Майор: Зенитка

Глава 1

Метки привалили россыпью. Громов смотрел на экран и считал: восемь, одиннадцать, четырнадцать. Рой разворачивался веером, обтекая позицию с двух сторон. Кто-то на той стороне наконец научился планировать налёт.

— С первой по шестую — наши. Остальное соседям.

— Принял.

— Работаем.

Пульт под ладонями был тёплый и привычный. Метка — захват — сопровождение — пуск. Метка гаснет, следующая. Установка коротко рявкала, доворачивала, снова рявкала. Оператор справа ровным голосом бубнил дальности.

Четыре, пять, шесть.

— Отработали. — Громов позволил себе выдохнуть.

Седьмая метка вынырнула из-под самой кромки обзора, из мёртвой зоны за лесополосой — низко, нагло, прямо на них. Громов заметил её всего на долю секунды позже, чем нужно, и единственное, что успел сделать – поднять голову навстречу FPV и ухмыльнуться.

***

Сверху нарастал противный, ввинчивающийся в уши, зубы и позвоночник, вой. Громов открыл глаза. Небо было белёсое, выгоревшее, июльское, и на нём висели три чёрных крестика.

Пахло пылью, бензином и нагретым железом. Под ногами качались доски. Ладони лежали на чём-то ребристом и тёплом, и лежали удобно.

Крестики росли. У них были изломанные чаячьи крылья и неубирающиеся шасси в обтекателях.

«Юнкерс. Восемьдесят седьмой. Звено, заходят на колонну», — отметила та часть головы, которая отвечала за опознавание и не умела паниковать.

Какую ещё колонну? Внизу, через рожь, по пыльной дороге тянулись грузовики, повозки, пехота в выгоревших гимнастёрках. Люди прыгали в кюветы. Лошадь вставала на дыбы. Кто-то бежал по полю, придерживая пилотку на голове, и от этой пилотки Громова пробрало сильнее, чем от крестов на крыльях.

Прямо перед лицом торчали четыре кожуха, собранных в одну рамку, — четыре «максима», а над ними кольцевой прицел, проволочная паутинка в круге. Громов знал эту штуку. Видел на плакате в училище и один раз вживую, в музее, за ограждением с табличкой «Руками не трогать». Теперь он держал её обеими руками.

Справа заорали, срывая голос:

— Ванька! Ванька, чего встал?! Бей!

Головной «юнкерс» перевалился через крыло и пошёл вниз.

Думать было некогда, и Громов не стал. Тело сделало всё само: довернуло установку, присело, упёрлось ногами в доски кузова. Пальцы нашли спуск, глаза поймали цель в кольцо — и тут проснулась голова: не этот.

Ведущий пикировал на голову колонны, далеко, под острым углом, — пустая трата патронов. Громов повёл прицел выше, на второго. Тот висел над точкой входа и ждал своей очереди ровно там, где только что был ведущий. По одному, с интервалом, в одну точку и по одной траектории — по учебнику.

Он видел это сотни раз — на схемах, на разборах, в старой кинохронике, которую им крутили на занятиях по истории ПВО. Пикировщик на входе быстрый и юркий. А на выходе, когда тянет ручку на себя, — тяжёлый, медленный и подставляет брюхо. И выходит всегда туда же, куда выходил предыдущий.

На голове колонны встал разрыв: земля, дым, что-то кувыркнулось в воздухе. Ведущий выровнялся низко над рожью и с рёвом ушёл вбок, а второй уже переваливался через крыло.

— Ванька!!! Да бей же!

— Не ори. — Голос оказался чужим, молодым и сиплым.

Вой нарастал. Самолёт падал на дорогу, на них, огромный, с растопыренными шасси. Громов не стрелял. Он вёл кольцо впереди самолёта — туда, где тот окажется через три секунды, где у ведущего был выход. Под брюхом «юнкерса» отделилась чёрная капля, и Громов нажал на спуск.

Установка затряслась и загрохотала так, что заныли зубы. Четыре трассы сошлись в одну огненную струю, и «юнкерс», выходя из пике, сам влетел в неё.

Справа от дороги грохнула бомба. Полуторку качнуло, на голову посыпалась земля. Громов не отпускал. «Короче, дурак, перегреешь». Пауза, короткая, пауза, ещё короткая. Над кожухами пошёл пар.

От мотора самолёта полетели куски. Из-под капота плеснуло чёрным, потом рыжим. «Юнкерс» так и не задрал нос: лёг на крыло и полого, почти аккуратно, пошёл к лесу. За деревьями поднялся огненный гриб.

— Минус один.

Слова сложились сами, машинально. Тысячу раз он говорил их для оператора, для доклада, для порядка. Справа кто-то тонко и неразборчиво завопил.

Третий «юнкерс» был уже в пике. Громов развернул установку — тело развернуло — и встретил его в лоб. Далеко, рано, но сейчас было не до точности: длинная, во все четыре ствола, прямо в остекление кабины. В лицо.

Пилот третьего жить хотел. Самолёт дёрнулся, бомбы ушли раньше времени — в рожь, метров за двести от дороги, подняв к небу чёрные кусты земли, — и «юнкерс» потянул вверх, вбок, прочь. Посреди очереди левый ствол замолчал, и правая рука раньше, чем Громов успел сообразить, бросила спуск, дважды рванула рукоятку перезаряжания и вернулась на место. Перекос патрона устранён. Руки сделали это буднично, не спросив головы, и Громов посмотрел на них с уважением.

Две чёрные точки уходили на запад, низко над лесом, а над лесом стоял столб дыма. Вой кончился, и стало слышно, как трещит горящая впереди машина, как ржёт лошадь, как кто-то зовёт санитара. Громов разжал пальцы.

***

У коробов с лентами стоял на коленях пацан лет семнадцати — тощий, ушастый, в каске, съехавшей на нос. Каску он не поправлял. Рот у него был открыт ровно настолько, насколько позволяла анатомия.

«Лёнька. Малой. Заряжающий», — подсказала память и следом выдала остальное: мальчишеское лицо над котелком, гогот у костра, чей-то голос: «Малой, тебе сколько лет-то? — Восемнадцать! — Ага, а мне сорок». Этот пацан всегда садился в кузове рядом с Ванькой Ветровым, потому что больше с Ванькой Ветровым особо никто не разговаривал.

Громов осторожно прислушался к себе, и имя отозвалось. Иван Ветров, младший сержант, наводчик. Деревня под Рязанью — покосившийся забор, мать у колодца, речка в ивняке. Двадцать два года. Тихий, неприметный. На стрельбах середнячок, на политзанятиях молчун, на танцах у стенки. Больше почти ничего, одни обрывки.

Левая рука сама полезла в карман за телефоном — глянуть время, кинуть своим, что живой, снять дым над лесом. В кармане нашлись кисет и огрызок карандаша. Ладонь, которую Громов вынул и рассмотрел, была молодая, широкая, с жёлтыми мозолями. Крестьянская. Пальцы чуть подрагивали.

«Так. Спокойно. Если это бред, то очень подробный. Если не бред…»

Дорога, рожь, горящая полуторка впереди и двое бойцов, волокущих от неё третьего. Пилотки. Четыре «максима» под рукой. Если не бред, то июль сорок первого, Смоленщина — это тоже всплыло откуда-то вместе со словом «Днепр» и запахом ржи. Колонна идёт к фронту, а фронт идёт ей навстречу, и быстрее.

Бывало хуже. Не бывало, если честно, но это было неважно. Майор Громов умел одно — смотреть в небо и снимать с него всё, что залетело туда без спроса. Небо здесь было то же самое, только залетало в него теперь другое. «Ладно. Разберёмся потом. Сначала колонна».

Он выпрямился. Где-то внутри, тихо и без лишнего шума, майор Андрей Громов закончил службу, и остался младший сержант Ветров.

— Ванька… — У Малого перехватило дыхание. — Ты чего это?

— Чего — чего?

— Ты ж его… Ты как его, а?! — Малой вскочил, и каска наконец свалилась ему на ухо. — Он прям — бах! — и прям туда! Я ору, а ты ждёшь! А он прям сам!

— Сам. Он туда сам лез, я только встретил.

— А это чего было? Минус… чего?

— Минус один.

— Это как?

— Было три, стало два. Минус один.

Малой беззвучно пошевелил губами. Глаза у него сделались круглые и счастливые.

— Минус один… Минус оди-ин…

Из кабины, хлопнув дверцей, вылез водитель — грузный седоватый мужик лет сорока пяти в гимнастёрке с тёмными пятнами пота на спине. Палыч. Это имя пришло сразу, а вместе с ним - запах махорки, сала и машинного масла. Палыч задрал голову к дыму над лесом, потом перевёл взгляд на Ветрова и долго смотрел. Снял пилотку, вытер лысину.

— Ванька, ты на стрельбах по конусу хоть раз попал?

Ветров честно поискал в чужой памяти. Полигон, самолёт тянет по небу полосатую колбасу на тросе, и ни одна Ванькина трасса к ней даже близко не подходит. Сержант матерится, кто-то ржёт.

— Нет.

— Вот и я так помню. — Палыч подумал и надел пилотку обратно. — Ну и хрен с ним, с конусом. Конус не бомбит.

И полез в кабину.

У борта, вжавшись спиной в доски, сидел четвёртый — сухой, скуластый, с узкими тёмными глазами. Винтовку он держал на коленях привычно и бережно. Ерофей Тайгин, второй номер, сибиряк и охотник, за всю дорогу слова лишнего не проронил. Он и сейчас промолчал, только посмотрел внимательно и спокойно, а потом отвернулся к западу, куда ушли самолёты. Ветров почувствовал этот взгляд затылком: с остальными будет просто, а с этим нет.

***

Полуторку, которая приняла первую бомбу, спихнули в кювет догорать, чтобы не загораживала дорогу. Раненых положили на повозку, одного накрыли шинелью с головой. Ветров отметил это и запретил себе думать дальше - потом, не сейчас.

Колонна дёрнулась и поползла. Полуторка Палыча чихнула, затряслась, проехала метров двадцать и заглохла.

— Клава…

Машина молчала.

— Клавдия! Ты мне это брось. Ты мне при людях не начинай.

Стартер, кряк — и тишина.

— Ах ты ж зараза ты такая… — Палыч почти ласково погладил руль. — Я ж тебе вчера карбюратор продул. Я тебе масла у старшины из-под носа слил. Я ж на тебя, стерву, всю душу… — Ладонь хлопнула по рулю. — Позоришь меня, Клава! Перед всей колонной позоришь! Вон, пехота идёт и ржёт!

Пехота действительно шла мимо и ржала. Ветров перегнулся через борт к окошку кабины.

— Палыч.

— Ну?

— Отпусти ситуацию.

Палыч медленно повернул голову.

— Чего отпустить?

— Ситуацию.

Во взгляде Палыча было всё сразу: недоверие, подозрение, что над ним смеются, и тяжёлое крестьянское усилие понять, что именно ему сказали. Ветров встретил этот взгляд невозмутимо. Палыч помолчал, вздохнул, убрал руки с руля и положил на колени. Посидел так секунд десять, глядя перед собой. Потом вылез, обошёл машину, открыл капот, сунул туда руку, что-то подёргал, захлопнул, пнул колесо, вернулся в кабину и крутанул стартер. Клава завелась с пол-оборота.

— Во! Отпустил! — Малой аж подпрыгнул.

Палыч молча воткнул передачу, но губы у него шевелились: «Ситуацию… Отпусти, значит…»

«Работает, — с лёгким удивлением отметил Ветров. — Надо запомнить».

***

Через полчаса вдоль колонны, против движения, прошёл лейтенант — молоденький, в новой портупее, с лицом, серым от пыли и усталости. У их полуторки он пошёл рядом, держась рукой за борт.

— Кто бил по второму?

— Мы, товарищ лейтенант! — Малой успел раньше всех. — Младший сержант Ветров! Он его как… он его прям…

— Ветров? — Лейтенант уставился на Ветрова. Видно, тоже помнил стрельбы по конусу.

— Я.

— Хвостовая установка говорит, что они. — Голос у лейтенанта был усталый. — Пехота говорит, что залпом из винтовок. Пулемётчики из второй роты тоже говорят. Вся колонна его сбила.

— Хвостовая била по ведущему, и мимо. Пехота — по третьему, когда он уже уходил. А второй вышел из пике прямо на нас, с машины было видно, кто куда стрелял.

— Может, и видно. — Лейтенант пожал плечами. — Только он за лес ушёл и сгорел. Там овраг, торфяник, полыхает так, что не подойти. Колонна стоять не будет, у нас приказ к утру быть на месте. Ни обломков, ни номера, ни пилота. — Он отпустил борт. — Не засчитают, Ветров. Нечем подтвердить.

Лейтенант пошёл дальше вдоль колонны, не оглядываясь. Малой задохнулся от возмущения.

— Да как так-то?! Да все ж видели! Ванька! Ну скажи ему!

Ветров промолчал. Дым над лесом расплылся, посерел и почти слился с небом. Ветрову стало смешно. Первый сбитый в новой жизни, и тот ушёл в никуда, в торфяной овраг, без единого свидетеля, которому поверят. В другом времени он уже собрал бы из этого пост: фото дыма над лесом, подпись «когда сбил, а не засчитали», тысяч сорок просмотров, сослуживцы в комментах, ржущие смайлы. Он поймал себя на этой мысли и усмехнулся краем рта. Ладно. Значит, следующего надо ронять так, чтобы падал прямо на дорогу. С доставкой.

— Вернутся.

Это было первое слово, которое Ветров услышал от Тайгина. Голос негромкий, глуховатый.

— Что?

— Вернутся. — Тайгин не отрывал глаз от запада. — Ты у них одного взял, теперь знают, где мы. Зверь, когда его подранят, злой приходит.

Небо на западе было пустым и белым — пока. Ветров положил ладони на рукоятки, тёплые и удобные.

— Пусть приходят. Встретим.

Глава 2

Колонна встала на ночёвку засветло, у опушки берёзового леса. В полукилометре лежала деревня, от которой уцелели колодец и половина плетня. Машины загнали под деревья, повозки растащили вдоль кромки, пехота рыла щели и вполголоса материла корни.

Палыч заглушил Клаву, похлопал по капоту и ушёл добывать. Куда и что, никто не спрашивал: к утру он обычно возвращался с тем, чего в колонне не было ни у кого.

Ветров забрался в кузов к установке и с минуту просто стоял над ней. Четыре «максима» в общей рамке, кожухи с водой, патрубки, короба под ленты, кольцевой прицел на кронштейне, две рукоятки со спуском. Ни экрана, ни пульта, ни одной лампочки. Всё наведение — плечи, ладони и глаза.

«Интерфейс на любителя», — решил он, а руки тем временем уже взялись за работу.

Они отвернули пробку на кожухе и слили остатки воды, бурой и тёплой, пахнущей железом. Залили свежую из ведра, которое Малой притащил от колодца. Отстегнули ленту, прощупали её пальцами на всю длину, нашли два криво сидевших патрона, и вбили их ладонью на место. Проверили, легко ли ходят замки, протёрли тряпкой, заглянули в каждый ствол на просвет закатного неба. Ветров не вмешивался. Машина досталась чужая, но исправная, и ему было интересно.

Ванька Ветров, оказывается, был аккуратист. В стрельбе середнячок, в разговоре молчун, а с железом обходился бережно и толково, по-крестьянски: всё на своём месте, всё смазано, ничего лишнего. Руки помнили установку до последнего винта. Зачем вообще стреляют по самолётам, они помнили плохо.

Это помнила голова. Пока пальцы набивали ленту, Ветров прикидывал. Дальность у этой машинки смешная, километр с небольшим, и то если повезёт. По высотному бомбардировщику — только патроны жечь. По пикировщику на выходе — самое то. Трассеры в ленте шли редко, днём их было плохо видно, огонь приходилось править почти вслепую. «Трассеров бы почаще. И бронебойных. Надо узнать, что вообще есть на складе и кому за это давать на лапу».

— Вань, а Вань. — Малой сидел на коробах, держал ленту и смотрел снизу вверх. — А ты как понял, куда он выйдет?

— Куда первый вышел, туда и второй.

— А если б не туда?

— Они по одной схеме работают. Как учили, так и летают. Схему знаешь — знаешь и самолёт.

Малой подумал, шевеля губами, и, видимо, отложил это знание в особый ящик, к самым важным вещам.

Мимо по опушке шли двое пехотинцев с котелками. Малой привстал на коробах и не удержался:

— Мужики! Слыхали? Наш Ванька сегодня — минус один!

Пехотинцы остановились.

— Чего минус?

— Один!

Пехотинцы переглянулись. Один покрутил пальцем у виска, второй махнул рукой, и оба пошли дальше. Малой сел обратно, совершенно счастливый:

— Не поняли. Тёмные.

***

— Ванька!

Через борт перевалилась рыжая голова, за ней широченные плечи, а за ними и весь Гришка, отчего кузов заметно осел на рессорах.

Память откликнулась раньше, чем Ветров успел её позвать. Гришка, соседский. Вместе пасли колхозное стадо, вместе таскали яблоки из председателева сада, вместе бегали на танцы в Заречье, и Гришка всегда уходил оттуда с девкой, а Ванька один. Тёплое, давнее, понятное чувство: Ванька Гришку любил. Майору Громову Гришка показался очень большим и очень громким.

— Гриш.

— Говорят, ты немца сбил! — Гришка уселся на борт, сгрёб его за плечо и потряс. — Я сперва не поверил. Думаю, это который Ванька, наш, что ли? Да ему ж корову не доверяли, она от него к соседям уходила!

— Минус один! — встрял Малой.

— Чего?

— Ничего. — Ветров покосился на Малого, и тот уткнулся в ленту.

Гришка достал кисет, оторвал газетную полоску и протянул всё Ветрову. Руки взяли его сами. Насыпали махорки ровно сколько надо, скрутили, лизнули край, загнули кончик — за пять секунд, не глядя. Ветров посмотрел на готовую самокрутку у себя в пальцах.

Майор Громов бросил курить девять лет назад и с тех пор морщился от табачного дыма. Ему курить не хотелось. Телу хотелось, и очень. Он сунул самокрутку за ухо.

— Ты чего? — Гришка уже чиркал спичкой.

— Потом.

— Ты? Потом? — Гришка замер со спичкой в руке, пока та не обожгла ему пальцы. — Ванька, ты ж с двенадцати лет смолишь. Тебя мать за это коромыслом гоняла.

— Бросаю.

— С какой радости?

— Вредно.

Гришка долго смотрел на него, потом закурил сам, выпустил дым и прищурился.

— А помнишь, как мы на Троицу с моста сигали? Ты ещё штаны потерял.

Память выдала мост — деревянный, на сваях, — тёмную воду внизу, смех, чьи-то белые ноги на перилах. Штанов память не выдала.

— Помню.

— А Нюрку Ковалёву помнишь?

Мелькнули сразу два девичьих лица: у обеих косы, у одной веснушки. Ветров выбрал наугад.

— Помню. Конопатая.

Гришка поперхнулся дымом.

— Конопатая — это Манька, сестра её! Ванька! Ты ж за Нюркой два года ходил! Я ж тебе за неё нос расквасил! Она ж в мае за Федьку Хромова вышла, ты три дня чёрный ходил, всем колхозом тебя жалели!

«Отлично, — подумал Ветров. — Значит, в комплекте ещё и разбитое сердце. Спасибо, Ваня».

— Контузило меня сегодня, Гриш. — Он потёр висок. — Бомба рядом легла. В голове звенит, половина повыпала.

Гришка сразу посерьёзнел и кивнул.

— А-а. Контузия — это да. Это бывает. У нас дядь Митю в германскую контузило, так он потом пять лет всех кур Фёклами звал. И петуха тоже.

— Петуха-то за что?

— А не помнил он, который там из них петух.

Малой хрюкнул в ленту.

Гришка докурил, затушил окурок о борт и всё равно не уходил. Сидел, щурился, разглядывал.

— И говоришь ты чудно. Слова какие-то. Сидишь по-другому. Ты раньше сутулился, а сейчас вон, спина колом. Чего это с тобой?

— Гриш, не душни.

— Чего?

— Не души, говорю. Устал я.

— Вот! — Гришка ткнул в него пальцем. — Вот опять! Это чего за слово такое?

— Это он так, — вступился Малой. — Он сегодня Палычу велел ситуацию отпустить, так Клава сразу и завелась.

Гришка медленно перевёл взгляд с Малого на Ветрова и обратно, открыл рот, закрыл. Потом махнул рукой, слез с борта и уже снизу ещё раз оглянулся.

— Ладно. Контузия так контузия. Пригляжу за тобой – мамке обещал.

Он ушёл к своей роте и долго ещё мелькал рыжей головой между берёз. Ветров смотрел ему вслед. С этим будет больше всего мороки. Гришка знал Ваньку двадцать лет и замечал каждую мелочь, а врать ему придётся каждый день.

Левая рука сама полезла в карман — глянуть, который час, — и нащупала кисет. Ветров вытащил руку и вместо того, чтобы смотреть время, прикинул в голове пост. «Обзор на первый день. Связи нет, зарядки нет, кофе нет. Есть счетверённый „максим“, рыжий земляк и бывшая, которая вышла за Федьку Хромова. Минус один. В целом семь из десяти, балл снят за махорку».

Подумал и накинул ещё балл. За Клаву.

***

Солнце садилось за лесом, с той стороны, откуда они пришли. Небо на западе стало медным, по низинам пополз туман. В колонне развели крохотные костерки в ямах, запахло пшёнкой. Палыч ещё не вернулся.

Тайгин сидел у переднего колеса, чистил винтовку и поглядывал то на затвор, то на небо. Ветров спустился и сел рядом, на подножку.

Молчали долго. Тайгину это, кажется, нравилось. Ветрову тоже: за последние сутки вокруг него разговаривали больше, чем за весь прошлый год.

— Ты сегодня по-нашему бил. — Тайгин не поднял головы от затвора.

— По-вашему — это как?

— Вперёд зверя. Утку бьют туда, где её ещё нет. Ты раньше за ней вёл, вот и мазал. А сегодня вперёд взял.

— Научился.

— За один день?

Ветров промолчал. Тайгин щёлкнул затвором, заглянул в ствол на свет и отставил винтовку к колесу.

— Мне без разницы, Иван, откуда что берётся. У нас в тайге про всякое говорят. Один на медведя ходил пустой, а вернулся — зверя за версту чует. Другой с этим родился. — Он помолчал. — Мне одно знать надо. Ты завтра так же бить будешь?

— Буду.

— Тогда ладно.

Больше он к этому не возвращался. Свернул самокрутку, закурил и протянул кисет Ветрову. Ветров покачал головой, и Тайгин спрятал кисет без единого вопроса.

— Ерофей, ты как их так рано видишь?

— Самолёты-то? — Тайгин пустил дым вверх. — Немец по дороге летает. Сверху дорогу видно, он по ней и правит. По реке тоже. Где дорога — туда и смотри, оттуда и придёт. А глаз у меня с детства такой. Отец белку в глаз бил, и меня так учил.

«Вот тебе и обнаружение, — подумал Ветров. — На махорке работает, без электричества, дальность километров десять в ясный день. Тактику противника вычислил сам, по наблюдениям».

Тайгин вдруг перестал курить. Самокрутка застыла у губ, а взгляд ушёл вверх и вбок, на восток, где небо уже темнело.

— Летит.

Ветров ничего не видел. Потом расслышал тонкое далёкое гудение на пределе слуха, а ещё через полминуты различил и точку. Высоко, выше любой досягаемости «максима». Точка шла медленно, широким кругом, и в закатном свете у неё блеснуло крыло — одно, поднятое над кабиной на стойках.

«Хеншель. Сто двадцать шестой. Разведчик».

— Костыль, мать его, — донеслось от соседней машины. — Опять повис.

Самолёт сделал над опушкой круг, потом второй, ниже. Спешить ему было некуда. Кто-то из пехоты пальнул из винтовки, кто-то заорал: «Не стрелять, демаскируешь!». Хеншель неторопливо покачал крыльями и ушёл на запад, к закату, растворяясь в медной полосе над лесом.

Тайгин докурил и затоптал окурок.

— Посчитал нас.

— Посчитал. — Ветров поднялся с подножки. — Утром придут.

— К утру, по холодку. Как роса сойдёт.

Ветров оглядел колонну. Машины стояли под берёзами плотно, борт к борту, повозки вдоль кромки, кухня посередине. С опушки на дорогу вёл один выезд. Сверху всё это хозяйство было видно целиком, до последнего ящика, и немцы теперь знали, куда лететь. Майор Громов за такую позицию снял бы командира с должности ещё до обеда.

— Ерофей, найди Палыча.

— Зачем?

— Пусть бензин бережёт. И Клаву заранее уговорит. Ночью поедем.

— Куда?

Ветров посмотрел на дорогу, на тёмный лес за ней, на пологий бугор метрах в восьмистах, поросший кустарником.

— Отсюда.

Глава 3

Взводного Ветров нашёл у полевой кухни. Лейтенант Ершов сидел на ящике из-под патронов и ел пшёнку прямо из котелка.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

— М?

— «Костыль» над нами два круга сделал. Утром прилетят.

— Видел я твой «костыль». — Ершов не поднял головы от котелка. — Вся колонна видела.

— Колонну бы от опушки увести до света. Хоть в лес поглубже, хоть на дорогу.

Ершов доскрёб ложкой по дну и только тогда посмотрел на него снизу вверх.

— Ветров, ты сегодня одного сбил - может, сбил - и теперь ты мне колонну водить будешь? Колонной командует майор Дорохов. Люди с ног валятся, бензин подвезут к пяти, выступаем в шесть ноль-ноль. Это приказ, и спорить с ним я к майору не пойду.

— Тогда разрешите установку отвести. Вон туда, на бугор. Оттуда и выезд прикрыт, и дорога в обе стороны.

— Установка при колонне. — Ершов поднялся и сунул ложку за голенище. — Где поставили, там и стоит. Всё, Ветров. Иди спать, завтра длинный день.

— Есть.

Ветров вернулся к машине, сел на подножку и долго смотрел на бугор. Отказ был понятный, доходчивый и неправильный. Таких майор Громов за службу выслушал сотни и давно научился с ними жить. Установка при колонне. До бугра восемьсот метров, и с него опушку видно целиком, от первой машины до последней повозки. Из-под берёз установке видно одно небо над выездом, и то в просвет между ветками.

Было и второе, о чём Ершову говорить не стоило. Днём немцы потеряли на этой колонне самолёт. Разведчик сегодня пересчитал машины и наверняка отметил ту, у которой в кузове четыре ствола. Громов на их месте начал бы с неё: сначала гасишь ПВО, потом работаешь спокойно и без помех. Значит, первая бомба утром ляжет туда, где стоит Клава.

Палыч вернулся за полночь, с канистрой в одной руке и свёртком в другой. Канистра была полупустой и булькала при каждом шаге, от свёртка пахло салом. Где он это добыл, Палыч не рассказывал, а Ветров не спрашивал.

— На ночь бензина хватит?

Палыч медленно поставил канистру на землю.

— Куда на ночь?

— Вон на тот бугор. Без фар, тихо, пока все спят.

— Ершов разрешил?

— Нет.

Палыч снял пилотку, вытер лысину и долго молчал. Потом надел пилотку обратно.

— Мне что? Я шофёр. Мне сказали — везу. А кто сказал, с того и спрос. — Он подумал ещё. — Сало тебе оставить, или ты теперь и сало бросаешь?

— Оставь.

— Ну хоть что-то.

Тайгин без лишних слов взял топорик и намотал на левую руку белую запасную портянку. Малой спал в кузове на коробах, подложив под щёку каску, и во сне чмокал губами. Будить его не стали.

Палыч сел в кабину, положил ладони на руль и наклонился к нему.

— Клавочка. Ласточка. Тихонько, без фар, без глупостей. Люди спят. Не позорь меня.

Клава завелась с первого раза. Палыч покосился на Ветрова с некоторым торжеством.

Ехали шагом. Тайгин шёл впереди, белая портянка на его руке покачивалась в темноте, и Палыч правил на неё, поминая шёпотом каждую кочку. Часовой на краю опушки окликнул их, Ветров отозвался: «Зенитчики, на позицию». Часовой, сонный и злой, махнул рукой - на позицию так на позицию.

На бугре Ветров выбрал место чуть ниже гребня, с обратной стороны, в зарослях лещины. Машину отсюда не было видно ни с опушки, ни с дороги, а установка над кабиной поднималась ровно настолько, чтобы стволы смотрели поверх травы. Тайгин рубил ветки, Палыч втыкал их вокруг бортов и проклинал лещину, бугор и всю Смоленскую область. Ветров обходил машину, приседал, вставал за прицел, разворачивал установку и снова приседал.

Опушка лежала внизу целиком: тёмная кромка берёз, выезд на дорогу, светлая полоса ржи перед лесом. Солнце встанет на востоке, за дальним лесом. Немцы придут с запада, но заходить будут от солнца: обогнут, развернутся и упадут на опушку из-за восточного леса, носом на запад. Выходить из пике будут над рожью, низко, задирая нос и подставляя брюхо. Прямо сюда, на бугор.

«Встречаем на выходе».

Он сел на подножку, и правая рука по привычке полезла в карман — завести будильник на полпятого. Пальцы нащупали огрызок карандаша. Будильник здесь был один, и звали его Ерофей.

— Разбудишь до света?

Тайгин сидел у колеса с винтовкой на коленях:

— Спи.

Ветров уснул сразу.

***

Разбудила его рука на плече.

— Светает.

По низинам лёг туман, белый и плотный, с торчащими из него верхушками кустов. Кожухи «максимов» были мокрыми от росы. Внизу на опушке курились дымки кухни, ходили люди, звякало ведро. Колонна просыпалась.

— Палыч, мотор грей. И не глуши, пока не скажу.

— Бензин же…

— Не глуши.

Палыч вздохнул, полез в кабину и что-то зашептал Клаве. В кузове завозились. Над бортом поднялась голова Малого: каска набекрень, на щеке красный рубец от ремня короба. Малой посмотрел налево, потом направо, потом вниз, на опушку, и смотрел долго.

— Вань… А где лес?

— Вон. Внизу.

— А мы где?

— На бугре.

— А как… — Малой перевёл взгляд на воткнутые вокруг бортов ветки. — А когда?

— Ночью. — Палыч высунулся из кабины и зевнул. — Лес от тебя ушёл. Ты храпел, он и ушёл.

— Я не храплю!

— Храпишь, — донеслось от колеса.

Это была первая шутка, которую Ветров слышал от Тайгина. Малой покраснел до ушей.

— Я ж заряжающий… Мне ж положено… Чего не разбудили-то?

— Ты был занят. — Ветров кивнул на короба. — Давай, добивай ленты. Все четыре короба, полные, под горло. И выходи из зоны комфорта.

— Откуда выходить?

— С коробов слезь. Ты на них сидишь.

Малой слез и посмотрел на короба, шевеля губами. «Зона… комфорта». Потом взялся за ленты, молча и очень серьёзно.

Солнце поднялось над восточным лесом, туман в низинах начал редеть. Тайгин стоял на гребне по пояс в траве и смотрел на запад.

— Идут.

Ветров услышал их через полминуты: ровный тяжёлый гул, много моторов. Потом увидел. Шесть точек на западе, высоко, двумя тройками, аккуратным строем.

«Шесть. Восемьдесят седьмые. По наши души».

На опушку они не пошли. Тройки прошли севернее, широко, развернулись дугой над лесом и пропали в солнце.

— Мимо? — Малой даже шептать начал.

— Заходят. От солнца.

На солнце Ветров не смотрел - только глаза жечь. Его интересовало другое: пустой воздух над рожью перед опушкой, где через минуту будет выход.

Внизу наконец заорали: «Воздух!» Опушка заметалась, люди посыпались в щели. Хвостовая установка у дальнего конца колонны застучала наугад, в солнечное пятно.

Вой пошёл с востока, из-за леса. Ведущий первой тройки вывалился из солнца почти отвесно и падал на выезд, на крайние берёзы, туда, где вечером стояла Клава. Колонна его, похоже, пока не интересовала.

От брюха отделилась чёрная капля. Берёзы у выезда подбросило вверх вместе с землёй и дымом. Чуть правее легли ещё две бомбы, с крыльев.

Палыч в кабине мелко, по-стариковски перекрестился.

— Там же Клава стояла…

Ветров не ответил. Ведущий выходил.

Он вышел из пике низко над рожью, тяжело, медленно задирая нос, ровно там, где его ждали. Прямо на бугор, брюхом вперёд, метрах в трёхстах. Ветров повёл кольцо впереди носа и нажал на спуск.

Установку затрясло. Четыре трассы ушли вперёд и вверх, и «юнкерс» сам вошёл в них всем брюхом, от мотора до хвоста. Из-под капота рвануло белым паром. Самолёт ещё тянул вверх, а потом нос пошёл вниз. Стрелок в задней кабине успел полоснуть очередью куда-то в небо. «Юнкерс» перевалился через крыло, пронёсся над бугром так низко, что Ветров разглядел заплатку на обтекателе шасси, и лёг в рожь метрах в трёхстах от дороги. Ударился, подпрыгнул, пропахал полосу и замер. Через секунду над ним встал огонь.

— Минус один! — Малой заорал раньше, чем Ветров успел открыть рот. — Ваня! Минус один!!!

Нормально. С доставкой, прямо к дороге, при всей колонне – такое не засчитать невозможно.

Второй уже был в пике и бил по колонне. Бомбы ушли в лес между машинами, оттуда закричали. Ветров встретил его на выходе двумя короткими. Трасса прошла по крылу, «юнкерс» задымил, но выровнялся и потянул на запад, волоча за собой серый хвост. Третий бросил бомбы с большой высоты, не доходя, торопливо, и ушёл, не снижаясь. Видно, разглядел, что стало с ведущим.

Вторая тройка до опушки не дошла. Её ведущий развернулся над полем, качнул крыльями и пошёл на бугор.

— Нас увидел. — Тайгин сорвал с плеча винтовку.

Ветров прикинул за долю секунды. Встречать в лоб — бомба ляжет раньше, чем «максим» что-нибудь сделает. Стоять на месте — бомба ляжет в кузов.

— Палыч! Вперёд, вниз по склону! Метров сто — и встал!

Клава рванула с места. Ветки лещины посыпались с бортов, Малой улетел на короба, Ветров повис на рукоятках. Вой нарастал сверху, совсем близко. Через сотню метров Палыч ударил по тормозам, и в ту же секунду гребень бугра у них за спиной встал дыбом. Где они стояли, теперь дымилась воронка.

«Второй раз за утро бьют по пустому месту. Обиделись».

Немец выходил из пике низко над ними, и Ветров развернул установку ему вслед. Далеко, неудобно, но очередь пришлась в хвост, и «юнкерс» дёрнулся и ушёл вверх рывками. По выходящим теперь била и хвостовая установка. Последние двое второй тройки сбросили наспех, со своей высоты, и бомбы легли в рожь, далеко от опушки. Строй собрался над полем и потянул на запад. Пять точек, одна из них дымила.

Стало тихо. Только трещал в ржи горящий «юнкерс», да внизу, на опушке, кто-то звал санитара.

— Отработали.

Палыч убрал руки с руля и погладил приборную доску.

— Умница, Клавочка, ласточка моя.

Ветров оглядел опушку. У выезда три воронки, поваленные берёзы. В лесу горела одна машина, у неё суетились люди. Повозки стояли целые. Колонне досталось, но немного, а от того, что прилетело к выезду, не досталось никому, потому что там никого не было.

В голове сам собой сложился пост: «Люфтваффе нанесло два точных удара по местам, где нас нет». Фото воронки, фото горящего хвоста в ржи. Комментарии были бы отличными.

***

Снизу, от опушки, по склону полз мотоцикл с коляской. В коляске сидел Ершов, за рулём — плотный командир в пыльной фуражке.

Память подсказала раньше, чем мотоцикл остановился. Старший лейтенант Курбатов, командир батареи. Финскую прошёл, в батарее его побаиваются и любят. Ванька Ветров за всё время не перемолвился с ним и десятком слов.

Курбатову было за тридцать. Невысокий, широкий в плечах, лицо обветренное, через левую бровь белела нитка шрама. На выгоревшей гимнастёрке висела медаль «За отвагу». За Финскую, подсказала память.

Ершов выбрался из коляски первым.

— Товарищ старший лейтенант, вот. Младший сержант Ветров. Ночью самовольно снял установку с позиции. Я ему прямо запретил.

Курбатов промолчал. Заглушил мотор, слез и постоял. Посмотрел на опушку, где у выезда среди поваленных берёз дымились три воронки. Потом на рожь, где догорал «юнкерс», задрав в небо хвост с чёрным крестом. Потом на свежую воронку на гребне бугра. Потом на Ветрова. Смотрел он без спешки, по очереди, ничего не пропуская.

— Ершов. Где ночью стояла его установка?

— Где приказано, товарищ старший лейтенант. У выезда, под берёзами.

— Вон там? — Курбатов кивнул на воронки.

Ершов посмотрел туда же и промолчал.

— Иди к колонне. Посчитай раненых, доложишь. И майору передай: выступать сейчас, шести не ждать. Эти вернутся.

Ершов козырнул, задержал на Ветрове долгий взгляд и пошёл вниз пешком.

Курбатов обошёл Клаву и положил ладонь на кожух. Кожух был горячий.

— Сколько твоих?

— Один. Ведущий. Ещё одного подбил, ушёл с дымом. Второго зацепил в хвост.

— Ведущего видел. Его вся колонна видела. — Курбатов глянул на рожь. — Этого у тебя никто не отберёт.

Он помолчал.

— Ночью сюда приехал?

— Так точно.

— Ершов тебе запретил.

— Так точно.

— За самовольное оставление позиции, Ветров, знаешь, что бывает?

— Знаю, товарищ старший лейтенант.

— И всё равно поехал.

— Установка при колонне. Отсюда колонну видно целиком.

Курбатов хмыкнул. Достал папиросы, закурил и протянул пачку. Ветров покачал головой, и пачка вернулась в карман. Курбатов курил молча и смотрел на поле, на полосу, пропаханную «юнкерсом» в ржи. Палыч в кабине сидел тихо и делал вид, что его здесь нет. Малой замер у коробов с лентой в руках.

— Разведчик вчера над всеми летал. Все его видели. Ершов видел, майор видел, я видел. — Курбатов стряхнул пепел. — А ночью машину угнал один ты. Сюда, на этот бугор. И встал ровно там, где они из пике выходят.

Он повернулся и посмотрел Ветрову в глаза.

— Откуда знал?

Глава 4

— Немец аккуратный, товарищ старший лейтенант. Вчера разведчик посчитал, кто где стоит. Значит, сегодня будут бить туда, где стояли. Первым делом по зенитке, чтобы потом не мешала. А из пике они выходят по прямой, вперёд по курсу. Встал на курс и жди.

Курбатов слушал, не перебивая. Папироса догорела у него до пальцев.

— Всё правильно. Я это в училище тоже слышал. — Он бросил окурок и придавил сапогом. — Мне Ершов про тебя доложил. И про конус тоже. Я спрашиваю, откуда это знает младший сержант Ветров, который на стрельбах ни разу не попал.

— Ночь длинная была. Подумал.

— Подумал. — Курбатов покатал это слово во рту и вдруг усмехнулся. — Ну, думай и дальше. У нас в батарее думать особо некому.

Он пошёл к мотоциклу, на ходу застёгивая ворот.

— Сбитого тебе засчитаю. Ершову скажу, что на бугор ты ушёл по моему приказу. С этого дня на марше идёшь в голове колонны, на привалах позицию выбираешь сам. Понял?

— Так точно.

Курбатов уже сидел в седле и пинал заводной рычаг. Мотоцикл чихнул и затарахтел.

— И вот ещё что - надумаешь в следующий раз ночью куда-нибудь ехать — сначала найди меня. Я разрешу. Мне так спокойнее.

Мотоцикл запрыгал вниз по склону. Палыч высунулся из кабины и долго смотрел ему вслед.

— Повезло тебе, Ванька. Ей-богу, повезло. Другой бы тебя сейчас к стенке.

— Другой бы и колонну под берёзами оставил.

Палыч подумал над этим, хмыкнул и полез обратно в кабину.

***

Колонна вышла через полчаса и до полудня ползла на восток, к Днепру, по разбитому большаку между полей и перелесков. Клава шла первой, за ней пылила вся колонна. Ветров стоял в кузове у установки, держался за рамку и смотрел в небо.

Небо было пустое, выгоревшее, с редкими облаками на юге. Пустота его не успокаивала. Немцы за два дня потеряли на этой колонне два самолёта и ещё два отправили домой с дырами. Немцы вели учёт. Где-то на их аэродроме уже кто-то сидел над картой и думал, что с этой колонной делать. В его времени это называлось подавлением ПВО, и для такой работы были специальные люди и специальные ракеты. Здесь ракет не было. Значит, будет специальный человек.

Тайгин сидел на коробах лицом назад. На дорогу он почти не смотрел. Смотрел на кромку леса слева, на солнце, на лес справа и опять на солнце, медленно, по кругу, и так уже третий час.

— Ерофей, ты чего там высматриваешь? Немец по дороге летает, сам же учил.

— Бомбёр по дороге летает. — Тайгин не повернул головы. — А который охотится, тот по дороге не пойдёт. Тот зайдёт, откуда не ждёшь.

Малой спал, привалившись к борту. Каска на нём сползла на нос, и на каждой кочке он кивал во сне. Ветров не стал его будить. Пусть отсыпается, пока небо пустое.

Над лесом слева, далеко, с вершин поднялась стая ворон. Покружила, загалдела и потянулась прочь, к полю.

Тайгин встал.

— Летят. Двое. Низко, по-над лесом. От солнца.

Ветров повернулся туда и ничего не увидел. Только жаркое белое солнце и дрожащий воздух над верхушками сосен. Потом две точки отделились от леса, и он понял, почему не видел их раньше. Шли они на бреющем, почти цепляя макушки деревьев, и шли быстро. Слишком быстро для «юнкерса».

«Сто девятые. Пара. Ведущий и ведомый».

— Малой! Подъём! Палыч, не тормози, гони!

Малой подскочил, каска слетела, он поймал её на лету и только тогда открыл глаза. Клава рыкнула и прибавила. Ветров развернул установку влево, поймал ведущего в кольцо и сразу понял, что кольцо ему не поможет.

Цель скоростная, маневрирующая, малоразмерная. На экране «Панциря» он бы её даже не заметил: метка, захват, пуск, забыл. Здесь у него были глаза, плечи и прицел, рассчитанный на самолёты, которые летали медленнее. Ведущий рос в кольце, и рос неприятно быстро.

Ветров дал очередь на упреждение. Трассы ушли впереди самолёта, и ведущий, не меняя курса, чуть просел вниз, под них. Трассы прошли над ним.

А потом крылья ведущего вспыхнули короткими огоньками.

По дороге перед Клавой побежала цепочка фонтанчиков пыли, быстро, прямо к машине. Палыч крутанул руль. Клаву бросило вправо, правое колесо слетело в кювет, кузов накренился. Ветров повис на рукоятках, Малой вцепился в борт. Очередь прошла по левому борту, по крылу, по кабине. Зеркало отлетело и запрыгало по дороге. Над головой с рёвом пронёсся «мессер», так низко, что пыль с обочины взметнулась вслед за ним.

Ветров успел увидеть только одно: нарисованную на капоте перед кабиной лисью морду. Рыжую, с оскаленными зубами.

Ведомый не стрелял. Он висел выше и позади, метрах в трёхстах, и прикрывал. Пара разошлась, ушла вверх и вправо, развернулась над полем широким виражом.

— Палыч, живой?!

— Живой! — Палыч выкручивал руль, выводя Клаву из кювета. — Зеркало, зараза… Зеркало мне сбил! Я его на станции у дежурного выменял!

— Новое достанешь. Встань!

— Чего?!

— Встань, говорю! Посреди дороги, на ровном!

Палыч выругался, но ударил по тормозам. Клава встала поперёк большака, задние машины колонны засигналили, кто-то полез в кювет.

На ходу из счетверённого «максима» по такой цели было не попасть. Машину кидало, прицел гулял по всему небу, и немец это знал. Ему нравилось охотиться на бегущих. Ветров ему такого удовольствия давать не собирался.

— Вань, он же нас… стоячих… — Малой уже стоял у коробов бледный, с лентой в руках.

— Стоячие стреляют лучше. Ленту давай.

Пара заходила снова. На этот раз ведущий не пошёл на голову колонны. Он прошёл над полем по дуге, далеко, вне досягаемости, и вышел на хвост. Туда, где за последней повозкой шла вторая полуторка с установкой.

— На хвостовую пошёл. — Тайгин проводил его глазами. — Хитрый.

Далеко. Больше километра. Ветров всё равно дал короткую вслед, просто чтобы немец видел трассы. Немец даже не дёрнулся.

Хвостовая установка открыла огонь, как только ведущий вышел на неё. Била честно, длинными, прямо в лоб, ровно туда, где самолёт был сейчас. «Мессер» прошёл впритирку к трассам и в последний момент сам ударил коротко и точно. Над хвостом колонны поднялась пыль. Установка замолчала.

«Охотник. Это его работа. Сначала зенитки, по одной, потом всё остальное».

Пара снова ушла в набор, развернулась над дальним лесом. Теперь на большаке осталась одна зенитка, и все трое в кузове Клавы понимали, куда пойдёт третий заход.

Ветров перестал смотреть на самолёты и стал смотреть на местность. Слева лес, справа поле, впереди большак уходит в низинку, к мостику через ручей. Солнце на юге, слегка справа. Немец любит заходить от солнца, по прямой, на малой высоте. Сейчас он пойдёт справа, через поле, с солнцем за спиной. Пойдёт прямо в лоб, потому что по стоящей машине так проще всего.

У немца было преимущество: скорость, броня спинки и привычка. У Ветрова было одно: он знал, откуда немец придёт и куда он пойдёт после. Охотники не любят, когда в них стреляют первыми.

— Ерофей. Скажешь, когда выйдет на прямую.

— Скажу.

Ветров развернул установку вправо, на поле, и опустил стволы чуть ниже горизонта.

Пара появилась из солнца так, как он и ожидал. Ведущий шёл низко над рожью, ведомый выше и левее.

— На прямой. Идёт на нас.

Далеко. Метров тысяча двести. Немец начнёт стрелять с четырёхсот, с трёхсот, наверняка. Ветров нажал на спуск.

Установка загрохотала. Он бил длинной в воздух над рожью перед самолётом, туда, где «мессер» будет через три секунды, и через две, и через одну. Трассы шли сплошной полосой, и немец летел прямо в эту полосу. Ветров видел, как самолёт растёт в кольце, видел, как трассы проходят рядом с ним, над ним, под ним. Пар шёл над кожухами, установка тряслась, Малой что-то орал под ухом.

Немец не отвернул. Он открыл огонь метров с пятисот, раньше, чем хотел.

По кузову ударило. Звякнула рамка установки, правый кожух дёрнулся, и из пробоины ударила струя пара прямо в лицо Ветрову. Он прищурился, но спуск не отпустил. Сквозь пар он видел только самолёт и трассы, и одна из трасс наконец вошла в правое крыло «мессера».

По крылу пробежали искры. От обшивки полетели клочья. Самолёт дёрнулся, качнул крылом и задрал нос. Очередь, которая должна была пройти через кузов, ушла поверх голов, в небо. «Мессер» пронёсся над Клавой в каких-то двадцати метрах, Ветров развернул установку следом и ещё раз увидел лисью морду на капоте. А потом, на мгновение, руль поворота.

На руле поворота белели ряды маленьких значков. Короткая черта, над ней четыре палочки. Ещё такая же. И ещё. Ниже другие, с одним длинным стволом.

Счетверённые установки. Пушки. Он их считал. Каждую позицию, которую выбил, он рисовал у себя на хвосте.

Ветров дал вслед короткую. Мимо. Немец ушёл свечкой вверх, за ним тянулась тонкая белая полоска. Ведомый пристроился рядом, и пара, не разворачиваясь больше, пошла на запад.

Ветров отпустил спуск.

Стало слышно, как шипит пробитый кожух, как стучит мотор Клавы на холостых, как дышит рядом Малой. Тайгин стоял у борта и смотрел на запад, вслед двум точкам. Белая полоска за ведущим тянулась ещё долго, потом пропала.

— Подбил? — Малой задохнулся. — Ваня, подбил ведь?! Вон, дымит!

— Ушёл.

— Так дымит же!

— Пар. Радиатор зацепил, если повезёт. Дотянет.

— Так это ж минус один!

— Нет, Малой. Это ноль. Ничья.

Малой посмотрел на него с обидой и непониманием, потом на запад, потом опять на него. Ничья ему не нравилась.

***

Хвостовая установка уцелела. Немец бил по ней точно: пробил кожухи, разбил прицел и ранил наводчика, ефрейтора Галиева, в плечо. Галиева уложили на повозку, и он ругался на смеси татарского и русского. Лицо у него было серое, но злое, и санитар уверял, что будет жить, и удивлялся тому, насколько ладно тек мат на смеси двух языков.

Клава отделалась пробитым крылом, расстрелянным зеркалом и дыркой в кабине, в двух ладонях от головы Палыча. Палыч сначала долго ругался над зеркалом, потом заметил дыру, сел на подножку и замолчал. Посидел, глядя на неё, потом полез под сиденье, достал фляжку и сделал два глотка.

Ветров с Малым осмотрели пробитый кожух. Пуля прошла насквозь, ствол цел, но кожух надо было паять. Руки сами нашли в инструментальном ящике кусок проволоки и тряпку, туго замотали пробоину — руки знали и это. Воды оставалось полведра. Малой притащил из ручья ещё два.

До самого вечера колонна шла без налётов. Небо было пустое.

Ветров стоял у установки и смотрел на запад. Лисья морда на капоте. Рыжая, оскаленная. Ряды значков на хвосте. Значков было много. Где-то за каждым из них был расчёт, такой же, как его, который остался лежать у своей установки. Он считал этих людей у себя на хвосте. Рисовал аккуратно, по трафарету, наверное. Немец же.

Тайгин сел рядом на короба. Долго молчал, потом заговорил сам.

— Зверь это был.

— Лис.

— Лис. — Тайгин кивнул. — Лиса бить трудно - он подранком уходит, а потом возвращается. На то же место. Туда, где его не добили. Злой возвращается, хитрый.

— Значит, вернётся.

— Вернётся. — Тайгин посмотрел на него внимательно и спокойно. — Он тебя запомнил, Вань.

Ветров снова посмотрел на запад, где небо уже наливалось вечерним цветом.

— Я его тоже.

Глава 5

Деревня называлась Ключи, и ключей в ней было два: колодец посреди улицы и родник под горкой у пруда. На второй день марша колонна встала здесь на полуденный привал. Лошадей повели поить, кухня задымила у колодца, пехота разлеглась по тени вдоль плетней и сразу уснула.

Ветров выбрал для Клавы место на плотине у пруда, на западном краю деревни. Отсюда было видно небо во все стороны и большак, по которому пришли. Курбатов разрешил выбирать самому, и Ветров выбирал с удовольствием.

Палыч заглушил мотор, вылез и обошёл Клаву кругом. Остановился у левого крыла, потрогал пальцем дырку от пули, потом пустое место, где было зеркало.

— Лиходей, — сообщил он небу. — Рыжий лиходей. Попадись ты мне на земле.

— На земле он тебе не попадётся.

— Кто знает? Я подожду. Я терпеливый.

Палыч снял гимнастёрку, намочил в пруду, выжал и надел обратно мокрой. Блаженно зажмурился и ушёл к колодцу, откуда пахло кашей.

Малой сидел на коробах и в пятый раз за утро спрашивал у проходящих, который час. Часов в колонне было мало, на расчёт ни пары. Малому никто не отвечал, а он всё равно спрашивал: ему нравилось знать время.

Тайгин лежал на спине в траве у колеса, сдвинув пилотку на глаза. Ветров решил, что он спит. Потом Тайгин снял пилотку и сел.

— Моторы.

Ветров прислушался. Над деревней висел обычный полуденный шум: ржали лошади, гремели котелки, кто-то колол дрова. А под ним, далеко, на самом краю слуха, жужжало. Много моторов, мелких, неровных, с подвыванием на подъёме.

Шли они по земле, с севера, со стороны полевой дороги, которая уходила через рожь к дальнему лесу.

«Мотоциклы. Разведка. Прорвались».

В июле сорок первого немецкие мотоциклисты шныряли по советским тылам, где хотели. Громов много об этом читал. Отсюда всё выглядело проще: никакого фронта вокруг не было, были дороги, по которым ездили все.

— Малой, ленты. Ерофей, Палыча сюда. Бегом.

Тайгин уже бежал к колодцу. Ветров развернул установку на север и опустил стволы. Небо из прицела ушло, в кольце появилась улица, а за ней плетни, огороды и крыши. Сараи, баня, яблони. Дорога с севера входила в деревню где-то позади этих огородов, и оттуда, с плотины, её было не видно совсем.

Жужжание выросло, раскатилось, и в нём ударила короткая очередь, а следом длинная.

У колодца заорали. Пуля звякнула по котлу на кухне, и из пробоины плеснуло пшёнкой. Пехота у плетней вскакивала, хватала составленные в козлы винтовки, падала обратно. Лошадь у колодца оборвала повод и понеслась по улице, волоча за собой ведро. Посреди всего этого бежал Палыч, в мокрой гимнастёрке, с котелком каши в руке, и котелок он не бросал.

— Кто?! Где?! — Он с разбегу ввалился в кабину. — Котелок подержи!

Малой подержал.

Ветров прикинул: немцы вышли к деревне с севера и бьют вдоль улицы из коляски, через огороды. Сколько их, не видно. Минута, и они въедут на улицу и пройдут колонну насквозь. Колонна стоит, люди только поднимаются по тревоге, винтовки в козлах, а на плотине стоит единственное, что может эти мотоциклы остановить, и стоит оно спиной к бою.

— Палыч, видишь сарай с белой трубой?

— Вижу.

— За ним огород, за огородом улица. Надо туда. Встать на улице боком к ним.

Палыч посмотрел на сарай, на плетень, на огород с капустой, на Ветрова.

— Там же плетень.

— Вижу.

— И капуста.

— Вижу.

Палыч помолчал, потом сплюнул в окошко, положил ладони на руль и наклонился к нему.

— Ну, Клавдия. Держись, девка.

Клава завелась с пол-оборота, слетела с плотины, развернулась на месте и пошла через огород.

Плетень она взяла грудью. Хрустнуло, затрещало, через кабину полетели жерди. Капуста легла под колёса. Из-под самого бампера с возмущенным квохтаньем вылетели куры. Малой, держась одной рукой за борт, а другой за котелок, проорал что-то восторженное и неразборчивое. Ветров стоял у установки, согнув колени, и ловил в кольцо проём между сараем и баней, где через секунду откроется улица.

У сарая Палыч ударил по тормозам и вывернул руль. Клава пошла юзом по мокрой траве, развернулась и встала ровно боком к улице.

Улица открылась целиком.

По ней шли мотоциклы. Пять, нет, шесть, с колясками, по двое в ряд. В колясках пулемёты, пулемётчики в касках и очках бьют вдоль улицы, по колонне. Ещё двое сзади, на въезде, только выворачивают из ржи. Метров сто пятьдесят. На улице никого, кроме них.

Первый мотоциклист увидел полуторку, вылетевшую из огорода. Ветров видел, как у него открылся рот.

Ветров нажал на спуск.

Счетверённый «максим» создавали против самолётов, но по мотоциклам на открытой улице, со ста пятидесяти метров, он работал ещё лучше. Четыре трассы прошли вдоль улицы на высоте колясок. Передний мотоцикл кувыркнулся, второй врезался в него. Третий вылетел на обочину, перемахнул канаву и с размаху въехал в плетень. Пулемётчик четвёртого успел развернуться, по борту Клавы стукнуло, и над ухом Ветрова что-то свистнуло. Ветров перевёл стволы на него. Пулемётчик пропал из коляски. Экипажи двух последних посыпались с сёдел в канаву.

Задние двое у въезда развернулись на месте и рванули обратно в рожь. Ветров довёл огонь вслед, по дороге, длинной, пока стволы не упёрлись в угол бани. Один мотоцикл слетел с колеи. Второй ушёл.

На улице стало тихо. Дымился перевёрнутый мотоцикл, крутилось в воздухе колесо, из канавы кто-то стрелял, коротко, из пистолета. Оттуда же, из канавы, мелькнули две каски.

— Эй! — донёсся из-за плетней знакомый голос. — Зенитчики! Не стреляйте, тут наши!

Из-за плетней на улицу вывалилась пехота: с винтовками наперевес, с матом. Впереди всех бежал рыжий здоровяк без пилотки. Он махнул прикладом над канавой, и пистолет там замолчал. Через минуту из канавы подняли двоих немцев с поднятыми руками, без касок, в серой пыли.

Гришка выпрямился над канавой, посмотрел на улицу, на мотоциклы, на Клаву поперёк огорода. Потом нашёл глазами Ветрова.

— Ванька, это ты, что ли?

— Я.

— Из зенитки? По мотоциклам?

— А по чему ещё? Самолётов не было.

Гришка открыл рот, закрыл, хлопнул ладонью по борту Клавы и пошёл сдавать пленных, мотая головой.

Ветров разжал пальцы. Палыч сидел в кабине, не снимая рук с руля, и смотрел перед собой. Потом медленно повернулся к Малому.

— Котелок цел?

Малой гордо поднял котелок. Каша в нём даже не просыпалась.

— Вот, — Палыч забрал котелок. — Вот это я понимаю расчёт.

***

Пехоту отвели к околице, выставили посты по всем дорогам. Двоих пленных увёз на подводе куда-то в голову колонны хмурый капитан из штаба. Хвостовая установка, с замотанными кожухами и новым наводчиком, вылезла на северный край деревни. Немцы больше не появились.

На улице остались шесть мотоциклов. Четыре разбитые, два почти целые.

Палыч обошёл их все, медленно, вдумчиво, заложив руки за спину. Возле одного, серого, с коляской, почти без царапин, он остановился надолго. Присел, заглянул под бак, потрогал рукоятку газа, покачал мотоцикл за руль. Вздохнул.

— Хорошая машина? — Тайгин встал рядом.

— Машина, — Палыч погладил бак, — хорошая. Чистая. Немец, он к железу с понятием. Ты глянь, Ерофей, какой тут поплавок. Какой карбюратор.

За его спиной громко брякнуло: с бампера Клавы сполз обломок плетня и ударил по железу. Палыч дёрнулся и обернулся.

Клава стояла поперёк огорода, с переломанным плетнём на бампере, с пробитым крылом, с капустным листом на капоте. Палыч долго смотрел на неё.

— Не начинай. Ничего такого. Посмотрел просто.

Он убрал руку с немецкого бака и пошёл к Клаве, снимать с бампера плетень.

Трофеями занялся Ветров. С ближнего мотоцикла он снял пулемёт: длинный, ухватистый, с сошками, на турели. «Эм-гэ тридцать четыре. Хорошая машинка». Руки Ваньки Ветрова этот пулемёт не знали. Руки майора Громова держали его дважды, на занятиях по иностранному оружию. Хватило, чтобы снять с турели и разобраться с лентой.

В коляске нашлось ещё много хорошего. Две жестяные коробки с лентами. Ранец. В ранце бритва, мыло, кусок колбасы в бумаге, губная гармошка. Ветров передал гармошку Малому. В другой коляске нашлись фляжка со шнапсом, которую Палыч конфисковал как медицинское средство, и картонный ящик, а в ящике — банки.

Банки были плоские, жестяные, с орлом на крышке. Палыч вскрыл одну ножом, понюхал и просиял.

— Мясо. Ребята, мясо.

Делили на подножке Клавы, по-честному, под присмотром Палыча. Палыч ставил банки рядком, одну к одной, и раскладывал. Каждому по банке. Ещё по банке каждому на завтра. Остальное в запас, под сиденье, в мешок.

— Под сиденье — это, значит, кто распоряжается? — Палыч подумал. — Значит, я.

— Это база, — одобрил Ветров.

— Какая база?

— Правильно, говорю.

Палыч покосился на него, потом на банки.

— Ну, база так база.

Малой ел тушёнку прямо из банки, щепкой, зажмурившись. Тайгин ел медленно, вдумчиво, отрезая по кусочку ножом. Палыч съел половину и вторую половину отложил. «На вечер. С картохой». Ветров ел и думал, что ничего вкуснее не пробовал лет двадцать. Тело Ваньки Ветрова мяса не видело с июня.

В кармане немецкого ранца, когда Ветров уже хотел его выбросить, что-то звякнуло. Он сунул руку и вытащил часы. Наручные, на чёрном кожаном ремешке, со светящимися стрелками. Часы шли.

«Три сорок две. Наконец-то».

Он повертел их в руке. Рука сама потянулась застегнуть ремешок на запястье. Потом он посмотрел на Малого. Малой смотрел на часы.

Ветров протянул их Малому.

— Держи.

Малой не взял. Он смотрел на часы, потом на Ветрова, потом опять на часы.

— Мне? Насовсем?

— Насовсем. Будешь в расчёте за время отвечать. Должность такая.

Малой взял часы обеими руками. Застёгивал ремешок долго, пальцы не слушались. Потом поднёс запястье к уху и замер, слушая, как тикает.

— Вань, три сорок четыре.

— Хорошо.

Через минуту:

— Три сорок пять.

— Малой.

— Чего?

— Говори, когда спрошу.

Малой кивнул и до самого вечера ни разу не открыл рта - только иногда поднимал руку к уху и слушал.

***

Курбатов приехал на мотоцикле, когда солнце уже клонилось к лесу. Слез, прошёлся по улице. Оглядел разбитые немецкие мотоциклы, переломанный плетень, Клаву с капустным листом, который Палыч так и не снял. Остановился у пустой турели.

— Пулемёт где?

— Какой пулемёт, товарищ старший лейтенант?

Курбатов посмотрел на Ветрова. Потом на кузов, где под брезентом, поверх коробов с лентами, лежало что-то длинное. Потом опять на Ветрова.

— С турели.

— Не могу знать. Пехота, может, взяла?

— Пехота. — Курбатов прищурился. — Ладно. Пехота так пехота. Если пехота его кому-то вдруг отдаст, пусть патроны к нему тоже прихватит. Без патронов он железка.

— Есть передать пехоте.

Курбатов сел на подножку, снял фуражку и вытер лоб. Сидел долго.

— Значит, так. Колонна пойдёт дальше без нас. Батарею забирают: тебя, меня, хвостовую. Через два часа выходим.

— Куда?

— На Днепр. Соловьёва переправа. — Курбатов надел фуражку обратно. — Там дорога на Ярцево и Смоленск, одна-единственная, и все по ней идут, туда и обратно. Немец её бомбит каждый день, с утра до ночи, без выходных. Зенитчики там были. Позавчера.

Он встал.

— Херово там, но с нами будет чуть лучше.

Глава 6

К переправе шли ночью. Впереди Клава, за ней одиннадцать полуторок со снарядами и патронами, которые Курбатов где-то по дороге взял под охрану, в хвосте вторая установка. Фар не зажигали. Палыч правил по белой пыли большака, а Тайгин сидел рядом и подсказывал повороты.

Переправу Ветров учуял раньше, чем увидел. Сначала потянуло гарью, потом болотом, потом тем тяжёлым сладковатым запахом, который ни с чем не спутаешь. Потом лес кончился, и внизу открылся Днепр.

Светало. Река здесь была неширокая, медленная, с песчаными косами и ивняком по берегам. Через неё тянулись два низких понтонных моста, наведённых сапёрами. Один был цел. Второй посередине обрывался, и его обломки колыхались на воде. Ниже по течению в реке стояли машины: кузов, кабина, колесо, торчащее из воды. Опрокинутая повозка. Лошадь на отмели.

Оба берега были изрыты воронками, старыми и свежими, до самой кромки леса. На северном, дальнем, к мостам спускалась дорога, и по ней уже шли, хотя едва рассвело: машины, повозки, пехота, раненые на носилках, гурт коров, отбившийся от какого-то колхоза. У моста всё это сбивалось в пробку, и регулировщик с красным флажком орал так, что слышно было на этом берегу.

На южном берегу вдоль дороги стояли зенитки. Ветров насчитал два «максима», одну пушку без колеса и одну воронку там, где, судя по разбросанным гильзам, стояла третья установка.

«Позавчера», — вспомнил он.

— Хорошее место, — Палыч оглядел реку. — Курортное.

***

Капитан Сомов встретил батарею у моста. Он стоял на пригорке, откуда было видно обе стороны, заложив руки за спину. Гимнастёрка на нём была новая, подворотничок свежий, сапоги чищеные, и на переправе, где все остальные были одного цвета с землёй, это бросалось в глаза издалека.

Память Ваньки подсказала немного. Капитан Сомов, командир дивизиона, строгий, любит, чтобы по уставу. Ванька его видел два раза, оба раза издалека и оба раза старался в это время оказаться где-нибудь ещё.

Курбатов доложил. Сомов выслушал, не перебивая, кивнул и показал рукой на дорогу у моста.

— Батарею поставите здесь. Обе установки вдоль дороги, интервал сто метров, секторы на запад. Круговая оборона, щели для расчётов, маскировка. Как положено.

— Есть.

— Вчера налёт был в десять двадцать, позавчера в девять сорок. Сегодня ждём к десяти. Расчёты на местах с восьми ноль-ноль. Всё.

Он повернулся и пошёл к штабной землянке, аккуратно обходя лужи.

Курбатов посмотрел ему вслед и повернулся к Ветрову. Ветров стоял у борта Клавы и смотрел на реку.

— Говори.

— Они идут на мост. Река сверху — лучший ориентир, по ней и заходят. С запада, против течения, или с востока, по течению. Утром солнце с востока, значит, с востока. Пикируют на мост и выходят дальше по курсу, вниз по течению. Над водой, низко.

Он показал рукой. Ниже моста, метрах в шестистах, от южного берега в реку выдавалась песчаная коса, заросшая ивняком.

— Туда. На косу. Они из пике выйдут прямо над ней.

Курбатов долго смотрел на косу. Потом на дорогу у моста, где Сомов велел встать. Потом на воронку на месте третьей установки.

— Капитан сказал — вдоль дороги.

— Вдоль дороги стояли позавчера.

Курбатов хмыкнул.

— Вторая установка встанет, где сказано. Ты — на косу. Если капитан спросит, ты выдвинут для прикрытия моста с фланга по моему приказу. Если спросит, почему без его ведома, отвечу сам.

— Есть.

— И вот ещё что, Ветров, — Курбатов понизил голос. — Если они на косу сегодня не придут… - показал мощный кулак.

***

На косу Клава спустилась с трудом. Палыч провёл её по краю обрыва, через ивняк, по мокрому песку, ругаясь на каждом метре и обещая Клаве, что после войны лично отвезёт её на курорт, где нет ни песка, ни немцев. Встали в самой гуще ивняка, мордой к берегу, кузовом к реке. Тайгин нарубил веток.

Отсюда мост был виден целиком, от берега до берега. За ним река уходила вверх, на восток, к солнцу, а здесь текла мимо косы на запад, между лугов.

Ветров прикидывал, где они выйдут. Пикировщик бросает бомбы с высоты метров семьсот, потом тянет на себя и выходит из пике метрах на трёхстах. За это время он пролетает вперёд по курсу метров пятьсот-шестьсот. Значит, выход здесь. Над косой, над водой, низко, брюхом к ним.

Ведро нашлось одно, мятое, и Ветров велел Малому отдраить его песком.

— Зачем?

— Вода в кожухах закипит. Будешь доливать из реки.

Малой посмотрел на реку, до которой было шагов десять по песку, потом на ведро.

— Под бомбами?

— Под бомбами. Бомбы будут на мосту. Здесь будем только мы.

Малой подумал и кивнул. Поставил ведро у колеса, рядом с коробами.

В девять с небольшим Малой поднял руку к уху.

— Вань. Девять четырнадцать.

— Хорошо.

В девять двадцать две Тайгин встал на кабину.

— Идут. Много.

***

Ветров считал, сбился и начал снова. Три девятки, одна за другой, с интервалом минуты в две, высоко над лесом на западе. Выше всех, совсем крохотные, ходили кругами два истребителя.

«Двадцать семь. Плюс прикрытие. Позавчера хватило меньше».

На переправе заорали. Регулировщик замахал флажком, пробка у моста задёргалась, люди посыпались с дороги в стороны, в воронки, в ивняк. Стадо коров ломанулось к реке. На южном берегу застучал «максим» Сомова, по первой девятке, хотя до неё было километра три.

Первая девятка прошла над рекой, развернулась над восточным лесом и пропала в солнце, ровно так, как и должна была.

— Малой. Ленты.

— Есть ленты.

С востока пришел нарастающий вой. Ведущий первой девятки вывалился из солнца на мост почти отвесно. За ним второй, третий, цепочкой, через равные промежутки, все в одну точку, все по одной линии. Ветров видел, как от брюха ведущего отделилась капля и как самолёт начал тянуть нос.

Над мостом встал столб воды. Второй. Третий. Мост качнуло, понтоны заплясали, но мост остался стоять.

Ведущий вышел из пике над рекой, низко, тяжело, ровно над косой. Ветров встретил его.

Трассы ушли вверх, и самолёт вошёл в них, ещё задирая нос. Четыре ствола в упор, с трёхсот метров, в брюхо, в мотор, в кабину. «Юнкерс» дёрнулся, нос пошёл вниз, и он врезался в Днепр метрах в двухстах ниже косы. Вода поднялась белым кустом и опала. На поверхности закрутилось масляное пятно.

— Минус один!

Ветров не ответил. Второй уже был над мостом. Ветров перевёл стволы на точку выхода и ждал.

Второй бросил бомбы, но бросил выше, чем ведущий, на полсекунды раньше, и бомбы легли в реку перед мостом. Из пике он вышел тоже выше, чем ведущий, и вышел в стороне от косы, над лугом. Пилот видел, что стало с ведущим. Ветров дал по нему короткую вслед и отпустил.

Третий бросил ещё выше и ещё раньше. Его бомбы ушли в северный берег, в пустую воронку.

«Работает. Видят трассы на выходе, боятся и бросают раньше. Мажут».

Кожухи шипели. Пар шёл над установкой.

— Малой! Воду!

Малой схватил ведро и побежал к реке по песку, пригнувшись. Зачерпнул, побежал обратно, расплёскивая половину. Вой нарастал. Малой лез в кузов с полуведром, Ветров отворачивал пробку на кожухе. Вода пошла внутрь, и от кожуха рвануло паром, обдало обоих, но вода пошла.

— Ещё!

Малой снова побежал.

Четвёртый. Пятый. Ветров бил по каждому на выходе, коротко, только чтобы трассы прошли рядом. Каждый следующий бросал выше и раньше, каждый мазал. У моста вода стояла столбами, понтоны качало, кто-то кричал, но мост стоял.

Вторая девятка зашла иначе. Её ведущий, видимо, слышал по радио, что делается на выходе. Он не стал пикировать на мост с востока. Он развернулся над рекой и зашёл с запада, против солнца, вверх по течению.

— Сзади! — Тайгин стоял на кабине и показывал на запад. — С заката идут!

Теперь выход был у них за спиной, над лесом на востоке, и коса оказалась у немцев на входе. Ветров выругался про себя. Немцы тоже умели думать.

— Палыч, мотор!

Клава взревела. Ветров развернул установку назад, на восток, за мост, туда, где пикировщики выйдут над лесом. Далеко, под тысячу метров. Плохо, но не безнадёжно.

Ведущий второй девятки пошёл вниз. Ветров не стал его ждать на выходе. Ведущий падал на мост, уходя от косы, и Ветров повёл кольцо дальше, за мост, на линию, где тот начнёт тянуть на себя. Длинная, во все четыре ствола, в пустой воздух, на упреждение.

Самолёт вошёл в трассы в нижней точке. Дёрнулся. Бомбы ушли в реку, далеко за мост. «Юнкерс» вытянул, но вытянул криво, задымил, накренился на левое крыло и, не набирая высоты, потянул на восток, к лесу. Ветров видел, как он идёт всё ниже, ниже, как задевает вершины сосен и проваливается за них. Над лесом поднялся чёрный столб.

— Минус… — Малой стоял с полным ведром и задыхался. — Минус два! Ваня! Это ж минус два!

— Минус один. И ещё минус один.

— Так это ж одно и то же!

— Не одно. Каждого отдельно считаем.

Малой подумал над этим, расплескав полведра, и полез доливать кожух.

Остальные девятки работали уже плохо. Кто-то бросал с большой высоты, кто-то бросал не доходя, кто-то бросил вообще в лес. Наверху пара истребителей прикрытия спустилась пониже, покружила над рекой, высматривая, откуда бьют. Ветров затих и не стрелял, пока истребители не ушли. Над рекой висел дым. Мост качался, на нём горела одна повозка, сапёры уже бежали к ней с баграми.

Немцы собрались в строй над западным лесом и ушли. Двадцать пять, один дымил.

Переправа стояла.

Ветров отпустил рукоятки. Ладони не разжимались, пришлось отлеплять их от рукоятей. Кожухи шипели. Вокруг Клавы на песке желтым, горячим ковром лежали стреляные гильзы. Малой сидел на дне кузова с пустым ведром на коленях и смотрел в одну точку. Палыч в кабине снял пилотку и вытирал ею лицо.

— Отработали.

На воде ниже косы ещё крутилось масляное пятно.

***

Курбатов пришёл на косу пешком через час. Долго стоял, смотрел на гильзы, на реку, на Клаву. Потом сел на подножку.

— Один в реке. Видели с моста двести человек. Второй за лесом, в километре. Его уже нашли. Номер на хвосте разглядели, лётчик сгорел, стрелок живой, сломал обе ноги, его в штаб повезли. — Он помолчал. — Позавчера они мост разбили с первого захода. Вчера тоже. Сегодня мост стоит. Сапёры говорят, ни одной бомбы в сам мост. Все рядом.

— Они на выходе боялись. Бросали раньше.

— Сапёры тоже так говорят. — Курбатов достал папиросы, закурил. — Вечером построение. Будет благодарность перед строем. Тебе и расчёту. От меня.

— Служу Советскому Союзу.

— Подожди служить. — Курбатов выпустил дым. — Там ещё Сомов будет.

***

Вечером батарею построили на лугу за дорогой. Батарея была маленькая: два расчёта, водители, связист, кашевар. Пятнадцать человек. Курбатов вышел перед строем, Сомов встал чуть в стороне, заложив руки за спину.

— Младший сержант Ветров. Расчёт младшего сержанта Ветрова. Выйти из строя.

Они вышли - Ветров, Тайгин, Малой, Палыч. Малой тянулся изо всех сил, чуть не на цыпочках.

— За умелые действия при отражении налёта на переправу, за два сбитых самолёта противника и сохранение переправы объявляю благодарность.

— Служим Советскому Союзу!

Малой выкрикнул это громче всех и на полслога раньше.

Курбатов кивнул, отступил на шаг. И тут заговорил Сомов.

— Отмечу, товарищи. Сегодня дивизион действовал слаженно и организованно. Все расчёты вели огонь. — Он прошёлся вдоль строя. — Два сбитых самолёта противника — результат работы всего дивизиона. Огонь вели все установки, кто именно поразил цель, в таких условиях установить невозможно. Поэтому сбитые идут на счёт дивизиона. Так положено. Это справедливо.

В строю кто-то кашлянул.

Ветров стоял смирно и смотрел прямо перед собой. Перед глазами у него стоял пулемёт Сомова на дороге у моста, который начал стрелять по первой девятке с трёх километров.

— Вопросы?

Вопросов не было. Курбатов стоял с каменным лицом.

— Разойдись.

Строй рассыпался. Сомов ушёл к землянке, не оглядываясь, ступая аккуратно, обходя лужи. Малой стоял посреди луга, красный, со сжатыми кулаками.

— Вань… Это ж… Это ж ты их! Ты! Все видели! Его пулемёт вообще… он вообще в небо пулял, в белый свет!

— Знаю.

— Так чего ты молчал?!

— А что сказать?

Малой открыл рот и не нашёл.

Ветров посмотрел вслед Сомову. Чистые сапоги, свежий подворотничок, руки за спиной. Готовый мем. Сомов на фоне горящего «юнкерса», подпись: «Когда весь проект сделал ты, а на планёрке начальник говорит „мы“».

Тайгин подошёл, встал рядом, закурил.

— Этот хуже лиса.

— Почему?

— Лис спереди приходит.

Курбатов подошёл последним. Постоял, глядя на реку, где на закате ещё поблёскивало масло.

— Сбитых тебе не будет, Ветров. Сомов их забрал в общий котёл. Так у нас бывает.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Ничего ты не понял. — Курбатов повернулся к нему. — Завтра они прилетят снова. Послезавтра тоже. И каждый день, пока мост стоит. Сомов будет записывать. А ты будешь сбивать. Посмотрим, кто первый устанет.