Мазурик

Глава 1

Глава 1

(Интерлюдия)

Утро на Сенной начиналось по заведенному порядку: гвалтом, руганью и торгом, где правда стоила меньше листа гнилой капусты, зато ценилась луженая глотка и предельная наглость.

Степан Пыжов, жирный, как откормленный боров, восседал на своем законном месте — у входа в обжорный ряд. Перед ним на ящиках лежала гора поношенного барахла: шинели, сюртуки, фуражки, сапоги. Все ворованное, перекупленное за бесценок у отчаявшихся голодранцев.

А сейчас перед ним стоял очередной такой — худой, в потертом пальто, с дрожащими с перепоя руками. Протягивал шинель.

— Гляньте, Степан Иваныч... Сукно добротное. Солдатское, почти новое...

Пыжов брезгливо ткнул пальцем в подкладку.

— Добротное? — гаркнул он так, что выпивоха вздрогнул. — Да она вся в моли! Гнилая! Да я тебе за эту рвань медного гроша не дам!

Из толпы высунулся Гришка-Фонарь — вертлявый, юркий, с крысиной мордочкой. Подыграл хозяину:

— Да-да! Дрянь сукно! Гнилое! Я сам такие на свалке видел!

Пропойца побледнел, но сдержался:

— Степан Иваныч, да я ж три рубля всего и прошу-то...

— Три?! — Пыжов расхохотался, и жирные щеки его затряслись. — Целковый. И то из милости.

— Но...

— Проваливай! Не нравится — иди к другим!

Интеллигентик понуро взял шинель и поплелся прочь. Пыжов облизал губы, довольный. Еще пять минут, и голодранец вернется, согласится на названную цену. Нутро-то просит…

Так всегда бывало.

Чуть в стороне Матрена, необъятная баба с сизым носом и синими венами на шее, разливала по мискам серую жижу из черного горшка.

— Копейка — миска! — орала она хриплым голосом. — Горячая, жирная!

Пьяница, шатаясь, протянул семишник. Матрена плеснула ему половник, и мужик принялся хлебать, давясь и кашляя.

Сенная жила. Обманывала. Воровала. Жрала сама себя.

И вдруг...

Из толпы выскочили фигуры. Юркие, быстрые, с лицами, замотанными грязными тряпками по самые глаза. Человек пять, может, семь — не разобрать в сутолоке.

Они просто появились, будто из ниоткуда — и подбросили в воздух пригоршни чего-то серо-бурого.

Порошок взметнулся облаком, повис над рядами. Ветер подхватил его, понес над головами.

Пыжов раскрыл рот, чтобы гаркнуть:

— Эй вы! Какого...

И вдохнул.

Мгновенный спазм. Будто раскаленные иглы вонзились в горло, в нос, в легкие. Глаза взорвались болью, слезы хлынули потоком. Пыжов согнулся пополам, кашляя так, что едва не вырвало.

Гришка-Фонарь завопил, хватаясь за лицо:

— Ослеп! Я ослеп! Горю!

Толпа дернулась, как потревоженный улей. Кто-то чихнул. Потом еще кто-то. Через секунду площадь превратилась в канонаду чихов и воплей.

— Пожар!

— Холера!

— Чума! Чума идет, братцы!

Облако серо-бурой пыли висело над рядами, оседая на лицах, забиваясь в зенки и глотки. Люди терли глаза грязными кулаками, только размазывая едкую дрянь. Кашляли, плевались, шарахались в стороны, наталкиваясь друг на друга.

А фигуры в платках работали.

Одна скользнула к согнувшемуся Пыжову. Тот охнул, впившись взглядом в безумные глаза налетчика. Молодой, наглый взгляд, заметный шрам через бровь. Быстрый рывок — и тугой кошелек исчез с пояса, а с прилавка исчезли серебряные часы с цепочкой, недавно «отжатые» у лопоухого студентика в сломанных очочках.

Другая юркая фигура сдернула с прилавка охапку лучшего сукна — то самое, что Пыжов скупил сегодня утром за копейки, и связку яловых сапог — почти новых, только вчера выменянных у гвардейского каптенармуса.

Третий тут же стырил две пары ботинок – обычных и лаковых. В общем, прилавок барыги буквально опустел. Еще один вор опрокинул горшок Матрены. Серая жижа разлилась по земле.

Тетка рядом безудержно чихала, пока ее выручка из просторного кошеля перекочевывала в карман молодого мазурика.

Все это происходило в слепящем, кашляющем хаосе. Налетчики двигались быстро, слаженно, будто репетировали.

Кто-то кричал «хватай их» — да куда там! Стоило лишь дернуться в сторону наглых грабителей — в лицо летела очередная порция непонятной дряни…

А потом они исчезли. Растворились в толпе так же внезапно, как появились. Будто их и не было…

Ветер понемногу разносил облако. Чихание стихало, сменяясь безудержной бранью. Матерясь на чем свет стоит, люди приходили в себя — красные, в соплях и слезах, с распухшими веками.

Пыжов выпрямился, хватая ртом воздух. Лицо его было багровым, глаза в красных прожилках, как у кролика. Он машинально хлопнул себя по поясу.

Пусто.

— Кошель! — заорал он благим матом. — Кошель украли! Да твою мать! Суки! Выродки!

Огляделся.

— Ограбили! Ограбили, ироды! — завопила Матрена, рыдая над опрокинутым горшком. — Средь бела дня!

Соседка-торговка, у которой сперли связку шалей, билась в истерике.

— Сапоги! Сапоги-то какие унесли! — продолжал разоряться Пыжов, вырывая у себя остатки волос. — Свое, кровное украли!

Гришка-Фонарь сидел на земле, утирая распухшее лицо. Хрипел, плакал, матерился.

Площадь гудела. Кто-то бегал, пытаясь найти виноватых. Кто-то причитал над своим товаром. Явившийся на шум городовой только глаза тер и чихал — облако зацепило и его.

Пыжов стоял посреди разгрома, сжимая кулаки.

— Найду! — клялся он, брызгая слюной. — Найду этих гадов и своими руками...

Но кого искать? Они все были безликими. Рожи в платках. Как призраки!

Вор украл у вора. И ограбленный вор был теперь страшно возмущен несправедливостью мира.

***

Мы уходили дворами, петляя по лабиринту Лиговки, как стая нашкодивших котов. Воздух в легких свистел, горло драло от перца, который, казалось, въелся в саму ткань города, но настроение было — хоть в пляс пускайся. Адреналин, смешанный с шальной радостью удачи, бил в голову крепче любого вина.

— Видал?! Видал, как он взвыл?! — захлебывался восторгом Кремень, вытирая слезящиеся глаза грязным кулаком. — А этот, толстый... Как рыба на берегу, рот разевает, а сказать ничего не может!

— А баба как орала! Коврига опрокинулась, юшка течет… умора! — зло захихикал Кот.

Сивый, сопя как паровоз, тащил на горбу свернутый в трубу тюк сукна. За ним рыжий и Упырь перли стыренную обувь и шали. Я шел замыкающим, можно сказать, налегке, то и дело оглядываясь. Хвоста не было. Рынок остался позади, погруженный в хаос, бесконечные чихания, кашель и проклятия.

Добрались до базы без приключений. Ввалились на чердак, сбрасывая ношу на пыльный пол.

— Ну, станишники — разгружай! — скомандовал я.

Мешки разверзлись, исторгнув на свет божий нашу добычу. Куча получилась внушительная: пестрая, пахнущая кожей и мануфактурой. Пара яловых сапог — добротных, смазанных дегтем. Картуз с лаковым козырьком. Пиджак из плотного шевиота, хоть и ношеный, но еще бодрый, без заплат. Пять цветастых бабьих шалей, полыхающих яркими розами. И венчал это великолепие рулон отличного сукна, который Сивый, пользуясь своей медвежьей силой, в суматохе умыкнул прямо с прилавка.

Готов биться об заклад, все это тоже ворованное. В тех рядах, где мы «пошалили», другого, считай, и не было.

Кот, скромно улыбаясь, выудил из-за пазухи пухлый кожаный кошель.

— А это, Сеня, само в руку прыгнуло, — промурлыкал он. — Пока клиент глаза тер, я ему «карман пощупал».

Увидев «кожу», я нахмурился. Лишний риск. Щипать покупателей в мои планы не входило — это привлекает лишнее внимание полиции. Но когда Кот вытряхнул содержимое на ящик, ворчать расхотелось. Ассигнации, серебро, медь...

Стоило бы отругать его за самоуправство. Но, с другой стороны, прямо «щипать» покупателей я не запрещал.

Быстро пересчитали деньги из украденного Котом бумажника, смешав их с мелочью из стыренного у торговца кошеля.

— Четырнадцать рублей с копейками, — подвел я итог, сгребая деньги в кучу. — Плюс товару рублей на двадцать, а то и тридцать, если с умом пристроить. Живем, бродяги! Не зря мы к барыгам заглянули, ох, не зря!

В этот момент дверь скрипнула. На чердак поднялся Штырь.

Вид у него был унылый.

Увидев гору добра, Штырь буквально замер. Его маленькие, бегающие глазки расширились, в них полыхнула неприкрытая, жгучая зависть.

— Ничаво себе... — протянул он, подходя ближе и жадно ощупывая сукно.

Раскрыв рот, он слушал похвальбу парней о том, как разбегались торговцы и как мы «шерстили» лавки, и лицо его темнело. Походу, мелкий засранец чувствовал себя сейчас обделенным: чужим на этом празднике жизни.

Взгляд Штыря зацепился за пару лаковых штиблет, которые я вынул из мешка последними. Щегольская обувь, блестящая, с узкими носами.

Рука мелкого тут же потянулась к ботинкам.

— О! Мой размерчик! — воскликнул он, хватая штиблеты. — А то я босой, как собака, ноги сбил...

— Положь на место, — ледяным тоном оборвал его я.

Штырь замер, прижимая обувь к груди.

— Чего это? — вызверился он. — Всем, значит, добыча, а мне шиш? Я тоже в доле!

— Я сказал — положь, — повторил я, глядя ему в переносицу. — Не дорос еще в лаке ходить.

Объяснять ему, дураку, что оборванец в сияющих штиблетах — это красная тряпка для любого городового, что его сцапают на первом же перекрестке, я не стал. Много чести.

Штырь неохотно, с видимой злобой швырнул ботинки обратно в кучу.

— Ладно... А это чего?

Он уставился на серебряные часы-«луковицу» на цепочке, которые держал в руке. Те самые, отцовские часы студента, ради которых все и затевалось.

— «Бока»! — ахнул он. — Серебро! С «веснушками»! Это ж денег стоит немерено! Давай в котел, Пришлый!

Не обращая на него внимания, я спокойно сунул часы во внутренний карман куртки.

— Это не продается.

— Как не продается?! — взвизгнул Штырь, и лицо его пошло красными пятнами. — Ты чего, Пришлый? Крысишь? Самое жирное себе? Почему «бока» не в общий?! Жилишь, гад?!

Атмосфера на чердаке мгновенно накалилась. Кремень и остальные насторожились, переводя взгляды с меня на взбешенного Штыря. Вопрос был серьезный. Утайка добычи по всем понятиям смертный грех.

— Это для дела, — процедил я сквозь зубы. — Студенту отдам. У нас с ним уговор.

— Какому такому «штугенту»?! — не унимался Штырь. — Мы, значитца, с делами такими на цугундер, того и гляди, загремим, а ты левому фраеру часы даришь?

Так, этот гад меня достал. Неторопливо подойдя к коротышке, я взял его за грудки, рывком приблизил его лицо к своему. Навис сверху, давя тяжелым, немигающим взглядом.

— Слишком много вопросов. Тут спрашиваю я, а ты — отвечаешь! — проговорил я тихо и жестко, вбивая каждое слово, как гвоздь. — И запомни, шкет: когда старшие говорят, ты не вякать должен, а исполнять. Сказано — для дела, значит, для дела. Пасть закрой и брысь под лавку.

Штырь осекся. Я отшвырнул его от себя. Отшатнувшись, он наткнувшись на Сивого. Тот отпихнул его тоже. Недобро поглядывая то на меня, то на блестящие штиблеты в куче тряпья, Штырь, злобно щерясь, отошел в угол.

Когда первый азарт утих, а Кремень с Сивым принялись бережно перекладывать сукно, я поднялся и обвел взглядом присутствующих. В углу, насупившись, сидел Штырь, то и дело бросая косые взгляды на гору добра. Бекас и пара мелких пацанов притихли, чувствуя, что время «праздника» подходит к концу.

— Лафа кончилась, — отрезал я, и голос мой прозвучал сухо, как щелчок взводимого курка. — На Сенную, пока пыль не уляжется, носа не казать. Пыжов сейчас землю носом рыть будет, а городовые в каждом переулке засады на «чихающих» устроят. Нам лишнее внимание без надобности.

Я повернулся к Штырю. Тот вскинул голову, в глазах промелькнуло ожидание — видать, надеялся на еще одно «чистое» дело.

— Займемся свинцом.

Штырь заметно сдулся. Его губы скривились, будто он хлебнул уксуса вместо водки.

— Значит так. — Я перевел взгляд на Бекаса и мелких. — Вы, четверо, ставитесь «на лопату». Штырь — за старшего. Каждую ночь — на вал Семеновского плаца. Копаете до рассвета. Чтобы ни одна душа вас там не видела. Днем все перебираете и моете. Норма — три пуда в день.

— Три пуда?! — Штырь не выдержал, вскочил, но тут же вспомнил про штиблеты и мой недавний «инструктаж», и голос его сорвался на сиплый шепот. — Пришлый, да мы там заживо ляжем! Спины же лопнут! Мы вон на Сенном за пять минут кошель сняли... а тут — в грязи ковыряться?

— На Сенном ты в проулке стоял, — напомнил я ледяным тоном. — А теперь делом займешься. Пока лето и тепло, надо брать, что земля дает. Зимой грунт не удолбишь, лопаты о камни поломаем. Это валюта, которая не горит и не портится.

Я смотрел, как Штырь нехотя опускается обратно на тряпье. Он только что видел легкие деньги, лаковые ботинки и триумф, а теперь я снова гнал его в сырую землю, к тяжелому и грязному труду. В его взгляде, который он старательно прятал, копилась не просто обида — там прорастала настоящая, ядовитая злоба.

«Пусть пашут, — мелькнула в голове холодная мысль. — Труд — лучший лекарь от дури. Когда руки от лопаты гудят, на бунты и глупости сил не остается».

Я тогда не понял одного: что судил по себе, по армейской муштре и суровым будням «диких» девяностых. Но Штырь не был солдатом. Он был уличным псом, который один раз попробовал на вкус парное мясо, и теперь корка черствого хлеба, заработанная мозолями, казалась ему не спасением, а личным оскорблением.

— Завтра на рассвете — первая сдача, — подвел я итог.

Вопросов не последовала. Повисла тяжелая тишина, в которой явственно слышалось, как «Волки» учатся не только кусать, но и тянуть лямку.

Я вышел из душного марева чердака, чувствуя, как в кармане приятно тяжелеет серебро и медь, «заработанные» на Сенной. Воздух на улице уже начал остывать, но город все еще гудел, переваривая события дня.

Ноги сами вывели к небольшой пекарне на углу, откуда несло так, что желудок предательски сжался.

Жрать хотелось, что аж кишки сворачивала.

— Слышь, хозяйка. — Я бросил на прилавок пятак. — Дай-ка пару саек. Да помягче.

Толстощекая баба, привыкшая обкладывать матом босяков, глянула на монету, потом на мое лицо и молча выдала два пышных, еще горячих батона. Я тут же принялся их грызть.

До 4-й Рождественской я дошагал быстро.

В полуподвале «Уюта» на этот раз пахло не только сыростью, но и слабым дымком — Костя послушался, протопил печь. Сам он сидел над книгами, и, хотя ввалившиеся щеки уже не казались совсем мертвенными, бледность никуда не делась. На столе сиротливо лежала корка вчерашнего хлеба — видимо, парень растягивал мои медяки как мог.

— Работаешь, химик? — Я вошел, кинув на стол одну сайку.

Костя вздрогнул, поправил очки.

— Спасибо... Я дров взял, как ты велел. И крупы. Сразу голова по-другому варить начала.

— Это правильно. Голодный мозг только о еде и думает, на науку места не остается. — Я присел на край скрипучей кровати. — Но я к тебе не просто так.

Медленно запустил руку во внутренний карман и выложил на стол серебряную «луковицу» на тяжелой цепочке.

Костя замер.

Он смотрел на часы так, словно я притащил в эту каморку частицу его прошлой, нормальной жизни. Медленно, дрожащими пальцами он взял «Павел Буре», поднес к самому лицу.

— Тикают... — выдохнул он, и я увидел, как на его глазах заблестели слезы. — Как? Пыжов бы их ни за что не отдал...

— Пыжов сегодня слишком занят — он чихает и проклинает весь белый свет, — усмехнулся я. — А часы твои вернулись. Считай, это мой вклад в твое светлое будущее.

Костя прижал часы к уху, слушая мерный ритм механики, и в этот момент я понял: теперь этот парень за мной и в огонь, и в воду. Я вернул ему не просто вещь, а веру в то, что справедливость иногда случается, если у нее есть кулаки и немного черного перца.

— Я... не знаю, что сказать. — Костя поднял на меня взгляд. — Проси, что хочешь. Я все сделаю, Сеня. Любой состав, любую реакцию...

Глава 2

Глава 2

— Слушай, химик… — Я постучал пальцем по столу, привлекая его внимание. — Ты как-то заикнулся, что олово посеребрить можно или синец. Помнишь?

Костя оторвался от созерцания часов, поправил очки и кивнул.

— Гальваностегия? Конечно. Это несложно, если знать принципы. Тончайший слой серебра осаждается на металле... Можно и химическим путем, без тока, но слой будет тоньше. А что?

— А сложно это? — Я прищурился. — Ну, чтобы на вид от чистого серебра не отличить было. Что для этого надо? . .

Костя оживился. Он обрадовался возможности блеснуть знаниями, как ребенок новой игрушке.

— Если делать качественно, нужен источник тока — гальваническая батарея. Нужен ляпис — азотнокислое серебро. Цианистый калий, чтобы покрытие было плотным и матовым... Ну и ванна, конечно. Процесс тонкий, но в лабораторных условиях вполне выполнимый.

— И держаться будет крепко? — уточнил я. — Не слезет, если потереть?

— Если поверхность обезжирить и протравить как следует — зубами не отгрызешь, — заверил студент, но тут же нахмурился, глядя на меня с подозрением. — А зачем тебе это? Олово серебрить... Ты что, посуду поддельную делать собрался? Или... монеты?

Я усмехнулся, не отводя взгляда.

— Есть одна идейка, но пока сырая. Не бери в голову. Считай, любопытство.

Отвечать прямо я не стал. Но иметь в рукаве технологию, позволяющую превращать дешевое олово в «благородный металл», — это козырь. На крайний случай.

— Ладно, это музыка будущего. — Я махнул рукой, закрывая тему.

Костя хотел было отказаться, но я остановил его жестом.

— Вот держи пока. — И положил на стол полтинник. Отъедайся.

— Спасибо. Я не подведу.

— Бывай, химик. Береги «луковицу».

Я вышел на улицу, с наслаждением вдохнув вечерний воздух. Дело было сделано. Теперь оставалось только ждать, пока Штырь и компания нароют достаточно «земляного золота».

Обратный путь лежал мимо той же булочной, где я распробовал хлеб. Я-то перекусил, а парни на чердаке небось сухари грызут. А им сегодня ночью лопатами махать.

Подумав об этом, зашел в лавку.

— Хозяйка, давай-ка мне большой пеклеванный. И связку баранок, — скомандовал я, выкладывая монеты.

Получил в руки тяжелый, теплый кирпич хлеба и гирлянду баранок, и на душе стало спокойнее. Вожак должен кормить стаю, иначе какой он к черту вожак?

Ускорив шаг, я двинулся в сторону нашего убежища.

Дверь на чердак отворилась с протяжным скрипом, но никто даже не шелохнулся. Усталость брала свое. В углу на куче тряпья мощно храпел Сивый, раскинув руки — богатырский сон после «трудового подвига». Мелюзга сбилась в кучу, согревая друг друга.

Штырь, забившийся в самый темный угол, сверлил пространство злым взглядом.

Я шагнул внутрь, и вместе со мной на пыльный чердак ворвался запах. Густой, сытный дух свежего хлеба и тмина.

Кремень первым повел носом. Его глаза, только что мутные от дремоты, вспыхнули голодным огнем.

— Пришлый? — Он подался вперед. — Чем это тянет?

— Ужином.

Тяжелый, еще теплый кирпич хлеба гулко лег на дерево. Рядом загремела связка баранок.

Запах сработал лучше любой трубы горниста. Мелюзга зашевелилась, просыпаясь. Даже Сивый всхрапнул, чмокнул губами и разлепил глаза.

— Хлебушек... — прошептал кто-то из мелких.

Я разломил буханку на крупные парующие куски.

— Налетай. Силы нужны.

Пацаны не заставили себя ждать. Хватали жадно, но без драки.

Слышалось только чавканье да хруст баранок.

Один Штырь не сдвинулся с места. Он смотрел на жующих товарищей с кривой ухмылкой, в которой сквозило презрение пополам с завистью.

— Хлебушек... — передразнил он сипло. — Тьфу. Лучше бы штоф принес. Горло промочить, нервы успокоить. А ты все корками кормишь, как монашек.

Я даже не повернулся в его сторону.

— Жуй, что дают, — буркнул Сивый с набитым ртом. — Водка пузо не набьет.

Остальные и вовсе пропустили слова Штыря мимо ушей. Сейчас, когда зубы вгрызались в мягкий мякиш, бубнеж обиженного коротышки никого не интересовал. Штырь сплюнул на пол, видя, что поддержки ему не найти, и, насупившись, отвернулся к стене. Но руку за своим куском все-таки протянул — голод не тетка.

Пока стая насыщалась, я подошел к нашему схрону, где под рогожей лежала добыча с Сенной.

— Кремень, дай перо, — бросил я.

Атаман молча протянул мне стеклянный кусок, обмотанный бечевой.

Я откинул край рогожи. Рулон добротного сукна темнел в полумраке. Хороший материал, плотный. Я отмерил узкую полоску с края — дюйма в два шириной — и с хрустом отхватил ее.

Лоскут отправился в карман. Это будет образец. Тащить весь рулон к Варе глупо и опасно. Затем я порылся в куче тряпья и выудил три шали. Яркие. Бабьи радости.

Остальной хабар: сапоги, картуз, пиджак — я аккуратно прикрыл.

— Пусть лежит, — сказал я скорее себе, чем остальным. — До поры.

И вернул осколок стекла Кремню.

— Я скоро вернусь. Штырь, помнишь уговор? Как стемнеет окончательно — на вал, где лопаты и сетка помнишь.

Штырь что-то буркнул в ответ, злобно вгрызаясь в баранку. Я не стал переспрашивать.

Гончарная улица встретила меня сгущающимися сумерками. Здесь было тише, чем на Лиговке, но это все обманчиво: в подворотнях так же шуршали тени, а из полуподвальных окон тянуло кислыми щами и бедностью.

Нужный дом я нашел безошибочно.

Подойдя к двери, постучал.

Внутри послышалась возня, шлепанье босых ног. Скрипнула задвижка.

Я приготовился увидеть худое лицо Вари, но дверь распахнулась, и я на секунду опешил.

На пороге стояла совершенно незнакомая девица.

Полненькая, сбитая, как деревенская кубышка. Лицо круглое, румяное — но румянец этот мне сразу не понравился. Слишком яркий, «картофельный», какой бывает не от здоровья, а от духоты, жара печи или начинающейся чахотки. Светлые волосы растрепаны и кое-как прихвачены лентой, из прически выбиваются непослушные пряди.

В пухлых пальцах она сжимала иголку с длинной суровой ниткой.

— Тебе чего, мил человек? — спросила, и улыбка у нее оказалась простая, открытая, даже глуповатая. Без той городской настороженности, к которой я уже привык.

— Варя дома? — спросил я, не спеша переступать порог. Рука в кармане на всякий случай сжала кастет — мало ли кто тут теперь живет.

— Так нету Вареньки. — Девица охотно оперлась плечом о косяк, разглядывая меня с бесхитростным любопытством. — Убежала она. К заказчице на Невский, работу сдавать. Уж, почитай, час как нету.

Она шмыгнула носом и вдруг хихикнула.

— А ты кто будешь-то? Братец ее, что ли? Али жених сыскался?

Я усмехнулся. Жених, ага. С кастетом в кармане и ворованным сукном за пазухой.

— Знакомый, — уклончиво ответил я. — По делу я к ней.

Девица окинула меня взглядом, задержалась на свертке с шалями под мышкой. Опасности во мне она явно не увидела. Или просто была из тех, кого жизнь еще не пугала.

— Ну, коли по делу — заходи, чего порог остужать. — Она отступила в глубь темного коридора, махнув рукой с зажатой иголкой. — А то дует с улицы, спасу нет. Я Анфиса, соседка ее. Вместе угол снимаем.

Я помедлил долю секунды, оценивая риски. Девка простая, в доме, похоже, только бабы. Вари нет, но ждать на улице — привлекать внимание городового.

— Ну, раз приглашаешь — зайду, — кивнул я и шагнул в теплое, пахнущее распаренной тканью нутро.

Осторожно присел на край шаткого табурета, стараясь не задеть нагромождение ткани. И только тут заметил вторую девушку.

В дальнем углу на старом, обитом жестью сундуке сидела девица.

В отличие от сдобной Анфисы, эта была сухая и темная, как щепка. Смуглая кожа, черные волосы и глаза — угольно-черные, колючие, с явной цыганщинкой. Она сидела, подтянув одно колено к груди, и нагло дымила папиросой — дело для честной девушки неслыханное. Заметив мой взгляд, криво усмехнулась, выпустив струю дыма в потолок. На месте переднего зуба у нее зиял темный провал.

— Пелагея это, — поспешно пояснила Анфиса, перехватив мой взгляд. — Ты не серчай, она у нас с характером.

Я кивнул, не сводя глаз с обстановки.

— И как живется? — спросил я, обращаясь больше к Анфисе. — Хлебное дело?

Анфиса тяжело вздохнула, опускаясь на край своей койки. Вопрос попал в больное место.

— Ох, какое там хлебное... — Она махнула пухлой рукой. — Считай, за еду горбатимся.

Она охотно начала жаловаться, выкладывая всю их нехитрую бухгалтерию:

— В месяц, если глаза ломать не разгибаясь, выходит рублей двенадцать. Ну, пятнадцать — это если совсем без продыху строчить.

— Негусто, — заметил я.

— А расходы? — Анфиса начала загибать пальцы. — За этот угол хозяйка с нас восемь рублей дерет. Восемь! На троих делим, но все одно кусается. А дрова? Печь тут прорва. А свечи? Мы ж ночами шьем, а свечей уходит — тьма.

— Плюс еда, — каркнула из своего угла Пелагея, стряхивая пепел на пол.

— А штрафы? — Голос Анфисы дрогнул от обиды. — Хозяйка мастерской за каждое пятнышко, за каждый кривой стежок вычитает. Чуть нитка не та — штраф. Не успела к сроку — штраф. В прошлом месяце я ей три рубля штрафами отдала! Руки к вечеру трясутся, вот и мажешь...

Она безнадежно покачала головой.

— Вот и выходит: работаем, чтобы угол оплатить да с голоду не пухнуть. А на себя — ни гроша не остается. Впроголодь живем, почитай.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампадке. Денег не оставалось совсем. Это была не жизнь, а выживание.

Пока Анфиса утирала слезы краем передника, Пелагея молчала, лениво выпуская дым в низкий потолок. Она не жаловалась. В ее позе, в том, как она цедила слова сквозь зубы, чувствовалась какая-то злая, привычная усталость человека, который давно понял: плакать бесполезно, надо огрызаться.

— Чего ты, Анфиска, сопли распустила? — вдруг бросила она хрипло. — Хозяйка потому и давит, что ты перед ней стелешься. Слабину она в тебе чует, вот и доит. А ты ей зубы покажи — сразу отстанет.

Я чуть прищурился. Ее слова резанули слух.

Пелагея перехватила мой взгляд, криво усмехнулась своим щербатым ртом:

— Чего смотришь? Зуб, что ли, мой разглядываешь? Так это мне один лепила на Лиговке выдрал. Коновал, чтоб его черти жарили.

«Лепила, — отметил я про себя. — И манеры... Слишком дерзкая для забитой швеи. Слишком спокойная».

Взгляд скользнул ниже, по ее тощей шее, обтянутой серым, застиранным платьем. И зацепился за деталь, которую Анфиса вряд ли замечала. Из-под ворота, когда Пелагея затягивалась, выбилась тонкая цепочка. Блеснула тусклым, жирным блеском.

Золото.

Не латунь, не самоварное — настоящее. И кулончик на ней, хоть и мелкий, но явно не грошовый. Откуда у девки золотишко, на которое можно месяц жить припеваючи?

Картинка сложилась мгновенно.

«Хахаль, — понял я. — У этой дамочки есть заступник. И не из простых работяг. Отсюда и словечки, и цацки, которые она напоказ не выставляет, но и в ломбард не несет — подарок, значит, дорожит. Или боится».

Это меняло дело. С одной стороны — риск. Если ее «миленок» просто отморозок, могут быть проблемы. С другой — это новый выход на серьезных людей, если прижмет.

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Встал с табурета, отряхивая колени.

— Ладно, девчата. Некогда мне рассиживаться.

Я положил на стол, прямо поверх выкроек, сверток с цветастыми шалями. Анфиса ахнула, потянулась было, но отдернула руку, глянув на меня.

Следом я достал из кармана отрезанную полоску сукна. Положил рядом.

— Передайте Варе, — сказал я, глядя на Пелагею. Она тут была за старшую по уму. — Пусть кухаркам, горничным в богатых домах покажет, может, возьмут. Товар... скажем так, конфискованный. Отдаем дешево, дешевле, чем в Гостином дворе.

— А Варе-то какой интерес? — прищурилась чернявая, не сводя глаз с шалей.

— Ей — доля. С каждого проданного аршина, с каждой шали — копейка в карман. Живая копейка.

Пелагея медленно поднялась и, подойдя к столу, протянула руку. Ее пальцы, черствые от иголки, но цепкие, коснулись сукна. Она потерла ткань, проверяя плотность, смяла уголок. Профессионально оценила качество. Потом перевела взгляд на меня, и в ее черных глазах мелькнуло понимание.

— Доброе сукно, — процедила она, выпуская дым ноздрями. — Плотное, гвардейское.

Она усмехнулась, но уже без злобы, а с каким-то деловым уважением.

— Ну-ну. Деловой. Передам я Варьке. За такой товар краснеть не придется.

— Вот и лады, — кивнул я. — Зайду через пару дней. Бывайте.

Мой взгляд упал на три куртки, что висели на кровати. Варя их должна была перешить, и она с этим справилась.

— А вот это для меня приготовлено, — подхватил я куртки. — Удачи, девчата.

И вышел в сырой коридор, оставив их переваривать увиденное. Крючок был заброшен. И, судя по блеску в глазах Пелагеи, наживку заглотнули глубоко.

Два дня пролетели в сером мареве копоти и земляной пыли. Для Штыря и его бригады это было время каторги: ночами они, как кроты, рыли вал Семеновского плаца, выковыривая старые пули, а днем с красными от недосыпа глазами плавили добычу на берегу канала, за деревьями и кустами прячась от чужого взгляда.

На третий вечер они ввалились на чердак, едва волоча ноги. Штырь выглядел как кочегар, сбежавший из пекла: лицо в саже, руки в мелких ожогах и ссадинах, одежда пропитана едким запахом гари.

— Все. — Он с грохотом опустил на пол тяжелый холщовый мешок. — Принимай. Ноги сбили, пока таскали эту дрянь.

Он подошел и выгреб из карманов горсть монет. Серебро вперемешку с медью со звоном рассыпалось по дереву. Кучка вышла внушительная, монеты тускло блестели в свете огарка.

Я сгреб деньги, быстро пересчитывая. Рубли, полтинники, мелочь...

— Девять с полтиной, — подвел я итог, взвешивая серебро на ладони. — Неплохо. Почти по два сорок за пуд вышло?

— Вышло-то вышло, — сплюнул Штырь, жадно припадая к ведру с водой. — Только мы за эти копейки глотки рвали. Морды воротят. Говорят: «Куда нам столько? Мы ж не пулелейный завод». По первости хорошо брали, а теперь кочевряжатся.

— Сколько всего отлили? — спросил я, кивнув на мешок, который они приволокли обратно.

— Семь пудов вышло. Чистого. Четыре пуда, значит, еле распихали. А три — обратно приперли. Не берут, сволочи. Говорят, вперед запаслись.

Штырь со злостью пнул мешок с непроданным металлом.

— И что теперь? На кой ляд мы его копаем, если он тут мертвым грузом лежать будет? Три пуда тащили обратно через весь город — чуть пупки не развязались!

Я посмотрел на деньги. Девять рублей пятьдесят копеек. Это очень серьезная сумма. Заводской мастер за такие деньги полмесяца у станка стоит. Но проблема сбыта была ожидаемой. Им промышленные объемы не нужны — они берут понемногу. Мы просто залили их свинцом под горлышко.

— Не ной, — спокойно ответил я, сгребая деньги в «общак». — То, что продали — отличный куш. А то, что осталось, не прокиснет. Свинец денег не просит.

— Так копать дальше или как? — буркнул Бекас, вытирая чумазое лицо рукавом. — Если не берут...

— Копать, — твердо сказал я. — Складывайте здесь, в углу. — Я к Старке схожу, — сказал я. — Думаю, найдем, куда пристроить.

И поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Так что отдыхайте пока. А ночью — снова на вал. Пока земля мягкая, мы должны выжать из этого стрельбища все. Поняли?

Штырь лишь скрипнул зубами, но спорить не стал. Почти десять рублей были аргументом, против которого не попрешь. Работа грязная, тяжелая, но она давала живые деньги, каких они раньше в руках не держали. А если выгорит со Старкой, наш «свинцовый завод» заработает на полную катушку.

Глава 3

Глава 3

Солнце уже садилось, но жара не спадала — каменные стены домов за день напитались зноем и теперь отдавали его обратно, превращая переулки в парилку.

Расстегнув ворот рубахи, я шагал в сторону Лиговки, где держал свою «резиденцию» Старка. Под сапогами хрустели сухая грязь и мусор. Карман оттягивал один из свинцовых слитков, взятых как образец. Может, найдет Старка, куда его пристроить.

Но мысли мои были далеки от коммерции. Штырь... С этим кадром надо что-то решать.

Сидит в нем этакая гнильца. Он мелкий, злобный и, что хуже всего, жадный до одури. Рано или поздно он попытается прыгнуть выше головы и подставит всех. У таких, как он, амбиции всегда перевешивают мозги. Туповатый он для серьезных дел, но пакостный.

Оставлять его без присмотра нельзя. Начнет вытворять — глазом моргнуть не успеешь. Надо к нему «хвост» прицепить. Шмыга подойдет. Пацан он бойкий, глазастый, и, в отличие от Штыря, злобы в нем нет — только азарт уличный. Пусть приглядывает.

А Кремень?

С этим сложнее. Я вспомнил его тяжелый, оценивающий взгляд. Пока дела идут в гору, пока я приношу добычу и разруливаю проблемы, он молчит.

Кремень — вожак по натуре, просто пока признал, что я хитрее и опытнее. Но стоит мне оступиться, дать слабину — он тут же свое скажет. А там и Штырь из-за его спины подвякивать начнет.

Долго мне с этой командой не протянуть.

Я стиснул зубы. Терпение. Нужен жирок. Нагулять капитал, скопить серьезную сумму. И тогда вытаскивать парней из приюта.

Впереди показалась будка Старки, прилепившаяся к глухой стене доходного дома. Дверь была распахнута настежь — хозяин пытался поймать хоть каплю сквозняка.

Я заглянул внутрь. Старка сидел на своем привычном месте — на высоком табурете, возвышаясь над верстаком. Пот катился по его морщинистому лицу, прокладывая дорожки в копоти, но он, казалось, не замечал этого, ковыряясь со старым чайником.

Увидев меня, отложил его и, пошарив в ящике верстака, выложил на край четыре мятые бумажки.

— Пришел? Держи, как сговаривались. Четыре рубля. Мы в расчете.

Я неторопливо пересчитал купюры и спрятал их в карман. Все честно.

— Благодарствую, Старка. Слово держишь. — Я остался стоять у порога, не решаясь зайти в эту душегубку. — Кстати, насчет товара. Мои орлы еще наплавили. Теперь все по уму, в слитках, чистый вес. Возьмешь все скопом? Я в цене уступлю, чтоб не мелочиться.

Осип тяжело вздохнул, утер лоб тыльной стороной ладони.

— Некуда мне, Сенька. Некуда. — Он развел руками, чуть не смахнув банку с гвоздями. — Часть я сдал. Но им много не надо. Запаслись они. Недели через две, может, и возьмут еще чуток, а сейчас... встало дело. Наелись мастера. Да и мне куда столько?

Он криво усмехнулся и хлопнул ладонью по обрубкам ног, скрытым под верстаком.

— Я ж человек, сам видишь, к будке привязанный. Дальше этого угла хода мне нет. Были б ноги — я б, может, и сам по дальним прошелся. А так...

— Понял, — кивнул я. Ожидаемо. — Значит, передышка нужна.

— Ты, парень, не тушуйся. — Старка подобрел, видя, что я не спорю. — Ноги-то у тебя молодые. Сходи на дальние улицы или на рынки. Там тоже мастера сидят.

— Дельный совет. Спасибо.

Я уже хотел уйти, но задержался, опираясь о косяк.

— Дядь Осип, а у тебя самого как? Все ровно? Может, подсобить чем надо? Воды принести свежей или так, по хозяйству? Жара вон какая, а ты тут... Ты скажи, мне не трудно.

Старка удивленно вскинул косматые брови. В его глазах мелькнуло что-то теплое.

— Ишь ты... — протянул он, качая головой. — Спасибо на добром слове, Сенька. Польщен. Но пока справляюсь. Девка из трактира напротив еду носит, воду дворник в бочку наливает. А большего мне и не надо. Но буду помнить. Ты, я гляжу, парень правильный, с понятием.

— Ну ладно, бывай, Старка. Если что надо будет - я всегда помогу!

Не без облегчения я вышел из раскаленной будки. Вечер уже вступал в свои права. Жара начала неохотно спадать, уступая место сырой прохладе, тянущейся с каналов.

Значит, с продажами свинца пока пауза. Придется либо делать на будущее, либо гонять Шмыгу с Бекасом по всему городу, что опасно.

На углу Садовой, возле трактира «Голубь», нос уловил запах, от которого рот мгновенно наполнился слюной. Пахло жареным тестом, луком и мясными потрохами. У стены стояла дородная торговка с большим лотком на ремне.

— С пылу, с жару! Пироги с ливером, с капустой! Налетай, покупай! — зычно кричала она.

Я подошел, оценивающе глядя на гору румяной выпечки. Живот предательски заурчал.

— Почем с ливером?

— Копейка штука, милок! Бери пяток — пятачок скину... тьфу ты, за четыре отдам!

Усмехнувшись, я достал из кармана мелочь. Глаза торговки округлились.

— Давай восемь. И — кулек.

Тетка быстро сгребла теплую, пахнущую счастьем снедь в старую газету. Я отошел, на ходу вытащил один пирожок и с жадностью вгрызся в тесто. Ливер был так себе, больше лука, чем мяса, но для голодного брюха — пища богов.

Ноги сами несли меня знакомой дорогой. Свернув в один из переулков, я принялся ждать, следя за улицей, по которой должен пройти Спица.

Время тянулось медленно. Где-то вдалеке прогромыхала пролетка, залаяла собака.

На большинстве местных мануфактур и фабрик уже отвыл гудок. Работяги: усталые мужики, худые, озлобленные подростки — разбредались.

Вот он.

Спица плелся, шаркая стоптанными ботинками. Выглядел жалко: плечи опущены, голова втянута, руки спрятаны в рукава куцей курточки. Хоть и работал он не на фабрике и не в мастерской, а в галантерейной лавке где-то на Невском. День среди лент, кружев и дамских перчаток явно не сделал его счастливее: наоборот, контраст между бархатом на прилавке и собственной нищетой, похоже, давил парня.

Подождал, пока Спица поравняется с аркой.

Быстро шагнул к нему из тени. Рука мягко легла на плечо, увлекая в темноту.

— Тс-с-с...

Спица вздрогнул всем телом, шарахнулся, вжимаясь в стену. Глаза — два белых пятна ужаса. Рот открылся для вопля.

— Тише, дурень. Свои!

Приятель замер, прищурился.

— С-сеня? — выдохнул он едва слышно. — Ты?!

В голосе его я не услышал радости. Только изумление и… страх. Спица испуганно завертел головой, будто ожидал засады.

— Ты чего здесь?! Уходи! — зашипел он. — Увидят! Убьют ведь! И меня с тобой! Жига сказал...

— Остынь. — Сжал его плечо, приводя в чувство. — Никто не увидит. Жиги здесь нет. Что в приюте происходит?

Спица шмыгнул носом. Вид у него был исхудалый: скулы обтянуты, под глазами залегли черные провалы голода.

— Ад там, Сеня... — просипел он. — Как есть ад. После того как ты сгинул... как куртка Жиги пропала с одеялами… совсем туго стало. Через пару дней дверь на черную лестницу закрыли. На кладовой замок висит — новый, пудовый. На чердак хода нет. Вообще. Крышка нам. Мы теперь как в мешке. Хорошо хоть успели туда пару раз заглянуть, рыбу поесть да сухари. А потом все… Спасибо, конечно!

Нда, блин. Операция с Жигиной курткой рикошетом ударила по своим.

— Жига что? — продолжил я расспросы.

Пацан инстинктивно втянул голову.

— Лютует. Орет, что ты у него последнее украл. Грозится найти и глаза выколоть. Его ведь хорошенько отделали, да еще и Семен. Так что он два дня встать не мог. Не поверил, что рубль отняли. Вот Жига и, как на поправку пошел, злобствует. А пока тебя нет — на нас отыгрывается. Хлеб отнимает, деньги вымогает у тех, кто работает. Вчера Васяна втроем отметелили. А Грачика в бочку с головой окунули, чуть не утопили.

Чем дольше я слушал, тем больше скрипели мои зубы.

— Жратва как?

— Какая жратва? — Горькая усмешка искривила бледные губы Спицы. — Хрястать нечего стало — вода на воде. Пайку урезали. Говорят, касса пустая, управляющий все промотал. Пухнем от голода, Сеня. А Жига еще и последнее отбирает.

Тяжесть навалилась на плечи. Я стоял перед ним — сытый, в справной одежде, с деньгами. Свободный.

— Ладно. Жалостью горю не поможешь. Слушай, ведь Грачик в типографии работает? Где бы его найти?! Срочно надо.

— Грачика? — Спица снова шмыгнул. — Ну да, в типографии он служит. Называется вроде бы «Слово».

— Адрес знаешь?

— Ну, знаю, что где-то в Песках, а точного адреса он не говорил.

Та-ак… Пески. Это район Рождественских улиц. В приют, находящийся в Чернышевом переулке, Грачик скорее всего ходит или через Литейный мост на Невском, или через «Чернышев мост» – тот, что пересекает Фонтанку на Чернышевом переулке. Блин, вот где он пойдет? Я бы наверно шел по Невскому, там веселее. Но, с Песков он по-любому выйдет к Николаевскому вокзалу, на Знаменскую площадь. Это самое узкое место, бутылочное горлышко. Пожалуй, нужно ловить его там? На площади толчея, полно городовых, приезжих, да и потеряться раз плюнуть. Лучше всего - встать на углу Разъезжей и Лиговки. Уж там он мимо не пройдет.

— Ладно, — кивнул я. — Грачика перехвачу. В приюте про меня — молчок. Меня не видел, ничего не знаешь. Жиге на глаза не лезь. Терпите. Я вас вытащу.

Спица посмотрел с тоской побитой собаки. Кажется, не поверил.

Сунув руку за пазуху, я достал кулек с пирожками.

— На. Ешь. Припрячь часть да с парнями поделись.

Глаза пацана вспыхнули голодным блеском, он тут же выхватил жратву и одним движением спрятал за пазуху.

— Спасибо...

— И это.

Пальцы нащупали в кармане тяжелый серебряный кругляш, я вытащил и вложил монету в его холодную ладонь. Спица уставился на серебро, не веря глазам. Рука судорожно сжалась в кулак.

— Спрячь. Купишь парням потом еще хлеба или еще чего, когда на работу пойдете. Понял?

— Понял... Сеня... ты...

— Все, вали. Передай парням — я про них помню. Дождитесь!

Короткий кивок, и он, развернувшись, поплелся в приют.

Оставаясь в тени арки, я проводил его взглядом. Нда, блин. Парням прям несладко. Надо спешить.

Надвинул картуз на лоб. Выглянул из арки…. Чисто. И быстрым шагом двинул в сторону Песков.

***

Дойдя до перекрестка Разъезжей и Лиговки, я прижался к одной из стен и начал вглядывался в силуэты, пока не заметил знакомую долговязую фигуру.

Вот и он. Грачик.

Пацан шел, глядя в землю, будто ничего больше и не видел, то и дело заходясь тяжелым, лающим кашлем. Худой как жердь, в перепачканном фартуке поверх казенной рубахи, он в свои четырнадцать выглядел не подростком, а стариком, из которого выкачали все соки.

Выждав момент, я шагнул из темноты.

— Здорово, Грачик.

Парень подпрыгнул, как ошпаренный кот. Увидев меня, не обрадовался — окаменел. В расширенных глазах плеснулся чистый, неразбавленный ужас.

— Сеня?! — выдохнул он, озираясь по сторонам, будто ожидал, что из-за угла сейчас выскочат жандармы или сам Жига с ножом. — Ты... Ты чего здесь? Уходи!

Он дернулся в сторону, пытаясь обойти меня.

— Не дури. — Я перехватил его за локоть. Жестко, но без злобы. — Стоять.

— Пусти! — зашипел он, пытаясь вырваться. — Жига сказал — кто с тобой якшается, того он в грязь втопчет! И дядьки объявили — ты беглый, тебя полиция ищет! Я не хочу под суд!

Его трясло. Он был сломлен, забит и готов сдать меня первому встречному, лишь бы его оставили в покое.

— Остынь. — Я прижал его к поленнице, глядя в глаза. — Жига далеко. А полиция... Кому я нужен, Грачик? Да и ты для них пыль. Да и подарок тебя ждет у Спицы. Я не забыл о вас. Не бросил. Только молчи об этом. Да и дело есть!

— Чего?..

Я отпустил его руку и полез в карман. На свет появился слиток свинца.

— Гарт, — коротко бросил я, используя профессиональное словечко. — Свинец. Нужен?

Грачик перевел взгляд с моего лица на металл. Интерес на секунду пересилил страх. Он взял слиток, поцарапал ногтем, взвесил на ладони.

— Тяжелый... — пробормотал он. — Чистый.

— Хозяин твой, говорят, жадный? — спросил я, зная ответ заранее.

Грачик горько усмехнулся, сплюнув черную слюну.

— Жадный? Да он за грош удавится. Шрифты старые, битые, литеры крошатся, а он новые лить не дает — металл, говорит, дорог. За каждую букву упавшую штрафует. Гарт нынче в цене.

— Вот и отлично. — Я забрал слиток обратно. — Значит, мы с ним договоримся. У меня есть металл. Много. И дешевле, чем он берет у своих поставщиков.

— Ты... украл? — шепотом спросил Грачик.

— Добыл. Это не твоя печаль. Твое дело малое. Завтра подойдешь к своему старшему... Кто у вас там за старшего?

— Карл Иваныч, — кивнул Грачик. — Метранпаж. Лютый дядька, но дело знает.

— Вот ему и покажешь. Скажи: есть люди, готовые возить свинец регулярно. Два рубля за пуд. Это почти даром по нынешним временам. Если заинтересуется — пусть скажет, сколько надо. Я завтра здесь буду, в это же время.

— А мне-то что с того? — В голосе парня прорезалась искра корысти. Робкая, но живая.

— А тебе — доля. Сторгуешься — получишь свое. Ну и плюс от меня подарки, тебе и парням. Да и в типографии, наверно, тебя сразу зауважают. Перестанешь быть мальчиком на побегушках, которого шпыняют. Будешь человеком, который решает вопросы. Понимаешь разницу?

Грачик молчал, теребя грязный фартук. Он смотрел на свинец в моей руке, и я видел, как в его голове крутятся шестеренки.

— Хорошо, — решился наконец он, протягивая руку. — Давай образец. Карл Иваныч без пробы и разговаривать не станет!

Без колебаний я вложил холодный слиток в его горячую, шершавую ладонь.

— Спрячь. И языком не трепли. Это наше с тобой дело.

Грачик торопливо сунул металл в глубокий карман штанов и выпрямился. Ссутуленные плечи чуть расправились. В глазах, только что полных ужаса, появился огонек азарта.

— Скажу ему... Завтра. После смены.

— Хорошо. Приду завтра в то же время. Не подведи!

— А что там за подарки у Спицы? — глянул он с недоверием.

— Пирожки с ливером, — улыбнулся я.

— Оу-у-у, — только и выдохнул он.

Хлопнув его по плечу, я пошел в сторону чердака.

Грачик постоял секунду, глядя мне вслед, а потом развернулся и быстро зашагал прочь, прижимая руку к карману.

Жаль было парней, но и тащить их сейчас из приюта не резон, к сожалению.

Интерлюдия

Тайный игорный дом «У Грека» располагался на третьем этаже неприметного доходного дома на Моховой. Вывесок не было, а швейцар в ливрее с позументом впускал гостей лишь по особому стуку и рекомендации завсегдатаев. Внутри царил вечный полумрак, густо замешанный на запахе дорогого табака. Тяжелые бархатные портьеры наглухо отсекали внешний мир, превращая залу в душный аквариум, где время измерялось сгоревшими свечами и стаявшими капиталами.

Управляющий приютом Мирон Сергеевич вошел в залу походкой завсегдатая. Щеки пылали нездоровым румянцем, крахмальный воротничок впивался в шею, но глаза горели лихорадочным блеском. Сегодняшний вечер обещал удачу, пальцы чесались, где-то в животе покалывало от предчувствия куша.

— Шампанского! — бросил он лакею.

За зеленым сукном овального стола уже шла игра. В центре восседал банкомет — отставной поручик с холодным лицом и рыбьими глазами. Длинные пальцы, как у тапера, тасовали колоду с завораживающей ловкостью — карты сливались в пестрый веер.

Сердце забилось чаще. Мирон Сергеевич протиснулся к столу. Публика собралась разношерстная: промотавшиеся наследники, купцы, жаждущие приобщиться к «благородному пороку», подозрительные личности с бегающими глазами. Но управляющий видел только зеленое поле битвы.

— Позвольте присовокупить, — выдохнул он, занимая место понтера и выкладывая на стол пухлую пачку ассигнаций.

Поручик едва заметно кивнул, не прерывая движения рук.

— Прошу-с. Штосс. Талия началась.

Дрожащими пальцами Мирон выбрал карту из своей колоды. Семерка пик. Погладил глянцевый картон с любовью, надорвал уголок — на счастье — и решительно двинул вперед.

— Угол загибаете? — скучающе осведомился банкомет.

— Иду на руте! — с вызовом ответил Мирон Сергеевич, кладя сверху «красненькую» — десятирублевую бумажку.

Поручик начал метать. Карты шлепались на сукно с сухим шелестом. Направо — выигрыш банка, налево — выигрыш понтера.

— Девятка... Валет... Туз... — монотонно бубнил банкомет. — Семерка!

Карта легла налево.

— Бита! — радостно выкрикнул кто-то из соседей.

— Моя взяла! — Сгребая выигрыш, Мирон ощутил, как радость бьет в голову крепче шампанского.

Игра затягивалась. Поручик метал ровно, без эмоций, словно неживой. Кучка ассигнаций росла. Выигрыши множились, ставки удваивались. Казалось, удача поймана за хвост. Мирон не замечал переглядываний банкомета и стоявшего за спиной элегантного господина с напомаженными усами, Князя, как его здесь звали.

Пассажира — так на жаргоне катал называли жертву — просто прикармливали, давая заглотить наживку поглубже.

— Позвольте повысить куш, — вкрадчиво предложил поручик, вскрывая новую колоду. — Игра идет вяло. Не желаете ли рискнуть по-крупному?

Опьяненный успехом, Мирон развязно кивнул. Сейчас ему был сам черт не брат.

— Валяй! Ставлю все!

Из карманов полезло все, что было: «синицы», «красные», даже пара «петухов» — двадцатипятирублевых бумажек. Гора денег выросла на сукне.

— Атанде, — вдруг произнес Князь за спиной, якобы случайно задев локтем стопку золотых соседа.

Монеты со звоном раскатились по полу. Все, включая Мирона, инстинктивно повернули головы на звук.

Рука Поручика сделала неуловимое движение — «вольт». Ловкость, отработанная годами: «заряженная» колода, лежавшая на коленях, мгновенно сменила ту, что была на столе.

Когда управляющий повернулся обратно, все было по-прежнему. Банкомет спокойно держал карты, ожидая ставки.

— Тройка, — хрипло каркнул Мирон, бросая карту на стол. — Иду ва-банк!

В зале повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в свече и как тяжело, с присвистом, дышит понтер.

Поручик медленно потянул карту.

— Дама... Десятка... — Голос звучал как приговор. — Тройка.

Карта легла направо. В пользу банка.

— Убил, — коротко бросил банкомет, сгребая лопаткой гору денег.

Мирон застыл. Мир качнулся и поплыл. Кровь отлила от лица, превратив его в маску из серого теста.

— Как... — губы помертвели. — Не может быть...

— Желаете отыграться? — любезно осведомился сзади Князь, положив руку на плечо. — Удача переменчива, сударь. Следующая талия может все исправить.

Судорожный обыск карманов. Пусто. Ни копейки. Но остановиться было уже невозможно.

— Векселя... — Дрожащие руки расстегнули сюртук. — У меня есть векселя... Казенные... И расписка... Под залог имущества...

На зеленый бархат легла пачка бумаг. Деньги, выделенные на дрова и пропитание сирот. Все, что составляло его жизнь, карьеру и будущее.

Поручик брезгливо взял бумаги двумя пальцами, изучил.

— Принимается, — сухо кивнул. — Но это последний кон.

Холодный пот выступил на лбу. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах.

— Туз! — выкрикнул управляющий, швыряя карту. — Туз червей!

Последний шанс. Взгляд прилип к рукам банкомета.

Первая карта. Вторая.

— Туз, — равнодушно объявил Поручик.

Карта упала направо.

— Бита.

Кусок картона лежал на сукне.

Мирон не знал, что против него применили «галантину» — подпиленную карту, которая в руках мастера превращается в то, что нужно.

Шулера переглянулись. Поручик аккуратно собрал векселя и расписки.

— Благодарю за игру, сударь, — произнес ледяным тоном Князь, давая понять, что «аудиенция окончена». — Полагаю, вам пора.

Мирон Сергеевич медленно поднялся. Ноги стали ватными, в ушах стоял гул. Никто не смотрел на него. Публика потеряла интерес к неудачнику.

Управляющий приютом побрел к выходу, шатаясь, как пьяный, хотя хмель давно выветрился, оставив ледяной ужас от содеянного. Швейцар подал сюртук, но Мирон даже не заметил этого, выйдя на улицу в одном жилете.

Петербургская ночь встретила сырым туманом. Сделав несколько шагов, приютский управляющий прислонился к холодной стене, сползая вниз. Впереди не просто нищета. Впереди долговая тюрьма, позор, каторжные работы за растрату чужих денег.

А в ярко освещенном окне третьего этажа слышался звон бокалов и чей-то веселый смех. Там уже ждали нового пассажира*.

* - пассажир - на жаргоне шулеров - игрок, которого мошеннически обыгрывают по сговору целой компании.

Глава 4

Глава 4

До нашего чердака я добрался уже в сумерках. Ноги гудели так, словно отшагал этап до Сибири, а в голове шумело от бесконечных разговоров и схем.

Быстро заскочил на черный ход, миновал пролеты, перепрыгивая через ступеньку. Настроение было боевое. Дверь на чердак открылась с привычным скрипом.

Шагнул внутрь, ожидая увидеть суету сборов. А вместо этого меня встретила теплая, сонная, одуряющая тишина.

Картина маслом: «Приплыли».

В углу, у самой теплой трубы, где мы устроили лежбище, царила идиллия. Штырь, раскинув руки, дрых без задних ног, пуская слюну на рукав. Рядом, свернувшись калачиком, посапывал Бекас. Рыжий и вовсе зарылся с головой в кучу тряпья, укрывшись теми самыми казенными одеялами, что мы с таким риском вынесли из приюта.

Волки, мать их. Плюшевые.

Это было то самое болото, из которого я пытался их вытащить. Расхлябанности, бардака и всеобщей тупизны.

Медленно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь на засов. Никто даже не пошевелился.

Пройдя в центр «лагеря», развернулся. Тяжелый взгляд уперся в безмятежную рожу Штыря.

— Подъем, — произнес я тихо.

Реакции ноль. Только Рыжий чмокнул во сне губами.

Ах так...

Размахнувшись, я с оттяжкой, носком сапога, въехал Штырю в бок. Не чтобы ребра сломались, а чтобы сон сняло мгновенно, вместе с благодушием.

— Рота, подъем! — рявкнул я так, что с балок посыпалась вековая пыль. — Вы чего разлеглись, бакланы? Отдых здесь устроили?

Штырь подскочил, как ужаленный, путаясь в одеяле. Глаза безумные, со сна ничего не соображает, рот разевает, как рыба на льду.

— Ты чего?! — взвизгнул он, потирая ушибленное место. — Чего лягаешься?! Ночь на дворе!

— Именно, — процедил я, нависая над ним. — Ночь. Почему не на валу?

Остальные тоже зашевелились. Сивый сел, хлопая глазами, Кремень завозился в своем углу, хмуро глядя на меня исподлобья.

Штырь вскочил на ноги, отшвырнув одеяло. Страха в нем сейчас не было — только возмущение. Искреннее негодование человека, которого незаслуженно обидели. Он встал в позу, уперев руки в боки, всем своим видом показывая, что бунт на корабле имеет под собой веские основания.

— А на кой ляд копать, Пришлый? — выплюнул он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты в угол глянь!

Он ткнул грязным пальцем в сторону сваленных в кучу мешков, где был свинец.

— Там три пуда лежат мертвым грузом! — Голос Штыря сорвался на фальцет. — И чего? Мы там будем горбы ломать, в земле ковыряться, как черви? Чтобы потом этот свинец в угол сложить? Или солить его будем?

— Пахан, ну скажи ему! — заныл Штырь, ища защиты у «старшего». — Дело-то тухлое. Загонял он нас, как ломовых, а выхлопа — шиш. Мы что, кроты слепые, чтоб задарма землю рыть?

Взоры всех присутствующих, от Сивого до мелкого Рыжего, скрестились на атамане. Они ждали. Ждали, что скажет сила. Если Кремень сейчас поддержит бунт — моя власть рассыплется, как карточный домик.

Ему явно не хотелось влезать в свару. С одной стороны — я, приносящий фарт и деньги. С другой — его «стая», уставшая и ноющая. Но инстинкт «своего парня» перевесил.

— Пришлый, ну правда... — прогудел он басом. — Чего ты звереешь? Куда нам его? Солить, что ли? Пацаны ноги сбили, пока таскали туда-сюда.

Он наконец поднял на меня тяжелый взгляд. В нем читалась усталость и немая просьба: «Не нагнетай».

— Может, передохнем, а? А то и впрямь — спины ломим, а гора в углу растет.

По чердаку пронесся гул одобрения.

— Во-во!

— Дело говорит!

— Отдохнуть бы...

Смотря на них, я прямо чувствовал, как внутри натягивается струна. Вот оно. Кризис жанра. Демократия в действии. Стоит дать слабину, стоит сказать: «Ладно, парни, отдыхайте», — и все. Завтра они найдут причину не идти на дело, потому что дождь. Послезавтра — потому что живот болит. А через неделю вновь объедки.

Я не стал орать. Крик — это признак слабости, истерика того, у кого кончились аргументы. Вместо этого я выдохнул, гася в себе ярость, и позволил губам растянуться в самой неприятной, ледяной ухмылке, на которую был способен.

— Значит, думать решили? — спросил я очень тихо, но таким тоном, что даже Бекас в дальнем углу перестал шмыгать носом. — За меня решать вздумали?

Сурово обвел взглядом притихшую банду.

— Запомните, бакланы. Вы сейчас попытались думать, и что вы надумали? «Давайте полежим»?

Штырь открыл было рот, чтобы огрызнуться, но я продолжил, не давая ему и шанса.

— Пока вы тут бока грели и ныли, я делом занимался. Купца нашел.

Повисла пауза. Тяжелая, звонкая. Шум ветра в трубе стал оглушительным.

— Кого? — сипло спросил Сивый, нарушив молчание.

— Настоящего. Промышленного. — Я говорил весомо, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку их сомнений. — Серьезные люди с типографии. Им гарт нужен пудами, постоянно. И платить готовы.

Глаза Кремня расширились. В них метнулась искра понимания — и уважения.

— Типография? — переспросил он, и в голосе уже не было прежней ленивой уверенности. — Это ж... это ж.

— Именно, — кивнул я. — Они берут все. И просят еще. Завтра первая сдача. Эти три пуда, что в углу пылятся, мы унесем и превратим в деньги. А вот на послезавтра...

Я резко развернулся к Штырю. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, уже понимая, к чему идет дело. Спесь с него слетела, как шелуха, оставив только растерянность.

— ...а на послезавтра нужен новый запас. Мы не можем прийти к серьезным людям с пустыми руками. Так что, Штырь, вали на вал. Прямо сейчас. И имей в виду, козлина: не будет свинца — не будет пайки. Ни сегодня, ни завтра. Кто не работает — тот не ест. Это, братцы, не я придумал. Это закон жизни. Вопросы есть?

Штырь затравленно посмотрел на Кремня, ища поддержки. Но атаман всем видом показывал: вопрос решен.

— Вперед, — тихо, но так, что это прозвучало громче крика, скомандовал я. — Бегом марш. Луна ждать не будет. И типография тоже.

Штырь замер на секунду. Я видел, как в нем борются жадность, страх и уязвленное самолюбие. Жадность победила — новость о «промышленном купце» была слишком сладкой. Но и злоба никуда не делась.

В его взгляде не было смирения. Там плескалась черная, липкая ненависть. Он подчинился силе и обещанию наживы, но я кожей почувствовал его мысль: «Ладно, сука, я накопаю. Сейчас согнусь. Но свое еще возьму. И припомню тебе этот пинок».

— Пошли, — буркнул он, сплюнув мне под ноги. — Чего встали? Барин велит горбатиться.

Пока Штырь возились с пустыми мешками, поднимая шум, я незаметно выдернул Шмыгу из общей кучи. Оттеснил его к темному углу, подальше от ушей Кремня.

— За Штырем гляди!

Пацан сначала не въехал. Уставился на меня своими пуговичными глазами, переваривая. А потом до него дошло. Лицо мгновенно окаменело, губы поджались. Он даже отшатнулся от меня, как от прокаженного.

— Стучать, что ли? — прошипел он зло, глядя исподлобья. — Ты берега не путай. Я не сука легавая, чтоб за своими глядеть. Западло это.

В его голосе зазвенела та самая уличная гордость, которую не выбьешь ни голодом, ни побоями.

Так, похоже, тут не надо давить. Тут нужно действовать тоньше.

— Дурак ты, Шмыга. Какое к черту стукачество? Ты на Штыря глянь, — кивнул я в сторону бунтаря, который со злостью пинал мешок, что-то бормоча себе под нос.

— Видишь? Его корежит. Гниль в нем бродит. Он сейчас на вал идет злой, как черт. Того и гляди учудит чего назло мне.

Шмыга насупился, бросив быстрый взгляд на Штыря, но молчал.

— Мне не надо, чтобы ты мне каждый его чих пересказывал, — продолжил я, понизив голос до шепота. — Кто, где, сколько раз поссать сходил — плевать мне. Просто будь рядом. Но, если увидишь, что он нас всех подставить решил или крысятничает, тогда маякни.

Я сжал его плечо, чувствуя под тонкой тканью напряженные мышцы.

— Пойми, если он нас под монастырь подведет, достанется всем. Ты не за ним следишь. Ты стаю охраняешь. Понял разницу?

Шмыга постоял секунду. Аргумент про «стаю» сработал. Одно дело — быть доносчиком, другое — не дать дураку потопить лодку, в которой сидишь сам.

— Ладно... — буркнул он неохотно, пряча глаза. — Присмотрю. Но, если он ровно себя ведет, я тебе ни слова не скажу.

— Договорились, — кивнул я, отпуская его. — Только ему — ни гу-гу. Ты просто помощник.

— Эй, Шмыга! — гаркнул от двери Штырь, уже взваливший лопату на плечо. — Ты идешь или где?

— Иду! — отозвался пацан, натягивая на лицо привычную маску беспечности, и рысцой припустил к выходу.

Дверь за ними захлопнулась, отсекая шум и недовольное бормотание.

Кремень сидел на прежнем месте. В его взгляде читалось странное варево: там было и уважение к силе — я только что сломал бунт через колено, — и опаска. Он увидел во мне то, чего не было в нем самом: способность не просто бить морды, а ломать волю босяков, заставлять работать на износ ради далекой, не очень ясной цели. И это его пугало.

Разжав кулаки, я посмотрел на свои руки, чувствуя, как отпускает адреналин.

«С этими каши не сваришь, — пронеслась в голове мысль. — Штырь — это мина замедленного действия. Сивый — телок на веревке. Кремень... Кремень держит масть, пока сыт. Это не команда, это сброд».

— Чего смотришь, Кремень? — бросил я ему, подходя к своему месту. — Ложись спать. Завтра день тяжелый. Сдавать товар пойдем — надо выглядеть хозяевами, а не оборванцами.

Кремень хмыкнул, и молча завалился набок, натягивая одеяло. Но я знал — он еще долго не уснет, переваривая увиденное.

Я задул свечу. Темнота накрыла чердак.

Проснулся, когда солнце уже вовсю жарило крышу. На чердаке стояла духота, густая, хоть ножом режь. Кремень сидел на страже, лениво перебирая какие-то железки — видимо, сортировал вчерашнюю добычу Шмыги.

Сел на своем «тюфяке» из тряпья, огляделся, хрустнув шеей. Во рту пересохло, тело чесалось.

— Встали уже? — хрипло спросил я, кивнув на пустые места, где ночью дрыхли мелкие.

— Ушли, — буркнул Кремень. — Погнали на толкучку.

— Добро. — Я поднялся, отряхиваясь. — Я в город.

— Надолго? — Кремень прищурился.

— Мне надо голову проветрить и в порядок себя привести. Вечером у нас важный разговор с людьми из типографии. Если я туда приду, воняя нашей «берлогой», со мной даже через порог говорить не станут.

— Деловой, — уважительно кивнул атаман. — Ну, бывай. Я тут присмотрю.

Выбравшись из парадной, я первым делом вдохнул полной грудью. Воздух на улице, хоть и пыльный, казался нектаром после спертого духа чердака.

День предстоял долгий. Встреча с Грачиком была назначена на вечер, после смены, так что времени оставалось вагон. И потратить его нужно было с умом.

Еще раз глянул на свои руки. Въевшаяся грязь, копоть, кайма под ногтями. Рубаха хоть и целая, но несвежая. С таким видом я сойду за грузчика или попрошайку, но никак не за делового партнера. Карл Иваныч, метранпаж — немец или из немцев, судя по имени. А эти порядок любят. Аккуратность для них — первый признак, что с человеком можно иметь дело.

Ноги сами понесли меня к Неве. Каналы, Фонтанка, Мойка, а уж тем более Обводный для помывки не годились. Вода там стоячая, цветущая и с запахом помоев. Окунешься — еще больше вонять будешь.

Я нашел спуск к воде недалеко от Литейного моста, там, где гранитные ступени уходили прямо в темную, холодную глубину. Место было укромное, скрытое от глаз прохожих на набережной выступом стены.

Стянув сапоги и одежду, я остался в одних портках. Ветер с реки приятно холодил кожу.

Вода обожгла. Нева даже в жару оставалась ледяной, серьезной рекой. Я с фырканьем окунулся с головой, чувствуя, как течение пытается снести.

Тер тело пучком жесткой травы вместо мочалки, скреб кожу песком, вымывая въевшуюся пыль подвалов и чердаков. Это был не просто ритуал чистоты. Я будто шкуру менял. Смывал с себя запах страха, нищеты, уличного Сеньки.

Чтобы говорить с серьезными людьми, нужно чувствовать себя человеком.

Выбравшись на нагретые солнцем камни, я сидел и сох, подставив лицо ветру. Рубаху простирнул и расстелил на камнях — на таком солнце и ветру высохнет за полчаса.

Мимо по реке проплыла баржа, груженая дровами. На палубе мужик в красной рубахе пил чай из блюдца. Спокойно, размеренно.

«Вот так и мы будем, — подумал я, глядя на него. — Спокойно. Без суеты. Не украл — и беги, а сделал дело — и получил монету».

Когда я оделся, рубаха пахла речной свежестью. Волосы, приглаженные пятерней, еще хранили влагу. Я застегнул ворот. В отражении темной воды на меня смотрел уже не босяк, а вполне приличный молодой человек, пусть и бедно одетый, но опрятный. С таким можно говорить.

Остаток дня я убил, просто шатаясь по городу. Не по подворотням, а по широким улицам. Наблюдал. Смотрел, как держатся приказчики, как торгуются мелкие лавочники. Мне нужно было поймать этот ритм, интонацию.

Вечером мы с Кремнем, Сивым и непонятно на кой хрен увязавшимся с нами Рыжим, захватив товар, отправились к типографии. Грачик должен был поговорить с начальством, так что имелся смысл уже сейчас хотя бы показать объём. А при удаче и закрыть сделку.

Минут тридцать мы искали эту типографию, а когда нашли, принялись ждать, не пытаясь зайти.

В этот момент лязгнул засов, железная дверь со скрежетом отворилась, выпустив во двор нарастающий гул работающих машин.

На пороге возник Грачик. Весь в саже, фартук перекручен, лицо черное, как у негра, но глаза горят лихорадочным, важным блеском. Присмотревшись, махнул рукой, подзывая нас, и тут же подобострастно отступил в сторону, пропуская главного.

В дверном проеме появилась массивная, почти квадратная фигура, обтянутая жестким кожаным фартуком. Очки сдвинуты на лоб, рукава закатаны, открывая мощные, волосатые руки, черные от въевшейся типографской краски.

— Вот, Карл Иванович, эти ребята, что я говорил! — жалким тоном проблеял Грачик, кивая в нашу сторону.

Карл Иванович не стал тратить время на приветствия. Подошел вплотную, обдав нас запахом машинного масла и табака, окинул презрительным взглядом.

— Ну? — скрипучим, с заметным акцентом голосом спросил он. — Где ваши «самородки»? Показывай.

— Извольте. Все в лучшем виде! — произнес я, кивая Сивому. Тот кряхтя развязал горловину мешка.

Немец, а может, чухонец или обрусевший швед, черт их там разберет, наклонился, запустил черную пятерню внутрь. Выудил один из наших самодельных слитков, неровный, но увесистый.

Взвесил в руке, хмыкнул. Потом достал из кармана фартука нож и с силой, с хрустом провел по грани. Стружка блеснула в свете, падавшем из двери.

Поднес к глазам, щурясь.

— Грязноват, — пробасил он, брезгливо бросая слиток обратно. Звякнуло глухо, как и положено свинцу. — Жесткий. И песок попадается. На мелкий кегль такое не пустишь — литеры крошиться будут.

Он выпрямился, вытирая руки о фартук.

— Только на шпоны да на пробелы. Мусор, одно слово. Рубль дам за пуд. И то из жалости, чтоб вы горбы зря не ломали, назад тащивши.

Вот только я знал цену нашему товару.

— Три рубля за пуд, — отрезал я, глядя немцу в переносицу. — И ни копейкой меньше.

— Ишь ты. — Карл Иванович насмешливо прищурился. — Торговаться вздумал? Щенок, ты мне условия ставить будешь? Да я сейчас дворника кликну...

— Кличьте, — я кивнул Сивому. — Завязывай, уходим. В другое место, где мастер поумнее сидит. Который знает, что в лавке чистый гарт по четыре с полтиной идет, да и того не сыщешь днем с огнем. А ежели надо сурьмы поменьше — добавить в тигель чистого свинца, да и все дела.

Это был чистой воды блеф.

Он засопел. Пожевал губами.

— Стоять, — буркнул, когда Сивый уже взялся за лямку. — Черт с вами, босяки. Два рубля с полтиной. Но чтоб возили исправно! Раз в неделю — как штык! Пропустите срок — другого найду.

— Будет, — кивнул я. — Деньги вперед.

Карл Иванович скривился, но полез в недра своего кожаного облачения. Вытащил пухлый, засаленный кошель.

Мешки перекочевали к порогу цеха. Сивый с облегчением расправил плечи, хрустнув суставами.

В мою ладонь легли деньги: трешницы, рубли, плюс горсть тяжелой меди.

Итого — семь рублей пятьдесят копеек.

— Свободны, — бросил метранпаж и, подхватив мешки с легкостью, которой позавидовал бы наш Сивый, скрылся за дверью.

Мы остались в темном тупике.

— Грачик, — подозвал я.

Парень подошел, переминаясь. Он все еще не верил.

Не мелочась, я полностью отдал ему всю медь — пятьдесят копеек.

— Держи. Твоя доля.

Он уставился на монеты в грязной ладони.

— Сеня... — прошептал он. — Это ж...

— Раз даю — значит, заработал, — жестко сказал я. — Ты теперь наш человек внутри. Слушай, смотри. Что говорят, что планируют. Если что — дай знать. Усек? И не болтай мне!

— Понял! — Грачик сжал кулак, и зубы его сверкнули в улыбке на чумазом лице. Он впервые чувствовал себя не лохопетом, а дельцом. — Могила!

Он кивнул и юркнул обратно в цех, к своим станкам, но спина его уже не была такой сутулой.

Я сунул деньги во внутренний карман, поближе к сердцу. Радости не было.

Семь рублей… Плюс то, что у нас уже было. Неплохо, конечно. Даже если часть прогуляем — хватит на еду на несколько недель.

Но в голове все еще звучали слова Спицы о голоде в приюте. Надо еще им помочь. Опять же, студент Костя. Поэтому имеющихся денег было мало. Катастрофически мало!

— Ладно, пошли, — бросил я, ускоряя шаг. — Не время праздновать.

Глава 5

Глава 5

На чердак мы поднялись в тишине. Сивый пыхтел, как загнанная лошадь, Рыжий едва переставлял ноги, цепляясь за перила.

В нашей «берлоге» царил тяжелый, спертый дух. Пахло едким дымом от костра. Парни выложились по полной. Ночью горбатились на валу с лопатами, а днем плавили добычу в слитки, глотая дым. Сейчас они были похожи на мертвецов, которых забыли закопать.

Штырь и Бекас дрыхли без задних ног прямо на полу, даже не расстелив тряпье. Руки у Штыря были черные от копоти, на щеке — ожог. Но стоило скрипнуть дверной петле, как он дернулся. Инстинкт уличного пса сработал быстрее усталости.

Он с трудом разлепил воспаленные, красные от дыма глаза.

— Ну? — хрипло каркнул он, поднимаясь. — Сговорились? Не томи, Пришлый.

Остальные тоже зашевелились, поднимая лохматые головы.

Я молча прошел к перевернутому ящику. Кремень тяжело опустился рядом, утирая пот со лба. Я сунул руку за пазуху и одним движением выгреб все на доски.

Звон монет и шелест купюр в тишине чердака привлекли еще больший интерес.

Рубли, полтинники, гривенники, горсть меди. Семь с полтиной от метранпажа плюс остатки от Старки. Четырнадцать рублей с продажи чая, со срезанных кошельков пять рублей с мелочью. Я, конечно, потратился, но все равно осталось преизрядно. Двадцать девять рублей с мелочью. Для этих пацанов, привыкших считать копейки, это не просто куш. Это сокровище царя Соломона.

Штырь подался вперед, облизнув потрескавшиеся губы. Его трясло — то ли от недосыпа, то ли от жадности.

— Живем, братва! — выдохнул он. — Вот это фарт! Ну, Пришлый... Озолотил! Сейчас пожрем по-человечески! Водки возьмем, мяса, выспимся на перинах...

Его черная рука потянулась к деньгам.

Я ударил по ней. Жестко.

Улыбка сползла с лица Штыря.

— Делить будем, — спокойно сказал я.

— Верно, делить! — радостно поддакнул проснувшийся Бекас. — По справедливости!

— Именно, — кивнул я.

Я отсчитал полтора рубля мелочью. Сдвинул эту кучку на край ящика.

— Это — на котел. Завтра купим крупы, хлеба, сала. И в баню сходите все, а то за вшивеете.

Остальную гору: серебро и бумажки — сгреб обратно в кулак и демонстративно сунул в карман.

— А это — в общак.

На чердаке повисла тишина. Штырь замер. Его лицо, и так серое от усталости, потемнело.

— Ты чего? — тихо спросил он, и голос его задрожал. — Ты чего творишь?

— Капитал коплю, — отрезал я. — На дела разные. Опять же, зима на носу. Прожрем сейчас — сдохнем потом.

— Да пошел ты со своей зимой! — вдруг взвизгнул он. — Мы не спим, спины гнем!

Он ткнул черным пальцем мне в грудь, оставив грязный след на чистой рубахе.

— Мы ночью землю грызли! Днем у костра жарились, свинцом дышали, пока ты прохлаждался! У меня руки в волдырях, спина не гнется! А ты все в кубышку?!

Штырь шагнул ко мне, его трясло от бешенства и обиды. Это была правда — его правда. Он пахал как вол, а «барин» забрал кассу.

— Ты нас за кого держишь? Дай долю! Я выпить хочу! Имею право, заработал!

— Ты, Штырь, пасть захлопни. — Я говорил тихо. — Ты горбатился? Да. А кто договорился? Кто сбыт нашел? Если бы не я, ты бы эти слитки сейчас под подушкой прятал и с голоду пух.

— Ты вор! — заорал он. — Кремень! Ты чего молчишь?!

Он резко повернулся к атаману.

— Кремень, скажи ему! Мы ж с ног валимся! А он все себе?!

Атаман сидел неподвижно, глядя на жалкую горсть мелочи. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он устал не меньше Штыря. Ему тоже хотелось водки, хотелось упасть и забыться. Но…

— Кремень! — требовательно рявкнул Штырь.

Атаман медленно поднял на него налитые кровью глаза.

— Пришлый дело говорит, — глухо, через силу выдавил он.

Штырь задохнулся от возмущения.

— Чего?..

— Дело говорит. Пропьем сейчас — завтра опять лапу сосать. У Пришлого голова варит. Деньги — на дело. Да и откупаться, случись чего. Я в дядин дом не хочу!

Я выдохнул. Кремень выдержал.

— Хочешь свою долю сейчас? — Я выудил из котловой кучи двадцать копеек и швырнул на ящик. — Забирай. Иди в кабак, нажрись. Но назад хода нет. Если берешь деньги сейчас — ты больше не с нами. Живешь своим умом.

Монета звякнула и замерла.

Штырь смотрел на нее. Двадцать копеек. Или... или остаться в доле.

— Подавись... — прошипел он с лютой ненавистью. — Ладно. Твоя взяла.

Он резко развернулся и, шатаясь от усталости, ушел в темноту угла, упав на тряпье лицом вниз.

— Вот и славно. — Я сгреб мелочь и протянул Кремню. — Держи. Завтра выдашь на еду. А я спать.

Конфликт был погашен, но не ситуация.

Интерлюдия

Ночь на старом валу была темной, хоть глаз выколи.

Раздавалось только тяжелое дыхание и глухой, чавкающий звук лопат, вгрызающихся в слежавшуюся землю.

Штырь копал зло, остервенело. Вгонял штык в грунт так, словно это было брюхо Пришлого. Рядом пыхтел Бекас, а чуть поодаль возился Кот, выбирая из отвала тяжелые серые катышки.

— Почти тридцатник... — прошипел Штырь, вытирая пот грязным рукавом. — Сука, целковых. А нам — по двадцать копеек? Да на баню?

Он сплюнул в яму.

— Я эти двадцать копеек ему в глотку забить готов.

Бекас, опершись на черенок, испуганно оглянулся в темноту.

— Тише ты, Штырь... Услышит кто.

— Кто услышит? — огрызнулся тот. — Шмыга? Вон он, торчит на бугре, как суслик. Ветер от нас, ни хрена он не слышит.

Штырь кивнул в сторону силуэта, маячившего метрах в пятидесяти, на самом гребне вала. Шмыгу отправили на шухер — следить. Пацан стоял честно, вглядываясь в темноту, и даже не подозревал, что за его спиной делят шкуру неубитого медведя.

— Слышь, Штырь. — Кот подошел ближе, прижимая к груди горсть свинцовой картечи. — А может, позовем его? Пацан он шустрый, таскать поможет. Быстрее управимся.

— Ага, щас. — Штырь криво усмехнулся, кашляя в кулак. — Разбежался. Ты ему слово скажи — он через пять минут, поди, все и перескажет.

— С чего бы? — удивился Бекас. — Он же наш.

— Был наш, — отрезал Штырь. — А теперь он пес цепной. В рот этому Пришлому заглядывает, как боженьке. Тьфу, смотреть противно.

Штырь шагнул к подельникам, понизив голос до змеиного шепота:

— А кто он такой, этот Пришлый? Откуда взялся на наши головы? Пришел да командует... Мы здесь годами выживали, а он — барин нашелся. «Капитал коплю»... Знаю я эти капиталы. Наберет общак потуже — и свалит. Ищи ветра в поле. А мы тут сдохнем.

Бекас переступил с ноги на ногу. Зерно сомнения упало куда надо.

— И что делать-то? — спросил он. — Свинец-то ему нести ж. Утром спросит.

— Ему — пуд снесем, чтоб не гавкал, — прищурился Штырь. — А остальное — себе в карман. Сами продадим, уж найдем кому!

— Так дешево берут, — засомневался Кот. — Полтину за пуд, не больше.

— Зато это наша полтина! — рявкнул шепотом Штырь, хватая Рыжего за грудки. — Понимаешь, дурья башка? Ни с кем делить не надо! Ни в какой «общак» сдавать не надо. Нарыл, сдал, получил — и в карман. Хочешь водки? Хочешь жрать от пуза? Прямо сейчас, а не когда Пришлый решит.

Бекас сглотнул, представив хрусткую булку и кусок мяса.

— А если Пришлый узнает? — пискнул он. — Кремень башку оторвет.

— А как он узнает? — ухмыльнулся Штырь. — Шмыга не слышит. Мы ему скажем, что мало накопали, земля, мол, твердая. А товар я в нычке припрячу, пока вы дрыхнуть будете. Снесу на продажу сам.

Он обвел взглядом подельников.

— Короче. Кто со мной — тот при деньгах и при воле. Кто нет — идите дальше Пришлому сапоги лизать за корку хлеба. Ну?

Бекас переглянулся с Рыжим.

— Мы с тобой, Штырь, — выдохнул Бекас. — К черту Сеню. Своя рубаха ближе.

— Вот и лады, — оскалился Штырь. — Давай, налегай на лопаты. Пока наш «сторожевой пес» там ворон считает, мы себе на жизнь заработаем.

Он с ненавистью вогнал лопату в землю, представляя, как утрет нос этому выскочке. План был прост и надежен, как булыжник. И никакой Пришлый ему не указ.

Интерлюдия

Отдельный кабинет трактира «Лондон», который знающие люди прозвали аквариумом, напоминал дорогую, но душную бонбоньерку. Тяжелые бархатные портьеры вишневого цвета наглухо отсекали суету общего зала, а толстые стены гасили пьяный рев и надрывные переборы цыганских гитар, превращая их в далекое, ненавязчивое гудение.

Здесь царила тишина, густо замешанная на запахе дорогого турецкого табака, сладких духов и жареного мяса.

За накрытым столом сидел Козырь.

Ему было не больше двадцати семи, но в той вальяжной небрежности, с которой он откинулся на спинку стула, чувствовалась уверенность хищника, давно подмявшего под себя лес. Одет он был с купеческим, даже вызывающим шиком: жилет в мелкий цветочек плотно обтягивал торс, из-под него выглядывала белоснежная сорочка с накрахмаленным воротом, а под столом поблескивали лаковые сапоги.

Красивое лицо с тонкими, напомаженными усиками-щеточкой портил лишь один изъян — белесый, рваный шрам на скуле, тянувшийся к самому уху. Память о том, что путь наверх по головам редко бывает бескровным.

Козырь ужинал. Неторопливо, с подчеркнутой, почти театральной «культурностью» он орудовал серебряными ножом и вилкой, разделывая истекающую жиром стерлядь в белом вине. Он не рвал мясо зубами, как делала это шпана в кабаках Лиговки, а аккуратно отделял кусочек, макал в соус и отправлял в рот, смакуя и растягивая удовольствие.

В углу кабинета, сливаясь с густой тенью драпировки, неподвижной глыбой застыл Рябой. Ближник Козыря, его тень и кулак. Лицо Рябого казалось вылепленным из грубой глины пьяным скульптором: шрам, рассекающий верхнюю губу, и отсутствующая половина уха делали его похожим на старого бойцового пса, который дремлет, но готов вцепиться в глотку по первому свисту хозяина.

В дверь деликатно, но настойчиво поскреблись. Звук был тихий, униженный, словно с той стороны просилась побитая собака.

Рябой лишь скосил тяжелый, налитый кровью глаз на хозяина, но с места не сдвинулся.

Козырь даже не обернулся. Он аккуратно промокнул губы крахмальной салфеткой, сделал глоток вина и негромко бросил:

— Войди.

Дверь приоткрылась, и в кабинет, комкая в руках шапку, бочком протиснулся Степан Пыжов.

Вид у маклака с Сенной был жалкий. Обычно наглый, вертлявый и крикливый, сейчас он выглядел побитой собакой. Сюртук был в пыли, лицо отекло и напоминало переспелую сливу, а глаза... Белки глаз Пыжова были пугающе красными, воспаленными. Из носа текло, и маклак то и дело шмыгал, утираясь рукавом, размазывая по щекам грязные слезы.

Он замер на пороге, не смея пройти дальше на ковер, и затравленно покосился на темный угол, где дышал Рябой.

— Дозволь слово молвить, Иван Дмитрич... — заскулил Пыжов, наконец решаясь опустить свой зад на самый краешек стула. — Защити, отец родной! Разорили ироды, по миру пустили!

Козырь даже бровью не повел.

Он аккуратно, хирургическим движением отделил кусок белого мяса от кости, макнул в соус и отправил в рот. Прожевал, глядя куда-то сквозь маклака.

Пыжов, видя такое равнодушие, затрясся всем телом, и обида прорвала плотину страха.

— Я ж тебе трель плачу! — Голос его сорвался на визг, заставив пламя свечей дрогнуть. — Исправно плачу, Иван Дмитрич! Копейка в копейку, каждое первое число! А тут... Средь бела дня! В центре рынка!

Он всхлипнул, размазывая по лицу мутную влагу.

— Налетели, как саранча... Я и охнуть не успел! Глаза запорошили дрянью какой-то... жгучей, спасу нет! До сих пор печет, будто углей насыпали. Кошель срезали, товар унесли... Все, что было, все подчистую!

Козырь медленно, с ленцой проглотил кусок. Вытер уголки губ салфеткой. Его абсолютно не трогало горе Пыжова.

— Не визжи, Степка, аппетит портишь, — тихо, но так, что у маклака перехватило дыхание, произнес он. — Кто такие?

Козырь наконец поднял взгляд на собеседника. Холодный, оценивающий взгляд, в котором не было ни капли сочувствия.

— Местные? — спросил он. — Жиганы с Лиговки балуют? Или кто залетел?

Пыжов шмыгнул носом, боязливо косясь на Рябого в углу.

— Не знаю, Иван Дмитрич... — жалко прогундосил он. — Не признал я их. Вроде неместные... Мелкие какие-то, шустрые, как бесы. Лица тряпками замотаны, одни зенки сверкают.

— Мелкие... — задумчиво повторил Козырь, вертя в пальцах вилку.

— Истинно так! Но злые! Дрянью этой своей кидались так, что и не вздохнуть. Я пока глаза продирал, их уж и след простыл. Только ветер свищет.

Козырь медленно, с тягучей ленцой отложил вилку. Звон серебра о край фарфоровой тарелки прозвучал в тишине кабинета, как щелчок взводимого курка.

— Это интересно, — негромко произнес он, словно пробуя ситуацию на вкус. — Весьма интересно.

Пыжов замер, боясь дышать.

— Обычно шпана не мудрствует, — продолжил Козырь, разглядывая свои ухоженные ногти. — У них все по-простому. Схватил и беги. Мозгов там как у курицы, да и то безголовой. А тут... удумали. Мать ее.

Он перевел взгляд на маклака. В глазах Ивана Дмитриевича больше не было скуки. Там разгорался холодный, злой огонек. И злость эта была направлена вовсе не на тех, кто обидел Пыжова. Плевать ему было на слезы барыги и его убытки.

Козырь злился за себя.

— Значит, завелись на моей земле, — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе проговорил он. — Сами по себе, без спросу мают. Ко мне на поклон не пришли, не уважили. Ходят тут, как у себя дома...

Он резко скомкал салфетку и швырнул ее на стол.

— Это, Степа, непорядок. Это уже не просто налет. Это плевок. Мне в лицо плевок, — процедил Козырь, и лицо его на мгновение исказилось, шрам на скуле налился кровью.

Пыжов вжался в стул, чувствуя, как от Козыря пошла волна тяжелой, давящей силы.

— Если я сейчас это проглочу, — Козырь говорил уже не с Пыжовым, а сам с собой, рассуждая вслух, — скажут, слаб Козырь, у него под носом мелочь пузатая хозяйничает.

Он тяжело оперся кулаком о столешницу.

— Страх потеряют. А без страха, Степка, на Сенной порядка не будет.

Козырь повернулся к темному углу.

— Рябой!

Мужик шагнул из тени на свет, и его изуродованное лицо стало еще страшнее.

— Свистни «летучим», — приказал Козырь. Пусть найдут.

Он начал загибать пальцы, перечисляя приметы:

— Искать пацанву. Возраст — щенячий, но зубы уже есть. Торгуют, скорее всего, краденым, что у этого олуха взяли.

Козырь на секунду задумался, вспоминая слова Пыжова о дряни.

— Вожак у них молодой, дерзкий. С головой дружит, смесями балуется. Вот он мне и нужен.

— Кончать? — глухо спросил Рябой, хрустнув пальцами.

— Нет. — Козырь покачал головой. — Найти и привести ко мне. Живым. Я хочу посмотреть. Может, он толковый малый, пригреем, а если дурак или гонору много...

Он не договорил, но жест был красноречивее слов — большой палец указал вниз, в сторону воображаемой воды.

— ...тогда в Фонтанку. Ракам на корм.

Рябой коротко кивнул и, тяжело ступая, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась бесшумно, словно отсекая приговор.

В кабинете остались двое. Пыжов, поняв, что аудиенция окончена, заерзал на стуле. Ему было страшно, но жадность, вечная спутница маклака, сверлила мозг. Он потерял сорок рублей — огромные деньги. И уходить с пустыми руками ему не хотелось.

— Иван Дмитрич... — заискивающе начал он, комкая в потных ладонях шапку. — А как же... это... на подъем?

Козырь, который уже снова взялся за вилку, замер.

— Что «на подъем»? — переспросил он вкрадчиво.

— Ну... — Пыжов сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Разорили ведь подчистую. Торговать нечем. Может, ссудишь малую толику? Я отдам, Иван Дмитрич, вот те крест, отдам!

Козырь медленно повернулся к нему. На его губах заиграла ласковая, почти отеческая улыбка, от которой у Пыжова кровь застыла в жилах.

— Степка, Степка... — протянул он, качая головой, как неразумному дитяти. — Ты, кажется, местом ошибся.

Он наклонился вперед, и глаза его стали колючими.

— Ты сам прозевал, сам подставился. Это твой урок, Степа.

Козырь указал вилкой на дверь.

— Иди. Иди и торгуй. Крутись, занимай, отрабатывай. А ко мне с протянутой рукой больше не ходи.

Пыжов, побледнев до синевы, вскочил со стула.

— Понял, Иван Дмитрич! Все понял! Не гневайся!

Он поднялся, попятился, кланяясь на каждом шагу, и выскочил за дверь, едва не прищемив себе полу сюртука.

Козырь остался один. Подцепил кусок остывшей стерляди, отправил в рот и медленно прожевал.

— Дерзкий... — усмехнулся он в тишину. — Ну, давай знакомиться.