Меч и право короля. Часть 1

***

Авторы благодарят за помощь

Анну Олеговну Марьеву и

Александра Викторовича Юшникова

Предисловие

... Маркиз де Тассис вновь ощутил солоноватый вкус крови во рту. Только сейчас он заметил, что в зале нет ни вдовствующей инфанты, жены Релингена, ни кузины Беарнца, жены Бретея. Они прячут своих жен, думал он, и, значит, они боятся.

Он еще раз обвел взглядом зал и заметил то, что в потрясении от вызова Валуа не замечал прежде. Настороженный взгляд Луаньяка и полной бессильной зависти взгляд герцога де Жуайеза, растерянность Крийона, ревность графини де Коэтиви, озабоченность д’О и напряженность д'Эпернона.

Они боятся, — понял посол, и на душе у него стало немного легче. — Они боятся гнева Испании, и, значит, надо сделает все и доказать изменникам, что они боятся не зря!

Светильник для тела есть око.

В последней главе романа «Короли без короны» наши герои готовились во главе армии выступить против Испании на защиту Нидерландов. Но Испания не имеет привычки сдаваться. И не всегда сражается с помощью армий.

1582 год

7 сентября — в Антверпене перед заседанием Генеральных Штатов совершео покушение на Вильгельма Оранского. В полумраке коридора Ханс Хаансон принял за Вильгельма его 15-летнего сына Морица. Мориц был тяжело ранен, за ним безотлучно ухаживала мачеха — третья жена Вильгельма Молчаливого Шарлотта де Бурбон-Монпансье. Ханс Хаансон убит охраной принца. Мориц начал выздоравливать.

3 октября — в Испании в тюрьме умер дон Фадриго де Толедо, сын герцога Альбы.

11 декабря — в Португалии в Лиссабоне умер герцог Альба, вице-король Португалии.

Декабрь — от черной оспы умерли: Кристина де Лален, жена Пьера де Мелена, принца Эпинуа, их малолетний сын Матье, Мориц Нассау, Шарлотта де Бурбон-Монпансье, новорожденная дочь Иоганна Нассау Кунигунда и некоторые другие общественные и политические деятели Нидерландов.

После смерти Морица у Вильгельма Оранского осталось 9 дочерей, 28-летний сын Филипп-Вильгельм в плену в Испании (находился в плену с 14-летнего возраста) и 23-летний незаконнорожденный сын Юстин.

25 декабря — регент Низинных земель Александр де Бретей получает в Риме благословение его святейшества на коронацию Франсуа де Валуа.

Часть 1. Глава 1. Календарь, булла и Золотая Роза

Новый год может начинаться по-разному. Может с мора или, наоборот, с его окончания. Может с бунта, заговора или войны. Временами с праздников, с балов, гуляний или казней. Впрочем, праздники и казни могут совместить. Но, оказывается, может быть вообще непонятно, когда начнется этот самый новый год. 1583 год от Рождества Христова был именно таким.

Еще пару месяцев назад Александру де Бретею, генералу и руварду Низинных земель, в кошмарном сне бы не привиделось, что начало нового года может быть разным в разных землям и даже в одной и той же стране. Конец 1582 года (когда бы он ни закончился) прошел у Бретея над решением двух главных вопросом человеческой жизни — времени и денег, денег и времени. Он признавал, что в этих проблемах нет ничего оригинального, и с редким постоянством они посещают почти каждого человека. И все же еще никогда вопрос времени и денег не стоял так остро и не способен был оказать влияние не только на него и Низинные земли, но и на всю Европу и даже на весь мир.

Обо всем этом регент Низинных земель размышлял на французской адмиральской галере, которая вопреки всякому здравому смыслу рассекала воды Средиземного моря зимой. За полтора дня он уже несколько привык к ее виду и ходу. И все же многое по-прежнему казалось ему странным и непривычным. Было странно, что в январе месяце не требовалось кутаться с головы до ног. Странно было наблюдать январский дождь над морем. Странно сознавать, что Средиземное море, как они привыкли его называть, было множеством морей, и сейчас они стремительно пересекали Тиррентское море, а впереди их ждало море Лигурийское. А еще удивляло то обстоятельство, что огромное судно приводят в движение не ветер и паруса, а мускульная сила более сотни людей, скованных цепями, не видящих ничего, кроме соседа по скамье и тяжелого весла. По сравнению со всеми этими странностями, вид непривычно разговорчивого Мартина, уже второй день на равных беседующего с адмиралом французского галерного флота, был не таким уж и удивительным.

Мартин Вилемзоон с Влиланда и Филипп Альтовити, граф де Кастелан… Фриз и итальянец…. Немолодой староста и пират с лицом крестьянина и блестящий красавец, родственник Медичи и Строцци… Сколько ему? Тридцать два или тридцать три года? Совершенно точно младше Жоржа и старше его самого.

Нельзя сказать, будто имя Альтовити было незнакомо регенту. А уж про скандальную историю его женитьбы он прослышал еще капитаном, но никогда не предполагал, что встретит этого человека лично.

Должно быть, в размышлениях Бретей невольно нахмурился, потому что, уловив тень на лице сеньора, Мартин вполголоса сообщил собеседнику, что надо прибавить ход. Энергичный приказ адмирала сделал свое дело — глухой бой барабана стал чаще, гребцы налегли на весла, и галера буквально полетела по легкой ряби воды. Регент не сомневался, что сейчас гребцы от всей души ненавидят и его, и всех офицеров на борту, но с этим обстоятельством надо было жить. Накануне вид каторжников вызвал у него жалость, но потом представитель Низинных земель вспомнил, за какие преступления отправляют к галерному веслу. С этими людьми поступили еще милостиво, но Бретей все равно мысленно поклялся, что когда в Нидерландах появится свой галерный флот, гребцами там будут лишь те, кто придет на службу добровольно — за достойную и щедрую оплату изнурительного труда. А судя по беседам Мартина и Альтовити, адмирал у этого флота тоже будет…

Ускорение хода галеры сыграло свою роль, и Александр почувствовал, что на палубе похолодало. Через пару мгновений он и вовсе предпочел переместиться в каюту.

За ужином командующий галерами красочно повествовал о художествах губернатора Прованса, вопреки всем аргументам отправившим его в зимнее море, а Бретей размышлял, что по сравнению с выходками незаконнорожденного брата короля Генриха, его друг Жорж Релинген просто ангел.

Хотя нет, на ангела Жорж был похож все же мало, но, в отличие от Ангулема, был умен, честен и умел управлять провинцией. Как рассказывал Альтовити, бастард Валуа был самонадеян и непроходимо глуп, и принадлежал к худшей категории глупцов — он был глупцом деятельным, постоянно лез в дела, в которых ничего не смыслил, и основательно мешал командующему галерами трудиться.

Предложение подать в отставку и отправиться в Низинные земли Альтовити принял с благодарностью, однако к этой благодарности примешивалось изрядное сомнение в том, что король его отпустит. И даже напоминание о Сен-Люке, которого Генрих согласился оправить к Франсуа, адмирала не утешало. Александр де Бретей признавал — Генрих не слишком любил брата, чтобы уступать ему достойного адмирала. Но раз ему так нужен Альтовити, стоило бы приструнить другого брата, а не устраивать адмиралу и родственнику жизнь в аду.

Принимаясь за бумаги в предоставленной ему каюте, Бретей задумался, как сильно изменился за последние полгода. Еще два месяца назад ему и в голову бы не пришло, что придется нестись в Рим, исповедоваться у его святейшества, получать папскую буллу и платить за нее золотом. Вильгельм Оранский выполнил данное Генриху обещание, и даже Голландия признала Франсуа своим графом. И хотя находились люди, готовые сделать все, чтобы рассорить французов и фламандцев, здесь уже рувард постарался, чтобы эти попытки оказались тщетны.

А потом в Низинные земли явился папский легат.

Регент Низинных земель предполагал, что беседа с личным представителем его святейшества может оказаться сложной, но не догадывался до какой степени. Полностью игнорируя вопросы Франсуа и делая вид, будто не понимает нетерпения его высочества, легат заливался соловьем, повествуя о новом календаре, на введении которого настаивал его святейшество Григорий XIII.

Раздраженный принц резко поднялся с места, коротко бросил «Разберитесь, Бретей!» и вышел прочь, от души хлопнув дверью.

Легат даже глазом не моргнул, словно именно этого и ожидал. И эти ожидания не понравились руварду. Еще меньше Бретею понравился ставший доверительным тон легата. Личный представитель его святейшества проникновенно заявил, что это даже хорошо, что его высочество их покинул. К чему отвлекать возможного помазанника Божьего всякими мелочами?

Эти формулировки — «возможный помазанник» и «всякие мелочи» — окончательно убедили руварда, что сейчас последует нечто крайне неприятное и для него, и для Франсуа, и для Жоржа. А уж обращение к нему просто, как к графу, лишь подтвердило опасение. И все же слова его преосвященства о десятилетних недоимках шести из присягнувших Франсуа провинций, а также названная сумма недоимок Святому престолу потрясли Александра.

Нельзя сказать, будто за годы работы помощником губернатора Турени, а потом службы военным комендантом Гента и рувардом Низинных земель Александру не приходилось иметь дело с крупными суммами денег. А уж за последние полтора года он и вовсе привык к суммам с большим количеством нулей и узнал, сколь тяжелы были деньги — в прямом смысле этих слов. И все же названная легатом недоимка не имела ни малейшего отношения к возможным долгам провинций, как не имело к реальности и время задолженности.

«Какие десять лет?! — хотелось воскликнуть руварду. — Когда здесь не наберется и пяти… — Уж что-что, но дела провинций Александр знал назубок и за последний год стал неплохим экономом. — Да и, как минимум, один ноль в этой сумме тоже лишний!».

И все же рувард не сказал ничего, только крепче стиснул зубы, не позволяя законному негодованию вырваться на свободу. Его святейшеству нужны были деньги. Много денег. И без этих денег давать благословение Франсуа Григорий XIII не собирался.

Оставалось почтительно сообщить легату, что за пару дней и даже за пару недель собрать такую сумму невозможно. Низинным землям требуется время.

Легат степенно кивнул и сообщил, что готов дать «его сиятельству» месяц. Судя по всему, Франсуа он вообще не брал в расчет. А потом вновь залился соловьем в восхвалении папского календаря, и даже пару раз, словно спохватившись, похвалил Александра за восстановление католического богослужения в Генте.

— Это великое дело, граф, — восстановить свет истинной веры, — вещал его преосвященство, — и, бесспорно, вы еще получите за это награду, однако долг перед его святейшеством требует от вас еще больших стараний и усилий… Его святейшество рассчитывает на вас…

Когда через час посланник Григория XIII угомонился и решил удалиться на отдых в отведенные ему в Принсенхофе покои, рувард Низинных земель чувствовал себя так, словно неделю не выходил из сражений. И все же никакая усталость не могла избавить его от главного вопроса — так ли Низинным землям и Жоржу нужна коронация Франсуа?

Названная легатом сумма была слишком велика, чтобы выложить ее без всяких колебаний, а Александр все больше сомневался, стоит ли это делать. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что из тщеславия Франсуа обязательно возьмет ссуды в крупнейших банках Европы, совершенно не задумываясь о процентах и о том, кто будет расплачиваться по его долгам. А расплачиваться придется следующему королю — Жоржу. О том, что Генеральные Штаты не пожелают платить Риму, Александр не сомневался. К чему тратить золото и угождать «вавилонской блуднице», если принц может перейти в протестантизм?! А еще Александр понимал, что Франсуа вполне может это сделать — все из того же тщеславия, но как к вероотступничеству отнесется король Генрих?

Рувард Низинных земель справедливо полагал, что в наказание за отступничество король Франции вполне может отозвать армию. А еще могли возмутиться католики Фландрии. И протестанты Севера тоже — если принц из дома Валуа с такой легкостью готов изменить вере, не станет ли он изменять и своей коронационной клятве, как это сделал король Габсбург?

Александру было о чем размышлять. Если бы принц из дома Валуа был крепок телом и здоров духом, принять решение было бы легче. Но тратить столько золото на благословение смертельно больного человека было абсурдно. В конце концов, Франсуа и так стал сеньором большей части провинций Низинных земель и мог назвать себя королем и без папы. Или просто провозгласить себя протектором Нидерландов — почему бы нет? Чем этот титул отличался от титула короля?

А потом Бретей вспомнил условия Генриха и понял, что и в этом случае король мог отозвать армию. С требованием его святейшества и желаниями братьев Валуа они зашли в тупик. Влезать в долги или нет? Какое бы решение Александр не принял, оно приводило к существенным потерям.

Рувард Низинных земель понял, что ему необходимо посоветоваться с другом.

Однако и этой возможности он был лишен.

После их величественной декларации в Лувре вся Европа с волнением присматривалось к Нидерландам, к ее будущему королю и нынешнему регенту. Любой гонец мог привлечь к себе излишнее внимание и не только к себе, но и к Жоржу. Одно дело, когда в глазах Испании он выполняет распоряжение короля, и совсем другое, когда открыто переписывается с рувардом Низинных земель.

А почему гонец? — спросил себя Александр. — Почему не купец, решивший закупить сукно для армии?

Карел Даалман немало рассказывал ему об обычаях суконщиков. И о том, как можно поставить клеймо на чужой продукции, если это продукция отличается неплохим качеством. И о том, как приходится ездить с закупками, если не удается выполнить заказ в срок.

Решение было правильным — отправить в путь под видом суконщика Даалмана, тем более что тот и был суконщиком и не вызвал бы ничьих подозрений. А еще Карел был одним из тех людей, на кого Александр мог положиться без всяких оговорок.

Составление письма и его шифровка — благослови Всевышний Франсуа Виета! — заняло у Александра два часа и еще полчаса, чтобы посвятить своего капитана и кума в суть дела. А потом Александр узнал, что такое ожидание, и понял Иоганна Нассау.

Дни тянулись до бесконечности, как тянется попавший на сковороду сыр, а временами пролетали со скоростью пули, но в том и другом случае ожидание было невыносимо. Даже полтора года назад, когда Александр дожидался возвращения Шатнуа, ему было легче. А сейчас он чувствовал, как данное легатом время утекает сквозь пальцы, оставляя все меньше шансов благополучно выбраться из ловушки. И Даалман… Бретея преследовал один кошмар за другим. В его снах капитан то не мог найти разъезжавшего по делам Жоржа, то падал с лошади, метался в жару, попадал в руки испанцам или терял тайное письмо…

Каждый раз после таких кошмаров Александр просыпался в холодном поту, убеждал себя, что сны — ложь, и он должен сохранять выдержку, а потом опять засыпал, чтобы видеть, как Карел падает с лошади, теряет дорогу, наталкивается на испанцев…

Когда со стороны лестницы раздался знакомый голос, Александр почувствовал такое изнеможение, что календарь, золото и испанцы стали казаться ему сущей чепухой. Карел был жив. Карел вернулся. Карел привез письмо Жоржа… Господи, благодарю!

Карел вернулся не один. Перед самым сигналом к тушению огней ввалился в его кабинет, покрытый грязью с головы до ног, под неодобрительным взглядом прислуги, затворяющей ставни. Сопровождавший его офицер, также удостоившийся объятий осенней распутицы, ругнулся, только сейчас заметив, сколько грязи они с доверенным человеком регента нанесли в дом.

Александр глянул устало-нетерпеливо, всматриваясь в лицо незнакомца и силясь узнать того в тусклом свете пары свечей.

— Его высочество… — начал было Карел. Граф де Бретей перебил капитана. Друг прислал доверенного человека с письмом — что оба мешкают?!

— Давай пакет и идите оба переодеваться. Марта и вас убьет, и меня не пощадит.

Протянул руку требовательным жестом, одновременно подвигая подсвечник.

— Ну, уж от Марты мы как-нибудь втроем отобьемся, — насмешливый голос вырвал молодого регента из пелены раздумий.

Быть не может!.. Это же… Жорж?!

— Переодеться нам и правда не помешает, а то чувствую себя Геркулесом, который по рассеянности не отошел в сторону, когда чистил авгиевы конюшни, — продолжил принц Релинген, скидывая на пол плащ с полным осознанием того, что ни полу, ни плащу от этого хуже уже не станет. И так же непринужденно выставил за дверь Даалмана: — Иди, Карел, иди, переоденься, да скажи, чтобы нас не тревожили.

Александр только хмыкнул. А что? Сам только что Карела отослал — друг приказ только подтвердил­,

Принц дернул шнуровку кожаной куртки, безуспешно. Лишь затянул сильнее и вспылил, глядя на отрешенное лицо хозяина дома.

— Если у вас есть охота помочь мне переодеться, друг мой, так помогайте, а нет — так слушайте! И не смотрите на меня как на полного идиота… Видите ли, я заснуть боюсь, если только присяду…

Александр де Бретей встал, все еще чувствуя себя как во сне, подошел к другу и потянул завязку, как когда-то учили в пажах. Принц еще раз ругнулся, обнаружив, что ничего сложного с завязками нет, и дальше со шнуровкой справился сам. Скинул, наконец, верхнюю одежду, утомленно провел рукой по лицу, размазывая грязь.

— Золото уже на пути в Венецию, друг мой, так что вам осталось только легата утром позвать для подтверждения сделки, — сообщил он. — И… ни слова, Александр! — вновь вспылил он, хотя хозяин кабинета и не думал возражать. — Мы покупаем не буллу для Франсуа, а корону для меня. Представьте, что станет, если Франсуа не получит благословения моего крестного.

Александр кивнул. Ответ был очевиден, и он сам немало размышлял над этим. Протестантские принцы начнут склонять Франсуа принять протестантизм, католики возмутятся, споры о вере вернутся к самому худшему, а тут еще дон Родриго дровишек в огонь подкинет, бросив на помощь Рубе армию и разжигая старые распри. И даже если Франсуа умрет, не приняв чью-либо сторону, убедить Генеральные Штаты проголосовать еще за одного короля будет очень трудно.

— Тем более, стоить нам эта булла не будет ни су, — продолжил самым безмятежным тоном принц, будто вполне обыкновенным делом полагал проскакать верхом инкогнито пол Европы. — Вообразите, я эти деньги в Анжу нашел — в очередном логове мерзавца Каймара.

А друг-то, оказывается, расследование продолжает, — мимоходом подумал молодой регент, выслушивая рассказ, как губернатор Турени во время очередного рейда в Анжу разжился проклятым золотом.

— Ничего-ничего, — успокаивающе проговорил принц, — благословение его святейшества любую скверну уберет хоть с дукатов, хоть с экю, хоть с ваших гульденов...

Должно быть, золото и правда было необходимо его святейшеству, потому что его преосвященство легат немедленно отправился в дом регента при известии, что благородной даме требуется срочное причастие и пастырское утешение по причине ночных кошмаров. И легат совершенно точно определил цель вызова, не сделав даже попытки посетить женские покои.

Еще одним предлогом для визита представителя его святейшества было принятие нового календарного исчисления. Представленный легату как мэтр Мишель из Турени, принц равнодушно пожал плечами — о новом календаре он слышал еще несколько лет назад, повод не хуже и не лучше другого. Да, в десятых числах декабря Франция непременно перейдет на новой летоисчисление, главное — без Рождества не остаться. А еще надо определить механизм передачи документов и долга — недоимок по десятине с шести провинций за десять лет.

В дополнении к соглашению, — по деловому заговорил уже легат, — флот его высочества в случае необходимости поддержит претензии сына папы. Кем в действительности был скромный «мэтр из Турени», легат понял сразу.

Александр же, наконец, узнал, с чего крестный друга прибег к вымогательству. Все было просто — мог бы и сам догадаться! Его святейшеством двигала любовь, и отнюдь не пастырская, а отцовская.

Рувард вспомнил рассказы друга о бастарде Григория XIII и подумал, что тот полностью зависит от положения отца и благосклонности Испании. То и другое могло вскоре подойти к концу. Григорий был очень стар и в любой миг мог покинуть этот свет, а Испании со смертью папы утратила бы всякий интерес к его сыну. Только армия и лояльные кардиналы папской курии могли сохранить за бастардом его святейшества титулы и владения, а армию и лояльность кардиналов можно было обеспечить только золотом.

Что ж, разбойничьи сокровища отправились в Италию — обеспечивать благополучие сразу трех принцев, и Александр мог только порадоваться этому, потому что не желал даже прикасаться к кровавому золоту.

— И, возвращаясь к календарю, — с уже осточертевшим упорством проговорил легат, так что рувард с трудом удержался от того, чтобы не прикрыть глаза.

И все же с календарем разбираться было надо, потому что невозможно было просить у папы буллу и при этом не выполнять его волю. Не говоря уж о том, что жизнь по двум разным календарям — а друг совершенно четко сказал, что Франция на новый календарь перейдет — было очень неудобно.

Александр возблагодарил Всевышнего за, как никогда, своевременный визит друга, благо Жорж согласился все рассказать и показать — день отдыха ему был необходим, и занять этот день чем-нибудь также было бы неплохо.

Наутро друг в несколько часов разъяснил смысл перехода и даже накидал по памяти таблицы. При других обстоятельствах Бретей насладился бы точностью расчетов и красоте решения папских ученых, обсудил бы с Жоржем вопросы космогонии и их влияния на жизнь человека, ничуть не хуже Жана Бодена, но сейчас думал только о том, как организовать переход на новый календарь. Мысленно строил планы, как разговаривать со штатгальтерами, с Генеральными Штатами, с пенсионариями провинций и мэрами крупных городов. И с налоговыми инспекторами! Судя по всему, первое декабря было лучшим днем для введения нового календаря, давало время подготовиться к новой жизни и не лишиться Рождества. И следовало отправить гонцов к Иоганну Нассау и Эпинуа. А потом еще поговорить с Франсуа.

После обеда к Бретею заявился мрачный Даалман с толстым пакетом в руках. Люди капитана задержали на воротах испанского лазутчика.

— Совсем обнаглел, мерзавец! Утверждает, будто у него письмо от канцелярии первого министра к его высочеству руварду! Видите ли, велено отдать лично в руки! Вот!

Регент и слова не успел вымолвить, как друг вскочил с места:

— И ты посмел их взять!

Александр де Бретей вздохнул и выдохнул. К счастью, за это время его кумовья не успели продолжить диалог, судя по всему, сулящий много интересных минут для правителя Нидерландов.

— Выйдите, капитан, и доложите, как положено.

Даалман будто на стенку наткнулся. Такого тона в отношении себя от родственника он отродясь не слышал. Но развернулся и вылетел за дверь, так что даже пламя свечей вздрогнуло.

Принц Релинген выдохнул. Отвернулся. Когда-нибудь он будет здесь полновластным владыкой, но даже тогда не сможет напрямую говорить с офицером друга. Вместо слов извинения развел руками.

Тем временем, дежурный офицер доложил о визите капитана Даалмана. Принц молчал. Регент окинул взглядом напряженно смотрящего друга:

— Пусть ждет, — и сделал вид, будто не слышит вздох облегчения от Жоржа.

— Поговорим, — голос принца был спокоен и даже не тих, как обыкновенно бывало, если что-то выбешивало кузена.

— Карел поспешил, — начал было Александр, но друг поднял руку, призывая ко вниманию.

— Он не должен был брать то, что заявлено как послание для вас «лично в руки», Александр. И задерживать посланца тоже не имел права. Вы ведь, кажется, не объявляли войну Испании?

Александр кивнул. Они слишком недавно стали дипломатами — он и его люди — так что ошибки были неизбежны, однако опрокидывать своего короля молодой регент не собирался.

— Конечно, какая война с Испанией, всего лишь Турне захватили, и все время стычки идут на линии соприкосновения, — отозвался он на слова друга, и речи регента прозвучали неожиданно горько.

Принц повертел в руках карандаш.

— Испания по-прежнему считает провинции своими, Александр, так что никакой войны… Не могут же нога воевать с рукой! А те, кто наскакивает на войска Рубе — разбойники и мятежники. Вот увидите, скоро с вас еще потребуют и разобраться в этом непотребстве. А Турне? А что Турне… Просто семейные распри между Меленами и Лаленами — пусть являются ко двору его католического величества, и его величество разберет это недоразумение.

— Недоразумение?! — Александр понимал, что друг прав, во всем прав и рассуждает как суверенный государь. Но то, что для правителей двух соседних государств было игрой, для жителей Нидерландов означало настоящую войну со смертями, разрушением и беженцами. — Сколько бед принесло это «недоразумение»! Это если не вспоминать о Фарнезе, Эгмонте и всех остальных…

— Да, недоразумение, — четко проговорил принц Релинген, швырнув карандаш на стол. — Не более того. Все, друг мой, довольно! Я свое мнение сообщил, теперь действуйте.

Александр размышлял над словами Жоржа еще пару минут. Поднял с пола укатившийся карандаш. Одним жестом друг дал понять, что не слишком доволен запальчивыми высказываниями молодого регента. К чему ему-то все это высказывать?! А то и так все не очевидно.

«Действуйте», значит. Набивайте шишки, обдирайте коленки, можете и носом приложиться! Только вот они не в Турени и не на помощника губернатора он учится, прикладываясь о землю, как во время военных упражнений. И его «ободранные коленки» это те же смерти, разрушения и беженцы. Молодой регент поднялся:

— Простите мою несдержанность, сир.

Еще несколько мгновений... И только посмотрев прямо в лицо другу, Александр де Бретей вдруг осознал, что видит перед собой не прежнего Жоржа, а его старшего брата, если не отца. И подумал, что его ожидание — ожидание все-таки деятельное! — ничто по сравнению с ожиданием принца, поставившего все на их предприятие, бросившего и свое достояние, и свою жизнь, как игральные кости на стол. А раз так, то чтобы не порушить эти планы, регент Низинных земель вслед за своим королем должен отрешиться от всего и начать думать холодно и осторожно.

— Сядьте, Александр, — мягкая усталая улыбка. Его друг снова был с ним. — Я не раздражен, право, устал только, как будто из сражения вышел… Просто я-то здесь нынче только по случайности, а вот вы тут теперь навсегда. Вот и действуйте, — усмехнулся. — Ваш король так хочет, если вам так будет проще.

— Проще, — покладисто согласился рувард. — Раз мой король приказал мне поумнеть, так тому и быть. Уже умнею!

Жорж не выдержал и рассмеялся. Как бы жизнь не повернулась, и судьба не била, ну, нельзя же вести себя все время как на торжественном приеме!

— Ну, и куда тебе еще умнеть, Александр, куда? Опыта набираться — это да, не спорю, но с этим Коэтиви поможет, зря я что ли его от любящей женушки утащил? Ладно, там у тебя за дверью мой кум стоит и дуется… Что ты решил? А умеет дон Родриго взбаламутить болото, молодец… Согласен?

Александр занял свое место за столом.

Согласен? Само собой…. Не взять письмо нельзя. Мало ли о чем пишут из канцелярии первого министра — может, их независимость признают, а скорее полномочия поделят. Взять — значит, de facto* признать переговоры. Так зачем они тогда армию сюда привели, если испанцы воевать не собираются?

Бретей не обольщался — эти доводы могли бросить ему в лицо сторонники испанской партии, и непременно бросят, тут к гадалке не ходи. А уж надеяться, будто Филипп и его министр испугались их армии, было нелепо. А еще он вдруг понял, что с дона Родриго и устранить Франсуа станется — без всяких изящных фокусов и игр. Грубо, но эффективно. Вот добавят к листовкам с обещаниями награды за головы братьев Нассау, ван Далена еще и Франсуа — и будут спокойно ждать. На Оранского-то покушение уже было, а попали в его сына…

Письмо нужно было взять. Взять, прочитать и дать ответ. Не публично, конечно, но ни в коем случае не наедине. Он теперь вообще ни с кем не сможет встречаться наедине! И, конечно, он должен будет сообщить о письме всем заинтересованным сторонам — и Генеральным Штатам, и Франсуа. Слава Богу, что он уже вызвал младшего Нассау и Эпинуа!

«Пять дней», — услышал Даалман от своего командира. Пять дней испанцы должны будут провести в Генте под надежной охраной капитана и его людей. Не из неуважения, нет, а исключительно ради безопасности — во избежании «недоразумений».

А потом они сидели с Жоржем и в компании с кувшинчиком доброго вина гадали так и сяк, что может быть в письме руварду от первого министра. И по всему выходило, что дон Родриго решил слегка подразнить мятежников. Именно что подразнить!

Армии-то у всех были, но зима на носу, грязь и распутица — так себе удовольствие армии двигать. Весной, скорее всего, и начнется. А нынче… Ну, можно, конечно, пару-тройку полков куда-нибудь послать, пару деревушек забрать, так ведь нет гарантии, что дожди не затянутся, что тогда? Пушки из болот тянуть… веселуха! Турне все равно не отбить — испанцы ушли в глухую оборону и город загрузили провизией и порохом по самые крыши, но вперед не суются и в атаки не спешат. Ровно по тем же соображениям, что и французы. Чем грозят боевые действия в болотах в распутицу, испанцы знают прекрасно. Как и то, что освобожденные ввиду зимы своим освободителям рады не будут. Спаленные крыши и разбитые двери не Генеральным же Штатам чинить, да и за потраву никто платить не станет. И кому эти селяне потом в итоге будут лояльны?

Хорошо, на ворчание крестьян можно внимания не обращать — Александр помнил, какое воздействие оказал десяток солдат на старосту деревушки в окрестностях Брюсселя — поклонятся бедолаги низко новым господам и разбредутся по своим подворьям, даже не возмущаясь от греха. Вот только голод и холод хорошей зимовке не поспособствует, а потом и полевые работы весной застопорятся, да и до нового урожая людям доживать еще надо. Голодные и ослабевшие… Как они работать-то станут? Так и выходило, что затишье установилось в провинциях само по себе. Но разве ж можно дать мятежникам пожить спокойно?!

— Вот увидишь, Александр, — уже с обычной для себя легкой иронией говорил будущий король, — там, в письме, наверняка содержится приказ для тебя прибыть в Вальядолид для клятвы в верности его католическому величеству. А что? Вполне пристойно. Акт о низложении они «не заметили», против права Генеральных Штатов избирать руварда возражений у них нет. Хотят себе руварда? Будет у них рувард. Испании же и проще. А потом принц Валуа, как сеньор разных там провинций, принесет вассальную клятву его католическому величеству, коленопреклоненно перед рувардом — представителем короля, как и положено доброму подданному.

Регент чуть вином не поперхнулся. Даже не от слов друга, а от того, каким тоном все это было сказано.

— Ты же в их глазах юный честолюбец, мнящий себя несправедливо обойденным, — невозмутимо продолжал принц. — Потомок уймы разных королей, но не вознагражден! Вот увидишь, тебе и титул «принц Фризский» подарят, а сколько этой самой Фризии ты сумеешь на шпагу взять как рувард его католического величества — так Вальядолид это совершенно не волнует. И коленопреклоненный Франсуа перед тобой в эту их картину мира прекрасно вписывается. Мне ты больше не нужен, ты теперь сам по себе — так что не подобрать такого талантливого юношу?

— То есть? — ход мыслей друга от регента пока ускользал. Друг, кажется, уже разыграл шахматную партию и за белых, и за черных, а он пока не успевал за ходами.

— Ну, как же, — оживился нынешний принц и будущий король, — раз Руно у меня еще не отобрали, моя роль для них в нашем предприятии видится второстепенной, и, по их мнению, я лишь сделку с Генрихом заключил — помогаю ему спровадить «любимого» братца ко всем чертям, а он мне за это дарит Алансон. Да, друг мой, такой наглости, как претензии на корону Нидерландов, они от мелкого принца не ждут, а вот мои посягательства на Алансон в их глазах почтенны и пристойны. Дядюшка спит и видит, как оттягать Толедо, и судит по себе. Вот и получается, что вы мне в качестве помощника и исполнителя моей воли больше не нужны. И достойной ваших трудов награды я вам дать не могу. Графский титул для суверенного принца — это предел. А вам этого мало!

— Занятно… — протянул Александр, невольно увлекаясь свободными суждениями друга о судьбах мира и Европы, будто речь идет о простой игре. — Но… Бездна! Я же тогда не смогу отправиться за буллой… Меня из Низинных земель не отпустят, поклянись я хоть сотню раз в верности нашему делу!

Принц с улыбкой наблюдал за верными суждениями молодого регента, поднимая прозрачный бокал — свой же подарок — и разглядывая вино на свет. Очень хотелось ненадолго отрешиться от тревог и волнений, связанных с рискованным предприятием и порассуждать о делах Нидерландов и Европы, как о чем-то далеком и их не касающемся, вроде галльских войн Цезаря. И стекло, как символ мирной жизни, подходило к такому настроению как нельзя лучше.

— Не отпустят, потому что сказать, что собираетесь отправиться инспектировать укрепления в Утрехте или Зютфене, а самому повернуть в другую сторону и через две недели стоять на коленях перед Филиппом в Вальядолиде, вам физически труда не составляет. «Fide, sed qui vide**». Родни у вас тут нет, связи ваши с местным дворянством на уровне пыльных пергаментов моей матушки. Так что да — не отпустят.

Александр де Бретей задумчиво уставился на огонь в камине.

— Я пошлю за буллой Эпинуа, — наконец-то, решил он. — А с ним Шатнуа для почетной охраны и Коэтиви, — усмехнулся: — сглаживать «недоразумения».

Принц довольно кивнул. Лучшего бы и он не предложил.

— А за Пьером и Иоганном я уже послал, — предупредил невысказанный вопрос правитель Нидерландов, и Жорж-Мишель только на спинку резного кресла откинулся с довольной улыбкой. Хорош ведь! Чуть огранить — и будет сверкать бриллиантом среди властителей христианского мира. Регент улыбку заметил, но ничего не сказал. «Старший брат», что уж там… Сам же признал…

…Регент Низинных земель задумчиво смотрел на Лигурийского моря и удивлялся странному ощущению, будто галера несется по воздуху — настолько чистой и прозрачной была вода. В реках и на каналах он не видел подобного никогда. Эта прозрачность выглядела настолько неправдоподобной, что разум отказывался принимать увиденное, предпочитая полагать все сном, а за сном, как всегда, приходили воспоминания…

…Эпинуа и младший Нассау приехали почти одновременно. И зашли в кабинет регента они вдвоем и какие-то очень уж взбудораженные и, судя по всему уже успевшие обменяться словами и мнениями до визита к другу и родственнику.

Жорж-Мишель на явление фламандских принцев в сопровождении Даалмана только хмыкнул. Еще бы Виллема сюда, и все кумовья в сборе. Вот только принц Оранский не придет — он рядом с сыном, и даже не рассказывает Генеральным Штатам, какое счастье им привалило с явлением Франсуа.

Иоганн Нассау, узнавший будущего короля даже в простом офицерском платье, успел ткнуть вбок вспыльчивого принца Эпинуа. Раздражение Пьер все-таки выказал, разразившись проклятьями в адрес этого Бисагры, который не только имел наглость назвать его наместником Турне, но и написать ему в таком хамском тоне, по сравнению с которым письмо к брату-изменнику могло показаться верхом вежливость и изящного стиля. Нассау против обыкновения негодование Эпинуа поддержал и тоже выказал возмущение стилем и требованиям этого испанского сеньора

— И вам тоже пришло это наглое требование?! — чуть ли не в один голос вопросили принцы и одновременно, будто разучивали свой выход, выложили на стол одинаковые листы бумаги.

Жорж-Мишель взял один лист, Александр второй, а Нассау на этот раз дернул Пьера за рукав. Принц Релинген заметил жест и, подняв взгляд от листа, махнул рукой:

— Садитесь, господа.

Нассау на этот раз пришлось потянуть Эпинуа за полу куртки, призывая того выполнить приказ родственника. Зато при вопросе младшего Нассау «Что вы скажете, сир?», Эпинуа решил уже было вскочить, но Иоганн положил руку уже ему на предплечье и проговорил почти скороговоркой: «Я все объясню, Пьер, прошу, доверьтесь мне и выполняйте приказы нашего будущего короля».

— Так что, Александр? — Жорж-Мишель повернулся к другу, поглощенному чтением. А увлечься было чем.

«Именем его католического величества…». А потом категоричный приказ: переход на новый календарь с четвертого октября, порядок перехода, порядок ведения документации, форма отчета. Приложение — таблицы. И подпись.

Александр де Бретей узнал и подпись, и печать. Бастард первого министра — дон Матео де Бисагра. И никаких вступлений, витиеватых выражений, любезностей, благодарностей в отношении штатгальтера провинции. Назначить ответственных. Выполнить. Доложить. Промедление — смерть. Оплошность в документах — смерть. Ослушание — смерть.

Печать четкая, бумага прекрасная — не то, что на листовке с портретом «Гейреда ван Далена» — ну, а текст…. По сравнению с этими распоряжениями то письмо, вызвавшее вспышку гнева Эпинуа, действительно было образчиком вежливости и деликатности, и все же спутать стиль было невозможно. А еще рувард не сомневался, что приказ о переходе на новый календарь был согласован в канцелярии первого министра с полным его одобрением.

Также Александр де Бретей не сомневался в решимости сына принца добиться выполнения приказа любым способом — «друг» Рубе-«Эпинуа» не подведет. Испания не просила, не считала нужным что-то объяснить, не брала на себя труд быть милостивой. Испания повелевала. Испания требовала. Испания грозила смертью за непослушание. И, кстати, в такой форме выраженную волю Испании должны увидеть все.

Александр повертел лист в руках. Встал.

— Я понял, что в том письме, Жорж, и — хвала небесам! — мы придержали гонца.

В двух словах он поведал об испанском офицере, доставившем письмо руварду. И вот теперь он должен высказать свое мнение по поводу писем и принять решение.

— Мы не можем не перейти на этот календарь, друзья мои, — внешне спокойно, со сдерживаемой яростью от наглого тона произнес регент. — Иначе у нас начнется хаос. Крестьяне будут жить по новому календарю — их сельские священники выполнят приказ папы, а горожане — по старому. Что будет с торговлей и ярмарками? Что будет с налогами за эти десять дней, а со всех провинций это очень много. Что будет с портами и складами? И что будет с военными планами, если армии придерживаются разного летоисчисления? Дон Родриго знал, когда, куда и как ударить. А еще приказ ясно гласит — с «четвертого октября», а нынче уже двадцать восьмое… А это значит, что некоторые получатели приказа — просто испугавшись — начнут переписывать документы за месяц задним числом. И наверняка что-нибудь напутают!..

По мере речи Александр лица фламандских принцев вытягивались, зато Даалман согласно кивал в такт словам кума и командира.

— Я сегодня же издам указ о переходе на новый календарь, — вздохнул Александр де Бретей. — Стоит поторопиться, мы едва поспеваем. А завтра вы, Пьер, Иоганн, должны объяснить всем, почему мы так делаем, а еще сообщить, что это непременное условие папы для коронации Франциска.

Эпинуа побледнел. Добрый католик, он понял, с какими сложностям предстоит им столкнуться, если его святейшество не благословит коронацию. А вот на вопрос Иоганна, а почему принц не может принять протестантизм, уже Александр жестко ответил:

— А как вы будете относиться к его высочеству, если ради короны он с такой легкостью поменяет веру?

Нассау на мгновение задумался, а потом склонил голову, признавая правоту руварда. Подобная гибкость и правда выглядела некрасиво. А еще вызывала неуютное чувство, напоминая об отношении к вере со стороны старшего брата.

— И нужно сделать расчеты, — напомнил Александр. — Потому что вот этих таблиц, — регент кивнул на требование дона де Бисагры, — совершенно недостаточно…

Принц Релинген поднял руку, призывая к вниманию. Расчеты он берет на себя — что-то вспомнит сразу, что-то посчитает…

— И, конечно, никакого «четвертого октября» и переписывания документов задним числом, — продолжил де Бретей. — Как собирались осуществить переход в декабре — так и будет. Но вот это я тоже распечатаю, — добавил он уже с легким оттенком мстительности. — Пусть-ка полюбуются на творчество дона Матео. Очень на пользу пойдет после расправ Рубе.

А еще решив с указом о переходе на новый календарь и догадавшись, что за послание привез испанский офицер, Александр де Бретей понял и то, что все же сможет поехать в Рим. И почему-то это вдохновляло. Даже беспокойство Жоржа и сотня наставлений о том, как держаться с папой и по совместительству его крестным, не способно было лишить его предвкушения праздника.

Рим… Он увидит Рим! Вечный город… Кто же знал, что он даже не разглядит его!

Зато дон Матео де Бисагра в очередной раз удивил регента.

Когда в присутствии Эпинуа, Нассау, Даалмана и Жоржа-Мишеля — друг сел так, чтобы испанский офицер не мог его разглядеть — Александр сломал печать, он в потрясении обнаружил, что это не тот документ, что получили его друзья и еще несколько десятков правителей Нидерландов.

Хотя письмо было посвящено все той же проблеме — переходу на новый календарь — это было именно письмо, а не отпечатанный в типографии приказ. Регент ни на мгновение не усомнился, что послание было написано лично сыном первого министра. Никаких угроз. Никакого приказного тона. Вежливо, изыскано, даже доброжелательно… И… «Его высочеству принцу Фризии», — Жорж опять оказался прав… Знакомая подпись и знакомая печать… А еще письмо сопровождалось переводом на французский язык. Эту копию явно писал секретарь — тот же самый, что когда-то переписывал послание Рубе. Но вот подписывал копию все же дон де Бисагра. А потом Александр обнаружил перевод письма еще и на фламандский язык. Эта копия не была подписана, но она была! И толстенная пачка приложений. Таблицы дат — Жорж мог уже не мучиться, практические рекомендации, разборы задач… В канцелярии первого министра его католического величества предусмотрели все — и де Бретей в очередной раз подумал, что учиться ему еще и учиться.

А потом с еще большим изумлением рувард обнаружил, что все эти рекомендации, все эти разборы конкретных ситуаций были переведены и на фламандский язык. Дон Матео де Бисагра по одному ему ведомой причине вывел Низинные земли из большей части связанных с переходом на новый календарь проблем.

Александр предполагал, что подобная забота могла быть попыткой подкупа. Опасался, что это могло быть и частью возможной подставы, и все же неожиданная помощь дона де Бисагры не должна была пропасть зря. Рекомендации бастарда первого министра Испании можно было тиражировать практически без правок, и хотя это не могло полностью избавить Низинные земли от неразберихи, теперь можно было надеяться свести ее к минимуму.

В Риме Бретей еще раз услышал о доне Матео. Его святейшество просто рассыпался в комплиментах уму, образованности и ревности в делах веры крестника его высочества дона Родриго, когда показывал регенту Нидерландов Золотую Розу, предназначенную для вручения семье первого министра его католического величества.

Александр в некотором изумлении рассматривал это чудо ювелирного искусства и папской благосклонности. Кажется, глава Церкви собирался и впредь занимать сразу два кресла —одновременно давая благословение на коронацию врага Испании и даруя папскую награду самому влиятельному человеку в этой части света после его католического величества короля Филиппа. А вот из слов крестного друга самым важным было то, что его святейшество позволил обнародовать свою буллу, данную Жоржу, в любое удобное для того время. Судя по всему, его святейшество прекрасно понимал, чье золото перешло к его возлюбленному сыну, причем не во Христе, а настоящему, хоть и незаконному, а также не обольщался своими шансами задержаться на этом свете.

Что касается дона Матео, Александр с удивлением выяснил, что имеет дело с совсем еще молодым человеком, судя по всему, даже моложе себя. А иначе чего бы папе было говорить, что Церковь не будет слишком строга, если будущий епископ принесет пастырские обеты князя Церкви несколько раньше положенного каноническим правом?

Семья дона Родриго должна была посетить Рим в конце карнавала, а дон Матео де Бисагра и вовсе должен был остаться на все время поста, и его святейшество мимоходом заметил, что если регент желает, то может немного задержаться и познакомиться с этими столпами Святой нашей Матери Церкви. Однако даже если бы Александру и вздумалось удовлетворить свое любопытство и взглянуть на решительного и незаурядного молодого принца, слова его святейшества следовало понимать с точностью до наоборот. Рождество его святейшество посвятил новому королю Нидерландов, но нынче время милости для Франциска и его доверенного лица истекло, и скоро Рим будет приветствовать их непримиримых врагов. Таким образом, дальнейшее пребывание регента у Святого престола становилось несколько неуместным и совершенно неблагоразумным.

Впрочем, граф де Бретей много сделал для восстановления католического богослужения в Генте, — заметил папа, — и заслужил награду.

Его святейшество только головой покачал на горячие слова Александра, что ему ничего не надо.

Неужели у регента нет друзей, которых он бы хотел вознаградить, или врагов, с которыми стоило бы рассчитаться? Слово папы неотменимо.

А Александр де Бретей вдруг подумал, что есть одно дело, за которое он всей душой хочет взяться, но опасается не справиться. Вот если бы его святейшество благословил графа де Бретея строить корабли…

Григорий XIII внезапно рассмеялся:

— Я так и знал, что вы не только честны и отважны, но и умны. Тонкий ход, — одобрительно произнес он. — Мало кто рискнет топить и захватывать суда, построенные по благословению его святейшества. До такого даже Джорджио не додумался, а мог бы!

Что ж, буллу граф получит назавтра. Последнее благословение…

Оставалось раскланяться с крестным друга со всей почтительностью, безмятежно выслушать очередную — хвала Всевышнему, прощальную! — похвалу своей внешности и вкусу крестника, приславшего для украшения Рождественских празднеств в Риме столь выдающегося, любезного и приятного юношу... Также его святейшество тонко намекнул, что хотя внезапное появление регента Нидерландов в Риме вполне соответствовало духу рождественских мистерий, все же отбытие персоны, столь громко заявившей о себе в городе святого Петра, следовало обставить с приличествующей положению графа де Бретея пышностью. Почему бы французскому послу не принять участие в ближайшем сподвижнике брата христианнейшего короля?

Открыть посольство Нидерландов в Риме его святейшество не предложил.

______________________

* Фактически, на деле (лат.). Латинское выражение, которое обозначает происходящую действительность, которая не подкреплена юридически.

** Доверяй, но смотри, кому доверяешь (лат). Т.е. «Доверяй, но проверяй».

Глава 2. Штиль и шторм

Две недели ожидания в посольстве Франции Александр чувствовал себя как в заточении. Строго говоря, заточением это и было — несомненно, почетным, но все же домашним арестом. Наместник святого Петра не мог обеспечить безопасность посольства Нидерландов, когда в Рим прибывают испанские делегаты. Наместник святого Петра предпочел бы вообще не оказываться в ситуации, когда эту безопасность надо как-то обеспечивать.

Александр де Бретей мог бы заметить его святейшеству, что небольшой горсти золота из доставленных им сундуков хватило бы на создание непреодолимого заслона между фламандцами и кем бы то ни было. Но промолчал. Его святейшество всеми силами старался сгладить неловкость. Его святейшество не хотел стычек на улицах Рима. Его святейшество дал Франсуа буллу. Не следовало требовать от его святейшества слишком многого. Ведь он был всего лишь любящим отцом.

Посол также преисполнился разливавшейся вокруг благодати и усиленно старался сгладить возникшую неловкость. Конечно, то, что Александр де Бретей был регентом Низинных земель, не имело особой ценности в глазах его сиятельства, но вот то, что молодой генерал был ближайшим родственником и близким другом принца крови и крестника самого папы, заставляло относиться к представителю короля Нидерландов с почтительностью и предупредительностью. Результатом услужливости посла стало приглашение в посольство лучшего мастера-оружейника Италии, нашедшего себя в предоставлении сильным мира сего прекрасных образцов охотничьего вооружения.

С некоторым раскаянием Александр подумал, что предупредительность посла спасла его от ужасно неловкой ситуации, в какой обычно оказывается человек, начисто забывший о подарках для близких. Прекрасные охотничьи арбалеты для Соланж и мадам Аньес… Надежные пистолеты для Шатнуа и Даалмана… Не только надежные, но и богато украшенные — для Армана. Над подарком для друга пришлось поломать голову, но выручил оружейник, при словах «принц Релинген» притащивший сразу три вида многоствольных пистолетов. Жорж любит диковинки — ему непременно понравится…

Внезапно он вспомнил, что у Филиппа вот-вот будет день рождения. Четырнадцать — время совершеннолетия для Релингена, тут простым подарком не обойтись. Но хорошо все же иметь дело с человеком, привыкшим угождать принцам. Мэтр тотчас сообщил, что готов за какие-то десять дней изготовить для его высочества юного принца великолепный охотничий комплект: ружье и арбалет с футлярами и чехлами и даже охотничьей сумкой в тех же узорах. В ответ на невысказанный вопрос рассыпался в уверениях, что его высочеству не о чем волноваться: дон Родриго де Толедо, первый министр его католического величества, не далее как о прошлом годе заказывал два таких комплекта для своих сыновей, в смысле — для сына и крестника, так что секретарь дона Матео де Бисагры даже лично написал ему благодарность от имени своего господина. А если его высочество регент сомневается в его словах, он назавтра же принесет бумагу с подписью юного принца… в смысле дона.

Александр подумал, что дона Матео для него в последний месяц уже как-то слишком много и милостиво заметил, что верит на слово, а столь ценный документ не стоит трепать без нужды. Лучше заключить его в достойную раму, да и повесить на стену как доказательство своего мастерства.

Оружейник просиял, а Бретей понял, что в своем одичании от посольского заточения невольно подсказал мастеру хорошую идею и даже заложил основу новому римскому обычаю.

Когда пришло сообщение, что в порт Остии за ними пришел корабль с достойным сопровождением, рувард Низинных земель был счастлив, как и любой человек, вырвавшийся на свободу. Не меньшее счастье испытал и посол его христианнейшего величества, наконец-то, получивший возможность избавиться от гостя, и его святейшество, убедившийся, что фламандцам и испанцам не суждено превратить Рим в поле сражений. Их счастье было столь велико, что посол взялся лично проводить регента Нидерландов до Остии, а его святейшество отрядил для этой цели своего легата. Поскольку все трое, наконец, достигли целей, поездка была исполнена радости и удовольствия. Беседы были непринужденными, улыбки искренними, а трапезы на привалах больше всего напоминали дружеские застолья.

В этом счастии посол, легат и регент пребывал ровно до того момента, пока не увидели ожидавший графа де Бретея корабль, точнее — галеру. Общие чувства выразил сопровождавший руварда со своими «китобоями» Мартин:

— Это какой же идиот отправил галеру в море зимой?!

Растерянные лица посла и легата подсказали руварду, что сейчас он видит нарушение всех правил мореплавания. А затем, опомнившись от смятения, посол и легат принялись прощаться и собираться с такой поспешностью, которую Александр никак не мог заподозрить в почтенных и уже немолодых людях. Его офицерам стоило бы поучиться собираться в поход с такой скоростью! — думал генерал. Но потом решил, что все же столь поспешный отъезд больше напоминает паническое бегство, а его офицеры бегству были не обучены.

Мартин хмурился, мрачнел, а потом принялся всматриваться в небо, принюхиваться к воздуху и чуть ли не на вкус пробовать морскую воду. Что-то вполголоса проворчал, а потом сообщил, что дней пять в запасе у них есть, а вот дальше... Дальше надо торопиться. Лица «китобоев» были под стать лицу их капитана, но, в отличие от Мартина, телохранители молчали. Да и что было говорить? Все и так было очевидно.

Александру в общем-то тоже все было понятно, кроме одного — почему губернатор Прованса так поступил. Но сейчас этот вопрос не имел значения. Огромная галера готовилась принять их на борт, еще две галеры должны были сопровождать посольство, но что мешало им изменить план неизвестных «доброжелателей»? В порту можно было нанять крепкий надежный парусник, оставив галеры только для сопровождения, и выйти в море на нем. Три галеры в сопровождении — это достаточно, чтобы считать предписание его святейшества отбыть в Низинные земли со всей полагающейся регенту пышностью выполненным.

Александр де Бретей обвел взглядом гавань, подбирая подходящий корабль, и его взгляд наткнулся на огромного красавца на рейде.

— Проклятье! Испанец… — Мартин смотрел туда же, что и он. И на вопросительный взгляд сеньора хмуро пояснил: — Испанский галеон. Что — никогда не видели?

— Откуда… — рувард сосредоточенно размышлял. Этот красавец и три галеры… Вспомним собственные вопросы из далекого детства: «Кто сильнее лев или тигр?».

— Хорошо, что капитана на борту нет, и у нас есть хотя бы немного времени, — поделился наблюдениями и выводами Мартин. — Но если сейчас его на борту нет, значит, галеон прибыл вчера или даже раньше. И наверняка капитан уже знает, что в Остии ждали нас… Как бы он явился не по наши души.

— В отношении гостя его святейшества? — поинтересовался регент.

— А вы, ваша милость, больше не его гость — легата же здесь нет, — живо парировал бывший капитан. — И даже не гость французского посольства — он тоже удрал. Мы не можем доверять здесь никому, — подвел итог Мартин. — Не удивлюсь, если за вашу голову испанцы назначили награду. И что тогда мешает всем этим капитанам принять вас на борт, а потом продать испанцам?! Наверняка треть здешних «торговцев» имеют каперские свидетельства и у каждого есть список тех, кого Испания считает врагами. У меня когда-то такие тоже были — испанцы парни основательные. Сейчас, ваша милость, мы никто — просто частные лица, и защитить нас может только французский флаг над галерами — надо торопиться…

Александр кивнул, хотя и находил в рассуждениях Мартина несколько слабых мест. Засаду им могли устроить и здесь — для этого не обязательно было подниматься на чей-то борт. Причалы в Остии выглядели странно пустынными, совсем не похожими на то, к чему Александр привык в портах Нидерландов. Да и располагавшиеся поблизости от причалов склады были очень удобны для размещения двух-трех десятков стрелков. Александр спиной ощущал чужие взгляды и не мог исключать, что в любой миг непривычную тишину порта мог нарушить залп. Из Остии следовало убираться как можно скорей, хотя французские флаги на галерах были не самой надежной защитой — ведь зачем-то губернатор Прованса отправил галеры в путь зимой.

Опасность могла подстерегать везде, и все же кое в чем Мартин был прав. Наем корабля мог занять слишком много времени, а это повышало опасность столкнуться с капитаном галеона и результатами его действий. С палубы громадного корабля они были видны как на ладони.

— Интересно, — задумчиво проговорил рувард, — кто нас встретит на борту.

— Как кто? Адмирал, конечно, галера-то адмиральская. Видите штандарт? — указал Мартин. — Хоть в этом они не ошиблись… Но галеон тоже адмиральский, — после краткой паузы заметил он. — Хотел бы я знать, что он здесь делает…

Александр де Бретей тоже не отказался бы от этих сведений, но времени на расспросы не оставалось. Ему приходилось путешествовать на ботике, флейте, пинасе и каравелле, а теперь его ждала галера — так тому и быть.

— Филипп Альтовити, адмирал галер его христианнейшего величества, — представился высокий хмурый моряк, явно не слишком обрадованный своим походом. — Сейчас вас проводят в вашу каюту, разместят ваших людей и… — голос адмирала замер. Он изумленно уставился на что-то или кого-то за спиной Александр, а потом уже совсем другим тоном спросил: — Ваше высочество, вы позволите задать вопрос вашему капитану?

— Если он не возражает, то почему бы и нет…

Адмирал глубоко вздохнул, словно собирался с духом, обвел взглядом галеру, как будто черпал мужество в привычных вещах, а потом заговорил с Мартином. Ну, да, конечно, с кем еще? — ничуть не удивился рувард. Он уже понял, что Мартин не просто капитан-капер и внимание адмирала это подтверждало.

— Господин капитан, если это не слишком дерзко с моей стороны… Не могли бы вы ответить, не было ли у вас брата или кузена…

— Да, брось, Филипп, — с легкой усмешкой ответил недавний староста и бывший пират. — Ты же прекрасно знаешь, что никаких братьев у меня нет — во всяком случае, я о таких не знаю. И кузенов тоже не имеется. Я это я, что в этом удивительного?

— Не может быть, — с чувством проговорил адмирал, но Александр видел, что он не на шутку рад. — Я десять лет заказывал мессы за упокой вашей души!

— Так вот оно что, — задумчиво проговорил капитан. — А я-то гадал, чья это работа…

— Что-то не так? — обеспокоился Альтовити.

— Наоборот, все так, — довольно отозвался Мартин. — Я понять не мог, чего это Костлявая меня обходит, а это, оказывается, меня прикрыл от ее клинка один отчаянный флорентиец. Саму Костлявую обдурил, а ведь был таким хорошим мальчиком! — усмехнулся бывший капер. — Не поверите, ваша милость, он даже в кости не играл — говорил «Грешно».

— Я и сейчас не играю, — усмехнулся уже адмирал.

— Ну, еще бы! — Мартин даже руками развел. — Ты адмиралом заделался. Адмиралу не по чину играть в какие-то кости — тут уже благородные карты или вовсе шахматы, — заметил он. — Ты как — женился? Титул от короля выслужил? — принялся расспрашивать Мартин, сразу став похож на доброго дядюшку, встретившего любимого племянника.

— И женился он, и выслужил, — вмешался Александр, уже сообразив, с кем столкнула его судьба. — Это, Мартин, граф де Кастелан, счастливый муж одной из самых красивых дам двора.

— Моя жена давно оставила двор, — возразил Альтовити.

— Да-да, об этом я тоже слышал, — подхватил рувард. — О вашей женитьбе, граф, армия маршала де Бриссака говорила больше, чем о предстоящих сражениях. И все, как один, были в восхищении.

— Боже, от чего?

— От вашей смелости, граф, — ответил Александр и сразу же сообразил, что его речь прозвучала довольно двусмысленно. — Не обращайте внимания на мои слова, адмирал, сегодня я все говорю и делаю невпопад. День не задался.

Вопреки опасениям, Альтовити не оскорбился.

— Я уже не первый раз слышу эти слова, — довольно мирно ответил адмирал. — Но, поверьте, ваше высочество, хотя моя жена и не ангел — я, кстати, тоже — любой человек может вспылить, если застанет супруга не просто за изменой, но творящего эту измену прямо на брачном ложе. Это уже редкое бесстыдство! — судя по всему, Альтовити полностью одобрял действия жены в отношении первого мужа. — Да, она заколола негодяя — этот позор Флоренции — но ведь любовницу мужа она не тронула. А потом она оказала мне честь, приняв мое предложение. У нас идеальный брак.

— А ты не боишься? — полюбопытствовал Мартин и задумчиво потер подбородок.

— Нет. Я же не собираюсь изменять жене, — невозмутимо отвечал адмирал. — Тем более на супружеском ложе…

Александр прикусил губу, чтобы не рассмеяться, а Мартин пару раз согласно качнул головой.

— Знаешь что, Филипп, — вновь заговорил он. — Я за тебя, конечно, рад, но все же стоит убраться из Остии и как можно скорее. Мне надоело думать, когда вон с того галеона раздастся залп.

— Все так плохо? — Альтовити отдал приказ своим офицерам, но при этом решил немедленно разобраться в ситуации.

— Еще хуже, — безмятежно ответил бывший капер. — Кто-то же отправил тебя в море…

О том, при каких обстоятельствах он вынужден был выйти в зимний рейд, адмирал красочно рассказал за столом в крохотной каюте — свою каюту он отдал Александру. По мнению Альтовити, Генрих де Валуа, бастард короля Генриха II и единокровный брат короля Генриха III был полным болваном. Бретей не был в этом уверен. Он много слышал про герцога Ангулемского и полагал, что главная беда всех, кто находился рядом с губернатором Прованса, была уверенность герцога в полной безнаказанности, жестокость и редкая продажность. При таких «блистательных» качествах от герцога можно было ожидать всего.

Первый день они шли под парусом, и Мартин с удовольствием болтал с бывшим учеником. А еще рассказывал Александру об адмирале:

— Филипп дело свое знает, — с удовольствием говорил он. — Совсем мальчишкой удрал в море. Вот только на каравелле его укачивало. Глупо, но факт. Вот я и посоветовал ему перейти на галеру.

Александр слушал, Александр кивал и размышлял, почему испанец не пошел вслед за ними. Ну да, капитана на борту не было, но не вечно же он должен был прохлаждаться на берегу. Или галеон пришел не за ним? Тогда за кем?

И сразу же вспомнил о словах его святейшества и мысленно пожелал капитану, как можно дольше ожидать своих господ.

Галера стремительно продвигалась по морским волнам, но наутро рувард проснулся под мерный бой барабана — они двигались на веслах.

Море было не просто тихим — Александр не мог заметить на воде даже ряби. Это было красиво и почему-то тревожно. Молодой регент попытался разобраться, что вызвало это беспокойство — тяжкий труд гребцов или что-то иное, и вдруг вспомнил слова Мартина. «Самый сильный шторм начинается вот после такой тишины».

На них надвигался январский шторм. А ведь Мартин обещал им пять или даже шесть дней.

Мартин оказался прав. Пять дней они передвигались в полный штиль, и Александр старательно записывал все необходимое, чтобы потом тщательно завернуть листы в промасленную кожу. А еще перечитывал буллу, вспоминая, как ее получил. Дни неслись под ровный бой барабана, и Александр мог только порадоваться, что штиль заставил испанский галеон где-то безнадежно от них отстать.

А потом все изменилось. Александр сам не знал, как это понял, но все же что-то в воздухе стало не так.

Мартин зашел в каюту. Тяжело оперся рукой о стол.

Голос старого капера, в котором против обыкновения слышалась тревога, оторвал молодого регента размышлений и воспоминаний.

— Вам тоже не понравилось море? — Александр поднял голову. — Этот чертов штиль, я имею в виду. Я бы сказал, что мы потеряли ветер, вот только невозможно потерять то, чего нет. Не знаю, сколько выдержат гребцы. Наш адмирал свое дело знает и здесь недалеко есть, где укрыться. Но если мы не успеем…

Александр поднялся. Объяснений не требовалось. Всевышний и так был слишком добр к ним. Регент сложил пергамент, завернул его еще в один слой кожи и спрятал под рубашку. Если они выживут, драгоценный документ не будет утерян. Если нет — так тому и быть. И все же…

— Сколько у нас времени?

Мартин поглядел в узкую прорезь окна:

— Надеюсь, это будет ближе к закату, но лучше подготовиться заранее, ваша милость.

Регент отослал Мартина на палубу, а сам остался. Мартин и его «китобои» могли в случае чего помочь команде галеры, а вот он сам… Чувство, что там, наверху, ты будешь только помехой, обжигало стыдом. Но он также понимал, что самое лучшее, что может сейчас сделать, это не мешать славным морякам выполнять свою работу. А он еще научится — потом. Если это «потом» у них будет.

«Подготовиться» сказал Мартин. А что он для этого должен сделать? Покаяться в грехах? Прочитать молитвы? Помолиться за близких и друзей, пока это еще возможно? Нет, вздор, не сегодня!

Боже! Моя жизнь принадлежит тебе, но она принадлежит и тем, за кого я отвечаю, кому я дал клятву защищать их, пока бьется мое сердце, и раз нынче я должен предстать перед Твоим Судом, разреши меня от моей клятвы или дай мне знак, что я должен делать.

Глупо… Всевышний не говорит со своими твореньями напрямую. Да и знаки… Жорж всегда посмеивался над суевериями и приметами. Да, наверное, это знак: Жорж справится и без меня. Я могу уйти спокойно. Благодарю тебя, Отец Небесный, за это воспоминание.

Волна плеснула в борт, они поворачивали, и от этого мощного усилия шкатулка с не столь важными, как булла, документами упала на дощатый пол. Дьявольщина! На ногу!..

Будто завороженный регент наблюдал, как еще один пергамент упал к его ногам и расстелился прямо перед ним. Как он мог забыть?! Еще одна булла. Благословение его святейшества строить корабли…

Александр де Бретей поднял пергамент, перечитал его и поднял взор к небу.

Ты хотел знак? Тебя услышали. Ты его получил. Не сегодня, Господи, благодарю тебя за милость, ниспосланную Тобой, за скорби и радость…

— …За скорби и радость, — слова молитвы, произносимые его святейшеством, имели особое звучание, регент Низинных земель не мог это не признать.

Папа дал аудиенцию доброму католику Александру — как положено, всего несколько мгновений! Молодой граф приник к стопам понтифика и удостоился ласкового слова.

Он уже собрался покинуть резиденцию, когда камерарий пригласил его разделить с его святейшеством молитву.

Благодарение Всевышнему заняло почти час. Александр де Бретей послушно повторял затвержденные с детства слова молитвы и неожиданно ощутил, что, как и в детстве, после обращения к Всевышнему его охватывает чувство легкости и умиления. Возможно, оттого, что здесь ничто не отвлекало молодого человека от общения с Создателем.

Впрочем, молитвам, как и всему хорошему, пришел конец, и его святейшество уже совершенно по простому обратился к принесшему ему состояние регенту. Сначала по требованию папы полная исповедь, потом разговор. Исповедь далась Александру нелегко, но после нее он вновь ощутил легкость и прилив сил. И все же... Богу Богово, кесарю кесарево.

Они проговорили довольно долго и откровенно, и Александр получил от его святейшества разрешение для Жоржа обнародовать старую буллу в любое удобное для того время — все-таки его друг не ошибся с золотом. И в своих наставлениях он тоже не ошибся — Александр вспоминал их с благодарностью. Как с благодарностью вспоминал и все рассказы Жоржа о крестном.

Григорий XIII ценил жизнь, ее большие и маленькие радости, а теперь, когда эта жизнь подходила к концу, собирался взять от нее все, что еще можно. А еще щедро поделиться советами и наставлениями — что еще делать на склоне лет?

— Представьте, молодой человек, мои испанские дети нетерпеливы и порывисты, как и все юнцы, но и талантливы сверх меры. Вы говорили, дон Матео де Бисагра помог вам с расчетами при переходе на новый календарь? Я рад, что не ошибся в этом юноше. Он еще станет светочем церкви…

…Удар волны в корпус галеры был так силен, что Александр с трудом удержался на ногах. Светильник свалился со стола, почти беззвучно в грохоте шторма прокатился по настилу каюты, и рувард мысленно похвалил себя за то, что догадался погасить перед штормом свечи. Галеру швыряло из стороны в сторону, и Александр молился уже вслух — его голоса все равно не было слышано — за тех людей, что боролись со стихиями там, снаружи. Молился за Мартина, Филиппа, своих «китобоев» и людей Альтовити, раз уж ничего другого не мог сделать. А потом совсем рядом раздался грохот, а потом наступила не тишина, но покой — они вошли в безопасную гавань.

***

Они стояли на палубе и смотрели на результат буйства стихии. Одна галера на мели, вторая разбита о скалы. И если бы просто разбита… «Они могли пройти, — вспомнил рувард слова Альтовити, — но они пропускали нас».

Капитан галеры пропустил их и теперь… Бретей бросил косой взгляд на адмирала. Граф был не просто бледен — он посерел. Два капитана, два бывших юнги Альтовити… «Мои люди либо убиты, либо захвачены…» — так сказал адмирал о судьбе офицеров на потерянном судне. Каторжники, будь они неладны! Удар о скалы принес одним смерть, другим свободу. Вот только свобода преступников сулила не меньше несчастий, чем неистовство шторма.

Адмирал тряхнул головой, принимая решение. И тогда как будто вспышка молнии осветила для руварда все вокруг. Он понял, что должно случиться, и раньше, чем Альтовити успел отдать приказ, заговорил громко и властно:

— Граф, когда я поднялся на палубу вашей галеры, вы отдали себя и своих людей в мое полное распоряжение. Поэтому я принимаю командование на себя!

«Да-да, Филипп, — мысленно проговорил Александр, — тебе не придется делать это самому».

— Капитан, — рувард повернулся к Мартину, — командуйте поворот и залп.

В глазах Альтовити появилась благодарность — та горькая благодарность, когда надежды на спасение твоих людей нет, лишь возможность избавить их от участи хуже смерти, и когда это тяжкое бремя берет на себя кто-то другой, а не ты. Капитан Мартин Вилемзоон отдавал приказы четко, громко и холодно, и слова «К бою!» против галеры Франции поразили Александра какой-то нечеловеческой беспощадностью. Море показывало себя с непривычной и до крайности неприятной стороны, или море было не причем, а виноваты были люди?

Филипп Альтовити молча снял шляпу, и два залпа прогремели почти один за другим. Пушки на носу и стрелки сделали свое дело, а потом Мартин скомандовал десант. Альтовити сделал шаг к шлюпке, но рувард остановил его одним жестом — слова были не нужны.

В шлюпку, направлявшуюся к разбившейся и расстрелянной галере, регент спустился сам. Конечно, добить уцелевших, похоронить погибших и решить вопрос с пушками, можно было и без присутствия руварда Низинных Земель. Но он решил, что должен отдать последний салют французским офицерам прямо там — на берегу. Мартин нахмурился, но промолчал, лишь бросил «китобоям» резкую, зло прозвучавшую команду «охранять!».

Адмиралу пришлось остаться на борту галеры — неразумно двум старшим офицерам разом доверять свои жизни весельным лодкам. Да и не стоило адмиралу на все это смотреть.

Альтовити был прав. И он был прав. Он все-таки услышал слова благодарности от умиравшего капитана, раны которого говорили громче любых слов. Иногда смерть тоже спасение.

Александр думал и не мог понять, что за безумие может найти на людей, если вместо того, чтобы воспользоваться нежданным освобождением и попытаться бежать — окружавшие их скалы вовсе не казались неприступными — галерники предпочли заняться привычным делом, грабить и куражиться над попавшими в их руки членами команды.

Мартин, казалось, взирал на искалеченные взрывом и яростью освободившихся каторжников тела равнодушно, занимаясь исключительно подсчетами — сколько висельников понадобится, чтобы собрать уцелевшие пушки и металлический лом и затопить все это в бухте до лучших времен. Выходило, что две пушки придется забирать. Ничего, адмирал разберется…

А потом Мартин дал команду собрать уцелевших каторжников, и Александр вновь задумался, зачем он это делает, разве не проще было прикончить галерников на месте, коль скоро порох и ядра не завершили дело, но спросить не успел. Еще одна команда, вернее — несколько команд.

Его люди все-таки подарили легкую смерть нескольким висельникам — тем, кто не снял с себя цепи.

А еще спустя несколько мгновений регент опять как-то невпопад подумал, как он мог принять Мартина за простого старосту или доброго торговца, а Янс и вовсе за снисходительного дядюшку? Хотя… что удивляться на мальчишку? Сам не лучше…

«Китобои» Мартина работали привычно и сноровисто, будто и не люди были перед ними, а береговые котики… Впрочем, после всего сотворенного на человеческих существ каторжники походили мало. И все же… Каперы что — все такие, или Мартин — это нечто особенное? И кого, а вернее что унаследовал он от сеньоров-пиратов Влиланда?

— Встретить же надо наших работничков, как положено, ваша милость, — все с той же угрюмой решимостью продолжил Мартин. — Чтобы мыслей дурных в головах не завелось. Да и тем, — он кивнул на вторую галеру, — подумать стоит. Ничего, покончат с пушками, я их товарищей отпущу.

И продолжил, уже смягчив тон:

— Вернулись бы вы на галеру, ваша милость. Вот над погибшими ведь почитать надо, обряды все справить, как положено, и чтобы вы и адмирал сказали все, что надо. Вы приказ отдали, а уж как все порешать, дело наше и известное.

Да, он вправду отдал Мартину приказ «принять командование». Да, кажется, для Мартина то, чем он и «китобои» Влиланда занимались, было делом привычным. Но была еще и вторая галера, и когда, доставив адмиралу тела капитана и офицеров, Александр услышал от Альтовити «Я не могу потерять еще и тех», он только молча взглянул на Мартина, отдавая приказ, который можно было и не произносить вслух.

Бывший капер кивнул.

— Я сниму их оттуда, ваша милость, не беспокойтесь…

Шаг к шлюпке… А потом Александр увидел, как над сидевшей на мели галере взвился французский флаг. Альтовити встрепенулся, с надеждой уставившись на синее полотнище.

Еще шаг и… «Капитан на борту».

— Упрямый мальчишка, — шепот адмирала заставил руварда обернуться. Альтовити смотрел на вторую галеру с таким напряжением, что, казалось, будто ничего другого вокруг больше не существует, а Александр вдруг подумал, что море вновь открыло ему совершенно новую сторону жизни.

Сколько раз, читая его письма, Жорж шептал те же слова? Стоял у окна кабинета, не в силах ничем помочь, мерял шагами комнату, подбирая слова для ответа, рылся в своих фолиантах, стараясь найти подходящий выход из сложного положения… И разве не об этом он думал, когда после истории с Бюсси согласился отпустить его в Низинные земли? Гнев короля… Какая чепуха! Жорж прекрасно мог добиться от Генриха отмены несправедливого приговора, мог даже проигнорировать распоряжения короля и на время спрятать его от монаршего гнева в Лоше. Вот только для этого ему пришлось бы сковать его по рукам и ногам, воспользоваться властью, данной законом старшему родственнику и губернатору провинции, а он не хотел подрезать ему крылья.

«Упрямый мальчишка…» Ну, что ж, один упрямый мальчишка всегда поймет другого.

— Мартин, у них есть шанс?

Вилемзоон задумчиво оглядел галеру.

— Если гребцы постараются и не будут «чудить»… Надеюсь, они поняли, что обязаны своему капитану жизнью…

Они поняли. Это стало ясно по тому, с каким свирепым старанием гребцы пытались помочь приливу. Они трудились изо всех сил, а потом галера дрогнула и почти соскочила с мели.

Филипп Альтовити вытер со лба пот. Мартин с довольным видом кивнул. А Бретей подумал, что с таким усердием вглядывался в бездну, что неожиданно обнаружил, что она вывела его к свету.

И, конечно, им пришлось взяться за ремонт. Повреждения у галеры сопровождения были не так уж и велики, но часть весел оказалась поломанной, а еще они обнаружили течь.

Работы начались сразу. Александр лишь кивнул капитану и Мартину, чтобы только не мешкали, а то опять до бури досидятся, и еще раз пообещал себе, что у них — на его галерах, на веслах будут только охотники.

С ремонтом управились быстро, в три дня, благодаря разбитой галере в том числе. Многочисленные обломки пошли в дело, а еще им удалось выловить и разместить на спасенном судне несколько каким-то чудом уцелевших весел. После всего случившегося каторжники были тихи, старательны и молчаливы, Мартин тоже сделался неразговорчив, и только Альтовити выглядел человеком, который очнулся от кошмара и жаждал поведать об этом миру.

А потом Александр обнаружил какую-то далекую точку среди волн — он не мог понять, реальную или нет, но Мартин как сплюнул: «Галеон!».

— Тот или не тот? — адмирал пристально вглядывался вдаль, а Бретей задумался, что сейчас им бы очень пригодились увеличительные стекла друга.

— Тот, — Мартин говорил уверено и непреклонно. По деловому оглядел укрывавшую их бухту. Перевел взгляд на приближавшийся корабль.

— Ваше высочество, — Альтовити шагнул вперед, обращаясь к руварду. — Эти скалы вполне проходимы. С Мартином и его людьми вы без особого труда уйдете от испанцев, а дальше раздобудете лошадей…

Александр не стал оскорбляться, только внимательно оглядел адмирала. Четыре дня назад капитан погибшей галеры пропустил их вперед, чтобы спасти от шторма. Сейчас Филипп Альтовити готов был прикрыть их от испанцев… И все же это был не тот выход.

— Если бы я оставался вашим пассажиром, граф, — заговорил он, — возможно, я бы и принял ваше предложения, утешая себя тем, что в мое отсутствие испанцы вас не тронут. Но три дня назад я принял командование, а командир не спасается бегством, бросая своих людей.

— Но командир тоже может отступить, — негромко напомнил адмирал.

— Конечно, может, — согласился рувард и генерал Низинных земель. — Только не в одиночку, а вместе со своей армией. Если вы, граф, знаете способ поднять эти две галеры туда наверх… Или знаете, как увести их прочь без опасности, что испанец нас нагонит, я согласен буду отступить. Вы знаете, как это сделать?

Альтовити медленно повел головой из стороны в сторону.

— Нет, ваше высочество, нас нагонят.

— Так значит, я останусь здесь.

Мартин кивнул, а потом заговорил, ткнув в адмирала пальцем.

— Я не стану говорить красиво и возвышенно — я этому не обучен, — усмехнулся бывший капер, — но вот, что я тебе скажу, Филипп. Я не дворянин, я простой моряк, и спасаться от ловчих мне приходилось не так уж и редко. Правда, не от испанцев, а от англичан, но разница невелика. Об охотниках я знаю все! Так с чего ты решил, мой мальчик, что этот испанец смирится с нашим бегством?

Альтовити хотел ответить, но бывший капер только отмахнулся.

— Ты сам пересчитал, сколько там пушечных портов, а еще помнишь, что полторы сотни солдат на адмиральском галеоне — это самое меньшее. Они просто расстреляют обе галеры, а потом солдаты пойдут нам вслед — и нагонят. Нет, Филипп. Разумнее всего нам остаться здесь. Эти места открывают множество возможностей… Грех не воспользоваться, — губы Мартина искривила злая и одновременно азартная усмешка.

Адмирал кивнул. На мгновение задумался.

— Ваше высочество, вы позволите мне отдать распоряжение капитану?

Рувард понял, что адмирал нашел выход. А потом с интересом слушал, что Альтовити отдает приказ капитану сопровождавшей их галеры: спрятаться за мысом, выйти после холостого выстрела пушки.

— Мы ведь должны будем приветствовать испанца.

Мартин довольно хмыкнул. И Александр вдруг тоже понял, что задумка адмирала начинает ему нравиться.

Вблизи испанский галеон и правда был огромен, но при всей величине на удивлении пропорционален и красив. А еще он был роскошен, как может быть роскошным только адмиральский корабль: великолепная резная скульптура на носу — Александр так и не понял, была ли это римская Виктория или же ангел Господень, красные борта, резные поручни. Они по обычаю приветствовали друг друга пушечными выстрелами, а потом рувард с удивлением увидел, как с галеона спускается шлюпка — не многим уступавшая размером иным судам Низинных земель. Испанский адмирал решил нанести им видит — не иначе как для того, чтобы убедиться в его присутствии на борту французской галеры.

Встреча двух адмиралов была преисполнена торжественности, словно они раскланивались не на палубе судна, а в коридорах Лувра или королевского дворца в Вальядолиде. Кастилец и флорентиец — по флагам испанец и француз.

— Вам нужна помощь, адмирал? — участливо поинтересовался капитан галеона.

— Да нет, все в порядке, просто решили пополнить запас воды, — безмятежно отвечал Альтовити.

Испанец выразительным взглядом обвел все еще плавающие в бухте обломки, большая их часть все же пошла ко дну, а потом понимающе кивнул:

— Да, я вижу. Питьевая вода — это очень важно.

Немного помолчал.

— Вы не представите мне своих пассажиров? — вежливо, но непреклонно предложил он.

Альтовити на мгновение замешкался, и Александр решил не подвергать его сложному моральному выбору. Милостиво улыбнулся и представился сам.

На лице испанца промелькнуло удовлетворение. Казалось, он мысленно воскликнул: «Нашел!»

— Не знал, адмирал, что вы возите мятежников, — строго заметил он.

Улыбка Александра стала холоднее.

— Странно, что вы используете это слово, — произнес он тем тоном, каким привык распекать проштрафившихся офицеров. — Рувард Низинных земель, избранные по всем законам и обычаям Низинных земель, признанный всеми соседними государями и их министрами, никак не может быть назван мятежником.

— Так то французы, — небрежно отмахнулся испанец.

— Не знал, что сеньор де Бисагра француз, — холодно улыбнулся Александр. «И где эта чертова галера?!»

Испанский адмирал замер:

— А причем тут его… высочество? — озадаченно вопросил он.

— Ну как же, — Александр непринужденно приподнял руку. — Его последнее письмом было просто очаровательно. Вопросы календаря — одни из важнейших и с ними возникает так много проблем... Помощь сеньора де Бисагры была неоценима, да и его святейшество немало рассказывал об этом достойном юноше. Но, впрочем, мы отвлеклись, — рувард улыбнулся, словно недавнее упоминание «мятежников» было простым недоразумением, не стоящим внимания. — Всего полчаса назад я говорил адмиралу, что восхищаюсь вашим кораблем и был бы счастлив его осмотреть…

— Я готов пригласить вас в гости, — кастилец даже не пытался скрыть радостного предвкушения от последствий своего «гостеприимства».

— Увы! — рувард скорбно вздохнул. — Дела календаря призывают меня в путь. Я обещал его святейшеству. И, кстати, а куда направляетесь вы?

Галера все не появлялась.

Испанский адмирал тоже счел нужным печально вздохнуть:

— Вы же понимаете, ваше высочество, я не могу раскрыть тайну...

— А, впрочем, этого и не требуется, — перебил испанца рувард. — Об этом болтает уже все Средиземноморье и наверняка даже турки обсуждают ваш вояж. Вы везете приглашение семейству де Толедо посетить Рим, а потом доставите их к святому престолу. Конечно, ведь его святейшество собирается вручить им Золотую розу.

В ожидании явления галеры Александр готов был говорить и говорить, в конце концов, испанский адмирал был ничуть не лучше тех членов Генеральных Штатов, которых ему то и дело приходилось убалтывать, да и члены Совета Восемнадцати были ничуть не приятнее в качестве переговорщиков. И раз галера где-то задержалась, сеньор де Бисагра был не самой худшей темой для разговоров. К тому же рувард сообразил, что его предположение, высказанное исключительно для того, чтобы потянуть время, вполне могло оказаться правдой.

— И, кстати, адмирал, удовлетворите мое любопытство, — с прежней непринужденностью продолжил Бретей. — Почему этот талантливый юноша до сих пор не признан своим отцом? В конце концов, мы же не дикари какие-то… Ну мало ли при каких обстоятельствах у принца можно появиться воспитанник! Что в этом такого? Вы знаете, король Генрих II признал своего незаконного сына — я имею в виду нынешнего губернатора Прованса. Да и его наихристианнейшее величество король Генрих III признал своего отпрыска. Неужели дон Матео будет этого лишен?

Адмирал замер, и Александр готов был поклясться, что внес смятение в мысли испанца. Главное, чтобы это смятение продолжалось подольше, а то одним из способов покончить с растерянностью, была возможность откланяться, а потом отдать приказ их потопить.

— Прекрасный корабль, адмирал и прекрасная команда! Оседлали шторм?

Голос Мартина прервал неловкую тишину, которую дипломаты, пусть и с трудом, но разрешают словами, а вот для боевых офицеров она является тем, что обычно предшествует буре.

Надменный кастилец встрепенулся от запросто сказанных слов, взял на себя труд, наконец, оглядеть спутников руварда и Альтовите, и совершенно неожиданно с легким полупоклоном приложил руку к полям шляпы. Не снял, конечно, но изобразил намерение.

— Честь слышать от вас эти слова, адмирал. Все как вы учили.

И Александр подумал об одном молодом растяпе, принявшем старого морского волка за простого сельского старосту. Жорж бы точно не ошибся!

— А вот и наша галера, — с удовольствием встрял в беседу двух адмиралов третий. — Я уже думал, он решил вычерпать в роднике всю воду…

Второй из кораблей сопровождения, наконец, величаво вышел из-за мыса на всех парусах, но вместо того, чтобы занять положенное ему место, внезапно перешел к весельному ходу и остановился на выходе из бухты. Маневры были проделаны четко и не без изящества и удальства, как будто молодой капитан участвовал в военном смотре или параде. Впрочем, учитывая трех адмиралов и одного генерала на борту адмиральской галеры, так оно и было.

— Место на стоянке свободно, господин адмирал, надеюсь, мы не отняли у вас время, — с безупречной вежливостью и полным довольством в голосе продолжил Альтовити.

Судя по абсолютно довольному лицу «француза», безмятежному взгляду фрисландца и нахмурившему брови кастильцу, молодой капитан своим маневром совершил нечто, полезное для французской галеры и несколько неприятное для испанского галеона, и, кажется, Александр понял что, прежде чем испанец заговорил.

— Что ваш капитан делает, адмирал! — капитан галеона решил проигнорировать французов и теперь говорил только с Мартином.

Но смутить человека, женившегося на даме, за три месяца до этого зарезавшей из ревности мужа, было невозможно. Странно, что такая простая мысль не пришла в голову испанцу.

— О, простите, адмирал, мой офицер впервые вышел в море в качестве капитан и не очень хорошо знает здешний фарватер. Я наложу на него взыскание за то, что он перекрыл вам выход из бухты. Если позволите, мы сопроводим вас, чтобы я мог отдать приказ капитану.

Мартин улыбался в усы, и вид улыбающегося Мартина был столь необычен, что Александру захотелось протереть глаза.

— Счастлив был встрече с героем Лепанто! — высокопарно произнес кастилец и столь ловко скользнул в шлюпку, что Мартин не удержался:

— Хорош ведь!

Альтовите досадливо поморщился, как обычно делают дети, услышав от обожаемого дядюшки похвалу не себе, а брату или кузену.

— Но ты переиграл его, Филипп, — с той же ноткой восхищения в голосе присовокупил старый моряк.

Александру разъяснения не требовались. Испанский адмирал мог потопить их галеру и расправиться со второй — огневой мощи ему бы хватило, хотя пушки французов легкой победы испанцу не сулили. Но даже если бы у них не было ни одного ядра и ни грана пороха, потопив вторую галеру, галеон накрепко запер бы себя в бухте — несомненно, удобной и спокойной, но никак не подходящей для плавания галеона.

Мальчишка-капитан все-таки соизволил освободить выход, пройдя рядом с галеоном так, что чуть не чиркнул о его борт, заложил крутой вираж и вышел испанскому кораблю прямо в корму.

— Абордаж или залп, — подвел итог маневру юнца Мартин.

Адмиральский галеон также сделал резкий разворот. Если он и не ожидал такого маневра от «неуклюжей галеры», то идею подхватил на ходу и все-таки не успел. Ветра не хватило наполнить все паруса флагмана испанского флота. Сделал вид, что так и надо, отсалютовал на прощанье и поднял еще один вымпел.

— Они все-таки приветствовали тебя, Мартен, — довольно кивнул Альтовити, и только тогда Александр увидел, что флагшток адмиральской галеры украсился еще одним флажком.

— Видите, ваша милость, в чем преимущество галеры на мелководье и в штиль, — Мартин согласно хмыкнул в ответ на реплику Филиппа и решил дать пояснение генералу.

Александру ничего разъяснять не требовалось. Галера, меньшая по размеру «сделала» грозного гиганта, если не играючи, то близко к этому.

— Будем надеяться, что адмирал не вышел охотиться на нас, ваша милость, — задумчиво произнес Мартин, глядя вслед удаляющемуся испанскому флагману.

Александр огляделся.

— Если бы испанцы хотели устроить загонную охоту, выпустили бы несколько кораблей поменьше — много чести фламандским собакам целый кастильский адмирал! И еще, Мартин… А на Средиземном море есть кто-то, кого ты не учил?

Бывший капер и адмирал задумался.

— Ландеронда не учил, — сообщил, наконец, он. — И он угробил мою «Ласточку». Нет, конечно, все было очень героично и возвышенно, но хотел бы я знать, для чего ему голова и паруса?! Всего-то надо было… — и он вдохновенно принялся сыпать словами, которые Александру были уже известны, и все же смысл того, что должен был сделать капитан принца Релингена, от руварда пока ускользал.

— А меня научишь?

Мартин совершенно по-крестьянски почесал затылок. Альтовити с интересом уставился на гостей.

— Так… поздновато, ваша милость. В вашем возрасте иные моряки уже кораблями командуют.

— Ничего, я же не собираюсь становиться адмиралом, — возразил Александр. — И учусь я быстро.

— Сначала вам потребуется выучить, что и как на корабле называется, — принялся стращать Мартин.

— Я уже выучил.

— А еще научиться вязать узлы…

— Я научился.

— Кто?! — Мартин не хотел сдаваться на милость даже регента Низинных земель.

— Твои «китобои»…

— Ваши!

— Хорошо, мои, — согласился Александр. — Я умею вязать узлы, Мартин, можешь проверить. И я не знаю, как можно владеть островом и не уметь управлять кораблем. Прошу тебя, научи.

Альтовити посмотрел на руварда, на своего наставника, и, наконец, произнес:

— А ведь его высочество прав, Мартин. Как можно жить на острове без кораблей?

Мартин вздохнул и проворчал «Упрямые мальчишки…». А потом напомнил, что им пора в путь и вновь улыбнулся.

Улыбка Мартина в другой момент, возможно, и выглядела бы для Александра странной и неуместной, но опасность настигала их за опасностью, смерть шла по пятам, будто гончая по кровавому следу, и что еще оставалось делать тем, кто в последний миг увернулся от хищно клацнувших зубов? Она трижды приходила за ними за время их краткого путешествия. Сперва в виде ярости стихии, потом в виде ярости людей, ставших зверьми, а напоследок решила почтить их лучшим, что могла дать этому морю Испания.

И все-таки они смогли. Смогли победить волны и ветер, забрать своих мертвецов, чтобы похоронить их как должно, и подобно легендарному Давиду сумели одолеть Голиафа. А раз так — можно и улыбнуться морю, небу и солнцу, ощутив вкус соли на внезапно высохших от величайшего напряжения сил губах.

Брызги волн или слезы — значения уже не имело, регент Низинных земель принял решение. Он не будет уповать в возмездии на Всевышнего, и пусть его путь и лежал мимо благословенных земель Юга, и здесь его власти не было вовсе, он воздаст по заслугам тем, кто виновен в гибели его людей.

Молодой генерал улыбнулся в ответ на улыбку Мартина, улыбнулся своим мыслям, и, натолкнувшись взглядом на эту улыбку своего сеньора, старый адмирал внезапно опустил взгляд и склонил голову.

Глава 3. Вести из Низинных земель и прочих мест

Каждая дорога рано или поздно подходит к концу. И если вы торопитесь изо всех сил, есть надежда, что окончание пути наступит довольно быстро. Для Александра де Бретея и его спутников Лош не был конечным пунктом путешествия, и все же рувард Низинных земель стремился туда всей душой.

От Прованса до Турени они с каждым днем наблюдали все более привычную для января погоду и с каждым днем вынуждены были все больше заботиться о подходящей для зимы одежде. Вид дымов над крышами сулил путникам отдых в тепле и уюте, замерзшие реки заставляли Александра с ностальгией вспоминать поставленные в Нидерландах на полозья ботики. Ветров над Францией было достаточно, чтобы основательно ускорить путь, но почему-то здесь никому и в голову не приходило использовать для путешествий силу ветра.

Стены Лоша обрадовали Бретея скорой встречей с другом. Лошский замок пообещал долгожданный отдых и возможность сообщить Жоржу об измене Ангулема. Слуги друга радостно болтали, что его высочество как раз накануне вечером прибыл из Парижа и будет счастлив видеть родственника, а еще вывалили на Александра множество совершенно бесполезных новостей, которыми прислуга любит «радовать» ближайших и любимейших родственников своих господ.

— Вы совсем заговорили его высочество, — голос принца Релингена оборвал излияния слуг, и Александр обернулся. Жорж выглядел уставшим и невыспавшимся, непривычно вялым и равнодушным, и рувард понял, что друг дошел до той стадии усталости, когда для измученного человека уже мало что имеет значение. Тратить слова на приветствия Жорж не стал, просто коротко кивнул. Распорядился: — Устройте его высочество и его людей… — обвел взглядом гостей и безошибочно остановился на Мартине. — Надеюсь, адмирал, мой юный родственник доставил вам не слишком много хлопот?

— Для своего возраста его милость на редкость рассудительный молодой человек, — вежливо отвечал Мартин, и Жорж вновь вяло кивнул. Александр попытался было заговорить, но друг только отмахнулся:

— Потом, все потом… Поговорим за ужином…

Мартин на мгновение остановился, прежде чем последовать за слугами.

— Что-то случилось, ваше высочество?

Жорж-Мишель с отсутствующим видом взглянул на отставного адмирала, а потом почти прошептал:

— Дурные вести из Нидерландов… Но сейчас уже все хорошо… Насколько это возможно…

Ужин в Лошском замке, как всегда, был обильным и сытным, и на этот раз за столом сидели не только два друга, но и адмирал, так долго изображавший из себя деревенского старосту. Александр не удивлялся, что Жорж-Мишель знал все и всех — для друга это было в обычае, он только удивлялся, как, сидя за столом губернатора Турени, изменился Мартин. Ни простонародных слов, ни простонародных интонаций — образованный человек, равный среди равных, невозмутимо поглощал зажаренное мясо и отвечал на вопросы его высочества.

— Да, почти пять лет… После отставки его высочества принца Релингена… Нет, его высочество отправили в отставку сразу же, как состоялось официальное обручение донны Инес и дона Карлоса… Вы же понимаете, мол, неприлично, чтобы отец стоял с непокрытой головой, да еще и на коленях перед дочерью — его так и не сделали грандом… Ну да, намекали, что если он принесет вассальную присягу, то грандом он станет, но его высочество «не понимал» намеков…

Жорж-Мишель слушал, задавал уточняющие вопросы и задумчиво кивал.

— Ну что вы! — почти возмутился на очередной вопрос Мартин. — Принц Релинген любил дочь и заботился о ней. И все эти слова о «девчонке, которая не может править» — было лишь попыткой ее защитить. И она удалась… Я же слышал о том заговоре… Заговорщики совершено не опасались «девчонку», и донна Инес смогла подготовиться. Слава Богу! Его высочество хорошо знал людей…

И вновь Жорж-Мишель задумчиво кивнул.

— Что случилось со мной, и кто отправил меня в отставку? Сам первый министр, ваш дядюшка — он как раз получил эту должность… Он сообщил, что фламандцы не могут командовать флотом, даже если они не фламандцы, а фрисландцы, — усмехнулся Мартин — Исключительно ради моей безопасности и его спокойствия. Впрочем, — фальшивый староста (или все же настоящий?) пожал плечами: — как капер я по-прежнему именовался адмиралом. Ваше высочество, благополучна ли ее высочество вдовствующая инфанта?

— Я представляю вас ей… — Жорж-Мишель помолчал: — Я могу что-то для вас сделать, адмирал? — уже более бодрым тоном поинтересовался он. — Как я понял, без вашего вмешательства мой кузен мог бы и не добраться до Франции…

— Это полностью заслуга адмирала Альтовити, — не согласился адмирал.

— Но и твоя, Мартин…

Услышав подобное обращение, Жорж-Мишель с таким выражением взглянул на Александра, что адмирал поспешил с объяснениями:

— Ваше высочество, я ведь сам представился его милости простым сельским старостой с Влиланда…

— И он, конечно, даже не удосужился собрать о вас сведения… — сказал, как припечатал принц.

— Это было бы не так уж и легко, — не согласился Мартин. — Все привыкли, что на Влиланде есть староста — я. Все давно забыли, чем я занимался раньше… Кроме Влиланда, конечно, но там не любят болтать. Нет, ваше высочество, у его милости не было ни малейшего шанса.

Александр и Жорж-Мишель внимательно оглядели Мартина, правда, каждый думал о своем, а потом принц Релинген утомленно заметил, что, судя по всему, это не сеньоры принимают под свою руку Влиланд, а Влиланд выбирает себе сеньоров. Бывший капер, бывший адмирал и бывший подданный испанской монархии не смутился.

— Его милость нам подходит, — сообщил он.

— А если бы не подошел? — со странным выражением поинтересовался принц.

— Влиланд остров, — напомнил Мартин. — А на море бывают волнения и даже шторма. Мало ли что может случиться с неосторожным человеком. Его даже в море может смыть…

— Его бы я не простил, — холодно произнес Жорж-Мишель. Александр встревожено вскинул голову — судя по всему, близкие ему люди собирались наговорить друг другу много лишнего.

— Ну, так все это и не могло относиться к родственнику инфанты Релинген, — с той же невозмутимостью сообщил Мартин. — К кому-то другому — да, но не к нему.

Принц Релинген молчал, в изумлении глядя на бывшего адмирала. Мартин Вилемзоон с Влиланда жил в каком-то своем мире, где покойный принц Релинген был еще не стар и по-прежнему оставался обожаемым командиром, а вот Аньес Релинген была не государыней, а маленькой несмышленой девочкой, которую надо оберегать и опекать. Ее родственники также принадлежали к той категории людей, которым необходима забота и попечение, и то обстоятельство, что один из них был суверенным принцем, а второй — регентом Низинных земель, не имело ни малейшего значения. Простолюдин с Влиланда готов был действовать, не взирая на просьбы и приказы, руководствуясь исключительно собственными представлениями о том, что правильно, а что нет.

Жорж-Мишель не мог понять, хорошо это или плохо, но, судя по всему, Александра это и вовсе не волновало. Как заметил принц, жизнь в Генте и на Влиланде сделала друга совершенно нечувствительным к титулам или их отсутствию. Даже наличие дворянских грамот казалось Александру чем-то не самым важным в жизни. К этому тоже надо было привыкать. Это было нелегко, но необходимо.

Рувард Низинных земель размышлял о другом.

— А что бы ты сделал, Мартин, если бы я не подошел для Влиланда? — полюбопытствовал он.

— Да ничего особенного, ваше милость, просто на Влиланде вам стало бы очень скучно, — будничным тоном сообщил староста-адмирал, — уж я бы постарался. Вы бы и носа на острове не показывали. Конечно, мы бы платили все, что положено по закону платить сеньору, но… — Мартин замялся.

— Я понял, — Александр усмехнулся, — тайники прежних сеньоров ты бы мне не открыл.

— Не открыл, — согласился староста и бывший адмирал. — Я… точнее, следующий хранитель, передал бы все вашему наследнику — если бы он был достоин. Но, должен признать, я заранее собрал о вас сведения, и они мне понравились. И, ваше высочество, — повернулся он к хозяину Лоша, — мне надо было торопиться. Я опасался, что его милость могут перехватить, все же по соседству у нас Терсхеллинг, а это целый маркизат… И они тоже хотели получить сеньора…

— Ну, вот тут, Мартин, тебе нечего было опасаться, — уверенно проговорил Александр де Бретей. — Генеральные Штаты никогда бы не согласились передать мне маркизат — не настолько уж они мне благодарны. Даже Иоганн Нассау. И нельзя сказать, будто они так уж и неправы, — рассудительно заметил рувард. — В Низинных землях практически нет свободных владений — я-то знаю, а будущему королю нужен же какой-то домен. Он жить на что будет? На пенсию от Генеральный Штатов? Так они прижимисты — хорошо хоть признали, что надо оплачивать наши полки. Вот и получается, что для короля остается Терсхеллинг, еще парочка владений на севере Гронингена, два острова в Зеландии — Схаувен и Бомменеде, одна сеньория в Брабанте… Ну и все…

Жорж-Мишель слушал, как уверенно друг называет свободные владения в его будущем королевстве, как дает оценку каждому из них, и на душе становилось тоскливо и гадко. По этим рассуждениям надеяться Александру было не на что, и эту ситуацию друг принимал и понимал спокойно, как нечто совершенно естественное и неоспоримое. И одновременно с рассуждениями Александра в душе будущего короля вскипал протест. Он не мог повлиять на Франсуа — это было правдой. Но сам не собирался следовать рассуждениям друга. Александр шаг за шагом строил его королевство, отправлялся в Рим, вел дела со спесивыми фламандскими принцами — а это было сложнее, чем вести переговоры с его святейшеством, воевать с испанцами и договариваться с Генрихом Третьим, и, значит, имел право на долю богатств Низинных земель. А еще от всех этих рассуждений его высочество принц Релинген чувствовал себя все более усталым.

— Давайте отложим все на завтра, — проговорил, наконец, он. — Мне уже не двадцать и даже не тридцать — я что-то устал…

— Но подождите, Жорж, что все же случилось? — запротестовал рувард. — У вас такой вид, будто в Рим и обратно путешествовали не мы, а вы. Или вы неделю не вылезали из сражений…

Жорж-Мишель утомленно потер лицо.

— В некотором роде так и есть, — признал он. — Не здесь — в Нидерландах… Нет-нет, — махнул он рукой, заметив, как встревоженно вскинулись его собеседники. — Никаких сражений с испанцами… Просто вспышка черной оспы... И нет, Александр, не надо так на меня смотреть — с вашей семьей все в порядке, я сам отвез их в Барруа… когда все закончилось, — почти прошептал Жорж-Мишель. — Моя матушка счастлива. Кати счастлива. Весь Бар-сюр-Орнен счастлив. Мишель улыбается… Матушка рассказывает детям о родословных и уверяет, будто при таких занятиях ваши отпрыски вырастут образцовыми принцами… Уж не знаю, что в его возрасте понимает Мишель, но вид у него очень задумчивый… — утомленно сообщил принц. — А при том количестве нянюшек и слуг, которые крутятся вокруг детей, ваша жена может, наконец, отдохнуть…

Его высочество попытался улыбнуться, но получалось плохо. От такой улыбки непривычный человек мог бы испугаться и испытать страстное желание куда-нибудь спрятаться — желательно, как можно дальше.

— Жорж, — тихо проговорил Александр де Бретей. — Много умерло?

— Нет, не очень много, — после паузы ответил принц Релинген. — Я принял меры… Но… оспа действовала очень уж метко… Кристины Лален больше нет, — размеренно сообщил его высочество, ни на кого не глядя. — И ее сына тоже. Еще умерла Шарлотта де Бурбон. И Мориц Нассау… Иоганн потерял дочь. Еще умер шурин Молчаливого — Виллем ван ден Берг с двумя старшими сыновьями… Три мэра… Пенсионарий Дельфта… Они все гостили у Мочаливого… Эпинуа… С ним все очень плохо, — вздохнул Жорж-Мишель. — Нет, он не заболел, но он в отчаянии… Вильгельм Оранский держится… — уже другим, неприязненным тоном проговорил вельможный врач. — Не могу сказать, что это вызывает мое восхищение — на редкость бесчувственный человек. Жену только-только схоронил, а уже подбирает новую. Последнее, что я слышал, он намеревается жениться на дочери Колиньи. Это не слишком хорошо, потому что требует согласия моего дорогого кузена Генриха… А еще я поссорился со своими будущими подданными, — устало сообщил Жорж-Мишель. — Или, скорее, они на меня очень обиделись. Это случается с врачами…

— Из-за чего? — Александр с сочувствием смотрел на друга, который сейчас, как казалось, нес на своих плечах все скорби мира.

— Да из-за невежества, — отозвался Жорж-Мишель. — Большая часть несчастий врачей случается из-за невежества окружающих. Ведь уже двести лет — двести, Александр! — итальянцы в случае возникающих моров объявляют карантин, а эти болваны вцепились в тысячелетней давности представления Галена, будто он уже сподобился святости!

Друг смотрел на Александра с тем недоумением, которое всегда возникало у него при столкновении с человеческой глупостью и упрямством.

— Если бы они были католиками, — продолжал принц, — у них было бы хоть какое-то оправдание, но протестантам выступать против карантина просто неприлично! Они же читают Священное писание, а там на этот счет все сказано совершенно четко. Но временами у меня возникает сомнение, умеют ли эти люди читать… К тому же есть еще и научные труды — тот же Фракасторо, помните? Ах да, — перебил себя Жорж-Мишель, — вы же не читали Фракасторо, а зря. Я пришлю вам экземпляр. Так вот, мой друг, — принц говорил устало, как человек, в сотый раз растолковывающий прописные истины собеседникам, по какой-то странной причине не желающим принять очевидное, — я в своей врачебной деятельности полностью разделяю идеи Фракасторо о корпускулярной теории инфекций и, как и он, считаю, что контагии суть семена.

— А что это такое? — свой вопрос Александр и Мартин задали одновременно.

Жорж-Мишель тяжко вздохнул:

— Ну, это же понятно. Контагии — семена болезни, бесконечно малые, чтобы их можно было разглядеть глазом. Об этом еще когда писали… Но эти неповоротливые болваны, по какому-то недоразумению называющие себя врачами, не читают научных трудов! И это в то время, когда человеческий разум, ведомый божественным вдохновением, открыл величайший закон мироздания о круговращении небесных тел!

По мере произнесения своей филиппики, принц, казалось, вдохновился и стряхнул с себя бремя усталости. Он говорил твердо и четко, с воодушевлением проповедника и познаниями университетского профессора.

— Очевидно же, что контагии не образуются в виде паров из земли, как считают сторонники этой устаревшей миазматической теории, а переносятся от человека к человеку — с его жидкостями и дыханием, либо через вещи.

Александр слушал друга, завороженный его речами и стройностью идей, слушал, несмотря на крайнюю усталость и подступившую скорбь от потерь близких ему людей.

— Если бы миазматическая теория была верна, бегство из зараженного района было бы спасительным и погибли бы лишь ослабевшие, — уверенно и вдохновенно говорил Жорж-Мишель. — Но инфекция убивает и в самых благоприятных для жизни краях, стоит там появиться беглецам из зараженной местности. Распространение инфекции вместе с беженцами самым наглядным образом доказывает, что они несут контагии на своих вещах и на своих телах. Я уверен, в своих словах, как и в том, что контагии имеют столь малые размеры, что недоступны человеческому глазу. Но, поверьте, когда-нибудь я сумею так сфокусировать свои стекла, что любой сможет увидеть эти частицы и защититься от их губительного действия.

Александр глядел на друга с той гордостью, с какой обычно смотрят на того, кто сумел отыскать дорогу в зарослях, свет в кромешной тьме и вывести себя и других их тьмы губительного невежества. Воистину, даже если бы Жорж Релинген не был принцем и родственником королей, он нашел бы свое место в анналах истории.

Мартин внимал словам хозяина замка с внимательностью человека, не вполне понимавшего его речи, однако услышавшего в них нечто важное, а, главное, понятное для себя. А потом проговорил, словно, наконец, смог увязать слова его высочество с чем-то памятным для себя.

— Это испанцы… Это они нанесли удар.

Жорж-Мишель повернулся всем телом, впился взглядом в лицо адмирала, резко спросил:

— Что вы хотите этим сказать? — и тон, каким был задан этот вопрос, не предполагал молчания. Принц, врач, будущий король намерен был прояснить этот вопрос до последней детали.

Мартин помолчал, подбирая слова. Контагии… нет, это было слишком сложно, проще было пересказать старую историю в привычных ему выражениях.

— Это было давно, я еще адмиралом не был — только-только получил корабль от старого принца Релингена, — начал староста-адмирал. — Мы захватили турецкий галеас — они их называют мавнами — и там был богатый пассажир. Мальчишка совсем, лет пятнадцати-шестнадцати, но разряженный до неприличия. Я решил, что его знатный и богатенький папаша вполне может дать за него хороший выкуп.

Адмирал криво усмехнулся, словно сожалея о себе прошлом. Помолчал, но все же продолжил рассказ:

— В Средиземном море все друг друга знают, ну, я и пустил слух, что отпущу юнца за две тысячи эскудо. Только оказалось, что отец юноши вовсе не столь богат, как я вообразил, зато он был хакимом — так турки называют своих врачей. Этот турок явился за сыном, сказал, что у него нет таких денег на выкуп, зато он может открыть мне тайну. Если я решу, что она стоит две тысячи, я отпущу его и сына, ну а если нет — они в моей власти и я могу делать с ними все, что захочу…

Мартин опять замолчал, пытаясь как можно точнее вспомнить объяснения врача. Заговорил медленно, как говорят люди, которые стараются ничего не упустить.

— Тайна касалась оспы. Когда турки хотят избавиться от кого-то и чтобы все прошло без огласки, они используют болезнь. Это может быть какая-то вещь больного, а скорее — оспенная чешуйка. Это все укладывается в коробочку и заливается воском — до поры до времени, конечно. А еще оспенный гной можно использовать, чтобы потом не болеть. Там тоже умирают, но гораздо меньше, чем при болезни… Хаким предложил обезопасить меня, но я не рискнул. Уж лучше пережить два абордажа подряд, чем вот это все… Я отпустил их обоих, — уже обычным тоном проговорил Мартин. — А потом выяснил, что не такая уж это и тайна. С турками дело имели многие, а еще от мавров нахватались… И уже потом, когда у меня забрали патент адмирала и вместо него дали каперское свидетельство, мне опять предложили защиту от оспы — как раз в Испании… И знаете, кто это был?

— Должно быть, врач? — предположил принц Релинген.

— Да в том-то и дело, что нет, — возразил Мартин. — Это был управляющий первого министра.

Жорж-Мишель откинулся на спинку кресла. Судя по всему, адмирал был прав. Это все Испания, это все дон Родриго — «добрый» дядюшка… Решил разыграть Божий суд. Ловко. А контагии могли попасть в резиденцию Нассау с кем угодно. И Александру это тоже придется выяснять. Если они не хотят угодить в этот кошмар вновь.

— Значит, надо искать предателя, — задумчиво проговорил рувард, и принц Релинген согласно кивнул. — Или не предателя, а просто врага, — поправил себя Александр. — Знаете, Жорж, по сравнению с вашими трудами, у нас все было просто и незатейливо. Правда, опять не обошлось без Испании и нашего дорогого маркиза де Тассиса. Ангулем продался…

— Тоже мне новость, — пожал плечами его высочество. — Да он еще в семьдесят втором получал деньги из испанского посольства, а сейчас вовсю заигрывает с Лигой. А я говорил Генриху, что вреда от его незаконного братца много больше, чем от законного. Превратил Прованс в собственное королевство — совсем обнаглел!

— Он еще и убивает, — добавил Александр. — Нас спасла случайность…

Принц Релинген вновь встрепенулся, как будто не было никакой усталости от изнуряющих трудов.

— Рассказывайте!

Повествование о галерах, шторме и испанцах Жорж-Мишель слушал молча, плотно сжав губы, почти не двигаясь, лишь иногда переводя взор с Александра на Мартина и обратно.

Наконец, щелкнул пальцами и угрюмо произнес:

— Вспомнил! Жена Альтовити приехала с детьми в Париж — жаловалась на самоуправство Ангулема, что тот отправил ее мужа в море зимой. К Генриху обращалась, к мадам Екатерине, к д’Эпернону, к королеве Луизе… Толку-то… Генрих обиделся, что она просила за мужа — как это неделикатно для его бывшей подруги, — язвительно прокомментировал поведение короля принц. — Да и не докажешь тут ничего. Знаю я Ангулема, — скривился Жорж-Мишель. — Выслушает выговоров, изобразит искреннее раскаяние, заявит, будто даже не догадывался, что галеры не слишком приспособлены к зимним рейдам по Средиземному морю. Еще и Альтовити обвинит, что тот его не предупредил. Этот мерзавец мастерски умеет обвинять других.

— Но на этот раз он признался, — объявил рувард Низинных земель.

На этот раз Жорж-Мишель даже не смог задать вопрос — просто застыл в изумлении.

— Это вышло случайно, — сообщил Александр, — он меня просто взбесил. Вы правы, он готов обвинять всех вокруг и Альтовити за потерю галеры, хотя сам отправил его в море. А еще принялся размахивать своими гербами и орать, что какой-то выскочка — я в смысле, — Жорж-Мишель сдвинул брови, — не может предъявлять ему обвинения. Знаете, Жорж, я редко говорю о своих предках, но здесь… Я возмутился и сказал, что как потомок короля Хильдерика и Фризских королей, принадлежу к роду гораздо более древнему, чем все его предки — по обеим линиям.

Александр глубоко вздохнул и выдохнул, вновь переживая случившееся.

— Знаю, нелепая ситуация, — уже более спокойно произнес он, — мы только что трижды избегли смерти, этот мерзавец готов был погубить три галеры со всеми людьми и адмиралом в придачу лишь бы избавиться от нас, а мы как два болвана спорили из-за родословных. Если бы мне кто сказал о таком, я бы не поверил, — признал молодой генерал, — но вот ведь…

Рувард Низинных земель даже руками развел в недоумении от собственного поведения.

— На мои слова Ангулем заявил, что это все россказни, кто, мол, сможет это подтвердить… Я не знаю, Жорж, с чего вспомнил бастарда вашего дядюшки… Может быть, потому, что последние недели мне всё время о нем напоминали… Сначала письма, потом его святейшество, оружейник, испанский адмирал… Я и заявил, что в последнем письме дона Матео де Бисагры он вполне себе признает мои права и даже называет принцем Фризии, и вообще письмо было очень любезным… Вы бы видели, друг мой, лицо Ангулема, — Александр на мгновение замолчал, вызывая в памяти встречу в резиденции губернатора Прованса. — Наверное, если бы я вылил на него ведро ледяной воды, он и то был бы в меньшем потрясении. А потом он принялся оправдываться, что, мол, не знал, что я служу тому же человеку, что и он. Что произошло недоразумение… Что он всего лишь выполнял приказ Тассиса, а тот наверняка что-то напутал, так бывает… Просил меня не писать об этом злосчастном происшествии дону де Бисагре… — в тоне Александра проскользнула ирония. — Я его расстроил, сказал, что о «злосчастном происшествии» благородному дону наверняка уже сообщил испанский адмирал. Он аж побелел… Но и это не все, — голос руварда стал резче, а взгляд жестче, он сцепил пальцы и наклонился вперед. — Я понял, что мы вообще не должны были выйти из его резиденции, раз уж море нас не взяло. Когда он вообразил, будто я служу испанцам, он так перепугался, что не отходил от меня ни на шаг, ни на полшага. И Мартина с «китобоями» поручил своим самым надежным людям, да еще и умолял не выходить из зала, где они обедали, а то «их воинственный вид может напугать мирных обывателей». Ну да, видел я этих «мирных обывателей» — в коже, в кирасах, вооруженные до зубов, — сообщил рувард. — У него весь дворец был забит солдатами — он хорошо подготовился. Если бы я не упомянул дона Матео, нас бы просто искромсали. Потом дали бы кому-нибудь наши плащи, эти люди выехали бы за ворота и все! Мало ли, где может исчезнуть отряд из полутора десятков человек в нашей прекрасной Франции, а он был бы не причем.

Жорж-Мишель с силой провел рукой по лицу. Шумно выдохнул.

— Вы хотели рассказать об этом королю? — спросил, наконец, он.

— Естественно, он же должен знать об измене.

— Нет! — ответ прозвучал резко, словно выстрел. Жорж-Мишель вновь глубоко вздохнул и ответил на невысказанный вопрос друга. — Он должен узнать, но не от вас. Измену Валуа должны решать Валуа. Он никогда не простит вам позор брата. Я подумаю, как все сделать. В конце концов, Ангулема всегда можно будет вызвать в Париж для отчета… А потом он отправится в Бастилию.

— А потом?.. — заговорил было Александр, но под удивленным взглядом друга замолчал. Действительно, что это он? Какое тут может быть «потом»?

— Знаете, адмирал, — повернулся к Мартину Жорж-Мишель, — вы все же приглядывайте за моим другом — мне спокойнее будет. И… время позднее. Я распорядился приготовить для вас покои. Всем нужен отдых, мне тоже… Спите, сколько спится. Будить вас я запретил…

Его высочество неаристократично зевнул и махнул рукой.

— Все завтра… Завтра…

***

Александр де Бретей поднялся с постели выспавшимся и, что более важно, отдохнувшим. Только открыв глаза в лучшей спальне Лошского замка, он вдруг осознал, насколько ему не хватало этого ощущения полнейшего покоя и безопасности. «Младший брат»...

Рувард хмыкнул, обнаружив вокруг пробудившегося себя все признаки этого блаженного состояния. Попутно узнал, что его «китобои» уже на ногах, как и «его милость адмирал». Состоявшие в услужении у друга люди имели привычку включать органы чувств, согласно воле сеньора — то есть становились глухими или наоборот чуткими, что твои псы, по мере необходимости.

Что ж, «китобоев» можно было отпустить в город до вечера. Мартин согласно кивнул. Их люди заслужили отдых и возможность потратить честно заработанные деньги подальше от строгих взоров руварда и адмирала. В доме друга охрана не нужна.

К удивлению Александра, принц пока не выходил из своих покоев. На тревожный взгляд младшего кузена хозяина замка он немедленно получил отчет управляющего, что его высочество пока спит.

Покорно отдавшись в руки людей, способных превратить усталого путника в прекрасного принца, Александр задумался. Что бы друг ни говорил о своей лени, привычки валяться в постели до обеда у него никогда не было. Вернее сказать, он вполне мог проспать даже и до вечера, если провел в своих лабораториях пару бессонных ночей, и более того, заснуть прямо там, рядом со своими приборами и препаратами. Александр еще помнил историю, как друг три ночи подряд ночевал так на постели, заботливо доставленной утомленному ученому управляющим, и только спустя какое-то время обратил внимание, что случайно переехал жить в нежилую часть замка. То, что Жорж все еще спал, говорило только об одном — друг устал безмерно, смертельно и хорошо, что все сложные вопросы они обсудили накануне.

Зато пока Жорж спал, прибежали его сыновья, точнее, прибежал Арман, а Филипп явился степенно, как может явиться юный принц, полностью осознающий свое высокое происхождение и положение. Через полчаса оживленной болтовни Армана от степенности Филиппа не осталось ничего, и он тоже принялся рассказывать руварду о своих успехах в изучении военного дела, умении стрелять, ездить верхом и командовать людьми. Он даже позволил себе несколько раз перебить младшего брата и стал выглядеть почти обыкновенным мальчишкой. Совместный завтрак окончательно раскрепостил Филиппа и с регентом Низинных земель он расстался так, словно и не было никакого охлаждения с его стороны несколько месяцев назад.

Жорж-Мишель поднялся только к обеду. Извинился перед «адмиралом» за простое одеяние: «Надоело носить не то, что хочется, а то, что надо…» Сообщил, что представит Мартина Аньес за ужином. Как раз к этому торжеству придется основательно подготовиться, собрав весь туреньский двор — пропади пропадом эта светская жизнь! Но обижать еще и дворянство Турени, тем более без повода, как-то не хочется…

За обедом друг был по обыкновению легок в словах, прост в интонациях и ироничен. Сейчас в его рассказе борьба со вспышкой черной оспы была не более чем увлекательным приключение и совершенно новым и удивительным опытом. Но ни Александра, ни Мартина этот легкий тон не обманывал.

— А вы хорошо их воспитали на случай осады, друг мой, — скармливая вертящемуся у стула мопсу один за другим кусочки мяса, непринужденно говорил Жорж-Мишель. — Вообразите, я обнаружил, что в Делфте довольно продовольствия даже на полгода карантина. Хвала Небесам, этого не понадобилось. Ну, да, я велел Иоганну закрыть городские ворота, — с той же непосредственностью продолжил принц. — Раз он признал меня королем, как он мог не выполнить мой приказ?

Недоумение в речи принца было абсолютно искренним, будто сама мысль о том, что его подданный осмелится не выполнить приказ государя сунуть голову в пасть льва, представлялась Жоржу-Мишелю абсурдной.

Домашний любимец, оценив всех сидящих за столом, старательно обошел отставного адмирала и выжидательно уселся рядом с Александром.

— А, это мопс Кати, — махнул ножом в сторону собаки принц. — Вообразите, матушка подарила, а эта скотинка чем-то обожралась и решила поумирать прямо на глазах ребенка, вот я и прихватил его с собой. Сказал, что непременно вылечу собачку.

Александр в изумлении уставился на друга.

— Ну, да, признаю, я уже подумал было, что придется искать нового, чтобы не расстраивать вашу дочь, но мне вовремя пришла в голову идея приказать дать псу слабительного и поставить клистир. И вот — этот обжора снова с нами и, ради всего святого, друг мой, захватите его в Барруа — вы же там будете, пусть Кати порадуется… И нечего его больше кормить, а то скоро будет непонятно, где у него длина, а где ширина.

Александр покачал головой… Очевидно, что его друг весь обратный путь держался только силой воли, а ведь ему нужно было еще заехать в Париж и дать Генриху отчет о якобы своей бурной деятельности в Барруа, и он тем не менее спасает какую-то собаку, вместо того, чтобы пристрелить ее и купить новую. Это был какой-то новый Жорж, какой-то другой человек, которого он раньше не знал… Впрочем, дальнейшие слова принца вернули все на свои места.

— Знаете, друзья мои, — Мартин встретил признание себя в качестве друга будущего короля Нидерландов невозмутимо, а Александр, наконец, улыбнулся — не только у него теперь будут друзья, не относящиеся к дворянскому сословию. — Мне случалось и осаждать, и оборонять крепости, но вот делать это одновременно не приходилось ни разу. И все-таки я это сделал! Приказал Иоганну закрыть городские ворота, но не только. Пришлось запретить передвижение по улицам, запретить собираться больше пяти человек, если только они не члены одной семьи. Никакой торговли, никаких ярмарок, никаких церковных служб! И я приказал сделать это на сорок дней, как водится у венецианцев.

Принц оглядел сидящих за столом гостей — и Александр, и Мартин против воли были захвачены убежденной речью хозяина замка.

— Конечно, моя теория точна, и я верю в нее абсолютно, — продолжил тот, не обращая уже внимания на то, что находится в обеденном зале, а не на университетской кафедре. — Но все-таки: Experientia est optima magistra*, вот я и решил, что все должен решить еxperimentum crucis**.

«Experimentum crucis — так значит?» — думал регент. Когда ты настолько уверен в своих положениях и построениях, в своем плане, что готов пойти против экспертного мнения большинства, готов рискнуть своим будущим, репутацией, возможно, жизнью или короной, как в случае Жоржа, чтобы спасти людей от ужасной пособницы смерти. Хотя — смерть Христова! — всего-то надо было вывезти в Барруа его семью. Венецианский карантин в качестве еxperimentum crucis в размерах целого города…

— Но это же бунт!

— Я знаю, что такое бунт горожан, Александр, — с неожиданной жесткостью продолжил принц, — я принял меры. Я же сказал, что это были одновременно осада и штурм. Военные патрули на каждом перекрестке, пушки у каждых ворот, кордоны на каждой дороге в город. А еще я приказал Иоганну снять все колокола — мне только набата не хватало!

Мартин слушал во все уши и смотрел во все глаза, но все же спросил:

— И что — никто не попытался бузить?

— Попытались, — так же жестко продолжил Жорж-Мишель. — Но веревка на шее под перекладиной виселицы оказалась весомым аргументом. Я не хотел ничьих смертей и сказал об этом Иоганну, не для того я спасал людей, чтобы отдавать их палачу, и хотел всей душой, чтобы все обошлось палками и страхом… Но, к сожалению, даже это поняли не все.

Ироничный тон принц отбросил и теперь более всего напоминал командующего, отдавшего приказ пойти в атаку с развернутыми знаменами и под бой барабанов на вражеский залп, либо атаковать вражескую эскадру с одним галеоном… А генерал и адмирал вдруг подумали каждый независимо друг от друга, что готовы подчиниться приказам этого человека, отдаваемым во имя великой цели, даже если они сами до этой цели и не доживут.

— Вот так я поссорился с горожанами, хотя они об этом и не узнали. Ну, да — с лавочниками, торговцами, ремесленниками, даже, кажется, с уборщиками улиц и грузчиками на складах, — принц горько усмехнулся. — Я их даже понимаю — людям нужно на что-то жить, а больше месяца безделья это не только скучно, но и дорого.

Пожал плечами.

— К счастью они вообразили, будто Иоганн слегка спятил от горя, и решили не спорить с человеком, у которого под рукой пара тысяч хорошо обученных солдат. Солдаты? Ну да, за двойное жалование они готовы были Дельфт по камушкам разобрать, к тому же миазматическая теория говорит, что заболевают лишь ослабленные, а эти ребята себя слабаками не считали. Я поставил задачу их командирам — они меня поняли…

Жорж потер пальцами переносицу:

— Не волнуйтесь, Иоганн представил меня как ученого медика из имперских земель, всего-то…

Александр слушал друга, склонив голову. Воистину, Жорж владел даром убеждения, если закаленные в боях воины слушали простого врача.

Принц усмехнулся:

— Ну, во-первых, друзья мои, кому, как не воякам знать, что есть искусный медикус, от которого зависит не только жизнь… Плевать они хотели на смерть в бою, но что важнее — наличие или отсутствие конечностей… Без ноги идти на штурм как-то сложновато, как и стрелять без руки. К тому же мы хоть и были в Нидерландах, но не среди испанцев, для которых сперва титул, а потом — знания и умения. Один профессионал всегда поймет другого.

— И они ни о чем не догадались? — усмехнулся в усы Мартин.

Жорж-Мишель с некоторым удивлением повертел в руках кубок, который некоторое время своего рассказа держал в руках и который отчего-то вдруг оказался пустым, поставил его на стол под укоризненным взором слуги, так и стоявшего с кувшинчиком в руках, и задумчиво посмотрел на Мартина

— А с чего? Иоганн представил меня как старинного друга семьи Оранских, что почти правда… С семьдесят первого — это приличный срок. Сказал, что я его боевой товарищ — а это уже истинная правда, раз мы выступили вместе против Испании. А напоследок сообщил, что я спас его жизнь и свободу. С этим утверждением можно было бы поспорить, но, если рассуждать логически и беспристрастно, то отчасти и это справедливо.

Мартин вновь хмыкнул, а Александр улыбнулся. Он представил себе, что вообразили люди Иоганна — военный врач, пусть и отошедший от дел, но в целом такой же вояка, как и они, вполне может отдавать приказы полковникам принца… Небось, некоторые даже и «вспомнили» меестера Михеля. Рассказывали же ему осенью о «старых подвигах» Гейреда ван Далена!

— А для магистратов я выписал заемное письмо… Этот Каймар… — Мартин глянул удивленно, но Александр шепнул, что расскажет потом. — Вообразите, мерзавец был богат, как Крез, и вполне мог купить себе пару провинций вроде Анжу и Турени, но… — принц оборвал сам себя. — В общем, деньги пошли на благое дело.

— И они не догадались? — воистину, Александр решил, что их с Мартином вопросы как-то странно похожи и предсказуемы.

Релинген откинулся на спинку стула:

— Магистратов я решил скормить Иоганну полностью. Мне, знаете ли, хватает добрых жителей Турени. Вы просто не представляете, Александр, как эти горожане скупы, мелочны и занудливы.

Александр сдержал смешок. Его друг соизволил познакомиться с этой частью туреньского общества и, кажется, понял, в чем отличие принца от судейского.

И, кстати, что там Жорж говорил на «обидевшихся»? Пока он не наблюдал никого, кто был бы серьезно ущемлен карантином, если не считать бунтовщиков, так туда им и дорога, аминь!

— Умерших пришлось хоронить отдельно, — продолжил пояснения принц, и в его тоне уже отчетливо читались боль врача, не сумевшего помочь доверившимся его ремеслу. — Принцев тоже… И здесь я воспользовался опытом венецианцев, да и историей Черной смерти… Похоронные команды из тех, кто уже нес на себе отметины болезни… Знаете, адмирал, ваша вчерашняя история подтвердила мои мысли…

Жорж-Мишель в задумчивости кивнул, и Александр вдруг понял, что друг одновременно пребывает в нескольких измерениях — в том, где он остановил эпидемию, в настоящем, где рассказывает об этом друзьями, и в будущем, где создает свою стройную теорию… Или, кажется?..

— Ничего, когда я стану королем, мы построим там храм, и они будут лежать в освященной по всем правилам земле,— закончил свою мысль принц.

Александр отодвинулся от стола. С аппетитом ел только Мартин, а вот Жорж, вроде бы, даже не ощущал вкус еды и напитков, следуя за своими размышлениями и теориями.

Но его друг строил не только научные теории. Похоже, в своих мыслях он успел построить и новое государство, так что ему теперь оставались сущие пустяки на пути к достижению этой цели — короновать Франсуа, похоронить Франсуа, победить испанцев и построить флот.

Мелочи какие!

_____________________

* Опыт — лучший учитель (лат.)

** Решающий опыт (лат.)

Глава 4. Обещания королей, правосудие принцев

О приготовленных подарках Александр де Бретей вспомнил на третий день пребывания в Лоше. Понял, что настолько погрузился в водоворот событий, что начал забывать об обычных человеческих обязанностях и радостях. Однако вручив, наконец, свои дары, Александр услышал такие же покаянные слова друга. Принц Релинген приготовил для него книги и точно так же за делами забыл об этом. Зато когда подарки обрели, наконец, своих хозяев, вызвав ожидаемый восторг и живейший интерес, Жорж-Мишель совершил еще одно дело — вручил Мартину дворянскую грамоту и двадцать тысяч ливров на обзаведение. Попытка старосты Влиланда сказать, что он служит не за деньги, была пресечена быстро и жестко, и Жорж-Мишель бросил на адмирала такой взгляд, что слова возражения немедленно замерли у Мартина на языке.

— А он всегда такой? — с некоторой опаской поинтересовался адмирал у своего сеньора, когда принц удалился, чтобы, наконец, избавиться от праздничного одеяния. — Даже жутко стало.

— Он просто очень устал, — отвечал Александр, подумав, что Мартин был не первым человеком, кого проявление усталости друга полностью выбивало из равновесия. Иногда в прямом смысле этих слов.

А наутро Жорж-Мишель с сожалением заметил, что отправляться в Париж им все равно придется. Неприлично регенту Низинных земель, сохранившему владения во Франции, пересечь все королевство, но при этом так и не приветствовать наихристианнейшего короля. Да и за полученную папскую буллу тоже стоило отчитаться — Генрих должен знать, что регент Низинных земель выполняет все взятые на себя обязательства.

— Только прошу вас, Александр, никаких обвинений Ангулема, никаких сообщений о его признании, ничего тревожного и позорного для Валуа, — твердил Жорж-Мишель. — Путешествие было прекрасным, галера удобной, Альтовити великолепный адмирал, королевские губернаторы гостеприимны, а вы всем довольны. Остальное я беру на себя…

— … Альтовити прекрасный адмирал, сир, и я даже не предполагал, что галера настолько удобна для путешествий, — через два дня в луврском кабинете Генриха III говорил рувард Нидерландов. — Путешествие было прекрасным, все ваши губернаторы — гостеприимны, а уж такой пышности, с которой меня встречали в Провансе, я не видел больше нигде. И я счастлив сообщить, сир, что его святейшество благословил предстоящую коронацию вашего брата.

Генрих не был бы Генрихом, если бы не попытался влить в этот кувшин придворной амбросии хотя бы ложку дегтя:

— И все же вы задержались в Лоше на несколько дней, — строго заметил он.

— Генрих, — с легким укором в голосе вмешался Жорж-Мишель, — граф, конечно, в достаточной мере придворный, чтобы не жаловаться на зимние дороги, но все же от этого они не становятся более легкими. Ему было необходимо дать отдых лошадям и привести себя в порядок, чтобы предстать перед тобой в достойном виде. Да и мне надо было выспаться…

— Ах, да, я совсем о тебе забыл, — уже обычным тоном проговорил король и даже сокрушенно покачал головой. — Ты же только что с дороги… Не дуйся, Жорж, у меня столько дел, что временами я теряю счет времени.

Его величество дружелюбно кивнул кузену, а потом милостиво улыбнулся регенту Низинных земель:

— Скажите, Бретей, какую награду вы хотите за эту буллу?

Ответить рувард не успел, потому что Жорж-Мишель вновь вмешался, словно вопрос короля относился именно к нему.

— Мы уже говорили об этом — герцог и пэр, разве не так? — напомнил он.

— Конечно, так, я вовсе не отказываюсь от своих слов, — поспешно произнес Генрих, но Александр понял, что выполнения обещания короля может ждать вечно. — Как только мой брат будет коронован, я обязательно сделаю твоего родственника герцогом. И, да-да, я знаю, что ты мне сейчас скажешь, — с еще большей поспешностью добавил его величество, — но маркиз де Бретей звучит не очень красиво, согласись.

— Ты мог бы сделать его кавалером ордена Святого Духа, — напомнил принц.

— Он еще слишком молод! — запротестовал король. — Ты же знаешь устав…

— Мой кузен Меркер стал кавалером Святого Духа в двадцать, Жуайез в двадцать два, — с прежним упорством продолжал Жорж-Мишель.

— Меркер все же брат королевы, — немедленно возразил Генрих, — а Жуайез женат на ее сестре. Неприлично было бы не дать им ордена — это бы оскорбило ее величество!

Александр бесстрастно наблюдал за словесным поединком кузенов и думал, что Жорж зря ввязался в спор. Даже когда голову Франсуа увенчает корона, Генрих найдет способ избавиться от всех обещаний. К примеру, скажет, что не может обижать брата, вмешиваясь в отношения короля Франциска с его подданными. Или заявит, будто негоже награждать титулами простого дворянина, когда его брат вынужден был отказаться от французских владений. Или предложит сначала разбить все испанские войска, а уже потом говорить о награде. Легко раздавать обещания, когда ты уверен, что «облагодетельствованный» тобой дворянин, скорее всего, сгинет где-то там — вдали от прекрасной Франции, но совсем другое, если эти обещания надо вдруг выполнять. А еще Александр не сомневался, что юристы Генриха без труда найдут обоснования, почему его величество не обязан держать слово. А раз так — к чему бесполезные слова? Лучше было, наконец, отпустить его и заняться предателем Ангулемом.

Рувард Низинных земель вежливо кашлянул, и оба Валуа оборвали спор, разом повернув в его сторону головы. Жорж-Мишель первым пришел в себя.

— Сир, давайте все же отпустим моего юного родственника, — вполголоса предложил он. — Вы же видите, он устал, а впереди его вновь ждет дорога. Полководцам надо давать отдых, если вы хотите, чтобы они сокрушали ваших врагов.

Король Генрих задумчиво оглядел регента, словно хотел убедиться, что тот выглядит достаточно утомленным, но все же кивнул.

— Ну что ж, граф, можете идти. Его высочество передаст вам мою волю.

Александр отвесил Генриху поклон и с облегчением покинул королевский кабинет. Он не сомневался в способностях друга в нужном ключе рассказать королю о предательстве брата и надеялся, что Ангулем ответит за все. И даже то, что для этого придется вновь предстать в образе болвана, уже не волновало.

Его величество подождал, пока за Бретеем не закроется дверь, а потом произнес:

— И кстати, Жорж, я нашел способ наградить твоего кузена, не вызывая неудовольствия французского дворянства…

Жорж-Мишель выразительно приподнял бровь, словно желая выразить удивление этой формулировкой — «неудовольствие дворян».

— Да-да, Жорж, а ты что хотел? — ответил на невысказанный вопрос король. — В конце концов, в их глазах Бретей ничем себя не проявил…

— Сделать твоего брата королем — это безделица?

— Вечно ты придираешься к словам, Жорж, — отмахнулся Генрих. — Но с их точки зрения — да, это ничто, ведь все эти свершения происходят далеко — за пределами Франции. Одно дело, когда гроза гремит прямо над головой, и совсем другое, когда молнии сверкают где-то за горизонтом. Но не сбивай меня с мысли, — величественно остановил родственника король.

Прошелся по кабинету, остановился у окна, полюбовался на оживленное движение по Сене.

— Уверен, такой красоты в Нидерландах нет, — самодовольно сообщил он. — Франсуа променял Париж на дыру… Впрочем, он сам этого хотел… Так вот, Жорж, — вернулся к делам король, — кажется, ты упоминал, будто испанцы прозвали Бретея принцем Фризии… — его величество выжидательно уставился на друга и родственника.

— Должно быть, это тешит их самолюбие, — с некоторым холодком ответил Жорж-Мишель. — Приятнее сражаться с принцем, чем с простым графом.

— Вот об этом я и говорю! — обрадовался Генрих. — Я обязательно напишу Франсуа, чтобы он дал Бретею этот титул, и разрешу твоему родственнику при визитах к моему двору именоваться принцем. Я даже прикажу обращаться к нему «ваше высочество»! — заявил король, явно довольный тем, что нашел способ «облагодетельствовать» регента Нидерландов, не потратив при этом ни одного су и денье. — Его честолюбие будет удовлетворено, Испания тоже будет удовлетворена, и это никак не заденет наших дворян.

Жорж-Мишель нахмурился. Судя по всему, ждать выполнения обещаний короля Александру придется вечно. И все же сейчас приходилось сдерживать неудовольствие и заняться Ангулемом.

— Пока отложим этот разговор, — недовольно проговорил он. — Займемся лучше делами. Я хотел кое-что обговорить — без Бретея.

Генрих Третий мгновенно стал серьезен и так же серьезно вопросил:

— Так ты ему не доверяешь?

— Ему доверяю, — ответил Релинген, подчеркивая первое слово. — Ему. Но ты сам сказал, что он слишком молод. Молодости свойственна порывистость. А еще пренебрежение некоторыми деталями. Ты же слышал его рассказ, — продолжил Жорж-Мишель. — Доволен, я бы даже сказал — счастлив, хвалит твоего адмирала… Признаю, заслуженно. Восхваляет твоих губернаторов… А вот с этим есть проблемы.

Жорж-Мишель вслед за королем подошел к окну и точно так же уставился на Сену. Александр непременно сказал бы, что на здешней реке слишком мало мачт и парусов, а сейчас — зимой — их не было вовсе. Александр рассказывал, что на фламандских реках паруса видны круглый год — не над судами, так над санями. А еще там катались на коньках. На Сене он не видел ни одного конькобежца. Что ж, интересно будет посмотреть…

— Проблемы? — вопрос короля выдернул принца из глубины размышлений.

— Генрих, твоего генерала трижды пытались убить, и дважды это делал твой брат Ангулем, а Бретей этого даже не заметил…

Генрих молчал, усиленно пытаясь осознать сказанное.

— Если Бретей не заметил, то как об этом узнал ты? — наконец-то вопросил король.

— Очень просто, Генрих. Приставил к кузену надежных людей и получил полный отчет, — ни на мгновение не смутившись, ответил Жорж-Мишель. — И с этими галерами — которые действительно не должны выходить в море зимой… А твой братец их отправил — на верную смерть, Генрих!

— Возможно, он просто не знал… — голос короля прозвучал напряженно.

— Кто? Ангулем?! — в тоне принца Релингена отчетливо прозвучали скепсис и ирония. — За столько-то лет в Провансе? Твоего брата во многом можно обвинить, Генрих, но не в глупости. Все он прекрасно знал, но делал. Мы с тобой мимо ушей пропустили жалобы жены Альтовити…

Король скривился.

— …да-да, Генрих, я тебя понимаю, но она была права. Слава Богу, Альтовити и правда прекрасный адмирал — он справился с бурей, справился и с испанцами. И тогда твой братец решил действовать лично. Слышал, как Бретей восторгался той пышностью, с которой его встречали? Несколько рот, все вооружены до зубов, как красиво!.. — Жорж-Мишель говорил с той злой иронией, с которой в Испании принято опровергать еретиков.

Мысленно он просил прощение у друга, вынужденно выставляя его недалеким тщеславным болваном, но другого выхода не было. Да и говорить Генриху о письме дона Матео де Бисагры было опасно — Жорж-Мишель слишком хорошо знал кузена и представлял, какие подозрения можно вызвать в короле, всего лишь упомянув о письме бастарда первого министра его католического величества к французском генералу.

— Только все эти люди набились во дворец твоего братца вовсе не для того, чтобы с почетом принять регента Низинных земель, а для того, чтобы его убить и не оставить ему ни малейшего шанса! — самым жестким тоном договорил принц.

— Тогда почему же он жив?! — взорвался король.

— Потому что я подбираю для охраны кузена правильных людей, — спокойно ответил Жорж-Мишель. — К примеру, бывшего испанского адмирала.

Генрих уставился на кузена в таком изумлении, что в другой ситуации Жорж-Мишель непременно бы рассмеялся.

— Да где ж ты его нашел?! — вопрос короля прекрасно дополнял его взгляд.

— Как где? В Релингене, конечно, — Жорж-Мишель скрестил руки на груди и непринужденно облокотился о стену кабинета. — Он служил еще моему покойному тестю.

Его величество только покачал головой и что-то пробормотал о везунчиках. Жорж-Мишель не счел нужным опровергать кузена.

— Так вот, этот человек постарался обратить на себя внимание Ангулема, — продолжил свой рассказ принц, — и в результате тот сделал очень логичный, но полностью ошибочный вывод. Он даже принялся оправдываться перед адмиралом, уверять, будто произошла ошибка и Тассис все напутал…

— Опять Тассис?! — взвился Генрих де Валуа.

— Да-да, опять он, — подтвердил Жорж-Мишель. — Тебе не кажется, что пора выслать его из Франции? Он ведь обнаглел.

— Как?! — король раздраженно дернул плечом. — Мы же не поймали его с этим заговором, а арестовать в Провансе Ангулема не легче, чем арестовать в Тулузе Дамвиля.

— Не обязательно арестовывать, — усмехнулся Релинген. — Вызови его для отчета — а то ты никогда так не делал! Он ничего не заподозрит… В крайнем случае решит, будто все дело в жалобах твоей бывшей подружки — с кем не бывает. А вот когда он приедет… — его высочество на мгновение замолчал. — Впрочем, не мне тебя учить. Что — в Бастилии больше нет уютных, но надежных камер для принцев? — Жорж-Мишель вновь скривил губы. — Когда у твоего братца под окном будут сооружать эшафот, а стол будет украшать стопка бумаги с пером и чернильницей для признаний, он живо начнет писать. Эшафот — это очень весомый аргумент. А с признанием Ангулема ты вполне сможешь избавиться и от Тассиса. Смотри сколько выгод. И никакой огласки!

Генрих Третий задумчиво кивнул, вернулся за стол, а потом с беспокойством спросил кузена:

— Но Бретей точно ничего не заподозрил?

— Конечно, точно, — уверенно отвечал Жорж-Мишель. — Он решил, что это знак почтения к его должности…

— Он так тщеславен? — изумился король.

— Все юнцы тщеславны, — невозмутимо изрек Релинген. — Посмотри на Жуайеза. Посмотри на д’Эпернона. Да вспомни нас самих! А то мы в этом возрасте не были тщеславны… — Жорж-Мишель мечтательно вздохнул: — И куда все делось?..

— Не говори ему ничего, — попросил король.

— За кого ты меня принимаешь? — возмутился Жорж-Мишель. — Семейные вопросы Валуа должны решать только Валуа.

Его величество бросил на кузена благодарный взгляд, но подозрения королей не заканчиваются так просто, и Генрих вспомнил об адмирале.

— А тот адмирал… Он… — Генрих остановился, выжидая.

— Мои люди умеют забывать, — успокоил принц Релинген. — Или ты хочешь на него взглянуть?

Они предусмотрели и это. Судя по всему, Генрих хотел убедиться, что такой человек действительно существует, что он не выдумка, не химера, призванная отвести подозрения от Бретея. Что ж, Генриха ждет приятный сюрприз…

— И когда ты сможешь представить его? — его величество все еще был исполнен недоверия.

— Да хоть сейчас, — легко отозвался Жорж-Мишель и, наконец, соизволил отлепиться от стены. — Сомневаюсь, что Бретей успел покинуть Лувр, а адмирал при нем — командует охраной. Если твои люди поторопятся, они успеют его вернуть. Мартин Вилемзоон…

— Господи, что за варварское имя! — король не скрывал потрясения от имени, которое нарушало все правила красоты и гармонии. — Как ты их запоминаешь?

— Привычка… Ты ведь тоже знаешь по кличкам всех собак своей своры…

Жорж-Мишель мысленно извинялся перед адмиралом, но продолжал говорить о нем прежним небрежным тоном, словно о ком-то или, скорее, о чем-то не очень важном, но удобном, привычном и неизменном. Этот тон обычно успокаивал Генриха и возвращал ему благодушное настроение, и Жорж-Мишель надеялся, что вместе с настроением придет и так необходимое им всем доверие.

***

Покинуть Лувр быстро задача неимоверно сложная. Обычно это удается только гонцам и другим порученцам короля. А вот вельможам, даже вельможам иноземным, спешить по коридорам Лувра неприлично, и надо передвигаться медленно, торжественно и красиво, не забывать раскланиваться с равными и уж тем более с теми, кто выше, останавливаться, чтобы полюбоваться прекрасными дамами и юными фрейлинами, ибо «истинный рыцарь не может быть глух к красоте благородных дам и девиц», сделать изысканный комплимент или даже продекламировать подходящее к случаю двустишие. Таким образом, добраться до луврского двора Александр так и не успел. Невозмутимо выслушал от королевского офицера приглашение для адмирала от его величества и немедленно отпустил Мартина — «Воля короля — закон!».

Все шло, как они и предполагали.

Вид немолодого простоватого адмирала одновременно удивил и успокоил Генриха. Этот человек не мог быть опасен. Этот человек не мог лгать. Больше всего отставной адмирал напоминал тех больших и верных псов, что сторожат дверь, ведущую в покои хозяина, с охотой греют хозяйские ноги, а потом, не издав ни звука, героически умирают и как величайшее благо почитают доползти до какой-нибудь хозяйской вещи, чтобы именно на ней испустить дух. Генрих ценил подобный тип людей и сейчас, когда этот моряк с лицом крестьянина почтительно стоял перед ним, не мог не любоваться образцовым орудием, которое подобрал Жорж. Обращаться к такому человеку на «вы» было глупо, и потому Генрих заговорил просто и снисходительно, как бы мог говорить со своим слугой.

— Скажи, э-э-э, приятель… — его величество обнаружил, что забыл имя адмирала, но, в конце концов, это было не так уж и важно, — я слышал, будто ваше путешествие по морю было полно опасностей?

Мартин почтительно поклонился.

— Море есть море, ваше величество, — с крестьянской покорностью ответил он. — Нас здорово потрепал шторм, но — слава Пречистой Деве! — его сиятельство адмирал Альтовити прекрасный моряк.

— И регент Бретей ничему не удивился? — продолжал любопытствовать Генрих.

— Его милость сухопутный человек, ваше величество, — со снисходительностью бывалого моряка отвечал Мартин. — Он море-то увидел в первый раз. Он его не знает, не чувствует и потому не опасается. Я сказал его милости, что ничего страшного нам не угрожает, он и поверил...

Бывший адмирал отвечал на вопросы короля — спокойно, обстоятельно и по-простонародному бесхитростно, не забывал через слово благодарить Пречистую Деву и всех святых, его величество довольно улыбаться, а Жорж-Мишель размышлял, как часто Мартин ломал подобную комедию. По всему получалось, что не так уж и редко — адмирал бы на удивление убедителен, и Жорж-Мишель начал понимать Александра, поверившего, будто перед ним простой деревенский староста.

И при этом адмирал говорил все, как есть — о море, испанцах и Провансе, предоставил королю множество неопровержимых подробностей и свидетельств предательства Ангулема — смотреть отставной моряк умел — и всех этих сведений было достаточно, чтобы отправить королевского бастарда в Бастилию и выкинуть ключ от камеры в самом глубоком месте Сены.

Его величество довольно оглядел адмирала, с трудом подавив желание потрепать того по щеке, как мог бы потрепать по голове верного пса, сейчас дрыхнувшего у камина, задумался, решая, что бы подарить такому полезному, но при этом бесхитростному человеку. Конечно, лучше всего было одарить его деньгами, но деньги придется дарить Бретею, иначе Жорж изведет его капризами. Резные табуреты с бархатными подушками очень мало подходили для подарка, как и шпалеры, украшавшие стены. Оставались чудесные щенки, но Генрих скорее отсек бы себе руку, чем расстался со своими друзьями — в отличие от людей, совершенно бескорыстными.

Король еще раз оглядел кабинет и, наконец, понял, что может вручить старому адмиралу. Круглая восточная ваза — подарок ненавистного Тассиса — вполне подходила для награды. Его величество не понимал странного увлечения иных монархов китайскими безделицами, но эта ваза была слишком странной даже для китайцев. Правда, в вазе было варенье — еще один дар, пусть не из Испании, а из Прованса, но Генрих решил, что это лишь добавит весомости награде. Адмирал низко склонился перед королем и сказал, что это большая часть.

— И что мне с этим делать? — через полчаса в резиденции принца вопрошал Мартин. Опытный моряк повидал немало диковинок и неплохо представлял, сколько может стоить это странное изделие, но в Париже вряд ли можно было найти человека, способного купить подобную редкость, а довезти вазу до Низинных земель шансов было мало. Либо надо было очень долго и старательно вазу паковать. — И еще это варенье…

— Да съесть его надо и дело с концом, — подал голос рувард Низинных земель. — Жорж, надеюсь, хлеб у вас есть?

Жорж-Мишель посмотрел на вазу, заглянул внутрь, проговорил «Вишневое, не забывайте о косточках», а потом велел подать вафли. Хотел было напомнить другу, чтобы он перед ужином не перебил себе аппетит, но рувард и адмирал с таким голодным видом принялись за вафли и варенье, что слова предупреждения замерли у принца на языке.

Варенье было без косточек, вафли — почти такие же как в Генте (Жорж-Мишель не имел оснований подвергать слова друга сомнениям), а Мартин и Александр с таким усердием работали серебряными ложками, что его высочество понял, что должен немедленно озаботиться ужином. Что такое для голодных людей какая-то скромная вазочка с вареньем?

Призванный пред очи господина офицер кухни его высочества, а попросту — повар, немедленно явился на зов принца, а, узнав, что речь идет об ужине, вдохновенно принялся рассказывать его высочеству и гостям, что ждет их во время вечерней трапезы:

— Сырный суп, запеченная баранина с молодым горошком и спаржей, пирог с перепелами, а еще пирог с грушей и рыбой, паштет из дичи, тарт с абрикосом, блинчики с кремом, марципан, засахаренный имбирь, — повар говорил без остановки, так что иной актер позавидовал бы силе его легких.

Жорж-Мишель озабоченно нахмурился:

— А засахаренный имбирь не слишком разгорячит кровь?

Повар размышлял лишь миг.

— Можно приготовить тарт со сливой. Слива обладает охлаждающим действием и уравновесит жар имбиря. К тому же если ваше высочество не вполне уверены в равновесии блюд, я велю заменить паштет из дичи на рыбу.

Жорж-Мишель обернулся к гостям.

— Друзья мои, надеюсь, вы не сочтете меня скаредным, если я велю заменить паштет из дичи на суфле из рыбы? Видите ли, я твердо уверен, что питание должно уравновешивать гуморы, а не вносить в них беспорядок. А наш знаменитый паштет из дичи можно будет подать завтра к обеду… Только, Кола, непременно добавь к обеденным блюдам вареную телятину и пирог из айвы, — распорядился принц. — И, да, надеюсь, ты не забыл о салате из квашеной капусты с яблоком и красным луком? Конечно, для телятины это не столько важно, но я несколько волнуюсь из-за баранины.

Александр лишь второй раз слышал от друга подобные рассуждения, но сейчас с трудом сдерживал улыбку — уж больно уморительный вид был у Мартина.

Еще бы! Всего лишь несколько дней назад этот принц, его будущий король, рассказывал, как он не только остановил эпидемию черной оспы, но и весьма решительно подавил бунт в Низинных Землях… Он как о вопросе решенном говорил о каре для изменника, вовсе не обращая внимание на то, что мерзавец носит имя «Валуа»… И вот теперь совершенно серьезно он рассуждает о баранине, телятине, капусте и засахаренном имбире, как будто важнее ничего на свете нет.

— Было время — наелся я сырного супа, — сообщил другу Александр. — Вообразите, Жорж, у меня даже ложку в руках держать сил не было… Соланж, добрая душа, мне его сама готовила, хоть и была на сносях.

Жорж-Мишель кивнул:

— Да, я написал ей, что для вас это будет лучшим способом подкрепления сил. Но не забывала ли она добавлять туда кусочки запеченой курицы? Право, я понимаю, что это не совсем согласуется с принципами здорового питания и в вашем состоянии следовало подавать курицу с морковью, тушеной в сливках, но чрезвычайные обстоятельства требуют чрезвычайных мер.

Александр напрягся, пытаясь вспомнить, что же он ел, обустраивая армию в Нидерландах, но в голове было пусто, поэтому он только молча кивнул.

Жорж-Мишель вдруг встрепенулся.

— Но, Александр! Тогда, наверное, вы на сырный суп и смотреть не захотите! Кола, — он повернулся к офицеру кухни: — замени сырный суп на тыквенный со сливками и фенхелем.

— А я бы от сырного супа не отказался, — Мартин решил все же обратить на себя внимание, а то в своем стремлении улучшить гуморы и облагодетельствовать кузена, его высочество удалит из ужина все, что способно порадовать душу и желудок отставного адмирала.

— Простите, адмирал, — извинения хозяина дома были непритворными. — Конечно, Кола, оставь и сырный суп с лепешкой… и, может быть, адмирал, у вас есть какие-то отдельные пожелания?

— Ну, жареной саранчи у вас не подают, — задумчиво протянул Мартин.

Принц удивленно вскинул взгляд:

— Я слыхал об этом берберском блюде, но всегда почитал его всего лишь приправой для поддержания мужской силы… Вы уверены, адмирал, что это вам так необходимо?

Александр уже с трудом сдерживал смех. Друг был серьезен той степенью серьезности, за которой мог вполне последовать приказ доставить из Северной Африки пару корзин сушеной саранчи.

Мартин хмыкнул.

— Думаю, ваше высочество, нынче в этом для меня нужды нет, но вы ошибаетесь — берберы едят ее, как примерено у нас принято грызть орехи.

Принц важно кивнул:

— Спасибо адмирал, вы подтвердили мои догадки, что ж я велю подать засахаренных орехов, но не нынче, а к завтрашнему обеду. А сегодня, пожалуй, я угощу вас сушеными финиками. Но вы так и не сказали, может быть, вам приготовить что-то, что вам придется по вкусу. Пока мы в моем парижском доме — для этого нет ничего невозможного.

Мартин размышлял лишь миг.

— Ну, ежели только поросеночка… — по тому, как повар принца возвел очи горе, адмирал понял, что сказал нечто весьма неполезное для баланса гуморов в это время года.

Принц строго посмотрел на офицера кухни.

— Вам непременно приготовят поросеночка на обед, адмирал. Кола! Ну, что ты в обморок готов упасть? Добавишь к поросенку айву, морковь и яблоко. И салат из капусты. Я же не предлагаю тебе потушить к нему миску бобов или фасоли.

При упоминании бобов и фасоли повар схватился за сердце, а потом сердито отчеканил:

— Ваше высочество, видимо изволит шутить! Вашему высочеству прекрасно известно, что я не оскоблю ваш стол столь тяжелым продуктом. Да еще к поросенку! Вот если бы ваше высочество заговорили о кролике — так и быть, я приготовил бы к нему несколько горсточек белой фасоли с фенхелем и пореем. Но поросенок и бобы!

Отвращение на лица повара было столь сильным, что любой человек устыдился грубости своих вкусов — Мартин был непрошибаем.

— Вашему высочество больше не следует ездить в Нидерланды по поводу и без, — сурово подвел итог Кола. — Это всегда заканчивается то селедкой, то каким-то картофелем… Хвала небесам, я научился мариновать эту рыбу в красном винном уксусе и подавать ее с луком и горошком, чтобы избежать охлаждения гуморов…

— Да, Кола, ты постарался, не спорю, — задумчиво произнес принц.

— Картофелем… Ты сказал «картофелем»?! — Мартин не скрывал волнение.

— Ну, да, — подтвердил повар, вовсе не смущаясь ответом адмиралу. А что смущаться, если он только что отчитывал его высочество?

— И что ты с ним делаешь… В смысле, с картофелем?

— Да ничего пока не придумал, — досадливо поморщился Кола. — Сытно, конечно, не спорю, но это только брюхо набить — еда для простонародья.

Мартин понял, что пробил его звездный час. Он подошел к повару и доверительно приобнял его за плечо.

— Вот что я тебе скажу, брат Кола… Я не знаю, конечно, что вы с его высочеством скажете о балансе гуморов, но ежели порезать эту картошку соломкой, да зажарить ее на шкварках с лучком до золотистого цвета, то сам король не откажется от этакой вкусноты. Приготовишь мне ее завтра к поросеночку.

Кола, озадаченный таким натиском адмирала, задумался.

— Нет, ваша милость, так дело не пойдет. Картофель я, конечно, зажарю, но вот к поросеночку это никак не подходит. Вот к отварной телятине или к языку с хреном — пожалуй.

— Пожарь ему этот картофель, как он хочет, Кола, — распорядился принц. — И подай к поросенку, да салат из капусты не забудь. За один раз ничего с его хуморами не случится, а впредь уж я не стану подвергать тебя столь тяжким испытаниям. Кстати, и язык назавтра подай — должен же я тоже попробовать эту «жареную картошку».

В продолжении высокоученой беседы его высочества с поваром Александр, казалось, о чем-то размышлял. Несмотря на увлеченность беседой, его высочество обратил внимание на внезапную задумчивость кузена.

— Что вас тревожит, друг мой?

— Горошек и спаржа… — раздумчиво обронил молодой регент.

Принц также позволил себе легкое удивление. Он не ожидал в своем друге столь глубоких познаний в кулинарии и диетологии:

— Но друг мой, — заметил он, делая знак повару не волноваться, — еще Tacuinum Sanitatis* почитает и горошек, и спаржу как самые полезнейшие из продуктов, то же подтверждает и Диоскорид**, да что там говорить — и Гален рекомендовал спаржу как медицинское средство, не имеющее явных свойств согревания и охлаждения. Это замечательное средство, открывающее закупорки в печени и почках, именно оттого Кола и начал ее выращивать в моем ботаническом саду, — его высочество как-то упустил из виду, что неделей ранее весьма отрицательно отзывался о медицинских теориях известнейшего из врачей и сейчас готов был цитировать Галена целыми отрывками.

База, подведенная его высочеством под принципы здорового питания, была такой впечатляющей, что даже Мартин забыл о своем желании просто поесть поросеночка.

Александр слушал друга с удовольствием, не упуская возможности почерпнуть что-то новое для себя, однако новым знанием здесь были вовсе не сведения о полезных свойствах съедобных растений, а слово «ботанические сады».

— Так тебе удалось?! — в восхищении произнес он, забыв на время обо всем, включая баранину с горошком.

Мартин недоуменно вскинул голову.

— Мартин, ему удалось сварить стекло, понимаешь? Горошек и спаржа! Они выросли только что — зимой! Понимаешь, Мартин? Мой друг научился варить стекло!

Восхищение молодого друга и родственника вызывало у принца улыбку, полную самодовольства. Его высочество любил признание своих заслуг со стороны тех, кто был ему важен.

— А что тебя удивляет, Александр? Я же начинал опыты еще при тебе. И вот теперь Кола может выращивать, что ему заблагорассудится даже в самые суровые холода.

— Еще бы его высочество изобрел что-то способное сохранять лед в летние месяцы, я бы горя не знал! — выразил свое сокровенное желание повар его высочества, с досадой заявив, что даже лошские подвалы недостаточно хороши для льда.

Принц сделал еще несколько распоряжений о пряностях, чуть поспорил с Кола о том, использовать ли для крема цельное или миндальное молоко. Верх одержал повар.

Восторжествовав таким образом над сеньором, повар почтительно поклонился, и все участники беседы расстались весьма довольные будущими ужинами, обедами и друг другом.

__________________

* Tacuinum Sanitatis — латинизированное название популярного в Средневековой Европе перевода арабского медицинского трактата «Таквим ал-сихха», что значит — «Поддержание здоровья». Был написан в Багдаде в середине XI века врачом и христианским богословом Ибн Бутланом. На латынь сочинение было переведено в середине XIII века (предположительно, в Палермо или Неаполе).

** Педаний Диоскорид (25/40 — ок. 90 г. н.э.) — древнегреческий военный врач, фармаколог и натуралист. Автор пятитомного труда «О лекарственных веществах».

Глава 5. Страсти Делфта

О том, что отправиться в дорогу он должен не позднее чем через сутки, руварду Нидерландов сообщил Франсуа д’О. Суперинтендант финансов прибыл во дворец Релингенов вскоре после ужина и явно испытывал неловкость за каждое слово, которое ему велел произнести король. Неловкость усугублялась тем обстоятельством, что обычно дружелюбный принц Релинген вовсе не спешил ему на помощь. Да и заемное письмо на семь тысяч ливров больше напоминало насмешку, чем награду.

— Его величество так обеднел? — поинтересовался Релинген, бросив беглый взгляд на бумагу.

Франсуа д’О отвел взгляд. Вздохнул.

— Я собрал деньги, — наконец-то, ответил он. — Но его величество заявил, что не может оплачивать людей брата. Франсуа уже давно не мальчик и должен жить своим домом — тем более в Нидерландах.

Александр признавал, что в словах короля есть смысл и все же зачем все время давать обещания, если не собираешься их выполнять? Он помнил свой последний разговор с Сен-Люком, когда свойственник объяснял, почему покинул двор и вернулся в армию: «Да надоело! Надоело видеть вечное несоответствие реальности обещаниям... Надоело слышать от короля, что он обманывает меня для моей же пользы. Пусть тогда приносит пользу другим!»

Судя по всему, менять свои привычки Генрих не собирался, и Александр мог только радоваться, что видеться с его христианнейшим величеством ему придется крайне редко — если придется вообще. Ему вполне хватало Франсуа.

А еще надо было собираться в дорогу, раз уже король высказал свою волю, выслушивать сотни наставлений друга, потому что «старший брат» — это навсегда, а потом совершенно неожиданно услышать смущенный совет Мартина (смущенный Мартин — с ума сойти!) все же спросить у его высочества разрешение на занятия морским делом.

При этих словах принц Релинген развернулся к адмиралу с таким видов, словно тот посоветовал его другу как минимум отправиться в бой без доспехов, а как максимум — сунуть голову в пасть тигра. Александр понял, что следует немедленно успокоить друга, напомнить, что один его дом находится среди сплошных каналов, другой — на острове, и, значит, ему не обойтись без умения управляться с парусами. Жорж-Мишель, казалось, не слышал,

— В чем дело, адмирал? — вопрошал он. Его высочество говорил тихо и покойно, но от этого спокойствия непривычный к нраву принца Мартин даже сделал шаг назад. — На кораблях не хватает матросов и капитанов, что регент Низинных земель должен сам хвататься за канаты? Или это вы не в состоянии подобрать для него людей?!

— Жорж, — вмешался Александр, — но вы же ездите верхом…

— Это нельзя сравнивать, — отмахнулся принц. — Вы еще скажите, что я езжу в карете. Да, езжу! Но мне и в голову не приходит сесть на место кучера! Что — нечего возразить?

Рувард Низинных земель утомленно сел.

— Да нет, почему же, — негромко проговорил он. — У меня есть множества аргументов, но, видите ли, я уже несколько устал все время что-то кому-то объяснять и доказывать. Я только этим и занимаюсь… Доказываю Генеральным Штатам, Нассау, Франсуа… Мартину опять же, теперь вам… Я скажу только одно — я этого просто хочу. — Александр поднял голову: — Даже если бы у меня не было острова… И если бы рядом с моим домом не было каналов… Я хочу этого всем сердцем, с того мига, как впервые увидел море. Для меня это — как молитва, как возможность дышать… У людей нет крыльев, Жорж, зато есть паруса…

Жорж-Мишель молчал, пристально глядя на друга. Затем разомкнул губы:

— То есть отступать вы не хотите… — не столько спросил, сколько подвел итог он.

— Нет…

— Тогда на кой черт вам мое разрешение?

— А как же без этого, ваше высочество, — осторожно проговорил Мартин. — С морем иначе нельзя — без отцовского-то дозволения…

— Я же не отец…

— Вы старший в роду, — напомнил Мартин. — Вон Филипп… я хотел сказать — адмирал Альтовити… Мальчонкой сбежал на море, а потом три дня простоял на коленях перед отцом, чтобы получить дозволение ходить на кораблях. А куда деваться… С морем все должно быть честь по части… Оно ведь звать будет… испытывать…

— Это опасно…

— Жорж, ради Бога, только не говорите, будто в медицине нет опасности, — с горячностью возразил Александр. — Особенно когда вы полезли в самое сердце оспы… И это после всего, что вы нам рассказывали о контагиях… А живопись? Скажете, там нет никакой опасности? И краски не ядовиты, и с лесов нельзя упасть… Опасность… — генерал задумчиво повторил это слово, как будто пытался распробовать его на вкус. — Она может подстерегать везде и везде может отступить. Можно не выходя из собственной комнаты споткнуться и свернуть шею, а можно оседлать шторм и пересечь море…

Жорж-Мишель в волнении прошел по комнате.

— Странно, — задумчиво продолжал Александр, — я только сейчас сообразил, что никогда не говорил эти слова: «Я хочу». Я всегда делал то, что было надо…

Жорж-Мишель резко остановился:

— Что — жениться ты тоже не хотел, а только исполнял свой долг?

— Хотел, — Александр не удивился вопросу, не возмутился, не принялся спорить. — Мне тогда очень повезло, что мои желания и обязанности совпали. Не каждому так везет… Но даже тогда я не говорил, что этого хочу… А сейчас говорю… Почему, Жорж, ты не хочешь этого понять? — рувард с недоумением уставился на друга. — Ты же делаешь, что хочешь. Хотел научиться рисовать и вот — рисуешь, а уж если тебе взбредет в голову сделать чей-то портрет, да кто откажет? Проще попытаться остановить разлив Луары… Хотел научиться писать красками — тебя учил Веронезе. И медициной стал заниматься… Сомневаюсь, что Паре и Мирон хотя бы попытались тебе сказать, что медицина — это неблагородное дело. Ты варишь стекло… И, наверное, обязательно займешься чем-нибудь еще… А у меня есть море… И будут корабли…

— Прости! — принц Релинген шагнул к другу и родственнику. — Хорошо. Я понял. Я согласен. Раз уж все так получилось… Адмирал, — уже другим тоном заговорил он с Мартином, — и что вы дадите моему кузену — галеон?

— Ваше высочество, — почти торжественно произнес отставной адмирал. — Рувард Нидерландов может подняться на борт галеона только в двух качествах — пассажира или генерала. Третьего не дано.

— Да и не влезет в Ваттово море галеон, — заметил Александр. — Просто не сможет пройти между островами…

— Так это единственное препятствие? — оживился Жорж-Мишель.

— Не единственное, — ответил рувард. — У нас нет галеонов, Жорж. И каравелл тоже. Когда-нибудь, я обязательно их построю, а пока… Для Ваттова моря и каналов достаточно будет ботика…

— Да его опрокинет любая волна! — возмутился принц.

— Не любая, ваше высочество, вовсе не любая, — вмешался Мартин.

— …а в Северном море достаточно будет флейта, — договорил Александр, пока Мартин не начал рассказывать про нагонную волну. Да и что говорить? Если она обрушится на Влиланд, он вряд ли устоит. И, значит, надо бы укрепить внешний берег, — размышлял рувард.

— Хорошо, я понял, я подарю тебе ботик и флейт, — объявил принц.

— Ради Бога, Жорж, не надо, — отмахнулся Александр. — Что я — ботик не найду? Вы лучше постарайтесь не упустить Ангулема…

— Ну, ему уже вряд ли что-нибудь поможет, — усмехнулся Жорж-Мишель. — А над флейтом я подумаю… И, кстати, не забудьте про книги и мопса Кати…

Александр только головой покачал. Везти зимой голую собаку вряд ли было разумно, к тому же мопс явно выбрал в хозяева своего спасителя. А что? Его высочество принц и будущий король и круглый морщинистый мопс — ну чем не тема для парадного портрета?

Правда, говорить о причине своего веселья Александр не стал — просто хорошее настроение. А еще надо было готовиться к дороге. Несмотря на приказ короля, Александр со своими людьми успел и позавтракать, и даже пообедать, а вот ужин под руководством повара был самым тщательным образом упакован в корзины и загружен в обоз. Как и круглая китайская ваза.

Как всегда, руварда Низинных земель ждала дорога и неизвестность, а принц Релинген привычно приготовился к самому тяжкому делу — к ожиданию.

***

Александр торопился в Нидерланды изо всех сил, но когда, наконец, добрался до дома, на него, как нагонная волна, обрушилось столько новостей, что он уже не знал, куда ехать раньше — в Антверпен к Франсуа, в Делфт к Нассау или в Харлем, где должны были собраться Генеральные Штаты. Самым разумным было сначала выспаться, а потом решать, но когда утром рувард услышал, будто из-за нового календаря коронации может и не быть, то понял, что сначала должен ехать в Антверпен.

Герцог, граф и сеньор Низинных земель, будущий король Франциск Александру не понравился. Без малого год назад во Франции он уже понял, что Валуа тяжко болен, но сейчас в очередной раз убедился, что Жорж очень хороший врач. Он опять оказался прав! Александр не знал, сколько еще проживет принц, но понимал, что с коронацией надо бы поторопиться. И при этом Франсуа держался так, словно не замечал собственного недуга, и Александр не мог бы сказать, что сжигает его верней — наследственная чахотка Валуа или страстное желание поскорее увенчать себя королевской короной.

Франсуа лихорадочно обсуждал церемонию коронации, особенно волнуясь о том, кто будет ее проводить, рассуждал о нарядах, драгоценностях, короне и золотых шпорах, о коронационных праздниках и балах, словно забыв о недавних потерях среди знати и должностных лиц Нидерландов, сетовал на скупость брата и готов был развернуть бурную деятельность, чтобы обновить свою резиденцию.

Общение с Франсуа оставило у Александра отвратительное впечатление, а беседа с личным врачом будущего короля еще больше встревожила.

Лучший ученик Мирона честно сообщил, что пока рувард ездил в Рим и обратно, а Делфт страдал от черной оспы, его высочество три недели провалялся в лихорадке и даже кашлял кровью.

— Нет-нет, господин регент, вы не беспокойтесь, — твердил врач, — сейчас его высочество чувствует себя прилично… Мы справились с недугом… По крайней мере, пока...

— И никто ничего не заподозрил? — рувард понимал, что если правда о здоровье принца дойдет до Генеральных Штатов, это может создать всем уйму неприятностей.

— Мы все скрыли и сожгли следы недуга его высочества, а чужих здесь не бывает, — успокоил мэтр. — Я велел закрыть доступ в резиденцию из-за черной оспы.

— Неужели никого не смутило, что принц уже болел оспой?

Молодой врач покачал головой:

— Всем было не до того… Никто даже не вспомнил о болезни его высочества….

Оставалось уповать на Всевышнего, чтобы весть о болезни Франсуа не просочилась за ворота его дворца, а еще молить Господа, чтобы и сам Франсуа задержался на этом свете хотя бы еще года на полтора.

Через полчаса выяснилось, что коронация и последствия оспы были не единственными заботами руварда. Когда в разгар беседы с бароном де Нанси в зал приемов вбежал юный бастард короля Генриха, Александр с трудом удержался, чтобы не схватиться за голову. О том, что мальчишка уже здесь, его никто не предупредил. Еще через пару минут Александр понял, что явление Луи-Алена де Шервилера, незаконнорожденного Валуа, не радует не только его, а почти всех обитателей резиденции Франсуа. Пожалуй, только сам будущий король относился к племяннику терпимо и даже с некоторой лаской, но вот врач заторопился по каким-то своим делам, Нанси помрачнел, слуги побледнели и попытались стать незаметными и даже на лицах людей барона, охранявших вход в личные покои его высочества, появилось нечто, очень смахивающее на тоску.

— Колокольчик бы ему повесить… чтобы заранее знать, — вполголоса проворчал Нанси, и Александр мысленно с ним согласился.

За прошедшие годы мальчик изменился и не в лучшую сторону. Высокомерно взглянул на Нанси, скользнул взглядом по нему, небрежно пожал плечами и проворчал: «Еще один солдафон…»… А потом в один миг вспыхнул, словно солома, в которую швырнули факел, внезапно сообразив, что перед ним сам регент. Попытался извиниться, посетовал, что «его никто не предупредил», бросил уничтожающий взгляд на капитана дяди, а потом сообщил, будто счастлив приветствовать ближайшего родственника своего крестного…

Судя по всему, старшего товарища по сочинению стихов в потайных переходах Лувра в руварде Низинных земель юный принц не опознал. А еще он не слишком радовался своему пребыванию в Нидерландах. В будущее королевство дяди Ален мчался в надежде на подвиги и славу и вот — никаких военных действий зимой не велось, а в резиденции Франсуа ему было скучно и одиноко. Ни очаровательных фрейлин, всегда готовых скрасить скуку принца, ни веселых пажей, вечно готовых на проказы, ни любимой бабушки и крестного — никого!.. В Париже он оставил даже воспитателя — господина де Бризамбура. Да и местные развлечения, такие как коньки, юного бастарда не впечатлили. Точнее, впечатлили, но впечатления были отвратительными! Первый раз выйдя на лед, принц сразу же упал, вызвав бурю веселья наблюдавших за ним поодаль фламандцев, и потому больше не хотел набивать шишки в простонародной забаве. Да и язык Нидерландов показался Алену грубым и чуждым поэзии. И пусть в Антверпене было достаточно людей, которые владели французским и даже латынью, их происхождение было не таким, чтобы сын и племянник королей мог с ними общаться. Единственное, что вызывало восторг принца, были здешние ювелиры.

— О, ваше высочество, я непременно закажу для вас перстень в честь коронации моего дядюшки, — тараторил Ален, надеясь заслужить прощение руварда. — Не беспокойтесь, вам не придется тратить время на посещение ювелиров, — со знанием дела говорил он, и Александр понял, что Жуайез и его семейка были не единственными любителями неимоверно дорогих украшений, а еще подумал, что королю стоило бы как-то сдерживать тягу своих родственников к красоте. — Они сделают несколько образцов из латуни и цветного стекла — я всегда так распоряжаюсь! — это очень удобно и наглядно… А когда вы выберете лучший образец, ювелир изготовит настоящий перстень…

Александр смотрел на юного принца и удивлялся, какой разительный контраст представляли собой два крестных брата и сына Жоржа. Внимательный и сосредоточенный на своих занятиях Филипп… Кажется, все то время, что они готовили военную кампанию в Нидерландах, он либо сидел в библиотеке, либо до изнеможения занимался военными упражнениями, загоняв даже Мало. Он не задумываясь разбирал макеты и чертил карты. Он отдавал команды на учении точно и правильно. Помня слова Александра, что ему не хватает знаний, он почтительно попросил проэкзаменовать его и сказал, что хотел бы получить себе роту и встать под командование опытного полковника, если господин регент сочтет его навыки достаточными. Навыки были достаточными. Опытные младшие офицеры и грамотный командир вполне могли сгладить недостаток практики у четырнадцатилетнего капитана. При таком усердии через пару лет юноше можно было вполне доверить полк — под руководством опытного командующего, несомненно. И — как небо и земля! — этот бастард короля, трещащий как сорока.

Рувард понимал, что таким образом юноша просто пытается скрыть смущение, и все же… Бесхитростный вопрос: «А вы дадите мне полк?» окончательно убедил Александра, что необходимо срочно принимать меры, чтобы королевский бастард вернулся в Лувр.

— Молодой человек, — Ален вздрогнул и открыл рот, ошарашенный непривычным обращением, а регент понял, что обеспечил себе самое пристальное внимание его высочества. — Вы забываете, что, не достигнув еще возраста совершеннолетия, должны подчиняться тем родственникам, которые имеют право решать вашу судьбу. Первый среди них ваш батюшка — его христианнейшее величество, а второй — ваш крестный и опекун, который также является старшим родственником и для меня. Без их одобрения и я не имею права выдать вам патент, и вы не можете его принять. А чтобы получить их одобрение, вы должны лично просить их о милости…

Бретей прекрасно представлял, как дорого могут обойтись тем несчастным, кому не посчастливится оказаться под началом принца, его невежество в военных делах и фантастическая избалованность. Хвала Всевышнему, оба Валуа, имевшие власть над Аленом, обладали достаточным здравомыслием, чтобы не давать безалаберному юноше не только полк, но даже и взвод. Вот только Ален этого не понимал.

— А когда в Нидерландах начнется настоящая война? — взволнованно вопросил он, а узнав, что летом, готов был немедленно отправиться в путь и вылететь за ворота со скоростью пушечного ядра, забыв даже о необходимости отпроситься в дорогу у дядюшки Франсуа.

Только строгий взгляд руварда заставил юного бастарда прийти в себя — этикет есть этикет, шла ли речь о Франции или Нидерландах: вежливо поклониться регенту, как всегда «не заметить» Нанси, степенно выйти из зала приемов, а потом бегом помчаться к дяде, чтобы поскорее уладить все дела с отъездом.

Во Францию шевалье де Шервилер выехал следующим утром, обремененный добрыми пожеланиями дяди, богатыми подарками и надежной охраной. Юный принц сиял, Франсуа улыбался, слуги готовы были чуть ли не прыгать от счастья, и даже на лице Нанси появилось нечто, напоминающее улыбку.

Зато когда Франсуа удалился в свои покои, а стук копыт отряда королевского бастарда стих вдали, Нанси трижды хлопнул в ладоши и проговорил:

— Хорошо сделано, шевалье Александр.

Рувард Низинных земель медленно повернулся к капитану телохранителей и окинул того холодным тяжелым взглядом. Мгновения проносились за мгновениями, и под давящим взором регента Нанси отступил на шаг.

— Вы что-то сказали, господин капитан? — так же холодно вопросил Александр. — Я не расслышал.

— Нет, господин регент, — почтительно ответил Нанси. — Я просто кашлянул.

Александр удовлетворенно кивнул и отвернулся, а капитан подумал, что все повторяется, что без малого одиннадцать лет назад он вот так же стоял перед кузеном Жоржем… «Перед его высочеством принцем Релингеном», — поправил себя Нанси. Сейчас шевалье Александр… «Его высочество регент», — вновь остановил себя капитан... Сейчас регент де Бретей как две капли воды походил на своего наставника: та же посадка головы, тот же взгляд, тот же тон… С этим человеком невозможно было спорить. С этим человеком невозможно было шутить. Ему надо было подчиняться, навсегда забыв о прошлом.

А шевалье Александр не думал о капитане де Нанси. Он размышлял о том, что юному принцу было не место рядом с умирающим от чахотки, будь он хоть десять раз его дядюшкой. Что если в наследственной болезни Валуа тоже виновны контагии? — сосредоточенно размышлял он. Это было абсурдно и немыслимо, это напоминало какое-то помешательство — везде ухитриться разглядеть эту дрянь! — Александр это признавал, и все же мысли о невидимом нечто беспокоили его и не желали оставлять.

А еще надо было решить, куда переселить будущего короля Нидерландов. Антверпен явно был не тем городом, который был полезен для чахоточного больного.

***

Делфт встретил Александра странной возбужденностью, слишком большим количеством праздношатающихся по улицам людей, слишком громкими голосами и слишком бурной жестикуляцией беседующих, совсем не подходящей для степенных кальвинистов. Так могли бы вести себя итальянцы, но никак не жители Севера.

А потом рувард узнал, что провинция осталась без Рождества.

Спрашивать, что за идиоты решили перейти на новый календарь именно двадцать первого декабря, Александр не стал — ясно было, что отличились Штаты Голландии. Регент понимал, что в хлопотах борьбы с черной оспой и народным бунтом Штаты могли просто забыть тот день, когда было решено ввести новое летоисчисление, но вот почему, раз уже они пропустили все сроки, нельзя было сначала справить Рождество, а уже потом переходить на новый календарь — Александру было невдомек.

Судя по всему, волнения последних месяцев нанесли жесточайший удар по способности членов Штатов думать.

В резиденции штатгальтера Голландии шел ремонт. Александр молча шел по знакомым переходам бывшего монастыря святой Агаты, молча разглядывал следы пожара на стенах и размышлял, что оспа оставила больше следов в Делфте, чем он полагал.

Молчаливый встретил руварда холодно и отстраненно. Граф де Бретей в очередной раз понял, что лишь доброта Шарлотты де Бурбон заставила ее супруга когда-то признать их родство. Овдовев, Вильгельм Оранский немедленно забыл и об их родстве, и о его должности. Говорил отрывисто и резко, явно считая себя выше руварда, а потом произнес прочувственную получасовую речь о безответственном поведении принца Релингена. Александр собирался уже прервать этот монолог самовосхвалений и обвинений в адрес друга, напомнить штатгальтеру, что принц Релинген щедро оплатил все последствия карантина, когда Молчаливый, видимо, догадавшись, что терпение руварда подходит к концу, резко остановился и раздраженно произнес:

— Конечно, ваш кузен оплатил нанесенный мне ущерб и это несколько извиняет его, но если он хочет, чтобы я окончательно забыл обиду, ему следует лично просить для меня руку Луизы де Колиньи у его христианнейшего величества короля Генриха.

Поскольку Жоржу неоднократно говорил Александру, что готов выполнить эту просьбу, пусть она до отвращения и смахивает на требование, рувард низинных земель подтвердил, что его высочество обязательно обратится к августейшему кузену.

А потом Вильгельм Оранский вновь принялся вещать о необходимости заключить новый брачный союз, пространно рассуждал о свадьбе, вере и добродетели, говорил о церкви, где пройдет венчание, и о пасторе, который его проведет, был деловит, энергичен и устремлен в будущее, но от этого делового и матримониального ража на Александра навалилась тоска. Жену и сына Вильгельм не вспоминал, и рувард не был уверен, понимает ли принц, что лишился семьи.

Задавать какие-либо вопросы штатгальтеру было бестактно, напоминать о делах, похоже, бесполезно. Вильгельм Оранский думал лишь об одном, что и высказал, неожиданно вспомнив о своем собеседнике:

— И, кстати, граф, вы же поедете в Париж, чтобы отвезти королю Генриху отказ короля Франциска от французских владений? Тогда уж отвезите заодно и мое послание невесте… И, пожалуй, еще мой портрет…

Александр меланхолично кивнул и почти с облегчением попрощался с Молчаливым — своего гостеприимства штатгальтер Голландии регенту не предложил. Что ж, его можно было понять — во всех смыслах этого слова. Очевидно было только одно — никто не выразит удивления, что в сгоревшем замке не найдется покоев, достойных второго лица в Нидерландах.

«Пьер или Иоганн?» — размышлял Александр. Положение двух принцев было равно. Иоганн старше, но этим различием можно было пренебречь.

Судя по словам Жоржа, Пьер переживал утрату, скорбя безмерно. А еще он не мог найти утешения в кругу близких ему людей. Большая часть его родных примкнула к испанцам, и это лишь усиливало скорбь.

Только войдя в резиденцию бывшего наместника Турне Александр понял, что был прав, а Жорж еще преуменьшил катастрофу.

Когда управляющий проводил регента в покои Пьера да Мелена, Александр не узнал друга. Пред ним предстал глубокий старик в каком-то невообразимом одеянии, лицо которого неизвестно сколько времени не касалась бритва цирюльника. Седина, заметная даже в полумраке сдвинутых ставен, кувшины с вином, хлебные корки… Все это так не походило на всегда энергичного и моложавого принца, основным пороком которого была гневливость, что Александру понадобилась вся сила воли, чтобы сохранить спокойствие и заговорить.

— Пьер, я пришел просить вас о гостеприимстве. У Нассау дом сгорел… Вы приютите меня и моих людей?

Пьер опознал голос и фигуру, даже попытался встать. Не смог.

— Я их и похоронить-то не смог — врач запретил, сказал, что это может быть опасно... Да пропади пропадом этот лекаришка! — взорвался Эпинуа. — Ну и пусть бы я заразился и умер! Сейчас бы не страдал и был бы с ними…

Кажется, Пьер не помнил, кто спас Делфт, а возможно и его жизнь. Александр словно наяву услышал слова друга о ярости принца и о том, как тот пытался его задушить.

Нет, помнил…

— Впрочем, смерти этот лекаришка не заслуживал. Он выжил?

Александр замер. Жорж не рассказывал, насколько яростной и опасной была его схватка с горюющим. Спокойно… Главное, говорить спокойно и размеренно.

— С ним все хорошо, Пьер.

Пьер де Мелен, принц Эпинуа все-таки поднялся, пошатываясь. Он был мертвецки пьян.

— Скажите управляющему, пусть ему заплатит... Мне гильдия Косьмы, небось, и штраф уже выкатила... Не хочу быть должным... Чтобы не говорили, что Эпинуа… — Пьер безнадежно махнул рукой.

Александр понял, что должен что-то сделать для друга. Для начала нужно привести его в какое-то подобие порядка. Пусть разгуливает по комнатам в домашнем робе, если не готов нормально одеваться, но цирюльника он все же позовет. Еще нужно было ограничить вино и хоть как-то накормить принца. Он вспомнил рассуждения друга о балансе гуморов, махнул рукой на высокоученые идеи и приказал принести разболтанных в молоке яиц.

Слава Богу, Пьер не стал разбирать вкус и проглотил все разом. Как же он был голоден!.. И ничего не просил... А эти недотепы не догадались, что его нужно кормить как ребенка или раненого. Управляющий явно заслуживал хорошей трепки, да, кажется, и сам понял это, опустив взор и заведя разговор о наказании…

Александр покачал головой. Во всем остальном, кроме самого Пьера, в доме царил образцовый и почти устрашающий порядок, а откуда даже самому верному человеку знать, как ухаживать за больными? Приказал приставить к принцу толковую женщину… Да-да, можно твою жену — чтобы следила за едой и одеждой.

С Пьером придется разговаривать, Пьера придется слушать, но никаких дел пока поручать ему было нельзя. Александр по себе знал, насколько глубоки могут быть душевные раны, и знал так же, что только время способно сгладить царапающий сердце осколок.

Что ж, теперь следовало нанести визит Иоганну. Он взял с собой лишь Мартина, полагая, что в Делфте регенту Низинных земель вряд ли может что-то угрожать.

Иоганн приятно удивил. В отличие от старшего брата он не произносил пафосных речей, а в отличие от Пьера был собран и готов действовать. Александр сообщил, что решил остановиться у Эпинуа, получив за это в награду вздох облегчения. Присовокупил, что останется настолько, насколько будет нужно для Пьера.

Они сидели в кабинет Иоганна, и все здесь дышало надежностью и спокойствием. Крепкий надежный стол, такие же крепкие надежные шкафы, с разложенными явно по порядку документами, массивные надежные табуреты и стулья, способные выдержать Иоганна. Даже стеклянный графин с вином и стеклянные же бокалы выглядели абсолютно надежно. И, конечно, человек, нарезающий для господ ветчину и хлеб, выглядел столь же надежным и внушительным.

Регент с удовольствием взял в руки бокал и подвинул к себе заменявшую тарелку надежную доску с нарезкой.

Он ждал от Иоганна очередного вздоха облегчения, но принц неожиданно нахмурился, и по его лицу пробежала тень.

— Лучше бы вы, Александр, поскорее покончили здесь с делами и вернулись к Франциску. Бог свидетель, я рад бы, чтобы рядом с Пьером сейчас находился близкий человек, но не стоит регенту и приближенному короля касаться ведовского процесса. Пусть уж мы одни в этом замараемся...

Александр медленно опустил стакан на стол. Не веря собственным ушам, набрал в грудь воздух… Выдохнул! И произнес только одно слово:

— Что? — сам подивился, как леденяще-вымораживающе может звучать его голос.

Отодвинул еду. Поднялся.

Он не преломит хлеб с тем, кто допустил такое в их Нидерландах, пока не получит разъяснения и полный отчет. Все тем же ледяным тоном, но очень тихо — вот как, оказывается, это получается у Жоржа! Глупая мысль… Но в моменты потрясений в голову часто лезут глупые мысли… Тихо и отчетливо произнес:

— Через час, граф, я жду вас в особняке Меленов для отчета руварду.

Плащ. Шляпа. Перчатки. Он не стал ждать, пока конюх оседлает ему коня — взял первого же под седлом. Посланец Иоганна подождет!

Ему было уже все равно, явится Иоганн или нет, оскорбится на его слова и дела фламандский принц или нет. Есть вещи за пределами добра. Есть то, что является абсолютным злом. Нассау должен объясниться или их дружбе конец. И это не обсуждается!

Иоганн явился ровно через час. В сопровождении главного конюха, со всем почтением доставившего руварду фриза. Впервые со дня их знакомства они говорили не как учитель и ученик, не как двое друзей, а как сеньор и его вассал.

Впрочем, совесть Иоганна мучила. Он с трудом подбирал слова, и, казалось, сам был удивлен, каким образом случилась эта мерзость.

— Когда его высочество сжег замок…

Александр слушал молча. Жорж между делом обмолвился о пожаре, но он не придал этому значения. Пожары среди неразберихи — дело обычное.

— Он сказал, что гнездо контагий нужно выжечь. Уничтожить все, что соприкасалось с больными, чтобы остановить эпидемию — одежду, вещи, мебель... И даже… — штатгальтер оборвал себя и отвернулся. Помолчал и продолжил: — Виллем не поверил. Наотрез отказался. Мне тогда показалось, что его высочество отступился от своей идеи… Он не стал спорить, только попросил два кувшина земляного масла…

Иоганн поднялся с табурета, на котором разместился по указанию руварда.

— Он ведь врач, он всегда требовал какие-то субстанции, — принялся объяснять он. — Мы даже не встревожились… Он взял масло и вышел. Вернулся через полчаса с песочными часами и лампой. Сказал, что все слуги уже убрались, а у нас есть время, пока сыплется песок. Знаете... Вид у него был... В общем, мы поверили…

«Значит, это сделал Жорж, — размышлял регент. — Так вот о каком ущербе и необходимости извинений в виде брака с Луизой вещал Виллем».

— Вы не думайте, Виллем с ним помирился… Ну, когда получил заемное письмо. Замков-то у моего брата куда больше свободных средств… Да и этот в общем-то…

Иоганн не стал продолжал, но Александр и так понял. Что печалиться из-за ущерба имуществу, которое, строго говоря, тебе не принадлежит? Этот новый Принсенхоф был просто призом Молчаливого, бывший женский монастырь, который после восстания Вильгельм спокойно занял.

— Мор и правда прекратился, но народ после вспышки как с цепи сорвался… Этот чертов карантин, да еще и пожар… — Иоганн даже руками развел: — Я не знаю, кто пустил слух о колдовстве и о том, что скотницы не болеют оспой, потому что предались врагу рода человеческого… Я правда не знаю, ваше высочество, сам бы мерзавцев вздернул! Но что тут сделаешь? Все же теперь уверены, что это они оспу наколдовали. У нас тут бунт назревал, а повода опять распихать всех по домам не было. Да толпа их все равно бы порвала… ваше высочество. Уж лучше виселица, чем это…

— Не можешь предотвратить — возглавь, — раздумчиво и уже почти без гнева парировал рувард.

— Спокойствие провинции… всех провинций… стоит полутора десятков жизней, принц, — попытался внушить младший Нассау. — Жертв от беспорядков было бы гораздо больше. В конце концов, наши солдаты и ополченцы тоже жертвуют собой…

— Жертвуют собой! — Александр забыл о своем желании проявлять сдержанность. — Ополченцы и солдаты идут в бой осознанно, а эти женщины отданы на пытку и смерть безвинно и сами даже вряд ли осознают, что произошло. Иоганн, опомнитесь! Ради чего мы воюем, напомните мне.

— Я помню… Александр, — собственное имя из уст Иоганна прозвучала как-то странно и чуждо. Но Иоганн все-таки объяснился. Объяснение было кривым и хромым, ситуация — дрянью, и теперь следовало как можно скорее выбираться из этого зловонного болота. Им обоим. А еще Иоганн должен был узнать о диверсии испанцев.

Граф и штатгальтер выслушал информацию хмурясь. Он был довольно образован, чтобы понять, что произошло.

— Я разберусь во всем, — устало продолжил рувард.

Виллем, Пьер, Иоганн… Александр де Бретей чувствовал себя так, будто целый день не выходил из боя, но и то, насколько смертельно устал Иоганн, он тоже вдруг понял. И посоветоваться ему было не с кем. Лихорадочное возбуждение Виллема теперь виделось ему сродни мрачному оцепенению Пьера. А Молчаливый, кажется, пока так и не осознал, что потерял сына…

— Виллем пока не осознает всей глубины утраты, — эхом отозвался Иоганн. — Я стараюсь не говорить с ним об этом. Пусть хлопочет — все лучше, чем как Пьер. Хотя… не знаю…

Принял запоздалое соболезнование друга:

— Да я ее даже и не видел... Тоже как-то не могу пока осознать…

За принесенное вино Александр был благодарен управляющему. Слуга друга не размышлял о том, почему штатгальтер здесь объявился. Приехал друг его господина, друг господина получит положенное ему гостеприимство… Обронил, что хозяин болен и не принимает, но передал все свои полномочия его высочеству руварду.

— Я не знаю, что делать с этим процессом, — честно признал Иоганн. — Наверное, надо сократить пытку до самого нижнего предела и дать им легкую смерть… — как-то безнадежно проговорил он. — Поневоле пожалеешь, что у нас нет палачей, которые умеют управляться с гарротой — совсем ведь безболезненно можно было бы сделать…

Нассау пригубил вино, прошел в волнении по залу приемов. Не самое уютное место для доверительной беседы, но что делать? Заслужил!

— Никаких казней не будет! — голос Александр вновь зазвучал резко. Иоганн попытался возразить, сослаться на толпу, на бунт и неизбежные потери, но рувард оборвал его речи — резко и непреклонно. — Вы что думаете, Иоганн, один раз и все? А потом все забудется? Нет… — Александр покачал головой. — Потом будет еще один процесс… И еще… Мне рассказывали, что в горах достаточно упасть камешку, чтобы потом начался обвал. Нас ждет обвал, Иоганн, — почти шепотом говорил рувард, словно и правда находился в горах. — Думаете, случайно даже испанцы немедленно пресекают все разговоры о колдовстве? Это они-то — назвавшие контрабанду лошадей ересью… — Александр пару мгновений ждал ответ. Не дождался и заговорил вновь. — Кто будет следующим, Иоганн? Эпинуа? — одним жестом отмахнулся от вскинувшегося штатгальтера. — Да-да, а почему он выжил? Или кто-то из ваших детей? Жена?..

Александр говорил с уверенностью человека, который достаточно знает жизнь, и в своих речах несколько подзабыл, что годится штатгальтеру в сыновья. «А, впрочем, дело не в возрасте», — еще через мгновение подумал он. Каких-то четверть часа назад он не случайно вспомнил о болоте, потому что сейчас Иоганн на удивление походил на человека, вязнущего в трясине. Нельзя выбраться из трясины без помощи извне, и неважно, кто бросит несчастному спасительную веревку или жердь — женщина, старик, мужчина во цвете лет или ребенок. Главное, чтобы эту жердь протянули. И сейчас он протягивал жердь другу, а еще тем несчастным, что томились в тюрьме Делфта, жителям города и всем Низинным землям.

— Конечно, вы тут столько наворотили, что без божьего суда нам уже не обойтись, ну так я прослежу, чтобы женщины все выдержали.

Иоганн опомнился. Запротестовал горячо, сбивчиво напомнил, что негоже руварду присутствовать при пытке, говорил что-то о безупречной репутации Александра и его славе феникса милосердия… Александр не слушал. Молча расшнуровал завязки колета и распахнул рубашку. Нассау отшатнулся.

— Я был в руках палача, Иоганн, — решительно и безоглядно произнес Александр. — И я сумею понять, когда это нужно остановить. Никто не сможет кроме меня. Они не должны сознаться, вы поняли?

Иоганн сжал серебряный кубок в руке, с удивлением увидел, как сминает металл, будто бумагу.

— Я так решил. Это не обсуждается.

Младший Нассау понял, что возражения бессмысленны.

— Сядьте, Иоганн, сядьте. Вы должны меня понять и не пенять на резкость. Есть вещи, которые… Которых просто не должно быть!

Принц сел и опустил голову.

— Я не хотел вас в это вовлекать, друг мой, — с покаянным видом произнес Нассау. — Это моя вина, мой ответ, но ваши сведения… Их же надо как-то проверить…

Александр кивнул, подтверждая.

— Этот «ведовской процесс» должен прикрыть настоящее расследование. Нам нужно найти предателя или просто врага, — размышлял вслух рувард. — Жорж считает, что контагии накапливаются около месяца, пока их становится довольно для убийства. Необходимо выяснить, кто посещал замок, кто с кем общался, были ли послания, подарки, особенно если они тщательно запечатаны и залиты воском. Это может быть пакет или совсем маленькая коробочка...

Еще около часа они обсуждали детали предстоящего расследования. Что касается «ведьм»…

— Да, страх они испытают… это неизбежно, — говорил Александр. — Но пусть судьи не торопятся — записывают все с момента их рождения. В подробностях…

— И… сколько?… — осторожно поинтересовался Иоганн.

Рувард подумал мгновенье:

— Кабош слышал от судей, что если за два месяца ничего найти не удается, то и концов не найдешь… Ну, палач парижского суда.

Поймал недоуменный взгляд Иоганна, решил не вдаваться в объяснения:

— Он мне руку искалеченную поправил — сломал и сложил заново…

То, что Кабош был тем, по чьей вине он стал калекой, Александр уже умолчал.

Иоганн удовлетворился объяснением, каким образом граф вольно говорил с палачом. С врачом можно быть откровенным, даже если это палач парижского суда.

А потом потекли дни… Дни сложились в неделю… Иоганн докладывал о результатах — результатов пока не было. Регент жил в доме Меленов…

***

Говорить с Пьером было невозможно. Только пить вино и слушать. Александр помнил себя в семьдесят третьем и покорно наполнял стакан. К счастью, Пьер не смотрел, пьет он или нет. Говорил о Кристине, о сыне, о том, что даже похоронить их нормально не смог. Бранился, божился, проклинал, выл, как раненый зверь… Он не видел их мертвыми и, временами, говорил и вовсе невероятные вещи, что, может быть, их от него скрывают, или их захватили испанцы и надобно провести переговоры… Иоганн опасался безумия, но Александр находил в друге только боль, ярость и гнев. Это пройдет, это должно пройти…

Оставалось быть терпеливыми и ждать, а еще оградить от случайной вспышки ярости тех, кого незаслуженно мог задеть гнев принца. Еще Александр подумал, что, кажется, знает человека, который мог бы вернуть Пьеру не тело и не душу, но облик возлюбленной жены. В доме Меленов было довольно портретов Кристины и их сына, он взял один и отослал во Францию. Александр не сомневался в друге и его способности сделать эскизы к статуе. А уж белый мрамор Каррары сделает свое дело и скорбящий сможет, наконец, обнять ту, что при жизни была его вдохновением и счастьем.

Он потратил неделю на общение с принцем Эпинуа и за это время Пьер, по крайней мере, перестал пить с рассвета до заката, начал одеваться и… рыдать. Александр составил список поручений для друга — не слишком серьезных, но хлопотных. Это займет Пьера и отвлечет его.

Александр жил в резиденции Меленов всю эту неделю и здесь же принимал посетителей. Его это устраивало. Видеть суету старшего Нассау было неприятно. Иоганн готов был предоставить ему любой из своих замков и дворцов, но пользоваться гостеприимством человека, с которым случился конфликт, пусть все и разрешилось, значило и себя, и его ставить в ложное положение. Нужно было, чтобы страсти улеглись. Пьер не возражал, а его управляющий и вовсе был счастлив иметь в доме того, кто мог бы отдавать распоряжения, да и кормить Пьера тоже было нужно. Вином сыт не будешь, а в таком состоянии есть можно только за компанию. Александр помнил и это.

Корреспонденцию Пьер не читал — просто швырял письма на стол в кабинете. Да и что там могло быть, кроме бесконечных соболезнований? В один из дней Александр все-таки предложил Пьеру вскрыть письма и дать ответы. Тот махнул рукой — как хотите.

Александр отдал распоряжения секретарям. Обижать небрежением сочувственные письма — искренние или формальные — не стоило. Скорбь пройдет, а память о неподобающем поведении принца останется. И кому, как не другу, взять на себя скорбную миссию?

Когда управляющий принес очередную корреспонденцию ему, Александр не удивился. Но вид с которым руварду подали письмо… Стоя на коленях! Боже, это еще что за бред?!

Смесь страха и почтительности. Непонятно, только перед кем… Кажется, больше всего управляющий боялся, что регент не примет послание, опознав печать.

«Де Бисагра»…

Какого дьявола?! Воистину, Дьявола и никого больше!

Он сломал печать, не размышляя и не раздумывая, имеет ли на это право, пробежал взглядом первые строки с выражением сочувствия об утрате и ощутил, как гнев и ярость волной захлестывают его, рождая давно забытое желание лично, собственной рукой прикончит врага.

Воистину, дон Родриго вырастил достойного сына и преемника, но даже дону Родриго не приходило в голову выражать соболезнования близким тех, кого вероломно убили по его приказу. В цинизме и подлости дон Матео умудрился сравняться с мерзостями Альбы.

Александр взглянул на смятый лист в своей руке, решительно шагнул к камину — и остановился. Управляющий пал к его ногам, обнимая и моля не делать этого!

Александр де Бретей замер. Сказать, что регент был потрясен, значит, не сказать ничего. Сколько лет усилий по избавлению от испанского влияния — и вот, человек на службе его друга и сподвижника униженно валяется на полу при одной только попытке всего лишь бросить в огонь письмо от какого-то испанского дона!

— Не какого-то, ваша милость, не какого-то… Молю!

Александр освободился от управляющего и отступил на шаг:

— Да что такого в этом Бисагре?!

Трансформация испанца из некого подобия капитана Матамора, не всегда приятного, но в целом довольно безобидного для Нидерландов персонажа, в зловещую тень Альбы случилась слишком внезапно.

Управляющий слегка приподнялся, но с колен не встал. И это тоже было знаком.

— Все знают, кто такой дон Матео де Бисагра, ваша милость, — заторопился он. — По крайней мере те, кто хорошо знают Испанию… Все знают, кем станет дон Матео. Но и нынче… Он может… Он правда может все… — управляющий говорил сбивчиво, почти не скрывая слез. — Сжальтесь! Дон Матео станет верховным инквизитором Нидерландов — об этом все говорят! А у меня все родные в Турне!..

Очередная удушающая волна гнева накрыла регента с головой. Александр глубоко вздохнул и принялся мысленно читать «Pater noster». В отношениях с доном Матео нельзя было терять голову. В отношениях с доном Матео требовалось быть собранным и хладнокровным.

Да, можно было ради самоуспокоения представлять бастарда первого министра комичным Капитаном, с иронией относясь к его «дружбе» с маркизом Рубе. Но у Рубе армия.

Можно усмехнуться на слова его святейшества о юном светоче Церкви, но этот светоч — факел в руках Инквизиции. Вернее сказать, он и есть Инквизиция.

Управляющий Пьера прав. Такой как этот дон Матео, даже находясь за сотни лье от Низинных Земель, вполне может отправить на виселицу или на костер любого в испанских владениях, кого сочтет непочтительным к своим запискам. И разве он уже не делал этого? Достаточно вспомнить историю с листовками на Гейреда ван Далена. Это по слову дона Матео де Бисагры Рубе устроил расправу над печатниками. Конечно, для Александра и Генеральных Штатов эти люди были предателями, но для испанцев-то нет! Они честно выполнили заказ дона Родриго и не их вина, что посредники оказались ворами.

Тогда, год назад, он совершил глупость, решив наказать предателей руками испанцев, — размышлял рувард. — Стоило самим объявить награду за головы изменников, стоило четко объявить, в чем их вина. А теперь получается, что они внушили страх не предателям, а сторонникам Генеральных Штатов, подтвердили уверенность слабых людей в несокрушимом могуществе Испании и, значит, управляющий Пьера прав — его родственники в Турне в опасности. Ведь непременно найдутся те, кто донесет — из животного страха, из желания услужить, чтобы просто свести счеты... Если бы Александр де Бретей не читал судебных дел трибунала Альбы, он мог бы подумать, что старик преувеличивает. Но полученные знания, обжигающие будто пламя, не оставляли ни надежды, ни иллюзий.

Этот Бисагра все рассчитал верно. Те, чьи близкие оказались в заложниках, не станут бороться и протестовать. А это значит, что их страх и боль тоже нужно учитывать. И Турне тоже нужно освобождать. И заложников тоже. Даже если они заложники всего лишь своих страхов и сомнений. А еще в делах с испанцами надо все просчитывать не на три, а на десять шагов вперед!

— Хорошо, подготовьте ответ, — уже почти спокойно сказал он управляющему. — Его высочество дон де Бисагра выразил соболезнование его высочеству принцу Эпинуа. Принц Эпинуа принимает соболезнования. Отправьте нынче же имперской почтой. Не тревожьте его высочество. Пусть напишет секретарь.

А потом Александр ждал Иоганна Нассау, перечитывал письмо испанского принца и горько сожалел, что не сможет скрестить клинок с испанским инквизитором. А еще силился понять, что имел в виду дон Матео, когда просил Пьера написать ему о святом отце Михеле, духовном наставнике его близких на смертном одре, посрамившим Диавола в его логове и отдавшим жизнь во имя торжества Веры!

«Они что тут — с ума все посходили, если ко всему прочему еще и католического священника убили?!» — недоумевал рувард. Пояснить это мог только Иоганн.

Младший из братьев Нассау повертел в руках письмо. Расправил смятую бумагу. Написано доном Матео собственноручно на великолепном бланке с золотым обрезом. И что этот негодяй хочет от бывшего наместника Турне?

Иоганн еще раз пробежал взглядом текст. Пожал плечами. Задумался.

— Я не католик, но точно знаю, что духовника Меленов зовут преосвященный Франциск и он епископ в Турне. И, кажется, и нынче пребывает там, — сообщил он. — Отец Михель? Да нет… Конечно, Пьер завел себе капеллана, как водится у вас, но, вроде бы, его тоже зовут по-другому. То ли Симон, то ли Стейн… И он жив-здоров, только к Пьеру сейчас не лезет — предпочитает водиться с солдатами и пивом, — Нассау брезгливо скривился. — Впрочем… «отец Михель, уничтоживший обитель ереси, порока и зла»…

Иоганн еще несколько минут разглядывал письмо, а потом беззвучно охнул и опустился на табурет.

— Кажется, я знаю, что это такое…

Александр де Бретей занял место рядом и приготовился слушать.

— Когда его высочество спалил резиденцию моего брата, вскоре прошел слух, будто это дело рук какого-то то ли монаха, то ли священника, который таким образом посрамил Диавола прямо в его логове и остановил мор, пожертвовав собой во имя торжества Веры.

Хлопнул себя по колену.

— Вот ведь, прорва! Я-то эти разговоры особо пресекать не стал, — повинился Нассау, — все лучше правды… Да и у нас в Делфте на людей истиной веры тявкать опасно… К тому же разговоры почти сразу заглохли, а уж когда эти ведьмы подвернулись, так и вовсе сошли на нет…

Александру очень хотелось вставить пару слов про «подвернулись», напомнить, что это им еще аукнется и чем аукнется, но поскольку ведовской процесс они уже обсудили, решил, что не стоит толочь воду в ступе. Вместо этого раздумчиво и с едва ощутимой досадой произнес:

— Как видите — не сошли. Ну, что вам, Иоганн, было не сказать, что пожар произошел случайно, когда сжигали вещи умерших? Ладно, что сделано, то сделано…

Это легко было сказать, но нелегко принять. Еще одна волна гнева окрасила щеки руварда. Александр с силой потер лицо, чтобы успокоиться. Несколько раз сжал и разжал кулаки.

Воистину, с испанцами невозможно иметь дело… Он оказался прав, найдя в этом Бисагре достойного наследника дона Родриго. Подобно тому, как тот в семьдесят втором стравил в Париже католиков и гугенотов, его сын нынче хочет использовать их диверсию и эту историю с фальшивым «святым отцом», чтобы разжечь распрю между католиками и протестантами объединенных провинций и сорвать коронацию Франциска. Да, он был прав, приказав дать испанскому принцу вежливый ответ. Не стоит возбуждать подозрения этого светоча Веры прежде времени. А там…

Что ж, дон Матео, вы сделали свой ход, но кто предупрежден, тот вооружен.

Глава 6. Миссия маркиза Рубе

Пьер де Мелен, наконец, сменил роб на траурный колет и впервые за эти месяцы пошел на могилу жены и сына. Тяжко было видеть, как этого сильного мужчину сотрясают рыдания. Но слезы оказались живительным дождем, пролившимся на иссохшую душу скорбящего принца. С отдельного кладбища жертв оспы Эпинуа вернулся почти собой прежним. Рыдания будто прогнали остатки морока. Он внимательно прочел список дел, собрал своих капитанов, раздал поручения и засобирался в путь.

Александр рассчитал, что в инспекциях береговых укреплений Эпинуа проведет не меньше месяца — озаботиться безопасностью побережья от каперов лучше было уже зимой. Главное же, не стоило другу знать об их расследованиях, связанных с заразой — что о фальшивом, что о настоящем.

Пьер с горячностью обнял друга и командира, торжественно, при всех вручил ему все ключи от дома, подтвердив, что его особняк в полном распоряжении руварда, вскочил в седло и по обыкновению резко дал шпоры коню.

Расследование Иоганна шло своим чередом. Главное было не возбуждать ничьих подозрений. Принц сам привозил отчеты, и, кажется, они все-таки смогли наметить круг подозреваемых. К сожалению, большинство подозреваемых сами стали жертвой болезни. Кажется, испанцы не слишком заботились о своих орудиях.

Через неделю Александр даже сумел выбраться в Харлем на заседание Генеральных штатов и отчитаться о поездке в Рим. Вопреки обыкновению, именно это дело оказалось самым простым из всего того, чем ему пришлось заниматься в Нидерландах, а итог его отчета — на удивление предсказуемым.

Штатам он предоставил на рассмотрение сразу несколько дат для проведения коронации, заготовленные заранее планы коронационных торжеств, которые были с облегчением «приняты к рассмотрению», а потом посвятил еще неделю торжественным приемам, обедам и ужинам. О балансе гуморов здесь никто не думал – еда была не столь изысканной, как у друга, но вкусной, сытной и обильной. А еще Александр вдоволь насладился домашним уютом и теплом, мирными разговорами о видах на торговлю, урожай и вылов сельди. Дал обещание посетить полдесятка свадеб и с десяток будущих крестин, получил массу подарков и добрых напутствий в дорогу, а потом отправился в путь, осеняемый столькими благословениями и приветствиями, что ощущал в себе не меньше благодати, чем после беседы с его святейшеством.

Потом опять был Делфт.

Виллем встретил руварда с красными от слез глазами — все-таки пришел в себя! — но воодушевленным. Оба Валуа прислали ему письма — один с согласием на брак, второй — с подтверждением, что лично доставит невесту жениху. Правда, еще через несколько дней пришло еще одно письмо, в котором его христианнейшее величество предупреждал Молчаливого о намерении Лонгвилей оспорить в суде право Нассау на Оранж. Король пылко обещал Виллему всяческого содействие против «возмутительных притязаний» Лонгвилей, но Александр знал цену обещаниям Генриха и потому не без основания полагал, будто старший Валуа просто пытается вытянуть из Молчаливого какие-то уступки в обмен на поддержку.

А потом Иоганн молча показал список подозреваемых. Слов у него не было — настолько близко к их семье испанцы еще не подбирались. Рувард так же молча вновь и вновь перечитывал имена и вспоминал, что полгода назад кое-что вызывало его недоумение, но тогда он не поверил сам себе. Сейчас он хотел лично задать вопросы выжившим, но те уже разъехались по своим владениям, нужно было аккуратно вызвать людей обратно в Делфт, не возбудив подозрений. Что ж, будущая коронация и свадьба Молчаливого прекрасный повод навестить родню. Иоганн подготовил письма и обещал гостеприимство. Он даже ни словом не солгал. Не написал только, что место для проявления гостеприимства будет зависеть от показаний родичей.

Пьер прислал отчет, как обычно четкий и обстоятельный.

Жизнь в провинции стала налаживаться. Осталась закончить расследование. Александр рассчитывал управиться с фальшивыми ведьмами в несколько дней и с чистым сердцем и хорошей компенсацией отпустить женщин по домам. Он уже несколько успокоился по поводу божьего суда, серьезно, хотя и тайно переговорив со служителем закона. Если почтенный мэтр и удивился познаниям регента, виду не показал, процедуру расписал в деталях — никто не усомнится в объективности правосудия и добросовестности суда, но женщины выдержат это с легкостью…

— О, мой господин, женщины намного терпеливее к боли, чем мужчины! Вы будете вполне довольны результатом… — глянул вопросительно на тайного посетителя.

Мартин вынул из-под полы плаща увесистую шкатулку. Мэтр с самым довольным видом принял подношение. Дар руварда намного превосходил то, что ему могло бы достаться от имущества казненных «ведьм». Конечно, регент не сомневался, что довольно было бы и простого приказа, палач смотрелся честным малым и даже слегка простоватым, но шестерых детей ему все-таки нужно было кормить, и конечно, в ходе процесса он рассчитывал на свою долю… Вернее сказать, почтенная мевроу уже распределила их будущий доход.

Александр получал письма, отвечал на письма, обсуждал планы с Иоганном, все-таки посетил расположение своих войск — зимние квартиры устраивали его людей, а заместитель командующего Сент-Эньян вполне накоротке сошелся с местными кальвинистами. Сен-Люк с головой погрузился в вопросы артиллерии, и Александр с облегчением перевел дух. За прошедшие годы Шатнуа поднакопил немалый опыт в этом деле, и все же артиллерия всегда была для него чем-то чуждым и вынужденным. С гораздо большим удовольствием Готье командовал пехотным полком, и отвлечь его от привычного дела могли только вопросы хозяйствования. С каждым годом кузен Жоржа все больше походил на тех сельских дворян, у которых всегда и при любых обстоятельствах все в порядке. Погреба в их замках полны припасов, у каминов аккуратно сложены поленья и их достаточно для самых холодных вечеров и ночей, конюшни славятся на всю округу, а охотничья свора прекрасно натаскана и отличается образцовым здоровьем. Обеспечить поставки, найти самый дешевый, но при этом качественный товар, перевезти груз, подыскать склад, договориться о займе — здесь Готье был незаменим. Он даже выучился торговаться, совершенно не смущаясь столь простонародным поведением, но вот во всем остальном решительно не желал к чему-либо стремиться и на что-то сетовать. На полковничий патент Даалмана он взглянул спокойно и без ревности. Явление Сен-Люка встретил с довольством и радостью. Вечная погоня юного Рони за титулом оставляла его совершенно равнодушным. И только «китобои» Мартина периодически заставляли его ворчать, будто лично он мог бы лучше обеспечить безопасность командира, однако примирительные слова старосты Влиланда, что для любого торжественного случая он обязательно уступит пальму первенства его сиятельству Шатнуа, успокаивали полковника, и он возвращался к привычным делам. О том, что Мартин с Влиланда был адмиралом, Готье так и не узнал.

В отличие от Шатнуа Сен-Люк занимался артиллерией с удовольствием и полным пониманием того, что делает. Идею унификации калибров он встретил с пониманием и одобрением, использование облегченных пушек — с сомнением, которое, однако, завершилось желанием немедленно разобраться с полученным опытом и практикой, а работа мастеровых по выплавке и переплавке орудий вызвала у него горячий энтузиазм и свирепое желание сделать все в самом лучшем виде.

Сен-Люк с таким усердием взялся за дело, что вскоре охрип, споря об унификации калибров пушек, и периодически щеголял в прожженных колетах, не обращая внимания на подобные мелочи. Он лично принимал каждое орудие, не раздумывая, отправлял неподходящие экземпляры в переплавку, и в результате заразил своим интересом дю Бушажа, который полностью копировал манеры своего наставника. С юным Анри все было плохо. Сен-Люку то и дело приходилось хватать его то за руку, то за шиворот, то за полу колета, когда в своем любопытстве младший брат Жуайеза готов был по невнимательности подпалить то одежду, то нечто более существенное и ценное — руку, ногу или же нос. Юноше было скучно сидеть в лагере, а поездки с полковником позволяли развеять неуместную тоску. Он нахватался от мастеровых соленых словечек и теперь не упускал случая ввернуть в свою речь острое словцо и вовсю басил, стараясь выглядеть солиднее.

Краснобайство свое Анри только отточил, расцветив его изощренными ругательствами, и теперь, глядя на мальчишку, Александр подумал, что луврские красотки будут без ума от этого нового младшего Жуайеза, а король Генрих придет в отчаяние.

Жизнь в Нидерландах налаживалась, жизнь в Голландии почти вернулась к обычной, все шло настолько предсказуемо, спокойно и уже хорошо, что Александр с непонятной тревогой подумал, не упускает ли он чего-то в своих хлопотах…

А потом появились тревожные известия из провинции. Рубе совершил налет на Голландию и сжег деревню. Это можно было списать на случайность, тем более догнать его не удалось. Но потом пришел черед еще одной деревни. Они снова опоздали. Рубе напоминал взбесившегося волка, который врывается на крестьянский двор и режет овец не для пропитания, а для убийства.

А еще огнем жгла мысль о невозможности предугадать следующую атаку. Это что — насмешка над рувардом?

Александр приказал выдвинуть вперед секреты, докладывать о замеченных передвижениях врага, но не лезть на рожон, приказал выдвинуть три полка и держать их в полной боевой готовности.

Третье нападение они почти не прозевали.

Правда, Рубе опять ускользнул, но на этот раз хотя бы никого не убил и не повесил, а всего-то спалил пустой сарай.

— Да, священника этот бешеный какого-то искал, — растерянно объяснялся староста. — Мы нашего святого отца недавно похоронили — он от оспы помер. — Вздохнул, махнул рукой: — Да у нас тут все рябые сызмальства — один он только и заболел, и вольно ж ему было в это кальвинистское гнездо ездить… Книги, слышь, ему там прислали на почту!

Староста в недоумении взглянул на руварда, словно не мог понять, как их добрый священник — такой почтенный и умный! — мог совершить столь вопиющую глупость. Из-за каких-то книг! Ведь был же у него молитвенник, так какого рожна ему еще было надо?!

И все же вдоволь наохавшись и покачав головой, крестьянин продолжил рассказ:

— Этот, — староста избегал называть Рубе по имени, — как о том услыхал, так в лице переменился, стал расспрашивать, был ли наш отец Михель праведником и святым. С чего он взял, что нашего отца Виллема Михелем звали — не знаю… Да я спорить с ним не стал — себе ж дороже… А он велел про святые деяния отца Михеля его человеку рассказать. Ну, с каждого жителя по рассказу о праведных делах. Мы два дня языками мололи, аж семь потов сошло, столько врать пришлось, а они жрали, да девок портили… ладно больше ничего не натворили… Девок вот только замуж выдавать придется, как бы теперь не понесли невзначай, а денег на свадьбы надобно много… — староста выжидательно уставился на руварда.

Александру было жаль этого человека, пережившего жестокий налет и теперь вынужденного миром улаживать скандалы. И пусть беда этих простецов и выглядела ничтожной в глазах владетельных сеньоров, Александр не забыл о своем обещании быть рувардом всех Низинных земель. Да и будущие дети не виноваты в грехах их отцов. Он вызвал Мартина и велел выдать для каждой невесты по два «льва»*. Этого должно было хватить в качестве платы за бесчестье.

А потом староста привел проводника. Они не простили. Эти простецы не были готовы умирать и убивать. Но всем сердцем жаждали помочь тем, кто мог расквитаться за их горе.

***

Регент Низинных Земель сидел в убогой хижине и с удовольствием грел руки над жаровней. Он вспомнил, как приятны бывают жар и мерцание углей для усталого путника, и подумал, что его люди, увы, лишены этого удовольствия. Впрочем, костры их согреют, а еще больше добрых фламандцев должно греть ощущение одержанной над испанцами победы, пусть пока это и были всего два полка армии Рубе. Но, наконец-то, они отплатили за смерти, пожары и разорение. И все-таки, он не мог не размышлять о том, какая муха укусила Рубе начать эти бессмысленные боевые действия среди зимы. Впрочем…

Нежданная мысль обожгла огнем. Возможно, это продолжение игры мерзавца де Бисагры — разоренные католические деревни, убитые добрые католики… Да, здесь в окрестностях Делфта все знают, кто виновен в бесчинствах. Но вот Артуа — Аррас, Бетюн, Ланс… Но Эно… Да и Льеж тоже… Рувард догадывался, как испанцы представят дело в южных провинциях — кальвинисты мстят добрым католикам за отца Михеля.

Проклятье! Сейчас он сожалел о своем приказе не брать пленных. И что делать теперь? Он вновь сглупил, как и с тем делом о наказании предателей… Если бы он догадался чуть раньше, они бы обязательно прихватили с собой пару десятков мерзавцев, которые уж точно бы дали показания о виновниках разорения и убийств. А то ведь и пары недель не пройдет, как Европу заполонят летучие листки о зверствах кальвинистах — в цветах, красках и картинках!

Он старательно восстановил в памяти подробности короткой, но яростной схватки. Проводник провел два его полка через замерзшие болота и каналы наперерез Рубе. Предателя-маркиза, к сожалению, захватить не удалось, но его подонкам уйти не случилось. Ничего, псы, лисы и волки обеспечат испанским трупам вечный покой. Конечно, кто-то сумел ускользнуть, но давать пощады фламандцы не собирались. Александр подивился своему равнодушию лишь миг, а потом все-таки подосадовал — ведь всегда же брал пленных! Ладно, они еще подловят Рубе во время очередного рейда и тогда уж пленники у них непременно будут..

— Вот, ваша милость, стало быть, пленные, — Мартин в волнении перешел на совсем уж простонародную речь. Александр заметил в бывшем адмирале эту особенность.

Посмешил добавить, пока командующий не разразился упреками:

— Да не брали мы их, ваша милость, не брали... Это они к нашим кострам вышли — заплутали в снегопад. Ребята их по первости даже за своих приняли. Обогрели, накормили, лошадей опять же обиходили… А потом… Вишь ты — испанцы…

Александр откинулся на спинку стула — его люди обошли все дома, чтобы найти самое удобное жилище для командира.

— И уж как-то рука не поднялась — приколоть-то, — признался бывший адмирал и капер. — Но вы скажите, что делать — на сук или… — Мартин выразительно провел рукой по горлу. — Правда, я разумею, ваша милость, допросить бы их стоило — не простые это солдаты, а гонцы, и поручение у них по всему важное.

Александр жестом пригласил Мартина присесть к импровизированному очагу, и тот с наслаждением расположил над углями зазябшие руки.

— Один сержант, трое солдат, — вполголоса продолжал рассказывать он. — Лошади у них добрые, оружие справное. Если бы не метель, да наша экспедиция — поминай уже как звали… И вот — сумка.

Мартин вполне понял желание своего господина не прикасаться к чужим вещам и начал выкладывать содержимое сумы прямо на походную кровать генерала.

Толстый пакет с бумагами… «Его Высочеству дону Матео де Бисагре…»

Александр взял в руки послание — очередное свидетельство бесчестности и подлости испанского принца — так, как будто схватился за змею. Он был прав, и Рубе действительно выполнял подлый план сеньора Толедо. Впрочем, как бы то ни было, он обязан это прочесть.

Латынь? Десяток листов текста на латыни. Но это не был отчет Рубе. Скорее, жизнеописание какого-то человека — священника… «Ну, да, — вспомнил Бретей, — святой отец Михель! Два дня языками мололи, аж семь потов сошло…»

Посланник маркиза вряд ли знал о содержании пакета, но задать вопрос стоило.

Александр велел ввести сержанта. Тот держался стойко, вполне, видимо, понимая, что скоро вознесется над всеми, но не так, как бы ему хотелось. Ладно. Письмо для дона Матео отправится на растопку — хоть какая-то польза.

Уже наудачу Александр предложил кастильцу свидетельствовать против Рубе. Кастилец ожидаемо отказался. Его командующий неповинен ни в каких бесчестьях, он сам, кстати, тоже… Вешать? Ну, воля ваша, господин генерал, пусть фламандские собаки увидят, как может умирать кастилец!

Мартин попытался было сказать, что виселицу надо еще заслужить, но Александр прервал нетерпеливо:

— Accusare nemo se debet, nisi coram Deo**, — а потом он вспомнил кораблекрушение и добавил резко: — Веревка, Мартин, не более. Dixi***!

Он и сам не понял, почему обронил эту фразу на латыни, но к величайшему удивлению получил столь же длинный, да еще цветисто-пафосный ответ:

— Brevis nobis vita data est, at memoria bene redditae vitae sempterna****!

«За благое»?!

Александр чуть не задохнулся от возмущения, забыв на миг, что удостаивает беседы отъявленного мерзавца. И вдруг замер… Неожиданно он вспомнил, что знает, кажется, одного кастильца — специалиста по классической латыни… Бывший студент Диего, который по недомыслию, в которую превратилась построенная не неверном предположении хитрость, дал ему столько полезных сведений о пушках… И — смерть Христова! — он же, наверняка, и Янса спас. Что ж­, если Диего и вправду тот человек… В таком случае, сулить бывшему студенту веревку стало как-то неправильно. Да и честную пулю тоже.

На простой вопрос о Янсе храбрый кастилец внезапно побледнел. Даже в тусклом свете жаровни и лампы это было видно.

— Пощадите, мальчишку, господин генерал. Он ведь только приказы хозяина выполняет. Он и не знает и не понимает, что делает! Помилуйте его! Он ж еще совсем малой, — молил испанец. — Я вам все расскажу…

Только, кажется, великая гордыня и не позволила кастильцу опуститься на колени, но, уловив в лице Александра что-то, принятое им за сомнение, Диего все-таки рухнул на земляной пол к ногам генерала..

Командующий поднялся. Давать показания против Рубе кастилец отказался, но что еще такого он может сказать, чего им не известно? Следовало выяснить.

Он дал слово не причинять вреда Янсу в обмен на рассказ. Да, кажется, он опять обманул Диего, хотя какой обман? Он не сказал ни слова лжи, это кастилец второй раз ухитрился обдурить сам себя. А вот не надо хитрить! Конечно, говорят, что на войне дозволена любая хитрость, но к чему браться за то, что делать не умеешь?

— Дон Матео де Бисагра, сеньор маркиза Рубе, приказал собрать сведения о святом отце. Вот мой командующий и занялся розысками. И нашел — я два дня сведения о нем записывал, — Диего кивнул на увесистый пакет. — Дон Матео диссертацию пишет в Саламанке – ему это для его научных трудов надобно.

Александр вдруг почувствовал, как пол уходит из-под ног.

Вот это все — сожженные деревни, разоренные дома, убитые, раненые, искалеченные, опозоренные… даже уничтоженные полки Рубе… Вот это все — ради сраной диссертации испанского принца?!

Новость не укладывалась в голове. Если бы Диего сказал, что Рубе выполнял коварный и жестокий план дона Матео… Намеревался клеветать на Низинные земли, Генеральные Штаты и на него лично… Собирался поссорить католиков и протестантов, натравить на Низинные земли всех католических государей — даже это было бы нормально, насколько это слово вообще применимо к случившемуся. И тогда все было бы хотя бы объяснимо и соразмерно потерям. Но какая-то диссертация!

Александр выругался. А Диего продолжил:

— И если дон Матео не получит это послание, он ведь снова напишет Рубе, господин генерал. Потому что в Саламанке не меняют темы для научных работ — я там учился, я знаю, да и принцы упрямы как ослы, — поделился сокровенным знанием Диего. — Дон Матео не отступит, и хоть вы меня повесьте, хоть горло перережьте, но Рубе и три полка положит, и четыре, а свой отчет этот принц получит.

Александр вновь опустился на стул. Поймал непонимающий взгляд Мартина, тихо проговорил:

— Выведи его... Нет, просто за дверь и охранять!

Когда староста-адмирал вернулся, чтобы задать сеньору вопросы, рувард уже вполне овладел собой. И все же…

— Мартин! Ты хоть понимаешь, что это только диссертация? — взволнованно проговорил он. — Всего лишь диссертация, которую с легкостью можно защитить по любой теме! И пусть этот Диего не свистит — мне преподавали профессора Сорбонны, — отмахнулся он, словно пленник за дверью мог что-то возразить. — Просто дону Матео захотелось найти нового святого… Просто дону Матео захотелось славы… Понимаешь?

Мартин покачал головой:

— А зачем это вообще принцу?

Александр заговорил размеренно, будто надеясь, что спокойный тон собственного голоса уймет его гнев и наведет порядок в смятенные чувства.

— Все просто, — рувард вновь кивнул на стопку бумаг. — Он хочет получить степень, чтобы потом стать верховным Инквизитором Нидерландов. А теперь скажи мне, Мартин, должен ли я швырнуть это в огонь или отослать дону Матео на радость.

Мартин размышлял лишь миг:

— Рубе не утихомирится, он точно не будет противоречить своему сеньору и будущему великому инквизитору, — рассудительно заметил он.

— А, значит, даже если мы окружим эту деревню десятком полков, маркиза это не остановит, — подвел итог рувард. — И еще… Знаешь, Мартин, не хочется это признавать, но Рубе толковый командующий, и он скоро поймет, что такими рейдами легко сможет раздергивать наши силы, — сообщил Александр. — На два десятка солдат нам придется слать роту, на роту — полк. Рубе своих людей не бережет, а с нас за каждого спросят, да я сами с себя и спрошу…

— Вот да, — проворчал староста. — Еще поедом съедите даже без масла.

Александр молча отмахнулся.

— Ну, что тут скажешь? Значит — отпускать, — весомо обронил Мартин. — Еще и проводить, чтоб не заплутали. С этих кастильцев станется — заплутать, замерзнуть, попасться на зуб дезертирам или волкам… Впрочем, разница тут несущественна.

— Конечно, отчет можно отослать имперской почтой, — принялся размышлять командующий.

Мартин покачал головой:

— Вы же и так уже все решили, ваша милость, так к чему все эти слова?! Вам же Янса расстраивать не захочется.

Александр против воли хмыкнул. Смекалки Мартину было не занимать, да и своего сеньора он уже изучил достаточно. Оставалось еще одно — собрать офицеров и написать письмо высокоученому дону Матео. Пусть пишет свои диссертации сколько душе угодно, только пусть его пес Рубе не срывается с поводка. Уж этому-то принц может научиться?!

Сказать, что офицеры были ошарашены полученными сведениями, значило — не сказать ничего. В первые мгновения после сообщения генерала в доме воцарилась гробовая тишина, а потом она взорвалась негодующими выкриками. Испанского принца называли мерзавцем, идиотом, безумцем, проклятым папистом и позором святой католической церкви, вруном, болваном, простофилей, бессовестным интриганом и выродком рода человеческого, а также давали ему множеством других на редкость пламенных и искренних имен. Больше всех отличился Анри дю Бушаж, произнеся пылкую и полную праведного гнева речь с использованием всех тех выражений, что он нахватался от мастеровых, и рувард понял, что от подобных изречений король Генрих не просто придет в отчаяние — он наверняка устроит покаянное шествие: босиком и с самобичеванием.

Некоторое время генерал с удовольствием внимал слаженному хору возмущения, в котором выделялись отдельные сольные партии, но, в конце концов, вынужден был прервать бурное негодование офицеров. Напомнил о необходимости отослать отчет Рубе соискателю ученой степени, а также сопроводить этот отчет уже собственным письмом. Выбранный в качестве секретаря дю Бушаж с готовностью схватился за перо, вдохновленной единством фламандцев и французов. Александр же подумал, что раз никто из присутствующих не оценил красоты латинских выражений Диего, придется им слушать его латынь. Конечно, его латинский был неплох, но до изысканности бывшего студента Саламанки явно не дотягивал. Писать же принцу по-французски или по-фламандски было явной демонстрацией пренебрежения, а изъясняться по-испански не хотел уже Александр.

Рувард диктовал письмо медленно и размеренно, давая возможность и младшему Жуайезу поспевать за диктовкой, и офицерам запомнить все, что он сообщал испанцу — никаких тайных переговоров, никаких подозрений в измене, все честно и открыто. Да и само послание руварда Нидерландов сыну первого министра империи, над которой никогда не заходит солнце, наполняли сердца офицеров удовольствием, к которому примешивалась изрядная доля злорадства. Даже самый благородный и возвышенный дворянин порадуется, слыша отповедь в адрес обидчика, от которого невозможно потребовать удовлетворения иным способом.

Его высочество рувард диктовал, и с каждым его словом на лицах офицеров расцветали улыбки, а дю Бушаж даже слегка прикусил кончик языка, старательно выводя слово за словом. Бретей говорил о необходимости четко формулировать распоряжения своим слугам, и о необходимости проверять их выполнение, напоминал, что приказ «разобраться» вовсе не означает «убивать, грабить и жечь», а угрозы и насилия не способствуют достижения истины, к которой, как уверяет доминус Матвей, он стремится. А еще генерал и регент отметил, как опасно верить слухам и строить на этом шатком фундаменте научные изыскания, ибо на деле никакой служитель церкви не сжигал «обитель ереси и порока», а небольшой пожар в Палациум Принципис в Дельфисе Батавском возник из-за неосторожности слуг, когда по распоряжению врача именем Михаил, прибывшего на борьбу с эпидемией из имперских земель, они сжигали вещи умерших, дабы уничтожить контагии и остановить мор. Александр не отказал себе в удовольствии процитировать целый кусок из труда Фракасторо, который, благодаря общению с другом, успел выучить наизусть. И, конечно, регент, а, следовательно, и один из высших судей Нидерландов, постарался донести до разума доминуса Матвея, что не менее шатким фундаментом в науке и правосудии являются показания, взятые под угрозами разорения и смерти.

«Бесспорно, сельский священник, о котором вам доложил означенный Робертус, комит марки Рубе, — размеренно диктовал Александр, — являлся верным сыном Святой матери нашей католической Церкви, как и подобает пастырю, был благочестив и добр, однако все остальное, поведанное вам в отчете комита, было продиктовано не истиной, а страхом поселян перед бесчинствами полководца. Даже имя священника крестьяне побоялись ему назвать. Почивший святой отец именовался не Михаилом, а Вильгельмусом, и он скончал свои дни не из-за верности Церкви, а из-за пристрастия к книжному удовольствию, ради которого отправился за книгами в страдающий от вариола верум оппидум, заразился и по возвращении в родную деревню умер на руках своих верных прихожан….».

«Еще пара абзацев, — подумал рувард, — и можно ставить подпись»…

Пробежал глазами переданный дю Бушажом лист, указал юноше на пару помарок и велел немедленно переписать — прямо здесь и сейчас, при всех. Молча наблюдал, как мальчишка трудится, а офицеры довольно переглядываются, успокоенные жесткостью его тона, которая представляла их вынужденное следование прихотям кастильского мерзавца совершенно в другом свете. А еще размышлял, что это его первое и последнее письмо дону де Бисагре. Потому что сын первого министра Испании и рувард Низинных земель на службе Генеральных Штатов могут переписываться лишь в двух случаях — когда собираются стать союзниками (а этому не бывать!) или когда будущий верховный инквизитор Низинных земель собирает сведения о будущем обвиняемом, чтобы потом отправить его на костер. Помогать в этом своему врагу Александр не собирался. Даже это письмо слишком много говорило соискателю ученой степени в Саламанке и вполне могло быть помещено в дело — что бы там не говорил Жорж о надеждах испанцев, Александр не сомневался, что такое дело уже заведено. Впрочем, дело и испанские надежды не противоречили друг другу.

Александр де Бретей еще раз перечитал переписанное набело послание и решительно поставил подпись. Да, он рисковал. Да, он вызывал гнев самых могущественных в мире людей. Но рувард Нидерландов обязан защищать своих людей всеми находящимися в его распоряжении средствами.

И письмом дону Матео тоже!

___________________

* Левендальдер (львиный талер) — низкопробная серебряная монета Нидерландов, чеканилась с 1575 года. Содержание серебра в монете 20,736 г, общий вес — 27,648 г. 1 левендальдер был равен 2,4 гульденам.

** Никто не обязан обвинять самого себя, разве что перед Богом (лат.).

*** Я сказал (лат.). Используется в смысле «Я сказал, что нужно было сказать, и я уверен в своих аргументах».

**** Нам дана короткая жизнь, но память об отданной за благое дело жизни вечна (лат.).

Глава 7. Правосудие и справедливость

Луиза де Коэтиви была вне себя от досады. Луи-Ален вернулся в Париж — это было не так уж и плохо, но — Боже правый! — как глупо и нелепо он себя повел. Просить у отца полк, когда надо было просить герцогство Алансонское! Изображать из себя солдафона, когда надо было проявить изящество и утонченность придворного. Расстроить нелепым поведением короля, озадачить королеву-мать, а главное — бездарно потратить возможность обратиться к его величеству с просьбой.

Графиня не сомневалась, что вторично что-либо просить у Генриха можно будет только месяца через два-три. Королева-мать была более нежна с Луи, но что она могла дать внуку? Разве что драгоценности, парочку картин и книг. Конечно, драгоценности имели свою цену, но при французском королевском дворе титул значил много больше.

А потом Луиза вспомнила, что королева-мать тоже могла наградить внука титулом, но что такое для сына короля два графства и какое-то баронство? Овернь… Ужас-то какой! Что стал бы делать Луи в это дыре — месить грязь? А Булонь? Это хотя бы где? О баронстве Луиза не хотела даже думать. Баронство было неплохим владением для итальянской банкирши, но не для сына короля Валуа. К тому же Луиза вспомнила, что в борьбе за титулы у Луи было сразу два серьезных соперника. Во-первых, любимая внучка мадам Екатерины Кристина, дочь покойной горбуньи Клод. А во-вторых, нелюбимый Луизой кузен Релинген.

Луиза почти год с тревогой наблюдала за постоянными поездками Жоржа то в Алансон, то в Шато-Тьерри, то в Анжер. Видеть, как родственник пытался покуситься на то, что по праву должно было принадлежать ей — ведь до совершеннолетия Луи она могла бы спокойно распоряжаться его владениями и доходами — было невыносимо, а слышать, будто принц Релинген много сделал для его высочества Франсуа, казалось еще и оскорбительным. Графиня полагала, что Жорж и так получил от короля слишком много даров, да и за что? За какую-то безделицу! И это в то время, когда Луи до сих пор не получил официального признания.

Луи-Ален де Шервилер… Шервилер! В то время как Жорж теперь носит имя Валуа.

Луиза в очередной раз решила, что кузен нагл и беззастенчив, Луи не слишком умен, Франсуа забывчив, а Генрих неблагодарен. Луи стоило находиться поближе к Франсуа, чтобы попытаться получить от него то, чем не догадался одарить сына король. А вместо этого мальчишка сбежал из Нидерландов, стал непривычно решителен, груб и совершенно непонятен.

За четыре месяца отсутствия при дворе Луи вырос, окреп и полностью утратил присущее ему прежде хрупкое очарование. Юные дурочки королевы-матери шумно восхищались принцем, а Луиза смотрела и не могла понять, что приводит девчонок в восторг. Приходилось признать — Луи не был красавцем. В нем не было ни грана ее привлекательности. Он почти ничего не унаследовал от Генриха — только рост. И при этом он был до отвращения похож на мадам Екатерину. Слава Богу, он хотя бы не был толст и в целом был неплохо сложен. Раньше это сходство не так бросалось в глаза, к тому же Луи умел трогательно лить слезы и слагать стихи. Сейчас он решительно не желал плакать по поводу и без оного, вместо стихов о розах декламировал какой-то варварский марш, щеголял дурными манерами, уверяя, будто храбрые воины ведут себя именно так, и ко всему прочему через слово восхищался Бретеем и своим крестным!

Слава Богу, хотя бы любовь к драгоценностям Луи сохранил, но драгоценности не валяются на дороге подобно булыжникам. Конечно, королева-мать щедро одаривала внука, однако драгоценности Луи принадлежали только Луи, и на их фоне драгоценности Луизы выглядели скромно и блекло.

Последнее тоже раздражало и вызывало еще большее ожесточение в отношении крестного мальчишки. А Луизе просто нужны были деньги. Она вовсе не считала, что должна отойти в сторону, в безвестность, в семью, чтобы не бросать тень на юного верзилу-принца.

«Верзила…» — почти бессмысленно повторила графиня и радостно вскинула голову. Никто не умел так красиво и царственно поднимать голову и так по-королевски улыбаться. Луиза вдруг поняла, что, наконец, знает, как привезти в своей парижский отель доставшееся ей в наследство от мерзавца Каймара сокровище. Луи был крепок, вынослив и неумен. Он с легкостью перетащит в ее карету содержимое как минимум трех сундуков. И не будет ничего спрашивать, когда она заявит сыну, будто просто выполняет просьбу родственников приглядеть за их имуществом — только и всего. А потом можно будет даже съездить в Лош, если мальчишке так уж хочется встретиться со своим крестным братом. Богатство требует жертв! И, конечно, надо будет придумать основание для поездки в Анжер, но здесь уж графиня не видела никаких сложностей.

Королеве-матери она сообщила, что Луи тоскует по семье крестного. Его величеству Генриху III — будто забыла в Анжерском замке любимое жемчужное ожерелье, а Луи берет с собой, чтобы выполнить обязательства в отношении крестного отца сына.

Как это часто случалось в ее жизни, самая примитивная ложь оказалась и самой действенной. Луи с восторгом приготовился к путешествию, совершенно не смущаясь дурной погодой. Мадам Екатерина велела поспешить, дабы ее внук не страдал ни мгновением дольше необходимого. Неблагодарный Генрих просто пожал плечами, рассеяно махнув рукой и добавив, что Луи и правда надо проветриться. Она могла выехать немедленно, и никто бы не посмел ее задержать!

***

Аньес Релинген еще раз перечитала послание. Некоторые фразы для надежности она перечитала вслух.

Она не хотела верить ни глазам своим, ни ушам. Но письмо Карла не оставляло никаких сомнений — то, что происходит в Релингене не было случайными разбойничьими налетами. За, вроде бы, неупорядоченными атаками ясно виднелась чья-то умелая рука. Рудольф, Филипп или Родриго? Кто из ее дядюшек собрался отторгнуть от княжества Хагенау? Расчет был верным —именно это графство дало начало их Релингену, именно оно было родовым гнездом ее предков.

Интересно, как скоро разбои и разорения в ее землях вынудят принцев обратиться за помощью к своим родственникам… А что означает чужая армия в твоих владениях, было очевидно. Кто вновь зарится на Релинген? Его положение шахматного коня над мятежными провинциями вновь делало княжество желанным призом, как для короля, так и для императора.

Они не знали, что у Жоржа была армия. Армия обученная и хорошо вооруженная — со дня прямого приказа Генриха муж сумел собрать войска. Совсем недавно она с удовольствием размышляла о новых возможностях, которые открываются перед человеком, способным содержать хорошо вооруженное и обученное войско. Их финансы были в полном порядке. Она лично занялась денежными вопросами, когда поняла, что у Жоржа не хватает на это терпения, а у молодого кузена времени. И вот, пожалуйста! Кто-то постарался ударить им в спину. Они не могли сейчас показать свою армию европейским государям… Она не могла просить мужа пожертвовать мечтой, чтобы помочь Релингену…

Оставалось дать Карлу все полномочия наместника Релингена и составить заемное письмо, чтобы тот мог нанять наемников. Карл знает свое дело — он выберет лучших. А еще нужно пообещать их командирам дворянские грамоты и выгодные браки. Люди намного более охотно воюют за свое, чем за чужое.

И, кажется, Жорж, нам придется расстаться на короткое время. «Релингенскому чудовищу» пора вернуться. Зато потом ее сына встретят как благого государя и с радостью склонятся перед ним.

Слова управляющего о прибытии графини Коэтиви с сыном прервали ее размышления.

Луиза де Коэтиви была мила и благожелательна, и только многолетний опыт Аньес позволял заметить беспокойство бывшей подруги и нынешней родственницы. Зато Ален и Филипп были счастливы — за полгода, что крестные братья не виделись, они прибавили не только в росте, но и в уме, и теперь рассуждали не как мальчишки, а как весьма юные, но все же сеньоры. Ален привез для Филиппа изящную подвеску из Нидерландов и великолепный плоенный воротник, а Филипп одарил крестного брата покрывалом из волчьих шкур — зверей юноша добыл сам, чем не без основания гордился.

Охота их была уже готова, и Аньес горячо поддержала сына в его желании пригласить с собой крестного брата — в конце концов, молодой человек, зимой преодолевший верхом путь от Антверпена до Парижа и от Парижа до Лоша, должен вполне уверенно держаться в седле. К счастью, старый охотничий костюм крестного подошел бастарду Генриха, а Алену и в голову не пришло кривиться на чуть устаревший фасон и уже немодные кружева.

Аньес поразмыслила еще немного и отдала новое распоряжение…

Когда молодые люди рука об руку вышли на крыльцо лошского замка, Филипп в первый миг не поверил своим глазам — конь, на котором он обыкновенно выезжал на охоту, красовался в цветах крестного брата, зато ему… Боже правый! Он что, и вправду отправится на охоту на белом андалузце?!

— Тот, кто возглавляет охоту, должен ездить на лучшем из скакунов, — будто в ответ на свои мысли услышал юный принц.

Матушка! Матушка вышла проводить их с Аленом. Юный принц сорвал с головы берет и, никого не стесняясь, совершенно по-детски наклонил голову под руку Аньес.

— Я догоню, — так, чтобы слышал только Филипп, сказала она. Эта была их тайна, их общая тайна — ее и Филиппа. Часто юного принца на охоте сопровождал никому не знакомый шевалье в маске, невысокого роста на резвом, но таком же изящном, как его всадник, коне. Никто никогда не спрашивал, как зовут охотника и откуда он родом. То, что шевалье никогда не пользовался гостеприимством Лошского замка, казалось, также не вызывало интереса у ловчих. Молодой человек, а это точно был очень молодой человек, лица которого явно не касалась бритва цирюльника, загадочно отмалчивался, а Филипп в качестве исключения ронявший слова вроде «это мой друг», казалось, был совершенно не расположен обсуждать своего товарища.

Зато Луиза прекрасно поняла, как зовут этого «шевалье», и готова была порвать платок от злости и досады, наблюдая, как «фламандская гусыня» принимает у грума повод, чтобы догнать охотников. Ее на охоту не пригласили. «Вы так устали, дорогая…О вас позаботятся»

Аньес было не интересно, что подумает о ее поведении Луиза. Эта охота была только для них — для Филиппа и Алена, для Филиппа и его матери. Она любовалась на сына и крестника, на их удаль и мастерство и думала, что правильно сделала, приказав оседлать для Филиппа андалузца. Кто знает, возможно, это их последний безмятежный день вместе...

Когда они вдоволь наохотились и неспешно возвращались в Лош, Филипп и Ален взахлеб принялись делиться впечатлениями от охоты и своей жизни. Аньес любила эти мгновения, когда ее мальчики сбрасывали с себя степенность и важность принцев и превращались в обычных мальчишек — веселых и непосредственных. Филиппу с его излишней серьезностью были необходимы эти мгновения, а Арман был слишком юн, чтобы вызывать у брата столь радостное оживление. Четыре года разницы — не шутка. А еще она подумала, что им с Жоржем нужен еще один ребенок — хотя бы еще один. Это было нелепо, несвоевременно и даже опрометчиво, но Аньес ничего не могла поделать — она хотела девочку.

Юный «шевалье» поторопил коня, желая скрытно вернуться в Лош и дать возможность мальчикам посекретничать. Мужчинам, даже таким юным, требуется время, которое принадлежит только им. И она была права. Филипп и Ален немного помолчали после ее отъезда, а потом заговорили о том, что волновало их больше всего.

— Даже удивительно, как король тебя отпустил, — проговорил Филипп, ловко подведя своего коня почти вплотную к коню крестного брата. Ни андалузец, ни конь Алена даже ушами не повели на этот маневр.

— А что тут удивительного? — пожал плечами Ален. — Может быть, моя матушка и не самая умная женщина, но хитрости ей не занимать. Она хотела, чтобы мы поехали, и вот — мы поехали, — заключил он. — Просто ей что-то от меня нужно.

— Ты не знаешь — что? — полюбопытствовал Филипп.

— Откуда ж мне знать… — Ален вновь пожал плечами. — Она хоть и считает меня довольно глупым…

— Это тебя-то? — поразился Филипп.

— А кого же еще? — отозвался королевский бастард. — Я сам дал ей основание. А что оставалось делать? — вскинулся он, словно полагая, будто Филипп не поверит подобному утверждению. — Матушка сейчас спит и видит, чтобы король отдал мне Алансон. Но это же неправильно! Алансон должен принадлежать крестному. Ты согласен?

Филипп задумался, а потом кивнул.

— Ну… наверное…

— Она хотела, чтобы я просил отца об этом даре, а я попросил полк! — выпалил Ален. — Понимаешь? Естественно, отец отказал, и теперь вновь что-то просить можно будет только месяца через два. Я ж не Жуайез, чтобы выполнять каждую мою просьбу. И матушка тоже не сможет заговорить об Алансоне… Может, за это время крестный все же получит свое наследство.

Филипп вновь задумался о жертве, которую принес крестный брат и друг.

— Я правда хотел бы получить полк, — продолжал свой рассказ юный принц, — но я же знаю, что отец никогда мне его не даст. Я рассчитывал просить о заступничестве крестного. Но… пришлось поторопиться.

Ален де Шервилер, бастард короля Генриха, тяжко вздохнул, но потом бодро улыбнулся.

— Ничего, зато сейчас мы вместе и за нами никто не надзирает — и моя матушка тоже. Ты не представляешь, как это хорошо. Если б еще понять, что ей нужно, — настроение Алена вновь омрачилось. — Явно не новые платья от мадам Аньес — мы ведь поедем дальше. Но от подарков она не откажется. И не желание помолиться в церквях Анжера, — негромко рассуждал Ален. — Желания матушки всегда имеют весьма значительную стоимость в золоте. А вот что это конкретно…

Филипп согласно кивнул. Графиня де Коэтиви была пусть не самой лучшей, но все же матерью его крестного брата, и он полагал, что проще всего подарить ей кошелек. А еще подумал, что полк — это, пожалуй, слишком много. Лично он пока чувствовал себя готовым только к роте.

Пока крестные братья охотились, Луиза де Коэтиви досадливо расхаживала по отведенным ей покоям. Если бы она могла не ехать в Лош, а сразу проследовать в Анжер! Увы, одобрение на поездку королевы-матери невозможно было получить, не потрафив капризом Алена. Что ж, Луиза сполна возьмет свое, добравшись до сокровища, а на обратном пути, так и быть, еще раз сделает крюк в Лош.

За ужином графиня любезно поинтересовалась у бывшей подруги, сможет ли она увидеться с «дорогим кузеном». А принцесса Релинген с любезностью столь же фальшивой, как и забота Луизы, негромко ответила, что кузина разминулась с ее супругом — Жорж отправился в Париж на ежемесячный отчет перед его величеством. Они обменивались вежливыми, ничего не значащими фразами, Филиппу и Алену было скучно, а наутро графиня объявила, что намерена продолжить путь в Анжер.

Аньес не стала возражать, уверять, будто графиня еще недостаточно отдохнула, ссылаться на мужа и погоду. Луиза могла ехать, куда угодно и как можно скорей — ради Алена Аньес временами согласна была терпеть Луизу под своей крышей, но так и не простила ее.

Графиня не замечала холодности принцессы — ее гнала вперед жажда богатства, а предвкушение от ожидавшего ее блеска заставляло Луизу победно улыбаться и постоянно торопить кучера. На удивленные вопросы сына графиня отвечала, будто, наконец-то, вспомнила, где потеряла свой любимый жемчуг, говорила, что хочет погрузиться в приятные воспоминания об Анжерском замке и множество другой чуши, обычной для придворной дамы. Луи стоически терпел ее излияния, полагая, что лучше и правда поторопиться, ибо словоизвержение матушки было неостановимо.

Вот только Анжер преподнес обоим неприятный сюрприз.

Луи не понял, что заставило мать потребовать остановить карету, но выйдя наружу, вообразил, будто начал что-то понимать. Ему уже не раз приходилось бывать в главном городе герцогства дядюшки Франсуа, приходилось обращать внимание на красивый отель, отдаленно напоминающий замок крестного, правда основательно уменьшенный замок, но все равно чем-то родной, размышлять, что из него получилась бы неплохая резиденция, и мечтать, что когда-нибудь он сможет этот отель приобрести … И вот сейчас от замка остались только уродливые развалины, слегка прикрытые свежим снежком. Луи с сожалением вздохнул, даже не догадываясь, что его сожаление, его печаль не шли ни в какое сравнение с отчаянием матери. Это было ее наследство от Каймара. Отель — чепуха, но в подвалах дома хранились тщательно спрятанные от посторонних глаз сундуки с золотом. Ее богатство, ее сокровище, ее счастье и надежды на лучшую жизнь!

Луиза сделала пару шагов к развалинам и остановилась, не зная, что делать. Кто-то ограбил и разрушил ее дом? А, может быть, случился пожар, а ее богатство цело? Она не знала, куда бежать, что говорить и к кому взывать. Мысли путались, руки дрожали, зубы начали выбивать дробь, словно в жесточайшую стужу…

— Вы тоже хотели купить отель?

Графиня резко обернулась.

Это был один из тех бездельников, что всегда суют свой длинный нос в чужие дела и просто изнывают от желания поведать о своих наблюдениях окружающим. Луиза презирала этот тип людей, но временами полагала их полезными. Они бесплатно готовы были рассказать все то, за что обычно приходится платить, и платить щедро. А еще этим людям даже не требовалось задавать вопросы, сведения сыпались из них, как монеты из прохудившегося кошелька, да и в своем желании осчастливить новостями всех вокруг они крайне редко запоминали, перед кем разоткровенничались.

— А вот и зря, сударыня, — с восторгом вещал сплетник, — это очень дурное место. Вы же слышали о разбойниках?

Луиза вяло кивнула. Ей казалось, что еще немного — и силы оставят ее.

— Вот этот самый отель как раз и был логовом душегубов, — захлебываясь от радости, что наконец-то нашел слушательницу, которая еще не знала о самом громком преступлении Анжера, сообщил болтун. — Это обнаружил его высочество принц! Нет, не наш герцог Анжуйский, а его кузен — принц Релинген! — тараторил горожанин. — Здесь несколько раз видели призрак Черной Дамы со свечой… — Луиза отстраненно подумала, что кто-то ее заметил, хотя она и пыталась быть осторожной, — а подвалы оказались просто забиты трупами! Представляете, что должна была претерпеть перед смертью это несчастная, раз стала призраком?

Графиня вяло думала, что кто-то явно лжет. Либо горожанин, либо кузен Релинген — никаких трупов в подвале она не заметила.

— Вообразите, понадобилось пять подвод, чтобы отвезти тела в Тур! — с еще большим восторгом поведал сплетник.

— В Тур? — ноги едва держали графиню. — А почему в Тур?..

— Ну, а как же! — горожанин даже отступил на шаг. — Мы ведь не знаем, кем они были эти убитые, да и за чей счет их хоронить? Анжер и так изрядно поиздержался из-за разбойников. И теперь опять платить?! — в голосе сплетника зазвучало искреннее негодование. — К счастью, его высочество проявил милость и забрал тела в Турень… Вот пусть его епископ с ними и разбирается, а нам эти заботы ни к чему… — категорично изрек простолюдин. — А еще его высочество велел позвать священника и все здесь освятить. Сами понимаете, на хорошей земле призраки не разгуливают, — с важным видом заявил сплетник. — Опять же приказал разобрать отель… Знаете, как нам повезло? Его высочество разрешил использовать камень для ремонта городской тюрьмы. Камень-то хороший, а, главное, это не стоило городу ни одного су и денье! — восторженно сообщил болтун. — Да и символично получилось — наш кюре об этом проповедь произнес, очень и очень трогательную, я даже плакал! А подвалы принц велел засыпать известью и закрыть… Но, знаете, — горожанин подошел еще ближе и перешел на заговорщицкий шепот: — Мне интересно, будет ли сюда приходить призрак Черной Дамы… Конечно, когда его высочество поставит тут часовню, ее душа непременно упокоится, но ведь до этого она вполне может искать свое тело, а тела-то уже и нет! — азарт простолюдина выглядел отвратительно, и Луизу даже замутило. — Я заключил с соседом пари…

Горожанин что-то говорил и говорил, но Луиза уже не слышала. Впервые с шестнадцати лет графиня лишилась чувств.

…Луиза де Коэтиви пришла в себя в Анжерском замке. Обеспокоенный Луи сидел рядом с ней, какой-то господин в строгом черном наряде держал ее за запястье — кажется, это был врач, а хорошо знакомый ей управляющий замком в волнении прижимал руки к груди.

— Ну, вот и славно, ваше сиятельство, вы пришли в себя, — проговорил медик тем тоном, который всегда бесил Луизу наигранной бодростью. Но сейчас ей было все равно. Она утратила богатство, а вместе с ним радость и счастье жизни. Комната казалась ей устрашающе темной и мрачной, врач невежественным, Луи слишком глупым даже для него, а управляющий уродливым. — Timor hominem infirmum facit*, — изрек он. — Но это скоро пройдет. Рекомендую покой, теплое одеяло, красное вино и огонь в камине. Optimum medicamentum quies est**.

Луиза дважды повернула голову в одну сторону, потом в другую.

— Нет, я хочу в Париж, — почти прошептала она.

— Вам надо лежать, матушка, — встревожился Луи, когда она попыталась сесть. — А господин управляющий пока поищет ваш жемчуг.

— Нет, — Луиза была непреклонна. — Я хочу в Париж… — она вдруг с испугом подумала, а что, если кузен Жорж, узнал, что она была в этом доме? Что, если тот человек у развалин был соглядатаем Релингена?

От этих мыслей на лбу выступила испарина, а по спине побежала струйка пота. Ей необходимо было вернуться в Париж. Под носом у короля кузен не посмеет причинить ей вред.

— Ваше сиятельство, — управляющий выступил вперед, и она увидела, как он взял с каминной полки серебряный поднос. — Я не знаю, что из этого жемчуга ваше, но вы посмотрите, возможно, вам удастся узнать свое.

И вновь Луиза вздрогнула. Она потеряла богатство и теперь не собиралась лишаться и этой возможности. И пусть она не оставляла свои драгоценности ни в Анжерском замке, ни где-либо в других местах, она должна была хоть как-то восполнить свою утрату. Франсуа не обеднеет и его девки тоже.

Брать самое роскошное ожерелье было опасно и подозрительно, самое скромное глупо. Луиза выбрала ожерелье из трех переплетенных нитей жемчуга с подвеской из рубина, прижала его к груди и почувствовала, как по щекам заструились слезы. Восемь сундуков, — вспоминала она. — Восемь сундуков с золотом и шкатулка с драгоценностями. И все это у нее украл Жорж. Ненавижу!

И все же она не смогла отправиться в путь немедленно, вынужденная без сна лежать под пыльным балдахином и лить слезы, вспоминая утрату. И только утром, убедившись, что графиня тверда в решимости отправиться в путь, эти глупые мужчины сдались.

— В Париж, в Париж… — беспрестанно твердила Луиза, а Луи-Ален только опасливо поглядывал на матушку, отмечая следы нездоровья и лихорадочного возбуждения. Нездоровый румянец, озноб, а потом жар, блуждающий взгляд и невнятные бормотания: — В Париж, скорее в Париж… — Ален боялся, что до Парижа мать просто не довезет.

«А почему, собственно, Париж? — наконец-то, сообразил он. — В Лош! В Лоше мадам Аньес, в Лоше крестный… Он обязательно должен вернуться! Они помогут матушке…»

***

Второй раз Луиза де Коэтиви пришла в себя в Лошском замке. Ей показалось, будто все повторяется. Луи сидел рядом с ее постелью, Жорж Релинген держал ее запястье… Кузен Релинген?!

Луиза дернулась, и вельможный врач успокаивающе проговорил:

— Все-все, кузина, не волнуйтесь, вы в Лоше, и здесь вам ничего не может угрожать.

Луиза не была в этом уверена, но благоразумно промолчала.

— Ален уже рассказал мне о случившемся, и могу вас уверить, тот горожанин всего лишь болван, а призраки не более чем обман зрения…

Говоря так, его высочество несколько покривил душой. Несколько месяцев назад оглядывая свой новый дом, принц Релинген совершенно отчетливо увидел белую даму в тяжелом старинном платье, которая явно манила его за собой. Он сам не помнил, как оказался в подвале среди сундуков с золотом и без всякой дамы, а потом, оглядевшись вокруг, начал рассуждать здраво. Он тогда так устал, что готов был уснуть как лошадь — стоя, а что может присниться уставшему человеку — Бог весть… Конечно, в своих снах он предпочитал видеть дам и красоту, а не трупы… Вот только трупы в подвале он тоже обнаружил — целых три. Ну что ж, они сослужили ему свою службу…

— Но там… — Луиза прикусила язык, сообразив, что чуть не проговорилась. — А как вы…

— …обнаружил разбойничье логово? — договорил за графиню принц. — Случайно, кузина. Вы ведь знаете, что его величество временно назначил меня контролером финансов для Анжу?

Луиза только кивнула, не в силах говорить. Контролер финансов — денежное место, а он еще украл ее восемь сундуков. Почему ему все, а ей ничего? — горько размышляла она.

— Я с лета мотаюсь в Анжер, — со вздохом сообщил Жорж-Мишель. — Как будто мне мало Турени… А я не люблю гостиницы и чужие замки. Вот я и решил купить в Анжере отель. Мне посоветовали пять домов, но больше всего мне понравился один — тот самый. Он чем-то напомнил мне мой Лош.

И вновь Жорж-Мишель слукавил. Конечно, найти отдаленное сходство разбойничьего отеля с Лошским замком было можно, но все же более всего заброшенный отель напоминал Бретей. И теперь Жорж-Мишель понимал почему.

— Я решил купить его у владельца, но каково же было мое удивление, когда выяснилось, что отель принадлежит… то есть, принадлежал… некой девице Жамар… Ну да, жене того негодяя, что устраивал на меня покушения, — объявил Жорж-Мишель. — Оказалось, что этот отель и так мой, и даже не потому, что Жамар давно заели волки, а потому что его величество милостиво передал мне все имущество негодяя…

«И это тоже ему, — обреченно подумала Луиза. — Ну, почему, почему Каймар промахнулся?!»

— Я решил осмотреться в доме, а потом заметил чьи-то следы…

— Черная Дама… — Луиза сама не поняла, как произнесла эти слова. — Призрак…

— Луиза, — с укором произнес Жорж-Мишель, — ну, какие призраки, какие Черные Дамы? Наверняка какой-то побродяжка слонялся по заброшенному дому… И не пугайтесь, — поспешил он, заметив, что Луиза стала еще бледней. — Все сообщники разбойника либо на виселице, либо на колесе, а Каймар и вовсе прокатился на четверке лошадей. Они больше никогда и никому не причинят зло… В этом вы можете быть спокойной.

Луиза не была спокойной, и ей уже причинили страшное зло — вот этот самый самовлюбленный болван и кузен. И, кажется, он даже не догадывается об этом.

— … а в подвале… — графиня поняла, что в своих размышлениях пропустила изрядный кусок речи кузена, — я обнаружил тела…

— А золото?! — решительно, она никак не могла прикусить язык.

— Золото тоже, — согласился принц. — Все же логово разбойников. Вообразите, Луиза, я нашел целый сундук… А сверху там еще лежали драгоценности. Вот только у меня не было желания прикасаться к проклятому золоту, да и у его величества тоже. Мы решили отдать золото и драгоценности церкви. Помните последнее паломничество двора к Шартрской Богоматери? Помните ее новый убор? Ну вот — это и были те самые драгоценности…

Слезы катились по щекам Луизы — ее обездолила даже Шартрская Богоматерь… Она помнила свой восторг перед ее новым убором, помнила умиление от молитвы, а теперь оказалось, что она восхищалась собственными сокровищами и собственными драгоценностями, которые вероломно похитил у нее Жорж.

— Ну вот, кузина, вы опять плачете, — вполголоса проговорил Релинген. — Не беспокойтесь, преподобные де Ту и де Майе отмолят всю ту кровь, что запятнала это золото, и оно еще послужит благим целям…

«Восемь сундуков, — думала Луиза, — восемь…» Совсем недавно, она была богатейшей женщиной Франции, да что Франции, возможно, что и всей Европы, а сейчас вновь стала нищей графиней. Вместе с ее сундуками Релинген отнял у нее надежду и саму жизнь. Она никогда не любила этого человека, но сейчас поняла, что ненавидит его. Тупые курицы Аньес и Соланж… Какое ей было до них дело? Они были недостойны ее внимания, ненависти и мести, но вот этот негодяй…

— Я хочу увидеть его на колесе… — она сама не поняла, что произнесла эти слова вслух.

— Какое колесо, кузина, вы бредите, — мягко попенял ей Жорж-Мишель. — Этот мерзавец давно сгнил и все его сообщники тоже. Не тревожьтесь, спокойно отдыхайте и ни о чем не думайте. Я настаиваю, чтобы вы оставались в Лоше до полного выздоровления.

Принц Релинген дружелюбно кивнул и вышел вон, а Луиза в отчаянии откинулась на подушки. «Восемь сундуков… И какой только Дьявол понес его в этот отель?» — сетовала она. Теперь она понимала Каймара. Она хотела, чтобы Релинген взошел на эшафот. Она хотела, чтобы дура Аньес валялась в ногах Генриха, умоляя о помиловании мужа. Она хотела, чтобы Жорж вопил от боли и ужаса, когда дубина палача будет крушить его кости. И она знала, что эти мечты неосуществимы.

Ну, за что друг и родственник короля, его верный сподвижник может взойти на эшафот? С чего человека, добывшего корону для Франсуа, могут отправить на колесо? Это было совершенно невозможно.

И все же эта надежда была единственным, что поддерживало в ней жизнь. Она не будет спешить, она не будет рассказывать Генриху, что в разрушенном Релингеном подвале был не один сундук, а восемь. После ее беспамятства и лихорадки все уверятся, что это просто бред. И все же она будет наблюдать. И она постарается, чтобы Релинген оступился, и тогда она с радостью приведет его на эшафот. Пусть не колесо, пусть не четверка лошадей и не дыба, но он встретит меч палача. Аминь!

***

— Никогда бы не подумал, что кузина до обмороков боится призраков, — делился впечатлениями с женой Жорж-Мишель. — Вот этих болтунов стоило бы потчевать кнутом. Жаль, Ален растерялся и не позвал стражу.

Аньес задумчиво закусила уголок платка.

— Жорж, — наконец, задумчиво произнесла она, — а вы ей верите?

— Приходится, — вельможный врач отставил кубок с вином. — Она действительно больна — я проверил. Это не хитрость, котеночек. В ближайшую неделю она не сможет ничего вынюхивать и выведывать, да, строго говоря, и королеве-матери нет оснований нам не доверять. Вы зря беспокоитесь…

— И что ее понесло к этому отелю… — с досадой пробормотала принцесса и отбросила платок.

— А что понесло меня? — возразил Жорж-Мишель. — Хотя я знаю, что… — его высочество понизил голос. — Я всем говорю, что этот дом очень напоминает Лошский замок, но на самом деле он очень похож на Бретей, пусть и уменьшенный. Та дрянь так ненавидела нашего друга, что пожелала придать своей недвижимости сходство с Бретеем. Видите, котеночек, сам Всевышний за нас, раз даже ненависть врагов приносит нам пользу.

Аньес невольно улыбнулась.

— А что до Луизы, — продолжал Жорж-Мишель, — так в Анжерский замок было невозможно проехать, минуя этот отель. Вот и все…

— Значит, — вновь обеспокоилась принцесса, — это золото мог найти любой?

— Не любой, — принц, губернатор провинции и контролер финансов стал серьезен. — Туда ведь ходили — я видел следы — наверняка искали тайники, но ничего не нашли. Да и мне, признаюсь, просто повезло. Но даже если бы кто-то нашел золото… Что бы он стал делать? — Жорж-Мишель выжидательно уставился на жену, но, не дождавшись ответа, кивнул. — Такие большие и тяжелые сундуки невозможно вынести и вывезти в одиночку. И это невозможно сделать, не привлекая внимания, — добавил он. — Да я сам голову сломал, как вытащить на свет божий восемь сундуков с золотом. Слава Всевышнему, там еще обнаружились останки убитых. В глазах зевак три тела превратились в тридцать три, и сундуков они уже не заметили, — усмехнулся принц. — А еще надо поделиться с королем, — напомнил Жорж-Мишель. — Я-то отдал один сундук Генриху, хотя по его же решению все имущество Каймара становится моим. Только я-то принц, а что делали бы остальные — доказывали, что никогда не были сообщниками Каймара? Ей Богу, королевские судьи обвинили бы в этом любого горожанина и почти любого дворянина. Ну, что тут можно было сделать? Только набить золотом пару кошельков… ну, возможно, седельную сумку и удрать поскорей, а то ведь городская стража быстро скрутит того, кто роется в чужом доме… Господи, котеночек, да для всех, кроме нас, это тот самый «зеленый виноград»… — Жорж-Мишель уже спокойно откинулся на спинку кресла. — У нас Релинген, и никто не знает, какие богатства хранятся в подвалах Хаузена. Даже если кто-то узнает, что в Лоше появилось два сундука с золотом — так нам прислали деньги из Релингена, что в этом такого? А, впрочем, пока никто не узнал, стоит отправить золото в Релинген.

— В Релингене плохо, Карл написал, — сообщила Аньес и встала, чтобы достать письмо.

Жорж-Мишель читал молча, временами хмурясь, а потом сосредоточенно уставился в окно.

— Я понял, золото надо отправлять в Барруа, — наконец-то, изрек он.

— Мне придется ехать… — продолжила свой рассказ Аньес. — Раз они хотят «Релингенское чудовище» — пусть так.

Принц Релинген помотал головой.

— Нет, котеночек, это невозможно, — серьезно ответил он. — Карлу придется справляться самому.

Принцесса попыталась что-то возразить, но Жорж-Мишель остановил жену.

— Он прекрасно справится, уж вы поверьте мне, ваш батюшка знал, кого выбирает, — говорил принц. — Вспомните Блуа… Вспомните тот заговор… Даже недавнюю историю с Филиппом! Он справится, а вот вы не должны ни в чьих глазах выглядеть чудовищем, — сообщил Жорж-Мишель и мягко взял жену за руку. — Если бы не наши планы, возможно, тогда я бы и согласился на вашу поездку, да и то вряд ли, — признал он. — Но вы — будущая королева Нидерландов, и в глазах людей вы должны выглядеть фениксом милосердия. Создавать новое королевство не самое легкое дело, — продолжал его высочество. — И не раз нам с Александром придется принимать жесткие решения. А в таких ситуациях нужен кто-то, кто может попросить — вопреки закону, вопреки расчету, вопреки толпе, и лучше всего на эту роль подходит королева. Но для этого в глазах всех она должна быть ангелом. Наши дела не должны коснуться вас даже тенью. В вас должны видеть идеал. Вами должны восхищаться не только друзья и союзники, но даже враги…

Голос принца стал проникновенным, лицо одушевилось, а в глазах зажглось то восхищение, которое появляется у мужчин, когда они объясняются в любви женщине.

— И вот поэтому, котеночек, — уже другим деловым тоном заговорил Жорж-Мишель, — когда наша… хм…кузина встанет с постели, мы одарим и ее. Вы парочкой платьев и духами, я витой золотой цепью и, конечно, расшитыми кошельками — полными, естественно. Книги, лютни или морские диковины графиня не поймет.

Аньес невольно улыбнулась.

— Надо что-то подарить еще и Алену, — напомнила она.

— Надо, — признал Жорж-Мишель и вздохнул. — Но с этим есть загвоздка, — сообщил он. — Помните, я заказывал Филиппу, Арману и Мишелю одинаковые кинжалы?

Аньес кивнула.

— А потом сообразил, что Ален остался без подарка и заказал кинжал и шпагу еще и для него. Такие же, конечно, но… — Жорж-Мишель замялся. — Все дело в гербе, — принялся объяснять он. — Я пожелал, чтобы на шпаге и кинжале был герб Валуа — все ждал, когда Генрих признает сына… а он не признает.

Аньес нахмурилась, как хмурилась всегда, сталкиваясь с недостойным отношением семейки Валуа к крестнику. Ну, сколько можно было оставлять мальчика в ложном положении непризнанного бастарда?!

— Я решил больше не ждать, — объявил Жорж-Мишель и вскинул голову. — Я подарю Алену оружие сейчас, а потом буду говорить с Генрихом. Ему придется признать сына.

На этот раз Аньес одобрительно кивнула.

— А что до Карла, — не волнуйтесь, — сменил тему Жорж-Мишель. — Я дам ему пять полков — Александр поймет…

— Но мы же не может показывать нашу армию раньше времени! — заволновалась принцесса.

— А мы и не покажем, — успокоил Жорж-Мишель. — Для всех Карл будет нанимать наемников… Он и правда будет их нанимать — средства мы ему дадим, — пояснил принц. — А полки придут в Релинген через Низинные земли. Никто не свяжет их с нами — мало ли вольных отрядов в Нидерландах… А что командиры из Барруа, так никто не удивится, что над наемниками я предпочитаю ставить собственных подданных, — заметил сеньор Барруа. — И когда придет время Филиппу отправиться в Релинген, его встретит мирное и благополучное княжество.

***

Первые два дня Луиза вздрагивала, когда у ее постели появлялся кузен Релинген, почему-то возомнивший себя врачом. Он считал ее пульс, задавал вопросы, прикладывал ухо к ее груди… Если бы Жорж делал это из жажды обладания и страсти, Луиза могла бы его понять, если и не простить, но он был любезен и отстранен. Он не хотел ее — и это было оскорбительно.

На третий день графиня с удивлением поняла, что уже привыкает к визитам грабителя-кузена. Отвечала на вопросы, думая о своем, пила какие-то микстуры — в том, что Релингены слишком глупы, чтобы ее травить, она убедилась давно… Как ни странно, микстуры помогали — с каждым днем она набиралась сил. И думала в одиночестве, очень много думала, как привести Релингена на Гревскую площадь. По всему выходило, что лучше всего было обвинить его в заговоре — все принцы участвуют в заговорах, никто даже не удивится. Проблема заключалась лишь в том, как составить доказательства «заговора». По всему выходило, что для этого ей были нужны сообщники, а сообщники стоят денег. Зато если все удастся, и Жорж взойдет на эшафот, она смогла бы получить в награду за спасение короля Лош. Это было справедливо — Жорж отнял у нее восемь сундуков с золотом, она отнимет у него его дом и жизнь. Оставалось только придумать доказательства преступления кузена…

Когда на шестое утро пребывания графини де Коэтиви в Лоше, Жорж-Мишель вошел в комнату кузины, он обнаружил, что Луиза сладко спит. Удовлетворенно кивнул, видя это свидетельство выздоровления кузины. Луизу больше не мучили кошмары. Луиза больше не вздрагивала от каждого шороха. Луиза сладко спала, и на ее губах играла нежная улыбка, делавшая ее похожей не на алчную и жадную до почестей фаворитку принца, а на юную и чистую пятнадцатилетнюю девушку, впервые появившуюся при дворе. Жорж-Мишель удовлетворенно кивнул и вышел вон — будить пошедшую на поправку кузину смысла не было.

Если бы его высочество знал, что вызвало нежную улыбку графини, он не был бы так спокоен. Луиза улыбалась сладостному видению — Жорж Релинген поднимался на эшафот, возведенный для него во дворе Лувра. И это радостная улыбка, этот нежный румянец были вызваны видом его ненавистной крови и отрубленной головы, покатившейся по доскам эшафота. Луиза купалась в почтительных обращениях «ваше сиятельство графиня де Лош», величественно прошла мимо курицы Аньес, безнадежно рыдавшей над трупом мужа, и была совершенно счастлива.

Только пробуждение вернуло Луизу к печальной действительности. Лош все еще не был ее владением. Кузен Релинген все еще был жив. Провинциальная дуреха Аньес все еще не облачилась в черное траурное платье…

И все же Луиза думала о своем сне, как о благом знаке свыше, как об обещании изменить ее жизнь к лучшему. Она даже дала обет, что если все пойдет так, как она задумала, она подарит Шартрской Богоматери добытое в Анжерском замке жемчужное ожерелье. «Все будет хорошо, — говорила себе Луиза. — Кузен Релинген должен взойти на эшафот».

***

«Эти женщины не должны взойти на эшафот, — раз за разом мысленно повторял рувард Низинных земель, стараясь вернуть себе спокойствие и выдержку. — Все будет хорошо».

За последние дни он уже свыкся с необходимостью провести все этапы судебного процесса, благо настоящее расследование тоже подошло к концу, но сейчас вынужден был вновь и вновь повторять одни и те же слова. При виде сурового и сосредоточенного регента судьи, секретарь, свидетели, среди которых особенно выделялся пастор, три врача и даже палач со своими подручными ежились, а Александр думал, что им понадобится не менее двух недель, чтобы завершить процесс. Четырнадцать обвиняемых от шестнадцати до семидесяти двух лет — Боже правый! Первый этап — демонстрация несчастным орудий правосудия с разъяснениями, на что они способны — был пройден три дня назад. Молоденькие девочки плакали, старухи обреченно внимали суду.

После этого зрелища Александра одолевало страстное желание напиться, но он только проследил, чтобы все было, как должно, записано, и потребовал, чтобы секретарь сделал для него дополнительную копию.

А сейчас наступил самый мерзкий этап процесса.

Мейкен Рыжая, двадцать два года… Боже, — думал рувард, — она же выглядит на все сорок! Уроженка Серена, но не валлонка, а фламандка и при этом католичка, вдова — муж по пьяни утонул в старом канале, трое детей, недавно получила предложение от вдового трактирщика с четырьмя детьми, но вместо свадьбы оказалась в тюрьме…

Он помнил все имена, все нехитрые истории жизни несчастных женщин, запуганных, ненавидимых и при этом ни в чем не повинных, в отличие от тех мерзавцев, что и устроили весь этот кошмар, но с которыми — будь они живы — все обращались бы вежливо и даже с почтением.

А теперь ей велели раздеваться, и она запричитала, как это стыдно, раздеваться перед столькими мужчинами, и даже не поняла, что раздеться, это значит — снять даже рубашку. Когда же ей велели избавиться еще и от нее, она только судорожно всхлипнула и взмолилась не позорить ее, ведь она же порядочная женщина!

Александр де Бретей стиснул зубы. Ему хотелось закрыть глаза, заткнуть уши и отвернуться, но регент и верховный судья Низинных земель должен был внимательно смотреть и слушать. К тому же в камере допросов больше не было мужчин и женщины, словно отправление правосудия лишило их всех чувств и желаний, да и в несчастной Мейкен не было ничего, что могло бы всколыхнуть мужское естество.

Она стояла, согнувшись, отчаянно пытаясь прикрыться руками, и Александр вдруг подался вперед.

— А это что такое?!

От резкого голоса Бретея судьи и секретарь встрепенулись, палач, который только собирался шагнуть к обвиняемой, чтобы сначала по обычаю вздернуть ее на дыбу, а потом взять в руки кнут, остановился, свидетели вытянули шеи, чтобы получше рассмотреть то, на что указывал рувард, а врачи наоборот уставились на Александра.

— Меестер, — рувард обратился к старшему и самому опытному из врачей, — посмотрите, что это за отметины на руках обвиняемой? А вы записывайте, — распорядился Александр, повернувшись к секретарю.

Освидетельствование заняло не слишком много времени, и врач озадаченно произнес:

— Это… оспа…

— Но почему только на руках? — с не меньшей озадаченностью вопросил самый молодой из медиков.

— Трудно сказать, но что это оспа сомнений у меня нет, — уже более уверенно изрек старший из врачей. — Это невозможно спутать!

— Вы уверены? — переспросил Александр таким тоном, от которого почтенный горожанин почувствовал себя несмышленым студентом перед профессором — удивительное и давно позабытое чувство.

— Да.

Рувард удовлетворенно кивнул, убедился, что свидетельство врача в точности зафиксировано секретарем, и только потом заговорил:

— В основе обвинения против Мейкен Рыжей, уроженки Серена, двадцати двух лет от роду, было заявление, что она никогда не болела оспой, что и было свидетельством заключения ею договора с Дьяволом, получения от него колдовской силы и насылания ею черной оспы на жителей Делфта, — размеренно говорил он. — Но поскольку означенная Мейкен Рыжая оспой болела, —рувард возвысил голос, — что только что подтвердил меестер Ханс Винке, то с нее должно быть снято обвинение в союзе с Дьяволом и колдовстве.

Судьи согласно закивали, но потом кто-то напомнил, что испытания ждут еще тринадцать «ведьм».

Спорить Александр не стал. С одной им повезло, а другим все же придется пройти Божий суд.

Но с Аннекен Вос, семнадцати лет, уроженки Делфта, все повторилось в той же последовательности — мольбы не позорить ее, раздевание и следы оспы на руках и груди.

Катрина Баас, сорок шесть лет, вдова с восьмью детьми — следы оспы на руках и плече.

Еще одна Аннекен Вос, семидесяти двух лет, бабушка семнадцатилетней Аннекен — следы оспы на руках, плече и груди. Обвинения тоже сняты.

Александр решил, что полностью раздевать следующих обвиняемых смысла уже нет — достаточно было осмотреть их руки. И, в конце-то концов, дать первым четырем женщинам одеться. Суд еще не отпускал бедняжек. Суд еще не знал, как поступить при таком неожиданном повороте дел. Но пока они усиленно размышляли, а коллеги Винке готовились осматривать остальных «ведьм», почтенный меестер всплеснул руками и воскликнул:

— Но все же почему у них следы оспы только на руках? И только иногда на плече и груди?

— Может быть, в хлеву миазмы действуют как-то иначе? — предположил его молодой коллега.

— Какие миазмы? — возмутился Александр. — Фракасторо без малого сорок лет назад написал, что болезни возникают не из-за миазмов почвы, а передаются с контагиями — от человека к человеку, словно бы переползают на них.

Старуха Вос неожиданно встрепенулась:

— Ваша милость… — на нее дружно зашикали, но Александр остановил возмутившихся судей. — Вы, ваша милость, такие мудреные речи говорите, но вот пузыри-то и правда ползут… Особенно по весне и осени.

— Какие пузыри? — уточнил Александр, не забывая поглядывать, все ли пишет секретарь. Он уже понял, что растерянность может крепко повредить правильному ведению дел. К счастью, секретарь все же исправно фиксировал происходящее.

— У коровок на вымени… Ну, когда они болеют… — робко добавила старая Аннекен. — Доишь, а они-то на руки переползают… И ничего не поделать… Руки пухнут, сил нет никаких, с ног валишься, а куда деваться-то? Зато перетерпишь, и, вроде, уже ничего — и оспа больше не берет… Главное-то дело — терпеть…

— А разве коровы тоже болеют оспой?! — поразился один из судей.

— Да откуда же мне знать?! — вспылил почтенный Винке. — Я, слава Всевышнему, людей пользую, а не скотину!

Оба его молодых коллеги густо покраснели.

— Болеют, — сообщил один из них. — Но вот вопрос — болеют ли они теми же болезнями, что и люди…

— А то нет! — неожиданно встрял в обсуждение один из свидетелей. Александр с удивлением обернулся к вскочившему с места мужчине — простое лицо, еще более простая одежда — он никак не мог определить ремесло этого человека. — Или вы про бешенство вообще ничего не слышали?! Бешенством болеют и люди, и животные — я-то знаю, я охотник, — объявил он. — Вот моего приятели покусала лисица… А ведь я говорил! — вскинулся свидетель, словно продолжая давний, но все еще волнующий спор: — Пристрелить ее надо было и прикопать, так нет же! Позарился на шкуру… Вот и отдал Богу душу, только перед этим столько мук претерпел, что оспа — это так, забава… Вот и эти бедняжки тоже заболели… Да Всевышнего надо благодарить, что обошлось!

Судя по всему, свидетель уже забыл, в чем совсем недавно обвинялись «бедняжки». Но это, пожалуй, и к лучшему, — размышлял Александр. — После тюрьмы им еще как-то жить…

— Но, возможно, это только козни бесов, и это они вселились в коров, чтобы обмануть и со… — договорить судья не успел. Пастор возмущенно выпрямился и обвиняюще простер руку:

— Да как повернулся твой язык?! — зарокотал он. — Святое Писание совершенно четко гласит — бесы вселяются только в свиней!

— Не говоря уж о том, — добавил Александр, — что утрата в эту зиму Рождества не основание предавать забвению проповеди. Или вы забыли, кто своим дыханием согревал младенца Иисуса?

Пастор одобрительно кивнул и умильно взглянул на Александра, словно тот был его возлюбленным сыном.

— Всевышний явил нам милость свою — изрек он. — Ужас заразы ослабляется в теле святого животного, первого признавшего божественную суть чудесного младенца. И потому эти несчастные женщины лишь претерпели боль, но выжили и не были изуродованы болезнью, потому что ухаживали за животными, на которых снизошла благодать!

Судебно-медицинский диспут перешел в проповедь — искреннюю, возвышенную и вдохновенную. Судьи и свидетели утирали слезы, недавние обвиняемые рыдали в голос — даже католички. Да и Александр вдруг с удивлением ощутил предательское пощипывание в носу, и это ощущение немедленно привело его в чувство. Дело надо было заканчивать, женщин надо было отпускать, но еще до этого следовало тщательно зарисовать отметины на их руках.

Вопрос о вердикте отрезвил судей, а вот слова о компенсации заставили встревожиться. К счастью, Александр вовремя заметил эту тревогу и невозмутимо добавил, что компенсация будет выплачена из личных средств руварда. При этом заявлении лица судей разгладились, свидетели и врачи с облегчением закивали, довольные тем, что Делфту не придется раскошеливаться, пастор заявил, что это милосердное и мудрое решение, и только секретарь привычно скрипел пером. А еще старая Аннекен утерла с лица слезы, сказала, что до самой смерти будет поминать «его милость» в своих молитвах и готова показать свои руки любому, на кого «его милость» укажет, и даже снять рубашку, если это потребуется.

Наверное, это была самая искренняя и бесхитростная благодарность, которую когда-либо приходилось слышать Александру.

Когда он вышел в вечерний притихший Делфт, ему показалось, будто с его плеч разом свалились Принсенхоф, тюрьма и все башни и стены города. А когда вдохнул морозный воздух, то впервые за последние две недели понял, что может, наконец, свободно дышать.

Он устал, но это была хорошая усталость. Она не давила, а позволяла распрямить плечи от осознания правильности случившегося. Невиновные были оправданы без вмешательства палача, и это внушало надежду, что и во всех остальных случаях правосудие и справедливость не оставят Низинные земли. А еще надо было написать Жоржу, приложить к письму рисунки и подготовить отчет для Франсуа. Александр не стал откладывать общение с другом — пусть и разделенное сотнями миль, а старательно и подробно изложил все случившееся на процессе, добавил парочку собственных наблюдений и размышлений. Он уже запечатал письмо и отдал гонцу (пользоваться имперской почтой при общении с другом он по-прежнему опасался), когда вспомнил старую байку, будто кавалеристы никогда не болеют оспой. В армии подобные байки чаще всего заканчивались не самыми приличными шутками, но сейчас Александр подумал, что, видимо, с лошадьми дело обстояло точно так же, как и с коровами. И это тоже надо было немедленно проверить. Александр велел позвать Репейника.

Бывший конокрад, а ныне конюх, а временами еще и лазутчик, явился заспанным и встрепанным, но от вопроса господина болел ли он оспой, встрепенулся и торопливо перекрестился.

— Господь миловал, — пробормотал он.

— Руки покажи, — скомандовал Александр, а когда изумленный Лазарь развернул к нему ладони, досадливо поморщился: — Да не так — рукава засучи!

Сбитый с толку Репейник подчинился, и Александр вновь увидел те самые знаки, что уже сегодня спасли бедных скотниц — не много, но они были.

— Вот это и есть оспа, — удовлетворенно сообщил рувард, и Репейник побелел, как, бывает, белеет человек, осознав, что избег страшной опасности, о которой даже не подозревал. — Да что ты пугаешься, Лазарь? — удивился Александр. — Ты ведь жив-здоров и больше никогда оспой болеть не будешь — все же обошлось!

Репейник пару мгновений смотрел на господина, а потом бросился к двери.

— Куда?! Я тебя не отпускал! — на этот раз Александр все же рассердился. Хотя… сердиться на Репейника было глупо.

Бывший конокрад остановился как вкопанный, посмотрел на господина округлившимися от ужаса глазами, а потом торопливо заговорил:

— Молебен заказать… благодарственный… Я же и не подозревал… А ведь мог помереть… и без исповеди, без отпущения грехов… — захлебывался словами Репейник. Слово «оспа» способно запугать и знатного дворянина, и даже короля — что уж говорить о каком-то беглом студенте- конокраде. — Подумать жутко…

Александр покачал головой.

— Да у кого ж ты здесь молебен закажешь? — проговорил он. — Это ведь Делфт, не Брюссель, не Антверпен и даже не Гент, где у нас хотя бы часовня есть. Уж подожди от Антверпена… А благодарственную молитву можно прочесть и здесь, — напомнил он. — Да ты что — боишься, что Всевышний тебя не услышит?! — сообразил Александр.

Репейник сокрушенно кивнул — любовь любовью, а грехов на нем и правда было много, и сейчас, пережив неожиданный страх, он усомнился, может ли рассчитывать на милость Всевышнего.

— Ну, ты и олух, — поразился рувард. — Господь и так тебя защитил, а ты сомневаешься… Ладно, брысь отсюда — молиться…

Лучший конюх Низинных земель вылетел за дверь пулей, чуть было не сверзился с лестницы, но все же удержался, а Александр вновь взялся за перо. Он поторопился отправить первое послание и теперь вновь писал, сообщая о лошадях, конюхах, Репейнике и армейских байках. Жорж прекрасный врач — он разберется. А потом Александр задумался, почему бы намеренно не сделать то, что у других получалось случайно? Может, почистить какую-нибудь лошадь или просто покормить ее? Неужели во всем Делфте не сыщется хотя бы одного хворого коня?!

Еще через пару мгновений Александр вспомнил слова старой Аннекен и решил, что тратить на болезнь три недели в ходе подготовки коронации слишком расточительно. Сначала Франсуа и коронация, а потом больная лошадь — служба рувардом научила его очень точно разбираться в главенстве дел.

И все же благополучное разрешение судебного процесса, полученные сведения и неясные планы не давали успокоиться и гнали сон. Александру казалось, будто он, как тот испанский адмирал на Средиземном море, оседлал шторм. А потом он сообразил, что это был не шторм, а музыка.

Музыка ворвалась в его душу — торжественная и ликующая, но это были не лютни и не барабаны, не трубы, не скрипки и не спинет. Человеческий голос благодарил Господа***, вдохновенные слова святого Амвросия сами ложились на музыку, и Александр схватил перо, линейку и бумагу, чтобы немедленно приняться за работу. Он боялся только одного, чтобы у него не закончились чернила, и, конечно, они закончились прямо на середине музыкальной фразы.

Звать кого-то и говорить, чтобы ему принесли еще чернил, было некогда — Александр боялся упустить рвущуюся на свободу мелодию, и потому схватил валявшийся среди бумаг свинцовый карандаш.

«Pleni sunt caeli et terra maiestatis gloriae tuae»,**** — выводил слышимый им в душе голос. Теперь он боялся, чтобы карандаш не сломался, впрочем, у него оставались еще угли камина… «Tu, devicto mortis aculeo, aperuisti credentibus regna caelorum…*****». Что могло остановить человека, увидевшего этот свет?!

Александр писал почти без помарок, а потом еще раз просмотрел свой благодарственный гимн. Завтра он перепишет все набело. Завтра он впервые исполнит свой гимн. И даже Иоганн не сможет сказать, что это папистские выкрутасы.

Потому что благодарность Всевышнему прекрасна на любом языке!

__________________

* Страх делает человека больным (лат.)

** Лучшее лекарство покой (лат.).

*** «Te Deum laudamus…» или «Тебя, Бога, хвалим…» (лат.). По преданию текст гимна в конце IV века написал св. Амвросий Медиоланский.

**** … полны небеса и земля величия славы Твоей… (лат.).

***** …Ты, одолев жало смерти, отверз верующим Царство небесное (лат.)

Глава 8. Предатели, юристы и благородные семейства

Иоганн Нассау явился во временную резиденцию руварда в полдень. Пришел он не один, а с канцлером Гельдерна Элбертом де Леу, и от одного взгляда на мрачные лица двух юристов приподнятое настроение, не оставлявшее руварда с благополучно завершившегося процесса, начало стремительно увядать.

Какие еще напасти ожидают несчастный Делфт? Или все дело в их расследовании? Но они уже поняли, кто привез в Принсенхоф контагии, и что-то тогда Иоганн не был так мрачен. Или угнетенное настроение обоих не связано со следствием?

Канцлер Гельдерна молча положил на стол перед Александром толстую папку, обтянутую черным бархатом, а Иоганн коротко и без всяких вступлений предложил ее прочесть.

Задавать вопросы было бессмысленно, и Александр принялся читать. Через четверть часа изучения документов рувард почувствовал, что на лбу у него выступил пот. Спустя еще несколько минут ему захотелось схватиться за голову. Иоганн молчал.

— Я распорядился взять под стражу госпожу ван ден Берг, ее сына Освальда и дочь Вильгельмину, но молодой граф успел бежать, — бесстрастно повествовал канцлер. — Также я провел обыск в покоях их сиятельств и обнаружил достаточно доказательств их контактов с испанцами…

— Неужели они знали о контагиях? — голос руварда дрогнул. Если Мария Нассау знала о том, что за подарки везла в семьи братьев, подарки, которые погубили двух ее сыновей, мужа и изуродовали еще одного сына — это было чудовищно!

— Нет, от этого бог миловал, — отозвался старый канцлер. — Судя по всему, испанцы ни о чем не предупреждали ван ден Бергов. Но госпожа ван ден Берг знала о сговоре мужа с Испанией, — бесстрастно сообщил он. — Так же, как и ее старшие отпрыски, — добавил он и бросил мимолетный взгляд на Иоганна Нассау. — Госпожа ван ден Берг полагала, что ее супруга недостаточно ценят, рассчитывала на выгодные испанские браки для своих детей, полагала, что если они передадут испанцам Зютфен или любой другой город, который им удастся получить в управление от Генеральных Штатов, то Виллем ван ден Берг заслужит от короля Филиппа должность наместника Нидерландов. У них была довольно обширная переписка — дон Родриго де Толедо, Фарнезе, Рубе, Тассис…

— Должно быть, еще и наш старый знакомый дон де Бисагра… — вставил Александр.

— Э… нет, — проговорил почтенный юрист. — Посланий от дона де Бисагры найдено не было.

Александр не мог объяснить, почему, но сообщение, что дон Матео не общался с предателями, заставило его с облегчением перевести дух. Почему-то ему очень не хотелось, чтобы молодой человек, приславший ему расчеты для нового календаря и дважды спасший, пусть и не зная об этом, был причастен к измене старших ван ден Бергов и тем более к доставленным в дом Нассау контагиями.

— Есть письма от некоего Санчеса, — продолжал доклад де Леу. — Именно с ним шли переговоры супругов ван ден Бергов о подарках для семей Нассау, — канцлер вновь бросил беглый взгляд на Иоганна, но граф и штатгальтер вновь промолчал. — Подарки были переданы в Ла-Рошели…

Рувард вспомнил, как покойный ван ден Берг уверял на заседании Генеральных Штатов, что необходимо провести переговоры с единоверцами и пригласить в Низинные земли капитанов и корабли из Ла-Рошели. Переговоры прошли неудачно, а теперь выяснялось, что в Ла-Рошели зять Нассау занимался чем угодно, но только не переговорами с ларошельцами. Санчес… Санчесов много, и все же Александру казалось, будто он уже слышал это имя. Действительно слышал — от Мартина. Сеньор Санчес — управляющий первого министра. Тот самый, что предлагал Мартину обезопасить его от оспы. Ну да, конечно... Можешь обезопасить, можешь и заразить.

— Среди подарков было несколько залитых воском, по всей видимости, контагии были именно в них, — сообщил канцлер. — Младшие дети подслушали разговор, как этот сеньор Санчес объяснял воск лучшей сохранностью подарков в условиях морского путешествия. Еще он говорил, что подарки помогут ван ден Бергу вернуть расположение родственников и получить хорошие должности.

«Должности за подарки — этого еще не хватало, — мрачно размышлял рувард. — С этим тоже должно быть покончено».

— Процесса не будет! — объявил Иоганн.

Александр даже вздрогнул от звучания этого голоса.

— Семейные дела Нассау будут решать только Нассау, — провозгласил брат Молчаливого. И потому, что канцлер ничуть не удивился и не возмутился заявлением штатгальтера, рувард понял, что это уже было обсуждено и решено, наверняка еще и с принцем Оранским. А еще подумал, что все эти сведения ему сообщают просто из вежливости, не спрашивая его мнения как руварда. Вспомнил, что уже слышал нечто подобное от Жоржа: «Судьбу Валуа могут решать только Валуа».

«Конечно, — размышлял он, — ведь у принцев так много личных резиденций». Последние слова он, забывшись, произнес вслух.

— Вы все правильно поняли, ваше высочество, — по-прежнему мрачно проговорил младший Нассау.

— Что с ними будет? — Александр все же задал этот вопрос, а потом вспомнил, что Иоганн уже не первый раз решает семейные проблемы, только в прошлый раз приходилось разбираться с изменой жены Виллема, а теперь с изменой сестры и ее семьи Генеральным Штатам.

— Вам нет оснований для беспокойства, ваше высочество, — холодно и сурово проговорил Иоганн. — Моя сестра и племянница более никогда не выйдут за пределы отведенных им покоев. Мы с Виллемом уже все обговорили и решили. Конвой готов, распоряжения тоже.

— А дети? — напомнил Александр.

Иоганн встрепенулся, и в его взгляде впервые за весь визит промелькнули привычные человеческие чувства.

— Я воспитаю их со своими детьми, — объявил он. — Я знаю, как объяснить детям случившееся — мне уже приходилось объяснять не самые приятные вещи покойному Морицу, — его лицо исказилось болью, и он глубоко вздохнул, борясь с подступавшими слезами. — Я совершил ошибку, когда по требованию Виллема вернул ему сына. Если бы он оставался у меня… Возможно, ничего бы не случилось…

Александр молчал — что можно было сказать? Ему не хотелось даже представлять, что сейчас чувствует старший друг.

Канцлер вновь подал голос:

— Это все, ваше высочество, что я должен был вам сообщить, — склонил голову. — Позвольте мне удалиться.

Александр молча кивнул, отпуская старого юриста. Иоганн остался.

— Вы понимаете, Александр, почему именно вы стали рувардом?

Молодой регент со вздохом кивнул. Нет, дело было не только в том, что они сделали из него щит, не рискуя самим выйти в первые ряды, как утверждал Жорж. Дело было еще и в этих семейных распрях и в перебежчиках... Эгмонты, Эпинуа, Лалены, Арсхот, Нассау, ван ден Берги, Бурнонвиль и множество других… Он не имел к этим распрям ни малейшего отношения. Его родня… Да у него и родных-то почти не было, а его родство со здешними семействами осталось, по выражению друга и кузена, в «пыльных пергаментах его матушки». Над ним не довлели старые обиды и страхи, он был свободен, он не собирался пожирать доверенную ему страну и потому именно он и стал рувардом.

— С этими испанцами невозможно договориться, — сменил тему Иоганн. — Они не заботятся даже о тех, кто хочет перейти на их сторону.

— Ну почему же… — Александр счел долгом возразить. — Просто они относятся к фламандцам, фризам, валлонам примерно так же, как мы относимся к лошадям. Лучшие конюхи, лучшие конюшни и, конечно, самая лучшая упряжь и седло… Но если вам надо будет спешить, вы же не станете жалеть шпоры, — проговорил он. — И если конь в этой скачке падет, вы только позаботитесь, чтобы с него сняли упряжь и седло, и скорее подседлали нового коня, разве не так?

Иоганн вскинул голову:

— Но мы…

— Дело не в том, кем мы являемся, — поспешно перебил штатгальтера Александр. — Дело в том, кем мы не являемся — мы не испанцы. И, знаете, я этим доволен…

Иоганн задержался еще на полтора часа, чтобы обсудить положение в Генеральных Штатах, наиболее вероятную дату коронации Франсуа — они сошлись на том, что май подходит для этого лучше всего, а главное — церемонию подписания будущим королем документа об отречении от своих французских владений. Воля Генриха была высказана четко, но как юрист, Иоганн понимал, какие сложности могли возникнуть при подписании этого документа.

— Если мы не хотим, чтобы кто-то подставил отречение под сомнение, — вслух рассуждал Нассау, — то церемония должна проходить при собрании Генеральных Штатов… Скажите, Александр, вы сможете убедить Франсуа пойти на такой шаг?

— Не знаю, — Александр понимал, что пока недостаточно знает принца, чтобы с уверенностью сказать, чего сможет от него добиться. А с другой стороны… — Возможно, — предположил он, — это удастся вашему брату?

Нассау задумчиво кивнул, и рувард понял, что Иоганн постепенно приходит в себя. Что ж, это было хорошо, и теперь он мог спокойно собираться в дорогу. Необходимо было отчитаться перед Франсуа и обсудить предстоящие церемонии.

***

Руварду все же пришлось задержаться в Делфте еще на пять дней, и за это время весна решительно вступила в свои права, снег стремительно таял, дороги развезло, а воздух стал сырым и тяжелым. Но дурные дороги не основание медлить, и Александр с отрядом «китобоев» под командованием Мартина выехал в путь. Вблизи Антверпена рувард выяснил, что принц «Франц из Франкрайка» выехал из города в один из отведенных ему Генеральными Штатами замков, и немедленно свернул с дороги. Сейчас Антверпен с его сыростью и правда был не лучшим местом для чахоточного — надо было признать. Видимо, лучший ученик Мирона сумел убедить очередного упрямого Валуа сменить резиденцию на более благоприятную для здоровья.

Новомодный замок встретил Александра бдительной стражей, молчаливыми слугами и хмурым Нанси. Судя по всему, жизнь вдали от Парижа угнетала капитана, и даже отсутствие юного бастарда короля Генриха не радовало. Сейчас балованный мальчишка виделся бывшему капитану стражи наихристианнейшего короля напоминанием о лучшей жизни, о великолепии двора и прекрасных дамах. Надеяться на блистательную жизнь под крылом Генеральных Штатов было бессмысленно.

Мрачно оглядев руварда, с ног до головы покрытого грязью, капитан стражи почтительно посоветовал «господину регенту» все же привести себя в порядок и не пугать его величество столь воинственным видом.

Александр де Бретей согласно кивнул, мимоходом отметив, до чего же одинаково завсегдатаи Лувра квалифицируют его безобразный вид. «Воинственный»… Деликатно и даже с некоторым оттенком восхваления. Он уже подзабыл об этой способности придворных, но сейчас на удивление быстро вспоминал. Его распоряжения были четкими и краткими, и через каких-то четверть часа Александр получил возможность расположиться в отведенных для него покоях.

Три комнаты выглядели несколько заброшено и отчужденно, не оставив в своих стенах ни следа прежних обитателей. Конечно, здесь было все необходимое для гостя: ковры, шпалеры, кровать, стол, кресло и несколько табуретов, письменные принадлежности и полки, где можно было разместить документы. Но Александра не оставляло ощущение, будто все это было собрано в страшной спешке, а управляющий, наблюдая за суетящимися слугами, бесстрастно ставил в тетради галочки «сделано», «доставлено» и «размещено», совершенно не заботясь, подходят ли вещи друг к другу или нет.

Рувард усмехнулся. Его придирки не имели смысла. Он не намерен был оставаться в резиденции Франсуа дольше, чем на пять дней. А сейчас необходимо было как можно скорее привести себя в порядок и отправиться на аудиенцию к принцу из дома Валуа. Правда, вымыться с помощью тазика и кувшина с водой у него бы вряд ли получилось, лезть в холодную ванну и рисковать простудой — было глупо, так что Александр махнул на все рукой и велел греть воду. Зато если будущего короля и не стоило удивлять излишне «воинственным» видом, Нанси, врач, управляющий и юрист Франсуа были не теми людьми, с которыми стоило разводить особые церемонии.

Впрочем, Александр все же сбросил грязную одежду, вновь между делом пожалев, что кое-где замеченные им в дороге ошметки снега были слишком грязными, чтобы их можно было использовать для чистки. С удовольствием завернулся в принесенную кем-то старую полотняную рубашку и добротный, подбитый мехом домашний роб. И немедленно взялся за дела.

Управляющий с довольным видом отчитался, что им были получены средства с французских владений его высочества. К сожалению, это была последняя уплата доходов, но благодаря стараниям его высочества принца Релингена его высочество Франсуа смог скопить достаточно средств, чтобы ни в чем не нуждаться.

Нанси хмуро и предельно кратко сообщил, что никаких угроз его высочеству в новой резиденции не обнаружено, а потом очень заинтересованно вопросил, не нужны ли господину генералу офицеры. Судя по всему, тоска Нанси зашла так далеко, что он готов был облачиться в сапоги и кирасу и отправиться месить грязь. И хотя офицеры в армии нужны всегда, Александр слишком хорошо понимал, что идти наперекор воле его христианнейшего величества в этом деле будет крайне неразумно.

— Надеюсь, вы помните, капитан, распоряжение его величества? — проговорил он. — Ваша обязанность — обеспечение безопасности его брата, а вовсе не свершение подвигов…

Юрист одновременно порадовал и обеспокоил руварда. Порадовал сообщением, что к его высочеству прибыл посланник короля Генриха, и это был ни кто иной, как знаменитый юрист и философ Жан Боден. Александр помнил его труды в библиотеке Жоржа и теперь радовался, что получит возможность поговорить с великим человеком. Зато сообщение юриста, что они до сих пор не смогли согласовать текст отречения Франсуа, не на шутку беспокоил. Веря в медицинские познания и таланты друга, Александр понимал, что многочисленные возражения Бодена не имеют ни малейшего значения ни для принца, ни для короля, но вполне понимал и негодование юриста Франсуа при таких беззастенчивых попытках короля Генриха ущемить права младшего брата. Судя по всему, им предстояла тяжкая работа, и надо было проявить чудеса дипломатии, чтобы склонить обе стороны к подписанию документа.

«Где вы, граф де Коэтиви? — с тоской размышлял Александр. — Вот сейчас вы нужны даже не в Брюсселе, и не в Антверпене с Утрехтом, а здесь».

Зато лучший ученик Мирона явился к руварду бодрым и довольным жизнью, и своим оптимизмом мог бы поспорить с управляющим его высочества. Судя по всему, переезд самым благотворным образом отразился на здоровье Франсуа, и теперь молодой врач готов был осчастливить своей заботой любого, кто бы подвернулся ему под руку. Вид руварда в домашнем робе побудил его немедленно схватить Александра за руку, чтобы посчитать пульс. А еще он изъявил желание немедленно осмотреть горло «его высочества». Сраженный этим энтузиазмом, Александр подался назад и даже руки поднял в жесте обороны.

— Ради Бога, меестер… — рувард сообразил, что в смятении чувств заговорил по-фламандски и поспешил перейти на французский язык. — Не беспокойтесь, мэтр, я совершенно здоров. Просто я жду ванну.

— Прекрасно, я добавлю в воду скипидар! — остановить врача было не так-то и легко.

— Не надо, мэтр, я вовсе не замерз, — принялся утешать молодого медика Александр. — Я не парижский щеголь, чтобы отправляться в дорогу в шелковых чулках — они у меня вязанные, шерстяные, — втолковывал рувард самым убедительным тоном. — И вот там — видите шапочку? Она тоже шерстяная — я надеваю ее под шляпу. Да здесь почти все вязанное, — признал он. — Конечно, в торжественных случаях я одеваюсь так, как это приличествует регенту, но в дорогу я все же одеваюсь как можно удобнее и теплей. Вам нечего опасаться.

Разочарование на лице медика заставило Александра добавить:

— Я не отрицаю, я несколько устал с дороги, и если вы порекомендуете мне какую-нибудь тинктуру перед сном — я с благодарностью ее выпью…

Договорить Александр не успел, потому что врач порылся в большой сумке, которую приволок в явной надежде поупражняться на госте, и с победном видом извлек наружу какой-то флакон:

— Вот! Это непременно вам поможет — aqua vitae* на хрене, чесноке, меде и имбире!

Александр остолбенел. Вообще-то он полагал, что ему предложат подогретое вино со специями. Да и аквавита с хреном и чесноком выглядела вполне пристойно. Как и аквавита с медом и имбирем. И даже с хреном и медом… Но все вместе! Это было чудовищно…

— Да кто же приготовил это адское зелье?! — вырвалось у него.

Врач обиженно вскинул голову:

— Приготовил я по рецепту его высочества принца Релингена! Он знает толк в настойках!

Александр молчал, как молчал бы любой человек, сраженный парфянской стрелой. Возразить было нечего, и рувард представил, что сказал бы друг, заикнись он об отвратительном вкусе получившейся тинктуры: «Лекарства создаются не для того, чтобы ублажать плоть!».

Ободренный молчанием «пациента», врач победно поставил флакон в самый центр письменного стола, напомнил, что лекарство непременно надо выпить перед сном, и удалился.

Александр изучающе осмотрел на склянку и решил, что прибережет кошмарное снадобье для более подходящего случая. А теперь в ванну — немедленно!

***

Еще через час Александр де Бретей, рувард Низинных земель, предстал перед принцем из дома Валуа. Франсуа и правда выглядел много лучше, чем при их последней встрече в Антверпене. Он окреп, на костях у него наросло мясо, лицо перестало напоминать бумагу, а глаза утратили лихорадочный блеск. Обычный, не слишком привлекательный человек с обильными следами оспы на лице, если, конечно, не считать высокомерия в каждом взгляде и жесте… Правда, на этот раз Александр прочел на лице Франсуа не надменность, а безграничную тоску. Причиной тоски был неизвестный ему господин, явно не принадлежащий к дворянскому сословию — коренастый, дурно одетый, более всего напоминающий ремесленника. Франсуа смотрел на него с таким видом, словно это был богатый дядюшка, от которого полностью зависело благополучие племянника и от которого, к величайшему сожалению племянника, невозможно было удрать. Зато завидев Александра, Франсуа встрепенулся и взглянул на руварда с таким восторгом, словно тот был посланником Небес или, скорее, порученцем человека, приказа которого нельзя ослушаться, и во исполнении приказа которого необходимо отправиться как можно дальше — желательно, к антиподам.

— А, Бретей! — оживленно воскликнул принц и будущий король. — Знакомьтесь, это мэтр Боден, представитель моего брата!

И по тому, что принц впервые говорил запросто, а не стал прибегать к привычному королевскому «мы», рувард понял, что Франсуа дошел до крайности. Принца необходимо было спасать, Александр только пока не совсем понимал от чего, но последующие слова его высочества все расставили по своим местам.

— Мэтр должен проследить, чтобы я не забыл подписать акт отречения, — раздраженно говорил принц. — Я только «за», вот только стоит собраться двум юристом, как у них сразу же возникает три мнения, хотя, должен признать, мнение моего стряпчего мне нравится все же больше.

Александр понимающе кивнул. Франсуа мог отказаться от французских владений, но при этом братом и наследником Генриха он быть не переставал, а часть формулировок, предложенных Боденом, была настолько двусмысленна, что вполне могла быть принята за отречение еще и от прав наследования. Учитывая общее состояние Франсуа, это вряд ли имело большое значение, но было настолько оскорбительно, что должно было вызвать и неудовольствие принца, и еще большее неудовольствие Генеральных Штатов. Кому понравится, если избранного монарха оскорбляют на весь белый свет?

С другой стороны, Нидерланды и правда не были заинтересованы в унии. Конечно, учитывая здоровье, а, точнее, нездоровье Франсуа, дойти до унии Низинные земли не имели ни малейшего шанса, но ведь известно об этом не было, так что необходимо было как-то зафиксировать это обстоятельство. А с третьей стороны, соглашение наихристианнейшего короля Генриха с Генеральными Штатами и так признавало, что наследовать королю Франциску могут лишь его законные дети, а при их отсутствии и смерти короля Валуа избрание или же не избрание нового государя целиком остается в ведении Генеральных Штатов.

Александр внимательно посмотрел на посланца Генриха, а потом спокойно, словно на заседании Совета Восемнадцати в Генте или же на одном из закрытых заседаний Штатов, изложил юристу взгляд на проблему со стороны королевского брата, между делом заметив, что его высочество, несомненно, с радостью выполнит все пожелания его христианнейшего величества, но ведь надо еще учитывать предрассудки и гордость будущих подданных короля Франциска. Возможно, стоит подписать не один, а два документа? Один в присутствии Генеральных штатов — и это будет акт об отречении принца от французских владений. Второй — в присутствии всего трех или четырех свидетелей: Бодена, юриста его высочества, его, как регента, и, конечно, господина де Нанси. Этот документ не будет предан огласке, но ведь его христианнейшему величеству важно не это, а сам факт подписи брата, не так ли?

Боден задумался, Франсуа довольно откинулся на спинку кресла, и Александр готов был поклясться, что вот сейчас может точно сказать, о чем думает принц. Этот второй документ вообще не имел ни малейшего юридического смысла, разве что успокаивал страхи короля, но в семьдесят втором году Генрих тоже отрекался от трона Франции, что потом не помешало ему поменять польскую корону на французскую.

Франсуа довольно улыбался, а Александр вдруг с жалостью подумал, что наследственная чахотка Валуа не оставляла принцу ни малейшего шанса на наследников и долгую жизнь. В своих планах они с Жоржем учитывали это, но одно дело абстрактные рассуждения о «принце-лягушонке» и совсем другое дело — видеть и разговаривать с человеком, который по сути уже мертв. Чувство было отвратительным, и Александр мысленно поклялся, что постарается хоть как-то облегчить Франсуа его участь.

Жан Боден поднял голову и решительно заявил, что через неделю сможет представить их высочествам черновой вариант второго документа. Александра так и подмывало сказать, что Совет Восемнадцати способен за один день подготовить и более сложные документы, да и время не стоит на месте, чтобы тратить его с такой расточительностью. Однако Франсуа, обрадованный тем, что его «отречение» не станет достоянием всей Европы, а гордость будет пощажена, сказал «Хорошо» и немедленно сменил тему:

— Бретей, вы так и не рассказали, чем закончился процесс в Делфте?

— А, вы про ведьм? — неожиданно оживился и юрист Генриха. — Да, господин регент, вам непременно надо рассказать об этом во всех подробностях. Я обязательно дополню этими сведениями свою книгу**, вы же наверняка ее читали!

Александр в некотором замешательстве уставился на юриста и философа. Он читал «Метод легкого познания истории» и «Шесть книг о государстве», но при чем тут ведовские процессы?

— Я даже посвящу вам новую главу! — с жаром посулил философ. — Ведовские процессы относятся к наиболее сложным делам, уж я-то знаю. У меня их было достаточно…

Александр посмотрел на Бодена, перевел взгляд на Франсуа, но увидел в глазах обоих только любопытство и желание узнать новости.

— Обвинение было ложным, — сообщил он. — Бедняжек отпустили и выплатили им компенсацию.

Боден нахмурился.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил он, — что они выдержали пытку?

— К этому не было нужды прибегать, — успокоил рувард. — Их обвиняли в том, будто они не болеют оспой — что является явным признаком продажи души Дьяволу, но суд установил, что они болели.

— Вас обманули, молодой человек, воспользовались вашей неопытностью, незнанием особенности подобных дел, — разочарованно сообщил Боден. — Вам просто отвели глаза — это в силах любой деревенской ведьмы.

— Но, господин Боден, — запротестовал Александр, чувствуя, что ситуация осложняется. — Следы оспы видел не только я, но и все судьи, палач со своими подручными и свидетели, среди которых было три опытных врача.

— Вы устроили открытый процесс? — потрясенно вопросил французский юрист.

— Естественно, — не менее удивленно отвечал рувард. — Таковы обычаи Низинных земель…

Гость с досадой хлопнул ладонью по столу, начисто забыв, что находится в присутствии будущего короля этих земель и его регента.

— Да понимаете ли вы, молодой человек, что такое ведьма?! — патетично воскликнул он. — Даже пытка не дает гарантии, что она не колдует и не очаровывает всех вокруг. Она может заставить вас видеть все, что ей заблагорассудится, может заставить вас забыть собственное имя, может летать по воздуху, и потому даже дыба ей не страшна. Они обманули вас, чтобы наслать на его высочество оспу и…

— Ты спятил, Боден?! — Франсуа от души шарахнул кулаком по столу. — Ну, так погляди на меня! Даже последний болван не попытается насылать оспу на того, кто ею и так уже изуродован! — почти кричал он. — Ну, давай, любуйся, нравится?!

Глаза принца сверкали от ярости, на лице выступили красные пятна, оспины бросались в глаза сильнее, чем обычно, а изуродованный нос и правда выглядел разделенным надвое.

— Вижу… Не нравится… — принц тяжело дышал, казалось, ему не хватает воздуха, и Александр понял, что еще немного, и Франсуа потребуется врач.

— Ваше высочество, — решительно объявил он, — вам надо отдохнуть.

— Да… надо… — согласился Франсуа. — А ты… — он ткнул пальцем в королевского юриста, — чтобы через день документ был готов.

Ярость Франсуа оказала благотворное воздействие на Бодена, и через день акт об отречении был готов и даже подписан. А вот дело с основным документом затянулось. Сам текст об отказе принца от французских владений был готов и согласован уже давно, зато собрать Генеральные Штаты оказалось не так-то просто.

Сначала представители Штатов запутались в старом и новом календарях, хотя и получили все таблицы дона Матео. Наученный горьким опытом, рувард понял, что должен издать не обычную для себя листовку, а целый календарь! Господи, спаси и сохрани...

Затем представители Генеральных Штатов принялись жаловаться на дороги... С дорогами тоже надо было что-то делать, но не сейчас же!

Александр признавал, что рано наступившая весна спутала все планы, и все же собраться на подписание было необходимо. К тому же он помнил, что на провозглашение Акта о клятвенном отречении, низложившим короля Габсбурга, Генеральные Штаты съехались намного быстрей.

Рувард отправлял и получал письма, отдавал распоряжения и вел переговоры, так что вскоре все полки в его покоях были заставлены папками с документами, а Нанси сбился с ног, стараясь оградить Франсуа от потока людей, направлявшихся к регенту. На попытку Нанси пожаловаться управляющему, а потом и самому руварду, Александр хмуро оглядел обоих, а потом поинтересовался, кто их них не справляется со своими обязанностями — капитан стражи его величества, не способный поставить заслон нежелательным посетителям, или управляющий, не нашедший для него покои, которые бы избавляли короля Франциска от блуждавших в поисках руварда людей?

Больше жалоб от Нанси не поступало, зато через два дня Александр смог перебраться в другие покои — более удобные, лучше охраняемые и при этом не мешавшие ему при необходимости свободно общаться с королем Франциском.

Александр чувствовал себя человеком, которому необходимо свернуть горы, да еще и без архимедовой точки опоры, и только письма Соланж, в которые она вкладывала листы с обведенными ладошками детей, поддерживали его в беспрестанных трудах. А потом взмыленный и грязный гонец доставил ему отчет Эпинуа…

Рувард перечитал послание раз, второй и неожиданно понял, что руки дрожат от напряжения. Спросил гонца, как давно тот выехал в путь, выслушал ответ, а также пару наблюдений солдата о дороге и отпустил беднягу отдыхать. Перечитал письмо в третий раз. Почему-то было холодно, зубы выбивали дробь, и Александр понял, что ему требуется подогретое вино — немедленно! Заметил с самого края стола жуткую тинктуру Жоржа и одним глотком опустошил флакон.

Гадость была редкостная, но через пару мгновений по телу разлилось приятное тепло, зубы перестали выбивать дробь, а в душе воцарились спокойствие и решимость. Разум Александра вновь работал четко и быстро, рувард и генерал мысленно составлял планы и находил способы их исполнения.

Что ж, Франсуа вновь придется некоторое время обходиться без него, — размышлял рувард, — а ему опять придется облачаться в доспехи и сапоги. А еще необходимо было поднять армию и пройти через грязь и болота, в которые превратилась весенняя Фландрия, а потом обязательно разбить Рубе. Потому что — хотя это и было совершенно невозможно — Пьер Эпинуа ухитрился занять Дюнкерк!

____________________

* Вода жизни (лат.). Этиловый спирт. Термин появился еще в XIII веке.

** «Демономания колдунов», Париж, 1580 год.

Глава 9. Испанцы

— Значит, с этим покончено, — удовлетворенно произнес суперинтендант финансов, и принц Релинген утвердительно кивнул. Ему не нравился излишне довольный тон д’О, не нравились его изучающие взгляды — они несколько портили прекрасное настроение принца, наконец-то скинувшего с себя тяжкое бремя финансовых забот. И все же дело действительно было сделано, и следующий доход с бывших владений Франсуа будет получать уже король. За последние два года Жорж-Мишель достаточно узнал о финансах, чтобы понимать — Генрих не просто получит немалый доход, но еще избавится от значительных расходов, которые неизменно нес, пока Франсуа находился во Франции. Воистину, избрание младшего Валуа королем Нидерландов было самой удачной финансовой операцией кузена.

— Я буду ходатайствовать перед его величеством, чтобы вам продлили полномочия и распространили их на другие бывшие владения герцога Анжуйского, — сообщил суперинтендант.

— Д’О, — предостерегающе проговорил принц, — мы поссоримся. Я и так потратил немало времени и сил с этими финансами. Теперь справляйтесь без меня. У меня хватает дел с Туренью, Барруа, армией и железом.

Д’О невозмутимо кивнул, но Жоржа-Мишеля не оставляло тревожное ощущение, будто он не убедил министра. Следующие слова «великого эконома» подтвердили опасения принца:

— Вы лишь убеждаете меня в правильности выбора, — сообщил он. — Видели тех бездельников, что осаждают мою переднюю? Да за возможность получить хотя бы десятую часть ваших полномочий они пожертвуют собственной рукой — это ведь очень денежная должность. И то, что вы отказываетесь от нее, громко свидетельствует в вашу пользу.

Жорж-Мишель упрямо замотал головой.

— К тому же у нас полно людей, способных размахивать шпагами, но явная нехватка тех, кто умеет думать, — подвел итог д’О. — Вот пусть все эти забияки — Эпернон, Сен-Люк, Бретей… — и хватаются за шпаги, пики и пистолеты…

— Бретей умеет не только держать шпагу, но как раз думать и считать деньги, — вскинулся принц Релинген.

— И пусть его, — не смутился министр. — Только ведь он там, а люди нужны здесь. Нет, ваше высочество, вы можете на меня обижаться, называть «скупердяем» и «чернильной душой» — я и не такое слышал — но вам и дальше придется трудиться в этой должности. Я смотрю, при ваших визитах самые проблемные управляющие становятся шелковыми…

— Да это… — Жорж-Мишель оборвал себя. — Это вообще не моя заслуга, а его величества, — с досадой пояснил он. — Помните того мерзавца, что совершал на меня покушения, и которого король отправил в поездку на четверке лошадей? Так вот, все почему-то подзабыли, что преступник был убийцей и разбойником, но прекрасно помнят, что он был управляющим Ланже. Результат вы видели…

— Тем более, — с упорством Катона повторил д’О. — Грех было бы не воспользоваться их страхами…

Решительно, суперинтендант был непрошибаем. Впрочем, Жорж-Мишель надеялся, что кузен проявит больше понимания и снисхождения. А избавившись от докучливых занятий, прежде всего он на неделю завалится спать, — решил уставший принц. — Отоспавшись, примется проверять теорию Александра с оспой, коровами и лошадьми. Для начала следовало опросить главного конюха и берейтора, а когда сообщения Александра подтвердятся, а Жорж-Мишель не имел оснований сомневаться в выводах друга, стоит поразмыслить, можно ли осознанно сделать то, что случайно получилось у несчастных скотниц. Избавление от опасности оспы стоило некоторых неудобств.

Неожиданная мысль заставила вельможного врача остановиться прямо посреди луврского перехода. Александр писал, будто Репейник даже не понял, что переболел оспой. Значит ли это, что он тоже мог не заметить опасную болезнь? В походах, что во Франции, что в Италии, ему приходилось гораздо больше иметь дел с лошадьми, чем в своем Лоше, да и недомогания у него тоже случались. И, значит, стоило осмотреть свои руки… Как утверждал Александр, следов оспы у Репейника была совсем мало, а уж среди его отметин после войн и бесчисленных некогда дуэлей оспины и вовсе могли затеряться.

Окрыленный открывавшимися перспективами, Жорж-Мишель уже представлял победу над жестоким недугом, и эти надежды вызывали на его лице торжествующую улыбку, вполне достойную воителя и полководца. Впрочем, разве врач тоже не является бойцом?

Обитатели Лувра по обыкновению раскланивались с кузеном короля, и даже маркиз де Тассис отвесил почтительный поклон. Жорж-Мишель не собирался тратить время на испанского посла, скользнул мимолетным взглядом, вежливо ответил на приветствие и внезапно остановился. На этот раз дона Хуана сопровождал не пожилой секретарь, а девица! Девица, переодетая в наряд пажа?!

Было от чего остановиться и удивиться.

Конечно, принц знал немало случаев, когда придворные тайно приводили в королевскую резиденцию своих невест, любовниц и даже жен, переодетых мальчишками. Иногда это становилось предметом скандалов, иногда восхищения, иногда тем и другим одновременно. Но за Тассисом подобного не водилось никогда. Да и зачем ему это?

«И что за интригу затеял маркиз?» — гадал Жорж-Мишель, приглядываясь к спутнику испанца. Еще один взгляд… Нет, обознался — все же не девица!

Тассис действительно привел в Лувр мальчишку, мальчишку-пажа, да еще, кажется, певца и музыканта, если гитара за спиной правильно указывает на увлечения юноши. Принц Релинген и Блуа беззастенчиво разглядывал юнца, в очередной раз дивясь, сколь совершенно может быть создание Божье.

Мальчишка был красив до умопомрачения, и Жорж-Мишель подумал, что давно не встречал столь идеальную красоту. Юноша и вправду напоминал переодетую красотку, так что любого мог ввести в заблуждение. Тонкие и правильные черты лица, пребывающие в идеальной гармонии, ярко-синие глаза в обрамлении пушистых ресниц, одновременно изящный и капризный изгиб губ, надменно-томный взгляд… Он знал этот взгляд человека, уверенного в своем совершенстве, взгляд, сводящий с ума девиц и даже дам. И именно этот взгляд подсказал художнику, что юноша отдает себе отчет в собственной неотразимости. А еще были золотистые локоны, против моды выбивавшиеся из-под пажеского берета. И, кажется, глазеющие на мальчишку придворные меньше всего обращают внимание на немодную прическу. Интересно, когда юные пажи начнут отпускать локоны? Или этот мальчишка острижется по моде через пару дней… Жаль, если он расстанется со своими роскошными кудрями.

Миг спустя его высочество понял, что рассматривает пажа неприлично долго, впрочем, кому какое дело до его прихотей, а уж юному кабальеро и вовсе должно быть лестно внимание принца крови. И все-таки вежливость требовала начать разговор.

— Думаете вернуть благосклонность наших дам? — с усмешкой начал принц. — Что ж, неплохой ход — выписать из Испании этого красавчика.

Повернулся к юноше, вознаграждая того за слишком пристальное внимание своим обращением.

— Что, малый, играешь и поешь? — с тем же веселым настроением продолжил принц, обратившись уже к юноше. — Смотри, здешние завсегдатаи знают толк и в том, и в другом — их сложно просто позабавить, не то чтобы удивить.

Его высочество уже было развернулся, чтобы уйти после приличествующего пажу «к вашим услугам», либо представления мальчишки Тассисом, однако, к удивлению принца, ни того, ни другого не произошло, потому что паж неожиданно шагнул вперед своего сеньора.

— Я очень хорошо играю и пою, ваше высочество. И совершенно точно скажу, что сумею вас удивить!

Принц Релинген не удивился, что паж догадался, кто перед ним. Принц Релинген не возмутился дерзостью мальчишки. Принц Релинген пребывал в хорошем настроении, принц Релинген чувствовал себя свободным, и в таком настроении всегда был благожелателен к дерзающим, если дерзость имела под собой основание.

Если паж посла хочет удивить его игрой и пением — быть по сему. Он даже табурет распорядился принести для юноши, сам с собой заключая пари, продолжит ли паж дерзить, не спросив разрешения сесть, либо все-таки последует требованиям этикета и здравого смысла.

Как и предполагал принц, паж вольготно расположился на табурете, даже не спросив разрешения — ни у принца, ни у маркиза… Впрочем, возможно, это от волнения?

Нельзя сказать, будто паж совсем уже удивил принца, но было очевидно, что с гитарой он «на ты». Мальчишка весьма ловко и искусно перебирал струны, голос его был кристально чистым, а тембр голоса приятным, он с легкостью брал самые верхние ноты, и Жорж-Мишель подумал, что таких юношей очень любят изображать римские художники для своих покровителей — в виде ангелов для парадных росписей, либо героев греческих мифов для личных собраний. А сами модели весьма скоро становятся держателями доходных должностей либо обладателями епископских митр.

Впрочем, нет, мальчишка, несмотря на свою ангельскую внешность, не походил на людей такого склада. Он понял это, когда тот, окинув внезапно надменным взглядом собравшихся вокруг дам и господ, ударил ладонью по струнам и запел по-испански романсеро — песнь о Сиде. Взгляд юноши сделался сосредоточенным и даже каким-то злым, будто ему претила необходимость развлекать собравшуюся вокруг толпу.

Несколько куплетов… Кажется, никто кроме него не заметил перемены настроения пажа. Кавалеры даже расценили это как поклон в свою сторону.

«А он дерзок и на свой манер горд», — подумалось принцу, расценившему этот вызов как нежелание следовать указаниям Тассиса.

И, кажется, он вновь слишком пристально посмотрел на юношу, потому что тот, поймав его взгляд, будто свечу затушил, вновь ударил по струнам и запел уже вновь по-французски нежную и одновременно фривольную песенку, не забыв обвести тем же томным взглядом присутствующих и взмахнуть ресницами как опахалом.

Ожидаемо, мальчишка получил награду за свое пение. И аплодисменты вновь переменили настроение молодого человека. Он раскраснелся, оживился, явно довольный восторгами слушателей, и запел еще более красиво и прихотливо, судя по всему, решив проявить к здешним завсегдатаями благосклонность.

Жорж-Мишель слушал пажа Тассиса и размышлял, что своим поведением тот больше всего напоминает меняющую свой цвет ящерицу из южных земель — он даже хотел когда-то привести себе такую диковинку из Испании, но ящерица не пережила дороги. Впрочем, возможно, эти дерзость и переменчивость были всего лишь робостью провинциала — и кролик в минуту опасности способен кусаться. Ничего, через пару недель юноша поймет, кому и как следует кланяться.

Еще он подумал, что догадался о причине появления пажа в спутниках испанского посла. Скорее всего, Тассис, наконец, понял, что лучший способ для него обзавестись наследником — усыновить какого-нибудь родственника. Что ж, хоть что-то хорошее в свой жизни маркиз сделает. Конечно, он выбрал самого красивого и талантливого из родичей — мальчику повезло с внешностью и голосом, и, конечно, он скоро поймет, что быть сыном маркиза намного приятнее, чем простым идальго.

А еще он разглядывал пажа Тассиса и вновь размышлял, насколько разной может быть красота. Он помнил своего друга совсем юным, но помнил также и то, что того невозможно было принять за девушку, даже с дурацкой пудрой на лице. И его взгляд всегда был открытым и прямым, и именно эта открытость и решительность во взоре, горделивые манеры тогда обратили на себя его внимание и положили начало их дружбе.

Паж Тассиса был до невозможности красив, но было в его взгляде и манерах что-то, что никак не позволяло принцу представить того в виде ангела или аллегории добродетели. Вакх? Вакха паж тоже не напоминал. Вернее, так — вот сейчас, с этой веселой песенкой он мог представить себе мальчишку в венке из виноградных листьев, с гроздью плодов в одной руке и чашей в другой. Но тот, что пел о Сиде — это был какой-то другой юноша… Точно! Мальчишку можно написать Амуром. Но не тем купидончиком, что любят изображать на новомодных полотнах, а вскормленным львицами сыном Венеры и Марса, чьи стрелы равно разят богатых и бедных, знатных и простолюдинов... Амура, еще пока только пробующего свои стрелы, но уже могущего разить, не разбирая и не задумываясь, несут ли его выстрелы радость или горе.

Рядом кто-то кашлянул, деликатно привлекая его внимание. Луаньяк. Телохранитель короля приглашал его к Генриху. Неужели предсказание д’О сбывается? Вот уж не хотелось бы…

Жорж-Мишель с некоторым сожалением подумал, что с большим удовольствием дослушал бы представление мальчишки, чем очередные жалобы Генриха, но отказать королю было совершенно невозможно. А еще, проходя мимо Тассиса, он вдруг заметил, что тот своим видом ничуть не напоминает доброго дядюшку, впервые представлявшего своего отпрыска ко двору и закономерно гордящегося удачным дебютом. Более всего Тассис походил на чуткого охранника, либо офицера на службе, напряженно ожидавшего приказа сеньора. Это было очень странно… Таким всегда надменного маркиза принц Релинген еще не видел.

Впрочем, возможно, так у дона Хуана проявляется волнение. Зря он беспокоится, его племянник своим пением уже завоевал благосклонность придворных его христианнейшего величества, а отсутствие шпаги на поясе мальчишки надежно ограждает того от лишних неприятностей.

***

Когда Жорж-Мишель вошел в королевский кабинет, Генрих III в расстроенных чувствах мерял шагами комнату. Релинген понимающе кивнул и уже хотел сказать кузену, что не желает продления своих полномочий, когда король остановился перед столом, принял величественный вид и холодно изрек:

— Господин контролер финансов, я жду ваш отчет.

Подобный тон нередко проскальзывал у Генриха, и Жорж-Мишель давно перестал ему удивляться. Кузен вновь решил показать, что он король — видимо, в очередной раз поссорился с матушкой и жаждал хоть таким образом взять реванш. Что ж, он не боялся отчетов и лишь не хотел продолжать свои труды. Ему и так было, чем заняться.

— Сир, в соответствии с соглашением, его высочество получил последние выплаты с доходов от принадлежащих ему владений. Пока принадлежащих… Все документы переданы вашему суперинтенданту финансов, но если вы хотите взглянуть на них лично, я пошлю либо к господину д’О, либо в свою резиденцию — у меня есть копии.

Генрих небрежно махнул рукой:

— Не стоит, позже я выслушаю отчет д’О, — тон кузена по-прежнему был холоден, словно зимы последних лет.

— Могу также добавить, — продолжал Жорж-Мишель, — что по сравнению с прошлым годом доход с этих владений вырос в полтора раза, а если спокойствие королевства продлится дольше — вы сможете рассчитывать и на большее.

Король молчал, глядя куда-то в сторону. «Что это с ним? — недоумевал принц. — Дела идут хорошо, скоро прибудет Александр со всеми документами… Или Генрих так не любит просить? Ну, так пусть не просит — я буду только рад…»

— Вы знаете, кузен, почему я пожелал вас видеть? — хотя Генрих, наконец, повернулся к нему, Жоржа-Мишеля не оставляло ощущение, будто король смотрит куда-то сквозь него.

— Видимо, для того, чтобы принять мой отчет, — беззаботно ответил принц. Сейчас ничто не могло испортить его настроение.

Генрих со всей дури шарахнул кулаком по столу:

— И ты смеешь смотреть мне в глаза, Жорж?! Ты, злоумышляя на короля?!

Жорж-Мишель в изумлении воззрился на кузена:

— С каких пор помощь твоему брату называется злоумышлением на короля? — не понял он. — И, если память мне не изменяет, мы занимаемся этим вместе. Не говоря уж о том, что лично Габсбургу не угрожает ровным счетом ничего.

— Довольно уверток, этим ты только унижаешь себя! — вызверился Генрих. — Читай!

Он величественно сунул чуть ли не под нос родственнику какой-то документ. Жорж-Мишель попытался его взять — король не позволил.

— Читай так!

Принц Релинген уже видел поддельные документы, видел и письма, которые были неправильно поняты, из-за чего их авторы восходили на эшафот. В этой бумаге его почерка не было — ни реального, ни поддельного — это был донос. Он пробежал первые строки, в изумлении поднял взгляд на короля, вновь уткнулся в документ, посмотрел на подпись — Монту, один из Сорока Пяти. Немыслимо!

— Ты говорил с ним? — голос Генриха был требователен и строг. — Отвечай!

Принц Релинген стал серьезен — шутки кончились. Все повторялось, как и семь лет назад, только намного хуже и гаже. Монту… кто бы мог подумать…

— Ты прекрасно знаешь, Генрих, — серьезно ответил он, — что я разговаривал со всеми твоими Сорока Пяти еще до того, как они стали твоими. Это происходило в покоях д’Эпернона в присутствии самого д'Эпернона. Мы опрашивали их вдвоем. Ты никогда не задумывался, почему их сорок пять, а не пятьдесят и не сто? Да потому что мы не нашли больше — чтобы и хорошие воины, и чтобы у них не было никаких связей с твоим двором или нашими соседями. Чтобы они зависли только от тебя!..

— Очень складно, — перебил кузена король. — Но ты так и не ответил на вопрос: ты с ним говорил?

— Нет! — Жорж-Мишель вскинул голову. — У них есть господин — это ты. Есть капитан — это Луаньяк. А я не говорю с чужими людьми. Только честь и судьба женщины могла бы заставить меня нарушить это правило, но даже в этом случае я бы сначала обратился к тебе и спрашивал бы твоего разрешения говорить с твоим человеком.

— Значит, ты лжешь, — подвел итог Генрих.

Кровь бросилась в лицо Релингена:

— Даже король не смеет обвинять меня во лжи! — негодующе объявил он. — Я вижу, ты не слишком веришь в честь и преданность, но тогда вспомни о здравом смысле. Зачем мне убивать тебя? Найди хотя бы одно разумное объяснение!

— Ты хочешь избавиться от меня, чтобы Беарнец сделал тебя герцогом Алансонским, — с не меньшим негодованием выпалил король.

— Но это же совершеннейшая нелепость, — от осознания абсурдности обвинений Жорж-Мишель даже отступил на шаг. — При чем тут Наварра? Или ты забыл, что твой наследник Франсуа? А уж он-то вряд ли дарует кому-либо даже черствую корку. Да и зачем мне Алансон? Когда я имперский граф и независимый государь? Мне вполне хватает Барруа и Релингена… Это если не вспоминать о Лоше…

Губы короля искривила презрительная усмешка:

— Ты уже два месяца не принц Релингена, Жорж! Довольно лгать, я все знаю, — и он почти швырнул в лицо кузена какую-то бумагу.

Жорж-Мишель инстинктивно схватил лист. Пробежал его глазами и понял, что кузен Гиз мстительная и злопамятная тварь. Это была копия его брачного контракта. Копия того самого экземпляра, что хранился среди документов покойного дядюшки Шарля. Копия контракта, что делала Филиппа принцем Релингеном в четырнадцать лет. Копия безумного документа, который все же ударил по ним в самый неожиданный момент.

— Как видишь, я все знаю, — продолжал говорить король, почти наслаждаясь смятением родственника и купаясь в собственной боли. — Очень ловко придумано. Конечно, мой наследник Франсуа, но Франсуа далеко и ведь всегда можно отправить послание Бретею и Генеральным Штатам, чтобы те не выпускали дофина во Францию. И одновременно отправить послание Беарнцу, чтобы он поспешил и занял трон. И, конечно, тогда в благодарность за корону он наградил бы тебя герцогством Алансонским. Очень умно придумано, признаю. Ты все продумал — скрыл свой брачный контракт, прикормил Бретея и Наварру, постарался возбудить мое недоверие к Ангулему, чтобы лишить всякой опоры, но, видишь ли, ты не учел честности Монту. Тот не мог пойти против божественной природы королевской власти… Не мог поднять руку на помазанника Божьего!

При словах о честности клеветника Жорж-Мишель вскинул голову:

— Честность? — переспросил он. — Честность?! Но тогда тебе еще остается назвать ночь днем, а кровь водицей, — объявил он. — Ну, а честным человеком Ангулема ты уже назвал. И не надо впутывать в это безумие других людей, — негодующе проговорил принц. — Бретей честно служит твоему брату, а Наварра уже имел возможность занять твой трон, но предпочел отправиться в родной Нерак. А этот контракт… — Жорж-Мишель усмехнулся. — Что он меняет? Твоя матушка — вдовствующая королева, но все же королева, и безумен будет тот, кто решит, будто у нее нет возможности управлять делами Франции. И ты что же полагаешь, будто мы с Аньес не сможем влиять на сына, и он не пожелает обращаться к нам за советами?

Король презрительно скривил губы:

— У тебя всегда был хорошо подвешен язык, Жорж, но даже он не поможет тебе оправдать сокрытие брачного контракта.

— А я должен был рассказывать о нем каждому встречному? — надменно выпрямился принц. — Впрочем, я ничего не скрывал — я исполнял контракт, — заявил он. — Именно поэтому я до сих пор не представил к твоему двору своего Филиппа. И не представлю — не жди! Потому что суверенный государь в этом не нуждается. Зато я подам прошение в Парижский парламент, чтобы Филипп был утвержден как принц Релингена, а Алансон отдай Луи и признай его, наконец, сыном — довольно пренебрегать мальчиком!

Жорж-Мишель стоял перед королем с видом человека, которого не устрашат ни угрозы, ни суд и ни даже эшафот, потому что гнев сейчас был сильнее, чем все опасения. И этот гнев окрасил его щеки и заставлял сверкать глаза. Все повторялось — ложные обвинения, фальшивые доказательства, абсурдные предположения, и Генрих вновь верил кому угодно, но только не ему. Последние слова он невольно произнес вслух.

— Монту, в отличие от тебя, не имеет в этом деле заинтересованности, — ответил король, овладев собой.

Почти уже не принц Релинген издевательски засмеялся:

— Да неужели? И ты даже не наградишь доносчика за «раскрытие заговора»? Так ведь, кажется, принято говорить?

Генрих поджал губы:

— Довольно, кузен. Я не намерен более с вами препираться. Позднее я объявлю вам свою волю…

— Мне отдать шпагу?

Король слегка побледнел.

— Я не стану позорить перед всем двором представителя дома Валуа, — холодно и размеренно проговорил он. — Луаньяк доставит вас в отель Релингенов, где вы будете находиться под домашним арестом. Я запрещаю вам покидать отель. Я запрещаю вам сношения с кем-либо за пределами вашего отеля. Я запрещаю вам общаться с кем-либо, в том числе с вашими домашними…

— Что-что?! — негодующе переспросил Жорж-Мишель.

— Вы дадите мне слово, что не перемолвитесь с ними ни одним…

— Нет! — ответ был резок, словно так страшащий Генриха выстрел. — Я не дам такого слова, — чеканил принц. — Можете отправить меня в Бастилию. Можете заточить в каземат. Но тогда вам придется предъявить мне обвинение — официально, перед лицом Парламента! И придется представить все эти фальшивые доказательства, в том числе и вот этот донос, который вы даже не дали мне дочитать!

Генрих молчал, пытаясь представить все последствия такого процесса, и эти последствия ему не нравились. Дело Валуа должен был решать только Валуа! И тихо.

— Что ж, кузен, я разрешаю вам разговаривать с домашними, но это единственная милость, которую я могу оказать изменнику.

Жорж-Мишель еще выше вскинул голову.

— Луаньяк!

Капитан Сорока Пяти шагнул к королю, испытывая отвратительное чувство человека, который увидел и услышал то, что ему лучше было не видеть и не слышать.

— Проводите Блуа в его отель и… сделайте это скрытно.

***

После ухода кузена его величество Генрих Третий бессильно опустился в кресло… Его всегда поражало, как кузен Жорж ухитрялся быть таким убедительным. Даже когда был неправ. Даже, когда был виновен, как сейчас. В какой он был ярости… От злости, что его планы были раскрыты, или от негодования из-за несправедливых обвинений? Возможно, Монту что-то не так понял?

Генрих схватил документ, принялся перечитывать и с печалью понял, что никакого недопонимания тут нет. Показания Монту были четкими, ясными и недвусмысленными. Такое невозможно было придумать. Такое просто бессмысленно было придумывать. К тому же показания Монту подтверждались брачным контрактом Жоржа, а его он получил двумя днями ранее и совершенно независимо от Монту. Первоначально он даже не придал ему значения, тем более что сейчас в словах кузена было много правды — сын Релингена еще лет пять-семь не сможет самостоятельно управлять княжеством, это было очевидно, и, значит, влияние Жоржа в Релингене никуда не денется. И все-таки людям вечно мало того, что они имеют, и ради владений предков Жорж решил избавиться от него и поставить на Беарнца…

Конечно, — рассуждал король, — Наварра приходится Жоржу двоюродным братом, в то время как его родство с Жоржем довольно дальнее, а люди всегда выбирают тех, кто ближе. И все же измена друга и родственника оставляла в душе горькую обиду. Он зря унизился до беседы с изменником. Дело надо было решить быстро, тихо и не привлекая внимания. А теперь о предательстве кузена знал Луаньяк, двое из его Сорока Пяти, парочка лакеев у дверей и… Проклятье! В прихожей наверняка кто-то был, и он мог не сомневаться, что громкие голоса достигли ушей придворных. А уж когда Жорж вышел из его кабинета в сопровождении Луаньяка, слухи и вовсе пошли по Лувру…

Оставалось пустить подозрения по ложному пути и все же разобраться еще с одним делом. Показания Монту было четкими и бесспорными. Косвенные улики также свидетельствовали против Жоржа. И все же кое-что Генриха беспокоило. Откуда вообще взялся брачный контракт Релингенов? Не мог же Жорж его потерять?!

С этим необходимо было разобраться, и Генрих вновь отдал приказ. Ждать пришлось недолго, все необходимые люди были под рукой, и вскоре графиня де Коэтиви приседала перед христианнейшим королем в низком реверансе. Генрих счел необходимым напустить на себя холодный и суровый вид.

— Скажите, графиня, откуда у вас этот документ? — вопросил он, поднимая со стола брачный контракт Релингенов.

— Сир, возможно, вы помните, что когда-то ее высочество принцесса Релинген удостаивала меня дружбой, — медленно заговорила Луиза, лихорадочно соображая, что отвечать. Говорить правду было невозможно. А придумать какое-то другое объяснение она не успела. Оставалось тянуть время, благо этикет позволял довольно долго плести словесные кружева.

Генрих презрительно скривил губы.

— Вот как, Коэтиви… Значит, исключительно по дружбе — как иначе? — ты рылась в бумагах ее высочества?

Луиза выпрямилась. На худой конец могло сойти и это объяснение, но все же это была не та репутация, которой могла бы гордиться мать принца — если, конечно, ее не зовут мадам Екатериной.

— Как вы могли такое подумать, сир! — патетично воскликнула графиня. — Мадам Аньес сама показала мне свой контракт. Я была так молода, — с печалью и почти нежностью говорила Луиза, глядя на короля большими наивными глазами. — Мне сказали, что я должна выйти замуж и подписать брачный контракт… Я ничего не знала… Я всего боялась… — голос графини был чарующим, но Генрих заметил, что на него это уже не действует — всему свое время, а их время давно прошло. — И тогда ее высочество, чтобы разогнать мои страхи, объяснила, что это такое, и даже показала мне свой контракт. По молодости я многое в нем не поняла, но потом вспомнила и…

— Вот оно что, — Генрих небрежно отбросил копию документа на стол и с интересом уставился на бывшую подружку. — Вот для чего ты ездила в Лош, а вовсе не из-за печали Луи… Ну, конечно, пока все хлопотали вокруг крестника, ты сняла копию с документа. Ловко… — признал король, но в этом признании была немалая доля презрительного разочарования. — Ну, и слуги у моего кузена, — возмущенно бросил он. — Как он еще жив-то при таких растяпах!

Прошел по кабинету, остановился напротив графини, оглядел ее с головы до ног, словно впервые видел. Просто удивительно, как быстро фрейлины матушки из чистых невинных девушек превращаются в гадюк. Правда, временами полезных. Все совпадало — время, место, обстоятельства... Даже лихорадка Луизы.

— Значит, Жорж беспокоился о твоем здоровье, а ты тем временем…

— Я не просила меня спасать! — парировала графиня, решив, что хотя и это версия не самая лучшая, другую она все равно не в силах выдумать. Слава Богу, Генрих сам давал ответы на собственные вопросы — что может быть лучше! — Ему бы следовало не заниматься баловством, а позаботиться о крестнике!

— Он позаботился, — задумчиво произнес король. — Каких-то четверть часа назад он просил… скорее, даже требовал, чтобы я признал Луи и даровал ему Алансон…

— О, сир, вы это сделаете? — оживилась Луиза.

— Я подумаю. Ступай. И помалкивай.

Уход графини вновь заставил короля взяться за донос. Нет, здесь все было четко, логично и неоспоримо. Он начал в третий раз перечитывать документ, когда слуга доложил о визите д’О. Великий эконом начал говорить, даже забыв по этикету приветствовать короля.

— Сир, до меня дошли слухи… — произнес он и сразу же оборвал себя, заметив, что Генрих нахмурился. — Ваше величество, это какое-то недоразумение, — с горячностью, совершенно не подобающей придворному и министру, вновь заговорил он. — Поверьте, документы Релингена в полном порядке и финансы тоже, и не могу не сказать, что у меня никогда еще не было такого эффективного контролера финансов. Вот отчеты, сир, вы можете убедиться, — д’О решительно положил на стол большую папку. Волнение заставило его сбросить почти десяток лет, и он вновь стал похож на сурового и неутомимого воина, который когда-то вызывал восхищение юного Генриха Анжуйского. Последние годы среди бумаг и чернильниц старый друг выглядел скучным и совсем не героичным, а когда он как-то попенял ему за это, невозмутимо ответил, что перо весит намного больше, чем клинок.

— Я шел к вам, чтобы просить продлить его полномочия и расширить на другие владение вашего брата… И вдруг это опала… Сир, я готов поручиться за принца головой!

— Не лезь в это дело, — недовольно бросил король. — Тебя это не касается.

Суперинтендант финансов чуть не задохнулся от негодования.

— Не касается, сир?! Не касается судьба одного из лучших контролеров финансов? — проговорил он. — Знаете, ваше величество, в денежных вопросах не так-то легко найти честного человека. Чтобы к его рукам не прилипали чужие экю… Чтобы потом ваш доход не уходил на чужие замки, драгоценности, приданое и лошадей…

— Хватит, д’О! — оборвал речь бывшего миньона Генрих. — Замолчи! Я знаю, что делаю, и Релинген останется под арестом. И я еще проявил к нему милость, которой он совершенно не заслуживает… На — читай! — его величество гневным жестом протянул министру донос Монту. — Любуйся, каков мерзавец!

Генрих с досадой отвернулся, в волнении прошел по кабинету. Жоржа он всегда любил больше, чем Франсуа… Точнее, не так. К брату Франсуа он был равнодушен, а Жорж был его лучшим другом. И этот друг предал его. Всего-то из-за герцогства Алансонского.

— Читай! — требовательно повторил он.

Франсуа д’О внимательно посмотрел на короля, а потом опустил глаза к бумаге. Генрих хотел разглядеть на лице бывшего друга возмущение или недоверие, но лицо министра было холодно и бесстрастно. Наконец, «великий эконом» поднял взгляд.

— Сир, а почему вы решили, что это правда? — поинтересовался он.

— А потому что есть еще и это! — раздраженный Генрих швырнул суперинтенданту брачный контракт кузена. — Что скажешь теперь?

— Что подобные обвинения не могут строиться на косвенных уликах, — упрямо объявил д’О, пробежав глазами документ.

Генрих хотел было разразиться возмущенными возгласами, но вместо этого только устало махнул рукой:

— Узнаю тебя, дружище, ты все тот же, несмотря на чернильные пятна на пальцах, — проговорил он. — А вот Жорж предпочел Алансон.

Помолчал.

— Ладно, на этом закончим, — распорядился король. — Я не приму твое поручительство — ты мне все же нужен. И я не желаю, чтобы при дворе знали, в чем вина Релингена. Раз все считают, что дело в финансах, пусть будет так, — по деловому говорил Генрих. — Если будут спрашивать — не отрицай. Просто молчи. Этого достаточно. А я решу, что делать. Ступай.

И вновь Генрих взялся за донос. Документ был бесспорен. Король отвернулся от стола и в тоске уставился в окно. Вспомнил еще одно дело — Бретей с бумагами Франсуа мог приехать как через месяц, так и завтра, и необходимо было сделать так, чтобы он сначала встретился с ним, а уже потом узнал, что произошло. Еще один приказ, еще одна бумага, и его, наконец, оставили в покое.

Донос лежал на столе, напоминая о его утрате. Судя по всему, у Жорж не было ни стыда, ни раскаяния, ничего… Даже под конвоем он ухитрялся выглядеть принцем.

Предатель…

***

Из королевского кабинета Жорж-Мишель выходил с высоко поднятой головой, мысленно повторяя, что должен держаться. Никто не должен был заподозрить его растерянности, смятения и боли. Он должен был выглядеть как принц, держаться как принц и вести себя, как принц.

Проходя по королевской прихожей среди почти двух дюжин просителей, зевак и слуг, Жорж-Мишель размышлял, что если господа и не расслышали их громкие речи, компания Луаньяка и еще двоих из Сорока Пяти должна была многое сказать придворным. А уж рука на эфесе шпаги Луаньяка для любого мало-мальски знакомого с законом и вовсе избавляла придворных от сомнений. И хотя, выполняя распоряжение Генриха, Луаньяк повел его по самым безлюдным коридорам королевской резиденции, не встречая никого на своем пути, Жорж-Мишель не сомневался, что не пройдет и четверти часа, как о его опале и аресте станет известно всему Лувру.

Впрочем, и в этих пустынных переходах кое-кто их, кажется, ждал. А учитывая слова Генриха о брачном контракте, кто это догадаться было нетрудно.

Испанцы стояли в конце длинного коридора, почти у выхода, заметно их было с самого начала, и очевидно было, что Тассис забрел сюда не случайно, и уж тем более не по причине незнания Лувра. И расположились маркиз и его паж так, что Луаньяк был вынужден остановиться.

И вновь Жорж-Мишель подумал, что от кого-либо другого капитан королевских телохранителей без всяких церемоний потребовал бы освободить проход, но посол — другое дело. Посол лицо неприкосновенное. Луаньяку оставалось только ждать, пока Хуан де Тассис сам поймет, что нужно посторониться. Или же Луаньяку придется освобождать путь для посланца его католического величества, если тот в свою очередь решит пройти мимо них.

Судя по всему, посол жаждал насладиться триумфом. Только бы он молчал! Принц Релинген опасался, что в запальчивости может сказать маркизу что-то, способное повредить Александру. Или… главный здесь не Тассис?

Юноша, которого несколькими часами ранее он принял за пажа маркиза, стоял перед испанским послом, который вновь имел вид человека, ожидающего приказа господина. Лже-паж избавился от гитары, зато препоясался великолепной шпагой, приличествующей принцу. Он стоял, откинув голову и скрестив на груди руки, казалось, совершенно не обращая внимания на то, что де Тассис стоит один напротив троих вооруженных шпагами телохранителей короля. Да и на Луаньяка он обращал внимание не более, чем на висящую на стене шпалеру. Абсолютно уверенный в своем праве вести себя во французской королевской резиденции как в собственном… дворце.

Вот именно — в собственном дворце!

Опальный принц заметил на руке мальчишки перстень с украшением в виде золотой розы. Скорее всего, во время представления лже-паж повернул его щитком вниз, а еще Жорж-Мишель подумал, что понял, кого этот юноша ему все время напоминал.

Мальчишка чуть дернул плечом, расцепил руки и соизволил сделать полшага вперед. Он даже чуть склонил голову, впрочем, не кланяясь, а, скорее, кивая принцу как равному.

— Я ждал вас, ваше высочество. Не мог покинуть Лувр, не попрощавшись с вами.

Принц Релинген и Блуа впился взглядом в лицо дерзкого юноши, как будто глянул в глаза змеи, а тот, обрадованный произведенным эффектом, продолжил:

— И как вы нашли мое пение, ваше высочество? Правда, не зря меня называют «золотым голосом» Испании? И, согласитесь, мне ведь удалось удивить вас?

Жорж-Мишель выпрямился. Мальчишка почти признался, так к чему притворяться? Арестованный уже сам сложил руки, как перед тем лже-паж, и заговорил с юнцом, старательно глядя на него сверху вниз:

— Удивить? Да, несомненно, дон Фадриго, — ровным тоном проговорил он. — Вам удалось сделать это. Господа вокруг меня свидетели моих слов, — принц широким жестом обвел своих конвоиров. Вскинул голову, как обыкновенно делают люди, когда говорить почти не о чем, и мимолетно заметил, как вздрогнул Луаньяк — такое злое торжество зажглось во взгляде стоящего перед ним мальчишки.

Нет, он не позволит этому щенку вести себя здесь вольно, как у себя в Вальядолиде, потому продолжил наставительно и даже с легким оттенком задушевности, как обыкновенно любят беседовать с учениками наставники:

— Что касается пения, мальчик… Все пажи играют — кто на лютне, кто на гитаре, да и поют недурно многие. Ты играешь и поешь неплохо, но те, кто назвал тебя «золотым голосом», думаю, изрядно тебе польстили.

И продолжил, говоря о музыке и только о музыке:

— Нужно любить музыку в себе, а не себя в музыке, дон Фадриго. Научись этому, и тогда, мальчик, я приду послушать твое пение.

Мальчишка покраснел, и было очевидно, что он взбешен. Кажется, он действительно не терпит сомнений в своих талантах. Потому что выпалил яростно и ничуть не задумываясь, как это выглядит со стороны:

— Сомневаюсь, что в вашей жизни будет «тогда», ваше высочество. Прощайте!

Принц Релинген бросил взгляд на Луаньяка, мучительно размышлявшего, что означает этот разговор. И подумал, что со стороны разобраться действительно трудно. Тон разговора содержал в себе угрозу, а вот слова ничего не значили. Мальчишка обиделся на непризнание его музыкальных талантов, он разъяснил, почему это сделал. Со стороны — ничего более. Хотя говорили они совсем не о музыке, и Луаньяк не мог этого не понимать.

— А это, мальчик, уже не тебе решать, — с абсолютным спокойствием отозвался опальный принц. — Луаньяк, узнайте у господина посла, что ему опять от меня нужно, — последние слова его высочество произнес с тем выражением, с каким вельможи говорят о докучливых просителях, которых по какой-то причине невозможно приказать спустить с лестницы. То, что Луаньяк офицер на службе его величества, а не его высочества, принца сейчас не волновало.

Де Тассис после слов принца непроизвольно сделал шаг назад и тотчас беспокойно оглянулся на юного дона — все же его приказы он должен был выполнять.

Дон Фадриго, оказавшийся в ходе этого маневра один среди коридора, еще раз оглядел всю сцену. Последнее слово он не хотел оставлять за Блуа, но слова почему-то закончились. Ему оставалось только одно — выдержать паузу как в театральном представлении. Еще миг два принца молча смотрели друг на друга. Принц Релинген отвернулся первым. Мнимый паж был ему более не интересен. Юный испанец оскорбленно вскинул голову и вновь покраснел.

— Пошли, Хуан, я устал, — мальчишка уже больше не пытался выглядеть пажом и взглядом, а тем более поклоном, никого более не удостоил.

И кто этот мальчишка? — размышлял Луаньяк. — Кто этот спутник де Тассиса, который так вольно ведет себя в королевской резиденции и смеет угрожать кузену короля? Принц, кажется, понял, с кем имеет дело, но скажет ли? А он сам… Может ли он узнать? Но у кого? У де Тассиса? Не смешно. Впрочем, какая разница, кто поджег запал под пороховой бочкой? Главное, что это были испанцы. В то, что испанцы могли беспокоиться о безопасности христианнейшего короля, Луаньяк не верил.

— Кто это? — все же спросил он, и губы Релингена искривила презрительная усмешка.

— А вы не поняли? Он ведь назвался… — принц внимательно посмотрел на капитана, а потом ответил, словно вбивал в тело врага клинок: — Дон Фадриго — единственный сын первого министра короля Испании и племянник его католического величества Филиппа Габсбурга. И — так уж получилось — мой кузен. Слава Богу, не по крови, — добавил Жорж-Мишель.

Луаньяк опустил голову. Он все равно должен был выполнить приказ короля и поместить принца крови, члена семьи Валуа, кузена двух царствующих королей и одного избранного короля, принца Релингена и Блуа под домашний арест. Капитан королевских телохранителей не должен рассуждать — его долг повиноваться!

А принц Релинген, наконец, понял, кого напишет с дона Фадриго. Падшего ангела, тотчас после падения, еще не утратившего ангельский облик, но уже несущего в своих чертах следы падения и порчи. Да, так было верно и правильно. Ангел сражающийся и ангел падший — Александр и Фадриго. Два кузена — его друг и его враг. Он непременно напишет эту аллегорию. Еще нужно было перестать думать о доне Родриго и его сыне как о родственниках — это были враги. Они думали, как враги, они действовали, как враги, и это пора было принять.

И нужно было позаботиться о «подарке» для испанцев. Дон Фадриго ведь сможет вернуть Руно своему дядюшке? Это будет его ответ. А, главное, он непременно должен не только спасти свою жизнь, но и очистить свое имя — потому что должен иметь возможность действовать и влиять.

Он не оставит свою семью и друга наедине с этим чудовищем в ангельском обличье!

Глава 10. Дюнкерк

Мартина Александр отправил на Влиланд. Вилемзоон пытался протестовать, ругаться, ссылаться на свое обещание принцу Релингену — генерал был неумолим. Адмиралу нечего было делать в сухопутной армии, да и «китобоям» не стоило смущать солдат. Сейчас не скромный управляющий руварда Гейред ван Дален в одиночку отправлялся в дорогу по Низинным землям, а сам рувард и генерал выступал в поход во главе армии. И впереди была встреча не с двумя полками Рубе, а со всеми его силами, во всяком случае, с большей их частью. Пьер Эпинуа занял Дюнкерк. Пьера Эпинуа и Дюнкерк надо было выручать.

Это было удивительно и похоже на чудо. И чудом было вовсе не то, что проводник из Дюнкерка в очередной раз перепутал двух принцев Эпинуа — это было как раз привычно! Чудом оказалось умение Пьера подавлять вспыльчивость и гнев. Александр раз пять перечитал отчет друга, с десяток раз представлял, как все могло произойти, а потом вышел в поход, иначе и с Пьером, и с Дюнкерком можно было попрощаться...

Они взяли облегченные пушки, потому что протащить через грязь и болота другие не было ни малейшей возможности. Они выступили в поход в худшее время года, и дорога слилась в памяти Александра в одно бесконечное бултыханье в грязи.

Грязь сковывала движения, грязь замедляла ход, грязь обкрадывала их на каждом шагу. Она лишала солдат башмаков, а лошадей подков, она стопорила телеги и не давала возможности найти сухое место для привала. Грязь лишала сил, но они упорно продвигались вперед, потому что там, впереди ждали Дюнкерк и Рубе. Пьер воспользовался ошибкой проводника, Пьер проглотил слова негодования и своим людям приказал молчать, он занял под видом изменника-брата город, а когда магистраты сообразили, что в Дюнкерк вошел не тот де Мелен, было уже поздно…

И вот теперь они спешили вперед, потому что не должны были опоздать. Пьер совершил чудо, Пьер занял все стратегические пункты Дюнкерка, но у него было мало сил и почти не было пушек, а Робер де Мелен, маркиз Рубе тоже продвигался к Дюнкерку.

Александр брал продовольствие, Александр брал телеги и удивлялся, как местные крестьяне отличались от крестьян французских. Французы бы плакали, умоляли оставить им хоть что-нибудь, а потом с тупой покорностью наблюдали бы, как у них забирают последнее. Фламандцы тоже просили, но заслышав слова «Дюнкерк» и «Рубе», вытирали слезы, вставали с колен, сами несли еду, уходили из домов в хлева, чтобы солдаты и господа офицеры могли отдохнуть в тепле и сухости, штопали военным одежду и давали проводников. Без этих проводников они блуждали бы в грязи гораздо дольше и могли бы опоздать, потому что карты, как в очередной раз убедился Александр, были очень приблизительными и, конечно, давали общее представление о провинциях, но совершенно не помогали проложить путь. Где-то на краю сознания генерала промелькнула мысль, что с картами тоже надо что-то делать, как и с дорогами, как и с телегами, чтобы они не застревали в грязи. Но все это надо было делать потом, а сейчас впереди у него был Дюнкерк и Рубе.

А еще к его армии приставали новые люди. Они были дурно одеты, вместо пик были вооружены чем-то, более всего напоминающим переделанные косы, но когда его полковники поинтересовались, надо ли их прогнать, Александр запретил. Эти люди были здоровыми, крепкими и старательными, и они могли тащить пушки — генерал лишь велел поставить над ними пару толковых офицеров. А еще он почти равнодушно подумал, что эти люди — «ополченцы» — погибнут в первом же бою. Но впереди ждал Рубе, и это было намного важнее, а эти люди сделали выбор, и он не собирался их увещевать.

…Они все же успели отдохнуть на привале, а потом, едва небо просветлело, до них донеслись пушечные раскаты — там, впереди началось сражение за Дюнкерк. Рубе пришел раньше. Рубе осаждал старшего брата. А генерал достаточно знал Пьера, чтобы не сомневаться — тот ни за что не склонит свой штандарт перед изменником. Даже если это его родной брат. Тем более что это родной брат!

Генерал скомандовал поход. Еще получив сведения от гонца, он и не надеялся перехватить Рубе на марше, но теперь намеревался сделать то, ради чего и прошел этот безумный путь — ударить маркиза с тыла.

Вид на «Церковь в песках» поражал воображение, но Александр всего лишь миг стоял, не веря собственным глазам. Рубе упорно пытался подобраться к стенам и не мог, а такой плотности пушечного огня со стороны города генерал не видел еще никогда. «У Пьера же не было пушек!..»

Мысль мелькнула и пропала, и оставалось только отдавать распоряжения и готовиться к атаке. Пушки Пьер нашел — должно быть, в самом Дюнкерке, и теперь оставалось только молиться, чтобы у него хватило ядер. А вот то, что у него недоставало людей, было очевидно и Александру, и Рубе. Несколько ужасающих залпов и молчание, и никто не выходит в атаку, чтобы довершить дело. И вновь Рубе подходит к стенам, и вновь несколько сметающих все на пути ядер залпов. И Рубе отходит, оставляя в песках убитых и искалеченных. Он может ждать — у него целая армия, а у Пьера всего два полка. Он может рисковать, потому что еще не понял, что к Пьеру подошла подмога.

А потом Рубе оказался меж двух огней, и его солдаты — испанцы, фламандцы, итальянцы, немцы и бог знает кто еще — дрогнули. Пушечные ядра сметали ряды, и Александр скомандовал атаку. Сходу, прямо с марша обрушив на испанцев свою армию, подобно нагонной волне. Испанская ярость столкнулась с яростью фламандской, и на этот раз фламандская была острее и беспощаднее. А уж те, кого Александр мысленно назвал «ополченцами», сражали так безоглядно и свирепо, что первыми испанцы побежали именно от них. Правда, и «ополченцы» полегли почти все, но их неудержимая ярость обеспечила победу. Должно быть, размышлял Александр, их ненависть и жажда мести были столь сильны, что они просто не могли больше терпеть, не способны были ждать, пока кто-то другой решит судьбу испанцев, и он лишь надеялся, что в сражении в песках им удалось утолить свою жажду возмездия.

Рубе пятился, отступал, и Александр приказал пушкарям бить прямо по группе офицеров, тех, что пытались навести хоть какой-то порядок в смятенных полках, и кто прикрывал своего командующего. Первую пушку разорвало, и этот взрыв дал испанцам столь необходимое им время, чтобы скомандовать отступление. Пушки продолжали бить, но Рубе все же уходил, а это значило, что у него тоже были проводники.

Александр представлял, куда уходит враг, но понимал также и то, что преследовать Рубе у него нет ни малейшей возможности. До Гравелина был всего день перехода, но в Гравелине был испанский гарнизон, Рубе без сомнения еще полдня назад отправил туда гонца с известием, что его брат занял Дюнкерк, и на пути преследования их наверняка ждали засады и отравленные колодцы. Чудеса не повторяются два раза подряд, и потому вместо попытки захватить еще один порт, необходимо было закрепиться в этом. А еще надо было очистить пески и добить оставшихся испанцев. Брать пленных они сейчас не могли.

Люди восторженно славили победу, люди готовы были вновь идти в бой, но генерал видел, что это последняя вспышка боевого воодушевления и людям необходим отдых. Подошел к телам погибших пушкарей, с сожалением подумал, что в горячке боя они забыли следить за контрольным ободом на стволе, а потом догадался, что ничего они не забыли, но, не желая, упустить Рубе, пошли на риск.

Они будут похоронены здесь — в Дюнкерке, в городе, который помогли защитить от Рубе… А теперь надо было войти под защиту городских стен и приветствовать Эпинуа. Ну и городской совет тоже…

Он сделал шаг к городу и сразу же увидел, что ворота Дюнкерка распахнулись. Всадник в доспехе и с открытым забралом выехал из ворот, а он вдруг подумал, что никогда не видел Пьера в полном доспехе, правда, и Пьер не видел его в боевом облачении полководца. А еще в голову ему пришла совершенно нелепая мысль — как же им обняться, радуясь завершению сражения? Наверное, это будет выглядеть странно и гротескно — звон металла о металл, когда не пожать руку, не положить ее по дружески на плечо. А, впрочем, сегодня было много того, что выглядит странно и гротескно. Как это сражение в дюнах войдет в историю? Как битва или бойня? На бойню это было похоже больше.

А потом Пьер де Мелен, принц Эпинуа, спешился рядом с ним и к потрясению Александра преклонил перед ним колено:

— Ваше высочество! — морской ветер подхватил громкий голос и унес к Дюнкерку, к столпившимся в воротах людям. — Город Дюнкерк готов принять руварда Низинных земель. Позвольте мне представить вам ваш город!

***

Конечно, это была авантюра, Александр это признавал. А с другой стороны, что еще мог сделать Эпинуа? Он наверняка бы столкнулся с братом, но есть разница — наткнуться на Рубе перед стенами Дюнкерка или за этими стенами.

В первом случае у него не было ни малейшего шанса — два полка на открытом пространстве не могут противостоять армии. За стенами Дюнкерка шанс был, и Пьер все сделал правильно. Разумно воспользовался выгодами ситуации и совершенно верно обрисовал магистратам их положение. Пусть Дюнкерк был занят принцем в результате случайности, Рубе никогда бы не поверил в такую правду, а обозленный Рубе — это виселицы по всему городу, это колеса на столбах у всех ворот. С милосердием у маркиза дело обстояло плохо, так что всеми силами помогать Пьеру отстоять Дюнкерк было в интересах, как магистратов, так и горожан.

И вот теперь новый губернатор Дюнкерка Пьер Эпинуа предлагал ему осмотреть город. Конечно, в город он войдет, но сначала нужно было завершить все дела.

— Благодарю вас, господин губернатор, — так же громко, как и Пьер перед этим, проговорил рувард и генерал. А потом уже другим тоном добавил: — Только не сейчас, Пьер, встаньте. Сначала надо собрать военный совет, да и дел полно…

«А Дюнкерк подождет», — мысленно добавил Александр. Дюнкерк не убежит, Дюнкерк не смоет волною — судя по картам, гавань порта была столь удобной, что надежно защищала город от любого буйства стихий. Так что с Дюнкерком он познакомится позже. А пока надо было разобраться со всеми делами по обустройству лагеря — Александр решил, что в Дюнкерк войдет только тот полк, что станет частью местного гарнизона. Надо было обойти полки. Надо было посетить раненых и умирающих. Надо было решить вопрос с погребением своих павших и зарыть погибших испанцев. И это тоже было не такое уж простое дело. За два последних года Александр узнал, что в прибрежной зоне водоносные слои располагаются довольно близко к поверхности, так что рыть могилы надо было так, чтобы по недосмотру не отравить воду. А еще надо было провести военный совет, получить рапорты полковников и определиться с дальнейшими действиями.

На все труды у него ушло не меньше трех часов. Александр чувствовал себя вымотанным, словно поднялся не с рассветом, а вообще не ложился три последних дня. Только упорство и осознание насущной необходимости завершить все дела заставляло его держаться на ногах. А еще понимание — где-то на задворках разума — что со стороны Дюнкерка за ними наблюдают сотни глаз и, значит, надо было оставаться решительным, бодрым и деятельным. Хотя, конечно, снять доспехи хотелось до одурения.

Шум привлек внимание генерала. Этот шум и суета были неправильными, неверными, такого шума и такой суеты не должно было быть в охваченном ликованием лагере, и Александр вдруг подумал, что если вина барабанщика, а судя по гулу голосов, провинившимся был именно он, не будет заключаться в мародерстве, он своей волей непременно помилует бедолагу, вернее, снизит наказание так, чтобы парень хотя бы смог выжить. Однако, услышав о вине парня, нахмурился.

Да, виновный был совсем еще юнцом, но если верить лейтенанту, он испортил свой барабан. Александр подумал о проводниках Рубе, об убежденности Диего, что его Янс — шпион испанцев, и помрачнел. Если мальчишка был предателем и сделал это осознанно, наказание за измену одно — смерть. Конечно, не такая лютая, как под кнутом, но неизбежная и скорая.

Он на миг прикрыл глаза, прежде чем отдать роковой приказ, а потом вспомнил, что как верховный судья Провинций все же должен выслушать и другую сторону. Лейтенант, смущенный и разозленный тем, что их нерадение стало известно командующему, в раздражении бухнул инструмент перед старшими офицерами. Александр в удивлении воззрился на то, что лейтенант назвал «испорченным». Барабан был целехоньким. Не считая, конечно, каких-то изображений на светлой коже. Сидя в седле, уставший и взмокший, с глазами, воспаленными от усталости, Александр никак не мог рассмотреть картинку, но что мог накарябать щенок на своем барабане, кроме голых девиц?

Генерал выдохнул с облегчением. Конечно, дурно было украшать символ воинской доблести срамными картинками, но господа протестанты в своей ревности временами перегибали все палки, жезлы и пушечные стволы. Да, розги парень заслужил, но не более того, тем более что уголь легко стирается простой водой.

Слова об угле и воде командующий произнес вслух и уже было набрал воздух, чтобы закончить фразу приказом взгреть мальчишку, но в меру, как «художник» перебил генерала:

— Это серебряный карандаш и его не смыть!

Кажется, мальчишка, устрашенный словами лейтенанта, явно приготовился умирать, иначе у него точно не хватило бы духу спорить с командующим. Или он дерзит нарочно, в надежде заслужить более легкую смерть?

Да, кажется, юнец делал все, чтобы спасти его не было никакой возможности, и Александр с досадой подумал, что эти двое — лейтенант и мальчишка — все-таки сумели испортить день их триумфа, и вот за такое, пожалуй, лейтенанта стоит разжаловать. Не мог решить свои дела тихо? Лейтенант-католик просто надрал бы мальчишке уши или дал бы подзатыльник, на чем бы дело и закончилось, а это устроил судилище, словно поймал шпиона!

О том, что рувард, ввязавшийся в плевое дело, выглядит глупо, он тоже подумал и очень пожалел, что вот сейчас с ним нет Мартина и его «китобоев», которые непременно избавили бы командующего от необходимости что-то здесь решать. А потом, чтобы протянуть время, генерал потребовал поднести испорченный барабан ближе, чтобы рассмотреть рисунок… И замер, ощутив вдруг, что не может дышать.

Мальчишка нарисовал на гладкой коже не срамные картинки, какие обычно рисуют для скучающих солдат. Нет, юноша изобразил на обеих сторонах барабана картины их сражения с испанцами. Вот Рубе штурмует стену, расцвеченную пушечными залпами… Вот разрывает их пушку… Вот испанцы бегут, спасаясь от фламандской ярости... Вот ополченец пронзает своей косой солдата Рубе, чтобы минуту спустя упасть от меткого выстрела… А вот и генерал милостиво протягивает руку новому губернатору Дюнкерка, и одно перо в его плюмаже срезано шальной пулей…

Это было живо и ярко, а еще грозно и величественно, он даже не думал, что на маленьком рисунке можно так все это передать, и возблагодарил Небеса, что друг научил его разбираться в искусстве и видеть лес в одной ветке.

Опомнился только, вдруг услышав звенящую тишину вокруг, и понял, что все ждут его слова. Но он произнес не то, что все ждали:

— Зачем ты это сделал?

Мальчишка мог не говорить, он знал ответ, мог произнести его сам, почти слово в слово, и все-таки…

— Я не мог, — выпалил мальчик, — не мог не сделать это! Все было так… так…

Да, этот юноша, несомненно, был не очень образован и не мог найти слов, чтобы выразить чувства — восхищение, восторг, благоговение… Все в одном... Эти рисунки были «Te Deum» юного фламандца, до того пребывающим в упоении от одержанной победы, что взялся за первое, пригодное для рисования, что подвернулось под руку. Глупо было уже спрашивать, откуда у барабанщика серебряный карандаш. Александр сам мог бы легко пересказать нехитрую историю мальчишки, наделенного даром художника и сбежавшего из дому, чтобы накопить на учебу.

— Пьер, в Дюнкерке ведь найдется картон и карандаши, — негромко осведомился он у Пьера и кивнув довольно. Губернатор, кажется, понял, что это не было вопросом.

Потом он распорядился перевести мальчишку в свое распоряжение. Нет, ради их победы казни отменяются, барабанщика высечь за дерзость, лейтенанта разжаловать за беспорядок в лагере, барабан оставить в полку, как есть — в знак победы в дюнах.

И еще один час Дюнкерку пришлось ждать руварда. Ничего, Дюнкерк подождет. Знакомство с тем, кто способен запечатлеть их победу и сможет рисовать карты, стоило этого ожидания.

А потом ему под ноги бросились здешние магистраты.

***

Наверное, они слишком долго ждали, а ожидание пугает больше самых жестоких угроз. Пьер Эпинуа откровенно говорил, что жизнью не дорожит, и потому будет сражаться до последнего, а вот его брат Рубе — если он победит — не феникс милосердия, да что говорить, он и вовсе не знает значение этого слова.

Смысл речей старшего из Меленов был магистратам понятен, как и заявление, что он не слишком любит людей их сорта. «Впрочем, — добавил принц, — раз уж вы не из Арраса и Брюсселя — вам повезло».

Это они тоже хорошо понимали. Как понимали и то, что убедить в своей невиновности маркиза Рубе и правда не было ни малейшей возможности, и теперь им действительно придется всеми силами оборонять от него город.

А еще пришлось снимать пушки с кораблей и устанавливать их на стенах.

Пришлось собирать для Эпинуа ополченцев.

Пришлось лично запирать в казарме небольшой гарнизон, а потом убеждать их подчиниться старшему Мелену, а еще уламывать команды каперов — благодаря предусмотрительности и быстроте Эпинуа, уйти из гавани корабли не смогли.

Магистраты и горожане старались изо всех сил, а общее дело, как известно, сближает. И все же Эпинуа оставался язвительным и резким, а его слова разили не хуже пик и пушечных ядер. Втихомолку магистраты сетовали, что все Мелены отличаются отвратительным характером, но теперь Пьер Эпинуа не топал ногами, не хватался за палку, не грозил кого-нибудь вздернуть и даже не вопил так, что уши закладывало.

Пьер де Мелен, принц Эпинуа благополучно справлялся простыми словами, не снисходя до крика, и это пугало жителей Дюнкерка много больше, чем привычные угрозы и палки. Правда, Пьер тоже удивлялся собственной выдержке, и только через десять дней сообразил, что усиленно копирует друга-руварда, точнее, его знаменитую маску — инспектора Гейреда ван Далена.

Обитатели Дюнкерка об этом не догадывались, но полагали, что человек, потерявший и семью, и собственный город, может так измениться, что начнет пугать окружающих одним только присутствием.

Маркиз Рубе ни семью, ни город не терял, зато лишился любимого брата, ставшего врагом, брата, к которому некогда был привязан, как могут быть привязаны друг к другу лишь близнецы, и потому, оплакав утрату, способен был уничтожить любого, кто случайно напомнил бы о существовании Пьера. А в Дюнкерке все теперь хранило память об Эпинуа, не говоря уж о нем самом, так что в страхе перед победой маркиза, горожане и магистраты готовы были совершать чудеса, и даже священники старательно трудились на общую победу.

А потом им на помощь пришло еще одно войско, и лже-принц бежал от принца настоящего, младший брат от старшего, и они срывали голоса от восторга и облегчения, что никому из них не придется украшать собой ворота города или же колесо.

И все-таки когда Пьер Эпинуа выехал за ворота и преклонил колено перед предводителем пришедшего им на помощь войска, им вновь стало страшно. Эпинуа никогда и не перед кем не склонял колен. Эпинуа даже короля из французов считал всего лишь первым среди равных. И вот теперь до них доносились его слова: «Ваше высочество! Город Дюнкерк готов принять руварда Низинных земель. Позвольте мне представить вам ваш город!»

О руварде они слышали немало — хвалебные слова от сторонников Генеральных Штатов и сдержанные, словно произносимые сквозь зубы, признания достоинств от сторонников Испании. Сами магистраты определиться пока не могли — встречаться с графом де Бретеем им не приходилось, а тревожные слухи из Брюсселя, где генерал велел магистратам на коленях просить прощение за допущенную бестактность, заставляли ждать неизбежной встречи с волнением и страхом.

Наверное, если бы этот гражданин Гента сразу вошел в Дюнкерк, им было бы проще. Долгое ожидание — лишний трепет. Но часы бежали за часами, а победитель не спешил въезжать в отвоеванный город. Господа магистраты даже заподозрили, будто рувард дает им время встретить его так, как и должны встречать победителя покоренные города, а то, что их до сих пор не начали грабить, не значило ровным счетом ничего. Бретей ждал ключи, и, значит, они должны были принести ему ключи. Спор среди магистратов вызвали лишь два момента церемонии, должны ли они были выйти навстречу руварду босиком и с веревками на шеях, или можно было ограничиться коленопреклонением?

После часа споров почтенные магистраты решили, что расхаживать в такую погоду босиком слишком тяжкое испытание для здоровья. Да и веревка могла оказаться слишком опасной, если в армии руварда много французов или же кальвинистов. А потом они столкнулись с новой напастью — какая подушка лучше подойдет для ключей? Синяя, чтобы сделать приятное будущему королю из дома Валуа, или красная, чтобы польстить полководцу?

Да и выйти за стены города лучше было самым почтенным и самым седым из них, потому что если что-то пойдет не так — они уже достаточно пожили, чтобы их смерть стала невосполнимой потерей для города и их семей. И, конечно, надо было сразу пасть на колени и склонить перед спасителем головы. И будь что будет!

***

Первым порывом Александра было поднять стариков и спросить, кто посмел причинить им обиду. А потом он замер на месте, потому что разглядел в руках одного из горожан алую подушку с двумя ключами. Эти ключи оказали на него почти парализующее действие, и он принялся усиленно соображать, что еще забыл сделать с этим Дюнкерком. Он даже оглянулся на Пьера в надежде найти хоть какую-то подсказку на его лицо, но вид довольного губернатора стала еще одним потрясением для руварда.

Таким своего друга Александр не видел больше года с тех давних времен, когда Пьер еще не потерял Турне и Кристину. И это довольство принца стало вспышкой молнии, которая осветила все вокруг, в том числе и давнее воспоминание Александра — богатую коллекцию ключей от городов в библиотеке Жоржа. «Вот увидишь, дружище, — говорил тогда Жорж, — у тебя будет собрание не хуже». Он тогда заспорил, уверяя, что не собирается брать города, а только их защищать, а друг улыбался и твердил, что он еще очень молод…

И вот теперь, вопреки всякой логике, он получил сразу два ключа — один от города, а второй… Со вторым предстояло разобраться позже.

Александр с раскаянием подумал, что прошло почти полдня, как он приветствовал Эпинуа, а он до сих пор не вошел в Дюнкерк. Судя по всему, Дюнкерк устал ждать. Судя по всему, Дюнкерк настойчиво приглашал его вступить в город, а он так и не успел переодеться. Жорж наверняка разразился бы негодующими речами, напоминая, что не дело ходить на таком ветру в насквозь промокшей рубашке. Но когда бы он успел переодеться?

Выручил Эпинуа, с важностью заявив магистратам, что рувард Низинных земель принимает их подношение и теперь дозволяет им приготовить все необходимое для своего визита.

Рувард с облегчением вздохнул — он все же сможет сменить рубашку. Да и Пьеру стоило бы переодеться. Слава Богу, у него имелась не одна рубашка про запас.

И все же по быстрому переодеться не удалось. Как только сменивший рубашку Александр вознамерился сесть в седло, чтобы покинуть лагерь, к нему заявился встревоженный Шатнуа и с совершенно несвойственной для себя обидой заявил, что не только полк Сент-Эньяна заслуживает памятную награду — разрисованный барабан, но все полки отличились в битве при дюнах и имеют право на награду.

Александр задумался. Готье был прав. И пусть он не рассматривал барабан как награду, его армия поняла все именно так. И значит, мальчишке вновь придется взяться за карандаш. Еще бы понять, где сейчас мальчишка…

К счастью, пока он общался с магистратами и переодевался, бывшего барабанщика успели не только высечь, но и доставить в его палатку. Выслушав распоряжение генерала, юнец растеряно захлопал ресницами:

— Но ведь я не дорисовал… — попытался что-то сказать мальчишка. «Ларс, — напомнил себя генерал, — его зовут Ларс. Ларс ван Бик».

— И хорошо, — идея оформилась в стройную систему, и генерал подумал, что теперь это станет обычаем армии. — Ты оставил один незаполненный квадрат — в нем ты нарисуешь герб со знамени полка. Шатнуа, — распорядился генерал, — проследите, чтобы каждый полк доставил сюда один барабан и знамя. Установите очередность и проследите за порядком. Отчитаетесь по моему возвращению. Сент-Эньян, на вас весь лагерь.

Шатнуа решил вмешаться, значит, Шатнуа и разбираться со своей идеей. «Это правильно, это справедливо», — думал Александр. А он теперь мог отправляться в Дюнкерк в сопровождении Эпинуа. И, судя по поднявшейся вокруг суете, раньше завтрашнего полудня ему лучше не возвращаться…

***

Дюнкерк встретил руварда и генерала пустыми улицами и закрытыми ставнями. На безлюдных мостовых стук копыт казался почти громом, а с подвыванием ветра оставлял и вовсе жутковатое впечатление. И все же Александр полагал, что это пустота была не признаком немого протеста горожан, а, скорее, понятным опасением вызвать каким-нибудь неосторожным жестом или словом неудовольствие регента Низинных земель. Дважды за год пережив смену власти, горожане напоминали людей, что, обжегшись на молоке, начинают дуть на воду, и нельзя сказать, будто их опасения совсем уж не имели под собой основания.

Они продвигались от ворот к центру города, а Эпинуа объяснял, почему ключей на подушке было два. Один от главных ворот Дюнкерка, второй — от цепей городской гавани. Логично.

Эту гавань и хотел прежде всего осмотреть рувард, но Пьер долго и упорно демонстрировал ему крепкие дома и надежные мостовые, церкви, более всего напоминающие крепости, высоченные сторожевые башни, новехонькую ратушу, оказавшуюся моложе его самого и которую, как оказалось, отстроил французский маршал де Терм, и, конечно, мосты… Дюнкерк был крепким и богатым городом, и Александр признавал, что даже без гавани он станет надежной опорой Генеральным Штатам и избранному королю, так что его возвращение под сень Фландрии было не меньшей удачей, чем стало бы возвращение Турне.

И все же главной ценностью «Церкви в дюнах» были гавань и море. Александр чувствовал, что море совсем близко, он ощущал это по изменившемуся запаху и ветру, такому знакомому и ставшему уже родным. Он готов был следовать за зовом моря и пустить коня в галоп, но Пьер вновь свернул назад.

— Ваше высочество еще не осмотрели укрепления, — объявил губернатор.

Очень хотелось выругаться, но браниться на губернатора в присутствии офицеров, было по меньшей мере неблагоразумно. Александр сдержался, безмолвно следуя за вельможным проводником. Солнце садилось, и они неожиданно уперлись в мрачный тупик, в один миг оказавшись в тени мощной крепостной стены.

Их ждали. Их приветствовали. Им держали лошадей, пока они спешивались. А лестница на стены делалась не иначе как для великанов. Эпинуа указал рукой направление, и Александр вновь ощутил знакомый запах. Прошел два десятка шагов по стене, а потом понял, почему Пьер привел его сюда.

Гавань раскинулась перед ними во всем великолепии, сверкая в лучах заходящего солнца. Оно окрашивало водную гладь, расцвечивало фантастическими красками облака и дюны, раскрашивало камни крепостной стены и лица сопровождавших его людей. Как и при виде рисунков на барабане Ларса, Александр вдруг ощутил, что ему нечем дышать — потому что лесом мачт гавань заполняли корабли!

Не привычные ему ботики и гукоры, не торговцы, спешно переделанные для военных целей, а настоящие корабли — большие, грозные и прекрасные.

— Но как?.. — только и мог вымолвить Александр.

— А это второй ваш ключ, — довольно отозвался Пьер. — От цепей в гавани…

В Генте тоже использовали цепи, чтобы не пропускать вражеские корабли. А здесь цепи помешали уйти испанским каперам. Когда-то он довольно пренебрежительно отзывался о такой преграде, свято уверенный, что ее не так уж и трудно обойти, и вот сейчас увидел, что цепи оказались не менее надежными, чем стены.

Это какие же цепи отковали здешние кузнецы!

— Это ваши корабли, ваше высочество! — торжественно провозгласил Эпинуа.

— Корабли Генеральных Штатов, — поправил все еще пребывающий в потрясении Александр.

— Генеральных Штатов, — покладисто согласился Пьер. — Но все равно ваши. Вы хотели, чтобы у нас был флот — вот и он.

Александр считал корабли, любовался мачтами и думал, что это только начало. «Строить корабли и создавать флот» — вспомнил рувард слова из папской буллы и подумал, что его святейшество, передавая ему пергамент, прекрасно отдавал себе отчет в том, что флот может пополниться не только тяжким трудом корабелов, но и военными призами.

У них была армия. У них будет флот. А адмирал у них уже есть!

Глава 11. Граф Гента, принц Фризии

Кораблей было одиннадцать — и это был почти флот. Александр де Бретей вглядывался в корабельные очертания, как люди вглядываются в лица любимых женщин. На мгновение пожалел, что отослал Мартина на Влиланд, но все же признал, что все сделал правильно — не дело было подвергать преждевременному риску единственного настоящего адмирала Низинных земель.

Эпинуа смотрел на него, как добрый дядюшка на любимого племянника, и вновь улыбался.

— А если бы я сразу вошел с вами в Дюнкерк? — наконец-то, спросил Александр. Он уже понял, что Пьер специально привел его сюда в этот предзакатный час, чтобы представить гавань и корабли во всей красе.

— Тогда была бы благодарственная месса, — усмехнулся Эпинуа. — А они долгие… Да и своих офицеров вы ни за что не оставили бы без обеда… Одно дело, второе, десятое… Нет, сюда мы бы все равно пришли в этот час, — довольно подвел итог принц. — Это самое красивое место и время Дюнкерка…

А потом они спускались со стены, и Пьер сетовал, что флоту нужен адмирал.

— Я уломал каперов, и они согласились поступить на службу Генеральным Штатам, — говорил он. — Но только разве это флот? — Пьер тяжко вздохнул и устало махнул рукой. — Они привыкли быть сами по себе, да и теперь никому не подчинятся. А наши вояки — снарядят три рыбацкие лодки и хвастают, что они адмиралы. Полагаете, эти капитаны захотят их признать?

Александр кивнул. Пьер все говорил правильно, но, к счастью, у него был Мартин.

— Не беспокойтесь, друг мой, полагаю, адмирала мы найдем.

— Вы про Ландеронда? Или про Альтовити?

Рувард понял, что придя в себя после утраты, Пьер все же выяснил, что происходит вокруг и даже ознакомился с его отчетом Генеральным Штатам. Это было хорошо.

— Полагаете, король Генрих отпустит его? — продолжил расспросы Пьер.

Александр вздохнул:

— Сомневаюсь. — Он уже хотел рассказать про Мартина, когда вспомнил, что вокруг слишком много лишних ушей. Он не знал этих людей и потому не спешил откровенничать. Кто знает, кому потом они станут пересказывать его слова. Люди бывают ужасно болтливы… — Я не знаю пока, Пьер, но, полагаю, Ландеронд кого-нибудь посоветует. Судя по всему, он знает все и всех. Без адмирала мы не останемся…

Эпинуа обеспокоенно покачал головой, а Александр решил, что расскажет ему все позже — когда рядом не будет посторонних.

А на следующий день началось знакомство руварда с обитателями Дюнкерка. Александр слушал жалобы смотрителя порта и размышлял, что этот честный и невинный взгляд ему что-то напоминает. И вспомнил — точно такое же выражение он не раз наблюдал у Лазаря Репейника, когда тот повествовал о своих многочисленных похождениях по освобождению дворянства Европы от кровных лошадей. Если он не ошибался, а инстинкт подсказывал, что нет, смотритель был тем еще пройдохой.

Да и рожи каперов напоминали руварду рожи самых знаменитых браво Парижа — людей решительных, отважных и умелых, но не обремененных принципами. Впрочем, Александр полагал, что Мартин справится и со смотрителем, и с лихими капитанами. А со временем все эти Вейсы, Якобсоны и Барты будут еще гордиться, что сражаются под его началом.

Еще через пару часов состоялось знакомство и с обычными жителями города. Сначала Александр увидел на пристани шумную толпу. Потом из этой толпы, что было ожидаемо, вышли женщины.

Рувард уже знал этот тип фламандских баб — насмотрелся в Генте. И что с того, что одни были кальвинистками, а другие католичками? Разницы не было никакой — разве что в деталях шитья на их чепцах. Их лица были одинаково решительны, рост почти не уступал росту отцов, братьев и мужей, чепцы были накрахмалены так туго, что стояли столбом, а фартуки напоминали бочки. Да и говорили они громко, уверенно и непреклонно, словно вбивали гвозди в стену. Пьер хотел было приказать пальнуть в воздух, чтобы угомонить, как он заявил, «сварливых ведьм», но Александр пожелал все же выяснить, из-за чего разразился шум.

Причина оказалась простой и понятной. Цепи поперек гавани не давали уйти кораблям каперов, но и рыбацкие лодки в море не выпускали. Пока город готовился к осаде, это еще можно было понять и принять, к тому же жителям Дюнкерка все равно было не до рыболовства. Сейчас рыбакам необходимо было вернуться к кормящему их промыслу. Говорить это одному из Меленов было опасно, так что женщины вышли вперед, вознамерившись спасти от страшной участи мужей и семьи от безденежья. К тому же кто-то прослышал, будто рувард человек милосердный и сострадательный, вешать не будет, разве что заставит просить прощение с веревкой на шее, а уж о том, что по обычаю это надо делать босиком, наверняка и вовсе забудет.

Александр задумался. Цепи надежно закрывали выход в море, но если выпустить рыбацкие лодки, за ними пойдут и корабли, а он не готов был терять половину или даже весь флот, тем более что до Гравелина было рукой подать. Пока каперы не принесли положенные клятвы Генеральным Штатам, пока они не подписали все бумаги и не поступили под командование Вилемзоона, открывать гавань было рано.

И все же безделье и безденежье побуждали к вредным мыслям и еще более вредным делам, и с этим тоже надо было что-то делать. Посоветоваться было не с кем, но здравый смысл, воспоминания о рассказах Мартина и собственные наблюдения подсказали руварду выход.

— Через два дня ваши мужья смогут выйти на лов, — уверенно объявил Александр и пошел прочь.

Взволнованный губернатор поспешил за ним.

— Но как?.. — Пьер Эпинуа даже не смог договорить свой вопрос — слишком велико было его беспокойство за сохранность флота.

— Пьер, вы знаете, что такое «осадка»? — поинтересовался рувард.

— Что-то слышал… Господи, Александр, да откуда мне знать? Никогда не имел дела с морем! — от души высказался губернатор.

— Ничего, скоро все поймете, — успокоил рувард. — Рыбацкая лодка на мелководье пройдет, а корабль нет. Цепи как раз и создают рукотворное мелководье, — на ходу говорил он, краем глаза наблюдая, с какой жадностью им внимают сопровождавшие лица. Пусть слушают. И пусть разнесут его слова хоть до самого Гравелина.

— Во-первых, пока что не возвращайте пушки на корабли, — распоряжался рувард и генерал. — Но усильте пушками береговые батареи. Во-вторых, вот те баржи, что вы оставили снаружи… Кстати, а зачем вы это сделали? — Александр с любопытством уставился на Эпинуа, делая вид, будто не замечает чужих взглядов. Губернатор Дюнкерка смутился:

— Для дополнительного заграждения, — сообщил он. — На случай морского десанта.

— Прекрасно! — генерал одобрительно кивнул. — А теперь переоборудуйте их в брандеры. Два дня вам хватит на это с лихвой.

Парочка сопровождавших их молодых магистратов побледнела.

— А потом достаточно будет слегка притопить цепи, чтобы лодки прошли, а корабли нет, — продолжил разъяснения рувард. — Конечно, на вороте должны стоять надежные и знающие люди, но даже если они не доследят, и корабли попытаются выйти в море — горячей им встречи с брандерами!

Пьер с минуту осознавал сказанное, а потом довольно улыбнулся. И все же…

— Но рыбаки тоже могут отправиться в Гравелин, — напомнил он.

— И что? — приподнял бровь Александр. — Пусть их…

— Но они расскажут, что здесь происходит, — настаивал Пьер.

— А что такого они могут рассказать, о чем нельзя было бы кричать на каждом перекрестке? — невозмутимо пожал плечами Александр. — Или вы беспокоитесь, что они вернутся ради шпионажа? Да, бросьте, Пьер, что вы — шпионов не поймаете? А поймаете, так вешайте — хоть на реях, хоть на городских воротах, хоть на окнах ратуши! — я слова не скажу.

Те самые молодые магистраты стали даже не белыми, а зелеными.

Ничего, Пьер разберется в причинах их бледности — запугали ли их испанцы, так что они забыли о гордости горожан Фландрии, или они и правда намерены шпионить. Все эти проблемы можно решить. Почет и награды тем, кто честен, веревка для тех, кто предаст. Он верил в Пьера, в своих людей и в милосердие Всевышнего. Со всем этим они просто обязаны были побеждать!

***

Вести о победе в дюнах и об освобождении Дюнкерка облетели Фландрию и другие провинции Низинных земель со скоростью пушечного ядра, в каждом городе обрастая все большими подробностями — по большей части совершенно фантастическими. Дюнкерк был хорошим призом. Дюнкерк вполне мог поспорить по значимости с Турне, и Александр не сомневался, что ответят Генеральные Штаты, если испанцы предложат обмен.

А еще он обнаружил, что с мальчишкой Ларсом нашел больше, чем ожидал. Разбирая дела в Дюнкерке и посматривая на военный лагерь с городских стен, он заметил, что в лагере что-то происходит. Лагерь вновь обустраивался, в лагере вновь ставили палатки и так ровно, словно их вымеряли по линейке. Через пять дней вернувшись к себе, генерал обнаружил, что замеченное им обустройство дело рук Ларса ван Бика, а его офицеры свято верят, будто мальчишка выполнял его приказ.

Восстанавливать истину и пускаться в объяснения Александр посчитал неразумным, тем более что его палатка перестала хлопать и трепетать на ветру, больше напоминая парус, чем временный дом, и, наконец, была укреплена и натянута так, как это и делалось обычно, когда лагерь ставился не в такой спешке и не на песках. Похвалив старания капрала и велев ему продолжать свой труд, генерал решил, что все складывается на редкость удачно — сын строителя и племянник корабела не только знал толк в отвесах, уровнях и опорах, но и понимал, что такое план. Оставалось объяснить новоиспеченному капралу, что такое карта и зачем она нужна. А потом можно было подобрать юноше в наставники лучших топографов Низинных земель — Александр даже знал, где.

Впрочем, вопрос с Ларсом был сейчас не самой важной проблемой. Гораздо важнее было вызвать в Дюнкерк Мартина с его «китобоями», отчитаться перед Генеральными Штатами и Франсуа и, наконец-то, добиться созыва Штатов, чтобы подписать акт будущего короля по отречению от французских владений.

Все эти дела Александр выполнял одно за другим, старательно отмечая в памяти каждый шаг. Проще всего было с Мартиной, сложнее всего с Франсуа. Зато Генеральные Штаты, впечатлившись блистательной, как они говорили, победой, и убедившись, что французские полки кое-что стоят, перестали жаловаться на дороги и довольно быстро собрались в резиденции избранного короля.

Подписание акта прошло со всей возможной торжественностью и пышностью. Роскошь наряда и сияние драгоценностей, благородные манеры и звучный голос избранного короля произвели благоприятное впечатление на представителей Низинных земель, и они даже не заметили неприлично малый рост принца, благо тот стоял на возвышении, да еще и прибег к помощи каблуков, и излишнюю худобу. Нездоровый румянец и лихорадочный блеск глаз принца тоже не вызывали ничьей тревоги. Один за другим представители провинций ставили свои подписи и печати под подписью и печатью Франсуа. Вильгельм Оранский гордо задирал подбородок и не забывал напоминать окружающим, что именно он предложил избрать на трон Нидерландов принца из дома Валуа. А потом целых два часа старший Нассау втолковывал будущему сюзерену и королю, что тому необходимо срочно жениться, дабы произвести на свет наследника, и для этого лучше всего выбрать в жены его старшую дочь Марию или же следующую по старшинству Анну.

Франсуа внимательно слушал, с серьезным видом кивал, а потом глубокомысленно заметил, что не может заключать новый союз, предварительно не аннулировав соглашение с королевой Елизаветой. «Ведь Нидерланды заинтересованы в добрых отношениях с Англией, не так ли?» — кротко заметил он.

Молчаливый остался доволен дипломатической осторожностью и благоразумием Франсуа и пообещал задать работу юристам и богословам, дабы они нашли самые лучшие обоснования для расторжения помолвки, не причинив ущерб отношениям двух стран. Франсуа сдержано поблагодарил принца, зато когда Вильгельм степенно покинул его кабинет, почти выскочил из кресла и принялся изливать свое негодование на руварда:

— Ты, слышал, Бретей, слышал?! Он меня что — считает дураком? Его дочь Мария… Ну надо же! Да она тебя старше — куда ей рожать?

Принц возмущенно размахивал руками, неосторожно своротив со стола кувшин с вином, а потом досадливо отпрянул от темно-красной винной струи.

— Да что б меня… — его высочество ругался долго и изобретательно, и Александр с удивлением обнаружил, что не знает примерно четверти этих слов. Это кто же так просветил его будущее величество?!

— А эта Анна… — принц вновь вернулся к предложению Нассау. — С чего он вообще решил, что это его дочь?! Знаешь, Бретей, я достаточно наслушался о ее мамаше, чтобы иметь дело с ее дочерьми… Да она пила как грузчик, а еще по пьяни спала со стряпчим и, может, не только с ним…

В порыве чувств принц вновь принялся размахивать руками, но, к счастью, больше ничего не своротил.

— Я не собираюсь жениться на дочери крючкотвора или, не удивлюсь этому, конюха! Да лучше я выберу кого-нибудь из дочерей твоего приятеля Иоганна. Ну и что, что он младший из братьев? Зато у него в семье рождаются сыновья. А у Молчаливого с этим плохо. Слушай, у Иоганна ведь есть дочери?

— Есть, и сразу пять, — сообщил рувард, но предупреждающе поднял руку, когда Франсуа готов был разразиться радостными восклицаниями. — Но старшую он уже выдал замуж. Остается только Юлиана — ей восемнадцать, остальные еще не достигли брачного возраста.

— Ну, пусть Юлиана, какая разница, — отозвался принц. — Главное отвязаться от Елизаветы. И от этой Анны или как их там всех?! Не желаю иметь дело с девицами-бастардами, хватит! — от избытка чувств Франсуа топнул. — Нет, Бретей, ты не думай, я вовсе не спесив и не гонюсь за титулами… — принялся объяснить будущий король. — Я и так Валуа, что мне еще надо? Если хочешь знать, я до сих пор жалею, что не женился на малышке Сен-Жиль! Да если бы я это сделал, у меня бы уже было два или три крепеньких мальчишки и кроткая, послушная жена… Это все Коэтиви, вечно она лезет, куда ее не просят! — объявил принц и вновь махнул рукой. — Если бы не ее придирки, Сен-Жиль никогда бы от меня не сбежала!..

Произнося эти слова, Франсуа де Валуа несколько подзабыл, что говорит все это мужу «малышки Сен-Жиль», мужу счастливому, чей брак увенчался рождением двух детей и непременно должен был принести ему и других. А Бретей в очередной раз размышлял, что его жена ангел, а Аньес Релинген — святая, или же наоборот, что было не так уж и важно. Главное, и Соланж, и Аньес были фениксами среди женщин. А еще он подумал, что начал все же осваивать искусство дипломатии, потому что не возмутился на заявление Франсуа, а только сочувственно кивнул. Принцу и правда не повезло. Но в таких делах повезти может только одному — такова жизнь...

А Франсуа все же вспомнил, что «малышка Сен-Жиль» уже несколько лет именуется «госпожой де Бретей», но со свойственным ему самомнением сделал несколько странный вывод из этого обстоятельства:

— Да ты не расстраивайся, Бретей, — снисходительно проговорил он. — Ты ведь не знал, что я хочу жениться на малышке Сен-Жиль. И ты не виноват, что Релинген женил тебя именно на ней… Конечно, принцам «нет» не говорят, я же понимаю… — вздохнул он. — Тем более, если он еще и губернатор Турени, и ты от него полностью зависишь. Тогда мой братец так старался угодить Релингену, вот и передал ему мою воспитанницу и невесту… Между прочим, со всеми ее землями, угодьями, замком и доходами... — пожаловался он. — Как он ему еще и мой Анжер не отдал, удивляюсь! А, впрочем, — принц пожал плечами, — Анжер теперь не мой, так что может дарить его кому угодно, мне-то что…

И все же принц сокрушенно вздохнул, сожалея о потерях, и уже медленнее прошелся по кабинету. Остановился.

— Послушай, Бретей, а твоя жена на меня очень обиделась? — неожиданно забеспокоился он. — Ну, что не стала дофиной? Конечно, ты теперь рувард, и это неплохо, но все же быть женой руварда — это совсем не то, что стать женой дофина и будущего короля. Не хотелось бы столкнуться лицом к лицу с разъяренной женщиной. Женщины они такие — Коэтиви подтвердит.

Александр понял, что должен внести успокоение в мысли принца, не говоря уж о том, что лишние тревоги его высочества могли основательно осложнить его жизнь в Низинных землях.

— Сир, — почтительно начал он, — вы же сами сказали, что моя жена — кротка и послушна. Она знает, что такое власть опекунов, и она подчинилась этой власти со всеми добродетелями благородной дворянки и смирением истинной христианки — без недовольства и жалоб. И разве могло быть иначе? Ее воспитывали в монастыре — одном из самых строгих во Франции...

— Твоя правда, Бретей, — с облегчением выдохнул Франсуа. — И... на всякий случай... Вот передай ей от меня эту цепь... И скажи, что я дозволяю ей носить платья цвета крамуази! — последние слова принц произнес почти торжествующе, свято уверенный, что перед таким даром не устоит ни одна дама. — Знаю я женщин — принцессы, простолюдинки или монахини — да никто из них не откажется от драгоценностей и расшитых тряпок...

— Вы великодушны, сир, — проговорил Александр, лихорадочно соображая, а не поставит ли это платье в неловкое положение их семью. И сразу же понял, что нет. Соланж все же кузина Беарнца и наверняка дворянство Низинных земель решит, будто, давая подобные привилегии госпоже де Бретей, Франсуа хочет сделать приятное своего союзнику королю Наварры. Так и надо всем говорить. Не стоит вносить сумятицу в незрелые умы изложением запутанных отношений избранного короля и руварда.

— Когда ты собираешься ехать к моему брату, Бретей? — вернулся к насущным делам будущий король. — Хотелось бы поскорее покончить со всеми препятствиями к коронации.

— Как только закончу дела в Антверпене, ваше величество, — Александр решил, что титуловать принца уже как короля в данной ситуации было правильно. Тем более что с точки зрения Франсуа выехать во Францию ему стоило уже завтра.

— А что у тебя за дела в Антверпене? — Франсуа был, по меньшей мере, не глуп и знал, какие задавать вопросы.

— Карты, сир, у нас проблемы с картами, — отозвался рувард и генерал. — Они хороши для того, чтобы повесить их на стену в кабинете принца, а потом радоваться обширности находящихся под его властью земель. Но они совершенно не годятся для ведения войны — слишком приблизительны и неточны, — Александр сказал эти слова, как припечатал. — К счастью, я нашел подходящего парня, из которого можно сделать топографа, но его еще учить и учить, — добавил Александр, давая понять, что радоваться рано. — Я преподал ему основы, но у меня нет времени для обучения парнишки, ему нужны другие учителя. Хорошо хоть в Антверпене такие люди есть.

— И когда ты отправишься в Антверпен? — уже по-деловому поинтересовался принц.

— Завтра с рассветом, сир, мальчишка уже здесь.

— Тогда вечером представишь его мне, — распорядился Франсуа. — Должен же я посмотреть на нашу надежду.

Представление состоялось после ужина и прошло без каких-либо неприятных сюрпризов. Франсуа, еще не успевший понять, как свободно держатся горожане Низинных земель, и не знавший, что приставка «ван» далеко не всегда признак дворянина, с интересом расспрашивал Ларса, а потом вполголоса посоветовал Александру дать «юному шевалье» патент лейтенанта. «После того, как он пройдет обучение», — добавил принц. Именно это генерал и собирался делать, так что только поклонился его высочеству, присовокупив, что непременно выполнит его приказ.

А с рассветом, пока Франсуа и большая часть представителей Штатов еще спали, генерал де Бретей и будущий лейтенант ван Бик отправились в путь. Путешествие ожидалось не такое уж и дальнее, дороги основательно подсохли, и потому путники могли погрузиться в свои мысли, более не тратя все силы на то, чтобы просто переставлять ноги. Александр размышлял, как лучше провести беседу с Плантеном, юный Ларс был исполнен самых радужных надежд, а солдаты сопровождения просто выполняли свой долг, мечтая о радостях большого города.

В Антверпен они въехали в полдень, и в тот же полдень Франсуа де Валуа получил толстый пакет. Этот пакет был адресован именно ему, а вовсе не руварду Низинных земель или кому-нибудь из представителей Штатов. Это было необычно и приятно, так что принц не стал звать ни своего юриста, ни юриста брата. Свои дела он способен был решать сам.

Обширное послание было написано по-французски — и это был хороший знак. А вложенный в пакет пергамент, был составлен на двух языках — на латыни и французском. Его высочество перечитал документ раз, второй и третий и глубоко задумался. Это была дарственная, и теперь ему следовало решить, что с ней делать. Бретей был ему предан, но ему было недостаточно одного Бретея. Необходимо было собирать своих людей, тех, кто ради него пойдет в огонь и в воду. К тому же захват Дюнкерка необходимо было вознаградить, а как еще вознаградить героя, если не титулом?

В Низинных землях у Франсуа не было своих земель, да и со средствами пока было туго. Конечно, он получил деньги со своих французских владений, но, во-первых, деньги были нужны ему самому, а во-вторых, это были последние доходы, которые согласился отправить ему брат. Значит, надо было решать проблемы какими-то иными средствами, и эта дарственная виделась принцу благословением небес.

Пьер де Мелен заслуживал награду. Дарственная позволяла наградить его, не входя в расходы. «Пьер де Мелен, граф Гента» звучало гораздо лучше, чем «Пьер де Мелен, бывший принц Эпинуа» — противоречить Филиппу Габсбургу в этом вопросе Франсуа не собирался. Точнее, не так… Потом, когда Бретей отвоюет у испанцев Турне, все Эно и Артуа, он, возможно, и вернет Мелену его княжество, а пока с него вполне хватит титула.

Франсуа еще раз перечитал разъяснения к дарственной и усмехнулся. Титул давал не только почет, но также привилегии и обязанности, некоторые из которых выглядели очень странно.

Во-первых, граф Гента имел право въезжать и выезжать из города, когда ему было угодно, и даже вводить в Гент вооруженный отряд в сто человек — это было логично и удобно. Еще он имел право на собственный дом, но… — Франсуа не поверил своим глазам! — не выше трех этажей и с количеством окон на фасаде не больше шести. Крохоборы… А еще ему запрещалось солить сельдь в собственном доме — и это было вовсе глупо. Ну, кто, спрашивается, станет заниматься таким делом в своей резиденции?! Зимой граф мог сооружать ледяную горку и заливать водой площадку перед домом… Зачем?! На Рождество имел право на три курицы от горожан, но должен был поставлять магистратам бочонок вина. Мог продавать бумагу и книги и торговать специями в черте города… Франсуа смахнул с ресниц брызнувшие от хохота слезы — он так и представлял Мелена в полном доспехе, сидящим за прилавков и взвешивающим специи… Ему бы еще и каждую монету считать, — подумал принц и вновь прыснул...

Привилегии и обязанности графа Гента были презабавными, но Франсуа вспомнил, что и среди его сеньориальных прав во Франции встречались довольно нелепые. Как бы там не было, он собирался воспользоваться нежданной удачей, а когда Пьер де Мелен предстал перед ним, умело напустил на себя сочувствующий и скорбный вид.

Правда, узнав о смерти родственницы, Эпинуа только пожал плечами, сообщив, что почившая графиня Гента «умирала» последние три года и заранее приучила родственников к этому печальному событию.

Сообщение, что в награду за героический захват Дюнкерка, его величество вознамерился передать титул графа Гента именно ему, этот непостижимый Мелен вновь пожал плечами, а потом с некоторым удивлением изрек:

— А зачем мне титул графа Гента, сир, когда я принц Эпинуа?

Франсуа смешался. Судя по всему, Мелен не собирался проявлять хоть какой-то дипломатический такт, а, скорее всего, просто не догадывался о его существовании. И изумление на его лице было неподдельным — жизнь в Лувре научила Франсуа читать людей, как книги. Книги были сложнее.

— Это ваше наследие, — заговорил, наконец, будущий король. — Я благодарен вашей покойной родственнице, но все же хотел бы передать этот дар достойному.

— Так с этим все просто! — оживился Мелен. — Есть человек, который полностью это заслужил, и я рад, что могу сказать вам об этом, сир. Это будет справедливо!

Франсуа принялся лихорадочно вспоминать родословные всех известных ему дворян. Результат получился не слишком обнадеживающим, но, с другой стороны — возможно, это понравится Беарнцу?

— Вы имеете в виду Рони де Бетюна? — осторожно поинтересовался он.

Мелен негодующе фыркнул:

— Этого юнца?! Еще не хватало! — бывший принц Эпинуа презрительно скривил губы. — Да что достойного сделал этот мальчишка? Только кругами ходил вокруг тетушки, поправлял ей подушки и каждый час напоминал о своем родстве… Ах да, еще расправлял бантики на собачках, — с сарказмом добавил Мелен. — Таких родичей в наших краях десятки, но от тех хоть толк есть, а от этого никакого. Нет, сир, я не про него. Я про руварда.

На этот раз Франсуа не удалось скрыть удивления. С Вильгельмом было проще. А вот что хотел этот принц, было совершенно непонятно. Единственным достоинством Пьера де Мелена было то, что он разговаривал по-французски без акцента. Конечно, какой-то странный выговор у него был, но все же понимать его удавалось без труда. Точнее, понимать удавалось слова, но вовсе не то, чего он хотел сказать, и уж тем более не его устремления и желания. Временами он и вовсе казался Франсуа каким-то антиподом.

— А что здесь удивительного, сир? — продолжил Пьер, совершенно верно уловив недоумение на лице принца. — Бретей ваш рувард, Бретей ваш полководец, Бретей защитил Дюнкерк, и при этом Бретей ничем не вознагражден. Да что такое этот крохотный Влиланд?! Смешно… — и Мелен без всякого стеснения пожал плечами. — У любого бездельника, что бегает туда-сюда, больше владений, чем у человека, который разгромил Эгмонта и моего предателя-братца. Если бы не Бретей, Дюнкерк не удалось бы удержать

— Но какое отношение Бретей имеет к Генту? — попытался воззвать к здравому смыслу Мелена Франсуа.

— Во-первых, он там живет, — принялся перечислять бывший принц. — Во-вторых, именно он укрепил Гент и сделал его неприступным. В-третьих, он спас меня — это же надо вознаградить! И, кстати, сир, было бы неплохо возвести Влиланд в графское достоинство, а то ведь получается абсурдная ситуация — изменник Эгмонт продолжает носить титул принца Гевере, а это буквально в двух шагах от Гента, а принц Фризии не имеет ничего. Все-таки верных людей надо вознаграждать!

Франсуа испытал страстное желание по простонародному почесать затылок. Сейчас этот непонятный Мелен вывалил на него столько сведений, что их было не так-то и легко осознать.

— Кто такой принц Фризии? — постарался разобраться он. — Я никогда не слышал о таком княжестве.

— А его и нет, — «порадовал» Мелен. — Но Бретей потомок королей Фризии, и к тому же его остров находится как раз в этой провинции. Вот его все и называют так — за глаза, конечно. Даже испанцы. Поэтому я и прошу возвести в графское достоинство Влиланд и пожаловать Бретею титул графа Гента. Это будет справедливо.

— Возвести какое-то владение в графское достоинство я смогу только после коронации, — осторожно заметил Франсуа. — Но вот передать свое наследство тому же Бретею — почему бы и нет? Это ведь обычный дар простого дворянина. Если это доставит вам удовольствие…

— Это мое самое горячее желание, сир, — подтвердил Мелен. — Бретей дважды спас мне жизнь!

Франсуа милостиво улыбнулся и подумал, что так или иначе, но он добился своего —завоевал расположение этого странного человека.. А мысль, что это не стоило ему ни одного су и ни одного… как их там?.. дуита, грела не хуже огня в камине. Его юристы должны были составить все приличествующие случаю документы, а Бретей и Мелен при необходимости героически за него умереть!

***

Дворец Плантена потряс Ларса до глубины души. Сын строителя оценил все — расположение, размеры и убранство. И большой ухоженный сад!

— Разве я буду учиться у принца? — только и мог вымолвить он.

— Нет, Ларс. Минхеер Плантен — ремесленник и издатель, — невозмутимо ответил Александр. — Помнишь, я давал тебе книгу описания Нидерландов? Это его издание.

Плантен мало изменился с последней встречи и, как и в прошлый раз, предпочел принимать их в библиотеке. Сказал много добрых слов, показал новые книги, разве что попенял Александру, что тот не заехал за приготовленными для него изданиями.

— А вот это новый Индекс, — издатель протянул руварду небольшую по формату, но толстую книжку. Александр открыл том, пролистал:

— Ну, вот и встретились… — пробормотал он, увидев на титульном листе имя дона Матео де Бисагры.

— Вы что-то сказали? — встрепенулся старый издатель.

— Нет-нет, ничего, — Александр отложил томик и повернулся к хозяину дворца. — Я пришел к вам с просьбой.

— Конечно, ваше высочество, лучшие книги, словари, карты, записные книжки и папки — все в вашем распоряжении. Мое издательство всегда готово порадовать благодарных читателей.

— Это приятно слышать, — Александр слегка склонил голову. — Но на этот раз я пришел не как человек, который жаждет припасть к источнику знаний. Сегодня я привел вам ученика. Ларс ван Бик — прекрасный рисовальщик и со временем может стать замечательным картографом и топографом…

Александру показалось, будто перед ним захлопнули ставни. Улыбка Плантена погасла, взгляд стал настороженным и недоверчивым, старик словно бы стал ниже ростом и даже подался назад, будто в испуге. Немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом осторожно произнес:

— Ваше высочество, я был бы рад оказать вам услугу, но так уж получилось… — речь Плантена напоминала осторожное продвижение конькобежца по тонкому, еще не устоявшемуся льду. — У меня очень большой заказ… Я полностью занят… И все картографы тоже заняты… — Плантен резко оборвал речь и съежился, и Александр понял, что издатель проговорился. — Очень большой заказ, — пролепетал Плантен. — Карты Нового Света…

— И, должно быть, еще и Нидерландов, — мягко добавил рувард, решив, что такой испуг может иметь лишь одну причину. Дождался, пока старик обреченно кивнул: — И кто же сделал этот заказ?

— Мы не раскрываем имен своих заказчиков, — торопливо возразил Плантен. — За это нас тоже уважают!

Александр внимательно посмотрел на издателя. Уважают, конечно… Если бы речь шла о тех гравюрах, которые он как-то видел в Лоше, он мог бы понять эту скромность и нежелание называть свое имя, хотя Жорж, к примеру, никогда особой стыдливостью не отличался. Но вот карты… Вывод напрашивался сам собой — заказ сделали испанцы. И это стоило проверить:

— Думаю, сеньор Санчес оценил вашу деликатность, — и по тому, как вздрогнул издатель, рувард понял, что угадал. Управляющий первого министра Испании помогал своему господину готовить военную кампанию в Низинных землях. — Ну что ж, заказчика можно понять, — продолжил он, — сейчас все любят путешествовать. К тому же скоро у Низинных земель будет новый король и в наших краях воцарится мир и благоденствие. Ничто лучше мира не способствует путешествиям, не правда ли?

Плантен молчал, глядя на руварда глазами побитой собаки, и в сердце Александра закралась жалость. Сейчас он видел тот самый страх, о котором когда-то говорил Иоганн, и который довлел над управляющим Пьера Эпинуа, страх, который лишает сил и заставляет покорно склоняться перед злом.

Пора было уходить, но как рувард и генерал, он все же должен был кое-что уточнить.

— И в какой же провинции собирается путешествовать сеньор Санчес? — доброжелательно поинтересовался он.

— По всем Низинным землям, — тихо проговорил издатель.

— Но ведь это очень большая работа, — с сочувствием сказал Александр. — Вы знаете, я сам немного занимаюсь издательским делом, но все же не представляю, сколько времени займет этот грандиозный труд…

— К следующему лету, — еще тише прошептал Плантен.

Все! Он узнал все. И, судя по всему, старик сказал правду. На душе было мерзко.

— Мне остается только извиниться, что я отвлек вас от важных дел, — с безупречной вежливостью проговорил рувард. — Ларс, пойдем.

— Но… ваши книги… — встрепенулся издатель.

— Ах да, конечно…

Дворец Плантена более не виделся Ларсу столь прекрасным и уютным, а на улице он угрюмо спросил:

— Он… изменник, да?

Александр отрицательно помотал головой.

— Нет, Ларс, он просто запуганный человек. Слышал, наверное, как несколько лет назад испанцы разгромили и разграбили Антверпен? Его дом опустошили, в библиотеке устроили конюшню… Он сломался. Это слишком тяжкое испытание для человека его возраста.

— А как же карты? — вскинулся юный капрал.

— Они неточны, — отозвался генерал. — Никогда не думал, что буду этому рад, но я рад. Испанцы зря тратят деньги.

А еще он подумал, что это сейчас так, но потом, когда они составят точные карты и планы, их нельзя будет отдавать в печать ни Плантену, ни другим издателям, у которых есть отделения в других странах. И, значит, его маленькая типография тоже должна будет… учиться, так ведь? Люди, бумага, граверы, станки… Сколько работы… А он пока к этому не готов.

— Но меня же не хотят учить! — голос Ларса прервал размышления руварда.

— Не ной! Будешь ты учиться! — Александр сказал эти слова, и ему показалось, будто время повернуло вспять. Когда-то, давным-давно эти слова говорил ему Жорж. Все повторялось, но на этот раз выполнить обещание было сложнее. И все же он был уверен, что найдет для Ларса наставников. Плантен был не единственным издателем. Да, самым знаменитым. Да, одним из самых образованных. Но все же не единственным.

— Сейчас мы отправимся еще в одно место, — уже спокойно сообщил он. — И все решим.

— А если меня и там не захотят взять? — Ларса начала бить дрожь.

— Тогда ты поедешь со мной во Францию, — решительно объявил рувард. — Во Франции тоже есть издатели, и тоже есть картографы и топографы, и мой друг поможет найти тебе наставника. А пока будет искать, сам тебе кое-что покажет. И если сейчас нам вторично не повезет, то тебя будет учить принц.

Резиденция Яна Седелера была гораздо скромнее дворца Плантена. Просто хороший просторный дом без особых изысков и роскоши. И особого названия у него тоже не было. «Золотой циркуль» — мысленно фыркнул Ларс, вспоминая дворец знаменитого издателя. Плантен был его разочарованием, и все же Ларс поклялся, что когда-нибудь — лет через десять, двадцать или двадцать пять — у него тоже будет свой дворец. Надо было только дожить до этого прекрасного времени.

Ян Седелер был гостеприимен, но сразу же предупредил, что печатать листовки руварда, а также продавать ему шрифты не намерен.

Ларс побледнел. Александр улыбнулся. Он понял, что здесь просителем быть нельзя — надо было предложить издателю хороший куш и сделать так, чтобы ни он, ни тем более сторонники Испании не догадались, что именно Ларс сейчас является его главной заботой.

— Я и не рассчитывал на подобное сотрудничество, — с прежней улыбкой заметил он. — Мы ведь с вами уже все обговорили. Поверьте, я научился справляться с этой заботой самостоятельно. Конечно, моя типография даже рядом не стоит с вашими, да и шрифты у меня попроще, но печать листовок не такое уж и трудное дело. И не только листовок, — довольно добавил Александр. — Впрочем, сейчас я пришел говорить не об этом, — перешел к делу рувард. — Да, я без особого труда печатаю листовки, воззвания, указы, временами наставления, но когда дело касается искусства и роскоши — тут я должен признать поражение. Конечно, это не слишком приятно для генерала, но к чему себя обманывать? Правда лучше всего.

Александр заметил, как Седелер встрепенулся. Соперник Плантена понимал, что такие слова всегда означают большой заказ.

— Вы ведь знаете, довольно скоро у нас пройдет коронация короля Франциска, — продолжал рувард, — но так получилось, что он недостаточно знает свое королевство. Ему необходим альбом с картами всех провинций и самых больших и красивых городов Низинных земель. Все должно быть красиво, наглядно и роскошно. Вы же понимаете — корабли, люди: крестьяне, горожане, принцы... Ремесла — все, что даст его величеству представление о его владениях и подданных. Самое лучшее оформление, великолепный переплет... Воистину, это должен быть королевский альбом!

Александр де Бретей излагал свои пожелания, и Седелер незаметно, чтобы не перебить речь руварда, дал знак подмастерью, чтобы тот разложил перед заказчиком образцы бумаги. Заметив листы, Александр довольно кивнул и принялся со знанием дела осматривать бумагу:

— Ангумуа... Венеция... Толедо... Касатива…

— А вы разбираетесь в бумаге, — с некоторым удивлением заметил издатель.

— Приходится, — рувард бережно провел рукой по разложенным листам. — Пожалуй, я все же выберу Венецию. Французская бумага не всегда выдерживает достойный уровень качества — особенно среди потрясений последних лет. Испания может и не захотеть продать бумагу в Нидерланды. А моя бумага, как вы знаете, пока не сравнится с этими великолепными образцами.

Седелер кивнул, но было неясно, относился ли кивок к оценке бумаги Бретея или к возможностям закупать бумагу в Испании. И все же было видно, что с каждым словом и жестом руварда издатель все больше увлекается предстоящим заказом. Седелер чем-то напоминал охотника за утками, который во время прогулки по болотам наткнулся на утиное раздолье и теперь боится только одного — неосторожным жестом или звуком спугнуть добычу. Александр решил предстать перед издателем самой беспечной дичью и подпустить охотника как можно ближе. Ему нужен был Седелер, и если ради этого придется платить — и платить дважды! — так тому и быть.

— Вам показать образцы краски? — с азартом удачливого охотника поинтересовался издатель.

— Ну, что вы, Ян, — отмахнулся рувард. — В этом вопросе я полностью полагаюсь на вас — здесь мой опыт ограничен. Могу сказать только одно — его величество должен получить все самое лучше. Не буду скрывать, — Александр тяжко вздохнул, — сначала я все же обратился к Плантену, но оказалось, что он уже загружен каким-то очень большим заказом. Я понял, что кроме вас заменить Плантена не сможет никто. Слава Богу, я вспомнил, что вы открываете здесь свое представительство. Если бы не это… Даже не знаю, как бы я вышел из положения…

На лице издателя проступила краска удовольствия, и Александр подумал, что мало найдется людей, способных устоять перед лестью. А ведь он еще даже и не начинал.

Они еще немного поговорили о предстоящем заказе и сошлись на том, что в один альбом все эти карты и планы никак не поместятся и, значит, альбомов должно быть два. Первый с картами провинций и входящих в них земель, второй — с планами городов и видами самых прекрасных строений в этих городах.

— И я бы хотел, чтобы оба альбома были сделаны как можно скорей, — высказал пожелание Александр. — Конечно, я понимаю, что к коронации вам не успеть, но месяца через три…

— Помилуйте, ваше высочество! — опомнился Седелер. — За три месяца такой заказ выполнить невозможно. Это очень большая работа…

— Я доплачу за срочность! — Александр знал, чем порадовать издателя.

— Даже в этом случае, раньше апреля следующего года мы не справимся, — возразил Ян Седелер.

Александр сделал вид, будто задумался. Издатель в волнении следил за малейшим движением его мысли, а когда рувард, наконец, кивнул, с облегчением перевел дух. Терять выгодный заказ не хотелось. Именно на это Александр и рассчитывал. Сейчас он давал Седелеру основание остаться в Антверпене в непосредственной близости от издательства Плантена. Соперничество с Плантеном того стоило.

— Хорошо, пусть будет к апрелю.

— И раз уж речь зашла об оплате, — напомнил Седелер. — Я бы хотел поучить аванс в размере половины стоимости заказа — необходимо столько всего закупить, а еще платить работникам… И, кстати, ваше высочество, мы соблюдаем конфиденциальность и никогда не разглашаем имен заказчиков.

— Вы получите не половину, а две трети, — торжественно объявил рувард. — Но для этого вы должны начать работу немедленно. Король Франциск не любит ждать… И — чуть не забыл! — у его величества есть непременное условие…

На лице Седелера промелькнула тень тревоги.

— Не беспокойтесь, Ян, ничего страшного, — успокоил Александр. — Никто не будет требовать от вас вывешивать над воротами гербы его величества или печатать поздравления к его восшествию на престол. Просто он хочет получить личного картографа…

Cеделер в ошеломлении уставился на руварда, и рувард ответил ему не менее озадаченным взглядом. Но это было не потрясение ремесленника и простолюдина, а недоумение вельможи и придворного, который пусть и не понимает странной прихоти короля, но как истинный царедворец намерен ее в точности исполнить.

— Нет-нет, Ян, не спрашивайте меня зачем! — ответил Александр на немой вопрос издателя. — Я и сам знаю, что есть ваши картографы, есть картографы Плантена, и зачем его величеству еще один… — рувард в недоумении пожал плечами. Получилось величественно и убедительно.

— Речь идет вот об этом молодом человеке. Его недавно представили королю… — Александр не стал уточнять, что лично представлял Ларса Франсуа, — …и король пожелал видеть его при себе картографом и, кажется, еще и топографом. Да-да, Ян, юношу надо обучить всему, что должен уметь картограф и топограф, даже если ему придется вслед за его величеством просто таскать эти два альбома и больше ничего!

Ян Седелер перевел взгляд с руварда на юного капрала, а потом спросил:

— Его зовут-то хоть как?

— Ларс ван Бик, — ответ был спокойным и почти безразличным, но вот реакция издателя оказалась для Александра неожиданной. Достойный ремесленник и делец резко выпрямился и заговорил с горячностью, которую рувард никак не ожидал увидеть во всегда сдержанном человеке:

— Вы сказали «ван Бик»? Ван Бик?! А это не сын Кайла ван Бика из Утрехта?

— Да, это мой отец, — пролепетал Ларс, сраженный нежданной горячностью издателя.

Ян Седелер взглянул на юношу с таким выражением, что Ларса буквально смело с табурета, он торопливо стянул шапку и склонился перед разгневанным издателям.

— И он посмел… — эти слова напоминали затишье перед бурей, и Александр понял, что все же еще недостаточно знает Низинные земли. Судя по всему, строитель ван Бик был более известен, чем он полагал. И, судя по всему, объясняться с ним ему тоже придется. А вот Плантен на имя Ларса внимания не обратил — как же он был напуган!

— Сбежать от почтенных родителей! — бушевал Седелер. — Погрузить в траур достойную семью! И ради чего?! Ради того, чтобы безобразить в армии, таскать аркебузу и задирать юбки обозным девкам!

«Интересные у людей представления о моей армии, — размышлял Александр. — А с другой стороны, за последние пятнадцать лет эти люди нагляделись всякого».

— Ян, — Александр счел, что пора прервать этот взрыв негодования, — юноша уже осознал свою вину, а Всевышний в своей доброте привел его на ваш порог, дабы он мог искупить свой грех.

Седелер молчал, но продолжал сверлить Ларсау гневным взглядом. Ларс сообразил, что стоит склониться перед возмущенным издателем еще раз — спина не переломится.

— Он хотя бы карандаш в руках держать умеет? — наконец-то, вопросил Ян.

— Конечно, — кивнул рувард. — Он даже умеет рисовать планы.

— Еще бы сын ван Бика не умел рисовать планы! — воскликнул издатель, вновь приходя в волнение и начисто забывая, как можно говорить с рувардом, а как нет. — Я ведь не об этом… — безнадежно проговорил он. — Знаете ли вы, ваше высочество, каковы обязанности моих учеников? Надо ведь не только планы чертить, надо уметь рисовать — хотя бы виньетки! Это самое меньшее, чему мальчишка должен научиться. Надо иметь чувство формы, рисовать фигуры — людей и животных, изображать корабли, церкви и дворцы! Картограф такой же художник, как и те, что расписывают дубовые доски или же стекла для витражей. И пусть наше мастерство не открыто сотням глаз, мы так же должны стремиться к совершенству!

Лицо Седелера осветилось вдохновением, и Александр даже удивился, как этот издатель, всегда казавшийся ему больше дельцом, чем человеком искусства, оказывается, любит ремесло художника. Наверное, он мог бы найти общий язык с Жоржем. И, наверное, им было бы, о чем поговорить. Но сейчас у Александра не было времени на наблюдения и размышления, надо было решить вопрос, и потому он просто согласно кивнул, а потом обратился к Ларсу:

— Покажи свои работы.

Простую папку издатель взял с таким видом, словно не надеялся ни на что хорошее, небрежно отложил положенный сверху на всякий случай лист, а потом замер, не веря своим глазам. Посмотрел один рисунок, второй, третий, четвертый… Закрыл папку и поднял взгляд на Ларса с такой безнадежностью, что мальчишка стал серым.

— Олух, ну какой же олух…— с тоской пробормотал издатель.

— С моими рисунками… что-то… не так?

От расстройства Ларс с трудом ворочал языком, пребывая в том состоянии отчаяния, когда только почтение перед генералом и издателем заставляло его сдерживать слезы. Когда, случалось, его таскали за уши или же обламывали об его спину розги, он и то не испытывал подобных чувств. «Меня не возьмут», — эта мысль затягивала, как трясина, лишала радости, надежды, не давала дышать… «Не возьмут…»

— Да все в порядке с твоими рисунками, болван! — вновь вспылил издатель. — Ты уже два года должен был трудиться в мастерской! Ты о чем думал, дубина?! Ты где шлялся с таким-то талантом? Чем занимался, бездельник?!!

— Защищал Дюнкерк, — голос руварда был спокоен и холоден и подействовал на Седелера, как кувшин ледяной воды. Издатель замолчал, глубоко вздохнул, а потом заговорил уже спокойно и по деловому:

— Конечно, я возьму этого молодого человека в ученики. Поскольку с первого дня учебы он будет не только учиться, но и выполнять работу рисовальщика, то я снижаю плату за его обучение на треть…

Александр невозмутимо кивнул. В последнюю их встречу друг позаботился о средствах на его неотложные нужды, но скидка все равно была кстати — рувард примерно представлял, насколько дорого стоит обучение картографа и топографа. А затем издатель принялся говорить о том, что необходимо приобрести для учебы Ларса… Они сошлись на том, что Александр оплатит эти труды, а все вещи закупит управляющий Седелера.

На лицо Ларса возвращались краски жизни, юный капрал и художник вновь мог дышать.

Издатель и генерал обсуждали ученический договор мальчишки и даже успели согласиться, что потом (после завершения учебы Ларса, то есть через два года) смогут заключить еще один договор — о совместном издании новых карт. Все это счастливый Ларс пропустил мимо ушей, как и подписание Седелером и Бретеем всех необходимых документов, а потом и составление генералом двух заемных писем. В этом блаженном состоянии он пребывал до тех пор, пока издатель не произнес имя его отца.

— Мне ведь еще с минхеером ван Биком объясняться, — пожаловался руварду издатель. — Что я переманил его сына и наследника… А что делать? Ведь талант…

— Не волнуйтесь, Ян, — успокоил Александр. — Кайла ван Бика я беру на себя. Мы же с вами будущие компаньоны.

Седелер ответил руварду взглядом благодарности, а потом, словно что-то вспомнив, повернулся к Ларсу. Решительно ткнул в ученика пальцем:

— Оружие сдашь управляющему — получишь его по окончании учебы.

Ларс торопливо закивал, боясь вздохом перебить речь наставника.

— Срамные картинки не рисовать! Никого не задирать! Не драться, не проказить, сигналы к тушению огней соблюдать!

Александр подумал, что те самые картинки Ларс, бесспорно, рисовал и, возможно, попытается рисовать их и впредь. С прежней целью — раздобыть лишнюю монету. Оставалось надеяться, что у мальчишки хватит ума не нарываться.

— Первые полгода за ворота только по моему личному разрешению! — продолжал наставления издатель. — Гостей принимать раз в месяц — только по письму его высочества, либо твоего батюшки. Учеников Плантена не задирать! Ох, ваше высочество, — обратился Седелер к руварду, — вы даже не представляете, что творят эти глупые мальчишки. Розог на них не хватает…

— Ларс будет соблюдать все правила, — уверенно проговорил рувард. — Я за него ручаюсь.

Еще через полчаса, когда Ларса забрал управляющий, чтобы разместить в комнате учеников, рувард смог попрощаться с издателем. К удивлению Александра, довольный талантливым учеником и благодарный за большой заказ, Седелер одарил его богатыми подарками. В отличие от угнетающей услужливости Плантена подарки Седелера шли от чистого сердца.

Оставалось съездить в Утрехт. Но сначала стоило отдохнуть. У Александра было ощущение, будто он выиграл еще одно сражение.

***

Утрехт нравился Александру всегда — с первого приезда на заседание Генеральных Штатов. Удивительная аккуратность, странные, двухуровневые набережные… История не сохранила имя гения, который без малого полторы сотни лет назад додумался вот так упростить доступ к погребам, но его идея не только облегчала горожанам жизнь, но и придавала городу особый уют. К сожалению, повторить подобное в Генте было невозможно, как и соорудить такие же погреба — Даалман как-то просветил своего командира в вопросах глубины залегания почвенных воды в Генте. Оставалось просто любоваться городом и ощущать свое родство с ним.

Во Франции Александр и не предполагал, что является потомком фризских королей. Про короля Хильдерика ему твердили чуть ли не с младенчества, а про фризов он узнал только в Низинных землях. Здравый смысл напоминал, что таким потомком является не только он, а, по меньшей мере, полсотни человек, но почему-то в глазах окружающих принцем Фризии, как его стали называть с легкой руки испанцев, являлся только он. Александра это всегда удивляло, но одновременно и пробуждало любопытство к земле предков. Влиланд был частью фризских земель, а Утрехт — столицей их королевства. Правда, в Низинных землях была еще одна столица его предков: Турне — город короля Хильдерика. Но Турне был захвачен испанцами, Турне надо было освобождать. Рувард не сомневался, что испанцы могут предложить обмен — Дюнкерк на Турне, но отдавать порт мог только глупец. Турне был важным городом, но Дюнкерк был важней. А Турне он освободит и сам…

Узнать, где живет мейнхеер ван Бик, оказалось легче легкого — с каждым мгновением рувард все лучше понимал, что семейство ван Биков было не простыми каменщиками. Их дом был раза в четыре больше его дома в Генте, и своим убранством лучше всяких слов говорил всем и каждому, что Кайл ван Бик без труда возведет хоть ратушу, хоть дворец. Изящный дверной молоток, новомодная дельфтская плитка, элегантный переплет окна и великолепные резные перила… Александр мог только улыбаться, вспоминая рассуждения Ларса об их скромной жизни, а с другой стороны, что еще должен был думать мальчишка, который с рождения видел, как его отец возводит дворцы?

К явлению знатных господ в этом доме тоже были привычны, а прислуга невозмутимо поинтересовалась, как о нем доложить, и столь же невозмутимо и привычно позаботилась о его людях. Александр решил сходу не пугать ван Биков явлением руварда и потому представился сдержано, но точно — Александр ван Влиланд. И услышал ожидаемые слова:

— Мейнхеер ван Влиланд, мы можем решить все ваши строительные проблемы — рассрочки и… — мастер бросил беглый взгляд на оружие, кружева и обувь гостя, так что Александр буквально видел, как мейнхеер ван Бик складывает в уме немалые суммы, — …на внутреннюю отделку мы предоставляем скидки. Мы даже можем строить из ваших материалов, если вы предпочитаете именно это — понимаю, древние камни, как память о славном прошлом… Однако сначала мой зять должен будет оценить качество материала и… — Кайл ван Бик резко оборвал свою речь. — Простите, мейнхеер… Вы сказали «ван Влиланд»? Александр ван Влиланд?

В комнате мгновенно воцарилась тишина, и Александр подумал, что если бы сразу представился рувардом, это произвело бы меньшее впечатление.

— Это большая честь для нас, — почти прошептал строитель и почтительно склонил голову.

В мгновении ока перед Александром появилось роскошное кресло, а не обычный стул, а госпожа ван Бик поспешила за напитками и закусками, желая порадовать знатного гостя. Отказываться от подобной заботы было глупо, тем более что Александр действительно хотел пить. И, конечно, за кубком вина было гораздо проще объяснить ван Бикам, почему их сын не продолжит семейное дело, а будет осваивать ремесло под началом Яна Седелера.

Мастер Кайл довольно быстро справился с волнением, вызванным визитом руварда, и с двойным энтузиазмом принялся объяснять, что с удовольствием примется за дом для «мейнхеера».

— Правда, сейчас я получил большой заказ от одного принца — у него сильно пострадал от пожара замок, — объяснял строитель, и Александр догадался, что речь идет о Вильгельме Оранском. — Этот принц хочет, чтобы я лично приглядел за ремонтными работами, но поверьте, дом ван Биков способен справиться и с двумя заказами.

Александр поднял руку, призывая Кайла ко вниманию:

— Когда-нибудь, мейнхеер, я обязательно обращусь к вам, — начал он, — мне ведь надо будет расширять дом. Но сейчас я пришел не для того, чтобы разместить у вас заказ. У меня вести о вашем сыне Ларсе…

Сказал и замолчал, увидев, как окаменело лицо Кайла. Губы сжались в тонкую линию, заходили желваки...

— Семейство ван Биков оплатит все убытки, что причинил бездельник, — отчеканил мастер. — И, надеюсь, мы больше никогда не услышим это презренное имя…

— Господь с вами, — возразил оторопевший Александр. — Ваш сын не запятнал себя ничем дурным. Напротив, вы можете им гордиться!

И сразу же вынужден был вскочить, чтобы подхватить лишившуюся чувств госпожу ван Бик. Отрешенно подумал, что правильно выбрал для визита строгую темную одежду. Осторожно расположил несчастную женщину в кресле, решив, что при встрече непременно надерет Ларсу уши — уж матери-то мог бы написать!

Когда госпожа ван Бик открыла глаза и испуганно выбралась из кресла, Александр догадался, что, возможно, это кресло и было гордостью семьи, но вот сидеть в нем вряд ли кому-то дозволяли. Он бы не удивился, если бы оказался первым человеком, которому это было предложено, а вот мевроу ван Бик невольно стала второй. Предвосхищая грозу, согласился, чтобы слуги высушили и вычистили его куртку, полагая, что ван Бики не слишком смутятся, увидев его в рубашке и дублете. В конце концов, хозяин дома был одет примерно так же — и ничего!

— Я должен извиниться перед вами, мейнхеер и мевроу, — заговорил, наконец, Александр, когда суета, вызванная беспамятством бедной женщины и его последствиям, слегка утихла. — Должно быть, я неточно выразил свою мысль. Ваш сын…

— Он жив?! — выдохнула несчастная мать — лицо все еще серое, в глазах одновременно страх и надежда.

— Да, мевроу, жив, здоров и вполне благополучен, — подтвердил Александр. — Я пришел сюда не как верховный судья Низинных земель, а как командир, который хочет выразить вам благодарностью за прекрасно воспитанного сына. Я лично произвел его в капралы, несмотря на его весьма юные годы. Ларс проявил себя не только как доблестный солдат, но и умелый строитель. Именно он смог правильно установить лагерь на песках — у моих людей не было такого опыта.

В глазах Кайла промелькнула гордость сыном. Промелькнула и исчезла, но Александр заметил, как румянец окрасил щеки госпожи ван Бик, а ее супруг словно бы стал выше ростом.

— А еще ваш Ларс произвел самое благоприятное впечатление на нашего будущего короля, — продолжал Александр, и вторично рассказанная сказка о пожеланиях Франсуа в доме ван Бика прозвучала не менее убедительно, чем в резиденции Яна Седелера.

— Картографом и топографом? — эхом откликнулся на его рассказ хозяин дома. — Конечно, мой мальчик знает, что такое план, но ведь этого недостаточно… На картографа и топографа надо учиться...

— Совершенно верно, — вставил Александр. — Несколько дней назад Ян Седелер принял вашего сына в ученики.

Госпожа ван Бик молитвенно сложила руки. Мастер ван Бик встревожился.

— Но я не смогу… поверьте, мейнхеер, я был бы только рад… Но я знаю, сколько стоит такое обучение. Я не бедный человек, но все-таки…Я не смогу оплатить даже полгода учебы Ларса…

И вновь Александр поспешил внести успокоение в дом почтенного строителя.

— По распоряжению его величества оплату и содержание вашего сына на все время его ученичества берет на себя рувард, — проговорил он. И эти слова словно прорвали плотину так долго скрываемых чувств. Почтенный строитель с облегчением выдохнул и украдкой смахнул слезу.

— Я ведь не враг своему сыну… — растрогано говорил он. — Я же знаю, какой он рисовальщик. Жили бы мы в Италии или хотя бы во Франции, да я бы обязательно отправил его учиться. Но мы-то не в Италии и даже не во Франции… Это там вельможи расписывают стены своих дворцов, заказывают фрески в церквях и часовнях, а у нас нет… Ну и чем бы он зарабатывал на жизнь? Срамными картинками?! Так это ж позору не оберешься… Я ведь говорил, но разве молодежь любит слушать?

На собственном примере, Александр мог бы подтвердить, что нет.

— Вот и удрал с моим оружием.

Рувард изумленно приподнял бровь.

— Ну, да, мейнхеер, — развел руками почтенный строитель. — Было время, и я ходил с аркебузой — в семидесятых. Только недолго это продолжалось. Граф Иоганн, братец Молчаливого, привел меня в Лейден и сказал, что строительство — это тоже сражение. Там и домов-то целых почти не осталось. Вот и пришлось придумывать новый строительный раствор. А что? Я даже щебень туда замешивал — до сих пор держит. А уж после Антверпена в семьдесят шестом… — строитель только махнул рукой. — Никогда не заботу тот запах и вой… Но стоит ведь, и не скажешь, что там было за пожарище… Вот и представьте, мейнхеер, что я пережил, когда мне сообщили, что мой Ларс, мой мальчик, бежал в армию мерзавца Эпинуа… Как людям в глаза было смотреть?!

— Но Пьер де Мелен достойный человек, — возразил Александр. — Защитник наших земель…

Сказал и замолчал, неожиданно сообразив, что имел в виду Кайл ван Бик. Подумал, что эта вечная путаница двух братьев начала его раздражать. Зато теперь стали понятны негодование Седелера и первоначальное ожесточение отца Ларса. А еще Александр догадался, что родителям Ларс все же писал, вот только его письма летели в огонь — еще бы, служить мерзавцу и предателю!

— Ларс ушел к Пьеру де Мелену, а тот верен Генеральным Штатам, — медленно произнес рувард и генерал. — В этом я вам ручаюсь. А тот… Мы зовем его просто Рубе, и он за все ответит.

Почтенный строитель кивнул, и лицо его вновь посуровело, а рука, лежащая поверх бумаг, сама собой сжалась в кулак. И рувард окончательно решил для себя, что и ради этих людей на земле больше не должно быть двух принцев Эпинуа. Есть только один Эпинуа и его зовут — Пьер де Мелен!

Глава 12. Короли и принцы

Прощание с ван Биками вышло простым и сердечным, и Александр понял, что ему еще не раз придется сюда возвращаться. Уже взрослые сестры Ларса получили в подарок кошелек «на булавки и ленты», а младшенькая и явно любимая дочь ван Биков Магдалена — записную книжку и серебряный карандаш. Почему-то Александр твердо был уверен, что эта кроха обязательно будет рисовать.

Почти всю дорогу до резиденции Франсуа с уст Александра не сходила улыбка. Дорога казалась необременительной, привалы удобными, весна радовала глаз, а встречавшиеся по пути путники были добродушны и не представляли ни малейшей угрозы. На некоторое время Александру даже показалось, будто он вступил на землю Аркадии. Только башни резиденции Франсуа, а в еще большей степени хмурая физиономия Нанси излечили руварда от излишнего благодушия.

Нанси привычно поинтересовался, не пора ли им перебраться в Антверпен или же в Брюссель, иначе «здесь можно сдохнуть с тоски».

Жан Боден недовольно изрек, что «господина графа» уже заждались — его высочество Франсуа здесь, его величество Генрих Третий в Париже и даже представители Гента.

Врач его высочества сообщил, что его очень беспокоят слухи о переезде.

А управляющий пожаловался, что его высочество «слишком много тратит».

Александр вздохнул и принялся за привычные труды, однако в разгар дел получил категоричный приказ Франсуа явиться пред его очи. Полагая, что сейчас последует разговор о коронации и поездке во Францию, Александр прихватил все необходимые для разговора документы, но ошибся. В кабинете младшего Валуа собралась целая толпа, а Франсуа огорошил Александра сообщением, что отныне он становится графом Гента! Юрист принца вручил руварду все необходимые документы, как всегда, безупречно составленные, и добавил, что после коронации его величество непременно подтвердит своей дар, хотя, строго говоря, этого не требуется, поскольку в данном случае речь идет не о пожаловании короля подданному, а о даре одного частного лица другому частому лицу.

Франсуа слушал объяснения и улыбался с таким умилением, что рувард даже заподозрил этого достойного потомка Медичи в какой-то грязной игре. Только полная удовлетворения улыбка Пьера Эпинуа подсказала Александру, что он неправильно воспринимает происходящее. Добили его магистраты Гента. Три представителя Совета Восемнадцати степенно вышли вперед и так же степенно вручили ему ключи от города. «Нашему защитнику!» — торжественно объявили они, и Александр невольно вспомнил первую встречу в городской ратуше, когда эти самые люди не предложили ему даже табурета. Наверное, он так бы и стоял в растерянности, не зная, куда деть папку, документы на титул и ключи, если бы Франсуа не решил, что торжественная церемония изрядно затянулась.

— Ну, что ж, граф, вот теперь можешь ехать в Париж. Знаю, ты с дороги, так что сегодня отдыхай, а завтра с рассветом отправишься в путь.

Это было настолько в обычае принца, что Александр с облегчением выдохнул. На мир все еще не снизошла благодать. Франсуа по прежнему думал только о себе. Солнце всходило на Востоке и садилось на Западе. В Париже ждали дождя титулов, денег и владений…

Отдыхать Александру, конечно, не пришлось. Какой отдых, когда надо собираться в дорогу? Да и документы младшего Валуа об отречении не принято везти в сопровождении десятка или даже двух десяток солдат. В этом случае принято брать с собой сотню.

Александр привычно отдавал распоряжения, проверял и перепроверял готовность отряда к походу, а вечером без сил рухнул на постель. Надо было выспаться, а с рассветом отправиться в путь. Он сделал еще один шаг к цели. Жоржу это должно понравиться.

***

На этот раз стены Парижа не произвели на Александра де Бретея никакого впечатления. Всего лишь еще один город на пути к цели. Не самый красивый, не самый большой и, бесспорно, не самый чистый. Последнее несколько раздражало. После Гента, Антверпена, Утрехта и даже нелюбимого Брюсселя Париж выглядел блекло.

В дороге Александр не поддался искушению останавливаться в замках своих знакомых. Знал, одной ночевкой он бы не смог ограничиться. И от крюка в Лош тоже пришлось отказаться. Вот на обратном пути… К тому же Александр не мог исключать возможность встречи с другом в Париже — насколько он помнил, Жорж должен был отчитываться перед королем примерно в этих числах. Зато потом, когда друг закончит дела, а он дождется утверждения документов Франсуа в парижском парламенте, они вместе смогут отправиться в Лош — подарки Александр благоразумно взял с собой.

К удивлению генерала, на воротах его ждали — один из Сорока пяти. Офицер представился де Семаланом, рассыпался в извинениях, что капитан де Луаньяк находится на других воротах: «Мы не знали, ваше высочество, через какие ворота вы въедете в Париж»… Судя по всему, в Лувре полагали, будто сначала он заедет в Лош. Потом королевский телохранитель принялся уверять, что в Лувре его, как и положено, со всем почтением будет встречать полковник, а пока надо торопиться, потому что его величество заждался.

— Я понял, господин де Семалан, — на такую предупредительность стоило ответить не меньшей предупредительностью. — Как только я приведу себя в порядок, я немедленно являюсь в Лувр.

— Нет-нет, ваше высочество, — запротестовал на удивление смуглый гасконец, — его величество распорядился не тратить время на такие мелочи. Он ждет вас прямо сейчас!

Александр пожал плечами. Если королю так хочется видеть его покрытого с головы до ног дорожной пылью, как говорил Бризабмур — «В воинственном виде», да пусть смотрит! А уж на чувства придворных ему и вовсе было наплевать. Трудно насмехаться над обликом того, кого сопровождает сто человек!

Лувр показался Александру тесным, грязным и сырым, и он даже удивился, почему с каждым разом королевская резиденция нравится ему все меньше и меньше. В резиденциях Нассау и Эпинуа порядка было больше, а дворцы в Брюсселе и Утрехте были наряднее, просторнее, а, главное — чище! К хорошему привыкаешь быстро, а все остальное перестает забавлять. Слава Богу, в резиденциях друга никогда не наблюдалось луврского непотребства!

Полковник швейцарцев и правда встретил его с почетом, а король действительно изнывал от нетерпения. Он даже не смог достойно приветствовать посланца брата и его регента, и, пропустив мимо ушей все слова Александра, почти вырвал из его рук внушительный пакет и немедленно отошел к столу. Взломал печать и торопливо прочитал красиво оформленный пергамент. Придирчиво рассмотрел все подписи и печати, а потом с облегчением выдохнул. Сел за стол, перечитал документы уже спокойно и довольно улыбнулся.

— И что вы теперь хотите, Бретей? Герцогство и пэрство? Надеюсь, вы понимаете, что с моей стороны было бы неприлично награждать подданного моего августейшего брата? — величественно проговорил он.

Александр молча поклонился, чтобы скрыть насмешливую улыбку. Все было ожидаемо. Как там говорил Сен-Люк? «Надоело каждый день слышать вранье?» Еще бы не надоело!

— Но я обещаю, граф, что непременно напишу своему августейшему брату и попрошу чем-нибудь вас наградить, — проникновенно закончил Генрих.

— Я благодарен вам, сир, за доброту и великодушие, — только опыт общения с магистратами Гента позволил Александру сохранить серьезный вид. — Всей душой надеюсь, что его величество король Франциск прислушается к вашим словам.

Генрих милостиво кивнул. Все складывалось неплохо. Бретей ни с кем не успел переговорить и ничего не знал.

— Ну, что ж, граф, завтра я передам эти документы в парижский парламент, где-нибудь через неделю все документы будут утверждены, и тогда вы сможете отправиться в обратный путь с добрыми вестями для моего брата. Оставьте моему секретарю свой адрес на случай, если вы мне понадобитесь, — эти простые слова его христианнейшее величество говорил таким тоном, словно сулил руварду Низинных земель золотые горы и княжество в придачу. Александру даже пришлось напомнить себе, что это все то же беззастенчивое вранье. Как говорил король Сен-Люку: «Для его же блага».

— Сир, в Париже у меня нет резиденции, я давно продал отель Сен-Жилей, — непринужденно ответил рувард. — Я остановлюсь во дворце Релингенов.

— Вот как? — Генрих нахмурился.

— Ни одна гостиница не способна вместить сотню солдат, — пояснил Александр. — А его высочество уже давно предоставил свой дворец в мое полное распоряжение. Даже если сейчас его нет в Париже, его слуги примут меня и легко разместят всех моих людей.

— Вы могли бы разместиться во дворце Жуайеза, — настаивал король. — Я дам ему распоряжение…

Настойчивость Генриха удивляла и тревожила, вызывая самые странные подозрения. Но знание двора настоятельно не советовало Александру проявлять эту тревогу открыто. Вместо этого генерал только беззаботно улыбнулся:

— Сир, это очень великодушно с вашей стороны, но я слишком почитаю герцогиню де Жуайез, чтобы подвергать ее такому нашествию, — проговорил он. — Мои солдаты изрядно огрубели в сражениях и не всегда понимают, находятся ли они во дворце или в кабаке. К тому же половина из них не понимает ни слова по-французски. Нет, сир, я не могу допустить, чтобы мадам Маргарита чувствовала себя в собственном доме, как в осаде…

Генрих задумался, а Александр со все большей тревогой размышлял, что за напасть приключилась в Париже. Мор, глад, наводнение или пожар? Больше в голову не шло ничего…

— Ну, что ж, Бретей, — наконец, заговорил король. — Будет лучше, если вы узнаете об этом от меня, а не от придворных сплетников.

Александр почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Жорж хотя бы жив?

— Мой кузен Блуа более не пользуется моим доверием, поскольку посмел посягнуть на нашу жизнь, — объявил Генрих. — Он находится в своем дворце под домашним арестом, пока я не решу его судьбу.

— Принц Релинген?! — Александр только и мог выдохнуть имя друга.

— Он уже почти три месяца не принц Релинген, — недовольно возразил король. — Что — вы об этом не знали?

Александр вдруг понял, что не должен показывать, что хоть что-то знает о чудовищном брачном контракте друга.

— Простите, сир? — его голос прозвучал достаточно растеряно, и Генрих удовлетворенно кивнул:

— Да-да, Бретей, он скрыл от всех свой брачный контракт. Он у него интересный… — почти прошептал король. — Представляете, по этому чертову документу его старший сын становится принцем Релингеном в четырнадцать лет, и Жорж теряет свое княжество — неплохо, не правда ли?

Генрих пару мгновений ждал ответ, но, не дождавшись, продолжил изливать желчь:

— Он обманывал всех вокруг, а это уже преступление — называться именем, которое тебе не принадлежит!

— Но, сир, если даже и так, — пришел в себя Александр. — Если его высочество больше не принц Релинген — разве не позволительно именоваться титулом вежливости? Это не преступление — так делают все. Сыновья и дочери именуются по титулам отцов — хотя это происходит и прежде времени. Мужья берут титулы жен. В этом нет злого умысла… К тому же титул принца его высочества был утвержден парижским парламентом, и, значит, только парламент может лишить его этого статуса. Никакой контракт не может на это повлиять.

— А вы стали крючкотвором, Бретей, — усмехнулся Генрих. — Можно подумать, будто вы получили патент адвоката, а не генерала. Впрочем, если бы вы сходу отреклись от кузена, я был бы разочарован. Но, увы! Это он отрекся от меня, вознамерившись отнять мою жизнь. И ради чего?! Ради герцогства Алансонского.

Александр на мгновение стиснул зубы и вскинул голову.

— Сир, я не юрист, но как рувард Низинных земель и, следовательно, верховный судья семнадцати провинций, я скажу, что при таких обвинениях необходимо проводить тщательные расследования.

— Да вы с ума сошли, Бретей! — возмутился Генрих. — Судьбу Валуа может решить только Валуа!

Александр уже слышал эти слова, но сейчас они убеждали его еще меньше, чем раньше.

— Именно потому, что речь идет о Валуа, расследование должно быть особенно тщательным…

Договорить он не успел. Его речь прервали три громких хлопка, а потом из амбразуры окна вышел королевский шут.

— Очаровательно, граф, просто очаровательно! — насмешливо проговорил он. — Подобное простодушие я не встречал даже у юного Клода де Жуайеза — он несколько умнее вас.

Александр де Бретей стиснул зубы. Этому человеку он отвечать не будет.

— Ты только погляди на него, Генрике. Еще пару лет в Низинных землях, и генерал твоего братца и вовсе впадет в детство, — Шико обошел Александра кругом, внимательно осматривая, словно боевого коня, а потом вновь повернулся к королю. — А знаешь что, — проговорил шут и даже руками всплеснул, словно ему в голову пришла прекрасная мысль: — а ты разреши этому простофиле остановиться у Блуа, — проговорил он. — При одном взгляде на его наивную физиономию, твой неверный кузен наверняка устыдится и, наконец, признает свою вину.

— Шико? — недоверчиво склонил голову к плечу король.

— Да-да, по-прежнему твой Шико, — подтвердил шут. — Не бойся, Генрике. Бретей стал слишком правильным, чтобы устраивать твоему кузену побег. Правда ведь, Бретей?

Александр понял, почему Жорж как-то сказал, что с удовольствием прикончил бы королевского шута, но жаль — не может. Что ж, он тоже не поддастся на провокацию. Спокойствие, терпение и выдержка.

— Я жду ваших распоряжений, сир.

— Ну, я же говорил! — торжествующе воскликнул шут, совершенно не смущаясь, что вмешивается в беседу короля и регента соседней страны. — Солдатское простодушие и прямота. Ты был прав, Генрике — сапоги, кираса и шлем оглупляют. Выпиши ему пропуск. А то ведь сердце кровью обливается, глядя на подобную доверчивость. Пусть лично посмотрит на предателя. Уверен, тому станет стыдно.

Генрих пожал плечами и уселся за стол. Набросал несколько строк.

— Я разрешаю вам, Бретей, входить и выходить из отеля Релингенов. Вам и вашим людям. Семалан!

Офицер Сорока Пяти немедленно отозвался на зов короля, молча выслушал приказ и поклонился, готовый к действию. Александр тоже молчал — слов не было. Зато когда за ними закрылась дверь, король живо повернулся к Шико.

— Ну и что все это значит, шут? Ты всерьез полагаешь, будто Жорж способен чего-то или кого-то устыдиться?

Шико зло усмехнулся.

— Нет, Генрике, я знаю его еще с тех времен, когда он носил детскую юбку. Даже не надейся на его раскаяние.

— Что же тогда? Ты не боишься, что Бретей и правда устроит ему побег?

— Так и прекрасно, Генрике, — снисходительно взглянул на короля шут. — Во-первых, побег — это признание вины. Какие тебе еще будут нужны доказательства? А во-вторых, королевское правосудие всегда может достигнуть виновного. Мало ли что может случиться с человеком в пути? К примеру, разбойники и грабители, — с самым невинным видом сообщил шут. — Двадцать, тридцать, двести стрелков — и все! И ты будешь совершенно не при чем — Божий суд, Генрике, просто Божий суд. Я даже готов лично поучаствовать в этой охоте…

— Как же ты его ненавидишь, шут, — вздохнул Генрих.

— Вот в этом ты ошибаешься, Генрике, — возразил Шико. — Я ненавижу вовсе не его, а предательство. И я люблю своего короля. Поэтому надо ставить свечки, чтобы Бретей устроил твоему кузену побег. Это самое лучшее решение проблемы. И да, кстати, вдова твоего кузена тоже опасна. О ней тоже надо будет позаботиться.

— Фи, Шико… Убивать женщину… — скривился король.

— Не женщину, а вдовствующую инфанту, которая может основательно осложнить твою жизнь, — наставительно поправил шут. — К счастью, она любит охоту, а на охоте случается столько несчастных случаев — просто ужас! Конь понесет… или упадет. Охотник промахнется. Неожиданно выскочит кабан. Никто даже не удивится. Знаешь, сколько принцев, принцесс и королей закончили свою жизнь в ходе этой милой забавы?

— Уволь меня от подробностей, шут, — отмахнулся Генрих. — Я не хочу ничего знать. И не хочу быть жестоким к женщине. В конце концов, всегда можно подобрать ей надежного мужа, который будет держать ее в руках и делать ей детей. Это более надежный способ, чем несчастный случай. И, кстати… если говорить о стрелках. А как же Бретей?

— А что Бретей? — пожал плечами шут. — Если он устроит побег преступнику, он сам станет преступником и заговорщиком. Если выживет — станет шелковым и тебе не придется писать Франсуа. А если погибнет… Твоего братца уже признали королем, так зачем ему Бретей? Нет, Генрике. Все решится тихо, скромно и без огласки. Так лучше всего, уж ты поверь.

***

Александр де Бретей, де Саше, д’Азе-ле-Ридо, де Влиланд, де Дален и де Ганд, рувард Низинных Земель, граф и, волей Проведения, Генеральных Штатов и его христианнейшего величества генерал, сидел в кабинете друга, как и чуть более двух месяцев назад, но между тогдашним и нынешним днями была пропасть. Оспа, унесшая жизнь близких Оранского и Эпинуа, нападения Рубе, ведовской процесс, сражение в дюнах, страх Плантена... А теперь еще и это абсурдное обвинение против друга. Александр чувствовал себя почти стариком, разрешая неразрешимое, и сейчас внезапно понял, отчего король Генрих в свои тридцать с небольшим выглядит почти ровесником своей матери.

При встрече с Жоржем они просто молча обнялись и несколько минут стояли так, не разжимая объятий. А вот теперь сидели в кабинете принца, пытаясь разобраться в происходящем.

— Я совершил ошибку, Александр, постарайся ее не повторять, — говорил Жорж. — Я был слишком занят нашей целью и забыл, что короли не доверяют тем, кто ничего не просит. Надо просить, временами — требовать. Короли могут ничего и не дать — скорее всего, не дадут! — зато им делается легче, что кто-то от них зависит. Обязательно потребуй от Франсуа награду. Он такой же, как Генрих. Требуй титулы, проси, чтобы он официально сделал тебя принцем Фризии — он не сделает, но ему будет приятно, а для тебя это будет гарантией безопасности…

Друг говорил, смотрел на огонь в камине, а он размышлял, что поездку во Францию полагал небольшой передышкой, возможностью хоть ненадолго отрешиться от непомерных забот и тревог. Неделя, проведенная в беседах с другом, должна была стать живительным дождем, долгожданным отдыхом перед новыми, еще большими трудами, да и советы Жоржа, которые нельзя было бы доверить бумаге, всегда были бесценны.

И вот он сидит в кабинете друга, слушает его, несомненно, продуманные речи, и не знает, что сказать.

Сил встать не было. Дать совет? Опровергнуть слова принца Релингена и Блуа?

Мысли разлетались, как вспуганная стая птиц, и молодой регент подумал, что, кажется, вот сейчас у него лопнет голова — так нелепо и абсурдно звучали речи друга. И обвинение в его адрес, и то, как он собирался все это решить.

Принц Релинген, одетый не по-домашнему роскошно, посмотрел на свет сквозь бокал, наполненный вином.

— Интересно, как получаются все эти цвета, Александр, вы не задумывались? И почему одни предметы пропускают свет, а другие — нет? И почему свет меняет цвет, когда проходит через цветное стекло?

Александр прижал руку ко лбу. После всего, что он только что услышал, друг рассуждает об оптике? Привычная любознательность друга была не более, чем продолжением того кошмара, от которого хотелось проснуться.

Принц усмехнулся невесело:

— Думаешь, я схожу с ума?

У него только и достало сил помотать головой. Это не было сумасшествием. Он встречался с таким и у себя — в минуты сильнейшего душевного волнения и боли, и у других — когда ты цепляешься за что-то, что совершенно не имеет никакой связи с тем, что причиняет боль, и как повисший на веревке над пропастью вытаскиваешь себя из мрачной бездны.

— Физика у меня по крайней мере останется… Ну, и медицина… Если я, конечно, останусь в живых … Впрочем, хотя бы Филипп будет в безопасности…

Александр все-таки поднялся, подошел к принцу. Он не знал, как лучше сделать сейчас, но все-таки положил руку тому на плечо. Жорж-Мишель отстранился, но не резко, а с тем только, чтобы сжать руку друга.

— Я в порядке, не переживай. Старуха с косой не только тебя обходит… Я тоже чертовски везучий человек.

Жестом предложил Александру налить вина, еще раз усмехнулся, уже не так горько:

— Пей, скажешь мне какой вкус. Его ведь заложили, когда родился Филипп, видишь, как время летит…

Вино было густым, темным и терпким. Чуть более терпким, чем те вина, которые обычно подавали в доме друга, но оно удивительным образом подходило под их трудный разговор.

— Хорошее вино, Жорж…

— Резковато на вкус, не так ли? — принц заметил легкую задумчивость друга перед ответом. — Но уж какое вышло. Знаешь, мы можем лишь собрать виноград, выдавить сок и поместить его в бочки, а потом нам остается только ждать, что получится. Даже принцам и регентам не все подвластно…

— Ты не видишь другого выхода, кроме как обратиться в парламент?

Александр налил еще. Каким бы не вышло вино, они выпьют его вместе. Опальный принц подошел к окну, но сбоку, не становясь напротив открытого стекла. Александр тоже поднялся из-за стола и встал по другую сторону оконного переплета.

— Ведь это твой щит, а контракт или нет, но решение парламента всегда будет значить больше.

— Именно поэтому, друг мой, именно поэтому, — отозвался Жорж-Мишель. — Филиппу щит нужнее и поможет убрать его из-под удара. И я уже отправил прошение в Парламент, это необходимо даже мне… Пока на мне эта броня, Генрих не станет проводить никаких расследований, а предпочтет прибегнуть к личному королевскому правосудию. И я даже в чем-то его понимаю. Генриха так часто предавали, что колебаний и сомнений в таких делах у него давно не осталось.

— И все же он колеблется, — возразил рувард.

Жорж-Мишель покачал головой:

— Это совсем не то колебание, Александр. Он колеблется не из-за моей виновности или невиновности. Он никак не может решить, как завершить дело — ударом кинжала, ядом или все же процессом. Я бы предпочел процесс — это единственный способ очистить свое имя, потому что слухи все равно пойдут — да наверняка уже идут! — этого не избежать. Ты же понимаешь, обвиненный даже не в измене, а в покушении на жизнь короля принц не может быть претендентом на корону Низинных Земель… Да и у испанцев будут развязаны руки.

— А испанцы здесь причем? — Александр отошел от окна и принялся мерить шагами комнату. Со всеми этими событиями он не мог оставаться на месте и кружил по кабинету, как лев по клетке. Господи, и как Жорж выдерживает домашний арест?!

Принц посмотрел на друга и вздохнул.

— Контракт был у четырех человек, — напомнил он. — После смерти дядюшки Шарля его документами завладел Гиз — мой враг. Скорее всего, он и передал контракт испанцам, а уже они каким-то образом подсунули его Генриху. Именно поэтому удар нанесли сейчас.

Жорж-Мишель также отошел от окна, налил себе еще вина и добавил, сжав кубок в ладонях, будто ему непременно нужно было держаться за что-то.

— Я его видел. Он действительно красив как ангел, но ни чести, ни стыда, ни совести у него нет.

— Кого, Жорж? — Александр с тревогой поглядел на вновь выказавшего волнение друга, но тот справился с чувствами, отпил глоток и опустил кубок на стол.

— Своего кузена — дона Фадриго. Он лично приехал к Тассису и лично сказал мне, что мой арест его рук дело… Их, — уточнил Жорж-Мишель. Немного помолчал. — И арестом они не ограничатся, — добавил он. — Видишь, как все логично — оглашение контракта, мои претензии на Алансон, убийство короля, благодарность его преемника… Да, — встрепенулся обвиняемый, — убийство должно было состояться после коронации Франсуа, по крайней мере, это из доноса Монту я все же понял. Так что, боюсь, ты тоже под подозрением, друг мой. И, конечно, удар кинжалом мне под ребра будет всего лишь королевским правосудием … Так что Филипп отправится в Релинген, Александр, нравится это кому-то или нет, нравится ли это Филиппу, мне или Аньес. Так будет правильно.

— Значит, сеньор де Толедо был здесь собственной персоной… — Александр потер лоб. — Но ты же говорил, Жорж, что твой кузен не старше Филиппа?

Принц Релингена и Блуа вскинул голову:

— «Де Толедо»?! Значит, дядюшка все же отобрал этот титул у наследников Альбы?

Александр кивнул:

– Да, в Нидерландах мы более внимательны к испанцам, чем здесь. Они не огласили свою победу широко, вроде бы, из-за траура по вице-королю Португалии. Но, да, Жорж, твои родственники теперь сеньоры де Толедо.

Жорж-Мишель кивнул, прошелся по кабинету, а потом все же вспомнил вопрос друга:

— Фадриго действительно совсем мальчишка и представлялся пажом Тассиса… Даже развлекал меня игрой на гитаре. Кажется, они решили вернуть мне наше представление перед послом, разыграв свою сцену.

Александр де Бретей озадаченно потер лоб.

— Не понимаю, Жорж… — почти прошептал он. — Твой кузен принц, племянник короля и кузен инфанта… И только что получил новый титул. Думаешь, он настолько уязвлен обидой какого-то де Тассиса, который служит его отцу, чтобы в худшее время года нестись из Вальядолида в Париж? И это вместо того, чтобы наслаждаться триумфом?

Александр обвел взглядом кабинет друга, словно надеялся, что привычная обстановка подскажет ответ на этот вопрос. Что-то такое вертелось в сознании, дразнило, не давая ухватить мысль за хвост. И все-таки он постарался вцепиться хотя бы в кончик хвоста, чтобы вытянуть всю их общую проблему.

— Это не месть, Жорж, — заявил, наконец, он. — Испанцы спокойно назначили награды за головы Оранского и Иоганна, подсунули в дом Молчаливого контагии, что мешало им повторить этот трюк с тобой? Или просто поставить на твоем пути несколько стрелков? Один залп и все. Зачем такие сложности?

— Филипп не оставил бы этого так просто, — проговорил Жорж-Мишель. — Он бы точно стал врагом Испании, — ответ казался Жоржу-Мишелю очевидным.

— Да брось, свалили бы на Гизов, — возразил Александр де Бретей. — Нет, твой дядя не стал бы посылать единственного законного сына через две страны, да и твой юный кузен не стал бы срываться с места просто так. Такой сложный план им не нужен, сам видишь.

Жорж-Мишель, наконец, сел в кресло. Задумался, подперев голову рукой. Александр расположился рядом, повертел в руках кубок. Что-то во всем этом деле было не так. Что-то очень важное не давалось в руки… И вдруг понял. Как же все просто!

— Кажется, я знаю, что случилось, — сообщил он, — и если я прав, это понравится тебе еще меньше, чем мысль о простой испанской мести.

Александр глубоко вздохнул. Постарался вновь оценить свою догадку прежде, чем высказать ее вслух. По всему получилось, что он был прав.

— Пока я исповедовался у его святейшества и получал от него буллу для Франсуа, тот чуть ли не месяц кашлял кровью. Врач скрывал это и сжигал все доказательства болезни принца, но ведь достаточно было просто увидеть, — быстро и очень тихо рассказывал рувард. — Увидеть и сообщить испанцам. Думаю, они об этом уже знают… И теперь ищут преемников Франсуа…

Жорж-Мишель попытался что-то сказать, но Александр поднял руку, призывая к молчанию:

— Это не месть, Жорж, не месть. Они догадались, что ты можешь получить корону после Франсуа, и теперь устраняют претендентов… Все сходится.

Александр огляделся в поисках пера и чернильницы. Уселся за стол, пододвинул к себе бумагу, окунул перо в чернила и начал быстро писать. Еще раз поднял руку, предупреждая вопрос друга.

— Подожди, подожди, Жорж, это не займет много времени. Кроме тебя есть и другие… Извини. Эпинуа, Нассау… Они постараются избавиться от всех. Прикажи отправить письма немедленно.

«А он ведет себя действительно, как регент, — размышлял принц, наблюдая за другом, — и это хорошо. Он справится. Если я не смогу оправдаться… А, скорее всего, не смогу… Как оправдываться, когда не знаешь в точности, в чем тебя обвиняют? И если Александр прав… Видимо, все же прав… Значит, ни Филипп, и Арман не смогут претендовать на корону Низинных земель… Сыновья того, кто покушался на жизнь монарха вообще мало на что могут рассчитывать, слухи ведь пойдут неизбежно… Что ж, Александр воспитает Армана… И будет править сам. Жаль, что он не сможет стать королем… А почему, собственно, не сможет? Ну, не будет он так называться, а назовется «Защитником свободы Нидерландов» — суть-то от этого не изменится. Будет править республикой, а когда-нибудь потом его внук станет королем. Да, так будет лучше всего… Александр справится…»

Рувард Нидерландов закончил писать, вместо печати приложил перстень с саламандрой, отдал пакет одному из своих людей… Принц Блуа наблюдал за его действиями почти с отеческой гордостью. «Сын моего разума, — думал он. — Из него получится хороший правитель…А я… я постараюсь помочь, пока это еще возможно…»

Они прервались ненадолго, но привычная забота о других людях, казалось, вернула обоим душевное равновесие, и они продолжили разговор отстраненно, как будто дело не касалось их жизней и жизней их близких, а они всего лишь разыгрывали шахматную партию, где фигуры погибали и воскресали для следующей игры волей игроков.

Принц Релингена вновь вернулся в кресло у камина.

— И, еще, Александр. Только не спорьте… — произнес Жорж-Мишель и поднял руку, предвосхищая возражения друга. — Дайте слово, что если со мной что-то случиться, через год вы выдадите Аньес замуж. За вашего Пьера. Ну, того — Эпинуа.

Александр невольно сжал кулаки. Жорж совсем не верит в возможность спасения?!

— Никаких трех лет траура, — продолжал опальный принц. — Никаких монастырей. Я сам напишу ей. Она не сможет ослу… — запнулся, сам дивясь своему тону. Но мысль о том, что его женщина, пусть и после его смерти будет принадлежать другому — даже с самыми благими намерениями и из политической целесообразности! — жгла пленника как раскаленное железо.

— Она не сможет ослушаться своего сеньора, — твердо добавил он, пресекая жестом все возможные возражения друга, как будто представление о жене, как о подданной, а не о той, которую он сжимал в объятьях, и что подарила ему сыновей, позволяло ему не сойти с ума от ревности. — Аньес здоровая и сильная женщина, — рассуждал он так, будто решал судьбу помолвки кого-то из своих офицеров. — Она легко родит еще трех или даже четырех детей. Вашему Пьеру не о чем беспокоиться. Раз сердце его не может занять никто, долг заставит его стать хорошим супругом для вдовствующей инфанты.

— Никто… — подтвердил Александр, понимая, что спорить с другом бесполезно, а потом не как друг, а как рувард неожиданно трезво и отстраненно принялся оценивать для Низинных Земель всю пользу и риски такого союза.

— Этот союз поднимет Эпинуа вровень с Нассау и выше Эгмонтов, Александр, — продолжал увещевания опальный принц. Он уже перестал думать о себе и об Аньес как о своей жене. Он думал уже только о шахматной партии, которую собирался доиграть, даже если исход ее ему не суждено будет увидеть.

— Дайте слово, Александр, иначе ее непременно затребуют к себе испанцы. А Генриху хватит мстительности выставить ее из Франции — и не в Релинген или Барруа… Понимаете, за жизнь Филиппа и Армана она заплатит своей рукой и свободой.

Александр кивнул. Друг мог и не говорить об этом. И все же… слово испанцев… Как там говорил Эпинуа? «Испанцы хозяева своего слова — хотят, дают, хотят, берут обратно. И так во всем».

— И я могу заранее сказать, кто потребует ее руку, — продолжал Жорж-Мишель. — Мой дядюшка!

Александр вновь кивнул — тут и обсуждать было нечего. После дочери императора жениться первый министр мог только на принцессе из дома Габсбургов, вот только это превращало все возможные обещания испанцев в ничто.

За окном темнело, и его высочество велел закрыть ставни — осторожно, не становясь напротив окон. Повернулся к другу.

— Вот видишь, как действует Генрих. Ты здесь — и никто не проверяет мое присутствие во дворце.

— Что? — Александр непонимающе уставился на друга.

— Они каждый день по два-три раза справлялись о моем здоровье — и обязательно непосредственно у меня. Так трогательно, — с иронией проговорил принц. — Ведь Генриху надо было знать, когда выставлять на моем пути стрелков, — с едкой насмешкой пояснил он. — Он никак не может понять, что никуда я не побегу. Бегство — признание вины. Он ничего на этот счет не говорил?

— Он вообще мало говорил, — признал Александр. — Больше разглагольствовал Шико. Мол, от одного вида на мою простодушную физиономию ты обязательно устыдишься.

— Вот даже как… — прошептал пленник. — Занятно… Знаешь, друг мой, как стыдятся принцы?

— Понятия не имею, я же не принц, — отозвался рувард Низинных земель.

«Это тебе только кажется, — подумал Жорж-Мишель. — А, впрочем, ты прав. Ты уже не принц. De facto* ты уже король… Защитник свободы Низинных земель и регент Барруа…».

— Когда принц стыдится — он умирает, — отрешенно пояснил бывший принц Релинген. — А уж если перевести слова Шико с придворных недомолвок на хороший французский язык, то он намекал, что для меня будет лучше умереть от твоей руки.

Александр пораженно вскинул голову:

— И он посмел?! Его счастье, что я не понял, иначе у короля было бы одним шутом меньше!

— Так, Александр, даже не думай об этом, — встревожился Жорж-Мишель. — Он великолепный фехтовальщик, не хуже меня, и если ты возьмешься за шпагу, тут ведь не шутом меньше станет, а я друга лишусь. Вот этого не надо…

— Я уже давно не тот наивный мальчишка, что пенял вам из-за Бюсси, — живо парировал Александр де Бретей. — И уж тем более я не собираюсь скрещивать шпагу с мерзавцем. Я бы просто проломил ему голову ближайшим табуретом… Или выкинул бы его из окна. Сомневаюсь, что он бы пережил падение с третьего этажа…

Жорж-Мишель только сокрушенно покачал головой. Двадцать пять лет… Ничего, друг еще научится не поддаваться гневу. Уже учится… И он поможет ему защитить Аньес и сыновей.

Старший сын… В Релингене испанцам до него не добраться. Только вот отправится его мальчик в Релинген с людьми из Барруа, а не со здешней свитой. Если Александр прав, а он прав, доверять нельзя никому, кроме нескольких человек.

Подумать только, ведь он лично когда-то рекомендовал Генриху Монту, как и каждого из Сорока Пяти, тщательно проверив их вместе с д’Эперноном. И ошибся!

Арман… У Армана шанс есть, но если испанцы устраняют претендентов, у Филиппа во Франции шансов нет никаких… Даже после обвинения его отца. Тем более после обвинения! Ничего, Александр отвезет его в Барруа, а там Филиппа встретит Карл. И Армана Александр воспитает… Главное только не взваливать на него сейчас слишком много, не дать ему надорваться. Он напишет ему все… Потом… А сейчас…

— Бог с ним, с Шико, — почти беззаботно проговорил Жорж-Мишель. — Как ты понимаешь, последние недели у меня появилось много времени. Я использовал его с немалой пользой. Поставил несколько опытов — интересные получились результаты, потом сможешь почитать. Еще расспросил как следует конюха, поэтому показывай руки… Да-да, друг мой, — проговорил принц в ответ на недоуменный взгляд Александра, — это касается оспы, так что засучи рукава. Я ничего не забыл, а мои стекла помогут разглядеть все самым лучшим образом…

Александр с изумлением наблюдал, как друг сооружает на столе нечто непонятное с несколькими стеклами, установленными друг над другом, как объясняет, где он должен разместить обнаженные руки.

— Когда я только начинал эксперимент, — непринужденно рассказывал Жорж-Мишель, — я случайно поджег бумаги на столе. Нет, не волнуйся, я все легко потушил. Зато понял, что история про Архимеда вовсе не была красивой сказкой. Моими увеличателями вряд ли удастся поджечь корабли, да и с парусами я не уверен — это ж какого размера должны быть стекла! — но я подумаю, как это можно использовать в военном деле… В медицине, как видишь, применение я нашел…

Александр слушал, смотрел, удивлялся на выдержку друга и почти равнодушно встретил известие, что оспой лошадей он уже переболел, и, значит, эта страшная болезнь более ему не грозит.

— Конюх говорит, пузыри у больных лошадей, как правило, располагаются на губах. Значит, довольно просто обезопасить себя от оспы, всего лишь дав коню что-то вкусное. Вот и все!

Это надо было запомнить и со временем использовать. И еще понять, можно ли прибегать к такому способу, чтобы обезопасить детей. Друг рассказывал, друг показывал, объяснял устройство своего изобретения, а потом разбирал увеличительную установку, аккуратно раскладывая стекла по ящичкам.

Один из слуг торопливо вошел в кабинет и принялся что-то тихо докладывать господину. Его высочество кивнул, отослал слугу и усмехнулся.

— Представляете, Александр, Луаньяк только что убрал от дворца своих людей. Оставил только двоих. Сказал, что его величество не желает, чтобы его люди вас стесняли. Мило, не правда ли? Нас просто подталкивают к побегу. Но у них ничего не получится. Если Генрих хочет…

Договорить он не успел. Александр де Бретей от души шарахнул кулаком по столу. От неожиданности принц вздрогнул.

— Довольно! — Александр де Бретей вскинул голову — негодующий, гневный, решительный. — Я не позволю вас убить. И я заставлю их провести расследование — настоящее расследование, а не эту пародию на правосудие!

— Александр, друг мой… — Жорж-Мишель растроганно посмотрел на взбешенного друга, не просто друга — брата. — Успокойтесь… Генрих не будет вас слушать… Он уже все решил… Вы же помните, что он сказал: «Судьбу Валуа может решать только Валуа». С этим уже ничего не поделать… Главное — увезти Филиппа…

— Я сделаю! — возразил рувард Нидерландов. — Да, я не юрист, но я многому научился в Нидерландах и знаю, как проводить расследования. И я не собираюсь говорить с этим Валуа — я буду говорить с его матерью. Будьте уверены, мне есть, что сказать, а ей есть, чего бояться. Им обоим. И они уже боятся, иначе не стали бы перехватывать меня еще от ворот. Что ж, я покажу королеве-матери, что они еще недостаточно боятся.

Опальный принц слушал друга внимательно, не прерывая и не выказывая удивления. Еще он подумал, что за те годы, что был владетельным сеньором, он слишком привык полагаться на свои привилегии и власть, данную этими привилегиями. А вот друг, вынужденный мирить, уговаривать, убеждать, преодолевать, сохранил и гибкость ума, и способность поступать вне правил и логики, сохранил и развил в себе то, что он сам оставил себе лишь для занятий наукой и медициной. Подумал, что дела правления, хотя и не были сложны для него, и он был подготовлен к ним всем своим образованием и воспитанием, никогда не являлись для него чем-то важным и существенным. Даже когда речь шла о его жизни… Это все было лишь игрой, подобной шахматам или картам, забавой, возможно, и опасной, но не более опасной, чем охота на волка или кабана. А вот для его друга политика и война, как средство в этой политике, кажется, стали сутью и смыслом жизни.

В своих рассуждениях принц даже слегка подзабыл, что именно он создал этого самого Александра де Бретея, сотворил его, подобно тому, как скульптор из куска каррарского мрамора высекает совершенную статую. Ведь это он выдернул из армии юного офицера Жерара де Саше, наивно пытавшегося тяготами армейской службы перебороть боль сердечных ран. Управление провинцией — как бросок в глубокую воду человека, не умеющего плавать, тщательно подобранные книги, переданные другу уроки в военном искусстве, какие получают только принцы, а не простые капитаны или даже полковники, оброненные к месту слова… Да, он сам был скорее учителем, чем правителем, желающим играть с людьми и странами как с фигурками на шахматной доске, но он сумел подготовить того, кто станет идеальным королем и скоро научится находить удовольствие в таких играх.

Именно поэтому он слушал друга, не прерывая и не останавливая, с легким удивлением и довольством, даже с восхищением от этого быстрого и гибкого разума, стальной воли и безупречной логики, не находя в резких речах молодого правителя никакого изъяна, и лишь раз нахмурился в конце:

— Это всё должно подействовать, друг мой, но сможете ли вы быть столь убедительны, что королева вам поверит?

Молодой регент усмехнулся, и только внимательный взор друга нашёл в этой усмешке оттенок горечи:

— За последние десять лет я приобрел репутацию человека простого, прямого и резкого — «солдафон», так, кажется, сказал Генрих? — Александр де Бретей пожал плечами. — Ну, да, показать свои таланты человека придворного и светского мне было негде… Зато они, равняя всех по себе и не стараясь вникнуть в душевные порывы окружающих, вполне поверят в молодого честолюбца… И в его речи тоже. Смерть Христова, Жорж, вас-то я никогда не обманывал!

В ответ на недоверчивый хмык друга махнул рукой, добавил с горячностью мальчишки, как маску сорвал с лица:

— Не обманывал! Скрыл свои намерения, сбежал, но не врал! Никогда!..

Видимо, это признание было очень важным для регента Бретея, как и мнение друга, он даже покраснел слегка и последнее «никогда» и вовсе прозвучало с оттенком обиды, так что Жорж-Мишель, несмотря на свое положение смертника, улыбку сдержал с трудом.

— Никогда и ни в чем, друг мой, и, кстати, именно оттого, что вы, даже сласти стащив, никогда не лукавили, я и опасаюсь за вашу убедительность.

Александр эту тень улыбки на лице друга уловил и вернул её легким кивком.

«Я таскал сласти»… — это было каким-то новым воспоминанием некогда бывших отношений между невольным воспитанником и опекуном, но Александр друга опровергать не стал. Ему даже захотелось хотя бы в воображении побыть в восхитительном мире, где беззаботный мальчишка мог бы таскать сладкое. Ну, какой паж устоит перед тем, чтобы не утащить украдкой что-то для него ценное…. Только я ведь не сласти крал… Но если другу легче думать о том, что мои выходки были простыми мальчишескими проказами, а не участием в политических интригах, где шею свернуть легче легкого — быть по сему.

— Вы же помните, Жорж, как я выполнял поручения мадам Екатерины, и от нее же и получил уроки, столь нужные в придворной жизни. Она, конечно, этого не замечала, но вдохновенно лгать в глаза именно она меня и научила.

Поднял руку на протест друга, призывая к молчанию:

— Когда лгут врагу, Жорж, это не вранье и не бесчестье, а военная хитрость. Габсбурги, Валуа, да кто угодно — любой, кто стоит на пути наших планов и желает нам смерти, враг, даже если это кровная родня.

— А корона — слишком ценный приз, чтобы держа ее в руках, думать о такой мелочи, как узы крови…— раздумчиво закончил за друга Жорж-Мишель, по обыкновению все-таки оставив последнее слово за собой.

Регент не стал продолжать разговор. Вид друга, попавшего в искусно заготовленную ловушку, вызывал боль почти физическую, и мысль, что вся его жизнь теперь изменится разом, даже при самом благоприятном исходе, эту боль только усиливала. Пусть хотя бы в их беседе Жорж вновь почувствует ощущение жизни и предвкушение победы… или хотя б ничьей в почти патовой ситуации.

_______________________

* Фактически, на деле (лат.)

Глава 13. Угрозы и преданность

Когда в резиденции королевы-матери в Тюильри регент Низинных земель испросил аудиенции у мадам Екатерины, в приемной вдовствующей королевы поднялся небольшой вихрь. Еще за мгновение до этого секретарь королевы господин Л’Ане с тоской обозревал пустую приемную, с ностальгией вспоминая, как еще каких-то полгода назад эта приемная казалось тесной из-за толп просителей и придворных.

Увы! Последний проситель появился здесь пять дней назад. Мелкий дворянчик из окрестностей Парижа просил заступничества королевы-матери для своего сына, осужденного за браконьерство в королевском охотничьем округе, и, конечно, мадам Екатерина сочла необходимым продемонстрировать всем и каждому свое милосердие, а главное, влияние на короля, несколько подорванное последними событиями и особенно — королевской короной Франсуа, добытой без всякого ее участия. К несчастью, и тут ее величество постигла неудача. На прочувственную речь матери Генрих в раздражении отмахнулся и недовольно заявил, что у него есть дела и поважней, чем жизнь какого-то бездельника-браконьера!

С тех пор просителей в резиденции мадам Екатерины было не видать, да и кавалеры с дамами ее величества усиленно старались переместиться из Тюильри в Лувр. А некоторые особо бойкие придворные и вовсе начали рассуждать о том, будто королева-мать — это уже прошлое, а будущее принадлежит другим людям, которых они из осторожности все же не называли. В своей дерзости кавалеры и дамы дошли до того, что уверяли, будто королеве-матери пора передать большую часть своих владений его величеству, а самой скромно удалиться в замок Шомон.

Старая королева каждый день являлась в Лувр к утреннему выходу сына, надеясь, хоть таким способом привлечь внимание Генриха, однако это лишь вызывало насмешливые ухмылки придворных и раздражение его величества. В это утро старая медичиянка поняла, что временно должна отступить — хотя бы неделю не напоминать его величеству о своем существовании: не приходить в Лувр, не писать, не присылать его величеству подарки... Ничего! Необходимо было затаиться в Тюильри и заняться внуками — Кристиной*, Луи и Шарлем**.

И вот теперь в приемную Екатерины явился регент Нидерландов, и королева-мать не могла не понять, что это случилось неспроста. Она даже примерно догадывалась, о чем собирался говорить молодой человек. Екатерина не знала подробностей опалы племянника Релингена, но дошедшие до нее слухи были достаточно тревожны. Сейчас она испытывала непривычное волнение, понимая, что именно это дело может вернуть ей влияние на короля. Пусть не сразу, но все-таки вернуть. И пусть не своими руками, но вновь возвыситься. А еще надо было все продумать и встретить графа во всеоружии. Даже мальчишкой этот Бретей был себе на уме…

Когда руварду де Бретею сообщили, что аудиенции у ее величества придется ждать, Александр невозмутимо кивнул, удобно расположился в принесенном для него кресле и распорядился добавить свечей. С тем же спокойствием вытащил из сумки новую книжку Плантена и погрузился в чтение.

Если бы секретарь более внимательно наблюдал за рувардом, он мог бы заметить, что молодой регент переворачивает страницы, не обращая ни малейшего внимания на текст, но секретарь был слишком занят имитацией бурной деятельности. Ни французский фламандец, ни его свита не должны были догадаться, что дом королевы-матери остался не у дел.

Александр де Бретей уставился на последнюю страницу книги, не замечая ни красивой концовки, ни изысканной виньетки. Перевернул страницу, также невидяще глядя на знаменитый циркуль Плантена. Задержка аудиенции могла иметь сразу несколько причин. Например, королевы-матери нет в своих апартаментах, и теперь ее люди ищут мадам Екатерину — возможно, в Лувре, где-нибудь поблизости от покоев короля, а, возможно, и в парижской больнице, которой она покровительствует.

Секретарь королевы-матери встал, чтобы поставить на полку толстую папку и взяться за другую, и Александр воспользовался этим, чтобы вновь открыть книгу на середине тома. Мадам Екатерина никуда не уходила, понял он. Она была у себя, иначе при его появлении секретарь вел бы себя более непринужденно. И, значит, можно было назвать еще три причины задержки с аудиенцией. Мадам Екатерина наблюдает за ним через какую-нибудь щель в стене — он знал об этой привычке королевы. Мадам Екатерина срочно просматривает документы, чтобы в случае чего не перепутать имена нидерландских вельмож. А еще она могла советоваться с кем-то из верных людей или же ждать, пока этих верных людей приведут к ней.

Рувард Низинных земель предпочел бы говорить с королевой наедине, но полагал, что она догадается, когда надо будет удалить посторонних. Когда через час напряженного ожидания его пригласили в кабинет королевы-матери, Александр сначала вернул книгу в сумку и только потом поднялся из кресла, и кивнул своим людям. «Китобои» должны были ждать его в приемной. Слуги внести подарки и тоже выйти за дверь. С улыбкой на устах и бурей в душе Александра де Бретей шагнул в кабинет.

***

— Ваше величество, вы прекрасны!

Бледные щеки королевы-матери порозовели. Она понимала, что это беззастенчивая ложь — кто будет хвалить старуху?! — и все же ей было приятно. Последнее время придворные не считали нужным радовать Екатерину сладкой ложью. За ее спиной болтали, будто даже в юности все находили ее непривлекательной и скучной, и, говоря это, дамы и шевалье не прилагали ни малейших усилий, чтобы хоть как-то понизить голос.

Екатерине казалось, будто на старости лет вернулся кошмар ее молодости — всеобщее пренебрежение, забвение и торжество гулящей девки. И потому беззастенчивая ложь молодого графа стала долгожданным бальзамом на раны королевы-матери. Если бы тридцать лет назад она встретила подобного красавца, она бы знала, что делать. Вот только тридцать лет назад Александра де Бретея еще не было на свете. Как жаль…

— Вы не меняетесь, шевалье Александр, — она постаралась свести все к шутке. — Боюсь, если вы решите вернуться ко двору, это вызовет смятение всех дам…

— Какому двору, мадам? — улыбнулся Александр, и от этой улыбки королева-мать ощутила странное головокружение. — Этому или тому? — пару минут помолчал, ожидая ответа, а потом продолжил: — Несколько дней назад я покинул двор его величества короля Франциска и что я вижу? Что один двор, что второй — они ничем не отличаются друг от друга. Разве что лица разные. Дамы флиртуют. Кавалеры интригуют. Или же кавалеры флиртуют, а дамы интригуют — это неважно...

Александр испытывал чувство, чем-то схожее с чувством, которые испытывает полководец перед битвой. Там был враг, тут противник, и того, и другую надо было одолеть. Он не мог отступить и не мог проиграть — ценой была жизнь и свобода друга и его семьи. И потому Александр де Бретей продолжал улыбаться, глядя прямо в глаза мадам Змеи, и говорить — непринужденно и с легким оттенком небрежности:

— Двор всегда одинаков, мадам. Здесь обвиняют невинных и превозносят виновных — ничего нового. Но что такое все эти пустяки по сравнению с дарами из Низинных земель? Посмотрите, мадам, брюссельские кружева, воротники, манжеты, перчатки, издания Плантена, записные книжки… В Париже так не умеют…

Екатерина с удовольствие рассматривала дары, а Александр холодно размышлял, что подарки оказали на вдовствующую королеву даже большее впечатление, чем он рассчитывал. Правда, кружева и воротники были вовсе не из Брюсселя, а с Влиланда, но даже брюссельские мастерицы не смогли бы отличить одни от других.

— Очаровательная безделушка из Малина***, мадам, — продолжал Александр. — Послушайте, какой звук…

Он слегка задел один из колокольчиков, и тот отозвался чистым красивым звоном.

— Жемчуг… Золотая цепь…

Все эти дары Александр предназначал для мадам Аньес и Жоржа, но безопасность Релингенов стоила того, чтобы изменить план.

Екатерина Медичи любовалась украшениями, и Александр примерно представлял, о чем она думает. За один воротник можно было приобрести роскошный отель в Париже, а воротников было три. Каждая книга стоила кровного жеребца. Жемчуг… Александр даже не пытался подсчитать, сколько английских купцов в свое время попали на зуб Мартину Вилемзоону, прежде чем тот наткнулся на это совершенство. И как венец роскоши и красоты великолепная подвеска, которую двенадцать лет назад так и не дождалась королева Елизавета Тюдор.

Александр видел взгляд Екатерины и думал, что расчет был верен. Сначала лесть, потом подарки, затем угрозы и, наконец, обещания. И никаких чувств! Он не собирался жалеть королеву-мать, которая так воспитала сыновей, что они оказались начисто лишены благодарности и способны были лишь подозревать своих друзей, вынося им неправые приговоры.

Королева-мать с трудом оторвала взгляд от подвески рыжей Бесс и с улыбкой довольства спросила:

— А что велел передать своей матери мой милый Франсуа?

— Наилучшие пожелания, мадам, — с прежней непринужденностью отвечал Александр. На самом деле избранный король вообще не вспоминал о матери, да и с чего он должен был вспоминать ту, что прежде не удостаивала его ни одним добрым словом? Рувард еще с минуту наблюдал, как увядает улыбка Екатерины, а потом без малейшего смущения добавил:

— Вы же понимаете, мадам, что его величество король Франциск очень занят. Он прислал своему августейшему брату все документы, которые его величество Генрих затребовал, он беспокоится о коронации… Коронация — это не то событие, которое может оставить государя равнодушным, — почти наставительно заметил рувард. — Даже у тех, кто получает корону по праву рождения и наследования, есть основания для беспокойства, а уж у короля избранного все и вовсе висит на волоске! Но, впрочем, оставим наши проблемы — должно быть, из Франции они выглядят незначительными. Поговорим лучше о правосудии…

— Подождите, подождите, Бретей! — взволнованно перебила Александра королева-мать. — Что значит, «на волоске»? Разве все уже не было оговорено и решено?!

Рувард вновь улыбнулся — с легким оттенком снисхождения.

— Конечно, было, мадам, — заметил он. — Но, видите ли, Низинные земли все же не Франция — у нас все по другому. Разные провинции. Разные языки. Разная вера… — невозмутимо перечислял он. — Мадам, полагаю, вы даже не знаете названия всех церквей в наших краях — во Франции ничего подобного не увидеть, а у нас церкви и секты появляются, как грибы после дождя. А ведь есть еще и князья… — добавил Александр последний камень на могилу надежд Екатерины. — Низинные земли, мадам, это причудливая пирамида ярмарочных акробатов. Одно неверное движение — и все рассыплется. И я тот человек, что держит в своих руках всю эту ненадежную конструкцию.

Екатерина вскинула голову:

— Что вы хотите, Бретей?

— Поговорить о правосудии, мадам, — смутить руварда Низинных земель было невозможно даже надменным взглядом королевы-матери. — Совсем недавно я провел два судебных процесса, ведь регент — это еще и верховный судья Нидерландов. Один процесс был открытым — как и принято в наших краях. Второй закрытым — в нем участвовало слишком много очень влиятельных людей. Но вот правосудия удалось достичь в обоих случаях. В первом невиновные были оправданы. Во втором виновные были осуждены и понесли суровое наказание. И знаете, мадам, их вина была определена не чей-то прихотью или страхами, печальным опытом и обидой, а доказательствами и очными ставками… Прямыми доказательствами, мадам, а не неверно понятыми предположениями… Даже виновные не могли отрицать измену, сколько бы не пытались твердить, будто все это пустяки…

— К чему вы клоните? — королева-мать уже понимала «к чему», но не могла поверить, что простой дворянин, мальчишка, который когда-то таскал для нее письма, осмелился предъявить ей ультиматум.

«Он что считает себя о двух головах?» — поразилась Екатерина, но потом поняла, что у наглеца были все основания для подобной самоуверенности. Судя по слухам, в Париж он явился в сопровождении трех сотен проверенных в боях солдат. Конечно, королева-мать предполагала, что молва может преувеличивать, но это лишь означало, что солдат с регентом младшего сына было не триста, а всего лишь около двухсот. Но и с этой силой он мог ничего не бояться.

— Я не клоню, мадам, я говорю прямо, — решительно объявил Александр де Бретей. — Как получилось, что мой друг и родственник и, кстати, ваш племянник, был арестован по совершено вздорному обвинению и теперь дожидается смерти, к которой его приговорили без суда и какой-либо попытки провести расследование? Как получилось, что в присутствии короля какой-то шут посмел дать мне совет избавить его высочество от ожидающей его участи и отправить к праотцам своей рукой?

Екатерина смертельно побледнела, сразу став старше лет на десять и утратив последние остатки привлекательности. Александр холодно смотрел, как она картинно прикладывает руку к груди, не испытывая ни жалости, ни почтения к возрасту королевы-матери.

— Да кто же обращает внимания на болтовню шута… — пролепетала Екатерина, стараясь проникновенным взглядом вызывать в регенте сына чувство неловкости и сострадания. Дрожащий голос произвел на руварда не больше впечатления, чем прижатая к груди рука.

— Когда шут говорит в присутствии короля, и король его не одергивает, приходится принимать слова шута всерьез, — отчеканил Александр. — И поскольку положение моего друга и родственника именно таково, я не смогу, мадам, по прежнему решать проблемы короля Франциска. Я не знаю, состоится его коронация или нет, и если даже состоится, будет ли его корона только видимостью или она все же будет что-то значить.

Екатерина гневно выпрямилась и взглянула на собеседника тем грозным взором, который некогда приводил неугодных людей в Бастилию, на Гревскую площадь или просто сводил в могилу, не утруждая правосудие излишними церемониями:

— Вы не посмеете, Бретей!

Если королева-мать надеялась, что этот грозный окрик заставит собеседника отступить и склониться перед ее волей, то она ошибалась. Александр де Бретей пережил шторм, говорил с Советом Восемнадцати и Генеральными Штатами, сталкивался с Рубе и испанским галеоном и сейчас, защищая друга и его семью, не склонен был отступать. Он чувствовал себя сильным, как Самсон перед филистимлянами.

— Мне не требуется что-то сметь, мадам, — решительно объявил он. — Я просто не смогу решать проблемы короля Франциска.

Взгляд королевы-матери еще потяжелел.

— Да-да, мадам, я понимаю смысл вашего взгляда — я действительно не о двух головах, но как раз в этом и беда ваших сыновей, — заявил Бретей. — Конечно, я бы предпочел иметь две или даже три головы и шесть рук, но голова у меня всего одна и всего две руки, и я не могу решать столько дел сразу: трудиться над коронацией принца Франциска, — Екатерина беззвучно ахнула на слово «принц», — и решать проблемы семьи моего покойного друга.

Александр перевел дух, давая время королеве-матери обдумать его слова. А когда увидел, как тяжело она оперлась на стол, продолжил добивать мать четырех королей и двух королев:

— Его высочество принц Блуа оставил на меня решение имущественных проблем семьи и поручил мне найти мужа для его вдовы, как и возложил на меня воспитание своего младшего сына… — методично перечислял он. — Со всеми этими делами у меня не будет времени не то, что на принца Франциска, но даже и на то, чтобы оплакать друга… Поэтому, если мой друг умрет, не ждите от меня переговоров с Генеральными Штатами, уламывания фламандских принцев, епископов, пасторов и бог знает кого еще. Я не Гай Юлий Цезарь, мадам, который, как говорят, мог заниматься двумя делами одновременно. И потому я выбираю то, что мне ближе — семью человека, который спасал мне жизнь и который меня воспитал, — решительно объявил рувард.

Екатерина молчала. Она чувствовала себя развалиной, не способной ничего решать. Ей казалось, будто она прожила на свете не шестьдесят четыре года, а все восемьдесят, а сейчас она ощущала ту беспомощность, с которой не сталкивалась без малого полсотни лет. Оставалось одно — узнать, чего хочет этот ужасный человек.

— Что вы хотите, Бретей? Отвечайте! Не может же быть, чтобы вы ничего не придумали… не нашли выход.

Александр понял, что победил. Но победу мало одержать, надо еще не выпустить ее из рук.

— Я хочу, мадам, — медленно и четко заговорил Бретей, и Екатерина окончательно поняла, что это не тот мальчик, что некогда выполнял ее поручения, а регент и верховный судья Низинных земель, — чтобы дело моего родственника и друга была тщательно расследовано. Я хочу, чтобы принц Блуа был полностью оправдан, его имя обелено, а клеветник отправился на Гревскую площадь. И я хочу, чтобы принц Блуа получил компенсацию за чудовищное обвинение, а его младший сын титул. Мне кажется, это очень простое условие.

— Его величество не согласится… — утомленно возразила королева-мать. — «Судьбу Валуа может решить только Валуа…», а не суд парламента…

— Мадам, — тон Александра стал еще более жестким. — Должно быть, вы не расслышали, что я сказал. Совсем недавно я сам проводил тайное расследование, именно такое расследование я и предлагаю провести вам. А то, боюсь, при суде парламента мы очень быстро растеряем доказательства и свидетелей. Нет, я не хочу рисковать жизнью моего друга — расследование должно быть тайным. А вот когда вы найдете доказательства его невиновности — и, желательно, побыстрей — вы представите их королю.

— Но у меня больше нет влияния на его величество! — почти в отчаянии проговорила королева-мать. — Он не захочет меня слушать!

— Я ни за что не поверю, будто мать четырех королей не найдет способа говорить с сыном, — парировал рувард. — Лично или через чье-то посредничество.

Тон регента Низинных земель был так же холоден, как и его взгляд.

— А чтобы вам легче было найти такой способ, подумайте, мадам, что случится, если разочарованный эфемерностью своей власти в Низинных землях ваш младший сын вернется во Францию — без владений, без титулов, голодный, обозленный, но с армией.

Екатерина на миг прикрыла глаза.

— Или что будет, если в мужья вдовствующей инфанты я выберу дона Родриго де Толедо, первого министра короля Испании? А за кого еще может выйти замуж внучка императора?!

Королева-мать поняла, что выхода у нее нет. Она уже не знала, что страшней — возвращение во Францию ожесточенного потерей короны Франсуа или испанский брак вдовы Жоржа.

— Хорошо, Бретей, я проведу расследование и представлю его результаты королю. И я добьюсь, чтобы его величество компенсировал моему племяннику проявленную к нему несправедливость. Но мне нужны гарантии, Бретей! Я должна быть уверена, что вы не оставите Франсуа…

Екатерина просительно заглянула в глаза собеседника, но трудно было разжалобить человека, которому недавно разъяснили, как стыдятся принцы.

— До переезда в Низинные земли, мадам, я бы сказал, что достаточно моего слова, — ответил регент Нидерландов. Пожал плечами, словно сожалея о своей прежней наивности. — Но с тех пор я так много времени проводил с купцами, ремесленниками, банкирами и промышленниками, что научился представлять для этих простых людей нечто гораздо более понятное, нечто, что можно пощупать и оценить — частенько в гульденах и флоринах.

Шпильку о банкирах королева-мать встретила уже не моргнув глазом. Впрочем, она не была уверена, что Бретей действительно хотел ее уязвить. Судя по всему, этот солдафон всегда говорил именно то, что думал — без всякой задней мысли.

— Только гарантии в таких делах всегда предоставляют обе стороны, — напомнил рувард. — Да-да, мадам, мне тоже нужны гарантии. Ведь чтобы помочь его высочеству Франсуа, я должен буду уехать из Парижа через какую-то неделю, и, значит, не смогу следить за расследованием. И я должен быть уверен, что после моего отъезда расследование не прекратиться и мой друг будет жив. Несчастный случай, мадам, неожиданная болезнь — тоже будут нарушением соглашения. А коронации недостаточно, чтобы быть королем.

— Я дам вам гарантии, Бретей, — проговорила овладевшая собой Екатерина. — Но сначала хотела бы узнать о ваших.

Александр кивнул. Помолчал, давая королеве-матери время оценить всю серьезность того, что он сейчас скажет. И лишь увидев нетерпение медичиянки, заговорил:

— Я намерен связать свою судьбу с Нидерландами, мадам. Нидерланды — земля моих предков, франкских и фризских королей, — размеренно говорил Александр. — Я не нуждаюсь, подобно Гизу, в фальшивых родословных, меня вполне удовлетворяют настоящие. Меня уже называют принцем Фризии — правда, пока только в частных письмах, но я полагаю, король Франциск даст мне этот титул. А потом… у короля Франциска наверняка будут не только сыновья, но и дочери — я уже нашел ему невесту, а у меня есть сын. Брак юного принца Фризии и старшей дочери короля не вызовет ничьих возражений. Некогда скромный род из замка Габсбург удачными браками собрал под своей рукой империю. Мне империя не нужна, — величественно отмахнулся рувард от возможных возражений королевы-матери. — Но благодаря разумным бракам я намерен вернуть то, что утратили моим предки.

Александр благословлял тяжкую зиму, которую провел в Барруа подле матушки друга. Он почти слышал ее голос, и слова о родословных, выгодных браках, союзах и собирания земель сами собой слетали с его уст.

— А если у Франсуа не будет дочерей? — с тревогой вопросила Екатерина.

— В таком случае, я предложу его величеству другой союз — у меня есть дочь, ваша крестница, — напомнил регент. — Не беспокойтесь, мадам, я достаточно времени провел подле вдовствующей инфанты и знаю, как необходимо воспитывать королев.

Екатерина кивнула. Честолюбие было ей понятно. Честолюбие давало ей надежду. И теперь она могла спросить, каких гарантий хочет Бретей.

— Я желаю видеть документ, на основании которого был обвинен мой друг, — заявил верховный судья Низинных земель. — И я желаю видеть человека, который будет проводить расследование — чтобы дать ему распоряжения по ведению дела.

И вновь Екатерина кивнула — требование было справедливо.

— Но тогда у меня будет еще одно условие, — все же заговорила она. — Я хочу, чтобы юный Релинген женился на моей внучке Кристине.

Александр задумчиво посмотрел на королеву-мать, а потом кивнул — она сдалась, и это предложение было белым флагом, который выбрасывает побежденный. И все же такой союз был не тем, что мог бы одобрить Жорж или же он сам. Пусть Кристина и была милой и прекрасно образованной девушкой, порченная кровь последних Медичи и Валуа была не тем подарком, что Жорж хотел бы для своих внуков. Но королеве-матери знать об этом было не обязательно.

— Это справедливое требование, мадам, — согласился он. — Но делать это предложение стоило бы полгода назад, а сейчас его юное высочество стал совершеннолетним и невесту намерен выбирать сам, а незамужних принцесс в Европе намного больше, чем независимых государей. Его высочество надо будет уговаривать…

— Я уговорю!

— Мадам, вы же понимаете, что если с моим другом что-нибудь случится, его сын никогда не согласится связать свою судьбу с племянницей человека, который погубил его отца, — заметил Александр.

— Он будет оправдан!

— Ну, что ж в таком случае, это неплохой брак, — со спокойствием и величием мраморной статуи подвел итог беседы рувард Низинных Земель и регент избранного короля.

Легкий наклон головы в ответ на едва заметную улыбку ее величества.

Они заключили договор, который не нуждался в пергаменте, подписях и печатях. Теперь оставалось только ждать.

***

После ухода Александра де Бретея ее величество королева-мать еще некоторое время сидела в кресле, затем устало поднялась, почти по стариковски проковыляла к стене, чтобы открыть полностью слившуюся с обивкой дверцу. В темной каморке ее ждали.

— Ну, что, шевалье, — проговорила она, — вы по прежнему станете утверждать, будто этот человек прост как пика? Хотя признаю, манеры у него испортились — солдафон солдафоном, вот только мыслит он не по солдафонски. Да-да, все оказывается не таким, как выглядит — привыкайте. И он прав — расследование провести необходимо, и потому я поручаю его вам. Нет-нет, не надо ничего говорить, — отмахнулась Екатерина от попытки шевалье открыть рот. — Со мной его величество говорить не захочет, но вы — это совсем другое дело. Не сомневаюсь — вам по силам получить от его величества даже тот донос. Пусть всего на полдня — за это время вы успеете переписать документ дословно. И, кстати, полюбопытствуйте у старых придворных, на что способен господин де Бретей. Лучше всего обратиться к господину де Бризамбуру…

Не только королева-мать чувствовала себя совершенно вымотанной трудными переговорами — Александр де Бретей тоже устал. Общение с Советом Восемнадцати или Генеральными Штатами не касались жизней близких ему людей. И все же он своего добился — королева-мать была так озабоченна судьбой любимой внучки, что не могла его обмануть.

Вот только необходимость ждать утомляла не хуже переговоров, и Александр боялся даже представить, каково приходится Жоржу. Вернувшись во дворец Религеном, Александр поспешил к другу, чтобы сообщить, что все в порядке, и он сделает все, чтобы полностью обелить его имя.

Жорж-Мишель благодарно улыбнулся, спросил подробности, а когда услышал о желании Екатерины выдать за Филиппа Кристину Лотарингскую, только хмыкнул.

— Еще не хватало! — заявил он. — И вы очень хорошо сказали про уговаривать. Пусть попробует — толку от этого не будет никакого. Но вот жениться Филиппу действительно надо и поскорей. Что там с дочерями Иоганна Нассау?

— Юлиане восемнадцать, Марии пятнадцать…

— Прекрасно, — обрадовался Жорж-Мишель, — пока вы будете вести переговоры, младшая тоже подрастет. Вы предложите Филиппу выбор…

— Вы предложите, Жорж, вы, — возразил Александр, на что получил немедленный ответ, что хотя они оба кумовья Иоганна Нассау, но друг фламандского принца всё-таки Александр де Бретей, а вот Жорж Релинген всего лишь его король, да и от руварда такое предложение скорее понравится юному принцу, чем предложение батюшки. Разве батюшки разбираются в подобных вещах!

Александр задумался. Ответ друга казался логичным и правильным, и всё-таки…

— Или вас смущает, что это будет не совсем выбор? — почти как раньше улыбнулся Жорж. — Бросьте, у Филиппа хотя бы будет две принцессы на выбор. Неужели вы считаете, что Иоганну это придется не по нраву?

Александр вздохнул. Наверное, отцу не слишком приятно думать о своих дочерях, как обыкновенно старший конюх размышляет о племенных кобылах, но он разумный человек и поймет, что самолюбие юноши тоже нужно пощадить. А та, что получит отказ, и вовсе не узнает о смотринах. И всё-таки…

— Я представлю их вам, Жорж — невест нашего Филиппа, — с той же непринужденностью отозвался он и вдруг понял — по отрешенному взгляду, повороту головы, по тому, с каким равнодушием некогда самый блестящий кавалер французского двора выслушал речь друга о необходимости оценить принцесс… Понял, что Жорж уже не надеется на благополучный исход дела, что мысленно он уж не здесь — сочиняет завещание и прочие распорядительные бумаги.

Горло перехватило, несколько мгновений Александр не мог ничего сказать, а потом вновь поклялся, что сделает все и даже больше, чтобы полностью оправдать друга.

Его высочество взглянул на руварда Низинных земель со снисходительностью умудренного жизнью старшего брата. Мягко улыбнулся.

— Я и не сомневаюсь, друг мой — вы прекрасно провели переговоры, — спокойно проговорил он. — Откуда в вас вдруг такая неуверенность?

Александр тревожно смотрел на друга, силясь понять, к чему тот ведет, и хоть что-то прочесть по его лицу.

— Вы просто устали, Александр, идите-ка вы спать, — тем же заботливым тоном старшего брата посоветовал принц. — Хороший сон прекрасно излечивает от тревог и сомнений. Я распоряжусь, чтобы вас проводили.

— Но… О чем вы, Жорж? Еще даже не дали сигнала к тушению огней!

— Это не совет, Александр, — уже строже проговорил Жорж-Мишель. — Это приказ вашего короля и врача — отправляйтесь отдыхать, вас проводят…

И принц Блуа почти вытолкал друга за дверь. Пару минут прислушивался к удалявшимся шагам, а потом вытер влажный лоб. Чуть не проговорился! Точнее, все же проговорился, пусть и смог выкрутиться. Но в следующий раз Александр поймет…

Его высочество вернулся за стол и взял в руки перо. Королева-мать и правда найдет доказательства его невиновности, но ему это уже не поможет… В ближайший месяц Генрих вряд ли захочет говорить и даже видеться с матерью, а потом, когда все же ознакомится с доказательствами, будет слишком поздно.

Интересно, сколько ему осталось?

Жорж-Мишель отрешенно взглянул на закрытое окно… Пока Бретей здесь, Генрих не станет действовать, а это как минимум неделя. Еще где-то неделя на то, чтобы Александр мог покинуть Францию — король наверняка решит не рисковать. Значит, в его распоряжении две недели, ну, возможно, на пару дней больше. Не так уж и много, но достаточно, чтобы все подготовить. Сначала завещание. Потом наставления Александру. Еще надо обеспечить своих людей, тех, кто по какой-то причине не сможет поехать за Александром. А еще дать другу регентство над Барруа. Он слишком хорошо знал матушку, чтобы доверить ей воспитание внука — Армана будет воспитывать Александр. И надо написать ему, чтобы не забывал каждые три года сажать деревья — для металла нужен уголь.

А потом Жорж-Мишель вспомнил о своих опытах и понял, что в записях тоже надо навести порядок. Физика была занимательней, но медицина важней. А еще стекло!.. После победы Александра стекла понадобится много, и Низинные земли не должны зависеть от Италии, где князья слишком часто смотрят в рот королю Габсбургу. Надо описать другу каждый шаг, все особенности и все сложности, что могут подстерегать на любом этапе процесса варки стекла. Александр разберется. Александр научится, пусть и не сейчас, а лет через пять-шесть…

Итак, завещание, наставления, медицина, варка стекла и физика. Переслать записи Александру, и уж тот решит, что можно публиковать прямо сейчас, а что стоит обождать. Впереди у него всего две недели и, значит, их надо использовать с толком, не отвлекаясь на всякую чепуху.

Опальный принц пододвинул к себе бумагу и принялся писать, обдумывая каждую фразу, каждое слово, не допуская ни малейшей возможности двойного толкования — ему уже хватило истории с собственным брачным контрактом. Он не допустит, чтобы нечто подобное повторилось с семьей и другом. Жорж-Мишель писал, перечитывал написанное, правил и размышлял, что из него получился бы неплохой король. Возможно, и несколько занудливый, но для короля это и хорошо. Генрих занудой не был — и поверил навету, даже не попытавшись его проверить…

Хватит об этом! Не отвлекаться…

Он еще раз перечитал завещание и удовлетворенно кивнул. Все было правильно, точно и не оставляло ни малейшей лазейки, кто бы не пытался оспорить его последнюю волю. А еще надо было написать наставления и поручения для Александра.

И вновь Жорж-Мишель писал, не забывая ни одного пункта своего плана. А потом сообразил, что надо обязательно посоветовать другу обменять владения. И как можно скорей. Еще обязательно покарать Ангулема, а то предатель может передать Прованс испанцам… И все-таки — посчитаться с Монту!

А когда он принялся писать наставления другу касательно Низинных земель, у него закончилась бумага. «Как глупо», — думал Жорж-Мишель, глядя на внушительную стопку исписанных листов. Ночью найти бумагу было негде и, значит, ему придется тратить время на бесполезный сон. Когда у него так мало времени!

Ну, почему люди треть жизни проводят во сне? И почему при этом их посещают всевозможные видения? Почему?... Жорж-Мишель сокрушенно покачал головой. Как многое ему теперь не узнать. И как много вокруг того, что достойно его внимания!

Он подумал, что потом, представ перед Всевышним, получит ответы на все свои вопросы. Но все же узнать отгадки просто так, было не столь интересно, как докопаться до них самому. Но уже поздно…

Когда утром Александр вошел к другу, Жорж-Мишель спал, уронив голову на руки, по-прежнему сидя за столом, а пачка исписанных листов на столе была достаточно красноречива. Руварду и верховному судье Нидерландов не требовалось подходить ближе, чтобы понять, что это такое. Завещание…

Александр отер залитое слезами лицо и постарался взять себя в руки. Он не позволит убить друга. Не позволит его очернить. А еще надо предупредить слуг, чтобы не беспокоили его высочество — пусть Жорж поспит. И, конечно, надо было выяснить, чем сейчас дышит Париж. Это тоже могло помочь расследованию…

Через три часа Александр де Бретей принимал доклад двух французских фламандцев из полка Сен-Люка, и этот доклад не радовал. По городу ползли слухи о посягательстве принца Релингена на жизнь короля. Генрих не мог быть источником слухов — Генрих старался скрыть истинное обвинение в адрес кузена, и значит, это были испанцы. Им мало было погубить его друга — они желали опорочить не только его, но и его сыновей.

А еще через два часа Александру принесли записку из Тюильри. Его ждали.

***

— Следуйте за мой…

Проводник руварда Низинных земель был спокоен, невозмутим и незаметен. И Александра де Бретея он повел вовсе не в личные покои Екатерины Медичи, но Александр и так понимал, что до своего отъезда вряд ли второй раз встретится с королевой-матерью. Сейчас его ждал неизвестный следователь, и именно он был для него самым важным человеком, а самым главным документом — донос Монту. Верховный судья Низинных земель намеревался вытащить из него все, что можно, и тем самым оправдать друга.

Крохотная комнатенка, куда его привели, вмещала только стол, два стула и несколько пустых полок, а вот вид ожидавшего за столом следователя оказался для руварда полной неожиданностью, и ему пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы ничем не выдать удивления. Обращение Екатерины к этому человеку было понятно, но все же Александр предпочел бы того, у кого имелся больший опыт расследования дел, но, видимо, таких людей у королевы-матери просто не осталось.

Что ж — нет, так нет. Зато Александр мог быть уверен, что этот человек Жоржа не предаст и выполнит в точности все, что он ему скажет. К тому же он мог войти в Париже почти в любой дом и задать почти любой вопрос.

— Вы уверены, шевалье, что здесь нас никто не подслушает? — Александр де Бретей, не глядя, сбросил плащ и удобно расположился за столом.

— Не беспокойтесь, ваше высочество, — ответил собеседник. — Ее величество использует эту комнату как раз для таких разговоров. Стены здесь обиты войлоком — в два слоя. Ну, а если вы сочтете, что какой-то шевалье проявляет излишнее любопытство — господин де Бризамбур избавит нас от этой проблемы.

Александр удовлетворенно кивнул — на войне, как на войне. Увидел на столе исписанные листы — тот самый донос. Еще раз посмотрел на следователя.

— Когда вы должны будете вернуть этот документ? — спросил он.

— Вот этот никогда! Это копия, — пояснил шевалье. — Вы не думайте, я переписал документ полностью, как есть, даже ошибки оставил. Все шесть страниц.

— Прекрасно!

Бретей вытащил из сумки записную книжку и карандаши и приготовился к работе.

— Приступим, шевалье. Прочитайте мне этот документ. Медленно!

Примерно через полтора часа Александр знал, что надо делать. Проглядел свои записи, сам себе кивнул. Сейчас он совершенно точно мог сказать, что всю это историю действительно придумал не Монту, но при этом и не юрист. Юрист бы обязательно сказал, что чем больше подробностей, тем больше шансов в чем-нибудь ошибиться. Вот эти ошибки они и должны найти — прежде всего, разобраться с датами. Он не был юристом, но мог уверенно сказать, что давать точные даты для будто бы состоявшихся четырех встреч с принцем за два месяца, было серьезной оплошностью со стороны Монту. Или же того, кто сочинил за него донос. Или… или тот человек очень хорошо понял характер короля и был уверен, что Генрих не захочет проводить расследование.

— Смотрите, шевалье, вот что вы должны сделать, — начал наставления Александр. — И, нет! Не надо ничего записывать, посмотрите сюда — я уже пометил основные пункты. Видите? — в целом Александр верил в предусмотрительность королевы-матери, но все же если кто-то их подслушивает, ничего полезного и опасного он не узнает. А его пометки пригодятся шевалье. — А еще вам придется уехать, — он все же понизил голос.

— В Париже уже привыкли к моим капризам, никто и не удивится, — отмахнулся следователь.

— И вам нужно будет очень торопиться, — добавил Александр. — У нас крайне мало времени. До вас уже дошли последние парижские слухи?

Шевалье сначала покраснел, а потом побледнел.

— Это не его величество, — торопливо сообщил он. — Король не хочет...

— Давайте не будем говорить, чего хочет или не хочет король, — прервал рувард своего собеседника. — Он король, не забывайте об этом, — со строгостью во взоре произнес Александр. — Но в одном я с вами согласен: это действительно не его величество — это испанцы.

На этот раз шевалье не стал меняться в лице — просто судорожно сжал кулаки.

— Им мало подвести его высочество под приговор, они хотят опорочить его, — продолжал Александр. — А еще они могут натравить на его высочество парижскую толпу — опыт у них есть, еще с семьдесят второго. Именно поэтому вам надо спешить. Чтобы возможные волнения улеглись сами собой. Толпе ведь все равно, кто расстанется с жизнью — его высочество или Монту. Я предпочитаю Монту.

Следователь угрюмо кивнул.

— И с этим Тассисом ничего нельзя сделать?

Рувард изучающе посмотрел на шевалье. Тот все понял правильно, вот только посол — лицо неприкосновенное.

— Даже если после разоблачения Монту укажет на маркиза, самое большее, что тому грозит — быть высланным из Франции, — произнес он. — Да и то, я сомневаюсь, что Монту даст подобные показания… Забудьте об этом, шевалье, у нас есть дела поважнее, — распорядился Бретей. — Это дело смертельно опасно не только для его высочества, но и для вас. Будьте осторожны. И еще…

Александр помедлил. Вытащил перстень-печатку. Он понимал, зачем друг вручил ему свое кольцо — как символ власти. И от этого было больно и страшно. Представить, что друга могут убить… Представить, что во дворец Релингенов может ворваться толпа… Нет, он не будет об этом думать!

Жорж передал ему все, но он распорядится кольцом по-своему. Александр взглянул прямо в глаза шевалье и заговорил по прежнему ровным и спокойным тоном, создавая у союзника полную уверенность в благоприятном исходе дела. Шевалье не должен был догадываться о его смятении и страхе. Ему и так придется нелегко.

— В Париже, шевалье, на ваши вопросы будут отвечать, — невозмутимо рассуждал Александр де Бретей. — А вот в других местах — по обстоятельствам. Если в Турени у вас возникнут какие-то сложности, вам достаточно будет показать это кольцо — и вам ответят и выполнят все ваши распоряжения. И еще, шевалье, готовьтесь к тому, что именно вам придется представлять собранные доказательства его величеству… А перстень… когда все завершится, вы вернете его владельцу.

Из Тюильри Александр де Бретей вышел в глубокой задумчивости. Записную книжку со своими пометками и рекомендациями он оставил шевалье. Подумал, что Жорж непременно попытался бы его подразнить: «Ну, что — все не так, как видится, верно?», но рассказывать другу о своей беседе он не мог. Кто знает, возможно, Жоржу придется поклясться, что он даже не представляет, что в точности написано в доносе и видел его только в руках короля — мельком. Да и Монту, если будет уверен, что его жертва не догадывается, в чем ее обвиняют, будет менее осторожен. Значит, ему придется молчать, как ни больно будет видеть неведение друга. Но ради спасения Жоржа он потерпит эту боль.

А потом Александр де Бретей вспомнил, что должен кое-что предпринять и на тот случай, если все пойдет не так. Испанцем может надоесть медлительность короля, и они постараются ускорить дело. Волнения в Париже и орущая толпа легко сподвигнут Генриха де Валуа купить спокойствие столицы головой Жоржа.

От этих мыслей в глазах Александра потемнело, но он только с силой сжал кулаки, разгоняя пелену. На случай, если расследование опоздает, оставалось последнее средства — визит к палачу.

За прошедшие годы давно знакомое Шатле практически не изменилось, и Александр подумал, что ему повезло, что для визита в Тюильри он постарался одеться неприметно — никто даже не поймет, что именно рувард Низинных земель навестил мастера высоких и низких работ города Парижа. А с другой стороны, сообразил Александр, да что такого, если даже его и опознают? Так даже лучше… Король и особенно испанцы уверятся, будто он смирился, ничего не предпринимает, только, как и многие друзья и родственники осужденных до и после него, может лишь молить мэтра Парижа о милости к смертнику и платить за эту милость. Да и для доверенного человека Екатерины всеобщая уверенность в его смирении станет гарантией безопасности.

Жером изменился больше, чем Шатле — заматерел, чем-то напоминая могучий дуб — такой же мощный и несгибаемый. И он не удивился его визиту:

— А я все ждал, ваша милость, когда вы придете, — степенно произнес он, и от этой уверенности парижского палача Александр почувствовал, как вся кровь отхлынула от лица. — Нет-нет, ваша милость, не беспокойтесь, — махнул рукой Жером, привычным жестом подвигая гостю табурет. — Что я не понимаю? Пока только слухи ходят, да у нас в Шатле болтают, что скоро работа придет…

— Мой друг невиновен, Жером, — неожиданно для себя произнес Александр охрипшим от волнения голосом. Знал, в этом нет смысла, палач не должен думать о виновности или невиновности осужденных — старый Кабош всегда так говорил — но он не мог вынести, что о Жорже будут говорить тем же тоном, что и об убийцах, грабителях, да ворах.

— Я понимаю, — непривычно мягко произнес палач. — Не беспокойтесь, ваша милость, его высочество не будет страдать — я все сделаю быстро. Я же его помню — настоящий принц и большой сеньор. И щедрый, будто королевский сын! — добавил друг детства. — Мы пару лет назад были у него в Лоше — лошадок привели для одного душегуба, а его высочество после первой же растяжки велел все прекратить — добрый он очень!

Александр подумал, что и не сомневался в друге — Жорж не любил, когда мучили людей, даже если речь шла о душегубе Каймаре.

— Мы уж думали все, — продолжал палач, — покормят нас где-нибудь у конюшни и отправят восвояси, а его высочество мне кошелек с золотом подарил и моим ребятам по кошельку с серебром. Как будто мы полдня трудились… Он такой — и щедрый, и справедливый — настоящий принц! — с восхищением подвел итог Жером.

Грохот упавшего табурета заставил обоих обернуться, и Александр с изумлением увидел трех крепеньких ребятишек, очень похожих на Жерома — двух мальчиков и девочку.

— И кто у нас проказит? — со строгостью в голосе проговорил Жером. — А ну-ка быстро все убрать, а потом за работу. Инструмент сам себя не почистит!

Александр наблюдал за стараниями детей — старшему явно не было еще и восьми лет — и с болью размышлял, что у этих детей нет выбора. Это он мог изменить свою судьбу. Это он мог выбирать, кем стать. У этих детей все было определено с рождения. И у девочки тоже…

— Послушай, Жером, — с волнением начал он. — Поехали со мной в Нидерланды — там все можно начать заново!

Жером почесал затылок.

— Это, конечно, соблазнительно, ваша милость, — задумчиво проговорил он, — ремесло-то наше везде одинаково, только ведь здесь я в столице, а там что?

Александр в ошеломлении уставился на друга детства. Жером его не понял. Жером даже не помышлял о том, чтобы сменить ремесло. Будто ничего другого в мире нет. Неожиданно заломила некогда сломанная на допросе рука.

— Ну, не в подручные же мне идти, в самом деле, — продолжал рассуждать Жером. — А так-то кто меня возьмет? Это здесь у меня достойная репутация, а там?

Александр опустил голову и вздохнул. Отстегнул от пояса кошелек.

— Ну, что вы, ваша милость, все к деньгам сводите! — обиженно воскликнул Жером. — Что я —так для его высочества ничего не сделаю?

— Это не за его высочество, — с трудом проговорил Александр. — Это для твоих детей.

Жером благодарно кивнул и принял кошелек. Посмотрел на старого друга, который теперь ушел от него так далеко и высоко, что от попытки осознать это у Жерома начинала кружиться голова.

— Ваша милость, я знаю, вы мне добра хотите, — несмело начал он. — Говорят, вы теперь верховный судья Низинных земель, это так?

— Так, — подтвердил Александр, не очень понимая, к чему этот вопрос.

— Тогда… Понимаете, вдов я… уже три года, и никак не могу найти жену. Либо совсем малые в наших семьях, либо уже старые. Может, там в ваших краях мне жена найдется? — с надеждой спросил Жером. — Главное, чтобы здоровая была, да добрая — детишкам ведь мать нужна. Как представляю, что мои сорванцы по Парижу бегают, ну вот как мы с вами тогда — так волосы дыбом встают! Как мы тогда себе шеи не свернули, да к Кривому Жану не попали — ума не приложу. Не хочу я такого своим. Вот к делам приставил, чтоб меньше времени на проказы было, да все равно боюсь не доглядеть. Хозяйка мне нужна… Вы поищите мне жену?

— Да, — Александр готов был хоть клятву принести. — Сразу не смогу, но за полгода точно найду. Не сомневайся.

— А Кривого Жана я повесил, — уже другим тоном сообщил Жером. — Не воровать ему больше мальчишек. А Косого помните? Ну, что у Ле Нуази сначала на побегушках был?

— Смутно...

— На колесо пошел, да только ему свезло, — продолжал рассказывать Жером. — Держался-то хорошо, песни орал — хоть и дурацкие песни, что-то про храбрость браво и молодцов, да и на помост сам поднялся, на руках моих подручных не висел — все честь по чести, а как колесо увидел, так и сомлел. Я уж его в чувство приводил-приводил, а толку-то? Враз помер...

Жером говорил что-то еще, вспоминал каких-то людей, но его слова не достигали сознания Александра. Перед глазами стояло одно ужасающее зрелище — друг на том самом помосте. И ничего хуже этого представить он уже не мог.

— А вы, ваша милость, поплачьте, — в потрясении услышал он. Жером смотрел на него с пониманием, которого раньше у приятеля он не замечал. — Вам легче станет...

— Я... не могу, — почти прошептал Александр. — Я же рувард, верховный судья...

— Здесь можно, — с той же убежденностью проговорил палач. — Здесь все плачут — в этом нет ничего дурного. Слезы — это божья благодать. И с его высочеством все будет хорошо — вы верьте. Исповедоваться он сможет и причаститься. А даже если и не разрешат, что вы — не отмолите что ли? — почти удивился Жером и в своем удивлении на мгновение предстал прежним простодушным мальчишкой. — Его высочество всегда был достойным человеком, ему недолго ждать в Чистилище, а потом сама Пречистая Дева встретит его там…

Слова утешения легко слетали с уст Жерома. Александр понимал, что за годы службы палачом тот наверняка не раз говорил эти слова самым разным людям, и все же речь Жерома почему-то проникала в самую душу, сметала преграды, раздвигала возведенные Александром заслоны... А потом воспоминания о беседах с королем, королевой-матерью и Жоржем нахлынули волной, захлестнули, как бывает при наводнениях и ливнях, когда начинают разрушаться самые надежные дамбы, и Александр разрыдался — отчаянно и бурно, как не рыдал никогда…

Жером терпеливо ждал, пока регент и верховный судья Нидерландов успокоится, а Александр почувствовал, что слезы и правда сняли часть тяжести с его души. Сейчас ему легче было дышать, легче думать, а еще легче верить, что верно направленный им доверенный человек ее величества успеет собрать все доказательства невиновности друга до того, как король или испанцы начнут действовать. И с этой верой пришло осознание, что есть еще один человек, о котором ему не следовало забывать.

Александр глубоко вздохнул, решительно утер слезы и вновь заговорил:

— Есть еще один человек — тот, кто его оклеветал, — сообщил он. — И если все закончится хорошо… если правда восторжествует… тот негодяй должен заплатить!

— Хорошо, — Жером по-прежнему был спокоен и надежен, как крепостная стена. — Что я должен буду с ним сделать?

— Что решит мой друг, — отвечал Александр.

Лично ему хотелось изничтожить Монту — сначала вздернуть на дыбу, чтобы он прочувствовал все то, что когда-то пришлось испытать ему самому, а потом одновременно отправить на колесо и в поездку на четверке лошадей. При мысли об этом человеке Александр начисто забывал о своей репутации феникса милосердия, полагая, что милосердие пробудится позднее, когда Монту уже не будет на этом свете, а его гарпии наоборот смогут уснуть. Но Жоржу это могло не понравиться и потому пусть решает он.

Александр еще раз глубоко вздохнул, отер лицо и встал.

— Спасибо, Жером, спасибо. Я пойду…

— Подождите, ваша милость, — опомнился палач. — Я только деньги пересыплю и верну вам кошелек.

— Да зачем? — изумился Александр.

— Так… на нем же ваш герб… — растерялся палач. — Как же я… не дело же… я ведь… не тот человек, чтобы…

— Нет, Жером, нет, пусть кошелек останется у тебя, — уже решительно объявил рувард Низинных земель. — Если тебе что-нибудь понадобится… мало ли что может случиться! Передай кошель любому из моих людей, и я помогу.

На этот раз слезы выступили на глазах палача, и Александр, отбросив все церемонии и в мгновение ока перемахнув через разделяющую их пропасть, шагнул вперед и сжал руку друга детства. Пару мгновений постоял так, а потом развернулся и шагнул за дверь. Он должен был спасти Жоржа.

_________________

* Любимая внучка Екатерины от любимой дочери Клод, герцогини Лотарингской. Восемнадцать лет.

** Незаконнорожденный сын короля Карла IX, сына Екатерины и старшего брата Генриха III. Десять лет.

*** Французское название фламандского города Мехелена.

Глава 14. Филипп

Решение парламента и прибытие Аньес Релинген с сыновьями прошли почти одновременно. Прошение старшего принца Релингена парижский парламент утвердил к обеду. Молодой Релинген приехал к ужину.

Филипп был оживлен, Арман удивлен, Аньес встревожена, но всеми силами скрывала свое чувство свиты и сыновей. Александр, слишком хорошо знавший, что было написано в полученном ею письме, мог только восхищаться выдержкой ее высочества. Но больше чем восхищение ныла боль, потому что сейчас жизнь любящей семьи должна была измениться раз и навсегда. И он ничего не мог с этим поделать!

Когда Жорж приветствовал старшего сына словами «Ваше высочество», и Филипп, и Арман в замешательстве остановились, совершенно по-простонародному приоткрыв рот. Во взгляде друга появилась добродушная снисходительность, как будто не он совсем недавно говорил, что хочет просто попрощаться с сыновьями, как будто над его головой не висел меч палача, а его имя не хотели смешать с грязью.

— Конечно, «ваше высочество», — с улыбкой проговорил он. — Разве вы забыли, Филипп, что четырнадцать лет — это возраст совершеннолетия для государя Релингена? Вы уже больше двух месяцев как достигли этого замечательного возраста, сын мой, и за это время были подготовлены все необходимые документы — они уже отправлены в Бар-сюр-Орнен, где вы их и подпишите со всей торжественностью, приличествующей подобного событию.

О том, что документы лежат у него в кабинете и отправятся в Барруа вместе с Филиппом, Жорж-Мишель благоразумно умолчал. Он не сомневался, что, подписав все документы, Филипп обязательно сообразит, что как независимый государь более не обязан выполнять распоряжения отца и… останется, а это было слишком опасно. Для всех. И потому опальный принц говорил размерено и с легким снисхождением, дал сыну прочесть письмо Карла, заметил, что долг правителя — служить Релингену, а в нынешних условиях делать это можно только в самом княжестве.

— Место Релингена в Релингене, — торжественно объявил Жорж-Мишель. — Нет-нет, Филипп, я не могу представить вас королю Генриху, — возразил он на просьбу сына. — Два суверенных государя не могут встретиться просто так — как два родственника. Необходимо проводить переговоры, согласовывать множество деталей — это большая работа, сын мой. Нет, явиться в Лувр инкогнито вы тоже не можете. Одно дело, когда в Лувр является граф д’Агно — всего лишь наследник, а не государь, и совсем другое дело, когда это делает принц Релинген — суверенный правитель. А оставаться во Франции в ходе этих переговоров вы тоже не можете — его величество не давал на это согласия…

Арман слушал и смотрел на отца и старшего брата почти с благоговением. Жорж-Мишель невольно улыбнулся.

— Да, Арман, смотрите, запоминайте и привыкайте, в будущем вас будет ждать то же самое — ведь вы наследник Барруа.

— Но хоть с Аленом я могу встретиться? — почти со слезами вопросил Филипп.

Александр понял, что пора вмешаться и как-то прервать эту тягостную сцену. А еще постараться сделать так, чтобы до юноши не дошло, что его отец не может выйти за порог своей резиденции. Или хотя бы придумать для этого какое-то разумное оправдание.

— Мне очень жаль, Филипп, — проговорил он. — Но дня три назад я слышал в Лувре, будто его светлость куда-то уехал. То ли в паломничество, то ли просто в монастырь… Говорят, у него опять молитвенное настроение.

Жорж-Мишель понимающе кивнул. Крестник наверняка узнал, в чем его обвиняют, а после такого известия любой захочет затвориться в монастыре и погрузиться в молитву. Не дай Бог узнать, что твой отец намерен отправить на тот свет твоего крестного, человека, который тебя вырастил и дал тебе имя. После такого захочется не просто в паломничество, а и вовсе принять постриг!

На какое-то мгновение Жорж-Мишель пожалел, что у него не будет возможности попрощаться с крестником, а потом понял, что Алена надо пощадить. Слава Богу, Арман и Филипп не знали, что его ждет, а вот Алену такого везения не досталось. Бедный мальчик…

Филипп в печали опустил голову, а Жорж-Мишель утешающе заметил, что где-нибудь через полгода крестные братья вполне смогут увидеться, да и письма прекрасно скрасят печаль разлуки.

— К тому же вам, Филипп, первое время будет не до общения — разбойники это серьезно. К счастью, рядом с вами будет Карл. Он поможет…

Юный принц Релинген скривился. Разбойники не казались ему серьезной проблемой, а вот расставание с привычной жизнью казалось.

— Вы даже не представляете, сын мой, какую опасность могут представлять эти висельники. Расспросите его высочество, с какими разбойниками ему как-то пришлось столкнуться. Это было настоящее сражение! — заявил Жорж-Мишель под изумленным взглядом сына.

— У них были английские пушки, — сообщил рувард Низинных земель. — И испанские мушкеты. Не все полки его христианнейшего величества так хорошо экипированы, — признал Александр. — Это был не самый приятный сюрприз.

— И поэтому, Филипп, — подхватил речь друга Жорж-Мишель, — в Барруа вы получите пять полков…

— Лучше — шесть, — вставил Александр.

Жорж-Мишель обернулся к другу, помолчал, изучающе оглядев.

— Уверен? — переспросил он.

— Да. Так будет лучше.

— Что ж, шесть так шесть. А теперь пора ужинать…

А после ужина, когда друг продолжил беседу с сыном, рассуждая о долге, милости к вассалам и суровости по отношению к преступникам, Александр принялся рассказывать Аньес Релинген, что успел достичь.

— Вот только рассказать все это Жоржу я не могу, — со вздохом признал он. — Вдруг король решит, хотя бы для вида, изобразить что-то вроде правосудия? Задавать вопросы вам никто не будет — это очевидно, а вот Жоржу зададут обязательно. И он должен будет с чистой совестью поклясться, что о расследовании и доносе не знает ничего. Вы же понимаете, губернатор может оказать давление на расследование, — ответил верховный судья Нидерландов на вопросительный взгляд вдовствующей инфанты. — Надо исключить малейшие подозрения короля. Он и так излишне подозрителен.

Аньес в волнении теребила платок.

— А вы уверены в том человеке? — наконец-то, спросила она.

Александр решительно кивнул.

— Как в себе, — добавил он, сообразив, что кивок — это не тот ответ, который ждет принцесса. — Этот человек сделает все, что может, и даже больше. Тут нет сомнений.

— А если… если он опоздает? — задала она вопрос, который мучил и Александра, заставлял в ужасе вскакивать по ночам, а потом молча пялиться в темному.

— Тогда… — рувард Низинных земель глубоко вздохнул и выдохнул. — Тогда я выгоню Франсуа из Нидерландов. Вы станете женою принца Эпинуа, а потом и королевой. Я сделаю то, что обещал королеве-матери, и даже намного больше, чем обещал.

— Я не хочу… — почти прошептала Аньес, не замечая, как по щекам скатываются слезы.

— Я понимаю, — так же шепотом ответил рувард. — Я тоже хочу, чтобы Жорж был оправдан. Но если случится худшее… Я понимаю, это не по-христиански, но Жорж должен встретить свою судьбу с твердой уверенностью, что будет отомщен. Не беспокойтесь, ваше высочество, я отмолю этот его грех. Но виновные должны понести наказание!

А потом они вернулись в покои Жоржа, где опальный принц легко и непринужденно наставлял своего первенца:

— …если вы проявите сдержанность и благоразумие, Филипп, — говорил друг, кивнув Аньес, которая удобно расположилась в кресле, — то скоро вы станете племянником не двух, а уже трех королей. Нынче лишь от вашей деликатности зависит коронация вашего дядюшки Франсуа. Да, мальчик мой, именно так, все теперь зависит от вас. Александр, будьте добры, объясните, его высочеству наши сложности.

Александр де Бретей оперся о камин, вздохнул и, в противовес легкому и небрежному тону друга, заговорил внушительно и твердо:

— Видите ли, ваше высочество, то, что я сейчас вам скажу, не должно выйти за пределы этой комнаты.

Филипп в замешательстве кивнул.

— Мы старались вообще обойти эту проблему, но обойти — не значит решить, — с озабоченным видом изрек Александр. — Его величество Франсуа по-прежнему наследник французской короны, а это значит, что случись что с вашим дядюшкой Генрихом — и Низинным землям грозит уния с Францией. Да-да, юноша, именно грозит, — подтвердил Александр, заметив изумленный взгляд Филиппа. — Штаты и фламандские князья лишь недавно освободившись от власти Габсбурга, и очень ревностно относятся к своим правам суверенов. И если вдруг кто-то решит, будто соседнее с ними княжество Релинген заключило союз с Францией, а государь Релингена присягнул Генриху, это может быть расценено как дипломатическое давление и угроза их суверенитету. Вы ведь знаете карту и осознаете всю выгоду положения ваших владений, если кому-либо придет в голову угрожать Нидерландам.

Филипп, слушавший до этого отца в полном ошеломлении, на прочувственную речь дядюшки все-таки кивнул. Наконец-то, он услышал что-то знакомое. Филипп много раз слышал от матери причину, по которой Филипп Габсбург хотел присоединить Релинген в качестве зуба своей короны, да и карту Нидерландов и окрестных земель мог нарисовать с закрытыми глазами, и потому речи регента Низинных земель легли на благодатную почву.

Что ж, раз Релинген так влиятелен в этой части Европы, он смирится с неизбежным, хотя потакать капризам суконщиков и кожевенников было унизительно…

Александр покачал головой. Впрочем, в ближайшее время у Филиппа вряд ли появится возможность узнать, что такое Генеральные Штаты, так что пока пусть себе несет чушь — разуверять юношу на нынешний момент не стоило.

— Таким образом, как это ни печально, Филипп, но пока его высочество здесь, — в очередной раз подхватил речь друга Жорж-Мишель, — мы с вами узники дворца Релингенов. Нет, не надо так смотреть на моего друга, будто он причина всех ваших огорчений. Его высочество выполняет волю сразу двух королей и его святейшества в придачу. Вы же не думаете, что наместник святого Петра благословил вашего дядюшку Франсуа исключительно для того, чтобы испортить вам совершеннолетие?

Аньес улыбнулась, Жорж-Мишель поднялся из кресла и непринужденно уселся на волчью шкуру у ног жены. Рука Аньес коснулась его волос, и Филипп с Арманом вытаращили глаза на это вопиющее нарушение этикета. Опальный принц протянул руку к сыновьям, и Арман немедленно юркнул ему под бок. Филипп остался сидеть на табурете, не зная, как себя вести. Он еще помнил, как совсем недавно мог почти запросто болтать с отцом — пока никто не видел. Но ведь тогда он был просто графом д’Агно, а теперь — суверенный принц!

— Впрочем, наше заключение нельзя назвать слишком суровым, — усмехнулся Жорж-Мишель, и только Александр услышал небольшую заминку в речи друга. — Думаю, наш повар доказал вам это самым убедительным образом. К тому же, Филипп, не каждый фламандский принц при своем возвращении домой в качестве почетного эскорта будет иметь регента соседнего государства. Я бы сказал, у вас будет королевский въезд в Барруа. И, кстати, Александр, — повернулся он уже к другу. — Не рассказывайте никому об этом, а то ваши князья и Штаты вообразят Бог знает что. К примеру, что вы решили подчинить Нидерланды Релингену!

— Не беспокойтесь, друг мой, я буду молчать даже под пыткой! — с преувеличенной серьезностью отвечал рувард.

— Я надеюсь, до этого не дойдет, — подала голос Аньес.

— Всякое бывает, — заметил Жорж-Мишель, и при этом тон у него был такой, что Филипп опять впал в замешательство, не понимая, шутит отец или говорит всерьез.

— И еще, — словно бы между делом вспомнил старший Релинген, — не стоит распаковывать вещи. Не сегодня-завтра парижский парламент утвердит грамоты короля Франциска, и — бьюсь об заклад! — и неделя не закончится, как вы отправитесь в путь.

Александр смотрел на семью друга и размышлял, что даже при самом благополучном исходе дела они никогда больше не смогут посидеть вот так запросто. Мерзавец Монту полностью изменил их жизнь. А Филипп… Ему так и хотелось сказать: «Да иди же ты к ним! Иди!», тем более что он разглядел в глазах юноши зависть, когда рука отца легла на плечо Армана. «Или все дело в том, что ему мешаю я?» — задумался Александр. Что ж, этой беде без труда можно было помочь. Александр отцепился от камина и сделал вид, будто зевнул.

— Извините, друзья мои, — смущенно проговорил он. — Совершенно не высыпаюсь… Должно быть, я отвык от Парижа. Ночью не могу заснуть, днем хожу сонный. Вот смеху будет, если меня вызовут в Лувр, а я усну прямо в королевской прихожей, — пожаловался он. — Конечно, мне приходилось ночевать в королевских резиденциях, но ведь не в прихожей Лувра!

Он уже хотел уйти, когда Филипп не выдержал.

— Вы гостили в королевских резиденциях? — в изумлении вопросил он. За один день он узнал больше, чем за последние полгода.

— Конечно, и не раз, — невозмутимо отвечал Александр. — Больше всего мне понравилось в Бастилии!

И невольно улыбнулся, заметив выражение изумления на лицах друзей.

— В Шатле тоже было весело, а вот в Консьержери мне не понравилось, но я и был там всего два дня, — принялся рассказывать рувард.

— Но почему? — Арман не смог сдержать любопытства. — То есть, я хотел сказать, не почему два дня, а как вы вообще туда попали?

Александр вновь привалился к камину.

— Я расскажу, но, надеюсь, вы не станете распространяться об этом за пределами данной комнаты, — с преувеличенной серьезностью предупредил он. — Тогда все это казалось мне обычным делом, но сейчас, став верховным судьей Низинных земель, я понимаю, что в отрочестве не был образцом благонравия.

— А, по-моему, в Париже вообще нет благонравных мальчишек, — усмехнулся Жорж-Мишель.

— Как это нет? — возмутился Александр. — А Филипп?

И сказано это было таким тоном, что Аньес улыбнулась, Жорж-Мишель хмыкнул, Арман рассмеялся, а Филипп покраснел от удовольствия.

«Да иди же ты к ним, иди!» — вновь мысленно воззвал Александр, но юный принц был глух к безмолвным воззваниям, и потому графу де Бретею все же пришлось начинать рассказ о том, как юный шевалье в том возрасте, когда еще не носят шпагу, вообразил, будто некий вельможа недостаточно уважительно посмотрел на его такую же юную подругу, и, поскольку схватиться за шпагу шевалье еще не мог, он попросту закидал вельможного грубияна навозом.

Рассказ был красочным, веселым и настолько смешным, что Арман хохотал в голос, а Филипп то и дело забывал о своей роли степенного государя и прыскал от смеха. Аньес с умилением наблюдала за сыновьями и младшим родственником, а Жорж-Мишель размышлял, что даже в его заточении, видимо, был смысл — его сыновья были рядом, а друг, наконец-то, заговорил о том, что когда-то прошло мимо его внимания. А еще его опыт говорил, что самое неприятное Александр наверняка из деликатности умолчал. Рассказал историю с дю Гастом — Жорж-Мишель вдруг вспомнил все россказни о лихом рубаке, потом плавно перешел на Шатле и Бастилию — не менее весело и непринужденно. Это было до уморительности смешно, но сердце опального принца сжималось от осознания того, на каком тонком волоске висела некогда жизнь друга. Он уже почти закончил писать для него наставления, а сейчас окончательно уверился, что из Александра получится прекрасный правитель.

— … таким образом, я и покинул Бастилию, — заканчивал рассказ рувард Низинных земель. — А о том, как я гостил в резиденции парижского архиепископа, я расскажу как-нибудь в другой раз… Я действительно очень хочу спать… Но завтра утром — я в вашем полном распоряжении…

Александр де Бретей слегка склонил голову и вышел. Теперь у Филиппа не было ни малейших оснований изображать памятник самому себе, и он мог спокойно расположиться рядом с отцом на волчьей шкуре. Однако вопреки своим утверждениям отправился рувард и генерал вовсе не в постель, а проверять караулы. Нездоровое оживление в Париже, дурные слухи и излишняя суета вокруг испанского посольства — «китобои» умели собирать сведения — заставили Александра радоваться, что он взял с собой сотню солдат, и досадовать, что их не было двести.

Проверенные в боях люди вполне могли отбросить толпу, но что будет после его отъезда? Александр задумчиво водил карандашом по чистому листу, выписывая то зигуля, то замысловатые эфесы, и размышлял, как успокоить Париж.

***

Арман называл старшего брата «ваше высочество» — и это было очень трогательно. Подобное обращение даже нравилось Филиппу, хотя пару раз он и останавливал младшенького, уверяя, будто опасается забыть собственное имя. А вот открытие, что в родное княжество он должен будет отправляться без своих пажей и людей, заставило Филиппа проливать горькие слезы разочарования. Аньес и Жорж произнесли немало речей, напоминая сыну о долге, а также о том обстоятельстве, что его дворяне, пажи и слуги никакого отношения к Релингену не имеют, являются подданными короля Франции, и было бы жестоко отрывать всех этих достойных людей от земли предков и заставлять ехать на чужбину — возможно, навсегда. Не говоря уж о том, что для правителя довольно дурно иметь при себе людей, которые помнили его несмышленым младенцем. Пажей, дворян и слуг Филипп должен был получить в родном княжестве и Барруа, потому что кто, как не подданные прирожденного Релингена, должны были служить своему принцу?

На самом деле причина полной смены людей вокруг Филиппа крылась в ином — в условиях бредового обвинения ни Аньес, ни Жорж не могли бы с уверенностью сказать, кому можно доверять. Да и привлекать излишнее внимание к отъезду сына было опасно. Филипп должен был полностью затеряться среди людей руварда, уехав из Парижа без ведома Генриха и испанцев.

А еще Жорж-Мишель давал советы — старшему сыну, младшему сыну, младшему кузену... Советы сыпались из него словно дары из Рога изобилия, и казалось, будто он пытается предусмотреть все и позаботиться о близких на годы и годы вперед. Как с горечью размышлял Александр де Бретей, это и правда могли быть последние советы принца, и потому он голову сломал, как выиграть время для расследования и спасти друга. А те взгляды, которыми обменивались Жорж и Аньес, их попытки украдкой коснуться друг друга, оставляли угнетающее ощущение неумолимо уходящего времени. Жизнь друга истекала по капле — как вода, как песок, как кровь, когда ты пытаешься зажать рану, но кровь все равно сочится между пальцами, унося с собой жизнь.

По всему получалось, что выиграть время и успокоить Париж, можно было лишь одним способом — и этот способ верховному судье Нидерландов не нравился. И утешать себя тем, что во Франции нет законов, которые не давали бы отменить ошибочный приговор, не получалось. Испанцы баламутили парижскую чернь, потому что сомневались в решимости Генриха, и, значит, необходимо было сделать так, чтобы все сомнения отпали — а в этом был немалый риск.

Александру де Бретею было страшно. И все-таки он продолжал улыбаться, потому что заподозри Филипп, что происходит что-то не то, узнай правду, и убедить совершеннолетнего суверенного государя уехать, вняв доводам рассудка, станет совершенно невозможно, а это подвергнет опасности и его самого, и жизнь Жоржа. Да и Арману слишком рано было узнавать, что грозит отцу. И Александр непринужденно делился историями из жизни Низинных земель, говорил о своем острове, на котором не было ни одного дерева, и где древесину для строительства и печей исправно поставляет море, рассказывал о прелести парусов и кораблей, и о том, как Пьер Эпинуа занял Дюнкерк. Глаза Армана горели восторгом, Филипп оставил степенность принца, а Жорж и Аньес улыбались, ни на мгновение не расцепляя сплетенные пальцы.

День был отдан рассказам и наставлениям детям, а вечером враз становящийся серьезным друг наставлял его в делах управления и войны.

— … и постарайся, чтобы Генеральные Штаты не забывали вовремя выплачивать солдатам жалованье. Да, я наслышан, как вы сражались в семьдесят шестом, но в Нидерландах такое не должно будет повториться…

Жорж давал советы, и Жорж давал распоряжения.

— Я почти привел в порядок свои записи по медицине и физике, — говорил он. — Тебе их перешлют. Посмотри, что можно будет опубликовать. Не хочу, чтобы мои труды пропали.

Александр хотел было сказать, что Жорж все опубликует сам, но горло перехватило, и он мог только утвердительно кивнуть.

А еще через два дня руварда Низинных земель вызвали в Лувр.

***

Явление регента Нидерландов в Лувр прошло с торжественностью, подобающей посланнику избранного короля из дома Валуа. В присутствии его христианнейшего величества и королевского совета граф де Бретей, наконец-то, получил обтянутую королевским синим бархатом папку с утвержденными Парижским парламентом документами Франсуа. Господа королевский совет дружно выдохнули, словно сбросили с плеч невыносимую тяжесть, и рувард признал, что во многом это действительно было так. Франсуа больше не мог мутить воду во Франции, больше не мог устраивать заговоры, поднимать мятежи и любым другим способом играть на чувствах августейшего брата. Все прекрасно понимали, что данное Франсуа войско было первой и последней помощью Генриха младшему брату, и отныне избранному королю придется самостоятельно справляться со всеми поджидающими его трудностями, что же до христианнейшего короля, то он очень удачно спровадил в Низинные земли все буйные головы Франции, Беарна и Наварры.

Эти мысли наполняли души членов королевского совета радостью и надеждой. В скором времени в королевстве должен был воцариться прочный мир, а его христианнейшее величество должен был остаться единственным представителем дома Валуа во Франции — бастарды не в счет! — сильным, торжествующим и победоносным. И даже некое печальное событие, которое наверняка последует за отъездом регента Низинных земель из Франции, не могло испортить настроения советникам его величества.

Граф де Бретей и рувард Нидерландов уже хотел испросить у короля аудиенцию, но Генрих опередил его.

— Задержитесь, граф. Я хочу, чтобы вы передали от меня послание моему августейшему брату.

Александр де Бретей молча поклонился. Он уже продумал каждое слово, жест и взгляд — никто не должен был догадаться о проводимом королевой-матерью расследовании, а испанцы должен были убедиться в решимости короля и смирении родственников арестованного.

На первый взгляд в кабинете короля было пусто. На второй… Александр заметил и пару пажей, приткнувшихся в дальнем углу кабинета, и лакея у двери в личные покои короля, и трех гасконцев из Сорока Пяти — судя по всему, Генрих все же опасался порывистости и безрассудства друга и родственника «заговорщика», и королевского секретаря, скромно расположившегося за низеньким столиком у стены. Ни одного из доверенных лиц его величества видно не было, и все же Бретея не оставляло ощущение, будто в амбразуре окна кто-то прячется. Гадать, кто это, смысла не имело, рувард был уверен лишь в одном — это не могла быть королева-мать. Ее духи он бы узнал вмиг.

Говорить Генрих действительно начал о Франсуа, но заметить в его словах хотя бы тень привязанности к брату было невозможно — мадам Екатерина не учила своих сыновей любить друг друга.

— … и потому мы вряд ли еще встретимся, но до последнего вздоха я сохраню самые теплые чувства любви и привязанности к моему дорогому брату. Так и передайте, Бретей, — по деловому закончил свою речь Генрих.

— Я передам, сир, — Александр вновь поклонился, отрешенно подумав, что, хотя бы для вида, Генрих мог бы начертать пару дружественных слов к Франсуа. Впрочем, пусть братья Валуа разбираются между собой без его участия. А у него есть, о ком думать.

— Мне сказали, Бретей, что ты посетил Шатле? — резко и неожиданное вопросил Генрих, и эта откровенность произвела отвратительное впечатление на Александра. Впрочем, сразу же признал Бретей, так было даже лучше. Ему необходима была ясность и максимальная огласка. Уже через час весть о том, что он ни на что не надеется и ничего хорошего не ждет, разнесется по Лувру и Парижу и непременно успокоит Тассиса. И у Жоржа появится шанс, а доверенное лицо королевы-матери сможет действовать без опаски. Всего несколько ответов на вопросы неблагодарного Валуа, и дело будет сделано.

Александр глубоко вздохнул, словно бы собираясь с силами:

— Я должен был позаботиться о друге, сир… Хотя бы так…

Генрих отвернулся, уставившись в амбразуру окна, словно вид из окна или же прячущийся там человек, могли предать ему мужества.

— Я рад, Бретей, что ты смирился с утратой, а мой неверный кузен раскаялся…

— Сир, — запротестовал Александр, — мой друг и родственник невиновен!

— Что? — его величество обернулся, и рувард поразился видом страдания на его лице. «Он страдает… это не притворство… Страдает, но при этом не желает разобраться в деле?!»

— Я знаю своего друга, — горячо заговорил Александр. — Он может быть несдержанным… Может быть насмешливым… Но он никогда не предаст! Сир, я не понимаю, что происходит… Все это кажется мне каким-то бессвязным сном, болотом, в котором вязнет мой несчастный друг… Прошу вас, не как регент вашего брата, не как верховный судья Низинных земель и не как полководец, но как верный дворянин, который почитает и любит принца Блуа как старшего брата… как отца… как наставника… Прошу вас, сир, провести тщательное расследование этого дела…

— Да ты с ума сошел, Бретей! — воскликнул Генрих и даже отшатнулся. — Ты что — не понимаешь разницы между какими-то Нидерландами и Францией?! Совсем ошалел в своей глуши?! Или ты хочешь, чтобы я отправил Жоржа на Гревскую площадь?! На потеху толпе?!

— Нет, сир, нет…

— Да знаешь ли ты, что такое парижская чернь?!! — Генрих почти кричал. — И ты хочешь поставить Жоржа в один ряд с какими-то скотницами?!! Да-да, — выкрикнул король. — Боден рассказал, как ты по дури выпустил каких-то ведьм, потому что придумал себе красивую сказку о несчастных обиженных бедняжках… А теперь ты придумал новую сказку, вот только она не может закончится хорошо! Да, Жорж предал меня, но он все же мой родственник, и я не позволю отдать его на поругание черни!!!

Александр провел рукой по лицу. «Господи, да что же происходит?! Он ведь и правда верит в это обвинение… И правда страдает… И готов убить…»

— Жорж слишком благороден, чтобы предать, — все же проговорил он. И король встал, как, бывает, останавливается конь, если всадник слишком сильно натянет повод. Посмотрел на собеседника, кивнул, шагнул вперед и внезапно обнял Александра.

— Плачь, Бретей, плачь, — с грустью и даже сочувствием проговорил он. — Ты что думаешь, мое сердце не обливается кровью? Я тоже понес утрату… И… я теряю больше, чем ты, — с глубокой убежденностью пожаловался Генрих. — Ты теряешь друга и родственника. Я тоже… Но еще я теряю веру в людей… Неужели ты до сих пор не понял, Бретей, что здесь никому нельзя доверять? Когда-то ты это понимал… Ничего, тебе предстоит узнать это вновь, — с горечью заметил король. — Пока ты простой дворянин, все просто, — бесхитростно и прямо продолжал Генрих. — Даже пока ты наследник, у тебя есть надежда. Но вот когда ты становишься королем… — Генрих безнадежно покачал головой. — Нас было четыре кузена и друга… Если бы пятнадцать лет назад кто-нибудь сказал мне, что мои друзья меня предадут, я бросил бы перчатку ему в лицо. Но это случилось… Наварра, Гиз и вот теперь Жорж… Они предали меня все…

— Но зачем ему это? Зачем?! — продуманные ранее слова вдруг разом вылетели из головы молодого регента, да и к чему они были, если Бретей ждал от короля чего угодно, но только не этого безграничного страдания? И сейчас всплеск его чувств, казалось, и короля лишил сил.

— Алансон — лакомый кусок, — почти безжизненным тоном отвечал Генрих и слегка отстранился, но продолжал держать руку на плече Бретея.

— Может быть, для кого-то другого, — не сдавался Александр, — но не для него!

Генрих усмехнулся столь безнадежно, что если бы не страх за друга, генерал был бы тронут.

— Ты окрийонился в своих Нидерландах, Бретей, — отмахнулся король. — Ты его совсем не знаешь…

— Это светлый ум, — немедленно возразил рувард. — Ученый, врач, знаток горного дела… Человек, который познает новое. К чему ему эта суетность, когда у него есть наука, его опыты и познание? Все, что ему нужно, это кабинет, библиотека и лаборатория… И там, в лаборатории, он изобретает, он созидает новое, он делает наш мир лучше!

По губам Генриха вновь скользнула печальная улыбка.

— Какой же ты мечтатель, Бретей, кто бы мог подумать…

Король отступил на шаг, приложил ладонь ко лбу, и этот картинный жест вдруг показался руварду на удивление естественным и очень искренним. Говорить с королевой-матерью было легче.

— Тебя не было здесь четыре года… даже больше… — продолжал Генрих. — Что ты знаешь о Блуа? Да ничего… «Зачем ему это…» — с горькой насмешкой повторил король. — А зачем Монту было бы клеветать на него? Можешь ты мне это сказать?! Нет?!

— Я не знаю, сир…

— Вот именно — не знаешь… Монту невозможно купить, — объявил Генрих. — У него и так все есть — я забочусь о своих людях. И уж тут не спорит даже д’О. Благодаря мне нищий гасконский дворянчик получает жалованье весомее большинства моих придворных, у него есть слуги, оруженосцы, лошади и карета — я уж не говорю о личных покоях в моих замках. Так зачем ему рисковать? Прибегать к клевете, чтобы потерять все?! Да ты с ума сошел… Знаешь, что полагается за клевету на принца?

— Четверка лошадей, сир, — то, о чём он мечтал для Монту, вырвалось наружу в неосторожных словах, и он осекся, осознав, как могут прозвучать такие слова ввиду обвинения друга. Казалось, и король сообразил это, потому что резко оборвал его, не давая продолжить:

— Да, Бретей, ты прав, там, где принц отделается отсечением головы, простой дворянин не закончит свою жизнь так легко. И допрашивать его будут не так, как принца… Нет, он не лгал — не тешь себя сказками, — с жалостью проговорил Генрих. — И это невозможно придумать. Монту, знаешь ли, лихой рубака, а вовсе не сочинитель модных пьес. Жорж виновен, Бретей, он виновен, и потому — давай поплачем, больше-то я все равно ничего не могу для него сделать…

— Сир, я прошу…

Король отвернулся.

— Ведь он же ваш кузен… — молил Александр. — Он носит имя Валуа…

Генрих резко обернулся.

— Как человек, я давно его простил, — ответил он. — Но как король, я не могу сохранить жизнь изменнику. Но кое в чем ты прав — он принц, он мой родственник, и он носит имя Валуа… Что ж…

Его христианнейшее величество отошел на несколько шагов, привычно остановился точно по центру кабинета — высокий, худой, величественный — и заговорил с той решительностью, которую не смог бы подвергнуть сомнению никто из присутствующих, и которая непременно должна была порадовать маркиза де Тассиса.

— Я окажу моему кузену Блуа ту единственную милость, которую можно оказать принцу, — объявил король. — Я избавлю его от необходимости выслушивать приговор, стоя на коленях перед моими судьями. Ты сам сообщишь ему мой приговор. Я даю моему кузену Блуа две… нет, три недели на то, чтобы привести в порядок все свои дела и раскаяться. Три недели с твоего отъезда из Парижа, Бретей. Я дозволяю моему кузену Блуа исповедоваться и причаститься перед смертью, и я отправлю к нему моего дорогого Амио*, который будет сопровождать его на эшафот…

С каждым словом голос Генриха звучал все торжественнее и холоднее, а он сам, казалось, становился все выше и недосягаемее. Король Французского королевства выносил приговор, и пажи потихоньку сползли с облюбованного ими сундука и торопливо сдернули с голов береты, лакей опустился на колени, а секретарь принялся усердно скрипеть пером, торопясь как можно точнее записать волю его христианнейшего величества.

Только Александр остался стоять, как стоял, и все же только мысль, что у них есть еще три недели, и, значит, человек Екатерины успеет собрать доказательства невиновности Жоржа, позволяла ему держаться на ногах, когда король выносил этот несправедливый, но одновременно и милостивый приговор личного королевского правосудия.

— … я дозволяю моему кузену Блуа самому выбрать одежду, в котором он проследует на эшафот. Его руки не будут связаны, и он сможет сам подать палачу знак для осуществления казни. Казнь свершится во дворе резиденции Релингенов. Теперь ты спокоен, Бретей?

— Сир… — Александр почувствовал, что у него перехватило горло.

—Я дозволяю предать принца Блуа погребению, — добавил Генрих уже не столь величественно. — Но я не хочу, чтобы изменник покоился во французской земле… Да-да, — проговорил он в ответ на невысказанный вопрос руварда. — Кажется, у него есть какой-то офицер, который приехал во Францию вместе с ним? Точно, вспомнил — Ликур! — король кивнул и поднял указательный палец. — Пусть Блуа вызовет его в Париж, и тот отвезет его тело в Барруа.

Александр де Бретей молча смотрел на короля, и под его взглядом Генрих де Валуа смягчился.

— Хорошо, я оставлю Лош за моим крестником… И дворец Релингенов в Париже я тоже не стану конфисковать — в конце концов, молодому Релингену надо же где-то жить во Франции. Я ограничусь вырубкой его строевых лесов. Ты доволен, Бретей?

Александр на миг прикрыл глаза.

— Сир, вы великодушны, но прошу вас… разрешите семье принца Блуа не присутствовать при казни… Позвольте им уехать… Вдовствующая инфанта…

Король перебил руварда:

— Хорошо-хорошо, дозволяю, — повернулся к секретарю: — Выпишите вдовствующей инфанте и ее сыновьям пропуск.

«Вдовствующая инфанта и ее сыновья» — так сказал король, и для Александра это стало новым подтверждением того, что для Генриха Жоржа уже не существует. На мгновение в глазах потемнело, но рувард и верховный судья Низинных земель только мысленно напомнил себе, что у них в запасе целых три недели. Только бы с доверенным человеком королевы-матери ничего не случилось!

А потом ему в руки сунули какие-то бумаги, и он догадался, что это два пропуска — мадам Аньес и ему самому — и приговор. Приговор Жоржу!

— Простите, ваше сиятельство, так вам будет удобнее, — негромко сказал секретарь, доставая простую, обтянутую некрашеной кожей папку, и укладывая туда бумаги. Теперь папок у него было две — счастливый синий бархат для избранного монарха и светлая потертая кожа для приговоренного к смерти.

— А теперь уходи, Бретей. Уезжай сегодня же.

— Простите, сир, но это невозможно, — Александр вытер залитое слезами лицо и выпрямился.

— Что такое? — вопрос Генриха прозвучал надменно, как будто не он только что изливал свою душу перед посланцем брата.

— Со мной много людей, и для подготовки дальнего похода мне не хватит пары часов. Мне бы не хотелось застревать в пути из-за потерянных подков или какой-то другой напасти…

— Сколько с тобой людей? — король опять был собран и деловит. Как на той встрече два года назад, когда они вчетвером планировали фламандский поход. Того единства уже нет.

— Сто пятнадцать человек, сир.

— Что ж, двух суток тебе будет достаточно, — решил Генрих. — Ступай. Не хочу больше тебя видеть.

Александр де Бретей молча поклонился и направился к двери. Еще два дня! У них в запасе двадцать три дня. Они успеют.

Он собирался уже выйти, когда король окликнул его.

— Ты понимаешь, Бретей, что отныне становишься подданным моего брата Франсуа? И сможешь появляться во Франции только с дипломатическими миссиями от имени короля Нидерландов?

— Да, сир, — безукоризненно вежливый ответ, полностью соответствующий этикету, слетел с его губ помимо воли. Мысленно он был уже не здесь.

— Но я дозволяю тебе составить доверенность на управление твоими владениями, — продолжил Генрих. — Выпиши ее, кому хочешь — мне все равно.

— Вы великодушны, сир.

— А теперь уходи!

Александр де Бретей молча поклонился. Выпрямился, вскинул голову. Наверняка их беседу слышали все придворные в королевской прихожей. И наверняка, его должны были встретить десятки любопытных глаз.

Дверь открылась перед ним, и последние слова короля были слышны не только ему, но и всем дамам и шевалье из прихожей:

— Принесите мне траурный наряд. Я буду молиться за раскаяние кузена Жоржа!

___________________

* Жак Амио (1513-1593) — писатель, переводчик, доктор юриспруденции, епископ, хранитель Парижского университета, воспитатель Карла IX и Генриха III, командор ордена Святого Духа.

Глава 15. Прощания и встречи

Когда за рувардом Низинных земель закрылась дверь, Шико вышел из амбразуры окна и с задумчивостью оглядел короля:

— Генрике, ты ему веришь?

Король утомленно повернулся к шуту. Сейчас ему не хотелось ничего. Он выполнил свой долг государя, и это лишило его последних сил. Совсем недавно — и двух лет не прошло! — в этом самом кабинете они обсуждали кампанию во Фландрии, и Жорж казался верным, надежным и незаменимым. И вот прошло всего два года, и кузен его предал. Душа болела, а мир вокруг казался подернутым траурным серым цветом…

— Генрике, очнись, — вновь позвал Шико. — Ты веришь Бретею?

— А что же не верить? — пожал плечами король. — Ты все слышал, да и видно оттуда неплохо. Он горюет не меньше меня и так же сильно ошарашен. Мне его даже жаль…

Шут с сомнением покачал головой.

— А если это игра? Если он замешан в заговоре твоего кузена?

— Прекрати, шут! — одернул Шико его величество. — Ты ври, да не завирайся! Бретея не было во Франции больше четырех лет. У него и знакомых тут почти не осталось. Ну и какой смысл Блуа втягивать его в заговор? Бретей влиятелен в Нидерландах, не спорю, но здесь он никто. У него в Париже не осталось даже отеля, что уж тут говорить…

— И все же…

Король почти со стоном приложил пальцы к вискам.

— До чего же ты бываешь настырен… — протянул он. — Ладно, ответить — ты можешь представить Крийона в заговоре?

— Господь с тобой, Генрике, он для этого слишком прост! — скривился в пренебрежительной гримасе шут.

— А этот чем отличается? — король требовательно уставился на Шико. — В своей глуши он упростился до примитива, стал прям как пика… правда, так же надежен. Франсуа повезло, —вздохнул Генрих и украдкой смахнул слезы. — Наверное, это хорошо, что у моего брата теперь тоже есть свой Крийон. Лучше бы у меня, но чего уж там… Ах, Жорж, Жорж, — почти простонал король. — Как ты мог?!

Шико решительно шагнул к королю, положил руку ему на плечо:

— Ну, полно, Генрике, — с грубоватой заботой произнес он. — Блуа ответит за предательство, и ты даже сможешь полюбоваться, как скатится с плеч его голова…

— Нет, шут, нет! — король резко отстранился. — Я не пойду. Хочу запомнить его таким, каким он был когда-то. И тебе запрещаю! Понял?! А теперь оставьте меня все, я хочу помолиться.

Пажи, лакей и гасконцы из Сорока Пяти торопливо выскочили за дверь, и только Шико по старой привычке остался на месте.

— Я сказал — «все»! — возвысил голос король.

Шут уже знал этот тон и понял, что лучше подчиниться.

***

Александр де Бретей, о котором так много говорили в кабинете короля, решал сложную задачу: как одновременно сказать Жоржу, что у них есть целых двадцать три дня на следствие, и сообщить, что король все-таки вынес ему приговор. А еще надо было думать, как не подать вида при сыновьях Жоржа, что жизнь их отца висит на волоске, как внушить надежду мадам Аньес и поддержать друга.

Больше всего на свете Александру хотелось остаться в Париже и лично провести расследование, но он слишком хорошо понимал, что мадам Екатерина станет соблюдать соглашение лишь в том случае, если он будет находиться подле ее младшего сына.

И потому Александр непринужденно улыбался, рассказывал Филиппу, как много интересного его ждет в качестве суверенного государя, делился опытом ведения судебных дел — особенно последнего, которое дошло даже до короля Генриха… «Да-да, Филипп, не было там никакого колдовства, можете спросить об этом вашего отца — он вам все разъяснит. Колдовство — это либо суеверие и невежество, либо откровенное мошенничество, либо попытка свести счеты… Четвертого не дано. Если вам скажут, что кто-то виновен в колдовстве, ищите корысть — материальную или иную. Корысть, Филипп, или глупость»… Говорил о том, что финансы — основа правления и это вовсе не так скучно, как кажется. Тут они немного поспорили с Жоржем к восторгу любопытного Армана — Филипп проявлял интерес более сдержано.

А вечером друг вываливал на него водопад советов — про армию, Франсуа, суды и, конечно, про сыновей, Аньес и свою матушку.

— Запомните, друг мой, она ничего не должна знать о расследовании, — твердил Жорж. — Знаю, это тяжело, и моя матушка вряд ли будет вами довольна, но вы уж потерпите. Если о расследовании станет известно испанцам — мне конец.

От некоторых советов друга хотелось разрыдаться, но Александр понимал, что это не то, что Жорж хотел бы видеть при расставании, да и тревожить сыновей друга было нельзя. Они должны были ехать — спокойные и ни о чем не догадывавшиеся и если для этого надо было шутить и улыбаться — что ж, рувард Низинных земель демонстрировал мальчишкам прекрасное настроение.

Зато количество бумаг у него возросло. Синяя бархатная папка для Франсуа. Красная папка для Филиппа — «Не забудьте, друг мой, Филипп не должен узнать, что эти документы все время были при вас». Большое письмо для принцессы Блуасской — «Это инструкции». И толстенный пакет, перевязанный черной лентой, для него — «Вы поймете, Александр, когда надо будет взломать печать». Еще несколько тетрадей Жоржа с записью опытов по оптике. Друг решил, что разбирать записи по физике у него нет времени, разумнее было заняться медициной. И перевязанная бечевкой толстая стопка листов по хирургии и оспе — «Здесь все разобрано, рисунки, схемы уже расположены на надлежащих местах, можно публиковать. Вряд ли Плантен будет артачиться, впрочем, есть еще и Седелер».

А вот папка с приговором Жоржу осталась в кабинете его высочества. И в том же кабинете Александр выписал доверенность на имя жены друга. Александр не сомневался — и Жорж был с ним полностью согласен — что сейчас, после обвинения и вынесенного приговора, в Лоше семье друга может быть небезопасно. Лучше всего было куда-то уехать, вот только члену королевской семьи выехать из Франции в Барруа или Нидерланды без дозволения его величества, было равносильно измене, да и что бы остановило Генриха от предъявления этого обвинения мадам Аньес и даже Арману?

Зато выписанная с разрешения Генриха доверенность на управление владениями Бретея не вызывала никаких подозрений. Женщины всегда занимаются хозяйством — что в этом дурного? И, конечно, сначала Аньес отправилась бы в Азе-ле-Ридо (вместе с Арманом, естественно), а потом в Саше. Жорж сколько угодно мог называть его замок фермой, но укрепил Александр свою скромную обитель хорошо. А если случится худшее — был еще и Бретей. О том, что замок разобран на камень и превратился в сплошные развалины, знали все. А вот что домик для слуг стараниями принца Блуа стал уютной и при этом надежной резиденцией, посторонним было неведомо. Бретей прекрасно подходил для того, чтобы пережить самую страшную грозу, а потом беглецов все же ждали бы Нидерланды. И корона.

Два дня пролетели слишком быстро, а Жорж не любил прощаться. И все же он сказал сыновьям несколько добрых слов, присовокупив, будто не сомневается, что они проявят свои лучшие качества, обнял и расцеловал жену, а потом по-братски прижал к груди Александра. Но того не оставляло ощущение, будто Жорж уже не здесь. Он хорошо знал этот взгляд. Так смотрят солдаты и офицеры, готовясь к безнадежной схватке, к схватке, в которой они, возможно, и покроют себя бессмертной славой, но из которой у них почти нет шансов выйти.

От этих мыслей хотелось стонать, но Арман и Филипп не должны были ни о чем догадаться, и потому Александр старательно изображал радость и оживление. «Дорога — это настоящее приключение» — говорил он, и у Армана от предвкушения горели глаза, и даже Филипп улыбался, становясь похожим на обычного мальчишку.

К удивлению Александра, на воротах ему не пришлось предъявлять пропуск на Аньес с сыновьями, оказалось достаточно его собственного пропуска. Как догадался рувард, дело было не в сочувствии стражников опальному принцу и его семье, и не в ротозействе. Просто никто даже помыслить не мог, будто знатная дама, принцесса, может путешествовать в окружении сотни солдат в простой карете без гербов, которую стражники приняли за карету фламандского посланца. И все же на всякий случай рувард отдал пропуск мадам Аньес.

В Нейи они расстались, и так сделав изрядный крюк. Братья всплакнули при расставании, но уже через час Филипп с нетерпением погонял коня. Он был принцем, его ждала бабушка и жизнь была прекрасна!

Его старший друг не был в этом уверен.

***

Александр де Бретей стоял перед принцессой Блуасской, ожидая разрешения сесть. Жорж был прав — его встретили неласково, а уж после известия о событиях в Париже неласковый прием превратился в откровенную враждебность.

За прошедший год его наставница почти не изменилась, но взгляд, полный тревоги и волнения, но непроизвольно нахмуренный лоб добавляли к ее годам несколько лет.

Подданный и регент короля Франциска только что закончил рассказ о сложном положении, в котором очутился ее сын после навета Монту. Принц Релинген, ради спасения семьи, добровольно отказался от статуса независимого принца и теперь был совершенно беззащитен перед охваченным страхом преследования королем. Еще был мальчик, внезапно оторванный от семьи и родного дома — уставший, растерянный, знающий только, что отныне ему придется принять на себя управление далеким княжеством, в котором он никогда в жизни не бывал.

— И мой внук согласился? — принцесса, наконец, взяла себя в руки, но проявлять хоть какую-то снисходительность к молодому генералу не собиралась — постоит!

Александр де Бретей устало оперся на спинку стула, на который ему так и не предложили сесть, и отрицательно покачал головой.

— Филипп не знает правду, — с трудом проговорил он. — И, прошу вас, не говорите ему о цене его свободы. Если юный принц поймет, чем пожертвовал его отец ради него — непременно решит вернуться в Париж на радость убийцам. И, главное, никакого смысла в его жертве уже не будет. Парижский парламент утвердил прошение Жоржа, и об этом известно всем вокруг, а христианнейший король не склонен отвечать на мольбы… И еще принц сказал Филиппу, что хозяин Релингена должен жить вРелингене…

Принцесса Блуасская слушала молодого человека и размышляла, как несправедлива судьба к ее единственному наследнику. Александр де Бретей, называвшийся другом ее сына, человек, ради которого Мишель пошел на разрыв с королем, своим кузеном, человек, обещавший ее сыну корону Низинных земель, не моргнув глазом вручил эту корону младшему Валуа, лишь бы искупить вину за смерть мерзавца Бюсси и получить королевское прощение. И вот теперь, одаренный новым титулом графа Гента… Гента! — кто бы мог подумать… единственное, что соизволил сделать для друга и благодетеля самозваный принц Фризии — это привезти к ней растерянного и едва держащегося на ногах от усталости внука.

Впрочем, и на том спасибо… Офицер на службе короля, пусть и командующий его армией, не может по собственному желанию разъезжать по Франции и Фландрии, а Барруа, если ехать из Парижа, находится на противоположном направлении от Брюсселя. Немудрено, что молодой честолюбец хоть и не загнал лошадей, но спутников своих довел до полного изнеможения.

К счастью, Филипп сразу погрузился в глубокий, похожий на забытье сон, и разговор с внуком можно было отложить до утра. Она понимала, насколько сурово для мальчика, мир которого рухнул в одночасье, прозвучали слова отца, но ложь во спасение была много лучше губительной правды.

Принцесса Блуасская поднялась со своего места, подошла к камину. В комнате было тепло, но ее руки были холодны как лед. Растерла пальцы… Она стареет…

Что теперь ждет ее сына? Удар кинжала? Яд? Пуля? Или меч палача? Она не могла на это повлиять, и нужно было собраться и подумать, что можно сделать для внука.

— Все спутники, все друзья Филиппа остались во Франции, в Лоше, — похоже, Александр де Бретей думал о том же, что и принцесса, и это вызывало еще большее ожесточении Маргариты. Неблагодарный честолюбец смеет говорить?! Демонстрировать лицемерное сочувствие? — Принц не мог приказать даже самым верным людям отправить своих детей с сыном…

«Неизвестно куда, неизвестно на сколько, возможно, навсегда», — с горечью подумала принцесса.

Что ж, Александр де Бретей привез ей внука, хотя мог этого и не делать — хоть какая-то совесть у него есть. Ей нужно было спрятать тревогу и боль как можно дальше, вежливо выпроводить гостя и заняться Филиппом. Следовало как можно ярче расписать внуку все преимущества жизни независимого государя, подобрать и наставить для юного принца подобающую его происхождению и положению свиту. В Барруа, конечно же, найдутся младшие сыновья благородных семей, для которых служба независимому государю станетпредпочтительней продажи шпаги испанцам, французам или фламандцам.

И, несомненно, необходимо внушить Филиппу пагубность мысли заводить друзей. Достаточно было разочарования, постигшего сына. Друг и родственник, Бретей и Шатнуа — принцесса не хотела даже думать, какое из разочарований было сильней…

Александр устало вздохнул, и Маргарита вспомнила, что наглец все еще здесь.

— Можете остаться на два дня — этого достаточно для отдыха, — холодно объявила ее высочество. — А потом отправляйтесь. У меня нет возможностей кормить вас всех.

— Я бы хотел… — начал граф, но Маргарита оборвала его одним гневным жестом:

— Моя племянница уже спит! Надеюсь, вы не собираетесь вести себя как дикарь?!

Спрашивать, что ее высочество хочет этим сказать, Александр не стал — наверняка что-то не слишком приятное, да и прощаться с ним принцесса явно не хотела. Небрежный взмах руки, словно он был надоедливой мухой, и рувард Низинных земель оказался выставленным за дверь — на попечение не слишком благожелательно настроенных слуг.

На вопрос о Соланж лакеи насупились, но все же не могли отрицать, что речь идет о его жене. Да и новенький блестящий экю оказался убедительным аргументом, чтобы слуги все же согласились отвести его к «племяннице ее высочества».

Александр спускался по лестнице, на всякий случай, цепляясь за стену. Последние несколько часов на ногах он держался исключительно из упрямства и чувства долга. Короткий отдых, а потом снова дорога, спешный перекус, а потом опять в седло…. И сейчас он не способен был думать ни о чем, только мечтал опустить голову на колени жены. А еще отрешенно подумал, что в чем-то Маргарита была права — вваливаться к любимой женщине в грязи, в одежде пропитанной конским потом и с прилипшей шерстью, мог только дикарь, но сколько раз он делал именно это! Впрочем, он также понимал, что попытка сменить хотя бы рубашку приведет к тому, что жену он увидит только утром, а это было уже выше его сил. Соланж была святая — в очередной раз понял Александр.

Он стоял у постели спящей жены и размышлял, что коснуться ее рукой, огрубевшей от рукояти меча, будет почти святотатством. А потом Соланж открыла глаза. Она еще не проснулась окончательно, она еще пребывала в мире сладких грез, и Александр попытался назвать ее имя, но от усталости мог лишь издать какой-то невнятный звук. И это хриплое восклицание привело ее в чувство. Глаза Соланж широко распахнулись, она закусила кулак, чтобы сдержать вскрик, а в ее глазах разгоралась ослепительная радость, и он даже не понял, как она казалась в его объятиях.

Босая, с неприбранными волосами, в тонкой батистовой рубашке, она замерла в кольце его рук, и Александр подумал, что, должно быть, он и правда дикарь. Попытался что-то сказать, но Соланж по обыкновению приложила указательный палец к губам — такой знакомый и такой любимый жест.

Соланж не нужны были слова. Ей был нужен только он.

Наутро Александр понял, что встретиться с Филиппом ему не дадут. Сначала ему сказали, будто его высочество еще спит — это было понятно. Затем сообщили, что юный принц принимает местное дворянство, и присутствие на этой церемонии руварда Низинных земель будет неуместно — в этом тоже был свой резон. Но вот потом был обед, на который Александра не пригласили. Встреча с офицерами, на которой генерал, конечно же, был совершенно не нужен. Подписание бумаг, урок генеалогии, а потом Филипп опять почивал. Маргарита д’Алансон, вдовствующая графиня де Бар, принцесса Блуасская не собиралась допускать его до внука.

Слава Богу, хотя бы с женой, детьми и Пьером видеться ему никто не мешал, да и беседам Александра с Карлом принцесса не препятствовала. Рувард предполагал, что матушка Жоржа просто не считала эти разговоры сколько-нибудь важными. Какой интерес в общении двух дикарей? И все же именно в этих беседах Александр смог обсудить несколько насущных проблем: маршрут, полки, разбойники и такой важный и деликатный вопрос, как женщины… Филипп подошел к тому возрасту, когда мальчик начинает считать себя мужчиной, и рувард прекрасно знал, как легко мальчишка может вляпаться в западню. Однажды Жорж со смехом рассказывал, как почти на неделю угодил в ученики недоучки-браво, потому что одна придворная дрянь постаралась стравить двух надоевших ей юных поклонников. Как бы легко не повествовал о своих приключениях друг, рассказ вовсе не показался Александру смешным. А уж представить, в какую ловушку может угодить излишне серьезный и самолюбивый Филипп, и вовсе было страшно. И все же, когда Александр поделился своими опасениями с Карлом, наместник Релингена только улыбнулся:

— Не беспокойтесь, генерал, его высочество гораздо более здравомыслящ, чем может показаться, — сообщил он. — И он прекрасно понимает, что не блещет красотой, и в силу этого не поддастся на женскую лесть. Вспомните события двухлетней давности, — слегка оживился он. — Девица Каймар попыталась подольститься к нему — понятно с какой целью, и чем все закончилось? Филипп все прекрасно понял.

Александр уставился на Карла с безграничным удивлением:

— Так это был он?! А я полагал, будто решение принимали вы.

— Господь с вами, граф, — поднял руки в защитном жесте наместник. — Как я мог решиться на подобное, если эти женщины были гостями их высочеств — пусть и не добровольными гостями, но все же… И дальнейшие события доказали, что юный принц был абсолютно прав. Он вообще не имеет привычки ошибаться…

Рувард невольно поежился. Сообщение Карла отбрасывало на старые события совершенно иной отсвет. А еще давало новое основание для тревоги.

«Errare humanum est*», — вспомнил Александр старую истину, но вот Кюнеберг ее явно забыл. Сейчас он вдруг чем-то напомнил руварду Готье де Шатнуа, который и в мыслях не допускал, что обожаемый командир и сеньор может совершить ошибку. Это было не так уж и плохо для полковника, но опасно для наместника княжества. Карл видел в Филиппе блистательного сеньора, непогрешимого суверена, хотя тот был всего лишь четырнадцатилетним мальчишкой.

А еще Александр предпочел бы, чтобы Филипп пораньше наделал ошибок, лучше всего — сейчас, когда их последствия еще не могут привести к катастрофам. Конечно, просчеты принца — это всегда страдания людей, но сейчас этих людей было немного, а вот через три-четыре года за каждый неверный шаг юного принца придется расплачиваться всему Релингену. К тому же ранние оплошности могли стать для мальчика хорошим уроком, научить осторожности с одной стороны и умению справляться с ошибками с другой. А что сделает Филипп лет через пять, когда впервые ошибется и не поймет, как справиться с этой напастью?

Карл никаких проблем в происходящем не видел. Спокойно говорил, что поскольку его высочество еще не женат, никаких дам при релингенском дворе не будет.

— Разве что женская прислуга, генерал, ну еще и жена управляющего. Ей уже тридцать лет, у нее семеро детей и она ни на что не претендует.

— А, может, не надо держать рядом с мальчиком столь плодовитых особ? — все же указал Карлу на проблему Александр. — Их высочества как-то не готовы становиться бабушкой и дедушкой для бастардов... тем более, при таких многочисленных родственниках…

Карл Кюнеберг, так никогда и не женившийся, в озадаченности потер подбородок. Об этой стороне дела он как-то не размышлял — нужды не было.

— Может, лучше подобрать для Филиппа какую-нибудь вдову? — предложил Александра. — Знаете, из тех, что раза два или даже три побывали замужем, но так и остались бездетными, зато прекрасно разбираются в постельном белье? — решил все же разъяснить свою мысль рувард. — А еще лучше его женить. Его высочество как раз подобрал для сына невесту… Двух невест, — уточнил рувард. — На выбор.

Они еще немного обсудили вопросы сватовства и женитьбы, а потом генерал перешел на другую волнующую его тему — релингенских разбойников. Рассказ Карла был не таков, чтобы успокоить регента и полководца. Банды в княжестве меньше всего походили на обычных разбойников, а больше всего напоминали отряды, готовящие захват. Вот только для кого?

Александр признавал, что нежелание Жоржа и мадам Аньес жить в Релингене можно было счесть опрометчивостью, но, с другой стороны, в Европе полно принцев, которые точно так же не появляются в своих владениях, но он никогда не слышал, чтобы у того же Фарнезе были проблемы с его Пармой.

Так для кого стараются вольные отряды в Релингене? Или это испанцы устали ждать? Или в княжестве есть претендент на трон? Последние слова он произнес вслух.

Карл пожал плечами:

— Не волнуйтесь, генерал, из мятежников не осталось никого — сколько лет прошло. Вы ведь слышали о релингенском заговоре?

Рувард кивнул:

— Их высочества рассказывали — в общих чертах. Между прочим, — Александр понизил голос: — они ведь сами не знают подробностей. Так что там произошло?

Наместник княжества слегка поморщился.

— Ничего особенного, просто чистка авгиевых конюшен — это было необходимо для спокойного правления мадам Аньес. Там действительно не осталось никого…

Александр слушал подробный, но при этом несколько путанный рассказ Карла, и размышлял, что преосвященный Лодвейк и Карл Кюнеберг с перепугу сошли с ума. Сначала они добрых полгода не замечали составленного у них на глазах заговора, а потом принялись карать направо и налево, не слишком разбирая правых и виноватых.

Единственный внук Метлаха, которому отрубили голову… Без каких-либо доказательств его вины… Новорожденная внучка, отправленная в монастырь... «Когда она достигнет совершеннолетия, — сообщил Карл, — преосвященный Лодвейк ее обязательно пострижет»… И при этом потеряли двух заговорщиков, в том числе самого Метлаха — одного из главарей и самого близкого родственника покойного принца! А потом гонялись за ним по всему княжеству — и с трудом нашли. Священника не нашли вовсе и, кажется, даже не пытались искать…

Александр начал понимать ненормальную подозрительность Генриха, и от этого становилось еще тоскливее. Это как в детской игрушке, когда к веревке привязывают груз, а потом раскачивают туда-сюда. Бог ты мой, так Метлах сбежал еще и с беременной невесткой?!

— А вы уверены, Карл, что эта женщина действительно умерла?

Непонимающий взгляд наместника был ему ответом.

— Вы видите тело? — продолжал настаивать Александр.

— Тело — нет, но мне показывали могилу, — отвечал Карл. — Женщина не смогла разродиться — это бывает. Теперь, кроме той послушницы, прирожденных Метлахов больше нет.

Рувард только покачал головой.

— Барон сдался без сопротивления? — уточнил он.

Карл кивнул — что еще было ждать от человека, потерявшего все?

И вновь Александр мог только сокрушенно покачать головой. Оглянулся вокруг, желая убедиться, что их не смогут услышать. Наклонился ближе к собеседнику.

— Сейчас все уверены — даже ее высочество принцесса Блуасская, — почти шепотом заговорил Александр, — что я, Жорж и мадам Аньес полностью смирились с несправедливым обвинением… Что Жорж покорно ждет смерти, а мы можем только лить слезы, молиться, да хлопотать о погребении его высочества.

Карл побледнел, а Александр на мгновение замолчал, чтобы перевести дух.

— Вот только на самом деле, — продолжил свою речь рувард, — я уверен, что сейчас там, во Франции, следователь уже нашел доказательства невиновности моего друга. А наше смирение нужно только для того, чтобы никто не мешал расследованию… Да, об этом знают всего пять человек, да и то не полностью. С вами будет шесть…

Александр вскинул голову:

— Так почему вы считаете, что Метлах действовал как-то иначе? — вопросил рувард, требовательно глядя в глаза собеседника. — Вы сами сказали, что он был решителен, смел и изворотлив. И этот человек просто так сдался? — недоверчиво продолжил Александр. — Не попытался отомстить? Не схватился за пистолеты или за шпагу, чтобы хоть кого-то забрать с собой на тот свет?

Наместник Релингена сосредоточенно сдвинул брови, задумался.

— Эта женщина родила, Карл, — принялся объяснять Александр. — Только ради внука Метлах и сдался. Чтобы вы убрались оттуда и не начали задавать вопросы. Он хотел его защитить. Этому мальчику теперь шестнадцать. Его надо найти… Вполне возможно, он живет в той же деревне, где вы нашли Метлаха. И, возможно, он даже не знает, чей он сын.

— Проклятье, я не помню, где это было, — пожаловался Карл. — Я тогда две недели не слезал с седла и… — наместник оборвал жалобы. — Я найду его, не сомневайтесь. И он больше не сможет…

— Барон Кюнеберг! — сталь, зазвучавшая в голосе руварда Низинных земель, заставила Карла оторопело замолчать. Сейчас перед ним был совсем не тот человек, которого не желала знать Маргарита де Бар и которого сторонились ее слуги, а суровый, властный, не терпящий ни малейшего сопротивления своей воле правитель. Граф де Бретей отдавал приказы и не сомневался, что они будут выполнены. — Вы не причините этому мальчику никакого вреда и доставите его ко мне.

— Но он же враг!

— Прежде всего, он племянник мадам Аньес, и он сможет стать надежной опорой для семьи Релингенов, — отчеканил Александр. — И я постараюсь, чтобы это было именно так. Или вы полагаете, что все те документы, что были переданы мне их высочествами, простые бумажки?

Два взгляда скрестились, и, в конце концов, Карл все же склонил голову.

— Вы не понимаете… — прошептал наместник. — Не можете понять, — добавил он, — вы этого не испытывали…Что бы вы сделали, если бы вашу дочь похитили мерзавцы и отдали насильнику — худшему из всех? И веселились бы, представляя, что он сделает?

Александр не отвел взгляд.

— Я не знаю, что бы я сделал, — твердо ответил он. — Но я знаю одно: этого мальчика тогда даже на свете не было. И что бы я не думал и что бы не чувствовал, но ты дашь мне слово, что не тронешь мальчишку и доставишь его ко мне. Если хочешь остаться моим другом.

Эти слова могли бы прозвучать странно от человека, который был вдвое младше Карла, но почему-то Карлу это и в голову не пришло. Он помолчал, пытаясь осмыслить сказанное рувардом, а потом тяжело вздохнул и произнес:

— Обещаю.

Обещаниям Карла можно верить безоговорочно — Александр знал это совершенно точно. И все же его не оставляло удивление, как этот человек, который некогда защищал его, заботился о нем, подкладывал ему под голову подушку, закутывал в свой плащ и учил держать шпагу, мог устроить на пару с преосвященным Лодвейком подобное опустошение в Релингене. Мысли об Альбе и Рубе пришли в голову сами собой, но в отличие от испанца и валлона, Карл и дядюшка Аньес были совершенно бескорыстны. Должно быть, тогда они ненадолго сошли с ума, и он ужаснулся тому, до чего может довести дворянина… преданность? Или это было какое-то другое чувство? Нынешние проблемы княжества явно выросли из тех давних бед. А еще Александр понял, почему мадам Аньес и Жорж не хотели жить в Релингене — еще бы, после таких потрясений. И подумал, как трудно будет Филиппу залечить старые раны… Релинген тосковал по своим сеньорам, а в Релинген ехал мальчик…

— Он им понравится, — голос Карла ворвался в мысли Александра, и он сообразил, что, кажется, что-то пропустил в речах наместника княжества. — Он такой же светловолосый и белокожий. И такой же серьезный. Не в обиду будет сказано, генерал, но муж ее высочества все же чужой, да и не похож он на здешних жителей. Он даже на Лорренов похож мало — в нем слишком много от матушки…

Рувард с некоторым изумлением уставился на Карла. Тот может не восторгаться их высочествами? А потом догадался, что ничего удивительного в данном случае нет. Принцесса Блуасская не была его сеньором, а Жорж стал им слишком недавно — всего-то пятнадцать лет. Вся преданностью Карла безраздельно принадлежала мадам Аньес и Филиппу. Хотя Александр предпочел бы, чтобы на Филиппа Карл смотрел не столь восторженно — хотя бы иногда.

И все же решения были приняты, обещания даны, полки для Релингена выделены, разъяснения представлены… А вот с личными делами Александра дело обстояло хуже. Генерал обнаружил, что забрать семью из Бар-сюр-Орнена для него не так-то и легко. Точнее, это было совершенно невозможно!

Сначала возмущенная Маргарита обвинила его в том, будто он ведет себя с женой, как неотесанный солдафон, а потом заявила, будто у нее нет ни карет, ни повозок, в которых он мог бы разместить Соланж с детьми, чтобы отправиться в дорогу. Верный Пьер, между делом заглянувший в каретный пристрой, сокрушенно подтвердил, что ехать его семье действительно не на чем. В одних случаях кареты были сняты с колес, точнее, этих колес не было вообще, в других — с сидений и стенок карет была содрана вся обивка, да и дверцы на них отсутствовали. Единственным целым и невредимым средством передвижения был санный возок, в котором Жорж доставил Соланж с детьми в Бар-сюр-Орнен, однако путешествовать в санях в мае было совершенно невозможно.

Попытка выяснить, можно ли раздобыть карету в городе, также не увенчалась успехом. Маргарита де Бар собирала обоз для внука, и потому свободных средств передвижения в Бар-сюр-Орнен не осталось. Конечно, ничто не мешало Маргарите выделить повозку и для его семьи — Александр понимал, что такой огромный обоз юному принцу не нужен — вопрос был лишь в том, захочет ли принцесса это делать. Рувард еще помнил, как четыре года назад здешняя гильдия вязальщиков ни с того, ни с сего подняла цены — наверняка по распоряжению ее высочества. И сейчас история повторялась. И все же он должен был попытаться.

Выполнять его просьбу матушка Жоржа не собиралась. Вместо этого Александр выслушал бесконечную речь Маргариты о том, что поездка из Барруа в Релинген — это не такое простое дело, как будто рувард и генерал Низинных земель был человеком, который никогда не выходил за порог собственного дома. А еще Маргарита рассуждала о свите — пажах, придворных и слугах, о припасах, о нарядах, в которых прилично появляться на людях суверенному государю — даже в дороге, о палатках и прочих совершенно необходимых вещах.

Александр не прерывал Маргариту, а принцесса, несколько раздосадованная безмолвием «наглеца», принялась уверять, будто кузине короля и жене руварда неприлично отправляться в дорогу в простой карете без гербов.

— О чем вы думаете, шевалье? — высокомерно вещала принцесса. — Для того чтобы ваша семья отправилась в дорогу, необходимо четыре кареты! Карета для вашей жены, карета для дочери, для сына и последняя карета для их фрейлин. Да-да, юноша, мою племянницу должны сопровождать четыре фрейлины, а внучку две! Именно поэтому я и распорядилась подготовить кареты к дороге…

Александр смотрел на мать друга и отчетливо понимал, что она лжет. Все эти слова были всего лишь сотрясением воздуха, за которым не следовало никаких дел. Пытаться в чем-либо убедить принцессу, было бессмысленно — судя по всему, у Жоржа это тоже не получалось.

— Я понял, мадам, — спокойно произнес он. — Я благодарен вам за заботу, но прошу не утруждать себя излишними хлопотами — я пришлю за женой и детьми карету из Нидерландов.

Он отвесил ее высочеству почтительный поклон, развернулся и неторопливо направился к двери, а Маргарита чуть не задохнулась от возмущения, которое было тем сильней, что она в мгновение ока представила, что будут говорить о ней по всей Европе.

— Куда, Бретей?! — выкрикнула принцесса, восстановив дыхание. — Как вы смеете так говорить со мной?!

Александр остановился, молча глядя на мать Жоржа. Кажется, впервые за время их знакомства ему удалось пробить ее броню.

— Что вы вообразили?.. Как вы могли?! — бушевала Маргарита. — Или вы думаете, будто я намерена разлучить вас с женой?!

Именно это Александр и думал, но к чему было подтверждать очевидное?

— Или вы полагаете, будто я скупа? — гневно вопросила принцесса.

Александр так не считал. Порча собственных карет, лишь бы только не дать ему забрать Соланж с детьми, не свидетельствовала о скупости. Но разуверять Маргариту он тоже не собирался.

— Вы можете быть дикарем и солдафоном, — почти кричала ее высочество. — Можете совсем одичать в ваших Нидерландах… Можете вваливаться к моей девочке в доспехах, покрытых грязью и кровью… Хотя кругом полно услужливых девок… Чего вам еще недостает?! Но вы не смеете публично позорить меня и мою племянницу! Да, да, да!! — выкрикнула Маргарита. — Я велела приготовить четыре кареты для Соланж и ее детей. И я подберу ей фрейлин! Это мой подарок ей к коронации этого вашего Франсуа… А ваша карета… Какая-то развалюха без гербов… Да она будет годиться только для гардероба моей племянницы…

Неожиданно Маргарита де Бар побледнела и прижала ладони к щекам.

— Боже мой, у девочки даже нет подходящих платьев… — с негодованием воскликнула она. С ненавистью взглянула на Александра: — Вы еще здесь, Бретей? Аудиенция окончена… Убирайтесь, наконец, с моих глаз, и дайте мне заняться племянницей и внуком. Вас ждет ваш король, вот и отправляйтесь скорей к нему!

Александр понял, что на этот раз Маргарита сдержит слово, и кареты для его семьи будут подготовлены.

— Благодарю вас за оказанное гостеприимство, — хладнокровно произнес он, а возмущенная принцесса могла только величественно вытянуть руку по направлению к двери, словно хотела сказать «Вон!».

В покоях Соланж Александр с чувством обнял жену и сообщил, что, к сожалению, ей придется еще немного подождать.

— Солнце мое, ее высочество вознамерилась собрать для тебя свиту и заказать новые платья. Наверняка уже завтра замок оккупируют лучшие портные, которых ее высочество сможет найти. Но ждать осталось уже недолго. Здесь или там — я всегда тебя люблю…

С рассветом он отправился в дорогу, потому что Франсуа действительно ждал и Брюссель тоже. Александр предпочел бы провести коронацию в каком-нибудь другом городе, но на этот раз избранный король, Генеральные Штаты и принцы были едины во мнение — коронация должна была пройти в бывшей столице Габсбургов.

Это было красиво, величественно и символично. Рувард это тоже признал.

Мысли, душа и сердце Александра де Бретея были в Париже.

__________________

* Человеку свойственно ошибаться (лат.)

Глава 16. Семь дней в мае

Жорж-Мишель чувствовал себя свободным — как может быть свободным только вельможный художник или поэт. Его жизнь протекала на удивление гармонично, наполняя душу спокойствием и довольством. Правда, жизни этой оставалось всего на семь дней, но с этим ничего уже нельзя было поделать.

Зато Жорж-Мишель был полностью готов встретить свой конец. Завещание, наставления и рекомендации были написаны. Находящиеся в его распоряжении научные записи приведены в полный порядок и отправлены в Гент, а те тетради, что хранились в Лоше, принц велел собрать, сложить в ящики и тоже отправить Александру — друг во всем разберется!

Два великолепных наряда цвета крамуази были сшиты и сидели на нем идеально! В одном он должен был подняться на эшафот, а в другом отправиться в Барруа, пусть уже и в виде мертвого тела — опальный принц не мог исключать, что в ходе приведения приговора в исполнение его прекрасное одеяние может пострадать. Однако смерть не является основанием выглядеть небрежно или же недостаточно роскошно. Великолепный гроб и катафалк были выше всяких похвал, как и четверка вороных. Сначала Жорж-Мишель хотел использовать для своей траурной процессии шесть коней, но вовремя вспомнил, что это создаст немалые трудности для друга. В конце концов, совсем скоро Александру придется хоронить еще и Франсуа, и сколько лошадей потребуется закупить для коронованного монарха? Восемь?! Только это соображение заставило осужденного пожалеть друга и проявить скромность.

Жорж-Мишель предусмотрел все. Велел забрать собак — кто знает, вдруг во время казни они вздумают завыть! — и временно отвезти их на приобретенную несколько лет назад ферму под Парижем. Распорядился повесить над многочисленными картинами и тремя зеркалами серые занавеси — достаточно было одного жеста, чтобы его парижская резиденция погрузилась в траур. А еще раздал слугам и дворянам траурные кольца — облачаться в черное он запретил — нечего портить мрачными нарядами такие прекрасные летние дни! И, конечно, приказал соорудить над эшафотом небольшой навес, а то вдруг некстати пролившийся над Парижем летний дождь испортит прекрасный бархат, которым был обтянут помост?

Этот помост, вернее — обтянувший его бархат, изрядно беспокоил принца. С опасностью дождя его высочество справился, а вот цвет вызывал у него досаду. Конечно, Жорж-Мишель признавал, что на фоне черного бархата его наряд цвета крамуази будет смотреть эффектно и величественно, да и крови на нем видно не будет, и все же это черное пятно во дворе несколько портило вид. Его высочество даже задумался, а не нанять ли ему десятка два вышивальщиц, облагодетельствовав тем самым множество парижских семейств, чтобы они расшили ткань серебряными черепами и золотыми терновыми венцами. Однако после пары часов раздумий опальный принц все же отказался от этого шага: модные при дворе черепа казались ему редкой безвкусицей, а вот терновые венцы были уже гордыней.

Гордыня или чувство прекрасного были тому причиной, но свой выход на эшафот Жорж-Мишель отрепетировал самым тщательным образом, не хуже, чем когда-то разучивал и репетировал танцы. Не хватало еще нарушить торжественность последних мгновений жизни сбившимся шагом или неловкостью, когда он будет опускаться на колени. Коленопреклонение в любом случае было моментом не самым приятным, так не стоило портить его еще больше из-за недостаточного изящества и ловкости. А еще надо было решить важный вопрос — перед кем или перед чем он будет становиться на колени?

Жорж-Мишель полагал, что принц может опускаться на колени перед богом, родителями или обожаемой женой, но вставать на колени перед собственным дворцом было нелепо и попросту глупо. Жорж-Мишель признавал, что в Италии и даже в Париже есть строения, ставшие шедеврами архитектурной мысли и потому достойные коленопреклонения, но отнести к подобным шедеврам собственный дворец принц не мог. Обычный камень, обычные башенки, обычные люкарны и обычные своды… Даже новое крыло дворца, выстроенное лет тридцать назад в соответствии с новейшими веяниями времени, тоже было обыкновенным. А превращать дворец Релингенов в шедевр архитектуры времени уже не было.

И все-таки Жорж-Мишель смог разрешить эту проблему, распорядившись установить во дворе перед эшафотом великолепную мраморную копию Пьеты Микеланджело, которую привез из Италии для своей домовой церкви. Теперь все приобретало смысл и не унижало последних мгновений его жизни.

Его высочество довольно обозревал свою резиденцию, размышлял, как хорошо все устроил, удивлялся деликатности мэтра Парижа, который два дня назад привез эшафот почти в готовом виде, так что его оставалось лишь собрать, а потом вдруг с удивлением понял, что больше заняться ему было нечем.

Начинать новые опыты было бессмысленно — он бы не успел их закончить и осознать. Сочинять стихи не было ни малейшего желания, как и слушать музыку — музыка почему-то раздражала!

А потом Жорж-Мишель вспомнил, что давно не рисовал.

Это был достойный выход. К тому же впервые за много лет у Жоржа-Мишеля появились новые модели. Это было удивительное чувство, придававшее последним дням его жизни осмысленность и благородное устремление к совершенству. Офицеры и солдаты Крийона, заступившие на охрану дворца после отъезда Александра, с их шрамами, морщинами и суровой обстоятельностью ему нравились. Именно таких людей и стоило рисовать на закате дней. Да и кто из этих простых и честных вояк не был бы польщен, получив собственный рисованный портрет? Особенно, если учитывать, что этот портрет создал принц из дома Валуа?

Распоряжение его высочества капитану Крийона было встречено с пониманием. Нельзя сказать, будто офицер швейцарцев был поклонников искусства, но он считал, что человек, которому оставалось жить каких-то семь дней, имеет право на маленький каприз. Таким образом, сначала капитан отправил к владетельному художнику одного из сержантов, а потом первого попавшегося солдата.

Портрет сержанта заставил офицеров задуматься и решить, что они сглупили — надо было бросить жребий и идти к вельможному художнику самим. Именно этим они и решили заняться, вообразив, будто после портрета солдата его высочество непременно захочет нарисовать кого-нибудь более представительного, но ошиблись. Потому что второй портрет так и не появился на свет.

Когда приговоренный увидел хромавшего солдата, в первый миг он нахмурился — недостаток бравого вояки нарушал установившуюся в его доме идиллию. Во второй миг Жорж-Мишель вспомнил, что две неделю назад этот человек не хромал — за время нахождения рядом он запомнил всех своих солдат.

Взгляд художника сменился взглядом врача. Жорж-Мишель отметил и нездоровый румянец на щеках солдата, и лихорадочный блеск глаз, капли пота на лбу и… да! Тот самый запах, признак беды. Запах и жар… Проклятье!

— Разувайся! — резко и не терпящим возражения тоном приказал он. А увидев рану на ноге, даже присвистнул. — И как ухитрился?

Вопрос был риторическим, но смущенный вниманием принца, солдат ответил:

— Ногу натер…

Жорж-Мишель уже не слушал. Раздавал приказы коротко и резко:

— Стол! Свечи! Инструменты! Этьен!! И сержанта вот этого идиота!..

Его слуги знали этот тон, и все вокруг пришло в движение. И сержант примчался, как будто по тревоге — строго говоря, так оно и было. И тоже получил короткий приказ его высочества:

— Четырех солдат! — и сразу же добавил в ответ на растерянный взгляд: — Будут держать!

Все было привычно, и жизнь вновь обрела смысл, как бывает накануне сражения. Да и чем его труд отличался от битвы? Рану надо было чистить, если недотепа не хочет остаться без ноги. И куда смотрел сержант?!.. Судя по виду раны, парень хромал по меньшей мере неделю… Впрочем, с сержантом разберутся потом. А сейчас его ждет дело…

— Вы, двое — держите… Ты! Сядь на него — так надежнее. Тоже держи… Этьен, дай ему ремень… Фартук!

— Ваше высочество, — Этьен вынырнул из-за локтя. — Вы будете заниматься простым солдатом?!

Жорж-Мишель хотел было ответить, что иначе простофиля лишится ноги, и осекся. Он вдруг понял, чего хочет Этьен и о чем не решается просить.

Что ж, он и правда должен подвести итог жизни. Он уже видел одного ученика — он научил его править. Теперь увидит второго — он научил его лечить. Место за столом, инструменты — все это надлежало передать Этьену. Так было правильно. Так было справедливо. Ученик должен стать мастером. Сейчас!

— Ты прав, сегодня инструменты твои — за стол. Еще свечей! — Жорж-Мишель возвысил голос.

Этьен побледнел, но к столу встал довольно уверенно. Все-таки оглянулся на господина.

— Если что-то пойдет не так, я подскажу, — спокойно и внушительно проговорил Жорж-Мишель. — А пока — фартук!

Он понял, что волнуется, словно в давние времена на экзаменах перед профессорами Сорбонны. Нет, гораздо сильнее. Экзамен ученика — это больше, чем собственный экзамен. И он смотрел — внимательно и строго — и дивился, как изменился сын простого конюха. Точные движения, уверенный взгляд, безупречный расчет… Сейчас Этьен ничем не походил на простолюдина. Неужели знания так меняют человека? Словно бы выжигают в его душе все суетное, грязное и низменное… И какой идиот назвал труд хирурга неблагородным?! Сейчас он наглядно видел, как это ремесло облагородило его слугу.

Молодой хирург отвернулся от стола, и Жорж-Мишель одобрительно кивнул.

— Поставьте для больного кровать.

И опять, словно вихрь прошел по комнате. И солдаты, отирающие пот.

— К службе этот малый пока не годен, — объявил Жорж-Мишель сержанту, — и будет находиться под наблюдением врача. Ничего, скоро сделается как новенький. Все, можете идти! Этьен? Он твой.

Ему самому хотелось подойти к aegrotus*, но негоже было отнимать у Этьена его первого пациента. Молодой хирург был старателен, предусмотрителен и прекрасно подготовлен. И Жорж-Мишель вновь удивлялся: «Неужели это сделал я? Новый Пигмалион?!»

Через два дня рана солдата очистилась.

А еще через два дня к Жоржу-Мишелю явились капитан, два его лейтенанта и два самых почтенных сержанта. Принц Блуа с интересом наблюдал за людьми Крийона, и капитан — словно пловец, нырнувший в ледяную воду — тряхнул головой и попросил отпустить Этьена к ним.

— Я понимаю, ваше высочество, — с некоторым смущением говорил он, — что нам не положено иметь собственного врача. Врач — это для всего полка. Но я могу дать вашему Этьену патент сержанта, а на деле он будет в моей роте хирургом. Прошу вас… Если бы не Этьен… А ведь такое может случиться и с другими. И патент он вот — только скажите, и я его заполню.

— Нет! — ответ прозвучал резко и категорично, и расстроенный капитан замолчал. Лица офицеров вытянулись, да и сержанты помрачнели.

— Я не позволю, чтобы кто-то даже помыслил, чтобы моему ученику и умелому врачу могли грозить палкой или же плетью, — продолжал Жорж-Мишель. — А с сержантами это происходит именно так. Я отпущу Этьена, но только в том случае, если он получит патент лейтенанта!

— Но… я же не могу, — растерялся капитан. — Только господин де Крийон…

— Хорошо, — его высочество кивнул. — Я напишу ему, и вы сможете отправить с письмом любого из ваших офицеров. Уверен, господин полковник не станет возражать и сегодня вечером или завтра утром, вы получите патент.

Письмо он написал тотчас, а потом еще и отдал ученику свои инструменты — ему-то они скоро будут не нужны, а хирург без инструментов все равно, что художник без рук. И «Пять книг по хирургии» Паре Жорж-Мишель тоже отдал Этьену. А потом еще добрых четверть часа выслушивал горячие благодарности ученика, в очередной раз удивляясь, как изменилась речь некогда невежественного мальчишки. А еще подумал, что должен непременно поделиться своими размышлениями с Александром, описать эту историю и попросить проверить его достижение. Кто знает, возможно, знатное происхождение и правда не имеет такого значения и влияния на жизнь человека, как он полагал раньше, и Этьен не исключение. И — точно! — есть же еще Мартин, да и Александр что-то рассказывал о своих воспитанниках из простых. Тогда он пропустил слова друга мимо ушей, но теперь представлял, какие возможности могут открыться перед наукой и военным делом, если привлечь к ним талантливых простолюдинов. «Радостно жить, Вилибальд, — вспомнил он вдруг текст из какой-то немецкой книги, которую читал еще в юности. — Науки крепнут, города процветают, поберегись варварство!..»

Он не успеет завершить свой опыт, но Александр успеет, и, значит, его старания не пропадут зря. Главное, написать все как можно подробнее, и договориться, чтобы это письмо непременно доставили адресату. Уж эту услугу ему могут оказать!

Письмо вышло длинным, очень подробным, с пространными рассуждениями и детальными советами. Жорж-Мишель размышлял о благотворном влиянии латыни, чтения и постоянной учебы, и просил друга повторить его опыт — учитывая склонности его воспитанников. В конце концов, один или даже два случая — это еще не доказательство. Примеров должно быть много…

Он лишь мимолетно вспомнил о своём стремлении бороться. Вернее, так — беседы с другом и Аньес укрепили в нём эту решимость. Но на сей раз борьба будет иной, чем та, к которой он привык. Пусть погибнет мир, но торжествует закон! Он не сможет стать королём, идя путем лжи, обмана и бегства. Он должен довериться своим близким, а судьбу отдать в руки Всевышнего. А раз так, стоило готовиться ко всему.

А потом оказалось, что он опять был прав. Наутро во дворец Релингенов был доставлен патент лейтенанта для Этьена. Правда, доставил его не слуга и даже не один из офицеров Крийона, а его преосвященство Великий раздатчик милостыни Франции, епископ Жак Амио — старый наставник четырех кузенов-принцев, некогда живших и учившихся в Лувре.

От предложенного завтрака Амио отказался, и тогда Жорж-Мишель решил не тянуть — пора было исповедоваться и причащаться. Разве его старый учитель пришел сюда не за этим?

И пусть слуги замерли, при виде обещанного королем епископа, в душе осужденного царили спокойствие и умиротворение.

Исповедовался Жорж-Мишель долго и обстоятельно. За тридцать шесть лет жизни нагрешить он успел много и как добрый христианин теперь старался очистить душу для перехода в мир иной. И на вопросы своего старого наставника он отвечал искренне и бесхитростно, а его преосвященство сокрушенно размышлял, что в последнее время излишне погрузился в переводы и не заметил, как далеко зашли его мальчики в непонимании друг друга.

И все же таинство надлежало довести до конца, и потому епископ отпускал грехи своему давнему ученику и дал ему причастие.

— Глупые мальчики, — вздохнул Амио, когда таинство свершилось. — Почему же вы сразу не обратились ко мне? Ну, ладно, граф де Бретей мог об этом не знать, но ты-то, Жорж, о чем думал?

Осужденный только развел руками.

— Мой дорогой наставник, вы слишком заметны, — с сожалением проговорил он. — Если бы стало известно, что мы хотим что-то предпринять, Монту в тот же день нашли бы с перерезанным горлом у самых ворот Лувра, и я бы вовсе не смог оправдаться…

— Возможно, ты и прав, — признал епископ. — И все же… Кто ведет это расследование?

— Я не знаю, — по-прежнему бесхитростно отвечал Жорж-Мишель. — Кто-то из доверенных людей мадам Екатерины. Александр надеялся, что трех недель им хватит, но… раз вы здесь… Значит, не хватило, — договорил осужденный.

Несколько мгновений принц молчал, глядя куда-то вдаль, а потом заговорил вновь:

— Нет, право, я не сомневаюсь, что мое имя будет очищено… Когда-нибудь… потом, — совсем тихо договорил он. — И когда меня не станет, прошу вас — помогите мадам Екатерине завершить расследование.

Епископ Амио кивнул. Мои милые мальчики, как же вы изменились за последние двадцать лет, и сколько глупостей вы наворотили! С этим необходимо было что-то делать. Наставник останется наставником всегда — и уж он постарается это напомнить.

— Кому-нибудь другому, мальчик мой, я бы сказал: «Мужайся», — мягко произнес Амио. — Но ты столько раз проливал кровь за Францию и короля, что я могу лишь посоветовать тебе молиться и помнить, что Царствие Небесное невозможно заслужить без страданий.

Жорж-Мишель склонил голову, и епископ в жесте благословения возложил руку на его склоненную голову.

— И, кстати, сын мой, кто из Сорока Пяти присутствовал при твоем разговоре с тем юношей?

— Луаньяк… — начал перечислять принц. — Де Франк… де Люре… Не помню, кто еще… Я был не в лучшем состоянии… Я… растерялся… — с некоторым удивлением признал Жорж-Мишель.

— Ну, что ж, — проговорил старый епископ, поднимаясь. — Я вижу, ты на правильном пути, и завтра мы увидимся вновь.

— Вы проводите меня?.. — Жорж-Мишель поднял взгляд на наставника.

— Конечно, Жорж, не беспокойся. Я все время буду рядом. И еще, мальчик мой, советую тебе держать эти дни пост. Перед Всевышним лучше предстать налегке…

Дворец Релингенов Жак Амио покидал в задумчивости и тревоге. Кто бы мог подумать, что дела зайдут так далеко? Сидя в носилках, он сосредоточенно размышлял, с кем ему стоит говорить первым — с его величеством Генрихом Третьим или с королевой-матерью? Для епископа не было тайной, до чего сильную неприязнь испытывает к нему итальянка, видимо, в качестве ответа на столь же сильную привязанность к нему со стороны ее любимого сына. И все же в данном случае, начинать стоило с Екатерины — необходимо было узнать, смог ли ее человек найти хоть какие-то доказательства невиновности Жоржа.

К удивлению епископа, в Тюильри его ждали. Когда же он прошел в кабинет королевы-матери, итальянка набросилась на него с градом упреков:

— Где вы пропадали, господин Амио?! — по давней привычке королева-мать в очередной раз забыла о его сане. — Я ищу вас с утра… В вашей резиденции, в Сорбонне, в церкви… Вы мне нужны, а вас нет!

— Я выполнял свой долг, мадам, — с прохладой в голосе отвечал епископ. — Исповедовал осужденного… Я имею в виду, принца Блуа.

Екатерина побледнела:

— Уже?! Но почему? Ведь у нас осталось еще два дня! Неужели мой сын передумал?!

Епископ и юрист молча смотрел на королеву-мать, и под этим взглядом она бессильно опустилась в кресло. Хитрая итальянка переживала за племянника явно больше, чем он мог от нее ожидать, а это означало лишь одно — Бретей предъявил ей ультиматум. Амио знал, какие сложные отношения были у братьев Валуа, и догадывался, чем мог пригрозить королеве-матери регент Низинных земель. Кто бы мог подумать! Еще один резвый мальчик. Решительно, всем этим милым мальчикам требовалось твердое руководство и тогда во имя Франции они смогут свершить великие дела.

— Его величество хочет, чтобы принц Блуа раскаялся, и потому мне надлежит увещевать его все эти дни. Сегодня я исповедовал его высочество…

— Так значит, вы все знаете? — воспрянула Екатерина.

— Все? Нет, — с прежним спокойствием отвечал епископ. — Лишь то, что знает сам принц, а это не очень много, — Амио не стал ходить вокруг да около и разводить словесные церемонии: — Вам удалось найти доказательства невиновности его высочества?

— Да, — итальянка ответила с живостью, которую никто не заподозрил бы в старой королеве. — Я уже который час гадаю, каким образом представить эти доказательства королю, — Екатерина указала на две папки. Одна была тонкой, и явно содержала бумаги Монту. Вторая радовала глаз толщиной — там должны были находиться доказательства невиновности Жоржа. — Не знаю, кто бы мог представить это документы королю кроме вас, — объявила Екатерина. — Меня он слушать не станет, но вот вы…

Епископ величественно поднял руку, и королева-мать замолчала. Как она не любила этого выбившегося в люди простолюдина! И за привязанность любимого сына, и за то, что никто не тыкал этому человеку в нос его происхождением, и за талант к языкам, а она все еще говорила по-французски с акцентом и делала на письме ошибки. И все же сейчас преосвященный Амио был незаменим. Избавить Францию от смуты, которую обещал ей Бретей, мог только он.

— Прежде всего, — холодно объявил епископ, — я изучу эти бумаги. Я не могу представить королю непроверенные документы. Потом, если они меня удовлетворят, я поговорю с вашим следователем. Да-да, мадам, именно потом. И только после этого я пойду к королю.

Екатерина попыталась возразить, но епископ вновь поднял руку, останавливая ее речи.

— К его величеству я пойду в любом случае, даже если эти документы меня не устроят, — сообщил он. — Возможно, мне удастся отсрочить исполнение приговора, если же нет… — епископ тяжко вздохнул и развел руками. — Принц Блуа полностью готов к смерти и встретит ее с истинно христианским смирением.

Королева-мать судорожно сжала платок, а епископ оглядел стол, словно ему в голову пришла неожиданная мысль.

— И, кстати, мне нужны бумага, перо и чернила, — объявил он. Ему вдруг пришло в голову, что ради спасения души кузена его величество и правда может ускорить конец Жоржа — пока после опущения грехов тот не успел вновь нагрешить. Приходилось признать, что его мальчики безнадежно заблудились на совершенно прямом пути. И потому он отдавал распоряжения, которые делали невозможным для Генриха хоть как-то ускорить события. Аккуратно сложил и запечатал письмо, велел слуге отдать его в руки адресату и пододвинул к себе толстую папку.

Собранные следователем доказательства епископ и доктор права изучал три часа. А в это время мастер высоких и низких работ города Парижа Жером Кабош во исполнение приказа епископа и Великого раздатчика милостыни Франции надвигал на глаза темный колпак, чтобы никем не узнанным отправиться молиться в самую отдаленную от Шатле церковь. Казни высшей знати Франции были делом нечастым, зато молитвенные бдения палача за два-три дня до работы никого не удивляли. Жером был благодарен доброму епископу Амио за данное распоряжение и особенно за приказ никому не говорить, где именно он будет молиться, дабы избежать впадения в грех гордыни.

Жак Амио работал… Несколько раз сверял собранные следователем документы с доносом, вновь углублялся в показания, делал пометки на чистом листе, раскладывал документы по дням и ответам на вопросы. Наконец, поднял на королеву-мать довольный взгляд.

— Безупречная работа! — проговорил епископ и впервые улыбнулся. — Если бы речь шла о моем ученике, я бы сказал, что это прекрасная основа для диссертации — естественно, с привлечением и других аналогичных дел. Месяца через три он стал бы магистром права. А еще через год — доктором. Прекрасно! Ну, что ж, я готов говорить с вашим следователем.

Со следователем Амио беседовал еще два с половиной часа. Бретей все рассчитал верно. Вот только представлять следователя королю было совершенно невозможно. Это сторону дела регент Низинных земель не учел. А с другой стороны, разве у Бретея был выбор?

Документы необходимо было забирать с собой, но только не к королю. Выход был один:

— Вы принесете мне эту папку завтра на рассвете, — распорядился Амио. — А сейчас я пойду говорить с его величеством.

Когда епископ входил в королевскую прихожую, колокольный звон возвестил начало девятого часа. И встретил король своего старого наставника с не меньшим нетерпением, чем королева-мать. Жак Амио удовлетворенно кивнул — хотя бы в чем-то этот мальчик за двадцать лет не изменился.

— Мой дорогой Амио! — Генрих почти выскочил навстречу старому наставнику. — Ты его исповедовал? Он раскаялся? Что он сказал?

Епископ взглянул на Генриха с мягким укором:

— Сын мой, тайна исповеди нерушима. Ты же не думаешь, будто я могу ее нарушить?

Король густо покраснел, и епископ понял, что на нечто подобного Генрих действительно рассчитывал. Что ж, человек слаб…

— Принц Блуа преисполнен смирения и благочестия — он даже объявил пост, — ровным тоном сообщил старик.

— Я тоже буду поститься, — с готовностью подхватил король. — Ты же видишь, я в трауре. Я плачу который день, — пожаловался Генрих. — Конечно, я не буду требовать, чтобы Лувр погрузился в траур, но я не хочу слышать смех, не хочу слышать скрипки и видеть, как кто-то развлекается. Все должно быть сдержано и благородно — тишина, величие и скорбь… И никаких пестрых тряпок! Ты же не думаешь, мой дорогой учитель, что я ненавижу Жоржа? Как человек, я давно его простил, — Генрих всхлипнул и вытер слезы. — Ты ведь знаешь, как его любил. Да, я его простил… Как человек и христианин, — повторил король. — Но как коронованный монарх я не могу простить изменника.

Голос Генриха стал строже, и Амио одобрительно кивнул. Его мальчик правильно понимал обязанности государя, но не учитывал нюансы, и эти нюансы следовало разъяснить.

— И все же, сын мой, это дело может создать тебе множество проблем, — заговорил он. — Во-первых, с соседями. При всех своих грехах твой кузен остается племянником короля Филиппа, императора и двоюродным братом короля Наварры…

При упоминании Беарнца Генрих пренебрежительно фыркнул.

— Да-да, сын мой, я знаю, ты прекрасный полководец с весьма юных лет, и все же воевать с тремя монархами, которые вполне могут воспользоваться смертью родственника, дабы решить свои проблемы — ты ведь до сих пор не выплатить Генриху де Бурбону обещанное приданое…

— Брат Карл был излишне щедр, — недовольно перебил наставника Генрих.

— Конечно, и все же обещание было дано, — заметил епископ. — А ведь есть еще и французское дворянство.

— А им-то что не так?! Или они смеют ставить под сомнение личное правосудие короля? — изумился Генрих.

— Упаси Бог, сын мой, — отмахнулся Амио. — Но совсем недавно ты сам сделал Жоржа членом королевской семьи, а теперь отправляешь его на эшафот. Дворянство должно точно знать, что твои решения не прихоть и не ошибка, они не должны сомневаться в своем сюзерене, — слова епископа звучали сурово и неопровержимо. — Да и соседей надо лишить малейших возможностей использовать смерть твоего кузена в качестве предлога для развязывания войны. Вынеся приговор Жоржу, ты успокоил Париж. Хорошо. Теперь успокой дворянство и проведи над Жоржем судебный процесс. Что может быть проще?

Король Генрих побледнел.

— Нет-нет, учитель, не надо, — почти взмолился он. — Ты сейчас говоришь почти как Бретей…

— А что он говорил? — епископ слегка нахмурился.

— Просил меня провести расследование, — сообщил Генрих. — Плакал, стоял на коленях… Обнимал мои ноги… Но… Я не могу этого сделать, наставник, — с жаром продолжал король. — Да, Жорж меня предал, и он заслужил смерть, но я не могу отдать его на растерзание Парижскому парламенту и на посмеяние парижской черни. Это выше моих сил… Я не могу…

Его величество залился слезами, и епископ с сочувствием смотрел на короля, а потом подошел к любимому ученику и по-отечески обнял. Постоял так, утешающе провел рукой по темным волосам Генриха. Потом отстранил от себя, по-прежнему держа за плечи и глядя прямо в глаза королю.

— Мальчик мой, ну, кто же говорит о Парламенте и Гревской площади? — мягко произнес он. — Ты уже назначил место казни Жоржу, а процесс можно провести в твоем Малом совете — он ведь и предназначен для решения правовых дел. Завтра как раз среда. Тебе даже не придется распоряжаться о заседании, члены совета и так на него явятся. Пусть Монту повторит свои обвинения в глаза принцу Блуа…

— Ты хочешь вызвать еще и Жоржа? — с некоторой опаской вопросил король. — А он не будет опять кричать? Ты бы слышал, учитель, как он на меня орал… Он же всегда был таким спокойным и выдержанным, а тут вопил, но ничего не смог сказать в свое оправдание, хотя я и спрашивал…

Амио изучающе смотрел на любимого ученика и удивлялся, как по разному его мальчики помнят случившееся. Жорж был уверен, что это король кричал на него и не дал ни малейшей возможности оправдаться. Впрочем, сейчас это не имело значения, пока не имело, главное было — заседание королевского Малого совета.

— Вот для этого, сын мой, и существует судебная процедура, — наставительно заметил Амио. — Последний раз принца крови судили еще при Людовике Одиннадцатом — это был герцог Алансонский**…

— Опять этот Алансон! — расстроенно воскликнул Генрих. — В этом герцогстве есть что-то роковое…

Епископ понял, что необходимо внести успокоение в смятенный ум ученика и предложил помолиться. Решение было верным. Через полчаса молитв Генрих вернул себе спокойствие и деловой тон, а также ожидаемый от государя здравый смысл.

— Начнем со статуса твоего кузена, — проговорил Амио. — Пока он был принцем Релингеном, он был почти равен тебе, но сейчас он вернулся к положению простого дворянина.

— А как же Барруа? — немедленно возразил Генрих.

Юрист в Амио в очередной раз одержал верх над епископом:

— Сын мой, — с некоторой досадой заметил он, — когда ты пожелал, чтобы я отделил твоего кузена от Лорренов и нашел обоснование именовать его Валуа, я поднял все документы по графству Барруа.

«Да-да, — мысленно вздохнул старик. — Сколько усилий… Нельзя допустить, чтобы они были потрачены зря».

— Так вот, — продолжил Амио, — положение графства в отношении французской короны крайне неопределенное. После гибели мужа принцесса Блуасская принесла присягу за сына твоему отцу, но позднее ни твоим братьям, ни тебе Жорж присягу не приносил. С другой стороны, та первая присяга никуда не делать, а твоему отцу наследовали твои братья и ты. С третьей стороны, графством Лош Жорж полностью обязан милости твоего отца, а титулом принца Блуа — тебе, — вслух рассуждал Амио. — Причем этот титул никак не связан с землей и владениями и лишь дает твоему кузену право приезжать и выезжать из Блуа в любое время суток. Следовательно, на процессе мы можем не учитывать за твоим кузеном титул принца и не брать в расчет Барруа, которое хоть и не входит в состав французского королевства, все же является вассальным от твоей короны владением. А как граф де Лош Жорж бесспорно твой подданный и простой дворянин. А это значит, что на суде он должен стоять.

Генрих поморщился.

— А это не слишком сурово, учитель? К тому же Жан д’Алансон на суде сидел.

— Жан д’Алансон имел право на наследование королевской короны, — немедленно возразил Амио, — а у Жоржа этого права нет…

«К тому же он нуждается в уроке, — подумал епископ, но не стал говорить этого вслух. — Ему пора запомнить, что он больше не суверенный принц».

— Впрочем, сын мой, если ты хочешь оказать кузену милость, ты можешь разрешить ему стоять у твоего стола и опираться на столешницу, — заметил старый наставник. — Этого достаточно. Слава Богу, Жорж преисполнился смирением, так не надо излишней снисходительностью возбуждать в нем гордыню и губить душу, — услышав эту отповедь, Генрих побледнел. Пусть бывший друг и предал его, он был слишком к нему привязан, чтобы стоять на пути спасения его души.

— Второй вопрос, — вновь заговорил Амио. — Кто сможет присутствовать на твоем совете?

— Члены Малого совета, конечно, — удивился Генрих. — И мой сын.

Епископ нахмурился.

— А это еще зачем? — недовольно проговорил он.

— Я хочу, чтобы Луи лично убедился, что Жорж предал нас всех. Я не хочу, чтобы он потом полгода обливался слезами и говорил о моем жестокосердии!

— Чтобы бастард присутствовал на королевском совете, он должен быть признан, — напомнил Амио.

— Я и признал его — сделал герцогом! — на этот раз в голосе короля послышалось нетерпение. В отличие от него, епископ был спокоен и невозмутим, как привык быть спокоен на чтении лекций, а потом и проповедей.

— Нет, сын мой, это не признание, — привычно принялся объяснять он. — Признание — это официально объявить о новом статусе шевалье де Шервилера на твоем совете — кстати, именно это завтра и необходимо будет сделать, и сразу же подать эдикт о признании твоего сына на регистрацию в Парижский парламент. Иначе не успеет голова твоего кузена упасть на доски эшафота, как ты получишь протест Парламента на передачу части королевского домена постороннему, а потом еще и господин де Тассис от имени несовершеннолетнего графа де Лош из дома Валуа подаст иск из-за того же самого герцогства Алансонского.

— Проклятье! — Генрих с досадой закусил губу. — А ведь Филипп Испанский вполне может объявить себя опекуном мальчика на том основании, что является его ближайшим родственником.

— Рад, что ты это понимаешь, — удовлетворенно проговорил епископ и юрист. — И, надеюсь, ты еще помнишь, что являешься крестным отцом наследника Жоржа и знаешь, какие права это дает. Впрочем, как король ты в любом случае имеешь право на опеку члена королевской семьи.

Они еще немного обсудили процедуру суда. Поспорили из-за порядка признания на совете герцога Алансонского — победил король. Согласились, что им нужен свидетель — человек, которому дворянство Франции безоговорочно доверяет. Лучше всего на эту роль подходил Крийон — и Генриху пришлось согласиться с мнением наставника. Были полностью согласны с тем, что слухи и лишняя огласка им не нужна — и потому о судебном процессе члены Малого совета должны были узнать только на самом заседании. А из этого следовало, что и стражу стоило выбирать из тех, кто уже знал о предъявленных Жоржу обвинениях — тех самых телохранителей из Сорока Пяти, что полтора месяца назад брали принца Блуа под стражу.

— И, конечно, Монту, — напомнил Амио, — только не надо говорить ему, что он будет присутствовать на суде.

Генрих согласно кивнул, а епископ подумал, что обязан вернуть своих мальчиков на торную дорогу. Древние были правы: «Docunt volentem fata, nolentem trahunt***». Если понадобится, он вытащит их на верный путь, даже если придется волочить их за шкирку, как упирающихся и вовсю тявкающих щенков. Обоих!

***

Никогда еще граф де Бар и де Лош, принц Блуа не чувствовал себя одновременно полностью готовым к смерти и… совершенно к ней не готовым. Визит старого учителя нарушил его спокойствие, вдребезги разбил ощущение воцарившейся в его резиденции гармонии. Сейчас он особенно остро ощущал, как многое не успел. Не успел узнать, почему солнечный луч, проходя через цветное стекло, меняет цвет. Не успел достоверно проверить, как образование меняет простолюдинов, возвышая их до благородных дворян. Испытать идею друга о возможности полностью обезопасить людей от оспы с помощью болезни коров и лошадей он тоже не успел. Как и реализовать собственные советы Александру по управлению Нидерландами. Все его мысли, все еще пока несвязные идеи остались только строчками на бумаге, только словами, а не действиями. В его душе разгорался пожар, и он подумал, что, наверное, ему и правда стоит объявить пост, чтобы притушить это пламя.

Жорж-Мишель не боялся смерти. Ему столько раз случалось смотреть ей в лицо — и как полководцу, и как врачу, что при мысли о ней его не охватывала дрожь, а его сердце не начинало биться в горле. И все же было ужасно обидно, что костлявая явится за ним именно теперь, когда он так близко подошел к воплощению своих идей и стремлений в жизнь. Это было неправильно и несправедливо, как было несправедливо взваливать на друга все свои заботы, обрушивать на него ношу, которую и вдвоем-то нести нелегко.

Александр справится, он все время это себе твердил, но это также означало, что он уже не поможет дорогим для себя людям — не протянет руку другу и ничему не научит сыновей. Мысль изнуряла, и Жорж-Мишель ткнулся лбом в переплет окна. Солнечный луч проходил сквозь цветное оконное стекло, завораживал красками и, казалось, манил в более светлый благородный мир, и в этом состоянии грезы смертник словно наяву увидел друга… Верхом на великолепном белом коне, в роскошных доспехах, с султаном полководца на шлеме, он что-то оживленно говорил молодому всаднику с таким же полководческим султаном. Жорж-Мишель узнал Армана — повзрослевшего, но еще юного, не мужчину, но уже и не мальчика, пылкого, строгого, готового отстаивать то, что было им дорого. Учитель и ученик, названный отец и приемный сын — они были прекрасны, и тогда Жорж-Мишель ощутил, как сердце неожиданно забилось в горле, а руки похолодели.

А потом непривычно бледный управляющий доложил, что за ним явился господин де Луаньяк. Жорж-Мишель подумал, что королю надоело ждать. Давно заготовленные слова сами собой слетели с его уст. Управляющий издал звук, очень напоминающий всхлип, украдкой смахнул слезу и заторопился выполнить распоряжение господина.

Когда через три четверти часа Франсуа де Луаньяк смог войти в кабинет принца, Жорж-Мишель был полностью одет.

На какое-то мгновение капитан Сорока Пяти забыл, как дышать. Он знал, что принц Блуа имеет право на одежду цвета крамуази. Знал, что по приговору его высочество мог сам выбрать для себя наряд. И все же вид принца с головы до пят в алом потрясал и сбивал с ног. Никогда прежде его высочество не пользовался этой привилегией.

Жорж-Мишель еще раз оглядел себя в зеркало и неторопливо повернулся к офицеру:

— А, это вы, Франсуа, — с ласковой снисходительностью проговорил он. — Как видите, я готов. И да, возьмите вот это, — Жорж-Мишель кивнул Луаньяку на папку, обтянутую той же тканью, что и его роскошный наряд. — Это приговор, — любезно пояснил он. — Без него действия палача не будут законными.

Однако когда он взял со стола шпагу, офицер встрепенулся.

— Не надо так волноваться, Франсуа, — с легкой насмешкой проговорил Жорж-Мишель. — Я не привык разгуливать по Парижу без оружия. Я не ходил без шпаги с того дня, как приехал в Париж без малого четверть века назад, и я не считаю, что приговор является достаточным основанием для нарушения моих привычек.

Луаньяк попытался что-то сказать, но наткнулся на неприязненный взгляд капитана швейцарцев, пришедшего к кабинету Жоржа-Мишеля сразу вслед за ним. И на лицах его лейтенантов было то же выражения неприязни. «Еще два дня, — казалось, говорили они. — Целых два дня! Король обещал…»

— Успокойтесь, Луаньяк, — вновь заговорил Жорж-Мишель. — Я прекрасно понимаю, что осужденные не носят оружие у пояса. Но шпагу осужденного вполне может кто-то нести.

Придирчиво осмотрел капитана Сорока Пяти, озабоченно покачал головой.

— У вас приговор, значит… — Жорж-Мишель решительно тряхнул головой и повернулся к капитану швейцарцев. — Шевалье, окажите мне честь сопровождать туда, куда будет угодно отправить меня его величеству, и прошу вас нести мою шпагу. Клянусь, после меня, не было более достойных людей, которые могли бы прикоснуться к этому клинку.

Капитан принял шпагу с благоговением, а Луаньяк вдруг с изумлением понял, что если бы не приговор и скорый конец его высочества, эти люди пошли бы за ним в огонь и в воду. И все же приказы короля надо было выполнять, какие бы мысли и воспоминания не тревожили душу. Капитан уже хотел по артикулу сказать «Следуйте за мной!», когда принц Блуа вновь нанес удар по его спокойствию и выдержке.

— Корону!

Луаньяк не знал этого, но у наряда принца был один изъян — Жорж-Мишель не предусмотрел для него шляпу. Да и зачем она была нужна, если умирать он должен был во дворе собственного особняка, а шляпа могла помешать палачу?

Но раз король решил нарушить данное слово, выходить в Париж с непокрытой головой он не собирался. И все же его вид в наряде цвета крамуази и в короне, которую он надевал всего один раз — почти семь лет назад при официальном признании его принцем, оказался настолько величественным, что Жорж-Мишель понял, что один его вид может спровоцировать бунт.

Короля жалко уже не было. А вот Париж было.

Жорж-Мишель бросил беглый взгляд на свое отражение и снял роскошный венец. Водрузил его на алую папку с приговором.

— Вот так, — объявил он, будто собирался не в последний путь, а на коронацию. — Я готов.

От последних слов принца Луаньяк снова вздрогнул. В словах, тоне и виде принца не было ничего от смиренного узника. Он видел полководца, готового к битве.

_______________________

* Больной (лат.)

** Амио и Генрих забыли более близкие процессы уже XVI века, когда под судом в разное время оказывались принцы крови из дома Бурбонов. Либо оба слишком сильно были сосредоточены на герцогстве Алансонском, либо не хотели вспоминать недавние события.

*** Покорных судьба ведет, непокорных тащит (лат.)

Глава 17. Королевское правосудие

Когда опальный принц Блуа вошел в королевский кабинет, епископу Амио захотелось прикрыть глаза. Где был тот смиренный грешник, которого он исповедовал накануне и о котором битый час рассказывал Генриху? Где был христианин, готовый безропотно увенчаться терновым венцом мученика?

Сейчас перед Малым советом предстал владетельный принц — величественный, гордый и властный, и его венец был отнюдь не терновым, а золотым. Единственное, что указывало на смирение Жоржа, была его непокрытая голова и отсутствие шпаги на боку, но даже эти знаки смирения он ухитрился превратить в величайший вызов, более всего напоминая короля, шествующего на коронацию. Требовалось немедленно что-то предпринять, пока ошеломление на лицах членов Малого совета и, в особенности, на лице короля не успело смениться другими чувствами.

Невозмутимо, словно все так и было задумано, Жак Амио принял из рук сопровождавших ученика офицеров папку с приговором, корону и шпагу принца и водрузил их на стол короля — как символ смирения его высочества пред лицом государя.

Правда, даже эти действия не произвели особого впечатления на принца. Как и милостивое разрешение встать у самого стола короля и на него опереться. Принц Блуа, которого многие по привычке продолжали называть Релингеном, стоял в трех шагах от стола — неестественно прямой и непреклонный. На зачитавшего порядок судебного заседания Жана Бодена, он даже не повернул головы — только молча обвел взглядом своих судей. Если бы епископ знал, о чем думает Жорж, он бы очень удивился и огорчился.

Его высочество принц Блуа размышлял о том, что к довольно длинному перечню своих недостатков бывший друг решил добавить еще одно — лицемерие. В правосудие короля, как и в то, что Генрих прислушается к нему, Жорж-Мишель уже не верил, хотя бы потому, что в таком случае Монту еще полтора месяца назад угодил бы в Бастилию и на дыбу. Или Генрих решил разыграть спектакль на манер своего испанского «брата» и осудить кузена в присутствии Малого совета? Тогда понятно присутствие на совете Крийона — лучшего свидетеля для французского и европейского дворянства не найти. Что ж, если все так, тем более не стоит переживать о неизбежном. Но вот высказать Генриху, что он думает об обвинении и о нем самом, он может.

Единственное, что удерживало принца от резких речей — это присутствие на совете крестника. И какой стервец потащил на судилище Алена?!

А потом Жорж-Мишель подумал, что это крестник настоял на своем присутствии в Совете. Это он нашел в себе силы прийти сюда. Мальчик что — надеется, что Монту смутится в его присутствии, устыдится Крийона, раскается от вида епископа Амио? Впрочем, Ален всего лишь ребенок и все еще полагает, что в жизни все происходит как в рыцарских романах, и мерзавец обязательно смешается, вынужденный лгать прямо в глаза своей жертве. Но, по крайней мере, он сумеет проситься с мальчиком, которому много лет заменял отца.

Зато Монту разливался певчим птахом, стремясь угодить королю. Он рассказал все — как обнаружил в казарме пакет с письмом и золотым перстнем с печатью Валуа-д’Алансона, как тайно встретился с принцем в Париже, как недостойный принц призывал его расправиться с его величеством и как он притворно согласился, только для того, чтобы предупредить короля об опасности.

Он разве что стихами не говорил. Жорж-Мишель с брезгливостью размышлял, что с таким краснобайством этому человеку стоило бы играть в театрах или идти в уличные зазывалы. Свое обвинение он произносил с удовольствием, и Жорж-Мишель вдруг осознал, что этот человек был не слишком похож на обычное орудие, и, кажется, возможность отправить на эшафот принца крови и вправду доставляла ему радость и наслаждение. Принц Блуа в очередной раз с досадой подумал, что Тассис разбирается в людях куда лучше, чем он.

Луи-Ален де Шервилер, бастард короля, резко выдохнул, прогоняя непрошенные слезы, и Жорж-Мишель повернулся к крестнику, взглядом подбадривая и утешая.

Донос был богато украшен деталями и подробностями его якобы встреч и бесед с Монту, советники короля внимательно слушали говоруна, видимо, пытаясь найти в его словах хоть какое-то противоречие или изъян, и судя по их мрачным лицам, изъяна обнаружить они не могли.

Хотя нет, могли! Судя по всему, д’О начал что-то понимать — вон загибает пальцы, да и у д'Эпернона то выражение задумчивости, которое обычно появляется на лицах людей, когда они видят, что их беззастенчиво дурят. Конечно, они-то, в отличие от Крийона, Жуайеза и остальных, прекрасно знают, сколько забот и обязанностей у губернатора провинции и контролера финансов. Он просто не может позволить себе мотаться туда-сюда между Туренью и Парижем. Четыре поездки за два месяца?! Да он смеется что ли!

Монту закончил свою речь, эффектно бросившись на колени перед королем, с рукой, воздетой к небу и словами о Божьем суде. Король ласково велел мерзавцу подняться. «Шут!» — зло подумал принц.

Тишина в королевском кабинете повисла поистине кладбищенская. Жорж-Мишель подумал, что после таких эффектных слов и королевской милости к клеветнику его точно не станут слушать, на что бы ни надеялись Ален и Амио. Кузен отчего-то поверил в этот бред, впрочем, почему «от чего-то»? Кольцо, показанное Монту, определенно было его. По крайней мере, выглядело таковым — не иначе испанская подделка. Ни один из французских ювелиров не стал бы копировать его печать без его ведома. Что ж, семь лет назад был фальшивый кинжал с его гербом — теперь фальшивое кольцо. Ничего нового!

Луи-Ален отвернулся, не в силах сдерживаться. Он не должен плакать, не должен проявлять слабость... В памяти сами собой всплывали события прошлых лет: королевская прихожая, д’О и крестный у входа, заряженные пистолеты и обнаженные клинки… Сколько времени прошло, но юный принц видел это как будто наяву. Два человека изо дня в день доблестно охраняют короля, спят и бодрствуют по очереди, там же едят, да попросту живут в прихожей, пока в Париж не вошли войска…

И теперь, после всего — верить в покушение на короля? Это какой-то ночной кошмар... Сын Генриха не мог понять, как его отец мог поверить в такую очевидную ложь, как другие люди могут внимать этой лжи и не обвинять Монту в клевете.

Епископ Амио напротив был спокоен и сосредоточен, и, казалось, вовсе не слушал слова гасконца. А потом Жорж-Мишель с некоторым удивлением заметил, что он что-то старательно записывал в красивом блокноте с золотым обрезом.

Тишина была такова, что мягко прозвучавший голос старого наставника заставил даже его вздрогнуть.

— Вы дважды указали на одну дату, господин де Монту, как на день встречи с принцем — десятое апреля. Вы в точности уверены, что не ошиблись в днях?

Монту не смутился.

— Абсолютно, ваше преосвященство, в тот день я был свободен. Видите ли, я несу свою службу по расписанию, в другое воскресенье я не мог бы встретиться с принцем.

Епископ повернулся к Луаньяку.

— Господин капитан, вы можете подтвердить, что десятого апреля господин де Монту не был на дежурстве?

В отличие от своего офицера, Луаньяк испытывал неловкость. Он слишком хорошо помнил встречу с испанцами после ареста принца, и слишком хорошо понимал, что это значит. И все же солгать он не мог, но мысль, что его правда приближала его высочество к эшафоту, заставляла его испытывать редкое для придворного офицера чувство вины.

— Его величество ждет, капитан, — поторопил Луаньяка епископ. — Или у вас нет расписания дежурств?

— Есть, — признал капитан и бросил виноватый взгляд на Жоржа-Мишеля. — Когда дело касается праздников, мои люди кидают жребий. Выходной на пасху выпал господину де Монту…

Жорж-Мишель вскинул голову. Пасха?! Ну, конечно, десятое апреля… Дело можно было закрыть прямо сейчас. Если бы Генрих соизволил дать ему прочесть донос… Если бы пожелал выслушать его… Никакого ареста и ожидания смерти просто не было бы!

«Спокойно, — сразу же остановил себе он. — Испанцы запутались в календаре — это бывает, а, возможно, полагали, будто должность губернатора Турени простая синекура. Но это не значит, что они не придумали что-то еще… Да и Монту всегда может сказать, что перепутал дни…»

Его старый наставник выслушал ответ с обычной серьезностью и строгостью.

— Значит, вы подтверждаете, что эта встреча произошла именно в пасхальный день, — заключил он.

— Да, ваше преосвященство, — с готовностью повторил Монту. — И это лишь подтверждает испорченность изменника — склонять к предательству дворянина в святой день…

Жак Амио всплеснул руками, обрывая откровения подлеца:

— Но тогда, господа, нужно признать, что его высочество имеет средство добраться от Тура до Парижа за каких-то полчаса, потому что в день, на который указывает господин де Монту, его высочество, как губернатор Турени, присутствовал сначала на пасхальной мессе, а потом на торжественном обеде для членов Турского парламента, о чем есть свидетельства епископа Тура — его преосвященства Симона де Майе, членов парламента и пяти дворян, которые присутствовали на праздничном богослужении. Как вы понимаете, людей на мессе было больше, но почти все дворяне уже разъехались по своим замкам, так что путешествовать по провинции и брать у всех показания, было бы слишком долго. Но вот с этими свидетельствами вы можете ознакомиться.

Епископ невозмутимо раскрыл простую папку, которую Жорж-Мишель в расстроенных чувствах не заметил, и извлек из нее несколько подписанных и скрепленных печатями документов.

— Это представляет интерес. Скажу больше, — добавил Жак Амио, когда бумаги оказались в руках короля. — И на другие названные господином де Монту дни здесь тоже есть показания, — сообщил он. — Его высочество подписывает много документов в присутствии свидетелей, и это всё фиксируется в нескольких местах. А еще у него много обязанностей, как губернатора и контролера финансов. Полюбуйтесь, — продолжал епископ, все более становясь похожим на юриста. — Судебное заседание — три кражи, убийство и мошенничество — все подтверждено документами. Смотр ополчения… А вот этот день был особенно напряженным: крестины внука советника Турского парламента, проверка ремонта моста через Луару, осмотр городских укреплений, да еще и встреча с городскими старшинами. Ваше величество можно поздравить, — невозмутимо заметил Амио. — Ваш губернатор исполняет свои обязанности со всем тщанием — и не только в дни, названные господином де Монту. И это очень важное обстоятельство, которое не позволит этому господину уверять, будто он ошибся с числом и днем недели.

Генрих уставился на лежащие перед ним документы, словно это была гадюка, выползшая из-под сырой коряги, поднес руку ко лбу… Ему требовалось время, чтобы осознать случившееся. Среди вельмож пробежал ропот.

— В мире нет средства, которое позволило бы человеку вот так легко переместиться из Тура в Париж, — произнес епископ с таким выражением на лице, которого раньше Жорж-Мишель у него не замечал.

— Простите, ваше преосвященство, — неожиданно заговорил Боден, — но такое средство есть.

Не только Жорж-Мишель уставился на королевского юриста с изумлением. Головы всех присутствующих разом повернулись к прокурору.

— В Евангелиях сказано, что Сатана может мгновенно переместить человека телом и духов на тысячи лье. Филострат также указывает на такие возможности и сообщает, что так перемещались Апполоний Тианский и Пифагор. А в 1271 году Иоганн Тевтонский, один из самых известных колдунов своего времени, за одну ночь смог побывать в Хальберштадте, Майнце и Кёльне. Я писал об этом в своей книге «О демономании колдунов», — с гордостью сообщил Боден.

«Что за бред он несет?!» — размышлял Жорж-Мишель, но не все присутствующие разделяли его недоумение. Жуайез слушал с искренним увлечением и азартом. Д’Эпернон с опаской. Эта опаска была заметна чуть ли не у всех членов совета — у Генриха в том числе. На лице д’О читались брезгливость и недоумение. Амио был невозмутим.

— Ценное замечание, мэтр, — произнес он, не выказывая ни малейшего удивления и неодобрения сказанному. — Но, видите ли, в чем дело — вчера я исповедовал его высочество, дал ему отпущение грехов и причастил. Это значит, что подозрения принца в подобных грехах совершенно несостоятельны. Это я говорю как хранитель Сорбонны. Занесите это в протокол.

Епископ доброжелательно кивнул, а потом перевел взгляд на Монту. И по тому, как потяжелел этот взгляд, Луаньяк понял, что должен сделать. Повинуясь знаку командира, двое из Сорока Пяти отошли от принца Блуа и встали по обе стороны от Монту.

Осознав свою ошибку, и поняв, что они с принцем сейчас находятся на равном расстоянии от эшафота, Монту заговорил, не дожидаясь дозволения. Теперь он горячо утверждал, что его не так поняли, что в указанные им дни он встречался с доверенные людьми принца — ну, кроме той Пасхи, с которой он напутал от волнения — с Мало и Ликуром! — громко закончил свою речь гасконец. Рассчитывал ли он, что король не сменит свое решение, или пытался таким образом протянуть время, чтобы расследование продолжилось, принц рассуждать не стал. Его охватил гнев — мерзавцу недостаточно было потащить на эшафот его, ему надо было впутать в это дело еще и его людей.

Жорж-Мишель больше не хотел рассуждать и сдерживаться, он шагнул вперед яростный и решительный, и если бы человеческий взгляд мог убивать, Монту пал бы мертвым.

— Сир, — заговорил он с непреклонностью набатного колокола. — Я смиренно ждал вашего правосудия, как ваш подданный и родственник — без ропота, лишь с уважительным трепетом, подобающим моему положению. Но когда клеветник облыжно обвиняет тех, кто двадцать лет верой и правдой служит вам под моим началом и не раз доказал свою верность, в том числе и проливая кровь на поле брани, я более не могу молчать!

Глаза обвиняемого сверкали, лицо пылало, и Генрих даже отодвинулся вместе со стулом от этого неприкрытого негодования.

— Господин де Ликур, — продолжал Жорж-Мишель, — будучи помощником губернатора, ежедневно присутствует на заседаниях парламента Тура и вообще не бывает в Париже. Что касается капитана Мало, то как комендант Лоша, он также неотлучно пребывает в Турени, и как добрый католик каждый день берет благословение у замкового капеллана для своих трудов. И коль скоро речь идет о правосудии, и моего слова недостаточно — нужен второй свидетель для доказательства невиновности капитана, так вызовите сюда этого почтенного человека, сир, и он под присягой подтвердит мои слова!

Речь Монту о том, что замковый капеллан Лоша подтвердит любые слова своего сеньора, заглушил громкий голос епископа Амио, не стерпевшего «богохульства». Двое из Сорока Пяти еще на полшага приблизились к бывшему товарищу, который уже почти в отчаянии протянул вперед перстень.

— Сир, возможно, я плохо знаю людей принца и не могу отличить одного от другого — я слишком недолго с ними общался, но перстень — вот он! — пылко объявил Монту. — И это доказательство опровергнуть нельзя. Это печать предателя, который склонял меня к измене!

На мгновение в королевском кабинете воцарилась тишина. Лица Крийона и д’Эпернона вновь омрачились. Генрих с тоской прикрыл глаза, а Жорж-Мишель лишился дара речи, наблюдая эту потрясающую наглость и бесстыдство.

— Перстень? — хмыкнул вдруг д’О. — Знаете, сир, каких только фальшивок я не видел, — сообщил он. — Я видел даже фальшивые экю и тестоны. А вот теперь фальшивый перстень. Насколько я помню, изготовление фальшивых печатей должно наказываться так же, как чеканка фальшивых денег?

— Но если этот перстень фальшивый, — вмешался в дебаты Жуайез, — то должен быть настоящий. И где он?

Генрих встрепенулся:

— Блуа, покажите ваш перстень, если он у вас, конечно, есть, — распорядился он. —Немедленно!

Жорж-Мишель вскинул голову.

— У меня нет перстня, я отдал его три недели назад.

— Вот как? — в этом «вот как» короля слышался холод самой смерти.

— Три недели назад, сир, а не два месяца назад, — почти надменно уточнил принц Блуа. — Я отдал перстень своему душеприказчику — графу де Бретею. Но до этого перстень был у меня, и я могу это доказать, — объявил Жорж-Мишель. — Я запечатал печаткой свое обращение в Парижский парламент о признании принцем Релингена моего старшего сына Филиппа. Вы может запросить этот документ.

— Да чего тратить время?! — взорвался Крийон. — И так ясно, что парламентские крючкотворы палец о палец бы не ударили, если бы в прошении хоть что-то было не так! Вот печати бы не было… Ха!.. Так я и поверил… Я же говорил, что Релинген не может предать!

— Я могу назвать еще несколько документов, на которых стоит эта печать, — резко и зло добавил д’О. — В день ареста его высочество передал мне готовый отчет в качестве контролера финансов. А до этого мы неделю работали над отчетом, и его высочество каждый раз приносил бумаги со своей подписью и печатью. И перстень на его пальце я тоже видел. Это оговор, — гневно добавил он. — Этот человек — клеветник!

Д’Эпернон отвел взгляд. Не слишком приятно сознавать, что отобранный тобой человек оказался мерзавцем. Впрочем, людей он отбирал вместе с Релингеном.

— Теперь остается выяснить, откуда взялся этот перстень, — напомнил Амио. — Изготовление фальшивых печатей действительно приравнивается к чеканке фальшивых денег.

Монту, имевший вид человека, подле которого разорвалось пушечное ядро, так и не опустил руку с зажатым в неё перстнем.

— И у нас есть человек, который может рассказать об этой печати все, — продолжил юрист-епископ тем же размеренным тоном, каким приводил остальные доказательства на процессе. — Поскольку господин д’О выступил как знаток в делах о фальшивых деньгах и печатях, ему надлежит провести опрос нашего свидетеля.

Суперинтендант коротко подтвердил, что готов выступить в роли судьи.

Когда Жорж-Мишель увидел, кто вошел в королевский кабинет, он едва удержался от потрясенного восклицания.

Почтенный ювелир не раз бывал в Лувре, вот и нынче он прибыл в королевскую резиденцию в сопровождении пары подмастерьев, двух слуг, ученика и шкатулки с драгоценностями. Подобное явление можно было бы счесть дерзостью, но вид четырех крепких молодцов с дубинками говорил лишь о том, что шкатулка почтенного ювелира содержала в себе нечто весьма ценное. Правда, в королевский кабинет шкатулку он внес уже сам. И остановился, вздрогнув. Вид вельмож, собравшихся у короля, не свидетельствовал об их желании рассматривать драгоценности, а присутствие господина д’О и вовсе говорило о том, что выбор камней — это последнее, что интересовало присутствующих. Суперинтендант начал без предисловий и какого-либо намека на снисходительный тон:

— Это ты изготовил фальшивку? Знаешь, что бывает с теми, кто делает фальшивые печати?!

Старый Моисей и сам не понял, как в свои преклонные лета очутился на коленях, ему хотелось кричать о своей невиновности, но он лишь сумел пролепетать, что господин суперинтендант ошибается и никаких фальшивых печатей он не делал.

Д’О нахмурился. Неужели это действительно был заказ Релингена? Но такого не может быть! И раз так, допрос необходимо было продолжить и выяснить все досконально.

— Открой правду, и, если невиновен, тебе ничего не грозит, а если виновен, ты можешь уповать на милость Всевышнего и молить о снисхождении и милости его величество короля и его совет.

Принц Блуа закусил губу. Д’О прекрасно разбирался в финансах, знал толк в военном деле, но никогда не был судьей. Сейчас он только запугает старика и запутает кристально прозрачное дело. Но прервать друга он не мог. Д’О был судьей, в вот он — все еще обвиняемым. Ему простили защиту своих людей, разделив два дела и выслушав как свидетеля, но сейчас-то речь шла о его печати.

Но, кажется, епископ Амио также все понял, потому что воспользовался паузой в вопросах суперинтенданта, чтобы вмешаться:

— Поднимись, сын мой, — спокойствие в голосе и мягкость обращения свидетельствовали не о снисходительности суда и тем более не о признании ювелира членом паствы епископа, а лишь о необходимости соблюдения процедуры. — Ты не можешь менять своего положения без разрешения судей. На первый раз суд проявляет снисхождение, но ещё одно такое нарушение, и ты будешь строго наказан за неуважение к суду. Ты будешь подвергнут бичеванию и заключен в колодки на полдня. Отвечай на вопросы кратко и размышляй над ответами. Помни, твоя жизнь зависит от твоей искренности.

Закончив наставления, Амио кивнул Луаньяку, который совершенно правильно истолковал этот знак — один из Сорока Пяти сделал шаг к свидетелю.

Жорж-Мишель выдохнул с облегчением. Кажется, его наставник сейчас сведет этот кошмар к обычной судебной процедуре, а из ответов ювелира сумеет понять, где тот говорит правду, а где лжет. Впрочем, Моисей не лжет никогда! Жорж-Мишель надеялся, что наставник сумеет обосновать свои выводы перед королевским советом.

— Сообщи, сын мой, свое имя, положение и место жительства, — начал Амио всё тем же спокойным тоном.

Эти тихие и простые вопросы успокоили ювелира и заставили отвечать так же спокойно и неторопливо, а Боден с прежней невозмутимостью заскрипел пером.

Жуайез всем своим видом выражал нетерпение: ну и зачем всё это?! А то они не знают старого Моисея! Жаль, конечно, что он изготовил фальшивку, впрочем, тогда, возможно, ему не придется платить за новую подвеску для Клода… А это неплохо!

— Господин д’О задал вопрос, знаешь ли ты этот перстень.

Суперинтендант финансов облегченно вздохнул. Хорошо, что есть епископ, который умеет задавать вопросы. И что за глупцы называют его «занудливым»?

Ювелир начал было издалека, но Амио прервал его:

— Кратко!

— Да, знаю, — ответил старик, взяв перстень из рук Монту. Ему ничего не оставалось делать, как отвечать на вопросы судей так, как им это было угодно.

— Ты знаешь, кто изготовил этот перстень?

Вопрос прозвучал тем же мирным тоном, и ответ «да» отозвался уже спокойнее и увереннее. Моисей смотрел теперь только на епископа и слушал только его голос. И даже реплика д’О, что мерзавца стоит отправить на дыбу, казалось, его не тронула. Амио был для него теперь сосредоточием и кары, и блага, и ему ничего уже не оставалось, как довериться этому страшному человеку. Возможно, если он будет искренен, его просто повесят и избавят от пытки?

— Ты можешь сказать, кто изготовил этот перстень?

Вопросы и ответы теперь имели вид бусин, нанизывающихся на нить правосудия, а не всплесков чувств и страстей, и спустя полчаса картина для суда была ясна.

Человек, представившийся офицером принца Релингена, от имени своего господина велел ювелиру изготовить новую печать для его высочества — с более широким щитком. Сперва следовало сделать образец, который офицер сможет передать его высочеству в Турени, откуда тот не имеет возможности приехать в Париж по причине крайней занятости. После согласия принца Моисей должен был бы изготовить настоящую печать и сам отвести её в Лош, где бы передал оригинал и образец его высочеству лично в руки. Заказ не вызывал никаких подозрений, а на образце он лично выгравировал опознавательную метку.

— Нет, мой господин, это не золото — латунь с позолотой. Для кого-то другого я не стал бы делать покрытие, но речь шла о печати — его высочество должен быть уверен в качестве оттиска.

— То есть это не фальшивка? — всё-таки уточнил д’О и, получив уверения «Нет-нет, только образец, вот он знак!», довольно кивнул. Моисея он действительно знал ещё с того времени, когда его король был дофином, и в глубине души надеялся на невиновность ювелира.

Жорж-Мишель почувствовал, что смертельно устал. Очень хотелось на что-то опереться, но он не мог позволить себе этой слабости. Вонзил ногти в ладонь, возвращая ясность мысли. Оглядел судей.

Генрих был мрачен, словно только сейчас догадался, что мог казнить невиновного и ко всему прочему — близкого родственника.

Д'Эпернон выглядел как человек, осознавший, что любой исход дела станет для него потерей. Не печалься, друг мой, с Монту мы ошиблись оба.

Крийону явно стало скучно, а вот Жуайез смотрел на старого Моисея с азартом, который принцу очень не понравился.

Злость, скука, сумрачное понимание, высокомерие…

И только Монту понял лишь одно, что вместо золота получил латунь!

— Ты когда-нибудь видел человека, который представился офицером его высочества? — поинтересовался у ювелира Амио.

На этот раз ответом было уверенное «Нет».

— Посмотри на этого господина, — епископ-юрист указал на Монту. — Это он?

И опять ответом было «Нет».

— Ты уверен?

— Конечно, — подтвердил ювелир. — Этот господин выше того и старше. И не такой… — он замялся, подыскивая слово. — Он совсем не величественный. А вот тот был настоящим сеньором, привыкшим повелевать.

Слово «сеньор» Моисей произнес без всякой задней мысли, просто для того, чтобы подчеркнуть, что неизвестный не какой-то нищий дворянчик, но Луаньяк вздрогнул, вспомнив встречу с Тассисом и испанским мальчишкой. Жорж-Мишель тоже сразу подумал об испанском посольстве.

— Да и акцент у него был немецкий, а у этого гасконский, — продолжал рассуждать ювелир. — Еще у него были следы оспы на лице — и много. Похоже, он совсем недавно болел …

Принц Блуа вновь был вынужден вонзить ногти в ладонь — он понял, кем был неизвестный, а еще сообразил, что Тассис пытался подставить Александра. Мерзавец! Отправил к Моисею молодого ван ден Берга… Конечно, Александр ведь рассказывал о предательстве родственников Нассау... А он… Боже, он упомянул это в своей исповеди… Жорж-Мишель ощутил себя человеком, ступившим на тонкий лед.

— Ваше высочество, — на этот раз бывший наставник обратился к нему самому. — Вы что-нибудь можете сказать об оспе в ваших владениях?

— Ни в Лоше, ни Турени, ни в Барруа и Релингене, — холодно отвечал принц, — вспышек оспы за последние полгода не было.

— Хорошо, — кивнул Амио. — Теперь ты, Моисей. У тебя есть степень медика?

— Нет, — в растерянности ответил старик.

— Ну, что ж, все ясно, — заметил Амио. — Боден, внесите в протокол упоминание о следах оспы на лице неизвестного преступника, но не записывайте предположений свидетеля о недавней болезни мошенника, поскольку они сделаны человеком несведущим.

Жорж-Мишель понял, что наставник тоже догадался о ван ден Берге.

Франсуа д’О озабоченно покачал головой.

— Так значит, сначала тебя обманули, задали работу, а потом еще и без денег оставили, Моисей, — проговорил он. — Вот это тебе наказание за жадность!

Жорж-Мишель в недоумении уставился на друга, но слова Жуайеза заставили его забыть о нелепой фразе суперинтенданта.

— Да что с ним разговаривать? — фыркнул свойственник короля. — Вздернуть мошенника и дело с концом! Обманывали его или нет, но фальшивку он изготовил. Обманул всех нас, а его высочество и вовсе чуть не отправил на эшафот. Вот пусть и прогуляется на Монфокон — хоть какое-то развлечение…

Ален побледнел до синевы, но свойственнику короля не было ни малейшего дела до самочувствия бастарда его величества.

— Ты — как тебя? — Боден! — окликнул он юриста. — Давай пиши приговор…

Жан Боден посмотрел на герцога взглядом, весьма далеким от восхищения, и на этот раз Жорж-Мишель был с ним полностью согласен. Наверняка Жуайез задолжал ювелиру немалую сумму в золоте и теперь нашел способ не платить долг. Мерзавец… И он ничего не может сказать.

Наконец, юрист насмотрелся на королевского родственника и обратился к епископу.

— Ваше преосвященство, я не совсем понимаю, как должен сформулировать приговор, — сообщил он. — Со стороны ювелира мошенничества и изготовления фальшивых печатей не выявлено — он сам стал жертвой обмана и обманщика надо непременно найти. А здесь… Я в некотором затруднении.

Амио кивнул.

— Мэтр, я согласен с обоими судьями — и с герцогом де Жуайезом, и с господином д’О.

Ален испуганно прижал ладонь ко рту. Жорж-Мишель закусил губу — таким своего старого наставника он не знал. А суперинтендант финансов с изумлением уставился на епископа, не понимая, что тот несет и где вообще ухитрился услышать приговор — он всего-то пошутил!

— Пишите так, — распорядился епископ. — «Суд не выявил мошенничества и изготовления фальшивых печатей со стороны ювелира Моисея, однако означенный Моисей ввел в заблуждение Малый королевский совет и потому будет препровожден на Монфокон, где будет повешен за шею и будет висеть, пока не умрет…»

Жан Боден старательно заскрипел пером, а епископ терпеливо ждал, пока он закончит фразу.

Жорж-Мишель мрачно смотрел на его преосвященство. И этого безжалостного и равнодушного сфинкса он считал добрым и ласковым наставником? Неужели епископ так уязвлен тем, что он — князь церкви — вынужден допрашивать простолюдина? Или он побоялся связываться с Жуайезом? Но Боден не побоялся. Или все дело в молодом ван ден Берге и Александре? Но Александр никогда бы не согласился купить безопасность такой ценой!

— «Однако поскольку названное деяние было непредумышленным, и означенный Моисей полностью раскаялся в своем проступке, повешение надлежит заменить штрафом в трехкратном размере стоимости печатки. Означенный штраф Моисей должен внести в казну в течение трех дней, если же штраф не будет выплачен в указанный срок, имущество оного Моисея должно быть конфисковано, а он сам изгнан из Французского королевства под страхом смерти…».

Моисей слушал этот приговор ни жив ни мертв, а Жуайез явно размышлял, каким образом выпросить у короля этот штраф для себя… вместе с лучшими драгоценностями Моисея. Жорж-Мишель уже открыл было рот, чтобы высказаться, когда раздался громкий голос Крийона:

— Ну, надо же! — воскликнул он. — Сначала бедолагу обманули, а теперь еще и обобрали! И выгнали! И как он за три дня соберет такую прорву деньжищ?!

Амио не смутился. Повернулся к Бодену и распорядился:

— Добавьте еще, Боден. «По ходатайству господина Луи де Бальба де Бертона де Крийона, послушника ордена Святого Иоанна и генерал-полковника пехоты его величества, срок выплаты штрафа надлежит увеличить с трех дней до двух недель…».

— Крючкотворы, — с отвращением процедил вояка.

— «Во искуплении же своих грехов, — невозмутимо продолжал епископ, — означенный Моисей должен выступить донатором образа святого Элигия для часовни Сорбонны и представить названный образ в течение двух недель. Если же данный образ не будет пожертвован в часовню, означенный Моисей подлежит изгнанию из Французского королевства». Кто-нибудь еще хочет высказаться по делу?

Его преосвященство обвел взглядом совет, и даже Крийон на этот раз промолчал. А потом Жорж-Мишель с изумлением увидел, как Ален поднялся с места. «Только бы мальчик не начал…»

Додумать свою мысль принц Блуа не успел, потому что крестник припал к ногам отца и со слезами на глазах стал благодарить его за правосудие, государственную мудрость и великодушие.

Это было красиво, трогательно и даже величественно, и члены совета невольно залюбовались представшей перед ними картиной. Верный покорный сын — что может быть лучше?

Ален поднял голову и неожиданно заявил, предано глядя в глаза королю:

— Молю вас, государь, наказать негодяя, который посмел оклеветать вашего верного подданного и слугу.

Монту еще не понял. Как не понял, что значит королевское: «Распорядись, мой дорогой Амио. Закончи то, что так хорошо начал», а епископ распорядился так, что даже Жорж-Мишель с трудом удержался, чтобы сокрушенно не покачать головой.

Конечно, арест Монту и его заточение в Бастилию — были естественны и ожидаемы. Назначение прокурора — Жана Бодена — тоже. А еще обвинение в клевете на принца крови и двух офицеров его величества, покушение на жизнь принца, оскорблении королевского величия, введение в заблуждение королевского совета, мошенничество и еще три-четыре обвинения, до которых Жорж-Мишель даже не додумался бы! И приказ Бодену ни на мгновение не оставлять преступника в одиночестве. Дозволение ему — принцу Блуа — участвовать в расследования.

Жорж-Мишель понял, что коронованный кузен пытается извиниться — наихудшим из возможных способов, но иначе он не умел. Конечно, недавний осужденный признавал, что его офицеры, ни за что ни про что обвиненные в заговоре, заслуживают денежную компенсацию — пять тысяч Ликуру, три тысячи Мало, но к чему отдавать в его полную власть Монту?!

«…может проводить следствие без ограничения в методах…» — диктовал секретарю Амио.

Еще недавно принц Блуа всей душой хотел, чтобы за него отомстили, но сейчас он был жив, здоров, получил все сведения о заговоре и не понимал, к чему клонит епископ. А еще он осознал, что никогда не знал этого человека. Добрый и понимающий наставник, знаток языков, писатель и ученый… Вот только сейчас он видел совсем другого человека, и этот человек не внушал добрых чувств. Он что-то хотел от него, но Жорж-Мишель не мог понять что. Оставалось только подойти к королевскому столу, взять с него шпагу и вернуть ее на законное место, а еще забрать у Моисея латунный образец своей печатки.

Монту еще не понимал, что его ждет, а Жорж-Мишель больше всего на свете хотел уйти прочь, но его приговор все еще лежал на столе и не был аннулирован. Когда Амио, наконец, замолчал, измученный ожиданием принц готов был перекреститься.

Его величество был бодр и почти весел, и эта бодрость показалась его кузену неестественной и оскорбительной. Ему хотелось закричать, высказать Генриху все, что он думает об этих двух месяцах ожидания, но он молчал, полностью лишившись сил.

— Жорж, а где та бумага, что я передал тебе с Бретеем? — совершенно не смущаясь, вопросил король. — Она у тебя во дворце?

— Нет, сир, этот документ здесь, со мной…

Сейчас, когда происходило что-то, чего он от усталости не мог понять, Жорж-Мишель поостерегся называть приговор приговором. Боден почтительно передал Генриху папку, король извлек из нее документ, словно это был не смертный приговор, а так — нестоящая внимания бумажка, бегло просмотрел, а потом потряс перед глазами секретаря.

— Сов, ты вот это регистрировал?

Барон развел руками, изображая глубокое раскаяние.

— Простите, сир, но нет, вы ведь не давали такого распоряжения…

«Он сделал это нарочно», — понял Жорж-Мишель. И это открытие тоже поражало до глубины души. Все было не таким, как казалось — события, оценки, а, главное, люди…

— Свечу, — так же небрежно распорядился король.

Жорж-Мишель молча наблюдал, как приговор обращается в пепел, но почему-то облегчения это не принесло. Он слишком устал, и сейчас ему казалось, будто на него навалились все башни Лувра.

А еще очень хотелось пить.

Сорок Пять вывели из кабинета арестованного Монту. От Моисея Генрих избавился небрежным взмахом руки. И принц понадеялся, что теперь-то сможет уйти. Не тут-то было.

Сначала ему принесли стул — у него едва хватило выдержки и сил неторопливо опуститься на него, а не рухнуть в изнеможении. Он вновь был членом королевского совета, словно только что не находился у подножия эшафота.

А потом Генрих наставительно изрек, будто он сам во всем виноват:

— Вот если бы ты не шумел, когда я спрашивал тебя об этом деле, я бы разобрался во всем еще два месяца назад, — объявил он. — Нельзя же быть таким несдержанным, — с укором попенял Генрих. — Но я тебя прощаю!

«Он. Меня. Прощает» — мысленно повторил Жорж-Мишель, силясь разобраться в этом абсурдном заявлении короля. Не смог и решил обдумать все это позже, у себя во дворце.

А потом д’Эпернон напомнил о каком-то эдикте, и принц вспомнил, что сегодня среда, и, значит, это обычное заседания Малого королевского совета, и его дело было всего лишь одним из не самых значительных пунктов заседания. А еще он понял, что за без малого два месяца ожидания смерти основательно отстал от дел.

Голова кружилась, Жоржу-Мишелю одновременно хотелось есть, спать и пить, и он мог только надеяться, что заседание продлится недолго. И когда на предложение д’О рассмотреть дополнение к какому-то закону король отмахнулся, заявив, что это подождет до пятницы, принц Блуа обрадовался, что наконец-то свободен.

И опять ошибся.

Генрих кивнул Амио, словно напоминая о каком-то деле, и тогда на лицо епископа вернулось привычное выражения мягкости и понимания, того понимания, с которым он принимал его исповедь накануне. Но Жорж-Мишель уже не верил в эту мягкость и доброту.

— Сейчас произойдет еще одно важное событие, — умильно произнес епископ. — Его величество в присутствии своего Малого совета желает признать рожденного вне брака сына. Шевалье де Шервилер, — с еще большей мягкостью произнес он, — подойдите к государю. А вы, сын мой, — на этот раз Амио обратился к нему самому, — возьмите корону, которую вы приготовили в подарок крестнику, и встаньте по левую руку от его величества…

Жорж-Мишель понял, что на этом совете ограбили не только Моисея, и все же что-то возражать, спорить и пытаться напомнить, что это его корона — было чревато обвинением в мятеже, а он слишком недавно избавился от смертного приговора, чтобы начинать все сначала.

Под руководством епископа все свершилось красиво и достойно. Луи был бледен, и это было очень трогательно, Генрих взволнован и горд, члены совета один за другим поздравляли юного принца — даже Крийон! — а бывший наставник смотрел на своих уже взрослых учеников с отеческой любовью.

А потом Генрих сказал «Все-все-все, господа, остальное оставим до пятницы, а ты, Жорж, останься!», и принц Блуа понял, что его надеждам как можно скорее добраться до дома не суждено сбыться.

Генрих больше не был мрачен, он был оживлен и воодушевлен, и искренне не понимал мрачности родственника.

— Нечего дуться, Жорж, ты сам наворотил дел, слава Богу, наш добрый Амио во всем разобрался, — возбужденно трещал он. — Но твой подарок Луи очень мил, хотя, конечно, ты беззастенчиво балуешь моего сына, но я тебя прощаю. Но на этом все, Жорж, ты понял? Все! — напустил в голос строгости король. — В подарках тоже надо знать меру! И, кстати, ты мне напомнил, — радостно возвестил он. — Я решил вручить Луи орден святого Михаила, и ты должен помочь мне подобрать драгоценности для орденской цепи — у тебя же такой безупречный вкус! Надо чтобы цепь подходила к короне!

— Сир, — устало проговорил Жорж-Мишель, — если я применю свой вкус, господин д’О не будет разговаривать со мною по меньшей мере два месяца.

— Какие глупости! — отмахнулся король. — Д’О, конечно, скупердяй, но знает, что с королями не спорят. Эй, кто-нибудь! Верните Моисея — он не мог уйти далеко, пусть покажет драгоценности…

И эти слова, а еще больше ревнивый блеск глаз Генриха, подсказали Жоржу-Мишелю, что если бы не его «дар», ни о каких подарках для сына король бы и не вспомнил, как не вспомнил бы о необходимости позаботиться о короне для Алена. Так было всегда. Вся отцовская любовь короля просыпалась исключительно в соперничестве с крестным сына.

Ювелира пришлось ждать не меньше получаса, и за это время Генрих успел отчитать Жоржа-Мишеля за несдержанность, скрытность, себялюбие и черствость.

— Боже мой, Жорж, я так страдал из-за твоего эгоизма… Да я три недели лил слезы. Обнимемся как встарь!

Жорж-Мишель замешкался. Выражать братские чувства в отношении кузена не было ни малейшего желания, но королю, как всегда, не было до этого дела. Генрих шагнул вперед и сжал его в объятиях, даже не заметив, что родственник не обнял его в ответ.

А потом король вновь принялся выговаривать:

— И как ты мог отдать Бретею свою печатку? — сокрушался он. — Кто ты и кто он — подумай! Конечно, он тебе предан, я не отрицаю, ты бы видел, как он валялся у меня в ногах и умолял дать тебе отсрочку, но он тебе не ровня, только слуга…

— Он потомок королей, — не выдержал Жорж-Мишель и отстранился.

— И что?! — удивился Генрих. — Знаешь, сколько потомков разных королей толпится у меня в прихожей — Фарамонда, Гуго Капета, Людовика Шестого... Только все они знают свое место… Ну, что за глупость — сделать душеприказчиком простого вояку?! Душеприказчиком Валуа может быть только Валуа, — изрек король. — Ты должен был обратиться ко мне…

Когда дверь отворилась, и вошел Моисей, Жорж-Мишель готов был произнести благодарственную молитву Всевышнему.

На выбор драгоценностей у Генриха ушел еще час, а потом еще четверть часа он распинался о том, какой должна быть орденская цепь Алена и где именно он впервые должен будет ее надеть. Когда Жорж-Мишель, наконец, получил право покинуть его величество, он чувствовал себя так, словно неделю не вылезал из сражений.

А еще он подумал, что его парадный наряд цвета крамуази хорош, чтобы подниматься на эшафот, да и для того, чтобы лежать в гробу, он подходит идеально, но вот жить в нем было пыткой.

Пересекая королевскую прихожую и не отвечая на почтительные поклоны придворных, принц Блуа размышлял, что надо как можно скорее добраться до дома и написать письма Аньес, Александру и матушке. Вот только шагнув на винтовую лестницу, Жорж-Мишель сообразил, что не все так просто. Пока он даст распоряжение первому попавшемуся пажу или дежурному офицеру подготовить для него носилки или оседлать коня, пока посланец найдет главного конюха, а тот даст распоряжение своим подчиненным, пройдет немало времени. А еще надо будет добраться до дворца Релингенов и написать письма. И когда его гонец, наконец-то, соберется в путь, ворота Парижа будут уже закрыты, и его семья лишних полдня будет мучиться в неведении.

Он не мог тратить время на дорогу — писать письма надо было здесь и сейчас. Вот только Жорж-Мишель не сомневался, что после его ареста кто-нибудь из младших Жуайезов наверняка уже занял его луврские апартаменты. Кто именно он знать не хотел. Ему просто надо было написать письма!

А потом Жорж-Мишель сообразил, что вполне может просить помощи у Алена.

Это было правильное решение. Надо было только понять, где теперь живет крестник — в Тюильри у бабушки или в Лувре у отца.

Первый же попавшийся лакей проводил его к покоям «его светлости герцога Алансонского», и Жорж-Мишель с удивлением понял, что король разместил сына в бывших покоях Франсуа. А еще он с неудовольствием заметил, какое здесь царит запустение. Можно было подумать, что перед отъездом в Нидерланды слуги избранного короля не только вывезли из покоев господина всю мебель, но даже стены и те ободрали.

Впрочем, возможно, так и было. Генрих явно не заботился об апартаментах сына, а, возможно, просто не успел, и, значит, заботиться о крестнике придется ему.

К счастью, хотя бы спальня Алена не пугала разорением и голыми стенами. Ален сидел на кровати, смотрел на доставшуюся ему корону и молча лил слезы.

Жорж-Мишель шагнул к мальчику, Ален поднял голову, а потом буквально слетел с кровати и бросился ему в объятия.

— Я так боялся не успеть! — со слезами на глазах говорил крестник. — Так боялся, что его преосвященство не примет доказательства… Вот, крестный, вот твоя печатка… Я все сделал, как говорил его сиятельство… Вот смотри!

Принц Блуа не сразу понял, что произошло. Посмотрел на собственную печатку, которую Ален сунул ему в руки, на крестника — и ужаснулся.

— Так это был ты… — почти прошептал он. — В одиночку…

— Нужна была тайна, — с жаром сообщил Ален. — Но граф де Бретей мне все-все разъяснил… Каждое слово — все!

Ален вновь метнулся к кровати, достал из-под подушки записную книжку и тоже сунул ее в руки крестному.

Это бесспорно была рука Александра, вот только писал друг совсем не так, как всегда. Словно изо всех сил старался держать себя в руках, не позволяя смятению и боли вырваться наружу.

— Его сиятельство сидел со мной несколько часов… Он каждую строчку просмотрел…

Мальчик рассказывал — взахлеб, давясь слезами, а Жорж-Мишель вдруг почувствовал, что слова Алена звучат как-то отдаленно, становятся глуше и тише, а потом вдруг обнаружил, что сидит на постели крестника, а Ален со слезами в голосе кричит:

— Крестный, крестный, пожалуйста, очнись!

Принц Блуа провел рукой по лицу, попытался встать, но его вновь повело, и он предпочел не менять положение раньше времени.

— Ничего, Ален, ничего… — успокаивающе проговорил он. — Просто мой камердинер перестарался со шнуровкой, — о том, что он не ел со вчерашнего утра, а не пил с нынешнего, Жорж-Мишель говорить уже не стал. — Позови кого-нибудь из слуг, надо ослабить шнуровку.

— Я сам!

Свободный вздох слегка прояснил голову, и Жорж-Мишель отрешенно подумал, что общение крестника с фрейлинами мадам Екатерины оказалось более тесным, чем он предполагал. Мальчик повзрослел, и все же он по-прежнему оставался ребенком.

Проклятье! Как он смог вести следствие?! И как Александр мог поручить это дело ему?! А, с другой стороны, больше довериться было некому.

Жорж-Мишель в очередной раз понял, что друг стал истинным правителем, который может точно оценить ситуацию, бестрепетно принять решение, а потом отправить в неравный бой людей, сколько бы сердце не обливалось кровью. И вновь он ужаснулся, размышляя, что за эти три недели пришлось пережить другу и крестнику, и догадался, что им пришлось тяжелее, чем ему в ожидании смерти.

— Ты рисковал, мой мальчик, — только и сказал он. И сразу же услышал ответ, но не от крестника. С удивлением обнаружил, что в спальне находится еще один человек — господин де Бризамбур, воспитатель Алена.

— Ваше высочество, — почтительно проговорил тот. — Конечно, его светлость герцог Алансонский вел следствие в одиночестве, но я, как воспитатель, сопровождал его в поездке…

— Он навязался! — пожаловался юный герцог.

— Ален, — с мягким укором остановил юношу Жорж-Мишель.

— Простите, ваше высочество, — невозмутимо проговорил Бризамбур. — Но граф де Бретей хотел, чтобы я охранял его светлость. И еще — вам надо подкрепиться, — добавил он, а Жорж-Мишель с изумлением увидел, как на кровать был водружен поднос с печеньем, вареньем и кувшином вина. — Кларет разбавлен, — пояснил Бризамбур и поклонился. — У вашего высочества есть еще распоряжения?

— Бумагу, перо и чернила, — приказал его высочество, решив более ничему не удивляться.

Поднос он опустошил быстро и почувствовал, что голова вновь стала ясной. А потом увидел, как Бризамбур лично запалил над конторкой свечи.

Уже без усилий Жорж-Мишель поднялся и взялся за перо: надо было написать Аньес, Александру, матушке и Филиппу. Вот только он сомневался, что у крестника найдется столько гонцов. Значит, все письма надо было посылать Аньес одним пакетом, а уж она сможет оправить послания адресатам. Еще подумал и запечатал письма жене и другу сразу двумя печатями — они поймут, а потом прямо на пакете Александру размашисто написал «Я жив!» Это было правильно, это было разумно и избавляло друга от мучительного ожидания. А еще надо было объяснить гонцу, где найти принцессу Блуасскую…

Проклятье! — вспомнил Жорж-Мишель. — Теперь в Европе сразу две принцессы Блуасские…

— Не волнуйтесь, ваше высочество, — вновь вмешался Бризамбур. — Я сам отвезу ваш пакет в Турень. Меня представляли ее высочеству вдовствующей инфанте, а за время поездки с его светлостью я запомнил дороги…

Принц Блуа испытывающе посмотрел на дворянина крестника. Что он знал об этом человеке? С Бризамбуром он говорил третий раз в жизни. Первый раз десять лет назад, и тогда это был обычный царедворец, старавшийся угодить всем, потом пять лет назад… Сейчас он видел какого-то незнакомого Бризамбура, и этому Бризамбур, кажется, можно было доверять. Александр доверился и оказался прав. Александр умел разбираться в людях.

— Ее высочества не будет в Лоше, — сказал он, вручая шевалье пакет. — Она будет в Азе-ле-Ридо или, скорее, в замке Саше.

Бризамбур склонил голову, показывая, что все понял.

— И еще, шевалье, — добавил Жорж-Мишель. — Загоните хоть десяток лошадей, но доставьте этот пакет моей жене, как можно скорее.

— Сейчас новолуние, — напомнил Бризамбур. — Ночью скакать будет невозможно.

— Понимаю, — согласился Жорж-Мишель. — Но тогда как только рассветет…

Дворянин поклонился и стремительно вышел из комнаты, а Жорж-Мишель вновь повернулся к крестнику.

— Крестный, — вздохнул Ален и по-детски прижался к его плечу. — Я тебя ограбил, да? Ведь это твоя корона…

— Твоя, Ален, твоя, — успокоил принц. — Надо будет только заменить вот эти камни, — и он указал на морионы. — К чему напоминать о печальных событиях.

— Это же твои цвета, — всхлипнул юный бастард.

— Ничего, — проговорил Жорж-Мишель, — заменим камни и будут твои…

И тогда Ален де Шервилер, герцог Алансонский, единственный сын и бастард короля разрыдался. Прижимая к себе плачущего навзрыд крестника, принц Блуа размышлял, как всё изменилось.

Два года назад он объяснялся с другом, и они оба отказались от милости и чести служить королю Испании, он принимал друга в Лоше, и они с умилением смотрели на попытки сыновей Жоржа выглядеть старше. И, вот — и мальчики выросли.

Филипп, которому предстояло учиться править на собственных ошибках, и дай Бог и прости меня, Всевышний, чтобы за эти ошибки своими жизнями платили другие, а не его сыновья. Он ничего не мог поделать с этим и мог лишь досадовать, что научная мысль еще не породила изобретений, способных немедленно и надежно связать двух человек, находящихся за сотни лье друг от друга. Юный дю Бушаж, нашедший себя в служении правому делу, и его избалованный брат Клод, пугающий даже его своим отношением к человеческой боли и страданиям. А еще был вот этот мальчик, рыдавший у него на плече и даже неспособный пока понять в какую страшную и опасную игру он ввязался.

Принц Блуа старался не показать своего смятения этому храброму мальчику. Он прижимал к себе рыдавшего ребёнка и понимал только одно — пока он просто кузен короля Генриха, пусть его положению и завидуют тысячи людей, он, как и самый простой из дворян, не может защитить всех троих — Филиппа, Алена и Александра.

Прощённый без вины принц сжал вернувшийся к нему перстень так, что грани печати впились в ладонь. Неприятно ощущение привело его в чувство. Он вновь начал чувствовать. Он вернул эту способность, задавленную им в ожидании эшафота, вернул себе то, что сам себе и запретил — бояться, страдать, любить и ненавидеть.

Неуместная мысль о том, что Алену надо сделать туалетную комнату на манер тех, что он приказал обустроить в Лоше и в своем парижском отеле, подсмотрев это в Италии, чтобы юный принц мог привести себя в порядок, не прибегая к услугам лакеев и камердинеров… Глупая мысль. Впрочем, почему глупая? Обыкновенная…

Принц неожиданно подумал, какое это счастье рассуждать о делах самых обыкновенных и простых, а не размышлять о деяниях, достойных памятнику самому себе. Как любой добрый христианин, он не думал об отмеренном ему времени, полагаясь в этом на волю Всевышнего. Но нынче, по крайней мере, он был уверен, что его жизнь не прервется назавтра под мечом палача. А значит, нужно было по-прежнему думать, принимать решения и действовать, чтобы претворить эти думы и решения в жизнь.

Ален перестал рыдать и просто замер в его объятьях, будто обычный мальчишка, отдаваясь теплу и надежности отцовских рук.

Что ж. Ради этого мальчика, ради тех, кто ему дорог он станет настоящим Валуа. Из тех, кого так привыкли видеть добрые парижане и жители других провинций Франции. Стать чем-то привычным для любящего кузена Генриха. Чем-то давно знакомым и известным по братцу Карлу или братцу Франсуа. Иногда не слишком приятным, но, тем не менее, именно привычным, предсказуемым, а, значит, безопасным.

А еще надо научиться ждать. Ждать известий о коронации Франсуа. Ждать известий о смерти Франсуа. Ждать решения Генеральных Штатов Нидерландов и как-то объясниться с Нассау из-за Филиппа и представить ему Армана. А еще им с Аньес обязательно нужен ещё один ребенок, а лучше два — Генеральные Штаты захотят и таких гарантий. И как бы он не тревожился по этому поводу — не как муж и отец, но уже как опытный врач — и в этом деле ему придется довериться природе и ждать.

Когда же он дождется того, что его голову увенчает королевский венец, вот тогда уже никто не сможет причинить вред тем, кто ему дорог.

А теперь надо было дождаться, пока Ален окончательно успокоится, предупредить его молчать об участии в деле Монту и сдержано изображать братскую любовь к кузену Генриху… И, наконец, вернуться домой, чтобы избавиться от неудобного одеяния и просто лечь...

Первое, что он увидел по возвращению во дворец Релингенов, была почтовая повозка императорской почты и весьма недовольный шестичасовым ожиданием почтовый курьер, непременно жаждущий получить подпись и печать принца на документе от венецианского торгового дома «по поводу получения ценной посылки». Увидев объявленную стоимость послания, его высочество подумал, что господин д’О, взглянув на эту запись, рисковал лишиться дара речи на несколько дней.

Посылка была адресована «Ее высочеству вдовствующей инфанте «мадонне Агнессе». Что ж, Аньес была независимой государыней. Аньес имела собственные владения. Аньес имела право на дорогие вещи. Аньес имела право заказывать себе любые украшения и безделушки, пусть даже и в цену отеля в Париже. И всё же увиденное им в Нидерландах и рассказ друга заставили его проявить осторожность.

Он велел разжечь камин в кабинете, выгнал всех, включая слуг, и, уже не церемонясь, взломал печать и открыл шкатулку. Разве супруг и господин не имеет право вскрыть послание, адресованное жене, пусть даже и вдовствующей инфанте?

В резном ящичке розового дерева не было ни контагий, ни ядов, ни посланий. Испанцы просто вернули его Руно.

Конец 1 части