Егор Небо

Маяки

Глава 1

Егор Neбо

Маяки

Глава 2

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

18+

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 3

Оглавление

Маяки

Егор Neбо «Маяки» Роман

Часть первая «Опережение событий»

Опережение событий. Письмо Маргарите, 2012 года рождения. Письмо первое

Опережение событий. Письмо Маргарите, 2012 года рождения. Письмо второе

Четвёртое. Передать мальчику книги и фотографию ладони. По-моему, очень просто

Ничего не бойся

Егор Neбо

Часть вторая «События»

19. Имя компьютера «Иона Махаури». Папка «Материалы». Файл «Дарья Веснина». Выдержка

Глава 4

Егор Neбо

«Маяки»

Роман

Глава 5

Часть первая

«Опережение событий»

Глава 6

—

Через полчаса в мою дверь действительно позвонили.

Я открыл. На пороге стоял человечек с небольшим чемоданом в руках. Человечек был узкоплеч и мал ростом, но выглядел очень ухоженно и даже, пожалуй, модно.

— Александр Николаевич, вам звонил я, — человечек ни секунды не сомневался в том, кто открыл ему дверь.

— Да-да. Проходите, — я посторонился, давая проход человечку.

— Благодарю вас.

Человечек прошел. Снял в прихожей туфли, вопросительно взглянул на меня.

— Эээ… В комнату? — ответил я поднятым бровкам узкоплечего господина. Сейчас я был зол на себя за то, что даже не придумал, где принимать гостя. Те полчаса, что прошли в ожидании после такого внезапного звонка, я совершенно бесцельно слонялся по квартире и думал о чём угодно, только не об этом.

— Ну, или в кухню, — замялся я. Квартира у меня была достаточно просторная, но практически без мебели. Сидеть, конечно, лучше было на кухне.

— В кухню, так в кухню, — человечек повернулся и бодро направился туда впереди меня по длинному коридору. — Меня зовут Борис. Борис Шепетинский, — сказал он спиной. — Не слыхали?

— Мнэээ…

Нет, такой фамилии я не слыхал.

Вошли в кухню. Тут тоже все было без излишеств. Кресло-качалка, стол, угловой диван, пара стульев.

Гость поставил чемоданчик на угловой диван, сам бесцеремонно уселся в моё кресло-качалку и вытянул ноги.

— Не слыхали, — удовлетворенно сказал гость. — Ничего удивительного.

Я неловко улыбнулся.

— У вас, кажется, курят? — гость уже доставал пачку. Я кивнул и посмотрел, как далеко от человека, который представился Борисом Шепетинским, стоит пепельница. Пепельница стояла как раз. Я потянулся за своими сигаретами, но гость предупредительно протянул пачку. Я поколебался, но потом вытянул себе одну сигарету. Пачка была явно лучше моей, с незнакомым, богатым названием.

— Итак, кто вам передал сведения про Маяки? — произнося это, гость ловко раскрыл свой чемоданчик, вынул из него пистолет и положил возле себя на стол. Стволом ко мне.

Спичка в моих руках догорела и стала жечь пальцы. Я остолбенело смотрел на пистолет. Спичка потухла.

— Вы курите-курите, — Борис одним движением выпрыгнул из кресла, зажег и поднёс зажигалку к сигарете. Затянуться я отчего-то не мог. Курить перехотелось.

— Ну что же вы, — человечек не переставал держать поднесенную зажигалку, хоть она больше и не горела. Он улыбнулся и дружелюбно склонил головку набок. — Александр Николаевич…

Зажигалка снова загорелась. Усилием воли я взял себя в руки и, наконец, затянулся. Борис Шепетинский снова запрыгнул в кресло.

— В каком смысле? — я в оцепенении выпустил дым. Сам этот вопрос о Маяках я понимал очень смутно, но Шепетинский явно ждал ответа.

— Так в прямом. В самом, что ни на есть, прямом.

Я посмотрел на ствол пистолета, из которого в любой миг могла выпрыгнуть смерть и незамедлительно меня убить. Мысль об этой перспективе несколько затрудняла ответ.

— Вы не из библиотеки Конгресса США, — наконец сдавленно понял вслух я.

— Не из библиотеки, вы совершенно правы, — человечек снова приветливо улыбнулся. — Но откуда я — не имеет совсем никакого значения, Александр Николаевич. Вы отвечайте, пожалуйста, на вопрос.

Он вел себя так, словно никакого пистолета на столе и не существовало.

— Ну? — повторил Шепетинский. — Так кто и когда вам передал сведения о Маяках?

Я посмотрел на человечка, и до меня наконец стал доходить смысл его вопроса. Если дело действительно в этом…

— Да никто мне ничего не передавал! — я почему-то вдруг решил, что убивать меня никто не собирается, и повысил голос.

— Правда? — спросил мой гость.

Я посмотрел на пистолет, потом решил, что чёрт с ним, с этим пистолетом. Потом я перевел взгляд на Шепетинского.

— Истинная. Хотите, побожусь?

По всему было видно, что человечек не хотел, чтобы я побожился. Он ждал продолжения моего доклада. Я, пожав плечами, оказал Шепетинскому эту любезность.

— Да я даже не понимаю, о чем вы говорите! Я… Я смотрел в окно, не помню, какого числа, даже уже не помню, какого месяца. Смотрел-смотрел. На кресле на своём качался. Как вот вы сейчас, — я показал на гостя. — И придумал.

Я затянулся. Выпустил дым. Посмотрел на человека, который представился Борисом Шепетинским, и уточнил:

— Ну, про Маяки.

—

Сейчас, наверно, стоит пару слов сказать о том, отчего я пускаю к себе в квартиру совершенно незнакомых людей, у которых может оказаться чемоданчик, в котором лежит пистолет.

Ответ простой: от тщеславия. Но ответ этот настолько же простой, насколько ничего и не объясняющий. Однажды в ноябре, да что там однажды, прямо сегодня, когда за окном с серого неба шёл дождь, у меня в телефонной трубке раздался звонок с незнакомого номера.

— Да-да, — ответил я.

— Здравствуйте, — сказал незнакомый голос, звонящий с незнакомого номера.

— И вам. Не хворать, — я не очень люблю такие звонки. Как правило, это или реклама, или звонок со старых работ. А может, чего ещё похуже, о чем я старался не думать.

— Это Александр Николаевич? — засомневался голос.

— Это Александр Николаевич, — сразу сознался я.

— Прекрасно, — голос, кажется, обрадовался. — Вам звонит представитель библиотеки Конгресса США в Восточной Европе.

Ага, понял я. Шутка. Так себе шутка, надо сказать. Но поговорим, может, дальше пошутят смешнее.

— Так, — ответил я.

— Мы имели счастье ознакомиться с вашей книгой, — голос сделал паузу.

— Очень хорошо, — подбодрил я.

— И хотели бы приобрести некоторый тираж дополнительно.

— Вы не представляете, как я рад, — ответил я.

— И я, и я рад, Александр Николаевич! Когда я могу подъехать к вам для того, чтобы подписать необходимые бумаги?

Шутка получалась какой-то затянутой и совершенно несмешной. Но нужно было дать шанс неизвестному пока мне юмористу.

— Приезжайте прямо сейчас. Я дома, — мне было интересно, как голос выпутается из этой ситуации.

— Как всё удачно складывается, — к моему удивлению, голос действительно, кажется, был счастлив. — Проспект Притыцкого, 36, квартира 105, правильно?

— Правильно.

— Я могу быть у вас через полчаса.

Тут я в первый раз за разговор немного растерялся. Чем, интересно, это всё должно закончиться?

— Послушайте, — попытался я хоть что-то понять. — А сколько вам нужно экземпляров?

— Так на месте всё и обсудим, Александр Николаевич?

— Ну… — замялся я. Кто это? Не библиотека же Конгресса США приедет сейчас ко мне домой. Даже все моё тщеславие не могло допустить такой мысли. Хотя этот голос откуда-же то знает и про библиотеку… И мой адрес… Неужели? Не может быть. А вдруг?

Моя несбывшаяся надежда на писательскую славу затаила дыхание. Я протянул:

— Эээ… Ну, приезжайте.

После этого я положил трубку.

Меня зовут Александр Николаевич, мне 36 лет, зарабатываю на жизнь я в основном тем, что пишу сценарии для телевизионных сериалов. Работа не очень яркая и вряд ли приносящая пользу обществу. Хотя бы потому, что тех сериалов, для которых я пишу, сам я стараюсь не смотреть.

Но уж как есть, так есть. С детства я хотел быть писателем, но зарабатывать на жизнь писательским трудом у меня не получилось, как не получается у всех Крупных Современных писателей*. Так вот, я выбрал сценарную работу — в конце концов, это тоже буквы, и даже в работе над сериалами есть проблески творчества. Результаты таких проблесков при окончательном монтаже сериального кино, как правило, выкидывают, но в этом я уже никак не виноват. Здесь, в сценарной работе, мне удавалось продавать себя, свой жизненный опыт по капле. На эти сценарии вполне хватало и такого количества. Когда же я писал книгу, я выливал туда целый каструль моего опыта, ведро. Было очень обидно, что это никого не интересовало. И что за это никто не хотел платить мне тех страшных миллионов, о которых я мечтал, как мечтает об не весть откуда взявшихся миллионах любой человек с недостаточно развитым уровнем сознания.

*Писатель я «современный» вы сами понимаете отчего, а «крупный» оттого, что вешу 100 килограмм.

Так вот, с детства я хотел быть писателем, поэтому однажды я написал и издал за свои деньги книгу, которая никакого коммерческого успеха не имела. Причин, по которым она не имела успеха, я нашел массу, все они меня одновременно и оправдывали, и делали таким, знаете ли, «писателем не для всех». То есть для себя я решил, что именно этого я и хотел — написать книгу не для массового читателя, а элитарную литературу, которая не всем доступна, но зато идёт от сердца. Без соответствующей раскрутки такая литература продаваться не будет. А так как денег на раскрутку не было, то и продажи были никудышными. Наверняка таким образом себя оправдывает большинство графоманов, которые издают книги за свои деньги. Но что делать, нужно же как-то жить дальше, а не чувствовать себя совершенно бесполезным мудаком.

Вернёмся к книге.

Дело с книгой обстояло так.

Как-то так получилось, что лет в двадцать пять я стал думать, что любовь- это как будто бы самое главное, что может быть в жизни. Самое важное.

Уж не знаю, убедили меня в этом просмотренные кинофильмы, прочитанные книги, ребята с школьного двора или реклама по телевизору- но вот уверовал. Свято и нерушимо. Уверовал в то, что энергия любви- это то, что выше энергии денег, энергии власти, энергии алкоголя и любых наркотиков.

Сам я любить умел очень плохо. Никудышно. Максимум, что я на этом поле мог отыграть- это полюбить девочку одного со мной возраста да и то, уверенности, что это именно любовь, а не самое обыкновенное сексуальное влечение не было никакой. А любить хотелось всё без разбору- и травинку, и лесок, в поле каждый колосок. Тотальной хотелось любви. Христовой. Всеобъемлющей. Я видел, что «любить» вот так вот, тотально — это очень полезный навык для того, чтобы жить счастливо. А кто же не хочет быть счастливым? Мне кажется, таких людей и нет вовсе.

И я стал думать, что же это такое со мной не так. Продумал я таким образом несколько лет, и пришел к выводу, что главное препятствие в течении из меня любви — это моё «я». Нет, не моё «я» даже- а страх того, что это моё я может кто-то испортить- лишить пищи или воздуха, избить, покалечить, на моё это «я» может напасть какая-нибудь неприятная болезнь. Моё «я» могут посадить в тюрьму. Ну и гвоздь программы- моё «я» вполне может взять и вообще помереть.

И я решил, что для того, чтобы научиться любить, для того, чтобы ничто не мешало движению потока энергии моей любви, нужно избавляться сразу от гвоздя программы, от ферзя- от страха смерти. Ведь если о болезнях и тюрьме вспоминаешь как о чем-то разно вероятностном, то страх смерти намертво зашит куда-то в мыслительный процесс- смерть наступит с вероятностью сто процентов. И мысль о смерти постоянно, назойливо, докучливо навещает тебя, а вместе с этой мыслью в душу приходит страх. И съеживает всё в твоей душе и леденит. А какая энергия может двигаться в таких условиях? Да никакая. И уж тем более не может энергия любви.

Так как времени у меня было сколько угодно, ещё несколько лет я продумал над тем, как же избавиться от него- от этого самого страха смерти. Конечно, я занимался ещё тем, что ещё и жил, жил налево и направо, жил так, как живут молодые активные люди в двадцать пять лет, но вместе с этим я все-таки ещё думал. Каждый, кажется, день. Я думал, думал, думал…

А я вам скажу так, что если думать добросовестно- додуматься можно до чего угодно.

И, наконец, однажды я придумал Маяки. Маяки- это такая штука, которая избавляет любого человека от страха смерти, я расскажу о Маяках позже.

Когда я придумал Маяки, мне страшно захотелось поделиться мыслями о Маяках с окружающими.

Я ходил и рассказывал про Маяки знакомым и друзьям. Объяснять про них получалось не очень, потому что Маяки вообще штука сложная. На пальцах, на ходу, рассказать человеку, который спешит на работу, про них вообще невозможно- а вокруг не было никого, кто бы не спешил на работу. Я ещё какое –то время походил и пообъяснял окружающим меня людям, но, когда понял, что дело это совершенно бессмысленное и таким образом я ничего ни до кого не донесу, я решил написать книгу. Ну, а что? Хотел же быть писателем? Вот и будь им.

Ещё за три года я написал книгу, написал, издал и получил на руки тираж.

Тираж в тысячу экземпляров моей книги я привез домой, раздал часть этого тиража друзьям. Потом ещё часть раздал знакомым. Потом я носил несколько экземпляров книги в своём рюкзаке и раздавал её уж совсем малознакомым людям — тому, кто подвезёт на автомобиле, красивым девушкам, если видел, что они читают бумагу, а не электронный носитель, случайным собутыльникам, друзьям друзей и так далее. Всё равно книг оставалось много.

Библиотекарь, которая со мной жила в тот период времени, видела пачки, обтянутые коричневой бумагой, в которых хранилась моя никому не нужная литература, видела мои усилия по её распространению и однажды предложила — слушай, а давай пошлем твою книгу в разные библиотеки мира?

Такая возможность у неё действительно была по роду работы.

— Отчего не давай, давай, — сразу ухватился я за эту мысль. В конце концов, это не друзьям и знакомым раздавать. Тем более, что и друзья, и знакомые, не обеспеченные моим творчеством, кажется, уже закончились.

Библиотекарь подошла к вопросу ответственно, и моя книга попала в Москву и Питер, в Грузию, Молдову, даже в далекую Бразилию и такую же далекую Канаду, но жемчужиной моей коллекции стала библиотека Конгресса США.

Как звучит-то, вы только вслушайтесь — библиотека конгресса США. Это же песня! Теперь я мог всем говорить, что книга моя находится в этой самой библиотеке. И я говорил, конечно. Чувство моей собственной значимости вырастало до неба, я раздувался сразу во все стороны, но это достаточно быстро проходило, через пару минут, не больше. Потому что почти сразу за тем, как я раздувался, я вспоминал, сколько книг у меня купили, чтобы прочитать, и этот факт тонкой иглой пробивал пузырь, поднимающий меня над плебсом.

После звонка незнакомого человека в тот серый ноябрьский день я пришел в волнение.

Я ходил по комнате и то принимался вычислять, кто мог так пошутить, и какова будет развязка этой шутки, то видел себя выступающим на вручении Нобелевской премии по литературе.

То вдруг я начинал размышлять о том, а нет ли тут вообще какого-то злого умысла?

Затем я смотрел на убранство своей квартиры: кровать, ЭВМ, пара тумб, теннисный стол, телевизор, у которого в последний месяц временами пропадал звук, холодильник и электроплита. Денег и ценностей в этой квартире не водилось с той поры, как я начал в ней жить. Какой, к чёртовой матери, может быть тут злой умысел? Пусть приходит.

Ну, и через полчаса, как я уже говорил, в мою дверь действительно позвонили.

—

Человек, который представился Борисом Шепетинским, покачивался сейчас в моём кресле и, не отрываясь, смотрел на меня.

В паузе, которая повисла над нами обоими, было отчётливо слышно, как хотели шуршать настенные часы. Но батарейка там села, и часы только в бессилии подёргивали секундной стрелкой.

— То есть, вы утверждаете, — произнёс, наконец, мой гость, — что концепцию о Маяках вы придумали сами?

— Утверждаю, — утверждал я.

Убивать меня вроде действительно никто не собирался, но чувствовал я себя всё равно неприятно. Как на суде. Как обвиняемый на суде.

Шепетинский ещё немного покачался в кресле, глядя в задумчивости на меня, потом сказал:

— Я, Александр Николаевич, человек легковерный. Отчего много раз страдал в своей жизни…

Ситуация для меня несколько прояснилась. У Бориса была нелёгкая жизнь, наполненная страданиями. Поэтому он пришел ко мне с пистолетом.

— Лично я вам верю, — продолжил Шепетинский. — Но поймите меня правильно. Так как речь идёт не только обо мне… Не могли бы мы проверить ваши слова на вот этом вот аппарате?

Мой гость снова отрыл свой чемоданчик. Чемоданчик сейчас он открыл шире, чем в прошлый раз, и я увидел в этом чемоданчике очень красивые пачки денежных купюр национального банка США. Пачек было несколько, даже, наверное, штук пять, и они магнитом притягивали взгляд. Шепетинский отодвинул пачки, достал какой-то прибор из чемоданчика и снова обратился ко мне.

— Вы, я надеюсь, не против?

Как можно, Борис? Как можно быть против? Я в целом человек не очень-то конфликтный. Даже в некотором роде буддист. А тут — пистолет. И деньги эти мне показались почему-то такими милыми и легкодоступными. И, может быть, даже не просто так оказавшимися в моём доме. Ну и самое главное — мне действительно совершенно нечего было скрывать.

— Да ради бога, — ответил я.

Борис улыбнулся мне как можно дружелюбнее.

— Тогда позвольте вот сюда свою левую руку, — он переложил пистолет на подоконник, поставил прибор на стол и указал мне, куда следует положить мою кисть. Я сделал так, как просил Борис.

— Спасибо, — Шепетинский что-то набрал на сенсоре прибора и замер.

— А о каких людях вы говорите? — нагло спросил я.

— Что?

— Ну вы говорите, что речь идёт не только о вас…

— Позже, Александр Николаевич. Итак. Ваш год рождения?

— 1979.

— Месяц, день?

— 10 октября.

— Корень из 196?

— 14.

— Корень из 1955?

— Не знаю.

Шепетинский неотрывно смотрел на экран прибора.

— В каких ещё библиотеках есть ваша книга?

Я задумался.

— В российском МГУ точно, в Питере, в какой библиотеке, я забыл. В грузинском национальном лингвистическом университете. Остальное знаю только по городам. Кишинев, Рио-де-Жанейро, Монреаль. Кажется, всё.

— Сколько в вашей квартире комнат?

— Две.

— Столица вашей страны?

— Минск.

— Семейное положение?

— Разведён.

— Как ваша книга попала в библиотеки мира?

Я, как мог короче, объяснил про библиотекаря.

— Кто вам рассказал концепцию о Маяках?

— Ну я же говорил вам уже.

— Александр Николаевич…

— Мне никто ничего не передавал. Концепцию о Маяках я придумал сам. Вот этими вот руками.

— Может быть, головой? — не улыбаясь, спросил Шепетинский.

— Может быть, и головой, — легко согласился я. — Хотя записываю я все-таки руками.

— Как зовут вашего библиотекаря?

— Ольга.

— Фамилия?

— На кой чёрт вам её фамилия?

Во-первых, мой библиотекарь крайне отрицательно относился к тому, что я порой упоминал её фамилию вслух или в ЖЖ, где мы с ней и познакомились. Во-вторых, никакой логики в выяснении фамилии библиотекаря я действительно не видел.

— Нам очень нужна её фамилия, будьте так добры.

Я немного поколебался, но назвал её фамилию. В конце концов, я, кажется, имел дело с такими людьми, которые могут узнать эту фамилию и без меня.

— Врёте, — сказал Шепетинский.

Я поколебался снова и назвал фамилию. Теперь уже настоящую.

— Спасибо. Достаточно, — Шепетинский что-то выключил на панели прибора.

Я убрал руку.

Человечек так же ловко, как достал, запаковал прибор обратно в чемоданчик. Взял с подоконника пистолет, положил туда же. Отставил чемоданчик в сторону.

— Александр Николаевич… — Борис посмотрел на меня. — Я, видимо, должен извиниться.

— Ну не стоит, что вы, — я вспомнил о жизни Шепетинского, которая была наполнена страданиями. Представитель библиотеки не обратил никакого внимания на мои слова.

— Простите за весь этот… мм… антураж. Но сами понимаете, такой антураж сильно ускоряет дело. Если вам придут в голову какие-то глупости относительно меня, то имейте в виду, что внизу в машине меня ожидает водитель. А то знаете… Раз уж непосредственной опасности нет, вы вдруг возьмёте и потеряете голову…

— Я постараюсь ничего не терять, Борис, — сказал я. Хотя желание приложить Бориса лицом о стол действительно возникло. Всё-таки я плохой, негодный буддист.

Шепетинский выпрыгнул из кресла-качалки и прошёлся по кухне.

— Вот и хорошо, — произнёс низкорослый человечек. Глядя на него, прохаживающегося по комнате, я подумал, что Бориса специально подбирали таким худосочным. Для того, чтобы особенно внушительно выглядел пистолет. Хотя кто его подбирал? Чего он вообще хочет? Что здесь делает? Теперь мне страшно захотелось услышать ответы на все эти вопросы.

— Может быть, всё-таки расскажете, какого черта вам от меня надо? — спросил я решительно.

Борис улыбнулся.

— Не злитесь, Александр Николаевич. Мне действительно надо то, о чём я вам говорил. Я приехал за вашей книгой.

— Из библиотеки Конгресса США, — напомнил я.

— Вы знаете, самое любопытное, что нашли мы её действительно там. Случайно. Среди американцев тоже есть любопытные люди…

— Не сомневаюсь.

— Да, да. Среди технической литературы и трудов профессоров и докторов наук — вдруг ваша… ммм… книга. То, что её вообще нашли — нелепица, случайность. В таком месте…

Шепетинский замолчал, как будто действительно переживая эту нелепую ситуацию: моя книга — и вдруг в библиотеке Конгресса США.

— В общем, мы её обнаружили, — сказал Борис. — И теперь хотим купить весь остальной тираж. Который ещё остался. Сколько, вы говорите, у вас есть ещё книг?

— Ну, — стал в уме подсчитывать я, — штук четыреста, наверно, ещё есть.

Ляпнул я почти наугад. Но Бориса такая приблизительная цифра устроила.

— Я хочу купить их все. За остаток тиража я дам вам… — здесь Шепетинский, который явно знал цифру, которую сейчас собирался назвать, уже тогда, когда заходил сюда, сделал театральную паузу. — Я дам вам десять тысяч долларов.

У меня немного ослабли колени. Ради этого предложения стоило впускать сегодня Бориса. Мне, наконец, предлагали деньги за мои писательские труды. Хорошие деньги. И было совершенно ясно, что предложение это не шутейное.

— Я… я согласен, — было немного противно от моей алчности и скорости, с которой я это сказал.

Борис помедлил с продолжением разговора.

— Но в этой сделке есть одно небольшое условие.

Интересно, какое. Я почувствовал, что сейчас или доллары придётся отправить на благотворительность, или надо будет переписать 80 процентов текста. Я сказал, как можно равнодушнее:

— Говорите.

Шепетинский посмотрел на меня с видом делового человека, как-то по-новому, по-волчьи. Он понял: я уже в сделке. И теперь мы только обсуждаем подробности.

Борис отошёл от окна, снова сел в кресло. Снова поднял на руки свой чемоданчик, раскрыл его и вытащил красивую, величественную, обаятельную и грациозную пачку долларов США. Положил на стол. Посмотрел на меня.

— Вы больше нигде ничего не публикуете про Маяки. Ни под каким видом. Ни в статьях, ни в журналах, ни даже в социальных сетях. Вообще нигде, понимаете? А мы будем внимательно за этим наблюдать, — Шепетинский медленно подвинул пачку ко мне. — Я вам, Александр Николаевич вовсе бы рекомендовал эту вашу концепцию забыть.

— Концепцию? — я сказал это, чтобы хоть что-то сказать.

— Ну да. Про Маяки. Это можно назвать концепцией?

Я промолчал.

Борис снова полез в свой чемоданчик и достал два листа с машинописным текстом.

— Это договор. Формальность. Ни в какие суды я с ним, конечно же, не пойду. Но лучше будет, если вы его прочитаете и подпишете.

Шепетинский положил листки на стол, наверх положил ручку. И подвинул их ко мне вслед за деньгами.

Глава 7

Опережение событий. Письмо Маргарите, 2012 года рождения. Письмо первое

Привет, Маргарита Стецкая, привет, моя дочка.

Тебе 16 лет, и ты уже совсем взрослая.

Я пишу эти письма, когда тебе было десять лет. А получила ты их только сейчас. Сделано это для того, чтобы ты всё хорошо поняла.

Скорее всего, меня уже нет в живых, Марго, но это совершенно ничего не меняет. Потому что в этих письмах и то, для чего я жил, и то, почему погиб.

Мне понадобится твоя помощь.

Впрочем, куда я спешу, давай обо всём по порядку.

Сначала я хочу открыть тебе одну тайну. Одну, но большую.

Итак, Маргарита, однажды я понял, что я — не человек. Вернее, не совсем человек. Я понял, что я — инструмент.

Инструмент Бога.

Понимаешь, какая штука: у Бога тоже есть инструменты. Такой ящик, как у мастеров из ЖЭСа, которые приходят электричество починить или потёкший кран.

В мире, который создал Бог, тоже постоянно где-то что-то протекает или нуждается в ремонте. Поэтому Богу без инструмента никак нельзя. И такие инструменты у него — люди. Люди очень разные.

Вот в своё время, давно, Бог вылепил одного человека. Вылепил, вдохнул в него жизнь, вдохнул в него сообразительность, много, и — выпустил, наблюдает. А этот человек возьми, и колесо изобрети. Ты представляешь, как сложно было людям без колеса, и как сейчас проще с колесом?

Или вылепит Бог другого человека, вдохнёт упорства, много, и выпустит. И этот упорный человек изобретает лампочку, которая тебе сегодня свет каждый день даёт. Чтобы ты делала без лампочки? Раньше крестьяне без лампочки посмотрят в окно, в котором вместо стекла — бычий пузырь, посмотрят, да и спать полягут, если темнеть начинает. А теперь — нет.

Так вот, я — такой же инструмент Бога. Бог сначала меня вылепил. Потом вдохнул воображения — и тоже много. Для того, чтобы я однажды изобрёл Машину Времени. И я её изобрел. Моя Машина работает только вперёд, назад во времени ходить нельзя; там, сзади, ничего нет. Да и принцип работы моей Машины такой, что перемещает во времени только ту сущность человека, которую мы называем «душа». Я попробую здесь тебе рассказать проще и яснее, как работает моя Машина.

Итак, когда человек помирает, его кладут в деревянный ящик, плачут с причитаниями, потом прощаются с человеком навсегда, забивают тот деревянный ящик гвоздями и закапывают в поверхность матушки нашей, планеты Земля.

Так вот, я со всем согласен, кроме одного. Я не согласен прощаться навсегда.

Это, на мой взгляд, совершенно необязательно.

Давным-давно всем известно, что есть у людей такая штука — «душа». И что штука эта путешествует из тела в тело, бесконечно.

Известно-то это всем давным–давно, да вот только доказать это ещё никому не удавалось. Не лепил Бог такого человека, который бы доказал. Но вот время, наконец, пришло. И Бог слепил меня.

Когда я закончил институт, мне долго не удавалось понять, отчего так криво складывается моя жизнь. Отчего так нелепо и так нескладно. Люди вокруг жили спокойно и тихо, ходили на работы, зарабатывали себе на жизнь.

Я же ходил в дырявых кедах, пил, убегал от контролёров в автобусах, ел куриные суповые наборы ценой в доллар за килограмм, устраивался на какие-то нелепые работы, которые меня никогда не интересовали, и думал. Я постоянно думал о том, как всё устроено. Как устроено то, что скрыто от наших глаз.

Люди вокруг влиблялись, женились, строили себе дома, рожали сыновей и сажали деревья.

Я в это время думал, пил спиртосодержащий боярышник, стригся наголо, потому что не было денег на парикмахерскую, увольнялся с так и не заинтересовавших меня работ, ругался с твоей мамой и, наконец, довел наши с ней отношения до того, что семья развалилась. Это было очень непросто, малыш, твоя мама очень сильный человек.

Люди вокруг богатели, имели достаток и семью, ездили летом к морю, а зимой — на горнолыжные курорты Австрии и Франции, люди посещали памятники архитектуры, смотрели на другие страны. Одевались от Paola, дарили друг другу подарки на праздники, ходили в рестораны.

Я уже редко вставал со своего дивана, почти не выходил из комнаты. Я лежал и думал. На те небольшие потребности, что у меня были, я научился зарабатывать, не вставая с дивана: я писал сценарии, какие-то статьи, сказки, рассказы. К слову, рассказы в основном про тебя. Потому что нет, и не было у меня человека, которого я бы любил больше, чем тебя. А писать нужно только про то, что любишь. Иначе никогда не получится хорошо.

Я слышу, ты хочешь спросить меня. Я слышу вот это вот твоё «папа».

— Папа. А почему, если ты инструмент Бога. Почему Бог просто не шепнул тебе сразу всё, что надо, а? Без вот этого вот всего, о чем ты тут столько говоришь?

Потому что, дочь, такие вещи должны шипами пройти через твоё сердце. Для того, чтобы их понять. Потому что, дочь, если Бог тебе это возьмёт и вывалит всё за один раз. Ты посмотришь на эту кучу. Плечами своими пожмёшь, да и пойдёшь себе дальше. Ну, в лучшем случае поковыряешься в этой куче немного, лениво, без сильного желания. И всё. Что же, по-твоему, опять Богу лепи человека, вдыхай в него опять, опять выпускай, опять наблюдай? Нет, у Бога всё устроено чётко и ровно, у него всё работает, как часы. Даже лучше, чем часы. Во много раз лучше.

Вот так я лежал, думал, писал статьи и рассказы. И, наконец, я додумался. Я понял, малыш. Я понял то, что хотел понять.

Ведь если думать добросовестно, понять можно что угодно. Запомни это.

Сразу же за пониманием я увидел, отчего жизнь моя так крива.

Это происходило потому, что я — инструмент Бога. Я пришёл в этот мир не наслаждаться телячьим семейным бытом, кататься зимой на лыжах, а летом фотографировать город Рим. Благоустраивать дачный участок или подстригать газон около своего загородного дома. Я — инструмент.

Ты видела когда-нибудь, как работает с инструментами слесарь на СТО? Конечно, ты видела. Ты просто вспомни черную кошку в серой коробке, её чумазых котят, которых мы привозили домой купать, ты вспомни их, и мигом вокруг этой коробки возникнут стены СТО, встанут в полный рост синего цвета подъёмники, на которых висят машины, и начнут ходить вокруг этих машин слесаря, которые занимаются ремонтом. Ну, вспомнила? Инструмент у них в процессе работы валяется, как попало, он в следах смазки и грязи, выщербленный, ударенный сотни раз с разных сторон молотком. На то он и инструмент.

Так вот я — такой же инструмент Бога. Богу нет никакого дела, в комфорте ли я, есть ли у меня семья и много ли у меня врагов. Бог лепил меня не для того, чтобы этим интересоваться. Глупо отрицать, он, конечно, подбрасывал мне кое-что в жизни. Но ведь хороший слесарь тоже следит, чтоб инструмент не пришел в негодность. А я запросто мог. Прийти в негодность.

Итак, я изобрел Маяки.

То есть прости, немного не так. Я ничего не изобрел. Маяки существовали всегда. Я придумал, как эти Маяки продемонстрировать всем. Чтобы все увидели, что они-таки есть. И что Маяками можно и нужно пользоваться.

Теперь о Маяках оставалось только рассказать.

—

Как я уже вам говорил, ничего больше, кроме пятидесяти сценариев, по которым сняли говняное кино, моей книги и ещё живого журнала в моём творческом багаже, фактически и нет.

Рассказики и разные статьи, которые я писал для журналов и газет, очерки какие-то, работы на конкурс, дипломы на двери моей комнаты — это тоже было, но как-то совсем уж не воспринималось мной самим всерьёз, всё это было чем-то игрушечным, ненастоящим.

Но если ещё 10 ноября в этом своём творческом багаже книгу о Маяках я никак не выделял, то сегодня, 11 ноября, она уже стала казаться мне совсем немалой ценностью. Засияла, можно сказать, жемчужиной. Не меньше. И что мне теперь предлагалось? Продать жемчужину, без права переиздания или дальнейшей работой над концепцией Маяков? За жалкие десять тысяч долларов? Зачеркнуть всю перспективу, главный труд моей жизни?

Конечно, если бы я не видел в чемоданчике Шепетинского большого количества нарядных пачек с банкнотами, я бы, может быть, так и не думал. Но я прикинул, что с собой у него тысяч пятьдесят, не меньше. Тут же я решил, что все эти деньги предназначаются для того, чтобы купить меня и моё молчание. Просто первый заход — как будто бы на лоха. Хотят купить дёшево. Зачем давать пятьдесят, если лох продаст за десять?

Шепетинский положил листки на стол, наверх положил ручку. Придвинул всё ко мне.

— Сто тысяч, — ничуть не стесняясь и глядя в глаза Шепетинскому, произнёс я. Чёрт его знает, сколько там в его саквояже. Не будем мелочиться.

Борис посмотрел на меня с печалью.

— Не расслышал?.. — сказал он, хотя было очевидно, что расслышал он всё прекрасно.

— Сто тысяч долларов, — повторил я.

— Вы верующий человек, Александр Николаевич? — спросил зачем-то Шепетинский.

— Ну допускаю… Что нечто такое есть.

— То есть Бог.

— Пусть будет Бог.

— А чего же вы его не боитесь, Саша?

— В каком смысле? — не понял я. Я действительно не понял.

Человечек взял со стола пачку, снова сунул сигарету себе в рот:

— Бога вы не боитесь, Александр Николаевич, вот в каком смысле. Вы сколько книжечек-то своих продали?

Шепетинский теперь был занят тем, что подкуривал сигарету.

— Все мои, что продал, — меня стал злить этот разговор. Борис затянулся и выдохнул, получилась пауза.

— Саша, не валяйте дурака. Кстати, а отчего вы так одеваетесь, позвольте уточнить? Ждали, в общем-то, достаточно уважаемого человека в гости, может быть, даже из-за границы. А выглядите, мягко говоря…

На мне была выцветшая майка с растянутым горлом, старые, совершенно не модные джинсы и разные носки. По сравнению с элегантным Шепетинским я выглядел действительно, как минимум, странно. Не совсем для приёма гостей.

— Чтобы быть не похожим на вас, — сказал я зло. Я действительно не кривил душой. К своим тряпкам я относился с подчёркнутой небрежностью, с неким вызовом окружающему миру.

— На кого это, позвольте узнать, на «нас»? — не понял Борис.

О. Мы хотим поговорить про это? Что же. Извольте.

— На тех, кто за Givenchy и Francesco Smalto продали зачем-то всё — свой талант, свои способности, умение любить и делать прекрасное, — я с интересом посмотрел, как вытягивается лицо Бориса и безжалостно продолжил. — Творить, самое главное. Вот, что вы продали за деньги — способность творить!

— Скажите пожалуйста, — Шепетинский откинулся на спинку стула.

— Сколько всего вы обо мне знаете. За неполных, — Борис взглянул на часы, — сорок пять минут.

— Ничего сложного, Шепетинский. Таких, как вы, я определяю даже быстрее. Вы, наверное, забыли, что я какой-никакой, а писатель. Хотите, я даже немножко о вас расскажу?

— Расскажите, — у Бориса, очевидно, было время на такие разговоры.

— Вы… Вы какой-то функционер в конторе, явно не вашей, явно на высоком окладе, но ничем, кроме перекладывания бумаг из одной корзины в другую, ничем, кроме сложения и отнимания на калькуляторе, ничем, кроме распоряжений, которые мог бы запросто давать любой сообразительный выпускник школы, вы не заняты. Правильно?

— Оставим этот разговор, — ответил Борис. Видно, он хотел услышать что-то другое. — Вернёмся лучше к основной теме моего визита, Саша. Стецкий. Мне кажется, десять тысяч долларов — это очень хорошие деньги за вашу книгу.

— Так и берите книгу, Борис, — сказал я. — Вы ж ещё хотите мою душу. Поэтому и прайс другой.

— Душу, — Шепетинский снова сделал паузу. — Вы же сами пишете, что душой торговать нельзя, Александр Николаевич.

— Борис, такой развод я проходил на переменах в школе, давайте не будем тратить ни вашего времени, ни моего, — у меня мелькнула, как мне показалось, очень дельная мысль. Я заговорщицки посмотрел на Шепетинского. — Борис, давайте так. Пишем в договоре сто тысяч, на руки вы мне даете семьдесят пять. Двадцать пять ваши. Идет?

Шепетинский с грустью смотрел на меня.

— Ну хорошо, — понял я его взгляд. — Ваши пятьдесят, и мои пятьдесят, в договоре пишем сто. Ну?

Борис покачал головой.

— Александр Николаевич, вы никак не можете понять, что дело здесь вовсе не в деньгах. Сто или десять тысяч — нам не важно.

— Кому это «вам»? — спросил я.

— Организации. Вы угадали. Я действительно представляю мощную, могущественную и обладающую весьма существенными денежными ресурсами организацию.

— А называется как, не слышу?

Человечек достал из кармана визитку и протянул мне. На визитке было написано «Канадская береговая охрана». На русском и английском языках. И стояла фамилия Бориса. В должности числилось «куратор». Я ничего не понял.

— А кого вы куратор, Борис Абрамович? — попытался разгадать я букву «А» в инициалах Бориса.

— Анатольевич, Борис Анатольевич, — поправил Борис. Кажется, он ожидал, что теперь поправлюсь я.

— Так куратор вы кого, Борис Анатольевич? — поддался я.

— Ваш. Я ваш куратор, Саша. Теперь уже — до конца ваших дней.

Почему-то мне стало не очень уютно. Во-первых, Борис был старше меня лет на пять. А во-вторых, сама перспектива конца моих дней в компании куратора Бориса мне не была мила.

Шепетинский дал мне переварить сказанное и продолжил:

— Так вот, как я указывал вам раньше, Стецкий. Дело совершенно не в деньгах. Сто тысяч или десять тысяч — нам практически не важно. Но. Дело в том, что, когда закончатся эти сто тысяч… А они, поверьте, Стецкий, закончатся очень быстро. С деньгами, которые не заработаны, происходит так почти всегда. Так вот, когда эти сто тысяч закончатся, вы снова придёте к нам. И будете пытаться нас шантажировать. Вас тогда придётся или убить, или куда-то спрятать или лишить возможности мыслить. А мы ведь не преступники, Александр Николаевич. Мы чтим уголовный, а временами даже и административный кодекс. Мы живем в ладах с законом, понимаете?

Я понимал.

— Подумайте ещё раз, Саша. Вот десять тысяч, и больше за концепцию о Маяках мы вам не предложим. И никто не предложит. Вы должны это осознавать. Десять тысяч — и всё, — Борис опять сделал паузу. — Берёте?

Блефует. Для кого тогда остальные пачки? Кто-то ещё о Маяках написал? И после меня — сразу к нему? Нет. Точно блефует.

— Пятьдесят тысяч, — как можно более спокойно сказал я. Я вспоминал внутренности чемоданчика Шепетинского и снова и снова пересчитывал пачки. Пачек получалось никак не меньше пяти.

— То есть десять тысяч вы не берёте и подписывать ничего не будете?

— Именно так.

Борис пожал плечами, открыл свой чемоданчик, и камера заработала в режиме обратного просмотра — сначала исчезли договора, потом ручка, а затем и такая красивая пачка с купюрами.

— Всего тогда хорошего, Александр Николаевич. Моя визитка у вас есть. Захотите продолжить диалог — звоните. Только учтите, каждую неделю из ваших десяти тысяч будет отниматься по пятьсот долларов.

Какой, однако, козёл. Хороший переговорщик, но козёл. Нет, так просто он не уйдёт. В дверях, в дверях он сломается. Откроет свой саквояж и вывалит все пятьдесят. А не жалких десять. Главное — не дрогнуть первому.

— А вы не боитесь, что после вашего визита я стану продвигать свою книгу везде, где только могу, Борис? — спросил я.

— За что вы будете её продвигать, Олександр? — Борис назвал меня через «о». От этого веяло неуважением.

— Я найду. Нашел же, за что издать.

— Бросьте, Стецкий. Ваш проект на канале ТВ3 закрыт на два месяца с неизвестной перспективой. Ваши статьи в журналы теперь берут всего по два доллара за тысячу знаков. И это даже не оттого, что вы плохи. В стране сейчас просто нет денег. Даже интервью, за которые вы раньше получали двадцатку, теперь считают по восемь баксов.

Шепетинский наклонился ко мне и сказал:

— Что вы валяете дурака, Саша? Подпишите документы, возьмите десять тысяч и будьте счастливы. Хотя бы ненадолго.

Осведомлённость Шепетинского о моих гонорарах меня несколько удивила, но сейчас я был увлечён другим:

— Ну… Я могу раздать те четыреста экземпляров, что у меня есть сейчас!

Борис, взяв чемоданчик за ручку, поднялся.

— Вот видите, Стецкий. Вы уже прямо сейчас начинаете шантажировать меня. Нехорошо. Некрасиво, Александр Николаевич. Конечно, раздавайте ваши четыреста экземпляров, кто же лучше вас раздаст?

Шепетинский прошел мимо меня и вышел в мой коридор. Из коридора он сказал:

— У вас есть ложечка?

— Не понял? — не понял я.

— Ну ложечка, обуться.

Чёрт, неужели он действительно так и уйдёт. Я тоже вышел в коридор и подал Борису ложечку.

— Одно колено не гнётся, — с улыбкой пояснил он. — Раздавайте свои экземпляры, Саша, десять тысяч — это не деньги, зато порадуете совершенно незнакомых вам людей. Вы же уже всем знакомым по экземпляру подарили?

Шепетинский с улыбкой посмотрел на меня.

А ведь и впрямь уйдёт сейчас. Но я выдержу, нужно держаться до самого последнего момента. В конце концов, у меня есть его визитка, чёрт побери. В конце концов, своё я получу в любом случае. В лифте. Он сдастся в лифте.

Я улыбнулся на прощание Шепетинскому. По-моему, вышло искусственно и криво.

— Маменьке кланяйтесь от меня, — решил пошутить я напоследок.

— Спасибо, но маменька моя в гробу лежит уже лет пять как, — ответил Борис. — Всего хорошего.

Борис повернулся, чтобы уходить, но задержался в дверях.

— Чего же вы всё-таки хотите, Александр Николаевич? — вдруг спросил он. — Неужели и впрямь денег?

Я облегчённо выдохнул про себя. Похоже было на то, что я выиграл.

— Денег, денег, — сказал я. — Если уж продавать с потрохами всё. Без остатка.

Шепетинский смотрел на меня и ничего не говорил. Я на секунду задумался, какое продолжение должно быть у разговора. И тут меня прорвало.

— Вы знаете, Шепетинский, нет. Хочу я, допустим, писательского признания, славы, интервью и вручения мне премий. И дрожащим голосом произносить слова благодарности на вручении этих премий. Я хочу, чтобы меня носили на руках, пусть хоть немножечко, за то, что вот я — умный и образованный человек, который мог сделать карьеру или уж, во всяком случае, построить какой-никакой бизнес, стою сейчас перед вами в рванье, в кармане у меня денег ровно на следующий месяц интернета, и даже что я буду жрать на следующей неделе, я толком не знаю!

Шепетинский разозлил меня.

— А знаете отчего, Борис? Потому что всё, всё что у меня было в жизни, я сменял на то, чтобы доказать, чтобы показать человечеству, что Маяки все-таки существуют, понимаете, Борис?! Всё сменял, всё отдал! Жену, сытую размеренную жизнь, возможность не думать о том, чем платить за квартиру на следующей неделе и что купить на обед сегодня — ливерной колбасы или плавленый сырок!

— И? — сказал Шепетинский.

— И тут приходите вы, суёте мне эти десять тысяч долларов и говорите, чтобы я плюнул и забыл. Растёр. Десять лет своей прошлой жизни растёр и купил себе за эту десятку немножко времени будущего! Непонятно, зачем! Мне непонятно, зачем мне это будущее время теперь? Да, вы пришли ко мне в очень подходящий момент, да, я уже не верил, что вообще что-то такое открыл, и что открытие это хоть чего-нибудь да стоит! Но смотрите, как всё интересно, Борис: вы пришли с этим предложением, и я понял — а ведь стоит, видимо, стоит! И тут — бац! — отдай! За небольшие деньги — отдай! Да не отдам, раз стоит, нет! Или отдам — но очень дорого. Я ясно излагаю свои мысли?

— Ясно. Понятно. Чего же неясного, — Шепетинский суетно осмотрелся, как оглядываются люди, чтобы ничего не забыть, протянул ещё раз мне свою руку на прощание и сказал:

— В общем, надеюсь, что я тоже ясно изложил свои. Мысли. На этой неделе — десять тысяч. На следующей — девять с половиной. Ещё через неделю — девять. И так далее. Всего хорошего.

Человечек открыл дверь и прошёл на площадку перед лифтами. Я его не видел, но слышал, как открылись двери лифта. А потом закрылись.

На этаже стало тихо. Тихо-тихо.

Так, как будто и не было никакого Бориса Шепетинского.

Не существовало в природе никогда.

—

Кроме того, что я уже о себе рассказал, хочется ещё добавить, что я — алкоголик и мистик. И если то, что я алкоголик, не является ни ценностью, ни каким-то особенным фактом биографии*, у нас полстраны алкоголиков, то на том, что я мистик, можно остановиться поподробнее.

Итак, я мистик. Как мне представляется, мистиком себя назвать может вообще кто угодно. Этим я и пользуюсь.

Но так как для того, чтобы называться мистиком, нужны хоть какие-то основания, то извольте. Я прочитал десяток книг Бхагван Шри Раджниша Ошо, одну книгу — Мингьюра Ринпоче (после этой книги я стал немного буддистом) и всего Пелевина. Также я скурил несколько стаканов травы в поисках ответов на мои мистические запросы и занимался йогой под названием «Пять Тибетцев». Йога эта больше напоминала зарядку в стиле «утренняя гимнастика», но имела твёрдую йогическую базу на сорока страницах.

В своем стремлении стать мистиком я также залазил в ванну с холодной водой, просил выключить мне свет и пел «Аум»**.

Ещё я практиковал так называемую динамическую медитацию. Динамическая медитация представляет собой специальную музыку, под которую нужно танцевать не так, чтобы умело. В своём танце можно вытворять всё, что угодно. К чему лежит душа. То есть, вообще всё.

* Если немножко рассказать про мой алкоголизм, то и он не так плох, хотя бы потому, что мои любимые алкоголики — это Чарльз Буковски и Веничка Ерофеев. Я даже пытался им подражать, и в жизни, и в писательстве. Но однажды я понял, что на том свете меня не спросят, отчего я не был Буковски или Ерофеев. Меня спросят, отчего я не был Стецким. Это во-первых. Во-вторых, подражать им обоим просто получалось хреново. Как в жизни, так и в писательстве.

Хочешь, хохочи безостановочно в своем танце, хочешь, матерись, а хочешь, представляй себя индийской танцовщицей и двигайся соответственно. Я не знаю теоретических основ этой медитации, но лично мне она помогала. Я то как будто бы играл на всех музыкальных инструментах подряд, то изображал эпилептического припадочного, скакал мячиком, превращался в «крикуна» и орал несколько минут, пару раз был и индийской танцовщицей, кстати, тоже. Это что-то из детства, словно возвращение туда. Кто из нас в детстве не стоял напротив зеркала с расческой у рта, представляя себе, что он «Модерн токинг» или Виктор Цой? Вот и динамическая медитация — это когда отпускаешь себя и разрешаешь себе быть тем самым Виктором Цоем из детства.

* После этого мой сосед сверху как-то сказал мне: «Знаешь, самая лучшая слышимость в этих домах — в ванной и в туалете».

Ещё из моей подготовки мистика можно выделить то, что однажды я решился прыгнуть с парашютом, учился читать по линиям рук, занимался холотропным дыханием, практиковал осознанные сновидения, выучился говорить на «тарабарском языке», а также наладил собственную систему «солнечное число/лунное число». Хотя я подозреваю, что такая система есть практически у каждого человека. Когда одно число приносит счастье, другое — неудачу.

Было ещё по мелочи: я заворачивался в мокрую простыню на балконе, ходил целый божий день с завязанными чёрной тряпкой глазами, несколько ночей подряд не спал.

Также я овладел умением пребывать совсем-пресовсем без мыслей. В этом искусстве я достиг отметки в семь секунд. По-моему, это почти то же самое, что не дышать, только сложнее. Кстати, одновременно не дышать и существовать без мыслей, отчего-то получалось лучше всего.

Итак, когда вы теперь знаете обо мне почти всё, вернёмся к Шепетинскому, Маякам и моим действительно незавидным в последнее время заработкам.

Дела шли неважно. Нет. Дела шли вообще хреново. Последние полгода я перебивался случайными заработками вроде написания статей для интернет-ресурсов, писал случайные сценарии и даже несколько раз поучаствовал в массовке (десять долларов за явление). И хотя после написания статей я стал называть себя «колумнистом», после сценария для промо-ролика в «World of the Tanks» у меня появилась новая строчка в резюме, а после того, как я обманул одного доброго старичка, я стал считать, что у меня есть опыт написания полнометражного детского фильма, деньги заканчивались. В перспективе маячила голодная смерть. Я, естественно, очень рассчитывал на свои сто килограмм, но всё равно, засыпая, порой вспоминал пелевинский рассказ про доктора, который сам себя съел на острове. Не помню, как он называется, но в нём сначала доктор отъел себе ногу, потом — вторую ногу, потом перешёл к ушам, и так далее. Хороший рассказ. Воодушевляющий. Рассказ этот я видел чётче всего во время посталкогольных синдромов. Гарантированно — после трёх-четырёх дней «заплыва». Но суть не менялась и в мои трезвые периоды жизни.

Так как довольно долго я писал один мистический сериал на одном мистическом канале (это не шутка и не преувеличение, создатели сериала именно так и заявляли, что, как мистику, мне нравилось), то кое-какие деньги удалось отложить. Но и они заканчивались. А тут Шепетинский и его предложение. Было, над чем подумать.

—

А на следующий день были «Дзяды».

«Дзяды» — это такой праздник, когда нужно ездить убирать могилы прародителей.

Мы созвонились с мамой, и примерно через час были на кладбище. Нам предстояло покрасить ограду. Краску взялся покупать я. К несчастью. После первого же баллона стало очевидно: купленной краски хватит, в лучшем случае, на половину ограды. Когда у меня закончился третий баллон, мама заглянула в пакет и спросила:

— А где?

Я вспомнил, как совсем недавно я покупал монитор. С продавцом мы встречались у метро Фрунзенская. Продавец освободил из целлофанового пакета монитор, и тут выяснилось, что не хватает сетевого шнура. Я тогда тоже спросил его:

— А где?

И показал на отверстие для шнура. Продавец понял свой косяк и сказал:

— Балин, думал же взять, — сказал он.

— А чего не взял? — спросил я.

Он промолчал.

— И что сейчас будем делать? — я был неудержимо любопытен.

Продавец сделал очень озабоченный вид и стал оглядываться по сторонам. Рядом были продуктовый магазин, автобусная остановка и стоянка машин. Шнура нигде не было.

Я махнул рукой, забрал монитор и рассчитался. Другого выхода тогда не было. Сейчас выхода не было, кажется, ещё больше.

— А где? — спросила мама, переводя взгляд с пустого пакета на меня.

Так как вокруг не было ни продуктового магазина, ни автобусной остановки, ни стоянки машин, то даже оглядываться в поисках краски было совершенно некуда.

— Кончилась, — как можно более безразлично сказал я.

— Она утонула? — спросила мама.

— Что-то в этом роде, — ответил я.

Тут меня спас телефонный звонок. Это был Димитров. Человек, который издавал в своё время

мою книгу.

— Алло, — сказал я.

— Привет, — сказал Димитров.

— Да, привет. Слуш, я чего звонил, — сказал я. Недавно я действительно звонил Димитрову по своим делам. — Я тут снимаю мультипликацию по книге, что ты издавал, помнишь?

— Помню, — ответил Димитров.

Я стал долго и нудно объяснять Димитрову, чего я от него хочу. Даже по его молчанию я слышал, что ему это совершенно неинтересно. Как человек воспитанный, он просто ждал, пока я закончу.

— Ну, ясно, — очень определённо ответил он в ответ на мою просьбу. — Слушай, Саша. А как у тебя сейчас с работой?

Моя ушная раковина стала такой большой, что я взял покрепче телефон, в опасении, как бы он туда не упал.

— Ну так, — я решил немного поиграть в человека при деле и деньгах. — А что, есть, что предложить?

— Да, есть. Я тут книжный магазин открываю в Троицком предместье. В этот книжный мне нужен директор.

Это было внезапно.

От этой внезапности я растерялся и замычал. Иногда так бывает.

Я мычал что-то невразумительное, разом бестолково пытался узнать и функции, и зарплату, и почему именно я. Димитров в ответ моему мычанию что-то отвечал, я мычал снова, в общем, договорились встретиться на следующий день прямо там, в книжном. В Троицком предместье.

Потом я положил трубку.

— Кто это? — спросила мама.

— Да так. Один, — я в задумчивости смотрел на половину выкрашенной ограды могилы родственника.

— Что, работу предлагают?

— Тебе-то что, — отбивался я. Ограда раздражала.

— Ну как. Я же твоя мамочка, — сказала моя мамочка.

— Предлагали. Директором книжного магазина. Националисты-оппозиционеры-змагары.

Ограда очень сильно раздражала.

Я нашёлся и посмотрел в сырое ноябрьское небо.

— Слуш, — говорю. — А хорошо, что краски не хватило. Того и гляди, дождь пойдёт. Смоет же все к чертям.

— Да, — ответила мама. — Вообще хорошо. Лучше не придумаешь.

— Ну что, пошли? — спросил я.

— Ну пошли, — ответила мама.

Мы собрали мусор в пакет, рабочее шмотьё — в сумку и пошли.

По дороге мама всё-таки стала лезть под кожу и выяснять, что мне такое предлагают. Я сначала отбивался, потом плюнул и рассказал, что знал.

У Змитера Димитрова было своё издательство, уже лет семь. При этом издательстве в прошлом году он открыл свой книжный магазин на улице Волгоградской. Магазин проработал четыре месяца, после чего закрылся по неясным пока для меня причинам. Фигура самого Димитрова у меня вопросов почти не вызывала. Если коротко, описывалась она так: поэт, художник, националист, оппозиционер. Со всем тем, что к этому прилагается.

— Ладно, завтра встретимся, и увижу всё на месте. И книжный. И что предлагает, — сказал я.

— О, четверка, — сказала бодрая моя мама, вслед проплывающему мимо автобусу. — Ну что, догоним?

Я подивился её неутомимости, вздохнул о своих 100 килограммах и сказал:

— Побежали.

—

В книжном магазине, куда я был взят директором, книжного магазина ещё не было. Было пока только 82 метра пространства на первом этаже в одном из самых престижных районов города, Троицком предместье. Стены пространства были радикально розового цвета, но остальной евроремонт был вполне. В этом пространстве оставалось придумать полки под книги, потом сделать полки под книги, а после завести на эти полки сами книги, и книжный можно было открывать.

Деньги мне обещались совсем небольшие, но, во-первых, в моём бедственном положении даже те 200 долларов, что обещались, выглядели очень милыми, во-вторых, было очень любопытно почувствовать себя директором книжного магазина*.

После встречи с Димитровым, на которой предварительно договорились о том, что я буду директором, последовала тройственная встреча я-Димитров-дизайнер.

* Мне нравилось, кстати, больше называться «дырэктар книгарни», по-белорусски это звучало гораздо солиднее.

Дизайнер Денис опоздал на встречу на час, оправдываться нужным не счёл, чем сразу стал мне очень симпатичен. Добавило симпатии то, что, когда я сказал дизайнеру Денису об инвесторах, зарубивших его идею «картонной мебели», Денис ответил:

— Ну не нравится — возьми и сделай тогда сам.

Если бы я и Димитров знали тогда, как впоследствии повернутся события, мы бы оба заорали тогда: «Стоп! Денис! Спасибо! Всё, давай, до свидания! Окей! Мы сделаем все сами!»

Но я был человек совершенно новый, и в директорской должности, и в книжном бизнесе вообще. Поэтому я решил промолчать. А вот Димитров вмешался.

— Так, ребята, давайте без напряжения. Инвесторы действительно запретили картонную мебель, так что нужно придумывать другое решение.

Денис надул губки, но другое решение всё-таки стал изобретать. В итоге он придумал, на мой взгляд, неплохо — сделать ячеистые структуры стеллажей от пола до потолка. Потолки здесь были высокие, сталинские, и в стеллажах, которые располагались высоко, предполагалось сделать склад.

Это у меня на описание нового дизайна отведено всего два предложения. Метания же и терзания по этому поводу дизайнера Дениса заняли недели полторы. Между тем, инвесторы жёстко обозначили дату открытия: первое декабря. Сегодня было 19 ноября. Оставалось меньше двух недель.

Когда я видел, как медленно, как неспешно, с заламыванием рук и закатыванием глаз, работал над оформлением нашего книжного магазина дизайнер Денис, моя симпатия к нему постепенно переходила в любовь. Пылкую, трепетную.

Когда дело дошло до перекрашивания стен пространства в более богоугодный, чем радикально розовый, цвет, дизайнеру Денису принесли «веер» из магазина красок. Мои знакомяги, которые подрядились на покрасочные работы, опрометчиво решили подождать, пока дизайнер Денис выберет цвет.

Сначала они подождали двадцать минут.

Потом они подождали ещё двадцать.

Потом ещё.

Потом жестами и знаками мои знакомые начали мне показывать, что они думают по поводу дизайнера Дениса. Я в ответ пантомимой же попытался изобразить всю ту любовь, которую он успел у меня вызвать.

Наконец, Денис сказал:

— Пусть веер до завтра полежит, что-то голова не варит.

Тогда один из маляров достал из голенища нож и ударил Дениса куда-то в область печени. Вернее, не так. У одного из маляров сделалось такое лицо, что если бы у этого маляра было голенище и нож, то всё произошло бы именно так, как я описал.

Я сказал:

— Денис, веер дали только до вечера, под паспорт. Ну, поднатужься немного, Денис. Очень тебя просим. И маляры вон. Все вместе. Просим.

Денис тужился ещё двадцать минут. Потом сказал:

— А нельзя его завтра снова взять? Веер?

Маляры поднялись со стульев. Они о чем-то тихо говорили между собой.

— Нельзя, Денис, — сказал я.

Маляры переговаривались. Видимо до Дениса донеслись обрывки их фраз, и он сказал:

— Я ничего не гарантирую, но, кажется, вот этот, G25.

Воздух, в котором отчётливо чувствовался запах голенищ и металла, стал очищаться. Аббревиатуру G25 я запомнил, кажется, на всю оставшуюся жизнь.

— Спасибо, Денис, — сказал я.

Потом Денис спроектировал стеллажи, и они с Димитровым поехали заказывать распил. Надо ли говорить, что Денис четыре часа прямо на лесопилке дописывал свой проект? Потом распил привезли. Надо ли говорить, что Денис дописал проект неверно, и пришлось гнать ещё одну машину с дополнительным заказом? Потом стали собирать стеллажи. И стоит ли подсчитывать, сколько раз Денис ходил за крепежом для них, и сколько это заняло времени?

А потом, 29 ноября, началось само веселье. Открытие перенесли на 3 декабря, потому что всем было ясно, что собрать дрова, которые нам привезли, расставить на них книги, разгрести мусор (или хотя бы просто замести его под ковер) и впускать людей на открытие в срок мы не успеем.

Холодным уже первым декабрьским утром Денис подошел к Димитрову и сказал:

— До третьего тоже не успеем.

— Почему?

— Времени мало*.

— Ну найми кого-нибудь. Помощников.

— Так им платить надо.

— Заплатим, — сказал Димитров туманно.

Всего только одно слово. Не устаю удивляться, как одно только туманное слово впоследствии вносит столько неразберихи в происходящее.

Но третьего мы всё-таки открылись. Все эти люди, которых нанял Денис, ночевали и дневали в будущем книжном, но мы открылись. С собранными стеллажами и книгами на этих стеллажах, с убранным залом, даже с музыкой и вступительным перформансом, в ходе которого человеку с бумажной головой бензопилой отпиливали ненужные части тела. Я, как директор магазина, наблюдал за этим буйством, которое происходило на крыльце здания, и переживал, что, если перформанс продлится ещё минут десять, моя карьера директора обязательно оборвётся. Но, к моему удивлению, обошлось, и мы открылись.

На следующий день я познакомился с нашими продавцами, которых было четыре. Один мальчик, девочка, девочка и ещё девочка. Девочки меня, нужно сказать, разочаровали. Не как продавщицы, а как девочки. Я, разочарованный, проводил с ними обсуждение наших планов на жизнь, расставлял приоритеты и составлял график работы, когда дверь в книжный открылась и женский голос за моей спиной сказал:

— Добрый день. Я могу увидеть Димитрова?

Я обернулся.

На пороге книжного магазина стояла Она.

*Гениальный ответ, мне кажется.

—

Не знаю, как организмы других алкоголиков, но мой время от времени у меня требует отдыха от алкоголя. Такой отдых я ему, естественно, предоставляю. Что-то вроде заслуженного отпуска. Примерно на месяц я бросаю пить всякий алкоголь, который крепче кефира или кваса. В следующий месяц, правда, я даю стране такую норму угля, с которой она еле справляется. После я лежу в своей кроватке, потею, желтею, чернею, умираю, болею, цепенею, а самое главное — я смирею. Смирный, я и бросаю пить на месяц. Сейчас как раз заканчивался такой месяц.

Именно поэтому я теперь добирался общественным транспортом до одного Дмитрия Валентиновича, владельца сети станций экспресс-замены масел «Пит стоп».

Должен сказать, что именно Дмитрию Валентиновичу я обязан тем, что я — «крупный и современный писатель». Именно так он стал меня представлять в определённых кругах.

Пить за чужие всегда неудобно. Даже в гостях у ДэВэ. Но после ста пятидесяти грамм «Арарата» я припоминал, что общаюсь с ДэВэ не оттого, что он меня поит нахаляву. А оттого, что разговоры наши насыщены смыслами, легки и увлекательны. Интеллектом Дмитрий Валентинович обладал незаурядным и многогранным. В суждениях придерживался логики, последовательности и уважения к собеседнику. Где-то во второй четверти застолья тем для наших разговоров было столько, что мы, увлекаясь, постоянно забирались в рукава, которые отходили от основной повестки дня. Потом долго возвращались обратно, порой друг у друга уточняя, о чём же мы говорили вначале. В третьей четверти беседа обычно разливалась ровной широкой рекой.

А четвёртой четверти я, как правило, не помнил.

С Дмитрием Валентиновичем также было связано несколько неприятных случаев. И полбеды было бы, если бы неприятности шли от него. Неприятности шли от меня. Как раз после той самой четвёртой четверти, которую я, как правило, не помнил.

Например, однажды я остался ночевать у ДэВэ. Мне в своей его комнате не спалось, и остаток вечера я решил посвятить творчеству. В столе я нашёл какую-то бумагу, ручку, присел к этому самому столу и приступил. За всю свою жизнь пьяный я ничего путного не написал. Ни одной строки. Мой организм так устроен. В эти моменты он спрашивает меня: «Чего ты хочешь? Ты что, не видишь, что мне и так хорошо? Мне тихо, умиротворённо и спокойно. Зачем? Для чего я буду о чём-то думать и о чём-то писать? Отвяжись. Ах, тебе все равно неймётся? Ну тогда — на!» И организм, если я от него таки не отставал, выдавал какую-то дичь, никак не связанную с творчеством. Он выдавал что-то, очень мало связанное даже с законами русского языка и элементарной логики. Я это понял давно, и к организму старался пьяным по этому вопросу больше не приставать. Однако в тот вечер я понадеялся на бутылку семилетнего «Арарата». Вдруг она захочет заговорить. Запеть так, что расцветут розы и начнут бить фонтаны.

Я сидел, и некоторое время что-то писал. Потом вечер творчества был закончен, и я, кажется, так и уснул за столом.

А на следующий день позвонил ДэВэ и спросил, зачем я разрисовал всякой непотребщиной его договора. Оказалось, я творил на обороте их страниц. ДэВэ не был зол, ДэВэ был строг и требовал ответа — зачем? Ответа на этот вопрос у меня не было.

Также однажды в одной из четвёртых четвертей я искал каких-то женщин в квартире ДэВэ. Искал настойчиво, и убеждал ДэВэ, что они совершенно точно здесь есть.

Ещё как-то раз, уезжая, прихватил с собой то ли коллекционную, то ли подарочную бутылку со змеёю внутри.

А потом однажды напился уже отдельно от ДэВэ и не смог помочь перевезти его мебель, хотя мы договорились об этом с ним раньше.

В общем, от моих поступков Дмитрий Валентинович становился мне всё менее и менее приятен. Изначальные наши светлые с ДэВэ отношения портились, как портятся, скорее всего, всякие отношения. Независимо от того, межгендерные они или нет.

Тем не менее, сегодня я ехал именно к нему. Был шикарный повод — мы давно не виделись.

— Биссмилляхаллахумакбар, — сказал я, входя к ДэВэ, и, как можно шире, улыбнулся.

— И вам. Не хворать, — сдержанно ответил ДэВэ, протягивая руку.

— Как дела на Плюке?

— Так вроде и ничего, — ответил ДэВэ. — Пацаки вот только опять чатланам на голову сели.

Это было сказано явно о каком-то политическом событии. Политикой я интересовался мало.

Мы прошли на кухню, налили коньяка и, как обычно, в первой четверти стали обсуждать происходящее в мире.

После того, как поговорили про Голландские высоты, перешли, как полагается, к объявлению войны Норвегии.

Когда и с этим покончили, я достал торбу своей души, перевернул её над столом и начал трясти. Сначала оттуда выкатилась корона директора книжного. Я протянул корону Дмитрию Валентиновичу и попросил дать экспертную оценку. ДэВэ корону не взял. Сказал, что в коронах разбирается плохо.

— Но если вы, Александр Николаевич, говорите о националистах-оппозиционерах-змагарах. Так смотрите, может напечь. Короной. В голову-то, — добавил он.

Потом я потряс торбу снова, и из неё выкатился договор, который мне предложил подписать Шепетинский. Про Маяки ДэВэ знал прекрасно, потому говорить на эту тему с ним было легко и приятно.

— Десять тысяч долларов? — переспросил ДэВэ.

Я посмотрел на часы и ответил:

— Уже девять пятьсот. Ещё через неделю будет девять. И так далее.

ДэВэ удивлённо поднял брови.

— А что вам мешает продать? Десять тысяч за книгу — это очень неплохой гонорар, я считаю.

— Я, ДэВэ, считаю именно так же. Проблема только в том… Проблема только в том, что они хотят, чтобы больше я про Маяки никогда, нигде и ничего не писал.

— Да? Как интересно… Ну придумаете ещё что-то. Какой-то другой концепт. Вы же крупный и современный, в конце концов.

— Тут понимаете, в чём штука, ДэВэ. Придумать-то в своей жизни я может быть что-то и придумаю. Но раз такой расклад… Значит, что-то с Маяками я угадал. Даже скорее всего… Угадал почти всё.

— Ну допустим. Угадали. И что?

— Ну ДэВэ. Как же — «что?» Такие открытия… Они делаются очень редко.

— Ну идите в Академию наук, патентуйте своё открытие, чего вы сидите?

— Ай, бросьте.

— Вы своё открытие года четыре назад сделали, поди?

— Пять.

— Пять лет. Пять лет ваше открытие никому не было нужно, даже в виде книги… И ещё пятьдесят лет не нужно будет. А вы так и будете ходить в рванье. И не знать, чем оплатить коммунальные услуги.

— Думаете?

— Думаю… Езвините.

— Так что же. Взять деньги — и забыть про Маяки?

— Ну дело ваше, конечно. Можете не брать, и не забывать. Можете взять и не забывать. Память — это дело такое…

— Понимаете, ДэВэ, в чем здесь ещё штука… Я понять не могу — почему? Почему они не хотят, чтобы эта идея была общедоступной. Чего они боятся? Что прячут?

— Ай, Александр Николаевич. Здесь с десяток вариантов я могу вам назвать сразу. Зачем вам это? Ну прячут и прячут. И готовы платить за это деньги.

— Как зачем? Это же важно. Откуда-то взялась организация. С огромными, как я понял, финансовыми возможностями. Которой есть дело до моих Маяков. Не понимаю.

— Охота вам всё понимать, Александр Николаевич. Ну, давайте предположим так. Это люди, которые спекулируют на изобретениях тех, кто строит свой Маяк. Или на произведениях. Да на всём можно же здесь зарабатывать… На литературе, на музыке, на синематографе, не побоюсь этого слова. И денег, понятно, у такой организации будет — коллосаль. Ну и зачем им вы со своей книгой?

— Да?

ДэВэ помолчал, размышляя.

— Это просто как пример. Там же что угодно может быть… Я просто предположил. Ну давайте ещё что-нибудь. Хорошо, попробуем так. Они берут деньги, и деньги огромные, за то, чтобы указать человеку на его предыдущий Маяк. Вы понимаете, какая это индустрия — рассказать человеку, что он живёт вечно? Рассказать убедительно. С доказательствами. Вы понимаете?

— Понимаю.

— А вы тут припёрлись и бесплатно хотите об этом всем поведать. Ясно же, что они готовы заплатить за ваше молчание.

Дмитрий Валентинович просто сразил меня быстродействием.

— Не знаю, что и думать, — сказал я.

— Да просто возьмите деньги и не думайте ни о чём, — ответил ДэВэ. — Крупный и современный писатель обязан, в конце концов, придумать за жизнь хотя бы несколько глобальных идей!

— Обязан, — подтвердил я.

— Так вот — возьмите деньги. А потом сидите и думайте. В тепле и уюте. И с определёнными планами минимум на год. Считайте, что на вашу книгу покупают права. Что здесь такого?

ДэВэ сделал паузу. Потом продолжил.

— В Брюгге, наконец, вместе съездим.

— Да?

— Да. Ну или не в Брюгге. Куда вам там милее. В Амстердам?

— Мне милее в город Пхеньян, — сказал я в задумчивости. — Он мне по ночам снился. Маленькому.

— Не, в Северную Корею я не поеду.

Дмитрий Валентинович с большим подозрением относился к неблагополучным странам.

— Ну давайте хотя бы тогда уж в Сеул, — предложил он.

— Сеул мне не снился, — в какой-то печали ответил я.

Затем мы отвлеклись и поговорили о чем-то ещё.

А потом я одолжил у ДэВэ денег, сел в такси и уехал.

Девять с половиной тысяч — большие деньги. Почему бы и не одолжить. А не ехать в такси за счёт ДэВэ, как это было раньше.

Четвёртая четверть сегодня, слава богу, наступила только дома.

—

Когда мы говорим «рыжая», каждый представляет себе что-то своё. Мне кажется, с блондинками или брюнетками ситуация какая-то более ясная — стереотип модельной внешности обязательно всплывёт и скажет, что вот это — блондинка. А вот это вот — брюнетка.

С «рыжими» всё по-другому. Мне мерещится, что это связано с детством.

Девушка, которая застыла на пороге нашего магазина, была именно «рыжей».

Девушку звали Дашей, фамилия ей была Веснина, девушка закончила Политехническую академию в том же году, что и я, и 15 лет назад я был в эту девушку безумно влюблён.

Влюблён — это когда кто-то приделывает тебе сзади крылья, и ты умеешь и можешь всё. И никого и ничего не боишься, и становишься больше, значительнее, умнее и сильнее, нежнее и энергичнее, стройнее, остроумнее и ещё чёрти сколько «какее».

Медики говорят о какой-то биохимии мозга и гормональном выбросе, мистики говорят, что это очень скоро пройдёт, я не верю ни первым, ни вторым. Я просто знаю, что это и есть то затёртое, из школьных записок, слово «любовь». Сколько уже это слово пели на все лады, вплетали в стихи, строили вокруг этого слова романы, повести и эпосы, опошляли и совали неуместно, чтобы заткнуть какие-то щели, кого-то купить или продать, над этим словом смеялись, за это слово горели на кострах, этому слову выкалывали глаза и вырывали ноздри, но нет, смотри ты. Сменяются поколения, а слово остаётся, вся грязь с него сползает сама собой, и ничего, снова и снова его используют и вкладывают в это слово что-то огромное.

У Хемингуэя это — «а земля плыла?», у Веллера это — письмо «чуча-муча, пегий ослик», у Розенбаума это — «и голос хрипел, и не попадал в мотив», для меня это — «летать». Для меня это — письмо*, которое я однажды написал, но так никогда и не отправил.

Так вот, я не верю ни врачам, ни мистикам хотя бы потому, что она стояла здесь в дверях книжного, а у меня ничего не прошло, и любая биохимия мозга уже давно должна была бы закончиться. Хотя бы потому, что после Весниной у меня был с десяток девушек, одно время даже была жена, но ничего подобного я не переживал даже близко.

Хотя бы потому, что, если однажды посчастливилось где-то внутри прожить это слово «любовь», все остальные отношения кажутся блёклыми и ненужными, финансово обоснованными и обоюдовыгодными. С эгоистической подоплёкой с обеих сторон и с полезностью секса для организма с точки зрения медицины.

Я понимаю в этом месте «тяжёлых» — тех, которые запускаются по вене, наркоманов — когда они говорят о серости и ненужности дней без наркотиков.

Точно также любые отношения очень мало нужны, если ты знаешь, как было по-настоящему.

И да, после Весниной я понял: я вовсе не хочу, чтобы меня любил кто-то.

Я хочу переживать это сам.

— Добрый день. Я могу увидеть Димитрова?

Я смотрел на Веснину, продавцы смотрели на меня. Потому что может или не может человек видеть Димитрова, знал только я, директор магазина. Я глупо посмотрел на подчинённых, потом немного пришел в себя и снова повернулся к Весниной. Она никуда не пропала.

— Можете, — сказал я. — Только не сейчас.

Веснина меня не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Хотя за пятнадцать лет я наверняка изменился. В институте я весил шестьдесят килограмм, сейчас — сто. Ряха, фигура, щетина, манера одеваться и говорить — всё это сильно поменялось за пятнадцать лет. Ещё на лице у меня был теперь ожог после одного неудачного эксперимента. Запросто могла и не узнать.

— А когда? — спросила Даша.

— Вы знаете, — я уже вполне владел собой, — это не такой простой вопрос. Обещал он через полчаса. Но я бы не доверял.

— Интересно. Мне он обещал прямо вот сейчас. Хорошо, я ему сама позвоню.

Веснина достала телефон и вышла на уже выстывшую декабрьскую улицу.

Дверь за ней закрылась.

Или узнала? Сердце, после того как увидело Дашу, стучалось ко мне из груди и напоминало: смотри, Саша. У тебя есть, есть сердце. Я повернулся к продавцам и стал вспоминать, о чём мы говорили:

— На чём мы там…

— На графике.

— Да, — я задумался. — Итак, меня, в целом, мало интересует, как вы будете друг друга подменять, у кого сессия, и кому каникулы. Меня интересует, чтобы кто-то был в смену с 10 до 16. И в смену с 16 до 22.

Строго говоря, меня и этот вопрос сейчас вообще нисколько не интересовал. Меня интересовало, что сейчас делает на улице Даша Веснина. Зачем она приходила? Вернётся ли? Господи, какой я идиот. Даже не выяснил, что ей нужно было от Димитрова.

Я увидел Дашу Веснину в первый раз на потоке, я даже помню предмет, который нам тогда читали, я помню горбоносого маленького профессора в очках, я помню, где сидела она, а где я. Я даже помню, какой по счёту это была пара.

Я увидел её и сразу пропал. А она, повернувшись, о чем-то говорила с одногруппницей, увидела мой взгляд, взяла и подмигнула мне. Кажется, я тогда упал в обморок. Потом, кажется, я встал, поднял на руках весь первый корпус Белорусской государственной политехнической академии и сказал: смотри! Смотри, что я сейчас могу! Потом положил этот корпус, которые весит 822 тысячи тонн, на землю, сел на место и сказал себе: «Она будет моя».

Потом я каждую неделю с нетерпением ждал этой поточной лекции — наши группы пересекались только на ней, только в той аудитории на втором этаже восьмого корпуса — и несмело, робко, как никогда больше после ни на одну девушку не смотрел, смотрел на Веснину. Просто любовался ею. Вот это вот «она будет моя» я уже забыл, не нужна она была мне моей, мне хватало просто смотреть, издалека, редко, ожидая этой минуты, как ожидает «тяжёлый» наркоман новой дозы.

Но так же, как это бывает с наркоманами, дозу нужно было увеличивать. Я изучил расписание группы 104216, где она училась, я ходил к аудиториям, где сейчас у неё были пары, и смотрел.

Она всё видела, однажды не выдержала, подошла ко мне и сказала:

— Мой телефон 80293777893. Позвони.

И так же просто, как подошла, исчезла.

Я стоял, потрясённый, ничего, конечно же, не записал, а просто выжег паяльником эти цифры у себя на запястье.

Потом я позвонил, в полуобморочном состоянии говорил какие-то глупости, что — не помню.

Потом как-то позвонила она. И сказала:

— Будем сегодня гулять.

Мы гуляли по территории медицинского института, недалеко от которого я жил; удивительно, но я из той прогулки тоже ничего не помню, это был какой-то морок, небывальщина, чертовщина.

Потом она поехала домой, на прощание поцеловав меня в губы.

А ещё потом я её напоил и изнасиловал.

* А помнишь, я просил тебя подарить мне крылья?

Ты должна помнить, обязательно должна, я всё понимаю — про десятки поклонников и сотни имён, я понимаю даже больше, чем всё, но ты должна помнить, обязательно.

Ты пообещала тогда.

Что отдашь мне свои.

Когда отрастут.

Знаешь, я не смогу их взять.

Я просто помню, как пытался неоднократно примерять чужие — не подходят.

Не знаю, в чём дело — может быть, дело в группах крови и отторжении тканей, может, в несовместимости версий, может быть, в размере, не знаю.

Не держат.

А я хочу летать. И умел, и знал как, и даже ещё не забыл, хотя вспоминаю сейчас очень редко и нужен случай, знаешь, какой то особенный случай, таких сейчас делают очень редко, и непонятно когда его ждать — календарь красный от праздников, а случаев в нём не пишут, я искал, я знаю о чём говорю, я делил его на знаки зодиака и расчерчивал на года, ничего не выходило.

Я прошу тебя ещё раз — подари мне крылья.

Подари мне мои.

Знаешь, это какая-то ошибка Бога, может быть, даже не ошибка, может быть, сознательный обман, когда кажется, что нашёл себя в тебе, ведь ищешь всегда не тебя, постоянно ищешь себя, и находя фрагменты, срочно бежишь искать крылья.

Иногда даже получается найти.

Но никогда не дарили.

Подари мне мои.

Я, конечно же, не помню, где оставил их, но я знаю наверняка — я не поломал их и не сжёг, не заложил и не пропил, это совершенно наверняка, тебе будет очень сложно, но такие вещи и не должны быть легки, ты спрашиваешь, зачем же тебе это вообще нужно — я отвечу.

Потому что, если ты мне подаришь мои, я буду должен.

И ты наверняка понимаешь — что.

—

Троицкое предместье города Минска имеет существенное отличие от других центральных районов города Минска.

Отличие это заключается в том, что в Троицком предместье меньше гостей и жителей столицы. Сильно меньше. Кардинально меньше.

Место это тихое, в нём располагаются антикварные лавки, художественные галереи, магазинчики сувениров, рестораны с приглушённой музыкой и кафе. Жителей практически нет, почти все здания — памятники и историческая ценность города. Квартиры, которые остались в двух-трехэтажных зданиях предместья, почти все выкупили россияне с громкими фамилиями, писать здесь которые не очень прилично. Эти квартиры либо сдаются в аренду, либо вовсе стоят пустующими, по ночам слепо глядя провалами своих окон на самую старую часть Минска.

Место, кстати, так и называется — Старый город.

Открывать книжный магазин в наше тяжёлое время — вообще дело странноватое. Открывать книжный магазин в таком месте, с соответствующей месту арендой — чистое безумие. Но меня это поначалу волновало мало, моё дело было директорское: наполнить магазин ассортиментом, руководить продавцами, обеспечивать необходимую документацию. Ну и было сказано, что деньги на аренду дают некие неведомые мне инвесторы, и такое положение вещей должно сохраниться ещё четыре месяца совершенно точно. Националисты хотят возрождения белорусского языка, культуры и самосознания, объяснил себе всё тогда я. Их право. Кто платит девушку, тот её и танцует.

Те же неведомые инвесторы финансировали превращение в книжный магазин пространства с розовыми стенами на первом этаже.

После того, как мы открылись и проработали два дня, ко мне пришел растерянный, если не сказать, напуганный Димитров и показал какие-то листки.

— Смотри, что мне выставил за свою работу Денис, — сказал Димитров.

Я без особого интереса посмотрел на исчерканную ручкой бумагу. Какой счёт выставил дизайнер Денис, меня интересовало мало. Не я договаривался, не мне выполняли работу, не я рассчитываюсь. Но цифры действительно были какими-то несуразными.

— Он что, дурак? — спросил я.

— Ну так выходит, — ответил Димитров.

— Шли его нахрен. Полтораха за дизайн? — ткнул я в листок и огляделся по сторонам. Сбоку я увидел ячеистую структуру книжных полок, незанавешенные окна и кофе-машину. Сверху был обычный потолок. Снизу — плитка пола. — Где здесь дизайн? И полтораха за него?

— Вот и я не вижу — где, — сказал Димитров.

— А за работу, — продолжил я свой доклад по предоставленному счёту, — я не знаю, о чём вы там договаривались. Я ж не мебельщик.

— Мне тоже кажется, что это какой-то треш: «Итого: две тысячи двести»…

— За неделю работы по сборке мебели два косаря?

— Он говорит, что они же вчетвером работали, — Димитров был печален.

— Тебе какая разница, всколькиром? А если б он десять человек позвал на сборку, ты бы пятёху ему отдал?

— Нет. Не отдал бы.

— Ну так и придерживайтесь того, о чём говорили на берегу. В самом начале о чём договаривались.

Димитров горестно вздохнул.

— Ни о чём не договаривались. Я же не думал, что у Дениса в голове вот это вот…

— Ооо, — протянул я. — Если ни о чём не договаривались — это худо. С одной стороны. С другой — вообще можешь ему ничего не платить. Раз у вас такая вот любовь взаимная. Без обязательств.

— Нет, ну совсем ничего не платить нельзя, — сказал Димитров.

Помолчали.

— Я не знаю даже, что тебе тут и советовать, — я смотрел на листки и думал о том, кто в данной ситуации всё-таки попал — Димитров или Денис? — У тебя же с ним отношения. А не у меня. Спроси у инвесторов. Может быть, они захотят рассчитаться по этому счёту.

— Не захотят, — Димитров, казалось, сейчас растает от горя, оползёт зимним сугробом на пол и станет лужей.

— Я даже спрашивать не буду, — добавил он.

Помолчали опять.

— Ну зови его на разговор, что остаётся. А сколько дадут, ты хотя бы имеешь представление?

Димитров, как глава нашей концессии, сильно пошатнулся в моих глазах.

— Уже дали. 1200 евро.

— За всё — и дизаен, и работа?

— Да.

— Немножечко разошлись, — в задумчивости сказал я. — Зови, что ещё остаётся-то?

—

Разговор с дизайнером Денисом получился ожидаемо тяжёлым. Денис, который понимал уже, что кручёный пас, пущенный им Димитрову, скорее всего, не пройдёт, сидел, набычившись. Это выглядело несколько смешно: тощий, под два метра ростом, в непременной дизайнерской бороде, с большими дизайнерскими глазами, Денис сейчас хотел быть похожим на Сильвестра Сталлоне в его лучшие годы. Встреча происходила в кафе, а не в самом книжном. Чтобы не травмировать психику продавцов и бухгалтеров.

— Мы работали вчетвером, — как можно более мужественно сказал Денис. — Ты обещал рассчитаться. Так?

— Ну так, — ответил Димитров. — Но я-то думал, что я тебе отдам твой гонорар, а ты уже рассчитаешься с этого гонорара с людьми.

— 1200 евро за всё? — спросил Денис. — Это — твой гонорар?

— Это — твой гонорар, — сказал Димитров.

— За проект дизайна? И за работу по сборке?

Наступало время моего выхода.

— Денис, давай здесь поподробнее. Что входило в проект, о котором ты говоришь?

Дальше у нас следовал скучный понос на полтора часа обсуждений. Мы все втроём знали, что проекта никакого, по сути, не было. Но Денис пучил глаза и пытался убедить сначала себя, а потом нас, что проект был.

Было тягостно слушать, но я старался не перебивать.

— Сколько ты хочешь за дизайн? — спросил я. — Наверно, ты понимаешь, что это — несуразная цифра.

Я постучал пальцем по листку с запросом в полтора евро.

— Чо несуразная, — оскорбился Денис. Хотя было видно, что в голове он уже разделил цифру где-то пополам. Я делил на пять.

— Денис, ты пойми, — сказал я. — 1200 евро, что тебе предлагают — это такая… Максимально окончательная сумма. Больше просто нет. И взять неоткуда.

— Пусть Димитров квартиру продаст, почему это мои проблемы-то?

— Ну хотя бы потому, что эта работа не стоит денег, которые ты запрашиваешь, Денис, — сказал я ласково и достал свои бумаги. — Вот, смотри, я обзвонил семь контор по производству мебели. Три из них прислали свою смету нашего проекта. Без дизайна. Вот, посмотри сюда, — я ткнул пальцем в одну колонку. — Это расчёт сборки, видишь? Вот первый вариант. Вот второй, а вот третий. Цифры видишь? Вместо той нелепицы, которую ты нам написал.

Мне кажется, Денис меня не любил. Что-то такое читалось в его взгляде, который он оторвал от моих бумажек.

— Да что ты мне суёшь, — сказал Денис. — Ты, может, сам себе эти письма понаписывал. Даже наверняка.

— Окей, — ответил я. — Мы сейчас сделаем вот что, Денис. Мы сейчас откроем Яндекс. Найдём в нём десяток контор, которые занимаются мебелью. И пришлём им проект. Но уж после того, Денис. Мы выведем среднюю цифру. По больнице. И если она окажется меньше 900 евро. То тогда прости. Мы дадим тебе меньше.

— А что за 900 евро?

— 300 твой дизайн. Плюс 900 за сборку. 1200 евро, как мы тебе и предлагаем.

— То есть, мой дизайн вы оценили в 300 евро.

— То есть, твой дизайн мы оценили в 300 евро.

Денис, не торопясь, откинулся на спинку стула. Нет, он меня совершенно точно не любил.

Денис немного подумал.

— Давайте деньги, — сказал он.

Тут слово взял Димитров.

— Денис, если у нас так всё складывается… Нам бы расписку тогда…

— Хорошо, пошли.

Мне очень не понравился ни тон Дениса, ни его решительность. Было совершенно ясно, что после расчёта обязательно будет продолжение истории.

Мы вернулись в книжный, Денис написал расписку и с нехорошей улыбкой протянул её Димитрову. Когда Змитер протянул руку, чтобы её взять, рот Дениса из улыбки искривился в гримасу, он задрал руку с распиской вверх на весь свой двухметровый рост и сказал:

— Сначала деньги.

Димитров достал из внутреннего кармана деньги, протянул, не считая, Денису.

Денис, так же, не считая, принял деньги и отпустил расписку с больше чем двухметровой высоты. Расписка красиво закружилась в воздухе, самолётиком отлетела к стеллажам и замерла на полу.

— И что, ты думаешь, что ты прав вот сейчас? — спросил Димитров.

— Я думаю, что не прав ты. Вот с этим, — Денис указал на меня. — И очень скоро я докажу это вам обоим.

— Ты нам угрожаешь, Денис? — спросил я.

Денис ничего не ответил мне. Он только сверху вниз, почти в упор посмотрел на меня взглядом, в котором по-прежнему не было любви. Сложил, не отрываясь от меня, деньги в карман. И пошёл на выход.

— Пока, буратины, — на прощание сказал Денис. — Точнее, до свидания.

—

В жизни почти каждого человека есть знакомый, который посидел в тюрьме. У меня таким знакомым был Павлик Фашист.

Сейчас Фашист открывал ворота в гараж.

— А мы же все в одном офисе сидим, — сказал он. Ключ упорно не хотел заходить в замок. — Ну, я, бухгалтер, помощница её, специалист по запчастям, ага. Так эта бухгалтер нам про своего ребенка за полгода работы все уши прожужжала. Чешет и чешет. Лизочка — то, Лизочка — это, из садика, в садик, вчера с ней попугая на дереве видели, наверно улетел от кого-то, зимой сдохнет, бедный, так Лиза даже заплакала, ага. Ёптель, замёрз он, что ли? — обратился Фашист к замку.

Павлик нагнулся над замком, заглянул в дырку и стал интенсивно дышать, отогревая намёрзший лёд.

— То каштаны с Лизой собирает, то гербарий делает, даже рассказывала, как с Лизой ездила к морю. И в красках так. Не то, чтоб я уж сильно слушал, она не мне в основном рассказывала, ага, но краем уха цеплял что-то постоянно.

Павлик опять задышал на дырку в замке, потом попытался сунуть ключ.

— Не лезет, — Павлик был раздражён. — На станции ведро ведешки*, пырснул — в два счёта бы разморозилось. Так то — на станции, ититская сила, — Фашист постучал по воротам. — Тама. А сейчас чего делать — не представляю.

Павлик отошёл от ворот и в задумчивости стал изучать надпись «Станция технического обслуживания».

— А ты разденься по пояс — и прислонись, — дал я совет. — Отогрей.

Павлик оглянулся на меня:

— Дело говоришь, — сказал он. — Только я — директор, не пристало директору голяком на улице стоять. Давай лучше ты, м? Я твои вещи подержу?

Павликова СТО располагалась чуть-чуть за чертой города, на производственной базе неясного назначения. Здесь, в здании белого кирпича, располагались склады, офисы, в одной закабайке даже работал настоящий кузнец. Рядом с этим громадным зданием высился ангар организации «Пивные ряды», в котором организация в нелётный, или в не-летний, период хранила столы, стулья, палатки, стойки и прочую атрибутику выездной торговли.

— Не, Паулик, — сказал я. — Я теперь тоже директор. Мне тоже не пристало.

— Это чего это ты директор? — Фашист достал из кармана скрепку и стал ею выковыривать лёд из замка.

— Книжного магазина. В Троицком предместье.

— В Троицком, — сказал Павлик, сосредоточено работая скрепкой. — Лавка, поди, какая-нибудь на три квадрата. В Троицком аренда дурная.

— Восемьдесят два, — сказал я.

— Что восемьдесят два?

— Квадрата.

Фашист, у которого ключ, наконец, забрался в нужное отверстие, замер, так и не повернув его.

— Вы идиоты, — немного подумав, сказал он. Затем, наконец, Павлик сделал несколько движений ключом, замок открылся, Павлик толкнул ворота и повернулся ко мне:

— Прошу!

Фашистом Павлика назвали много лет назад. Это было ещё в той моей жизни, когда я занимался автозапчастями и был успешным заместителем директора СТО. Тогда мы, как коллеги и практически друзья, собирались в бильярде, который кто-то очень красиво назвал «Фарт». Ладно, один креативный идиот назвал, но второй креативный идиот решил, что благолепнее будет это название записать большими английскими буквами на крыше. «FART»** находился в близости от одной из больших автомобильных артерий города, и всё правильно, люди должны были видеть, что здесь располагается бильярдный клуб. Люди видели. Те, кто хорошо знали английский, или просто любопытные, как я, переводили и падали от смеха с водительских или пассажирских кресел.

Но внутри клуба было всё чинно, благородно, и у нас, владельцев, директоров, заместителей директоров, снабженцев организаций, от которых зависело, куда поедут машины на ремонт, сложилась в этом клубе этакая тусовка любителей бильярда. Встречались и те, кто особенно бильярд не любил, а приходил туда «пососать» информации. Они тоже, понятно, играли, и платили за выпивку и столы, но таких недолюбливали.

Фашист же был искренним любителем этого спорта, нас таких было человек шесть, и нередко мы засиживались в бильярдной допоздна, уже не особенно метко попадая в шары. В одну из таких посиделок Павлик Суховицкий посреди разговора, в котором выясняли принадлежность к Германии какого-то бренда, повернул этот разговор так, что стал раздавать всем немецкие, и не только, земли.

Мне досталось быть гауляйтером Беларуси, я особенных возражений не имел. Кому-то — Польша, кого-то Павлик отправил на Средиземноморье, в общем, одарил каждого.

Достаточно быстро забылось, у кого какое звание и кто какой владеет землей, но к Суховицкому после этого случая намертво прилепилось погоняло «Фашист».

Я вошел в ангар павликовой станции и огляделся. Три подъемника, яма, тумбы «Спутников», в которых слесаря хранят свой инструмент. Не бедно.

— Так вот, про эту бабу закончу, — Павлик сейчас закрывал ворота станции. — Пела она нам, пела про свою Лизу — и скоро Лизу в школу собирать, уже в следующем году семь, и в какой бы лучше спорт её отдать, и какие санки на зиму выбрать. Сколько она у нас там работала… Четыре месяца… И все эти четыре месяца едва ли не каждый день нам рассказывала про свою дочь.

Павлик остановился перед тумбой с инструментами и недовольно покачал головой.

— Боль моя. Зязюля Александр. Крадет всё, что видит. Сегодня буду с ним разбираться. Так вот, — вспомнил Павлик. — Рассказывала она, рассказывала. А несколько дней назад оказалось, что никакой дочери Лизы у неё нет.

— Как нет? — слушал я про Лизу уже не очень внимательно, но поворот сюжета застал врасплох.

— А вот так — нет. Все эти истории она сочиняла. Бабе этой уже 37. А детей у неё не было. Вот и сочиняла себе ребёнка. И нам. Приколи?

— Ничё се. А ты откуда узнал?

— Да Минск — город маленький. Тесный даже. Приехал к нам на СТО её знакомяга какой-то. Она как увидела его — побелела вся. Знакомяга этот давай ржать. Что, говорит, теперь здесь про Лизу рассказываешь? Так бухгалтерша моя сразу заболела и домой отпросилась. Ну а там слово за слово, мужик этот всё и рассказал. Она эту лапшу про Лизу и ему в своё время втуляла. Бывший её коллега.

— И чо, выгнал её?

— Ты знаешь, она сама перестала появляться. Неделю уже почти. Звоню ей, она: «Я болею». Когда будете, говорю. Отчёты, в конце концов, закрывать надо. Так вот… — Павлик справился с непокорными воротами и запер их. — У тебя же сестра в этой… в бухгалтерской конторе работает…

— Компании.

— Ой, ну компании. Так может она кого подсуетит толкового?

— Сестру бы и спросил, чего меня-то?

— Не верти вола, Стецкий. Ты все понимаешь сам.

Я ухмыльнулся.

— Может, понимаю… А может и нет. Ладно, — немного подумав, сказал я. — Слушай. А эта… Ну, у которой несуществующая Лиза. Ты бы её оставил вообще?

— Ты знаешь, как бухгалтер она вроде бы сильный специалист. Да и как человек вроде невредная баба… Не знаю. А ты чего сегодня делаешь-то? — внезапно спросил Павлик.

— А что?

— Ну как — «что?» Сегодня четверг.

Я вспомнил, что мы собирались в «Фарте» именно по четвергам. Павлик продолжил:

— Такая новость… Такая должность… Пришел бы. Посидел с рабочими.

— А. Ну так, для информации — у меня зарплата 200 баксов пока.

— Зажиточно директора книжных живут, — Фашист пошёл по «Спутникам» сверять инструмент. Инструмент слесаря «пятили» с завидной регулярностью. Нужно было следить хотя бы за основным.

— Не знаю, куда дензнаки складывать, — тут я вспомнил, что уже лет сто, наверно, не играл в бильярд. — Тысячу лет вас всех не видел. А кто сегодня будет-то?

— Валентиныч твой будет. Близнецы. Петя. Приходи. Я ставлю.

«Сколько же они мне ставить-то будут, — подумал я. — До конца жизни, что ли?»

— Не. Так не пойдёт… Разве что в долг. До первой зарплаты.

— Ты же меня знаешь, — сказал Павлик. — В долг — значит, в долг. А долгов я не прощаю.

— И не надо, — меня уже охватило радостное возбуждение. — Во сколько?

— Ну, набери меня, — Павлик задрал голову и близоруко сощурился на часы, что висели над воротами станции. — Ну часа в четыре набери. Добалакаемся окончательно, э?

— Э, — согласился я. — Чего же не «э».

—

Тогда, пятнадцать лет назад, в жизни Весниной я значил очень мало. Я плохо представлял себе, сколько у неё поклонников и связей вообще, никогда не интересовался. Но для меня было очевидно, что много. Она была вершиной женской красоты, апогей, совершенство.

То, что она обратила на меня внимание, было каким-то проявлением мягкости и сострадания.

И совсем неудивительно, что через пятнадцать лет после института она меня не узнала. Я ещё немного поцеплялся за то, что, может быть, она просто сделала вид, но обманывать самого себя я не любил и поэтому, когда Веснина появилась ещё раз в книжном и обратилась ко мне на «вы» с той отстранённостью, с которой обращаются к незнакомым людям, я не был удивлен нисколько.

— Добрый день, — Даша дежурно улыбнулась. — Димитрова, надо думать, ещё не было?

— Не было, — я чуть было не сказал «Даша», но вовремя одумался. — А большая ли тайна, по какому вы вопросу?

— По вопросу трудоустройства, — ответила она. — А большая ли тайна, кто, собственно, вы?

— Я — ответственный за кофе-машину, — ответил я. — Если вам повезёт устроиться у нас, я буду делать вам кофе.

— Да? — непонятно было, поверила Веснина в это или нет.

— Да.

— Ну я тут у вас погуляю немножко. Должны же мы со Змитером когда-то встретиться.

— Погуляйте, конечно. Кто же лучше вас погуляет, — вставил я оборот Шепетинского.

Веснина улыбнулась мне и пошла осматривать полки с книгами.

Скоро появился Димитров. Я уже прекрасно знал, что в первый раз Веснина приходила на собеседование на вакансию арт-директора. Тогда Змитер её продинамил со временем встречи, такое случалось с ним нередко — он опаздывал почти всюду и почти всегда. Люди, которые знали Димитрова, сами не являлись раньше, чем через полчаса после назначенного времени. Остальные или ждали, или уходили. Веснина тогда предпочла уйти.

Димитров поздоровался с Весниной и прошел через зал книжного в нашу офисную комнату. Даша несмело спросила меня:

— Товарищ меня сам позовёт?

— Вы знаете, товарищ совсем не самодур и не играет в большого начальника. Идите смело.

— Спасибо, — сказала Веснина, хотя никакого «спасибо» в её глазах не было.

Даша подошла к двери, постучала и вошла. Через минуту в дверях появился Змитер:

— А ты чего? Она же на собеседование пришла. Давай, заходи.

Ну надо — значит, зайду. Хотя, конечно, некоторую растерянность я испытал.

— Ну вот, Саша, — сказал Змитер, — как я тебе и говорил, это наш основной претендент на должность арт-директора.

Димитров из всех подавших анкеты выбирал отчего-то не двух-трёх человек для собеседования, а всегда одного. Мне казалось, из какого-то чувства порядочности. Не подошел человек, можно сказать ему об этом сразу. А не собирать компанию страждущих вакансию и «смотреть всех».

Змитер перешёл к объяснению того, зачем нам нужен арт. Мне было скучно, я всё это знал, а Веснина в беседу практически не вступала. Когда они перешли в режим диалога, я украдкой стал смотреть на неё. Бывают люди, которые внешне не меняются до определенного возраста совсем или меняются незначительно. Веснина была именно из таких. Всё в ней было именно от той Даши, которую я в конце концов решился пригласить на свой день рождения в профилакторий. Я стал глядеть в окно. Было ли это вообще изнасилованием? Да нет, почти наверняка не было. Наверняка. Обычный пьяный секс, каких у Весниной было до этого случая, судя по её уверенным действиям в ту ночь, миллион. Я незаметно напоил, а потом изнасиловал свою любовь, вот что я сделал. Свой идеал любви, что ли. То, о чём читал книги и смотрел фильмы. В них не было ни слова о том, что человека, которого любишь, нужно поить и трахать. От того поступка мне было гадко и мерзко просто бесчисленное количество раз за эти пятнадцать лет. И в отместку себе я называл это изнасилованием, стегал себя этим словом, унижал себя. И однажды, когда я случайно встретил брата Весниной…

— Так что, Саша? — отвлек меня от окна голос Димитрова. — Тебя устраивает кандидатура Дарьи? Мы принимаем её на работу?

От воспоминаний, и оттого, что вот она сидит, Даша Веснина, у меня всё поплыло перед глазами. Я как-то слабо понял вопрос.

— Ну чего ты меня спрашиваешь, ты решай. Я всего лишь директор, а ты здесь владычица морская… Я-то что, я ничего.

— Какая я владычица? — переспросил Димитров.

Я понимал, что несу что-то не то, пробормотал: «Ой, шнурок» и полез его завязывать. Шнурок действительно был завязан только наполовину, это спасительное обстоятельство так меня окрылило, что я с размаху ухнулся о край столешницы головой. Это услышали, очевидно, все. Из глаз у меня посыпались искры, на штаны, на ботинки, на пол. Штаны задымились, потом вдруг вспыхнули, огонь перекинулся на бумаги, которые в изобилии были разбросаны по столам офиса, потом занялась штора и волосы на голове Димитрова, затем Димитров спросил:

— Я плохо понимаю тебя, Саша — ты что-то имеешь против кандидатуры Дарьи на должность арт-директора?

Я из-под стола сказал:

— Нет, ничего против кандидатуры Дарьи я не имею. Кто же лучше меня не имеет ничего против кандидатуры Дарьи, — дичь, которую я не прекращал нести, нужно было как-то остановить. Я попытался взять себя в руки и вылез на божий свет.

— Я обоими руками «за», Змитер. Обеими. Давай её брать, — я потирал ушибленный лоб, надеясь, что так никто не видит сейчас выражения моего лица.

— Добро, — сказал Димитров. — Дарья, давайте я вам покажу наш торговый зал, где вы будете проводить презентации.

Веснина, которая в общей сложности в ожидании постоянно опаздывающего Димитрова обошла наш зал по периметру раз шесть, тактично согласилась. Наверно лишь бы поскорее выйти из помещения, в котором находится человек, который видит владычицу морскую и бьётся с размаху головой о стол. Неизвестно, что у этого человека ещё на уме.

Они вышли, я увидел на столе кружку Димитрова, взял её за ручку и приложил к ушибленной голове. Чай в кружке, оказывается, был до сих пор горячим.

— У вас только белорусская литература? — услышал я голос Весниной за дверью.

— Да, процентов на девяносто. А вы по-белорусски не читаете?

— Читаю, конечно, но мне привычнее русский.

— О, тогда вам могу предложить книгу нашего директора, Александра Николаевича, он как раз пишет на рассейскай мове.

— Саша — директор… — в голосе Весниной слышалась потребность в том, чтобы её разубедили.

— Да. Саша — директор книжного магазина. Я — директор всего издательского дома.

— А. Понятно. Какая интересная обложка.

Видимо, Димитров всё-таки сунул ей в руки мою книгу.

— Дочь его рисовала.

— Как мило. Я, пожалуй, её куплю, сколько стоит?

«Зачем тебе её покупать, сумасшедшая Веснина. Я дам тебе десять, сто таких книг», — пронеслось у меня в голове.

И тут я отчего-то вспомнил, что Веснина всегда любила хорошие рестораны. Дорогую одежду. Да и разного рода бранзулетки ей всегда были милы.

И что, возможно, лучше дать Весниной не десять и не сто моих книг, а вот это вот всё.

И такая возможность ведь у меня была.

Я услышал звук выходящего кассового чека, Веснина попрощалась с Димитровым и ушла из магазина.

—

Однажды я подсчитал, что за жизнь прослушал по телефону порядка девяноста тысяч длинных гудков и где-то около восьмидесяти тысяч коротких. Сейчас я ходил по своей квартире и на протяжении уже около получаса сокращал разницу между короткими и длинными. Линия, наконец, освободилась, и Фашист взял трубку.

— Павлек?

— Да.

— Ты прямо министр. К тебе на приём записываться нужно.

— И желательно за пару дней. Говори, чего хотел, люди стоят.

— Счастья хотел. Есть?

Павлик понял, что срочного дела у меня нет, и отвлёкся на разговор с «людьми». Потом вернулся.

— Есть. Вам на вынос, или здесь будете?

— Здесь буду. Какие у нас всё-таки планы на жизнь?

— На совместную?

— Да.

— Ну, давай к семи и подходи?

— В «Фарт»?

— Ну а куда?

—

В «Фарте», как всегда, было полусумрачно и прохладно. Освещённые яркими лампами столы выныривали из этого полусумрака, и от зелёного сукна на этих столах становилось тепло и уютно. Я увидел, что за одним столом играют Павлик, Дмитрий Валентинович и человек, похожий на террориста — Петя. Само имя «Петя» мне уже не внушало доверия. Его жидкие усики и чернявая внешность усугубляли впечатление. Но ниболее острую неприязнь к Пете я испытал в самый первый момент нашего с ним знакомства. ДэВэ представил меня всему бильярдному собранию как крупного современного писателя. На что Петя сразу нашёлся:

— Крупный, видимо, из-за комплекции?

Это действительно было так, и это был наш с ДэВэ предмет для шуток. Но это был именно наш предмет, и никак не при первом знакомстве Пете следовало эту нашу шутку вот так грубо препарировать. Петя — человек лёгкий, и никакого значения своим словам не придал. Я же, по меткому выражению одного складского работника, был не просто злопамятный. Я добра не помню.

Я подошел, обнялся с Фашистом, протянул руку ДэВэ, после — Пете. Игры пока не было, щелкали, разминаясь.

Разбились на пары, я выбрал себе Фашиста, Фашист выбрал себе меня, всё сходилось. Не то, чтобы мы были сильно влюблены друг в друга. Мы просто оба не слишком любили Петю. Фашист ещё лет пять-семь назад вращался в кругах людей с, так сказать, стрёмным бизнесом. В этих кругах слов так просто никто и никогда не ронял. Петя же мёл своим языком так, что иногда даже мне становилось неловко за его точки зрения. Фашист же и вовсе не раз и не два еле сдерживался, чтобы не всадить Петру в «сани» за отпущенные слова. Жидкоусого спасало только то, что сказанное им никогда напрямую не касалось Павлика — Петя был далеко не дурак, и прекрасно понимал, чем чреват такого рода заход.

Сейчас мы тоже во время игры не просто ходили вокруг стола, а комментировали, кто во что горазд.

— …не захотел.

— … похоже, придумал.

— …не лызе, батьку.

— …объявляю «штаны»!

И так далее. В этой совершенно непринуждённой обстановке заказывали, выпивали, били, закуривали, забивали и снова били. Чем хорош бильярд — в него можно играть, и одновременно болтать о чём угодно, особенно, если играет четыре человека. О чём угодно и болтали.

Вспоминали бильярдный зал нашей юности, который мы называли «пластиковый пакет» из-за того, что кто-то умный и страждущий денег построил парник в достаточно людном месте, поставил там три стола для бильярда, кассовый аппарат и назвал всё это «Залом для игры в бильярд». Зелёное сукно столов было в потёках луж, стекающих с целлофанового покрытия крыши, около пепельниц на обшарпанных тумбах чернели сигаретные следы, а пожухлые а-четвёртого формата писчие бумажки предупреждали о принесении и употреблении принесённого с собой. Их было две, по штуке на стену, но вторая расплылась от невзгод, непогод и неприспособленности бумаги для таких целей, и на ней угадывалось только слово «спиртных». В общем, биллиардным залом назвать это было нельзя, больше это напоминало всё-таки помидорный парник, в котором по недоразумению разместили столы с зелёным сукном вместо помидорной рассады, и который по ещё большему недоразумению разместили в совершенно неуместном соседстве с супермаркетом и троллейбусной остановкой. Троллейбусы пугались сначала такого соседа, потому как парник время от времени изрыгал порции нетрезвых гопников, привлечённых демократичной ценой за возможность приобщиться к прекрасному. ДэВэ вспомнил, что на бумажки о принесении и потреблении никто внимания не обращал, и спиртное туда в основном приносили своё.

Фашист рассказал невиданное — в армии у них был переносной бильярд с железными шарами. Ну, как у них. Был у офицеров, и только иногда выпадало играть и им, простым солдатам.

— Ничего себе, — удивился Петя. — Ты и в армии успел побывать.

— Успел, — согласился Фашист. — Я и на тюрьме, Петя, посидел.

— Про тюрьму я уже слышал, — ответил Петя.

Павлик не очень-то скрывал этот факт своей биографии. Сидел он за достаточно благородное занятие по воровским понятиям — за мошенничество. Именно после отсидки у него появилось много знакомых в криминальной среде. Хотя сам Павлик и сторонился теперь криминала, он хотел спокойной, но обеспеченной жизни, именно поэтому открыл себе СТО.

Болтали дальше кто о чём.

— …а у меня напротив пиццерия, так её работники себе на обед пиццу из другой пиццерии заказывают…

— Умора…

— … я захожу к нему домой, а у него лекарств на подоконнике стоит столько, что я даже спросил — тебе вообще, наверно, есть не надо, ты одними лекарствами питаешься?

— Ахххаахаа…

Все было по-доброму и по-старому. Как годы назад.

Я вспомнил, как один наш общий знакомый поставил стол для бильярда прямо у себя дома и пытался делать маленький бизнес. Бизнес шел совсем малокудряво, потому что друзья платили только за стол, спиртное приносили своё, а в таких условиях даже «отбить» деньги, затраченные на покупку стола, было делом очень далёкой перспективы.

Фашист был, как обычно, полон своих историй.

— У меня дама сейчас, — рассказывал он. — С ребёнком, восьми лет.

— О, какие подробности, — заметил Дмитрий Валентинович.

— Да. Очень смышлёный мальчик, — сказал Павлик и пробил в угол направо. Попал, и стал выбирать следующий вариант для удара. — Настолько смышлёный, что, когда ему кто-то показал, где в туалете кран отключения воды находится. Он этот кран тайком от меня перекрыл в моей квартире. Поганец.

Фашист снова пробил.

— И что? — не понял Петя.

— И то, что я неделю потом ходил и материл ЖЭС, который воду отключил, вот что. Пока соседи не сказали, что у них-то вода есть.

Смышлёный мальчик всем понравился.

Тогда я тоже вдохновился и решил рассказать о своей даме сердца. Я рассказал о том, что снова повстречал Веснину. И ДэВэ, и Фашист про Дашу всё знали, только Петя спросил:

— Как, интересно, выглядит ваша дама, — полез Пётр с уточнениями.- Тоже современная?

Петя хоть и не сказал явно, но было совершенно очевидно, что он имел ввиду не только «современная», но и крупная. Я почти сдержался, но затем ответил в тоне Пети:

— Не ваше свинячье дело, Петя.

Петя, как человек лёгкий, слово «свинячье», казалось, пропустил. Но это только казалось.

— А если дама сердца, так брали бы сегодня с собой, — сказал Петя. — Дмитрий Валентинович с его доброй душой и за вами бы поухаживал, и за вашей дамой. В плане расчётов.

Я не стал ударять по шару, медленно разогнулся от стола. Затем повернулся к Петру, перехватил кий горизонтально полу и с размаха всадил его Пете в живот. На моё удивление, кий вошёл в Петю легко, гораздо легче, чем это можно было бы предположить. Петя удивлённо обхватил кий руками и захрипел. Впрочем — вру. Ничего такого я не сделал. Хотя мой взгляд, который перехватил Фашист, говорил о том, что может ждать Петю. Фашист негромко сказал:

— Нужно быть аккуратнее в словах, Петюня.

Петя тоже посмотрел на меня и, после того, как увидел выражение моего лица, непринуждённо прогуливаясь, отошёл метра на три.

После этого небольшого конфликта игра как-то разладилась. Дмитрию Валентиновичу вообще претили конфликты, тем более, что ему были в равной степени милы и я, и Петя. Сам Петя как-то скукожился и в разговоры старался не вступать. Пора было расходиться. Мы закрыли счёт и вышли на улицу

— Ты куда сейчас? — спросил я Фашиста. Павлик глянул на часы.

— Домой, куда.

— Не рано домой-то? Поехали, может, ещё ко мне, посидим?

Павлик немного покубатурил над моими словами и согласился.

— Только я пустой совсем, — сказал я.

— Когда ты полный был, я уже и не помню, — сказал Фашист. — Существуют же какие-то гранты для вас, писателей, чего ты за них не бьёшься, например.

Я пьяно помахал у Фашиста перед носом пальцем:

— Но-но. Я получаю гранты напрямую.

— От кого ты получаешь гранты напрямую? — не понял Павлик.

— Оттуда, — я глубокомысленно указал глазами на небо.

— Дурак ты всё-таки, генацвале, — сказал Паша.

Но зачем-то всё-таки решил уточнить.

— Слушай, ну вот ты действительно в это веришь?

— А как же, — я с сочувствием теперь смотрел на Павлика. — А как же иначе, Фриц!

Сейчас я был полностью убеждён в том, что говорю.

— Нет, точно дурак, — сказал Фашист. — Пойдём на перекресток, я туда такси вызвал.

—

Дома по ТВ на кухне показывали снукер, и стало как-то совсем уютно и тепло. Мне припёрло в туалет, и из туалета я крикнул Фашисту:

— Павлик! Павлик, у моей жены любовник!

— С чего это ты решил? — Паша ещё всё разувался в коридоре.

— Стульчак! У меня часто поднят стульчак, когда я прихожу домой! — радостно сообщил я о своей догадке.

— У тебя нет жены, — сказал Фашист и пошёл на кухню.

— Это что же получается, — пьяно пробормотал я. — Паша, это что же получается, любовник есть у меня?

Фашист заржал.

— Если опираться на логику, тогда — да.

Уже в тепле и уюте я снова рассказал Павлику свою историю о появлении Весниной, немного поплакал о том, что после неё никогда никого уже не любил. А любовь, между прочим, это едва ли не самое главное, о чём, должно быть, сожалел я. Далее я скорбел и говорил о том, что совершенно непонятно, что делать. Если я люблю Веснину — то, может быть, снова попробовать? Потом приходил к выводу, что — нет, бессмысленно и глупо пытаться что-то сделать снова, если она меня сейчас даже не узнала. Я был несчастен и обделён самым главным в жизни — любовью. Я был растоптан и сломлен невозможностью её получить. Одним словом, моя одна-единственная любовь, как и одна-единственная моя жизнь, не удалась.

— Вся моя нерастраченная любовь, — пьяно молол чепуху я, — она ведь никуда не делась…

Фриц слушал меня, почти не перебивая.

Потом сказал.

— Ты вот что, — сказал Фашист. — Ты погоди…

Я прервал свои глубокомысленные рассуждения о природе любви.

— Помнишь, утром я тебе рассказывал про девочку Лизу, — сказал Павлик. — Ну, бухгалтера дочка.

— Помню, — совершенно не понимая, куда он клонит, ответил я.

— Ну, там эта девочка была… которой не было. Бухгалтер нам рассказывала про свою дочку… Истории про неё придумывала.

— Да помню, — нетерпеливо перебил я. — Недавно же было.

— Я вот сейчас подумал, — медленно, взвешивая свои слова, сказал Фашист, — что ты носишься со своей этой любовью… сколько уже. Полжизни?

Я прикинул в голове, и стало нехорошо. Действительно, получалось полжизни. Я кивнул.

— А ты уверен вообще, что она у тебя есть?

— Что? — от неожиданности я даже осип. Выпил чего-то из стакана. — Приди завтра в книгарню к нам. Улица Старовиленская, дом шесть. И сам посмотри, есть она, эта моя любовь, или нет.

— Ты не понял, — протянул Фашист. — И, если ты забыл — Веснину я видел. Я не про Дашу Веснину, в смысле, девушки, говорю.

— А про что тогда? — спросил я.

— Я говорю про твою любовь к ней.

— А что про мою любовь? — действительно не понимал я.

— Ну то. Что её, может быть, тоже нет? Ты бегаешь с ней, а её нет, это какой-то фантом, пустышка, понимаешь?

Я кивнул.

— Ну а если её нет, так может, и житься тебе будет куда проще, если ты это осознаешь? — спросил Павлик.

— Она есть, — упёрто сказал я.

— Ты докажи, — предложил Павлик и выпил.

— Кому? — спросил я.

Фашист поставил рюмку на стол.

— Себе, — сказал немец. — Себе докажи.

Когда Фашист ушел, я покурил, подумал, потом ещё покурил. Уже вроде можно было ложиться спать, но какая-то мысль не оставляла меня. Я попытался понять, какая.

А когда понял, взял мобильный, набрал номер библиотекаря, с которой мы жили вместе у меня от ссоры до ссоры, и сказал:

— А помнишь… — слова отчего-то давались с трудом. И дело было не в водке. Я этого не очень-то ожидал. Собрался и продолжил. — А помнишь, однажды мы договорились с тобой, что если кто-то полюбит по-настоящему, то обязательно скажет об этом другому?

Кажется, я услышал, как сердце библиотекаря упало на пол. И продолжало громко стучать уже там, на полу. Кажется, она всё-таки любила меня. Хоть сама себе и не признавалась никогда в этом.

Но мне было всё равно.

— Я говорю.

Я подождал каких- то слов. Слов не было.

Я посмотрел на экран — она не отключила связь.

Тогда связь отключил я.

Я был сволочью. Боженька видел это. И Боженька мне этого ещё не простит.

—

На следующее утро меня звонком разбудил редактор одного из сайтов, куда я писал.

Редактору было интересно, отредактировал ли я интервью с Мелеховой.

Я не отредактировал интервью с Мелеховой.

Далее редактору было интересно, готова ли была подборка с лайфхаками.

Подборка с лайфхаками готова не была.

— Саша, вы работать, простите, собираетесь? Я думал вам статью дать о многоженцах, но не дам -вы же мне всё валите!

— Я вам всё валю, — с этим я не спорил. — А вы мне платите по два доллара за тысячу знаков.

— Саша, сейчас такие расценки, сейчас все пишут за эти деньги! У меня в коридоре три человека стоят — за эти деньги писать, однако, так как мы с вами работаем уже полгода…

— Зовите, — перебил я.

— Что? — не понял редактор.

— Зовите этих. Из коридора.

Я повесил трубку.

Дела мои были невеселы. Совсем. Первые деньги в новой роли директора я должен был получить только через полторы недели. А пива хотелось прямо сейчас. А ещё потом захочется есть. А ещё я не помнил уже, сколько месяцев я должен был за электричество и коммунальные услуги.

— А ещё я, кажется, вчера пропил первую свою зарплату, — припомнил я вслух события прошедшего дня. Я поднял руку с телефонным аппаратом и набрал Фашиста. Поговорили. Да, почти всю. Я пропил вчера почти всю свою зарплату. Которая будет через полторы недели.

Голос Фашиста навеял мне наш с ним разговор про Веснину.

Я внезапно вспомнил обидное предположение Павлика об эфемерности моей любви.

Вспомнил я и Веснину.

Это была очень дорогая в ухаживании девочка. Нельзя сказать, что я знал это наверняка, но так казалось.

— Да пошло всё к чертовой матери, — сказал я решительно. — Маяки-шмаяки, человечество, великие произведения искусства, гуманизм, просвещения, революционные открытия. К чёрту.

Я встал и пошёл к тумбе, в которую положил визитку Шепетинского.

— Что я действительно за писатель, если больше ничего в жизни не придумаю такого?

Проходя зеркало, я задержался и посмотрел себе в глаза:

— К чёрту. Ясно?

Человеку в отражении было все предельно ясно.

Я нашёл визитку Шепетинского, лёг обратно на кровать и стал разглядывать строгие, сухие надписи на чёрном фоне. Буквы на визитке «Канадская береговая охрана» следовало расшифровать. Я потянулся за ноутбуком, полез в Вику, но совершенно ничего не прояснилось. Это была организация, которая обеспечивала морские поисково-спасательные операции, морскую радиосвязь, колку льда, бла-бла-бла. Каким боком организация такого рода оказалась у нас в стране, и чем она могла бы здесь заниматься, было совершенно непонятно.

Наконец, я выдохнул и набрал номер, указанный на визитке.

— Алло, — сказал номер голосом Шепетинского.

— Здравствуйте, Борис, — сказал я.

— А, Александр Николаевич, как же, здравствуйте.

— Хочу к вам сегодня подъехать.

— Подъедете, конечно, Саша, кто же лучше вас подъедет, — ответил Борис. — Я буду на месте с 15 до 16—30.

— Мнэээ… Книги брать?

Борис задумался.

— Если на такси поедете, так и возьмите.

— На такую роскошь у нас денег нет. Во всяком случае, пока.

— Будут, будут деньги, обязательно, Александр Николаевич! Не сомневайтесь.

— Хорошо. Значит, к началу четвёртого и подъеду?

— Да, жду вас.

Я побродил по квартире. Ничего не видя, посмотрел в телевизор. Сел за компьютер, почитал ленту. Ни один из постов не то, чтобы не зацепил. Не остался в памяти ни на минуту. Я читал и сразу забывал то, что читал. Я читал предложение, переходил к следующему, а предыдущее забывал. Осознав это, я картинно потряс головой — иногда помогает и что-то картинное. И задумался — что это со мной?

Ответ пришел быстро.

Я жил со своими Маяками уже пять лет.

Это была «моя прелесть», как говорил Голум.

Почти всё, что я писал в большой форме — а написал я две пьесы и две повести — так или иначе, было связано с Маяками.

И моя неудавшаяся в коммерческом плане книга заканчивалась главой «Сверхзадача», главой о Маяках.

Я очень к ним привязался, к своим Маякам. Я полюбил эту свою концепцию. Она стала лейтмотивом всей моей жизни, смыслом её существования. Что-то неразрывно сплетённое уже со мной.

А теперь я её продавал.

— «За франки», — вспомнил я фильм «Утомленные солнцем». — «Тебя пошло купили. За франки», — повторил я фразу целиком.

Я пошел на кухню, достал сигарету и закурил. В голове крутились слова Дмитрий Валентиновича: «Можете взять и забыть. А можете взять и не забывать. Память — это дело такое…»

Я успокаивал себя тем, что в действительности ничего такого не забуду, никто ничего не может похитить из моей памяти, «что моё — то моё», напевал себе я из Розенбаума, но что-то не помогало.

Мне было не двадцать лет, когда можно было прикидываться дуриком и подписываться под документами без оглядки.

Мне уже было тридцать шесть. И если я что-то обещал на словах, даже не подписывая, мне нужно было держать. И я держал. Ну, иначе нельзя. Иначе сам себя очень быстро разуважаешь, и дело не в окружающих, хотя и в них тоже.

А тут договор.

На десять тысяч долларов.

И мои Маяки.

— Да и чёрт с ними, — прошипел я зло вслух. — Придумаю что-то ещё.

Хотя мне самому было совершенно ясно, что ничего похожего я больше в жизни не придумаю.

Я докурил, потушил сигарету, встал и снова пошел к компьютеру.

Снова бессмысленно стал открывать страницы, и тут мне пришла идея помечтать, что же это такое я себе могу позволить на красивую сумму в десять тысяч долларов.

Я откинулся на диван и закрыл глаза.

Сначала я представил себе Дашу Веснину.

Попытался представить нас с ней в городе Амстердаме. Ну, или хотя бы в Брюгге.

Я представлял, представлял, но никакого кайфа от этого не было.

В голову лезло, что я проведу неделю в этом самом Амстердаме, но потом-то. Потом. Потом я вернусь домой.

А ещё потом кончатся эти десять тысяч долларов.

И я буду и без денег.

И без «моей прелести».

Картина получалась депрессивная, чёрно-синих тонов картина, без оранжевого или хотя бы зелёного. Некрасивая была картина.

Не воодушевляющая.

—

В половину третьего я стал собираться и вызвал такси.

Сборы на улицу у меня происходили легко — лишнего шмотья никогда не было. Одни штаны, две рубашки, выбор недолгий. Курточка, ботинки. У меня даже крем для ботинок был только один, чёрный. Поэтому все ботинки (синие, коричневые, серые) у меня постепенно приобретали чёрный цвет.

В машине меня ни с того ни с сего стало подташнивать. Это было вообще чем-то удивительным. Не укачивало меня в транспорте уже лет, по крайней мере, двадцать пять.

Я попросил водителя остановиться, вышел, закурил.

И меня тут же вырвало. Потом ещё раз.

Я утёрся, сказал таксисту: «Пять минут, Турецкий» и пошёл на остановку к киоску «Союзпечати». Больше ничего похожего на места, где могут продавать воду, я поблизости не видел.

В киоске был сок в дистрофичных двухсотграммовых пакетах.

Я посчитал деньги, хватало только на один. Я купил его, отодрал трубочку, выбросил, потом порвал едва ли не пополам пакет и жадно его выпил. Сел в такси.

— Шо, — спросил, трогаясь, таксист. — Вчера было хорошо. А сегодня не очень?

— Ага, — ответил я, лишь бы он отвязался.

— Бывает. Я однажды съел с бодуна трёхлитровую банку красных помидор, приколи?

Он рассказывал что-то ещё, я старался не слушать. Обычно после того, как вытошнит, становилось хоть немного, да легче. Сегодня почему-то не легчало. Да и с чего я вообще блевал-то, понятно не было. Наконец, прибыли. Таксист назвал цифру.

— Старик, я как раз сюда за деньгами приехал. Минут двадцать всё займет, подождёшь?

Старик посмотрел на меня с большим сомнением.

— Документ какой-нибудь давай.

У меня был с собой паспорт, но паспорт мог понадобиться Борису, чтобы подписать договор.

— На вот мобильный, — нашёлся, наконец, я.

Таксист глянул на мой телефон, который был едва ли не из прошлого века, потом на меня. Я понял, что сделка не состоится.

— Чёрт с тобой, на! — я полез в рюкзак и достал паспорт. — Но на чаевые можешь не рассчитывать.

— Тут своё бы забрать, — протянул таксист. — Чаевые.

Наездили мы действительно уже много, километров сорок.

Мы приехали в какой-то тенистый внутренний дворик Минска, где я ещё не бывал. Я подошёл к одинокому подъезду. Камера. Домофон. Я позвонил. Почти сразу же домофон ответил голосом Шепетинского:

— Да-да?

— Александр Николаевич, — представился я.

— Вижу, Саша. Поднимайтесь, второй этаж, — сказал Шепетинский.

— А кабинет?

— А здесь один.

Я ещё раз окинул взглядом здание. Один кабинет? Это какой же должен быть кабинет.

На первом этаже я не увидел дверей вовсе, поднялся на второй. Там действительно был один кабинет, но на нём отчего-то была цифра: «85. Канадская береговая охрана. Борис Шепетинский. Куратор.»

С моими лунными и солнечными числами очень многое в жизни сходилось. Не сходилось только при игре в казино. Но я решил, что кунг-фу казино просто круче моего кунг-фу. Потому там магия моих чисел и не работает. Но в этот раз, с кабинетом Шепетинского всё сошлось стопроцентно.

Я постоял у двери, настраивался на разговор. Это получалось плохо. Никудышно даже.

Какая к свиньям Канадская береговая охрана, продолжал удивляться я. Что она делает в нашей стране, которая не то, что к океану, но и к морю выхода не имеет? Впрочем, я решил, что нужно бы немного собраться, распрямил спину и вошел.

Борис стоял у окна. Он определённо меня ждал.

— Здравствуйте, товарищ адмирал, — сказал я спине Бориса.

Он повернулся и улыбнулся.

— Здравствуйте, здравствуйте, Александр Николаевич! Но я не адмирал, что вы! Всё обстоит гораздо скромнее.

— Да? И как же всё обстоит, так сказать…

— У меня береговое звание, Саша. Я планировщик, если вам так интересно.

— Может быть, и интересно. Но всё равно ни черта непонятно.

— Если я начну пояснять, будет ещё скучнее, поверьте.

— Верю.

— Чай, кофе? — предложил Шепетинский. — Могу с коньяком. Могу коньяк отдельно.

Глядя ему прямо в глаза, я сказал:

— А давайте. Чай. И грамм сто коньяку.

Шепетинский занялся сначала коньяком.

— Вы не привезли книги, Саша?

— Я не привез книги, Борис.

— Отчего же?

— Я же вам говорил, на такси у меня денег нет, — я мстил мелко. От этого возникло перед самим собой чувство неловкости.

— Глупо, — сказал Шепетинский. — Я же вам сказал, что отдам деньги. Когда можно будет забрать книги?

— Да хоть сегодня, Борис, — ответил я.

Шепетинский посмотрел на настенные часы.

— Нет, Саша. Сегодня уже никак. Завтра с утра будет удобно?

— Удобно будет сначала рассчитаться, потом уже что-то делить, — желание уколоть Бориса жгло меня огнём. Хоть как-то. Хотя бы вот так. Это, конечно, не месть. Это профанация одна. Но вот хоть так. Хоть так.

Борис посмотрел на меня и засмеялся.

— А что, есть сомнения в том, что вы получите деньги?

Я снова почувствовал неловкость. Наверное, даже дураку было бы в этой ситуации ясно, что договор выполнят обе стороны. «Обе. Стороны. Обе», — повторил я.

Снова в голове раздался голос Дмитрия Валентиновича о том, что можно ни о чём и не забывать. Я постарался успокоиться.

— Борис, давайте перейдём к делу, — я взял коньяк, предложенный Шепетинским, и залпом выпил. Буквально через секунды стало хорошо и тепло внутри.

— Не нужно злиться, Александр Николаевич, — сказал Борис. — Я этого не заслужил. У вас есть вещь на продажу. Я её покупаю. Вещь хорошая, я не спорю. Но и деньги вы за неё получаете соответствующие. Так что, давайте оставаться друзьями, Стецкий. Кстати, я налил вам не сто, а сразу сто пятьдесят, — маленький человечек, после коньяка сразу ставший более милым, улыбнулся.

— Вашему цвету лица коньяк идёт на пользу, — довольный, произнёс Борис. — Ещё?

— Да, пожалуйста, — ответил я. — И чаю. Пожалуйста. Я бы выпил.

— Конечно, выпьете, — как-то даже засуетился Шепетинский.

Теперь я уже несколько нагловато развалился в кресле, которое, очень даже может быть, и не предназначалось для гостей. Я вспомнил, что моё кресло-качалка тоже для гостей не предназначалось. И устроился удобнее. Захочу, и ноги на стол положу. Хороший коньяк. Да и разве мог быть у Шепетинского другой?

Борис поставил передо мной ещё коньяку и чай.

— Спасибо.

— Не за что! Ну что же. Перейдем к документам, — милый человечек потёр руки.

— Кто же лучше нас перейдёт, Борис, — поддразнил Шепетинского я. — Конечно, давайте переходить.

Борис открыл знакомый мне чемоданчик, знакомым жестом выложил два договора и деньги. Сто бумажек по сто долларов. Это красиво. Это если не совершенно, то очень близко к тому. Сто бумажек по сто долларов. Год я буду жить красиво. Ну, более или менее красиво. Вот как я буду жить. Я отпил теперь уже немножечко, осторожно, коньяка. Вспомнил, что сегодня бумажек уже не сто, а девяносто пять. Да и чёрт с ним.

«Сейчас он потребует паспорт», — мелькнула у меня досадливая мысль. Ложь всегда порождает ложь. К таксисту за паспортом не пойти. Значит, придётся врать, что я его вовсе не брал.

— От меня потребуется какой-нибудь… мнэээээ… документ? — спросил я.

— Ну что вы, Александр Николаевич. Что вы. Мы совсем не бюрократы, поверьте. От вас понадобятся только понимание и осознание того, что вы отказываетесь от своего концепта про Маяки в пользу эээ…. В пользу десяти тысяч долларов, — Борис рассмеялся. Потом спросил:

— Вы понимаете? Осознаёте?

Я посмотрел на Бориса долгим взглядом.

— Борис, — сказал я и отпил ещё немножечко «Курвуазье». — А если я обману вас? Подпишу эти ваши бумажки… Возьму билет на поезд. И поеду. Скажем. В Монголию. И стану проповедовать там о Маяках, а? Что вы скажете на это, Борис?

От коньяка я немножко оборзел.

Шепентинский не обиделся и даже нисколько не посерьёзнел. Точно таким же тоном, каким он говорил до моего спича, он сказал.

— Как вы, наверное, уже заметили, Саша… Отделению «Канадской береговой охраны» не совсем место в не имеющей выхода к морю Беларуси, — сказал Борис и сделал паузу для того, чтобы я усвоил эти слова. Я думал над этим и раньше.

— Точно также с Монголией, — продолжил Шепетинский. — С пустыней Сахарой. Или Непалом. Это там, где Тибет, вы, наверно помните?

— Помню, — подтвердил я.

— Так вот, везде, в каждой стране мира есть отделение «Канадской береговой охраны», Саша. С такими же практически неограниченными возможностями, как у меня здесь. Вы понимаете, о чём я говорю?

— Понимаю, — снова подтвердил я. — Я не понимаю, под каким соусом вы находитесь в нашей…

— Вам этого и не нужно понимать, Александр Николаевич, — несколько резко сказал Борис. — Это совсем не ваше дело, и не ваша забота. Тем более, что предмет нашей встречи сейчас ну совершенно другой.

Тон Шепетинского стал жёстким и холодным.

— Хорошо, — примирительно сказал я.

— Мы, Александр Николаевич с уважением относимся к уголовному кодексу, как я уже вам говорил, — продолжил Борис прерванную мысль. — Но, увы, до поры, лишь до поры. Иногда приходится прибегать к кардинальным решениям, Стецкий.

Сказал, будто выстрелил. И застрелил меня.

— Сколько вам, тридцать шесть? — внезапно потеплевшим голосом заинтересовался Шепетинский.

— Сорок два, — нагло соврал я.

— Тридцать шесть, — удовлетворённо сказал Борис. — А средняя продолжительность жизни по стране, знаете какая?

— Не знаю.

— А вы посмотрите, в Вику, Александр Николаевич, не поленитесь и посмотрите! 57 лет, представьте себе! Вы поймите, — неизвестно в чём убеждал меня Шепетинский, — это же гарантированных двадцать лет ещё жить, Саша, сколько всего можно увидеть и пережить, подумайте над этим!

— В Монголии, может быть, другая, — сказал я.- Продолжительность жизни.

— Секунду, — Шепетинский присел к столу, и стал набирать что-то на клавиатуре. — Одну, буквально, секунду. Вот! Пятьдесят девять вообще! То есть, ещё больше, Александр Николаевич! Мила вам Монголия — езжайте, конечно. Безусловно, езжайте и, может быть, даже повысьте там среднюю продолжительность жизни! Но я очень вас прошу, Стецкий. Ради меня, хотя при чем здесь я, ради всего святого — только не уменьшайте её, м? Договорились?

— Я буду очень стараться, Борис Анатольевич, — севшим голосом сказал я. Нужно было вернуть голос, и я допил коньяк. Запил чаем. Взял со стола ручку и подтянул к себе листки с договором. Начал читать. Потом бросил. К чёрту. Перевернул несколько листов. В конце договора значился «Заказчик» в лице Шепетинского. И я. В роли «Исполнителя». Вот так я всю жизнь и буду. Исполнителем. Только чего. И кого. И зачем. Ай.

Я красиво подписал оба экземпляра документа. Подпись Бориса на них уже была.

Протянул Шепетинскому один экземпляр.

Борис мельком взглянул на подпись, прошел к массивному сейфу, открыл его, достал какую-то папку и вложил туда договор. Я успел заметить на корешке папки свою фамилию.

— Ого, — сказал я. — Вы на меня что же. Целое «дело» завели?

— Отчего же на хорошего человека «дело» не завести, Александр Николаевич, — Борис сунул папку в сейф и закрыл его.

— Просить взглянуть, мне кажется, бессмысленно?

— Абсолютно, Саша.

Я допил свой коньяк и сказал.

— Ну что же. Я пойду?

— Деньги возьмите, Александр Николаевич, — протянул Борис. Мне показалось, что теперь, когда я был сломлен и раздавлен. Теперь, когда я был пошло куплен. За франки. Он относился ко мне с презрением. Какой-то такой был у Шепетинского сейчас тон. Хотя… Главное ведь искать. Скорее всего, это не он относился ко мне с презрением. Скорее всего. Это я. Так теперь относился к самому себе.

— Не беспокойтесь, Борис, — тихо сказал я. — Деньги я обязательно возьму.

—

Глава 8

Опережение событий. Письмо Маргарите, 2012 года рождения. Письмо второе

Глава 9

Итак, продолжим, моя дочь Марго. Продолжу мой тебе рассказ о Маяках.

Для того, чтобы продолжить, представим себе, Маргарита, Иогана Себастьяна Баха.

Представила его? В самом-пресамом конце жизни. Как лежит, уже старый и больной Иоган Себастьян на подушках из гусиных перьев, размышляет о пройденном в жизни пути и написанных своих великих произведениях. А ещё думает Иоган Себастьян — как печально то, что скоро помирать. Вроде и говорили ему про какую-то бессмертную душу священники. Убеждали всю жизнь в её существовании. Вроде бы нужно легко и беззаботно прощаться с такой богатой и такой насыщенной жизнью. Раз есть душа. И вот шарит Иоган Себастьян за пазухой у себя в поисках веры в бессмертную душу, но ничего не находит. Вынимает руку из-за пазухи, а там пустота. Пробует в другое место за пазухой посмотреть — а там тоже пустота и темень беспроглядная. Совсем грустно и тоскливо становится Иогану Себастьяну от этих фактов. Повернётся на один бок — плохо лежать. Повернётся на второй — ещё хуже. И вдруг в один момент Иоган хватает себя за руку. Потому что понимает Бах то, что, когда его, Баха, не будет. Произведения-то его ещё будут существовать триста, четыреста, пятьсот лет. Цену своим произведениям он знал, а когда о своем месте в истории задумался, всё понял. А когда понял, подумал так:

— Допустим, господь Бог наш даст мне опять на земле родиться.

Образованный и умный, Бах ни в какой ад с раем веры не имел. А что душа его может ещё раз родиться — вполне себе такое предположение допускал.

— Лет эдак через триста. Вернусь я ещё раз на землю человеком. По имени, скажем, Филипп, — Баху нравилось имя Филипп.

— Допустим. Так это что же. Это я свою собственную музыку слушать буду, так что ли, получается? Может быть, даже станцую под неё что-то, да?

Получалось, что так.

— Так почему же мне, когда я вернусь через триста лет Филиппом. Каким-то образом не узнать, что я уже был. Иоганом Себастьяном Бахом. Был. Чтобы, когда я буду старым Филиппом. Не лежать вот так же в кровати, трясясь от страха. Чтобы вовсе никакой смерти мне не бояться. Никогда, когда я буду Филиппом. Почему мне не узнать, что я уже был? По моей музыке не узнать, например?

Подумал так Бах и умер. Он же уже старенький был, не успел ничего придумать больше.

Следующим под старость такие мысли стал думать Ампер. Тот, который электрический ток открыл. Точно так же лёжа в кровати в тончайшего покроя пижаме, окружённый роскошью и богатством, которые через пару дней ему уже никогда не понадобятся.

Ампер тоже думал так:

— Вот я снова через пятьсот лет рожусь. Электричество будет, так ведь? Открыл его я. Стало быть, и узнать как-то про меня сегодняшнего можно. Чтобы не лежать в следующей жизни — вот так же стариком в кровати, трясясь от страха. Чтобы вовсе никакой смерти мне не бояться. Никогда в той жизни.

Тут Ампер на секундочку задумался.

— Хм, — задумался Ампер. — Это же выходит, что. Это же выходит то, что и в той, в следующей жизни мне нужно будет что-то эдакое открыть. Чтобы цепочка из моих жизней не прервалась. Так-так-так… Интересно. Памятник себе, что ли ставить нужно? Нет! Никакой не памятник! Это Маяк, вот что это выходит. Я вот здесь, сейчас поставил себе Маяк, я открыл электричество. И этот Маяк будет мне светить через толщу лет. Мне, тому, который родится позже. Маяк будет говорить мне о том, что я уже был! А значит, я обязательно вернусь ещё раз. Вот только как распознать этот свет?.. — на прощанье подумал Ампер и тоже умер. Они же все только под старость о таких вещах догадывались.

Я же об этом догадался, когда мне не было и тридцати лет.

Догадался о том, что для того, чтобы не бояться смерти. Чтоб уйти от этого тоскливого чёрного липкого каждодневного страха за свою жизнь. Чтобы не отравлять душу этой мерзостью, а жить легко и светло. Так вот, для этого нужно ставить Маяки. Поэтому я решил поставить свой Маяк. План действий у меня был приблизительно такой:

Нужно сегодня сесть за стол, включить компьютер и прочитать, как научиться писать книги. Такие книги, которые оставались бы если не в веках, то хотя бы в десятилетиях. Сидеть за компьютером и читать, читать и учиться, учиться и пробовать что-то написать самому, пробовать написать, получать оплеухи от читателей, научиться стирать и переписывать, стирать и переписывать, переписывать и стирать до бесконечности, до тех пор, пока не станет что-то получаться.

Может пройти год, два, а может быть двадцать два. Зависит от таланта, увлечённости, заинтересованности в результате, и ещё черт знает, от чего это зависит. Но получится всегда. Обязательно.

И вот когда получилось. Выключить компьютер. Потом выйти из-за стола. Отдохнуть. Покурить.

Снова сесть за стол, снова включить компьютер.

И написать книгу.

Поставить свой Маяк.

Теперь мне оставалось одно. Но самое главное.

Мне оставалось разглядеть его свет.

Который указывает. Высвечивает своим лучом то, когда я приду в этот мир снова.

Об этом — в следующем письме.

—

Поговаривают, что мечтать нужно осторожнее.

Лично я в этом однажды убедился, когда один мой товарищ всё мечтал бросить пить. Гундел об этом на каждой попойке, ему объясняли, что никто же тебе в глотку не заливает, сиди читай газеты с нами, не пей. Но он был непреклонен в своих беседах с нами о вреде пьянства. На пьянках. И о своей мечте — как он бросит, наконец, бухать.

Вы знаете, у него получилось. Однажды по дороге на работу он сбил какую-то старуху на пешеходном переходе и не пил потом даже не год, а больше. Кажется, не пил бы и ещё, но его выпустили по амнистии.

Я же, как мне кажется, всегда втайне мечтал быть директором. Ну, хотя бы чего-нибудь. Хотя бы чем-то поуправлять. И теперь моя мечта сбылась: я был полноценным директором книжного магазина.

— Так ты считаешь, что её украли? — спросил ещё раз я.

— Конечно! А куда она делась-то? — Рыгор, который представлялся именно так и никак иначе, несколько раскраснелся и даже пошел пятнами.

— Итак, у нас дела идут настолько хорошо, что у нас стали красть книги. За всеми покупателями мы просто не успеваем уследить, — я язвил, но сам чувствовал, что получается не очень.

Дела в книжном, между тем, шли не то, чтобы плохо. Они шли плохо из рук вон. Шальная аренда места в 80 квадратов в «Старом городе» не покрывалась продажей книг, да и не могла продажей книг покрыться никогда. Старый город — это место для туристов. Для всякого рода хипстоты. Для влюблённых пар. Для одиноких старичков, которые пришли сюда просто погулять. Старый город — не место для продаж чего-то массового, например, книг.

Безусловно, мы устраивали презентации книг и всякого рода встречи с читателями. Безусловно, нас знали, как уголок «сучаснай беларускай книги». Безусловно, книжный магазин и издательство уже были каким-никаким брендом. Только всего этого было мало. Покупателей — да не покупателей даже, посетителей! — можно было сосчитать по пальцам одной руки в час. Продажа книг хорошо, если «отбивала» треть аренды в месяц. А между тем, ещё ведь были зарплаты и налоги. Этот корабль красиво и уверенно шел ко дну, о чем я неоднократно сообщал Димитрову. Димитров меня выслушивал. Выслушивал он также меры, которые я предлагал по спасению — кивал на всё головой, а дела шли, как шли, и никто ничего не предпринимал. Однажды я спросил Димитрова — а как, с каких денег он собирается оплачивать аренду в дальнейшем?

Здесь стоит на несколько строк остановиться и рассказать, как работают сейчас некоторые издательства и за счёт чего выживают.

Дело в том, что бесплатно книги сейчас практически никто и нигде не издаёт.

Нет, существует очень узкий круг лиц, которым открыта дорога к бесплатному выходу их книг, но это, нужно сказать, даже не писатели. Как правило это функционеры и чиновники, управляющие всякими союзами, директора государственных издательств и их приближенные, в общем, люди, писательским талантом наделённые очень ограниченно; таланты у них, как правило, совершенно другого рода.

Так вот, бесплатно книги не издают, но писателей и поэтов в стране от этого не убавилось; наоборот, система отбора, которая просеивала раньше откровенную графоманию, исчезла, и людей, которые почувствовали в себе писательский гений, стало на порядок больше.

Тем более, что гений этот легко мог сейчас реализоваться в книге, нужно было просто немного вложить денег. Совсем чуть-чуть. Что-то от тысячи долларов. При средней зарплате в стране в пятьсот долларов, это действительно не такие уж громадные деньги.

Вот этими вот «пассажирами» и занимались издательства типа того, какое было у Димитрова. Основная масса этой «литературы» чаще всего была ровными красивыми коробками сложена в квартирах «писателей» после того, как была издана. Именно таким образом дело обстояло, например, у меня. Редкие произведения, которые чего-то стоили, Димитров брал под своё крыло и часть тиража оставлял себе — естественно, совершенно бесплатно, просто литератору приходилось платить не полторы тысячи за тираж, а, скажем, тысячу. Из таких произведений Димитров, кстати, и создавал костяк ассортимента своего книжного магазина, потому что продавать такие книги было экономически выгоднее всего.

Ну, а удовлетворившие свой поэтический или писательский дар авторы раздавали свою книгу друзьям и знакомым.

Таких лохов сейчас было достаточно много, и оттого при всём бардаке, который царил у Димитрова, худо-бедно его издательский дом был на плаву. Но теперь к издательству Димитров взял и прикрутил хороший балласт. Книжный магазин. Который, по моим оценкам, должен был потонуть в скором времени сам и потянуть за собой все предприятие Змитера.

Димитров мне вкратце пояснил, с каких денег он собирается платить аренду за следующий месяц.

Я погрустнел.

Судя по объяснению, моя карьера директора стремилась к быстрому своему окончанию.

А теперь у нас ещё стали воровать книги.

— Нет, я запомнил, — Рыгор горячился. — Такой тощий, с усиками. И женщина ещё с ним такая неприятная. Давайте вот что сделаем: там же, на выходе, нас «обстреливает» камера ресторана напротив. Попросим у них записи, я вам всё покажу, обратимся в милицию.

— Ладно, — наверно, нужно было так и делать, хотя и не хотелось связываться с милицией.

Я прошел в офисную комнату, в которой сидела Веснина. Даша готовилась к вечерней презентации. Я немного полюбовался ею. Никогда не мог понять — красота ли в глазах смотрящего или, действительно, в её руках была предельная точность и изящность движений, в повороте шеи — грациозность, а в том, как она шептала какие-то цифры себе под нос — детская трогательность. Как и почему остальные могут этого не видеть? Или мне просто навесили какое-то искажающее стекло, которое мне давало столь чудесную картину? Если стекло — то почему таких стёкол нет в продаже? Это же я всякого любого человека мог бы, таким образом, полюбить. Даже, например, Петю.

Вспомнив о Пете, я тут же вспомнил и о ДэВэ, и о деле, которое у меня появилось к нему прямо сегодня утром. С давних пор я завёл себе такую привычку: не вставать сразу, как проснулся, а полежать минут пятнадцать и придумать себе заданий на день, которые следует исполнить. Получалось вполне себе нормально, особенно если бы примерно половину заданий я потом не забывал. Нужно было заводить себе диктофон.

Я набрал номер.

— Доброго вам дня, Дмитрий Валентинович.

Веснина не отвлеклась от своих дел ни на секунду. Как будто меня и не существовало в этом мире вовсе.

— И вам, Александр Николаевич, не хворать.

— Отвлеку вас на несколько минут? У меня тут небольшое дельце к вам образовалось.

— Отвлекайте.

Я кратко изложил, чего хотел от ДэВэ. Дело в том, что меня просто припекало узнать, чем же всё-таки занимается таинственная организация, в которой работал Шепетинский. Чем она занимается официально. У ДэВэ были связи во всяких высоких кабинетах. Поэтому чисто теоретически вопрос этот ДэВэ вполне мог осветить. Да и должна же быть какая-то официальная миссия у «Канадской береговой охраны» на нашей исключительно сухопутной территории.

— Я попробую, — просто ответил Дмитрий Валентинович.

— Ну а если что-то удастся узнать про то, чем они занимаются неофициально… То это вообще будет вам объявлена благодарность от всех литературных кругов Беларуси.

В благодарностях от кругов ДэВэ не очень нуждался. Он уточнил:

— Это того Бориса контора, я правильно понял?

— Да, Дмитрий Валентинович. Представьте себе, у них на меня есть «дело».

ДэВэ промолчал.

— У них на меня «дело» есть, у меня на них — нет. Нехорошо.

— Нехорошо, — согласился ДэВэ.

— Не богоугодно. Очень хочется поправить.

— Александр Николаевич, я же сказал — попробуем.

— Ниски поклон, Дмитрий Валентинович.

Мы попрощались.

Веснина занималась своими делами. Я ещё немного понаблюдал за ней, и тут мне стали сильно обжигать карман деньги, которые я получил от Шепетинского. Тем более, что я накидал уже приблизительный план охмурения Даши.

Около наших дверей припарковалась и заглохла машина, но внимания на это я никакого не обратил, здесь парковались все, кому не было лень. В том числе, и жильцы этого сверхпрестижного района Минска.

— Дарья, — начал я.

— Да, — вполне дружелюбно откликнулась Веснина, хотя и не оторвалась от работы.

— Дарья, я хотел бы пригласить вас на кофе. На самый лучший в Минске кофе, — сказал я, но продолжить мне не дали. Дверь раскрылась с особенным шиком, и в дверях появился бандерлог, которого я сразу не узнал. За ним появилось ещё трое бандерлогов. Следом за всем этим невиданным всплеском посещаемости магазина появилась моя вторая, после, разумеется, Весниной, любовь на этой работе — дизайнер Денис. Теперь я вспомнил, где видел первых двух бандерлогов — они помогали моей второй любви собирать нашу мебель, Тогда. Накануне открытия. Когда Димитров сказал своё прекрасное «рассчитаемся». Судя по битам, которые держали в руках все бандерлоги, именно рассчитаться они и пришли. Выглядели они не совсем по-бандитски, никаких таких бычьих шей и затылков, никаких перекачанных мышц, обычные заводские пацаны. Зато вчетвером. И с битами. Это хорошие аргументы, чтобы рассчитаться. Бандерлоги, как совершенно непрофессиональные в этих делах пацаны, сильно нервничали.

Веснина посмотрела на всё это без страха:

— Это к вам?

— Не совсем, — ответил я. — Но под молотки, судя по всему, попал я.

Я встал и вышел навстречу дорогим гостям. Гандляр Рыгор сидел на своём месте, внимательно глядел в компьютер и делал вид, что происходящее его не касается.

Моя беззаветная любовь, дизайнер Денис, не обратила на меня ровно никакого внимания. Моё чувство так и осталось безответным. Денис обошел меня и заглянул в офис.

— Здравствуйте, — сказала ему Веснина.

— Где Димитров? — Денис обратился ко мне.

— На задании в Венгрии, — ответил я ему.

— Не заливай. То, что он в городе, я знаю точно.

— Если знаешь, то чего спрашиваешь?

— Звони ему.

— А чего я?

— На мой номер он не отвечает.

— У тебя вон, сколько друзей, — я кивнул головой в сторону бандерлогов.

— Как только я начинаю говорить, он отключается. Да и чего ты выёживаешься, звони, я тебе говорю.

Я покорился и набрал номер Фашиста. Я старался говорить быстро, без перерывов на ответы.

— Змитер, привет. Буду краток. Тут к нам в книгарню заявились четверо с битами и твой друг — дизайнер Денис, настроены серьёзно…

Денис вырвал у меня телефон. Слава Богам, Фашист ничего ответить не успел.

— Слушай сюда, свинья, — сказал в телефон дизайнер Денис. — Если через полчаса ты не привезёшь мне все деньги, что должен, и ещё штукарь моим бойцам за тревоги, я разнесу эту твою книгарню. А твоему директору мы оставим, по крайней мере, одну биту и ты, наверное, понимаешь, где. Ты всё понял?

Я услышал, как Павлик сдержанно ответил: «Да» и замер. По этому «да» Дениска мог бы определить, что это не Димитров, и биту мне могли начать оставлять прямо сейчас. Вплоть до приезда Павлика.

Но дизайнер, видимо, всегда визуал, а не аудиал. То есть, ничего такого Дениска не определил и вернул мне телефон.

— Алло, — сказал я.

— Ну я всё понял, — ответил Павлик. — Ты сказал, их четыре?

— Да.

— Очень здоровые быки?

— Вовсе нет.

— Адрес Старовиленская, шесть, правильно?

— Да.

— Повыступай с докладом минут тридцать. Может быть, успеем быстрее.

— Слушаюсь, — ответил я и отключил связь.

— Ну чё? — дергано спросил Денис.

— Через минут тридцать, сказал, будет. Всё нормально, не будем делать друг другу нервы.

«Как-то всё очень уж удачно складывается, — думал я. — А Фашист-то не подвёл. Где он за полчаса бандитов настрогает? Но не моё, в общем-то, дело. Если Паша сказал, что приедет, значит, Паша приедет».

Я повернулся посмотреть на нашего продавца. Гандляр Рыгор сидел на своём месте ровно, гипнотизируя компьютер.

— Не желают ли господа чаю, — как можно более радушно сказал я. Получилось всё равно не очень. Господа чаю не желали.

Мы постояли в молчании. Походили во книжному. Все дружно стали изучать ассортимент. Очень скоро изучили. Тут я вспомнил, что знаю фокусы со спичками. И стал показывать их Рыгору. Два бандерлога заинтересовано подошли поближе и один из них сказал:

— А ну, повтори.

В это время из офисной комнаты вышла одетая в пальто Веснина. Даша направилась к выходу.

— Куда? — спросил её один из тех бандитов, что стояли возле меня.

Очевидно, бандерлоги думали, что Веснина может пойти в милицию.

— А кто вы, собственно такой? Чтоб я отвечала на ваши вопросы? — без какого-либо страха ответила Веснина.

— Залезь в свою будку и жди, пока разрешат выйти, — сказал бандерлог.

Веснина с недоумением посмотрела на меня.

— Как ты с ней разговариваешь? — спросил я оппонента Весниной. Тут внезапно я понял, что никакого страха во мне нет. Кометой пронеслись все мои построения о страхе и любви, из-за которых я взялся за свою книгу. И тут же я понял, что я всё перепутал- не отсутствие страха делает возможной любовь. А присутствие любви растворяет страх.

— Чо? — сказал бандерлог.

— Благодарю, — сказала мне Даша и попыталась продолжить свой путь к выходу из книжного.

Бандерлог схватил Дашу за руку и с силой толкнул обратно к офису. Веснина со всего размаха врезалась в дверной косяк головой и согнулась пополам, держась за затылок.

В глазах моих потемнело. Спички, которыми я показывал фокус, упали на пол. Я немного присел, чтобы вложить в удар всё своё тело и выстрелил прямым апперкотом в лицо бандерлога. Бандерлог с шумом рухнул на пол.

«Красавелло», — успел я ласково подумать о себе, а потом в глазах снова потемнело. Бандит, который стоял позади меня, сориентировался раньше всех и со всей дури опустил биту на моё плечо. В голову, нужно думать, он не целился, потому что таким ударом по голове меня можно было бы и убить. А так — внутри меня просто что-то поломалось. Я пока ещё не знал, что, но боль была такой, что я понимал хорошо, что где-то что-то там, внутри, разъединилось.

Потом меня сбили с ног и начали топтать ногами. Страх так и не пришел ко мне. Больно было. Страшно -нет. Я с удивлением подумал, что меня не волновало даже сейчас то, что меня в этом едином порыве могут и убить. Сначала я закрывал самое лучшее, что во мне было — голову. Но после того, как мне несколько раз прислали по почкам, я понял, что дела мои всё равно идут неважно. Потом я услышал голос того бандерлога, которого я так удачно свалил с ног:

— Дай я, дай я.

И даже через руки почувствовал четыре мощных удара сверху вниз, по голове. А потом всё прекратилось.

Как-то вдруг.

Свет, который мне заслоняли склонившиеся надо мной бандиты, снова залил пространство. Я разлепил глаза и первое, что увидел — Фашиста, который стоял, прислонившись к косяку входной двери.

Потом я различил размеренный, будто стук молота, который забивает на стройке сваи, звук ударов. Звук существовал и слева, и справа от меня. Это уже работали настоящие быки — и по фактуре, и по деловитости, с которой они превращали в фарш денискиных бойцов.

Я, лёжа на полу, прижал руку к животу и продемонстрировал Фашисту оттопыренный кверху большой палец. Павлик понял, что это было моё спасибо.

Тут за спиной я услышал визгливый голос Дениса.

— Я посетитель! Я оказался здесь случайно!

Денис, ловко перепрыгивая препятствия, побежал к выходу.

— Посетитель, — кивнул я Фашисту.

Павлик пожал плечами и посторонился.

Денис выскочил на улицу, и я подумал о том, какая моя любовь большой дурак. Теперь его будут бить и презирать уже свои.

Гандляр Рыгор сидел на своём месте ровно, глядел в компьютер и тщательно делал вид, что происходящее его не касается.

—

Когда меня ударили по плечу битой в книгарне, во мне, оказывается, на самом деле ничего не сломалось. Мужчины в принципе склонны преувеличивать свои болячки и паниковать при каждом уколе в боку, хотя к врачу, пока не запечёт по-настоящему, они не пойдут. Я считал себя настоящим мужчиной именно в этом вопросе.

Так вот, во мне ничего не сломалось, это лишь показалось. Плечо выдержало и осталось целым. Естественно, оно окрасилось потом в приятный лилово-синий цвет — цвет заката над озером, когда солнце уже смотрит на тебя откуда-то из воды. Плечо болело и требовало хоть какого-то ухода.

Но на уход за своим суставом руки совершенно не было сейчас времени, так как у меня приключился запой. Сначала два дня пили с Павликом и Димитровым, начав праздновать приблизительно с момента изгнания Дениса и его армии. Потом я ещё пару дней отпаивался более лёгкими напитками, но в более тяжёлых для организма количествах. Вчера я решил, что всё, начинаю новую жизнь (это моё самое популярное решение относительно жизни), сегодня перекумаривался валерианой, а теперь, ночью, лежал и не мог заснуть. В общем, всё согласно намеченному плану. Только плохо было, что план я намечал дня ещё четыре назад. Сейчас же по нему действовать не хотелось абсолютно, но отменить уже ничего было нельзя. Вернее, можно было — с некоторых пор я на случай появления рыжего зверька** держал в запасе бутылку водки. Но не хотелось. По некоторому полученному жизненному опыту я знал, что примерно с третьего дня запоя такие продления не дают совсем никакого кайфа, а только лишь более тяжёлый и мучительный выход. Случались порой совсем уж крутые пике, когда был и четвёртый водочный день, и пятый, но тогда в дело вступал какой-то неизвестный мне закон самосохранения, и я пил по пятьдесят граммов в час. Потому что где-то прочитал, что печень здорового человека безболезненно может переработать именно 50 грамм водки в час.

— Здорового человека, здорового, — прошептал я и добавил, подражая Венечке Ерофееву. — Тяжело мне, ангелы. Дайте поспать. Напойте колыбельную. А?

Я сказал и прислушался. Иногда, откуда-то из совсем далёкой и никогда неопознанной соседской квартиры доносились неясные, но явно религиозного характера песнопения. Я считал их колыбельными песнями ангелов — именно для меня. Но сегодня ангелы молчали.

Я вздохнул и перевернулся на другой бок.

— Вот сколько производит хорошая бетономешалка? — подумал я. Спать не хотелось совсем. Вернее, хотелось. Но не моглось. — Я был бы хорошей бетономешалкой, или нет? Если в меня засыпать цементу, песка и бетону?

Я снова перевернулся. Хотелось думать о приятном, и я стал думать о том, что я был бы хорошей. Производительной бетономешалкой.

При выходе из запоя ночью существует одно руководство, одна заповедь, которую нужно неукоснительно соблюдать. Заповедь эта — ляг и не шевелись. Не крутись из стороны в сторону, лучше не будет ни на одном из боков, на спине не будет лучше тоже; если ляжешь на живот, это опять тебя ничем не спасёт. Даже если разверзнутся небесные хляби*, и сам Сатана в чёрных молниях прыгнет тебе за спину — не переворачивайся на другой бок и не смотри на него. Тем более, что, скорее всего, это никакой не Сатана, а твоя кошка решила ободрать картонный футляр от гитары. Оттого и столько звука.

Не вертись. Это просто состояние организма, когда ему плохо в любом положении. Будешь вертеться — совершенно точно не сможешь заснуть.

Заповедь эту я хоть и знал твёрдо, но никак не соблюдал, и этой ночью, если бы у меня была резьба, я бы уже давным-давно провертелся в спинку кровати и намертво там бы застрял. Где-то предположительно по пояс.

Я убеждал себя не шевелиться, я говорил себе: попробуй лучше дышать тихо и размеренно, а ещё попробуй остановить все мыслительные процессы. Я знаю, это почти невозможно, но попробуй — без этого никак не уснуть.

В такие ночи слух мой отчего-то становился очень острым, и я знал прекрасно, что где-то в квартире внизу завели собаку, и что спит она в коридоре. Знал периодичность походов соседей в туалет. Знал, что по уикендовым ночам кто-то ходит на балкон курить, знал, во сколько кладут спать детей, которые топочут сверху, мог дешифровать все движения моей кошки — откуда она спрыгнула или что пошла жрать, а может быть, и вовсе залезла на стол.

Ночь — она вообще для звуков. Когда исчезают почти все информационные поля, все эти радиоприемники и телевизоры, DVD-проигрыватели и каналы, по которым смотрят порнофильмы, всё-всё исчезает, до последнего держится только лифт — он может загудеть и в два, и в три ночи, а по выходным загудит обязательно.

Эти мои размышления прервал телефонный звонок.

У товарища Розенбаума есть песня «Ночной звонок». В ней, в этой песне он сообщает, что не любит ночные звонки. Говорит, что кроме беспокойства, ничего такие звонки не несут. Я вполне разделял эту мысль, но трубку, тем не менее, взял. Слава богам, это был ДэВэ, от которого не стоило ждать каких-то неприятностей.

— Здравствуйте, ДэВэ.

— И вам того же, АН. Я понимаю, что поздно. Но дело достаточно безотлагательное. Тем более, что по вашей просьбе. А я завтра улетаю в Лондон, понимаете ли.

— Понимаю, кто же лучше меня вас поймёт, ДэВэ. Говорите скорее, не задерживайте добрых и, так сказать, честных…

— Тут такое дело… Что лучше не по телефону. Это про вашу организацию, АН.

— Про Шепетинского, что ли? — я считал себя очень проницательным мальчиком.

— Александр Николаевич, — я будто наяву увидел, как досадливо морщится Дмитрий Валентинович. — Я же говорю. Не надо ничего по телефону… Хотите, приезжайте ко мне в течении получаса. Нет, встретимся после Лондона… Хотя есть некоторые обстоятельства, что встретиться стоило бы до моей командировки.

— Понял, — понял я. В том числе понял, что прокололся и очень может быть где-то подставил ДэВэ и себя, назвав фамилию Шепетинского по телефону. — Тут всё зависит от такси, ДэВэ. Я ведь не на самолёте. Но должен успеть.

— Будете через сорок минут — ничего страшного.

Я действительно был у ДэВэ через сорок минут.

—

Уже с порога я возбуждённо спросил:

— Ну?

— Что же вы так разволновались-то, Александр Николаевич? — спросил ДэВэ. — Разувайтесь. Проходите.

Я стал разуваться и проходить.

— Сама организация, и сведения о ней, знаете ли, достаточно скучны, — сказал ДэВэ, когда я и разулся, и прошел. — Хотя и не лежат в открытом доступе. Да… Не лежат.

— Если вы потратились, вы скажите, ДэВэ! — ответил я. — Вы же знаете, я сейчас при лавандосе.

— Да ну что вы в самом деле… Глупости какие-то говорите, слушать неудобно, — ДэВэ сделал сострадающее моей глупости лицо. — Выпьете что-нибудь?

— Нет, — на второй день после запоя я был твёрд совершенно, как камень*. — Я в состоянии устойчивой ремиссии…

— А. Понимаю, — ДэВэ посмотрел на меня, всё понял про мою ремиссию и начал о говорить о главном. — Ваша канадская береговая охрана занимается на территории Беларуси совершенно легальным и приносящим стране валюту бизнесом. Закупает у нас оборудование, в том числе и высокоточное, которое помогает осуществлять функции охраны береговой линии государства Канада.

— Всё? — я сглотнул.

— Почти. Почти всё, Александр Николаевич. То есть, в известном смысле всё… Я бы мог вам, при желании, достать списки того, что они закупают. Такой список достаточно недорого отдавали. Но мне почему-то показалось, что это вам безо всякой надобности.

— Если они действительно просто закупают оборудование…

— В этом даже не сомневайтесь. Легальность им обеспечивает именно это. Государственный, понимаете ли, заказ. Ошибки быть не может.

— Ну тогда конечно. На кой чёрт мне смотреть на их оборудование…

— Я подумал совершенно аналогично. Но, Саша, но! — Дмитрий Валентинович явно собирался теперь сообщить нечто важное. — Я нашёл тебе человека, который поступил ровно так же, как и ты.

— Эээ, — не понял я. — Это как же?

— Это так же, как и ты, — не пошёл с ними на сделку.

Иногда, в редкие моменты, ДэВэ обращался ко мне на «ты». Но уловить связь, когда именно наступали такие моменты, я не мог.

— Отказался?

— Ну да. Ты же отказался продать им книгу…

Я стал вспоминать, говорил я ДэВэ или нет о том, что книгу я всё-таки продал.

Продал с потрохами.

— Это я сначала отказался… — приступил я к объяснению.

— Да это не важно, Александр Николаевич! — сказал ДэВэ. — Понимаете, я нашел ещё одного человека, которому поступило такое же предложение, как и вам!

— А. Ну конечно. Понимаю. Это же многое может прояснить.

* На третий-четвёртый день мой камень, правда, превращался в кусок льда. А к пятому от твёрдости не оставалось никакого следа.

— Есть тут только один небольшой момент, Александр Николаевич, — ДэВэ откинулся от меня на спинку стула и несколько замялся. Посмотрел на меня. И сказал:

— Человек, которого я вам нашел… Ммм… он малость с прибабахом…

Я никак не отреагировал.

— Я уж не знаю, ставили ли ему диагноз врачи, — продолжил ДэВэ. — Но в том, что он несколько сумасшедший, сомнений нет.

— Несколько?

— Да. То есть, никакого буйства, нет, в этом замечен не был. Но, вот некоторые данные… вот послушайте, — ДэВэ взял со стола листок и начал читать. — 46 лет, Юрий Леонидович Юркевич. Нигде не работает. Живет с мамой, сдают ещё одну квартиру в аренду. Даже это не делает его особенно странным, но, но, но, — Дмитрий Валентинович бежал глазами по тексту. — А, вот. Ежедневное его занятие. Это переносить свои деньги из банка в банк и перекладывать с вклада на вклад. Каждый божий день. Ну когда работают банки, безусловно. Каждый!

Дмитрий Валентинович отложил свою бумажку.

— Да уж… Человек точно не без привета, — сказал я.

— Да. Более того. Он считает. Что, перекладывая свои деньги с вклада на вклад, — здесь ДэВэ сотворил театральную паузу. — Он управляет денежными финансовыми системами мира, представьте себе! Увязал как-то банки с планетами и по движению планет смотрит, в какой день, когда чего переносить. Понимаете?

— Какой задорный… — тут я задумался. — Послушайте, ДэВэ. Ну, а если… Если и впрямь управляет? Вдруг… Вдруг у него именно этот проект и хотел купить Шепетинский?

— Была такая мысль, АН, была, — сказал ДэВэ. — Ничего похожего. Во-первых, он одет, почти как бомж… С мамой живут на её пенсию. Во-вторых, по этому поводу у него в голове такой кавардак, что и слушать неудобно… По некоторым другим вещам кавардак, кстати, тоже. Но чего-то от него добиться можно наверняка, общие рассуждения достаточно чёткие… Без вывертов.

— А ведь Перельман тоже с мамой жил, ДэВэ, — сказал я. — И тоже одет был, будем прямо говорить, не очень…

— Ну Александр Николаевич, у вас будет шанс поговорить обо всём с ним самостоятельно. Может быть, так сказать, объедините ваши усилия и ваши идеи…

— Вот так вот ходит-ходит человек в отцовском драповом сером пу-альто, — сказал я мечтательно. — А потом — бац. И накрывается какая-нибудь платёжная система, а? А человек этот в отцовском драповом сером пальтеце — миллионщик. Как вам?

— Поговорите, поговорите с ним сами, АН. Мне кажется, вы все поймёте достаточно быстро. В общем, вот его телефон, извольте. Юрий Леонидович Юркевич, 1964 года рождения.

— Какого? — в тон Дмитрий Валентиновичу переспросил я.

— 1964. Записали?

Я переписал данные Юркевича в мобильный.

— Мы там небольшой ремонтец в его квартире сделали. Косметический. Больше для мамы. В общем, он будет рад с вами поговорить о Шепетинском. Мы с ним друзья. А друг моего друга, — Дмитрий Валентинович поднял палец, изображая Юркевича, — сказал мне Юрочка на прощание, мой друг.

— Когда он ждёт моего звонка? — спросил я.

— Расстался я с ним сегодня… Так что лучше завтра, чтобы по горячему, так сказать… Чёрт его знает, насколько мы с ним друзья, понимаете? Я вас сегодня и позвал поэтому. Возвращаюсь я только через три дня… Так что лучше завтра, АН.

— Ниски вам поклон, ДэВэ. И это безо всякого юмора. Очень помогли.

— Отдадите мне данными о моем Маяке, АН, — ДэВэ улыбнулся. — Раз уж вы хотите безо всякого юмора.

— Зря вы не верите, — несколько обиделся я.

— Если бы не верил, пальцем бы ради этого дела не пошевелил, — ответил ДэВэ уже серьёзно. — У меня просто ещё тут дел полно. А родиться в следующий раз… — ДэВэ пожал плечами. — Кто же от этого откажется.

—

Жизненный принцип «пришёл на работу позже — значит, уйти сегодня нужно будет пораньше» мне знаком, близок и понятен. В книжном я старался появляться не раньше полудня. Хотя бы потому, что не видел в раннем появлении пользы ни для себя, ни для сотрудников, ни для книжного. Была, конечно, ещё Веснина. С которой находиться рядом было без преувеличения праздником. Но принцип, о котором я написал выше, был близок и ей.

Сегодня, однако, меня ждал сюрприз. На рабочем месте меня уже караулил Димитров. Я сел за свой компьютер, и Димитров сказал:

— Саша, надо бы уделять больше внимания работе. У тебя накопилось столько текучки, что подумать страшно. А я тут поспрашивал у продавцов… Ты, оказывается, раньше двенадцати и не появляешься!

Я подивился такой перемене в Димитрове.

— Чо за текучка? Почему я о ней ничего не знаю?

— Ну как что за текучка, Стецкий, — кажется, в первый раз за всё время Димитров назвал меня по фамилии. — Ну, сходи в зал, посмотри на ассортимент! Где сувениры, где календари, где наша национальная белорусская символика, Саша? Где это всё, я тебя спрашиваю? Где книги от государственных издательств, почему у нас нет ни одной книги от государственных издательств, Стецкий? Почему у нас бачок, в конце концов, в туалете течёт, Александр Николаевич?

Это уже было ни на что не похоже. Так он со мной никогда ещё не разговаривал. И не хотелось бы, чтоб разговаривал в будущем. К тому же в магазин зашла Веснина и мило чирикала о чем-то с продавцом. По всей видимости, Даша услышала, как Димитров меня распекает, и тактично решила пока не входить в офисную комнату.

— Ты перепил что ли вчера, Змитер? — спросил я.

Димитров отвернулся к окну и как-то сразу сдулся, стал меньше и незначительнее.

— В государственные издательства, ты сказал, мы пойдём вместе, — напомнил я. — Сказал, что один я там нахватаю, чего потом за год не продашь. Сувенирку заказали в «Адлиге». Обещали привести на неделе. Ещё я был в «Закутке» по поводу сувенирной продукции, там ничего интересного, побрякушки какие-то. Нам нужны здесь побрякушки? Я же тебе звонил, спрашивал.

Димитров молчал.

— Символику твой знакомяга какой-то делает, перевозчик. Ты с ним сам договаривался, сказал, чтобы я не лез. Календари вот лежат, их просто ещё бухгалтер в зал не оформила. Вот, — я взял со стола бухгалтера и бросил к Димитрову на стол пачку календарей. — Что там ещё. А, унитаз. Унитаз, Дима, у нас течёт оттого, что это ты заключал договор аренды на помещение. И в договоре этом то ли просмотрел, то ли умышленно подписал, что всё нам ремонтирует в этом здании не ЖЭС. А арендодатель. Без представления цены на услуги, кстати. Арендодателю Марине я позвонил. Она приняла заявку. И передаст её в техотдел. А они уже будут заниматься нашим унитазом непосредственно. Сказала, что быстро, недели через три мастер придет. Это быстро, как считаешь, Змитер?

— Меня жена выгнала, — буркнул Димитров и достал что-то из-под стола. Щелкнул крышкой, срывая пломбу, и глотнул прямо из горлышка. Водка. Меня передёрнуло.

— Будешь? — спросил мой самый главный директор, кривясь и ставя бутылку на стол.

— Не буду, Дима. Прости. Чуть выбрался вчера.

— А, — сказал Димитров. — А я вот так и не выбрался. Вчера пришёл домой, а в двери верхний замок закрыт. От которого у меня ключа нет.

— Строгая у тебя жена.

— Специально врезали, — с каким-то мазохистским удовольствием произнес Димитров. — Чтобы я выбраться не смог, когда запой. Хорошо, пусть запои действительно не нужны, пусть замок…

Жена действительно иногда просто не выпускала самого главного директора из дому. Я сначала не мог этого понять, потом смеялся, затем начала раздражать невозможность оперативно решить какие-то вопросы.

— Но, чёрт побери, не домой же меня не впускать мы этот замок повесили!

Димитров добавил много матом. Потом снова приложился к горлышку своей бутылки, и в этот момент вошла Веснина. Змитер, не отрываясь от горлышка, перевёл взгляд на Веснину, махнул ей рукой — «заходи», спокойно допил, сколько хотел, и поставил бутылку. Теперь уже, правда, под стол.

Веснина ни одной из своих чётко очерченных, вразлёт бровей, не повела. Я поздоровался с ней. Она со мной. И мы приступил к своим делам, которые, к слову, не имели никакого отношения к спичу, произнесённому Димитровым.

У Змитера же, похоже, сегодня не было вообще никаких срочных дел. Он ещё немного посидел, впитал и переварил. Потом Димитров заинтересовался порезом на полу:

— Гляди ты! Только же постелили линолеум… новое всё… А уже порез.

Он оглянулся на нас:

— Никто не знает, чем бы тут..? — спросил директор издательского дома.

— Иодом можно, — неожиданно предложила Веснина.

— Или зелёнкой, — добавил я.

Димитров пошевелил ногой линолеум и совершенно беззлобно сказал:

— Юмор — это хорошо… — тут новая мысль пришла в его светлую голову, и глава концессии спросил:

— А может, у кого трубка есть?

Веснина посмотрела вопросительно на Змитера.

— Э… трубочка?

Что имела ввиду Даша, я хорошо понял. Однако Димитрову нужно было другое.

— Нет, Даша, — сказал я. — Трубка. Как у капитана корабля, знаешь, такие бывают трубки.

— А, — Веснина, кажется впервые покраснела. — Нет, такой трубки у меня нет.

— И у тебя нет? — спросил Димитров у меня так, как будто могло случиться волшебство, и я за пару дней превратился в курителя трубочного табака.

— Как ни прискорбно, — ответил я.

Змитер подумал и сказал:

— А вот скажи мне, Саша.

Учредитель концессии собрался с мыслями и продолжил.

— Почему я всё время хожу и побираюсь, а? Почему я не могу просто сходить на Октябрьскую и купить себе там недорогую… Пусть…

Димитров уже опьянел. Табак бы сделал из него вату. А был ещё только первый час дня.

— Хотя бы недорогую трубку. Вот скажи мне — почему?

— Нипочему, — ответил я. — Можешь. Если у тебя есть деньги, и если тебя в метро менты пропустят.

— Тю! Из-за ста грамм не пропустят? Чо это ты такое говоришь?

Ну, если это было сто грамм… Хотя всё могло быть. Могло просто «накрыть» человека с вчера. Запросто. Змитер довольно резво поднялся, поднял руки и сказал мне:

— Смотри, мальчишка!

Я решил, что сейчас будет какой-нибудь акробатический этюд, и даже мелькнула мысль, как бы помешать этому. Но нет. Самый главный директор просто закрыл глаза, потом по очереди дотянулся указательным пальцем до своего носа.

— Видал? — спросил Димитров.

Я зааплодировал. За нами с интересом со стороны смотрела Веснина.

— Ладно. Вынужден, так сказать, ненадолго вас покинуть, — сказал Димитров.

И Змитер пошёл к выходу, задел по дороге стул Даши и даже не заметил этого. Он вышел. Мы с Весниной остались одни.

— А что, такая трубочка у тебя есть, да? — я сделал ударение на слове «такая» и постарался выглядеть при этом задорным шалуном. От этого своего лицедейства меня передёрнуло. Но думать надо не «после», а «перед».

— Случается, что такая трубочка у меня есть, Александр Николаевич, да, — независимо ответила Веснина, продолжая работать.

Нужно было как-то выпрямлять разговор.

— Может, перейдём на «ты» уже? — спросил я.

— Вы вроде уже и перешли, — ответила Веснина. Она была увлечена работой.

— Перешли, значит, — говорить мне дальше было решительно нечего.

Я показался себе приехавшим позавчера из деревни колхозником, который разговаривает с арендодателем. Мне, колхознику, квартира нужна была всего на три дня, максимум — на неделю, распродать свой нехитрый товар. Но я выпячиваю широкую грудь и делаю вид, что сниму на месяц точно. Диалог строился отвратительно.

— Ладно, пойду, может, там есть, с кем подраться ещё, — вспомнил я недавние события в книжном.

Я встал и вышел из офиса. На улице я закурил.

Через минуту, к моему удивлению, на улицу вышла и Веснина. И тоже закурила.

— Ну что ты, обиделся?

Я с удовольствием, хоть и не без удивления, отметил это вот «ты».

— Старенький я уже обижаться, — сказал я.

— Хм, — по лицу Даши было видно, что я кокетка. — Тебе сколько — тридцать пять?

— Тридцать шесть, — я многозначительно поднял палец вверх.

— Одногодки, выходит. Семьдесят девятого же?

— Его.

— А месяц?

Я хотел сказать что-то несмешное про знаки Зодиака, но вовремя сдержался.

— Октябрь. Десятое десятое. Магическая пара цифр.

— Я старше даже, — ответила Веснина. Я помнил, что день рождения у неё был в мае, и что по гороскопу она была совершенно не подходящий мне Телец. — А что в твоих цифрах-то магического?

— Ну как, ты не чувствуешь, что ли — десять десять. Это ли не магия?

— Неа. Не чувствую.

Постояли на улице уже без сигарет.

— Докурил? Пошли? — сказала Веснина.

Я вдруг понял, что и сейчас она командует мной, совершенно, как тогда. Осознанно? Может быть, она меня всё-таки узнала? Или она всегда была и есть ведущая? Дело в том, что в паре никогда не бывает двух ведущих, считал я. Или двух ведомых. Никогда. Такие пары просто крайне неустойчивы и распадаются так же быстро, как распадаются магниты одного знака.

Мы вернулись. Я решил все-таки ещё раз потрогать быка за рога.

— Даш. Тогда… Ну, четыре дня назад… Я вопрос про кофе тебе задать успел, а вот ответ получить — нет. Ну помнишь?

— Помню. Красивый тот выдался день. Как забыть? У меня, кажется, сотрясение было. К врачу, может, и зря не пошла.

— Да, ударилась ты неудачно, — промямлил я.

После паузы Веснина сказала:

— Вы бы хоть извинились, что ли?

Я растерялся и решил переспросить:

— Извиниться?

— Ну да.

— За что? За то, что вступился за тебя?

— Ну уж… Это же ваша разборка, ваши проблемы. А сотрясение у меня.

— Моя разборка? Мои проблемы? С чего это ты взяла?

— Димитров говорил, — Веснина оторвалась от своих бумаг и вспомнила что-то. — Вот вас в больницу увезли, Димитров приехал и рассказал, что вы свои какие-то старые бандитские дела здесь решали.

«Вот это да, — подумал я.- Ну и сука».

А самое-то главное — зачем? Значит ведь было — зачем. Димитров просто так такие вещи не говорит.

— Ну хорошо… Даша… Если это мои разборки были. То прими мои самые глубокие и самые искренние извинения.

Веснина немного подумала, потом равнодушно сказала:

— Принимается.

Мы поскрипели каждый своей работой. Затем я вспомнил, за каким болтом вообще затеивал этот разговор.

— Даша, так как насчёт кофе? — меланхолично сказал я.

— Кофе?

— Ну да… В тот день, про который мы только что говорили. Я тогда приглашал тебя на самый лучший в Минске кофе. Нас просто прервали.

— Кофе, — сказала Веснина. — Как интересно. А отчего вы решили, что меня можно звать на кофе? Вы меня клеите, что ли? Вы мой директор, я ваша сотрудница. У нас должны быть более деловые отношения.

Я был уничтожен.

— Действительно… Что это я…

Я был жалок. И моё бормотание, даже, наверное, не было различимо. Тут дело немного поправил открывший дверь и замерший на пороге с трубкой Димитров. Он победно пыхтел ею прямо нам в офис.

— Змитер, — сказал я как можно более ровно. — Я, как ответственный за пожарную безопасность, прошу покинуть помещение.

Димитров мутно посмотрел на меня. Похоже, он где-то ещё добавил по дороге. Наконец, Змитер вспомнил, кто я. И что здесь делаю. В его воспоминаниях значилось, что я директор и что действительно отвечаю хотя бы за то, чтобы книгарня не сгорела.

— Твоя правда, — сказал Змитер. — Пойду на улицу.

— Я с тобой, — сказал я.

— А Дарья Святославовна? — спросил учтиво самый главный директор.

Надо же. Я за все время так и не узнал, что отец у Весниной, оказывается, прям целый Святослав.

— А Дарья Святославовна курила только что, — сказал я. — Тем более, что есть, о чем пошептаться.

Мы вышли на улицу, я тоже закурил.

— Слушай, а чья это была разборка, когда приезжал Денис с войсками? Моя или твоя? — спросил я.

Димитров задумался, затянулся своей трубкой, потом долго выдыхал.

— Как быстро распространяются сведения среди работников организации, — сказал он достаточно сложную фразу без запинки.

— Быстро, — согласился я.

— Пошли, выпьем, — предложил Димитров радушно.

— Не пью, и не отучишь, — сказал я.

— Ну, тады я, — сказал Змитер.

Докурили и вернулись в офис. Димитров достал свою водку, выпил теперь уже из стакана и запил остывшим зелёным чаем. Пожевал чаинки и сказал:

— Знаешь, о чём сейчас говорят в определённых кругах города?

— Я мало того, что не знаю, о чем там говорят, — ответил я. — Так я ещё и не знаю, что это за такие круги.

— Ну такие круги… Культурно-интеллектуальные, — хмыкнул Димитров.

Какое-то поверхностное представление об этих кругах я имел. Большая часть людей из этих кругов приходила тусоваться в книгарню.

— Нет, не знаю, — сказал я.

— В этих кругах говорят теперь только о том, какой у Димитрова появился директор, — поднял палец Змитер.

— И какой же? — спросил я.

— Во какой, — Димитров протянул оттопыренный кверху большой палец. — Понимаешь… Ну что это за событие — Денис приехал забрать свой долг. А его отсюда выкинули. А вот крутая бандитская разборка в стиле девяностых… Непонятно, зачем и почему, что делили. Это уже инфоповод. Об этом говорят. Мало того, — Димитров налил себе ещё. — Нас сейчас будут бояться. С нами будут рассчитываться. Да что там, с нами уже рассчитываются. Директор книжного — бывший бандит. Разве не звучит?

— Ещё как, — сказал я.

— Господа, у вас тут свои какие-то дела, — вмешалась Веснина. — Я поеду по организациям, которые защищают права женщин, если надо, вот список.

Список она протянула мне.

— Сегодня, может, вернусь. А может быть, и нет.

— Возвращайся обязательно, — сказал я. — Вечером должно быть интересно.

— Ага, — с пониманием ответила Даша.

— Всего хорошего, — сказал Димитров.

— До свидания, — сухо попрощалась Веснина со Змитром и сделала мне ручкой. — Чао.

Я сделал ей ручкой в ответ.

—

Через час Димитров допил то, что осталось. Потом стал задвигать мне концепцию развития книгарни, но я сбежал от него в торговый зал к гандляру Рыгору. Потом Димитров сделался кратковременным, но частым посетителем соседнего ресторана. Туда он отлучался раз в полчаса. В перерывах он долго мусолил свою трубку, пытался меня обнимать, когда я тоже выходил на перекур. Называл своим лучшим другом.

Потом внезапно он решил поговорить о делах.

— За бабки ты не бойся. Будут.

Это был уже более интересный поворот в разговоре.

— Ты просто не знаешь… Как у меня устроено. А устроено у меня так, как в пирамиде.

— Действительно, не знаю, — сказал я.

— Воот, — протянул Змитер и стал выбивать из трубки табак. — Я беру деньги у следующих заказчиков… Ну тех, кто будет у меня издаваться, — здесь Димитров издал звук, похожий на икание. — И перекрываю свои долги по предыдущим. С открытием книгарни у меня сейчас три больших заказа всплыло. Понял?

Я понял. Очень просто, берём деньги со следующих заказов, закрываем предыдущие. Ничего сложного. Кроме одного. Когда-то заказов впереди может не оказаться. Наши дела шли очень хорошо.

— Да ты Мавроди, — глядя в одну точку на земле, сказал я.

Димитров промолчал. Он был занят. Подсчитывал в уме, сколько времени прошло с прошлого посещения ресторана. Получалось, что много.

— Я скоро вернусь, — сказал Димитров и неровной походкой пошёл по знакомому маршруту.

Потом Димитров приглашал быть крёстным отцом его дочки, которая должна была появиться меньше, чем через месяц. Обещал, что обязательно сделает мне визу на несколько лет и познакомит с послами Польши и Германии. Предлагал взять любую книгу из торгового зала в подарок — видимо этого требовала его щедрая сейчас душа. Потом Змитер купил баранок в ближнем гастрономе и кушал их с чаем. Видимо, ужинал. А потом мне всё это смертельно надоело, и я поехал домой.

—

Моя квартира представляет собой стадион. В зале стоит теннисный стол. На двери моей комнаты дартсы. В кухне стоит детский бильярд. Когда приезжает дочка, длинный мой коридор превращается либо в футбольное поле, либо в хоккейную площадку, как захотим.

Мне нравится моя квартира. Не нравится, что половина акций жилища принадлежит жене, но пока над квартирой висит кредит, особенно можно не беспокоиться. Совсем по-другому бы я запел, если бы жена заплатила свою часть кредита. Но я приучил себя об этом не думать, чтобы лишний раз не отравлять себе жизнь.

Я разулся, проходя мимо ванной, включил набираться воду. По инерции включил ТВ, хотя ни снукера, ни биатлона на этой неделе не было. И пошёл снимать одежды в свою комнату. Когда я был уже в трусах, в дверь позвонили. Я немножечко выругался. Дело в том, что в основном в дверь мою звонили или попрошайки, или адвентисты не помню какого дня, или продавцы коровьих лепёшек. Одевать ради них даже халат не хотелось. Я решил подождать — обычно они после первого же звонка благополучно уходили, квартир для обхода хватало. После повторного звонка я, разозлённый, как был, в трусах, пошёл открывать. Если будут что-то впаривать, как раз скажу, что я потому в трусах, что только что из казино. И денег никаких нет. Я открыл.

На пороге стояла Веснина. Раньше я, как оказалось, никогда не оторопевал. Потому что оторопел впервые в жизни я только сейчас.

— Привет, — весело сказала она.

Не спрашивая, вошла в коридор. Положила сумочку на рыбацкий стул, сидя на котором, я никогда не ловил рыбы. Сидя на этом стуле, я обычно обувался.

— А ты не так плохо ещё выглядишь, каким кажешься в одежде, — сказала Веснина, и я немедленно подтянул живот и распрямился, чтобы выглядеть ещё лучше. — Одеваешься просто плохо. То ли вкуса не хватает. То ли денег.

— Есть всё, кроме денег, совести и жалости к врагам, — произнёс я какую-то чушь.

Веснина огляделась.

— Хорошая квартира у тебя. Большая.

Я опомнился и кинулся за халатом, по дороге я прокричал:

— Не совсем-то и моя. У жены половина. Большая.

— Половины, Александр Николаевич, они всегда равные, — без интонаций учительства сказала Веснина. — Большая может быть только часть.

— Спасибо, — я вышел уже в халате. У меня был тяжёлый махровый халат богатого тёмно-синего цвета. Я выбирал его долго — так долго из одежды я, кажется, не выбирал ничего — и гордился своим халатом. — Чаю?

— Ну, вот халат же себе смог купить, — не обратила внимания на вопрос Веснина.

— Это от дедушки просто. В наследство, так сказать.

— А чего не от бабушки? — спросила Веснина.

— Бабушки у меня не было, — опять понёс я какой-то вздор, о чём внутренне горько сожалел. — Я говорю, может быть чаю?

— Пойдем лучше погуляем, — просто сказала Веснина.

Я внезапно вспомнил это «будем гулять». Так она мне сказала тогда, пятнадцать лет назад. Когда я от робости и застенчивости не предпринимал никаких шагов сам.

— Кто же лучше нас пойдёт, пойдём конечно, — обрадованно ответил я. — Можно, я в халате? Ну, раз уж он мне идёт?

— Можно, — улыбнулась Веснина. Наконец-то я, кажется, сказал что-то приличное.

— Сейчас, только тапочки найду, чтобы комплект, — я быстро забежал в комнату, скинул халат и в задумчивости посмотрел на свадебный костюм моего друга Пиноккио. Дело в том, что однажды я взял этот костюм, чтобы участвовать в массовке на съемках фильма. Да так он и висел с тех пор у меня, не нужный пока ни мне, ни Пиноккио.

Через буквально две минуты я уже стоял в этом костюме перед Дарьей Святославовной.

— Более приличного, прости, ничего нет, — сказал я.

— Смешной ты, Александр Николаевич, — сказала Веснина. — И даже милый.

— Я ещё знаю несколько свежих анекдотов. По дороге расскажу. Пошли?

И мы пошли.

—

Лет после двадцати пяти местом для прогулок молодые пары выбирают бары, кафе, клубы или рестораны. «Прогуливаются» такие пары, сидя или приплясывая под дискотечную музыку. Где-то после пятидесяти прогулки снова возвращаются к тому, что означают, на этом цикл больше не повторяется.

На улице я мучительно вспоминал какой-нибудь ресторан покруче — в заведения такого рода я не ходил уже многие годы. Денег я с собой схватил из пачки, что мне дал Шепетинский, сдуру едва ли не половину, так что сегодня я мог себе позволить действительно всё. Я тужился, Веснина просто шла рядом, разглядывая мой лесистый район, а потом внезапно сказала:

— Ты что, действительно подумал, что я не узнала тебя?

Внутри всё заледенело. В оцепенении я подумал, что нет, Даша. Я так не думал. Но ты вела себя ровно так и никак иначе.

— Я… ну …. это… Столько лет прошло, — сказал я. — Я же сильно изменился. Ожог ещё.

Веснина молчала.

— Ты наверно решил, что я жуткая блядь, да? Ты наверно решил, что у меня просто было вас штук сто, и с чего бы каждого помнить? Ведь правда же?

— Ну не говори ерунды… — начал я.

— Решил, решил, я по глазам твоим вижу, — сказала Веснина, хотя никакой возможности видеть мои глаза у неё совершенно точно не было.

Я решил промолчать.

— Как-то глуповато тогда всё вышло с тобой, — сказала Даша.

Я весь внутри сжался так, что меня вполне можно было сейчас сунуть в карман.

— Ты же меня, очевидно, любил. Наверное, так меня не любил никто. Так трогательно робел. Стеснялся. Подглядывал за мной из коридоров в институте. Смешной, ей богу…

— О, я же обещал анекдот, — опять начал морозить я, но Веснина ничего мне такого не дала проделать.

— Но я всегда уходила от тех, кто меня любил, — сказала девушка. — И прилипала к тем, кому была безразлична. Зачем всё устроено так?

Я промолчал.

— А поехали в Белую Вежу, Даш? — внезапно вспомнил я крутой ресторан моей молодости.

— Ты спрашиваешь, что у меня было после института, да? — сказала Веснина.

Я сразу потух вместе со своей Белой Вежей.

— Да, — подтвердил я. — Спрашиваю.

— Сразу после института я вышла замуж, Саша. За недотёпу. От которого, слава богу, не случилось детей. Я терпела его зачем-то три года. Потом выкинула на улицу. Мы жили у моей мамы. Надоел.

— А я не вышел… Замуж…

Господи, ну за что мне это? Ну что я несу?

— Что? — спросила Веснина.

— Я говорю — продолжай, — ответил я.

— Потом я решила пожить красиво. Пока молода.

Веснина остановилась, вспоминая.

— Ему было уже под пятьдесят. Порту, Соломоновы острова, Рио-де-Жанейро, даже в Австралию нас занесло, — сказала она. — С ним — четыре года. И два аборта. Потом он, видимо, пошёл искать более свежий вариант.

— Ты прекрасно выглядишь и сейчас.

— Ты думаешь? — Веснина повернула голову, чтобы действительно посмотреть мне в глаза.

Я без страха нырнул в зелёную глубину её глаз и сразу же обжёгся. Боже, сколько там было льда. Торосы. Антарктида. Тем не менее, я ответил:

— Я знаю. А не думаю.

— Спасибо, — сказала Веснина.

Мы шли и шли в молчании. Наверное, Даша размышляла, рассказывать ли мне остальное. А может быть, просто вспоминала. Наконец, она сказала:

— Потом я вспомнила. Что я, вроде бы, женщина. И что, вроде бы, неплохо было бы кого-нибудь родить. И не просто родить, а от кого-то достойного. И стала этого достойного искать.

Я слушал внимательно, не решаясь ничего произнести вслух.

— Один, второй, восьмой. По-моему, девятый обчистил нашу квартиру и скрылся. После него я долго ни с кем не встречалась.

— Не мало, — кажется, рядом с Весниной я мог говорить только глупости, и ничего кроме.

— Всем вам, козлам, нужно только одно. Трахать бабу без отношений. Хочешь ребенка — пожалуйста, рожай. Себе. А если не так — то неудачники, типа тебя.

Меня ударили по лицу. На асфальт брызнула кровь, у меня выпало сразу несколько зубов, но на ногах я устоял. Хотя, чего это? Я сказал «бэнг!», картинно, как от удара, дёрнулся и повалился в грязный сугроб на обочине.

Веснина засмеялась.

— Вставай.

Я лежал.

— Вставай, дурак, простудишься ведь. Костюм свой замызгаешь, ни в какой ресторан не пустят! Саша!

— Я не неудачник, — сказал я тихо. Хотя уверенности у меня самого никакой в этом не было.

— Да я не это имела ввиду, дурак! Я имела ввиду, что ты двух слов связать не мог. Ты же вовсе бы тогда ко мне не подошёл, если бы я телефон свой тебе не дала, ну?

Я лежал.

— А гулять тебя кто тогда позвал? А сейчас кто? — спросила Веснина.

Я поднялся и отряхнулся.

— Ты. Сегодня гулять меня позвала ты, и поэтому никакого права валяться я не имею, — сказал я.

Веснина помогла мне отряхнуться.

— Какие вы, мужики всё-таки ранимые. Просто цацы.

— Ранимые цацы-неудачники, — подтвердил я.

— Всё, проехали, — сказала Веснина.

Меня, наконец, отряхнули, и мы направились дальше.

— В общем, как там вконтактике пишут? «Нахожусь в активном поиске?»

— У меня жж, — с необычайной гордостью ответил я.

— Ой. Правда? Человек из жж, надо же! А можно взять у вас интервью?

— А я такой краснею после твоих слов и снег прикладываю к щекам, чтобы не было заметно, — я именно так и сделал, взял две горсти снега и приложил к своим щекам.

Веснина снова засмеялась.

Для того, чтобы она смеялась, я, кажется, мог бы целиком залезть в сугроб.

— Ну что, далеко ещё до твоей Белой Вежи идти? — спросила Веснина.

— Идти-то? Идти часов пять, не меньше.

Я достал телефон и вызвал такси.

—

Белая Вежа памятна была мне тем, что однажды я приехал туда отыгрываться. Я проиграл долларов триста с лишним своих трудовых доходов, съездил домой и под стоны жены достал весь наш золотой запас — это было восемьсот баксов. Всё или ничего, сказал я тогда себе. Ставлю один раз. Если проигрываю, не подхожу к казино даже близко. Приехал, разменял деньги на стопку красивых чёрных фишек, ничего не выжидая, сел за стол и поставил всю стопку на чёрное. Шарик, который вертелся тогда под аккомпанемент моего сердца, застучал, задорно перепрыгивая сразу по нескольку цифр. Моё сердце очень старалось попадать в ритм стука шарика и, наверное, после того случая несколько сбоит. Потому что выпало тогда красное. Но жена, надо сказать, ушла не в тот день, а много позже.

— Что-то скучно здесь, — сказала Даша, поигрывая на свет красным «Бордо» нашего с Весниной года рождения.

Мы поели запечённого лосося с какими-то грибами, съели по салату, и у меня в организме была сейчас такая удивительная лёгкость, которая бывает, если сильно не доесть. Но вечер совершенно точно не заканчивался здесь, и я никуда не торопился. Я налил себе ещё бокал «Бордо». Уже четвёртый. Против одного того, с которым всё баловалась Веснина.

— Ты всегда столько пьешь? — спросила Даша.

— Если я расскажу тебе, сколько я пью, Даш. Ты, мне кажется, встанешь, уйдёшь отсюда и постараешься говорить со мной только о работе в будущем.

— Тююю… — протянула Веснина. — Ты, наверно, плохо слушал, когда я тебе рассказывала. Я видела таких экземпляров, у которых день не проходил без бутылки коньяку. Представляешь — каждый божий день по бутылке коньяку?

— Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе, отчего они это делают, — сказал я. — Сейчас это будет не к месту — долго.

— Ты наркологом, что ли, поработал?

— Я печенью поработал.

Пришёл официант и подал счёт.

— А про себя ты почему ничего не расскажешь? — спросила Веснина.

— А потому что тебе это неинтересно, — ответил я.

— Ну-ну, ну-ну.

Я задумался о том, куда мы можем поехать дальше.

— Слушай, — озарило меня. — А ты была в саду из камней?

— И не в одном.

Я не смутился.

— А в нашем, минском, была? Там, где камнями выложена карта Беларуси?

— Вот прям вся карта выложена?

— Вся. С областными центрами и столицей нашей Родины, городом-героем Минском.

— Нет, не была, — ответила Веснина.

Через минуту я уже рассчитывался, через десять минут мы ехали в такси, а ещё через полчаса мы ходили около огромных, выше человеческого роста валунов и подсвечивали себе телефонами. Не сказать, чтобы Веснина была под сильным впечатлением от увиденного, тем более в темноте. В конце концов мы нашли место, которое смахивало на древнее капище, разложили на нём две бутылки того самого «Бордо» из Вежы, сыр, бокалы, нам их в Белой Веже подарили после взятого мною там энного количества коллекционного вина, и стали молча наблюдать темноту и тишину.

— Ты чего одеться-то прилично не можешь? — спросила меня Даша, ещё тогда, когда мы выходили из ресторана.

— Шо, плохой костюм? — удивился я. Костюм был действительно не самым плохим.

— Две бутылки этого «Бордо» с собой прихватить можешь, а одеться на работу как человек — нет, — сказала Веснина. — Смешной ты, Александр Николаевич, ей богу.

— Да я недавно, признаться, разбогател. Одну хорошую вещь из дому вынес. И продал. Со всем навесным.

— С чем? — спросила Веснина.

— Со всем навесным оборудованием. Целиком продал, с потрохами, то есть.

— И что за вещь?

— Потом. Как-нибудь потом. Там интересная история, — мне показалось, что история с Шепетинским позабавит Дашу. Придётся, ей, правда, долго про книгу рассказывать. О том, чем для меня была моя книга. О том, что я продал на самом деле. Тут меня внезапно посетила интересная мысль.

А ведь продал-то я на самом деле душу. А не книгу.

Потом я посмотрел на сидящую рядом Веснину, подумал о том, что не место сейчас в моей голове всякой чепухе, взял метлу и стал тихонько выметать дурные мысли из головы.

— А я почти прочла твою книгу, — внезапно сказала Веснина.

Я поперхнулся дорогим напитком и пролил его на свой не свой костюм.

— Что-что ты сделала? — я правда подумал, что ослышался.

— Я дочитываю твою книгу, — повторила Веснина.

— От это новость, — неподдельно удивился я. — И… что?

— И то, — вроде бы безразлично сказала Веснина. — Не было бы этой твоей книги, не сидели бы мы здесь с тобой вдвоём с бокалами вина и не мёрзли.

Я растаял и потёк.

— Правда? — мне стало стыдно за ту щенячью радость, с которой я это спросил. Боже, меня кто-то любил за мою книгу. Ну пусть, пусть не любил, а отнёсся с уважением и вниманием, но ведь и этот кто-то не просто прохожий, это же Веснина.

Веснина не нашла нужным отвечать на мой вопрос.

— Мне нравятся люди, которые бьются головой о стену, чтобы её пробить, — сказала она. — С целью в жизни. Со смыслом.

Веснина помолчала. Потом продолжила.

— Не с этой дурацкой беготнёй вокруг денег. Когда больше ничего, пустота, только они — деньги. Спорить нечего, деньги, конечно, нужны. Но не как самое главное, а как приложение к чему-то важному. Большому. Красивому. Светлому. А вокруг, куда не кинь, сейчас вокруг в глазах одни только деньги, деньги, деньги. Господи, сколько раз меня пытались просто покупать, ты себе не представляешь, Саша! Но я же не вещь! Меня нельзя купить. Я человек. Пусть дрянной, пусть ничего из меня такого не вышло, но я всё-таки человек. Со своими помыслами, представлениями, мечтами, наконец. Желаниями.

Веснина остановилась и стала нервно кружить в бокале своё вино.

— И желаниями не только про шубу или машину, — продолжила она. — Я хочу, чтобы меня любили, чтобы относились уважительно к моему мнению, чтобы со мной спорили и соглашались. Или не соглашались. А как можно уважительно относиться к мнению ну вот хотя бы… — Веснина поискала глазами что-нибудь, что ей бы помогло, и нашла. — Телефона, пусть самого дорогого. Ты его купил, и ты им просто пользуешься. А он или работает. Или нет. Вот и все отношения. С женщиной всё обстоит так же — тебя или купили, как вещь, и пользуются тобой. Или относятся как к человеку… Ты меня понимаешь?

Мне очень не хотелось спорить, но иногда не сказать — значит соврать.

— Ну ты же была два года с этим… Который Порту, Рио и даже Австралия…

— Была, Саша, была, поэтому прекрасно понимаю, о чём говорю! Меня взяли в аренду. Как берут автомобиль. Я, правда, обходилась дороже, чем автомобиль. Но я и умею побольше.

Веснина замолчала, и мы выпили.

— Но давай всё-таки не обо мне. А о тебе. Мне кажется, ты из тех, кто бьётся. Может быть, ты и не сделал что-то, что сможет перевернуть этот мир. Может быть, все идеи в твоей книге — ерунда. Но мне кажется, что ты за них бьёшься. Ты несёшь их через всю жизнь. Или я не права?

Я вспомнил Шепетинского, вспомнил, как я бьюсь за свои идеи, и сильнее сдавил свой бокал. Он треснул и посыпался у меня в руке. Даша поняла меня по-своему.

— Да ладно тебе. Жизнь-то все равно вокруг идёт. И ты в ней принимаешь участие. И как мне кажется, не так плохо у тебя это получается.

— Спасибо, — немного напряжённо сказал я.

— Я только одного не поняла, — сказала Веснина. — С этими ладонями рук.

Я отвлекся от гула электричества в голове и спросил:

— А?

— Я про линии на ладонях рук в твоей книге не поняла, говорю.

— Книга! О господи, Юркевич! — я вспомнил о том, что должен был сегодня звонить полусумасшедшему другу Дмитрия Валентиновича.

— Где? Кого ты увидел? — Даша стала фонариком телефона бродить по темноте впереди нас.

— Да нет, прости, у меня один очень важный звонок. А я совершенно о нём забыл. Три минуты, лады?

— Лады, — сказала Веснина.

Я в срочном порядке отыскал в записной книге телефонный номер Юрочки. Только сейчас я увидел, что телефон этот домашний. «Тем лучше, — подумал я. — Наверняка найдётся дома в такое время». Трубку на удивление сняли достаточно быстро.

— Алло, — сказал ломкий женский голос.

— Здравствуйте, — сказал я. — Извините за поздний звонок. Мне нужен Юрий Леонидович Юркевич.

— Да, я слушаю, — сказала трубка всё тем же голосом. «Мама дорогая, предупреждать же нужно, ДэВэ» — пронеслось у меня в голове.

— Юрий, это беспокоят от Дмитрия Валентиновича.

— А, да-да-да, — запричитала трубка, — очень рад вас слышать, очень. Дима много о вас рассказывал. Вы не извиняйтесь, мы с мамой поздно не спим. Иногда, бывает, и до трёх часов ночи.

«Что ДэВэ обо мне там мог рассказывать, интересно?» — подумал я.

— Да, спасибо. Юрий. Юра, такой вопрос — мы сможем завтра с вами встретиться, обсудить… ээээ… тот вопрос, ну Дима, наверно, говорил, какой?

— Конечно, конечно, Александр Николаевич. После двух вам будет удобно?

«Мне только после двух удобно и будет», — подумал я, чего-то, видимо, ожидая от этой ночи.

— Да, конечно. Наберу вам на этот номер часа в два, договорились?

— Договорились, — ответил Юркевич.

— Всего хорошего.

— И вам, Александр Николаевич.

Я повесил трубку.

— По магазину что-то? — спросила меня Веснина.

— Ээээ… да, — желание рассказывать о том, как я продал свою книгу Шепетинскому, как-то испарилось. Совсем. Она читала мою книгу! Она высоко оценила мою книгу! Хотелось петь, танцевать и кружиться. А не рассказывать, как я всё продал.

— Слушай, — наверно, во мне разыгрался виноград года моего рождения. — А что если нам пойти в один танцевальный клуб?

— Погоди, я же хочу уточнить про линии ладоней рук!

— И я помню! Я помню твой вопрос и потому хочу показать тебе всё это на свету! Поехали, я знаю одно очень приличное место!

Я действительно раньше, когда ещё были деньги, часто захаживал в один такого рода клуб. Где тепло и полутемно. Где нет скачущих восемнадцатилетних детей, и если возникает желание подвигаться, то для этого там есть все условия.

— Мы не староваты для танцевальных клубов, Саша?

— Там как раз для тех, кому за сорок, пойдём.

— Господи, сколько у тебя энергии образовалось, откуда? *

— Ты читала мою книгу, Веснина! Тебе понравилась моя книга, Даша! Ты не представляешь, что это такое!

— Ну ладно, — девушка пожала плечами. — Поехали.

Денег было мильёны, вся жизнь была впереди, и «а ты знаешь, всё ещё будет» било во мне ключом. Весниной понравилась моя книга! Да только для этого её стоило написать!

Мы сели в такси, и я, не обращая внимания на таксиста и на то, что мы никуда не тронулись, начал рассказывать Весниной про линии ладоней рук.

— Итак, линии ладоней рук у каждого, Даша, свои. Индивидуальные, — начал я. — Ну вспомни хотя бы про отпечатки пальцев…

— Мне так представляется, что отпечаток каждого человеческого лица индивидуален, — улыбнулась в ответ Веснина.

— Замечательное наблюдение, — я даже на секунду растерялся, но тут же нашёлся. — Есть небольшая разница: отпечаток человеческого лица можно изменить. Линии ладоней рук — нет. Но сейчас не об этом…

— Простите, — вмешался таксист. — Мы ещё кого-то ждем?

— Восхода солнца, — ответил я, не понимая, что он хочет. — Мы ждем восхода солнца, включайте счётчик.

— Смешно, — сказал таксист. — Давай я лучше сбегаю и скажу, чтобы сейчас прямо подавали.

— Сейчас не надо, — я вспомнил, что не сказал таксисту, куда ехать. — Сейчас давай лучше в «Мазератти». Знаешь?

— «Мазератти» знаю, — таксист завёл автомобиль, и мы поехали.

—

Клуб «Мазератти» ничуть не изменился с тех пор, как я был в нём последний раз. А последний раз я в нём был года четыре назад. Некоторые вещи остаются неизменными и в этом городе. И это было хорошо.

Мы прошли за столик, сделали заказ. Я взял обе ладони Весниной в свои и перевернул ладонями вверх.

— Значит, ты не поняла про линии.

— Значит, — кивнула Веснина.

— Значит, смотри, — ответил я в тон Дарье Святославовне и вдохновлённо стал пояснять. — Если внимательно приглядеться к обеим ладоням, то легко можно увидеть, что линии на этих ладонях похожи, но неодинаковы. Так?

— Ну я это знаю, — ответила Веснина. — Это, наверно, и пятиклассники знают.

— Всё правильно и прекрасно. Но пятиклассники не знают, зачем так сделано.

— И зачем? — спросила Веснина.

— А сделано это только лишь затем. Чтобы человек мог опознать себя, жившего до этого, по линиям на правой руке. Потому что эту жизнь хироманты предсказывают по вот этим вот линиям, — я победно поднял левую руку Весниной. — А в следующей твоей жизни на левой руке будут вот эти вот, — я поднял правую руку Даши.

— Так. А из чего это следует?

— Это следует из того. Что мы меняемся всю свою нелепую жизнь. И меняемся от вот этих вот жизненных задач, — я снова потряс левую руку Весниной. — К вот этим вот, — теперь я потряс правую руку.

— То есть, не только эта моя жизнь записана уже в книги. Но и следующая, что ли? — спросила Веснина.

— Выходит, что так.

— А если я сейчас пойду и с 16 этажа этого твоего «Мазератти» выкинусь? — уточнила Даша.

— Это значит, что так было записано вот здесь, — я снова указал на левую руку Весниной.

— Смелые построения.

— Эти смелые построения можно уточнить у любого сведущего хироманта. Но у нас в Беларуси таких, кажется, и нет. Все знают что-то только очень приблизительно.

— А ты, стало быть, знаешь наверняка?

— А я, стало быть, знаю наверняка.

— И по рукам умеешь читать в совершенстве.

— Нет. У меня несколько другая специфика.

Тут к нашему столику подошёл мужчина.

— Саня, ты что ли? — спросил гость.

Я обернулся к нему, пригляделся и тоже узнал.

— Саня, ты что ли?! — ответил я.

Это был Саша Винт. Кучерявый и, как мне всегда казалось, бестолковый до ужаса, еврей лет тридцати пяти. Но добрый и юморной. И умный, как почти все без исключения, евреи. Познакомились мы с ним ещё в пионерском лагере, когда я там работал вожатым. Он трудился там же кем-то вроде организатора праздников. Трезвым я его уже тогда почти ни разу не видел. Вся бестолковость Сашиной жизни произрастала именно от его беззаветного увлечения спиртным, а также разного рода растительным препаратами, расширяющими сознание. Спустя много лет я повстречал его в «Мазератти» — он порой играл здесь на саксофоне. Я поднялся, и мы обнялись.

— Разреши представить, — я повернулся к Весниной. — Это Даша. Даша Веснина. Арт-директор книгарни «Великаны».

— Очень приятно, — раскланялся Саша. — Редко встретишь девушку такой строгой красоты.

Александр знал толк и в девушках, и в том, что им говорить.

— Здравствуйте, спасибо, — ответила Веснина.

— Ну, рассказывай, — сказал я.

— Не могу. Сейчас мой выход, — ответил Саша. — Могу подойти попозже, если хочешь.

— Если Даша будет не против, — сказал я.

— Даша будет не против, — ответила Веснина.

— Благодарю вас, — сказал Саша. — Побегу. Рукоплещите мне.

Когда Винт удалился, Веснина спросила:

— Споёт нам сейчас что-нибудь?

— Нет, — ответил я. — У него несколько другая специфика.

Винт вышел и, когда он начал играть, я вспомнил, откуда у него было это погоняло. Когда Саша был в ударе, его кидало так, что он как будто бы вкручивался в сцену. Сегодня был именно такой день. Винт растворился в саксофоне и в его музыке, Саши больше не было, от него осталась только сумасшедшая мелодия, которая, кажется, заставила пригнуться и притихнуть весь зал клуба «Мазератти». Веснина смотрела на Сашу так, как будто ни в Рио, ни в Порту, ни даже во всей Австралии ничего подобного никогда не видела. Когда он доиграл, Веснина зааплодировала вместе со всеми и искренне прокричала «браво».

Саша снова подошел к нам.

— Фрау имеет розумение в музыке? — спросил Винт у Весниной.

— Для того, чтобы аплодировать тому, что я только что увидела, в музыке особенно разбираться не нужно, — ответила Даша.

— О, у вас наклёвывается? — спросил я.

— Прекрати, старик, прекрати. Черт побери, я рад тебя видеть, — и хоть у Саши это и была дежурная фраза, всё равно слышать это было приятно.

— А как я тебе рад, — я расслабился. Какие это у меня такие права на Веснину? О чём я вообще таком себе нафантазировал?

Началась болтовня ни о чём, как обычно, когда встречаются люди, которые не имеют ни общих знакомых, ни общей профессии, ни общей родни. Через какое-то время Саша сказал:

— Пойдём, отлучимся? Дама простит нас? — Винт поднял свои круглые бровки.

Я приблизительно догадался о предмете нашей недолгой отлучки.

— Смотря чем вы там собрались заниматься. Может быть, дама и вовсе захочет присоединиться, — сказала Веснина.

Тут я вспомнил про разговор с Димитровым о трубочке и сказал Саше:

— Дама в теме.

— Так это же просто великолепно, Саша.

— Я думаю, что да, Саша.

— Ну, тогда идём?

Все втроём мы встали и пошли за Винтом. Саша улыбнулся и помахал раскрытой пятернёй официанту, который обслуживал наш стол. Официант понимающе покивал головой.

Мы вышли в помещения для персонала, прошли коридором и вышли в курилку «для своих». В курилке в задумчивости стоял с сигаретой охранник.

— Привет, Непал, — сказал Винт. — Друзьям вот вид решил показать.

— Привет, Саша.

Они поздоровались за руку.

Вид здесь и впрямь был дивный. Весь центр заснеженного Минска открывался с шестнадцатого этажа клуба «Мазератти». Вид этот был не менее прекрасен и из других окон клуба, но здесь присутствовала какая-то интимность, какая-то причастность к тайне, здесь почти не была слышна музыка из зала, и не сновали взад и вперёд посетители. Мы закурили.

— Несёшь уже службу? — улыбнулся во весь рот охраннику Винт.

— Через десять минут заступаю, — охранник выбросил сигарету и, видимо, что-то зная про Сашу Винта, добавил, направляясь к выходу. — Ладно, развлекайтесь.

— Спасибо, — бросил ему вслед Саша.

Винт достал трубочку, развернул что-то из целлофана и стал набивать.

— У меня своя, — Веснина кашлянула в кулачок. — Но я её в сумочке оставила.

— Ну мы вроде здоровые все здесь, — сказал Саша, не отвлекаясь от своего занятия. — Хотя, если хочешь, можем сходить. Только все эти взад-вперёд…

— Нормально, — сказала Веснина.

Винт закончил, протянул Даше трубочку и торжественно прошептал:

— Марокканский.

Потом был я, потом Саша, потом снова Веснина, потом снова я, на третьем кругу я спросил:

— Не много, Саш?

— Через двадцать минут придёт дядя Паша, наш директор. Сюда уже никто не попадёт, — сказал Саша сдавленно, сейчас был его ход.

— Ну, ладно.

Мы покурили ещё. И пошли обратно на танцпол. Шторм начался уже при подходе к нашему столику, который оказался не наш. Веснина вежливо спросила, почему господа заняли наше место, потом быстро разобрались, потом все вместе посмеялись, а ещё потом…

А ещё потом для меня закончилось сегодня.

И началось завтра.

—

Почти любой алкоголик попадал в ситуацию, когда он не знает, что это за место, в котором он проснулся. Ещё какое-то число алкоголиков попадало в ситуацию, когда просыпались и плохо понимали в темноте — утро сейчас, ночь или вечер. Мне повезло оказаться сразу в обеих описанных ситуациях. Когда я открыл глаза, вокруг был автомобиль. Автомобиль плыл сквозь снег, и всё вокруг мне казалось сказочным.

Одновременно в голову мне пришли сразу две мысли. Первая мысль была такой, что хорошо, что автомобиль не ментовской. Во вторую очередь я подумал, что я ещё и не просыпался.

Я полулежал на заднем сиденьи этого сказочного дирижабля, вокруг которого даже не было видно дороги. Дороги не было видно ещё и из-за сумерек, которые нас окружали.

Я посмотрел направо, приоткрыл куртку спящего там человека и в душе моей сразу потеплело: рядом ехала Веснина. Теперь совершенно необходимо было выяснить, куда это мы едем и зачем. Мои шевеления заметил человек за рулём.

— С добрым утром, котик.

— Ёптить, Андруууша, — второй раз за утро на душе у меня потеплело. За рулём был Лазарчук, человек-позитив, человек-энергия. Человек, которого было очень приятно видеть сегодняшним утром. Если это было, конечно, утро.

— Как спалось, котик?

— Отлично, котик.

«Котиками» мы стали называть друг друга после игры в квест-рум. Так называлась наша команда.

— Котик, а ты нас домой везёшь? И почему ты? — события медленно восстанавливались в голове. Восстановительные работы начались издалека, из сада камней.

Лазарчук засмеялся.

— Нет.

— А куда?

Рядом зашевелилась Веснина.

— А ты угадай.

Тут я заметил какого-то господина, который мирно кемарил на переднем пассажирском.

— Господи, а это кто? — спросил я тихо.

Андрюша засмеялся ещё раз.

— Друзяка твой.

Я перегнулся и посмотрел на спящего господина повнимательнее.

— Я его первый раз вижу, — ошалело сказал я.

Андрею становилось всё веселей.

— Не, я серьёзно, — я огляделся. Ехали на джипе Лазарчука.

— Я тоже серьёзно. Это — твой друг Юра. Я вчера забрал вас из клуба, мы заехали за ним, ты вышел. Вы обнялись, ты усадил его на переднее сиденье. И мы поехали.

— Куда поехали хотя бы? — я всё не мог привести мысли в голове в хоть какой-то порядок.

— Три попытки, — предложил Лазарчук.

Я стал мучительно вспоминать, но — нет. Сашин «марокканский» выбросил моё сознание в пространство, в котором оно существовало вчера отдельно от памяти. Я решил не мучать мозг пустыми усилиями, а сказал то, что пришло первым в голову:

— Ко мне на дачу?

— Первая попытка.

— В город Истамбул?

— Вторая.

— Хоронить господина Юру?

— Какого? — напрягся Лазарчук. Он вспомнил, что сидящего рядом с ним пассажира зовут «Юра» и расслабился. — А, этого — нет. Он, кстати единственный, кто хотя бы развлекал меня по дороге. Дарья Святославовна сразу в куртку завернулась. А ты Юру этого встретил, и тоже наглухо спать.

— А что, давно едем?

— Часа три. Скоро граница.

— Ага, — сказал я. — Скоро граница. Значит, со Стамбулом я был не так далёк от истины. В каждой шутке есть доля шутки, — тут же мне захотелось немного больше ясности. — А с какой страной граница?

— С Украиной, — подала голос Веснина из-под куртки. Потом отбросила куртку от лица и спросила: — Ты что, действительно ничего не помнишь, Стецкий?

— Нет. То есть действительно. То есть не помню. Доброе утро. Утро, — показал я за окно, — кажется.

— Зачем ты столько коньяка ещё вчера выпил-то? Неужели тебе и так не было хорошо?

— С тобой мне было так хорошо, что мнэээ… — чем закончить фразу, я не нашёлся.

— Ох, Стецкий, Стецкий. Вчера ты был более убедителен. Гораздо. Соберись.

— Уже, — у меня оставалась последняя попытка. — Мы едем в Киев.

Веснина накрылась курткой заново.

— В Чернигов, — подал голос Лазарчук. — Ты мне вчера позвонил в третьем часу ночи и сообщил это. А ещё сообщил, что отпросил меня у Фашиста. Ты отпросил?

— Если сказал, значит отпросил, — сказал, как отрезал, я. — А зачем мы едем в Чернигов?

— В клубе вчера мне стало скучно, — из-под куртки заговорила Веснина. — Ты предложил ехать смотреть Киев. Я сказала, что далеко. Тогда решили ехать в Чернигов.

— Ага, ага, — понял я. Внезапно я вспомнил про деньги и сунул руку в карман. Достал какие-то купюры, внимательно их пересчитал. Денег хватало на пиво мне и Весниной. По бутылочке. Может быть, ещё на орешки. Для меня было совершенно очевидно, что брал с собой я не меньше четырёх штук зелени. Ну трёх. Я заёрзал по всем карманам в поисках. Денег не было. Их попятили, очевидно, на дискотеке. Потому что туда я ещё приехал с деньгами.

— Ты что-то потерял? — спросил меня Андрей.

— Деньги, — не очень весело отозвался я.

— Много?

— Прилично.

— Ай-яй-яй, — посочувствовал Лазарчук. — Я могу одолжить, если надо.

Андрюша что-то обстучал на «торпеде» и протянул мне пачку стобаксовых купюр. Я взял их и приблизительно пересчитал.

— Останови, я тебя расцелую, котик, — попросил я Лазарчука.

— Обойдёмся без нежностей. Во всяком случае, не при дамах.

— Я тебе вчера их отдал на сохранение, да?

— Да. На это тебя ещё хватило. Да и вообще, вчера ты не казался таким, каким-то…

— Потом расскажу, — сказал я.

Настроение резко взлетело. До небес. Оставалось разъяснить четвёртого участника автопробега, и жизнь можно было бы считать прекрасной и удивительной. Тут я обратил внимание, что он уже не спит, а смотрит на дорогу впереди себя.

— Доброе утро, Юрий, — поздоровался я.

— Доброе, Александр Николаевич.

Я сразу безошибочно узнал этот треснувший женский голос. Господи, получается, что я как-то уговорил Юркевича ехать с нами.

— Как спалось, Юрий Леонидович? — участливо поинтересовался я.

— Ну… так. Дома спится лучше, — ответил Юркевич.

— Зато вы представляете, сколько всего мы с вами сегодня сможем посмотреть! Чернигов, старый город, церкви, рестораны, гостиницы, море.

— В Чернигове нет моря, Александр Николаевич.

— Да? Как это они так… Ну озеро у них же наверняка есть?

Юркевич промолчал. Через некоторое время Юрочка сказал:

— Вы мне в Гомель обещали заехать. Нужно проведать тётю.

— Юрий Леонидович, обязательно заедем, разве же я отказываюсь? Безусловно заедем! На обратном пути.

— Вы мне обещали по дороге туда.

— Уснул, Юра! Увы, уснул. Если бы не это обстоятельство, вы бы уже сейчас пили с тёткой на кухне чай!

— У тёти нет кухни. Она живёт в доме для престарелых. Я вам говорил. У них расписание. Если мы вечером домой, то я никак не попаду к тётке.

— Значит, мы выедем так, что приедем в Гомель как раз к открытию, Юрий, не нужно переживать, всё получится, будьте уверены!

Тут Лазарчук начал притормаживать, потому что в уже очистившемся от ночной темноты пространстве впереди нас показался хвост машин.

— Авария, наверно, — сказал я. — Не встрять бы на пару часов.

— Граница, — коротко ответил Лазарчук.

—

Может быть, мне просто не доводилось бывать в приличных гостиницах, но для меня самое лучшее в гостинице любого города — это то, что я её нашёл.

Когда произошло самое лучшее в гостинице — мы её нашли и благополучно заселились, Веснина сказала, что пошла ещё досыпать, я сказал, что хотелось бы поговорить с Юрием Леонидовичем, Лазарчук сказал, что пойдёт смотреть город. На том и сошлись.

Юре достался самый угловой номер. Я постучал.

— Открыто, — сказал Юрочка.

Юркевич сидел на стуле и смотрел в окно на город Чернигов.

— Мы можем сейчас поговорить, Юра?

— Да, Александр Николаевич. Мы только за этим сюда и ехали.

— Спасибо.

Юркевич промолчал. Я тоже. В голове шумело ещё от вчерашних событий, и я пытался сейчас продраться через весь этот шум.

— Ну, наверно, начнем с Организации? — наконец сказал я.

— С чего? — спросил Юра.

— Ну… «Канадская береговая охрана», Борис Шепетинский…

— Да. Канадская береговая охрана. Только это у вас Шепетинский. У меня был другой куратор. Цыпферов. Максим. Ну и сразу вам скажу. Кое-какие моменты я не помню. После больницы.

— После больницы?

— Да. Они меня упекли в сумасшедший дом. Когда я стал писать в разные инстанции о существовании Маяков и о том, чем на самом деле занимается «Канадская береговая охрана». После больницы я больше не смог заниматься программированием. Вообще.

Я даже немного растерялся.

— А… чем на самом деле занимается эта организация? — спросил я о том, что меня волновало с самого начала знакомства с Шепетинским. — Ну Канадская береговая охрана?

— Грабит людей, — ответил Юра как будто безразлично. — Грабит самых талантливых. Самых даровитых. Самых думающих. Самых упёртых и работоспособных. Одним словом, всех тех, кто способен возвести Маяк.

— Хорошо… А что такое Маяк?

Тут Юркевич кинул быстрый взгляд на меня, и по всему было видно, как он напрягся и подобрался.

— Не понял. Дмитрий говорил, что вы самостоятельно, своей головой пришли к существованию Маяков. Что за вопросы, я не… не понимаю… Да какого чёрта я тут вообще делаю! Это что, допрос?

Юркевич вскочил и забегал по комнате. Сейчас он перестал быть похожим на нормального человека, а превратился в одержимого. Юра также, как внезапно забегал, внезапно и остановился.

— В милицию тогда! Это… Это похищение! — тихо сказал он.

Говорил же мне ДэВэ, чтоб я осторожнее. Что он сумасшедший.

— Юрий, прекратите, — я поднялся и как можно более ласково взял его за плечо. — Юрий! Сядьте! Сядьте, и я вам сейчас сам расскажу, что такое Маяки!

Юркевич скинул мою руку и стал искать свой пиджак.

— Юрий, да я написал книгу про Маяки! Остановитесь!

— Книгу? Где эта ваша книга, дайте! Дайте-дайте! Я вам не верю, ни единому слову!

— Всё, мы успокоились, я сейчас схожу в номер и принесу вам свою книгу. Хорошо?

Юркевич дичился ещё, но уже, кажется, пошёл на компромисс. Сел, сложил руки крест на крест на груди и сказал:

— Несите.

Я вышел из комнаты и быстро зашагал к себе в номер. «Только бы была, — твердил я на ходу. — Только бы я не раздал все экземпляры, только бы, только бы, только бы», — молился я. Рывком я распахнул дверь, быстро расстегнул свой рюкзак и, чтобы решить всё разом, вывалил содержимое рюкзака на кровать. Яблоко, договора с банками, фляга для коньяка, «Альтист Данилов» Орлова, жетоны на метро, всё. Книги не было.

Раздал. Я раздал все экземпляры, что таскал с собой.

— Чёрт, — в каком-то внезапном бессилии я уселся на кровать. Яблоко на кровати подумало- подумало, потом подкатилось к моей руке и, сделав сальто, застучало по полу.

Я задумался.

«Может быть, у Лазарчука? Да нет, он её давным-давно прочитал уже. Веснина… А!»

Я вспомнил, как мы сидели в саду камней, и Даша сказала, что она дочитывает мою книгу, вскочил, побежал к номеру Весниной и стал барабанить в дверь, как сумасшедший.

Веснина открыла дверь не сразу.

— Даша! — горячо, но негромко сказал я. — Даша, не дай пропасть и не говори сразу нет. Вспомни. У тебя есть моя книга с собой?

— Какой-то ты немец, — сказала Веснина. — Я же тебе говорила, что она в сумке у меня, что я её дочитываю.

Я выдохнул. Мы зашли в номер к Весниной, и только сейчас я обратил внимание на то, что Даша почти не одета.

Веснина достала из сумочки мою книгу и дала мне.

— Отчего вдруг такая срочность? — спросила она. — Захотел перечитать лучшие моменты?

— Нет, Юркевичу нужна! Я люблю тебя, Даша, — я обнял Веснину и внезапно для самого себя поцеловал её прямо в губы.

— Иди ты к чёрту, — кажется, без всякого зла отпихнула меня Веснина. — Поспать не дал. У вас там совместные чтения сейчас состоятся?

Веснина снова улеглась на кровать.

— Спасибо, Даш, очень выручила, — сказал я. — Даш, я побегу.

— Даш… Не дашь, — пробормотала Веснина, отворачиваясь к стенке и закрывая глаза.

Я вышел из номера и потопал обратно к Юркевичу.

— Что так долго? — сказал Юрочка своим треснутым женским голосом.

— Ну, не думаешь же ты, Юра, что я её писал. Потом верстал и распечатывал, — сказал я.

— Не думаю. Я не сумасшедший, — Юра нервно выдернул у меня книгу из рук, раскрыл на первой странице и принялся читать. Я аккуратно подошел к нему:

— Юра, у нас нету столько времени, чтобы всё… да? Давай я тебе открою основное. Где про Маяки, хорошо?

Юркевич протянул мне раскрытую книгу.

Я поискал, нашёл нужную страницу и протянул Юрочке. Он взял книгу и углубился в чтение. Через минут пять Юра закрыл книгу и отдал мне.

— Здесь всё верно. Но кое-чего не хватает.

Я выдохнул.

— Вот именно поэтому, Юра, мы здесь. Так мы продолжим?

Юркевич присел на свой стул, снова уставился за окно и сказал:

— Давайте.

Что спрашивать, я не знал.

— КБО правда есть во всех государствах? — начал наугад я.

— Наверно, — Юрочка пожал плечами. — Ко мне они пришли в Германии.

— Ого. А когда это произошло?

— Было это… — Юрочка задумался. — Было это в 1991 году. Мне, как лучшему программисту Беларуси предложили сразу же место в «Басф». Я уехал. Где-то год я там занимался своими разработками. Когда ко мне однажды пришел Цыпферов и предложил…

Стало видно, что Юре неприятны эти воспоминания.

— Предложил 40 процентов прибыли от моих разработок обменять на сведения, которые гарантируют мне ещё одно появление на Земле.

— Каким образом это гарантируется? — спросил я.

— Организация указывает мне дату и место моего следующего рождения. Также организация берёт на себя труд оповестить меня в следующей жизни о том, что я жил сейчас.

— Хорошо… А как они брались доказывать тебе, что они не шарлатаны?

— Они предоставляли мне список из десяти фамилий — десять очень известных лиц либо Германии, либо Беларуси, у меня даже был выбор. Спортсмены, политики, музыканты, артисты, люди на виду. Я должен был выбрать трёх. Эти трое подтвердили бы, что мне продают не воздух.

— А почему, Юра, ты решил, что эти люди не… ммм… ну не куплены, например?

— Слишком много фамилий, Александр Николаевич. Очень известных.

— Хорошо… А этим известным фамилиям — им-то на кой чёрт кому-то что-то подтверждать?

— Хороший вопрос. Я тоже его задал.

— Так. И что тебе ответили? — из Юры приходилось доставать некоторые вещи клещами.

— Все эти люди… С известными фамилиями. Все они уже получали свои место и дату рождения от КБО, Саша. Они уже возводили в прошлом свой Маяк, понимаете?

— Ого, — это было для меня неожиданностью. Я помолчал, нужно было осмыслить то, что сказал Юркевич. Но Юра не дал мне времени на это и стал говорить дальше.

— Я тогда выслушал Цыпферова, — сказал он. — И отказался. Половину плодов своего труда отдать? За что? За следующую жизнь? Так я в этой спал по три часа в сутки, у меня была только работа и ничего больше, я этой жизни не видел, зачем мне какая-то следующая? Мне прямо сейчас нужен был дом в Испании на берегу океана, обслуга, да я даже подумывал о личном самолёте…

Юра вздохнул.

— Они приходили не раз ещё. Цыпферов говорил о том, — продолжил Юркевич, — что когда-нибудь, когда мне будет, например, девяносто лет. Я вспомню об этом своём отказе. И горько буду о нём сожалеть.

— А у тебя у самого не было таких мыслей? — спросил я.

— Были. Но я был молод и самоуверен. Я решил, что, если уж они смогли рассчитать время и место следующего рождения. То смогу и я.

Спрашивать, смог ли Юра, смысла не было.

Юркевич опять замолчал и уставился в окно.

— То, что они сделали потом… Этого я им никогда не прощу, — сказал Юркевич. — Они лишили меня не только следующей жизни. Они лишили меня жизни этой.

— Почему?

— Ну я, когда попытался… когда не получилось у меня самостоятельно найти алгоритм… Я снова пришёл к Максиму Цыпферову. Я прикинул, что 60 процентов — это совсем не мало в моём случае. Если дела пойдут, как нужно. Хватит и на дом в Испании. И на обслугу. Не так быстро, конечно. Но хватит…

— И Цыпферов… Тебе отказал?

— Вообще-то он сразу предупреждал. Что если я потом приду к ним сам, то моя доля будет уменьшаться… Ну это такие методы воздействия, понимаете? Чтобы человек быстрее думал… Быстрее соглашался.

Я понимал.

— А я и забыл про это… А когда услышал новые условия… Ну это же уже не то, что грабёж. Это уже разбой!

— Ты отказался?

— Я настаивал на своих шестидесяти! На своих шестидесяти процентах от своих ста процентов, вы понимаете, Александр Николаевич? Вы слышите? Это же было все моё!

— Ну они же со своей стороны предоставляют услугу…

— К чёрту и вас, и их, и их услугу! — воскликнул Юра.

Юрочка опять вскочил с места, его стул перевернулся, и я было испугался, что он опять забеленит.

— Я не дал им столько, сколько они просили. Я сказал, что тогда я лучше расскажу всем о Маяках! Всему миру! — Юркевич в волнении ходил по комнате.

У меня возникла мысль, что Юркевич был с отклонениями уже тогда. Когда ему делал своё предложение Цыпферов.

Юра продолжил:

— Я сказал: я буду писать в инстанции, я буду распространять сведения всеми своими силами! А сил у меня, молодого, тогда было много.

Юра остановился, поднял перевёрнутый стул и продолжил.

— Они сказали — идите. Распространяйте. Рассказывайте. Всему миру. Ничего не имеем против.

Юркевич снова сел на свой стул и положил одну ногу на вторую.

— Я ушёл, — продолжил Юра. — И после нескольких моих писем в разные госучереждения и периодические издательства за мной приехала медицинская машина. Меня спеленали. И отвезли на лечение. Даже по страховке, вы представляете, какая наглость — по моей страховке! Пару лет после больницы я почти не помню. Как в тумане. Я куда-то ходил, что-то делал, но это всё было, знаете ли… Как будто я просто выполнял программу. Без желаний, эмоций, без переживания счастья или несчастья. Без ничего.

«А ты, Саша? Ты без отклонений? — мелькнуло у меня в голове. — Ты-то понимаешь, что с тобой сделают?»

— Потом ко мне снова явился Цыпферов, — сказал Юра. — На разговор. Объяснил, что в случае рецидива… Ну если я опять буду пытаться что-то куда-то распространять. Туман, который меня окружал два года. Этот туман будет со мной до самой смерти.

Юра перевёл взгляд на меня.

— И понимаете… После его ухода как будто немного стало пробиваться солнце. И с каждым днём я всё больше становился похож на себя прежнего. Я выздоравливал, моё сознание снова обретало ясность.

Юрочка снова уставился на крыши Чернигова. И лицо его приобрело землистый оттенок — наверно, просто солнце зашло за тучи.

— Вот только мои разработки… — сказал Юркевич. — За это время они безнадёжно устарели. Меня, естественно, обошли. Да и программировать на прежнем уровне я уже не мог. Программист — злая профессия.

Мне нужно было сейчас что-то срочно сказать ободряющее. Я поискал и нашёл.

— А эта система… Дмитрий Валентинович рассказывал, что ты как-то влияешь на финансовые системы мира с помощью своих вкладов?

Тут взгляд Юркевича ожил, и он посмотрел на меня.

— О… Это моё новое детище. Когда-то я обрушу всю денежную систему мира. Всю, понимаете! И тогда Канадская береговая охрана сама приползёт ко мне, сама, станет лизать мои ботинки и просить прощения за всё, что сделала с моей жизнью. Я вам могу рассказать вкратце, ничего такого я вам не выдам, не тревожьтесь, всех расчётов по планетам нет даже у меня в голове. Но кое-что интересное я могу поведать.

«Вон оно что, — подумал я. — Это месть. Он повернулся на мести».

— Стоп, Юра, секундочку, — я поднял руки. — Мы всё это обязательно обсудим, но давай это будем делать на свежем воздухе, хорошо? Посмотрим город, уточек покормим…

Юркевич был все также оживлён.

— Давайте. Город посмотрим, и я расскажу вам, я вам всё расскажу…

— Так я пойду собираться, хорошо, Юра?

— Да, конечно. Я, собственно, готов.

Я вышел от Юркевича с чувством подавленности и растерянности. Теперь я знал про Маяки всё. Что с этим делать — пока было непонятно. Зато понятно было, что со мной произойдёт, если свою часть договора с Шепетинским я вдруг не выполню.

—

Из Чернигова мы вернулись в гораздо более приличном виде, чем туда уезжали. Сама же экскурсия не показалась никому провальным проектом: Болдины горы и Антоньевы пещеры, курган Чёрная могила и черниговская крепость, и в особенности украинская кухня в местных ресторанах сполна вернули все душевные силы, растраченные на поездку. Юрочка, правда, несколько осточертел со своим постоянным жужжанием о том, как и зачем он носит деньги из банка в банк, но эти издержки нужно было потерпеть — Юркевич дал мне сполна, мог что-то теперь и взять.

На обратном пути в Гомеле мы завезли Юру к тётке, сами остались ждать его в машине.

— Кого куда в Минске? — спросил Лазарчук.

Я усмехнулся.

— С Юрой побудешь ещё? — неловко пошутил я. — У него, кажется, ключей от дома нет.

Авторитет Юры сильно упал в глазах Лазарчука после того, как Юра пытался насильно напихать Андрюше сакральных знаний. Просто иногда мы с Весниной увлекались друг другом, а Андрюше приходилось быть в обществе загубленного компьютерного гения. Юрочка же пользовался тем, что Лазарчук оставался с ним один на один, и передавал, и всё передавал свои секреты. О том, что нужно вынимать резинку из трусов и менять её на верёвочку, о том, что для понижения давления требуется подержать себя за яичко, о том, что вредно мастурбировать, потому что после этого зацикливаются сны — много, много у Юрочки было всяких теорий о взаимосвязях между совершенно разными явлениями и предметами. Андрей был из интеллигентной семьи и ни послать Юркевича, ни как-то его заткнуть, не мог.

— Да я его к себе пожить возьму, чо, — ответил Лазарчук. — Он же явно ещё не всё мне рассказал. Кароч. Его — к маме, я так понимаю. Вас куда?

— Я видела, ты воду набирал? — спросила меня Веснина после повисшей паузы. Она смотрела в своё окно.

— Кому? — я не понял, о чём она говорит.

— Дома. В ванну.

— А. Да, набирал, — я совершенно не понимал, почему она это вспомнила.

— Значит, горячая вода есть?

— А, — понял, наконец, я. — У тебя отключили?

— Да.

Я разволновался, когда наконец понял, о чём говорила Веснина.

— Тогда… конечно… Тогда, конечно, лучше ко мне.

— Вот и поехали к тебе, — сказала Даша.

В Гомеле Юркевич решил нам всё-таки немного попортить крови своей бесконечной болтовнёй с любимой тётей. Пришлось ему напомнить, что в городе Минске у Юрочки есть мама. И она, может быть, голодна. И она, может быть, забыла выпить лекарство. И она, может быть, сидит у окна и его ждёт. Только тогда Юрочка попрощался и полез в машину.

До Минска я ехал с такими мыслями, что моё сердце, кажется, сделало несколько двойных тулупов, а может быть, и вовсе тройных.

Мы приехали в Минск, высадили Юрочку, Андрей довёз нас. Я протянул ему сотку. Я знал, что у него всегда проблемы с деньгами.

— Ты успокойся, э, — сказал Лазарчук.

— Не в обиду. У меня сейчас много, ты же видел. А у тебя нет совсем.

— У меня тоже когда-то будут, выходи из машины.

Я незаметно положил сотку на заднее сиденье, вышел и сразу стал набирать на телефоне Андрюше мессагу о своём благородном поступке.

— Пойдём? — я задрал по привычке голову и нашёл свой этаж. Откуда? Откуда и зачем у многих людей есть такая привычка — обязательно найти взглядом окна своего дома?

— Пойдём, — откликнулась Веснина. — Кто же лучше нас пойдёт.

Мы зашли в квартиру, и я сказал Весниной:

— Давай я на тридцать секунд перед тобой заскочу в душ, а?

— Давай, — сказала Даша.

После душа я с книгой забрался в свежую кровать, но буквы в книге отчего-то не складывались в слова. Я слушал шум падающей воды и гадал, как это будет. Если будет. Но никаких особенных поворотов судьба мне на этот раз не подбросила — всё было.

Потом мы лежали голые, обнимая друг друга, Веснина водила пальцем по моей груди и говорила:

— Хороший мой. Стеснительный. Умный, — тихо шептала Веснина. — Ты ещё станешь великим. И я буду тобой гордиться. Ты же только не вздумай бросать писать про Маяки, — внезапно, словно что-то почувствовала, уже вслух сказала Веснина. — Пусть у тебя никогда не будет признания — это неважно, всё равно не бросай писать, обещай мне, ну?

Я промычал что-то двусмысленное.

— Там же у тебя не хватает пока самого главного… Ты над этим обязательно, обязательно думай, — Веснина положила голову мне на грудь. — А я буду твоей музой. Я буду тебя вдохновлять.

Я немного подумал и сказал:

— Не о чем больше думать, Даша. Я всё узнал у Юркевича. Он именно поэтому с нами и ездил.

— Да ну? — Веснина подняла голову. — Юрочка? Ничего не понимаю. А ему-то откуда знать? Он же про какие-то банки, вклады и планеты постоянно что-то плёл. При чём здесь твои Маяки?

— Помнишь, я прибегал к тебе в номер за книжкой.

— А? Да. Помню.

— Именно тогда мы сидели и разговаривали с ним о Маяках. Он многое знает о них.

— Так, — Веснина перевернулась на спину и стала разглядывать свои руки. — Давай теперь по порядку, Саша. Почему и откуда Юрочка знает про Маяки?

— Даша, это будет долго, — я понимал, что рассказать когда-то обязательно придётся. Просто этого не хотелось делать вот прямо сейчас. Впрочем, это никогда не будет хотеться делать.

— А куда мы спешим-то, Саш? — спросила Даша.

Я вздохнул и сказал:

— К Юркевичу однажды обратилась та же Организация, что и ко мне. Только у меня куратором был Борис Шепетинский. А у Юрочки — Максим Цыпферов…

Веснина прекратила разглядывать свои руки, она опустила их на кровать. И теперь смотрела на меня и внимательно слушала.

Я рассказывал. Иногда путаясь и сбиваясь.

Пытался местами неудачно шутить, а местами отбелить себя до неузнаваемости.

До такой неузнаваемости, что мне приходилось говорить: «Нет, Даш, погоди, всё было немного не так» и перерассказывать свою историю. Веснина слушала молча, иногда только задавала какие-то уточняющие вопросы, практически не перебивала.

Когда я закончил, она помолчала, потом спросила:

— Значит, продал?

— Значит, да.

— И больше… Больше никто никогда не узнает о том, что ты писал… Я правильно тебя поняла?

— Ну, мыслить-то мне кто запретит, — попытался улыбнуться я, но уже росло во мне и ширилось чувство надвигающейся катастрофы.

— Ну, а как же то, что ты за эту свою идею отказался от карьеры… Это всё — художественный приём? Авторский домысел?

— Да нет… О чём ты говоришь, — я растерялся, но не сильно. Для меня было понятно, чем может закончиться это объяснение. При всём при том, Веснина ещё не поняла самого главного. Не подошла к этому самому главному.

— То есть ты всё врал… Писатель…

Тут наконец она поняла и спросила:

— А мы три дня с тобой провели… На эти деньги, да? — Даша повернулась ко мне и заглянула в лицо. — На деньги, за которые ты продал книгу?

А вот и оно. Главное.

— Да, Даша, — отрицать было совершенно бессмысленно.

Веснина медленно встала с кровати, огляделась. Как была, голая, без ложного стеснения подошла к красиво выгнутой табуретке, взяла её за две ножки. Потом обернулась, сделала два летящих шага ко мне, подняла табуретку над головой и обрушила её вниз, прямо на мою голову. Череп мой не выдержал и треснул, подушка моментально стала красной.

Впрочем, нет. Веснина сделала всё то же самое, только словами.

— Ты продал свою книгу, чтобы купить меня, — медленно сказала она. Веснина встала и стала неспешно одеваться. — Понимаю. На ночь покупал? Или на больше? Ты скажи, мне же надо знать. Хоть и странно, конечно, что вещи, которую купил, нужно ещё что-то и знать.

Я молчал, Даша ходила по комнате, и чем больше было на ней одежды, тем острее я чувствовал, что это конец.

— Покупал, — говорила она. — На время. Как проститутку. Только считаю я не часами, а сутками. Иногда понедельно беру, всё правильно. Иногда вообще погодично, но тут у тебя, боюсь, не хватит денег.

Веснина остановилась у окна и посмотрела на город.

— Хотя я вот только что подумала — нужно уже пересматривать таксу. Не девочка же.

Даша отвернулась от окна, и я заметил на её лице слёзы. Хотелось что-то сказать, но горло схватил спазм и не отпускал. Может быть оттого, что никаких слов у меня и не было.

— Такси вызывать не надо, — сказала Веснина, выходя из комнаты. В дверях она задержалась. — И я попрошу. На работе. Саша. Вести себя так… Как будто этой недели не было в жизни — ни в моей, ни в твоей. Мне нравится эта работа и увольняться я с неё пока не собираюсь.

Веснина вышла в коридор, обулась, затем открылась и закрылась дверь. Не хлопнула и не грохнула о косяк. А именно закрылась. Даша умела держать себя в руках.

Хотя сценарий, который мог быть после моего рассказа о Шепетинском, она выбрала самый дрянной.

—

После ухода Весниной я очень долго лежал на кровати и вспоминал о том, что никакие наркотики, в том числе и алкоголь, не решают никаких проблем, а только усугубляют их. Размышлял о том, что даже сто грамм водки необратимо приведут к запою.

Потом я начал думать о том, что сердце моё научилось останавливаться и в испуге прислушиваться, когда я вспоминаю о мерзких, липких и потных ночах выхода из трёх-четырёх-пяти дней бухалова.

Всего несколько рюмок водки корректируют движения сердца в полярную область. Сердце говорит: «Эгегей! А ведь мы ещё живы!». И говорит мне: «А помнишь? Эх… а это помнишь?!» и начинает перечислять все те светлые моменты, которые были во время прошлого заплыва.

Тут возникает вполне резонный вопрос — а зачем, Саша? Зачем ты пьешь эти первые свои рюмки водки? Ответ здесь только один и такой же резонный: скука. Ко мне приходит скука.

Ну, сами посудите, вот, к примеру, отправил я свои эти сценарии и знаю, что мне теперь неделю курить в ожидании. А может быть и больше. Жены у меня нет. Телевизор слушаю, а не смотрю, в компьютерные игры не играю, жж прочитать успеется, а можно и пьяному вполне себе этот ваш жж читать, ничего практически не меняется. Как тут не заскучать?

Сейчас же у меня ещё пропала из жизни Веснина. Мои размышления неотвратимо вели меня к холодильнику, в котором, кажется… Да что там кажется, там наверняка оставалось ещё больше, чем полбутылки коньяка. Я посмотрел на часы и решил ещё подождать хотя бы час. Но лёд уже тронулся, как говаривал Остап Ибрагим Сулейман Берта Мария.

Так вот, в обычной своей жизни сценариста я сижу, курю на кухне. И сзади ко мне подбирается Скука. И ржавым гвоздём на спине начинает выцарапывать буквы: «Что будем делать, Саша?» Обычно я раздражаюсь, оборачиваюсь, отбираю гвоздь и выкидываю его в окно. Скука сидит и печально курит вместе со мной.

Потом — чтобы вы думали? Потом эта сука, видимо, даёт знак моим знакомым и друзьям, потому что обязательно, обязательно всегда найдётся какой-нибудь добрый человек, который позвонит и предложит выпить.

Во время этого звонка Скука катается по полу, убеждает, умоляет, показывает часы, на которых явственно видно, сколько времени ещё до сна. Да и что сон? что сон? завывает в неподдельном трагизме Скука.

И что мне остаётся. Только понуро отступить перед добрым человеком и Скукой.

Проблема в том, что завтра добрый человек пойдёт на работу. Пусть на автобусе, пусть с перегаром, пусть в совершенно дурном расположении духа, но он там сядет на своей работе и будет терпеть. А ещё лучше в такие моменты — вообще работать. Это сильно отвлекает от тоскливых переживаний о своём состоянии. И, глядишь, уже часам к трём-четырём человек этот бодр, свеж и даже улыбается своим коллегам.

Я же в то же самое время мучительно отказываюсь от второго за день похода в магазин. И это, вообще, не факт, что отказываюсь.

Но потом колесо завершает свой круг, и день на чётвертый или пятый я решаю, шо нагулялся.

Сегодня крылатые качели только набирали свой разбег.

—

Крылатые качели летели семь дней, теперь останавливались. Я уже больше не мог бухать, не курил я два последних дня, не ел ничего, кроме закуски (а чаще запивал) — последних три. Мне было нехорошо. Нехорошо совсем. Мне было очень не очень.

В моих мистических исканиях я прочитал самую известную книгу по осознанным сновидениям, которая не несла хоть какого-нибудь практического руководства, а лишь сообщала о достижениях в этой области. После прочтения книги мне, кажется, удалось увидеть несколько таких сновидений, которые называются осознанными, только доказательств этому у меня никаких нет. Прелесть этой науки в том, что там ни у кого нет никаких доказательств, и стать гуру в «Осознанных сновидениях» не представляет большой сложности.

Хотя я не советовал бы баловаться с ОСами (осознанными сновидениями). Я немало испортил себе жизнь тем, что научился видеть границу перехода от яви к снам. Раньше, до ОСов, никакой такой границы я, естественно, не видел. Сейчас же для меня было совершенно очевидно: когда мой мозг начинал мне показывать какие-то не имеющие отношение к реальности, искажённые факты действительности (мне запомнились бородатые аисты, матрос в полной форме, но без штанов и трусов, танцующий яблочко, ладони, мнущие тесто из железа — ну вы, наверное, поняли), так вот, когда я начинал видеть такие картинки, я знал точно — сейчас из той лодки, что для меня представляет реальность, я ухнул в пространство сна, и меня тянет вниз, туда, в пучину сна какая-то сила. Осознание это, в независимости от того, хотел я этого или нет, возвращало меня на поверхность, а на поверхности я уже самостоятельно забирался в лодку обратно и принимался грести. То есть заснуть не представлялось никакой возможности.

Когда, как и сейчас, у меня наступал «период устойчивой ремиссии», я выходил после недельного запоя, и спасения от того, что я не мог заснуть, не было никакого. Я уже смирился с этим фактом и в первую ночь после того, как ничего не пил, просто лежал в кровати и смиренно принимал ту чёрную муть, которая лезла в голову.

Я лежал, слушал ночные звуки и ночные свои мысли, когда зазвонил мой мобильный телефон. Звонил, к моему удивлению, Юрочка. Тот самый. Юрий Леонидович Юркевич, 1964 года рождения.

— Вы ещё не спите? — спросил меня Юра. Я посмотрел на часы. Было начало двенадцатого.

— Я, Юра, ещё не сплю уже вторые сутки, — не совсем понятно для Юркевича ответил я. — Что ты хотел?

— Александр Николаевич, дело в том, что у меня есть план… — тут Юркевич замялся. — План, как им отомстить.

— Отомстить кому, Юра? — мне было жаль Юркевича, и я спросил, как можно более ласково.

— Канадской береговой охране.

—

На следующий день на работу я попал с трудом.

Самыми нелёгкими были первые шаги, чистка зубов и завтрак. Потом, по мере перемещения по улицам нашего города скрипы и стоны в организме постепенно затихали.

В книжном я быстро переделал все свои дела, Димитрова не было совсем, и я скроил, никого не предупреждая, часа в три. Ночью у меня было время обдумать всё, что сказал мне Юрочка. Я позвонил Фашисту и сейчас ехал к нему.

— Дело в твоей компетенции, Паша, — сказал я после обнимашек.

— Что у тебя у кого там поломалось? — Фашист решил, что я хочу починить автомобиль.

— Жизнь, Павлик, — ответил я, — у меня поломалась жизнь.

— А, ну так это не ко мне. Это вон, через дорогу, — Фашист кивнул на свежеотстроенную церковь.

Я посмотрел, куда указывал Паулюс, потом снова посмотрел на него.

— Не, Фаш, там со специалистами по сейфам большой недобор. А у тебя, вроде, были.

Павлик держал в руках банковскую карточку, которой сейчас постучал о стол. И внимательно посмотрел на меня.

— Он уже у тебя?

— Кто? — не понял я.

— Не утомляй, — сказал Фашист.

— А. Нет. Сейф пока не у меня. Но там делов-то — зайти в чулочках, открыть сейф, забрать деньги и уйти, — я был беспечный русский бродяга.

— Давай начнем с суммы.

— 150 грин. Это не меньше. Вполне может быть и больше. 200. 500.

— Пятьсот тысяч — это уже сумофей, — сказал Паша, глядя в упор на меня. — А сто пятьдесят — нет. Охрана? Вообще, дай расклад.

— Я же говорю, 150 000 баксов — это то, за что я ручаюсь, — сказал я так, как будто действительно за что-то ручался. Там вообще могло не оказаться денег. Тогда меня бы ждали ещё большие проблемы. Но я-то шёл туда за информацией. А не за деньгами. — А расклад такой. Видеокамера и домофонная система входа. Если с той стороны пожелают открыть. А с той стороны открыть пожелают. Может быть один охранник, — я вспомнил пустующее место в коридоре. — Но это тоже мне не кажется проблемой.

— Саша, — поморщился Фашист, — давай я сам уже решу, что проблема, а что нет, хорошо?

— Да. Хорошо. Значит, максимум один охранник. Затем наш кабинет.

— Этаж?

— Второй.

— Дальше.

— В кабинете будет сидеть терпила, который не дёрнется, если ему показать ствол.

— Один?

— Да.

— Дальше.

— А дальше как я тебе и говорил. Мы открываем сейф, забираем бабло, уходим.

— Транспорт?

— Ну, у меня есть палёный. Владельца сразу установят. А сколько будет стоить, если не палёный брать?

— А сроки?

— Ну завтра… Послезавтра…

— Ты сдурел?

— Ну не получается — давай через неделю.

— Через неделю более реально, — Павлик достал свой планшет и что-то на нем нащёлкал. — Если не палёная тачка нужна быстрая — пятёха. Если всё-равно — двушка.

— Двушка. Погони не будет, — я задумался. — Хотя ты знаешь… Её в аэропорту бросать по итогу. Так может мою, если под камеры не попасть…

— Улица?

— Интернациональная, 6.

— Попадёшь.

— Ну, хорошо. Давай какое ражно за двуху, — я только сейчас стал понимать, что Павлик уже в теме.

— Сколько твоих?

Я сначала не понял, потом сказал:

— Десять процентов.

— Семь. Максимум — семь с половиной, как я там договорюсь со своими.

— Хорошо, — я был настолько рад, что вдруг сказал. — Ещё такой момент: эти люди в ментовку обращаться не будут.

— Это ещё с чего?

— Ну… эээ, — господи, ну что я за мудак. Теперь нужно было рассказывать дальше. — Они постараются своими силами решать просто…

— Интернациональная, 6 ты сказал, это совершенно точно?

— Это совершенно точно.

— Здание они снимают целиком?

— Да.

Павлик посмотрел куда-то в свой планшет.

— Я конечно, ещё узнаю, — сказал Фашист. — Но с Интернациональной, дом шесть, пусть попробуют решить вопрос сами. Так будет даже лучше.

У меня отлегло.

— Так как бы договорились? — спросил я.

— У тебя вообще крыша поехала, или что? — спросил в ответ Павлик. — Ты наркотики не употреблял вчера?

— Нет, — в полной уверенности сказал я.

— А вопросы задаёшь такие, как будто употреблял. Да потом ещё на утреннике зависал до прихода ко мне.

Утренниками назывались дискотеки для недоколбасившихся под «быстрыми» наркоманов.

— Ну хорошо, хорошо, — я поднял руки вверх, я сдавался. — Я что — к тебе по таким делам каждый день обращаюсь? Когда ты дашь ответ?

— Дня через два позвоню и скажу точно.

— Хорошо, — ответил я. — Так я и пойду тогда.

— Да, кыш, — сказал Павлик. — Работы много.

—

Сразу после Павлика я поехал к Юрочке.

Мы встречались в МакДональдсе на Немиге. Юрино весеннее пальто выглядело сомнительным даже для этого ресторана, и на нас с подозрением поглядывал персонал. У меня сложилось впечатление, что пальто это Юре досталось ещё от отца.

— Привет, Юра.

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

Я немного помолчал, вообще, желательно было, чтобы Юра сейчас немного ещё пожужжал о своих идеях. Но он молчал тоже.

— Юра, я хорошенько подумал над твоим вчерашним предложением, — наконец сказал я. — Оно интересное и увлекательное. Очень.

Весь тот бред, что вчера мне втулял сумасшедший Юркевич, который он назвал «планом мести», я слушал только потому, что всё равно спать мне вчера не светило. Там были какие-то информационные потоки, лучи, по которым можно выходить на представителей «Канадской береговой охраны», последние технологии допроса и прочее, прочее, прочее. Я уж думал невежливым образом сказать Юре, что мне звонят по второй линии, когда меня озарила такая мысль: если Юра хочет отомстить, то почему не помочь Юре в этом сложном деле. Мысль моя заработала, Юра бубнел свою чепуху, я же думал в совершенно другом направлении, и он стал мне мешать. Я сказал:

— Юрочка, я всё понял, надо встретиться завтра, не по телефону же это обсуждать. Во сколько тебе будет удобно?

Во столько, во сколько распорядился Юра, я и сидел сейчас напротив него в МакДональдсе и рассказывал своё виденье проблемы. Повествование моё вышло не очень длинным. Юра немного посидел, потом спросил:

— А какая информация? Ну, в этом сейфе?

— Целиком их дискредитирующая. Фамилии всех тех, кто под колпаком. Адреса офисов по всему миру, — я врал вдохновлённо, с горящими глазами. — Банковские счета, свидетельствующие о миллиардных прибылях из ниоткуда. Договора. Там всё. Юра, мы прищемим им яйца так, что Организация больше не будет существовать. Ими заинтересуются и ЦРУ, и ФБР, и российское ГБ — повсюду, где они есть, понимаешь?

Что я несу, я понимал отдаленно и сам, но мне нужно было переубедить недоверчивого Юркевича, который хотел мстить совсем по-другому.

— Мы их разоблачим, — сказал я с как можно большей убедительностью.

— И я буду нужен для того, чтобы открыть дверь?

— Да, Юра. Но ты же знаешь возможности этой организации. Тебя снимет камера на входе. Поэтому нужно будет потом ехать в аэропорт и отправлять тебя как можно дальше.

— Куда?

— Юра, это как ты уже скажешь.

Юркевич задумался.

— А когда назад?

— Через месяц где-то. Пока я добытую информацию буду в ход пускать. Потом бояться их будет нечего, они будут неопасны, — я прекрасно понимал, во что втравливаю Юрочку. Но какого-то особенного чувства жалости у меня не было. Просто никто в городе больше не будет ежедневно носить свои вклады из банка в банк.

— А мама?

— Маму мы отвезем в Гомель, к твоей тёте Зине.

— Зое, — поправил меня Юра.

— Ну конечно. Конечно, Зое, прости, путаются всё время у меня в голове эти имена.

— Ну, если на месяц. То она, наверно, согласится у неё погостить.

— С домом престарелых я уже договорился, — сказал я.

Вот тут я не врал. Я действительно утром звонил и узнавал о такой возможности. Возможность была.

— А когда это всё? — Юра говорил медленно, с паузами. Но тем лучше, зато я вижу, что он всё понимает, и в самой операции не произойдёт никакого косяка.

— Где-то через неделю.

— Ну давайте я с мамой поговорю, — сказал Юркевич.

— Конечно, тебя никто никуда не торопит. А ты знаешь, куда ты можешь уехать как можно дальше?

Я молился о том, чтобы знал. Отправлять Юрочку на месяц на курорт было не то, чтобы накладно (хотя и накладно), но и опасно. И если Юру не выпрет персонал, то он ведь и сам на курорте столько времени не выдержит, скорее всего.

— В Челябинске есть двоюродная тетка, дядья, — Юркевич тепло улыбнулся. На него, видимо, нахлынули воспоминания. — Там много кто есть у нас. Мы были в последний раз там в 1991, с мамой. Далеко очень, да и билеты дорогие. А так там много кто у нас… — повторил Юркевич.

Это было великолепно.

— То есть, ты можешь сначала у одних побыть, потом у других, да, Юра?

Вообще в планах было дать ему и на гостиницу, и на пропитание. Месяц Юркевича не выдержал бы, кажется, ни один родственник. Хотя у них, может быть, это норма. Кто их, Юркевичей, знает.

— Да. Вот только нужно будет деньги со счетов снимать, — с грустью сказал Юрочка. — Всем же гостинцы нужно купить. Без гостинцев я не поеду.

— Юра, на гостинцы ты получишь от пятиста до тысячи долларов. Этого хватит?

— Правда? — Юра снова мне улыбнулся.

— Ну, когда я тебе врал, Юра. — вилку я дал, потому что непонятно было, что мы обнаружим в сейфе у Шепетинского. — Я тебе сразу дам пятьсот долларов, хоть вот прямо сейчас, чтобы ты занимался гостинцами.

— Нет, нет, ну зачем сейчас, — Юркевич замахал на меня руками, — Я же с мамой не поговорил ещё ни о чём.

Юра тоже не принимал быстрых решений. Но мне жутко не хотелось встречаться с ним ещё раз, просто чтоб отдать деньги.

— Хорошо. Тогда приедешь ко мне за деньгами, сможешь?

— Да, смогу.

— Ну вот, я тебе дам пятьсот долларов сразу. И пятьсот долларов в дорогу, с собой. Ферштейн?

— Ну у вас и речь, Александр Николаевич, — сказал Юра, и я тут вспомнил, что он когда-то был гениальным программистом, который выигрывал Олимпиады и работал в Германии. Ничего не осталось от того Юркевича, кажется. Только речь.

— Ладно, Юра, — я встал. — Если мы обо всём договорились, я поеду. Дела, — я даже озабоченно глянул на мобильный и протянул, — Ооо….

— Да, всего хорошего, Александр Николаевич.

— Когда ждать звонка?

— Ну сегодня я с мамой поговорю. Родственникам, там, позвонить. Завтра, я думаю.

— Спасибо за оперативность, Юра, — я пожал ему руку на прощание.

Я был сволочью. Но Боженька все видит. И Боженька этого мне не простит.

—

Юрий Леонидович Юркевич 1964 года рождения выходил из здания по Интернациональной, 6. Сзади него шёл Борис Шепетинский, я и Саид. В руках у Саида был пистолет, благодаря которому Борис Шепетинский и согласился проследовать с нами в автомобиль Лада 210—014, припаркованный прямо у здания «Канадской береговой охраны».

Свою миссию Юра выполнил блестяще. Объявил по домофону Шепетинскому фамилию Юркевич (с годом, разумеется, рождения). Тот сверился со своими данными. Задал следующий вопрос:

— Кто был вашим куратором в Германии?

— Максим Цыпферов.

— Так. И что вам нужно?

— Есть данные о серьёзных утечках сведений о Маяках.

— Проходите, — сказал Шепетинский, и Юра прошёл.

У меня такое ощущение, кстати. Что вот все эти Шепетинские и Цыпферовы — они сами до конца не понимают ни как работают Маяки, ни уж тем более, как они устроены. Они были как студенты- гуманитарии, которым в руки попал сварочный аппарат — сварить они им сварят, но как он устроен, что происходит во время сварки, им неведомо. И чхать они хотели на это, собственно. У «Канадской береговой охраны» совершенно иные задачи — зерно должно постоянно сыпаться в закрома. Зачем, кстати? Зачем им столько зерна? Непонятно, сколько организация существует времени. Но по моим прикидкам, даже лет за пятьдесят они уже должны были накопить такие деньги, какие я и представить не могу. Ну я ладно. Я и миллиард-то долларов с трудом представляю. В общем, накопить они должны были столько, сколько я и представить не могу, и ещё умноженное раз эдак в сто.

Так вот — зачем?

Впрочем, я быстро оставил эти мысли. Человек, который не может себе представить цифру в долларах, естественно, не может представить, на что эти доллары можно потратить.

Я сел за руль, Юра рядом, Саид с Шепетинским сзади.

— Ничего лишнего делать не нужно, — мягко сказал Саид. — Мы просто довезём вас до аэропорта и там оставим спящим, вам ничего не угрожает.

— Ничего лишнего я делать и не собирался, — недовольно ответил Шепетинский. — Разве что дать вам совет. Отпустить меня, вернуть деньги и тогда вы останетесь дальше дышать кислород.

«Какой странный оборот», — подумал я.

— При помощи вот этого вот лекарства вы уснёте, — сказал Саид и быстро воткнул Шепетинскому шприц в ногу.

Реакция Бориса была странной: он лишь брезгливо поморщился. Одарённый человек. Через несколько минут Шепетинский спал. Я увидел, что Саид снимает чулочек с головы. Значит, теперь можно и мне.

Когда в здание «Канадской береговой охраны» вошёл Юрочка, в этих вот самых чулочках к Шепетинскому вошли и мы. Юркевич открыл дверь с нелюбимым мной номером, и все втроём предстали перед Шепетинским.

— Руки держать на столе, самому не двигаться, в обморок не падать, это ограбление, — сказал Саид.

Весёлый парень. У меня была крайне пассивная роль в происходящем хотя бы потому, что мне нельзя было говорить в присутствии Бориса.

Шепетинский очень, можно сказать — несказанно, удивился. Вот именно не испугался, не захотел сопротивляться, а удивился.

Саид прошёл к сейфу.

— Хочешь хорошо посмеяться? — спросил Саид.

Я молчал.

— Иди сюда, — Саид вспомнил, что я не могу говорить вслух. — Он открыт.

Саид снова стал больше времени уделять Борису Шепетинскому, я же пошел к сейфу. Перед нашим походом я нажрался успокоительных и был теперь спокоен, как океан. Выгрузил деньги, пачек оказалось аж девятнадцать. Богато. Фашист будет доволен. Потом я перешёл к остальному содержимому сейфа. Моё «дело» оказалось почти в самом верху. Я раскрыл его и стал торопливо фотографировать. Закончил и кивнул Саиду.

— Вы пойдёте с нами. Без тревог и волнений. Всё будет хорошо, — сказал Саид Борису.

Шепетинский встал и покорно пошел на выход.

Теперь же Борис спал, а я выезжал на проспект Независимости.

— Значит Юра, ещё раз, — сказал я не оборачиваясь. — Ты улетаешь рейсом номер десять Минск- Москва. Там пересаживаешься на самолет до Челябинска. В Челябе ты снимаешь гостиницу и живёшь месяц, встречаешься со своими родственниками, можешь даже пару вкладов в тамошних банках разместить.

Я прикусил язык. Но Юркевичу, вроде бы, было всё равно.

— В моём рюкзаке лежат деньги. Отсчитай себе пятьсот… Нет, отсчитай себе тысячу долларов на траты в Челябинске.

Юра послушно полез в мой рюкзак. Я боялся, что он может и психануть, если увидит пачки баксов, но все прошло гладко. Юркевич отсчитал себе положенное и положил в карман.

— Маме ты не звонишь и не пишешь, мама твоя за тебя спокойна, мы ей все объяснили, да?

— Да, — ответил Юркевич.

Этот пункт был самым слабым в плане. На словах вроде бы было «да». На деле слишком уж как-то легко они согласились не созваниваться. Наверно, с мыслью о том, что в противном случае всё равно никто ничего не узнает.

Если будешь созваниваться с мамой — узнают, Юра, не сомневайся. И я узнаю, но чуть позже. От тех, кто узнает раньше.

— Месяц, либо до моего звонка, — сказал я. — Если я вырву жало у этой змеи раньше, то будет раньше.

— Я помню, — сказал Юра.

«Жало вырвут нам с тобой, Юра, — подумал я. — Саиду, наверно, тоже. Главное, чтобы Фашиста это не зацепило».

За городом мы съехали в лес и бережно перенесли Шепетинского в багажник. Проспит он как минимум до завтра. Когда Юркевича уже будет обнимать и целовать родня в городе Челябинске. Билет из Москвы Фаш заказал на кого-то подставного. Такого подставного, которого даже Шепетинский не найдёт.

Всё это будет завтра. Сегодня же нужно доделать всё, как полагается.

До аэропорта доехали без приключений. Простились с Юрой. И сели на такси, чтобы ехать обратно. Только там уже, в дороге, я выдохнул, достал свою фляжку и стал тянуть мелкими глотками бехеревку. Фляжка моя была немаленькой, кажется в пинту. Я вытянул граммов сто пятьдесят сразу и протянул Саиду.

— Не, — сказал Саид. — Временно не пью.

Я посмотрел на Саида с пониманием. И даже какой-то теплотой, от которой мне стало противно. Теплота эта была связана с мыслью о том, что теперь вся пинта моя.

Я стал медленно потягивать настой из трав. Крепкий настой из трав.

По сознанию моему без спешки теперь, с комфортом и даже с какой-то вальяжностью текли мысли.

Фотоаппарат можно выкинуть.

Вместе с фотками.

Потому что самое главное я выхватил из текста на последней странице. И запомнил до конца своей жизни. В «деле» было вот что:

«Следующее появление 2082 год, 21 марта, в 17 часов 17 минут, Маяк освещает район теперешней Грузии».

Теперь…

Теперь я мог всё.

—

Я смотрел в небо, где оставлял свой след самолёт и размышлял о том, сколько максимум самолётов я видел в небе одновременно. Потом я задумался о том, что взрослые вообще редко смотрят в небо- взрослым почему-то не до него. А потом вышел Дмитрий Валентинович.

Мы поздоровались.

— Попрощаться забежал, — сказал я. Мы стояли с Дмитрий Валентиновичем на его рабочем крыльце. Я мучительно хотел курить, но нежелание в очередной раз слушать от ДэВэ его излюбленную фразу «курить вредно» и пытаться не дымить на него, пока побеждало. Тем более, что я действительно забежал на пять минут. — Сначала я планирую на три недели в Европы. Потом же вы, кажись, в Америку покатите…

— Покачу, отчего не покатить, — ответил ДэВэ. — А вы в какую страну собираетесь-то?

— В какую будет лоукост, — ответил я. — Вообще, в разные… День там, день там…

— Один или…

У меня кольнуло сердце. Этот вопрос меня и самого сейчас сильно интересовал.

— Не могу сказать, ДэВэ. Но очень надеюсь, что не один.

— Ну что ж… Желаю успехов, АН, — сказал Дмитрий Валентинович и протянул руку.

— А как я вам желаю! — в тон ответил я.

Мы уже совсем собрались расходиться, когда меня пронзила мысль.

Я повернулся к Дмитрий Валентиновичу.

— А ведь когда я вернусь, ДэВэ… Ведь когда я вернусь — вас всех уже здесь никого не будет. Ни вас, ни Фашиста, ни Лазарчука — да вообще из моих ровесников никого не будет…

Дмитрий Валентинович сначала не понял, потом сообразил, что я снова о своей книге и спросил:

— С чего это вы вдруг вспомнили, АН?

— Да так… — неопределенно сказал я. Хотя мне прекрасно было понятно, отчего. Очень вероятно, что Дмитрия Валентиновича я вижу в последний раз.

— Ну… Будут какие-то другие. Чего вы уж так, — Дмитрий Валентинович не оценил масштабов моей трагедии.

— Это же чудовищно, — сказал я.

— Не думаю, — ДэВэ зевнул. — По вашим же теориям мы все будем, только, скорее всего, в других местах нашей необъятной Вселенной.

Я несколько успокоился. Здесь ДэВэ был прав. Я сделал Дмитрий Валентиновичу по-детски ручкой на прощание и пошел к такси.

—

Опережение событий. Письмо Маргарите, 2012 года рождения. Письмо третье и последнее.

Привет, Марго.

Ты знаешь, Нак, если бы не случай, никогда бы я не разглядел место и время, на которое светил мой Маяк. Маяк, который создал я.

Случай, да, мне помог случай, но запомни, что случай такая штука, которая помогает без исключения всем тем, кто находится на правильном пути.

Именно благодаря случайности, случаю я столкнулся с организацией, которая научилась использовать знания о Маяках. Я уверен, что они сами очень плохо представляют себе, как работает Маяк, но они разобрались в главном — как открывать время и дату следующего появления человека здесь, на Земле. И продавать эти данные, очень дорого эти данные продавать. Потому что нет таких денег, которые человек пожалел бы отдать за свою жизнь.

Теперь к делу. Мне удалось найти время и место моего появления здесь, на Земле, в следующий раз. Запомни эти сведения обязательно, письма легко можно потерять или испортить, память потерять или испортить много сложнее. Я появлюсь в 2082 году, 21 марта, в 17 часов 17 минут, в районе теперешней Грузии.

А ты же сделаешь вот что.

Первое. Экземпляры книжек о Маяках, которые тебе передадут Даша Веснина и Змитер Димитров, ты передашь своим детям. Все двадцать экземпляров разделишь между ними.

Так же ты передашь каждому из них скан ладони моей правой руки, вот он:

Второе. Все они должны будут отыскать мальчика, который родился во времени и месте, которые я указал. Искать должны именно все. Тогда есть надежда, что найдёт хотя бы один.

Третье. Сообщить мальчику код пробуждения.

Глава 10

Четвёртое. Передать мальчику книги и фотографию ладони. По-моему, очень просто

Хотя такие вещи и не должны быть сложны.

Несколько необходимых пояснений. Левая ладонь мальчика будет в точности отображать линии моей правой ладони. Потому что линии левой ладони — это наша текущая жизнь. Линии правой — это то, к каким целям и задачам человек придёт в следующей жизни. Они похожи, эти линии, потому что это — путь. Путь, по которому движется человек.

И линии ладони, и книга — это доказательства. Которые мальчик предъявит миру. Доказательства о том, что душа есть, и она перемещается от тела к телу. На Тибете есть такой Далай-Лама. Про него тоже говорят, будто бы душа его перемещается от тела к телу на Земле. Но — только говорят. У меня же будут доказательства. Первые в мире доказательства.

Ну а код… Как я понял, этот код мне даст воспоминания о моей прошлой жизни.

Вот и всё, малыш. Это всё, что я хотел сказать тебе в своих письмах.

Я тебя очень сильно люблю.

И моя любовь поможет сделать тебе всё так, как надо.

Глава 11

Ничего не бойся

Твой.

Папа.

—

Я сидел с Димитровым в его офисе и терпеливо объяснял:

— Да, ты правильно понял, всего бюджет десять тысяч долларов. Пять тысяч — на книгу и ещё пять — на её продвижение. Если мы такой бюджет даём на продвижение, значит книгу потом допечатаешь, если нужно будет, правильно?

— Правильно-то оно правильно, но если отправить семь тысяч на книгу, то выйдет в два раза больший тираж, понимаешь?

Это бухгалтерия порядком стала уже утомлять. Но речь шла о книге. О моей книге. О Маяках.

Да, я решил поставить всё на чёрное. Опять, как много лет назад.

Веснина, которая сидела за своим компьютером, внимательно слушала наш со Змитером диалог.

Естественно, она понимала, о чём идет речь. Естественно, я специально выбрал такой момент, чтобы при этом разговоре присутствовала и она.

— Хорошо, когда ты сможешь прислать деньги? — спросил Змитер.

Я полез в свой рюкзак и достал десять тысяч баксов.

— Это то, на что я рассчитывал, — сказал я, протягивая деньги Змитеру. — Ещё двуху привезу завтра.

— Вот это ничего себе, — сказал Димитров. Взял деньги и стал их упаковывать в свой рюкзак. Рюкзак у него был здоровенный. Явно каждый раз останавливают в метро.

— Ещё одно, Змитер, — сказал я.

— Говори.

— Я увольняюсь, — сказал я и посмотрел в глаза Димитрову. Глаза эти меня почему-то избегали. Но и никакой скорби в них не было. Была работа мысли — скорее всего о том, кого стоит взять на моё место и вообще стоит ли брать кого-то.

— Нагулялся, — сказал Димитров.

— Нет, просто нужно сценариям времени больше уделить, — я почти не врал. — Не успеваю ничего.

— Окей, окей, — сказал Змитер. — С какого числа?

— Прямо с сейчас, — Димитров, как филолог, не один раз говорил, что фразы я строю совершенно неправильно.

— Ну ты ж понимаешь, что вот прямо сейчас я тебя не уволю, — Змитер уже снова смотрел на меня. — Там же должен пройти какой-то срок, трудовая твоя…

— Змитер, — перебил я. — Всё в порядке. Если я тебе буду нужен, обращайся. Буду в Минске — помогу всем, чем смогу. Я просто ходить сюда на работу больше не буду.

— А, так… — Димитров снова о чём-то подумал, посмотрел в окно, потом принял, видимо, решение и сказал. — Ну так, значит так, хорошо. Ничего против не имею.

— Ну и ещё раз хочу подчеркнуть про сроки. Ты взял три недели. Я тебе доплачиваю за срочность. Надеюсь, косяков не произойдёт.

Змитер взял свой шарф со стола и стал его надевать.

— Смотри, несчастный, смотри, что ты делаешь со своим директором, — Димитров запахнулся в свою хипстерскую одежду и продолжил. — Вот прямо сейчас еду в типографию по твоей книге.

Зеленые эти бумажки, если переданы уже из рук в руки, делают своё дело просто магически.

— Смотрю, смотрю. Рюкзак нигде не оставь, — сказал я, глядя на то, как Змитер основательно, как будто собирался сейчас на Эверест, надевал рюкзак.

— Ну ты совсем уже, — сказал Димитров и протянул мне руку. — Всё, пока. Сегодня, мне кажется, больше не увидимся.

Ещё бы. Такой жирный заказ. Можно и отметить. Хотя в типографию он всё-таки попадёт — я уже немного знал Димитрова.

— Пока, — сказал я.

Змитер вышел, и мы остались вдвоём с Весниной.

— И что это ты такое издаешь? — спросила после недолгого молчания Даша.

Мы так и сидели каждый за своим столом. Веснина делала вид, что там работает и разговаривала со мной, глядя в компьютер.

Я тягуче сглотнул. Даша всё слышала. Даша всё слышала и все поняла. Даша всё слышала, и всё поняла, и сейчас идёт на контакт.

— Как будто бы я много написал книг, — ответил я.

— И за какие такие деньги? — спросила Веснина.

Этого вопроса я никак не ожидал и несколько растерялся.

— Выиграл, — нашелся я. — В казино выиграл.

— А, — ответила Веснина. — Надо же, в казино. Книгу ты тоже в казино отыграл?

— Ты знаешь, да. В том же, — вспомнил я подробности нашей операции. — Даша, ну какая разница. Ты всё прекрасно поняла. Я вернул свою книгу, чтобы вернуть тебя.

— Да, я поняла, — после некоторой паузы ответила Веснина.

— У меня получилось? — спросил я её и посмотрел прямо в глаза.

—

По-моему, у меня получилось.

Если бы не получилось, вряд ли бы мы на следующий день летели с Весниной в самолёте в Рим.

Когда я принёс Димитрову ещё две тысячи долларов, чтобы сделать тираж приличным, я воспользовался той волной радости и позитива, которая охватила Змитера, и сказал, что забираю у книгарни Веснину на три недели. Добавил, что у нас медовый месяц. В принципе, я был не так уж далёк от истины.

Что писать про эти две недели, я не знаю. Вам нужны рассказы про Колизей? Про Стоунхендж? Про Кельнский собор? Про Бискайский мост? Вряд ли. А сцены сексуального характера мне никогда не удавались. Скажу только, что иногда мы не успевали посмотреть город, в который приезжали. Конечно, в этом был виноват и алкоголь. Хотя должен сказать словами юнкера Толстого: я не был пьян. Я был счастлив.

Я дышал Весниной и не мог надышаться. Я просыпался в кровати, первым делом искал её руку, находил и глупо улыбался, не открывая глаз. Иногда я чувствовал слабое пожатие в ответ. Дело в том, что просыпался я примерно в четыре часа утра. Потому что очень люблю рассветы. Я вставал без будильника уже лет десять, и сейчас мне это давалось с какой-то особенной лёгкостью. Я вставал, шёл на балкон и сидел в кресле-качалке, глядя всякий раз на новый город. Кресло-качалку иногда удавалось выцыганить, иногда — нет, но я запомнил себя именно таким: раскачивающимся в кресле под пледом. Иногда, да что там врать, почти всегда я позволял себе бокал вина, закуривал какую-нибудь лёгкую сигарету и, глядя на город, думал о том, что столько счастья сразу не бывает. Но у меня было.

Я размышлял о своей книге, которую написал зря и не зря. Не зря- потому что книга мне подарила Веснину. Зря- потому что я понял, что заблуждался. Даже если не будет у человека страха смерти- в отношении любви это ничего не поменяет. Не появляется в человеке любовь, если пропадает страх. Нет такой аналогии, что отодвинь этот камень, огромный камень страха, в сторону, спихни его с пути –и хлынет бурным потоком любовь. Нету. Тотальная, всеобъемлющая любовь может сложиться только из умений любить точечно- одного, допустим, человека. Такая любовь может вырасти только из понимания, из яркого осознания того, что любить одного человека -прекрасно. Так отчего же, (должна появиться ясность ума), отчего же не любить вообще всё, всё вокруг? Что мешает? Отчего не сделать это вот «прекрасно» для себя постоянным? Текущим рядом с жизнью, да что там рядом- текущим прямо в жизни, вместе с ней? Э?

Э, э. Как много мы понимаем, но как мало делаем. Даже с этой вот ясностью ума наперевес любить все подряд у меня, конечно же, не получалось. Но ничего. Не все сразу. Книгу я писал шесть лет, вполне может быть, что понадобится не меньше, чтобы пройти по другой дороге. По другому пути.

Да и книга была написана не совсем-то и зря. В книге я всё-таки что-то открыл. Не зря же завертелась вся это катавасия с КБО. Возможность доказательства реинкарнации, вот что я открыл. И я использую эту возможность. Я докажу. От мыслей про мой 2082 год на душе становилось легко и приятно, как становится приятно после какой-то проделанной большой работы. Какой-то удачно проделанной большой работы.

Даша простила меня. Простила, кажется, до конца, и мы целиком растворялись друг в друге каждый день и каждую ночь. Города, которые менялись, как в калейдоскопе, не вмешивались в наш маленький мир. В него иногда заглядывали официанты, коридорные, водители такси, оставляя дежурные фразы, потом выходили и заботливо прикрывали за собой дверь. Они тоже видели весь тот хрусталь, что сыпался из моих глаз, а потом отражался в глазах Весниной. Я доказал себе, Павлик. Я не из твоей истории про несуществующего ребенка. Из сотен дыханий я узнал бы лишь одно её. Из сотен рук в темноте я безусловно бы определил руку Даши. Я доказал с избытком, с излишком, с перебором, Павлик.

У нас не было дня и ночи, мы спали, когда хотели, ели, когда хотели, бродили по городам тогда, когда хотелось нам. Во время этих прогулок я пропускал Веснину немного вперёд, чтобы можно было любоваться ею. В Европе она перекрасила своё рыжее «каре» в чёрный цвет, это нисколько не испортило Веснину, только сделало её более строгой и деловой. Чёрный цвет тоже шел Даше.

Мы заглядывали всюду, куда можно. Жаль, в Европе можно так мало: на крыши домов попасть нельзя, стройки закрыты, заброшенных зданий нет. Оставались кафе, магазинчики, галереи, набережные, ресторанчики и музеи (хотя, как правило, нам было и не до музеев). Нехитрое это наше счастье не прерывали даже мобильные телефоны. Связь мы оставили в Беларуси.

В казино, где я выиграл, мы с Саидом потянули хороший куш — двести с лишним тысяч. Так что я был щедр: денег, в принципе, хватало. Потом наступило некоторое пресыщение Европой. Однажды в каком-то испанском городке я потянул за рукав платья Веснину. Она увлечённо наблюдала за корридой.

— А давай махнём в Грузию? — прокричал я ей сквозь шум.

Она молча покрутила пальцем у виска, и я вспомнил, что у нас осталось всего четыре дня.

Каждое утро я успевал купить Весниной букет цветов, я старался каждый раз принести что-то необычное. Это, конечно, пошловато, но каждый выражает свои чувства, как может, я мог вот так. Но однажды мне пришло в голову выразить свои чувства к Даше по-другому. Во время прогулки по старой Сеговии я сказал ей:

— А давай, я напишу про тебя повесть.

Веснина посмотрела на меня, как на дурака. Я им и был в тот момент. Она сказала:

— И что ты в ней хочешь написать?

— Ну, может быть, про нас с тобой. Про вот это вот всё, про города, — Веснина смотрела на меня, не отрываясь, её душил смех. — Про то, как мы здесь были…

Я опять был бесподобен в выражении своих мыслей. Такое случалось только в разговоре с Весниной.

— Мерзейшее, должно быть, вышло бы чтиво, — сказала Даша.

Наверное, она была права.

—

А вы видели когда-нибудь город молодых мам?

Я видел.

Город мамы захватывают в районе двенадцати часов и не сдают его примерно до трёх. В это время на улицах спальных районов больше не видно почти никого. Ну или я не замечал, в силу своей природной невнимательности.

Дети в основном в колясках, совсем ещё маленькие. Есть уже те, которые потешно перебирают кажущимися кривыми маленькими своими ножками, держась за мамину руку. Папы обычно в таких случаях протягивают палец, но пап почти нет. А может быть, и вру всё про палец. Я Магаите всегда подавал ладонь целиком.

Голова была свободна от книжного магазина, в ней был город. И Веснина. И весна. Где-то за пределами нашей галактики были Шепетинский, Саид, Фашист и Юркевич. Если бы я знал, что Фашист кормит сейчас рыб в Свислочи, а Юрочку выбросили из окна его восьмого этажа позавчера, я был бы настроен менее романтично.

Но пока у меня была весна.

Вчера по приезду мне позвонил Димитров и назначил на сегодня встречу. Всё было очень логично. Книга, видимо, была уже готова. Пиар-компания шла во всю мощь. Нужно было оговорить детали.

Веснина только проснулась, когда мне нужно было уходить.

— Ты к Димитрову? — спросила она.

— Да.

— Передавай ему от меня привет.

— Веснина, было бы очень недурно, если бы ты передала привет от себя лично. Я отпрашивал тебя на три недели, уже прошло три с половиной.

— Да?

— Да.

— Вот время летит.

— Так что вставай, в душ, — и приезжай. Мы будем, наверно, компанию по продвижению книги обсуждать. Ты нам там очень пригодишься.

Веснина ещё сонно спросила:

— А через сколько ты там должен быть?

— Вот, кофе допиваю свой и выхожу.

— Может, подожди меня тогда, выйдем вместе?

— Ты же знаешь. Опаздывать я не люблю.

— Ну я должна успеть, — сказала Даша, отбросила одеяло и пошла в душ.

Я не стал её дожидаться. Сначала душ, потом будет краситься полчаса ещё. Для меня такие пустые ожидания — мука. Я допил кофе и пошел в город молодых мам.

Сегодня я видел такой же город, как тогда, когда ходил на работу в книгарню.

Но теперь я туда шёл не как директор книжного, и вокруг всплывали вот такие подробности, как город молодых мам.

Ещё стало очевидно, что на Беларусь внезапно обвалилась весна. Внезапно, вдруг, вот — февраль, а вот — нате вам черту, а под чертой — весна. Какой месяц весны — неважно. Просто весна.

Я зашёл в книжный, поздоровался с продавцом Ильей, спросил, у себя ли Змитер. Змитра ещё не было.

Я прошел в офис. Как обычно, в офисном помещении были развалы книг, которые ещё не оформили для торгового зала. Я походил среди них и нашел свой тираж. Наверное, он был здесь весь. Я достал из неполной коробки одну книгу. У меня мелькнула интересная мысль, я достал из внутреннего кармана ручку и подписал этот экземпляр Весниной. Постоял над книгой в мыслях о том, что меня постоянно преследуют шутки Бога- книгу эту я начал писать оттого, что хотел любить. Любовь я получил, но совершенно не тем путем, которым получить её помышлял. Страх смерти оказался ни при чем. С другой стороны- я открыл Маяки.

Мысли мои прервали шаги Вишнева, я положил раскрытую книгу на стол и направился на встречу Димитрову. Змитер уже уселся на своё место. Я протянул руку издателю, мне показалось, что он был пьян.

— Привет, — сказал я.

— Прывитанне, — ответил рассеяно директор издательского дома, почему-то не глядя на меня. Затем внезапно, вдруг, как будто из артиллерийского орудия выпалил по мне:

— Слушай… У меня выкупили весь тираж твоей книги.

Слова имеют вес, и под весом этих слов Димитрова подогнулись мои колени.

— Как? — спросил я.

— Мы напечатаем ещё. Через неделю, я тебе обещаю. Кроме того…

— Весь тираж? — глуповато переспросил я.

— Весь, — подтвердил Димитров. — Но я же тебе объясняю…

— Подожди, подожди, — я все ещё не мог поверить. — Кто у тебя выкупил тираж всей моей книги?

Слово «моей» было сказано так, что Димитров понял, что сейчас его будут бить.

— Ну подожди, подожди, я, во-первых, тебе всё компенсирую, — торопливо выложил он свой козырь. — Ты ещё в наваре останешься.

Змитер как-то затравлено ухмыльнулся, и я вдруг понял, вот по этой вот затравленной улыбке я понял, что ему угрожали. Что не деньгами его купили, никакими другими пряниками. Димитрову угрожали. Чем? Наверно, шепнули что-то про новорожденного ребёнка Змитера. Шепнули так, чтоб он всё понял. И он понял.

— А во-вторых, — сказал Димитров, — я же тебе сказал, что через полторы недели мы напечатаем точно такой же заказ. Я уже договорился.

Я с беспомощностью оглянулся на свою книгу. Она лежала передо мной всеми своими десятью тысячами экземпляров, вся.

Только это ровным счетом ничего не меняло.

Димитров что-то ещё врал и про заказ, и про то, что «договорился», я видел это, но это было уже совершенно всё равно. Меня уже не будет через полторы недели, Дима. Я понимаю, что ты не знаешь этого. Ты говоришь это просто затем, чтобы избежать сейчас скандала с моей стороны, с битьём посуды и визгом. Ничего этого не будет, Дима. Просто потому, что это всё уже совсем ничего не решит.

Димитров что-то ещё говорил, говорил, говорил, а я стоял и думал, как глупо все кончается. Мысли были рубленные, одиночные. Книги больше нет. Я никогда не найду себя в будущем. Димитрову больше никакого тиража издать не позволят. Да что я такое говорю — никто уже не разрешил Димитрову больше издавать никакого тиража. И когда меня убьют, Димитров поймёт, во что он влипнет, если хоть шажок сделает не в ту сторону.

Тут Змитер прекратил говорить и достал пачку долларов.

— Это твоё. Бери. И твой тираж — с меня. Через полторы недели. Договорились?

Я автоматически взял в руки баксы и засунул их в карман. Зачем? Может быть, ещё чуть-чуть погулять. Сколько? Два дня? Неделю? Пачка в карман целиком не лезла, я попытался силой её всунуть, но потом так и оставил. Повернулся и неровно, будто пьяный, пошёл к выходу.

— Так мы договорились, Саша? — спросил в спину Димитров.

— Договорились, Дима, — ответил я спиной. — Мы же с тобой ещё четыре недели назад обо всём договорились.

Димитров ничего не сказал. То ли не понял. А то ли сказать было нечего. Скорее, второе.

Я неуверенной своей походкой дошёл до выхода, взялся за ручку двери, открыл её.

Далеко, у выхода из метро, я увидел точёную фигурку Даши. Веснина, видимо, тоже увидела меня и замахала рукой. На тех же непослушных ногах, которые подогнулись ещё у Димитрова, я переступил порог книгарни «Великаны». Ни о чём не думалось, ничего не хотелось, ничто не волновало. Я сделал шаг вперёд, слабо улыбнулся Даше и поднял руку, чтобы тоже её поприветствовать. Что-то блеснуло мне прямо в глаза из дома напротив. Я не успел подумать, что это оптика, но это была оптика, потом в голове у меня вдруг с грохотом взорвалась циркулярная пила и брызнула в ней полотном на тысячу осколков в разные стороны. Потом стало очень больно. А ещё потом… А ещё потом я умер.

—

Утром 6 марта в Старом городе, что в Троицком предместье, на ступеньках книгарни «Великаны», сидела брюнетка. Она гладила по волосам убитого мужчину, голова которого лежала у неё на коленях.

Из головы этой текла кровь прямо на джинсы брюнетки, но она не обращала на это никакого внимания.

Из глаз девушки прямо на лицо мужчины падали слёзы. Апрельский ветер, словно балуясь, вырывал из кармана мужчины по одной долларовые ассигнации и гнал их туда, куда ему заблагорассудится.

В небе, наконец, после затянувшейся колючей зимы, светило яркое и тёплое солнце.

Глава 12

Егор Neбо

«Маяки»

Роман

Глава 13

Часть вторая

«События»

Глава 14

—

— Итак, Протасов Евгений Павлович, год рождения две тысячи шестьдесят восьмой, уроженец города Владивосток, мошенничество в особо крупных, приговорён к высшей мере социальной защиты — смертной казни, — Ватсарбеков побарабанил пальцами по столу, полистал папку. — Так… Родился, учился, судя по образованию, аграрным делом хотел заниматься, надо же….

Георгий Александрович усмехнулся.

Приговорённый к высшей мере Протасов сидел напротив Ватсарбекова, молчал и безучастно смотрел на собеседника.

— Так, фиктивно женился, дважды судим… Детей нет, родители умерли, склонность к агрессии — 18, склонность к обману — 33… Что-то мало, — отметил Георгий Александрович. — Зато склонность к творчеству — 82, склонность к развитию интеллекта — 72, так, так… Так, близких родственников нет.

Георгий Александрович захлопнул папку и закончил:

— Собственно говоря, всё. Остальное нас пока не интересует.

— Да и не «пока», вообще-то, — подал голос человек, который ходил за спиной Протасова по комнате. Человек этот был невысокого роста и обычного телосложения. Тем не менее, при взгляде на этого человека возникало ощущение внутренней силы, мощности. Как будто человек этот был подключён к неведомому потоку энергии, как будто постоянно шёл через этого человека электрический ток. — Не пока, Жора… А никогда уже не заинтересует, совсем никогда. Тем более, что Евгений Павлович Протасов уже неделю как лежит в урне для кремации за номером 647 колумбария города Подольска. Не смог противодействовать высшим мерам социальной защиты, что делать.

Человек развернулся на каблуках и пошел обратно по комнате.

— Обнажим головы, снимем шапки, друзья, — с гамлетовской ноткой трагичности в голосе сказал он. — Нельзя сказать, что Евгений Павлович Протасов был хорошим человеком, ещё сложнее представить себе, что он был хорошим членом общества, которое решило от него защититься. Но он был очень светлой головой, которая придумывала великолепные схемы по изъятию огромных средств из оборота государства…

— Мне тоже? — спросил Протасов.

— Что вам тоже? — говоривший оглянулся на Протасова.

— Ну обнажить головы, — ответил Протасов. — Снять шапки.

Все три господина, которые находились в огромной, почти ничем не занятой комнате, были без головных уборов.

— Нет, вам не нужно, — вмешался Ватсарбеков. Тут он обратился к путешествующему по комнате:

— Лёня, ты бы присел за стол, как-то неудобно, когда ты там как маятник: туда-сюда, туда-сюда.

Тот нехотя развернулся, подошёл к столу, придвинул стул и сел рядом с Протасовым.

— Антонов. Леонид, — человек протянул руку Протасову. — Вечный.

— Женя, просто Женя, — Протасов с тем же безучастным лицом протянул руку Антонову. — Мёртвый.

— Ну, а со мной вы уже знакомы, — сказал Ватсарбеков. — Итак, просто Женя, давайте приступим, наверно?

— Давайте, — легко согласился Протасов.

— Мы хотим вам, Евгений, предложить работу, — сказал Антонов. — Мы — это организация под названием Канадская береговая охрана. Работу хотим предложить, соответственно, главы представительства нашей организации по городу Москва и Московской области. Не, Жора, — внезапно снова обратился Леонид к своему напарнику, — не прёт меня сидеть что-то, прости.

Антонов встал и заходил по комнате снова. Видимо, впечатление, что он был налит энергией до краёв, было неподдельным. Вечный дошел до середины помещения молча, потом развернулся и продолжил.

— Оговорюсь сразу, Канадская береговая охрана — это только наша вывеска. Никакой охраной береговой линии государства Канада мы не занимаемся. Но официально вы будете закупать оборудование для этой организации. С таким скучным названием.

Тут в кабинет вошла пауза, криво улыбнулась всем, стесняясь своего присутствия, тихонечко прошла и попыталась сесть на стул. Протасов не дал ей этого сделать.

— А неофициально? — спросил он.

— А неофициально вы будете предлагать людям жить вечно, — сказал Ватсарбеков. — Причем это не будет мошенничеством. Ни в особо крупных. Ни в каких-либо других размерах.

—

«Напалм» подействовал на Иону стремительно. Наркотик проник в кровь, и теперь Иона чувствовал, ощущал прямо, как разбегается «напалм», как расцветают по всему организму кусты и деревья, как в душу снова приходит весна.

Иона наконец замер в «сейчас». Будущее и прошлое перестали существовать.

Он посмотрел на Обморока. Тот выглядел, как обычно. Правда, если присмотреться, можно было увидеть, что самую малость подёргиваются уголки его губ. Единственная внешняя реакция организма на «напалм».

Внутри Ионы мир стал добрее, размяк; хотелось всех любить и радоваться. Возникло ощущение гармонии и света. Иона Махаури сейчас знал, что живет правильно и знал, почему живёт, и зачем. Всё, что совершал он в прошлом, теперь обрело смысл и стало правильно выбранным направлением движения.

Вонючий дворик многоэтажки теперь не казался отвратительным. Нет, он не казался и прекрасным, он просто почти исчез из наблюдаемой части пространства. Мерзкая сцена скандала с Меньшовой, все её слова при недавнем прощании как-то померкли. В них, в этих словах, потухли, а кое-где и совсем перегорели лампы. Но лишь только накатили воспоминания об этом, как мозг Ионы сам собой открыл его рот и сказал:

— Пошли в рестор, Обморок.

— Дима, — поправил Иону его товарищ.

Он тоже был сейчас под «напалмом». Он тоже обрел чувство собственного достоинства и своей правоты во всем, что делал. Дима уже забыл, кто, за что и когда дал ему погоняло «Обморок». А вспомнил совсем другое — вспомнил, что папа у него был главным метростроевцем, что дед был почётным жителем города Москва, да и сам он, Дмитрий Гларацкий, когда-то окончил школу с серебряной медалью.

— Прости, — Иона сказал это совершенно искренне. — Конечно же — Дима. Так пойдём?

— В ресторан? — в задумчивости ответил Обморок. — Ну тут два вопроса. Откуда бабки? И что за повод?

— Повод такой, что я… — Иона задумался на миг, потом решительно сказал. — Что меня бросила Меньшова.

— Ого, — не деланно удивился Обморок.

— Ну а деньги… Есть же у тебя баксов двадцать? — спросил Иона. Он и в обычном своём состоянии не жался, но сейчас он был готов отдать всё, что оставалось. Не дождавшись ответа, он добавил: — А остальное всё с меня.

— Есть баксов пятнадцать, — наконец ответил Обморок. — Да и то не совсем на ресторан. Но повод действительно достойный.

— Так что, идём?

— Ну, пошли. А обычный кабак не подойдёт?

— В обычный кабак, Дима, — легко поднимаясь, ответил Иона. — По такому поводу идти — тяжкий грех.

Они вышли из подъезда и пошли по ночной Москве.

—

Ближайшим оказался ресторан с беспомощным названием «Элит», но искать другой не было желания. Друзья вошли внутрь. Внутри оказалось всё очень прилично, хотя и не имело никакого отношения к элитарности. Сделали заказ. Обморок обошёлся обычной водкой, Иона же себе заказал чачу и влил туда остатки «напалма».

— Не поплохеет? — проявил заботу Обморок.

— Это вряд ли, — отозвался Иона.

— Ну так что у вас там произошло с Меньшовой и как надолго?

Выпили. Иона подождал, пока смесь разольётся по организму, потом сказал:

— Теперь это уже произошло, кажется, навсегда.

— У вас это каждый раз навсегда, — Обморок взглядом рассеянно искал на столе, чем бы закусить.

— А теперь последний раз навсегда, — сказал Иона. — Я просто понял одну вещь.

— Это какую же? — Дима наконец определился с тем, чего хотел и отправил в рот маслину.

Иона почувствовал, что сейчас, наваленный смесью чачи с напалмом, станет говорить с пафосом, но ему было на это наплевать.

— Понимаешь, — сказал Иона и ещё немного подумал, — мы, может быть, и были бы гармоничной парой… Да что там, мы и были очень гармоничной парой, полная совместимость по Велштеру…

— Чо за Велштер?

— Тёмный ты какой-то совсем, Дима. Про тест на совместимость в сексе ничего не знаешь?

— Я как-то вообще к тестам не очень…

— Да и с сексом у тебя, похоже, не всегда всё удаётся, — сказал Иона.

— Ну ты не очень-то… — не сильно обиделся Обморок, он теперь ел рыбу и делал это осторожно, как кот.

— Ладно. В общем, мы были полностью совместимы в сексе, обалденный у нас был секс, понимаешь… Кроме этого. Мы читали в детстве одни и те же книги… И музыку очень схожую любили. Очень многое сходилось.

Иона помолчал, собираясь с мыслями.

— Но однажды я понял… Что она мне постоянно, где-то там, внутри кричит. И кричит вот что: «Не надо меня понимать! Просто люби меня, и можешь не понимать вовсе! Люби меня, слышишь, люби!»

Он снова ненадолго замолчал. Обморок не перебивал. Сказать ему было, собственно, нечего.

— Беззвучно так орёт, но постоянно, — сказал Иона.

Он потянул сразу ещё полстакана своей смеси и продолжил:

— Тогда же, когда я понял про Меньшову, я разобрался, что тоже беззвучно ей ору со своей стороны провода. Я кричал: «Понимай меня, понимай, можешь совсем не любить». Ору я. «Посмотри, что я умею делать руками, посмотри на мои скульптуры, посмотри, какая выходит порой красота, ну же, ну, ну?! Не надо мне никакой любви ко мне, мне нужна любовь только к тому, что я делаю, сам я никакой любви и не заслуживаю. Тоже мне произведение — я! Нет. Меня не надо любить, но понимать — необходимо! Понимать, что я делаю, видеть, что я делаю, искренне любить то, что я делаю, я без этого дышать не могу, не хочу, а самое главное — я не знаю. Зачем я дышу. Без этого…».

— Ты какой-то прямо сегодня поэт, — сказал Обморок и допил водку в стопке. Дима пил по половинке. — Целый Тютчев.

Иона молчал, его рвали воспоминания. Он захотел ещё спиртного, но потом вспомнил тошноту, которая подступила к горлу после первого дозняка в полстакана, и передумал.

— Ну, — заинтересованно спросил Обморок. — И что дальше-то было?

Иона с тоской посмотрел на собеседника.

Обмороку было интересно про любовь. Всем, всем интересно про любовь. «Про еду ещё им интересно, — вспомнил Иона слова Меньшовой. — Про смерть. А скульптуры твои никому не нужны. Так и будешь ставить их в заброшенных деревнях Подмосковья. Или где ты там их ставишь. Сам для себя только. Только сам для себя».

— Дальше? — медленно ответил Иона. — А что было дальше… То, что должно было быть, то и было. Ничего.

Ионе стало мерзко оттого, что он вообще затеял этот разговор с Обмороком. Хотя он решил дать Диме ещё один шанс. Иона наклонился к товарищу, поманил его пальцем. Длинный Обморок подался вперёд; от него пахнуло потом.

— Беззвучно мы кричали друг другу, не вслух, втыкаешь? — сказал Иона шёпотом. — Про такие вещи вслух нельзя. Если про такие вещи вслух, то и вовсе тогда никак не надо. Но если этого «беззвучно» не слышат ни один, ни второй, то это тоже дорога в никуда, понимаешь?

— Да. Понимаю. Что ж непонятного, — Обморок откинулся на спинку стула. — Оттого и расстались. В восьмой раз навсегда.

И по тёмному, пыльному, строительного московского оттенка загару Димы, и по шлёпающим его губам и даже по мелким, торчащим из-под не самых чистых волос, ушам, было очевидно — всё он понял. Понял так, как надо. Понял так, как умел.

Через полчаса всё было допито и съедено. Долго в таком заведении даже с пятнадцатью долларами Димы Обморока оставаться возможности не представлялось. А Ионе хотелось праздника. Или просто напиться.

Он тяжело посмотрел на ёрзающего и осматривающего скучающим взглядом зал Обморока и спросил:

— Пойдёшь уже?

Тот немного помялся и ответил:

— Так потратили же уже всё. Ну и дела кое-какие есть…

«Обморок, он Обморок и есть», — подумал Иона. Потратили действительно всё, но уходить отсюда, тем более с Димой, не хотелось совсем.

— Ну оставь мне на кофе ещё. А сам иди. Раз дела, — сказал Иона.

— Понимаешь… — Обморок тщательно осматривал этикетку на бутылке от чачи. — Если я оставлю тебе на кофе… У меня завтра на «напалм» не останется.

— Понимаю, — Ионе сделалось противно. — Тогда так иди. Кстати у тебя очень сложное имя, Обморок. Не запоминается совсем.

— Что? — не понял Дима.

— Ничего.

— Тогда пойду я?

— Да, конечно.

Обморок протянул руку на прощание. Иона подал свою, без пожатия, просто, как подают бутылку кефира.

Дима поднялся и вышел.

Ещё через минут десять почти всё унесли со стола. Иона сидел и смотрел в одну точку. Действие «напалма» подходило к концу, и теперь держало только тяжёлое алкогольное опьянение. Внезапно к его столику подошла девушка лет тридцати. Отодвинула стул и уточнила:

— Можно?

Девушка выглядела очень ухоженно, даже богато. В этот ресторан она, наверно, просто забежала попить кофе. Может быть, с коньяком. Дорогого кофе с дорогим коньяком. Иона ответил:

— Безусловно.

Он трезво оценивал пропасть между свои классом и классом девушки и не знал, зачем к нему явился весь этот гламур, но было всё равно. Девушка присела.

— Сколько стоишь? — с интересом спросила она.

Сначала Иона ничего не понял. А когда понял, ему стало сперва гадко. А потом — весело. Он вспомнил, что в рестораны типа этого приходили проститутки-мужчины. Заказывали кофе и сидели по одному, в ожидании съёма. Иона сейчас как раз сидел один. И с кофе. Но ситуация была такой неожиданной, что он не нашёл ничего лучше, кроме как переспросить:

— Что сколько?

— Ночь — сколько? — ответила девушка. — Ты продаёшься?

— Продаюсь. Но у меня оплата только по летам, — Иона понял, что изъясняется туманно и решил поправиться. — Годам. Ну, сразу за год беру.

— О, юморист, — девушка улыбнулась. — И цена сходная?

— Не знаю, — Иона пожал плечами. — Пятьдесят тысяч лари.

— Чего пятьдесят тысяч? — уточнила девушка. На лице её появилось вдруг выражение человека, который всё привык понимать, а тут — бац! — и не понимает.

— Лари.

— Это что… — девушка стала вспоминать, — Это грузинская валюта, кажется, такая?

— А ты образованная, — уважительно сказал Иона.

— Образованная. И умная. И красивая.

— Скромная ещё.

— Вот да. Правильно, — согласилась искательница приключений. — А где я тебе лари возьму?

— Ну… Если нет лари, то не продаюсь, — итальянским жестом развел руки Иона.

— Гордый грузин.

— Да.

— Но хоть весёлый?

— Временами, — ответил Иона и неожиданно для самого себя спросил. — У тебя «напалма», случайно, нет?

Девушку вопрос не обескуражил.

— Не увлечена, — просто ответила она.

— Так найди, — вдруг предложил Иона.

— Значит, продаёшься всё-таки не только летами? Ну… Годами?

Чувствуя тоску, Иона сказал:

— Если за «напалм». То можно и в розницу.

—

В огромный кабинет организации «Канадская Береговая охрана» после слов Георгия Ватсарбекова снова заскочила пауза, но снова ненадолго.

Второй Вечный, Леонид Антонов, некоторое время наблюдал за реакцией смертника, затем сказал:

— Безусловно, вы можете отказаться. И мы отнесёмся к этому с пониманием. Может быть, вы устали от всего этого… — Антонов пошевелил пальцами в воздухе, — вокруг. И вам милее город Подольск, колумбарий и место за номером 647.

— Нет-нет, что вы, — ответил Протасов. — Я уже влюблён в свою новую работу. Посмотрите, как горят мои глаза!

В Протасове действительно появились живость реакции и блеск в глазах.

Когда он понял, что исполнение приговора как минимум откладывается, он ожидал разного, но все варианты были какими-то нехорошими, и даже чёрными: от медицинских опытов над смертниками, до роли камикадзе в каком-нибудь правительственном предприятии. В том, что было сказано сейчас, конечно, никто ещё ничего не гарантировал. Но люди, которые разговаривали с Протасовым, внушали ему доверие. А уж в чём в чём, но в людях мошенник разбирался прекрасно.

— Место 647 за вами закреплено теперь навсегда, — сказал Ватсарбеков. — Запомните это накрепко, «просто Женя». Мы прекрасно понимаем, с кем имеем дело. Спросите меня, Евгений, что случилось с вашим предшественником на этой должности, ну, спросите меня, нет нужды стесняться.

Протасов не испытал ни малейшего чувства беспокойства. Для него всё в этом месте было ясно.

— Сгорел на производстве, — сказал он.

— Бинго, Евгений! — искренне обрадовался Вечный. — Место 646 всё того же колумбария. Хотя очень был ценный работник. Ответственный и исполнительный. Но не соблюдал некоторую ээ… технику безопасности. И вот результат — действительно сгорел. Сгорел, как вы правильно указали, на производстве.

— Если мы друг друга так хорошо понимаем, — снова вступил в разговор Антонов, — можем, перейдём к сути?

Протасов несмело кивнул.

— Итак, КБО, — сказал Антонов. — Канадская береговая охрана.

— Мы действительно предлагаем людям нечто, казалось бы, невообразимое: жить ещё раз, — подхватил Ватсарбеков.

— Вы представляете, Евгений, что это такое? — сказал Антонов. — Не сумрак религий с неясными и даже порой очень сомнительными обещаниями. Не тьма за бортом баркаса, в которую верят воинствующие атеисты. Не безнадёжность современной науки. А чётко, конкретно и с доказательной базой, ещё одна новая жизнь.

— Я хочу, чтобы вы понимали, что человек получает доказательства того, что он будет жить ещё раз, — сказал Ватсарбеков. — Безо всяких фокусов престидижитаторов.

Он тоже встал, подошел к окну и раскрыл его настежь.

— Конечно же, мы не можем делать это бесплатно, — обратился к Протасову теперь Антонов. — В конце концов, любая религия и берёт деньги ни за что. За не доказанные никем химеры. А человеческая жизнь — это, я бы сказал…

Протасов понял, что теперь что-то может сказать, и он решительно сказал:

— Бесценный дар!

— Именно! Именно, что бесценный. Ваша же основная задача — это доносить до людей мысль о том, что мы — ни в коем случае не обманщики и не аферисты. Тем более, что это действительно так. И у вас будет богатый инструментарий для того, чтобы ясно демонстрировать это соотечественникам.

— Лучшим, самым достойным вашим соотечественникам, — Ватсарбеков опёрся на подоконник спиной и смотрел на Протасова. — Запомните: самым умным и самым талантливым соотечественникам вашей страны.

Тот уточнил:

— А какой… ээээ… Инструментарий?

— Нужно полагать так, что вы никогда ничего не слышали о Маяках? — спросил в ответ Ватсарбеков.

Протасов хотел что-то ответить, но Антонов не дал ему такой возможности.

— Нет, Жора, давай лучше начнем с Вечных. Так, мне кажется, будет проще.

— Давай, — согласно кивнул Ватсарбеков.

—

Иона проснулся, когда ещё только-только начало светать.

Его мир стремительно катился по наклонной.

Да что там, мир уже давно был где-то внизу, в провале, в пропасти. Всё вокруг и внутри было изгажено мазутом, и каждое движение мыслей Ионы сопровождалось тем, что он постоянно вляпывался и вляпывался в эту клейкую, вязкую массу, мучительно медленно доставал ногу, вяло согнувшись, пытался рукавом обтереться, потом оставлял попытку и плёлся дальше.

Сейчас Иона был на выходах от «напалма».

Голова человека так устроена, что он не может остановить свои мысли, ну вот не может, и всё. Иона пытался сделать это сто раз или больше за текущее утро — нет, ничего не выходило. Плотину, которую он устанавливал, очень скоро смывало, и мысли с шумом водопада устремлялись снова по его сознанию. Мысли эти были чёрные, ведущие в ад, к грешникам на сковородах и ядовитому, отравленному серой воздуху. Чтобы чёрных мыслей было поменьше, Иона придумал такую штуку: он закрыл глаза и вызвал старого дядюшку По со своим посохом. Когда дядюшка появился, Иона отправил его стучать посохом по внутренним стенам своей головы. Дядюшка По старательно ходил и стучал, тем самым распугивая чёрных птиц, засевших внутри Ионы. Птицы от звука, который производил По, поднимались в воздух, куда-то высоко, над головой. Там их уже ждал Золотой дракон, который безжалостно сжигал птиц. От этого становилось легче.

Но ненадолго. Потом снова внутри был один сплошной мазут, всюду, насколько хватало глаз.

Птицы из этого мазута должны были появиться, только много позже. Ионе или предстояло брести мысль за мыслью по этой вязкой жиже. Или достать флягу и грохнуть напалма.

Он выбрал последнее, хотя и понимал, что его загулы длятся всё дольше и дольше, и что совсем недалёк тот день, когда всё это превратится в одно сплошное плохое путешествие, в одно сплошное бесконечное, до самой смерти, рабство — то, ради чего, собственно, государство и смотрело на потребление «напалма» сквозь пальцы, хотя и не легализовало полностью.

Рядом с Ионой безмятежно лежала девушка, которая вчера купила его за дозу наркотика. За флягу с напалмом.

Девушка эта, нужно сказать, была очень красива. Иона разглядел это даже через чёрный мазут своих мыслей. Девушка была красива холодной, далёкой красотой Благородных.

Среди Благородных встречались люди очень разных сословий, чаще встречались те, кто покупал это своё положение в иерархии за деньги. Тем, кто прибывал снизу, за деньги вступая в класс, никогда не доставалось лиц, отмеченных породой. Вот не доставалось, и всё тут, не было какой-то харизмы, какого-то налёта, не хватало ауры, что ли, прошлых поколений.

Те же, кто рождался Благородным, нередко проводили свою жизнь в непотребстве и праздности, некоторые вообще выбывали из своего класса. Но все без исключения Благородные от рождения были красивы. У девушки же — как её звали, Аня, что ли? — красота была той самой. Из глубины веков.

Иона посмотрел ещё раз на Благородную, потом встал, нашёл свой рюкзак, достал из него флягу и сделал огромный, даже чудовищный глоток, чтобы сразу убиться. Приход был мгновенным, как бывает от «напалма» почти всегда. Во рту только-только наступило послевкусие, смесь стручковой фасоли со специями, так для себя охарактеризовал это Иона. Послевкусие каждый раз было разным. Именно каждый, двух одинаковых Иона не помнил, а на память пока не жаловался. Так вот, послевкусие только-только наступило, а он уже знал, что всажен по самое не хочу. Он понял это по желанию лепить, которое наступало только в крайних состояниях: или когда совсем плохо, или когда очень, запредельно хорошо.

— Перегнул я, с дозой-то, — шёпотом сказал, подмигнув, фляге Иона и сделал ещё один небольшой, аккуратный глоток. Потом отставил флягу и посмотрел на обнажённую девушку на кровати.

Иона поднялся, присел возле неё, поставил палец девушке в ямочку на щеке и медленно-медленно, почти не касаясь подушечкой пальца тела девушки, провел пальцем от щеки, через шею, плечи, грудь, талию, бедро, коленную чашечку, вниз, к хрупкой лодыжке.

Затем, озарённый новой мыслью, Иона встал и прошёл на кухню. Вынул буханку хлеба из холодильника, разорвал её пополам, неспешно, со знанием дела, вынул весь мякиш. Потом сел за кухонный стол и стал любовно, с нежностью, разминать мякиш в одну массу.

Хлеб вбирал тепло рук, и в какой-то момент Иона понял, что будет лепить.

Ему захотелось слепить эту девушку.

Кажется, Анну.

Чувствуя под руками всё более и более теплеющий хлеб, Ионе решил, что он сможет вылепить девушку по памяти, даже не глядя на неё. Окрылённый этой мыслью, он поискал самый маленький нож в столешнице, нашёл и взялся за дело.

Работа, впрочем, как и всегда, шла очень медленно. Понадобились часы, прежде чем появилось сначала тело, потом голова, потом ноги с руками и, наконец, Иона приступил к чертам лица. Ему пришлось закрыть глаза, чтобы представить всё до мельчайших подробностей: форму глаз, носа и рта, каждую небольшую складку, форму подбородка. Наконец, представив всё это, Иона открыл глаза и принялся за самую сложную часть работы. Когда он закончил, он вдруг услышал за спиной:

— Офигеть.

Иона понял, что проснулась та, которая купила его на ночь. За напалм. Купила как вещь, как покупают бутылку воды на улице, чтобы утолить жажду.

За его спиной стояла Благородная.

Иона как будто очнулся. Он открыл рот и откусил только что сделанной скульптуре голову.

Девушка, которая уже обошла его и собиралась сказать что-то восторженное, пришла в гнев от его проделки.

— Ты больной?! — спросила она. Её лицо даже злое было красивым, может быть, оттого, что черты его почти не исказились.

— Я бы дала тебе за эту фигурку столько… — она, вспылив, задохнулась словами. — Нет, ну дурак, а.

Иона смотрел на девушку и жевал с видом коровы.

— Нет, скажи мне, ты больной?

— Нет, — Иона с трудом проглотил большой ком хлеба. — Я же вам показывал чип, там есть все справки. И стерилизация на три месяца.

— Это я помню, — девушка быстро, так же, как и вспыхнула, пришла в равновесие. Присела за стол, чиркнула зажигалкой, закурила. — Может быть, тебя просто плохо обследовали, грузин, а?

Анна затянулась и выпустила дым аккуратно, в сторону.

— Ты, кстати, из какого класса? — спросила девушка.

— 377117, Класс «Чернь», — ответил Иона.

— Нет такого класса, что ты мне заливаешь, — сказала Благородная.

— Есть, вы просто за новостями не следите, — сказал Иона. Напалм ещё держал его крепко, и ему внезапно стало весело. — К существующим классам Благородных, Управляющих, Творцов, Фермеров и Рабочих постановлением от 20 ноября 2106 года введён новый класс «Чернь», самый низший, ограниченный в избирательном, покупательном, пригласительном и родительском праве.

— Ты под «дрянью», что ли? — девушка присмотрелась к кончикам губ Ионы. Они, как им и полагалось, сейчас едва заметно подёргивались.

Анна смотрела на кончики губ Ионы, тот смотрел на Анну. Так продолжалось несколько секунд, наконец девушка сказала:

— Что же вы, люди искусства, так любите себя уничтожать, — Аня встала, открыла холодильник и налила себе полбокала вина. Перехватила взгляд Ионы и сказала:

— Это я под впечатлением от скульптуры твоей. Сама знаю, что рано.

Анна сделала глоток и поставила бокал на стол.

— Оправдываюсь перед тобой чего-то. Смешно, — она сделала ещё глоток.

— Ну что, мне идти, наверно, пора? — сказал Иона. Возвращаться в душный пятиметровый капсюль после всего великолепия дома Благородной не хотелось.

— Ну тебя никто не гонит. Оставайся пока. Мне выходить только через минут сорок пять.

Иона посмотрел на часы. Сорок пять минут ничего не решали. Ионе показалось, если вот прямо сейчас, оставив после себя аромат хлеба, из которого он слепил статуэтку, встать и уйти, будет гораздо лучше.

— Нет, я пойду, — он поднялся. — Дела.

— Надо же. Какой, оказывается, деловой, — сказала девушка. — Ну иди.

Иона дошёл до выхода, сунул ногу в обуватель и только тогда услышал то, зачем его поднял с места «напалм».

— А слепишь меня ещё когда-нибудь, Иона? — спросила девушка.

Он вздрогнул от звука своего имени.

— А тебя зовут Анна? — спросил он.

— Господи, а ты что не помнишь?

Диалог был странным, девушка не выходила из кухни, и они не видели друг друга. Веяло от этого диалога унижением и оскорблением, но «напалм» снова делал Иону лёгким и беспечным.

— Не помню, — ответил он.

— Аня я, Аня, да. Анна Вечерская.

— Махаури. Иона, — он зачем-то тоже назвал себя по фамилии.

Благородная появилась, наконец, в дверях кухни.

— Заходи, в общем, Махаури Иона. Займёмся ещё когда-нибудь художественной лепкой, — сказала она. — Я обычно бываю после девяти вечера. Или до одиннадцати. Утра. Э?

— Э, э, — подтвердил Иона. — Обязательно зайду, Вечерская Анна. Ты хлеба только ещё купи.

Девушка забралась в свою сумочку, поискала там что-то, потом подошла к нему.

— На, — Вечерская протянула полтинник.

Иона посмотрел на деньги, затем развернулся и приложил ладонь, чтобы открыть входную дверь. Дверь не открылась.

— У меня и на вход, и на выход нужна только моя ладонь, Махаури, — сказала девушка. В капсюле Ионы стояли такие же замки, но реагировали они просто на тепло. — Возьми деньги, это на метро тебе. Ничего другого.

— На метро это много, — не оборачиваясь, ответил он.

— Ну прости, у меня мельче нет.

— Благородные, — сказал Иона. Потом ещё несколько секунд постоял, вспомнил, что денег у него действительно не осталось даже на метро, повернулся и нехотя взял купюру.

Анна приложила свою ладонь к двери, и Иона вышел.

Зала, в которой сидел сейчас осуждённый Протасов, казалась ему излишне просторной. Мебели в ней практически не было, зато свободного, ничем не занятого пространства было с лихвой, как на танцполе. Ладно ещё, если б здесь устраивали что-то подобное. Но почему в служебном помещении так пусто? От анализа Протасова отвлёк голос Леонида Антонова.

— Итак, Вечных всего семь, — начал Антонов. Его напарник тоже внимательно слушал лекцию для того, чтобы подхватить её в нужный момент. — Перед вами, Евгений, сейчас двое: я и Жора. Мы отвечаем с ним за Северное полушарие. Ещё один Вечный отвечает за Южное. Остальные находятся пока… ммм… скажем так, за бортом баркаса.

— Другими словами, остальные Вечные когда-то умерли. И пока ещё не родились, — сказал Ватсарбеков. — Вы следите за мыслью?

— Да, безусловно, — ответил Протасов. — Реинкарнация, как она есть. Но я должен спросить: отчего Вечные только вы? Судя по тому, что я знаю… Вечные абсолютно все, вы уж меня извините.

— Докажите, — подал голос Антонов.

— Доказать, что? — повернулся к нему Протасов.

— Докажите, что ещё кто-то кроме нас с Жорой живёт уже хотя бы четыре тела здесь, на Земле, и может отследить их до, скажем, 1331 года, как я.

— Или до 1451, как я, — сказал Ватсарбеков.

— А вы, стало быть, можете? — Протасов потихоньку наглел. Приходил в себя.

— Вот именно, Женя, — сказал Антонов.

— Ну всё равно, так себе Вечность, — пожал плечами Протасов. — Семьсот лет.

— Евгений Павлович, у нас есть хотя бы такая мизерная Вечность. Что мы можем доказать. Больше её нет ни у кого, — ответил Антонов. — Давайте на этом остановимся.

— Давайте, — легко согласился Протасов. — Но я бы всё-таки выслушал доказательства.

— Безусловно, выслушаете, — решил немного «примять» потенциального управляющего Ватсарбеков. — Послушаете, когда мы расскажем.

Мошенник сообразил, что действительно зарвался. Протасов очень тонко чувствовал эмоциональные струны людей, напряжение этих струн. Знал, когда на них можно сыграть мелодию. Знал, когда струны эти лучше не трогать, потому что они запросто могут порваться.

— Следите за руками, Женя, — теперь заговорил Антонов. — Вечные — это верхушка КБО, его… мммм.. президиум. Ниже по иерархии располагаются Управляющие Регионов. То есть такие люди, как вы.

По центру комнаты вдруг возникла простенькая схема структуры КБО. Женя увидел, что графическое сопровождение лекции обеспечивал Ватсарбеков.

— Регионов, где есть Управляющий, на Земле девяносто один. Основная задача Управляющих — первичное общение с теми, кто возводит на земле Маяки. Управляющие — это те, кто вовлекает строителей Маяков в нашу организацию.

Структура КБО исчезла, и теперь появилась голограмма карты земли, разделённой на регионы. Протасов обратил внимание, что Африка была поделена на всего два региона. Очевидно, что на этом континенте Маяки почти не возводились.

— В помощь Управляющим прилагаются Техники. Это люди, которые ничего почти не знают про Маяки и занимаются чисто техническими процессами, исполнители, — продолжил Антонов. -Основа же КБО. Её фундамент и ядро — это строители Маяков. Весь блеск и вся роскошь КБО, её благополучие и изобилие. Всё могущество нашей организации. Власть, сила и влияние. Всё это существует только благодаря строителям Маяков, Женя.

— Ну и, конечно же, самим Маякам, — добавил Ватсарбеков.

Здесь Вечные остановились, чтобы Протасов мог переварить сказанное. Во время лекции он зачем-то вертел в руках чайную ложечку. Теперь Протасов обратил внимание на это своё занятие и аккуратно положил ложечку на стол. Ему захотелось спросить, что же собой представляют Маяки.

— Теперь о самих Маяках, Евгений, — Антонов будто прочитал его мысли. — Что такое в вашем представлении маяки?

— Ну… — мошенник немного растерялся от внезапного вопроса. — Это сооружение для навигации судов. Светят вперёд на многие километры… Определяют положение корабля в пространстве… Что ещё…

— Достаточно. Все вёрно, Маяки определяют положение. Чего угодно, не только корабля.

Теперь на голограмме возник древний, величественный, заросший у основания своего тиной и водорослями, возвышающийся над островом маяк.

— И не только в пространстве, — продолжил Антонов. — Дело в том, Евгений Павлович, что положение человека можно определять ещё и во времени.

Протасов попытался понять и не понял.

— Ну во времени я сейчас в 2104 году. Зачем мне ещё что-то определять? В следующем году мне будет сорок. В прошлом было тридцать восемь. Я недостаточно определён во времени?

— А сколько вам было не в прошлом году, Евгений, — вмешался в разговор Ватсарбеков. — А сто лет назад? Тысячу лет назад.

Протасов ничего не ответил — он лишь пожал плечами.

Тогда продолжил Антонов:

— Видите ли, дорогой Евгений. Взаимоотношения со временем у нынешнего человечества. Находятся сейчас приблизительно в той же стадии, что и взаимоотношения с пространством тогда, когда были ещё не придуманы обыкновенные маяки. А именно: ориентироваться во времени нынешнее человечество не умеет. Просто потому, что у него нет Маяков. Люди слепыми щенками тыкаются по времени. Рождаются и умирают. Снова рождаются, снова умирают — но об этом никто не догадывается только оттого, что не умеют ориентироваться во времени. Вы ещё следите за мыслью?

— В целом да, — ответил мошенник.

Ватсарбеков теперь включил онлайн изображение океана. Где-то далеко-далеко, за тысячи, наверно, километров отсюда камера передавала, как дышит, как живёт и о чём думает этот огромный организм — океан.

— Теперь представьте себе, что во времени тоже можно расставлять Маяки, Евгений, — сказал Антонов. — То есть, вот конкретно вы в течение своей жизни можете возвести себе такой Маяк. Который будет вам светить через столетия, через века. И сигнализировать вам о том, что вы уже когда-то были на этой планете. Давать вам ориентацию во времени. Представили?

— Вполне, — ответил Протасов.

— Ну а раз представили, значит, теперь вы легко поймёте, чем вам нужно будет заниматься в нашей организации. Вы, Евгений, будете продавать людям информацию о том. Где и когда был возведён их предыдущий Маяк.

Иона Гедеванович Махаури, выпускник Московской академии искусств по специальности «скульптор», выбрался из метро и сощурился от яркого апрельского солнца. «Напалм» всегда давал сильную реакцию при переходе из полумрака к свету, и Иона стоял некоторое время, не в силах сделать ни шага, потому что был сейчас почти слепым. Он совершенно забыл, что на улице не ночь, а день. Давно не гулял днём под «дрянью». Сейчас нужно было двигаться хоть куда-нибудь, потому что в любой момент его поведением мог заинтересоваться патруль.

— Гражданин, рюкзачок ваш позвольте на досмотр, — Иона повернулся на голос и разглядел только силуэт в фуражке. Силуэт был, кажется, один. Видимо, всю информацию о регистрации и прочем полицейский уже считал с чипа Ионы, и теперь у него оставалась только надежда на досмотр вещей.

Иона снял с плеча рюкзак и протянул его стоящей напротив него фигуре. В рюкзаке были остатки напалма, но, кажется, в допустимых количествах. Пока полицейский рылся в его вещах, зрение постепенно вернулось. Да, человек в форме был один. Полицейский молча достал флягу с «напалмом», понюхал, не открывая. И замер. Иона точно также молча достал из кармана двадцатку и аккуратно отдал представителю закона. Может быть, «напалма» было и допустимое количество, но на все эти выяснения не хватало ни сил, ни желания. Тем более что деньги всё равно были Вечерской. Полицейский споро взял купюру.

— Больше не нарушайте, гражданин, — сказал он и протянул рюкзак Ионе. Флягу он оставил себе.

— Я и сейчас ничего не нарушал, — злость оттого, что полицейский ещё и забрал «тягучий», была сильной.

— Если желаете, можем заняться экспертизой, — сказал человек в фуражке.

— Благодарю вас, — Иона не желал. Он взял рюкзак из рук представителя закона и зашагал по направлению к лесу из башен, в одной из которых, за номером 334 Бис он и жил.

Иона с тоской думал о том, что спустя часа три опять начнутся «выхода».

А про ночь он вообще старался не вспоминать.

По прямой, поворот, ещё поворот, вот 334 без «Бис», а вот и 334 с «Бис». Старичок дежурный на вахте пропускал всех, но был ко всем же и внимателен. Если старичок что-то подозревал, он звонил куда следует.

Вахтенному платили за каждого наркомана.

Но «напалм», в отличие от множества другой наркоты, себя не выдавал, и Иона без страха поздоровался со стукачом.

Потом поднялся на свой этаж и вошел в капсюль. После великолепия дома Вечерской своё жильё показалось мерзким и даже отвратительным. Но у некоторых в городе Москве не было и такого. Иона лёг на кровать, надел очки и стал щёлкать каналами в поиске чего-то более или менее приличного.

Ночь для него должна была наступить часов через пять.

Евгений Павлович Протасов давно обратил внимание на то, что на столе стоит чайный сервиз. Протасов налил себе чаю из заварника, чай был горячим и крепким.

— Итак, Маяки, — сказал Ватсарбеков. — Маяк может зажечь любой житель земли, вот решительно любой. Но. Зажечь свой Маяк можно только ценой немалых усилий, способностей, таланта, либо гениальности.

— То есть любой житель Земли может сочинить музыку, вылепить скульптуру, сделать изобретение или открытие… — сказал Антонов.

— Написать повесть или роман, снять гениальное кино, нарисовать одно или десяток полотен… — добавил Ватсарбеков. — Другими словами, Маяк — это что-то, что пережило человека, осталось в столетиях…

— Полыхало и освещало, как пламя, — подхватил Антонов. — Маяк светит через толщу лет. Вы ещё не устали от нас, Евгений?

— Нет-нет, что вы, очень увлекательно, — ответил Протасов, ещё совсем недавно приговорённый к высшей мере социальной защиты — смертной казни. Сейчас он был занят чаем.

— Тогда я продолжу. Мы Вечные оттого, что нам этого всего делать не нужно. Наш Маяк загорается при рождении.

— Потому что кто-то должен нести через время сведения о Маяках, понимаете? Кто-то должен стоять во главе организации, которая знает о Маяках. Сейчас это Канадская береговая охрана, раньше — Французский Иностранный легион, ещё раньше — Гильдия святого Луки, а ещё раньше были и Тамплиеры, но всегда это — межнациональная, международная организация.

— Которая по всему миру контролирует тех, кто зажигает Маяки.

— Мы, Вечные. Несём через время контроль над этой организацией. И потому Маяк каждого из нас милостью Всевышнего загорается сразу. Без каких-либо усилий. Скажем так — авансом. Усилия нам приходится прилагать позже.

— Когда? — спросил Протасов.

— Тут скорее уместен вопрос «почему», — сказал Антонов и закурил. — Я вначале отвечу на него. Потому что из семерых Вечных на Земле единовременно никогда не появляются все семь. А сейчас нас и вовсе только трое. Вы вряд ли понимаете, какой объем работы нам приходится выполнять. Скажу вам просто, что на ночной сон у нас уходит, как правило, три с половиной-четыре часа.

— Не много, — отметил Протасов.

— Посочувствуйте, Женя! — воскликнул Антонов. — Представьте себе тот адский труд, который нам с Жорой ежедневно приходится проделывать!

Вечный замолчал, как будто действительно ожидал от Протасова сочувствия.

— Сердце моё полно сострадания, — тут же соврал Протасов. На его лице ничего такого не отразилось. Мошенник был занят тем, что анализировал сказанное. — Но, если можно, я хотел бы кое-что для себя прояснить.

— Конечно, просто Женя, — сказал Леонидов. — Во многом для того мы, собственно, и собрались.

— Если я правильно понял, Маяки во времени освещают дату следующего рождения, верно?

— Да, — ответил Антонов.

— А где… — начал Евгений. И сразу же поправился. — Простите. В каком месте стоят Маяки, которые освещают дату вашего следующего появления?

— Это вы рано, Евгений Павлович, заинтересовались, — сказал Ватсарбеков. — Пока эта информация для вас закрыта. Единственное, что могу сказать: физически Маяки не находятся нигде.

— Хорошо… Прошу меня сразу простить за наглость… Но доказательства? Доказательства того, что вы появляетесь и появляетесь в этом мире, какие-то есть? Потому что, может быть, вы просто два сумасшедших… Вы уж меня простите… — Протасов посмотрел на собеседников и не нашёл в их лицах ничего сумасшедшего. — Хотя я понимаю, что к обычным сумасшедшим я бы никогда не попал в данной ситуации… Но может быть так: идёт какая-то большая игра, в которой меня используют в тёмную под всем этим соусом, которого вы тут жирно разлили… Ещё раз прошу прощения.

— Игра идёт. И действительно большая, — ответил Антонов. — Но всё, что мы сказали, от первого до последнего слова — правда. А доказательства… Ладони рук, уважаемый Евгений Павлович. У каждого человека есть ладони рук. И никогда не повторимые линии на этих ладонях. Вам ли этого не знать?

— Да, — согласился Протасов. — Линии на ладонях рук есть. И у каждого — свои, индивидуальные. Но в чём здесь заключается доказательство?

Ватсарбеков отошёл от окна и тоже налил себе чая.

— Вы, наверное, отмечали, что линии эти на обеих руках — левой и правой — разные? — спросил он.

— Ну… отмечал.

— Весь фокус в том, — сказал Ватсарбеков, — что линии вашей левой руки — это приблизительная план-схема вашей этой жизни. Линии правой руки — это план-схема жизни следующей.

Протасов отпил чая.

— То есть вы хотите сказать… То есть вы хотите сказать, что у вас есть отпечаток вашей правой ладони из вашей прошлой жизни? И он целиком и полностью совпадает с отпечатком вашей теперешней левой ладони?

— Бинго, Евгений! — сказал Ватсарбеков. — Именно так! Именно это мы и хотим сказать. Вот доказательство: неповторимость, уникальность таких линий.

— Ну и как вы сами понимаете, — сказал Антонов, — такое доказательство является веским аргументом в разговоре с теми, кто зажигает свой Маяк сам. Он получит отпечаток своей нынешней правой ладони. И вполне может сравнить. Вы всё понимаете?

Вечные как будто были жизненно заинтересованы в том, чтобы Протасов ничего не упустил из объяснений. В общем-то, так он и было.

Он снова сделал глоток терпкого ароматного чая и попросил:

— Можно ещё вопрос?

— Не надо, Евгений Палыч, умоляю, пока не спрашивайте, — сразу же перебил его Антонов. — Знаю, знаю, о чём ваш вопрос. О вашем Маяке, верно?

— Ну, в общем да, — сейчас Протасов был, кажется, даже смущён.

— Уж об этом пока точно рано говорить. Пока — рано, — сказал Ватсарбеков. — Сейчас мы заняты несколько иной плоскостью наших отношений. Нам требуется ваше формальное согласие и подписи под договорами. Правильно ли я понял, вы принимаете наше предложение?

Ватсарбеков подвинул Протасову пачку бумаг, которая всё время лежала с краю стола.

— А кто-то отказывался? — спросил Протасов. Он с интересом посмотрел на самый верхний лист пачки.

— Нет. Пока не отказывал никто, Евгений Павлович, — сказал Ватсарбеков.

И несколько даже торжественно дал ручку управляющему КБО по Москве и Московской области.

Алексей Андреевич Пак, Класс Созидатели, геодезист высшей, седьмой категории, просунул полученное десять минут назад удостоверение за номером 0019999 в щель и посмотрел туда, где должна была располагаться фотокамера. Раздался щелчок, и удостоверение снова появилось в приёмнике, только уже с отпечатком сетчатки глаза и необходимой печатью на уголке фотографии. Пак ещё раз полюбовался на номер удостоверения.

Его, инженера-геодезиста высшей, седьмой категории, завораживала красота девяток, как будто бы затаившихся в преддверии новой эры цифр. Пак смотрел на свой номер и думал о том, сколько же человек задействовано в проекте «Вселенная 1010». По цифрам номера удостоверения выходило невероятно много, никак не меньше двадцати тысяч. Это казалось тем более невероятным, что в заявке на вакансию требовались в основном специалисты седьмой, высшей, категории. Шестую же категорию брали только в исключительных случаях, пятую не брали совсем. Деньги, которые предлагались в качестве гонорара, конечно, были заманчивыми. И очень многие точно так же, как и Пак, просто ушли в срочный отпуск на тот период, что значился в контракте с компанией «Мега групп», которая и оплачивала весь этот банкет. Компания «Мега групп» финансировала проект «Вселенная 1010».

Проект, в который Пак пришёл почти без колебаний, был, кроме того, что денежным, ещё и очень интересным. Оригинальным. Это был симулятор строительства подземного города.

Город под землёй. Колонизация других планет Солнечной системы. Первый шаг к расселению человечества во Вселенной.

Проект пока был виртуальным. То есть город создавался исключительно в компьютерной модели.

Где должен был возникнуть первый такой город — на Луне, Марсе или каких-то пригодных для этой цели спутников вроде Ио или Титана — держалось в тайне. Техзадание исходило из земных реалий — почва, атмосфера и сила тяжести планеты Земля. Поэтому не было даже полунамёка на то, какую из планет собирается первой осваивать человечество в лице компании «Мега групп».

Строительство города планировали осуществлять закрытым методом. То есть сначала из-под земли вынималось чудовищное количество грунта, затем в полученном подземном пространстве возводился город с населением порядка тридцати тысяч человек. Настоящий город: со всеми коммуникациями, канализацией, тепло- и электросетями, приземистыми, но раскинувшимися вширь трёхэтажными домами, магазинами, центрами досуга, гаражами, артериями дорог, театром и тремя фитнесс-центрами, и прочим, и прочим. Словом, со всем тем, что должен содержать обычный небольшой наземный городок.

Естественно, специалистов для такого строительства требовалось большое количество: геодезисты, архитекторы, дорожные инженеры, инженеры ПГС, эксперты по всякого рода сетям и коммуникациям. Но не двадцать же тысяч, размышлял Пак. Точнее, минимум, минимум двадцать тысяч, покосился он снова на номер своего удостоверения. Паку мучительно захотелось заглянуть в чужие пропуска, на их порядковые номера. Вдруг никакой системы в присвоении номеров не существовало? Но предлога проверить это не находилось вообще. Вступать в контакт с остальными сотрудниками отдела по вопросам, которые не относились к работе, было не принято. Пак представил себе реакцию людей на его просьбу показать удостоверение. Нет, ничего хорошего не сулила эта реакция.

Пак вздохнул и вышел из кабинки. Он был любознательным человеком. И оставлять просто так вопрос о том, сколько же человек — да не просто человек, а инженеров высшей квалификации — задействовано в проекте «Вселенная 1010» — Пак не собирался.

10.

Ночь, которую с некоторым страхом ждал Иона, наконец, накрыла город, микрорайон Митино, шестнадцать одинаковых башен, стоящих на самой окраине этого района, Башню 334Бис, а в ней и капсюль без номера, в котором он жил.

Номер-то, может быть, — и даже, скорее всего, — был. Но знали его только полицейские и обслуга Башни. Обычным жителям номер жилища был просто без нужды.

Иона лёг спать, приблизительно представляя свои перспективы на здоровый сон. Задремать, правда, удалось, но через полтора часа полудрёмы Иона «попал на концерт».

Сегодня пел хор приднестровских цыган. Особенно старался цыган в жилетке с серебряными пуговицами, чёрных шароварах и красных сапогах. Выводил так, что хотелось открыть всё-таки глаза, встать с кровати и дать обладателю жилетки звонкую оплеуху.

По опыту Иона знал, что никакого выступления, никакого концерта не происходит.

После нескольких дней употребления «напалма» у него уже были такие галлюцинации именно по ночам, когда заснуть не удавалось совсем. И в тишине дома то слышны какие-то бабки, которые шепчутся. То о чем-то неразборчиво разговаривают отдыхающие на пляже. А однажды был немецкий диктор, хотя то, что это был диктор и именно немецкий, Иона понял только по интонациям.

Он напрягался от всех этих неясного происхождения звуков, даже вставал и включал в своём капсуле свет и вслушивался в окружающее уже при свете ламп. Но однажды Иона поговорил с людьми «в теме» и его просветили: это просто «побочка» от воздействия «напалма». Некоторые ловили точно такие же слуховые «глюки». Как правило, всё ограничивалось аудио, видео от «напалма» встречалось очень редко.

Максуди по этому поводу сказал Ионе:

— Знаешь, что самое страшное?

И сам ответил:

— Самое страшное — когда в темноте начинает шептать твой сын.

У Максуди умер сын три года назад. Именно тогда Максуди стал принимать «напалм». Именно на почве «напалма» познакомились скульптор Иона Гедеванович Махаури и следователь по особо важным делам Мансур Максуди Абдул Рауф.

— Тихо-тихо так шепчет, еле слышно, — продолжил Максуди. — «А куда мы сегодня пойдём, папа?», «А ты не отведешь меня сегодня в садик?», «Всё, папа, я поел», и так же тихо-тихо слышно дребезжание тарелки по столу, когда он её отодвигает. И как со стола он взял стакан и пьёт из него.

Иона не знал, что сказать, и молчал.

— Я тогда думал, что завяжу с «напалмом» вообще. Было страшно, что башню сорвёт окончательно.

Тогда Иона открыл рот и спросил:

— Ну и как, бросил?

Максуди, помнится, ничего ему не ответил.

Сегодня для Ионы пели цыгане.

Именно приднестровскими он назвал их про себя как самых беспредельных, самых гевалтовых цыган.

У него была версия, что это никакой не «глюк», а просто неверная трактовка звуков, которые доносятся откуда-то издалека в многокапсульном доме. Однажды он решил: если слышишь звуки, которые нельзя как-то объяснить, то нужно, не открывая глаз, представить себе источник шума. Сейчас Иона был именно этим и занят — неясные звуки, которые он слышал, он превращал в цыганский хор.

Цыгане орали, как больные, и не то, чтобы мешали спать; заснуть всё равно сейчас надежды не было. Просто пение их переходило все границы возможной галлюцинации, и сквозь полудрёму Иона отчётливо слышал эти лающие звуки. Он закрыл руками уши. Иногда это помогало, чаще — нет. Теперь цыгане стали петь тише и глуше.

Некоторое время Иона прислушивался к звуку.

«Господи, да это же просто собаки», — пришла вдруг догадка. Он так давно не слышал настоящих собак, их так мало сейчас было в Москве, что он совершенно забыл, как они лают. Тем более целая свора. Иона встал, подошёл к окну, но не смог ничего разглядеть: в окраинных районах умели экономить электричество. Он прислушался. Действительно, это были собаки. Они иногда подвывали, иногда лаяли или тявкали с какими-то протяжными нотами, поэтому всё вместе это, да ещё сквозь сон, создавало картину цыганского хора. Откуда здесь могла взяться бродячая свора, понятно не было.

— Словил эту суку, — вдруг раздался снизу голос. — А ну заткнитесь, курвы!

Послышался лязг закрываемого кунга, и лай собак сразу стал глухим, почти неслышным.

— Уж я-то знаю, куда они забиваются, хе-хе, — продолжил тот же голос. — А ты опыт перенимай, учись, а не глазами лупай. Поехали на мясокомбинат, набрали на сегодня уже!

Снова послышался лязг двери, которую закрывают, и явно большой грузовик заурчал мотором.

Иона понял теперь, отчего в Москве почти нет собак. Их же можно есть, а мясо сейчас стоит прилично. Чтобы не было вопросов, собак ловили по ночам. А может быть, ловили по ночам, потому что передвигаться по Москве ночью несравнимо легче. А может, ещё почему.

Спать уже совсем не хотелось, но что делать, было совершенно не ясно. Иона постоял ещё перед окном, потом всё-таки лёг в постель. Хотя бы дать отдых глазам. Подремать, может быть.

Так он лежал минут двадцать.

И тут вдруг накатило по-настоящему.

«Слуховуха» — так это называют те, кто употребляет «напалм» давно.

Совсем рядом с ним кто-то отчётливо стал дышать. Не сопеть, не сипеть, не храпеть. Иона вначале слышал только себя, своё тихое посапывание, а потом понял, что в комнате, не попадая в такт его дыханию, живет чьё-то ещё. Это было очень реалистично ещё и оттого, что процесс чужого дыхания был совершенно непрерывным. И чем дольше это продолжалось, тем напряжённее Иона вслушивался. Даже попытался дышать с чужим дыханием в такт, чтобы не слышать. Но нет, из этого совершенно ничего не выходило.

Затем он понял, что тот, кто дышит, сидит в кресле. Зашуршала одежда и раздался едва уловимый скрип. Кто-то присаживался в этом кресле поудобнее. Устраивался. А может быть, приготавливался к прыжку.

«Лежать, — сказал себе Иона. — Ты прекрасно знаешь, что кроме тебя, здесь больше никого не может быть. Лежи».

Но ему было очень неуютно от происходящего. Уши явственно ловили все звуки. Мозг обрабатывал поступающую информацию и делал вывод, что в комнате ещё есть кто-то неизвестный. Неизвестный ночью, без приглашения, и в темноте — значит, это враг, заключал мозг. Иона старался не слушать этих рассуждений. Но когда раздался тонкий, отлично знакомый любому грузину серебряный звон отточенной стали, очень тонкий, но от этого ещё более страшный, мозг завопил, что нас с тобой, Иона! сейчас ждёт смерть! смерть! мы погибнем!

В тот момент он всё-таки не выдержал, поднялся, включил свет и осмотрел свой капсюль.

Чертыхнулся с облегчением, сел в кресло и стал думать, чем себя занять. Ложиться снова смысла никакого не имело. Приступы страха унижали. А если выключить свет, то они продолжатся, Иона знал это по опыту.

Может быть, кто-то будет едва слышно звать его. Может быть, кто-то начнёт петь. Но в том, что нечто подобное обязательно произойдёт, он не сомневался.

Иона набрал номер Максуда.

В такое время легко можно было нарваться на слова нелюбви, но ему повезло: Мансур Абдул явно находился на работе.

— Да, — ответил он после второго же гудка.

— Иона.

— Я вижу, что не прокурор Москвы.

— Может быть, меня повысили, — Иона был сейчас дерзким. Хоть и выдавливал из себя слова с трудом.

— Для того, Махаури, чтоб тебя повысили. Нужно, чтобы тебя куда-то взяли. Не спится? Заезжай, я в городской на дежурстве.

— Спасибо, Максуд. Буду где-то через час, — Иона отключил связь. Всегда приятно иметь дело с понимающими людьми.

Глава 15

Договор, который подписал Протасов, лежал у него под локтём. Новоиспечённый Управляющий не испытывал никакого сожаления о том, что не прочёл его внимательно, а просто пробежал глазами. Люди, которые могли бы находиться в колумбарии, а вместо этого дышат воздух и ходят по земле, ко многому начинают относиться по-другому.

Те тридцать минут, что прошли после подписания, Протасов слушал и почти ничего не говорил. Озвучивались инструкции Управляющему КБО по Москве и области, которые давным-давно были выработаны и отшлифованы. В штате у Протасова находились шесть аудиторских контор, в задачи которых входило отслеживать, соблюдаются ли условия договора КБО с клиентской базой. Протасов молча слушал и вначале удивлялся щедрости компаний, владельцы которых работали с КБО. Но потом, приценившись, решил, что нет ничего такого, что человек не отдал бы за свою жизнь. За свою душу, тут же поправил себя Протасов.

По словам Ватсарбекова и Антонова, в его обязанности также входили переговоры с теми, кто возводил Маяк в текущем времени. В поле зрения КБО попадали Маяки, которые вот-вот уже должны были возникнуть; информацию об этом Протасов будет получать непосредственно от Вечных. Порой КБО поступал подло — у неизвестных до поры до времени художников картины скупали «вязанками» только потому, что был «инсайд»: эти произведения надолго переживут своих авторов. Таким художникам никто не предлагал сотрудничества, просто скупали без лишнего шума. Денег на это не жалели, отчего художники очень быстро борзели. С другой стороны, думал Протасов, не факт, что такая скупка была подлостью. Ван Гог, кажется, не продал за всю жизнь ни одной картины.

Этот вид предпринимательской деятельности касался не только художников, «инсайды» поступали по всем видам искусств. В задачи Протасова входило вовремя скупать права на книги, кинокартины, музыкальные произведения. Случались и промахи, порой в миллионы долларов, когда Маяк не достраивался до конца, и деньги за права на него пропадали.

— И последнее, — в завершение лекции сказал Антонов. — Иона Гедеванович Махаури.

Посреди комнаты появилась голограмма Махаури в полный рост. Антонов пультом перемести её так, чтобы на голограмму удобно смотреть было всем.

— Год рождения две тысячи восемьдесят второй, окончил Московскую академию искусств, скульптор. Персона вашей личной ответственности, Евгений Павлович. Знать о нём вам прежде всего нужно то, что есть некоторые сведения, которые он хочет получить, и которые могут повредить и Маякам. И нашей Организации.

Протасов удивился. Он мялся и не мог решить- стоит ли ему высказаться вслух, или лучше пока не высовываться. Но поборол себя и сказал:

— Всесильная Канадская береговая охрана может пострадать из-за сведений, которые кто-то хочет получить? Я прошу прощения, но неужели нет методов…

— Позже я расскажу вам о методах, — перебил Ватсарбеков. — Теперь же просто послушайте вашу задачу. За Ионой Махаури установлено круглосуточное наблюдение, доклады о его перемещениях и контактах вам предстоит изучать ежедневно, выжимку из этих докладов вы будете предоставлять мне раз в две недели. Если, конечно, не случится ничего экстренного.

— Экстренного? — переспросил Протасов. — А что, собственно, нужно понимать, как экстренное?

— У вас будет по этому поводу подробная инструкция, — сказал Антонов.

— Теперь о методах, — сказал Ватсарбеков. — Вполне вероятно, что мы сломали Махаури и он больше ничего уже не ищет. Но совершенно ничего нельзя исключать…

— Поломали?

— Да, — ответил Ватсарбеков. — Три года назад нашими усилиями Иона побывал в тюрьме. Безусловно, сейчас он понимает, с кем имеет дело, и какие последствия возникнут, если он, скажем так, возобновит свои попытки поиска. Если он снова примется разыскивать… ммм…

— Книгу, — помог напарнику Антонов.

— Надо бы поподробнее, — Протасов почувствовал себя увереннее. — Вы накладываете на меня ответственность и должен понимать, за что.

— Резонно, — согласился Леонид. — Итак, три года назад, в 2105 году…

Глава 16

В 2105 году следственный изолятор №3 в Силикатном проезде города Москвы отличался от других следственных изоляторов нежно-розовым цветом стен здания. Переговорная комната этого СИЗО от других переговорных не отличалась уже ничем. Решетка между собеседниками, длинный общий, на двоих, стол и стулья.

— Талант, Махаури — это как вода, — сказал Ватсарбеков с той стороны, где сидели свободные люди. — Везде, понимаете ли, найдёт дорогу.

Иона Гедеванович и Георгий Александрович разговаривали уже давно.

Иона смотрел на Ватсарбекова со странной смесью радости и ненависти. Он уже понял, что всё закончилось, что ему больше не нужно будет драться за свою пайку в камере, не будет больше ледяных ночей карцера, уродов-охранников, которые отбирали то, что с трудом передавали родители; даже вот этих вот решёток, которые сейчас отделяли Махаури от Ватсарбекова, их тоже не будет.

Это произошло внезапно, и пока Иона осознал не до конца, что отбывать весь срок в пять лет ему не надо. Что свобода — она вот, сидит перед ним и приветливо улыбается ватсарбековскими губами. Которые Иона с радостью разбил бы в кровь.

Поломать до конца его не удалось, но трещины, надломы и сколы пошли, пошли уже по всей конструкции когда-то цельной, ничего и никого не боящейся натуре грузина. А душу постоянно мучал вопрос — как же так? Почему и за что? Как так можно поступать с невиновным?

Можно, Махаури, можно, говорили добрые улыбчивые глаза господина напротив — Ватсарбекова Георгия Александровича. И если не угомонишься, это обязательно повторится. Только сидеть уже будешь не полгода, а сколько дадут. Дадут много, не сомневайся.

— А он у вас, безусловно, есть, Махаури. Я говорю про талант. Не закапывайте его в землю, очень вас прошу. Развивайте его, заботьтесь о нем, применяйте его, в конце концов. А мы вам будем помогать. Помогать будем не широко, ограниченно. Потому что, во-первых, художник должен быть голодным, как вы сами, наверное, знаете. Ну а во-вторых… Что это вы всё время молчите, Махаури? — внезапно спросил Георгий Александрович. — Разве вы не рады новостям?

— Рад, — медленно, с нарочитым акцентом проговорил Иона. — Очень рад.

— Сами письма Стецкого нам, собственно, не нужны. Ну как не нужны… Взглянуть разве что из любопытства… Хотя примерное их содержание нам, в общем-то, известно. Самое главное, Махаури… — здесь Ватсарбеков сделал паузу для повышения градуса внимания. Во время паузы в комнату свиданий вошел полицейский.

— Время свидания закончено, — сказал он.

Ватсарбеков посмотрел на полицейского с недоумением:

— Ты идиот?

Он был раздосадован тем, что полицейский разрушил такую красочную, такую театральную паузу.

— Чего-чего? — подивился представитель власти. Он тут же принялся отстегивать дубинку. — Руки на стену, гражданин.

— Господи, где вас набирают только, — Ватсарбеков достал телефон и стал набирать номер. Страшный удар полицейской дубинки по рукам выбил телефон из рук куратора.

— Лечь на пол, руки за голову, гражданин, — заорал полицейский. Иона с интересом следил за его действиями и гадал, чем всё закончится.

Ватсарбеков, не двигаясь, тяжело смотрел на полицейского:

— Ты понимаешь, что сейчас жизнь свою разбил, а не мой телефон, осёл?

Полицейский, у которого утро, похоже, сегодня не задалось, начал замахиваться дубинкой на Ватсарбекова, но тут в комнату для свиданий вбежали точно такие же охранники и стали быстро и слажено крутить коллегу. Когда святотатца спеленали и вывели, в комнату ввалился начальник тюрьмы. Во всём его облике его читалась мольба.

— Не сейчас, — сказал Ватсарбеков. — Я зайду к вам позже.

Начальник тут же безропотно удалился.

— Так вот, Махаури, — Ватсарбеков потирал ушибленные руки, и сейчас было видно, что он хочет поскорее закончить этот разговор. — Вы нам отдаете письма Маргариты… За это получаете в вечное пользование жилой капсюль в Митино. Без права продажи. Практически неограниченное количество материалов для производства скульптур. Инструмент. Ну и небольшую стипендию. Небольшую, — подчеркнул Ватсарбеков. — Вы, мне кажется, уже поняли, что не нужно разыскивать никаких книг о Маяках и вообще лезть не в своё дело, Махаури?

— Почему не моё? — спросил Иона.

— Да потому что письма к вам попали случайно, а никакой книги о Маяках просто не существует, понимаете? — Ватсарбеков внешне был спокоен. Но вдруг порывисто наклонился к решётке и, понизив голос, сказал:

— Нет её, книги этой, так бывает. Была-была — и нет, весь тираж отправился в шредер, рукопись сожжена, все причастные уничтожены. Махаури, читайте по губам: все причастные у-нич-то-же-ны, читаете? Вы хотите разделить их судьбу?

Ватсарбеков после инцидента с охранником, видимо, всё-таки утратил душевное равновесие и явно сказал лишнее. То, чего знать Ионе не полагалось. Махаури ответил:

— Нет. Не хочу.

Потом ему стало страшно, что из-за этого идиотского происшествия всё пойдёт наперекосяк, и его вообще не выпустят из тюрьмы. Иона несколько торопливо добавил:

— Я отдам вам письма. Вы дадите мне возможность работать. Я согласен.

Ватсарбеков, для которого данное им слово было чем-то совершенно незыблемым, не заметил испуга.

— Ну, тогда по рукам, — он все ещё растирал свою ушибленную руку, посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся. — Простите, сейчас не могу пожать. Через полчаса будут готовы все ваши бумаги, и едем, так?

— Да, — по кривой улыбке Ионы никак нельзя было понять, что до конца его сломать не удалось. Он не сдался. Кое-какой козырь в рукаве у него был.

Глава 17

Имя компьютера «Иона Махаури». Папка «Материалы». Файл «Даша Веснина». Выдержка.

Дарья Веснина, год рождения 1979. Образование: инженер-экономист. Арт-директор книжного магазина «Великаны».

— Его… Его уже увезли? — Веснина смотрела в одну точку перед собой. Змитер Димитров завесил все окна шторами, и сейчас в книгарне был сумрак.

Димитров подошел к окну, заглянул за штору.

— Да. Никого уже нет. Ни скорой, ни ментов. В штатском какие-то трутся. Но я не уверен, это просто прохожие. О-о, — он увидел на улице что-то неприятное. — Кровь надо оттереть на крыльце. Народ пугается.

Веснина перевела взгляд на свои заляпанные кровью джинсы. Машинальным медленным движением, так, как будто она находилась в воде, Даша попыталась стряхнуть кровь с одежды. Естественно, ничего не вышло.

— У тебя водка есть? — спросила Веснина.

— Коньяк, Даша, — ответил Змитер. — Есть коньяк. Сейчас.

Он вынес из комнаты для дирекции стаканы и бутылку явно какого-то коллекционного, для особых случаев, коньяка. Расставил стаканы. Себе налил почти полный стакан. Весниной — половину.

— Хороший коньяк, — бормотал Димитров. — Сразу вот выпьешь… И полегчает.

Он протянул Даше её напиток, хотел чокнуться, но что-то в последний момент его остановило — может быть, взгляд Даши. Димитров поднял свой напиток и в три-четыре глотка перелил в себя весь стакан.

Веснина тоже выпила. Медленно, по глотку. Она сейчас всё делала с какой-то странной медлительностью.

— Дай папиросу, пожалуйста, — сказал Димитров.

Веснина молча протянула пачку. Змитер взял две сигареты, подкурил обе, одну протянул своему арт-директору. Она сигарету взяла, но не затянулась. Сигарета дымилась в её руке.

— Пепельницы нету… Чёрт, — Димитров кое-как скрутил кулёк, который тут же развернулся опять в лист бумаги. Тогда Змитер взял со стола стакан и ушёл в туалет набирать воду. Вернулся, стряхнул сначала свою сигарету в стакан. Потом отобрал у Весниной сигарету, которая так и не пригодилась, и кинул в стакан с водой.

— Кровь, говорю, замыть нужно, — сказал Димитров. — Чего людей пугать…

— Ты мне предлагаешь это сделать? — спросила, не глядя на него, Веснина.

— Да нет, что ты… Сам… Я сам. Я просто отлучусь сейчас… — Димитров тоже кинул и свой «бычок» в стакан и отправился в хозяйственную комнату. От коньяка он моментально пришёл в себя. Не оглядываясь на Дашу, сказал:

— Ты не уходи никуда. Тебе сейчас нельзя. Посидим, коньяку попьем, — глава издательского дома загремел ведрами. — Тебе в себя прийти надо.

Послышался звук воды из крана, потом топанье Димитрова, ещё потом хлопнула дверь.

От коньяка Веснина тоже наконец стала различать что-то вокруг. Она увидела на столе Димитрова книгу, которую подписал для неё Стецкий. Книга так и лежала на столе раскрытой, ещё пахла типографской краской. И страницы её ещё никто никогда не листал.

Под одним-единственным словом, которое написал для Даши Стецкий, виднелась размашистая подпись автора и сегодняшняя дата: 10 апреля 2016 года.

Веснина протянула руку, подвинула книгу к себе. Потом в каком-то бессилии стянула книгу вниз со стола, открыла сумку и сунула её туда.

Даша поднялась, и неровной походкой, очень похожей на ту, какой несколько часов шёл по тому же пути Стецкий, дошла до двери книжного. На крыльце неловко возился с тряпкой Димитров. Он увидел Веснину и поднялся:

— Не-не-не. Никуда не отпущу. Не может быть и речи. Тебе нельзя сейчас, понимаешь? Нельзя одной. Нужно с людьми быть.

Она сказала:

— Уйди.

Вся решительность Димитрова сразу съёжилась, растаяла и потекла ручейком под крыльцо.

Он пожал плечами, снова принялся за свою работу и сказал:

— Ну как знаешь. Но ты всё-таки держись людей сегодня, а, Даш?

«Даш-Саш. Саш-Даш», вспомнила Веснина.

Девушка спустилась со ступенек книжного и пошла в сторону метро.

14.

Не было покоя инженеру высшей, седьмой категории Алексею Андреевичу Паку после того, как он выяснил, что в проекте «Вселенная 1010» принимает участие больше двадцати тысяч человек. Убедился в этом кореец после того, как отважился и под разными предлогами всё-таки заглянул в удостоверения своих соседей по рабочему кабинету, Топотова и Крамского. Медлительному, нерасторопному Топотову Пак просто сказал, что для некоторой отчётности нужно посмотреть, как правильно пишется его имя-отчество. Импульсивному и порывистому Крамскому пришлось врать о том, что у Пака не срабатывает пропуск. Четвёртый сотрудник в их кабинете, чернокожий Акбеба, был настолько далёк от Пака даже по работе, что у него уточнять номер он не стал. Но расследование прошло успешно и без Акбебы: номера двух коллег Алексея Андреевича Пака были в девятнадцатой тысяче. По датам выходило, что порядковыми.

Теперь инженер-геодезист Пак стал придирчиво наблюдать за условиями в разрезах подземного города. Почвы были его участком работы. Теперь Пака не покидало ощущение того, что рано или поздно он обнаружит какое-то несоответствие в проекте «Вселенная 1010».

И через некоторое время после начала своих наблюдений Пак уже не сомневался: строительство подземного города ведётся не виртуально. Не на симуляторе и не на модели.

Строительство подземного города велось на Земле и велось прямо сейчас.

Колосс этого сооружения возводился медленно и неторопливо. Уже была произведена выемка грунта для работ по основанию города, и теперь Пак уже мог предположить два места на планете, годных для такого строительства.

Всё дело было в породе чароит.

Порода чароит, которая встречалась время от времени в тех грунтах, что вынимались, могла находиться только в России, в Забайкалье, а также в предгорьях Чили. И больше нигде.

Пак был очень удовлетворён этим своим открытием, но что делать с ним, совершенно не представлял. Кто строит подземный город на планете? Зачем? Кого будут заселять в этот город? Ни одного даже полунамёка на ответы не было. Совершенно ясно было одно: компания «Мега групп», которая занималась этим, обладала финансовой мощью, сопоставимой с бюджетами некоторых небольших государств. И сталкиваться с этой силой в какой-либо конфронтации Паку не хотелось.

Но знание не давало ему жить спокойно. Знание червяком корчилось в инженере высшей, седьмой категории, ежедневно говоря откуда-то изнутри: «Эээй». Червяк грыз Пака изнутри и просился наружу. И наконец червяк знания всё-же прогрыз дыру. Это произошло неожиданно даже для самого Пака. В ресторане центра, в котором трудились инженера проекта «Вселенная 1010».

Алексей Андреевич отправился туда на обед и увидел Крамского, который сидел в одиночестве. Обычно общительный холерик Крамской находил себе компанию. Сегодня что-то случилось — то ли он хотел побыть один, то ли обычные его товарищи сегодня отчего-то не пришли.

— Не помешаю? — спросил Пак, приветливо улыбаясь и отодвигая уже стул. Как-то так сложилось, что Пак и Крамской никогда не обедали вместе. Акбеба и Топотов, близкие друг другу по темпераменту, и за столом держались вместе. Хотя для чего, Паку было неизвестно. Пару раз он наблюдал за ними издали — во время приема пищи они, кажется, сохраняли гробовое молчание. Впрочем, может быть, именно оттого им и было хорошо вдвоём.

— Отнюдь, — ответил Крамской, хотя особенного радушия не отразилось на его лице. — Милости прошу.

«Прошу милости и милости прошу, — совершенно некстати возникла у Пака мысль. — Просто поменять порядок слов — а как меняется смысл».

Пак нащёлкал на экране перед собой заказ и посмотрел на Крамского, который ел так же нервно и быстро, как и работал. Он порывисто убирал рыбные кости изо рта и резко наступал на картофелину ножом с вилкой, чтобы разделить её пополам.

— Совершенно ничего не могу с собой поделать, — сказал Крамской. — Вот люблю речную рыбу, и всё тут. То есть, рыбу-то я никакую особенно не люблю. Но если уж захочу рыбы, так непременно речной, представьте себе. Кости эти постоянно. И косточки… Но — нет, морскую не ем, и всё тут.

— Да? — решил поддержать разговор Алексей Андреевич. — А я вот, поверите ли, совсем рыбу не ем.

— Что вы говорите?

— Да. Я же рос в Северной Корее…

— А. Понимаю, понимаю, — сказал Крамской. — В детстве и наелись.

— Всё верно. Кроме рыбы и риса, три года ничего фактически и не ели. Это в 34-ом было…. Я немного старше вас, — доброжелательно сказал Пак.

— Ну если тридцать лет — это немного, то да… — улыбнулся Крамской. — Тогда немного.

Пак подумал о том, что разница в тридцать лет — это иногда много, а порой и вовсе ничто. Но решил не углубляться в эту тему. Сейчас его волновало совсем другое.

— А вы заметили, коллега, — заговорил вполголоса Пак, — что условия, в которых мы работаем, очень похожи на земные?

— Странный какой вопрос, Алексей Андреевич, — сказал Крамской, не отвлекаясь от еды. — У нас исходники все земные, как по-другому может быть-то?

— Я не совсем это имел в виду, — смутился Пак. — Я имел ввиду… эээ… я имел в виду то, что… эээ… похоже, что проект «Вселенная 1010» осуществляется именно сейчас и именно на Земле, понимаете?

— Нет, — вдруг живое лицо Крамского остановилось и стало чересчур внимательным. Жевать он продолжал уже по какой-то необходимости. Такой необходимости, чтобы Пак не замолк, а продолжал излагать свои соображения. Алексей Андреевич продолжил.

— Проект осуществляется прямо сейчас, понимаете? Мы делаем не макет, Збигнев Владиславович…

— Да называйте меня просто Збигнев, — перебил его Крамской.

— Да, — ответил Пак. — Я, скорее всего, даже знаю где… Где строится это сооружение. Откуда с глубины пятьдесят метров подняли сто двадцать тысяч тонн грунта…

— Сто двадцать восемь тысяч тонн.

— Да? Ну ладно… Так вот место для реального существования этого города уже очищено, понимаете? Не на компьютерах наших, как мы это себе представляем, и как нам внушают, нет. Где-то в реальности это уже произошло. Стотонные подъёмники выгружают и выгружают из-под земли грунт и породу, а мы сидим здесь и полагаем, что все процессы происходят только лишь в наших бумагах и на наших винчестерах.

— Любопытно, — лицо Крамского обрело обычную живость. — Если учесть, что почти всю механическую работу делают машины, то ваши предположения очень даже реальны.

— Вот именно, Крамской, вот именно, — иногда учёные называли друг друга по фамилии. — Я тоже об этом думал. Для того чтобы осуществить эту операцию, достаточно сотни человек на месте. Всё, больше на месте и не надо. Остальное… Весь остальной город строим отсюда мы.

— Ну, сам проект и предполагал именно такую постановку вопроса…

— Сам проект предполагал, что мы участвуем в первичном моделировании строительства подземного города в ближнем космосе. То есть задачи сходные, почти идентичные… Вот только начинка разная, — Пак посмотрел на Крамского с досадой оттого, что его не понимают. — Нас обманывают, Збигнев, вы понимаете это или нет?

Крамской закончил с едой, и теперь он сидел, откинувшись на спинку стула.

— Ну допустим, Алексей Андреевич… Ну предположим, вы правы… Чисто теоретически я могу с этим согласиться. Но… Но что это… мммм… меняет лично для вас? Вы намерены уйти с проекта?

— Вот в том-то, чёрт меня дери, и дело, что ничего не меняет, — ответил Пак. Его, кажется, не приняли за идиота, это уже хорошо. Значит, вполне можно продолжать вести диалог. — Я вам вот что скажу, Крамской. Таких догадливых учёных как я, вряд ли мало… Просто мы не привыкли разговаривать друг с другом о чём-то кроме работы. Даже если кто-то и догадался, всех всё устраивает. Догадаться, как мне кажется, не сложно. Вот взять хотя бы вас, например. Ну неужели у вас ни разу не родилось подобной мысли?

— Вы знаете, Алексей Андреевич, нет, — Крамской взял зубочистку и воткнул её себе в рот. — Ни одной такой мысли у меня не родилось. У меня есть мой узкий участок работы — я отвечаю за первую проходку, как вы знаете — и мне важнее всего сделать профессионально своё дело… А в реальности это где-то или нет… В общем нет, мне это не интересно. Я думаю о том, что рано или поздно проект осуществится где-то и в реальности… Ну так должно быть. Слишком уж большие мне деньги платят, чтобы эту модель никогда не запускать в производство.

— Ну да, я согласен с вами, согласен, — сказал Пак. — Только, я повторюсь, цели и задачи проекта «Вселенная-1010» — это ближний космос… И в отдалённом времени, а не сейчас… Нам врут, вот в чём странность, Крамской.

Тот пожевал зубочистку.

— Послушайте. Ну кому на Земле нужен подземный город таких размеров? У меня на этот счёт ни одной мысли.

— Збигнев, самое страшное, что и у меня, и у меня нет ни одной мысли, кому это может понадобиться. Но я проверял и перепроверял десяток раз — город строится именно сейчас, я просто уже не сомневаюсь в этом.

— Давайте сделаем вот что, — в задумчивости сказал Крамской.

— Да?

— Давайте я теперь свои данные буду фиксировать с оглядкой на эту вашу информацию… А там поглядим. По рукам?

— Да, — ответил инженер высшей, седьмой категории Алексей Андреевич Пак. — По рукам.

Глава 18

Имя компьютера «Иона Махаури». Папка «Материалы». Файл «Змитер Димитров». Выдержка.

Змитер Димитров, год рождения — 1973. Образование: филолог. Литератор, художник, директор издательского дома «Великаны».

Весна в Минске была весной только согласно календарю, по улицам города в мае уже катило клубы пыли жаркое, душное лето. Из кубаря этого неслись детские крики, смех и визг, иногда вылетал прямо на дорогу мяч, показывались руки, ноги или весёлые лица детей.

Даша Веснина провела на террасе летнего кафе всего три минуты, как появился с неизменным мобильным телефоном у уха Димитров.

Видимо, для него эта встреча натурально была очень важна: редко Змитер появлялся где-то в назначенное время.

— Привет, — прошептал он, прикрывая телефон рукой.

Веснина помахала в ответ и улыбнулась.

Димитров ещё поговорил в телефон, потом отключил связь и сказал:

— Ты совсем уже по-летнему. Такое платье, — Змитер искренне цокнул. — Выглядишь шикарно.

Говорить искренне эти слова Димитрову было легко. Веснина и в самом деле сегодня надела красное открытое платье, которое не скрывало её красивых ног и изящных рук. Подошёл официант, Димитров заказал себе кофе.

— За время работы у тебя я усвоила: если Змитер начал разговор с комплиментов — дела наши плохи, — сказала Веснина.

— Зря ушла-то… Весь коллектив без тебя скучает. Да и доходы от мероприятий упали. Ты всё-же была профи. Таких мало.

— Весь коллектив, говоришь, скучает, — взгляд Весниной остановился. — Как там Стецкий? Тоже скучает?

Димитров помрачнел.

— Ну ладно, Даш. Ладно. Ты же знаешь… Я даже не брал никого больше на эту должность.

Девушка так и смотрела куда-то в пространство мимо него.

— Знаю, — сказала она. — Ты зачем позвал-то?

— Курить бросить хочу, — Димитров смотрел на свою сигарету и, видимо, никак не мог начать тот разговор, на который пригласил Веснину. — И не получается никак. Начал вот месяц назад бросать, и не могу бросить, представляешь?

— Есть метод. Покупай самые отвратительные сигареты, — ответила Веснина.

По тому, как вёл себя Димитров, она поняла, что разговор сейчас будет малоприятным.

— Дима, я сейчас уйду, что-то мне не нравится всё это. Что ты хотел, я тебя спрашиваю?

Димитрову принесли кофе.

— Ты знаешь, из-за Стецкого и позвал, — Димитров разглядывал меню и не смотрел на Веснину. — Из-за его книги. Они…

Тут Димитров помялся, как будто соображал, стоит ли уточнять, кто такие «они». Потом решил, что не стоит, и продолжил.

— Они, как ты знаешь, забрали весь тираж. Они пересчитали все книги. Все по штукам, рвали все коробки и при мне пересчитывали то, что в пачках было, ты представляешь?

— Да, — ответила Даша.

— Так вот — посчитали. Одиннадцать книг не хватало. Я прекрасно знал, что их не хватает, — сказал Димитров. — Спокойно им говорю: это обязательные экземпляры для библиотек, я их даже из типографии не забираю. Прямо типография их и рассылает. Согласно официальному Положению об обязательном экземпляре. В Национальную библиотеку, библиотеку БГУ, в центральное книгохранилище и так далее.

— Так, — сказала Веснина. — Дальше что?

— Дальше… дальше они мне: пишите список. Куда что уехало. В какие библиотеки. Я написал.

Димитров замолчал и посмотрел на Веснину.

— И что? — она, казалось, не понимала этого взгляда.

— В списке у меня получилось десять. Учреждений. Я этот список вообще-то наизусть знал. Знал, что их десять. Их всегда было у меня десять — обязательных экземпляров.

Димитров по-прежнему в каком-то ожидании смотрел на Веснину.

— Продолжай же, Дима, — мягко сказала та.

— Я дописал одиннадцатым педагогический университет, — сказал Димитров. — Которому обязательный экземпляр не полагается. И отправлен этот экземпляр туда, естественно, не был.

Веснина отпила кофе и как-то вдруг, внезапно нервно, не глядя на Змитера, сказала:

— Меня ты чего позвал, Димитров?

— Я тебя позвал потому, Дарья. Что одиннадцатый экземпляр у тебя.

Веснина посмотрела на Змитера.

— Нет, Дима, — медленно ответила она. — У меня никакого экземпляра нет.

— Тот, который подписал Стецкий, — Димитров был уверен в своих словах, — перед тем, как его убили. Этот экземпляр у тебя.

— Нет у меня никакого экземпляра, — так же уверенно пожала плечами Веснина в ответ. Сделала паузу, и, когда Димитров уже хотел что-то сказать, перебила его. — Слушай, Дим… Ты же пил тогда… А я ушла, помнишь? Может быть, ты его сам куда-то дел? А?

Димитров закрыл рот, потом снова открыл его и со злобой сказал:

— Даша, не валяй дурака. Нужно вернуть экземпляр, — тут Димитров перешёл на шёпот, да не на шёпот даже, а на какой-то полный ненависти свист. — Веснина, всё очень серьёзно, ты понимаешь, Веснина? Они же могут убить меня за этот экземпляр, ты понимаешь? Ты понимаешь? Отдай!

Веснина посмотрела в задумчивости на своего бывшего директора, поняла, что интервью не складывается, взяла свою сумочку и сказала:

— Заплатишь за мой кофе, Дим? Ты мне половину последней зарплаты не отдал, в конце концов, м?

— Даша, сядь, — всё так же свистел Димитров. — Даша, ты, наверно, не понимаешь, я прошу…

— Пока, — Веснина поднялась и пошла к выходу.

— Она не заплатила, — вдруг визгливо выкрикнул Димитров на все кафе. — Держите её, кто-нибудь, она не заплатила!

Большая часть голов повернулась к нему и к замершей в этот момент Весниной.

Та остановилась, потом вернулась к столику, достала деньги и положила на стол. Зал затих.

— Мне кажется, Дима, что ты очень много пьёшь в последнее время. До добра тебя это не доведет.

Веснина развернулась и снова пошла к выходу. По залу пронёсся неодобрительный гул.

— Козёл ты, дядя, — сказал молодой парень за столиком рядом с Димитровым.

— Я бы даже сказал — мудак, — добавили откуда-то чуть дальше.

— А давайте ему грызло разобьём, — предложил кто-то с другого конца зала.

Димитров встал и под свист публики устремился к выходу. На улице он ещё успел увидеть, как Дарья Святославовна Веснина садилась в автомобиль такси.

16.

Чай в кружке Протасова удивительным образом не остывал. Чай у Вечных был дивный, ароматный и мягкий. Протасов отпил ещё чуть-чуть и отметил про себя, что кофе — не всегда самый совершенный напиток.

— После того, как Махаури передал нам интересующие нас бумаги, мы выполнили свою часть договора, — продолжал Антонов. — Он имеет сейчас в Митино жилой капсюль, мы обеспечиваем его всеми необходимыми материалами для скульптур. Вопросов к нему больше никаких нет. Пока. Но он является носителем некой информации, которая при определённом стечении обстоятельств может быть опасной.

— А почему тогда просто не упрятать его в тюрьму навсегда? — спросил Протасов.

— Мы, любезный Евгений Павлович, — вступил в разговор Ватсарбеков, — подчиняемся идеям гуманизма. И очень надеемся, что со временем вы также поймёте, и примите нашу позицию. Мы не убиваем и не калечим людей. Не прячем их на всю жизнь в тюрьму. Без очень веских на то оснований.

Протасов здесь почему-то припомнил место 646 со своим предшественником в колумбарии Бутовского кладбища.

— Оснований для предложенных вами мер против талантливого скульптора Ионы Махаури нет, — сказал Антонов.

— Извините.

— Извините здесь ни при чём, — сказал Ватсарбеков. — Мы прекрасно понимаем вас и ваше мировоззрение. Я надеюсь, за время нашего сотрудничества что-то поменяется.

— В Москве есть карательный отдел, — сообщил Антонов, — который Управляющим не подчиняется, им заведуют другие люди. То есть любые ваши фантазии карательного рода должны будут проходить через кого-то из нас. Даже службы наблюдения вам просто представляют отчёты о выполненной работе, и не более.

— Через вас будут проходить финансовые потоки. Это и есть ваша основная задача: следить за ними при помощи наших аудиторских организаций. Вашей второй функцией будут, естественно, переговоры. Но как я выше вам указывал, даже потенциальных Маяков появляется не более трёх-четырёх в год по всему вашему региону.

Протасов теребил страницы своего договора.

— Скажите… — попросил он. — А этот талантливый скульптор… Это тоже потенциальный Маяк?

— Хорошо соображаете, — Антонов улыбнулся. — Впрочем, другого ничего от вас ожидать и не приходится. Да. Это Маяк в зародыше. Мы крайне редко вмешиваемся в зачаточные состояния Маяков. Просто не хватило бы никаких средств и ресурсов, Маяков в таком состоянии очень много, очень. В случае с Махаури — да, можно сказать, что мы вмешались. Стечение обстоятельств… Но сейчас он — наркоман. Вы слышали что-нибудь про «напалм»?

— Конечно.

— Ну вот. Махаури достаточно плотно в «системе», и шансов на то, что этот Маяк будет достроен, всё меньше и меньше. Так бывает очень часто. Не наркотики, так алкоголь. Не алкоголь, так семья, быт. Деньги. Желание жить комфортно. Положение. Очень много факторов приводят к тому, что Маяки не достраиваются, Евгений.

— Ясно-понятно, — сказал Протасов и решился. — Можно ещё вопрос?

— Конечно, — ответил Антонов.

— Легальными делами КБО занимается ещё кто-то, я правильно понимаю?

Антонов и Ватсарбеков одновременно рассмеялись.

— Все наши дела легальны, разлюбезный Евгений Павлович, — сказал с улыбкой Антонов. — А если вы имеете в виду закупку оборудования, тендера и прочее из потребностей Канадской Береговой охраны, то да, этим занимаются менеджеры с Пресненской набережной.

— А какое количество отделов у КБО вообще? — спросил Протасов.

— Вам ни к чему пока такая информация.

— Я задаю те вопросы, что приходят в голову, — просто ответил Протасов. — В разведку, как вы сами понимаете, не играю.

— Отделов больше, чем три. Тех, что я вам перечислил. В России — много больше. Придёт время поговорить об этом — мы обязательно поговорим, — сказал Ватсарбеков.

— Хорошо, спасибо.

— Следующая наша встреча — через две недели, Евгений, — сказал Антонов. — Виртуально, скорее всего. Мне будет нужен ваш первый отчёт о Махаури.

— Хорошо, — ответил Протасов.

Глава 19

Имя компьютера «Иона Махаури». Папка «Материалы». Файл «Змитер Димитров». Выдержка.

Проживал: г. Минск, ул. Ваупшасова, 37—110. Убит выстрелом в голову 10.03.2017. Преступник не найден.

— Мариш, так надо, — Димитров ласково поцеловал жену. — Ну? Чего ты так перепугалась?

Жена его стояла в коридоре, опустив бессильно руки. Она страдальчески смотрела на супруга.

— Дима… С работой что-то не так опять, да? Ох, ну за что мне это горе-горюшко… Ну за что? Опять влез в долги? Ну скажи мне честно, почему ты молчишь? Почему я должна с ребенком сломя голову бежать в какую-то Литву, к твоим родителям, ну почему? Там же для Лены ничего не обустроено, неужели ты этого не понимаешь?

— Устроитесь, милая. Устроитесь, всё будет хорошо.

Димитров только что вошёл в квартиру, он даже не снял туфли, он очень торопился.

— По деньгам: никаких долгов у меня нет, ты этого не выдумывай, пожалуйста, — Димитров, наконец, понял, что нужно разуться. — А условия для Лены у родителей прекрасные. Лес же вокруг, озеро, воздух, воздух там какой!

Он снял туфли и прошел в комнату. Оттуда крикнул:

— Билеты я вам уже купил, поедете на три часа, так что времени на сборы не очень много.

— Дима, ты рехнулся? — Марина посмотрела на часы. Она была на грани истерики. — Полпервого. Ты чего, Дима, что за пожар, я хочу знать!

Димитров вернулся в коридор, снова крепко обнял жену, поцеловал.

— Марина, вы едете максимум на три дня. На три дня особенно ничего собирать не нужно. Родители вас встретят с поезда. Знать тебе ничего не надо, — он отпустил жену. — За три дня здесь всё обязательно утрясётся, я решу свои проблемы, и вы вернётесь, ну?

— Дима, ну надо же мне хоть что-то знать…

— Не мучь меня, любимая, ну не мучь. Я ничего тебе не могу рассказать. Государственная тайна, понятно? Не могу. Всё. Собирайся.

Сумки, сборы, распашонки и памперсы, Леночка, ну чего ты расплакалась, Марина, быстрее, бутылочки, каши, поильник, господи, мы обязательно что-нибудь забыли, мы наверняка что-то забыли! Всё, выходим, такси, да, вокзал, только, если не сложно, давайте чуть ускоримся, поезд в 15—04, успеем, вокзал, Леночка, чего ты расплакалась, Лена, не кричи, подземный переход. Ещё переход, 15 платформа, 7 путь, повторяю, поезд Минск-Друскининкай прибыл на… всё, успели, Лена, веди себя хорошо, Марина, остаёшься за главную, и вот эта вот какая-то застрявшая в глазах у обоих боль, провожающие покиньте, да, конечно, пока? Нет, скажи мне «до свидания», я тебя прошу, слышишь, Дима, просто скажи мне «до свидания», провожающие покиньте, да что вы меня трогаете, сейчас выйду, так, поезд уже трогается, когда вы выйдете, до свидания, Марина! Слышишь меня, до свидания!!! А, и не звони мне, Марин, я отключаю телефон, прямо сейчас, видишь? Зачем, Дима, зачем? Вот, отключил!

Потом Димитров долго ещё стоял на перроне и смотрел в пустоту, в которую уехал поезд. Если бы он умел молиться, то обязательно бы сейчас помолился.

Потом он пошел в отделение мобильной связи и купил себе новую сим-карту. Хотя бы за это можно было быть спокойным: теперь жена просто никак не сможет ему позвонить.

Вернулся домой и понял, что торопился он не зря.

Дома уже его ожидал незнакомый крупный лысый господин с вмятинами на черепе. Ещё двое спутников незнакомца материализовались откуда-то из-за спины, когда он вошёл, и провели Димитрова в комнату.

Лысый господин сидел в кресле и листал книгу из его библиотеки. Так они посидели какое-то время молча друг напротив друга.

— Жену с ребёнком спасаешь, Дима, — сказал, не отрываясь от книги, человек с вмятинами.

У Димитрова в горле вырос ком и не давал сглотнуть.

— Не тронем мы твою жену, зачем она нам, — продолжил изучать книгу господин. — Ты ведь и так нам всё расскажешь. Правда?

Лысый закрыл наконец книгу и бережно положил её на столик. Медленно кивнул стоящим за спиной Дмитрова мужчинам. Один из них закатал учредителю рукав рубашки, второй бережно потёр ваткой его руку, отыскал вену и ввел какую-то жидкость из шприца.

— Какой ты покорный… — в голосе лысого, кажется, была даже капелька разочарования. — Как ягнёнок…

Димитров молчал. Один из эскорта подал распоряжающемуся здесь господину шприц с другой жидкостью.

— Ты знаешь всё сам, — сказал лысый. — Одной книги нет. Ты писал нам, что она в библиотеке педуниверситета. Там этого экземпляра никогда не было.

Лысый побарабанил пальцами о книгу. Посмотрел зачем-то на часы. Потом продолжил.

— Тебе ввели сейчас яд. Сроку тебе подумать — пять минут. Нужно рассказать нам, где ещё один экземпляр. И тогда я введу тебе противоядие, — лысый указал на шприц, который лежал сейчас на столе. — Время уже, как ты сам понимаешь, идёт.

Димитров посидел ещё некоторое время в молчании. Затем тяжело, преодолевая что-то внутри себя, сипло сказал:

— Дарья Веснина. Мой бывший арт-директор. Этот экземпляр у неё.

Лысый сник. Как-то всё получалось неспортивно в последнее время и даже скучно. Не люди были сейчас, а так… Людишки.

— Адрес дать? — всё тем же потерянным голосом спросил Димитров.

— Не надо, — ответил лысый уныло. — Найдём.

— Ну… — Димитров стал суетлив. Теперь уже своим голосом он сказал. — Вводите же. Противоядие…

Лысый посмотрел на учредителя издательского дома с тоской.

— Нет, Дима. Обманул я тебя.

Димитров побелел. Внезапно он вскочил, кинулся к шприцу, схватил его и стал делать попытки попасть себе в вену.

— О господи, — сказал лысый. — Не противоядие это, Дима.

Лысый смотрел, как задрожали губы у Димитрова.

— Приговорили тебя, — сказал лысый.

Тут Димитров взвыл и кинулся со шприцем на сидящего в кресле собеседника.

Тот лениво распрямился в кресле, подался к Димитрову и резко выкинул кулак. Сначала на пол упал шприц, а затем сам Димитров перегнулся пополам. Походил немного так по комнате, потом рухнул в своё кресло. Сначала он дышал порывисто, затем сделал несколько глубоких вздохов.

Когда боль от удара немного утихла, Димитров гробовым голосом спросил:

— Жене позвонить можно? Попрощаться.

— Позвони, — великодушно разрешил лысый.

Димитров ещё немного отдышался, достал телефон, набрал номер. Когда на том конце ответили, он быстро-быстро заговорил.

— Даша, у меня КБО, они пришли за той книгой, что у тебя, Даша, я тебе сдал, убегай, куда угод….

Выстрел в голову прервал его словоизвержение. Димитров ещё успел внимательно посмотреть на стрелявшего, потом телефон выпал из руки, ударился о пол. Крышка отлетела, и из телефона вывалился аккумулятор.

Димитров был мёртв.

— Вот же сука какая, — сказал лысый. Вера в людей, похоже, возвращалась к нему. — Нет, ну какая всё-таки сука. Едем к Весниной, быстро.

18.

Комната для дежурств городской прокуратуры была гораздо светлей и в целом аккуратней, чем прокуренная и вечно зашторенная комната следователя Мансура Максуди Абдула Рауфа в центральной прокуратуре. Здесь было не запрещено курить, но из удобств отсутствовал даже электрочайник. Два стула, стол и шкаф для одежды — глаз Ионы больше ни за что в этой комнате не цеплялся. Здесь стояла такая редкость, как стационарный телефон.

— Ночь какая-то шальная сегодня, — пожаловался Максуди. — Семь трупов уже.

Следователи всех районов Москвы дежурили по ночам в городской прокуратуре и выезжали на тяжкие и особо тяжкие преступления. Убийства, самоубийства, изнасилования. Максуди стал перечислять, куда сегодня довелось ездить. Он видел состояние Ионы и понимал, что с ним сейчас просто нужно говорить, о чём — неважно.

— Сначала «летун», переходил с балкона на балкон, забыл ключи. Восьмой этаж. Он лежит, а тапочки его в полёте, видать, слетели. И лежат так далеко-далеко от него… В траве. Но почему-то оба тапка вместе. Потом гражданин на дверной ручке повесился. Затем следующий экземпляр — на змеевике в ванной. Старенький, лет что-то за шестьдесят уже. Родственники его, не стесняясь, при мне обсуждали, сколько колбасы на поминки брать. Он их больше не интересовал.

— А чего в кино они все так красиво на люстрах вешаются? Брешут?

— Случается, что и на люстрах. Но вот эти вот… Из «синих» кварталов… Эти как-то особенно не заморачиваются. На чём можно повиснуть, на том и висят. Что дальше было… А дальше вот что…

Тут резко, так резко, что Иона даже вздрогнул всем телом, зазвонил стационарный телефон. Максуди увидел, как он подпрыгнул на своём стуле, и сказал:

— Ты аккуратнее бы с «напалмом», морячок. Так с катушек очень скоро слетишь.

— Мы рассмотрим ваше предложение, — ответил Иона. Телефон всё звонил. — Ты бы трубку взял, э?

— Э, э, — ответил Максуди и прекратил наконец эти взрывы в Иониной голове. — Городская прокуратура. Следователь Максуди слушает.

Несколько секунд он действительно слушал, потом заговорил сам:

— Ну я же пешком туда не пойду. Пусть присылают, что есть. Да.

Максуди положил трубку, и только теперь Иона понял, что это такое — «положил трубку».

— Поехали, будет тебе сейчас чем отвлечься. Опять «летун», но сейчас вроде как по своей воле. И если я правильно расслышал улицу, то я даже наверно знаю его историю.

— А чего тебе пешком предлагали идти?

— Водитель в Красносельском районе нажрался. Не ожидал уже сегодня выездов.

— Как будто в первый раз ваш водитель нажрался.

— Не, там, говорят, совсем худо дело. Своих с трудом узнает, — Максуди глянул на часы. — Дорасскажу, ещё успею, ага. После самоубийств уже убийства пошли. Один прямо так с ножом в груди меня и встречал. Лицо удивлённое — такое — удивлённое. Жена зарезала. Он ей всё грудь свою выпячивал в конфликте и нож протягивал. А потом удивился, когда она его эти ножом проткнула всё-таки.

Максуди говорил, говорил, говорил про свои эти черняжные районы, где убивали порой за пять баксов, где большинство населения не знало слова «поликлиника», где у компании поставщика портвейна «777» были самые лучшие продажи, куда даже и не совались обычно полицейские патрули без самой крайней на то необходимости. Иона слушал, он уже отвлёкся и увлёкся, хотя из мазута, который остался после напалма, уже начали было выбираться чёрные птицы, которые рано или поздно станут клевать Иону изнутри. Приехал водитель из Красносельского. Он был не то чтобы плох, он был плох чудовищно, хотя службу свою знал на уровне инстинктов, поэтому твёрдо спросил адрес, завёлся и поехал.

На улице Ольховской у подъезда с седьмым номером машину сторожило незаметно подкрадывающееся утро, больше не было никого. Иона с Максуди поднялись на второй этаж.

На лестнице между этажами молча, так молча, что ни малейшего желания заговорить с ним не возникало, сидел мужчина. «Отец», — понял Иона. Они зашли на козырёк из проёма окна. Труп юноши лежал ровно, как будто бы в узкой кровати, с которой, если раскинуть руки или ноги, вполне можно было бы и упасть.

— Да, кажется они, — очень негромко сказал Максуди.

— Кто — они? — так же негромко спросил Иона.

— На прошлой неделе таким же образом скинулась с крыши его девушка. Карапетян, кажется Жанна. Героиновые. У обоих обнаружили синдром. Вот она и скинулась. Моё дежурство было. Этот около неё стонал, и дал мне слово, что недели не пройдёт — и я точно приеду за ним.

— Тебе? Зачем?

— А я откуда знаю, зачем… Я сказал ему, что моё следующее дежурство двадцать восьмого. Видишь, какой молодец. На высоте оказался. Всё четко.

И от высоты этой, и от чёткости Иона немного похолодел. Ещё он подумал, что их разговор вполне может услышать молчащий человек с лестницы. С непредсказуемыми последствиями. И оглянулся посмотреть, как он там, этот молчащий человек. Мужчина так и сидел без движения, без шелохновения. И снова заговорить с ним не было не то, что никакого желания — было сильное желание вовсе не смотреть на него. Иона не позавидовал сейчас Максуди. Нужно было вступать в контакт, заполнять все бумаги.

— Пойдём в квартиру, — сказал следователь, когда закончил описывать труп. — С отца большого толка не будет.

В квартире находилась бледная, но вполне вменяемая сестра самоубийцы. Она протянула им предсмертную записку. Никого прошу не винить, папа-мама простите, ничего, в общем, нового. Однако Иона смотрел на эту записку, и что-то зашевелилось в нём, заворочалось и пыталось беспокойно выбраться наружу. Максуди озабоченно посмотрел на то, как внимателен к последним словам самоубийцы приятель, потом отобрал у него записку и вложил её в папку к своим документам.

Наконец закончили и вышли на волшебный сейчас, в пять часов утра, воздух.

Водитель спал. Максуди быстро растолкал его и коротко приказал ехать. Сон не пошёл на пользу полицейскому, и, как только они выехали из двора, машина прямо через бордюры и клумбы направилась на какие-то едва различимые в наступающем утре огни на горизонте.

— Вы куда едете? — спросил Максуди ледяным голосом.

— В магазин же? — в голосе у полицейского совсем не было агрессии или дурного расположения духа. У него в голосе вообще, кажется, ничего не было, кроме надежды на то, что сейчас можно будет ещё немножечко выпить.

— Нам не нужно в магазин, — сказал Максуди. — Нам нужно в городскую прокуратуру.

— Понял, — легко согласился водитель. Так же легко, как согласился, развернул машину, проехался по цветам на клумбах, снова через бордюры, и выехал на дорогу.

— Нужно было сразу сказать, — водитель соображал плохо, но дорогу, кажется, просто знал уже наизусть и ехал правильно. — А то я же думал — в магазин.

Дальше ехали молча, и Максуди стал клевать понемногу носом.

И тут Иону как будто пробило током. Предсмертная записка. От человека, который кинулся с высоты. Он понял наконец, отчего так долго вертел её в руках. Иона посмотрел на Максуди, не спавшего всю ночь, и понял, что будить его сейчас бесчеловечно, хотя только он мог помочь в возникшем вопросе. Иона решил задать свой вопрос тогда, когда они уже приедут в прокуратуру. Однако там, в дежурке уже ждал следователь, который должен был сменить Максуди. Они стали решать какие-то свои вопросы, и Иона видел, что сейчас вовсе не до него. К тому же организм стал подавать некоторые знаки, которые говорили о том, что он, организм может сейчас заснуть. Это упускать точно нельзя было никак, Иона попрощался с Максуди и его напарником и заторопился домой.

Иона ждал три года — легко подождёт ещё пару дней.

А та записка. О которой он подумал. И вовсе ждала его уже больше восьмидесяти лет.

Если, конечно, ждала.

Глава 20

19. Имя компьютера «Иона Махаури». Папка «Материалы». Файл «Дарья Веснина». Выдержка

Проживала: г. Минск, ул. Тимошенко, 34—105. Выбросилась из окна 10.03.2017.

Гелендваген въехал во двор дома 34 по улице Тимошенко, нашел нужный подъезд и в нерешительности остановился. Мерседес посмотрел на собравшихся у подъезда людей и потянул воздухозаборниками воздух, пытаясь понять, что происходит. Понять получалось плохо.

— Саня, сходи, посмотри, что там, — сказал лысый человек. Лысый «сёк поляну» обычно очень быстро и протянул Сане свой телефон. — Это фотография Весниной. На всякий случай.

Тот живо выбрался из автомобиля и направился к небольшой толпе зевак. Позади гелендвагена подъехала и припарковалась машина «Скорой помощи». Врач и фельдшер, которые вышли из машины, делали всё не спеша: очевидно, пациент, к которому они прибыли, не нуждался в экстренной помощи. Медработники также подошли к толпе, по дороге встретили Саню, который возвращался обратно к машине, он посторонился на узкой дорожке.

— Это она, — сказал Саня лысому.

Тот медленно покивал головой.

— Наглухо… — не спросил, а утвердительно сказал он.

— Глаза открыты. Не мигают.

— Спасибо, Саня, — лысый протянул руку, и коллега отдал ему телефон. Потом закурил и отошёл от машины. Лысый набрал номер в телефоне.

— Борис Анатольевич, это Капитон, — сказал лысый. — Первый объект «всё», экземпляр был у второго объекта, но он тоже «всё», причем самостоятельно. По третьему объекту отрабатывать?

Шепетинский, с которым разговаривал лысый, несколько секунд переваривал информацию.

— Насколько достоверно то, что экземпляр был у второго объекта? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил Капитон.

Борис замолчал. Видимо, сверился с какими-то записями в ноут буке, потом сказал:

— Операция пока завершена. Третий объект отрабатывать не следует.

В это время Шепетинский просмотрел ещё раз профайл Весниной и убедился, что контактов с Маргаритой Стецкой Веснина не имела.

— Я понял вас, Борис Анатольевич, спасибо.

Капитон смотрел на толпу зевак, на возвращающихся в свою карету врача и фельдшера, которые констатировали смерть, посмотрел и на окна шестого этажа, откуда свой последний шаг сделала Веснина. Затем решился вернуться к месту, где шаг этот закончился.

Капитон шёл сказать спасибо Дарье Весниной.

Теперь он снова верил в то, что люди чего-то всё-таки стоят.

Глава 21

Алексей Андреевич Пак, инженер высшей, седьмой категории, сегодня немного опаздывал. Вообще Пак всегда не очень-то стремился попасть в точности к девяти утра, хотя бы потому, что был профессором геологии, ну а ещё и потому, что справлялся со своей работой просто превосходно — ни одного нарекания со стороны руководства за всё время проекта «Вселенная 1010» он не получил. Сейчас у Пака и вовсе функции были исключительно надзирающие: в основном он отслеживал состояние свода подземного города.

Алексей Андреевич открыл дверь, поздоровался с присутствующими — а присутствовали обычно ко времени его прихода уже все — и прошёл к своему рабочему месту. Сегодня не было «обычно». Место Крамского пустовало. Профессор уже хотел спросить сам, но его опередил Топотнев.

— Збигнева Владиславовича сегодня не будет. Да и вообще его уже не будет. Он повесился, — спокойно сказал топограф.

У Пака всё оборвалось внутри. Несколько секунд он просто не мог поверить в то, что ему только что сообщили.

— Как? — выдавил он.

Топотнев так же невозмутимо сказал:

— Дома. Как точно — я не знаю, это вся информация от руководства. Ещё известно, что у Крамского был ряд неприятностей личного характера.

Пак открыл одну из полок своего стола и вдруг увидел там записку, написанную знакомым почерком. Почерком Крамского. Почерк у него был мелкий, и сам текст записки занимал только четверть листа. У Пака часто-часто, как не билось уже давным-давно, забилось сердце, и он с необычным шумом, с таким, что обернулся Агбеба, закрыл свой стол.

«Ой, какой дурак, — пронеслось в голове Пака. — Что он там плёл в последний раз… Этот сумасшедший. Збигнев… Владиславович… Что-то говорил о том, что нужно обязательно выяснить… что эта вопрос обязан иметь решение… что этого оставлять так нельзя… Господи, ну и дурак».

Пак прислонил подрагивающий большой палец к кнопке включения компьютера. Компьютер сразу не включился, видимо профессор в волнении не попал в кнопку для отпечатка пальца.

«Дурак, да ещё и меня втравил во все это, — профессор был перепуган. — Я без тебя, болвана, что ли не пошел бы и не выяснил к руководству, если бы хотел? Я же с тобой, дураком, не за тем делился… Ой, какой дурак»

Включился компьютер, Алексей Андреевич смотрел в пустой экран и понемногу успокаивался.

В конце концов он ещё пока жив, в меру здоров и сидит на работе. Если бы Крамской его действительно втравил в свое предприятие, скучал бы сейчас кореец рядом с поляком в каком-нибудь морге Москвы. От сердечной, например, недостаточности. Или от обширного кровоизлияния в брюшную полость. Да мало ли от чего. Значит, это коснулось только Крамского. Значит, значит, значит… Нужно было бы выждать хотя бы минут десять, потом уже идти с запиской в туалет. Но Алексей Андреевич не сумел себе этого позволить. Высидев ещё максимум две минуты, он потихонечку открыл свой стол, оглянулся на присутствующих в комнате и, как мог более бесшумно стал доставать записку двумя пальцами. Когда дело было сделано, Пак сунул записку в карман брюк, затем встал и вышел за дверь. Профессор дошел до туалета, убедился, что во всем туалете никого нет, вошел в одну из кабинок торопливо развернул лист бумаги и прочитал текст, исписанный знакомым почерком Крамского:

«Пишу на бумаге, потому что все остальное может прослушиваться/прочитываться. А вас я ввязывать в это дело не хочу. Буду откровенен- я решился на визит к нашим пока загадочным и неведомым друзьям. То, что мы выяснили о реальном существовании Подземного Города должно принести свою пользу именно для нас. Я совершенно убежден, что никто вкладывать миллиарды долларов в постройку такого города просто так, без очень и очень веских на то причин- не будет. Нужно понять, что за этим стоит. Я прекрасно знаю, с какими силами я хочу вступить во взаимодействие, но в жизни нужно рисковать, Алексей Андреевич. Простите, что не посоветовался с вами. Несколько шансов уже впустую прошли, словно вода, сквозь мои пальцы, больше такого бы не хотелось. Ваш, Збигнев Крамской».

Пак пробежал ещё раз по строчкам письма, потом смял бумагу и кинул в урну. Потом немного подумал, вынул из урны и кинул в унитаз. Затем вспомнил о том, что Крамской указал в бумаге его имя и отчество, достал записку из унитаза, порвал бумагу на мелкие клочки, подумал даже прожевать бумагу, но потом опомнился и кинул кусочки снова в унитаз. Смыл.

«Господи, неужели этот дурак вздумал их шантажировать, -думал Пак по дороге к своему кабинету. — Какие –то шансы, доллары, какой вздор. А может, он и впрямь повесился?»

Думать о том, что Крамской повесился сам, было бы удобнее и спокойнее всего. Но именно вот так, почему-то, как раз и не думалось.

Пак дошел по коридору до кабинета, открыл дверь и удивился. На месте Крамского сидел сейчас другой человек.

Если вы не были никогда в домах Благородных- вы не понимаете, что это вообще значит- жить.

Не существовать, практически недвижимо находясь в пяти квадратных метрах пространства, отведенных вам, как крупному растению, а жить.

У Вечерской было три комнаты, это очень сложно представить- но попробуйте. Три комнаты, где можно не только сидеть или лежать, но ходить прямо. И все это- на одного человека. Размеры комнат были громадны. Две комнаты примерно по двадцать квадратов, а самая большая- Вечерская её называла «гостиная» — квадратов на сорок пять. Балкон у Вечерской был больше даже, пожалуй, чем жилой капсюль Ионы. Да что там рассуждать- больше. Вечерская жила на 37 этаже и вид с этого балкона был головокружительный.

Высоты Иона никогда не боялся, но все равно сегодня его немного подкруживало, когда он разглядывал внизу развязки дорог, бегущие миллионы людей с ноготь величиной и город, город Москва насколько хватало глаз- Вечерской в этом плане повезло, ни одна башня рядом не перекрывала горизонтов. Может, повезло, а может быть, это дороже стоило.

Тут Иона вспомнил свой просторный дом, из которого уехал в 10 лет поступать в художественную гимназию, вспоминал необъятные просторы горных склонов и задался вопросом- а почему он не там? Что затянуло и что оставило его в этом месте с отравленным воздухом, постоянной теснотой и синтетической пищей? Ответ был только один Эи Махаури вспомнил его- он страстно хотел лепить. Он когда-то знал это, но забыл, -он хотел лепить, и вспоминал уже об этом все реже. Лепить он мог, конечно, и дома в Кахетии, но Махаури вдруг понял, что он хотел не только лепить, он хотел, чтобы его признали в этом огромном мире, может быть даже хотел в класс Благородных, хотел смотреть из своего дома на город. Город Москва.

Махаури стоял, смотрел вниз, и ему было очень горько. Сейчас он понял, что как-то так незаметно вышло, что единственное, что у него осталось, единственное, что сейчас приносит счастье и имеет смысл в жизни- это «напалм». «Дрянь». «Тягучий».

Наркотик убирал для Махаури разницу между представлением «как я хочу жить» и представлением «как я живу». Убирал эту разницу на 5—6 дней напалмового трипа. Но когда –то «тягучий» заканчивался. Точнее, наркотик-то существовал всюду в городе, только протяни руку. Заканчивалось желание его принимать.

С удивлением Махаури понял, что куда-то спешит, что-то делает или не делает, за что-то берется или не берется, исходя из самое первое- денег. На «напалм». А потом исходя из второго- как это согласуется с его трипами- не будет ли ненужного пересечения, не помешает ли то или иное занятие погружению в волшебное состояние от «тягучего». Иона вдруг понял, что тягучий демон обнял его крепко и теперь полностью руководит телом Ионы, мыслями Ионы, да, вообще, всем тем, что когда-то называлось Ионой и хотело совсем другого от жизни- творить, любить и получать от жизни всё то, что жизнь могла предложить. Нет, даже не получать- добиваться, выгрызать, завоевывать.

Сейчас, стоя на балконе, Иона понял, что он уже совсем не воин. И даже не охотник. И ест Иона в основном не то, что добыл, а то, что положили в корыто.

— Лезет черняга всякая, — вслух сказал Махаури. Внизу произошла какая-то авария, и Иона смог различить, как забегали и засуетились вокруг своих машин автовладельцы.

Такая мысль, что Иона живет исключительно ради того, чтобы употреблять «дрянь», а больше, по сути, никаких таких ни целей, ни задач он, Иона, не решал, была очень простой, ясной и логически обоснованной. Если любая другая «черняга» разрушалась рано или поздно потому что была чем-то необоснованным, логически разрушаемым, мысль же о том, что напалм полностью захватил контроль над ситуацией, над жизнью, да даже над душой Ионы, была цельной и монолитной. В задумчивости Махаури вышел с балкона.

Вечерская лежала обнаженной в кровати, едва- едва прикрытая покрывалом. Когда Иона вошел в комнату с балкона, девушка внимательно на него посмотрела.

— Махаури, — позвала Вечерская, с искусственным грузинским акцентом.

— Э? — поддержал Анну грузин.

— Махаури, ты опять навалился? — Вечерская привыкла уже, что грузин стесняется выпивать «тягучий» при ней и отходит для этого на балкон.

— Нэ, — с печалью в голосе ответил Иона.

— Иона, послушай, — Вечерская сделала строгое лицо. — Я говорю сейчас совершенно серьезно. Если ты не бросишь «дрянь», мы с тобой расстанемся.

Махаури удивленно посмотрел на Вечерскую. Мысли, которые посетили его на балконе, удивительным образом встретили грузина и в спальне.

— Почему? — спросил Иона.

Вечерская потянулась,

— Потому что ты талант. Потому что тебе обязательно нужно делать свои скульптуры. Потому что тебе нужно пробиваться. Становиться если уж не великим скульптором. То хотя бы известным, богатым и успешным. А ты этого не понимаешь. Ты выкопал себе тоннель реальности и все углубляешься в него… И больше ничего вокруг для тебя нет.

Иона удивился:

— Тоннель реальности?

— Ну да, — ответила Анна. — Каждый копает себе свой тоннель реальности. Просто у кого-то есть возможность переходить из тоннеля в тоннель, жить все-таки разнообразно и понимать, что же там делается в чужих тоннелях. Ты- нет. Ты выкопал себе свой и все, на этом твой мир замкнулся. Ещё чуть-чуть, Махаури, и этот тоннель вовсе обвалится за тобой. Ты выкопал свой тоннель, в котором кроме «дряни», ничего почти нет.

— Это ты в глянце прочитала, Вечерская? Про тоннели реальности? — Махаури не разозлился. У него был его заброшенный город. У него была надежда на Маяк. У него за душой было ещё кое-что, о чем Вечерская даже и заподозрить не могла. Но… «Они знают про нас только то, что мы сообщаем им о себе», вспомнил Махаури чьи-то слова. Так было и в случае с Анной. Она знала об Ионе только то, что он наркоман и неплохой, несостоявшийся, по сути, скульптор. Больше Вечерская не знала, собственно, ничего.

— Глянец не читаю, -ответила девушка.

— Откуда ты тогда знаешь про «тоннели реальности»?

— Ты зря недооцениваешь мои умственные способности, Махаури. И зря думаешь, что торговать- это легко и просто. Положил мешок соли в лодку на одном берегу, продал на другом, но уже дороже- ты же так думаешь, Махаури?

— Приблизительно.

— Так вот не надо. Не надо так думать. Я не буду вдаваться в подробности, но ты просто оставь эту свою мысль, хорошо?

Иона промолчал.

— Но мы говорим сейчас о тебе, — сказала Вечерская. — Если ты не выберешься из «системы». То лет через уже пять забудешь, что вообще умел лепить.

Махаури немного подумал, потом сказал:

— Одевайся, пойдём.

— Куда?

— Пойдём, пойдём. Я тебе кое-что покажу.

Автомобиль Вечерской привез их на место так скоро, что Махаури позавидовал. На электричках путь до своего Заброшенного Города Иона преодолевал раза в два дольше.

— Здесь? — спросила Анна.

— Да, -ответил Иона.- Останови, пожалуйста.

Анна остановила машину на обочине, немного не доезжая до таблички въезда в населенный пункт, название которого сейчас было не разобрать. Они вышли из машины.

Вечерская сняла очки и посмотрела на место, куда прибыла. Это была пустошь. Пустошь заброшенного небольшого города.

— Чернобыльская АЭС? Как там… Поселок Припять? –спросила девушка.

— Чернобыльская АЭС, -ответил Махаури. — Находится сильно в другой стороне. Кажется, в Европе. Кажется, в Украине. Мы же с тобой от Москвы отъехали километров дай бог, если сто.

Иона говорил с трудом, мысли не хотели слушаться и заниматься окружающей реальностью. Грузин сейчас просто выходил из напалмового трипа. И давалось ему это тяжело.

— Пойдём? — спросила Вечерская.

Грузин ничего не ответил, он уже молча пошел по разбитой трассе под вывеской «Хобнинск» буквы которой облезли так, что разобрать их можно было, только если подойти почти вплотную. Анна остановилась под этой едва читаемой открыткой из далекого прошлого и спросила:

— Ты не знаешь, что здесь произошло?

Иона ответил, не оборачиваясь.

— Я думаю то же, что и везде. Сколько ты знаешь сейчас маленьких городков в вашей России?

Вечерская поравнялась с ним и только после этого ответила:

— Я как-то вопрос не изучала… Но помню про пятидесятые, когда было укрупнение городов… Программа «города-спутники» … Исход из мест, где совсем уж нечем было заниматься…

Вечерская помолчала, посмотрела вперед, на городок, навсегда покинутый людьми и добавила:

— Ну, немало, наверно, таких маленьких городов в России, да. И что- везде вот так вот?

Местность, куда они пришли, не баловала разнообразием, но все здесь было для Вечерской ново. Развалившийся асфальт и дома улиц проводили идущих девушку и парня блеском ещё кое-где не выбитых стекол глазниц окон. Блеск был дерзкий и ничего хорошего не сулил. Там, где природа уже смогла победить человека, из домов высовывались деревья и кусты, они тоже смотрели неприветливо на бывших хозяев этих мест- людей. Ощущение того, что пришедших не ждали, что им не рады здесь- было гнетущим.

Они прошли по останкам города где-то с километр, когда девушка остановилась.

— Ого, смотри, — Вечерская смотрела на скульптуры во дворе частного дома. — Наверно очень интересные люди жили. Целый сад скульптур…

Они пошли дальше по улице, свернули на когда-то главную улицу городка. Анна с интересом вертела головой по сторонам и вдруг заметила торчащую из окна каменную руку.

— Постой, — сказала она с интересом. — Пойдём, глянем?

Махаури пожал плечами. Он уже привык подчиняться, привык с самого начала их отношений с Вечерской.

— Ну, пойдём, — ответил Иона.

Скульптуру человека, которого они увидели, когда зашли в дом, можно легко было считать колоссальной. Все пять пролетов этажей, что она занимала, или обвалились сами, или их кто-то обвалил. Но именно от этого размера фигуры и той разрухи, что её окружала, захватывало дух.

Вечерская застыла, глядя на скульптуру.

— Ты случайно не знаешь, кто это? — спросила Вечерская.

— Знаю.

— Ну? — нетерпеливо спросила Вечерская. Девушка стояла в некотором обалдении и разглядывала колосса. — Не понимаю. Как его сюда засунули. Не понимаю. Так кто это?

— Это мертвец, Аня, — сказал грузин. — Памятник.

Вечерская пожала плечами.

Они вышли из здания и пошли по кварталу. Прямо посреди дороги высился торчащий из-под земли шар. Анна обошла его и сказала:

— Гляди-ка. А ведь это, похоже, Земля.

Грузин тоже остановился.

— Глобус Земли. Вот диво, — Вечерская провела пальцем по шару и стало очевидно, что на нем есть рельефы земли и океанов. — Вот это да, — сказала она. –Я уже ничего не понимаю. Полоумный город или те, кто здесь жил- полоумные. Какой-то бред.

Потом они встретили пальцы, огромное количество пальцев, растущих как будто бы трава, Вечерская долго разглядывала их и удивлялась. Затем, они чуть не упали в яму с волками, искусно и очень похоже слепленными- волки щерились шерстью, кто-то из них ждал добычу, кто-то хотел уже расправиться с ней, а кто-то, в нетерпении, даже пытался выбраться из ловушки для людей.

Затем, когда прошли каменных птиц, и когда Махаури объяснил, как птицы держатся почти ни за что не цепляясь в воздухе: «Физика, голая физика и ничего больше, -говорил он. –Ты просто гуманитарий», после этого Вечерская остановилась. Она поняла.

— Это… — Анна поняла ещё раз, и понимание это было удивительным.

— Это все- ты? — Анна просто обалдела от своей догадки и ещё больше обалдела от понимания того, что догадка эта верна, и никак по-другому быть не может. Это мог быть только Махаури, зачем бы иначе он тащил её из Москвы сюда.

Грузин шел, руки в карманах, вертел своей беззаботной грузинской головой по сторонам. И так же беззаботно он ответил Вечерской:

— Ты с ума что ли сошла? Я? На какие деньги? Когда?

— Погоди, — сказала Анна. — Я не могу идти. Что-то попало в туфлю.

Врать у Вечерской получалось легко и непринужденно. Бизнес есть бизнес, там очень быстро или учишься этому, или выбываешь из колоды в отбой.

Девушка подошла к лавке и,в каком-то одеревенении, остановилась около неё, не присев. Все то, что сейчас свалилось на Анну, было каким-то немыслемым, непонятным. В том, что эти скульптуры, во всем городе- дело рук Махаури, она не сомневалась. Но как? Зачем? Для кого? На какие деньги?

У этого скульптора была мечта. Это называлось мечта, никак по-другому. И Анна понимала сейчас, что очень завидует ему, этому двадцатичетырёхлетнему мальчишке, в котором столько всего оказалось.

Который сейчас обрушил на неё тонны своих скульптур.

Махаури присел на скамейку.

— Ну что, пойдём дальше? -спросил он.

— Нэ. Сейчас нэ. У нас обязательно будет ещё на это время. Но сейчас с меня хватит того, что я уже видела. И это…

Анне было отчего то сложно всегда говорить вещи, которых она не осознавала логикой. Поэтому сейчас она замолчала, подбирая слова. Иона ей не мешал. Наконец девушка сказала:

— Спасибо… Но я все же хочу понять, что это? И как?

— Я могу объясню тебе, Анна, — просто сказал грузин. — Чуть позже. Возьмем немножечко «напалма» … И объясню.

Анна сейчас была настолько потеряна от увиденного, что согласилась легко.

— Да… Конечно.

— Ну тогда едем обратно, Аня? — спросил воодушевленный Махаури.

— Подожди, — сказала Вечерская. Она была раздосадована, что так легко поддалась.

— Пойдем тогда в тень, — сказал Махаури. — Есть тут одно дивное место.

Потом, когда они сидели у заболоченного паркового пруда у выхода из города и курили в молчании, Махаури внезапно сказал:

— Что Вечерская, любишь меня после этого всего?

Анна удивилась:

— Дерзкий какой. С чего вдруг?

— Любишь, — протянул грузин. — А не любишь, значит, полюбишь ещё.

Девушка действительно не понимала, в чем дело. Она пожала плечами.

— Вряд ли… Я конечно очень под впечатлением… Но полюбить…

— Все, кому показывал этот город- рано или поздно влюблялись в меня, — самоуверенно, глядя не на Анну, а на свой город, сказал Махаури. — Показывал, правда, немногим, но…

— Скольким? –с улыбкой спросила Вечерская.

— Троим.

— А. Ну ты бы ещё одному кому-то показал. И потом такие выводы делал. Далеко идущие, — Анна умела быть колкой.

— Пошутил, — коротко сказал грузин. Хотя вовсе и не шутил.

— Я уж поняла, что пошутил, — глядя ему в глаза, сказала Анна. — Но есть вещи, которых я не понимаю совсем. Зачем это все? Этот твой заброшенный город, эти твои скульптуры. Красиво, но столько труда и прочего. Ты же жизнь свою на это тратишь, целиком.

— Ээээ… — с грузинскими интонациями протянул Махаури. — Вот оно. Ты не понимаешь.

— Так объясни? — попросила девушка.

Иона немного помолчал, затем ответил:

— Это Маяк. Мой Маяк. И когда-то он будет достроен. Вот тогда… — тут я сделал паузу. — Тогда меня снова найдёт Канадская Береговая Охрана.

— Кто найдёт? Какая охрана, Махаури, у тебя температуры нет?

— Канадская береговая охрана, — повторил я. –Если хочешь, я многое тебе могу рассказать… Ну что, мы едем?

Вечерская ещё раз оглянулась на городок, о тайне которого знало, похоже только четыре человека в мире. Аккуратно затушила сигарету и кинула её в урну.

— Поехали.

Евгений Павлович Протасов сидел в том самом кабинете, в котором начиналась его карьера управляющего отделом Канадской Береговой Охраны по Москве и Московской области.

«Просто Женя» имел теперь совсем другую внешность, которую он выбирал себе сам, другой паспорт, другой чип считки, другое жильё, других друзей и, безусловно, совершенно иные виды на свою жизнь.

Единственное, что осталось от прежнего Протасова — это его дактилоскопический узор рук и ног. Но ни одному человеку на земле не интересен был узор ладоней рук Евгения Павловича. Во всяком случае- пока.

Сейчас Протасов звонил. Звонил уже минут двадцать.

Линия Леонида Антонова наконец, освободилась, о чем негромко сообщил телефон.

Через несколько секунд в комнате появилась голограмма Антонова. Леонид был в строгом костюме и даже шляпе, он шел по улице, над ним шел дождь.

— Доброго здоровья, Леонид Юрич, — поздоровался Евгений.

— Не нужно делать из меня старика, Женя, -, фамилию с отчеством Протасову оставили прежними для удобства. — Называй меня или Леонидом, или Лёней, как тебе удобнее.

— Хорошо, Леонид, -сказал Протасов. — У меня, собственно, готов отчет по Махаури, вам сейчас, я вижу, не совсем удобно…

— Нормально, мне тут как раз квартал пройти нужно. Ничем больше не занят. И тебе, кстати, тоже советую пешком ходить, управляющий. Очень для здоровья полезно.

— Я учту, — ответил Протасов. — Итак, очень коротко, как вы просили.

— Да.

— Среди новых контактов Ионы Махаури следует отметить некую Анну Вечерскую. Прослушка или визуализация в этом новом жилище невозможны, я сейчас вам зачитаю то, что удалось выяснить по Вечерской, вы все поймёте сами.

Протасов открыл профайл и начал читать.

— Вечерская, Анна Яковлевна, год рождения 2075. Тридцать шесть лет. Класс Благородных…

— Ого, — не сдержался Антонов.

— Да-да, — поддержал Протасов. — Сам удивился. Класс Благородных, образование- Факультет Международных отношений МГУ, род деятельности- учредитель и специалист по ВЭД ООО «Häfele.

«. ООО «Häfele» занимается импортом мебельной крепежной продукции из Германии. Годовой оборот- 14 миллионов долларов. Родители эмигрировали в Аргентину пять лет назад. Разведена, в браке была два года. Детей нет.

Управляющий включил посреди комнаты голограмму Вечерской.

— Вот, собственно, — Протасов откорректировал положение фигуры так, чтобы Леонидову было хорошо видно. — Хобби- изучает историю, особое увлечение –история культуры. Сексуальная жизнь насыщенная –мальчики по вызову, предпочитает стерильных. Из талантов- быстродействие- 88, творческий потенциал- 73, однако находится законсервирован и никак не используется, авторитарность- 91, дипломатичность- 93. Неприязнь: звуки. От некоторых звуков- рвущийся пенопласт, металла по стеклу, металлом о металл- может приходить даже в бешенство.

— Очень любопытно, -сказал Леонидов. –Как произошло знакомство с Махаури?

— В кафе. Она приняла его за… гм.. за проститутку.

— Ясно. Что она теперь хочет от нашего грузина?

— Вот это очень любопытно. Со стороны Вечерской на прошлой неделе были предприняты запросы по поводу этого молодого человека. Её интересовало всё: состояние организма на данный момент, перенесенные болезни, группа крови, резус, генотип, даже был запрос о причинах смерти близких родственников и запрос о тех же родственниках в наркологию и псих диспансер.

— Ага, — что-то понял Антонов. Вечный уже пришел туда, куда ему было нужно и теперь стоял в холле здания.

— И я подумал точно также, Леонид Юрич, — сказал Протасов на это «ага» –Я тоже подумал о том, что Вечерская хочет ребенка от Махаури. Но есть один нюанс. Иона стерилизовался на полгода. И у Вечерской не может не быть этой информации.

— Да…, — сказал Антонов. — А ещё у Вечерской не может не быть информации о том, что Махаури наркоман. А ещё раз назовешь меня Леонид Юрич- дезавуирую. И не шучу совсем.

— Извините, больше не повторится.

— Но Благородные планируют такие вещи заранее, Женя. Очень заранее.

— Я прошу прощения, — сказал Протасов. — А почему не банк спермы? Ведь это, кажется, очень логичным, гораздо более логичным, чем…

Протасов запнулся.

— Много причин, Женя, — сказал Антонов. — Самая важная такая, что Благородные верят, что, если ребенок зачат в естественных условиях… Такой ребенок будет обладать способностью любить. Для ребенка, зачатого через банк спермы, такая возможность будет закрыта навсегда. Если ты понимаешь, о чем я.

— Догадываюсь, — управляющий, кажется, обиделся.

— Прости, — Антонов увидел обиду Протасова.

— Да что вы, — Евгений Павлович мгновенно оттаял. — А вы как думаете, Леня?

— Я думаю точно также, Женя. Информация интересная, спасибо. Мне нужно идти. У тебя всё?

— Да. Мне кажется, что у меня все, — ответил Протасов.

Точки, где покупали наркотики Благородные, в основном располагались под крышами разного рода турагентств. Один раз, только один раз какой-то креативный дилер открыл такое агентство и сыпал достаточно прозрачной рекламой о том, что мы де «подарим вам новый мир», «погрузись в неизведанное», «сны становятся явью» и покатилось, понеслось. Благородных в таких агентствах знали в лицо, и Махаури бы там никто ничего не продал. Да ему это было и ненужно — цена на «напалм» в таких местах была вдвое выше.

Иона смотрел на богатство здания оператора «КезТур» и размышлял, отправляет ли вообще оператор каких-то туристов по странам Ближнего Востока и Средней Азии, как значилось на огромном экране, который заменял агентству фасадную стену. Наверное, все-таки отправлял. Не могло же предприятие официально быть насквозь убыточным.

Вечерская, наконец, появилась в дверях агентства. Она болтала по своему обыкновению в телефон, так же болтая, села в машину. По немецкому языку, на котором велся разговор, Махаури понял, что «болтает» не совсем подходящее здесь слово.

Наконец девушка закончила, посмотрела серьёзно на Иону и отдала пакет. Махаури принял его, заглянул, почитал этикетку на упаковке и сказал «гуд». Анна завела машину.

— Слушай, а зачем ты вообще употребляешь эту дрянь? — спросила Вечерская, когда они тронулись.

Тут Махаури не сдержался, полез в пакет, достал, открыл и почти одним с этим движением отпил. Потом закрутил крышкой гламурную одноразовую фляжечку — для касты Благородных дилеры запаковывали продукт нарядно, согласно расценкам. Ещё потом грузин неторопливо проглотил и только после этого ответил:

— Ничего нового я тебе не скажу, Вечерская, — тут грузин заметил всю прелесть упаковки, уставился на неё и покачал неодобрительно головой.

Машина вывернула на дорогу, которая вела в Черемушки.

— Ну, скажи хотя бы что-нибудь старое, — попросила Аня.

— Старого… Обычный бег от реальности, — Иона поднял взгляд на Вечерскую. — Скажи, ты видела мои скульптуры?

— Видела.

— Понравились они тебе?

— Да. Но ты же пойми, Махаури, для того, чтобы ценить такие вещи…

— …нужно чтобы человек не отдохнуть от лямки пришел, которую он тянет всю жизнь, — подхватил Махаури. -Не развлечься и не развеяться. А вникнуть пришел. Понять художника. Понять, а потом уже решать, принимать его или нет. Правильно?

— Почти. Кто это тебе говорил?

Иона открутил крышку и снова хлебнул.

— Это мне все говорили. Все те, к кому я приходил со своими эскизами. Ну ладно, — согласился сам с собой грузин. — Почти все. Почти. А потом добавляли, что если я смогу выставляться на этих выставках… Куда ходят оценить искусство, например, Благородные… То произойдет это лет через двадцать. В самом лучшем случае. Через двадцать.

— И ты решил эти двадцать лет… ммм… строить…

— …возводить, — беспечно поправил Махаури.

— …возводить свой город скульптур? А где ты берешь деньги на материалы, там же какое-то колоссальное количество материалов, Махаури?

— Уот! — сказал с акцентом грузин и поднял палец вверх.

— Что «вот»? — они уже приехали, и Анна притормозила около башни- 334 БИС, где жил Иона.

Махаури открыл дверцу машины вышел и сказал:

— Уот эта и будет тема нашей следующей встречи! -он уже совсем собрался красивым плавным жестом закрыть за собой дверь автомобиля, но девушка не дала двери закрыться.

— Это произойдёт тогда, когда у тебя опять не будет хватать денег на твоё это…, — Вечерская запнулась, подбирая слово.

— Правильно. На моё это лекарство, — Махаури сейчас был легче воздуха.

— Иона, сядь, пожалуйста, в машину, — попросила девушка.

Грузин пожал плечами, снова сел на свое место и сказал:

— Напалм вернуть?

— Нет, ничего не нужно возвращать. У меня есть к тебе предложение. Достаточно серьёзное.

— Да? — удивился Махаури. — Внезапно.

— Ты говорил, что если месяц не пить «напалм», то потом «напалм» отторгнет тебя, мозг не будет получать кайфов от него.

— Говорил, — великодушно согласился Иона.

— Смотри. Вот что я предлагаю. Мы сейчас едем ко мне. И ты живешь там месяц. Но без него, — Вечерская указала на флягу и продолжила. — Вот этот- последний.

Махаури улыбнулся Вечерской.

— Я за вещами только зайду?

— Махаури, я совершенно серьёзно. Захочешь, рассказывай свои секреты города скульптур, про маяки рассказывай, про конвой этот рассказывай или не рассказывай…

— …береговую охрану…

— Да все равно! Мне не нужны твои тайны!

— А что нужно? — спросил грузин.

Аня посмотрела на Иону взглядом, которого грузин не понял.

— У меня свои резоны, -сказала девушка.

— Да? А я правда собирался за вещами, -ответил Махаури. — Хорошее предложение. В котором я, собственно, ничего не теряю. Десять… Нет четырнадцать минут максимум, Анна. Засекай.

— А я засеку, — ответила Вечерская. — И за каждую минуту просрочки ты будешь выливать по 50 грамм вот этого, — Аня кивнула на флягу, — прямо на землю.

— Ух ты, — Иона вылетел из машины и торопливо зашагал в башню- 334бис.

Иона Махаури и Абдул Рауф Мансур Максуди сидели в кафе, куда часто забегал перекусить следователь. Иногда он приглашал и Иону, особенно если знал, что денег на еду у того сейчас не было. Сегодня за обед платил Махаури.

— А я с девочкой одной познакомился, — сказал Иона.

— Поздравляю, — Максудов доел свой суп и отставил тарелку в сторону.

— Красивая девочка, — продолжил Махаури, — должен тебе сказать. Из Благородных.

— Да что ты, — сказал следователь. — Настоящая Аристо?

— Ага. Случайно вышло, — Иона придвинул к себе десерт- на десерт он заказал себе мороженное в шоколадной крошке. Ел Махаури всегда много быстрее своего друга. Может быть потому, что почти всегда был много голоднее.

— У моего бога ничего не бывает случайно, — сказал Максуди. — У твоего, я думаю, тоже. Махаури, я никогда у тебя не спрашивала ты из какого класса?

— Созидатели, — не без гордости ответил грузин.

— Ого, — Мансур был искренне удивлен и, кажется, обрадован. — И все, с подтверждением, через комиссию, или только по образованию?

— С подтверждением, с подтверждением, — ответил грузин. — В чипе все забито, можешь считать, у тебя же явно машинка есть.

— Ну что ты, в самом деле. Я же не полицейский тебе… Так что за девочка? Ровесница?

— Нет. Выглядит, как ровесница. Но на самом деле вполне может оказаться, что и тридцать.

— Ну смотри… Не обожгись… Она Благородная по рождению или купила? — спросил Максуди.

— Ну, разве про такие вещи спрашивают, — ответил Махаури.

— Да ладно тебе… — сказал следователь. — Если мы сейчас на проспект выйдем, я тебе тут же в толпе Благородного по рождению отличу.

Иона взял небольшую паузу перед ответом. Потом сказал:

— Тогда по рождению, — наконец сказал он.

— И что, — Максуди отодвинул от себя пустую тарелку. Ко второму он переходить не спешил.- Это любовь?

Махаури счищал мороженное ложкой в вазочке, на мгновение он замер. Потом продолжил своё нехитрое занятие.

— Я не знаю ничего про эту вашу любовь. С Вечерской мне хорошо. Это совершенно точно. Легко. Как мне давно не было легко. А любовь, — Иона пожал плечами.- Что такое любовь, Мансур?

— Любовь- это, прежде всего, радость, — ответил следователь.

— Ну… Удовольствие её видеть, быть с ней. С этим всё в порядке, — сказал грузин.- Можешь считать, что любовь.

— Удовольствие, Иона, — Максуди так и не приступил ко второму.- Это от слова уд. Член. Радость- это сильно другое. Не путай.

Абдул Рауф подвинул к себе тарелку с лобио и стал неторопливо его помешивать.

— У неё сейчас живу, — Ионе отчего-то стало неловко. Он захотел побыстрее проехать этот плакат со словом «любовь», грузин мало что понимал в любви. Быть может, в этом был виноват «напалм». А может быть, дело было в том, что Махаури просто боялся этого слова, слишком оно ему казалось избыточным для отношений с Вечерской.

Мансур Абдул размешивал лобио и думал о чем-то своём. Наконец он обратил внимание на слова собеседника:

— Где живешь, прости?

— У неё.

— Из разорившихся Благородных что ли?

— Нет, лофт метров на шестьдесят-семьдесят.

Максуди принялся, наконец, есть.

— Какая увлекательная история, — сказал он. — И чем ты за такую милость расплачиваешься?

— Тем, что завязал с напалмом, — ответил Иона.

— Оооооо… — сказал следователь. — Забавный зверек, стало быть. Девочке скучно. Теперь можно понять. Тебя уже крутило при ней узлом, ходил ли ты по вертикальной стене, прокусывал ли свой язык?

— Я ещё только три дня, как чистый, — улыбнулся Махаури. — Все впереди. Кстати, давай я тебе позвоню, я номер поменял, запишешь.

— А зачем менял-т? — спросил Максуди.

— Чтобы старые корабельные друзья не доставали, -Махаури набрал номер, Мансур поднял трубку.

— Так ты думаешь, она так развлекается? — спросил в телефон Иона.

— Ну, при чем здесь я, — Максуди тоже ответил в трубку. — Тут важно, что думаешь ты.

Грузин сбросил звонок. Абдул Рауф записал его новый номер. Иона подумал немного и сказал:

— Я думаю, что она в меня влюбилась. Я показывал ей заброшенный город.

— А. Помню, как же. Каждый, кто увидит- обязательно тебя полюбит.

— Да. Ты же влюбился.

— Без оглядки.

— Ну вот видишь, значит, сходится все.

— Значит, сходится, — сказал следователь.

Махаури ковырял своё мороженое. Оно было каким-то странным на вкус, кажется, его замораживали уже несколько раз.

— Ну поздравляю ещё раз, — сказал Мансур, — Спасибо за обед, кстати.

— Пожалуйста, — было видно, что Махаури мнётся и хочет что-то сказать. Наконец, он видимо решился.

— Максуди… Есть к тебе просьба.

Следователь внимательно посмотрел на Иону. Следователи, как правило, не любят никаких просьб.

— Уже? –сказал Мансур. — От неё?

— Ну при чем здесь она… Свои вопросы она решает сама. От меня…

Махаури все как-то мялся и не мог решиться. Полгода, проведенные в тюрьме, шевелили ещё волосы на его голове. Но точно также шевелились надежда и страстное желание обрести всё то, что было его по праву рождения.

— Ну, излагай, — сказал Абдул Рауф.

— Мне нужно, чтобы ты заглянул в дело Весниной. Ты… Ты помнишь, о ком я говорю?

Мансур медленно кивнул.

— Да… Той самой Даши Весниной. Мне нужен текст её посмертной записки. Если он там есть.

Максуди молчал.

— Тебе было мало? — спросил, наконец, Мансур Абдул Рауф. Следователь по особо важным делам прокуратуры города Москва.

Иона, не мигая, посмотрел в его глаза.

— Мне было достаточно.

В воздухе стала расти и шириться пауза. Она словно пузырь раздулась, отделяя Махаури от Максуда, но в один момент взяла и лопнула.

— Вопрос, безусловно, решаемый, — сказал Абдул Рауф. — Я, конечно, не знаю уровня секретности этого дела. Но там же чуть не сто лет прошло, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — сказал Иона.

— В бумаге, наверное, и нет того дела уже, в электричестве все. В общем, я попробую. Если она была, эта записка, я тебе её найду. Но, Иона…

Максуди редко называл грузина по имени.

— Иона… — повторил следователь. — Ты уверен, что все хорошо обдумал? Они же тебя растопчут… От тебя ровно ничего не останется. Ты понимаешь?

— Понимаю, Мансур Абдул. Я все решил для себя. Теперь, когда я свободен от «напалма», мне нужно заполнять чем-то свою жизнь.

Максуди посмотрел на меня со смесью насмешки и удивления.

— Ну да. Уже три дня же свободен.

— Почти четыре, -сказал Махаури и улыбнулся ещё раз. — Я все знаю. Все, что будет впереди. Я читал обо всем этом, Максуди, читал, знакомился. Я сильный. Я справлюсь. Так я могу на тебя рассчитывать?

— Знаешь… — сказал Мансур неспешно. Он подбирал каждое слово для того, чтобы была понятна его мысль. — Не так давно я понял, что в сорок я уже не умею сильно «хотеть» … В сорок я умею сильно чего-нибудь «не хотеть». Не хотеть проблем со здоровьем, чтобы меня выкинули с работы, не хотеть проблем с женой. Я разучился уже страстно. Бешено «хотеть».

Грузин молча смотрел на Максуди.

— И я очень рад, что тебе сейчас двадцать.

— Двадцать четыре, — поправил скульптор своего друга.

— Двадцать четыре. Так вот, я рад, что в свои двадцать четыре. Умеешь хотеть, как умел тогда хотеть я, — наконец закончил он, и Махаури понял. Что рассчитывать на Мансура Максуди Абдула Рауфа можно.

В просторный и светлый, с высокими потолками кабинет Мансура Абдул Рауфа вошел следователь Сергей Валулин. Мансур недолюбливал Валулина. Было в нём что-то хапужливое, что-то, не внушающее доверия. Такие как Сергей при определенном везении шли высоко и далеко. Без везения же достаточно быстро пополняли состав в «красных», ментовских зонах.

— Абдул Рауф, — сказал Валулин. — Там у меня профессор сидит. Просит программу защиты свидетелей.

— А с чем пришел? — спросил Мансур.

— Да бред какой-то. Города какие –то подземные. Секретные. Коллегу, говорит, убили из-за этого. Может его в дурку на обследование направить?

«Конечно, — подумал Максуди. — Если речь не идёт о рейдерском захвате нефтянки или дележе участков в ближнем Подмосковье- бред и есть. Самый что ни на есть чистый бред, да Сергей, все верно».

— Пригласите, — сказал Мансур Максуди.

— Слушаюсь, — в голосе Валулина слышалось облегчение.

Алексей Андреевич Пак вошел, снял шляпу и поздоровался,

— Присаживайтесь, — указал Мансур Максуди на стул. — Слушаю вас.

Слушать пришлось не очень долго. «Профессор» представился как Алексей Андреевич Пак- инженер высшей, седьмой категории. Да, Пак одновременно с этим также профессор геодезии, но это вовсе не так важно.

Важно другое.

Важно то, что некая организация строит в средней полосе России, а точнее, в Забайкалье подземный город вместимостью не менее 30 тысяч человек.

Важно то, что делается это тайно, представляется как симулятор, модель.

Важно, что проект этот уже в самом разгаре и завершен будет едва ли не через месяц.

Для кого, для чего, с какой целью понадобилось прятать под землю 30 тысяч человек, профессор информации не имел. Но считал важным сообщить об этом, потому что из-за этой секретной информации уже убили коллегу профессора- некоего Крамского. И теперь бандиты из организации, которая разрабатывает проект, приставили соглядатая, который рано или поздно поймёт, что профессор обладает той же опасной информацией.

— Вы говорите, что знаете, где строят, этот подземный город? — сказал Максуди. Пак не вызвал в нём отторжения. Не возникло у Мансура и ощущения того, что он говорит с сумасшедшим.

— Да, — кореец потел в этот не самый жаркий день. Он достал платочек и утер лоб. — Можно на секундочку ваш компьютер?

— Конечно, — Максуди повернул экран к профессору.

Алексей Андреевич проворно набрал нужную информацию, открыл карту России и обвел в круг участок территории на стыке Якутской и Иркутской областей.

— Вот здесь. И больше этот подземный город быть не может нигде.

— Почему? — спросил Максуди.

— Очень просто, — профессор развернул экран обратно к следователю по особо важным делам. — Я сейчас объясню…

Профессор запнулся, как будто подбирая слова, потом продолжил:

— Понимаете, есть такой минерал- чароит. Этот минерал встречается только в двух местах на земле. В недоступных предгорьях Чили и вот тут, — профессор кивнул головой в сторону экрана ноут бука.

Следователь ничего не ответил. Профессор вдруг улыбнулся.

— Был такой любопытный случай даже… В минералогическом музее Лувра.

— Так, — подбодрил Максуди профессора.

— Ну, у них есть якобы полная коллекция минералов Земли. И вот когда наше месторождение открыли- открыл его, кстати, профессор Рогов. Так вот этот самый профессор Рогов пришел к ним в музей и достал пластинку чароита и попросил определить, что это за минерал.

— Очень интересно, — сказал Мансур Максуди. — Не определили?

— Нет, — улыбнулся профессор. — Положил их на лопатки, так сказать. Уж как они его уговаривали продать образец- нет. Не продал.

— Да уж… Стальные люди раньше были, — сказал Мансур Максуди.

— Раньше? — переспросил Пак.

— Ну да. Неужели вы не продали бы? — спросил Максуди.

Алексей Андреевич распрямил спину в своём кресле и, глядя в глаза следователю, ответил:

— Нет. Я бы тоже не продал.

— Хорошо, хорошо… — Максуди постучал по столу карандашом. Нет, не требовалось профессору никакого обследования.

— И понимаете какая штука –то, — вновь заговорил Пак. — Это и было первым шагом к тому, что я определил, что мы делаем не модель… То есть не просто на компьютерах играемся… Избыточность данных. В том числе об этом редком минерале- чароите… Столько данных, сколько нам предоставили- их просто столько не нужно было для модели. Хватило бы трёх четырех пород, приблизительного движения подземных вод… А нам предоставили целое глобальное исследование, понимаете?

Профессор с надеждой на понимание посмотрел на Абдула Рауфа.

— Понимаю, — ответил Мансур, хотя суть ухватил лишь очень поверхностно. — Всё понимаю, но программу защиты свидетелей предоставить вот так вот, с лёту, не могу. Прошу меня простить. Нужна хотя бы какая-то проверка фактов… Уточнение данных. Это не может быть так быстро. Я рассчитываю на ваше понимание.

Алексей Андреевич сильно побледнел.

— Только одно то, что я к вам пришел…, — сказал, подбирая слова, профессор. — В общем, меня убьют гораздо раньше, чем вы сможете уточнить какие-то факты… Сегодня. Меня убьют сегодня. Самое позднее- завтра. Сердечный приступ. Автомобильная авария. Несчастный случай. Да что угодно…

Мансур Максуди Абдул протяжно посмотрел на профессора. Он снова побарабанил карандашом по столу.

— Я имею право задержать вас в камере до выяснения сроком на 48 часов.

Профессор посмотрел в ответ на Максуда. Кажется, Пак понял, о чем тот говорил. Но пока такая программа защиты свидетелей ему не очень импонировала.

— Камера будет одиночной, добавил следователь. — Рацион- тот, к которому вы привыкли. Я прослежу. Три прогулки в общем дворе в сутки. Если вы так боитесь за свою жизнь… В общем, больше мне предложить вам нечего. За эти двое суток я смогу что-то проверить. И, возможно, предоставить вам программу защиты свидетелей.

Профессор геологии, инженер высшей, седьмой категории Алексей Андреевич Пак аккуратно облизнул свои старческие, пересохшие губы.

Когда Вечерская вошла в комнату, Махаури лежал на кровати на боку, в позиции «руки по швам». Глаза его были закрыты, колени он зачем –то подогнул.

— Привет, — сказала Анна.

Иона ничего не ответил. Через паузу он произнес:

— Плохо мне, ангелы. Яду своего хочу.

— А я хочу реку Ганга выпить, — сказала Вечерская, снимая туфли. Она бросила ключи на столик и достала свой планшет из сумки.

— На кой тебе реку Ганга выпивать? — заинтересовался, не открывая глаз, Махаури. — Она засранная и в ней трупов больше, чем на Северном кладбище Москвы.

— Ну, про меня хотя бы в новостях напишут. Если я это сделаю. А от твоего «напалма» польза такая же, если реку Ганга выпить. Только даже пиару никакого не будет.

— Хочу, — обреченно сказал Иона.

— Махаури, не стони. Обязательства дороже денег. Ты, когда переезжал ко мне знал…

Иона снова был с закрытыми глазами.

— Знал, знал, — сказал он. И тихо продолжил. — Ты думаешь я за лофт твой «напалм» бросал… За эти шестьдесят метров… Шестьдесят… А жил я на пяти с половиной, да. Богатство, да… Свой туалет. И не нужно бегать по коридору взад и вперед оттого, что туалет в коридоре занят. И перед тобой ещё кто-то ждёт в очереди и, если даже и захочешь поссать со своего 41го этажа нужно разбить окно, потому что открывается только форточка, что вверху. А если не удержишься и поссышь прямо в коридоре, тебе сделают это же в кровать твои соседи. Трое будут держать, а еще пятеро ссать, такая вот традиция. Но нет… Не оттого я решил бросить «напалм», хотя и сложилось удачно. Ты просто никогда не переживала этого, Вечерская.

— Чего это я не переживала? — спросила Анна. Стоны Махаури её взволновали не сильно, Благородная больше была заинтересована в своей деловой переписке, которую она открыла.

— Ты никогда не переживала момента. — Махаури перешел на какую-то театральную, шепчущую манеру общения. — Когда тебя подводит то, что ты с младенчества привык считать незыблемым. Твой слух, например. Скажи, Вечерская, это очень страшно, когда предают те, кого ты знал лучше всего? Те, с которыми знаком с рождения?

— Ну… — Анна неизвестно отчего немного поколебалась. –Да. Страшно.

— Вот. А меня предали именно они. Те, которым я верил так, как я не верил вообще никому. Мой слух, мои уши.

Иона немного помолчал и перешел с шепота на голос. Глаз он пока так и не открывал.

— Сейчас, сейчас уже мне не кажется это таким страшным. Может быть, сейчас мне кажется это и вовсе забавным… Кажется… Сейчас… Но, если хорошенько вспомнить, если повспоминать, как мозг принимается паниковать, когда у него одни сплошные нестыковки происходят, когда звук, есть- а того, кто производит звук, в комнате нету. Паника, ужас и тревога, вот что в нём происходит, в мозге. Если разобраться, нужно было бы попробовать подвести мозг за ручку, заставить посмотреть, понюхать- что же это такое неведомое? Занятное? Незнакомое? Познакомить, понимаешь? Но какое там… Мозг боится так, что у него вот-вот сейчас вывернутся лопатки, сейчас бедро выйдет из сустава от происходящего… Нет, не из-за богатства твоего я решил бросить напалм, Анна. А чтобы не рехнуться.

Махаури раскрыл глаза, схватил девушку за руку и театральным шепотом, шепотом расширенных глаз и искаженного лица, сказал:

— Из-за страха!

Глядя в эти глаза Ионы, Анна немного испугалась сама, мягко отцепила от себя руку грузина и решила убавить обороты:

— Ну совпало- и хорошо. Чего ты бесишься-то, Махаури?

Иона тут же откинулся обратно на кровать, на вопрос Вечерской отвечать он не стал.

— Понимаешь Аня, может быть это даже такой шанс. Шанс на то, чтобы отделить, отлепить от себя мозг. Быть не тем, кто ложится под мозг, под его желания, хотения и мечтания. А тем, кто мозгом этим управляет. Кто-то из тех, кто писал бумажные книги, сказал про лошадь и наездника- очень правильно сказал. Пока что мы, наездники, носим наших лошадей на себе. Мозг помыкает нами. И вот если ты сумеешь ему однажды рявкнуть: «Стоять! Этого бояться не надо! Этого нет, не существует, это говорю тебе я, тот, кто теперь над тобой, и потому я приказываю тебе, стоять!» — то и шанс этот реализован, понимаешь?

— Ну… — неопределенно сказала Анна. — Наверное, понимаю.

— Только я вот этот шанс не реализовал, — Махаури открыл глаза и глядел теперь в потолок.

— Я всё время боюсь. Не я, а мы вместе с мозгом боимся. С био-комп-ютером, — по слогам сказал Иона. — И отлепиться я от него не могу.

— Может быть отлепиться- это и есть шизофрения, а, Махаури? — Вечерская снова занялась своими письмами в ноутбуке.

Грузин также отсутствующе смотрел в потолок.

— Эй, Махаури, — повторила девушка и даже отвлеклась на грузина. — Я говорю, может быть, это шизофрения просто, когда мозг от сознания отлеплен?

Иона посмотрел на Анну. Он был весь в своих воспоминаниях.

— Ну разве я врач, Вечерская? — ответил Махаури. — Хотя я не думаю, что они… ну шизофреники эти твои, я не думаю, что они сами там сознательно что-то разлепляли. У них по-другому. У них вот глыба сознания была, а потом взяла и треснула пополам. Сама, понимаешь? Без их участия. Или рассыпалась, но тоже сама собой. И получилось из одной личности две… или там- несколько.

Грузин задумался над своими словами. Потом мысли его снова ушли в воспоминания:

— Представь себе сорок первый этаж… мой, стало быть… этаж. И стена, за которой я точно знаю- ничего нет. Закончился дом, всё- внешняя стена… Представила? И вот тебе… мне, то есть… с той стороны стены, оттуда, где нет соседей, начинают стучать. Настойчиво так стучать. Упорно так стучать. Твердо, с намерениями. Ночью.

— Ну, пусть стучат, -теперь Анна смотрела на Махаури. — Включи наушники. Сделай в них громче музыку. Или аудиокнигу какую. Я знаю, ты любишь. Пусть стучат. Это же ничто, нет там никого… Кстати, а чем они стучат?

— Ты, по-моему, ничего не понимаешь. Стучат они только в моей голове. Мозг рождает на одном участке звук, а на другом считает этот звук стуком за стеной. Это очень сложно понять?

— Махаури, мне сложно понять, что в этом такого уж страшного? Ну стучат, ну звуки ты слышишь, которых нет. Чукчи, вон, грибы едят, чтоб в такой мир погрузиться, у тебя случайно выходит…

— А в этом все и дело, Анечка, — Иона так назвал Вечерскую, кажется, впервые. — В этом все и дело. Если бы я ел грибы и ожидал прихода- тогда всё солидно, чинно и по делу. А когда это все непрошено… Когда это вдруг, и ты просто понимаешь, что это всё творится с тобой бесконтрольно, что разлаживается, расшатывается работа мозга… Это совсем другое.

— Ну, — смешалась Анна, — ну, может быть…

— Да не может быть, а совершенно точно! — сказал Махаури. — Страх, тебя окатывает огромный вал страха перед вопросом- а дальше то что? Что дальше? Сегодня я слышу стук за стеной. А завтра они ввалятся уже ко мне в капсюль? А если ещё чуть-чуть дальше? Я возьму нож и стану гоняться за ними по этажам? Такая вот освещается перспектива, Анечка…

— Что это я вдруг тебе сегодня Анечка? — вроде бы возмутилась Вечерская.

— Того, что это же тебе, как ребенку, нужно объяснять, — сказал Иона. — Того, что ты ничего про это не знаешь. Совсем.

— Да. Не знаю, — ответила девушка. –А что наушники, почему не включить аудиокнигу, скажем?

— Наушники… — ответил Махаури. — Аудиокниги. Нету спасения, Аня. Голос диктора в такие моменты превращается… Превращается в голос демона, беса. Он рычит и кидается на тебя в каждом слове и столько ненависти у него в каждом предложении, что сбрасываешь ты эти наушники к чертовой матери и хочешь одного — растоптать их. Ты дуреешь просто, и голова у тебя физически кружится от его ненависти. То есть если дать это послушать тебе- ты ничего не заметишь вовсе. Это только моё восприятие. Но оно вот такое!

Вечерская не знала, что сейчас сказать.

— А самое главное, — закончил Иона.- А самое главное- ты каждый день, когда не под «дрянью» прислушиваешься и уже не веришь ни в одному отдаленному звуку. Звуку, источник которого ты не видишь. И все время вздрагиваешь… И все время прислушиваешься…

— Ну так давай я сбегаю за «напалмом», — сказала Вечерская.

Грузин отвернулся к стене и ничего не ответил.

Аня удивилась сама себе- но почувствовала нечто вроде сожаления о произнесенных словах.

Имя компьютера «Иона Махаури». Папка «Материалы». Файл «Маргарита Стецкая». Выдержка.

Маргарита Стецкая- дочь Александра Николаевича Стецкого. Дата смерти неизвестна.

Утром в субботу семнадцатого октября 2087 года в дом Гедевана Махаури постучалась старуха. Старуху звали Маргарита, в Грузию она приехала из Республики Беларусь и жила в Тбилиси уже три недели. Дверь старухе открыл мальчик пяти лет, которого звали Иона. Старуха подобрала юбку и присела на корточки напротив мальчика. Она посмотрела на него, и через морщины лица старухи на землю упало несколько слёз.

— Может быть… — голос старухи чуть подергивался, как -будто в горле у неё стоял какой-то ком и мешал говорить. Маргарита сглотнула этот ком и продолжила. — Может быть, ты узнаёшь меня, Иона?

Мальчик внимательно посмотрел на ненормальную, потом громко позвал отца. Гедеван вышел, почтительно поздоровался с женщиной, та неспешно поднялась и в ответ поздоровалась с Гедеваном. Хозяин дома спросил, чем обязаны раннему визиту. Маргарита ответила, что у неё есть письма, которые ей писал этот мальчик.

Иона посмотрел на отца снизу-вверх и отрицательно покачал головой. Затем мальчик по-грузински сказал, что никаких писем он никому никогда ещё не писал.

Тогда женщина сказала, что все может объяснить. Гедеван пожал плечами, пригласил Маргариту в дом, предложил выпить чаю, аромат которого уже разносился по дому- семья Махаури только-только закончила завтракать.

Женщина пила чай с Гедеваном Махаури несколько часов. Она неторопливо рассказывала Гедевану очень удивительные и малоправдоподобные вещи. Отец Ионы слушал внимательно, не перебивал и ничего почти не говорил. Только в конце он задал несколько вопросов, на которые Маргарита ответила. Потом Маргарита передала Гедевану пачку писем, перевязанную какой-то странной веревкой. И сверху этого положила ещё одно письмо. Маргарита сказала, что это письмо мальчику от неё.

Потом старуха спросила, можно ли попрощаться с Ионой. Гедеван никаких возражений не имел. Тогда Маргарита взяла Иону за руку и долго смотрела на него. Как будто надеялась найти в мальчике какие-то знакомые черты. Иона смотрел на женщину в ответ так внимательно, как не смотрел, кажется, до этого в жизни ни на кого.

А потом Маргарита ушла.

И ни Гедеван, ни Иона больше никогда не видели эту странную женщину.

От неё остались только письма.

Не менее странные, чем она сама.

Анна отвлеклась от ноут бука.

— Ну, — спросила она. — И что с ними стало?

— С кем? –спросил Махаури. Иона Гедеванович лепил сейчас что-то из пластилина.

— Ну с кем, с кем? С письмами? — спросила Вечеркская.

Махаури стал сминать уже почти слепленную лошадь, посмотрел через плечо Вечерской в свой ноут и сказал:

— Открой папку «Иона Махаури». Долго рассказывать. А там у меня что-то вроде дневника.

Вечерская смотрела на то, как грузин мнет лошадь и сказала:

— Махаури, у тебя никогда нет ощущения, что ты вандал? Такая красивая лошадь была.

— Я тебе лучше слеплю, — ответил Иона. — Ты читай. У меня по этому нашему вопросу новости есть.

— «Нашему»? — удивилась девушка. — Это когда это он успел стать «нашим»?

— Успеет ещё. Если не успел, — ответил скульптор и принялся лепить что-то новое. Судя по абрису, это уже была вовсе не лошадь.

— Какой ты борзый всё-таки, генацвале, — сказала Вечерская и отвернулась к экрану. Она нашла папку «Махаури» и открыла её. –Слов просто никаких нет. То я любить тебя стану отчего-то. То дело это про Маяки уже «наше» отчего–то. Дурдом.

Тем не менее, Вечерская открыла папку, о которой говорил Иона, и стала читать.

Имя компьютера «Иона Махаури». Папка «Материалы». Файл «Иона Махаури».

Отец отдал мне письма Маргариты Стецкой, когда мне стукнуло пятнадцать. Отец сказал, чтобы я сравнил линии ладони рук, которые были в письме, со своими. Отец сказал, что если бы не это, он бы не стал вовсе относиться к письмам всерьёз.

Я взял письма, прочитал- а скорее пролистал- было интересно, но я ровным счетом ничего не понял. Для меня это были какие-то разрозненные куски ненапечатанной повести или там, романа. Самым интересным было последнее письмо, письмо от самой Маргариты. В нём какая-то тайная организация убивала причастных к книге о Маяках. Маргарита писала, что один экземпляр этой книги существует и я обязательно его должен найти. Никакой вовлеченности в эту историю я не испытал, никакой книги искать, конечно, не стал, но письма сохранил.

В 19 лет я поступил в Московскую Академию Искусств. Когда собирал вещи для переезда, снова нашел эти письма, перечитал и только тогда сравнил, наконец, фотографию ладони правой руки с линиями ладони с фотографии. Линии сходились полностью. Стало интереснее. Но немного поразмыслив, я пришел к выводу, что сфотографировать, сосканировать мою ладонь можно было сейчас безо всяких проблем. И выдавать мне эту историю за правду. Зачем это кому –то нужно я даже не задавался вопросом. Кто знает, что на уме у сумасшедших. Да и сказать откровенно у меня просто была масса других дел. Но письма я закинул в сумку. Так. На всякий случай. Да и в конце концов я собирал вещи для переезда. Свои вещи.

Затем был роман с Олей Меньшовой, и я уж не помню, как, но письма попали и к ней в руки. Меньшова занесла письма в свою лабораторию на радиоуглеродный анализ. Оказалось, что никакой фальсификации нет- письмам, действительно, почти сто лет. Я полез в интернеты почитать про узоры, которые дают линии рук. И тогда крепко задумался- узоры эти были строго индивидуальны для каждого человека. Двух одинаковых не было ни у кого. За всю историю наблюдений- а история наблюдений уже насчитывала огромное количество таких узоров, потому что с две тысячи двадцать третьего года дактилоскопирование стало обязательным почти в каждой стране.

Меньшова страстно загорелась этими письмами. Она настаивала на поиске книги. В самом последнем письме, письме Маргариты приводились адреса участников событий, которые происходили в 2017 году. Ольга предлагала начинать с них, разматывать клубок оттуда. Я предложил пока ни в какую Беларусь не ездить, а начать с организации, которая называлась КБО- Канадская Береговая охрана. Из писем выходило так, что КБО существовала в каждой стране мира. Значит, в Москве должны были оказаться её следы точно.

Вечерская полистала документ- вроде бы бесцельно, потом нашла что-то, отправила этот лист на печать, он моментально вылез из принтера.

— Я правильно поняла? –спросила Анна. — Ты не нашел экземпляр этой книги?

— Феноменальная сообразительность, — сказал Махаури.

— Да, Махаури. Уже давно надо было бы привыкнуть, — Аня забрала лист и подошла к грузину. — Ну–ка дай свою руку.

Иона протянул раскрытую левую ладонь.

— Да сравнивал я уже, — лениво сказал он. — Сходится всё.

Вечерская в задумчивости сличала рисунки. Потом сказала:

— Действительно. Сходится.

Анна смяла листок и бросила в терминатор.

— А это уже любопытно, — сказала Анна и задумалась. — Ты говоришь, письма были действительно столетней давности, в этом сомнений никаких нет?

— Никаких.

— А зачем ты сканировал вообще их и сохранял?

— Для Меньшовой. Очень ей понравилась идея бессмертия. Ну и она там все время твердила что-то про революцию, про новые уровни сознания, которые открываются, если знаешь, что смерти нет, и так далее.

— Но в поисках книги у неё тоже ничего не получилось?

— Ну, а что у неё может выйти, Вечерская? Побарахталась, посуетилась какое-то время. Да и бросила.

— А у тебя?

— Что у меня?

— Ну а у тебя что вышло? Ты же тоже искал книгу?

— Нет, Аня, — грузин снова стал сминать пластилин в одну массу, потом отодвинул его от себя. — Нет. Книгу я не искал. Я только –только стал интересоваться КБО… Как буквально через пару дней и произошла эта встреча с Ватсарбековым в кафе.

— С Ватсарбековым? Кто это такой?

Махаури усмехнулся.

— Я и сам до сих пор не знаю, кто это такой. А тогда- я не знал и подавно. И очень жаль, что не знал.

Георгий Александрович Ватсарбеков сидел в летнем кафе и нетерпеливо барабанил пальцами по столу.

Иона появился уже с бумажным стаканчиком кофе, который купил даже, кажется, не здесь. Он улыбнулся, поздоровался и присел за столик.

— 15 минут, — сказал вместо приветствия Георгий Александрович.

— Правда? — сразу понял, о чем говорит собеседник, Махаури. — Прости, друг, в метро не протолкнуться было, еле шевелились все, ты же знаешь, как это бывает. Встрянешь в толпу, и уже тянешься вместе со всеми. А у меня три пересадки по веткам и…

— Ладно, генацвале, — сказал Ватсарбеков. — Мы ещё 15 минут потратим сейчас на то, что будем это обсуждать. Давай к делу.

— Конечно.

— Тебе нужна информация о Канадской Береговой Охране, мне правильно передали?

— Да.

— Какая именно?

— Где находятся… Чем занимаются… С кем можно выйти на контакт.

Махаури забирал круто, и Ватсарбеков даже несколько подивился такой наглости.

— Всё? –спросил Георгий Александрович.

— Ну… Пока все.

— Тогда сначала нужно ответить на несколько вопросов, — Георгий Александрович помолчал, как будто вспоминая эти свои вопросы.

— Начнем с такого, — продолжил Ватсарбеков.- Зачем это тебе? Ну и сразу же можешь отвечать на следующий вопрос- откуда ты узнал о том, что КБО обязательно будет иметь своё представительство здесь, в Москве?

Теперь пришел черед удивляться Махаури.

— Это не ваше, собственно дело, -сказал он. — Я готов заплатить сумму, которую мне назвал Копуловский, за ту информацию, что мне нужна.

— Никакой суммы никакому Копуловскому мы не называли. Мы увидели рябь на воде. Кто-то ищет КБО. И поэтому я сейчас разговариваю с тобой. Итак?

Махаури был внешне спокоен, но что-то внутри него подколачивало из-за такого обращения. И только воспитание подсказывало ему пока не пылить:

— Да почему я должен вообще отвечать на какие-то твои вопросы, дорогой?

Георгий Александрович посмотрел на Махаури так, как будто сейчас достанет пистолет и застрелит его. Потом выпрямился в своем кресле, взял кофе, отпил и, не отводя расстрельного взгляда с грузина, и сказал:

— Потому что я и есть- Канадская Береговая Охрана.

— Вся? — злость Ионы внезапно прошла, ему сделалось весело оттого, что перед ним сейчас сидит именно вся тайная полумифическая, огромной мощности организация КБО.

— Вся, — ответил Ватсарбеков. -И если ты, Иона, очень быстро не начнешь вспоминать, почему вдруг заинтересовался нами, то нам придется тебе помогать.

— Ого, — сказал грузин. — Пугаешь?

— Нет. Уведомляю, — Вечный поставил кофе и расслаблено откинулся на спинку стула.- У тебя есть сутки. Позвони кому-нибудь. В вещах, в бумагах своих покопайся, ноотропила попей, но вспомни. Иначе… Иначе будет плохо.

— Ноотропила? — удивился Иона.

— Да. Лекарство такое. Очень память восстанавливает.

— Спасибо за заботу, генацвале, -Иона поднялся, это интервью ему порядком осточертело. Как-то не верилось, что это серьёзный разговор. — Всего хорошего. Кажется, я просто поищу интересующую меня информацию в другом месте.

Махаури помолчал, а потом закончил:

— А через сутки меня приняли с «хургадой». Это совсем уж запрещенный наркотик. Даже если просто посмотреть на него, кажется, можно было получить срок. У меня нашли его 12 грамм.

— Ну… По делу? –спросила Вечерская.

— «Хургадой» я не увлекался никогда, — ответил грузин. — Да и просто чтобы купить эти 12 грамм нужно было бы продать родительский дом в Кахетии.

— Так… И что было потом?

Махаури сейчас лепил из пластилина тюремную тарелку.

— Потом меня закрыли в СИЗО и через четыре месяца я стал все-таки вспоминать, откуда знаю про КБО.

Грузин долепил тарелку и вручил её Вечерской.

— Ну а ещё через месяц я надломился окончательно и отдал письма Стецкого Канадской Береговой Охране.

Анна взяла тарелку и стал её разглядывать.

— Так ты сидел, — утвердительно, а не вопросительно сказала Вечерская.

— Только в СИЗО. До тюрьмы дело не дошло. Я же отдал письма. Но мне вполне хватило СИЗО.

— Ну… — Вечерская несколько секунд ещё подумала, потом сказала. — Если вот это вот все правда. А не какая-то жесткая мистификация. То совершенно понятно, отчего они так быстро тебя взяли. Они же должны были за тобой наблюдать едва ли не с рождения.

— Светлая голова, — сказал скульптор. — У меня были точно такие же предположения потом.

Вечерская встала, налила себе сока, отпила и задумалась.

— Так что же, Махаури, — разорвала Анна затянувшуюся паузу. –Ты снова хочешь найти её?

— Кого? — спросил Иона.

— Ну книгу? — спросила Вечерская.

— Да, — сказал грузин.

— Тебе было мало, — девушка повторила фразу Максуда. Кажется, даже, слово в слово.

Иона ничего не ответил.

— Сильная вы все же нация- грузины, — Вечерская смотрела на Махаури. — Стержень в вас какой-то почти всегда есть, вот что.

— Заброшенный город, — напомнил Махаури. — Пруд без воды, помнишь, что я сказал тебе тогда?

Опять в глазах Вечерской появилась какая-то тяжесть. Она физически давила на Махаури, как будто он поднимался в воздух на самолете. Теперь ему казалось, что эта тяжесть в глазах Анны оттого, что ей было, что скрывать в этом месте. В месте их отношений.

— Помню, — ответила Анна. — Не переживай.

— Не переживаю, — ответил грузин.

Анна отвернулась от Махаури и пошла со стаканом к окну.

— А почему, Махаури? Почему ты вообще решил заниматься этим поиском… Я оцениваю твои шансы на то, чтоб найти книгу совсем невысокими. А вот то, что тебя асфальтоукладчиком отутюжит этот канадский конвой…

— Береговая охрана, — поправил Махаури.

— Да, да. Так вот шансов на то, что тебя попросту размолотят- много больше.

— Ну… ничего нового ты мне не открываешь, — ответил Иона. — Тут дело в том, что человек, самое, кажется, приспособляющееся существо на планете. Ну или делит первое место с тараканами и крысами, не помню. И я тоже. Приспосабливаюсь.

— Не очень-то понимаю, — сказала Вечерская.

— Пространство, Аня. У меня сейчас высвобождается огромное количество ничем не занятого пространства. «Напалм» был для меня в жизни всем. Радостью моей, моей свободой фантазии, моим смыслом существования, если хочешь. Способом досуга, обретением новых друзей, подруг тоже- я тебе не говорил, вроде, Меньшова тоже баловалась «тягучим».

— -Нет, не говорил. Я даже не подозревала, что все так плохо, -сказала Вечерская.

— «Напалм» занимал почти всё пространство моей жизни. Время, Аня. У меня появилось сейчас огромное количество времени. Четыре- пят дней в приходе, потом два на выходе. На «выхода» тоже ведь нужна тьма времени. Страшные бессонные ночи, мокрая от пота постель, черняга мыслей, вагоны, вагоны едут с мазутом, из которого потом получатся черные птицы, что будут клевать меня изнутри. И так несколько дней. Потом, только потом есть маленький промежуточек, маленькое окошечко в дня два три, когда я возвращался к вам, сюда, в этот ваш, казавшийся мне бредовым мир, да собственно почему казался, он и был бредовым, без целей и желаний, в жилом капсюле пяти квадратных метров, без надежд и перспектив. Но тут появляешься ты… Вся вот такая Благородная. Из, из Благородных. И зачем-то хочешь меня вытащить. Я пока не знаю –зачем. Да мне пока, если честно, и все равно. Потому что наши желания совпали. Но ты можешь на секундочку представить, какая внутри у меня теперь образовалась пустота, Вечерская.

Анна подумала несколько секунд, ответила:

— Да. Теперь могу.

— И если я, Аня, это пространство теперь не заполню ничем. А заполнять это пространство мусором я не стану. То я или свихнусь с ума к концу этого месяца. Или заполню это пространство «напалмом» через пару тройку дней. Обязательно. Понимаешь?

— Ну… Да.

— Человеку, как говорят, нужна цель существования. Говорят, что даже если нету у человека цели- он её себе выдумывает.

Аня поставила пустой уже стакан на стол и сказала:

— Ясно… Все ясно, кроме одного. Что ты собрался делать? Как искать свою книгу-то? У тебя есть хоть какой-то план?

— Есть, Аня, есть… — Махаури каким-то детским движением погладил себя вверх –вниз по икрам. Потом сказал:

— Есть одна ниточка, Эн. Появилась. Дословно звучит она так: «В моей смерти прошу винить Жевагину, Татьяну Владимировну, специалиста по систематизации библиотеки Белорусского государственного университета».

Я ещё гладил себя по икрам, потом сказал так, как будто когда-то был знаком с тем, о ком говорил:

— И оставила эту ниточку Даша. Даша Веснина.

В здание Башни 334 Бис, что стоит в районе Митино города Москва в окружении точно таких же шестнадцати башен, вошла девушка лет двадцати трёх.

Девушка поздоровалась с вахтёром, вахтёру лицо показалось знакомым и он совершенно не протестовал, чтобы девушка прошла дальше. Девушка села в лифт, поднялась на сорок первый этаж, вышла, прошла по коридору к жилому капсюлю с оранжевой дверью, постучала и замерла.

Через несколько секунд дверь капсюля отползла и в проеме появился Дмитрий Гларацкий, которого кто-то когда-то за что-то окрестил «Обмороком».

— О. Меньшова, — сказал Обморок. — Сколько лет, сколько зим.

— Привет, Дима, — Оля Меньшова почти никогда не позволяла называть себе людей по кличкам. — А Махаури дома?

— Махаури, может быть, и дома. Только дом у него теперь другой, — Обморок очень гордился этой своей фразой. В капсюль к Ионе уже приходили не раз и не два, и Гларацкому часто приходилось использовать именно эти слова при встрече гостей. Иногда совершенно неуместно.

— Ничего не понимаю… — сказала Меньшова. — Какой у него другой дом… А ты что тогда здесь делаешь?

— Я его снимаю. Ну капсюль, — ответил Обморок.

— У тебя же был свой.

— Был свой, теперь нет. Этот снимать дешевле, Оля. Проходи, пива попьём. У меня тут пиво, рыба…

Меньшова зашла в знакомый дом. Огляделась. Хотя на пяти с половиной квадратных метрах было очень сложно развернуться, Обморок уже все переделал под себя. И почти ничего теперь не напоминало в этом доме об Ионе Махаури. Меньшова присела на какую-то коробку рядом с кроватью. Обморок налил ей пива. Оля к пиву не притронулась.

— А что с телефоном у него, ты не знаешь?

Гларацкий пожал плечами.

— Знаю только то, что старый номер не работает. Махаури вроде с «тягучего» спрыгивает. Рубит концы, так сказать, — Обморок отпил своего пива и смачно, с хрустом, разорвал пополам сушеную рыбу.

— Ясно, — сказала Меньшова. — Ну, а новый номер его ты мне дашь? Да и вообще, я не понимаю… Где он сейчас живет-то?

— Ни его нового номера. Ни где он сейчас живет, я тебе, Оля, не скажу, — Обморок ловко отодрал спину рыбы и галантно предложил её Меньшовой. Ольга поблагодарила, взяла рыбу и положила её рядом с пивом — И не потому что вредный, Оля. А потому, что не знаю.

— Так ты же ему аренду платишь? — спросила девушка.

— Плачу, — ответил Обморок. — За первый месяц заплатил вот. И больше друга я твоего не видел. Чо непонятного?

— Ничего, — сказала Меньшова. –Ничего мне, Дима, непонятно.

— За следующий месяц двадцать седьмого платить, — Гларацкий объяснял с ухмылкой. — Через неделю. Вот тогда и приходи. Карауль его.

— Спасибо за заботу, Дима, — ответила Меньшова, спокойно глядя прямо в глаза Гларацкому. Потом спросила. — Но он же, наверняка, будет тебе звонить? Договориться там о встрече?

— Х. Хитрая какая, — понял Обморок. — Я не знаю, будет ли он звонить. Может быть, так заявится.

— Ты не мог бы меня набрать, Дима? — попросила Меньшова.- Ну, когда он к тебе придет. Есть с ним поговорить.

— Так вы поговорили уже вроде, — подначил Гларацкий. — Махаури говорил, что все уже. В последний раз.

Меньшова склонила голову на бок и внимательно посмотрела на Дмитрия Гларацкого. Она хотела понять, чего хочет этот человек и, кажется, догадалась.

— Ой, у меня же «напалм» есть, — вдруг вспомнила Ольга и полезла в свою сумку.- А то ты тут меня и пивом… и рыбой… а я забыла совсем…

Девушка достала из сумки флягу с «напалмом», и Обморок немедленно сглотнул.

— Или вот что, — сказала Меньшова. — Я сейчас не буду. Дела. … Давай так, Дима. Ты вспоминаешь мне новый телефон Махаури, а я тебе всю флягу оставлю. Идёт?

— Ну я же тебе ясно сказал- не знаю я, — ответил Гларацкий. Он по-хозяйски уже взял флягу и стал вертеть её, читая этикетку. — Если бы знал, я бы так сказал. За кого ты меня принимаешь?

Меньшовой сильно захотелось сказать, за кого она принимает Обморока, но она не стала этого делать.

— У меня больше нет, Дима. Есть ещё полтаха деньгами.

Гларацкий посмотрел на девушку, как на законченную дуру.

— Ну нету у меня, как ты не можешь понять? — сказал он. — Мне что, сердцем матери поклясться? Если двадцать шестого позвонит- я тебе тут же сообщу, обещаю, Оля.

— Ты же понимаешь, я не могу ждать до двадцать шестого, — ответила Меньшова. –Мне в этом городе просто негде жить.

Обморок подумал было предложить остановиться Ольге прямо здесь. Но что-то его удержало. По всей видимости то, что Меньшова бы на это никогда не пошла.

— Дима, — каким-то вдруг пошатнувшимся голосом сказала Меньшова. — Дима, ты не мог бы мне объяснить. Где сейчас Махаури? У него… Я не понимаю, у него что, другая женщина? Он теперь с ней, да?

Сегодня Махаури услышал гул самолетов.

Это был гул самолетов, которые зависли в воздухе, зависли как будто бы в нерешительности.

Грузин понял, что это «напалм». Где –то на полдороге к его сумасшествию эта эскадрилья зависла в воздухе, и он понял, что если сейчас сорвётся — эскадрилья продолжит свой путь. А если сможет переждать, пересидеть в камышах, самолеты утратят цель и повернут обратно. Прочь. А через месяц улетят так далеко, что он уже не сможет почувствовать кайф от запаха открытой бутылки напалма. Самолеты улетят и не вернутся уже. Никогда.

Иона встал с кровати и пошел в ванную. Психику швыряло сейчас из стороны в сторону и Махаури

понимал, в чем дело. Физически «напалм» не выворачивал человека наизнанку, вовсе нет. Но в

черепной коробке происходила-то нарезка мозгов такая же, как, например, когда режут батон. При все при этом нужно было сохранять контакт с теми, кто рядом. Это было непросто.

— Аня, а ты не могла бы мне таблеток купить? –окунулся в действительность Махаури.

— Каких? — ответила Вечерская из комнаты.

— Для улучшения работы мозга каких-нибудь. Что-то там, в голове, не то происходит.

Махаури слышал, что многие спасались только такими таблетками. Но разговорам этим никогда

значения не придавал. А теперь вспомнил.

— Ну, куплю, — сказала Вечерская.

— Спасибо, — сказал тихо грузин.

Анна разглядывала в своей комнате потолок, не отрываясь от своего этого занятия, она громко сказала:

— Как продвигаются дела со специалистом отдела комплектования Жевагиной?

Иона вяло наблюдал, как из тюбика на щётку выдавливается зубная паста. Происходило это, кажется, целую длинную и какую-то паскудную вечность.

— Никак. Дела со специалистом отдела комплектования, — ответил Махаури. — Мансур скинул мне её протокол допроса по делу. Специфику работы в библиотеке. Она там заведовала хозяйственной частью… Кнопки, скрепки… Веснину знать никогда в жизни не знала. Что позже подтвердилось. В общем, не понимаю я ничего.

— Ну-ну, — неопределенно сказала Вечерская. — Напрягись, Махаури. Попробуй пошевелить там, внутри. Своей высоко поднятой грузинской головы.

— Ты если умная очень, — Иона запустил зубную палку в рот и теперь стал говорить не очень внятно. –Там все распечатано, около кровати валяется.

— А я прочитала всё, генацвале. Там действительно зацепиться не за что, — девушка встала с кровати и начала одеваться.

— Ну, тогда что ты от меня хочешь? –еле разделимо сумел сказать Махаури.

— Я уже сказала, чего я хочу. Я хочу, чтобы ты догадался. Что хотела сказать тебе Дарья Веснина, — Анна теперь вышла в коридор. Она остановилась прямо напротив чистящего зубы грузина и закончила свою мысль. — Я же смогла.

Иона на мгновение прекратил чистить зубы. Потом стал мыть щётку и выплюнул пасту. Отёр рот, повернул голову к Вечерской. Та подмигнула ему, развернулась и пошла на кухню. Грузину было сейчас вовсе не до загадок.

Махаури увидел себя в зеркале, и тут же все его мысли смело, унесло и растворило. Теперь его занимал только «напалм»

— Я не хочу обратно. Не хочу. Ты понял? — сказал зеркалу грузин. Тут Махаури понял, что его слышит и Аня.

— Это ты кому? — спросила она из кухни.

— Это я «от кого», скорее, — сказал Иона, не прекращая смотреть на себя в зеркало. — Кому, в общем-то, ясно.

— Очень интересно, — сказала Вечерская. — И что же? От кого?

— От того, кто есть я, — сказал Махаури. Он ткнул пальцем в своё отражение и сказал.- От того, кто внутри меня, вон. Где-то там.

— Даааа, — в задумчивости протянула Вечерская. Она выглянула снова в коридор, — Ты, может, название своих таблеток знаешь?

На следующий день Махаури и Мансур Максуди Абдул Рауф встретились в летнем кафе, на террасе. Кафе посещали в основном следователи прокуратуры, которая находилась рядом. Остальных клиентов там обслуживали небрежно. Поэтому обычных постоянных посетителей в кафе никогда не было.

Махаури улыбался.

— А чего это ты такой счастливый? — спросил угрюмо Максуди. Сегодня ему достались несколько дел от коллеги, который уволился. Дела эти никакого оптимизма не вызывали. И тем более казался странным следователю вид Ионы Махаури.

— Понимаешь, — также улыбаясь, ответил Иона. — У меня выхода другого нет. Раньше я был счастлив под «напалмом». Я от него отказался. И тут уж нужно выбирать. Или научиться получать удовольствие в жизни от чего -то другого. Ну, например, просто оттого, что я жив, на свободе, относительно здоров… Или страдать и вспоминать всю жизнь то прекрасное, что было в «напалме». Мне почему-то кажется, что лучше, всё-таки, научиться получать удовольствие.

— Ну, это ты хватил, — сказал Максуди. Что-то я не слышал, чтобы усилием воли кто-то удовольствие получал. Химия мозга, штука сложная. Ты же не йог, в конце концов.

— Не йог. И химия мозга сложная, — легко согласился грузин. — Я туда и не лезу…. Я решил… Я решил просто попробовать.

— А. Ну пробуй, — сказал следователь. — Никто не запретит.

Махаури был бы гораздо меньше горд собой и своими способностями, если бы знал, что среди таблеток, что купила ему Вечерская «для мозга» были достаточно сильные антидепрессанты. И это именно они сейчас растягивали губы Махаури в улыбку.

Заказали по кофе. Абдул Рауф хотел взять ещё какое –то пирожное, но с тоской вспомнил, как всё тяжелее и тяжелее ему подниматься с этажа на этаж по прокуратуре, и не стал.

— Ладно, у меня тут очень интересная информация для тебя. — сказал Максуди и заговорил, наконец, о деле, за которым позвал Махаури. — Ты помнишь шумиху недавнюю вокруг проекта «Вселенная 1010»?

— Это где симулятор подземного города строят?

— Ага. Его.

— Ну, что-то помню.

— Вспоминай, вспоминай, по всем новостям было. Строительные компании подняли гевалт. Когда от них самые высококлассные специалисты разом стали уходить. На этот проект- «Вселенная 1010».

— Ну да… Что-то такое слышал, — сказал грузин. — А что с ним не так?

— С ним все вроде бы и так. Но появился у меня тут один профессор… Перепуганный такой профессор. С ног до головы. Просил ему предоставить бронированную камеру.

— Так. И?

Мансур побарабанил костяшками пальцев о стол.

— И профессор этот утверждает, — сказал он. — Что никакой это не симулятор подземного города.

— Так. А что это?

— Профессор говорит. Что это и есть подземный город. И что строится он прямо сейчас. Здесь. На Земле.

Махаури отпил своего кофе и посмотрел на Максуда.

Он не особенно понимал, что в этом интересного. Очень странно и очень любопытно было бы узнать- зачем кто-то строит на Земле такой город. Но при чем здесь он, Махаури?

— Так. Что ещё говорит профессор? — спросил грузин.

— Больше ничего профессор не говорит. Камеру я ему предоставил. Правда, ненадолго. Ночью случился в этой камере у Алексея Андреевича сердечный приступ. Он старенький был. Вот и случился. Приступ.

— Слушай, Мансур. Это все очень интересно, безусловно. Но зачем ты мне это все рассказываешь? -спросил Махаури.

— Я рассказываю тебе это все из-за компании «Мега групп». Которая финансирует проект.

Иона никогда в жизни не слышал ни о какой компании «Мегагрупп».

— О. Теперь всё стало на свои места, — попытался пошутить грузин.

— А за компанией «Мегагарупп», в свою очередь, — продолжил Мансур свою мысль. — Стоит одна знакомая тебе организация.

Тут Махаури напрягся. Кажется, он стал понимать, о чем идёт речь. Он уточнил:

— КБО?

— Приятно иметь дело с понимающим человеком, генацвале.

Иона встал, поклонился, затем опять сел за столик. Он попытался сопоставить только что услышанные факты, но ничего путного не выходило.

Некоторое время они с Максудом пили кофе.

— Я чувствую, господин следователь по особо важным делам, — смог сказать после молчания Махаури. –Что вы мне все это не так просто рассказали.

— Да, дорогой. Дорогой безработный Иона Гедеванович. Ничем не обременённый. Ничем не занятый.

Махаури снова растянул рот в улыбке.

— Ты хочешь чем-то меня занять? — спросил он своего друга.

— Да, — сказал Максуди.

— Я готов поделиться своим временем с государством, которое выкормило и выпоило меня, государством в вашем лице, Мансур Максуди Абдул Рауф!

— Это очень хорошо, Махаури. Потому что кое-что слабый здоровьем профессор Пак всё-таки успел мне рассказать.

Иона вышел из кафе, где пил кофе с Максудом и зашагал к дому Вечерской, в направлении Комсомольского проспекта. Иона шел и думал над предложением, которое сделал ему следователь. Думал о том, что это одно из тех предложений, от которых нельзя отказаться.

Внезапно на плече ему легла чья-то тяжелая рука. Грузин оглянулся. Остановил Иону огромный шкаф с головой. Всё в шкафу было квадратным и аутентичным, как-то неорганично выглядела только круглая голова, которой шкаф сказал:

— Привет, Махаури.

— Привет, Виктор Иванович, — ответил Иона со смешанным чувством. Сначала Махаури удивился, что Меркулов гуляет по этой центровой и престижной части города. Потом вспомнил, как кто-то рассказывал, что Виктор Иванович живет гопстопом и умудряется в двадцать второй просвещенный век, где не осталось почти ни одного квадратного метра без присмотра камер, грабить жителей в центре Москвы. На вопрос как он это делает, все неопределенно пожимали плечами. Своей тайной Меркулов не делился, а передавать навыки наследникам ему ещё, кажется, было рановато. Виртуоз. Кто-то даже пытался прикрепить за Меркуловым погоняло «Коперфильд», но ничего из этого не вышло. С некоторых людей клички отряхиваются так, как будто в них бросили снежком. Вроде и метко бросили, а не держится.

— Гуляешь? — спросил Витя.

— Гуляю, — ответил Иона. Витя не любил много слов, а у Махаури не было настроения долго беседовать с этим человеком из своего прошлого.

— Труба твоя отключена, — сказал Меркулов.

— Отключена, — согласился Иона.

— А я должок отдать тебе хотел, -сказал Витя.

Иона несколько растерялся Никаких таких должков за Виктором Ивановичем он не помнил.

— Это какой? — спросил Махаури.

— На Разинской, помнишь? Ты меня «напалмом» угощал, — сказал Витя.

С Витей Махаури был знаком по все тому же своему увлечению. По «напалму». Грузин вспомнил, что однажды, действительно, «проставил» когда- то Виктор Ивановичу флягу. На Меркулова тогда было больно смотреть. Больно и опасно. Иона решил, что Витёк, если ему не купить сейчас «дозняк», обязательно кого-нибудь убьет.

— Да забудь ты, Вить, — сказал Иона. — Я ж не в долг давал.

Голова шкафа медленно покачалась из стороны в сторону.

— Я брал в долг, — сказала голова, подчеркивая слово «брал». Спорить с ним было, очевидно, бесполезно. Шкаф открыл в себе дверцу, достал флягу и протянул Махаури. — Держи.

В другой бы раз грузин оценил бы такое благородство и запросто забрал бы неожиданный подарок. Сейчас ему стало не по себе.

— Я говорю, не надо, Виктор Иванович, — ответил Иона. Рассказывать Меркулову о том, что он теперь не в «системе», очень не хотелось.

— Не обижай, — сказал Витя. Руку с наркотиком он не опустил.

Махаури протянул руку, взял флягу и быстро, так, чтобы не случилось никакой идиотской ситуации с полицией, сунул флягу в свой рюкзак.

— Спасибо тебе, Махаури, — сказал своей головой шкаф.

— Спасибо и тебе, Вить, — сказал Махаури. Голос его сейчас дрожал. Только не сорваться. Только не попасть в эту яму опять. Только. Только. Только.

— Бывай, — сказал Меркулов. –Звони, если что.

Шкаф грузно развернулся и зашагал в направлении метро.

Иона смотрел вслед Виктору Ивановичу и думал о том, что может быть просто набрехали ему о том, что Меркулов- гопстопщик. Больше было похоже, что людей Витя просто убивал.

Грузин зачем-то подождал, пока шкаф скроется в переходе метро, и только потом снова продолжил путь домой.

Сначала Махаури думал о том, что вот дойдёт до ближайшей мусорки и сразу же выбросит флягу. Но он прошел первую урну. Потом вторую. Потом сказал себе, что здесь, в центре, просто много ментов. А палиться совершенно неохота. Сказал, что выбросит флягу уже около самого подъезда Вечерской.

Но когда ноги пронесли Махаури и мимо этой урны. Иона дал себе самое святое слово из всех, которые только знал. Что он просто спрячет флягу у Анны. И притронется к ней только тогда.

Когда будет умирать.

В год 2106 от Рождества Христова было какое –то необычайное количество мух. В квартирах, домах, капсюлях, офисах и прочих человеческих обиталищах. Как будто бы Бог показывал людям, во что они превратились.

Махаури лежал в кровати и лениво глядел, как мухи с неотвратимостью танковой атаки пытаются пробить оконное стекло, ведущее на балкон Вечерской. Стекло было застигнуто врасплох этой атакой, но ещё держалось. Грузин стал считать рядовых армии мух и уже дошел до семи, когда раздался телефонный звонок. Иона посмотрел на экран и очень удивился- звонила Вечерская.

— Восемьдесят шестой, — ответил он в трубку. Махаури все ещё был в разгаре танкового сражения.

— Какой-какой? — не растерялась Вечерская.

— Восемьдесят шестой, — грузин был твёрд.

Девушка немного подумала, потом ответила:

— Нет, Махаури. Гораздо меньше. Ты во втором где-то десятке.

— Жаль, — Иона сейчас был плох, и ему жаль было решительно всего. В первую очередь- себя.

— Гм… Ну чего тебе там жаль мы разберемся потом, -Анна была определенно на что-то настроена. Тут же выяснилось- на что. — Иона, а ты знаешь, что такое «лес»?

Иону держал ещё вчерашний неожиданный подарок от Меркулова, потому перед грузином сразу очень явственно встали горные зеленые склоны над бегущей скоро водой, грузин вспомнил сразу много того, что скрывалось за словом «лес» и тяжело, с акцентом, ответил:

— Лес, Аня- это когда хорошо.

— Ну вот и прекрасно, — сказала Вечерская. — Тогда одевай куртку и поедем.

— Куда? — Иона снова вспомнил про свои горы и про свои сосны.

— В лес. Будем грибы собирать, — сказала Аня.

— Ядерные? — спросил Махаури.

— Опята, — ответила девушка. — Возьми только два ножа и ведро.

— Что за ведро? — спросил Махаури.

— Для бумаг, стоит в гостиной.

Махаури неуверенно покосился в угол. Лежал он на диване как раз в гостиной.

— Вечерская, что за фантазии? — спросил скульптор.

— Я через минут десять заеду. Мне кажется, ты сейчас свободен?

— Я как бы свободен, но я что-то не понимаю, какие грибы, Вечерская? — Махаури был застигнут врасплох. Он вовсе не собирался никуда ехать, он сейчас лежал совершенно разбитым и раздавленным, как перезрелый помидор, а в некоторых местах, и хуже, в некоторых местах, как сгнивший и потёкший помидор. Иона сейчас мечтал о том, чтобы ещё немножко оставаться в живых и больше ничего не было ему нужно от этого мира. Впрочем, нет, Махаури ещё очень хотел, чтобы его не посетили сегодня слуховухи; какой лес, какие грибы, он совершенно ничего не понимал.

— Через десять минут я внизу. Ножи не забудь, генацвале, — Вечерская положила трубку.

Смерть Махаури наступила ночью. Грузин долго ворочался не в силах уснуть. Там. На кухне. В его рюкзаке. Во фляге. Что передали жесткие и холодные ладони Виктора Ивановича Меркулова. Стоял его яд. Его спасение.

Где-то ближе к часу ночи, тихой тенью Иона выскользнул из-под одеяла и прокрался на кухню. Достал флягу и долгие минуты глядел на неё, как будто все ещё на что-то надеялся.

Затем открутил крышку и выпил залпом едва ли не половину. Прислонился к кухонной стене. И медленно-медленно сполз по ней до корточек.

Так Махаури просидел, кажется, час. А может быть больше. День. День и ночь. А потом ещё день. А потом ещё ночь. Потом грузин встал, спрятал флягу обратно в рюкзак, включил свет на кухне и принялся лепить. Он лепил почти до утра, до того времени, когда до будильника Вечерской оставались уже считанные минуты. Он все равно не успел, спрятал пластилин в холодильник и лёг рядом с Анной. Тогда ему было хорошо.

А теперь нет.

Естественно, в другое время и в другом месте Махаури не сомневаясь бы грохнул сейчас, утром, «тягучего».

Тем более, что «тягучий» кричал откуда-то из рюкзака, что он, де, тут. Что нужно просто подойти и взять. Что ну же, Иона Гедеванович, ну!

И Махаури уже сел в кровати, уже спустил ноги на пол.

Иону Гедевановича уже ласково взял под руки «напалм», тягучий уже даже почти приподнял скульптора с кровати, когда внезапно в зеркале напротив Махаури увидел свои глаза.

Иона увидел свои глаза и понял, что после того, как поднимется, дойдёт до кухни, достанет и грохнет, в этих глазах уже будет дальше одна только тоска- и ничего больше. Тоска бомжа, которого прогоняют из последнего места, куда он зашел погреться зимой, — из храма.

Грузин внезапно понял, что это точная аналогия- только сюда, в этот дом, в этот храм, его пригласили и даже укутали одеялом, даже дали кружку с горячим чаем — а он взял и украл. Своровал. Из чаши для подаяний. И тот, кто впустил его -это заметил. И ничего на это не сказал. Просто заметил. И тот, кто его впустил, когда заметил- отвернулся. И даже, наверное, в глазах того, кто впустил, появились слёзы. И сейчас нужно будет вставать, и совершенно точно уходить самому. В колючий и злой мороз, к картонным коробкам, к грязным засаленным тряпкам, которые очень плохо грели, к страшным ночам в засцанных подъездах, к голоду и окуркам с заплеванного асфальта.

И Махаури удержался. Он вцепился в края кровати так, что побелели костяшки пальцев, так, как будто его вытягивали сейчас из этой кровати трактором, а он сопротивлялся. И тут в краю кровати что-то треснуло и надломилось. Махаури с удивлением разжал ладонь, из которой вывалился на пол кусок пластика.

— Ой, — произнёс Иона вслух и понял, что дуга ушла, что он уже может терпеть. После этого понимания Махаури сделалось светлее, он стал изучать оторванный кусок кровати, а затем также вслух вспомнил фразу из какого-то совсем далекого прошлого. — Что же скажет на это мама?

Грузин аккуратно положил кусок пластика на тумбу и понял, что что-то нужно делать, чем-то заняться, потому что не делать ничего, а только думать о своём рюкзаке- смерть.

Махаури посмотрел на часы и с какой-то даже радостью понял, что ему уже нужно собираться. Встал, стал искать одежду.

А через полчаса Иона уже щурился непривычно яркому для этой поры года солнцу и размышлял о том, что сумасшедших лучше содержать в специальных заведениях, а не усаживать в дорогие автомобили и позволять разъезжать по городу Москва в поисках ни в чем не повинных грузин.

Они ехали. Черная грязь, комьями ползущая сейчас по венам Ионы, то свертывалась и закупоривала сосуды, а то снова смешивалась с кровью и текла, измазывая собою печень, сердце, почки и несчастный махаурин головной мозг. Не хотелось ровным счетом никакого подмосковного леса, тем более, не хотелось грибов, которые Махаури сейчас представлял подавленными, втоптанными частью в землю сапогом.

Сапог был большого размера, стоптанный и мрачный, и вот они тянутся, эти грибы, и одноногий в огромном сапоге все идёт и давит их, уже за ним целая тропа этих раздавленных грибов, а одноногий все идёт и идёт, отталкиваясь по другую от себя сторону костылём, а, нет! этот, в одном сапоге скачет по грибам, как при игре в «классики», Махаури вспомнил маленькую девочку в детском саду, в которую он когда то был влюблён, именно она играла в классики, теперь девочка была в красном засаленном платке, и у неё не было почему-то одного глаза, он вытек и девочка убирала вытекшую слизь, как из под носа убирают сопли…

Ночной напиток ещё держал Иону. Уже не приятным приходом, а черной требовательностью новой дозы.

— Совсем нехорошо тебе, генацвале, — сказала Вечерская. Девушка была бодра и здорова, Сразу, совсем не вооружив ничем взгляда, было видно, что она бодра и здорова, Махаури повернул голову и, ничего не отвечая, наблюдал за этим красивым здоровьем, за этой легкостью, за этой какой –то обезьяньей цепкостью к жизни.

— Блестяще мне, — наконец сказал он с акцентом. Но совсем никакой энергии не было в этих словах.

— Я вижу. Только можно спросить- почему?

Махаури снова стал смотреть на дорогу.

— Всё потому.

— Держись. Недолго осталось, — Вечерская поняла Махаури по-своему. Анна говорила сейчас о том, что месяц, который нужно было продержаться, уже почти закончился.

— Ты когда последний раз был в лесу, Махаури? — спросила Анна.

— В последний раз я не был в лесу, — ответил грузин.

Потом проехали брошенную деревню, потом круто направо, потом с горы, потом опять в гору, черт бы побрал этот свет, уберите, зашторьте солнце, потом проселок, хотя сёл, между которыми было это «про» — уже нет, затем пошли ряды какой-то ржавой, никому не нужной теперь сельскохозяйственной техники, они тянулись руками ковшей к Махаури и просили, сделай что-то, сделай наконец что–нибудь, иначе сделаем мы, и то, что мы сделаем, будет ужасно и страшно, потом было поле с бурьяном, ещё совсем недавно на этом поле высаживали культуры, затем, наконец, начался лес и Вечерская остановила машину. Заглушила двигатель, открыла свою дверь и спрыгнула на землю.

Махаури немного ещё посидел, потом тяжело вышел и огляделся. Здесь уже хотя бы было меньше этого мучительного солнца. И воздух был совсем другим чем тот, который Махаури захлопнул в салоне автомобиля в Москве.

— Ведро, ведро с ножами не забудь, воен, — сказала Вечерская, она сейчас переодевалась в какую-то обувь. –И выложи, пожалуйста, в машине телефон.

Иона без всяких вопросов выложил в машине телефон. Тяжело и медленно, словно сомнамбула, достал из багажника своё ведро, в котором болтались в действительности совсем не грибные ножи, какие были, поставил рядом с собой и закурил. Снова все закружилось и потемнело, к окну машины, на которой они приехали, изнутри прилип какой-то с косыми глазами, косматый, со страшно разбитым ртом. И всё смотрел, смотрел на Иону. Во рту у него не хватало многих зубов, губа была порвана, но, кажется, уже зашита, прямо вот им, прямо этим, с косыми глазами. Они когда ехали, видимо, успел зашить, косоглазый смотрел недобро и очень хитро, Махаури посмотрел на сигарету, а потом, даже не затягиваясь ещё раз, бросил её и втоптал в землю.

— В капсюле своём тоже бросаешь? — спросила Вечерская. Она была уже готова и теперь стояла у кромки леса. — Пойдём?

— Пачему вы все время делаете мне замечания, что я вам, мальчик что ли? — сказал Махаури, как –то очень устало наклоняясь за «бычком». Но опять никакой энергии не было в этих словах, один только пережеванный картон, пережеванный картон без эмоций и чувств.

Потом Махаури вошел в лес. Сначала он топтался по иглистому настилу только глядя себе под ноги и слушал назойливые слова Вечерской о том, как с мамой и папой она была маленькой именно в этом лесу, после стал оглядываться и замечать вековые могучие ели, которые закрывали собой небо, а ещё чуть спустя Иона услышал, что в лесу поют птицы.

Буквально с каждым пройденным шагом он чувствовал, как лес оттягивает, забирает черное из него, как хлопьями оседает за ним на игловой настил накопившаяся гарь и копоть. Грузин стал видеть мох, простиравшийся иногда на десятки метров вокруг, потом понял, что голос Вечерской пропал пару минут назад, оглянулся и увидел, что девушка стоит уже в десятке метров от него и обнимает дерево. Махаури немного обалдел и стоял так, словно боялся вспугнуть двух любовников. Даже не вспугнуть- он просто боялся нарушить их теплые, ласковые объятья. Вечерская выглядела сейчас так, как будто только что проснулась в своей кровати и прилегла любимому на грудь. А он, этот любовник- большой, сильный, могучий, пока ещё даже и не просыпался.

Потом Анна опустила руки, сделала шаг от дерева, по-прежнему спиной к Махаури и высокого закинула голову. Постояла так, будто они что-то говорили друг другу- маленькая совсем в этот миг девочка и огромный, разбросанный ветвями по всему над этой девочкой небу, вяз. Потом она обернулась и зашагала к Махаури.

— Видел когда-нибудь такое? — спросила Вечерская, когда почти подошла.

— Нет, — искренне сказал Махаури.

— Обычно они в лесу не стоят. Они одиночки, — сказала девушка и Иона понял, что Аня говорит про вяз. –Это моё дерево. С самого-самого детства- только моё.

Они прошли ещё метров сто, и Махаури стал замечать пауков, паутину которых срывал сначала инертно и с безразличием, чагу, лезущую боками из берез, заметил даже муравьиный путь, по которому шли груженные торговые караваны, он уже совсем почти выбрался из затхлой ямы, куда его загонял и загонял постоянно выпитый ночью напалм и сказал:

— Вечерская, а где грибы-то?

Аня удивилась:

— Гляди-ка. Уже грибы, оказывается, нужны.

— Ну не то, чтобы сильно нужны… Но где?

— Нет в этом году грибов. Не видишь, что ли.

И Анна зашагала теперь впереди Махаури.

Некоторое время они шли молча. Иона уже смотрел и замечал десятки других деталей леса, а потом они вышли туда, куда и хотела, видимо, выйти Вечерская.

Здесь, в месте, куда привела его Анна, мох был везде.

Мох покрывал завалившиеся сгнившие чурки, поломанные березы, землю, пни, едва заметные тропы, березовую мелочь, которая падала с берез- других деревьев здесь не было. Зеленый ковер без берегов очаровывал, и не хотелось больше никуда идти, хотелось сесть прямо на землю и смотреть на него, смотреть, пока не станет больно глазам.

Вечерская наблюдала за Махаури. Можно было что-то сказать или, например, спросить «красиво?», но какая она молодец! подумал Иона про себя, что не спрашивает. Какая же она, все-таки, молодец.

Грузин сел на землю и сказал.

— Я буду здесь жить.

Немного пожили. В молчании. Минут, скорее всего, пять. Жить в молчании очень нелегко, если рядом находится собеседник или двое. Махаури пробовал. Специально с Обмороком засекали часы- выходило три- четыре минуты такой жизни. Это при всем при том, что Обморок очень так себе годился для ведения беседы. Почти совсем не годился.

— Махаури… — наконец позвала грузина Вечерская.

— Да, — он уже лежал во мху и глядел прямо в небо.

— Махаури, у меня дома прослушка. И в машине прослушка.

— Ага, — ответил Иона. Быстро. Очень быстро, но чего ещё ожидать от тех, с кем уже столкнулся однажды. Было очевидно, что это КБО. — И поэтому мы здесь?

— Да, Иона, — Аня подошла к скульптору и легла рядом. Теперь ей тоже было видно небо. Небо здесь было с берегами из крон деревьев.

— А если и мы с тобой прослушиваемся? — спросил Иона.

— Не прослушиваемся. У меня сканер есть, — ответила Вечерская.

— Если сканер есть- чего дома не уберешь прослушку?

— Потому что сканер видит, что нас слушают. А кто это и где- не видит.

— Ясно, — сказал Махаури. Полежали ещё минуту в молчании. Затем он сориентировался. — Ты же наверно привезла меня сюда для того, чтобы что-то сказать?

— Да, — прошептала Анна. — О том, что люблю тебя. Страстно… Нежно…

— Ну и дрянь же ты, Аня, — грузин «включил» свой акцент. — Невазможная, циничная дрянь.

— Да, Махаури. Мы приехали не за этим.

— Ну, слава богу.

Анна поднялась изо мха и села.

— Я знаю, где Веснина спрятала твою книгу, — сказала она. — Книгу, в которой есть код, который позволит тебе вспомнить твою прошлую жизнь.

Дима Гларацкий подходил для целей, которые сегодня преследовал Иона Махаури по трём причинам. Дима был не любопытен, любил деньги и имел массу свободного времени. Обморок сейчас перебивался случайной работой- принести, подать, пойти к черту, не мешать. По образованию он был строитель- отделочник, и, время от времени, возникала потребность в этом Димином таланте. На строительных работах кто-то постоянно запивал, болел или просто слал все к едрене фене, тогда звонили Гларацкому, и тот либо соглашался вкатиться в новую временную бригаду, либо нет. Последним постоянным местом работы Обморока был литейный цех станкостроительного завода в Звенигороде. В цеху было жарко. Даже горячо. Дима еле-еле дотянул договорной срок и зарекся после этого вписываться в какую-либо вообще постоянную работу.

— Триста долларов, плюс все издержки, — сказал Махаури. — Билеты, гостиница, жратва. Ты найдешь нужный мне список в архиве библиотеки БГУ. На это вряд ли понадобится больше двух дней. Отфотографируешь этот список. И привезешь его мне.

— На хрена эти сложности? — спросил Обморок. — Я же тебе могу просто электронкой его прислать.

— Спасибо, Дима. Не нужно. Присылать. Привези его мне. Или ты в Москву назад не собираешься? — спросил Махаури.

— Да почему же, собираюсь, — сказал Гларацкий. –Просто я не понимаю…

Обморок и Махаури прогуливались по парку перед зданием Башни 228 Бис. Уже наступила осень, и красно-желтая листва парка красиво перемешивалась с ещё зелеными листьями.

Иона рассеяно вгляделся в эту картину и понял, что зеленый цвет в красно желтом благолепии- это ёлки. И вся магия красоты осени куда-то печально растворилась.

— Дима, как ты думаешь, зачем я попросил тебя выложить дома мобильный? — спросил Махаури.

— Так мало ли, ты о чем меня зовешь поговорить. Ясно, что телефон, даже если в него не говорить, прослушивается…

— Ну, а почта проверяется, Обморок, -сказал Иона.

— А, — Гларацкий гораздо больше любил, чтобы его называли по имени. Может быть поэтому он угрюмо сказал. — Тогда пятьсот. Пятьсот баксов. Хер его знает, чем я рискую. Туда- сюда ездить с твоими списками какими –то…

— Хорошо, — сказал Иона и Обморок тут же пожалел, что не забрался хотя бы на 700. Но он сразу нашел выход.

— И две сотни ещё на гостиницу и еду.

— Хорошо, — так же ровно ответил Махаури.

— Билеты, понятно, с тебя, — уточнил Гларацкий.

— Понятно, с меня, — сказал Махаури.

— Самолетом же?

— Самолетом, Дима.

Гларацкий вдохновенно думал о том, что ещё можно отжать в такой благоприятной ситуации. Он даже открыл рот, чтобы подцепить себе ещё какой-нибудь кусок пожирнее, но выдумать ничего путного не смог.

Махаури с интересом смотрел на Обморока. Дима понял, что выглядит нелепо с открытым ртом, подтужился и нашелся:

— Деньги вперед? — спросил Обморок.

— Да, — ответил Махаури.

Листья под ногами были отчего-то все больше кленовые. Хотя деревья по обе стороны дороги были разных видов.

— Всё, Дима?

— Ну вроде… Всё.

— Тогда вот твой рейс, — Махаури достал из кармана бумагу и протянул её Гларацкому. — Вот деньги на билеты.

Дима взял всё, что передал Иона.

— Завтра? — удивился Гларацкий.

— Завтра, завтра, — ответил грузин. — Прибавим ещё соточку за срочность, Обморок?

— Ну что ты начинаешь… — мысль прибавить мелькнула и у Дмитрия, но после слов Ионы он отогнал её.

Грузин полез в тот же карман и достал тысячу, что дала на траты Вечерская. Отлистал семьсот долларов и протянул Гларацкому. Дима тут же сунул деньги в штаны.

— Пересчитал бы, — сказал Махаури.

— Ты же считал, — Обморок понимал, что Иона издевается над ним, но стойко переносил это. Он старался держаться независимо.

Махаури подумал о том, какая все –таки дальновидная Вечерская. Ему казалось, что Обморок и триста долларов будет считать подарком за такую работу, а обернулось вот как. Люди бизнеса. Разбираются в других людях.

Тогда, в лесу, Аня сказала:

— Палец, — сказал Вечерская. — Веснина, в записке только указала, куда смотреть, понимаешь? Даша же прекрасно знала, что эту записку будут внимательно изучать в КБО. И указала в ней того, кто вообще ни при делах. Ты в курсе вообще, что Жевагина, про которую идет речь в записке, погибла через три недели после всех тех событий? КАМАЗ не справился с управлением, несчастный случай. На всякий случай погибла. Она вообще знать ничего не знала, но в КБО решили, что так вернее.

— На всякий случай. Несчастный случай, — задумчиво сказал Иона. Перспектива поиска книги сейчас ему казалась тёмным коридором, в конце которого не было никакого света.

— Ага, — ответила Анна.

— Так… — медленно, пытаясь что-то сообразить, сказал Иона. — И куда указывал этот палец?

Анна нашла какой-то камушек во мху и подняла его. Посмотрела через него на свет.

— Красивый, да? — сказала она.

— Ничего красивее в жизни не видел, -тут же признался Махаури.

— Ты помнишь, что Стецкий встречался с библиотекарем? — сказала Вечерская, разглядывая камень на ладони. — Библиотекарем, благодаря которому, и попала эта книга во многие библиотеки мира. Вспоминай, Махаури. Марго Стецкая писала об этом в своём письме.

— Ну, помню, — неуверенно сказал Иона.

— Так вот библиотекарь этот работала тоже в БГУ. В той же библиотеке. Что и непричастная ни к чему, но указанная в предсмертной записке Жевагина.

— Так. И в каком отделе она работала? -спросил грузин.

— Вот оно. В каком отделе… — сказала Анна.

Махаури смотрел на девушку, потом не выдержал и сказал:

— Ну не томи, Благородная!

— Есть такой отдел- оформление даров, — не сразу сказала Вечерская. — То есть, туда, в этот отдел, приносят книги все, кому не лень. И дарят библиотеке. Что-то в том отделе берут для библиотеки. А что-то- нет.

Махаури задумался, а потом медленно сказал:

— А у Весниной, кажется, книгу взяли.

— Бинго, Иона Гедеванович! — неподдельно обрадовалась Анна. — Взяли, чтобы хранить десятками лет. Пока ты не придешь и не попросишь её. Эту книгу.

Девушка покатала камень на ладони.

— Сначала догадаешься про записку, — сказала она. — Потом догадаешься про того библиотекаря. А уж потом придешь и возьмешь.

Махаури молчал. Он понял, что без Вечерской никогда бы не нашел книгу.

Аня бросила камень обратно в мох.

— Я не уверена, что кто-то когда-то, вообще, брал эту книгу в руки, — сказала она. — Дары- это, как правило, бесполезная макулатура. И больше ничего.

— Но не для нас, — Махаури тоже поднялся из мха и сел. Он испытывал сейчас нечто вроде уважения к Вечерской. Почти любовь.

— Но не для нас, — согласилась Аня. –У тебя есть не сильно занятые друзяки, Иона Гедеванович?

Махаури неопределенно пожал плечами.

— На пару дней в Минск надо скататься, — продолжила Вечерская.- Нам нужен список даров, сделанных в библиотеку БГУ между августом и октябрем 2016 года.

Грузин немного помолчал, обсасывая мысль Вечерской. Потом сказал:

— Ну, почему туда не должен ехать я… Я, предположим, понимаю. Но почему сразу книгу-то не взять? Зачем нам этот список?

Вечерская усмехнулась.

— Потому что умная и тонкая Даша Веснина. Моё дорогое дитя гор, -сказала Аня. — Почти, наверняка,, сдала другую книгу. И как она называлась- будет понятно только из списка даров. О котором я говорю.

Иона посидел, напрягся мыслями, ничего не понял, затем снова пошел на мозговой штурм, опять не понял ничего и, наконец, сдался:

— Аня… — позвал Махаури.

— Ну?

— Аня. А зачем нам другая книга? — спросил, наконец, Иона.

Вечерская усмехнулась и посмотрела на грузина:

— Откуда вот столько высокомерного отношения у тебя к людям бизнеса- не понимаю. Ни складывать же… Ни умножать… — Анна запустила руку в волосы МАхаури, — Даша Веснина переложила книгу Стецкого в другую обложку, Иона. Очень просто.

Махаури стало нестерпимо стыдно. Свысока относиться к кому бы то ни было, нехорошо. А когда проигрываешь в умственных способностях тому, к кому относишься свысока, вообще, дела плохи. Конечно, Даша Веснина сдала книгу с совсем другим названием, как он этого не понял сам? С задачами очень часто так. Когда видишь ответ- всё очевидно.

Иона вспоминал Вечерскую, лес и ту поляну, где все тонуло во мху, шел по осени, рядом шел Обморок, шёл ещё мелкий дождь, больше похожий на пыль, навстречу им шла девушка, привлекательная, даже сексапильная, хотя из-под зонта и были видны только ноги девушки. Грузин смотрел на эти ноги и вдруг почувствовал запах. Это был очень знакомый запах духов. Девушка была ещё далеко и совершенно было очевидно, что запах её духов не мог быть слышен, но у Ионы так иногда бывало- видишь что-то, что имело раньше запах, далеко ещё видишь, а запах уже здесь.

И ещё даже до того, как она опустила зонт и сложила его, Махаурия уже знал, кто это. Оля Меньшова подошла, криво улыбнулась Ионе и сказала просто:

— Привет.

Евгений Павлович Протасов, который по новым документам был больше никакой не Протасов, а Якименко, сидел у камина с бокалом виски. Рядом, чуть сбоку, сидел у того же камина Леонид Антонов, представитель КБО в Северном полушарии. Антонов смотрел на огонь, Протасов докладывал. Когда Евгений закончил, Вечный произнёс:

— Очень любопытно. Очень. На какое число, ты сказал, билеты?

— На двадцать шестое, — ответил Протасов.

— Через два дня, — посмотрел Вечный на календарь на стене.

— Уже послезавтра, — уточнил Протасов.

Женя сделал глоток из своего бокала, взял кочергу и пошевелил угли в камине. Угли были самые настоящие. Впрочем, Евгений уже стал привыкать к своей работе в КБО. В этой работе всё было настоящим.

— Так Махаури теперь… как бы это сказать… не мой? –Протасов сел на место. Ему нравилась эта мысль. Чем меньше ответственности, тем лучше идут дела. — Его теперь будут опекать другие люди? И отчитываться за него вам мне тоже больше не надо?

— Нет, дорогой мой Евгений Палыч, — Антонов достал свой блокнот и стал что-то черкать в нем. Эта способность заниматься несколькими делами одновременно очень раздражала Женю, складывалось ощущение, что он пришел к человеку с какими –то малыми, совсем незначительными делами, и теперь отвлекает его.

Леонид вписал что-то ещё в блокнот и сказал:

— Махаури теперь ваш до конца жизни.

Протасов понял, что скажет сейчас пошлость из кинофильмов, но это его не остановило:

— Его? Или моей? — спросил Женя.

— Это уже, как повезет, — ответил Антонов. Леонид нажал в блокноте кнопку и отправил письмо, которое правил.

— Так мне …эээ… что же… В Читу за ним ехать? –спросил Протасов.

— Ну а почему нет, Женя, — Вечный, наконец, поднял глаза на собеседника. — Или вы сильно загружены?

— Нет-нет, — как –то сразу застеснялся управляющий КБО по Москве и области. Его все время угнетала эта мысль, что загружен он не то, чтобы несильно. А что он, вообще, никак не загружен. Работа отнимала всего несколько часов в день, если не находился вдруг в Москве или области человек, который, по прогнозам, должен был вот-вот возвести свой Маяк. Таких за всю не такую, чтоб уж сильно долгую историю деятельности Евгения Павловича, было всего двое. В это время и происходило сольное выступление Протасова, именно такие моменты и можно было назвать работой, за которую платят астрономическую зарплату, что полагалась каждый месяц Евгению Павловичу Якименко по ведомости.

— Ну, вот и съездите. Проветритесь, Жень. — тепло улыбнулся Антонов. Он вернулся к своим бумагам. — Сами же должны понимать- личный контроль, это большое дело.

— Да-да, конечно. Если хочешь сделать что-то хорошо… Я же просто не знаю, мнэээ… Правил игры, — Евгению Павловичу захотелось оправдаться, и ему было противно от такого самого себя. Усилием воли он подавил в себе рвущиеся наружу последующие оправдания. Протасов понял, что ему интересна другая мысль, и он ухватился за неё. — А вы знаете, для чего он поехал, в Читу то?

— С долей вероятности в процентов семьдесят- восемьдесят, — ответил Антонов. Он отправил правки ещё одного письма, захлопнул блокнот и сказал. — Проект «Вселенная1010», Женя. Вам ещё только предстоит узнать об этом проекте.

— Ну отчего же предстоит, — медленно и с достоинством ответил Протасов. — В прессе было столько шума, что редко кто, совсем уж, про него ничего не знает… Организация «Мегагрупп» разрабатывает модель подземного города где-то в ближнем космосе. Покорение, так сказать, новых пространств для человечества.

Антонов выдержал паузу, потом посмотрел на часы и сказал:

— Ладно. Я буду у вас через три часа. Придется несколько ускорить ход событий, — Леонид встал и стала видна комната бунгало, в котором он находился. Женя с любопытством посмотрел на вид из окна, около которого сейчас стоял Антонов. Слова Вечного почти не заинтересовали его, а вот угадать, в какой стране сейчас находится Лёня было любопытно. Таиланд?

— Проект «Вселенная1010» это совсем не то, что вы думаете, — сказал Антонов. — Очень сильно круто не то, что вы думаете.

— Хорошо, — Протасов не удивился какой-то торопливости Вечного. Через три, так через три.

— Не посмейте напиться к моему приходу, — Антонов кивнул на стакан в руке Протасова. –То, что я позволяю вам такие вещи, совсем не значит, что это правильно. Жора бы вас четвертовал за доклад с бокалом спиртного в руке.

— Ну, я же круглосуточно на работе, — опять из Протасова полезли оправдашники.- И я вам звонил днём, вы не ответили, я вовсе не представлял, когда понадобится мой доклад…

— Лягте спать, — сказал Антонов. — К моему приезду вы должны быть бодры…

С этими словами Вечный отключился, и Евгений Павлович, наконец, откинулся в своём кресле. Медленно и солидно, как подобает управляющему одной значительной и богатой организации.

— Мы бодры… веселы, — пьяно ухмыльнулся Протасов. Женя ещё отпил виски, поглядел в задумчивости в потолок и только тут понял, что никогда ещё Леонид не приезжал к нему лично домой. Да и что такого можно было сообщить про этот проект Вселенная сколько там… не помню уже… «1414», что ли… по скайпу то чего не сообщить?

Мысли Протасова путались, он допил свой стакан и через тридцать секунд уже спал.

Дождь, который падал на землю совсем небольшими каплями, больше похожими на те, из которых делают туман, вдруг передумал помирать и застучал по лужам увереннее и как-то злей.

Обморок неловко переминался с ноги на ногу. Он думал о том, что будет, если Меньшова всё-таки скажет грузину, кто устроил им эту встречу. Дима размышлял о том, что надо будет просто все отрицать. Ничего не знаю, никуда не звонил. Ничего никому не сообщал. Впрочем, Меньшова, кажется, не скажет. Порода не та.

— Так это… Если порешали всё, я пойду? — сказал Обморок.

Махаури стоял и смотрел на девушку. Если он и слышал, что говорит Гларацкий, то ответить ему ничего не хотел. Дождь уже лихо, ручейками, стекал по обоим- и по Ольге и по Ионе, но они стояли и продолжали смотреть друг на друга, как будто, и не было никакого дождя.

Обморок подумал, что они так могут простоять ещё час, он что –то сказал ещё, даже, кажется, попробовал сунуть на прощание Махаури руку, потом просто махнул на прощанье обоим, снова что-то сказал, развернулся и пошел по направлению к зданию 334 БИС района Митино, города Москва Московской области.

Дождь усилился ещё. Он, кажется, решил прогнать с улиц всех-всех, оставить только вот этих двух –Махаури и Меньшову. Оставить, чтобы они так и стояли памятниками целую вечность. Памятниками неизвестно чему и кому.

— Я искала тебя Махаури, — наконец, сказала девушка. — Я искала тебя, потому что поняла. Я поняла, о чем ты говорил тогда. В нашу последнюю встречу.

Ольга замолчала, как будто давала осмыслить эти слова Ионе.

— Думала, думала. И поняла. Ведь если думать добросовестно- додуматься можно до чего угодно? Так, кажется? Кажется, так, Иона? — девушка снова замолчала и раскрыла сумку. Она заглянула внутрь и, как- то буднично, как будто не было того последнего разговора, который был «навсегда», как будто ничего этого не было, продолжила. — В действительности я люблю то, что ты делаешь… Твой заброшенный город… Он многого стоит.

Иона подумал, что плохо. Плохо, что Меньшова не смотрит ему в глаза.

— Правда, -продолжила Ольга. Она продолжала что-то искать в сумочке. И, как будто специально, не находила.

— Я никогда не говорила этого, потому что характер такой, понимаешь… Как-то с детства я не привыкла говорить тому, кто что-то сделал прекрасное- что это прекрасно… Не научили, что ли. Не знаю.

Иона ничего не отвечал. Он не понимал, что отвечать. Дождь намочил его волосы и сунул их прямо в глаза. Но Махаури даже не попробовал их убрать.

— Ну, чего ты молчишь, И? — спросила Меньшова и снова посмотрела на грузина. — И?

Она заглянула в глаза Махаури, как будто что-то там увидела, разом и внезапно у неё кончилась вся энергия. Меньшова потухла. Она вяло отошла к скамейке, положила на неё зонт и свою сумку. Села рядом.

— Я опоздала, да, Махаури? Скажи мне? — она снова не смотрела на Иону. — Ну чего ты всё время молчишь, И?

Иона стоял и всё также смотрел на Ольгу. Девушка снова заглянула в сумочку, достала пачку сигарет, достала сигарету, попыталась её подкурить, потом ещё и ещё, дождь не давал зажигалке загореться, наконец –получилось, но только с одного края, снизу. Ольга попробовала в несколько затяжек дать сигарете жизнь, но тяжелая, ленивая капля брякнулась на то место, где сигарета уже горела и затушила её. Меньшова достала сигарету изо рта, нервно скомкала её и бросила на асфальт. По щекам у неё катились слёзы. Махаури не сразу увидел их из-за дождя. А когда увидел, то развернулся и какой-то внезапно маленький, сгорбленный, ужатый едва ли до половины своего размера, пошел прочь.

Махаури тяжело переставлял ноги, как будто сейчас они были налиты свинцом. Внезапно в след ему полетела женская сумочка, обогнала грузина и рухнула недалеко впереди в лужу. Сумочка была раскрыта и Иона различил, что из неё в полете вывалилась какая-то косметика, нашейный, кажется, платок, деньги… Иона прошел ещё чуть-чуть, остановился, поднял сумочку, подержал её в руках, а потом поставил её обратно в лужу. Не оглядываясь, он пошел дальше.

Маленькая, одинокая девушка на лавке закрыла лицо ладонями и что-то горячо зашептала в них.

Если бы Махаури сейчас оглянулся. Он бы очень удивился.

Девушка, оказывается, умела не только проклинать.

Но и просить о прощении.

Солнце едва успело подняться над сопками. В эту пору года и на этой широте оно совсем не грело, только освещало. Да и то, нужно сказать, отвратительно.

— «Восемнадцатый» –«Координатору», — человек за рулем легкового автомобиля был одет в камуфляжный, под цвет сопок, костюм. Он говорил в рацию, — После аэропорта, Объект выехал на трассу Е446 и перемещается от Читы в направлении Улан- Удэ со скоростью 120—130 километров в час.

— Продолжайте вести Объект, «восемнадцатый», — Евгений Павлович Протасов посмотрел на картинку, которую транслировал ему «восемнадцатый». Куратор поморщился от головной боли и кинул в стакан ещё одну таблетку аспирина. Сейчас бы стопочку коньяку… И это дурацкое путешествие за дурацким грузином показалось бы много приятнее. Но сейчас было никак нельзя. Просто никак.

Женя ещё несколько секунд смотрел на экран. Подопечный непоколебимо двигался по направлению к Подземному Городу, о котором Евгений Павлович узнал этой ночью от Леонида Антонова. Дела с этим городом творились настолько крутые, что весь их масштаб Протасов так до сих пор и не переварил. Вернее, переварить может быть, и переварил, но до конца осознать не умел. Поверить, что ли, не мог? Что так бывает. Что его, Евгения Павловича Протасова, несет сейчас куда-то в эпицентр событий планетарного масштаба.

Впрочем, сейчас задача была куда более локальной. Нужно было понять, откуда этот мальчишка- Махаури- узнал про Подземный Город. И что именно он знает? И зачем едет туда? То, что двигался Иона именно туда- у Протасова не оставалось никаких сомнений. Уже можно было брать грузина и задавать ему накопившиеся вопросы. Но распоряжение Антонова было совершенно четким- вести Иону до съезда на заброшенную трассу И442 и брать только после этого. Брать и выяснять уже- что, как, откуда и зачем. Протасову самому уже было интересно, зачем этот дурак прётся к Городу. Ну не думает же он всерьёз, что его кто-то пустит дальше первых контрольно- пропускных? Да, даже если и думает, даже если он проникнет на территорию- ну дальше, дальше то что?

Евгений Павлович, вообще-то, сам очень плохо представлял себе, что там творится, за первыми КПП, за огромной трехметровой стеной, которая тянулась на километры влево и вправо от въезда на площадку, где велись работы. На площадку, под которой велись работы, тут же поправил Протасов сам себя. Под, под. Космических, невообразимых объемов работы. Город на тридцать тысяч человек. Кажется, Леонидов сказал тридцать. Или триста? Какая-то память стала в последнее время странная. Хотя попробуй тут запомни. Такие странные сведения.

«Ладно, всё увижу сам. Тридцать или триста- наверно не так уж важно,» — подумал Протасов. Красный силуэт машины Махаури ненадолго пропал с экрана, затем снова вернулся.

Представитель КБО по Москве и Московской области Евгений Протасов располагался сейчас в здании заброшенной заправки недалеко от съезда на эту самую трассу И 442. С ним находилось трое охранников. Ещё две машины вели Махаури. Протасов думал о том, что они возьмут сейчас этого сумасшедшего. И можно будет ехать домой. У Жени разлилось тепло по телу от мысли о том, что уже в самолете обратно можно будет выпить коньяку. Первую он нальет себе сам. Целую. Выпьет не торопясь, вдумчиво и степенно, как полагается большому и важному теперь человеку. И закусит бутербродом с красной икрой. Черную Евгений Павлович так и не полюбил.

«Да, творит дела КБО, — мысли о своей важности смешивались у Евгения Павловича со страхом, что Подземный Город так и останется для него закрытым навсегда. — Боже, какая глупость. Никто тебя здесь не бросит. Кто бы тебе и зачем сообщал тогда о том, что он вообще существует, этот Город? Никчемный ты трус, Женя. Кролик. Не кролик даже- заяц, вот ты кто», — Протасов ещё немного поругал себя, но так. Не очень-то. Щадяще. Больше по инерции. Порой это помогало.

— «Восемнадцатый» — «Координатору», — снова заговорила рация. — Объект в пяти километрах от съезда на трассу И442.

Протасов взглянул на монитор ещё раз. Управляющему показалось интересным, что на трассе, которая вела из Читы в Улан Удэ, сегодня такое большое количество машин. Впрочем, понятно было, что с удалением от Москвы количество дронов сильно падало, а машин- напротив, сильно возрастало. В разы, нет, даже в десятки раз.

— «Координатор» — «Восемнадцатому». Через два километра после того, как объект уйдёт с трассы, необходимо задержать его автомобиль. Обездвижить Объект и доставить сюда. Как поняли меня?

— Прекрасно вас поняли, Координатор.

Протасов с нетерпением смотрел, как красная точка автомобиля Ионы, наконец, достигла развязки трасс Е 664 и И 442. Следом за его машиной с трассы ушли два автомобиля преследования.

Еще следом за этим конвоем на ту же трассу свернул КРАЗ.

Координатор Протасов посмотрел на махину этого КРАЗа на мониторе, но волноваться или удивлять не стал. В трёх километрах отсюда шло грандиозное строительство.

Никаких причин не ехать по трассе И 442 у КРАЗа не было.

Анна Вечерская сидела в машине уже пятнадцать минут. Обычно так долго она не ждала никого. Но сейчас было как-то не до принципов. Обморок, видимо, здорово струхнул. И для перестраховки к машине Вечерской сначала подошел какой-то незнакомый рыжий Колобок, поинтересовался улицей Моховой, которая была в совершенно другом районе Москвы. Когда Вечерская ему так и ответила, Колобок неспешно удалился, и только минут через пять после этого появилась долговязая фигура Гларацкого. Выглядел Дима, действительно, испуганно и выговаривать ему за опоздание было делом глупым и ненужным. Обморок торопливо отдал Благородной списки, за которыми ездил в библиотеку Минска. Анна мельком взглянула на них и сунула в бардачок. Дима мялся на месте и уходить теперь не торопился.

— Что, Дмитрий? Непредвиденные расходы? — сразу разгадала поведение разведчика Анна.

Гларацкий вздрогнул и взгляд его остановился на Вечерской. Поочередно у Обморока сменялись варианты действий. Ещё заработать? Плюнуть, ничего не говорить? Или всё-таки рассказать, как собирался, даром? За так. Дима, наконец, выбрал последний вариант.

— Некрасиво думаешь обо мне, Благородная. Грубо, нероскошно как-то, — сказал Гларацкий.

— Прости, — ответила Вечерская. Она почувствовал, что Гларацкий действительно хочет сказать что-то важное. –Я не хотела тебя обидеть. Так что, Дима?

Вечерская поняла, что информация у Димы действительно была какая-то важная. И сейчас самое главное, чтобы Обморок не сорвался и не ушел.

Долговязый Дима действительно все ещё мялся, но в конце концов решил что –то для себя и буквально выпалил:

— Оля Меньшова ездила со мной в Минск. В библиотеку.

— Ого, — это действительно была информация. Вечерская быстро пересчитала комбинации, которые могли бы быть, а затем спросила. — Меньшова получила тот же список, что и ты, так?

— Да, — ответил Дима. –Я дал ей этот список.

«Не дал, а продал, Дмитрий», — подумала Вечерская. Вслух же она сказала:

— А потом она не вернулась вместе с тобой… А осталась искать эту книгу из списка?

— Наверное, — Гларацкий удивился сообразительности Благородной, но не сильно. Для него Благородные всегда были уже не людьми, а чем-то выше. –В Москву, во всяком случае, она со мной возвращаться не стала.

— Спасибо, Дима. За информацию. Век тебя помнить будем.

— Не надо, — ответил Обморок. Он увидел, как Благородная потянулась к своей сумке и торопливо добавил. — И помнить не надо, и больше мне от вас ничего не надо. Всего доброго.

— И тебе всего хорошего, Дмитрий, — Вечерская завела автомобиль. — И ещё. Я тебе дам совет. Ты напейся хорошенько. Да и забудь эту свою поездку лучше, м?

— У меня память очень плохая, Благородная, — ответил Гларацкий. — Я и сейчас уже почти ничего не помню.

— Надо же, как нам всем повезло- сказала Вечерская. И шепотом добавила:

— Ну, давай, пока.

— Пока, — ответил долговязый Дима.

Вечерская закрыла дверь и стала выезжать со двора. Её телефон зазвонил, она подняла трубку, и кто-то незнакомый сказал:

— Мансур Максуди Абдул Рауф, — представился голос. — Прокуратура города Москва. Это Анна Вечерская?

— Это Анна Вечерская, — сказала девушка, и сердце у неё сжалось.

— Анна, нужно с вами встретиться. Есть несколько вопросов относительно вашего знакомого- Ионы Гедевановича Махаури.

Анна застыла. Она съехала к обочине и остановилась.

После того, как Иона уехал внезапно и скоро, практически ничего не объясняя, девушка готова была услышать о нём всё, что угодно.

— Он жив? — как можно более ровным голосом спросила Анна.

— Жив, не переживайте так, — ответил Максуди. — Вы можете подъехать сейчас, улица Гвардейская, 19?

— Могу, — также ровно ответила Вечерская. –Я буду у вас через двадцать минут. Через пятнадцать.

— Договорились, Анна- ответил Максуди и повесил трубку.

Неделей раньше было прекрасное, уже осеннее утро, в которое Махаури проснулся позже Анны. Это стало происходить с ним всё чаще. И Иона в какой-то момент для себя понял, что превращается в каком-то смысле в Вечерскую. Анна же напротив, ё себя стала вставать то в восемь утра, а то и ещё раньше.

Сейчас девушка вошла в комнату всё так же, не стесняясь своей наготы- да и чего, собственно стесняться прекрасного- и стала что-то искать в стенном шкафу. Грузин сначала смотрел –смотрел на всё это с кровати, а потом случилось то, что и должно было случиться, когда нормальный и физически полноценный молодой мужчина какое-то время наблюдает за обнаженной молодой девушкой, находящейся на расстоянии вытянутой руки.

Девушка некоторое время сопротивлялась, но по её смеху было совершенно понятно, что этот Карфаген будет взят и разрушен, и Карфаген действительно был и взят и мучительно долго для обоих разрушался, сначала в порыве победивших войск быстро и, как –будто, даже гневно, потом, после первых самых страшных минут побоища уже менее стихийно, более упорядоченно и слаженно, а ещё потом они оба одновременно умерли и так, мертвые лежали друг на друге какое-то время.

Через несколько минут после окончательного разрушения Карфагена, Махаури спросил:

— Дэвушка, вы не подскажите какое сегодня число?

— Неужели кто-то ведется на такой примитивный подкат? — ответила Вечерская.- Посмотрите в мобильном, молодой человек.

— Понимаете, у меня нет мобильного.

— Ну, это вы бросьте. Человек без мобильного не существует уже лет пятьдесят, -сказала Анна.

— Аня, ну скажи какое сегодня число, э? Мне лень вставать, чтобы посмотреть.

— Двадцать восьмое ноября, — ответила девушка. — А что?

Махаури перевернулся на спину. Посмотрел в потолок, Вечерской стало вдруг видно, что грузину неловко.

— Появился один не очень удобный момент. Я прошу извинений… У меня закончилась стерилизация. Ещё 22 ноября. Совершенно вылетело из головы.

— А, — ничуть не придав значения этим словам, ответила Анна. –Нашел, о чем переживать. Всё под контролем, Махаури.

— Да? — у грузина вроде бы наступило облегчение, но он захотел уточнить до конца. — Эээ… Я слышал, Благородные не пользуются стерилизацией вовсе, ты точно правильно меня поняла?

— Махаури, мы не пользуемся стерилизацией, ты прав. Но я тебе сказала, что я всё контролирую, чего тебе надо ещё?

— «Напалма», — тут же ответил грузин.

— Ага, — сказала Вечерская и легко встала с кровати. — Я пойду тогда схожу возьму, не меняй позы. Десять минут, Иона.

Махаури смотрел на стройную фигуру Анны, которая перемещалась по квартире грациозно и свободно и думал о том, что Вечерская досталась ему за какие-то хорошие дела, которые он совершил в прошлой жизни. Хотя бы на время. Досталась. А в прошлой жизни потому, что в жизни этой Махаури не мог припомнить за собой никаких добрых дел. Тут грузин вспомнил о предложении Мансура Максуда, от которого он не смог отказаться, и сказал:

— Аня, завтра я улетаю в Забайкалье…

— Ого, — ответила Вечерская. –Внезапно.

— Да, — ответил Махаури. — И пока я даже не могу тебе ничего рассказать кроме того, что буду обратно через где-то два дня. Если, конечно, буду.

Иона допускал мысль о том, что операция, которую сочинил Мансур Максуди, даст где-то сбой. Но так… В очень незначительном проценте. Всё выглядело гладко. Тем более гладко, что за Ионой теперь стояли очень сильные фигуры. Пока… Пока они за ним стояли. Как повернётся дело дальше, было совершенно неясно.

— «Буду обратно» … Как был нерусским, так и останешься, -сказала Анна. — Ну, будь, что я тебе скажу…

Генацвале.

— А ты, русская. Если хочешь называть меня другом, называй «мегобари», — ответил грузин. — Лепечите неизвестно что на своём русском, не понимая смысла.

— А «генацвале» — это разве не друг? –спросила Вечерская.

— Нет. Друг- это «мегобари».

Теперь Анна ехала к своему мегобаре по вечерней Москве, теряясь в догадках. Черный монолит здания прокуратуры на Гвардейской уже был виден, когда Анна застряла в нескончаемой и вовсе не шевелящейся пробке. Девушка немного сбочила с дороги, заглушила машину. Вышла, посмотрела со стороны на творящийся коллапс и решила, что пешком будет быстрей.

Сзади автомобиля Вечерской сигналили и матерились, и Анна в мыслях попросила у этих водителей прощения. Мимолетно. Вскользь. Голова была занята сейчас совсем другим.

В кабинете следователя по особо важным делам Мансура Максуди Абдул Рауфа было светло, даже ярко, как-то чересчур, может быть, просто после полутемных коридоров прокуратуры. В кабинете следователя по особо важным делам Мансура Максуди Абдул Рауфа было накрыто. Небогато, но всё, что нужно присутствовало- бутылка коньяку, бутерброды с семгой, пару бутылок «Боржома». В кабинете следователя по особо важным делам Мансура Максуди Абдул Рауфа сидели два человека –непосредственно сам следователь Мансур Максуди. И Иона Гедеванович Махаури, скульптор. Стоял в кабинете один человек- Анна Вечерская, которая только что вошла и поздоровалась.

Потом немножечко, с морозной уже, московской осени, выпила коньяку. Потом послушала. Сначала Иону, потом Мансура. Выпила ещё, уже больше. Задала несколько вопросов. Снова захотела выпить, но не стала. И задумалась, пока мужчины уже говорили меду собой.

После того, как Иону Махаури остановили у обочины трассы И 442 прошло примерно около сорок часов.

За эти сорок часов случилось несколько следующих событий.

Сначала Махаури привезли на заброшенную АЗС к представителю КБО по Москве и области Протасову Евгению Павловичу.

Затем, несколько неожиданно для присутствующих, здание этой самой заброшенной заправки протаранил КРАЗ, в котором оказались бойцы группы специального назначения «Тайфун». Бойцы группы название своё оправдали полностью, через три минуты после их появления в здании заправки все лежали ровно и боялись даже дышать, потому что дышать большая часть присутствующих ещё хотя бы могла.

Махаури и Протасова увез подъехавший легковой транспорт, погрузил в самолет и через пять часов Евгений Протасов, который собирался брать показания у Ионы Махаури, давал показания сам. Давал охотно и легко, потому что получил внутривенно сыворотку В3Н11, которую широко использовало Министерство Внутренних Дел, когда его не заботило то, как это отразится на здоровье подследственного. Сейчас здоровье подследственного Министерство не беспокоило.

Прокуратуру в лице следователя по особо важным делам Мансура Максуда Абдул Рауфа очень интересовал Подземный Город, который возводится уже несколько месяцев на огромной территории в квадрате П438 государства Российская Федерация. Интересовало вообще-то все: физические размеры подземного пространства, количество человек, которое может принять город, инфраструктура города, степень готовности объектов, количество занятых в проекте человек. Но главным образом интересовала цель возведения объекта. Кто, когда и зачем замыслил этот колоссальный объект? Откуда взялось финансирование, по самым грубым прикидкам проект стоил несколько десятков миллиардов долларов.

Евгений Павлович Протасов не знал. Не знал искренне и без затей ответов на большинство вопросов, кроме нескольких самых важных. Финансированием проекта занимается организация Канадская Береговая Охрана- КБО. Цель проекта -спрятать то ли тридцать, то ли триста тысяч человек в Подземном Городе от неминуемой гибели, которая ожидает всё остальное человечество в ближайшее время- какое конкретно, Евгений Павлович не скрывал. Женя просто не знал, ни что за пандемия ожидает человечество в самое ближайшее время. Ни точных её сроков.

После допроса Протасова поместили в камеру. Напоследок Мансура Максуда заинтересовал ещё один мелкий вопрос- как скоро будет замечено отсутствие Евгения Павловича, если не замечено ещё. Протасов обнял Мансура, сказал, чтобы тот не тревожился. Начал спрашивать про то, можно ли ему прямо сейчас вылететь в Ростов –на-дону, у него там есть сын. 14 лет. Это недалеко, от приглашает и Мансура, этого уважаемого человека. И вас, Иона, тоже. Сделать это нужно сейчас, желательно, в присутствии управляющего делами президента, отец Протасова работал именно в этой структуре, без него никак нельзя, и даже не уговаривайте. Никак.

И ничего вменяемого больше от Евгения Павлович добиться было нельзя. Протасов утратил разум. Точнее, Протасов утратил возможность связывать мысли в одно целое- они теперь в голове у бывшего управляющего КБО, как бы, перепутались и складывались совершенно неожиданным образом. Как будто кто-то брал на пианино аккорды, но совершенно произвольно ставил пальцы. И вместо созвучий получалась какофония.

Такое случалось от сыворотки В3Н11 в семидесяти процентах случаев.

Дальнейшие часы, которые прошли у Ионы Махаури после его остановки на трассе И442 были посвящены делу за номером 6446, которое буквально позавчера взял себе Мансур Максуди. Дело касалось башен сотовой связи провайдера «Melle».

Провайдер «Melle», (штаб-квартира город Дрезден, Германия) десять лет назад стал планомерно и широкомасштабно скупать башни сотовой мобильной связи. Настолько планомерно и широкомасштабно, что к текущему 2105 году у оператора каким-то непостижимым образом оказалось в распоряжении порядка 91 процента всех башен сотовой мобильной связи планета Земля.

«Melle» проводил странную и непонятную стратегию, из-за которой, собственно, «Melle» и был гарантирован успех предприятия. «Melle» практически никак не ущемлял права ни одного из тех операторов сотовой связи, башни которого выкупал. Просто фактически «Melle» мог установить на этих башнях совершенно любое оборудование, которое хотел. Когда год назад следственные органы заинтересовались «Melle» в России, он уже скупил почти восемьдесят процентов башен и здесь. Действовала организация очень неявно и, вообще, попала в орбиту внимания прокуратуры только лишь из-за нескольких несчастных случаев с монтажниками- высотниками, которые проводили работы на башнях организации «Melle».

Прокуратура попыталась выяснить, зачем же «Melle» занимается скупкой башен в России, и совершенно внезапно для себя выяснила, что масштабы у Mellе совсем даже и не российские, а общемировые. Ещё неожиданней было то, что вопрос «зачем» для прокуратуры Российской Федерации оказался за такой непроницаемой стеной, с которыми прокуратура, пожалуй, никогда и не сталкивалась. Все документы на всех уровнях у организации «Melle» были в полном порядке. Более того, у организации оказались покровители такого высокого ранга, что, когда они представлялись по телефону следователям, следователи отказывались верить в происходящее. Дело №6446 не закрывали, но и велось оно очень вяло, просто пополняясь новыми материалами о деятельности организации «Melle».

Мансур Максуди приволок дело в кабинет, и Иона тоже с ним ознакомился.

Через тридцать четыре часа после того, как машину Ионы Гедевановича Махаури остановили на трассе И 442 он, вместе со следователем Мансуром Максуди был посвящен в самую большую и тёмную тайну. Которая касалась дальнейшей судьбы нынешней цивилизации.

Цивилизации, которая должна была умереть в ближайшие двадцать дней.

— Принцесса, — обратился к Анне владелец такого светлого кабинета.

— Да? — отвлеклась Вечерская от тяжелых мыслей.

— Принцесса, у вас есть выбор. Умереть сейчас или немножечко позже. Как вы хотите поступить?

Анна посмотрела на Иону, который наливал сейчас коньяк по стаканам.

— Ну, это такой постоянный выбор, как мне представляется, — сказал Анна. — До этого я всё время выбирала «позже».

— Сейчас, я так понимаю, вы также останетесь верны себе? –спросил Максуди.

— Да, — ответила Анна. Потом спросила:

— Это вот это на столе раритет у вас стоит, Максуди? Стационарный телефон?

— Прекрасное знание предмета, — ответил Мансур.

— Я позвоню? –спросила Вечерская.

— Конечно.

Девушка взяла трубку, набрала номер.

— Алло, Антон привет. Да, Аня, вот такой вот секретный номер, да… Антон я быстро и по делу. Я хочу с тобой махнуться машинами. Да, мой Ауди на твой БМВ… А на Ситроен? Ты меня совершенно правильно понял. Неделя где-то. Все верно, Антон, мою машину нельзя будет трогать где-то неделю. Не меньше. Ещё мне нужны два паспорта и два чипа… Оба мужчины, один 24 года, второй 37. Фото сейчас пришлю… Спасибо. Договорились, тогда я буду через двадцать минут. Спасибо Антон.

Вечерская положила трубку.

Мансур подвинул стакан с коньяком Анне.

— За что ещё не пили? — спросил Махаури.

— Давайте за наш отъезд, — ответил Абдул Рауф. — За наш успешный отъезд.

Выпили.

— Вам, принцесса, сколько нужно времени, чтобы собраться? –спросил Максуди.

Анна, не привыкшая к коньяку в таких дозах, замерла, боясь вздохнуть. Наконец, когда она решила, что пора, выдохнула и сказала:

— В машину забежать. Тут недалеко. Десять минут, в общем.

— Хм… Я слышал, что люди бизнеса способны срываться прямо с места… Лично наблюдаю впервые, — сказал Мансур.

— Ну я-то ладно, -ответила Вечерская. — но вы… Я слышала, у вас семья?

— Если можно, оставим мои резоны при мне, — несколько жестко сказал Абдул Рауф.

— Простите, — сказала Анна. — Это коньяк. Я, наверное, спросила лишнее.

— Ничего страшного, — Максуди поднялся. Ему захотелось смягчить ситуацию. — Вообще, с вами приятно иметь дело, принцесса.

— С вами пока тоже, Мансур. И если вам несложно, не называйте меня принцессой, — Вечерская на секунду задумалась, потом добавила. — Я давно уже королева.

Ольга Меньшова, двадцати четырех лет, привлекательная, стройная брюнетка, ведущий научный сотрудник НИИ «Биоэнергетики», сидела в читальном зале библиотеки БГУ и третьи сутки листала литературу, которая к биоэнергетике имела такое же отношение, как вертолётная смазка имеет к миграции пингвинов, то есть совсем, почти совсем никакого.

Список, который дал ей Дима Гларацкий по прозвищу Обморок, содержал 91 книгу. Это были подарки, литературные дары библиотеке БГУ в период с апреля по июнь 2016 года.

Именно в апреле этого года Даша Веснина взяла в руки книгу, которую подписал для неё Стецкий. А потом в июне, Даша вышла из-за этой книги в окно своего двенадцатого этажа.

За это время библиотека получила от граждан города и гостей столицы 91 подарок, 91 дар. Сейчас Меньшова по второму кругу уже пересматривала эти дары и немножко ругала про себя излишне щедрых, как ей теперь казалось, жителей города.

Такого количества бумажной литературы не проходило, наверное, через руки Меньшовой за всю жизнь.

Когда Ольга получила список она, естественно, сразу стала его изучать на предмет автора по фамилии Стецкий. Такого автора в списке не нашлось.

Тогда Меньшова решила, что Стецкий издавал свою последнюю книгу под псевдонимом. Скрупулёзно и тщательно изучила список на предмет всех известных ей псевдонимов Стецкого- а таких оказалось четыре. Но нет, ничего похожего не было в списках на псевдонимы Александра Николаевича Стецкого.

После бессонной ночи в гостинице, Меньшова решила, что ничего другого не остается, кроме как теперь идти в библиотеку, брать книги и разглядывать их наяву. Это был, по сути, такой шаг отчаяния. Меньшова уже не верила, что найдёт книгу Стецкого, но возвращаться сейчас в Москву не хотелось. Все, вообще, казалось каким –то бессмысленным и странным там, в Москве.

Дело было в том…. Дело в том, что с Махаури они ссорились и мирились за историю отношений десяток раз, и всегда это было в самый последний раз, всегда со звоном битой посуды и лязгом закрывающихся навсегда засовов, всегда с проклятиями и словами, которые уже нельзя было простить. Но как-то само собой, как-то по чуть-чуть всё возвращалось на тот круг, с которого съехало, и снова они были и вместе, и счастливы, она пела в его Заброшенном Городе, а он творил. Лепил. Свой Заброшенный Город… Господи, сколько времени они провели там вместе! Её работа, работа научного сотрудника легка и необременительна, если все делать вовремя и качественно, а Меньшова умела делать и вовремя, и качественно. Поэтому, времени у Ольги была уйма. И почти все это время она проводила с ним. В этом заброшенном городе.

Это был их город, их и больше ни чей.

А теперь… Что-то такое прочитала Меньшова тогда, когда встречалась с Ионой под дождём, что-то прочитала в его глазах. Чего не читала никогда, ни тогда, когда вывернула в порыве на Махаури тарелку с салатом прямо на голову, прямо в ресторане, прямо вот так вот, все текло с него, с этого дурацкого грузина, с его головы на единственный его приличный костюм, как она перепугалась сразу после этого поступка, а он сидел, сидел такой серьёзный несколько долгих, очень долгих секунд, а потом засмеялся, заразительно и искренне, как мог смеяться только он.

Ни тогда, когда она шла с дня рождения, перепутала капсюли и ночевала на другом этаже у кого-то совсем неизвестного. Её не было всю ночь, а он всю ночь ждал. А утром она пришла, и тот неизвестный оказался очень приличным человеком- просто повезло. В Башне 334 БИС совсем нечасто можно встретить приличного человека. А уж если залезть к нему в кровать и уснуть рядом, то такого второго человека, который бы молча уступил место, и вовсе во всем Митино ещё нужно постараться, чтобы найти.

Ни тогда, когда пьяная и под «напалмом» безобразничала на этаже Махаури. Пол ночи, пока уже на этот раз его где-то носило.

Ни даже тогда, когда Оля попросила Махаури стерилизоваться на полгода, — сейчас совсем было как-то не до детей.

Никогда до этого не были его глаза такими пустыми и потухшими, когда смотрели на неё. Как в тот раз. Под дождем.

Под аккомпанемент этих мыслей Меньшова как-то потерянно, лениво и без энтузиазма, перекладывала вторую полусотню книг. Открывала, листала, смотрела на содержание страниц. Ольга сама уже особенно не представляла, что ищет, когда внезапно наткнулась несколько раз на слово «маяк». Листанула несколько страниц- и опять. Будто очнувшись, Меньшова стала уже вдумчиво читать текст и обмерла. Ошибки быть не могло- это книга Стецкого. Она торопливо посмотрела на обложку. Там значились приключения Арбузика и Бебешки. Меньшова перекинула твердый переплёт книги, торопливо пролистала первые несколько листов, в которых прекрасно себя пока ещё чувствовали и Арбузик и Бебешка, и внезапно поняла, и внезапно прониклась уважением к тонкой и умной Даше Весниной.

Твёрдая обложка и несколько листов- вот всё, что осталось от героев повести Эдуарда Скобелева. Все остальное Веснина аккуратно, не торопясь, изъяла из этого бессмертного произведения. И вклеила вместо него книгу Стецкого.

«Ай да, Даша, — подумала Меньшова. — Ну и что уж… И я… Ай да, я».

Здание прокуратуры города Москва, расположенное на улице Гвардейской, горело на семнадцатом этаже. Горело как-то задорно, бодро и даже весело. Сотни зевак уже второй час наблюдали, как пожарные не могут справиться с огнём, вырывающимся из окон прокуратуры. Было такое ощущение, что брата начальника пожарной службы ни за что посадили по делу, которое было заведено в этой самой прокуратуре, и потому пожарные сегодня так неуклюжи и так безалаберны. Может быть, так оно и было.

Некоторые зеваки уже давали интервью. Кто-то где-то от кого-то слышал, что в кабинете одного из «важняков» сработало взрывное устройство, от чего после и приключился мощный пожар. Это пока и было основной версией происходящего для СМИ. Фамилия следователя была то ли Мансури, то ли Максуди, данные пока уточнялись. Целью взрыва полагалось именно покушение на вышеупомянутого.

— Четыре минуты, — в задумчивости сказал Максуди. Он сидел на непривычном для себя, заднем сидении автомобиля.

— Что четыре минуты? — спросил Иона.

— Точное время взрыва- семнадцать часов двадцать одна минута. Новости говорят. Мы вышли оттуда в семнадцать семнадцать.

Все втроем –Вечерская, Максуди и Махаури- они теперь наблюдали за пожаром, в котором должны были погибнуть час назад. Пожарные справились, наконец, с огнём и теперь добивали очаги где-то внутри здания.

— Кто –то там, — Махаури поднял глаза к небу, — нас бережет.

Грузин сидел сзади рядом со следователем. Внезапно он засмеялся.

— А почему мы ничего не слышали тогда? Ну, взрыва? — недоуменно спросила Вечерская.

Максуди пожал плечами.

— Я не взрывотехник. Но выходили мы из вон того здания, — показал рукой Максуди. — А не отсюда. Да и потом- семнадцатый этаж все –таки. Это потом только пожар случился. С сиренами и беготнёй всей. До того- тихо, чинно, благородно взорвали следователя Мансура Максуди Абдул Рауфа. Убийство, связанное с профессиональной деятельностью погибшего. Если новости не врут.

Все сидели и молча любовались местом своей гибели.

— Ну что, наверное, нужно выбираться из города? — спросил Мансур. — Этот поворот плохой, если мы на кольцевую, то лучше до Каширского шоссе доехать…

— Нет, — ответила Вечерская. — Мы должны заехать ещё к Обмороку. Пока у всех есть уверенность, что мы мертвы, это же безопасно, Мансур?

Максуди пожал плечами.

— Я с вашей КБО дело имею в первый раз. Может быть, они уже знают, что нас не было в кабинете. Может быть –не знают. Я не уверен.

— Тогда нужно рискнуть, — сказала Вечерская.

— Да чем мы все здесь рискуем то, не пойму, — сказал Абдул Рауф. — Лично я не сомневаюсь в этом вашем представителе КБО по Москве и области. Через какую-нибудь неделю организация со всеми причастными спрячется под землю и включит передатчики разрушающего излучения по всей Земле. И всё. Причем «всё» — всем.

— Тогда тем более, — сказала Вечерская и завела автомобиль. Она выехала на дорогу и двинулась по направлению к Черемушкам.

— А зачем нам к Обмороку, Аня? –подал голос Махаури. Он был порядком пьян.

— Затем, мой дорогой мегобари, что в списках «даров» библиотеки. За которыми ездил наш друг Обморок. Я так и не нашла книги Стецкого. То есть код, который дал бы нам доступ к другим твоим жизням для нас до сих пор закрыт.

Москва опять норовила подсунуть то тут, то там пробку автомобилю Вечерской, но движение вперед, хоть и не совсем скорое- было. Грузин вяло размышлял над словами Анны, потом сказал:

— И что? Мы едем его пытать? — Иона тихонько засмеялся. — Зачем едем-то, всё равно не понимаю?

— Мы едем затем, — Анна подула в замерзающий от руля кулачок. — Что нам всем остался один шанс. Совсем крохотный. И зовут этот шанс Ольга Меньшова.

Серым ноябрьским днём Дима Гларацкий по прозвищу Обморок, решил прилечь поспать, что часто случалось с ним этой дождливой осенью. Во сне к Диме явилось горелое мясо. Прямо на сковороде. Оно было каким-то совершенно неаппетитным, даже отталкивающим, и, когда Дима подумал, что это и вовсе человечина, он проснулся.

Причина сна стала сразу же ясна- в кухне кто-то чудил с тетра пакетом свинины, чудил, а потом оставил его на плите прямо в упаковке. Это очень было похоже на забавы потребителей бутирата- дело в том, что бутиратные под кайфами были увлечены сразу многими делами- в том числе приготовлением пищи. Очень часто потребители этого вида наркотика увлекались чем то иным, потом ещё и ещё- и горящая на плите еда, их уже нисколько не заботила. Дима не удивился появлению полицейских наркоконтроля в коридорах Башни 334 БИС. Коридорные получали своё за каждую голову наркомана. Потому работа коридорных была тяжелой и опасной для здоровья и жизни.

Дима вышел из капсюля. По лестнице, что располагалась рядом с кухней, уже кого-то сводили вниз. Гларацкий поскорее, но так, чтобы не вызывать подозрений, прошел в туалет. Затем точно также максимально тихо вернулся домой.

В капсюле его ждал сюрприз.

Сюрприз выглядел, как Иона Махаури, по документам был Иона Махаури и даже разговаривал, хоть и порядком пьяным, но махауриным голосом.

— Привет, — сказал сюрприз.

— Привет, — ответил Обморок. — Внезапно. Чего без звонка?

— Внезапно… — согласился Махаури.- Телефона нет, вот и без звонка.

Выглядел он сейчас каким-то уставшим. Разбитым и помятым.

— Прямо, как снег на голову… У тебя ключи, что ли от твоего капсюля остались?

— Остались… Но ты не ссы, Дима. Мне кажется, что это в последний раз.

— Что в последний раз?

— Видимся с тобой.

— Что… Что-то случилось?

— Я уезжаю в Грузию, -сказал Махаури. — И хочу у тебя купить одну небольшую услугу.

— Ну… — внезапно запах горелого человеческого мяса стал казаться Обмороку чем-то осязаемым, тем, что можно потрогать. Гларацкий встряхнулся, открыл и захлопнул плотнее дверь в капсюль, чтобы не воняло, подошел и открыл малюсенькую форточку на улицу.

— Что это за запах у вас? –спросил Махаури. — Опять бутиратные?

— Они…

— Я смотрю, что наркоконтроля машина под окнами. Ну, так что, Дима? Дело совершенно незатейливое… простое… Договоримся?

— Так, смотря, что за дело? — спросил Гларацкий.

— Нужно встретиться с Меньшовой. Когда она вернётся из Минска. И передать ей, где меня найти в Грузии… Все наяву, никаких телефонов.

— Опять какие-то шпионские замесы… Она хотя бы в курсе, что ей нужно встретиться со мной?

— Когда она не найдёт меня. А меня она не найдёт. Меня вообще теперь никто не найдёт, — Махаури тихонечко засмеялся. — Так вот когда она не найдёт меня, ей просто некуда больше будет идти, Дима. Она появится здесь. И ты передашь ей вот этот мой адрес.

Иона тяжело, будто преодолевая сопротивление, залез в карман и достал бумагу. Развернул. На листке были каракули, едва похожие на буквы шрифта «ариал». Протянул Гларацкому.

— Разберешь? — спросил Махаури.

— Мать честная, ты ещё писать не разучился, — Дима протянул руку за текстом и тут в нос Обмороку с такой силой ударил запах жженой человечины, что, ничего не понимающий Гларацкий, даже закрыл глаза.

«Вот так закончится вся эта игра, — озарило Обморока. — Тебе прожгут раскалённой кочергой брюхо… Вот оно, чего мне горелое мясо мерещится. Прожгут- и всё. Не будет больше никакого Димы».

Гларацкий открыл глаза, взял все-таки записку в руки, прочитал. Кивнул головой.

— Да. Понятно всё.

— За эту нехитрую услугу я дам тебе тысячу долларов.

Гларацкий представил себе на мгновение свой живот, из которого торчала такая некрасивая и злая кочерга. И сказал севшим голосом:

— Пять. Пять тысяч долларов, И.

Вечерская дала с собой десять.

— Хорошо, Дима. Пять, — Иона сразу же полез в карман и достал пачку с купюрами. Начал было считать, потом понял, что это полпачки, разделил упаковку примерно надвое, посмотрел внимательно и отдал Обмороку большую из пачек.

Дима посмотрел на деньги, понял, что пересчитывать сейчас не совсем уместно и просто сунул деньги в карман.

— Береги себя, Дима, — сказал Махаури. Когда Обморок посмотрел на Иону с вопросом, добавил. — Хотя бы до приезда Меньшовой.

Магазин букинистической литературы в Минске оказался только один, но Меньшова была рада, что такой магазин, вообще, существовал. Ольга вошла и осмотрелась- к её удивлению, в нём толкалось не так уж мало людей. Впрочем, люди толкаются везде. Особенно люди любят магазины.

Меньшова прошла в зал, слева и справа тянулись стойки с многотомными сочинениями, Ольга даже не знала, что такие огромные собрания бывают в природе, хотя фамилии авторов смутно отзывались в ней, а кое-кого она даже читала в школе. Чехов, Веллер, Набоков, Пелевин, Булгаков, остальное было незнакомым. Затем пошли какие-то бесконечные Энциклопедии, они тоже разливались широкою рекой, но спросом, видимо, не пользовались никаким, все энциклопедии лет сто назад ушли в сеть. После этого пошла какая-то разноголосица- женские романы и мужские детективы, отдел фантастики и фентези, приключенческая литература и вот, наконец, Ольга вошла в отдел детской литературы.

Прежде чем перейти к этим стеллажам, Меньшова попросила, очень сильно попросила неизвестно кого, чтобы этот неизвестно кто, высший разум, мироздание, Бог, Всевышний, в конце концов, помог ей. Постояла на входе ещё чуть-чуть, пока кто-то не толкнул её- и вошла.

И этот, на небе, он помог. Среди бесконечного, кажется, перебора книг, Меньшова наткнулась на так нужную ей сейчас книгу Эдуарда Скобелева. «Приключения Арбузика и Бебешки».

Девушка взяла в руки книгу и мысленно обругала того, кто сидит на небе и помогает так безалаберно. Невнимательно помогает. Книга и по формату, и по обложке была совершенно другой, нежели та, которую Меньшова планировала заменить в библиотеке. Ну и черт с ним. Бабушка, что выдавала книги была совсем древней, нужно просто взять побольше книг, эту засунуть в середину- и получится. Не должна заметить. Ольга обратилась снова к этому халтурщику что распоряжался из своих небес- получится же? Но халтурщик молчал. Кажется, Он обиделся. Меньшова расстроилась и подумала, что не поблагодарила, а только обругала его.

Ольга заплатила в кассе за книгу, потом на выход, метро Якуба Коласа, метро Независимости, здесь уже наизусть: назад, вверх, направо, опять вверх и по прямой. Библиотека, пропуск в приемник, «добро пожаловать в нашу библиотеку…» да идите вы к чертям, неужели нельзя было добавить хоть какого-то тепла в этот металл, «добро пожаловать!», вверх, направо, читальный зал номер один, здравствуйте- здравствуйте, так приятно видеть молодую девушку, вы у нас уже завсегдатай; давай, не тяни, старуха. А где вы работаете, у вас такая странная подборка книг, а ты из КГБ что ли, женщина? вслух же- я работаю в НИИ Биоэнергетики, у нас очень сложная задача, о которой я не могу вам объяснить. А, понятно- понятно, вы простите меня, старую, мне, в общем-то, просто одиноко, широко и душевно улыбнуться в ответ, спасибо, теперь хотя бы полчаса читать или делать вид, что читаешь, ой, как же это противно, делать вид!

Меньшова открыла книгу Стецкого и попыталась читать. Ровным счетом ничего не получалось, сердце ухало в преддверии мошенничества. Нет, Меньшова бы никогда не могла быть преступницей, вовсе, никогда, такая же здесь мелочь, книгу заменить, а колотун, как будто грабит банк. Нет, я не могу здесь больше сидеть. Не мо-гу.

О, телефон! Пусть у меня зазвонит телефон, и пусть мне срочно куда-то понадобится! Меньшова дала команду на выбор мелодии, включился на полную громкость звонок, а вот и он, звонок. Укоризненно посмотрела в сторону Ольги старая библиотекарь, но ничего не сказала.

Меньшова подняла трубку, поздоровалась с пустотой, поговорил с пустотой, удивилась, откуда столько срочности у этой пустоты, но пообещала пустоте быть через десять минут. Затем с всё тем же колотящимся сердцем достала из-под кофты книгу, купленную в букинисте, положила туда же, под кофту Стецкого- только сейчас Меньшова поняла, почему это был Скобелев с его Арбузиком- чтобы ни один человек не догадался даже взять в библиотеке этого Скобелева, и впрямь, ну кому может прийти в голову, что он, хотя бы, там существует. Меньшова встала, попросила прощения у этого, на небе и пошла сдавать книги.

— Видите, как получается, — виновато сказала Ольга библиотекарю. –Только вот взялась изучать материалы- уже надо бежать…

— Да ничего, — ответила библиотекарь. — Вы заходите.

Женщина стала принимать экземпляры, как всегда по одному и, как всегда, неспешно. Ты же видела, старуха, что вот я прямо тут сидела, что ничего не украла, ну и вычеркнула бы всей стопкой. Сердце Меньшовой готово было выпрыгнуть прямо под руки этой старухе, посмотрим, что бы ты сказала, старая, если бы у меня выпрыгнуло сердце и забилось бы у тебя там, под твоими руками, руками в сетях синих вен, ещё чуть-чуть, между прочим, так и будет, упс.

Библиотекарь замерла со Скобелевым в руках. Подержала это книгу. Сначала одну Вечность. Потом ещё одну. Потом библиотекарь сказала:

— Надо же. «Арбузик и Бебешка». Что они там в отделе даров только не берут? Совсем с ума посходили.

Ольга хотела сказать, что ничего и не посходили, вот же мне понадобилась, значит не зря взяли. Но слова застряли где –то не в горле даже, а на уровне книги, которая сейчас была под свитером.

Библиотекарь положила книгу в стопку сданных, и Меньшовой очень захотелось присесть — так у неё ослабли ноги.

Она забрала свой читательский билет и, будто на крыльях, бросилась вон из библиотеки. Уже видна была улица города, где нужно было поскорее в такси, поскорее на вокзал и домой, в Москву, когда на выходе из библиотеки БГУ сработала проходная рамка. Меньшова стала в недоумении под ней –задрала голову и поняла, что этого, на небе, никак нельзя было ругать.

Потому что Он легко может и отвернуться.

Ватсарбеков ходил по комнате, в которой ещё совсем недавно работал представитель по Москве и области Евгений Павлович Протасов. Кресло управляющего пустовало ввиду полной неспособности упомянутого Протасова сейчас представлять какую-либо организацию вообще. Под действием успокоительных и антидепрессантов Евгений Павлович выглядел в больнице бодро, но речевой аппарат его выдавал мало совмещённые с действительностью слова. Бывший работник КБО то просил лекала, потому что у него не получаются поддельные денежные знаки, то выкрикивал антиправительственные лозунги, а то и вовсе просил подводную лодку, чтобы можно было укрыться от инопланетных существ, которые совсем скоро должны атаковать планету Земля. Антонов, который вместе с Ватсарбековым смотрел на Протасова через защитное стекло, при словах о подводной лодке быстро посмотрел на Георгия. Тот покачал головой в ответ:

— Лёня, мы не бандиты. Я бы даже сказал, что вовсе, наоборот, мы стоим по эту сторону Света. Ничего он уже не выболтает. А если выболтает, то ему никто не поверит.

В мыслях Антонов согласился, хотя тревожность не прошла. Может быть потому, что тревога была общей, ведь сейчас в планы КБО были посвящены люди, которые совсем не должны были ничего знать. Ватсарбеков остановился у ноутбука, развернул панораму подземного города в комнате и застыл.

По кабинету сейчас стали деловито ездить десятки, а если приглядеться –сотни машин и механизмов. Людей на строительстве подземного города видно не было. Почти все люди, которые проектировали город, проводили коммуникации, занимались его архитектурой и строительством сейчас находились над землёй, в центре «Мега». Все эти люди участвовали в проекте «Вселенная 1010», проекте заселения ближнего космоса. Ватсарбеков некоторое время смотрел на картинку, потом сказал:

— Наделал ты дел с этим Протасовым, конечно, Лёня.

— Ну… никто от ошибок не застрахован, -ответил Леонидов.

— Да, но код доступа Протасова совсем не предполагал никакого его посвящения в дела Подземного Города… По крайней мере, сейчас.

— Обстоятельства вынудили… Давай всё –таки к делу, Жора. Сейчас времени на медленные танцы нет. Совсем. Я признаю свою ошибку, да, из-за меня Махаури и этот следователь… как его… Максуди сейчас обладают некоторыми данными о нашей операции. Но что это меняет, собственно? После того как ты взорвал их…

Тут Антонов сделал паузу и подмигнул Ватсарбекову.

— Тоже, нужно сказать, не безошибочно… Они сейчас забьются в самую глубокую доступную нору. И будут бояться даже нос высунуть наружу из этой своей норы.

Со стороны картинки раздался грохот, Антонов мельком глянул туда- стотонный молот начал забивать сваи в горную породу. Георгий Александрович погасил голограмму.

— Да и что они знают? — продолжил Антонов. — Что Подземный Город- это укрытие? Против кого, против чего? Этого они не знают. Чего тут обсуждать? Ну самый размашистый максимум- объявятся они со своей новостью по центральному ТВ. В чем я, в общем-то, сильно сомневаюсь. Ну, ещё двое фриков. Атака марсиан. Комедия. Не больше.

Ватсарбеков помял зубами нижнюю губу.

— Книга, Лёня, — сказал он. — Последняя книга Стецкого. Ведь так до сих пор неизвестно, что было в этом последнем издании. Тираж просто уничтожили и все.

— Ну, ты придумал… — протянул Антонов. -Я помню, Жора. Я помню про книгу. Но через три недели ровно это не будет иметь никакого значения. Что там было написано, кем и когда. Через три недели никто и прочесть ничего не сможет в этой книге.

— А если он успеет? Ты же помнишь весь этот движняк с поездками в Минск, где, предположительно, как раз и существует последний экземпляр.

— Хорошо, Жора, — Антонов повернулся к своему ноутбуку и стал что-то набирать. — Через двадцать минут вся пограничная служба постов перехода «Запад» получит приметы государственного преступника- Ионы Гедевановича Махаури. Всё, — Антонов откинулся от клавиатуры. — Через пятнадцать минут никакой Махаури не попадет в Республику Беларусь. Ты удовлетворен? Да они даже из Москвы, мне кажется, не выберутся, Жора, откуда у тебя столько паранойи?

Антонов снова развернул стул к Ватсарбекову.

— Из Москвы они уже давно выбрались. Я чувствую. Интуиция. И не забывай, с ним Благородная. Со своими не такими уж и скромными возможностями.

— Жора, ну не пластическую же он операцию сделает за сутки!

— За сутки, может быть, и не сделает… А вот за неделю- вполне может. В общем, Лёня. Давай, я отработаю все контакты Махаури. Уже сам, лично. А ты займись всеми, кто может изменить ему внешность.

— Во всей России? Ты представляешь, какие это деньги, Жора?

— Знаешь, что говорят евреи в таких случаях?

— Подозреваю, что они много чего говорят в таких случаях, — Антонов отвлекся на сообщение в своём ноуте.

— Ну, конкретно здесь, подходит- «Спасибо, что взял деньгами», -ответил Ватсарбеков.- Махаури не должен попасть в Республику Беларусь, Лёня. Сколько бы это не стоило.

Красная лампочка проходной торжественно мигала над головой, а Ольга Меньшова стояла под ней и лихорадочно соображала, что делать. Бежать не имело никакого смысла, к ней уже шел охранник, который бы, наверняка, догнал её, даже если прорваться на улицу. Дать взятку? За книгу из библиотеки про Арбузика и Бебешку? Он, скорее всего, просто вызовет санитаров. Позаигрывать? Вдруг прокатит? Господи, что делать, что делать…

— Можно вашу сумочку, девушка? — обратился к Меньшовой караульный.

Ольга сделала как можно более уверенный и возмущённый вид.

— Зачем?

— Вы что, не слышите? Сработал индикатор… Вы что-то несете с собой из того, что принадлежит институту, а не вам. Так что уж позвольте…

— Вы уверенны, что ваш аппарат работает? — менее бойко, сказала Меньшова.

— Мы как раз это сейчас и проверим. Да не волнуйтесь вы так, вы лаборант?

Ольга протянула свою сумку, пожав плечами.

— Чего мне волноваться-то?

— Вот и правильно. Иногда ведь случайно что-то попадает в сумку. Сейчас проверим и разойдёмся по-хорошему. Пройдите без сумочки пожалуйста через рамку…

Меньшова застыла. Где-то внутри Ольга сейчас попросила прощения за прошлые, нынешние и будущие грехи у своего Бога. Потом пообещала, что больше никогда. Ни одним словом. Обещала что-то ещё, горячо и искренне, обещала, пока её Бог не появился в дверях первого корпуса БГУ. Бог был в деловом костюме и с саквояжиком.

— Ну? Что же вы застыли? — с улыбкой спросил охранник.- Вернитесь вот сюда и пройдите снова, прошу вас!

Оля вернулась туда, куда показывал охранник. Между тем Бог приблизился и позвал:

— Сухопаров!

Охранник моментально отвлекся от Меньшовой на её, Меньшовой, Бога. Затаившись, девушка наблюдала.

— Опять развлекаешься? Подкаты к девочкам?

— Нет, Аркадий Иосифович, рамка сработала.

— Я знаю, как твоя рамка срабатывает, пойдём со мной, есть для тебя работа небольшая, — позвал Бог.

— Так тут, правда, рамка сработала, Аркадий Осифыч, я ни при чем.

— Сумку проверил? — спросил Бог Меньшовой.

— Да. Там чисто.

Бог оглядел Ольгу.

— Ну, а раз там чисто, так и отпускай, нет сейчас времени на ерунду всякую…

Когда охранник протянул Меньшовой сумку, и она прошла, кивнув благодарно своему Богу, снова сработал маячок рамки.

Меньшова увидела красные отражения в стекле, захотела побежать, но сдержалась. Выход, такси, сколько? едем, вокзал, билет, господи, как долго ещё ждать, но что ж, туалет, переложить книгу, чего не переложила ещё в такси? вернуться, снова сидеть и ждать, открыть, что ли, книгу? глупо, кажется. «Арбузик и Бебешка», мне же не 12 лет, оторвать обложку? Ооо, какие идиотские мысли, ждать, ждать, ждать, как утомительно ждать… 17, 18, 19… минуты, как бы так сделать, чтобы так же текли часы, нет, я так не могу, просто сидеть и ждать… Моги! Терпи, 28,29,30,31… стойка кафе, кофе, пожалуйста, нет, два кофе, а, впрочем, извините, один, остынет, я лучше ещё одну очередь постою, 46,47,48, очередь, ещё один кофе, спасибо, на вторую платформу прибывает… как это он так рано, но прибыл и хорошо, все, к черту, этот кофе, Меньшова встала и пошла на перрон.

Поезд, действительно, прибыл, но в вагоны пока не пускали. Ольга закурила, уже болела голова от сигарет, и не хотелось вовсе курить, даже не то, что не хотелось, просто не лезло. Меньшова стояла и просто смотрела, как тлеет её сигарета. Всё. Пускают. Лязг металлической лесенки, проводница, билет, верхняя полка, лечь и лежать. А когда поезд уже тронется.

Открыть книгу и читать.

«… Итак, теперь я перейду к главному. Для чего, собственно, и была написана эта книга».

Ольга Меньшова, ведущий научный сотрудник НИИ «Биоэнергетики» посмотрела на номер страницы. И сказала про себя «ого». Надо было прочесть 89 страниц, чтобы добраться, наконец, до главного. Ольга хотела прикрикнуть на автора, но вспомнила своего Бога в дверях корпуса БГУ и прикусила язык. Добралась же- и слава богу. Меньшова продолжила читать.

«… Эта книга была написана для того, чтобы предоставить людям знание о Маяках. Всем людям. Сделать это знание общедоступным. Не огородом, с которого снимает урожай так называемая Канадская Береговая Охрана, да что там огородом- гигантской плантацией. А знанием для всех. Потому что, это было бы крайне полезно. Потому что, если убрать, изъять из человека страх смерти, то,, как минимум, падет какой- то лишний барьер, лишнее препятствие между человеком и творчеством, между человеком и любовью, между человеком и добром. А, как максимум- человек станет много счастливее без страха смерти. Да-да, «счастья, для всех, даром, много, и пусть никто не уйдёт обиженным».

Итак, абсолютно все религии паразитируют на страхе смерти, прикрываются этим страхом и выжимают из этого страха огромные профиты. Если посмотреть ещё внимательнее и очистить этот кочан капусты от листьев, то ничего, на чем держится религия, не останется- только этот страх- страх того, что человек однажды умрет и умрет навсегда. Как хорошо сказал ДэВэ- «А потом вечная ледяная темнота». Кому охота в темноту, а уж тем более в вечную? Я таких людей не встречал».

Меньшова здесь задумалась и посмотрела в окно со своей верхней полки. Было уютно, тепло и совсем –совсем уже не страшно. До Ольги, наконец, стало доходить, что боялась она не старого библиотекаря и не охранника на входе в здание БГУ. Она боялась потерять книгу. Так бережно переданную ей в руки через почти столетие. Смысл написанного пока доходил не очень хорошо для Меньшовой, но она знала- не дойдёт с первого, будут и второй, и третий раз прочтения. «Ты знаешь, все ещё будет», — вдруг пронеслись у неё чьи-то слова. Да, Меньшова теперь была уверенна- всё ещё будет. Она ещё раз посмотрела на тянущийся за окном непрерывный, пока ещё белорусский сугроб, и снова принялась читать.

«Сначала несколько слов про КБО. Канадская Береговая Охрана — это только крыша, вывеска.

Как называлась Организация, которая непостижимым образом когда-то [я вполне допускаю мысль, что случайно] открыла Маяки- мне неизвестно. Но вполне допускаю мысль, что тоже что-то связано с Берегом и с Охраной, только никакой Канады- берег, скорее всего, будет Стикса.

Итак, КБО торгует знанием о том, что душа бессмертна, что она просто движется от тела к телу через время. Механизм продажи следующий: человек получает некий код активации, который он, этот человек, должен произнести вслух. После того, как код произнесен, в мозгу человека пробуждается, так называемая, «память прошлой жизни на Земле». Приблизительно восемь часов человек пребывает в состоянии сна, где на него сваливается информация о том, что происходило с ним в том, предыдущем его появлении на нашей планете.

Рискну предположить, что Маяки есть на каждой планете Вселенной, заселенной разумными существами. Но это так, предположение на полях.

После того, как человек получает память о своей прошлой жизни- избавиться от неё он уже не может. Но вместе с этим человек также намертво получает знание о том, что после смерти никакая черная пустота его не ждёт, а ждет лишь продолжение банкета –ещё пока непонятно, в каком виде и где, но совершенно понятно, что ждет, а это уже очень, очень немало.

Знания и навыки прошлой жизни также приобретаются. Но, как правило, никакой пользы от них человеку нет. Тут будет уместна аналогия со старым, но качественным раритетным автомобилем. Ему вставляют какие-то бортовые компьютеры и подогрев сидений, а он думает- а зачем мне это все? Я хорош был без них, хорош без них и буду.

Свои Маяки люди ставят, как правило, в лет 35+, а чаще в 40+. И даже если в прошлой жизни он был талантливым музыкантом, то вряд ли в 45 лет он сядет за рояль и станет с огнём в глазах являть миру музыку. В конце концов, у него достаточно работы над своим сегодняшним Маяком».

Внизу что-то со звоном упало на пол, и Меньшова отвлеклась на соседей. Соседи у неё получились вполне терпимые- пожилая пара. Скорее всего откуда-то из Прибалтики. Они как-то бесшумно переговаривались на незнакомом языке, в котором салат из буквы «с» в бесконечных комбинациях, был густо посыпан мелко нарубленными «ш» и «р».

Интересно, о чем они могут разговаривать? Ольга прислушалась и попробовала узнать по интонациям. Иногда это получалось. Сейчас она разобрала о заботе и нежности. О долгой-долгой дороге жизни, такой счастливой и радостной вместе. О детях. О том, как прекрасно быть живым, и как прекрасно уметь быть живым. Потом, совершенно внезапно, пожилой литовский господин громко засмеялся и Меньшова вздрогнула.

Верхнюю, соседнюю полку пока занимал неразъяснённый господин, который тихо и мирно улёгся спать прямо на свою сумку.

Сейчас при неловком движении поезда у литовской пары упали на пол столовые приборы и они, смеясь, искали их где-то на полу.

За окном ничего не менялось, выпавший снег уравнял всё и всех, здоровенные многоэтажные коттеджи, маленькие хлипкие домишки, сараи, заборы, сосновый лес и оголенное на зиму черное поле- всё-всё-всё сейчас находилось под этим тонким покрывалом, снегу было совершенно все равно, кого накрывать. Меньшова смотрела на это и думала о том, что дети, которые не умеют ещё говорить- наверное, все так и видят. Единым целым. Без бирок слов и характеристик, которые стоят за этими словами.

Литовцы внизу нашли свои ложки, и также вместе отправились, по всей видимости, в туалет их мыть. Меньшова посмотрела на закрывшиеся за ними двери купе и немного позавидовала. Столько лет вместе. И ничуть не надоели друг другу. Девушка поежилась, залезла глубже в одеяло и вернулась к книге Стецкого.

«…Меня долгое время занимал сам механизм продажи. То есть как КБО научилась продавать людям знание об их предыдущей жизни? Ведь запустив код активации, уже назад вернуть ничего невозможно. А не запустив- ну кто поверит человеку, который пришел с улицы и предлагает вам вечную жизнь? Мне кажется, что никто. С помощью Юры Юркевича я узнал, что процесс продаж обставлен не хуже, чем у, скажем автоконцерна «Мазератти». В этот процесс вовлечены многие селебрити и политики мировой величины, спортсмены и деятели культуры. На самом деле, вовлечь этих людей несложно. Те, кто получают свой код активации, становятся такими же адептами КБО, как становятся иногда горячими поклонниками Церкви люди, которые, благодаря Церкви, пережили чудо исцеления или ещё какое любое другое чудо. Кстати, чудес у Церкви тоже не так мало. Я имею ввиду подлинные чудеса, а не двадцать плащаниц Христа и восемнадцать мощей святого Петра по всему миру. Просто пережить их нужно лично. КБО предлагает только личное участие.

Что дальше? А дальше, как говорил мой учитель биологии, бывший моряк Балтийского флота, вот что.

К вам- да, представьте, что именно к вам- приходит человек. Человек не с улицы, а по рекомендации вашего, очень шапочно знакомого селебрити. Вы познакомились на каком-то приеме совсем недавно.

Человек этот говорит, что может предоставить код активации вашей прошлой жизни. У человека подвешен язык, человека готовят к такому разговору на специальных курсах. Он объясняет все профиты об отсутствии страха смерти.

Вы слушаете человека. Вам это, может быть, и интересно. Немного. Ну, по крайней мере, это занимательно, согласитесь. Но после того, как человек все рассказал и называет вам сумму в иностранной валюте, которую вы должны выложить за этот самый код активации (чаще всего это процент с прибыли, вашей прибыли на все оставшиеся годы), вы теряете к разговору интерес и тепло прощаетесь с этим самым человеком. Все-таки он не с улицы. А по рекомендации.

Человек также тепло прощается с вами. Он знает- и знает хорошо- вы уже попались. Пройдёт месяц, два или год- неважно. Вы будете возвращаться и возвращаться к этому разговору, вспоминать и вспоминать его десятки, сотни раз, как вспоминает о том, сколько ему осталось жить, приговоренный к казни.

На прощание человек дает вам листок бумаги с сотней фамилий. Тех самых известных политиков, спортсменов, деятелей культуры и прочих. Человек говорит, что, если надумаете- выберите три. Те люди, которых вы выберете сами вам подтвердят, что я не мошенник и не злодей, а вовсе даже очень полезный и приятный, может быть даже самый искренний из тех людей, что вам попадались на вашем жизненном пути. И эти уважаемые люди вам подтвердят — вы получите то, за что уплатите свои такие красивые и такие милые сердцу деньги.

И ещё одно, говорит человек совсем уж на прощанье. Он все понимает и входит в положение (вы пока удивлены- куда вы входите, в моё положение? Как мило). Человек понимает, что над всем нужно подумать и подумать хорошо- сумма, в конце концов не игрушечная. И дает вам месяц. На это самое подумать. А потом сумма, которую вы должны по сделке, будет не то, чтобы скачками. Сумма будет неуверенно, несмело, но она будет расти. Скорее всего- это будет цифра с вашей прибыли. Она будет расти на четверть процента. На одну десятую процента. Совсем по чуть- чуть. Просто часы буду тикать.

И после этого человек прощается с вами.

В девяноста пяти процентах случаев- не навсегда».

Машина Вечерской, а точнее, бывшего мужа Вечерской, летела в направлении государства, расположенного в западной части Закавказья на восточном побережье Чёрного моря, государства Грузия. Машина летела быстро, насколько позволяла мощность не самого нового Ситроена Антона Подгайского. До границы оставалось километров сто.

Анна берегла контакт с мужем именно на такой случай. Расстались они совсем не врагами, однако общих тем для разговоров после развода не было почти никаких. Те, что были, Анна увела в архив. И сначала общалась с Антоном раз в месяц, а последние пару лет- раз в полгода.

— Уважаемый Абдул Рауф, — решила Анна уточнить, благо, сейчас было у кого. — Если я человеку звоню раз в полгода. Насколько скоро через этого человека меня начнут искать? Насколько скоро… ммм… станут слушать его телефон за вчерашний день?

— Никогда не начнут, — ответил Максуди. — Если у тебя, конечно, не десять звонков всего за эти полгода было.

— Нет.

— Тогда здесь опасности нет. Это человек, у которого ты взяла машину?

— Да. Бывший муж, — сказала Вечерская.

— О. Какие интересные подробности биографии, — подал голос Махаури. — Никогда бы не подумал, что ты была замужем.

— Да нет никаких подробностей, — немного подумав, сказала Анна. — Почти никаких.

— Вы воспользовались блокировкой? — спросил Максуди.

— Всё вам надо знать. Не блокировкой. Есть удаление участков памяти. «Развидеть» — слышали про такое?

— Конечно, — сказал Мансур.

— Я слышу впервые, — сказал Иона. — Что, вот вообще, все моменты жизни с мужем убрала? Как будто и не было ничего?

— Почти, — ответила Анна.

Смеркалось. Пейзажи за окном машины давно были без снега. Потому темнота, которая грозила вот-вот наступить, была почти безнадежной. Внезапно впереди машины Вечерской вспыхнул световой сигнал дорожной полиции.

— Ёмаё, — тихо сказала Вечерская.

— Ну, у тебя на спидометре почти двести, — не расстроился Иона. — Я, вообще, удивлен, что это первая наша остановка…

— Номера хорошие. Не все любят такие номера останавливать, — ответила Анна и тут же спросила. — Что делаем, Мансур?

— Останавливаемся, — ответил следователь. — Просто заплатишь штраф. И все. Никаких звонков никому. Даже если у тебя есть «чистый» телефон. Который, как ты думаешь- «чистый».

— Хорошо. Деньги предлагать? — спросила Вечерская.

— Предложи. Но если не возьмет, значит, думает, что его пасут, не накручивай себя, ты тут ни при чем.

— Хорошо. Спасибо, — Анна остановилась и заглушила мотор. Достала документы и вышла из машины.

Навстречу ей уже шел полицейский.

— Инспектор Козловский, — представился он. –Дорожная полиция, ваши документы.

Анна протянула пачку со страховкой, правами, техостмотром, какими-то доверенностями. Из пачки аккуратно, так чтобы виден был только номинал, торчала стодолларовая купюра.

Инспектор посмотрел на неё и сказал:

— Уберите.

— Документы убрать? — начала Анна, но тут же прикусила язык.

— Вы меня прекрасно поняли, любезная, — сказал Козловский.

Анна аккуратно, так, чтобы не могли видеть предполагаемые камеры, убрала «сотку» в карман.

Инспектор взял документы и принялся их рассматривать.

— Куда торопитесь, Анна Геннадьевна? — задумчиво спросил полицейский. –На таких номерах…

— В Тбилиси растаможить наш товар не могут. Спешу помочь друзьям… — смиренно сказала Вечерская.

— Зря. Это ведь лишение прав на полгода. И ничего поделать с этим не могу.

«Чего он хочет? — лихорадочно соображала Вечерская. — Неужели и впрямь прав лишит». Вслух девушка произнесла:

— Ну, наверное, же там предусмотрен штраф. Отчего сразу лишение?

— Не предусмотрен, Анна Геннадьевна. К сожалению, не предусмотрен. Здесь знак, вы по всей видимости не заметили. И превышение ваше на 82 километра в час. Пройдёмте в мою машину, будем писать…

— Что… И никакого нет больше выхода?

— Нет, Анна Геннадьевна. Вообще никакого.

Иона с Максудом напряженно смотрели за развитием событий на улице. Когда Анна пошла за инспектором и села в инспекторскую машину, Иона сказал:

— Ты уверен, что это не про нас засада?

Максуди тихо засмеялся.

— Глупый ты, Иона. Уже взрывали тебя. А ты все о каких-то засадах. Если бы они знали, где ты… Все кончилось бы очень быстро. Трасса пустая, свидетелей никаких. Нас бы ждало, например, такое заключение… Мммм… «на большой скорости водитель не справился с управлением». Если вообще понадобилось бы хоть какое-то заключение…

Махаури пожевал немного свою пятидневную щетину и сказал:

— Да. Ты прав. Просто стремаюсь. Она там, а мы здесь.

Помолчали. Анна все не выходила из полицейской машины.

— Любишь её? — спросил Максуди.

Махаури вспомнил разговор, который был несколько недель назад тогда, в кафе около прокуратуры. И ему опять почему-то сделалось неловко. Иона подумал немного и сказал:

— Уважаю, наверняка. С ней хорошо. С ней легко и просто… А любить… Понимаешь, Максуди. Любить можно только равного.

Теперь замолчал Мансур.

— Это чем ты ей не равный? Ты же вообще из Творцов… — наконец, сказал Максуди. — Не понимаю.

— Каста кастой… Сейчас людей определяют через деньги. Есть деньги- ты человек. Денег нет, пошел к херам, вниз, в жилой капсюль с одним сортиром на сорок человек, к любому патрулю, который может тебя унизить на улице, к застиранному шмотью, в котором тебе должно быть, почему-то, стыдно, к еде из тюбиков и тетрапакетов. Какой я ей равный. О чем ты?

— И что… Это она определяет людей через деньги?

Махаури снова задумался.

— Мансур, какая разница, что там у неё в этом месте, если через деньги людей определяю я?

Вечерская, наконец, вышла из полицейской машины. Она захлопнула бережно дверь и пошла к Ситроену.

— Мешаешь зачем-то все в одну кучу. Деньги и любовь… — сказал следователь. — Ты просто хочешь оправдать как-то то, что не умеешь никого любить, Махаури.

Грузин промолчал.

— Скажи мне, Махаури, — сказал Максуди.- Ты хочешь быть счастливым?

— Какой-то странный вопрос, — ответил Иона.- Разве есть люди, которые не хотели бы быть счастливыми?

— Так хочешь?

— Ну конечно хочу, — ответил грузин.

— Тогда запомни, Махаури, — медленно сказал Мансур Максуди.- Пока в сердце твоём пусто. Пока в нём нет любви. Ты не приблизишься к счастью никогда. Будешь топтаться вокруг него, что-то там понимать или не понимать о мире и Вселенной, зарабатывать или не зарабатывать, рожать детей или не рожать- но не будет у тебя счастья, Иона. — Вечерская уже подошла к машине и постучала в неё со стороны Максуди. Мансур улыбнулся девушке и приоткрыл своё окно. — Потому что счастье- это уметь любить. И любить.

Последние слова следователь сказал, глядя на Анну.

— Я так понимаю, эти стихи не мне? — спросила Анна.

— Вам, королева, они, кажется, тоже пригодятся, — ответил Мансур Максуди.

— Понятно. Я к вам с прозой, вы уж меня простите. Есть ли среди нас водитель, господа?

— А вы уже больше не водитель, Анна? –спросил Абдул Рауф.

— Нет. Представьте себе, я уже больше- нет, — ответила девушка.

— Плохо, — сказал Мансур. — Через примерно час любой, кто захочет тебя найти. Будет иметь данные о том, что в 18—10 на трассе Ставрополь — Кутаиси у тебя, Анна, забрали права.

— Ну, а что мне нужно было делать? Задушить инспектора?

Мансур вышел из машины и пошел к водительскому сиденью.

— Нет, Анна, душить полицейского тоже не нужно. Ты все сделала правильно.

Анна забралась в машину к Махаури. Мансур сел спереди.

— А ты, Махаури, дурак- сказал, после небольшой паузы Абдул Рауф. — Хотя кто-то там…

Максуди указал пальцем на небо.

— И очень любит тебя. И делает просто великолепные подарки.

Сосед по купе, который лежал сверху, зашевелился и перевернулся. Ольга посмотрела на него, и теперь это лицо показалось ей смутно знакомым. До Москвы оставалось ехать какой-то час. Или даже меньше. Литовцы снизу затеяли какую-то мудреную карточную игру. Если судить по азарту, с которым они играли, ставки были высоки. Девушка ещё раз удивилась такой живости характеров обоих престарелых, на первый взгляд, людей, потом снова принялась читать.

«Вопрос утечки информации для КБО никогда не стоял. Те, кому давалась самая первичная информация о Маяках никуда не шли, потому что, зачем выглядеть идиотом? Те же, кто получал код активации никуда не шли потому, что случится, обязательно случится следующая жизнь на Земле. И узнать о себе теперешнем может помочь только лишь Канадская Береговая Охрана. Важно то, что все, кто получал код активации, были завязаны на Организацию, и завязаны крепко, тугим узлом.

Вернемся к моей задаче. Я хотел, чтобы о Маяках могли узнать все. Это, нужно сказать, не самая сложная задача. Даже простая. Ведь открывал я Маяки уже десять лет назад. В первой книге. Это осталось никем незамеченным. Ещё одна мимолетная идея ещё одного не слишком успешного фантаста (это я себе льщу. Фантаст я был и остаюсь вообще никак не успешный).

Самая сложная задача- доказать. Доказать всем и каждому что я, и именно я, буду рождён в 2082 году.

Вроде бы и с этим не предвиделось проблем.

Когда у меня получилось выкрасть код активации для себя в будущем, я ликовал. Всё, ничего больше не надо — я всем всё докажу там. Активирую свой код перед телекамерами, пройдёт восемь часов и вуаля, вот они, все доказательства, моя книга из 2016-ом и моя активация в 2082-ом.

Но чем больше я думал, тем меньше мне нравилась моя идея. Во-первых, совершенно неизвестно, что там случится в этом 2082 году в плане технологий для трюков. И не примут ли меня за второсортного фокусника? Во-вторых, моя изданная в 2016 году книга просто обязательно утонет в современном потоке информации, даже если она на некоторое время попадет на его гребень. Никто, кроме совсем уж повернутых на моих идеях фанатиков не станет дожидаться 2082 года, чтобы проверить, все ли я угадал. Да и фанатиков пока как-то не наблюдалось. Вообще, не очень понятно, что будет и с популярностью книги, и не станет ли вот этот двухтомник таким же неудавшимся в продажах, как моя первая книга? Я верил в лучшее, но никаких гарантий никто никогда об этом не даст.

Тогда я решил подойти к вопросу с другой стороны. Со стороны той информации, что у меня была в наличии.

Я занялся тем, что стал изучать код пробуждения.

Мне, надо сказать, повезло. У меня был Дмитрий Валентинович, человек и программист, повелитель электронных подписей и криптолог. Профессионал- и высокого полета профессионал своего дела.

После некоторых изысканий, Дмитрий Валентинович сказал мне, что «таммуз куллаб бад-тибира Абадон телепин-нингишзида» это, скорее всего, древнешумерский язык. Меня не совсем устраивало это вот «скорее всего» и я добился перевода от ДВ. Добился мольбами и уговорами.

Перевод звучал так: «Открыть бад –тибира для меня Абадон номер шестьсот шестьдесят четыре».

«Бад-тибира» и «Абадон» — не переводились никак. Словам этим Дмитрий Валентинович не нашел никаких аналогов ни в одном современном языке. Он сказал, что я волен их трактовать, как угодно.

И вот однажды во время моей утренней овсянки меня озарило. «Бад –тибира» переводится как «инкарнация». А «Абадон» — имя моей самой первой сущности. То есть подлинное моё имя».

Меньшова поняла, что она теперь дочитала до той точки, где начинается то, ради чего было отдано много –много жизней. В том числе и жизнь Стецкого. Она достала ручку, вырвала из блокнота листок и переписала себе слова шумерского языка из книги.

Спрятала листок в сумку и продолжила читать.

«То есть слова, которые мне следовало произнести, звучали по-русски так: «Открыть шестьсот шестьдесят четвертую инкарнацию для Абадона», то есть для меня.

Это было действительно открытие.

Которое очень походило на правду.

Потому что, по сути, мне теперь осталось выяснить, как по-шумерски будет 663 и 662, чтобы открыть эти мои предыдущие инкарнации. Если я открою другие инкарнации- я получу доступ к знаниям, которые были у меня в тех жизнях. А мальчик Иона, который получит доступ к этим инкарнациям, уже потрясет публику чудом. Потому что без чуда- какая же вера. Человек так устроен.

Некоторое время я ходил и соображал- если все так просто, то почему КБО не догадалось о том же? А если догадалось, то отчего никто из вечных не выбирает себе этот путь- путь проникновения в другие свои жизни, не только на Земле?

Я ходил и соображал, пока не додумался до простой, в общем-то, вещи.

Вероятность того, что опыт других, внеземных жизней может необратимо исковеркать человеческую психику- очень велика. И вполне вероятно, что-опыты-то такие ставились среди Вечных. Но после нескольких неудач опыты эти сами собой прекратились.

В общем, Иона.

Цифры 663 и 662 звучат по шумерски как «телепин-нингишванах и телепин-нингишву».

Если ты переживешь проникновения в эти свои тела.

То уже сам найдешь и остальные числительные.

Если это, конечно, будет ещё нужно».

Меньшова торопливо достала лист бумаги и переписала шумерские слова. Потом жадно перелистнула страницу. Дальше текст был такой:

«Все стражники дрожали от страха. Когда Каруока рассказал им, какое преступление пытался совершить Фабрео, они пришли в негодование и поклялись, что будут сражаться на стороне восставшего народа…».

Ничего не понимая, Меньшова вернулась на страницу раньше. Прочла концовку, перелистнула. Потом углубилась в текст на этой странице, встретила слово «Бебешка» и засмеялась. Девушка поняла, что попала теперь снова в бессмертное произведение Эдуарда Скобелева.

Она захлопнула книгу и стала задумчиво смотреть в окно на снег.

Внимательные глаза соседа слева неотрывно и неизвестно уже сколько времени смотрели за Меньшовой. Ольга почувствовала этот взгляд и посмотрела на соседа. Тот зачем –то ей подмигнул и повернулся к стене.

Максуди завел машину, тронулся, объехал полицейский автомобиль и выехал на трассу.

— Навигатор говорит, что полчаса ехать, — сказала Анна, глядя в ноутбук. — Должны успеть. Если я правильно услышала про час, что у нас есть.

— Правильно, Анна, — ответил Абдул Рауф. — В центральный терминал информация попадает что-то около часа изо всей России. Что из Москвы, что отсюда.

— Ну, теперь будем молиться, чтобы на границе было свободно, — сказал Махаури. — В прошлый раз, когда я ездил к родителям, простоял полтора часа. Если информация попадет в терминал- то нам совершенно точно…

— Дай бог, генацвале, чтобы у твоего КБО просто не было на нас времени. Дай бог, чтобы всё время у них было занято этим своим подземным городом… Вспомнить о том, что у тебя в Грузии живут родители, несложно. Заткнуть в границе эту дыру сложнее, особенно если учесть, что документы у нас у всех новые. И КБО знает, что новые. Но если КБО будет уверенно, что мы движемся по дороге Ставрополь — Кутаиси, уж два плюс два они сложат. И если на границе нам придется стоять больше, чем час… В общем, давайте лучше не думать об этом.

— После этого часа они будут просто стараться уничтожить машину, мне кажется, — сказала Вечерская. — Где угодно. Грузия это или Россия. Для КБО этих границ, как мне представляется, нет. Может быть, на границе нас даже никто не станет и трогать.

— Королева права, — сказал следователь. — Мы путаемся под ногами. Проще нас взорвать. Тем более, что уже взрывали.

— Прямо рядом с переходом, куда мы едем, город Зугдиди, — сказал Иона. — Там мы возьмем машину напрокат.

— А с этой что? — спросил Максуди.

— Эту нужно бросить, — ответила вместо Махаури Анна. — Только конечно не прямо у салона, где мы будем брать прокатную. А ещё лучше, даже не в этом городе. Как ты его назвал, прости?

— Зугдиди.

— Название…

— Ладно, сказал Иона. — Мы просто оставим машину в горах, это километров в двадцати от города. Я всё покажу.

Тихий пограничный переход, к которому подъехал автомобиль Вечерской спустя двадцать минут, действительно не доставил ни каких хлопот- что на российской стороне. Что на грузинской.

Когда въехали в приграничную зону. Иона с облегчением сказал:

— Ну что, заговорщики, может, будем жить-то ещё?

— Будем… Ещё немножечко, точно, будем, — ответил Максуди. — Веди нас в свою Грузию, грузин!

— Какой ещё Арбузик и Бебешка?! — Ватсарбеков, Георгий Александрович, был взбешен. Ватсарбеков, Георгий Александрович, был в негодовании. У Александра Георгиевича Ватсарбекова были сейчас тысяча и одно занятие по эвакуации тридцати тысяч жителей в подземный город; у него же, у Георгия Александровича сейчас висела на проводе Грузия, которая обнаружила автомобиль лишённой прав Вечерской Анны Геннадьевны, в общем, сходить в туалет было некогда, а тут ещё косячили службы КБО.

Косяк был такой, что про агента 18111, который смотрел сейчас с трехмерной панорамы жилого капсюля на Ватсарбекова, совершенно забыли. Агент был приставлен к Ольге Меньшовой по распоряжению безвременно сошедшего с ума Жени Протасова, и из-за путаницы с передачей дел новый представитель по Москве и области, только сейчас вышел на связь.

— Согласно поручению 17 от 9 сентября я занимался наблюдением за Ольгой Меньшовой, господин…

— Ватсарбеков, — недовольно подсказал Георгий Александрович. Он находился в Токийском университете связи и с раздражением, без особого интереса, но внимательно, разглядывал сейчас капсюль Дмитрия Гларацкого.

— …господин Ватсарбеков. Согласно того же распоряжения никаких действий не предпринимал до момента контакта Меньшовой с Дмитрием Гларацким. Как только они вступили в контакт, произвёл арест и изъял вещи Меньшовой и Гларацкого. При описи вещей мой непосредственный начальник майор Билялетдинов переадресовал на вас, поэтому я докладываю сейчас вам… Зачитываю опись, ошибки нет. Книга «Приключения Арбузика и Бебешки», Эдуард Скобелев, 1 шт, сумочка женская, цвет кремовый… эт самое… банковская карта на имя…

Агент 18111 продолжал, Ватсарбеков же сложил всё, потом отнял, потом перемножил, потом снова отнял, все понял и прервал агента:

— Книгу изъять. Немедленно отснять и отправить мне все страницы без исключения. Немедленно. С остальным разбирайтесь со своим Билялетдиновым, конец связи.

Агент 18111 посмотрел в то место, где только что было изображение Токийского университета связи и такого важного господина, достал мобильный, расположил книгу про Арбузика и Бебешку на стуле и принялся фотографировать страницы.

— Набери Наргиза, — сказал агент 18111 напарнику.

Напарник посмотрел на занятого агента 18111, набрал майора Билялетдинова, и в комнате появилось три Д изображение господина татарской наружности.

— Связались? — спросил татарин.

— Так точно, Наргиз Айтуарович! –отрапортовал напарник. — Получили и выполняем распоряжение по срочной отправке книги.

— Больше никаких указаний не было?

— Нет. Что делать с арестованными?

— С арестованными… — татарин сощурил свои и без того узкие глаза. — А что у нас есть по ним?

— По девушке ничего. По молодому человеку хранение в недопустимых количествах. «Напалм». Возможно- распространение.

— Ну и берите этого, — Наргиз Айтуарович поморщился, — молодого человека. Девушку отпускайте. Пусть подпишет бумагу о том, что не имеет претензий.

— Есть! Личные вещи девушки вернуть?

— Что там… в личных вещах, — Билялетдинов снова поморщился. У него с утра выскочил чирь и сейчас надсадно зудел где-то на спине. — Сумочка-помады- прокладки поди…

— Так точно. Ничего противозаконного.

— Возвращайте.

— Есть.

— Давай, до свидания.

Изображение татарина погасло и в капсюле снова остались только двое агентов, Ольга Меньшова и Дмитрий Гларацкий.

Агент, который только что разговаривал с майором, достал наручники и подошел к Гларацкому.

Тот протянул руки. Наручники щелкнули, и агент сказал, обращаясь к Меньшовой:

— Девушка, вы все слышали?

— Да, — ответила Ольга.

— Претензий не имеете?

— Нет.

— Паша, дай ей формуляр…

— Денис, ты хочешь огрести, эт самое…, — агент 1811 продолжал фотографировать книгу. — И огрести конкретно, хочешь?

— Не понял?

— Ты видел этого Георгия Александровича? Мне кажется, если он секунд через тридцать не получит эту книгу… будет нам с тобой, эт самое… В общем я огрести не хочу… Сам займись, сам дай формуляр, сам-сам. Всё сам. Занят- занят…

— А. Хорошо.

Агент Денис поднялся, достал свою папку, поковырялся в ней, протянул Меньшовой листок. Указал пальцем:

— Вот здесь… Подпишите пожалуйста…

Девушка взяла протянутую ручку и подписала, где ей указывали.

— Я могу идти?

— Можете, — сказал агент и спрятал бумагу обратно в папку. — Вещи только свои не забывайте.

— На счет вещей, — вдруг вмешался в разговор Обморок. — Эта девушка приходила за свои деньгами… Она может их забрать?

Агент оживился.

— За какими деньгами? У вас здесь, — агент ещё раз посмотрел в опись, — никаких денег нет.

— Я покажу, — безжизненно сказал Обморок.

Десять минут тому назад Ольга взяла из рук Димы Гларацкого адрес, который оставил Махаури, прочла его и сказала:

— Господи, Грузия. Мне не за что туда ехать… Ты не поможешь с деньгами, Дима?

Тогда Дима сказал «нет». И даже не секунды не раздумывал.

Но ещё спустя минуту ввалились два представителя закона. И деньги Диме стали не нужны.

— Показывайте, — отозвался агент.

— Я эт самое… почти всё уже, — сказал агент 18111. — На меня тоже, эт самое.

— Девушка не будет возражать? На троих? — спросил агент.

— Нет, — ответила Ольга Меньшова. — Девушка возражать не будет.

Мансур Максуди Абдул Рауф, следователь по особо важным делам прокуратуры города Москва сейчас ехал за рулём Ситроена С 44 по горной дороге государства Грузия. Следователь не имел никакого отношения к автомобилю, которым управлял. Ситроен был зарегистрирован на Подгайского Антона Викторовича, бывшего мужа Анны Геннадьевны Вечерской, которую совсем недавно лишили права на управление транспортными средствами.

Анна Вечерская, сказать откровенно, и не пыталась сейчас ничем управлять, она спокойно и, как-то, очень устало свернулась клубком на пассажирском сидении автомобиля Ауди А 55, взятого напрокат. За рулем этого автомобиля, по той же горной грузинской дороге, чуть впереди Мансура, ехал Иона Гедеванович Махаури.

До места, где было решено бросить автомобиль Ситроен оставалось два километра. Махаури посмотрел на Вечерскую, настроение у него сейчас было очень приподнятым:

— Неужели ты способна сейчас уснуть, а, А?

— Почему А? — спросила Вечерская. — Впрочем понятно. Ты «И». Я, соответственно, «А». Интересно, ты Меньшову называл «О»?

— Даже не думай мне портить настроение, Вечерская. Я дома. Понимаешь?! Дома!

Иона ударил обеими руками о руль автомобиля и запел песню на грузинском языке.

Некоторое время ехали молча. Потом девушка сказала:

— Легко.

— Что легко? –спросил грузин.

— Уснуть могу сейчас легко, — ответила Вечерская.

— А, — протянул Махаури. — Железный человек.

— Мансура вот только пересадим… — сказала Анна. — И посплю… Я не спала уже 28 часов.

— Железный человек с компьютерным мозгом, — сказал Махаури. — Может быть, ты робот, Ань?

Мансур, которого собирались пересадить буквально через несколько километров в более комфортный автомобиль, сейчас смотрел в зеркало заднего вида и медленно, но неуклонно, склонялся к мысли, что никакой пересадки не будет. В зеркале несколько минут назад появился патруль национальной гвардии Грузии. Отчего-то там, у этих, что ехали сзади, случилась заминка. И у Абдула Рауфа оказалась в распоряжении целая минута, чтобы принимать решение.

Заминка у патруля грузинской национальной гвардии случилась оттого, что именно в тот момент Георгий Александрович Ватсарбеков не мог ответить на их звонок. Георгий Александрович Ватсарбеков крыл матом агентов полиции, которые сейчас рассказывали Вечному про Арбузика и Бебешку.

Наконец, линия освободилась и патрулю удалось запросить у Ватсарбекова информацию о дальнейших действиях.

— Сколько в машине человек? — спросил Ватсарбеков.

— Мы сейчас не видим, — ответил патрульный.

— Останавливайте и задерживайте всех, — Жора остановился, выдохнул и подумал, как же он устал за последние дни непрерывного бега. Но наконец-то, хотя бы эта одна большая проблема уйдёт сейчас с горизонта. — Я побуду на связи.

— Исполняем, — ответил патрульный, и Ватсарбеков услышал звук сирены.

Александр Георгиевич подошел к огромному, три на три метра окну Токийского университета связи. Он посмотрел в небо с белыми, неспешными облаками и услышал по мобильному, как где-то там, за пять тысяч километров отсюда, на горной грузинской дороге, полицейский подал преступнику, который находился в Ситроене с государственным номером 2778 АНО, команду остановиться.

Потом произошло что-то непонятное, какой-то неуместный шум, патрульный сказал «ого!» и зашуршал помехами.

Ватсарбеков выматерился.

А Мансур Максуди Абдул Рауф сейчас видел тоже самое небо, что было над Александром Георгиевичем Ватсарбековым. Точно так же величаво плыли над землей белые облака. Некоторое время. Совсем недолго.

Потом Мансур увидел отвесные скалы и далекую землю.

А потом ничего этого для Максуда не стало.

Человек в машине был только один.

Гедеван Махаури, большой, седой и крепкий старик, сидел за столом напротив Ольги Меньшовой, сотрудника НИИ «Биоэнергетики» РАН России.

На кухне, кроме этих двух, неторопливо и с достоинством управлялась Дарико Махаури. И постепенно огромный дубовый стол, за которым иногда собирались и тридцать человек, заставлялся так, как будто бы в этот гостеприимный дом зашла не одна только Ольга, а всё НИИ Биоэнергетики РАН России.

Гедеван дослушал все то, что рассказала ему Меньшова и попросил:

— Девочка… Я не все понял… Расскажи мне, от кого он всё-таки бежит?

Ольга задумалась о том, как рассказать понятнее.

И тут вспомнила.

— А помните… Много лет назад вам принесли письма? Для Ионы. Кажется, даже сюда, в этот дом?

— Да. Помню. В этот дом.

— Вы читали эти письма?

— Нет. Не читал. Посмотрел… Ничего не понял. Я их посмотрел только, чтобы решить, стоит ли давать эти письма сыну. И если стоит- то, когда?

Меньшова опять задумалась.

— Ну, хорошо. Я попробую… я сейчас очень примитивно расскажу, хорошо?

— Хорошо.

— В общем Иона… Ваш сын… Может очень круто поменять свою жизнь. Если получит информацию о том, как попасть в своё прошлое рождение. Информация эта на вот этих листках, — Меньшова кивнула на старый дубовый стол. Там лежали исписанные её аккуратным почерком листки.

Седой Гедеван снова взял один из листков в руки.

— Так, — сказал он. — И кому это мешает?

— Это мешает тем, — ответила Ольга, — кто зарабатывает деньги на продаже такого рода информации. Её можно продавать штучно… в развес. А Иона и тогда хотел. И сейчас хочет… Раздать её оптом. Всем, понимаете?

— Чтобы все могли попасть в свою предыдущую жизнь? — спросил грузин. — Зачем?

Ольга посмотрела на Гедевана как-то по-новому.

— А вы считаете, это ну… хотя бы, не интересно? Что не стоит хотя бы попробовать забрать опыт той своей жизни? Поинтересоваться им? Это же очень многое перевернуло бы, неужели вы не понимаете?

— Интересно…, — сказал Гедеван. — Интересно- то, интересно… Но понимаешь, в чем дело, девочка… Это ведь опыт не только одной жизни. Ты, девочка, говоришь сейчас о бессмертии…

— Вот, — обрадовалась Меньшова. –Ну вот, вы сами все поняли же, прекрасно! Люди будут знать, что они бессмертны, разве это не прекрасно, Гедеван Александрович? Разве это не стоит подарить, рассказать, сообщить об этом всем, разве нет?

— Эээээ, — сказал седой Гедеван.

И тут Меньшову как срезало. Из-за этого «ээээ…» Гедевана Махаури вдруг выглянули сотни маньяков, убийц и растлителей детей, которым выносились смертные приговоры. Приговоры «навсегда». Теперь маньяки и убийцы хохотали над ними, над этими приговорами.

Выглянули из-за этого «эээ…» Махаури тысячи камикадзе, эти тысячи сейчас вдруг набухли, разрослись, раскинулись и превратились в миллионы. И разбежались по всей земле.

Из-за этого «ээээ…» Гедевана Махаури вышли и заулыбались религиозные фигуры вождей, которые вели к самоубийству стада своей паствы. Самоубийцы теперь шли ровными, бесстрашными рядами и не было ни конца ни краю этим бесконечным рядам.

Ольга вдруг поняла, что это- всего несколько коротких секунд. Всего на чуть-чуть, на время после «эээ…» Гедевана Махаури, она задумалась о том, что стоит за знанием, которое хотел дать человечеству Иона Махаури.

Меньшова растерянно замолчала.

Гедеван бережно положил листок, исписанный Меньшовой, на стол.

— Но ко мне пришли за помощью… Ко мне пришли за помощью моему сыну.

Над столом опять появилась пауза и села прямо на него, прямо на стол. Она немного посидела, разглядывая окружающих, потом собралась и исчезла.

— И я помогу, — сказал, наконец, Гедеван Махаури. — Иона получит твои бумаги. А там- пусть рассудит Господь.

Меньшова сглотнула. Она сейчас была опрокинута навзничь и беспомощно шевелила лапками. Ольга сейчас даже не делала попыток перевернуться на животик и встать.

— Ты думаешь, они следят и за тобой… — сказал Гедеван.

— Гедеван, я про это не знаю наверняка, — вопрос немного привел девушку в себя. — Но если следят, сами понимаете, мне в Вардзию ехать никак нельзя…

— Понимаю. Понимаю…

Тут пауза вернулась на своё место, извинилась за столь внезапную отлучку и стала осматриваться на своём месте. Гедеван лениво, так, как умеют делать жесты только грузины, смахнул её и сказал:

— Ты вместе с теми, кто за тобой следит, поедешь в совсем другое место, девочка- Гедеван улыбнулся. — Там тоже очень красиво, поверь.

— Вам- то? — Ольга слабо улыбнулась в ответ. — Никому давно так уже не верила, как вам, Гедеван.

Только ничего этого не нужно было сейчас уже- никаких предосторожностей.

После того, как машина с Мансуром Абдулом упала в горное ущелье, Ватсарбеков отдал распоряжение закончить операцию «Грузин». Слежка была снята и с дома Гедевана Махаури и со всех друзей, знакомых и просто прохожих, которые в течении последних недель здоровались с Ионой за руку.

Леонид Антонов, который занимался границей между Белоруссией и Россией ещё раньше с облегчением отодвинул от себя этот кусок работы.

Все усилия Вечных сейчас были сосредоточены совсем в другом месте. Центром внимания сейчас был Подземный Город.

Строительство его было окончено ещё в начале месяца.

В другом месте, за несколько тысяч километров от Подземного города, был успешно завершен компании «Мегагрупп» проект «Вселенная 1010». По этому поводу был устроен самый шикарный за текущий год банкет в городе Москва. По оценкам СМИ, банкет для двух тысяч инженеров, которые принимали участие в строительстве симулятора, стоил три миллиона долларов. Для Вечных деньги больше не стоили ничего. Если бы счет за банкет по окончанию строительства подземного города стоил тридцать миллионов долларов, они, не моргнув глазом, заплатили бы тридцать.

Почти сразу после банкета, организацией КБО было разослано 30 440 приглашения в самые разные точки мира. Приглашения были на некую конференцию и касались всех носителей информации о Маяках. В приглашении была только указана единая для всех точка сбора- небольшой городок около Читы. Ни цель, ни продолжительность конференции, ни какой-либо другой информации в приглашениях указано не было. Но на каждом из приглашений стояла лично подпись либо Ватсарбекова, либо Антонова. А это делало участие в конференции совершенно обязательным для всех приглашенных. Причина неявки могла быть только одна- смерть приглашенного. Впрочем, проблемы неприбывших на конференцию были проблемами тех, кто не явился. Целиком и полностью.

Городок около Читы под названием Горный, где планировалась конференция, совершенно точно стал бы точкой притяжения внимания и СМИ, и спецслужб. Но это Вечных не интересовало уже нисколько.

От 12 часов, на которые была назначена конференция, до гибели человечества в том виде, в котором оно сейчас существовало, должно было пройти совсем немного времени.

И Ватсарбеков, и Антонов сейчас занимались миллионом, без преувеличения, неоконченных дел. Оба Вечных держались только на мощных стимуляторах- спать им удавалось урывками по пятнадцать –двадцать минут. Поэтому, когда Ватсарбекову пришло уведомление о том, что в автомобиле Ситроен с госномером 2778 АНО, который разбился в горном ущелье Казбеги возле города Зугдиди, был только один человек, Георгий Александрович на это уведомление смотрел несколько секунд, потом чертыхнулся и пробормотал «плевать». Потом подумал ещё и, на всякий случай, Жора набрал номер Антонова:

— Леня?

— Да, я сейчас пропаду из зоны слышимости, говори.

— Леня, этот грузин всё ещё жив.

Антонов несколько секунд молчал. Потом сказал.

— К черту. Он ничего не успеет. Время активации каждого кода- восемь часов. Даже если допустить немыслимое. Что ему, например, кто-то передаст завтра код активации. Он все равно успеет активировать только один код. Ему это ничего не даст.

— Хорошо. Если ты считаешь, что это немыслимо… Надеюсь, мы не совершаем ошибку.

Антонов уже действительно вышел из зоны связи- Леонид сейчас был в Подземном Городе.

Ватсарбеков положил трубку и подумал, что иногда жизнь гораздо круче наших представлений о том, что в ней мыслимо. А что нет.

И Георгий Александрович был совершенно прав.

Костер в монастыре Вардзия горел скудно и еле –еле обогревал Махаури и Вечерскую. Ноябрь в горах Грузии выдался не самым ласковым, и Анна жалась сейчас к тёплому Ионе.

Ещё вчера, когда они прибыли, девушка сразу поняла, что об угольных брикетах для костра они совершенно забыли.

— Да, — ответил Махаури. — Только до этого и было. До брикетов.

Зато с местом для того, чтобы расположиться, проблем никаких не возникло. В монастыре Вардзия, целиком выдолбленном на горном склоне, было что-то около трёхсот комнат. Никто, кроме туристов, сейчас этими комнатами не интересовался. А туристов в ноябре было совсем немного.

Сейчас и Иона, и Вечерская напряженно читали листки, что принесла им девочка -проводник из дальних родственников Махаури. Листки эти были исписаны аккуратным подчерком Ольги Меньшовой. Иона дочитал последнее письмо и передал Вечерской, которая уже ждала, пока грузин дочитает и жадно впилась в текст.

Иона же сказал:

— Теперь понятно, чего они так боялись…

Анна молча читала, но, как только письмо закончилось, спросила.

— А я не поняла, — Вечерская перевернула лист, чтобы убедиться, что на обратной стороне ничего нет. — Чего?

— Поменялись с тобой местами, Анна, — чуть слышно сказал Махаури. — Теперь ты ничего не понимаешь… Они боялись даже не огласки информации про Маяки. Они боялись сверхспособностей.

Анна поежилась, встала и подгребла в костер ветки, которые рассыпались вокруг очага.

— Ты говоришь про нечеловеческие сущности? — спросила Анна.

— Да, — ответил грузин. — Номера шестьсот шестьдесят три и шестьсот шестьдесят два. Для Абадон.

Девушка замерла с кочергой в руке.

— Махаури. Ты можешь себе представить, сколько во Вселенной сущностей?

— Нет, Аня. Не могу… Не могу себе представить.

— И я… Не могу представить. Но я могу себе представить то, отчего Вечные не вызывают эти сущности к жизни. Не переживают их опыт.

— Конфликт версий?

— Да… Иначе они бы пробовали и пробовали. Пока не приобретали бы какие-то над-человеческие способности.

— Да… Не пробуют… — ответил грузин. — Хотя если поковыряться в прошлом. Там, судя по всему, как раз посмелее экспериментировали…

В комнате гуляли несмелые тени от костра. Тени то подсаживались к костру, то снова уходили во тьму. Может быть, тени праздновали и пели. Может быть, они чутко прислушивались к разговору Махаури и Вечерской.

— И что… Ты попробуешь? — спросила Анна.

— А разве у меня есть какой –то выход? –ответил Махаури. — У меня, по сути, даже времени на размышления –то нет. Излучатели на башнях могут заработать в любой момент.

— Да. Через неделю, например.

— Или через час, Аня.

Махаури протянул руку к листку с шумерским языком, поднял его и, не глядя на Вечерскую, сказал.

— Прощаться не будем, Аня. По-моему, это как-то глупо… Может быть, вообще, ничего не сработает… — Махаури посидел, ещё о чем-то подумал, затем начал читать, — Таммуз куллаб бад-тибира Абадон…

Иона остановился и посмотрел на Анну.

— А, впрочем, прощай, Вечерская. Мне было очень хорошо с тобой…

— Это все, Иона? — тихо спросила Анна.

— Да. Это все…

— Что, Махаури… Любить можно лишь равного?

Иона не ответил. Он стал снова читать:

— Таммуз куллаб бад-тибира Абадон телепин-нингишзида…

Если взять стотонный камень, поднять его вертолетом высоко в небо, а потом отпустить ровно над многоэтажным домом. То можно приблизительно представить себе, что происходило со мной после того, как я произнёс древнешумерские слова, что передал мне через столетие Стецкий.

Что передал через столетия я себе сам.

Теперь я был уже не Иона Махаури.

И не Саша Стецкий.

Теперь я был Абадон, сущность, которая проходила мир за миром бесконечное уже, кажется, количество времени. И миры, которые я проходил, сейчас стремительным калейдоскопом пролетали мимо меня также, как мимо стотонного камня, пущенного с высоты на многоэтажный дом, пролетают заселенные этажи.

Практически никакой информации о мирах, которые пролетал, я не получал. Только мгновенные картинки, которые вызывали какой –то глубинный отклик во мне. Мир болота, в котором гибло все живое, гибло, чтобы снова вернуться и снова погибнуть. Мир тысячи солнц, который ослепил меня на мгновение. Мир, в котором я ощутил себя маленьким принцем, так одиноко в нём было. Мир постоянного взрыва. Мир покоя. Мир страдания… Через какое –то время инерция камня замедлилась и я, уже довольно медленно, снова увидел планету земля, где я был Александром Николаевичем Стецким. Там я тоже не задержался, потому что моя цель была следующая инкарнация.

А потом камень пробил последний свой потолок, и я свалился в черноту. Абсолютную. Непроницаемую черноту.

Чернота продолжалась достаточно долгое время, потом она внезапно раздвинулась, и я упал на скользкую и рыхлую землю вместе с десятком таких же, как и я червей, у которых пока ещё очень контурно, очень пунктирно можно было разглядеть будущие крылья.

Я родился.

А потом начало что-то невообразимое.

То, чего боялись Вечные.

Конфликт версий. Столкновение разных устройств, укладов, механизмов. Выяснение отношений несовместимых начинок одного и того же тела.

Ни для кого не секрет, что в каждом человеческом организме существуют некие основные настройки. Настройки эти проявляются в наших желаниях. В первую очередь человеку нужно дышать. Потом пить. Потом есть. Затем уж человек хочет совокупиться. Размножиться. Продолжить род.

Здесь я остановлюсь подробнее.

Настройка на продолжение рода очень мощная. Наверное, самая мощная из всех. Мы, люди, закидали, эту настройку ветками и палками, но закидать пока сумели только так, что настройка эта все равно выглядывает и сквозь ветки, и сквозь палки. И заряд, который несут мужчины для того, чтобы пробиться к возможности оплодотворить женщину –поистине колоссален. Из-за этой возможности развязывались войны, совершались убийства и макроэкономические преступления, ставились рекорды, проигрывались состояния. Сворачивались или сравнивались с землей горы.

Из-за этой возможности творили, наконец, невообразимое- расставались с самым бесценным, что есть- с жизнью.

Так вот- настройки эти вшиты в нас намертво. Если их нам вспороть и попытаться заменить, то человек, с которым это все проделывают- скорее всего умрет. Тем более, что толком никто не знает, где именно всё зашито.

Со мной же происходило сейчас именно это.

Вмешательство было в мои самые базисные, самые первичные настройки.

Я приобретал опыт существа, которое тоже хотело дышать и есть, но которому совершенно чуждо было желание размножиться. Такого нелепого желания у существа не было.

Зато было безграничное.

Бескрайнее желание есть землю, на которую я упал. Это желание затмевало сейчас во мне вообще все.

Земля казалась мне восхитительной и непередаваемо вкусной. Земля манила к себе, как манит сказочный берег океана с золотистым песком пляжа. И я, не в силах совладать с желанием, стал поглощать по чуть-чуть землю, которая находилась прямо подо мной. Это было так божественно, что я перестал думать о чем-то другом вообще. Остальные рабочие, которые вывалились вместе со мной, испытывали примерно тоже самое. С течением времени мы все начали наполняться землей, которую ели, и постепенно тело каждого рабочего начинало светиться. Я бы назвал это фосфоресцировать, хотя вряд ли в мире, в который я попал, был наш фосфор.

Спустя какое-то время я стал понимать, что мы строим тоннель в неизвестном направлении и с неизвестной целью, но нам было совершенно, вот абсолютно плевать и на цель и на направление. Мы все, все были под завязку. До самого горлышка благополучны. Все. Кроме меня одного.

Внутри у меня бились между собой настройки человека и настройки червя. Они сшибались лбами, и лбы эти готовы были треснуть. Разломаться. Лопнуть. На миг я провалился в забытье и успел подумать, что всё, бессмертная моя сущность, Абадон закончила своё существование, но пустота длилась всего несколько мгновений. Затем я снова вынырнул в момент, когда чей-то рот заглатывал всех нас, шевелящихся и светящихся, этот же рот потом куда-то пошел по подземному лабиринту и выплюнул нас в другом месте. Мы снова принимались есть. Потом снова забытье. Потом снова похожая реальность. И через несколько таких периодов я понял, что так я просто наполняюсь опытом своей жизни номер шестьсот шестьдесят три. Я ведь именно этого желал? Именно этого. Только опыт этот был для меня совершенно бесполезен.

В какой-то момент у меня отрасли крылья. Затем я очнулся в длинной шахте, из которой нас вытолкнули чьи-то мощные легкие, и мы оказались в бескрайнем, но темном пространстве. Мне больше не нужно было есть, хотя память о земле, которая служила мне пищей, была все также красочна, всё так же незабываема. Но сейчас меня тянуло куда –то вверх, я вдруг понял, что нет ничего прекраснее, чем работать крыльями, я работал и работал, каждый взмах моих крыльев был похож на мой человеческий оргазм, пока снова меня не поглотил чей-то рот.

Но на этот раз не для того, чтобы куда –то перенести.

А для того, чтобы переварить.

Я открыл глаза.

Надо мной склонилась Анна Вечерская.

Я сидел на полу пещеры монастыря Вардзия, и мне невыносимо хотелось попробовать этот самый пол на вкус.

Даже не так.

Я вожделел пол. Я мечтал о том, чтобы лечь и вгрызаться в него, откусывать понемножку, жевать, потом глотать, потом ещё и ещё. Желание было настолько мучительным, настолько всеобъемлющим, что в какой-то момент я не выдержал, упал на песчаник и стал облизывать и с хрустом откусывать породу, сладострастно, не замечая ни кошмарного прелого безвкусия, ни крошащихся зубов, ни крови, которая выступила на деснах, ни расцарапанных щек.

Вечерская смотрела на меня, и впервые за многие годы на глазах её выступили слезы.

Картина такого меня была настолько ужасна, что Анна отвернулась и заплакала в голос.

По прибытию из инкарнации номер 663 я все рассказал Вечерской.

Теперь Анна понимала, что у меня разрушается сейчас, погибает от сцепившихся в нём настроек мозг.

Понимала, что мне ничем нельзя уже помочь.

Я грыз породу, лизал её, обтачивал зубами, пока желание немного отступило, но ещё не настолько, чтобы я мог встать. Я грыз и стонал оттого, что во рту уже были осколки зубов, а я не мог их выплюнуть даже, потому что я не мог выплюнуть драгоценную, самую лучшую в мире пищу, и, когда у меня сломался один из передних зубов, я закричал.

Я кричал протяжно и долго, Вечерская зажала руки ладонями и спрятала голову в колени, я все кричал и кричал, чтобы хоть как-то освободиться от этого морока, я кричал просто потому, что не знал, что могу сделать ещё.

Когда я только вернулся с того света, я сказал себе, что больше никогда.

Ни за что и никогда не переселюсь в тело с не моими настройками.

Что угодно, лучше уж даже смерть.

Потому что то, что происходило со мной, внутри меня, непосредственно после прибытия, было таким ужасным, таким невыносимым, что я терял временно –пространственную связь с миром, я плохо понимал, червяк я или человек. Я, наконец, просто разучился испытывать хоть что–нибудь, кроме страдания.

Но, как оказалось, это не был предел.

Я обессилел, наконец, и прекратил кричать. Замолчал и упал с четверенек, ударился головой о пол. Лежал так какое –то время, пока меня вдруг не посетила одна интересная мысль- я совершенно не помнил, чтобы червяки, из мира которых я прибыл, хоть когда-нибудь спали.

— Аня, — неразборчиво сказал я онемевшим ротом.

Но Вечерская меня поняла.

— Что? — она подошла ко мне. Глаза её уже высохли.

— Аня, я вспомнил… я не смогу больше уснуть, Аня, — я говорил и чувствовал, как во рту язык колется об обломанные зубы.

Девушка не могла больше плакать. Наверное, когда-то в организме заканчивается жидкость для слёз, подумал я.

Вечерская поняла, о чем я говорю.

— Они… Они не спали?

— Да, — ответил я.

На лице девушки было столько отчаяния, столько боли, я вообразить себе не мог, что лицо Вечерской может выражать такие эмоции.

— Что… Что нам делать? — спросила она.

— Я буду пробовать шестьсот шестьдесят вторую инкарнацию. Подай мне, пожалуйста, листок.

Анна медленно и так, как будто у неё вдруг приключилась какая-то болезнь ног, встала, пошла за листком. Протянула мне.

— Ты не выдержишь, Иона. Ты погибнешь…

— Я уже умер, Аня, — я убрал, наконец, осколки зубов во рту, оглянулся и сплюнул на стену. Даже сейчас я не мог плевать на песчаник. Расправил бумагу, смятую тогда, когда отправлялся в дорогу без обратного билета в предыдущий раз. И сипло сказал:

— — Таммуз куллаб бад-тибира… — я понял, что почти не слышу сам себя. Несколько раз прочистил горло и повторил ещё раз:

— — Таммуз куллаб бад-тибира…

Сейчас получилось гораздо лучше.

Анна Вечерская дремала возле тела Ионы Махаури. Костер уже погас, и еле-еле только тлели угли. Иона был ещё теплый, хотя уже часа два или три не подавал никаких признаков жизни.

Когда Махаури погрузился в шестьсот шестьдесят вторую свою инкарнацию, первое время он что-то шептал, потом даже говорил вслух, затем улыбнулся и надолго затих.

Когда Иона, не выходя из своего сна, встал и начал ходить по комнате, Вечерская не препятствовала ему и не удивлялась. Просто сидела и наблюдала. Сил у неё не было уже ни на что.

Махаури ещё немного походил по комнате, потом лёг и больше не шевелился. Анна подошла к грузину через полчаса, порылась в сумочке, нашла зеркальце и приставила его ко рту Ионы. Когда зеркальце запотело, Анна облегченно выдохнула. Девушка обняла Иону, прилегла на его грудь головой.

Погружение в предыдущую инкарнацию проходило меньше трёх часов. Сейчас по времени можно было ожидать, чего угодно. Анна уже перестала понимать, сейчас день или ночь. Ей, в общем то, было все равно.

Вдруг в коридорах Вардзия послышались шаги. Анна приподнялась. В комнату вошла девочка лет 11—12, за ней шел парень постарше. В руках парень нёс мешок. Девочка сказала что-то по-грузински, парень поставил мешок и вышел вон. Иона, кажется, услышал родную речь и улыбнулся. Впрочем, это могло быть простым совпадением.

— Как тебя зовут, девочка? — спросила Вечерская.

— Ева, — ответил ребенок. — А что с нашим мужчиной?

Анна подивилась этому странному обороту «нашим мужчиной». Потом поняла, что девочка просто не очень хорошо владеет русским.

Ева достала из мешка накидки и передала Анне. Затем достала лепешки, сыр, какую-то зелень. Анна почувствовала, что она голодна. Тут же перед её глазами встал ползающий, грызущий песчаник Иона, и аппетит пропал.

Девочка всё с той же деловитостью достала из мешка топливо и стала аккуратно, со знанием дела, организовывать костер заново.

— Что сейчас на улице, Ева? День или ночь?

— День. Вы можете сходить погулять. Я посижу с мужчиной.

— Нет, — ответила Вечерская. — Спасибо, Ева. Что-то не хочется.

Девочка закончила с костром и подошла к еде. Она отломала кусок лепешки, вложила в неё сыр и кинзу. Протянула Вечерской. Та отрицательно помахала головой.

Девочка не убирала руки.

— Нужно есть, — сказала она.

Это было так просто сказано, что Анна потянулась и взяла предложенный бутерброд. Ева смотрела на Вечерскую до тех пор, пока та не откусила бутерброд и не принялась жевать. Тогда девочка снова пошла к костру.

— Козье молоко, — сказала девочка.- В мешке.

— Спасибо, -ответила Анна. Она отметила про себя, какие строгие у грузин дети. Девушка протянула руку к мешку, и тут снова зашевелился Махаури.

Вечерская замерла.

Ева посмотрела с интересом в сторону мужчины. Их мужчины.

Иона открыл глаза, сбросил накидку, которую принесла Ева и сел на песчаник.

Некоторое время Иона ещё сидел и приходил в себя. Он оглядел пещеру и всех, кто в ней находился. Как будто бы вспоминал, кто он такой и где находится.

Погружение в шестьсот шестьдесят вторую инкарнацию прошло, похоже, гораздо лучше.

Потому что Махаури вспомнил, кто он и зачем сейчас здесь.

А потом взял и исчез.

Мансур был прав, кто-то там, наверху, очень любит меня. С инкарнацией номер шестьсот шестьдесят два мне, действительно, повезло.

Я попал в человечество. Не Земли, конечно. Но во Вселенной немало планет, которые развивались по схожему с нами сценарию. Только одна маленькая деталь пошла по-другому пути- первые земноводные выбрались из воды на месяц раньше- и вот уже эволюция, которой миллионы лет, пошла у них чуть быстрее. И человечество, в котором я оказался, обогнало нас на несколько тысячелетий.

Теперь я умел практически мгновенно перемещаться на сотни километров, пользуясь магнитным полем планеты. Теперь я мог- до известного предела- подчинять себе волю других людей. Я умел взаимодействовать с энергиями так, как современные земляне себе ещё и не представляли.

Я, к слову, тоже не представлял. Просто умел.

Первым делом я отправился в подземный город.

Город, в который увела свои тридцать тысяч человек КБО.

Я шел по городу, оглядывая поистине титанический труд создателей. Город почти ничем не отличался от тех, что я знал на земле.

Я бродил по этому городу уже больше часа. Сначала я беспорядочно прыгал, заглядывал в дома и какие-то технические здания- и везде была одна и та же картина- если люди и были, они спали. Поэтому я прекратил прыжки и сейчас просто шел. Даже сам особенно не представляя, куда и зачем.

Внезапно я почувствовал дом, в котором теплилась жизнь, другая по форме, жизнь бодрствующих людей. Я переместился туда. Это была огромная зала, где стояли машины, которые называли на сленге «антизритель». В этих машинах производилось удаление нежелательных кусков памяти. «Развидеть», как сказала, однажды, Вечерская.

Около аппаратов ходили техники и меняли одного за другим пациентов. Деловито приходили и уходили рабочие с носилками, на которых лежали спящие люди. «Развидеть» свои семьи предстояло тридцати с лишним тысячам человек. «Развидеть» насильно.

Среди техников я заметил высокую и худую фигуру Ватсарбекова.

Тут Бог, который так любил меня, дал сбой. И у меня в голове опять вступили в схватку разные версии прошивки мозга. Сейчас переносить это было куда проще, но все равно, я рефлекторно схватился за голову. Секунд тридцать шла борьба программного обеспечения, из которой победителями вышли люди. Победителями хотя бы на время.

Я снова нашел взглядом Ватсарбекова. И заставил его выйти из здания.

Мы — Антонов, Ватсарбеков и я -находились в просторном помещении, скорее всего это был зал заседаний или что-то вроде того.

На улице, куда я вывел Ватсарбекова, я заметил в глазах Вечного панику. Это было для меня неожиданностью- казалось, что эти люди не боятся ничего и никого. Георгий Александрович понимал, что сейчас что-то идёт не так, что он следует сейчас за моей волей. Ничего сделать с этим не мог. И потому паниковал. Я подавил в нём эту активность мозга, выяснил, где находится Антонов и мы вместе вошли в зал, в котором теперь все и находились. Я подчинил Антонова своей воле, но очень быстро понял, что ресурсов на обоих Вечных очень скоро может не хватить. Нужно было действовать быстро. Я усадил обоих председателей КБО на кресла напротив меня и спросил:

— Итак, что происходит? — спрашивать сейчас следовало только главное. — Зачем был построен Подземный город?

Антонов мельком взглянул на Ватсарбекова. Потом снова на меня.

— Наш престидижитатор не умеет проникать в мысли, -сказал он. — Это уже неплохо. Отчего не здороваетесь, маг и волшебник? Это как-то невежливо.

Я поднял Антонова с кресла, нашел у него в памяти глубокий красивый реверанс и заставил его выполнить. Сам коротко кивнул головой.

— Добрый день, Леонид.

Антонов сначала побелел, а потом налился краской.

— Действительно, упустил, — продолжил я.- Но мне представляется, что у нас не очень много времени, Лёня. Итак… Прошу ответить на мой вопрос.

— Времени у нас сколько угодно, — подал голос Ватсарбеков.

— Почему? –я обернулся к нему.

— Потому что башни уже работают, разлюбезный Иона Гедеванович. И, как мне представляется, остановить их работу не под силу одному человеку. Даже вам.

Я застыл.

— А вам? –спросил я обоих Вечных.

— Нам тоже. Уже вот сорок минут, как всем управляет автоматика. И будет управлять до самого конца…

Тут у меня дернулась голова- в схватку за мой мозг снова вступил червь. Я испугался, что сейчас, когда я полностью сосредоточен на Вечных, он возьмет верх. Поэтому я перестал видеть хоть что-нибудь вокруг и совершенно выпустил ситуацию из-под контроля. Борьба длилась бесконечные секунды и, когда люди в этой борьбе снова победили, я открыл глаза и понял, что в зале нахожусь один. Лихорадочно я стал ощупывать местность вокруг здания, в котором находился. Через ещё несколько длинных секунд я почувствовал Ватсарбекова. Я немедленно овладел его сознанием и стал возвращать обратно. Антонова нигде не было. Я вышел навстречу Георгию Александровичу и отдал ему приказ вести нас в самое защищённое место города. Мы пошли. Быстро и уверенно. Вечный спросил:

— Что, Махаури… Не все прошло гладко?

Я молчал.

— Вам сильно, вам просто невероятно повезло, Махаури, — продолжил Георгий Александрович. — Когда-то… Много лет назад… Несколько тысяч лет назад это и привело к катастрофе… Вечные пытались обрести чужие знания. И так же как вы, стали проникать не в те инкарнации, на которые указывали Маяки. Нельзя менять ход времени, Махаури. У Вселенной свои планы на нас.

— А вы? — спросил я. -Что делаете вы, Ватсарбеков? Что сейчас происходит на поверхности? — мы завернули за угол и стали спускаться по крутой лестнице в какое –то подземное помещение. Подземное помещение в подземном помещении, пробежала в моей голове мысль.

— На поверхности все люди сейчас счастливы, Иона Гедеванович, — ответил Ватсарбеков. Он приложил свою ладонь, сработал замок, и мы вошли в бункер. Прошли небольшую комнатку, снова ладонь, снова замок, свет- и мы вошли в скромно и, на первый взгляд, неказисто обставленную квартиру. Мне показалось, это были личные покои Ватсарбекова. Впрочем, плевать.

— Счастливы? Я не очень понял вас, Георгий, — я опять усадил Ватсарбекова, на этот раз за кухонный стол. — Вы сказали счастливы?

— Счастливы, счастливы, — я заметил, что в глазах Вечного опять застыл испуг. Человеку очень сложно привыкнуть к тому, что кто-то управляет им, как куклой. — Людей можно сделать счастливыми, всех, разом, Иона. Или кто вы теперь там сейчас…

— Мне нужны объяснения, — сказал я. — Я даже повторю вам вопрос- что происходит сейчас на Земле?

Вечный взял паузу и побарабанил пальцами по столу.

— Мы выкупили все башни сотовой связи… По всей Земле, Махаури.

Я знал это, но не перебивал.

— Это сделать было несложно, — тут Жора усмехнулся. — Хотя в некоторых странах повозиться пришлось… Так же мы купили те спутники сотовой связи, что смогли… Там дела позапутаннее, конечно. Но все спутники нам и не были нужны, как вы сами понимаете.

— Ничего я не понимаю, — ответил я. — Но очень хочу понять. Дальше.

— Дальше все очень просто. И на башнях. И на спутниках мы установили наши излучатели. Которые сделают… — Ватсарбеков посмотрел на часы в своей комнате, которые занимали четверть стены. Сразу стало понятно, что именно было главным в жизни Вечного- время. Ватсарбеков отвел взгляд от часов и посмотрел на меня. — Которые уже сделали счастливым все человечество. Очень просто, Махаури. И всё до единого слова- правда.

То, что правда, я видел прекрасно и сам. Эмоциональный фон Ватсарбекова был очень стабильным, он действительно не говорил ни слова лжи. Но понять происходящее мне все равно было не по силам.

— Это… Это какой-то эксперимент? –спросил я.- Не испытывайте моего терпения, пожалуйста, Ватсарбеков. Его у меня совсем нет.

— Хорошо, — Вечный пожал плечами. — Суть в том, что в головном мозге человека есть участок, который отвечает за удовольствие… Вы что-то слышали об этом?

Что –то промелькнуло в голове, но я сказал «нет».

— Это не очень-то и важно, — сказал Вечный. — Просто примите на веру, что такой участок в любой человеческой голове есть. В вашей, кстати, он есть тоже.

Я легко с этим согласился.

— Это известно уже давно. И в 19 ещё веке ставили эксперимент с крысой и педалью. Если крыса нажимала на педаль, то получала импульс в свой центр удовольствия.

Для меня этот опыт был чем-то очень знакомым. Хотя вполне вероятно, что я вспомнил свои приходы от «напалма».

— После чего все прочее в мире для крысы переставало существовать… — продолжил Вечный. -Оставалась только педаль. Как вы знаете, мы ведем большое количество исследований в разных областях…

Я не знал, но спорить не стал.

— У нас ведь собраны лучшие ученые… Люди, которые возвели свои маяки. Все без исключения. В общем, они разработали излучение, которое воздействует на этот участок мозга. Участок удовольствия, — сказал Георгий Александрович. — И излучение сейчас воздействует на людей. Именно на тот участок, о котором я говорю.

— И.. Что? Я все равно ничего не понимаю. Зачем?

— Затем. Чтобы не погибла наша милая планета, дорогой друг. А она обязательно бы погибла, Махаури. Максимум, который отводили наши ученые для планеты Земля до момента её уничтожения- семь месяцев. Но мы успели, — Ватсарбеков откинулся на спинку стула.

— Объясните, — снова ничего не понимал я. –Почему земле грозит уничтожение?

— Слишком мощное у нас сейчас оружие, Иона Гедеванович. Слишком густо сейчас заселена планета земля, — Ватсарбеков прищурился, он что-то вспоминал. — Слишком много нитей напряженности. Которые совершенно вышли из-под контроля. И могут оборваться в любой момент.

— Третья мировая война, — сказал я.

— Да, — ответил Ватсарбеков. — Применение существующего оружия приведет сначала к необратимым тектоническим сдвигам на планете. А потом… Существуют разные модели того, что случится потом… Самые пессимистические- на орбите звезды по имени Солнце больше не будет третьей по счету планеты. А оптимистические… Человечество будет отброшено тысяч на двадцать лет назад в прошлое.

— Не верю, — сказал почему –то я.

— Ну…, — ответил Вечный. -Если вы позволите мне свободно двигаться, Махаури. Я вам выведу все расчеты.

Я не знал, что сказать. И без расчетов было понятно, что Ватсарбеков не лжет. Но тут я вспомнил, сколько видел людей, которые были уверены в том, что они говорят правду и сказал:

— Покажите.

Я ослабил контроль над Вечным, и он потянулся к ноутбуку. Недолго поклацал клавишами и посреди комнаты появились математические выкладки. Я с тоской беспомощного посмотрел на ряды формул и пояснений к ним, но, прошло совсем немного времени, и неожиданно для себя понял, что вполне могу разобрать, что содержится в этих трудах. Я углубился в изучение информации.

На поверхности планеты Земля между тем у людей, действительно, наступило безразмерное. Бесконечное счастье.

Безразмерное и бесконечное.

Анна Вечерская сидела на полу монастырской кельи монастыря Вардзия, и ей было легко, светло и радостно.

Анне сейчас было одновременно и просто, и хорошо, и свободно, и смело, и беззаботно, и беспечно, непринужденно и раскованно.

Анне сейчас было так, как было почти каждому человеку на планете Земля.

Анна давно не испытывала такого благополучия и блаженства. Восторг и торжество сменяли ликование и упоение, на смену им приходили эйфория и веселость, а ещё потом просто наступало ощущение праздника. И так все двигалось по бесконечному, и такому великолепному, кругу.

И будет двигаться.

И так будет теперь всегда, понимала Анна.

Почему это с ней происходит, Анна не понимала — но ей это было совершенно безразлично.

Первая же волна, первые же секунды работы излучаетелей сбили Анну с ног, как сбили с ног бесконечные миллиарды землян, которым стало так же хорошо, так же беспечно, как, в сущности, многим из них не было никогда. Или было так хорошо в последний раз в детстве.

Ева потормошила Вечерскую, та неспешно повернулась лицом к девочке.

— Может быть, вы сейчас вышли бы на свет, Аня? — сказала Ева. — Эй…

«Можно и на свет, Ева. Можно», — подумала Анна.

— Чуть-чуть позже. Здесь хорошо итак. Не волнуйся, девочка.

Все более, чем хорошо.

Я хочу к свету, но не сейчас. А вообще-то, свет у нас внутри, девочка. Загляни туда, просто загляни туда, и ты увидишь. Позже, чуть позже можно сходить и к тому, внешнему свету. К солнцу. Но не сейчас. Сейчас я могу вынуть изнутри себя немного своего света и поделиться им. Меня сейчас просто переполняет свет, девочка, я могу им делиться со всеми. С кем угодно. Хочешь, Ева, я поделюсь им с тобой?

Вечерской казалось, что она говорит это вслух, но нет, ничего подобного не происходило.

Вечерская даже не могла говорить.

Вечерская не могла делать сейчас, вообще, ничего. Анна не хотела делать сейчас совсем ничего. Как это хорошо, думала Анна. Когда все совпадает. Я не могу делать. И я не хочу делать. Боже. Как же это хорошо.

Количество мыслей у Анны постепенно уменьшалось. Если обычно у Вечерской постоянно, просто каждую секунду кружился снегопад из мыслей, то сейчас этот снегопад все прорежался и прорежался, и вот уже одинокие совсем снежинки кружили внутри пространства, которое называлось Анна Вечерская. И это было так прекрасно. Так здорово. Что у Анны не находилось слов, чтобы описать это. Впрочем, у Анны сейчас не было даже намека на то, чтобы найти слова, которыми можно было бы описать своё состояние.

На Еву излучатели тоже сейчас действовали, но не так губительно.

Ева посмотрела внимательно ещё раз на Анну. Девочка видела, что с Вечерской творится что-то неладное. И понимала, что одна с этим она не справится. Ева набросила на Вечерскую накидку, поправила её и пошла к выходу из монастырской кельи.

Для детей, по расчетам ученых КБО, нужно было гораздо больше времени воздействия. Потому что дети не так несчастливы, как взрослые. Дети ещё не забыли, что это такое- счастье.

Но пройдёт несколько недель, и дети точно также, как и взрослые, повсеместно по всей планете Земля тоже будут счастливы.

Они перестанут двигаться, перестанут принимать пищу, может быть, у них ещё останутся силы на то, чтобы выпить воды. Но и это желание тоже со временем затухнет.

Останется только одно, бесконечное и всеобъемлющее блаженство.

Останется одно только счастье.

Я листал математические выкладки Ватсарбекова уже десять минут

Теперь я понимал совершенно точно, что Ватсарбеков прав. Все, абсолютно все дороги, по которым могло развиваться человечество, вели к войне планетарного масштаба. В самое ближайшее время.

На каком- то автомате я открывал документы, что давал мне Георгий Александрович и вычитывал их. Я уже все понял, но продолжал читать просто потому, что не понимал — что же дальше? Что, черт побери, мне делать дальше?

— Почему такое странное обозначение, — излучение, — спросил я?

— Изобретатель излучения японец, — ответил Ватсарбеков.- А нам все равно.

— Если я выйду на поверхность, — задал я следующий вопрос, который пришел в голову. –Я тоже стану безмерно счастлив?

Отчеты о воздействии — излучении я уже просмотрел и достаточно хорошо понимал, что ожидает всех тех, кто сейчас находится на поверхности.

— Ну откуда же мне знать возможности вашего мозга теперь, Махаури? — ответил Ватсарбеков. — Вы попробуйте.

Я только на секундочку задумался о мысли выскочить ненадолго на поверхность и тут же оттолкнул её от себя. Рисковать было нельзя.

— Нет, — сказал я. — Благодарю за совет.

— У меня есть ещё, — сказал Ватсарбеков.

— Совет? –спросил я.

— Да, -ответил Ватсарбеков.

— Валяйте, — согласился я. –Только ещё скажите мне, какая есть защита от — излучения?

— Только толща Земли, Махаури.

Так я приблизительно и предполагал.

— Ещё у нас есть одна догадка, — с каким-то огнём в глазах сказал Ватсарбеков. –Что синий свет Маяков каким-то образом может избавить от влияния излучения. Но перенести этот свет в наше пространство нам удается только на какие-то секунды, даже не минуты. Кстати тот совет, что я хочу вам дать. Он как раз об этом.

— Так, -сказал я.

— Возьмите десять мест в нашем городе, — предложил Вечный. — Десять, Махаури. Это столько же, сколько у меня и у Антонова. Возьмите десять мест- это ваши родители, братья и сестры, Вечерская, Меньшова, кто там ещё, я вам даю эти десять жизней, Махаури, понимаете? Возьмите их и оставайтесь здесь. Если мы с вашей помощью сможем перенести свет Маяков сюда, на Землю…

Я помолчал.

— Но они же всё равно умрут, -сказал я.- Я просто не успею.

— Это не имеет никакого значения, — сказал Ватсарбеков. — Они умрут в любом случае.

— Ну, а если вы врете? Если вы просто хотите меня убрать. Убить.

— Зачем, — усмехнулся Георгий Александрович. — Сейчас-то- зачем?

— Зачем… — переспросил я Вечного. — Я не знаю. Зачем….

Действительно, убивать меня, вроде бы, сейчас вовсе незачем. Убить нельзя. Но можно купить.

— Ну вот видите, — Ватсарбеков улыбнулся. Он чувствовал, что первый шаг на пути к соглашению со мной сделан. — Ответа на вопрос «зачем» просто нет.

Тут я вдруг вспомнил про Антонова.

— А вы не могли бы связаться с Леонидом сейчас? — спросил я и уточнил. — Мне невыносимо грустно без него…

— Не мог бы, у меня с собой нет телефона, — беспечно ответил Ватсарбеков. — Понимаете, Махаури… Вы прошли то, чего не удавалось никому из вечных вот уже много лет. Человеческую инкарнацию не на Земле. Да никто из Вечных просто не пробовал даже проделать это, черт побери! У вас же сейчас неизвестно какие способности… Это может пригодиться на земле в будущем. На новой Земле.

— Вы…, — сказал я, — Вы дадите им всем просто так умереть?

— Черт побери- да! Да! Просто оттого, что у нас нет другого выхода. Неужели это непонятно?

Георгий Александрович встал и заходил по комнате. Я мягко вернул его на место. Не нужно неожиданностей. Ватсарбеков сел и продолжил с недовольным лицом:

— Махаури, ты получил только что выкладки за пятнадцать последних лет работы сотен исследователей. И каких исследователей- это же все сплошь мировые имена! Ну, нет другого выхода. Нет, ты понимаешь? Мы успеем спасти некоторое количество детей… Совсем небольшое. По подсчетам, кажется, выходит около пятиста тысяч…

— Шестьсот двадцать тысяч, — я только что прочел эту информацию.

— Да. Но это все, что мы сможем сделать. Перезагрузка Земли, понимаешь? Просто произойдёт перезагрузка, ничего страшного не случится, -вдруг какая-то мысль ещё посетила Георгия Александровича. — Ну ты же все знаешь про души людей, Махаури, ну что ты ещё мечешься, как идиот? Они все, абсолютно все! вернутся сюда. Все, неужели ты не понимаешь?

Внезапно я почувствовал Антонова. Я захотел подчинить его. Но расстояние до него было слишком велико.

Ватсарбеков продолжил:

— Нам нужно только сохранить всё то, что уже достигло человечество, всё, мы больше не преследуем никаких целей. Неужели это тебе непонянто, Иона? Ну вот такой гамбит, жертвуем королеву, чтобы партия была продолжена, ну же!

Я подпускал Антонова все ближе и ближе, пока не почувствовал, что наконец смог овладеть его волей. Я повлек его в дом Ватсарбекова. Прекрасно, просто великолепно, Лёня, умница, иди к нам, вместе веселее.

— И какая партия, Махаури! — Ватсарбеков снова встал, я не обратил уже на это никакого внимания. Он горячо сказал:

— В этой партии мы проведем пешку, и мы выиграем королеву обратно, это я только что придумал, но посмотри какая красивая аналогия, Махаури! А может быть, нам удастся провести не одну даже пешку и королев будет две. Ну как тебе по-другому объяснить, Иона?!

Когда открылась дверь я увидел, что следом за улыбающимся Антоновым вошел человек, который нёс на плече гранатомет. Последнее, чему я успел удивиться, прежде чем меня не стало, это то, что Лёня не пощадил даже Ватсарбекова.

Вот тебе Жора.

И «зачем».

Ольга Меньшова сейчас находилась неподалеку от города Уплесцихе, что находится рядом с рекой Кура.

Именно сюда направил Ольгу старый Гедеван Махаури. Именно здесь Ольга, якобы, ожидала встречи с Махаури. Заметала след. Путала слежку. Которой не было.

Никого больше не интересовала судьба грузина.

«А почему неуловимый? А потому что никто его не ловит».

Уже тронулась и потянулась бесконечная вереница автобусов от городка Горный в направлении Подземного Города.

Уже заснули в этих автобусах люди, чтобы проснуться только тогда, когда будет завершена операция «Ковчег», которую задумали и осуществляли сейчас Вечные.

Уже приняли стойку спецслужбы разных стран, которые присматривали за многими подопечными в этих автобусах. А в следственном комитете Российской Федерации уже были отданы распоряжения и поручения, чтобы выяснить, что скрывается за огромной по протяженности стеной, которая окружала территории над Подземным городом.

Только всё это было зря- и Вечные понимали, что зря, что никто сейчас уже ничего не успеет, понимали, что до начала операции остались часы. Они потому и играли в открытую- для всего было уже поздно, для практически любого противодействия. Для самого стремительного развития событий –было поздно.

Уже закрылся ангар, который вел в подземный город, и поехали вниз в просторных лифтах на обыкновенных санитарных носилках тысячи и тысячи спящих необыкновенных людей. Необыкновенных тем, что они должны были остаться в живых, только они, из всей нынешней человеческой цивилизации.

Уже включились установки -излучения и свалили Ольгу Меньшову с ног, как свалили с ног миллиарды человек по всей Земле.

А когда свалили, Ольга почувствовала, что после долгих скитаний, наполненных страданиями, она пришла, наконец, домой. Она пришла к свету. Свет был теплым и ласковым, свет был повсюду и, самое главное, свет был теперь уже навсегда. Никуда не нужно было больше торопиться, ничего никто уже больше не хотел, не было ни желаний, ни целей, ни устремлений. Всё, вообще всё сейчас было только внутри Ольги Меньшовой. Огромная и такая уютная Вселенная. Приятный, такой милый, добрый и приветливый мир.

Ольга окунулась в переживание этого мира и сидела так, в своей съемной квартире города Уплесцихе, уже вторые сутки. За все это время Меньшова нашла в себе силы лишь дотянуться до чайника с отломанным носиком, в котором была вода. И попить. Из желаний, которые нужно было удовлетворить, больше не было никаких.

Вдруг в мире Меньшовой, в мире, состоящем из нежности и бархатной хрупкости, ка будто бы, на волнах этой нежности и этой хрупкости, вдруг появилось имя Иона.

Этот образ, образ имени распадался и собирался вновь, он вносил сумятицу в дивное состояние Меньшовой, через некоторое время стало очевидно- имя это тщится что-то сообщить.

Вдруг следом за этим именем постепенно стали вырисовываться очертания комнаты. И к Меньшовой внезапно вернулось ощущение времени.

Прошло ещё несколько минут, и Ольга стала задаваться странными вопросами, которые никакого не имели отношения к миру света и тепла.

Сколько прошло его, времени? Отчего она сидит здесь? Что делает?

Имя стало уплывать куда-то вдаль, по волнам, но Ольга уже не стала снова возвращаться в мир одного только света. Она сделала усилие и вернула имя «Иона».

Иона вернулся и стал обретать очертания живого Махаури.

Ольга задержала перед собой это видение, потом внезапно подумала, что в селении, в котором она жила, не было слышно ни одного звука человеческой речи. Обычно говорливые грузины сейчас молчали. Отчего? Почему? Что происходит? Меньшова совершила над собой некоторое усилие, встала и подошла к окну. За окном Ольга увидела двух престарелых грузин, которые сидели на лавке под своим домом. Лица грузин застыли. Глаза их были открыты, они были даже наполнены каким-то внутренним содержанием, но поведение грузин было каким –то совершенно неестественным. Как будто мертвым. Внезапно один из мужчин стал крениться на бок, упал на лавку и немного пошевелился только для того, чтобы устроиться поудобнее. Затем снова застыл. Как застыл сейчас весь мир вокруг.

Ольге стало нехорошо.

Она выбежала из своей комнаты, коридор, ключ, замок, лестница, выход на улицу, Ольга выбежала наверх по мертвой улице, заскочила в чужой дом. Открыто, ступеньки, коридор, направо и налево квартиры, налево! комната. Застывшие в разных позах люди. Другая квартира- заперто. Ещё одна квартира на площадке, дверь, коридор снова люди- за столами, на полу, в туалете, снова ни в ком из них нет жизни. В них нет не жизни, вдруг поняла для себя Ольга. В них нет движения.

На следующем этаже после двух ещё квартир Меньшова остановилось и вдруг поняла, что так будет повсюду.

Один из тех, кто находился в комнате, куда она теперь зашла, -это был средних лет высокий, даже тощий мужчина, повернул голову и сказал:

— Зачем ты пришла, девочка? Зачем?

Ольга его не услышала.

Потому что вслух высокий и тощий мужчина ничего не произнёс, а лишь так подумал.

Я выбрался на поверхность и сразу же почувствовал удар -излучения. Это был уже почти забытый мной приход от напалма, только умноженный на десять, на сто, на тысячу. У меня ослабли ноги, и я сразу захотел присесть на землю.

Выпрыгнул я где-то над подземным городом, в ноябрьском пустынном лесу, в котором пели птицы.

Решение выбраться на поверхность я принял сразу же, когда увидел человека с гранатометом- внизу делать было нечего. И внизу стало опасно.

Я увидел какой-то пень во мху и побрел к нему. Присел. Посмотрел по сторонам. — излучение сделало мой мир хорошим и уютным, не страшным и комфортным. Таким, каким он не был уже давно. Все проблемы не то, что отступили назад, в тень. Их просто не было, этих проблем.

Не было смерти, горя, бед, страданий. Не было страха.

Всё это, вообще, исчезло из моей Вселенной.

Все вокруг в мире было правильно. Все развивалось так, как должно развиваться. Все шло туда, куда ему нужно было идти.

Все было попросту хорошо.

Да нет, что я. Все было не просто хорошо. Все было блестяще.

Мысль о том, что такой приход теперь будет совершенно бесплатным и бесконечно продолжительным меня вдохновила. Захотелось летать. Захотелось подняться над Землей и расправить крылья. Я так и сделал.

И вдруг, буквально на секунду, я увидел себя со стороны.

Я сидел на замшелом пне. Неуклюжий и оболваненный. С распрямленными в разные стороны руками.

Как глупый, обманутый цыпленок.

Моё сознание прояснилось и я увидел ещё кое-что.

Я увидел того, который обогнал нас на пару сотен лет.

Он сейчас метался, в поисках выхода. В поисках того, как можно увернуться от смертельной опасности.

В отличии от меня, он понимал, что происходящее- это смертельная, неотвратимая опасность.

В отличии от меня он уже разобрался в том, что — излучение принесет смерть. И сделает это очень скоро.

Тот, другой, с искаженным лицом показался на мгновение и исчез.

И тут морок стал слабнуть, а потом мир света стал рассыпаться.

Я вдруг понял, что это тот другой, дотянулся до плазмосферы магнитного поля земли, которая простиралась в ста с лишним километрах над поверхностью, дотянулся- и я выкачиваю оттуда необходимую мне для защиты энергию. У него получилось спасти нас.

Тут я ощутил, как с моей кровеносной системой стало что-то происходить. Там начались какие-то завихрения, какое-то бурление и волнение.

Я с ужасом наблюдал, что все моё тело в том месте, где проходили вены и артерии, стало приобретать голубое свечение, затем свечение это расползлось, стало почти невидимым, а затем и растеклось по всему телу коконом.

Я понял, что это защитное поле. Я был защищен. Но я почувствовал, что на то, чтобы поддерживать это поле и эту постоянную связь с плазмосферой вверху, необходимы почти все ресурсы, которыми я располагаю.

Другое спасение от излучения было только внизу. Только в Подземном Городе.

События последних минут в этом городе натолкнули меня на такое размышление: если Антонов не пощадил Ватсарбекова только, чтобы уничтожить меня- не значит ли это, что мне по силам что-то изменить в существующем положении вещей?

Например, добиться того, чтобы планета Земля исчезла благодаря третьей мировой, тут же добавил я про себя. Что, что я ещё мог изменить?

Благодаря тому, что вышел на поверхность я получил приблизительное представление о том, что происходило.

Счастье и свет повсюду, приблизительно так. Вечные ни в чем не солгали мне. В этом состоянии не было никаких желаний. Есть, пить, укрываться от холода- нет, под воздействием -излучения, было совершенно мне не нужно. Даже если бы меня били, мне, кажется, на это было бы совершенно наплевать.

Счастье, которое вело к медленному и неизбежному угасанию.

Счастье, которое убило бы меня, как убивало крысу из опытов, о которых рассказывал Ватсарбеков.

Счастье, которое убивает сейчас Вечерскую.

Вечерская.

Я сориентировался, в каком направлении мне нужно было двигаться, и внезапно ещё одно имя выпало у меня из памяти прямо на траву. Ольга Меньшова. Ведь я могу сейчас найти и её.

Город Уплесцихе.

Именно в этот город направил Ольгу Меньшову мой отец- Гедеван Махаури.

Всюду было одно и то же.

Замершие, мертвые города без живых людей на улицах.

Следы неразберихи на дорогах- в первые часы после того, как включились излучатели, произошло много аварий, кое –где происходили пожары.

И люди, люди повсюду в этих городах.

Люди, которым не было дела ни до чего, люди, которые находились сейчас в своих мирах.

А миры эти объединяло одно- в мирах этих у людей не было никаких желаний.

У меня не было времени долго останавливаться и рассматривать ближе апокалипсис, который охватил цивилизацию. Остановился я только в Уплесцихе. Следовало попытаться отыскать Меньшову.

С помощью внутренних локаторов я мог теперь при необходимости находить людей, память о которых хранилась в сознании.

Не было лишь понятно, смогу ли я «увидеть» таким же образом Ольгу, которая под воздействием излучения находилась сейчас в сумеречном, пограничном со сном состоянии. Хотя кто знает, может быть это состояние было гораздо глубже, чем сон.

Как оказалось, мои опасения не имели под собой никаких оснований. Просто потому, что сознание Меньшовой работало сейчас совершенно нормально.

В это было невозможно поверить. Но это было именно так.

Когда я её почувствовал, я сразу определил, что Меньшова сейчас в многоквартирном доме.

Она поила детей.

С детьми сейчас происходило ровно то же, что и с остальными. Но если взрослые попадали под действие излучения почти мгновенно, то дети были похожи на тонущие корабли- какие-то большие, какие-то поменьше.

Но, все равно, тонущие.

Я чувствовал, как многие из них уже даже отказывались пить- не было глотательного рефлекса.

Но Меньшова методично трясла детей, била по щекам, запрокидывала головы, заливала воду, упрямо добивалась своего. Пока у неё это получалось. Но это только «пока».

Я вошел в кухню и поздоровался с Ольгой.

Она оглянулась. Кружка из рук девушки выпала и весело застучала по плитке кухни.

Я внимательно посмотрел на Олю- было видно, что ещё совсем недавно она плакала.

Но как будто она уже выплакала все, как будто слез в ней совсем не осталось. Остались только покрасневшие глаза, и тупая необходимость ходить от дома к дому и помогать тем, кому помочь ещё было можно. Кто ещё был готов эту помощь хоть как-то принять.

Кружка угомонилась на полу.

— Привет, — сказала Меньшова.

Я подошел и обнял Ольгу. Потом отстранил её немного и пригляделся. Я увидел на Меньшовой то же самое голубоватое свечение, что было и у меня. Я подумал, что это галлюцинация, закрыл глаза, потом снова открыл их. Свечение не исчезло. Природа этого свечения была такая же, как у меня. Но можно было давать на отсечение руку- никакой связи с плазмосферой для этого свечения Меньшовой не требовалось.

— У тебя… У тебя все-таки получилось, — сказала Ольга.

Я почувствовал, какая она маленькая и слабая сейчас, пододвинул ей стул, она присела.

— Да, — сказал я. — Да, Оля. Получилось только потому. Что получилось у тебя.

Я осторожно убрал челку с её глаз.

— Ты знаешь, что происходит, Махаури? — спросила девушка. Она махнула в сторону прислонённых к кухонной стенке детей. — Все вокруг умирают… Они вроде бы живы. Но… Я чувствую, что жизнь уходит из них. Ты знаешь, что происходит, Иона?

Я знал, что происходит с ними. Мне гораздо сложнее было понять, что происходило сейчас с Олей.

Я, как мог кратко, пояснил Оле все, что знал.

— Ты… Ты видишь свечение у себя и у меня? — спросил я в конце рассказа. — Голубого цвета?

Меньшова посмотрела на меня и отрицательно покачала головой.

— А оно есть, Оля, — сказал я. — Ты… что ты такое делала, ты можешь объяснить? Почему оно у тебя появилось?

— Да ничего я не делала, — Меньшова встала, подняла кружку с пола и пошла набрать в неё воды.

— Вспомни… вспомни все, что с тобой происходило, — сказал я. — Это очень важно, Оля. Важнее этого, может быть вовсе сейчас нет ничего…

— Ну… Мне кажется… что со мной происходило сначала всё тоже, что с ними со всеми…, — Оля оглянулась на детей. — А потом… Потом в сознании появился ты.

Ольга задумалась. Она не хотела сейчас упустить никакой подробности. Не хотела меня подвести.

— Да, появился ты. И через некоторое время я очнулась.

Внезапно с улицы донёсся шум двигателя. Мы с Олей переглянулись и кинулись к окну. По улице неторопливо, как будто крадучись, ехал автомобиль. Он проехал мимо и стал удаляться, когда я распахнул окно и сколько было сил закричал:

— Эй! — я оглянулся на Меньшову, выхватил у неё из рук кружку с водой и швырнул вслед машине. Кружка разбилась где-то в стороне от неё, но машина остановилась.

— Эй! — снова крикнул я, чтобы привлечь внимание.

Из машины вышел человек, это был высокий молодой грузин. Он задрал голову и помахал нам.

Я помахал в ответ.

— Сейчас! –прокричал я.- Мы сейчас спустимся к тебе!

Уже на сбегая вниз по лестнице, я понял, что вокруг этого грузина было совершенно такое же голубоватое свечение, как и вокруг меня. И как вокруг Ольги Меньшовой.

Я вышел на улицу и внимательно посмотрел на незнакомого грузина ещё раз- хоть и не требовалось здесь никакой особенной внимательности- сине голубоватое свечение вокруг него было очевидным.

— Иона Махаури, — представился я и протянул руку.

— Баграт Швайбович, — протянул в ответ руку парень. Лет ему было, наверно, тридцать пять. Статный, крепкий, с живыми, умными глазами и бородой, которая отчего-то не делала его старше.

Позади нас появилась Меньшова и тоже поздоровалась с Багратом.

— Что… что происходит? — Швайбович растерянно смотрел на нас.

— Прежде всего- откуда ты? — спросил я.

— Я из Тбилиси, — ответил Баграт. –Я ничего не понимаю… Там творится все тоже самое. Люди на улицах… Люди в ресторанах, в машинах, в кинотеатрах, в кафе… Везде люди, которых нет…

— А почему ты здесь? –мне стало внезапно понятно, что разгадка синего свечения именно в том, почему сюда приехал Баграт.

— Моя невеста, — ответил Швайбович. –Она поехала сюда с подругой… Я думал, что найду её здесь.

— А как… Как ты очнулся, Баграт? — спросил я то же, что спрашивал у Меньшовой.

— Почему ты задаешь все эти странные вопросы? –Баграт перешел с русского на грузинский. — Расскажи мне лучше, что происходит! Мне кажется, это гораздо важнее того, как я очнулся, откуда я и почему я здесь? Вы только двое живы в этом городе?

Внезапно у Меньшовой очень неуместно, как будто сейчас из-за угла вышел Дед Мороз, зазвонил телефон.

Неуместность эта была понятна всем, и Ольга тоже вздрогнула. Она достала из кармана трубку.

— Алло, — очень неуверенно произнесла Меньшова в телефон. Потом посмотрела на меня.

— Да, сейчас дам.

Девушка, как зачарованная, протянула мне трубку. Я с тем же недоумением принял телефон.

— Алло?

— Махаури, это Антонов, — сказал мне телефон. –Иона, есть поговорить. Найдёшь для меня минутку?

Телефон Меньшовой пропищал о том, что он разряжается.

— Я вам перезвоню, Леонид. Очень скоро, — сказал я отключился.

— Пойдёмте туда, где есть ноутбук, — сказал я.- Это звонил человек, который может всем нам объяснить, что происходит.

Мы вошли в жилой дом, нашли квартиру с включенным ноутом.

Меньшова продиктовала мне телефонный номер, я включил голограмму. позвонил и по центру комнаты появился Антонов. Он был в том же помещении, в котором стреляли в нас с Ватсарбековым. Однако следов разрушения не было. Или их уже успели убрать.

— Ого, — сказал Антонов. –Не стали ли врать мне мои глаза? Были бы очки- даже бы протер. Вас трое?

— Вы все правильно видите, Леонид, — ответил я.

— Если бы десять минут назад я долгое время не посвятил тому, чтобы видеть, что происходит сейчас на поверхности, я бы решил, что у вас получилось отключить излучение, Махаури. А так… Давайте угадаю. Вы умеете ставить какую-то блокировку не только себе, но и другим людям, правильно?

Я промолчал.

— Впрочем, все это чепуха, Махаури, — почти без паузы на мой ответ продолжил Вечный. — Я вас искал, и я вас нашел не для этого. Иона Гедеванович. Если вы отключите излучение- планета Земля очень скоро перестанет существовать.

— Мне успел сообщить об этом ваш коллега, Леонид, — сказал я.

— Да? — как будто даже обрадовался Антонов. — Это очень хорошо. Но я приготовил для вас некоторые выкладки…

— Выкладки- и не некоторые, я успел просмотреть, Лёня, — прервал я Вечного. — Все ясно и все понятно.

Третья мировая, смещение тектонических плит, возможный разрыв ядра планеты.

— Блестяще…, — было совершенно очевидно, что огромный груз свалился с плеч Антонова. — Вы, оказывается, уже в курсе всего

— Как вы меня нашли? — спросил я.

— Жора успел вам нанести маркер для слежения… Где находится Меньшова, мы, естественно, знали. После того, как я увидел, что вы тоже в Уплесцихе- самым сложным было найти её телефон. Очень многие службы, знаете ли, сейчас не работают…

— Знаю, — сказал я. — Вы…

В разговор вмешался Швайбович:

— Кто это такой? — прервал он меня по-грузински.

— Человек, который несет ответственность за то, что сейчас происходит, — ответил я Баграту на том же языке.

— Скажи этому человеку, — сказал Баграт. — Что если с Нино случилась такая же беда, что и со всеми. Я найду его где угодно. И убью.

— Хорошо, — безропотно согласился я.

— Я ещё вернусь, Махаури, — сказал грузин. — Сейчас я должен пойти и найти её.

Грузин посмотрел на Антонова очень спокойно и очень уверенно, затем прошел через его голограмму и вышел на улицу.

Антонов посмотрел ему вслед.

— Всё –таки кто это, Махаури? — кивнул Вечный в сторону закрывшейся двери. — Такое впечатление, что вы едва знакомы. Зачем вы ставите им блокировку от излучения? И… сколько человек вы можете так защитить, если это не тайна?

— Я не ставил им никаких блокировок, Лёня.

Почему –то мне показалось, что сейчас можно было быть откровенным с Антоновым.

— Что-то защищает их без меня, — сказал я.

— Да? -Леонид задумался. — Невероятно…

— Хотя может быть… Может быть, — сказал он после паузы. –Сами понимаете, времени на эксперименты у нас не было… Мы ведь едва успели…

— Нет, Лёня, я не понимаю, — сказал я.- На кой черт вам понадобилось строить этот огромный подземный город? Зачем? Если с человечеством должно было быть покончено за неделю. За две. За месяц? На кой черт затрачено было столько энергии и ресурсов? Насколько я понимаю максимум за месяц на Земле будет все кончено! Зачем?

— О, дорогой Иона Гедеванович… — Антонов взял себе стул и сел около стола. -Сведения ваши скудны и обрывочны… Вы, надо думать, полагаете нас законченными негодяями?

Я промолчал.

— Ну тогда слушайте, — продолжил Антонов. — Когда появились первые сведения о том, что война, которую вы называете третьей мировой… Так вот, когда появились первые такие сведения, никаких помыслов о том, чтобы уничтожить человечество, конечно же, не было. Проект подземного города предполагал, что мы спрячемся… Уйдём от удара… Переждём. А потом даже спасем тех, кого, в общем –то, мы можем спасти.

Леонид постучал подушечками пальцев о стол.

— Но когда стало совершенно понятно, что случится после взаимного уничтожения землянами землян… Когда стало очевидным, что нет больше никакого решения, кроме того, которое мы применили сейчас… Отчего нам было не спрятаться в этом городе? Он был уже спроектирован и запущен в производство. И прекрасно подходил под наши цели… Просто прекрасно…

Я задумался.

— И ничего нельзя было сделать? Другого пути точно нет? — спросил я. — У всего человечества остался лишь месяц?

— Около того, Махаури, — ответил Вечный. — Когда мы ставили опыты, мы заметили определенную точку невозврата… То есть точку, после которой человек уже не мог вернуться в своё «нормальное» состояние.

Антонов встал и заходил по своей комнате.

— «Точка невозврата» наступала у каждого испытуемого в своё время, — продолжил он. — От трех дней до нескольких недель воздействия излучения… Наступало полное погружение в «мир света и счастья». Как его описывали все участники эксперимента. То есть, вернуть человека оттуда, уже не представлялось возможным. Мозг оставался в этом состоянии навсегда.

Я замер. Аня Вечерская, которая оставалась на полу пещеры Вардзия.

Аня Вечерская, в которой я заметил тогда, когда вернулся из инкарнации 664 ещё одну жизнь…

Аня Вечерская уже или прошла точку невозврата. Или очень близка к ней.

— Послушайте, Махаури, — вмешался в мои мысли Антонов. — Я предлагаю вам забыть про наши мнээээ…. Разногласия… Которые начались с Маяков. Совершенно же понятно, что эти наши разногласия потеряли всякую актуальность?

Я промолчал.

— Очень любопытно, -вдруг о чем –то вспомнил Антонов.- А ваша новая сущность… Она знает что-то о Маяках?

Мне самому был интересен этот вопрос. Я тут же аккуратно перебрал все то, что знал о своем новом постояльце, и понял, что нет. Ему о Маяках ничего неизвестно.

Я сказал об этом Вечному.

— Ну, вот видите, — сказал Антонов. –Это ведь аргумент в пользу того, что мы были правы. Когда сопротивлялись тому, чтобы знания о Маяках стали мнээээ…. Общедоступны. Ну и потом… Против всеобщего знания о Маяках говорило многое, Махаури.

Антонов прекратил ходить и застыл, глядя куда-то в своей комнате.

— Вы мальчишка, Иона, — сказал он. — Мало того, что вы мальчишка. Вы ещё и не самый умный мальчишка. Вы, Иона, так ничего и не поняли про нашу организацию… Про наши цели. Про наши задачи… Ничего, вы ровно ничего не поняли. Махаури, ваше нелепое чувство справедливости… Ну послушайте, Иона, для того, чтобы вершить справедливость нужно уж во всяком случае понимать, что такое справедливость! Мы проводили громадную работу, о которой вы и представления не имеете. Мы вкладывались в научные программы, мы финансировали проекты, которые занимались неисследовынными областями Мироздания, мы вкладывались в те области, в которых совсем не понятно пока нашей цивилизации, как и что работает… Ладно, Махаури… К черту всё.

Антонов вдруг моментально сдулся, и куда-то исчезла вся его неукротимость, энергия и напор.

— Я расскажу… Сейчас можно рассказать вам всё… Понимаете, Махаури, никаких Маяков на самом деле нет. То есть не совсем… Скажем, организация КБО никому никогда не предоставляла доказательств того, что Маяки существуют. Все это обман, фикция… Фокус. Мы, конечно, были бы рады их предоставлять… Но у нас их попросту не было.

Я оторопел.

— Нет-нет, — торопливо сказал Антонов. — Все то, что вы знаете по КБО- правда. Организации действительно уже около восьми веков, организация действительно обладает огромной мощью- финансовой, в том числе. Но мы всегда просто стригли овец… Торговали жизнью вразвес и на вынос. Разновидность секты, если хотите.

Я перестал понимать разом все.

— Я правильно вас услышал? — спросил я.- Маяков не существует?

— Понимаете, Махаури… — ответил Антонов. — Все эти открытия, изобретения, произведения искусства, прочее, из чего мы «выщелушивали бабло»… Ну, чем это вам не Маяки, Иона? Это ведь то, что освещает дорогу человечеству. Дает направление движения. Дает возможность направления движения.

Я стоял в каком-то страшном ступоре.

— Но как… как можно обманывать столько лет …, — я соглашался, но чувствовал, как меня охватил непроходимый тупняк.

Леонид посмотрел на меня, как на ребенка, и сказал:

— Чем выше уровень, Махаури, тем проще обмануть одного единственного человека. В обман на самом высоком уровне вовлекаются такие деньги и такие технологии, которые вы и представить себе не в состоянии… Мы торговали бессмертием, а это гораздо круче нефти, золота, оружия и наркотиков. Это круче всего.

Меньшова, которая находилась в углу комнаты, тихо встала, но я услышал шевеление и повернул голову. Оля шла к нам, как завороженная. Я смотрел на неё и шок, который на меня обрушился, начал понемногу проходить. Я снова обернулся к проекции.

— Погодите, погодите –ка! — сказал я Антонову.- А книга Стецкого? Да к черту книгу! А как же я? Я сам?

Антонов как-то задумчиво покивал головой.

— Понимаете, Махаури. Все дело в том, что Стецкий действительно что-то такое открыл. Мы это поняли, когда появился даже самый первый вариант его книги. Нас, естественно, не устраивало то, что в этой книге, была описана наша технология по «стрижке овец». Мы обратили внимание на книгу только поэтому… Книга эта была вредной, и её просто необходимо было уничтожить. Но, когда стали вникать в то, что он там понаписал- оказалось все очень непросто. И когда родились вы… В Грузии, с таким странным именем, да ещё в 2082 году… Естественно, мы стали сразу же внимательно следить за вашей жизнью. А уж когда вы стали искать КБО… Стецкий действительно что-то такое открыл, в этом нет никаких сомнений.

— Да какие могут быть сомнения, если я был в своих других инкарнациях? — спросил я.

— Если бы мы что-то вообще понимали… — зло сказал Антонов. -Тираж книги Стецкого был уничтожен… Письма Маргариты, которые вы нам передали, тоже ровно ничего нам не открыли. Всё, что в них было- мы знали итак… Да и до вас ли нам было в последние месяцы, Махаури?

Я промолчал. Что-то решительно, кардинально не сходилось в словах Антонова- но я не мог понять –что. И самое главное, чего я не мог понять- зачем он сейчас врет? Или не врет? Но Антонов не дал мне никакого времени на размышления и обвалил на меня ещё один пласт информации:

— Если обращаться к самому началу, — сказал он. — Ватсарбеков вообще настаивал на том, чтобы помогать вам, а не мешать. «Такое открытие! Как мы можем не воспользоваться!» Бегал с ошалелыми глазами… Я же, признаться, был за вашу физическую ликвидацию сразу.

Я вздрогнул. Передо мной сидел убийца. Циничный, холодный и опасный. Мой убийца.

— Спасибо за прямоту, — сказал я.

— Пожалуйста, — негромко сказал Антонов. И так же спокойно продолжил. — И я до сих пор считаю, что я был прав. Понимаете, Махаури. В том виде, в котором их открыл Стецкий- Маяки не нужны. Нужна только легенда о вечной жизни. Товар, которым можно торговать.

— Вам просто стало бы неудобно, демиург, — внезапно сказала Меньшова. Она уже стояла рядом со мной, — Ваша устойчивая система- она бы развалилась. КБО бы исчезла. Если Маяки действительно существуют.

— Может быть, девочка… Может быть, — как-то безучастно сказал Леонид. — Но поймите же… Бессмертие такого рода, которое предлагают Маяки- это вовсе не подарок. Это камень на шее у обычных людей. У миллионов и миллионов тех, кто встает в семь утра на работу, в шесть часов приходит с работы домой и не видит никакого просвета в этом своём существовании… Какие ему Маяки, Махаури? Что их ждет, кроме зависти к тем, кто эти Маяки может, хотя бы имеет шанс построить?

— Каждый человек способен творить, Антонов, не передергивайте, — сказал я.

— Круто берешь, грузин, — сказал Леонид. — Каждый… Пусть даже так. Пусть каждый имеет такую способность! Только сколько их таких, кто эту свою возможность не разменивает на деньги, ответьте мне, Махаури? Не пытается тут же продать эту свою возможность творить? Обменять на свой комфорт? Разве кто-то из КБО, разве кто-то из нас хотя бы пальцем пошевелил, чтобы помешать кому-то творить? Естественно- нет! Вы склонны к тому, чтобы обвинять нас в том, что ….

Внезапно я опять почувствовал червя. На этот раз его атака была настолько мощной и неудержимой, что я совершенно потерял контроль над своим телом, повалился, опрокидывая стол с немытой посудой, остатками завтрака, ложками, чашками, тарелками, вилками, упал, охватил голову свою руками и стал кататься по полу. Меньшова, которая кинулась ко мне.

— О господи, как это все несвоевременно, — поморщился Антонов. –Ольга, прекратите. Ольга, вы слышите меня? Ольга, вы ему ничем не поможете, Меньшова!

Вечному пришлось повысить голос, только тогда Ольга замерла и оглянулась на Леонида.

— Что с ним? — спросила девушка.

— С ним то, что он или выберется сам. Или ему не поможет никто, — ответил Антонов. — Ольга, послушайте… Может быть вы сумеете его убедить. Если, конечно…

Вечный замер, глядя на то, как я продолжаю кататься по полу. «Если конечно он выживет», хотел добавить Антонов. Но не добавил.

Меньшова внимательно слушала Антонова.

— Так вот, Ольга, — сказал Леонид. — Запоминайте то, что вы должны передать Махаури, когда он очнётся. Махаури может взять с собой вас, родителей….

Я пошевелился и понял, что жив.

Я пошевелился ещё раз, потом рискнул открыть глаза. Глаза показали мне полумрак.

Я не представлял, сколько сейчас времени. Я не представлял, какая сейчас половина дня.

Во рту я сначала почувствовал язык. Потом этим языком я начал чувствовать внутреннюю поверхность рта. По этой внутренней поверхности, по обломкам зубов, исколотым, растерзанным деснам, я понял, что червь захватил мой организм и захватил вовсе не на пару часов- некоторые ранки во рту уже успели затянуться.

Я повернул голову. Со мной рядом на кровати спала Меньшова. Дальше в комнате я увидел не тот обыкновенный силуэт, который видят люди. На кровати недалеко от нас с Меньшовой я увидел силуэт, который давало голубоватое свечение. По размерам силуэта я понял, что это ребенок.

Я попробовал пошевелиться и понял, что связан.

Очевидно, когда моим сознанием завладел червь, я снова принимался жрать землю. Выходит, что меня спеленала Меньшова. Но как она смогла сделать это одна? И кто этот ребенок?

— Оля, — шепнул я. Рот отвык говорить, и я понял- почему. Губы тоже были разбиты. Долго же они за мной гонялись, чтобы связать.

Меньшова проснулась сразу же, приподняла голову и посмотрела на меня внимательно.

— Оля, развяжи меня, — попросил я. — Я в порядке. Ну?

Меньшова живо стала развязывать веревки на мне, и через несколько минут я был свободен.

— Пойдём на кухню. Я хочу понять, что произошло, — сказала Ольга.

Мы встали и направились на кухню. Когда мы проходили одну из больших комнат, я увидел на кровати два взрослых голубых силуэта.

На кухне Ольга зажгла свет. Я посмотрел на часы, был раннее утро.

Оля включила чайник, открыла холодильник.

Я сел за стол.

— Есть хочешь? — спросила Меньшова.

— Ну, так, — ответил я.

Девушка достала из холодильника сухого мяса, сыру, лаваш. Разлила холодный кофе. Я заметил на полке над собой коньяк- добавил в кофе коньяку. Чего-то не хватало, какую-то мысль я после пробуждения упускал. А какую –понять не мог. Может быть, алкоголь поможет её найти.

— Я пыталась выяснить у Антонова, — сказала Меньшова. — Что с тобой происходит, что мне делать… Но добиться от него ничего не удалось.

— Это не оттого, что Антонов негодяй…, — я сделал глоток кофе. Во рту все загорелось. Я поморщился. — Он и сам очень отдаленно понимает. Что со мной, — сказал я.

— А что с тобой? — спросила Меньшова.

— Инкарнация шестьсот шестьдесят три, Оля. Для Абадон.

И я так доступно, как мог, рассказал Меньшовой про инкарнцию червя. Ольга все слушала не перебивая, только в одном месте уточнила, что прошло уже почти три дня с момента разговора с Антоновым.

— Ого, — боль уже почти прошла, и я сделал большой глоток кофе. Кофе растекся по мне, и на некоторое время стало гораздо уютнее. — А кто эти люди? В комнатах?

Теперь рассказывала Меньшова.

После того, как я некоторое время покувыркался по полу, я затих. Ольга подумала, что я уснул. Она перетянула меня на диван, укрыла, снова связалась с Вечным, но тот только пожимал плечами и говорил о том, что единственный человек, который меня может спасти- это и есть я сам.

Через несколько часов вернулся Баграт. Швайбович вернулся не один.

Баграт принес свою девушку. Девушка была ровно в том же состоянии, что и почти все остальные в Уплесцихе.

— Он не отходил от неё первые часы вовсе, — рассказывала дальше Ольга. — Что-то рассказывал ей, поил, делал какие-то бульоны, пытался накормить. Вспоминал какие-то истории о них двоих, смеялся и плакал…

Я внимательно слушал.

— Я через какое-то время ушла, — продолжила Меньшова. — Находила детей, давала им воду. Со взрослыми это уже не получалось… Почти со всеми взрослыми…

Тут я понял, что начал чувствовать, что в соседних квартирах появился сосем иной тип сознания. Это были сознания тех, кто уже не мог вернуться в этот мир. Это было похоже на поезд, на который ты уже опоздал. Ты вроде бы видишь его, ты можешь до него даже дотронуться, но поезд уже едет, и нет никакой такой твоей силы, которая может этот поезд остановить. Он уже отправился в путь.

Я вспомнил, что Антонов говорил о «точке невозврата».

Это была именно она. Точка невозврата.

— Ты знаешь… — тихо сказала Меньшова. –А у него получилось…

Я перестал следить за мыслью Ольги и переспросил:

— У кого?

— У Баграта, — ответила Ольга. — На следующий день Нино очнулась… Она ещё долго не могла говорить и, очень медленно приходила в себя. Но пришла. Это их ты видел в зале… Хотя сейчас почти темно, я не поняла, как ты увидел… Но я очень много чего не понимаю о тебе сейчас.

Я ещё немного отпил кофе.

— Пока ты спал, за тобой никто не следил, — сказала Меньшова. — Это было нашей ошибкой. Когда мы нашли тебя… Это было чудовищно. Ты ел землю. Ты давился, ломал ногти и зубы, тебя тошнило туда же, откуда ты ел, а ты сгребал все обратно и пытался есть снова и снова. Баграт сильный, но он боролся с тобой очень долго, пока смог кое-как тебя связать. Я помогала ему. Но в ту же ночь ты проснулся и снова выбрался на улицу… Выкатился, развязаться ты не смог. Тогда мы снова вернули тебя и уже привязали к кровати…

— А потом? — я встал и добавил себе закипевшей уже воды, кофе и коньяка.

— А потом… А потом, получилось и у меня.

Меньшова замолчала. Я никак не мог спросить, что же такое у неё получилось.

— Был такой мальчик, — наконец снова заговорила Ольга. — Лет пяти или шести… Сильвестр… Когда я в первый раз увидела его, он ещё даже неплохо разговаривал. Спрашивал у меня, что с мамой. Почему она его не слышит…

Вдруг мы услышали шум откуда-то из квартиры, и мимо нас в ванную прошла девушка лет девятнадцати-двадцати. По дороге обратно она приостановилась, сонно поздоровалась и снова пошла в свою комнату.

Ольга кивнула в ответ и продолжила:

— А потом с ним было то же, что и со всеми… Сильвестр стал терять связь с миром очень быстро, он даже перестал пить воду… Я сидела и плакала над ним. Уговаривала… Умоляла…, И ты знаешь… В какой-то момент он тоже вернулся. Он пришел в себя.

— Это тот мальчик? — спросил я.- В комнате, где мы спали?

— Да. Это тот мальчик.

Я вспомнил голубое сияние вокруг этого мальчика. И задумался… Неужели… Неужели сияние можно было передать? Передать защиту? Защитить?

Тут, наконец, я понял, что же мне не давало покоя. Какую мысль я постоянно упускал.

Я вспомнил Анну Вечерскую на полу пещеры монастыря Вардзия. Вспомнил ту маленькую искру жизни, что я смог различить в ней тогда, когда очнулся на том же полу.

И мне стало нехорошо. Теперь совершенно отчетливо я понял- мне срочно необходимо туда. В монастырь Вардзия.

— А потом пришла Ирма, — продолжила свой рассказ Вечерская. — Это девушка, которая проходила только что… Она из таких, как мы… Из тех, на кого не действует излучение.

— Скажи мне, Оля, — попросил я.- А у Ирмы есть кто-то в городе? Я имею ввиду парень?

— Странный какой вопрос, — ответила Меньшова. — Ну да… Есть… Она как раз его и искала… Дома не обнаружила. Обошла всех его друзей… Наткнулась на нас…

— Ничего странного в вопросе, Оля, — сказал я.- Ты ждала меня… Баграт искал свою Нино… Теперь Ирма…

— Ты думаешь… Ты думаешь, дело в каком-то чувстве? В любви? — спросила Меньшова.

— Я не знаю, Оля, — глядя прямо в глаза, ответил я Меньшовой. — Я этого не знаю. Но я обязан проверить. Прости меня, Оля. Прости за все.

Я сказал это и исчез.

Я сидел перед Анной Вечерской, обхватив голову руками и раскачивался.

Я сидел так вторые сутки.

С небольшими перерывами.

Я успел.

И я не успел одновременно.

Когда я добрался до Анны Вечерской, она пребывала в том же состоянии, в котором пребывает сейчас большая часть землян.

Она была счастлива. Ей было хорошо. Ей было хорошо настолько, что больше ей ничего не было нужно.

Но точка невозврата ещё не была пройдена. Поезд ещё не тронулся.

Вечерская не имела того же голубого свечения, что было у Меньшовой.

Я был совсем не удивлен. Вечерская очень хорошо умела пользоваться людьми.

Любить их- нет. Не умела.

Я не ошибся. Тогда, когда очнулся на полу пещеры Вардзия.

Жизнь, которую я мельком разглядел в Анне, теплилась в ней и сейчас. Теплилась все слабее и слабее. Ресурсов поддерживать ещё одну жизнь у Вечерской почти не было.

Анне едва хватало ресурсов для того, чтобы поддерживать свою.

Эта вторая жизнь была- её ребенок.

Её мой ребенок.

Сначала я просто сидел с Анной, положил её голову себе на колени и ждал.

Я поил её и говорил с ней. Я искренне плакал, глядя на то, как она угасает. Я ждал чуда.

Но нет.

Чувства не продаются в магазине.

Чувства нельзя вызвать искусственно.

Если чувств нет, то очень сложно кого-то обманывать, что они есть.

А это был такой случай.

Когда обмануть нельзя было совсем.

Почти сразу же, когда я увидел Анну на полу пещеры монастыря Вардзия.

Я понял, что её точка невозврата совсем рядом.

Что поезд уже вот-вот тронется.

Что пройдёт совсем немного времени, и уже этот поезд будет не догнать.

Время от времени Анна садилась в этот поезд. Я терял её сознание из виду, но что-то мешало ей сделать первое крохотное движение. Тронуться. Пройти по рельсам первые сантиметры.

И она снова возвращалась.

В один из моментов я даже пожалел, что она вернулась. Потому что сидел над ней уже почти сутки. И совсем ничего не мог сделать. Бессилие было абсолютным. Бессилие было чудовищным.

Я не знал, что мне следует сделать вообще.

Я не любил Вечерскую. Я, кажется, вообще не умел любить.

Ты был прав, Мансур. Пока сердце пусто, пока в нём нет любви- совершенно невозможно понять, как работает Бог.

Тут был такой случай.

Что пока в сердце не было любви- Бог не работал никак вообще.

С самого начала, сразу, была мысль попробовать донести Анну до Подземного Города.

Доехать, добраться, достигнуть Подземного города на чем угодно.

Но перемещаться с кем –то на руках через пространство не хватало ресурсов.

А от монастыря Вардзия до Читы были сутки езды на машине.

Ни на самолете, ни на вертолете я летать не умел.

Ну и в самые первые часы. Даже почти все первые сутки. Я же верил и на что-то надеялся.

Кажется, я верил в то, что люблю Вечерскую.

Кажется, я верил хотя бы в то, что люблю её пока ещё не рождённого ребенка.

Её моего ребенка.

Я изо всех сил верил. И ждал чуда.

Ведь получилось у Меньшовой. Получилось у Баграта.

Но нет, у меня не получалось ничего.

Теперь я сидел у её ног, раскачивался и уже не верил ни во что.

Я посмотрел на свои голубоватые руки.

И стал вспоминать- а как, вообще, у меня появилось моё свечение?

Я вспомнил, как выпрыгнул из подземного города на поверхность Земли. Как заметался в поисках защиты… Потом нашел плазмосферу, связался с ней и стал выкачивать необходимую мне для защиты энергию.

А что, если…

Что если спуститься снова под землю. Чтобы разорвать связь с плазмосферой, откуда я брал энергию? Потом вернуться? И попробовать создать поле. Но уже вокруг себя и вокруг Ани?

Я распрямился, потом поднялся.

Мозг бешено заработал в расчетах, в которых я ровно ничего не смыслил, но формулы для которых теперь просто знал. Появлялись и исчезали какие-то константы, я что-то куда-то подставлял и что- то откуда –то извлекал, потом пересчитывал, множил, снова подставлял…

Наконец голова моя выдала результат.

«Переподключить» Вечерскую вместо себя к плазмосфере было можно.

Нельзя было «подключить» сразу и Вечерскую и себя.

На это не хватало моих сил. Не хватало мощности. Как не хватает мощности одному аккумулятору вести две машины.

Я вышел из монастыря на свежий воздух, присел на корточки и закурил. Совсем скоро должен был наступить рассвет. По небу ходили тучи, кажется, что собирался дождь.

Я никак не мог припомнить, чтобы я видел хоть раз дождь на рассвете.

Я курил и понимал, что выхода просто нет.

Я курил и понимал, что Вселенная с её мириадами солнц и планет, межзвездное пространство, рукава галактик, черные дыры и квазары, новые и сверхновые, вся человеческая цивилизация со всей её историей, всё это исчезнет, всё это провалится в Ничто.

Когда я останусь без защиты. Через некоторое время.

Когда я сумею защитить Анну.

Но не сумею защитить себя.

Я погибну, потому что уже некому будет защитить меня. И это совершенно точно.

Но Вечерская будет жить.

Я выбросил сигарету, оттолкнулся левой рукой от земли, увидел на ней отпечаток ладони и внезапно у меня в голове сложился паззл.

Мой отпечаток руки. От ведь соответствовал отпечатку руки Стецкого.

Это значило только одно.

Это значило, что Антонов врал. На самом деле Маяки существовали. Зачем врал Вечный? Какие цели он преследовал?

Я стал думать над этим вопросом. И через несколько минут я, кажется, стал что-то понимать.

Маяков, которые светили через толщу времени, сейчас было большое количество. Они, можно сказать, опутывали весь земной шар. Кажется, именно этой мысли боялся Антонов. Кажется, именно от неё он меня уводил…

Вдруг из поля моего восприятия опять исчезло сознание Анны. Я вскочил на ноги, кинулся обратно в келью, склонился над ней и потряс.

— Стой. Стой, Вечерская! Вернись, — я заговорил с ней вслух в первый раз за много часов. Даже не заговорил. Закричал. — Вернись, я тебе приказываю, слышишь, вернись!

Вряд ли Вечерская слышала меня.

Но она вернулась.

Я прекратил трясти Анну. Но понял, что тянуть больше некуда.

Как там было? Хороший день, чтобы умереть?

Мне сделалось страшно, и я только теперь понял, насколько. Но никакого другого выхода у меня сейчас не было.

— Пока, Аня, — прошептал я. — Мне было хорошо с тобой.

Я вспомнил, как совсем недавно я уже говорил именно эти слова. И как Вечерская спросила- «Это все?».

Да, Аня.

К сожалению, это все. И как жаль, что это действительно всё.

Я нащупал под землей полость и провалился туда.

В темени, в которой я оказался, не было излучения.

И через некоторое время я понял, что связь с плазмосферой сейчас тоже оборвалась. Можно было выходить обратно. Я зачем-то хотел оттянуть этот момент хотя бы ещё на несколько минут. Хотя бы чуть-чуть. Но потом взял себя в руки и выпрыгнул обратно к Вечерской.

Уже без защиты.

Сразу же меня опять охватила волна счастья, которой не было никаких сил сопротивляться.

Но тот, другой «я», уже знал, что делать. Он снова дотянулся до плазмосферы и снова начать ткать защитный кокон.

Только теперь не для себя.

А для Ани.

Через какое –то время Вечерская точно также, как и я тогда, когда вышел на поверхность, покрылась голубого цвета сетью вен, артерий и капилляров. И точно также, эта вся сеть спустя ещё секунды расплылась, замерцала и превратилась в еле заметное голубое свечение.

Я был так занят Вечерской, что совершенно не заметил изменений, которые творились со мной.

Когда же я понял, что Вечерская сейчас защищена, я, наконец, обратил внимание и на своё состояние.

На то, что происходило сейчас со мной.

А со мной сейчас не происходило ничего.

Ровным счетом ничего.

Излучение на меня не действовало.

И я, и Аня- мы оба светились едва заметным голубым сиянием.

Я вдруг осознал, что мне теперь не нужна была плазмосфера.

У меня теперь было свечение той же природы, что и защита Меньшовой. И защита Баграта.

Вселенная с её мириадами солнц и планет, межзвездное пространство, рукава галактик, черные дыры и квазары, новые и сверхновые, вся человеческая цивилизация со всей её историей, всё это вернулось сюда и снова было здесь. Вместе со мной.

Я вдруг очень отчетливо и ясно осознал, как это прекрасно.

Жить.

Через некоторое время Аня открыла глаза.

Она смотрела на меня долго. Протяжно. Столько, кажется, сколько не смотрела до этого на меня никогда. Потом, кажется, всё вспомнила, осознала и сказала:

— Привет, Иона.

— Привет, -сказал я.

— Ты знаешь… -слова давались сейчас Вечерской с огромным трудом. — Я была только что так счастлива.

— Знаю, — ответил я. –Ты ещё была только что почти мертвая. А категория счастья для мёртвых отсутствует.

После того, как я это сказал, что-то защёлкнулось у меня в голове, и я понял, наконец, зачем Антонов так настойчиво хотел меня увести от мысли, что Маяки, на самом деле существуют.

Понял, почему Антонов так настаивал на том, чтобы я остался в Подземном городе.

Маяков были сотни, тысячи. И синий свет, который давали Маяки, мог стать спасением для человечества. Что-то такое говорил и Ватсарбеков. Теперь, когда я глядел на свои руки в защитном синем коконе, я, кажется, понимал. Как перенести этот свет из того пространства, где находились Маяки. Вот чего боялся Антонов. Что мне удастся понять.

Стало слышно, как где-то снаружи пещер монастыря Вардзия. Там, где восходило сейчас солнце, застучали первые крупные капли дождя.

27. 01. 17.

Минск.

Фёдоров Егор Георгиевич

РБ, г. Минск.

Почта: egornebo@gmail.com

+375296802901 мобильный.

+375173920526 домашний.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге