистратов решать проблемы. И хотя недочеты все же были, в целом граф вынужден был признать, что Гент готов к возможной обороне, а замечания сеньора совершенно верно принимает как приказ, который требует немедленного исполнения.

Зато на улаживание юридических и некоторых практических последствий своего становления графом Гента Александр угробил почти четыре дня, к собственному удивлению совершив несколько открытий — как приятных, так и на редкость странных.

Документов у него становилось все больше, свободных полок в доме оставалось все меньше, к тому же далеко не каждый документ можно было открыто хранить в шкафу. В Брюсселе все решалось пока просто, а вот в Генте следовало подготовить дом к тому времени, когда он сможет вернуться в свой город. Да и временное отсутствие дома жены и детей тоже было кстати — немногочисленная прислуга приходила лишь тогда, когда требовалось протереть пыль и взять белье для стирки. Столовался он у ворчуна Петера, а дом был в его полном распоряжении. Оставалось лишь выбрать место для тайника и подготовить его, пока в доме никого не было.

Подходящую для свой затеи лестницу он обнаружил на чердаке, и это избавило его от необходимости нанимать рабочих якобы для того, чтобы поправить черепицу на крыше. Остальные инструменты нашлись там же, а за время своей жизни Александр каких только навыков не приобрел — временами совершенно неприличествующих дворянину. И придумать, как почти полностью заглушить звуки своих трудов, тоже было не бог весть каким сложным делом. Скудная жизнь в армии, а также общение с Пьером, Мартином и Жоржем-Мишелем очень способствовали изобретательности его ума. Три вечера и три утра оказались достаточными для сооружения тайника, а еще Александр самым тщательным образом убирал следы своих трудов и сжигал куски дерева и опилки. Не зная, что в балке оборудован тайник, найти его не представлялось возможным, разве что полностью разрушить дом, но такое ему вряд ли угрожало.

Александр был доволен, а потом сообразил, что в своих рассуждениях, посулах и фальшивых сожалениях Нуаркарм проговорился об еще одном важном обстоятельстве — братья Толедо поссорились. А не хотят ли благородные доны на себе испытать действие принципа «Разделяй и властвуй»? Это ведь та игра, в которую можно играть и вдвоем.

Правда, как следует поразмыслив, Александр понял, что браться за такую игру, не имея информации из Испании, довольно легкомысленно. Ему требовался совет знающего человека, и таким человеком был Жорж, но Жорж был далеко, а доверять подобные мысли письму никто бы не рискнул. Что ж, оставалось дожидаться новой встречи, а пока следовало заняться другими делами.

В Брюссель рувард вернулся уже довольным и преисполненным планами. Его люди готовы были к новым сражениям, а Репейник — к авантюрам, и на этот раз его ждал Турне. Город пора было возвращать, а для этого нужна была информация…

Да и старая столица больше не внушала Бретею неприязни, королевский замок Куденберг уже не виделся мрачной и помпезной махиной, и даже встречи с супругами Нуаркармами казались далекими и нестрашными. Вот только первое, что украдкой шепнул ему королевский врач, было — король Франциск опять кашлял.

Рувард остановился.

— Насколько это серьезно?

— От воды бы уехать подальше, — еще тише шепнул медик. — Ну… как в прошлый раз.

Бретей кивнул.

— Я понял.

К счастью, Франсуа выглядел вовсе не так страшно, как тогда в Антверпене, и, значит, время для обоснования отъезда у них было. Король был даже весел и объявил, что хотел бы посмотреть свою страну, потому что альбомы — это хорошо, но увидеть все лично гораздо интересней.

Рувард понял, что это шанс.

— Представляешь, Бретей, — оживленно болтал Франсуа, — когда моя мать устроила Большое путешествие, меня туда не взяли. И на встречу с сестрицей Елизаветой тоже! Да я даже не помню ее — только по портретам… Но теперь я король и никто не может запретить мне поездку. Разве я не прав?

— Правы, сир, я немедленно отдам приказ готовиться к дороге. Только надо определить маршрут.

— Ну, конечно, Бретей, — весело отвечал Франсуа. — Только без этих твоих любимых парусов, все же я не… как тут говорят? Что-то про селедку…

Король посмотрел в глаза регенту, и Александр вдруг почувствовал, что сердце ухнуло куда-то вниз. Франсуа улыбался, но в его глазах он разглядел страх и тоску. И платок Франсуа сжимал так сильно, что это напряжение чувствовалось во всей фигуре короля. Он понимал, что его ждет. И он боялся этого. И каким-то образом ухитрялся скрывать от окружающих свой страх.

Бездна! Он не готов хоронить первого избранного короля. Впрочем, если сменить резиденцию Франсуа на какое-то более здоровое место… Жаль, что в дорогу нельзя отправиться немедленно.

Он ободряюще кивнул его величеству, и тот с облегчением выдохнул. Постарался улыбнуться.

— Ну, как — ты договорился о выкупе?

— Нет, сир. Я не хочу получать за Нуаркарма деньги. Предпочитаю Лану.

— Полагаешь, испанцы согласятся на обмен? — Франсуа не обманывался, кто на самом деле распоряжается пленниками маркиза Рубе.

— Посмотрим, — Александр пожал плечами. — Но даже если и нет, уж одного-то полковника я как-нибудь прокормлю. Тем более что пленников графа Гента должен содержать Гент, — с самым довольным видом сообщил граф. — Я сам обнаружил эту привилегию не так давно, но обнаружил. Между прочим, сир, они еще должны возвращать мне все потерянные в городе подковы и поставлять пять пар чулок в год!

— Что-что?! — развеселился Франсуа.

— Да вот — таковы привилегии графа Гента, — пояснил рувард. — Там столько занимательного — читать не перечитать!

— Я только помню, что тебе нельзя солить в своем доме селедку, — со смехом вставил Франсуа.

— Да, это несколько печально, — согласился Александр. — Но ничего — солить сельдь можно на Влиланде.

— Ты солишь селедку?! — вытаращил глаза король.

— Я — нет, но мои люди — да. Нет, сир, не беспокойтесь, — вернулся к делам рувард. — Бремя содержания пленников лежит на городе. И, будьте уверены, Гент это не разорит. Они же содержали в плену Арсхота, при том, что он герцог, а не простой барон.

Улыбка сползла с лица Франсуа.

— Черт! Черт! Черт! — с досадой выпалил он и по старой привычке шарахнул кулаком по стене. — Ты мне напомнил. Тебя уже пятый день ждет Арсхот. Вот ведь… Помяни черта — он и тут… Вообще-то он заявился ко мне, но я отказался его принять.

— Сир? — что-то в этом деле было не так.

— Он везет письмо от одного Габсбурга другому, — недовольно сообщил Франсуа, — и ему нужен пропуск на проход через мои владения. Чтобы я решал вопросы пропусков?! — вскинулся Валуа. — Ну, не наглость ли? Для дипломатии есть ты, вот ты и решай!

Александр понял, что дело вовсе не в дипломатии. Просто Франсуа не хотел, чтобы посланец Филиппа II заметил, что он находится не в самом лучшем состоянии. Разумно, не отказать. Правда, испанцы и так это знают, но не стоит давать им подтверждение предположений.

— И еще, Бретей, — решительно заговорил Франсуа и гордо вскинул голову. — Мне не нравятся фламандцы на службе Филиппа Второго, так что постарайся принять этого герцога как можно скромней. В конце концов, он не посол, а всего лишь гонец. Вот пусть и не претендует на чужой почет…

Аудиенцию его светлости его высочество рувард Нидерландов дал в своем кабинете в замке Куденберг. Что бы ни говорил Франсуа, Арсхот все-таки был послом, и принимать его надо было пусть и сдержанно, но с уважением.

Поведение посланца Габсбурга было безупречным, и эта безупречность заставила руварда с беспокойством задуматься, в чем заключается подвох. Просьба Арсхота о проходе была обычной. Свита в сто человек тоже не представляла из себя ничего выдающегося. Лично он при последнем визите во Францию брал с собой даже больше сотни. Никакого серьезного оружия у людей герцога тоже не было — они были вооружены так же, как и любой путник, разве что шпага у герцога была наряднее. Да и заниматься шпионажем в дороге было сложно — маршрут для Арсохата Александр выбрал сам.

И все-таки его инстинкт вопил, что где-то притаился подвох. В самом деле, зачем посланник Филиппа выбрал путь через Низинные земли? Добраться до Вены можно было иначе, и тогда не пришлось бы просить пропуск у мятежников. К тому же сам факт обращения к Франсуа и к нему можно было расценить, как признание его величества Франциска. Король Филипп никогда бы не пошел на это!

И все же герцог Арсхот стоял перед ним — почтительный и даже смиренный — и все это было настолько странным, что подозрения оживали сами собой.

— Ваше высочество, — почтительно поинтересовался герцог, принимая пропуск и предписание с маршрутом. — Нас здесь никто не может услышать?

Александр пару мгновений внимательно разглядывал посланца. Обычно такой взгляд смущал — Арсхот был непрошибаем.

— Вы так опасаетесь, что ваш маршрут станет известен? — наконец-то, поинтересовался рувард.

— К сожалению, у меня здесь немало врагов, — столь же почтительно отвечал герцог. — И потому я позволю себе повторить вопрос — нас здесь могут услышать?

— Нет, — спокойно отвечал Александр, хотя теперь окончательно уверился, что его ждет какой-то подвох — максимально неприятный. — Вам нечего опасаться.

— Ну, что ж, — герцог впервые улыбнулся. — В таком случае, я рад вам сообщить, что дон Матео де Бисагра предлагает вам пятьсот тысяч гульденов, герцогский титул и должность штатгальтера Нидерландов.

Ожидание подвоха помогло руварду встретить заявление Арсхота спокойно и невозмутимо. Ему даже не понадобилось перекладывать бумаги на столе, чтобы сохранить выдержку. Испанцы были упорны, испанцы не желали признавать поражения и теперь готовы были к новым атакам, чтобы заставить его изменить, или, хотя бы, чтобы бросить на него тень. Облегчать им задачу он не собирался.

— Разве госпожа де Нуаркарм не передала дону Матео мои условия по обмену ее супруга? — ровным тоном поинтересовался рувард.

— Она всего лишь женщина и многое не поняла, — отмахнулся испытанный дипломат, и Александр в очередной раз убедился, что привычка делать вид, будто ничего не происходит, а слова «нет» просто не существует, у испанцев одинакова. Разница была только в том, что, находясь в плену, Нуаркарм старался действовать осторожно и тонко, а Арсхот, будучи свободным, не считал нужным деликатничать. Раньше это приводило его в ярость. Потом стало вызывать отвращение, как если бы он вляпался в дерьмо. А потом, — понял Александр, — и этого чувства не останется. Не станете же вы возмущаться осенней слякотью, зимней стужей или летней духотой и слепнями? Просто погода, просто слякоть, просто слепни, просто испанцы, просто жизнь…

И при этом Александр не исключал, что сейчас герцог тоже начнет говорить, что на правах старшего, человека, который годится ему в отцы, может давать ему советы. Интересно, а на каком основании указывать ему пытается дон Матео? Ну, эти-то хотя бы старше, а бастард первого министра на что может сослаться?

Ах, да, он же кастилец, — вспомнил Александр. — Испанцы полагают, будто этого достаточно.

Рувард изучающе посмотрел на посла, словно не его только что оценили в полмиллиона гульденов, а потом все так же ровно и спокойно проговорил:

— Должно быть, у госпожи де Нуаркарм не очень хорошо со слухом — это случается даже в самом молодом возрасте. Так вот, — он изобразил то дипломатическое снисхождение, которое в стародавние времена подсмотрел у Жоржа. — Я сказал баронессе, что не могу и не хочу разорять господина де Нуаркарма выкупом и потому намерен обменять его на господина де Лану. Это будет равный обмен — по титулу, статусу и доходам. Такой обмен ни для кого не будет оскорбительным и воссоединит любящие сердца, — подвел итог он. А потом, словно сомневаясь в способности герцога понимать французскую речь, повторил свое предложение по-испански.

Арсхот кивнул.

— Я понял, ваше сиятельство, — проговорил он. — Вы хотите получить гарантии от дона Матео. Что ж, это разумно.

Судя по всему, посол не то, что не желал признавать слово «нет» — он даже не догадывался о его существовании!

— Конечно, лучше всего вам было бы переговорить лично, — вслух рассуждал Арсхот. — Безопаснее всего это сделать в Венеции, — предложил он. — Торговый дом Алессандро Санчеса обеспечит все для этой встречи, а потом, когда вы договоритесь, вы сможете посетить Вальядолид. Дон Родриго де Толедо представит вас королю, и вы станете штатгальтером. А еще… я уверен, вы подружитесь с доном Фадриго. Он покажет вам корриду… Вы ведь слышали о корриде? — с воодушевлением вопросил посол и, не дожидаясь ответа, вдохновенно заговорил о пышных королевских празднествах, о восторге знатных зрителей и особенно благородных донн, о почестях при дворе и наградах короля. — Вы влюбитесь в корриду, — уверял Арсхот. — Я даже уверен, что вы станете выступать на корриде вместе с доном Фадриго. Это будет красиво…

— Нет, — ответ прозвучал спокойно и даже холодно, и от неожиданности герцог Арсхот замолчал. Ошеломленно уставился на руварда, силясь понять, что именно тот сказал. — Вы говорите «нет» о корриде? — наконец-то, решил уточнить он.

— Нет, господин посол. Я говорю в целом, — ответил рувард. — Я веду переговоры лишь об обмене господина де Нуаркарма — больше ни о чем другом. Я не возьму деньги у дона Матео — сколько бы их не предложили. У других испанцев тоже не возьму, — на всякий случай уточнил Александр. — Я не поеду в Венецию. Я не поеду в Вальядолид. И развлекаться с доном Матео и доном Фадриго я тоже не буду — мы на разных сторонах. И мне странно, что дворянин, вроде дона Матео, может предложить мне совершить низость. У меня уже есть король, второй мне не нужен.

Герцог Арсхот пару раз кивнул, как кивают люди, которые сосредоточенно ведут беседу сами с собой. Потом поднял взгляд на руварда.

— Это ваше последнее слово, ваше сиятельство?

— Да.

И вновь Арсхот задумчиво покивал.

— Я понимаю, — заговорил он, — это так по-рыцарски, возвышенно и благородно. Его величество король Франциск умеет увлекать молодых дворян на безумства.

— Вы говорите о моем короле, — в голосе руварда послышалось предупреждение, как далекий рокот грозы.

— Да-да, конечно, — немедленно согласился посол. — Но когда ваш король будет лежать в усыпальнице…

— Вы угрожаете? — вскинул голову Бретей.

— Нет-нет, как вы могли подумать! — немедленно запротестовал Арсхот и даже отступил на шаг. — Просто я полагаю, как военный вы не слишком разбираетесь в медицине, точнее, — заторопился посол, — я уверен, что вы знаете толк в ранах, но вряд ли обращаете внимание на такие низменные вещи, как болезни, — пояснил он. — Возможно, вы слышали о наследственной чахотке Валуа? — вопросил посол. — Тогда приглядитесь к своему королю и сравните его с другими людьми. Вид его величества вряд ли можно назвать видом здорового человека. У его братьев и сестер все было так же. Один умер в двадцать четыре года, другой в шестнадцать, одна сестра дожила только до двадцати семи лет, другая — до двадцати трех… А если вспомнить еще дядьев и теток… Боже мой, как там все печально и безнадежно!

Арсхот сокрушенно покачал головой.

— И потому, — вновь заговорил он, — я предлагаю вам поддержку, когда вы будете оплакивать своего короля… Когда вам будет не с кем разделить скорбь и слезы, когда вы не сможете никому излить печаль души — напишите в Венецию и ваши друзья вам помогут…

Нуаркарм был опасен, Арсхот был опасен, и его даже нельзя было схватить за руку. Вот что ему можно предъявить? — размышлял Александр. — Да ничего! Формально он не предлагал измену. Он предложил огромный, находящийся за пределами здравого смысла выкуп за пленника и дружбу принца. А еще переговоры. Внешне не придерешься. И пусть все будут понимать, о чем шла речь — предъявлять обвинение Арсхоту будет не из-за чего.

А еще, — мрачно думал рувард, — Арсхот говорил так, будто братьев Нассау не было. И это тоже вызывало тревогу...

Что ж, испанцы, даже если они фламандцы, опасны, он знал это и раньше, но он ведь тоже не ягненок. Хотя, конечно, шесть лет назад представить такой разговор было бы немыслимо. Но сейчас его пора было прекращать!

— Ваш пропуск и маршрут, господин посол, — величественно произнес рувард, протягивая герцогу два пакета. Никто не скажет, будто Валуа препятствует переписке «августейших братьев». А ему надо готовить переезд Франсуа в более безопасную для его здоровья местность.

Из королевского дворца Арсхот вышел задумчивым и тихим, и приказ своим людям выступать в дорогу отдал почти тотчас. Вот только трудно играть в карты с человеком, вся колода которого крапленая. Утвержденного для него маршрута герцог со своей свитой придерживался только три дня. А на исходе третьего дня пути посланник его католического величества вызвал капитана и приказал передать командование лейтенанту, а самому отобрать двадцать самых надежных солдат.

— Мы отправляемся в Релинген, капитан. Подготовьте все необходимое.

— Но… письмо… маршрут… и пропуск… — в растерянности лепетал офицер, впервые попавший в такую передрягу. Прежде служба казалась ему простой и понятной, не вызывающей каких-либо сомнений, но сейчас он чувствовал себя мальчишкой в темном лесу, которому предложили плюнуть на долг и чуть ли не ограбить командующего.

— Письмо отвезет мой секретарь, а лейтенант прекрасно доведет отряд до Вены, — снисходительно пояснил Арсхот. При других обстоятельствах он не стал бы ничего растолковывать еще одному юнцу — с него хватило Бретея, но капитан впервые был отправлен для выполнения особых распоряжений дона Родриго, и было лучше, чтобы он понимал, чего от него ждут. — И да — вот приказ принца Фадриго, вашего полковника.

С этими словами Арсхот извлек подписанный в Вальядолиде документ и поднес его к самому носу офицера. Юный капитан взволнованно сглотнул.

— Но у нас нет проводника… и как же быть с пропуском? — осмелился напомнить он.

— Проводники есть, — посол кивнул на одного из слуг. — И пропуск тоже. Этот мятежник Молчаливый подписывает так много бумаг, что подложить еще одну не так уж и сложно. И стоит недорого. Ну-ну, молодой человек, — уже другим, отеческим тоном произнес герцог. — Проявите себя в этом деле, и я замолвлю за вас словечко перед доном Фадриго. Ваша карьера зависит от успеха миссии.

Через два часа посольский отряд разделился. Большая часть продолжила длинный и скучный путь до столицы империи — с письмом, подарками и желаниями окунуться в мир венского двора, а меньшая спешно свернула на запад. Эта дорога была короче, впереди путников ждали привал и неизвестность.

И все же герцог Арсхот был полон уверенности. Дон Фелиппе был совсем не тем человеком, что этот Бретей — принц Фризии, ну надо же… Принц Филипп Релинген был по-испански строг, серьезен и не любил мятежников — это герцог понял еще два года назад. Юного Релингена ждало письмо его коронованного крестного и подарки, даже более роскошные, чем предполагалось вначале, потому что вручать дары Бретею было уже бесполезно. Ну, что ж, значит, прекрасного андалузца получит новый принц Релинген, как и великолепную золотую цепь. Если бы посол его католического величества не брезговал повторять пословицы простонародья, он непременно сказал бы, что семейство Толедо не имеет привычки складывать все яйца в одну корзину, а еще добавил бы, что на каждую рыбу найдется та, что покрупней.

Этой рыбой, по мнению дона Родриго, должен был стать Релинген — раз уж с Бретеем не получилось.

Пока не получилось, — поправил себя посол. — Пока. Посмотрим, как Бретей взвоет, когда останется без сюзерена. Сам запросит помощи и поддержки. И даже получит ее. Вот только условия будут уже хуже. Никакого герцогского титула и никакого полумиллиона гульденов. Заносчивых юнцов надо учить. У Тассиса не получилось — получится у него. Дон Родриго наградит лучшего.

***

— Испанцы довели награду за голову Виллема до пятидесяти тысяч гульденов, — даже не поздоровавшись, объявил Иоганн, когда заявился к руварду Низинных земель в новой временной резиденции.

Путешествие Франсуа по стране не затянулось и закончилось в том самом замке, где тогда еще некоронованный король из дома Валуа уже пытался поправить здоровье от чахотки. Неоспоримым преимуществом выделенного Генеральными Штатами замка было отсутствие поблизости от него прудов, каналов и тем более болот. А еще в замке были знаменитые здешние печи, которые Александр по привычке называл каминами. Здесь было сухо и тепло, что, как пояснял королевский врач, и было необходимо для больного. Еще он уверял, будто для лечения короля требовалось есть больше масла и пить козье молоко. Франсуа кривился, но пил — жить королю хотелось. А Александр ломал голову, каким образом получить врачебный совет от Жоржа. Обремененный королем Генрихом множеством должностей, друг мог оказаться где угодно, и сколько времени письмо гонялось бы за ним по провинциям Франции, было известно только Всевышнему. Так что оставалось выполнять распоряжение ученика Мирона и готовиться к худшему.

Для успокоения Генеральных Штатов было объявлено, что король Франциск остановился на отдых в одной из своих резиденций, а потом обязательно продолжит путь. Да и сам Франсуа уверял, будто очень хочет съездить в Гент, Делфт и даже добраться до Гронингена, но Александр понимал, что все это несбыточные мечты — особенно в отношении Гронингена. Да и сыро там — об этом он честно рассказал Франсуа.

Зато известие, что король лишь временно остановился на отдых в путешествии, а вовсе не перенес свою резиденцию в сельскую местность, позволило Франсуа не тащить за собой весь двор и дать отдых Соланж. Пока Франсуа «отдыхал», должностные лица приезжали во «временную резиденцию», как это было до коронации, а поскучневший Нанси с тоской тащил служебную лямку вдали от шумного и веселого Брюсселя.

И вот теперь в резиденцию короля, точнее, в крыло регента и его семьи примчался Иоганн Нассау и первое, что он сказал, было известие о новой награде за голову Молчаливого.

— Вы понимаете, что это значит, друг мой? — взволнованно говорил дважды штатгальтер. — Рано или поздно, но это случится… Кажется, мой брат здорово выбесил испанцев новым браком. Они не хотят, чтобы у него появились наследники.

Рувард размышлял лишь миг.

— Но это же нелогично, — заявил он. — У вашего брата множество дочерей, а здесь нет салического права. У него есть Юстин… А еще есть вы и ваши дети… Какой смысл в этом ожесточении?

— Не знаю, — отмахнулся дважды штатгальтер. — Возможно, дело в том, что испанцы вбили себе в голову, будто все держится на Виллеме, хотя даже десять лет назад это было не так. Нас, тех, кто возмутился против тирании Габсбурга, было много. Да, не все выжили, но даже сейчас живы Эпинуа, Сент-Альдегонде, Трелон… Но испанцы просто обезумили…

— И все же… — Александр попытался ухватить ускользающую мысль. — Почему тогда вашему брату не узаконить Юстина?

— Это не понравится Луизе, — вздохнул Иоганн.

— А вы напомните госпоже Луизе, что у нее и так девять падчериц, которые имеют все права на наследство, — живо возразил рувард, — и пасынок в Испании, который в случае гибели ее супруга и станет принцем Оранским, а вовсе не ее будущий сын.

Александр сдвинул брови, требовательно глядя на старшего друга:

— Зато наличие еще одного взрослого законного сына, — решительно продолжил он, — защитит и ее мужа, и ее саму, и ее будущего ребенка. Одно дело устраивать покушения на врага, наследник которого в твоих руках, и совсем другое, когда этих наследников оказывается много. Пусть поразмыслит…

Младший Нассау согласно кивнул.

— Пожалуй, это может сработать, — задумчиво проговорил он. — Как вы думаете, Франсуа удовлетворит ходатайство Виллема?

— А чего же нет? — удивился Александр. — К тому же это дело еще и Генеральных Штатов, а уж они точно не станут спорить в таких делах. Сейчас меня больше беспокоит другое, — все же он был не только другом, но и рувардом. — Цену за голову вашего брата испанцы подняли, а о вас забыли? В Генеральных Штатах кто-нибудь обязательно задаст этот вопрос. Это что — опять извечное испанское «разделяй и властвуй»?

Иоганн скривился:

— Вот на этот раз нет, — признал он. — Просто все они не принимают меня всерьез. Я говорил вам, как Виллема ценил император?

— Нет.

— А он ценил, — вздохнул младший Нассау. — Все время ставил в пример сыну, называл самым разумным, решительным и умным… — сообщил Иоганн. — Они ведь вместе воспитывались — Виллем, дон Родриго, Эболи и инфант дон Филиппе. Инфанта ужасно раздражали эти восхваления. Знаете, сыновей всегда обижает, когда отец хватил кого-то другого, а Виллем был еще и младше — вдвойне обидно. А брат… Он очень гордился, что его выделяет сам император. Родриго и Эболи — те понимали, что не надо выделываться перед наследником, а Виллем тогда об этом совсем не задумывался. Мне кажется, самым умным там было вовсе не брат, как считал император, а Родриго. Да и бахвалиться он не любил…

Иоганн утомленно огляделся, облюбовал крепкий резной стул, с сомнением потрогал его, словно раздумывал, выдержит ли тот его медвежье тело, а потом почти плюхнулся на сиденье и облокотился на столешницу. Усмехнулся давним воспоминаниям.

— Виллему с Родриго было по четырнадцать, Филиппу уже восемнадцать, а Эболи был еще старше, хотя вот разницы в возрасте у них совершенно не чувствовалось, — продолжал вспоминать Нассау. — Три принца и паж, которые вместе устраивают всевозможные непотребства — ведь подумать, ужас просто. А я при них был так — малявкой. Эболи меня иначе и не называл. Нам все разрешалось… почти все, — поправился Иоганн. — Однажды… В общем, при дворе была одна донна, наполовину испанка, наполовину фламандка, прекрасная вдова, от одного вида которой пробуждалось естество даже у старцев, которые давно забыли, почему их называют мужчинами. Филипп по ней сох, а она и не догадывалась. У красавиц это случается — ничего не замечают, кроме любимого, — выдал очередную сентенцию младший Нассау. — Вот они как-то вчетвером и подстерегли ее в узком коридоре, когда она бежала на свидание, а меня прихватили, ну, как щенков прихватывают. Я даже испугался, что они прямо там ей юбку задерут, чтоб Филипп свои страданья утолил, а вот и нет… Родриго, Эболи и Виллем принялись наперебой восхвалять ее стати — вроде и ничего такого не говорили, но как-то неуютно делалось. Пройти-то ведь ей не давали, даже вернуться назад она не могла. Она, бедняжка, краснела и бледнела, а Родриго еще и ввернул что-то про ее ловкий язычок… В общем, здесь даже мне все стало понятно про их задумку, да и ей тоже, кажется. Но она все-таки метнулась к инфанту, мол, ваше высочество, призовите ваших слуг к порядку. А он и говорит: «Во-первых, они не слуги, а мои друзья. Во-вторых, а что они такого сказали? Все знают, что вы лучше всех читаете молитвы. Вот и почитайте мне символ Веры — как положено, с выражением». Она раз тридцать ему молитву прочла, не меньше, на коленях уже еле стояла, руки с трудом сложенными держала, а он говорил: «Еще раз. И еще». Только потом ее отпустил, когда она уж совсем сил лишилась…

Александр в ошеломлении смотрел на друга.

— Мне говорили, будто при испанском дворе строгие нравы, — проговорил он.

— Строгие, смотря только для кого, — с горечью отозвался Нассау. — И уж явно не для принцев. Она через неделю ушла в монастырь. Ей намекнули, что надо делать, чтобы заслужить благосклонность инфанта, только уж очень он ее напугал, вот она и решила, что лучше в келью, чем к нему в постель. А Виллему-то уже тогда дамы не отказывали… Я это к чему, — вернулся к делам штатгальтер, — чтобы вы поняли, что тогда происходило между Виллемом, Родриго и Филиппом. А вот Родриго мне просто жизнь спас!

Рувард изумленно приподнял бровь. Да какая опасность могла угрожать юным принцам при императорском дворе? Переесть конфет? Или утомиться от тяжести бархата и украшений?

— Вы никогда не видели корриду, Александра, а если бы увидели, вы бы влюбились в нее, так это красиво! — Бретей поднял на друга взгляд, пораженный тем, как слова Нассау перекликаются с уверениями Арсхота: «Вы влюбитесь в корриду… Это будет красиво…». — Огромный бык, грозный и страшный, как сама смерть, и хрупкий всадник… — продолжал Иоганн. — Да-да, друг мой, даже верхом в доспехах — всадник тростинка рядом с этой мощью.

На лице младшего Нассау появилась странная мечтательность, совершенно не подходящая этому грузному немолодому человеку, который всегда крепко стоял на ногах и мыслил трезво и практично.

— Как я мечтал, что когда-нибудь выйду на арену в паре с Виллемом, представлял восторг зрителей и императора…

Ну, да, вспомнил Александр — пышные королевские празднества, восторги знатных зрителей и особенно благородных донн, почести при дворе и награды короля… Такого Иоганна он не знал. Кто бы мог подумать!

— Они все четверо усиленно упражнялись, — со вздохом повествовал старший друг, словно до сих пор сожалел о далеком прошлом. — Меня-то до этого, конечно, не допускали — малявка же! — только посмотреть. Да и Виллем строго настрого приказывал никуда не лезть. Вот я смотрел, как они дразнили бычка-двухлетку, и мечтал…

Нассау усмехнулся и покачал головой, что-то вспоминая.

— Вот только у Эболи язык мало чем отличался от клинка и всегда бил по самому больному. Ему наскучило дразнить бычка, и он стал дразнить меня, мол, я малявка, сижу, смотрю и трушу. Ну, какой мальчишка стерпит подозрение в трусости? Вот и я не стерпел, оседлал своего пони, да и выскочил на арену, — Иоганн развел руками, словно извиняясь за давнюю несдержанность. — Слуги пытались меня остановить, но разве я послушал? Мой пони погиб почти сразу, — помолчав, сообщил Нассау, — а меня от толчка просто вышибло из седла. Родриго… он успел. Меня отшвырнул, бычка убил. А потом еще встал перед Филиппом на колени, чтобы попросить прощение за то, что взял его приз…

Александр молчал — слов не было. Точнее, были, но как спросишь друга, а что в это время делал его старший брат?

— Инфанту такое смирение понравилось, хотя — ей Богу! — не собирался никто убивать бычка, его ж для корриды растили, это только из-за меня все пошло не так… Но Филипп сразу стал таким важным, разрешил Родриго забрать ухо, посмеялся, что мне надо было бы вручить хвост. А еще Родриго накинулся на Виллема, мол, что за братом не смотрит. Нет-нет, Александр, — запротестовал Иоганн, хотя Александр и молчал, — брат никак бы не успел прийти мне на помощь. Родриго был ближе. Да и вообще Виллем был не виноват, это я его не послушал. Вот они там и сцепились — инфанту это тоже понравилось… А потом еще и от императора досталось. Слуг за то, что за мной не досмотрели, отходили кнутом, а меня сам император высек, — и вновь Иоганн как-то непривычно для себя развел руками. — Нет, конечно, нас за провинности секли, но обычно все было почтенно, с резными скамеечками, подушками, платками и водой для умывания. А тут император меня через колено перекинул, да и всыпал от души. Ну, я в рев, а он меня усадил рядом и принялся объяснять, что я принц и должен думать своим умом, а не слушать, что наболтает каждый бездельник.

— А Эболи? — все же подал голос Александр.

— А что Эболи? — переспросил Иоганн и пожал плечами. — Он ведь не заставлял меня лезть на арену. Император ему пальцем погрозил и сказал, что еще одна такая шутка, и дону Фелиппе он служить не будет. Но я же понимал, что никуда Эболи не денется — инфант его любил, хотя, наверное, Родриго он любил больше. Вот так, друг мой, так все и было, — уже привычным тоном подвел итог Нассау. — С Виллемом они соперничали, а вот я для Родриго по прежнему маленький мальчик на пони, которого надо опекать и защищать.

Александр слушал друга, чувствуя, что перед ним открывается какой-то иной взгляд на мир, взгляд невозможный и пугающий. Вот эти распри — растянувшееся почти на двадцать лет кровопролитие, ненормальная суровость католического короля, насмешка над правосудием, грабежи, резня и костры, — все это было следствием ревности инфанта?! Не столкновение идей и не интересы государства, а просто один юный принц ревновал своего отца к другому юному принцу? А третий принц завидовал, что Иоганн был не его младшим братишкой, а братом все того же Вильгельма?

Господи, да неужели детские обиды могут привести к столь ужасающим последствиям? Это ведь нелепо, абсурдно, да и просто глупо, — мысленно возмущался рувард.

А потом Александр де Бретей вспомнил Жоржа и его рассказы об учебе и жизни в Лувре четырех юных принцев. Сейчас там тоже все идет не самым лучшим образом, размышлял он. Сначала один принц попытался свергнуть другого, а потом тот, другой, вознамерился отправить на эшафот его друга — по самому вздорному обвинению. А ведь есть еще и сыновья Жоржа… Александр вспомнил претензии, которые предъявил ему Филипп после рейда друга в Анжу, завистливый взгляд мальчика на его доспех и с потрясением спросил себя, неужели это тоже ревность?!

Такого не могло быть! Филипп был на редкость разумным и трезвомыслящим юношей, да и не может ребенок ревновать отца к его взрослому другу и родственнику! Это же абсурд!..

— …вот поэтому, — продолжал Иоганн, и Александр сообразил, что в своих размышлениях пропустил часть речи друга, — дон Родриго никогда не назначит за мою голову награду. Они и с племянником ничего не могут сделать по той же причине. Габсбург его крестный, и они все держали его на руках — даже покойный Альба. На остальных Нассау им плевать — они их либо не знают, либо увидели уже взрослыми. А тут… Но вы правы — Юстина надо узаконить.

Иоганн привычно взял бумагу и принялся составлять план действий: король Франциск, Генеральные Штаты, документы, вопросы безопасности… Вильгельм привык, что младший брат составляет все важнейшие юридические документы — не стоило нарушать традиции. А рувард предложил для безопасности использовать опыт Жоржа.

— Надо, чтобы ваш брат не брал на службу новых людей иначе, чем по рекомендации как минимум трех людей, которым вы безоговорочно доверяете.

Они проработали почти час, а потом Иоганн вновь вспомнил о старшем племяннике.

— Знаете, он очень умный — умнее Виллема и меня, — сообщил он. — И он верен отцу. Думаете, испанцы не пытались перетянуть его на свою сторону? — с непривычной запальчивостью проговорил Нассау. — Думаете, его не пытались купить? Титулы, деньги, владения, должности — ему предлагали все! Он отказался… Понимаете? Отказался от власти, богатства, даже от свободы —ради отца. Верность есть, и мой племянник доказал, что не все продаются, как Рубе…

Александр слушал, как друг восхваляет племянника, и думал, что должен рискнуть. Должен признаться, зачем приезжали госпожа де Нуаркарм и герцог Арсхот. К тому же с испанцев сталось бы открыто объявить о своей попытке подкупа и тогда доказать невиновность может оказаться сложно. А еще он понял, что больше не в силах нести эту ношу в одиночестве. Если бы здесь был Жорж! Но друга здесь нет. А разве Иоганн не его друг, не его наставник? Amicus certus in re incerta cernitur*. Если Иоганн не поймет, если Иоганн не поддержит, на кого тогда опираться? Он заговорил, не подбирая слов, не составляя выражений, словно прыгнул в ледяную воду.

— Меня тоже пытались купить…

— Что?! — обернулся Иоганн.

— Я не сказал об этом сразу… Я помню … помню ваши речи о недоверии, о принцах, которые меняют сторону чаще, чем рубашку. Ну, так вот… Жена Нуаркарма предложила мне триста тысяч. Арсхот уже пятьсот…

Александр чувствовал, как краска заливает лицо, вновь ощущал себя нечистым… Закончил уже тихо, отдавая себя полностью во власть старшего друга:

— Я отказался…

Нассау поднялся со своего места разом, как-то легко, и Александр вдруг совершенно не к месту подумал, что в юности тот и вправду мог бы участвовать в корриде.

Иоганн остановился рядом с рувардом, положил руку тому на плечо, погладил по голове, как успокаивают ребенка, и неожиданно прижал к себе:

— Бедный мальчик.

Говорил он сейчас о нем или о Филиппе-Виллеме? Или сейчас просто сделал то, о чём мечтал для своего племянника? И Александр, глядя в спину отошедшего от него младшего Нассау, поклялся себе, что вытащит его племянника. Даже если для этого придется высаживать десант в Кастилию!

Иоганн прошел по кабинету руварда, налили себе вина, выпил залпом, как глотают воду, не разбирая вкуса, наверное, он и уксус бы выпил не поморщившись.

— Вы поняли, что произошло, Александр, поняли? — он был взволнован, еще раз прошел по кабинету. Александр сидел, в растерянности наблюдая за этим волнением и не понимая его истоков.

— Вы говорите по-фламандски, — вдруг произнес Нассау. — Вы могли ничего не говорить мне о своей верности, эти ваши речи лучшее доказательство ваших слов. Вам предлагали титул и должность штатгальтера, не так ли? Не говорите, если вам тяжело. Племяннику это тоже предлагали, испанцы предсказуемы в своей мерзости. Это был дон Матео?

Александр кивнул. Раз друг позволил молчать, так лучше.

— Я говорил вам, что скоро он покажет свое лицо, несмотря на любезные письма и речи. Кастильцам нельзя верить… Младший Альба… Он ведь поддерживал нас, вернее, Эгмонта, даже предупредил того об аресте. Уезжая в Испанию, клялся нам, что вытащит Монтиньи, а потом вернется. Он и вернулся — с армией, — с горечью поговорил Иоганн. — И был Гарлем… Что ж, — задумчиво добавил Нассау, — значит, скоро они объявят награду и за вашу голову. Как не вовремя…

Иоганн помолчал, задумчиво потер подбородок, а потом заговорил — вновь собранный и решительный, как всегда.

— Друг мой, теперь вы должны делать все то, что советовали Виллему, — заявил он. — Увеличьте охрану, не берите на службу непроверенных людей…

— У меня китобои, — напомнил Александр. — С ними мне не грозит ничего.

— Осторожность не помешает, — возразил Иоганн. — И еще… Может быть, вам все же отправить семью в Барруа? Так будет безопасней.

Александр только головой помотал. Делать это было нельзя. С тем же успехом можно было объявить, будто они не верят в успех своего дела, готовы склониться перед Габсбургом, а потом послушно пойти на костер. Отъезд его семьи может убить надежду. Он не может… не должен отнимать надежду.

Будни навалились как всегда сразу. Новое заседание Генеральных Штатов готовилось в Брюсселе, и, как ни сожалел об этом Александр, Франсуа пришлось туда возвращаться. Молчаливый тоже явился, и Александр никак не мог понять, чего в его настроении было больше — довольства от брака с Луизой де Колиньи или мрачной готовности встретить печальный конец. Угроза жизни Вильгельма была еще одной причиной, по которой рувард предпочел бы, чтобы Штаты собрались где-нибудь на севере, где напрасно было бы искать сторонников Испании и где риск для Молчаливого был бы сведен к минимуму.

Иоганн показал ему испанский летучий листок с призывом убить «мятежника и еретика, именующего себя принцем Оранским». Текст листовки изобиловал небывалыми посулами, портрет Молчаливого был четким и хорошо узнаваемым, а напечатано все это было на прекрасной венецианской бумаге, в точности такой же, как и та, на которой дон Матео имел привычку писать свои послания.

Охрана Вильгельма была даже более многочисленной, чем у Франсуа, но Александру показалось, что Нанси справляется со своими обязанностями по охране его величества лучше, чем этот делал для Молчаливого его капитан. Александра так и подмывало посоветовать офицеру взять пару уроков у Нанси, вот только говорить с чужим офицером без разрешения его сеньора было совершенно невозможно.

Попытка поговорить с самим Вильгельмом закончилась лишь тем, что Александр в очередной раз убедился, что у принца Оранского отвратительный характер. Это на людях он мог изображать простоту, благожелательность и великодушие принца. С теми, кого Молчаливый считал своими соперниками, трижды штатгальтер совершенно не церемонился. Александр даже не успел договорить фразу, когда старший Нассау оборвал его самым бесцеремонным образом.

— Молодой человек, — ледяным тоном заговорил он, — я полагал, что вы явились просить у меня руки моей дочери для его величества, а вы изволите совать нос в чужие дела.

«Интересно, — меланхолично подумал Александр, — с королем Филиппом он разговаривал таким же тоном? Судя по всему, в этом Нуаркарм не лгал…»

— Я понимаю, вам покровительствует мой брат, вам покровительствует кузен короля Генриха, вы женаты на кузине короля Наваррского… Кстати, не подскажете, сколько у него таких кузин — дюжина, две дюжины или три?

Александр стиснул зубы. Нет, господа кастильцы, я не буду писать в Венецию. Низинные земли не виноваты, что у одного принца на редкость отвратительный нрав.

— Я, конечно, тронут вашей заботой, — ничуть не смягчая тона продолжал старший Нассау, —но вам пора понять, юноша, что с коронацией его величества ваши полномочия закончились. Отныне вы всего лишь один из секретарей короля Франциска, как бы красиво не называлась ваша должность. И ваша обязанность — обеспечить брак его величества, а не лезть в мои дела. И уж в любом случае я не нуждаюсь в ваших советах. Слава Всевышнему, я воевал еще в те времена, когда вы носили детское платьице.

— Скажите, граф, — тон Луизы де Колиньи был под стать тону ее супруга. — Что вы делали в Париже в августе семьдесят второго? Вы ведь, кажется, были любимым пажом Карла?

Александр вскинул голову. Это что — опять болтовня де Муи? Что ж, ему есть что ответить на вопрос Луизы.

— В августе семьдесят второго, мадам, — чеканя каждое слово, заговорил он. — Я оборонял дом моей невесты — Соланж де Сен-Жиль, защищая ее саму и ее кузенов Монтескью. Господа де Монтескью могут рассказать вам об этом во всех подробностях, достаточно им написать.

Принцесса все же смутилась, на лице Молчаливого не отразилось ничего.

— Так вот, Бретей… — при других обстоятельствах Александр непременно оскорбился бы, что Вильгельм обращается к нему так же запросто, как и король, но после бесед с Нуаркармом и Арсхотом он хорошо понимал, что именно этого испанцы и ждут, и потому прикусил язык, чтобы не ответить излишне резко. Низинные земли не могли позволить себе подобных ссор. У них и так было достаточно разногласий. — Когда его величество попросит руки одной из моих дочерей?

«Даже и не сомневается в выборе Франсуа, вот ведь! — поразился Александр. — А впрочем…». Он понял, что надо делать. Шаг был рискованным, но снимал все подозрения относительно намерений Франсуа. Хотя потом, после смерти короля с Молчаливым будет трудно.

— Последнее время советники его величества рекомендуют государю остановить выбор на мадам Екатерине де Бурбон, младшей сестре короля Наварры, — проговорил рувард.

Губы Молчаливого искривила высокомерная усмешка.

— Вы разочаровываете меня, юноша. Надеетесь сделать карьеру за счет свойства? — процедил он. — Напрасно. Этот союз ничего не даст его величеству. Ни армии, ни достойного приданого, ни наследников. Вы помните, что мадам Екатерине уже двадцать четыре года? Если бы она была католичкой, я бы сказал, что ей пора в монастырь…

Александр вновь прикусил язык, чтобы не напоминать Вильгельму, что две его последние жены были старше, и третья даже бежала из монастыря.

— Будьте уверены, я скажу все это Генеральным Штатам, — продолжал Молчаливый. — Я бы еще понял, если бы его величество обратил свой взор на империю — там есть достойные невесты, но Наварра!..

— Его величество не хочет иметь дело с Габсбургами, — негромко возразил Александр. — Его величество утверждает, что испытывает симпатию лишь к одной принцессе из этого дома, но Церковь запрещает жениться на вдове брата. Впрочем, папская булла может решить эту небольшую проблему.

Молчаливый нахмурился.

— Впрочем, последнее время король Франциск склоняется к тому, чтобы сделать предложение одной из ваших младших дочерей, — продолжал рувард. — Конечно, это решение должно быть одобрено Генеральными Штатами, но в целом он сделал выбор.

— Вот это другое дело, Бретей, — снисходительно заметил Вильгельм. — Анна станет прекрасной королевой…

— Простите, что неточно выразился, — возразил Александр, — но его величество выбрал не Анну, а Эмилию — Эмилию Старшую.

На этот раз Молчаливый застыл. Несколько мгновений молча разглядывал руварда. Он понял, что хотел сказать собеседник, и это не могло радовать трижды штатгальтера. Ему вновь тыкали в нос давней историей со второй женой, и он мог представить, о чем думал король из дома Валуа: Эмилия не помнила свою мать, Эмилия не могла следовать ее дурным примерам, Эмилию с самого раннего возраста воспитывал Иоганн, и она была больше привязана к дяде, чем к отцу. Однако же возразить на выбор короля было нечего. Да и, в конце концов, какая разница, к кому привязана его дочь? Главное, что он будет дедом наследника. К тому же…

Лицо Молчаливого разгладилось.

— Ну, что ж, неплохой выбор, — снисходительно произнес он, почему-то став очень похожим на Арсхота. — Но знаете, Бретей, вам пора подумать о будущем. Возложенную на вас миссию вы уже выполнили и теперь надо позаботиться о следующей. Если вы хотите, чтобы моя дочь оставила вашу жену при дворе, и хотите, чтобы ваша должность имела хоть какое-то влияние в Нидерландах, вам надо заручиться моей благосклонностью. Я даже готов с вами породниться…

Александр не верил своим ушам. Что-то здесь было не так. Только что Вильгельм Оранский совершенно ясно дал понять, что не считает его равным себе. И вдруг — породниться?!

— Эмилия станет прекрасной королевой, в этом я уверен, — вещал принц, — но Анна тоже должна выйти замуж. Почему бы вам не написать молодому Релингену и не предложить ему руку Анны?

Александр с трудом удержался, чтобы не выругаться и сохранить выдержку. А еще подумал, что вновь должен благодарить Маргариту де Бар, что тогда, шесть лет назад, она направила его в Гент, а не дала рекомендацию к Вильгельму Оранскому. У Вильгельма Оранского он никогда бы не смог сделать то, что сделал, отправившись в Гент. Он был бы одним из наемников, с которыми никто не считается и которых никто не слышит. И, в конце концов, он был сам перестал себя уважать.

— Ваше высочество, Филипп Релинген независимый государь и у меня нет уверенности, что он прислушается к моим советам…

— Ну, так займитесь делом, — распорядился принц Оранский. — Напишите отцу принца, напишите самому принцу, отправьте ему подарки. Благосклонность тестя короля не дается даром — ее надо заслужить…

Беседа с Нассау оставила у Александра отвратительное впечатление, но благо Нидерландов требовало обходить острые углы и не провоцировать ссор. Зато Франсуа понял его идею с полуслова.

— Полагаешь, по молодости лет Эмилия не догадается обзавестись наследником от какого-нибудь конюха? — поинтересовался он.

— Это тоже, — согласился рувард. — Но главное же не только в этом. Сир, вы помните, сколько времени ушло на то, чтобы согласовать брак вашей сестры Маргариты?

— Откуда? — Франсуа пожал плечами. — Меня же не было при дворе. Я вообще там появился только перед самой свадьбой — век бы об этом не вспоминать! — почти сплюнул он.

— Больше года, — сообщил Александр. — А ведь и ваша матушка, и Колиньи очень стремились к этому браку. И все равно — больше года мой кузен мотался между Францией и Наваррой, а мадам Екатерине все равно пришлось идти на обман. Но ведь мы-то обманывать не будем…

В глазах Франсуа загорелся интерес, губы невольно растянулись в улыбке:

— Ты хочешь сказать…

— Конечно, сир, — перебил короля рувард, — Генеральным Штатам трудно выбрать одну невесту из восьми, но когда их останется только две — выбор вовсе не станет легче. Я бы даже сказал — он усложнится. Уверен, как минимум треть провинций примутся ратовать за сестру короля Наваррского…

— А его святейшество очень стар, — с удовольствием договорил Франсуа.

— Вот именно, сир. А потом будет конклав!

Король довольно откинулся на спинку кресла и широко улыбнулся.

— К тому же, те же Генеральные Штаты потребуют еще и освидетельствования невесты. Вильгельм гарантировано не согласится и даже, в конце концов, одержит верх, но время-то уйдет…

Франсуа сиял.

— Спасибо, Бретей, спасибо, — с чувством произнес он. — Хотя бы в этом я могу быть свободен. Господи, хорошо-то как… Ты знаешь, я никогда не был свободным…

Рувард молча кивнул.

А вот был ли свободен когда-либо он?

Пару раз он считал, что да. А потом понял, что свобода — это возможность менять мир к лучшему, а сделать это было не так-то и легко.

Александр де Бретей в очередной раз задумался, как по разному люди понимают свободу.

Испанцы считают, что свобода — это право покорять народы и править миром.

Иоганн полагает, что свобода — это достойные законы.

Франсуа видит свободу в избавлении от надзора брата и матери.

Вильгельм Оранский — в поддержании привилегий принцев.

Горожане — в свободной торговле и ремесле. Крестьяне… Александр задумался. Должно быть, в возможности мирно растить хлеб. И он постарается обеспечить им эту свободу. И уж точно не даст принцам отнять это право у простых людей!

_________________________

* В неверном деле верный познается друг (лат.), иными словами «Настоящие друзья познаются в опасности». Стих из трагедии «Гекуба» древнеримского поэта Квинта Энния (ок. 239-169 гг. до н.э.). От творчества Энния осталось чуть более 600 строк и разрозненные фрагменты.

Глава 8. Преступление и наказание

Когда старший Нассау объявил, что едет в Делфт за дочерью, Александр вновь почувствовал непонятную тревогу. Вообще-то проще было послать за Эмилией верных людей, нежели отправляться в дорогу самому — тем более после последних листовок испанцев. Неужели в своих опасениях касательно дочерей Вильгельма от Анны Саксонской Франсуа был прав? Да нет, такого просто не может быть! В доме Иоганна Нассау им неоткуда было учиться дурному…

И все же Молчаливый ехал — с шумом, с помпой, с разряженной свитой, словно его дворяне были по большей части не кальвинистами, а самыми что ни на есть католиками, с торжественными проводами и толпами народа… Франсуа был доволен, и Александр прекрасно понимал почему. В отсутствии Вильгельма Оранского, который вел себя так, словно королем был именно он, Франсуа чувствовал себя лучше.

Рувард Нидерландов терпеливо наблюдал отъезд, рассеяно скользя взглядом по толпе, а потом сам не понял, что выдернуло его из состояния задумчивости. Горожанин… Обычный горожанин в темном сукне, грубых башмаках, с тележкой, уставленной бочками, и изрытым оспой лицом… В нем не было ничего примечательного, и все же что-то в нем руварда зацепило. Он сам не мог понять что. Да таких горожан в Низинных землях двенадцать на дюжину!

Александр еще раз оглядел парня — почему-то он был уверен, что горожанин молод. Тот терпеливо ждал, пока свита и охрана принца проедут мимо, до того не решаясь тронуть вожжи. Обычный вид, так почему же его так грызет беспокойство?

Изуродованное оспой лицо?

Как будто он прежде не видел уродств и увечий, а уж оспа и вовсе была чем-то давно знакомым. Как там говорят немцы? «Любви и оспы не избегнет никто»? Впрочем, он надеялся, что после исследований друга от оспы можно будет уберечься.

Горожанин слез с телеги, бросил вожжи, сделал несколько шагов в направлении стражников и, внезапно спохватившись, вернулся к крепкой лошадке. Смирная лошадка не собиралась никуда идти, и торговец вновь продолжил путь к сержанту у ворот.

Александр мог в точности повторить их предполагаемый разговор. Наверняка стражник сообщил, что тревожиться торговцу не из-за чего — никто не собирается препятствовать его пути, и как только поезд его высочества проследует через ворота, все остальные тоже смогут выехать на дорогу.

Солнце ярко осветило лицо горожанина, и рувард даже покачал головой. Оспа оставила такие обильные следы на лице бедолаги, что разобрать его черты не представлялось возможным, и даже Франсуа по сравнению с ним выглядел писанным красавцем. Хоть в одном человеку повезло — зрение он сохранил, а в остальном… Александр отвел взгляд, решив, что столь пристальное внимание к несчастному становится уже неприличным.

Наконец, последний из людей Вильгельма Оранского проехал в ворота, и горожане заторопились, и рувард вновь увидел уродливого торговца пивом. И вновь непонятное чувство тревоги начало зудеть, как комар над ухом. И, главное, неясно из-за чего. Горожанин как горожанин, что в нем такого?

Очередное обсуждение дел с Франсуа не избавило Александра от чувства тревоги, наоборот — оно стало только сильней. И даже насмешка короля, что все беспокойство регента объясняется слишком серьезным отношением к делу и неумением отдыхать и веселиться, тоже не слишком помогла. Александр раз за разом перебирал в памяти увиденную сцену, мучительно пытаясь понять, что в ней было не так. И это непонимание досаждало, как досаждает заноза, загнанная под ноготь.

«Вот вредно так много общаться с Репейником, — размышлял Александр, — становишься подозрительным». И мысль о Репейнике стала вспышкой молнии, озарившей все вокруг.

Он, наконец, догадался, что было неладно с этим человеком — движения, осанка, привычки... Он был не тем, за кого себя выдавал. Рувард вспомнил, как небрежно он бросил вожжи, словно человек, ни на мгновение не сомневавшийся, что кто-то их обязательно подхватит. И как потом спохватился, что конюхов тут нет. А потом вновь сообразил, что его запряженная в тележку лошадка в отличие от кровного скакуна никуда не уйдет. Этот человек был шпионом, как и Репейник. А возможно и… убийцей!

Александр вспомнил листовки испанцев и понял, что надо срочно действовать. Бочки на тележке были слишком удобно расставлены, чтобы спрятать не только мушкеты, но даже и стрелков. Лжегорожанина требовалось перехватить, а еще предупредить старшего Нассау, что бы тот ни говорил о вмешательстве в его дела.

«Китобои» дело свое знали, и все же, когда через трое суток они вновь предстали перед рувардом, по их смущенному виду Александр понял, что никого и ничего они не нашли. Правда, это «никого и ничего» оказалось вовсе не тем, о чем думал он. Среди тех, кто присоединился к поезду Молчаливого, переболевшего оспой шпиона не было. Не было и тележки с бочками, не было ничего. Шпион как сквозь землю провалился.

Свернул на другую дорогу? Оставил где-то телегу с бочками и пустился вскачь? Погрузился на баржу? Куда он мог уйти? Решил устроить засаду на дороге или в Делфте?

— Вы предупредили капитана его высочества?

— Конечно, ваша милость, да только нет там никого похожего…

Александр молчал кивнул. Найти лжегорожанина в Делфте будет еще сложнее — людей со следами оспы там после зимней эпидемии полно. И все же…

— Собираемся в дорогу. Быстро!

Он даже не стал отпрашиваться у Франсуа — просто отправил сообщение, что должен немедленно пуститься в пути. Пусть говорят, что он ошибается. Пусть говорят, будто у страха глаза велики. Он был уверен, что этот человек враг.

И еще было кое-что, о чем он никому не сказал. Ему почему-то казалось, что этого человека он уже видел. Что-то знакомое, чего он никак не мог вспомнить. Да и как вспоминать, если лицо шпиона было изрыто оспой до такой степени, что привычного лица у него практически не было?

Не щадить коней, не щадить себя, не щадить своих людей… До города Молчаливого они не добрались всего ничего. Измученные кони едва смогли дойти до кормушки придорожной гостиницы, и Александр отправил одного из китобоев на поиски свежих лошадей.

С трудом переставляя одеревеневшие ноги они вошли в общий зал, потребовали хлеба, ветчины и что-нибудь промочить горло. Их приняли почтительно, как последнее время принимали всегда, торопливо освободили большой стол, и им оставалось только доковылять до него, чтобы утолить голод и хоть немного отдохнуть.

И тогда со стороны Делфта ударил набат!..

Люди повскакали с мест, бросились к окнам (там что — пожар?), метнулись к дверям, к сумкам и тюкам, к своим лошадям и повозкам, и среди этого смятения, среди мечущихся в растерянности людей раздался ликующий и хорошо знакомый Александру голос: «Свершилось!»

Освальд ван ден Берг! Вот кто это, — с отчаянием понял рувард. — Племянник Молчаливого и предатель…

Мелькнуло за окном исковерканное оспой лицо, молодой ван ден Берг птицей взлетел в седло чужого коня и сразу же бросил его в карьер. Александр только и успел выскочить за порог, оттолкнув с пути какого-то перепуганного купца.

Руки дрожали от усталости, и он даже не мог пулей выбить изменника из седла…

А колокола Делфта все били и били, возвещая Низинным землям и Европе, что Вильгельм Нассау, принц Оранский, по прозванию Молчаливый, уходит в Вечность…

***

В Делфт они въехали через три часа, и их мрачное настроение было под стать настроению осиротевшего Делфта. Посылать погоню за ван ден Бергом было бессмысленно. И дело было даже не в том, что предатель мог завести их в засаду — сладить с его китобоями было нелегко. И не в том, что он намного лучше знал окрестности, так что с легкостью мог скрыться. Вопрос был еще и в том, что предъявить мерзавцу было нечего. В Делфте во время убийства дядюшки его не было. Официального обвинения в предательстве дядья ни ему, ни его родным не предъявляли — «Семейные дела Нассау будут решать только Нассау», — так, кажется, говорил Иоганн? Тогда ему следовало настоять на процессе, но отношения с Молчаливым у него всегда были слишком сложными, чтобы рисковать хрупким равновесием. И вот теперь принц Оранский заплатил за эту оплошность жизнью. И что они могли предъявить его племяннику — конокрадство?! Так он непременно скажет, что, услышав набат, встревожился и в расстроенных чувствах схватил повод первого попавшегося коня, намереваясь мчаться в Делфт, а потом конь понес, сбросил его и он был оглушен — не только Репейник может устраивать подобные представления. К тому же Александр не исключал и того, что у предателя мог оказаться подписанный императором Рудольфов документ, представляющий его послом к королю Франциску и не какая-то испанская подделка, а самая настоящая грамота. Судя по рассказам Жоржа, император так глубоко погрузился в свои видения, что подписывал документы, совершено не вдумываясь, что именно подписывает.

Да, гнаться за ван ден Бергом было бессмысленно, и все же он отдал распоряжение шестерым своим самым опытным людям — раз уж он не смог предотвратить преступление, он обязан был за него покарать. Поведение племянника Молчаливого было подозрительным, и, значит, право задать беглецу вопросы у верховного судьи Низинных земель было. «Не рисковать, под пули не лезть!» — так он сказал, прекрасно, впрочем, понимая, что избегнуть риска все равно не удастся…

Вернулись четверо…

Освальд ван ден Берг не зря учился военному делу. Изменники хорошо подготовились. Вильгельма ждали. Ждали, когда тот вернется домой. Погоню тоже ждали. Если бы не опыт его капитана люди предателя положили бы всех.

— Мы тоже славно повеселились, — с мрачным пламенем в глазах вещал испытанный морской волк. И впервые с семьдесят третьего Александр подумал, что сердце его готово разорваться. Он мог сколько угодно убеждать себя, что те, кто его охраняют — смертники, что, рано или поздно, но при его образе жизни это случится. Что эти люди были орудиями в его руках — как аркебуза или шпага. И всё же теперь у него есть свой счет к ван ден Бергу, и он подумал, что не успокоится, пока не вернет долг с лихвой. И только увидев десяток трупов разбойников, он понял, что хотел сказать капитан — один к пяти. Неплохой расклад. Но это долг его китобоев. А он пока остается в должниках.

А еще он подумал как-то невпопад, что из-за траура дебаты по свадьбе в любом случае придется отложить, но такой повод не мог радовать ни его, ни Франсуа.

Делфт был в горе. Делфт был в ярости. И утолить эту ярость было нечем. Хотя… не так. Убийца был схвачен, и это давало возможность провести самое тщательное расследование. А еще эти десять трупов можно было опознать. Как верховный судья, Александр де Бретей распорядился выставить тела для опознания на главной рыночной площади, естественно, не забыв поставить рядом стражу. «Камни и гнилье в трупы не швырять, на тела не плевать, вести себя достойно, смотреть внимательно».

К вечеру все разбойники были опознаны и даже были вызнаны еще три имени тех, с кем они больше всего водились, а в их дома были отправлены судьи и стража. Найти кого-либо там не удалось — только в одном доме в кладовке обнаружился труп слуги с перерезанным горлом, а в другом нашлись очень интересные бумаги: так и не вскрытая пачка испанских летучих листков с предложением награды за голову Молчаливого и письма с указаниями. Подписи под письмами не было, зато можно было с уверенностью сказать, что убитые и три их приятеля совершенно точно участвовали в заговоре против трижды штатгальтера, а раз участвовали они, то и ван ден Берг тоже. Правда, для того, чтобы найти бумаги, пришлось самым тщательным образом обыскивать дома и по дощечке разбирать мебель, но старания того стоили.

А еще из этих бумаг следовало, что убийцу схватили вовсе не случайно. Заговорщики нарочно подставили наивного простака, то ли для того, чтобы ярость осиротевших жителей Делфта обрушилась на убийцу и тем самым позволила спокойно уйти настоящим виновникам преступления, то ли для того, чтобы возбудить самые низменные страсти в горожанах. В том, что эти страсти полыхают до небес, рувард и верховный судья Нидерландов убедился, когда посетил для допроса городскую тюрьму. Разъяренные судьи, повелели заковать убийцу таким образом, что тот стал напоминать шар, не способный выпрямиться и пошевелиться.

— Освободить и перековать, — распорядился рувард, а потом принялся втолковывать обезумившим людям, что правосудие — это не месть, а правые не нуждаются в жестокости. Вид при этом судьи имели такой, какой случается у пьяниц, на головы которых опрокинули ушат ледяной воды. А вот преступник лишь кротко поблагодарил за милосердие и сказал, что готов претерпеть мученичество за правое дело.

Разговаривать с ним Александру не хотелось, но убийцу необходимо было допросить лично, потому что надеяться на еще не вполне пришедших в себя городских судей рувард не мог. Допрос не представил из себя трудностей, и палач тут не потребовался — предчувствуя мученичество и мечтая о райских кущах, преступник говорил откровенно и многословно, и его показания полностью подтвердили выводы руварда: самостоятельно организовать такое дело этот человек не мог. Наивный, пылко верующий, на редкость непрактичный, он непременно заблудился бы по дороге из Франш-Конте в Делфт, никогда бы не смог приобрести оружие, порох и пули, да и найти Молчаливого в Делфте для него тоже было бы непосильной задачей. Александр вообще удивлялся, как этот человек смог попасть в принца, но, с другой стороны, стреляя в упор, не промахнулся бы и слепой.

С убийцей все было кристально ясно. С теми, кто его вел, требовалось разбираться, потому что кроме десяти трупов больше у следствия не было ничего. А еще надо было говорить со скорбящей вдовой, которая второй раз лишилась супруга из-за человеческой жестокости, и с дочерями убитого. Писать королю Франциску. Принимать Генеральные Штаты, которые единодушно решили перебраться в Делфт, чтобы отдать последние почести принцу Оранскому и решить судьбу его убийцы. Встречать короля Франциска, прибывшего в город под охраной не только людей Нанси, но и полка Шатнуа. Разговаривать с Мартином, который прискакал с пятнадцатью новыми телохранителями, которых Александр по привычке называл «китобоями», хотя от китобоев у них было только прозвище.

— Надеюсь, ваша милость, вы понимаете, что следующим можете оказаться вы? — взволнованно проговорил адмирал, и Александр даже не стал спорить.

И надо было как-то объясниться с примчавшимся Иоганном Нассау.

— Я не успел, — только и сказал Александр старшему другу, разом постаревшему и осунувшемуся. — Простите…

Иоганн Нассау только рукой махнул.

— А что вы могли сделать? — безнадежно вопросил он.

«Четыре брата, — размышлял Александр. — Иоганн потерял четырех братьев…» Даже думать об этом было жутко.

— Что вы могли сделать? — повторил Иоганн. — При таких посулах… и при таких деньгах Габсбурга… Сторожись не сторожись… Виллем понимал, что рано или поздно его все равно убьют… Нас всех рано или поздно убьют…

— Нет! — Александр протестующе вскинул голову. — Я не позволю! Зло не должно торжествовать. И я не дам ему торжествовать!

И все же пока что это были только слова, и рувард мучительно размышлял, как сказать другу, что к убийству причастен его племянник. А сказать следовало. Лучше было, чтобы Иоганн услышал это от него, а не узнал в ходе следствия.

Через два дня после разговора с Иоганном в Делфт прибыл молодой судья из Дамме, и вести, которые он привез, заставили Александра вновь отправиться в путь. Через неделю тщательного расследования рувард мог восстановить все события, связанные с убийством Молчаливого, с точностью почти до часа, а весьма кстати пришедшее письмо от Пьера Эпинуа помогло назвать и имя главы заговора. Беда была лишь в одном — заговорщики смогли скрыться, и, значит, им всем оставалось лишь одно — покарать схваченного убийцу.

***

Александр де Бретей читал решение Генеральных Штатов и не верил своим глазам. Документ был составлен, пока он ездил в Дамме и обратно, и теперь оставалось только проголосовать за изуверский приговор и привести его в исполнение.

Рувард хотел знать, кто измыслил этот документ, хотел посмотреть в глаза этому человеку, убедиться, не безумен ли он, а если составитель приговора, одно только чтение которого вызывало тошноту, писал это в здравом уме и твердой памяти, то следовало задуматься, а стоит ли ему и дальше заседать в Генеральных Штатах.

Обнаружить автора документа руварду так и не удалось. Как не удалось найти и черновики приговора. Представители Штатов искренне недоумевали на расспросы, кивали друг на друга, на секретарей, но, судя по всему, действительно не могли припомнить, кто измыслил эту мерзость. Александр предполагал, что к документу приложили руки многие, каждый добавляя какую-то новую кошмарную деталь, и в силу этого они никак не могли понять, что вызывает недовольство его высочества руварда. «Ах, да, феникс милосердия», — говорили они, и даже представители Брюсселя, до сих пор искренне уверенные, будто он заставил их магистратов на коленях просить у него прощения, повторяли эти нелепые слова.

Франсуа тоже не понимал, что вызывает беспокойство регента.

— Послушай, Бретей, ну что тебе за дело до их решения? — удивленно вопрошал он. — В конце концов, это же их принца убили, им и решать.

— Это наше дело, сир, — не соглашался Александр. — Вы хотите поставить их решение выше закона? И выше вашей королевской власти? За шесть лет я выучил местные законы назубок. Да, они не слишком ласковы, но все же ничего подобного этому изуверству в законах не найти. И добрый христианин, на каком бы языке он не молился, не должен одобрять подобную дикость…

Франсуа нахмурился, стараясь подобрать подходящий аргумент.

— Но жестокость приговора должна отвратить преступников от преступления, — наконец-то, изрек он.

— А разве этого отвратило? — живо парировал Александр. — Разве его напугало колесо, четвертование, утопление, закапывание — в разных провинциях чего только не предусматривает закон. Да этот безумец мечтает о мученичестве и уверен, что после всех измысленных для него пыток непременно попадет в Рай. Так какой тогда во всем этом мучительстве смысл?

На Генеральных Штатах говорили о том же:

— Предатель должен получить по заслугам! — твердили на заседаниях.

— Предатель — безусловно, — не собирался спорить с этим рувард. — Отвечать в точном соответствии с законом, утвержденном многими поколениями жителей города Делфта. Предателям нет пощады. Но человек, который оказался под нашим судом, предателем не является. Бальтазар Жерар, бесспорно, преступник и был взят на месте преступления в присутствии многих свидетелей, чьи показания мы уже неоднократно заслушивали. Бальтазар Жерар — вероломный убийца, он наш враг, но он не изменял нам. Он не является гражданином этой провинции, как и любой другой провинции Низинных земель, он не подданный короля Франциска. Он присягал другому королю — нашему врагу и душителю нашей свободы, и тому королю он сохраняет верность. Да, пред нами прошло еще одно сражение войны — сражение не на поле брани, но все же сражение. Принц Оранский был доблестным воином, хорошим солдатом и полководцем, и к врагам он был честен и справедлив, и никогда не подвергал пленников мучениям. Так можем ли мы оказаться недостойными его примера? Разве мы дикари из Нового света, которые считают мучительство доблестью? Разве мы язычники, которые в жестокосердии не желают видеть свет истины? Для преступного солдата — пуля, для дворянина — меч, для простолюдина — петля. Все остальное — лишнее!

Александр говорил и говорил, словно обращался к каждому из присутствующих на заседании. Бесполезно говорить с ошалевшей толпой, жаждущей крови и страданий преступника, но обратиться к добрым гражданам и примерным прихожанам, пробудить в их сердцах и разуме честь было долгом руварда.

Иоганн Нассау вскочил со своего места.

— Вы не хотите слышать голос Делфта! Вы не хотите понять нашу боль! — почти выкрикнул он.

— Я слышу голос Делфта, — больно было видеть искаженное лицо старшего друга, потерявшего, казалось, не только брата, но и самого себя. Больно. Но он должен был ответить. — Генеральные Штаты слышат голос Делфта. Спросим всех, кто пострадал от жестокости испанцев, кто испытал испанскую ярость. Хотят ли они сравняться с испанской мерзостью? Хотят ли они, чтобы их именами пугали детей? Хотят ли они дать своим детям урок жестокости вместо того, чтобы учить их доблести и благородству. Хотят ли они пугать своих жен, сестер и матерей. Я, граф Гента, от имени Гента говорю «нет». Спросим Антверпен, спросим Лейден, спросим Гарлем, спросим всех. Но отвечая, готовы ли вы уподобиться душителям нашей свободы и одобрить представленный нам приговор, хорошенько подумайте, кто говорит вашим голосом — Всевышний или Враг рода человеческого…

Делфт тоже проголосовал «нет». Иоганн молча плакал, и даже то, что виселица для преступника должна была стать высокой, чтобы ее было видно из самого дальнего угла площади, его не утешало.

Александр подошел к другу. Что можно было сказать человеку, который потерял всех своих братьев?

— Месть не поможет, — почти прошептал Александр. — Она только добавит горечи…

Он надеялся, что Иоганн его поймет. Он надеялся, что этот сильный и добрый человек опомнится и справится со своей болью, не позволяя ей увлекать себя в бездну. Увязнуть в болоте так легко. Но для чего еще нужны друзья, как не для того, чтобы удержать человека на твердом берегу?..

Бальтазар Жерар тоже был разочарован. Венец мученика, райские кущи за убийство — безумные мечты не слишком умного юнца. А потом Александр сообразил, что преступник был его ровесником, приведенный в Делфт умным, опытным и бессовестным человеком. Тот человек недосягаем, но убийца ответит за свое преступление.

— Вы сможете исповедоваться перед смертью. Я пришлю капеллана, — холодно сказал он.

В день казни площадь была забита народом, и даже крыши были облеплены людьми. Мэтр города Делфта, как по французской привычке называл палача рувард, был серьезен и деловит. Убийца тоже был серьезен. Догадался, что предавший доверие не сможет наследовать Рай? Или нашел себе оправдание? Судя по всему, нашел…

Палач сделал все быстро и аккуратно. Глазеть было не на что — и слава Богу.

А вечером, к удивлению Александра, мэтр Делфта заявил, что благодарен ему за вмешательство и за отмену безумного приговора.

— Ваша милость, я служу правосудию, а тот приговор правосудием не был.

Верховный судья Нидерландов мог только согласиться. Он даже не знал, как назвать это наваждение, потому что это была даже не месть, а какое-то помешательство. Слава Богу, они не запачкались этой мерзостью! И, слава Всевышнему, все закончилось быстро…

— А правда, ваша милость, что в убийстве замешан молодой ван ден Берг? — с какой-то странной настойчивостью вопросил палач.

Александр только мрачно кивнул.

— Что ж, надеюсь, его поймают… — рувард не был в этом уверен. Наверняка, мерзавец уже давно на корабле и направляется в Испанию. — Вот когда он взойдет на эшафот, вы увидите мое мастерство, — сурово закончил мэтр. — Чтобы другим неповадно было!

Чтобы другим было неповадно, под виселицей убийцы из Франш-Конте были развешены и трупы десяти подельников Освальда ван ден Берга. Ненадолго, конечно, всего на две недели, потому что потом надо было хоронить Молчаливого.

И вновь Генеральные Штаты до хрипоты спорили, где стоит предать принца погребению — в Делфте, где он жил и принял мученичество, или же в Бреде, где была усыпальница семьи, но которую несколько лет назад разорили испанцы под командованием Берлемона? Яростные споры остановил брат Вильгельма Оранского. Иоганн Нассау объявил, что вечное упокоение брат найдет в Делфте, в Новое церкви, которую так любил.

Во время всех этих споров и обсуждений Луиза де Колиньи не промолвила ни слова, и эта сдержанность тоже тревожила Александра. Это не было проявлением горя и не было растерянностью. Казалось, вдовствующая принцесса о чем-то напряженно размышляла, и рувард опасался, что результат ее размышлений создаст им всем множество проблем. Пока же они обсуждали вопросы гербов, коней, облачений, барабанов и труб, размер катафалка и балдахина над ним, и — самая большая проблема! — как и где должна была шествовать траурная процессия. На определение маршрута похоронного шествия они потратили почти три дня.

Дебаты о похоронах Вильгельма Оранского вогнали короля Франциска в глубокую задумчивость и не менее глубокую печаль, так что на исходе пятого дня обсуждений он вызвал руварда, велел ему плотно прикрыть за собой дверь, а потом поманил Александр ближе.

— Послушай, Бретей, а вот когда и я… — король замолчал и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь голоса. — Когда я умру… Я не хочу, чтобы чужие… — Франсуа вновь глубоко вздохнул. — Надо разработать церемонию и моих похорон. Чего тянуть? Ты мне поможешь?

Еще три месяца назад Александр мог бы отшутиться, мог бы сказать, что его величеству совершенно не о чем тревожиться, похвалил бы его врача, напомнил бы о доходах, расписал бы будущую славу победителя Габсбурга... Сейчас говорить все это не имело ни малейшего смысла. Когда-то как легко они с Жоржем планировали, что Франсуа лишь ненадолго займет трон Низинных земель, всего лишь посторожит для кузена трон. И вот теперь молодой король и правда был болен. И вдруг оказалось, что не так-то и легко смотреть на угасание человека, к которому ты привык, которому ты присягал, и который относился к тебе довольно хорошо, хотя и имел репутацию человека на редкость вздорного и капризного.

— Да, сир, я вам помогу, — тихо сказал он.

— И ты мне поиграешь на лютне? — так же тихо спросил Франсуа. — Что-нибудь французское…

Они разработали церемонию похорон. А еще была лютня — при плотно закрытых дверях, чтобы ни одного звука не донеслось до чужих ушей. Для всех его величество король и его высочество рувард занимались неотложными государственными делами. Делами Александр и правда занимался, но без Франсуа, молча оплакивающего свою уходящую жизнь.

И все же на похоронах Молчаливого король появился. Похудевший — от горя, конечно, прямой — благодаря жесткому корсету, величественный — каждый будет величественным, если его мантию несут двенадцать пажей, и бледный. И глядя на него, члены Генеральных Штатов смутно чувствовали, что наступают какие-то новые времена. Они только не могли понять, хорошо это или плохо. Потрясения последних недель внесли полную сумятицу в их мысли и чувства.

Через неделю после торжественных похорон опасения Александра в отношении вдовствующей принцессы Оранской оправдались. Вся в черном — и это был демонстративно французский траур, а не наряд голландской дворянки — Луиза де Колиньи Нассау Оранская непреклонно объявила, что намерена вернуться во Францию.

Потрясенный Иоганн очнулся от своего горя. Александр застыл без слов и мыслей. И только Франсуа нашелся, что сказать.

— Дорогая кузина, — заговорил он. — Ваш дом здесь — во владениях вашего почившего супруга. Голландия, Брабант, Льеж, Эно… — вместе с рувардом он основательно проштудировал все сведения о местных принцах. — Наследник его высочества непременно должен родиться в его владениях. Я уверен, Всевышний уже благословил ваш брак…

Луиза высокомерно вскинула голову. Если бы Александр был знаком с покойным батюшкой принцессы, он сказал бы, что она вылитая Колиньи.

— Во владениях моего супруга, которого вы не смогли защитить?! — возвысила она голос.

— Сестра! — Иоганн понял, что обязан вступиться за Франсуа. — В гибели моего брата виновата Испания, а не кто-то другой. Коварство Габсбурга…

Луиза перебила деверя:

— Тем больше у меня оснований покинуть эти края — они принесли моей семье только несчастья! Что же до владений моего покойного супруга, ваше величество, — вдовствующая принцесса вновь повернулась к Франсуа, — так почему же вы не назвали еще одно — княжество Оранж*? Уж там я буду в большей безопасности, чем здесь — и мой будущий ребенок тоже!

— В непосредственной близости от имперских и испанских владений? — подал голос Александр де Бретей. — Я бы не сказал, что это безопасно. В Нидерландах есть армия. А что есть там?

— Гарантии его христианнейшего величества для моего сына! — объявила Луиза. — Он намерен защитить его владения как принца Оранского, если понадобится — силой своих армий и полководцев.

На этот раз застыл Франсуа, пытаясь осознать нанесенный старшим братом удар. Иоганн напротив выпрямился.

— Сестра, кажется, вы забыли, что Оранж — наследство старшего сына моего брата, — негодующе напомнил он.

— Он в Испании! — пренебрежительно отмахнулась от слов деверя Луиза де Колиньи.

— И все-таки наследник княжества именно он, — подтвердил Александр. — К тому же вы не забыли, мадам, о притязаниях Лонгвилей? Французские суды неоднократно оспаривали право вашего супруга на княжество, а сейчас, после его печальной кончины, они могут возобновить тяжбу.

— Его величество король Генрих обещал мне поддержку.

Франсуа, Александр и Иоганн переглянулись. У них появилась одна и так же мысль. Генрих Третий обещал… О да, а в семьдесят втором его матушка и старший брат тоже много обещали Колиньи. Чем все закончилось, помнили они все. Кто бы ни родился у Луизы, Генрих будет то давать обещания, то их забирать. Вечно маня княжеством, он сможет добиться от Луизы практически всего, и с ее помощью оказывать давление на Нидерланды.

Выпускать Луизу во Францию было нельзя, но вот задерживать в Нидерландах дочь и вдову мучеников тоже было невозможно.

— Но, может быть, кузина, вы все же примите мое гостеприимство, — предложил Франсуа. — Негоже принцессе покидать дом почившего супруга сразу же после похорон. Необходимо выдержать траур. К тому же, милая кузина, вы подданная моего брата, но вот ваш нерожденный ребенок принадлежит Нидерландам.

— Вы что же, собираетесь взять меня — вдову принца Оранского — под стражу? — возмутилась вдовствующая принцесса.

— Ну, что вы, — покачал головой король, — когда вы разрешитесь от бремени, вы сможете отправиться куда угодно, но этот ребенок останется здесь.

— Вы ничуть не лучше испанцев! — негодованию Луизы не было предела. — Они держат в плену моего пасынка, а вы готовы держать в плену меня саму и моего ребенка.

Если она полагала, что напоминание об Испании заставит ее собеседников устыдиться и отступить, то она ошибалась. Они еще больше уверились в своей правоте. Король Генрих разыгрывал очередную партию и в своей игре готов был использовать хоть Луизу, хоть ее нерожденного младенца. Во имя безопасности Нидерландов нельзя было вкладывать в руки христианнейшего короля подобное оружие.

— Довольно, сестра, — решительно объявил Иоганн, — сейчас вами движет не разум, а горе от потери и ваше деликатное положение. Его величество прав. Ваше дитя принадлежит Нидерландам. Пока его величество не назначил для него или для нее опекуна, забота о вас и вашем будущем ребенке будет лежать на мне, как на старшем мужчине нашего рода. Не беспокойтесь, сестра, у меня большой опыт воспитания племянников. А моя жена с радостью окажет вам гостеприимство, к тому же она очень любит возиться с детьми. Вам нечего опасаться. Она найдет для вас благородных фрейлин, лучших сиделок и повитух. Вы ни в чем не будете нуждаться.

Когда гневная Луиза удалилась в отведенные ей покои, все трое вновь переглянулись. Общие чувства выразил Иоганн. Коротко выругавшись, он как сплюнул: «Маленькая корыстная дрянь!»

____________

* Ныне находится на Юге Франции. Город Оранж известен со II века до н.э. сначала как кельтский, а потом как римский город. Сохранил многочисленные памятники римской эпохи, в том числе крупнейшие кадастровые карты, вытравленные на мраморе.

Глава 9. Регент его величества

Опекуном несовершеннолетних дочерей покойного принца Оранского и будущего наследника его высочества ожидаемо был назначен его брат — Иоганн Нассау, сеньор шести графств и штатгальтер двух провинций. Король Франциск столь же ожидаемо заявил, что сохранит свои обязательства в отношении дочери покойного принца, но Иоганн, как ее опекун, попросил его величество не заговаривать о свадьбе до тех пор, пока траур по его брату не закончится.

И, конечно, надо было что-то делать с должностями и титулами принца. К сожалению, завершить процесс легитимизации Юстина Молчаливый так и не успел, а продолжить процедуру после его смерти было невозможно. Луиза де Колиньи могла выдохнуть с облегчением, а вот Юстин Нассау готов был проклинать свою несчастливую судьбу.

Зато Генеральные Штаты, снисходя к его происхождению, сделали Юстина лейтенант-адмиралом провинции Зеландии. Правда, в распоряжении адмирала почти не было кораблей, а его флот состоял по большей части из перестроенных рыбачьих лодок, но все же видная должность успокоила Юстина, до этого взиравшего на мачеху с нескрываемой обидой и ревностью. Причина ревности объяснялась решением все тех же Генеральных Штатов, объявивших, что в случае, если вдова Молчаливого сможет родить сына, он станет штатгальтером сразу двух провинций — Зеландии и Голландии — с рождения.

Иоганн Нассау добавил к своим провинциям Утрехт. Племянник Молчаливого Адольф ван Ньювенаар к штатгальтерству в Гельдерне получил еще и штатгальтерство над провинцией Оверейссел. Александр, к собственному изумлению, обнаружил себя штатгальтером Фрисландии, в том числе Западной, и рувардом Брабанта — по прежнему оставаясь рувардом всех Низинных земель.

— А чему вы удивляетесь, друг мой? — со снисходительностью умудренного жизненным опытом старца вопрошал Иоганн. — Это лучшее решение всех наших проблем — как внутри Нидерландов, так и за их пределами, особенно в отношениях с испанцами. Я понимаю, «рувард» — это звучит очень внушительно, да и выглядит почти как регент, но все же реальная власть сосредоточена в руках штатгальтеров.

Александр не стал опровергать очевидное. Должность руварда во многом напоминала ему насыпной земляной вал, который принимает на себя все удары врага, в то время как солдаты надежно скрыты от глаз, ядер и пуль неприятеля. Конечно, как рувард он мог собирать и командовать армией, мог вести переговоры со штатгальтерами и послами, осуществлять правосудие и имел право голоса в Генеральных Штатах, но все же при всех внешних почестях и правах должность руварда сравниться с возможностями штатгальтера не могла.

— К тому же не забывайте, Александр, еще об одном важном обстоятельстве, — продолжал Иоганн Нассау, из предосторожности понижая голос. — Я не случайно настоял, чтобы вы получили штатгальтерство именно во Фрисландии. Сделать вас принцем Фризии в настоящий момент не так уж и легко — к титулу должна прилагаться земля, и вашего Влиланда для этого не хватит. Зато эта должность во многом равноценна титулу. Я ведь уже говорил, как опасна для вас привычка испанцев именовать вас фризским принцем, — почти шепотом сообщил Иоганн, — и сколько обвинений могут выдвинуть против вас, если Габсбург все же решит официально даровать вам титул. А теперь опасности нет — испанцы опоздали. Вы штатгальтер Фрисландии, и даже если Филипп Второй все-таки сделает вас принцем, это будет выглядеть всего лишь как признание наших законов и решений Генеральных Штатов, всего лишь безнадежной попыткой догнать нас. И никакой опасности! И, кстати, — добавил Нассау, — это повышает и ваше влияние на Генеральные Штаты. Посчитайте, сколько у вас теперь голосов. Ваша жизнь станет намного легче…

В отношение последнего Иоганн был не совсем прав. Александр должен был принять свои новые должности и провинции, должен был разобраться с новыми обязанностями, а еще как-нибудь деликатно сообщить королю Франциску об изменениях в своем положении, потому что, судя по всему, в потрясениях последних недель Генеральные Штаты несколько подзабыли о его величестве. Как подозревал рувард и штатгальтер, это было обычное состояние Генеральных Штатов — забывать о монархах, к каким бы домам те не принадлежали. По мнению Генеральных Штатов, короли нужны были только для того, чтобы при коронации подтверждать их привилегии, да подписывать бумаги при назначении должностных лиц.

Известие о новых должностях своего руварда Франсуа встретил равнодушно и подписал все документы, даже не удосужившись их прочесть. Смерть и особенно похороны Молчаливого вогнали его в тоску и заставили задуматься о собственной кончине, с каждым днем все больше приходя к выводу, что все самое важное в жизни он уже совершил, а теперь остается только смириться с неизбежной и скорой смертью. Обидно умирать из-за чахотки в неполные двадцать девять лет, но еще обиднее было бы умереть, не выполнив своего предназначения. Зная, что он умрет с королевской короной на челе, Франсуа счел необходимым подготовить сюрприз для всех этих чванливых принцев, подписав самые широкие полномочия для графа де Бретея и фактически сделав его своим первым министром.

Деяние Франсуа не особенно порадовало Александра, который слишком хорошо представлял, с каким недовольством может столкнуться со стороны что дворянства, что горожан. Зато Франсуа его озабоченный вид неожиданно разозлил:

— В чем дело, Бретей?! Тебе самому-то не надоело вечно их убеждать, уламывать, улещивать? Я ведь не слепой и не болван, и делать выводы умею. Да эти самодовольные павлины в спеси способны даже испанцев переплюнуть! Им давно пора дать щелчок по носу, если иначе они не понимают…

Объяснять Валуа все хитросплетения здешней политики Александр не стал — за пару часов было не уложиться, да и этого времени у него не было, так что осталось только от души повиниться перед королем и принять составленный документ. В конце концов, он же не обязан оглашать его прямо сейчас. Но если понадобится… Когда понадобится… Пока же Александра больше волновали другие заботы.

Семья Нассау с их многочисленными родственниками, другие штатгальтеры и мэры способны были вызывать у руварда немало головной боли, но все же более значимым был сейчас другой человек — Алессандро Санчес или, точнее, Алехандро Санчес. Человек, о котором ему твердили Нуаркарм и Арсхот, прибыл в Низинные земли.

Александр вновь и вновь перечитал полученное в Делфте восторженное письмо Эпинуа — венецианцы решили прорвать торговую блокаду испанцев! В Дюнкерк прибыли две венецианские каравеллы известного тамошнего купца Алессандра Санчеса. Список груза из Венеции Александр затвердил назубок. Пятьдесят великолепных мушкетов, три очень дорогих зибеллини*, золотая парча, роскошный шелк, изумруды и цветной жемчуг из Нового Света, четыре обезьянки (две сдохли в дороге), шесть попугаев (один из них в подарок от магистратов Брюсселя уже получила Кати), чучело крокодила и гигантского удава, итальянское и греческое вино, турецкие притирания и украшения и, конечно, пряности.

В Дюнкерк корабли прибыли уже после гибели Молчаливого, но Мартин не сомневался, что именно Санчес организовал убийство принца Оранского, именно он направлял Бальтазара Жерара и смог вывести из-под удара ван ден Берга.

— Корабли пришли в Дюнкерк после, — напоминал Александр, — и у этого есть сотни свидетелей.

— Но это вовсе не значит, что Санчес проделал путь из Венеции на одной из этих каравелл, — упорно твердил Мартин, и Александр был с ним согласен. — Скорее всего, его вообще не было в Венеции, да и каравеллы загружались в одном из испанских портов. А он прибыл сюда раньше. Или вы забыли об Испанской дороге**?

Александр задумчиво покачал головой.

— Или вы полагаете, что у них нет наших флейтов? — продолжал настаивать адмирал.

И вновь рувард замотал головой. Не только Эпинуа захватил в Дюнкерке испанские корабли — с испанцами это тоже случалось. Путь на каравелле из Венеции занимал три месяца. На флейте полтора. А ведь были и другие возможности…

— И вот как все происходило, ваша милость, — не унимался Вилемзоон. — Он прибыл сюда по Испанской дороге, прихватив с собой безумца из Франш-Конте и ван ден Берга. Организовал убийство в Делфте, используя ван ден Берга в качестве порученца. А когда тот попался вам на глаза, устроил засаду на наших «китобоев» и в результате улизнул — вместе с ван ден Бергом. Потом, когда ван ден Берг чем-то привлек к себе внимание в Дамме, убил еще четверых. Ушли они через Гравелин, оттуда он и отправил ван ден Берга в Испанию. Там же, в Гравелине, сел на одну из этих каравелл и явился в Дюнкерк, будто бы из Венеции.

На этот раз рувард кивнул. Он уже в третий раз слышал эту версию и был с ней полностью согласен. Вот только доказать ее возможным не представлялось.

— И знаете, что меня тревожит? — продолжал адмирал. — Что он вернулся! Зачем? Устроить покушение еще и на вас? Ну, уж нет — его надо немедленно взять под стражу!

— На каком основании? — вопросил рувард, требовательно глядя на адмирала. — У нас сотни свидетелей, включая Эпинуа, что он прибыл в Низинные земли после убийства Молчаливого. Все наши догадки всего лишь слова и никаких доказательств…

— Мои показания, — непреклонно заявил Мартин. — Я его опознаю!

Александр только хмыкнул.

— Знаешь, что скажут на твои показания судьи? — заметил он. — «Как давно, мейнхеер Вилемзоон, вы видели управляющего первого министра Испании? Пятнадцать лет назад? И всего час, не больше? И вы так уверены, что это именно тот самый человек? А вот все эти достойные люди знают мейнхеера Санчеса как честного торговца уже почти четверть века. И они говорят, что он ничем себя не запятнал».

— Можно допросить Нуаркарма, — сбить с толку Мартина была нелегко.

— А что такого он может сказать? — наклонился к собеседнику рувард. — Что венецианский купец готов быть посредником для кого угодно, хоть для турок? А что — в этом кто-то сомневался? Вот только посредник — не равносильно шпиону и убийце.

— И все-таки он шпион и убийца, — сказал, как припечатал Мартин.

Александр кивнул.

— И мы ничего не можем сделать? — нахмурился адмирал.

— Ну, почему же, — рувард подпер голову рукой. — Я приказал за ним следить. Ничего особенного, все как у всех. Продает товар, закупает товар — книги, ноты, блокноты, механические игрушки, сукно, перчатки, кружево… Кстати, он единственный, кто отличил кружево с Влиланда от брюссельского, — заметил Александр. — Заплатил вдвое больше, чем за брабантское, но несколько меньше, чем за брюссельское, потому что все же не Брюссель…

Мартин нахмурился. За последний месяц он несколько подзабросил дела на острове.

— Готовые воротники и манжеты тоже закупил, — методично перечислял граф. — Еще мебель. Дал отсрочку Плантену на свой заказ по картам.

Это была хорошая новость, дающая надежду, что какое-то время до начала новых активных сражений у них есть.

— А еще закупил овец — довольно много, — продолжал Александр. — Насколько я стал разбираться в хозяйстве, это означает, что ни в какую Венецию он отправляться не собирается, а будет выгружаться в Испании. Нам нечего ему предъявить, Мартин. Совсем!

— А если убить?

На этот раз рувард даже не сразу ответил, ошеломленный неожиданным предложением адмирала.

— Венецианского купца? — переспросил он таким тоном, словно хотел спросить: «А не спятил ли ты часом, друг мой?!» — Который героически прорвал торговую блокаду испанцев? Чтобы все купцы Италии знали, что с нами нельзя иметь дел?

— Несчастный случай?

— А это то же самое, — отмахнулся Александр. — Обличающие летучие листки нам будут обеспечены. Мы ничего не можем сделать…

Остановился. Задумался. Поднял голову.

— Мы не можем взять его под арест, — медленно проговорил рувард. Пришедшая ему в голову идея была проста до примитива, и в силу этого должна была сработать. — Но мы можем сделать так, что он больше никогда к нам не сунется. Все довольно просто…

Те четверть часа, пока он излагал адмиралу свой план, тот слушал сначала недоверчиво, а потом все больше светлея лицом. Избавиться от шпиона и заговорщика, да еще и так, что не придерешься, дорогого стоило.

— Единственное, для этого мне необходимо его увидеть — лично, — подвел итог Александр.

— Это рискованно, — немедленно встрепенулся Мартин, привычно беря на себя роль наседки.

— Чем? — удивился рувард. — Ты же не думаешь, что он такой болван, что попытается убить меня на глазах множества людей — да еще в Антверпене? Он-то не безумец! К тому же я возьму с собой Ларса. И нет, китобоям лучше ему не глаза не попадаться… Я хочу посмотреть на него в непринужденной обстановке…

Возражения, уговоры, сотня советов и предостережений были прослушаны рувардом примерно так же, как слушают завывание ветра за окном. И все же сеньор Влиланда признал, что стоит позаботиться о безопасности острова — установить на берегу и в развалинах монастыря несколько пушек, глядящих в море, возобновить постоянные дежурства на вершине маяка и как следует вооружить мужчин острова. Пять из закупленных Эпинуа у Санчеса мушкетов он без колебания передал на Влиланд. Если Мартин прав, и Санчес готовит нападение на его остров, они смогут нанести немалый урон испанцам их же оружием, да еще и за самую скромную цену.

Договориться с Седелером, чтобы тот отпустил с ним Ларса ван Бика на две недели в качестве пажа, оказалось проще, чем граф де Бретей опасался. Конечно, знаменитый издатель тяжко вздохнул на эту просьбу, но все же признал, что руварду и штатгальтеру без пажа не обойтись, а обращаться за этим к местным дворянам было равносильно тому, что вызывать между ними сотни ссор из-за ожесточенного соперничества. И все же на распоряжения и советы ученику Седелер не поскупился, и Александр заверил издателя, что, как командующий и на время учебы еще и опекун Ларса, лично проследит, чтобы юный ван Бик не забывал рисовать.

Александр полагал, что беседа с Плантеном будет проходить гораздо сложней, чем с Седелером, но к его удивлению и в «Золотом циркуле» все прошло легко и без малейших затруднений. Непринужденное согласие старика организовать ему будто бы случайную встречу с Санчесом, заставляло задуматься, а потом прийти к выводу, что Санчес обратился к Плантену с той же просьбой, хотя, строго говоря, назвать это просьбой со стороны обоих, было затруднительно.

Согласие Плантена, как и желание Санчеса заставляли задуматься и преисполниться самых разных подозрений, но здравый смысл все же победил, в очередной раз напомнив Александру, что рисковать собой на глазах у всех управляющий и доверенное лицо первого министра Испании никогда не будет.

…А потом он смотрел на этого человека и удивлялся. В его внешности не было ничего зловещего или просто неприятного. Улыбчивый, доброжелательный, внешне простодушный — его не портили ни чрезмерная полнота, ни красные щеки, ни даже нос, больше всего напоминавший булыжник. В Санчесе не было ни спеси фламандских купцов, ни заискивания французских торговцев. А еще он с таким азартом гонял юного приказчика Плантена, так старательно изображал полную погруженность в дела, будто бы не замечая, что происходит вокруг, что Александр даже залюбовался.

Заметив, что в лавку вошел дворянин и не просто дворянин, а рувард и штатгальтер, приказчик спешно бросил простолюдина и заторопился к новому покупателю.

— Нет-нет, юноша, — Александр остановил рвение юнца. — Занимайтесь своим клиентом. Я и сам могу посмотреть, что у вас появилось нового.

Со смущенным видом молодой человек вернулся к «венецианскому купцу», а Александр подошел к полкам. Он успел заметить быстрый внимательный взгляд, который бросил на него толстяк, и решил не торопить события. Санчес явно знал, кто он, а вот он не собирался демонстрировать собственное знание. Пусть сам проявляет интерес — лично он пришел сюда за книгами, так все и должны думать. А раз так, значит, стоит воспользоваться случаем и подобрать что-то для Кати и Мишеля. А еще с неожиданным раскаянием Александр де Бретей вспомнил, что уже давно ничего не покупал для Соланж — ни стихов, ни романов, ни новых нот. Положим, стихи и песни он мог сочинить и сам, а вот с романами у него было плохо. Разве что записать историю своей жизни, но она получилась бы совсем не похожей на роман — ни спасенных принцесс, ни случайно найденных королевских отпрысков, ни древних кладов, ни поверженных драконов… Вместо всего этого счета, договоры, заказы и поставки, вечные свары в Генеральных Штатах, расследования, суды и постоянные уговоры всех и каждого — ничего, что могло бы увлечь дам. Может, ему еще и об оспе с чахоткой написать?! Ну, уж нет… У читательниц и так хватает забот и тревог в жизни, чтобы сталкиваться с ними еще и на страницах книг.

Александр снял с полки толстенный том, надеясь, что это подходящий для Соланж роман, и это действительно был роман, который когда-то хвалила мадам Аньес — «Тирант Белый». Правда, том был издан на испанском языке, рядом стоял итальянский экземпляр, а французского издания обнаружить не удалось. Конечно, можно было перевести роман и самому, но времени у него не было. Оставалось выбрать между испанским и итальянским текстом, и Александр все же остановился на испанском. Он помнил, как в Лоше Соланж с Аньес читали испанские пьесы и даже пытались их ставить. Возможно, за прошедшие годы Соланж слегка и подзабыла испанский, но вспоминать — все же не учить заново. Да и потом, это же почти на латыни, — утешал себя Александр.

Роман, несколько песенок для Кати и раскрашенные картинки для Мишеля Александр сгрузил на руки скучавшего Ларса, после чего принялся исследовать книжные полки дальше. Санчес может и подождать! Отсутствие новостей и молчание стражи прекрасно разговорили Нуаркарма, и Александр не сомневался, что еще немного и Санчес тоже прервет молчание.

И оказался прав.

Он как раз успел взять с полки новый сборник сочинений для спинета, когда, не выдержав молчания, Санчес заговорил:

— Это очаровательно, мейнхеер, не правда ли?

Александр обернулся. Вопросительно приподнял бровь.

— Я имею в виду — альбом просто прелесть, вы не находите?

В руках «купец» держал раскрытый альбом с рисунками. Щенок бегает за бабочкой. Когда торговец быстро пролистывал страницы, создавалось впечатление, будто песик действительно движется. Это было мило, очень трогательно, забавно и должно было увлечь не только любого ребенка, но даже взрослого. Вот только щенок был испанским… Задорный веселый спаниель.

Санчес, кажется, тоже был очарован забавной игрушкой и явно не только он. Правда, интерес юного приказчика к щенку с бабочкой был более понятен. Юнец так загляделся на безделку, что выронил из рук ещё два таких альбома. Мальчишка быстро подхватил их, но Александр успел заметить рисунки, которые ничем не отличались от срамных картинок Ларса, что тот рисовал в армии. Александр протянул руку за альбомом. Разница между картинками Ларса и этими заключалась лишь в том, что, если точно так же быстро пролистать альбом, создавалось впечатление, будто женская фигурка движется и… Краем глаза рувард заметил, как юный ван Бик стал пунцовым. И это тоже стоило обдумать. Но потом.

А сейчас у него возникла новая тема для беседы с лжеторговцем.

— Вашей милости это понравилось?

Сеньор Санчес был сама предупредительность:

— Сеньор Алессандро Санчес, торговец, и я буду рад подарить этот альбом для вашего…

Александр решил прервать излияния «венецианца»:

— Нет-нет, мейнхеер, — проговорил он. — Моему пажу такое смотреть рано. И, кстати, подобного рода изображения нельзя продавать в Антверпене.

Внук Плантена в цвете сравнялся с Ларсом.

— О! Какой стыд! — в голосе сеньора Санчеса промелькнуло искренне раскаяние, и он даже сокрушенно развел руками. — Я так давно не бывал в здешних краях, что отстал от местных законов, а там, откуда я родом, такие изображения сочтут разве что чуть-чуть греховными. Мейнхеер хочет позвать судей?

Александр де Бретей понял, что пришла пора становиться судьей. На первый раз снисходительным судьей.

— Думаю, мейнхеер, коль скоро в ваших действиях не было умысла, на первый раз я ограничусь предупреждением и предписанием запечатать эти альбомы и не вскрывать печати в пределах Нидерландов. Позвольте представиться — Александр де Бретей.

Удивление и восторг на лице торговца Александр мог бы счесть искренними, если бы не знал, во что этот человек замешан.

— А я ведь уже слышал о вас, мейнхеер, — продолжал Александр, всем своим видом выражая приязнь. — Вы первый торговец, появившийся у нас после коронации его величества короля Франциска. Кстати, отчего вы не спросили у меня или его величества аудиенции?

Восторг на лице толстяка разом исчез, и тот изобразил растерянность и раскаяние. Он никоим образом не собирался вести себя оскорбительно по отношению к столь знатным особам, неужели он по незнанию опять что-то нарушил? Но ведь за последние три десятка лет никто не требовал от него представляться правителям Низинных земель…

Александр поспешил успокоить торговца, сообщив, что всего лишь собирался подписать для того грамоту на право свободной торговли, да выразить благодарность, и сразу же поймал себя на мысли, что рассуждает так, будто этот лжевеницианец и правда был купцом. Впрочем, грамота должна будет усыпить подозрения врага.

— Если вашему высочеству будет угодно назвать точное число, в следующий раз я смогу привести самые лучшие клинки и мушкеты для вашей охраны.

«Да он меня за дурака держит!» — Александру даже стало досадно, что этот человек столь низкого мнения о его умственных способностях.

— Впрочем, пусть ваше высочество простит мою несдержанность, вызванную радостью встречи с вами, — сменил тему «торговец», — пятьдесят штук из Толедо я непременно предоставлю в ваше распоряжение.

«Точно, за деревенского дурачка, — подумал рувард. — Он полагает, будто я совсем ничего не знаю об испанских законах? Пятьдесят мушкетов в этот раз, еще пятьдесят в следующий. Да такое возможно только при самых тесных связях с первым министром короля Филиппа!»

А потом Александр убедился, что ни смутить, ни испугать сеньора Санчеса невозможно. Он так искусно сплетал паутину правды и недомолвок, что не знай рувард правды, легко бы попал в ловушку искусно составленных фраз.

Подарки для семьи принца Оранского от его родственников ван ден Бергов? Конечно, его торговый дом их приготовил, на упаковках должно было быть клеймо. Как жаль, ваше высочество, что вы не видели эти великолепные пистолеты. Надеюсь, несчастному принцу Морису удалось хотя бы пострелять из них…

Александр с сожалением подумал, что удалось, иначе бы он остался жив, но вместо этого сказал иное:

— А откуда вы знаете, что меня тогда не было в Делфте? — вот так и узнаешь, что за тобой следят. Однако ответ шпиона позвучал почти простодушно:

— Так в Венеции все знают, что его святейшество удостоил аудиенции посольство короля Франциска…

И на вопрос о заказе карт у Плантена «торговец» отвечал с глубочайшим почтением, в котором явно читалось недоумение. Ну, конечно, доминиканский орден сделал заказ для его милости дона Матео, того ведь прочат в верховные инквизиторы Нидерландов… Ах, простите, ваше высочество, я не смею критиковать решения святых отцов, пусть владыки земные и небесные сами разбираются между собой, а я лишь скромный торговец и посредник в делах…

И лишь один раз в его взгляде промелькнуло настоящее, а не фальшивое изумление, когда в ответ на очередной пассаж о счастье познакомиться со столь знатным вельможей Александр ответил, что в королевстве книг Плантена все равны. Изумление мелькнуло и исчезло, и фальшивый венецианец вновь принялся добродушно шутить и мило, без заискивания льстить.

Еще через четверть часа беседы Александр решил, что этого довольно. Кажется, он понял этого человека, а еще прекрасно запомнил его черты. Надо думать, что и Ларс, как художник, не упустил ни одной детали. Оставалось расплатиться за покупки, отдать распоряжение доставить все в его резиденцию, а потом с самым доброжелательным видом распрощаться с врагом.

Добравшись до своей временной резиденции в доме Эпинуа и расположившись в отведенном для него кабинете, Александр кивнул Ларсу на бумагу и карандаши и холодно проговорил:

— Надеюсь, ты хорошо запомнил этого купца. Теперь остается нарисовать его портрет. А когда закончишь, получишь от Мартина пятнадцать плетей.

Юный ван Бик застыл, в растерянности хлопая ресницами.

— Ты понял, за что? — прежним тоном вопросил рувард. Пару мгновений подождал ответа. Так и не дождался. Вздохнул. — Вижу, что не понял.

Александр де Бретей расположился в кресле и расстроенно подпер голову рукой. Вот еще забота — объяснять мальчишке очевидное. Выпрямился и посмотрел прямо в глаза воспитаннику.

— Ларс, я ведь не шутил, когда говорил с Санчесом, — возобновил свои речи уже не снисходительный сеньор ван Влиланд, а верховный судья Нидерландов. — В Антверпене… да и во многих других городах… продавать такие картинки, значит, нарушать закон. И не надо меня уверять, будто они не твои — не унижай себя новой ложью. Довольно того, что ты нарушил слово, которое дал Седелеру. Этого уже много!

Ларс опустил голову.

— Ты не задумывался, почему Седелер брал с тебя слово не рисовать непотребство? Вот из-за этого, Ларс, из-за этого. Плети, позорный столб и изгнание — вот такие последствия у нарушения закона. И о надеждах, планах после этого можно будет забыть. Я не стану брать с тебя слово, что этого больше не повторится — одно слово ты уже нарушил — просто объясняю все последствия твоего обмана. Это для своего внука… Ты же сбываешь картинки через него, так? Так вот, для внука Плантен найдет множество смягчающих обстоятельств, расскажет о безупречном поведении его отца, о его учености, напомнит о своей школе печатников, а вот для тебя найти смягчающие обстоятельства будет невозможно. Для всех этих горожан твое бегство из дома уже показатель легкомыслия и безалаберности, а вот то, что ты офицер, не позволит говорить, будто ты не понимал, что творишь. Хотя вижу, что не понимаешь.

Ван Бик поднял голову, попытался что-то сказать, как-то оправдаться, но слова не шли с языка.

— Если тебе плевать на себя, на меня, на Седелера, на его величество и отца, так подумай о матери и сестрах. Каково им будет нести такой позор, а девочкам ведь еще замуж выходить!

По щекам Ларса хлынули слезы.

— Я… я… больше не буду… Поверьте… больше… никогда…

Александр де Бретей испытывающе посмотрел на воспитанника и удовлетворенно кивнул. Кажется, действительно понял.

— А если… Юст проболтается? — всхлипнул юный художник.

— Не проболтается, — отмахнулся Александр. — Он в этом не заинтересован. Ему, знаешь ли, тоже шкура дорога. Тебя-то приголубит только Мартин, а ему достанется от всей семьи. А когда отлежится после родственного… внушения, батюшка засадит его за арабский язык, а потом велит еще переводить Псалтырь — причем сразу с древнееврейского. Не сомневаюсь, ученость в Антверпене от этого поднимется на небывалую высоту, но что-то мне подсказывает, что твой приятель Юст предпочтет постигать науки без таких страстей.

Юный Ларс кивнул и вытер лицо рукавом. Александр поморщился и швырнул мальчишке платок. Офицеру и будущему картографу его величества пора было вспомнить о манерах.

— А теперь о втором альбоме — с собакой, — решительно продолжил рувард. — Это ведь тоже твоя работа?

— Но там же просто щенок, — залепетал Ларс. — Там же ничего дурного…

— Да, просто щенок, — подтвердил рувард. — Но это испанская собака — здесь их нет. Так где ты видел спаниеля?

Он требовательно смотрел на мальчишку, и тот торопливо принялся объяснять:

— В мастерской, когда относил Юсту альбомы… ну, те, — вновь покраснел Ларс. — Там делали картоны для шпалер — по рисункам, а дядюшка Юста вышел, вот я и посмотрел. Там было три больших картона — ничего дурного, правда! Только два знатных молодых охотника с арбалетами и щенок. И никакого непотребства, честное слово!

— Почему ты решил, что охотники знатные? — уточнил Александр.

— Так разметка была яркая — красное, зеленое, золотое и лиловое. А еще один был таким красивым — просто ангел!

Александр сосредоточенно размышлял: спаниель — Санчес — два молодых охотника — один красивый. Это что же — сыновья первого министра дона Родриго?! Подарок управляющего для юных донов?

— Нарисовать сможешь?

— Красивого я уже нарисовал, — немедленно похвастал Ларс. — Хочу использовать для ангела.

— А второго?

И вновь растерянный взгляд и краска на щеках. «Ну, правильно, — со вздохом признал Александр, — Это и так было сказочное везение. Не может же нам везти во всем…»

— Он обыкновенный, — вновь принялся оправдываться мальчишка. — Я на красивого смотрел, а тот… — он в растерянности пожал плечами.

— Но хоть что-то ты запомнил? — продолжал расспрашивать рувард.

— Второй темноволосый, — сообщил Ларс. — А у красивого волосы золотые. Я же говорю — ангел!

Александр задумчиво кивнул. Ангел, так ангел, хотя Жорж и говорил, что падший. Оставался последний вопрос.

— Когда это было?

— Да месяца полтора назад, — сообщил Ларс, и Александр вновь кивнул. Все совпадало. Мартин был прав, и Санчес действительно был здесь еще до эффектного появления в Дюнкерке. Сделал заказ, организовал убийство Молчаливого, отступил к Гравелину, по дороге убил еще четверых, а потом как ни в чем не бывало появился в Дюнкерке. Что за человек…

— Хорошо. Рисуй нынешнего купца, а потом своего ангела. Как закончишь, я позову мейнхеера Вилемзоона…

На какой-то миг Александр задумался, что мальчишку можно было бы и простить, все же сам того не зная, Ларс основательно помог ему с расследованием по убийству Молчаливого, но потом понял, что прощать пока рано. У него еще будут воспитанники — иначе и быть не могло, рувард и штатгальтер — это не только государственные заботы, но еще и обязанности перед здешним обществом. У него будут воспитанники, будут крестники, и, значит, будут проказы, более-менее опасные проделки и шкоды, потому что даже самый благонравный мальчишка не в силах обходиться без озорства. Но как-то же надо втолковать воспитанникам, что когда они проказят и шкодничают, они безобразят не просто в доме графа Гента, а в резиденции верховного судьи всех Низинных земель. Что-то подсказывало руварду, что после сегодняшней порки Ларс очень доходчиво объяснит будущим воспитанникам, к чему приводит дурное поведение и ложь.

А рисунки у мальчишки получились прекрасными, и Александр даже подумал, что за последние месяцы Ларс основательно продвинулся в мастерстве. Оставалось составить текст летучего листка и передать его в печать — давно привычное дело.

***

Через три дня после встречи с сеньором Санчесом регент Александр де Бретей послал за Плантеном. Молча двинул к нему листок с рисунком и текст.

— У меня к вам заказ от именно Генеральных Штатов, — объявил он. — Этот человек разыскивается в связи с делом об убийстве его высочества принца Оранского. Его видели в обществе убийцы.

Почтенный издатель пошатнулся и побледнел. Александр смотрел на человека, некогда снисходительно наставлявшего его в осторожности, и размышлял, насколько все-таки горожанин отличается от дворянина. Сам-то он, не раздумывая, приказал разобрать родовой замок на камни во имя великой цели. А этот… боится тени, тени, которая больше никогда не появится в Нидерландах. С другой стороны, трудно требовать от кролика мужества льва.

— Но это же сеньор Алессандро Санчес, — почти прошептал издатель.

Александр повертел листок. Взглянул на почтенного дельца.

— Есть что-то общее, не спорю, — невозмутимо признал он. — Но портрет составлен точно по описаниям свидетелей. Что с вами, мейнхеер? Все же знают, что венецианец прибыл в Нидерланды уже после нашего несчастья. И кто кроме вашей типографии сможет напечатать лучшую картинку? Тем более на той прекрасной бумаге, что доставил вам этот купец.

— Вы позволите мне вызывать моего зятя и отдать распоряжения? — издатель был по-прежнему бледен, но голос его стал решителен и тверд.

Александр и сам не понимал своих чувств. Он испытывал искреннюю жалость к человеку, создавшему типографское дело в Нидерландах и теперь разрывавшегося между своим страхом и своим долгом. И, кажется, страх победил настолько, что он готов на арест и следствие.

— Вы отказываетесь выполнить приказ своего руварда и своего короля? Я правильно вас понял, мейнхеер Плантен?

Издатель выпрямился.

— Если верховному судье Нидерландов будет угодно выслушать меня, я вам все объясню, ваше высочество, — уже почти торжественно объявил он. — Да… так будет лучше для всех. Я готов отвечать.

Александр де Бретей прошел по кабинету. В разговоре с Мартином все казалось простым и понятным, да и Плантен должен был, наконец, признать над собой королевскую власть. К страху и трепету перед собой он уже начал привыкать и стал относиться к этому, как к неизбежному злу своего положения, но Нидерланды в очередной раз смогли его удивить. Такого от всегда осторожного и даже чуть боязливого издателя он не ожидал.

— Мейнхеер, — регент попытался смягчить свой тон насколько мог. — Я помню ваши тревоги и беспокойство. Мы с вами оба погорячились в своих речах. Даю слово, напечатать это будет для вас совершенно безопасно. Человек с портрета больше никогда не появится здесь, в том и задумка. Вы же видите, мы не стали называть его имя, происхождение, род деятельности, но внешность не спутаешь. Он больше не сможет сюда приехать.

— Не сможет… — эхом отозвался издатель, вытер пот со лба и, не дожидаясь разрешения, без сил опустился на ближайший табурет.

Кажется, издатель, наконец, понял, что следствие и все неприятности, с таким следствием связанные, если и не отменяются, то откладываются, а молодой регент указал Плантену на кувшин с вином.

— Выпейте, Христофор, выпейте и успокойтесь, — как можно мягче произнес Александр. — Я не собираюсь судить вас. Просто мне тяжело и… неприятно, и… больно видеть все это. Почему вы так боитесь сеньора Санчеса?

Александр не стал открывать Плантену свои знания, но почувствовал, как что-то в груди замерло, и вдруг стало трудно дышать. Неужели издатель знал? Знал и молчал… В это не хотелось верить.

Плантен начал говорить, и чувствовалось, что слова подбирать ему трудно.

— Он был моим другом… Сеньор Санчес, я имею в виду. Тогда я уже не был мальчиком, а он был еще очень молод… Тридцать лет прошло… Он впервые приехал к нам с товарами, а я только разворачивал издательское дело... У меня раньше была переплетная мастерская, да я руку повредил — какие-то бездельники на улице решили развлечься за мой счет. Пришлось начинать новое дело. А тут Алессандро привез бумагу. Так мы и познакомились.

Александр молча налил обоим вина. Плантен, кажется, до сих пор видел в нем не столько правителя, сколько наивного и восторженного юнца, влюбленного в книги. Не стоило разрушать эту иллюзию. Пусть говорит дальше…

— Он любил… любит книги, любит читать — покупал у меня все новинки, поддерживал в моих идеях. Даже деньгами ссудил… Но я все отдал, вы не подумайте! — спешно поправился Плантен.

Александр с готовностью кивнул. Да-да, конечно, он ни на мгновенье в этом не усомнился.

— Я рассказывал ему о своих планах — стать лучшим издательством в Европе, а он о делах не говорил — рассказывал только, что мечтает вывести сладкие апельсины. Странное желание для купца, но он всегда привозил с собой семена каких-то растений из Нового Света или из Индий.

Издатель помолчал, словно вспоминая прошлое. Даже слабо улыбнулся.

— Да, наверное, мы дружили. Он писал мне… — Плантен забеспокоился: — Я покажу вам его письма, но в них нет ничего особенного: я писал о типографии, он о растениях. Он даже правил мой ботанический атлас, вообразите! Я хотел заплатить, но он отказался. А я… я тогда поставил его автором этого труда, потому что знал, что каждое слово в этом атласе правда от первой буквы до последней. Даже с лувенскими профессорами по этому поводу поругался. Но ничего, у меня этот атлас одиннадцать изданий выдержал! — уже с гордостью сообщил Плантен. — Алессандро бывал здесь раз в год, иногда два. Как-то обмолвился о каком-то мальчике. Я подумал, было, что он обзавелся внебрачным ребенком… Нет, ничего особенного, ваше высочество, я не стремился узнать о его семье. Он не говорил — я не спрашивал.

Издатель глубоко вздохнул, словно собирался с силами:

— А потом был семьдесят шестой.

Плантен вновь вытер лицо платком, руки его дрожали.

— За что?! Мы же не бунтовали… Мы вообще ничего не делали… А солдатам просто не выплатили жалованье, и они принялись громить все подряд! Я уже думал, с жизнью распрощаюсь, не то, что с имуществом, и тут появился Алессандро. Сперва я решил было, что он ищет у меня убежище, хотел уже сказать, что напрасно он надеется здесь спастись, но…

Рассказ издателя был ярок, как бывают ярки и подробны воспоминания тех, кто стоял на пороге жизни и смерти. Страшной смерти. Рувард знал, что творили испанцы. Уже приходилось видеть.

Алессандро Санчес появился в «Золотом циркуле» не как беженец, страшащийся смерти. Он прибыл в сопровождении трех десятков испанских солдат, верхами, с головы до ног закованными в броню и ничуть не напоминавшими тот сброд, что бесчинствовал на улицах Антверпена. Сам сеньор Алессандро своим видом более всего напоминал разъяренного быка, и в руке его Плантен тогда впервые увидал клинок, а на поясе пистолеты. Клинок был в крови, и следы, которые его друг оставлял на полу… Там тоже была… не только грязь, — почти шепотом договорил издатель.

Командир испанцев действовал жестко и решительно. Одного из мародеров он лично застрелил, еще двоих велел вздернуть прямо в оконных проемах.

Алессандро собрал их всех, всех его домашних в самой глубине его дома и приказал не высовываться — «Я пришлю сказать, когда будет можно», а сам вышел за дверь, на ходу отдавая распоряжения командиру испанцев, который шел за ним, как верный пес идет за хозяином.

Человеком, которого «прислал» сеньор Санчес, оказался сам маркиз де Тассис. Да-да, Тассис, а вы что думаете, он никогда не воевал?! Он был здесь, был в Аррасе и на вашем Влиланде тоже. Тассис тоже любит книги и был искренне возмущен тем, что случилось в моем доме. Он пригнал людей, чтобы те разобрали… беспорядок и вздернули десяток мертвяков. Я в глаза своим соседям смотреть не мог, но, кажется, они были благодарны — это спасло им жизни. Потом… потом я поселил в своем «Циркуле» столько людей, сколько он вообще мог вместить.

Александр смотрел на издателя во все глаза и силился понять, как в людях может одновременно быть все это? Пожалуй, стоит поговорить с Жоржем… Он любит разгадывать загадки человеческой души.

— Алессандро написал мне через полгода и прислал подарок — апельсины. Ему удалось, наконец, вывести сладкие, — эхом к его мыслям отозвался Плантен. — Он приехал через год и сказал, что шпага в его руке и пистолеты мне просто померещились, а капитан… мол, золото, дорогой друг, творит чудеса, а Тассису его торговый дом оказал немало услуг, да и преподнесенные дары маркиз оценил. Тогда я ничего не сказал. Не посмел.

Плантен покрутил в руках кубок, выронил его, остатки вина вылились на ковер. Ничего. Красное на красном не видно, да и ковру не привыкать. В доме Эпинуа видели еще и не такое…

— Только вот ни один купец не смог бы дать столько, сколько стоила их добыча в Антверпене, господин регент, — продолжил издатель, поднимая на Александра глаза. Взгляд был больным или, скорее загнанным, как у лани на охоте. — Я знать не смею, кто тот, кто может приказывать испанскому капитану и Тассису, и заставить их среди погромов и грабежей выпустить из пасти добычу и защищать вместо того, чтобы громить… И печатать я это не стану не из страха, хоть и боюсь того, кто по-прежнему называет меня своим другом… Поймите меня, господин регент. Пожалуйста…

Александр кивнул. Плантен боится. Но печатать его листок он отказывается не из страха. А потому что друзей не предают. Даже если это шпион, убийца, левая рука первого министра Испании и враг их свободы. Впрочем, он не станет отягощать душу и совесть издателя этим бременем.

— Хорошо, — Александр с жалостью посмотрел на словно бы постаревшего Плантена. — Я напечатаю этот летучий листок сам. Тогда еще пара вопросов… Я слышал, сеньор Санчес заказывал у вас картоны для шпалер — с испанским щенком и охотниками…

Плантен выглядел так, как выглядят люди, которых безжалостно вырвали из дорогих и страшных воспоминаний, заставив говорить и думать о какой-то ничего не значащей чепухе.

— Да, было такое, — равнодушно ответил он.

— А посмотреть на картоны можно? — уточнил Александр.

— Так он уже все забрал, — с прежним безразличием отвечал издатель.

— Но… может быть, есть наброски?

Издатель сделал усилие, чтобы вернуться к вопросам и ответить на совершенно праздное, как ему казалось, любопытство молодого регента.

— Ваше высочество, — устало принялся объяснять он. — Вы, наверное, не знаете, но в таких случаях заказчики забирают наброски, по которым мы работаем. Никому же не хочется, чтобы такие же рисунки, шпалеры или картины появлялись в других домах. Или в книгах…

«Ладно, не получилось, — размышлял рувард. — Но ведь есть еще и другая возможность…»

— Я хотел заказать себе такие же шпалеры — мне ведь приходится принимать гостей и хотелось бы как-то украсить дом. Возможно, ваши художники могут нарисовать по памяти…

Плантен смутился. Оглянулся, словно опасался, что его могут услышать.

— Вообще-то, одного из охотников мы перерисовали, — признал он. — Очень красивый молодой человек. Его можно будет использовать в качестве ангела, римских богов или гениев — знаете, это очень эффектно смотрится на иллюстрациях…

— А второй? — напомнил рувард.

Плантен безразлично пожал плечами.

— В нем не было ничего интересного, — сообщил он. — Милый молодой человек, но таких милых юношей в мире сотни и тысячи. А мы собираем портреты исключительно красивых людей. Я могу вам показать свою папку, и вы сами выберите того, кто понравится вам для шпалеры, даже себя…

Издатель резко оборвал свою речь и смутился.

— Я понял, — меланхолично кивнул Александр. — Мой друг однажды уже изображал меня в качестве аллегории Добродетели — в те времена, когда по молодости лет я еще не носил усы и бороду. Давайте на этом остановимся…

— Поверьте, когда мы используем портреты реальных людей, художники слегка меняют их черты, — торопливо принялся оправдываться издатель. — Все… все очень достойно… и прилично…

Ему удалось успокоить издателя и даже договориться о заказе картона — еще один портрет дона Фадриго не повредит. А потом надо было ехать в Гент и давать работу своим печатникам. Проверять пробный оттиск летучего листка, вносить правки и вновь проверять, чтобы потом, наконец, разрешить печать тиража. А у Плантена тексты выверяет его зять Рафеленг, отец Юста, — почему-то подумал он. — А вот ему приходится справляться самому…

Дома Александр де Бретей подошел к шкафу. Тяжелый том будто сам прыгнул ему в руку. Книга открылась на заложенной странице.

«А ежели дождаться от подсолнечника семян, то вы получите любимейшее лакомство для попугаев. На вкус эти семена напоминают ядра орехов, но освобождение этих ядер от кожуры занимает изрядное количество времени, так что вряд ли пригодно в пищу для взрослого человека. Однако же я наблюдал детей простолюдинов, которые с превеликим удовольствием поглощали эти семена, слегка зажаренными. Следует только сделать наблюдение искусным медикусам, не приведет ли чрезмерное потребление такого семени к завороту кишок, потому что колики от них наблюдать мне приходилось. Так что благородным сеньорам следует предупредить своих благородных отпрысков, не потреблять в пищу то, что Всевышний приготовил для бессловесных тварей или людей подлого происхождения».

Да, Соланж загорелась мыслью вырастить лакомство для нового питомца Кати, и Александр специально отчеркнул последние строки для нее, чтобы дети не потянули в рот птичий корм. Он довольно изучил эту книгу, чтобы доверять опыту ее автора, но сейчас его интересовало не это.

«Сия земляная груша, хоть имеет вид и вкус совершенно простой, однако прекрасно утоляет голод. Ошибку совершают те, кто выращивает это растение исключительно ради его прекрасных цветков, ибо цветение их быстротечно, как миг, однако главное сокровище это чудное растение скрывает у своих корней, создавая ими исключительные условия для зарождения его плодов. И разумному человеку не стоит пренебрегать этим поистине щедрейшим из даров Всевышнего. Его Преосвященство епископ Толедо, Верховный инквизитор Испании лично проэкзаменовал сии клубни и не нашел в них ничего противного Закону Божию, определя в них некоторый сорт груш, в изобилии украшающих плодовые деревья, однако из-за соседства с землей, не имеющих сладости, дарованной солнцем, и аромата, приносимого ветром. С другой стороны, близость к земле, хоть и лишает эти плоды изысканности вкуса, но позволяет им храниться много дольше, чем плодам фруктовых деревьев. Следует также отметить, что сии земляные груши настолько не терпят солнечные лучи, что напитываются от них горечью, и это их свойство вызвало у меня некие сомнения, однако же, его преосвященство развеял их, указав, что и рыба не живет без воды, а звезды, указующие нам путь, не видны днем, и отдельные свойства разных растений не могут быть вменены в вину этим творениям Божьим. Таким образом, сии земляные груши могут быть потреблены в пищу каждым добрым католиком без всякого сомнения и колебания. И также следует заметить, что эти земляные груши настолько привязаны к земле, что для их лучшего выращивания следует делать то, что обыкновенно добрый огородник никогда не делает со своими растениями, а именно, как только покажутся первые листья земляной груши, следует присыпать их землей на два пальца и повторить это действие еще трижды до цветения, закапывая растение так, что только верхние листья должны быть видны. И тогда усердный земледедец получит от этого растения то, что, несомненно, удивит и порадует его. А советников правителей, коим по случайности попадет в руки сей труд, я, Алессандро Венецианец, торговец и путешественник, нижайше прошу изучить сей чудесный дар Всевышнего, поскольку его разведение и выращивание позволит избавить подвластные им народы от страха неурожая и мук голода».

Еще одна пространная статья была посвящена маису, при этом автор указывал, что грубо молотый маис весьма удобен для солдат в походе, поскольку сваренный в кашу дает быстрое восстановление сил, а застывшие и подсушенные куски этой каши вполне могут заменить собой хлеб…

Александр сжал голову руками. Ну, как, как, скажите, в одном человеке может сосуществовать такое?!

Его враг Каймар был чистым злом, его душа была настолько больна, что в нем не осталось ничего, что напоминало бы о божественной природе человеческой души. Но этот человек… Этот Санчес… Как могло сосуществовать в одном человеке — хладнокровная расправа над людьми, которые просто оказались не в том месте, контагии, отправленные в Делфт с одной целью — убить Нассау, и плевать, сколько при этом ещё умрет! А с другой стороны, самоотверженная защита друга и его семьи. Александр прекрасно понимал, что значит пройти через охваченный погромами и грабежами город, пусть даже и с тремя десятками воинов и обуздать озверевшую от крови и безнаказанности солдатню… И еще была книга, написанная не только со знанием дела и с любовью к своим занятиям, но явно несущая в себе заботу об общем благе — Александр ведь в точности собирался последовать совету «Венецианца» и, несмотря не сомнения друга, начать разводить здесь земляную грушу. Да он же письмо ему уже начал писать!..

Этот человек, с восторгом листавший альбом со щенком и бабочкой, искренне делящийся этим восторгом с ним, своим врагом… Этот человек…

Он должен сделать так, чтобы Алессандро Венецианец больше никогда не смог никому здесь навредить. Он не знал как, не знал когда, но он должен был прекратить это зло хоть когда-нибудь!

Пусть останется эта книга. Пусть останутся сладкие апельсины. Но не контагии, не убийства и вероломство.

И это не месть. Это справедливость!

___________________

* С итальянского переводится как «соболь». Популярный амулет, состоящий из шкурки соболя, куницы или даже рыси и головы, сделанной из золота и драгоценностей. Считалось, что он обеспечивает женщине плодовитость, оберегает ее во время беременности и родов.

** Название сухопутного маршрута переброски войск из Средиземноморских владений Испании в Нидерланды Исторические.

Глава 10. Воспитанники руварда

Александр все же написал Седелеру с просьбой продлить Ларсу отпуск, объясняя его необходимость существенной помощью подмастерья в расследовании и заслуженным им праве ненадолго съездить к родным. Мартин обошелся с мальчишкой мягко, но все равно Александру было несколько не по себе. На несколько дней он даже взял юного лейтенанта с собой. Во-первых, чтобы показать, что простил его пригрешение, во-вторых, чтобы вновь представить Франциску, как молодого человека, который не только станет их картографом, но смог своим талантом художника послужить делу правосудия в Низинных землях. А еще ему хотелось дать Ларсу добрый совет.

— Расскажи Седелеру о своих задумках — об альбомах с движущимися картинками, — говорил он. — Только, Ларс, больше никакого непотребства. Щенки, всадники, корабли на волнах, танцующие пары — одетые, Ларс, одетые! Не сомневаюсь, Седелеру это понравится…

А в Брюсселе опять потянулись дни, похожие друг на друга. Как всегда документы, заседания, переговоры и инспекции… Единственным исключением из привычных дел стали крестины Янса. Когда Александр, как опекун мальчика, пришел в ближайшую церковь, чтобы договорить о первом причастии воспитанника, священник неожиданно заартачился. А в каком приходе оный отрок был крещен? — вопрошал он. — А есть ли у его высочества доказательства его принадлежности к святой нашей матери католической церкви? А вдруг он — не приведи Господь! — принадлежит к одной из этих еретических церквей, которые правильнее было бы называть сектами?!

Напрасно рувард говорил, что может поклясться, что все время под его попечением Янс Купман жил как добрый католик. Напрасно приводил доводы, которые со всей убедительностью доказывали, что все родственники мальчика тоже были католиками и потому никак не могли сделать его ни лютеранином, ни кальвинистом. Напрасно приводил свидетельства священника с Влиланда и капеллана из Гента. Святой отец был неумолим, а обращаться к другому священнику было уже поздно.

В конце концов, Александр де Бретей плюнул и объявил, что готов окрестить воспитанника, что и было совершено через два дня. Янс Франс Купман сиял, принимая подарки, священник довольно потирал руки — еще бы, мало кто мог похвастать, что смог одержать верх над самим рувардом, а рувард утомленно спрашивал, когда его крестник сможет получить первое причастие?

Второй праздник состоялся еще через два дня, после чего Александр смог вернуться к насущным делам.

Его величество преподнес ему сюрприз. Заключался он в том, что, несмотря на дурное самочувствие, Франсуа отказался вторично покидать столицу, уверяя, будто конец надо встречать с королевским достоинством. На этот раз беседы с врачом руварду не помогли. Ученик Мирона был согласен с предложением регента, но убедить короля в необходимости сменить обстановку не смог. А потом зарядили дожди, и говорить о поездке стало и вовсе глупо. И все же рувард надеялся, что потом — когда станет суше, он убедит короля перебраться в более благоприятную для жизни местность. В уверенности, что это непременно произойдет, Александр написал Кайлу ван Бику с распоряжением привести в порядок выделенную Генеральными Штатами резиденцию Франсуа в Утрехте, а главное — позаботиться о достаточном количестве в апартаментах короля уже оцененных им печей.

Пока же оставалось следить, чтобы слуги как можно лучше протапливали комнаты короля в замке Куденберг, а полы застилали толстыми коврами. Да и о грелках в постели тоже нельзя было забывать. Как и о правильном питании Франциска.

Александр привычно занимался делами, получал и отправлял письма, проверял королевские полки и городское ополчение. Эпинуа и Вилемзоон были отосланы на побережье — Пьер в Дюнкерк, Мартин ближе к Влиланду. Иоганн разъезжал между Утрехтом и Зютфеном. Юстин торчал в Бреде. А Луиза де Колиньи под надежной охраной вынуждена была жить в Делфте.

Александр подозревал, что если бы не погода, Иоганн отправил бы невестку под надзор своей жены, но дожди поставили крест на этих планах. Это он мог наплевать на непогоду, но ждать подобного от хрупкой женщины было бы жестоко.

Ларса Александр таскал с собой с неизменным альбомом и карандашами. Янс тоже канючил, упрашивая не оставлять его одного — да-да, конечно, в одиночестве в доме, где полно людей, но Александр вновь засадил его за книжки, напоминая, что для университета требуется основательная подготовка. Соланж полностью одобряла подобный подход и неизменно проверяла уроки мальчика. Вот только если с латынью и счетом у Янса все было хорошо, то с чтением и манерами дело обстояло много хуже.

«Выпрямись», «Не горбись», «Следи за локтями», «Спина!» — напоминания сыпались на Янса со всех сторон и сразу же благополучно забывались. Да и книги он читал очень выборочно. Больше всего мальчишка увлекался романами, начисто игнорируя все то, что было необходимо для учебы в университете. Наставления разбивались о полный раскаяния взгляд, того и глядя готовый пролиться слезами, и хотя все понимали, что этого раскаяния хватит ненадолго, самое большее — на полчаса, поверить в искренность чувств мальчишки по очереди ухитрялись все.

В конце концов, Александр нашел самый простой и надежный способ заставить Янса учить испанский язык. Роман «Тирант Белый» был полон самых невероятных приключений, однако существовал только на испанском языке. Впрочем, Александр сообщил, что может купить для воспитанника текст на итальянском, а вот французского или фламандского вариантов в природе не существует. Пару дней промучившись с романом и даже кое-что уловив — сходство испанского с латынью не мог бы отрицать никто — Янс вздохнул и робко попросил Соланж поучить его новому языку.

Таким образом, одна проблема в доме руварда и штатгальтера была благополучно решена, зато сразу же обнаружилась вторая. Сообразив, что Ларс ван Бик не просто офицер, но и воспитанник обожаемого крестного, Янс немедленно ощетинился. К счастью, привычка юного художника к жизни в большой семье и природное добродушие, помогли Ларсу найти общий язык с крестником опекуна, и Янс успокоился, впервые в жизни обнаружив, как хорошо иметь старшего брата.

И для Ларса младший брат оказался новым, ни с чем не сравнимым опытом. Младшие сестры — это было привычно, понятно, временами утомительно, временами скучно. Младший брат —восхитительно! Мейнхеер ван Бик чувствовал себя как будто больше и значительней, даже значительней, чем доблестный офицер и будущий картограф короля.

Желание как можно больше блеснуть перед новообретенным братишкой заставляло Ларса пыжиться, дарить «братику» подарки и вдохновенно повествовать о своих подвигах в армии. В результате Александру пришлось напомнить юному лейтенанту, что если он и вправду хочет навестить родных, ехать ему стоит уже сейчас, потому что иначе данный ему Седеларом отпуск закончится.

Еще совсем недавно мечтавший навестить отчий дом, Ларс печально вздохнул и принялся собираться. Впрочем, новая напасть заставила его задержаться в доме опекуна еще на два дня.

Глава 11. Супруги Коэтиви

Граф де Коэтиви явился в дом Александра де Бретея в такой темный ненастный осенний вечер, словно нарочно старался выбрать самый дождливый и хмурый час. Как потом оказалось, это и было его целью.

Расположился в кресле — печальный и задумчивый, не похожий на самого себя, неловко прокашлялся.

— Простите, граф, что я без предупреждения… — отвел взгляд, словно ему было стыдно. Для безупречного дипломата это было настолько необычно, что Александр даже промедлил, не сразу вспомнив об обязанностях хозяина. К счастью, на помощь пришла привычка. Пусть рувард Низинных земель и не ждал гостей, но предложить графу хлеб, ветчину, а еще пастилу и сидр с Влиланда он мог.

При упоминании сидра Коэтиви оживился.

— Сидр? Вы сказали — сидр?! — переспросил он. — Как давно мне его не предлагали… — с неожиданной ностальгией прошептал он. — По-моему… да, последний раз сидр мне предлагала матушка — незадолго до своей смерти. Знаете, Бретей, — поднял голову граф, — я должен поблагодарить вас за это напоминание… Я так давно не молился за матушку… Мне следует заказать в память о ней мессу… Грушевый сидр в нашем замке…

Он сокрушенно покачал головой.

— На Влиланде груши не растут, — признал Александр. — Это облепиха. Вы даже не представляете, граф, сколько полезного могут готовить на Влиланде из этих ягод…

— У вас хорошо, — почти прошептал граф. — А моя жена предпочитает жить во дворце. Вот ведь проклятье…

Александр не ответил, решив не торопить гостя. Судя по всему, граф де Коэтиви глубоко страдал. Удивление вызывала лишь причина страданий. Александр догадывался, что у Коэтиви немного радостей в браке, но полагал, что тот давно научился извлекать из своего супружества выгоду. Не он первый, не он последний…

— Луиза не хочет уезжать во Францию, — вновь заговорил дипломат. — У нее нет должности при дворе, ваша жена с ней холодна, но Луиза не уезжает — каждый день является в королевский замок, ждет, как и все, в королевской прихожей, приседает в реверансах перед приближенными Франсуа и изображает кротость и скромность… Я потребовал от нее вышивать платки и шарфы для моих детей — она вышивает! Вы представляете, насколько это немыслимо?!

Александру нечего было ответить — он недостаточно знал графиню, и все же для одной из придворных дам Екатерины Медичи это и правда выглядело странно.

— Я не отрицаю, она любит вышивать, — продолжал граф. — Да она лучшая вышивальщица Франции! И Низинных земель тоже… Вы бы видели, какие аллегории выходят из-под ее иглы! — в голосе Коэтиви послышалось нечто похожее на восхищение. — А сейчас она послушно вышивает обычные платки и шарфы! Ну, еще рукава, — уже другим, мрачным тоном сообщил граф. — Для моих детей…

Он посмотрел прямо в глаза руварду, и тот поразился безнадежности и почти обреченности этого взгляда.

— Но это еще не все, — Коэтиви решительно тряхнул головой. — Я уже дважды видел у нашего особняка курьеров имперской почты. Вот скажите, зачем ей почта имперская, когда письма родным она может отправить с почтой дипломатической? А, главное, кому она пишет? Ладно, если она пишет мадам Екатерине, — вслух принялся рассуждать граф. — Но если бы она писала ей, имперская почта была бы не нужна. Или ее адресат Жуайез? Это хуже, — заметил граф. — Я ему не доверяю. Нет-нет, не говорите, что я пристрастен, — запротестовал он, хотя Александр и не делал попытки что-либо возразить. Пусть он и недолго наблюдал королевского любимчика, но этого хватило, что счесть герцога завистливым, алчным, мстительным, тщеславным и вздорным. Слава Богу, младший брат не был на него похож. – Но даже Жуайез не самое страшное, — отмахнулся дипломат. — Но что, если Луиза пишет…

Он замолчал, бросив на руварда многозначительный взгляд, а Александр понял, что докончить фразу граф предлагает ему. А что доканчивать? Он уже понял, чего опасается Коэтиви. Точнее, даже не опасается, а уверен. Вопрос был в другом — кому графиня поставляет сведения. И что с ней делать.

— Я попытался разузнать, что и кому она пишет, — сообщил Коэтиви и Александр подумал, что вряд ли графу это удалось. Среди фрейлин королевы-матери можно было найти интриганок, стерв, шлюх, воровок, даже честных и невинных девиц, но вот дур среди них не водилось. Дальнейшие слова дипломата подтвердили его выводы: — Пока она ходила к утреннему выходу его величества, я велел обыскать ее покои — и ничего! Представляете? Совсем ничего… Точнее, — усмехнулся Коэтиви, — мои люди нашли письменные принадлежности, но ни одного исписанного листка! А ведь это тоже подозрительно… Что за женщина, которая не переписала ни одной песенки, не попыталась бы пожаловаться в письме или в дневнике на негодяя-мужа, да просто не перерисовала бы узор для платка!

Он требовательно посмотрел на Александра, словно ждал, что тот опровергнет его слова, найдет логичное объяснение подобной странности, но Александр молчал. Граф был прав — это было не просто подозрительно. Отсутствие каких-либо бумаг доказывало, что графине есть, что скрывать.

— У меня есть план, Бретей, как ее поймать, — объявил Коэтиви, — но для этого мне нужен ваш паж — как его? — Ларс ван Бик. Я скажу, что хочу заказать шпалеры, и нанял художника. Он отнесет ей картоны, полюбезничает, и мы все выясним. А что? Он хорош собой, благородного рода, картограф короля…

— Нет, — Александр ответил не менее решительно.

— Почему нет? — возмутился граф. — Вы же не станете утверждать, будто за два года в армии юнец не успел узнать, что у женщин под юбкой? А придворные дамы ничем не отличаются от обозных шлюх!

— Послушайте…

— Нет, это вы послушайте! Она уже давно мне не жена, если вас так это смущает, — заявил Коэтиви. — В конце концов, это была просто сделка — имя в обмен на достойную жизнь для моих детей!

Граф схватил стакан и осушил его в один миг.

— Вы меня осуждаете, Бретей, не так ли? За этот брак. За то, что я продал свой титул, имя, чтобы покрыть грех распутной девки?

Александр замер. Коэтиви всегда был безупречным, надменным и непрошибаемым. Свою ношу родственника трех королей он нес с таким достоинством, что ни у кого и в мыслях не возникало заподозрить графа в том, что ветвистая корона его тяготит. А еще раньше Александр даже не догадывался, до чего коварен сидр с Влиланда — у него и самого в голове слегка зашумело, а граф, кажется, и вовсе хватил лишнего. Впрочем, судя по его манерам и поведению, в его дом он уже пришел слегка навеселе.

— Ну, так у меня были основания, — заявил Коэтиви. — А сейчас мне нужен ваш мальчишка. В чем дело, Бретей?! Вы опасаетесь, что я буду ревновать? Не беспокойтесь. Мне давно безразличны похождения этой дряни.

Александр даже язык прикусил, чтобы не сказать, что все эти слова свидетельствуют о чем угодно, но только не о безразличии.

— Не бойтесь, мальчишке понравится — она умеет доставить удовольствие.

— Вот это меня и тревожит, — заявил Александр, обрадовавшись, что, наконец, может ступить на твердую почву. — Среди придворных дам мадам Екатерины не водится простушек, а мой паж к этому не готов. Если ваши подозрения верны, то какие мысли госпожа графиня сможет внушить Ларсу? И кому он потом вонзит кинжал в грудь? Вам, мне или королю? Я не хочу, чтобы мой паж и будущий картограф пошел на эшафот…

Вскочивший было с места дипломат, вновь опустился на стул и закрыл лицо руками.

— У меня был такой план… — прошептал он.

— Но не с Ларсом, — возразил Александр. — Поверьте, граф, если бы даже мальчик имел опыт жизни при дворе, его нельзя было бы использовать в таком деле. Ведь он и правда станет картографом короля и Генеральных Штатов — на него не должно пасть даже тени подозрений…

— У меня был план… — с тоской повторил граф.

— И он хорош, но почему вы решили, будто мой паж единственный человек, который может его осуществить? — принялся уговаривать гостя Александр. — Здесь больше подойдет Репейник…

— А-а-а… — протянул Коэтиви. — Ваш бра… в смысле, тот человек, что так на вас похож и всегда представляется конюхом?

Александр невольно улыбнулся, решив, не объяснять графу, в чем тот ошибается. Почему-то подумалось, что это заблуждение могло захватить не только Коэтиви.

— Лазарь и правда конюх, — проговорил он. — А еще очень опытный человек — ему не задурить голову. Он может походить на меня, может не походить — он прекрасно умеет маскироваться. И угождать женщинам он тоже умеет. И у него прекрасно подвешен язык. За него я спокоен.

— А рисовать он тоже умеет? — напомнил Коэтиви о самом сложном моменте своего плана.

— Не умеет, да и зачем? — удивился рувард. — Картоны приготовит Ларс. Он же расскажет Репейнику обо всем, что надо знать, чтобы изобразить рисовальщика и приказчика Седелера.

— А если Луиза будет недовольна картонами и захочет увидеть новые? — забеспокоился гость.

— Ну, тогда я сам возьмусь за карандаш! — отвечал потерявший терпение Александр. Вообще-то он был уверен, что после любезностей Лазаря, графиня начисто забудет о недовольстве, но говорить об этом не стал, чтобы не возбуждать в графе ревность. — Репейник ведь не будет затворником в вашем дворце, выходить-то ему позволят. Вот он и возьмет мои наброски — здесь нечего опасаться.

Коэтиви даже протрезвел от удивления, уставившись на руварда во все глаза.

— Вы умеете рисовать?!

Александр помотал головой.

— Это не называется рисовать, — возразил он. — Это как при дворе — любой придворный умеет перебирать струны, но тронуть сердце могут немногие. Так и с карандашом, — признал Александр. — Мне не удастся взволновать вашу душу рисунком, но точно скопировать гравюру или изобразить черты человека я смогу. Я не рисовальщик, граф, а всего лишь копировщик, — сообщил рувард. — Это просто навык, ему можно обучить любого — Жорж всегда так говорит. Вот он и научил. И — пригодилось. А сейчас нам надо просто обговорить детали. Я велю Ларсу сделать наброски — давайте выберем темы. Остальное обсудим с Репейником, он наверняка что-нибудь добавит в ваш план. Он на редкость изобретательный человек.

К удивлению Коэтиви, Лазарь основательно переработал его идеи, правда, произошло это не сразу. Сначала он просто выслушал графа и комментарии руварда, сказал, что ему необходимы сведения, чтобы достоверно изобразить приказчика и художника Седелера, и общее представление о картонах.

Темы для шпалер предложил Александр — вполне традиционные: охотники (конечно, дама и кавалер, чтобы графине было приятно), союз Земли и Воды (опять же, женская и мужская фигуры), концерт на лужайке среди роз (с лютнями, флейтами и спинетом), Венера с Амуром и, конечно, аллегория Любви (поэт на коленях перед распустившейся алой розой).

Ларс вдохновенно творил, Репейник наблюдал и задавал вопросы, и мальчишка с охотой болтал, вывалив на лазутчика столько сведений о работе в мастерской Седелера, что Александр счел необходимым напомнить воспитаннику, что все эти разговоры не должно выйти за пределы его комнаты.

Через два дня картоны были закончены, и Ларс, наконец, отправился к родным, а Репейник объявил, что план графа нуждается в серьезной доработке.

— Поймите, ваше сиятельство, — с непривычной серьезностью говорил он, — имперская почта стоит дорого, и графиня не станет писать, пока у нее не будет важных сведений. Неужели вы полагаете, будто я отчитываюсь перед его высочеством за каждую проданную уздечку и седло?

На вопросительный взгляд Коэтиви рувард пояснил, что в своих странствиях лазутчик изображает шорника.

— Нет, господин граф, я пишу, только когда узнаю нечто важное: об испанских отрядах, вооружениях, офицерах... С графиней-то я полажу — в этом сомнений нет, — вещал Лазарь, — но ведь так можно ждать у моря погоды не одну неделю. Чтобы заставить ее написать, надо сначала ее заинтересовать, подкинуть ей какие-то сведения, вроде как наживку при ловле рыбы…

От такого простонародного сравнения Коэтиви скривился, а Александр молча кивнул.

— … люди ведь много болтают, — закончил свою мысль Репейник.

— Я не делюсь с графиней делами, — холодно возразил Коэтиви.

— Но ведь зачем-то она ходит в королевский замок, — напомнил Александр. — Значит, сведения она выуживает там. Люди ведь и правда слишком много болтают.

— Может, ваше сиятельство, стоит «потерять» какое-нибудь письмо? — предложил Репейник.

— Слишком рискованно, — немедленно возразил Александр, вспомнив печальную историю с потерянным письмом дона Матео.

— Но ее надо чем-то зацепить… Если бы я мог представиться картографом…

Рувард вскинул голову, как боевой конь при звуках трубы.

— Подождите, подождите…

Мысль крутилась и не давалась в руки, дразнила, не забывая вильнуть хвостом, чтобы он окончательно не потерял ее из вида. Граф де Коэтими и Лазарь Репейник во все глаза смотрели на руварда, который что-то сосредоточенно бормотал себе под нос, хмурил брови и шевелил пальцами, словно крутил в руках что-то невидимое.

— … а если… и тогда… а вот тут-то… — были единственными словами, которые доносились до их слуха.

А потом Александр де Бретей очнулся от размышлений, и в его взгляде появилась осмысленность. Позвал слугу и велел как можно скорее привести мейнхеера Купмана.

К удивлению графа де Коэтиви, мейнхеер Купман оказался мальчишкой еще моложе пажа руварда — светленький, голубоглазый, симпатичный и по виду добродушный. Однако вопрос, который задал рувард, основательно озадачил графа и вогнал мальчишку в краску.

— Ларс ведь дарил тебе подарки, не так ли? — строго поинтересовался Александр. — Принеси мне подаренные им альбомы. Немедленно!

Янс стал пунцовым, потом разом побледнел. Вновь покраснел, так что даже уши у него заалели от смущения.

— Я не буду тебя наказывать, Янс, — тем же тоном продолжал рувард. — И Ларса тоже, свое наказание он уже получил… — крестник молчал, и тогда Александр внушительно добавил: — Пятнадцать плетей…

Мальчик охнул и вытер рукавом нос.

— Янс! Платок! — возмущенно одернул воспитанника Александр. — Вот за такое отведаешь розог. И поторопись за альбомами. Быстрее принесешь, скорее отправишься к мейнхееру Паскалю, скорее уйдешь от мейнхеера Паскаля, быстрее вернешься к книжке. Бегом!

Когда топающий не хуже четверки лошадей, Янс Купман стремглав принес четыре альбома, Коэтиви еще ничего не понял. В первом обнаружился мальчик с мячиком, во втором — щенок с бабочкой, в третьем — девочка с овечкой. Все эти альбомы под изумленным взглядом графа рувард вернул воспитаннику. А вот в четвертом альбоме Александр увидел то, что и предполагал: любовную сцену, в которой и кавалер, и дама представали перед зрителями в костюмах Адама и Евы. Александр еще подумал, что Ларсу очень повезло, что он не видел эту похабщину в Антверпене, иначе пятнадцатью ударами будущий картограф не отделался бы. Зато сейчас срамные картинки должны были послужить правому делу.

Репейник при виде альбома хмыкнул. Коэтиви непонимающе нахмурился. Янс вновь покраснел.

— Ну что ж, Янс, — подвел итог Александр. — Скажи мейнхееру Паскалю, что я велел дать тебе три удара розгой. И можешь опять идти читать… Спина! — привычно напомнил он, когда грустный Янс, опустив голову и, по обыкновению, сгорбившись, направился к двери. — Следи за осанкой!

Коэтиви с недоумением смотрел на мальчишку, перевел взгляд на альбом, а потом опять на руварда.

— И зачем нам это подражание Аретино? — вопросил он, когда дверь за Янсом закрылась. — Мы же не мальчишки, чтобы пускать слюни на голое женское тело?

— А вот не скажите, ваше сиятельство, — оживился Репейник, начиная понимать идею господина. — За такие картинки тут к позорному столбу ставят и нещадно бьют плетьми, — сообщил он. — Вот и представьте, что подумает госпожа графиня, если я между делом сообщу, что мой родич-картограф — очень и очень почтенный человек — подрабатывает вот такими альбомчиками? Он рисует, я продаю, а то за карты ему, кажется, недоплачивают?

— Она подумает, — подхватил Александр, — что такой продажный, небрезгливый и незаконопослушный картограф может пригодиться. И тогда она обязательно напишет свое письмо. Что нам и требуется!

Он откинулся на спинку кресла, довольно оглядев своих собеседников. План был готов к реализации, и в нем было только одно слабое место, но Александр решил, что с этим разберется несколько позже — сейчас ему все равно ничего не приходило в голову. А пока Коэтиви следовало заявить жене, будто он очень занят государственными заботами с его величеством и даже ночевать будет в Куденберге, зато нанял мастера от Седелера, чтобы тот поработал над картонами для шпалер — мадам, вы же не хотите любоваться голыми стенами? Потом следовало приказать слугам приготовить в их крыле комнату для мастера, а парочке самых надежных повелеть внимательно наблюдать за госпожой графиней, после чего и правда не приходить домой, как минимум неделю. Александр ждал результатов шпионской операции с привычным спокойствием, полагая, что от взгляда Репейника не укроется ничего. Коэтиви волновался — все же дело касалось его жены, сколько бы он не уверял, будто совершенно к ней равнодушен. На пятый день Репейник появился в доме руварда, облаченный в дорожную одежду, с сообщением, что должен отправиться в Антверпен.

— Сдурел?! — Александр подумал, что уж если Репейник после общения с Луизой де Коэтиви куда-то собрался, то что было бы с Ларсом?

— Да нет, ваша милость, — отмахнулся лазутчик. — Не сдурел. Дамочка хочет еще картонов и карту. Ну, и где я их возьму?

Александр с облегчением выдохнул. Приказал рассказать все в подробностях и порадовался, что эту возможность заранее предусмотрел и даже ненадолго позаимствовал у Франсуа его альбом. Потому что у Лазаря получилось все. Луиза ожидаемо клюнула на молодого любезного приказчика, который, к тому же, был недурен собой. В его комнату она наведалась уже на вторую ночь, а потом и вовсе позвала к себе. И об аллегориях графиня готова была трещать с утра и до ночи — ночи у них были заняты — но она обо всем забыла, когда Лазарь упомянул «картографа».

— И вот теперь она хочет еще парочку картонов, а главное — какую-нибудь карту… Само собой, для шпалеры, — усмехнулся Репейник. — Ей доказательства нужны, что «картограф» готов продаться. Ну и вот — картограф в Антверпене, значит, я должен ехать туда. Картинки и карты сами себя не нарисуют…

Александр де Бретей кивнул, пояснив, что наброски для шпалер и карту изобразит сам. Обвел взглядом полки, размышляя, какие гравюры лучше всего подойдут для его трудов. С картой было и того проще. Он решил перерисовать с королевского альбома Гревелин — этот порт и так находился под испанцами, и даже если что-то пойдет не так, никакой важной информации враги не получат. Времени у него было достаточно. Художник и приказчик — не кавалерист. Два дня в одну сторону, два дня в другую, а ведь надо еще как минимум день пробыть в Антверпене, чтобы «договориться с картографом». Всего этого должно было хватить за глаза. А если Репейнику проехать от одних ворот Брюсселя до других с наружной стороны стен, он будет достаточно грязен, чтобы ничем не отличаться от человека, проделавшего долгий путь.

В качестве основы для картона рувард взял авантитул* «Описания Нидерландов» в недавнем издании Плантена — слава Богу, графиня не имела привычки читать и не могла опознать гравюру. А еще было парочка красивых видов с крестьянками, благородными супругами и кораблями на горизонте. Ведь это так естественно, что картограф будет изображать виды городов. Луиза де Коэтиви будет довольна…

…Она и была довольна — он оказался прав. Через два дня после своего будто бы возвращения из Антверпена Репейник вновь явился в дом руварда, облаченный все в тот же дорожный наряд.

— Ну, вот и все, расследование закончено, — сообщил он с видом человека, завершившего большое и трудное дело. — Можно звать его сиятельство. Я ее раскусил. Ох, и тяжкое было дело, — пожаловался лазутчик. — Уж на что я люблю баб, но она даже меня утомила…

Граф де Коэтиви был бледен, Репейник благодушен, а Александр ждал, когда лазутчик даст отчет.

— Вот ее пакет, — довольно сообщил Лазарь и потянулся. — Предназначается маркизу де Тассису в Париже, здесь письмо и карта. Вот ее кольцо — она дала его, чтобы Тассис мне поверил. А вот цепочка, которую она подарила уже лично мне.

Оба украшения легли на стол.

— Но… как же почта? — в растерянности проговорил граф.

— А зачем вам почта, ваше сиятельство? — удивился Репейник. — Она дала поручение мне, так дешевле! Я ведь ей говорил, что поеду во Францию, чтобы продавать альбомчики своего родственника, вот она и попросила заодно отвезти пакет, мол, маркиз хорошо мне заплатит, я же люблю деньги — грех отказываться.

— Но мы ничего не докажем! — волновался граф. — Ты все испортил…

— Да чем?!

Александр не слушал перепалку Репейника и Коэтиви — он читал письмо. Из него предательство графини было совершенно очевидно. И эти драгоценности тоже говорили лучше всяких слов. Еще бы, от Тассиса Луиза рассчитывала получить гораздо больше. Слава Богу, они могут положить конец измене.

Александра угнетало лишь одно, что предательство графини вскрылось совершенно случайно. Граф ведь мог не узнать о курьерах имперской почты, мог задержаться у Франсуа и никого не заметить. А еще мог не связать почту со своей женой… И они ничего не смогли бы сделать! Даже теперь он не очень представляет, как предупредить другие измены. Александр оставил зарубку в памяти, когда-нибудь и как-нибудь решить этот вопрос.

Перепалка между графом и Репейником становилась все запальчивей, и рувард понял, что пора положить ей конец.

— Читайте, граф, здесь достаточно доказательств, — Александр протянул письмо Коэтиви. — И, хвала Всевышнему, что письмо оказалось у Лазаря. Я уже голову сломал, придумывая, как бы объяснить задержку курьера имперской почты — подобное дело дурно пахнет, вы же понимаете. А здесь мы отделались легко. Вы же не хотите, граф, чтобы государственной измене была дана огласка?

— Мерзавка должна заплатить за предательство, — угрюмо объявил Коэтиви. Рувард согласно кивнул.

— Заплатит, это просто, — заметил он. — Ни за что не поверю, будто ваши слуги ничего не докладывали вам о поведении госпожи графини. У вас достаточно оснований отправить ее в монастырь. Хоть до конца жизни!

— Но тогда мы ничего не узнаем! — взволнованно воскликнул Коэтиви.

— Напротив, мы узнаем все. Она сама расскажет, — уверенно сообщил Александр. — Кстати, вы мне напомнили… Лазарь, — рувард повернулся к своему лазутчику, — а ты где родился?

— В Лансе, — с некоторым удивлением ответил Репейник.

— Замечательно, — порадовался Александр. — Ле Ланс звучит прекрасно. И, держу пари, у тебя был не один крестный?

— Ну, да, еще тетушка Жанна.

— Жан Ле Ланс, — рувард повторил это имя, словно смакуя дорогое вино. — Идеально!

— Ну, не скажите, ваше высочество, — запротестовал Лазарь. — В нашем Лансе Жанов как кур нерезанных. Куда не плюнь, всюду Жан. Лазарь все же звучит лучше. Во всяком случае, не так однообразно.

— Ничего, в нашем деле лучше подойдет безликий Жан, — объявил рувард. — Потому что ты, Репейник, точнее, этот самый Жан Ле Ланс, приказчик из города Антверпена, напишешь три признания. Первое, расскажешь, что графиня де Коэтиви уговорила тебя сотрудничать с испанцами, отвезти маркизу де Тассису письмо в Париж и пообещать ему карты Низинных земель. Второе, что ты, Жан Ле Ланс, впал в грех прелюбодеяния с графиней де Коэтиви — один раз в твоей комнате и сколько там раз в спальне графини. И, наконец, третье признание, что ты, Жан Ле Ланс, украл у графини де Коэтиви кольцо и цепочку, в чем глубоко раскаиваешься.

Граф де Коэтиви слушал объяснения руварда в угрюмом молчании. Сейчас, когда все его предположения нашли подтверждение, он ощутил неожиданную душевную боль, которая делала его мысли неповоротливыми, а его самого отупевшим от утраты. И он никак не мог понять, к чему были эти странные приготовления. Ему хотелось немедленно идти к жене, бросить обвинение ей в лицо…

И послушать, как она будет оправдываться…

— Нет, друг мой, не сейчас, — с сочувствием возразил Александр. — Для разбора простого дела — я имею в виду дело о воровстве — требуется как минимум неделя. Значит, мы тоже должны будем выдержать эти несколько дней. А вот через неделю мы явимся к вашей жене с конвоем и закрытой каретой. И вы представите ей все три обвинения, дав возможность выбирать, какое обвинение ей нравится больше. А когда она сделает выбор — я не сомневаюсь, какой — я сообщу ей, что ее сообщник повешен за воровство. И да, кстати, надо прямо сейчас написать моему кузену, чтобы подыскал для нее самый надежный монастырь во Франции. И чтобы ей не разрешали вышивать.

— А вышивка-то чем вам не угодила? — вяло поинтересовался граф.

— Тем, что вы сами назвали графиню лучшей вышивальщицей Франции, — ответил рувард. — По вышивкам Тассису легко будет ее отыскать. Нет уж, граф, пусть читает молитвы или шьет одежду для бедных, пусть вяжет, пропалывает грядки, но только не вышивает. Я не хочу, чтобы у нас повторилась история Ричарда Львиное Сердце…

***

Выдержать неделю было трудно. На третий день граф де Коэтиви навестил Александра в его апартаментах в замке Куденберг и взволновано вопросил «Когда?!»

«Ждите», — ответил рувард и вновь погрузился в работу.

Еще через день Коэтиви осведомился, а точно ли граф де Бретей уверен, что им надо ждать. Вместо ответа Александр положил перед графом три разных признания «Жана Ле Ланса», а потом сообщил, что дипломат очень нужен в Генеральных Штатах.

На шестой день рувард и верховный судья Нидерландов все же решил, что ему просто необходимо заняться судебными делами. Нельзя сказать, будто у него было много времени, чтобы вникать в обычные уголовные процессы, и все же необходимость обставить все как можно достовернее требовала приглядеть подходящего висельника. Александр не сомневался, что в Брюсселе на испанцев шпионила не только графиня де Коэтиви, и все эти люди должны были уверенно заявить Тассису, если тот решит разыскать пропавшую графиню, что Луизу отправили в монастырь из-за банальной супружеской измены, когда та по глупости связалась с вором. А что еще ждать от фрейлины летучего отряда? Они совершенно неразборчивы!

Беседа с одним из городских судей, человеком уже немолодым, но по прежнему бодрым и умным, позволила Александру подобрать подходящих кандидатов на роль «Жана Ле Ланса», которых именно так и звали — всех троих. Говоря о недорезанных курах, Репейник в чем-то был прав, а эти и вовсе были братьями. Александр даже удивился, а как они общались-то — с одинаковыми именами?

— Так по прозвищам, ваше высочество, по прозвищам, как какие-то псы, прости Господи! — сообщил старый судья. — Плакса, Красавчик и Корноухий. Корноухий старший — попался уже в третий раз, о чем уж говорить. Вот, казалось бы, что тут веселого, когда на виселицу отправляешь сразу троих, а в суде смех стоял, да какой! Никогда ничего похожего не слышал. Будто Всевышний ткнул в них пальцем и сказал: «Хватит!».

Старый судья вздохнул, а потом пояснил на вопросительный взгляд руварда:

— Жадность их подвела, ваше высочество. Брали бы добычу по силам, может быть, и ушли бы. Вы только представьте, они решили мешок с уворованным через стену перекинуть. Красавчик и Плакса со двора купца, а Корноухий должен был ловить с другой стороны. Только вот добросить не смогли — мешок обратно упал. Три раза кидали, вот Корноухий и полез к ним помочь. Им уже на втором разе мешок-то надо было оставить и бежать, но нет! Как же без добычи уйти… — всплеснул руками старик. — Тут их всех и повязали. Они попытались отпираться, да мешок-то с чужим добром при них, и они на чужом дворе, — говорил судья. — А с другой стороны, на дыбе все признаются. Правда, как Плаксе орудия правосудия показали, так он разрыдался — все признал, без всякой дыбы. Только это не раскаяние было, ваше высочество, а ремесло, — заявил старый судья и сокрушенно вздохнул. Помолчал, что-то вспоминая, покачал головой, словно мысленно вел разговор с самим собой. Вспомнил, что не один, и продолжил рассказ: — Он вот так слезами промышлял — жалость вызывал, в дом проникал, все вызнавал, а потом и братцев запускал. Вам на него завтра стоит посмотреть — наверняка плакать будет. У него ни раскаяния, ни совести, ни страха Божьего — ничего! Самый младший из троих и самый бессовестный. Нельзя таких отпускать, — наставительно заметил судья, — они наверняка дошли бы до разбоя, и этот первый…

Александр задумчиво кивнул, осведомился, у каких ворот свершится правосудие.

— Не у одних, а у трех, — поправил судья. — Их же трое. Красавчика вздернут у Халле, Корноухого у Фландрии, а вот Плаксу у Андерлехта. С него и начнем. Чем больше путников увидят наказание преступников, тем спокойнее и тише будет в Брюсселе и во всей Фландрии, — заметил он.

Александр не был в этом так уверен, помня по своему беспокойному детству, как воры срезали кошельки и тащили дорогие платки прямо под виселицей очередного вора. И совершенно эту виселицу не опасались — мол, от судьбы не уйдешь. И все же, если судья прав, а его опыт не давал оснований для сомнений, лучше было пресечь преступный промысел трех Жанов, тем более что галер, куда можно было бы отправить воров, они пока не построили.

И все же смотреть на казнь желания у Александра не было, но осточертевшая достоверность, а еще больше желание научиться лучше разбираться в людях заставили руварда за час до полудня прискакать к воротам Андерлехт. Александр шагом проехал по каменному мосту, перекрестился на старый крест и приблизился к месту казни. Народу у виселицы собралось много, но люди торопливо расступались перед конем руварда. Это для всех остальных Низинных земель Александр де Бретей был фениксом милосердия, но в Брюсселе из-за нескольких сказанных в раздражении слов Эпинуа и дикой выдумки, которую оба его старших друга — Иоганн и Жорж — запретили опровергать, он стал символом неотвратимости кары за преступления. Так что посматривали на него с опаской и почтением.

Круглая воротная башня отбрасывала на толпу густую тень, и Александр не сразу разглядел осужденного, а когда разглядел, понял, что судья был прав. Плакса рыдал, вот только взгляд его был расчетливо цепок, словно он прикидывал, удастся ли вновь вызвать у важных господ жалость и хотя бы ненадолго отсрочить казнь. К удивлению Александра, толпа не замечала волчьих взглядов вора, видя только смазливое лицо и обильные слезы преступника. Некоторые сердобольные горожанки даже всплакнули, поверив в раскаяние вора и его причитания.

— Меня заставили… Принудили… Я же должен был слушать старших… Это они виноваты…

Это было мерзко до тошноты, и Александр понял, что имел в виду судья, говоря об отсутствии у преступника стыда и совести. Рувард невольно вспомнил Репейника. Тот не обвинял в своем преступлении других, не пытался словчить и вообще вел себя очень достойно, и мысль, что какой-то мерзавец носит то же имя, что и верный ему человек, заставляла руварда задуматься, а не предложить ли Репейнику перекреститься?

Два взгляда встретились, и Плакса перестал рыдать, зато сложил руки в жесте благочестия и возвел глаза к небесам. Ему можно было бы даже поверить, если бы не острые, как стилеты взгляды, которые он то и дело бросал то на судью, то на него, то на палача, то на дорогу, словно надеялся, что его вырвут из рук стражи.

К счастью, мэтр Брюсселя, которому надоело это представление, решительно толкнул осужденного к лестнице, а потом так же решительно втащил наверх. Он оказался мастером, не хуже старика Кабоша, и привел приговор в исполнение быстро и ловко. Любителям длительных «плясок» висельников смотреть было не на что, и потому, немного посудачив о внешности вора и его раскаянии, кумушки обоего пола разошлись, а на лице висельника, казалось, навеки застыло слезливое выражение.

Зато слезы преступника, утешал себя Александр, идеально подходили к их легенде.

На следующий день граф де Бретей и граф де Коэтиви со всей торжественностью явились к Луизе. Стража уже стояла у ворот роскошного особняка дипломата и у всех дверей, полностью закрытая карета ждала во дворе, а в своем замке Куденберг король Франциск стоял у окна и с тоской размышлял, что еще один, некогда дорогой для его сердца человек, становится просто воспоминанием. Как много их было в его жизни — воспоминаний. По большей части, печальных. И сам он вскоре должен был стать воспоминанием. Луиза его переживет. И надолго. Какие беды могут подстерегать насельницу монастыря? Да никаких… Возможно, ей будет немного скучно. Но скука не убивает, это не чахотка. Скука заставляет чаще зевать, больше спать и листать молитвенник. А вот его ждет сон вечный. Луиза предала его из-за того, что с чахоточного больше нечего взять? У него не оставалось верных людей, перед смертью мы предстаем в одиночестве… Впрочем, нет. У него были Бретей и Коэтиви. Они защитят его от предателей.

Франсуа захотелось от души помолиться, чего с ним н случалось последние пять лет. Помолиться за немногих верных людей — здешним принцам он не доверял. Попросить у Всевышнего, чтобы все прошло тихо и спокойно…

Луиза де Коэтиви тоже была спокойна. И увидев это спокойствие, а еще больше довольство дамы собой, граф де Коэтиви вскинул голову и заговорил надменно и сурово:

— Вы знаете, сударыня, в чем цель моего визита?

Графиня равнодушно пожала плечами:

— Нет, граф. Но если это что-то важное, вы скажете.

Александр мог только удивляться непрошибаемому спокойствию и бесстыдству дамы. По решению его жены она уже провела пару месяцев в монастыре, но никаких выводов из этого визита сделать не пожелала. А потом он понял, что ее уверенность, будто она благополучно отправила послание Тассису и теперь наверняка получит от него награду, делала ее нечувствительной и равнодушной ко всему, что выходило за пределы ее желаний.

— Так вот, мадам, — вновь заговорил граф, и на этот раз в его тоне проскользнула запальчивость. — Я был удивлен, когда слуги сообщили мне, что вы зачем-то поселили простого приказчика в гостевых покоях, хотя я распорядился приготовить ему комнату в крыле прислуги. Но потом мне и вовсе донесли, будто вы посмели переселить его к себе! Вы будете отрицать это, мадам?!

Губы графини вытянулись в узкую линию, сразу сделав ее старше и лишив присущего ей обаяния.

— Вы слушаете наветы слуг? — ее голос, который мог быть чарующим голосом феи, стал резким и пронзительным, как бывал резок и пронзителен голос королевы Екатерины, когда она хотела обрушить на кого-то свою немилость.

— Замолчите, мадам! И не смейте оскорблять верных слуг, — гневным жестом оборвал жену Коэтиви. — Когда вы выполняли свои обязанности доброй подданной в отношении их величеств — я молчал! Но теперь вы посмели затащить в свою постель какого-то простолюдина! Это грязно… Это омерзительно… Это недостойно благородной дамы… — Коэтиви казалось, будто он сейчас задохнется от негодования.

Александр понял, что должен вмешаться.

— Подождите, граф, — холодно проговорил он, надеясь, что его тон станет ушатом ледяной воды, который приведет дипломата в чувство. — Полагаю, я лучше смогу изложить графине суть дела.

Луиза взглянула на него с изумлением, и он понял, что она только сейчас сообразила, что визит ей нанесли два человека.

— Что вам нужно, Бретей? — вопросила она, явно забыв, как следует разговаривать с рувардом и верховным судьей Низинных земель. — Говорите скорей и убирайтесь.

— Мадам, — так же холодно продолжил Александр. — Не в вашей власти распоряжаться в этом доме. Это право принадлежит вашему супругу. И это ваш супруг обратился ко мне — как к верховному судье.

Графиня только пожала плечами, не считая нужным что-то отвечать.

— Когда граф услышал столь дикое известие, будто вы поселили приказчика в своих покоях, он решил задержать этого человека… Кстати, вы не подскажете его имя?

— Меня не интересуют приказчики, — равнодушно ответила Луиза.

— Тогда объясните, мадам, почему у этого человека нашли ваши украшения, которые — он так сказал — ему подарили вы?

— Ложь! — Луиза вскочила с места, ее глаза стали большими и яростными, то ли от страха, то ли от гнева — Александр не мог решить, чего в них было больше. — Если у него нашлись мои украшения, значит, он их украл!

Коэтиви даже онемел от такой наглости. Александр, напротив, стал еще спокойнее. Он уже слышал от одного мерзавца нечто схожее. Виноваты всегда были какие-то «они».

— А написанное вами письмо маркизу де Тассису, за вашей подписью и запечатанное вашей печатью, — продолжал Александр, — он тоже украл?

Луиза как будто споткнулась. И села. Несколько раз глубоко вздохнула, а потом окинула руварда надменным взглядом.

— Вы бредите…

— Ну, что вы, мадам, — Александр по примеру друга скрестил руки на груди. — Этот человек тоже пытался отпираться. Уверял, будто драгоценности ему подкинул кто-то из слуг. Письмо он видит в первый раз. Но когда ему показали орудия правосудия, он расплакался и признался в своих преступлениях во всех подробностях, — сообщил Александр, почти дословно повторяя слова старого судьи. — И вот теперь, мадам, у меня на руках два признания — в государственной измене, к которой его склонили вы, и в прелюбодеянии, к чему его опять-таки склонили вы. И — вот ведь незадача! — каждое слово этого бедолаги нашло подтверждение. И теперь вам решать — какое из признаний я должен пустить в ход. И кем вы хотите меня видеть: верховным судьей, который начнет процесс об измене, или родственником, который предпочтет решить все по семейному…

— По какому праву, Бретей, вы набиваетесь мне в родню? — высокомерно поинтересовалась графиня.

— По праву родственника, мадам, которого это обстоятельство совершенно не радует. Но — что поделать! — ради своего кузена, я готов проявить к вам снисходительность и ограничиться монастырем. Конечно, вы останетесь там навсегда, но жизнь в монастыре — это все-таки жизнь…

— Ну, нет, — графиня вскинула голову. — Я не желаю медленно чахнуть в затворе! Я не желаю наблюдать, как увядает моя красота. Предъявляйте ваши обвинения — я разобью его в пух и прах! А еще я расскажу кое-что о вашем замечательном короле и о вашей женушке, расскажу, как он хотел устроить фальшивое венчание, лишить эту дуру чести, а потом запихнуть ее в монастырь!..

На мгновение в глазах Александра потемнело, а потом он вспомнил некоторые рассказы Соланж, вспомнил слова Франсуа о дурных советах, вскользь упомянутый мадам Аньес монастырь для своей родственницы, и понял все.

— Мадам, — произнес он, — сейчас вы признаетесь уже в третьем преступлении. Должно быть, вам мало государственной измены, вам подавай еще и кощунство, и преступление против брака. Это очень много. Да-да, не надо смотреть на меня с таким изумлением — его величество король Франциск уже рассказывал мне о дурных советах, которые вы давали. Но от того, что его тогдашнее высочество не пожелал следовать вашим советам, ваше преступление никуда ведь не делось. И это опять чрезвычайное преступление…

— Довольно слов, — оборвала речь руварда Луиза. — Я покажу всем, как умирают потомки королей! — графиня вызывающе выпрямилась. — Или вы полагаете, будто я боюсь меча палача?! Не смешите! Но вот вы… Вам не отмыться от позора!

По губам Александра скользнула злая улыбка из тех времен, когда он именовался просто «шевалье Александром».

— А с чего вы решили, мадам, будто ваша смерть будет красивой и легкой? Или вы не знаете значение слов «чрезвычайное преступление»? Напрасно. Прежде чем изменять и склонять к измене других, стоило бы выяснить, какая кара за это положена.

Александр смерил Луизу тем самым взглядом, которым совсем недавно оглядывал висельника Плаксу.

— Если бы вы были обычной мятежницей, вам бы и правда грозил меч палача, — заговорил он. — Но вы-то виновны в других преступлениях. За кощунство и измену испанцы отправили бы вас на костер. Но мы не в Испании. Мужчин за такие преступления отправляют на колесо. Женщин в одних провинциях закапывают живьем, в других — топят в бочке. В Брюсселе используют бочку, — любезно сообщил Александр. — Это некрасиво, мадам. Я видел такую казнь лишь однажды — мне не понравилось. Это была детоубийца. Да, знатного рода, но уж больно серьезным было преступление, за преступницу даже родители не захотели вступиться. Вам рассказать, как это было? Как верховный судья, я видел все в подробностях, и не жажду увидеть вторично. Но если вы настаиваете… Кстати, мадам, не надейтесь, что вы встретите смерть в красивом и роскошном платье — перед смертью вас разденут, иначе вы просто не поместитесь в бочке, она ведь небольшая, где-то в половину вашего роста. Да-да, мадам, вы будете ждать смерти, скорчившись в три погибели…

— Довольно!

— И похоронят вас тоже в ней…

— Хватит!

Рувард Низинных земель медленно скривил губы в презрительной усмешке.

— Так что вы выбираете, мадам? Судью или родственника? Бочку или монастырь?

Луиза поникла и почти прошептала:

— Монастырь… кузен…

Александр величественно кивнул.

— Ну, что ж, кузина, в таком случае ответьте мне на несколько вопросов. Когда вы стали… помогать маркизу де Тассису?

Он слушал сбивчивый рассказ графини и со всей отчетливостью понимал, что, пожалуй, был излишне добр с родственницей друга, потому что по всему выходило, что именно она передала королю Генриху брачный контракт Жоржа. Ах, вот как — получила документ от Тассиса и не знает, откуда его взял испанский посол? Ладно, об этом он может догадаться и сам. А еще по распоряжению Тассиса обсуждала с Жуайезом необходимость сурово покарать принца Релинггена за измену? А, еще и слухи?

Да, любящая кузина… А, главная, исполненная благодарности. И носит же земля такую дрянь! И все же он не мог предать это дело огласке и наказать шпионку так, как она того заслуживала. Вот так и начнешь понимать фразы «Судьбу Валуа… Нассау… должны решать только Валуа… Нассау»… Да, это было несправедливо. Да, это было издевательством над правосудием. Но ничего иного он пока предложить не мог. Боже, и как тогда Иоганн выдержал все это?!

— И еще, кузина, передайте мне черновики ваших писем к маркизу…

Луиза попыталась было пролепетать, что никаких черновиков у нее нет, что это было бы рискованно, а она была осторожна, но Александр вновь оборвал графиню. При этом тон у него стал таким холодным, что Луиза невольно поежилась.

— Мадам, вы забыли, что я с восьми лет при дворе и прекрасно знаю, что такие бумаги хранят впрок, — проговорил он. — Маркиз ведь платил вам за каждое письмо, не так ли?

Графиня испуганно кивнула.

— И на случай, если он забудет произвести оплату, вы и храните письма, — продолжал рувард. — Не говоря уж о том, что у них может быть не один покупатель. И да, заемные письма маркиза вы тоже должны отдать…

— Кузен, пожалуйста… — Луиза умоляюще протянула к Александру руки.

— Мадам, в монастыре деньги вам не понадобятся, а с другой стороны, осенняя дорога до Франции, карета, охрана — все это стоит очень дорого. Только бочка не стоит почти ничего…

Луиза стала белой как лучшая бумага из Венеции.

— Поторопитесь, мадам, если хотите, чтобы я уговорил вашего супруга сохранить ваши волосы…

— Что? Мои волосы?!

Графиня де Коэтиви даже пошатнулась.

— А как же иначе, кузина? — с некоторым удивлением проговорил верховный судья. — Вам надлежит каяться, а при покаянии грешников всегда стригут. Но ради нашего родства я готов просить графа смилостивиться над вами. И не тяните, кузина, иначе мне придется просить графа уже не о волосах, а о чепчике…

Луиза рухнула на колени, и граф де Коэтиви в потрясении увидел, как эта роскошная дама — его неверная жена — на коленях поползла к руварду, что-то бессвязно моля… Она, не побоявшаяся обвинений в измене, не побоявшаяся смерти, из-за каких-то волос разом лишилась всего — гордости, достоинства, дворянской чести… Жалости не было. Было отвращение и... брезгливость.

— Умоляю… вы же мой кузен… — почти рыдала Луиза, — попросите его сиятельство…

— Хорошо, графиня, я попрошу, — произнес Александр де Бретей. — Но поторопитесь. Его сиятельство не склонен ждать.

Даже забыв встать с колен, Луиза метнулась к кровати, и Александр подумал, что «надежные люди» Коэтиви, может, и верны графу, а вот обыскивать женские покои явно не умеют. Заемные письма прятались в одной из подушек на кровати графини. Черновики лежали меж двух перин. Графиня торопливо выгребла документы и столь же поспешно бросилась к руварду, протягивая ему целую стопку мятых бумаг. Александр принял документы и кивнул:

— Встаньте, кузина. На коленях вы будете молиться в монастыре, а сейчас вам надлежит собираться в дорогу.

Она поднялась, жалкая и даже, как будто, подурневшая, а Коэтиви подумал, каким же он когда-то был глупцом. Рувард спрятал документы в приготовленную загодя папку, а затем повернулся к графу.

— Ваше сиятельство, — торжественно и серьезно произнес он. — Я прошу вас о милости для моей родственницы. Она раскаивается в своем пригрешении, и эти бумаги — доказательство ее раскаяния. Прошу вас, оставьте графине ее волосы.

Он склонил перед графом голову, и Луиза замерла, с надеждой гладя на руварда и со страхом на мужа. А Коэтиви стоял, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на жену, вспоминал прошедшие годы, и тягостное молчание так затянулось, что Александру пришлось повторить:

— Прошу вас, граф, проявите снисхождение к моей кузине. Сохраните ей волосы.

— Хорошо… — голос Коэтиви был хриплым. — Ее не будут стричь.

А потом Луизу собирали в дорогу. Но все проходило совсем не так, как привыкла графиня. Никаких украшений. Никаких ярких платьев. Никаких лент, кружев и вышитых кошельков. Стараниями служанок в гардеробе Луизы удалось отыскать два скромных темных платья, одно из которых и было надето на нее, а другое уложено в сундук. И никакого вышивания!

— Мадам, — уже привычно отстраненным тоном выговаривал ей супруг, — вышивание доставляет вам удовольствие, а вам надлежит молиться.

А еще ей распустили волосы, сообщив, что ее прическа слишком нарядна и не подходит для покаяния, после чего камеристка заплела ей простую косу и уложили вокруг головы, словно у небогатой простолюдинки, прикрыв скучную прическу обыкновенным полотняным чепцом. И принесенные ей башмаки не отличались изысканностью… «Зато они теплые, мадам», — с некоторым укором на слезы Луизы проговорила служанка. И плащ был огромным местным уродством, которое закутало ее с головы до ног. «Он на меху, мадам, их сиятельства проявили к вам доброту».

Она была готова, она могла ехать, но когда Луиза уже шагнула к двери, она вспомнила еще одно дело. Кузен спас ее от публичного позора, но был человек, который мог свести все его усилия на нет.

— Кузен, пожалуйста… — вновь заговорила она. — А если тот человек… расхвастается?

Александр вздохнул. Кажется, часть своей речи он говорил в пустоту.

— Кузина, вы невнимательно меня слушали, — уже с некоторой усталостью сообщил он. — Этот человек признался в воровстве и был благодарен, что ему позволили умереть на виселице, а не на колесе. Да-да, кузина, его повесили вчера около полудня у ворот Андерлехт…

Луиза охнула и прижала руки ко рту.

— А вы что хотели, кузина? Чтобы я отправил его на колесо? Да, он виновен, но его вина все же не так велика, как может показаться. Уж если перед вами не устояли три короля, странно было бы ждать, что устоит жалкий приказчик, — заявил рувард. — Он умер благочестиво — со слезами благодарности на глазах и молитвой на устах. Так что вам совершенно нечего опасаться.

Когда супруги Коэтиви удалились, Александр вновь оглядел покои графини. Следовало проверить некоторые подозрения, а потом изучить черновики. Заемные письма он намеревался отдать графу после его возвращения, пока же надо было вновь обыскать покои Луизы. Один из «китобоев», который, как узнал Александр, ходил с Вилемзооном еще в ту пору, когда тот мало чем отличался от пирата, прекрасно умел искать. И рувард собирался воспользоваться его навыками.

И в очередной раз оказался прав. Хотя их «улов» был невелик, зато важен. «Китобой» нашел еще два черновика и одно заемное письмо. А еще были половинка итальянского тестона, спрятанный перстень, под камнем которого обнаружился подозрительный порошок, и странный плотный лист с прорезями... Александр покрутил картонку и вспомнил, что Жорж как-то рассказывал о подобном способе шифрования. Но если так, с чего графиня писала свои послания Тассису без всякого шифра? Лень? Самоуверенность? Или шифровальную таблицу она получила совсем недавно и еще не успела в ней разобраться?

Очень хотелось посоветоваться с другом, и Александр решил, что, по крайней мере, эту добычу — половинку монеты, перстень с порошком и шифровальную таблицу — он обязательно отправит в Лош Жоржу, и тот во всем разберется. А потом Александр сообразил, что необходимо сделать точную копию таблички. Кто знает, вдруг ему в руки попадутся зашифрованные послания испанцев? У него будет шанс их прочесть.

***

Коэтиви ехал рядом с каретой жены и в душе его разгорался пожар. Он вновь и вновь перебирал в памяти все услышанное и увиденное. И эти знания, эти воспоминания пробуждали в его душе гнев и ярость. Ему хотелось уязвить Луизу в самое сердце. Хотелось отплатить за все годы своего позора. И жажда мести была столь сильна, что он начисто забыл, что висельник у ворот Андерлехт не имеет к Луизе ни малейшего отношения, что это обыкновенный вор, недавно взятый с поличным в одном из домов Брюсселя. Сейчас графу казалось, будто в петле болтается его злейший враг, и он хотел, чтобы Луиза тоже это видела.

Возле виселицы он велел остановить карету.

— Выходите, мадам, выходите, вы ведь наверняка хотели посмотреть на того, кто меня обокрал! — Коэтиви говорил с непривычной для себя горячностью, и Луиза не посмела отказать.

Они стояли совсем рядом с виселицей — он верхом, она у его стремени — и все отвратительные звуки и запахи, сопутствующие исполненному правосудию, ощущались ею с ясностью и отчетливостью.

Луиза побледнела. Совсем недавно она была даже рада, что незадачливый любовник умер, но сейчас, стоя почти под виселицей, видя только босые ноги, которые раскачивались где-то над головой, она вдруг вспомнила, что еще неделю назад этот человек обнимал ее, целовал, отзывался на любой ее каприз, готов был ради нее на все… А сейчас он болтался на виселице и стал кормом для воронья… Она закрыла лицо руками, чувствуя дурноту.

Граф де Коэтиви смотрел поверх нее, поверх головы своего коня, куда-то вдаль, на бескрайние поля Низинных земель, а потом так же отрешенно произнес «Повесить»…

«Китобои» Александра не удивились. Приказ есть приказ, а то, что планы графа изменились, так он в своем праве.

Луиза окаменела от ужаса, но вместо мольбы и просьб с ее уст сорвался только невнятный хрип. Ветер не донес его до графа, равнодушно взирающего на то, как графине вяжут руки.

— Там, — добавил он, указав на ближайшее крепкое дерево, и тронул коня. Четверо охранников приготовились исполнить приговор, один из солдат споро накинул веревку на шею графине.

— Пожалуйста… — прохрипела Луиза, так до конца и не веря в реальность происходящего.

Граф внимательно оглядел жену, будто видел ее впервые.

— Довольно, — уже внешне холодно и спокойно произнес он и остановил охранника, взявшегося было за веревку. — Не снимать, пусть едет так — в знак покаяния.

А потом с резкостью, неожиданной в немолодом уже человеке, граф развернул коня и рванул к городу, будто за ним черти гнались.

Поспешный отъезд графа вновь не вызвал никаких чувств у командира конвоя. Его занимали более важные дела. Начался дождь, и стоило как можно скорее выбраться из низины.

***

Одного взгляда на ввалившегося в его дом графа Коэтиви было достаточно, чтобы Александр понял — горячим вином или сидром здесь не обойтись.

Несмотря на то, что дождь еще не разошелся, плащ гостя был заляпан грязью, со шпор на пол капала кровь, а вид его более всего напоминал человека, оглушенного близким взрывом.

Рувард решительно отложил бумаги, достал хрустальный флакон с аквавитой, плеснул немного в серебряный кубок, разбавил чуть более чем вдвое водой и подал графу, предупредив пить сразу. Коэтиви глотнул, закашлялся, хозяин немедленно подал гостю кружку с сидром — запить.

Спустя пару мгновений взгляд графа принял осмысленное выражение, он отстегнул плащ, скинул на пол столь же грязные перчатки и с силой провел руками по лицу, размазывая ту же грязь.

— Боже, что я наделал!

Александр подумал, что зря отпустил Коэтиви одного провожать Луизу, но что толку было сожалеть об ошибках, только поинтересовался осторожно:

— Она жива?

И, услышав ответ «да», успокоился. Если граф просто вышел из себя и избил графиню, даже на глазах у всех, что ж… Безупречный дипломат может корить себя за несдержанность, но когда даже короли допускают такое в отношении своей сестры и ее фрейлин — свидетели не удивятся. Разве что посмеются над неверной женой, да посоветуют графу прибегать к такому средству воспитания почаще.

— Я велел ее повесить, — шепотом проговорил Коэтиви, обхватывая голову руками. — Повесить, понимаете?

Он продолжил скороговоркой, шепотом, будто опасаясь, что его могут услышать или прервать.

— Я будто был не я… какой-то доспех… Да я в последний раз надевал доспехи… в битве при Гравелине… да… давно…

Взгляд графа стал рассеянным, какой бывает при попытке вспомнить что-то, ускользающее из памяти.

— Та женщина… она лежала в грязи передо мной… Там было какое-то озеро… волосы ее были срезаны… И я, то есть — тот человек в доспехах — велел ее повесить. А потом… Граф, вы мне верите? Это же было не дьявольское наваждение! — Коэтиви залпом выпил ещё бокал. — Будто женское покрывало махнуло у меня перед глазами — я был на дороге, а на шее Луизы затягивали веревку. Богородица спасла меня от греха, я ведь даже покаяться не дал бы ей перед смертью…

«Покаяться… — подумал Александр. — И это все, что взволновало графа?»

— Конечно, я велел вернуть ее в карету, только веревку распорядился не срезать… Ничего, — добавил он непривычно резко для себя. — С нее не убудет, смирнее станет…

Дипломат несколько раз вдохнул и выдохнул, возвращая себе душеное равновесие, и, кажется, это ему почти удалось, потому что заговорил он уже обыкновенно, хотя и с некоторым волнением.

— И вот, я вновь готов служить своему королю, да вижу, уж недолго ему осталось. Не беспокойтесь, — впервые с того времени, как он узнал об измене жены, граф улыбнулся. Улыбка получилась горькой. — Я никому не скажу, но я ведь видел, как это было у его брата. Тогда я уже вернулся ко двору. Знаете, в королях Францисках для меня есть и счастье, и несчастье одновременно. Оба Франциска меня выделяли и считались со мной, жаль, не живут они долго.

Александр подумал, что, пожалуй, не стоит отпускать графа одного домой в таком состоянии, распорядился принести воды для умывания, высушить и отчистить вещи гостя, подбросить дрова в камин и не забыть про сидр, раз уж графу так полюбился этот напиток. Да и сам он понимал, что после всего, что случилось, вряд ли сможет спокойно заснуть.

Его друга не было рядом, чтобы разделить с ним горькую радость победы, а у Коэтиви друзей не было вовсе.

Они сидели у камина с кружками сидра в руках, сведенные вместе госпожой судьбой и общим делом, не друзья, но случайные союзники, пути которых внезапно совпали.

Коэтиви долил сидр в кружку и продолжил свою историю.

— Да, Франциск Второй мне благоволил. Ведь я устроил его счастье — организовал свадьбу с королевой Шотландии. Мари меня любила, как любят снисходительного дядюшку и даже изредка слушалась моих советов. Со мной она всегда была мила, обходительна и не надменна, чего нельзя было сказать о других придворных. В особенности доставалось ее кузену — графу де Лош. Охота, благосклонность принцев, внимание и подарки королевы-матери... Им было, где вести борьбу. Но у королевы было преимущество — она могла язвить безнаказанно. Поверьте, я предостерегал Мари, ее дядюшка мягко корил, но она продолжала дразнить этого юнца… вернее тогдашнего юнца… Возможно ее задевало, что граф был одним из любимчиков ее дяди-кардинала…

Александр слушал графа, глотающего хмельной напиток как воду, и размышлял, от какой малости иной раз зависят судьбы народов и государств. Из слов Коэтиви ясно следовало то, о чем он уже начал догадываться, когда узнал о «милости» Генриха к Арману. Все дело было в Барруа, имперском, а значит, почти независимом владении между землями Габсбургов и Валуа. А его друг был всего лишь заложником, пусть тогда, в силу возраста, и не понимал этого.

Жоржу с первого дня пребывания при дворе внушали мысль о незначительности титула графа де Бар, внушали до того, что юная легкомысленная королева тоже поверил в то, что было всего лишь политической интригой, и своими глупыми придирками едва не привела к шагу, которого так боялись венценосные родственники юного графа. Александр будто наяву видел Жоржа на коленях перед Филиппом Габсбургом при принесении вассальной присяги, корону принца на голове юноши, а потом своего друга с алым султаном полководца на шлеме во главе испанской армии в Шампани и Пикардии. Разрушенные города, убитые люди, горящий Бретей… Его друг, ставший вторым Эгмонтом для Франции.

Хвала Всевышнему, Броссар оказался не просто строгим воспитателем и опекуном юного графа. После смерти Франциска, когда Мария из тщеславия, а Лоррены из обычной жажды власти хотели наперекор всем законам вновь усадить шотландку на трон Франции, он сумел объединить и католиков, и гугенотов против этого противоестественного брака. Броссар даже королеву-мать привлек на свою сторону и вновь схлестнулся с кардиналом Лотарингским. И на этот раз князь церкви отступил. Возможно, Броссар напомнил ему, что в последнее время королева не слушала ничьих советов, а Маргарита де Бар не станет вести себя как кроткая овечка, случись что с ее единственным сыном. Возможно, кардинал вспомнил, что во владениях Габсбурга довольно тех, кто ценит опекуна юного графа, а ведь шотландка так и не понесла от Франциска…

Граф говорил и говорил, рассказывая о событиях, о которых Александр только смутно догадывался, а о некоторых даже не подозревал… Да, аквавита и сидр, конечно, сыграли свою роль, но, кажется, опытный дипломат просто уже не мог молчать. Александр слушал и в очередной раз размышлял, как же мало для руварда и штатгальтера он знает людей и разбирается в них.

Ближайший человек короля… А что он знал о графе, кроме того, что свои рога тот носит с таким достоинством, как иные не носят короны? Александр чуть задумался и едва не упустил нить разговора.

— Что касается меня… этот юнец, ваш кузен, послал ко мне своих слуг — Ликура и Англере. Знаете, жизнь при дворе быстро делает людей взрослыми. Меня доставили к графу как арестанта. Кажется, ему решили меня подарить — дядюшка или тетушка, да какая разница?! Дать возможность отыграться на ком-то близком к вдовствующей королеве Марии, дать возможность почувствовать себя принцем, лишь бы не толкнуть в объятья Габсбурга. Он не скрывал радости от отъезда Мари. Ткнул мне в лицо моими письмами — бедная девочка всегда была беспечна, а эти двое псов Лоша… Наверняка, они выкрали бумаги. Он не стеснялся в выражениях. Мол, ему надоело мое дурное влияние при дворе, и, если мне дорога жизнь и свобода, я сам уберусь восвояси — в свою дыру, где провинциалам самое место. Он говорил это мне, потомку королей!

Коэтиви на мгновение замолчал, переводя дух, а Александр подумал, что про дурное влияние уже слышал. Эти слова Жорж выучил от Броссара или это общее мнение при дворе? Никогда не буду так говорить! — решил он, а Коэтиви несло дальше:

— Впрочем, в Шотландию я тоже могу ехать, говорят, мужчины там ходят без штанов. Я годился этому мальчишке в отцы, но непристойности, которые он говорил мне в лицо… я не смог бы произнести их вслух.

Александр кивнул. Его друг и в двадцать не отличался сдержанностью, а уж в четырнадцать…

— Впрочем, я могу вернуть себе бумаги, если опущусь перед ним на колени. Он швырнул бумаги на пол с такой мерзкой усмешкой, что я сказал, что скорее умру, чем это сделаю. Он все-таки не посмел отдать приказ своим людям. Ни унизить меня, ни убить…

«Как со мной когда-то, — вдруг вспомнил Александр… — Вот только не «не посмел»… Не захотел. Остановился. Жорж умеет останавливаться, в отличие от других принцев».

— Смешно. Мальчишке всего-то нужно было не вестись на родственный подарок, а вернуться домой, — продолжал свою историю Коэтиви. — Филиппу нравится возиться с отроками. Он воспитал бы из него настоящего испанского принца…

Коэтиви вскинул голову.

— Я мог бы сказать всё титулованному щенку и плевать мне на мою жизнь… Впрочем, тогда, возможно, он бы не стал мне мстить, он ведь неглуп, ваш кузен. Но я служу не Валуа и не Гизам… Странно, но тогда я думал о Франции, а не об интересах отдельных сеньоров, не о владениях, сеньориях и доменах… О всей Франции, всех провинциях. Да, Бретей, я сейчас говорю вам все это, потому что вы немного напоминаете мне меня тогдашнего. Общее благо вместо личной выгоды… Вся эта ваша возня с провинциями, война с Испанией… А ваш родственник избрал сложный путь, чтобы получить свою корону, когда ему нужно было лишь протянуть руку.

Александр наполнил бокал и решил, что не должен более молчать.

— Вы поступили благородно и достойно, граф, мне жаль, что вам пришлось перенести все это, но…

Коэтиви покачал головой и поднялся с места. Его чуть шатало, но речь была по-прежнему тверда. Он продолжил уже со злой и бесшабашной иронией. Будто удивляясь себе, тогдашнему:

— Через несколько лет я снова увидел эти бумаги у него в руках. И мои долговые расписки… Он явился ко мне безобразно пьяным вместе с дофином, нет, нет, он был более пьян, чем я нынче. А я… я тогда готовился отдать дочь замуж за виноторговца, а сына отправить в армию простым пехотным лейтенантом… Да, Бретей, уверяю вас, пехотный лейтенант — это совсем не то, что служить в полку кузена и опекуна как вы.

Александр отвернулся. Не стоило посвящать человека столь сложной судьбы в детали его отношений с Жоржем.

Коэтиви оперся рукой на стол, будто удивляясь своему состоянию — надо же почти пятнадцать лет не напивался!

— Да, мне все-таки пришлось опуститься перед ним на колени… Нет, не физически, — широко отмахнулся граф. — Ваш кузен стал другом дофина, мужем принцессы, и даже если бы я сказал тогда о Барруа, это уже не имело значения. Я на миг даже пожалел, что не разворошил сразу это осиное гнездо. Но в шестьдесят девятом было уже поздно. У меня не осталось возможности влияния, да и гордости тоже…

Граф, наконец, понял, что не стоит бороться с собой и почти без сил рухнул в кресло.

— Сперва я полагал наше соглашение простой сделкой и не собирался встречаться с женой после принесения клятв.

Дипломат с силой провел по лицу руками, будто сбрасывая наваждение, увидев грязь на руках, уже спокойно попросил у руварда воды, и только тогда заметил, что вода его уже ждет.

— Вы не друг мне, Бретей, — неожиданно обронил он, приведя себя в порядок. — Но я не могу больше держать это в себе, я боюсь… боюсь сорваться, а это навредит моему королю. Франсуа ведь единственный, кто относился ко мне по-человечески, — заявил граф.

Александр промолчал, но Коэтиви не требовалось ответа. Он хотел говорить — и говорил.

— У алтаря она выглядела статуей, полностью окутанной покрывалом, которое я снял только по приезде в замок. А тогда я увидел ее — взгляд мадонны, голос сирены. Я ожидал чего угодно, только не ангела во плоти в моей спальне.

Коэтиви говорил по-прежнему иронично и зло, впрочем, он уже несколько недель был сам не свой. И продолжил свой рассказ эхом мыслей Александра…

— … я был сам не свой. Вообразил себя Ланселотом, спасающим невинное дитя от мерзавца, взявшего силой то, что отдается по закону и любви… от двоих негодяев, один из которых преступил закон, а другой его прикрывает, вообразите, каков глупец, болван, осел! — почти выругался граф. —Да, два месяца я был счастливейшим из смертных, я боготворил это невинное дитя, в своей невинности даже не понявшего, как оно согрешило, я был мужем, защитником, советчиком. Да, я не мог ничего сделать против дофина и кузена короля, но создать в своем имении райский уголок для ангела было в моих силах. Она вышивала… Я ведь говорил — она искусная вышивальщица… А потом приехал посланник от королевы-матери. Я заклинал Луизу подать в отставку. Я ждал ее. Она писала мне, что вполне благополучна при дворе. А потом уже я получил приказ представиться королю. Смешно, но я так и не сделал этого после смерти Франциска.

Александр подумал было, что сидра графу уже достаточно, но только рукой махнул — «Мне ведь не откажут в гостеприимстве в доме моего сеньора?» — изрек Коэтиви и продолжил, как будто сказанное им было сущей безделицей.

— Я явился, как и положено, к утреннему выходу короля. Король стоял в окружении блестящей свиты, но благодаря приданому Луизы я не выглядел бедным родственником… Вернее сказать, я выглядел просто родственником, — с горечью объявил дипломат. — Потому что мой ангел стоял рядом с королем и весело смеялся его грубым шуткам, и одна из них явно говорила о том, кем для христианнейшего короля была графиня де Коэтиви.

На мгновение граф замолчал, а Александр решил, что на дыбе тот страдал бы меньше, чем тогда — в Лувре.

— Карл был весел, любезен, приказал мне собираться в Испанию. Я вновь должен был вернуться к своим дипломатическим трудам. Мне подарили тридцать тысяч «на обзаведение». Лош кивнул по дружески, назвал кузеном и вернулся к обсуждению достоинств кобелей и сук королевской своры. Аудиенция была окончена. Я вернулся в свой отель. Да, я снял отель в Париже. Муки ада — что они по сравнению с тем, что я ощущал. Любезность «кузена» уберегла меня от насмешек, но — Боже! — никому не пожелаешь оказаться на моем месте. Моя жена вернулась утром и спокойно сказала, что как ее супруг и господин я могу осуществлять свои права в любом месте, в любое время и в любом виде, как мне будет угодно, когда она не занята при его величестве, и она готова немедленно отдать мне супружеский долг. Служанка начала возиться с ее шнуровкой, а я… я просто вышел из спальни, отправился в ближайшую гостиницу и заказал себе комнату. В дорогу я собрался, когда она ушла служить королю. С того времени я ни разу не прикоснулся к ней. Просто не могу себя заставить. Ваш кузен? Ему, наверное, было неловко, потому что он обещал мне помощь и содействие… А потом он спас мне жизнь, хотя мог этого не делать, и вызывал неудовольствие короля Филиппа. Мы ничего друг другу не должны с тех пор, но он изменился, и я не хочу, чтобы его имя было запятнано грязью. А после этого нелепого процесса, ну, нынче… я понял, что все-таки должен ему. Если бы я тогда рассказал о Барруа…

Граф закончил свой рассказ, и Александр в очередной раз подумал, что пока не научился довольно разбираться в людях, и эта история показала, как важно знать о тех, кто тебя окружает, всё. Впрочем, даже такой опытный человек, как Коэтиви, не способен увидеть дальше и выше поставленных им самим барьеров. Как там он сказал о Жорже? «Ваш кузен избрал сложный путь, чтобы получить свою корону»?

«Если бы вы знали, граф, насколько сложный», — размышлял Александр.

Судя по всему, Коэтиви более не опасен ни для него, ни для Жоржа. Он не хочет вершить судьбы Европы и королей. Он хочет служить, быть верным человеком, уважаемым, ценимым, но всего лишь орудием в руках сеньора, и, кажется, он выбрал, кому служить после смерти Франсуа…

Прощаясь с графом перед тем, как того проводили в подготовленную для гостя комнату, Александр не стал вставать, а на поклон ответил легким кивком — как и положено сеньору приветствовать своего вассала.

Коэтиви не выразил ни возмущения, ни удивления.

«Конечно, я ведь тоже Франсуа», — неожиданно подумал Александр.

___________________

* Страница книги, предшествующая титульному листу.

Глава 12. Хлопотные праздники и праздничные хлопоты

— Бретей, а ты уверен, что она не выберется из монастыря? — с тревогой вопросил Франсуа, ознакомившись с черновиками писем графини де Коэтиви к маркизу де Тассису.

— Каким образом, сир? — пожал плечами рувард. — Я знаю немало случаев бегства из крепостей, но не помню ни одного случая успешного бегства из монастыря. Да и граф не склонен проявлять снисхождение. Вы ведь знаете, как он вам предан — этой измены он жене не простит.

Франсуа согласно кивнул, и все же новая мысль заставила его встрепенуться.

— А если она сбежит по дороге? — с еще большей тревогой проговорил он. — Разжалобит охранников слезами, склонит их к измене — как того приказчика?

На этот раз Александр улыбнулся.

— Вы же видели моих китобоев, сир, — успокаивающе проговорил он. — На них не действуют слезы. Они из тех кроев, где в жилах людей течет кровь русалок и сирен… Женские чары против них бессильны.

Король Франциск шумно выдохнул и расслабился, словно кто-то неведомый вытащил из его тела все кости. Слабо улыбнулся. А Александр почти с умилением понял, что этот всеми признанный интриган, этот заговорщик и коронованный король верит в детские сказки. Но если это его утешает — пусть…

— А что до моего кузена…

— Нашего, — внушительно поправил король.

— Нашего, — согласился рувард. — Так Жорж тоже не захочет выпускать ее на свободу. Не забывайте, графиня приложила руку к тому, что он чуть не взошел на эшафот. Она предала не только вас, но и его, и короля Генриха, и даже собственного сына! Нет, сир, он тоже будет тверд.

Франсуа приободрился, и на этот раз его улыбка уже больше походила на настоящую, и все же новое опасение вновь омрачило его лицо.

— А подкуп? — вспомнил он.

— Чем? У нее нет ни заемных писем Тассиса, ни денег, ни самого скромного кольца или пряжки — ничего! — Александр де Бретей развел руками. — К тому же китобоям приказано не оставлять ее одну. Их верность неоспорима, а договариваться с посторонними людьми у нее не будет возможности…

Уверения регента, наконец, успокоили его величество, и Франсуа принялся обсуждать приближавшиеся праздники, Генеральные Штаты, такую головную боль как Луиза де Колиньи, вдовствующая принцесса Оранская, и возможность продолжения боевых действий.

Праздники — это всегда хлопоты и расходы, а еще нежданные ссоры и преступления из-за людского столпотворения. Генеральные Штаты — это новые вопросы и проблемы. Правда, точно так же и решение этих проблем. К тому же все еще недавняя смерть Вильгельма Оранского заставила господ из Генеральных Штатов временно отложить вопрос о свадьбе короля. Протестанты и католики дружно согласились, что неприлично было бы обсуждать свадьбу Эмилии Нассау, когда ее отец только-только нашел вечный покой в гробнице. Александр был признателен им за деликатность и мысленно возносил благодарственные молитвы Всевышнему, что среди них не нашлось никого, кто по характеру напоминал бы покойного адмирала де Колиньи, которого такие мелочи никогда не смущали — Наварра и Марго не дадут соврать. А вот с Луизой де Колиньи все было непросто. Врач Нассау сообщил руварду и Иоганну, что вдовствующая принцесса тяжела. Иоганн окружил невестку служанками, няньками и повитухами, обеспечил лучшими перинами и подушками, а также всем тем, что должно было сделать ее жизнь как можно удобнее и предотвратить любые неблагоприятные случайности. Иоганн с надеждой ждал рождения племянника, а вот Александр предпочел бы, чтобы на свет появилась девочка — это избавило бы Низинные земли от многих забот и тревог. Но рувард понимал, что Всевышний и так слишком много сделал для него, чтобы выполнять еще и эту прихоть.

А вот боевые действия в Низинных землях прекратились сами собой. Сначала дожди так развезли дороги, что передвижение полков было основательно затруднено, а потом и вовсе ударил мороз, положивший конец даже редким вылазкам Рубе. Маркиз не вылезал из Арраса, Фарнезе сидел в Люксембурге, и по доходившим до Брюсселя слухам, собирался пройти по Испанской дороге в Италию, якобы, по требованию короля Филиппа.

Александр слухам не верил, но все же по какой-то причине Плантен получил отсрочку на печать карт, на поля Нидерландов спустилась тишина, и, значит, зима обещала стать мирной.

Если бы не праздники.

Раньше Александр де Бретей не видел в праздниках никаких сложностей, но раньше у него и не было такого количества должностей. К тому же Кайл ван Бик сообщил, что утрехтская резиденция его величества приведена в полный порядок, в покоях было установлено достаточно печей, так что там стало тепло и сухо. Морозная солнечная погода, на радость руварда, тоже была сухой, и Александр, наконец, убедил Франсуа на зиму перебраться в утрехтскую резиденцию.

В честь возобновления путешествия его величества в замке Куденберг был устроен скромный праздник — скромный для короля. И, конечно, рувард Низинных земель тоже был там. На этот раз Александр де Бретей предстал перед гостями в непривычном виде — не только нарядный, но еще и веселый, любезный, прекрасный танцор, гостеприимный хозяин, который каждому старается уделить внимание, человек, совсем не похожий на сурового и непреклонного верховного судью, феникса, к которому не знаешь, как и подступиться…

Гости были в восторге, Франсуа довольно улыбался, но, когда все закончилось и придворные, наконец, разошлись, Александр в смятении обхватил голову руками. Как же много они болтали и, самое главное — что болтали! Не удивительно, что Луиза де Коэтиви каждый раз возвращалась из Куденберга с целым ворохом сведений для испанцев. Нельзя сказать, будто все эти люди только и делали, что раскрывали государственные секреты, однако для шпиона и обычной болтовни было достаточно. Сетования или хвастовство о назначениях отцов, мужей, сыновей, племянников, братьев и внуков, дядьев, дедов, кузенов, крестных и крестников было достаточно, чтобы составить довольно точную картину состояния армии, ополчения или государственных служб Нидерландов. При этом кавалеры ничуть не отставали от дам. А ведь были еще и рассуждения о тех местностях, где всем этим людям предстояло служить… Были сплетни о нравах и вкусах офицеров, судей и мэров…

Рувард не мог утешать себя тем, будто кроме графини де Коэтиви шпионов в Брюсселе не было, и уже голову сломал, пытаясь понять, как посадить лазутчиков на голодный паек. Заставить завсегдатаев Куденберга молчать было невозможно — люди обожают болтать, человеческую природу не переделать...

А потом Александр вспомнил Академию Генриха Третьего в Лувре, вспомнил Лошскую академию Жоржа и… — ну, конечно! — Редерийкерс камеру Филиппа де Сент-Альдегонде.

Хотите, господа и дамы, без удержу болтать? Я дам вам такую возможность — болтать о стихах, о музыке, картинах и гравюрах, произносить речи ни о чем, дабы блеснуть красноречием и заслужить восторженные взгляды дам, декламировать собственные стихи, даже если они ужасны, музицировать, даже если ваши уши оттоптали все фламандские коровы — ничего, ради соблюдения тайны я стерплю! — изображать себя знатоками искусств, даже если вы не отличите Брейгеля от Рафаэля, но только не рассуждать о назначениях, вооружениях и военных планах… Да у вас и времени на это не останется!

Обращение к Филиппу де Марниксу с просьбой воссоздать в Брюсселе Редерийкерс камеру и не где-нибудь, а непосредственно в замке Куденберг, было встречено поэтом и мэром восторженно, а просьба подготовить первое заседание общества к возвращению его величества из путешествия по Нидерландам — воодушевленно. А рувард еще и попросил де Марникса как следует отрепетировать заседание, дабы его величество убедился, что брабантские и фламандские вельможи и дворяне люди тонко чувствующие, знающие, ничуть не уступающие в своей любви к искусствам итальянцам, французам и тем более испанцам!

Судя по стараниям, с которым поэт и мэр взялся за дело, сообщество любителей риторики Брюсселя должно было привлечь в свои ряды всех известных при дворе болтунов — Александр мог быть спокоен. И, значит, можно было без опаски собираться в дорогу…

Санный поезд основательно удивил и повеселил Франсуа, Утрехт поразил, а небольшой дворец встретил теплым сухим воздухом и долгожданным уютом. Здесь не было сквозняков, как на Холодной горе* Брюсселя. Здесь не было толкотни придворных и принцев. Точнее, придворные все же были, но поскольку утрехтский замок был раз в пять меньше Куденберга, то и болтунов тут было настолько же меньше. И это несказанно радовало руварда. Капитана де Нанси тоже.

А потом Александр сообразил, что надо как-то распределить начавшиеся праздники по городам и провинциям. Рождество, бесспорно, надо было встречать в Брюсселе. Жители столицы никогда бы не простили его, если бы лишив их в праздник короля, он оставил бы их еще и без своей жены. Однако до Брюсселя необходимо было заехать в Гент. А затем хотя бы на пару дней заглянуть на Влиланд. В конце концов, — решил Александр, — он с семьей тоже имеет право на отдых!

В Генте его ждали торжественные богослужения, общение с многочисленными кумовьями и Советом восемнадцати. А еще они с Соланж впервые поставили на коньки Кати, и это вызвало в городе всеобщее умиление. Верный Пьер с улыбкой наблюдал, как они втроем продвигались по застывшим водам Лива, а когда Кати устала, вместе с ней и Мишелем любовался, как Александр и Соланж скользили в танце по льду. И пусть кто-нибудь посмеет сказать, будто Гент скучный город — мнение глупцов ценности не имело. Ожидаемо, одним из таких глупцов оказался господин де Муи.

Как всегда, в Генте Александр отдыхал душой и на радостях от возвращения даже отправил все еще пребывавшему в плену барону де Нуаркарму подарок — несколько испанских пьес и поэм. Встречаться с дипломатом и полковником рувард не стал, все и так было сказано, а тратить время на пустопорожние разговоры смысла не было.

И все же, отправив подарок пленнику, Александр с раскаянием вспомнил, что подарки нужны не только врагу, но прежде всего друзьям и родным. Соланж была с ним полностью согласна и заявила, что подарки и послания возьмет на себе — у него и так слишком много хлопот — а потом ему останется только переписать письма. Результатом ее стараний стал довольно увесистый сундук с дарами и целая стопка писем, а Александр вынужден был признать, что полностью созрел для того, чтобы завести секретаря. Это раньше он мог справляться с потоком событий, документов и дел, а теперь рисковал быть полностью погребенным под их тяжестью. Помощник был необходим, но где его можно было взять? У него под началом было достаточно военных, на которых он мог положиться, были опытные дельцы, инженеры, ремесленники и даже ученые, но вот юристов и конторщиков явно не хватало.

Сначала Александр подумал о графе де Коэтиви, но сразу же отверг эту идею. Отнимать у Франсуа верного человека было очень дурно, как и невольно внушать королю мысль, будто его уже не числят среди живых.

Второй мыслью была мысль о Генте. Рувард знал в городе достаточно людей, которые могли бы дать добрый совет и подобрать для него секретарей. Можно было обратиться за помощью к пенсионарию Гента Жаку Тайерту. Еще через пару мгновений Александр отказался и от этой затеи. Все эти люди были так тесно связаны родственными, дружескими и деловыми узами с крупнейшими дельцами, что рувард вовсе не был уверен, что они способны подняться над деловыми интересами своих компаньонов в пользу общих интересов Низинных земель.

А потом Александр вспомнил об Иоганне Нассау и созданной им школе — можно было подобрать секретаря из ее слушателей. И как только он подумал об этом, понял, и о ком стоит говорить, — о юном судье из Дамме, его тезке, которого он сам же и отправил в школу Нассау. Безупречно честный, умный, внимательный, аккуратный, настойчивый, но при этом скромный и с образцовым чувством долга. А еще этот молодой человек не был связан ни с дельцами Низинных земель, ни с дворянством Нидерландов, что тоже было хорошо. Франк… Франк… Как он мог забыть? Ну, конечно, — мейнхеер Франк Ансельм… Процесс над Бальтазаром Жераром, похороны Молчаливого, конфликт с его вдовой, измена графини де Коэтиви и рассказ ее супруга начисто вытеснили из памяти Александра скромного судью из маленького городка, но сейчас рувард вспомнил, что именно наблюдательность и сообразительность судьи из Дамме позволили ему разобраться с обстоятельствами заговора против Вильгельма Оранского.

Письмо Иоганну о студенте его школы Александр писал даже с некоторым трепетом, больше всего опасаясь, что друг может заявить, будто молодой человек не подходит для работы секретаря. В ожидании ответа единственного оставшегося в живых братьев Нассау рувард вновь заглянул в Утрехт и был встречен радостным известием. Разместившись в сухости и тепле своей новой резиденции, Франсуа явно пошел на поправку и окреп. Его лицо больше не напоминало бумагу. Исчез лихорадочный блеск глаз. Франсуа даже поправился, что не могло не радовать руварда.

Подарок королю регент вручал с довольством и бодростью, и, к собственному удивлению, тоже получил от Франсуа ценный дар — серебряный кубок с гербами. С одной стороны был изображен герб короля, с другой — герб Бретеев, а между гербами красовались гентские львы с лилиями Валуа. Александр не ожидал подобного признания со стороны Франсуа и был искренне тронут. Младший Валуа перестал жалеть себя и решил стать королем. Соланж он не подарил ничего, видимо, решив не дразнить суровых протестантов, зато для Мишеля приготовил игрушечную шпагу, такие же трубу и барабан. Влиланду его величество даровал герб вместе со всеми положенными для такого случая грамотами, и этот дар тоже до глубины души растрогал Александра. И сам жест, и изображение на гербе, потому что на серебряном щите красовался прекрасный корабль под парусами!

А потом им с Соланж опять пришлось отправляться в путь — порадовать Влиланд, навестить Антверпен, заглянуть в Брюгге и Мехелен, а потом вернуться в Брюссель. Соланж не жаловалась на постоянные разъезды, не сетовала на неудобства и усталость, всегда была благожелательна, терпелива и добра, и Александр то и дело слышал, как жители Низинных земель шептались за его спиной: «Такую бы жену, да королю… Какая была бы королева!..»

Он не злился на эти слова и не ревновал, только восхищался женой, которая для каждого могла найти нужное слово, и не важно, был ли этот человек принцем или угольщиком.

А в Брюсселе их опять ждали праздничные подарки. Правда, ответный дар Филиппа руварда основательно озадачил. Старший сын Жоржа прислал ему «Записки о Галльской войне». В этом даре не было бы ничего странного — подарить полководцу книгу о войне было естественно и достойно — если бы пару лет назад Александр лично не вручил Филиппу самый знаменитый труд Цезаря. Конечно, присланная юным принцем книга была роскошна — много роскошнее, чем том Александра: великолепный переплет с золотым тиснением, буквицы красного цвета и красочные иллюстрации с золотыми виньетками — и все же такой дар выглядел несколько странно.

Александр в озадаченности повертел книгу, силясь понять, что все это значит. И дело бы даже не в том, что «Записки» Цезаря обычно дарят юношам. Просто Александр не мог не задавать себе вопрос, неужели мальчик забыл про его подарок? Или вообразил, будто тот старый дар лишил его труда Цезаря и постарался восполнить потерю? Или просто не в силах был сообразить, что можно подарить регенту Низинных земель?

Так или иначе, но рувард решил, что все дело в крайней молодости принца и со временем тот научится делать подарки, которые будут иметь ценность не только для него самого, но и для того человека, которому эти подарки вручают.

Зато рождественский дар магистрата Брюсселя привел в восторг всех его домашних — полный набор серебряной посуды. Нельзя сказать, будто у них с Соланж никогда не было подобного чуда, но, как и драгоценности, вся эта роскошь еще три года назад пошла на городские укрепления, пушки, дороги и армию. Только Паскаль привычно ворчал, что серебряная посуда — это, конечно, прекрасно, но куда ее прикажете поместить? Его милости следует устроить столовую, наподобие той, что он видел во владениях принца Блуа. Да-да, он знает, что в здешнем доме свободные комнаты есть, вот только комнат мало, надо еще достойную его милости мебель — с резьбой и инкрустациям. Ничего, он объяснит господам магистратам, что им следует вручить руварду Брабанта весной.

Попытка Александра остановить хозяйственный раж управляющего закончилась ничем. Снисходительно посмотрев на господина, тот по-отечески улыбнулся и напомнил, что по обычаю магистратам все равно придется вручать ему подарки на Пасху, а этот не будет стоить им ничего — ни дуита, ни пеннинга. На изумленный взгляд господина пояснил:

— Как Брюссель вновь стал столицей, гильдии начали расширяться — новые ученики, подмастерья, мастера — заказов же полно. Вот засчитают вашу мебель подмастерьям за шедевр, и будет всем выгода — что им, что гильдиям. Знаете, скольким «нациям» повезет? Девы Марии, святого Христофора, — принялся перечислять Паскаль, — святого Иакова и святого Николая… Думаете, они не ухватятся за такую возможность?

Александр не сомневался, что ухватятся — старик был прав. А еще не сомневался, что, узнав кто изготовил для него мебель, многие дворяне и городские богатеи захотят себе такую же. Подарок сулил выгоды для всех, в том числе и для магистратов, среди которых были представители все тех же гильдейских «наций».

— Еще, конечно, в столовой нужны картины, как у его высочества, — продолжал рассуждать вслух Паскаль, но на этот раз Александр его остановил:

— Надо распорядиться, чтобы из Гента доставили «Времена года»…

— Да на что там смотреть? — скривился управляющий. — На тощих коров? На разбитые корабли? Или на виселицы с колесами?! Если хотите, ваша милость, вешайте это непотребство в своем кабинете, но негоже портить аппетит госпоже Соланж, — решительно объявил Паскаль. — А когда молодой господин и маленькая госпожа сядут с вами за стол — им тоже на это любоваться? На упившихся крестьян, на мужика, который не стесняется мочиться прямо на стену? Или, может быть, на игру с гусем?! Нечего сказать — прекрасный пример для господина Мишеля!

Возразить Александру было нечего, видимо, он как-то иначе смотрел на открывшийся ему глазами Брейгеля мир. Паскаль видел на четырех досках сплошное непотребство, грубость и тревогу (как и Шатнуа). Он — гармонию, умиротворение и тишину. И все же в чем-то управляющий был прав. В будущей столовой следовало поместить что-то более простое и незатейливое — возможно, дары Брабанта и Фландрии или же изображения букетов. Кажется, в Брюсселе проживают наследники так потрясшего его художника?

И все же главное было не в картинах, потому что через пару дней после визита Александра к двум юным Брейгелям, пришло письмо от Иоганна Нассау. Печать друга рувард взламывал с той тревогой, с которой небогатый дворянин вскрывает послание от влиятельного покровителя — удовлетворит тот прошение о даровании его единственному сыну офицерского патента или нет?

К величайшему облегчению Александра Иоганн многословно писал, каким талантливым учеником оказался означенный Франк Ансельм, уверял, что рувард сделал правильный выбор, сожалел, что у юноши нет возможности проучиться хотя бы еще один семестр, а потом сообщал, что отдал молодого человека на выучку своему секретарю, и это обучение должно занять месяц, а еще лучше — два.

Два месяца он, пожалуй, выдержит, — решил Александр и принялся читать письмо дальше. Потому что следующий совет старшего друга тоже был к месту. Чтобы стать секретарем руварда, мейнхееру Ансельму вовсе не требовалось подавать в отставку с поста судьи. Лучше было вовсе ликвидировать в Дамме эту должность. В городе, в котором осталось только восемьдесят семей, мелкие тяжбы могли разбирать магистраты, а в серьезных делах — крайне редких — следовало обращаться в Брюгге.

Александру уже приходила в голову эта мысль, и он порадовался, что Иоганн пришел к тому же выводу, что и он. Подготовка необходимых документов заняла почти целый день, зато с заказом, получением и отправкой в Дамме малой судейской цепи для мэра городка Александр управился за каких-то пару часов. Эта цепь вместе документами должна была умиротворить город, который так и не получит назад своего храброго судью. Да и родных в Дамме у Франка Ансельма уже не было. Приступить к работе при его особе мейнхееру Франку не мешало ничего. Вот только для этой работы надо было кое-что подготовить.

Когда Паскаль узнал, что для будущего секретаря надо обустроить комнату и подобрать слугу — комнату поблизости от его покоев, а слугу, готового в любое время суток помочь мейнхееру Франку отправиться в путь, он встретил распоряжение, не моргнув глазом. Два месяца на подготовку — хватит за глаза. А еще требовалось подобрать для молодого человека подходящую одежду — Александр помнил, каким скромным был юный судья; коня — хотя на первое время хватило бы Звездочки; и оружие — вот только пользоваться им надо было научить. С оружие Франку помог бы верный Пьер. С верховой ездой — Репейник. А вот о значении одежды придется рассказывать самому. Или Ларсу, если мейнхеер Седелер согласится отпустить его на пасхальные праздники.И, конечно, надо было подготовить два капитанских патента — как для Ларса, так и для Франка. Александр слишком хорошо знал, что такое спесь фламандских вельмож, и потому намеревался как можно надежнее защитить своих людей.

______________________

* Холодная гора — так переводится название королевского замка Куденберг.

Глава 13. Лев и его львята

Все оказалось не так страшно. Праздники проходили с размахом, как еще никогда за время жизни Бретеев в Низинных землях, и зима пролетела в один миг. Работа тоже не оставляла Александра, и даже юный Франк Ансельм, чьи обязанности секретаря должны были основательно облегчить труды руварда и штатгальтера, первое время наоборот требовал внимания и заботы.

Конечно, мейнхеер Ансельм был слишком скромен, чтобы что-то требовать, ему и просить-то было неловко. Он вообще полагал, будто у него все есть, но рувард знал, что встречают по одёжке, и эту одежку еще надо научиться носить, да и вообще уметь держаться. К счастью, в школе Иоганна, как и во всех немецких университетах, уделялось время фехтованию, так что худо-бедно, но Франк умел носить шпагу, не путался в ней во время ходьбы и даже мог сносно ею размахивать — недостаточно, чтобы самостоятельно постоять за себя, но довольно, чтобы дождаться помощи. Ездить верхом его обучил Репейник. Франк вообще учился быстро, в том числе не пачкать воротник и манжеты во время еды и танцевать веселые и живые танцы, которые так любит молодежь. И, в отличие от Янса, Франк никогда не горбился, что несказанно радовало руварда. Перед пасхальными праздниками он счел, что мейнхеера Ансельма уже можно представить королю, да и Ларса стоило вторично отрекомендовать его величеству, как картографа и топографа, который достиг определенных успехов в обучении.

И все было бы ничего, если бы не Янс. Как и в случае с Ларсом, появление в доме опекуна нового человека он встретил враждебно. И ладно, если бы мальчишка просто дулся. На этот раз Янс пошел гораздо дальше, чем в случае с Ларсом. Хотя мейнхеер Купман никогда не был пажом, совершенно неожиданно он принялся демонстрировать «захватчику» все проказы, известные руварду по Лувру, в очередной раз доказывая, что происхождение человека не имеет решающего значения.

Сначала были чернила, залившие составленные Франком документы. Бумаги секретарь восстанавливал почти четыре часа — ночных часа, потому что утром документы были нужны руварду. Этот случай еще можно было принять за случайность, но потом была намоченная мальчишкой шнуровка, из-за чего секретарь опоздал на вызов сеньора.

Признать это случайностью было уже невозможно, и Александр понял, что дальше последует натянутая поперек лестницы бечевка. Пока ревность мальчишки не дошла до крайности, следовало серьезно поговорить с Янсом и разъяснить ему все последствия подобных действий.

Разъяснял рувард при помощи Франка — мейнхеера судьи, как сурово напомнил Александр. По его повелению молодому секретарю пришлось дать четкую юридическую оценку действий мейнхеера Купмана, а именно — порче государственных бумаг, проявлению неуважения к судье и препятствию людям, находящимся на государственной службе, выполнению их обязанностей.

Когда Франк Ансельм с самым несчастным видом принялся рассказывать о плетях и позорном столбе — это если правонарушения против судей и секретарей не имели серьезных последствий — глаза Янса сначала стали недоверчивыми, а потом огромными, как два левендальдера. Он беспомощно оглянулся на опекуна, но на этот раз не встретил привычного сочувствия.

— А еще скажите, мейнхеер судья, — с прежней суровостью проговорил Александр, — наказания за каждое из этих проступков суммируются или поглощаются?

— Суммируются, — с еще большей печалью сообщил юный судья.

Янс еще не понимал, и тогда рувард задал следующий вопрос, с которого, пожалуй, стоило начать.

— А с какого возраста возникает полная ответственность за правонарушения, мейнхеер судья?

Ответ был очевиден — с тринадцати.

— А сколько вам лет, мейнхеер Купман?

Янс молчал. Теперь он понял и растерянно переводил взгляд с опекуна на его секретаря. Александр повторил вопрос, и тогда Франк в смятении заговорил:

— Но, ваше высочество, Янсу же только два дня как исполнилось тринадцать! Он еще просто не понял, что стал взрослым… А чернила он разлил до того… Значит, его можно судить как ребенка — на выбор судьи… Ведь его шалости не привели к серьезным последствиям, правда… А плети — это слишком серьезное наказание… Янс не выдержит…

Александр уже хотел было сказать, что наказание не обязательно получать за один раз, но увидев перепуганные глаза воспитанника, смягчился.

— Вот видишь, Янс, мейнхеер судья заступается за тебя, хотя по отношению к нему ты поступил очень дурно. Ну, что ж… Скажите, мейнхеер Ансельм, — Александр вновь повернулся к своему секретарю, — что полагается за подобные правонарушения тем, кто не достиг тринадцати лет?

— Их родителям назначают штраф, — проговорил Франк. — Или опекуну, — добавил он уже совсем потерянным тоном.

— Я готов заплатить штраф, — Александр намеревался идти до конца. — Да-да, Янс, я заплачу за твои проступки. А поскольку штраф довольно велик, боюсь, ты не увидишь сладкое как минимум полгода. И за проказы, раз уж мейнхеер Франк судил тебя как ребенка, ты получишь десять ударов розгами от мейнхеера Паскаля. Но это будет последнее снисхождение. Ты уже взрослый, Янс, и должен вести себя как взрослый.

Мальчишка смотрел на опекуна остановившимся взглядом, а потом чуть слышно прошептал:

— Крестный, ты теперь не будешь меня любить, да? — собственное предположение показалось Янсу настолько ужасным, что сначала он по привычке вытер рукавом нос, а потом разрыдался.

Александр вздохнул и прижал Янса к себе.

— Ну, полно, полно… — проговорил он. — Ты мой воспитанник, и я тебя люблю, но меня очень огорчает, когда ты поступаешь дурно. Работа Франка важна для всех Низинных земель, от нее зависят жизни сотен тысяч людей, а ты из шалости, из нелепых капризов портишь его работу и делаешь его жизнь невыносимой. Попроси у него прощение и помирись с ним.

Франк Ансельм был добрым и отходчивым молодым человеком, и потому прощение Янс получил быстро и от души. Мальчишка смирился с новым обитателем дома и временами хвастал, будто знается с самым настоящим судьей, который даже к виселице может приговорить (о том, что его опекун и вовсе верховный судья Нидерландов и может отправить на колесо, Янс пока не задумывался). В доме руварда вновь воцарились мир и тишина, но дружбы между Янсом и Франком не случилось, и не только из-за разницы в возрасте и вечной занятости Франка. Просто Ларс нравился Янсу больше, с Ларсом было много проще, и потому, когда юный картограф прибыл в дом опекуна на праздники, юный мейнхеер Купман полностью завладел вниманием обожаемого «старшего брата».

Представление Ларса и Франка королю Нидерландов регент его величества приурочил к пасхальным торжествам во дворце. Весна вступала в свои права, скоро должна была возобновиться военная кампания, и множество юных дворян и горожан собирались участвовать в войне за свободу. Кто из них вернется домой и в каком виде, не могла бы сказать ни одна гадалка, и Александр решил, что праздник будет хорошим прощаньем с мирными временами.

В назначенный день Соланж уехала во дворец с самого утра, потому что в отсутствии королевы именно она, как первая статс-дама, должна была принимать гостей, которые (по самым разным причинам) могли явиться в королевский замок гораздо раньше назначенного срока. В силу тех же причин Александр с воспитанниками должен был прибыть ко двору вместе с остальными гостями, чтобы не затмить собой его величество и не выглядеть уж слишком похожим на хозяина дворца.

И все же на представление двух юных капитанов они чуть не опоздали. Когда рувард увидел, в каком виде его подопечные намереваются идти на королевский праздник, он чуть не схватился за голову, потому что приготовленные Паскалем чулки Франк счел излишне яркими, а Ларс — излишне скромными. Результат был ужасающ. Наряды молодым людям сознательно были заказаны в одних цветах, но теперь, когда у одного были черные чулки, а у другого желтые — выглядело это по шутовски. Вот только юнцы этого не понимали.

— Переодеваться! Немедленно! Прямо здесь!!! — распорядился рувард Низинных земель. — Если не хотите отправляться на праздник босиком…

И что-то такое было в его голосе и взгляде, что молодые люди сменили чулки со скоростью, изумившей даже верного Пьера. Молоденькая служанка, восхищенная открывшимся перед ней видом, уставилась на Ларса в немом обожании, и Пьер счел необходимым развернуть девицу спиной к юным мейнхеерам, а потом легким шлепком дал понять, что ей лучше покинуть комнату и не смущать юношей.

Во дворец все трое явились в безупречном виде. Франк и Ларс не были похожи, и все же одинаковые наряды, одинаковые капитанские перевязи через плечо, одинаковые шпаги испанской работы делали их почти братьями. Александр впервые чувствовал себя отцом повзрослевших сыновей, которых уже пора выводить в свет. Каждый почтенный мейнхеер хотел бы видеть такими своих наследников, и каждая юнгвроу мечтала о таких поклонниках. Ларс был дерзок, Франк скромен, и это выглядело восхитительно. Франсуа встретил юных капитанов благосклонно, сказал несколько милостивых слов о важности их службы, поблагодарил руварда за прекрасную подготовку молодых офицеров, а потом опустил юношей веселиться в кампании молодежи.

Все получилось, как и было задумано, а потом король Франциск пригласил избранных вельмож, сановников и членов Генеральных Штатов в свою новую библиотеку, желая показать полученные к Пасхе подарки. Первое, что бросилось в глаза Александру, было чучело крокодила и огромного питона, о которых он помнил по описи Эпинуа. Александр мысленно поклялся, что обязательно выяснит, кто имел дело с фальшивым венецианским купцом. Он понимал, что с сеньором Санчесом общалось множество невинных людей, и все же о них тоже стоило знать — на всякий случай.

Франсуа демонстрировал подарки, в том числе огромный и роскошный альбом от Жоржа с гравюрами по картинам итальянских художников, а потом чуть ли не час рассказывал, как с юности мечтал походить на кузена — ну, да, того самого, сына принцессы Блуасской… Говорил, как восхищался им и восхищается до сих пор, ведь тот прекрасный полководец, ученый и вообще человек во всех смыслах выдающийся. «Бретей подтвердит, правда же?», — то и дело поворачивался к руварду король, и Александр понял, что тот упорно и последовательно реализует их общий план.

Но самый большой восторг гостей вызвал все же не подарок Жоржа, а несколько великолепных моделей кораблей, выполненных по заказу Александра под строгим надзором адмирала Вилемзоона, а еще макет Дюнкерка, сделанный по примеру тех макетов, что Александр видел у Жоржа.

Мартин рассуждал о флоте, демонстрировал захваченные в Дюнкерке корабли — правда, на макете их было больше, чем в реальности — и так вдохновил всех собравшихся своим рассказом, что благородные господа вознамерились поиграть в кораблики, ничуть не уступая в этом детям. Александр вспомнил, как пренебрежительно отзывался о солдатиках Филипп, и невольно улыбнулся. Штатгальтеры и члены Генеральных Штатов, графы и принцы готовы были с азартом вести морской бой, проблема была лишь в том, что никто из них не желал вести бой за испанцев.

Выход из положения нашел король, снисходительно предложив бросить жребий. Однако после первой жеребьевки, «испанский флот» достался столь «сухопутному» командующему, что Трелон запротестовал:

— Сир, я жажду победы флоту Нидерландов, но не потому, что испанский флот достался «сухопутной крысе».

Оскорбиться на такое определение кавалерийский полковник не успел. Мартин Вилемзоон со вздохом заметил, что неплохо было бы создать школу морских капитанов, Трелон и Соной поддержали, а Александр де Бретей предложил посостязаться в искусстве ведения морских сражений не «Испанию» и «Нидерланды», а к примеру — «Рим» и «Карфаген».

Дело сразу пошло на лад. В своих «сражениях» они заняли почти весь пол довольно большой комнаты, где были выставлены подарки. Они спорили, размахивали руками, переживали, радостно или горестно вскрикивали, когда их флот проигрывал или побеждал, и так увлеклись кораблями, что их дети и внуки, если бы им случилось увидеть забаву дедов и отцов, были бы немало удивлены. Мартин выиграл девять «боев» из десяти, а в одном случае Трелон и Вилемзоон после ожесточенного «сражения» предпочли развести флоты, потеряв половину кораблей и личного состава. «Слава Богу, — размышлял Александр, — хотя бы модели в этом «сражении» не пострадали».

Праздник был прекрасен — Александр давно не испытывал такого восхитительного чувства уюта и довольства. Даже Соной, которого он полагал отвратительнейшим зеркалом испанцев, таким же кровожадным и безжалостным, выглядел доброжелательным и остроумным человеком, Трелон смотрел на Франсуа почти как на короля, а Иоганн Нассау вновь стал улыбаться.

Да, праздник удался, но когда колокола возвестили полночь, Александр подумал, что они с Соланж вполне могут возвращаться домой. Первая статс-дама должна была встречать гостей вместе с королем, но они не обязаны были гостей провожать, тем более что гости имели право веселиться до утра.

А потом Александр вспомнил, что кое-что, точнее, кое-кого он все-таки забыл. Надо было забрать воспитанников.

Ларса и Франка он нашел в группе дворянской молодежи — довольных, веселых и смеющихся. Юный судья и секретарь давно отбросил понятную робость (а Ларс и вовсе о ней не подозревал), и рувард с удовольствием подумал, что сейчас никто не смог бы разобрать, кто из этих смеющихся юнцов был принцем, а кто простолюдином. Два сына Иоганна стояли рядом с Ларсом, с одинаковым интересом слушая Франка и вместе хохоча над рассказом молодого человека.

Александр прислушался. Мейнхеер Франк рассказывал, как судил сварливых бабенок, устроивших свару на рынке в Дамме. Пока все ограничивалось словесными перепалками, молодой судья молчал. Но когда ополоумевшие тетки затеяли драку, не выдержал и, кликнув своих ополченцев, велел скандалисток задержать.

Он очень уморительно рассказывал, как одна из теток кляла на чем свет своего сынка, вязавшего ей и ее товаркам руки, а тот юношеским баском отвечал, что дома, маменька, надо мной воля ваша и батюшкина, а тут моего командира, так что извольте подчиняться господину судье, а то в суд вы будете доставлены бесчестно — на палаческой телеге.

«Маменька» от таких слов всегда покорного сынка онемела и пошла судиться добром.

Конечно, пол Дамме собралось на суд, и мужья схваченных торговок попытались было вмешаться, но мейнхеер Франк сетования пресек, со строгостью указав этим носящим бороды людям, что ежели они дома не могут укротить языки и кулаки своих жен, да ещё и на суд лаются, на правеж встанут со своими драгоценными жёнушками. А молодые ополченцы перед дядьями, да кумовьями не сробели и выразили полною готовность оказать содействие правосудию.

Вот и пришлось скандалисткам молить судью о снисхождении — отпустить их после порки обратно на рынок торговать, чтобы не стоять у позорного столба. Продукты же испортятся!

Судья милость проявил, но приказал каждой для позора носить на шее длинный бумажный язык, пока тот сам не порвется. И, конечно, не стал придираться к тому, что уже к вечеру орудия наказания «порвались».

Талант рассказчика у юноши был недюжинный, танцы и вино, а, главное расположение молодых мейнхееров и юнгвроу привели к тому, что робость юноши как ветром сдуло, а молодежь просто со смеху покатывалась на деревенские шутки юного судьи.

Александр вспомнил рыбачек Дюнкерка и подумал, что его секретарь проявил недюжинную смелость, вступив в сражение с истинными дочерями Низинных земель. Впрочем, как он успел узнать, вначале судейской карьеры молодому человеку пришлось судить и дезертиров, и грабителей, и насильников. И как надлежит расследовать убийства и исследовать тела убитых, в том числе женщин, знал он не понаслышке. Вот только эти истории совершенно не подходили для веселой обстановки пасхального праздника в Куденберге.

Забирать юношей было жаль, и все же это было необходимо.

— Мейнхееры, юнгвроу, — доброжелательно проговорил он, — я должен похитить у вас ваших собеседников, завтра, точнее — уже сегодня, их ждет служба на благо короля и Нидерландов.

Общий стон разочарования был ему ответом.

— Ну-ну, молодые люди, — улыбнулся рувард, — это не последний праздник в вашей жизни.

Глаза молодых людей стали просительными, совсем как у мопса Кати, и Александр вновь улыбнулся — сейчас и Жорж не смог бы отличить среди них дворянина от горожанина. Повернулся к своим воспитанникам:

— Ну, что ж, львята мои — вас ждут великие дела.

Они уже выходили из зала, когда до Александра донесся заданный вполголоса вопрос одной из девушек:

— А почему «львята»?

— Потому что наш рувард — Гентский лев! — горделиво ответил один из молодых людей. Кажется, это был Филипп Нассау.

Александр и сам не знал, почему вдруг назвал молодых людей львятами, но решил, что получилось удачно. Его львятам предстояло много славных дел, хотя насчет «завтра» он все же немного слукавил. Ларса ждали заслуженные праздники, коль скоро он трудился на Рождество, да и Франку он решил дать день отдыха, а вот потом начнутся трудовые будни. Подати, армия, дамбы… — днем он как раз получил письмо из Фрисландии. А еще надо было выяснить, сможет ли Лазарь Репейник провести в окрестности Турне знающего человека, чтобы тот смог в подробностях осмотреть тамошние каналы и дамбы. Ему в голову пришла занятная мысль, и ее стоило проверить.

Глава 14. Правосудие, справедливость и милосердие

Пасхальные праздники Ларс решил разделить между Брюсселем и Утрехтом, причем Утрехт оставить напоследок, и Александр его вполне понимал. Юноша пребывал в том счастливом возрасте, когда богослужения еще не кажутся особо привлекательными. Столица сулила гораздо больше развлечений, не говоря уж о том, что здесь был Янс, а юному картографу очень нравилась роль старшего брата.

А вот Франка рувард на неделю отпустил в Дамме — выплаченный штраф секретарь решил потратить на надгробья для двух близких ему людей. Александр лишь вздохнул, но ничего говорить не стал, только распорядился отправить с молодым человеком крепкого молодца, которого Паскаль приставил к секретарю в качестве слуги и телохранителя. Вдвоем им не грозило ничего, а люди Дамме увидят, какого блистательного мейнхеера вырастили в своем городе. Что же до него самого, то он столько лет жил без секретаря, что еще неделю как-нибудь продержится.

У Янса все было и того проще. Ларс был обожаемым старшим братом — рассказывал интересные истории, дарил подарки и не отказывался с ним поиграть. Мейнхеер Франк находился на службе у обожаемого крестного, был человеком важным и очень ему нужным, так что из любви к крестному и некоторой неловкости из-за своих проказ мейнхеер Купман готов был даже перья для Франка очинять, лишь бы помочь в тяжких трудах. Еще были Мишель и Кати — его крестные брат и сестра, младшенькие, как уже было в далеком и полузабытом детстве. Янс надеялся, что как старший брат сможет защищать и наставлять их, и тем самым порадует крестного и госпожу Соланж… Еще был дядюшка Мартин, в равной степени способный рассказать что-то ужасно интересное и оттаскать за ухо. А остальные… Остальные просто были, и это тоже было хорошо.

Когда Ларс сообщил, что намерен взять его на прогулку и угостить чем-то вкусным — Янс привычно порадовался. Когда оказалось, что он намерен повести его в трактир — сник. Воспоминания о злом дядьке не оставляли мальчишку, но Ларс полагал, что клин клином вышибают.

— Хватит уже Янс, — мейнхеер ван Бик был решителен и тверд. — Ты что теперь — всю жизнь при виде трактира будешь на другую сторону улицы бегать? Ну, хватит уже!

Он сжал руку младшего товарища и с досадой хмыкнул — ладонь была мокрой, как из воды, и мальчишку будто озноб бил.

— Все, пошли, накормлю тебя обедом! Вот как ты с поручениями его высочества ездить будешь, а? В поле ночевать и голодать? Или скажешь, что не сможешь поехать, потому что боишься остаться голодным? — и, не обращая внимания на возражения Янса, юный капитан решительно толкнул дверь трактира.

Янс даже сжался, ожидая окрика, но, к его удивлению, хозяин бросился к ним навстречу с такой широкой улыбкой, будто встретил любимых племянников после долгой разлуки.

Ларс только усмехнулся. А чего же трактирщику не быть радушным? Одеты они были не просто добротно, а не без щегольства, на перевязи у него красовались шпага и кинжал, как и положено офицеру — его высочество дозволил, пока отпросил его у Седелера, да и кошелек на поясе радовал взгляд приятной округлостью.

Пламя в камине весело подмигнуло молодым людям, и хозяин поспешил устроить их вблизи очага.

— Селедка с вареными яйцами и петрушкой для ваших милостей, тушеные бобы со свиной рулькой… — довольно перечислял почтенный хозяин. — Поросенка только нынче кололи, и такой рульки вы ни у кого здесь больше не попробуете, да еще свежайшей кровяной колбасы подам. И особое блюдо, мейнхееры, ради праздника, — торжественно объявил трактирщик: — Сладкое мясо с камешками, петушиными гребешками, бараньими ребрышками, говяжьим языком и сморчками! Хлеб принесу из крупитчатой муки, самого наилучшего, уж вы, мейнхееры, останетесь довольны, а на десерт будет молочная запеканка из лапши — у самого короля такой не готовят! — и вафли я тотчас для вас сделаю, — не унимался хозяин. — Пока вы едите, они и поспеют, а для юного господина я к пиву могу подать малиновый сироп, ежели юный господин привык к сладкому.

Янс смотрел во все глаза и слушал во все уши. Этот приветливый и расторопный трактирщик ничем не походил на его дядьку, жалевшего для племянника корку хлеба, зато не скупящегося на пинки и затрещины. И это о нем говорят «юный господин, который привык к сладкому»?

Ларс самодовольно усмехнулся, сделал вид, что прекрасно разбирается в том, о чём говорит мейнхеер трактирщик, тряхнул кошельком и распорядился подавать всё. На немой вопрос Янса снисходительно заметил, что в немецких землях для женщин и детей в пиво добавляют малиновый сироп, но, если честно, он и сам не откажется чуть подсластить напиток.

— Ты что — не пробовал такое никогда?!

Янс помотал головой, покраснел и робко спросил, а хватит ли у Ларса денег на такое великолепие.

— Да подработал я чуток, братишка, не сомневайся.

Трактирщик смотрел на двух, как ему казалось, братьев с искренним довольством и умилением. В желании удивить младшенького разными вкусностями этот мейнхеер со шпагой, пожалуй, готов раскошелиться. На предложение трактирщика подать еще и варенье, Ларс весело кивнул — гулять, так гулять, зря, что ли, своей спиной расплачивался? — и с удовольствием увидел круглые от удивления глаза Янса. Госпожа Соланж угощала их вареньем по праздниками, но вот так есть праздничное блюдо каждый день..

— И масло тогда подай к варенью — на хлеб мазать, — не моргнув глазом, распорядился Ларс, решив впечатлить «брата» чуть ли не до обморока.

Хлебнув пива и поверив, наконец, что почтительность трактирщика ему не снится, Янс перестал дрожать и начал есть. Трактирщик, убедившись, что состоятельный молодой человек и его брат всем довольны, поспешил к другим посетителям, а Ларс довольно ткнул Янса в плечо — видишь, как все просто? Хозяин и сам поймет, что тебе предложить, у трактирщиков глаз наметанный, и тут же схватился за что-то сбоку.

— Ах ты гаденыш! — мальчишка-оборванец, как-то пролезший в приличное заведение, должно быть, не слишком ловко попытался срезать у Ларса кошелек, но молодой офицер оказался ловчее, и воришка вместо денег заработал звонкую оплеуху. Ларс дернул мальчишку, поднимая того с колен, замахнулся еще раз и… остановился

— Ларс, не надо, — почти прошептал Янс Купман с глазами, полными слез, и, несмотря на злость, мейнхеер ван Бик не только услышал эти слова, но и остановил занесенную уже для удара руку. Поспешивший на шум трактирщик только досадливо вздохнул. Беда с этими жалостливыми молодыми людьми. Ну что бы ему не дать брату проучить воришку? Врезал бы от души, отвесил несколько пинков, ну, помял бы чуток — и все. Выкинуть потом на конюшню. Отлежится, так сам уползет, а нет — так и кто же этого оборванца хватится?

— Мейнхеер желает позвать стражу?

Ларс тоже вздохнул. Он-то в отличие от Янса понимал, что трактирщик огласки не хочет. Кому нужна репутация заведения, где кошельки срезают?

— Ларс ван Бик, картограф его величества и господ Генеральных Штатов, — дождался почтительного поклона. Янс и не знал, что его друг и названый брат такой важный господин, а тот в ответ почти церемониально поклонился — трудно кланяться, когда в руке у тебя зажато оборванное недоразумение. Встряхнул мальчишку за шкирку как щенка, поморщился от вони, брезгливо оглядел обмоченные штаны воришки.

— Не стоит людей отвлекать от дел, — благожелательно заметил он. — Выдрать его вожжами — и все дела.

Трактирщик выдохнул с облегчением — приятно иметь дело с понятливым господином, и, конечно, вафли за счет заведения. И выдерут щенка, так выдерут, что стоять не сможет, мейнхеер может не сомневаться, и дорогу забудет на их улицу.

И снова глаза Янса наполнились слезами, а Ларс поспешно сказал, что уж до такого-то не нужно, и пусть мальчишке хлеба потом дадут и пива кружку за его счет, а Янс глянул так благодарно, что даже хозяин умилился. Ничего, ещё научится юный мейнхеер твердости и решительности — вот какой у него брат хороший, а что пожалел убогого, так ему и зачтется.

— Только не ной, — грубовато обронил Ларс, увидев печаль в глазах названного брата. — Выдерут его не так, чтобы слег, я не велел, а потом и накормят, что тебе за печаль.

— Крестный бы разобрался, — почти прошептал Янс, а Ларс только головой качнул удивленно.

— Нет, ну, вот в чем тут разбираться-то? Воришка он воришка и есть. Не прекратит воровать — вздернут когда-нибудь. А честным трудом ему никто не мешает зарабатывать, да хоть улицы мести, хоть в трактире помогать, да даже у господина Седелера можно прибирать и печи топить — уж на кусок хлеба заработает, и тюк соломы где-нибудь на конюшне в тепле найдется. А там и в армию можно пойти.

Ларс говорил так уверенно, что Янс невольно увлекся его словами и даже подосадовал — и что он вправду разнюнился? Ларс старше и лучше знает, как надо, и оба они за разговором чуть не пропустили новое явление трактирщика.

Почтенный господин был серьезен и попросил мейнхеера пройти на конюшню. Ну, и что у вас там?

Ларс поднялся, а Янсу идти с собой запретил. Неужто воришка сомлел или что похуже? Тогда не стоит Янсу на это смотреть. Мальчишка тот и вправду был худой и легкий — дух из такого и с одного удара вышибить можно. Но в своих сомнениях и страхах мейнхеер ван Бик ошибся.

Свое обещание трактирщик держал честно. Мальчишку раздели, привязали, конюх приготовил вожжи, но…

— Смотрите, мейнхеер.

Ларс подошел ближе. Спина воришки была исполосована зажившими уже шрамами, но не это было главным — на лопатке у щенка отчетливо виднелось клеймо с гербом. Ларс поднес лампу ближе. Сомнений не было. На спине вора стояло клеймо княжества Релинген — гербы Нидерландов и окрестных земель Ларс знал, а это означало, что на воровстве мальчишка уже попадался, и не на мелком, раз удостоился клейма и исполосованной спины.

И трактирщик, и гость вздохнули с сожалением. Да, без разбирательства тут не обойтись.

***

Янса Ларс все же успокоил, но у самого на душе было муторно. Воришка был тщедушным и жалким, панически боялся стражников и заключения, но вот пинков и затрещин получил от души, как и прозвища «галерник» и «висельник». Добрые жители столицы не любят тех, кто опустошает кошельки почтенных людей. А на просьбу мейнхеера Купмана дать хлеба и пива бедному мальчику посмотрели и вовсе с недоверчивым изумлением, которое быстро сменилось покладистым «как будет угодно молодому господину» при виде серебра в руках мейнхеера ван Бика. Правда сержант со вздохом посоветовал господину ван Бику все-таки поговорить дома с родичем и разъяснить, что жалеть нужно сирот и вдовиц, а не наглого щенка, срезающего кошельки среди бела дня.

«А ведь этот воришка, наверное, тоже сирота, — вдруг с непонятным для себя чувством подумал мейнхеер ван Бик и тут же сам себя оборвал: — Разнюнился, что тебе Янс… Виновен —расплачивайся спиной! И ничего другого люди пока не придумали!»

Вот только ещё опекуну нужно обо всем рассказать. И вновь Ларс расстроился. У его высочества и так дел выше крыши, а тут еще с ним в суд иди… А без опекуна-то никак! Да за одно это маленькому гаденышу следует шкуру спустить!

Опекун, к удивлению Ларса, на его покаянную речь только вздохнул — сам добровольно ввязался в дело с воспитанниками, поэтому оделся поскромней и направился на встречу с брюссельским судом.

Фамилия судьи была знакомой, а вот сам судья другой — старый знакомый в прошлом году покинул этот свет, а про его родича Александр только слышал, но знаком не был. Вроде бы, достойный племянник своего дяди, но все равно чужой человек.

На вопрос судьи, в чем мальчишка провинился, что был подвергнут клеймению и бичеванию, воришка наивно ответил, что ни в чем.

Судья нахмурился. Неслыханная наглость! Хорошо, что мейнхеер ван Бик поймал щенка, пока тот не успел совершить ничего более тяжкого, нужно, пожалуй, поблагодарить его от имени магистрата Брюсселя, это и его высочеству будет приятно. И более не сомневаясь, судья велел вздернуть преступника на дыбу и приготовить плети.

Ларс побледнел. Как обвинитель он мог присутствовать на следствии, а что мог и не присутствовать — он пока не знал, а Александр де Бретей размышлял, думает ли его воспитанник о соразмерности преступления и наказания, и, услышав, как робко тот пробормотал, что может это и неважно, отчего мальчишку заклеймили (судья предпочел мейнхеера ван Бика не услышать — молод ещё, не понимает, когда нужна строгость), понял, что пора вмешаться. Власть руварда как верховного судьи никто не оспаривал, так что его знак «отложить», мастер понял абсолютно точно.

— Давайте, господин судья, сперва установим возраст преступника. Все же до двенадцати лет пытки запрещены законом.

Судья попытался возразить, что клеймо доказывает, что мальчишка достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки, но рувард возразил, что ему законы Релингена относительно возраста наступления ответственности неизвестны, посему это ничего не доказывает.

На вопрос о возрасте мальчишка отвечал, что знал их пастор, да его солдаты зарубили, зато на вопрос о причастии с той же наивностью спросил: «А что это?»

Александр только головой досадливо качнул. Вот что было просто не сказать «нет»? А теперь судья озлился, увидев перед собой сектанта. Еще большую досаду рувард почувствовал, глянув на листок с описью «украденного». Ларс что — лошадь собирался покупать?! Да, голые юнгвроу оплачиваются куда лучше, чем щенки и бабочки. А ведь Ларс обещал… Ладно, с Ларсом он поговорит дома, а вот сейчас надо разобраться с этим делом, потому что за такую сумму покушения на кражу простым штрафом не отделаться.

А потом в ответ на резкие вопросы судьи о своем положении мальчишка и вовсе заскулил, как брошенный щенок, и Александр понял, что если немедленно не вмешается, ребенка и вправду вздернут на дыбу, потому что внятных ответов тот давать уже не мог.

Выпив, под неодобрительным взглядом судьи кружку воды, мальчик, казалось, пришел в себя и, рванувшись изо всех сил и оставляя клочки одежды в руках палача, рухнул на пол, как побитый щенок припал к ногам руварда и обнял их с такой силой и выкрикнул так отчаянно «пощадите, господин», что не только Ларс, но и судья вздрогнул. И только мастер, слышащий подобные моления каждый день, остался невозмутим.

Да, рувард тоже вздрогнул. Он встречал воришек и малолетних плутов, способных выжать слезы из самого очерствевшего сердца, да и что греха таить когда-то и сам не видал ничего зазорного в актерстве, но этот ребенок не играл роль. А ещё он был страшно худой и, судя по всему, голодал не первый день. Эх, Ларс, и что бы тебе было просто не выкинуть мальчишку за дверь?

— Решение будет зависеть от твоей искренности, — Александр твердо решил для себя, что как ни повернется дело, а на пытку ребенка он не отдаст. И даже Жорж, увидев мальчонку, не стал бы его упрекать в излишней снисходительности. Ну, не церковь же тот ограбил! И все же это бы Брюссель, и ему нужно было как-то подвести дело к помилованию. Конечно, он мог просто сказать «Я так хочу». Но что тогда подумает Ларс? Кто сильный, тот и прав?

Первый вопрос руварда прозвучал неожиданно: что мальчишка умеет делать, каков род его занятий?

Выяснилось, что тот умеет ходить за курами и овцами, ощипывать птицу и чистить оружие. Батюшка и братья были охотниками, а матушка и сестра… — ну, они просто дома были. А потом пришли солдаты…

Александр задавал вопросы, мальчик отвечал, потом стал спрашивать брюссельский судья. Для почтенного мейнхеера дело представлялось ясным, как летний день — «охотники», коих в деревне были все мужчины, промышляли разбоем, а те кто по малолетству или по старости, этого делать не могли, занимались хозяйством и оружием. В здешних краях во время войны тоже такое бывало. Пахать и сеять смысла нет — все равно потопчут и сожгут, а жить-то надо… Вот и промышляли грабежами. И пасторы у них были, большей частью самозванные, и дети рождались, и женились они — хотя какие это свадьбы? Случались во грехе, как псы с псицами, тьфу! Так что правильно мальца высекли и заклеймили, ваше высочество, это с ним ещё милостиво обошлись.

Милостиво…

Слушая в конце уже довольно складный рассказ мальчика — да, его потом отправили в шахту, руду добывать, а выход завалило, но он все-таки через другую щель вылез — Александр понял, что не знает, ни что сказать, ни что делать. В Релингене творилось бог знает что! Деревня не возникает просто так, а это значит, что неурядицы начались ещё при отце мадам Аньес — впрочем, тот и вправду не слишком надолго возвращался домой… Кто-то об этом точно знал, и не спешил поделиться своим знанием с правителями княжества. Или же этот человек или даже люди готовили для себя вольные отряды. А когда Карл Кюннеберг и епископ Меца расправились с заговорщиками, люди просто оказались не у дел и решили заняться грабежами… Или же обычным браконьерством — из рассказа мальчишки этого тоже нельзя было исключать… Вот что значит провести следствие недостаточно тщательно. Вернее сказать, горя жаждой мести, его вообще не провести толком!

А мальчишка нес уже совершеннейшую чепуху… Якобы, обворовывать почтенного мейнхеера ван Бика он не хотел, а просто сидел под столом и ждал, пока господа наедятся, и можно будет попросить у мейнхеера, ну, того, что с оружием, кусочек пирога и вафлю, да случайно коснулся его ноги, а господин подумал… Судья только рукой махнул на эту ерунду. Только начал щенок правду говорить и опять ложь, и велел не вносить в протокол эти слова — про пирог и вафли, курам же на смех! — а велел записать, что преступник, хоть и после своего изобличения, но все же раскаивается в умысле на кражу. Дело было ясное и нечего по пустякам его высочество руварда задерживать!

Александр возражать не стал, во всяком случае, пока. Что-то похожее на нож у мальчишки при себе было. Среди обитателей парижского дна, с которыми он некогда водил знакомство, срезать кошелек у богатого растяпы считалось за доблесть, а не за преступление, как и отрицать до последнего умысел на кражу. Улик против мальца было довольно, так что рано или поздно признания судья добьется, вне зависимости от того, говорит сейчас ребенок правду или лжет, так зачем заставлять мальчишку терпеть боль? А свой приговор он уже вынес.

Сейчас его волновало другое. Императора Рудольфа, в отличие от его отца, кажется, не слишком занимал Релинген и то, что сталось с остатками мятежников и их армией, зато кто-то, кажется, решил подобрать брошенных за ненадобностью бывших солдат, ставших разбойниками. Или он сделался излишне подозрительным?

За своими размышлениями Александр чуть не пропустил окончание следствия.

— Таким образом, означенный преступник, прозываемый «Висельник», признан виновным в покушении на имущество почтенного мейнхеера Ларса ван Бика, картографа его величества и господ Генеральных Штатов. Принимая во внимание участие оного преступника ранее в разбое, что следствие полностью доказало, приговаривается к повешению, однако, учитывая то, что свой преступный замысел означенный Висельник осуществить не успел и в своих подлых делах показал раскаяние, он будет помилован — подвергнут бичеванию у позорного столба, возле коего будет оставлен в колодках на всю ночь и до следующего утра, после чего будет заклеймен как вор и изгнан за пределы Брюсселя, куда не сможет более вернуться под страхом смерти.

Судья положил приговор и посмотрел на потерпевшего.

— Все, мейнхеер ван Бик, вам нужно только подписать, что вы согласны с решением суда и не имеете финансовых претензий к магистрату Брюсселя. И, да, вы сможете следить за исполнением приговора, находясь рядом с судьями, так что не опаздывайте, — уже со строгостью в голосе добавил судья, проворчав что-то о легкомысленности молодых людей. — И вам, ваше высочество, — поспешно добавил судья, вспомнив, что рувард явился на это простое дело не как судья, а как опекун мейнхеера ван Бика, вот ведь какая промашка чуть не вышла! Конечно, еще дела о ворованных курах руварду разбирать!

Ларс поднялся со своего места, еще более бледный, чем в начале заседания. Постоял, растерянно оглянулся на опекуна.

— Я не знаю… Я никогда раньше такого не делал и…

— Господин судья, — решительно вмешался Александр, — мой воспитанник желает обсудить дело со своим опекуном, — и шагнул из зала, ничуть не сомневаясь, что Ларс последует за ним. Толкнул первую попавшуюся дверь и махнул рукой тем, кто там был: «Все вон!»

Рувард сел на стул и пристально посмотрел на воспитанника.

— Чем ты так смущен, Ларс?

Юноша оглянулся вокруг, будто ища взглядом ответ на вопрос опекуна, но не нашел.

— Я… я подумал, что если бы узнали обо мне и о Юсте…

Александр кивнул. Он не собирался сейчас напоминать молодому человеку о его позорном проступке, но коль скоро тот сам заговорил… Да и действительно — чего тянуть? А дома они еще продолжат.

— Да, Ларс, это бы так и было, только клеймо накладывать бы не стали. А в остальном — да, оттого я и отчитал тебя тогда и велел высечь. Но и помиловал как верховный судья, на первый раз ограничившись внушением.

— Это несправедливо, — прошептал молодой человек.

— Да, не совсем справедливо, — согласился Александр. — Но ты картограф и мой воспитанник. Не могу же я разом лишиться человека, который будет составлять карты для армии, и показать себя дурным опекуном перед господами Генеральными Штатами. А этот мальчишка всего лишь уличный воришка, к тому же желавший обокрасть тебя. И он должен быть наказан.

— Если он будет ещё воровать, его повесят, — со слезами в голосе продолжил Ларс, и Александр подумал, что несмотря на свой вполне взрослый вид и солдатские ухватки, тот в сущности еще мальчишка.

А потом, будто Ларсу в голову пришла замечательная мысль, он продолжил:

— Ничего, я матушку попрошу! Она его к тетке в деревню отправит, та гусей выращивает, он же сказал, что умеет за птицей ходить… Матушка мне не откажет!

Александр покачал головой. Да, матушка Ларсу не откажет, только вот не нужно будет все это Висельнику.

— Ларс, — проговорил Александр, размышляя, что лучше сразу подготовить юношу к печальному исходу. — Судья, конечно, пожалел мальчишку и назначил ему самое мягкое наказание, но ты же видишь, как он слаб… Нет, не перебивай… И мастер его пожалеет, даже без серебра в руку, и судьи не станут придираться… Но ему же ещё весь день считай в колодках провести… Без воды и на холоде.

Юный капитан даже рот прикрыл руками, так что на лице можно было разглядеть только большие испуганные глаза.

— И, кстати, — будто между делом обронил рувард, — а ты уверен, что этот Висельник и правда хотел твой кошелек срезать, а не хлеба попросить, как говорил?

По ошарашенному взгляду воспитанника Александр понял, что мысли такой мейнхеер ван Бик не допускал.

— Нож у него в руке ты видал? Знаешь, в таких случаях воришки лезвие сразу на пол кидают, это первое, что они делают, а у твоего «обидчика» нож-то в узелке нашли.

Ларс стоял как громом пораженный. Он так уверился, что чуть не стал жертвой вора…

— Но почему тогда…

Александр подумал, что, возможно, напрасно заронил сомнения в сердце Ларса, но суд должен рассмотреть все версии.

— Потому что изобличенная кража для господина судьи предпочтительнее, чем осуждение за бродяжничество. А еще потому, что когда свидетельствует почтенный мейнхеер и свидетельствует бродяга, верят почтенному мейнхееру, и чтобы это доказать, судья бы точно велел пытать мальчишку до тех пор, пока тот не признался. А он сознался бы рано или поздно или умер бы на дыбе. Отменить судебную процедуру я не могу. А закон в таком случае предписывает пытку, ты не знал? Так зачем причинять кому-то ненужную боль?

— И что, что с ним будет? — Ларс уже почти шептал.

Александр со вдохом подумал, что его воспитанник видел смерть рядом и сам на войне каждый день жизнью рисковал, но последствий правосудия видеть ему не приходилось. Тем более, не совсем правосудия. Это, кажется, юноша начал понимать.

Александр поднялся с места:

— Знаешь, лучше просить судью, чтобы бродягу повесили, хоть мучиться не будет. А потом, если ты очень хочешь, сможешь похороны оплатить, чтобы тело не зарыли там, где падаль хоронят. Его же висеть не оставят — не того полета птица, чтобы столбы собой украшать.

И едва успел подхватить Ларса, рухнувшего на колени:

— Пощадите!

«Ну, вот ещё выдумал…» — Александр потер некогда сломанную руку. Воспитанник, в отличие от Висельника, был тяжел и крепок. То, что побродяжка не умрет ни сегодня, ни завтра, он уже решил. Но его воспитанник должен получить урок.

— Я здесь вмешиваться в правосудие не могу, Ларс, и миловать в таком деле, значит, и дальше разбой поощрять. Но, насколько я здешние законы знаю, если добропорядочный человек поручится за такого, заплатит залог в сумме иска и обязуется взять преступника к себе на службу, того могут выпустить под поручительство, — сообщил рувард и верховный судья. — Только смотри, ежели преступник вновь что-то совершит, поручителю штраф назначат вдесятеро, не считая дурной репутации. Закон этот для испанских сеньоров был писан, у кого слуги созоровали случайно или же нарочно, чтобы наказания перед фламандскими законами избегать, а не для милосердия к мелким бродяжкам.

Ларс за столешницу ухватился. В этом растерянном мальчишке никто бы не угадал бравого капитана и уважаемого подмастерья известного издателя, а там более картографа его величества, который еще недавно блистал при дворе.

— Ты, Ларс, — безжалостно продолжил рувард, — мой воспитанник и нужен Нидерландам, так что для тебя в законе всегда найдутся исключения и снисхождение. А вот этот воришка и бродяжка не нужен никому... Да и даже не попадись он, осень и уж тем более зиму он точно не переживет. От того и судья к нему снисходителен.

— Я возьму… Я за него поручусь, — с горячностью, захлебываясь словами, заговорил Ларс, будто боясь, что опекун сейчас сделает шаг за дверь — и все. — Я все деньги в залог отдам, все, какие нужно, и штрафы заплачу!

Александр довольно кивнул.

Перечисление прав и обязанностей поручителя заняло времени ничуть не меньше, чем следствие и суд. Александр мысленно только усмехнулся. Хорошо хоть судья не сообразил, что все эти предписания выполнять не Ларсу, коль скоро тот сам находится под опекой, а он все это знает и так. Но Ларсу послушать полезно, может, поймет, наконец, что он больше не мальчишка-барабанщик и даже не сын уважаемого мейнхеера ван Бика, а картограф его величества и господ Генеральных Штатов, со всем уважением и почтением к этой должности, но и с ответственностью за каждое слово и поступок. А то со словом, точнее — с верностью слову — у него пока дело обстоит плохо…

Денег у Ларса с собой на этот раз оказалось мало, и Александр выписал заемное письмо, успокоив воспитанника, что деньги тот ему вернет сполна дома. Кивнул на палача — «Заплати за труды». Удивленный юноша полез в кошелек и передал мастеру несколько серебряных монет — дома узнает, зачем нужно благодарить за труды, которых не было. А потом все-таки велел Ларсу заняться приемышем — вымыть в ближайшей бане, вшей вычесать и переодеть — в банях всегда продается ношенная, но довольно приличная одежда, и чтобы утюгом как следует прокалили! — не хватало ещё заразу домой тащить!

Да, с Ларсом надо будет поговорить. И с Мартой тоже, потому на первое время лучше всего разместить мальчонку у нее — поближе к очагу и запахам кухни. К удивлению Александра, всегда готовая возразить стряпуха не сказала ни слова против, только промокнула глаза фартуком и принялась хлопотать, чтобы подготовить все для нового обитателя дома.

А мальчишку Ларс притащил домой на плече.

— Да ничего я ему не делал! Я ему вафлю хотел купить, — торопливо принялся оправдываться юный капитан в ответ на встревоженный взгляд опекуна. — А пока расплачивался — он сомлел…

Александр скоро оглядел найденыша и выдохнул с облегчением — ничего страшного:

— Спит он, Ларс. Намучился и спит. Такое бывает. Ничего, постель ему готова, да вафлю, вафлю у него из руки не забирай — пусть вместо подушки будет…

Рувард полагал, что вафля в руке бродяжки, когда тот проснется, лучше всяких слов скажет тому о счастливых переменах в его судьбе, а пока распорядился приготовить бывшему бродяжке кислого молока, да замочить в нем хлеба — кажется, голодающим много еды сразу нельзя?

— А вот теперь поговорим!

Когда рувард, верховный судья и генерал произносит простые, вроде бы, слова таким тоном, лучше сразу вытянуться в струну и отвечать на вопросы коротко и точно. Ларс понял это в один миг и приготовился отчитываться перед командующим и опекуном именно так. Он, правда, не знал, как именно должен «воспитывать» взятого на поруки бродяжку, но полагал, что сможет что-нибудь соврать. Однако заданный опекуном вопрос касался вовсе не мальчишки.

— Откуда у тебя было столько денег, Ларс?

Юный картограф густо покраснел и опустил голову. Получилось как-то нехорошо.

— Срамные картинки оплачиваются много лучше бабочек, щенков и овечек, так? А ведь ты обещал…

— Я больше не делал альбомов, правда… — заторопился оправдаться Ларс. — Я только…

— Ты обещал не рисовать срамные картинки в любом виде — сначала Седелеру, потом мне, — неумолимо продолжил рувард. — И ты нарушил оба обещания. Ты всерьез полагал, будто я ни о чем не догадаюсь? Даже когда ты не постеснялся подарить это непотребство Янсу?

— Мне идти к мейнхееру Паскалю? — обреченно спросил Ларс.

— А смысл? — возразил Александр. — Звон монет явно радует тебя больше, чем беспокоит состояние собственной спины. Да и правосудие тебя пугает лишь на миг… Хотя, знаешь, ты его пока не видел. Вот то, что мы наблюдали сегодня — это так, цветочки. Но ягодки ты тоже увидишь — я об этом позабочусь.

Во взгляде Ларса кроме смущения промелькнуло и нечто, напоминающее опаску. Что задумал опекун? Он же не поставит его за картинки к позорному столбу? Он же сам сказал, что не может так поступить с картографом его величества.

— Я напишу письмо господину судье, — вновь заговорил Александр, — что для прославления правосудия ты сделаешь множество изображений судопроизводства от начала и до конца — до справедливой кары за преступления. Камеры, преступники, допросы, пытки, казни, — холодно перечислял верховный судья Нидерландов, — ты изобразишь все. В Брюссель свозят преступников со всей провинции, так что ты ничего не пропустишь — розги, плети, клеймение, позорный столб, колодки, повешение, обезглавливание, колесование… вот с утоплением в бочке вряд ли получится, — покачал головой рувард, — это наказание присуждают крайне редко, но ничего — зарисуешь по описанию, судья наверняка захочет рассказать. За месяц управишься…

— А как же учеба? — пролепетал Ларс.

— Я напишу мейнхееру, — успокоил Александр. — Полагаю, он одобрит подобную практику — где еще ты найдешь столько моделей? — от тона руварда юноше и вовсе стало жутко. — Ничего, представишь ему свои работы, отчитаешься. Будь уверен, бездельничать тебе не придется.

Секретаря Франка все еще не было под рукой, но за прошедшие годы Александр прекрасно научился составлять письма. Письмо судье, письмо Седелеру… Рувард Низинных земель не сомневался, что оба с восторгом встретят идею восхвалить правосудие.

Мальчик не понял, что обещания надо выполнять? Ничего, за этот месяц он узнает, к каким печальным последствиям приводят нарушенные клятвы, и научится держать слово.

Глава 15. Затишье перед бурей

Смотреть на мясо Ларс не мог и питался в основном кашей, хлебом и сыром. О своих трудах он отчитывался каждый день, предъявляя опекуну все новые и новые рисунки.

Франк Ансельм вернулся из Дамме и довольно быстро освоился с обязанностями секретаря. Александр мог бы радоваться, но радости не было. Его не оставляло тревожное ощущение, будто время неожиданно понеслось вскачь — даже не галопом, а сразу карьером.

Дело было не в том, что в Люксембурге проснулся Фарнезе, а в Артуа Рубе — об этом они с Иоганном и Сент-Эньяном говорили еще зимой. И не в том, что Франсуа вновь почувствовал себя хуже — это тоже было ожидаемо. Александр вдруг осознал, что у него крайне ненадежный тыл — что Франция, что Релинген… Во Франции застряло дело Ангулема, а в Релингене… О Релингене он вообще не знал, что думать.

Они с Соланж осторожно расспросили найденыша, и открывшаяся перед ними картина ничем не напоминала ту, что увидел почтенный судья каких-то пару дней назад. Впрочем, понимание, что все происходит не так, как выглядит, пришло к Александру еще во время наставлений, которые Паскаля давал будущему слуге. Когда управляющий строго объявил, что сбежать мальчишка не сможет и должен будет сполна отработать проявленную к нему милость, лицо побродяжки осветилось радостью, и он замирающим от счастья голосом спросил: «Вы дадите мне работу?».

Эта неприкрытая радость, эта готовность к труду смутили Паскаля, и он даже не нашелся, что сказать. Ответил Александр, подтвердив надежды парнишки, но при этом заметив, что сначала тому надо окрепнуть… И тоже вынужден был замолчать от бурной радости найденыша: «Вы не думайте, я не больной! — тараторил мальчишка. — Я прямо сейчас могу трудиться, я все умею, вы не пожалеете!».

Конечно, они его успокоили, а потом тщательно расспросили. Результат руварду и верховному судье не понравился. Что — черт возьми! — происходит в Релингене?!

Разбой?! Должно быть, где-то в княжестве он действительно процветает — Карл об этом рассказывал, но явно не в тех краях, где жил бродяжка. Александр и Соланж задавали вопросы так и эдак, но все равно получалось, что деревня, в которой жил найденыш, принадлежала охотникам. Да, скорее всего, бывшим наемникам вольных отрядов, но все же давно оставивших свое ремесло ради нового. Они не были грабителями. Вещи (судя по описаниям, скромные) они приносили с ярмарки, часть продуктов закупали в соседних деревнях, остальное разводили дома.

Их можно было обвинить в браконьерстве, да и то вряд ли. По наивному рассказу мальчишки получалось, что охотничий промысел его родным заказывали старосты соседних деревень, и это тоже вполне ложилось на рассказы Карла.

Как там он говорил? Никого из виновников того заговора против мадам Аньес не осталось? Они с епископом извели их всех, как выпалывают сорную траву, а выморочные земли отошли княжеству?

Александр помнил, что такое законы об охоте в немецких землях, и понимал, что после устроенного епископом Меца опустошения охотиться на конфискованных землях было некому. Ну, и кто должен был летом спасать поля и крестьянские огороды от расплодившихся кабанов и защищать жизнь поселян от волков зимой?

Конечно, всех этих людей за нарушение законов об охоте можно было оштрафовать и выпороть, но разумнее было нанять их для выполнения того, что они и так уже делали. Вместо этого солдаты — не утруждая себя каким-либо правосудием! — перевешали тех, кто схватился за оружие (а откуда люди могли знать, что это солдаты, а не разбойники?), а остальных загнали в шахты. А еще Александр услышал имя офицера, который всем этим командовал, и оно тоже стало основанием для потрясения — Кюнеберг!

— Кюнеберг? — встрепенулся рувард на знакомое имя. — Старик? Старшего нашего Паскаля?

— Нет, ваша милость, — мальчонка замотал головой. — Он как мейнхеер ван Бик, только выше… И очень страшный…

Александр никогда не слышал, чтобы у Карла был сын, племянник или какая-то другая родня, но, в конце концов, он не так уж и часто видел верного дворянина мадам Аньес. С этим можно было разобраться, а вот со всем остальным было гораздо сложней.

Название своей деревни и местности, где она располагалась, мальчишка не знал. Деревня и деревня. Судя по всему, до отправки на шахту дальше ярмарки он никогда не ездил и о мире за пределами деревни узнал лишь после бегства с каторги. Говорил мальчишка на странной смеси фламандского и французского языков с небольшим вкраплением немецких слов. Сначала Александр вообразил, будто такая мешанина приключилась из-за скитаний мальчишки, но потом вспомнил, что как раз такое странное наречие используют на границе Пикардии. Уроженец тех мест вполне мог дойти до Релингена, наняться там на службу, жениться и осесть. Беда была в том, что пережитые потрясения начисто стерли из памяти мальчишки не только отдельные подробности прежней жизни, но даже его собственное имя.

Рувард слишком хорошо знал, что так бывает. Он сам до сих пор не мог толком сказать, как жил между семьдесят третьим и семьдесят пятым годами. Но вот забыть собственное имя… Это было уже совсем плохо.

Отец называл мальчонку просто «сын». Мать — «сыночка». Старшие братья — «малой», а сестра — «птенчик». А вот солдаты и надсмотрщики обзывали такими словами, которые даже в отношении скотины человек может произнести только в крайнем раздражении, после чего ему стоит немедленно отправиться к исповеднику и покаяться в грехе сквернословия. По сравнению с той бранью, даже занесенное в протокол прозвище «Висельник» выглядело образцом доброты и ласки.

Оставлять мальчишку без имени было невозможно. Ждать, пока он придет в себя и начнет вспоминать, можно было долго. Следовало как можно скорее окрестить найденыша. Пьер и Паскаль с готовностью вызвались стать крестными приемыша — как заподозрил Александр, исключительно для того, чтобы не позволить руварду Брабанта и Нидерландов обзавестись крестником-воришкой. Вот только согласиться с таким предложением Александр не мог. Сам привел мальчонку в дом — самому и крестить. Лишь от участия в крестинах Марты отказываться он не стал — выходить за порог дома без нее мальчишка все еще боялся.

Уговорить бродяжку переступить порог оказалось непросто. Александр даже подумал, а не пригласить ли священника домой, чтобы свершить таинство на уже привычной для ребенка кухне, но потом понял, что не сможет же тот вечно сидеть у очага, держась за юбку Марты. Выходить все равно придется и, значит, начать стоит прямо сейчас.

Кончилось все тем, что Марта, в очередной раз промокнув глаза передником, взяла найденыша на руки. Мальчишка вцепился в нее так, словно боялся, что его вынесут из дома, оставят на ступенях, а потом перед самым носом захлопнут заветную дверь.

Александр обеспокоено шагнул к кухарке, но та только улыбнулась:

— Не беспокойтесь, ваша милость, он же легкий как пушинка — пока еще отъестся… А так бояться не будет… Ну-ну, малыш, не дрожи… У тебя будет красивое имя, а я тебе в честь крестин пирожок дам — как ты любишь…

Священник из ближайшей церкви, вынужденный крестить уже второго воспитанника руварда, на этот раз ничего лишнего говорить не стал. Спасение заблудших душ было делом достойным, и он жалел лишь об одном, что не сможет потом похвастать своим участием в благом деле — семейные проблемы руварда следовало хранить в тайне не хуже, чем исповеди прихожан.

Таким образом, в дом руварда у него же на руках вернулся уже не «бедолага», не «паренек» и уж тем более не «висельник», а юный прихожанин одного из самых достойных кварталов Брюсселя — Мартин Франк. И получил он не только обещанный пирожок, но еще и подарок от крестного. А потом, когда обитатели дома заново познакомились с найденышем, тот вдруг остановился у ставшего родным очага и с удивлением выдохнул: «Я вспомнил… вспомнил… Меня зовут Тома!»

Паскаль крякнул, Пьер недоверчиво нахмурился, Марта заявила, что это все благодать святого крещения, а Александр подумал, что теперь имя крестника звучит вполне по благородному — Мартин Тома Франк. Мальчишка радостно рассказывал, что вспомнил, как батюшка учил его различать птиц по голосам, а зверье по следам, а потом разрыдался, потому что больше не помнил ничего…

«Действительно, охотники», — со вздохом в очередной раз признал рувард и распорядился уложить плачущего крестника. Разум кипел от мыслей и воспоминаний. Словно наяву он слышал давнюю жалобу Жоржа, что хотя железо в Барруа и Релингене есть, в графстве для добычи руды не хватает угля и людей, да и жители княжества что-то не жаждут трудиться под землей. Неужели Карл попытался решить проблему с нехваткой рабочих рук таким способом — устрашая и силой загоняя невинных людей на каторгу?

Александр де Бретей отправил письмо в Релинген, прекрасно понимая, что если ответ от Карла и придет, то получит он его не ранее, чем через месяц, а то и через полтора. Значит, пока ответ не получен, стоит рассматривать Релинген как княжество более враждебное, чем нейтральное или союзническое, потому что сейчас Карл действовал так же, как обычно действовали испанцы. Это было совершенно не похоже на людей Жоржа, но, с другой стороны, что он знал о Карле кроме того, что тот учил его держать шпагу? Да и испанцы там рядом — рукой подать. И пусть Фарнезе не похож на Рубе или Роблеса, он все же служит королю Габсбургу и не может слишком часто «злоупотреблять милосердием».

Рувард не имел привычки приносить раздумья и тяготы государственных дел домой. Но тут уж деваться было некуда — воспитанник постарался. Так что его беседы с Соланж о Релингене привели к неожиданному результату.

Паскаль, у которого зимой снега не допросишься, вдруг заговорил о том, что недурно было бы по случаю крестин малыша Мартина сделать подарок Марте. Да и мейнхееру Ларсу уже пора подумать о том, чтобы не приезжать к матери и сестрам с пустыми руками — стыдно ведь такому господину появляться домой будто нищему. А тут такая удача — купец из Релингена привез на продажу хрусталь и гранаты. Местные ювелиры недорогие, но красивые камни уже, конечно, расхватали, но мейнхеер из Релингена отложил часть, чтобы наладить дело еще и с мастерами из Антверпена. Конечно, больше торговать в Брюсселе он не станет, но отказать домашним самого руварда Брабанта и всех Низинных земель не посмеет.

— Так позволите, ваша милость, позвать купчишку в дом? Человек, говорят, надежный, — многозначительно проговорил управляющий.

Александр и вида не подал, до чего рад. Паскаль свое место знал и, в отличие от Пьера, самовольно в господские дела не лез. Ведь одно дело, когда ты господина плащом укрываешь, чулки ему штопаешь, отваром дубовой коры от поноса отпаиваешь и учишь сбывать трофеи, и совсем другое, когда у копыт его коня в пыли валяешься, моля о милости. О том Паскаль не забывал никогда. Но и простым слугой, смотрящим сеньору в рот, все же не был по причине редкого ума и образованности. И, конечно, понял, как сделать так, чтобы господин сумел все о Релингене вызнать, не показывая явно своего интереса.

Купец не пришел — прилетел на зов. Конечно же, управляющий отобрал то, что ему нужно — а то он в камнях не разбирался! — а потом передал купцу, что рувард велел позвать того к столу.

Поставщик ювелиров не удивился. Торговал он не пенькой и не углем, а вещами изящными и, судя по всему, за столами высоких особ сиживал не раз, так что сразу смекнул, что хозяин дома хочет о Релингене полюбопытствовать. А чего же не любопытствовать, ежели он первый раз за десять лет в Брюссель приехал!

Вот все-таки хочется вернуться к старому ремеслу. А то углем уже не поторгуешь как раньше — господин наместник сказал, чтобы уголь впредь из Релингена не вывозили. Цену он, конечно, дает меньше, чем немецкие купцы, зато возить никуда ничего не нужно — его люди все с места брать будут, так что в целом все равно получается выгодней. Такой молодой его милость барон Кюнеберг, а так хорошо в делах смыслит. Да и с дорогим товаром теперь поездить можно — хвала Всевышнему молодой принц порядок наводит. Теперь и шахты, наконец, заработали и заброшенные выработки к жизни вернули. А все от того, что разбойники присмирели. Молодой барон со своими людьми рьяно за дело взялся — любо-дорого посмотреть!

Александр слушал купца и думал, что нынче и вовсе ничего не понимает. Судя по словам купца, наследник Карла был каким-то фениксом среди офицеров Филиппа — смелым, решительным, не терпящим несправедливость, к врагам суровым, зато с теми, кто собирался приносить пользу княжеству, был приветлив и ласков, даже к простолюдинам.

— Совсем как вы, ваша милость, уж простите за дерзость, — неожиданно смутился купец. Впрочем, его смущение продержалось недолго. Больше всего он напоминал руварду человека, опьяневшего от нежданной свободы. И это тоже наводило на размышления. — Просто за стол меня так же зазвал, ну, когда мы насчет угля с ним говорили, а я обмолвился про камни, так он и пропуск выписал, и людей в сопровождение дал… А вы, ваша милость, пропуск мне выпишите?

Александр удивленно приподнял бровь — это ещё зачем, не говоря уж о том, что для какого-нибудь Рубе его имя будет как обвинительный акт против бедолаги. Узнал, что наместник Кюнеберг — ну, старый который — распорядился везде на дорогах установить сторожевые заставы, а молодой барон следит за этим строго. Не дай Бог с товаром и без документа задержат. Тут же на разбирательство отправят.

— А это чтобы краденое, да ворованное не сбывали, — поспешил пояснить торговец. — Да, порядок у нас скоро будет, — с полным довольством вещал он, а Александр подумал, что, пожалуй, в случае торговли с Релингеном нужно будет снабжать купцов патентами.

— Да, да, пусть приезжают, — радостно подхватил купец. — От застав ваших людей, ваша милость, солдаты его милости непременно проводят.

Купец на радостях, что сидит за столом самого руварда, ели и пил за двоих, но Александр видел, что, несмотря на выпитое и определенную вольность в поведении, в словах тот все же осторожен. А еще он выяснил, что Филипп действительно хочет выплавлять железо, а вот от соседей юный принц сторожится. «Разбойники» удобный повод контролировать передвижение боле-менее крупных отрядов и конвоев.

— Разбойники? Конечно, ваша милость, житья от них не было! — даже вспыхнул гость, словно порох в камин швырнули. — Сколько лет через Релинген и проехать нельзя было, и торговля захирела. Лично мерзавцам с каждой корзины угля платил — в Аду бы им гореть! — вновь возмущался купец, превознося своего молодого князя и его решительного офицера Леопольда Кюнеберга. Да, он в лепешку расшибется, чтобы им угодить! — Что велели привезти из Низинных земель? Так книги…

Александр пробежал глазами список. Никаких популярных среди юношества книг, ни поэм, ни картинок, даже ни одного романа нет — Агрикола (все тома!), военное дело, артиллерия, естественная история, юриспруденция… Ан нет — все-таки сборник пьес стоит.

Да, — думал он, — ввиду этого списка выбор подарка для него выглядит еще более странно…

Карты Нидерландов? А это ещё зачем?! Учитывая, что Филипп Релинген почти за год своей бытности суверенным государем и добрым соседом ему так ни разу и не написал... Рувард разом вспомнил Репейника и Луизу де Коэтиви, любознательность Филиппа и макеты Жоржа… Толковать желание заполучить карты можно было как угодно, поэтому своей озадаченности Александр не выдал, только улыбнулся, сказав, что ежели почтенный мейнхеер не найдет ничего в книжных лавках Антверпена, пусть заглянет к нему на обратном пути — альбом с картами он подарит наместнику в знак дружбы и добрососедства.

Карты они все равно добудут, — размышлял Александр. — Да и те карты, что сейчас издаются, точностью не отличаются и больше подходят для украшения, чем для практического использования. Он еще помнил, как хохотал Жорж, когда он, занимаясь по настоянию друга немецким по «Всеобщей Космографии» Себастьяна Мюнцера, неожиданно для себя обнаружил, как одна и та же гравюра с изображением города в одном томе именовалась городом немецким, а в другом — итальянским. И ладно бы речь шла о каком-то безвестном городишке, но это был тот самый город, что прославился как место рождения человека, благодаря которому мир узнал о трудах Коперника!..

А еще Александр с облегчением подумал, что невольно возвел на Карла напраслину. Разбойники в Релингене изрядно попортили людям жизнь, так что не удивительно, что в попытках навести порядок солдаты могли совершить ошибку — ужасную и трагичную, но все же это была ошибка, а не злой умысел. Ларс ведь тоже сначала подумал о маленьком беглеце дурно и только потом понял, как ошибался.

А если Филипп и его… хм… Тень… — он усмехнулся на прозвище, данное молодому Кюнебергу, — не наладили с ним отношения от неопытности и усталости от лавины государственных дел, так это будет хороший повод восстановить добрые отношения. Им угрожает одна опасность и у них общая цель, да и Жорж, наверняка, его одобрит. Ему тоже надо написать…

***

— … все эти системы находятся в равновесии от того, что все они пребывают в непрерывном движении, они спокойны, когда движутся, и это так же верно, как то, что, когда есть свет, есть и тень, — итальянский монах в доминиканском облачении с живым и умным лицом возвысил голос, и принц Блуа с интересом подался вперед. Он весьма удачно приехал с отчетом в Париж и теперь мог хотя бы ненадолго насладиться высокоученой беседой с профессором Сорбонны. — В каждом явлении есть две противоположные силы, определяющие равновесие. Как человек развивается и растет, но тело его неуклонно приближается к своей смерти. Движение — вот абсолют, а покой невозможен, и коль скоро движение абсолютно, то движение и есть Бог, а Бог есть движение. Таким образом, через Бога мы познаем закон круговращения небесных тел, а оно в свою очередь инициируется Абсолютом…

Это было настоящее пиршество ума, по которому за последние месяцы Жорж-Мишель основательно соскучился. Он давно признал пользу финансовых трудов, научился во все вникать и разбираться с самыми запутанными документами, но так и не смог получать от этих занятий наслаждение.

И сейчас принц Блуа испытал чистую радость от общения и споров с умным человеком, пусть этот человек то и дело забывал, что говорит с принцем. Они выдвигали теории и поддерживающие их аргументы, они выхватывали друг у друга мел, чертили на доске сферы, с вписанными в них другими фигурами, дополняли их математическими расчётами, и чувствовали себя настолько хорошо, что даже не замечали, что в аудитории они давно уже не одни. Толстый торговец, прищурившись, наблюдал за беседой монаха и вельможи, и взгляд его был холоден и расчетлив. Он приготовил для профессоров Сорбонны прекрасные подарки — блокноты, изготовленные из лучшей венецианской бумаги, новомодные грифельные карандаши, масло, освященное его святейшеством, ароматные восковые свечи… Он никого не обделили вниманием — конечно, в знак благодарности Всевышнему за благополучное прибытие во Францию и из уважения к ее университету. И все-таки из всех профессоров Сорбонны только один интересовал почтенного торговца — вот этот самый монах. И надо же было так случиться, что все внимание доминиканца было захвачено неугомонным консортом донны Инес! Ну, конечно, кем же еще… Этот недостойный родственник дона Родриго уже не первый раз становился на его пути и каким-то образом каждый раз ухитрялся выйти сухим из воды. Воистину, баловень Фортуны…

Не догадываясь, что стал объектом наблюдения и живейших размышлений, Жорж-Мишель поинтересовался успехами в науках своего сына, а беседа о юном Александре де Валуа заняла еще полчаса времени торговца. Наконец, оставив монаху несколько книг, почтительно переданных слугой, принц Блуа оставил ученого одного.

— Мой дорогой друг…

— Сеньор Санчес?!

Несмотря на благожелательную улыбку торговца, его появление не порадовало монаха. И это несмотря на щедрые дары, перешедшие в собственность доминиканца.

— Как видите, сеньор Нолано, и я рад видеть вас в добром здравии, — оба они перешли с латыни на язык Петрарки. — Приято знать, что вы пользуетесь покровительством знатных особ, говорят, сам король Генрих вам благоволит, — тон торговца бы полон приязни и даже некоторого благоговения.

— Французский двор привечает людей ученых, сеньор Санчес, а в Сорбонне я заслуженно пользуюсь уважением.

Несмотря на доброжелательность и внешнее спокойствие речей обоих, монах из Нолано смотрел на радушного торговца серьезно и с плохо скрываемой тревогой.

— Я хотел бы угостить вас, сеньор Нолано, — мягко продолжил торговец, выказывая желание продолжить разговор вне учебной аудитории. — Я со вчерашнего вечера ничего не ел и был бы рад разделить трапезу с вами.

— Сегодня постный день, — несколько сухо заметил доминиканец и сразу же получил ответ торговца, что на время путешествий у него есть особое разрешение духовника.

Монах был вынужден согласиться, но, в отличие от торговца, потребовал от трактирщика лишь хлеба и воды. Такая воздержанность, казалось, несколько озадачила торговца, но он скоро преодолел смущение и отдал должное простым, но сытным и добротно приготовленным блюдам.

— Итак, дорогой мессере Джордане, как я уже вам писал, в Нидерландах скоро будут изменения, вернее сказать, они уже начались. И чтобы эти изменения двигались в благоприятную сторону, мы с вами должны дать небольшой толчок для этого… — как вы там говорили? — баланса. Так вот, для достижения нового баланса мы с вами должны вывести систему сопряженных сфер из равновесия. И потом наслаждаться новой гармонией. Разве не интересно это для вас, как для ученого?

Джордано из Нолано слушал рассуждения торговца очень внимательно, и только сжатый кулак выдавал его волнение.

— После смерти короля Франциска, вы должны будете всего лишь произнести в Сорбонне эти несколько речей, — произнес торговец, пододвигая к монаху заполненные убористым почерком листы. — Исключительно для блага его величества короля Генриха, чтобы ему не пришло в голову отвлекаться на ненужные распри во владениях его августейшего брата Филиппа Габсбурга.

Ноланец пробежал документ взглядом — он явно умел читать без произнесения слов и, очевидно, умел делать это быстро. Преувеличенно спокойно вернул бумаги на стол.

— Нет, сеньор Санчес, я не стану это делать, — сказал он. — Я не буду призывать войну и разорение на головы тех, кто дал мне приют и возможность заниматься науками. Да и что за дела Венецианской республике, если Генрих Валуа будет претендовать на наследство брата?

Санчес сделал паузу, как комедиант перед решительным монологом.

— Вы помните нашу встречу в Женеве пять лет назад?

Мессере Джордано с усилием потер лоб.

— Я понял, сеньор, понял. Но вы зря тратите мое и свое время, уговаривая меня на подлость. Я уже довольно наслышан об испанских интригах, приведших к брани там, где царил мир, и к разрушению там, где было процветание. Тот, кто вас в действительности послал, сеньор Санчес, кто хочет принести смерть в эти мирные селения, ничего общего с волей Провидения не имеет! Никогда — слышите? — никогда ученый не станет возвестником беды! Никогда тот, кто стремится постичь божественную гармонию Абсолюта, не будет служить злу!

Благодушие разом покинуло торговца.

— Ты, кажется, забыл, Ноланец, каково было условие прощения твоих ересей? И ты отказываешься подчиняться главе своего Ордена?

— Непогрешим только его святейшество, а я не вижу у тебя, Санчес, печати папского легата. Откуда мне знать, что твоими устами не говорят враги ордена святого Доминика?

С этими словами Джордано Ноланец поднялся с места так скоро, что торговец был вынужден схватить его за полу сутаны.

— Постой-ка!

Добротная ткань натянулась, вынуждая монаха остановиться во избежание скандала.

— Убьешь профессора Сорбонны, торговец?

Санчес овладел собой.

— Иди, но помни…

— Не бойся, я не выдам тебя, — усмехнулся горько. — Вновь я не готов найти себя на дыбе. Видишь, я все тот же трус. Но не до того, чтобы предать тех, кто мне дорог.

— Ты уже предал, Ноланец, — торговец вернул усмешку. — Иди, твоя трусость мои гарантии… — и добавил, говоря уже вслед хлопнувшей трактирной двери и ломая хлеб, к которому монах так и не прикоснулся. — Но приговор ты себе подписал…

***

На этот раз принц Блуа не слишком радовался, что отчитаться за свои труды ему удалось довольно быстро. Дольше отчитываешься — получаешь больше возможностей видеться с сыном. А нынче Генрих от какого-то непонятного каприза дошел до необычайной для себя доброты —позволил ему отправиться на верховую прогулку с Арманом. Всего три часа, но они сделали его счастливым…

Генрих держал свое слово — с Арманом занимались лучшие учителя, и у него не было бы оснований для жалоб, если бы не одно существенное обстоятельство. Хотя с изучением языков, математики, физики, юриспруденции, богословия и множества других дисциплин все было в полном порядке, а фехтованием, как и игрой в мяч, с мальчиком занимался сам король, среди изучаемых Арманом наук отсутствовало военное дело.

Жорж-Мишель осторожно попытался выяснить, объясняется ли это забывчивостью или осознанным решением короля, и понял, что никакой забывчивости или ошибки тут нет. Он только не мог понять, чего в королевском решении было больше — недоверия кузена или же ложного представления Амио, что будущий министр будущего короля не нуждается в навыках солдафонов.

Спорить с бывшим наставником трижды губернатор не стал, он вообще пытался пореже встречаться с епископом, благодаря Всевышнего за то, что Амио получил очередную греческую редкость и полностью погрузился в перевод крайне интересного текста. Вместо этого стоило подумать, каким образом все же обеспечить сыну необходимые знания. Проще всего это было сделать под видом поездок Армана с Аленом по монастырям. Вот только и тут принца Блуа подстерегал сюрприз.

За прошедшие месяцы его крестник сильно изменился и не в лучшую сторону. Он больше не походил на того доброго мальчика, которого Жорж-Мишель воспитывал в Лоше. Не напоминал он и юношу, что рыдал в его объятиях после достопамятного суда. И даже юного принца, который ободряюще сжимал руку Армана на Гревской площади.

Герцог Алансонский, незаконнорожденный сын короля и любимый внук королевы-матери, был капризен, вздорен и упрям. Алену де Шервилеру достаточно было просто сказать, и он поспешил бы выполнить желание крестного. Юного герцога Алансонского надо было просить, а он еще и кобенился, чем-то напоминая жеребца-двухлетку, который бьет задом, кусает всех подряд и думает только об одном — как бы покрыть всех кобылок в округе.

О том, что он разговаривает не с каким-то придворным просителем, а со своим крестным, Ален вспомнил только через полчаса. И сразу же принялся извиняться. Когда он говорил, что любит его — Жорж-Мишель не сомневался в правдивости этих слов. Но вот когда уверял, будто больше так не будет — имел все основания усомниться в истинности утверждения крестника.

В этом Ален напоминал Филиппа. В своем последнем письме старший сын и вовсе написал, что суверенный государь не обязан отчитываться перед простым дворянином. Потом он, конечно, извинился перед «его высочеством отцом», но что-то подсказывало принцу, что эти извинения были гораздо менее искренними, чем извинения Алена.

Лишь Арман — отрада отцовского сердца! — все понимал правильно, не опьянялся блестящей и ядовитой атмосферой королевского двора и хранил безоговорочную верность родителям. Они скучали друг без друга. Они искренне радовались редким встречам. И сейчас, ради этих встреч и военного образования младшего сына, Жорж-Мишель все же смог достигнуть соглашения с крестником.

Уговоры, извинения, постоянные ожидания в передней короля… Генрих рвал и метал, находя ожидавшего аудиенции кузена в толпе прочих придворных и должностных лиц, но Жорж-Мишель слишком хорошо знал короля, чтобы обольщаться этим гневом. К тому же довольный вид королевы-матери, похвалившей его за правильное понимание своего положения при дворе, доказывал, что именно этого от него и ждут.

Сражения с Фарнезе и Рубе, противостояние с Эгмонтом и Роблесом — все было лучше придворного гадюшника, вот только игнорировать его Жорж-Мишель не мог. И все же пришла пора возвращаться в Турень к обычным трудам и хлопотам, чтобы потом среди поездок между тремя провинции и местами инспекций встретить младшего сына и позаниматься с ним военным делом.

Когда слуга доложил ему о явлении брата Журдена де Нола, профессора Сорбонны, Жорж-Мишель сначала удивился, потом встревожился. Первой его мыслью была мысль о сыне, но потом он сообразил, что если бы с Арманом что-то случилось, сообщить об этом явился бы не профессор, а господин де Бризамбур.

И правда, почтенный монах хотел говорить вовсе не про юного ученика, а про свои мытарства. Жорж-Мишель слушал, и его лицо каменело. Он не мог сказать, будто не представляет, что такое Инквизиция, и все же знать, что для достижения своих целей агенты Инквизиции способны даже похитить человека, было внове. Это известие стоило обдумать. Если что-то было сделано один раз, что мешает повторить деяние? Как правило, хорошая охрана — принц Блуа от души надеялся, что Александр не забывает о безопасности.

— … мне и в голову не приходило, что простой купец может иметь такое влияние среди доминиканцев, — жаловался ученый монах. — И я не знал… Боже мой, ваше высочество, это было страшно… Дыба, плети, каленое железо… Я написал все, что мне продиктовали… Я оказался трусом… Я знаю, вы презираете меня, я сам себя презираю, но ученые занятия не требуют быть героем… И вы не знаете, что такое держать в руках собственный приговор…

Жорж-Мишель вовсе не презирал профессора. Не имея привычки обманывать себя, он призвал, что вряд ли выдержит дыбу или каленое железо, но ему в силу высокого происхождения пытка и не грозит — так с чего презирать того, у кого подобной защиты нет? И лишь один раз его губы искривила усмешка — когда монах заявил, будто он не держал в руках собственный приговор. Впрочем, разубеждать ученого принц не собирался. Если за время жизни во Франции, тот так и не узнал это обстоятельство, так и бог с ним… А вот его рассказ о помиловании и условиях свободы определенный интерес представлял.

— Мне сказали, что я должен подчиняться… даже если мне прикажут заколоть епископа прямо в церкви во время богослужения… А потом дали рекомендацию в Сорбонну и велели заслужить доверие епископа Амио… Но — клянусь вам! — я ни разу не прибег к шпионажу!..

— А если даже и прибегли бы, — заговорил Жорж-Мишель. — Что такого вы могли бы узнать от нашего милейшего Амио? Сколько раз его величество намерен отправиться в покаянное шествие? Или узнать, как много комментариев намерен написать к очередному переводу его преосвященство? Будьте уверены, о переводах Амио будет говорить много и долго, но мне почему-то кажется, что доминиканскому ордену это будет неинтересно…

— Он приехал… — почти прошептал профессор, и Жорж-Мишель вопросительно приподнял бровь:

— Кто?

— Тот купец… Что говорил мне о подчинении… Алессандро Санчес…

Принц Блуа замер, как бывает с конем, когда всадник слишком сильно натянет повод. Поднял руку в жесте внимания, а затем, порывшись в документах, извлек на свет присланный другом летучий листок с гравюрой. Протянул монаху.

— Это он? — испуг в глазах профессора лучше всяких слов говорил «да». — Ну, так вот, брат Джордано, этого человека зовут вовсе не Алессандро, а Алехандро и он один из ближайших советников первого министра короля Испании Филиппа Второго. Так что хотел от вас достойный советник моего неласкового дядюшки?

— Вот это, — ученый протянул его высочеству несколько листков. — Не знаю, как я решился, но я отказался, — сообщил он.

Жорж-Мишель читал и ощущал, будто у его ног разверзлась пропасть.

— Наверное, мне надо было для вида согласиться, — продолжал рассуждать монах. — Надо было вызнать планы этого человека…

Конечно, стоило, — размышлял и Жорж-Мишель. — Вот только у тебя ничего бы не получилось.

— Нет, брат Джордано, — проговорил, наконец, он. — Этого человека вам не удалось бы обмануть. У него слишком много опыта в таких делах. Да и вам теперь оставаться во Франции небезопасно. Я дам вам рекомендации к Иоганну Нассау — он примет вас в своей школе.

Доминиканец взволнованно покачал головой.

— Простите, ваше высочество, но я уже имел дело с кальвинистами и второй раз связываться с ними не хочу!

— Низинные земли это не Женева, — возразил Жорж-Мишель.

— Все равно, ваше высочество, я не хочу еще раз рисковать. Меня ведь уже приглашали в Англию… Лучше я отправлюсь туда…

Жорж-Мишель согласно кивнул. Возможно, так и правда было лучше, но совсем не по тем причинам, что считал истинными профессор. При всем своем таланте, брат Джордано способен был создать сотни проблем, как для Иоганна, так и для Александра. Это сейчас он был тих и напуган, а в раже научных теорий способен был рассориться со всеми, кто подвернется под руку — как и случилось в Женеве. Что ж, он поможет ученому перебраться в Англию, а сам займется другими делами. Ему надо предупредить друга, Альтовити, как-то решить вопрос с Ангулемом и подготовиться к грядущим испытаниям. А еще стоит повторить опыт Александра и распространить эту листовку по Франции.

***

Жорж-Мишель рассказал Аньес всё. В конце концов, его жена была государыней и дочерью суверенного правителя, и война, бунты и мятежи были для нее такой же обыденностью, как для иной женщины рождение детей и смена времен года. Да, долгое время он оберегал ее от дурных вестей и дел, полагая, что не стоит подвергать лишним испытаниям мать своих детей. Но нынче им предстоит пройти сквозь шторм вместе.

Маргарита де Бар не даст военному шторму захлестнуть Барруа, она не слишком искушена в военном деле, зато в людях разбирается прекрасно. Она не станет вмешиваться в дела полковников на службе графства, но безошибочно выберет того, кто защитит их достояние.

Затем на стол легла карта Турени, потом Анжу, и, напоследок, план Лошского замка.

Нужно было как можно скорее собрать в цитадели припасы — еду и оружие, и негласно подготовить места для убежища тем, кто будет искать в Лоше спасение.

Принц Блуа говорил о пушках, ядрах, мушкетах и порохе. Мало кивнул и попросил пару часов для окончательного отчет. Аньес смотрела сверху на мирные луга и пашни, на сверкающую реку, где несколько человек тянули вверх по течению груженую баржу, свежий ветер влетел в окно, принеся в комнату аромат луговых трав и голоса птиц, и вдруг ей показалось, что внезапно стало нечем дышать.

— Ты уверен? Уверен в том, что скоро начнется… война?

Она все-таки произнесла это слово, закончив свою речь твердо и решительно, как и подобает внучке императора, воевавшего всю свою сознательную жизнь.

Жорж-Мишель кивнул.

— Лош неприступен, полторы сотни пушек к его стенам не подведет никто, но измена и голод способны открыть любые ворота…

Аньес прошла по комнате.

— Мало не подведет, я уверена, — раздумчиво сказала она. — А насчет припасов я распоряжусь нынче же.

— И я не смогу… — принц Блуа запнулся лишь на миг, но Аньес поняла правильно.

Ее муж не будет прятаться за каменными стенами, когда люди вокруг подвергаются тяготам войны, ее муж будет сражаться на поле брани, а значит…

— Тогда мне понадобиться доспех, — совершенно спокойно, будто речь шла об обычном охотничьем уборе произнесла она. Позволила себе улыбку: — Боюсь, тот, что мне изготовили в Релингене, мне уже не подойдет.

Принц Блуа нахмурился, но лишь от досады, что не сможет заказать его в Италии. Впрочем, красоту наводить не обязательно, всего лишь сделать его надежным и удобным — турские мастера справятся с этим.

Они еще говорили о будущей войне, как иные говорят о будущей ярмарке, но разве эти двое не были принцами и государями, для которых ратный труд это такое же дело, как пашня для пахаря или кирпичная кладка для каменщика?

— А еще нам нужно предупредить Альтовити, — подвел итог военным планам Жорж-Мишель.

Прованс не был его землей, но Прованс был воротами во Францию, а зная об измене Ангулема, он не сомневался, что тот сделает провинцию не только воротами, но и торной дорогой для захватчиков. Конечно, «князь Прованса» для амбициозного бастарда должно звучать куда красивее, чем «губернатор Прованса»!

Аньес задумалась. Родни на юге у них не было, а ввиду испанских планов все доверенные люди принцев были на виду. Послать подарок в благодарность за Александра? Но это нужно было делать раньше.

Жорж-Мишель досадливо поморщился — вот что было ему не завязать переписку с Альтовити после его рейда с галерами? Дружеская переписка родственников нынче бы уже ни у кого не вызывала сомнений, а теперь было поздно…

— Марисоль могла бы посетить тетушку, — осторожно начал Жорж-Мишель.

Аньес покачала головой.

— Я не сомневаюсь в этой девочке, в ее преданности и смелости, но что делать, если муж Шатонеф в это время будет в море? — напомнила она. — Или в казармах со своими моряками? Она же не сможет разыскивать его, не вызывая пересудов, а посвящать в историю еще и бывшую подружку твоего кузена… Вот ей я бы не доверила даже кошку! — объявила Аньес. — Нет, здесь нужен мужчина, который нашел бы Альтовите даже в море, и ни у кого не вызвала бы сомнений его настойчивость.

Принц Блуа пожал жене руку. Да так было не принято — выказывать нежность двум супругам, брак которых длился уже добрых полтора десятка лет, но принц по-прежнему любил свою жену, как бы странно это не звучало и не выглядело.

Аньес ответила на мимолетное пожатие, привычно улыбнувшись. Человек, который мог без особого труда разогнуть подкову, сжал ее пальцы достаточно, чтобы ощутить эту силу, но недостаточно, чтобы причинить боль. Улыбнулась еще раз, уже чуть загадочно, сказавшись, что скоро вернется, а принц совершенно по-простонародному хмыкнул — и что задумала его жена?

Аньес вернулась через четверть часа, а он успел за это время послать за вином. Как бы дело не повернулось дальше, это был их вечер — тихий, мирный вечер, вечер, не наполненный заботами и хлопотами, а только разговором об этих хлопотах. Да, ему бы очень хотелось сейчас оказаться с Аньес там, в лугах, среди разнотравья, остановить коней после бешеной скачки, кинуть повод, соскочить с коня, как в годы юности, поймать на руки скользнувшую из седла в его объятья жену, упасть с ней в высокую траву…

— Вот, — голос Аньес вырвал его из мира грёз.

Жена протягивала Жоржу-Мишелю драгоценный ковчежец:

— Это волосы святой Агнессы, мой дед подарил это некогда моей матери.

Принц кивнул — да, сорокалетняя дочь императора должна была назвать дочь по имени своей святой покровительницы. Благоговейно раскрыл шкатулку. Шесть волосков, вдавленные в восковую табличку с печатью Святого Петра.

— Вы же так и не отблагодарили Крийона за патент для Этьена?

Принц аккуратно положил священную реликвию. Он понял замысел жены. Мальтийскому рыцарю прилично дарить священные предметы, но простому дворянину неприлично держать у себя то, что могут хранить только суверенные государи, да князья Церкви.

— Я обращусь к епископу Турени с просьбой поделить реликвию на части и один волос пожертвую Турскому приходу, — продолжала Аньес. — На остальные вощины он поставит свою печать, его не удивит, что я захочу раздать эти предметы… детям…

И осеклась, заметив, что нарушила их молчаливый уговор не вспоминать улетевших неволей из гнезда юных сыновей, и тотчас перевела разговор на реликвию — мол, нужно заказать ковчежцы на каждую будущую вощинку. Александр и Соланж тоже свою получат. Камни нужно выбрать и узор. Будто не обсуждали вдвоем только что подготовку к осаде.

А Жорж-Мишель нахмурился.

— Котёночек, но вы же понимаете, что станут говорить при дворе, мне не хотелось бы, чтобы…

Аньес второй раз за время их беседы улыбнулась.

— Да какой урон чести принцессе может быть, коль сеньор обзавелся бастардом даже и до помолвки? Даже дядюшка своего дона Матео ни от кого уже не прячет, а вам какой резон был бы скрывать от всех плод юношеской страсти? К тому же Этьен ваш ученик, а это все равно что сын. Слова будут не нужны, люди и так все додумают. Или вы полагаете, что отрекомендовав его своим воспитанником, вы ни в чьих сердцах сомнения не заронили? И при таком подарке вы сразу оружие выбьете из рук тех, кто захотел бы воспользоваться Этьеном, чтобы посеять меж нами вражду.

Так мудро говорила принцесса, а ее муж думал, как хорошо, что когда-то он жизнью своей рискнул, чтобы исполнить мечту возлюбленной и тем покорил ее сердце навсегда. О том, что в окно Аньес Релинген он попал случайно, убегая от постылого брака, принц давно забыл, то ли от благоразумия, то ли от любви, да так и не вспоминал.

И, конечно, Аньес была права — Крийон непременно захочет отправить драгоценный дар на Мальту, а кто лучше справится с доставкой реликвии, как не тот, за кого этот дар и был получен? А по пути разве не может молодой офицер Этьен де Лоррен заехать в Марсель по просьбе отца и брата? Отвезя подарки — для госпожи Альтовити от подружки Армана, а от принца Блуа — самому адмиралу. А ежели в поисках адмирала молодой человек будет излишне настойчив, никто такому рвению от недавнего простого лейтенанта, внезапно ставшему сыном принца, не удивится.

— И оружие от дядюшки с гербом Лорренов я, наконец, пристрою, — шутливо заговорил Жорж- Мишель, тем не менее, ища взглядом одобрения жены. А, получив кивок как подтверждение, что говорит все верно, закончил: — Сам-то я его носить уже не могу, ну не Гизам же это дарить!

Аньес вновь улыбалась. Опять рядом с ней был Жорж, готовый говорить смешные вещи по поводу и без, а хозяин Лоша вдруг подумал, что ковер в его кабинете ничуть не хуже ложа из луговых трав…

Глава 16. Политика и война

Последним деянием перед отправкой в армию для Александра де Бретея должен был стать закон о попечении над малолетними бродягами. «Низинные земли в войне с Испанией понесли немалые потери, в том числе — людские, — говорил он. — Низинные земли не могут и дальше терять своих сограждан. Приходы и города должны заботиться о юных жителях Нидерландов, утративших родных и имущество, должны предоставить им попечение и обучение, дабы, достигнув совершенных лет, своим трудом, ученостью или же ратным служением они могли восславить родные края и способствовать процветанию Низинных земель».

Предложенный рувардом закон вызвал в Генеральных Штатах бурю, завершившуюся принятием не одного, а сразу двух законов, второй из которых Александр всеми силами старался не допустить, вот только в своих усилиях не преуспел. Потрудились над вторым законом Иоганн и особенно Эпинуа, вдохновленные и потрясенные речью Александра о юных жертвах испанцев и давним рассказом Жоржа о младенце казненной матери.

Напрасно рувард повторял слова друга, что тот младенец наверняка воспитывается злейшими врагами Низинных земель и потому не стоит давать ему так много прав и привилегий — кто знает, не воспользуется ли подросший мальчик своими правами во зло. Напрасно напоминал опасения Жоржа, что этот мальчик придет в Низинные земли с огнем и мечом.

Его слушали, но не слышали. Вдохновленные возвышенными чувствами, преисполненные сострадания и милосердия, господа из Генеральных Штатов отдали закону Нассау и Эпинуа даже больше голосов, что за его предложение, и Александр прекрасно понимал почему — осчастливить одного единственного молодого человека было явно проще, чем решать проблемы всех юных бродяг и сирот Низинных земель.

После голосования Пьер Эпинуа сиял от счастья — совершенно искренне. Иоганн Нассау был доволен, словно позаботился о ком-то из своих сыновей, племянников или крестников, а раздосадованный Александр решил, что уже теперь-то может отправляться в армию. И опять ошибся.

Сначала Иоганн Нассау сообщил, что к нему за помощью обратился бывший епископ Кельнский — ныне женатый человек, пожелавший превратить епископство в наследственное герцогство, естественно, протестантское. Сообщение не радовало, но когда в Низинных землях вместе с женой появился сам Гебхард фон Вальдбург, Александр и вовсе осатанел.

Жизнь среди кальвинистов, лютеран и сторонников прочих протестантских церквей научила его снисходительно относиться к религиозным взглядам ближних, и все же людей, нарушавших свои клятвы, он не терпел.

Ну, случилось у епископа откровение — с кем не бывает. Ну, настигла человека страсть — дело житейское. Если бы речь шла о собственных владениях фон Вальдбурга, Александр бы слова не сказал против. Хочешь менять веру — меняй, решил жениться — женись! Аугсбурский мир это дозволял: чья земля — того и вера. К тому же Гебхард был не первым епископом Кельна, который постарался так резко переменить свою жизнь. Вот только те епископы, отказываясь от сана, не пытались сохранить под своей рукой то, что им не принадлежит.

Ах, нам это выгодно… Это непременно поможет Нидерландам, нанесет удар по Габсбургам и создаст для нас надежных союзников, разве не так?

А вот и не так! — считал Александр, полагая, что сможет это без труда доказать.

Если благородный человек за короткий срок смог нарушить сразу две клятвы, кто сказал, что он будет верен третьей?

И если тот же человек при всех благоприятных условиях ухитрился потерять сразу два замка и целый город — собственную резиденцию, то кому нужен такой союзник?

А ведь есть еще епископство Льежское и не где-то там, а здесь — среди Низинных земель… Они только-только смогли договориться о поставках руды, и что будет, если они поддержат отступника? Не говоря уж о том, что есть еще и Мец! Ссориться с дядюшкой мадам Аньес тоже не хотелось, как не хотелось терять руду и ввязываться в военное противостояние сразу с четырьмя соседскими епископами.

Да и о военной помощи тоже нельзя было забывать!

Известие, что Гебхард фон Вальдбург просит людей — три, четыре, а лучше всего, пять полков — радости не добавляло. Это Франция не знала, куда девать буйные головы, а у них лишних людей не наблюдалось. Лишаться полков, когда есть Рубе, Роблес, не говоря уж о Фарнезе, да и дикие псы Варгаса и Ромеро тоже никуда не делись.

Александр собирал сведения, беседовал со штатгальтерами и господами из Генеральных Штатов и со все большим беспокойством замечал, что они готовы выполнить просьбу недогерцога и недоепископа. Как будто все проблемы Низинных земель уже решены, и они могут ввязаться в чужую войну на чужой земле.

Зато Фарнезе в Люксембурге вновь «уснул», но, подозревающий подвох Александр, все же отправил туда на всякий случай три полка — включая полк де Муи. Просто для наблюдения. Старшие сыновья Иоганна были отправлены в другую сторону, потому что Рубе привычно бесчинствовал на спорной земле. Хотя, как сообщали наблюдатели, больше всего отличался теперь вовсе не Рубе, а предатель Освальд ван ден Берг. Александр читал донесения, слушал рассказы и показания свидетелей, и ему казалось, будто он видит кривое отражение самого себя десятилетней давности — редкую дерзость, бесстрашие, граничившее с безрассудством, и удивительную везучесть.

Впрочем, почему отражение было кривым? Рувард вдруг со страхом подумал, что не слишком хорошо помнит, как жил почти полтора года — с семьдесят третьего по семьдесят пятый. Ван ден Берг полагал, будто мстит злому дяде. Он вполне реально хотел покарать клятвопреступника. А что если…

На его вопрос верный Пьер только укоризненно покачал головой:

— Ну, и что вы удумали? — проговорил он. — Что за привычка наговаривать на себя? Да не было, не было никаких мучительств — за мучительства вы вешали. Один раз и пришлось, и сразу все всё поняли.

Бывший слуга тяжко вздохнул:

— Да нет, понять-то людей было можно — им было, за что мстить, но издевательств и зверств вы не допускали. А вот пленных не брали, это да. А когда помягчели, вам все равно боялись сдаваться. Кому угодно, только не бешеному Саше... Эх, — вздохнул Пьер, — сколько денег мимо вас прошло... И это в те самые времена, когда вы постоянно вырастали из рубашек, штанов, сапог и доспехов. Да ваш тогдашний полковник на ваших подвигах озолотился!

Результатом привычного ворчания Пьера стало нахождение старого доспеха Александра, который, к его удивлению, оказался трофейным.

— А вы что — и этого не помните? — удивился Пьер. — Да я тогда вашего полковника пристыдил, ну и пленника заодно. Вы старались, а его сиятельство получил десять тысяч. Прекрасно! Вот он и расщедрился — отдал доспех и пятьсот ливров из тех десяти тысяч. Ваши люди на них три месяца жили. И ужин, опять же у него забрал…

Александр смотрел на своего «дядьку» почти в благоговейном ужасе.

— Как? — только и мог выговорить он.

— Да вот прямо в скатерке и унес, — с бесшабашной удалью отвечал бывший солдат и слуга. — За края собрал и все. Вы, значит, пустую кашу ели и запивали все это сидром, а они пиры устраивали? Ну, уж нет! — покачал головой он. — Только все равно зря старался, потому что вы все лакомства распорядились отдать раненым, а те, бессовестные, взяли и сожрали все до последней крошки! Вечно вы, ваша милость, заботитесь о ком угодно, только не о себе…

Пьер в печали подпер рукой подбородок и за своими возмущенными речами даже не заметил, как господин внезапно замолчал и задумался. А потом, когда Пьер обреченно махнул рукой, Александр совершенно упавшим голосом произнес:

— Пьер, а ведь мы мальчишек в армию не собрали.

***

Старый доспех руварда достался Ларсу — зато у Франка уже был конь. Оставалось только решить проблему с конем Ларса и доспехом Франка. Пьер, воодушевленный возможностью позаботиться об экипировке юных капитанов, не слишком ограничивая себя в средствах, жаждал подобрать для мальчишек все самое лучшее и дорогое, а Паскаль, неизменно стоя на защите хозяйского добра, готов был отстаивать каждый пеннинг, жалуясь, что «благородный господин»излишне расточителен и до ненормальности щедр.

Слушая перепалку двух таких важных людей, Ларс сиял. Во-первых, потому что, проведя почти три года в армии, понимал большую часть речи Пьера и заранее предвкушал свой блистательный вид. А во-вторых, потому что после наставлений Седелера жаждал поскорее утолить печаль в армии. Юноша почти час плакался опекуну, что его замечательные рисунки правосудия — совсем такие, как это было в действительности! — Ян Седелер велел перерисовать по образцу, чтобы «все было красиво».

Александр смотрел на работы воспитанника и получившиеся в результате гравюры и прекрасно понимал причину печали юного художника. Вот только сопровождавшее гравюры письмо Седелера игнорировать было невозможно, тем более что предлагал издатель много — уже не статус ученика для Ларса, а полноправного подмастерья с возможностью в скором времени стать мастером, более интенсивное обучение картографии и топографии, и даже процент с продаж гравюр и альбома, выполненных по рисункам Ларса! Последнее было делом неслыханным, и Александр не хотел, чтобы его воспитанник упускал такую возможность. А еще он и изумлением узнал, что процент с продаж Седелер предусмотрел и для него, и это тоже было кстати, как и удачно проданная очередная партия бумаги — рувард надеялся, что сборы юных капитанов пробьют не слишком большую брешь в его бюджете. И потому Александр постарался ободрить Ларса и от души пообещать, что потом — когда им все же удастся превратить скромную печатню Гента в настоящую типографию — они смогут опубликовать рисунки Ларса такими, как они есть, без всяких красивостей. Правда, для реализации этих планов им требовалось не менее пяти-шести лет, но все же цель была вполне достижима, и потому Ларсу надлежало бережно хранить свои работы в ожидании радостного часа.

С Франком все было одновременно проще и сложней. Не имея опыта службы в армии, молодой секретарь понимал из речей Пьера только предлоги, союзы и, временами, глаголы. Но и тревожиться о своей судьбе, как и об экипировке, юноша оснований не имел, и потому, безраздельно доверяя сеньору, сохранял вид спокойный и даже безмятежный.

Сказать то же самое о Паскале было нельзя. Он то взывал к здравому смыслу господина, то стыдил Пьера, явно «полагавшего кошелек его милости бездонным». Разъяснять Паскалю, что считать и беречь деньги Пьер способен ничуть не хуже его, Александр не стал, все же признав, что кое в чем управляющий был прав — аркебуза Франку и правда была не нужна, но вот надежные пистолеты необходимы.

— Да зачем ему пистолеты? — в смятении возвел руки к потолку Паскаль. — Он же не собирается воевать!

— Он-то, может, и не собирается, — проговорил рувард и генерал. — Но он при мне, а я вполне могу оказаться в бою.

Пьер нахмурился и резко обернулся к сеньору, словно его внезапно укусил слепень.

— Как — опять?!

Недовольно покачал головой.

— Ваша милость, — от укора в голосе верного человека могло скиснуть все молоко в округе. — Вы что — вновь вознамерились лезть под пули? Так вам все-таки уже не шестнадцать лет, а почти двадцать семь! Ваше дело командовать, а не жизнью рисковать…

Александр не знал, смеяться ему или плакать, потому что Пьер униматься не желал.

— Как хотите, ваша милость, но без меня на войну вы не пойдете!

— Пьер…

— Да уж больше полувека, как Пьер, — отмахнулся бывший слуга. — Ну и кому еще за вами приглядеть, особенно, когда вы берете с собой этих двух юных… хм-хм… героев? Полковник Шатнуа смотрит вам в рот, как и Сент-Эньян, разве от них дождешься здравой мысли и хотя бы попытки что-то сказать вам поперек? Господин Вилемзоон мог бы, но он далеко, как и полковник Даалман. Я уже не говорю о его высочестве… Остаюсь только я — смиритесь, — объявил Пьер. — Ничего, поправить доспех — это не бог весь какое сложное дело. Зато госпожа Соланж будет меньше волноваться.

Понимая, что спорить со старым ворчуном столь же бессмысленно, как и с ветром на море, Александр только кивнул, но заметил Пьеру, что не стоит подбирать излишне нарядный доспех для Франка, а то за ним чего доброго охоту начнут. Подвергать ненужному риску своего секретаря рувард не хотел.

По лавкам и мастерским Пьер отправился в сопровождении обоих юных мейнхееров и не просто так, а, учитывая количество необходимых покупок, на тележке. А Александр задумался, что Франку придется многому научиться, да еще и быстро. Конечно, как достойный и уважаемый судья, юноша выполнял распоряжение руварда — командовал небольшим ополчением Дамме, знал упражнения с пикой и даже научился стрелять из аркебузы. Вот только на войне аркебуза и пика будут ему не нужны, а стрелять из пистолетов он не умеет. Ладно, Пьер научит.

Носить доспех тоже надо было учиться. Пока что Франк был привычен только к нагруднику, да и какая в том была трудность? Носить нагрудник умели все — солдаты, горожане, женщины… Соланж тоже это умела — ее научила мадам Аньес. А вот для того, чтобы легко двигаться в полном доспехе, его надо было просто носить — с утра и до вечера. Утомленному покупками Франку впервые пришлось надеть доспех вечером и носить его почти два часа — чуть ли не до самого сигнала к тушению огней.

Видя всеобщие хлопоты и удивительные приобретения для Ларса и Франка, Янс не мог оставаться в стороне и тем же вечером вопросил, а как же он — он ведь тоже хочет на войну.

Решительное и дружное «Нет!» было ему ответом, и Александр даже удивился единодушию обитателей своего дома.

Мартин Тома действовал тоньше:

— А я могу готовить для вашей милости. Я и кашу варить умею, и дичь разделывать, и жарить — все-все могу! — бодро отчитывался он. — Чистить котел, мыть посуду, натачивать ножи… Госпожа Марта меня научила.

Александр понял, что на этот раз слова «нет» будет явно недостаточно. Пьер смотрел на недавнего побродяжку почти с умилением, Паскаль — с гордостью, Янс с некоторой ревностью, а Соланж с тревогой. Требовалось напомнить всем — не только мальчишке — что «готовить для него» это значит, готовить и на всех его людей, и совершать множество других непростых действий.

— Готовить? Это хорошо, — с самым серьезным видом проговорил он. — Пьер, ты не помнишь, сколько при мне находится людей?

— Да человек тридцать, если считать с «китобоями», — с некоторой рассеянностью ответил старик.

— Да, тридцать, — повторил Александр. — И, значит, надо договариваться о продовольствии с маркитантами — на тридцать человек. Проверять качество продукта. Таскать воду для готовки. Заботиться о топливе. Да и котел для еды на тридцать человек… Ты уверен, Тома, что сможешь сдвинуть его с места? Подумай хорошенько. Справишься ли ты с готовкой на такое количество людей? Если ты скажешь, что справишься, и обманешь меня — мы останемся голодными, а какая война для голодающих людей…

Приемыш растерянно смотрел на свои руки, беззвучно шевелил губами, как будто что-то подсчитывал. Затем расстроенно покачал головой.

— Тридцать — это ведь три раза как пальцы на руках, так? — пробормотал он. — Нет, ваша милость, для тридцати не справлюсь…

Рувард удовлетворенно кивнул — мальчик оказался сообразительным и честным, не то, что иные зазывалы. И ведь расстроился, бедолага. Надо бы подбодрить ребенка и поощрить… Однако ничего из этого Александр сделать не успел. Янс, оценив стратегию приемыша, проговорил быстро и громко:

— А я умею чистить лошадей!

Вот только реакция на слова юного мейнхеера оказалась совсем не той, что на слова бывшего бродяжки. Никакого умиления и гордости — только легкая досада пополам со скукой.

— Боевые кони — это не добрая покладистая Звездочка, — наставительно заметил Александр. — Они тебя к себе не подпустят. Все, Янс. «Нет» это значит «нет».

И уже не глядя на понурившегося отрока, Александр посоветовал крестнику заняться делом —продолжить подготовку к университету. Правда, размышляя о выходках воспитанника, рувард счел, что для того любой университет будет слишком большим риском. Александр был немало наслышан о студенческой вольнице, чтобы верить, будто в Лейдене или Лёвене (Кельнский университет из-за начавшейся там войны был для Янса и вовсе под запретом) мальчик будет учиться, а не развлекаться и проказить. Самым надежным местом для воспитанника была школа Иоганна. И пусть она пока не могла присуждать ученые степени, образование там давали самое лучшее. А степень? Да Бог с ней со степенью. О степени он подумает потом, если это и правда понадобиться. Что-то подсказывало Александру, что нет.

Зато отныне труды его подопечных проходили под позвякивание доспехов. Янс Купман смотрел на молодых офицеров с нескрываемой завистью, Тома — с той решительной задумчивостью, которая обычно побуждает людей к свершениям. А рувард Низинных земель вновь был вынужден отложить отъезд в армию.

Гебхард фон Вальдбург упорно добивался встречи с рувардом и его величеством, его жена засыпала письмами Соланж, но Александр был тверд, не дозволяя бывшему епископу не то, что приехать в Брюссель, но даже выезжать из Делфта, где его неосторожно принял Иоганн. А потом уже и сам Нассау понял, что несколько поторопился принять новообращенного и его жену, потому что госпожа фон Вальдбург принялась усиленно общаться с Луизой де Колиньи, убеждать ее написать господам из Генеральных Штатов и самому королю, заявить протест на неподобающее игнорирование нужд единоверцев и совершить множество иных действий, способных нарушить хрупкое равновесие в Нидерландах и возобновить распри, которые сейчас удалось потушить.

Как всегда, Иоганн Нассау пресек опасные действия решительно и быстро. Сначала изолировал от гостей кипящую негодованием Луизу, а потом довольно жестко разъяснил недогерцогу и его супруге, как дурно злоупотреблять гостеприимством. Или, может быть, господам фон Вальдбург неуютно в Дельфте? Так он может отправить их в Дилленбург!

Разочарованные предложенным «гостеприимством» в личных владениях Иоганна и даже слегка этим напуганные, супруги присмирели, зато сказать то же самое о Луизе де Колиньи было нельзя. Александр мысленно молил Всевышнего, чтобы у вдовы Молчаливого родилась девочка. Он слишком хорошо представлял, сколько проблем создаст вдовствующая принцесса, если произведет на свет сына. А еще представлял, сколько это даст возможностей Генриху для вмешательства в дела Низинных земель.

К сожалению, вмешиваться в их дела Генрих де Валуа ухитрялся и без младенца Молчаливого. Возмущенный Франсуа продемонстрировал ему письмо, в котором старший брат убеждал его вмешаться в Кельнское непотребство, отправить туда войска и защитить Бонн*. О том, что фон Вальдбург уже потерял свой город, старший Валуа, видимо, не знал. А о том, что у бывшего епископа достаточно братьев с войсками, видимо, не считал нужным помнить.

Франсуа с таким возмущением потрясал письмом, так яростно бегал по комнате, что через пару минут ему стало дурно. Уезжать в армию вновь было нельзя, и Александр с врачом предприняли героические усилия, чтобы о недомогании короля не стало широко известно. Слава Богу, через пару дней Франсуа стало лучше, и он вновь мог появляться на людях, встречаться со штатгальтерами и господами из Генеральных Штатов.

Еще через неделю от границы с Люксембургом, где находился Фарнезе, пришло озадаченное сообщение — испанские войска покидали княжество. Александру пришлось трижды перечесть послание де Муи и все же сомнений в прочитанном не оставалось — Фарнезе уходил. По старой памяти Александр мог во многом обвинить де Муи, но не в том, что тот будет снисходителен к врагу. Фарнезе действительно отступал и отступал в это чертово Кельнское епископство!

Рувард и генерал сидел над донесением и лихорадочно размышлял. Неужели Фарнезе, точнее, те, кто отправили его в немецкие земли, желали, чтобы он повторил рейд младшего Альбы? Наученные горьким опытом, они достаточно укрепили города на Эйселе, и все же им следовало подстелить соломку. И, конечно, было необходимо как можно скорее вернуть контроль над Люксембургом. Семнадцать провинций должны были быть семнадцатью провинциями, а не обгрызенными Испанией ошметками.

Занять почти весь Люксембург удалось практически без боевых столкновений — пара стычек в расчет можно было не быть. Брюссель ликовал, Гент слал восторженные письма, Утрехт забыл о протестантской сдержанности, а Дельфт впервые за последние месяцы сбросил траур. Только супруги фон Вальдбург не имели оснований для радости, да и Александр преисполнился самыми странными подозрениями.

Люксембург был слишком велик, чтобы для его защиты хватало людей. Север тоже требовал людей, если Фарнезе и правда намеревался вновь пройтись по Эйселу. Да и Рубе некуда не делся. А опьяненные успехом Генеральные Штаты уже почти требовали оказать поддержку недогерцогу. И где взять столько людей? Это только у греков, да и то в мифах, воины росли из земли, засеянной зубами дракона. У вас дракона нигде не завалялось? А лучше двух?

Александр сидел над картами, пересчитывал полки и людей в ополчении, самым тщательным образом изучал донесения и думал, как быть. Франсуа раз за разом сваливал на него письма брата, а Коэтиви приносил послания от «доброжелателей» из Артуа, Турне и Парижа. Картина получалась четкая и недвусмысленная: Фарнезе отправлялся на Кельнскую войну и даже армию Рубе основательно обкорнали, чтобы укрепить силы самого талантливого из племянников короля Филиппа.

Как сообщали давние знакомцы Коэтиви, Рубе рвал и метал, сыпал проклятиями и жалобами, грозился подать в отставку, слал одно за другим письма к дону Матео с просьбами прислать ему хоть какое-то подкрепление, иначе он не может ни за что отвечать, и даже что-то получал, но совсем не в тех количествах, как хотел. А потом совершено ошарашенный Франсуа протянул Александру письмо маркиза, уже привычно именовавшего себя принцем, в котором тот соглашался обменять барона де Нуаркарма на барона де Лану.

— Посмотри, Бретей, — говорил король, — ты видишь то же, что и я? Он действительно согласился?!

Александр пробежал глазами послание, перечитал его вторично — уже медленнее, и с тем же удивлением кивнул.

— Действительно, согласился.

— Черт, ты его сломал! — с хищной радостью выпалил Франсуа. — Я до последнего не верил, что это возможно — но вот же согласие! Ты знаком с Лану? — король был буквально опьянен нежданным успехом, и в своей радости готов был болтать без умолку. — Для нас это удача — один из лучших полководцев Франции. Сомневаюсь, что братец захочет принять его во Франции, но я-то в любом случае приму. А, да… так ты с ним знаком?

— Лично нет, — Александр в третий раз просмотрел письмо, словно не был уверен, что оно не исчезнет под его взглядом. Письмо не исчезало, оно было настоящим, как и герб, и подпись. Обмен человека на человека, барона на барона. Значит, все донесения о Рубе были правдой?

— Железная рука** — великий человек, вот увидишь, — возбужденно тараторил король. — Он хоть и кальвинист, но совсем не похож на этих надутых принцев. Под его знамя непременно явятся добровольцы — ему стоит только слово сказать. Думаешь, его случайно ценили мои братья, хотя ему и приходилось воевать против них?

Александр вновь кивнул, но неожиданная мысль заставила его с беспокойством поднять голову.

— Сир, а вы уверены, что он сможет остаться в Нидерландах? Конечно, Руби явно оскорблен, что его лишили значительных сил, но вряд ли ему вновь захочется встретиться с Лану на поле брани. Обычно в таких ситуациях с пленников берут слово, чтобы они больше не участвовали в войне. А Лану лгать не будет…

Франсуа резко остановился, и радостная улыбка медленно сползла с его лица, и Александр с раскаянием почувствовал себя чудовищем. И зачем ему надо было говорить о возможности такого исхода? Тем более что еще ничего не решено. К тому же, если Рубе так сильно оскорблен и намерен подать в отставку, ему может быть безразлично, сколько неприятностей приготовит кальвинистский полководец для его преемника. А пока что надо написать ответное письмо.

— Все равно напиши ответ, Бретей, — слова короля прозвучали эхом его мыслей. Сначала надо написать письмо. А потом приняться за остальные проблемы, включая главную — где брать людей.

Послание от руварда Низинных земель командующему армии его католического величество все в тех же Низинных землях было вежливо, но при этом кратко, четко и не допускало двойных толкований. Франсуа был доволен, Генеральные Штаты строили долгосрочные планы, а Александр пытался понять, что же его беспокоит во всей этой истории. Соланж уверяла, будто все дело в усталости, и потому старалась окружить его заботой и не докучать семейными делами, но через пару дней Александр понял, что как раз хочет, чтобы ему докучали — в простых семейных заботах, в разговорах об игрушках, уроках и желании одной из фрейлин жены выйти замуж его голова хотя бы ненадолго освобождалась от кипения мыслей.

Когда ответ от маркиза был получен, Александр понял, что его беспокоило. Как человек, наткнувшийся на крушение своих планов, враг решил извлечь из обмена выгоду, которая должна была компенсировать неизбежные потери. Как он и предполагал, Рубе действительно потребовал, чтобы после освобождения Лану навсегда покинул Низинные земли, а, во-вторых, в дополнении к Нуаркарму захотел получить еще и десять тысяч гульденов выкупа за пленника.

Александр отложил письмо. Лично у него десяти тысяч не было, у Франсуа тоже, а ответ Генеральных Штатов он и так прекрасно представлял, и на этот раз не мог сказать, будто господа из Штатов совсем уж неправы. Предложение есть предложение, и если уже во втором письме Рубе пытается расширить требования, что будет дальше? Сейчас десять тысяч, в следующем письме — пятнадцать, а что он захочет в третьем — Дюнкерк? Так дело не пойдет.

В ответном письме рувард Нидерландов предложил маркизу вернуться к первому предложению — простой обмен человека на человека. Разочарованный ответом Рубе замолчал, а когда Александр, наконец, получил от него известия, это были новости о возобновлении маркизом грабительских набегов. Сент-Эньян находился на линии Эйсела, де Муи обеспечивал оборону Люксембурга, Эпинуа и Мартин занимались побережьем, Нассау сторожил неугомонных Вальдбургов, а его сыновья гонялись за бешеными псами маркиза.

Александр понял, что все это пора прекращать. Он должен был разбить Рубе.

_______________________

* Город Бонн был официальной резиденцией Кельнского епископа.

** В 1570 году Франсуа де Лану лишился руки, которую заменил железным протезом, из-за чего и получил свое прозвище.

Глава 17. Летняя кампания

Стоит принять решение и на душе становится легко. Исчезают сомнения, перед глазами появляется цель, и остается только выбрать наилучший путь для ее достижения, а потом принять все последствия решения и ни о чем не желать.

Александр готовился к походу, вновь подсчитывал людей и прокладывал путь — пока на бумаге. Измерить путь собственными ногами им предстояло позже, как и составить новые точные карты. Генеральные Штаты предоставили в его распоряжении не так уж и много людей, всего-то шесть полков, но по всем подсчетам их должно было хватить, чтобы пресечь бесчинства самозваного принца. Лучше всего было захватить Рубе в плен, а если не получится — у предателя была потрясающая способность выкручиваться из передряг — то хотя бы вынудить его бежать в Испанию.

Набеги и бесчинства маркиза были абсолютно бессмысленны. Он не пытался выбирать стратегически важные пункты. Он не пытался закрепиться в захваченных деревнях. Он просто грабил, убивал и жег, лишь бы только подгадить окружающим перед своей отставкой. Приходил, зверствовал и уходил. Гоняться за ним можно было до бесконечности, но Александр не собирался гоняться — он намеревался выманить Рубе на себя.

За всеми приготовлениями верный Пьер наблюдал молча, а потом вновь объявил, что отправится в поход «с его милостью». Мол, доспех он уже выправил, коня подобрал, да и госпоже Соланж будет спокойнее, если он за его милостью приглядит.

Решимость Пьера, а еще больше взгляд Соланж лучше всяких слов доказали генералу, что возражения бессмысленны. Да он и не пытался спорить. Почему-то ему было приятно сознавать, что Пьер, как и раньше, рядом с ним. Фрейлины Соланж уверяли, что приглядят за госпожой и детьми. Паскаль клялся, что все будет в порядке. Все его домашние клялись и божились, что когда он вернется, то найдет дом и всех его обитателей в полном порядке и образцовом здравии. И два его юных капитана тоже преисполнились благонравия, старания и усердия. Ларс, наконец-то, научился не хвататься за шпагу при каждом косом взгляде, а Франк освоил искусство садиться в седло, не прибегая к помощи скамеечки.

Можно было командовать поход.

На этот раз им не требовалось совершать чудеса скорости. Надо было, чтобы люди Рубе совершенно точно узнали, что вот они идут — спокойные, расслабленные, не ведая опаски. И лагерь Александр велел разбить точно на середине пути между Брюсселем и Турне. Возможно, после Рубе как раз Турне ему и придется брать. Данных о Шельде, каналах и близлежащих к городу озерах у него было уже достаточно, чтобы можно было без опаски взяться за дело. Но сначала надо было дать отпор Рубе.

Лагерь был разбит основательно, так что Ларс ван Бик почти сразу смог приступить к своим основным обязанностям — составлением планов и карт. А вот Франку делать было особо нечего, разве что совершенствоваться в воинском ремесле. Занимался он этим со всем азартом молодости и вскоре стал неплохим сержантом. Вот только генерал де Бретей с неудовольствием обнаружил, что оба юных капитана не только образцово выполняют своими обязанности, но еще и выучились виртуозно сыпать ругательствами. Франк — потому что по общепринятому заблуждению юнцов полагал, будто ругань является непременным признаком лихого вояки, а Ларс из-за того, что обнаружил, что находящиеся в их распоряжении карты безбожно врут. «Да что эти олухи понимают в составлении карт? — бушевал картограф его величества и господ Генеральных Штатов. — Или они полагают, будто карты рисуют просто для красоты?»

Речь юноши так обильно была сдобрена самыми грубыми и грязными ругательствами, что даже Александра, не забывшего нравы разбойных кварталов Парижа, от этой брани передергивало. Конечно, когда там, где по картам ожидается деревня, обнаруживается болото, а на месте озера пролегает находящаяся в прекрасном состоянии старая римская дорога, это крепко раздражает, и все же хотя Александр и понимал негодование мальчишки, раздражение не было основанием для сквернословия. Несколько замечаний не принесли ожидаемого результата, и тогда генерал де Бретей объявил обоим юнцам, что за каждое бранное слово будет налагать на них штраф.

Франк покраснел, неожиданно осознав, что несколько неверно понимал, в чем заключается доблесть офицера, а Ларс испуганно посмотрел на командующего, в очередной раз доказав Александру, что состояние кошелька значит для юноши гораздо больше, чем возможность выказывать негодование. Дальнейшая работа молодых людей протекала уже без недостойной офицеров брани, а когда Ларсу становилось уже совсем невмоготу, он с самым свирепым видом выкрикивал: «Один, два, три, четыре, пять!» и даже — «Десять, двадцать, тридцать, сорок!!!»

Розыски и карты Ларса были выше всяких похвал — к изумлению всех приближенных исобственному удивлению генерала, юный топограф и картограф нашел не только старую римскую дорогу, но и остатки каких-то неимоверно древних деревянных, точнее, бревенчатых троп, по которым, конечно, не смогли бы пройти войска, но вот отдельные люди, и даже группы из трех-четырех всадников — вполне. Результатом находки стало распоряжение генерала наблюдать за открывшимися тропинками и решение руварда устроить изыскания капитана ван Бика по землям всех находящихся под контролем Генеральных Штатов провинций. Александр признавал, что подобная работа требовала немалого количества людей в сопровождение Ларса и определенных расходов, но полагал, что Генеральные Штаты оценят разницу между старыми картами и новыми.

В целом дела обстояли неплохо, хотя среди его людей на этот раз почти не было обстрелянных солдат, но Александр досадовал, что не взял с собой в качестве посыльного кого-нибудь из лакеев посмышленей. Отправлять с обычными записками целого капитана и судью Александр полагал перебором. В этом не было бы ничего странного, если бы речь шла о королях, принцах и генералах, но гонять к простым полковникам пусть и молодого, но все же капитана, значило придавать рутинным запискам слишком большую значимость.

А потом генерал де Бретей в очередной раз убедился, что больше слез проливается о молитвах услышанных.

Когда командир его «китобоев» втолкнул в палатку мейнхеера Янса Купмана, Александр почувствовал нечто такое, что командир «китобоев» торопливо сообщил, что мальца уже выпороли и от души, и потому спать он сможет только на животе, а Янс невольно сделал шаг назад, чтобы спрятаться за спину отконвоировавшего его военного. Зареванное лицо, красный нос и глаза крестника доказали Александру, что к делу воспитания его люди подошли со всей серьезностью.

Генерал смотрел на воспитанника и размышлял, что Жорж, видимо, был святым, когда в наказание за давнее бегство гонял его из Тура в Лош и обратно верхом, а не пешком и босиком.

Молчание затягивалось. В душе Александра разгорался пожар, и он начал понимать Ларса, которого то и дело посещало желание высказать миру нечто эдакое. Вот только генералу и руварду недостойно вести себя, как пьяному рейтару, а все молитвы разом вылетели у него из головы. Да и отводить душу на манер юноши тоже смысла не имело. Александр чувствовал, что простое перечисление чисел хоть в прямой, хоть в обратной последовательности, ему не поможет. Оставалось мысленно просчитывать числа Фибоначчи* в надежде, что хотя бы это потушит полыхавший в душе гнев.

Александр дошел до девятисот восьмидесяти семи, его начало отпускать. Наверное, на лице это тоже отразилось, потому что «китобой» с облегчением выдохнул, а Янс уже почти без опаски выглянул из-за его спины. Генерал окинул обоих ледяным взглядом, а потом коротко и четко приказал юнца отмыть, волосы остричь (а то кто в лагере будет возиться с наверняка завшивевшим за десять дней мальчишкой), переодеть и накормить. Махнул рукой, отпуская обоих. Отвернулся, демонстрируя, что занят — суровый, непреклонный, холодный, словно мраморная статуя. И только когда телохранитель и крестник отправились выполнять приказ, Александр смог излить всю глубину своего негодования на Пьера.

— Вот это как?.. Это что?!. О чем он думал?!!

Пьер улыбался, глядя на разбушевавшегося господина.

— Помнится, один четырнадцатилетний юноша, — заговорил он, и слова возмущения немедленно замерли на устах генерала, — сбежал от заботливого и любящего опекуна в армию с патентом пехотного лейтенанта, кто бы мог подумать… И знаете? Довольно быстро преуспел — стал генералом и даже главнокомандующим.

Александр только покачал головой.

— Ты забыл, Пьер, что у того юного олуха был заботливый и знающий воспитатель, — возразил он. — И этот воспитатель несколько лет прикрывал ему спину, наставлял и учил уму разуму. Если бы не ты, я бы вообще не выжил.

С силой потер лицо, стараясь вернуть себе спокойствие.

— И что теперь с ним делать?

— Да уже ничего, — вздохнул Пьер. — Домой отправлять, так он опять сбежит, только уже не к вам, а к кому-нибудь другому, мест-то полно — к господину Иоганну, к его сыновьям, к Сент-Эньяну или Сен-Люку… Ищи его потом по всем Нидерландам, не дай Бог он и вовсе отправится на Кёльнскую войну — еще к Фарнезе попадет…

— Типун тебе на язык! — возмутился генерал. — Ты бы еще Рубе вспомнил…

— Ну, и кому на язык типун? — с укором проговорил Пьер, и Александр сокрушенно кивнул. Пьер был прав, но все-таки — что делать с мальчишкой? Война не место для ребенка. Последние слова он произнес вслух.

— Ну, какой же он ребенок, — пожал плечами Пьер. — Вы-то в его возрасте вели себя по-взрослому. И ему пора повзрослеть. Может, и к лучшему, что так случилось, — со значением заметил он. — Осмотрится, поумнеет. А то дома его уже совсем забаловали. Вы пытаетесь быть строгим, так Ларс готов выполнять любые прихоти. Ларса нет, так Франк ублажает… Не дело это, ваша милость, — подвел итог Пьер. — Зато тут, наконец, поймет, что не крестный, а господин генерал, не Ларс и Франк, а господа капитаны. К тому же, — заторопился Пьер, заметив, что генерал опять укоризненно покачал головой, — вы же сами хотели отправлять кого-то с записками. Янс для этого подходит. Смышленый, резвый, память хорошая. Лентяй, конечно, и разгильдяй, но ничего — это поддается исправлению, и в армии лучше, чем в других местах. Завтра с утра проведу мальца по лагерю, все покажу, представляю полковникам как вашего пажа. Перевязь сделаю в ваших цветах — вот и все…

— Ему еще и одежду нормальную нужно, — заметил Александр. — Сам-то он обтрепался.

— Подгоню что-нибудь, — кивнул Пьер.

— Еще надо отдать ему мою аркебузу…

— Ваша милость! — почти возмутился верный человек. — А вы-то как?

— Тебе не угодишь, — невесело усмехнулся Александр. — То возмущаешься, что я могу в сражение полезть, то аркебузу тебе жалко. А на что она мне? — вопросил генерал. — В моем положении достаточно пистолетов, а вот ему они будут тяжелы, а из аркебузы можно стрелять с рогатки. И еще, — Александр поднял указательный палец, — надо найти ему шлем и хотя бы нагрудник. Куда годится, что у него нет никакой защиты..

Вот за этой защитой сразу после обхода лагеря Пьер и Янс и отправились к кузнецам.

Возбужденный Янс, окрыленный возможностью быть рядом с крестным, то есть — с господином генералом — готов был горы свернуть, лишь бы только быть ему полезным. Все вокруг было прекрасно и возвышенно, а лагерь напоминал ему стоянку аргонавтов. Янсу вообще казалось, будто он попал в легендарные времена, и даже знакомые ему люди поднялись на недосягаемую высоту. Пьер казался ему мудрым старцем Нестором. Ларс и Франк виделись рыцарями Круглого Стола. На каждого полковника он смотрел как на паладинов Карла Великого. А уж любимый крестный представлялся ему и вовсе образцом всех рыцарских добродетелей, о которых он читал в книжках госпожи Соланж.

Dulce et decorum est pro patria mori** — вспомнил он вдруг стихотворные строки, которым когда-то научил его добрый Диего. Подготовка к университету и занятия латынью заставили его выучить наизусть множество стихов, и сейчас они сами просились ему на язык.

Кузнец, совершенно не похожий на уже представленного Янсом Вулкана***, недовольно оглядел его с головы до ног, и только потом повернулся к Пьеру.

— Положим, шлем я ему подберу, а вот с нагрудником придется повозиться дня три, — недовольно буркнул он. — И что этим мальчишкам дома не сидится? Что принцы, что вот эти мальцы. Ну, какой для мальчонки нагрудник? Доспехи делают только для принцев, а этому сойдет и кожаная куртка.

Пьер нахмурился.

— Ты, приятель, не ворчи, а трудись, — строго заметил он. — Три дня это излишне долго. Принц не принц, но нагрудник крестнику генерала нужен не через три дня, а сейчас, и если ты будешь не болтать, а работать, у тебя будет шанс порадовать его высочество.

В первый миг недовольный кузнец даже в изумлении приоткрыл рот, во второй его лицо просветлело.

— Так бы сразу и сказал, — с облегчением проговорил он. — Есть у меня полный доспех, вот как раз для такого мейнхеера. Показать?

Получив милостивое разрешение, кузнец кликнул подмастерьев, а потом представил им такую красоту, что Янсу показалось, будто и сам он стал героем легенд — юным Ахиллом, которому привезли доспехи, скованные самими богами Олимпа. А еще к доспехам прилагались небольшая шпага — как раз под его руку — кинжал и два пистолета, тоже на удивление удобные.

— Была еще и аркебуза, но ее я уже продал, — с некоторым сожалением сообщил кузнец. — За все про все возьму две тысячи гульденов.

— Да ты, приятель, сдурел?! — возмутился Пьер. — Полторы достаточно.

— Две! — немедленно выпалил продавец. — Да в Брюсселе я все это за две с половиной тысячи продам.

— Где Брюссель, а где мы, — не сдавался мудрый Нестор. — Пока мы туда дойдем, пока ты сможешь выставить доспех на продажу, осень настанет, а кому осенью понадобится доспех — война-то закончится? А покупать на мальца доспехи накануне зимы и вовсе глупость. Ты представляешь, как с какой скоростью растут мальчишки? Опомниться не успеешь, из всего вырастают — я-то знаю. Значит, придется ждать до весны. А здесь ты получишь плату прямо сейчас.

Кузнец вздохнул, словно у него отнимали последнее.

— Ну, хорошо, — согласился он. — Скину еще сотню, но только никаких заемных писем, беру только серебро!

— По рукам, — согласился Пьер. — Через два часа подходи к палатке командующего — получишь деньги. А сейчас поможем юному мейнхееру облачиться…

Впервые в жизни надев доспех — такой красивый и дорогой! — Янс был вне себя от радости. И даже непривычная тяжесть его не смущала и не пугала — ради крестного он готов был вынести и не такое. И хотя бегать в доспехах, как уверял Пьер, он пока не мог, и уж тем более не взялся бы танцевать, до палатки крестного Янс дошел вполне благополучно и даже ни разу не споткнулся.

А потом он поворачивался под удивленными взглядами крестного и был абсолютно счастлив. Он знал доспех опекуна и полагал, что рядом с ним будет смотреться красиво и благородно. И не догадывался, что когда ему, наконец, позволили избавиться от этой тяжести и отослали с какой-то запиской, генерал де Бретей повернулся к Пьеру, и его лицо стало серьезным и даже встревоженным.

— Пьер, откуда у нас взялся такой доспех? На что угодно готов держать пари, что его изготовил тот же мастер, что и мой. Вот только здесь ему взяться неоткуда.

— Так трофей, — пояснил верный человек. — Помните, один из обозов Рубе заблудился?

Лицо Александра стало еще серьезнее.

— У Рубе нет сыновей, Пьер. И племянников тоже нет. Так для кого предназначался доспех?

На этот раз и Пьер перестал улыбаться. Нахмурил лоб, обдумывая вопрос.

— Я велел оружейнику… ну тому, у которого все это раздобыл… подойти за деньгами сюда. Думаю, что-нибудь выясним.

Выяснить удалось немного — имя офицера, захватившего третьего дня обоз. Зато беседа с его полковником дала больше. Удивляться, от каких случайностей порой зависят судьбы тысяч людей, было некогда, и Александр перешел к следующей стадии опросов.

— И где эти обозники?

— Нужники чистят, — бесхитростно отвечал полковник. — Отпускать было глупо — мало ли что и кому они сболтнут, убивать тоже как-то нехорошо — они же не солдаты, так, обычные мужики, но и хлеб наш есть даром не дело. Я приставил их к работе. Не нашим же людям на такое отвлекаться…

— Показывайте!

При других обстоятельствах изумление полковника могло бы позабавить Александра, но сейчас он только коротко повторил приказ, а на смущенный лепет, что «Они же грязные!», только холодно отвечал, что солдатское ремесло вообще не отличается чистотой.

Они и правда были до отвращения грязными и смердели дерьмом, так что Александр только усилием воли сдерживался, чтобы не кривиться, вот только при всех поклонах, повторяющихся «ваших милостях», да слов «раззи ж мы знаем», «так плотят же, мы и едем, куда велено», они меньше всего походили на мужиков. Только лучшие комедианты могут подделать взгляд. Эти лучшими не были. Да и старательное коверканье под мужицкий говор здешнего диалекта получалось у них не слишком убедительно.

— Вы их не переодевали? — Александр прервал бессвязные излияния пленников на полуслове, и полковник отрицательно замотал головой. Ну, в самом деле — кому нужно переодевать простых обозников?

— Отмойте их, — распорядился генерал. — Просто распорядитесь вылить на них по ведру воды, — терпеливо добавил он в ответ на изумленный взгляд офицера. Как ему не хватало Даалмана! Он уже готов был согласиться даже на де Муи. Слава Всевышнего, у него был хотя бы дю Бушаж.

«Обозники» было дернулись, но все же остались на месте, понимая, что уйти не удастся, и Александр вновь убедился, что они не те, за кого себя выдают. А еще он догадался, что пленники наверняка рассчитывали сбежать, пользуясь доверчивостью молодого полковника. Вот только допускать этого было нельзя. Когда же на них опрокинули парочку ведер относительно чистой воды, все и вовсе стало ясно — цвета Эгмонтов!

— Так значит, Филипп Эгмонт здесь… — задумчиво произнес генерал.

— Да хоть пытайте — ничего не скажем! — гордо выпрямился один из лже-обозников, и, хотя с него ручьями лила вода и грязь, он вовсе не выглядел смешным или жалким.

— Ты уже сказал, приятель, — безжалостно парировал Александр, и увидел, как в смятении отшатнулся пленник. Распорядился: — Глаз с них не спускать. При попытке бегства — расстрелять.

Отвернулся от пленников. Теперь они точно попытаются бежать — в этом он не сомневался — и тем самым избавят его от части проблем, а вот с остальными надо было разобраться и, прежде всего, навести порядок в мыслях.

В своей палатке генерал де Бретей еще раз посмотрел на составленные Ларсом планы, вспомнил свои подсчеты и в задумчивости сцепил пальцы в замок.

Обоз шел в лагерь Рубе. Охраняли его люди Эгмонта. Значит, Эгмонт тоже был в лагере маркиза — к чему его людям охранять чужие доспехи? Да и пленник мог просто сказать «его нет», а не запираться...

Александр покачал головой. До чего же глупо!.. Ни лазутчики, ни знакомцы Коэтиви не смогли раздобыть эти сведения, и лишь нелепая случайность, лишь проказа Янса и обмолвка пленника помогли…

Генерал оборвал свои сетования. Рассуждать сейчас о случайностях было неуместно, да и некогда — необходимо было вернуться к расчетам, а расчеты и элементарный здравый смысл говорили, что Филиппу Эгмонту доспехи на мальчишку ни к чему и, следовательно, доспех, пистолеты и шпага предназначались его младшему брату Ламоралю.

Александр горько усмехнулся. В своем прекраснодушии даже после попытки покушения в Брюсселе Генеральные Штаты не пожелали конфисковать принадлежащее Эгмонтам княжество Гевере, предпочтя считать его владением Ламораля, и вот, пожалуйста — юной Ламораль в испанском лагере, а все доходы, что отправляли на его имя, теперь возвращались к ним вражескими войсками и оружием. Александр уже достаточно знал Филиппа Габсбурга, чтобы не тешить себя надеждами, будто тот отправил крестника на войну всего лишь с горсткой слуг. Значит, с братьями как минимум два полка. А потом генерал вспомнил, что Филипп Эгмонт командует еще и пятьюстами всадниками, и не какими-то новобранцами, а испытанными кастильскими ветеранами. К тому же был еще и полк ван ден Берга. Даже по самым скромным подсчетам у испанцев было больше сил, чем у него, вот только он не знал, насколько больше. Но раз кто-то так старательно создавал у него впечатление, будто людей у Рубе почти нет, распускал слухи о его скорой отставке, значит, эта разница была довольно велика.

И вот эта римская дорога, которая не значилась ни на одной карте — прекрасная дорога, по которой можно передвигаться гораздо быстрее, чем по обычной. Он готов был поклясться, что Рубе прекрасно о ней знает, как знает и здешние места и найденные Ларсом бревенчатые тропы — да и все ли тропы нашел капитан? У маркиза было больше времени, чтобы все разведать, чем у юного топографа. И, значит, это была ловушка. А еще он, наконец, понял, почему испанцы не объявили награду за его голову. Им не нужен был его труп — они хотели захватить его живым.

Генерал еще раз разложил перед собой все составленные Ларсом планы, и разрозненные детали стали складываться в единую картину — не слишком утешительную, но и не роковую, потому что выход из ловушки здесь все же был. Если испанцы не нападут в эту же ночь — у них есть шанс.

Кое-что, конечно, стоило проверить, но в целом он уже понял, что делать. Им надо было уходить, но уходить скрытно, ночью, и обязательно постараться, чтобы люди Рубе до последнего были уверены, будто они в лагере. Он не мог исключать, что кто-то наблюдает за их станом прямо сейчас — с тех самых троп, что Ларс так и не нашел. И, значит, кто-то должен будет создавать видимость их присутствия в лагере, рискнуть жизнью для общего спасения…

С Пьером они говорили почти шепотом, да и капитан «китобоев» при необходимости не хуже других умел понижать голос. Глубина разведки определяется резвостью и выносливостью лошадей, и потому скакунов генерал велел отбирать лучших. В стычки не ввязываться, себя не обнаруживать, сообщить все, как можно скорей. Александр уже понял, чего ждет Рубе — полнолуния, и, значит, какое-то время у них есть.

***

Армия у Рубе была вся. Точнее, не так — испанцы ее основательно укрепили. Старая римская дорога была в их полном распоряжении, а лунный свет позволял передвигаться быстро и практически без потерь. Александр помнил рассказы Жоржа об итальянской кампании, вспомнил ночные вылазки Альбы и Фарнезе — а Рубе был учеником Фарнезе — и понял, когда ждать удар. Уходить надо было в эту же ночь. Рубе сможет напасть только через день на рассвете.

Полковников генерал вызвал тихо, без всякой помпы, и сведения изложил коротко и четко, не давая людям времени прийти в смятение. В лагере должна была остаться сотня солдат — пусть тянут жребий, и десяток офицеров. К удивлению Александра, желание остаться высказал полковник де Марникс, единственный сын Сент-Альдегонде, и генерал мог только подавить вздох, наблюдая за восторженным и воодушевленным видом молодого человека.

«А ведь он мой ровесник», — вспомнил Александр, но у него не получалось смотреть на полковника, как на равного. Мальчишка, сын поэта и сам немного поэт — в озабоченности генерал даже забыл о собственном поэтическом даре — излишне впечатлительный, увлекающийся и пылкий. Александр предпочел бы, чтобы в лагере остался более опытный и хладнокровный офицер, но таких было не так уж и много, и они были нужны на марше.

Распоряжения Марниксу генерал отдавал также коротко, как и провел военный совет: жизнью не рисковать, геройства не совершать, изображать обычную жизнь военного лагеря один день и ночь, на рассвете уходить. Испанцы будут с марша, преследовать их не смогут, особенно, если заминировать подходы. Жерла оставшихся пушек перед уходом забить. На этом все — приступайте.

Мысль о том, что его людям тоже придется тянуть жребий, Александра не пугала. Своих китобоев он знал хорошо и был уверен, что они выберутся из любой передряги. Среди его людей лишь пять человек получили запрет на участие в жеребьевке — Ларс, Франк, Янс, Пьер и дю Бушаж. Ларс и дю Бушаж — потому что у него было для них поручение. Франк, потому что как секретарь слишком много знал.

— Нет, капитан Ансельм, это дело не представляет особой опасности, но даже гипотетическая возможность вашего попадания в плен… пусть и почти невозможная… исключает ваше участие в этом представлении. Надеюсь, больше возражений ни у кого нет? — с нескрываемым сарказмом вопросил генерал.

— Да я и спорить не буду, — подал голос Пьер. — Уходить надо будет быстро, а я уже не столь резв.

За сборами время прошло быстро, а потом ввалившийся в палатку Янс гордо объявил, что вытянул жребий!

***

За ослушание полагается кнут, но подвергать крестника наказанию времени уже не было, да и не выдержал бы мальчишка кнута. И ругаться тоже было некогда, как и сыпать наставлениями. Генерал понимал, что при его плане Янсу не грозило ничего, но тот все равно с вызовом вскинул голову и срывающимся от волнения голосом объявил, что желает сражаться за правое дело, что он обязан сражаться за правое дело, что он уже взрослый и что даже крестный… то есть — господин генерал… не может запретить взрослому человеку выполнять свой долг!

Ларс и Франк слушали мальчишку, чуть не открыв в потрясении рты, и даже Пьер не стал называть его олухом — хотя, конечно, юным и трогательным олухом Янс был. Когда потрясенный капитан ван Бик с снял себя капитанскую перевязь и почти с благоговением надел ее на младшего «братика», Александр не стал возражать, решив, что так даже лучше. Ну, останутся в лагере не сто солдат и десять офицеров, а девяносто девять солдат и одиннадцать офицеров — все равно на рассвете они уйдут, оставив испанцам пустой лагерь.

Последние наставления полковнику де Марниксу он сделал, уже сидя в седле.

— Уходите со следующим рассветом, даже если не увидите испанцев. Телеги оставьте. И, полковник… приглядите за моим крестником.

Полки уходили тихо, постаравшись привлекать к себе как можно меньше внимания, а оставшиеся затянули какую-то старую песню, чтобы ее звуками заглушить шаги многих и многих ног, не говоря уж о копытах. Впрочем, Александр распорядился обернуть копыта соломой.

Они шагали по старой римской дороге решительным и широким шагом, надеясь как можно быстрее удалиться от приготовленной для них ловушки, и им вслед неслась песня — что-то о чуме, чертях и ангелах, разухабистая песня людей, ни во что не ставящих несчастья. А потом кто-то затянул Гентский марш… Песни смешались, словно в разных концах лагеря пели разное, и, наверное, так оно и было. К созданию иллюзии, будто армия остается на месте, сотня солдат подошла со всей серьезностью…

Короткие привалы, стремительный марш… А потом Александр перешел в арьергард.

— Капитаны ван Бик и дю Бушаж, за мной!

Остальным он приказ не отдавал, но Пьер и Франк привычно повернули коней. Один из полковников пытался что-то возразить, но генерал окинул его таким ледяным взглядом, что слова беспокойства замерли у того на устах.

— Продолжайте движение!

Франк даже поежился от такого тона, он всего-то слышал его второй раз. А генерал оглядел своих людей. С ним китобои, с Ларсом его люди — всего пятнадцать человек, с дю Бушажем тридцать самых безумных людей во всей армии, под стать своему командиру. О, нет, они не шли в атаку, сметая все на своем пути, и не стреляли из пушек — зато они могли подорвать все, что угодно. Когда-то ему казалось, что из младшего Жуайеза получится прекрасный артиллерист, и он даже оказался прав, а потом мальчишке стало скучно.

— Да ну — из пушки стреляют издали… И все одно и то же, — говорил он. — Неинтересно…

Тогда они с Сен-Люком только переглянулись. Могли бы сказать, что граф ошибается, и все вовсе не так просто и однообразно, как кажется, но ни малейшего смысла в этом не было — Сен-Люк продолжал заниматься артиллерией, а вот Анри дю Бушаж увлекся подрывами. «Здесь же каждый раз все внове — стены разные, мосты, дамбы, — восторженно говорил он. — Весело!» И, конечно, его люди были под стать ему, а теперь вместе с изысканиями Ларса они должны были воздвигнуть перед испанцами — если те все же двинутся вдогонку — непроходимую преграду.

— Поля пострадать не должны, — излагал задачу Александр, — как и деревни с ближайшим городом. Вы, ван Бик и дю Бушаж, выберите место, потом вы, дю Бушаж, сделаете расчеты и заложите заряд. Времени до утра достаточно, людей тоже, — генерал оглядел арьергард. — Когда все наши люди присоединятся к основным силам, вы подорвете заряд. Все понятно? Тогда выполняйте!

Дю Бушаж взялся за дело, и его лицо осветилось хищным весельем от предвкушения гибели врага. И лицо Ларса тоже просветлело. Пусть он и верил в умение генерала находить выход из любой сложной ситуации, за братика Янса он все же волновался. А Франк переживал, что все заняты делом и только он бездельничает.

— Ну-ну, капитан, — с отеческой усмешкой произнес Пьер. — Господин генерал найдет занятие для всех.

И, как всегда, был прав — Александр каждого обременил делом. Армия была спасена — пока спасена, но этого было недостаточно. Надо было встретить своих людей и обеспечить неприятный сюрприз испанцам, после которого они смогут уйти, уже ничего не опасаясь.

Он отдавал приказы, принимал рапорты, проверял, хвалил, распекал, и работа кипела в умелых руках, а он нет-нет да и думал о том, как они там. Гнал от себя эти мысли, не желая отвлекаться, но они приходили вновь и вновь — успеют ли уйти? Он мечтал о воздушных путях, о возможности видеть на расстоянии, обо всем том, что встречается только в сказках и о чем стыдно мечтать человеку трезвомыслящему. Напоминал себе, что тоже не раз оставался вот так прикрывать отход и дважды без всякой надежды — и вот ведь выжил! Помогало слабо. Как они там? И эти мысли делали его приказы жестче, а жесты резче.

Как они там?

Он выкинул эти мысли из головы и вновь склонился над планом Ларса.

***

«Как они там?», — думал Янс Купман, в четвертый раз совершая надоевший обход ровного ряда палаток

Все оказалось совсем не таким, как он себе представлял. Ничего возвышенного и поэтичного. И никакого героизма! Без крестного все было очень скучно.

Днем они усиленно изображали армию — много ходили туда-сюда, чтобы создать впечатление, будто их гораздо больше, чем на самом деле.

Но вдруг за ними вовсе не следят, и вся это ходьба совершенно бессмысленна?

А еще они упорно совершенствовались в воинском ремесле, и тут уж Янс не сомневался, имеет это смысл или нет, тем более что на Влиланде дядюшка Мартин многому его научил, а получать похвалы за мастерство всегда приятно.

Вечером они разожгли костры и опять пели, а потом полковник де Марникс велел ему поспать, но доспех приказал не снимать. Он заснул в один миг, и ему казалось, будто спал он всего ничего, когда господин полковник разбудил его и велел собираться.

Крестный велел слушаться господина де Марникса, крестный ждал их впереди, и сонный Янс послушно сжал в руках повод, с помощью одного из солдат усаживаясь в глубокое седло.

Он уже собирался последовать за офицером и обернулся лишь на миг, когда рев «Варгас и Берг!» заставил его натянуть повод. Столько ярости и пыла было в этом призыве, что казалось и облака на небе застыли, и ветер стих, и их люди замерли в растерянности.

— Варгас и Берг! — ревело чудовище за земляными укреплениями и частоколом, и будто в ответ на зов ухнула пушка.

Янс едва удержался в седле. Уши будто комками шерсти заткнули, в голове зазвенело, а сам он оглох. Хвала Небесам, обученный конь не взвился на дыбы, но завертелся на месте, и Янс подумал, что коня ему не удержать, но тут кто-то схватил того под узцы.

— Бегите, ваша милость, — прочел он по губам своего спасителя — такого же старого, как Пьер, стрелка, а тот вдруг изо всех сил хлопнул коня по крупу и заорал «пошел!». Из ушей аркебузира текла кровь, он повернулся, шаря по земле, нащупывая свое оружие. Сержант командовал построение, но оглушенные и испуганные люди подчинились не все.

И тут к Янсу вновь вернулась способность слышать, и вновь в ушах загудело от яростного и дикого клича «Варгас и Берг!».

Люди выстраивались в линию, выравнивали ряд, аркебузиры занимали места по бокам, но мальчик вдруг с болью понял, что треть людей просто сидит на земле, а кто-то и вовсе бросился ничком, закрыв голову руками — будто это защитит их от смерти.

Имя Варгас Янсу ничего не говорило, а вот имя Берг он опознал, и так вдруг ему стало больно и обидно, что кто-то бежит от одного имени мерзавца и предателя, что он и опомниться не успел, как слетел с коня, перекинул в руки аркебузу — стрелял Янс хорошо, Мартин его всегда хвалил — и бросился к сержанту, крича изо всех сил:

— Бретей и Гент!

Он сам не знал, отчего так сделал, очень уж хотелось ему заглушить ненавистное имя, и, странно, но его услышали и подхватили призыв, видно, не хотелось людям умирать как бессловесной скотине, покорно подставлявшей горло под нож мясника.

— Бретей и Гент!

— Львы Гента, вперед!!!

Наверное, среди них не было людей из города Бретея, и все же те, чье мужество поколебалось, вставали с колен, брали пики и аркебузы в руки, и Янс слышал, как воодушевленно люди говорили, что с ними сын Бретея. Некогда было ему думать, что говорят защитники их небольшой крепости, линия, наконец, была выстроена, пикинёры и аркебузиры стояли на своих местах, как скала в бушующем море.

Заряжать и стрелять, колоть и вновь заряжать и стрелять…

Янс не думал о смерти, он вообще не верил в смерть, да и не было ее для них, а только Жизнь Вечная!

***

Небо светлело, наливалось синевой, и Пьер вполголоса сказал:

— Пора двигаться, ваша милость.

— Время еще есть, — непреклонно отвечал Александр.

Там вдалеке грохотало, и он мог только вновь и вновь мысленно спрашивать себя — это бой или они все же успели уйти, а испанцы обстреливают пустой лагерь?

— Время. Еще. Есть!

Солнце высвечивало усталые лица его людей, а потом они все же услышали стук копыт и привычный окрик «Стой! Кто идет?»

— Марникс!

Люди встрепенулись, с надеждой вглядываясь в приближавшихся всадников. Сердце Александра ухнуло куда-то вниз — почему так мало?!

А полковник де Сент-Альдегонде бодро докладывал, ничуть не смущаясь всеобщим вниманием:

— Господин генерал, ваше приказание выполнено! Люди выведены из лагеря, потерь нет.

Генерал де Бретей медленно обвел взглядом прибывших — десять человек.

— Я сказал всех, — проговорил он.

— Да, господин генерал, все офицеры здесь, никто не ранен, — с прежней бодростью — неуместной, оскорбительной и почти кощунственной в это утро говорил он. И не понимал! Не понимал, что солдаты тоже люди, не понимал, что обязан был вывести их всех, а это значит, что он неправильно сформулировал приказ. Надо было перечислить всех — вывести офицеров, сержантов и солдат, не дожидаясь появления испанцев.

Боже, как же научить их считать людьми не только дворян?!

Повернул голову в ту сторону, где все еще грохотало. Там держались, но он ничем не мог им помочь.

— Я велел солдатам и сержантам прикрывать наш отход! — бодро отрапортовал де Марникс.

На него даже гневаться было бессмысленно — восторженный щенок, бодро тявкающий на ветер.

— А где Янс? — растерянный голос Ларса заставил его вынырнуть из гнетущих размышлений. Александр стремительно обернулся. Десять всадников… Десять, а не одиннадцать!

Полковник тоже обернулся и побелел.

— Но как же… что же… Господин генерал, — попытался оправдаться он, — я сам велел оседлать коня для капитана Купмана… Он уже сидел в седле… Все видели!

Александр молчал. Что можно было сказать? Его Янс остался… Не смог бросить доверившихся офицерам людей. Как он тогда говорил? «Никто не может запретить взрослому человеку сражаться за правое дело…»

— Я его найду, господин генерал, — выпалил полковник, разворачивая коня.

— Стоять! — приказ был резок, и ему невозможно было не подчиниться. — Довольно потерь! Мой приказ — присоединиться к основным силам, а также…

Договорить он не успел, потому что раздался такой грохот, что даже его фриз чуть было не встал на дыбы.

Офицеры с трудом сдерживали перепуганных коней, а он вдруг со всей отчетливостью понял, что это не там, в лагере. Не было там такого количества пороха. А еще в воздухе что-то изменилось… И он понял, что это такое…

Встрепанный дю Бушаж подсказал к нему галопом:

— Генерал, генерал, испанцы взорвали дамбу! Ну, ту, что выше!..

И тогда все стало ясным и четким, как под лучами полуденного солнца. Испанцы все еще верили, что они в лагере, и старались перекрыть им путь к отступлению. Вот только совсем не так, как это собирались сделать они. Рубе было плевать, сколько затопит полей, сколько снесет по пути деревень и притопит городов. Плевать, что погибнут люди и урожай. Плевать на все, кроме своей ненависти. И, значит, им предстоит сражение — со стихией. Сражение, в котором невозможно победить, но можно хотя бы уменьшить потери.

Генерал отдавал приказы — быстро, коротко и четко.

— Полковник Марникс, как можно скорее присоединитесь к основным силам и передайте мой приказ — ускорить марш из-за опасности наводнения.

Молодой человек попытался открыть рот, но генерал оборвал коротким и резким «Выполняйте!».

— Капитан Ансельм! — верный Франк буквально ел генерала глазами. — Скачите в город, предупредите о наводнении и велите ударить в набат. Куда в одиночку! — остановил он секретаря. — Возьмите в сопровождение пять человек.

И тут впервые за все время службы капитан «китобоев» попытался перебить своего генерала:

— Ваша милость, вам надо уходить!

— Позже! — отмахнулся генерал. Обвел взглядом холмы. — Ван Бик, скачите в деревню, велите, чтобы гнали скот с лугов на высоты. Дю Бушаж, ваши предложения!

Молодой Жуайез встряхнулся, возвращая себе ясность мысли.

— Взорвать дамбу будет недостаточно, нам бы поставить вон там заграждения…

— Не успеем, — резко бросил Александр. — Чувствуете, как изменился воздух?

— Ну, тогда нам надо снести ту перемычку между оврагами! — уже со своим обычным азартом сообщил юный граф. Он еще не видел наводнений, еще только догадывался об их разрушительной силе, но чувствовал, что надвигается нечто страшное, и это страшное будоражило, так что он сам не замечал, как в нетерпении горячит коня и облизывает губы.

— Пороха хватит? — уточнил генерал и получил бесшабашный ответ: «А черт его знает!»

Впрочем, иного и быть не могло — им некогда было измерять и считать — необходимо было действовать. И Александр приказал дю Бушажу брать столько людей, сколько потребуется, если его тридцати солдат будет недостаточно, а потом дал шпоры коню, чтобы вихрем ворваться в деревню.

Хорошо, что Ларс тоже был не один, потому что на деревенской площади собралась толпа, и некоторые были с вилами, и они орали на юного капитана и требовали убираться, потому что им не нужна война и не нужны всякие бездельники с железяками, пахари они, а не грабители.

Его «китобои» схватились за аркебузы, крестьяне подняли вилы, и тогда голосом, который не раз перекрывал шум сражений, генерал де Бретей рявкнул: «Прекратить!»

И во внезапно наступившей тишине тем же звучным голосом вопросил, какой болван схватился за вилы, когда нужны лопаты?!

Они ошеломленно смотрели на военного, больше напоминавшего архангела в церкви, а он, безошибочно определив в этой толпе старосту, ткнул в него пальцем и проговорил:

— Грохот слышал?! Испанцы взорвали дамбу!

Наверное, они могли бы не поверить, наверное, они постарались бы возразить, но в этот момент над их головами с шумом пронеслась стая птиц, а потом ударил колокол — один, второй, третий... Франк выполнил приказ, и теперь селения провинции Турне один за другим предупреждали соседей о большой воде.

Генерал полагал, что они знают, что делать, но, должно быть, они слишком верили в свои дамбы и ту безопасность, что они обеспечивали, и сейчас, когда кто-то мог их разрушить, совершенно растерялись.

— Детей и скот на холмы! Мужиков к моим людям!!!

Александр отдавал распоряжения, а потом услышал непередаваемый звук, который невозможно было ни с чем спутать. Шла большая вода. И тогда он приказал отходить — на правильную сторону. Дю Бушаж все же успел взорвать дамбу и перемычку между оврагами…

… Александр де Бретей утомленно сидел на ступенях деревенской гостиницы, наблюдая за бурлящей водой. У них все же получилось направить потоки воды в овраги, хотя лугу тоже изрядно досталось. Ничего, — вздохнул он. — Луг все же лучше, чем деревня и поля. Дня через два вода спадет и, возможно, когда все подсохнет, они даже смогут что-то накосить. Вот только дороги по верху дамбы у них больше не было… И пути в Турне тоже. Что ж, возможно, они вспомнят, что продавать хлеб можно и в Брюсселе.

Франк отчитывался о выполнении приказа коротко и строго по делу. Дю Бушаж говорил возбужденно и взахлеб, размахивал руками, но генерал не слушал. До него больше не доносилось звуков далекого боя. Там все было кончено.

— Я найду его, — Пьер мало говорил, но всегда много делал. — Только денег бы надо — без монеток люди редко откровенничают.

Александр попытался найти кошелек — армейская казна была далеко впереди вместе с обозом. Порылся в нем и попросту высыпал все содержимое Пьеру на ладонь. Негусто. И Франк не мог похвастать сбережениями, и даже дю Бушаж. Зато Ларс, как всегда, оказался обладателем тугого кошелька.

— И откуда у тебя столько денег, малец? — строго вопросил Пьер.

— Не спрашивай его, Пьер, — с той же усталостью проговорил генерал. — Поди, опять рисовал срамные картинки. Мол, магистратов же здесь нет…

Ларс ван Бик густо покраснел.

— Ну, почему сразу «срамные картинки»? — с некоторой то ли обидой, то ли опаской проговорил он. — Я еще испанцев рисовал и Рубе — ну чтобы наших людей подбодрить, чтобы посмеялись…

Генерал кивнул.

— Представляю. Ты мне скажи, госпоже Соланж это показывать можно?

Ларс стал и вовсе пунцовым и отвел взгляд. Слова были излишни. И вот что с таким делать? Только штрафовать!

Хозяин гостиницы с почтительным поклоном преподнес пиво, и Александр кивнул.

Пьер найдет Янса. Найдет и привезет. О том, в каком виде, Александр старался не думать.

__________________

* Числовая последовательность, в которой первые два числа равны 0 и 1, а каждое последующее число равно сумме двух предыдущих чисел, то есть — 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34 и т.д. В Европе впервые описаны средневековым математиком Леонардо из Пизы по прозвищу Фибоначчи (около 1170 – около 1250) в его труде «Книга абака» (1202 г., дополнена в 1228 г.).

** Сладостно и почетно умереть за Родину (лат.) — строка из «Од» древнеримского поэта Горация.

*** Римский бог огня, покровитель кузнецов и литейщиков, отождествлялся с греческим богом-кузнецом Гефестом. Для людей эпохи Возрождение характерно смешение греческих и римских богов.

Глава 18. Испанская ярость, испанская милость, испанские планы

Лагерь армии его величества короля Франциска и Генеральных Штатов был полностью разгромлен, и ярость, изливавшаяся на бессловесные и пустые палатки, парочку брошенных телег и частокол была тем сильнее, что главной цели испанцы так и не достигли. Генерал де Бретей был недосягаем и что хуже — они сами, своими руками обезопасили его от преследования, взорвав дамбу. И это осознание заставляло их беситься от ужасающе острого чувства разочарования.

Особенно ярился полковник с изуродованным оспой лицом — Освальд ван ден Берг. Решительный, смелый, удачливый, готовый жизнь отдать за боевых товарищей и своего сеньора, он был бы образцовым кабальеро, если бы не звериная жестокость по отношению к тем, кого он считал мятежниками и предателями. И нынче, прорубая путь среди изменников величайшего короля, был он поистине страшен и ничуть не походил ни на почтительного и благородного вассала, коленопреклоненно благодарящего сюзерена за милость, ни на благочестивого прихожанина, которым его знали товарищи. Сам Аид мог бы выглядеть как этот кабальеро и речи его, когда он принял командование над брошенным лагерем, были столь же устрашающи, как и его дела.

— Мертвяков собрать и зарыть. А этих, — ван ден Бург ткнул окровавленным клинком в сторону согнанных крестьян, торопливо стаскивающих в кучу трупы, — вздернуть потом, чтобы и памяти от этой падали не осталось!

Он говорил по-испански, но, видимо, кто-то из собиравших трупы пахарей понял испанскую речь, потому что торопливо бросился наутек, но, конечно, пробиться через строй испанцев не сумел.

— К этим его, зароете вместе с трупами! — казалось, офицер наслаждался ужасом несчастного. — Связать! Нет, не затыкайте ему рот, пусть орет, а потом попробует землицу на вкус. Ну, чего, встали? Шевелитесь или присоединитесь к нему, — фламандскую речь он будто выплевывал из себя — с таким отвращением, с которым сплевывают гной.

Полковник ван ден Берг спешился, но вовсе не для того, чтобы отдать последние почести убитым. Среди мертвых попадались и раненые, и, кажется, он не собирался отказывать себе в удовольствии их добить.

Кастильцы смотрели на фламандского полковника мрачно, но не возражали — те, против кого они сражались, вели себя доблестно и заслужили почести и лёгкую смерть. Так что пусть его потешится. А то с этого ван ден Берга станется велеть зарыть раненых живьем! На что способен мстительный полковник, они уже знали. Конечно, тем, кто прикрывал отход своих, можно было бы и лекаря позвать, и пленить для обмена, но они слишком хорошо понимали, что ван ден Берг этого не позволит, а рисковать поссориться с доверенным лицом будущего Верховного Инквизитора Нидерландов, пребывая здесь на службе, не желал никто. Вот и приходилось смотреть, как полковник утоляет жажду мести, да помолиться украдкой. Видит Бог, они к этому непричастны!

Один из погибших так крепко обнимал свою аркебузу, что ее силой пришлось вырывать из окоченевших рук. Ой… оказывается фламандец не мертв, а лишь оглушен.

Впрочем, куда он денется… Ван ден Берг протянул руку за богато украшенным оружием и не смог сдержать возглас торжества. На прикладе даже рядом стоящим был четко виден герб руварда Низинных земель. Родня проклятого Бретея! Что ж, легкой смерти щенок не получит, но сдохнет от его руки. И, главное, сообщить ненавистному регенту, как это фламандское отродье визжало перед смертью.

И вновь кастильцы отвернулись. Доблесть юноши, по всей вероятности, имевшего возможность не оставаться смертником, их тронула… Но что они могли сделать?

Металл с лязгом ударил о металл.

— Нет, господин полковник, этого кабальеро вы не убьете, — резко бросил в лицо ван ден Бергу кастилец, с такой же, как у него, перевязью через плечо.

Клинки скрестились, и яростные оскорбления, которыми осыпали друг друга дерущиеся, слились со стонами умирающих. Кастильцы наблюдали за ожесточенным сражением молча. Помогать ван ден Бергу не собирался никто, но и идти против него, помогая его противнику, они не спешили, решив предать обоих суду Божьему.

— Командующий!

Прибытие принца Эпинуа положило конец схватке. Конечно, если бы перед ним, только выйдя из сражения, сошлись в поединке какие-то другие люди, он бы и офицеров, не раздумывая, велел бы вздернуть — да будь они хоть десять раз полковниками! Но здесь сцепились маркиз Освальд ван ден Берг и барон Диего де Сола, любимцы его господина, вот ведь незадача…

И, против обыкновения, вспыльчивый принц соизволил выслушать дуэлянтов. Ван ден Берг, брызгая слюной, требовал возмездия, казней и кары. Де Сола же спокойно заметил, что, видно, раны у полковника воспалились, и он невесть что вообразил, раз решил пойти против приказа дона Матео и прикончить молодого фламандского капитана, когда его господин совершенно четко приказал брать вражеских офицеров в плен.

Ван ден Берг, хрипя от ненависти, все-таки успел выпалить, что это отродье Бретея нужно живьем закопать, чем окончательно уверил принца Эпинуа в горячечном состоянии своего разума, и тот немедля велел доставить маркиза в его палатку и позвать врача. Кровь на полковнике была чужой, но воспаленный взор и пена на губах действительно делали его похожим на раненого в лихорадке.

А принц Эпинуа украдкой возблагодарил Всевышнего за вмешательство Диего. Вот как бы он потом оправдывался перед господином за смерть племянника принца Фризии, которого уж точно можно было с легкостью обменять на любимого сеньором барона де Нуаркарма?

Оставалось отдать распоряжения сеньору Диего, командование его полком передать заместителю, к его милости раненому капитану позвать врача…

Да-да, не цирюльника, а настоящего хирурга! Как попользует Берга, так сразу и позвать подлечить родственника принца Фризии, и чтобы со всем почтением, а то знаю я вас!

Да и сопроводить юношу в Вальядолид необходимо было достойно, с уважением и, конечно, вместе с аркебузой с гербом и, пожалуй, еще и с доспехами, все честь по чести — с личным поклоном от командующего к его высочеству дону Матео. Одежду для юноши в дорогу он, конечно же, пришлет свою.

Диего глянул вслед командующему и полковнику, сплюнул, оглянулся, крестьянина велел развязать, раненых добить милосердно, мертвых похоронить с почетом, да не забыть позвать капеллана — почитать над трупами. И только потом обернулся к юному вражескому офицеру:

— Янс, ну вот кто тебя сюда пустил?! — не сообразив, что тот вновь впал в забытье.

***

Янс не сразу понял, где находится. Диего, правда, узнал, как только открыл глаза. Как могло получиться, что Диего оказался в палатке его крестного? И почти сразу же со вспышкой головной боли пришло воспоминание. И как полковник де Марникс приказал седлать для него коня, и почтительно поданный повод, и бой...

И вот теперь он что — пленник? Пленник Диего?

Оказалось, что не совсем.

Бывший лазутчик нынче заделался бароном и полковником, но за ним ходил, как заботливая сиделка, даже бульоном поил из чашки и с врачом был настойчив, чтобы тот скорее поставил «его милость» на ноги. Серебра для доктора не жалел, хотя тот и попытался отнекиваться, что, мол, жалование получает, и его высочество ему уж награду посулил. Но от звонких монет все же не отказался, лично делал ему кровопускание и внушительно разъяснял, какие порошки и как давать. А узнав, что полковник разбирает латынь, и вовсе сменил гнев на милость и снисходительно разъяснил, что спеши не спеши, а после такой контузии две недели в постели юный господин обязательно проведет.

Янс не стал говорить, что понял беседу врача с Диего и впервые подумал, как все-таки хорошо знать латынь. Крестный был прав.

А однажды утром заметил, что в ушах не звенит и взор больше не двоится. Янс пошевелился в постели. Кажется, он действительно поправляется. Пол и потолок больше не менялись местами, голова почти не болела, а главное — его перестало тошнить.

За то, время, что он был больным, Янс понял, что самозванный принц Эпинуа принял его за близкого родственника руварда. А Диего вполне понятно объяснил, что ежели сейчас открывать перед всеми правду, Рубе взбесится и, пожалуй, отдаст его на расправу уязвленному и униженному родичу Нассау — маркизу Освальду ван ден Бергу. Что тот с ним сотворит в своей ненависти — так лучше об этом и не думать.

Обманутый в своих ожиданиях Эпинуа может оказаться ничуть не лучше Берга. В собственных выводах принц был абсолютно уверен. Никаких сомнений при виде раненого фламандца у командующего не возникло — он, как и все, безошибочно опознал герб Бретея на великолепной аркебузе и прекрасно понимал, что такой доспех может выйти из рук только лучших итальянских мастеров. Да и капитанский шарф у молодого офицера, почти мальчишки лучше всяких слов говорил испанцам, какого важного пленника они захватили. И нечего людей расстраивать тем, как они обманулись!

Янс знал, что Диего целых три дня просидел у его постели, опасаясь, как бы он не выдал себя в бреду, но обошлось. Пленнику только казалось, будто там — за стенкой палатки — кто-то ныл из-за его доспеха, просил продать, и Диего потом подтвердил, что да, это не бред, это младший Эгмонт хотел выкупить его броню, доспех-то Ламораля, судя по всему, вместе с обозом наводнение смыло — не повезло. А когда Янс прошептал, что этот доспех у него, строго-настрого запретил об этом говорить, да и вообще опровергать ошибку сеньоров: «Обман врага — это военная хитрость. Этого даже твой крестный не станет отвергать».

И вот Янс Купман, бывший кухонный мальчишка, лежит на раскладной кровати в палатке испанского полковника под пологом из толстого беленого холста на мягкой овечьей шкуре и ждет, когда полковой хирург позволит ему отправиться в путь.

Он поедет в Испанию. Не хочется, конечно, но что делать… Он пленник дона Матео — сеньора Диего. Диего с первой минуты, как он пришел в себя, назубок велел ему выучить правило: никаких речей с его господином, только «да» и «нет», и поклон. И еще сказал: «И кто тебя сюда только пустил…».

Он никому не мог позволить хулить крестного — даже Диего. Запальчиво сказал, что сам сбежал на войну и сам тянул жребий, хотя крестный и запретил. Диего только головой покачал: «Себя не жаль, хоть бы крестного пожалел…» и от этих слов Янс в растерянности застыл с открытым ртом… Он как-то и не думал о крестном, а теперь — как же он там? Ой, и госпожа Соланж… Они же беспокоятся!

Диего взлохматил ему волосы, совсем как крестный, и вышел из палатки, а он лежал весь вечер потерянным и несчастным, и лицо у него почему-то было мокрым…

Янс отогнал воспоминания и поднял руку. Полотно тонкое, такое только у его высочества на рубашки идет, а мейнхеер Паскаль ворчит, что мальчишкам такое без надобности, и растут скоро, да и порвут — горит все на мейнхеере Купмане. Вот откуда в таком серьезном доме такое недоразумение завелось? Еще по перилам скатывается!

А здесь полотно тончайшее, с вышивкой, да еще какой-то дядька приходил, дорогущие вещи по нему подгонял — бархат, шёлк и парча… Янс даже растерялся, а Диего сказал, что это его высочество принц Эпинуа ему свою одежду прислал, чтобы не стыдно было принцам показать родича руварда. Диего еще и цепь ему золотую нацепил, хмыкнул — и вправду как принц, пока носом землю грести не начинаешь!

Вот и Диего туда же… Ну, розог ещё пропишите за дурные манеры! Диего на это только улыбнулся горько: «Не выдай себя!»

Посланник принца вчера «успокоил» — как только дон Матео весточку о нём получит, непременно руварду сообщит и шарф его капитанский отошлет, чтобы уж точно уверить, что это он. Жаль ни одного кольца приметного у юного кабальеро не осталось, да, видать, обчистили, пока тот в беспамятстве был. Янс хотел было сказать, что сроду у него колец не было, но Диего так глянул, что Янс закашлялся, а полковник посланника отчитал, мол, нечего кабальеро расстраивать тем, что фамильный перстень у него украли…

И вот теперь он лежал за полотняным пологом и со скуки считал листочки и цветочки на богатой вышивке, и уже было собрался позвать Диего и сказать, что ему лучше, как замер, услышав голос, явно молящий полковника проявить снисхождение. Голос принадлежал мальчишке, но это был не Ламораль Эгмонт. Голос был уже ломким, Янс и сам нынче так говорил — то низко, то срываясь. А незнакомый мальчишка, кажется, просился взять его в Испанию посмотреть.

— Сеньор Диего, ну… ну, прошу, сейчас же все равно воевать уже сильно не станут… А я все-все делать буду… Ну, скажите, даже этому молодому капитану прислуживать стану…

Диего что-то возразил вполголоса, так что Янс не услышал, а мальчишка продолжал просить столь же громко:

— Да, пусть он и палкой меня охаживает, подумаешь… Нуу… дяденька… Я же и по-фламандски с ним смогу, ежели он что особенное попросит…

Категоричное «нет», заставило мальчишку всхлипнуть, но обещание устроить его порученцем к принцу Эпинуа, кажется, высушило у того слезы, и мальчишка вприпрыжку помчался прочь.

Янс вылез из-под полога, встал, слегка пошатываясь и все-таки ещё щурясь. Да, двоиться в глазах перестало и в ушах уже не звенело, но Диего все равно сразу же усадил его на табурет.

— Пожалте, ваша милость, — Янс даже вздрогнул, а Диего хмыкнул: — Привыкайте, ваша милость, племянник руварда мало кому кланяется, да и стоять будет разве в присутствии принца… Вообще, рановато вам скакать как юному барашку.

Полковник сам помог Янсу одеться — в наряде испанского дворянина с непривычки разобраться было сложно, да придется, в штанах, рубахе и куртке теперь не побегаешь. Впрочем, и в этом тоже не побегаешь!

И тут Янс решил задать вопрос, который уже с его пробуждения вертелся на языке, про мальчика, который просился в Испанию и до того хотел туда попасть, что и пленнику собирался прислуживать. Может, и вправду, взять мальчишку, раз тот так просит?

А Диего вдруг помрачнел.

— Забудьте о мальце, ваша милость, и ежели просить станет, не берите и не обещайтесь ему.

Помедлил, будто раздумывая, сказать или нет.

— Это Вим, старшенький твоего хозяина. Попросился за отца отомстить… Я его и взял барабанщиком. Он всё равно для вдовы был не работник.

Усмехнулся зло:

— Ты не знал, что твой хозяин пулю заработал… за измену? Хороший был товарищ и славный солдат, да вот не уберегся. Донес кто-то…

Янс отвернулся.

— Я не виню тебя, обращались с тобой дурно, а наболтал ты о нас не со зла, да я сам хорош, бросил тебя одного. Но должок за мятежниками остался, и я его взыщу. И Вим тоже. А тебе с ним встречаться не след. Выдашь себя, и одного из вас мне тогда порешить придется. А уж больно мне неохота Вима жизни лишать — хороший из него капрал выйдет.

На немой вопрос Янса на доспех кивнул:

— Ты ведь «племянник руварда», а Вим — просто солдат. Забудь! Еду тебе принесут, учись в кружевах ходить, да с серебра есть, дон Матео прозорлив, людей насквозь видит. А сунется к тебе Вим просить…

Диего рукой махнул:

— Сунется, сунется, захочет судьбу попытать… Так ты вели его палкой отходить, чтобы не лез больше — он и отстанет, не захочет вдругоряд спиной за дерзость платить. Не узнал он тебя и не узнает, если отвадить сразу.

Янс даже с табурета вскочил и, не удержавшись, чуть не упал — Диего подхватил:

— Или у твоего руварда докучливых попрошаек по другому потчуют?

Янс замотал головой. Вот почему Диего так плохо думает о крестном? Рассказал про историю с Тома, и как крестный распорядился бродяжек подбирать и определять к добрым людям, либо к монахам, а еще закон через Генеральные Штаты провел, чтобы за счет магистратов сирот пристраивали, грамоте и ремеслам обучали…

Диего только фыркнул на рассказ Янса:

— Точно феникс милосердия твой принц… И да — не забудь! Его дон Матео принцем Фризии называет, упаси тебя Бог как-то по другому своего крестного отца назвать.

Еще раз насчет Вима предупредил, чтобы не церемонился с ним. Не смеет просто так солдат с капитаном заговаривать, а смеет, так пусть не обижается на трепку!

Вим действительно пролез в палатку, когда Янс уже и забыл про разговор с Диего, было это на второй день после их разговора. Про разговор-то забыл, а вот про то, что среди врагов — помнил, и на шорох от полога сам не понял, как рванул из ножен возвращенный ему клинок, да и ткнул бы в него, пожалуй, если бы Вим не упал сразу в ноги.

И сказать ничего не успел, как следом ввалился злющий сержант и пнул Вима, как собаку

— Что удумал, паршивец! Благодари Матерь Божью, что господин капитан от ран не оправился и тебя разом не заколол!

Обратился уже к Янсу, по-фламандски, старательно подбирая слова. Сказал, что солдата Вима за дерзость накажут, Вима же за ухо потянул вон, на ходу отчитывая, а Янс вдруг, как тогда с Тома, сказал:

— Не надо…

Голос сорвался, сержант не услыхал или вид сделал, будто не слышит, тогда он уже на испанском выкрикнул резко и громко, как их старый сержант, бывало:

— Отставить!

И от резкого тона мальчишки сержант враз остановился.

— Довольно ему, — добавил Янс уже чуть тише, будто испугавшись своего тона, и добавил: — Он и так уже наказан тем, что чуть несколько дюймов стали под ребро не получил.

Сержант все-таки вытащил Вима за ухо, и только тогда Янс увидал у входа в палатку Диего. Полковник улыбался, будто в кости выиграл.

— Молодец, твоя милость, поправляешься, значит уже…

И вмиг подхватил пошатнувшегося мальчишку и усадил его на табурет. Сам подал кружку, давая вдоволь напиться, а Янс, вспомнив вдруг Ларса и его заботу, всхлипнул, утер нос рукавом и разрыдался — даже розог ему уже за дурные манеры не пропишет никто. И книжку не почитает… И не станет с ним так говорить, как дома с ним говорили — у крестного. И так горько он рыдал, что Диего уже не знал, ни что сказать, ни что сделать, только утер ему лицо большим, кружевным платком. И опять обращался к нему «ваша милость», а не «Янс» и обещал, что не будут Вима сечь, раз господин так расстроился, а ежели уже и высекли, так он тому несколько серебряных монет даст. Янсу от этого ещё больше плакать захотелось, но слезу кончились.

Когда Диего ушел, Янс сидел на табурете, смотрел за полог палатки, и раздумывал, вот как так? Сколько раз в своих мечтах он колотил Вима так, чтобы нос ему разбить, сколько раз представлял, что какой-нибудь приезжий сеньор задаст ему такую трепку, чтобы тот и встать не мог, как с ним не раз поступал кузен.

Сейчас тот почти в полной его власти, и принц Эпинуа — в смысле, Рубе, да и Диего тоже, не раздумывая велят три шкуры спустить с любого, кто «оскорбит племянника руварда», а нет у него больше желания поквитаться с родичем, а хочется только одного — не видать того больше никогда и забыть о нем как забывают ночные кошмары.

Забыть не получалось, но видеть больше не пришлось, потому что на следующий день Диего начал готовиться в дорогу. Янс понять не мог, как же обещанные врачом две недели, но все оказалось очень просто. Его осторожно уложили на носилки, словно у него была не контузия, а перелом рук, ног и ребер, и так же осторожно отнесли на борт габары, да еще и перины для удобства подложили — целых три. Янс уже знал, сколько это стоит, и спросил Диего — хорошо ли тот заплатил, а увидев недоумении в глазах полковника, в очередной раз впал в уныние. Крестный всегда платил, но что было говорить об этом испанцам? Правда, молчать тоже было глупо, и потому что с печалью сообщил, что крестный любит путешествовать по воде.

Диего согласно кивнул — «Ну, тебе-то, твоя милость, иначе путешествовал пока нельзя».

Янс только удивлялся, неужто они так доберутся до самой Испании, вот только оказалось, что сначала они остановятся в замке его высочества принца Эпинуа, а вот когда «его милость» окончательно выздоровеет, тогда они и отправятся в Вальядолид.

В замке маркиза, который называл себя принцам, их встретили как самых дорогих гостей, вернее, как понял Янс, «дорогим гостем» был именно он, а Диего просто сопровождающим. И поселили его невдалеке от покоев хозяина замка, приставили к нему врача, слуг и стражу. Эта стража — суровая и молчаливая — лучше всяких слов говорила, что он надолго оторван от крестного и госпожи Соланж. Осознание этого вызывало слезы у Янса на глазах, и уж тут ни слуги, ни Диего ничего поделать не могли — Янс тосковал по дорогим людям, даже по Паскалю, и даже написать им он не мог — Диего говорил, что на письмо должен дать разрешение дон Матео, там, в Испании. Зато на третий день пребывания в Рубе изнывающий от тоски Янс смог познакомиться еще с двумя пленниками маркиза — виконтом де Тюренном и бароном де Лану. Имена пленников разом согнали меланхолию с лица мальчишки, заставили встрепенуться и с восторгов уставиться на гостей. Янсу очень хотелось поговорить с ними, особенно с господином де Лану, которого, как он помнил, очень уважал крестный, вот только обменяться новостями им почти и не пришлось, потому что совершенно неожиданно в замок маркиза нагрянул Ламораль Эгмонт, а общаться сразу с двумя юными «принцами» протестантским полководцам было неинтересно.

Ламораль болтал как сорока, и Янс впервые понял, что беспрерывная трепотня может и раздражать. Во-первых, младший Эгмонт вообще не слушал, что ему говорили, слыша только себя. Во-вторых, довольно пренебрежительно отзывался о Диего — «Да что вы, дорогой друг, разве он может сравниться с нами? Он из тех, что ждут наших распоряжений в передних…». А, в третьих, все это он говорил прямо при Диего! А еще он говорил о его крестном, о короле Филиппе — и это тоже смущало и возмущало.

— Ну, и что, что твой дядюшка изменник, мой отец и дядя тоже — им головы отрубили, — как ни в чем не бывало, говорил он.

— Его высочество не изменник — он рувард! — возмутился Янс.

— Я об этом и говорю, — ничуть не смутился Ламораль. — Раз его избрали рувардом, он должен был явиться в Вальядолид и принести присягу нашему королю, а как иначе? А раз не явился, значит, мятежник. Но ты не бойся, тебя попрекать не будут — меня же не попрекают. Может, твой дядюшка еще покаяние принесет, тогда его простят. Посидит годик в королевской резиденции — а что такого?! — а потом принесет присягу, и все будет хорошо. А даже если не покается, ну, отрубят ему голову, но его величество обязательно назначит тебе опекуна. Мы еще вместе с тобой еретиков будем бить — правда ведь, здорово?

Возражения Ламораль не принимал, точнее, просто их не слышал. Так Янс узнал, что дон Матео ужасающий сухарь, Эболи болтуны, принц Фадриго жуткий задавака, хоть и поет божественно, но Ламораль все равно по ним скучает.

От трескотни младшего Эгмонта раскалывалась голова, и только вмешательство врача спасало Янса от неукротимого желания Ламораля дружить.

Слава Богу, через неделю такого общения Ламораля вызвал старший брат, и в замке Рубе вновь воцарились тишина и относительный покой. Скучавший виконт де Тюренн учил его играть в шахматы, а барон де Лану расспрашивал о его первом и последнем сражении, и все было бы хорошо, но это все равно был плен, а впереди ждала Испания…

В Испанию он не хотел, но кто же его спрашивал? Там был дон Матео…

И отчего Диего отвел взор, когда сказал, что нечего его милости волноваться, и все будет хорошо?

***

Это были тяжелые дни — как ни посмотри. Полная неизвестность о судьбе Янса. И бурные обвинения со стороны Генеральных Штатов. Поражение, отступление, потери — окрыленные предыдущими событиями и ошеломленные нынешними, господа из Генеральных Штатов метали громы и молнии в сторону руварда. Племянник Молчаливого ван Ньювенаар даже потребовал провести расследование. Его кузен Юстин говорил, что это, конечно, слишком, и все же его величество должен подумать, кто будет главнокомандующим его армией, явно намекая на себя. Иоганн Нассау хмурился, с осуждением глядя на племянников и господ из Генеральных Штатов, но признавал, что поражение случилось крайне не вовремя. А вот отец и сын Марниксы не знали, к кому примкнуть. Старший был счастлив, что сохранил сына, и оба смущены, что младший не смог доглядеть за воспитанником руварда.

Александр только и успевал говорить, что главное было — сохранить армию, что они ничего не потеряли и остались при своем, но господа не понимали, точнее, просто не желали понимать!

Еще бы!

Рувард прекрасно сознавал, что одной из целей этих криков со стороны господ Генеральных Штатов было желание сократить оплату трудов солдат, сержантов и офицеров. Делегация Генеральных Штатов развоевалась настолько, что отправилась жаловаться к Франсуа.

— Поражение? — подчеркнуто спокойно и даже величественно переспросил король. — Вы хотите сказать, будто моя армия разбита? Где, когда и кем?

Господа Генеральные Штаты плохо знали Франсуа и принялись объяснять, поверяя его величеству свои надежды и разочарования. На лице Валуа застыло выражение вежливого внимания, но рувард уже слишком хорошо знал Франсуа, чтобы так обманываться.

— Бретей! — чуть повысил голос король, не отводя взор от явившихся парламентеров. — Где моя армия?

— В военном лагере под Брюсселем, сир, — отвечал Александр.

— И с кем она сражалась? — голос Франсуа был еще спокоен, но Александр уже понимал, что с минуты на минуту последует взрыв. Если бы он мог выпроводить своих критиков прямо сейчас, он бы это сделал, потому что после вспышек ярости королю всегда делалось плохо. — Говори, Бретей, я хочу знать!

— Основные силы армии не участвовали в сражении. Но арьергард столкнулся с испанцами.

— Потери? — коротко бросил король.

— По предварительным данным сто человек, сир, — по-военному коротко отчитывался рувард. — Еще были потеряны шестнадцать палаток и девять телег, но захвачен испанский обоз с оружием, порохом и амуницией.

— Потери испанцев?

— Сведений пока нет, — отвечал Александр. — Я уж отправил в разведку надежных людей. Как только я получу от них сведения, я немедленно вам сообщу.

Франсуа неопределенно хмыкнул, а потом уставился на жалобщиков, и чем больше он смотрел, тем большее беспокойство их охватывало. Изначально вежливый, взгляд становился все тяжелей, а потом король заговорил, и на этот раз в его голосе послышался сарказм, который стремительно переходил в уже ничем не сдержанную ярость.

— Итак, моя армия цела — радостно слышать! — вещал он. — Но тогда непонятно, с чего вы явились сюда, господа, уверяя, будто моя армия потерпела поражение. Да, моя армия здесь — под моей рукой, под стенами Брюсселя, моей прекрасной столицы! И мы не потеряли ни пяди земли!! Или вас так расстроили рваные палатки?! Или вы вне себя из-за потери телег?!! Может, вы спросите с руварда еще и за прелую солому?!! И будете отвлекать своего короля от государственных дел очередными бреднями?!! Так-то вы служите своему королю?!!

Франсуа орал вдохновенно и с искренним негодованием, вопил так, что звенели стекла на окнах, а в печи пригибалось пламя. А потом одним махом смахнул со стола огромную китайскую вазу, оставшуюся в замке Куденберг еще со времен правительницы Маргариты Пармской. Простер руку к двери, выгоняя жалобщиков. И, конечно, потом ему ожидаемо стало плохо.

Брюссель лихорадило, хотя рувард с удивлением обнаружил, что горожане на его стороне. Их отцы, мужья, сыновья и братья вернулись домой — благодаря ему. А сто человек… Что ж, даже с точки зрения горожан, эти потери были вполне терпимы — по сравнению с целой армией.

С дворянами было хуже. После нескольких поединков генерал вынужден был посадить Ларса и Франка под арест — пока что домашний. И если дуэльное неистовство вспыльчивого Ларса было для генерала ожидаемо, активное дуэлированье всегда спокойного и скромного Франка оказалось полной неожиданностью.

И слуги его дома яростно отстаивали его правоту — палками, кулаками и пинками. А Паскаль даже не думал призывать их к порядку.

— Ничего, ваша милость, — с непривычной воинственностью говорил он. — Хорошие слуги не дадут в обиду своего господина!

Александр понял, что каким-то невероятным способом, наконец-то, стал для этих людей своим. Человеком, от которого можно требовать отчета, и которого можно защищать. С кем можно яростно спорить и чьи решения можно принимать. При других обстоятельствах он мог бы порадоваться этим изменениям, но сейчас хотел только одного — узнать, что с Янсом и оставшейся сотней.

Когда он увидел въезжающего во двор Пьера — одного, без Янса — то отчаянно вцепился в ставню. Глубоко вздохнул, возвращая себе ясность мысли. Отошел от окна и сел за стол. Еще раз глубоко вздохнул, готовый лицом к лицу встретиться с судьбой.

Одного взгляда на руварда Низинных земель хватило Пьеру, чтобы все понять. Он помнил этого человека мальчишкой. Помнил юным офицером, а потом полковником на службе Гента. И теперь от вида бледности и решительности на лице то ли сеньора, то ли воспитанника — Пьер не собирался тратить время на пустые рассуждения — почувствовал почти отеческую заботу, понял, что должен немедленно что-то сделать, и произнес быстро и коротко «Жив!»

Александр с некоторым изумлением заметил в руках смятый серебряный кубок.

А в следующий миг уже он поймал взгляд верного человека и понял, что на ногах Пьер держится исключительно усилием воли, да и его жест, когда он тяжело оперся на край стола, не нуждался в объяснениях. Бросился к своему воспитателю, поддержал, останавливая протест. Да, он помнил Пьера проигравшимся солдатом, пройдохой-слугой, но больше всего заботливым наставником, человеком, который учил его, заботился о нем, спасал его, а потом благодаря его друзьям получил заслуженное дворянство. Да ему и титул был бы впору, потому что не было человека вернее и благороднее!

Рувард бросил быстрый взгляд на Франка, и секретарь, не задавая лишних вопросов, подвинул к столу стул со спинкой, лишь вопросительно глянул на сеньора — остаться или уйти? Александр решил, что смысла таить что-то от секретаря нет никакого. Документы все равно пойдут через молодого капитана. Вот только домашним сообщить…

Принесший лично поднос с едой Паскаль избавил хозяина дома от размышлений и получил приказ сообщить всем, что мейнхеер Купман жив, но не более того, и, главное, не болтать об этом за порогом дома.

И только еще двоим рувард хотел сообщить о Янсе не на виду у всех. Кивнул Франку:

— Ларса позови и сообщи госпоже Соланж.

Перевел взгляд на Пьера:

— Хоть сыр с хлебом возьми, жив — это главное.

И по тому, как спокойно Пьер потянулся за едой, не думая уже противиться его воле, понял, что самого страшного с непоседливым мальчишкой удалось избежать.

— Доспех его спас, — начал свой рассказ Пьер. — А ещё, кажется, этот бездельник Диего.

Рувард и молодые капитаны слушали рассказ старого солдата, затаив дыхание.

И про то, как тот встретил сержантов-интендантов из армии Рубе. И как сказался ветераном сержантом, обиженным словами юного Релингена о «бесполезных стариках» и ищущим службы у епископа Льежского. И как соврал, будто объезжал топи, да заплутал, а потом, поставив интендантам выпивку, ловко вывел разговор на недавнее сражение.

С речью о взбалмошных и неблагодарных мальчишках господа сержанты, подчиненные Ламоралю Эгмонту, были вполне согласны. Юный Эгмонт их изрядно утомил, хотя, как они сказали, не все мальчишки таковы, вот взять, к примеру, племянника этого исчадья бездны, в смысле «принца Фризии» — небось, и шестнадцать только-только стукнуло, а так грамотно оборону организовал, что, считай, до полудня с его сотней бойцов возились… Храбрые ребята оказались, даром, что еретики и безбожники. А де Соле повезло пленного взять… Да у того один доспех три тысячи стоит, не меньше, он даже с Бергом схлестнулся, кто капитана к дону Матео отвезет. И, кто бы сомневался, что командующий кастильца выберет… Подумай, приятель, несправедливо же, а что делать – фламандцам в самое пекло, а кастильцам трофеи делить. Впрочем, де Солу упрекать не в чем, тоже храбрец, и по речам сержантов выходило, что Янса Пьеру уж не догнать, и тот по пути в резиденцию Рубе...

Александр подумал, что надо все-таки написать маркизу письмо с просьбой посодействовать поиску тела его родича. Может, сержанты ошибаются, и Рубе оставит пленника себе и, наученный горьким опытом, не будет болтать о нем, как о Лану и Тюррене? И тогда они смогут договориться о выкупе.

Тревога кольнула болью в виске — а ну как дон Матео Янса на костер отправит? Но сразу сам себя обругал — нет резона будущему епископу лишать себя возможности вернуть Нуаркарма… И все же…

Когда они остались вдвоем, и Александр решил было, что Пьер рассказал все, новые сведения старого наставника заставил руварда задуматься. Он слушал и чувствовал, как по спине бежит холодок, а потом с удивлением подумал, что и вправду должен вытереть холодную испарину со лба.

Речь шла уже не о судьбе Янса — если верить болтовне встреченных Пьером солдат и сержантов, избегнув ловушки, они избавились от беды гораздо большей, чем он полагал. От Турне до Брюсселя три дневных перехода. Он не обманывал себя — выбраться из капкана его необстрелянному войску не удалось бы. Испанцы планировали бойню. Да, они не смогли бы разделаться с ними так легко, как полагали. Да, они задержали бы наступление испанцев, и все же после их гибели что помешало бы врагу подойти под стены Брюсселя и выставить ультиматум?

Рувард Нидерландов не обольщался. Это сейчас брюссельцы были на его стороне — потому что у него была армия. Но прежде они с равной радостью приветствовали Вильгельма Оранского, Альбу, дона Хуана Австрийского, принца Матвея, короля Франциска, регента Бретея… После гибели армии с них сталось бы потребовать от «принца Валуа» покинуть город в надежде умилостивить некогда изгнанного ими Варгаса. Как Александр сказал когда-то: полководец, изгнанный из города, может вернуться в него одним способом — через пролом в стене. Они с Варгасом были врагами — непримиримыми и непреклонными, но вот в этом у них бы точно не было разногласий.

Конечно, контрибуция в триста тысяч гульденов, коленопреклоненные босые горожане с веревками на шеях и несколько повешенных на главной площади магистратов вполне могли бы примирить верного пса Габсбурга с необходимостью не отдавать Брюссель на разграбление. Статус столицы и любимого города испанцев были для Брюсселя защитой. А вот Соланж с детьми они бы отдали, — с той же внезапной ясностью подумал он, — отдали бы Бергу и Варгасу…

И запретил себе об этом думать. Все это бред! Варгас служит де Толедо, а Берг — де Бисагре. Дон Матео не дал бы причинить им вред — нужно заканчивать с безумными фантазиями. И все же…

План испанцев был безупречен.

Позорное бегство короля и его неизбежная смерть — Александр понимал, что разгром армии и захват столицы убили бы Франсуа вернее, чем нож или пуля.

А еще поход Варгаса и Эгмонта на помощь Фарнезе.

Когда он услышал, что епископ Льежа не только дал полкам Варгаса и Эгмонта свободный проход через свои земли, но обязался снабдить их продовольствием и припасами, и даже выделил место для лагеря на границе своих земель, он понял, что все только начинается. Доигрались господа Генеральные Штаты в «помощь единоверцам»! С другой стороны, племяннику Молчаливого будет чем развлечься в своем Оверэйсселе, — с неожиданной для самого себя мстительностью подумал рувард. Посмотрим, как ты будешь говорить с рувардом и генералом, находясь в положении просителя. Расследование, значит? И допросить моих людей?!

И тут же запретил себе эти мысли. Дело у них с Ньювенааром общее и враг один.

— Вот только фриза я не уберег, — вздохнул Пьер. — Глаз у господ интендантов наметанный, сразу поняли, что простому солдату такой конь не по чину. Пришлось отговориться, что трофейный, вот мне и предложили разом, и в армию к Варгасу наняться — уж всяко там лучше наживешься, чем у епископа в передней — и сменить красавца-жеребца на коня попроще, да в придачу на доспех, аркебузу и пули с порохом. «Трофейные» пистолеты, согласились не забирать — будущего командира тоже подмазать надо, чтобы в хорошую роту поставил.

Александр кивнул, подтверждая, что Пьер все сделал правильно. Уроки лицедейства он получил в раннем отрочестве и уже тогда, на парижских улицах, понял, что для всякой роли свои тряпки и речи нужны.

А Пьер усмехнулся:

— Да, очень им меня спровадить хотелось, за коня-то я, считай, на треть продешевил, — и против воли они друг другу улыбнулись.

А потом рувард и генерал опять сидел и думал. Вновь внимательно оглядел карту, проставил карандашом места атак Рубе и теперь то, что прежде он принимал за бессмысленный террор, стало видеться в ином свете.

Самозванный принц разорял окрестности Турне, лишая силы Провинций самой возможности вести осаду города, и при этом не трогая места со стороны подхода испанских сил.

Необходимость пополнять запасы на возможном пути в Брюссель Рубе не волновала — трехдневный переход не нуждался в большом обозе, а пополнить запасы он явно собирался в столице и окрестностях. Нет, Рубе не взбесившийся хищник, а хищник хитрый и осмотрительный.

Впрочем, все равно хищник.

А он всего этого не понял, не распознал, не отыграл шахматную партию как должно. Если бы не Янс с его детским побегом, если бы не Ларс с его изысканиями… Боже, как ему не хватает друга и его советов, он всего-навсего неопытный мальчишка, юнец, ничем не лучше младшего Марникса!

Александр де Бретей, генерал, регент и рувард Нидерландов сидел за столом, обхватив голову руками, и думал, думал, думал…

Господи, ну почему так? Ему даже посоветоваться не с кем. Иоганн больше политик и юрист, чем военный стратег, планы ветеранов кампании семидесятых сводились к желанию отбить у испанцев как можно больше городов и деревушек, без долгосрочных военных планов. А вот испанцы умеют составлять планы. Используют против них и военную хитрость, и дезинформацию. И шпионов у них достаточно, чтобы поставлять сведения и распространять слухи. А еще Александр вдруг подумал, что система пропусков Карла Кюнеберга, если рассуждать о торговцах и купцах как о возможных шпионах, была вполне здравой и разумной. Пожалуй, стоит перенести это к ним. Нет, они не станут вмешиваться в дела гильдий. Просто с пропуском путешествовать куда быстрее и удобнее, да и задержек на таможенных пунктах можно будет избегать, время ведь деньги, разве не так говорят?

Что ж, он научится строить планы. И если этому могут научить испанцы, он поучится у них. Рубе сам подсказал ему план. Они должны освободить от испанцев и удержать поселения около Турне. Они должны дать возможность людям спокойно вырастить и собрать урожай и приготовить припасы на зиму. Он должен подготовить для своей армии плацдарм для освобождения Турне. Он заберет город у Робера и отдаст Турне его старшему брату. Это будет правильно, справедливо и обезопасит Брюссель.

Александр де Бретей с силой провел рукой по лицу, прогоняя усталость и уныние, плеснул в лицо воды из кувшина и позвал к себе Франка.

Молодой человека старательно записывал за ним план действий на лето и осень, план, который изменился после получения сведений о Рубе и его армии, а Александр подчеркнуто не замечал распухший нос и покрасневшие веки секретаря — юноша сообразил, что испанский плен может закончиться весьма печально.

— Подготовьте распоряжение по армии о дополнительном наборе людей, — Александр отдавал приказы, не сомневаясь, что Франк все выполнит. — Нам нужно набрать еще тысячу человек. Еще в течение трех дней у меня должна быть смета расходов и письмо для Генеральных Штатов с запросом средств. Свободны, капитан!

Франк даже возразить не попытался, так был ошарашен невиданным поручением. Ничего, справится! Сообразит, небось, что по поводу набора людей следует обращаться к Шатнуа, а вопрос расходов и смет нужно передать генерал-интенданту. А не сообразит… Да нет, сообразит, что он в людях уже совсем не разбирается? Зато времени на переживания у молодого человека не останется.

А потом подумал, что генерал-интендант — это, конечно, прекрасно, но это человек Генеральных Штатов, а ему все-таки нужен свой. Нужен кто-то, кто будет следить за поступлением средств и их расходами, а еще будет понимать, на что тратятся деньги и почему. И такого человека он знал, надо было только убедить его, что дом вполне проживет и без него, и он сам может выбрать себе замену, а вот в армии без его помощи не обойтись. Армия — это финансы и хозяйство, — со всей отчетливостью понимал Александр.

И, конечно, нужно вызвать из Утрехта старшего ван Бика и проверить крепостные укрепления Брюсселя, возвести на возвышенностях вокруг города редуты и флеши и сделать засеки на всех водных путях. Цепей недостаточно. Да и восстановить укрепление на канале возле Виллебрука нужно поскорей. Без этого ключи от Брюсселя можно было высылать испанцам уже сейчас.

Александр вновь действовал, Франсуа кашлял, на границе спорных земель вновь начались стычки, но генерального сражения Рубе так и не дал.

Генеральные Штаты примолкли, словно ожидали вестей — дурных или хороших, господа сами не знали, каких. И Александр тоже ждал. Больше не оставалось ничего.

Глава 19. Перед бурей

Рубе молчал.

Они были врагами, но все же вопросы о пленных были законным основанием для переписки даже самых ожесточенных недругов. Но маркиз молчал, не говоря ни «да», ни «нет».

Зато со стороны Турне шли почти эпичные рассказы о том, как юный принц, племянник руварда и внук адмирала, словно благородный Леонид, встал против испанских полчищ, а потом целую ночь и целый день упорно сдерживал натиск ветеранов Рубе. И пусть гентские львы полегли все, они уничтожили вдвое больше врагов, а ранеными вывели из строя вдесятеро.

И вновь его люди ходили с красными глазами и опухшими носами, но он запретил оплакивать живого. Тела Янса никто не видел, вот привезут — тогда и плачьте, а сейчас нечего гневить Всевышнего. Так говорил он вслух, хотя втайне от всех боялся даже не того, что ему привезут тело расстрелянного мальчика, а что пришлют горсть пепла в какой-нибудь шкатулке.

Слава Янс ширилась и крепла, и к концу месяца люди рассказывали уже о гибели чуть ли не половины армии Рубе. Генерал и рувард даже не пытался опровергать эти бредни, а когда его попросили выпустить летучий листок с рассказов о подвиге Янса, отказался. Новых сведений о крестнике больше не было, и он опасался, что испанцы, начитавшись восхвалений юного пленника, не пожелают отпустить его ни по обмену, ни за выкуп, или, не дай то Бог, решат украсить им какой-нибудь праздник Веры, и тогда его кошмар сбудется.

Зато и в Куденберге, и на заседаниях Генеральных Штатов Александр наподобие Катона раз за разом напоминал, что кроме армии Рубе существуют еще силы Варгаса, Эгмонта, не говоря уж о Фарнезе, да и собирать войска для Испании много проще чем для Низинных земель. Испанцы, итальянцы, немцы… — в Pax Hispanica было достаточно головорезов, жаждущих поправить свои дела грабежом.

И все же слава чистого отрока была столь оглушительной, что господин де Сент-Альдегонде передал генералу оду в честь юного мейнхеера ван Купмана и пообещал посвятить ему ближайшее заседание Редерийкерс камеры в Антверпене, а Иоганн Нассау пришел к руварду говорить о его крестнике и убеждать, не отрицать свое родство с ним.

— Я понимаю, друг мой, что родство адмирала Вилемзоона с прежними сеньорами Влиланда довольно дальнее, но все же оно есть. А что вы получили остров в дар, все уже основательно подзабыли. К тому же, как потомок фризских королей, вы наверняка неоднократно роднились с сеньорами Влиланда и потому бесспорно можете называть внука адмирала своим племянником…

На попытку объяснить, что Янс не внук Мартина, Иоганн ответил тем, что сначала в смятении остановился, словно в голову ему пришла совершенно неожиданная мысль, а потом принялся горячо благодарить Александра за то, что тот предупредил его и тем самым уберег от неловкой ситуации.

— В таком возрасте мужчины очень трепетно относятся к своему отцовству, — говорил Иоганн, взволнованно расхаживая по кабинету руварда, — по себе знаю… Как хорошо, что вы стали крестным юного мейнхеера — это упростит для адмирала его признание…

Спорить Александр не стал, в очередной раз поразившись, в какие сказки готовы верить люди — даже Иоганн! — лишь бы только не признавать героизм за бывшим кухонным мальчишкой и военные таланты за старыми грубыми сержантами. Верить в юных принцев в сияющих доспехах было гораздо проще…

Впрочем, Мартин, до которого слухи долетели быстрее письма Александра, отнесся к таким россказням с пониманием:

— Да ладно, ваша милость, раз все так обернулось, уж усыновлю я мальца, лишь бы вернулся. Он у нас хоть и лентяй, но хороший парнишка. Да и выпороть, наконец-то, смогу…

И даже Генеральные Штаты выразили руварду благодарность за воспитание племянника и крестника. Правда, вынеся благодарность, господа Генеральные Штаты не забыли и идею Ньювенаара — и посмели вызвать для допроса трех его офицеров, включая полковника де Муи!

Думать, от кого господа узнали, что генерал и полковник, мягко говоря, недолюбливают друг друга, было некогда, Александр только спрашивал себя, а не смущает ли господ из Генеральных Штатов, что де Муи ничего не может сказать о событиях в провинции Турне, коль скоро сам находился совсем в другом месте.

Оказалось, де Муи спрашивали вовсе не об этом, а вопрошали, считает ли он достаточными усилия генерала, не бывает ли тот небрежен или недостаточно смел.

На последний вопрос де Муи с оскорбленным видом встрепенулся, оглядел задающих вопросы господ бешеным взглядом и сообщил, что вызовет на дуэль любого, кто посмеет повторить подобное обвинение в адрес командующего.

В отличие от де Муи, Сен-Люк был совершенно спокоен, но тоже заявил, что очень не любит тех, кто оскорбляет его генерала и кузена.

Но всех превзошел Карел Даалман. Слегка прищурившись, словно осматривал штуку сукна перед отправкой на продажу, он оглядел вопрошавшего с ног до головы, а потом сообщил, что лично он никого вызывать на дуэль не станет, но вот человека, который посмеет сказать такое о руварде и графе Гента, сочтет пособником испанцев. С предателями же у него разговор короток — пристрелит как бешеную собаку и дело с концом!

Повторять обвинения не решился никто. Иоганн постарался побыстрее закончить заседание, а Франсуа передал полковнику Даалману грамоту на дворянство.

И вновь рувард Низинных земель тонул в работе, буквально заставляя себя временами отдыхать. Работа избавляла от печали. Работа прогоняла страх. Работа обеспечивала защиту близких и дорогих ему людей…

— Пакет для его высочества, — услышав этот голос, Александр вскочил из-за стола с живостью, какой не ощущал в себе вот уже пару лет. И остановился как вкопанный.

Офицер в цветах принца Блуа и с шарфом капитана, вошедший в кабинет руварда в сопровождении двух «китобоев», был холоден, сосредоточен и деловит. И его вид был так отстранен, что Александр невольно замедлил шаг и остановился, так и не дойдя до гонца. Принял положенное принцу, регенту и руварду приветствие. Взял из рук охранника письмо.

Офицер невозмутимо ожидал, пока граф сломает печать.

«Немедленно по прочтении уничтожьте это письмо!». Начало радости не внушало, впрочем, радости у них не было давно. Александр дочитал письмо до конца. Сдержал вздох облегчения. У них еще будет время заключить друг друга в объятья.

— Вы будете ждать ответа в гостинице, капитан? — и, не дожидаясь ответных слов, коротко отдал распоряжение — размещать простого капитана в королевской резиденции никто бы не стал, а дом руварда был мал даже для его людей и свиты.

Спустя еще несколько дней Александр де Бретей отправился на Влиланд. Никого не удивило, что рувард захотел лично проверить береговые укрепления.

И только на ботике, среди доверенных людей, Александр и Жорж-Мишель смогли, наконец, встретиться как близкие люди.

— Не только вы умеете исчезать, — с обычным для себя самодовольством вещал друг. — А как, вы думаете, я бы ускользнул от польских ищеек и от своры кузена Анри в семьдесят шестом? Зато теперь вы знаете, что исчезнуть откуда угодно для меня не составляет труда. Себастьен? Само собой!..

Один из лучших капитанов друга начал карьеру на парижском дне среди убийц браво и то, чему он учил своего сеньора, редко преподавали юным вельможам. Улыбка осветила лицо друга —воспоминания о беззаботной юности, казалось, стерли с его лица добрый десяток лет. Жорж-Мишель кивнул своим воспоминаниям, и тут же, будто фонарь погасили, улыбка исчезла.

— С ним все в порядке? — встревоженно спросил Александр, прекрасно понимая, что тот, кто охраняет принца, редко умирает в своей постели.

— Вполне, — с какой-то странной интонацией отозвался друг. — Он даже получил патент полковника… Последним из моих…

Жорж мог не продолжать. Ликур, Шатнуа, Мало… Был еще Ландеронд… Из тех, кто составлял некогда свиту юного графа де Лош и де Бар.

— Об этом мы тоже поговорим, — с задумчивостью, какой обыкновенно не говорят даже о самых доверенных людях, закончил фразу Жорж-Мишель. — Я теперь расскажите, друг мой, что заботит вас. В гостинице мне рассказывали какие-то удивительные истории, достойные Гомера…

Его рассказ Жорж выслушал с немалым вниманием, а потом с сочувствием покачал головой:

— Вот сейчас, Александр, вы говорите совершеннейшую чепуху, — наконец-то, изрек он. — Ну, с чего вы решили, будто из ловушки выбрались случайно? Разве это случайность, что вы решили подготовить для армии картографа и топографа и позаботились о его изысканиях? Разве случайность, что вы постоянно обучали своих солдат? Я помню ваши труды еще по Турени. Разве случайно, вы возились с дю Бушажем? И, наконец, разве случайно вы воспитали своего крестника храбрым и достойным юношей?

Жорж-Мишель помолчал, наблюдая за работой мысли друга, а потом продолжил:

— А что до поражения… нет, Александр, поражение вы потерпели бы, если бы потеряли армию. Но вы сохранили ее и, значит, переиграли Рубе. Должен признать, я этому несказанно рад — приятно одержать верх над Фарнезе, — в голосе и во взгляде принца проявилось такое удовольствие, что Александр посмотрел на друга с нескрываемым удивлением. — А разве вы не знаете, что Рубе его ученик? Но вы, как мой ученик, оказались лучше!

Принц Блуа победно улыбнулся, но потом заговорил тише и проникновенней:

— И с вашим Янсом тоже все будет хорошо, у этого де Бисагры просто еще не было времени написать вам. Сами подумайте… хотя, вы же не врач. Судя по описаниям, у мальчика контузия, значит, сначала он должен отлежаться, а это недели три. Потом его отправят в Испанию, а это еще почти месяц, а, возможно, и больше. Люди дона Матео не станут рисковать пленником, только-только оправившимся от болезни. Так что времени для ожидания у вас еще много, а потом вы получите своего воспитанника обратно. Кто же откажется от возможности вернуть в Испанию Нуаркарма!..

Жорж улыбался. Жорж излучал уверенность. Жорж исцелял. А потом улыбнулся лихо и беззаботно.

— А я, наконец-то, увижу ваш остров, — с радостью вельможи, заскучавшего уже настолько, что даже пустяковое путешествие между берегом и островом мнится приключением, тут же добавил он.

«Кого ты хочешь обмануть, Жорж?» — подумал Александр, но все же подхватил тон друга. Когда ещё удастся сделать вид, будто все идет как надо.

— Я вам все покажу, а ещё угощу мясом кита.

— Кита?! — вот здесь удивление Жоржа было абсолютно искренним. — А китов едят?!!

— А как же, — с чувством полного довольства, какое может испытать тот, кто удивил друга, который ничему уже не удивляется, продолжил Александр. — Только Кола своему не говорите, а то он в обморок упадет от того, что вас накормили чем-то, что он перед тем не понюхал и не попробовал… Хорошо-хорошо, я понял — и для Кола вам надо будет завернуть кусочек…

Мясо кита более всего напоминало Жоржу-Мишелю вяленую говядину, а копченый жир мало чем отличался от свиного сала. Лучше всего, на взгляд Александр, эти островные кушанья шли под доброе фламандское пиво, но напиток из зерна, в отличие от нового вида мяса, друг потреблял с явным недоверием, и, опустошив кружку, ожидаемо переключился на привычное вино. А вот облепиховый сидр другу понравился, и он посчитал его вполне подходящим даже для детей. Александр понял, что он пошлет в подарок будущему зятю.

Они все оттягивали и оттягивали тяжелый разговор — Александр рассказывал о своих успехах в воспитании приемышей.

— Вы, представляете, Жорж, этот мальчик практически самостоятельно выучился читать! И рисовать… А память-то какая!.. Наверное, он самый умный из моих воспитанников…

Жорж делился тем, как открыл тайну цветного стекла:

— Да, кстати, друг мой. Я смотрю, у вас тут целые горы песка… Необходимо провести эксперимент. Подозреваю, что в разных местностях из-за особенностей песка результаты опытов могут различаться…

Но как они не оттягивали разговор, все-таки им пришлось вернуться к действительности.

— Доктор медицины Михель из имперских земель навестит его величество короля Франциска, — начал разговор Жорж-Мишель.

Александр откинулся в кресле и приготовился слушать. Друг примчался за тридевять земель, друг обманул короля Генриха и нарушил законы, которые регламентируют поведение членов королевской семьи. Значит, у друга для этого есть веские основания.

— Я должен знать, сколько мне… сколько нам осталось до прихода бури, — продолжил принц Блуа совершенно серьезным тоном, какой Александр слышал от него лишь раз — перед лицом эшафота. Все настолько серьезно? Неужели Генрих тоже?..

— Нет, что вы, пока нет, — мотнул головой переодетый принц. — Мы… он потерял наследника, но, вроде бы, это удалось скрыть. Хотя… учитывая то, что я знаю, вряд ли, — покачал головой Жорж-Мишель. — Прости, Александр, сам не знаю, с чего начать. Вернее, так — сразу после смерти Франсуа испанцы намерены начать войну… Нет, не перебивай… войну они начнут здесь, у вас. А у нас они поднимут мятеж Лиги.

Александр молчал. Что тут скажешь? С семидесятого деньги, посулы и летучие листки засыпали французские провинции, поднимая братьев по крови, но не по вере друг против друга.

— Я это знаю наверняка, — голос друга наполнился столь безнадежной тоской, что Александру захотелось обнять Жоржа, как если бы тот был ранен или болен. Но друг не был ни тем, ни другим. И подумал, что поступил верно, потому что принц продолжил, но уже не с тоской, а с ожесточением.

— Строить мирную жизнь — мосты, дороги, ратуши, церкви, развивать ремесла и науку, озирать с удовольствием дело рук своих и понимать, что какие-то твари из-за своей корысти и жадности уничтожат все это, не моргнув глазом, вот что выводит меня из себя! Эти мерзавцы опять стравят наших людей между собой, а сами будут радоваться, прячась за своими границами! Это несправедливо — понимаете?! И я не могу воздать им, как должно — они слишком далеко!

Принц встал, подошел к окну. Там простиралось море — не слишком надежное и мирное, но более надежное и мирное, чем их будущее.

— Испанцы хотят обезопасить себя от притязаний Генриха де Валуа, развязав у нас очередную войну. И, боюсь, у них для этого всё готово, — объявил Жорж-Мишель. — Дело не закончилось семьдесят вторым, Александр, и даже выступления Гиза были всего лишь пробой сил. Один друг рассказал мне об этом, хоть и боялся страшно.

Регент Нидерландов молчал. Вопросов пока было больше, чем ответов, но, возможно, когда друг закончит свой рассказ, все прояснится?

— Его зовут Джордано Ноланец и он доктор философии. Профессор Сорбонны — сейчас уже бывший… Я позаботился… Надеюсь, он уже в Англии. Ноланец учил Армана — Амио рекомендовал, но я решил его проэкзаменовать и понял, что он из тех, что рождаются раз в столетие. Признаюсь, отвратительный характер, но мы подружились. Да, да, — принц уловил недоуменный взгляд друга. — Научное общение сближает. Я отдавал должное его уму, а он изредка вспоминал, что я принц. Он рассказал мне о себе — сперва немного. Знаете, как бывает с учеными — в пылу научных дискуссий и споров ты слегка забываешь о том, что некоторые твои мысли могут счесть еретическими.

Александр кивнул — все это он уже неоднократно видел еще в пажеские времена.

— Джордано переехал в Женеву, — продолжал свой рассказ друг, — чтобы там продолжить научные труды, и даже принял веру Кальвина. А потом и для них его идеи Абсолюта оказались слишком уж еретическими. Так он очутился в Сорбонне. Тогда я не знал, что у этого возвращения была цена. Ценой его жизни и свободы стали молчание и подчинение. По условленному знаку он должен был поднять мятеж в Сорбонне и выйти на улицы Парижа с проповедями против Валуа. У него скверный характер, Александр, но оратор он великолепный. Только Ноланец не смог сделать этого. Понимаете, я делился с ним не только научными теориями, но и рассказывал о своих трудах — исключительно для иллюстрации идеи о мировой гармонии. И он, наконец, задумался, что такое хорошо и что такое плохо. Знаете, когда мы с ним познакомились, он был как любопытное дитя в некоторых вещах, не знающее добра и зла, — Жорж-Мишель даже руками развел в недоумении, а вот Александр подумал, что это незнание не такая уж и редкость в их бурном мире.

— А теперь он получил приказ — точный и недвусмысленный. И этот приказ он отказался выполнять. Кстати, разговор с ним натолкнул меня на мысль, что и с Каймаром дело было не совсем чисто. Кто-то же распалял его ненависть к вам и ко мне. А эти отряды? Сколько таких ещё прячется по лесам от правосудия? Сколько схронов скрывают полуразрушенные башни?

Друг говорил и говорил, и перед молодым регентом разворачивалась картина ужасающей грозы. Прованс уже почти вотчина испанцев. Три провинции Жоржа — они постараются вызвать волнения и там. Париж всколыхнется легко — ему не привыкать.

— Вот поэтому я и должен обследовать Франсуа, чтобы четко знать, сколько у нас осталось, — закончил друг. — И, еще… — он помедлил, будто собираясь с силами. — Я не смогу принять корону Нидерландов, пока тем, кто мне доверился, будет угрожать опасность. Простите меня, Александр, если я нарушу ваши планы. Я знаю, сколько вы потрудились ради нашей цели, но я не могу предать тех, кого поклялся защищать.

Друг закончил свою речь твердо и решительно, вновь принимая вид сосредоточенного и собранного офицера, которого Александр принимал в своем кабинете неделю назад.

— И это значит, что с армией я вам тоже помочь не смогу.

И с этими словами, будто ему не хватает воздуха, друг внезапно рванул тяжелую створку окна, пуская в комнату холодный северный ветер. Пламя в камине метнулось в ответ на порыв ветра, заметалось по дровам, сопротивляясь напору, сбежало в кучу раскаленных углей и снова вспыхнуло упрямо и зло. Полено треснуло со звуком, напоминающим выстрел.

Принц Блуа совсем уже отвернулся к окну, устремив взгляд вдаль, будто желая заглянуть за горизонт.

У него слезы на лице, или это холодный ветер влетел в раскрытое окно, принеся соленые брызги?

— Я справлюсь, Жорж, мы оба справимся, — попытался успокоить друга Александр. — Предупрежден, значит, вооружен. Я ведь тоже не смогу помочь, друг мой. Но вместе, пусть и не плечом к плечу, мы одолеем эту испанскую мразь и их шавок.

Александр поднялся с места, подошел к другу, встал рядом. Теперь они стояли бок о бок, будто два капитана, ведущие свои корабли сквозь бури, шторма и скалы.

«Мы правы, и Бог на нашей стороне, — повторял про себя Александр, — а, значит, мы должны победить!»

Александр мягко, но твердо отвел друга от окна, подвинул ему кресло. Начал рассказывать о своей встрече с сеньором Санчесом. Да, кажется, он везде поспел, но в Нидерланды, по крайней мере, уже не сунется. Не сможет.

— Нужно непременно предупредить Ландеронда, наверняка же тот ведет с ним дела. Бездна! — вскинулся Александр. — Ну, правильно — та история с Турне… Так вот откуда к нам приползла эта ложь! Один шпион — и мы потерял целую провинцию… Да этот Санчес…

Александр остановился, проглотив бранные слова. Теперь уже ему было впору сунуть голову под ледяной ветер, чтобы погасить гнев и ярость. Гнев и ярость плохие советчики, когда нужно составить план действий, и не на неделю или месяц, а минимум на пару лет.

— Кстати, еще насчет Ландронда, Жорж, — Александр начал рассказывать другу о своих мечтах, о кораблях — тех, что у них уже есть в Дюнкерке, и тех, что они будут строить. У них скоро будет свой флот и свои капитаны. — Может быть, стоит отпустить Ландеронда?

Принц Блуа в задумчивости кивнул. Контролировать Ландеронда, находясь за сотни лье, было невозможно. Лучше всего было закрепить то положение, в котором принц и его офицер пребывают в последние несколько лет. Свои грехи и корабли тот уже отработал сполна, а союзник и друг на Средиземном море — это куда лучше, чем ненадежный слуга.

Впрочем, кто нынче друзья и союзники Ландеронда — один Бог знает или Дьявол. Его верность была верностью хищника по отношению к владельцу зверинца, поставлявшего тому пищу, а не преданностью дрессированного пса. Он и так приказал Ландеронду в случае чего помочь Альтовити с Провансом. И если он это сделает — что ж, Александр прав: пусть наслаждается свободой. К тому же ему все равно понадобятся каперские свидетельства. Но на этот раз он сможет сам решать, у кого их брать…

Жаль, с Филиппом не получится, как с Ландерондом — просто отпустить, как страницу в книге перевернуть. Юный принц то ли слишком опьянен своим положением, то ли напротив устал без меры — не хочет видеть равного в отце. Даже Себастьена прогнал от себя. Еще один горький рассказ.

— И Карл отправился на богомолье… Так не вовремя…

Александр озадаченно взглянул на друга.

— По моим расчетам… Там должен быть внук Метлаха — ему уже шестнадцать… Я говорил об этом с Карлом — еще когда вез Филиппа… Карл обещал его найти.

Жорж-Мишель пару мгновений молчал, осознавая сказанное, а потом с облегчением выдохнул:

— Так вот что это за богомолье — он ищет мальчишку! Слава Богу, а то я чего только не надумал…

Он сел у камина, и Александр захлопнул окно. Друг тянул руки к пламени, стараясь согреться, и Александр поставил ковшик с вином ближе к огню. Как ни топи камин, ввиду моря сырость и холод ощущались здесь почти всегда, так что нехитрая утварь для того, чтобы приготовить горячий напиток, у него всегда была наготове, как и заранее припасенные бумажные пакетики с набором пряностей …

Все же нужно будет поставить тут печи, — решил Александр. — Война войной, но в тепле и сухости воевать, несомненно, приятнее.

— Кажется, Филипп вообразил, будто Арман в Лувре развлекается, а я выслал его на труды, — Жорж продолжал делиться размышлениями о старшем сыне. — Нет, Александр, все-таки я по-прежнему уверен, что был прав, не открыв ему тайну его восхождения на трон, хотя о некоторых обстоятельствах того дела все же написал. А с другой стороны — вот навещу Франсуа и сразу же отправлюсь в Релинген, и там решу, что сказать мальчику. Ну, что вы так на меня смотрите? Александр, ему всего четырнадцать! — в волнении воскликнул принц. — Он мой сын, а то, что на него навалилось, не каждому взрослому по плечу… И кто-то в этой истории должен проявить мудрость и здравомыслие. Кто же, как не я?

— Да нет, вы правы, — Александр постарался ободряюще улыбнуться. — Просто сейчас не так-то легко проехать по Релингену. Купцы рассказывают, там везде патрули, засеки и специальные пропуска — чтобы разбойники не могли резвиться.

— Узнаю Карла, — кивнул Жорж-Мишель. — Ну, что ж, значит, мне надо будет попросить у кузена Франсуа рекомендательное письмо для доктора Михеля из имперских земель. Не откажет же он мне!..

Александр тоже считал, что не откажет, а друг развил бурную деятельностью, обо всем спрашивал, все осмотрел и проверил. Обошел, вернее, объехал верхом весь остров — ну, вас с вашим ботиком! Забрался на самую высокую дюну, самым тщательным образом исследовал развалины монастыря, поднялся на маяк…

Будто был на острове главным, проверил укрепления, яростно поспорил с Мартином — решение, выработанное во время спора, оказалось, на взгляд Александра, весьма удачным, напомнил о китятине для Кола.

— Когда стану королем, сделаю Влиланд герцогством, и прибывать сюда ты будешь на корабле с позолоченной скульптурой на носу. И когда ты будешь здесь находиться, твой штандарт будет висеть на самой высокой мачте, а там, — друг широким жестом указал в открытое море, — будет стоять эскадра, чтобы охранять твой покой! — заявил Жорж, все-таки впечатлившись видом с вершины маяка.

Жорж так шутит? Да-а-а… Ну, ладно, хоть так. Их еще ждал разговор с больным Франсуа, и пусть лучше друг хоть ненадолго вернет себя беззаботное настроение. И ему это тоже надо — хотя бы на пару дней…

***

…Франсуа смотрел на кузена со страхом и надеждой.

«Врач Михель» осмотрел короля самым тщательным образом, посоветовал сменить обстановку, перед лицом короля был бодр и улыбчив. Его величеству нужно лишь немного отдохнуть и набраться сил… Да, немного отдохнуть от государственных дел.

Но Франсуа никогда не отличался излишней доверчивостью.

— Сколько мне осталось, кузен? Скажите прямо, я выдержу!

Принц Блуа посмотрел королю Нидерландов прямо в глаза:

— Если вы хотите сделать подарки своим близким на Рождество, самое время вам сейчас об этом позаботиться.

Франсуа со вздохом облегчения откинулся на спинку кресла.

— Значит, почти полгода у меня есть, — прошептал он. — Благодарю вас, кузен.

Король был спокоен. Аудиенция была окончена.

На этот раз «доктор Михель» удостоился приглашения в дом руварда. Его дети нуждались в осмотре известного врача. И, конечно, Жорж был дотошен, придирчив и внимателен. Не только осмотрел всех, но и со всем терпением выслушал возбужденный лепет Кати — «Дядюшка крестный, у попугайчика крылышко болит!», одарил Мишеля и пообещал ему в следующий свой приезд обязательно покатать его верхом, о чем-то долго говорил с Соланж, дал несколько советов Марте, самым подробным образом расспросил Тома, а потом сказал Александру, что мальчик и правда умен и талантлив, чуть ли не за ухо заловил Франка, осмотрел и его, а потом наставительно заметил, что если он и дальше будет так горбиться за письмом, то испортит себе и легкие, и глаза. И в результате так преуспел во врачебных хлопотах, что Александр самым серьезным образом попросил его задержаться для отдыха хотя бы на день.

— А потом я дам вам сопровождение до Релингена…

Жорж вдруг сделался мрачен и попросил отослать слуг. Всех слуг, — с нажимом добавил он.

— Вам нужно это знать, Александр, и подготовиться, — очень тихо произнес он. — Франсуа услышал то, что хотел услышать, друг мой. Через месяц, самое большее через полтора — он сляжет. Еще через месяц или два… У вас все готово к похоронам?

Друг сел на табурет, с силой потер лицо.

— Мне надо торопиться, пока еще есть время для поездки в Релинген. А потом я помчусь во Францию…

— Один день ничего не изменит, — Александр был настроен решительно. Глядя на Жоржа, можно было вообразить, будто никакого отдыха на Влиланде не было, и, значит, необходимо было обеспечить другу еще один день. — Отдохните хоть немного, друг мой, а потом, обещаю, вы отправитесь в путь сразу после открытия ворот.

Он убедил Жоржа остаться, а на следующий день выяснилось, что он был прав. Вот только его правота проявилась совсем не в том, о чем он думал, потому что вскоре после полудня в его дом примчался заморенный гонец, который разыскивал «доктора Михеля».

Завидев гонца, Жорж-Мишель вскочил и произнес только одно слово «Дома?!»

— В порядке, — почти прохрипел молодой офицер, и Александр с некоторым удивлением понял, что дом для него явно находится там же, что и у Жоржа. — Письмо… от Альтовити… — пробормотал он, протягивая пакет, а потом без сил повалился на пол.

— Проклятие!

Александр позвал людей, чтобы позаботились о гонце, и успел только спросить друга, где тот хочет, чтобы разместили его офицера.

— В мою комнату, — сказал «доктор Михель», а потом тихо сообщил, что объяснит все позже. И только когда слуги вынесли молодого человека, друг еще тише проговорил: — Это Этьен де Лоррен, капитан в полку Крийона. Половина Парижа свято уверена, будто это мой сын от Марго. А вторая половина верит, что это сын Гиза и Марго. Марго тоже уверена, будто это ее бастард, разве что не помнит, от кого, ну так ее никогда не волновали такие мелочи…

Александр слушал друга, пытаясь разобраться в сложных взаимоотношениях обитателей французского двора.

— Не смотрите на меня так и не пугайтесь, — отмахнулся принц. — Этьен просто мой ученик и прекрасный врач, неужели вы его не помните? Та же история, что и с вашим Янсом. Приятней верить в принца, чем в сына конюха. Ладно, об этом потом… — Жорж-Мишель провел рукой по лицу. — Видимо, дело серьезно, раз Аньес открылась мальчику. Да-да, а вы что думали? Для всех я инспектирую Бретань, потом займусь Нормандией. Где я, знали только Аньес, Себастьен, а вот теперь и Этьен. Ладно, посмотрим…

Его высочество взломал печать и углубился в чтение, и чем дальше он читал, тем больше мрачнел. Дочитал письмо, нахмурился, передал бумаги другу — читайте!

Александр бросил беглый взгляд на латинский текст, обильно сдобренный итальянскими выражениями, и ему стало холодно. Одна радость — мерзавец Ангулем сдох!

— Я не еду в Релинген, — неожиданно заговорил Жорж и закусил губу. — Филиппу придется справляться самому… То есть с Карлом… А объяснимся мы позже.

Александр замер. Он уже все понял — испанцы не стали ждать, испанцы решили начать смуту, и все же…

— Если они попытались высадиться в Провансе, где гарантия, что они не постараются разжечь пламя гражданской войны где-нибудь еще? И прямо сейчас? — рассуждал вслух Жорж-Мишель. — В Турени, Анжу или в Париже? Две недели до Релингена, неделя там, потом пойдут дожди, и на обратный путь у меня уйдет не меньше месяца. Я не успею до того, как грянет буря, — совершенно безнадежным тоном говорил друг. — Когда все это начнется, я должен быть дома — обязан. Уверен, Тассис не будет ждать приказа из Испании, все указания ему уже даны… Значит, Релинген подождет! Филипп должен справиться сам, — с ожесточением повторил он, а Александр подумал, что даже представить боится, что творится в душе друга, разрывающимся между любовью к первенцу и долгом.

Друг выбрал долг. Кто бы сомневался.

— И Этьен тоже не успеет отдохнуть, — после паузы продолжил Жорж-Мишель. — Мне придется отправить его обратно в Прованс. Мерзавцы! — принц со всей дури саданул кулаком по стене. — Я столько его учил! Сделал из него прекрасного врача и хирурга! Да с его руками надо шелковые перчатки носить, а не сжимать повод…

Потом они сидели у открытой дверцы печи, молча смотрели на огонь, после чего друг решительно встал, пересел к столу и принялся сосредоточенно писать.

— Полагаю, вам пригодятся корабли покойного Ландеронда, — заметил он. — Я написал его вице-адмиралу, чтобы они отправлялись в Дюнкерк. Вы же их примите?

— Конечно. Мартин сделает все, что нужно…

— И дожидаться завтрашнего утра я тоже не смогу…

Александр мог только кивнуть.

— Я вернусь, — сказал друг на прощанье. — Не знаю, когда и как, но я решу все во Франции и обязательно вернусь. И тогда мы вновь сможем поговорить о короне.

«Береги себя» они произнесли одновременно. Александр ехал с «доктором Михелем» столько, сколько можно было себе позволить, не рискуя оказаться потом у запертых городских ворот. Кони шли шагом, к вечеру похолодало, от канала ощутимо тянуло сыростью и тиной. Они ехали молча. Все слова были уже сказаны, неотложные дела завершены.

Вечерняя дорога была пустынна, а торопившимся домой крестьянам не было дело до двух скромно одетых дворян, обнявшихся на прощанье как братья.

До ближайшей деревни, где можно было остановиться на ночлег, оставалась пара лье. Жорж и Этьен пустили коней легкой рысью. Александр стоял на дороге, пока всадники не скрылись за поворотом.

Жорж так и не оглянулся, и рувард Низинных земель заторопился домой — в Брюссель.

Во дворе его дома уже второй час маялся в ожидании курьер имперской почты. Имя на пакете заставило Александра де Бретея уладить все формальности как можно скорей. Он не стал тратить время на переодевание, ужин и разговоры. Молча прошел в свой рабочий кабинет, посмотрел на письмо, как мог бы смотреть на гадюку, но все же решительно вздохнул и сломал знакомую печать.

Дон Матео де Бисагра предлагал обменять мейнхеера Янса Купмана на барона де Нуаркарма!

Глава 20. Расставания и встречи, прощание и проводы

В короле Франциске рувард не сомневался. С Генеральными Штатами все было сложнее.

Барон де Нуаркарм был личным пленником Александра де Бретея, и распоряжаться им рувард мог по собственному усмотрению — отпустить за выкуп или просто так, обменять или даже расстрелять. Кто сказал бы хоть слово против?

И все-таки поднятая вокруг крестника шумиха, а также его прежнее желание обменять барона де Нуаркарма на барона де Лану требовали хоть как-то объяснить свое решение. Увы! Лану в очередной раз не повезло, потому что обмен Янса был единственным способом сохранить тому жизнь. В желании во что бы то ни стало вернуть создателя Аррасской унии в Испанию, но при этом не отпускать талантливого протестантского полководца, дон Матео предъявил руварду и штатгальтеру настоящий ультиматум — либо предложенный испанским доном обмен, либо праздник Веры, на котором Янс сыграет главную роль.

Выбор был настолько очевиден, что раздумывать было не о чем. Точнее, было о чем — о наиболее безопасной процедуре обмена.

Франсуа возражать на обмен не стал и заявил, что всё его регент делает правильно.

— Да я с самого начала не верил, что испанцы согласятся отпустить Лану, — говорил он, стараясь не отходить от большой печи. — Нет, Бретей, ты, конечно, их прижал, но Лану они не выпустят никогда — разве что заплатить им тысяч сто, да где же мы возьмем такие деньги? И даже если случится чудо… — Франсуа криво усмехнулся. — Все равно они не позволят ему остаться в Нидерландах — наверняка ведь потребуют поклясться, что он уедет куда-нибудь подальше. Обменивай своего крестника и не думай об этих надутых гордецах из Генеральных Штатов…

Все же не думать было невозможно. Для заседания Генеральных Штатов Александр де Бретей приготовил пространную речь, но произносить ее не пришлось. Вместо этого он почти два часа выслушивал чужие речи. Представители провинций и городов составили настоящую петицию, буквально требовали, чтобы он обменял «славного сына Низинных земель, образец для юношества, отраду почтенных граждан, молодого героя, повторившего подвиг благородного Леонида, и единственного сына лучшего адмирала Нидерландов». Но всех превзошли представители Дюнкерка, заявившие, что Генеральные Штаты должны компенсировать руварду Бретею его расходы на содержание в плену барона де Нуаркарма: две тысячи пятьдесят гульденов — они посчитали!

«Вот ей-же-ей возьму!» — ошеломленно размышлял Александр, не ожидавший от скуповатых представителей подобной щедрости. Каждый раз, добиваясь выделения средств на армию, ему приходилось проявлять все свои ораторские таланты и предъявлять господам множество обоснований и смет. А вот сейчас Генеральные Штаты готовы были расщедриться без всяких просьб — впрочем, мореплаватели и пираты всегда были щедрее купцов и финансистов. Оставалось воспользоваться ситуацией и напомнить представителям провинций, что, коль скоро они вспомнили благородных спартанцев, то не стоит забывать и ту сотню солдат, что полегли, прикрывая отход армии. Он надеется, что господа Генеральные Штаты все же выплатят родственникам погибших жалование в полном объеме, а их имена будут дороги для всех честных подданных короля.

Отступать Генеральным Штатам было некуда, и после непривычно кратких дебатов средства родственники погибших получили.

И, конечно, Александр начал подготовку к обмену. Сообщать барону де Нуаркарму, что его судьба вновь переменилась, он не стал, уже слишком хорошо зная, как много сведений тот способен извлечь из самых, казалось бы, невинных слов. Давать верному подданному короля Филиппа пищу для размышлений было небезопасно, и об обмене он должен был узнать в последний момент. И, конечно, требовалось подобрать самый надежный конвой, выделить для барона карету и решить вопрос с его вещами.

Хлопоты об обмене, разговоры со штатгальтерами провинций и мэрами городов позволяли отогнать тревогу и бессмысленные размышления о том, что он не мог изменить.

Скоро Нуаркарм избавит их от своего присутствия. Скоро Янс сможет вернуться домой. Обо всем остальном он будет думать потом. Главное было не перепутать последовательность действий.

***

Обмен, как и выкуп, дело сложное. Александр был немало наслышан, какие неожиданности могут подстерегать пленника даже при обычном освобождении за выкуп. Взять, к примеру, Колиньи. Его историю Александр узнал в Генте почти сразу по приезде в Низинные земли. Да и где еще он мог такое услышать, как не в том самом городе, где адмирал провел два года в плену — и вовсе не в тех условиях, что барон де Нуаркарм. Первая жена адмирала заплатила за его освобождение огромный выкуп, по сравнению с которым даже обещанный выкуп Тюренна выглядел скромным.

И что же? Колиньи даже не успел доехать до городских ворот, как его вновь взяли под стражу по личному распоряжение короля Филиппа.

Испанское слово было не тем, чему можно безоговорочно доверять. И хотя Александр почему-то был уверен, что дон Матео де Бисарга не стал бы его обманывать, бастард первого министра был не один. И, значит, надо было продумать все так, чтобы у испанцев не появилось искушения нарушить слово.

Письмо руварда Низинных земель с согласием совершить обмен было обстоятельным и не оставляло врагам ни малейшей лазейки для вероломства. И полученный ответ испанцев опасений не вызывал. С испанской стороны осуществлять обмен должен был полковник и барон Диего де Сола — тот самый Диего, что спас Янса и почти совсем не умел лгать. Это было добрым знаком, но даже сотня добрых знаков не заставила бы Александра де Бретея успокоиться и забыть об осторожности.

Его люди свое дело знали, и Нуаркарму никто ничего говорить не стал — коротко велели следовать за собой, а потом так же коротко приказали сесть в карету. И никаких видов из окна. С такими людьми, чем меньше информации, тем лучше. И, бесспорно, безопаснее. Для Нуаркарма в том числе.

***

Выбранный для обмена дом был крепок, надежен и в случае опасности в нем можно было продержаться до подхода подмоги. И комната для обмена не позволяла устроить там ловушку — ни испанцам, ни подданным короля Франциска.

И Диего сдержал слово своего сеньора — привел его крестника. Янс был здоров, крепок, разряжен словно принц (Александр полагал, что испанцы все же не столь привержены к подобной пестроте), смущен и, кажется, обременен подарками. Диего застыл у двери, совершенно не похожий на себя прежнего, и Александр тоже остановился, словно стоящий точно на середине комнаты стол был границей между Испанией и Низинными землями.

— Ваше высочество, — торжественно заговорил полковник. — По воле моего сеньора дона Матео де Толедо, сеньора де Бисагры я передаю вам его пленника, капитана Янса Купмана, а также послание дона Матео.

По знаку Александра один из «китобоев» выступил вперед, принял из рук полковника запечатанный пакет, а потом передал его руварду.

Почерк был знакомым — судя по всему, бастард первого министра короля Филиппа писал письмо лично, не прибегая к помощи секретаря, а вот содержание его в первый миг удивило.

— О каком покаянии пишет дон Матео? — вопросил Александр.

— Вот об этом, — Диего указал на внесенную слугой крестовину. — Господин капитан назвался вашим племянником, а не крестником, и дон Матео наложил на него епитимью — три месяца носить этот знак Спасителя нашего. Разрешите показать, как?

Александр кивнул, и мальчишка уставился на него с изумлением и почти обидой.

— Крестный, но ты же не можешь…

— Капитан Купман, — одернул крестника генерал. — Если дон Матео скажет, что дважды два это четыре — я не стану его опровергать.

С крестовиной на спине Янс держался словно принц — Александр даже залюбовался. И ведь действительно — просто и действенно. Да и список подаренных мальчишке книг заставлял задуматься, что за странным человеком был дон Матео.

— Да он надо мной издевался! — вскинулся Янс — лицо Диего оставалось невозмутимым. Это что же с ним приключилось с той зимы, что он научился скрывать чувства? — Заставлял делать переводы с греческого… И по двадцать раз все переписывать, если находил ошибку… Хорошо хоть сеньор Санчес мне помогал… Ой! Диего, ты только не говори дону Матео, а то сеньора Санчеса накажут…

— «Господин полковник»! — вновь оборвал воспитанника рувард. — Это дон Матео может называть господина полковника просто «Диего». Я могу или адмирал Вилемзоон. А для вас, капитан, он господин полковник или господин барон. Не забывайте об уважении к человеку, который спас вам жизнь.

Диего слегка покраснел, Янс побледнел и опустил голову, а Александр подумал, что все идет совсем не так, как он ожидал. Что-то во всем этом было неправильно, и это «неправильно» вновь именовалось «добрым сеньором Санчесом». Александр ощутил, как по спине пробежал холодок, словно перед боем с превосходящими силами противника.

— Ой, чуть не забыл, — Янс торопился, стараясь вернуть на лицо крестного привычное выражение заботы и любви. — Господин Санчес передал подарок для госпожи Соланж. Это самые лучшие специи, крестный, посмотри!

Александру показалось, будто вся кровь отхлынула от лица, а сердце провалилось куда-то вниз. Небольшая изящная коробочка, залитая воском. Все ведь предусмотрели, все — кроме сеньора Санчеса.

— Он вручил этот подарок при доне Матео? — словно со стороны услышал рувард свой вопрос.

— Нет, мы уже из Вальядолида выезжали, — ничего не понимая, затараторил Янс, — а он нас догнал, сказал, что не успел попрощаться и передать подарок. Здорово, правда?

— Положи на стол, — ровным тоном приказал рувард. Повернулся к капитану «китобоев»: — Уведите капитана Купмана и подготовьте господина барона де Нуаркарма. Иди, Янс, — произнес он таким тоном, что мальчишка не посмел возражать.

Когда дверь за крестником закрылась, Александр вновь взглянул на «подарок» Санчеса и велел Диего отойти от стола подальше. Глубоко вздохнул, собирая в кулак все свое мужество. В Париже Жорж уверял, будто он уже переболел оспой лошадей, и все же прикасаться к этой гадости было жутко. Но выхода не было. Впрочем, ему ведь не обязательно было брать коробку в руки

Александр сгреб смертельный подарок вместе со скатертью и швырнул этот ком в пламя очага. Подождал, пока от скатерти и коробки не останется только пепел. Повернулся к испанском полковнику.

— Это что — яд?! — в растерянности вопросил Диего.

— Хуже, — отозвался Александр. Его слегка потряхивало. Передать контагии Соланж… Передать их через Янса. Мразь!

— Много хуже, Диего. Это оспа.

Помолчал, собираясь с мыслями.

— Если когда-нибудь этот человек решит подарить тебе что-либо похожее, что-то вот так же залитое воском, даже если он скажет, будто там святая реликвия — брось это в огонь, Диего, если тебе дорога жизнь. Заболеешь ведь не только ты — но и все, кто будут рядом…

— Но не мог же он…

— Мог. И делал, — оборвал рувард. — Ты ведь знаешь ван ден Берга? Знаешь, почему у того такое лицо? Потому что именно Санчес передал через ван ден Бергов контагии в Делфт. И плевать ему было, что они союзники и тоже могут умереть — многие и умерли. Я все проверил, сомнений тут нет…

Диего в некотором ошеломлении помотал головой, а потом в смущении проговорил:

— Ваше высочество… у меня просьба… Вы бы не могли… мне бы… свежую рубашку…

Александр кивнул. Распорядился. Дорога есть дорога, и он не удивился, что у полковника могло не оказаться свежей рубашки. С испанцами это случалось не раз. Они могли обвешаться образами и амулетами, но при этом забыть сменное белье. Александр даже вспомнил язвительный стишок о грязных рубашках испанцев, который когда-то ходит при французском дворе.Что ж, переодеваться Диего придется прямо здесь. У Александра не было желания и дальше оказывать гостеприимство барону де Нуаркарму. Даже если это гостеприимство продлилось бы всего на час.

Однако вид рубашки полковника заставил его вновь забыть о невозмутимости. Кровавые следы… Незажившие рубцы на спине… Бездна!

— Диего, это что?!

— Это покаяние… — Диего со стыдом отвел взгляд.

— Из-за Янса? — Александр закусил губу.

— Дон Матео обиделся, что я солгал ему…

Александр отвернулся, а потом велел принести еще одну рубашку — одной не хватит. И еще бальзам. И помогите, в конце-то концов, господину полковнику!

Когда в комнату обмена привели барона де Нуаркарма, Диего был уже полностью одет и вновь выглядел невозмутимым и холодным, как и подобает истинном кастильцу.

— Господин полковник, — торжественно произнес рувард. — По договоренности с вашим сеньором доном Матео де Бисагрой я передаю вам своего пленника полковника барона де Нуаркарма. Вы можете немедленно отправляться в путь — вас никто не задержит.

Он почти с удовольствием увидел растерянность опытного дипломата и добавил, намереваясь внести ясность в соглашение.

— Господин де Нуаркарм, я не стану брать с вас слово, что вы не вернетесь в Низинные земли, однако если вы вновь явитесь сюда с оружием в руках — я велю вас расстрелять.

Он коротко кивнул Диего и, не прощаясь с Нуаркармом, вышел. Его ждал Янс и дорога. И, конечно, ответы на свои вопросы.

***

О пребывании в плену Янс рассказывал, пылая краской стыда. Александру очень хотелось избавить воспитанника от тягостных и стыдных воспоминаний, но мальчик слишком много узнал об их врагах, чтобы они могли позволить себе роскошь отказаться от этого разговора.

Нет, к нему и пальцем не прикоснулись. Нет, испанские принцы не унизили его телесным наказанием. Но этот дон Матео!.. Александр будто наяву слышал бесстрастный голос: «Покаяние?». Bene. Cто Ave и перевод с греческого на латынь».

— Он даже голос не повысил, — с горячностью повторял Янс. — Крестный, понимаешь? Он как… как камень бесчувственный! Диего чуть насмерть не засекли, а мне он только и сказал: «Дитя, к себе». А потом и вовсе приказал меня от него убрать… Крестный, его офицер меня просто поднял и вынес в коридор! — мальчишка даже всхлипнул от переполнявших его чувств, а рувард меланхолично подумал, что в этой методе избавления от докучливых посетителей что-то есть. — Он… Он просто издевался! — почти выкрикнул Янс. — Сказал, что я не получу такое же покаяние, как Диего, просто потому что он так решил — Dixi! А когда я сказал, что все расскажу дону Фадриго, сказал, что ежели мне так охота посмотреть на колесование, так следует спросить у сеньора Санчеса, он наверняка подскажет, когда у нас случится такой праздник. Потому что сеньора Хуана, возможно и повесят, а вот с сеньором Диего поступят не так по-доброму. И велел проводить к дону Фадриго… Он… он… правда, как будто никаких чувств нет! Он не смеется никогда, крестный… — и выпалил, зажмурив глаза: — Ненавижу!

Александр вздохнул. Человек, который служит в Инквизиции, имеет не слишком много оснований для смеха. И все же — как все это может сочетаться в одном человеке? Писать ему вежливые и даже почтительные письма и угрожать его друзьям? Благодарить за помощь с диссертацией — судя по всему, вполне искренне, и при этом ради той же диссертации натравить Рубе на их деревни и города. Явно оскорбиться на обман, но все равно позаботиться об образовании Янса... Ведь прекрасный же подбор книг, даже Жорж не составил бы лучший, вот уж воистину – ни прибавить, ни убавить!.. И при этом так обращаться с Диего... В прошлый раз тот приехал с веревкой на шее, теперь — с исполосованной спиной. Что дальше-то будет? И если он так относится к тем, кого все считают его любимчиком, что же с другими-то происходит?

А Янс, словно подслушав его размышления, заговорил как раз о тех «других».

— Он всего-то три раза приезжал — и все замерло, крестный... Совсем все! Все тихие, смирные, никто не шутит, не смеется и даже Кудряшка ничего не таскает… А ведь он всегда все тащит, а тут нет!... Кудряшка — это песик Федерико, знаешь, какой он смешной? — взахлеб делился впечатлениями крестник. — Но при доне Матео даже Федерико не смеется, а ведь он веселый и вообще здоровский…

Александр поморщился. Из Испании Янс привез почти безупречное кастильское произношение, но при этом щеголял выражениями, которые совершенно не подходили образованному и благовоспитанному молодому человеку.

— Тебя что — поселили вместе с конюхами? — осторожно попытался уточнить он.

— Да что ты, крестный, — удивился Янс. — Я же был гостем Федерико…

«Гостем?!» — Александр с трудом удержался, чтобы сразу не напомнить крестнику о печальных обстоятельствах его плена. Рано, пока рано...

— Ты знаешь, он самый потрясный! Мы с ним ходили на охоту… Но стреляю я лучше, чем он! А еще был театр — это зашибить как здорово!...

Александр подумал, что конюхи изъясняются лучше сына первого министра.

— А уж коррида… — Янс даже мечтательно зажмурился. — Это такая красота! Жаль Федерико сказал, что мне еще рано в ней участвовать… И сеньор Санчес тоже здоровский! Он мне всегда-всегда помогал…

Судя по болтовне Янса, плен в Испании оставил в его голове ужасающую неразбериху. Распутывать этот беспорядок предстояло долго и осторожно. Положение осложнялось решением Генеральных Штатов устроить настоящее чествование «юного Леонида».

Они бы героев Дюнкерка так славили! — мрачно размышлял рувард.

А еще Штаты вручили капитану Янсу Купману три тысячи гульденов — дабы утешить за перенесенные им тяготы. А Пьер Эпинуа задумчиво сказал, что надеется, что две юные жертвы испанской тирании — Янс и тот мальчик, в честь которого они с Иоганном принял закон — когда-нибудь встретятся и обнимутся как братья.

Опьяненный похвалами Янс задрал нос. Заявил Тома, будто тот слишком медленно читает — Александру пришлось довольно жестко напомнить крестнику, что бывший побродяжка совсем недавно выучился складывать буквы, но уже довольно бегло разбирает латынь и, в отличие от Янса, никогда не ленится. Паскалю на одно из замечаний объявил, будто сеньор Санчес гораздо добрее его. Александр плюнул на перенесенные крестником тяготы и объяснил мальчишке, что «добрый сеньор Санчес» самый настоящий шпион, убийца и враг. А еще Янс посмеялся над тем, как Ларс держит шпагу, и над привычкой Франка носить на поясе чернильницу, после чего Александр понял, что пора показать возгордившемуся юнцу, что он не только крестный, но прежде всего рувард и генерал.

Чем дальше, тем больше он убеждался, что за всё время пребывания в плену единственным человеком, который хоть как-то занимался воспитанием Янса, был тот самый ужасный дон Матео де Бисагра. И вот ведь незадача — в резиденции своего отца тот появлялся всего трижды.

Янсу была необходима строгость, и они с Соланж старались привести мальчишку в чувство, как бы им не хотелось его обнять и утешить. Еще совсем недавно мягкий жалостливый мальчик превратился в норовистого жеребенка, который лягался и кусался при малейшей попытке его в чем-либо ограничить. Александр вспомнил поведение в Антверпене юного бастарда короля Генриха, вспомнил сокрушенные рассказы и сетования Жоржа и задумался, неужели все мальчишки в этом возрасте напоминают понесших верховых?

А потом к нему явился довольный Пьер Эпинуа и сообщил, что хочет сделать из «юного Леонида» образцового полковника.

— Я готовлю его для поступления в университет, — возразил рувард.

Эпинуа отмахнулся.

— Да что вы, друг мой, разве можно превращать юного льва в чернильную душу? — почти с негодованием возразил он. — Это преступление против природы и божественного Провидения. Не спорьте, отказа я не приму, кому как не мне заниматься его военным образованием? Ведь ваш племянник пострадал от моего брата. Поверьте, Александр, я прекрасно вас понимаю, — с неожиданным сочувствием проговорил обычно вспыльчивый принц. — Наверняка, вам хочется, чтобы мальчик подольше побыл дома, пришел в себя, чтобы он отдохнул от выпавших на его долю страданий. Но ваша жена непременно его избалует — женщины так чувствительны. Ему надо встряхнуться, надо забыть о пережитых испытаниях, а где это лучше сделать, как не в новом полку?

Возразить было нечего, тем более что занятия языками и правом, в отличие от романов, не слишком вдохновляли Янса. А еще Александр с удивлением отметил, что Пьер больше не отворачивается от юных шевалье, больше не бледнеет при виде чужих сыновей, не смахивает с ресниц слезы, а говорит о Янсе спокойно и доброжелательно. Все проходит, — размышлял он. — И горе тоже.

— Янс не умеет фехтовать, — произнес Александр. — Я готовил его к…

— Да-да, я понял — к университету, — кивнул принц. — Это не страшно, я его научу. Я сделаю из него полковника, а уж вы потом — генерала.

Возможность отправиться в полк с Эпинуа — настоящим Эпинуа, а не Рубе — Янс встретил с восторгом, который не приглушили даже осуждающие взгляды Ларса, Франка и Паскаля. А Александр вновь вспомнил Жоржа. Детки вырастают, детки вылетают из гнезда, детки забывают оглянуться назад — ничего не поделаешь.

Через неделю Янс отправился вместе с Пьером на побережье, а Александр вновь погрузился в дела. Жорж был прав — Франсуа слег. И Александр понял, как страшны бывают сбывшиеся планы.

Как легко было рассуждать о будущем, когда Франсуа казался всего лишь шахматной фигурой на доске, всего лишь абстракцией, а вовсе не живым человеком. Как просто было полагать, будто он всего лишь посторожит свободный трон и забытый венец короля – младший принц из дома Валуа, никому не нужный и никем не любимый, разменная монета, пешка, которую даже родной брат готов был без сожаления скинуть с шахматной доски.

И вот теперь каким-то невообразимым образом Франсуа стал не только его королем, но и почти другом. И пусть это была совсем не та дружба, как у них с Жоржем, пусть Франсуа был ужасающе неидеален — капризен, вспыльчив и непостоянен, но он был живым человеком из плоти и крови, а не какой-то абстракцией. Как у каждого человека у Франсуа были надежды, которым уже не суждено было сбыться. И были страхи, которые, к сожалению, могли сбыться в любой миг.

Смотреть на угасание короля было больно, и эта боль усугублялась тем, что этот насквозь больной человек защищал его, отдавая последние силы, и хотел помочь выполнить то, что когда-то он обещал Жоржу.

— Не забудь, Бретей, — устало шептал Франсуа. — Пусть кузен Жорж станет королем…

Он обещал, по желанию Франсуа вновь поклялся и помог королю составить завещание. Рувард не был уверен, что это завещание будет иметь силу, и все же полагал, что даже если юридическое значение документа будет ничтожно, завещание вполне может оказать на Генеральные Штаты воздействие моральное, как последнее пожелание первого короля свободных Нидерландов.

— Ты видел, как умирал Шарль? — неожиданно спросил король, и Александр не сразу понял, о ком он. А когда понял, удивился, как непривычно мягко прозвучало в устах Франсуа имя старшего брата.

— Нет, — тихо ответил рувард. — Я был в армии…

— Они… просто рвали его… Придворные, мать… — все, — принялся рассказывать Франсуа. — У него сил не было сказать «нет»… Он подписывал... всякое — приказы об арестах, об изгнаниях, о выплате денег… Казни… Не хочу так… — сказал король. — Не пускай их ко мне… Кроме тех, кого я назову. Ты… кузина… граф Коэтиви… — Франсуа остановился. — Ты лучше запиши…

Александр послушно взял лист бумаги и перо. Сел за стол. Что-то очень горькое и трогательное было в этой просьбе. Обмакнул перо в чернила и записал первые названные королем имена.

— Твой Иоганн… Эпинуа… — продолжил диктовку Франсуа. — Хесселс… Тайерт… Олдер… Олден… Господи, как его?

— Олденбарневелт, — подсказал Александр.

— Да, он, — с облегчением выдохнул король. — Как ты язык не ломаешь с этими именами? Знаешь, я так скучаю по французскому языку…

И в этом утешить короля он тоже не мог. Французский был родным для Пьера Эпинуа, но для остальных было в обычае говорить по-фламандски и, временами, по-немецки. Да и Эпинуа частенько говорил на языке большинства.

— Ты мне поиграешь? Чтобы никто не узнал…

— Конечно…

И вновь, как тогда в Делфте, они запирались в покоях Франсуа — его величество занимается государственными делами — и Александр брал в руки лютню, а потом вполголоса пел. Что-нибудь веселое, — просил Франсуа.

И он пел веселое, хотя от вида исхудавшего, кашлявшего кровью короля на душе скребли кошки. Король со свитой скачет в Венсеннские леса… Ах, пастушка Нанетта, в Венсеннские леса… Ни голубя ни зайца в лесу он не убил, в лесу он не убил, ах, пастушка Нанетта, в лесу он не убил…

Да, некогда они там охотились с королем Карлом. Карл, Жорж и он сам… И никто не знал, как печально все закончится.

Хотите имя знать мое, назваться буду рад пред вами…

Тот первый король Франциск был уверен, что у его династии надежное будущее — у него столько сыновей. А выжил лишь один — чахотка страшная вещь… Что-то не получается у него вспомнить веселое. И Франсуа тоже не удается развеселить.

Где бродили вы, Люсетта? На полях среди цветов…

Господи, хотя бы здесь Франсуа оживился. И Александр спел еще одну легкомысленную песенку, и еще... Он готов был петь даже те лихие песни, что когда-то в стародавние времени вопил наемник-браво Ле Нуази.

— Твой племянник достойный юноша… — неожиданно проговорил король.

— Только нос излишне задирает, — вздохнул рувард.

— Ничего… в шестнадцать лет… хочется быть больше…

И эти благожелательные слова, полные непривычной для Франсуа доброты, тоже наполняли сердце горечью.

Что он мог сделать для облегчения состояния короля?

Распорядиться, чтобы слуги не забывали как следует протапливать комнаты. Помнили про лед, чтобы останавливать кровотечение. Да и ковры на пол стоило положить в два слоя. Теплые перины и одеяла… Больше он не мог сделать ничего.

— Я умру… и ты будешь петь эти песни другим… — потерянно проговорил король.

— Нет, сир, — теперь Александр знал, чем может утешить Франсуа. — Больше никому… Я больше никому не буду петь по-французски.

— Правда? — Франсуа ухватил руварда за руку. Боже, это уже не рука, а сплошные кости…

— Правда, сир. Я обещаю, — твердо ответил Александр.

Франсуа кивнул, обнадеженный и умиротворенный. Они еще поговорили о короле Генрихе. Обсудили предстоящие похороны Франсуа. Тот преисполнился смирения и благоразумия.

— Нет, Бретей, нет… Шесть лошадей — это будет расточительно. Порадуем Генеральные Штаты…

Эти вечера повторялись день за днем. Песни, обсуждения дел, которые навалятся на руварда после, политика…

— Если вдова Молчаливого родит сына, не отпускай ее во Францию… Это слишком опасно… Я брата знаю… И за племянниками Иоганна пригляди… Они себе на уме…

В этом Александр не сомневался, но терпеливо выслушивал советы, тем более что во многом Франсуа был совершенно прав.

— И береги армию… Как хорошо, что ты сохранил армию… А ты правда построишь корабли?

Он старался изо всех сил. И все же до Рождества Франсуа не дотянул. «Король умер», — сказал Иоганн Нассау, штатгальтер и владелец шести графств. Король умер, но сказать «Да здравствует король!» он не мог. В Низинных землях опять не было короля. Генеральные Штаты должны решать. Генеральные Штаты должны избрать, а он не мог назвать имя Жоржа, потому что тот выполнял свой долг во Франции.

Но сначала надо было похоронить короля.

Он прервал начавшиеся было дебаты, перешедшие в очередную свару, объявив последнюю волю его величества — желание где и как он должен быть предан земле. Перечислил все названные Франсуа церемонии, флаги и гербы, всех участников процессии и прелатов, которые должны были отслужить по нему мессу.

Протестанты скривились, но промолчали.

Надолго ли? — подумал рувард. Его труды после обещали быть тяжкими. Они вновь вернулись к началу. И ему вновь надо было строить пошатнувшееся здание, укрепить стены, окружить здание валами и рвами, а потом возвести над строением еще один этаж.

Черные флаги трепетали над процессией, принцы и графы несли гербы, жители Брюсселя снимали колпаки и шляпы, а он думал, что все надо начинать заново…

Requim aeternam dona eis, Domine*, но в душе Александра не было покоя. В его мыслях звучал суровый и могучий траурный марш, словно перевертыш той паваны, которую уже, казалось, в незапамятные времена они вчетвером танцевали в Лувре. Франсуа ушел первый, а на Генриха полагаться нельзя. Оставались они с Жоржем. Как тогда — шаг, приставить, шаг, приставить, шаг, шаг, шаг, приставить…

Голоса смолкли, и смолкли всхлипы. Король Нидерландов Франциск Первый и единственный нашел упокоение под сводами того самого собора, где принял корону.

Через две недели беспрерывных забот, хлопот и споров мэр Антверпена господин де Сент-Альдегонде явился в кабинет руварда, чтобы пригласить в Генеральные Штаты, которые намерены объявить ему свою волю.

«Это выглядит вот так? — почти без удивления подумал Александр. — Они даже не пригласили меня на дебаты?!»

И все же рувард и генерал встречает опасность лицом к лицу. Он вошел в Большой зал замка Куденберг с высоко поднятой головой, в тот самый зал, где когда-то отрекался от короны император Карл V. От него что — тоже потребуют отставки?

Он шагнул в зал и был ошеломлен, когда Генеральные Штаты вдруг встали при его появлении.

— Ваше высочество, — Иоганн Нассау величественно выступил вперед. — От имени Генеральных Штатов семнадцати провинций Нидерландов я объявляю вам, что сегодня в девятнадцатый день декабря 1584 года, в полдень вы избраны Защитником свободы Нидерландов, и Генеральные Штаты своею волею передают в ваши руки всю полноту власти. Господин протектор, вот документы о вашем избрании. Прочтите и подпишите!

Александр принял документы как во сне. Принялся читать и сразу же понял, что это его приговор. Генеральные Штаты не просто решили назначить его протектором, Генеральные Штаты избирали и среди тех, кого они отвергли, было два помазанника божьих — король Филипп и король Генрих.

Рувард, штатгальтер и генерал перечитывал бумаги и чувствовал, как сердце бьется в горле, а по спине стекает пот. Жоржу приходилось держать в руках свой приговор, но не приходилось его подписывать. Александр думал, что мог бы отбросить бумаги, мог бы выйти из зала вон, предоставив всем этим людям самим рисковать головами.

Но у него был долг. Были люди, ради которых стоило рискнуть жизнью. Земля, которую он поклялся защищать. Он не мог их бросить.

Александр де Бретей взял перо и решительно поставил на приговоре подпись.

Конец 2 части

_____________________

* Покой вечный даруй им, Господи (лат.) — начальные слова заупокойной мессы.