Меч и дрон. Война против ящеров. Книга 1

Глава 1. Списанный боец

2038 год. Альтернативная реальность.

Все события, герои и описания — вымышлены.

Любые совпадения с реальными людьми,

организациями, странами и событиями случайны.

Автор не выражает политических или идеологических взглядов.

Книга создана исключительно в художественных целях.

***

Я смотрю на землю глазами дрона — серые квадраты посадок, иссечённые воронками поля, тёмные линии дорог и вот она, наша цель, где прочно обосновался противник. Корректируюсь по пришедшей наводке: чуть западнее, ещё ближе к складам. Глушилка рвёт сигнал, картинка сбивается, каждое движение стоит мне нервов. Такие «птицы» на вес золота — и сейчас моя душа летит вместе с ней.

В наушниках трещат голоса, в чате мелькают подсказки:

— Чуть правее, на сто метров… ещё ближе, ближе…

Вбиваю поправку. Экран мигает, картинка замирает. Только бы не потерять её так близко к цели. Чёрт, почти потерян сигнал, толстые стены блиндажа его перестали пробивать. Я срываюсь наружу, из блиндажа, не реагируя на окрик командира.

Не успел.

Земля взревела, ударила снизу, сознание залилось вспышкой света. И словно миллион осколков впился мне под кожу. Меня отбросило, руки и грудь обожгло, будто в них вдавили осколки раскалённого металла. Я посмотрел вниз — кровь. Моя. Командир кричал, лица ребят мелькали рядом, но звуки вытянуло, сделало чужими. Небо чёрное, исцарапанное дымом, словно кто-то когтями прошёлся по облакам. Опустил взгляд на землю и последнее, что я запомнил — на меня кто-то смотрел, но это были не мои ребята, в меня впился взгляд — нечеловеческий, змеиный, холодный.

…Я открыл глаза. Белый потолок, трещины на штукатурке, жёсткая железная кровать. Запах йода, антисептика и сырой батареи. Госпиталь. Снова тот же сон, мой последний день на передке.

Попытался вдохнуть глубже — грудь резануло, будто внутри всё ещё горели осколки. Повернул голову — рядом стонали такие же бедолаги, кто-то кашлял, кто-то бредил.

Пошевелил рукой. Пальцы едва дёрнулись, кисть тяжёлая, будто чужая. Стиснул зубы.

— Очнулся? — сосед слева, молодой, с головой, замотанной бинтами, посмотрел на меня мутным взглядом.

— Очнулся, — буркнул я.

— Ну, поздравляю. Значит, жить будешь.

Он усмехнулся так, что захотелось врезать, но я лишь отвернулся.

Жить… А зачем? Там, на передке, я знал своё место. Я был нужен. Там люди, для которых я был не просто фамилией в списке. Здесь же я чувствовал себя сломанной техникой, которую собираются списать. Хотя может, не всё так плохо.

Дверь хлопнула. В палату вошёл врач в мятом халате, за ним медсестра с подносом. Он проговорил сухо:

— Травма грудной клетки тяжёлая. Повреждение нервных окончаний. Длительная реабилитация. Возможно, частичная утрата функций руки.

Голос его был как молоток. Спокойный, без эмоций. Будто речь шла о бездушном роботе, а не обо мне. Я сжал простыню кулаком здоровой руки, слушая каждое слово, словно приговор.

Сосед хмыкнул, не удержался:

— Видишь? Тут так всем говорят. «Будете жить». На передке ты им уже не нужен.

Я не ответил. Внутри поднялась злость — густая, тягучая. Как это — не нужен? Там, где гремит артиллерия, где дроны кружат над головами, где каждая секунда на вес золота — я умел делать то, чего не умели другие. А здесь? Здесь я — сломанный механизм, которому уготована роль инвалида боевых действий.

Снова попытался подняться, дёрнул плечо — и мгновенно рухнул обратно. Боль пронзила, дыхание оборвалось, в глазах мелькнули искры. На миг показалось, что земля уходит из-под ног, как тогда.

Закрыл глаза и вместо белого потолка увидел небо — тёмное, разорванное трассерами. Услышал гул дронов, далёкие голоса командира.

И всё сильнее стучало в висках: если дорога туда закрыта — что тогда остаётся?

Вечером дверь снова хлопнула, и в палату вошёл командир. Не с холодной рожей чиновника — а человек дела, усталый, помятый, глаза красные, видно, не спал толком. В руках — коробочка.

— Чернов, — голос у него был низкий, хриплый. — Держи. Спасибо тебе.

Я взял коробочку, открыл. Лёгкая красивая медаль, легче пульта дрона. В руке она ничего не весила. Я смотрел на командира, который справлялся о моём здоровье и рассказывал, как там ребята, ожидая чего-то большего.

Когда слова закончились, он тяжело вздохнул, подоткнул край моего одеяла. — Слушай… Ты молодец. Без дронов бы нас тогда просто в фарш перемололи. Но… — он замялся, и я впервые увидел, как человеку, который орал на меня под обстрелом, сейчас не хватает слов. — Но тебе дорога туда закрыта.

Я моргнул. — В смысле «закрыта»? Вы чего, списывать меня собрались?

— Илья, — он посмотрел прямо, жёстко. — Ты серьёзно ранен. Грудь, рука. Сам понимаешь: там секунды решают всё. А если рука подведёт? Если дыхание снова собьётся? Ты не только сам двухсотым станешь. Ты пацанов подставишь.

Слова били по голове, словно обстрел.

— Да пошло оно! — выдохнул я. — Я справлюсь. Я же не инвалид какой-нибудь! Я там нужен!

Командир помолчал. Достал из кармана сигарету, покатал между пальцами, но не закурил.

— Знаешь, сколько таких, как ты, я уже видел? Крепкие парни. Герои. И каждый думал, что сможет вернуться. А потом — всё. Один тянет раненую ногу, другой с рукой не справился… И итог — не только сами гробились. Они гробили тех, кто рядом. Понял?

Я до скрипа сжал зубы. В груди всё кипело. — И всё? Отстрелялся и в утиль?

Он снова вздохнул, посмотрел куда-то мимо. — Мне жаль, Илья. По мне — ты бы до конца со мной шёл. Но я не могу взять на себя ответственность. Ты уже сделал больше, чем многие за всю службу.

Он похлопал меня по плечу — аккуратно, будто боялся сломать ещё сильнее. И посмотрел в глаза. — Спасибо, брат. Правда.

И ушёл.

Дверь закрылась, а у меня внутри всё клокотало. Я смотрел на медаль и думал: красивая, гордость каждого, кто её получил. Но странно, что лёгкий кусок металла может оказаться таким тяжёлым приговором.

Закрыл глаза. Снова будто побывал там — блиндаж, дроны под моим управлением, ребята, которые верили в меня. Там я был частью чего-то большего. Не просто винтик — дроновод, которого уважали и который прикрывал ребят до последнего. А тут… Тут я «боец с ограниченными возможностями».

— Ограниченными, мать их, возможностями… — пробормотал я и хмыкнул, почти засмеялся. Чертовски смешно. Ограниченные у них мозги.

Сосед слева повернулся, уставился на меня мутным взглядом.

— Чего смеёшься?

— Да так, медаль дали. — буркнул я. — А ещё теперь могу гордо ссать с помощью левой руки.

Он отвернулся, бормоча что-то про «поехавшего». А я лежал, осматривал стены и думал о будущем, которого у меня вроде как не было.

И тут… заметил.

У окна, на фоне жёлтого света фонаря, кто-то стоял. Высокий, в длинном плаще — не врач, не санитар. Слишком неподходящий для этого места. Я же вояка со стажем и сразу понял, что он стоит таким образом, чтобы никто в палате не смог увидеть его лицо.

Я моргнул, приподнялся — боль тут же вонзилась в грудь, будто кто-то засадил нож:

— Эй, ты кто?..

Сосед дёрнулся:

— Чё орёшь?

Я мотнул подбородком на окно:

— Да вот же…

Но у окна никого не было. Только пустой облупленный подоконник и грязные разводы на стекле.

Сосед зыркнул на меня, как на психа, и снова отвернулся.

А у меня внутри всё похолодело. Я видел это. Клянусь, видел. Чужой, словно не из нашего мира.

Закрыл глаза и вспомнил — как небо тогда было исцарапано трассерами. Как казалось, что за нами кто-то смотрит. Не командование, не «спутники». Кто-то другой.

Не мог уснуть. Боль тянула плечо, будто под кожей копошилось что-то живое. Сначала терпел, думал — нервы, фантомы, «побочки» после операции. Но жар пошёл сильнее, будто кто-то ткнул раскалённой спицей.

Я рывком сел, задыхаясь, и дёрнул рукав пижамы.

Под светом тусклой лампы на коже проступило нечто — не синяк, не ожог, не снаряд. Четыре длинных, тонких борозды, сходящиеся к точке. Как коготь, оставленный зверем.

Я потрогал — холодно. Ни крови, ни гноя, но кожа будто вибрировала под пальцами, как под напряжением.

— Чёрт… — прошептал я. — Осколок?

Но ни один осколок не ляжет так ровно. Симметрия была нечеловеческой — будто кто-то выжег знак специально.

Жжение пошло вверх по шее, отдавало в висок. На секунду показалось, что свет в палате дернулся, а в оконном стекле — совсем мимолётно — скользнула чья-то тень. Та самая.

Я втянул воздух, до боли сжав зубы.

Сосед повернулся:

— Ты чё, боец, опять?

Я ничего не ответил. И скоро меня перестало это беспокоить — всё тело и так иссечено снарядами, рука работает через раз, а с легким вообще беда. Хоть местные лепилы за месяц и подняли меня на ноги, вердикт был один — реабилитация дома.

***

Электричка гремела, словно у неё глотка из железа, и колёса били в такт. Сквозь мутное окно мелькали поля, серые пятиэтажки, облезлые гаражи. Вот оно — Подмосковье, родное болото. После передка, где каждую минуту решалось, жив ты или уже удобрение для полей, эта тягучая провинциальная размеренность казалась издёвкой.

Я сидел у окна и держал в руках рюкзак, где кроме документов, медали и пары потрёпанных вещей ничего не осталось. В груди тянуло, рука ныла, но всё это было терпимо. Гораздо больнее было смотреть, как люди вокруг возвращались со смены, переговаривались о скидках в «Пятёрочке», о том, как «Женька опять бухой пришёл» или «крыша у ТСЖ протекает». У них жизнь продолжалась. У меня — оборвалась.

На станции меня встретила Кира. Та самая, ради которой я когда-то полез в этот ад с дронами и окопами. Худая, в модной мини-юбке, открывающей больше, чем нужно. С накрашенными губищами, волосы собраны в хвост. Она улыбнулась, но не так, как раньше — тепла в этой улыбке было на грош, остальное — дежурная маска.

— Привет, герой, — сказала она, обнимая меня так, будто боялась испачкаться. — Как ты?

— Нормально, — буркнул я. — Как видишь, целый.

Мы пошли к её машине — старенькой «Киа». В дороге она болтала про какую-то подругу, про новое кафе, про ремонт у родителей. Я слушал вполуха и смотрел в окно.

— Слушай, Илья, — вдруг серьезно сказала Кира, бросив взгляд в мою сторону. — Ты же понимаешь, что служба — это всё в прошлом. Тебе теперь надо думать о нормальной жизни.

— О какой «нормальной»? — хмыкнул я. — Чтобы за тридцать тысяч жопу в офисе просиживать? Или курьером на «Яндекс» носиться?

— Не начинай, — вздохнула она. — Ну правда, Илюш. Здесь никому твои подвиги не нужны. Здесь ценят другое — диплом, связи, опыт в бизнесе.

Я усмехнулся, но внутри всё закипало. «Никому не нужны». Сказать такое человеку, который недавно вытаскивал своих под артой, глотал пыль и кровь…

— Зато нужен какой-нибудь дохляк с «корочкой», который не умеет ни автомат зарядить, ни удар держать, — процедил я. — Вот это, по-твоему, мужчина?

— Мужчина — это тот, кто может обеспечить семью, а не бегать с автоматом или мечами, — отрезала она, добив меня и намеком на моё реконструкторское прошлое. Стерва.

Я дёрнулся. С мечами. Вот так она обесценила все годы, когда я занимался реконструкцией, когда в доспехах месился на турнирах, когда собирал шмот викинга или дружинника. Для меня это было школой жизни, семьёй, которой у меня до этого, считай, не было. Для неё — «детские игры».

— Кира, я, может, в свой клуб вернусь. Инструктором. Мальчишек тренировать, щиты, мечи… — начал я, но замолчал, когда увидел её взгляд. В нём не было ни поддержки, ни интереса. Только насмешка.

— Ты серьёзно? — сказала она. — Хочешь жить вечно подростком? Люди взрослые бизнес делают, деньги крутят, а ты опять в игрушки.

Я сжал зубы.

— У тебя, кстати, есть вариант получше, — продолжила Кира. — Помнишь моего одноклассника, Диму Кравцова? Он сейчас в «Москва-Сити», у него своя команда, бизнес, и он ищет людей. Я могу договориться о встрече.

— Кравцов? — я усмехнулся. — Этот слизняк, который за тобой хвостом бегал в школе?

— Не перегибай, Илья. Он сейчас серьёзный человек. Ты же не будешь вечно сидеть на пособии и ждать подачек. Или за три копейки тренировать неблагополучных пацанов в нашем гетто. Съездишь к Димуле, он тебя пристроит.

Я представил, как этот «серьёзный человек» сидит в офисе на сороковом этаже, боится запачкать рукава белоснежной рубашки от Хьюго-Хуюго Босс и рассказывает, как «правильно работать в команде». Пока я служил, он, видимо, до посинения лизал чужие жопы и прогибался, чтобы построить карьеру. И теперь мне к нему в подчинённые?

Я отвернулся, глядя на серый асфальт за окном. В груди уже закипало.

— Подумай, Илья, — сказала Кира мягко. — Ради нас.

Мы добрались до её квартиры — хрущёвка, где я когда-то чувствовал себя хозяином. Всё казалось прежним: ковёр на стене, красный чайник на плите, запах её духов. Но теперь всё было другим. Словно чужое.

Кира разулась, прошла мимо, будто меня и не было. Я поставил рюкзак у стены и тяжело сел на диван. Грудь снова заныла.

— Илюш, ты не дуйся, — сказала она с кухни. — Я же не враг тебе. Я просто хочу, чтобы у нас была нормальная жизнь. Дом, машина, поездки на море. Разве плохо?

— Плохо — это когда твой мужик на передке, а ты уже присматриваешь тех, кто в «Сити» перебрался, — вырвалось у меня.

Она резко вышла, грохнув кружкой о стол. В глазах — ледяной огонь.

— Ты несправедливый ублюдок, — бросила она. — Думаешь, мне было легко, пока ты там свои подвиги совершал? Я здесь, одна, всё тащила на себе!

Мы сцепились взглядами. Я почувствовал, как злость и обида превращаются в ком под рёбрами. Но вместо того чтобы рявкнуть, я встал и подошёл ближе. Она смотрела на меня с вызовом, будто специально доводила.

— Думаешь, я слабак? — спросил я тихо.

— Думаю, что ты застрял в прошлом, — прошипела она.

Я схватил её за талию, притянул. Она не оттолкнула — наоборот, упрямо прижалась. И в этом взгляде — смесь злости и желания, которое я видел лишь в начале наших отношений. Когда оно разгоралось лишь от одного взгляда на меня, и она становилась дикой кошкой.

Её руки легли мне на шею, ногти впились в кожу. Она поцеловала меня жестко, прикусила за губу. Словно мы оба пытались доказать своё — я, что ещё мужчина, она — что всё контролирует. Я впивался в её сладкие губы, вдыхал аромат её волос. Её руки опустились ниже, я же прижимался к ней, чувствуя, как внизу, под её модной юбкой разгорается тепло.

Мы повалились на диван, задевая подушки и сбивая с полки книги. Она кусала мои губы, я сорвал её топ, провёл руками по коже. Упругая, живая, она отзывалась на каждое моё прикосновение. Я чувствовал, как внутри кипит всё, что не было выплеснуто словами. Спускался ниже, целуя её всю. И сам не мог больше сдерживаться…

Кира кричала:

— Вот так, Илюш! вот так…

Сосед начал стучать в стенку, но мне было все равно, я думал: «Сука. Но моя сука».

И в этом было всё — злость, ревность и животная страсть, от которой внутри снова зажглась жизнь.

Мелкая дрожь шла по её телу, бёдра тряслись, пальцы сжали простыню. Я держал её крепко, пока сам не взорвался вместе с ней.

Мы рухнули рядом. Комната была пропитана потом и жаром. Кира ещё дрожала, улыбаясь дико и зло.

— Вот, — прошептала, — именно это мне нужно. Настоящий мужик. А всё остальное… найдём. Работу, место. Главное, чтобы ты был.

Я не ответил. Грудь тяжело вздымалась, внутри бродило приятное опустошение, но снова скреблась злость: «Настоящий это кто? Тот, кто долбит её до потери пульса или кто хавает говно в офисах в попытках обеспечить семью?»

Выдохнул, глядя в потолок. Забить на «собеседование» или сходить, чтобы Кира отстала? «Метка» на плече снова заныла и почему-то показалось: завтра я выхожу не на поиски работы… а на войну.

Глава 2. Из дроновода в менеджеры среднего звена?

Вышел на кухню, налил себе стакан воды и выпил залпом. В ванной шумела Кира — смывала с себя запах пота и секса, напевала что-то под нос, довольная, сытая.

Я глянул на своё отражение в мутном стекле старого буфета. Вены на висках пульсировали, глаза налились кровью. Смешно: там я вывозил дрон под обстрелом, а здесь вывозил её истерику и охи.

«Главное, чтобы ты был», — передразнил я её тонкий голосок.

Ага. А завтра она поведёт меня на поводке к своему одноклассничку — гладкому петуху из «Сити», у которого маникюр дороже моего дронового комплекта.

Хмыкнул.

Сначала она орёт от того, как я рву ей трусы, а через пару часов будет просить, чтобы я улыбался как дебил на собеседовании у этого офисного недоноска.

Я сжал стакан так, что он едва не треснул.

Там всё было просто: есть враг — бей. Есть цель — работай. А здесь? Закрадывалось ощущение, что враги сидят в «Москва-Сити» и подписывают бумажки. И что-то подсказывало: с ними будет посложнее…

Кира вышла из ванной в моей футболке — она едва прикрывала её округлые бедра, а под футболкой, кажется, вообще ничего. С мурлыканием довольной кошки прошлепала на кухню. И я уловил запахи, которые совсем забыл, — котлеты, зажаренные в сухариках, домашнее сливочное пюре, борщ на говяжьей кости, со сметаной. Кира принесла еду в комнату и поставила на журнальный столик, налила чай и положила в кружку три ложки сахара, как я люблю.

— Ешь, Чернов, пока горячее.

Я зачерпнул борщ ложкой. Обычная, простая еда, но как же мне ее не хватало. Аж челюсть свело от вкуса и запаха. Я и забыл, что можно нормально есть, а не жрать впопыхах сухпайки.

Кира села рядом, подтянула ноги, уткнулась в плечо. Её волосы приятно щекотали мою кожу.

— Ну? Вкусно? — спросила.

Я глянул на неё, и впервые за долгое время сказал без всяких «но»: — Очень.

Она улыбнулась, довольная собой. И мне в голову ударило, что ради вот такой улыбки я могу сделать что угодно.

Кира включила сериал — какие-то блестящие рожи в небоскрёбах, богатые сволочи, интриги. Я обычно терпеть это не могу. Но сейчас — плевать. Главное, что рядом тепло, пахнет её шампунем и котлетами и никто не орёт «Чернов, поднимай железо, живее!»

— Я правда ждала тебя, — тихо сказала она, погладив по руке. — Переживала каждый день.

Я повернулся к ней. Врать я не умею, да и незачем: — Вижу, — сказал.

Кира усмехнулась и, будто выждав момент, продолжила: — Илья…Помнишь же, что завтра у Димы встреча. Кравцова. Моего одноклассника. Он говорил, что может помочь. У него связи. Ты ведь заслужил жить спокойно.

Имя это, конечно, кольнуло. Кравцов — тот самый сопляк, что когда-то за ней бегал. Сейчас — небоскрёбы, костюмы, папа в депутатском кресле. Тогда я бы его в землю втоптал одной ногой. Сейчас… хмыкнул.

Хотелось отмахнуться, сказать «пошёл он», но Кира сидела рядом, живая, настоящая. Ждала меня. И вот в этот момент я поверил ей: она не толкает меня «к нему», она реально думает, что делает правильно.

Я доел, отставил тарелку: — Ладно, схожу. Посмотрим.

Она радостно ткнулась носом в щёку, как кошка. — Вот и умница.

И впервые за долгое время я почувствовал, что могу просто лежать. Смотреть сериал, жевать котлеты и не думать о том, что впереди — никаких перспектив. Пусть даже завтра меня ждёт этот Кравцов.

***

Электричка воняла перегретым пластиком, потом и дешёвым пивом. Сиденья облезлые, окна заляпаны так, что сквозь них мир был мутным. Кто-то жрал чипсы и громко орал, а пацаны в углу уже с утра открыли банку «Балтики». Я смотрел на это и думал: ради чего я остался жив?

Метро встретило толпой и духотой. В вагоне крутился мужик в засаленной куртке, с картонкой «ВЕТЕРАН». Лицо серое, взгляд уставший. Я обычно от таких отворачивался, но тут сам сунул руку в карман и вытащил мелочь. Он взял, посмотрел мне прямо в глаза и вдруг сказал:

— Всё у тебя будет хорошо, брат.

И пошёл дальше.

Я остался с пустыми карманами, но с тяжёлым чувством. Как будто зеркало мне подсунули: вот он, тоже,наверное, воевал, а теперь побирается.

Когда вынырнул из метро, передо мной выросла Москва-Сити. Башни из стекла и стали, сверкающие на августовском солнце. Огромные, холодные, чужие. Казалось, что это другой мир — богатое царство, где рады только чинушам, офисному планктону и блогерам. Люди вокруг — все будто с обложки журнала: костюмы сидят идеально, часы блестят, у баб каблуки стучат по плитке, волосы завиты, в руках с длиннющими когтями — стаканы кофе и айфоны. Хмыкнул. Будто без стакана с кофе и айфона тебя не пустят в свою же офисную клетку. Я реально чувствовал, будто я с другой планеты.

Электричка приехала слишком рано. Чтобы убить время, зашёл в кофейню внизу башни. Интерьер из стекла и стали, на стенах — мазня, называемая современным искусством, техномузыка долбит, будто задача этого адского места — сделать всех глухими. Когда до меня дошла очередь, я сказал:

— Кофе с молоком.

— Капучино? — переспросил пацан за кассой.

— Капучино, — ответил я.

— На молоке обычном или кокосовом?

— На кокосовом? — хмыкнул я. — Чего, и кокосы теперь доить научились?

На меня обернулась вся очередь, смотрели как на дебила. Я сказал:

— На обычном.

— Четыреста рублей.

Я махнул рукой:

— Чёрный самый дешёвый давай.

Протиснулся за маленький столик, под которым даже ноги нельзя нормально разместить. Как тут они работают вообще? Кофе за четыре сотки и столы, словно под горшок с цветами. Рядом офисный в голубом костюме трещит по телефону, будто решает судьбу мира, и баба клацает огромными когтями по клавишам ноутбука. Кофе горький, невкусный, но горячий. Я подумал: ну ничего. Скоро у меня тоже будет возможность пить капучино за четыре сотки и купить Кире новый айфон, свозить её на море. Надо только вписаться.

Когда зашёл в кабинет Кравцова, не поверил своим глазам. Огромные окна в пол, из которых Москва лежит будто у твоих ног. Кресло кожаное, стол как футбольное поле, на нём ноутбук и стаканчик с тем самым кофе. Сам Дима — в костюме, запонки, часы сверкают, улыбка до ушей.

— Илюха! — сказал он, будто мы старые друзья. — Сколько лет, сколько зим! Садись, рассказывай.

Я сел, в груди неприятно ёкнуло.

— Как оно у тебя было? Там? — Он неопределённо махнул рукой, даже не сказал где именно.

— Нормально, — коротко ответил я.

— Тяжело, наверное? Но ты молодец. Не каждый бы выдержал.

Он говорил, глаза блестели: я видел, что он наслаждается и моим потрёпанным видом, и своим положением хозяина жизни.

— А теперь адаптироваться будет сложнее, — продолжил он. — Тут всё по-другому. Тут нужна голова, системность. Геройство на работе — лишнее, понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, сдерживаясь.

— Вот-вот. У нас тут клиенты, сделки, англичане, переговоры. Ты английский-то знаешь?

— Немецкий в школе был, — пожал плечами.

— Немецкий, ага… — он усмехнулся. — Ну, это, конечно, не то. Но ничего, всему можно научиться. Правда, у нас средний возраст помоложе. Но если будешь стараться, может, и впишешься. Ты же готов стараться?

Я молчал.

— Впишешься, — повторил он, как будто специально. — Ты парень упорный, я помню. Правда, у нас же ещё и внешний вид важен. Презентабельность, всё такое. У тебя костюм есть?

— Есть, — буркнул я. — с выпускного.

Он откинулся в кресле и засмеялся, словно я сказал что-то смешное.

— Ну ничего. Главное — выглядеть правильно. А то знаешь, клиенты такие, им важно, с кем они дело имеют — с приличным человеком или шушерой подмосковной.

Дима сделал ударение на словах “шушерой подмосковной” и выразительно посмотрел на меня. Я усмехнулся, но проглотил. Он ведь такой же шушерой подмосковной был, пока его отец кому надо в нулевые не подлизал, а теперь и сынок по той же стезе пошел. Семейное, что поделать.

Он сделал паузу, отпил кофе и будто невзначай бросил:

— Мы думали, что ты герой. А теперь жизнь всё по местам расставляет.

Это становилось невыносимо. Я сжал зубы, но молчал. Ради будущего, ради Киры. У Кравцова зазвонил телефон. Он даже не извинился, просто махнул рукой — мол, подожди.

— Да, Лео, привет! … Отлично. Ну что, «поршак» мой готов? … Ага, цвет — именно тот, что я говорил. Салон — кожа, красная прострочка. Цена? Да не вопрос, я жду. Пусть перегоняют.

Он отключился, бросил телефон на стол и ухмыльнулся:

— Работаешь, зарабатываешь — и всё в жизни есть. Машины, Мальдивы, бабы довольные. Тут главное мозгами, а не кулаками.

Я хотел что-то ответить, но он уже скользнул взглядом по моей флиске, по берцам, которые давно просились на выброс, и добавил:

— Знаешь, вот ты заходишь в офис — и сразу пахнет… как это сказать… казармой. Но ничего, помоешься, костюмчик с выпускного наденешь — будет получше.

В груди бурлило, но я всё ещё держался.

Он откинулся в кресле, поправил часы и будто между делом бросил:

— Кира всегда умела держаться рядом с теми, кто в теме. Пока ты был… там, она, знаешь ли, не скучала. В Сити уж точно нашлось немало охотников пригласить её на бокал.

Он улыбнулся, глотнул кофе и добавил, уже совсем тихо, глядя на меня сквозь ресницы:

— Но ничего. Главное — дождалась тебя.

И тут во мне что-то щёлкнуло.

Мой кулак сам нашёл его глаз. Глухой удар — и его холеная рожа перекосилась, кресло откатилось назад. Он схватился за лицо, охнул. Встал, сжав кулаки. Видимо, хотел наброситься, но передумал. Только запищал:

— Ты за это расплатишься!

— Я уже расплатился, — бросил я и вышел из этого долбаного кабинета, воняющего дорогим деревом и парфюмом.

Секретарша на ресепшене уставилась на меня, но я только усмехнулся:

— Спасибо, мы закончили. Встреча прошла продуктивно, хоть и без протокола. Запускайте к Дмитрию Сергеевичу следующего лоха.

***

Я оставил позади тяжелую стеклянную дверь башни, и на меня обрушился шум города. Ветер гонял по мостовой пыль и бумажки, а вокруг — глянец. Башни сверкали, как гигантские аквариумы, внутри которых плавали люди в дорогих костюмах. Они шли быстро, как по команде: в ухе — блютус-наушник, в руке — стаканчик кофе, на плече — ноутбук. Ни одна складка на одежде не была лишней, ни одного лишнего движения. Как роботы.

А я тряс руку, ещё ноющую после удара, и чувствовал себя чужаком. Слишком простая одежда, потертые берцы, походка человека, привыкшего к грязи и боли, а не к этим вылизанным коридорам. От меня словно отталкивались взгляды — не грубо, но с тем самым молчаливым презрением, в котором читается: тебя тут быть не должно.

Телефон завибрировал в кармане. Кира.

На секунду внутри шевельнулось — может, скажу ей, как всё было? Может, она поймёт? Но перед глазами всплыло лицо Кравцова, его ухмылка, его костюм, его кабинет с видом на весь город. И её голос в голове: «Ты должен хотя бы попробовать. Дима поможет…»

Сжал зубы, сбросил вызов.

Через секунду — снова вибрация. Сбросил ещё раз.

Третий раз. Чёрт, как же она не понимает. Достал телефон, зажал кнопку, выключил. Экран потух.

И вдруг стало тихо. Только шум ветра между башнями и далёкий гул машин. Я посмотрел на их стёкла — в каждом отражалось небо. Красиво, даже завораживающе. Но внутри всё клокотало: ради чего всё это было?

***

Дорога домой прошла в полусне. Вонючая электричка тряслась, окна запотели, пахло дешевой колбасой и перегаром. Рядом подростки жрали лапшу из стаканов и громко ржали над роликами, которые смотрели в телефоне. Я рассматривал их худые фигуры и взъерошенные волосы и думал: такими же мы были когда-то. Только у нас вместо смартфонов были палки и первый деревянный меч в секции.

Когда вышел, вечер уже тянул прохладой. Дома облупленные, асфальт в ямах. Кто-то жёг листву у гаражей, и дым резал глаза. Тут не было башен и стекла, тут всё настоящее, родное и, чёрт возьми, такое жалкое после того глянца.

Я свернул к спортзалу, старому, со скрипучей железной дверью. Табличка «Клуб исторической реконструкции» выцвела, краска облупилась, буквы поблекли. Я толкнул дверь, и запах ударил в нос — металл, кожа, сырые стены подвального клуба, дерево щитов на стенах. Тот самый, забытый, но до боли знакомый.

Внутри — мальчишки. Совсем зелёные, лет по семнадцать. Кто-то смеялся, кто-то показывал приём на деревянном клинке. Один сидел в углу и плёл кольчугу, склонившись над железными кольцами. Рядом его друг стучал молотком по заготовке.

Я остановился у стены и просто смотрел. Перед глазами встал мой первый день: как надевал поддоспешник, как затягивал ремни, как держал меч. Первый бой — сердце колотится, меч тяжёлый, руки дрожат. Первый синяк на боку, первая кровь из рассечённой губы. Но главное — чувство, что рядом свои.

А сейчас… никто не узнавал. Никто не крикнул: «Чернов!»

— Вам кого? — один из пацанов заметил меня у стены. Подросток с тонким пушком на верхней губе, в руках — обмотанный изолентой деревянный клинок.

— Костю Варяга позовите… или Мишу Лешего, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, будто не мой.

Парни переглянулись. Кто-то пожал плечами, другой фыркнул. — Таких у нас нет… — неуверенно ответил один.

И тут дверь в дальнем конце зала со скрипом открылась. Вышел мужик старше меня лет на десять. Широкоплечий, в чёрной тренировочной футболке, мышцы перекатываются под тканью. Волосы тёмные, заплетены в хвост, а по бокам голова выбрита почти наголо. Взгляд цепкий, уверенный.

Он шёл к нам спокойно, но шаги его будто гулом отдавались по коврам на стенах и на полу. — Давненько я таких имён не слышал, — сказал он, окинув меня внимательным взглядом. — Варяг, Леший… Нет их уже. Кто-то ушёл, кто-то спился, кто-то по другим городам.

Он протянул мне руку. Крепкую, мозолистую, без лишних слов. — Добрыня, руководитель клуба.

Я пожал. Рука у него тяжёлая, крепкая. Взгляд не отводит. Не мальчишка — мужик. Таких сразу чувствуешь: с ним шутки плохи.

— Илья Чернов, — сказал я. — Раньше тут занимался.

— Добро пожаловать, Илья Чернов, — сказал Добрыня, явно не понимая, чего я хочу.

Я кивнул: — Слушай… а вам тренеры нужны? Чтобы пацанов учить? Не за большие деньги — я и за копейки согласен. Просто передать то, что умею.

На миг в глазах Добрыни мелькнуло что-то вроде интереса. Он почесал затылок, будто прикидывал, шутка это или серьёз. Потом ухмыльнулся.

— Тренеры нам всегда нужны. Только, — он сделал шаг ближе, — я не найму сюда мужика только потому, что он когда-то махал железом. Нам не нужны фехтовальщики из театра, — он мотнул головой в сторону парней, которые оживлённо спорили о какой-то стойке. — Нам нужны бойцы. Настоящие.

Добрыня резким движением снял с пирамиды длинный клинок — затупленный, но тяжёлый, с матовым блеском стали.

— Держи, — сказал он коротко и, будто проверяя меня, метнул меч в мою сторону.

Я машинально выставил правую руку — и тут же почувствовал, как кисть предательски дрогнула, не выдерживая веса. Лезвие чуть не ушло вниз, но я рванул левой, подхватил и удержал. Металл ударил по ладони тяжёлым холодом, будто намекая: «Не расслабляйся».

Парни рядом перестали болтать и уставились на меня. Кто-то хмыкнул, кто-то присвистнул.

— Ну хоть не уронил, — заметил Добрыня, прищурившись. — Значит, не новичок. Но посмотрим, что твои руки умеют на деле.

Я крепче сжал рукоять, вдохнул запах металла — такой знакомый, из тех времён, когда жизнь была понятнее.

Парни вокруг моментально притихли. Кто-то шепнул: — О, сейчас батя его размажет. Другой хмыкнул: — Да ладно, старый он уже…

Я сжал пальцы на рукояти. Меч был тяжелее, чем я помнил. Ладонь вспотела, но в груди разгоралось чувство — то самое, забытое. Не злость и не ревность. Азарт.

Шагнул вперёд. — Встану, — сказал я. — Только не обессудь, если упадёшь первым.

Уголки губ Добрыни дрогнули — то ли усмешка, то ли вызов.

Добрыня бросил мне кольчужный поддоспешник и подшлемник:

— Без защиты не выйдешь. Не балаган тут.

Я привычно натянул поддоспешник, накинул кольчугу — тяжёлая, каждое кольцо давит на плечи. Пацаны помогли застегнуть. Один сунул мне бацинет с забралом — пахло металлом и старым потом. Когда защёлкнул, звук вокруг стал глухим, словно я нырнул под воду. Дали щит.

Добрыня облачался спокойно, уверенно, видно — делает это каждый день. Его кольчуга легла на плечи. Шлем-спангем, щит круглый, обитый кожей, меч чуть длиннее моего.

— Ну что, Чернов, проверим тебя, — сказал Добрыня, выходя на середину ристалища и жестом приглашая меня за собой. — Если выдержишь со мной — поговорим насчёт тренерства.

— Минуты хватит, — сказал я, — чтоб понять, кто перед тобой: воин или актёр.

Я привычно хорохорился перед боем, как делал это раньше перед выходом на ристалище, но чувствовал, как снова немеет правая рука, а значит — скоро отключится.

Глава 3. Враг, которого не видно

Деревянный настил ристалища тянулся метра на три в ширину, обнесённый грубо сколоченными щитами. В углах толпились мальчишки, ещё зелёные, но уже с блеском в глазах. Когда Добрыня махнул им — отступили, зашептались:

— Сейчас Чернов с Добрыней сойдутся…

— Этот? Видел, у него правая рука не машет толком?

Я сделал шаг вперёд. И боль прошла по правой руке, словно ток, как будто услышала мальчишек. Ничего, перебросил в левую руку меч — тренировочный, но тяжеленный, килограмма три с половиной. Пальцы скользнули по гарде, щит взял правой рукой стиснул зубы от боли. Мальчишки заулюлюкали — кто с удивлением от такого маневра, кто с восхищением.

Добрыня напротив усмехнулся — кольчуга по колено, волосы в хвосте, лицо в шрамах. В левой руке — щит, в правой — меч. Он смотрел испытующе, без ухмылки.

— Ну что, Чернов, посмотрим, осталась ли у тебя сила в руках, — сказал он, сдвинув ноги в широкую стойку.

Мы сошлись.

Он сразу пошёл давить щитом, как по правилам ИБС — толчок корпусом, удар обухом, чтоб сбить дыхание. Я ушёл в сторону, выставив меч поперёк, парировал удар сверху. Удар был такой силы, что звон пошёл в локоть. Левая рука дрогнула, но удержала.

Ответил финтом — сначала показал, будто рублю сверху, а сам поднырнул снизу и полоснул по его бедру. Добрыня ушёл корпусом, щитом прикрылся.

— Неплохо, — буркнул.

Парни в углу зашумели:

— Вот это скорость!

— Смотри, пришлый ещё даёт жару!

Добрыня включил мощь. Навалился всем телом, толкнул щитом в грудь, я отступил, чуть не поскользнулся на деревянном настиле. Бок прострелило — острая боль напомнила о том, что не залечено. Отступил, сохранил стойку.

Удар сверху вниз — я встретил меч достойно, но кисть чуть не разорвало. Пробил Добрыне в плечо коротким движением, клинок дотронулся до кольчуги. Он отскочил, качнулся, но устоял.

Снова сближение. Клинч. Мы упёрлись щитами, слышно было, как скрипят ремни. Попробовал подсечь ногу Добрыни — но он жёстко поставил колено.

Бросил мне через плечо:

— Ты чего левой? Такого я давно не видел.

Я оскалился:

— Значит, удивлю.

Собрал силы, пошёл в атаку. Серия быстрых ударов левой рукой: сверху, сбоку, снизу — «зонтик». Добрыня едва успевал щитом прикрыться. Один удар задел его плечо — парни загудели:

— Есть попадание!

И в этот момент бок пронзило, будто раскалённый лом вогнали. Правая рука сама разжала пальцы. Щит с глухим стуком упал.

Я хотел поднять его левой — но ноги подломились. Всё, конец. Рухнул на настил. В ушах звенело. В глазах плыло. Слышу пацанячий гул — тонкий, нервный:

— А я говорил, не вывезет!

— Ну, хоть минуту продержался…

Кто-то другой возмущённо:

— Заткнись! Ты сам попробуй против Добрыни встань!

Добрыня навис надо мной, тяжело дышал, словно хотел добить. Потом протянул руку:

— Вставай, воин. Тут никто не смеётся. Ты бился, как мужик.

Я хотел ухватиться за протянутую руку, но пальцы дрожали, будто чужие. Стиснул зубы и поднялся сам, шаг за шагом, словно на костылях. Мир плыл, плечо саднило, бок горел, ладонь — тупо ныла.

Секунду постоял, выпрямившись, сделал вдох… и ноги подкосились. Упал на одно колено, затем рухнул совсем, кулаком по дереву ристалища ударил, но подняться уже не смог.

— Эй! — голос Добрыни разнёсся по залу. Он шагнул вперёд, присел рядом и оглядел меня. — Живо! Воды и обезболивающее!

Пацаны сорвались с мест, кто-то побежал к раздевалке, кто-то к аптечке.

Я поднял голову, встретил глаза Добрыни. В них не было ни жалости, ни презрения. Только уважение:

— Давно ты вернулся? — спросил он негромко, так, будто проверял.

— Вчера, — ответил я, едва шевельнув губами.

Он кивнул коротко, словно всё понял.

Я тяжело дышал, действие обезбола начало разливаться по телу и вдруг ощутил, что вокруг — свои. Не офисные рожи, не Москва-Сити со своими стеклянными башнями, а мужики с честью и пацаны, у которых горят глаза. Будто снова дома. Будто я снова в строю.

Но Добрыня погасил этот жар простыми словами:

— Слушай, мужик. Ты бился честно. Но видно, что тело пока не тянет. Тренеру нужен не только мозг, но и сила. Восстановись, оклемайся, а потом приходи. Дверь открыта.

Я кивнул, хотя внутри всё смешалось. С одной стороны — впервые за долгое время почувствовал, что меня ждут. С другой — понимал: надежды мало. Эти раны уже со мной навсегда.

И это чувство сильнее любого удара в бою.

На выходе задержался. Шум металла, запах сырой кожи и гул пацанов — всё это било по памяти. Казалось, будто снова семнадцать, и я первый раз натягиваю на себя кольчугу, в три раза тяжелее меня самого.

Я вышел из клуба в лёгкую вечернюю прохладу подмосковья. Воздух был свежий, немного сырой после дождя, а над домами тянулась последняя полоска оранжевого неба. Дышалось легко, и впервые за долгое время внутри разлилось странное ощущение — всё будет хорошо. Хочется жить, хочется быть нужным, хочется делать то, что умеешь.

С улыбкой подумал, как давно не смеялся просто так, от души, и на секунду рассмеялся про себя, вспомнив, как один из мальчишек из клуба пытался пародировать мое падение на ристалище.

Достал телефон. Он весь день лежал выключенным в кармане. Экран мигнул десятком сообщений от Киры:

«Ты как? Всё нормально?»

«Я волнуюсь»

«Ты ел сегодня?»

«Что случилось? Ты в порядке, любимый?»

Я усмехнулся. Зря поверил менеджерку. Кира — она настоящая, она не предаст.

В ближайшем ларьке на последние деньги купил букет роз. Не задумывался, просто взял розовые — те, что нравятся Кире.

Я шёл к дому, держа розовые розы. В голове вертелась мысль: Кира — нормальная девчонка. Та, которая в школьные годы смеялась громче всех, поражала всех своей красотой и умудрялась всегда быть в центре внимания. А выбрала меня — странного реконструктора с мечами, не перспективного ботаника из параллели и уж точно не сынка богатых родителей.

Вспомнились наши прогулки: весна, парки, лавочки у пруда, её волосы, пахнущие летом и фруктовым шампунем, её смех, который хотелось слышать снова и снова. И тогда казалось невероятным, что она будет со мной. А теперь я шёл к ней, и это казалось естественным, правильным.

Я уже и забыл, какое это прекрасное чувство: нормальная баба ждёт тебя, а значит, всё будет хорошо.

Подошёл к двери, розы в руках, сердце сжалось от предчувствия. Дверь открылась — Кира, растрёпанные волосы, румянец на лице, смущение.

— Илья… — начала она, глаза бегали, как будто девушка искала слова. — Я с подругами, может, завтра…

Я моргнул, и тут из кухни раздался мужской голос: — Малышка, это суши привезли?

Я ворвался на кухню. Там он — Дмитрий Кравцов. Сигарета, блеск алмазных запонок, наглая улыбка. Он будто специально растянул момент, чтобы мне всё стало ясно.

— Я всё объясню, — попыталась Кира, но он поднял руку и с усмешкой поправил запонки: — Не надо. Он и так всё понял.

Я почувствовал, как в груди всё сжалось. Моя Кира с ним. Его спокойный голос, наглая рожа, усмешка “Я победил”.

Бросил букет на стол, лепестки разлетелись. Замахнулся на сопливого менеджерка. Он посмотрел на меня, фингал, который я поставил ему днем, разросся. Хотел поставить ему и второй, но он сказал:

— Кирочка уговорила меня не писать заявление. Но еще раз меня тронешь, сразу за решетку отправишься. Где и место таким животным, как ты.

Отпустил этого ублюдка.

— Илья! — закричала Кира, но я уже повернулся и вышел.

***

Я шёл по улицам родного городка, и каждый шаг отдавался пустотой. Подмосковье в этот час выглядело так же устало, как и я: серые пятиэтажки, облупленные стены, хрипы «шестерки», которая так и не завелась.

Люди торопились по своим делам, и никто даже не смотрел в мою сторону. Словно я растворился, стал прозрачным. А может, так оно и есть — вернулся, а толку? Никому не нужен. Даже грузчиком не пойти — рука до конца так и не слушается, пальцы будто чужие. Раз в неделю дергает плечо так, что глаза темнеют.

Я представил, как поднимаю мешок с цементом, и он выскальзывает из руки. Как бригадир матерится и гонит прочь. Вот и вся карьера. Смешно.

Кира… даже имя её сейчас резало. Думал — ждет. Думал — вернусь, и хоть что-то будет по-настоящему. Но вышло, что в этой жизни место занято для других. Для тех, у кого руки целые, рубашки выглаженные и запонки блестят.

Я сунул руки в карманы и пошёл дальше, куда глаза глядят. Вечер был тихим, и этот город будто выталкивал меня. Не ждал. Никто не ждал.

Вспомнились одноклассники. Толстый Лёха, которого мы в школе дразнили за медлительность и туповатость, теперь фоткается в костюме за рулём «бэхи», рассказывает в соцсетях, как ездил на Бали. Сопляк Серёга, который всегда списывал у меня алгебру, теперь «директор по развитию» — мать его — в какой-то айтишной конторе. А я? Я в грязи валялся, кровь глотал и ради чего? Чтобы вернуться и услышать, что «у нас для вас вакансий нет»?

Весь этот их корпоративный мир — тачка кредитная, галстучек, улыбочка на пол-лица. Кофе за пять сотен и слова, которые ничего не значат. Сидят в своих башнях Москва-Сити и смотрят свысока. И им хорошо. А мне? Мне даже грузчиком не стать, мешок не поднять. Может, и неудивительно, что Кирка предала.

Они живут, а я — отработанный материал. Только там, на передке, я был нужен. Там всё было ясно: или ты, или тебя. А здесь? Здесь будто все заранее решили, что я уже лишний.

Я свернул на тёмную улочку, где обычно народ шёл с электрички напрямую к домам. Но сейчас — гул, смех, визгливые голоса. Притормозил, посмотрел — у магазина трое пацанов, лет по двадцать, максимум. Один в кепке, второй в спортивке с золотой цепью, третий с банкой пива. А перед ними — старик, седой, худой, с авоськой. Трясущимися руками пытается что-то достать из кармана, а они ржут и толкают его.

— Давай, дед, деньги гони! — крикнул один, вырывая сумку.

— Чё встал, ветеран, герой? — передразнил другой.

Я остановился. И ноги будто вросли в землю. Всё внутри заорало: «Иди и разнеси их к чёртовой матери!» Но разум шептал другое: «Это банда, трое против одного. Ты сейчас не солдат, не в броне, не с автоматом. Убьют — и всё. Кто про тебя вспомнит?»

Я сжал зубы и пошёл мимо. Сердце бухало, руки дрожали. «Не моё дело, пусть сам справляется. Мне и своих проблем хватает».

Прошёл пару десятков метров. Оглянулся. Дед стоял, прижавшись к стене, а эти шакалы всё смеялись и швыряли друг друг его сумку, как игрушку. И в этот момент меня переклинило.

«Ты же всю жизнь шёл за своих, за тех, кто слабее. А сейчас что, отвернёшься? Чтобы потом в зеркало смотреть и видеть труса?»

Злость, что копилась целый день, рванула наружу. Я развернулся и пошёл назад. Уже не думал, что их трое, что они моложе, что могут нож достать. Просто понял: так нельзя.

Старик уже на земле, трое уродов вокруг. Один курит, другой пинает, третий снимает на телефон.

— Эй! — сказал я. Голос у меня хриплый, но вышло так, что они обернулись сразу.

Курильщик ухмыльнулся:

— Чё, дед твой, да?

— Может, и мой, — сказал я и пошёл ближе.

Первый ухмыльнулся и резко двинул кулаком в лицо. Я успел подставить плечо. Хрустнуло, будто кость треснула, но не моя — его пальцы. Он заорал, отвлёкся, а я ударил прямо в солнечное сплетение. Парень сложился пополам, выронил сигарету.

Второй кинулся, с матами. Он был выше меня, тяжелее. Ударил прямо в нос. В глазах вспыхнуло, кровь пошла, но я ухватил его за воротник и дёрнул на себя. Лбом в переносицу.

Хруст. Тёплое. Он осел, стонет, руками прикрывается.

Третий всё это время орал и махал телефоном. Потом понял, что дело пахнет керосином, выхватил складник.

Я уже чувствовал, что сил мало, плечо горит, бок режет болью. Но ноги сами двинули вперёд.

Он махнул ножом наотмашь. Я ушёл вбок, схватил его запястье, крутанул. Клинок звякнул об асфальт. Ладонью ткнул ему в горло — не сильно, но достаточно. Он захрипел и рухнул на колени.

Дальше я тоже пошёл вниз.

Воздуха не хватало, плечо огнём горело, руки дрожали. Плюхнулся на асфальт, прямо в лужу, и подумал: всё, доигрался. Зубами сжал язык, чтобы не отключиться.

Посмотрел на старика — и обмир.

Он уже стоял на ногах, будто и не били его. Лицо спокойное. Смотрит на меня… как-то странно. Вроде обычный дед, а вроде и нет. И мне вспомнилась фигура, которую я видел тогда, в госпитале. В свете фонаря казалось, что один в один с этим дедом.

Я моргнул — и всё вокруг пошло рябью.

Фонарь вытянулся, исказился. Асфальт под руками стал шероховатым, словно сухая глина. Пахло не гарью от сигареты, а дымом костра и мокрой листвой.

Парней рядом уже нет. Только старик. Теперь на нём какая-то длинная рубаха, в руке посох. Точно, это он был тогда в госпитале.

Я выдохнул:

— Чего за хрень…

Дед шептал, будто не мне, а самому воздуху, и слова его были вязкие, нездешние.

И вдруг — мир дрогнул.

Фонарь погас. Звук трассы оборвался. Воздух стал тяжёлым, будто свинцовым.

Внутри меня будто рвануло сразу во все стороны. Тело скрутило, желудок подкатил к горлу, будто в парашютном прыжке. В ушах — вой, рев тысяч голосов, и среди них кто-то хрипло произносил моё имя.

Я дернулся, попытался крикнуть — и в тот же миг грохнулся лицом в землю.

Очнулся я от холода. Земля сырая, прохладная, в траве капли росы. Глаза открыл — и замер.

Небо… оно было какое-то слишком синее. Такое я видел только на картинках, а не в нашем закопчённом Подмосковье. Чистое, высокое, будто даже воздуха в нём больше. Я сел и оглянулся.

Вместо асфальта — луг, дикий, по пояс трава. Ветер шевелил её, и волны шли, как по воде. Пахло землёй, дымом костра и чем-то ещё — свежестью, будто дождь только прошёл.

Я моргнул, потрогал голову: цела. Но вокруг — не гаражи, не пятиэтажки, а лесная кромка и деревянный частокол где-то вдали. Я даже присвистнул:

— Вот это мне прописали по башке…

Сначала я решил, что это всё галлюцинация от удара. Но потом услышал: лошадиное ржание. Резкое, громкое, настоящее. Сердце кольнуло — слишком уж реально.

Я поднялся на ноги, шатаясь. И тогда увидел их.

Человек пять пялились на меня. Высокие, плечистые. На них длинные рубахи до колен, подпоясанные верёвкой. На плечах — домотканые плащи. В руках копья с железными наконечниками, отшлифованными, будто вчера из кузницы. Один держал лук.

Я замер. Даже дыхание перехватило.

Первое, что мелькнуло: реконструкторы. Железо на солнце блестело так, что глаза резало. Фестиваль тут какой-то что ли проходит?

Они смотрели на меня, прищурившись, будто на зверя. Один сказал другому, сиплым голосом:

— Гляди, одёжа-то у него ворожбитная…

Второй хмуро кивнул:

— Лазут. Тащить к старшим.

Я попытался усмехнуться, хотя губы дрожали:

— На фестивалях, вроде, гостей хлебом-солью встречают…

— В яме хлеб-соль найдёшь, — сказал сзади тот, что тыкал меня копьём. — С крысами поделишься.

Меня ловко скрутили: один выбил ноги, второй заломил руку. Боль в плече рванула так, что мир побелел. Верёвка на запястьях грубая, шершавая, врезалась в кожу. Тянули меня как мешок.

Я с усилием поднялся, чувствуя, как земля плывёт под ногами:

— Ага, фестиваль «Погружение в эпоху». Опция «драные запястья» включена по умолчанию.

Меня повели — точнее, поволокли. Верёвка на запястьях жгла, плечо пульсировало в такт шагам, за ноги цеплялись колючки, репей, сухие стебли. Двое шли спереди с копьями, один — сзади, иногда подталкивал древком, когда я тормозил, — «не зевай, лазут!»

— С гнилушника, небось, пришёл, — буркнул один, тот, что с шрамом через бровь.

— Да какой он лазут, — ответил второй. — Ситник такой, городской.

— Не ситник, а плескун, — третий хмыкнул.

Я пытался понять их речь. Слово выловишь, два потеряешь. Похоже на русский, но будто через воду слушаешь.

— Мужики, — выдавил я, — давайте, может, объяснимся… Я без злого умысла.

— Цыц, — отрезал тот, что со шрамом. — Пойдёшь к старшим, там и «объяснимся».

Глава 4. Выверт

Лес разошёлся, и я застыл. Передо мной расстелился ров с водой, чёрный, как пасть. За ним насыпь, и на гребне её — стена из бревён. Не дачная изгородь, а в рост мужчины и даже выше. Каждое бревно заострено, словно копьё великана.

Сверху тянулся деревянный настил — боевой ход. Там гулко отдавались шаги дозорных, а в прорезях-бойницах мелькали лица и копья с мечами. На углах высились башни — крытые тесом, угрюмые, выше стены на полтора человека. Вечернее солнце било в их крыши, и они сверкали, как щиты во время боя.

Пахло смолой и кострами, дым тянулся над стеной, щекотал ноздри. Слышались крики сверху, треск, как будто крепость жила своей жизнью. Всё здесь дышало силой и суровой правдой — не похоже на фанеру или бутафорию реконструкторского фестиваля.

— Городище наше, — сказал с гордостью один из тех, кто меня волок. — Тын крепкий, не возьмут.

Наверху кто-то крикнул:

— Кто идёт?!

— Дозор с поля! Лазутника везём!

Тяжело распахнулись ворота, и меня потащили внутрь.

Первым в нос ударил запах: дым от костров, навоз, сырые щепки под ногами, квашеная капуста и сушёная рыба. После того, как принюхался, можно и осмотреться.

Вглубь городища вились улицы, но не такие, как у нас, а скорее утоптанная земля, покрытая щепками. Вдоль улиц тянулись избы. Каждая — на сваях: подклеть высокая, в ней и склад, и куры с козами могут ночевать. Срубы почти чёрные, брёвна потемнели от дождей и дыма, но плотные, без щелей. Крыши разные: где солома лежит толстым слоем — ветер треплет, где тес в ряд уложен, а где и вовсе дёрн зеленью пошёл, будто изба с шапкой травы.

Но наверху каждой, даже самой бедной избы, — конёк. На нем из дерева вытесаны конские головы или птицы. Городище будто не из досок сделано, а словно звери деревянные в ряд улеглись, каждый дышит дымом и глядит резными головами со своих коньков.

В дверях стояли бабы: длинные рубахи, подпоясаны верёвкой, на головах полотняные платки, на ногах поршни или лапти. Мужики — кто в свите, кто в стёганке, у некоторых на боку ножи блестят, а редкие в кольчугах — видно, дружинники.

Мальчишки с деревянными мечами пробежали рядом, вылупившись на меня, будто духи на автомат с оптикой — и интересно, и страшно так, что хочется домой к мамке под бок.

— Глядь, морской! — крикнул один.

— Не морской, дурья башка, городской он! — рявкнул другой, постарше. — Беги к помойнице, а то вертел твой сгорит!

О чём говорят? Хрен разберешь, вроде слова знакомые, а в предложение не складываются. Слева звенела кузница. На пне — наковальня, рядом меха из бычьей кожи. Кузнец, голый по пояс, только фартук на нём, бил огромным молотом по куску железа. Искры сыплются, запах такой, что будто язык железом обожгло — горькая окалина.

В центре городища — ещё один тын. Не такой длинный, как наружный, но плотный, в два человеческих роста, с воротами под охраной. Внутри — отдельный двор, словно крепость в крепости. Меня протащили туда.

Главное строение сразу бросалось в глаза: высокий сруб, бревна гладко тесаны, тёмные от дыма и времени. Крыша крутая, двухскатная, под самыми небесами. На фронтоне — резьба: переплетённые узоры, звери, птицы. А сверху — конская голова из дерева, вырезанная грубо, но властно, будто живая. Вонзила зубы в воздух, глядит в сторону поля.

И пахло иначе. Не так, как внизу, где дым и навоз. Здесь — смолой, свежими досками, жареным мясом. Чувствовалось: место не простое, а властное. Княжий двор. Или воеводин.

У крыльца — лавки. Там сидят старшие дружинники, рукавами вытирают бороды, шепчутся. Чуть в стороне — амбары, хлев для скотины, колодец с журавлём. Всё под рукой, всё для того, чтобы, если беда придёт, можно было держаться здесь неделями. Вспомнил, что такая крепость детинцем называется.

Мы остановились, мужики посмотрели на дружинников в кольчугах, с копьями. Один сказал властно, будто прочитал мысли дозорных:

— К воеводе. Князя нету, в поле ушёл.

Только сейчас я понял, что внутри детинца стояли два двора — видно было сразу, что один главный, высокий, с крышей крутой и резным верхом, а второй — поменьше, попроще, но тоже крепкий, в бревнах и башенках. Наверное, воеводы. Но разбираться не стал, в голове стучал только один вопрос: «Какого хрена Подмосковье сменилось на былинный Диснейленд?»

Меня протащили через полутемные сени и втолкнули в светлицу воеводы. Сразу ударило в нос: дым, чуть сладковатый запах сушёных трав и жирной гари от лучины. Свет лился сквозь щели в стенах и от тонкого факела-светца в глиняной чаше — тени по углам жили своей жизнью, будто там кто-то шевелился.

Печь настоящая, белёная, не бутафория: устье чёрное от копоти, на лежанке меховой полог, от которого тянуло сухим теплом.

Вдоль стен лавки, сбитые грубо, но надёжно; над ними на деревянных колышках висели щиты — круглые и каплевидные, обтянутые кожей, с железными умбонами. Между ними торчали копья.

На почетном деревянном кресле, обитом волчьей шкурой, сидел широкоплечий мужик лет тридцати с лишним. Не княжеский «теремной» красавчик, а выгоревший в дозорах и походах мужик, с лицом в шрамах, с жёсткой бородой, в кольчуге. Поверх — накидка из тонкой серой шерсти, собранная изящной плетеной серебряной фибулой, которая висела на нем, будто чужая цацка, не соответствовала его суровому облику. У пояса — меч в деревянных, обитых кожей, ножнах; на руке — серебряные перстни с камнями. При нём — двое постарше, может, сотники, и ещё молодые дружинники на лавках — смотрят на меня так, будто я им уже должен.

— Кто таков? — воевода не повысил голоса, но его слова заставили замолчать даже трещавшие до этого лучины.

— Чужой, — сказал дозорный. — С полей. Одежда — невиданная, речь — вразь. Лазут, может. Или ворожбит.

Люди переглянулись. Кто-то тихо трижды сплюнул и зашептал, видимо, заговор. Дерзкие молодые дружинники отвели взгляд в пол, будто я их мог сглазить. И только воевода смотрел мне прямо в глаза.

Я сглотнул. В голове шумело, но язык ещё шевелился:

— Зовут меня Илья… Чернов. Я не лазут, не вор. Я… потерял дорогу.

— И дорогу, и голову с плеч — хохотнул кто-то с лавки.

— Молчи, Гостята, — воевода не повернул головы. Смотрел только на меня. — Откуда родом? Из какой земли?

Я втянул воздух. «Москва» — звучит как бред. «Подмосковье» — ещё хуже.

— С севера, — сказал я, чувствуя, как пот выступает на спине. — Издалече.

Тишина натянулась, как тетива. Воевода барабанил пальцами по гарде меча, не отводя взгляда. Потом чуть наклонил голову:

— Говор у тебя странный. Одежа — не наша. Обувь — тоже. Меча при тебе нет, ножа нет… Лазут из тебя плохой. Ворожбит — тоже. А вот беда от таких и бывает. Ну что, огнем испытаем?

Люди одобрительно закричали и заулюлюкали. Я молчал — шутка реконструкторов или киношников затянулась, скоро должна появиться табличка “Вас снимали скрытой камерой”. Но тут из сеней вышел старик. Тот самый, которого я спасал от гопников! Но только не разбитый городской дедок, а будто он скинул овечью шкуру и превратился в старого мудрого волка: длинная сивая борода распущена, на плечах грубая накидка из серой шерсти, на шее — костяные подвески. В руках — посох с вырезанными знаками, похожими на руны. В глазах — тёмная глубина, как у колодца ночью.

— Погоди, воевода, — сказал он негромко. — С поспехом беду в дом не зови.

— Волхв, — кто-то шепнул. — С ведунами спорить… — и плюнув в пол, оборвал мысль.

Воевода не сразу, но кивнул. Старик подошёл, стал прямо передо мной, вглядываясь так, будто рассматривает не лицо, а мои внутренности. Я попытался удержать его взгляд — и почувствовал, как по спине пробежал холод, а метка на плече начала разгораться.

— Он издалече, — произнёс старик, — сквозь кровь и железо прошел. И знак на нём лежит.

— Какой ещё знак? — спросил воевода.

Старик наклонился, двумя пальцами, как клещами, коснулся моего плеча, там, где шрам. Я дёрнулся.

— Тот самый, — сказал волхв и на миг улыбнулся краешком губ.

С лавок загомонили. Кто-то хмыкнул: «Да он сын лешего», другой — «Волхв дело говорит».

— Ладно, — воевода ладонью пригладил бороду. — В яму его?

— Поторопишься — потешишь вражью силу, — покачал головой волхв. — Дай мне ночь. До утренней стражи — мой гость, а после — суд.

Воевода помедлил, посмотрел на меня так, будто ему не терпелось продать меня на базаре. Потом кивнул:

— Слово волхва — слову князя сродно. А ты, выверт, — он подался чуть вперёд, смакуя это странное слово “выверт”, — если задумал, что… — он чуть обнажил из ножен меч и со свистом вогнал его обратно.

— Понял, — прохрипел я.

***

Меня снова вели, как последнюю скотину, руки выкручены, рёбра ныли. Под ногами жижа чавкала, сапоги дозорных расплёскивали её во все стороны. Я споткнулся о выбоину, грохнулся мордой вниз — в грязь, навоз и солому. Сзади загоготали.

— Гляди-ка, выверт летать не умеет! — хохотнул кто-то.

— А ты что думал, упыри по воздуху ходят? — добавил другой.

Я поднялся на четвереньки, слизал с губ глину и кровь, вытерся плечом. Смех звенел со всех четырех сторон, стражники поддевали меня копьями, в боку снова заныло. Я как мог пытался поймать равновесие.

И вот в этот момент взгляд зацепился за неё.

Она стояла у крыльца княжьего терема, чуть в стороне, и смотрела прямо на меня. Высокая, статная, лицо бледное, как кора у березы, только щеки тронуты румянцем, а губы темно-медового цвета. На ней — рубаха белая, по подолу и рукавам красной нитью вышито; поверх — синяя понёва, переливающаяся, словно река в полдень. На шее серебряная гривна, ожерелье из жемчуга и серебряных монист, которые глухо звякнули, когда она чуть качнула головой. Ее медовые длинные волосы убраны в косу, спрятаны под тонкий убрус, а сверху — очерелье с бисером, что искрился, как иней на солнце.

Княжна или княгиня, подумал я. Тут и гадать нечего.

Я не поэт, но даже меня прохватило: красивее бабы я не видел. И — чёрт меня побери — не просто красивая, а какая-то... настоящая. Будто сама Русь молодая смотрела на меня этими светло-зелеными глазами. И в них — не смех, не презрение. Будто тень сочувствия скользнула. Или, может, мне захотелось так думать. Мужику, даже когда он в грязи, приятно вообразить, что хоть одна баба в мире посмотрела на него не как на падаль.

Я улыбнулся ей.

И тут же в хребтину мне прилетел тычок, такой, что я едва не упал снова в грязь.

— Ты куда зенки таращишь, выверт? — прорычал дружинник. — На княжескую дочь? Да я тебе их выколю, чтоб не шибко смел!

Толпа снова загоготала, а я сглотнул злость. Хотел было что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Лишь мельком глянул на неё снова — стояла, не отвела взгляда. И это жгло сильнее, чем удары их кулаков.

Меня втолкнули в низкую дверцу и спустили по узкой лестнице. Погреб оказался душным и тесным: земляной пол, стены обмазаны глиной, в углу — полка с глиняными горшками и миска с кашей. От неё поднимался пар — густой, вязкий, пахнущий жареным зерном и дымом. Рядом — кувшин с водой.

Я присел, взял миску и не стал ждать приглашения к столу. Армия научила: жри, что видишь. Непонятно, когда еще сможешь поесть. Возможно, в следующий раз это доведется сделать в аду. Каша липла к зубам, в ней хрустели какие-то семена. Воду выпил жадно: она была студёная, будто из глубины, с привкусом камня и чего-то железного, так что зубы сводило.

Пока жевал, голова гудела, и мысли возвращались к тому, что произошло. Первые странности я заметил ещё там, в окопе: как будто воздух дрогнул, небо пошло рябью, тени двигались сами по себе. И здесь, в этом городище, всё кажется настоящим, но… чужим. Никаких декораций.

Я допил воду, сел на земляной пол и уставился в щель, откуда пробивался свет. Но в глазах всё поплыло. Щель стала расширяться, тянуться, как будто сама стена растекалась...

***

Экран дрожал: поле в воронках, рваная земля. Камера зацепила силуэт. Сначала я подумал — человек. Но фигура была непропорционально вытянутая, колени загнуты вовнутрь и не двигалась, словно выжидала. Только повернула голову. Глаза сверкнули — круглые, жёлтые, как у змеи.

Я резко увёл джойстик, картинка качнулась, и связь оборвалась. Экран потемнел.

В блиндаже лампа мигнула. Воздух стал тяжелее, будто давили стены. Послышался звук — когтями по жестянке. Он был близко.

Земляная стена дрогнула, посыпались комья. В пролом просунулся тот, кого я видел на экране: руки, ноги нечеловеческие, кожа блестит, как намазанная жиром. Лицо — будто размытое, только глаза остались: жёлтые, холодные.

Я вскинул автомат. Очередь отбросила его назад, но он не падал. Второй лез сбоку, третий — сверху. Я стрелял, гильзы обжигали пальцы, пахло порохом и железом. Вкус крови резанул горло — ударила мысль, что не только меня они рвут.

Автомат потяжелел. Металл вытянулся, приклад разошёлся в стороны, превратился в гарду с рукоятью. В руках был меч.

Я рубанул. Лезвие вошло в плоть, горячая жидкость брызнула в лицо. Запах — сладкий, гнилой. Я кашлянул, но времени не было. Они уже цеплялись за плечо, когтями рвали кожу, оставляя горящие полосы. Зубы впились в руку, треснули кости.

Я орал и махал клинком, пока их тела не завалили меня. Крики стояли сиплые, с треском, как радиопомехи. И тут всё, моя рука снова отказала.

Тьма рухнула сверху. Я падал в неё, задыхаясь, в глазах расплывались жёлтые круги. Казалось, кости вот-вот треснут, как сухие ветки.

Я то проваливался в темноту, то всплывал к самому берегу — слышал, как где-то наверху капает вода, как дерево постанывает от ночной сырости. Запах глины, копоти, прелого зерна. В бок будто забит клин — дышу коротко, бережно, чтобы не дернуть.

Тёплый отсвет скользнул по потолку, и тень накрыла меня. Сначала — просто силуэт, потом проступили детали: тонкая льняная рубаха с узким воротом, по вороту — красная вышивка мелкими стежками; поверх — синий плащ на фибуле; у висков — серебряные кольца, лёгко звенящие, когда наклоняется; коса — тяжёлая, собранная из волос медового цвета, перехваченная лентой. Пахнет июльской травой, мёдом и речной водой. Лицо — гордое, ровные линии, взгляд светло-зеленых глаз прямой. Княжна. Та самая, с двора.

Мокрая ткань коснулась моего плеча — я взвыл сквозь зубы: вода ледяная, будто прямо из колодца. Она не дёрнулась. Сжала ткань крепче, повела по коже ещё и ещё, вымывая липкую кровь и грязь. Пальцы — сильные и уверенные, по ним и не скажешь, что княжна.

— Терпи, — сказала тихо. Не томно, не ласково — а как медсестра больному.

Я сглотнул. Когда она тронула бок — там, где с того самого ранения дерёт огнём — сперва обожгло, потом жар чуть отступил, мигом стало легче дышать. Ткань отдавала полынью и зверобоем; ещё — золой, как от печи. Каждый раз, когда она касалась меня, шуршала лента косы, а мониста на шее и серебряные кольца у висков чуть звякали. Она тихо что-то шептала в такт движениям, и мне становилось легче.

Она наклонилась ближе, и я почувствовал, как от неё тянет теплом. Наверное, поднесла лампу ближе к плечу — в воздухе стоял тонкий запах пчелиного воска. Она приложила ладонь к моей груди — проверила дыхание, словно считала удары. Ладонь тёплая, тяжёлая — не трепещет, не дрожит, контролирует меня, словно пса на поводке. От этого уверенного давления стало спокойнее. Как в строю, когда рядом свой и знаешь, что он прикроет.

— Вот так, — сказала коротко. И затянула повязку из чистой ткани. В глазах потемнело, я втянул воздух, прикусил губу — металл на вкус, кровь. Она не отняла рук. Сделала ещё оборот, поправила, чтобы не давило на рану. Пальцы работали, как у врача: без суеты, без показухи. Ни капли приторной жалости. Только порядок.

Я хотел спросить: что ты, княжна, тут забыла? зачем? как тебя зовут? На языке вертелось — почти сказал. Она подняла глаза, зеленые, словно молодая трава, серьезные. Губы едва шевельнулись, словно с них собиралось выпорхнуть ее имя… И свет дрогнул.

Глава 5. Когда боги молчат

Княжна будто растворилась в воздухе, так и не назвав своё имя. А может, привиделось? Было продолжением сна о моем последнем дне на передке? Но откуда тогда “бинты” из холстины на моем теле?

Я огляделся. Никого. Только я и мышь где-то в углу шуршит. Лучинка в щели тлела себе, всё тот же запах глины, зерна и холодной воды. Чёрт, даже запах июльских трав и мёда привиделся. Я лежал на боку, и первое, что понял: дышать легче. Не рвёт легкое там, где было ранение. Под пальцами — грубая холстина, свежая, туго натянутая. Под ребром — мягкая набивка, держит. На коже — след трав. Я провёл ладонью по повязке — завязана аккуратно, плоско. Не мужская рука, которая вяжет «как попало», а ровно, с умом.

Усмехнулся и сказал себе: “Бред!” Ну да. Княжна не лазит в погреба к пленным. Её место там, наверху, среди городской знати и мечей ее верной дружины.

— Хорошо, — сказал я шёпотом. — Спасибо тебе. Кто бы ты ни был.

Сел, осторожно, как старик, не дергаясь. Дышать стало как будто легче, правая рука слушалась, словно и не было того ранения.

В проёме погреба показался паренёк лет двадцати, не дружинник, а скорее слуга: тонкие плечи, холщёвая рубаха, на поясе — только верёвка. Смотрел без злобы, даже будто с жалостью.

— Пошли, — сказал он, не дёргая, а скорее поддерживая. — Велено тебя вывести.

Я кивнул. Он повёл узким коридором, потом по двору. Свет ударил так резко, что я зажмурился. После погребной духоты воздух показался холодным и злым, хотя было лишь утро.

На площади тесно: народ сбился кольцом, мужики с топорами, женщины в платках, пацаны толпятся сзади, подпрыгивают, чтоб разглядеть. По краям — дружина: копья вверх, щиты прислонены к ногам. Их десятка два, не больше, но стоят так, что сразу ясно — ни шагу в сторону.

Слуга подвёл меня к каменной плите в центре. Толкнул слегка — без злобы, но так, что я всё же оказался на коленях.

— Встал, — сказал кто-то. — Чтоб видно было, что за зверь.

Я поднял голову. Передо мной — старейшины: седые, сгорбленные, в руках короткие жезлы. Но глядят не как дряхлые — глаза острые, как ножи.

Гул прошёл по толпе:

— Вспомните прорицание! Чужак принесет смерть!

— Сожечь его! Пока не поздно!

— Выверт проклятый!

Каких бед и казней мне не желали эти милые люди, даже дети! Но зато я поймал себя на мысли, что стал понимать их речь — словно за ночь выучил новый язык. А может, привык к говору? Тем более, ничего нового они не предлагали - сжечь, на кол, меж коней. Старейшины переглянулись. Один поднял руку, и шум стих.

— Волхв его глядел, — сказал он. — Коснулся, да слова не молвил. А нынче волхва нет — по дворам ушёл, с вербой, неведомо когда вернётся. Что же нам без него — самим решать?

— Решать нечего, — бросил другой. — Костёр — и конец.

— Торопишься, — возразил третий. — А если он богами послан? Сожжём — прогневаем.

И тут шум разрезал голос, низкий, спокойный:

— Посторонись.

И змейкой пробежал шепоток:

— Воевода Ратибор.

Толпа разом замолкла. Из-за спин вышел тот же воевода, которого я видел вчера. Широкоплечий, в кольчуге, с меховым плащом, с мечом в ножнах. Имя у него было Ратибор — и я запомнил его сразу: лицо выгоревшее, с шрамом, который пересекал левую щёку, глаза — железные, как у человека, что многим приказывал и приказы князя привык исполнять точно. На шее — широкая серебряная гривна, на пальце — толстое кольцо с печатью; сапоги его были из толстой кожи, подпоясан тяжёлым ремнём. Он осмотрел меня взглядом, и в нём было и любопытство, и холодный расчет.

— Волхва нынче нет, — сказал он, оглядывая круг. — Ушёл по своим делам. Значит, и суда не будет долгого.

Шум поднялся, одобрительный, как пламя в сухой траве. Люди продолжали тянуть ту же волынку:

— Верно! На сук его, чтоб ноги болтались, а вороны глаза выклевали!

— В омут, — возразил другой, — камень на шею, и пусть река его примет!

Я ощутил, как у меня внутри всё сжалось. Хоть бы черти драли этого старого деда — второй раз уже подставил! Нагнал честному люду мути по поводу меня и «ушел с вербой». В жопу бы ему эту вербу!

Мне уже на шею привязывали камень, чтобы бросить в реку — а там как боги дадут. Я-то знал, что они нихрена не дадут, как всю жизнь мне никто ничего не подносил на блюдечке с голубой каемочкой. Приходилось вырывать зубами и признание, и деньги, а теперь еще и жизнь. Но, черт побери, я же историю читал, в университет поступать готовился, а не только берцами плац полировал! Я стал перебирать в памяти, как проходили такие суды в Древней Руси.

И мой голос вырвался быстрее мысли:

— Подождите!

Толпа вздрогнула. Несколько человек даже отшатнулись: не ожидали, что я найду силы говорить.

— Перун бьёт громом не просто так — знак даёт. Велес через скотину шепчет. Даже ворона люди слушают: каркнул слева — беда, справа — удача. А я вот пришёл… без оружия, издалече, кровь пролил — и жив остался. Это что же? Разве не знак, что боги меня сюда направили?

Шум стихал. Я видел, как старухи переглядывались, молодые дружинники нахмурились.

— Ты себя с богами ровняешь? — глухо спросил кто-то из толпы.

— Я себя не ровняю, — выдавил я. — Но кто из вас может сказать: «Я знаю волю Перуна»? Никто. Даже волхв не сказал. Может, я к вам явился, чтобы беду от городища отвести.

Воевода прищурился.

— Слова твои хитрые, чужак. Плетёшь, как кузнец узор на железе. Но и кузнецу огонь нужен, чтоб ковать. Где твой огонь?

Я едва не усмехнулся. «Огонь у меня внутри, падлы», — хотел сказать, но вместо этого выдохнул:

— Огонь сам боги дадут. Если я лгу — пусть Перун ударит громом. Если правда моя — вы ещё сами меня звать станете.

На миг воцарилась тишина такая, что слышно было, как ворон каркнул над крышей избы. И все головы поднялись: примета. Люди замялись.

Кто-то прошептал:

— Может, и вправду знамение…

Толпа зашумела. Одни кричали:

— Сжечь! — и плевали в мою сторону.

Другие — уже тише, но слышно:

— А вдруг знак? Ворон же крикнул…

И тут воевода поднял руку, и всё смолкло. Глаза его сверкнули — не как у мудрого судьи, а как у зверя, у которого добычу отнять пытаются.

— Слышу я вас, люди, — сказал он ровно, но в голосе грохот грома стоял. — Но боги силу любят, а не жалость. Так вот и проверим.

Он резко махнул рукой:

— Гостята!

Из-за волны людских спин выступил мужик, и я сразу понял: беда. Высокий, плечи как у буйвола, руки будто дубовые корни, лицо в шрамах, зубы редкие, а глаза злые и весёлые одновременно. Знавал я таких в армии, что живут ради драки.

Толпа загудела:

— Гостята! Славный воин!

— Бился под самой Ладогой, слыхали!

Я сглотнул. Сердце бухнуло куда-то в пятки. Внутри вспыхнула мысль, такая прямая и холодная, что будто сама себе сказала:

Ну всё, звездец. Добрыня тогда размазал меня за полминуты, а этот выглядит сильнее его в сто раз.

Воевода развеселился:

— Вот и видно будет, выверт. Если боги тебя послали, они в бою не оставят. Если нет — Гостята тебя в землю вобьёт.

Гостята шагнул вперёд, поправил ремень, ухмыльнулся всеми своими щербатыми зубами.

— Ну что, вестник богов, потанцуем?

Воевода сел на лавку, как на судейский трон, положил ладонь на рукоять меча — не вмешается, но всё видит.

— По обычаю, — крикнул один из старших, — до крови и падения. Кто не встанет — тот и проиграл.

Гостята хмыкнул, выдохнул и рванул на меня.

Первый удар — прямой, кулак как молот. Я едва успел уйти вбок, но плечо полоснуло болью — словно кувалдой задело. В глазах потемнело, но я удержался на ногах. Толпа загудела:

— Ну, понеслось!

Второй удар я пропустил — в рёбра. Воздух вышибло, я согнулся, хриплю, глаза слезятся. А он ещё и пнул коленом в бедро, так что ноги едва держат.

Ну всё, — мелькнуло, — сейчас закопают меня тут же.

Я начал пятиться, держась на ногах, подставлял локти, будто защищаюсь. Гостята засмеялся:

— Смотри, волчонок зубы прячет! Сейчас я тебе рёбра выщелкаю!

Пока Гостята красовался, я заметил: когда он бьёт справа — всегда выставляет ногу вперёд, чуть разворачивается. Слишком широко шагает.

Я дождался, когда он снова замахнулся. Притворился, что споткнулся, и вдруг рванул вниз — ухватил его выставленную ногу обеими руками и дёрнул со всей силы.

Гостята охнул, потерял равновесие и рухнул в грязь, распластавшись. Толпа заревела.

Я не стал ждать — навалился сверху, коленом вдавил его плечо, а кулаком врезал прямо в скулу. Хрустнуло. Второй раз — в нос. Третий — в висок. Кровь брызнула, Гостята задергался, но уже слабо.

— Довольно! — рявкнул воевода. Но я ещё ткнул кулаком в землю рядом с его ухом — чтоб все видели, я мог добить.

Встал, шатаясь, руки в крови, сам весь в грязи и пыли. Толпа замерла. Потом кто-то крикнул:

— Боги с ним!

— Видали, как повалил Гостяту?!

Круг расплылся, шум стихал, как прибой после бури. Гостята сидел в грязи, нос у него вбок, кровь по рубахе. Его дружки отвели, глухо ворча.

Воевода поднялся с лавки, голос его бил, как топор по чурбану:

— Бился, чужак, не как смерд, а как воин. Но и кровь пролил без меры. Закон велит — поединок до крови, а не до смерти. Запомни.

Толпа зашумела:

— Сильный!

— Может, боги и вправду прислали?

— Али лукавит, ворожбит проклятый.

Воевода глянул на старейшин, те пожали плечами: каждый теперь опасался сказать лишнее. А я стоял, глотал воздух, сердце колотилось, плечо ныло, но внутри — огонь! Я выжил, я победил, я доказал! Оглядел толпу.

И тут взгляд зацепился — там, выше, из резного окна терема мелькнула лёгкая фигура. Лицо — бледное, глаза зеленые, волосы под повязкой. Она смотрела — не моргала, не отводила взгляда.

Я выдохнул — будто стрела пробила грудь. И понял, ради чего мужчины во все времена проливали кровь с радостью, ради взгляда такой, как она.

Но она сразу отступила в глубину палаты. Словно и не было её. Только лёгкий занавес качнулся. Ну, княжна… ты будто лебедь над водой. Крыло блеснёт — и нет. А я тут, в грязи и в крови.

К воеводе быстро подошёл дружинник — не из его людей. Сразу видно, воин князя — сапоги из красной кожи, на поясе серебряная пряжка, рубаха с узорным ткачеством по подолу. Даже кольчуга блестит, будто её только что протёрли песком. Не зря княжеская дружина — «лучшие из лучших». Воеводские рядом с ними — мужики попроще: свиты потёртые, кольчуги с заплатами, у кого и вовсе стёганка вместо железа.

Дружинник князя, не глядя на нас, ровно сказал:

— Ратибор, княжна Миловлада тебя к себе просит.

Миловлада, так вот как ее зовут.

Воевода обернулся на терем, улыбнулся окну, в котором я миг назад видел княжну, и сказал:

— Силы у тебя есть, чужак, — сказал он, щурясь так, будто пробовал на вкус каждое слово. — А толк от силы какой?

Он провёл ладонью по бороде, глянул на своих людей и сказал скорее им, а не мне:

— Князь ушёл в поле со старшей дружиной. Мы тут одни сидим. И что имеем? Засеки в лесу — держать надо. Дороги — сторожить. Слух идёт, будто лихие люди сошлись в шайку: то обозы режут, то деревни палят. А ещё хуже: бабы на посаде шепчут, будто в чащах светятся огни и ночью слышно вой — не звериный, и не людской.

Он сплюнул в сторону.

— Так что ж мне, с тобой цацкаться?

Кто-то из дружинников хмыкнул:

— Пущай в дозор. Там и видно будет, кто он.

Гул прошёл по толпе: не радостный, но одобрительный. Люди понимали — в дозоре смерть ходит рядом, и новичку там или выплыть, или утонуть.

Воевода кивнул, будто сам себе.

— Так и будет. Берите его в дозор. Пусть машет кулаками там, где это нужнее.

Он наклонился вперёд, посмотрел прямо в глаза.

— А не вернёшься — никто и не всплакнёт. Такую цену выверты платили во все времена.

С этими словами воевода встал, поправил на плечах шерстяную накидку, и люди расступились. Он ушёл в княжий терем со своей свитой, оставив за собой тягучую тишину, словно отсёк ножом всякие разговоры.

Меня привели в гридницу — длинный деревянный дом, пахло там дымом, копчёным мясом и людским потом, по углам лежало оружие и доспехи, на стенах — рзвешаны щиты. Крыша низкая, стены закопчённые, в углу чадила жаровня. По лавкам сидели дружинники — ели, пили, переговаривались. Кто-то стучал ножом о доску, кто-то плескал квас в глиняную чашку.

Я сел на лавку. Передо мной поставили глиняную миску — густая ячменная каша с кусками сала. Дали похлёбку из репы и моркови. Протянули хлеб — тёмный, тяжёлый, из ржаной муки. И кружку кваса. Я ел, не разбирая вкуса, только проглатывал, как голодный пес. Сытость накатила сразу, даже в плечах потеплело.

— Эй, выверт, — окликнул меня кто-то с другой лавки, — не худо ты махал руками. Я думал, Гостята тебе кости в решето обратит, а ты его обманул, хе-хе.

Я поднял глаза. Парень — совсем молодой, лет четырнадцати, не больше. Лицо белое, на щеках румянец, глаза голубые, ясные, почти прозрачные. Я видел его в первый раз, но его лицо показалось очень знакомым. На нём домотканая рубаха с красным вышитым воротом, поверх — кожаный ремень. Улыбка открытая, беззлобная.

— Я — Радим, — представился он, гордо выпрямившись. — Завтра мы с тобой в дозор пойдём.

Я едва не поперхнулся квасом. Этот пацан — в дозор? Да он же сопляк, щёки ещё толком брить не начал.

— Завтра? — переспросил я, глядя на него с сомнением. — С тобой?

— А что, боишься? — хмыкнул Радим. — У нас каждый в дозоре бывал. Кто раз да выйдет — уж не мальчишка, а воин.

Я промолчал, снова взялся за кашу. Но внутри сжималось: этот парнишка может и не вернуться, а я с ним же в пару пойду.

Радим сел ближе, заговорил шёпотом, словно боялся, что дружинники услышат:

— Князь в поле. С дружиной ушёл на рубеж, к верховьям реки. Там лихие люди шататься начали, из-за границы теснят. Говорят, может и половцы дошли. Вот князь и выехал с силой. Когда вернётся — никто не знает. Может через неделю, может через месяц. Воевода здесь за старшего.

Я кивнул. В голове крутилась мысль: а если князь застрянет в походе, то решать мою судьбу некому? Тогда этот бородатый воевода, который сразу меня невзлюбил, — единственный судья…

Вечер тянулся лениво. После ужина мужики разомлели, кто-то тянул струну гуслей, перебирал, выводя тягучую, как конец лета, мелодию. Кто-то резал ножом по деревяшке — вырезал птичку или коня, чтобы руки не скучали. Но разговоры сами собой свернули к дозору.

— В прошлый раз ходили на северный путь, — сказал широкоплечий с косой до плеч. — Слышим в чаще треск, будто кабан ломится. Выскочили с копьями — а там пусто, только дым в воздухе стоит. Дым есть, а костра нет.

— Чего думать, лес там лихой, — вмешался другой, бородатый, с грубым голосом. — Это всё морочный курган. Кто туда ночью сунется — не вернётся.

Ну вот, начались эти сказки, как дед насрал в коляску. Мне и дома было тошно и смешно, когда Кирка про экстрасенсов что-то говорила. Но то баба, а здесь мужики с мечами. Я не выдержал:

— У меня батя как-то напился, так неделю по углам красных гномиков топором гонял. Гномиков не убил, а вот стенку икеевскую изрубил в щепу.

Мужики вылупились да меня, будто не поняли. Один рванул струну гуслей и начал рассказ:

— Слушай и запоминай, чужак! Холм, что за рощей, морочным курганом зовется. Там старшую дружину хоронили давно, ещё за два рода до нынешнего князя. Сначала жгли их на кострах погребальных, а потом угли с костями под землю везли, холм насыпали. И коней туда же, чтоб в Грай не пешком шли. Но после страшной сечи на реке не поховали воинов как следует, просто в землю сложили — без коней, без погребального костра, без просьбы богам приютить их в Грае. Наши старики помнят: воины были грозные, в кольчугах, с мечами прямыми. Всё туда легло, в землю. И прогневались воины - за землю нашу кровь проливали, а их, как собак…

Слыхал я от матери: ходил туда один пахарь, хотел железа добыть — мол, меч бы перековать да на хозяйство пустить. Да только вернулся он весь седой, глаза как у мёртвого. Молол, будто под холмом шум стоит, будто коней стреноженных слышно и голос зовёт: «Стань с нами». Неделю пожил — да и в петлю полез.

С тех пор туда — ни ногой. Волхв говорил, что в том холме сила навья, и кто её заденет — того ночь заберёт. А как туман поднимется — и вовсе видно, будто огоньки над курганом плавают и дружинники мертвые пируют и секутся.

Струна гуслей задрожала в последний раз, и звук умер. Изба погрузилась в тишину, казалось, на целую вечность. А потом кто-то глотнул кваса, хохотнул и наклонился ко мне через лавку:

— Ну что, выверт, готов к завтрашней прогулке? У нас весело, скучать не дадим!

Глава 6. Твари из мрака

— Подъём, — прозвучало в тёмной гриднице. — Заря близко. Кто в дозор — собирайся.

Ждан, старший дозора. Широкие плечи, на голове — старый шлем без тульи, просто железная «шапка», виски седые, борода густая, коротко подрублена. На нём — плотный серый кафтан с нашитыми кожаными заплатами. Глаза тёмные, быстрые, будто он каждую мышь в углу успевает заменить.

Он обвёл нас взглядом и кивнул:

— Радим — идёшь. Степан — тоже. Касьян и Ладимир, собирайтесь. А чужак… посмотрим, бегает ли он так же быстро, как языком ворочает.

Кто-то хмыкнул, и по гриднице прокатился короткий смешок.

Мне дали чужой кафтан — грубошерстный, с чужого плеча, пахнущий дымом и застарелым потом. Вместо оружия в руки сунули короткое копьё с обрубком древка.

Я натянул кафтан, рассмотрел копье и почувствовал, как тяжесть железа в руке странно успокаивает. Не автомат, конечно. Но хоть что-то.

— Ладно, — Ждан убедился, что все готовы. — Сидеть в тепле каждый может. А за стеной и лес, и люди лихие, и такое, чего в городище лучше не поминать. Пошли!

При свете разгорающейся зари — и когда меня, на минуточку, никто не пытался ни сжечь, ни посадить на кол, — я наконец-то толком разглядел городище.

Люди живут тесно, скученно, но вместе: тут баба выметает сени берёзовым веником; там пацанёнок карабкается на крышу, поправляет солому; мужики чинят поваленный дождями частокол. И никто не отлынивает: один работает — все видят, один халтурит — тоже все видят.

И их защищают стены. Высокий земляной вал, поверх — частокол из дуба, свежие колья вбиты так плотно, что и мышь не пролезет. По углам — башни с тесовыми крышами, грубые, но крепкие. Перед валом — ров, местами ещё полный воды, блестящей на солнце, и оттуда тянет сыростью.

Я смотрел на это всё и думал: черт побери, жили они правильно. Вместе, плечом к плечу, и каждый знал: твоя стена — это и мой щит. А у нас что? В моём Подмосковье сосед может сдохнуть — и никто не заметит. В Москва-Сити всё решает, у кого папа круче и у кого толще кошелёк набит.

И вот только вопрос свербил в голове: куда всё-таки я попал? зачем меня сюда швырнуло? Вернусь ли я обратно — или это уже и есть моя новая жизнь?

Мы двинулись за Жданом к воротам. Утренняя дымка лежала низко, будто небо само хотело спрятать городище от чужих глаз.

И тут меня кольнуло — словно чья-то лапа скользнула по спине. Я вспомнил, как недавно сидел над пультом дрона: картинка рвалась, дрожала, и сквозь неё вдруг проступили те самые глаза. Холодные, немигающие, ящеровые. И будто бы сам воздух тогда шевелился, как от жаркой волны.

Я встряхнул головой. Сейчас конец лета, солнце греет, пахнет дымом и скошенной травой, а не гарью войны. Но память ударила так остро, что на миг я всерьёз поверил — стоит моргнуть, и увижу это и здесь: за стенами, в лесной тьме.

— Чего встал, выверт? — толкнул меня плечом тучный Касьян. — Зенки протри.

Мы шагнули под створы. Дубовые ворота, обитые железом, скрипнули, и стража провожала нас взглядами так, будто прощалась навсегда. За порогом — сразу резкий запах сырости, хвои и прелой травы.

Ждан шёл первым. На нём — кольчуга поверх суконного кафтана, за плечами лук, на поясе топор. Он двигался неспешно, но так, что мы все держали его темп, не отставали и не забегали вперёд.

— Не зевайте, — сказал он, не оборачиваясь. — Дорога наша, да не совсем.

Я шёл следом, оглядывался. Слева Радим, на плече его щит, слишком большой для такого юнца. За нами ещё двое: молчаливый Степан, гладковыбритый мужик лет пятидесяти, с длинным охотничьим ножом и луком, и Ладимир, молодой парень с белыми волосами до плеч. На поясе у него висел короткий меч. Замыкал дозор Касьян, огромный рыжий широкоплечий мужик, с топором, он уже через полчаса начал тяжело дышать.

Тропа вилась меж стволов. Где-то вдали дохнуло болотом. Слева мелькнуло движение — белёсая тень меж кустов. Я оглянулся и поймал взгляд Ладимира. Он хмыкнул:

— Не бойся, чужак, это волчица с выводком. Здесь их тропа, они хозяйничают.

Тропа будто живая — то вьётся змейкой, то глотает ногу в песке, то прячется в папоротниках. Конец лета, воздух ещё тёплый, но в чаще уже пахнет прелью и мокрой листвой.

Речушка встретилась мелкая, вброд перешли без труда. Только молчавший всю дорогу Степан сказал хрипло:

— Следы. Смотри.

Мы остановились. На сыром песке — вмятины, не звериные. Человеческие. Но какие-то странные — пальцы разъезжались в стороны, будто ступали босиком, но не по-людски.

— Вчерашние, около заката — сказал Степан, приложив ладонь к песку.

— Лихие? — спросил Радим, побледнев.

— Лихие не бродят так, — буркнул Ждан. — Они знают тропы, а эти вброд пошли. Идем дальше, и повнимательнее!

Через пару шагов мы увидели, как на кусте висела серая тряпка, будто лоскут, оторвавшийся от одежды.

Ждан взял, понюхал и сморщился.

— Костёр рядом был.

И вот тут я впервые понял: нас, может, и шестеро с оружием, но лес в этот момент — против. Он слышит, как мы дышим, как скрипят ремни и шуршат шаги. И тот, кто тут оставил следы, ближе, чем мы думаем.

Мы шагали дальше, и вдруг лес будто заткнулся. Ни птиц, ни стрекота. Только наши шаги и редкий треск ветки.

Я сразу это почувствовал: так же, как на передке, когда в секторе тишина — значит, кто-то смотрит на тебя.

— Стой, — сказал я и поднял руку.

Ладимир захихикал было:

— Ты ещё покомандуй…

И тут — свист. В лицо! Я успел пригнуться, и стрела вонзилась в дерево за мной, задрожало древко.

Все рванулись кто за щиты, кто под укрытие. А я уже знал: если сейчас дать засесть, нас просто пересчитают, как кур на птицефабрике.

— Вон! Справа! — я показал рукой, потому что краем глаза уловил движение.

Ветви разошлись — и действительно: тень, худая, в лохмотьях, со второй стрелой на тетиве. Но он не ждал, что его заметят. Я метнул камень, что под ногой был, прямо в рожу. И тень спряталась в кусты, стрела ушла в небо.

— Дурень, — рыкнул Ждан, но голос у него дрогнул не от злости, а от удивления.

Радим таращился на меня, будто я кикимору за волосы из реки вытащил.

— А говорили — покомандуй, — хмыкнул я, сам ещё чувствуя, как сердце молотит в горле.

Ждан подошёл к кустам, вернулся с обломком стрелы в руке. Глянул на меня пристально.

— Видит Велес, выверт, руку к бою имеешь.

Мы шли к полудню, дорога вытягивалась меж перелесков, а потом выскочили на поляну. Сухая трава примята, кострище ещё тлело. Но углей не трогал ни дождь, ни ветер — как будто кто-то только что ушёл. Ждан присел, провёл ладонью над золой, буркнул:

— Горячо. Но где ж люди?

Следы вели в сторону леса. Я глянул — и похолодел. Поначалу вроде обычные: босые ступни, широкие пятки, мужики шли. А присмотришься — пальцы длиннее, чем у всякого человека, и ноготь будто коготь, в землю впивается.

— Это что ещё за херь, — пробормотал я, не удержавшись.

Радим уже стоял в сторонке, бледный, но молчал. Касьян плюнул в траву и сказал:

— Нелюдь шастает. Я говорил.

Ждан подался вперёд, оглядел нас. В его голосе не было дрожи, но глаза стали жёсткие, будто камень:

— Языки прикусили.

Мы двинулись дальше, и мне казалось, будто лес вокруг слушает. Шорохи не такие, как всегда, птицы молчат, даже кузнечики — и те стихли. Тишина липла, как паутина.

Я поймал себя на том, что сжимаю кулаки. Хотелось схватить автомат — но за спиной лишь кривоватое копьё, которое мне с утра сунули. Я вскинул его, как штык, и шагнул рядом с Радимом. Пацан дышал часто, будто зайчонок, но старался держаться.

Тропа словно размывалась: ни дороги, ни звериной тропы, только тёмные кочки да корни, похожие на скрюченные пальцы.

Ждан поднял руку, мы остановились. Тишина стояла глухая, как в блиндаже, когда глушилки давят эфир. Я ощутил, как по коже побежали мурашки.

— Слышите? — спросил Радим.

Я ничего не слышал — и именно это пугало. Лес не должен молчать так.

И вдруг впереди — движение. Не человек, не зверь: силуэт, низкий, сутулый. Сначала — одно пятно, потом два, потом три. Склонились, будто принюхиваются.

— Лесовики, — прошептал Касьян. — Нелюдь.

— Да тихо! — резко бросил Ждан, и все застыли.

Я вгляделся: в просвете между деревьями что-то двигалось. Глаза — жёлтые, светились сами собой, не отражая света. И как только я отметил это — внутри всё сжалось: именно такие я видел там, в окопе.

Существо шагнуло вперёд. Ноги кривые, руки до земли, пальцы с когтями. То ли тень, то ли дым так влиял — оно словно дрожало в воздухе, как мираж. И не одно — их было пятеро. Моя метка на плече разгорелась пожаром, словно кто-то на на этом месте рвал кожу изнутри.

Ждан поднял топор:

— Держим строй. К кругу.

Мы сомкнули оружие, как могли. Радим стоял рядом со мной, руки у него дрожали, но он не отступил. Я сжал зубы. Всё нутро кричало: «Да это бред!»

Полулюди-полутвари не кидались. Они кружили, скребли когтями по стволам, хрипели. И от этого звука волосы на затылке вставали дыбом.

Я понял: или мы дрогнем, или они кинутся. И выдохнул сквозь зубы:

— Ну, суки, подходите.

Первый рванулся с визгом, будто разодрали сырое железо. Прыгнул, вытянув когти. Я выставил копьё — древко дрогнуло, удар отдался в плечо, но наконечник вошёл в чёрное мясо. Существо зашипело, вывернулось и попыталось обойти сбоку.

— Дави! — рявкнул Ждан. И рубанул второго прямо в пасть. Тот дёрнулся и отступил.

Но третий налетел на Радима. Мальчишка закричал, упал на спину, а сверху на него навалилось это, глаза горят, рот — полный чёрной слизи. Я не думал — метнулся вперёд, схватил обломок дерева и вломил по башке. Хрустнуло. Тварь взвыла, слизь брызнула на руки, жгучая, как кислота. Я заорал, отбросил её, а ладонь — вся в волдырях.

Четвёртый поднял руки, будто молился, и воздух вокруг нас дрогнул. Словно внутри головы начал гудеть рой пчёл. Ладимир завыл, закрыл уши, рухнул в грязь. У меня перед глазами поплыли круги, как от глушилки на экране дрона. Я сжал зубы, вонзил копье в бок твари.

Другое существо с жёлтыми глазами прыгнуло прямо на меня. Я уже не успевал. И тогда сделал то, что на передке спасало не раз: шагнул вперёд, туда, где противник меньше всего ждёт. Тварь пролетела мимо, когти лишь чиркнули по плечу. Я развернулся, ударил её всем телом, прижал к земле и вогнал в горло копье.

Рядом легла другая тварь, которую Степан подстрелил из лука.

Она затрепыхалась, зашипела — и вдруг растворилась, будто дым на ветру. Остальные завыли и рванули в лес. Лишь один ещё дёрнулся — Ждан вогнал ему нож под рёбра и отбросил.

Лес снова загудел, птицы закричали, как ни в чём не бывало.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как с ладони стекает слизь, а грудь пульсирует болью. Радим лежал, но жив, только в глазах стеклянный ужас.

— Вот и выверт, — сказал Ладимир. — Твари его первым и выбрали.

Я посмотрел на Ждана. Тот молчал, глядел в лес. В его глазах не было страха, только злость.

— Не лесовики это, — наконец произнёс он. — Хуже. Скажем воеводе — решать ему. А сейчас — догоним и узнаем, что за гости к нам пожаловали.

Пошли дальше, Ждан поднимал руку: то шаг ускорить, то остановиться. Опытный командир, он не давал нам идти прямо — всё время ломаной линией, будто боялся, что на нас сверху глядят.

Но мы никого не нашли. Только следы черной крови и слизи на папоротниках и тёмные вмятины в траве.

— Привал, — сказал Ждан наконец.

Мы выбрали сухую полянку меж елей. Дозорные молча сняли котомки, кто-то вытащил засоленное мясо, кто-то лук и хлебцы. Развели огонь, и вскоре в воздухе повис густой запах жареного мяса.

Кто-то пустил вполголоса протяжную песню, другие подхватили. Не веселье — больше упрямое напоминание, что мы живы.

Я сел рядом с Радимом. Он хрустел сухарем и глядел на меня с сияющими глазами, но молчал. Только плечом толкал, мол, «ну ты дал».

Ждан сел напротив. Медленно, без улыбки сказал:

— Ладно дерёшься. Не зря с нами пошел.

Я усмехнулся. Эти слова были как приговор: мол, живёшь с нами, не зря хлеб жуёшь. Не зря тебя воевода помиловал. Касьян протянул мне хлеб.

— Что это за зверь? — спросил я, ломая ломоть. — Не похожи они на разбойников.

Ждан глянул на огонь. Пламя сверкнуло в его глазах.

— С недавних пор шастают. Не волки, не медведи, на ящериц похожи, да только сам видел, лес мороком их прикрывает — не разглядеть. Людей рвут — так, что костей не собрать. Но ни золота, ни оружия почти не берут. Словно, только плоть и кровь им нужна.

Он перевёл взгляд на меня, и голос стал жёстче:

— Шел обоз с данью по северной тропе. Нашли потом... что от них осталось. Шлемы разломаны, кольчуги разорваны когтями. Но мешки с медью — целы. Слыхал кто, чтоб лихой разбойник не взял добро?

Тишина за костром стала вязкой. Даже песни смолкли.

Я почувствовал, как у меня по спине ползёт холод. В голове крутилась только одна мысль: они не ради добычи. А ради чего тогда?..

Пламя потрескивало, тени от деревьев ложились длинными лапами, будто сами тянулись к нашему костру. Радим перестал хлебать похлёбку и сказал:

— Может, они с морочного кургана?

— А я слышал, — сказал Ладимир, — будто то не твари вовсе, а люди, только из шкуры своей вышли. А предки их совокуплялись со змеями.

— Хватит, — сказал Ждан и пихнул Ладимира в бок. Голос его был как удар топора. — Языки прикусили. Не бабы у печи сказки рассказывать.

Ждан, отломив себе кусок хлеба и неторопливо пережёвывая, сказал негромко, но так, чтобы каждый у костра услышал:

— В городище про ящеров — ни слова. Не хватало ещё бабий визг поднять. Доложим воеводе. А уж князю — когда вернётся.

Касьян пробурчал:

— А когда ж вернётся-то?

Ждан прищурился, покрутил нож в пальцах.

— К первому снегу обещал. Миловладу замуж выдавать.

Слова эти зацепили сильнее, чем новость про разодранных людей при обозах. Я сразу увидел её — стройную, статную, в длинной рубахе и синем плаще, с косой, что текла, как мед. Вспомнил сон — как она наклонялась надо мной, как губы шептали, собираясь назвать имя. Я сжал пальцы так, что костяшки хрустнули. И спросил:

— Жених у нее уже есть?

Ладимир посмотрел на меня, будто ужаснее глупости в жизни не слышал, и сказал:

— Воевода. А что, выверт, и тебе княжна приглянулась?

Я отвёл взгляд. Удар был чёткий, без лишних слов. Что мне до их княжеской дочки и ее супружеских хороводов? Но нутро кольнуло. Мужик знает: как только в груди кольнуло, значит, зацепило по-настоящему. Будто тебе показали блеск дорогого клинка, а потом сказали: в руки не возьмёшь, чужое. И ты киваешь, понимаешь, это правильно — но внутри зудит. Потому что запретное всегда острее.

Растёр ладонью щетину, чтобы не выдать себя. В моём мире тоже бывало: вроде и знал, что девка не для тебя, а всё равно взгляд тянется. А она даже на тебя не смотрит, идет себе с телохранителями в дорогой шубе и садится в Гелик к генералу или бизнесмену.

Ладимир продолжал болтать:

— Эх, скорее бы погулять на свадебке! Мед-пиво будем пить от зари до зари!

Касьян нахмурился:

— Погоди, давно она уже просватана, а князь всё свадьбу откладывает. То он в походах, то дочь у волхва учится.

Я спросил:

— Так Миловлада — ворожея?

Ладимир засмеялся:

— Да ты что, больше не мели такой крамолы, иначе тебя в бочку с дегтем кинут и в перьях потом вываляют.

Я усмехнулся:

— Уже хотели!

А Ладимир продолжал:

— Сила рода в ней сошлась великая. Она не просто дочь князя, но и выбранная богами. Говорят, она и Будущее может предсказывать, и ход времени менять, и во снах путешествовать, и врачевать…

Ладимир поймал суровый взгляд Ждана и Касьяна и заткнулся на полуслове. А я подумал: действительно достойная девушка, честь рода и чистая душа, как лебедь белая, раз даже солдатня в лесу не просто не отпускает сальные шутки о ней, но и слово боится сказать лишнее. Или воеводу, ее жениха, боятся прогневить?

Дружина дежурила по очереди, я завернулся в кафтан, подложил под голову руки и смотрел на угли костра, пока глаза сами не сомкнулись.

В темноте я увидел Миловладу. Стоит, будто рядом, в белом, светло-зеленые глаза улыбаются. Посмотрела на меня и будто мысли прочитала, ушла. Я знал, что даже если сказки про “путешествие во снах” правда, она не могла бы ступить сюда, к нам, в коптящий дым костра, среди потных мужиков, среди криков воронов и запаха крови. Княжна — для светлицы, для пиров и княжеских приемов. Для воеводы, к которому её уже сосватали. Он не бог, не герой. Мужик, да. Силен, богат, власть имеет. Но чем он лучше меня? Чем?

Злость так и хлестнула. Я ведь не хуже. Я знаю, как держать оружие, как выстоять, как кровь глотать и не сдаваться. А он? Просто богатый и наглый. Справедливо ли это? Сказал себе: да, Илья, справедливо, и нужно смириться.

Рассвет только брезжил, тянулся серым светом сквозь ветви сосен, когда меня выдернули из сна чужие крики. Я вскочил, в воздухе стоял запах гари и чего-то кислого, едкого, металлического. У костра корчился Радим — молодой, совсем ещё зелёный, глаза закатились, дыхание рваное, изо рта хрип.

Он протянул мне свою ладонь. Она распухла, почернела, будто обожжённая, по руке к локтю уже поднимались тёмные жилы. Радим смотрел на меня сквозь слезы, протягивая черную, рваную ладонь:

— Ящур полоснул.

Глава 7. Меж двух дорог

Радима крутило у костра, будто его живьём кинули в огонь. Плечи ходили ходуном, зубы скрипели. Ладонь — уже не ладонь: чёрная, опухшая головешка. Пальцы сжаты, словно в коготь срослись. По руке вверх тянулись жилы, тёмные, как смола, пульсировали. Я спросил:

— Вчера ранили?

Он смог только кивнуть.

— Дурак ты, Радим, — вырвалось у меня. — Надо было сразу сказать.

Радим с трудом разлепил губы, хрипнул:

— Я… я думал… вытерплю…

Я сжал зубы. Видел таких «героев» на передке. Тоже щерились, отмахивались — «ничего, командир, пустяк». А через сутки лежали в санчасти, в бреду, с гнилью по всему телу.

Радим дышал всё тяжелее. Плечи подрагивали. Я глянул на него и подумал: дурачок. Решил быть взрослым воином, а повёл себя как салага. Скрыл ранение. А это почти всегда кончается одинаково — хреново.

Казалось, спокойным был только Ждан. Он крикнул:

— Держать Радима!

Касьян и Степан взяли его за руки, парень почти потерял сознание, его голова свесилась. На землю капала черная слюна. Ждан достал из-за пояса топор:

— Если руку оттяпать, может, и выживет.

И взмахнул топором рядом с рукой парня.

Я рванулся вперёд:

— Стоять! Отрубишь руку — конец его службе. Что родителям его скажешь?

Топор замер в воздухе. Все переглянулись: в глазах и страх, и неуверенность. В это время Радим дёрнулся, закусил губу и начал звать маму. От руки пошёл запах, будто металл в уксусе вымочили.

— А что ты предлагаешь? Долго он не протянет, — хмуро сказал Ждан. — Мы в глуши. Лекаря нет.

— Есть, — пробормотал молчаливый Степан, мрачный, как грозовая туча. — Ведунья-лекарка. В трёх вёрстах отсюда, по оврагу.

По лицам мужиков сразу пробежала тень. Касьян сплюнул:

— Да ну её. Старуха злая, за каждое слово цену дерёт. Говорят, и смеётся, и измывается. Кто ходил — назад упырем возвращался.

— Лучше сдохнуть от ящура, чем к ней идти, — пафосно добавил Ладимир.

Я сжал зубы, глядя на Радима. Парень открыл мутные глаза и вцепился в меня взглядом. Будто просил: «Не дай».

— Слушайте, — сказал я, подхватывая его на руки. Он был горячий, липкий от пота, лёгкий, как мальчишка. — Хотите — тряситесь от страха перед бабой дальше. Хотите — лясы точите до вечера. А я иду.

Я поднялся и шагнул в сторону оврага.

Ждан выругался тихо:

— Упрям, как баран.

И махнул рукой своим:

— Ладно. Пойдём. Дорогу покажем.

Шли молча. Только Радим стонал, и по его руке поднимались всё новые тёмные жилы, будто корни чего-то чужеродного прорастали в его теле.

— Держись, — пробормотал я. — Не дам тебе сдохнуть.

И тут Ладимира снова прорвало:

— Говорят, ведунья кровь видит на человеке, ещё до того как рана открыта. И смеётся…

Ждан резко оборвал:

— Молчи! Не на базаре. Идём.

И мы пошли в туман оврага, туда, где ждала старуха-ведунья, про которую даже мужики предпочитали не вспоминать без нужды.

Овраг вывел нас к поляне. Там, меж скособоченных сосен, стояла изба — низкая, тёмная, будто прижалась к земле, чтобы не попасться на глаза солнцу. Крыша её заросла мхом и травой, и казалось, будто дом вырос сам, как кочка. Стены кривые, брёвна с сучьями, обмазанные глиной, на углах торчали корни, словно лапы.

Мы остановились в отдалении, не решаясь подойти ближе. Никто не спешил стучать в дверь. Радим тяжело дышал у меня на руках, и это дыхание было единственным звуком — даже птицы тут не пели.

— Чует, что пришли, — пробормотал Касьян.

— Или уже давно ждёт, — добавил Ладимир.

Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу. Даже Ждан молчал, глядя хмуро, будто решал, что хуже: оставить парня умирать или войти в эту избушку.

Наконец он махнул рукой:

— Ладно. Выхода нет.

Дверь сама скрипнула, хотя никто не касался ее. Тёмный проём открылся, словно рот. Я перехватил Радима крепче и шагнул внутрь.

Изба встретила нас запахом трав — но не тех, что сушат для чая, а острых, душных, перебитых чем-то гнилым. В полумраке стены были увешаны пучками кореньев, костями зверей, кожей, напоминающей человеческую. Меж балок висели связки птичьих лап, сухие головы рыбы, зубы на нитях. Всё это слегка покачивалось, будто дышало.

Печь — не как у людей: только чёрный зев, откуда тянуло теплом и дымом. По углам стояли кувшины, на крышках которых нарисованы знаки, будто когтями проведены.

И ещё странность — изба была вроде маленькой, а внутри казалась больше, чем снаружи. Тени длиннее, стены дальше, чем могли бы быть. Шаг сделаешь — и кажется, что идёшь не по полу, а по земле лесной, в которой корни за ноги хватают, так и норовят утащить под землю.

Я остановился. Радим застонал у меня на руках.

— Ну, — сказал я, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Кто первый скажет ей, зачем пришли?

И только тогда я увидел её. Не старуху, как говорили в дружине, а женщину —-- дородную, пышную, вкусную.

Она сидела на высоком кресле, словно на троне, и не прикрывала себя ни одеждой, ни мехом. Белая кожа переливалась в отсветах огня, тень играла на изгибах тела. Она была не девой — зрелая, мощная, с широкими бёдрами и тяжёлой грудью, которая поднималась и опадала с дыханием. Красота её была не кроткая, не смирная — властная, дикая, как будто сама земля воплотилась в женщину.

По обе стороны стояли служанки. Одна расчёсывала спутанные серые волосы ведуньи. Другая ладонями втирала тёмное масло в её тело. Масло стекало тонкими дорожками по груди, блестело, как вода на камне.

Я почувствовал, как в горле пересохло. Хотел отвернуться — но взгляд всё равно снова и снова возвращался к ней.

Ждан кашлянул, но никто из дружины не решался нарушить молчание. Даже огонь потрескивал тише.

Она подняла глаза.

Черные, почти без зрачка — в них не было ни смущения, ни радости от мужского взгляда. Словно мы нарушили ее магический ритуал, который никто не мог видеть.

Дружинники застыли. Кто-то переступил с ноги на ногу, другой кашлянул в кулак. Мы видели не обычную бабу — перед нами была сила, которая сама решала, что с нами будет.

Она встала. Шелк волос упал на плечи, свет из очага скользнул по ее пышному телу. Служанка накинула на хозяйку тяжёлую волчью шкуру, и тело словно исчезло, спряталось — только глаза остались. Чёрные, с искрами, будто смоляные угли.

— Знаю, зачем пожаловали, — сказала она, и голос был ровный, как у той, кто приказывает. — Мальчишка на краю. Могу я его спасти, но даром ничего делать не стану.

Дружинники замялись, переглянулись, будто язык прикусили. Никто и рта раскрыть не смел. Даже Ждан, чье слово всегда было словно удар топора, теперь стоял хмурый и переминался с ноги на ногу, как мальчишка:

Радим снова застонал:

— Скажи прямо, — буркнул я. — Чего хочешь?

Губы её чуть тронула усмешка.

— Живая вода нужна мне. Есть омут в лесу, у старого кургана.

Ладимир в ужасе начал повторять:

— Морочный курган, морочный курган!!!

А несдержанный Касьян крикнул:

— С того омута никто еще не вернулся! Что же ты, ведьма, вместо одного всех погубить хочешь?

Огонь в очаге треснул, служанки зашипели, словно змеи. Ведунья вздохнула:

— Гниль пошла, не смогу я спасти мальчишку без живой воды. Сейчас брызну мертвой, он и уснет, а не в Навь отойдет сразу. Но живая нужна, чтобы проснулся. И нужна до того, как взойдет последняя звезда. Иначе…

Непонятно, как за секунду прошла от своего трона к нам, но она уже, как голодная волчица, бродила, заглядывая в глаза дозорным. И каждый отводил взгляд. Посмотрела на меня. Я не выдержал:

— Ладно, баба, — сказал я. — Живую воду достану. Только смотри — чтоб выжил Радим.

Она похлопала меня по щеке ледяной, словно мертвой рукой:

— Мудрое решение. Вода примет только того, кто меж двух дорог. Остальные в трясине пропадут.

Тишина треснула. Ждан коротко кивнул:

— Пошли дорогу покажем.

Я положил Радима на лавку, выстеленную шкурами, куда показала ведунья. Он был уже в бессознании, неизвестно, где плутала его душа. Радим в бреду казался еще моложе, совсем пацан. Несправедливо, если его жизнь так и оборвется. Я сказал ему:

— Держись, боец! Я обязательно вернусь.

Я только шагнул к выходу, как воздух дрогнул — и вдруг ведунья оказалась рядом. Два шага — будто скользнула, как тень. Я не успел и глазом моргнуть, а её ладонь уже легла на мою руку.

Мертвый холод хлынул по жилам. Пальцы её крепкие, пухлые, но из них била какая-то сила, от которой мурашки пробежали по всей коже.

— Только ничего не бойся, — прошептала она, глядя прямо в лицо. Глаза её блеснули так, что я едва не отвёл взгляд. — Иначе они поглотят тебя.

В её другой руке блеснул узкий костяной кинжал. Она вложила его в мою ладонь, и лезвие, холодное как лёд, тут же обожгло кожу.

Я ухмыльнулся, одёргивая руку:

— Боялка у меня давно отвалилась.

Уголок её рта дёрнулся, глаза прищурились. Усмешка — и насмешливая и… будто одобрительная.

— Тогда боги должны быть очень добры к тебе, — сказала она мягко, почти певуче. — Иначе умрёт малец после последней звезды.

Я невольно вздрогнул — слова ударили сильнее, чем холод её пальцев. Но ведунья уже отстранилась, будто и не касалась меня вовсе.

— Кувшин во дворе найдёшь, — бросила она. — Не забудь наполнить его до краёв.

И снова села к огню, будто всё уже было решено.

Я вышел из избы ведуньи, будто вывалился из сна — в глаза ударил серый свет, сырой воздух обжёг лёгкие. За мной потянулись дружинники: сперва неуверенно, гуськом, а потом сгрудились во дворе, каждый спешил первым заговорить, но слова рвались сдержанно, шёпотом.

— Знамо дело, сгубит она и Радима, и выверта нашего, — пробормотал Касьян, оглядываясь на темные, словно глазницы мертвеца, окна избы.

— С морочного кургана еще никто не возвращался, все упырями становились — добавил Ладимир.

Я сказал:

— Любите вы басни рассказывать. И про ведунью говорили, что старуха, — хмыкнул я, идя к плетню. — А я, гляжу, женщина, что надо. Не по годам... живая.

Слова мои подхватили хриплым смешком, но смех тот больше смахивал на кашель — каждый пытался уверить себя, что всё это обычное дело.

На плетне висел глиняный кувшин — пузатый, с узким горлышком. Я снял его, и в тот миг взгляд наткнулся на череп, привязанный рядом, меж сухих трав и оберегов. Он глядел пустыми глазницами прямо в меня. Челюсть была перекошена, будто в немом крике. Мороз по спине прошёл.

— Э, добрый знак, — сказал кто-то за спиной, но голос дрогнул.

Я поднял кувшин, взвесил в руке и обернулся, попросил у Ладимира его котомку, чтобы посудина в руках не мешала. Ждан стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Молча подошёл ко мне. Лицо его было каменное, только глаза теплее обычного.

— Думал, сдриснешь при первой беде, — сказал он негромко, чтоб слышал только я. — А гляжу, о Радиме печёшься, будто брат он тебе.

Я криво усмехнулся:

— Может, и хотел бы сдриснуть. Да только тропы ваши лесные не знаю. Да и... малец. Жалко его. Ты сам видел — совсем ещё не жил.

Ждан хмыкнул, будто раздумывая, стоит ли дальше говорить. Потом наклонился чуть ближе:

— Омут у морочного кургана, что к северу отсюда. Близко. Но дорога… трясина там, и говорят, что в омуте твой самый большой страх гнездится...

— Ну, хоть не до конца света топать, — сказал я.

Ждан положил ладонь мне на плечо, тяжёлую, как кувалда.

— Береги себя, Илья. Я сперва думал, ты только зубами щёлкать горазд да слово поперёк сказать. А нынче гляжу — воин из тебя выйдет. Не только дерёшься — ещё и за других стоишь. Это редкость.

Я чуть кивнул, внутри теплом кольнуло — признание стоило многого.

— А я думал, ты, Ждан, только командовать умеешь да сапогами дружину гонять. А вот гляжу — мужик ты настоящий.

Он ухмыльнулся коротко, по-мужски, и отступил назад.

— Ступай, выверт. Дружина тебя до развилки проводит, я с Радимом останусь. Дальше сам. Если вернёшься — честь тебе. Если нет — в городище скажем, что погиб по делу.

Мужики за его спиной притихли. Лишь ветер гонял сухую траву и скрипел плетень с черепом. Я кивнул, перехватил котомку покрепче и шагнул к распахнутым воротам.

Ребята двинулись молча, шаги гулко отдавались в утренней тишине. Лес ещё спал, но не так, как обычно — будто затаился. Касьян шел впереди, мрачный, с рукой на рукояти топора. Ветки цеплялись за плечи, щёлкали по щекам. Я нёс кувшин, чувствуя его тяжесть — и будто внутри что-то уже булькает, хотя он был пуст.

— Ведунья хитра, она только заманивает, а воды этой в омуте может и не быть вовсе. — завел свою шарманку Ладимир.

— Чур тебя, — оборвал его Касьян, но в голосе дрогнула злость, как у человека, что и сам не до конца верит.

Мы вышли к развилке: тропа разошлась — одна вела к городищу, другая, узкая, заросшая, — вглубь чащи. Дозорные уставились на меня и заговорили хором:

— Дальше твой путь, Илья

— Курган тот знают все, да только мало кто живым возвращался. Если встретишь что неладное — не смотри в глаза, ни зверю, ни человеку.

— Ничего не бойся, не зря же тебе ведунья кинжал свой дала.

— Может, и не сгинешь.

Я усмехнулся, пытаясь скрыть холодок внутри.

— Доброе напутствие, комарады! Прямо сердце радуется.

Мы пожали друг другу руки — крепко, по-мужски. Я развернулся и шагнул на узкую тропу.

Лес сразу сомкнулся за спиной. Воздух стал вязким, пахнул сыростью, болотом и чем-то чужим, медным, словно кровью. Каждый шаг отзывался в груди.

Ну, — подумал я, — Посмотрим, что за омут такой.

Тропа сперва шла ровно, узкая, но угадываемая: трава примята, ветки надломлены. Я шёл уверенно, кувшин под мышкой, кинжал за поясом. Но чем дальше — тем гуще становилась чаща.

Ветки хлестали по лицу, цеплялись за плечи, будто живые. Лес стоял глухой, тёмный, и в этой темноте казалось — каждое дерево наклоняется, чтобы прижать, задержать. Я дважды пробовал свернуть — и всякий раз снова выходил к одному и тому же кривому дубу с вывороченным корнем.

— Ага, значит, кружишь, сволочь, — выдохнул я сквозь зубы.

Шёл дальше, но снова то же самое: шагаю, шагаю — и снова дуб. У корня чёрная вода в луже, поверхность дрожит, будто кто камень бросил, а вокруг — ни ветра, ни движения.

Я остановился, в груди поднялась злость.

— Ну нет, я тебе так не дамся.

Выбрал солнце — хоть и сквозь листву, но угадывалось, где восток. Намётил направление, стал идти напрямик, ломая кусты, рвя ветки. Лес хрустел и будто шептал. Иногда из чащи раздавался смех — тонкий, женский, будто кто-то рядом идёт, но не показывается.

Оглянулся — и опять тот же дуб. Только теперь на корне, где раньше пусто было, сидела птица. Не сова, не ворона — что-то среднее, с глазами карими, как у человека. Смотрела прямо, не мигая.

Я плюнул на землю.

— Да хоть все сюда слетайтесь, всё равно пройду.

Я втянул воздух. Лес будто и вправду кружил, норовил повести куда-то в сторону. Дружинники правы: тут не диво сбиться. Но мне ли не знать?

Решил подняться выше. Схватился за сучья, полез по сосне, руки и ноги работали машинально. На высоте, где уже качало от ветра, остановился.

Вижу: за перелеском — холм, подёрнутый сизым утренним туманом. Курган. Перед ним, в низине, блестит клоками болотце. Вот туда мне и дорога.

Оценил расстояние — примерно пятьсот, может, шестьсот шагов. Прикинул по темпу, что дойду за четверть часа, если не вязнуть. Дальше стал мысленно прокладывать маршрут: сколько шагов прямо, где сворачивать, как обходить ложбину. Подсчёт — старый армейский приём. Десять шагов — галочка, пятьдесят — уже «отрезок». Лес у меня в голове становился планшетом с сеткой, хоть рисуй маркером.

Я хмыкнул.

— Ну что, лес, посмотрим, кто кого проведёт.

Спустился с дерева, сжал зубы. Лес будто плотнее стал — не тьма, а вязкая, как кисель, среда. Каждый шаг давался, как будто сам лес хотел сбить с пути.

Тропы, протоптанные в чаще, я обошёл стороной. В армии учили — если дорога слишком прямая и удобная, значит, тебя кто-то уже ведёт. Тут то же самое. Лес не союзник, а противник, а противнику я даром не верю.

Я двигался по диагонали, как привык, разбивая пространство в голове на квадраты. Считал шаги, держал темп. «Сто… сто двадцать…» — словно маркером отмечал пройденное. Каждый десяток шагов оглядывался, будто фиксировал «точку привязки» — старый пень, вывороченный корень, скособоченный дуб. Планшета у меня нет, но в мозгах он есть, и этого пока хватает.

Чтобы не потерять направление, я наметил линию: слева кроны чуть гуще, справа — светлее. Вот и держу равнение на свет, а не на прихотливые тропинки.

Наконец земля под ногами начала хлюпать. Сухая трава сменилась осокой, запах пошёл тяжёлый, болотный. Болото расползалось между перелеском и курганом, и прямо в его середине темнел омут. Он будто дышал. Вода там не отражала свет, а втягивала его в себя.

Каждый шаг был как по минному полю. Я проверял кочку палкой, прежде чем перенести вес. Болотная жижа чавкала, тянула ногу, словно хотела сожрать. Пот выступил на лбу, но я гнал себя вперёд: триста шагов. Четыреста. Курган — там, омут — там. Дойти. Взять воду. Вернуться.

И чем ближе становился омут, тем сильнее было ощущение, что он смотрит. Не просто вода, а тот, кто ждал меня здесь очень давно. В лесной тишине я услышал — голос. Слишком знакомый. Настолько, что дыхание перехватило. Саня? Или показалось?

Глава 8. Покурим, брат?

Топь начиналась сразу за полосой кустов, как будто кто-то нарочно провёл черту между лесом и чёрным болотом. Сухая тропа кончилась, и воздух стал другим — тяжелым, вязким, пахнущим тухлой водой и чем-то прелым. Я остановился, глядя на мутную жижу впереди. Где-то там, в самой середине, у кургана, блеснуло то, ради чего я сюда притащился, — будто серебряный ключ поднимался из-под земли. Но между мной и фонтаном с живой водой — настоящая пасть.

Я тронул котомку с кувшином. «Ну что, болото, попробуем». Сделал первый шаг — земля пружинистая, мягкая, но держит. Второй — нога ушла по щиколотку. Сразу накатила злость: Твою мать, жидкая, будто дрисня после каши в нашей столовке.

Дальше двигался осторожнее: проверял каждый шаг палкой, которую отломал ещё в лесу. Ставил её, будто штык, и если палка уходила слишком глубоко — обходил. Но всё равно пару раз земля предательски соскальзывала, и берцы засасывало так, что вытаскивал с матюками, чувствуя, как голень кто-то держит снизу.

Болото дышало. То тут, то там пузыри поднимались, лопались, и шёл вонючий смрад. Где-то хлюпнуло — как шаг. Оглянулся: никого.

С каждым метром жижа густела, становилась тягучей, как расплавленный деготь. Палка уже почти не помогала — уходила до конца, будто под ногами бездонная пропасть. Я напрягся, переставляя ноги, чувствуя, как сапоги сосут вниз с мерзким чавканьем.

Остановился перевести дыхание. Жарко, хотя вокруг сырость. Пот стекает по спине, пахнет гнилью. Вдруг — шёпот. Тихий, будто прямо возле уха: «И-и-ль-я…» Замер. Обернулся — пусто. Только кочкарник шевелится.

Стиснул зубы, шагнул ещё. Тянуло всё сильнее. Жижа то по щиколотку, то по пояс, приходилось хвататься за корни, за чахлые ивы. Курган становился ближе. Свет в середине болота бил, как подсветка в фонтане, отражался на мутной поверхности, будто манил. Вода там играла серебром, переливалась, будто сама жизнь била из недр.

— Красиво заманиваешь, сука, — прошипел я.

Я прикинул — шагов пятьдесят осталось. Подсчитал темп: минут десять, если не уйду под землю раньше. Кувшин глухо стукал о спину.

Сделал ещё шаг — и тут земля ушла. Меня втянуло до пояса. Холод ударил в тело, будто меня в лёд окунули. Я навалился на палку, но она хрустнула и ушла в жижу. Ощущение такое, будто чьи-то руки тянут вниз, к чёрной глубине. Сердце застучало, дыхание сбилось.

«Ну вот и всё, хренов герой…» — мелькнула мысль.

И тут армейская привычка сработала. Не паниковать. Паника убивает быстрее, чем враг. Лёг на живот, раскинул руки, увеличил площадь, чтоб не утонуть. Медленно-медленно, грудью вперед, словно по-пластунски, начал ползти. Грязь хлюпала, засасывала, но я цеплялся за каждый корень, за каждую травинку.

Потянуло запахом серы. Сбоку булькнуло, и из жижи поднялся пузырь. Внутри мелькнуло что-то тёмное, скользкое. Я не стал всматриваться. «Не смотри, иди вперёд».

Наконец — кочка. Я на неё вывалился, кашляя, обмазанный грязью с головы до ног. Встал на колено. Оставалось всего метров двадцать. Омут сиял всё ярче, серебряный столб бил из его глубины.

Я шагнул — и тут болото снова ожило. Ногу дёрнуло. Я грохнулся на бок, и в тот же миг из воды вокруг полезли пузыри, будто кто-то снизу выдыхает. Тонкие жгуты тины поднялись, заскользили к ногам.

— Ага, вот теперь честно, — сказал я сквозь зубы.

Рванулся вперёд, полез на твердую кочку, вытаскивая ноги из жижи. Болото шипело, тянуло, но я не сдавался.

Омут дышал. Да, именно так — дышал, как живое существо: то набухал светом, то отпускал, и от этого круги расходились по глади, словно сердце билось в недрах болота.

Я замер. Где-то в глубине нутра зашевелился страх — настоящий, животный. Такой же, как в первый бой, когда ещё не знаешь, выстрелишь ты или в тебя. Но рядом с ним — и странное притяжение, будто вода сама звала меня.

Добрался. Встал на край омута. Вода там была другой — прозрачной, светящейся, бьющей ключом. Будто сама жизнь струилась серебром, хрусталем и солнечным светом. Кувшин в руке дрожал. Я протянул его к глади, и тут вода пошла рябью, как от чьего-то дыхания. Будто омут заманивал меня.

Сначала я решил — ветер. Но ветра не было. Рябь усилилась, круги побежали к краям, и от них поднялись тонкие щупальца — полосы жидкой тьмы. Они потянулись к моей руке, гладили пальцы, пробираясь под кожу, холодные, как мёртвый металл.

Я попытался зачерпнуть — и вдруг почувствовал сопротивление. Будто сама гладь упиралась, не давая кувшину войти. В тот миг я понял: это проверка. Не набрать живой воды просто так, как из колонки во дворе. Здесь каждая капля стоила цены — моей решимости, моих воспоминаний, может быть, самой жизни.

И в этот момент я услышал голос.

— Ну что, Илюха, — тихо, почти насмешливо. — Опять не вытащишь.

Я поднял глаза — и там, прямо над мутной водой, будто сквозь мираж, стоял он. Саня стоял с дырой в груди — кровь запёклась чёрным пятном на бронежилете, лицо зелёное, как у Радима сейчас. Только губы скривлены в привычной ухмылке, будто он вот-вот пошутит, как тогда, в блиндаже.

— Меня тогда не спас, — сказал он. — И этого щенка тоже не спасёшь. Всех губишь, командир хренов.

Сердце у меня ухнуло. Потому что Саня… он был больше чем друг.

Он всегда казался мне старшим братом. Тем, которого у меня в жизни не было.

Мы с ним вместе ночами дежурили, делили сухпай на двоих, он таскал мои батареи к дрону, матерился, но всё равно помогал.

Саня любил повторять:

— Илюха, запомни. В армии семья не по крови, а по плечу рядом. Кто прикроет — тот тебе родня.

Мы с ним часто спорили о всякой чепухе. Он ругался, что я слишком много в планшете залипаю, что вечно про сетку координат бубню. А я смеялся в ответ:

— Саня, ты вечно на броне геройствуешь, а я хоть мозгами прикрываю. Каждый на своём месте.

Он тогда всегда подкидывал мне пачку сигарет и говорил:

— Живи дольше, мозг подразделения.

***

Первый день в новой части был, как удар лопатой по башке. Всё — шум, крики, беготня. «На построение!», «Кому патроны!», «Да хрен его знает, кто старший!» — я таскался по блиндажам, как слепой котёнок, и только мешал. Сухпай не выдали, вода закончилась, в башке звенит от голода и стресса. Сидел в углу, на ящике из-под боеприпасов, зубами стучал — и понял, что никто про меня даже не вспомнит.

— Чего, салага, без пайка остался?

Я поднял глаза и увидел Саню. Широкоплечий, лицо будто из камня вырублено, глаза серые, тяжёлые, но спокойные. Не смотрел сверху вниз, как другие, а ровно, будто мы уже знакомы сто лет.

Не дожидаясь ответа, он кинул мне свою пачку галет и банку тушёнки:

— На, ешь. В животе пусто — в башке пусто, а значит подохнешь быстро.

Я сглотнул, руки дрожат, чуть не выронил банку. Хотел сказать «спасибо», но слова застряли. А Саня усмехнулся, закурил и сел рядом, прямо на землю.

— Запомни, — сказал он, не глядя, будто самому себе, — тут каждый за каждого. Сегодня я тебе помог, завтра ты меня прикроешь. И неважно, что ты зелёный, еще вчера с гражданки. Главное — не бросай своих. Всё остальное будет, брат.

Я почувствовал, что впервые за долгое время не один. Что этот хмурый здоровяк с каменным лицом сказал не просто слова — он меня уже принял.

С тех пор Саня был рядом: показывал, как отличить вражеский квадрик от своего, как слушать землю, как прятать страх за ухмылкой. Он никогда не говорил длинных речей, но каждое его слово было от души. И чем дольше мы были вместе, тем больше я понимал: этот человек — не просто напарник. Он тот самый брат, которого у меня никогда не было.

Тот обстрел я запомнил так, будто вчера был. Мы только-только вкатились на новые позиции: грязь, траншеи едва вырытые, техника гудит, а сверху — небо как железо. Мне выдали планшет для корректировки дронов, я сидел в блиндаже, разбирался, куда чего подключать, когда всё началось.

Сначала гул — низкий, вязкий, будто кто-то громадный катит по небу бочку. Потом — свист. А дальше землю просто разорвало. «Грады» легли метрах в трёхстах, но по ощущениям — прямо по нам. Всё дрожит, потолок блиндажа сыпется, уши закладывает.

Я сижу, как кролик, вцепился в планшет, а мозг орёт: «Вылезай! Вылезай, иди прикрывай!» Но ноги ватные. И вдруг кто-то влетает внутрь, хватает меня за шкирку и тащит к выходу. Это был Саня.

— Сидишь тут, как мышь, — орёт сквозь грохот. — А если завалит? Ты нам живой нужен, понял? Живой, не герой!

Я тогда рванул за ним, мы прыгнули в щель траншеи. Над головой прошла очередь, шипя, будто змеи. Я реально подумал: всё, мне конец. И в этот момент Саня встал над окопом в полный рост, вытащил РПК и как в кино дал очередь по вспышкам. Я на него смотрел снизу и думал: «Чёрт, да он железный».

Потом всё стихло. Снаряды ушли дальше. Я, дрожа, пытался отдышаться, а Саня сел рядом, снял каску, вытер лоб и протянул мне флягу.

— Запомни, брат, — сказал он, спокойно, будто и не было только что смерти в двух метрах. — У страха есть правило: если его не жевать, он проходит. Держи голову холодной, а руки пусть делают своё.

Я кивнул. Пил воду, а в груди что-то переворачивалось. Этот человек только что встал под свистящую смерть ради того, чтобы вытащить меня. И с той секунды я понял: всё, я ему должен по гроб. Саня стал не просто старшим братом. Он стал тем, за кого я бы пошёл в ад.

Мы устроились в блиндаже и насыпали рюкзаки на землю, кто-то прислонился к броне, кто-то проверял планшеты и батареи дронов, перебирал кабели и аккумуляторы, проверяя связи и камеры. Пахло порохом и маслом для техники, рядом стоял полупустой термос, а земля под ногами была влажной и пахла дождём и глиной — как поле после тренировок на полигоне.

Кто-то тихо болтал по рации, проверяя позиции, кто-то заряжал камеры дронов, слушая треск электросети. Звёзды сквозь маскировочную сетку выглядели низко, и блиндаж стал нашим маленьким, хрупким миром на несколько часов.

Саня сидел на ящике, разложил на коленках полупорванную карту и неторопливо подпаливал сигарету. Он не был заносчив — в нём была тихая уверенность людей, которые видели не один бой. Я привалился рядом, еле стоя на ногах; руки ещё дрожали, ладони холодные от напряжения. Спасибо сказал как умею — коротко, по-мужски, без долгих слов.

Он хмыкнул, откинулся на ящик и, почти без выражения, сказал:

— Да пожалуйста. Мне ещё семье тебя живым возвращать, а не грузом-200. Кстати, кто тебя ждёт?

Вопрос был простым и тяжёлым одновременно:

— Кира. Она… она вроде ждёт. Хотя кто знает.

Он рассмеялся — коротко, грубо, но без злобы.

— Дождётся, — сказал Саня. — Ты герой, малой. Я ещё на свадьбе вашей погуляю.

Он сунул руку в разгрузку и вытащил фотографию. На снимке — худенькая молодая женщина с огромными глазами и мальчик лет пяти с кудрявой головой, который уткнулся в маму и дёргал её за рукав.

— Это мои Лера и Санька-младший, — сказал он с теплотой в голосе. — Как будем в отпуске, приезжай к нам в гости. С Кирой приезжай.

Саня рассказывал о своей семье, а я понял одно: он дал мне пример — как быть человеком, которого никто не бьёт и который сам не ударит, если не надо. И рядом с ним хотелось быть чуть лучше и достойнее что ли.

***

Та ночь была густая, хоть глаз выколи. Я сидел в блиндаже, планшет передо мной светился зеленоватым прямоугольником. Дроны только-только начали активно юзать — моя задача: подсветить цель, скорректировать огонь. На карте мигают квадраты, цифры бегут. От этого всего башка кипит.

В рацию хрипит:

— Третий тут. Противник на южной посадке. Ждём координаты.

Я вижу движение — тени между деревьев. Дроны показывают — вроде вражеская группа. Сердце колотится. Передаю, что Саня со взводом в посадке. Мне отвечают, что они уже ушли на восток, проскочат. Подгоняли: "Давай, быстрее, задержка, противник уйдёт!" Посмотрел глазами дрона - проскочил Саня, его отряда нет.

— Цель захватил. Даю координаты.

Я дал. Чётко, быстро, как учили. Передал батарее.

Через минуту небо разорвалось. Сначала глухой свист, потом — удар, земля дрожит. В планшете точки исчезают одна за другой. Я даже улыбнулся — мол, попал! Молодец.

А потом в рацию:

— Свои! Своих вы херачите! Там наши! Наши!

Голос Сани. Секунда — и треск. Потом крик. Потом тишина.

Я выронил наушники. Лёд по венам пошёл. Вбежал командир, орал что-то, а я не слышал. Только этот крик Сани стоял в ушах.

Потом мы нашли его. Лежал на спине, бронежилет вскрыт, дыра в груди. Глаза открыты. Словно смотрел и спрашивал: «За что, брат?»

Он был мне ближе семьи. Потому что семьи-то у меня и не было.

Отец бухал, мать пряталась по углам. В армии я впервые почувствовал, что есть "мы". Саня был старшим братом, которого мне жизнь не дала.

И вот брат погиб, потому что я поспешил, ошибся.

Я стоял над ним, руки дрожали. Хотел закрыть глаза, но не смог. Не имел права. Это мой огонь его убил. Мой расчёт.

***

Саня стоял такой, каким я его помнил в последний миг: дырявая броня, кровь запёклась на груди, глаза — живые и холодные.

— Ну что, Илюха, — сказал он, даже усмехнулся. — Тогда не спас. И этого щенка тоже не спасёшь.

Я хотел возразить, хотел сказать, что всё было не так… но слова упёрлись комом в горле. Перед глазами опять та ночь, та огневая, те снаряды, летящие по своим. Я сам их навёл. Я.

— Может, и лучше было бы там, — Саня кивнул на чёрную воду омута. — Разве ты достоин жить, брат?

Я зажмурился, чувствуя, как ледяная жижа поднимается всё выше. Сначала колени, потом пояс. Лес смолк, и только один голос звучал — его. И он был прав. Какой из меня воин, какой к чёрту человек? Там я подвёл всех. Здесь снова подведу. Радим сгниёт с этой кислоты, а я… я просто повторю старую ошибку.

— Прости, Саня.

И впервые в жизни мне захотелось не бороться. Пусть затянет. Пусть кончится. Пусть будет тьма, и не надо больше думать, за что я должен жить, если все лучшие остались там.

Я перестал дёргаться. Болото брало своё, обнимало липкими руками, вонзалось в кожу холодом. Казалось, ещё миг — и я растворюсь в этой жиже, и не останется ничего, кроме грязного пузыря воздуха на поверхности.

Саня всё ещё стоял напротив, смотрел сверху вниз, и голос его резал, как нож:

— Ты всегда был вторым номером, Илюха. Без меня бы не протянул и недели. А теперь даже мальца не уберёг.

Я поверил своему Сане. Действительно, кому я тут нужен? В том мире остались только трупы. В этом — чужие люди и чужая война. Ради чего держаться?

Жижа добралась до груди. Холодный липкий вакуум сдавливал рёбра. Я вдохнул, и в лёгкие будто залез запах тухлой воды и гнилых корней. Тело дрожало, но я не сопротивлялся.

Мир мутнел. Сначала исчез лес, потом небо. Остался только Саня. Ухмылка знакомая, спокойная, будто снова сидим в блиндаже и делим сухпай.

— Ну вот и всё, — сказал Саня, и голос его потеплел, стал почти ласковый. — Покурим?

Запах табака ударил в нос так ярко, что я уже почти потянулся.

Слезы выступили из моих глаз, я кивнул:

— Покурим. Ты меня простишь?

— Прощу, только перестань сопротивляться. Наша война окончена.

Я перестал дёргаться. Болото брало меня в объятия, липкие и холодные, как руки мертвеца. Грудь сдавило, дыхание стало коротким, рваным. Я втянул — и вместе с воздухом в лёгкие полезла тухлая жижа, обжигая горло, царапая изнутри. Захрипел, глаза заслезились. Перед глазами потемнело, в ушах гул, будто артиллерия заработала.

Саня стоял надо мной и улыбался — спокойно, по-братски. Его руки были чёткие, как наяву — жесткие, почерневшие от службы в артиллерии, с обломанным ногтем на большом пальце. Протянул сигарету.

— Ну вот и всё, Илюха. Затягивайся. Мы снова вместе.

Глава 9. До последней звезды

Образ Сани расплывался. Я уже закрыл глаза, мышцы перестали сопротивляться. Но что-то не давало мне окончательно уйти под воду. Спросил себя: «Если я сдохну здесь, то Радим точно сдохнет там. Ты хочешь, чтоб ещё один пацан лёг в землю из-за тебя? Хочешь снова смотреть в глаза матери?»

— Нет, Саня, — прохрипел я, не понимая, говорю ли это вслух или в голове. — Я еще повоюю.

Я рванулся. Вдохнул полной грудью, а не через раз. Ладони нашли что-то твёрдое — кажется, корень. Я вцепился, ногти сломались, грязь рвала кожу, но я не отпускал. Подтянулся — на сантиметр, ещё. Болото хлюпало, тянуло вниз, липкими руками хватало ноги.

— Не дождёшься — выдохнул я.

Каждое движение давалось как в замедленном кино. Болото шипело, будто живое, тянуло липкими жгутами за ноги. Я нащупал вторую опору — торчащий из грязи кривой ствол. Обвил его руками, подтянулся, ногами толкнулся от дна.

Голова вынырнула из жижи. Воздух ударил в лёгкие ледяной болью, но это была боль жизни. Я закашлялся, выплюнул чёрную воду, глаза всё также щипало. Болото попыталось стянуть обратно, но я уже лежал грудью на кочке, как выброшенный тюлень.

Стиснул зубы, подтянулся ещё. Плечи и спина горели, пальцы срывались, но я скрёб, скрёб, пока наконец не повалился всем телом на твёрдую землю. Если так можно сказать о зыбком болоте.

Полежал, слыша только стук сердца и гул в ушах. Вдалеке Саня ещё стоял — расплывчатый, дымящийся, с сигаретой.

Я кашлял, дрожал, как пёс после зимней воды. Дышал жадно, рвал воздух зубами. Сердце било так, что казалось, грудь треснет. Посмотрел на Саню.

Его лицо исказилось, поплыло, и в глазах его мелькнула боль, будто он хотел крикнуть, как тогда, в блиндаже:

— Живи, делай, что должен!

Но тут же он растворился в воздухе.

Поднялся на четвереньки, тело дрожало, мышцы плохо слушались, но я полз. Кочки подо мной шатались, будто дразнили: ещё шаг — и провалишься.

Источник всё еще переливался серебром рядом. Погрузил кувшин в омут, и вода хлынула внутрь, хрустальная, живая, содержащая свет. Будто кто-то зажёг лампу прямо в моих руках. Я вытащил его — тяжёлый, полный до краёв.

Я выдохнул. Живой. С кувшином в руках. Но с ощущением, что болото вскрыло старую рану, которая теперь будет ныть до конца жизни.

Поднялся с колен, кувшин держал обеими руками — он тянул вниз, будто в нём была не вода, а сама тяжесть болотной ночи. Спина ломилась, дыхание сбивалось, но я не смел ни на миг ослабить хватку: если разолью — всё, конец.

И только тогда заметил — солнца нет. Лес погрузился в сумрак, тени поползли, и воздух стал совсем холодным. Значит, прошёл целый день. В висках зазвенело. До последней звезды, сказала ведунья. Я сжал зубы. Если опоздаю, Радим умрёт.

Я шагнул в чащу — и замер. Там, где утром меня кружило, где каждая тропа вела в тупик, лес теперь будто отступал. Ветки сами расходились, корни переставали путаться под ногами. Я понимал: это не доброта, проявленная ко мне. Я нёс кувшин с живой водой. Лес чувствовал его, как зверь чует кровь.

Шёл быстро, почти бегом, но каждый раз, когда пытался ускориться, земля под ногами предательски хлюпала, и мне чудилось, что снова затянет. Приходилось держать темп — ровный, жёсткий, как на марш-броске.

Сумерки темнели. Где-то ухнула сова — и откликнулись две другие, сразу с разных сторон. Вслед за ними зашевелились ветви, и в полутьме мелькали силуэты, слишком высокие для зверей, слишком узкие для людей. Наверное, лесовики, о которых говорил Ждан. Они не нападали, но шагали рядом, словно проверяли, дойду ли я с этим светящимся грузом.

Я поймал себя на мысли: не страшно. Слишком много ужаса оставил в том омуте. Теперь был только один страх — не успеть.

Считал шаги, как на учениях: сто, двести, триста… Лес отзывался тихим треском, но не преграждал дорогу. Иногда казалось, будто он сам несёт меня вперёд, подталкивает к развилке.

Когда вырвался к знакомой тропе, в небе уже разгорелась первая звезда. Холод прошил сердце. «Живи, Радим. Живи, мать твою. Я иду», — сказал я сам себе и крепче прижал кувшин к груди.

На развилке я остановился. Тропа расползалась тремя змеями в темноту, и каждая казалась одинаково верной и одинаково чужой. Я выдохнул, чувствуя, как злость и усталость путаются внутри: «Ну и куда теперь, мать его?»

И тут — шорох. На коряге сидело нечто: будто человек, будто дерево. Лицо не лицо — кора и мох, а в глазах отсвет луны. Ещё двое стояли меж сосен, сливаясь с корнями. Лесовики смотрели молча, как судьи.

Я не выдержал, шагнул ближе:

— Ну и куда мне, а?

Один поднял руку, тонкую, длинную, как сучок, и показал меж тёмных стволов. И в ту же секунду раздалось глухое «у-ух», филиное, так низко и протяжно, что в груди заколыхался воздух.

— Там.

Они растаяли в темноте, будто и не было.

Я почти бегом кинулся вперёд по той тропинке, которую мне указали лесовики. Сердце гнало, ноги вязли, кувшин тянул вниз, а впереди мелькали тени, но это были не дозорные и не ведунья со служанками.

По двору метались тени — не люди, не лесовики, не ящеры. Степан стоял в проёме сеней, тянул лук до скрипа, и стрелы его уходили в темноту двора. Казалось, он стреляет в пустоту, пока не увидел, как одна из стрел вонзилась в вытянутое, то ли высушенное человеческое тело, то ли скелет. Тело отбросило назад — но оно запрокинуло голову, и в пустых глазницах вспыхнул синий огонь, ярче, чем прежде. Она не умерла. Она только злее стала.

Касьян с топором рванул вперёд. Лезвие хлестнуло по спине твари — и на миг в воздух взметнулся целый фонтан чёрной трухи. Но вместо крови — пепел и зловоние, а тварь будто даже не заметила удара. Она обернулась к нему, и я увидел её лицо: кожа натянутая, как пергамент, щёки провалились, зубы оголились до самых дёсен. В глазницах — холодное пламя, ни зрачка, ни белка, только синий огонь, который жёг изнутри.

И тут оболочка двинулась. Не как человек. Рывками, будто кто-то дёргал её за верёвки. Сначала вперёд — потом сразу сбоку, будто ломая свои кости. Руки казались ненормально длинными, пальцы с когтями, и всё это с хрустом ухватило Касьяна за плечо. Он заорал — не от боли, а от холода. Я видел, как пар пошёл от его рта, как на его плече выступил иней, словно его за минуту выморозили.

Другая тварь оттолкнулась от стены и взлетела в прыжке. Там, где её ноги коснулись бревна, дерево начало гнить прямо на глазах: пошло пятнами, как от старой плесени, осыпалось трухой. Они не только нападали — они разлагали всё живое и мёртвое вокруг.

Третья подняла руку — и я почувствовал, будто кто-то невидимый схватил меня за горло. Не пальцы, а сама тьма, холодная, липкая, врезалась в шею. Я захрипел, едва сумев сделать шаг. Степан снова выстрелил — стрела прошила врага насквозь, но вместо крови выплеснулся дым, и оболочка не упала, только качнулась и опять пошла вперёд. Хватка ослабла.

Их шаги были беззвучны. Они не издавали ни крика, ни стона. Только холодный шёпот в ушах, будто ветер по могилам гулял.

Каждая человеческая оболочка несла с собой смерть в другой форме: одна морозила, другая поражала гнилью, третья душила. И вместе они двигались, как воля чья-то единая, не разрозненные мертвецы, а войско тьмы. Это не ящеры с их звериной яростью. Это трупное разложение, что вышло на поверхность, и каждый будто говорил: «Ты тоже будешь таким».

Я сжал древко копья, и внутри всё похолодело:

— Вот это, мать его, враги…

Поставил кувшин у плетня, прикрыл его соломой — как ребёнка укрыл. Нельзя рисковать: без этой воды Радим точно не доживёт.

А сам — развернулся к бою. С размаха всадил копьё в грудь одной из тварей до древка. Она застыла, и мне показалось: всё, готово. Но нет — вытянутые руки всё равно потянулись ко мне. Я вырвал копьё, и вторым движением вонзил кинжал, который мне дала ведунья, под рёбра. Тут уж оболочка вздрогнула, будто что-то внутри оборвалось, и осыпалась в труху.

Рядом Ждан взвыл яростно и влепил топор в челюсть твари. Череп разлетелся прахом, но вместо крика — тишина. Только холодное синее пламя разлилось сильнее, будто каждая их смерть делала воздух ледянее.

Ладимир у ворот рубился, как безумный. Его меч рассекал мрак, но там, где его меч превращал в прах одного врага, тут же вырастало двое.

На крыльце дома стояла ведунья. На ней всё та же шкура, но казалось, что она стала в полтора раза выше. Волосы её шевелились, как пламя, глаза горели, будто в них зажгли огонь. Около нее воздух пылал жаром и пахло озоном перед грозой — ведунья водила рукой, будто ткала невидимую ткань. С каждым её жестом в воздухе сворачивались искры, а ближайшие твари шарахались, словно натыкаясь на стеклянную стену.

Степан стоял на крыльце избы и прикрывал ведунью и вход, стреляя из лука. Касьян держал оборону с другой стороны. Было ощущение, что враги теснили нас с Жданом к крыльцу, и шаг за шагом мы отступали. Хитро, подумал я, кучей нас легче убить — тем более, что новые враги лезли и лезли из-за плетня.

— Да что это за хрень такая?! — выдохнул я, вонзая кинжал в шею очередному. Пустота из его рта дохнула холодом, и он обмяк, как мешок, но сразу встал.

Ведунья повернула голову. Лицо бледное, глаза — будто в тумане, губы растресканы. Она выглядела так, будто её полжизни выкачали.

— Навьи, — сказала она сипло, и даже в её усталости было что-то холодное, как у тех тварей. — Оболочки мёртвых, Кощеевы слуги.

Даже в такой момент она умудрялась говорить сказочками. Я спросил:

— И чего им нужно?

Ее слово выпорхнуло, как птица:

— Радим.

Над моей головой просвистела стрела, я успел пригнуться и обернулся. Стрела вонзилась в бок Степана. Степан дотронулся до растекавшейся красным раны и упал. Ждан рванул свой рукав и как смог, перевязал рану Степана. Пока ведунья прикрывала, мы оттащили его в дом.

Кажется, невидимый щит, созданный ведуньей переставал работать. Я рубанул копьём в бок одному, что полез сверху. Древко загудело в руках, тело рассыпалось дымом.

— Ладно, красиво объяснила. — Я отпихнул ногой остатки. — Как их убить-то?

Она качнула головой:

— Говорят, они огня боятся.

— Ну так что ты стоишь? Давай уже фаербол в них метни!

Она перевела на меня взгляд. Такой, будто я только что сказал: «Давай из лука в спутник стрельни»:

— Дурак.

Я сплюнул, резанул ножом руку мертвечины, что тянулась прямо к её плечу.

— Ну хоть что-то пожёстче придумай, а то нас тут скоро сами в оболочки натянут!

Я выдохнул, опёрся спиной о косяк и оглядел двор. Картина вырисовывалась мерзкая: Ладимир держал проход у калитки, но видно было, что силы у него на исходе. Степана положили, а я даже не мог посмотреть, мертв ли он или ранен.

А эти твари… они не шли в лоб. Нет, гадёныши работали, как будто ими руководил опытный командир: часть прёт на нас, отвлекая, часть ползёт по двору, щупает стены, окна, будто хочет сквозь него вынести Радима. Часть прикрывает своих, стреляя по нам из луков.

Я мотнул головой, стряхивая пот: мыслить, чёрт возьми, как на войне.

Первое: оборона без резерва — смерть. Значит, надо создать его.

Второе: оборону держать пассивно нельзя — рано или поздно проломят. Значит, нужно их вытянуть, а потом ударить.

Третье: у них слабость — огонь. Значит, огонь станет нашим оружием.

— Слушай сюда, — крикнул я Ждану. — Долго так не протянем. Надо их скопом собирать!

Он только рявкнул, отбивая удар топором:

— Скажи уже толком, что делать!

Я забежал в сени и схватил охапку смолёных лучин — висели для факелов. Из светлицы выглядывали две испуганные служанки. Крикнул им, чтобы принесли смолу для факелов, жир, тряпки — всё, что сможет гореть. Намотал жирную тряпку на лучину, окунул в бадью, пахнущую смолой и еловыми иголками. Поджег и сунул Ждану:

— Факелы в руки, гоните их вон туда, к сараю!

— Зачем? — заорал он.

— Там мы их и похороним, мать их! — рявкнул я так, что тот понял: спорить поздно.

На него налетела оболочка с мечом. Его меч встретил топор Ждана, тот всей мощью теснил его, а затем ткнул горящим факелом. Навья оболочка заскулила и отошла в тень, чтобы прыгнуть на Ждана со спины. Я крикнул:

— Осторожно!

Ждан развернулся, и восставшая из Нави тварь встретила свою смерть на конце факела. Она загорелась, как новогодняя елка, и за секунду от нее остался лишь прах. Права оказалась ведунья, огонь для них страшнее, чем железо.

Оглянулся на ведунью:

— Ты сможешь загнать их в одно место? В тот угол двора, где сарай стоит?

Она усмехнулась устало и вдруг ударила ладонью в землю. Воздух завыл, и прямо перед домом поднялась стена из корней — будто все деревья, чтобы были в лесу решили помочь и их корни взмыли выше дома. Навьи завыли, начали метаться. И правда, как овцы в загон, они сами двинулись к сараю.

Я поймал момент. Побежал к сараю, по пути поджигая факелы и раздавая их дружинникам.

— Когда будут кучей — бросаем!

— А дальше? — крикнул Касьян, едва успевая рубануть ещё одного.

— Дальше — добиваем!

Вражья стрела пролетела мимо меня, и пронзила землю в паре сантиметров. Я крикнул ведунье:

— Ставь ПВО, мать твою! — осознал, что она не поймет, — можешь заслон какой поставить?

Она прокричала:

— Время нужно!

Вторая стрела прошипела, как змея — я понял, они целились в меня. Пригнулся, крикнул Ладимиру:

— Из лука стрелять умеешь?

Он отбивал натиск твари, от которой несло холодом:

— Все умеют!

Я едва прополз под стрелами с факелом и встал перед навьей, которая щемила Ладимира. В ее пустых глазницах не было даже огня, просто скелет, обтянутый кожей, но его выпады были быстрее любого чемпиона, против которого я когда-либо вставал на ристалище. Отвлек тварь на себя и крикнул:

— Бери лук Степана, иначе и минуты не продержимся. Стрелы мотай в тряпки, окунай в смолу в сенях, поджигай!

Ладимир кивнул и исчез в темноте, а тварь атаковала меня все быстрее, я едва успевал отмахиваться факелом и тыкать копьем в сумерки, почти наугад. Дыхания не хватало, мои движения становились более рассеянными, навья заходила с боков. Где же Ладимир? Тварь сделала слишком размашистый выпад. Я не отходил далеко, а выставил факел — и увидел кричащий череп в огне. Над головой засвистели горящие стрелы, рвущиеся туда, где засели вражеские лучники. Вот и ПВО древнерусское заработало, молодец, Ладимир!

Оценил обстановку — Ждан рубится с двумя около сарая, Касьян — у калитки, Ладимир — прикрывает с воздуха, а ведунья стоит с закрытыми глазами, опершись о косяк. Ранений не видно, может, копит ману? Мой факел отдавал жаром в руку, пот тек градом. Я крикнул:

— Щемите их к сараю!

И Касьян с Ладимиром двинулись к сараю, ведунья открыла глаза и вытянула руку — корни вновь вышли из-под земли, образовали коридоры к маленькой деревянной постройке. Навьим оболочкам ничего не оставалось делать, как отступать туда. Пора! Я забежал в дом и вылез из окна с другой стороны, тихо подошел к сараю со стороны плетня, там, где никого не было. Увидел спины навьих оболочек, которые уже по трое налетали на Касьяна и Ждана. Одна оболочка обернулась.

И в один миг навьи окружили, как шакалы. Сзади сарай, сбоку корни ведуньи, впереди — только эти вытянутые тени с холодным пламенем в глазницах. Я поднял факел, но огонь будто ослабел, тряпка чадила, а не горела. Пламя колыхалось, словно вот-вот погаснет, и тогда мне конец. Навьи не спешили — они теснили меня кругом, шаг за шагом, будто знали: дёрнись — и сам в ловушке. Я понял, что не успею. Всё — сарай не загорится, план сорван, дружина погибнет, и Радим умрёт так и не дождавшись живой воды.

Я рухнул вниз, прямо в грязь. Навьи метнулись — думали, я подох или оступился. А я, как на тренировке, перекатился, поднялся в упор и ткнул горящим концом в пустую морду ближайшего. Смола вспыхнула, как бензин, и разгорелась. Навья завыла — не человеческим, не звериным, а сразу десятками чужих голосов. Она вспыхнула вся, как тряпка, и рассыпалась. Я поднес факел к стене сарая, и голодный огонь начал ее поглощать.

Навьи взвыли, затрепетали, завозились:

— Сейчас! — заорал я. — Бросай!

В небо взлетели горящие факелы, сноп искр сыпал сверху, и мгновение спустя сарай со всех сторон, сухая трава рядом вспыхнули вместе с тварями. Вонь стояла адская — будто горела гниль, мясо и старые кости разом.

Я прыгнул вперёд, врубил копьё в первого, который рванул от огня. Нож в руку, удар под рёбра — и второй рухнул.

— Дави их! — орал я. — Пока не разбежались!

Я понял: они хотят вырваться. Сейчас бросятся кто в лес, кто через забор. А там уже не догонишь. Значит — надо зажимать.

— Ждан, в обход! — крикнул я. — Слева подсекай!

Он не спорил. Пошёл, хрипя и размахивая топором, и мы как клещи начали сжимать их, а за спиной стрелы Ладимира не давали им вырваться.

Ведунья в этот миг ударила ладонью в воздух — и прямо над сараем загудел вихрь. Ветер выдул дым, разогнал искры, и огонь пошёл стеной. Твари завизжали, бросились в кучу и загорелись разом, как копна сухой травы. Вонь стояла такая, что слёзы текли сами.

Один всё-таки вырвался. Прыгнул прямо на меня, холодными руками вцепился в шею. Пальцы, будто изо льда, начали сжимать горло. Я захрипел, воздух вышибло, в глазах потемнело. Инстинкт рванул — кинжал вверх, в челюсть, до упора. Навья содрогнулась, захрипела чужими голосами и повалилась в пепел.

Я стоял, шатаясь, кашляя, но видел — дело сделано. Сарай полыхал, искры сыпались в небо, последние твари горели и оседали кучей угольев. Остальные — отступили.

Ждан вытер со лба пот, тяжело перевёл дух:

— Ну и ночь проклятая…

Касьян менял окровавленную повязку Степану, который бредил с закрытыми глазами. А ведунья подняла руку вверх, и на землю хлынул ливень, который тушил догорающий сарай и землю, смывал с нее мертвую, навью силу.

И в этот миг над тёмным лесом вспыхнула еще одна звезда. Может, это и есть последняя? Сердце ухнуло в пятки. Ведунья ведь предупреждала: «до последней звезды». Только бы не опоздать!

Я сунул изможденной ведунье кувшин с живой водой:

— Быстрее! — прохрипел я. — Радима еще можно спасти?

Глава 10. Испытание жаром и паром

Ведунья взяла кувшин с живой водой из моих рук и вбежала в избу. Я за ней — и холод ударил сильнее, чем на дворе. Воздух густой, тяжёлый, как в подземелье. Когда вошёл, сразу увидел Радима. Он лежал на лавке, будто высушенный: кожа серая, как зола, губы залеплены слизью, глаза закатились под веки. Он даже не дышал.

Мы так рвались сюда, я чуть не утонул в трясине, бился с нечистью — а пацан всё равно мёртв?

— Да он… он уже всё… — сорвалось у меня, и в ту же секунду внутри вскипела злость. Я шагнул к ведунье, заорал:

— Делай что-нибудь, ведьма!

Она спокойно провела ладонью над телом мальчишки. Из-под её пальцев пробежали искры, в воздухе запахло жгучими травами, смолой и дымом, будто кости палили. И вдруг тело Радима дёрнулось, словно его ударило током. Глаза распахнулись, он хрипло вдохнул и дрожащим голосом выдавил:

— Я знал… что ты вернёшься…

Сразу после этих слов он провалился в небытие. Служанки отшатнулись к стене, одна всхлипнула, прикрывая рот ладонью. В избе стало так тихо, что слышно было, как потрескивает смола в лучине. Я сжал кулаки — в голове крутилось: «Зря всё. Зря болото, зря кровь, зря бой. Принёс пустой кувшин».

— Вон! — резко выкрикнула ведунья и толкнула меня в грудь, выталкивая за дверь.

— Живо несите второго раненого! — уже кричала она во двор.

Касьян, спотыкаясь, тащил на плечах Степана. Остальные кинулись помогать.

Я стоял у порога, глядя на тлеющий и дымящийся сарай.

Касьян внутри возился с ранеными, ведунья бормотала что-то над Радимом, а я вдруг поймал себя на счёте. Подсознательном, сухом, без жалости: четверо уцелели плюс ведунья. Двое — кандидаты в двухсотые. Дом устоял, двор — наполовину сгорел. Силами, что у нас остались, ещё можно держаться.

И меня резануло изнутри. Так ведь воевода или командир считает, не боец. А я же клялся сам себе — не стану ещё одним стратегом, меняющим людей на достижение цели.

Но мысли крутились: «А если в следующий раз таких налетит втрое больше? Кого первым бросить? Кого оставить у ворот, если знаешь, что не выживут? Ждана? Младшего? Или самому стать впереди?»

Я смотрел в темноту и думал: а выдержал бы я такое? Смог бы каждую ночь помнить лица тех, кого сам отправил на верную смерть ради шанса на общую победу? Или уже сегодня стал тем, в кого всю жизнь боялся превратиться?

И понял: страшнее всего даже не враг. Страшнее — стать тем, кто перестаёт видеть в своих комарадах — людей. Интересно, чтобы бы Саня на это сказал? Я ухмыльнулся: он точно сказал бы, что я как всегда слишком загоняюсь.

И тут раздался крик Радима — такой я слышал лишь единожды, когда бойцу осколком вскрыло грудь. Этот крик мне потом много ночей снился. Последний в жизни, уже нечеловеческий, полный отчаяния и безнадежности.

Ждан плюнул в землю, встряхнул головой:

— Отмучался малец…

Я застыл. Воздух будто разом стал гуще — только ветер гулял в вершинах сосен. Мы с Жданом переглянулись — и никто не решился зайти в избу, чтобы увидеть молодого парня мертвым. Парня, который радовался, что взрослые его взяли в дозор. Парня, который на привале махал мечом Ладимира и воображал себя богатырем из былины. Парня, чье щуплое тельце я пронес на руках.

На пороге появилась ведунья, покачала головой. Я уже знал, что она сообщит, что не спасли. Ее руки дрожали, а под глазами легли морщины. Она сказала:

— Вырвали его из навьих лап, — кивнула мне. — Ещё бы немного задержался, и было бы его не спасти.

Ждан шумно выдохнул, его лицо будто оттаяло и словно он только сейчас осознал, что мы победили. Хлопнул меня по плечу, и в его голосе прозвучала суровая древняя решимость:

— Ещё бы немного задержался, и нам всем бы туляк был, не только Радиму. А Степан как?

— Жить будет! — протянул появившийся на пороге Касьян.

Я улыбнулся:

— А есть что пожрать? Сутки не ел.

Касьян с Ладимиром подхватили:

— Да, давай, угощай, хозяйка. Отстояли мы твою избу!

Она фыркнула:

— Сами приманили тварей, сами и отбили. А мне лечить! Ладно, заходите, отведайте яств.

Мы вошли в избу — широкую, тёмную, пахнущую дымом и травами. Сизая струйка дыма тянулась к потемневшим балкам, под потолком висели связки зверобоя, череды, сушёных грибов, луковиц. На стенах — волчьи шкуры и ожерелья из клыков. Только сейчас я присмотрелся, что светлица разделена на несколько частей: вдоль стены тянулся длинный деревянный стол, у которого уже суетились две девки-служанки. Там же стояли лавки и трон хозяйки, накрытый волчьей шкурой. К основному помещению примыкала клеть, отделенная перегородкой. Туда унесли Радима и Степана.

На столе появлялись глиняные миски: варёная репа с мясом, горшки с пшённой кашей, куда щедро налили конопляного масла; румяные пирожки с капустой и яйцом. Копчёное мясо, сушёные рыбины, целая миска киселя на овсяном отваре. Хлеб — серый, ржаной, нарезанный толстыми ломтями, будто для рук голодных воинов. Девки тихо переговаривались, стучали глиняной посудой о дубовый стол, и от этого шума изба наполнялась домашней, теплой музыкой.

Ведунья проверила, что готовится на загнетке печи, тихо приказала что-то служанкам, осмотрела то, что они уже поставили на стол. Будто ждала важных гостей к столу, а не кучку дозорных в крови и пыли. Посмотрела мне в глаза своим волчьим взглядом и будто прочитав мои мысли сказала: — Смерть кружила близко, но не взяла никого. Надо смыть её следы. Баня уже вытоплена, камни раскалены. Пар собьёт с вас морок, грязь, злых духов отгонит.

Мы переглянулись. После боя всё тело ломило, руки дрожали от усталости, да и запах пота, гари, крови стоял въедливый, будто в кожу вжёгся. Баня… только слово это отозвалось в теле облегчением. Я даже о еде забыл думать.

И в голове всплыла картина: баня тёмная, закопчённая, полати деревянные, жар от каменки такой, что волосы на руках встают дыбом. Воду льют на камни, пар шипит, поднимается густым облаком, пахнет мокрым деревом и горячим камнем. Запах берёзового веника, терпкий, свежий. И ты сидишь, будто выжатый, и чувствуешь, как с тебя сходит не только грязь и пот, но и сама смерть, липкая, тяжёлая.

Ждан хмыкнул, облизнул пересохшие губы: — Верно говоришь. Пошли!

Не спорили. Уставшие, ободранные, мы потянулись во двор, где чернел сруб бани. Я хмыкнул: хорошо, что ее не спалили, отгоняя навьи оболочки. Тёплый пар уже тянулся из щели двери, пахло дымом, смолой и чем-то терпким — полынью, видать, подбросили на камни, чтоб злых духов выгнать.

Внутри темнота, только красный жар из каменки лизнул стены, будто огонь сидел в углу. Доски полатей тёплые, от них шёл запах смолы и нагретого дерева. Мы сбросили одежду — липкую от пота, крови, болотной жижи. Тела были как чужие: синяки, царапины, засохшие потёки на коже.

Первым черпанули воды из чана, плеснули на камни. Пар зашипел, рванул в лицо, ударил по лёгким, и я будто провалился в другой мир: жаркий, вязкий, где кожа за секунду покрывается потом. Пар пах мокрым деревом, горечью трав, и ещё — чем-то чистым, новым.

Касьян захохотал хрипло, взял веник и огрел себя по плечам: — Вот она, мать баня. Хоть сейчас снова в засаду иди.

Я лёг на полати, доски подо мной были горячие, почти обжигали. Глаза закрылись сами собой. В ушах стоял гул: пар, удары веников, тяжёлое дыхание мужиков. И сквозь это — странное чувство, будто и вправду с меня сходит всё: грязь, кровь, тени погибших. Даже Саня… на миг его лицо растаяло, оставив лишь пустоту.

Касьян бухнулся рядом, отдувался: — Вот теперь жить можно. А то ещё немного, и вся дрянь в нас бы вросла.

Долго мы в парилке не выдержали. Каменка ревела, будто кузня, и воздух резал грудь. Ждан первый соскочил с полатей, пихнул дверь плечом.

— Ну, братцы, пошли на волю!

И мы гурьбой вывалились наружу. Ночь стояла свежая, тёмная, звёзды — как наконечники копий, острые и холодные. Пар клубился вокруг нас белыми облаками.

Я вдохнул полной грудью — и лёгкие защипало. После жара каждый глоток воздуха казался ледяным, но приятным. Кожа горела, сердце колотилось, будто снова в бою, только здесь не смерть подкрадывалась, а жизнь возвращалась.

Ладимир подхватил ведро с водой и опрокинул на меня. Вода ударила по спине, а он заржал так, что весь двор разнёсся эхом: — Ты мужик, выверт! А я думал — реально вражеский лазут!

— Если лазут, то и водой из колодца окатить можно? — я схватил другое ведро и вылил на него.

Мы снова вернулись в парную, которая гудела и дышала горячим духом, полати скрипели под тяжестью мужиков. Ждан лениво чертыхнулся, кто-то поддал ещё пару, и белый туман мгновенно обволок всё, сделав пространство тесным и зыбким, словно сон.

И тут дверь отворилась. В проём шагнула она.

Ведунья двигалась медленно, но уверенно, будто здесь ей и было положено сидеть во главе мужской дружины. Простыня скользнула с её плеч, упала на пол, и пар сомкнулся вокруг фигуры, скрывая больше, чем показывая. Но от этого взгляд только сильнее тянулся к её силуэту — высокому, дородному, с соблазнительными изгибами.

Она села без стеснения прямо среди нас, откинулась назад, раскинув руки и ноги, и пар облизал её кожу. Тишина стала звенящей. Даже те, кто только что переговаривался и хохотал, теперь сидели, опустив головы, будто мальчишки на выволочке.

Она медленно повела взглядом по кругу, останавливаясь на каждом. Никто не выдерживал — мужики опускали глаза, словно провинившиеся. А когда её взгляд упёрся в меня, я ощутил, что меня словно подрезали ножичком в уличной драке.

— Смерть вы смыли, — сказала она негромко, но её голос в тесной бане раскатился, как гром. — Теперь смывайте и страх. Он липнет хуже грязи.

Жар обволакивал, жёг кожу, и в полутьме парилки всё казалось зыбким, нереальным. Мужики сидели, напряжённые, переглядывались, будто боялись вдохнуть.

И тут ведунья низко рассмеялась. Она приподнялась на полатях, лениво откинула прядь мокрых волос и сказала:

— В моей бане огонь мужской силы всегда горит ярче. Кто решится коснуться меня веником?

Её взгляд снова прошёлся по мужикам, но задержался на мне. В упор, с каким-то хитрым прищуром. И мне почудилось: она рассматривает плечи, грудь, как пар блестит на коже. И ниже. Смотрит пристально, словно на единственного мужика в этой парной.

Я вдруг ощутил — жар здесь не только от печи. Под её взглядом я чувствовал себя и крепким, и сильным, и в то же время — мальчишкой, на которого впервые посмотрела женщина с опытом. Внизу живота сладко кольнуло.

— Ну что, — протянула она, так же не сводя с меня глаз, — или воины нынче только языками меряются?

— Попарю, — сказал я хрипло.

И в этот момент почувствовал, что смотрит она не на дружинника, не на заблудшего в их мире попаданца, а на мужчину. На того, кто ей интересен.

Ведунья легла на спину, ноги раздвинула, без стыда. Тело её блестело от пота: тяжёлые груди, словно налитые, дышали в такт, живот мягко подрагивал. В глазах — насмешка и жажда.

Я взял веник. Листва была жёсткая, обжигающе пахла берёзой и дымом. Поддал ещё пару ковшей на камни, чтобы жар ударил, и пошёл к ней. Мужики аж прижались к стенам.

— Ну, держись, — буркнул я.

Первый хлопок веником лёг ей на плечи и грудь. Она выгнулась и застонала — низко, протяжно, так, что у меня сердце в пятки ушло. Будто ей и больно, и сладко сразу.

Второй удар — по бедру. Кожа её вспыхнула красными пятнами. Она зажмурилась и выдохнула:

— Ещё!

Пар густел, обволакивал нас белыми клубами, скрывал, но и разжигал воображение. Я бил веником её по телу — то резко, то мягко прижимая листья к коже. Ведунья извивалась, выгибалась под моими ударами, стонала низко, протяжно, будто в каждом звуке смешивались и боль, и наслаждение. Просила еще.

Она перевернулась на живот, и огромные влажные бедра двигались в такт моим ударам веником.

— Вот так, — кричала она, и голос её дрожал, но не от слабости — от силы, что в ней нарастала. — Ты умеешь держать женщину, как оружие.

Ведунья вновь легла на спину. Я повел веником животу, пока листья не коснулись груди. Она запрокинула голову, волосы прилипли к влажной шее, губы приоткрылись, дыхание стало рваным.

Она резко схватила меня за руку, горячую, мокрую от пара, и прижала веник к низу живота. Её глаза вспыхнули волчьим светом:

— Чувствуешь, Илья?

Грудь её вздымалась, тело горело, словно сама печь дышала через неё. На миг показалось: если я сейчас склонился бы, если позволил бы себе шаг дальше — она приняла бы меня так же яростно, как принимала удары веника.

Следы на ее коже горели красным, как после ожога. Она задышала глубоко, откинулась и, приоткрыв глаза, смотрела прямо на меня. Долго.

— Сильный, — сказала она. — И я немного твоей мощи взяла.

Ведунья поднялась с полати, грудь ходила ходуном, дыхание рвалось из неё, словно она три боя подряд выдержала. По телу стекали дорожки пота, и в жарком свете парной они казались серебряными. Она поправила волосы, провела ладонью по бедру и, не глядя ни на кого, протянула, будто устало, а будто и играючи:

— Жду вас за столом, воины.

Дверь хлопнула. Мужики проводили её глазами, а потом все разом перевели взгляд на меня.

Я усмехнулся, поднялся, встряхивая плечами:

— Ну и нравы у вас в саунах… как в Германии.

— Где? — не понял Ждан.

— На загнивающем Западе, — отмахнулся я.

Мужики переглянулись, а потом дружно прыснули.

— Что ещё за земля такая «Запад»? — спросил Ладимир. — И чего это он загнивает? — подхватил Ждан. — Али соседи какие?

— А может, варяги те, что с моря приходят? Они всегда как-то тухло пахнут, — добавил Касьян, и дружный смешок прокатился.

— Через тысячу лет узнаете, — буркнул я, отмахиваясь, и сам хмыкнул, чувствуя, как растягивается на лице улыбка.

Я зачерпнул ковш холодной воды и вылил себе на грудь. Холод пробил до костей, смыл жар, что скапливался внизу живота.

— Хорошо хоть Радим этого срама не видел, — сказал я, и мужики снова прыснули. — А то попала бы наша дамочка под статью о развращении малолетних… Ну что, жрать идем?

Предбанник встретил полумраком и запахом еловых веников. Оглянулись — а одежды нашей нет. Ни кольчуг, ни портов, ни рубах.

— Вот это дела, — хмыкнул Ладимир. — Али ведунья хочет нас не только веником попарить, но и без порток разглядывать?

— Мужицких прелестей ей, видать, маловато, — поддакнул Касьян, вытирая мокрую бороду, и дружный смех разнёсся под низким потолком.

И тут заметили: на лавках аккуратно разложены свежие банные пелены. Мы обмотались кто как.

— Ну гляди, дружина, — сказал я. — Пущай завидуют: теперь мы не вои, а князья банные.

Хохот снова прокатился, и так, с прибаутками да шутками, мы вышли в горницу избы.

А там уж столы ломились. В центре красовался огромный чугунок с щами — густыми, на бараньей кости, с квашеной капустой и репой. Пар валил такой, что окна избы запотели. Рядом — миска пшённой каши, заправленной молоком и кусками топлёного сала, сверху блестела капля масла.

На дубовой доске лежала рыба — судак и щука, обмазанные солью и пряными травами, ещё с запахом дымка, как будто их только что сняли с решётки над углями. Подле — курица, жареная целиком, золотистая, с хрустящей кожицей, и нож торчал прямо в грудину — бери, отрезай.

Ближе к краю — пироги. Одни с мясом и луком, другие — с яйцом и зелёным луком, а ещё маленькие, с маком и мёдом. Лепёшки тонкие, пшеничные, только что со сковородки, ещё тёплые, мягкие, будто облако.

Служанки несли новые блюда: миски с грибами в сметане, кувшины с густым квасом, холодное молоко, морс из брусники. Медовые пряники лежали горкой, блестели в свете лучины.

Ведунья красовалась во главе стола, будто не она сидела изнеможенная на пороге после боя, будто ничего и не было в парной. На ней длинное платье из тёмного сукна, по подолу вышивка красной нитью — солнце и птицы. На груди висела гривна, ленты в ее взлохмаченных волосах. Смотрела спокойно, властно, словно она — хозяйка этого мира.

Мы расселись, шутя да подталкивая друг друга локтями. Чувствовалось: чистота на коже, лёгкость после бани и горячее угощение — это и есть победа над смертью, что кружила рядом всего час назад. Каждый, отхлебнув квасу, шумно выдохнул, будто прогоняя остатки навьего ужаса.

Я зачерпнул щи из горшочка, и пар пошёл в лицо — ароматный дух капусты, смешанный с мясом, ударил прямо в нос.

— Эх, братцы, — мечтательно сказал Ладимир аккуратно снимая капающее жиром мясо с кости, — это не то что сухарь в дозоре грызть.

— Да ты, Ладимир, и сухарь жрал бы за милую душу, кабы супружница кузнеца тебе его подала, — подколол его Касьян.

Ждан взялся за рыбу, откусил, выплюнул косточку и, вытирая рот рукавом, рявкнул:

— Мужик квас пьёт так, чтоб кружка звенела! — и залпом опрокинул половину ковша, потом с гулом стукнул им об стол.

Все заржали, кто-то даже повторил за ним, и скоро стол гремел кружками, будто мы были не в избе, а в подмосковном баре в пятницу вечером.

Ведунья молча ела, улыбалась нашим шуткам, но не сводила с нас волчьих глаз.

Служанки поставили на стол гречневую кашу с грибами и расстегаи с мясом, и Ладимир протянул, глядя на служанку, которая подливала ему квас:

— Эх, братцы, жену б такую, чтоб так варила.

— Да чтоб ещё и не ворчала! — добавил Касьян.

— Ну это уж, — сказал Ждан, — только в сказках бывает.

Гулкий смех прокатился по лавкам, и в этот миг пламя лучин дрогнуло, будто кто-то невидимый провёл рукой по воздуху. Огненные языки жалобно пискнули и с шипением погасли. Темнота рухнула на избу, густая и липкая. Мужики замерли. Сначала слышно было, как кто-то втянул сквозь зубы воздух, потом — как капля жира упала со сковороды и зашипела в печи.

И только в углу продолжало шуршать. Слишком долго, слишком громко для мыши. Звук приближался.

Я медленно положил ладонь на рукоять кинжала.

Глава 11. Волчица и её гости

Когда пламя погасло, мы все напряглись так, будто сейчас в избу ворвутся новые твари. Секунды тянулись, как вечность.

— Хватит трястись, — хрипло сказал Ждан, — мышь это, не больше.

Но голос его предательски дрогнул.

Я понял, что война делает с нами. Ещё день назад мы смеялись у костра, а теперь каждая тень для нас — угроза. И хуже всего то, что даже если враг уйдёт, мрак в нас самих уже останется.

Казалось, в углу будто продолжала скапливаться тьма, она клубилась, скребла когтями. Нож блеснул в руке у ведуньи, одно движение — и вот он уже со свистом полетел в тот угол, вошел в половицу, как в масло. Мышь пискнула и убежала.

И вдруг за моей спиной вспыхнуло пламя — служанки подносили к лучинам огонь с печи. Свет вернулся в горницу. Ведунья сидела спокойно, с чуть прищуренными глазами, и казалось, что тьма ей подчиняется.

— Не всё, что шепчет в темноте, — враг, — сказала она глухо. — Иногда это ваши страхи. Иногда — чужие уши. А иногда — и то, и другое сразу.

Я выдохнул и убрал пальцы с рукояти кинжала. Но в груди ещё долго не отпускало: а если это были не только страхи?

Я посмотрел на ведунью:

— Что за твари теснили нас?

Ведунья подняла глаза, и в их глубине словно отразилась тьма из-за порога.

— Навьи. Те, что не упокоились. Где тела не сожжены, где плоть гниёт без огня очистительного, там они находят себе оболочку. Залезают в мёртвых и ходят в них, как в одёже, пока сила не оставит. Вот Кощей и поднял их себе на потребу.

Ждан тихо прорычал:

— Так выходит… где-то рядом побоище было?

Ведунья кивнула:

— Было. Я чую. Много полегло, а обряд не справлен.

Я отставил кружку с квасом и спросил:

— Но почему именно к нам, в чащу леса? Дворов ближе не было?

Ведунья улыбнулась будто своим мыслям и сказала медленно:

— Днем сам Кощей ко мне ворона отправил. Учуял, что у меня лежит малец — сосуд ящерьей скверны. Просил отдать его.

Мужики переглянулись, кто-то шумно втянул воздух, словно от дурного запаха. Ложки замерли над мисками.

Ждан глухо сказал:

— Худое это знаменье. Зачем ему Радим?

Ведунья закуталась в шкуру, будто стало холодно:

— Это тебе и боги не скажут — на нашей земле ящурьи недавно появились. Кто ведает, на что их скверна способна? А уж в руках Кощея…

Ведунью словно током ударило, по лицу пробежал страх. Наверное, многим ей грозил отказ отдать мальчишку, раз она так боится Кощея. Да и я сам видел, на что способна поднятая им мертвая армия. Спросил:

— А почему ты Радима ему не отдала?

Взгляд ведуньи потеплел:

— Жалко, мальчишка пригожий. Да и род не от смердов тянет. А Кощей бы из него всю кровь выкачал.

Помолчал. Навьи оболочки, Кощей, ящуры. Какой-то тупой фантастический фильм, «Поле битвы Земля», я уже перестал понимать, с кем мы сражаемся, кого защищаем. Я спросил:

— А с кем была такая заварушка, что людей не похоронили по-человечески?

Ведунья отвела глаза к огню, светец затрещал, бросая тени по стенам. Голос её стал низок, будто не мужикам говорила, а сама с собой:

— С ящурами.

Мужики за столом притихли, один кашель раздался — глухой, неловкий.

Ведунья продолжила, чуть наклонившись, будто шёпотом страшный заговор произносила:

— Сказывают, не щадят никого. То ли весь посад, то ли воинский стан перевернули. Костры не жгли, обрядов не справляли — только тела оставили, дабы птицы долбили да черви ползали. Может, оттого и навьим оболочкам ныне впрок досталось. И пополнилась армия Кощеева.

Ждан плюнул под лавку.

— Вот оно как… Значит, те самые. И не дурь то бабья.

Ладимир горячо воскликнул:

— Значит, скоро и нам придётся встретиться. И кто тогда из нас навьей оболочкой станет?

Я ухмыльнулся, глянул в миску с расстегаем, который я ел:

— Ну, спасибо, мать-ведунья. Аппетит попортила.

Ведунья откинулась на лавке, губы её дрогнули, будто усмехнулась сама себе:

— Тебе аппетит сложно испортить, воин.

Я поднял глаза и поймал её взгляд. Чёрный, блестящий, волчий, без дна. И вдруг — чёрт его знает почему — мне показалось, что я её знаю. Не здесь, не в этом дворе, а раньше. Будто видел в метро, среди толпы, когда люди идут, не глядя друг другу в лица. Или в госпитале, когда меня, трёхсотого, на носилках таскали, и медсестра склонилась надо мной, шепнула что-то… и я так и не расслышал. А может, и не было её там, а вот сейчас сижу, и мороз по коже: «Знает она меня. Всю жизнь знает».

Ведунья склонила голову набок, голос тихий, но будто в ухе зазвенело:

— Они же вместе с тобой пришли, выверт.

Я скривился, хотел было отшутиться, но Ждан выдохнул резко:

— Это выверт их привёл? Ты глянь, мать-ведунья! Он первым бросился в бой, он нас всех поднял. Бесстрашно сражался — и ты же видела.

Она качнула головой, спутанные волосы скользнули по плечам.

— Не привёл он их. Но связан нитями Мораны.

Хотел спросить, что это за намеки и чушь про Морану? Но ведунья закрыла глаза, будто отрубила разговор одним движением.

— Устала я. — Поднялась и, даже не оглянувшись, ушла в тьму избы.

Мы все молча проводили её глазами. И тут в избе будто полегчало — воздух зашевелился, затрещали лучины в светцах, будто и не было минутой назад этой тяжкой тени. Белобрысая девка с круглым лицом и скользнула мимо, ловко поставила миску с мясом, подлила мне в кружку квасу и улыбнулась так, что у меня на миг все мысли о мрачном рассеялись.

Ждан громыхнул кулаком и, прищурившись, спросил:

— Ну, выверт, скажи, где ты хитрому делу научился — врага в ловушку манить?

Я глотнул квасу, в животе приятно разлилась прохлада. Подумал, что всё не объяснить. Но слова сами вышли:

— Доводилось сражаться не раз. Там, где я служил, без смекалки и расчета не выстоишь. Не только рука с мечом важна, но и голова.

Мужики переглянулись, одобрительно покачали головами. Ладимир прыснул:

— А с ведуньей-то как совладал. Не каждому дано.

Как настоящий джентельмен я не хотел обсуждать то, что произошло в парной. Перевел тему:

— Да уж, копьё вы мне дали… Думал, помру с таким оружием. Одним кинжалом ведьминским и спасался.

Ждан загоготал так, что девки подпрыгнули.

— Ха! Вернёмся к воеводе — я ему скажу, чтоб лучший меч тебе выделил. Не абы какой, а настоящий, из стали звонкой.

В избе шум поднялся. Служанки ставили всё новые блюда: дымящееся мясо с чесноком, репу, печёную на золе, глиняные чаши с брусничной похлёбкой. Сыр резали толстыми ломтями, мёдом поливали, чтобы мягче шёл. Лучины потрескивали, пахло смолой и дымом, и это было похоже на самую настоящую радость после смерти, что ходила рядом.

Я смотрел, как они хохочут, переглядываются, толкают друг друга локтями. Служанки шныряют между столами, квас в кружки доливают, мясо дымится — пахнет жиром и чесноком. Ладимир затянул походную песню, мужики ее подхватили.

И вдруг меня кольнуло: ведь я давно такого не слышал. Не просто шумного веселья — а вот этого настоящего мужицкого смеха, когда плечо к плечу, и за спиной свои. С Саней только было похоже: тот тоже умел так разрядить, что я живым себя чувствовал даже после ада арты.

Ладимир подмигнул мне:

— Теперь-то воевода к тебе, выверт, смягчится. А то хотел уж… — пальцем по горлу провёл.

Я нахмурился:

— Ты про что вообще?

Он продолжил:

— Невзлюбил тебя воевода с первой встречи. Лютой ненавистью. Может, потому что волхв к себе тебя прибрал, а воевода с ним в распре, давней да тяжёлой. Один судьбу тянет, другой силой берёт. Вот и перемололо б тебя меж двух жерновов.

Ладимир наклонился ближе:

— А еще Радим… Слыхал? Он сын воеводин. Да не от жены законной — от служанки. Воевода нынче к свадьбе готовится, а такие дети ему — словно кость поперек горла. А бросить не может, честь не велит.

— Хватит, — Ждан рявкнул, хлопнув ладонью по столу так, что кружки дрогнули. — Болтаешь, как баба у корыта. Отдыхать пора.

Он наклонился ко мне, будто случайно плечом толкнув, и пробурчал:

— Ты не вникай особо. Воевода у нас суровый, да отходчивый. Сладитесь ещё.

А я только хмыкнул, отпил квасу и подумал: сладимся… посмотрим ещё, кто кого пережуёт.

Меня уложили в углу, на грубой постели из свежих шкур. Пахло зверем, дымом и чуть-чуть травами, будто в избу закралась весна. Я уже почти провалился в сон, когда понял: рядом кто-то есть. Обнаженная женщина лежала рядом, ее кожа пылала жаром. Усмехнулся — всё-таки пришла ведунья добрать мужскую силу.

Повернулся и стал гладить чужое плечо, провел рукой по талии. Тело нежное, гладкое. Но рядом лежала не ведунья — слишком молодая. Грудь маленькая, упругая.

Я замер.

— Извини, — шепнул и убрал руки.

В ответ — тихое:

— Продолжай.

Сердце в груди бухнуло, будто в бою.

— Ты точно хочешь?

Белобрысая служанка сдавленно сказала да, глаза блеснули в полумраке. Я повёл ладонью по её телу вниз, чувствуя, как оно само тянется навстречу. Она была мокрой.

— Точно хочешь. — усмехнулся я.

Белобрысая служанка не сказала ни слова, только вздрогнула всем телом, будто сама природа через неё ответила. Я чувствовал, как её тело горит рядом. Склонился ближе, коснулся её лица губами. Она жадно ответила на мой поцелуй, впилась в мои губы, кусала их. Девчонка обнимала меня, проводила шершавыми ладонями по моим бицепсам, по моей груди, животу.

Мои пальцы скользили по её коже — тонкой, нежной, упругой. Девчонка дрожала от каждого моего движения, дыхание становилось всё громче, сбивчивей. Она не отодвигалась, наоборот — подалась ближе, прижимаясь всем телом, доверяя мне себя.

Я провёл ладонью ниже, и она выгнулась, тихо охнув, будто боялась разбудить весь дом. И мои пальцы нашли цель. Она закусила губу, двигалась в такт моим пальцам, сжимала свою грудь. С её губ сорвался стон, она не могла себя сдерживать. Я закрыл её рот поцелуем, и… И меня было не остановить, я чувствовал животную страсть, когда двигался всё быстрее, жестче. Она принимала меня целиком, закинула ногу на мое бедро, впилась ногтями в спину, была послушной и податливой, двигалась в такт мне. Я взорвался, лёг рядом, тяжело дыша.

Она лежала рядом, тихая, выжатая, но счастливая. Голова её покоилась у меня на груди, дыхание тёплое, сбивчивое, словно после долгого бега. Я чувствовал её дрожь, как сердце колотится часто-часто.

Глаза слипались. Сон подкрадывался мягко, будто волк в тумане.

И уже на границе сна я заметил: в дверях стояла она. Ведунья. Не шумно, не резко — просто появилась, как тень из угла. Шкура её соскользнула с плеч, волосы блестели в отсветах огня, глаза сверкали в полумраке. Она смотрела прямо на меня, и в этом взгляде было всё: и женское удовлетворение, и власть, и холодная усмешка хозяйки.

Я хотел подняться, сказать хоть что-то, но веки стали тяжёлыми, тело каменным. Сон увлёк меня в бездну. И в последнем проблеске сознания я видел её улыбку — не добрую и не злую. Улыбку той, что держит все нити в своих руках.

***

Открыл глаза, рядом никого. Только яркий дневной свет лился в окна. Впервые за много ночей чувствовал себя выспавшимся.

На лавке аккуратно разложили мою чистую одежду — зеленую футболку, камуфляжные штаны, берцы, кафтан. Кто-то позаботился: всё пахло дымком и свежестью, было выглажено.

Вышел в горницу. Завтрак накрыт — стол так и ломился. В центре чугунок пшённой каши с салом, где сверху блестели масляные капли; на досках — жареная рыба, копчёное мясо с корочкой, печеная репа и лепёшки, ещё тёплые, мягкие; кувшины с квасом и молоком. Медовые пряники лежали горкой, как доброе напоминание, что жизнь продолжается. Воздух был плотный от запахов — дым, хлеб, мед — и от этого сразу легче на душе.

Во главе стола ведунья тихо переговаривалась с Жданом. Дружина занималась своими делами: Касьян жевал, Ладимир латал кольчугу. Когда они увидели меня, попрятали улыбки в бороду, будто точно знали, что ночью происходило.

Белобрысая служанка бодро поставила передо мной посуду, будто и не было той ночи. Налила мясную похлебку и положила хлеб. Наполнила мою кружку дымящимся «чаем» на травах, который пах мятой и чабрецом, улыбнулась мне.

Ведунья подняла глаза и спросила спокойно, ровно так, будто обсуждала погоду:

— Как спалось?

Я буркнул односложно:

— Нормально.

Её взгляд скользнул по белобрысой, и она ухмыльнулась:

— А мой подарок тебе по нраву пришелся?

Девка мигом покраснела и опустила глаза в пол, но в уголках ее губ плясала улыбка. Мужики повернулись ко мне — кто с удивлением, кто с завистью — вот тебе и выверт! Ладимир нараспев сказал:

— Эка ты, Илья, везучий, тебе и живая вода в руки льётся, и девки сами тянутся.

Я только плечами повёл:

— А вы что думали? Это ж тоже воинское искусство — внимание заслужить.

Я хмыкнул, хотел было еще огрызнуться, но в тот же миг кольнуло под рёбрами. Лёгкое взвыло болью, будто кто ножом повернул, а правая кисть сразу похолодела, онемела, словно чужая. Я сжал её, чтоб виду не подать. В глазах на миг темнота плеснула, но я лишь глотнул настоя и уставился в кружку, будто там ответ найти можно.

Ладимир, сидевший ближе всех, глазом цепанул.

— Ты чего? — спросил негромко.

— Да настой ваш ядрёный, — буркнул я, — прямо в бок бьёт. Надо рецепт у девок спросить, может, в поход возьмём — половину навьих с ним и ранить не придётся, сами лягут.

Мужики прыснули, кто-то даже ладонью по столу саданул. Служанка белобрысая смущённо улыбнулась, не зная, к чему тут смех. А я сделал вид, будто всё так и задумано — морщился не от боли, а ради шутки.

И только ведунья глядела пристально, словно всё поняла.

Я отпил ещё «чая» — терпкого, с дымком, будто из самого костра вытянутого. Горечь ушла вниз, а во рту остался травяной холодок. Я спросил:

— Как Радим?

И не успел договорить, как за перегородкой раздалось шарканье, тихий стон — и он выскочил. Не бойца я увидел, а мальчишку, которого смерть едва не проглотила. Рубаха чужая, до колен, висит, как мешок. Ноги босые, шатаются, будто не свои. Лицо серое, губы в трещинах. Но глаза — живые.

— Илья! — выдохнул он, хватая воздух ртом, будто тонул. — Я знал, что ты придешь!

Он шагнул, еле переставляя ноги, цепляясь за косяк, как утопающий за корягу. Было видно, что каждое движение давалось через боль.

Я встал, чтобы подхватить, но вовремя удержался: не ребёнок уже, хоть и тонкий, как тростинка. Поддержать — значит показать, что жалко. А ему сейчас жалости меньше всего надо:

— Держись прямо, боец. Не к лицу шататься.

Он подошел ко мне и сел рядом, заглянул в глаза:

— Ты меня вытянул, мне всё рассказали. Теперь пока жив буду — рядом с тобой пойду.

В груди кольнуло. Примерно тоже я говорил Сане, когда он вытянул меня из блиндажа, в котором фонило смертью.

Касьян буркнул:

— Молодой ты, Радим, язык впереди разума гонит. Садись, отдыхай. Я видел, как ты на краю Нави был.

Радим опустился рядом на лавку, почти прислонился ко мне плечом. Сел неловко, вытянув худые ноги, и уставился снизу вверх — так щенок смотрит на хозяина, веря каждому его слову. И от его щенячьего взгляда мне стало не по себе — я-то знал, что я не герой-спаситель, а всего лишь солдат, привыкший прикрывать плечом товарища.

В горнице внезапно повеяло чужим холодом, будто дверь в зиму открыли. Даже огонь в лучинах дрогнул и пригнулся к земле, а тени на стенах вытянулись, словно захотели сбежать.

Раздался стук — глухой, надсадный, как если бы костяшками били не по дереву, а по гробовой доске. Мы переглянулись. Ждан, нахмурившись, потянулся к топору, Касьян замер, уставившись в дверь.

Она распахнулась без скрипа — резко, словно сама решила впустить то, что стояло за порогом. На пороге качнулся человек. Сапоги его были облеплены грязью, кафтан — в клочья, будто его тянули по кустам или когтями рвали. Лицо бледное, как пепел в очаге, и на нём ярко горели только глаза — красные, налитые страхом.

Он сделал шаг, другой, будто ноги сами волокли его вперёд. Подался к оберегу — конскому черепу и пучку засушенных трав, что висел над порогом, — хотел поклониться, но силы оставили его. Он рухнул прямо на половицы.

Ладимир с Касьяном подбежали, чтобы принести воды. Пришелец поднял на меня перекошенное от страха лицо. Что же заставило его прийти к ведунье? К той, которую местные боятся пуще самой смерти? Вот, дружина даже руку Радиму хотела оттяпать, лишь бы не идти сюда.

Губы незваного гостя тряслись, зубы стучали, но всё же выдавил слова:

— Пустите…

Он попытался подняться, но снова рухнул лицом в половицы.

— Ящурьи… — захрипел он, глотая воздух ртом, как рыба на суше. — Ящурьи сёла пожгли!..

Глава 12. Под прицелом

Горница замерла. Смех и гулкие мужские голоса, ещё минуту назад наполнявшие избу, обрубились в один миг. Те, кто держал ложки, так и остались с открытым ртом, не донеся кашу до губ. Квас в кружках дрожал, как поверхность воды, когда что-то огромное проходит под толщей.

Белобрысая девка прижала ладонь к груди, другая служанка выронила из рук кувшин, и он раскололся на две части.

Вестник поднял голову. Его глаза бегали, как у зверя, которого загнали в западню. Но было видно: больше, чем ящурьих тварей, он страшился взгляда той, что сидела во главе стола, кутаясь в волчью шкуру.

Ведунья не шевелилась. Только пальцы её лениво гладили ободок глиняной чаши. Казалось, этот звук — едва слышный скрежет ногтя о керамику — громче любого крика.

— Говори, — сказала она негромко.

Парень пытался держаться прямо, но челюсть у него стучала, будто зубами лед грыз.

— Ночью… пришли, — выдохнул он. — Тени сперва… я думал, воры. В рост мужика, только морды вытянутые, пасти — как у щук, зубы в три ряда. Когтями из стен брёвна рвали, избы жгли. Детишек — и тех в клочья.

Он вздрогнул, глаза закатил, будто снова видел всё перед собой.

— Кричишь, бежишь — а догоняют. Бегут не спотыкаясь, будто земля им сама ноги переставляет. Кого догнали — живьём не оставили. Всё порушили… и ушли. Куда — не знаю. Я еле спасся.

Рука Ждана легла на топорище, костяшки пальцев побелели так, что казалось, вот-вот кожа треснет. Касьян наклонился к гонцу, будто хотел найти в нем разгадку, с какими врагами предстоит сражаться.

Ладимир смотрел, не отрывая взгляда, на дверь. Будто сейчас в неё уткнётся чья-то пасть — длинная, щучья, с зубами до самых щёк. И каждый из мужиков, затаив дыхание, подумал: «А что если?..»

А ведунья сидела спокойная, как камень. Только глаза её сузились.

— Дым пожарища и страх ведут тебя, — сказала она. — Не тело твоё слабое сюда вошло, а беда, что за тобой по пятам ходит.

Парень задрожал, будто его приговорили.

Надоели её слова мудрёные, вот, пацана до кондрашки чуть не довела. Мутно вещает, будто депутаты по телику. Я откинулся на лавке и прямо в глаза ведунье глянул:

— Ну, давай уж, скажи. Это конец? Или только начало?

Она не отвела взгляда:

— Одним богам ведомо.

Я вздохнул. С бабой разговаривать иногда — себя доводить. Обратился к парню, который дрожал, как лист на ветру.

— Сколько их? Не «тьма», не «полчища» — сколько глаз видел?

Он поднял голову, губы дрожали:

— Десятки… может, сотня. Я… я сбился со счёта. Вся улица кишела.

— Десятки или сотня? — перебил я жёстко. — Вспомни, это важно!

Парень сглотнул, взгляд в сторону уронил:.

— Половина сотни точно… да.

Тишина тяжёлая повисла. В горнице только треск дров в печи да дыхание тяжёлое. Белобрысая, что кувшин держала, отвернулась к печи, слезы вытирала. Радим мне в рукав вцепился.

— Откуда? — спросил я, уже тише.

— С болота, — выдавил он. — Сначала туман стелился, а потом они из него.

— С болот… — протянул Ждан, усмехнулся без радости. — А я ж говорил: коли тварь из трясины попрёт, никакой частокол не удержит. Земля их сама кормит.

Ведунья не шелохнулась. Только голову чуть наклонила:

— Не болото их породило и не Мать Сыра Земля. Для таких нет преграды: вода несёт, огонь бережёт, земля следы скрывает.

Парень застонал тихо, будто от этих слов ему ещё тяжелее стало.

Я кулаком по столу — не сильно, но чтоб все вздрогнули.

— Тихо! — сказал. — Бабьи страхи вон — нам думать надо. Сколько деревень?

Парень торопливо закивал.

— Две точно. Одну дотла, во второй ещё крики были, когда я бежал. Дальше… не знаю.

Я задавал вопросы цепочкой, быстро, как учили: кого видели последним? были ли следы от колёс? были ли командиры? шли ли они в группах или поодиночке? были ли среди них люди в доспехах? Он отвечал срывающимся голосом:

— Я видел, как один без всякого оружия и доспехов надвое разорвал человека. Обозы они не берут. Что им нужно? — он заплакал навзрыд, размазывая слезы сбитыми кулаками.

Касьян усадил его на лавку, девки налили горячее и сунули кружку ему в руку. Ждан сказал:

— Узнать бы, куда они дальше пойдут, да и доложить воеводе.

Ладимир ответил:

— Время упустим. А как же люди? Сколько еще невинных людей успеет полечь? Надо догнать и ударить!

Ждан плюнул в пол и коротко пресёк его своим голосом, как клинок:

— Поляжем, коли мы станем в лоб. Их слишком много. Да и сюда они могут дойти: а у нас Степан, Радим лежачие.

Радим вспыхнул, однако голос Касьяна его перебил:

— Предлагаешь под юбкой ведуньи отсидеться?

Зрела перепалка, которая бывает в штабе, когда приходится выбирать из вонючих вариантов менее вонючий. Когда при любом раскладе погибнут люди. Но если выбрать правильный расклад, то их погибнет меньше. Я сказал:

— Предлагаю разделиться. Раненые остаются у ведуньи; гонец — в городище, просить помощи и сказать, что у нас есть разведданные. Остальные — в разведку.

Взрыв негодования был немедленный. Касьян шипел:

— Разделиться? Ты хочешь, чтоб нас по частям и резали?

— Я хочу, — ответил я, — чтобы мы знали, куда бить. Мы выясним: в какую сторону идут, сколько их, какие у них слабые стороны.

Ждан вздохнул, как командир, который принял тяжелое решение. В голосе его не было приказа — была расчётливая требовательность, как у человека, что привык отвечать за жизни:

— Вылазка — дело верное. Ладимир, — сказал он, — ты молод, быстр и знаком с дорогой. Возьми мой перстень. Войвода примет перстень — он поймёт, что дело серьёзно. Беги, не чуя земли, упади ему в ноги и проси отряд. Про Радима не молчи. Скажи, буду ждать его отряд у раздвоенной ивы, что недалеко от морочного кургана, на исходе следующего дня.

Все вмиг замолчали, не смея перебивать старшего дозора. Ладимир взял перстень и поклонился ведунье:

— Благодарю за хлеб-соль, — проговорил он негромко, — дадут боги, дойду живым до городища.

Он обвел нас взглядом и вышел в надвигающиеся сумерки. Ждан продолжал:

— Я, выверт и… — он обратился к пришельцу, который жадно ел похлебку — как тебя звать-величать?

— Лут.

— Я, выверт и Лут — на вылазку. Раненые пусть выздоравливают. Касьян тоже тут оставайся. Твой топор может пригодиться.

Он поймал суровый взгляд ведуньи. Видимо, не по нраву бабе было, что он тут командует. И сказал чуть смягчившимся голосом:

— Если хозяйка не против. Воевода за них серебра отсыпет. За своих ничего не пожалеет.

Ведунья фыркнула, но не перебила. А Ждан крикнул:

— Чё сидим, быстро собирайтесь!

Мы вышли на двор. Воздух был другой, не как в горнице: свежий, но тревожный, словно сам лес задержал дыхание. Ждан наточил топор, проверил лезвие пальцем — кровь выступила тонкой каплей.

Я поправил ремень с ножом и крепче перехватил копьё. Сбоку заскрипели ворота, когда мы их отворили. За ними начиналась тьма леса — плотная, вязкая, полная дыхания врагов.

Нас догнал Радим. Голос упрямый, дрожащий:

— Возьмите меня с собой.

Ждан отрезал:

— Куда там, ты сейчас не воин, а обуза. Коли снова что случится, что потом я воеводе скажу?

Пацаненок поджал губы и смотрел в пол, сдерживая слезы. Видно, что слова старшего полоснули его хуже ножа.

Я присел так, чтобы видеть его лицо:

— Ты пойми, Радим, мы тебя оставляем не потому, что ты плохой воин. Ты уже выиграл битву, что другим и не снилась. Но сейчас твой бой — не с ящерами. Сейчас твой бой — с телом, чтобы оно восстановилось.

Чувствовал себя последней сволочью, когда это говорил. Тон точь-в-точь как у моего командира в госпитале, когда он мне медаль вручал и списывал на гражданку. Радим вспыхнул, выдохнул:

— Я хорошо себя чувствую! Я пригожусь вам! — и тут же сморщился, едва рукой пошевелил, будто нож в бок ткнули.

Я хмыкнул:

— Вот оно твоё «хорошо». Слушай. При продвижении на вражеской территории оставляют самого крепкого — чтоб держал опорный пункт, прикрывал обоз, блиндаж или лагерь. Без такого — любой поход враз провалится. Так что сейчас ты не обуза. Ты — наша тыловая защита.

— Но… — он прикусил губу. — А если они сюда придут?

— Тогда тем более. Кто встанет? — я ткнул пальцем ему в грудь. — Ты.

Он замолчал. Смотрел так, будто готов был поверить. Я продолжил:

— Ты — за караул. Держи место так, будто весь дозор на тебе стоит.

Сзади Ждан уже подгонял:

— Илья, давай короче. Время уходит.

Я кивнул. Поднялся, обернулся к ведунье:

— Смотри, чтоб его тут не обижали. Он под моей защитой.

Мы вышли. Двор гулко отозвался шагами. И вдруг за спиной раздалось:

— Ты за мной вернёшься?

Я обернулся. Радим стоял босиком на пороге, волосы растрёпаны, на лице растерянность. Пацан пацаном.

— Конечно, — сказал я.

Он подбежал, обнял меня резко, по-мальчишески, с силой, будто боялся, что я сейчас растворюсь. Я проворчал:

— Да хватит, — но не отстранился.

Из-за плеча услышал, как мужики в полголоса перешёптываются:

— Вот малец к выверту прикипел…

— Воевода-то что скажет…

— Ха! Да, пожалуй скажет: «Блудный выродок к выверту пошёл — всё ясно».

Ждан шикнул, чтоб замолчали.

А я только выдохнул. Только ответственности за кого-то в этом мире мне не хватало. Особенно за внебрачного сынка воеводы, который взъелся на меня ни с того ни с сего.

***

Ворота скрипнули и захлопнулись за нами — будто вытолкнули в мир, полный врагов. За ними остались печной дым, человеческие разговоры и смех за кружкой кваса, запах хлеба и трав. А здесь — лес.

Сумерки легли, как мокрая шкура. Сразу стало холодно, по спине ползла стужа, под ногами хрустела трава — старая, ломкая, будто инеем прихвачена, хоть на дворе и конец лета.

Мы шли втроём, настороженно глядя по сторонам. Лес казался живым — где-то трещала ветка, ухала сова, и даже ветер шептал не слова, а предупреждения. Воздух густел, будто кто-то невидимый следил за каждым шагом, и от этого хотелось идти быстрее, но ноги тонули в сырой земле.

Ждан впереди — шаг у него тяжёлый, идёт, как рубит. Гонец за ним, держится из последних сил, ноги ватные.

Я — замыкал, время от времени оборачивался. Изба позади ещё светилась в окнах крохотными жёлтыми точками, словно сама ведунья глядела нам вслед и знала, что не все вернутся.

Тишина стояла такая, что даже дыхание чужим казалось. Ни птицы, ни зверя. Всё живое будто затаилось, и даже ветер не гулял по кронам деревьей — просто давил, прижимал к земле.

— Ну и пасть, — буркнул я, глядя в темноту между соснами. — Прямо ждёт, чтоб нас сожрать.

Ждан хмыкнул, не оборачиваясь:

— А ты что, зубы ей щупать собрался?

— По обстановке, — ответил я.

Дальше был еще более непролазный лес. Берцы хлюпали, погружаясь в мох, ветки хрустели под ними, иногда приходилось перелазить через корни или обходить заболоченные участки. Где-то сбоку ухнул филин, и гонец вздрогнул — но шаг не сбил.

Ждан тихо сказал:

— Держим ухо востро. Ящуры в сумерках любят красться. Не увидишь — только дыхание услышишь.

Я кивнул. Всё равно идти придётся, хоть сам чёрт в кустах сидит.

— Ну что, Лут, — сказал Ждан, поправляя топор, когда лес закончился — веди. Где ты их видел в последний раз?

Гонец поёжился, будто холод по спине пробежал.

— Там… — выдохнул. — У моего села.

Селище стояло в низине, вернее — то, что от него осталось. Пахло гарью, от которой драло горло. Не свежей, а старой, как будто дым въелся в землю и не собирался уходить.

В воздухе висел чёрный пепел, который всё не оседал. Крыши из тесаных плах сползли в стороны, бревна обуглились, уцелевшие стены покосились. Я сделал шаг — нога утонула в золе. Пепел под ногами был тёплый. Слишком тёплый для давнего пожара.

— Недавно тут шастали, — сказал Ждан, приглушённо. — День, не больше.

— Ушли в лес, — буркнул я. — Или в ад.

Мы двигались между остовами ещё дымящихся хат. Возле одной стены — кувшины, лопнувшие от жара. Тут же валялись чьи-то лапти, один полусгоревший, другой целый, пропитавшийся кровью. Внутри — оторванная ступня.

Лут шёл сзади, споткнулся и упал, словно обнял обугленные брёвна.

— Мать моя… — прошептал он. — Здесь дом мой стоял…

Ждан хотел было что-то сказать, но передумал.

Я почувствовал, как внутри всё холодом окатило. И не только от вида теплого человеческого жилья, которое уничтожили так извращенно. И не только от запаха не оседающей на землю золы и горелого мяса. От того взгляда. Всё это время он не отпускал, и здесь, среди селища, стал явным. Я знал: нас тоже пасут.

Присел у самого края пожарища, щурясь сквозь дым.

Сначала — следы. Считать шагами не пришлось: они были всюду. Широкие, трёхпалые, с бороздами от когтей. Я провёл ладонью по земле: глубина вдавленности показывала вес — каждая тварь тяжела, будто кабан на задних лапах.

— Сотня кило, не меньше, — выдохнул я сам себе. — Может, больше.

Ждан навис рядом, смотрел молча.

Я двинулся дальше. На пепелище валялись обугленные тела. Один мужик — с пробитой грудью, так и остался с вилами в руках. Рядом — старуха, кожу с лица будто содрали ножом, глаза пустые, как у рыбы. У изгороди валялся ребёнок — целый, только мёртвый. Твари не тронули, просто бросили. Я понял: насытились. В других местах тела были изломаны, грудные клетки распахнуты, будто кто-то грыз рёбра ради сердца.

Лут стоял в стороне, губы тряслись:

— Здесь же… люди были, — пробормотал он. — Дети…

Я не стал отвечать. Потому что заметил ещё. На остатках забора висела кожа. Человеческая. Снятая, как с добычи. Рёбра белели в золе, чисто обглоданные.

Ждан выругался тихо:

— Твари кормёжку устроили…

Я глянул внимательнее на землю за домами. Твари двигались к лесу. Чётко. Не хаос, а строй: широкая полоса следов, вытянутая в одну сторону. Знал я такое: шли организованно, как войско. Кто-то их явно вёл. Судя по следам, десятка три-четыре, не меньше.

Мы вышли на площадь, и сначала я не понял, что изменилось. Но тут до меня дошло: к запаху золы и горелого мяса примешался еще один. Пахло чем-то химическим, кислотным, железным.

И тут я увидел тела. Они были разбросанными, но лежали не хаотично. Плотно, как будто кто-то сложил их специально — ногами к центру, оторванные головы разбросаны по краю. У некоторых кожа обуглена, у некоторых — как будто её сдирали и натягивали назад. Лут стоял рядом, скорчившись — его рвало. Ждан отвернулся, тер глаза. Даже меня мутило, хоть я многое в своей поганой жизни повидал. Заставил себя рассмотреть следы их зубов на телах — словно акульи, рядом с укусами на телах дымится какая-то зеленоватая жидкость. Кость, которую они грызли, местами мягкая, как мыло.

Операция точечная. Их было десятка два — высокоэффективные вылазки, ночной удар, расчистка, отход. По ширине шагов и глубине отпечатков — группа. По направлению захватов — они работали сверху вниз, от семейных домиков к центру, как будто искали что-то. Это не рейд для захвата ценностей. Это… ритуал.

Я поймал себя на мысли: я не разведчиком сейчас чувствую себя, а мясом. Простым, тёплым, вкусным мясом, за которым охотятся. Мой затылок похолодел. Я почувствовал холодный снайперский взгляд на нем, будто меня рассматривают в прицеле автомата. Инстинктивно пригнулся. Невидимый снайпер замер, и видимо решил не стрелять. Чуйка попустила.

Я сжал зубы. Если они всё ещё здесь — нам конец. Трое против стаи. Мы даже не отобьёмся. Поднялся, глотая сухой воздух:

— Уходим. Сейчас.

Казалось, уходить поздно. Я снова ощутил на своем затылке немигающий взгляд снайпера. Патрон уже ждет меня в патроннике, рука — на спуске. Только целятся в меня не из обычного калаша, от пули из которого еще можно увернуться. Шрам на плече разгорелся пожаром. Я шкурой чувствовал: ящеры рядом, и их много. С той стороны, откуда мы пришли, промелькнула тень.

Глава 13. По следам ящеров

Я всматривался в кромку леса, как теней становилось всё больше, они словно были подернуты туманом или вихрями воздуха, клубящимися вокруг. Ждан схватил меня за локоть и дернул на землю. Лут рухнул рядом, закрыв голову.

Среди сожженых остовов изб и пепелища для врага мы словно голые. Ждан тихо спросил Лута:

— Куда дальше?

Он сказал дрожащим голосом:

— Слева — низина, прикроет.

Мы поползли к лесу, глотая золу и этот металлический запах, который заставлял чуть ли не блевать — клянусь, никогда такого не чувствовал, даже когда арта херачит. Каждый метр давался с трудом, приходилось обходить обугленные бревна, остатки построек. Я посмотрел в сторону, чтобы оценить обстановку, а когда вернул взгляд к лесу — он уткнулся прямо в глаза. На меня смотрел совсем молодой парень, его лицо было перекошено последним криком. Мертвый парень смотрел на меня будто спрашивал: что это такое? Я закрыл ему глаза и пополз дальше, догонять Ждана и Лута. Мы выдохнули, только когда нас принял и прикрыл лес.

Нас догнал запах гари и я выдохнул с облегчением, значит, идем по ветру и он не донесет врагу наш запах. Мы легли под низкие ветки, отдышались. Лут кашлянул, но сразу прижал рот ладонью. Ждан поднял руку — «стоим».

Я осмотрелся. Между стволами — серый туман, густой, будто дерево дышит. Земля под ладонями влажная, пружинит. Слева — старый пень, на нём что-то вроде следа: три вмятины, когти. Совсем свежее.

— Далеко не ушли, — шепнул я.

Ждан кивнул, глянул по сторонам:

— Идём вдоль низины. Без шума.

Мы двинулись дальше, короткими рывками. Ветки цепляли рукава, сзади трещало — но не мы. Я поднял кулак — замерли. Треск повторился, ближе. Кто-то идёт, но не по-человечески: шаги длиннее, чем нужно, и звук будто не сверху, а снизу, из-под земли.

Мы втроём глянули друг на друга, без слов поняли — они рядом.

Ждан показал два пальца — «обход», и мы тихо сползли в мох.

Я лёг лицом к земле, чувствуя, как от неё идёт холод.

Если выскочат — у нас пара секунд.

Я замер, стараясь даже сердце заставить биться тише. Воздух стоял густой, пах мокрой землёй и железом. Из тумана справа выступила тень — медленно, будто выныривала из воды.

Первое, что я увидел, — лапа. Широкая, покрытая жесткой шешуей, как у змеи, с серыми когтями, каждая длиной с палец. Под ней земля чуть шипела, как от кислоты. Потом — силуэт. Низкий корпус, голова вытянутая, будто у щуки, только шире. Воздух вокруг ящера колебался, размывая его силуэт, скрывая его. И звук — ровное, рваное дыхание, как насос качает.

Я едва повернул голову — Ждан прижал палец к губам.

Мы лежали вжались в мох, стараясь будто срастись с землей. Лут дрожал, я положил ему руку на спину — короткий, чёткий жест: «Не шевелись».

Тварь остановилась. Повернула морду — прямо в нашу сторону.

Я втянул воздух медленно, через зубы, чтобы не издать ни шороха.

Почувствовал, как холодный пот течёт по шее. Она чуяла? Водила носом, как пёс на следу.

В армии нас учили: если зверь ищет запах — не двигайся и выдыхай вниз, в землю.

Я уткнулся лицом в мох, прикрыл рот ладонью, чтобы воздух уходил тихо.

Ящер наклонил голову, фыркнул — воздух зашипел. Потом медленно, почти не слышно, развернулся и пошёл дальше.

Шаги — тяжёлые, вязкие. Земля дрожала под каждым.

Когда тварь ушла, я медленно поднял голову, взглянул на Ждана.

Он только кивнул.

— Ушёл, — прошептал я.

— На юг, — ответил он. — Идёт к болотам.

Я выдохнул, впервые за всё время.

Лут поднял голову, глаза красные, рот трясётся.

Я сжал ему плечо:

— Молодец. Так держать.

Ждан сказал:

— Идем следом. Но без звука.

Мы шли медленно, почти крадучись. Каждый шаг — проверка: не треснет ли ветка, не вырвется ли слово, которое нас выдаст. Лес вокруг был мёртв. Ни птиц, ни зверья — будто сама природа сбежала отсюда.

Следы ящеров шли ровной линией, широким следом — как колонна. Видно, не стая, а отряд. Я прикинул по вдавленности грунта: тяжёлые, значит, нагруженные. Или… сытые.

— Смотри, — прошептал я, показывая на след. — Шли в два ряда. Значит, есть строй. Командир есть.

Ждан нахмурился.

— Не зверьё. Войско.

Пригнулся к земле, чтобы лучше рассмотреть. След был чёткий, будто вырезанный ножом. Три длинных пальца, загнутых внутрь, когти — не просто острые, а будто металлические, оставили в земле борозды, в которых поблёскивала влага. Каждый палец шириной с ладонь, расстояние между ними — сантиметров тридцать, шаги редкие, тяжёлые.

Ждан присел рядом, глянул внимательно:

— Видишь, вон тут, сбоку, отпечаток хвоста.

— Угу. Толстый, тяжёлый. Балансирует, чтоб не падать. Значит, передвигается быстро.

И только тут я понял, что следов не один, а два. Второй мельче, шаги неровные, будто один из ящеров волок ногу.

— Ранен, — сказал я. — Один из них получил.

И добавил, уже про себя:

— Значит, не бессмертные, суки.

Ветви над головой качнулись, и я поймал себя на том, что сжимаю копьё слишком сильно. Лут дышал часто, я коротко показал ему ладонью вниз — «ровнее». Парень послушался, хотя пальцы у него дрожали.

След вывел нас к низине, где стояла вода. Болото тянуло гнилью и ржавчиной. В зеркале воды отражался туман — белый, неподвижный, как простыня на теле покойника.

На кромке болота — следы остановки. Я присел, осмотрел землю: когти вонзались глубже, словно они тут стояли долго. Мох истоптан, а рядом — обугленные кости, с прожилками зелёного, как медь.

— Жрали, — сказал я. — И, судя по следам, не просто так. Ритуалили, мать их.

Ждан нахмурился:

— Что за ритуалы у нелюди?

— У тех, кто думает, — ответил я. — А эти, похоже, думают.

Мы двинулись дальше, вдоль берега. Туман густел, тянулся по ногам, и каждый шаг звучал слишком громко. Где-то впереди тихо плеснула вода. Я поднял кулак, и мы замерли.

Из-за камыша донёсся звук — будто кто-то рвёт мясо, медленно, с хрустом. Потом короткое фырканье, шорох.

Ждан наклонился ко мне, шепнул едва слышно:

— Сколько их?

Я ответил:

— По звуку — трое. Может, четыре.

Видеть их мы не могли, но я чувствовал: они близко, совсем рядом, за этой пеленой тумана.

Я снял нож с пояса и кивнул.

— Посмотрим, что за сборище. Только без геройства.

Мы двинулись на звук, осторожно, по сантиметру. И чем ближе подходили, тем яснее становилось: там не просто пир.

Они что-то делали с телом. Человеческим.

Ветер разогнал остатки тумана, и мы увидели их лагерь. Не настоящий, как у армии, а что-то среднее между свалкой и гнездом. Вокруг — кучи костей, перемешанных с землёй. Черепа треснутые, некоторые без нижней челюсти. На кольях из тонких бревен — насажены куски мяса, подсушенные, будто запас на потом.

Посреди — чёрная яма. В ней что-то булькало и шевелилось. Я сначала подумал — огонь, но нет: зелёная жижа, издающая пар. В неё они бросали останки. Кипяток, кровь и кислота в одном флаконе.

Трое ящеров стояли у ямы. Один ковырял когтем в черепе, доставая мозг, другой рвал ногу и бросал обглоданные кости в кипящую массу. У третьего в пасти болталось тело — женское, с заплетённой косой. Он не ел, просто держал, как игрушку.

Ждан сжал рукоять топора так, что костяшки побелели. Я едва дотронулся до его плеча — мол, не дури.

— Спокойно, — прошептал я. — Мы разведка, не служба спасения. Они уже мертвы.

Но внутри всё сжималось. Пахло так, будто кто-то жарил мясо прямо на болоте, приправив его серой и смертью.

Я смотрел на ящеров — их движения не были звериными. Они работали слаженно, будто знали порядок. Один следил за периметром, второй разделывал, третий… считал. Я видел, как он складывает кости, ровно, по три, и каждый раз тихо щёлкает когтем — будто ведёт счёт.

— Они думают, — сказал я одними губами. — Эти твари считают.

В этот момент один из них поднял голову.

Нос пошёл ходуном, пасть приоткрылась. Он втянул воздух — долго, глубоко.

Я понял: чует нас.

Я медленно положил ладонь на нож и прошептал:

— Замри.

Ждан замер. Лут, кажется, даже перестал дышать.

Ящер шагнул в сторону, прямо к нашим кустам.

Каждый его шаг — хлюпанье, каждый выдох — шипение, будто изнутри у него пар.

Он подошёл так близко, что я видел, как на его шкуре играет свет болотных огней, и как под чешуёй шевелится мышца. Впервые я смог разглядеть их толком. До этого — только тени, вспышки в бою, когти, что рвут плоть. А теперь — целиком.

Ростом выше любого мужика, но не великан. Сильный, будто вся мышца без жира. Кожа — не кожа, а шкура, серо-зелёная, будто мокрый камень. На плечах пласты чешуи, как наложенные одна на другую железные бляхи. Свет костра пробегал по ним, и казалось, будто он весь из кованого металла.

Голова вытянутая, пасть до ушей, в два ряда зубы — и не акульи, не звериные. Часть длинные, часть плоские, будто для разных дел: рвать и давить. Я смотрел — и думал: это не эволюция. Это кто-то собирал. Как будто конструктор, собранный из всего самого мерзкого.

Глаза — жёлтые, круглые, с узким змеиным зрачком. В них не было злобы. И это самое страшное. Не злость, не жажда крови — пустота. Смотрел он так, как мясник смотрит на тушу, что резать собрался.

Руки длинные, кисти трёхпалые, когти — как ножи. ноги странные, суставы выгнуты иначе, чем у человека. Когда он шёл, колени будто назад ломались. И всё равно шёл он уверенно, плавно.

Хвост у него был как отдельное оружие — длинный, толщиной с бревно, покрытый плотной, серо-зелёной чешуёй, будто спаянной из металлических пластин. Не гнётся — хлещет, как стальной трос. На конце — утолщение, костяной нарост, в котором угадывался шип или что-то вроде булавы. Когда он двигался, хвост едва заметно подрагивал, и в этих движениях было что-то нарочито осторожное, почти разумное — будто тварь чувствовала им пространство.

Я представил, как таким ударом можно снести голову, и невольно втянул свою в плечи.

— Если таким приласкает, — подумал я, — от меня тапки только останутся.

Пасть открылась — длинные зубы, острые, как клинки.

Он принюхался.

Я втянул воздух, сжал кулаки. В голове пульсировала одна мысль:

Только бы не повернул голову. Только бы не увидел.

И вдруг — звук. Низкий, протяжный. Не рык, не крик — нечто между гудком и щёлканьем, многотоновое, и сразу несколько источников. Это не было похоже на человеческий голос. Это был их язык — зов колонны.

Морда ящера дернулась, он вытянулся, будто кто-то дал ему команду. Хвост слегка вильнул — и всё в теле изменилось: хищник превратился в рядового. Он развернулся и пошел в лагерь.

Я рассматривал лагерь: у некоторых из тварей морды были в масках из человеческой кожи, натянутой и высушенной. Будто насмехались. А у костра, на камнях, разложено оружие — копья, сабли, даже топоры. Трофеи. Значит, они собирают железо. Думают. Планируют.

Лут зажал рот ладонью, чтобы не заорать. Ждан смотрел молча, только жилка на виске билась.

Ящуры сидели вокруг костра. Они скребли когтями по земле, чертили линии. Сначала я подумал — дурь какая-то. Но нет. Узор. Лапы у них огромные, когти рвут землю, а из этого выходит рисунок, словно карта. Они складывали кости в ряды, черепа — по краям. Всё это было так упорядоченно, что мороз по коже: не зверьё передо мной, а что-то умное, но чужое.

Один из них стоял над кучей тел. Женщины, дети, старики. Половина уже обглодана, половина просто свалена. Ящур брал череп, рассматривал, нюхал, клал в сторону. Будто выбирал, сортировал. И странное дело — выбросил в сторону крепкий мужицкий череп, а детский аккуратно положил в центр узора.

Я заметил ещё: у костра лежал кусок железа. Не наш — гладкий, ровный, будто отлитый без шва. Он блестел странным блеском. Один ящур иногда подносил к нему лапу, и железо начинало светиться тускло, как уголь. Они будто проверяли что-то.

Сзади у меня сердце билось так, что в горле пульс стучал. Я видел немало — и кишки на колючей проволоке, и людей, что горели заживо. Но тут… тут я понял: перед нами не просто враг. Это не дикари. Это хуже. Они думают. У них порядок. Они делают то, что для нас невообразимо.

И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.

Ящеры двигались в лагере — то туда, то обратно, будто у них был какой-то порядок, но понять его я не мог. Не хаос, не тупая болтовня. Они переглядывались, издавали звуки — шипение, треск, короткие щелчки.

— Считаю, — прошептал я. — Десятка четыре минимум. Может, больше.

Ждан помянул чура, а Лут втянул голову в плечи.

Патрули ходят ровно, как часы: шаг — пауза — перекличка щелчком. Это не шум, это ритм. Смотрю на склад — там не брошенные мешки, а аккуратно сложенные тюки: зерно, тряпки, что-то железное. Они не грабят ради наживы, они продвигаются вглубь. Через сколько дней они придут в дом ведуньи? Через сколько дней они атакуют городище?

Их костер еле горит. Понял, почему: если они держат периметр и скрывают очаги — значит, у них навык маскировки. Они знают, как не выдавать себя. При таком раскладе внезапность — за ними.

Отмечаю слабые места: в правой части периметра — нагромождение железа. Рядом — пара «мастеров», что перебирают его и звенят чем-то каменным. Если у них есть мастерская — был ли у них обоз? Значит, идут по тракту.

Ждан прошептал:

— Как думаешь, выверт, возьмём?

Я посмотрел ещё раз в центр лагеря: мастерская, костер, посты. Посчитал шаги, ориентиры, возможные точки входа. В голове разложил варианты: удар в бок, отвлечение огнём, атака на патруль. Всё грязно, всё рискованно.

Спросил у Лута:

— Сколько до следующей деревни ходу?

— До рассвета дойти можно.

Эх, был бы сейчас Саня рядом, он бы точно сказал, что нужно делать. А я что имею? Четыре десятка бронированных кровожадных тварей, которые двигаются колонной быстро, словно на марш-броске. Если повезло, и Ладимир дошел, то отряд воеводы будет ждать у раздвоенной ивы на рассвете. Но до рассвета они уже могут сняться с лагеря, двинуть по тракту и уничтожить следующую деревню. Предупредить мирное население? Начнется паника, нам могут не поверить. Привлечем внимание вражеских разведчиков. Но что мы можем сделать втроем против целого отряда?

Яркий свет вырвал меня из расчётов. Ящеры грелись вокруг костра, огонь которого переливался желто-зеленым пламенем. Никогда такого не видел. И над костром в темноте леса промелькнула вспышка, словно молния. Костер зашипел, взвился, ящеры одобрительно заурчали. И один из них, что покрупнее, вытащил из зелёной жижи в центре палку — она освещала морды тварей, переливалась изнутри салатовыми пузырями и бросала блики. Ящеры, как стая, подняли морды к небу и зарычали.

Сказал Ждану:

— Трупы у огня сложили также, как и на селище. Головы в центре… Значит, «фонарь» им нужен.

— Никогда такого не видел — прошипел Ждан. — Даже у волхва.

— Захватим и посмотрим, — усмехнулся я, — заодно отвлечем этих рептилий.

План сложился сам собой, мы разошлись в разные стороны лагеря. Я превратился в глаза и уши. И вот первый звук — на шесть часов — прямо напротив костра, появился свист соловья, ящеры не обратили внимания, и в них полетели камни. Они двинулись к кромке леса. Вожак на мгновение замер. Он аккуратно опустил фонарь и положил его рядом, как ценность, требующую охраны. Издавал короткие приказания, рыча и вглядываясь в темноту леса. Но Ждан уже свистел на восьми часах, камни и комья грязи полетели оттуда.

Неповоротливые ящеры бросились в чащу, но Ждан умело их обходил. Он попал в одного ящера, тот взревел, словно не ожидая такой подставы. Камень полетел и в обоз. Но Ждан не пытался забить тварей, стратегической задачей стало отвлечь их, выманить от костра. И вот уже вожак, глянув последний раз на фонарь в костре, сорвался с места с пеной на зубах… Что-то пошло не так. Ждан уже должен был свистеть на десяти часах. Но вместо свиста — сдавленная возня в чаще. Неужели ящеры его поймали?

Глава 14. Где дружина?

Кольцо тьмы стягивалось всё плотнее, будто сама ночь хотела нас задушить. Между стволов скользили тени — вытянутые, живые, рычащие. Воздух дрожал от шорохов и хруста веток. Я слышал, как где-то совсем рядом ломаются деревья — будто ящеры нашли добычу и делили её на части.

Ждан всё ещё не подавал сигнала. Если он не засвистит соловьем сейчас, значит, он уже мёртв.

Я глянул на Лута — но его рядом уже не было.

Сначала не поверил: только что сидел под корягой, бледный, как мел, руки дрожат. Я даже хотел рявкнуть — «куда пополз, салага?!» — но язык не послушался. Пусто. Только мох, примятый там, где он сидел.

— Чёрт, — выдохнул я. — Только этого не хватало.

Ящеры всё ещё возились на границе лагеря, в темноте мелькали спины и хвосты. Рычание глухое, раздражённое, будто зверь чувствует опасность, но не понимает, откуда она идёт. Один поднял голову, повернулся ко мне, вдохнул воздух — и я понял, что он учуял меня.

Сжав копьё, я приготовился — если Лут вылез в открытую, то теперь они нас точно вычислят. Если сбежал — тем более. Будет ломиться через чащу, как медведь. А паника убивает быстрее, чем враг. Непонятно еще, что со Жданом. Неужели я один на один с этими машинами?

И тут… я его увидел.

С другого края лагеря, у самой кучки обозов, между двумя бочками мелькнуло знакомое лицо. Бледное, подсвеченное зеленым огнем ящеров, блестящее от пота, губы сжаты, глаза — как у загнанного зверя. Маленький силуэт в тени огромных повозок.

— Господи, Лут… — прошептал я, не то молясь, не то ругаясь.

Он держал в руках ветки. Бросил их на землю, скрылся за колесом — и через секунду над обозами взметнулся слабый свет. Огонь. Маленький, желтый, но настоящий, человеческий.

Пламя поползло вверх по соломе.

Лут отпрянул, пригнулся, но не убежал. Стоял, как зачарованный, глядя на свой огонь.

Через мгновение пламя лизнуло вторую повозку.

Что-то рвануло — вонь смолы и горелого железа ударила в ноздри. Ящеры заорали, захрипели, завертелись, один кинулся к огню, другой хвостом снёс целую стойку с мешками.

Факел в костре вспыхнул ярче, будто сам почуял беду. Лут не уходил.

Твари подбегали ближе к нему. В темноте мелькали силуэты — вытянутые головы, плечи, хвосты. Они метались вдоль кромки, рыча и втягивая воздух, будто вынюхивали нас. Лут всё стоял. И тут свист на десяти часах! И камень, который вырвался из темноты. Я выдохнул, Ждан всё-таки жив! Но что делать с Лутом?

Я подбежал к горящим обозам, схватил за плечо Лута и развернул его:

— Что застыл, герой?

Он показал на телегу, охваченную огнем, размазывая слезы по грязному лицу:

— Там… Там вещи моей семьи.

Ящеры толпились с другой стороны стены из огня, скалили морды и шипели. Я потащил Лута за собой. Он обмяк, словно больше не хотел жить, словно даже зубы ящеров для него больше не были страшны. Я приговаривал:

— Мы отомстим, главное, иди. Ты настоящий боец!

Свист раздался на двенадцать часов. Из-за огненной стены полетели камни. У нас совсем мало времени. Нужно срочно действовать, иначе план развалится и нас всех сожрут.

Пока ящеры крутили мордами, не зная, что делать — тушить огонь или искать того, кто лупит их из темноты, мы с Лутом добежали до их зеленоватого, химозного, поганого очага. Из-за паники постовых не было, но я по опыту знаю: минута-две и всё стабилизуется, а мы вдвоем останемся посередине логова целой стаи ящеров.

Мы подкрались к очагу тихо, как тени. Пламя от обозов за спиной плевалось и кусалось, но у костра ящеров было другое дыхание — влажное, химическое, как будто кто-то варил в кислоте стекло. Вокруг — тела, как на алтаре: головы в круге, руки раскинуты, мелкие кости блестят в пепле. Это не пир — это ритуал. И он был сделан, чтобы что-то получить от факела, который сейчас светился в центре.

Лут стоял рядом, пошатываясь влево и вправо, боясь посмотреть на трупы и увидеть тех, кого он знал при жизни. Я пошел на зеленое свечение, кости хрустели у меня под ногами, но было не до сантиментов.

Наклонился. Палка лежала в гниющей жиже и мерцала зелёным, но не горела так, как огонь. Она светилась изнутри, и вокруг неё были следы — следы тепла, но не того огня, что жжёт. Я накинул взятую с обозов тряпку на факел и рванул.

Тряпка обожгла ладонь, а палка — нет. Холод прошибал руку, как лед. Я дрожал, но держал. Космический холод тек по коже и отзывался в кости. И в то же время мое плечо вспыхнуло: метка снова дала о себе знать.

Факел был тяжёлый, как кусок камня, и холодный до боли — но мою руку жгло изнутри. Метка на плече пульсировала, жар расплывался по венам.

Думать некогда, ящеры еще возились с подожеными обозами, топтали языки пламени огромным лапами, перекрикивались, но я чувствовал: сейчас они нас увидят. Я бесшумно дал Луту команду уходить. Холод факела жег сквозь тряпку и сквозь одежду. Я понял, мы украли не просто чужую вещь. Мы украли знамя. И этого нам не простит не один враг в мире — человек или нечеловек.

Из мрака вынырнул хищник.

Большая, вытянутая морда со змеиными глазами. Он двигался как опытный охотник — медленно, уверенно, держа дистанцию.

Я опустил руку древко копья.

— Лут, — прошептал я, не глядя, — беги.

Он не двинулся.

Тварь рыкнула, но негромко — как механический скрип, будто ржавое железо сгибают пополам. И прыгнула.

Я успел уйти вбок, удар пришёлся в землю — когти вспороли дерн.

Ударил копьем снизу — по шее. Металл скользнул по чешуе, как по броне.

— Да чтоб тебя! — выдохнул я, отскакивая.

Ящер развернулся, хвост полоснул воздух — и рядом с ухом просвистело, будто пролетела пуля. Я упал, перекатился, поднялся, отбивая удар древком копья. Удар такой силы, что пальцы онемели.

Ящер снова прыгнул, прямо сверху. Я успел шагнуть под него — рефлекс — и вогнал копье в брюхо, под чешую. Почувствовал, как наконечник встретил мягкие мыщцы.

Тварь взвыла.

Она взмахнула лапой — когти чуть не полоснули по груди, но я откатился. Воздух вышибло, всё вокруг сжалось до точки. Кровь ящера — густая, темная, вязкая — горела на клинке зелёным пламенем, как нефть. И пахнет ржавым железом и гниющей рыбой.

Лут стоял неподвижно, губы дрожали.

— Говорил же, — прохрипел я, — беги.

Свист Ждана раздался на двух часах. Всё, нужно уходить. Я схватил отброшенный в битве ящерий факел, обмотанный тряпкой, толкнул в плечо Лута. И мы побежали.

Врываясь в заросли, чуть не сбили Ждана, он ожидал нас весь в грязи, дышал тяжело. Я проорал:

— Валим, план по звезде пошел.

Мы рванули в лес, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, мох под ногами скользил, как разлитое масло. За спиной — рёв рассерженного зверя. Мы бежали зигзагами: шаг вбок, шаг вперёд, чтобы след сбить. Я специально задел плечом еловую ветку — крона качнулась, осыпала нас иголками, а значит, и запах наш размазало. Собаки бы тут всё равно вычухали, но, может, ящеры не такие мастера. Хотя чёрт их знает.

Сердце билось в груди не как у героя, а как у мужика, который точно знает: если споткнусь — меня сожрут первым. Ирония в том, что я сам грудью полез на эту амбразуру.

Ждан буркнул:

— До кургана дотянем — там вода, может, не сунутся.

Начало казаться — спаслись. Деревья приняли и спрятали. Но тишина быстро сменилась звуком — низким, глухим, как прибой. Это не ветер. Это они.

Ящеры шли по следу. Не бежали — шли. Размеренно, тяжело, будто знали, что уйти нам некуда.

Ветки били по лицу, мох под ногами хлюпал, земля то и дело проваливалась. Факел в руке холодил, будто я кусок зимы держал. А метка на плече горела так, что отдавало в шею.

Ждан впереди — тяжёлый, но быстрый, прорубал дорогу плечами, как таран. Лут за ним, спотыкался, но шел. Я прикрывал тыл, оборачиваясь на каждый шорох.

Факел в руке светился слабым зелёным, будто знал, что его ищут.

— Потушить бы его, — прохрипел я.

— Только как? — рявкнул Ждан.

Позади раздалось тихое шипение. Они не ревели — шли беззвучно, как спецура в засаде, только дыхание и шелест чешуи.

Дерево за моей спиной треснуло, словно его ударили. Я обернулся — и мелькнули глаза. Жёлтые, с вертикальным зрачком, прикрытые чешуей.

— Быстрее! — крикнул я, и мы рванули вниз по склону.

Под ногами грязь, камни, мокрые корни. Несёт вниз, ветки рвут рукава, уши режет вой.

Лут оступился, я успел схватить его за ворот, дёрнул — и в тот же миг мимо пролетел хвост. С хрустом снесло молодую берёзу.

Деревья разошлись, земля оборвалась. Я посмотрел вниз с обрыва, и у меня закружилась голова. Нога чуть не сорвалась вниз.

Под нами — река. Широкая, чёрная, бешеная. Туман стелется по воде, а течение ревёт, как тысяча зверей. Я застыл на краю, чувствуя, как ветер бьёт в лицо ледяным дыханием.

Ящеры не собирались отступать или сдаваться. Они шли стеной, когти впивались в землю, глаза горели в темноте, как угли.

— Прыгай! — крикнул Ждан. — Быстрее!

Лут первым сорвался вниз. Крик и всплеск. Я швырнул факел в воду — зелёное сияние прорезало реку, будто вспороло вену. Прыгнул следом.

Воздух ударил в грудь, потом — тьма, ледяная, слепая. Вода сомкнулась надо мной

Холод обжёг кожу. Метка на плече вспыхнула болью — будто клеймо раскалилось под водой.

Я вынырнул, хватая ртом воздух. Волна швырнула меня к берегу, потом обратно. Где-то рядом раздался плеск — Ждан.

— Лут! — заорал я. — Где он?!

В ответ — гул воды и далёкий, злой рёв сверху. Лут рядом вынырнул и закашлялся.

На круче стояли силуэты ящеров. Они не прыгали. Высматривали.

Ждан подплыл ближе:

— Факел утоп? — прохрипел он.

Я кивнул. Мы поплыли дальше по течению, и река понесла нас — прочь от берега, от костров, от тех, кто ждал наверху.

А холод в груди не отпускал.

Факел где-то рядом светился под водой, тускло, как зрачок большого и древнего существа. Но мне было всё равно, главное — оторвались. А этот вражеский флаг пусть гниет на дне реки. Сейчас главное — спасти личный состав.

***

Курган поднялся перед нами, когда мы уже потеряли всякую надежду его найти. Ноги вязли в сыром дерне, от одежды шёл пар — мокрые до костей после переправы, зубы стучат, а погреться — негде.

Мы подошли к иве. Ствол, разрубленный пополам молнией. Крона тяжелая, половина к земле склонилась. Корни переплелись с камнями насыпи, будто держали землю.

Я остановился, вытер ладонью лицо — пальцы холодные, как железо. Глянул по сторонам. Тишина.

— Вот те и встреча, — сказал я, хмыкнув. — Ни воеводы, ни дружины. Хоть волка зови — быстрее явится.

Ждан сжал кулаки:

— Если воевода и пришлёт людей, то к рассвету. Не раньше. Далеко им тащиться.

Посмотрел на иву, ее листва напоминала ворота в иной мир. Будто оттуда кто угодно мог выйти: хоть воевода с дружиной, хоть мертвые воины, которые по легенде не могли упокоиться.

Я вдохнул, холод в грудь ударил. Ну что ж. Курган есть, мы есть. Остальное — как карта ляжет. Сели у ивы, спина — к корням, ноги — в мокрой траве. Воздух холодный, почти осенний: одежда липнет, зубы чуть стучат.

— И костёр разводить тут нельзя, — грустно сказал Лут. — Мёртвых разозлим.

— Мёртвым — плевать, — усмехнулся я. — А ящеров можем и приманить.

Ждан хмыкнул:

— Переживём без костра. Ночи тёплые.

Ветер гнал по траве туман. Ночь стояла без звёзд, будто небо забыло, что умеет светиться. Я положил голову на руку, чувствуя, как тело всё ещё бьёт дрожь, и сказал себе — всего на минуту, просто закрыть глаза…

И тут — запах дыма. Тот самый, человеческий, не болотный, не от костров ящера. И треск жира, когда он падает на угли.

Передо мной — лес, похожий на этот, но не он. Фары старого «Урала», на бампере которого лежит миска с куриным шашлыком. Саня с сигаретой в зубах копается с шампурами. Вокруг догорает осень, пахнет прелой листвой и грибами. Впервые за много месяцев на горизонте не видно красного зарева и не бахает артиллерия. В тот день мы ушли в самоволку, чтобы поймать последние тихие и солнечные дни. Сейчас Саня обернется и скажет:

— Вот бы тут и остаться, Илюха. Урал, лес, шашлык… И чтоб никто не знал, где мы потерялись.

Но он оборачивается и говорит мне:

— Ты привёл их. Как тогда, промахнулся с поправкой. Всех только убиваешь.

Я бросил всё, подбежал ближе:

— Я не хотел! Ни тогда, ни сейчас! Как мне, блин, всё исправить?

Молчит, усмехается. Знаю, он сейчас уйдет навсегда. Я хватаю Саню за плечо, но моя рука проходит сквозь него:

— Саня, не уходи! Побудь со мной.

Дым становится туманом. Угли — змеиными глазами ящеров.

Шашлык — сгоревшей плотью.

Я дёрнулся, проснулся.

Река шумела где-то рядом, над нами висел сизый рассвет. Ждан спал, уткнувшись в землю. Лут тихо всхлипывал во сне. И я услышал шаги и звуки металла вдалеке. Разбудил парней. Лут вскинул голову, Ждан напрягся. Я прислушался — и понял: это не дружина. Ящеры нас нагнали.

— Слышите? — шепнул Лут.

— Тише, — резанул его Ждан. — Ветер против них. Ещё не чуют.

А я слушал и считал: темп быстрый, равномерный, не разброд. Это не стая в поисках падали. Это вылазка. Проверяют дорогу. Курган — как маяк, вот и идут к нему.

Я наклонился к Ждану:

— Если разведка их, то не больше десятка.

— Десятка нам хватит за глаза, — буркнул он. — Мы втроём да с ножами? Они нас разорвут.

— Потому и молчим, — сказал я. — Сидим и ждём, пока пройдут. Дышим в землю.

Лут сглотнул. Я видел, как он дрожит, но не от холода — страх глушит.

Внизу под курганом тянуло сыростью и перегноем, и вдруг мне показалось, что сам курган слышит всё. Как будто мёртвые внутри навострили уши. Если ящеры и впрямь хорошо чуют запахи, то пусть лучше спутают нас с «проклятой дружиной», чем с мясом, которым можно полакомиться.

Шаги приблизились. Ветки треснули. Мы вжались в землю. Я сжал руку на кинжале, но не вынул его. Если достанешь — значит, уже готов умереть. А я ещё хотел жить.

Они остановились недалеко от ивы. Один из них поднял голову, и глаза его блеснули жёлтым, как у змеи, гипнотизирующей добычу. Он втянул носом воздух.

— Всё, — подумал я. — Нашли.

Но тут где-то в чаще завыл филин. И хохотнул — гулко, не по-птичьи. Лесовики. Даже они сейчас были за нас. Ящер вскинул голову, вслушался. Потом щёлкнул челюстями — и махнул лапой. Отряд двинулся дальше по дороге, минуя иву.

Мы не шевелились ещё долго. Потом я выдохнул сквозь зубы:

— Спасибо, лес. В долгу не останусь.

Ждан тихо сказал:

— Выверт, у тебя друзья странные. Мёртвые да леса.

— Зато верные, — усмехнулся я.

Светало медленно. Сначала курган посерел, будто камень стал тенью. Потом сосны проступили из черноты ночи и тумана. Распевались птицы, ветер гулял в кронах деревьев. Казалось, даже мертвые перешептываются в кургане… До нас одновременно дошло: это не самое страшное.

Ждан первым сказал то, о чем все молчали:

— Дружины нет. Ладимир не дошёл.

Лут мотнул головой, губы побелели:

— Может… может, задержались? Может, ещё придут?

— «Может» — это для баб у печи, — рявкнул Ждан. — Мы здесь весь век просидим? Вон день на дворе, а от воеводы ни слуху, ни духу.

Я смотрел на дорогу. Сухая, укатанная, тянулась дальше, в сторону городища. И мысли были простые: если б Ладимир добрался — к рассвету мы бы уже увидели дружинников. Копья на солнце блеснули бы. Или хотя бы вестового прислали.

— Всё, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. — Сидеть тут смысла нет.

— Куда? — Лут вскинулся, будто надеялся, что я скажу «ждём ещё».

— К ведунье. Своих забираем и сами на поклон к воеводе.

Ждан нахмурился, почесал шрам на щеке:

— Верно.

Мы двинулись обратно. Курган остался за спиной, и я будто выдохнул: хватит нам мёртвых в товарищи. Лес впереди был всё тот же — гулкий, пахнущий мокрым мохом, с туманом по низу. Но идти будто легче.

Второй раз за сутки купаться в реке не пришлось — Лут показал брод, мы перешли реку. Но кое-что миновать мы не могли — вчерашний лагерь ящеров стоял на нашем пути к ведунье. Ждан вздохнул:

— Может, подальше обойдем?

Но Лут покачал головой:

— Несколько рассветов добираться будем.

Солнце уже стояло высоко, и меньше всего хотелось снова встречаться с ящерами. Но выбора у нас не было.

Глава 15. Когда враг молчит

После пересечения брода мы шли, будто по минному полю. Каждый лесной шорох казался шагом врага, каждое дуновение ветерка — дыханием твари. Я поднял кулак — замерли. Впереди мелькнул дымок, тонкий, серый, — и у меня сердце заколотилось еще быстрее.

— Лагерь, — шепнул Ждан.

Я кивнул. Проверил нож на поясе, вдохнул через нос, стараясь не шуметь.

Мы выдвинулись вдоль низины, по старой тропе, и каждый шаг казался километром. Лут споткнулся, выругался шёпотом. Я уже приготовился — сейчас на нас налетят силуэты, блеснет чешуя, зашипит… Но нет.

Мы вышли из-за деревьев — и остановились.

Там, где вчера кипела жизнь, где слышалось шипение, треск, удары по металлу, — теперь тишина. Ни движения, ни звука. Только ровная площадка земли, серый пепел и обугленные колья, торчащие, как гнилые зубы.

Я медленно выдохнул.

— Пусто, — сказал я.

Место выглядело, будто его вылизали. Я ожидал увидеть сгоревшие вчера обозы, пугающий зеленый очаг, обложенный трупами. Четыре десятка тварей, которые питались и жили тут. Я увидел порядок. Будто кто-то прошёл с ведомостью и галочками отметил: «готово», «упаковано», «зачищено»

— Так… — протянул Ждан, — это мы их так вчера спугнули?

— Не похоже на бегство, — сказал я. — Похоже на… уборку.

Всё выглядело чересчур… правильно. После человеческого лагеря всегда остаётся бардак: тряпки, мусор от еды, разворошенная земля. А тут — стерильность. Так работают не твари, а логисты.Я прошёл вперёд, пригнулся, тронул землю. Следы свежие. Глубокие трёхпалые вмятины, когти прорезали глину.

— Ушли ночью, — сказал я. — И быстро.

Я посмотрел на остатки костровищ — ямы вычищены, присыпаны песком.

В голове крутилось одно: у них был приказ. Твари не уходят так. Они жрут, гадят, дерутся — но не маршируют. А эти ушли, как рота по команде.

— Вот тебе и наша диверсия, — выдохнул я. — Думали, задержим их. А они будто только ждали сигнала, чтобы сняться.

Ждан ничего не ответил. Только пнул сапогом обугленную жердь. Она хрустнула, как сухая кость.

Я прошёл дальше. В одном месте земля была утоптана особенно сильно — широкая дуга следов: стоял обоз, который Лут вчера подпалил. Но теперь — ни бочек, ни ящиков, ничего.

— Не оставили даже мусора, — сказал я.

И тут начался дождь.

Тяжёлые, холодные капли били по земле, словно подчищали за ящерами. Следы таяли на глазах.

Я выругался.

— Они знали, — сказал я. — Чёртовы твари знали, что будет дождь. Ждали его.

Ждан смотрел, как глина расползается, как вода смывает следы.

— Тогда нам хана, — выдохнул он. — Что воеводе доложим?

— У нас максимум минута, — сказал я.

Парни, кажется, не поняли, что такое минута, но поняли одно — времени нет. Мы кинулись собирать, что могли: зарубки, направление, глубину следа. Но всё размывалось.

Я отмечал направление, прикидывал шаги. Следы, что я мог читать как карту, теперь расплывались, превращаясь в грязные лужи. Может, профессиональный разведчик смог бы выжать максимум из того, что было. Но у меня другая специализация. Эх, был бы у меня сейчас дрон, живо бы выследили этих тварей. А они бы даже не заметили.

Ждан выпрямился, сжал кулаки.

— Они ушли по тракту, — сказал он. — На юг.

Я кивнул:

— К городищу? Тогда у нас осталось меньше, чем два рассвета.

Мы дрожали под дождём, мокрые, как псы.

Сначала я подумал: ну и ладно, ушли — и слава богу.

А потом понял — нет. Это хуже, чем если бы они остались.

Тишина, порядок, расчёт.

Ждан поднял глаза к небу, холодные капли били в его суровое лицо.

— Возвращаемся, — сказал он.

Я молча кивнул.

Вчера я думал, что мы выиграли хотя бы пару часов. А оказалось — мы просто подыграли их плану.

Они не бежали от нас. Они просто ушли по команде.

***

Мы шли обратно почти без слов.

Дождь стёр следы — и разговоры тоже. Всё, что хотели сказать, утонуло в шуме ветра и хлюпанье грязи под ногами. В голове крутилась одна мысль: воевода не прислал отряд, ящеры ушли по тракту. И что теперь делать?

К лесу подступал вечер, стволы темнели, словно впитывали тьму. Лут шёл впереди, плечи ссутулились, шаг — короткий, осторожный. Ждан рядом, молчал, но я видел его напряженные костяшки пальцев на топорище: он тоже ждёт. Того самого звука — треска ветки, шороха, дыхания, — который скажет, что всё, хана, не успели.

Выдохнули, только когда показался двор ведуньи, и ворота сами открылись, приглашая нас. Мы шагнули через порог — и будто попали в другой мир.

После леса, сырости и гнили — тепло, запах хлеба, дым от печи, коптящая лучина. Воздух густой, человеческий. Даже слишком. Я вдохнул — и будто вспомнил, что вообще живой.

Радим первым поднялся из-за стола. Лицо осветилось — чистая радость, как у щенка, когда хозяин домой возвращается. Только радость эта мигом погасла.

— Воевода не пришёл? — спросил он, еле слышно.

Ждан молча покачал головой и ладонью потрепал парня по макушке. Вот тебе и отец. Воевода. Чужими командовать может, а за своим сыном не пошёл.

Радим опустился обратно на лавку, губы сжал, глаза потухли. Молчит, но видно — внутри всё кипит. Я узнал это выражение: надеешься, что отец — родной человек, а выходит — просто мужик, который выбрал не тебя.

Мы сели за стол. Служанки зашевелились, будто мыши по углам. Вынесли кашу, похлёбку, лепёшки, квас. Еда — простая, грубая, но от одного запаха будто мир стал другим.

Каша тянулась ложкой, пар поднимался, жир блестел на поверхности.

Лут хлебал, не стесняясь, чавкал, будто его не учили манерам. Ждан ел спокойно, размеренно, как всё делает. Я черпал ложкой грибную похлебку и чувствовал, как лес отпускает.

Радим молчал, глядел в миску, но глаза у него бегали, будто искали, за что зацепиться. Степан сидел рядом, бледный, с замотанным боком, но уже на ногах. Ребята оба держались, но было видно — ждали, что мы скажем «идёт помощь».

А мы молчали.

Дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась ведунья.

Не спеша, словно сама ночь, прошла по избе и села на свой трон. Радим сразу голову опустил, Лут чуть не уронил ложку. Ждан кивнул с уважением, а я — просто смотрел. Хотел рассказать ей про ящеров.

Она подняла руку, отсекая слова.

— Не надо, — сказала глухим голосом, будто волчица рычала. — Всё знаю. Всё видела.

Я фыркнул.

— Может, куда твари двинули, тоже видела?

Она прищурилась:

— Не суждено мне пока их увидеть. Нет у них корней, связи с землёй.

— То есть толку от твоего «видения» ноль, — сказал я, и только тогда заметил, как Ждан кашлянул.

Он сказал:

— Ладимир то ли не дошёл, то ли воевода ему не поверил. Вестей нет.

Степан неодобрительно покачал головой. Радим сжал кулаки, будто держал злость обеими руками. Я видел, как ему хреново — но гордость не даёт показать.

— Ждать дальше — глупо, — сказал я. — Надо идти самим. Возьмём раненых, хозяйку тоже. Здесь стены невысокие, а там хоть тын да мужиков побольше.

Служанки притихли, перестали шуршать. Ведунья смотрела на меня долго, будто взвешивала слова. Потом сказала ровно:

— Идите. Городище вам — в помощь. А я останусь. Тут сила моя.

Ждан кивнул, как командир, который услышал приказ, а не совет.

— Собираться, — сказал он. — До рассвета должны быть под стенами.

Я вышел во двор, к холодному воздуху. Там пахло мокрой землёй и дымом человеческого жилья. Смотрел на лес, и сомнения опять накрыли: зачем я сюда попал? Что делать дальше? Воспоминания о 2038, о службе, о Подмосковье становились всё более размытыми. И я уже не понимал, где мое место. И не у кого спросить, только у волхва, который, кажется, и затащил меня в этот мир. Хоть бы встретить его в городище! Но почему я тогда видел ящеров на передке? Усмехнулся — вот поймаю одну зверушку и спрошу. Меня позвали в дом.

Собирались быстро, без суеты, но с тем самым напряжением, когда каждая минута на счету. Ждан коротко отдавал распоряжения, и дружина двигалась, как отлаженный механизм. Только Радим ходил молча — вроде бы при деле, а глаза всё время косились к двери. Надеялся, что вот-вот войдёт отец.

Я шагнул к ведунье. Она стояла в тени у печи, куталась в волчью шкуру, и от этого казалась не женщиной, а зверем, что только притворился человеком.

— Точно не пойдёте с нами? — спросил я, почти грубо, словно хотел её подтолкнуть.

— Нет, — ответила спокойно, как будто речь шла о пустяке. — Здесь я под защитой леса. А там что? Люди будут шептаться в спину.

Я глянул на неё: шкура едва прикрывала тело, тени ложились на её пышные бедра и плечи. Усмехнулся:

— Вот поверю я, будто тебя волнует молва людская.

Она улыбнулась:

— А ты не переживай обо мне, выверт. Ещё встретимся.

Я хотел бросить колкость в ответ, но в этот миг её глаза блеснули. Не от разгоревшейся лучины — своим светом. Жёлтым, как у волчицы в темноте.

Меня пробрало. На миг показалось: весь дом потемнел, стены сдвинулись, воздух стал тягучим. Я отвёл взгляд — и сразу всё стало как прежде: старая изба, травы на стенах, женщина в волчьей шкуре.

Я моргнул, втянул воздух и отступил к своим. Но внутри крутилось: «Ещё встретимся».

Ждан глянул на всех, убедился, что готовы, и коротко бросил:

— Пора. До рассвета должны быть под стенами.

Мы вышли во двор. Дождь стих, сумерки легли на обратную дорогу. Ведунья стояла у порога, неподвижная, будто высеченная из камня. Я посмотрел на неё — и впервые подумал, что, может, в этой бабе больше силы, чем во всех наших мужиках вместе.

***

Дорога была вязкой, будто сама земля не хотела нас отпускать. Ветки цеплялись за плечи, под берцы засасывала грязь. Почти не останавливались, не жгли костры. Знали — малейшее промедление, один неверный шаг и ящеры снова нас вынюхают. У каждого в голове — одно и то же: до городища надо успеть до рассвета, пока темнота — наше прикрытие. Сказал, чтобы разрядить обстановку:

— Был у нас в 2037 случай. Дронов тогда только подвезли, новые, экспериментальные. Всё бы ничего, но инструкции, мать их, нет. Вообще. Только надпись на корпусе: «Не трогать руками».

Ждан хмыкнул:

— Что такое дрон? Товар варяжский, дорогой, что нельзя руками трогать?

Я посмотрел на небо, словно ожидая услышать урчание своего дрона:

— Не, это как сокол железный. Может и разведывать, может и врагам урон наносить, может и орудия наводить.

Ждан аж подпрыгнул:

— Вот сила ворожбитная! Сам что ли?

— Не, не сам. Человек должен управлять. Я её запускаю, значит, она взлетает — всё по красоте. Летит ровно, на планшете картинка идёт. Ну, я думаю — и без инструкции разобрались. И тут сигнал пропадает.

Ждан ухмыльнулся:

— Потерялась?

— Потерялась, ага. А потом вижу — возвращается. Только странно как-то. Низко идёт, дымит. Переключаюсь на ручное управление. Тяну вверх — не слушается. Вбок — тоже. И вдруг, сволочь, пикирует. Прямо вниз. Я глазами веду — и вижу, как он аккурат крышу командирского сортира таранит.

— Поклевала крышу птичка?

— Если бы! так сортир разнесло, что мимо без противогаза нельзя было ходить еще две недели. Хорошо еще, внутри никого не было.

Лут прыснул, прикрывая рот. Ждан покачал головой:

— Вот уж точно, ваша магия хуже нашей. Влетело тебе от воеводы?

Я усмехнулся:

— Еще как влетело! Даже в личное дело записали «В результате халатного отношения к свежеприбывшей технике уничтожил стратегический объект и подверг опасности людей». Ну, запах стоял такой, что с формулировкой «подверг опасности людей» я даже не спорил.

Ждан выдохнул:

— А, в грамоту вписывать — пустое. У нас бы с дружины погнали или плетьми прошлись.

Впереди показался тын городища. Я вздохнул:

— Если б знал, куда занесёт — обнял бы тот дрон долбучий экспериментальный и больше не отпускал.

***

Ворота распахнули не сразу. Сначала со стены спустился окрик:

— Кто идёт?

Ждан ответил первым, голосом твёрдым, будто камнем кинул:

— Дозор! С ранеными, с вестью!

В створе показался бородач с копьём, пригляделся, потом махнул рукой. Доски заскрипели, засов скользнул, и мы вошли в городище.

Сразу ударил запах другой жизни: не сырой лес и не травы ведуньи, а ровное, домашнее тепло — дым от бани, свежевыпеченный хлеб, чистый лён. Нас окружили люди. И сразу бросилось в глаза — другие они. Не оборванцы, не усталые дозорные, а будто из кино — чистые, собранные.

У мужиков кафтаны из плотного домотканого сукна, по краям вышивка — простая, но аккуратная. Волосы подстрижены, бороды ухожены, у некоторых на шее медные гривны, у других — верёвка с резным клыком медведя или волка. У женщин — рубахи из холста, поверх сарафаны с яркими тканными поясами, на головах — повязки или платки, косы тяжёлые, блестящие от масла. Даже дети — не замызганные, а румяные, в чистых сермягах.

Я стоял, глядел и понимал — мы рядом с ними как бродячие псы. Грязные, обросшие, одежда в грязи и крови, сапоги в глине. Пахнем потом, дымом, смертью. А они — хлебом, травами и чистотой.

И всё равно встречали нас тепло. Не с криками, не с расспросами — просто шагнули ближе. Кто-то сунул Луту ковш с водой, кто-то положил руку на плечо Ждану, как старому знакомому. Женщина вынесла лепёшку, разломила пополам, подала Радиму.

Не суетились — просто делали, как положено: пришёл уставший — напои, раненый — к печи, чужой — обогрей, пока не поймёшь, враг он или свой.

И в этом было то, что цепляло сильнее всего — порядок, в котором каждому известно своё место.

Только мне в этом порядке места не находилось.

Ждан пожал руку седому мужику у тына, видно — старые товарищи. Радима окружили ребятишки его возраста. Смотрели восхищенно и на него, завидовали, что он из второго дозора вернулся, да еще и с ранением. Один подошел и прошептал ему тихо, что услышал только я:

— Мать твоя заждалась. У порога стоит, плачет.

Радим вспыхнул, покраснел, но в глазах заискрилась решимость. Он посмотрел на Ждана. Тот кивнул: можно. И Радим побежал, хоть сил у него совсем не осталось.

Мы только прошли пару десятков шагов, и тут, как из засады, выскочила баба лет тридцати пяти: дородная, коса под платком, глаза голубые, голос такой, что стены дрожат. Уцепилась за Ждана и давай его полоскать:

— Ты где, окаянный? Ребятишек чуть сиротой не оставил! Сколько дней тебя не было?

Ждан, гонявший дружину левой пяткой, потупился, пробормотал:

— Голубка… я ж пришёл.

— Пришёл он! А если бы не пришёл? Что бы я детям сказала? — не унималась она, а руки её дрожали, хоть и крепко держали мужа за плечи.

Он обнял её так, будто боялся отпустить. Она ещё ворчала, но уже тише, будто сама таяла в его руках.

Я глядел и невольно вспомнил Кирку. Как встречала меня после дежурств, ночи не спала — в подъезде сигарету тушит, ладонью махнёт: «Ну что, живой?» Я тогда думал, что и женимся, и будет у нас всё по-людски. Думал…

— Твой муж нас всех спас, — сказал я вслух, чтоб отогнать мысли. — Если бы не он, в земле бы лежали. И сведения добыл такие, что воеводе срочно надо услышать.

Баба перевела на меня глаза, губы скривила:

— Ууу, выверт…

— Милая, мы быстро. Поцелуй ребятишек, скажи им: скоро домой приду.

Она поставила руки в бока, глядя строго:

— Чтоб к ужину был. Иначе сам знаешь.

Вот так номер: суровый Ждан, что вчера собирался грудью дорогу ящерам перегородить, сейчас стоит и кивает, как каблук.

И тут перед нами выскочил Ладимир.

— Жив! — выдавил Ждан и крепко, по-отечески, похлопал Ладимира по плечу. — Мы тебя чуть не похоронили.

Ладимир стоял, будто споткнулся о собственную совесть. Его узкие плечи ссутулились, подбородок прижался к груди, взгляд — в землю. Пальцы ухватились за край пояса, ноготь соскребает грязь с застёжки, будто это самое важное дело на свете. Щёки горят, но не от холода — от того жара, что идёт изнутри, когда сказать нечего.

Я глянул на него и спросил тихо:

— Не поверил воевода про ящеров?

Ладимир сжал зубы и покачал головой.

Глава 16. Слово выверта

— Не знаю, — выдавил Ладимир. — Сказал — обсудит со старшей дружиной. А меня — в караул городской. Поставил на ворота, запретил за порог соваться. Я и стал ходить по кругу, а думал — как вас найти.

Я видел, как у Ждана сжались губы. Взгляд потяжелел, остыл, рука сжала топорище так, что костяшки побелели.

— Сейчас мы ему ещё раз скажем, коль с первого раза не понимает. — сказал Ждан, и в голосе его зазвенела сталь, — видно, засиделся Ратмирушка в тереме.

Терем воеводы высился над детинцем — тяжелый, основательный, всеми видимый, как и сам хозяин. Казалось, даже земля под ним просела от тяжести власти. Выше и краше только княжеский терем. Сруб тёмный, дубовый, на бревнах — резь, что и волка отпугнёт, и гостю покажет, чей здесь дом.

Под кровлей — дощатое гульбище, где стражи дежурят при смоляных лучинах. Свет от них пляшет по бревнам, словно живой — и кажется, что сам терем смотрит на пришедших, не мигая.

У дверей трое стражей, плечистые, в кольчугах, копья держат на виду — не дайте боги, кто сунется. Глаза — как у псов, которые чувствуют, кто с какой вестью или бедой идет к хозяину.

Ждан шёл первым, мышцы на спине и руках перекатывались, будто он к бою готовился. Ладимир семенил сбоку, голову втянул в воротник, будто стыдно. А я шёл позади, глядел на терем и думал: в этом тёплом тереме и решают, где кому умирать. Тут пахнет не честным боем, а варёным мясом, мёдом, властью.

Мы едва ступили на крыльцо, как страж вытянул руку, заслонил проход:

— Воевода никого не принимает.

Голос у него был ровный, усталый — как у человека, что повторяет одно и то же по десятому кругу.

Ждан шагнул вперёд, грудь колесом:

— Я старший дозора. Пять рассветов в лесу, с вестью пришёл. Пропусти.

— Приказ. — второй страж кивнул в сторону терема. — Сказано: «Никого». Хоть сам Перун явись.

Я вижу — у Ждана руки дрожат. Он привык, что в дозоре он главный, его слово закон. А тут — будто пацана или бомжа какого на порог не пускают.

— Коли ящеры на тракт встанут — ваши головы первыми покатятся — рявкнул он. — А воевода, выходит, и знать не хочет?

Страж и бровью не повел:

— Не мне решать.

Я хмыкнул.

— Ну да, начальники во все времена одинаковые. Пока кровь проливаешь — они в тепле сидят.

Ждан шагнул ближе, почти в упор к стражу:

— Ты хоть имя моё запомни, сынок. Завтра, когда будет поздно, не скажешь, что не знал.

Тот отвёл взгляд, но дорогу так и не уступил.

Я сказал:

— Пойдём, нечего нам тут делать.

Я шагнул назад и развернулся, будто отступаю. Один из стражей расслабил хватку на копье, бросил взгляд на товарища — и в этот миг я развернулся всем корпусом. Кулак лег под рёбра, коротко, с выдохом.

Страж дернулся, не упал — мужик крепкий, лишь качнулся и захрипел, пытаясь схватить меня за плечо. Второй уже рванул вперёд, древко копья ударило меня в грудь — я ушёл под него, ткнул в живот коленом. Воздух вышел из него рывком, но он удержался, даже замахнулся копьем.

Ждан вступил как буря. Не стал щадить — схватил второго за ворот и ударил лбом, потом локтем в висок. Тот покачнулся, но не упал, только рыкнул и попытался схватить его за пояс. Две глыбы сцепились — трещали ремни, звенело железо, сапоги скользили по грязи.

Ладимир пошёл на третьего — красиво, будто на ристалище: шаг, выпад, плечо в плечо. Но тот не дался. Поднырнул, зацепил его ногу и опрокинул. Ладимир ударился спиной о землю, глухо выдохнул. Страж поднял древко, замахнулся, но я успел — метнулся вбок, ударил его по запястью. Древко хрустнуло, вывернулось, и он зарычал, бросаясь на меня с кулаками.

Гул, дыхание, грязь. Всё рядом.

Ждан, тяжело дыша, обхватил своего за пояс, повалил, навалился всем телом. Удары глухо ложились, будто били по мешку с песком. Второй страж, мой, задел меня по скуле, звёзды посыпались из глаз. Я отшатнулся, почувствовал вкус крови, и в тот миг сзади послышался глухой удар — это Ладимир, встав, приложил противника ударом ногой в грудь. Неуклюже, но сильно.

Мы снова сошлись — три на три, дышим хрипло. Ни шагу назад.

Страж, которого я повалил, вытащил нож.

— Не вздумай, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, но твердо.

Он замер. В глазах — злость и понимание. Своих бьют. Не враги.

Ждан отступил на шаг, поднял руку — не угрожая, а будто уговаривая.

— Мы не против вас, — сказал он. — Мы к воеводе. С вестью.

Один из стражей сплюнул, вытер щеку, где расползался синяк.

— К воеводе? После такого?

— После такого, — ответил я. — Потом поздно будет.

Молчание. Только треск смоляной лучины под кровлей и тяжелое дыхание шести мужиков, у которых больше общего, чем им хотелось бы.

Один из стражей вытер кровь с губы и сплюнул, зло, с хрипом.

— Не пущу, — выдохнул он. — Хоть костьми лягу.

Ждан шагнул вперёд и ударил плечом, повалил двоих сразу. Один успел схватить его за ногу, и Ждан полетел вперёд, рухнул, но тут же перекатился, тяжело встал.

Я отвлёкся и получил короткий удар в грудь. Увидел, как в висок летит кулак. Едва ушел из-под него, но тут же меня сложил резкий удар в живот. Я потерял равновесие.

Согнулся, воздух вышел из лёгких свистом, в ушах зазвенело, в глазах начало темнеть. Стражник уже тянется добить — шаг вперёд, огромный кулак прямо перед моим лицом.

И кулак промахнулся. Я увидел, как Ладими врезал под рёбра моему противнику, коротко, неуклюже, но с какой-то отчаянной злостью. Стражник осел, хватая ртом воздух.

— Вставай, — прошипел Ладимир, отступая на полшага, прикрывая меня плечом. — Быстро!

Я поднялся, хватая дыхание, и впервые за бой увидел в нём не того, кто привык к чести и клинкам, а человека, что не даст товарища в обиду, хоть голыми руками в железо бейся.

Ждан уже вёл второго стражника к стене, тяжело, с грохотом — будто два быка сцепились на узком дворе. Тот бился крепко: ударил Ждана локтем под подбородок, потом коленом — в бедро, но Ждан только мотнул головой, будто проснулся, и вцепился ему в ворот. Сжал так, что ткань заскрипела. Страж попытался уйти вбок, ударил по руке, но Ждан развернулся всем корпусом и вжал его в стену. Доски заходили ходуном. Тот выдохнул:

— Отпусти, дурень! — но слова сбились, когда кулак Ждана ткнулся ему в живот.

Я обернулся — уже вставал тот, что валялся у лавки. Ещё двое подтягивались из-за угла, шум поднимался — миг, и вся стража сбежится.

Тут Ладимир сорвался с места. Он схватил копьё, что валялось у поверженного стража, развернулся к нам и крикнул:

— Идите! Я их задержу! Второй раз воеводе докучать не буду — а то до весны в дозорах просижу!

И, не дожидаясь ответа, шагнул вперёд. Древко свистнуло, копьё выбило у одного щит из рук, второй отшатнулся, ругаясь.

— Ладимир! — крикнул я, но он уже стоял спиной, отражая натиск двоих.

Ждан схватил меня за локоть:

— Не время. Пошли.

Кто-то орал «держи их!», кто-то уже поднимал тревогу, но мы с Жданом рвались вперёд.

Дверь светлицы с гулом распахнулась, и мы шагнули внутрь. Воздух тут был совсем иной, чем снаружи: тёплый, густой, пропахший дымом лучин, варёным мясом и квасом. Шум голосов, смех, звон кубков — всё оборвалось на нашем появлении, будто струну перерезали.

Воевода сидел во главе длинного стола. Перед ним — блюдо с парным мясом и кубки. Вокруг — ближний круг: лица ухоженные, сытые, с усталыми глазами воинов, что давно уже смотрят не на поле брани, а на пиры и скоморохов. Их взгляды скользнули по нам, как ножи: грязные, мокрые, пыльные, не по рангу ворвавшиеся в чужую пирушку.

Ждан шагнул вперёд, расправил плечи, и голос его гулко ударил в тишину:

— Ратмир… позволь слово молвить.

Я видел, как дрогнула жила на шее воеводы. Но ответа не последовало — только взгляд. И в тот же миг я ощутил, как сзади налетели.

Руки — крепкие, в кольчужных рукавах — вбили меня в землю. Спину пронзило болью, лёгкое будто кто ножом резанул, дыхание сбилось, правая рука повисла мёртвым грузом. Я дёрнулся — но меня продавили ниже, к самому полу. Лоб ударился о доски, и я услышал собственный хруст — нос хрустнул, кровь хлынула тёплой струёй, заливая губы и подбородок.

Запах дерева стал резким, сырым, я ощущал каждую щепку, что впивалась в щёку. В ушах загрохотало — то ли кровь в висках, то ли шаги и крики вокруг. Кто-то из дружинников хохотнул:

— Смотри-ка, выверт нашёлся…

Я хотел рвануться, но тело слушалось плохо, будто половину меня придавили камнем. Боль в груди шла толчками.

И сквозь этот гул я увидел главное: воевода поднял руку. Медленно, неторопливо, будто вся эта возня у его ног — не люди, а лишь шум мух на пиру. Свет от лучин блеснул на его перстне.

Я понял — нас судят не словами, а этим движением. Поднятая рука значила больше, чем любая казнь или милость.

Мир сузился до этой руки с перстнем, до крови, что стекала в угол рта, до тяжёлого дыхания Ждана где-то рядом. Я ещё пытался вслушаться — а вдруг воевода скажет что-то, объяснит.

Одно движение воеводы — и хватка дружинников сразу ослабла. Будто собакам свистнули. Я дёрнулся, встал. Голова гудела, плечо ломило, в боку кольнуло так, что дыхание хриплым стало. Но стоял.

— Мы видели ящеров, — сказал я, будто со стороны услышав свой голос: сиплый, но ровный. — Они идут по тракту к городищу. День-два — и будут здесь.

Не успел дальше. Сзади кулак в затылок — и пол снова глухо ударил в лицо. Я сплюнул кровь, а воевода сказал:

— Кто тебя, выверт, старшим дозора назначил? — голос такой, словно насмехается. — Ждан у меня старший. Его уста мне слово пусть молвят.

Светлица загремела смехом. Ближний круг воеводы — плечистые, с золотыми гривнами на шеях, меха накинуты небрежно на плечи, руки в браслетах, — смеялись так, стол ходуном заходил. Один ткнул в меня пальцем, другой скривился, мол, «глянь, какой орёл нашёлся».

Я поднял голову. Глаза мутные, но картинку выхватил. Чуть в стороне — другой стол, там девки и молодые бояре. И среди них она. Миловлада. В белом, волосы убраны, глаза светлые, спокойные. Она не смеялась. Смотрела прямо на меня. Словно на зверя, что сам в капкан залез. Ни жалости, ни гнева. Чистый интерес, холодный и прямой.

Я бы усмехнулся, да губы не слушались. «Ну что, девка, вот видишь — твой будущий муж в мехах сидит, а я тут в кровище и соплях валяюсь. Красота, правда?» Хотелось выругаться, но сдержался. Только зубами скрипнул.

Внутри всё кипело. Вот они — семьи, роды, кланы, браки, чтобы закрепить власть: у каждого своё место, у каждого своя цель. А я? Я здесь чужак. Выверт. Для них — не человек, а ошибка. Смешно им. А я знаю, что через день их стены дрожать будут от лап ящеров. И тогда не веселье на пиру им будет нужно, а такие, как я.

Но пока я лежал на полу, слушал их хохот и видел, как Миловлада смотрит. И от этого смеха и взгляда вместе хотелось не встать, а рычать.

Ждан шагнул вперёд, как будто не заметил ни меня на полу, ни хохота. Спокойно, будто он здесь хозяин, а не воевода за высоким столом. Голос у него не громкий, но сразу в светлице тише стало.

— Ратмир, — сказал он, — я старший дозора. Слово моё.

Склонил голову, но не по-холопски, а как воин перед воином.

Воевода глянул на него, губы дрогнули в усмешке.

— Ну, наконец-то старший заговорил. А то уж я думал, что выверт у тебя замест князя.

Толпа снова заржала. Я скрипнул зубами, но молчал.

Ждан же не повёлся. Стоял, будто камень, ждал, когда все проржутся. И когда тишина опустилась на светлицу, продолжил:

— Я своими глазами видел ящеров. У них дозор, обозы, порядок. Счёт их — около сорока, и идут они по тракту, селища целиком вырезают. Через день будут под стенами. Если не вышлешь отряд, и людей погубим, и городище не защитим.

Светлица стихла, все ждали, что скажет воевода. А он не спешил. Пальцами постукивал по столу, вглядывался в Ждана, будто взвешивал — правду говорит или сам боится. И промолвил:

— Ящеры, говоришь? А не медовухи ли вы в лесной избе перепились? Сколько дней там сидели, девок валяли, костры жгли, песни орали. Вот и почудилось.

За столом захохотали. Кто ладонью по дубовой доске хлопнул, кто в кружку ухмыльнулся. Смех такой — густой, довольный, как будто речь не про беду, а про байку.

Я зубы стиснул. Смешно им. Смешно, что нас чуть не загрызли, что по тракту колонна чужих идёт. Да хоть Ждан, хоть я скажи — одно и то же.

Но Ждан не стушевался, шагнул ближе к столу воеводы, голос твёрдый:

— Не почудилось, воевода. Ящер ранил Радима, но выверт спас его. Как и второго нашего.

И тут воздух будто стал холоднее. Имя Радима покатилось по светлице, будто камень с горы. Хохот смолк, даже Миловлада, разговаривающая в стороне с другими девками и парнями, голову подняла.

А воевода вспыхнул. Глаза — будто уголёк в печи, брови сошлись. Голос хлестнул, как плеть:

— И что мне с того?

За столом переглянулись, кто-то кашлянул в кулак, кто-то отвёл взгляд. Сразу стало ясно: знают они все, но вслух такое не принято говорить. Только теперь сказано — и не вернуть.

Я скривился. Сказать, что Радим — не сын, у воеводы язык не повернётся. Но и признать по-человечески тоже кишка тонка. А Миловлада? Она слышала каждое слово.

Воевода наконец сказал:

— Смело молвишь, Ждан. Но я спешить не стану. Утро покажет. Если твоя весть верна, дозор ещё подтвердит. А пока дружина моя отдыхает, силы набирает. Не гоню людей впустую.

И от этих слов в светлице прошёл гул одобрения. Все закивали, будто песня знакомая. «Правильно говорит воевода, не с бухты-барахты».

Я усмехнулся про себя: «Удобно. Отсидимся за стенами до утра, пока округа не сгорит. Вот крыса тыловая!»

Воевода отставил кубок и тяжело перевёл дыхание, будто проглотил не мёд, а камень:

— Хватит, — произнёс он. — Время мы зря тратим. Вы утомились в лесу — и мерещится всякая дрянь. Ящеры… ха. Сказки для баб.

Он щёлкнул пальцами — слуга тут же подал новый кувшин.

— Настоящее дело — междуречье держать, торговые обозы вести. Вот где враг наш — люди лихие, голод и пустые амбары.

По кругу закивали. Один из ближних дружинников вставил:

— Верно, Ратмир. Не ящеры, а литва с севера. Они вот-вот на коней сядут.

Я приподнялся на локте, нос всё ещё сочился, в голове стучало. Хотел сказать — «а если завтра ящеры все обозы на тракте высекут, тоже про литву песню споёте?» Но удержался. Знал, толку не будет.

Ждан попытался ещё раз:

— Ратмир, я видел своими глазами. Это не сказки. Если дать им дорогу, дойдут они и сюда.

Воевода поднял ладонь:

— Хватит. Сказал: нет.

Я сжал зубы, пока воевода гремел, а дружина ржала, будто я им плясал. Но в какой-то миг меня переклинило. Усмехнулся — сам слышал, как сухо и зло это вышло:

— Ну, раз у вас тут все на смех и вино, то можно и дальше веселиться. А если завтра в ворота ящеры постучат — пусть тогда ваши шутки их и остановят.

Воевода выпрямился, глаза железом блеснули.

— Язык за зубами держи, выверт. Ты — без рода, без племени, без имени. Пес на подворье и тот хозяину нужен, а ты кто? Никто.

Дружина загоготала пуще прежнего. И тут он, с ухмылкой, обернулся туда, где за отдельным столом сидела Миловлада и ее гости:

— Лебедушка моя, ясноликая, ты ж силой рода и даром богов владеешь. Что скажешь про этого выверта?

Миловлада подняла на него глаза. Голос её прозвучал негромко, но в светлице сразу стихло.

— Тут и силой рода, и даром богов владеть не надо, — сказала она. — Отец мой всегда говорил: хуже слепого тот, кто видеть очевидного не желает.

Смех дружины оборвался, как ножом отрезало. Все переглядывались, кто-то кашлянул. Она поднялась, ткань её наряда блеснула в свете факелов. За ней поднялись девушки из свиты — стройные, в венцах, с тихим перешёптыванием.

Воевода спросил нарочито ласково, хотя я видел, как скулы его сжались:

— Ты нас покидаешь, лебедушка?

Она даже не взглянула на него. И сказала:

— Расхотелось есть.

Глава 17. За силу!

Княжна пошла к выходу, окруженная своей свитой. Она проходила мимо меня — и я поднял глаза. Белая кожа, тонкая шея, тяжёлые волосы, будто отливающие медью в огне факелов. Взгляд — ровный, скользнувший по мне, как по челяди. Только угол губ дрогнул — то ли презрение, то ли намёк, что она сказала это и для меня тоже. Дружинники переглянулись, как после дурного знамения: кто-то сказал соседу: «Ой, зря она так», кто-то нахмурился. Молодые шутить пытались, но ухмылка выходила натужная. У самых старых на лицах застыло выражение: «лучше бы промолчала».

Воевода сидел недвижно. Только пальцы по столу постукивали. Лицо оставалось спокойным, но я видел, как кровь прилила к шее, как жилка на виске подрагивает. Она же ушла гордо, не оглянувшись. Свита за ней, словно ручей под камень — тихо, плавно. И всё это молчание в зале тянулось, пока шаги не стихли.

Воевода медленно поднял кубок, словно в светлице ничего не произошло. Сделал глоток, отставил, вытер усы ладонью. Его взор скользнул по лицам дружинников — и все, кто ещё секунду назад косился на дверь, тут же заулыбались, будто ничего не видели.

— Что ж, — сказал он негромко, но так, что каждый услышал, — тяжело мне будет с такой женой сладить. Но что поделать, коли люблю я Миловладушку.

И тут же гости загудели, кто-то даже ладонью по столу стукнул. Дружинники снова заулыбались, послышался смех. Один из старших поднял кубок и, расправив усы в улыбке, спросил:

— Когда уже на вашей свадьбе погуляем?

Ратмир картинно вздохнул, будто говорили о пустяке, ничего не стоящем: — Князь обещал свадьбу справить, как вернется из похода.

Воевода глянул прямо на меня: — Подымите этого выверта. Пусть слышит, как в светлице мужи беседуют, — сказал он лениво.

Меня рывком поставили на ноги. Нос всё ещё саднил, во рту стоял железный привкус. Я смотрел на воеводу, а он будто меня не замечал. Спокойно ел, что-то говорил соседям, а те знай поддакивали да поднимали кубки.

Я сжал зубы. Хотелось рявкнуть: «Да враги завтра под стенами будут!» — но промолчал. Тут за такую правду спасибо не скажут. Ещё и виноватым сделают.

Всё как у нас. Если наверху решили, что противника нет, значит, его нет. А кто первым доложит, что враг уже под носом, тот и окажется крайним. Проходили.

Воевода, что-то говоривший соседу, поднял кубок, оглядел дружину.

— За силу! — рявкнул он.

— За силу! — ответили хором.

Кто-то снова затянул старую песню:

— Ратмир, что нам делать с вывертом?

Ждан подошёл к столу воеводы, зыркнул на него из-под густых бровей. И голос у него прозвучал глухо, но уверенно:

— Вели слово молвить, Ратмирушка.

И дружина гудеть перестала — значит, слово принято.

Воевода чуть склонил голову, будто со скуки, и мотнул ладонью: — Молви.

Ждан опёрся кулаком о стол, наклонился к воеводе: — Выверт в бою себя показал. Не струсил, своих не бросил. Радима из-под ящеров вынес. Я бы с ним ещё раз в бой пошёл — мне этого довольно. Оставь его в дружине, Ратмир. Людей у нас и без того мало.

Воевода поднял брови и хмыкнул, как кузнец, что сталь проверяет: — До меча ещё дорасти надо. Не каждый, кто палкой машет, воином зовётся.

Ждан только нахмурился.

— Ты сам видел, как он с Гостятой справился. И волхв за него слово молвил.

И тут глаза воеводы, холодные, как зимний лёд, сверкнули. Он чуть подался вперёд, кулак опустил на стол, и кубки дрогнули, расплескав медовуху. — И где теперь твой волхв? Где он, мудрец ваш? Сгинул, как туман, и всё! А вы верите, как бабы в заговоры. Мол, волхв шепнул — значит, правда. Тьфу!

Ждан, упрямый как бык, молчал, но не отвел взгляда. А вокруг зашумели.

Один из молодых дружинников сразу поддакнул: — Верно воевода молвит! Волхвы только болтают, а в деле меч и копьё решают.

Рядом с воеводой сидел старший дружинник. Лет под шестьдесят, плечи хоть и опустились, но взгляд цепкий, как у волка, что повидал немало зим. Седина густо легла в бороду, на висках — серебро, лицо всё в мелких морщинах, будто изрезано временем и дымом дозорных костров. Одежда богатая, почти как у княжеского дружинника, не сочеталась с его суровым внешним видом. Пока Ждан спорил с воеводой, он всё щурился на меня. А потом сказал:

— Всё ж… дозор с пустыми байками не возвращается. Я тридцать зим дружину держу и помню: если дозорный страху нагоняет — значит, где-то он смерть понюхал.

Но его тут же перекрикнули: — Да что он дозорный? — захохотал другой, плечистый, краснорожий. — Выверт этот сам себе страхи плодит, а теперь к столу их тащит.

Воевода вытер усы тыльной стороной ладони, покачал головой и сказал, с прищуром глядя на Ждана: — Тебя, Ждан, я с юных лет знаю. Вместе ещё в первый поход отроками ходили, помнишь? Там ты мне спину прикрыл, и я это не забыл. Так вот, скажи: можешь ты за выверта поручиться?

Ждан не замялся, только подбородок вперёд выставил: — Могу. И если б не он — двух наших ящеры бы в землю загнали.

Воевода хмыкнул, перевёл взгляд к столу, где ещё недавно сидела Миловлада. Она уже ушла, но место пустовало, будто напоминало, что глаза её всё видели. Он нахмурился и спросил тихо, но так, что по всей светлице разнёсся голос: — Это правда, что он Радима спас?

Ждан кивнул и коротко пересказал, как я вынес парня, как держал до последнего, как за живой водой ходил, а ведунья руку спасала.

И тут воевода будто оттаял. Лицо его разом прояснилось, он даже усмехнулся: — Значит, жив малец. Вот и ладно! — хлопнул ладонью по столу, от чего кубки звякнули. — Давайте-ка, наливайте! А ты, Ждан с вывертом, к столу садитесь.

Нас усадили на лавку, налили медовухи. Ждан поднял кубок и довольно хмыкнул. Мне тоже сунули выпить. Я поднёс кубок к губам, но так и не глотнул.

Воевода же был весел, голос его громко катился по залу: — Что ж, коли Ждан слово дал — я за ним признаю. В дружину приму выверта. Но до воина дорога длинна. Пусть сперва научится землю нашу держать, а не только лесные сказки рассказывать.

Ждан вдруг выпрямился, вытер жирные от мяса руки:

— Ратмир, — сказал он, уважительно, но и твёрдо, — скоро ведь ярмарка. Урожай в этом году богатый, гостей съедется множество. Купцы, послы, чужеземцы… Удержать порядок будет тяжко.

Воевода кивнул.

— Верно мыслишь. Праздник в честь Велеса на носу. Конец лета, жатва собрана, люди гулять станут. И чем больше гуляют — тем быстрее беда в город проникает. Ты, Ждан, за порядок в дозоре отвечаешь. Каждый угол проверяй, каждую тень.

Он поднял кубок и, будто между делом, добавил:

— Мне нужно, чтоб иные видели — в городище порядок крепкий, стены наши держат, и люди мои не дрожат.

Ждан встал, поклонился воеводе и его гостям:

— Спасибо за хлеб и мёд! Порядок в городище удержим, слово даю.

Развернулся и пошел — я за ним, не хотел больше с этими шакалами сидеть. Двери открыли — ночной ветер был холоден, и пахнуло травой и влагой. Светлица осталась за спиной, с её медом и показной радостью. А мы вернулись в гридницу, где кипела настоящая солдатская жизнь. Я, не обращая внимания на звуки, лег на лавку, закутался в чей-то плащ и уснул мертвецким сном.

***

Глаза открыл — и первым делом понял, что тепло. Печь ещё грела, под боком были жёсткие доски, под головой — свёрнутый плащ. Не пять звёзд, конечно, но после ночёвок в сыром лесу жаловаться не хотелось.

Вдоль стен на лавках и прямо на полу спали мужики. Кто-то так и завалился в сапогах, кто-то подложил под голову щит. Храпели со всех сторон, в очаге потрескивали угли, пахло дымом, овчиной и вчерашней едой. Уютом это назвать было трудно, но мне почему-то было спокойно. Вокруг спали свои.

Вдоль стен висели мечи, топоры, копья, щиты с выцветшими узорами. Между лавками пробегали мальчишки-служки — кто воду в кадку подливает, кто дрова подкидывает.

Некоторые косились на меня — шептали «выверт» так, чтобы услышал. Я лишь зубы сжал. Но тут же Ладимир махнул рукой:

— Вставай, Илья, хлеб скоро вынесут, успеешь к горячему.

Он был весь в синяках после вчерашнего приема в тереме Ратмира и прихрамывал, но со смехом рассказывал, как лупил караульных их же копьями.

Ждан уже проверял оружие вдоль стен, даже не взглянул на меня — только буркнул:

— Подъём, а то обленишься.

Я сел, провёл рукой по лицу. Под пальцами — грязь и щетина, кожа насквозь пропахла дымом. Но, чёрт возьми, впервые за долгое время вокруг была нормальная жизнь. Не изба ведуньи, не раненые под боком. Здесь ели, спали, несли службу, ругались — всё как у людей. Да, мне тут рады далеко не все. Зато порядок есть.

Я поднялся, размял затёкшие плечи и скинул плащ. Босыми ногами встал на пол — доски ещё хранили тепло от печи. У кадки уже толкались двое. Рыжебородый плескал себе в лицо водой, второй недовольно ворчал:

— Да не хлюпай, как свинья в луже! Люди ещё умыться хотят.

Я подошёл, сунул руки в воду. Лёд по коже прошёлся, пальцы свело. Лицо обдал — и будто сбросил остатки сна.

Сзади раздался смешок: — Ящеров в кадке не видно? Гляди, выверт, нашу воду от страха не расплескай.

Я обернулся, ухмыльнулся в ответ: — Ну, если для вас вода страшнее ящеров, тогда понятно, почему в дозоре вас не видать.

Гул одобрительных смешков прошёл по лавкам. Кто-то буркнул: — Словцо у него острое.

А тот, что стоял сзади, шагнул ближе. Крепкий, плечистый, явно бывалый. Кажется, звали его Лыко. После вчерашнего пира вид у него был паршивый: глаза красные, рожа злая, от дыхания перегаром тянет.

— Повтори, — сказал он, приближаясь

— А что повторять? — я глянул прямо, не отводя взгляда. — Слова простые.

— Простые? — он усмехнулся и вдруг толкнул меня в грудь.

Я пошатнулся, но устоял. Вокруг загудели: кто-то хмыкнул, кто-то зашептал «ну, началось».

Кадка качнулась рядом, вода задрожала.

— Я тебе сейчас язык выверну, выверт. Чтобы кличке соответствовал.

Лыко ударил первым. Кулак пошёл в лицо — я успел чуть отвернуться, и удар только скользнул по скуле. Перед глазами на миг полыхнуло белым.

Дальше тело сработало само. Шаг вперёд, короткий удар под рёбра. Лыко оказался крепким, но воздух из него всё-таки вышибло — он согнулся и хрипло выругался.

Тут же полез снова. Я ушёл от замаха, сбил его руку и коротко ударил в локоть. Не со всей силы, но точно. Лыко дёрнулся и отступил.

Лыко отшатнулся, шумно втянул воздух и тут же рванулся ко мне. Схватил за ворот, дёрнул на себя и толкнул в грудь. Я не удержался и спиной влетел в лавку. Доски подо мной хрустнули.

Подняться я толком не успел. Лыко уже был рядом — дёрнул меня вверх и засадил локтем под рёбра. Бок обожгло болью, дыхание перехватило.

Мы сцепились, как черти. Лыко навалился всем весом, я упёрся ему в живот коленом, пытаясь оттолкнуть. Мокрые доски скользили под ногами. Сбоку кто-то заорал: — Давай, выверт, покажи!

Я уже не слушал. Лыко снова замахнулся. Я прикрылся предплечьем — кулак врезался в кость, боль прострелила до пальцев. Зато на секунду он открылся.

Я перехватил его руку, дёрнул на себя и толкнул. Лыко потерял равновесие и рухнул на пол, но успел ухватить меня за одежду. Я полетел следом. Мы снесли кадку, вода разлилась по доскам, и оба оказались в холодной луже.

Оба вскочили почти одновременно. Дышали тяжело, с рож текло. Лыко сплюнул на пол и снова шагнул ко мне. Я подпустил его ближе и коротко врезал под подбородок.

Лыко качнулся, ещё попытался удержаться на ногах, но не вышло. Плюхнулся задницей прямо в разлитую воду.

В гриднице сразу стихло. Только вода капала с лавки на пол.

Щёку саднило, бок ныл. Лыко поднял голову, выдохнул — не злость, скорее усталость. — Всё, — сказал я, — довольно.

Но Лыко ещё дёрнулся — и тут уже раздался голос Ждана:

— Хватит.

Ждан подошёл, глянул на нас, на разлитую воду, на мужиков, что жадно следили за каждым движением.

— Воды натаскайте новой, — сказал он ровно.

Я взял вёдра и повернулся к кадке. Бок тут же напомнил о себе болью. За спиной послышались шаги. Я обернулся.

Лыко. Хмурый, с разбитой губой и грязным потёком на щеке.

Я подобрался, ожидая продолжения, но он молча подошёл и взялся за дужку второго ведра.

На миг мы встретились взглядами.

— Мы с тобой, выверт, друзьями не будем, — сказал он негромко. — Но в дозор с тобой — пойду. Ты настоящий мужик.

Мы молча набрали воды и вернулись в гридницу. Мужики уже занимались своими делами, будто ничего не произошло. Радим подбежал с куском хлеба, протянул мне: — Бери, пока горячий, только из печи.

Я откусил. Корка хрустнула, внутри хлеб был мягкий и горячий. Я умял кусок в несколько укусов. Ждан посмотрел на меня и усмехнулся.

По гриднице тянуло горячей похлёбкой, копчёным мясом и дымом. Мужики уже рассаживались за столами: кто с кружкой киселя, кто с миской в руках. Тут же начались подколы:

— Ты, Радим, хлеб держи крепче, а то выверт и второй кусок отнимет!

Радим фыркнул, но хлеб на всякий случай придержал.

— А я и не дам. Самому мало.

За столом засмеялись. Кто-то тут же посоветовал ему прятать миску, пока выверт и до неё не добрался. Радим огрызнулся в ответ, уже без прежней робости, и я невольно усмехнулся.

Парень и правда оживал. Я слишком хорошо помнил, каким вытащил его тогда из грязи: бледным, едва державшимся в сознании, с рукой, которая висела плетью. Сейчас от того Радима мало что осталось. Щёки снова набрали цвет, взгляд стал живым, а раненой рукой он уже спокойно держал хлеб. Даже сидел иначе — расправив плечи, готовый влезть в любую перебранку за столом.

И мужики его не жалели. Подкалывали, перебивали, совали локтями, когда он особенно громко начинал что-то доказывать. Похоже, здесь это и означало, что парень снова в строю.

Меня, кстати, тоже никто особенно не щадил.

— Эй, выверт, похлёбку передай!

Я подвинул миску по столу и только тогда поймал себя на мысли, что даже не дёрнулся на прозвище. Вывертом меня звать не перестали. Только звучало это теперь иначе. Без прежнего «гляньте, что за чудо к нам занесло». Кто-то уже кричал мне через стол, кто-то смеялся над утренней дракой, Лыко сидел неподалёку с разбитой губой и больше не смотрел так, будто хотел вышвырнуть меня за ворота.

В армии позывные тоже редко выбирают сами. Прилипнет какая-нибудь дурь — и всё, потом годами таскаешь. А со временем уже по одному этому слову понимаешь: свои зовут.

Похоже, с «вывертом» выходило примерно так же.

Завтрак затянулся. Кто-то доедал хлеб, кто-то просил ещё похлёбки, кто-то обгладывал кость. В гриднице становилось всё шумнее.

— Да не было там никаких ящеров, — сказал чёрнобородый дружинник. — Сказки ведуньи.

— Я говорю — были! — вспыхнул Ладимир, кулак по столу ударил. — Я своими глазами…

— А ты не перепутал? — хмыкнул другой. — Выпьешь в дозоре лишку медовухи — и не такое привидится.

— Привидится? — Ждан ухмыльнулся без веселья. — Хочешь увидеть руку Радима, где когти прошли?

Все уставились на Радима. Тот вытянул предплечье — шрам ещё красный, тянулся косо.

— Это не зверь, не медведь, не волк, — сказал Лут негромко. — Я рядом стоял, видел, как они людей кидали в костёр.

— В костёр? — переспросил кто-то, ирония в голосе сразу сбежала. — Чего ради?

Повисла пауза.

— Вот потому я и говорю, — пробормотал Ждан, — что это не зверь. Это враг.

— Э-эх, — махнул рукой чернобородый. — Враг… У нас враг один — воевода скажет, кто он. А не лесные страшилки.

В гриднице стоял обычный утренний гвалт, когда дверь со скрипом распахнулась. Вошёл один из старших дружинников, ближний человек воеводы. Крепкий, с мечом на поясе и старым шрамом через щёку. Разговоры сразу стихли. Он обвёл всех взглядом и сказал:

— Ну что, готовы?

Я глянул мимо него во двор — и замер.

По земле метнулась длинная тень. На миг мне показалось, что сзади у неё мелькнул хвост.

Ящер?

Я моргнул, всмотрелся. Ничего. Пустой двор.

И тут под футболкой обожгло плечо. Метка вспыхнула так резко, что я невольно стиснул зубы.

Вот дерьмо. Только этого не хватало.

Глава 18. Где кончается праздник

Радим ткнул меня локтем в бок, и я на секунду отвлёкся. Когда снова посмотрел во двор, тени уже не было. Только солнечный свет лежал на утоптанной земле, да возле ворот двое дружинников о чём-то спорили.

Может, показалось? После всего, что я пережил, немудрено начать шарахаться от каждой тени. Только метка под футболкой всё ещё горела, и это мне совсем не нравилось.

— Праздник Велеса скоро, — продолжал старший дружинник. — Гостей почётных ждём, так что смотрите мне: чтоб в городище ни ссор, ни драк, ни воровства. Воевода велел порядок держать.

— А дозор в поле? — спросил Ждан.

— Дозор останется в городе, — ответил старший, оглядывая лавки. — Людей на всех не хватает, а на праздник всякого народу понаедет. Все выслушали?

Я уставился на него. Значит, в поле никого не будет? Прекрасно. Враг, возможно, уже шастает под самым носом, а мы собираемся встречать гостей и следить, чтобы никто не перепил медовухи.

Гридница снова загудела. Дружинники уже обсуждали, кому стоять у ворот, кому обходить торг, а кто сможет смениться пораньше и успеть на гулянье. Про ящеров больше никто не вспоминал.

Я слушал вполуха. Значит, всё решено: вместо дозоров на дальних подступах будем следить, чтобы купцы не передрались и пьяные гости не устроили побоище. А что там происходит с деревнями за городскими стенами, воеводу, похоже, пока не слишком заботило.

— А ты, выверт, слушай внимательно, — старший дружинник остановил на мне взгляд. — Воевода велел тебя в городе оставить. На тракт пока не пойдёшь, доверия к тебе ещё мало. Зато в карауле постоишь, за порядком присмотришь.

Я хотел было возразить, но старший не дал и рта раскрыть.

— И сперва приведи себя в порядок. Волосы торчат, рубаха вся в пятнах, сапоги грязью обросли. Горожане за разбойника примут, ещё стражу позовут. На праздник купцы из заморья приедут, княжьи люди пожалуют. Воевода хочет, чтобы городище перед гостями лицом в грязь не ударило.

Он наклонился ближе, сказал почти сочувственно:

— Сходи в баню, одежу свежую надень, оружие почисти. К полудню к воротам подойди, к остальным станешь. Понял?

Я кивнул, хотя внутри всё ещё кипело. Значит, в лесу с ящерами рубиться мне доверяли, а по городищу ходить — только под присмотром. И обязательно в чистой рубахе, чтобы почётных гостей своим видом не распугать. Ну да ладно, приказ есть приказ.

Ждан дождался, пока старший отойдёт, и сунул мне в руки увесистый свёрток.

— На, выверт. Не дело тебе в рванье ходить, раз уж в дружину приняли. Подобрали кое-что на складе, должно подойти.

Я развернул свёрток. Внутри оказалась чистая льняная рубаха с красной вышивкой по вороту, шерстяной пояс и тёмно-серый суконный кафтан. Нашлись даже мягкие кожаные сапоги. Вещи были простые, без особых украшений, зато добротные. После всего, что мне довелось таскать на себе за последние дни, такой комплект выглядел почти роскошью.

— Спасибо, Ждан, — сказал я, прикидывая, когда в последний раз надевал что-нибудь чистое.

— Носи, — отозвался тот. — Только сперва отмойся как следует, а то и новую рубаху сразу изгваздаешь.

Радим, до этого с интересом разглядывавший обновки, тут же оживился.

— Илья, пошли в баню! — предложил он с таким видом, будто мы собирались не мыться, а на очередной праздник.

В бане стояла такая жара, что с порога перехватило дыхание. Я скинул грязное тряпьё, окатился горячей водой и наконец почувствовал, как отпускает тело. За последние дни на мне скопилось столько пота, крови и лесной грязи, что хотелось отмываться до вечера.

Радим носился с вёдрами, поддавал пару и с явным удовольствием орудовал веником. Старшие дружинники показывали ему, как правильно хлестать по спине, а он старательно повторял, хотя раненую руку ещё заметно берёг. Видно было, что парню не терпится доказать: он уже поправился и ничем не хуже остальных.

— А теперь с бородой твоей разберёмся, — объявил он, когда мы выбрались из парной, и протянул мне нож с костяной рукоятью. — А то ходишь, как медведь из леса. Горожане испугаются.

— Медведь, между прочим, зверь уважаемый, — заметил я, но нож взял.

Бриться им оказалось тем ещё удовольствием. Лезвие тянуло щетину, приходилось то и дело смачивать лицо и действовать осторожно, чтобы не добавить к синякам ещё и порезов. Но кое-как я справился, потом вымыл голову, пригладил волосы и натянул чистую рубаху.

Когда оделся окончательно, Радим оглядел меня с головы до ног и одобрительно кивнул.

— Вот теперь другое дело!

Я посмотрел на себя. Нос после вчерашнего ещё припух, губа разбита, под глазами залегли тени. Зато из-под грязи наконец проступило знакомое лицо. Плечи на месте, руки тоже, да и сил после бани будто прибавилось. Кафтан пришёлся впору, пояс плотно лёг на талию, новые сапоги оказались куда удобнее старых.

Непривычно, конечно, видеть себя в таком наряде. Ещё недавно на мне была военная форма, а теперь стою в древнерусском кафтане, с мечом на поясе. Но, чёрт возьми, выглядел я вполне прилично. По крайней мере, на человека, которого только что вытащили из леса, уже не походил.

— Илья! — Радим всплеснул руками. — Вот теперь прямо дружинник князя, не отличишь! Я знал, что выйдет!

Я усмехнулся, потрепал его по голове.

— Ну что, Радим, гляди — ещё поверишь, что я и вправду местный.

— Я уже верю, — серьёзно сказал он, не моргнув.

Когда мы вышли из бани, солнце уже поднялось высоко. После жаркой парной августовский воздух показался прохладным, хотя день обещал быть тёплым. Чистая рубаха приятно холодила кожу, новые сапоги не натирали, и я впервые за долгое время чувствовал себя человеком, а не бродягой, которого неделю гоняли по лесам.

У дверей сидел дружинник, которого я видел утром. Он окинул меня взглядом, задержался на кафтане и одобрительно хмыкнул.

— Ну вот, теперь хоть рядом идти не стыдно.

— А я говорил! — обрадовался Радим. — Теперь выверт на настоящего дружинника похож.

— Спасибо, что хоть на человека, — усмехнулся я.

Радим засмеялся и зашагал рядом, довольный собой. Хороший парень. Если бы ещё знал, где я служил и чем занимался до того, как угодил в эти края. Впрочем, попробуй объясни местному дружиннику, что такое оператор БПЛА. Особенно когда сам толком не понимаешь, как тебя занесло на тысячу с лишним лет назад.

В гриднице нас встретили привычным гвалтом. Кто-то сразу окликнул Радима, кто-то присвистнул, увидев мои обновки. Один из дружинников даже поинтересовался, не к княжне ли я собрался свататься. Я огрызнулся в ответ, и за столом дружно заржали.

Раньше от таких шуточек я ждал подвоха. Теперь же спокойно прошёл к лавке и сел рядом с остальными. Никто не велел мне убираться, никто не смотрел так, будто я занял чужое место. Ждан, проходя мимо, только кивнул на кафтан:

— Впору пришёлся?

— Как на меня шили.

— Вот и ладно.

Он пошёл дальше по своим делам, а я поймал себя на том, что впервые за всё время в городище не думаю, куда податься, если меня отсюда выставят. У меня была крыша над головой, чистая одежда, место за общим столом и даже какое-никакое дело на ближайшие дни.

Служба, конечно, та ещё — следить за пьяными купцами вместо того, чтобы искать ящеров. Но всё-таки служба. А с остальным разберёмся.

Смена наша только началась, а городище уже гудело вовсю. Мы с Ладимиром и Радимом шли вдоль торговых рядов, протискиваясь между покупателями, телегами и разносчиками. Народу набилось столько, что порой приходилось останавливаться и ждать, пока освободится проход.

На прилавках пестрели ткани — синие, зелёные, алые, с узорами и без. Гости наперебой расхваливали товар, покупатели торговались, спорили и для убедительности размахивали руками. Возле одной лавки дородная женщина так рьяно проверяла полотно на прочность, что я уже решил: сейчас разорвёт. Но ткань выдержала, а торговец, судя по довольной физиономии, тут же набавил цену.

От съестных рядов тянуло жареным мясом и свежим хлебом. Над углями крутили баранью тушу, жир капал в огонь, и дым стелился над головами. Чуть дальше торговали пирогами, мёдом и всякой снедью, от которой у меня сразу заурчало в животе. После утренней бани я бы с удовольствием присел где-нибудь поесть, но служба есть служба.

Радим то и дело вертел головой, стараясь ничего не пропустить. Особенно его заинтересовали девушки, которые водили хоровод под гусли неподалёку от торговых рядов. В цветных нарядах, с венками на головах, они кружились, смеялись и перекрикивали музыкантов. Парень даже замедлил шаг, засмотревшись на одну из них, а потом оглянулся на меня, словно хотел узнать, заметил ли я.

— Красивая? — спросил я.

Радим смутился, но кивнул.

— Вон та, с русой косой.

— Вижу. Только ты под ноги тоже поглядывай, а то сейчас в телегу врежешься.

Ладимир, до этого внимательно разглядывавший девушек, поправил пояс и пригладил волосы.

— А я бы, пожалуй, познакомился. Нехорошо оставлять таких красавиц без внимания.

— Мы вообще-то на службе, — напомнил я.

— Так я и служу, — невозмутимо ответил Ладимир. — Слежу, чтобы девицы не скучали. Тоже забота о порядке.

Радим рассмеялся, а Ладимир уже успел отвесить поклон одной из девушек. Та улыбнулась, что-то шепнула подруге, и обе захихикали.

— Видал? — довольно сказал он. — Доброе слово иной раз лучше меча действует.

— Особенно когда меч доставать запрещено, — заметил я.

Мы двинулись дальше. Ладимир ещё несколько раз обернулся на хоровод, Радим старался держаться рядом со мной, а я по привычке поглядывал не столько на товары, сколько на проходы между лавками и людей в толпе. Возле одной телеги двое мужиков уже спорили так громко, что прохожие начали останавливаться. Пришлось подойти поближе, но до драки дело не дошло.

Праздник, конечно, дело хорошее. Только чем больше народу, тем труднее за всеми уследить. А после утренней истории с тенью мне и вовсе не нравилось, сколько здесь укромных закоулков и как легко затеряться среди гостей.

На площади скоморохи уже собирали балаган. Один колотил молотком по доскам, другой в козлиной маске потешал зевак, а третий пытался удержать перекосившуюся жердь. Вокруг толпились дети, мешали работать и хохотали всякий раз, когда постройка начинала опасно крениться.

— До вечера не достоит, — заметил я.

— Зато весело рухнет, — отозвался Ладимир. — Глядишь, ещё и денег за представление соберут.

Неподалёку девушки плели венки и пели про сокола, который всё не возвращается из дальнего похода. Одна, заметив нас, подошла и без всякого стеснения надела мне на голову венок из полевых трав.

— Не снимай, воинушка, а то счастья лишишься!

— У меня его и так девать некуда, — буркнул я.

Девушка рассмеялась, а Ладимир тут же принялся выпрашивать венок и себе. Получил, разумеется, да ещё успел договориться о встрече вечером.

Мы двинулись дальше, к воротам. Там было уже не до шуток: обозы прибывали один за другим, стражники проверяли поклажу, спорили с возницами и пытались хоть как-то расчистить проезд. Гости торопились попасть на праздник, а те, кто уже въехал, останавливались прямо посреди дороги, чтобы расспросить, где торг и где можно поставить лошадей.

Мы помогли оттеснить очередную телегу к обочине. Пока возница ругался и разворачивал коней, мимо протиснулись несколько человек с узлами. Никто даже не спросил, кто они и откуда.

— Всех не проверишь, — сказал Ладимир, заметив мой взгляд. — К вечеру ещё больше понаедет.

Я и сам это видел. Стража сбивалась с ног, ворота почти не закрывались, а люди шли сплошным потоком. Среди них попадались и чужеземные гости в дорогих одеждах, и оборванцы, и вооружённые сопровождающие. Кто-то прятал лицо под капюшоном, кто-то вёл под уздцы навьюченную лошадь. Попробуй разбери, у кого что на уме.

У капища уже собирались люди с хлебом и молоком для Велеса. С площади доносились гусли, смех и стук молотков. Городище готовилось гулять до утра.

Я ещё раз посмотрел на открытые ворота. Если бы мне понадобилось незаметно провести сюда пару вооружённых человек, лучшего дня было бы не придумать.

Когда солнце начало клониться к закату, мы сдали караул. Ладимир, едва освободившись, тут же исчез в переулках, даже не попрощавшись. Радим остался со мной, но вёл себя странно: переминался с ноги на ногу, отводил глаза и явно не решался что-то сказать.

— Ну, выкладывай, чего мнёшься? — спросил я.

Он помялся ещё немного и наконец выдавил:

— С тобой… кое-кто хочет познакомиться.

— Сразу скажи, девка? — Я усмехнулся. — А то я в таких делах посредников не держу.

— Не девка, — Радим покраснел ещё сильнее. — Мать моя. Она про тебя знает и… велела привести.

Тут мне стало не до шуток. Про происхождение Радима я уже знал, а вот с его матерью до сих пор не сталкивался. Интересно, что она обо мне услышала и зачем понадобилось знакомиться лично. Впрочем, после того как я вытащил её сына из леса, удивляться было нечему.

— Ладно, — сказал я. — Веди.

Радим сразу просиял, но кивнул с такой серьёзностью, будто ему только что доверили командовать дозором.

Мы свернули с площади, где ещё гремели гусли и скоморохи потешали народ, и углубились в боковые улочки. Здесь уже не было торговых рядов и нарядных гостей. Деревянные настилы попадались всё реже, под ногами хлюпала грязь, а из низких изб тянуло дымом. Праздничный шум постепенно стихал за спиной.

Радим шёл впереди и заметно нервничал. Несколько раз оглянулся на меня, словно хотел что-то сказать, но так и не решился.

— Тут мы живём, — произнёс он наконец, остановившись возле небольшой избы.

Сказал так, будто заранее извинялся.

Я оглядел дом. Крыша крыта соломой, местами уже прохудившейся, стены потемнели от времени, возле двери стояло ведро с отколотым краем. Жили небогато, это было видно сразу. И всё же меня удивило другое: сын воеводы, пусть и внебрачный, ютился с матерью на окраине городища, вдали от богатых дворов.

— Ну что стоим? — спросил я. — Мать ведь ждёт.

Радим будто немного успокоился, подошёл к двери и толкнул её плечом.

Внутри было тесно и сумрачно. У стены стояла небольшая глиняная печь, вдоль другой тянулась лавка, застеленная потёртой тканью. На полке разместились несколько глиняных горшков, деревянные миски и прочая нехитрая утварь. Всё старое, кое-где чиненное, но прибранное.

Я невольно вспомнил гридницу, где нам с утра выдали одежду со склада. Там добра хватало, а здесь, похоже, каждую вещь берегли годами.

Навстречу нам поднялась женщина лет тридцати пяти. Худощавая, с узким, усталым лицом и тёмно-русой косой, в которой уже пробивалась седина. Одета просто, в выцветшую рубаху и старую понёву. На руках — мозоли и мелкие трещины, какие бывают от постоянной тяжёлой работы. Но больше всего меня поразили глаза. Синие, совсем как у Радима, только смотрели они серьёзно, без его мальчишеской живости.

Женщина поправила одежду и поклонилась мне. Не заискивающе, а сдержанно, как человеку, которого давно ждала.

— Ты и есть тот воин, что сына моего от смерти спас? — спросила она.

— Не я один, — ответил я. — Нас целый дозор был.

Она покачала головой.

— Радим мне всё рассказал. Другие хотели ему руку отнять, а ты не позволил. Сам его до ведуньи донёс, за живой водой ходил. Если бы не ты, не стоял бы он сейчас рядом со мной.

Я взглянул на Радима. Тот опустил голову и принялся разглядывать носки сапог, будто разговор его совершенно не касался. Но по тому, как он украдкой поглядывал на меня, было ясно: каждое слово матери для него сейчас важно.

— Главное, что живой остался, — сказал я. — И рука, похоже, заживает.

Женщина посмотрела на сына, и лицо её немного смягчилось.

— Заживает, — подтвердила она. — А ведь я уж и не чаяла увидеть его таким.

Радим стоял рядом с матерью, смущённо опустив голову. В дружине он изо всех сил старался казаться взрослым, а здесь снова стал обычным четырнадцатилетним мальчишкой. Зарея — так звали его мать — заметила, что он мнётся, и легонько подтолкнула к столу.

— Садитесь, гости. Чем богаты, тем и рады.

Стол был небольшой, сколоченный из грубых досок, но чисто выскобленный. Зарея достала глиняные миски и разлила похлёбку с капустой, луком и сушёными грибами. Потом положила перед нами по ломтю ржаного хлеба. Угощение нехитрое, зато горячее, а после целого дня на ногах мне и этого было более чем достаточно.

— Спасибо, хозяйка, — сказал я, принимаясь за еду.

— Кушай, воин. Небось за день намаялся.

Радим сел рядом с матерью и принялся рассказывать, как мы сегодня стояли в карауле, сколько гостей приехало на праздник и как Ладимир ухитрился получить венок от первой же встречной девушки. Зарея слушала, изредка улыбаясь, а когда сын особенно разошёлся, поправила ему ворот рубахи.

— Ешь лучше, пока не остыло.

— Мам, я ем, — пробормотал Радим, но от её руки не отстранился.

Я усмехнулся и снова взялся за ложку. В гриднице этот парень готов был лезть в драку, лишь бы доказать, что он настоящий дружинник. А дома сидел рядом с матерью, болтал без умолку и то и дело поглядывал на неё, проверяя, слушает ли.

Когда Радим вышел во двор за дровами, мы остались вдвоём. Зарея убрала со стола миски, присела напротив и какое-то время молчала, разглаживая ладонью край поневы.

— Спасибо тебе за сына, Илья, — сказала она наконец. — Я ведь чуть не потеряла его.

— Обошлось, — ответил я. — Парень крепкий, поправится.

— Крепкий, — согласилась она и невесело улыбнулась. — Только нелегко ему приходится. Вроде и от знатного отца родился, а всё равно что сирота.

Я понял, куда клонится разговор, и особого желания лезть в чужие семейные дела не испытывал.

— Про воеводу я знаю.

Зарея кивнула.

— Ратибор нас не обижал. Серебро присылал, потом Радима в дружину взял. Только к себе никогда не звал. Я ведь прежде рабой была. Куда мне в воеводский дом?

— А сын-то при чём? — не удержался я. — Он своего отца выбирал?

Она посмотрела на меня внимательно, словно решала, стоит ли продолжать.

— Не думай, что Ратибор о нём не заботился. Бывало, придёт поздно вечером, когда Радим уже спит. Постоит возле него, поглядит и уйдёт. Чтобы никто не видел.

— Даже не разбудит?

— А что бы он ему сказал? — Зарея вздохнула. — Радим и так знает, кто его отец. Только знать одно, а слышать от него самого — совсем другое.

Я вспомнил, как мальчишка старался в дружине, как радовался любой похвале старших.

— Значит, приходить тайком может, а признать сына при людях — нет?

— Он князю слово дал, что Миловладу в жёны возьмёт. Не всё ему самому решать, Илья. Ты его не суди.

— Да я и не собирался, — ответил я, хотя удержаться было трудно. — Просто Радим ради одного доброго слова отца из кожи вон лезет. А тот приходит, когда сын спит. Хорошо устроился.

Зарея не ответила.

Я вышел во двор. Из городища доносились музыка, смех и пьяные выкрики, а здесь было тихо. Под навесом лежали наколотые дрова, возле забора копошились куры. Радим сидел на корточках у стены и разглядывал два деревянных меча, потемневших от времени. У одного треснул клинок, и парень задумчиво водил пальцем вдоль трещины.

— Это мне воевода подарил, — сказал он, услышав мои шаги. — Когда семь лет исполнилось. Обещал научить ратному делу.

Я присел рядом и взял один из мечей. Дерево рассохлось, рукоять была отполирована детскими ладонями. Видно, когда-то Радим с ним не расставался.

— И как, научил?

— Нет. Сказал, что придёт, а сам больше не приходил.

Радим пожал плечами, будто ничего особенного в этом не было, и забрал у меня меч.

А я вдруг вспомнил своего отца. Мне было лет шесть или семь, когда он пообещал сводить меня в парк. Карусели, сахарная вата — целое событие. Я мигом оделся, обулся и ждал у двери, пока он собирался.

— Погоди, сынок, я только к соседу зайду.

И ушёл. Вернулся через два дня, уже пьяный. А я тогда до самого вечера просидел в прихожей, в куртке и ботинках, пока мать не пришла с работы.

Столько лет прошло, а помню даже, как ноги вспотели в этих чёртовых ботинках.

— Ты не думай, что мы всегда так жить будем, — вдруг сказал Радим, поднимаясь с земли. — Я ещё выслужусь. Воевода увидит, что я не хуже других, и все остальные тоже увидят.

Он сжал деревянный меч так крепко, что побелели пальцы.

— А мать моя больше ни перед кем голову склонять не станет. Я ей дом хороший поставлю, меха куплю, всё, что захочет. И пусть тогда попробуют над ней посмеяться!

Последние слова он почти выкрикнул, но голос вдруг сорвался. Радим отвернулся и торопливо провёл рукавом по лицу. Только плечи всё равно подрагивали.

Я поднялся и положил ему руку на плечо. После собственного воспоминания подобрать слова оказалось непросто. Да и что тут скажешь? Что отец однажды одумается? Сам в такие сказки давно не верил.

— Ну-ну, Радимыч, — сказал я хрипло. — Не ты один через это прошёл.