Матриархат тебе в

Глава 1

Как они тем вечером оказались на «Камчатке»? Вопрос этот требовал не столько хронологического, сколько психологического ответа. Сперва следовало понять, как вообще свела судьба этих четверых — столь разных, почти чужих друг другу, — в возрасте, когда прошлое уже обретает тяжесть, а будущее если и не сулит ясных горизонтов, то хотя бы теплится смутной надеждой на перемены.

Тот вечер был двадцатой годовщиной встречи одноклассников. Мужчинам исполнилось по тридцать семь. И, как водится, в последнюю субботу февраля никто не явился. Класс никогда не отличался дружностью, и встреча эта, по сути, давно превратилась в пустую формальность. Так какого же лешего они здесь оказались?

Именно этот вопрос они и пытались разрешить, сидя за длинными деревянными столами в клубе имени Виктора Цоя. Вокруг звучали старые, качественные записи, а в перерывах на сцену выходил шестнадцатилетний паренёк — без выдающегося голоса, но с безупречным слухом, исполнявший те же песни на удивление проникновенно. Куда лучше, чем их обычно транслировали по радио маститые и именитые.

— Не скажи, Павел. Мне нравится, как это делает Земфира, — заметил один из них, самый щуплый и невысокий. На вид ему можно было дать лет двадцать пять, и даже очки не прибавляли ему солидности. Впрочем, Костик всегда был очкариком, отличником, вежливым до педантичности и слегка не от мира сего.

Павел, напротив, был высок, широк в плечах, с большими серыми глазами, вечно смеющимися над чем-то неведомым, и русыми, ещё без седины, вьющимися волосами. Высокий лоб выдавал в нём мыслителя, а то и поэта; девушкам нравилось касаться его мягких, давно не стриженных кудрей. Тем, разумеется, кого не смущал его слегка небрежный, вальяжный вид, вечные джинсы и бесформенные свитера.

— Ну, Земфира! — усмехнулся Павел. — У неё, конечно, много чего получается.

Они беззлобно рассмеялись — то ли над песнями, то ли над возникшими ассоциациями, хотя общих воспоминаний у них, по сути, не было. Должно быть, сказывалось пиво.

Двое других некогда дружили, но в тот вечер почти не разговаривали: слишком многое пришлось бы выяснять, и куда проще было просто слушать. Хотя Юрий, когда хотел, мог быть весьма словоохотлив. Он тоже был высок, выше Павла, но стройнее, с почти бондовской внешностью. Силы в его накачанных руках было немерено — это точно знал его бывший друг, сидевший рядом и хранивший молчание. Женька.

Женька был хорош собой, но иначе, чем приятели: пухлые губы, правильной формы, круглое, часто вспыхивающее румянцем лицо и тонкий нос с горбинкой — следствие перелома в подростковом возрасте. Тогда его били часто и жестоко. Роста он был среднего, и в их прежней дружбе с Юркой он неизбежно играл вторую скрипку — отчасти из благодарности за защиту, отчасти из страха. Однажды Юрий на его глазах легко и непринуждённо поднял и швырнул об стену в метро здоровенного мужика с зоновскими наколками. Женька был нужен Юрию по другой причине: «У тебя лицо, вызывающее доверие», — говаривал тот, и это была чистая правда. Серые, с густыми ресницами глаза Женьки лучились искренностью, хотя по натуре он был с хитринкой. Впрочем, понять это можно было лишь когда он начинал говорить, а сегодня он предпочитал молчать.

— Что ж, парни, — провозгласил тост Юрий, заказавший каждому ещё по кружке, ибо заметил, что народ слишком уж подозрительно поглядывает в сторону двери. — Выпьем за то, что все мы здесь сегодня собрались. Кстати, а зачем? Вот ты, Пашка, чего тебя понесло? Туда ведь никто никогда не ходил.

— Сам удивляюсь, — усмехнулся Павел.

Впрочем, мысль у него была: а вдруг сегодня заявится какая-нибудь одноклассница, не слишком старая и ещё не утратившая привлекательности? Это было бы неплохо — Он и Она. Разумеется, повёл бы он её не сюда, а в место поинтереснее, но если бы, скажем, пришла Ленка, то и «Камчатка» сошла бы для начала. Просто в личной жизни у Павла образовалась дыра: дама, старше его, богатая и красивая стерва, промурыжив его месяц, ясно дала понять, что он её не интересует. Обидно, но на плечи тяжелым грузом не легло — девушек, готовых угодить в его холостяцкие сети, пока ещё хватало с избытком.

— Делать нечего было, — пожал он плечами. — А по телику по субботам — одно фуфло.

— Да мы вообще его не смотрим, — вставил Костик. — Ерунда одна. Фильмы... жена только старые любит...

— Так ты женат? — нахмурился Юрий.

— Да.

— Вот чудак! — искренне изумился Юра. — Чего ж тебя сюда понесло? Мы-то, понятно, от безнадёги. Жена, что ли, запилила?

— Нет. Она уехала погостить в Германию. Часто туда ездит.

— Погостить? — насмешливо переспросил Юрий. — Ну тогда ясно. А я-то думал, здесь одни холостяки собрались.

— Нет, — вдруг подал голос Женька. — Я тоже женат.

— Да ну? Давно?

— Лет пятнадцать. Не считал.

— Так это с тех пор, как мы расстались? — Юрий прищурился. — Что ж не показывал её? Помнится, ты всё время егозил и отнекивался.

— Ничего я не егозил, — нахмурился Женька. — Мы с тобой уже тогда сами по себе перестали общаться. Знаешь, надоело шляться по Невскому, морочить головы девушкам, а потом гадать, не подцепил ли какой заразы.

— Ах вот оно что... — Юрий допил пиво одним глотком и поставил кружку с глухим стуком. — Ну, понятно.

— Эй, вы, того... не вздумайте тут бузить! — предупредил Павел. — Давайте лучше ещё по одной. Теперь моя очередь.

Он отправился за новой порцией, и пиво вскоре снова заполнило кружки у Костика.

— Ты чего не пьёшь? — набросился на него Юрий. — Пей давай!

— Я не пью.

— Подшитый, что ли?

— Нет. Просто не пью. Не имею потребности. Не люблю. Мне это не мешает беседовать.

— А нам, значит, мешает? — разозлился Юрка. — Пей немедленно!

Все трое уже были изрядно пьяны, и никто не остановил Юрия, когда он поднёс кружку к самому рту Костика. Пашка и Женька молчали: их непьющий одноклассник раздражал, но и участвовать в принуждении не хотелось.

Костик, отличник и упрямец по натуре, только сжал губы. Тогда глаза Юрия нехорошо блеснули. Он приподнялся, схватил Костика за маленький затылок и попытался влить пиво насильно. Тот рванулся, но Пашка вдруг, поддавшись общей агрессии, придержал его за плечи. Вдвоём они заставили бывшего одноклассника осушить целую кружку — не считая изрядной части, пролитой на свитер, столь же бесформенный, как у Павла, но украшенный яркими ромбами и узорами. Женька молча наблюдал; щёки его вспыхнули, глаза потемнели.

Прошло время. Трое неотрывно следили за четвёртым, который прямо на глазах начинал пьянеть.

— На, пей ещё, только сам, как хороший мальчик, — протянул ему вторую кружку Юрий.

Костик болезненно скривился, но выпил.

Со сцены зазвучала музыка. Народ в маленьком клубе быстро прибывал, плотно заполняя зал; у входа начали собирать билеты. Все четверо уже были настолько пьяны, что не только решили остаться, но и с интересом ждали концерта.

Именно тогда к Павлу подсела симпатичная девушка. Она улыбнулась ему так, как он любил: не только губами и глазами, а будто всем телом, чуть подавшись вперёд. И прелесть была в том, что со стороны это выглядело не откровенно, а словно родственная душа встретила родственную. Павел решил, что настал час покинуть бывших одноклассников.

В то же мгновение взгляд Юрия столкнулся со взглядом девицы по его вкусу. Даже двух. Они уже собирались уходить, но высокая блондинка с грудью обалденной формы, укутанная в блестящую норковую шубку, явно заметила его, улыбнулась и зашептала что-то на ухо своей миловидной подруге-шатенке.

Костику же почудилось, что он видит глаза жены. Бедняга, не притрагивавшийся к спиртному лет десять, теперь испугался этих глаз даже больше, чем Юрия, которого на самом деле вовсе не боялся, а лишь подчинился силе, как разумный человек. Он вскочил и бросился бежать, чтобы оправдаться. Даже пьяный, он понимал: терять единственную, согласившуюся жить с ним женщину нельзя.

Женька же явственно разглядел затылок супруги. Она, видимо, выследила его уже давно. Это точно была она — он узнал бы её и по тени. В отличие от Костика, он никогда не жаловался на отсутствие внимания, но прекрасно знал, что женщины редко уживаются с ним из-за тяжёлого характера. Потерять жену было страшно, и он бы протрезвел мгновенно, если бы мог.

Они засобирались одновременно, чтобы, потеряв друг друга в толпе, встретиться в тёмном дворе и броситься к одной и той же даме, в которой каждый видел свою единственную.

Костик не зря качал мышцы в фитнес-клубе. Теперь он готов был защищать жену, а доза давно забытого пива сделала его гигантом в собственных глазах. Он первым набросился на Пашку. Тот сначала засмеялся, но сразу получил в челюсть от пьяного в стельку Юры. Завязалась драка, из которой Женька пытался вытащить свою жену и по ходу дела получил по голове.

Очнулись они одновременно — без признаков похмелья, зато с синяками.

Очнулись, да. Только это была уже не «Камчатка», не тёмный двор и даже не их город. Вокруг простиралась коротко стриженная, аккуратная трава, а вдали высились красивые, но совершенно незнакомые строения.

Самым нереальным было другое: их окружили женщины. Множество женщин, одетых странно — непонятно по какой моде. Некоторые были с обнажёнными торсами, другие — в платьях с дырами для сосков. Но поражало выражение их лиц, их мимика. Ни кокетства, ни обычного женского любопытства. Даже Юрий, никогда не отличавшийся уважением к слабому полу, понял: их четверых откровенно и нехорошо пожирают глазами.

Глава 2

Они пришли в себя не сразу. Сознание возвращалось слоями — как вода, заливающая тонущий корабль.

Они лежали на идеально ровном газоне, подстриженном так, будто каждую травинку выверяли линейкой. Вдали возвышались строения из стекла и камня, но архитектура была чужой: пропорции смещены, окна слишком высоки или слишком низки, двери — неестественно широкие, словно рассчитанные на кого-то более крупного. Цвета казались чуть ярче, чем в обычной жизни, воздух — плотнее, и каждый вдох отдавался в лёгких странной сладостью.

А потом они увидели их. Женщин.

Их было много — десятка два, не меньше. Они стояли полукругом, молча, и смотрели. Никто не улыбался. Никто не перешёптывался. Их лица были спокойны, но это спокойствие казалось хищным. Одеты, кто во что: длинные туники из струящейся ткани, обнажённые плечи, платья с разрезами, открывающими бёдра, а у некоторых — груди, оставленные открытыми без тени смущения, с аккуратными отверстиями для сосков, как у древних статуй. Это не было вульгарным. Это было ритуальным. И оттого — страшным.

Женька сел первым. Голова гудела, но не от похмелья — от пустоты. Он провёл ладонью по затылку, нащупал шишку и замер. Взгляд упёрся в одну из женщин. Она смотрела прямо на него, чуть склонив голову набок. В её глазах не было ни вопроса, ни любопытства. Только оценка. Как у скупщика, рассматривающего товар. Женька почувствовал, как по спине пробежал холод. Он всегда умел нравиться. Его лицо вызывало доверие — он знал это и пользовался. Но здесь его не принимали. Здесь его рассматривали. И это было хуже любого удара.

— Где мы? — выдохнул Костик.

Он сидел на траве, обхватив колени руками, и трясся. Его близорукие глаза бегали по лицам женщин, но он никого не узнавал — ни жены, ни знакомой. Он сжался, пытаясь стать меньше, незаметнее, но женщины следили за каждым его движением. Одна из них — высокая, с чёрными волосами до пояса — сделала шаг вперёд, и Костик вскрикнул. Это вышло тонко, по-детски.

— Заткнись, — рявкнул Юрий, поднимаясь на ноги.

Он был зол. Злость была его привычным состоянием, его щитом. Он выпрямился во весь рост, расправил плечи, сжал кулаки. Его накачанные руки, его бондовская внешность всегда работали — женщины падали к его ногам, мужики отводили взгляды. Но здесь... здесь ничего не работало. Женщины не отшатнулись. Они даже не моргнули. Та, что стояла в центре, чуть улыбнулась — и в этой улыбке было столько превосходства, что Юрий впервые в жизни растерялся. Он не знал, что делать. Ударить? Но он чувствовал: если он поднимет руку на них, случится что-то плохое. Очень плохое. Это было не рациональным знанием — просто животным, первобытным ужасом, который скрутил желудок в узел. Он медленно опустил кулаки.

— Какого хрена? — прошептал он, но голос сорвался на хрип.

Павел не вставал. Он лежал на траве, глядя в небо — странного, бледно-лилового оттенка, которое не было похоже ни на одно небо, которое он видел. И в этом небе медленно плыли облака, сложенные в причудливые фигуры. Ему показалось, что он видит лицо. Женское лицо. Оно смотрело на него сверху, и губы его шевелились, беззвучно произнося что-то. Павел моргнул — облако растаяло. Он перевёл взгляд на женщин. Одна из них, невысокая, с рыжими волосами, собранными в тугой узел, смотрела именно на него. И в её взгляде он прочитал то, чего никогда не видел в женщинах: не желание, не кокетство, не даже вызов. А нужду. Такую глубокую, древнюю, голодную нужду, что у Павла перехватило дыхание. Он привык быть охотником. Он привык выбирать, затягивать в сети, чувствовать себя хозяином положения. А здесь — его выбирали. И он был дичью.

Чёрноволосая женщина подняла руку. Медленно. Плавно. Как дирижёр перед первым взмахом. И все женщины разом шагнули вперёд.

Это было синхронно, будто они двигались одним телом, одной волей. От их приближения воздух стал тяжелее, плотнее, в нём появился травяной, терпкий запах, с примесью чего-то металлического, как после грозы. Костик попытался вскочить, но ноги не слушались. Женька отполз назад, упираясь ладонями в траву, которая вдруг стала липкой, цепкой, будто хотела удержать его. Юрий сделал шаг навстречу и замер, потому что женщины стали издавать звуки: низкие, гортанные, переливающиеся, как пение без мелодии.

Павел почувствовал, как этот звук входит в него через уши, через поры кожи, через открытый рот. Он не мог закрыться. Звук был повсюду. Он заполнял лёгкие, пульсировал в висках, и перед глазами поплыли круги. Сначала белые, потом цветные, как в калейдоскопе. Он попытался встать, но тело стало ватным.

Женщины приближались. Теперь они стояли совсем близко. Их тени падали на траву, смешиваясь с тенями мужчин. Та, что была в центре — высокая, черноволосая, с глазами цвета старого серебра, — наклонилась к Павлу. Её пальцы коснулись его лба. Прохладные. Сухие. От прикосновения по телу побежали мурашки, а в голове что-то щёлкнуло, как переключатель. Павел открыл рот, чтобы спросить, но слова не вышли. Только выдох. Она убрала руку. И он увидел, что кожа на её пальцах светится тонким, голубоватым светом.

Рядом Женька пытался отбиться. Он тяжело дышал, отталкивая от себя женщину с рыжими волосами, которая тянулась к его лицу. Она была настойчива, но не груба. Она просто брала его за запястья, и он чувствовал, как его силы уходят, как мышцы расслабляются против воли. Его щёки горели ярко-алым, а в глазах стоял ужас. Он знал, что происходит что-то необратимое.

Юрий стоял, сжав кулаки, и смотрел на женщину перед собой. Она была ниже его, но смотрела сверху вниз. В её руках не было света. В её взгляде тоже. Только спокойствие. Такое абсолютное, что Юрий почувствовал себя ребёнком. Он хотел закричать, ударить, бежать, но не мог пошевелиться. Потом она протянула руку и коснулась его груди — прямо в центр, где билось сердце. И он почувствовал, как что-то внутри него откликается. Тёплое. Тягучее. Он не понимал, что это. Но его дыхание выровнялось.

Костик плакал. Он не сдерживался. Слёзы текли по его щекам, и он шептал: «Нет, нет, нет», — но его никто не слушал. Женщина с тёмной кожей, полная и мягкая, взяла его за руку, поднесла к своим губам и что-то прошептала в его ладонь. Он почувствовал тепло. И боль. Не физическую — другую. Будто у него отнимали что-то, что он носил внутри себя всю жизнь.

А потом женщины начали двигаться.

Они подняли их, как поднимают детей, которые устали и не могут идти сами. Четверо мужчин, четыре взрослых, сильных мужчины, висели в чужих руках, как тряпичные куклы. Их несли. Куда-то. Туда, где вдали поднимались странные стеклянные башни.

Женька попытался повернуть голову, чтобы увидеть, куда его несут, но мышцы шеи отказались слушаться. Он видел только небо. Лиловое. Чужое. И женский профиль, острый, с высокими скулами, который склонялся над ним, и губы что-то шептали, но звука не было. Или он не слышал.

Павел смотрел вперёд. Ему было любопытно. Странное, почти больное любопытство, которое пересиливало страх. Он не понимал, что с ним делают, но он видел, как меняется мир вокруг. Трава становилась выше, деревья — ниже, воздух — плотнее. Он чувствовал, как женщины перестраивают реальность вокруг них, как они её лепят, как скульптор лепит глину.

Юрий молчал. Он не сопротивлялся. Он чувствовал только тяжесть в груди и пустоту в голове. Его несли, и он позволял. И ненавидел себя за это. Но ничего не мог поделать.

Костик продолжал шептать имя жены. Ему казалось, что если он будет говорить его достаточно громко, его услышат. И вернут. Одна из женщин погладила его по голове, и его веки сами собой опустились.

Женщины прошли сквозь стеклянные стены, которые оказались не стенами, а чем-то вроде тумана, сгустившегося до твёрдости. Внутри было прохладно, пахло мокрым камнем и цветами, которых они никогда не нюхали. Они лежали на плоских каменных плитах, выложенных в круг. Над ними нависал купол — прозрачный, но не пропускающий света, только мерцание, которое исходило от самих женщин.

Они встали вокруг. Теперь их было больше. Казалось, их число удвоилось, хотя никто не заметил, откуда пришли новые. Все они смотрели вниз. На четверых мужчин. Их лица были серьёзны. Без злобы. Без жалости. Без страсти.

Они подняли руки.

И запели.

Громко. Пронзительно. Этот звук не имел слов, но он имел смысл — смысл, который не передать языком. Он входил в тело, в кровь, в самые глубины памяти. Мужчины лежали неподвижно, и каждый чувствовал своё:

Костик — как из него вынимают страхи и заменяют их чем-то тёплым, обволакивающим, как материнские объятия. Он перестал дрожать.

Женька — как его лицо перестаёт гореть, как спадает напряжение, как он перестаёт хотеть убежать. Он закрыл глаза.

Юрий — как кулаки сами собой разжимаются, и гнев утекает из пальцев, как песок. Он выдохнул.

Павел — как любопытство становится верой. Как вопрос «зачем?» перестаёт быть важным. Как он начинает видеть красоту в этом странном, лиловом небе.

Они не знали, что с ними делают. Они не знали, зачем. Они знали только одно: сопротивляться больше не хочется.

Женщины пели.

Мир вокруг таял и перестраивался.

И мужчины проваливались в него — каждый в свой.

Глава 3

Они очнулись на полу. Белый свет, белые стены, белый потолок. Как в операционной, если бы операционную арендовала IKEA.

Павел сел первым. Длинные русые кудри, вечно смеющиеся серые глаза, высокий лоб мыслителя — сейчас он хмурился, оглядывая комнату.

— Отлично, — сказал он хрипло. — Я даже кофе не выпил, а меня уже заперли в белой коробке. Надеюсь, здесь есть бар.

— Здесь нет ничего, — ответил Женька. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на свои руки. Пухлые губы, круглое лицо, тонкий нос с горбинкой — следствие старого перелома. Обычно он краснел от любого волнения, но сейчас щёки его были бледными, а серые глаза с густыми ресницами смотрели куда-то в пустоту. — Ни окон, ни дверей. Только мы.

Костик сидел в углу, обхватив колени, и мелко трясся. Очки сползли на нос. Он был самым щуплым, самым невысоким — внешне совсем паренёк, и сейчас он выглядел как нашкодивший школьник, которого оставили после уроков.

— Это сон, — пробормотал он. — Нас накачали. Или мы умерли. Это ад.

— Ад без женщин? — Павел поднял бровь. — Ты в каком аду был? По-моему, ад — это когда они есть и говорят: «Дорогой, вынеси мусор».

— Ад — это когда их нет и ты не знаешь, куда деть время, — отозвался Женька. Он говорил тихо, без выражения.

— Заткнитесь, — процедил Юрий. Он стоял у стены, высокий, с накачанными руками и почти бондовской внешностью. Светлые волосы, собранные в хвост, несмотря на вчерашнюю драку, выглядели почти прилично. Он поправил воротник и сжал кулаки. — Думать надо.

— А ты умный, да? — Павел усмехнулся. — То-то ты всех на драку вывел. Умник.

— Я начал. А ты что? Тоже не остановил.

— Так смешно же было, — Павел развёл руками.

Костик скривил губы.

— Я вообще не пью. Я десять лет не пил.

— А теперь пьёшь, — хмыкнул Павел. — Как все нормальные люди.

— Нормальные люди не сидят в белых комнатах без дверей, — огрызнулся Костик. И тут же сжался, будто ждал удара.

Юрий ходил по периметру, стучал по стенам, искал швы. Без толку.

— Они нас изучают, — сказал Женька вдруг. — Как зверей. Смотрят, что мы делаем. Кто из нас кто.

— Откуда ты знаешь? — спросил Костик.

— Не знаю. Чувствую.

— Ты всегда был параноиком, — бросил Юрий.

— А ты всегда бил первым, — тихо ответил Женька. — И что? Помогло?

Юрий обернулся. Хотел сказать что-то резкое, но встретился взглядом с Женькой. Тот смотрел ровно, без страха. Юрий удивился. И почему-то промолчал.

Прошло время. Может, час. Может, день. Свет был ровным, белым, без теней, без перемен. Костик перестал трястись. Он просто сидел, уставившись в одну точку, и молчал. Молчал так долго, что остальные начали забывать о нём.

А потом стена напротив стала прозрачной. За ней стояла женщина. Серое платье, строгое лицо, глаза без эмоций. Она смотрела на них, как смотрит химик на колбу с реактивом.

— Это она, — сказал Костик. Голос его был ровным, без прежней дрожи. — Я знаю этот взгляд. У моей учительницы по химии был такой. Она так смотрела на пробирки, которые собиралась выбросить.

Все обернулись к нему. Костик сидел, поправив очки, и в его глазах впервые не было страха. Только холодная, тихая злость.

— Ты чего? — удивился Павел.

— Ничего, — ответил Костик. — Просто я понял. Мы здесь не случайно. Нас выбрали. Каждого из нас. За что-то.

— За что?

— Я не знаю. Но я знаю, что я не хочу быть подопытным кроликом.

Женщина за прозрачной стеной шагнула вперёд. Стена распалась, как туман.

— Ты, — сказала она, глядя на Павла. — Иди.

Павел хотел отступить, но ноги сами понесли его вперёд.

— Пашка! — крикнул Женька. — Стой!

Но Павел уже шёл за женщиной.

— Эй! — крикнул Юрий, вставая. — Вы не имеете права! Это незаконное лишение свободы!

Женщина не обернулась.

Павла не было час. Или день. Он вернулся, рухнул на пол и открыл глаза с блаженной улыбкой.

— Ну, — сказал он. — Это было... круто.

— Ты в своём уме? — спросил Юрий.

— Я — в своём. Просто теперь я знаю, что такое кайф.

— Какой кайф? Тебя куда-то тащили, раздевали, что-то делали!

— А ты бы хотел? — спросил Павел, глядя на Юрия. — Потому что я — да.

Женька сел рядом с ним, взял за плечи.

— Ты — не ты, — сказал он тихо. — Ты потерял себя.

— А я и не хочу быть собой, — ответил Павел. — Я хочу быть... тем, кому хорошо.

Костик смотрел на них. И в его глазах что-то щёлкнуло. Он подошёл к стене. Провёл по ней пальцами. Потом ударил. Слабо, почти без толку.

— Эта стена — не каменная, — сказал он. — Она... живая.

— Ты тоже это чувствуешь? — удивился Женька.

— Я не чувствую, — ответил Костик. — Я знаю. Потому что я много лет работаю с химией. И я знаю, как пахнет органика. А здесь пахнет органикой. Это не бетон. Это что-то... биологическое. Как кожа. Только твёрдая.

Юрий подошёл, принюхался.

— Действительно, — сказал он. — Странный запах.

— Это их мир, — сказал Костик. — Они создают его. Из чего-то. Может быть, из нас. Может быть, из наших эмоций. Я не знаю. Но я знаю, что эту стену можно пробить. Она дышит. А значит, она — слабая.

Он ударил снова. Сильнее.

— Костик, — сказал Женька. — Ты в порядке?

Но Костик молча бил стену. Снова. Снова. Пока кулаки не начали кровоточить. Женька встал рядом.

— Давай вместе, — сказал он.

Юрий присоединился. Павел смотрел на них с лёгкой улыбкой, сидя на полу.

— Вы идите, — сказал он. — Я останусь. Мне здесь хорошо.

— Идиот, — бросил Юрий.

— Мы — не команда, — заметил Костик. — Мы — четыре человека, которые оказались в одной комнате. Но если мы не выберемся — мы умрём. И я не хочу умирать здесь. Я хочу умереть дома.

Они ударили в стену. Все вместе. Плечо, кулак, нога. Стена дрогнула. Пошла трещинами. И рухнула.

За ней был свет. Солнечный. Настоящий.

— Бежим! — крикнул Юрий.

Они побежали. Павел нехотя поднялся и побрёл следом, напевая что-то.

— Я вас догоню, — сказал он. — Я просто хочу ещё чуть-чуть побыть здесь.

— Ты спятил, — крикнул Костик на бегу. — Но это твой выбор.

И он побежал быстрее всех. Маленький, щуплый, с разбитыми кулаками. Но в его глазах горел огонь, которого не было раньше.

Они бежали по траве, по солнцу, прочь от белой стены.

А Павел всё шёл позади. И улыбался.

Глава 4

Они сидели на поляне, приходили в себя после ухода той, с цветами. В голове шумело, в теле образовалась странная тяжесть, как после долгого сна. Павел тряс головой, Женька растирал виски, Юрий сидел с закрытыми глазами и дышал глубоко, ровно.

— Она вернётся, — сказал Костик. — Или другая. Надо уходить.

— Куда? — спросил Павел. — Мы не знаем, где мы.

— В любом случае, не сидеть на месте.

Они встали, сделали несколько шагов — и лес кончился. Резко. Как будто кто-то выключил декорацию. Вместо деревьев — ровная, вытоптанная земля. Вместо цветов — пыль. Вместо тишины — гул. Тысячи голосов, крики, топот, звон металла.

Они оказались на краю гигантской арены. Песок, трибуны, заполненные женщинами, и в центре — мужчины. Голые по пояс, с мечами, с копьями, с окровавленными повязками на головах. Они бились друг с другом: жестоко, с хрипом, с матом, с пеной у рта.

А на трибунах, в самых лучших местах, сидели женщины. И они не смотрели на бой. Они смотрели на мужчин, как смотрят на скаковых лошадей. Оценивали, перешёптывались, указывали пальцами.

— Что это за хрень? — спросил Павел.

— Не знаю, — ответил Костик. — Но нам лучше не привлекать внимания.

Они попытались отступить, но позади них уже не было леса. Только стена — высокая, каменная, с зубцами. За ней слышался тот же гул, та же арена.

И тут она появилась. Вышла из толпы женщин, как из воды — плавно, грациозно, и все остальные расступились перед ней. Высокая, с волосами цвета воронова крыла, спадающими до пояса. Глаза зелёные, с желтыми искрами, как у кошки. Одежды почти нет, только тонкая ткань, облегающая тело, и браслеты на запястьях, которые звенели при каждом движении.

Она улыбнулась им. Одновременно всем. И в этой улыбке было обещание всего. Счастья, страсти, власти, покоя. Каждый увидел в ней то, чего хотел больше всего.

Она шагнула к ним, и воздух вокруг неё стал горячим. Пахло потом, кожей, кровью — и чем-то сладким, как переспелые фрукты.

— Вы смотрите на них, — она кивнула на арену. — Они бьются, они умирают, они теряют сознание. И мы выбираем лучших. Самых сильных. Самых выносливых. Потому что только такие могут удержать наши миры.

— А слабых? — спросил Женька.

— Слабых мы съедаем, — улыбнулась она. — Или они сами умирают от разбитого сердца. Хотите попробовать?

— Попробовать что? — спросил Павел.

— Сразиться. За меня.

Она подошла к нему вплотную, провела пальцем по его груди. Он вздрогнул, как от удара током.

— Ты — сильный, — сказала она. — Ты — бунтарь. Ты не умеешь подчиняться. Но ты умеешь сражаться. Я хочу видеть, как ты сражаешься. Хочу, чтобы ты победил. И тогда я буду твоей.

— А если я проиграю?

— Тогда ты станешь моим. Просто по-другому.

Она засмеялась, и смех её был как колокольчики. Павел уже не помнил, зачем они здесь. Он помнил только её глаза, её голос, её пальцы на своей груди.

— Я согласен, — сказал он.

— Пашка! — крикнул Костик. — Ты с ума сошёл?!

— Возможно, — ответил Павел, не отрывая взгляда от женщины. — Но мне это нравится.

Она повернулась к Юрию.

— А ты? Ты — как принц. Ты хочешь править. Но чтобы править, нужно доказать, что ты достоин. Сразишься?

Юрий смотрел на неё. На её губы, на её бёдра, на её запястья, которые звенели, как кандалы.

— Я сражусь, — сказал он. — Но не за тебя. За себя.

— Какая разница? — улыбнулась она. — Главное — что ты будешь на арене.

Она подошла к Женьке. Тот побледнел, как всегда, но не отступил.

— А ты? — спросила она. — Ты — тихий. Внутри тебя — океан. Я хочу увидеть шторм.

— Я не умею драться, — сказал Женька.

— Ты умеешь страдать, — ответила она. — Это почти то же самое. Выйди на арену. Просто постой. И я выберу тебя.

— Зачем?

— Потому что я хочу, — сказала она. — Мне нравится, когда мужчины страдают. Это делает их такими красивыми.

Она подошла к Костику. Посмотрела на него сверху вниз — он был ниже её, и это его бесило.

— А ты — умный, — сказала она. — Ты не веришь мне. Ты хочешь понять, как всё устроено. Я покажу тебе. Выйди на арену, и я покажу тебе всё.

— Я не буду драться, — сказал Костик.

— Ты не должен драться, — ответила она. — Ты должен просто быть там. Смотреть. А я буду смотреть на тебя.

— И что ты увидишь?

— Себя, — сказала она. — Своё отражение. Ты узнаешь, кто ты на самом деле.

Она взяла его за руку, и он почувствовал, как его тело расслабляется. Как хочется верить. Как хочется пойти за ней.

— Нет, — сказал он, отдёргивая руку. — Я не пойду.

— Ты пойдёшь, — сказала она. — Просто чуть позже.

Она отошла, и трибуны зашумели. Кто-то подал знак, и на арену вышли новые мужчины. Они были огромные, мускулистые, с татуировками на спинах. Павел уже скинул свитер, стоял в одних джинсах, разминал шею. Он улыбался той самой улыбкой — бунтарской, безумной, счастливой.

— Ты спятил, — сказал Костик.

— Знаю, — ответил Павел. — Но я хочу это сделать. Я хочу, чтобы она посмотрела на меня. Я хочу быть лучшим.

Он вышел на арену. Песок был горячим, пахло пылью и потом. Напротив него стоял здоровый мужик с дубиной. Он хмыкнул и замахнулся.

Павел увернулся. Он двигался легко, быстро, как будто всю жизнь только этим и занимался. Он ударил, ушёл в сторону, снова ударил. Противник захрипел, зашатался и упал на колени.

Трибуны заревели. Женщины кричали, свистели, бросали цветы.

Павел поднял руки. Он был в восторге.

— Я победил! — крикнул он, глядя вверх, туда, где сидела она. — Я сделал это!

Она улыбнулась. И махнула рукой. Павел шагнул к ней, но вдруг замер. Его глаза стали пустыми. Он развернулся и пошёл к центру арены, где стояла клетка. Зашёл внутрь. Сел на солому. И застыл.

— Пашка! — крикнул Костик. — Что ты делаешь?!

Павел не ответил. Он просто сидел и улыбался.

— Следующий, — сказала женщина, глядя на Юрия.

Юрий вышел. Он сражался красиво, с достоинством, и даже когда его повалили в песок, он встал и швырнул противника на лопатки. Трибуны аплодировали. Он улыбнулся и пошёл к ней.

Но она снова махнула рукой. И Юрий развернулся, шагнул в клетку и сел рядом с Павлом. Пустой взгляд. Счастливая улыбка.

— Что ты делаешь с ними? — крикнул Женька, вскакивая.

— Я даю им то, чего они хотят, — ответила она. — Они хотят быть лучшими. Они хотят быть выбранными. Они хотят быть в клетке, где за ними ухаживают. Это ведь не плен. Это — приз.

— Ты не имеешь права!

— Я имею все права, — сказала она. — Я — та, кто даёт. А они — те, кто берёт. Теперь твоя очередь.

Женька вышел на арену. У него не было оружия, у него не было силы. Он просто стоял, глядя на своего противника — огромного мужика с ножом.

— Я не буду драться, — сказал Женька.

— Ты уже на арене, — ответила женщина. — Значит, ты уже участвуешь.

Противник замахнулся. Женька закрыл глаза. И вдруг вокруг него засветился воздух. Тёплый, мягкий, обволакивающий. Она сделала это — она защитила его.

— Ты — мой, — сказала она. — Иди в клетку.

Женька открыл глаза. Он не хотел идти. Но ноги понесли его. Он сел на солому рядом с друзьями. И они все трое сидели, улыбаясь, глядя в никуда.

— Ты — последний, — сказала она Костику. — Идём?

— Нет, — сказал Костик.

— Идём, — повторила она. — Я не сделаю тебе больно. Я просто покажу тебе твой мир. Там ты будешь сражаться не за меня. Ты будешь сражаться за себя. За то, чтобы остаться собой. Это ведь самое сложное, правда?

Она протянула руку. Он не хотел брать. Но взял.

И мир вокруг него исчез.

Глава 5

Костик видел их сны. А потом его отпустили, словно он наскучил.

Он видел, как Павел стоял на арене. Напротив него готовился к бою четырёхрукий мужик с дубиной в каждой руке. Павел улыбался.

— У тебя четыре руки, — сказал он. — А у меня — две. Но зато я — Павел.

Мужик не ответил. Он просто замахнулся всеми четырьмя дубинами одновременно.

Павел увернулся от трёх, четвёртая задела плечо. Было больно, но он не перестал улыбаться. Он любил эту боль. Она напоминала ему, что он — живой.

— Ещё! — крикнул он.

Мужик замахнулся снова. Павел прыгнул, перевернулся в воздухе и приземлился у него за спиной.

— Ты медленный, — сказал он. — Как моя бывшая теща.

Он ударил — и мужик рассыпался в песок. Трибуны заревели. Женщины кричали, бросали цветы. Среди них стояла она — та самая, с волосами, которые двигались сами по себе. Она улыбнулась Павлу и помахала рукой.

— Хочешь ещё? — спросила она.

— Хочу, — ответил Павел. — Только дай мне нормальное оружие.

— Какое?

— Ну... меч там. Или пистолет.

Она щёлкнула пальцами, и в руке Павла появился меч. Кривой, ржавый, с надписью «Сделано в Китае» на клинке.

— Ты издеваешься? — спросил Павел.

— Я не издеваюсь. Я развлекаюсь.

Из песка выросли сразу трое противников. У каждого — по четыре руки. У одного ещё и ноги были лишние.

— Это нечестно! — крикнул Павел.

— Это — честно, — сказала женщина. — Потому что ты — один. А их — трое. И у тебя есть меч.

Павел вздохнул и бросился в бой.

Юрий сидел в кресле. Не в деревянном — в бархатном, с подлокотниками в виде львиных голов. Перед ним стоял стол, на столе — вино, мясо, фрукты. Вокруг — зеркала, в которых отражалось всё, что происходило в других мирах. Он мог выбрать любой.

— Ты — правитель, — сказала женщина с волосами-водорослями. Она стояла за его спиной и гладила его по плечу. — Ты можешь выбирать, в каком мире жить.

— А что, если я не хочу выбирать? — спросил Юрий.

— Тогда ты будешь жить во всех, — ответила она. — И ни в одном.

Она показала на зеркало. Там Павел сражался с тремя четырехрукими мужиками. Юрий увидел, как его друг уворачивается от дубины, падает, встаёт и снова бросается в бой. У него на лице была та же улыбка — дурацкая, бесшабашная.

— Он — герой, — сказала женщина. — Он сражается ради славы. А ты?

— Я не хочу быть героем, — сказал Юрий. — Я хочу быть тем, кто смотрит.

— Значит, ты будешь смотреть.

Она щёлкнула пальцами, и зеркала начали показывать разные миры. В одном — женщины пели, и из их голосов вырастали стены. В другом — мужчины сидели у пирамид и верили. В третьем — Костик стоял у клетки и пытался разбудить друзей.

— Ты видишь, что он делает? — спросила женщина.

— Он пытается их спасти, — сказал Юрий.

— Он пытается их разбудить, — поправила она. — Но они не хотят просыпаться. Им хорошо там, где они сейчас. Во сне. Ты тоже не хочешь просыпаться. Ты хочешь смотреть. И я даю тебе это. Бесконечное кино. Бесконечный выбор. Бесконечную жизнь без выбора.

Юрий отодвинул тарелку с мясом.

— Это не жизнь, — сказал он. — Это — кино.

— А что такое жизнь? — спросила женщина.

— Жизнь — это когда ты делаешь что-то, что потом нельзя исправить.

— Тогда ты будешь смотреть, как другие делают то, что нельзя исправить. И это будет твоя жизнь.

Юрий посмотрел в зеркало, где Костик всё ещё стоял у клетки. И вдруг он увидел, как тот рвёт улыбку Павла. Как друг моргает, просыпается и начинает выбираться из клетки.

— Он сделал это, — сказал Юрий. — Он разбудил Пашку.

— Да, — сказала женщина. — Теперь он попытается разбудить тебя.

— И я проснусь?

— Это зависит от тебя.

Юрий закрыл глаза. Он чувствовал, как кто-то дёргает его за улыбку. Как она лопается, как звонок на будильнике.

— Не надо, — сказал он женщине. — Я хочу проснуться.

— Ты уверен?

— Да.

Он открыл глаза и увидел Костика и Павла. Они стояли рядом с клеткой и смотрели на него.

— Выходи, — сказал Костик.

Юрий вышел.

Женька лежал в поле. Не на арене, не в кресле — в поле. Вокруг цвели цветы, пахло мёдом и травой. Рядом сидела та самая женщина с волосами-водорослями. Она не улыбалась, не щёлкала пальцами. Она просто сидела и смотрела на небо.

— Красиво, — сказал Женька.

— Да, — ответила она. — Это мой самый любимый мир. Я создала его, когда устала от битв. Здесь я отдыхаю. И здесь я хочу, чтобы ты отдохнул.

Женька посмотрел на свои руки. Они лежали на траве, и трава была мягкой, тёплой.

Женщина коснулась его плеча, и Женька почувствовал, как его сознание начинает расплываться, как тёплый дым. Он хотел остаться здесь, в этом поле, под этим небом. Но вдруг его дёрнули. Сильно, за самую середину души.

— Женька! — услышал он голос Костика. — Просыпайся!

**********************************************************

Костик стоял у клетки. Его друзья спали внутри — Павел, уткнувшись лицом в солому, Юрий, прислонившись спиной к прутьям, и Женька, свернувшийся калачиком, как ребёнок. Они улыбались во сне. У каждого — своя улыбка, но одинаково счастливая, безмятежная, дурацкая.

— Пашка, — позвал Костик. — Вставай.

Павел не пошевелился. Только улыбнулся шире и что-то пробормотал — кажется, «ещё кусочек».

— Юра.

Юрий дёрнул плечом и перевернулся на другой бок.

— Женька.

Женька вздохнул и прижался щекой к соломе.

Костик схватился за прутья клетки. Они были тёплыми, как живые. Он дёрнул — без толку. Ударил — прутья прогнулись, но вернулись на место. Тогда он зажмурился и попытался представить, что клетка открыта. Открыта настежь.

Ничего не произошло.

Он выдохнул, опустил руки и сел на песок рядом с клеткой.

— Ну и что мне с вами делать? — спросил он у спящих друзей. Те не ответили.

Тогда он просто сел и стал смотреть на них. Долго, внимательно, как смотрят на часы, когда ждут. И вдруг заметил: их улыбки двигались. Не лица — улыбки. Они пульсировали, слегка, как сердцебиение.

Он протянул руку к лицу Павла — и его пальцы прошли сквозь улыбку. Просто прошли, как сквозь туман.

Он отдёрнул руку. Посмотрел на свои пальцы — они были сухими, чистыми. И понял.

Он снова подошёл к клетке, взялся за прутья и не стал их открывать. Он стал искать улыбку. Не Павла — а ту, которая держала Павла внутри. И нашёл её — она висела в воздухе над клеткой, тонкая, почти прозрачная, как струна арфы.

Он дёрнул за неё.

Павел дёрнулся во сне, но не проснулся. Улыбка стала ярче. Костик дёрнул сильнее — и улыбка лопнула, как мыльный пузырь.

Павел открыл глаза. Сел. Посмотрел на Костика мутным взглядом.

— Ты чего? — спросил он.

— Выходи, — сказал Костик. — Клетка открыта.

Павел встал, толкнул дверцу — она поддалась. Он вышел, пошатываясь, и сел на песок рядом с Костиком.

— Что случилось? — спросил он. — Где мы?

— Неважно, — сказал Костик. — Помоги мне вытащить остальных.

Он показал Павлу на улыбки, висящие над Юрием и Женькой. Павел прищурился, потянулся, схватил первую — лопнула. Юрий вздохнул, открыл глаза, вышел из клетки. Вторую схватил Костик — Женька проснулся, сел, не понимая, где он.

— Вы чего? — спросил Женька. — Мне такой сон снился...

— Пошли отсюда, — сказал Костик.

Они побежали. Не к пирамидам, не к арене — просто прочь. Песок под ногами хлюпал, как грязь. Небо над ними меняло цвет каждую секунду — от синего к зелёному, от зелёного к красному.

— Что за хрень? — спросил Юрий на бегу.

— Не знаю, — сказал Костик. — Но я знаю, что нам нельзя останавливаться.

Они очутились в коридоре. Из света. Свет был жёлтым и вязким, как кисель.

— Направо! — крикнул Костик.

Они свернули направо и вывалились в джунгли.

Листья были огромными, пахло гнилью и цветами. Где-то в глубине ухало, рычало, ломало ветки. Павел остановился.

— Там кто-то есть, — сказал он.

— Там всегда кто-то есть, — сказал Костик. — Идём.

Они пошли по тропе. Ветки хлестали по лицу. Юрий чертыхнулся, когда какой-то лист прилип к его идеальным волосам.

— Это не джунгли, — сказал он. — Это чей-то мир. Кто-то придумал джунгли.

— Кто?

— Не знаю. Но это не природное.

Из кустов выскочил хищник. Огромный, зубастый, с зелёной шкурой и глазами, которые светились в темноте. Он посмотрел на них и улыбнулся. Улыбка была человеческой. И это было страшно.

— У него улыбка, — сказал Женька.

— Я вижу, — ответил Костик.

— Дёрни за неё!

Костик не успел. Хищник прыгнул. Павел оттолкнул Женьку в сторону и сам упал в грязь. Хищник пролетел над ними, сломал несколько деревьев и исчез в темноте.

— Он не хотел нас есть, — сказал Юрий, вставая. — Он нас пугал.

— Пугал? — переспросил Павел. — У него зубы были как моя нога!

— Он просто играл, — сказал Костик. — Его создали для игры. Как и всё здесь.

Они пошли дальше. Джунгли становились гуще. Тропа кончилась. Впереди была стена из лиан.

— Надо прорубаться, — сказал Павел.

— Чем?

— Руками.

Он начал рвать лианы. Они поддавались легко, как бумага, но на их месте вырастали новые.

— Бесполезно, — сказал Юрий.

— Тогда мы уйдём в другой мир, — сказал Костик.

— Как?

— Так же, как мы сюда пришли. Надо найти дверь.

— Дверь в джунглях?

— Здесь всё — двери.

Они пошли вдоль стены из лиан. И нашли дерево. Необычное — ствол был гладким, как стекло, и светился изнутри. Костик тронул его — и ствол стал прозрачным. За ним был другой мир. Город. Белый, чистый, с прямыми улицами.

— Туда, — сказал Костик.

Они шагнули сквозь дерево и очутились в городе.

Город был мёртвым. Идеальные дома, идеальные дороги. Ни людей, ни зверей, ни ветра. Только тишина и белый свет.

— Чей-то мир, — сказал Павел. — Спокойный. Скучный.

— Здесь кто-то живёт? — спросил Женька.

— Живёт, — сказал Костик. — Но не здесь.

Они прошли по улице. На перекрёстке стояла женщина. Она была прозрачной и немного дрожала, как отражение в воде.

— Здравствуйте, — сказал Павел.

Она не ответила. Просто встала — медленно, бесшумно. Подошла к Женьке. Он стоял, растерянно моргая, и даже не отступил, когда она обняла его. Её руки сомкнулись вокруг его плеч, пальцы впились в спину, и она прижалась к нему всем телом. Женька замер. Ему стало холодно — её кожа была ледяной.

— Простите, — начал он. — Я не...

Она подняла на него глаза. Чёрные, без зрачков. Смотрела, как смотрит бездна.

— Ты — мой, — прошептала она. Голос был тонким, как нить, и в нём звенело что-то древнее.

И исчезла. Вместе с Женькой. Просто растворилась в воздухе, как дым, а вместе с ней и он. Пустота. Только запах ладана оставила.

— Женька! — крикнул Павел.

— Где он? — спросил Юрий, озираясь.

И тут город начал рушиться. Стены пошли трещинами, с крыш посыпалась черепица, асфальт под ногами заходил ходуном. Глухой грохот разнёсся по улочкам — где-то обрушился дом. Ветер завыл, поднимая песок в воздух.

— Бежим! — заорал Костик.

Они побежали. Камни падали вокруг, один ударил Павла по плечу, он охнул, но не остановился. Дорога под ногами крошилась. Они выскочили за ворота, когда город рухнул окончательно — просто провалился в песок, как будто его никогда не было. Гул стих, только ветер свистел над пустотой.

— Женька... — выдохнул Павел, сгибаясь и пытаясь отдышаться. Он смотрел на пустое место, где только что были стены. — Его нет.

— Его забрала та женщина, — сказал Костик. — Мы не знаем куда.

— Мы не знаем, жив ли он, — добавил Юрий. Он стоял, выпрямившись, и смотрел на пустыню.

Они пошли. Солнце пекло, пот смешивался с пылью, от чего кожа становилась липкой и шершавой. Песок под ногами был раскалённым. Тишина. Только ветер и собственное дыхание.

Песок вдруг стал мягким, как мука. Костик шагнул — и провалился по колено.

— Стойте! — крикнул он, замахав руками. — Зыбучие пески!

Он попытался выбраться, но нога уходила глубже. Павел схватил его за руку, дёрнул — Костик вылетел из песка, упал на спину, тяжело дыша.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Они попятились. Песок двигался, перетекал, затягивал. И вдруг с неба раздался смех. Звонкий, многоголосый, как колокольчики. Павел поднял голову.

Над ними кружили бабочки. Огромные, с размахом крыльев в человеческий рост. Крылья переливались синим, красным, золотым, чешуйки сверкали на солнце. Но вместо усиков у них были женские лица. Молодые лица с яркими глазами и улыбками. Они смеялись, кружась, и их тени бегали по песку.

— Они охотятся на нас, — сказал Юрий, пятясь.

— Бежим! — крикнул Костик.

Они побежали, но одна из бабочек спикировала вниз. Она схватила Костика за плечи огромными лапами, похожими на человеческие руки, и взмыла вверх. Костик дёрнулся, закричал.

— Костик!

Бабочка с ним растворилась в небе, и её смех затих.

Павел и Юрий остались вдвоём. Пустыня, солнце и никаких следов.

— Что теперь? — спросил Павел. Голос его был хриплым. — Женька пропал, Костик пропал. Только мы.

— Идём, — сказал Юрий. — Здесь нельзя оставаться.

Они побрели по пустыне. Ноги скользили по песку, солнце жгло спину, губы пересохли, язык стал шершавым. Павел дышал через раз, Юрий молчал, сжимая зубы. Ветер гнал песок, и тот оседал на коже, смешиваясь с потом.

На второй день, когда солнце клонилось к горизонту, они увидели город. Огромный, с высокими стенами и пирамидами на горизонте.

Они вошли в ворота. Их встретили женщины в белых одеждах, с накрашенными глазами. Они смотрели на мужчин без удивления, как на товар, который привезли на рынок.

— Раздевайтесь, — сказала одна из них. Голос равнодушный, как у кассирши.

— Нет, — сказал Павел.

— Разденетесь, — повторила она. — Или умрёте.

Юрий вздохнул и стянул рубашку. Павел последовал его примеру. Женщины надели им на шеи цепи.

Их повели через город. Пахло специями, потом и жареным мясом. На базаре было шумно — торговки кричали, предлагали товар. Когда они проходили мимо, женщины оборачивались, смотрели на обнажённых мужчин. Многие были старыми — морщинистые лица, дряблая кожа, жадные глаза. Некоторые — ещё красивые, с ярко подведёнными глазами и тёмными волосами. Но к ним никто не подходил. Молодые девушки в белых одеждах проходили мимо, не глядя.

— Почему они нас не покупают? — риторически спросил Юрий.

— Им только в священные дни можно, — ответила одна из конвоиров. — В другие дни девушкам нельзя трогать мужчин. Только старухам. Им можно всё.

Павла купила старуха с золотыми кольцами на пальцах. Она подошла, взяла его за подбородок, повернула лицо. Он чувствовал её пальцы — сухие и горячие, пахло кремом и лаком.

— Хорош, — сказала она. — Куплю.

Юрия увели дальше. Ему завязали глаза. Он стоял в темноте и слышал голоса. Смеющиеся, звонкие голоса девушек.

— Найди меня, — шептала одна справа.

— Нет, меня, — шептала другая слева.

Он шагнул вперёд и упёрся во что-то мягкое. Девушка, совсем близко. Он мог слышать её дыхание, чувствовать запах её тела — смесь духов и пота. Он протянул руку и коснулся её плеча. Она засмеялась — звонко, рядом с ухом.

— Ты нашёл меня, — сказала она.

— И что теперь? — спросил Юрий. Голос его был сухим, хриплым.

— Теперь ты должен танцевать, — сказала она.

— Я не умею танцевать.

— Научишься, — ответила она. — Или умрёшь. Это игра.

Она схватила его за руку и потащила. Он шёл за ней, слепой, в цепи, чувствуя под ногами песок. Где-то вдалеке играла музыка — барабаны, струны, высокий женский голос. Он споткнулся, упал на колени, и девушки засмеялись вокруг.

— Вставай, мужчина, — сказала одна. — Ты даже стоять не умеешь.

Юрий поднялся. Он не знал, сколько это продлится. Он не знал, что будет потом. Но он знал, что если он не будет танцевать, ему отрежут яйца и оставят умирать в пустыне. Он слышал такие истории. И он начал двигаться.

Плохо. Неуклюже. Связанный цепями. Но его тело запомнило ритм, и он танцевал, пока его ноги не начали гореть, а сердце не забилось так, что он перестал слышать музыку.

А Павел стоял в комнате старухи. Она сидела в кресле, пила вино из чаши и смотрела на него.

— Ты мне нравишься, — сказала она. — Мой муж умер триста лет назад. Ты будешь им вместо него.

— А если я не хочу?

— Ты будешь, — сказала она. — Потому что я так хочу.

Она встала, подошла к нему, провела пальцем по его животу. Он чувствовал её палец — холодный, несмотря на жару.

— Пойдём, — сказала она.

Глава 6

Юрий шёл за девушкой по коридору. Свет струился из стен, как вода, мерцал и переливался, в этом мерцании чувствовалось что-то живое. Иногда свет сгущался в точки, похожие на глаза, и следил за ним. Иногда расходился волнами, от которых кожа покрывалась мурашками. Коридор казался сотканным из воздуха, который вибрировал, и каждая вибрация отдавалась где-то в груди, где страх смешивался с любопытством. Глаза его были завязаны, но он чувствовал каждое изменение пространства — как свет становится плотнее, как воздух наполняется запахами. Песок под ногами хрустел, горячий и сухой, потом сменился каменными плитами — гладкими, прохладными, будто их только что вымыли. Потом снова песок. Где-то далеко играла музыка, пульсируя, отдаваясь в венах. Пахло ладаном, цветами и ещё чем-то сладким, как переспелый инжир.

— Мы пришли, — сказала она.

Она сняла повязку. Свет ударил в лицо, и Юрий зажмурился, потом открыл глаза. Он стоял в центре арены. Песок под ногами был тёплым, почти горячим. Вокруг высились стены из тёсаного камня, а на них — трибуны, заполненные женщинами. Они были в ярких юбках до пола, с обнажённой грудью, на которой были нарисованы узоры — змеи, спирали, солнца. У некоторых в волосах были живые цветы, у других — золотые украшения. Их глаза были широко открыты, губы накрашены, и они смеялись — негромко, но пронзительно, и этот смех разносился по арене, как стая птиц. Они бросали лепестки — алые, оранжевые, они кружились в воздухе и падали на песок. Пахло от них терпко и горьковато.

— Ты будешь сражаться с тигром, — сказала девушка. Она стояла рядом, высокая, с тёмными волосами, распущенными по спине. Глаза её были цвета меда, и в них он прочитал нечто среднее между любопытством и скукой.

— С тигром? — переспросил он. Внутри всё сжалось, но голос был ровным. Он чувствовал, как мышцы спины напряглись, как ладони стали влажными, но не позволил себе показать страх. Слишком хорошо знал цену достоинства.

— Да, — сказала она. — Если победишь — ты свободен. Хотя бы на сегодня. В голосе её послышалась улыбка, но он не мог понять, издевается она или говорит серьёзно.

Из ворот напротив вышел тигр. Зверь был огромным, полосатым, с глазами цвета янтаря. Он двигался плавно, почти бесшумно, и смотрел на Юрия с ленивым голодом. Его пасть была приоткрыта, розовый язык касался клыков. Пахло от него мускусом и кровью. Юрий смотрел на тигра, потом поднял глаза на трибуны. Женщины смеялись, перешёптывались, указывали пальцами. Они не боялись. Они наслаждались. Энергия, которая исходила от них, была горячей и плотной — она давила на плечи, мешала дышать. Юрий понял: они не хотят его смерти. Они хотят, чтобы он боролся. Чтобы он отдал им свою энергию, свой страх, свою ярость. Им нужен был спектакль, а не труп.

— Есть нож? — спросил он. Голос был сухим, но твёрдым.

Ему кинули кинжал. Короткий, с деревянной рукояткой, на лезвии следы ржавчины. Юрий сжал его в руке — рукоять была шершавой, тёплой. Тигр прыгнул. Юрий откатился в сторону, но кинжал выскользнул из мокрых пальцев и упал в песок. Он попытался схватить его — и в этот момент зверь навалился сверху. Когти распороли плечо, боль была острой, горячей, кровь залила кожу. Юрий закричал — не от страха, от ярости. Он ударил кулаком по морде, попал в глаз, тигр взревел, отпрянул, и Юрий рванулся к кинжалу. Пальцы сомкнулись на рукоятке. Он ударил — лезвие вошло в шею зверя. Тигр взревел снова, дёрнулся, но Юрий всадил кинжал ещё раз, ещё, пока туша не обмякла и не рухнула на него, придавив к песку.

Он лежал под тяжёлым телом, дышал через раз, чувствуя, как кровь смешивается с песком, как боль пульсирует в плече, как сердце колотится где-то в горле. Трибуны взорвались криками, смехом, аплодисментами. Он победил. И ненавидел их за эту радость.

Его оттащили. Перевязали раны — женщины делали это быстро, ловко, их пальцы пахли маслом и травами. Дали воды — тёплой, с солью. Юрий пил, кашлял, смотрел на небо. Оно было неестественно голубым, как нарисованным. Он думал о том, что эти женщины — не просто зрители. Они питались его борьбой. Они впитывали его страх и боль, как губки. И это было хуже, чем просто умереть.

Его отвели в комнату. Небольшую, с низким ложем, устланным шкурами. В углу курились благовония, пахло гвоздикой и сандалом. Стены были расписаны фресками — женщины, танцующие с быками, женщины, принимающие дары, женщины, которые держат в руках змей. Юрий сел на ложе и закрыл глаза. Он чувствовал, как энергия покидает его тело — невидимыми нитями, которые тянутся к стенам, к потолку, к тем, кто наблюдает за ним. Он не хотел быть источником. Он хотел быть собой.

На второй день его снова вывели на арену. Теперь против него были людоеды — трое, огромные, с дубинами в руках, пахло от них потом и гнилым мясом. Они смотрели на него, как на еду. Юрий не хотел драться. Он хотел, чтобы всё закончилось. Но тело двигалось само — уворачивалось, било, падало, вставало. Он убил одного, второго, третьего забил его же дубиной. Когда всё кончилось, он стоял на коленях в луже крови и смотрел на свои руки. Они дрожали.

Его снова перевязали. Снова дали воды. И тогда он понял: он не хочет умирать. Он хочет, чтобы они перестали. Чтобы они оставили его в покое.

— Отдохни, — сказала девушка. Она сидела рядом, на корточках, и смотрела ему в лицо. — Тебе нужно привыкнуть.

— К чему? — спросил Юрий. Голос его был хриплым, как у человека, который долго молчал.

— К этому месту, — сказала она. — Ты в нём уже три дня. Скоро ты привыкнешь и останешься с нами. Ты даже не заметишь, как это произойдёт.

Она улыбнулась, но улыбка была недоброй — в ней было что-то древнее, сытое. Юрий смотрел на неё. В её глазах он увидел пустоту, которая жаждала заполниться. Ей нужна была его энергия, его эмоции, его жизнь. Она хотела его выпить.

— Я не останусь, — сказал он.

— Останешься, — ответила она. — Все остаются.

Она встала и вышла. Юрий остался один в комнате, среди шкур и благовоний, с чувством, что его медленно разбирают на части. Он закрыл глаза. В голове стучала боль, мышцы ныли, но он заставил себя думать. Эти женщины не были обычными. Они не нуждались в его смерти — им нужна была его жизненная сила, его эмоции, его вера в реальность происходящего. Значит, если он перестанет верить, если он начнёт видеть их мир как иллюзию, он сможет ослабить их власть. Он начал припоминать каждую деталь: свет, который струился из стен, музыку, которая пульсировала в венах, запахи, которые менялись сами собой. Всё это было слишком правильным, слишком подчинялось желаниям зрителей. Значит, у этого мира были свои законы, своя логика. И если он поймёт их, он сможет играть по ним, но в свою пользу.

Он не знал, сколько времени прошло, когда дверь открылась снова. Вошла другая девушка — с короткими светлыми волосами и глазами, которые смотрели на него с холодной оценкой. Она была одета проще, без украшений, только белая туника до колен.

— Ты выжил, — сказала она без удивления.

— Как видишь, — ответил Юрий.

— Меня зовут Мира. Я создаю миры. И я хочу, чтобы ты был в моём.

Юрий посмотрел на неё с прищуром. В её голосе не было той сытой пустоты, что у предыдущей. Там была жадность, но иная — она хотела его не выпить, а понять.

— Ты не хочешь смотреть на мою смерть? — спросил он.

— Я хочу смотреть, как ты живёшь, — ответила она. — Это интереснее. Живые мужчины — редкость.

Она протянула руку, и он не знал, почему, но он взял её. И в этот момент комната исчезла.

Глава 7

Комната, в которую привели Павла, была выложена синими изразцами. Синие стены, синий потолок, синий пол — и ни одного окна. Свет исходил от самих изразцов, слабый, но достаточный, чтобы видеть каждую трещину на полу. Пахло здесь лавандой и почему-то мокрой шерстью.

Павел стоял у стены, чувствуя, как изразцы отдают холод, проникающий в спину. Он смотрел на женщину. Она сидела в кресле, похожем на трон, скорее. Высокая спинка, подлокотники в виде львиных голов. На ней было длинное платье цвета крови, и она держала в руках чашу, из которой поднимался пар. Её лицо было красивым, но старым — он никогда не мог определить возраст таких женщин. Глаза смотрели на него с оценивающим спокойствием, как смотрят на лошадь перед покупкой.

— Разденься, — сказала она.

Павел не двинулся. Он стоял, прислонившись плечом к изразцам, и смотрел на неё с ленивым любопытством, как на экспонат в музее.

— Я сказала, разденься, — повторила она, и в её голосе появились стальные нотки.

— А ты не хочешь сначала представиться? — спросил он с усмешкой. — Или так, сразу — раздевайся, и всё? Мы даже не познакомились.

Она не повысила голос, но воздух вокруг него вдруг стал плотным, как вода. Его руки сами потянулись к одежде, пальцы расстегнули пуговицы, стянули рубашку. Он хотел остановиться, но не мог — что-то незримое сковывало его движения, заставляло подчиняться. Он чувствовал, как его собственная воля уступает чужой, как мышцы работают против него.

— Ну и ну, — сказал он, когда рубашка упала на пол. — Ты умеешь убеждать. Я впечатлён. Правда.

Когда он стоял перед ней голый, она поднялась и обошла его вокруг. Её пальцы коснулись его плеча — холодные, как изразцы.

— Ты красивый, — сказала она. — Но это не главное. Главное — твоя сила. Ты жив. Ты не спишь. Редкость.

— Я всегда знал, что я особенный, — ответил Павел. — Мама говорила.

Она вернулась в кресло, поджала ноги, и он увидел её ступни. Белые, холёные, с длинными пальцами.

— Встань на колени, — сказала она.

Он встал. Снова не по своей воле. Колени ударились об изразцы, и он почувствовал, как холод проникает в кости.

— Теперь целуй.

Её нога оказалась прямо перед его лицом. Он смотрел на неё, чувствуя, как в горле поднимается тошнота. Он никогда не лизал чужих ног. Он не хотел этого. Но его тело уже наклонялось вперёд, язык касался её кожи, солёной и гладкой.

Он слышал собственное дыхание, слышал, как бьётся сердце. И в какой-то момент он перестал бороться. Он просто позволил себе быть. И тогда он почувствовал что-то странное — его тело начало двигаться иначе. Пальцы пробежали по её лодыжке, он впился зубами в кожу, и она дёрнулась. Её лицо исказилось — не боль, не страх, а удивление.

— Ты что делаешь? — спросила она, и в голосе её впервые прозвучала растерянность.

Павел не ответил. Он не знал, что делает. Он просто следовал за тем, что шло изнутри — не подчинение, не злость, а что-то третье. Он коснулся её там, где она не ждала, и она потеряла контроль. Её глаза расширились, дыхание сбилось, воздух вокруг них дрогнул. Он видел это — её власть над ним на мгновение ослабла. Она оттолкнула его так сильно, что он отлетел к стене.

Она стояла над ним, тяжело дыша. В её глазах не было гнева. Только растерянность.

— Ты — неправильный, — сказала она.

— Я — живой, — ответил он, улыбаясь.

Она щёлкнула пальцами, и мир померк.

Он очнулся в тюрьме. Решётки, каменный пол, холод. Пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то кислым. Руки были прикованы к стене. Он попытался пошевелиться — цепи лязгнули, боль отозвалась в плечах.

— Ну и денёк, — сказал он в пустоту.

Он закрыл глаза. Вспомнил её лицо — растерянное, почти испуганное. Он не знал, что он сделал правильно. Но он знал, что она проиграла. Хотя бы на мгновение.

Капли воды падали где-то в темноте. Он считал их, чтобы не сойти с ума. Прошло время — может, час, может, день. Когда решётка снова скрипнула, он не удивился.

Вошла девушка. Совсем юная, с длинными тёмными волосами, которые падали до пояса. На ней было простое белое платье, без украшений. Она смотрела на него с холодным вниманием.

— Тебя хотят принести в жертву, — сказала она без предисловий.

Павел усмехнулся. Даже в цепях, с растрёпанными волосами, он умудрялся выглядеть так, будто его развлекают.

— Я уже понял, что не понравился своей госпоже, — сказал он. — Но чтобы сразу в жертву... она не переборщила?

— Древний приходит за жратвой в эти дни, — ответила девушка. — Она избавляется от тебя. Делает подношение. Удобно.

Павел поднял голову, всматриваясь в её лицо. Она не выглядела жестокой. Но и жалости в ней не было.

— А тебе что нужно? — спросил он. — Ты не похожа на ту, что просто приходит сказать человеку, что он умрёт.

Она не ответила. Просто смотрела на него.

— Хочешь первой от меня что-нибудь откусить? — спросил он с усмешкой. — Или у тебя свой интерес?

Она шагнула ближе, и в её взгляде мелькнуло что-то новое — не холод, не равнодушие. Расчёт.

— Я хочу поменяться с тобой местами, — сказала она.

Павел поднял бровь. Цепи звякнули, когда он чуть подался вперёд, разглядывая её.

— Зачем? Скучно стало? Жизнь приелась? Решила попробовать, каково это — быть прикованным к стене и ждать, пока тебя сожрёт Древний?

— Нет, — ответила она. — Я хочу понять кое-что. То, что можно понять, только если Древний утащит меня, а не тебя.

— И что же ты хочешь понять?

— Это не твоё дело, — отрезала она. — Соглашайся или нет.

Павел откинулся назад, ударившись затылком об изразцы, и расхохотался. Хрипло, с надрывом, но искренне.

— Вот это предложение! Пришла в тюрьму, предлагаешь смертнику поменяться местами, чтобы он побегал на свободе, пока тебя будут жрать. И даже не говоришь зачем. Ну ты и психопатка.

Она молчала.

— Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — А если я откажусь?

— Тогда тебя утащит Древний, и ты станешь пустым телом. Оно ещё будет жить. Ходить, говорить. Даже, может быть, улыбаться. Но тебя там уже не будет. Твоя душа уйдёт.

— А куда?

— Никто не знает. Иногда такие тела потом становятся женщинами. Злыми, жестокими. Но это уже не ты.

Павел прищурился.

— А если я соглашусь и сбегу — ты вернёшься?

— Не знаю, — сказала она. — Но это уже не будет твоей проблемой.

— И что мне делать, когда я окажусь в твоём теле?

— Беги, — сказала она. — Просто беги. В любую сторону. Если Древний заберёт меня, а не тебя, есть шанс, что тебя засосёт в какой-нибудь другой мир. Может быть, более спокойный. Может быть, нет. Но ты, по крайней мере, будешь живым.

Она вынула из складок платья маленький амулет — круглый, из тёмного металла, с узором, похожим на спираль.

— Это временно, — сказала она. — Тело поменяется, но суть останется. Ты будешь выглядеть как я. А я — как ты. Этого достаточно, чтобы провести стражу.

Павел смотрел на амулет. Потом на неё.

— Ладно, — сказал он. — Делай.

Она поднесла амулет к его лбу. Металл был тёплым, почти горячим. Павел почувствовал, как его тело начинает меняться — кожа стала мягче, кости тоньше, волосы удлинились до пояса. Он смотрел на свои руки — тонкие, с длинными пальцами и ногтями, покрытыми белым лаком. Он провёл рукой по лицу — черты стали тоньше, изящнее.

Девушка напротив него уже не была девушкой. Она смотрела на него его собственными глазами, с его растрёпанными волосами и цепями на запястьях.

— Иди, — сказала она его голосом. — Выходи за дверь. Никто не остановит девушку в белом.

Павел поднялся на ноги, покачиваясь. Платье было лёгким, непривычным. Он сделал шаг к выходу.

— Эй, — обернулся он.

Она смотрела на него снизу вверх.

— Как тебя зовут?

Она помедлила.

— Лилит, — сказала она. — Меня зовут Лилит.

Он вышел. За дверью стояли две стражницы. Они скользнули по нему взглядом и отвернулись. Девушка в белом не вызывала подозрений.

Павел прошёл по коридору, поднялся по лестнице и оказался на площади. Женщины в ярких одеждах с узорами на обнажённых грудях уже собирались вокруг пирамиды. Он остановился в тени колонны и увидел, как из подземелья выводят «мужчину» — его собственное тело, в цепях, с растрёпанными волосами. Но внутри была она.

Она шла с достоинством, не оглядываясь. Её — его — лицо было спокойным.

Стражницы подвели её — его — к пирамиде. На вершине горел костёр. Пламя было неестественно высоким, белым, и от него исходила вибрация, которая чувствовалась даже на расстоянии.

Павел видел, как она поднимается по ступеням. Как останавливается у костра. Как встаёт, глядя в небо.

Толпа запела. Низко, гортанно. Пламя погасло.

Из неба спустилась тень. Павел не видел формы, только тьму — плотную, как смола. Она накрыла пирамиду. Голоса стихли.

Он не слышал крика. Она не кричала. Она просто исчезла внутри этой тьмы, оставив после себя лишь пустоту.

Толпа зашевелилась. Женщины начали расходиться, отворачиваясь от пирамиды.

Павел стоял в тени колонны, сжимая пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Он не знал, что чувствует. Не благодарность. Не страх. Что-то другое, чему он не мог подобрать названия.

Он развернулся и побежал. Прочь с площади, прочь от города. Песок под ногами хрустел, ветер бил в лицо.

Когда ворота остались позади, он остановился. Посмотрел на свои руки — женские, тонкие. У него было чужое тело и чужая одежда. И он понятия не имел, где остальные.

Но он знал, что она выбрала эту смерть сознательно.

— Лилит, — повторил он шёпотом.

И он пошёл дальше, не зная куда.