Матрикул Конец века

ПРОЛОГ

МАТРИКУЛ

(КНИГА ТРЕТЬЯ)

КОНЕЦ ВЕКА

Все персонажи и события этой книги являются вымышленными,

любые совпадения – случайны.

ПРОЛОГ

Где-то в городе идёт снег, превращаясь на щеках в дождь.

И не кончится никак век, и не сменится никак вождь.

Я на воле не был сто лет, я забыл, как шелестит бриз.

Птица белая летит вверх, отражение скользит вниз.

***

Слышу в комнате моей смех, на стене дрожит свечей блик.

Смех на простыне чужой – грех, переходит в горле смех в крик.

Отражается в зрачках ночь, память складывает всё впрок.

Подрастает без меня дочь, а бессонница мне шьёт срок.

О.М. Газманов.

Странное дело, я давно позабыл об одной примечательной особенности: стоит выбраться в Коломенское, обязательно или в дороге, или по прибытии на это благословенное ангелами место начинает идти дождь. Необычайно холодная весна спутала москвичам все планы, а обычно сдержанный июнь полыхнул тропической жарой, замешенной на грозовых ливнях и густых утренних туманах, будто пытаясь поскорее наверстать упущенное маем.

Коломенские сады, немного опоздав, с началом лета ошеломили буйным цветом и также быстро облетели, завязав множество будущих плодов, поспевающих к Яблочному Спасу. Полуденный зной рьяно разгонял ветер, принёсший со стороны жилых кварталов привычный в это время года «снегопад» тополиного пуха.

Пока я, торопясь, сокращал дорогу к звоннице, где была условлена встреча с Ремесленником, успел в полной мере ощутить все прелести лезущего в лицо злополучного летучего тополиного семени. К моему удивлению, интенсивные, но безуспешные попытки избежать назойливо щекочущих пушистых диверсантов разогнали тоску, и я радостно ощутил, как постепенно отпускает меня тугая пружина тревоги, отступает вязкая паутина нехороших предчувствий.

Хорошо, наверно, моим девчонкам! Едут себе в туристическом поезде «Жемчужина Кавказа» в ожидании новых впечатлений и беззаботного отдыха, пока батя в очередной раз с идиотским упорством стрельца из известной сказки отправляется, чтобы найти «То-Чаво-Не-Может-Быть». А я всё никак не могу избавиться от неловкости, сохранившейся от укоризненного взгляда жены, брошенного в ответ на моё не совсем умелое враньё про экстренный вызов на работу в клинику.

Мда-а, Северный Кавказ – это не пляж Анталии, но зато по нынешним временам относительно безопасное место. Особенно если на поезде. Ну их, эти самолёты…

Стоило вспомнить родных и перед мысленным взором немедленно выросла огненная пелена взрыва, перечеркнувшая фюзеляж Боинга. Нет, ничего у вас, Хранители, не получится! Рановато и я расклеился. Потом, всё потом. Страшные воспоминания, кошмары, рефлексии.

Соберись, Гавр! Пусть впереди и последняя драгоценная попытка, зато уж теперь я чётко осознаю: обратного пути не будет. В лепёшку расшибусь! Уж третий-то Демиург у меня попляшет, никуда не денется!

От очередного прилива адреналина кровь в буквальном смысле закипела, а сонливость унесло гормональным штормом. Пришлось опустить стекло в автомобильной дверце на всю катушку. Правильно, не стоит успокаивать себя, Гавр, гони её, тугую печаль! И не забывай: в новой миссии есть и приятные стороны. Как там сказал Смотрящий? Отправиться в самого себя, да ещё в девяностые?! Это же просто подарок! Ни войны, ни лагерей…эх!

Кто бы на моём месте ни мечтал о подобном путешествии? Только не спешите говорить «нет» с мудрым видом, грустно покачивая головой. Врёте вы всё, фарисеи! Ни за что не поверю, что даже одним глазком не хотели бы заглянуть в свою молодость.

Двадцать лет… и всё, понимаете? Всё впереди: трава зеленее, небо голубее, хочется любить всех девчонок сразу, а аппетит такой, что не до капризов или медицинских противопоказаний. Гвозди перевариваешь. А сон? Пушкой не разбудишь! И сны, сны, сны…с полётами над крышами, сплетением проводов и улицами города. И мир вокруг, что пока делится лишь на чёрное и белое. Без дураков! Отвечаю.

Да и хрен с ним, что Родина всеми силами пытается, что ни дело, устроить тебе весёлую жизнь, подбрасывая испытания на прочность! Впрочем, это лишь начало процесса, напоминающего постоянно бродящий коктейль из социальных экспериментов, дешёвой лотереи и акробатического танца под кислотным дождём, который тебе придётся пить мелкими глотками или залпом, как повезёт, ближайшие годы.

Короче, Гавр, большой глупостью будет думать, что поиски Демиурга в относительно спокойном времени начала девяностых будут легче западного фронта Первой мировой в Галиции или фашистского лагеря для военнопленных в Саксонии. Предыдущие миссии Хранителей, помимо прочего, научили меня простой истине: ни в одной из мириадов реальностей Миротворца не ждут лёгкие пути.

А сердце-то, сердце как стучит! Кровь бурлит лишь при одной только мысли испытать подобные приключения. Уж сколько по этому поводу копий сломано философами, писателями и киношниками. И почти все они кричали на разные голоса: «Низ-з-зя! Кроме разочарований и горя в своём прошлом ты ничего не найдёшь!» Великие оптимисты, блин. Или мелкие пессимисты.

А вот и нет: уж мне-то любимому обязательно удастся объегорить судьбу, ухватив удачу за хвост, учесть все ошибки молодости и добиться успеха. Ну, если не все, то основные точно. Ещё бы знать наверняка, что было ошибкой, а что правильным выбором. Лохом прослыть тоже не хотелось бы.

Хотя возможно прав был Гераклит Эфесский, прозванный проницательными соотечественниками благословенной Эллады Тёмным: «Всё движется и ничто не остаётся на месте…дважды тебе не войти в одну и ту же реку». Правда, этот замшелый грек жил так неприлично давно, что не знал ничего ни про Веер Миров, ни про Хранителей, ни даже про интернет и ЛитРПГ. Невежа… Да что там! Чувак не пробовал даже «Роял-де-Люкс». М-да…узок кругозор этого философа. Страшно далёк он от народа. Небось ни одной книжки про попаданцев не прочитал. Темнота!

Я-то уж ни в какие реки повторно входить не собираюсь! Тоже мне. Нашли идиота. Всего лишь уподоблюсь известному в определённых кругах смекалистому половинчику. Пропутешествую туда и обратно. Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству, прыжок на месте – провокация.

И обратно – обязательно с Демиургом. Только вот будет ли это «обратно»? Вернее, может, и будет. Только куда? Этой локальной временной реальности осталось существовать ровно до момента завершения миссии.

Да что же это за напасть? Хватит! Я накручиваю себя всё больше и больше.

Подумаю-ка я о деталях, кода с Пашкой переговорю. А то заартачится Ремесленник, и все мои планы пойдут козе в трещину. Или ещё куда похуже.

Снова подул неожиданно сильный ветер. Окутанный метелью из слипшихся тополиных хлопьев, я выбрался на одну из мощёных дорожек Коломенского и зашагал по направлению к звоннице Георгия Победоносца.

Странно, несмотря на солнечный летний день, народу на Нагатинской набережной почти не было, поэтому одинокая фигура Пашки в плотно застёгнутой ветровке с накинутым капюшоном смотрелась на фоне Москвы-реки одинокой и брошенной.

– Здорово, Ремесленник!

– Хай, Миротворец!

– Чё, как сам? Какие дела?

– Гавр, ты реально сюда пришёл спросить, как у меня дела? Охренел вконец?! Мало того что мне Странник всю голову сегодня просверлил насчёт аномалий в твоём нейротроне, так и ты ещё тут из себя Исусика строишь.

– Погоди, Паш, не закипай. Что конкретно Донской пытался у тебя узнать?

– Почему вместо Миротворца он неожиданно столкнулся с Воином, который завалил его телохранителя и всю сопровождающую команду прикрытия из местных? Да ещё снюхался за его спиной с Орденом…

– А ты чего?

– А что я? Я сказал всё как есть. Что ничего особенного в твоём нейротроне во время настроек не заметил. Все параметры соответствовали развитому инициированному анавру в пределах способностей Миротворца…бла-бла-бла. Он, похоже, поверил. Но не особо ручаюсь.

– Спасибо, Паш, – искренне поблагодарил я.

– Не за что. Ты же помнишь: у меня свой интерес. А если бы я вякнул Донскому про перестройку твоего нейротрона, то однозначно не смог бы обойти тему Смотрящих. А мне это, как ты понимаешь, светить не хочется.

– И я это очень ценю, Ремесленник! – я хлопнул Павла по плечу.

– Неужели? А вот скажи мне, Гавр, любимец Закона, если бы Странник и меня с собой на операцию взял, ты бы меня тоже того…а? Транклюкировал на хрен…

Я замялся с ответом. Врать Пашке не хотелось. Не такие у нас с ним сложились отношения.

– Не знаю, Паш. Специально убивать тебя я бы не стал. Я же Странника с Искателем не тронул? А что до Воина и остальных…так тебе скажу: я же знал, что для анавров окончательной смерти в целевой реальности нет. Остальные же добровольные помощники Странника были из местных: фашисты – они и есть фашисты. Туда им и дорога! К тому же, убив меня, они всё равно не получили бы желаемого для Хранителей. Демиург в качестве плода во чреве молодой немки – это не совсем то, что им было нужно.

– Что ж. И на том спасибо, Миротворец. А насчёт беременной... Я бы на твоём месте не был столь уверен. Ты многого ещё не знаешь о возможностях Хранителей. Отправили бы твою немку в реальность, где время относительно генеральной линии течёт гораздо быстрее, и вырастили бы себе идеального исполнителя. Карманного Демиурга.

– Гонишь! – ткнул я пальцем в грудь Ремесленника.

– Вполне может быть. Сам не видел, но о подобных возможностях наших нанимателей я от Донского слыхал не раз.

– «Слышал» и «знаю наверняка» – это две большие разницы, Паш. Учитывая репутацию Странника. Кстати, чтобы совсем тебя успокоить: прикрывал ты меня действительно не зря. Лови дивиденды. Мне велено передать, что твоё сотрудничество с Орденом Смотрящих рассматривается положительно. Более того, они готовы не просто пойти с тобой на контакт, но и предложить защиту и покровительство.

– Хм. Вот так запросто? Всего лишь за мою лояльность в твоём вопросе? – хитро прищурился Ремесленник и задумчиво посмотрел на играющую солнечными бликами речную поверхность, – как-то это всё…слишком просто.

– Ну почему только за лояльность? Ты должен помочь отправить меня в третью миссию. И свободен как ветер!

От моих слов лицо Ремесленника помрачнело.

– Это почти невозможно, Гавр. Технически я почти полностью зависим от оборудования, что собрал благодаря Донскому. К тому же остальные пространственно-временные координаты даже не отрабатывались.

– У Лукреция другая информация. Он уверил меня, что стабильный канал в тело меня самого (как же коряво и дико звучит!) непосредственно в начало девяностых годов, предположительно 1991-1992 годы существует. Я склонен ему верить. До сих пор Смотрящий меня ни разу не подвёл.

– Хм. Ну хорошо. Но наличие стабильного канала – это ещё не всё, Гавр… – задумчиво произнёс Ремесленник, – оборудование в подвале кафе полностью контролирует Донской. Туда нам соваться не с руки…так, так, так, погоди, но ведь основные настройки твоего нейротрона мы ведь уже провели? Да! Перед второй миссией. Нужно лишь внести координатные правки, а для этого мне и институтской техники достаточно будет. Трудновато и есть риск …

– Риск чего? – прервал я лихорадочное бормотание Павла.

– При недостаточно тонких, м-м-м…конгруэнтных настройках твой нейротрон может переместиться не совсем по адресу, что равноценно окончательному разрушению личности. Как аватара, так и твоей.

– Как этого избежать? – я поёжился, внутренне похолодев от ожидавшей меня перспективы в случае подобной ошибки.

– Я же сказал, единственный выход – правильно использовать другое оборудование. Многое у меня есть в лаборатории на кафедре, лекарственные препараты тоже не проблема. Импортозамещению не удалось окончательно испоганить мою аптечку. Вопрос простой безопасной и безболезненной калибровки упирается в несколько уникальных блоков, что надёжно скрыты в подвале кафе. Теоретически, конечно, можно обойтись и без них, то есть увеличить точность настроек, если делать это «на живую», – Ремесленник задумчиво посмотрел на меня.

– Паш, не тяни кота за подробности. Говори прямо, что от меня требуется?

– Стойкости, терпения и…в общем, много терпения. Гавр, для увеличения точности во время настройки ты должен будешь находиться в полном сознании. Даже с двойной дозой морфия это…пытка.

– Согласен! Что-нибудь ещё? – развёл я руками. Пытка так пытка, у меня всё равно нет другого выхода.

– Такая варварская настройка может привести к запуску процесса, который со временем полностью разрушит кору головного мозга, – Ремесленник виновато развёл руками, словно отзеркаливая мою позу.

– Какова вероятность подобного исхода?

– Девяносто процентов.

– И сколько мне останется? До кресла в Домодедове сам добраться сумею?

– Безусловно. Первые признаки деградации станут заметны лишь через несколько месяцев.

– Значит, после возвращения у меня будет ещё немного времени… – невольно пробормотал я. Странно, но новость меня почему-то не слишком огорчила. Видимо, устал бояться. Главное, что у меня будет достаточно времени, чтобы использовать Демиурга для спасения семьи. Безусловно, я здорово устал от всех этих приключений, раз так спокойно планирую остаток своей жизни.

– Гавр, ты что, не понял? Это самоубийство! – воскликнул Пашка, сдирая с головы капюшон и подставляя разгорячённое лицо налетевшему с реки порыву ветра. И словно в унисон моим эмоциям, над Коломенским зазвучали, разливаясь под низким голубым небом, колокола звонницы. Что ж, надеюсь, они звонят не по мне.

– Да всё я понял, Паша! Но если и правда без вариантов? Я уже решил. Позволь мне залезть в это дело, а как выбираться решим потом. Лады?

– Лады… – почти беззвучно произнёс Ремесленник, – но…

– Хватит, Паш! Сантиментами займёмся в мирное время. Давай лучше постоим, помолчим перед дорогой. Гляди какая благодать. Сказка!

Игривый бродяга-ветер сорвал слова с моих губ и тут же разметал их над зеленью церковных крыш, рябью речных волн, уносясь всё выше и выше, в погоне за тающими облаками.

Глава 1

Глава первая.

Гни свою линию,

Гни свою линию,

Горят огни,

Сверкают звёзды,

Всё так сложно,

Всё так просто.

Александр Васильев.

– А-а-а! Бга-э…тьфу! Ик! Ё-ё-ё-ё-ё-ть! Ма-аа…ик!

Я, конечно, предполагал, что будет непросто, но, чтобы так паршиво? Блин, хреново-то как.

Нет, пока Пашка колдовал в своей кафедральной лаборатории на Волоколамке над кучей электронного барахла, что напоминала скорее свёрстанную на живой провод гору отходов с заводской свалки, чем серьёзное медицинское оборудование, всё выглядело довольно пасторально. Я сидел, наблюдая за его манипуляциями и тихо отходил от бешеной гонки на харлее по улицам и переулкам Москвы сквозь расплавленный воздух проспектов, пахнущий разогретым асфальтом. Ремесленник же тихо посвистывал, изредка матерясь, когда очередной прибор не хотел входить в нужный ему режим или когда Пашку шарахало электрическим разрядом.

И даже когда ремесленник со словами: «Терпи, Гавр, немного пощиплет током…» – оплёл мою голову подозрительного вида разноцветными проводами, я всё ещё пытался сохранять оптимизм и настраивался стойко перенести тяготы и лишения тонкой настройки нейротрона с помощью зубила и плоскогубцев.

– Смотри вот на этот круглый экран осциллографа, – Павел установил большой гетинаксовый ящик, оббитый алюминиевыми уголками, настоящий раритет из середины прошлого века, прямо на стол перед моим креслом, – как скомандую, начинаешь следить за двумя параллельными линиями в координатной сетке. Будь внимателен – как только линии пересекутся, мысленно заставляй их снова стать параллельными! Чего бы это тебе ни стоило. Понял?

– А чего тут сложного? – робко поинтересовался я, гоня от себя жуткие образы.

– Сложность в том, Гавр, чтобы не потерять контроль. Тебя будет выворачивать, плющить и колбасить не по-детски. Делай что хочешь, но не отрывайся от экрана осциллографа. Считай, что от этих линий зависит твоя жизнь.

– Погоди, а что делать, если меня вырвет или сознание начну терять? – поинтересовался я у разошедшегося Ремесленника, – всё-таки я не профессиональный мазохист.

Тот задумался на минуту, потом полез куда-то в один из шкафов, во множестве выстроившихся у стен лаборатории.

– Вот! – с победным видом он сунул мне между ног пластиковое ведро, – блюй, Гавр, на здоровье, но не забывай следить за экраном. А начнёшь уплывать – вот тебе ещё супердевайс! – он достал из вакуумной упаковки и вручил мне длинную биопсийную иглу с зелёной пластиковой ручкой.

– Паш, ты предлагаешь мне, если я не выдержу твоих издевательств, покончить с собой? – грустно усмехнулся я.

– Смешно…, – Паша пожал плечами, – зажми её в левой руке и как почувствуешь, что теряешь сознание, коли смело в наружную поверхность бедра.Прямо через брюки, – Ремесленник ткнул пальцем в указанное место, – я постараюсь всё делать максимально быстро. Ты не дрейфь, там на самом деле только кое-что подправить осталось. И всё. Но времени всё же потребуется достаточно, чтобы ты прочувствовал всю прелесть копания в своих мозгах. Ну, готов, что ли?

– Ни хера я не готов! Но давай уже начнём, а то меня уже мандраж бьёт от всех этих приготовлений. Развёл тут лабораторию Франкенштейна, понимаешь…

Павел хмыкнул, поплевал через левое плечо и стал застёгивать на мне кожаные ремни, во множестве крепившиеся к тяжёлому вращающемуся креслу. Левую руку с иглой оставил свободной, но ровно настолько, чтобы я мог дотянуться до бедра. Через пять минут он закончил, подкрутил парочку верньеров на приборах, что-то напевая себе под нос. Электрическое гудение усилилось, мигнули потолочные светильники, запахло озоном.

Твою ж мать…понеслась!!!

Опущу, пожалуй, все физиологические подробности процедуры, скажу лишь, что помимо обещанных Пашей побочных эффектов во время настройки я впервые испытал незабываемое чувство синестезии, о котором раньше лишь читал в учебниках. И перевод этого термина как смешение (единение) чувств всё равно не сможет дать полного понимания процесса, если вы лично в нём не участвуете. Ну как рассказать другому человеку об оранжевом зуде или громкой тошноте? Или вот ещё, например, о горячей отрыжке… И все эти ощущения по одиночке, а то и целым скопом, словно сговорившись, набросились на меня уже на второй минуте настроек. Течение времени я перестал ощущать почти сразу и поэтому ориентировался по медленно ползущей минутной стрелке на часах, висящих над столом.

А Пашке будто мало было моих подвываний, проклятий и тщетных дёрганий на кресле: такое впечатление, что Ремесленник с каждой секундой только увеличивал работу всей своей сатанинской машинерии. Трудно было уцепиться, как за якорь, за какое-то одно чувство. Едва сосредоточившись, я тут же терял опору, но старался изо всех сил не сдаваться. Всю скопившуюся во мне ненависть к Хранителям я обратил на две зеленоватые прямые линии, то подрагивающие на экране осциллографа, то норовившие слиться в экстазе, а то и вовсе пускающиеся в сумасшедший синусоидный пляс.

Наверно, только благодаря яростному огню всепоглощающей ярости внутри меня, о силе которого я до сих пор мог лишь догадываться, мне удалось не потерять сознания. Да ещё, пожалуй, ещё и тем словесным конструкциям, которые вырывались из меня отчаянным потоком всесокрушающего и могучего русского мата.

Находясь почти на грани, сплёвывая горечь, наполнившую рот, и смаргивая градом текущие слёзы, я ширял и ширял себя остриём иглы, испытывая кратковременную боль-освобождение, дающую мне силы держать параллельными проклятые прямые…

– Всё! Всё! Гавр, бл@!!! Хорош! Разошёлся…ну всё! Финиш!!! – я с удивлением уставился на Павла, вцепившегося в моё запястье обеими руками и пытавшегося вывернуть кисть с зажатой в ней иглой, с кончика которой кровь капала ему на рукав.

– А-а-агх, – только и смог я прохрипеть, чувствуя, как жжёт огнём левое бедро.

– Мазохист хренов, – пробурчал Павел, выдёргивая окровавленную иглу из моих сведённых судорогой пальцев.

– От садиста слышу. Ты мне д-другое с-скажи, п-получилось?

– А ты сомневался?

– Не хотелось бы зазря терпеть такую экзекуцию. Тем более, повторять.

– А я уж подумал, что тебе понравилось. Вон как ногу искровенил: штаны на выброс! – хохотнул Ремесленник.

– Ничего. Нога зарастёт, а штаны и заштопать можно, – я старался держаться гоголем, но боль в истыканном бедре с каждой минутой нарастала.

– Что, болит? – Паша перестал скалиться и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Да есть…немного.

– Понятно, – Ремесленник одним движением разорвал пропитанную кровью брючину, – вот же дебил самоотверженный, – пробормотал он, надавливая на мышцы и внимательно осматривая места проколов.

При этом было неясно: ругает он меня или восхищается.

– Зато прямые параллельные, – я придал своему голосу мечтательный оттенок, протягивая гласные.

– Хорош стебаться, Гавр. Я и так сделал почти невозможное на этой рухляди. Потерпи ещё немного, наложу тебе кровоостанавливающую повязку потуже и непременно укольчик. Не то ты до Домодедово не доедешь. Свалишься. Часов на двенадцать хватит.

– До Домодедово? Зачем?

– Забыл, что ли, Гавр? Для тебя ведь ничего не изменилось. Пространственно-временной канал открывается из той же зоны в аэропорту. Настройки теперь у тебя есть, − Павел зафиксировал самоклеящийся бинт и стал набирать в шприц жидкость из маленькой ампулы.

− Наркотик?

− Обижаешь, Миротворец. Просто сильное обезболивающее, − я слегка поморщился, так как Ремесленник сделал инъекцию в то же бедро.

– Погоди, а как же последовательность событий…мои же на поезде уехали. Ничего, что в Домодедово я прибуду один?

– Нд-а-а, совсем плохой ты стал, Миротворец. Если бы я сам только что не проконтролировал состояние твоих мозгов, то заподозрил повреждение гиппокампа, – Павел полез в один из шкафчиков, выудив оттуда свёрнутые спортивные треники, − извини, Миротворец, но других штанов у меня для тебя нет.

– Сойдёт, − махнул рукой я, − не до фасона теперь. Так, погоди…если купить билет прямо в аэропорту, то я наверняка смогу попасть в нужную зону досмотра. Главное, попасть туда поближе ко времени переброски и в международный терминал.

– Ну слава Богу! – театрально всплеснул руками Ремесленник, – уф, заработала соображалка! Ты, Гавр, постарайся только особенно не светиться. Со Странником шутки плохи. Мог и подстраховаться.

– Ты о чём? У вас же с кадрами дефицит вроде.

– Ну, Донскому не в падлу и обычных маргиналов зарядить, чтобы отслеживали твою персону и дома, и в аэропорту. Удивляюсь, как за тобой до сих пор не проследили.

– Для оперативных мероприятий такого масштаба, Паша, нужен совершенно другой уровень, государственный! Да и не стоит это подобных усилий. Откуда Донскому знать, что я отправлюсь на третью миссию? Ему сейчас нового Миротворца окучивать нужно. Пусть у Хранителей уже есть Алоизыч, но почему-то же они хотят во что бы то ни стало заполучить второго Демиурга?

– Может быть и так, Гавр. Но ты всё же посматривай. Будет нелишним. Как нога? Подействовало?

Пока мы разговаривали, я с помощью ножниц срезал остатки брюк и натянул спортивные треники. Надо же, «Адидас», три полоски, полный фарш.

– Знаешь, практически не болит, − я прошёлся по лаборатории, даже присел пару раз.

– То-то же! Хочешь, я тебя до аэропорта на харлее подброшу, а дальше уже сам потопаешь. Меня ведь тоже время поджимает. Ты как про Смотрящих сообщил, думать ни о чём больше не могу. Ещё ведь как-то из этой реальности выбраться надо. Дружбу с Орденом кому попало не предлагают.

– Не, я по-старинке, на такси. А ты спешишь к Смотрящим под крылышко? – я снова присел, прислушиваясь к ощущениям в исколотой ноге.

– Я бы на тебя посмотрел, Гавр. После твоих закидонов Странник гайки стал закручивать будь здоров. Я же тебе говорил, что давно мечтаю из-под его опеки вывернуться. Достал до самых печёнок, с-сука! Как бы нам с новым Миротворцем на казарменном положении жить ни пришлось. Для пущей надёжности. Искатель вон с утра в кафе с бутылкой не расстаётся. Ты чем его там так «обрадовал», Миротворец? Артур только при упоминании одного твоего имени выражается исключительно нецензурными словами.

– Ну не убил же? Так, немного в городки с пулемётом поиграли. А что было делать? Я ж не знаю, как у них там у Искателей всё устроено. Может, Донскому только моргнуть стоило − и твой Артурчик транклюкировал бы меня в какую-нибудь хренальность на вечные времена. И не видать бы мне ни семьи, ни тебя…

– Не заводись, Миротворец. Искатели натуры тонкие. Им для переноса нейротрона или, тем более, физического тела настроиться нужно, войти, так сказать, в русло Веера, услышать музыку миров и прочие трихомундии. А ты прозой поперёк поэзии, да ещё пулемётом швыряться вздумал. Нехорошо. Я и в прошлый раз после твоего гранатного самоподрыва его вискарём в чувство приводил. Говорю же, тонкая натура!

– Тонкая натура, говоришь? Так, может, он тебе поможет дорожку из этой реальности протоптать? А? По дружбе. Тем более, он сейчас в подходящей кондиции.

– Хм…почему бы и нет? Чего я сразу не смекнул-то? Только его прямо сейчас брать нужно. Тёпленьким. Как бы Артурчик ни надрался до полной отключки.

– Так в чём же дело?

– Погоди. Ну а как же ты?

– Немаленький. Сам на такси доеду. Ты мне только скажи, настройки нейротрона для нового аватара прежние останутся?

– Ты о чём?

– Я о скорости развития способностей и их характере.

– А…вон оно что. Да, как ты понимаешь, времени не было впихивать что-то новое. Но тебе для выживания с головой хватит. Тем более что по опыту знаю, перемещение нейротрона в тело генетически идентичного носителя происходит очень быстро и практически без эксцессов. Вот ты же возвращаешься в себя после каждой миссии без каких-либо проблем, так? Просто приходишь в себя где-то там, − Павел прищёлкнул пальцами.

– В душе!

– Вот. Тебя не корёжит, не выключает сознание и прочие «радости» совмещения нейроматриц. Как будто натягиваешь свои любимые труселя, и вперёд. Так?

– Так, − хмыкнул я. В образности Пашке не откажешь.

– Вот и с перемещением в твоё молодое тело проблем и затруднений не будет. Гарантирую! Только для развития способностей рекомендую как можно быстрее начать интенсивные тренировки. И себя не жалеть! Ты ещё удивишься, как проявит себя нейротрон в практически родном аватаре. Помнишь, как в 1915-м адаптировался?

– Ну да. Бегал по крышам эшелона по ночам. Медитировал на морозе и…

– Тебе на месте виднее будет, где бегать и как медитировать. И не удивляйся, когда физическое тело не по дням, а по часам станет изменяться. Обязательно залегендируй эти метаморфозы в глазах окружающих, ведь только слепой не увидит твоего быстрого прогресса. Ну и с одеждой будут проблемы. Увеличение размеров и возможно роста имеет очень высокую вероятность. Эх, дорого бы я дал, чтобы хоть одним глазком взглянуть на этот процесс! Прости, Гавр, профессиональное любопытство, – спохватился Ремесленник, – жаль, с возвращением ничего подсказать тебе не могу. Я же не Искатель. Так что найти Демиурга теперь в твоих интересах. Застрять в псевдореальности, знаешь ли, та ещё морока. Хотя…

− Что?

− Ничего, свидетелей подобного всё равно ещё не было. Сгинули, − кровожадно улыбнулся Ремесленник.

– Тфу-тьфу-тьфу! Накаркай мне ещё!

– Не буду, – Пашка мгновенно стёр с лица улыбку.

– Так что, Паш, и не увидимся теперь уже? – осознание безвозвратной потери пришло неожиданно, вместе с мыслями о возможной дороге в один конец.

Как-то свыкся я в последнее время с тем, что в стане противника у меня есть человек, на которого я всегда могу положиться. Жаль, что единственный. Умудряющийся помогать мне даже там, на перекрёстках других реальностей.

– Хочешь честно? Не знаю, Гавр. Пути реальностей непредсказуемы. Я, признаться, до усрачки боюсь нашей авантюры со Смотрящими. Но очень бы хотел узнать, чем закончится твоя история.

– Я бы тоже. Если сладится с Орденом, подай весточку через Лукреция или ещё как-нибудь. И это… Хороший ты парень, Пашка. Не пропадай!

– Замётано, Миротворец. Ты тоже ничего мужик, Гавр.

Мы обнялись, крепко пожав друг другу руки. Ремесленник оседлал своего харлея, вкусно скрипнув кожей сиденья, и уже через несколько мгновений исчез в московском переулке. Как и не было…

***

Странно, как буднично протекают события этого дня. Ох, чую, не к добру вся эта тишь да благодать на горизонте событий.

Ни попыток мести от Странника за мою строптивость, ни какого-нибудь завалящего Апокалипсиса в ключевой реальности. Словно и нет этой подковёрной борьбы поборников Закона с коварными Хранителями. Может, забыли про меня, скинули со счетов? Эх, хорошо бы...

Я то и дело подрёмывал в такси, попавшем в небольшую пробку на МКАД, и ловил себя на необычном ощущении: впервые еду в аэропорт и не переживаю, что опоздаю на рейс. Куда подевались привычки и страхи, вышедшие с годами на уровень условного рефлекса? Вся эта мерзкая опасливость обывательской жизни, кажущаяся сейчас столь далёкой и мелкой. И в то же время столь желанной. Предложи мне кто, не задумываясь сменял бы на них свою новую жизнь, пусть и позволившую мне заглянуть в нехоженые для меня времена и реальности, испытать неизведанное. И пропади оно всё пропадом! Хочу в своё тёплое болото.

Один мой товарищ как-то заметил, что мрачные проклятия нынче стало модно приписывать китайцам, мол, народ такой особенный, масштабный: рассчитывает всегда на века вперёд. И в отношении всяческих проявлений к своим врагам мудёр до тошноты, куда там всяким иезуитам да сынам Израиля.

Вот и пресловутые сердечные пожелания: «Чтобы ты жил во времена перемен! Чтоб тебя заметило начальство! Чтоб боги исполнили твои молитвы!» – почему-то приписывают мудрецам Поднебесной. При этом сами китайцы изрядно удивляются этому факту, так как не у кого из великих мыслителей своих никогда не читали о подобной «премудрости». Лично спрашивал – скупо пожимают плечами. Скромные занятые люди, недосуг им крутить пальцем у виска.

Всё же не знаю, китайцы это придумали или ещё кто, но, похоже, этот кто-то от души мне всё это и наворожил. И благо бы остался неизвестным, так нет же, соизволил явиться воплоти, под именем Закона Сохранения Реальности.

Как известно, не боги горшки обжигают. Правильно? А посылают таких идиотов, как я. О чём и толкую.

Мятущиеся в голове мысли и воспоминания к концу поездки перебили весь сон. Попытался скоротать оставшееся время проверенным и надёжным способом – чтением соцсетей. И залип так, что даже не услышал водителя, сообщившего о прибытии к месту назначения. Ну а вы на моём бы месте не зависли, когда, заходя в «Телеграмм», надеешься прочесть очередную хрень про голливудских поп-звёзд или сто-какой-то там митинг навальнистов, а окунаешься, как в омут с головой, в огромный поток информации, напоминающий сводки Совинформбюро пополам с советской передачей «Сельский час»? Поностальгировал…даже нога заново разболелась.

Свежий ветерок на площади перед аэропортом приятно охладил моё разгорячённое лицо. Нет. Ну его, этот «Телеграмм» к бесам! Я выключил смартфон и сунул его во внутренний карман куртки. Какая-то взбесившаяся реальность, нет, не так, скорее, неправильная. Тут тебе, понимаешь, война, а в столичном аэропорте все ведут себя как ни в чём не бывало. Словно это там, где-то, на Луне или на Марсе гибнут русские мужики, а на головы мирных людей в городах и сёлах годами падают снаряды и бомбы.

Блин, если я так близко к сердцу буду принимать события фантомной реальности, недолго и крышей поехать. Всё, баста! Где там у нас ближайший вход?

Пробираясь к кассам, мельком отметил для себя необычную малолюдность залов Домодедово. Глаза царапнули необычайно маленькие значения на табло валютного обменника.

– Ни хрена себе! – невольно вырвалось у меня.

Проходивший мимо лысоватый дядька, шарахнувшийся было от меня как чёрт от ладана, проследив за моим взглядом, понимающе усмехнулся и пробасил:

− То ли ещё будет, земеля. Кирдык пиндосским зелёным фантикам не за горами! Юани форева! – и поспешил дальше по своим делам.

М-да-а…чем дальше в лес, тем толще партизаны. Похоже, увлёкшись новостями с линии фронта, я многое упустил, не заглянув в остальные разделы медиа.

Мне неожиданно стало любопытно, захотелось узнать, что же будет дальше в этой реальности после столь радикальных сдвигов? Странно, какое мне, казалось бы, дело до эфемерного мира-мотылька, порождённого искусственными вмешательствами в основную историческую линию? Из чисто спортивного интереса? Возможно. Вот только нельзя объять необъятное, да и пути мои с этой реальностью через несколько часов разойдутся, возможно, навсегда.

Билет я успел приобрести на сайте авиакомпании, ещё когда ехал в такси. Понятное дело, ни о какой возможности купить место на тот же чартер, что должен взорваться на моих глазах, не могло быть и речи. Билетов просто не было. Хотя сам рейс имелся в наличии и даже время отправления было то же самое. Кстати, цена на ближайший по времени регулярный рейс до Анталии заставила озадаченно зависнуть на несколько минут. На эти деньги в предыдущей реальности я мог не только купить билет туда и обратно. Хватило бы ещё на неделю в пятизвёздочном турецком отеле. Что после информации о валютном курсе и вовсе заводило размышления в тупик. Чудны дела твои, Закон Сохранения Реальности!

Оплатил кредиткой почти без сожаления. Как там пелось в одной бесшабашной старой песенке: «Зачем скупая жизнь нужна, ведь завтра может быть война?»

Стоя в очереди на пограничном контроле, начал по привычке поглядывать на часы. Зря переживал: работали почти все кабинки и народ продвигался довольно шустро. Да и очереди по сравнению с привычными мне были значительно меньше. Ещё бы, при таких-то ценах…

Сделав привычную «морду кирпичом» у стойки с пограничником запоздало запаниковал. Вдруг в этой реальности у меня образовались задолженности по кредитам или ещё какой финансовый «хвост»? Но, похоже, пронесло. Разве что вопрос, заданный пограничником, заставил зависнуть на целых десять секунд:

− А почему у вас нет багажа? – надо же, какой внимательный попался. Хотя тут других не держат. Вполне обоснованный вопрос. Народ едет в Турцию отдыхать. А тут мужчина с билетом в одну сторону, да ещё и без ручной клади. И на билете багажных квитанций нет.

Ещё пять секунд мне понадобилось, чтобы придумать вразумительный ответ:

− Так отстал от своих, товарищ прапорщик! Работа, будь она неладна. Друзья уже купаются, а мой чемодан дожидается хозяина в отеле. Вот и догоняю отпуск! – уф, и чего я так озаботился-то? Какое его, на хрен, дело? Может, я люблю путешествовать налегке?

− Счастливого пути! – на лице погранца привычно не дрогнул ни один мускул. Не изменилось даже выражение глаз. Эх, мне бы так научиться. Профи, блин. Главное, чтобы он там на своей консоли ничего не нажал и не маякнул своим коллегам про потеющего лысого чувака за полтинник с пластиковой улыбкой на покрасневшей роже и в адидасовских трениках.

Шаг в камеру сканера, поворот, поднятые руки и – …фу-ух! Кажется, получилось.

Абсолютно пустой вестибюль. Знакомый синий банкомат, но на этот раз с пустым мерцающим синим экраном. Мне показалось, что при моём приближении он сердито загудел. Совсем нервишки ни к чёрту!

Глухую стену, обшитую пластиковыми панелями, украшал рекламный плакат «Аэрофлота» с брюнеткой в алом костюме стюардессы. И никакого тебе, Гавр, коронавируса. Ну хоть какие-то изменения в лучшую сотрону.

Белозубая призывная улыбка отъехала вверх вместе с частью стены. В небольшой каморке без окон всё было по-прежнему: кресло, сумрак и запах иных миров. Впрочем, в последнем я не был уверен на сто процентов. Возможно, разыгравшееся воображение и напряжение последних часов сыграло свою роль.

Отличия в окружающей обстановке проявились, стоило мне плюхнуться в кресло. Мягкий зеленоватый свет, долженствующий, как это было раньше, своими ритмичными вспышками постепенно сопроводить меня через темноту старта в новую реальность, вдруг развернулся перед глазами в полукруглый экран с мерцающим ярким текстом:

ВЫ НЕ МОЖЕТЕ БЫТЬ ПЕРЕМЕЩЕНЫ ПО ЛИНИИ РЕАЛЬНОСТЕЙ В СООТВЕТСТВИИ С НАСТРОЙКАМИ МИССИИ 3.0 ПО ПРИЧИНЕ ВРЕМЕННОЙ ПРИОСТАНОВКИ УРОВНЯ ДОПУСКА ЭМИССАРОМ ХРАНИТЕЛЕЙ. ПОКИНЬТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ТЕРМИНАЛ.

Здрасте вам! Приплыли. Только без паники! Искусственный интеллект вежлив, а, значит, я ещё не в опале. Что там этот набор электрических импульсов говорил мне при первой встрече? Ну? Вспоминай, вспоминай, Гавр! Ага. Сначала у меня был некий нулевой статус, потом, естественно, для выполнения миссий его сменили… так, теплее. Попробую-ка зайти со стороны парадоксальной логики.

– ИскИн, мой текущий статус?

В СООТВЕТСТВИИ С КОДЕКСОМ ХРАНИТЕЛЕЙ РЕАЛЬНОСТИ ДЕЙСТВУЮЩИЙ СТАТУС ГАВРИИЛЫ НИКИТИЧА ЛУГОВОГО – ПОЛЕВОЙ АГЕНТ «МИРОТВОРЕЦ» УРОВНЯ ЭКСТРА.

– Э-э-э, то есть, я правильно понял, что мне лишь временно приостановлен допуск эмиссаром Хранителей? И никаких других изменений статуса нет? Уточняю вопрос: Хранители сами не изменяли моего статуса?

АБСОЛЮТНО ВЕРНО.

– В запрете есть противоречие и конфликт приоритетов, – я отчаянно вытягивал из своей чахлой догадки хоть что-то. Похоже, Странник то ли второпях, то ли из-за ограниченности полномочий не произвёл полной отмены моего статуса, что неизбежно привело бы, как выразился в прошлый раз ИскИн к «делеции памяти». И я ушёл бы отсюда в абсолютной уверенности, что ничего случившегося за последние полгода со мной в действительности не происходило.

ПОЯСНИТЕ ПОЗИЦИЮ.

– Будучи действующим полевым агентом Хранителей, я не могу игнорировать исполнение миссии 3.0, иначе это приведёт к нарушению конфиденциальности происходящих событий или даже к возможному изменению реальности, что в итоге нарушит цели Хранителей. Основной императив цели не будет достигнут.

Экран почти минуту оставался пустым.

АРГУМЕНТИРУЙТЕ.

– Успешность миссий 1.0 и 2.0 с моим участием по поиску объектов «Демиург» не вызывает никаких сомнений? – я отчаянно блефовал, надеясь, что ИскИн всё же не обладает всей полнотой информации и вряд ли знает все детали. Ведь формально Матрикул подтвердил обнаружение обоих Демиургов и фактическую доставку Хранителям одного из них. Правда, в несколько потрёпанном виде. Насколько я понял, функция ИскИна определена Хранителями, а не Странником. Отсюда и некоторая чужеродность выдаваемых им фраз. Попробую сыграть на этом противоречии.

Я замер, тяжело дыша и внутренне поёжившись, в ожидании ответа.

БЕЗУСЛОВНО.

– Тогда не будет ли логичным решение аннулировать запрет эмиссара и разрешить мне миссию 3.0. Перемещение по линии реальности позволит обнаружить недостающего Демиурга. Ведь это является приоритетом воли Хранителей.

На этот раз молчание ИскИна затянулось на целых пять минут. Что при его предполагаемых вычислительных мощностях равнялось небольшой вечности. Конечно, моя уловка – это не парадокс-задачка про Буриданова осла. Главное, чтобы ИскИн не пустился в многоуровневые поиски решения типа: «А и Б сидели на трубе, А упала, Б пропала, что осталось на трубе?» Но за неимением лучшего уцепишься и за соломинку.

Я почти физически ощутил, как проворачиваются где-то там в запредельном Ничто квазивиртуальные мозги ИскИна.

УРОВЕНЬ ДОПУСКА ГАВРИИЛЫ НИКИТИЧА ЛУГОВОГО ПОЛЕВОГО АГЕНТА КЛАССА «МИРОТВОРЕЦ» ВОССТАНОВЛЕН. ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ДЛЯ ИСПОЛНЕНИЯ МИССИИ 3.0 РАЗРЕШЕНО.

Вот так! Без каких-либо лишних проволочек. Сначала запретил, теперь разрешил. ИскИн, ты просто душка! Надо быстрее валить, пока он не передумал...

Глава 2

Глава вторая

Я сижу у окна. Вспоминаю юность.

Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Иосиф Бродский

Голова гудела, словно чугунный котёл, по которому от всей души врезали бейсбольной битой. Во рту было так сухо, что вместо плевка, боюсь, я легко мог насыпать небольшую горку песка, стоило мне наклониться вперёд и свернуть губы в трубочку. Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Забавно: насыпать губами горку песка.

Но как же мутит-то! И почему почти ничего не видно в этом непонятном мраке? Я же анавр и у меня есть способности, чёрт подери! Где моё ночное зрение и суперслух? При воспоминании о слухе и зрении снова затошнило. Я едва сдержался, гулко сглотнув стеклянную слюну. И тут осознал, что сухость, тошнота и головная боль, оказывается, не главные мои проблемы.

Низ живота просто разрывало от напряжения. Было такое ощущение, что стоит мне лишь повернуться или как-то иначе изменить положение тела, как мочевой пузырь лопнет с оглушительным хлюпом. Ах ты ж зараза какая! Вокруг всё ещё клубился полумрак, казавшийся живым сквозь призму слёз, градом текущих из глаз. Я ощутил себя лежащим на чём-то мягком и упругом.

Ощупал мокрое лицо. Попытался осторожно подняться, балансируя между болью, тошнотой и учащающимися позывами к мочеиспусканию. Это не только не помогло, лишь заставило с удвоенным проворством попытаться содрать с себя штаны, отрывая молнию и пуговицы с мясом. Поспешно зажатый в кулаке орган всего на несколько секунд отсрочил неизбежное.

Увы, пардон, но ссать и родить нельзя погодить. Особенно когда подлый организм застал вас врасплох между сном и явью, да к тому же наступает по всем фронтам. Ну почти…

Под мерные затухающие колыхания подо мной рыхлой неустойчивой основы я в отчаянии исторг что-то среднее между криком неандертальца, достигшего оргазма, и воплем Робинзона Крузо, узревшего на горизонте корабль, идущий к острову:

– Ыы-х-ёёё!!! – экзистенциальный и вокальный выплеск сопровождался вполне реальной струёй, ударившей прямо в центр полумрака куда-то передо мной.

Облегчение и, чего скрывать, непередаваемое наслаждение настолько захлестнули меня, что я не сразу услышал раздающиеся буквально в метре от меня вопли.

– Бл@дь! Луговой! Совсем ох@ел?! Ты нас обоссал, падла, такая!

Кто-то из темноты попытался толкнуть меня в грудь, но не преуспел, и чтобы не попасть повторно под всё ещё не иссякающий фонтан урины, отскочил в сторону, продолжая материться.

– Ринат, чё за беспредел? Ты же базарил, что молодой дрыхнет и мы кайфово пошмаляем плана? А он ссыт, как фуцин, бл@!

– Да он походу надышался и берега попутал с непривычки, Зоха. Ты точняк нифель притаранил вместо нормального ганджубаса, вот его в нирвану и спровадило. Валим, пока актив не набежал!

– Не, Ринат, я этому фуцину вломлю. Он мне кожанку офаршмачил, козёл!

Снова из темноты ко мне метнулась тень. Процесс я свой уже завершил, поэтому, не дожидаясь, пока какой-то чувак меня отоварит, просто отмахнулся от него рукой, едва тот нарисовался в пределах досягаемости. И попал, что характерно. Ладонью. Но залепил качественно. Чуваку хватило: грохот от падения тела слился с возмущённым верещанием пострадавшего.

– Валим, Зоха! Валим! Косяк на столе не забудь! – в клубящемся мраке разверзся жёлтый прямоугольник, который поспешно пересекли две неясные тени, одна за другой.

Сквозняк, вызванный отрытой настежь дверью, за несколько секунд очистил помещение от тяжёлого спёртого духа. Череп ещё трещал по швам, но уже не столь критично. А главное, лёгкость после процесса освобождения мочевого пузыря во всём теле образовалась неимоверная.

Слегка пошатнувшись, я присел на край кровати. Да, да, то самое упругое непонятное основание, на котором я очнулся было всего лишь пружинной кроватью с ватным матрацем в комнате общежития на улице Воробьёвской, той самой, где я провёл когда-то одни из лучших лет моей жизни.

– Твою ж мать… – включив свет, я оглядел себя. Штаны были безнадёжно испорчены и привести их в порядок самому не представлялось возможным. Разве что отнести в ателье. Посреди комнаты весело желтела огромная лужа с характерным амбре, – и откуда во мне столько? – я на автомате открыл дверь хозяйственного шкафа у входа и обнаружил там на привычном месте ведро, швабру и тряпку.

Ничего не попишешь. Сам нагадил, сам и убирай. Не будешь же объяснять потом вернувшимся соседям, что это ты не по злому умыслу, а исключительно надышавшись сладковатым дымом анаши, спросонья решил пописать с кровати на пол, приняв комнату за… а кстати, за что я её принял-то? Сплошной туман в голове. Хорошо хоть не тошнит почти. И жрать охота. Одно радует, все мои способности на месте, а в темноте я не видел из-за одурманивающего действия наркотика. Вот же сподобился!

Простая незамысловатая работа по наведению чистоты привела мысли и чувства в относительный порядок. Я даже посмеялся слегка над обстоятельствами, заставшими меня врасплох после переноса. Надо же было такому случиться, чтобы я попал в своего аватара во время сна рядом с сомнительной парочкой наркоманов.

Хм, любопытно, кто эти субчики, что забивали на нашем столе косяки? Вроде бы такого случая в своём прошлом я не припоминаю. Голоса знакомые. Наверно это кто-то из однокурсников Мурата тут раскумаривался. Сам-то соседушка этой дрянью не баловался, но ключ от комнаты корешкам своим иногда давал, карамультук недоделанный, блин, туркменская его башка. А если бы обход замдекана устроил? Исключили бы на раз-два!

Нет, так-то соседи у меня хлопцы мировые. Все после армейской службы, оттрубившие по горбачёвскому приказу кто год, а кто и все полтора. Не то что я, лох педальный, два года от звонка до звонка. И у нас в комнате полный консенсус, дружба, жвачка и прочий интернационал. Четыре взрослых парня на двенадцати квадратных метрах. Ну как тут враждовать?

Я внимательнее огляделся вокруг. Ага! Всё, похоже, в порядке. Вещи и Сашки, и Володьки с Муратом на месте. Значит, я точно попал в эту реальность до 1993 года, так как, если память не изменяет, Саня женится летом 92-го и переедет жить в примаки к родителям жены.

Получается всё-таки довольно большой диапазон 1990-1992 годы. Блин, как же не вовремя я испортил штаны, придётся лезть за сменкой под кровать. Удобно, что ни говори, когда почти всё имущество в одном чемодане.

Так, что у нас тут? Две пары рубашек, бельё, носки. Свитер. Хм, а джинсы? Я же вроде ещё и джинсы носил. Или это позже? Вот и хвалёная память даёт сбой. Стоп, если у меня одни нормальные штаны, причём, судя по виду, те самые, которые скроены лично мной и сшитые по вырезке из журнала любимой мамой ещё до армии… Блин, это точно не 92-й. Они до него не дожили. Т-экс, вот я баран!

Мысленно отвесив себе подзатыльник, я вытащил из кармана студенческий билет и тут же метнулся к двум книжным полкам, прикрученным к стене над кроватью. Вот и зачётка.

Чего проще-то? Первая сессия в январе 91-го, вторая летом того же года, а дальше – пустые страницы. Бинго! Я где-то между июнем 1991 и январём 1992 года. Соседи все на месте, значит, со студенческой практики все уже вернулись, у меня единственные штаны…

Я пощупал батарею под подоконником. Холодная. С большой долей вероятности, Гавр Холмсович, здесь сейчас конец сентября – начало октября 1991 года. Ну, не бином Ньютона.

Советский Союз доживает свои последние месяцы, но формально беловежские плохиши ещё не пустили в распыл достижения 69-ти летней Империи Социализма. Мда… Чего-то какая-то каша в голове. Уж и не упомню, как оно там всё было-то в деталях. Даже деньги сейчас какие – и то, смутно. А всё потому, что надо было хоть немного подготовиться к третьей командировке.

Я пошарил по карманам и выудил старый потёртый кожаный гаманок – батино наследство, Царствие ему Небесное. И умилился. Тоненькая пачка ностальгических купюр с Ильичом: жёлто-коричневый рубль, парочка зелёных трояков, синяя пятёрка и даже три красные десятки. Странно, не помню ни фига. Интересно, много это или мало? Судя по обрывкам воспоминаний, сейчас деревянные теряют свою покупающую способность если не по часам, то по дням точно.

А это что? Я выудил из отделения для мелочи кривовато нарезанные желтоватые и синеватые листочки с едва различимыми проштампованными печатями и датами. Бл@! Это же талоны. На водку, сахар и, эти длинненькие зелёные, на питание в студенческой столовой…

Виват профкому, что не даёт сдохнуть от голода советско-российскому студенчеству! Если мне не изменяет память, то стипендия сейчас у Гаврилы лугового аж шестьдесят деревянных. Задротно-повышенная, ибо дембельская мечта о красном дипломе ещё вполне себе живуча и не потеряла актуальности. Правда, шестьдесят в октябре 91-го и та же сумма в январе 92-го – две большие разницы. Справедливости ради стоит сказать, что диплом пролетарского цвета я всё же получу со всеми полагающимися торжественными телодвижениями. На чём очередной гештальт благополучно и завершится.

Вот ведь оно что: оказывается, встречаться как с проблемами, так и с радостями более чем тридцатилетней давности заново не так уж и прикольно. Любопытно, но не воодушевляет.

Я последний раз сменил воду в ведре, сбегав в конец коридора, где располагался общий на весь этаж умывальник и кухня, и прошёлся тряпочкой в последний раз для очистки совести. Проветривание и влажная уборка сделали своё благое дело.

− Люговой! Кама са ва, брат! – неожиданно я услышал давно забытый голос из моей молодости.

− Сова спит – служба идёт! – улыбнулся я, поворачиваясь к говорившему.

Посреди коридора стоял и улыбался Орлинду до Оливейра ди Пончиш Мария собственной персоной. В просторечье, просто Орлинду. Чёрный, как парадный сапог кремлёвского курсанта, с белоснежной улыбкой в сорок четыре зуба, студент медицинского института, что являл для нас общую alma mater, был поразительным кадром и оставил неизгладимое впечатление в моей памяти.

Прежде всего, потому что он выбивался из общей массы иностранных студентов не только высокой коммуникабельностью и отличным знанием русского языка, но и феноменальной добротой и доверчивостью, по крайней мере, ко мне и моим знакомым. Только потом, гораздо позже на третьем курсе, мне удалось найти объяснение его поведению. Тогда я был просто ошарашен его образованностью и исключительным космополитизмом.

Оказалось, что этому молодо выглядящему африканцу, родом из Кабо-Верде, на самом деле было сорок лет (шокирующий возраст для студентов моего круга!). И к моменту поступления на учёбу в наш областной медицинский институт он уже успел поиметь целых два диплома о высшем образовании: военной академии какой-то африканской страны и европейский со степенью магистра географических и геологических наук. Причём я лично помню эти внушающие доверие солидные документы. Да и знания Орлинду, порой, демонстрировал недюжинные в совершенно неожиданных областях.

Более того, до работы в Африке преподавателем в университете, этот загадочный чувак прослужил на посту начальника службы безопасности президента одной из банановых республик почти восемь лет. И явно не только стоял в почётном карауле в тошнотворно-попугайской форме, но и видимо, успел-таки повоевать в джунглях во время многочисленных племенных конфликтов.

Не знаю, что повлияло на него больше: убийство себе подобных или просветительская и миссионерская деятельность, но в 1988 году он неожиданно сорвался с места и уехал в большую северную страну, постигать великую науку врачевания. Замечу, оставив в двух предыдущих странах по жене с детишками. Которые, конечно, ни сном, ни духом не подозревали о двоежёнстве бравого полковника. Да, да! Этот улыбчивый живчик выслужил себе чин аж полковника, о чём в изрядном подпитии и сообщит мне на третьем курсе, гордо демонстрируя небольшой альбом с цветными фотографиями при всех регалиях.

Сейчас же Орлинду помимо добросовестного погружения в учёбу занимался фарцовкой всего и вся, брезгуя разве что наркотиками. По слухам, недостаточно проверенным, естественно, ему удавалось доставать даже кое-кому оружие на заказ. Но об этом тсс! Молчок! Чего наговаривать на человека, коли свечку не держал?

Но таково уж студенческое сообщество – остро нафаршированное легендами и слухами самого разного пошиба. Кстати, Орлинду, помимо русского свободно владел португальским, испанским, французским и английским языками. И это, не считая родного диалекта суахили. Орлинду как-то попытался объяснить мне, на каких африканских наречиях говорят на его родных островах, но уже через несколько минут я запутался. Оно мне надо?

Вот с таким товарищем из прошлого (товарищем в буквальном смысле – Орлинду в своей одиссее успел побывать и членом Южно-Африканской коммунистической партии, о чём свидетельствовал огромный красный флаг с чёрной пятиконечной звездой в левом углу и буквами SACP, висевший над кроватью в комнате африканца) мне и довелось увидеться в самом начале своего внедрения в реальность 1991 года.

– Ти начал курить дагга? – широкие ноздри Орлинду недвусмысленно втянули воздух.

Что за дагга? Это он про дурь, что ли? Блин, я и не подумал, что моя одежда насквозь пропиталась ароматом каннабиса.

– Нет, Орлинду. Я просто спал, а одни пид…гхм, нехорошие люди решили использовать мою комнату, чтобы пыхнуть по-взрослому, ну и я невольно надышался вплоть до галлюцинаций, – я красноречиво подтянул ремень на мокрых и разодранных штанах.

– Нехорошо, Люговой. Когда в твой дом, пока ти спишь приходят чужие и такое творят…не хорошо.

– Согласен. Да и чёрт с ними, с этими козлами, Орлинду! Они уже свалили. А вот в чём мне завтра на занятия идти ума не приложу. У тебя нельзя одолжить временно какие-нибудь штаны?

Африканец ничуть не удивился просьбе. К нему частенько обращался народ, в основном, чтобы взять во временное пользование посуду, пиджак, хипповый галстук на дискотеку, стрельнуть сигарет, а то и какой-нибудь редкий алкоголь дабы пустить пыль в глаза. Последнее, понятно, не для временного использования. И Орлинду охотно давал, напрямую не требуя какой-либо оплаты или бартера. Но стоило кому-то из занимавших не вернуть или того хуже замылить вещь, что, чего греха таить, иногда случалось, больше заёмщик от африканца не получал даже использованной зубочистки. Орлинду здоровался, улыбался, кивал, но на любую просьбу проштрафившегося лишь многозначительно молчал.

– А у тибя, Люговой, только одни штаны? – он ухватил пальцем меня за карман, словно щупая материал.

– Ну я же не Рокфеллер, какой, Орлинду. Коплю на джинсу. Сам знаешь, цены как на дрожжах растут. Я уж о Левайсе и не мечтаю, мне бы Пирамиды или Мальвины какие-нибудь. Так и они три-четыре мои степухи стоят. Что ж мне, не жрать совсем? Так, похожу пока в каких-нибудь старых шароварах, если одолжишь, а эти снесу в ателье починить.

– Да? – скептически вскинул бровь африканец, – этот треш…рванина только помойки достоин или на тряпки пол мыть, – он кивнул на ведро, что я продолжал держать в руках.

– Ты что, чувак? У нас вещами не разбрасываются. Правда, сколько сейчас ремонт встанет, даже и не знаю.

– Ладно, Люговой, бросай своё ведро, пойдём ко мне. Найду во что тебя переодеть. Мужчина в рваных штанах – это не комильфо, – хохотнул африканец.

Внутри ёкнуло: похоже, проблему со штанами я временно решу. Тоже мне, попаданец – засланец со рваной мотнёй. Проблема не то, что серьёзная, так – неудобная немного. На дворе хоть и южная, но осень, а халамидником в институт ходить не хочется. Хотя может, ну его этот институт? Чему мне там учиться? Врачу с тридцатилетним стажем? Мне Демиурга искать надо. Правда, и адаптацию в этой реальности излишне усложнять не хочется. Брошу учёбу – потеряю жильё, какой-никакой статус. Не говоря уже о том, что придётся матери врать…

От неожиданно пришедшей мысли я отвлёкся и с грохотом уронил ведро в кладовке. Чёрт! Мама… Моя мама здесь. На тридцать лет моложе. И отчим ещё живой и вполне здоровый. Ёшкин кот! Эмоции и воспоминания чуть не накрыли с головой, заставив подкатить к горлу горячий ком. Н-да, Гавр, а нервишки-то у аватара, словно струны натянуты. Надо бы побыстрее адаптироваться. Что там Лукреций советовал? Физические нагрузки? Вот прямо сегодня и займусь!

– Люговой, чего застрял? Догоняй, брат!

Комната Орлинду напоминала что-то среднее между будуаром холостяка и складом вагончика с Черкизовского рынка. Кстати, до появления вещевых гигантов «Черкизона», «Лужи» или «Динамо» ещё несколько лет. Кажется, только Рижский рынок в Москве уже действует.

А в нашем же городке всё пока стихийно и малоорганизовано. Есть парочка рядов на продуктовых рынках, несколько точек фарцовщиков. И всё. Да и с чего бы? Свободного хождения наличный доллар ещё не получил. Нарождаются первые кооперативы, СП, комки, лабазы и прочие порождения курса на восполнение вещевого дефицита в стране.

Но комната африканца отличалась от вещевого склада в лучшую сторону. Порядок, конечно, был неидеальным. Ну а зона спального места и рабочего стола выглядели более чем прилично. Не знаю, какими рычагами и связями обладал уроженец Кабо-Верде, но жил он в своей комнате абсолютно один. Причём почему-то в корпусе, предназначенном для советских студентов. Для иностранцев был выделен более новый корпус общежития, со столовой и кафе на первом этаже. А почему бывший африканский коммунист выбрал жильё в старом корпусе для меня и раньше оставалось загадкой.

– Садись, Люговой, – Орлинду сбросил с единственного кресла в комнате замотанную скотчем клетчатую сумку прямо на пол, – кофе пить будем.

– Да не надо… – замялся я, понимая, что не хочу злоупотреблять гостеприимством и так помогавшего мне африканца.

– Надо, Люговой, надо для здоровья. Ти же сам сказал, что надышался дымом марихуаны. А хорошая джимма-арабика из Сомали творит чудеса, поверь. Вся дурь разом из головы выветрится!

– Да я уже неплохо себя чувствую, – почти не соврал я.

– Не спорь со старшими, виджана. Лучше примерь пока, – открыв дверцу небольшого платяного шкафа, бывшего частью мебельной стенки с тёмной лакировкой, Орлинду почти не глядя сунул руку и выудил сложенные вчетверо джинсы, – лови!

Я перехватил в полёте американские штаны, развернув, невольно пощупал. Явно многократно стиранные, но мне достаточно было чуть растянуть и ощутить под пальцами знакомую «ёлочку». А контрастные рыжие нитки аккуратных швов и вовсе заставили недоверчиво улыбнуться.

– Блин, Орлинду, это же «Врангель», классика! Надо же «техасы» …

И обалдел ещё больше, услышав ответ африканца.

– Врангель, Люговой, был врагом советской власти, а эти штаны сшиты на фабрике фирмы Ранглер! – Орлинду смотрел на меня с ласковым ленинским прищуром.

– Э-э-э, – не сразу нашёлся я, – не знал, что африканские коммунисты хорошо разбираются в советском кино. И даже цитируют.

– Я советские детективы очень уважаю. А откуда ты знаешь, что я коммунист? – с лица Орлинду мгновенно слетело добродушное выражение.

Я молча указал на висящий над его кроватью красный флаг с чёрной пятиконечной звездой.

– Ах, ну да, конечно! – всплеснул руками потомок рабов португальских колонизаторов, – а ты очень внимательный, виджана. Молодец! Ну так что, подходят тебе штаны? Мерь.

– Не знаю, Орлинду. Это ж настоящие штаты! Они даже ношенные денег стоят немерено. Как-то это неправильно.

– Мерь, мерь, виджана! Я их пять лет таскал, прежде чем забросить на полку. Помню, ещё на Мальте покупал, когда в отпуск ездил.

– Ладно, коли так, – пожал я плечами, вставая с кресла.

Пока африканец раскочегаривал электроплитку и колдовал с туркой я примерил обновку, убедившись, что штаны сидят вполне прилично даже без ремня. И подворачивать не нужно. Всё же меня немного смущала непонятная щедрость Орлинду. Жизнь научила давно, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. А значит, следовало превратить его в не бесплатный. Лучше уж я буду должен африканцу денег, чем обязан непонятно чем.

Когда Орлинду разлил ароматный напиток в небольшие белые чашки и поставил на рабочий стол, я был готов демонстрировать джинсы, заправив рубашку за пояс.

– Ну вот и прекрасно, Люговой. Очень рад, что пригодились.

– Погоди, Орлинду, прервал его я. Халява – это, конечно, прекрасно. Но давай так договоримся: я сейчас дам тебе за них небольшой задаток, а остальное потом, как заработаю. Зато и джинсы будут у меня в собственности, и я перестану переживать, что где-нибудь порву их или испорчу. Идёт?

– Хм, я уважаю принципы, Люговой. Это немного странно для советского студента, но если хочешь, давай так и сделаем, – африканец взял тонкими пальцами чашку с кофе и пригубил.

– Времена меняются, Орлинду, неужели ты ещё не заметил, что твориться вокруг? – я выудил из порванных штанов гаманок, вытащил из него одну десятку и положил на край стола.

– Ах, вот ты о чём, виджана! Да, ваша страна переживает сложные времена. Но она большая и могучая. Переболеет, – Орлинду продолжал смаковать кофе, полуприкрыв веки от удовольствия.

Напиток не только бодрил, но и настраивал на философский лад.

– Думаю, болезнь будет иметь затяжной и торпидный к лечению характер, Орлинду. Полагаю, осталось совсем немного, чтобы всё вокруг превратилось в один сплошной рынок. Инфляция только наращивает темп. И дальше будет только хуже.

– Откуда такой пессимизм, Люговой?

– Это не пессимизм, Орлинду. Всего лишь констатация фактов. Вот ты, к примеру. Или другие иностранные студенты нашего института. Вы же не для борьбы со скукой привозите сюда импортные товары и торгуете? И не для того, чтобы заработать большие деньги? – африканец нахмурился и отставил недопитую чашку, – нет, нет, я не в упрёк, брат, – махнул я рукой, – я ничего не имею против твоего бизнеса. Наоборот, прекрасно понимаю, что ты стараешься обеспечить себе тот уровень жизни, к которому привык, – я красноречиво указал на кофейную чашку, – а последние пять лет даже повышенная стипендия для некоторых категорий иностранных студентов не может решить всех материальных проблем. Вот ваши и фарцуют понемногу. То там, то здесь. Это нормально, брат. Все кушать хотят. Не в лесу живём, сам видишь, как наши студенты учатся. А в этом году наша экономика всё больше начинает скатываться в штопор. И это не просто видно невооружённым глазом, это все мы, в том числе ты и я ощущаем на своей шее.

Африканец вновь взял чашку и отхлебнул, внимательно поблёскивая своими маслянисто-чёрными глазами в мою сторону. Молчал целую минуту и неожиданно задал вопрос, хоть и близко к экономической теме, но в то же время приземляя мои общие разглагольствования.

– Где деньги зарабатывать, чтобы мне отдать, собираешься, виджана?

– Есть пару вариантов. На первое время хочу грузчиком на железку попробовать. Там по слухам по ночам неплохие деньги платят. Пошарахаюсь по городу. Сидеть на месте не стану – всё равно ничего не высидишь, – мне не было смысла что-то скрывать от африканца, тем более что я эти способы уже обдумывал.

– Грузчиком не просто будет. Там место в нормальной бригаде денег стоит. Желающих много. Да и тяжело: всю ночь работать, а днём занятия, лекции, – пожал плечами Орлинду.

– Ничего, я жилистый. И с мужиками попробую договориться, – ну не рассказывать же уроженцу Африки, что у меня в загашнике пара неплохих козырей: сила и выносливость. Не говоря уж о «богатом» опыте работы на чешской шахте.

– Ну, ну, виджана. Ты парень неплохой и с головой. Не получится на железке, приходи, подумаем вместе, что можно сделать.

– Спасибо, Орлинду. За кофе, за джинсы и за понимание. И вообще… Обязательно зайду как-нибудь, поболтаем.

– Заходи, Люговой, буду рад. А курильщиков этих гони поганым веником.

– Правильно говорить «поганой метлой», брат.

– Я учту, Люговой, – улыбнулся африканец, закрывая за мной дверь.

Глава 3

Глава третья

Я мог бы стать скалой, но уже другой

Кто-то молодой, кто-то пьяный

Хочет стать рекой, быть темною водой

Вечно молодой, вечно пьяный

Вечно молодой.

Сергей Бобунец и Олег Генфельд.

Вернувшись в комнату, я сменил рубашку, насквозь пропахшую потом. Но не стал убирать её в пакет с грязным бельём. Решил прихватить с собой вместе с порванными штанами. Вряд ли на разгрузке, если удастся договориться, мне на первое время выдадут робу. Придётся пахать в своей «спецодежде». Не голым же разгружать?

Мда-а, мечтать, Гаврюша, не вредно!

В свою бытность студентом мне не довелось, слава Богу, поучаствовать в откровенном криминале. Пронесло как-то. Так, прошёл краешком, по касательной. Поторговал в киоске всякой всячиной, как наёмный терпила, пока не ограбили и по башке не отоварили. Не до смерти, но кровушки натекло изрядно. Жирный намёк судьбы я тогда осознал и бросил ремесло ночного продавца забугорными ништяками. Хотя и с сожалением, так как хозяин исправно платил приличный процент от выручки после каждой ночной смены. Денег хватало и на приодеться молодому студенту, и сводить девушку в кафе, на что к тому времени получение даже повышенной стипендии уже не оставляло никакой надежды.

Второй раз нужда толкнула на стезю торговли, когда любимое государственное высшее образование лишило молодых выпускников иллюзии на трудоустройство по желаемой специальности. А для осуществления своей выпестованной мечты требовалось всего-ничего – платная специализация на последнем курсе. Стоимость нарисовали малоподъёмную – в двадцать раз больше месячной стипендии. Я же к тому времени был уже несколько лет, как женат. С маленькой дочкой мы ютились в 9-ти метровой комнатке в общежитии. И перспектива валить на бюджет участковым терапевтом с зарплатой, едва превышавшей стипендию, не особенно прельщала. Уходить в дикую торговлю, криминал или ещё куда не особенно хотелось. Там такого добра к тому времени было завались. Вера в светлое будущее у рождённых в СССР сродни тяжёлой раковой опухоли: ты её и лучевой терапией, и химией, и оперировать пытаешься. А она всё рецидивирует. Даже дуст не помогает.

Ну да ладно. До любой из этих возможностей всё равно ещё несколько лет. Вряд ли мой аватар столько продержится. Рынок в разваливающемся не по дням, а по часам СССР ещё в состоянии мутантного зародыша, причём, с изрядно исковерканной генетикой. Эдакий ублюдочный экспонат Кунсткамеры.

Тем не менее, каким бы не был скудным опыт околокриминального зарабатывания денег, он помимо прочего оставил в моей памяти целую кучу мусорных, как я привык считать, фактов, порой, сомнительной достоверности о течениях, событиях и ключевых фигурах этого непростого времени. Как и вся бывшая эсэсэрия наш южный городок старался шагать в ногу со временем, пусть и прихрамывая на все четыре кости.

Теперь же, хочешь не хочешь, а придётся влезь в эти дела значительно глубже. «Зачем?» – спросит осторожный и прозорливый читатель. Всё довольно просто.

Патамушта!

А если серьёзно, то что бы иметь относительную финансовую и оперативную свободу мне нужны деньги и хоть какое-нибудь отдельное жильё. То есть, опять же, деньги. И ещё раз деньги. На случай возможного столкновения с эмиссарами неплохо бы иметь и огнестрельное оружие. Но, в магазине, как в общенародно любимых сейчас штатах, его не купишь. Вернее, есть вариант охотничьего. Но всё это долго и муторно. Проще взять у бандитов.

Это вам не 1915-й и даже не 1942-й, где оружие я получал либо в соответствии с регламентом солдатской службы или просто отбирал у фашистов в виде трофея. Поэтому, за неимением фашистов и Русской Императорской армии для этой цели придётся познакомиться с местными ОПГ.

Я ведь нахожусь в уникальной временной точке, когда криминал начинает вылезать из всех щелей и прирастать численностью, вскипая, словно грязная пена из застоявшейся клоаки. Наверху же происходит либерально-демократическое разрушение старых силовых структур, разгон уникальных профессионалов под знаменем реформирования и реструктуризации КГБ и МВД – настоящий Клондайк и Эльдорадо в одном флаконе для тех, кто решил под шумок прибрать к рукам не только всё, что плохо лежит, а вообще всё…

Короче, пресловутый пожар в бардаке во время наводнения нервно курит в сторонке. Масштабы поистине имперские. В криминал идут случайно и по убеждению, от безысходности и отчаяния, из жадности, лихости и просто по дурости. А иногда и от скуки. Ибо делать решительно нечего, вернее, незачем. Цели нет, растительности нет…планета Шелезяка. Мне от понимания этого ни тепло, ни холодно. Только задачу усложняет.

Пересчитал наличность. Задумался. Мда…не густо. Чуть больше двадцати рублей. Не помню точно теперешних цен, но и так ясно – маловато будет. Эх, хватило бы на бутылку водки! И то дело. Без неё на разговор с экспедитором товарной станции и соваться не стоит. Как бы он меня с порога не послал куда подальше. Там же своя мафия.

Сам-то я в своё время и соваться не стал – однокурсники отговорили. Железка аккурат в промышленном районе расположена, да ещё городской лес примыкает. Босяцкие кварталы. Сколько людей там в девяностые сгинуло, без следа и покаяния – жуть.

Вот и проверим, анавр, заодно, из чего у тебя яйца сделаны. Не сладится, так хоть потренироваться этой ночью удастся. Всё должно быть в цвет. Не дня без строчки, так сказать. Ибо прилетит северный пушной лис – не успеешь «мама» крикнуть.

Одна радость, времена, когда общаги регулярно радовали обходом комиссии из деканата давно канули в лету. Не то несдобровать бы мне уж точно! Разок на месте после 23-х часов не застанут, другой – а там, глядишь, и выпрут из общежития. А мне общаговская прописка пока нужна.

Это ж какое преимущество! Ты прописан на адресе, где проживает уйма народу. А реально твоя берлога, скажем, в частном секторе. Таких домишек в нашем городке пруд пруди. И даже в центре достаточно. Сниму угол у какой-нибудь старушки. Мне ведь много не надо. Чтоб тепло, светло и мухи не кусали.

Я последние полгода жил в таких условиях, что любая местная халупа – дворец. А коли доиграюсь (а я-таки доиграюсь, дорогая редакция!), куда придут меня искать? Правильно! В общагу. А меня-то там тю-тю, ищи-свищи ветра в поле. Такой козырь грех упускать. С соседями я договорюсь. Кто ж из них откажется подтвердить, что я только что был, но ушёл: «Вон его пиджак висит!» Особенно если взамен вместо трёх рыл в комнате фактически будут жить только двое. Известная ситуация. Квартирный вопрос испортил не только москвичей, но достаточно поглумился и над всеми горожанами СССР.

Так рассуждая и строя наполеоновские планы, прикидывая что и как скажу бригадиру или экспедитору на железке, я покинул общежитие, окунувшись в не по-осеннему тёплый октябрьский вечер прекрасного городка моей молодости.

Улицы были многолюдны: рабочий день уже закончился, как и основные занятия в двух ВУЗах, зданиями общежитий которых в центре был застроен наш микрорайон. И никакая перестройка с инфляцией, пополам с политически кризисом не могли остановить энтузиазма молодости. В особенности, если он касался извечной тяги друг к другу мужчины и женщины.

Парочки и целые группы, как и небольшие стайки парней и девчонок встречались на каждом шагу. Я кивал приятелям, здоровался с однокурсниками и махал в ответ даже совершенно незнакомым студентам, неожиданно захваченный осенним бурлящим ферромонового коктейлем.

Почему-то обычно принято считать именно весну вестницей любви и страсти, а осень порой увядания и грусти. По мне – так нет! Студенческая осень, раззадоренная колхозными приключениями, замешанная на стройотрядовских заработках и подогретая теплом южной России – вот та гремучая смесь, сметающая со своего пути любую грусть и увядание природы!

Ах как же ласкает слух давно забытый мягко гэкающий говор, от которого я так отвык в своей Москве.

Свернув в переулок к ближайшему гастроному, я немедленно натолкнулся на довольно приличную очередь и возбуждённо переговаривающихся граждан. Она постепенно редела: люди умудрялись одновременно втискиваться в двери гастронома и выпускать оттуда счастливых обладателей покупок, прижимающих бумажные свёртки и авоськи с бутылками к груди, дабы не разбить ненароком с таким трудом приобретённый дефицит. А дефицитом, похоже, было всё, что можно было съесть и выпить без особого вреда для здоровья.

– Твою ж мать! – невольно выругался я, когда по носкам моих видавших виды кроссовок прошлась парочка чужих ботинок, и отпрянул от греха в сторону.

– Чё ругаешься, парень? – краснорожий, но аккуратно одетый мужичок отлепился от стеклянной витрины гастронома и шагнул ко мне.

– Да вот, хотел пузырём разжиться, а теперь чувствую завязну здесь надолго, – искренне пожаловался я мужику.

– А ты чё, студент, талонами богат? – глазки у мужика алчно блеснули.

– Да есть немного, правда, с деньгами напряг. Всего двадцать рублей.

– Хех! – расплылся в улыбке краснорожий, – так по талонам как раз на две пол-литры «Русской» и хватит, ещё и на закусь останется. Могу посодействовать, студент. У меня здесь баба знакомая продавщицей работает. Ежели пол-литрой одной поделишься, так я за пять минут всё организую!

От такой наглости у меня отвисла челюсть.

– Да ты не журись, студент! Деньги я тебе за водку отдам. Просто по талонам она девять восемьдесят, а без талонов больше пятнадцати рублей! Да и то, не всегда в наличии. Ну? Соглашайся! Будет нам обоим счастье.

Тут я, наконец, сообразил, для чего этот мужичок тут торчит. У краснорожего просто свой маленький гешефт. Он таким способом себе на очередную бутылку зарабатывает. Выпить-то, судя по роже, каждый день хочется. Эдак никаких талонов не хватит. Или, всё же, банальное кидалово? Ничего, поглядим, я тоже не пальцем деланый. И талоны у меня не бесконечные, само собой.

– Тебя как звать, добрый человек? – спросил я красномордого.

– Гриня, – ответил мужик.

Хм, самому далеко за полтинник, а всё в «Гринях» ходит.

– Слушай меня, Гриня, – положил я руку на плечо мужику, – расклад такой: я тебе три талона и двадцать рублей. А ты свои докладываешь. И отдаёшь мне две пол-литры. Сдача твоя. Идёт?

– А что, студент, – хмыкнул Гриня, – подходяще! Давай лавэ и тару.

– Чё за тара? Ты о чём?

– С луны упал, студент? Пустые бутылки для мены давай, – он кивнул на мою спортивную сумку, в которой лежали рваные штаны и потная рубаха.

– Да я как-то… – не сразу сообразил я, чувствуя, что начинаю краснеть от смущения. Вот же дебил! Забыл, что сейчас для покупки водки нужна пустая тара в обмен.

– Забыл? Вот ты тютя, студент, – хохотнул красномордый, – ладно, Нинка добрая, войдёт в положение. Но и сдачу придётся ей оставить. На чай. Хе-хе… Чё замер то? Деньги доставай!

– Ты, Гриня, меня за полного лоха-то не держи, – я крепко сжал плечо мужика, отчего тот скривился, слегка присев, и с изумлением уставился на мою руку. И то диво: худой парнишка, вдвое меньше по комплекции его самого, а плечо словно железные тиски сжали, – к продавщице вместе пойдём. Да не грусти, не обману. Вот они, талоны-то, – я повертел у него перед лицом тремя зажатыми в пальцах талонами.

– Тады айда за мной, студент. Обойдём с заднего двора.

Мы и правда прошли немного по переулку, свернув за угол жилого дома, на первом этаже которого располагался гастроном. Нырнув за Гриней в один из жилых подъездов, я оказался перед железной дверью, крашеной суриком.

– Нинон! Отворяй, цыпа! Это Гриня! – не откладывая резину в долгий ящик, красномордый забарабанил в дверь. Ждать пришлось недолго.

Дверь резко отворилась – Гриня едва успел отскочить, как в проём внушительным дебаркадером вплыла, судя по грязно-белому халату та самая Нинон.

– Ну? – почти без выражения выплюнула продавщица, упёршись в нас маленькими глазками и насупив монобровь. Гриня зайчиком подскочил к ней и что-то затараторил в розовое ушко с мою ладонь величиной.

– …три бутылки, – я разобрал только окончание фразы красномордого.

– Талоны, – протянула неожиданно маленькую ладошку Нинон, в которую не без трепета вложил три талона, – ждите! – дверь с лязгом захлопнулась, положив начало моим смутным сомнениям.

Но волновался я, как оказалось, зря. Уже через несколько минут владычица гастронома «Родник» появилась снова с прижатыми левой рукой груди заветными бутылками.

– Деньги! – я передал через Гриню две красненьких купюры, к которым тот присовокупил свои сбережения. Нинон внимательно пересчитала купюры. – Тут всего рупь с гривной лишку. Мало, – в голосе продавщицы наконец прорезались какие-то эмоции. Я вопросительно глянул на Гриню. Тот в ответ растерянно пожал плечами. Похоже, мой Вергилий в мир нелегальной торговли не владел актуальной информацией и напутал с конъюнктурой, с-сука... Надо было как-то спасать положение. Стратегический запас водки заменить было нечем.

– Уважаемая, Нина. Денег больше нет. Но нельзя ли в качестве доплаты взять талон на табак? – я постарался вложить в просьбу всё своё нынешнее обаяние молодости.

– Давай, – почти не раздумывая, протянула свою ладошку продавщица, в которую я, слегка задержавшись, выложил из гаманка необходимую бумажку. За что и был немедленно вознаграждён всеми тремя бутылками «Русской». Дверка захлопнулась.

– Держи, – протянул я одну бутылку краснорожему, которую тот тут же определил за пазуху, – хотя, по совести сказать, подставил ты меня, Гриня.

– Прости, студент, но ещё вчера цены были другие. Видать, инфлякция, – пробурчал алкаш.

– Ладно, иди уже, экономист херов.

Уже сидя в мерно покачивавшемся на неровностях асфальта троллейбусе я мысленно посмеялся над ситуацией. И то сказать: обычная покупка водки превратилась в небольшое приключение. В итоге я до декабря остался без талонов на водку и покупать её родимую, что для стратегических нужд, что ради банального пьянства придётся уже втридорога. Да к тому же пришлось отдать один из трёх талонов на сигареты. Я-то не курю, но всё же какая-никакая, а валюта. В реальности тотального дефицита порою ценнее денег.

Эрго – пахать и пахать, шевелить ушками и всем, чем одарил анавра Веер Миров, чтобы обеспечить оперативный простор. Чем, собственно и займусь. Вот только доеду до места.

К хорошему человек привыкает удивительно быстро – этот банальнейший постулат приходил мне на ум по пути к железнодорожному вокзалу не один раз. Только человек, живущий в эпоху, когда транспортная проблема претерпела множество вариантов решений, может по достоинству оценить моё нарастающее к концу пути нетерпение.

Никаких тебе пробок, расстояние, которое я бы пробежал за четверть часа, я преодолевал на этом комфортабельном передвижном сарае минут сорок, не меньше. Романтическая ретропоездка подтолкнула меня к мысли заиметь личный транспорт. Пораскинув мозгами, я решил пока не торопиться. Если в дневное время бегущий человек невольно привлекает внимание, то ночью всё гораздо проще. А с моей выносливостью я смогу передвигаться в нашем городке во многих случаях значительно быстрее, чем любой из автомобилей.

Дело в том, что город моей юности исторически располагался на возвышенности со сложным рельефом. И если новые спальные районы с центром представляли собой относительно ровный городской ландшафт, то старый город с большей частью частного сектора были окружены лесом, через который нужно было добираться до ещё одной молодой застройки. В общем, архитектурный план города представлял собой сложную исторически-шизофреническую помесь ежа с ужом. То есть в некоторые части города на автомобиле протяжённость пути составляла вдвое, а то и втрое больше, чем напрямую пешком. Лишь пересечённый характер местности в зоне кратчайших путей останавливал многих горожан от пешего передвижения.

Но уж мне ли, в студенчестве исходившему все эти овраги и распадки вдоль и поперёк, да ещё с продвинутой силой и выносливостью, беспокоиться о подобных мелочах? Вот и сейчас я стал жертвой стереотипа, шагнув в один из знакомых троллейбусов, умилившись системой оплаты: пятачок в щель пластикового агрегата с прозрачной крышкой, поворот ребристого колёсика и вуаля – я обладатель троллейбусного билета с шестизначным номером. Трогательность ситуации заключалась в том, что можно было и не бросать пятак. Тем более, что в троллейбусе я находился почти в полном одиночестве. Водитель, занятый дорогой и дремлющая на переднем сидении старушка не в счёт.

Но совесть – истинный контролёр советского пассажира – не дала мне этого сделать. Хотя, не факт, что я бы не поступился принципами, если бы в моих карманах не оказалось мелочи.

Небольшой дождь начался без предупреждения, едва я сошёл на конечной станции в виду вокзала. Смеркалось, природа настойчиво напоминала мне, что идёт уже второй месяц осени. Я поёжился. Ну не отменять же задуманное, коль приехал? Чёрт, и в смартфон не заглянешь, чтобы выяснить ближайший прогноз. Будем считать, что это к удаче. И я, высморкавшись в придорожный куст, зашагал на запах креозота и соляры.

Контора экспедитора на товарной станции находилась метрах в пятистах вдоль от железнодорожного вокзала. «Офис» местного царя и бога грузчиков располагался в пристройке к одному из пакгаузов, что во множестве теснились вдоль железнодорожных путей. Сам бы я это средоточие хозяйственной мудрости искал бы до тришкина заговенья, если бы не помощь пожилого вокзального милиционера, с первых же моих слов распознавшего во мне студента и направившего по назначению, приговорив при этом со вздохом:

– Топай, паря, пошукай удачи, хучь таперь и не те времена…

Из вежливости постучав в дверь с табличкой «Экспедиторская контора», я вошёл внутрь. В небольшом помещении с единственным окном, смотрящим внутрь склада, за старым деревянным столом сидел абсолютно лысый человек с густыми чёрными усами. Одет он был во всё чёрное: рубашку, пиджак. Даже оправа его очков с толстыми дужками была угольно-чёрной.

На столе перед человеком, которого я уже мысленно окрестил гробовщиком, была раскрыта толстая амбарная книга, освещённая светом из лампы, рефлектор которой был повёрнут под острым углом к столешнице. И какого цвета была эта лампа, впрочем, как и допотопный телефонный аппарат? Правильно, чёрного.

Гробовщик оторвался от своего талмуда и поднял на меня взгляд, казавшийся пронзительным из-за высоких диоптрий линз его очков.

– Добрый вечер, уважаемый, – я выбрал нейтрально-вежливый тон, в последнюю минуту сообразив, что передо мной возможно кавказец.

– Добрый вечер, молодой человек, – всю дальнейшую инициативу разговора гробовщик предоставил мне.

– Меня зовут Гаврила, я студент-медик, хочу устроится у вас на подработку. Вагоны разгружать.

Гробовщик смерил меня медленным взглядом. На его лице не дрогнул ни один мускул. И снова промолчал.

– Простите, я могу спросить ваше имя-отчество, уважаемый?

– Ахмат Зелимханович.

Блин чеченец, дагестанец или кабардинец? И о чём я думаю? Соберись, Гавр! Причём здесь национальность? Да при том! Здесь, в этом городе, в этой реальности она всегда при том! Что-то я часто с самим собой спорить начал. Как бы чего не вышло. А, ладно! Один хрен, человеком быть надо в любой ситуации. Скажу ему всё как есть и аргументирую. Правда, чуточку приврать придётся, но тут уж без этого никак. Иначе за сумасшедшего примет и выгонит.

– Ещё раз простите, Ахмат Зелимханович, что отвлекаю. Но считаю, что смогу вам пригодиться. Вы не смотрите на мою внешность. Я много лет самостоятельно занимался, укреплял сухожилия и мышцы, дома в посёлке всегда брался за самую тяжёлую работу. Не курю. Не употребляю спиртных напитков. Если хотите, испытайте меня! – решил я не тратить лишних слов.

Кавказец едва заметно вздохнул и закрыл свою амбарную книгу, сняв очки.

– У меня все бригады давно сформированы. Взрослые сильные мужики. Мы студентов больше года на работу не берём. Непостоянные они.

– Простите, Артур Зелимханович…

– Чего ты всё прощения просишь, Гаврила? Взрослый же мужчина. А ещё врачом стать хочешь. Если по делу пришёл говорить, говори! Не мямли. Объясни мне толком мою выгоду в твоём найме.

О, как! А гробовщик-то не прост. И фразы строит сложные. И выговор без намёка на акцент. У него же на лбу высшее образование написано. А работает экспедитором на железке.

Я мысленно отмахнулся от некстати возникших аналогий.

– Так я в бригаду-то особенно не напрашиваюсь, Ахмат Зелимханович. Готов быть на подхвате. Браться за разгрузку любых грузов, даже самых невыгодных. Вы меня испытайте. Попробуйте. Дайте задание, на которое ваши грузчики не особенно согласны. Я тренировался. Могу работать всё ночь.

– Хм, – прищурился гробовщик, – лгунов я не люблю и время своё попусту тратить тоже.

– Погодите, Ахмат Зелимханович. Давайте так, – я достал из сумки полученные сегодня с таким трудом бутылки, – я ещё раз извинюсь, Ахмат Зелимханович, но не из слабости. Просто, я не знал, с кем в вашем лице встречусь. Вот и прихватил универсальный бакшишь. Всё-таки в России живём. Просто, не хочу обидеть вашу веру, – и поставил бутылки на край стола.

Первый раз я увидел, как гробовщик скупо улыбается. Страшноватое зрелище.

– Повеселил, студент. И удивил. Что до водки этой… Нет, не обидишь. Я сам не пью, но для дела сгодится. Например, отдать тем грузчикам, которым придётся за тебя работу доделывать. Значит, испытать предлагаешь?

– Именно, Ахмат Зелимханович! – похоже, у меня появился шанс.

– Что ж, повезло тебе, студент. Если бы не дождь, указал бы я тебе на дверь. И пошёл бы ты со своей водкой…гхм, искать заработок в другом месте. Но вчера мне пригнали целых два вагона с солью. Вагоны старые, доски худые. Понимаешь я о чём?

– Под дождём часть мешков постепенно промокнет, соль впитает влагу и станет весить намного больше. Мешки бумажные?

– Соображаешь, Гаврила.

– Зовите меня Гавр, Ахмат Зелимханович.

– Гавр? Гавр…гаур…гяур? Что ж, Гавр, так Гавр. Тебе подходит, студент, – ещё раз оскалился гробовщик. Пойдём со мной. По накладным у меня в двух вагонах больше ста тонн соли. Неделя на разгрузку, потом штрафы пойдут.

– А разгружать на поддоны нужно? – решил я поинтересоваться, когда мы вышли под моросящий дождь. Гробовщик даже не поёжился, хотя к ночи явно похолодало.

– Ишь чего захотел! В кузов газона будешь таскать, да не валом! Складывать аккуратно. Постарайся сначала сухие, а потом как получится, – Зелимханович скептически взглянул на меня, но больше ничего не сказал и ускорил шаг

Едва мы дошли до нужного места на путях, где вагоны с солью были подогнаны к товарному перрону, как гробовщик неожиданно гортанно крикнул:

– Хо! Степаныч, просыпайся!

Из распахнутых дверей примыкающего к перрону склада высунулась взлохмаченная голова какого-то мужика.

– Чё, Зелимханыч, уговорил бригаду?

– Нет. Вот тебе пока грузчик. Один. Гавром кличут. Обещал за ночь управится. Подгоняй газон, – и больше не сказав ни слова гробовщик развернулся и зашагал обратно.

Взлохмаченная голова перевела на меня взгляд и хрипло заржала.

– Ну чё, открывать вагон, пацан? Или сразу уйдёшь, пока дождик накрапывает?

– Открывай, Степаныч. И грузовик подгони. Экспедитор сказал перегружать сразу в кузов.

– А…ну-ну, пионер. Не надорвись, тока. Мне с тобой недосуг, кабину я запру, как справишься – разбуди. Я на складе. Поссать там, – он указал на неприметную дверь у соседнего склада, – там же и напиться можно. Вопросы?

– Нет вопросов.

– За@бись! – лохматый водитель, облачённый в ватник, тихо матерясь и громыхая кирзачами зашагал по въезду на перрон. Вскоре послышался звук работающего двигателя и по пандусу задом к вагону, прямо под навес, который накрывал перрон лишь наполовину, съехал ГАЗ-53 с фургоном.

Степаныч остановил грузовик в полутора метрах от вагона, заглушив двигатель. Хлопнула дверца, водитель, оббежав машину с противоположной от меня стороны, скинул лязгнувшую задвижку.

– Двери сам откроешь. Сходни у стены склада найдёшь. А я спать. Не нанимался! – пояснил почему-то недовольным голосом Степаныч и скрылся на складе.

– Мда…спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – пробормотал я, расстёгивая джинсы и рубашку.

Переодевшись в рваные штаны и решив вовсе не надевать верха, я остался босиком. Задвижная дверь вагона уехала в сторону и передо мной во всей красе открылись плотные штабели четырёхслойных бумажных мешков с солью.

Сходни, сбитые из потемневших от времени сосновых досок, показавшиеся мне не столько тяжёлыми, сколько громоздкими, были отполированы временем и тысячами подошв грузчиков. Перекинув из от вагона в кузов и убедившись, что наклон не мешает устойчивости временного деревянного моста, я принялся за работу.

Света парочки перронных светильников хватало в достатке. И я решил не форсировать события, входя в ускоренных режим. Мало ли, как воспримет его аватар. Прошло всего несколько часов после переноса нейротрона. И начинать форсировать адаптацию с места в карьер не было никакого желания. Да и со стороны это вызовет нежелательные вопросы. Мало ли кто за мной наблюдает? Я был не столь наивен, чтобы считать, что экспедитор оставит меня на всю ночь без присмотра. Хотя, может я и преувеличиваю.

Условия позволяли оценить в ближайшие часы начальные способности в силе и выносливости. Заодно и рассчитать примерную скорость Гавра-грузчика. Пока, если откровенно, у меня, если не считать нестандартного веса части подмокших мешков, вполне тепличные условия. Для анавра, конечно.

В следующие два часа я превратился в механического киборга или, кому нравится, египетского раба на строительстве пирамид. Мешок – короткое ощупывание руками – сухой – поворот с захватом за «ушки» – десять шагов внутрь фургона через сходни – сброс. Затем всё повторяется вновь.

Если газон берёт около четырёх тонн груза, значит мне нужно загрузить восемьдесят мешков. Или чуть меньше, если намокших. На мешок уходило секунд тридцать. Плюс-минус. Работал я не хуже швейцарских часов, не отвлекаясь даже на то, чтобы утереть пот. Тело реагировало вполне сносно. Ни усталости, ни болей, ни особого напряжения. Словно я перетаскивал с места на место килограммовые кульки с сахаром. Поэтому, вскоре, после освобождения от груза небольшого прохода внутри вагона, я стал брать по два мешка, приловчившись опирать их на плечи.

Эдак на загрузку уйдёт меньше часа. Я повеселел.

Уже через полчаса в голове в унисон рабочему настрою зазвучали стихи Киплинга, замыкающие и повторяющие цикл за циклом однообразную работу.

День – ночь – день – ночь – мы идём по Африке,

День – ночь – день – ночь – всё по той же Африке.

Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог.

Нет сражений на войне.

Восемь – шесть – двенадцать – пять – двадцать миль на этот раз,

Три – двенадцать – двадцать две – восемнадцать миль вчера.

Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог.)

Нет сражений на войне.

Брось – брось – брось – брось – видеть то, что впереди.

Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог.

Все – все – все – все – от неё сойдут с ума.

И нет сражений на войне.

Ты – ты – ты – ты – пробуй думать о другом,

Бог – мой – дай сил – обезуметь не совсем.

Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог.

Нет сражений на войне.

Счёт – счёт – счёт – счёт – пулям в кушаке веди.

Чуть – сон – взял – верх – задние тебя сомнут.

Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог.

Нет сражений на войне.

Для – нас – всё – вздор – голод, жажда, длинный путь,

Но – нет – нет – нет – хуже, чем всегда одно –

Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог.

И нет сражений на войне.

Днём – все – мы – тут – и не так уж тяжело,

Но – чуть – лёг – мрак – снова только каблуки.

Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог.

Нет сражений на войне.

Я – шёл – сквозь – Ад – шесть недель, и я клянусь,

Там – нет – ни – тьмы – ни жаровен, ни чертей,

Но – пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог,

И нет сражений на войне.

Глава 4

Глава четвёртая

Меня держала за ноги земля

Голая, тяжелая земля

Медленно любила, пережевывая

И пылью улетала в облака

Крыльями метала облака

Долгая дорога бескайфовая.

Дмитрий Озерский.

– … восемьдесят! – я сбросил очередную пару мешков.

Ну вот. Теперь можно попить и оправится. Я спрыгнул со сходней на перрон. Где-то вдалеке на путях пыхтел тепловоз.

– Тока приснул, чё будить-то?! – недовольный Степаныч выполз на перрон, почёсывая белеющий из-под ватника внушительный живот.

– Так всё уже, Степаныч. Ты ж не сказал, сколько грузить. Я прикинул на твой газон четыре тонны – восемьдесят мешков. Или больше надо?

– Чего? – вытаращился на меня водитель и глянул на свои часы на широком кожаном ремешке, охватывающем левое запястье, – ну, пионер, ежели пошутковать решил, рандатой прибью! – Степаныч чуть ли не взлетел на сходни и исчез в кузове.

Через минуту он уже снова стоял рядом.

– П@здец, пионер! Ну ты Геракл! А так и не скажешь. Закинь ещё десяток. И кури пока. А я отъеду, попрошу Зелимханыча тебе ещё машину надыбать. Ты как, ещё сдюжишь? – он прищурил левый глаз, будто прицеливаясь.

– Да нормально, вагон разгружу, – пожал я плечами, – я думал за ночь всё закончить. А тут получается, всё от наличия грузовиков зависит.

– Чего? Ты один хочешь шисят тонн скинуть? С дуба рухнул? Да ты после пары машин ляжешь и в свой институт не доползёшь! Забюлетенишь, пацан! Окстись, пионер.

– То моё дело, Степаныч. Организовать-то сможешь?

– Э…– замялся от моего предложения Степаныч, – совсем ты парень от жадности крышей поехал. Ну, коль так. Пеняй на себя. Давай я вторым рейсом мотнусь и к сменщику своему заеду. Тройной наряд за ночь – кто ж откажется. Только надо бы и нас уважить, пацан.

– Чё стоит, Степаныч? – я понял, что водитель набивает себе и другому рулиле цену.

– По десяточке на нос со своего заработка.

– Хм, это по пол-литра каждому, что ли? – уточнил я.

– Хошь и так считай. Нам так на так от Зелимханыча хорошо обломится за тройную норму. Но и тебя он не обидит, коль ты ему весь вагон за ночь разгрузишь. Это ж не меньше пяти косых. Ежели на бригаду из четырёх человек – и то хорошие деньги. А так – всё тебе одному. Смекаешь, пионер?

Я несколько оторопел от порядка сумм, озвученных водилой. Это же три моих стипендии с гаком! Хотя понятно: работа тяжёлая. Они же обычные люди, не анавры.

– Ладно, Степаныч, если выгорит, как ты говоришь, и у меня всё получится, то с меня тебе и напарнику на литр накину. Только мне бы, чтоб без простоев. Экспедитор ваш – мужик суровый. Не хочу перед ним пустобрёхом выглядеть. Я ж не на одну ночь наняться хочу.

– Другое дело, пацан! Ты погодь здесь, а я Андрюху к тебе через полчаса пришлю. У него ЗИЛ-130 с фургоном. Почти шесть тонн берёт. Быстрее обернёмся! Всё я поехал, отдыхай.

Вот же жук. Я прикинул в уме сколько мешков соли в моём вагоне. Загружен он был явно не под завязку, а всего лишь на три четверти. Я уже выгрузил 90 мешков. Грубо получается, что в этом вагоне примерно 1200-1300 мешков соли. Так… Это ещё 10-11 ЗИЛов или 14 газонов? Какая же это тройная норма? Что-то я совсем запутался. Похоже, что ночи мне с этими двумя машинами для разгрузки не хватит. Ну да ладно. Ничего нет глупее, чем делить шкуру неубитого медведя. Моё дело: бери больше, кидай дальше, пока летит – отдыхай.

Через полчаса действительно, как и было договорено, приехал второй водитель. Молодой улыбчивый парень, назвавшийся Андрюхой. Этот, в отличие от Степаныча, и сходни установить половчее помог, и в машине меня дожидался, пока я грузил.

В итоге мой пессимистический расчёт не оправдался. Зря я сомневался насчёт нехватки времени. Степаныч организовал дальнейшую работу так, что я почти не простаивал. К трём ночи появился и третий грузовик. Тоже ЗИЛ-130. Я, уже не скрываясь, таскал по два мешка, привычно укладывая их штабелями в кузов. С количеством в вагоне я тоже слегка переборщил. 1100 мешков. Подмокшие, как и было сговорено с Зелимхановичем, загрузил уже последней партией. Вот на ней уже чувствовал, что называется, каждую мышцу, да ещё жрать захотелось так, будто неделю не ел. Благо воды выдул за всё время работы не меньше ведра, даром что всё потом и выходило.

Несмотря на морось и периодически усиливающийся дождь, тело всё равно покрылось липкой просоленной плёнкой. Рваные брюки благодаря потовым и солевым разводам приобрели причудливую камуфляжную расцветку.

Затащив последнюю пару мешков, я решил немного полежать прямо здесь, на дощатом полу вагона. Неожиданно всплыли ещё яркие воспоминания о лагерном эшелоне. Я лежал, тупо уставившись в щелястый потолок, с которого медленно капала скапливающаяся дождевая вода, и поэтому пропустил момент, когда меня окликнул экспедитор.

– Удивляешь, Гяур, – тем не менее голос Зелимхановича не выдавал и нотки волнения. В руках гробовщик держал небольшую стопку бланков. На отвороте верхнего типографским шрифтом значилось «Накладная».

Я встал, зачем-то отряхивая безвозвратно испорченные штаны.

– Я же обещал, – пожал я плечами, – ну что, всё на сегодня? Пойду-ка, ополоснусь и переоденусь с вашего разрешения.

– Иди, иди Гяур. Потом не забудь, зайди в контору за расчётом, – Ахмат Зелимханович отошёл от дверей вагона, его шаги заглушил шелест дождя.

Кое-как приведя себя в относительный порядок, натянул на ещё влажное от воды тело джинсы и рубашку, отложив в памяти необходимость в следующий раз обязательно взять с собой мыло и полотенце. Мало ли что грузить придётся.

В своей конторе гробовщик что-то записывал в большую амбарную книгу. Завидев меня, кавказец отложил писанину и полез в стол.

– Вот, получи и распишись в ведомости. Пятьсот двадцать восемь рублей. Копейка в копейку, – я невольно раскрыл рот, – бери, бери, заработал, Гяур. Настоящий джигит! А с первого взгляда и не скажешь. Вот на этом листке напиши пока фамилию, имя, отчество, место прописки, дату и год рождения. В следующий раз принесёшь паспорт.

После подписи я взял деньги и всё ещё не решался сунуть их в карман. Потом, почти не раздумывая, отсчитал сотню и положил её на стол рядом с книгой, в которой вёл записи гробовщик.

– Спасибо вам, Ахмат Зелимханович, за доверие и уважение.

Кавказец пристально глянул мне в лицо. Взгляда я не отвёл, лишь немного отступил со стола. Гробовщик кивнул, смахнув купюры в выдвижной ящик.

– Правильно, Гяур. Уважение главное. Вот тебе номер моего рабочего телефона. Звони мне каждый день, утром и вечером, справляйся о работе. Понадобишься, приглашу.

– А как же второй вагон?

– Пару дней подождёт. Мы его пока брезентом накрыли. У меня машин на всё не хватит. На базе тоже свободных нет. Осень! Овощи привезли, и ликёроводка на подходе. Короче, скоропортящееся, а с бутылками глаз да глаз нужен. Превысим бой – мне же и отвечать. Но ты всё равно звони, Гяур. Таком крепкому джигиту работа всегда найдётся.

– Спасибо ещё раз, Ахмат Зелимханович!

– Голодный? – остановил меня гробовщик.

– Есть такое, – не стал я кокетничать.

Кавказец встал, подошёл к стоявшему в углу конторы старому платяному шкафу великанских размеров. Скрипнула створка.

– Сумку свою давай, джигит, – я молча расстегнул и подал ему свою спортивку. Зелимханович завозился, послышался глухой металлический перестук, – я в твоём возрасте всё время кушать хотел. Кушать и женщину! Днём и ночью! Держи, Гяур, тут консервы. Будешь честно работать – никогда не останешься голодным. Мужчина должен хорошо есть. А ты хорошо работал. Да! Всё. Иди уже, – Зелимханович махнул рукой и вернулся за стол, а я, прижав потяжелевшую сумку к груди, вышел за дверь.

Рассчитываясь со Степанычем и Андреем, которые устало курили у начала пассажирского перрона, щурясь от табачного дыма и поглядывая на начавшее светлеть пасмурное небо, напросился водителю газона в попутчики.

– Бывай, Геракл, – кашлянул-хохотнул Степаныч, высаживая у меня на перекрёстке в двух кварталах от общаги, – Совет хошь? Следующим разом с тебя простава грузчикам. Ежели хочешь работать без проблем, прихвати кое-чего и для бригадиров. Да не шикуй особо, дорого внимание. Усёк?

– Спасибо, Степаныч. Усёк, как не усечь. Бывай, спасибо, что подвёз.

Уточнив у водителей время (было уже четверть восьмого) поспешил в общагу. На троллейбусе я бы точно к началу занятий опоздал. А тут такая оказия. Маршруток же ещё и в природе не существует. А тратить свой первый заработок на такси – примета плохая. Станешь деньги транжирить – они на тебя обидятся и уйдут.

Блин, ещё бы на клык успеть что-нибудь закинуть из кровно заработанного. А то желудок уже сам себя переваривать начал.

Моё утреннее явление в комнате никого не удивило: чем хороша общага – по большому счёту, всем плевать где ты шлялся всю ночь. Разве что бросят мимоходом какую-нибудь избитую пошлую шутку, типа «гандонов хватило?» или «неспящему в СССР, чтобы Кремль стоял!»

Я выгрузил в старый холодильник «ЗИЛ» почти все банки, которыми снабдил меня Зелимханович. Вышло немало: тут тебе и сайра в масле, и сгущёнка и целых четыре банки свиной тушёнки! Настоящее богатство по нынешним временам.

По-быстрому вскрыл одну и, заглатывая пищу, словно удав, расправился за пару минут с тушняком под слегка зачерствевшую горбушку серого хлеба. Запив всю эту прелесть тепловатой водой из чайника, почувствовал себя счастливейшим человеком на земле. Чай заваривать было некогда. Тем более, тот, что был у нас, турецкий в жёлтой килограммовой пачке требовалось минут десять чуть ли не кипятить, чтобы заварился. «Пьём за дружбу и любовь в дружеских беседах!» – вспомнился мне его дурацкий рекламный слоган.

– Ого, Гавр, да ты со славной добычей! – заглянул мне через плечо, вернувшийся из умывальника свежевыбритый и пахнущий одеколоном Мурат, – откуда дровишки?

– На железку грузчиком устроился.

– Фига се! Да ты гонишь! – Мурат немедленно зацепился, – там же место в бригаде не меньше куска стоит!

– Мне родственник помог, словечко замолвил и денег занял. В течение месяца частями отдам. Всё равно испытательный срок. Ставят на самую тяжёлую работу, – я решил воспользоваться присутствием всех своих соседей и выдал заранее подготовленную версию. Родственная протекция на Кавказе, как, впрочем, и во всей России, дело обычное. Лишних вопросов вызвать не должна. Ну не объяснять же мне каждому в отдельности? Но я не учёл неуёмную натуру Мурата.

– Не свисти, Гавр. Какой такой родственник? Там всем нохчи заправляют. Или ты веру сменил?

– Не зуди, Мурик. Мой дядя в своё время работал с Ахматом Зелимхановичем, экспедитором на железке. Вот и договорился, – решил я добавить достоверности и попал в десятку. Лицо Мурата слегка вытянулось от досады, и он стал похож на монгольского идола. Зависть – это тяжкий грех. По себе знаю.

– Э… – туркмен не знал, что ответить, но желание зарубиться по инерции не отпускало.

– Ты, Мурик, мне лучше ответь, это твои кореша тут вчера вечером нам всю комнату шмалью прокоптили?

– Чего-о-о? Поосторожнее на поворотах, Гавр! Тебе оно надо?! – мгновенно переключившись, закусил удила Мурат.

– Ой, надо, дружище, надо. Мне до твоих приятелей дела нет. Но и самому под статью подставляться не хочется. Да и здоровье дорого. Комната у нас общая. Хочешь дурь курить или друзьям комнатку для этого предоставлять, спроси разрешения у меня и остальных. Мы люди с пониманием, – я подмигнул внимательно слушающим наш диалог соседям, – пойдём часик-другой погуляем. Я ведь правду говорю, Сань, Ром? – обратился я к собиравшимся на занятия студентам.

Те от неожиданности и щекотливости обсуждаемой темы замешкались с ответом. Оно и понятно. Молча выражать недовольство или возмущаться за глаза все мастаки. А вот предъявить в глаза… Благодаря опыту прожитых реальностей, сейчас у меня это получалось легко и непринуждённо. Что не скажешь о реальном студенческом прошлом.

Эх, прав был Михаил Афанасьевич, вложив бессмертные в слова в уста Иешуа Га-Ноцри: «Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков…»

– Да ты…Гавр, совсем страх потерял? Ты куда лезешь? – видя отсутствие явной поддержки от остальных, стал бычить туркмен.

– Стопэ, Мурик! – я поднял руки ладонями от себя, – против тебя у меня претензий нет. Просто хочу довести информацию: если повторится подобная хрень, огребёшь и ты и те, кто в моём присутствии здесь запалит хоть один косяк.

– И чё ты сделаешь, отличник? Заболтаешь до смерти? – ухмыльнулся Мурат, расправив плечи, которые, к слову, были в полтора раза шире моих, да и сам туркмен вымахал под сто девяносто сантиметров.

Я заметил улыбки на лицах заинтересованно прислушивающихся к перепалке соседей. Все парни в комнате были старше меня на год-два. Призванные по андроповскому указу прямо после первого курса мединститута, они отслужили по году-полтора и были демобилизованы уже по афганско-горбачёвским регламентам. Ребятки почему-то считали этот факт своим преимуществом по отношению ко мне, оттрубившему по призыву свои два года от звонка до звонка. Что ж, я в этом их никогда не разубеждал. Не было необходимости. Раньше не было.

Но сейчас мы коснулись принципиального вопроса. Неважно, сколько мне ещё здесь жить, превращать комнату, где я сплю, ем и учусь, в притон торчков не позволительно никому. Мурик сам мужик вроде правильный, но с закидонами, к тому же слегка развращённый участием в некоторых сомнительных делишках. Там было всего понемногу: контрабанда чёрной икры из Астрахани, фарца по мелочи, а тут ещё, похоже, и травка нарисовалась. Рядом с таким, как правило, огребают непричастные. А терпилу из себя делать я уж и подавно не позволю.

Все мы, конечно, не ангелы, понимаю, но слов, похоже, такому как Мурик, будет маловато. Тут мой взгляд очень кстати упал на книжные полки над обеденным столом. Мы вечно складывали туда помимо необходимого ещё и всякое барахло, что потом неделями валялось и в конечном счёте выбрасывалось на помойку. На самой нижней полке как раз виднелся старый и слегка погнутый на концах стоматологический инструмент. То ли зонд, то ли лопатка. Не помню, как уж он правильно назывался, но то, что эта штука сделана из прочнейшей хирургической стали и в основной своей части толщиной вполовину мизинца было заметно и невооружённым глазом.

– Позволь-ка, – я слегка отодвинул всё ещё ухмыляющегося Мурата в сторону и взял с полки инструмент, повернулся к туркмену и, глядя ему в глаза, начал медленно накручивать инструмент на указательный палец, как простую проволоку, сопровождая свои действия словами: «Мурик, я не шучу, увижу дурь в комнате ещё раз, сломаю всем участникам по паре трубчатых костей. Сломаю аккуратно, чтобы реабилитационного периода наверняка хватило для прояснения в мозгу».

Подобный фокус я помнится уже проделывал с шомполом на глазах штабс-капитана Крона во время моей вербовки в Саратове. Блин, как же давно это было!

– Гавр, ну ты, бл@, даёшь… – Мурат не мог отвести застывшего взгляда от появляющейся на его глазах стальной спиральки. Ухмылка постепенно сползала с его лица.

– Я рад, что мы пришли к взаимопониманию, Мурик. На, – я протянул ему скрученный инструмент, – на память. Как забудешь о моём обещании, посмотри на эту загогулину. А теперь извини, больше не могу с тобой говорить, пора на пару.

Я залез под кровать, выдвинул старый чемодан, где у меня хранилось чистое бельё, зимние ботинки и парадная армейская форма, которую я зачем-то привёз с собой, надолго позабыв о её существовании. А ещё там всегда лежала парочка накрахмаленных белых халатов, без которых, да ещё и без сменной обуви соваться на занятия было делом безнадёжным. Остальное пространство занимали два ящика с домашними заготовками. С их транспортировкой придётся повременить. Благо ключи от комнаты я сдавать не собирался.

Учебники и тетради уже были давно уложены в дипломате, являвшемся наиважнейшим атрибутом любого уважающего себя старшеклассника или студента конца 80-х, начала 90-х. Да ещё следовало учитывать изрядную толщину учебных пособий, что выдавались на начальных курсах. Нет, конечно, верхом идиотизма было бы таскать все учебники в соответствии с ежедневным расписанием. Для этого понадобился бы средних размеров чемоданчик. Такой, например, с которым сейчас ходят газовики и сантехники. Но без основных учебников не обойтись.

Хочешь быть передовым – сей квадратно-гнездовым! То есть, хочешь быть всегда готовым отвечать по заданию и поддержать реноме отличника, не манкируй возможностью полистать учебник перед занятием, даже если вчера ты проштудировал тему на ять. А ведь есть ещё и материалы лекций! Меня всегда бесил неразрешимый парадокс учебного процесса: ты никогда не можешь быть готов к вопросам преподавателя на 100%. Хоть убейся!

То твой учебник не идеален (устарел, либо сокращён до примитива), а других (по слухам, от бывалых старшекурсников – самое то!) нет или не хватило при выдаче в библиотеке. Или дополнительная литература, которая указана в библиографии к нужной теме, существует чуть ли не в единственном экземпляре, а твоя очередь на неё дойдёт хорошо если к Новому Году. Или темы лекций, что прочитал занудный и до жути дотошный доцент, почему-то начинаются с тех, что вы будете проходить лишь в конце года, а не с актуальных на сегодняшний день. Короче, ко второму курсу студент-медик без дополнительных усилий кафедры общественных наук превращается в философа-фаталиста с манией рационально-наплевательского пессимизма и целым набором примет-верований. И даже тотемов. Не знаю, как сейчас (по слухам, и хуже, и лучше), но в те стародавние времена, когда и небо было голубее, и трава зеленее, а Кремль стоял крепче…эээ, ну вы меня поняли. Там, куда меня занесла судьба анавра, было примерно так. Ну, или мне так казалось, по крайней мере.

Комнату я покидал под гробовое молчание соседей с десятикилограммовым дипломатом в руках и нарастающим желанием уже сегодня начать искать съёмную квартиру. Чего-то мне совсем расхотелось иметь под боком три лишние пары любопытных глаз и ушей. Незабвенный кинематографический папаша Мюллер помниться говаривал: «Что знают двое, знает и свинья!» Тут же целых три стоматолога, которым и мёду не надо, дай только сунуть нос в чужие дела.

Не помню нынешних расценок, но уж на пару месяцев-то съёма денег наскрести должен. А Орлинду с долгом подождёт. Перетопчется пока африканский безопасник.

– Так, народ, чтобы вопросов больше не было, – свою прощальную речь я решил сделать максимально краткой, – из общаги я скоро съеду. Кое-какие вещи под кроватью заберу позже. В ваших интересах коменду не посвящать – вам же больше места достанется. Желаю здравствовать!

Спохватившись не сразу, только на улице сообразил, что напрочь забыл, куда мне идти. Вернее, не помню. То есть, понятно, что в институт. Но в какой корпус? Расписание-то глянуть и забыл, голова садовая! С возрастом задротство студенческое подрастерял. Хорошо, что занятия на младших курсах почти все в шаговой доступности.

Приостановившись у угла общаги, стал расстёгивать дипломат: у аккуратного паренька Гаврилы Лугового, если мне память не изменяет, в зачётке должен быть вложен листок с расписанием. Блин, хорошо, что сегодня понедельник. Ещё бы вспомнить, какая идёт неделя… Первая или вторая? Если первая, то мне пройти всего квартал – и я в химическом корпусе. И попаду на занудную пару по биохимии с её архаическими лабораторными работами. А вот если вторая – то надо поспешать в главный корпус на лекцию по нормальной физиологии. Опоздание на лекцию минут на пять – десять некритичны. Аудитория там старая, амфитеатром, да ещё и вход сверху открыт. Вполне можно по-тихому просочиться.

Я невольно усмехнулся своим переживаниям. Надо же, как затягивает-то, уж и в студенческую шкуру влез со всеми её страхами и переживаниями. Или это сверхгормоны аватара так меня взбаламутили?

Проблема разрешилась сама собой: мимо, «закусив удила», нёсся мой студенческий закадыка Федька Ушаков. Уж он-то точно знал, куда сегодня надо двигать по расписанию. Путём нехитрых логических выводов стало понятно – в главный корпус на лекцию. Кстати, не забыть поинтересоваться у него, где тут квартиру можно снять. Это мне, дембелю, государство дало общежитие с первых дней пребывания в институте. А Федя – бывший школьник на содержании у родителей. Ему и карты в руки.

– Иваныч, постой! Да стой же ты, лось педальный! – крикнул я в спину товарищу, нагоняя широко шагавшего парня.

– О, Гаврила? Привет! Как сам? Это… Давай поднажмём!

– Да успеем, чего потеть зазря? – я приноровился к Федькиному ритму и зашагал рядом.

– Там новый лаборант на кафедре. Зверюга. Лично дверь запирает. Ещё и переписывает всех, зашедших на второй час.

– Чё за нах? – поинтересовался я, впрочем, безо всякого интереса.

– Шизик какой-то. Даже ночует на кафедре, говорят. Надюха зуб давала, что вообще никак не договориться.

– Значит, будем образцово-пунктуально посещать лекции по нормальной физиологии, – вздохнул я, вспомнив, что девяносто процентов лекторов с этой кафедры попросту пересказывали содержимое глав учебника.

Чем ближе мы подходили к основному корпусу института, тем больше становилось вокруг студентов и студенток. К главному входу с колоннами вела широкая лестница, на которой стайками и поодиночке располагалось изрядное количество будущих эскулапов обоих полов в белых халатах.

Я с наслаждением втянул ноздрями воздух вестибюля, наполненный мириадами будоражащих и часто несовместимых запахов. Здесь витали неожиданно узнаваемые нотки модных ароматов: «Пуазон», «Сальвадор Дали», «Лагуна», «Фаренгейт», – и практические уже позабытые «Тет-а-тет», «Атташе» и прочий «О҆ Жён» вперемежку со стойким сшибающим с ног хлораминовым и формалиновым душком. Ностальгический коктейль!

Ещё на ступенях подъезда и у колонн, да и на тротуаре строгий белохалатный дрескод большинства девушек претерпевал ряд дерзких возбуждающих изменений. Из распахнутых халатов то и дело выглядывали блузки невероятных кислотных расцветок, варёнки, батники с вышитыми названиями западных брендов. А снятые белые шапочки и колпаки высвобождали настоящее буйство настоящих конских грив и хвостов, порой, даже с парочкой цветных прядей; кудряшки химической завивки и бессмертные каре с загадочно манящими чёлками. Разве что макияж большинства девушек был довольно сдержанным, всё же институт, а не ночная дискотека.

Кстати, на улице не заметил ни одного парня или девушки с сигаретой. Понятное дело, это отнюдь не говорило о повальной приверженности здоровому образу жизни. Просто для курения существовал находящийся неподалёку заброшенный подземный переход на другую сторону улицы Мира, давно затопленный дождевыми стоками и большей частью напоминающий заболоченный грот. Но скрываться там от бдительных взглядов преподавательского состава было вполне удобно.

Совсем скоро ситуация изменится кардинально – всё больше бросающей вызов молодёжи станет курить с особым шиком прямо здесь, у колоннады, наряду с привычными сигаретами, хлынувшую потоком в бывший СССР продукцию British American Tobacco, Philip Morris International, R.J. Reynolds Tobacco, Rothmans International.

А пока воздух чист и свеж. И будоражит, будоражит воспоминания без остановки, чёрт меня подери! Проклятая, а, может, благословенная память анавра начинает активно выуживать из тридцатилетних глубин сознания давно забытые детали. Нда-а… такого эффекта я не ожидал. Сердце пытается выпрыгнуть из груди. Пришлось прямо на ходу приложить недюжинные усилия воли, чтобы хоть немного успокоиться.

Интересный эффект, Ремесленник не предупреждал о побочных эффектах со стороны психики. Раньше такого я не чувствовал. Или это неизбежные издержки ускоренной перестройки физиологии аватара? Что ж, в ближайшее время меня ожидают весёлые деньки, мля…

До наклонного лекционного зала добирались уже лёгкой рысцой. Оставалось ещё целых пять минут до начала. Как раз, чтобы забраться на самый верх, на «Камчатку», и плюхнуться на крашенную тёмно-коричневой краской лавку.

– Уф, – от Федьки ядрёно пахнуло потом. Он скосил взгляд на меня, доставая из своего дипломата общую тетрадь.

– Писать собрался? – улыбнулся я.

– Не. Камуфляж, – улыбнулся в ответ мой товарищ, с загадочным видом доставая из-под столешницы книгу в синей обложке с тиснёным названием «Одиссей покидает Итаку», – видал? Всего на три дня почитать дали. Автор вроде как земляк и наш институт закончил! Прикинь!

Я едва сдержался, чтобы не заржать в голос от неожиданности, но в следующую минуту ощутил, как потеплело на душе от слов «всего на три дня почитать дали».

Да, это ведь только начало! Как же много мы вместе с Федькой ещё прочитаем в эти годы хорошей и не очень советской, русской и зарубежной фантастики, урывая время между занятиями и сном, а то и вместо сна, забывая поесть. Столько я потом не читал, наверное, и в лучшие свои годы. Издательства росли как на дрожжах, выпуская в свет просто огромное количество литературы, за которую ещё два-три года назад мы бы продали душу и всё остальное в довесок.

Что ж, теперь сама судьба воплотила для меня фантастический сценарий. Правда, как обычно, не поинтересовавшись моим мнением.

– Наверняка классный роман, Иваныч! – поддержал я товарища, – завидую, хоть не заснёшь на лекции.

– Ещё бы! «Физиология центральной нервной системы» не выдерживает никакой конкуренции с «Одиссеем…», – расплылся в лучезарной улыбке Фёдор, – так, может, со мной, вприглядку, а, Гавр? – предложил он подвинувшись.

– Не, я так не люблю. Да и скорость чтения у нас разная. Я лучше вот, Привеса проштудирую, – и достал учебник по нормальной анатомии, поймав сразу несколько недоумённых взглядов соседей, внутренне улыбнувшись.

На самом деле я решил использовать ближайшие два часа для ещё одного теста памяти аватара. Заодно убью двух зайцев, если выгорит. В случае если я, прочтя учебник, смогу полностью запомнить его содержание постранично, то сэкономлю себе и время, и нервы на занятиях по анатомии. Несмотря на в основном предметныно-описательный характер практических занятий, преподаватель довольно часто требовал сведений из учебника, который студенты, если и читали, то уже ближе к экзамену.

Если мне память не изменяет, то этой зимой в сессию придётся сдавать три ключевых госэкзамена: анатомию, нормальную физиологию и гистологию. На этих дисциплинах сконцентрирован особый контроль со стороны деканата и учебной части. Не знаю, сколько времени мне придётся искать Демиурга, но определённые шаги по стабилизации своего положения в институте предпринять всё же стоит. Было бы крайне неосмотрительно сразу забить на учёбу, пусть она и не прибавит мне нынешнему не то что практических знаний. Зато станет неплохим прикрытием в моих поисках. Срулить я всегда успею.

Кстати, надо будет тщательнее продумать, как высвободить больше личного времени на решение главной задачи. Тратить последнюю миссию на бессмысленную штудировку учебников – это уже не мазохизм, а форменный идиотизм. Никакого терпения не хватит.

Если мой тест с пособием анатомии покажет ожидаемый результат, по крайней мере, использую лекционные часы ближайшей недели для загрузки всей печатной информации по курсу в свой «кэш». Ну а для других предметов найдём способы попроще. Скажем, иностранный язык и латинский с основами медицинской терминологии. Там преподаватели очень прогрессивные. Думаю, не откажут. В немецком я уверен, можно подавать на экстернат. Ну а латинско-греческая терминология, если поработать с ней пару-тройку часов, всё удачно сложится. Тем более, на старые дрожжи-то. Вряд ли я уж всё напрочь позабыл.

Правда, есть мнение, что в деканате отнесутся настороженно. Ну не любят у нас шибко умных да продвинутых. Ещё и тратить на выскочку время и бюрократический ресурс. Проще поставить такого студента на место. Или вовсе проигнорировать.

Придётся попробовать подъехать на хромой козе. Или хорошенько замотивировать замдекана. Хотя вот чем? О! Она красиво сформулированные задачи приветствует. Что ж, такая овчинка выделки стоит. Высвобожу официально не менее десяти-пятнадцати академических часов в неделю. Опять же, если тема выгорит, можно будет развить и замахнуться на кафедру общественных наук.

Мда…самоуверенности у тебя, Гавр, хоть отбавляй. Труп КПСС ещё не остыл, вернее, ещё не случился, а ты хочешь одну из самых консервативных кафедр попросить об экстернате. Хотя что это с тобой анавр? Глаза боятся, а руки что? Наши руки не для скуки! Делай раз!

Я просмотрел расписание. Так. Философия и история. Слава богу, почили в бозе научный коммунизм и политэкономия, а до новых предметов: религиоведения, биоэтики и прочих основах экономического развития, – мы ещё не доползли. Хм, есть мысль, что можно сделать с историей даже без дополнительной подготовки, учитывая, что по ней даже дифференцированного зачёта не назначили, не то что экзамена. А вот с философией торопиться не будем. Этот экзамен – главная кормушка для преподавателей в моей альма-матер. Сунусь с голой ж… – мне такое устроят, даже если я наизусть буду читать «Критику чистого разума» Иммануила Канта на немецком. Ну его к бесам! Множить сущности следует с умом. Хотя, честно говоря, я бы поболтал со стариком Иммануилом на тему всех тех эпидерсий, что со мной произошли в последнее время. Интересно, сам философ был анавром? Помнится, батя будущего сотрясателя основ был шорником, как и дед. Почему бы и Канту не родиться Ремесленником?

Ну да ладно, что-то я уж совсем в дебри полез. Вон, Федька, нырнул в роман и плевать ему на весь остальной мир, в том числе и на физиологию центральной нервной системы. Он её и без этих тавтологических лекций познаёт в своём будущем прекрасно. Великолепный анестезиолог-реаниматолог, заведующий отделением, муж, отец – чего ещё нужно для счастья?

Я раскрыл учебник анатомии и углубился в текст, уже спустя четверть часа с удивлением осознав, что перелистываю и схватываю содержание страниц целиком, тратя не более пяти-семи секунд на каждую. Я остановился, закрыл глаза и понял: работает! И ещё как! Причём, как фотографическая память, так и мысленное воспроизведение текста по главам и даже по сочетаниям ключевых слов. Но как это объяснить?!

Обычно, чтобы запомнить текст, мне нужно было пропустить его через себя, осознать детали. Даже архивная и картографическая информация, которой делились со мной Сталина Моисеевна и тётя Валя при подготовке ко второй миссии, и та оставалась в моей памяти просто фотографиями и строчками текста. Сейчас же я наблюдал процесс более похожий на мгновенный интерактивный поиск. Это и радовало, и обескураживало одновременно. Получается, что транслокация нейротрона в мой собственный более молодой мозг привела к эволюции развития не только памяти, но и иных когнитивных способностей. Чёрт, как же не хватает базовых знаний. Наверное, Пашка разобрался бы быстрее и объяснил мне­ – неучу в чём тут дело. А главное, в чём выгода.

Но мне же нужно не описывать явление, а пользоваться им. Так чего же я завис, вперёд, продолжаем эксперимент!

На учебник по анатомии у меня ушёл весь первый час лекции и четверть второго. Пришлось доставать пособие по нормальной физиологии, тем более что я пару раз поймал на себе задумчивый взгляд доцента. Видимо, моё довольно быстрое перелистывание страниц привлекло его внимание. Или это начинает прорастать своими сорными побегами её истерическое величество, Госпожа Паранойя?

Я в очередной раз вздохнул и, с завистью покосившись на Фёдора, погружённого в противостояние героев со злобными инопланетянами, положил учебник на колени. Пусть неудобно, но так никто точно не обратит внимания на перелистывание страниц.

Глава 5

Глава пятая

Чем слоняться по округе, руки в брюки,

Развивай мускулатуру физкультурой.

Штангою качайся, в проруби купайся,

Соблюдай культуру тела, тело в дело!

Помни о фигуре, о мускулатуре...

Александр Шаганов.

Следующей парой была общая гигиена. Кстати, один из любимейших мной предметов на начальных курсах. Возможно, потому, что и в то время, и впоследствии, если не считать клинических дисциплин, ни один другой предмет так не пригодился мне в последующей жизни, как этот. И что характерно, большей частью не для медицинской практики.

Это как в школе: решаешь задачки по алгебре, пишешь сочинения, заучиваешь стихи, исторические даты, географические названия. И всё вроде бы правильно – развитие интеллекта, повышение общей эрудиции, оттачивание риторики. Просто прелесть!

Но вот чтобы хотя бы малая толика этих знаний помогла в повседневной жизни, так нет. А сделанная на уроке труда своими руками табуретка и выточенный из куска железа на верстаке хомут, или, скажем, спаянная под чутким руководством учителя из УПК по вырезке из журнала схема светомузыки – обязательно будут помянуты с сердечной благодарностью. И не раз.

И упомянутые первым предметы ничуть не хуже вторых. Просто одни для жизни, для дела и имеют вполне ощутимую практическую пользу. А другие, словно беспроигрышная лотерея, повезёт – пригодятся, а не повезёт – поставят на полку красивым, но бесполезным напоминанием.

Так получилось и с общей гигиеной. Обычного человека, никогда не касавшегося учебного процесса в медицинском вузе, или далёкого от медицины в принципе, название предмета вполне могло бы дезориентировать. В обывательском смысле большинство людей гигиену понимают слишком утилитарно. И в этом нет ничего плохого! Во многих знаниях многие печали.

«Мойте руки перед едой!» и «Одеколон – не роскошь, а гигиена!» – лозунги, заезженные и надоевший всем хуже горькой редьки, порождённые полузабытыми временами великих потрясений, войн и революций тем не менее не преминули гаденько и по-крупному напомнить о себе ещё совсем недавно в эпоху ковидной вакханалии.

На самом деле, как и большинство из медицинских наук, гигиена есть отдельный мир, отражающий извечную борьбу антропогенной среды со своим создателем, несправедливо возомнившим о себе невесть что. Главной её целью является как раз защитить самоуверенного хомо сапиенса, подготовить его, бедолагу, старающегося с маниакальным упорством завоевать эту самую среду, или соломки, так сказать, подстелить.

Хвала и вечный поклон тем преподам, что довольно сухую и прагматичную науку, опирающуюся на настоящие Гималаи цифр, статистических выкладок, экспериментов и наблюдений, выпестованных многими годами огромным количеством больших и малых профильных учреждений СССР, смогли донести до нас, вечно отвлекающихся на всякую хрень, студиозусов, в интересной форме.

Живые или, как впоследствии любили называть, интерактивные занятия заставляли по-настоящему забывать о времени. Потому что, несмотря на отсутствие на них больных или трупов, органов в банках или тканей в пробирках, были они не только про людей, но и для людей. А ещё про эту жизнь. Если кто понимает, о чём я.

Довольно резкий переход от лагерной жизни к студенческой, несмотря на давно пройденные и даже позабытые этапы обучения, неожиданно возбудил во мне дикий интерес к занятиям. Я буквально впитывал атмосферу институтских коридоров и кафедральных холлов. Даже поверхностный ретроспективный анализ порой приводил к неожиданным выводам.

Так что занятия по гигиене я буду приходить с превеликим удовольствием! И не потому, что на отработках пропущенных семинаров старый профессор угощает студентов лично принесёнными бутербродами с докторской колбасой и сладким чаем. Это слишком мелко. А потому что в нас здесь видят не только неотёсанные заготовки под будущих врачей, а прежде всего человеков.

В целом день прошёл продуктивно, я даже успел немного устать и погрузиться в неожиданно навалившуюся тоску. Новые впечатления о почти полузабытом, старые друзья, знакомые…такие ещё молодые, полные сил. Некстати накатили воспоминания о юбилейных встречах выпускников, когда вдруг в солидных дяденьках и тётеньках, после пары бокалов неожиданно начинают проступать знакомые черты весёлых и бесхитростных мальчишек и девчонок, что когда-то легко влюблялись, ревновали, предавали и предавались с головой самым невероятным глупостям, завидовали и прощали, плакали и смеялись – короче, жили, как умели, как получалось. И что примечательно: не забывали мечтать.

Несмотря на вполне положительный в эмоциональном плане день, сегодняшние занятия завершились для меня досадным сюрпризом: я забыл в общаге спортивную форму. Ничего экстраординарного. Кеды «два мяча», старые штопанные треники и футболку. Невесть что, конечно. Но зная принципы нашего препода, без формы третья пара, занятая ФОК, была для меня закрыта. И я автоматически влетал на отработку.

Физрук Матько лишь недоверчиво пошевелил густыми чёрными усами в ответ на мои искренние извинения и уверения, что это первый и последний раз. Он молча указал мне рукой на скамейку у стены спортивного зала. Я всё же попытался вставить пару слов, но был остановлен строгим взглядом коренастого преподавателя:

– Останешься после пары, Луговой. А сейчас сиди и не рыпайся. Уроки поучи, что ли… Уйдёшь – без разрешения деканата на физкультуру можешь не являться!

Блин, и какая муха его сегодня укусила? Или я забыл, каким он бывает занудой?

На самом деле Матько уважали. За принципиальность и суровый, но справедливый, характер. В прошлом мастер спорта по дзюдо, он был строг и сдержан, что не мешало ему, как и другим преподавателям, брать мзду от ленивых и не очень, но имеющих средства студентов.

Оформлялись подобные поборы довольно просто. Каждый преподаватель регистрировал какую-нибудь платную спортивную секцию. Не обязательно на базе мединститута и записывал туда желающих с помесячной оплатой. Посещение такой секции освобождало от официальных занятий физкультурой, что оформлялось специальной справкой, предоставляемой на кафедру. Понятное дело, всё это проходило не без участия заведующего кафедрой, который крышевал всю эту лавочку. Злые языки с придыханием указывали на коррупционную цепочку, тянущуюся и повыше. Но я особенно этому не верил. Да и оно мне надо?

К тому же всем было хорошо: заведующему, студентам, преподавателям. Особенно если учесть довольно скромную зарплату последних. Цена месячного посещения секции была вполне приемлемой, хотя и дороговатой для таких студентов, каким был я в своей прошлой реальности. Но с учётом галопирующей инфляции – я вас умоляю! Посещать же саму секцию было не обязательно. Заплатил – и целый месяц свободен как птица. У меня вообще со студенческих времён сложилось мнение о том, что физкультура и медицина – два вида искусства или науки, если хотите, страстно недолюбливающие друг друга.

Не знаю, уж платил хоть кто-то из преподавателей налоги с этого своего бизнеса. Не скажу. Свечку не держал. Да и не до этого мне было. Помню только, что процветала такая система довольно долго: и во время моей учёбы, и гораздо позже. Возможно, она существует и сейчас. Конечно, модернизированная. Ведь прогресс не должен стоять на месте.

А если кому что не нравится – вперёд, на разминку, с чувством, толком, расстановкой! В здоровом теле будущего эскулапа должен быть здоровый дух. Никто не требует от тебя особых спортивных достижений. Зачёт по предмету недифференцированный, то есть не на оценку. Но без зачёта по физкультуре – прощай стипендия. Так что недовольных просто не было. Успешный бизнес, и только.

Я решил не спорить с Матько, а по окончании занятий попробовать сыграть на одной из его слабостей. Бывший дзюдоист был очень азартен. Это может быть сейчас мне на руку.

Пока же у меня было чем заняться почти полтора часа: ещё больше половины учебника по нормальной физиологии не освоено. Пусть это станет мне наказанием за несобранность.

Тем не менее изучение нормальной физиологии не мешало мне периодически отвлекаться на чрезвычайно радующую глаз анатомию сокурсниц. А что? Я же не железный, хоть и анавр.

Кровь в молодом теле то и дело взбулькивала пузырьками, а не любоваться на некоторых девушек было просто-таки невозможно. Особенно меня отвлекала Машка, которая после общей разминки переместилась к шведской стенке и занялась растяжкой.

Явно занимавшаяся раньше спортом профессионально, небольшого роста, Маша выглядела в спортивном трико тонкой шерсти просто сногсшибательно. Изящная талия, тёмно-русая коса до середины по…ну вы поняли. Я всё чаще отрывался от страниц учебника, украдкой останавливая на ней свой взгляд. И как тут прикажете заниматься?

– Слюни подбери… – рядом пристроилась Наташка Никитина, моя одногруппница. Девчонка умная, с хорошим чувством юмора. Помнится, на первом курсе я было попытался приударить за ней. Но оказался героем совсем не её романа. Так бывает. И мы остались с ней в приятельских отношениях. Так тоже бывает.

Частенько общались на общие интересующие темы, обменивались книгами, бывало, обсуждали трудности взаимоотношений с нашими новыми знакомыми. И как-то же удалось пронести столь необременительные отношения через всю жизнь.

В дружбу между мужчиной и женщиной я никогда не верил, но и никогда не превращал в фетиш стремление разделить постель с любой понравившейся мне симпатяжкой.

– Луговой, что-то на тебя не похоже, – кивнула соседка на мой учебник, быстро переключаясь на новую тему, – чего это ты сегодня отлыниваешь? – Наташа порылась в своей сумке и протянула мне небольшое зелёное яблоко.

– Пасиб, Наташ, – я принял угощение и немедленно захрустел крепким кисловатым плодом, – не поверишь – забыл! Понедельник день тяжёлый.

– Забыл? Это ты то? А не брэ?

– Век свободы не видать! – я чиркнул большим пальцем по горлу, – не выспался, наверное. Да и навалилось по мелочам.

Машка Сикорская всё наращивала темп своей тренировки. Её белая хлопчатобумажная маечка промокла от пота, что придавало ей ещё больше притягательности. Она то и дело отбрасывала свою шикарную косу, норовившую помешать очередному упражнению, за спину. От этого мурашки пробегали уже по моей спине.

Наташка промолчала, проследив мой взгляд, адресованный манящим лордозам и кифозам Машиного позвоночника, обошлась лишь хитрой улыбкой.

Доставая из сумочки тетрадки с лекциями, она тоже погрузилась в чтение. Вот нравится мне в ней эта черта: никаких лишних вопросов, морализаторства, всё по делу. Выяснила для себя ситуацию и не парится. Мужские мозги у Наташки, вот что я вам скажу. И это очень даже неплохо. По крайней мере, для меня. И спасибо ангелу-хранителю, что пути наши по жизни разошлись. Ибо, тьфу-тьфу-тьфу…

Основной поток вскоре закончил разминку и преподаватель, предварительно разбив студентов на три команды, выдал волейбольный мяч и стал с двумя студентами натягивать сетку.

Волейбол я искренне любил, поэтому от досады на свой косяк закусил губу и ещё с большим остервенением углубился в изучение функций человеческого организма. Ничего, Гавр. У тебя есть ещё сегодняшняя ночь. И городской лес, что начинался всего в двух кварталах от общаги. Поглядим, на что действительно способен твой аватар в физическом плане. Разгрузка вагона с солью – неплохо. Но это не показатель. Тело должно быть готово не только к перетаскиванию грузов. Так, лёгкая проба пера. Ну и заработок, конечно. Но прежде остального – это моё неотъемлемое оружие! А оружие следует держать в боевой готовности.

Оставшегося времени хватило добить как учебник нормальной физиологии, так и выпрошенные у Наташки лекции по истории медицины и философии. Вот же, зубрилка, и чего она их притащила сегодня на занятия? Этих предметов в сегодняшнем расписании нет.

– Не узнаю тебя в гриме, Луговой. И откуда такая избыточная тяга к знаниям? – взгляд прищуренных глаз студентки упёрся мне в переносицу.

Ну вот, похоже, я всё-таки вылез за рамки и раздраконил любопытство Никитиной. Надо бы какую-нибудь байку сочинить, что ли?

– Летом на курсы быстрочтения записался. Вот, отрабатываю навыки.

– Фигня это твоё быстрое чтение. Толком материал усвоить не позволяет. Так, разве что для чтения романчиков! – пренебрежительно махнула рукой Наташка, собирая сумку и вставая. Финальный свисток возвестил об окончании пары. Народ потянулся в раздевалки.

Мимо прошлёпал своим сорок четвёртым растоптанным размером Федька.

– О, Иваныч! Не уходи без меня. Базар есть. Подождёшь?

– Блин, Гавр! – состроил жалобную мину мой товарищ, – жрать охота. Слона бы съел! Успеть бы в сельхозовскую столовую. Там сегодня пельмени. А ещё очередь надо занять. Час пик, блин…

– Ничё, не переживай, пожрёшь от пуза. С меня поляна. Пойдём в курсантскую сосисочную. Я угощаю.

– Кооператор, что ли? – вскинул брови Фёдор.

– На работу устроился. Ну так подождёшь?

– Сосиски – это класс! – помрачневшее было в начале разговора лицо Фёдора расплылось в предвкушающей улыбке, – я буду на ступеньках у колоннады.

– Принято.

Матько у преподавательской пришлось ждать недолго.

– Савелий Никитич… – обратился я к преподавателю. Едва он показался в пределах видимости.

– А, Луговой. Ну проходь, – он открыл дверь преподавательской и первым зашёл внутрь.

В помещении было несколько столов, за некоторыми из них сидели другие ассистенты кафедры ФОК, посмотревшие на нас с вялым интересом. Матько, кроме заведующего, был единственным мужчиной в этом цветнике королев мяча и скакалки.

Савелий Никитич сел за дальний стол у окна и кивнул мне на стул, придвинутый к противоположной стороне.

– Чё застыл, Луговой? Ты же спросить что-то хотел? – сыграл препод в тупого непонимайку.

Ох, сколько раз я в своей жизни видел подобный спектакль. Похоже, Матько, решил меня слегка покошмарить. Не с той ноги, видимо, сегодня встал. Может, стоит принять условия игры и не ссать против ветра? Заплатить ему за занятия в его секции. Что он там намутил? Дзюдо, самбо, кикбоксинг? Деньги теперь есть. С учётом перспектив, не последние.

Нет, так неинтересно. Пойти на поводу Матько только лишь потому, что случайно подставился? Не моё. Использую-ка я его же силу против него. Всё по канону дзюдо.

– Савелий Никитич, хотел сразу записаться на отработку сегодняшнего занятия. Могу прийти на пару со вторым потоком завтра. И отработать.

– Ну, не знаю, Луговой, – Матько поднял глаза к потолку, – получается, я поощряю тебя на пропуск занятий по другой дисциплине. Это не дело, – если бы я не знал физрука как облупленного, то принял бы звучащее в его голосе осуждение за чистую монету. Тянуть резину с этим перцем было нельзя. Или пан, или пропал!

– Савелий Никитич, скажите, пожалуйста, а у вас на кафедре существует экстернат? Ну так, чтобы можно было сдать все положенные нормативы за один день.

Я выпалил своё предложение скороговоркой и буквально всей спиной ощутил сконцентрировавшиеся на мне взгляды остальных преподавательниц. В преподавательской на целую минуту повисла гробовая тишина.

– Это ты приколоться так решил, Луговой? – скучающее выражение сползло с лица Матько, а глаза неподвижно уставились мне в переносицу.

– Какие шутки, Савелий Никитич? Я искренне хочу доказать, что мне нет необходимости посещать институтские занятия по физкультуре, так как занимаюсь самостоятельно.

– Какую секцию посещаешь? Динамо? Спартак? Вид спорта? – буквально выплюнул свои вопросы Матько.

– Я занимаюсь самостоятельно. Силовой гимнастикой. Много лет. Не хожу ни в какие секции… – начал я.

– Ну-у-у, брат, это несерьёзно. Мы все гимнастику по утрам делаем, – снова расслабился Матько. Видимо, подумал, что я пытаюсь его объехать на хромой козе. Конечно, пытаюсь! Да только не на той козе, о которой он подумал.

– А давайте так, Савелий Никитич: вы мне даёте норматив, а я обязуюсь прямо сейчас, в зале, пока большой перерыв, перекрыть его в два раза. Если не выполню, обязуюсь оплатить за полгода посещения вашей секции! – я полез за гаманком и сделал вид, что открываю его, шурша купюрами.

– Вот это по-нашему! – послышался сзади весёлый голос одной из преподавательниц, – слабо, Савелий, пацана поучить? А?

– Кто бы говорил, Танька! – буркнул Матько, на глазах наливаясь дурной краской. Затем перевёл тяжёлый взгляд на меня, – ну ты, Луговой, допиз…пошли! – он вскочил так резко, что стул отлетел из-под него метра на два, – пошли, пошли, спортсмен, мля! – проходя, он попытался выдернуть меня с места, ухватив за плечо, но не тут-то было.

Я аккуратно перехватил его бычье запястье, постаравшись дозировать силу аккуратно и не слишком крепко сжимать его руку, чтобы не сломать. Не спеша отвёл её в сторону с вежливой улыбкой.

– Всегда готов, товарищ Матько!

В зале было пусто и слегка пахло влажными тряпками. Дежурные только что вымыли пол. Из открытых окон несло осенней прелью.

За нами в зал потянулись и остальные преподаватели кафедры физкультуры.

Заметив это, Матько раздражённо пробурчал под нос: «Курицы любопытные!».

– Значит так, Луговой, – физрук уже взял себя в руки. Голос его был сух и не предвещал мне ничего хорошего. Делаешь по одному подходу на каждый вид упражнений. Перекладина – двадцать подтягиваний. Потом пятьдесят приседаний. Дальше – отжимания от пола. Тридцать, – сказал, как отрубил Матько – з-затем, па-пр-рашу к шведской стеночке. Десять подъёмов и удержаний под девяносто градусов: «уголочек». Ну и на закуску – снова перекладина. Пять подъёмов с переворотом. Всё делаешь подряд. Паузы между упражнениями по одной-две минуты, не больше. Восстановишь дыхание и по новой. Ну? – он со зловещей усмешкой глянул на меня и с торжеством на стоящих в ожидании преподавательниц, – не забздел, боец? – всё же не удержался он от колкости.

– Никак нет, товарищ Матько! – бодро ответил я, внутренне чувствуя себя Электроником.

Я быстро скинул рубашку, туфли, снял носки, оставшись в джинсах для приличия, дабы не шокировать дам своими армейскими семейками, и вопросительно посмотрел на физрука. Тот, словно только этого и ждал, дунул в тренерский свисток.

Я подошёл к перекладине, запрыгнул и…понеслась душа по кочкам. Считать самому не пришлось. За меня это делали болельщицы. Уже к пятидесятому подтягиванию преподавательницы вели счёт чуть ли не хором.

Я, в свою очередь, постарался максимально отключиться от окружающего мира, стараясь лишь чётче соблюдать технику упражнений и фиксировать реакцию организма анавра. После отжиманий шведская стенка приятно холодила спину. По ощущениям мой торс покрылся обильным потом, волосы на голове слиплись. Но в целом для первых суток адаптации очень даже неплохо.

Дабы ладони не скользили на перекладине, пришлось потереть их об штукатурку на стене спортзала. Как и обещал, я удвоил с запасом все требования физрука по количеству упражнений. Закончив, отступил на шаг в сторону от перекладины и встал по стойке смирно, прислушиваясь к своему гулкому и ровному сердцебиению.

Кроме обильного потоотделения, в конце ощутил небольшое головокружение, да ещё подрагивали пальцы рук. Всё-таки я немного волновался: уж не многовато ли способностей я решил продемонстрировать Матько? Слишком явный диссонанс при оценке моего телосложения и теми результатами, которые я показал за всего лишь двадцать минут непрерывной физической нагрузки, был очевиден.

Дрищём я, конечно, не был. Да и после армии прошло всего полтора года. Студенческая жизнь тоже не располагает к излишнему весу. Но чего в жизни не бывает? Вот и Матько, видимо, списал это на возможную уникальность нагловатого студента.

– Ну…Луговой, что сказать? Красавелла! – что, что, а признавать поражение физрук умел достойно, – пообещал – сделал! А, девчонки? – обернулся он к преподавательницам, которые наградили меня после окончания серии короткими, но дружными аплодисментами, – что ж, за мной не заржавеет. Кстати, тебя как звать, Луговой?

– Гаврила.

– О, как! В точку. Г-а-в-р-и-л-а, – чуть ли не пропел физрук. Служебную записку я в деканат составлю, у Семёныча подпишу. Железно. Нефиг тебе на общие занятия время тратить.

– Спасибо, Савелий Никитич, – искренне поблагодарил я физрука.

– Себе спасибо скажи, Гаврила, – отмахнулся Матько, – только и к тебе будет парочка просьб.

– Чем могу, – пожал я плечами, понимая, что дзюдоист своего не упустит.

– Можешь, можешь… Можешь подумать о занятиях в моей секции. Бесплатно! – поднял он указательный палец, предваряя мои возражения, – с твоими силовыми возможностями, да поработать над координацией…есть перспектива! Ну как?

– Подумать можно? – решил я сразу не соглашаться. Глядишь, а потом и вовсе про меня забудет.

– Конечно, это же твоя жизнь, Луговой. Ну а вторая просьба к тебе будет более ответственная. Через две недели посвящённая ноябрьским универсиада будет. Нам в факультецкую команду такой бы хлопец сгодился. Ничего ведь особенного делать не придётся. Разве что кросс по пересечёнке: пять или десять километров. А? Как смотришь на это? Ты же сам рассказывал, что по индивидуальной программе тренируешься.

– Можно попробовать, отчего ж нет? – решил я согласиться. С меня не убудет. Ну и жизнь свою здесь надо же как-то разнообразить, а то я что-то с места в карьер начал грузиться.

– Отлично, Луговой! Я в тебе и не сомневался, – цинично воскликнул Матько и победно оглядел улыбающихся исподтишка преподавательниц, словно всё, что им было сейчас продемонстрировано – это его заслуга.

Иваныч с кислым лицом встречал меня у колоннады.

– Гавр, ну ты чего? У меня уже желудок к позвоночнику прилип. Чего так долго-то?

– Прости, Федь. С Матько зацепился. Погнали в курсантское. Ты как, десять сосисок сдюжишь?

– Десять? – оторопел приятель. Это было две с половиной стандартных порции. Сосиски в курсантском кафе подавали мировые. Длинненькие, вкусные, с кетчупом и русской горчицей, чёрным или белым хлебом на выбор, с густым и ароматным томатным соком…эх ма!

– Ты же собирался слона съесть, Иваныч?

– Не дороговато ли? С чего гуляем-то?

– Да ладно тебе, Федь. Не ресторан же? И не пропиваем. Заработал – деньги есть. Пошли!

До кафе было не больше десяти минут ходу. Вообще, нужно сказать, большая часть нашей студенческой жизни на начальных курсах проходила в центре города, где располагались медицинский, сельскохозяйственный и педагогический институты на площади своеобразного микрорайона. И потоки студентов с раннего утра и до позднего вечера циркулировали по улицам этой части города густо и часто. На этой же территории располагались и вузовские общежития, дом культуры, театр, парочка кинотеатров.

В то время мало кто из нас думал о крупнейших британских и американских учебных заведениях не просто как об университетах, а ещё и как о студенческих городках. А для нас же эта часть города тогда была своим Оксфордом, Кембриджем, Стэнфордом и Гарвардом вместе взятыми. Может быть, в Москве или Ленинграде было учиться престижнее и, допускаю, интереснее. Даже круче! И у нас было не хуже.

Для меня и многих из нас небольшой, но такой уютный, южный город, да и вся область значили намного больше престижа, столичных понтов и передовой науки. Вот только судьба не только расставляет всё по ведомой её плану местам, но и частенько потакает нашим не вполне разумным желаниям.

Кафе было наполовину пустым: набирающая с апреля 1991 года темпы инфляция сделала цены в подобных заведениях такими, что большинство студентов уже не могли позволить себе посещать сосисочную, когда вздумается. А в магазинах нашего города этого продукта в общем доступе не встречалось уже больше года. Не знаю, может, в Москве и других крупных города сейчас и не так? Сомневаюсь…

Прошедший два месяца назад августовский путч и последовавший за ним настоящий вал изменений в политической и экономической жизни страны с каждым днём погружали многих людей в состояние затяжной тревожной неопределённости. Погружение в атмосферу этого полузабытого времени помимо восторженных ностальгических чувств юности неожиданно придало всем ощущениям неприятный привкус горечи и даже тухлятины. Послезнание не совсем то, что нужно обычному молодому студенту, чтобы хоть немного чувствовать себя оптимистом.

– Чего завис, Гавр? – Федька отхлебнул добрую половину стакана томатного сока, отрывая меня от философских размышлений о времени и о себе.

Я продолжал механически жевать сосиски. Только сейчас, вынырнув из глубоких размышлений, понял, какие они вкусные и как отчаянно полыхает у меня во рту, так как, по своему обыкновению, я щедро обмакивал их в горчицу и запихивал в рот чуть ли не целиком.

– На, запей! – протянул мне Иваныч стакан с соком, – а то морда красная, хоть прикуривай. Ты о чём спросить-то меня давеча хотел, Гавр?

Я с благодарностью кивнул товарищу, запивая горчично-сосисочный пожар ледяным соком. Вот это кайф!

– Спросить хотел, как ты квартиру снял, Федь? Задолбала меня общага, никакой личной жизни.

– Так снять дело нехитрое. У «Интуриста» рядом с троллейбусной остановкой на углу пятачок есть. Там ещё стенд такой с объявлениями. На нём народ, что квартиры сдаёт и кучкуется. Обычно вечером. Мне батя сам снимал ещё зимой. Сразу на год у хозяйки часть дома. Вроде так дешевле. Правда, сортир на улице. Зато газ и вода в доме. Горячая и холодная. Ванна опять же. Хоть я в городскую баню люблю ходить.

– А телефон есть?

– Не, без телефона живёт бабка. Так это, Гавр, сейчас, наверно, и цены другие.

– Понятное дело. А вы почём платили?

– Двадцать пять рублей в месяц. Но бабка уже ворчит, к Новому году обещала увеличить цену. Насколько не говорила.

– Ещё бы! Так говоришь у «Интуриста»? Почему бы прямо сейчас не прошвырнуться?

– Не, батя говорил, что бабки там только по субботам-воскресеньям приходят по утрам. Вроде как специально себе студентов ищут. Кто девочек, кто мальчиков. А в будни там одни барыги да посредники. Квартиры на день, на полдня. Командировочным там, ещё кому.

– Блин, как всё запущено! И в Авито не прикинешь…

– Где? – переспросил Фёдор.

– Нигде, Иваныч, это я так. Бурчу чушь всякую. Переутомился. Может, есть какая газета с объявлениями?

– Не слышал про такую, – Ушаков доел последнюю сосиску, вымазав кетчуп на тарелке корочкой хлеба, и с сожалением посмотрел на пустую посуду.

– Может, повторить, Федь? – перехватил я его взгляд.

– Не, Гавр, спасибо, наелся. И так тебя в расходы ввёл.

– Не переживай, будет время – и ты проставишься! – улыбнулся я, вспомнив как всего лишь через несколько лет родители Федьки займутся фермерством: выращиванием лука, огурцов и арбузов. И как я буду ездить к ним в гости, в небольшой, но такой гостеприимный и добрый дом, где мама Иваныча будет кормить меня буквально на убой.

– Слышь, Гаврила, – Фёдор смачно потянулся на крыльце кафе, когда мы вышли на улицу, – ты правда на работу устроился?

– Есть немного. Грузчиком на железке.

– Ух ты! А нельзя там и мне притулиться?

– Не знаю, Федь. Врать не буду. Сам пока на птичьих правах. Но пошуршать попробую. Слово!

– Спасибо, Гавр! – расплылся в широкой улыбке Иваныч.

– Пока не за что, – махнул я рукой. Ну что, пузо набили, может, погуляем? Дипломаты мне в комнату забросим.

– А может, в видеосалон сходим?

– А что идёт?

– В парке «На гребне волны» со Суэйзи и Ривзом, в театре второго Терминатора крутят, а на бродвейчике – сдвоенные сеансы, чередуют «Молчание ягнят», шестого Фредди Крюгера и какой-то «Гудзонский сокол».

– Ястреб, Федя, «Гудзонский ястреб».

– Ты что, смотрел уже?

– Нет, рассказывали, – решил я не расстраивать друга, так как все перечисленные фильмы смотрел много раз.

– Так куда пойдём?

– Решай сам. Мне пофиг. Только не ужастики.

– Хорошо. «На гребне…» и ягнят ещё долго крутить будут. Да и первый фильм в кинотеатре показывали, я уже видел. Давай на Шварца? Второй терминатор – сила! – я и не сомневался в товарище. Фантастика всегда вне конкуренции.

– Пошли, Иваныч! Поможем австрийскому недотанкисту замочить Т-1000! – хлопнул я по плечу друга.

– Чего? – снова не понял Ушаков.

– Да не слушай ты меня! Сказал же, заговариваюсь. Пошли уже, только по дороге где-то надо отлить. Сока я, похоже, перепил.

Глава 6

Глава шестая

У меня теперь миллион друзей

Их привёл ко мне новый чародей

Всё, что захочу, мне покажет он

Мир осветит нам он со всех сторон

Видео, видео – снова я вижу мерцающий свет

Видео, видео – стоит включить – и меня с вами нет

Видео, видео – это не сказка, это не сон

Видео, видео – стану такой, как она и как он

Литягин А.В., Соколов В.П.

Несмотря на жуткую экранную пиратку легендарного фильма, я неожиданно для себя получил массу удовольствия. И прежде всего, благодаря озвучке бессмертного Андрея Гаврилова. Я даже отвлёкся от ошеломительной погони Т-1000 за Т-800, осознав вполне очевидную вещь: голос этого переводчика стал для многих из нас настоящим голосом времени. Ироничный, доходящий до откровенного стёба, местами корявый до оскомины, он доводил до нас придуманные смыслы простых как чугунный лом экранных голливудских судеб. К которым наши жадные неокрепшие умы в ту пору стремились при каждом удобном случае.

Много раз просмотренный фильм, тем не менее затянул меня с первых минут. Возможно, свою роль сыграла атмосфера единения в небольшой театральной подсобке, отданной под видеосалон, где умещалось от силы два десятка зрителей.

Будущий губернатор штата Калифорния смотрелся неизменно брутально и непоколебимо, успешно с бескомпромиссной тщательностью асфальтируя жидкого Патрика при каждом удобном случае. Никогда не нравившаяся мне прежде Сара Коннор, сейчас открылась с неожиданной стороны. Как-то слышал фразу, что дубляж убивает атмосферу фильма. Не знаю, я не эстет. Но просматриваемая нами экранная копия имела ещё один недостаток, который для меня превратился в преимущество. Как-то так получилось, что голоса настоящих актёров были слышны вполне отчётливо, а Гаврилов поразительно успевал со своим переводом, не отставая от действия. Да перевода особенно и не требовалось.

Легкодоступный многоголосый дубляж, да ещё с выбором полюбившейся студии – это, конечно, великое достижение диванного двадцать первого века. Но ламповость, настоящая душевность с ним куда-то ушла. Последние годы частенько ловил себя на том, что недосматриваю фильмы даже до середины. Слишком просто стало всего лишь парой кликов отвергнуть очередное кино и сменить его на другое. Ещё и мстительную одинокую звёздочку в оценке поставить. Мда, обожрались мы, господа кинозрители...

Хотя возможно, это всего лишь форма ностальгического мазохизма. Наиболее остро подобное ощущается в этом зале, где каждый пришедший за кровный рубль приобщался к «великому Голливуду».

Интересно, что сказали бы на сей счёт мои дочери, в распоряжении которых всамделишный рог изобилия из миллионов фильмов из разных концов планеты? Только знай жми кнопку!

Надо же, чёрт дёрнул вспомнить про своих… Настроение совсем пропало. Хорошо хоть два с половиной часа экранного времени почти подошли к концу.

Фёдор почти весь фильм просидел с разинутым ртом. Я тоже помню своё потрясение, когда впервые попал в видеосалон во время очередного армейского увольнения в город. Тогда я едва не оторвал налокотники на кресле, приспособленном почему-то внутри фюзеляжа старого «Як-40» в городском парке. Но нет. Не «Терминатор» был тому виной.

Крышесносящее творение Ридли Скотта. «Чужой»! Кто же не слышал знаменитого слогана? «В космосе никто не услышит твоего крика…» Что ж, какая извращённая ирония, Вееру Миров тоже абсолютно до лампочки переживания какого-то там Миротворца.

Расстались с приятелем мы уже на троллейбусной остановке. Стемнело, пора было заскочить в общагу и отправляться в лес, воплощать очередную мою задумку. Но для порядка следовало отзвонится Зелимхановичу – телефонная будка как раз напротив общаги.

Экспедитор ответил сразу. На сегодня я был свободен. А вот в среду меня ждал второй вагон с солью. Что ж, неплохо. Заработок приличный. А планов громадьё. Да и на «прописку» с бригадами по совету Степаныча нужно было где-то разжиться алкоголем и закуской. Талоны-то я потратил пусть и с пользой, но теперь водку придётся покупать втридорога.

Ночной тренировке теперь ничто не могло помешать. Ежедневно ходить в институт, наслаждаться мирной жизнью и всеми её преимуществами, да ещё в теле анавра – всё это, конечно, прекрасно. Но не стоит забывать, с какой целю я нахожусь в этой пространственно-временной точке.

Демиург! Снова долбанный Демиург – вот ключ к моей цели. И теперь-то уж он от меня никуда не денется. Никаким Хранителям я его не отдам, пока он не сам поможет мне выдернуть родных из основной реальности. Как там говорил Лукреций? Создать для них локальную пространственно-временную петлю? Да хоть чёрную дыру и заткнуть сверхновой!

Нужной временной точки я достиг, если Пашка не накосячил. Пусть даже и ошибся на несколько месяцев. Не беда. До сих пор настройки Ремесленника не подводили. Активность «радара» моего Матрикула ограничена пятью километрами. Эх, надо было Лукреция попросить усилить мощность этой опции! Не до того было.

Значит, я должен хотя бы раз в несколько дней, а в идеале ежедневно пересекать город по нескольким векторам, чтобы максимально охватить полем «радара» его жилые районы. Так я, по крайней мере, буду уверен с высокой долей вероятности, что не пропущу появление Демиурга в пределах моей орбиты. Так почему бы не убить сразу двух зайцев?

Большие радиусы города – это примерно 10-12 километров с юга на север и больше пятнадцати – с востока на запад. Можно менять вектора, скажем, каждую чётную ночь. А попутно стимулировать физику аватара к прогрессирующим изменениям. Ночные кроссы в сочетании с силовыми тренировками – что может быть лучше для молодого тела? А ночь позволит максимально тренировать навыки ориентации и ночного зрения. Да и скроет от лишних любопытствующих глаз.

С экипировкой, правда, у меня полный швах. Ну да ничего. Сегодня можно и в старых трениках с кедами побегать. На худой случай и в семейках можно тренироваться. Самое большее за психа примут. А попозже можно и на рынок вырваться. На вещевом, что в верхней части города, сейчас можно найти всё, что душе угодно. Были бы деньги. Правда, придётся иногда отвлекаться на зарабатывание этих самых денег, что дешевеют не по дням, а по часам. Но кто же сказал, что в этой миссии для разнообразия будет легко?

Осталось придумать, что наврать соседям по комнате в общежитии, пока я не переехал на квартиру. Наверняка ведь советами замучат, узнав о ночных отлучках. Кстати, чем не алиби: нашёл себе даму с хатой. Там и ночую. А подробности? Фи, джентльмены предпочитают красноречиво молчать. Решено, так и сделаю.

Но врать и не пришлось. Народ где-то шлялся. Да и то, сказать, время-то ещё детское. Я прихватил треники, кеды, запихнув их в свою универсальную спортивную сумку. Подумав, взял и банку сгущёнки. Сосиски, конечно, хорошо, но сегодня я хочу попробовать дать организму максимальную нагрузку, какую только позволят условия. Сегодняшнее представление перед физруком и кафедральными тётками было всего лишь прелюдией. А кратковременный тремор пальцев в финале я справедливо списал на волнение. Тем более что уже сидя с Фёдором в кафе не ощущал никаких последствий довольно высокой нагрузки.

Справедливости ради я выдал далеко не двойной норматив. Хитрец Матько поставил передо мной изначально трудновыполнимую задачу. В смысле, для среднего студента, каким я и выглядел в его глазах. А так-то заслуженный дзюдоист с лихвой в своих запросах по нормативам превысил шестую золотую ступень ГТО для моей возрастной категории. Правда, там несколько иной набор упражнений. И всё равно – гад!

Вот и поглядим сегодня ночью, чем ты ещё сможешь меня удивить, аватар. Так, часики не забываем: «Командирские» – предмет зависти дембелей всей роты, купленные на сэкономленные деньги и буквально выстраданные в военторге (плюс букет роз и коробка конфет продавщице). Заодно и проверю, так ли уж они хороши на предмет водонепроницаемости, устойчивости к ударам и сотрясениям.

Путь до опушки одного из городских лесов, почему-то прозванного местными старожилами Архиерейским, не занял и четверти часа. Проходя мимо Андреевского собора, отметил довольно скудное освещение двора за облупившимся церковным забором.

Ничего, пройдёт совсем немного времени, страну захлестнёт целый вагон перемен, о которых так просили или ждали. Кто как. И куцые ручейки пожертвований превратятся в полноводные реки. Кстати, вспомнился отец Афанасий с узловой станции Незлобино, у которого на все случаи жизни находилась подходящая цитата из библии. Все наши споры о переменах он завершал словами: «Закон же пришёл после, и таким образом умножилось преступление. А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать…» Не отвечаю за точность, кажется, это из Послания к римлянам. Ну что ж, город мой любимый, благодати скоро будет, не разгребёшь…

Первая же попытка оценки ночного зрения оправдала самые лучшие ожидания. На товарной станции мне толком не удалось опробовать это умение. Всегда находился, пусть и плохонький, источник света.

Нырнув во влажную прель осеннего леса, я испытал постепенный переход к менее ярким цветам, но оттого не менее чётким оттенкам монохрома. Проявились и совершенно новые нюансы, которых раньше не было. При пристальном взгляде вокруг себя я заметил небольшое свечение, идущее от наиболее толстых стволов мелькавших вдоль тропы деревьев. Я прильнул к одной из сосен и чуть не заорал от неожиданности: вдоль ствола тоненькими опалесцирующими нитями тянулись вверх к исчезающей кроне настоящие живые ручейки. Стоило коснуться коры ладонью, как в этом месте возникал небольшой «водоворот», заставляющий руку светиться ещё целую минуту после того, как контакт прерывался. Подобных деревьев было не так много, чтобы лес выглядел декорацией к «Аватару», но странность подобного явления обескураживала.

Решив разобраться с этим феноменом попозже, я быстро переоделся, засунул джинсы и рубашку в сумку и спрятал её в развилке ближайшей светящейся сосны.

Приседая и наклоняясь для начала около четверти часа, я припустил бегом, ориентируясь на внутреннее чувство и хорошо протоптанные в лесу тропинки. Чем дальше я углублялся в чащу, тем реже встречались светящиеся деревья. Вскоре они пропали совсем.

Городской лес – это вам не парк, но и не дремучая чаща или дебри с завалами и буреломами. Архиерейский из-за своего расположения был исхожен вдоль и поперёк. Днём тут шляется куча народу. А вот ночью… Вряд ли в тёмное время суток тут бродят хорошие люди. Хотя и чудиков на свете немало.

Я же в бытность свою студентом и в лес-то ходил – по пальцам пересчитать можно. Всё корпел над учебниками или девушек провожал. Но всё больше по освещённым улицам и тротуарам. Не всегда, конечно. Но это уж, как водится.

Набрав изначально хороший темп, я уже через четверть часа выбрался на большую поляну, где располагались Холодные Родники – сердце Архиерейского леса. Излюбленное место местных моржей и любителей закаливания.

Останавливаться не было смысла. Хватит времени на обратном пути. Заодно и окунусь. А теперь только вперёд! Сегодня разведка территории и максимальная нагрузка. Бежалось легко и приятно: казалось, в теле каждая клеточка отдаётся чистым и яростным звоном, все мрачные мысли вылетели из головы, мозг заработал, словно метроном, анализируя все, даже самые незначительные события последних дней.

Не забывал то и дело прислушиваться к Матрикулу. Татуировка молчала. Что ж, я и не ожидал быстрого результата, в предыдущей миссии пришлось прожить почти месяц, прежде чем я вышел на первый контакт с Демиургом. Да и тот чуть не прошляпил…

В кафе, кстати, Иваныч очень заинтересовался необычной татуировкой. Больше всего его привлёк цвет первых двух изображений – зелёный. Абстрактные рисунки, вписанные в треугольник и круг, больше походили на помесь арабской вязи и скандинавских рун. Их сложное переплетение создавало оптическую иллюзию провалов в пространстве. Третья синяя татуировка была вписана в октагон и была довольно простой: три изогнутые линии, исходящие из одного центра, образовывали подобие трилистника. Что-то отдалённо знакомое, читанное или виденное в сети.

Но я никогда не был силён в символике. На все вопросы товарища я просто махнул рукой, сославшись на блажь, мол, сделал тату под настроение, случайно. Предложили на халяву. Выбрал самый нейтральный и в то же время приглянувшийся загадочный рисунок. А цвет? Это уже фантазия самого кольщика.

Фёдор покрутил носом, хоть и с трудом, но проглотил предложенную версию, всем своим видом давая понять, что не верит мне ни на грош. А мне то что? Пусть себе думает что хочет.

Чуть больше часа – и впереди в прогалинах между стволов деревьев передо мной замаячили огни новостроек северо-западного района. Ага. Я глянул на часы – бег по этому радиусу занял час двадцать. Поворачиваем и максимально ускоряемся до Холодных Родников.

На большой поляне я было уже далеко за полночь. Куцый серпик луны отражался в водном зеркале, умножаясь в каждой из каменных ванн. В тишине ночи звуки падающей по искусственному водопаду воды, казалось, разносились на километры. Приблизительно вспомнив рельеф и расположение окрестностей, я без особого труда отыскал подходящую мне старую мшистую колоду, служившую сиденьем для любителей шашлыков.

Судя по весу, тянула она килограммов на тридцать пять-сорок. Самое то. Пришло время силовых упражнений с неудобными тяжёлыми предметами.

Здесь, вокруг каменных ванн Холодных Родников, вновь стали проступать из серой мглы стволы светящихся деревьев. Словно таинственные стражи выстроились они по периметру вытянутой поляны. Может, всё дело в воде? Вроде бы на опушке, где я их впервые увидел, неподалёку расположено русло ручья. Странная особенность у местной флоры. А может это новые проявления способностей анавра? О чём-то таком вроде бы говорил Ремесленник, мол, в теле самого носителя нейротрона могут открыться дополнительные умения.

Видеть ток древесных соков и их свечение – что может быть бесполезнее? Мысленно махнув рукой на пока не совсем понятную способность, я приступил к тренировкам. Спешить было некуда, поэтому каждое из упражнений я ограничивал пятьюдесятью повторениями и сразу менял группу мышц. Спустя час скинул насквозь пропитанные потом треники и трусы. Некого было стесняться. На поляне я был один: в краткие минуты передышек мой слух улавливал лишь звуки естественного фона ночного леса. Птиц почти не было слышно. Пару раз печально – заунывно прокричал сыч. Но и тот заткнулся, возможно потому, что ему так никто и не ответил. Почём мне знать, зачем кричат сычи по ночам?

Через два часа, чувствуя, что, кроме обильного потоотделения, я не ощущаю пока существенного нарастания усталости, я стал наращивать темп, включив в упражнения ещё и перемещение на корточках с колодой на плечах по периметру поляны в перемежающемся рваном темпе. Результатом стала нарастающая жажда.

Перерыв на полчаса и ледяная вода из родника немного подняли настроение. Достаточно однообразные тренировки и угрюмый, молчаливый лес вокруг не располагали к энтузиазму. Хотелось плюнуть и вернуться в общагу, тупо завалиться спать. Но пришлось пересилить прорыв лени. До восхода было ещё далеко, а достигнуть порога выносливости мне пока не удавалось.

Спустя два часа проявились первые признаки усталости. Кожа начала «гореть» при любом прикосновении, мышцы стали постепенно наливаться упругой тяжестью, и в теле возник настоящий вал из сотен пульсирующих покалываний, сродни тем, что мы чувствуем при возвращении кровообращения в онемевшей конечности. Только многократно сильнее.

Я прекратил упражнения с утяжелением и оставил лишь отжимания, приседания и сгибания в поясе из положения лёжа, увеличив число повторений до ста. Голова продолжала работать ясно, ни голода, ни жажды я не ощущал. Закончив, встал в позу Ромберга, закрыл глаза, потом, не размыкая век, прошёл по воображаемой прямой.

Координация движений нареканий не вызывала. Ещё через час возник острый приступ голода, сопровождавшийся неприятной отрыжкой и болью в животе, да такой, что я, плюнул и не стал тратить время на вскрытие банки со сгущёнкой, попросту стал набивать рот мхом, который в изобилии рос на стволах старых лиственниц, запивая их водой прямо из каменного бассейна. Горечи я не ощущал, лишь старался тщательнее пережёвывать субстрат, казавшийся в спектре ночного зрения тёмно-серой массой и остро пахнущий сырой землёй.

Спустя четверть часа и пару обглоданных стволов, все неприятные ощущения сошли на нет. Живот успокоился. Интересно, будь тут случайный наблюдатель, чтобы он обо мне подумал?

Прозанимался в заданном темпе ещё час – жжение кожи и покалывание в мышцах постепенно вернулись. Решил, что для первых суток, пожалуй, хватит и испытывать судьбу не стоит. С наслаждением залез в один из каменных бассейнов, с головой погрузившись в воду. Ледяная влага, наполняющая старинные ёмкости показалась ничуть не холоднее воды из-под крана. Тело благодарно расслабилось, неприятные ощущения прошли почти незаметно.

Я лежал, погружённый по шею и бездумно разглядывал яркие звёзды, во множестве усеивавшие безмятежный небосвод. Снова заклюкал сыч. Мне показалось или небо на востоке приобрело немного иной оттенок. Пора было собираться домой.

Решив не одеваться, я лишь смочил треники в воде, дабы обтереться на стартовой точке и нагишом припустил по тропе, сделав зарубку на память, прихватить на следующую тренировку что-нибудь посущественнее мха.

Приведя себя в порядок у приметной светящейся сосны, где спрятал сумку с одеждой, всё же пробил сучком в банке со сгущёнкой парочку отверстий, через которые и высосал живительный продукт. Что ж, вот тебе и завтрак, Гавр. Или поздний ужин. Это как посмотреть. Мох не в счёт. Это был всего лишь эксперимент.

На опушке леса было уже довольно светло. До начала занятий оставался ещё целый час. Времени хватило вернуться в общежитие и привести себя в порядок. Я, конечно, не ждал, что в первую же ночь мне удастся отсканировать Демиурга, но мысль о том, что подобных тренировок с метаниями по векторам и пригородным лесам у меня будет не один десяток, всё-таки немного подпортила настроение.

Сегодняшний день обещал быть насыщенным не только занятиями, поскольку я решил не откладывать посещение деканата в отчаянной надежде на возможность экстерната по выбранным предметам. А для этого нужно было прогулять второй час лекции по философии. Вряд ли я проторчу в этой реальности оставшиеся до экзамена по этому предмету пятнадцать месяцев, но и лишний раз обращать на себя внимание заведующего кафедрой…такое себе удовольствие.

Буду надеяться, пронесёт. Можно, конечно, заглянуть в деканат и после занятий, но тогда придётся представать непосредственно пред очами самого декана. Человека по всем статьям уважаемого, но избыточно осторожного, до абсурдной степени формулы «Как бы чего не вышло». Именно в такой транскрипции. С прописной буквы. И на затее с экстернатом можно сразу поставить крест. Большой и жирный! Ибо не хер…

В разгар же занятий его замещала заместитель декана по работе со студентами первого – третьего курсов. Женщина, выдающаяся во всех смыслах. Без преувеличения.

По моему глубокому убеждению именно так должна была бы выглядеть Шахерезада из «Сказок 1000 и одной ночи» в возрасте своего полного расцвета. Тем более что Сапфира Султановна и в жизни была настоящей кавказской красавицей, мудрой советской руководительницей и преподавателем от Бога.

Короче, спортсменка, красавица, комсомолка. Не удивлюсь, если она ещё и подрабатывала на Контору Глубокого Бурения. Из чистого энтузиазма и любви к интеллектуальным интригам.

Именно её я хотел сделать послом своей доброй воли, то есть убедить разрешить мне сдачу экстерном четырёх выбранных предметов и, при удаче и достаточной доле наглости, одного госэкзамена. Это я уже потом решил присовокупить, так сказать. Из чувства протеста к собственной нерешительности. Тварь ли я дрожащая или Миротворец, мать вашу?!

Я уже осознал, что просто так заниматься методичными поисками Демиурга будет довольно скучно. Эта мысль несколько раз приходила мне на ум во время ночной тренировки. В первых двух миссиях мне нередко приходилось для достижения цели играть в салочки со смертью. А здесь? О какой опасности до появления на горизонте клевретов Хранителей можно вообще говорить? Да и появятся ли они ещё большой вопрос.

Полагаю, что это случится не раньше, чем мы пересечёмся на конечных этапах по захвату искомого объекта. Вот только когда произойдёт это эпохальное событие одному Закону известно. Я же сдохну от скуки или тоски. Что же мне теперь, как нелегалу японской разведки только и делать, что точить по ночам катану, да притворяться днём бедным рикшей из китайского квартала?

Блин, да я тут пожить хочу! Просто жить. Впервые за последние полгода вокруг меня мирная жизнь, а не очередная война. И плевать, что перестройка и другие объективные причины исторического маховика превратили жизнь в стране в помесь лохотрона и спринтерских тараканьих бегов на выживание!

Что я видел-то последние полгода индивидуального времени? Воинский эшелон, окопы, шахту да лагерь военнопленных? Бесспорно, впечатлений, опыта, достижений – вагон и маленькая тележка. Не буду кокетничать, были и прекрасные моменты. Но всё это на бегу! В краткие минуты передышек. Даже секс у меня случился всего один раз. Один раз, Карл! Это как вообще? Нормально? Обидно, право слово.

Сейчас же я впервые никуда не спешу. Ремесленник обещал для тела моего аватара только прогрессирующие положительные изменения. Отсюда в первую очередь и следует исходить. Я не отступаю от основной цели. Лишь иду к ней оптимально выбранным путём, а не рвусь в саморазрушительном отчаянном порыве. Успеется. И если я буду всё время есть себя поедом и тосковать, то с высокой долей вероятности сойду с ума и ничего в итоге не добьюсь. Эрго – срывай день и держи глаза и уши открытыми, Гавр. И будет тебе счастье…

Завтракать в общаге не было смысла, лишь вскипятил кружку с турецким чаем, бухнув туда десять ложек сахара. Напиток получился омерзительный, но сладкий. К тому же прекрасно бодрил и смыл привкус мха с моих зубов. Хотя хрен редьки не слаще.

В институте еле высидел первый час лекции, обдумывая с чего начать разговор с заместительницей декана. Но так толком ничего и не придумал. Да что там выдумывать? Скажу прямо, всё как есть, а уж потом попробую подогнать доказательную базу.

– Доброе утро, Сапфира Султановна! – я улучил минутку и заглянул в деканат, воспользовавшись моментом, когда та осталась одна, а секретарь вышла в институтский буфет

– Здравствуй, Луговой. Почему не на занятиях? – отвлечённо-официальный тон, видимо, должен был заставить трепетать сердце второкурсника. Оно и вправду затрепетало, но отнюдь не от робости. Сапфира была сегодня дивно хороша и свежа, загадочно поигрывая пальцами на крупных тёмно-синих камнях, которыми были украшены её серьги из белого металла.

– Сбежал со второго часа лекции, Сапфира Султановна. Хочу переговорить по важному делу. С вами, – всё это я проговорил на одном дыхании, преданно глядя в глаза заместительницы декана, стараясь чтобы мой взгляд не съезжал в сторону умопомрачительного декольте, куда спускалась цепочка белого золота с кулоном Нефертити.

Женщина приподняла правую бровь и уже с большим интересом взглянула на меня, откладывая в сторону какие-то бумаги.

– Что ж… честный ответ. Выкладывай, Луговой, побыстрее, что у тебя там.

– Хочу досрочно сдать экзамены по нескольким предметам, чтобы высвободить время для дополнительных занятий, – выдал я единственную заранее заготовленную фразу.

– И какие предметы? – интерес во взгляде Сапфиры приобрёл большую остроту.

– Философию, политологию, социологию и историю медицины с курсом истории, физкультуру, иностранный язык, латинский язык (просить так просить – авось хоть половину разрешат!) и… – я несколько замялся, – …анатомию.

– Наглости тебе не занимать, Гаврила Никитич, (феноменально, но Шахерезада знала всех подопечных студентов по именам-отчествам!). Анатомия – сразу нет! И не мечтай. И не потому, что я не верю, что ты её сдашь, изучив меньше половины запланированных тем. Технически ректор не даст разрешение. Да и для госэкзамена требуется особый протокол, состав комиссии. Даже дату согласуют с министерством. Беспрецедентно. Ну а остальные… ты твёрдо уверен в своём решении?

– Уверен, Сапфира Султановна. Всё лето учебники штудировал! На самом деле, я физкультуру уже практически сдал. Старший преподаватель Матько должен был вчера служебную записку передать.

– Да? – вторая соболиная бровь поползла вверх. Заместительница декана потянула к себе с края стола кожаную папку и, открыв её, зашуршала листками, – да, действительно. И заведующий кафедрой подписал, – теперь на её лице было написано пусть небольшое, но удивление, – когда ты успел, Луговой?

– Само как-то вышло, – если бы я стоял, то обязательно шаркнул ножкой. А так – просто потупил глаза.

– Само, значит, – протянула Сапфира Султановна, – и зачем тебе столько свободного времени Гаврила, если ты за лето умудрился пять предметов подготовить для сдачи экзамена? Да ещё иностранный язык! Хотя, – она открыла журнал курса, – может, ты в спецшколе учился? Так бывает...

Похоже, заместительница декана любила задавать себе вопросы, и сама же на них отвечать. Причём вслух. Не думал, что озадачу так своим предложением нашу железную Шахерезаду. Хотя что-то мне не приходит на память ни одного подобного случая за мою бытность студентом.

– Погоди, Луговой. У тебя в анкете написано, что в школе ты учил испанский. У нас в институте на кафедре испанского нет и тебя отправили во французскую группу. И ты хочешь сказать, что готов сдавать французский? – на этот раз от удивления Султановна сняла стильные очки в тонкой оправе и стала интенсивно протирать линзы бархоткой.

– Э… – снова замялся я, понимая, что именно сейчас вступаю на тонкий лёд и очень скоро пожалею о своей дурацкой инициативе, – я бы хотел сдавать немецкий, – и попытался изобразить взгляд шрековского котика.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Луговой? – неожиданно спокойным голосом осведомилась Султановна.

– Да, то есть нормально, – котик превратился в китайского болванчика.

– А чего глаза выпучил? – она тяжело вздохнула и решительно, но не сильно хлопнула ладонью по столешнице, – чувствую, что пожалею, но я тебе почему-то верю, Луговой, и мне хочется посмотреть, как один из лучших студентов курса сдаст экстерном пять экзаменов кряду. Ты разжёг во мне любопытство, Гаврила. А это уже немало. Ответь мне ещё только на один вопрос.

– Какой? – я немного растерялся, всё ещё не веря – прокатило!

– Почему среди предметов нет ни одной химии?

Ах вот оно что… Султановну задело, что я не решился сдавать экстерном предметы её кафедры. Ладно, «подпоём» самолюбию преподавателя биоорганической химии.

– Так как же можно, Сапфира Султановна? Это же не только теория, но и практика! Разве можно качественно подготовить и сдать экстерном такую прорву лабораторных? А навыки как нарабатывать? Не-ет… Это утопия! – я постарался изобразить праведное возмущение.

– Ш-шельмец, – от грудного голоса железной Шахерезады у меня помимо воли потяжелело в паху, – врёшь и не краснеешь! Но красиво, нужно признать. Ладно. Вот возьми, – она передала мне несколько бланков, – стандартные запросы на кафедры. Подпиши у заведующих, согласуй даты экзаменов и верни мне. Я попрошу включить меня от деканата в состав комиссий. Ну а с тебя знания, Луговой. А теперь…брысь отсюда, прогульщик!

Уже в коридоре до меня стали доходить истинные размеры бюрократической дыры, в которую я сам себя засунул. Это же мне теперь придётся уговаривать, упрашивать заведующих кафедрами, чтобы снизошли. А выскочек у нас не любят. В лучшем случае объяснят чьи в лесу шишки. Хотя, может, зря я нагнетаю и не так страшен чёрт, как его малюют?

На второй час лекции я, естественно, возвращаться не собирался. Почему бы и не заглянуть на кафедру общественных наук? И пойти следует по пути наименьшего сопротивления.

Доцент Апельсинова отвечала за политологию, социологию с курсом истории России. Человеком она была мягким, увлекающимся. Студенты пользовались этими её чертами без зазрения совести: стоило на лекции задать вопрос о кадетах или февральской буржуазной революции 1917 года – и пошло, поехало. Тема лекции немедленно съезжала на Львова с Милюковым и прочих Родзянко.

Была в соответствии с этой диспозицией у меня одна задумка…

К счастью, Елизавета Мартемьяновна была не занята и настолько рассеянна, что даже не пожурила меня за отсутствие на занятиях. Заинтересовать её было непросто. Когда же я завёл разговор о волонтёрах, охотниках, сёстрах милосердия, Первой мировой войне, принце Ольденбургском и юго-западном фронте стало понятно, что мне удалось нащупать точки соприкосновения.

Уж не знаю, как, но пришлось выложиться полностью. Даже мне, практически участнику указанных событий было довольно сложно переубедить ярую поклонницу кадетов. Тем не менее Апельсинова явно испытала от нашей беседы настоящее удовольствие, поэтому мою просьбу, подписать бланк заявления на экстернат она легко согласилась удовлетворить.

Каково же было моё удивление, когда она вызвалась подписать и второе заявление для кафедры философии, стоило мне лишь посетовать на сложность взаимопонимания с великим и ужасным профессором Миневичем.

– Ничего, молодой человек. В наше нелёгкое время, как и в любую эпоху революций и перемен, интерес к общественным наукам приобретает особое значение! Я чувствую в вас довольно высокий потенциал. Вы мыслите не по годам трезво и умеете отстаивать своё мнение. Хоть и не лишены ржавчины соглашательства и угодливого желания понравиться собеседнику, безропотно принимая его мнение! Так нельзя… Но я думаю, это недостатки молодости и неопытность. Дерзайте, я замолвлю за вас словечко профессору!

Вот те раз! Ай да Апельсинова! Да она раскусила меня с первой минуты. Не так уж и проста оказалась Елизавета Мартемьяновна. Хорошо, что я с самого начала отмёл мысль заявиться к ней с цветами и коробкой конфет. Пошлее не придумаешь. Мда-а-а…

Что ж, одной головной болью меньше. Уф, поговорили всего ничего, а вспотел, как мышь амбарная. Много слов сегодня на кубическую минуту вышло. Надо бы поспешить на вторую пару. Что у нас там? Микробиология. Ну вот. Ещё два часа потерянного времени на древние, как дерьмо мамонта, методы. Ничего. Если задумка с экстернатом удастся, буду посвободнее. А микробиология? Ну не всё же коту Масленица…

Глава 7

Глава седьмая

Имея деньги, так легко переносить нищету. Учись зарабатывать их, не лицемеря. Иди работать грузчиком, пиши ночами. Мандельштам говорил, люди сохранят все, что им нужно.

Сергей Довлатов.

Неделя в хлопотах и тренировках с пустыми блужданиями в поисках демиурга прошла незаметно. В пятницу после занятий для разнообразия решили с Иванычем рвануть в столовую сельхозинститута. Всё равно организм аватара судя по ночному опыту спокойно переваривает и усваивает любую органику, как и в предыдущих реальностях. Так чего тратиться на нормальную еду? Неизвестно, сколько сегодня накалымить удастся, надо создавать какую-никакую финансовую подушку. И если Зелимханыч припряжёт очередной соляной вагон разгружать, сил понадобится много.

Гигантская очередь в столовке объяснялась просто: сегодня были пельмени. Маленькие, налепленные из сероватого теста с начинкой, возможно даже из мяса. Но вполне себе вкусные и питательные. Да ещё и порции, что могут удовлетворить любой аппетит. А к этому ещё полстакана сметаны. Гуляем!

И вся эта роскошь всего лишь на два рубля с полтиной! Правда, всего полгода назад, мне кажется, за эту порцию я отдавал меньше рубля. Но так ведь то в совсем другой стране было. Понимать надо. А что будет к Новому году? Как бы мне ни пришлось через месяц-другой переходить с Зелимханычем на натуроплату …

Налопавшись от пуза, разбежались по своим делам. Закинув дипломат в общагу, я сел в троллейбус, что шёл по проспекту мимо «Интуриста». Хотя Фёдор и предупреждал, что в основном бабушки, сдающие комнаты тусуются там в выходные ближе к обеду, я всё же решил испытать пятничную удачу. И не прогадал.

К тому же от гостиницы до железки пешком было практически рукой подать. Если придётся подождать, спешить не придётся. Мда, что ни говори, а с транспортом, как и со связью здесь туговато. Телефоны-автоматы, работающие через один и автобусы-троллейбусы, ходящие хоть и по расписанию, но в час пик переполненные, словно муравейники, и еле плетущиеся от остановки к остановке.

На пятачке около стенда с объявлениями, выкрашенного в грязно-синий цвет, было ожидаемо немноголюдно. Парочка работяг затрапезного вида, явно околачивались здесь не ради квартирного съёма. Какой-то худющий тип с зачёсом на голове и весь в варёной джинсе холодно скользнул по мне лихорадочным взглядом и тут же потерял всякий интерес. Барыга или посредник? Больше смахивает на торговца дешёвой дурью. А вот какой-то живчик с тонкими усиками в кургузом пиджаке. Этот тоже не в кассу. Квартиры на час или на день меня не интересуют.

Я покрутил головой, выглядывая возможных квартирных хозяев, но больше хозяек. Мой взгляд зацепился за двух пожилых женщин, разговаривающих в нескольких шагах от меня на углу проспекта и улицы Героев-подпольщиков. Одна из них сидела на приставной скамеечке у эмалированного ведра с жареными семечками. Вторая же с небольшой авоськой пристроилась рядом. Товарки что-то оживлённо обсуждали, правда, сразу же замолкли, как по команде, стоило лишь мне приблизиться.

– Вечер добрый, мамаши! – решил я завести разговор. Наверняка та, что торгует семечками, определённо владеет оперативной информацией по моему вопросу. Не зря же её дислокация облюбована рядом с искомым стратегическим объектом.

– Тоже мне, сынок выискался, – процедила та, что стояла с авоськой.

– Ну не внучок же, уважаемая. Вон вы ещё ладные какие: хоть на танцы, хоть под венец!

– Ох ти! – ухмыльнулась торговка, засветив золотой зуб, – гляди, Петровна, женишок какой выискался!

– И не говори, Митрофановна, дрищ в мериканских шальварах, а туды ж.

Тем не менее во взглядах женщин проскользнул живой интерес. Несмотря на шутливый и напускной местечковый тон, они явно были не прочь отвлечься от повседневной рутины.

– Спросить хочу… – решил я не затягивать с наболевшей темой.

– Чай не прокурор. За так-то спрашивать? – тут же насупилась золотозубая.

– А может я хочу семок купить, а, Митрофановна?

– Так и купи, – хитро прищурилась торговка.

Пришлось, позвенев мелочью, насобирать на большой стаканчик.

– Ну, спрашивай, – снизошла золотозубая.

– Хату ищу или комнатку, чтоб не сильно дорого. На полгода бы снял.

– Студент?

– Само собой.

– Родители что ль богатые? – влезла в разговор вторая, что с авоськой.

– Да нет. Сам зарабатываю. Жить отдельно хочется. В общаге по четверо в комнате. Целый день гай-гуй. Сами понимаете.

– Сам говоришь? И где работаешь? Нонче-то с работой бяда сувсем, – вот же, заноза! А ещё меня прокурором обзывала. Но решил особенно ничего не скрывать.

– Грузчиком на железке.

– Да ты чо? – с сомнением оглядела золотозубая, – а так и не скажешь. Хлипковат парниша. Сказывали мне мужики там деньгу неплохую зашибають. Слышь, Петровна, у тебя же жильцы вроде ещё в мае съехали. Гляди, какой парнишка, при деньгах, опять же, хе-хе, – торговка снова засветила зубом.

Я с надеждой повернулся к даме с авоськой. Та скривила губы, упёршись в меня взглядом.

– Куришь? Водку пьёшь?

– Никак нет! Спортсмен. Учусь, работаю, тренируюсь. Член ВЛКСМ, – я, дурачась, принял стойку смирно.

– Это не важно, – задумчиво пожевала губами Петровна, – девок водить не дам! И ежели чего по хозяйству попрошу…

– Так я завсегда, – я поспешил уверить в своей полной лояльности суровую домохозяйку.

– Цыть! Ещё не решила. Условия слухай. Значить, пятьдесят рублёв за комнату в месяц. За полгода, стало быть, триста. Сто рублей аванс, – женщина поджала губы, скрестив руки на груди, заплетя пальцы потёртой ручкой от авоськи.

– Э… – я немного растерялся. Федька вроде бы говорил о двадцати пяти рублях за комнату. Правда, это когда ещё цены были! Прошлого ноября. Инфляция... Инфляция. Инфляция! Будь она неладна. Сколько ни повторяй, дешевле не станет.

– Что, не потянешь, студент? – прищурилась Петровна.

Погодите, сейчас моя стипендия шестьдесят, а в январе вроде бы станет на сотню больше. Или около того. Только вот и цены улетят в космос. И трёхсот рублей как бы едва хватило на месячный съём. То, что сейчас кажется дорогим, очень скоро съест скрытая девальвация. Похоже, мне везёт. Надо брать, однозначно.

– Я согласен! – выпалил я и тут же понял, что даже не поинтересовался, где находится дом Петровны. Надо это немедленно исправить. На кота в мешке я не согласен, – только хотел узнать, а где жильё-то ваше расположено? Какой адрес дома?

– Не меньжуйси, студентик! – всплеснула руками торговка, – у Валентины Петровны не дом – считай хоромы. Аккурат в самом начале улицы Дзержинского, прости Господи. И вода есть, и газ, и даже тёплый сортир. Телефон! – последнее было произнесено с нескрываемой и явно выпестованной годами завистью, – ты только веди себя, как обещано, не то вона у нас жёнка суровая, вдова полковничья, враз на тебя управу найдёть!

– Балаболка, – беззлобно ругнула Петровна золотозубую торговку, – ну, студент, сговорились?

– Ну да, – я не верил своей удаче. Сегодня у меня вышел определённо неплохой день.

– Ладно, адрес есть на чём записать?

– Блин… – только и смог я произнести, как на помощь пришла торговка.

– Эх, тетёха! На, держи, студентик, – она протянула мне один из кусков газеты, из которых сворачивала кульки и огрызок химического карандаша.

Я старательно записал адрес и номер телефона Валентины Петровны Сердюковой. И не забыл представиться сам.

– Вещей-то много у тебя, Гаврила Никитич? – после знакомства тон квартирной хозяйки немного смягчился.

– Чемодан да рюкзак с книжками. Вот и весь мой скарб.

– Чего ты всё тянешься, Гаврила? Служил что ль? – поинтересовалась Петровна.

– Так само оно как-то вышло. Наверно вы так влияете, Валентина Петровна, – подмигнул я скалящейся торговке, – а так-то да, срочную отслужил. Младший сержант запаса.

– Ладно, младший…сержант. Раз согласен, что насчёт аванса?

Я полез в карман, лихорадочно прикидывая, уж не развод ли это местных мошенниц на доверии? Хотя Валентина Петровна на мошенницу не очень походила. Вот золотозубая Митрофановна, та вполне могла бы исполнить. Да и много ли я видел настоящих мошенниц на своём веку? Так, обманывали по мелочи. Это было. А чтобы действительно стать жертвой крупного развода – Бог миловал.

Время с началом девяностых, когда вокруг начинают разводить всех и вся: граждане государство, государство граждан, граждане друг дружку, ещё не набрало достаточного размаха. Но маховик уже раскручивается, а шестерёнки вертелись всё быстрей. Может, хозяйка меня проверяет? Смотрит, как себя поведу. Что я теряю? Сто рублей? А если нет – степень доверия между нами будет совсем иной.

– Вот, прошу, – я протянул Валентине Петровне несколько сложенных вдвое купюр. Та ничего не сказала, бегло пересчитав деньги, лишь коротко бросив взгляд в сторону Митрофановны, которая пожала плечами.

После короткого молчаливого диалога со своей подругой квартирная хозяйка вновь обратилась ко мне.

– Доверие оценила, сержант. Можешь завтра вечером перебираться на новое жильё. Только если придёшь после двадцати трёх – не обессудь, не пущу. Я на пенсии, да и режим муж приучил соблюдать. Дверь и калитку я на ночь запираю, так что, не хочешь ночевать на улице – приходи вовремя.

– Всё понял, Валентина Петровна.

– Вот и молодец. Ну, всё. Пойду я, Митрофановна, вон, троллейбус мой подходит. Бывайте!

– Бывай, Валечка, до воскресенья, – махнула уходящей женщине торговка.

Я выпросил бумажный кулёк у Митрофановны и стал щёлкать удивительно крупные и вкусные семечки. Нужно было обдумать дальнейшие планы. До десяти вечера, когда предложил мне явиться в контору Зелимханович, была ещё прорва времени. Нужно было провести его с пользой.

Я прикинул, сколько наличности у меня ещё осталось. Получалось больше трёхсот пятидесяти рублей. Штаны свои я после последней разгрузки убил в ноль. Даже после стирки они годились лишь на тряпки. Надо что-то с рабочей одеждой придумать. Кстати, мне же ещё и проставляться бригаде сегодня. Вот и займусь.

– Митрофановна, – решил я снова использовать в качестве информатора бойкую на язык торговку. Фарт следовало использовать по полной.

– Чего ещё тебе, студентик? – прищурила та один глаз: не по-осеннему яркое вечернее солнце светило ей в лицо.

– Где бы мне поблизости водки непалёной и хорошей закуски купить?

– Тю! А говорил, что не пьёшь…

– Так то не мне. Бригаде надо проставиться, по понятиям…

– По понятиям…щегол ты, Гаврила, понятия ему через коромысло!

– Чего в бутылку-то лезть, Митрофановна? – мне уже порядком стала надоедать клоунада золотозубой торговки.

– На обиженных воду возють, Гаврилка! – не унималась Митрофановна, – тебе водки-то сколько надобно?

– Не знаю. Там бригада человек десять-двенадцать. Бутылки три-четыре, наверное?

– Бери пять, не прогадаешь. Тут рынок рядышком. Нижний. Там на развале и возьмёшь. Деньги-то найдутся?

– А сколько нужно?

– Ну, ежели три четвертные отыщешь, так я свому деду отпишу, пусть он тябе ещё из моих запасов три кило копчёного сала отрежет, да огурцов маринованных две банки. Как, сойдёмси?

Я прикинул в уме: если покупать без талонов в магазине пять бутылок, то так и выйдет – семьдесят пять рублей. Но без закуски. А Митрофановна, видать, ушлая водкой где-то отоварилась подешевле. Но цену держит, а закуска привлекает покупателей. Бизнес! Предложение хорошее. Отказаться сложно. Хлеба я в булочной рядом куплю. Копчёное сало – закуска что надо. Особенно по нынешним-то временам. Кстати, а чего это я про себя любимого забыл?

– Сойдёмся, Митрофановна! А сало ещё можно прикупить?

– А тебе сколько?

– Я бы ещё на четвертной взял. И огурчиков. Сало, надеюсь, сами солили?

– А то! Мой Гриня сызмальства мастак по энтому делу. Сам-то из-под Гродно, как и батя, и дед его. Так и пошло. А ты чего, студентик, до сала шибко охоч?

– Ну, хорошее сало – это же песня, а не продукт, Митрофановна. А ещё в любые времена самый калорийный. Ты ж сама сказала, что я хлипковат, расти надо, да и на погрузке силы нужны. Много ли на столовских пельменях наработаешь?

– Твоя правда, студентик. Лучше сала продукта нет. Разве что шоколад. Да где ж его столько взять? Ты вот что. Я записку Грине черкну. Ты для бригады копчёного сала у него возьми, а себе, не поскупись, к четвертной накинь десятку, и муженёк тебе малый бочонок сальца даст. Там почти фунтов двадцать выйдет. А огурцов я тебе и так две банки отпишу, как оптовому покупателю.

– Лады, Митрофановна, давай пиши свою записку!

Обрадованная такому раскладу торговка тут же, послюнив химический карандаш, неожиданно ровным и крупным почерком написала несколько строчек на обрывке газеты. Даже на запятые не поскупилась. Филологиня!

– Как на рынок зайдёшь, сразу двигай к мясным рядам, там слева будка сапожника, а рядом как раз мужики всякой всячиной торгуют. Моего сразу узнаешь. Лысый как колено, железками торгует. Звать Григорий Иваныч. Запомнил.

– Чего ж не запомнить. Котовский! Спасибо, Митрофановна. Бывай.

– Давай, студентик, заходи, коль сало понравится.

Нижний рынок находился всего в квартале от «Интуриста» и будним вечером был довольно пуст. А мясные ряды, к которым меня направила торговка, и вовсе были уже закрыты на большой амбарный замок.

Блошиный развал, где торговали все и всем, я заметил сразу. Он практически не отличался от памятных мне спонтанных рынков и развалов на улицах города, какими я их запомнил в девяностые. И, естественно, одной из особенностей торговли на нём являлось частое несоответствие товара на прилавке настоящему ассортименту.

Лысого Григория Ивановича я заметил издалека. Он разложился своим товаром метрах в пяти от будки сапожника между угрюмым загорелым мужиком в фуфайке на голое тело, перед которым лежало стопкой несколько тельняшек, парочка офицерских армейских ремней и брезентовых варежек, и дородной тёткой, торгующей вязаными носками, салфетками и беретами. Сам же муж Митрофановны торговал самодельными тяпками, граблями и лопатами. На ящике перед ним также лежали старые напильники, клещи, молотки. Инструмент хоть и выглядел подержанным, но содержался в порядке, ни пятна ржавчины.

На моё приветствие он лишь кивнул. Когда же я передал ему записку, он её быстро прочёл и протянул заскорузлую ладонь.

– Деньги давай. И сумку.

Я протянул ему заранее отсчитанную сумму, о которой договорились с торговкой.

– Жди здесь, товар постереги, – Григорий указал мне на перевёрнутое цинковое ведро, служившее ему табуретом, и скрылся в лабиринтах рынка.

Я присел в ожидании, с любопытством осматриваясь и, что называется, проникаясь особой атмосферой, зарождающейся квазиреволюции товарно-денежных отношений. Меня тогда и сейчас не оставляет недоумение по поводу пространственно-временного парадокса в России. Нигде ничего нет. И в то же время у всех всегда кое-что найдётся. Это я про пожрать, если вы не потеряли нить моих размышлений.

Голые полки в магазинах, работающий в три смены консервный завод, не испытывающий дефицита в сырье, так как ящиками с гниющими помидорами и раздолбанными тыквами с кабачками заставлена территория полуразрушенных складов, инженеры, откармливающие ворованным комбикормом бройлеров в городских квартирах…да мало ли ещё каких историй я мог бы ещё вспомнить. Но вот такие рынки, они, как принято было вещать в документалках и писать в газетах, визитная карточка девяностых.

Не успел я особенно соскучится, как вернулся Григорий Иванович.

– Держи, – звякнул он раздувшейся сумкой, – в другой он держал перевязанный для удобства пеньковой верёвкой бочонок из потемневшего дерева с солевыми разводами. К бочонку была приторочена авоська с двумя литровыми банками маринованных огурцов, – тут всё, как Ксения наказала. Может, ещё чего нужно?

Я принял тяжёлую сумку с проставой бригаде свой бочонок со стратегическим запасом сала. Теперь недели две у меня не будет проблем с энергетической подпиткой. Это вам не мох с деревьев обгладывать.

– Григорий Иванович, не подскажете, где бы мне тут робу рабочую какую раздобыть. Работаю грузчиком. Обычная одежда не выдерживает.

– Хм, – задумался мужик, – у меня такого товара нету. Хорошая рабочая одежда дефицит.

– А что сейчас не дефицит, Гриня? – встрял в разговор мужчина в фуфайке на голое тело, что рядом торговал тельняшками.

– Правда твоя, Фрол. Погоди, а может пацану у тебя из армейского чего прикупить. Есть у тебя что-нибудь подходящее?

– Может и есть, – мужик хитро прищурился на меня, – были бы деньги.

– А что есть? – решил я не отступать, лихорадочно подсчитывая в уме мой остаток финансов.

Мужик оглядел меня с ног до головы, прикидывая, видимо, то ли рост, то ли платёжеспособность. Странно, он же видел, что я заплатил Григорию приличные деньги.Или тянет… цену набивает? Игруля. Ну да, если уж торговать, то и торговаться нужно. На мне джинсы не из последних, рубашка хоть и старая, но не дырявая. Кеды «два мяча». Не особенно и мажористый вид.

– Есть афганка летняя твоих размеров. Почти не ношенная. Материал – во! – он выпятил большой палец, – хоть в Архангельск, хоть в Сухум. Сносу не будет! И в стирке непритязательная.

– Сколько? – немедленно сделал я стойку, – песочная хэбэшная полевая форма – это то, что доктор прописал. Я её не только как робу могу использовать. И для тренировок идеальна. Простирнул на ночь – и все дела. Блин, заломит, наверное, цену.

И мужик заломил.

– Сто семьдесят пять. От себя отрываю. Товар ходовой, не возьмёшь – влёт уйдёт!

Чего-то слишком много слов у этого, скорее всего, бывшего прапорщика. И суетится много. Вряд ли у него на этот товар, к тому же ношенный, есть покупатели. Своё продаёт?

– Давно из-за речки? – наугад бросил я. И не пожалел. Лицо мужика расплылось в улыбке.

– Зёма? – в его голосе прозвучала надежда.

– Нет. Простите, я в Союзе служил. Под Тулой. Демобилизовался в 89-м. В Афган не попал.

– Ну и правильно. Не хрен там ловить, коль судьба отвела, – протянул немного разочарованно мужик, – Фрол Фомич, – представился он, протянув мне ладонь с заскорузлыми пальцами.

– Гаврила Никитич, – поспешил я пожать его руку и немного не рассчитал.

– Ого! Видал, Григорий? Не руки – клещи! А так по виду и не скажешь. Мущина! – видимо, в его устах это была наивысшая похвала, – он переглянулся с Григорием, – ладно, сколько заплатишь за «песчанку»?

– Сто пятьдесят рублей, – выдал я, приберегая два червонца. Совсем без денег оставаться не хотелось.

– А, хрен с тобой, молодой, уговорил. Донашивай! Всё ж не новьё. Если б мушка не е@лась, х@р бы ты у меня за такие деньги купил. Это ж не вещь, а песня!

Он полез куда-то за спину, зашуршал газетами и вывалил на ящик поверх тельняшек сложенную вдвое полевую форму. Заскорузлые ладони Фрола с любовно разгладили материал.

Внутри ёкнуло. Если бы сейчас перед этим афганцем стоял простой студент, пусть и отслуживший срочную младший сержант запаса Луговой Гаврила Никитич, врядли бы этот простой жест ветерана вызвал у него особые чувства.

Нет, не мог так просто уйти, заплатив деньги, ни ефрейтор Русской Императорской Армии Пронькин, ни рядовой Рабоче-крестьянской Красной армии Теличко.

– А! Многовато железнодорожным биндюжникам будет… – с этими словами я нащупал в сумке горлышко одной из бутылок водки, вытащил и поставил на ящик рядом с афганкой, рядом аккуратно примостив стопку купюр, – не побрезгуйте, товарищ прапорщик, выпейте за славу русского оружия!

– Старший прапорщик, – поправил меня с улыбкой Фрол Фомич. Бутылка исчезла с ящика, словно по мановению волшебной палочки, – носи, бача, да поминай добрым словом.

– Есть, поминать добрым словом! – пожал я руку Фомичу, прощаясь, – вопрос можно?

– Валяй.

– Однополчане ваши не обидятся, если увидят меня в «песчанке»?

– Ну ты спросил, воин! – почесал затылок старший прапорщик, – а чего им обижаться? Это же не голубой берет или, скажем, тельник. Хотя сейчас такой бардак… На афганку никто не обидится. В ней сейчас много кто ходит. Ликвидаторы бывшие, опять же, да и в войсках много. А ты чё, зассал, воин?

– Нет, просто, не хотелось бы на пустом месте кипишь разводить. Хороших людей обижать.

– Ах, вон оно что. Судя по рукопожатию, ты, бача «обидеть» можешь не по-детски. Я думаю, нормальные афганцы из-за такого никогда в бутылку не полезут. А психов везде хватает. Всем не угодишь.

– Понял, товарищ старший прапорщик, бывайте здоровы!

Нда-а…недолго деньги у меня продержались. Несмотря на очевидную необходимость покупок, жаба слегка придушила. Надеюсь, что сегодня я свои похудевшие финансы поправлю.

Ахмат Зелимханович находился в конторе, так сказать, на боевом посту. Завидев меня, нагруженного раздувшейся сумкой и бочонком, он поманил меня рукой:

– Здравствуй, Гавр. Паспорт принёс?

– Да, Ахмат Зелимханович, – я полез в сумку, сгрузив свою поклажу на пустой поддон от погрузчика, – вот!

Экспедитор скрупулёзно переписал мои данные. Дал расписаться на нескольких листах документов, окончательно оформив мой найм на работу.

– Это ты проставу грузчикам принёс? – кивнул он на сумку.

– Да, водители сказали, что так положено у вас.

– Я не против, только после работы. Можешь пока сложить в тот шкаф. Переодеваться можешь в бытовке – вход рядом с конторским, за углом. Там и умывальник есть. Сегодня снова соль разгружать поставлю. По накладным там на несколько тонн больше. Водителей я уже предупредил, так что не подведи, Гяур.

– Сделаю, Ахмат Зелимханович.

– Иди переодевайся

Этой ночью сработать удалось быстрее, почти без простоев. Периодически, поглядывая на соседние пути, я замечал работу бригады грузчиков. Сначала они разгружали какие-то ящики, потом мешки.

Был момент, когда к моему вагону подошли двое в брезентовых штанах и с какими-то накидками из мешковины, крепящимися в виде капюшонов на голове. Наверно, с такими удобно перетаскивать мешки. И кожу на спине не натирает и не холодно.

Они почти четверть часа наблюдали за моей работой, покуривая папиросы и тихо переговариваясь. Затем вернулись к себе. Странные смотрины. Прошлый раз дождь не располагал к праздному торчанию на товарном перроне.

Закончив почти на два часа раньше, я поинтересовался у Степана, кто бригадир смены. Переоделся, стряхнув и скатав афганку в рулон. Полёвка действительно оказалась чертовски удобной одеждой для работы. Заскочил к Зелимханычу за расчётом, не забыв отслюнявить экспедитору его долю. Сегодня вышло на пятьдесят рублей больше.

В приподнятом настроении зашагал к отдыхавшим в противоположном конце перрона грузчикам.

– Доброй ночи, честному народу, – громко поздоровался я, решив долго не затягивать и развязаться с местным ритуалом, – мне бы бригадира, Сергея Павловича, повидать.

– Палыч, к тебе! – крикнул высунувшийся из вагона черноволосый кудрявый парень в майке неопределённого цвета и брезентовых штанах.

Из-под вагона выбрался коренастый мужчина сорока лет. Я узнал одного из тех, что подходили сегодня ночью посмотреть, как я работаю.

– Сергей Павлович?

– Я Гаврила Луговой, работаю с недавних пор на соседнем участке. Вот пришёл по обычаю уважить общество, проставиться, так сказать, – я поставил на шпалы сумку, расстегнул замок и стал выставлять на край перрона две банки с огурцами, водку и завёрнутый с промасленную бумагу шмат сала, три буханки серого положил поверх сала, – примите, не побрезгуйте, от чистого сердца, – добавил я, видя всё ещё угрюмую рожу бригадира.

Чернявый парнишка живчиком соскочил с вагона и подобрался к разложенным на перроне продуктам, наклонился, с шумом втягивая ноздрями воздух.

– Ух ты! Смачно, – он пошерудил в бумаге, – и сало копчёное! Хех, богато уважил, Гаврила, – к нам стали подтягиваться и остальные грузчики.

– Цыть, Гера, – бригадир оттёр паренька в сторону, и с небрежной гримасой отогнул пальцем бумагу, – и откуда ты такой здесь нарисовался, пацан?

– Студент я, из медицинского. Меня в два дня назад Ахмат Зелимханович взял для испытания, чтобы соль разгрузить. Сказал, пока вроде не на постоянную работу, только когда запара какая брать будет, – странно, с каждым произнесённым словом я начинал заводиться. Получается, я оправдываюсь перед бригадиром, хотя ни в чём тут моей вины нет. Работал честно. Устроился тоже не по блату. Умеет этот мужик стразу настроить против себя. Прёт из него какая-то гнильца. Вот только какая, понять не могу.

– Медик-шпендик, значит, – бригадир, откашлявшись, сплюнул на рельсы и высморкался двумя пальцами. А тебе не говорили, пацан, что для работы у нас надо разрешение спрашивать? – похоже, этот Палыч был очень недоволен моим появлением. Мужик резкий, да и татуировочки на фалангах пальцев красноречивые.

– Палыч, ну чего ты на молодого взъелся? – вперёд выступил жилистый и худой, как жердь, мужик с проседью в жёстких чёрных волосах. Статью и длинными руками он чем-то напоминал орангутанга, которого долго морили голодом, – парень копейку решил зашибить. Всем кушать хочется. Сам видел – пашет любо-дорого. Ни перекуров, ни даже пожрать не присел.

– Ты, Крюк, меня учить вздумал? Сам же возмущался, что Зелимханыч за соляные вагоны цены по нижней планке заявил, да ещё за сроки урезать начал. Если бы не этот…мы бы нохча до конца недели дожали – сполна бы рассчитался. А этот влез! Да ещё в одно рыло оба вагона за две ночи определил!

– Не лезь в бутылку, Серьга! – рядом с Крюком встал мужчина небольшого роста с невыразительным лицом и фигурой штангиста, – парнишка честно отработал. Да и слышал же, что Зелимханыч его только на самый паршивый груз ставить будет. Сам знаешь, экспедитора за простои заказчики по головке не гладят. А ты только собачиться с Ахматом любишь. Парень всё по уму сделал, вот и проставу принёс. Я за него от Стёпки-водителя только хорошее слышал. Гаврила наш человек, правильный.

Неожиданная поддержка от членов бригады порадовала. Но Бригадир продолжал посматривать в мою сторону волком.

– Ну чё, биндюжники безлошадные, харэ яйца мять, водка стынет! – прервал дискуссию тот самый чернявый кудрявый парень, что уже завладел свёртком с салом и парой бутылок и сейчас чуть не притоптывал от нетерпения, – айда в бендежку! Отметим прописку малого.

– Пожалеете ещё, помяните моё слово… – тихо, но так, чтобы все услышали, пробормотал бригадир!

– Да ладно те, бугор, пойдём лучше накатим! – кучерявый щёлкнул себя пальцем по кадыку.

«– Идите, мне ещё накладные закрывать…» – сказал, словно плюнул, бригадир, развернулся и снова полез под вагон. Остальные грузчики оживились и стали запрыгивать на перрон. Потянулись к дверям бытовки. У дверей конторы стоял экспедитор, всё это время оказывается наблюдавший за нашим разговором.

– Простите, мужики, я, наверное, пойду, – обратился я к грузчикам, переводя взгляд с Крюка на чернявого, – мне ещё на занятия с утра, а транспорт не ходит. Водители тоже все разъехались. Приятного аппетита!

– Не, брат, шалишь! Так не пойдёт, – развёл руками Крюк, – по традиции ты должен полную выпить. Уважь обчество. Как же это, грузчик – и что б после ночной с утра на грудь не принял? Люди не поймут. Пойдём, пойдём…

Пожалуй, так легко не отделаюсь. Можно было бы пойти на принцип, но как потом работать с этими людьми? Не я это придумал, не мне и ломать.

Стол накрыли с неимоверной быстротой, да и что там накрывать? Пока один нарезал сало, другой кромсал хлеб, кучерявый тонкими пальцами вылавливал огурцы из банок и тут же раскладывал их на расстеленные газеты. Мужик, отзывающийся на прозвище «Крюк», разливал водку по стопкам. Одна из порций стояла особняком и представляла собой большой гранёный стакан, налитый не просто до краёв, а с мениском.

Блин, вот же попал, пропади они пропадом эти традиции!

– Чё, паря, сдрейфил? – подошёл ко мне заступившийся за меня грузчик с фигурой штангиста, – а ты не боись. Сомлеешь, так мы тебя тут в сторонке на бушлатике уложим. К обеду очухаешься.

– Да я боюсь просто расплескать добро. Обидно: водка неплохая, – с деланным равнодушием пожал я плечами. Реплика была встречена гулом одобрения.

В бендежке витал дух крепкого мужского пота, бедовых голов и солёных разговоров.

– А мы подмогнём! – кудрявый парень с удивительным проворством и осторожностью подхватил гранёный стакан и поднёс его мне, – прими чекушку, биндюжник безлошадный, с почином!

– С почином! – вразнобой, но громогласно, подхватили грузчики. Пришлось не разочаровывать народ.

Я принял стакан и тут же, подхватив краешек, губами медленно выцедил водку, почти не ощущая вкуса, слегка придержав дыхание. Кучерявый всё это время лукаво заглядывал в мои слегка заслезившиеся глаза.

Едва я закончил, он протянул мне огурец и изрядный шмат сала на горбушке серого. Я медленно выдохнул сквозь зубы, прислушиваясь к себе. Организм аватара принял водку с благодарностью. Кроме лёгкого тёплого толчка в затылок и чуть контрастнее проступившего окружения бендежки, я больше ничего не почувствовал.

– Ну?! Чё там? Уже здрасти? – в нетерпении спросил кучерявый, приплясывая на месте и буквально провожая взглядом каждый мой глоток.

– Забор покрасьте! Хороша! – хлопнул я по плечу парня, с благодарностью принимая бутерброд с салом и вгрызаясь зубами в его нежно-податливое розовое подкопчённое нутро.

Народ одобрительно загомонил и потянулся за стопками и закуской, утратив интерес к уже состоявшемуся посвящению.

– Слышь, Гаврила, меня Лёхой кличут, – кучерявый парнишка потянулся бутылкой к моему стакану.

– Не, хорош уже, Лёха! Мне хватит, – отставил я стакан в сторону, – ещё в институт топать. Роль я свою исполнил. Традицию поддержал. Правда, не всем ко двору пришёлся. Но что ж поделать. Переживу.

– Это ты насчёт бригадира? – осклабился кучерявый, аппетитно хрустя огурцом, – я бы на твоём месте не расслаблялся, студент.

– Да? А я особо и не напрягался, Алексей. Может, прояснишь тему? – решил я всё же перед уходом выяснить, чем чревато недовольство бригадира. Мне все эти непонятки на новой работе, если честно, не нравились. Товарная станция – место очень привлекательное для криминала. Особенно в эпоху тотального дефицита. Тут и мошенничество, и откровенное воровство. Правда, я пока ничего подобного не замечал. Да и куда мне? Без году неделя.

– Ты, Гаврила, тем, что напрямую к Ахмату обратился, Серьге дорогу перешёл. Он с остальными бригадирами железку вот так держит, – кучерявый сжал жирные от сала пальцы в жилистый кулак, – Зелимханыч тоже непрост. То ли сват, то ли кум, короче, какая-то там седьмая вода на киселе начальнику станции. И тоже под себя гребёт. Тёрки у него с Серьгой, а ты подвернуться под горячую руку можешь. Я бы на твоём месте прямо с сегодняшнего дня ходил да оглядывался…

– Всё-то ты знаешь, Лёша, – проговорил я задумчиво, не отводя взгляда от продолжавшего скалится грузчика.

– А я-то чё? Я ничё! Эту тему наши все знают. Ты вот новичок, нежадный, народ уважил, я к тебе со всем, так сказать, сочувствием.

Похоже, этот местный клоун не врёт. И действительно хочет меня предупредить. Так что же теперь? И не работать, что ли? Только-только проблему с деньгами решать начал. Ладно, поглядим, что там будет, но так просто отступать я не хочу.

– Спасибо тебе, Лёха. Рад был познакомиться. Пойду я, – протянул я руку кучерявому.

Тот почему-то смутился, встрепенулся, суетливо оттёр от жира ладонь прямо об майку и аккуратно пожал мою.

Попрощавшись с продолжавшей гудеть компанией, я вернулся в экспедиторскую, забрал из шкафа бочонок. Сидевший за столом Зелимханович даже не глянул в мою сторону. Что ж, мне не привыкать, что меня используют втёмную. Живы будем, не помрём.

На этот раз халява с доставкой к подъезду общаги мне не обломилась. Все водители уже разъехались по адресам. На пустой привокзальной площади притулились друг к дружке несколько троллейбусов, в предутренней дрёме досматривавших свои городские сны перед очередным нелёгким трудовым днём.

Решив сократить путь до проспекта, я прошёл по закоулочкам малоэтажной улицы Гражданской. Интересно было смотреть ночным зрением на просыпающийся город. Деревья ещё не сбросили листву и свет немногочисленных фонарей, проходя через кроны, порождал танец причудливых теней. То там, то здесь из раскрытых форточек и окон прорывались сигналы точного времени Всесоюзного Радио, сквозь которые жизнеутверждающе так за тактом воздвигся Гимна уходящего в небытие Союза. Осень 91-го брала своё и даже моё послезнание не развеивало лёгкой грусти.

Первый хмель от принятой чекушки на свежем воздухе улетучивался далеко не моментально. Тем не менее особых нарушений координации или тонуса я не отмечал. Видимо, подстёгнутый нейротроном метаболизм аватара справлялся с действием алкоголя гораздо быстрее, чем у обычного человека.

Справа и спереди послышался какой-то шорох. Я настороженно остановился, покрепче перехватив верёвку, на которой висел тяжёлый бочонок с салом. С громким мявом из подворотни вырвался тёмный сгусток и, пробуксовывая на палых листьях, скрылся за поворотом.

– Твою мать… – я расслабил было напрягшуюся спину, – и откуда этот чёрный кот взялся? Обходить стороной путь миграции долбанутого млекопитающего, издавна считавшегося фигурантом нехорошей приметы, было откровенно влом.

– Ночью все кошки серы! – отделался я от предупреждения судьбы народной поговоркой. А зря…

За мгновение до удара я почувствовал словно бы дуновение ветра над макушкой. И начал резко разворачиваться через правое плечо. Поэтому удар пришёлся не на затылок, а вскользь по правой теменной части головы, через скулу, процарапав щёку.

Даже не ощутив боли и не успев ни о чём подумать я погрузился о тьму.