Обложка Матильда-женщина,которая проснулась.

Матильда-женщина,которая проснулась.

Гела Стоун

0% прочитано
Стандартный
Гела Стоун

Матильда-женщина,которая проснулась.

Глава 1

Все началось из-за потепления. Сейчас, анализируя начало метаморфозы, она отчетливо отдавала себе отчет в том, что знает, когда именно возникло это скребущее, требующей немедленной реализации желание что-то изменить, что-то поменять: новомодный супер ноский маникюр кричащих оттенков, новая прическа, создающая на голове элегантную небрежность, красивое белье, и не эти, надоевшие трикотажные черно-бело-бежевые трусы и бюстгальтеры, а что-то кардинально новое, яркое, кружевное, провокационное , хотя провоцировать уже было некого и, откровенно говоря, нечем. В общем, незапланированное повышение температуры воздуха за окном в самый разгар зимы вывело нашу героиню из зимнего анабиоза и погнало на покрытые, пробивающейся сквозь талый снег, зеленью, просторы могучего, как основные инстинкты, желания быть привлекательной, насколько это позволяла все ближе подкрадывающаяся старость и все ощутимее пустеющий кошелек.

Вот уже четыре месяца Матильда пребывала в подвешенном состоянии, когда стабильный заработок больше не выступал гарантом ее безбедного существования. Разорившийся на пандемии работодатель больше не мог его выплачивать, а та, небольшая финансовая подушка,которую удалось сохранить, сейчас стремительно таяла, как серый, вобравшмй в себя городскую грязь, снег за окном. В свете последних изменений в пенсионном законодательстве, Матильде до заслуженной пенсии, с большой натяжкой гарантировавшей ей благополучную жизнь, оставалось не менее четырех лет, а это, извините, срок, который нужно было прожить, как минимум, не умерев с голода, про максимум никто уже особо и не мечтал.Правда, были еще повзрослевшие и давно живущие собственной жизнью дети, но напрямую просить их о финансовой помощи как-то язык не поворачивался, а сами они, привыкшие видеть в матери независимую , активную и вполне себе самостоятельную личность, и не догадывались, что у нее могут быть проблемы с деньгами. Матильда их не винила, так уж было заведено, что мама отдавала всю себя работе, а папа, взявший на себя роль домохозяина, олицетворял собой надежный семейный тыл. Да, и такие семьи бывают. Причем ни одного из супругов никогда не тяготило сложившееся положение дел. Все получилось как-то само собой , а в последствии перетекло в размеренный, устоявшийся семейный уклад. Еще в молодости, сразу после института, Моте подвернулась удачная вакансия, на много лет превратившая ее в одного из лучших специалистов в своем деле. На работе ценили и уважали, дома любили и ждали. С обоими сыновьями она просидела в декрете, в общей сложности, не больше года, потом заботы по воспитанию взял на себя муж Влад. Спокойно, без раздражения и истерик, без проявления мужского эгоизма и заламывания рук в позе жертвы , он взял на себя это нелегкое бремя, за что Матильда была ему безмерно благодарна. И вот, два года назад мужа, прожившего с ней в любви и согласии более тридцати пяти лет, не стало. Влад ушел тихо и быстро, оставив после себя горечь потери и чудовищную пустоту, которую не в состоянии были заполнить ни дети, ни внуки. И тогда Матильда удивилась, как же много места в ее жизни занимал этот мягкий, безмятежный человек! Да, что там! он был большей частью этой жизни, большей и, несомненно лучшей. И вот теперь нужно было учиться жить без Влада, без его спокойного, рассудительного взгляда, без пары фраз, сказанных тихо, вполголоса, но вполне достаточных, чтобы все проблемы на работе, раздражение и усталость, которые Матильда порой приносила домой, улетучивались в момент. Опустошенная, подавленная горем, она бродила по опустевшему дому, не отвечала на звонки, не хотела видеть никого, даже родных. Все все понимали, и на работе и в семье.

Незаметно пронеслись первые полгода после потери. Очень медленно, тяжело и мучительно, но рана все же начинала затягиваться. Боль слегка притупилась, Матильда больше не вскакивала посреди ночи с осознанием того, что осталась одна, с ощущением того, что пока она спала, какой-то злой гений ампутировал ей жизненно важный орган, и теперь ей оставалась только имитация жизни, лишь отголоски той реальности, той настоящей жизни, которой она была окружена в недавнем прошлом. Она больше не слонялась бесцельно по дому, не зависала, отрешенно глядя в окно, высматривая в снежном безмолвии своего заблудившегося Влада... По прошествии еще пары месяцев к ней начал возвращаться интерес к работе. Все чаще звонили сослуживцы с вопросами по заброшенным, в виду ее отсутствия, проектам, да и начальство уже начинало проявлять некоторое беспокойство по поводу ее дальнейшего пребывания в бессрочном отпуске. Наступало время возвращаться из небытия, возвращаться в ту самую активность , которую она так любила. Матильда вернулась, и с головой ушла в работу. Выдохнули все, и дети, и сослуживцы. Да, ничего нового не произошло, работа, как всегда, спасла. Когда ее, эту работу, любишь, она всегда отвечает взаимностью и немаловажным финансовым вознаграждением.

Прошел еще год, и Матильда тихо, в семейном кругу отметила пятидесяти пятилетний юбилей.Мужа вспоминала почти без слез, воспоминания эти были печальны и светлы.Потом были еще полгода, когда Матильде казалось, что она оправилась, боль потери больше не терзала ее. Однажды, она поймала себя на том,что вспоминает о Владе, только выходя за порог офиса. Мысль эта показалась ей чудовищной в своей откровенной, безжалостной правдивости. Матильда приехала домой и с порога кинулась в кладовку, куда сразу после смерти были аккуратно уложены личные вещи покойного. Рубашки, брюки, свитера, костюмы, белье, пижамы, очки – все это Мотина младшая невестка сложила в большие коробки подальше от глаз безутешной свекрови, хотя по ее же просьбе.Матильда открыла ближайшую коробку и схватила первую же попавшуюся вещь. Это был серо-зеленый домашний полувер, одна из любимых вещей Влада. Замерев, она погрузилась в мягкую шерсть, вдохнув ее запах и прислушиваясь к себе. Вещь еще хранила аромат парфюма хозяина, который он так любил . Перед глазами послушно встал светлый образ мужа, его прищуренный, слегка насмешливый серый взгляд, будто Влад всегда знал то, что было недоступно другим.

- Да, он всегда был таким – машинально отметила про себя Матильда, и приготовилась к новому приступу тоски. Она стояла, боясь дышать, все еще пытаясь поймать то, до боли знакомое чувство безысходности, мучившее ее весь прошлый год. Но ничего, никакого душераздирающего отклика изнутри, кроме спокойных воспоминаний.

- Я стала его забывать... – громким шепотом потрясенно произнесла она.

- А может наконец отпустила ? – спросила она сама себя.

Глава 2

Матильда вновь прислушалась к себе: да, определенно, скорбь и тоска уже не могли причинить ей боль, она их просто не ощущала. Более того, она четко осознавала, что та, прошлая, замужняя жизнь это всего лишь одна из глав ее личной книги бытия. Да, безусловно, самая важная и большая, но на этом книга не заканчивалась, и этот факт поначалу вызвал в Матильде некоторое замешательство и где-то даже досаду. Ведь она так рассчитывала дожить свой бабий век в тоске по безвременно ушедшему мужу, влача серое, жалкое существование овдовевшей немолодой женщины, и находя отдушину только в работе и общении с внуками и детьми. А тут, стоя в кладовке и сжимая в руках полувер Влада, Матильда вдруг поняла, что не боится жить дальше в новой реальности , более того, ей так не терпелось перевернуть наконец эту страницу, что она испытала некоторую неловкость перед памятью мужа. Матильда положила полувер обратно, погасила свет и поспешно вышла.

На следующий день она вынесла из дома все коробки с вещами и аккуратно сложила возле контейнеров с мусором. Местные бомжи, коих в округе водилось немало, менее, чем через час оценили матильдину щедрость. Оставила только самое памятное: короткий мундштук для сигарет из слоновой кости, да изящный черепаховый очечник, который она подарила мужу на пятидесятилетие. Влад бросил курить как только Матильда забеременела. Было это чертову кучу лет назад. С тех пор у него осталась привычка теребить мундштук в руках, либо держать его в карманах брюк, чтобы в любой момент любимая игрушка была под рукой. Матильда редко видела мужа не то, что нервничающим, но даже взволнованным, он оставался спокойным и в то, нелегкое время, когда один справлялся с двумя маленькими сыновьями. Она прекрасно помнила те дни, когда возвращаясь домой с работы затемно, заставала детей и мужа спящими вповалку на диване в гостиной. Тогда, исполненная чувства вины и неясной обиды, она, стараясь не шуметь, кралась на кухню, открывала холодильник и тихо ужинала, вместе с едой пережевывая и весь прошедший день. Минут через десять, уложив детей по кроваткам, Влад неслышно входил на кухню, садился напротив жены, и глядя на нее своим серым, немного усталым взглядом, неизменно спрашивал: «Ну как ты?». Хотя это ей в пору было спрашивать его о том, как он прожил очередной день, совершив очередной маленький подвиг. Она начинала что-то рассказывать о работе, он слушал внимательно, кивая и улыбаясь одними глазами. Ни тени раздражения, недовольства или сомнения в правильности сделанного выбора.... Сполна оценить насколько это тяжелый труд - растить маленького человека, и не одного, а двух, она могла в выходные или во время отпуска.

- Черт возьми, это ведь было очень тяжело... два маленьких шалопая,их нужно было одеть, накормить, погулять, чем-то занять их внимание в течение дня, потом уложить спать, и так изо дня в день.... – думала Матильда, вспоминая то далекое время

Порой дети болели. Кто не болел в детстве? Несколько раз она вынуждена была брать больничный. Сейчас это вспоминалось лишь как отдельные, разрозненные фрагменты истории. Конечно, потом был детский садик, несколько спортивных секций, включая плавание и шахматы. Влад сам находил эти секции, сам записывал детей, сам отводил, лишь ставя жену в известность постфактум. Однажды, в один из ее поздних ужинов на кухне, он, поигрывая по привычке мундштуком, рассказал Матильде о том, как они с детьми в первый раз сходили на дзюдо.

- Ты бы видела их глаза! Антон сразу втянулся, будто ходил туда давно, а Дэнчик потоптался немного у стены, а потом с удовольствием выполнял все команды тренера. Теперь они с нетерпением ждут следующего занятия – увлеченно говорил муж.

Матильда перестала есть, и посмотрела на Влада:

- А почему мне не рассказал о том, что собираешься отвезти детей на дзюдо?

В его глазах промелькнуло некоторое замешательство:

- Ну... у тебя и без нас забот хватает, зачем тебе эта лишняя информация...

- Это и мои дети тоже, и любая информация о них просто не может быть лишней для меня – возмутилась Матильда.

Теперь во взгляде мужа сквозила откровенная досада. Снедаемая невесть откуда взявшейся злобой, она ждала ответа.

- Мотя, ну ты пойми – начал Влад примирительно – я ведь провожу с детьми больше времени и поэтому знаю, что для них лучше. Ну да, не сказал, не знаю... почему-то не посчитал нужным, ну прости... – он слегка сжал ее руку, ласково заглядывая в глаза.

- Значит, ты знаешь, что нужно детям лучше, чем я? – примирение ее никак не устраивало, обида, происхождение которой она никак не могла понять, никуда не делась и сейчас рвалась наружу. Матильда видела себя со стороны, и понимала, что выглядит как дура, но природная импульсивность и упрямство, которые она научилась обуздывать лишь с возрастом, не давали ей взять в себя в руки.

- Ты просто устала, я все понимаю. Отдыхай – он не намерен был продолжать этот разговор. Влад был на пороге кухне, когда она кинула ему в догонку:

- Они и мои дети тоже.

Муж остановился, потом развернулся и снова сел напротив. В его взгляде скользнуло нечто, заставившее Матильду принять оборону:

- Послушай, я ведь не гоню тебя каждое утро на работу. И ты сама видишь, как я провожу свои дни. Если хочешь давай поменяемся местами. Ты мне только скажи. Правда, я не гарантирую тот же заработок, что приносишь ты, во всяком случае в первое время. Зато ты будешь проводить с ними целый день. Я не берусь утверждать, что тебе назначено природой сидеть с детьми, я, сама знаешь, человек отнюдь не патриархальных взглядов. Но, возможно, это именно то, что тебе сейчас необходимо. Подумай.

Она тогда не нашлась, что ответить. Сидела, потупив глаза, пристыженная, как девчонка, и ругала себя за глупую выходку. Нет, она не была готова на такие жертвы, боясь признаться в этом самой себе. Разумеется, она любила своих детей, могла сильно заскучать по ним посреди рабочего дня. Она не ложилась в постель, не присев возле их кроваток, всматриваясь в безмятежные, спящие лица, не поцеловав их лобики... Но проводить свое время, изо дня в день направляя все внимание на общение с детьми, играть с ними, кормить, гулять, водить по нескольку раз в неделю в различные секции и кружки. Нет! Такую жизнь она не хотела. Возможно, в отсутствии рядом такого мужа,как Влад, она могла бы взвалить на себя эту ношу. И на тот момент, когда сыновьям было уже по пять лет, такая жизнь была бы для нее единственно возможной. Но он всегда был рядом, чуткий, понимающий, улавливающие малейшее изменение в настроении жены. С первых же дней после рождения детей он делил с ней все трудности ухода за ними. Да, кстати, в тот момент он еще работал. Звезд с неба не хватал, но наверняка строил планы по поводу будущей карьеры. После очередной бессонной ночи, он вставал, как ни в чем не бывало, и неслышно прикрыв за собой дверь, отправлялся на службу. Вернувшись вечером, с порога нянчился с сыновьями, или, если те спали, то неспешно делал все необходимое по дому. Всегда легко, ласково улыбаясь, и нежно воркуя с начинающими агукать малышами. У Матильды, глядя на него, не оставалось сомнений в том, что все происходящее приносило ему явное удовольствие.

- Ну почему бы нет?! Это ведь его дети!! – пыталась она объяснить происходящее самой себе.

- А где усталость, раздражение от бессонных ночей, ностальгия по прошлой, бездетной жизни, по свободе в конце концов!? Ведь этого нет и в помине, словно его предназначение было в том,чтобы менять подгузники, купать, по ночам вышагивать километры по дому, укачивая то одного, то другого. Небось жалеет о том, что сам не может покормить их грудью, когда возникает необходимость – огрызался кто-то внутри нее.

Ей было стыдно за собственные мысли, но от этого они никуда не девались. Да, Матильду положение дел тяготило с самого начала. Прислушиваясь к себе сквозь звук в унисон орущих младенцев, она понимала, что не оценила степень сложности. Да, знала,что будет трудно, но что настолько! Порой с ней случался приступ самобичевания, а мысли посещавшие ее, наводили ужас:

- Я что, не люблю своих детей и мужа? Наверное я плохая мать, плохая жена, и вообще плохой человек. Меня раздражает его без пяти минут святость, его готовность растворяться в детях круглые сутки. Вообще, такое возможно? Это нормально? Мой отец таким не был... Я вообще не знаю никого, кто вел бы себя подобным образом....Почему я так реагирую вместо того, чтобы благодарить судьбу за него? Почему мне порой хочется тихо затворить за собой дверь родного дома, и не возвращаться сюда никогда? Что со мной? – потрясенно спрашивала она себя.

Однажды, когда детям было по полгода, она не выдержала и предложила мужу нанять няню, которая сможет помогать ей в течение дня. Он ответил не сразу, но в голосе прозвучали нотки стали:

- Я ни минуты не доверю детей кому-либо еще, кроме тебя...

- Но мне одной тяжело, пойми. И некому помочь, мои родители далеко, твои тоже. И потом, няня возьмет на себя лишь часть обязанностей и под моим присмотром...

Он покачал головой, не собираясь выслушивать никакие аргументы:

- Мотя, я не слепой, все вижу. Вижу как ты страдаешь, как тебе тяжело, даже несмотря на мою поддержку. Ты была другая до рождения детей, я помню. ... Я помню, как ты светилась. И скорее всего ты тоскуешь по тому времени, когда была востребована на работе. Наверное, через это проходят все женщины , это сложно принять, даже осознавая, что трудности временные...

Матильда не перебивала, словно предчувствуя, что сейчас услышит нечто важное. После небольшой паузы, видимо что-то для себя решив, он продолжил:

- Слушай, ну давай я буду приходить пораньше, я не могу сейчас бросить работу, на что-то ведь мы должны жить, твои декретные не в счет... Потерпи еще хотя бы пару месяцев, но без постороннего человека в доме, прошу тебя! Потом я сяду с детьми, а ты вернешься на работу. Идет?

Она ждала чего угодно, но только не этого. Пораженная, она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, она лишь коротко кивнула. Наверное этот разговор с мужем и был поворотным моментом в ее судьбе. Кто знает, как сложилась бы ее жизнь, отговори она тогда Влада от подобной жертвы.

Муж оказался хозяином своих слов, и через два месяца Матильда вновь ходила на работу.

Была ли она ему благодарна? Безусловно! Пожертвовав своим временем, он позволил жене реализовать себя как профессионал в полной мере. Так почему же возвращаясь домой после насыщенного, полного интересных событий рабочего дня, она смотрела на своих спящих сыновей и неясная обида поднималась из глубины души, заполняя все ее естество? Будто совсем рядом, параллельно с ней протекала другая реальность, не менее важная и захватывающая, а она лишь могла наблюдать за ней, как зритель.

Глава 3

Шли годы, дети росли, требуя все меньше участия родителей в своей жизни. Вроде еще вчера они с мужем, тихо пуская слезу, сидели в актовом зале школы, на торжественной линейке, посвященной последнему звонку, а сегодня уже оба сына женаты и имеют детей. А между этими событиями промелькнулоне меньше десяти лет. Вообще, Матильда заметила, что с годами ощущение времени, претерпевало значительные изменения. Чем старше она становилась, тем быстрее , подобно паровозу со перегретым котлом, в который кочераг загрузил слишком много угля, неслись годы. И с тем большим страхом она ждала конечной остановки... Не учитывая конечно того, что, как сказал один известный персонаж, одного очень известного произведения : «...человек смертен, а порой еще и внезапно...». А с другой стороны, оправившись после ухода Влада, и чувствуя в себе жажду жизни, она гнала от себя эти мрачные мысли. Голову ее теперь занимало другое. Впервые, за долгие годы замужества и уже после смерти мужа, она стала задавать себе вопрос: а любила ли она его?, или это была безмерная благодарность, даже не Владу, нет, а провидению, за то, что подарило ей этого мужчину? Или просто привычка, видеть его рядом с собой, идти по жизни рука об руку. Где-то она вычитала, что счастливый брак, это когда люди долгие годы, ну как долгие? когда число совместно прожитых лет исчисляется в десятках, живущие под одной крышей, не раздражают друг друга. Ни слова о влюбленности ( ну эта птица покидает нас первой), любви, привязанности, милосердии, самопожертвовании ( вот это как раз про Влада), взаимопонимании и т.д. Не раздражает партнер? Радуйся, у тебя счастливый брак. Хотя, все перечисленное выше, наверное должно сопровождать супружескую жизнь по умолчанию, иначе не было бы этих совместных лет за плечами. И все же? Что послужило толчком, для того что решить для себя, да, это он, мой мужчина, человек, с которым я состарюсь? Матильда попыталась мысленно вернуться в то далекое время своей юности...

Они познакомились в метро, прямо на эскалаторе. Шел ноябрь 1987-го года. Осень выдалась серой, промозглой, слякотной. Бесконечные пешеходы месили теплыми ботами серую кашицу из мокрого снега и, пережеванных холодом и дождями, опавших листьев. Мотя, умело лавируя между пассажирами, неслась по вестибюлю станции Чеховская к переходу на Пушкинскую. Она опаздывала на утренню пару по теоретической механике. Опаздывать и,уж тем более, пропускать никак было нельзя. Училась она на третьем курсе, и в этом семестре они завершали изучение этой дисциплины. По итогам экзамена оценка шла в диплом. Училась хорошо, любила сопромат, теормех, теорию машин и механизмов. Много позже, эта любовь к физике, и вообще к точным наукам, поможет ей найти работу сразу по окончании института. Уже в то время у крупных гос.компаний существовала практика приглашать перспективных выпускников на работу сразу по окончании ВУЗа. Поэтому, когда группа ехала на картошку, Мотя проводила это время в одном из известных конструкторских бюро. И когда, по окончании ВУЗа почти все бывшие однокашники разъехались по просторам СССР отрабатывать свои первые три года, Матильда и еще несколько молодых специалистов остались в Москве.

Минутная стрелка неумолимо отсчитывала время до начала пары. Мотя обежала группу пассажиров и успела бочком запрыгнуть на ступень эскалатора. Но, то ли большая сумка в левой руке оказалось слишком тяжелой, то ли тубус с курсовым проектом в правой помешал вовремя ухватиться за бегущие перила, однако Мотя качнулась и потеряла равновесие. От падения ее спасла чья-то крепкая хватка. Обмотанная до ушей в толстый шарф, с надвинутым на лоб капюшоном, она увидела лишь краешекворотника черного пальто и нижнюю часть лица своего спасителя. А конкретно, его правильный рот с верхней губой, как у ребенка и светлыми усиками, которые почему-то показались ей пижонскими.

- Спасибо.. . – ее благодарность потонула в шерстяных слоях гигантского шарфа.

Спаситель наклонился и заглянул в пространство между капюшоном и шарфом, как в амбразуру:

- Пожалуйста, куда опаздываешь? – к чувственному рту добавились тонкий, с небольшой горбинкой нос и пара смеющихся серых глаз, остальное закрывала темная вязанная шапка.

- В институт... – она смотрела в упор из своего импровизированного укрытия, не отводя взгляда.

- Я Влад – представился спаситель.

- Мотя – ответила на автомате.

- Мотя? – улыбнувшись, переспросил он.

Она хотела сказать, что Мотя это сокращение от Матильды. А Матильдой ее назвала бабушка, в честь своей мамы, но вовремя спохватилась. Во-первых, хоть и было что-то притягательное в его серых глазах, но вываливать сходу на незнакомца все о себе показалось ей моветоном, а во-вторых, они подъезжали к краю эскалатора, и времени на диалог просто не оставалось. Поэтому Мотя кивнула на прощанье и помчалась дальше.

В тот день она все же успела на пару, и напряженный учебный график последующих недель совершенно вытеснил из ее памяти тот серый взгляд. Тем бОльшим было ее удивление, когда через полтора месяца, в том же переходе, на эскалаторе кто-то громко окликнул ее по имени. Матильда, сдавшая третий экзамен в сессии на отлично, возвращалась домой в прекрасном настроении. Услышав свое имя, она была уверена в то,что это кто-то из знакомых студентов. Но обернувшись и встретившись с полузабытыми серыми глазами, она почувствовала, как что-то шевельнулось внутри нее. Влад ехал в противоположном направлении и знаками попросил подождать его внизу.

- Как ты меня узнал? – вопрос сам сорвался с ее губ.

- По твоему фантастическому шарфу... – он и не пытался скрыть радость от неожиданной встречи.

- Ты сегодня никуда не спешишь? – Влад неторопливо разглядывал ее смугловатый, чуть удлиненный овал лица, большие зеленые глаза, тонкий изгиб бровей, полноватые губы и растерянную улыбку.

- Уже не спешу – ответила Матильда и неосознанно поправила непослушную, темную прядь.

Так они начали встречаться, через год поженились, а через четыре года она родила мужу двух сыновей – Антона и Дениса.

Сейчас, не смотря на количество прожитых лет, она помнила те свои ощущения, хоть и смутно, но все же, они оставили след в ее памяти. Она была влюблена, это точно. В период ухаживания ей льстило его внимание, она ждала его звонков, радовалась встречам , замирала от первых его прикосновений... Уже в браке, пока еще бездетная, она спешила с работы домой, чтобы побаловать мужа чем –нибудь вкусненьким. Она заметила, как ему нравится, когда возвращаясь после работы, он заставал в прихожей непередаваемый запах готовящегося ужина, и старалась, несмотря на занятость, устраивать ему такие вечера почаще. Так все же, это была любовь? В его отношении к себе Матильда никогда не сомневалась, бесспорно, он любил жену, и каким-то непостижимым образом пронес это чувство через время. А она? Отвечала ли она ему взаимностью? Странно, но раньше, на подобную рефлексию у Матильды просто не было времени. Ей казалось, что весь смысл существования в этой активной, кипящей жизни, в интересной, любимой работе, в уютном семейном мирке, созданном Владом, в этой тихой гавани, где всегда ждали, любили и понимали. И большинство из нас с ней бы согласилось. Ведь это и есть счастье! А что происходило в темных глубинах ее души? Этого не знала и она сама. Возможно, когда-то, та встреча в метро предопределила всю дальнейшую ее судьбу. И все, что происходило дальше, устраивало ее настолько,что она даже не задумывалась о том, куда бы повернула жизнь, если бы не такой мужчина рядом. А с уходом мужа рухнул мир, в котором она жила много лет. Тут было о чем горевать... И тогда возникал вопрос, а когда же чувство, заставлявшее биться быстрее ее девичье сердечко, как только Влад возникал в поле ее зрения, переросло в нечто иное, возможно более глубокое и осмысленное. По крайней мере, Матильде очень хотелось думать именно так. И она с досадой гнала от себя мысли о том, что три с половиной десятилетия могли беспощадно перемолоть в муку все то то,что когда расцвело между ними. Но ведь нет же! Неужели память могла так исказить восприятие за какие-то два года отсутствия Влада рядом с ней?!

Глава 4

Так, в режиме «былое и думы», Матильда прожила еще год. Проявившаяся с возрастом, а возможно спровоцированная смертью мужа, рефлексия не мешала ей жить и работать, не замыкаясь в себе. Она часто виделась с детьми и внуками, проводила с ними почти все выходные. На работе тоже все наладилось. Возникали новые, интересные проекты. Руководить группой разработки назначали всегда именно ее, как талантливого, опытного специалиста. Все были прекрасно знакомы с ее отношением к качеству работы. Во всем,что касалось исполнения заказа, начиная от разработки и заканчивая сдачей готового продукта, Матильда была в высшей степени нетерпима к халтуре , недоработкам, сырому, необкатанному материалу. Группу она набрала себе сама несколько лет назад. Тут были инженеры, конструкторы, юристы, чертежники , программисты и дизайнеры. Из проекта в проект люди повышали свое мастерство, учились работать в команде, прислушиваясь к замечаниям, а порой и требованиям друг друга. Матильда гордилась ими, как своими детьми. А в минуты творческих терзаний на нее снисходила тихая грусть и тогда она задумывалась, а какой проект вышел более удачным - семья или работа? Странно, но выработав со временем качества лидера, она никогда не стремилась сама создать и возглавить бюро. Интуиция и прозорливый ум подсказывали ей, что возьмись она за это дело, и административная рутина поглотит ее с головой. А Матильде хотелось творить, не обременяя себя посторонними делами.Тем более, что начальство никоим образом не ограничивало деятельность своих подчиненных, разумеется, в рамках исполняемых обязанностей.

Ее непосредственным начальником была Елизавета Сергеевна Соловьева. Сейчас это была дама чуть за шестьдесят, обремененная лишним весом, одышкой, диабетом и многими другими болячками, которые в конце концов и сводят человека в могилу. В последнее время к этому букету добавилась и головная боль, связанная со скандальным разводом. Молодой муж, решил развестись, после нескольких лет «идиллического» брака, прихватив с собой и часть имущества своей великовозрастной супруги. Собственно, все это было ожидаемо, и многие предупреждали Елизавету Сергеевну о подобных последствиях. Честно говоря, Мотя , втайне была удивлена тому, как долго продержался ее последний супруг. Но влюбленная женщина, пусть и на пороге старости, переживает ту же палитру эмоций,что и семнадцатилетняя школьница. Тут весь богатый жизненный опыт, убитый наповал любовной лихорадкой, тихо уплывает в форточку. В общем, Елизавета Сергеевна - владелица бизнеса, женщина умная,обладающая деловой хваткой и интуицией, сильный и умелый руководитель, вдруг влюбилась без памяти и в момент оглохла, ослепла, и что самое обидное, сильно поглупела. Ну, как говорится , «селяви»...

Матильда знала Елизавету Сергеевну как никто другой. Они никогда не были подругами, хотя были знакомы, практически, всю жизнь, еще с матильдиного студенчества. Лиза, тогда высокая, стройная, белокурая красавица работала младшим научным сотрудником в одном из отделов конструкторского бюро, куда после института пришла работать Матильда. Через пару лет Лиза защитила кандидатскую и стала доцентом. А еще через пару лет, когда СССР приказал долго жить и их КБ разорился, Лиза по- тихому приватизировала его за копейки. Матильда всегда подозревала, что не без помощи людей со стороны. Как бы то ни было, подробности Мотю интересовали мало. А Лиза, между тем, организовала собственную фирму, не меняя основного профиля. Матильду, тогда еще молодого специалиста, она пригласила к себе работать первой. Оставалось только догадываться, как Лизе удавалось продержаться в то лихое время. Основным заказчиком было теперь не государство , а частные фирмы. Кому-то надо было спроектировать крупный, промышленные объект, кому-то частный дом. Не отказывали никому, брались за любую работу, любой сложности. Потихоньку , после развала Союза восстанавливалась экономика. Потекли первые гос. заказы. Матильда знала, что состоит у Лизы на особом счету, так было всегда, и старалась ее не разочаровывать. Та, в свою очередь, щедро ценила работу своей подчиненной, но при этом давала Моте самые крупные и сложные проекты. Их отношения за все годы знакомства так и не переросли в дружеские. Две умные женщины, каждая из которых знала и ценила свое место в сложившейся паре. Матильда держала дистанцию намеренно, прекрасно понимая, что с начальством лучше всего соблюдать субординацию. А Лиза никогда не предпринимала попыток перейти на дружеские отношения, избегая ситуацию, в которой придется избавляться от ценного сотрудника в силу того, что он, этот сотрудник, перепутал дружбу со службой. Как водится в коллективе, даже если сотрудник не афиширует свою личную жизнь, какие-то важные моменты рано или поздно становятся достоянием всего отдела, а то и всего предприятия. Будь это, замужество или развод, смерть близких, рождение детей и внуков. События такого масштаба утаить трудно, да наверное и незачем... Тем более, что когда-то, много лет назад Лиза создала некое подобие проф.союза , переняв его из советского прошлого. Ежемесячно туда отчислялись проценты из зарплаты сотрудников. Профсоюзные деньги шли на решение самых разных проблем, с которыми в частной жизни сталкивались сослуживцы. В основном, эта была мат. помощь, подарки на случай торжества, деньги на организацию летнего отдыха детей , ну и так далее. Мотя вспоминала, как на свадьбу, куда она пригласила всех сотрудников своего отдела, они с Владом получили в качестве подарка стиральную машину и цветной телевизор.

Несмотря на достаточную открытость в отношении с подчиненными, свою личную жизнь Лиза предпочитала держать втайне. У нее было несколько официальных браков и еще больше неофициальных. Вообще, Лиза находилась в перманентном, активном поиске всю сознательную жизнь. Если с профессиональной деятельностью и карьерой все сложилось как нельзя лучше, то с личным ну никак не складывалось. И чем старше она становилась, тем реальнее вырисовывалась перспектива одинокой старости. Хотя одинокой ее назвать было нельзя. В двадцать лет, выйдя замуж по любви, она родила сына. Брак продлился совсем недолго, после чего Лиза подала на развод. Она всегда первой рвала отношения. Неизвестно, кто был виноват. В последующих отношениях мужчины всегда были разные, со своей индивидуальностью, нравом и поведением , а вот Лиза со своим характером не могла, да и не хотела терпеть рядом человека, с которым переставала чувствовать себя женщиной, когда, как ей казалось, уходила романтика и пыл, а на смену им приходили рутина и усталость друг от друга. Такое перерождение отношений она считала фатальным и рубила их на корню. Возможно, ей не хватало терпения и любви. А вообще дело это тонкое – психология взаимоотношений между мужчиной и женщиной, каждый раз уникальное и поэтому раскладывать все по полочкам неблагодарный труд. Хотя, если по молодости, это были крайне травматичные для нее расставания, то с возрастом она научилась уходить без скандала, а в большинстве случаев даже оставаться с бывшим партнером друзьями. В третьем браке, когда Лизе было уже под сорок, у нее родилась дочь. Пока Лиза строила карьеру и пытала счастья с очередным идеальным мужчиной, ее мама помогла вырастить обоих детей. Несколько лет назад мамы не стало. И сын, и дочь давно уже жили отдельно, в квартирах, подаренных, Лизой. Звонили, писали, звали в гости, приходили сами, приводили внуков и внучек. В общем, обычная жизнь обычной пожилой дамы, не стесненной ни деньгами, ни жилищными условиями. Казалось бы, живи да радуйся, следи за здоровьем, занимайся любимой работой, наслаждайся общением с родными... Все так, да не все. Поиски спутника жизни Лиза не оставила и разменяв седьмой десяток. Ну вот не хотелось ей после трудового дня возвращаться в пустую квартиру, как и не хотелось коротать свое старчество в одиночестве. И ладно бы она встретила сверстника, либо мужчину ненамного старше или моложе себя. Возможно, этот союз, в худшем случае, закончился бы как и все предыдущие. Но новый избранник оказался моложе лет на двадцать. Красивый, как бог, он напомнил Лизе ее бурную молодость, всколыхнул , казалось бы, навсегда умолкнувшие струны ее души.

«Наконец-то, вот он, тот кого я ждала всю свою жизнь» - с надеждой подумалось ей. Несмотря на годы, Лиза была женщиной привлекательной. Ее пополневшее с возрастом лицо, еще хранило следы былой красоты. Новый кавалер ухаживал так галантно, тонко и красиво, был настолько щедр, внимателен и предупредителен, что женщина поверила, что все еще в состоянии вызывать в мужчинах любовный трепет. Они познакомились в феврале 2017, а в июле уже ставили свои подписи в книге актов гражданского состояния в одном из ЗАГСов Москвы. Событие это шокировало всех, кто как-либо знал Лизу. Но она с такой неистовостью ухватилась за этот призрачный шанс все же найти свое женское счастье, что отметала любые аргументы, высказываемые близкими.

- Кто бы мог подумать..... старая дура- в сердцах думала про нее Матильда.

- Хочешь спать с ним- так спи, раз уж приспичило, замуж-то зачем идти? – искренне недоумевала она, обсуждая эту новость с Владом.

- Мы ведь с тобой не знаем, что у них там, чужая семья - темный лес... давай не судить – рассудительно ответил тогда муж.

- Да какая там семья, Владик! Он же альфонс, прям- таки хрестоматийный образ. Весь такой гладкий, холеный,чистенький... как будто только что из стиральной машины...

- А каким он должен быть, на твой взгляд? Вонючий и с грязными ногтями ? – улыбнулся муж.

- Ну зачем ты берешь крайности ? .... Обыкновенный он должен быть... меня бы этот лоск насторожил и оттолкнул, а она как слепая, влюбилась без памяти и слушать никого не желает.

- А где ты его видела? Сама же рассказывала, что шефиня прячет свое сокровище от всех, чтобы ненароком неувели коня...

- Я его вижу два раза в день, когда он привозит ее на работу, а вечером отвозит. Кстати, машину наверняка она ему купила, красивая такая, спортивная.

- Почему ты так думаешь? Может он и сам не беден....

- Владик, скажи мне честно, ты веришь в такие отношения? я – нет. Будь она помоложе, хотя бы лет на десять, я еще могла бы такое предположить , а сейчас ее остается только жалеть...

- Давай не будем, во-первых: нас это не касается, в во-вторых: время все поставит на свои места.

Через полгода Мотя сидела в кабинете у Лизы и обсуждала с ней встречу с крупным заказчиком. Планировался многомиллионный контракт. Уже в конце беседы, когда Матильда собиралась уходить, Лиза вдруг обронила:

- Я собираюсь ввести Павла в соучредители .

Мотя так и села, уставившись на начальницу. Чуть погодя, она промямлила:

- Но ведь это не семейный бизнес...

- Ну почему же не семейный? Дети мои имеют в нем долю, а законному мужу почему не полагается?

«Да какому мужу?! Очнись, дура!» - вдруг захотелось крикнуть Лизе в лицо. Она сглотнула и осторожно начала:

- Лиза, мы с тобой уже тысячу лет знакомы, но я никогда не лезла туда, куда меня не звали. А сейчас скажу, раз уж ты завела разговор... То, что дети в бизнесе это правильно, это твоя кровь. А Павел...ты поживи с ним хоть немного, присмотрись, узнай человека получше, а уж потом будешь делать царские подарки.

Злой огонек промелькнул в глазах шефини, не любила она, когда ей что поперек говорили, но тут же взяла себя в руки, в конце концов, могла бы ничего не говорить Матильде.

- А может я уже его знаю... Я может себя в первый раз любимой женщиной почувствовала.... – выдохнула Лиза.

« Мда... любовь зла...» - думала Мотя, глядя на пожилую даму, сидящую на том конце длинного стола.

Лиза между тем продолжала:

- Ты пойми, что не всем так везет, как тебе, раз и на всю жизнь. И муж, и отец, и любимый мужчина, и нянка- все в одном лице.

- А причем тут бизнес, Лиза? – прервала ее Мотя.

- А это моя благодарность, за то,что сделал меня счастливой...

Мотя, вздохнула и поднялась, не намереваясь больше продолжать этот разговор.

- Хозяин - барин... Пойду я работать.

К этой теме они больше не возвращались. Жизнь Матильды снова потекла в своем привычном русле. Встречи с заказчиками, совещания, сдачи готовых проектов, премии, отпуска и так по кругу из года в год. Потом, когда в одночасье, от сердечной недостаточности, она потеряла Влада, и пришлось учиться жить без него. Все произошедшее затерло, замылило в сознании Моти тонкости личной жизни своего руководителя. И вот, полгода назад бомба замедленного действия все же взорвалась. Павел подал на развод, предъявив супруге имущественные претензии. Наверняка нашлась масса «сочувствующих» с криком «А я предупреждал!», хотя были и те, кто искренне жалел осунувшуюся, истерзанную этим скандалом Лизу. В их числе была и Матильда.

Глава 5

Бракоразводный процесс Лизы и Павла был в самом разгаре, когда грянула пандемия, и мир провалился в хаос, непонимание происходящего, истерию, страх и отчаяние. Захлопнулись границы государств, на въездах в города патрулировала ДПС, требуя разрешения на проезд в обе стороны. Опустевшие улицы напоминали теперь декорации зомбиапокалипсиса. Людей обязали не покидать пределы своих домов и соблюдать режим изоляции. Каждый день публиковались цифры, напоминающие оперативные сводки с зоны боевых действий. А зона эта проходила на больничных койках, в общих палатах и отделениях реанимации. Цифры говорили о том, сколько человек заболело, сколько победило болезнь, а скольких болезнь забрала. Изо дня в день неумолимо ползла вверх кривая заболеваемости и смертности. Напуганные люди сидели в своих квартирах, общаясь с миром через интернет. Пандемия парализовала мировую экономику. Закрылось абсолютное большинство предприятий. Бизнес сферы услуг, как и любой другой в это время, терпел громадные убытки. Проектное бюро экстренно перевело сотрудников на удаленку, приостановив на неопределенный срок все, находящиеся на стадии подписания контракты и оставив только находящиеся в работе, предварительно распределив их по срочности исполнения. Матильда работала, не выходя из дома, родню и свою рабочую команду она видела теперь исключительно на экране мониторов. Все, слава богу, были живы и здоровы, что уже было совсем неплохо. Несколько раз она говорила с Лизой. Та, старалась касаться исключительно деловых тем, хотя, какие могли быть дела, когда жизнь по сути была поставлена на паузу. В таком режиме прошла еще неделя другая. Однажды Моте понадобилось связаться с шефиней по одному рабочему вопросу. Нужно было срочно уточнить параметры прокладки инженерных коммуникаций в одном из рабочих проектов. Попыталась подключиться по скайпу- тщетно. На том конце никто не отвечал. Когда никто не ответил и по телефону, Матильда заподозрила неладное. «Неужели все-таки доконала ее личная жизнь, будь она неладна....». Позвонила дочери Лизы, Ирине, благо телефон у нее был. Трубку долго не брали, Мотя уже хотела дать отбой, но в последний момент трубку все же взяли:

- Алло, Ира, это Матильда...

- Тетя Мотя, а у нас беда – маму с высокой температурой забрали на днях в больницу – сходу заплакала в трубку девушка.

- Как?..- охнула Матильда, отказываясь поверить тому, что с Лизой могло произойти то, что сейчас происходило со многими.

- Ира, ты не отчаивайся, все будет..

- Нет! Ничего не будет! – продолжала плакать девушка- еще вчера я говорила с мамой по телефону, ей было сложно со мной разговаривать, она задыхалась. А сегодня позвонила соседка по палате и сказала, что мама в реанимации ....- слезы душили Иру.

Матильда не знала, что сказать, а слова утешения были сейчас очень нужны. Она что-то говорила про лекарства, про хорошую медицину, про то, что все они будут молиться за Лизу. Ира только молча всхлипывала, и в трубке были слышны звонкие, детские голоса.

А через два дня подтвердились худшие мотины опасения – в больнице, не приходя в сознание, скончалась Лиза. А дальше события завертелись-закрутились, как в бешеной карусели. На момент смерти Лиза формально еще была замужем, в круговерти взаимных претензий и дележа имущества, она не успела оформить сам развод. Теперь Павел, как прямой наследник первой очереди, претендовал на долу в бизнесе, принадлежащую покойной. Не заставили себя ждать взаимные судебные иски между Павлом и детьми Лизы. Все это Мотя узнавала от сотрудников, либо созваниваясь с Ириной. « Ох Лиза, Лиза! Ну и дров ты наломала....».Закончилось все тем, что фирма признала себя банкротом, а Матильда и другие работники попросту оказались на улице. Это был еще один удар, нанесенный судьбой менее чем за четыре года. Потянулись бесконечные, пустые дни, когда больше нечего было ждать, не на что надеяться. Режим самоизоляции никто не отменял. Разрешались только походы в магазин и до ближайшего мусорного контейнера. Матильда круглые сутки была один на один со своими тяжелыми мыслями. И словно в унисон с ней выл и метался за окном декабрь, предвещая встречу грядущих новогодних праздников в полном одиночестве в пустой квартире.

- Мож какую живность завести, когда наконец кончится этот кошмар? – думала Матильда, и тут же сама себе отвечала:

- Тебе скоро себя кормить будет нечем.

Уныние и страх перед будущим не заставили себя ждать. Эти непрошеные гости всегда топчутся у порога, достаточно лишь усомниться в том,что не все так хорошо, как хочется, а они уже тут как тут, полноправные хозяева в твоей голове. Дни шли за днями, Матильда постепенно погружалась в депрессию. По утрам вставала с постели, если только удавалось себя заставить, а если нет, то так и лежала до вечера, тупо таращась в телевизор. А там, в телевизоре, продолжали умирать люди, а те, кто остался, лихорадочно искали вакцину от страшной болезни. Она почти не готовила и почти не ела. Старалась пореже выходить из дома в магазин, потому, что уже успела возненавидеть «проклятые намордники», так про себя она окрестила респираторы. Но, странное дело, как только раздавался позывной скайпа, Мотя тут же преображалась. Она пыталась приободриться, быть если не веселой, то хотя бы улыбчивой. Не хотела, чтобы дети видели ее хмурой, расстроенной. Они до сих пор были уверены,что маму перевели на удаленку, впрочем как и их. Никто не должен был усомниться в том, что это по-прежнему их мама - сильная, активная , полная жизненной энергии.

А мир, между тем, начало потихоньку отпускать. Кривая смертности разворачивалась в сторону уменьшения, падало число заболевших и все больше было выздоровевших. Все еще были закрыты границы, а людям старшего возраста рекомендовали сохранять режим изоляции. Но кое-какие послабления все же имели место быть. Была середина января, когда вдруг на целую неделю установилась почти весенняя погода. То ли солнечные лучи-редкие гости в зимней Москве, так подействовали на Матильду, то ли взяло верх ее природное жизнелюбие, но что-то внутри нее оттаяло. Вдруг захотелось скинуть с себя панцирь апатии, безразличия к собственной судьбе. Нужно было срочно открывать новую себя. Как? С чего начать собственное преображение она не знала, и как женщина, шла по наитию. Она не могла упустить шанс, подаренный ей самой природой. Ее 57-я весна должна была наступить именно сегодня, сейчас! Кто его знает, вдруг 58-я не наступит никогда. И оттепель, предвещавшая скорое преображение всего сущего, предполагала прежде всего ее, матильдино, внутреннее обновление. И начинать, по ее мнению, следовало непременно с нижнего белья. И не важно, что осторожность и рассудительность, помноженные на жизненный опыт, подсказывали не тратить сейчас деньги на всякую ерунду, по крайнем мере до тех пор, пока она не найдет новую работу. Куда там! Подобно проснувшемуся от зимней спячки океану , ее мятущаяся женская сущность все настойчивее требовала обновления. И плевать, что собственный полтинник уже давно история, и хорошая работа в условиях рухнувшей экономики скорее всего перейдет в толстую папку несбывшихся желаний, для людей ее возраста, хорошая работа даже в лучшие времена, была скорее везением, нежели закономерностью. В конце концов, роскошное кружевное белье на женском теле, разменявшем шестой десяток лишь подчеркивало возраст его хозяйки и могло служить разве что запоздалым утешением гордости за некогда красивую фигуру. Все эти доводы Матильду не останавливали, и она упорно листала страницы в одном известном интернет-магазине, рассматривая всевозможные модели бикини, слипов, стрингов, лифчиков. Их демонстрировали юные, упругие тела, застывшие в соблазнительных позах, подчеркивающих изящество талии, стройность груди и бедер, подтянутость ягодиц. Матильда досадливо поджимала губы, но поисков не прекращала..

- А что такого? Ведь если посмотреть с другой стороны, возможно, именно внешнее преображение и могло бы помочь эту самую работу найти - объясняла она сама себе.

- Даже если предположить, что ниточка новых стрингов в заднице позволит тебе вести себя более уверенно во время переговоров по трудоустройству, каким образом это обстоятельство приуменьшит твой возраст? собственно на который ты и выглядишь- парировал кто-то безжалостный внутри.

- Модная стрижка и свежий маникюр будут выдавать во мне женщину, ухаживающую за собой. Ах, да, я присмотрела еще аппаратный пиллинг со скидкой в 70% по купону, нужно будет сходить – отбивалась Мотя.

- Это еще несколько дней ожидания, не пойдешь же ты на переговоры с красной, обожженной физиономией – возразила упрямая садистка из глубины души.

-Да, но потом, я буду наслаждаться эффектом, смотреть на себя в зеркало и радоваться.

- Чему радоваться? Опустевшему кошельку? А вдруг не возьмут на работу. И с чего это вдруг? Скорее всего не возьмут.

Мотя пропустила мимо ушей последнюю реплику, понимая, что ее альтер-эго, до сих пор мирно дремавшее в глубинах сознания, вдруг пробудилось, и причиной тому были потрясения последнего времени. Проснулось ее эго явно не в лучшем настоении и теперь активно отравляло и без того не радостное существование. Мотя и раньше, при определенных обстоятельствах, любила дискутировать сама с собой, это одно, но чтобы внутренний диалог превращался в битву, разрывающую сознание пополам, такое с ней случилось впервые.

- Я схожу с ума... – устало и без особого сожаления подумала она.

Она тутже представила себя стоящей в сером, фланелевом, больничном халате у большого, зарешеченного окна со множеством переплетов, каковые обычно имелись в старых, убитых зданиях времен начала прошлого века. Позади нее по широкому коридору неспешно сновали в обе стороны люди с подорванной психикой, обладатели официального диагноза, ставившего жирный крест на перспективе когда-либо покинуть сей скорбный приют. Остекленевшими от ежедневного приема психотропных препаратов глазами, она тупо таращится сквозь пыльные стекла на больничный двор, густо поросший весенней травкой. Вдоль узких, заасфальтированных дорожек прогуливаются ее собраться по несчастью. Хотя, едва ли осознавая происходящее, они могут считать себя несчастными...

Матильда встряхнула головой, скидывая оцепенение и, уже не раздумывая, нажала на большую красную кнопку «купить», призывно мигающую на страницах одного популярного интернет-магазина.

Глава 6

Через три дня курьер - молодой, щуплый азиат в респираторе привез ее заказ. Мотяп облагодарила, щедро оставив парню на чай и пошла мерить белье. Из зеркала на нее сурово смотрела женщина, чья молодость помахала ручкой годков эдак двадцать как. Там где вышео бозначенное количество лет назад располагалась осиная талия, являющаяся предметом гордости его обладательницы, теперь присутствовали невнятные жировые валики, делающими ее похожей на ощипанного пингвина. Мотя ностальгически вздохнула, оглядывая оплывшую с возрастом фигуру. Полные бедра украшали яркие, кружевные трусы цвета бордо. Сверху они едва прикрывали округлый в складках живот, зато внизу благопристойно закрывали лобок и внутреннюю поверхность бедер. Ее, слегка обвисшая, грудь покоилась в кружевных чашечках лифа того же цвета, что и трусы. Словно девушка, перед первым интимным свиданием с любимым, Матильда крутилась , придирчиво оглядывая свое отражение со всех сторон.

- Ну что? Довольна?- раздался уже знакомый, ехидный голосок.

- Вполне... – удовлетворенно заметила Мотя, поправляя слегка выпадающую из правой чашечки грудь.

- А не попахивает ли все это пошлостью? Да и чем тут любоваться? – не унимался голос – а цена-то, цена какая! Уж не по подиуму ты собралась дефилировать?

- Заткнись! – резко оборвала Мотя - мне нравится, а это главное. Буду теперь носить только такое.

- Денег не хватит – робко попыталась дискутировать внутренняя визави.

- Разберусь !

Через два дня с новой стрижкой и ярким, молодежным маникюром она пришла на прием к косметологу.

- Оксана – представилась женщина, лет тридцати пяти, приглашая Мотю в кресло. – Что будем делать? – спросила она внимательно изучив состояние кожи пациентки.

- Я, собственно, на лифтинг... по купону – внезапно оробев под профессиональным взглядом, промямлила Матильда.

Оксана, не сводя глаз, осторожно заметила:

- Вы правда считаете, что сможете скрыть возрастные изменения кожи лифтингом?

« Ну понеслось....» - с тоской подумала Мотя, попутно заметив, что косметолог ведет себя не корректно.

- А вы предлагаете сразу под нож ложиться?- ответила она вопросом на вопрос.

- Ну зачем же так кардинально,... просто у нас есть много других, более эффективных процедур, как например ботулинотерапия, контурная пластика, мезатерапия, термаж. Это все безоперационные методы подтяжки лица.

- Я обязательно воспользуюсь вашим советом, как только у меня появятся деньги. А пока я пришла на лифтинг - сказала Мотя.

Вечером ощущение жара и стянутости не покидало Матильду, хотя она периодически наносила на кожу увлажняющий крем. Врач предупредила, что лицо будет гореть и это нормально. Через пару дней кожа начала отшелушиваться маленькими, едва заметными чешуйками, приходилось постоянно бороться с желанием как следует расчесать лоб и щеки, ибо все это нестерпимо зудело.

Теперь Матильда могла сполна оценить то, как счастливо и беззаботно она прожила с Владом последние тридцать лет своей жизни. Отношение к ней мужа никогда не ставило под сомнение ее женскую привлекательность . В то время Моте и в голову не пришло бы что-то поменять в своем облике, как-то попытаться бороться с внешними признаками увядания. Да, ее лицо и тело претерпевало изменения, становившиеся очевидными год от года. Она старела, но принимала это спокойно, без истерических потуг остановить время на своем лице. А зачем, если рядом был тот, чей взгляд всегда говорил о любви и понимании? Но со смертью Влада ушла и тихая, безоговорочная уверенность Матильды в собственном обаянии и притягательности. А теперь вдруг стало актуальным вернуть прежние ощущения, а через них и уверенность в себе. А так, как влюбленного взгляда больше не было, оставалось только зеркало, которое безжалостно говорило о все возрастающем числе морщин и приближающейся старости.

- Кто бы мог подумать, на какие жертвы способна женщина, решившая выглядеть молодо, вне зависимости от возраста? Если не учитывать генетику, правильный режим сна, питания и всего остального,что включает в себя ЗОЖ, то люди, а в особенности женщины могут хорошо выглядеть только до определенного возраста, потом природа все равноберет свое, так какой же смысл бороться с этим? – искренне недоумевала бы онакаких-то лет пять назад, сочувственно провожая взглядом женщин, сделавших неудачную пластическую операцию. Собственно, удачная пластика никогда не бывает видна, потому, что воспринимается окружающими, как естественный вид. Но даже при таком раскладе, она никогда не решилась бы на кардинальное изменение внешности в угоду чему бы то ни было. Многие женщины говорили, что таким образом они возвращают былую уверенность в себе. Но Матильда была другого мнения. Для женщины за пятьдесят, источником уверенности в себе должна была служить не неотразимая внешность , тем более,что плата за нее только возрастала с годами, а нечто другое, гораздо более ценное, приобретаемое со временем, как опыт, мудрость, и все то, что приходит на смену ушедшей молодости. А иначе какой смысл в самом понятии жизнь? Тогда все это просто бесплодные попытки угнаться за временем, догнать нечто эфемерное, давно скрывшеся за горизонтом...

Но, как бы то ни было, незнакомцев всегда принимали по одежке, и этот факт нужно было учитывать, тем более, что работа сейчас очень была нужна. Поэтому, последнюю экзекуцию на лице она восприняла как нечто необходимое и терпеливо ожидала обещанного рекламным проспектом эффекта. Он все же наступил, но чуть позже чем обещали. Под отшелушивающейся старой кожей подобно молодым росткам, пробивалась новая, розовая.

- С таким лицом и работу искать не стыдно... -подбадривала Мотя сама себя.

В тот же вечер она заполнила на сайте анкету соискателя и честно написала про возраст, попутно просматривая актуальные вакансии.Потянулись пустые, полные ожиданий, дни. Ни звонков, ни приглашений.

- Может быть много запросила? Наверное людям моего возраста, при найме столько уже и не платят... – строила Матильда догадки – а как же бесценный опыт? Это ведь приходит с годами, и за это надо платить временем. Ведь, если разобраться, именно люди моего возраста должны быть наиболее востребованы на рынке труда. У нас нет маленьких детей, внуки не в счет, и мы не будет сидеть на больничном. За годы работы приобретен опыт, позволяющий заменить собой нескольких менее эффективных сотрудников, а это уже прямая финансовая выгода для работодателя. Неужели никому не нужно?

Но, то ли работодатели были другого мнения, то ли на рынке труда преобладали тенденции, суть которых Мотя не в состоянии была понять, как бы то ни было, страждущих видеть ее в качестве своего сотрудника не было.

Проходили дни, и надежда на то,что вон там , за поворотом, через пару дней, или недель, наконец откроется новая глава в ее жизни, которую она, полная здорового авантюризма, терпеливо ждала, надежда, подобная маленькой пичужке, трепетно бьющаяся в клетке ожидания, постепенно начала угасать. На смену ей подступали старые знакомые – апатия и безразличие. Уже не подпрыгивало сердце при звуках телефона, злорадствующий внутренний голос замолк, устав от безответных нападок. Мотя перестала заходить на свою станичку на портале соискателей. На лицо ее постепенно ложилась печать равнодушия и полного отсутствия заинтересованности в чем бы то ни было. Что удерживало ее на поверхности действительности? Ежедневная бытовая рутина ? Вряд ли. Периодически звонки и встречи с близкими? Да, безусловно, в большей мере. Но это никак не уменьшало отчаяние, все больше поглощавшее женщину, привыкшую к активной жизни, в которой много лет царили востребованность и самореализация.

Звонок, тот самый, раздался аккуратно в момент, когда от надежды остался черный,усохший трупик, а, уничтожающая все живое, смесь равнодушия и мрака, практически полностью поглотившие Мотю, все ощутимее толкали ее к краю пропасти. Она, взглянув на неизвестный номер, решила вовсе не брать трубку. Но звонивший демонстрировал редкое упрямство, и где-то после десятого гудка женщина все же ответила.

- Да...- глухо выдала она.

- Алло! – с нажимом, густо пробасил кто-то с той стороны – Я, собственно, по объявлению. Вам работа все еще нужна?

- Да – повторила Мотя с теми же интонациями.

- А вы строго по специальности, или варианты можете рассмотреть?

- А что нужно, помыть полы? – неожиданно для себя съязвила Матильда.

Возникла пауза. «Сейчас трубку бросит» - ждала она.

- Ну зачем же – досадливо протянул мужчина – у нас есть кому, я хотел предложить интересную работу, но не совсем то, о чем написано в вашей анкете. Если готовы рассмотреть, приглашаю на собеседование.

- И все же, о чем идет речь? Что нужно делать?

- Если одним словом, то помощь пожилому инвалиду...

- Какая помощь? Вы мое резюме читали ? – где-то в глубине глухо зарычало раздражение.

- Читал, и готов платить по запросу. Подумайте, я перезвоню через несколько дней.

Мотя дала отбой не попрощавшись и искренне недоумевая, какого черта!? Она была твердо намерена больше не общаться со странным мужчиной , и тем большим было ее удивление, когда через несколько дней, на звонок незнакомца она ответила согласием на собеседование. В конце концов других предложений не было вообще, а деньги на жизнь имели тенденцию быстро заканчиваться, даже при очень экономичном существовании. А еще, никто не отменил плату за коммунальные услуги и те,немногие ежемесячные платежи, которые, имея систематический заработок Мотя просто не замечала, а в условиях надвигающегося безденежья, превратившихся в серьезную проблему. В общем, поразмыслив, она согласилась на переговоры, понимая, что в любой момент может встать и уйти.

Небольшой, уютный офис в историческом центре Москвы. У входа вывеска: «Консалтинговая группа Буревестник». Узкая лестница на второй этаж, череда коридоров и кабинетов, наконец мягко, почти по- домашнему освещенная комната с большим столом в центре. Девушка, встретившая и проводившая Мотю до комнаты незаметно исчезает. За столом мужчина лет сорока пяти, седоватый с залысинами в неожиданно ярком, клечатом пиджаке и желтом, в тон ему, ну т.е. пиджаку, галстуке.

- Присаживайтесь – мужчина нервно вскакивает и жестом приглашает присесть, при этом взгляд его изучающе впивается в Мотю. Она совершенно спокойна, как человек, которому уже нечего терять. « В конце концов, ответить на предложение помыть полы я всегда успею». Она неспешно усаживается в кресло напротив и с ожиданием смотрит на своего визави. Тот снова вскакивает, на сей раз протягивая к Моте правую руку:

- Анатолий Борисович.

- Матильда Яновна.

Мужчина тяжело усаживается обратно и с волнением начинает покусывать наползающие на верхнюю губу редкие рыжеватые усы. Мотя, не сводя с него любопытствующего взгляда просто ждет.Наконец, он начинает с осторожностью сопера, говорит отрывисто, плохо скрывая волнение:

- Дело тут вот в чем... Я понимаю, что вы ожидаете совершенно другого, но вы меня пожалуйста выслушайте, а уж потом принимайте решение. Речь идет о моем отце. Точнее он мне не отец, а отчим, но от этого ситуация не меняется. Он пожилой человек, нуждается в ежедневном уходе и внимании. Нет! Подождите! Не перебивайте! Я знаю, что вы не сиделка и у вас нет медицинского образования... Я знаю о вас несколько больше,чем вы думаете. Но, мне кажется,что вы, а точнее именно вы можете оказать мне, нам реальную помощь.

Мотя сидела напротив, вглядываясь в его лицо. Что-то неуловимо знакомое сквозило в выражении его зеленых, чуть на выкате глаз, в его жестикуляции , в том как он неосознанно мял пальцами кончик своего галстука. Очевидно, мужчина возлагал большие надежды на этот разговор и сейчас от решения Моти зависело многое в его дальнейшей жизни. Он сумбурно поведал ей, что несколько лет назад отчиму поставили диагноз болезнь Паркинсона. Раньше за ним ухаживала жена – мама Анатолия Борисовича. Но женщину, как и многих, унес ковид.... Потом было несколько попыток устроить отца в специализированное заведение с должным уходом, но все это закончилось диким скандалом. Тут мужчина сделал паузу, ожидая заинтересованных вопросов, но Мотя сидела тихо, не перебивая, и сосредоточенно пыталась вспомнить, где и при каких обстоятельствах сталкивалась с Анатолием Борисовичем. Тот продолжил свой рассказ, и Матильда узнала, что из-за тяжелого характера старика общение с им сведено к минимуму. Разумеется, ему оказывается систематический медицинский уход и обслуживание, но в остальном отчим предоставлен сам себе. И в этом кроется главная проблема. Воспользовавшись очередной паузой, она спросила:

- Что же вы хотите от меня? Что я должна делать?

Мужчина замер на мгновение, опять уставившись на Мотю и выдохнул скороговоркой:

- Ему нужно общение, человеческое.... понимаете?

- Общение? – переспросила она, будто у этого слова есть другие интерпретации. - Вы хотите сказать, что у вашего отчима скверный характер, иначе с общением не было бы проблем, а меня вы нанимаете для того,чтобы старику не было скучно?

Мужчина молчал в ожидании.

- Не думаю, что я готова к такой работе. Это вообще не мое.

Мотя решительно поднялась, направляясь к двери, на пороге обернулась, и спросила:

- А почему именно я ? Если вы готовы хорошо платить, у вас не должно было быть проблем с людьми, оказывающими подобного рода услуги.

Анатолий Борисович поднялся, тяжело вздохнул и сказал:

- Потому,что именно вы подходите для этого как никто другой, но вы меня не хотите понять.

Мотя решительно покачала головой и тихо закрыла за собой дверь. «Уж лучше мыть полы» - повторяла она сама себе, пока шла к выходу.

Глава 7

Жизнь вновь потекла в своем привычном русле. Наступила весна, любимое время года. Грязные, мельчающие день ото дня кучки снега, робкое, почти незаметное глазу набухание почек на голых пока ветвях деревьев, звонкий, особенно по утрам, птичий гомон – это ежегодное пробуждение и возрождение природы Матильда очень любила. Но сейчас это время воспринималось ею как серые, полные ожидания сменяемого безразличием дни, по выходным разбавляемые встречами с детьми и внуками. Все четче приходило понимание того, что, как ни крути, но либо ей придется рассказать сыновьям о своем безвыходном финансовом положении , либо она плюет на принципы и соглашается на любую работу предлагаемую на рынке труда людям ее возрастной категории. Многочисленные помощницы по хозяйству в частные дома и квартиры, уборщицы, няни, повара на домашнюю кухню, кассиры в магазины без опыта работы – странно, но не зависимо от экономического положения в стране, на все эти вакансии всегда был высокий спрос. Однако, Мотя решила серьезно рассматривать эти варианты только в самом крайнем случае, все еще полагая, что вот, со дня на день, раздастся звонок и ее пригласят туда, где она знала и умела абсолютно все. Ведь не может быть, что ее многолетний опыт и знания высококлассного профи в достаточно востребованной сфере так никому и не пригодятся! Нет, просто не может быть! Очевидно, по какой-то досадной случайности работодатели не заметили ее резюме, прошли мимо, скользнув по нескольким строчкам замыленным взглядом. Ну что ж, придется опять раскошелиться на то, чтобы поднять его в поиске. Заплатить и ждать, заплатить и ждать – вот чем она занималась последние несколько месяцев. Периодически она сама отвечала на поиск вакансий по своему профилю, но каждый раз приходил пространный, полный размытых формулировок, отказ и обещание перезвонить в следующий раз.

Прошло еще две недели, стояла середина мая. Часы в гостиной показывали без четверти семь утра. В этот ранний час Матильде снилось что-то очень приятное из далекого прошлого. Сыновья, которым лет по пять-шесть, улыбающийся Влад, заботливо прижимающий к себе обоих детишек. Щурясь от яркого солнечного света, он смотрит на Мотю, и к ней возвращается былая уверенность в себе и ощущение того, что их будущее светло и безоблачно. Она оглядывается по сторонам и обнаруживает , что вокруг вода, а они катаются на прогулочном катере. На залитой солнцем палубе много народу, среди них пары с такими же, как и у них, маленькими детьми. Ласковый , теплый ветерок треплет их волосы, небольшие, серо-голубые волны тихо бьются о белый, свежевыкрашенный борт. Где-то вверху, над головами кружат чайки, обозначая свое присутствие резкими, пронзительными криками. Прикрываясь ладонью от солнца, Матильда подходит к перилам и, слегка нагнувшись, наблюдает за птицами, планирующими над катером в поисках корма. Чайки плавно снижаются, едва касаясь лапками поверхности воды, неуловимым движением хватают хлеб и взмывают ввысь, закладывая очередной вираж.Есть что-то забавное в движении их маленьких, черных головок, в неспешном взмахе белых крыльев, в том, как поглядывают они на пассажиров своими глазками-бусинками. Увлекшись наблюдением за птицами, Матильда не замечает, как почти все видимое пространство захватывает огромный океанский лайнер, выросший перед ними буквально ниоткуда. Чайки, как по команде, улетают прочь, а она, высоко задрав голову, стоит, уставившись на нависающий над ними своим высоким бортом и бесчисленными палубами, корабль. Спеша поделиться впечатлением от увиденного, она оборачивается в сторону мужа и внезапно обнаруживает, что ни Влада, ни детей на палубе нет. Она оглядывается кругом и выясняется, что это уже не и палуба прогулочного катера, а небольшой, утлый плотик, едва удерживающий ее на поверхности воды. И когда громада океанского лайнера стала нестерпимой, страшной, давящей, раздался гудок, окончательно оглушивший Мотю, заставивший в ужасе согнуться пополам и зажать уши руками. В следующий момент, уже проснувшись, она лежала, уставившись невидящими глазами в потолок спальни. В ушах все еще стоял низкий, протяжный, словно вой раненного зверя, гудок лайнера. В окно, занавешенное плотными шторами , стучалось яркое, весеннее солнце. Мотя повернулась на бок, в попытке заснуть и тут же подскочила, как ужаленная. В дверь кто-то звонил.

Спросонья попасть в тапки было сложно, еще труднее было надеть и запахнуть халат.

- Кто там? – она припала к глазку, но увидела только темный, невнятный силуэт.

- Матильда... Матильда Яновна, откройте пожалуйста.

Мотя, не особо раздумывая, открыла дверь. На пороге стоял бледный Анатолий Борисович. Сегодня он был еще более взволнован, чем в первую их встречу. Под глазами лежали темные круги, зеленые глаза смотрели с тоской, граничащей с отчаянием.

- Вы с ума сошли?! – она попыталась закрыть дверь.

- А почему вы заблокировали мои звонки? – он машинально подставил плечо.

- Я сейчас полицию позову – сказала она, оглядывая его осунувшееся лицо.

- Ну пожалуйста, чего вы упрямитесь? Ну хотите, я удвою оплату?!

- Да как вы не понимаете?! Ничего мне от вас не нужно, и в первую очередь ваших денег! – Мотя оставила попытки закрыть дверь, и теперь стояла на пороге собственной квартиры лицом к лицу с Анатолием Борисовичем.

- Ну послушайте, мы с вами два цивилизованных человека, мы ведь можем сесть и поговорить как люди, не так ли?

- Вы врываетесь ко мне в семь утра и говорите о цивилизованности?- она прошлась пальцами по наглухо запахнутому халату и принялась поправлять растрепанные со сна волосы.

Он устало поднял правую руку, глянул на часы, потом так же молча пригладил жидкие, рыжеватые с проседью прядки на макушке, посмотрел на Мотю и сказал:

- Простите, просто меня вконец измотала вся это история с отчимом. Вы ведь ничего не знаете... – он тяжело вздохнул – и не хотите знать. Могу я пройти? – неожиданно, что-то решив про себя, он попытался войти, но Мотя преградила ему дорогу, он обмяк, попятился и предложил:

- Ну хорошо, у вас рядом с домом кафешка. Мы можем встретиться там через пару часов? Дайте мне еще одну попытку, и если вы откажетесь, я клянусь вам, что больше никогда вас не побеспокою. – он посмотрел на Мотю глазами просящего милостыню нищего.

- Хорошо – буркнула она и хлопнула дверью.

В этот час в кафе было пусто. Они сидели за маленьким , круглым столиком у окна, и Матильда, пытаясь сосредоточиться на лице мужчины, сидящего напротив, в который уже раз старалась вспомнить, где же она могла его видеть?Ее отвлекал потрясающий вид каштана, цветущего за окном. Красоту изящных, пирамидальных цветков , покачивающихся в такт небольшому ветерку, не мог испортить тот факт, что персонал не успел помыть окна к началу весеннего сезона. Анатолий Борисович долго собирался с мыслями. Вообще с конструктивным изложением информации, как таковой, у него, как выяснилось, была проблема. Но Мотя дала себе слово,что это последняя их встреча, и поэтому, набравшись терпения , ждала когда он, наконец, начнет говорить. Он достал из кармана пиджака сигареты и зажигалку, но под укоризненным взглядом Моти, быстро сложил все обратно. Она решила ему помочь:

- Послушайте, где я могла вас видеть? У вас почему-то очень знакомое лицо?

Понурое лицо Анатолия Борисовича заметно оживилось, он улыбнулся в усы:

- А мы ведь с вами знакомы, Матильда Яновна, просто вы меня совершенно не помните, а вот я вас запомнил, хотя прошло уже почти пятнадцать лет.

Мотя была заинтригована, и ждала объяснений. Но мужчина решил слегка помучить ее, как, по его мнению, она мучила его своими отказами.

- А вы попробуйте вспомнить...

- Не могу, уже пыталась. Я могла бы предположить,что мы встречались где-то на отдыхе, или возможно ваши дети учились с нашими, ну или вы были клиентом нашей фирмы... но пятнадцать лет, согласитесь, большой срок. В общем,я вас не помню.

- Соглашусь. Пятнадцать лет, это много. Да и выглядели мы с вами тогда несколько иначе.

В очередной раз подняв на Мотю глаза, мужчина решил больше не испытывать ее терпения:

- Вы правы, я, действительно, много лет назад заказывал услуги в вашей фирме.Точнее я был не один, а с мамой. Они с отчимом тогда строили дачу, вот и заказали у вас проект.

Им принесли по чашечке черного кофе. Анатолий Борисович добавил сливки, помешивая ложечкой и с удовольствием вдыхая аромат. Он продолжил:

- Если бы вы согласились, тогда, в первую нашу встречу, вам бы уже многое стало ясно. Но вы упорствуете, а мне, от этого не легче.

Мотя торопливо отхлебнула из своей чашки и поддавшись вперед торопливо заговорила:

- Да поймите же вы наконец, это все не мое, я ищу работу, которую знаю, и умею. А вы мне предлагаете нечто, о чем у меня вообще нет понятия. Как себя вести с вашим отчимом? О чем с ним говорить? Что делать, если у старика резко испортится настроение? Я не сиделка, не психолог. Да я даже с собственными детьми не сидела, а вы предлагаете мне разбавить одиночество сильно пожилого, больного человека, который наверняка не в ладах с головой.

- С головой там, как ни странно, пока все в порядке, а вот характер после смерти мамы испортился вконец. Он нарочито сквернословит в присутствии медсестер, сиделки, а уборщиц ..., тех вообще на дух не переносит. Если бы вы знали сколько клининговых агенств мне пришлось сменить? А после скандала в пансионате, ему везде мерещатся репортеры.

- Репортеры? Ваш отчим знаменит?

- Был когда-то.... – Анатолий Борисович допил свой кофе, положил локти на стол, подперев голову руками, и посмотрел на Мотю - А поедемте я вас с ним познакомлю.

- Ну почему именно я? Что вы увидели во мне такого? Я правда не понимаю!

- Я вижу вас со стороны, какая вы.... Ввас чувствуется цельность, характер, мужчины это ценят, поверьте, вне зависимости от возраста. У вас есть все шансы сладить с ним, и за это я готов платить. Вы что думаете, что первая, к кому я обращаюсь? Да кого только у нас не было. Возможно и вы не приживетесь, но попробовать-то я должен... !

- А почему не оставить все как есть? Это, конечно, жестоко, но в конце концов, ваш отчим сыт, одет, обут, есть крыша над головой, медицинский уход и прочее... Знаете, ведь ему повезло гораздо больше,чем многим старикам в нашей стране с подобными диагнозами, брошенными всеми на произвол судьбы. Страшных сценариев тут много, и жизнь порой богаче на ужасы, нежели наша с вами фантазия. Так что, пусть благодарит бога за такого пасынка как вы, а вам я советую оставить в покое его и его демонов...

Мужчина удивленно вскинул брови, и искренне возмутился:

- Ну что вы! Я не могу отнестись к нему с безразличием. Я люблю его как родного отца. Он вошел в нашу с мамой жизнь когда мне было тринадцать. Как же она со мной мучилась тогда... Благодаря папе я не стал бандитом, наркоманом, алкоголиком, хотя в то время у меня были все шансы... В школе я был без пяти минут кандидатом на вылет, а дальше меня вероятнее всего ждала бы колония для несовершеннолетних, и ни какие мамины связи не уберегли бы меня от этого. А с его приходом изменилось все, и прежде всего моя мама, а через нее и я стал другим. Она вся засветилась как новогодняя елочка, понимаете? И ко мне ему каким-то образом удалось подобрать ключи. И насколько я сейчас помню, это не было усюсюканьем. Все твердо, по-мужскому, по-взрослому...Наверное именно то, чего мне тогда не хватало. С тех самых пор у нас не было проблем в общении. Я взялся за учебу, не без помощи нанятых родителями репетиторов. Окончил школу на четверки. Уж не знаю,что он там во мне разглядел, но в юристы я поддался по его совету. Именно он оплатил мою учебу в Кембридже, папа был тогда на пике славы и проблем с деньгами у него не было. В общем, если бы не он, то неизвестно кем бы я сейчас был.... Так что, вопрос - обязан ли я делать по отношению к нему то,что делаю, я считаю неуместным! А то,что человек в конце жизни, похоронивший любимую жену, замученный старческими болячками, стал несколько сварлив и малоприятен в общении, ну что ж, неизвестно еще какой конец будет у нас с вами... – Анатолий Борисович выдохнул и уставился на пыльное окно, за которым покачивался величественный каштан, помахивая им своими роскошными цветками.

Моте отчего-то стало жалко этого уставшего, поблекшего раньше времени, мужчину. В конце концов, никто ни к чему ее насильно не принуждал, да и потенциальные работодатели не обрывали ее телефон. По сути, ей предлагали более чем приличные деньги, просто за то,чтобы посидеть с одиноким человеком. Не нужно выносить за ним судно, и проводить какие-то санитарно-гигиенические процедуры,не нужно готовить, убирать, стирать... все это делали другие люди. Ей предлагалось всего навсего проводить со стариком какое-то количество времени. Хотя не исключено, что старик был сущим дьяволом, и как раз этот аспект общения с ним и был самым сложным.

- Давайте мы с вами вот как поступим – сказала она коротко, по-деловому – я съезжу с вами, гляну на вашего отчима, и если мне по какой-то там причине что-либо не понравится, и я скажу НЕТ, то вы оставите меня в покое и больше никогда не напомните о себе. Слышите НИКОГДА.

Анатолий Борисович энергично закивал, все еще не веря, что ему каким-то непостижимым образом удалось уговорить эту женщину хотя бы попытаться ему помочь.

Глава 8

Вскоре они приехали в один из тех тихих переулков в самом центре Москвы, которые прекрасно соседствовали с шумными, торговыми улицами, так любимыми туристами всех мастей. Шлагбаум послушно отъехал, как только машина приблизилась, круто повернув с соседней улицы, и они въехали в небольшой, выложенный тротуарной плиткой и огороженный со всех сторон высоким решетчатым забором, дворик.

- Я припаркуюсь, а вы пока осмотритесь – Анатолий Борисович остановил машину у заезда в подземный паркинг.

Матильда вышла из машины и огляделась. Тут было довольно уютно и удивительно тихо, словно и не в паре кварталов отсюда кипела жизнь. Толпы пешеходов, бесконечные ряды сувенирных лавок, ресторанчиков и забегаловок на любой кошелек, антикварные салоны и картинные галереи. Все это непрерывно гудело, как гигантский человеческий улей, располагаясь, буквально, на соседней улице. Но обитатели пятиэтажного, современного дома за высоким забором очень ценили свою приватность и неприкосновенность. Все здесь говорило о статусности жильцов: охранник на КПП, аккуратные кусты жасмина, высаженные по периметру двора и чередующиеся с фонарными столами, небольшая игровая площадка, несколько скамеек с высокими спинками, деревья и газоны , органично вписывающияся в интерьер и, наконец, консъержка, окинувшая Мотю подозрительным взглядом, при этом душевно, во всю зубную ширь, поздоровавшаяся с Анатолием Борисовичем. Они поднялись на лифте на пятый этаж и мужчина, отпер ключем дверь.

Их встретила большая, полутемная прихожая. Мотя ожидала какую-то специфическую атмосферу, создаваемую присутствием в квартире тяжелобольного человека: запах лекарств, полушепот обитателей, их бесшумное перемещение по дому. Но нет, все выглядело иначе. За одной из дверей, дальше ведущих в квартиру раздавалась музыка. Кажется, это был Рахманинов. За другой – слышались женские голоса, кто-то смеялся. Как только Анатолий Борисович включил свет, в прихожую тут же выглянула женщина - молодая, круглолицая азиатка с приветливым, улыбающимся лицом, вместе с ней хлынули восхитительные, гастрономические ароматы.

- Здравствуйте, Анатолий, а Станислав Михайлович кушает – девушка говорила с сильным акцентом, указывая на одну из дверей, ту за которой звучал второй фортепианный концерт.

- Вот и славненько, не будем ему мешать, а нас покормишь, Гуля? – мужчина открыл широкую, стеклянную дверь и жестом пригласил Мотю войти.

- Меня кормить не надо, спасибо, я не голодна – сказала она скороговоркой, проходя в гостиную.

Казалось, Анатолий Борисович не услышал ее, либо проигнорировал.

- Присаживайтесь, я ненадолго оставлю вас- и исчез за дверью.

Оставшись одна, Матильда осмотрелась. Большая, со вкусом обставленная комната, впрочем, без претензии на роскошь, с овальным столом в центре. Куча безделушек под стеклом на многочисленным полках, а еще фотографии, много фотографий на стенах. Особенно привлек внимание черно-белый снимок в узкой, золоченой рамке. Это был крупный план с женской головой в пол оборота. Такой ракурс был моден в середине прошлого века, но это фото явно было сделано под старину. Мотя подошла ближе и присмотрелась. Она вспомнила эту женщину, и теперь в ее голове все встало на свои места. Анатолий Борисович не соврал, они действительно заказывали проект, над которым в свое время пришлось поработать Моте и ее ребятам. Воспоминания нахлынули теплой, приятной волной. Причем в памяти всплыли как лица заказчиков, так и технические подробности проекта. Вообще, людям, профессионально реализовывающим себя в сфере услуг, а именно таковым некогда являлось их проектное бюро, каждую минуту приходится сталкиваться с человеческим фактором. В их работе, прежде всего, учитываются пожелания заказчика, и хорошо, когда у него в голове есть четкое осознание того,что он хочет. А если нет, то есть желание и готовность прислушиваться к мнению профессионалов. По этому принципу Мотя делила всех клиентов на легких и тяжелых, ну или на хороших и плохих. С «легкой» руки Лизы, Матильде доставались именно «тяжелые» клиенты. Были и такие, с которыми она не хотела иметь дело ни за какие деньги, и только терпение и профессионализм удерживали ее от желания полностью отказаться, либо передать проект другой команде. Хотя, на ее памяти была пара случаев, когда Лиза сама отказывалась работать с потенциальными клиентами еще на стадии знакомства с ними. Каким-то психологическим, а возможно и деловым чутьем, она угадывала – «потянет» Мотя очередного заказчика, или нет ? Так вот, в случае с Анатолием Борисовичем и его мамой, чье фото сейчас внимательно разглядывала Матильда, заказчики ей достались не по причине «тяжести», а по причине нестандартности проекта. Они были из категории «легких» клиентов. Да чего уж там, «супер легких»! Приветливая, улыбчивая женщина, на вид сорок пять - пятьдесят, с ней парень, по внешнему сходству - сын, лет двадцати пяти. Очень приятные люди, явно не ограниченные бюджетом, при этом неожиданно скромные, деликатные, согласитесь, редкое сочетание по нынешним временам. А главное, что запомнилось, проект у них был необычный: нужно было разработать инженерные коммуникации для двухэтажного дома, площадью около трехсот пятидесяти квадратов. Невесть что, по сравнению с тем, что у них в бюро в то время, богатые, частные клиенты заказывали решения для коттеджей площадью в несколько тысяч квадратных метров, с конюшнями, флигелями для прислуги, гостевыми домами и прочими постройками. Но оригинальность заключалась не в маленькой, по тем меркам, площади, а в том, что заказчики захотели «умный дом». На то время в России об этой концепции слышали только единицы. Разумеется,Лиза имела о ней более, чем подробное представление, и они с Мотей планировали запустить этот проект в ближайшие годы. Трудность была только в разработке соответствующего программного обеспечения и адаптации его к конкретным пожеланиям заказчика. А тут вдруг пришли милые люди с хорошим бюджетом, было бы неправильно упустить таких клиентов, ни с коммерческой, ни с какой бы то другой точки зрения.

Вот и пришлось Моте спешно осваивать малознакомую для себя сферу, налаживать партнерские отношения с сопричастными к данной области поставщиками программных продуктов, связываться с зарубежными компаниями, плотно занимающимися альтернативными источниками энергии - заказчики пожелали иметь энергонезависимый дом, а пригодные для этого солнечные батареи и сопутствующее оборудование в России на тот момент никто не производил. Все это было чертовски трудно, но и безумно интересно, а самое главное, что все сложности разработки с лихвой компенсировались комфортной психологической атмосферой, сложившейся между клиентами и исполнителем. Это позволило закончить проект в запланированный срок и передать на воплощение партнерской строительной фирме. Дом получился уникальным в своем роде: теплые полы, централизованное кондиционирование и солнечные батареи, многоуровневая очистка канализации септиком, а не применяемые в то время повсеместно выгребные ямы, автоматизированное управление освещением в зависимости от времени суток . Вся эта сложная система контролировалась хозяевами с помощью пульта управления посредством программы «умный дом». Помнится, статья о этом доме попала в один из ведущих журналов , освещающих подобную тематику, и кажется, даже показали передачу по телевидению. Сейчас все это уже затерлось в памяти Матильды, но одно она помнила точно, именно после этого контракта, они начали активно внедрять в работу подобные проекты, предлагая их заказчикам, что в свою очередь сделало их одними из передовых проектных бюро в своей отрасли.

Женщине на фото было лет тридцать. Легкая улыбка сквозила в ее спокойном, одухотворенном взгляде, устремленном куда- то в пространство, сквозь объектив фотоаппарата. Анатолий Борисович был необыкновенно похож на мать, при этом, ее черты лица были по- женски мягкими. Матильда не помнила ее имени, но впечатление о себе эта женщина оставила самые приятные.Фотографии занимали уж слишком много места в комнате и на стенах, на мотин вкус это больше походило на мемориальный музей. Женщина присутствовала на многих из них, либо одна, либо в обнимку с сыном в разные периоды жизни, в разной обстановке. На одной фотографии Матильда остановила свое внимание надолго. Это было обычное, любительское, цветное фото, запечатлевшее хозяйку в этой самой гостиной. Она сидела за празднично украшенным столом, улыбаясь в объектив широкой, счастливой улыбкой. Ее голова покоилась на плече мужчины,расположившимся справа и по-хозяйски обнимающим женщину. Обычно так запечатлевали свои отношения очень близкие друг другу люди – супруги, или любовники. Все бы ничего: домашняя обстановка, какое-то торжество,ломящийся от угощений стол, немного алкоголя, приятная, расслабленная атмосфера, но мужчину рядом с хозяйкой знал не только ограниченный круг лиц, как это обычно бывает, его знала вся страна, и Мотя в том числе.

Это был знаменитый артист театра и кино Станислав Аристов. Как бы сейчас сказали - секс-символ того времени, легенда кинематографа, предмет обожания чуть ли не всей женской части населения страны. Ошибки быть не могло, это был именно Аристов, а не некто, очень похожий на него. Что греха таить, Матильда и сама по - молодости была влюблена в него, собирая открытки и журналы с его фотографиями, мучаясь от неразделенной любви, вспыхивающей с новой силой после выхода в свет очередного киношедевра с участием артиста. «Так вот о каком отчиме идет речь!» - дошло наконец до нее.

Звук за спиной заставил Мотю обернуться. Гуля сервировала стол на двоих, сноровисто раскладывая приборы. Анатолий Борисович стоял в дверях, в руках у него был небольшой поднос с блюдами.

- Такую гостью, как вы, я должен угостить сам – как бы извиняясь, произнес он.

Матильда хотела отказаться, и по ходу заметить, что уж слишком большие надежды возлагаются на нее в этом доме, но почему-то побоялась показаться грубой. Она лишь коротко кивнула и присела за один из предложенных стульев. Между тем, Рахманинов за стенкой сменился чем-то тихим, менее монументальным, и вскоре Мотя поняла, что Дебюсси, всегда был ей ближе и понятнее.

- Судя по музыкальному сопровождению, ваш отчим перешел к десерту ? – пыталась сострить она, вяло ковыряя вилкой.

- Да! Он у меня тот еще меломан, а музыкальные предпочтения у него самые разные и классика, и джаз, и рок, и попса бывает. Гораздо хуже, когда в его комнате подолгу тишина... Вот сегодня ночью пришлось срочно рассчитать медсестру, а она хорошая была, долго держалась, почти месяц! Но когда приходит боль, а она, можно сказать, и не уходит никуда, ее можно только притупить, так вот, во время приступа, длительного приступа, он становится особенно агрессивен. Я вам сейчас все этого говорю, чтобы вы понимали, с кем будете иметь дело, не в моем характере преподносить неприятные сюрпризы. Как только начинаются приступы- прекращается музыка, так что тишина в нашем доме - плохой знак.

- А как же вы, ваша семья? Он ведь общается с вашей женой и детьми... – спросила Мотя наугад, и тут же пожалела об этом.

- Моя семья не здесь, дочь учится за рубежом, а жена находится рядом с ней, ну а я к ним езжу по мере возможности. Так что, если кто с отцом и общается, так это я, точнее наоборот, это он общается со мной, когда посчитает нужным. Ну иногда Лека, это моя дочь, говорит с ним по скайпу. Вот такие дела – мрачно подвел итог Анатолий Борисович.

- Послушайте, а как же ваш дом в Подмосковье, тот который мы проектировали? Сейчас там особенно хорошо... Наверное отцу там было бы гораздо лучше, чем тут, в четырех стенах.

- Вы угощайтесь, Матильда, не стесняйтесь. А что касается дома, так он выставлен на продажу...

- На продажу? – не удержалась Мотя.

- Ну да – вздохнул мужчина – а кому он нужен? Ни мне, ни моей семье он не нужен. Пока была жива мама, они с отцом проводили там круглый год , помню, пока отец был здоров он со съемок ехал прямо туда, в Артищево, к маме. Там было очень хорошо - и зимой,и летом. Там и сейчас хорошо.Место не престижное, от Москвы далеко, народу мало, кругом леса, чистые, не загаженные, озеро кристальной чистоты, рыбы до сих пор навалом ... не успеваешь удочку закинуть... вот так -то– ностальгически заметил он – у меня там Лека все детство провела... – мужчина окончательно отложил вилку, погрузившись в воспоминания, Мотя не перебивала, слушала молча. Он продолжил :

- А потом случилась папина болезнь, как-то резко, неожиданно. Говорят, что Паркинсон не инфаркт, внезапно не приходит, а его как-то сразу шандарахнуло. В первые годы болезни они с мамой не изменяли своим привычкам, как ездили в Артищево, так и ездили. А потом, когда справляться стало все сложнее, переехали сюда, в эту квартиру. Тут еще свою роль сыграло то,что папа остался без работы, сами понимаете..., человеку его профессии пережить подобное гораздо сложнее, чем кому-бы то ни было. Окончательно его доконала смерть мамы. Вооот... такая штука жизнь. – Анатолий умолк, погрузившись в свои невеселые мысли, а Мотя не знала, как отреагировать. Конечно, она могла бы сказать что-то утешительное, о том, что все наладится, но даже ей, человеку далекому от ситуации, в которой пребывали обитатели этого дома, было понятно, что наладится тут ничего не могло. Наступила неловкая пауза. В следующий момент, мужчина скинул оцепенение:

- Ну, как говорится, необходимый и достаточный минимум информации у вас есть, дальше решайте сами.

Их импровизированный завтрак - обед плавно подошел к концу. Анатолий заглянул к комнату к отцу и вскоре вернулся за Мотей, приглашая ее войти.

Глава 9

Глава 9

Музыка – нежная, переливчатая, обволакивающая переплетением фортепианных аккордов - неспешно разливалась по комнате, отражаясь от стен, проникала в душу, добиралась до самых укромных ее уголков, пересказывая историю одной жизни. Однажды, теплой, безветренной ночью, луна выглянула из-за туч, выхватив из темноты дом у озера.В этом доме жила одинокая старуха, которую каждую ночь мучила бессонница. Вот и сейчас, как только за окном забрезжил лунный свет, она накинула шаль и вышла на порог своего дома, устремив потухшие глаза в поток серебра, льющегося сверху. Сгорбясь, она побрела к берегу и присела у самой кромки воды, наблюдая за лунными бликами,мерцающими на черной, водной глади.Воспоминания, вот все, что ей оставалось. Поэтому она бережно хранила в своей голове каждый эпизод из тех, что удавалось вспомнить. Каждый кусочек был драгоценностью, ведь это были фрагменты, из которых сложилась мозаика ее жизни. Воспоминания лились таким же серебряным потоком, каким лунный свет освещал ее одинокую фигуру. Вот ее детство, она маленькая шалунья, любимица семьи, все ее балуют и опекают. Вот она девушка, первая влюбленность, первые душевные страдания. Наконец любовь, взаимная любовь. Тихое, скрытое от посторонних глаз счастье. На смену молодости приходит зрелость, прекрасная пора, когда все знаешь и умеешь. Но вот и оно, неизбежное увядание, а за ним и старость... «А может быть это все лишь приснилось мне?» - думает старуха, наблюдая за игрой лунного света.

Матильда вошла в комнату вслед за Анатолием Борисовичем, да так и осталась стоять у дверей, завороженная волшебной мелодией. Затихли последние аккорды, возвращая ее к реальности. Она осмотрелась. Аскетичная обстановка: кровать у стены, рядом небольшой столик, заваленный лекарствами, справа- огромный шкаф с книгами и наконец кресло, большое с высокой,плетенной спинкой, оно стоит у окна, обращенного во внутренний дворик. В кресле сидит разбитый болезнью кумир ее далекой юности. Лет сорок назад, она бы не раздумывая назвала этот момент, самым счастливым в своей жизни, ведь столько не озвученных диалогов с любимым артистом проносилось бессонными ночами в ее юной головке. Столько несбыточных надежд разбились тогда о суровую реальность. Но теперь, когда у нее самой бОльшая части жизни за плечами и старые девичьи грезы это всего лишь история, Мотя смотрит на сидящего к ней в пол оборота старика и невольно думает: «Господи! Неужели этот человек когда-то всецело владел моими мыслями?». Несчастный, покалеченный, с трясущимися руками, лежащими на подлокотниках кресла, сейчас он не вызывает у нее ничего, кроме жалости...

Между тем, начинает звучать следующая мелодия, но Анатолий Борисович выключает магнитофон и подходит к отцу. Наступила тишина.

- Ну что еще? – раздалось недовольное старческое дребезжание.

- Стасик, смотри кого я тебе привел!

- Мне никто не нужен...Гони... - отвечает Аристов, продолжая смотреть в окно.

- Стасик, не шали, это женщина, она очень приятная – Анатолий игриво подмигнул Моте

- Тем более гони... к чертям собачьим...

- Действительно приятная женщина, говорю тебе это как мужчина мужчине.

В кресле зашевелились, старик повернулся и посмотрел на сына:

- Правда? И что я с ней делать буду? Я теперь только гавкать могу, как старый, цепной пес, у меня нет сил, даже в глотку ей вцепиться.

- Нууу, не скромничай, вцепиться ты еще в состоянии, Ада Ильинична может это подтвердить.

- Скверная бабенка – старик вновь уставился в окно – у нее рука тяжелая, я тебе это сразу сказал, а ты мне – подожди привыкнешь, а я не собираюсь ни к кому привыкать, у меня времени почти не осталось – глухо закончил он.

« Мда.... а работка обещает быть интересной» - невесело подумалось Моте. Она решила больше не оттягивать исторический момент, и подошла к креслу. Слегка заглядывая за спинку , обратилась к аристовскому профилю:

- Здравствуйте, я – Матильда.

Слегка потряхивая головой, старик медленно повернулся, скользнул по ней потухшим, безразличным взглядом , потом посмотрел на сына:

- Кто это?

- Она же представилась – Матильда.

- Иностранка?

- Ну почему же ? Наша вроде...

- Тоже уколы будет делать и таблетки совать?

- Нет, она не умеет.

- Ну и на хрена тогда ты ее привел ? – вдруг взорвался старик. Потом он снова посмотрел на Мотю – Аниматоров я не приглашал!

Она встретила умоляющий взгляд Анатолий Борисовича, и невольно улыбнулась. Странно, но ситуация начинала ее забавлять, она сама не ожидала от себя такой реакции. Сначала, завидев знаменитого Аристова в состоянии полной немощности, она струсила, но теперь, взяв себя в руки, поняла, как надо себя вести со стариком.

- А с чего вы взяли, что я пришла развлекать вас ? – совершенно спокойно спросила она.

Аристов проигнорировал ее вопрос, обращаясь к сыну:

- Толя, мы ведь уже обсуждали это, мне никто не нужен. Пусть уходит!

- Пап, ну погоди рубить-то... Ты же не знаешь....

- Толя, выгони ее, с меня вполне хватило этой старой стервы Ады.

Анатолий Борисович занервничал, переводя взгляд с отца на Мотю. « Эх ты, Стасик...ты бы не добивал единственного, близкого тебе человека...» - думала она в этот момент. Старик все больше упрямился, в его слабой, невнятной речи появились нотки нетерпимости. Было в его поведении что-то, очень напоминающее избалованного ребенка. Мотя приоткрыла дверь и подозвала к себе Анатолия Борисовича.

- Вы решили уйти? – упавшим голосом спросил он.

- Нет, я решила остаться.

Он смотрел непонимающими глазами.

- Я все же попробую, Анатолий. Это не потому,что так уж деньги нужны, просто самой интересно, получится у меня сладить с ним или нет? Да! Да! Не смотрите так на меня. Дайте мне немного времени, я сама с ним потолкую.

Анатолий Борисович только руками развел:

- Дерзайте! Если что, я в соседней комнате...

Мотя вернулась к старику, плотно прикрыв за собой дверь. Он сидел все в той же позе, уставившись пустыми глазами в окно. Она прошла мимо него к книжным полкам и стала не спеша рассматривать корешки. Тут было много чего интересного, в общем, рай для книгоманов. Чуть дальше, между шкафом с стеной была ниша, в которой высокой стопкой были сложены журналы, газеты и множество плотно скрученных бумажных рулонов. «Афиши» - догадалась Мотя. Она повернула голову и встретила свирепый взгляд старика.

- Толяяя – протяжно позвал он.

- Толи тут нет, тут есть я, если что – обращайтесь ко мне.

Он смотрел на нее обиженно, как ребенок. Мотя решительно подошла, взяла стоящий неподалеку стул, и присела рядом.

- Давайте сразу договоримся: я здесь не для того, чтобы вас мучить, вам и без меня несладко. Я пришла чтобы вам помочь. Да, я тут не от хорошей жизни, я искала другую работу, но скорее всего, делать любимое дело я уже не буду.

- Уходите...

- Вы меня сейчас не гоните, давайте попробуем привыкнуть друг к другу, а вдруг получится? Ну а если нет, то поверьте, отравлять свою жизнь, а заодно и вашу, я не намерена ни за какие деньги.

Матильда говорила, проникновенно глядя в его зеленые глаза, попутно думая о том, что если бы не тяжелая болезнь, его и сейчас можно было назвать красавцем. Аристов принадлежал к тому редкому типу мужчин, которые старея, делаются только краше. Словноприбывающая с годами седина и морщины только добавляют шарма, брутальности их облику. Но в случае с Станиславом Михайловичем, тяжелый недуг уже наложил отпечаток на его внешность, не оставив никаких шансов. Больше всего его состояние выдавали глаза. Некогда полные жизненной силы и уверенности в себе, выразительные, пронзительно зеленые, сводившие с ума не одну сотню женщин, теперь они были безжизненными, как два потухших вулкана. Так на мир смотрит человек, который уже больше ничего не ждет от жизни. Вот и сейчас, он слушал Матильду, глядя на нее пустыми, ничего не выражающими глазами. Она замолчала, он вновь смотрел в окно. Так они и сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. Неожиданно Мотя предложила:

- Я могу снова поставить Дебюсси? Хотите?

Старик покачал головой, уставившись в окно, и вдруг спросил:

- А что за любимая работа ?

- Я проектирую инженерные коммуникации.Проектировала – поправила она, и чуть погодя, не удержавшись, добавила:

- Я и ваш дом в Артищево когда-то спроектировала.

Ей показалось, что легкая улыбка тронула уголки губ старика. В его глазах промелькнуло что-то живое. Он вдруг закивал, рассеяно улыбаясь, поддавшийся нахлынувшим воспоминаниям...

- Вы были знакомы с Полиной? – тихо спросил он немного погодя.

- Да, она пришла к нам с Анатолием и мы создали удивительный проект, которым я горжусь до сих пор.

Мотя посмотрела на профиль Аристова, заметив на его лице блуждающую улыбку, она продолжила:

- Удивительная женщина, впрочем, кому я говорю, вы и так это знаете... Ни она, ни Анатолий, ни словом тогда не обмолвились о вас. Ну а мы и не подозревали, кто еще будет там жить кроме вашей жены и сына. Любой другой на вашем месте, использовал бы этот шанс, чтобы напомнить публике о себе.

- Мне и так хватало славы, а ей она была ни к чему...

- И у вас ни разу не возникло желания внести свою лепту в создание дома?

- Я всецело доверял Полине, и ни разу не пожалел об этом... – тут он повернулся и вновь посмотрел на Мотю – ну и вашей конторе, разумеется. Спасибо за дом.

Чего уж там, она была тронута до глубины души, лишь одна мысль портила все впечатление. «Интересно, знает ли старик о том, что его дом выставлен на продажу?» - невольно подумала Мотя. Но в одном она была уверена точно - Аристов никогда больше не увидит его. А старик, погруженный в воспоминания, не без гордости заметил:

- Такие дома уже в то время в Европе и Америке строились повсеместно. Мы были на гастролях в Нидерландах, город назывался – тут он сделал паузу, вспоминая – Утрехт. Там жил, а может и живет до сих пор один мой старинный приятель. Он и пригласил нас с Полиной к себе в гости. Ей там очень понравилось, вот и решили мы сотворить тоже самое у нас в Артищево. И ведь удалось!

- Удалось – согласилась Мотя.

Но улыбка вдруг сползла с ожившего было лица Аристова, и он вновь погрузился в состояние суровой отрешенности.

- А сейчас я не то,что в Артищево съездить, я во двор выйти не имею возможности – процедил старик.

Мотя, подчинившись невольному импульсу, взяла его за руку, чтобы хоть как-то утешить. Но Аристов ее резко одернул:

- Я не нуждаюсь в жалости! Мне не нужно ваше фальшивое сострадание! Кто вы, чтобы понять меня?! Немедленно позовите моего сына! Я не хочу вас больше видеть! – почти прокричал он. Его настроение изменилось так быстро, что Мотя не успела заметить перемены и сейчас не знала, как себя вести.

Анатолий Борисович сам прибежал на крик. Застав Мотю совершенно растерянной, он знаками успокоил ее.

- Что случилось? Я уж было поверил,что вам удалось сладить с ним... – спросил он, когда старик перестал ворчать.

- Я имела глупость пожалеть его, я лишь взяла его за руку...

- Не вините себя, вы же понимаете, что с некоторых пор его поведение непредсказуемо, боюсь, что он уже не в состоянии контролировать свои эмоции.

- Вы будете удивлены, но я решила дать нам обоим еще один шанс. Не поверите, но мы правда некоторое время вполне себе неплохо общались, он даже успел сказать мне спасибо... А потом я просто совершила ошибку, но сначала он дал себе слабину – пожаловался мне на свое состояние, скорее всего это и вывело его из себя.

Позже, анализируя произошедшее, она пришла к выводу: ни в коей мере не демонстрировать свое сочувствие, жалось, желание как-то помочь пережить ту суровую реальность, в которой он оказался в конце жизни. С Аристовым это не только не работало, а имело обратный эффект. Она все же зашла попрощаться со стариком, рискуя навлечь на себя новый приступ гнева. На этот раз он сам обернулся на звук открываемой двери. Их глаза встретились . Секунд десять они просто смотрели друг на друга. Наконец Аристов нарушил молчание:

- Учтите, дорогуша, легких денег не будет – ледяным тоном, насколько это было возможно в его ситуации, произнес старик.

Мотя только облегченно выдохнула:

- А я на легкие и не рассчитываю, мне, знаете ли, чем тяжелее, тем интереснее....

Глава 10

Глава 10

Хор из пяти человек пел а капелла что-то очень душевное и теплое. По жанру это был джаз. Пели на английском. Исполнение было настолько мастерским, виртуозным, что Мотя не могла пройти мимо и остановилась, присоединившись к толпе слушателей. Две девушки и три парня слажено воспроизводили гармоничные пассажи, причем можно было различить и сольные партии и голосовые имитации музыкальных инструментов. Это было чарующе, притягивающе... Справа и слева доносилась музыка, исполняемая другими уличными музыкантами. Вообще в это время года, каждые метров двадцать уличного пространства были заняты под какое-нибудь зрелище. Кто-то пел, кто-то играл на музыкальном инструменте, кто-то исполнял небольшой цирковой номер. Возле каждого из артистов хотелось остановиться, посмотреть, послушать. Но, во-первых: поджимало время, во-вторых: многих Мотя уже хорошо знала, слушала их репертуар почти каждый день, проходя мимо. А вот пятерка новичков заставила ее притормозить и задержаться, заслушавшись прекрасного исполнения. Она в очередной раз глянула на часы,в запасе оставалось минут десять, не больше. Знала,что старик ждет ее и втайне радуется ее пунктуальности. Вот уже три недели она приходила к Аристову точно в двенадцать и уходила в пять, иногда задерживалась, если уж очень было нужно. Даже по прошествии такого количества времени, Мотя бы не смогла однозначно ответить на вопрос: как она относится к своему подопечному? Такой же загадкой было для нее его отношение к ней. Но одно можно было сказать наверняка – с ее приходом Аристов оживал, буквально. Как только Мотя переступала порог дома, из застывшей, прикованной к креслу мумии он превращался в активного, порой даже слишком, учитывая его недуг, пожилого человека, в планы которого входило прожить интересной, полной жизнью еще ,как минимум лет двадцать, а может и больше. По началу, она ожидала увидеть перед собой постаревшего, но не оставившего звездные привычки взбалмошного, эгоистичного, избалованного былой славой и обожанием человека. Но, справедливости ради, нужно было отметить, что возможно что-то из перечисленного выше и была правдой, однако перед Матильдой Аристов предстал совершенно другим. Да, несомненно, старик был тяжелым, сложным, капризным, порой просто невыносимым, но по мере того, как он, сам того не осознавая, раскрывался перед своей новой знакомой, Мотя понимала какой перед ней интересный, глубокий, ранимый и бесконечно несчастный человек. И в то же время в отношениях с ней он порой не утруждал себя тактичностью, чуткостью. Даже не смотря на его закрытость, на то, как ревностно он оберегал то, что хранилось в его душе, то что мы называем памятью и что является важной составляющей человеческой личности, на первом плане всегда были его чувства, эмоции и переживания. Все это нужно было обсуждать с ним, проговаривать, часто одно и то же до тех пор, пока он сам не оставлял интерес к этому. Возможно это был один из симптомов болезни Аристова, а может просто черта его характера.

Сильный порыв ветра, взявшегося ниоткуда, вывел Матильду из оцепенения . Небо заволокли тяжелые, низкие тучи. Вот-вот должна была разразиться гроза, да и времени уже почти не оставалось. Нужно было спешить. В подъезд аристовского дома она вбегала под барабанную дробь первых капель дождя. Сегодня Гуля встретила ее с озабоченным выражением лица. На вопрос : «Что случилось?» ответила, что старик со вчерашнего вечера ничего не ел.

- Анатолию Борисовичу позвонила?

- Да, они говорили по телефону, но ничего не помогло. Вот вас ждем...- Гуля в ожидании уставилась на Мотю.

Та вспомнила, что старик уже устраивал при ней показательную голодовку. Он всегда так делал, когда ему что-то очень было нужно, и с первого раза его требования по какой-то причине оставались невыполненными. Как правило, ответственность за выполнение лежала на сыне, ну а тот не спешил действовать по причине, скажем так, неадекватности этих самых требований. Наверняка, сейчас происходило тоже самое. Моте предстояло разобраться, и для начала уговорить Аристова поесть. Анатолия Борисовича она видела редко. При ней он приходил раза два или три, но в разговорах с ним она ощущала благодарность, за то, что сняла с его плеч часть груза, который он взвалил на себя после смерти матери.

Старик сидел в своем кресле у окна и наблюдал за тем, как крупные капли дождя разбивались о стекло и сбегали вниз тонкими струйками.

- Ты? Пришла? – он вообще редко обращался к ней по имени, в хорошие дни - голубушка, в плохие – дорогуша.

- Да... – тихо откликнулась Мотя.

- Открой окно..

Уже немного изучив старика, Мотя не перечила, лишь взяла плед, укрыла Аристова по самый подбородок, и распахнула окно. В комнату ворвались пьянящие, летние ароматы,приумноженные грозой и влажностью. Шум дождя будоражил и успокаивал одновременно. Старик глубоко вдохнул и замер, прикрыв глаза. Лицо его в момент покрылось мелкими капельками влаги. На полу возле окна образовалась небольшая лужица. Мотя стояла поодаль, пережидая и внимательно наблюдая за стариком. Это длилось недолго. Наконец он удовлетворенно посмотрел на нее, тогда она спешно прикрыла окно и позвала домработницу убраться. С некоторых пор Мотя все чаще думала о том, чтобы начать выводить старика на воздух. В разговоре с сыном она выяснила, что в виду занятости Анатолия Борисовича, прогулки у них случались крайне редко, а гулять с кем-то другим старик наотрез отказывался, даже не смотря на настоятельные рекомендации врачей. Все также, в полном молчании, она убрала влажный плед и попыталась высушить лицо старика салфеткой. Он ее одернул:

- Я сам... . – справившись , он задал Моте вопрос:

- Я давно хотел спросить тебя, что ты думаешь об этой ... как ее там – десять секунд мучительных попыток вспомнить имя и капитуляция – о новой медсестре?

Мотя уже сидела рядом, готовая к любому диалогу:

- А что с ней не так? Вас что-то не устраивает?

- Ну уж нет, я задал тебе вопрос, будь любезна ответить.

- Мой ответ вас вряд ли устроит. Мы мало общались, как человека я ее знаю плохо, как профессионала тем более. Внешне, вполне себе ничего. Но мы ведь сейчас не внешние данные обсуждаем.

- В том то и дело... Тот редкий случай когда и с внешностью полный порядок и с профессионализмом, ну а как человек, она интересует меня меньше всего. Да, колет она мягко, руки теплые, не спорю, да и не болтает попусту своим языком, как многие.... это конечно хорошо, но знаешь ли, какая-то она подозрительно безупречная...

Мотя не смогла сдержать ухмылку:

- В кои- то веки нашелся человек, которого вы назвали, ни много ни мало, безупречным. Так ведь радоваться нужно.

- Нет, моя голубушка, не все так просто.

- Станислав Михайлович, давайте не ходить вокруг да около. Что вы имеете в виду? Какие у вас подозрения?

Старик помолчал а потом вдруг рубанул:

- Я требую, чтобы ее всякий раз обыскивали ...

- Вы полагаете, что наша новая медсестра, кстати ее зовут Ирина Сергеевна, нечиста на руку?

Аристов досадливо отмахнулся:

- Да причем тут это? Подумаешь, одной безделушкой больше, одной меньше... Тем более,что все самое ценное человек хранит здесь – он постучал себя по голове – я сейчас о другом.

- О чем же?

- Знаешь, мне кажется, что она снимает меня на камеру ну или фотографирует, а потом продает это за деньги, каким-нибудь бульварным газетенкам.

Мотя впервые в жизни пожалела, что не имеет медицинского образования в области психиатрии, сейчас бы оно ей наверняка пригодилось. Она была убеждена в том, что у профессионалов в этой области Аристов бы вызвал большой интерес . А еще ей хотелось сказать ему о том, что он льстит себе. Былая слава, в щедрых лучах которой купался этот мужчина, давно прошла, вместе с поколением почитателей его таланта.

- А что вас навело на эту мысль? – лишь спросила его она.

- Я же говорю тебе, она слишком хороша...

Неожиданно Моте пришла в голову мысль:

- А почему я не вызываю у вас таких подозрений? Вы и со мной знакомы меньше месяца, и мне тоже нужны деньги. Я не вхожу в вашу категорию безупречных?

Аристов глянул на Мотю так,что она уже пожалела о своем вопросе, потом взгляд его смягчился:

- Не знаю, тебе я верю, уж не спрашивай почему... Да тебе это и не нужно. А бабу эту..Ирину Сергеевну нужно обыскивать.

- Из-за ваших пустых подозрений мы опять потеряем медсестру. Вы не устали каждый раз привыкать к новому человеку, к новой руке.

Аристов не ответил, но взгляд его потухших глаз выражал готовность отстаивать свою позицию.

- Ну хорошо, допустим она действительно тайно снимает вас на камеру, и потом продает этот материал. Хотя ваш сын ей щедро платит за работу и она, наверняка, довольна. Как вы думаете, сколько можно вас снимать в одной и той же комнате, в одном и том же кресле изо дня в день? И насколько ценен этот материал для потенциальных покупателей?

- Да никак не ценен, ... ты правда так думаешь? – он с сомнением посмотрел на Мотю. «Ты все еще слишком любишь себя, Стасик...» - устало подумалось ей.

- Конечно, предлагаю закрыть вопрос с медсестрой и славно отобедать.

- Мда? ...ну ладно, сегодня ты меня убедила, да и проголодался я изрядно.

Мотя собралась было на кухню, но Аристов поставил новое условие:

- Есть буду только в компании с тобой. Скажи пусть накроет в гостиной.

Это было что-то новенькое. Обычно он ел один, в своей комнате. Когда его навещал сын, они кушали вместе. Матильда в это время могла перекусить с Гулей на кухне, хотя Анатолий Борисович всегда приглашал ее присоединиться к ним с отцом. Но так, чтобы старик сам выразил желание отобедать с ней вместе, такое случилось впервые.

Ели под аккомпанемент шестой партиты Баха. То ли музыка создавала камерную атмосферу, то ли Бах у Моти ассоциировался с чем-то божественным, космическим, но она все боролась с непонятно откуда взявшейся неловкостью. Все-таки совместное поедание пищи предполагает близкие, доверительные, неформальные отношения. Ведь, если разобраться, это вещь не менее интимная, чем какой-либо другой процесс, связанный с жизнедеятельностью человека, как биологического организма. Не то, чтобы она стеснялась Аристова, или вдруг забыла в какой руке держать приборы. Но избавиться от чувства скованности Мотя долго не могла. Старик же, напротив, вел себя вполне уверенно. Ел медленно, не спеша, наслаждаясь гениальной музыкой, а главное, ел сам, не смотря на недуг.

- Тебе нравится, как Гуля готовит? – наконец нарушил молчание Аристов, на удивление быстро справившись со своей порцией.

- Великолепно готовит – согласилась Мотя.

- Тогда какого дьявола ты ковыряешься? в самом деле, на тебя смотреть тошно...

- Простите, но я не достаточно голодна, а компанию составила, чтобы вас не обидеть – порой прямотаи искренность спасают и гораздо более сложные ситуации.

Вот и сейчас, Аристов примирительно хмыкнул, пригубил немного воды и довольный откинулся на спинку кресла. Настроение у него сегодня было хорошее , а по сравнению с тем, что порой приходилось видеть Моте, просто замечательное. Неожиданно для себя, она вдруг решила прояснить кое-что.

- А что за история приключилась с вами в пансионате, не поделитесь?

В ответ старик выстрелил в нее подозрительным зеленым прищуром, под которым ей стало несколько неловко. Он не ответил, принял таблетки, лежащие рядом, затем медленно поднялся из-за стола и побрел в туалет. Гуля убирала за ними посуду, а Мотя сидела и кляла себя за глупость и несдержанность. «Какого лешего мне понадобилось выяснять, что там у него произошло в пансионате? Зачем мне это было нужно? Вот я дура!». Погруженная в свои мысли, она не заметила, как закончилась партита Баха. В комнате стало тихо. Было слышно, как старик возится в ванной.

- Я сегодня проиграла десять тысяч рублей – неожиданно сказала Гуля, выводя Мотю из оцепенения.

- Какие десять тысяч рублей? – не поняла Мотя.

- Русские десять тысяч ! На наши деньги это – она сделала паузу для значимости – это очень много!

- Вот те на! И как ты умудрилась их проиграть?

- Это не я умудрилась, это вы умудрились.

Мотя сделала непонимающее лицо. Гуля складывая стопкой тарелки, уже не скрывала досаду:

- Вы умудрились остаться здесь больше, чем все остальные. Я всегда выигрывала, а теперь проиграла.

- Кому проиграла?

- Как кому? Нигоре... – сокрушенно выдохнула она.

Речь шла о второй девушке узбечке, работавшей в доме. Если на Гуле была покупка продуктов и готовка, то в обязанности Нигоры входила ежедневная уборка, стирка, глажка и помощь Аристову при необходимости. Кажется, они с Гулей были родственницами. Если врачи, медсестры и массажисты были приходящими, то обе девушки находились в доме постоянно, проживая в одной из комнат. Когда одна из них отлучалась ненадолго, вторая обязательно оставалась в квартире, так, чтобы старик не оказался один дома. Уж неизвестно как там с родственными связями, но одна была полной противоположностью другой. Гуля была заводная хохотушка, любившая болтать без умолку, а Нигора, напротив, оказалась сдержанной, эмоции свои открыто не демонстрировала, да и с Мотей почти не общалась.

- И сколько на твой взгляд я должна была тут работать? – заинтересовано спросила Мотя.

- Двадцать дней – повела плечами Гуля – просто больше тут никто не задерживался.

- Сами сбегали?

- Иногда сами, а иногда Станислав Михайлович выгонял.

- О как! А почему ставки такие высокие? – улыбнулась Мотя.

- Как почему? Потому,что я почти всегда выигрывала. Тут никто долго не задерживается – Гуля сложила все на поднос и с ловкостью официанта понесла на кухню.

- Ясно..., и ты, значит, решила сыграть по- крупному... – пробормотала Мотя уже в одиночестве

Глава 11

Обычно, после обеда Аристова тянуло на литературу. В обязанности Моти входило чтение вслух больших фрагментов текста. Со временем она научилась делать это так, чтобы сохранить голос и не доводить себя до хрипоты. Старик сам выбирал что почитать. Слушал молча, с явным наслаждением, откинувшись в любимом кресле, он устремлял свои глаза в видневшийся в оконном проеме кусочек московского неба, да так и сидел, замерев подолгу. Иногда он слушал с закрытыми глазами. В это время тело его почти не подрагивало, а на лицо сходило такое умиротворение, что Мотя останавливала чтение в полной уверенности, что Аристов спит. После небольшой паузы он приоткрывал глаза и просил продолжить.Однажды, зашедший ненадолго Анатолий Борисович, застал их за одним из таких сеансов чтения.

- Пап, я же тебе скачал целую аудио библиотеку, почему бы там не послушать?

- Ну во-первых, не все в твоей библиотеке имеется, а во-вторых, мне больше нравится как читает Матильда.

Скорее всего, он действительно хотел слышать живой, Мотин голос, хотя вряд ли профессиональные чтецы читали хуже.

Сегодня предпочтение было отдано Очарованной душе Ромена Роллана. Она уже заканчивала читать постепенно подходя к финалу. Аристов сидел неподвижно, уставившись в одну точку и весь превратившись в слух. Внезапно он повернулся к Моте и спросил:

- А что тебе от об этом известно?

Мотя растерялась:

- О чем именно, об Аннет?

- Да причем тут Аннет! Я о пансионате, куда меня сынок определил....

- Я ничего об это не знаю.

- Не ври.

- Это правда – поспешила заверить его Мотя, потом добавила – все это не мое дело,и вы не обязаны ничего говорить.

Аристов отвернулся, вновь уставившись в окно:

- Продолжай читать.

Матильда дочитала роман. Закрыла книгу и положила ее на полку к многотомнику Роллана, ожидая, что сейчас Аристов начнет делиться впечатлениями, во всяком случае это было бы логично. Он молчал, кисти рук его, покояшиеся на подлокотниках кресла, жили своей жизнью.

- Все это плата за славу. У все есть обратная сторона. Сейчас продать можно все, что имеет хоть какую-то ценность, ничего святого, никакого уважения к старости – вдруг произнес старик.

Мотя замерла у книжных полок, повернувшись к Аристову. Он, глядя перед собой, продолжил:

- Негодяи обманули охрану, а может и заплатили, не знаю... Проникли в закрытое медицинское заведение, чтобы собрать обо мне материал и поснимать .... Твари... Вот объясни ты мне, я не очень понимаю эмоции тех, кто готов за это платить. Старый, больной человек, нас таких там не меньше полусотни было. Почему именно я? Да потому,что бывшая звезда, бывшая! понимаешь? Интересно им - во что я превратился? кем был и кем стал... Стервятники! – голова Аристова мелко затряслась, руки ходили ходуном, подбородок задрожал.

- Мы тогда только Полину похоронили... Сюда возвращаться не хотел, все о ней напоминало, вот и поехал по просьбе Толи. «Поезжай, говорит, папа. Там природа, тихо, закрыто от посторонних глаз, уход на уровне». Вот я и поехал...

- А вы что же, под своей фамилией зарегистрировались?

- Нет, конечно, но слухами земля полнится. Знал кое-кто из персонала, догадывался кое-то из пациентов... Возможно тут есть и часть моей вины. Мне тогда нужно было с кем-то поговорить. Толя не в счет. С кем-то посторонним. Отвести, так сказать душу, поделиться горем. Возможно, в разговоре с кем-то и взболтнул лишнего. Ты ведь понимаешь: одно дело внешнее сходство, а другое дело, когда сам признаешься, что ты есть ты. Вот такая мерзкая история о человеческой жадности и подлости. Ничего не меняется в людях, а я всего лишь старый дурак.

«Так вот откуда такая мнительность...» - подумала Мотя, и спросила:

- Вы по этой причине не гуляете на воздухе? Вам же это прописано врачами.

- Очень хочу выйти, устал в этой клетке, но, ты же понимаешь, я доверяю только Толе, больше никому.

- Вот сейчас вы сами себе противоречите. Всего лишь пару часов назад вы уверяли, что верите мне.Посмотрите какая чудесная погода после дождя, может пройдемся, а, Станислав Михайлович?

Старик посмотрел на Мотю, в глазах его промелькнула почти детская радость, быстро сменившаяся сомнением и страхом.

- Ннет – тихо и подавленно выдохнул он.

- Ну почему? – она присела перед его креслом, устремив взгляд в его зеленые, печальные глаза.

- Вам ведь хочется, я вижу, как хочется, это ведь такое естественное желание, почему вы себе в этом отказываете?

- Зачем тебе это надо? – осторожно спросил он.

Мотя неожиданно разозлилась:

- Как зачем? Потому,что у меня там в кустах у подъезда спрятались репортеры с фотоаппаратами на изготовку, ждут вас с нетерпением!

Лихорадочная работа мысли отражалась в его глазах. Наконец он решился:

- Ну, хорошо. Только пять минут.

- Пять минут мы только будем спускаться на первый этаж.

- Хорошо, десять.

Из чулана достали инвалидную коляску, Аристову надвинули на глаза шляпу, высоко, под самый нос, повязали шелковый шарф и отправились на воздух. Матильда вывела коляску из подъезда и остановила у одной из скамеечек.Удивительно, но в это время дня двор был почти безлюден. Только какая-то девочка, лет семи каталась на качелях, равнодушно уставясь на вновь прибывших.

- Посидим тут ? – Мотя уже собиралась присесть и выискивала местечко посуше.

Старик вдохнул свежий, после грозовой воздух и замер наслаждаясь ласковым, с прохладцей ветерком на своем лице. Минут семь прошло в полном молчании. Оба прислушивались к приглушенным звукам толпы, валящей по соседней улице. Сегодня была суббота, поэтому людей там было больше обычного. Ветерок доносил до них обрывки мелодий, рукоплесканий, криков и шумов, всего того звукового оформления, что сопровождает большое скопление народа.

Чуть погодя Мотя спросила:

- Ну что? Домой?

-Нет...

- Еще посидим?

- Поехали, я покажу дорогу...

- Куда это? – испугалась Матильда.

- Есть тут одно местечко.

- Давайте я Анатолию Борисовичу позвоню.

- Нет! Не разрешаю, под мою ответственность.

Они проехали мимо поста охраны и, оказавшись на улице свернули направо, и через сто метров еще раз направо. Шум торговой улицы остался позади, а они оказались в одном из уютных скверов.Небольшая, выложенная мозаикой полосадля пеших прогулок, несколько скамеечек по бокам и обступившие их вековые липы. Тишина, исключая шум листвы и пение птиц. Тут вообще никого не было. Аристов снял шляпу, подставив игривому ветру свою благородную седину, и прикрыл глаза, наслаждаясь покоем.

- Почему ты меня раньше не уговорила? – пробормотал он.

- Не знаю...страшно было, я и сейчас боюсь...

Он аж приподнялся в своей коляске и посмотрел на нее.

- Чего ты боишься?

- Ну вдруг вам плохо станет.... а я ничего не умею. Дома хоть уколы, лекарства, а тут мы как в чистом поле.

Аристов только улыбнулся, и чуть погодя сказал:

- Тут где-то между липами установлен бюст моего учителя Евгения Хорецкого. Слышала о таком?

- Нет...

- Какое дремучее, непростительное невежество! Ну так сходи, поищи и почитай. Там написано кто это. Для таких, как ты написано.

- Я не могу вас оставить одного. Давайте вместе, вы мне отыскать поможете.

Они медленно двинулись вдоль скамеек, пока не доехали до бронзового бюста, установленного чуть в стороне от аллеи на небольшой лужайке. Мотя, ступая по, влажной после дождя, траве, подошла поближе. Это был бородатый мужчина лет 60-ти, чью лысину явно облюбовали местные пернатые. Но Хорецкого этот факт нисколько не смущал, его увековеченный в бронзе взгляд был устремлен куда-то вверх и отражал благодушное выражение лица хозяина. «Евгений Викторович Хорецкий. 1912-1984. Кандидат педагогических наук. Профессор. Заведующий кафедрой сценической речи театрального училища им. Калганова » - гласила небольшая табличка.

- Теперь буду знать – Мотя взялась за ручки и коляска с Аристовым покатила дальше.

Неожиданно, небо вновь почернело, и слабый ветерок сменился на резкие, поднимающие кучи пыли, порывы.

- Нужно бежать домой, а то промокните – заспешила к выходу Мотя.

Старик посмотрел на небо и произнес:

- Не успеем. Вот если бы ты была одна, то- да, а со мной не успеешь.

- Ничего, у меня есть зонт, я вас накрою и добежим – прокричала Мотя уже под аккомпанемент грозы.

- Не глупи, промокнем оба. Давай переждем.

Первые крупные капли уже тихо шлепались об брусчатку.

- Тут даже навесов нет, где переждем? – Мотя раскрыла зонт над Аристовым.

- Вон за той липой есть небольшая тропинка, давай туда.

Коляску слегка потряхивало от быстрой езды, но под густую липовую крону они все же успели до того, как дождь превратился в тропический ливень. Неприметная тропинка, спрятавшаяся под сенью деревьев привела их к кафе со странным названием «Грязный Гарри». Фасад из потемневшего дерева и фигура ковбоя в надвинутой на глаза широкополой шляпе у входа, навевала на мысль, что перед ними пивной паб. Но как бы то ни было, нужно было заходить, чтобы окончательно не промокнуть. Внутри было тепло и не многолюдно. Где-то под потолком раздавалась музыка. Несколько человек в зале даже не повернули головы в их сторону. Мотя примостила коляску за одним из столиков и сама, с разрешения своего подопечного, отлучилась в туалетную комнату. В отличие от Аристова, схоронившегося под зонтом, волосы и спина Матильды промокли насквозь. « Не заболеть бы» - думала она пытаясь высушить голову полосками бумажного полотенца из диспенсера. В этот момент вновь грянул гром, это было так неожиданно и так громко, будто гроза ударила в крышу заведения. Кофта неприятно липла к спине, вызывая дрожь. Нужно было возвращаться к старику. «Издержки профессии» - вдруг подумалось Моте.

Аристова она застала за столом, заставленным напитками и закуской.

- Выпей горячий грог! Это то,что тебе сейчас нужно – он окинул ее жалостливым взглядом.

- Нет, что вы! – возмутилась Мотя тоном склоняемой к соитию девственницы.

- Пей, говорю, пока не остыл. А то заболеешь. А ты мне нужна здоровая. Они его тут славно готовят.

Напиток обжег горло и горячей струей устремился внутрь. Почему-то сразу стало хорошо. Где-то в животе заработала маленькая печка, а в голове наступил полный штиль. Сделав несколько глотков, Мотя расслабленно откинулась на спинку стула и вдруг обнаружила, что кто-то заботливо укрыл ее плечи пледом.

- Давай еще! – откуда-то издалека прозвучал голос Аристова тоном, не допускающим возражений.

Второй бокал она пила уже не спеша, сосредоточенно смакуя во рту терпкий, ягодный аромат.

Неожиданно старик подозвал официанта, и шепнув что-то на ухо, поднялся с коляски.

- Теперь моя очередь идти в туалет – заявил он, удерживаемый под локоть молодым парнишкой.

Предложение проводить Аристова до туалета отпало само собой. Мотя оглянулась и поймала на себе внимательный взгляд бармена. Что-то подсказывало ей, что Станислава Михайловича тут хорошо знают и принимают как своего. А вот она была человеком новым, поэтому к ней и присматривались. Второй бокал грога принес ей полное, граничащее с пофигизмом спокойствие. Руки и ноги налились приятной слабостью, дрожь прошла, она быстро согрелась. Укутавшись в мягкий плед, она прикрыла глаза, ожидая Аристова.

- Да ты пьяная совсем! Почему не закусываешь? - Аристов неторопливо усаживался напротив, внимательно поглядывая на Мотю - Это ж нужно было с двух бокалов так улететь. Ты что? Вообще пить не умеешь? И кто кого потом домой повезет? Ешь давай!

Мотя открыла глаза, улыбнулась и покорно придвинула к себе тарелку с едой. Ей было бесконечно уютно и тепло . Не хотелось вообще покидать это место. Аристов, между тем, плеснул себе немного коньяка и витруозно поднеся ко рту фужер, быстро опрокинул в себя содержимое.

- Вам же нельзя... – слабо возразила Мотя, пытаясь дотянуться до реальности из своего теплого забытья.

- А что мне можно, тихо, не утруждая никого, сдохнуть?!

- Вы ведь пьете лекарства.

Старик только пожал плечами и немного закусив, выпил второй фужер.

- Мотенька, моя голубушка, мне уже давно можно все.

- Помрете ведь – тихо пробормотала себе под нос, как последний аргумент.

- Вот и славненько – старик все же услышал ее – Полина наверное заждалась меня там

- он поднял в верх трясущийся указательный палец.

- Вы в это верите?

Аристов вдруг посерьезнел, аж третий фужер вернулся на стол.

- А как же без веры?! без нее никак нельзя. Мы обязательно встретимся. Обязательно! – подчеркнул он и потянулся за коньяком.

- Остановитесь пожалуйста – Мотю наконец начало отпускать.

- Вот еще! – старик опорожнил в себя третий фужер.

- Ну пожалуйста.... – жалобно, как девочка,просила Мотя.

- А тебе не все равно? – вдруг зло бросил старик.

- Нет, ведь если вы умрете я останусь без работы...

Аристов хохотнул и поставил бутылку на стол:

- А вот это аргумент, с этого и надо было начинать. Переговорщица ты никудышная, впрочем, как и сиделка.

- Я не сиделка – Мотя все больше трезвела, прислушиваясь к шуму дождя за окном.

Аристов не ответил, сосредоточенно тыкая вилкой салат.

- Мне показалось,что вас тут знают...

- Ну еще бы, меня тут знают все, но узнаЮт единицы – игриво подмигнул он Моте.

Она не совсем поняла и предпочла промолчать. Дождь, между тем, и не думал останавливаться.

- Похоже мы застряли тут надолго.

- А куда ты спешишь? твой рабочий день еще не окончен.

- У меня неплохая работа – со смущенной улыбкой призналась Мотя.

- Ну наконец-то, спасибо грогу – он добил салат, и вытерев губы салфеткой, продолжил – мы тут часто бывали с Полиной, а после нее я сюда захаживаю редко, да почти не захаживаю. Были несколько раз с Толиком, но это не в счет. Что тебе заказать? Чай? Кофе?

- Чай ...

Они пили чай с пирогом и смотрели на редеющие капли дождя. Мотя переводила взгляд с окна на задумчивое лицо Аристова и обратно. Наконец не выдержала, точно зная, что потом будет жалеть и еще, чего доброго, может нарваться на грубость:

- Как вы познакомились с Полиной? Это, конечно, не мое дело, и все же, если захотите рассказать, я с удовольствием выслушаю.

Старик не спеша отхлебывал из своей кружки черный, ароматный чай. Его зеленый, с коньячной поволокой взгляд был устремлен куда-то вглубь себя. По выражению его лица можно было с высокой долей вероятности утверждать, что на душе у него тепло и покойно. Сложно сказать, что было тому причиной, то ли сам факт того, что он оказался вне стен своей квартиры, то ли благородный напиток, бродивший в его крови и теперь диктующий лирико-философский настрой. Но, как бы то ни было, Аристов покряхтел, усаживаясь поудобнее , и начал:

- Я был женат четыре раза, это официально. А неофициально ... – он поморщился и махнул рукой – Так вот, Полина четвертая и последняя моя жена. Я, порой, сам поражаюсь, как мы умудрились столько прожить вместе.

- А сколько?

Вопрос застал его врасплох, он закатил глаза к потолку и начал про себя считать, наконец сказал:

- Тридцать четыре года, мать его, как много...целая жизнь. Это только ее заслуга, что столько прожили вместе. Я тогда зализывал раны после очередного развода, нет чтобы пожить одному, переждать, переосмыслить. Нет! Я придерживался принципа «клин-клином вышибают». Не успев закончить одни отношения, с головой нырял в новые. Сама понимаешь, ничего хорошего из этого выйти не могло, зато я щедро кормил материалом, всю эту шушеру...

- О ком вы?

- Как о ком? о журналюгах. В прессе только обо мне и писали: развелся с той, сошелся с этой, был замечен на вечеринке с третьей, делит детей и имущество с четвертой... и так на протяжении многих лет.

- Дети? У вас есть свои дети?

Аристов поджал и без того тонкие губы и тяжело вздохнул:

- Есть, два сына и дочь.

Мотя молчала, не хотела торопить старика своими вопросами. Он молчал довольно долго, тень тяжелых воспоминаний набежала на его лицо.

- Дочь, наверное твоя ровесница, а может и старше. Это был студенческий брак, оба из периферии, познакомились на курсе, влюбились, поженились. Прожили года три и расстались спокойно, без мордобоя и дележа. Да и делить - то было особо нечего. Комнатушка в общаге, магнитофон на катушках, помнишь такой?

Мотя кивнула.

- Я ушел, а она с ребенком осталась. Звонил редко, мог не давать о себе знать по полгода. Я слышал о ее успехах. Талантливая артистка, красивая, умная и сильная. Знаешь, я порой задаю себе вопрос: зачем такие женщины как она выбирают таких мужчин, как я? Почему так происходит? Нет, я не утверждаю, что тогда был полным подонком... Я, правда, старался быть хорошим и для нее и для дочери. Но, ли то жизнь артистической богемы не предполагает ни семейных, на даже человеческих ценностей, то ли я оказался слишком слаб и пошел на поводу у системы. В общем я был плохим мужем и еще худшим отцом. Как-то приехал к ним на трехлетие дочки. Купил игрушку с меня ростом, охапку роз. А вахтерша говорит, что она вышла замуж и уехала... В общем, какая-то американская труппа была в это время в Москве на гастролях, она познакомилась и уехала. Живет в Калифорнии, кажется до сих пор жива. Дай бог ей долгие лета. Дочку с тех пор не видел. Говорят, они приезжали в Москву лет десять назад. Не знаю, правда это или нет...

Старик поставил на стол кружку с остывшим чаем, выдохнул шумно и резко. До Моти наконец дошло, каким трудом дались ему эти воспоминания. Просить продолжения не рискнула, рассудив так: расскажет сам, когда захочет.

- Дождик закончился, можем ехать обратно – мягко предложила она, давая понять, что не торопит его с откровениями.

Глава 12

Глава 12

С того разговора в «Грязном Гарри» прошло чуть меньше недели. Стояла середина июня. Когда полуденный зной, установившийся в Москве несколько дней назад, сменялся вечерней прохладой, Мотя вывозила Аристова посидеть во дворе. Соблюдая дресскод в виде шляпы, темных очков и шарфа, он чувствовал себя в относительной безопасности. Мог подолгу сидеть на воздухе, расслаблено наблюдая за возней детей на игровой площадке, за немногочисленными отдыхающими на соседних скамейках. Они с Мотей больше не покидали двора. Аристов не хотел, а Мотя не предлагала. Как-то, в один из таких вечеров, к ним не спешно подошла благообразного вида старушка и уселась на скамейке рядом с Мотей. Старик посмотрел на вновь подошедшую и они поздоровались.

- От тебя не спрятаться Раиса, ты меня в любом образе узнаешь – усмехнулся Аристов.

- Породу не утаишь никакими шляпами, очками – парировала старушка - Как держишься, Станислав Михайлович?

- Как старое, скрипучее дерево, время нагнуло меня до самой земли, но так и не сломало.

«Не слишком ли пафосно?» - невольно подумалось Моте, молча наблюдающей за их диалогом.

Старушке, напротив, фраза понравилась и она одобрительно закивала, обнажая ряд серых зубов.

- А я думала ты не в Москве, виделись-то в последний раз когда? – она сосредоточилась, что-то подсчитывая в голове – так выходит больше года назад!

- Значит так. А ты как, Раиса? Смотрю и не изменилась вовсе, все такая же.

- Ой не придумывай! И меня старость по головке не гладит... А это кто же, сиделка твоя новая? – спросила Раиса, указывая на Мотю.

- Да нет... так... помощница, не дает мне окончательно умереть от скуки – прозвучало несколько пренебрежительно, но Мотя уже привыкла и не обижалась.

Раиса кивнула и приветливо улыбнулась Матильде. Потом вдруг вспомнила что-то, хлопнула себя по сухоньким коленкам и воскликнула:

- А меня ж тут не было, я ж только неделю назад, как приехала!

Аристов не реагировал, наблюдая, как голубь почти у самых его ног, ухлестывал за горлицей. Гонимый мощным инстинктом, он не обращал внимания на людей и все больше наседал на свою подругу, старательно выводя горловые пассажи.

Старушка замолчала в ожидании заинтересованных вопросов от Аристова, но он молчал, вдруг потеряв к ней весь интерес. Спасла ситуацию Мотя:

- А где же вы были, уж простите меня за любопытство?

Старуха ухватилась за вопрос, как за спасательный круг и расплылась в улыбке:

- У сына в Валенсии. Они там уже три года живут. Его пригласили, как ведущего специалиста.

- Ну надо же! А в какой области он специалист? – нужно было доиграть до конца, что Мотя, превозмогая себя, делала.

- Ну как же, вы разве не слышали. Андрей Кушнеров!?

Мотя трагически покачала головой.

Старушку прям- таки оскорбила мотина неосведомленность:

- Он известный нейрофизиолог, лечил самого ... – она сделала значительное лицо, выкатив некогда серые, а теперь затянутые старческой пленкой глаза и показала куда-то в сторону голубого, июньского неба, окрашенного в розовый закат.

- Неужели? – Мотя изобразила крайнюю степень удивления, чем привела старую Раису в неописуемый восторг.

Ее начал утомлять этот диалог, тем более, что старушка пустилась в подробное жизнеописание своего ненаглядного Андрея, кажется начав с зачатия. Аристова, казалось выключили из электрической сети. С абсолютно каменным выражением лица он наблюдал за невнятными попытками голубя наконец-то совокупиться. После очередного провала, он грубо прервал Раису, которая как раз подошла к моменту, когда Андрюша Кушнеров, будущее светило нейрофизиологии, пошел таки в первый класс.

- Нам пора – коротко бросил он в сторону Моти. Она вскочила более,чем поспешно, и кивнув на ходу растерянной старухе, поспешила к подъезду.

- В следующий раз подумаю, прежде чем здороваться – ворчал он всю дорогу, пока ехали в лифте.

Дни сменялись днями. Со временем, свою работу Матильда начала воспринимать не как экспериментальное, оплачиваемое времяпровождение, а как обычный труд, ежедневно, исключая выходные, выполняемый абсолютным большинством работоспособного населения страны. По предварительной договоренности с Анатолием Борисовичем, и , разумеется, ставя в известность Аристова, она могла в определенный день не придти. Но, имея более, чем удобный режим дня и по-обыкновению, возвращаясь домой в начале шестого, она решила не злоупотреблять своим гражданским правом на еженедельный отдых. Пару раз она все же брала выходной. Один раз с внучками съездила в Парк Горького на весь день, а в другой сослалась на плохое самочувствие, и провалялась весь день в постели, отдыхая от всех, в том числе и от Аристова. Но, придя на следующий день на работу, Мотя видела, как ему не хватало ее присутствия за последние сутки. Он хмурился, как капризный ребенок, который слишком долго ждал свою маму с работы, мог закатить скандал из-за какой-то мелочи. Но Матильда терпела, списывая его поведение на болезнь и на старость. При этом, она не могла не чувствовать, как ежедневное общение меняет их обоих, в не зависимости от того, хотят они этого или нет. Порой, после нескольких страниц чтения, либо прослушивания очередного музыкального произведения, старик просил ее поведать что-нибудь о себе, о своей жизни.И она рассказывала о Владе, об их отношениях , точнее о его отношении к ней, как о чем-то святом, но безвозвратно утерянном. Аристов слушал, внимательно вглядываясь в ее лицо, словно хотел вновь испытать то чувство абсолютной, душевной близости , которое в свое время существовало и в их с Полиной отношениях. В этом смысле Станислав Михайловим и Матильда прекрасно понимали друг друга: оба были некогда любимы и счастливы в браке. Только, в отличие от Моти, он шел к этим отношениям пол жизни.

Было еще одно обстоятельство, сблизившее их – оба прекрасно играли в шахматы. Мотю еще в детстве научил папа, и она периодически оттачивала мастерство в поединках с Владом. Только в последние несколько лет играть стало не с кем, и деревянная коробка с фигурами пылилась на антресолях. Ну а Аристов в юности имел разряд, любовь свою передал Анатолию, с ним и сражался время от времени. Однажды, придя на работу, Матильда застала старика перед шахматной доской. Он играл и белыми и черными, поворачивая доску после каждого хода.

- Могу составить компанию – сходу бросила она.

Поймав его недоверчивый взгляд, она ухмыльнулась:

- Выбирайте цвет.

- Мне все равно – сказал старик.

- Мне тоже – ответила Мотя, кинув беглый взгляд на доску.

- Если ты играешь как эта девочка-узбечка, то даже не начинай, я уж как-нибудь сам.

- Кого это вы заставили встать к барьеру? Гулю или Нигору?

- Молчунью, она хотя бы знает как фигуры ходят. Толстушка не играет вообще, очевидно туповата, но зато как готовит!

- Что есть то есть, готовит она отменно, но по поводу тупости, тут вы не правы. Куча умнейших людей не играют в шахматы, просто потому, что не играют. Тут по всякому случается: никогда не интересовало, не научил никто из взрослых, потому,что сам не играл. Вариантов много. Меня, например, научил мой отец, меня и брата. А вас?

- А у нас в школе была секция, я туда ходил еще ребенком, потом участвовал в соревнованиях, даже разряд успел получить. Ну а дальше было увлечение театром. Приехал в Москву, поступил, и шахматы забросил. А вернулся к ним только когда с Толей познакомился. Нет, так-то играл, конечно, и в театре бывало, между репетициями, и в экспедициях, когда кино снимали. Но все это было так, пустое, чтобы время убить. А вот когда Полину встретил, и она меня с сыном познакомила, тогда понял – пацана спасать надо. Вот тут шахматы и пригодились.

- Вот видите, в человеческой жизни эта встреча с игрой либо происходит, либо нет. Так что на Гулю вы зря наговариваете.

- Это я на ее наговариваю?! Я, наоборот, восхищаюсь ее умением стряпать, считаю, что это достоинство женщины перекрывает все ее недостатки.

Мотя, усаживаясь напротив, не удержалась от сарказма:

- Я так понимаю, умение хорошо готовить лишь недавно стало в вашем личном списке женских достоинств номером один?

- О чем это ты?

- О том, что с возрастом приоритеты меняются.

- Ошибаешься, умение женщины не болтать попусту всегда занимало лидирующие позиции в моем списке,я и в молодости так считал.

Мотя хотела сказать о том, что готовить дома начала только после смерти Влада, кулинар из нее никакой, и это никогда не мешало их семейной жизни, но промолчала, отчасти, приняв сказанное Аристовым на свой счет.

Быстро разыграли дебют и перешли в миттельшпиль. С первых же ходов Аристов понял,что перед ним достойный соперник. Шел обмен фигурами, старик посерьезнел, стараясь на поднимать глаз на Мотю, он брал много времени на обдумывание следующего хода. Ошибки, даже самой мелкой, он бы себе не простил. Как следствие перенапряжения, тремор рук увеличился, что, в свою очередь, вызвало его негодование. Мотя старательно делала вид,что ничего не замечает, но ей стало искренне жаль старика. К слову, он играл великолепно, не давая своей сопернице ни единого шанса. Наступила любимая многими шахматистами часть игры – эндшпиль. На него Аристов вышел с перевесом в две пешки и коня. Оба игрока разменяли своих ферзей, каждый сохранил по ладье. У Моти не осталось коней, но был один офицер. Сейчас любая, самая незначительная оплошность могла стать для одного из игроков фатальной. В комнате повисла напряженная тишина, кажется, что даже часы на стене старались не отвлекать внимание и тикали беззвучно. Аристовский черный король был под надежной защитой ладьи и двух пешек. Старик сделал выпад конем в сторону мотиной обороны. Шах! У нее с защитой все обстояло несколько хуже, но оба фланга были прикрыты, поэтому она лишь убрала своего короля с линии огня. Черный конь поменял позицию и подобрался к белому королю с левого фланга, контролируемого ладьей. Шах! Мотя колебалась лишь минуту и аристовский конь был снесен белой ладьей, которую тут же поглотила ладья черная, почти вплотную подобравшись к мотиному королю. Шах! «Неплохо обменял, старый шельмец» - продумала про себя Мотя , предвкушая скорый проигрыш. В суматохе обмена она как-то упустила своего офицера, под удар которого попадала сейчас черная ладья. Разумеется, такой игрок, как Станислав Михайлович, не мог себе позволить пустить ладью на вражеское поле без защиты, но уж очень велик был соблазн снести ее белым офицером, и не важно, что следующим ходом старика был бы обмен белого офицера на пешку. Все эти маневры дали бы время убраться белому королю, но и в том случае, материальный перевес оставался на стороне Аристова. Мотя подняла глаза на старика и тихо сказала:

- Сдаюсь.

У него лишь дрогнули уголки рта, он повертел головой и хрипло заметил:

- А ты заставила меня побегать...

Позже, когда Мотя вывела его на прогулку и они покатили в сторону соседнего переулка, она задала ему вопрос:

- Станислав Михайлович, вот вы мне одно объясните: почему шахматы разделяются на мужские и женские? Кулаками тут махать не надо, а значит игра на равных, разве нет?

Немного помолчав, он ответил:

- Будь я дураком ну или сексистом, что, по-моему мнению, одно и то же, я бы ответил: потому, что бабы тупее, но ведь это не так , взять к примеру тебя. Кстати, ты знаешь ,что женщинам разрешили участвовать в мужских соревнованиях?

- А мужчинам в женских? – улыбнулась Мотя.

-...Не знаю, наверное, тоже можно, просто они сами не хотят .

- Почему?

Они доехали до небольшого скверика, почти вплотную примыкающего к шумной торговой улице и выбрав скамеечку, уселись так, чтобы избежать посторонних взглядов.

Аристов поправил очки, удовлетворенно вздохнул и, скрестив слегка трясущиеся руки, откинулся на спинку.

- Так что там с участием мужчин в женских шахматных турнирах? – напомнила Мотя.

Старик вздохнул, и задал встречный вопрос:

- Ну и как ты себе это представляешь?

- Да очень просто, прошел регистрацию и участвуй на здоровье.

- Вот как раз здоровье это не прибавит, а совсем наоборот...

- Почему это?

- Потому,что проиграть может...

- И что? – рассмеялась Мотя.

- А то, что ни один мужик этого не перенесет. Позор на весь шахматный мир, и не только.

- Вы шутите? – Матильда продолжала хохотать.

- Неа... – старик оставался серьезным.

- Вы бы не пошли? – вдруг спросила она.

Он покачал головой.

- Вы сейчас хотите сказать мне, что мужчины в своем большинстве трусы?

- Ну что ж так категорично, голубушка! Либо черное, либо белое , так что ли?

- Ну а как? Почему женщины могут попробовать свои силы в мужских соревнованиях, не боясь проиграть достойному сопернику, а мужчины нет, видите ли, берегут репутацию...

- Не репутацию, а самолюбие, хотя и репутацию тоже.

- Глупости это все, нужно уметь проигрывать, при этом уважая себя и своего соперника.

В общем друг другу проигрывать не стыдно, а бабам, извините, западло?

Аристов молчал, улыбаясь и глядя на возмущающуюся Мотю, сквозь темные очки.

- Мой Влад не вешался после проигрыша – заметила она.

- Так ты ж своя, родная, тебе можно и проиграть...

- Ах да! А там камеры, софиты, журналисты и женщины малознакомые, какой стресс!

- Ты закончила?

- Нет, не закончила. Это что ж получается, я и выиграть у вас не могу, потому, как вы сильно расстроитесь? – Мотю несло, а уже давно было пора остановиться.

- А ты попробуй у меня выиграть .

- И попробую.

Вальяжно развалившись в кресле, Аристов продолжал смотреть на нее с ухмылочкой, Мотина неожиданная реакция явно забавляла его. Наконец, запал ее иссяк, праведное негодование сошло на нет, и она замолчала, наблюдая за стайкой школьниц, присевших на соседнюю скамейку. Но шахматная тема никак не хотела ее отпускать и, повернувшись к старику, она спросила:

- Скажите, Станислав Михайлович, кто-нибудь из близких вам женщин играл в шахматы?

- Да вроде нет... пока работал, служил искусству, играл все больше с мужчинами, так сказать коллегами по цеху. Полина особой любви к этой игре не выказывала. Знаешь, я никогда не рассматривал умение женщин, хорошо играющих в шахматы каким-то особым достоинством. Ну сообразительная, имеет аналитический склад ума. Приятнее, конечно, чем если бы она при всех остальных своих данных была бы дурой, но на этом пожалуй все – старик пожал плечами – это так же как с вождением машин, или другими навыками, которые женщины делают не хуже мужчин. Пойми, мы эгоисты, не терпим конкуренции среди собратьев, что уж тут говорить про женщин...

Мотя кивнула и призадумалась, немного погодя, заметила:

- И даже тут я не хотела бы обобщать, вы не можете отвечать за всех мужчин, всегда есть те, кто думает иначе.

- Ну разумеется.

Неожиданно зазвонил телефон Аристова. Это случалось крайне редко, и почти всегда звонившим оказывался Анатолий Борисович. Старик включал громкую связь, чтобы не удерживать трубку в руке, на традиционный вопрос о своем здоровье отвечал в зависимости от текущего душевного состояния: пространно, равнодушно, односложно, меланхолично, пускаясь в философские рассуждения о бренности бытия, либо злобно огрызаясь. Сейчас он бросил растерянный взгляд на номер и слегка изменился в лице. Матильда невольно насторожилась, она ждала, когда старик возьмет наконец трубку, а он все не решался. Вдруг Аристов протянул ей телефон с попросил:

- Скажи что мне плохо и я не могу подойти...

- А кто это?

- Я потом объясню, просто сделай это.

Мотя взяла трубку:

- Алло... - и услышала мужской голос:

- Кто это? Позовите Станислава Михайловича.

- Он сейчас не может... Я могу передать.

- Ада Ильинична, если не ошибаюсь? Передайте ему, что звонил Павел, пусть перезвонит, как сможет.

- Хорошо.

Мотя вернула телефон старику. От его легкого, игривого настроения не осталось и следа. Он затравленно смотрел в сторону арки, выходящей на шумную улицу. В проеме виднелась толпа праздно гуляющих, но Аристов не видел их. Взгляд его метался, цепляясь то за верхушки деревьев, то за окна домов, окружающих их сквер. Мотя забеспокоилась:

- Что с вами? Вам нельзя нервничать....

Она, как в ту, первую их встречу, взяла его за руку, но на этот раз он ее не отдернул, а, наоборот, сжал, как человек, ищущий помощи.

- Кто этот Павел, Станислав Михайлович?

- Это мой сын.

Глава 13

- Я могу как-то помочь вам? – Мотя была поражена реакцией старика на звонок сына.

Аристов тяжело вздохнул.

- Да, нужно отмотать время годков, эдак на сорок назад, и не позволить мне, идиоту, совершить то, что я сделал, сможешь? – он мрачно смотрел на Матильду, все еще сжимая протянутую ему руку.

- Нет, конечно, но я хочу облегчить ваше положение сейчас. Возможно, я дам совет, или поговорю с вашим сыном сама. Что он хочет от вас?

- Он хочет, чтобы я страдал... Он считает, что мне сейчас недостаточно плохо, нужно, чтобы стало еще хуже. А самый большой подарок, который я могу сделать для него это умереть.

Аристов нахмурился , высвободил свою руку и принялся поправлять шляпу, очки, теребить повязанный на шее шарф. Мотя растеряно смотрела на его и не знала, что сказать. Старик продолжил:

- А знаешь, что самое неприятное во всем этом? Он ведь прав. Он абсолютно прав в своей ненависти ко мне. Я это заслуживаю. Прошлое умеет ждать, голубушка. Оно ждет, годами, десятилетиями, затаившись в полузабытых воспоминаниях, а потом, выждав срок, когда ты стар, слаб, немощен - бьет наотмаш больно, хлестко, стараясь нанести максимальный урон!

- Я не понимаю... это ведь ваш сын, ваша кровь. Может все не так плохо, и вы излишне драматизируете ситуацию?

Старик угрюмо покачал головой:

- Я был бы рад ошибиться...

- Вы пробовали поговорить с ним?

- Я и сейчас говорю с ним, когда у меня есть силы...

- Знаете, мы конечно перекинулись всего лишь парой фраз, но даже за это короткое время он не показался мне каким-то агрессивным, злобным, жестоким.

- А он вообще ведет себя максимально корректно. Дает понять, что всегда знал какое я ничтожество, но делает мне одолжение, общаясь со мной, как с человеком.

- Послушайте, мы все люди, все имеем право на ошибки, порой очень серьезные ошибки, но нужно уметь прощать. Если вы виноваты перед ним, так покайтесь, попросите прощения, облегчите и свою душу и сына избавите от ненависти к себе.

- Он не хочет меня простить, или не может. Не знаю...

- А что произошло между вами? Расскажите, если это поможет вам хоть немного.

Старик молчал, губы его что-то беззвучно шептали, казалось, погруженный в свои мысли, он не слышал Мотю. Она решила не тревожить Аристова расспросами, а сама подумала о том, насколько легко и безмятежно жила все эти годы в браке с Владом. И сейчас, оборачиваясь в прошлое, понимала, что не было в ее жизни ничего такого, от чего хотелось бы спрятаться испытывая жгучий стыд, или неловкость, или желание вернуться назад и что-то исправить. Хотя, вернуться и исправить все же периодически хотелось, но это не было навязчивым состоянием, отравляющим ее ежедневное существование.. «Слава богу, что жизнь моя сложилась так, а не иначе» - невольно подумала она.

Неожиданно, преодолев что-то в себе, старик решился поведать ей о том,что мучило его сейчас:

- Павел, старший из двух родных сыновей. Младшего зовут Степан, вернее звали... – он умолк, погрузившись в мучительные воспоминания – их мать - моя третья жена. Мы познакомились на съемках «Смерти на лисьей тропе». Помнишь такой фильм? – он повернул голову к Матильде.

Еще бы, она не помнила!Фильм тогда имел оглушительный успех. Кроме Аристова там снялась еще пара звезд, но ходили в основном на него. Партнершей была ослепительная красавица Эмма Рудовская, она играла супругу разорившегося банкира ну и любовницу главного героя - персонаж Аристова. Кстати, это был один из немногих фильмов, когда Станислав Михайлович сыграл злодея. Отрицательное обаяние только подчеркнуло его незаурядную внешность и природные данные.

- Помню конечно, кажется, этот фильм взял какие-то призы...

- Не какие-то, а лучший режиссер и лучшая мужская роль на Берлинском фестивале – Аристов словно вынырнул из мрачной задумчивости, чтобы поправить Мотю. Это была его профессиональная заслуга, и поэтому он считал недопустимым несоблюдение важной для себя конкретики.

Мотя виновато улыбнулась:

- А как же ваша партнерша?

- Эмма? Ее номинировали несколько раз, но призов она не брала. Так вот, режиссером фильма был мой большой друг Павел Карташев, мир праху его, он и привел на площадку Татьяну в качестве своей помощницы и познакомил нас. Знаешь как это бывает, когда командная работа костюмеров, гримеров, операторов, художников, наконец актеров и режиссера создает фильм, который может быть успешным, а может и провальным. За всем этим стоят поездки на натурные съемки, работа в павильоне, бесконечные дубли, по сути, тяжелый, изнурительный труд. Зритель ведь видит только верхушку айсберга, ну или конечный продукт, а как он создавался и что за этим стоит никого не интересует, да и не должно интересовать. Это знаем только мы. Помимо многочасовых, физических нагрузок, есть еще психологический момент, и он гораздо важнее. Хорошо, когда с партнерами все складывается, и с режиссером взаимопонимание, а если нет, то вообще караул кричи, работа усложняется в разы, вплоть до срыва съемки, либо замены того или иного актера или актрисы. В общем, снимать кино, и не просто кино, а хорошее кино это очень тяжело. За день так устанешь, что валишься с ног, а кому-то нужно выплеснуть накопившееся напряжение, стресс. Тут каждый находит свой способ: кто-то выпивает, кто-то играет в азартные игры, кто-то крутит романы... Когда находишься по нескольку месяцев в выездных экспедициях, в ежедневной, совместной работе со съемочной группой, видишь этих людей изо дня в день, то поневоле сближаешься с ними. Все становятся на время одной большой семьей. Тут уж без любовных историй не обойтись. Я был тогда молод, избалован женским вниманием, а главное свободен. Мой второй брак оказался еще короче, чем первый, детей там, мы, слава богу, не нажили, потому,что отец из меня был паршивый. Вот я и сошелся на съемках «Смерти на лисьей тропе» с ассистенткой Таней – Аристов умолк, переводя дыхание.

Матильда внимательно слушала, и воспользовавшись паузой, задала вопрос:

- А почему распался второй брак?

- Мои измены... . Она была хорошей женщиной, знаешь, Бог всегда посылал мне хороших женщин, да я их не всегда заслуживал. Добрые люди рассказали ей о моих похождениях, а она не стала терпеть. Все просто и банально.

- Как ее звали?

- Зоя, Зоя Барановская, дочь генерала. Влюбилась без памяти и вышла на меня через знакомых знакомых. Юная, красивая, полная романтических иллюзий о долгой и счастливой семейной жизни и кучей детишек. Ты знаешь, возможно так и случилось, если бы она нашла в себе силы и мудрость принимать меня таким, какой я есть, точнее, был, в то время. Но она сделала свой выбор, и я ее не осуждаю.

- Вы хоть любили ее?

Старик ответил не сразу, задумавшись, он пытался вспомнить тот небольшой отрезок своей жизни:

- Ты знаешь, вот по памяти, могу сказать одно – мне льстило ее отношение, ее сумасшедшая любовь. Откровенно говоря, я больше позволял себя любить, нежели любил сам...

Внезапно старик встрепенулся, будто вспомнил что-то важное, требующее немедленного разрешения:

- Вот ответь мне на один вопрос, почему влюбившись в экранного героя, которого я играл, женщины ожидали от меня, реального человека Аристова Станислава Михайловича тех же качеств? Неужели никому из них не приходило в голову, что образ, который я создавал на экране не имеет ко мне настоящему никакого отношения?!

Мотя лишь повела плечом:

- Не знаю, наверное, такова женская природа – и, усмехнувшись, добавила:

- Я сама была влюблена в ваших героев.

- Влюбиться в иллюзию, а потом требовать от живого человека соответствия киношному персонажу это какая-то фантастическая глупость, которая всегда бесила меня в женщинах.

- Вот вы сейчас не правы, и знаете почему?

- Почему же?

- Вы выбрали такую профессию, вы лицедей, вы создавали образы бесстрашных, благородных красавцев, так что же вы хотите от бедных женщин? Им же крышу сносило после выхода каждого фильма с вашим участием. Разумеется, они видели в вас ваших героев.

- Но ведь это ловушка, в которую они сами себя и загоняли! Ловушка и разочарование... В итоге, виноват я, так как не оправдал ожиданий – старик покачал головой и продолжил:

- Бог нам судья, что было то было, сейчас речь о Татьяне, матери Павла и Степана. Все как всегда, легко познакомились, еще легче сошлись. Днем работа, ночью-любовь. Такие отношения, как правило заканчивались вместе со съемками, легко, без истерик и заламывания рук, все всё понимали , и всех всё устраивало. Но с Татьяной простой интрижки не получилось. Прикипела она ко мне за эти несколько месяцев, да и сама меня зацепила. С виду не красавица, просто симпатичная, веселая девчонка. Никогда ничего не просила, не требовала, не навязывала. Съемки подходят к концу, а я понимаю, что не готов расстаться. И тут, как гром среди ясного небо – она беременна. Ты знаешь, меня это не испугало, а наоборот, обрадовало. Решил наверстать то, что упустил с дочкой в первом браке. Короче, вернулись мы с Татьяной в Москву и расписались. Только я сначала условие поставил – она не лезет в мои дела, не пытается меня контролировать, не душит своим вниманием, ну ты понимаешь, о чем я. Собственно, она такой не и была. Легкая, спокойная, не ревнивая. Все это подкупало. Она поклялась, что все будет так, как я сказал, и мы пошли в ЗАГС. Я привел ее в свою квартиру. Большая, просторная, внутри Садового кольца. Купил на гонорар после фильма «Одинокий бархан». Первые пару лет, все было замечательно. Родился Пашка. Я в нем души не чаял. Баловал как только фантазии хватало и сына, и жену. Брал на все съемки, все фестивали. Эх, замечательное это было время... Через три года родился Степа. Ты не поверишь, но я, правда, был самым счастливым человеком в то время. Никогда не думал, что смогу быть таким отцом и мужем. Сам собой гордился. Наверное нельзя так безудержно, безоглядно наслаждаться счастьем. Всегда надо помнить, что за спиной стоит кто-то незримый, тот, кто рано ли поздно предъявит тебе счет, потому, что за все в этой вселенной надо платить... Лет до трех сын рос абсолютно нормальным ребенком, во всяком случае на наш- любящий, родительский взгляд.Проблемы начались, когда Степа пошел в детский сад. В начале это былинебольшие замечания воспитателей по поводу поведения сына и общения его с другими детьми. Странно, но дома он нормально вел себя со старшим братом. Возможно потому, что Паша во всем уступал Степе, и конфликтов не возникало. Дальше-больше. Однажды Таню вызвала к себе заведующая и мягко намекнула на то, что неплохо бы Степана отвести к детскому психологу. Они все прекрасно знали из какой ребенок семьи, знали кто отец. Пару раз я отводил сына в сад, и потом зарекся это делать. Знаешь, не очень приятно, когда ты заходишь в сад за ручку с ребенком, а тебе навстречу весь персонал в полном составе от дворников до заведующей. Да, слава, популярность, всенародная любовь – все это понятно, но так хочется побыть обыкновенным человеком, просто папой, приводящим детей в детский сад. К слову, они в саду терпели до последнего, пока родители других детей не начали на Степу жаловаться и заставили заведующую принять меры. В общем, сына мы оттуда забрали и отдали в другой садик. Через полгода все повторилось,только с худшими последствиями. Степа ударил девочку какой-то тяжелой игрушкой по голове, ребенку наложили швы. Тогда конфликт мне удалось замять. Мы с Таней были уверены, что он просто шалопай, драчливый, избалованный ребенок. Надеялись, что это просто возраст, он перерастет и все у него пройдет. После случая с той девочкой мы все же отвели сына к психологу. Его ответ тогда нас озадачил – Аристов заметно устал, но воспоминания, и эмоции, вызванные этими воспоминаниями, переполняли его. Он остановился, чтобы перевести дыхание.

Увлекшись рассказом старика, Мотя и не заметила, как опустел сквер, и только отдаленный гул толпы с соседней улицы, напоминал ей, что они не одни. Время близилось к вечеру, июньское небо окрасилось в розовый закат. Старик отпил немного воды из заранее взятой с собой бутылки, и продолжил:

- С помощью стандартных тестов специалист выявил у сына отклонения и посоветовал обратиться к психиатру – старик горько усмехнулся – мы до последнего были уверены, что это детский характер: шаловливость, избалованность. Но доктор быстро опустила нас на землю – это была шизофрения. Причем, очень редкая ее разновидность, связанная с ранним диагностированием. Обычно шизофрению ставили детям с семи лет, а тут уже в четыре с половиной годика. Мы, конечно, этот диагноз с женой не приняли, все еще не веря, что такое может с нами произойти. Все валили не непрофессионализм врача, на особенности поведения своего ребенка. В общем, отрицали очевидное, прикрываясь любым, мало мальски относящимся к нашей ситуации аргументом, потому,что правда была слишком страшной, чтобы принять ее...

Тут Аристов замолчал, погрузившись в былое. Его немигающий взгляд был направлен куда-то внутрь. Матильда ждала , но не отвлекала, не торопила, лишь внимательно посмотрела на старика, пытаясь угадать, какая палитра эмоций скрывалась за этим зеленым, остановившимся взглядом. Через минуту старика отпустило, он словно ожил, заморгал, прокашлялся, скользнул рассеянным взглядом по своей слушательнице и выпалил:

- Я их предал, всех троих! Не смог вынести этот кошмар, оказался слабаком....

Он посмотрел Моте в глаза, ожидая ее реакцию, но ничего, кроме сочувствия в них не увидел.

- Нет, конечно, я сдался не сразу, пару лет я еще сопротивлялся. Мы с Таней отвели сына еще к нескольким специалистам, где нам только подтвердили диагноз. Обратно в коллектив здоровых детей Степе дороги уже не было, только в интернат. Но этот вариант мы не готовы были рассматривать. Я подключил все свои связи, возможности. Ребенок находился дома на лечении, принимал таблетки. К нам приходили лучшие детские психиатры. В какой-то момент даже забрезжила надежда, что болезнь удастся остановить и в дальнейшем купировать симптомы. Шел десятый месяц с того дня, когда мы впервые узнали,что со Степой. Он хорошо отвечал на терапию, с общение в семье не было особых проблем,два раза в неделю психиатр проводил с ним сеанс. Вроде как начал проходить первый шок и уже казалось, что нам удалось стабилизировать ситуацию. Мы считали, что научились выстраивать отношения с сыном так, чтобы комфортно и безболезненно было и нам и ему. Наступило лето, я собирался вывезти семью на курорт, к морю. Сыновья с рождения спали вместе в одной комнате. Специалисты против этого не возражали, тем более, что Степа не проявлял к нам никакой агрессии, а уж со старшим братом он ладил всегда. Накануне вылета, ночью, Степа напал с ножом на спящего Павла. Больше испугал, чем поранил. На наш вопрос, почему он это сделал, ответил: « Потому,что пока я сплю, Паша превращается в большого черного медведя и хочет задушить меня». Выходило так, что несмотря на лечение, болезнь продолжала прогрессировать, вот тогда и пришлось задуматься о том, чтобы отдать сына в интернат. Знаешь, это жуткое состояние, когда ты видишь, что твоя жизнь рушится, как карточный домик, когда тебе нужно сделать усилие над собой,чтобы переступить порог дома, встретиться глазами с женой и увидеть в них ту же боль и бессилие... Меня спасала работа, как выживала Таня я не знаю. Степу отдали в интернат, оставаться с ним под одной крышей становилось опасно. Ходили к нему каждый день, мой мальчик плакал, просился домой и не понимал, почему мы так с ним поступаем. Ты знаешь, она сильная была, моя жена Татьяна. А вот я – нет. Я сломался. В один прекрасный день, я решил не возвращаться домой. Знал, что для нее и Паши это будет ударом, но ничего не мог с собой поделать. Сдулся ...

Аристов шумно выдохнул и резко откинулся на спинку коляски. В его глазах, обращенных куда-то в небо, стояли слезы, словно он вымаливал запоздалое прощение. Мотя хотела знать, что было дальше, но серьезно опасалась за здоровье старика. Он, тем временем, после небольшой паузы, продолжил свой рассказ. Видимо нужно было ему выговориться перед кем-то, возможно, облегчить душу:

- Я продолжал оплачивать лечение, отдал Пашу в престижную школу с иностранным уклоном, переводил ежемесячно круглые суммы им на жизнь. В общем, откупался деньгами, как мог, но в тот дом я больше не вернулся. Степу навещал изредка, лишь когда находил в себе силы. Этого удара Таня не выдержала, сначала она умоляла меня вернуться , потом стала гасить депрессию алкоголем ... И весь этот кошмар происходил на глазах у восьмилетнего Паши, точнее, он был в эпицентре кошмара, виновником которого был я...Она, в итоге, вылечилась, смирилась и как-то пережила мое предательство, я не знаю, я же говорю, что она сильная женщина, но мой старший сын мне этого не простил до сих пор. Шло время, Степу перевели в детскую психиатрическую больницу, что на Ленинском проспекте. Ты знаешь, там ему стало лучше. Помню заведующую их отделения, высокая такая, седая женщина, фамилия у нее была смешная то ли Колобушко, то ли Клокобушко. Она практиковала какие-то новые методы лечения, которые оказались весьма эффективными в случае с моим сыном. К двенадцати годам Степе стало настолько хорошо, что его периодически выпускали домой. Мы стали с ним чаще видеться, но я заметил, что годы, проведенные в лечебнице наложили отпечаток на его личность, наверное, по-другому и не могло быть. Формально, это был мой сын, но за внешностью двенадцатилетнего парнишки, которого я видел раз в неделю, скрывалась совершенно другая, неизвестная мне натура. И все то, нездоровое, что происходило и продолжало развиваться в его голове, лишь удерживалось медикаментами. И все же мне с ним было хорошо, в те короткие встречи. В теплое время мы с ним много гуляли, зимой это были кафешки, мог взять его на концерт или выставку. Он любил бывать на моих репетициях, я брал его на съемки в павильон, в общем, все это было не так уж плохо. В конце концов я виделся и общался со своим ребенком, и он ждал эти встречи, они ему были нужны так же, как и мне. А вот с Павлом уже тогда все пошло наперекосяк. Ему было пятнадцать и он явно давал мне понять, что я не вхожу в его близкий круг, и расположение, которое я утратил, когда бросил их, не купить никакими деньгами. Шли годы. Мы все как-то научились соблюдать баланс в отношениях друг с другом. Таня с Пашей принимали мою помощь, за что я им до сих пор благодарен, потому,что мне было бы еще поганей, если бы они от нее отказались. Да и как они могли отказаться, когда Таня не работала, а Паше нужно было продолжать учебу. А потом случилось самое страшное. Степану было почти шестнадцать, он сидел на лекарствах, но ему можно было находиться дома, а в больницу ехать лишь раз в полгода на обследование. Уж и не знаю, кто и как дал ему попробовать, но мой мальчик пристрастился к наркотикам. Но узнали мы это уже потом. Никто не заметил изменений в его состоянии, все списывали на реакцию от нейролептиков. Я виделся с ним буквально за пару дней до того, как.... – Аристов изменился в лице, гримаса боли буквально перекосила его, заросший седой щетиной подбородок задрожал , вдоль щеки побежала одинокая слеза – Жена была в соседней комнате, когда услышала крики во дворе, выглянула в окно, а там мой Степа лежит на асфальте весь поломанный... Открыл окно и прыгнул с пятого этажа... Он жил еще два часа, мой мальчик...Вот, собственно, и все - старик выдохнул, будто избавился от чего- то тяжелого, угнетающего , разъедающего его, словно ржа, изнутри. Тихо шмыгнул носом и, закрыв глаза, откинулся на спинку коляски. Тяжелые воспоминания отняли у него последние силы.

Мотя, слушала старика затаив дыхание. Когда он замолчал, она осознала, что сидит, поддавшись вперед, и сжимает поручни коляски до белых костяшек. Проглотив, стоявший в горле ком, она спросила:

- А что было потом?

Старик с удивлением уставился на нее:

- А что могло быть потом? Ничего. Таня тяжело заболела и уже не выкарабкалась, а Павел возненавидел меня еще больше.

- Она умерла?

- Кто, Таня? Жива, хотя жизнью это вряд ли назовешь. Бесконечные больницы и санатории... Я хоть был счастлив в этой жизни, а она нет.

- А Павел?

- А что Павел? У него давно своя жизнь, своя семья, в которую меня не допускают, и ненависть, которую он холит и лелеет, переосмысливая и навивая на этот клубок все новые и новые аргументы.

- А что сейчас он хочет от вас?

- Нужно помочь с переводом Тани из одной клиники в другую, нужны редкие, дорогие лекарства. Она уже несколько лет как парализована, нужно оплачивать должный уход, периодически ее необходимо вывозить к морю, желательно не к Черному, а к Средиземному, ну и так далее. Деньги! Ему нужны деньги. Свои он тратит на семью, о которой я не достоин ничего знать. А здоровье Татьяны на моей совести, вот я и буду до своего последнего вздоха оплачивать ее пребывание на этой земле. Запомни голубушка, все мы платим по счетам, рано или поздно!

Глава 14

После откровений накануне, Аристов замкнулся в себе. На Мотины вопросы отвечал неохотно, вяло и односложно. Он отказался от прогулок на воздухе и сидел в любимом кресле уставившись в окно.Попросил поставить вторую Рапсодию Листа и скрестив на груди руки, угрюмо внимал мелодичным переходам от медленных, местами мрачных и воинственных пассажей к быстрым, игривым переливам с элементами танцевального фольклора. В таком настроении старик пребывал весь день и к часам пяти отпустил Мотю домой. Она шла к метро и думала: «Интересно, он поговорил с Павлом? Как же порой трагически складываются человеческие судьбы... Самые близкие становятся злейшими врагами, а чужие - роднее и ближе чем, собственные дети. Наверняка Анатолий Борисович в курсе отношений Аристова с сыном. Может стоит поговорить с ним, хотя какое мое дело?». Когда Мотя выходила на своей станции метро, над севером Москвы вовсю лил неистовый, летний дождь. Она шла к дому, зонт едва спасал от ливня голову и плечи, в то время, как ноги до колен промокли насквозь.Неожиданно, сквозь шум дождя, до ее слуха донесся тоненький писк. Погруженная в свои мысли она не придала этому значения. Когда писк повторился, она обернулась на звук, но, сквозь матовую пелену дождя ничего не увидела. Мотя сделала еще шаг и чуть в стороне от дороги, на газоне, увидела что-то черное, мокрое. Звук исходил именно оттуда. Наклонившись, она разглядела крошечного, промокшего, отчаянно мяукающего котенка. К тому моменту котейка больше напоминал плохо выжатую тряпку, нежели живое существо. Он пищал, не предпринимая попыток спрятаться от хлестких струй воды. Мотя подняла мокрый, шерстяной комочек, он целиком поместился в ее ладонь. По дороге домой котенок не переставал пищать, лишь оказавшись дома, тщательно высушенный полотенцем и согревшийся, он замолчал и начал осторожно озираться по сторонам. Котенку было от силы две недели, но этот мир он изучал с уже открытыми глазками. Мотя положила перед ним плошку с теплым молоком и наблюдала, как виртуозно работал крошечный кошачий язычок. У них с Владом никогда не было никаких животных. Так уж случилось, что ни он, ни она ни разу не захотели иметь в доме кошку, собаку, попугайчика, или другую живность. Очевидно, им хватало двойняшек, да и Владу в меру своей занятости детьми, было бы тяжело взять на себя уход еще и за домашним животным. Когда-то, еще до замужества, у Моти была кошка по кличке Тина. Она появилась в их семье, когда Мотя была еще подростком. Кошка прожила больше тринадцати лет , а потом заболела и умерла. И сейчас, наблюдая за котенком, женщина вспомнила, как отчаянно они боролись за жизнь домашней любимицы, и как тяжело было потерять Тину. Тогда боль утраты оставила глубокий след в душе Матильды, и она еще не скоро пришла в себя. С тех пор она избегала брать на себя ответственность за чужую жизнь. И вот, спустя много лет, крошечный котенок опасливо принюхиваясь, шаг за шагом изучает пространство ее квартиры, а она смотрит на него и не понимает мотивы своего поступка и что со всем этим делать потом. Попив немного молока, котейка прошел пару метров и прямо посреди прихожей сделал лужу в форме правильного круга. Понюхав свое произведение, он тихо пискнул и направился в сторону кухни. « А собака была бы лучше...» - подумала Мотя, глядя ему вслед – « Ой, нет! С собакой гулять надо и вообще, побольше хлопот. Надо как-то назвать ребенка»- и тут имя пришло само собой, будто-то кто-то произнес его в мотиной голове. Котейка, тем временем, дошел до кухни , и облюбовав мохнатый коврик возле дивана на полу, улегся на него , и, свернувшись колечком, уснул так, как могут спать только дети. «Так тому и быть» - решила Мотя и оставила котика у себя.

Через пару дней, когда хандра Аристова прошла, и они с Мотей сидели на любимой скамейке в скверике, недалеко от дома, старик вдруг предложил:

- А не совершить ли нам небольшой променад по Арбату? давно я не делал ничего подобного, вдруг больше не представится случай.

- Вы, вроде, не любитель большого скопления людей...

Станислав Михайлович надвинул соломенную шляпу поглубже на, спрятанные за темными очками, глаза:

- Иногда мне этого скопления очень не хватает, особенно когда сидишь в четырех стенах и кожей чувствуешь как утекают последние крупинки отпущенного тебе срока...

- Что за меланхолия? Никогда за вами этого не замечала.

- А я не могу быть все время стойким оловянным солдатиком, если ты не заметила, я всего лишь старый, уставший от жизни, брюзга. Поехали, отвези меня туда – он махнул в сторону шумной, торговой улицы.

Они выехали на Арбат из переулка и сразу влились в поток гуляющих. Люди, снующие в обе стороны, обходили коляску с Аристовым и шли дальше по своим делам, не оглянувшись на сидящего в ней.

- Кажется я переборщил с амуницией, я давно уже на фиг никому не нужен.

- Хотите проверить? можете снять шляпу и очки.

- Пожалуй воздержусь.

Они остановились возле небольшого сувенирного ларька, торгующего матрешками, буденовками, стилизованными под гламур, посудой, расписанной под хохлому и прочими товарами символизирующими российскую культуру, и предназначенную для иностранного туриста.

- Ничего не изменилось с тех пор,как я был здесь много лет назад. Все то же самое, тот же ассортимент, хотя нет, что-то все же поменялось, все стало еще более циничным и бездушным.

Мотя ждала, когда старик насытится суетящимся вокруг них человеческим муравейником и захочет обратно в тихие переулки, но он просил останавливаться но у одной витрины, то у другой, и даже успел перекинуться парой фраз с одним из торговцев открытых прилавков. Они неспешно проезжали мимо кафе с летней верандой, когда он захотел зайти сюда.

Официант предусмотрительно убрал стул и помог подкатить кресло к столу. Аристов заказал пиво себе, и Моте. Через пять минут они уже попивали янтарный напиток из запотевших бокалов и смотрели на движущуюся мимо них толпу.

- Однажды, возможно совсем скоро, меня не станет, никто этого и не заметит, и мир ни на йоту не изменится. Будут те же магазины, те же кафе, и та же толпа, снующая по своим делам, словно меня никогда здесь и не было – задумчиво заметил старик.

- Однажды нас всех не станет, и каждого из тех, кто сейчас проходит мимо нас. Вы задумывались когда-нибудь, сколько человек, хоть раз прошлись по этой улице, если учитывать , что основана она была аж в пятнадцатом веке? Кто знает об этом? И где все эти люди? И кто будет помнить о нас, ныне живущих, еще через пятьсот лет?

Аристов лишь кивал, горькая усмешка таилась в глубоких морщинах, идущих от носа до уголков губ.

- Вы уж простите меня, если лезу туда, куда не звали, но вы поговорили с Павлом?

- Ему не нужно мое общение, Толя перевел ему необходимую сумму, и он угомонился. Оставил меня в покое на полгода – старик смаковал каждый глоток, рассеяно глядя на проходящих мимо.

- Как вы познакомились с Полиной? Вы мне не рассказывали?

- Разве? Мне казалось,что я тебе уже все о себе рассказал...

- Нет, тем более что Полину я знала лично.

- Мне ее послал Бог. Уж не знаю,что такого я совершил в прошлой жизни, что Господь наградил меня этой встречей. Про эту жизнь я не говорю, потому,что в этой я причинял только боль, и вряд ли был достоин такого подарка. Я познакомился с ней в Доме Актера. В тот день там была творческая встреча с какой-то знаменитостью, она мне говорила не раз, но я все забыл. После концерта они с подругой зашли в ресторан , вот там мы и встретились.

- А что вы там делали?

- Банально бухал... Как еще я мог заглушить горе, похоронив своего ребенка? Я был в таком подавленном состоянии, что сам удивляюсь, как эта встреча могла иметь продолжение. В то время я лишь имитировал жизнь, если того требовала работа, собственно работа меня и спасала. Ее подруга Катя знала меня по работе. Она была монтажером на многих наших фильмах. Поздоровались, перекинулись парой фраз ну и все. Ты ведь помнишь, Полина никогда не была красавицей, обыкновенное лицо, женщина как женщина. Но вот что-то я рассмотрел за ее взглядом. Я пересел к ним за стол, Катя что-то рассказывала, мы случайно встретились глазами с Полиной и как-будто что-то произошло. Нет, не искра и не любовь с первого взгляда, а что-то другое. Будто приподнялась завеса и мне открылась другая реальность, другая жизнь. Будто кто-то сказал что, вот с этой женщиной будет такая жизнь. Озарение меня не обмануло. Именно так и случилось. У нее за спиной на тот момент был развод и сын – трудный подросток. Ох как я ухватился за последний шанс иметь нормальную семью. По-началу Толя смотрел на меня волчонком, потом, когда узнали друг друга получше, он оттаял, подпустил к себе поближе. Меня самого начало отпускать рядом с Полиной. А потом я опять был самым счастливым человеком на свете, только уже тихо, про себя. Наученный горьким опытом, я боялся спугнуть счастье. Любил с оглядкой, радовался с оглядкой. Все ждал очередного удара. Чувство страха отпустило меня после смерти Полины. Когда она заболела и попала в больницу , я часами напролет сидел и прислушивался к себе, мерил, как помешанный, температуру, прислушивался к своему дыханию, очень хотел заболеть . А когда пришло известие, что моей Полины больше нет, а я все еще тут, меня такая злость взяла, что я уже ничего не боюсь. А сейчас я живу в предвкушении конца, как пассажир в зале ожидания. Жду свой самолет, а посадку никак не объявят.

- Куда же вы так спешите, Станислав Михайлович, неизвестность не пугает?

- Нет, я слишком устал. Устал бояться, устал оглядываться, устал терзать себя и винить за то, что сделал в прошлом. Вряд ли неизвестность будет хуже моего нынешнего положения.

- Кто знает? – неожиданно Моте пришла в голову мысль – вы не пробовали писать мемуары, у вас бы наверняка получилось... Раз уж вы решили, что пожили сполна, то самое время подвести итог.

Аристов усмехнулся:

- Нет, никогда не было желания запечатлеть свою жизнь на бумаге. И потом, это ведь субъективное ощущение, осознание прожитых лет, оценка тех или иных поступков в своей жизни.

- Верно, но, в конце концов, это ваша жизнь, и вы имеете полное право на свое видение.

- По мне, так это неблагодарный труд. Тяжело и терпения уже не хватит. Да и кто я такой, чтобы писать о себе мемуары.

- Кто вы такой? Вы человек, интересная, творческая личность, артист, кумир не одного поколения зрителей. Не кокетничайте, вам есть о чем рассказать людям. Мне ведь вы рассказали.

Старик протянул руку, удерживающую полупустой бокал с пивом, в сторону толпы людей:

- Вот выдерни каждого из них из повседневной суеты, посади за стол и попроси рассказать о себе с максимальной откровенностью. Они еще и не такое о себе расскажут, и это будет чистой правдой. Голубушка, у меня самая обыкновенная судьба! Родился, вырос, стал артистом, женился четыре раза, сделал троих детей, может и больше, кто знает, всем своим женам изменял в обще принятом значении этого слова. Тут не о чем писать и нечем гордиться.

- Зря вы так о себе. Я знакома с вами несколько месяцев, и мне кажется, что я приобрела в общении с вами нечто большее, чем деньги, которые за это получаю.

Аристов опять усмехнулся:

- Ну раз я так благотворно повлиял на тебя, вот ты и напиши обо мне.

Моте эта мысль показалось уж слишком фантастической. Безусловно, она была человеком грамонтым, обладающим достаточной долей здорового авантюризма, но у нее никогда не было писательского опыта.Правда, в рамках своей работы в проектном бюро, ей часто приходилось составлять отчеты, но это были сухие, технические тексты, а тут надо было осветить целую человеческую судьбу. Поэтому, она лишь улыбнулась на такое предложение:

- В последний раз я занималась сочинительством в школе, а это было, извините, в прошлом веке.

- А тут и не надо ничего сочинять, судьба все уже придумала за тебя, нужно только зафиксировать это на бумаге – казалось, Аристов сам загорелся этой идеей.

Разговор этот Мотя вспоминала дома, но все больше склонялась к тому, что написать об Аристове ей не под силу.

Прошло несколько дней. Как-то утром, войдя в квартиру Аристова, она встретила Нигору. Лицо девушки выражало озабоченность:

-Дедушку ночью забрали в больницу...

У Моти упало сердце. Дрожащими пальцами она набрала телефон Анатолия Борисовича. Он взял трубку и растеряно объяснил:

- Вы уж простите, меня, я забыл вам перезвонить. У папы накануне подскочило давление и его увезла скорая.

- В какой он больнице?

- В Пироговской, но там не пустят, он в реанимации...

Мотя опустилась на стул, да так и сидела, не зная, что предпринять. Трубка в правой руке, продолжала звать ее:

- Матильда, поезжайте домой, я вам перезвоню.

Она вернулась домой, на пороге ее встретил давешний найденыш. Котик уже освоился дома, облюбовал несколько ковриков и лежак, который ему купила хозяйка. Он поприветствовал Мотю, мягко ткнувшись носом в туфель. Она наклонилась, подняла его и, удерживая перед собой, прошептала, глядя в серо-голубые глазки:

- Держись, Стасик, ты только держись.....

Вечером позвонил Анатолий Борисович с неутешительными новостями: у Аристова случился инсульт и отказала все правая сторона тела. Врачам удалось стабилизировать его состояние, но теперь он длительное время будет находиться в больнице.

- А посещения разрешены? – Матильда экстренно переваривала информацию.

- Как только разрешат, я вам перезвоню, обещаю.

Через неделю ей, наконец, выпала возможность навестить старика. Только Анатолий Борисович предупредил, что у Аристова плохо с речью и поэтому на встречу ей отпущено буквально несколько минут, чтобы не утомлять. Мотя готовила себя, настраивалась, понимая, что страдающий Паркинсоном, а после, добитый инсультом, старик будет выглядеть не лучшим образом. Все же, ей не удалось избежать тягостного впечатления, после того, как нашла его жалким и совершенно разбитым на широкой больничной кровати. В этот момент он показался ей таким маленьким и беззащитным, что она с тревогой посмотрела на стоящего рядом Анатолия Борисовича. Тот лишь кивнул головой, мол врачи делают что могут, а с его средствами и их технологиями, могут они не мало. Матильда подошла к кровати и тихо присела на краешек стула. Словно почувствовав ее присутствие, Аристов открыл глаза. Во взгляде, скользнувшем по ней, мелькнуло узнавание, губы его зашевелились, он силился что-то произнести, но тщетно. Тогда она взяла его безжизненную правую руку и ощутимо сжала ее. Старик больше ничего не пытался сказать, только смотрел на Мотю зеленым, уставшим взглядом. Внезапно, он с видимым усилием попытался приподняться на подушке. Когда сын помог ему поудобнее усесться на кровати, старик протянул свою левую руку и в ответ пожал Мотину. В какой-то момент показалось, что Аристов подмигнул ей. А через минуту, по настоянию врача, они уже покидали палату.

- Что говорят врачи? Какие перспективы? – спросила Матильда Анатолия Борисовича, как только они оказались в коридоре.

- Ну вы же понимаете, с таким диагнозом и в таком возрасте все очень сложно. Но врачи стараются. Массажи, терапия, логопед ставит ему речь. Как только наступит улучшение, увезу его в Швейцарию, там он быстрее придет в себя.

Мотя тогда только кивала, выказывая одобрение, а сама думала о том, насколько порой непостижима и избирательна судьба, подбрасывающая нам те или иные встречи. На этом фоне непродолжительное знакомство с Аристовым промелькнуло в ее жизни ярким метеором, оставив после себя искрящийся след.

- Я ведь могу его периодически навещать, пока он здесь? – с надеждой спросила она.

- Конечно, но сначала нужно дождаться небольшого улучшения. Вы не переживайте, я позвоню, как только это будет возможно.

Мотя прощалась с Анатолием Борисовичем уверенная в том, что больше не увидит ни сына, ни отца. Однако, уже через несколько дней, Анатолий позвонил ей и сказал, что Аристов хочет видеть ее. Как ребенок, он отказывается ходить на процедуры, пока она не придет. Так Мотя поменяла место работы с Арбатского переулка на неврологическое отделение Больницы имени Н.И.Пирогова. Ей был выписан особый пропуск, по которому она приходила утром, сразу после завтрака и уходила в зависимости от самочувствия Аристова, либо после обеда, либо после ужина. Постепенно она привыкла к такому графику, к больничной обстановке, к обилию людей в белых халатах, к количеству больных в той или иной степени тяжести. Привыкла к человеческой немощности, страданиям, написанным на лицах пациентов, их желанию поскорее покинуть это место и уже не важно в какую сторону, лишь бы что-то уже поменялось в их жизни. Многих врачей она знала лично, присутствовала при занятиях с логопедом, чтобы потом отрабатывать с Аристовыи необходимые для восстановления речи упражнения. Она видела и понимала, насколько ему было необходимо ее присутствие рядом каждый день. Возможно это и сыграло решающую роль, потому,что старик довольно быстро восстанавливал речь. Если в первые дни посещения его практически невозможно было понять, да и писать трясущейся левой рукой он не мог, то по прошествии полутора месяцев, он мог вполне сносно объяснить что ему было нужно. Но поддерживать беседу с Мотей на ту или иную тему, как он любил делать раньше, старик уже не мог, быстро уставал. Он научился смотреть так, чтобы она понимала , а она научилась принимать его состояние души через взгляд. Поэтому, решив проблемы насущные, они теперь подолгу молчали, сидя рядом. Закончилось короткое, московское лето. Постепенно, высокие, старые клены, росшие вдоль многочисленных парковых дорожек, стали окрашиваться в огненные тона. Аристов обожал это время года. Мотя, посещавшая его каждый день, сразу после завтрака брала старика на прогулки. Нагулявшись, они присаживались на одну из скамеечек и она начинала читать вслух. Аристов, откинувшись в кресле и закрыв глаза, с удовольствием слушал. В последнее время он предпочитал современную классику. Если же его настроение не располагало к чтению, то Мотя брала на прогулку плеер с музыкальными записями, и тогда старик надолго замирал с наушниками.

Интенсивное лечение дало свои плоды. Аристов научился неплохо передвигаться, чем существенно облегчал уход за ним. Речь его так и не восстановилась до конца, но чувствовался ощутимый прогресс, тем более, что занятия с логопедом не прекратились. Мотя теперь видела Анатолия Борисовича чаще, чем в то время, когда работала дома у Аристова. Сын навещал отца через день, в основном по вечерам. Однажды, после обычного диалога о самочувствии отца, он деликатно взял Мотю за локоть и сказал:

- Вы не представляете насколько я благодарен вам. Вы дважды спасли моего отца. Я не знаю, как бы он выкарабкался из последней передряги, если бы не ваше присутствие. А вы помните, как настойчиво я просил вас принять участие в его судьбе? Как будто я чувствовал,что именно с вами у него все сложится.

- Вы говорите так, словно подводите итоги моей работы. Анатолий, вы правда решили увезти его из страны?

Мужчина пожал плечами:

- Ну, мало ли, что я решил...Если папа будет против, никто его насильно вывозить не собирается.

Внезапно Мотю обожгла одна мысль:

- Послушайте, а вы уже продали дачу в Артищево?

- Пока нет, рынок загородной недвижимости переживает не лучшие времена, а отдавать дом почти за даром я не готов. А почему вы спросили?

- А как вы смотрите на то, чтобы он восстанавливался там, на природе?

Анатолий задумался:

- Это конечно можно организовать... а вы что, готовы поехать туда вместе с ним?

- Почему бы нет? Скажем недели две я буду находиться там, и потом несколько дней, в качестве выходных, дома, в Москве.

- А вы уже обсуждали с папой этот вариант с дачей?

- Нет, что вы! Решать вам и Станиславу Михайловичу...

Глава 15

После этого разговора прошло три недели. Был конец сентября. Осень в том году выдалась теплой и безветренной, по крайней мере, первая ее половина баловала ласковыми солнечными днями и какой-то умиротворяющей тишиной. Это особенно чувствовалось за городом, куда вот уже неделю как, переехали Аристов с Матильдой. Сними в доме находились сиделка, она же мед.сестра, Гуля с Нигорой и смотрители - семейная пара из Украины, проживающая тут круглогодично. Кроме того, Анатолий Борисович организовал приезд врача два раза в неделю.

Аристов дремал. Он сидел в инвалидной коляске на широкой террасе перед домом. Солнце, большое, по-осеннему золотистое уже задевало нижним краем верхушки бурых сосен, подчеркивая ярко-оранжевые, прямые стволы. Заметно подросший за последние месяцы кот Стасик, свернулся колечком и тоже спал, уютно расположивнись на укрытых пледом коленях старика. Мотя сидела в кресле рядом, и как только старик задремал, сложила книгу и с каким-то животным упоением уставилась на позолоченные закатным солнцем верхушки деревьев. Казалось, еще немного и она безвозвратно растворится среди всей этой первозданной красоты, и потом будет летать бестелесным духом среди деревьев. Перелетая с ветки на ветку, прислушиваться к щебету птиц, или к скрипу старых, сухих стволов, что пугают случайных путников в ветренную погоду. А когда надоест, будет играть наперегонки с забавными бельчатами и ворошить сухую, прошлогоднюю листву с деловитыми ежами. Да! Она хотела стать частичкой этого леса, кусочком колоссальной, непостижимой для человеческого ума мозаики под названием мироздание. Мотя благоговейно вздохнула, она уже и не помнила, когда в последний раз получала удовольствие от простого созерцания дикой, не тронутой человеком природы, от многоголосия лесных звуков, от желания вдохнуть поглубже этот чистый, не загаженный близостью мегаполиса воздух.

Деревенька Артищево располагалась на границе Московской и Владимирской областей. Затерянная среди бескрайних лесов и болот, она находилась на достаточном удалении от административного центра и поэтому не представляла никакого коммерческого интереса для застройщиков новомодных котеджных поселков. Это обстоятельство позволяло немногочисленным местным обитателям вели тихую, размеренную жизнь. Они не были избалованы ни столичной элитарностью, ни вниманием власть придержащих. Чего уж там! Они не были «избалованы» даже элементарными благами цивилизации. В деревне до сих пор не было магистрального газа, хотя из каждого приемника власть обещала повсеместную газификацию . Во многих домах не было воды, люди носили ее из колодца, туалеты, как и много лет назад, стояли в конце участка. Населявшую Артищево публику текущее положение дел вполне устраивало. Так жили их деды, деды дедов, так намерены были прожить свою жизнь и они.

Когда на окраине деревни, ближе к лесу, началось строительство аристовского дома, многие решили,что в их богом забытом краю решил поселиться какой-нибудь эксцентричный богач. Они приходили просто поглазеть на диковинные в те времена панели солнечных батарей, приборы для отведения и очистки воды, аппаратуру для установки и запуска независимой солнечной электростанции, множество аккумуляторов для хранения преобразованной в электричество солнечной энергии и многого другого, чего не видели даже в телевизоре. Как уже говорилось выше, этот дом был полностью независимым, как в плане энергоснабжения, так и в с плане подачи и отведения воды. Прошло уже много лет, а Матильда бродила по дому, исполненная гордости за свое творение. Особенно ее привлекал подвал, где размещалось сердце дома, обеспечивающее бесперебойную работу всех узлов и механизмов.

Аристову пошла на пользу эта поездка. Все теплые, солнечные дни, на которые эта осень оказалась очень щедрой, он проводил на террасе перед домом. Он слушал Мотино чтение, любимых композиторов, играл со своим четвероногим тезкой, которого Мотя привезла с собой, сражался с ней в шахматных баталиях, правда, с переменным успехом.

Старик тяжело переживал проигрыш, который все же иногда случался. Ему все сложнее удавалось анализировать свои ходы, это обстоятельно помогло Моте выиграть несколько раз. Однако, заметив, как он расстаивается, Матильда решила поддаваться, потому,что его настроение и здоровье было для нее абсолютным приоритетом. Однажды, в явно выигрышной партии она намерено пошла не той фигурой. Нужно было объявлять ферзем шах, и на следующем ходу добить Аристовского короля ладьей. Мотя, вместе этого, сходила пешкой прямо под Аристовского коня, что дало ему в дальнейшем неоспоримое преимущество, и старик эту партию выиграл. Словно почувствовав подвох, он надолго призадумался, прокручивая в голове все ходы. Мотя в этот момент раскладывала фигуры для новой партии. Внезапно Аристов выругался и злобно ударил кулаком здоровой руки по шахматной доске. Все это с громким треском разлетелось по террасе.

- Не смей так больше делать!! – свирепо закричал на Мотю.

Она испуганно отскочила в сторону и уставилась на старика:

- О чем это вы?

- Ты поддалась мне! Я что по-твоему, идиот?!

- Я вовсе не собирадась вам поддаваться, - Мотя успела оправиться от испуга, и опустив глаза к дощатому полу террасы, нагнувшись, собирала фигуры. Шахматная доска была безнадежно испорчена.

- А я еще удивился, думаю - «что это она сходила, как последняя дура», оказывается наша добрячка Мотенька пожалела старого придурка.

- Вы не старый придурок, точнее старый, но не придурок – примирительно пошутила Мотя, виновато улыбнувшись.

- Никогда не поступай так больше со мной никогда. Обещай мне сейчас же! – сказал он уже мягче.

- Обещаю. Тогда вы тоже обещайте не переживать так, когда я выигрываю. Это всего лишь игра, Станислав Михайлович, и ничего больше!

Аристов коротко пожал плечами, и окончательно успокоился:

- Постараюсь, натура у меня такая...

Новая доска появилась на следующий же день и они возобновили игру. Мотя то играла в полную силу, то позволяла себе небольшие огрехи в выборе правильного хода, и в итоге партию сливала. Но это было уже не так очевидно, во всяком случае старику не к чему было придраться и свой выигрыш он считал заслуженным.

Когда на Аристова снисходила откровенность, а это происходило все чаще, он рассказывал ей какие-то моменты своей жизни: что-то про семейную жизнь, что-то из общения с коллегами, о том, как снимался тот или иной фильм, о забавных моментах на съемочных площадках. Однажды он спросил ее:

- Ты хотя бы делаешь заметки по моим рассказам?

Мотя поняла, что старик помнил тот их диалог на веранде в арбатской кафешке, и ждал, когда она наконец приступит к написанию книги о нем. Инсульт и последующая реабилитация Аристова совершенно вытеснили из ее головы содержание того разговора и ее собственные мысли об этом нелегком деле. Она тогда честно призналась старику:

- Мне даже страшно начинать ее, кто я такая, чтобы писать о вас? У меня есть мое собственное впечатление, мое мнение о том , кто вы, каким вы мне представляетесь, что я думаю о вас. Вы понимаете, что именно в этой проекции я буду писать о каких-то важных событиях вашей жизни. А они могут в корне не совпадать с вашим видением. А потомеще поделиться этим с миллионами читателей? Ну уж нет, увольте....

Аристов искоса глянул на Мотю, снисходительно вздохнул и заметил:

- Ну про миллионы, ты, голубушка, слегка загнула, меня бы и пара тысяч вполне устроила.

Он хотел видеть эту книгу, успеть подержать ее в руках.

- Может вы мне надиктуете, а я запишу? – брякнула Мотя и тут же осеклась под стариковским взглядом.

- Если ты думаешь, что я похож на человека, который в состоянии диктовать, то я, действительно, неплохо выгляжу, но ты ведь видишь каким трудом мне дается разговаривать.

- Простите , сказала не подумав....

- Пойми ты наконец, что тебе выпал уникальный шанс написать обо мне. Да, ты не писатель, я в курсе. Но ты начни, а там уж мы, совместными усилиями что-нибудь да сотворим...

Мотя сделала последнию, вялую попытку к сопротивлению:

- А что если нанять профессионала? Любой почтет за честь.

Аристов посмотрел на нее как на любимого, но слабоумного ребенка:

- А что если эта честь выпала тебе? Да пойми ты уже! Ну не хочу я с ними работать, выворачивать на изнанку душу, проходить через ад воспоминаний с незнакомым человеком. Нет у меня писателей ни в друзьях, ни в приятелях! Есть пара драматургов, но я с ними работать не хочу. Значит сначала нужно будет привыкать к этому новому человеку, и кто его знает, сложится у нас контакт или нет. У меня просто не осталось на это сил. Даже укол в задницу а бы кому не доверишь, а это гораздо серьезнее. А я, если ты еще не заметила, доверяю тебе.

- Мне страшно... – это был ее последний аргумент.

- Мне, видишь ли, тоже, но попробовать - то можно.

В тот же день она дала себе слово записывать ежедневно хотя бы несколько строчек о жизни и творчестве Аристова. Прошла еще неделя.

Мотя повернула голову и посмотрела на спящего рядом с ней старика. Голова его слегка запрокинулась, рот чуть приоткрылся, левая рука, ласкавшая кота, так и осталась на черной, мохнатой спинке. Солнце последними, заходящими лучами играло в его седых, чуть вьющихся волосах, создавая вокруг головы золотой ореол. Сейчас он больше всего был похож на древнего, языческого бога, или библейского старца. Даже тяжелый физический недуг не смог стересь с лица Аристова породу, благородство черт, их гармонию, все то, что делало его красивым, не смотря на более,чем почтенный возраст.

Сразу после ужина Мотя показала ему свои первые наброски, всего несколько страниц рукописного текста. Старик слушал с явным интересом, не перебивая. Она закончила чтение и приготовилась встретить бурю негодования, обвинения в бестолковости, неумении вменяемо отразить события, в прямом искажении фактов и, само собой, в примитивном графоманстве. Возникла пауза. Мотя ждала реакции, Аристов не спешил с ответом. Она не выдержала и вопросительно посмотрела на него. Он, казалось, играл с ней, наслаждаясь ее робким ожиданием. Наконец, сжалившись, или просто ему надоело тянуть бесконечную паузу, он ответил:

- Ну... неплохо, весьма неплохо. Скажу честно, я ожидал чего-то, гораздо худшего, чем эта твоя писанина. И вообще, я недооценил твои способности. Давай в том же духе. Начало неплохое.

Мотя выдохнула, словно только что пересекла минное поле. Аристовское поощрение окрылило ее. Первый шаг был сделан. Первый экзамен был пройден.

С того дня она методично писала по нескольку страниц в день, чтобы вечером показать их старику. Он даже снял с нее обязанность чтения вслух и прогулок на природе, с нетерпением ожидая новых глав своей биографии. Это стало неким ритуалом. С утра Мотя писала, к обеду была готова большая половина очередной главы, а к вечеру и вся глава целиком. Весь день Аристов старался не донимать ее вопросами, словно ему доставляло наслаждение держать интригу. Зато после ужина он степенно садился в кресло, располагался поудобнее и с легкой ухмылочкой на лице предвкушал очередное продолжение. К удивлению Моти, Аристов оказался весьма тактичным в своих замечаниях. С его стороны не было никаких резких и грубых высказываний по поводу прочитанного ею, при необходимости он мог лишь направить ход ее мыслей в нужное русло и вносить правки в содержание.

А еще, Мотя обратила внимание на то, что раскрывая тот или иной эпизод жизни Аристова, где он выглядел не лицеприятно, она интуитивно старалась смягчить подачу материала, не выставлять его таким уж негодяем. Когда они доходили до подобных фрагментов, он настойчиво просил убрать «ретушь» и представить перед читателем все как было, не сгущая и не приукрашивая. «Ты ведь пишешь исповедь, а люди исповедуются, рассказывая только правду, какой бы неприглядной она не была» - заметил как-то Аристов. «Запоздалое раскаяние... наверное все приходят к этому, подводя итог жизни» - подумалось Моте.

Наступал следующий день, писалась новая глава. Вечером за столом все написанное обсуждалось, редактировалось, чтобы стать еще одним кирпичиком в книге о жизни и творчестве Аристова, которой он вдруг решил поделиться с миром. Моте нравилось, как они работали, какая обстановка царила за столом, как спокойно, по деловому старик обсуждал с ней те, или иные моменты. К слову, многое из написанного он принимал со светлой покорностью, внося минимальные коррективы, словно его устраивало мотино видение. Лишь однажды он показал характер, бурно отреагировав на главу о его взаимоотношениях с старшим сыном Павлом:

- Перепиши этот фрагмент, ты все не так поняла!

- Все я так поняла, с ваших же слов – Мотя вдруг позволила себе возразить старику.

- Да пойми ты, это мой сын, и в его отношении ко мне виноват я сам.

- Да? А ничего, что этому сыну уже хорошо за сорок, и времени понять и простить вас у него было более,чем достаточно? В конце концов, благодаря вашему участию он вырос в достатке, приобрел хорошее образование, его мать получает должный, медицинский уход.

- Я нанес ему психологическую травму...

- Вы уже заплатили за нее, за эту пресловутую травму, и не только деньгами, а муками совести. Он что, до конца своей жизни так и останется обиженным на папу маленьким мальчиком? Мне уже интересно, как он выстраивает отношения со своими детьми и есть ли у него самого семья?

Мотя приготовилась отстаивать свою позицию, уж слишком жалко ей было старика, глядя на то, как он переживает разрыв с сыном, но реакция Аристова обезоружила ее. Он некоторое время молчал, задумавшись, а потом тихо попросил:

- Не обижай Пашу, может быть он когда-нибудь прочтет эти строки и простит меня...

Мотя лишь развела руками:

- Как скажете...

Этой же ночью Мотю разбудил тихий стук в дверь. На пороге стояла Нигора:

- Дедушка зовет – встревоженно сообщила она.

«Только не сейчас, господи, не сегодня, прошу тебя, пусть поживет еще, ну пожалуйста, не забирай его ...» - она никогда и ни о чем так не просила Господа, но сейчас эти слова непрерывным потоком неслись в голове у Моти, пока она, набросив халатик, бежала до Аристовской спальни. Старик лежал, распятый на кровати, все тело били конвульсии, лицо искажено сильной болью, голова запрокинута назад. Из груди вырывался низкий, глухой, стон. Покрываясь мурашками ужаса, Мотя почему-то вспомнила, что именно так кричал от боли и страха, подстреленный охотниками олень, в каком-то ролике, выложенном в Ютуб. Двое мужчин вязали веревками его ветвистые рога, стараясь обездвижить голову, двое других связывали брыкающиеся конечности, пятый мужчина комментируя действия товарищей, не переставал снимать происходящее на камеру. И все это время, олень кричал, оглядывая своих мучителей взглядом, полным ужаса и непонимания.

Сиделка, миловидная женщина средних лет, деловито кружила у постели больного. Она сделала один укол в вену, введя противосудорожный препарат. Попасть в вену при таких условиях ей, разумеется, помог профессионализм. Далее она быстро вколола болеутоляющее и стала наблюдать за стариком. Звали сиделку Ирина Сергеевна. Они встречались только за столом во время приема пищи. В остальное время Ирина предпочитала общество супругов-смотрителей. С Мотей она держалась приветливо, при этом соблюдая известную дистанцию. Та, поделившая все свое время между Аристовым и создаваемой книгой, тоже не предпринимала попыток к сближению.

Ирина оторвалась от постели больного посмотрела на перепуганную Мотю и спокойно сказала,указывая на стул у кровати:

- Вы можете присесть, он звал вас перед приступом...

Матильда еще раз окинула взглядом страдающую фигуру Аристова, и осталась стоять у двери.

Старика начало потихоньку отпускать. Все реже по его измученному телу пробегали судороги, он, наконец, перестал стонать, но дыхание было все еще частым и прерывистым. Через пять минут он почти успокоился. Голова расслаблено покоилась на высокой подушке. Аристов открыл глаза и размытым взглядом обвел комнату и всех присутствующих. Казалось, он не только никого не узнает, но и плохо понимает, где находится. Все это время Мотя не переставала молиться про себя, прося у Господа покоя для несчастного. «Неужели это конец?» - пронзительным, черным зигзагом промелькнуло в голове. Но через минуту Аристов вновь открыл глаза, и посмотрел уже более осмысленно. Когда взгляд его задержался на Моте, она порывисто поддалась вперед и присела у его изголовья. В этот раз она ,что есть силы сжимала его руку, а он лишь слабо отвечал ей.

«Господи, за что ты мучаешь его? Он ведь давно покаялся во всех своих грехах, он не заслуживает столько мучений! Эту землю топчут много чудовищ в людском обличье, почему же им ты позволяешь дожить до глубокой старости бодрыми и здоровыми, и уйти во сне – легко и безболезненно? Где же твоя справедливость, Господи?!» - она и сама не заметила, как сжимая слабую, старческую руку поднесла ее к губам и зажмурившись просила Бога ниспослать старику облегчение. Когда Мотя открыла глаза, Аристов смотрел на нее теплым, родным взглядом. Он хотел что-то сказать, но был слишком слаб, лишь по левой щеке его скатилась тихая, одинокая слеза. Взявшийся ниоткуда кот Стасик прилег у стариковских ног черной кляксой. Старик периодически забывался неспокойным сном, потом дергался, открывал глаза и встречая Мотин взгляд, успокаивался, как ребенок,и вновь засыпал.

- Я здесь, я здесь – тихо шелестела она, сидя у изголовья Аристова до самого рассвета. Мотя покинула его спальню, только когда дыхание старика стало спокойным, и он уснул глубоким, спасительным сном.

Глава 16

Время шло. Осень уходила со слезами дождей, швыряя в лицо обрывкипожухлых листьев, как обиженная женщина рвет и разбрасывает клочья любовных писем. Солнце теперь редко заглядывало в окна аристовского дома, и все чаще промозглый ветер гнал серые тучи на восток. Стоял конец ноября. Анатолий Борисович все настойчивее звал отца обратно в Москву, но старик отказывался ехать пока шла работа над книгой. Последний приступ, невольной свидетельницей которого стала Мотя, Аристов пережил тяжело, речь его снова стала невнятной, язык совершенно не слушался, тело отказывалось повиноваться. Но Мотя понимала все, что он пытался сказать. Старик уже не сидел на террасе, а проводил свои часы у камина, вглядываясь в бесконечную огненную игру. Мотя время от времени заставала его за просмотром телевизора. Она понимала, что Аристов, стараясь не отвлекать своими проблемами,давал ей время на работу. Это конечно обязывало, но не напрягало, потому, что работа спорилась, писалось легко, будто она знала Станислава Михайловича всю жизнь. Как-то застав старика за просмотром какой-то передачи, она спросила:

- А почему вы не пересматриваете фильмы со своим участием? Не интересно?

- Ты не поверишь, но я никогда не нравился себе.

- В каком смысле? – не поняла Мотя.

- В прямом... Это была работа, да, любимая, но всего лишь работа. Сейчас, если бы выпала такая возможность, я бы все переиграл, потому, что увидел все иначе.

В первых числах декабря, Матильда написала последнюю главу, и, как у них повелось, вечером, перед камином, под аккомпанемент трескучих, сухих дров, прочитала ее Аристову. Когда она подняла глаза на старика, он сидел по-обыкновению откинувшись в кресле, поглаживая здоровой рукой Стасика. Глаза его были обращены куда-то вверх, казалось, он изучал расположение несущей балки под потолком. Мотя, уже хорошо знавшая его манеры, понимала, что нужно время, чтобы Аристов переварил услышанное, и поэтому терпеливо молчала в ожидании. Наконец он тяжело вздохнул и вымолвил:

- Вот и все, конец...

- Конец книги, но не конец жизни – парировала Мотя.

- Там вся моя жизнь – Аристов кивнул на стопку белых, машинописных листов, исписанных убористым, мотиным почерком, - Кажется я уже говорил тебе о том, что после смерти Полины чувствую себя пассажиром, засидевшимся в зале ожидания, чей рейс все никак не объявят. А вот теперь пусть объявляют посадку, я готов.

- Подождите, это всего лишь рукопись, до полноценной книги ей еще далеко.

Через несколько дней Анатолий Борисович забрал отца с Матильдой в Москву. Аристов долго и неспешно собирался. Он заставил Нигору проверить все отделения своей небольшой дорожной сумки, чтобы не забыть ничего:

- А музыка вся на месте?

В ответ девушка разложила перед ним флешки с записями, старик пересчитал, и, успокоившись, распорядился убрать их в кармашек. Аналогичные действия были произведены с книгами , потом с бельем и одеждой. Казалось, он чувствовал, что находится тут в последний раз и оттягивал время, как мог. Никто и не торопил его, понимая, что старик прощается с домом, со своим прошлым. Перед тем, как окончательно покинуть дачу и сесть в машину, Аристов окинул взглядом зал с камином, вспомнил, как они с Полиной замечательно проводили тут время и, слегка нахмурившись, вышел в декабрьское, снежное безмолвие. Над деревней Артищево разливалась всепоглощающая тишина. Казалось, жизнь вернется сюда лишь с первыми лучами весеннего солнца. А пока все тут было погружено в зимнюю спячку, и только редкие столбики сизого дыма из печных труб, говорили о том, что деревня жива. Артищево расставалось со Станиславом Михайловичем в скорбном молчании, и только вороны, беспокойно кружившие в сером, зимнем небе, устроили старику пышные проводы.

Всю дорогу Аристов ехал молча,отвернувшись к окну. Анатолий Борисович, сидевший за рулем, озабоченно следил за ним в зеркале заднего вида. Тишина в теплом, уютном салоне авто убаюкивала, навевая белую, пушистую, как снег за окном, сладкую дрему. Матильда, не заметила как уснула, приобняв переноску со Стасиком.

- Пап, Лека собирается приехать рождественские каникулы. – нарушил молчание Анатолий Борисович.

Хмурое лицо старика тут же просветлело, и он улыбнувшись, коротко кивнул:

- Это хорошо, это вовремя...

- Католическое Рождество - повод навестить близких, – продолжил Анатолий Борисович, заметив, что Мотя проснулась.

- Если вы не против, я заеду домой, переодеться – она встретилась с ним взглядом в зеркале.

- Конечно, оставим папу дома и я вас подвезу.

В Москве их уже ждала Гуля, приехавшая туда за день до этого, и подготовившая квартиру к приезду старика. Мужчина оставил отца дома, и, выехав на ближайшую улицу, встал в жесткую пробку. Над столицей властвовал снегопад. Белые, липкие комья ложились на лобовое стекло, затрудняя и без того плотное движение. Анатолий Борисович всегда поражался тому, как одно незначительное природное явление могло устроить в Москве транспортный коллапс. Водители принимали это как должное и покорно плелись в бесконечных пробках, катастрофически опаздывая куда только могли.

- Зря вы поехали со мной, я бы сама на метро добралась, – как-бы извиняясь, заметила Мотя.

- Папа как-то изменился, вы не заметили?, – ответил ей вопросом Анатолий Борисович.

- Все из-за мемуаров, порой, мне кажется зря мы это с ним затеяли. Все начиналось вполне себе невинно, а потом он серьезно втянулся, ну и мне пришлось...

- Нет-нет, мемуары, это вы хорошо придумали, он мне давал почитать немного, мне понравилось. Во всяком случае – отличная идея.

- Да? Ну так мы закончили, он еще не просил вас помочь с издательством?

- Я и не знал, что вы закончили, дадите почитать?

- Рукопись у Станислава Михайловича, бережет ее как зеницу ока.

- И что в этом плохого?

- А то, что он помирать собрался...

- Он хочет видеть эту книгу?

- Разумеется, и потом умереть.

Анатолий Борисович тяжело вздохнул, по привычке покусывая кончики усов:

- Ира мне рассказала про последний приступ... проклятая болезнь прогрессирует не смотря на лечение... Матильда, мы с вами не знаем сколько ему осталось, но ухудшение может наступить со дня на день...

- Мне не хочется думать об этом. – Мотя повернулась к окну, давая понять, что не готова обсуждать это с Анатолием Борисовичем.

******************************

Через неделю, одним декабрьским, снежным утром, Мотя спешила на работу, обходя грязные лужицы с талой водой. Дорожные службы не жалели дешевой химии, щедро посыпая ею пешеходные дорожки. Видимо, ушибы и переломы, полученные на скользком льду сказывались на производстве ВВП более существенно, нежели здоровье нации. Отряхивая налипший снег, она вошла в квартиру в арбатском переулке, да так и замерла, заслышав, нежный, как перезвон серебряных колокольчиков, девичий смех.

На ковре в гостиной, черный, лохматый кот Стасик демонстрировал чудеса ловкости и пластики в попытке схватить ярко-красный , подвязанный на веревочке, шарик. Другой конец веревки удерживала в руке, сидящая на ковре, темноволосая девушка. Она так заигралась с котиком, что не заметила стоящую на пороге Матильду. Аристов сидел рядом, наблюдая за внучкой . Рассеянная полуулыбка застыла в его глазах и уголках рта. В выражении его лица было что-то детское, почти младенческое. Он медленно повернулся к Моте, их взгляды встретились, и она приняла от него какую-то теплую безмятежность. Сейчас, в этот миг, он был счастлив.

Это было тем более приятно, потому, как у старика за последние несколько дней с подвижностью и речью стало совсем плохо. В диалогах с Мотей, он теперь был больше слушателем, нежели собеседником. При необходимости мог либо кивнуть, либо покачать головой. Она с болью наблюдала, как неумолимо, одна за другой, угасали функции его мозга. Словно большой, роскошный дворец, некогда полный света и музыки, однажды погрузился в тишину. А затем в окнах начал меркнуть свет, в комнатах стала осыпаться штукатурка с позолоченными вензелями, картины и книги покрылись вековым слоем пыли, шторы повисли, грязными, рваными лоскутами, фасад поблек и пришел в запустение. Время – неумолимый и безжалостный убийца – в этой битве вышло победителем, впрочем как и всегда. Подобно тому дворцу, личность Аристова, буквально, распадалась на кусочки, все больше погружаясь в небытие...

- Калерия,- девушка повернула голову, заметив Мотю, поздоровалась, коротко кивнув, и назвала свое имя.

- Матильда Яновна – улыбнулась в ответ Мотя.

Стасик наконец схватил шарик и теперь возился с ним, удерживая передними лапами.

- Папа мне рассказывал о вас. Спасибо вам за дедушку.

Мотя хотела возразить, мол не за что ее благодарить, это она должна сказать спасибо судьбе за эту встречу. Но в горле почему-то стоял ком, и поэтому она лишь покачала головой.

- Сегодня будут готовы первые пятьдесят экземпляров вашей книги, - Лека подошла в Аристову и слегка приобняв деда за плечи, благодарно посмотрела на Мотю.

Очевидно, девушка была похожа на мать: большие, серые глаза, обрамленные длинными, темными ресницами, вздернутый носик и ямочки на щеках. Было в ней что-то от Тургеневских барышень : внутреннее благородство, цельность и простота сочетались с умом и любознательностью. А еще Моте понравилось отсутствие высокомерия и спесивости. Современные дети, выросшие в богатых семьях, наследовали эти качества от своих родителей, что в свою очередь говорило о плохом воспитании, передающимся из поколения в поколение, как какая-то генетическая аномалия.

Мотя вновь покачала головой, кивнув в сторону Аристова:

- Нет, что вы, это наше совместное детище. Мы с вашим дедушкой трудились на пару. Я думаю, если бы не его болезнь, он бы и сам прекрасно справился.

Лека улыбнулась, давая понять, что она умнее, чем кажется:

- Не скромничайте, я уже все прочитала, это не его язык, он бы так никогда не написал.

- Да? Ну что ж, спасибо на добром слове. В любом случае, эта книга о вашем дедушке, написанная под его чутким руководством.

Старик закивал, соглашаясь с Мотей.

Вечером, как раз перед Мотиным уходом, Анатолий Борисович приехал с небольшой стопкой первых экземпляров. Надо было видеть с какой радостью и благоговением Аристов прижимал к себе книгу, еще пахнущую типографской краской. Словно сбылись мечты маленького мальчика - родители все-таки подарили ему вожделенную игрушку. И теперь ему оставалось только предвкушать счастливые часы, которые он будет проводить наслаждаясь ею. Но счастливых часов у Станислава Михайловича, в отличие от мальчика, оставалось совсем немного, и он прекрасно понимал это.Возможно поэтому в глазах его светилась смесь удовлетворения и тихой грусти.

- Представляете, не успел получить их в типографии, а уже раздал больше половины, - Анатолий Борисович довольно улыбался, протягивая Моте один из экземпляров.

Она взяла книгу и с удовольствием повертела ее в руках. «Станислав Аристов. Жизнь и Творчество» -гласила лаконичная надпись на фоне черно-белого фото. Вверху, шрифтом поменьше стояла Мотина фамилия. Тогда, по поводу авторства между Мотей и стариком разыгрался нешуточный спор. Она настаивала как минимум на соавторстве Аристова, но он отказался наотрез, просто заметив:

- Голубушка, зачем мне это? Из-за славы? Она у меня уже была. Из-за денег? Они мне больше не нужны. Матильда это подарок, который ты преподносишь мне. Прими как данность.

Фотография Станислава Михайловича на обложке вызвала в памяти подробности того, как долго и придирчиво старик выбирал фотографию. Это были старые фото для газет и журналов, изданных много лет назад, и теперь хранящихся разве что у самых преданных поклонников. Некоторые фото казались Аристову слишком пафосными и вальяжными, другие наоборот – обыденными, простыми. Наконец выбор пал на фотографию из жизни. Это был Московский Международный Кинофестиваль1993 года. Аристову тут было уже около пятидесяти лет. Знаменитый, востребованный, красивый до неприличия, находящийся на пике славы, он стоял в смокинге у рекламного стенда и благосклонно улыбался под вспышки фотоаппаратов. Художнику-иллюстратору, по требованию старика, пришлось поработать над этой фотографией. Он увеличил масштаб, обрезав фигуру Аристова по пояс, и оставив только крупный план. В итоге, с черно-белого фото в никуда улыбалс ямужчина. Во взгляде таилась сила, уверенность и царственное спокойствие. Вот этот вариант и пошел на обложку.

Еще несколько фотографий из семейного архива было отобрано для включения их в повествование: одна, где Аристов был еще подростком, вторая студенческая , на третьей он – счастливый отец и муж отдыхает в Гаграх с Татьяной и двумя маленькими сыновьями, и еще одна из Артищево, где они с Полиной сидят в шезлонгах в тени старой яблони. «Каких-то четыре фото и целая жизнь», - поражалась тогда Матильда.

Надо было отдать должное Анатолию Борисову в том, как оперативно он взялся за издание книги. Работа закипела, как только Мотина рукопись оказалась у него. Достаточно быстро нашлось издательство, готовое в сжатые сроки выполнить все необходимое для выхода книги в свет. Фактически от момента получения рукописи до печати первых экземпляров прошло чуть больше недели. И теперь результат коллективного труда многих людей лежал на столе в гостиной Аристовского дома, готовый обрести своего читателя.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге