Материк-Сибирь

Пролог

эпиграф

Мне от мыслей-видений не уснуть до утра: Снова цепи-мишени, громовое "ура". Умирали, как жили – кто во рву, кто в бою, Мы – за нашу Россию, а они – за свою...

К.И. Ривель

Адмирал Колчак в это утро проснулся как обычно с головной болью – боль была не настоящая, излечимая аптекарским порошком – это было иная тяжесть. Тяжесть поражения,давящая на него уже полгода с началом отступления с Урала. Уже привычно задавив ее, поднялся и стал одеваться. Вокруг была какая-то удивительная тишина, можно было даже подумать, что во всем доме никого нет. Странно и… хорошо.

Как будто мир не сходил с ума. Адмирал все чаще ловил себя на том, что ему очень не хватает тишины и одиночества, внутренне сознавая свою несовместимость с тем делом, которым он вынужден заниматься. Тяжело переживая все неудачи Белого Движения, во многом винил в них, в этих самых неудачах, именно себя.

Часто он задавал себе вопрос – что же он должен сделать, чтобы изменить ситуацию и не находил ответа. В этот момент взгляд его скользнул по стене и остановился на иконе, стоявшей на поставце, - «наверное, только чудо способно спасти Россию», - подумал Колчак и даже мотнул головой, отгоняя от себя эту мысль, уж слишком обреченно она звучала. Неожиданно все нарастающий грохот заставил верховного правителя отвлечься от своих горестных мыслей. Подошел к большому окну, выходящему на Иртыш. Посмотрел на реку и, поразившись увиденным, перекрестился, беззвучно, одними губами прошептав, - «Господи, Спаси и Сохрани».

Глава 1. Первый день

19 сентября 1919 года машинист Степан Семашко вел свой эшелон на перегоне Камышловск-Тюмень. Скоро Пышма, за ней еще несколько часов хода и будет Тугулым. Степан, а с ним заодно и его помощник Сёма Черный, сейчас спокойно отдыхавший (он только что накидал дров в топку), очень хорошо понимали сколь ценный груз им доверено везти. За последние два года они умудрились не раз доставлять точно в срок очень важные грузы и для красных, как сегодня, и для белых - еще какие-то полтора месяца назад, что настраивало обоих на философский лад. Но даже вдвоем в будке своего паровоза они предпочитали на такие темы не говорить. В такие времена любой разумный человек понимает, что молчание – золото.

Так вот, везли они очень важный груз, именно так им сказал комиссар Рабинович, специально приехавший проводить состав. В двадцати вагонах, следовавших за их еще совсем молодым, семнадцатого года выпуска героическим трудягой-паровозом Щ-99, Щукой, как его называли сами паровозники, шли так нужные для красного восточного фронта боеприпасы. Патроны, снаряды, гранаты, а также две роты красноармейцев, которые заодно и охраняли ценный состав, и шли на подкрепление потрепанным частям 3-й Армии.

Механик, как и многие тогда, хорошо, путь и вынужденно ориентировался в происходящих событиях. Семашко видел, что на данный момент продвижение красных сильно замедлилось, если не сказать полностью прекратилось, начавшееся второго сентября контрнаступление колчаковцев развивалось достаточно успешно, хотя им пока и не удалось разгромить 5-ю Армию, но такая перспектива становилась день ото дня все реальней. Лезть в политику ему претило, но времена не выбирают, и политика сама грубо и без затей вламывалась в жизнь каждого, в том числе, и его собственную, и его семьи. Так что выбор оказывался невелик. Волей-неволей приходилось быть в курсе.

Все эти размышления не мешали Семашко внимательно наблюдать как за путями, так и за машиной, он только начал поворачивать голову, чтобы скомандовать Сёме подкинуть еще дров, как заметил какое-то странноесвечение впереди. Оно появилось совершенно неожиданно и невероятно глобально, как коммунистическая всемирная революция, заполнив небо от горизонта до горизонта и, переливаясь всеми цветами радуги, уходило ввысь, теряясь в вышине.

Больше всего Степану это явление напоминало мыльный пузырь, только очень большой и словно напитанный электрической силой, немыслимой, космического масштаба, от которой волосы на голове и руках встали дыбом. Что это явление могло собой представлять, он не знал, но в те секунды, что были в его распоряжении, Степан решил, что видит перед собой что-то вроде северного сияния. И появившаяся на мгновенье мысль остановить состав так и не облеклась в действие. Момент входа в пелену запомнился Степану навсегда. Он уже начал понимать, что перед ним совсем не северное сияние, но ничего поделать уже не мог. Да и не хотел, только задержал дыхание, как будто ныряя и…

Ему показалось, что прямо перед ним взорвался фугас огромной силы. Решив, что умирает, он только и успел мысленно пробормотать «Господи помилуй», как сознание отключилось. Пробуждение было стремительным, судя по всему, не прошло и секунды. Сёма, начавший вставать, да так и застрявший между положением сидя и стоя, в тот же момент продолжил подъем своего худого, жилистого тела, почему-то выглянул за борт паровоза и посмотрел назад.

- Степан, гляди.

Семашко, толком ничего не понимая, тоже посмотрел назад и обнаружил, что за их паровозом ничего нет, ни состава, ни самой железной дороги, нет и пелены, а есть густой и какой-то непривычный лес. Это было уже слишком. Степан выжал сцепление машины и дернул рычаг тормоза. Локомотив, пойдя юзом, протяжно-лязгающе заскрипел всеми колесами и, наконец, остановился, пыхтя перегретым паром. Оба они соскочили на насыпь и пошли по путям назад. Первая остановка произошла у ровно срубленной оконечности тендера, большая часть заднего инструментального ящика вместе со сцепным устройством и буферами отсутствовали, металл на срезе был чуть теплый и ярко блестел на солнце.

- Еще чуть и вся вода ушла бы из баков. Вот тогда точно никуда не доехать. Считай, повезло.

Следует пояснить, что паровоз движется силой пара, который образуется от перегрева воды в трубах. Машине для работы требуется очень много чистой, мягкой воды, а располагаются ее запасы как раз в тендере – в его задней части под топливом, которым в то время в России в основном служил лес-кругляк, чаще всего это были целые бревна. Которые и надо было закидывать в топку через круглое отверстие шуровки.

- И чо? Как это все понимать? Что ж за силища нужна, чтоб вот так рубануть? Как думаешь? – спросил Сёма, подняв какие-то ошалевшие и одновременно растерянные глаза, уцепился взглядом за Степана и, с каким-то почти религиозным трепетом ожидая ответа, замер.

Сёма всегда очень гордился своим паровозом. Машиной, как он торжественно его называл. Считая едва ли не сверхсуществом немыслимого могущества, вобравшем в себя огромный табун в шестьсот двадцать лошадей, навредить которому не под силу никому. Он знал, что это не так, но одновременно он ЗНАЛ, что есть в этой для постороннего странноватой идее своя правда и ему этой правды было вполне достаточно. Теперь же увидев, что произошло с тендером, он испытал, выражаясь современным языком, культурный шок.

Степан ничего не ответил, только молча прикоснулся рукой к поверхности среза, постоял еще, будто пытаясь получить неведомый ему ответ от высших сил, затем резко развернулся и снова зашагал по шпалам в сторону, откуда несколько минут назад они так бодро прикатили.

Примерно в двухстах метрах, а кто бы мерил, позади их паровоза насыпь кончалась. Рельсы были будто отрублены, и сразу за линией среза шел отвесный спуск, наглядно демонстрируя всю структуру насыпи - слои гравия, песка и глины.

Чем может быть объяснено подобное явление ни Степан, ни Сёма сказать не могли.

- Ну, и чо думаешь? - нетерпеливо выдал помощник.

- А что тут скажешь? Не знаю, – задумчиво и несколько растягивая слова, ответил машинист, - давай пройдем подальше назад, посмотрим чего, может, найдется путь и наш состав.

- Ну, давай сходим, чо б и не сходить? Только вот мыслю, зряшнее это дело. Ты глянь – тайга кругом, нету никаких путей, только впереди, а назади – ничего.

Степан молча посмотрел на Сёму.

- Да ладно, чо смотришь, если не жалко ноги по бурелому ломать, давай пойдем, посмотрим.

Черный, чуть исподлобья зыркнув по сторонам, поправил замасленную фуражку, раздраженно сплюнул и спрыгнул с края насыпи. Во второй раз за этот день Сёма застыл, так и не закончив движения. Где-то совсем неподалеку раздался могучий и какой-то злобный рык. Ревел явно хищник и крупный, а главное, сильно не в духе. Опомнились наши герои, только оказавшись в будке паровоза. Теперь им стали заметны те безусловные отличия окружающей природы от их родной – уральской, знакомой с детства. Расширенными от страха глазами они внимательно всматривались в лесной окоем. При этом один стискивал рукоять пистолета, другой молоток.

Лес вокруг был так же дик и первозданен, как и тот прежний, но каким же богатым и роскошным он стал! Повсюду виднелись могучие стволы, уходящие своими кронами далеко ввысь, никак не меньше шестидесяти-семидесяти метров и с очень мощными массивными стволами, три-пять метров в обхвате. Росли они достаточно свободно и привольно, не слишком теснясь друг к другу. Понизу шел густой подлесок из папоротников и разных кустарников. В целом, картина была не знакома, нова и величественна.

И вместе с тем, в рельефе угадывались знакомые очертания, эту дорогу Степан знал, наверное, наизусть, уже в течение пятнадцати лет он водил паровозы на этом участке. Прикрыв глаза, представил себе очертания окрестностей и самые приметные точки. Затем посмотрел вокруг и сумел разглядеть тот памятный холм, на котором неким безвестным человеком был издавна поставлен старообрядческий деревянный поклонный крест. Теперь креста видно не было, но сам холм проглядывал сквозь бурно поднявшуюся растительность.

Несколько нервно переведя дыхание, Степан обнаружил, что и запахи, насколько это вообще возможно определить, стоя в будке работающего и дымящего паровоза, иные. Более пряные, нежные, манящие. Лишенные такой привычной, только теперь на диссонансе осознанной, полынной горчинки, присущей природе Урала и Сибири.

Сёма повернулся к Семашко и сказал.

- Вроде ничо.

- Да, никого не видать, - с немалым облегчением подтвердил механик, ему было стыдно за только что пережитый страх и панику, которую он допустил. Но, положа руку на сердце, он признался себе, что остановиться и не убежать было в тот момент выше человеческих сил.

- Наши бы уже как-то подали знак, если бы были поблизости, как думаешь? – с затаенной надеждой спросил Сёма.

- Возможно… тут, гражданин помощник машиниста, мы имеем дело с чем-то крайне необычным, мистическим, и надо бы разобраться и не пороть горячку, - назидательные нотки в речи Степана кому-то могли показаться смешными, он и сам бы мог в другой ситуации посмеяться, а вот сейчас они почему-то помогали вернуть самоуважение и уверенность. Пожевав губами, он добавил:

- Да … Хорошо, хоть тендер не отрезало, а то далеко бы мы с тобой, Сёма, уехали.

Черный скептически хмыкнул, страх постепенно отступал, и к помощнику машиниста возвращалась его всегдашняя привычка хмыкать неопределенно и задавать вопросы на подобие – «а чо?».

Вот и сейчас он не отказал себе в удовольствии и сказал.

- И чо теперь, где наши-то?

- А то, что где теперь наши, и кто теперь наши, надо еще выяснить, и тут спешки не нужно, ты посмотри вокруг – это не наш Урал. Если даже забыть про пелену, про … что это было? Взрыв или еще чего, про рельсы, словно отрезанные ножом, да и про исчезнувшие вагоны. А только оглядеться кругом, то можно сказать, что все не так, это не наш Урал. Хотя и, похоже, чуток по рельефу, да и дорога впереди есть, думаю, если ехать вперед, то должны выбраться к людям.

Семашко махнул рукой в сторону леса и оба, как по команде, повернули головы в тщетной попытке что-то высмотреть в гуще диких зарослей. Быть может, ожидая разглядеть там ответы на все свои высказанные и еще не оформившиеся вопросы.

Представить, что людей они больше не встретят, ни тот, ни другой были не в состоянии. Мир людей, окружавший их с момента появления на свет, оставался для них самоочевидным и обязательным. Так что фантазии паровозников были основательно ограничены их представлениями.

Поэтому, когда из-за высоких стволов появился человек, они одновременно вздрогнули и обрадовались. Мужик в линялой солдатской гимнастерке, с огромным и на вид тяжелым чемоданом, укрепленным на ремнях за спиной, подойдя к паровозу, спокойно осмотрел его, а заодно и всю картину обрывающихся в никуда рельсов. Затем, не торопясь, снял с плеч чемодан, распрямился, сдвинул на затылок мятую фуражку без кокарды, отер вспотевший лоб большим, кстати, довольно чистым носовым платком, и сказал.

- Здорово, мужики. Что происходит - то, вы, случаем, не знаете? Шел по дороге, и вдруг какая-то пелена появилась, прямо передо мной. Шагнул в нее, чуть не упал, потом смотрю, дороги нет, ни впереди, ни сзади, да и лес другой, слава Богу, - он широко перекрестился двумя перстами, - вот вышел к вам на пути, вижу, и у вас не все ладно, а то уж думал, леший водит.

Степану понравился это основательный и спокойный человек. Он оценил могучий разворот плеч, тяжелые, широкие ладони и твердый взгляд небольших светлых глаз солдата.

- Ты откуда?

- С войны иду, все хватит, навоевался, решил домой.

- Я - Степан Семашко, машинист этого паровоза, это мой помощник и временно - кочегар – Семён Черный, прозвище у него такое, а ты кто, мил человек?

- А я - Перунов Антон, из села тут неподалеку – Катарач прозывается, может, слышали?

- Как не слыхать, слыхали, - влез в разговор до того молчавший Семён.

- Так вот я туда и иду, - коротко и по существу ответил солдат, - найдется у вас местечко, довезете до Пышмы, господин механик?

В это момент Степан боковым зрением уловил, что стрелка давления пара стоит на красном секторе и, быстро повернувшись, дал гудок, заодно стравливая избыток пара в котле. Мощный сигнал паровоза широко разнесся по лесу, порождая многократное эхо. И тут же на него ответили - сначала один, а затем еще и еще – и вот уже со всех сторон ревели, выли и рычали неведомые и страшные одной своей кровожадностью и решимостью звериные голоса.

Степан как-то сразу пожалел про данный им сигнал, которым он, между тем, прежде весьма гордился. На душе стало противно и пусто. Его будто ударила вся это чуждость, незнаемость всего вокруг. На мгновенье мир сжался до тесной будки паровоза, но вот голоса стихли, и тяжесть стала уходить.

- Так что, подбросите до моего поворота, там ишшо узкоколейка к заводу пойдет? – повторил свой вопрос Антон.

- Отчего не подбросить, давай забирайся, - ответил помогало (так в те времена звали помощника машиниста), решивший проявить инициативу.

Слова такого он не знал, но проявил именно ее.

Такие обычные, будто из прошлого мира слова, вернули Степану способность действовать, сняли его с тормоза.

- Решено – едем вперед. По-крайней мере, до развилки.

Солдат протянул свой чемодан тут же ухватившемуся за ручку Семену, который невольно крякнул, поразившись весу ящика.

- Ты там чего, гири пудовые таскаешь, Антон?

- Не гири, инструмент, я столяр-плотник, раздобыл инструмента разного для работы, домой несу. А они все железные, так что весу в чемодане под два пуда.

Разместившись у задней стенки будки, чтобы не мешать машинисту и его помощнику работать, солдат присел на свой чемодан и примолк. Поезд, пыхнув паром, медленно тронулся, постепенно набирая скорость.

- Солдат, - обратился Семён к Перунову, - ты лучше не сиди, вона у тебя какая силища огроменная. Давай на тендер да подтаскивай комли, чтобы мне меньше бегать туда-сюда. Короче, помогай, раз уж на наш паровоз попал, отработаешь кочегаром, одним словом.

- Это запросто. – Без возражений согласился Антон и бодро принялся за работу. Он и сам был рад занять руки и голову простым и понятным делом, вместо пустого сидения с пустыми мыслями в голове.

Законное месте машиниста на правом крыле машины. Механик в будке сидит с правой стороны. Под его правой рукой два тормозных крана. Под левой колесо реверса и регулятор пара. А еще в распоряжении механика управление гудком – исключительная его привилегия. Через узкое переднее окно правого крыла Семашко смотрел на дорогу, убегающие вдаль нитки «чугунки» и окрестную диковинную природу.

Под мерный перестук колес, Степану думалось о многом. Мысли двигались в такт с составом, пробуждая привычное чувство силы и уверенности. Правда, в последние два года оно – это чувство стало как-то теряться, отступая под тяжестью происходящих на глазах Степана трагедий, и только в такие моменты, как сейчас, вновь прорезалось в сознании. Все годыреволюции Семашко чувствовал, что занят важным и нужным делом. Не для государства и партий – для людей. Он помогает им – таким же русским людям, как и он – добираться домой или к близким. Такое понимание выстраивало между механиком и окружающим миром некую стену, сквозь которую практически не проникал страх.

Но сейчас и это толком не помогало. Мысли тяжело метались в голове, лицо комиссара вставало перед ним со всей революционной беспощадностью и ожесточенностью: «Приеду в Тюмень – расстреляют к чертям собачьим, тук-тук-тук, а если не приеду? Что делать тогда? тук-тук-тук. А как семья? Дети, Софья? Как они? тук-тук-тук. Но если вернуться точно расстреляют, состав-то был важнейший, тук-тук-тук, свидетелей кроме Сёмы, а он не счет, нету, тук-тук-тук. Может спрятаться? Бросить паровоз и сбежать, а потом… тук-тук-тук… потом вывезти семью и уехать куда подальше».

Между тем до Пышмы оставалось две версты и Семашко начал тормозить, стравливая лишний пар и дав знак Черному прекратить шуровать топку.

Привычные действия не заставили отвлечься от размышлений, но настойчивый оклик заставил повернуться, пытаясь понять, в чем дело и Степан увидел лицо солдата, который говорил ему…

Заметив, что машинист переключил-таки внимание на него, Антон, успевший к тому времени снова перебраться в будку, вытирая руки от смолы ветошью, кивнул сам себе и спокойно сказал:

- Ты сам-то куда теперь? Может, в Катарач, ко мне заглянешь? Думаю, не с руки вам сейчас в Тюмень то ехать.

Степан поразился сходству мыслей, казалось, совершенно постороннего ему человека своим собственным. Он чуть не поперхнулся, слова застряли в горле, и в образовавшуюся паузу вклинился Сёма.

- А чего такого, расскажем чего да как, ну, зарестуют, потом же сами и отпустят…

Не видя поддержки своим словам, Семен замолчал и уже гораздо менее уверенным тоном добавил.

- Иль чо, не отпустят?

Лицо его как-то вытянулось и побледнело. Хотя из-за крепкого загара, полученного разом от солнца и топочного огня, это и казалось невозможным.

Все помолчали.

- Так что решаете? - нарушил молчание Антон, - В Тюмень или в Катарач? Вы смотрите, а то уже пора тормозить ежли чего, тут вот свертокнаш будет вскоре.

Степан кивнул, подтверждая и одновременно соглашаясь с предложением.

- Хорошо. Сам видишь, скоро Пышма, думаю, нам там делать нечего. Так что воспользуемся твоим любезным предложением и пойдем в Катарач. А уж потом оглядимся и сориентируемся чего дальше делать.

Он даже не спрашивал Сёму насчет согласия - внутри была уверенность, что тот в одиночку никуда не пойдет - не поедет.

- Ну, тогда лады. Тормози машину, будем сгружаться.

Степан плавно остановил паровоз и, с немалым сожалением оглядев такую родную и надежную стальную махину, не торопясь, спустился по ступенькам. Комок в горле не дал ему ничего сказать. А ведь хотелось как-то попрощаться с могучим железным другом. Сема, прихвативший топорик из тендера, и солдат со своим чемоданом уже шагали по узкоколейке. Семашко же, сделав движение им вслед, замер на месте, пораженный какой-то догадкой, быстро поднялся обратно в будку и, спустя пару минут, буквально скатившись вниз по лесенке, резво припустил за изрядно ушедшими вперед спутниками.

Глава 2. Леса и горы

- Я так понимаю, - полушепотом, чтобы не потревожить тишину леса, произнес солдат, - что все тропки, протоптанные или даже колеи, проторенные, начисто пропали. Повезло нам, что Резкунов, хозяин стекольного завода в Ертарском, эту узкоколейку проложил перед войной, а то нынче бы по лесу шли вовсе без примет. Те леса, прежние, я как свои пять пальцев знал, а эти, нынешние, никак признать не могу. То чудится,- знакомая горушка, а за ней распадочек должен быть, такой долгий, ан нет. Обычная поляна, и вот как тут быть, не пойму. Ну, дайте срок, разберусь, что к чему.

Тяжеленный чемодан на спине Антона, казалось, нисколько не мешал ему. Шаг его бодрый и широкий не сбивался вот уже полчаса, да и речь не сказать, что была надрывна и прерывиста. Так можно сидя в кресле разговаривать, подумалось Семашко, которому пройденные километры отдавались уже во всем теле. Ноги, ощутимо сбитые, наливались тяжестью и мозолями, дыхания не хватало, подумал было закурить, но тут же отказался от идеи. Причин же было целых три. Первая - Перунов то - двойдан, а у них с куревом строго. Вторая - мало ли что, пока зверя на пути не попадалось, так зачем лишний раз резким запахом трубочного табака приманивать? И третья причина была самая банальная, как сам же Степан себе с горечью и признался, дыхания и так не хватает, а если еще и закурить, то все, пиши - пропало.

А как было хорошо прежде, на прямом перегоне раскурить трубочку и, попыхивая в такт с паровозом дымком, стремительно мчаться вперед, заглатывая стальные нитки рельсов. Да, а ведь может быть и так, что он больше никогда машинистом не будет и не увидит летящий навстречу горизонт. И что-то внутри будто толкнуло, нашептывая и придавая ничем не обоснованную уверенность - обязательно проедет еще, и не пассажиром, машинистом. Может еще только раз, но обязательно.

Размеренная ходьба, пускай и в неудобной обуви, все же настраивает на задумчивый лад, созерцательный, так сказать. Сожаления об оставленном локомотиве медленно уходили, освобождая пространство в голове для размышлений и наблюдений.

Вдоль узкоколейки вздымались в невероятную высоту огромные, неохватные стволы. Удивительно свежий, чуть хвойный, пахнущий смолой и каким-то почти благовонным ароматом воздух был весь пронизан зеленоватым, рассеянным светом. Утренний туман отступил, обнажая мощный, густой подлесок, полный неизвестных Семашко растений. Часть из них походила на кустарники, часть на папоротники, часть же и вовсе ни с чем у Степана не ассоциировалась. С другой стороны, он никогда и не был натуралистом. В лесу толком и не бывал. Охоту не любил и на зверя не ходил. По молодости лет увлекался некоторое время стрельбой, но и то не по животным, а по мишеням. В те времена у него не плохо получалось. Но и в юности Степан не был спортсменом, все больше занимаясь механикой и математикой, он основное время проводил в мастерских у отца, в то время служившего на Ижевском заводе инженером. Так что первыми и любимыми игрушками Степы были револьверы и винтовки.

Те времена давно канули в лету. Отец, рано умерший, оставил жену и пятерых малолетних детей практически без средств, так что мечты старшего из них - Степана о Горном институте развеялись, как дым. Но гимназию он все же смог закончить. Сразу после этого поступил в учебу на машиниста. Так что к своим тридцати трем годам Семашко успел отработать на железной дороге четырнадцать лет. Он нисколько не жалел о своем выборе, как мы уже и говорили, он всем сердцем полюбил локомотивы и дорогу. Теперь же он с неким сожалением и досадой думал о том, что его аккуратные сапоги не слишком подходящая обувь для пеших походов.

Глядя на разношенные солдатские ботинки Антона или на грубые, тяжелые бутсы Сёмы, он ясно осознал все преимущества такой обуви над его узконосыми, дорогими сапожками. "То, что ноги я собью в кровь, сомнений не вызывает. Так что пару дней только на заживление сорванных мозолей уйдет, это точно. А потом раздобудем другую одежду и двинем в Тюмень". Приняв такое решение, Степан почувствовал облегчение, ведь каждый шаг уводил его все дальше от близких, которые еще спят, наверняка. Но теперь, когда решение о возвращении принято, стало чуть легче на душе. 'Софья, малыши, что с вами будет теперь? Лишь бы красные по своей извечной привычке не додумались взять семью в заложники. Нет, не должно так быть, не должно' как заклинание повторял Семашко про себя, стараясь вернуть потерянное самообладание.

- Передых. Отдохнем чуток и дальше двинем. Я так думаю, уже не долго осталось, полпути, почитай, пройдено, - все тем же полушепотом произнес Антон, аккуратно снимая чемодан со спины.

- Так чё, нам еще час топать? - таким же полушепотом, только несколько менее спокойным, задал свой вопрос Сема.

- Да, с часок. Точно сказать не могу, не понятно все. Кабы не рельсы, заплутал бы, как есть заплутал. Но тут другой дороги нет, так что иди - не сворачивай, а там и Ертарский. А уж оттуда до Катарача рукой подать.

- Знаю я твои, Антон, рукой подать, поди еще часа два пилить?

- Не жмись, Сёма, дойдем в целости. Главное, чтобы никакой серьезный зверь к нам на дорогу не вышел, оружия-то при мне нет, кроме ножа, не твоим же ломиком отмахиваться будем.

Сёма, быстро глянув на Семашко, хотел что-то ответить, но Степан и сам решил вступить в разговор.

- У меня есть оружие.

И он достал из прихваченного с собой саквояжа тяжелый американский кольт М1911.

- Семь патронов сорок пятого калибра. Думаю, вблизи и крупному зверю мало не покажется. Надежный, точный, сам его пристреливал. Есть еще две запасные обоймы с собой. Тебе, Антон, не отдам, думаю, сам я с ним получше справлюсь, ты-то, наверняка, больше из винтовки привычен?

- Так и есть. Из винтовок да из ружья, с пулеметом тоже могу, было дело, пришлось пострелять. А вот из пистолетов как-то не случалось. Ну, и хорошо. Ты, Степан, этот кольт далеко не убирай, держи лучше при себе, не ровен час, пригодится. Больно много всякого странного вокруг слышится.

Степан удивленно посмотрел на солдата. Ему вовсе не казалось, что вокруг много странного, обычные голоса птиц, где-то вдали послышался трубный, похожий чем-то на бычий, рев. Но ставить под сомнение, высказанное Антоном, Степан не счел разумным. Не ему - горожанину до мозга костей, подвергать скепсису знание о природе опытного лесовика-охотника.

- Хорошо. У меня кобура есть. Я ее на пояс сейчас же прикреплю и пистолет заряжу.

Перунов согласно кивнул головой, выражая полное согласие с решением машиниста. Сам же он достал свой нож (трофейный австрийский штык - изрядных размеров прямой однолезвийный тесачок) и, проверив ногтем заточку, удовлетворенно крякнул и убрал клинок назад в железные ножны. Степан не торопясь, снарядил все три обоймы тяжелыми, латунными патронами и, вставив одну из них в рукоять пистолета, спрятал две запасные в карман куртки. Достав кожаную открытую кобуру, расстегнул пояс, и продел ремень сквозь петли. Поправив все так, чтобы было поудобнее выхватывать, если что, застегнул пояс и вложил кольт в кобуру.

- Все, я готов.

Идти дальше совершенно не хотелось, но не идти еще хуже. В конце концов, утешил себя Семашко, все когда-нибудь кончается, кончится и эта дорога. И вдруг, спохватившись, сам себе добавил, 'Только пускай все закончится хорошо'. Даже самые не суеверные люди, попав в сложные обстоятельства, подчас склонны проявлять несвойственное им обычно внимание к деталям и словам. Кто знает, может быть, в этом проявляется глубоко запрятанный в нас мифологический, древний охотник, связывавший рисунок на стене и произнесенное слово с успехом на охоте. Ведь дух зверя может подслушать, верно?

- Я вот что подумал. Давайте-ка я вас в село не поведу. Тут по моим прикидкам поблизости должна быть охотничья избушка, во-о-о-н за той горкой, и банька, и печь, все есть. Вы там схоронитесь, мало ли какая власть сейчас в Ертарке? Может большевицкая? А если так, то вас могут и арестовать для проверки, у меня-то документы в порядке, а вот у вас, я так думаю, наоборот. Дойдем туда, оставлю вас, а к завтрему принесу еды, одежки, в общем, обеспечу всем нужным. Что скажете?

- Я и сам хотел тебе что-то наподобие предложить, так что полностью поддерживаю, - согласился Степан.

Сёма выглядел несколько расстроенным, ему-то уже виделся запотевший жбан кваса и бутыль первача с разварной, свеженькой, только собранной картошкой, горячий, прямо из печи каравай, пироги, эх, он махнул рукой, мол, чего с вами делать, ироды, ведите в свою избушку, и первым поднялся.

Путь по лесу сильно отличался от недавней ходьбы по шпалам. Здесь в зеленоватом сумраке, за каждым стволом таилось неизвестное и опасное. Жара, все более ощутимая с каждой минутой на дороге, ушла, сменившись приятной прохладой. И заблудиться среди деревьев-великанов явно проще простого, если бы не солдат, машинист с кочегаром наверняка бы потерялись очень быстро. Но Антон четко и уверенно шагал вперед, так что бывшим железнодорожникам оставалось лишь следовать за ним все дальше в гущу первозданного леса.

Здесь ничего не напоминало о присутствии человека. Ровным счетом. Ни единого следа вырубки, тропки, если и попадались, то исключительно звериные. На первой из них Перунов на секунду склонился и зачем-то приложил ладонь к земле. Смысл действия совершенно ускользнул от Семашко, тоже читалось и в ответном взгляде Семена. Спрашивать о чем-то в эту минуту ни тот, ни другой не проявили никакого желания, слишком подавлял лес. Говорить не хотелось совершенно.

Несколько раз Степан замечал ярких и довольно крупных птиц, незнакомого ему облика, заметил он вдалеке и какого-то зверя, который на мгновенье мелькнул в чаще и скрылся, оставив впечатление исполинской силы, плавно перетекающей под бурой шерстью. Зверь, как показалось Семашко, был похож на зубра, только очень большого. Размером с першерона или больше, видел он его совсем не долго. Но впечатление осталось очень сильное.

Поднявшись по склону холма, все трое увидели обещанную избушку, такую маленькую и невзрачную на фоне исполинов, окруживших небольшую полянку, напитанную солнечным светом. Вся эта картина была полна такой гармонии и идиллии, что будь Семашко художником, он просто не смог бы отказаться от мгновенно возникшей потребности запечатлеть чудесный пейзаж. К счастью, пейзажистом наш герой не был, потому, что стоило им шагнуть вперед, как они увидели крупную, здорово смахивающую на кабана скотину, размером с годовалого бычка.

Зверь секунду молча подслеповато рассматривал не прошенных гостей (он и так был не в духе, обнаружив на привычной полянке, где он любил полакомиться грибами, какое-то странное сооружение), а теперь еще и новые претенденты на этот замечательный лужок. Кабан, назовем его так, всхрапнув, склонил морду вниз и, резко набирая скорость, рванул вперед. Намерения его сомнений вызвать не могли бы даже у самого злостного защитника дикой природы. А что делать, природа она ведь на самом деле дикая и ей все равно, любитель ты кабанятины или напротив, последовательный пацифист и вегетарианец.

Все трое дружно рванули назад, под защиту деревьев. Прекрасно понимая, что сейчас все зависит от него, Степан, бросив саквояж, на бегу выхватил пистолет и, привычно-бездумно сняв его с предохранителя, передернул затвор, досылая патрон и мельком подосадовав на себя, что не додумался сделать это заранее. Оказавшись под, пускай и не слишком надежной, но все же защитой древесного ствола, он мгновенно изготовился к стрельбе и, сжав обеими руками кольт, выровнял мушку и, наведя оружие на стремительно приближающуюся морду, с торчащими едва ли не на полметра клыками, открыл частый огонь. Пистолет при каждом выстреле ощутимо толкал в ладони, ствол подбрасывало, но стрелок привычно и очень быстро выравнивал оружие, взгляд его, прикованный к цели, не отрывался от кабаньей головы ни на долю секунды. Кабан продолжал лететь на Степана, последнюю пулю он всадил уже с расстояния в пару метров и уже был готов попрощаться с жизнью, как внезапно в бок зверя врезался Антон, держа свой тяжеленный чемодан в высоко поднятых руках.

Удар оказался столь силен, что сбил кабана с копыт и отбросил на пару метров в сторону. Антон, ни на мгновенье не останавливаясь, отбросил свою импровизированную колотушку и, выхватив тесак, вогнал его в основание кабаньего черепа, затем выдернул клинок из раны и снова всадил его, теперь уже стараясь достать сердце зверя. Удары наносились с такой частотой и точностью, что если бы в этот самый момент Степан не был бы полностью занят перезарядкой кольта, он мог бы узнать много нового о технике и мастерстве своего случайного спутника в работе с ножом. Справившись, наконец, с пистолетом, Семашко подскочил к кабану и, нацелив ствол точно в его лоб, выстрелил. Зверь, итак бывший при последнем издыхании (все пули из кольта попали ему в голову, правда, так и не убив) теперь затих окончательно.

Ноги Степана подкосились, и он без сил опустился на землю. Только сейчас он осознал, что был на грани смерти, ужасной смерти, которая летела к нему на кабаньих клыках. Если бы не Антон и сорок пятый калибр, он уже был бы растерзан и порван в клочья. Видение собственного тела, с вывалившимися из распоротого ударом клыков живота внутренностями, настолько явственно предстало перед ним (обычно такой впечатлительностью Степан не отличался, предпочитая здоровый прагматизм в оценках и суждениях), что его затрясло и вырвало. Спустя минуту, немного придя в себя, он обнаружил, что медленно идет к хижине, следом за мужиками, с натугой тащившими прямо по свежей зеленой траве тушу убитого общими усилиями зверя.

Оказавшись внутри избушки, он на одних рефлексах перекрестился на красный угол (просто повторив действия солдата), а ведь не делал так уже давно, почитая себя едва ли не атеистом. И сразу уселся на лавку, стоящую у стены. Во рту была горечь. Как сквозь вату до него доносились голоса Антона и Семы.

- Сёма, сбегай за саквояжем, а я пока воды Степану принесу.

Вода - это хорошо, встрепенулось сознание героического кабаноубийцы, вода мне бы не помешала. Небольшой берестяной туесок, полный холодной чистой воды, оказался прямо у его рта, и он сразу же приник к его краю, жадно глотая жидкость. С каждым глотком возвращаясь в себя. Допив, Степан даже смог сказать, крепко ухватив жилистое запястье солдата.

- Антон, я тебе жизнью обязан, ты меня спас. Я твой должник, перед Богом говорю. Спаси тя Христос.

И медленно поднявшись, склонился перед Антоном в низком, земном поклоне.

Перунов лишь молча усадил его назад на лавку и, ничего не сказав, вышел в сенцы. В тот же миг в дом заскочил Сема. В руках его был саквояж и пустая обойма, второпях брошенная Семашко при перезарядке пистолета.

- Вот, наше, принес. Ты Степан истинный герой, всех нас спас, грудью, - и не в силах сдержаться, обнял своего старого товарища и заплакал. Слишком велико оказалось потрясение. Слезы в этот момент несли с собой очищение и освобождение. И оба не стыдились их.

Вот на это мы на время оставим наших героев. У них впереди и баня, которую вскоре истопит Антон, и свежая, ароматная кабанятина, зажаренная на углях, и долгий разговор за бутылкой беленькой, обнаружившейся в запасах Семы, и расставание с солдатом, который всей душой стремился в родное село, к молодой жене, Катеньке. Но перед расставанием они четко условились о завтрашней встрече. Проводив Перунова, оба не сговариваясь завалились спать, как следует подперев дверь батожком, так, на всякий случай. И уснули, несмотря на самый разгар жаркого осеннего дня, мгновенно, проспав до самого утра. Сны, если были, им наутро совершенно не вспомнились.

Глава 3. Новый мир

Первым очнулся, как ни странно, Степан. Сначала он долго лежал в полудреме, ни о чем не думая, открывать глаза и подниматься не хотелось, поднял же его заливистый пересвист какой-то птицы. Вот пожелание подавиться собственным чириканьем и стало для Семашко первой внятной мыслю этого солнечного утра. Уснул он на широкой лавке и теперь лихо сел, опустив ноги на пол. Ступни тут же дернуло болью, Степан совсем забыл про лопнувшие и растертые в кровь мозоли. Скривившись, он, как воспитанный на классической литературе человек, не стал ругаться, а что-то невнятно пробормотав сквозь зубы, принялся осматривать свои конечности, оценивая урон, понесенный ими за вчерашний день.

Все оказалось не так и страшно. «Жить будете», - вынес себе диагноз машинист, использовав одну из любимых фраз своего старого знакомого, да, пожалуй, и единственного друга, Николая Колокольцева, вот уже восемь лет успешно практиковавшего в Тюмени доктора. Воспоминания о Николае всколыхнули и мысли о семье. Что не удивительно, ведь последние пять лет двое старых друзей жили в одном доме, деля его на две равные части. Дом стоял на высоком берегу Туры и вид из его окон открывался изумительный.

«Что-то мысли скачут, не могу толком думать, вроде и выпили вчера не много…», - пронеслось в полусонном сознании Семашко. Он снова подтвердил себе, что как только ноги чуть подживут, сразу отправится в Тюмень и обязательно вывезет семью, вот только куда ехать потом еще не решил, маловато пока знаний о ситуации.

«Ну, ничего, скоро придет Перунов, у него наверняка будут новости, расспрошу его как следует, может, что и узнаю». Мучить себя мыслями о близких он себе запретил. Строго - настрого. Настало время осмотреться. Избушка была весьма обычного облика, стояла она на высоком основании и потому пол был деревянный, из толстых плотно пригнанных полубревен. Низкая дверь, ведущая из небольших сенцев с высокими порожками, справа от нее печка, за ней простенок с маленьким оконцем, глядящим на восток, сейчас в мутноватые стекла ярко бил солнечный свет. В красном углу темная иконка с лампадой, сейчас не зажженной. А вот у противоположной от входа стены и стояла лавка, на которой этой ночью спал Степан. «Под образами лежал, однако», - с какой-то непонятной самому себе интонацией подумал машинист. «Видно солнышко меня и разбудило, до чего же яркое, горячее, похоже, осень откладывается на неопределенный срок». Оставалось повернуть голову к последней еще не осмотренной стене. Там на точно такой же лавке лежал и сонно похрапывал Сёма. Секунду подумав, Степан решил, что время общего подъема можно и отложить.

Последним из увиденных по списку, но не по важности объектов убранства избушки оказался стол. Небольшой, квадратный, с массивными вырубленными из цельных сосновых чурбачков ножками, он возвышался как раз слева от печки, под самым оконцем. И поначалу был проигнорирован Степаном, как раз из-за яркого света, бьющего сквозь стекло.

Теперь же, когда он встал и прошелся до центра комнаты, и сам стол, и остатки вчерашнего пиршества (пустая бутылка и три зеленоватых стеклянных стакана (все же рядом стекольный завод, как вчера пояснил Антон), большая миска с недоеденными кусками кабанятины, туесок с водой) оказались на виду, мгновенно произведя оригинальный эффект – в горле Семашко буйным цветом вспыхнул сушняк, который он, не медля, решил погасить водой. Жадно выпив всю жидкость в туеске до дна, он не удовлетворился этим и, ухватив берестяную емкость, резво шагнул к стоящей у порога колоде с запасом питьевой воды. Щедро зачерпнув из нее, снова начал пить, вода потекла по усам и груди, но большая часть все же угодила в желудок, утихомирив все последствия вчерашней попойки. Про себя Степан подивился такому радикальному эффекту от всего-то грамм трехсот первача, но потом припомнил, что качество напитка и вчера показалось ему низким, так что вместо чистой смеси спирта и воды они употребили невнятную композицию с изрядной добавкой сивухи. Семашко такой продукт не употреблял в принципе, но после недавних событий, апогеем которых стал расстрел монструозного зверюги, потребность выпить оказалась сильней привычек и норм, принятых в прежней жизни.

Только машинист успел спокойно передохнуть и блаженно расслабиться, привалившись к углу печи, как новая потребность властно заговорила в нем. Мочевой пузырь, четко и определенно посылая один сигнал за другим, недвусмысленно предупреждал – хозяин, тебе стоит поторопиться. И Степан не стал сопротивляться зову природы. Забыв обо всем, он крупной рысью кинулся к сенцам, буквально сметя на своем пути батожок, исправно подпиравший внешнюю дверь, широко распахнул ее и вырвался на оперативный простор. Тут, казалось бы, весь мир для тебя, но инстинкт горожанина требовал уединения и кабинки. Которая и обнаружилась на некотором удалении. Резво проковыляв на израненных ногах к цели, он приступил к делу.

Спустя минуту блаженно улыбающийся Степан покинул тесную будку и, уже не торопясь, пошел назад к избушке. Обратная дорога оказалась для него куда более трудной. Стебли травы щекотали и кололи босые ступни, утренняя роса, попадая на свежие раны от мозолей, производила эффект наподобие йода или зеленки.

Только представьте себе, читатель, что ноги ваши покрыты многочисленными ссадинами и вы идете по самую щиколотку в растворе спирта. Представили? Вот. А наш герой не представил, а пережил несколько крайне неприятных секунд, заодно твердо пообещав себе, что из дому босиком он больше не выйдет до тех пор, пока все не заживет.

Быстро шагая, Степан краем глаза заметил пару пасущихся животных, обычное дело в деревне, не правда ли? И только уже в сенцах, блаженно выдохнув и почувствовав немалое облегчение (кто знает, может, роса тоже помогла?) Семашко понял – виденные им животные никакого отношения к домашним не имеют. Мысль эта заставила его застыть на месте, забыв про ноги, да и вообще про все на свете. Он тут же снова приоткрыл дверь и высунул голову во двор.

Зрелище ему представилось и знакомое, и удивительное. Поляна за ночь нисколько не изменилась, все та же ярко зеленая трава, все те же раскидистые гиганты по краям ее. И это было привычно. Точнее, совсем не привычно, тут же поправил Семашко сам себя. Но знакомо, со вчерашнего дня. А вот то, что увидел он на самой полянке, его удивило до невозможности, так что Степан даже дышать забыл на время. Только обнаружив, что уже задыхается, открыл рот и беззвучно, как рыба, глотнул воздуха. Посреди поляны, будто паря в легком стелющемся по траве тумане, блестя золотистыми, атласно-пятнистыми боками, спокойно паслись, совершенно игнорируя человека, три больших и очень красивых оленя. Точнее, целая оленья семья: глава семейства с роскошными, ветвистыми рогами, мама олениха и маленький олененок, держащийся поближе к матери, на вид ему было пара месяцев от роду. В животных было столько красоты, достоинства и грации, а малыш был так трогателен, что Степан долго не мог прийти в себя и только созерцал красоту. Внезапно раздался громкий голос Семы, который, видимо, проснувшись и не обнаружив Степана, принялся во весь голос кричать, призывая своего товарища, совершенно забыв вчерашние наставления солдата о том, что кричать в лесу строго настрого запрещается. Олень, подняв увенчанную рогами голову, посмотрел в сторону избушки и, секунду подумав, спокойно и уверенно покинул полянку, следом за ним ушли и самка с детенышем. Волшебство закончилось.

Чуток поморщившись, Степан откликнулся на очередной вопль Черного.

- Не кричи, тут я.

И крепко затворив дверь, вернулся в комнату.

- Чего вопишь, режут тебя? Антон что вчера говорил или ты не слышал? В лесу не то, что кричать в голос, - говорить нельзя, только шепотом. А ты?

Сёма, пристыжено и одновременно обрадовано поглядывая на Степана из-под черных бровей, ответил.

- А чё? Я проснулся - тебя нет, ну, я и испугался, спросонья-то чего не помстится.

- Ладно. Ты не представляешь себе, что я сейчас видел, - машинисту не терпелось поделиться впечатлениями, - семейство оленей, огромные, красивые. Людей совершенно не боятся, паслись чуть не десяти метрах от избушки, можешь себе вообразить? Шкура золотистая, не знал я, что такие красавцы в наших краях живут…

Он задумчиво примолк, заново переживая только что виденное. Но Семен не дал ему и в этот раз, теперь уже в памяти, созерцать величественную картину. Черный, подойдя к колоде с водой, сухим, слегка надтреснутым голосом, в перерывах между питьем воды сообщил.

- Дык, Степан Ильич, и кабанов таких на Урале отродясь не бывало. И не только на Урале. Антон вчерась сказывал, а он-то охотник, что таких зверюг нигде не видывал и не слыхивал, мол, чудом уцелели, тебя вот хвалил, говорил, меткий ты стрелок. Так-то вот.

Хотя Семашко вчера также как и Сема слышал эти слова Перунова, они совершенно не отложились в его памяти, зато теперь, после напоминания Семы, фразы, как по команде, всплыли в сознании.

- Да, Семен, трудно принять, что мир здесь какой-то другой. И что за реальность вокруг нас? Как думаешь?

- А чё тут думать? Живы пока и то - хлеб. Разберемся потихоньку. Вот счас на двор выйдем, оглядимся, потом солдат придет, новости принесет,- у него дернулся кадык в предчувствие новой порции самогона. Переглотнув, он продолжил, - а там поглядим.

- Может, ты и прав. Вот только и сейчас есть о чем подумать.

С этими словами Степан вернулся на свою лавку и крепко уселся на ней. «Раз уж никакой позитивной программы не удалось пока выработать, займемся делом», - решил он про себя. И протянув руку, ухватил свою дорожную сумку.

Открыв саквояж, он достал пистолет и, подставив его под луч бившего из окна солнца, внимательно осмотрел внешний вид оружия, выщелкнул обойму и проверил патроны. Увиденное не радовало. Вчера, к своему стыду, он даже не почистил оружие. Теперь это упущение следовало исправить.

«А вот без заряженного пистолета из дому ни ногой. И просто – осторожность, и еще раз осторожность, сожрут – не подавятся». Вот с такими мыслями он и чистил ствол от нагара. Расстелив на лавке чистую тряпицу, полностью разобрал и тщательно протер все части пистолета, затем снова собрал, доснарядил обоймы, загнал одну в рукоять, передернул затвор и вложил в кобуру, которую снова нацепил на пояс. Запасные обоймы в карман куртки, это уже привычно.

А вот теперь можно и прогуляться. В полутемных сенцах увидел свои сапоги и буквально содрогнулся, - «Надо поискать себе что-то на ноги». Аккуратно приоткрыв, в который раз, входную дверь, высунул голову в утреннюю свежесть и прохладу. В пределах видимости ничего крупнее стрекоз видно не было. Выходить из дома он не решился, сначала какая-то обувь нужна. Повернувшись к Семе, спросил.

- Семен, как думаешь, что-нибудь с моими сапогами можешь сделать, чтобы я в них ходил без вреда?

- А че бы и не сделать? Можно сделать. Счас покумекаю, чё и как.

Черный ухватил сапоги и принялся крутить их в руках, что-то бормоча себе под нос. Степан, вернувшись на лавку, откинулся к стене и, закрыв глаза, задумался обо всем происходящем. Как он сам часто любил повторять, - «Думать полезно практически всегда». Мысли же в его голове крутились вокруг далеко не привычной для Урала флоры и фауны, теплой, не по сезону, погоды, невероятному происшествию с составом и всех прочих событий последних суток.

- А давай-ка мы, Сёма, на свежий воздух выберемся. Чего в избушке-то сидеть? – сказал несколько преувеличенно-бодрым тоном Семашко, обращаясь к погрузившемуся в рассматривание сапог Черному.

В ответ Семен ничего не сказал, а просто поднялся и потопал к выходу. Спустя минуту, весьма удобно устроившись, оба сидели на завалинке. Солнышко все жарче припекало, от утреннего тумана и росы не осталось и следа,земля слегка парила и в ее восходящих воздушных потоках радостно порхали разноцветные бабочки и прозрачнокрылые перламутровые стрекозы. Вся эта картина ощутимо напоминала рай, внезапно воцарившийся на земле. И только воспоминание о вчерашнем нападении, едва не стоившем Степану жизни, возвращало его из радужных фантазий на грешную землю. И все же на душе его разливалось все шире удивительное ощущение спокойной созерцательности и гармонии. Семашко припомнил, что последний раз он вот так наблюдал за бабочками лет в пять. Эта мысль и обрадовала, и позабавила его, но не нарушила душевного покоя.

- Сёма, узнаешь какие-нибудь растения, деревья? Я вот, как мне кажется, признаю секвойю, их тут очень много. Красное дерево, они ж только в Северной Америке растут. Я их живьем не видал, но на картинках в атласе, у старшего сына, совсем недавно смотрел. Все в точности. А ты что думаешь?

Пока Степан говорил, Семён оторвался от сапог и принялся внимательно рассматривать окрестности полянки.

- Узнаю кое-чего, - он поднял руку, указывая на мощное лиственное дерево с сероватой корой и обширнейшей кроной, стоящее чуть наособь от остальных, - вот это похоже на орех. Можно подойти и посмотреть, орехи, если тут тоже сентябрь, а не весна там или еще чего, уже должны поспевать.

Кочегар, будучи натурой прямой, совершенно не был склонен разделять мысли и действия, что немало мешало ему по жизни, но все же было простительно по молодости лет (ему только месяц как исполнилось двадцать четыре года). Поэтому Черный тут же поднялся и пошел к предполагаемому ореху.

Степану совершенно не хотелось подниматься, он так удобно устроился, поэтому, просто махнув рукой, он принялся дожидаться результатов исследования, предпринятого Семёном. Но, будучи человеком осторожным, аккуратно вынул кольт и пристроил на коленях, готовый к разнообразным неожиданностям.

За время пока Степан не торопясь доставал пистолет, Семен успел добраться до намеченного дерева и, подпрыгнув, ухватился за нижний сук. Подтянувшись, взобрался на него и полез выше, совершенно скрывшись в листве. Спустя несколько минут, он вновь появился в пределах видимости, в одной руке у него был картуз, чем-то наполненный. Аккуратно спрыгнув, он резво двинул к Семашко. На лице Черного расплывалась все более широкая улыбка.

- Ну что, нашел орехи?

- Нашел, точно грецкие орехи, эх, счас полакомимся. Давненько я ими не баловался. Орех-то спелый совсем. Кожуру снять, скорлупу расколем и будем пробовать.

Следующий час оказался полностью занят очисткой и поглощением орехов, затем, немного осмелев, наши лесовики принялись исследовать полянку, обнаружив несколько видов грибов, один из которых здорово напомнил им белые. Тут на них напал собирательский азарт, в котором они совершенно забыли об осторожности. Планомерно прочесав всю поляну, набрали изрядную кучку роскошных боровиков. Вспотевшие от жары (куртки были давно сброшены и валялись на завалинке) и оживленные, они снова устроились на завалинке и принялись рассматривать грибы, пытаясь прийти к однозначному выводу – съедобны ли они. И рассматривали, и нюхали, Семён даже попробовал на зуб, тут же сплюнул и сказал, что, по его мнению, гриб самый настоящий белый и, мол, сомнений быть никаких не может.

Но все же решили пока не готовить, а дождаться солдата. Тем более, что он уже должен был появиться с минуты на минуту. Пока искали грибы, захваченный собирательскими эмоциями Степан начисто забыл про свои больные ноги, и только теперь, даже с некоторым удивлением, припомнил, что еще совсем недавно он не мог спокойно ходить. Открытие это поразило Семашко никак не меньше, чем все предыдущие великие события. «Если так пойдет, я уже завтра смогу ходить в нормальной обуви»,- сформулировал он для себя программу-максимум.

Вдруг он краем глаза заметил какое-то движение на краю полянки и сразу же вскинул пистолет, тут же опустив. Из-за ветвей показался Антон. Как и вчера, он был основательно нагружен, только теперь не чемоданом, а обычным солдатским заплечным мешком, в руках у него поблескивала на солнце охотничья двустволка, массивный патронташ опоясывал талию солдата.

- Здорово, мужики, я смотрю, вы бдительности не теряете, чуть меня не подстрелили, а я еще думал вас окликнуть, да не решился лес тревожить, - он пожал, с готовностью протянутые обоими знакомцами руки, - Как вы тут? Как спалось? Никакого больше зверя не встречали?

Заметив горку грибов, довольно крякнул, скинув мешок с плеч, поставил «тулку» рядышком и принялся рассматривать урожай, довольно приговаривая, - добрый гриб, добрый.

Степан, которому не терпелось уточнить судьбу собранного ими продукта, не выдержал и спросил.

- Ну, что, Антон, как думаешь, хорошие ли грибы или нельзя их есть?

Перунов не замедлил с ответом.

- А чего им не добрыми быть, самые натуральные белые да боровики. Молодцы железнодорожники, да еще какие грибочки, один к одному, ни одного червивого, красота.

- Мы тут с Семеном пытались угадать знакомые деревья и растения, вот я секвойю признал вроде, а он – орех, мы и орехов уже наелись до отвала. А ты, что скажешь?

На этот раз солдат с ответом не торопился. Тщательно рассмотрел грибы, поднялся с корточек и отряхнул от невидимой пыли штаны. Медленно обвел полянку пристальным взглядом и только потом с коротким вздохом сказал.

- Мало тут знакомого. Мало. Совсем другой мир. Куда как более щедрый и богатый. Хорошо наши успели хлебы собрать, теперь не знаю, и остались бы те поля, нынче-то на их месте бор стоит вековечный. Я же плотник, столяр, в древесине положено разбираться. Деревья добрые, старые, и нигде ни одной порубки не видел. Ни я, никто из села за весь прошлый день. Зверья повсюду много, людей совсем не боится, - Степан подтверждающе кивнул. Антон, заметив, откликнулся, - что, и тебе какой-то зверь показался вблизи?

- Да, сегодня утром олени тут паслась, совсем близко.

- Ага, вот и я о том же. Так что, хоть знакомое и есть, но куда как больше неизвестного. Ты говоришь эти дерева - секойя? – с некоторой запинкой произнес двойдан.

- Секвойя, красное дерево, живет несколько тысяч лет, и растет только в Америке, в Калифорнии. Назвали его так в честь индейского вождя, который алфавит придумал для своего племени, - охотно уточнил Степан. Появление солдата обрадовало его и приободрило. Вообще, в присутствии Перунова жизнь не казалась особо сложной и трудной, такой от него веяло силой и физической, и духовной.

- Секвойя, значит. Ну, добро, - помолчал некоторое время. Степан с Черным не стали торопить солдата, не рискнули, - тогда так. Кое-какие новости я вам принес, но пока что мало их – новостей. Зато одежду притащил и еды, а для тебя, Семен, и первача, как обещал. Надо бы еще и ружье для вас найти, и патронов. С пистолетом вы долго по этим лесам не проходите. Это я вам точно говорю. Пойдемте в избу, там все посмотрите, там и поговорим, да и воды попить охота.

Поднявшись, троица проследовала в дом. Разместившись по лавкам вокруг стола, начали разбирать принесенные Перуновым вещи и продукты. Увидев пироги, Сема тут же впился в один крепкими белыми зубами и так смачно принялся жевать, что и Степан не удержался. Антон пирогов брать не стал, объяснив тем, что недавно поел. Поедание пирогов не помешало рассмотреть и даже примерить обновки.

Больше всего Семашко порадовали ботинки, точнее, мягкие кожаные опорки. «Почти мокасины», - подумал он, примеряя их себе на ноги. Поменял и штаны, и рубаху, и куртку, на простой крестьянский холстяной армяк. Да, в таком виде меня мало кто узнает. Ощущая себя ряженым из какой-то дешевой оперетты или любительского спектакля, в которых он по юности лет не раз учувствовал. «Теперь главное это научиться в этой одежде, выглядеть естественно», - сформулировал он сам себе новую задачу.

- Я смотрю, пироги вы съели. Хорошо ли моя хозяйка готовит? – заговорил Антон.

- Добрая у тебя жена стряпуха, поклон ей от нас и благодарность, - ответил Сема, Степан поддержал своего кочегара и присовокупил свою благодарность к Семеновой.

- Тогда слушайте, что удалось узнать, - кержак с довольным и хитроватым, совершенно неожиданным на его лице выражением, подмигнул своим слушателям и продолжил, - первое. То, что места наши - родные – это точно, только немного поменялись, а вот природа совсем другая. Старой и не осталось вовсе. И поля, и огороды, и сады – все исчезло, а на их месте леса да поляны, на вроде этой. Слава Богу, - кержак широко перекрестила двумя перстами, - урожай собрать успели. (Речь спокойно и размеренно лилась, нагружая новой информацией головы слушателей). Так что придется заново все корчевать и распахивать. Не только лес, сама земля другая, прежде у нас глина была, да песок, а нынче похоже на чернозем, да жирный суглинок. Второе, в лесах полно зверя. И мы с вами вчера того кабана повстречали, таких в наших краях никогда не водилось, еще разных зверей видел народ.

Степан не в силах больше молчать, порывисто прервав рассказ, сообщил о своем наблюдении этого утра.

- Я же говорил, утром таких оленей видел, здоровенные, золотистые, у самца рога очень большие, красивые. Совсем людей не боятся. Следы их на земле потом смотрел, вон там они сильно натоптали, - он махнул рукой в сторону точки, где паслись олени.

- Ага, Ефим тоже оленей видел. Третье, ни тропок, ни дорог торных нет. Пропали. Остались только железные пути и если где щебнем или еще чем таким выкладывали. Ертарка и Катарач на месте стоят, а вот к западу только лес, ни одного села, ни деревни, а их тут много было. Ничего нет. Как отрезало. Я сам прошелся по тем местам, спутать никак не мог. Знакомо все, только дерева да зверье другие. Так что надо думать.

Он с интересом посмотрел на Степана, видимо, ожидая от Семашко, как от самого образованного, каких-то объяснений по поводу рассказанного. Машинист же пока не мог толком ничего объяснить. Была у него в голове одна мысль, которая хоть как-то объясняла все безумие происходящего. Подумав, он все же решил рассказать о ней. В горле запершило от внезапно нахлынувшего волнения, - «как на экзамене, и чего я так волнуюсь?» оформилась в голове мысль. Откашлявшись, он заговорил.

- Я много думал, - и будто оправдываясь, торопливо добавил, - информации-то пока мало, но я пытался, - секундная заминка, - пытался понять, что такое вокруг нас.

Слова давались с трудом, Степан буквально выдавливал их из себя. Иногда так бывает, что глаза видят, руки ощущают, а сознание отказывается принять реальность. И пока молчишь, вроде бы этого и нет. Но стоит лишь заговорить, как игнорируемое прежде обретает плоть. Вот и теперь Степан ощущал натуральные муки рождения, выражаясь ученым языком - генезиса. В его сознание все более властно стучалось новое. Новый мир.

- Новый мир. Иной. Не знаю как, но в нем очутились. Такое впечатление, что перенесло нас, все, что создано людьми основательного. Но строго в неких границах и мы, наш поезд, оказались на самой границе. Стали свидетелями перехода. Вот.

Он обессилено замолчал, привалившись к стене избушки. Очень хотелось, чтобы его слова были приняты, не обсмеяны. Пока говорил, смотрел себе под ноги, теперь поднял глаза на собеседников. Во взгляде Антона светилось понимание, ему – двойдану - не привыкать к иным мирам, ведь именно туда они, как все старообрядцы, и искали дорогу. Сема же выглядел взволнованным и растерянным. В голове его все смешалось. Вообразить, как такое возможно, кочегар был не в состоянии.

Разговор затих. Перед огромностью высказанного Семашко любые слова казались пустым сотрясением воздуха. Все трое долго молчали. Первым, как ни странно, встрепенулся Семён. Он, будучи натурой холерической, попросту не мог долго высидеть спокойно.

- Антон, а давайте выпьем, что ли. Не знаю, куда попали, но вот выпить-то нам ни че не мешает, ведь верно?

Он достал бутылку и вытащил пробку. Бодро набулькал всем по стаканам, сунул в руки двум своим товарищам и, подняв свою порцию со словами, - «ну, чтобы хорошо пошла», одним махом опрокинул самогон в себя. И тут же потянулся разлить по новой.

- Ты так не гони. Успеем еще, - спокойно и дружелюбно тормознул Сему Антон, - давайте-ка я вам еще новостей подкину.

Он с легкой улыбкой посмотрел на Степана и Сему, всем видом показывая, что ему есть чем заинтересовать железнодорожников.

- Значит так, у нас в Катараче власти советской нету. Неподалеку большой поселок, Ертарский, мы его Ертаркой зовем, ага, - он помолчал, огладив бороду,- так там советская власть есть. Пока, - многозначительно добавил он, - так вот. Засуетились большевики наши. Забегали. С наганами все ходят со вчерашнего дня, да еще и винтовки носить стали. На чердаке сельсовета пулемет поставили, говорят, могут быть нападения колчаковцев, партизанские, - солдат скептически хмыкнул, выражая тем самым свое отношение к происходящему.

- Думаю, что им с Тюмени приказ пришел, а вот какой - не знаю, наши местные начальники молчат, как воды в рот набрали. А чего молчать, когда любой может выйти за околицу и пройтись чуток на запад, а там ничего, кроме лесу, нет. Тут большого ума не надо. Так что думается мне, скоро начнется дезертирство из армии. И из красной, и из белой. Зачем мужикам себя гробить? Такая красота вокруг, считай, рай земной, какая уж тут война? – он помолчал, задумавшись, будто спохватившись, с привычной крестьянской вежливостью спросил, - а вы то, что надумали делать?

- Буду в Тюмень пробираться, к семье. Как Сема решил, не знаю, еще толком не разговаривали, - твердо, как о чем-то окончательно решенном, сказал Степан.

Взгляды и Степана, и Антона разом повернулись к Черному, который с изрядным возмущением уставился на Семашко черными, горящими глазами.

- Че значит, не знаю? Это как ты, Степан, мог подумать, что я тебя брошу? И не стыдно тебе такое говорить? Совести у тебя нету. Само собой, я пойду с тобой.

- Ну, и добро. Ты меня, Семен, прости, но за тебя решать не хотел, - ответил Степан, чуть склонив, винясь, голову.

- Это хорошо. Вот ноги у Степана подживут и пойдем до Тугулыма. А там уже на поезд и в Тюмень. Я вас до станции доведу.

Глава 4. Дорога домой

Дорога до Тугулыма запомнилась плохо. Во-первых, шли очень быстро, Антон все время подгонял и держал высокий темп, а во-вторых, мысли о предстоящей и вполне вероятной проверке документов на станции заняли все пространство думания в сознании Степана. Последние два дня, перед началом похода на Тюмень, были заняты размышлениями о двух вещах: что за мир отныне вокруг них, и что они собирается делать дальше. И если ответ на первый вопрос постепенно обретал объем и плотность, то второй пока что представлялся жутковатым белым пятном с изрядной примесью кроваво-красного. Солдат сам вызвался довести железнодорожников до самых околиц села-станции.

Отговаривать его они и не подумали. Тем более, что приходить в село с оружием, было не самой удачной идеей, по крайней мере, с ружьями, и, наоборот, идти сорок километров по лесу без серьезного вооружения представлялось всем троим настоящим самоубийством. Так что вариант с помощью Перунова оказался единственно приемлемым.

И вот теперь, отмахав сорок верст с гаком по диким лесам, спустя сутки пути, в непосредственной видимости станции, они прощались. Никто не мог сказать, свидятся ли они еще раз. И от того на душе у всех стояла полынная горечь.

- Спаси вас Господь, мужики. Не поминайте лихом, - сказал на прощание Антон.

- И ты, Антон Антонович, не поминай лихом. Много заботы мы тебе принесли. Доберись до своей Катерины цел и невредим. Господь с тобой, - ответил ему с поклоном Степан. Семен же только молча поклонился, что совершенно не походило на привычную для него манеру поведения.

Все трое обнялись и, развернувшись, зашагали каждый своей дорогой. С каждым шагом беспокойство Семашко росло. Ему начинало казаться, что все вокруг немедленно распознают в нем, несмотря на изрядно отросшую щетину и крестьянский наряд, беглого машиниста, что обязательно обнаружат пистолет, спрятанный в мешке (свой саквояж он оставил в избушке, крестьянин с саквояжем не совсем нормальный образ, даже в безумии Гражданской войны). Прекрасно сознавая всю абсурдность такого рода страхов, Степан никак не мог пересилить страх, проникающий отовсюду в него и наливающий ноги неподъемным свинцом.

- Степан, ты заметил, сколько мы уже вдоль путей идем, так ни одного поезда не прошло. Слыханное ли дело, чтобы в прежние времена такое случалось, как думаешь?

А вот Семен, похоже, никаких страхов не ощущал. Напротив, его влекло к людям. За прошедшие дни Черный находился по лесам так, как не успел за все свои двадцать четыре года. И он уже сильно заскучал по слабому полу, кочегар, надо сказать, был большой дамский угодник, вот только не всегда его заходы давали ожидаемый эффект. Но Семен не отчаивался, он в принципе был законченный оптимист, и унывать было совершенно не в его привычках. Слова напарника приободрили Степана. До крайних домов села оставались считанные шаги и это, по какой-то странной прихоти судьбы, вселило в Семашко так требуемые ему уверенность и спокойствие. «Будь что будет, а умереть всегда успеем», - возникла в сознании мысль, фиксируя только что возникшую решимость идти до конца.

Никаких постов с красноармейцами и пулеметами на улице не было. Все, как и говорил Антон. «Отлично, теперь надо как-то пробраться на поезд». Перунов рассказал им, что сообщение с территориями западнее Юшалы (поселка в двадцати верстах западнее Тугулыма) полностью прервано. Единственный поезд теперь один раз в день ходит до станции и обратно в Тюмень, приезжал он не слишком точно по времени, но никак не раньше двенадцати часов дня. Именно он был нужен Семашко и Черному. Как они без труда могли заметить, поезд на станцию пока не прибыл. Поэтому времени подобраться поближе к перрону и занять подходящие места, у них оказалось предостаточно. Особых признаков власти в селе заметно не было. Разве что над зданием станции развивался красный флаг, да у дверей станционного дежурного стояли два красноармейца с винтовками, но выглядели они совсем не браво.

Опять же, еще позавчера, как раз накануне их выхода, Антон рассказал, что в красных начали постреливать, а какой-то особо шустрый борец с «красной заразой» даже забросил в окно казармы гранату, только чудом не разорвавшуюся. Так что бойцы Красной армии в селе ощущали себя весьма шатко и не уверенно. Проверки документов давно прекратились, посты поснимали, опасаясь нападений, и по факту, перешли на осадное положение. Комиссар Овербух первым, как он выразился, для прояснения ситуации, уехал в Тюмень и пока не вернулся.

В самом селе, почти не скрываясь, ходили дезертиры при оружии, смелости им придавало одно простое обстоятельство. Стоило им шагнуть за околицу села и они оказывались на «ничейных» землях, где не было ровно никакой власти, ни красной, ни белой. И сообразили все выгоды нового положения мужики моментально, куда там властям. Глядя на все это, Семашко даже пожалел, что не прихватил более серьезного оружия, в этой ситуации оно ни у кого не вызвало бы возмущения.

Добравшись до перрона, они, как и еще несколько десятков ожидающих, устроились прямо на земле. Распаковали корзинку с припасами, выданными женой Антона им в дорогу, саму Катерину они так и не увидели, зато с приготовленной ею едой познакомились очень качественно. Кусок соленого сала, вареные яйца, пара луковиц и целая горка замечательных пирожков с капустой, луком-яйцами, картошкой, испеченных в печи, образовали замечательный обед. Прямо на перроне какая-то старушка продавала молоко. Семён быстренько сбегал и прикупил изрядных размеров бутыль. Кружками их снабдил Антон, так что трапеза удалась на славу.

Заметив тетку, торгующую жареными семечками, прикупили и их. Степан даже пошутил.

- Семечки полузгаем вместо десерта, - на что получил от шустрого кочегара довольную, молчаливую ухмылку.

К их трапезе как-то сами собой подтянулись люди, так что быстро образовался некий импровизированный общий стол, а заодно и общий разговор. Вот из разговоров Степан и почерпнул последние известия о событиях в Тугулыме и Сибири. Нашим героям даже не понадобилось задавать наводящие вопросы, народ и так рвался обсудить именно интересующие Семашко темы.

А вот качество информации радикально отличалось, в зависимости от пространственной локализации. Все, рассказанное о самой станции, обладало высокой степенью достоверности и немедленно подтверждалось из дополнительных источников. То есть люди вокруг либо соглашались, либо опровергали рассказчика, внося необходимые, с их точки зрения, исправления. Особенно старались бабы, сплетничали и обменивались сведениями они просто самозабвенно.

И наоборот, рассказы о большой Сибири выглядели противоречиво и скомкано, и главное, звучали крайне надуманно и фантастично. Как выяснилось, газеты уже несколько дней не выходят и люди обеспечиваются новостями только в виде слухов. Чему в них можно верить, понять было совершенно невозможно. Версии же упоминались самые невероятные. Наиболее популярной у обитателей перрона была идея происков Антанты, правда, каким образом Антанта могла быть ко всему происходящему причастна, рассказчики объяснить не могли и просто разводили руками, многозначительно поглядывая на своих собеседников, мол, мы - то знаем, а говорить пока не можем.

Второй по популярности была история о Беловодье. По-крайней мере, в ней присутствовала логика. Вот только ответов на вопросы, «где же мы оказались», сторонники и этой теории сказать не могли. Одной из важнейших тем были рассказы о море-океане, о вздувшихся руслах рек, об осеннем наводнении, небывалом для Сибири.

В таких экстраординарных условиях вопросы политики, естественным образом, обрели новую силу и мощь. Колчак, белые, Омское Правительство, красные, Востфронт, отступление за Тобол – эти слова будоражили умы людей до крайности. Августовский наступательный порыв армий Востфронта РККА, казавшийся еще совсем недавно окончательным и всесокрушительным в первых числах сентября внезапно сменился сильнейшим контрударом белых войск и отбросил дивизии Пятой и Третьей Армий далеко на запад, к Тоболу.

Огромные потери, которые и без всяких преувеличений достигали половины и более от штатного состава. Молвой они преувеличивались до циклопических масштабов. Бывалые служивые, перемежая весомые слова затяжками самокруток, рассказывали, что целые бригады сточены в боях до последнего бойца, назывались и номера частей выбитых начисто. Тяготы отступления подорвали энтузиазм красноармейцев и поселили в умах солдатской массы идею мира. Лозунг «Долой войну!» все чаще и чаще стал раздаваться среди «несознательных» по мнению военкомов-большевиков, красноармейцев, сбивая с толку и тех, кто до сего времени крепко стоял на стороне Советской власти.

Среди имен вождей чаще других неожиданно называлась одна фамилия, страшная и одновременно весеннее-звенящая – Каппель. Этот герой восемнадцатого года за последнее время редко появлялся «на слуху» и вдруг, попал в самый центр всеобщего внимания. Все как один, люди на стихийно возникшем митинге-толковище утверждали, что генерал Каппель назначен главнокомандующим колчаковских войск.

Говорили, что генерал Каппель во главе своих войск, совершенно неожиданно и головокружительно-смело, в своих лучших традициях, напал и захватил Кустанай. А потом без остановки, с ходу развернул казачью конницу в длинный рейд на север. Казаки, переправившись через Тобол, и выйдя в район западнее станицы Звериноголовской, принялись громить беззащитные тылы, сея панику и захватывая обозы. Действовали казачьи отряды большей частью в зоне ответственности 35-й и 26-й дивизий Пятой Армии красных.

Командовали этими дивизиями двое очень молодых, но уже прославленных геройством латыша - Константину Августовичу Нейману в те дни едва исполнилось двадцать два года, а он уже руководил 35-й СД (стрелковой дивизией). Генрих Христофорович Эйхе был постарше – целых двадцать шесть лет, под его началом находилась знаменитая 26-я стрелковая дивизия.

Если вспомнить, что их общий начальник – командарм пять – Михаил Тухачевский возглавил в 1918 году Первую армию в двадцать пять лет, прыгнув с поручика на уровень командующего армией, то ничего удивительного в таком стремительном продвижении не найдется. Война выдвигала молодых и энергичных командиров по обе стороны фронта. Например, генералу Анатолию Пепеляеву, возглавлявшему на тот момент Первую Армию белых, в 1919 исполнилось двадцать восемь лет, а тому же генералу Каппелю – тридцать шесть.

Невозможность навести порядок в тылах силами 35-й и 26-й дивизий вынудило командование Востфронта срочно перебрасывать подкрепления на юг, для прикрытия образовавшегося разрыва на фланге Пятой армии красных. По крайней мере, так доносила молва.

Вот только драться за красных в сложившихся обстоятельствах большинство мобилизованных бойцов не желало. Так что дезертирство в рядах РККА мгновенно приобрело массовость доселе небывалую. В этом помог и опубликованный двадцатого сентября манифест нового Правителя Сибири – генерала Каппеля.

Генерал Каппель обещал всем ушедшим из красных войск полное прощение, а тем, кто перейдет с оружием в руках в войска Сибирской республики, не просто амнистию, а всевозможные блага в будущем. В том же воззвании Каппель гарантировал всем красным командирам, даже из числа партийцев-большевиков полное прощение, даже не обязуя переходить на сторону колчаковцев, а лишь требуя сложить оружие и уйти из красных войск, которые объявлялись незаконными бандами.

В руки к Степану каким-то невероятным путем угодила затертая уже почти до полной нечитабельности листовка, в которой все, только что услышанное, было напечатано черным по белому. Семашко пронзила мысль, - «ведь и ко мне обращается генерал, и я тоже служу красным, и мне тоже предстоит выбор, за кого быть в этом новом мире».

В документе сообщалось о создании Сибирской Народной Республики, территория которой охватывала всю прежнюю громаду Евразии, сам же материк отныне должен был называться – Сибирью. Материковая Республика, Материк-Сибирь. Огромность территорий, богатства земли, неисчислимость ресурсов, пахотных земель, благоприятность климата и прочие щедроты природы – вот что обещал Каппель всякому человеку, признающему верховенство Республики.

Краткие строки Манифеста звучали точно и исчерпывающе. Земля и природные ресурсы Материка-Сибирь объявлялись общенародным достоянием, каждому гражданину Сибири гарантировалось право на приобретение и использование собственного землевладения, право на свободный труд, на защиту в суде, на образование и медицинскую помощь, на владение оружием и самозащиту.

Право избирать и быть избранным в органы представительской власти от поселковых, волостных и уездных, до губернских и республиканских уровней. Объявлялась широкая автономия каждого региона, с правом организации внутренней жизни во многом по своим правилам, при учете общегосударственных норм.

Частная собственность оставалась незыблемой. Отмена сословных привилегий и равенство всех перед законом. Объявлялась и дата больших выборов – в мае 1920 года после окончательного установления порядка на всей территории Республики.

И что самое главное – Каппель призывал к миру. Установление мира в Сибири является первостепенной задачей и все, кто будет препятствовать ему, объявляются вне закона. Завершался текст словами: «Долой войну! Да здравствует мир и Сибирская Республика!»

Не успел он толком обдумать эту, прямо таки поразившую его мысль, как Степана отвлек все нарастающий и такой знакомый звук. Подняв голову, он увидел стремительно растущую черную точку с густым черным шлейфом дыма над ней. Все разговоры и сплетничанье были мгновенно прерваны появлением грохочущего и шипящего поезда. При виде паровоза сердца наших героев кольнуло. Но они проявили стойкость и не показали никакой эмоции, кроме ожидаемого и очевидного в данной ситуации нетерпения.

Вслед за всеми будущими пассажирами Степан и Сема вскочили на ноги и придвинулись поближе к краю перрона. Выгрузка продолжалась не долго. Людей в трех вагонах набралось едва ли на все сидячие места. По оценке Семашко, и желающих добраться до Тюмени у поезда собралось не больше, - «так что поедем с комфортом», - сделал он приятный вывод. Судя по короткой улыбке, мелькнувшей на лице Семена, он подумал о том же.

Дождались выгрузки пассажиров, среди которых регулярно мелькали личности, до боли смахивающие на дезертиров. У одного из таких, в длинной кавалерийской шинели, которая по причине тепла была полностью расстегнута, оказался в руках даже уродливый французский ружье-пулемет «Шоша» (Степану, как сыну оружейника, это произведение военной техники было крайне неприятно даже просто видеть, так что обладатель агрегата автоматически приобрел негативные черты в сознании Семашко).

Если одна часть дезертиров действовала не организованно, и просто стремилась оказаться подальше от всякого начальства, то другая часть, возглавляемая как раз пулеметчиком, смотрелась как настоящий «зеленый» отряд. Они смело и даже нагло прошлись по перрону, громко разговаривая и ругая «советы». При этом встали совсем рядом с двумя охранниками-красноармейцами, и, судя по задумчивому выражению лица их предводителя, он крепко обдумывал возможность нападения на дежурного. Но потом, что-то заметив, он зло сплюнул и, махнув рукой, отдал своей банде команду на выдвижение. Десяток разномастно одетых бойцов потянулось за ним следом.

Последним к ним присоединился еще один дезертир из числа прибывших на станцию. Подхватив свои пожитки и мосинку-драгунку, он бегом бросился за ними следом, даже закричал что-то вслед. Пулеметчик остановился, за ним встали и остальные. За дальностью расстояния вопросы, заданные главарем новобранцу, остались не известны, но решение принято было положительное. Предводитель хлопнул новичка по плечу и, развернувшись, вновь махнул рукой, давая команду к возобновлению движения.

Вел он себя крайне вольготно, с показной уверенностью, даже по-хозяйски. Вообразить такую манеру у дезертира еще неделю назад, на территории красных, Степан просто был не в силах. «Мир точно меняется, и происходит это стремительно», - сделал он для себя вывод.

Всю эту сцену Степан наблюдал через открытое окно вагона, у которого он с удобством устроился. Паровоз быстро перецепили и он, отдав последний гудок, медленно тронулся. В первый момент, как это и бывает, Семашко показалось, что это перрон решил сдвинуться и поехать, честное слово, он бы этому уже не удивился. Но нет, ехали они. И с каждой минутой дом и долгожданная встреча с семьей приближались.

В целом впечатление от так хорошо знакомой станции у него остались двойственные. С одной стороны, власть вроде бы у красных. С другой стороны, вот это самое «вроде бы» очень смущало, подобных раскладов можно было ждать в году эдак восемнадцатом, в самом начале большевизма, но никак не сейчас, в конце девятнадцатого. Так что итоговый вердикт складывался явно не в пользу большевиков.

«Посмотрим, что будет дальше, «красные» умеют справляться с бардаком и пусть сегодня они несколько ослабили вожжи, никто не мог гарантировать, что завтра они не закрутят гайки до упора». Под мягкое покачивание вагона он задремал. Все же долгий марш по лесу дался ему нелегко.

Сема все время не сомкнул глаз, зорко охраняя сон старшего товарища. За все те часы, что они провели в Тугулыме и потом, в поезде, оба не сказали ни слова. После потаенной и сдержанной тишины лесов, люди показались им слишком громкими и суетливыми, кроме того, они обнаружили, что очень часто именно молчание способно дать тебе все, что нужно, а разговоры – увести в сторону от поставленной цели. Вот такой интересный, даже философский вывод сделал для себя и бывший кочегар, наблюдая из вагонного окна, проплывающие мимо первобытные чащобы.

Сёма ошибался, думая, что Степан спит. Задремал и то ненадолго и проснулся от резкого толчка поезда на повороте, уже спустя минут десять. Он просто не стал открывать глаза, думать так было давней его привычкой. Мысли его вновь вернулись к событиям в Сибири. «По словам одного дезертира, ловко подставившего кружку под молочную струю, красные перебрасывают полки из 29 и 30 дивизий Третьей Армии к Кургану, на помощь полуокруженной Пятой Армии, что ж, вполне логичный ход. А что еще могут сделать красные командармы? Просто сдаться белым? Так что выходит, сейчас в Тюмени войск не много, да и те в основном на внешнем периметре – держат оборону от неожиданного налета. А вот количество дезертиров говорило само за себя. Значит, порядку в городе мало, а то и вовсе нет».

«И все же, что там, дальше на запад? Может, просто провал какой, а потом снова нормальные земли? Россия, весь остальной мир? Ну не может же быть, что этого ничего больше нет. Не умещается такое в голове, но вот властям известно куда больше, у них и телеграф, и поезда, и аэропланы. В конце - концов, могут и разобраться, что к чему. Тем более уже пять дней прошло с …, а что это было? Как назвать? И, как назло, в голову ничего путного не идет. Ладно, не так и важно, как это называть. Главное, времени прошло порядочно. Если рассказанное про действия белых правда, то это значит, ему и другим белым генералам известно что-то важное, иначе они не стали бы так рисковать. Хотя, какой из меня стратег? Что я понимаю в военных делах? И все же…». Мысли просто - таки осаждали голову бедного Семашко.

В отличие от него Черный был весел и доволен. Почему бы и нет? Мысли Семы можно было бы выразить следующим образом, - «Наелся, напился, жив и здоров, ноги не бью, еду с комфортом, да еще у окна, в общем, красота». Мысли о политических коллизиях Сибири его совершенно не задевали, зато перспективы встретиться с одной легкомысленной девицей в Тюмени заряжали энергией по самые ноздри, которые от одной только мысли о кареглазой Анюте раздувались и трепетали, как у боевого скакуна.

Уже подъезжая к городу, Степан подумал, что на вокзале их может - таки ждать проверка документов, что было бы крайне не желательно. Обдумав эту мысль со всех сторон, он решил выскочить из вагона на ходу. Здесь начинались уже маневровые пути, и поезд должен был притормозить. Мгновенно приняв решение, Семашко дернул Сему за рукав и рванул в тамбур. Огляделся через дверное окошко и убедился, точка торможения будет буквально через несколько секунд. Дернув за ручку двери, он открыл ее и, не опуская лесенки, приготовился прыгать. Только теперь он обратил внимание на ничего не понимающего кочегара. И прокричал в самое ухо Семе.

- Прыгаем здесь. На станции проверка.

И не дожидаясь ответа, спрыгнул на насыпь. Поезд практически полностью остановился и прыжок для бывалого кабаноубийцы не составил никакого труда. Приземлившись и твердо встав на ноги, он, как заправский революционер-нелегал, огляделся по сторонам, - «нет ли поблизости патрулей? Все чисто, хорошо бы и дальше так». Следом тяжело плюхнулся Сема, который все еще толком не понял, зачем было прыгать с поезда. С этим вопросом он и хотел обратиться к Семашко и даже открыл было рот, как машинист, вновь ухватив его за рукав, быстро потянул его за пределы путей, так и не дав ничего произнести. Поблизости имелась очень подходящая складская постройка, за угол которой они и заскочили.

- Вот теперь можешь спрашивать, да только я и так знаю, что ты хочешь спросить, - Степан весело глянул на Сему, - поди, зачем с поезда соскочили и за склады прячемся?

- Ага, Степан, че мы зайцами скачем?

- Очень просто. На вокзале может быть проверка документов, нас бы сразу арестовали. А так нет нас и все. И еще. Идти ко мне домой никак нельзя. А вдруг там нас поджидают? Или на улицах прихватят? Надо разобраться. Подождем до вечера, а как стемнеет, двинем. Город мы оба хорошо знаем, думаю, не заплутаем по темени в Тюмени, а, - он коротко рассмеялся своему каламбуру, - как думаешь?

Состояние Степана могло бы удивить его самого, будь он способен отдавать себе отчет в своих действиях сейчас. Возбуждение, азарт, веселье на грани с хулиганскостью, он и в самом деле ощущал себя героическим подпольщиком, который со своим напарником и верным кольтом крадется по улицам города. Даже мелькнула мысль устроить какой-нибудь пожар, или теракт, или угнать машину, короче, устроить что-то эдакое. Всю свою жизнь, может быть за исключением раннего детства, Степан отличался «правильным», социально одобряемым поведением и вот сейчас в голове его произошла форменная революция, шлюзы упали, выплеснув море до того скрытого геройства и авантюризма.

Прочитанные им в годы ученичества Дюма, Буссенар, Майн Рид, Вальтер Скотт, капитан Мэрриэт разом ожили в памяти, заполнив мысли машиниста вовсе не свойственными ему мыслями. «И, черт возьми, мне это нравится!» внутренне воскликнул Семашко. Он даже вытащил из мешка пистолет и сунул себе за пояс. Вид у него был донельзя героический в стареньких онучах, армяке и рубахе навыпуск. Осознав, что сам только что подумал, он залился настоящим приступом чистого, звонкого смеха. Ирония никогда не была чужда нашему герою, так же как и самоирония. Отсмеявшись, он успокаивающе похлопал Сему по плечу, сказал, - «все-все, больше не буду» и тут же вновь прыснул, правда, немедленно подавив прорезавшуюся смешинку.

- Сема, план такой. Надо перекантоваться до вечера, как думаешь, куда можно пойти?

А у Черного уже было готов ответ.

- Дык че думать-то, знаю и так. Анютка туточки живет, рядышком совсем. Считай, рукой подать. Она нас и примет, и обогреет, и накормит, и напоит.

- Ага, и спать кой кого уложит. Ладно, не тушуйся, дело молодое. Согласен, пойдем к твоей душечке-Анюточке. Показывай дорогу, хм, Ромео.

И они резвым шагом двинулись вдоль стены склада в противоположную от дома Семашко сторону.

Едва завернув за угол, увидели в отдалении состав, поставленный под погрузку у складов, хорошо знакомых обоим железнодорожникам. Именно сюда они не раз за последние месяцы подгоняли вагоны с оружием и боеприпасами для красных войск. Теперь же им предстояло сыграть иную роль, быть может, просто сторонних наблюдателей, а может и шпионов, зорко высматривающих военные секреты врага.

- Глянь, Сёма, грузят, - тачки и тележки так и мелькали между складом и вагонами, причем если внутрь состава они вкатывались полностью загруженными, то минутами спустя обратно выезжали пустыми, двух мнений быть не могло, идет погрузка боеприпасов, как по типу ящиков определил Степан, в вагоны, - Как думаешь, куда они его отправлять будут?

- Известно куда, ежли рассказы про Кустанай и Шумиху правдивые, то красные могут на Ялуторовск составы гнать, чтобы боеприпасы и войска переправить поскорее.

Семашко задумчиво помолчал:

- Может быть ты и прав, Сёма, вот бы взорвать эти склады и состав к едрене фене, как думаешь?

- Ты, Степан, того, ври не завирайся, это как мы можем такое дело провернуть по-твоему? Нет, уж лучше тихонько семью твою заберем, да куда-нибудь спрячемся до поры, до времени.

- Пожалуй ты прав. А все же соблазнительно такую козу красным подстроить.

«И хотя бы немного исправить все то, что я сам и наделал, перевозя оружие и снаряды по дороге состав за составом» про себя подумал Семашко, но вслух сказал совсем иное, - Чего уж там, пошли дальше, нечего тут торчать, заметят еще.

Глава 5. Красная Тюмень

Идти предстояло недалеко. Но это обычно, просто шагая, ни о чем, не задумываясь, а вот так, таясь и прижимаясь к заборам, ежесекундно ожидая появления патруля, совсем наоборот. Ко всему в придачу кратчайший путь вообще оказался перекрыт. Степан, дойдя до угла очередного склада, сделал Семёну знак притормозить. Сам же аккуратно выглянул из-за угла и обнаружил, что прежде совершенно свободную улицу перегородили шлагбаумом, рядом с которым стояли четыре красноармейца с винтовками. Очевидно, что лезть красным в зубы, да еще и с внутренней, охраняемой территории, было бы просто глупо. Тишайшим шепотом они быстро обсудили сложившуюся ситуацию.

- Там пост сделали, четыре красноармейца, идти точно нельзя, - высказал новость Степан.

- А чё, - так же шепотом ответил Сёма, - пошли тогда в обход, тут еще дорожка есть, правда, долгая, курва, а в конце в заборе дырка неприметная, протиснемся как-нибудь.

- Точно есть? Я-то там не ходил, - в голосе Семашко ощущалась не уверенность, своей следующей фразой Семён постарался подкинуть уголька в топку Степановой уверенности.

- Точно тебе говорю, - горячо зашептал он прямо на ухо Степану, - есть и щель в заборе, и тропка, давай, пошли, пока патруль нас не заметил.

Последние слова подхлестнули Степана к активным действиям. Он едва ли не опередил кочегара, но, одумавшись, ведь дороги-то он не знает, притормозил и пропустил спутника вперед, едва слышно прошептав, - веди меня Вергилий.

Очевидно, Семашко решил блеснуть своими познаниями «Божественной комедии», вот только не слишком к месту. С другой стороны, для нашего героя сложившаяся ситуация и в самом деле была подобна путешествию по кругам ада, что он и выразил своей короткой фразой.

Они долго бродили среди глухих, кирпичных стен, на какой-то момент Степану начало казаться, что он попал в лабиринт и впереди его ждет Минотавр, с которым ему предстоит сразиться, вот только роль меча должен будет сыграть верный «кольт». В сущности, предчувствия его не обманывали, как мы узнаем из дальнейших событий. Вот только самому Степану будущее не ведомо и потому так мучительно он переживает потерю всякой опоры в реальности, столь ощутимую в эти часы.

Ни размышления о философии, ни о воле, ни о сверхчеловеке никоим образом ему не помогли, затихнув, едва начав формироваться в сознании. Уже в который раз за последние дни он обратился с молитвой к Богу. Слова молитвы были безыскусны и понятны, - «Господи, спаси и сохрани, помилуй мя, Господи, по великой своей милости и благодати». Вот такие слова и твердил недавний почти атеист, шагая за своим не унывающим проводником.

Семён же, поначалу бодро шедший чуть впереди, постепенно начал проникаться тяжелым настроением Степана, все чаще оборачивался и с тревогой вглядывался в полубезумные глаза машиниста и каждый раз лишь прибавлял шагу.

В какой-то момент Степан обнаружил в своем сознании четко оформившуюся мысль, которая, казалось, не имея никакого начала, и не развиваясь в его уме, внезапно и с абсолютной полнотой проявилась в нем, сияя почти неземным совершенством и цельностью. «Я не готов к встрече с Господом. Мне необходимо время». Мысль эта вовсе не была связана со страхом смерти, нет, Степан никогда не был трусом и смерть его страшила не больше, чем любого смелого человека, но вот посмертная участь, если бы он сейчас погиб будет ужасна, это он осознал со всей четкостью. Внезапно заполнившее его стремление к жизни вечной, безусловно, указывало на необходимость получить время, нужное на исправление ошибок, совершенных прежде.

В этот момент высочайшего напряжения всех его душевных сил и чувств они и выбрались, наконец, к забору, в котором, скрытая за разросшимся ивовым кустом, находилась щель. Протискиваясь в ее узости, Степан подумал безо всякой иронии и усмешки, - «Я будто рождаюсь заново. Впереди первый вдох и первый крик, а потом мне отрежут пуповину. Готов ли я войти в этот мир?». И ощутил в ответ на свой безмолвный вопрос, что может и не слишком-то он готов, но решительности сделать первый шаг вроде бы хватает, - «Пускай один шаг, но это мой шаг, сколько бы их ни было, они будут моими, с Богом». Он, повернувшись к Семе, сделал знак, что пойдет первым, с чем тот так же молча согласился, чуть склонив чубатую голову. Спокойным, размеренным шагом, не таясь больше, они пошли по улочке, которая вела к их очередному убежищу.

Вот уже пару минут они шли по длинной кривоватой улочке, застроенной по обе стороны низкими подслеповатыми домишками. По обе стороны улицы росли высокие деревья с серебристой кроной и стволами, чем-то напоминающими тополя, вот только куда более высокие и мощные. В этой несколько сюрреалистической картине угадывался некий вопрос, ответить на который предстояло людям. Но прежде его надо было угадать, чтобы искать верный ответ.

Первый выстрел хлестко ударил по ушам и телу, подобно незримой плети. Вздрогнув, Семашко на одних рефлексах рванул вод защиту забора и ствола дерева, следом за ним рванул и Сема. «Из винтовки стреляют», - пронеслось в голове Степана.

- Чего делать то будем, а, Сема? – полушепотом задал свой вопрос Степан, - вот же не повезло, не знаю, кто там стреляет, но для нас это совсем не нужно.

- Да уж, стрельба нам не нужна. Че делать будем? Может, посмотрим чё там творится? – ответил Сёма, проявляя избыток активности.

- Посмотреть все равно придется, вот только надо осторожней, как бы под пулю не попасть.

Выстрелы теперь слышались ближе и шли куда гуще, где-то совсем близко разворачивалась форменная перестрелка.

- Похоже они отступают и точно в нашу сторону, чтоб им пусто было, - сформулировал вывод Степан, ситуация все больше раздражала его, он совершенно не рвался сейчас вступить в бой, тем более, с совершенно неизвестным противником, но похоже выбора у него не оставалось.

- Степан, давай, во двор заскочим, попробуем там пересидеть, а? – быстро проговорил Чёрный, все громче звучащая пальба подхлестнула его сообразительность. Справа, буквально в нескольких метрах от них стояли старые, изрядно покосившиеся ворота. Добротно сработанные в сибирском стиле (высокие, массивные, набранные из толстых досок с выкрашенной зеленой краской глухой калиткой), они за свою долгую жизнь повидали немало всякого. А в последние годы стали свидетелями и стрельбы, которую принесла в доселе мирную Тюмень революция и гражданская война.

Степан молча рванул к этим воротам, дернул тяжелую, кованную ручку калитки и толкнув дверь, ввалился во двор. Следом за ним, сразу же захлопнув дверь на засов, в дворик заскочил Сёма. Осмотревшись, они обнаружили, что дом наглухо закрыт и в самом дворе никого нет, даже собаки и той не видно. «Очень хорошо, это очень кстати, что никого не видно, собака лаем могла бы выдать нас», - подумал с удовлетворением Степан. Но теперь, когда они оказались в относительной безопасности, им стало очень интересно, кто же там стреляет и что, собственно, происходит? Желание узнать, в чем же дело охватило их обоих. Без всякого согласования они приникли к забору, в котором имелось немало щелей и дыр, оставленных выпавшими из рассохшихся досок сучками.

Ожидание не стало долгим. По улице короткими перебежками двигались несколько человек в военной форме и фуражках, без петлиц, кокард и «разговоров» (нагрудных клапанов). В руках у них были мосинские винтовки, из которых они систематически отстреливались по невидимому для наших героев противнику. Как раз в этот момент один из дезертиров, а никем другим в красной Тюмени это вооруженный человек быть не мог по определению, подбежал почти к самому забору, за которым прятались Степан и Чёрного.

Он развернулся и быстро припал на правое колено, вскинув винтовку, упер левый локоть в левое же бедро и, передернув затвор в четыре наработанных до автоматизма движения (стреляная гильза выскочила, звонко ударившись о доски забора точно над головой Семы, так что тот с трудом удержался от вскрика), припал щекой к прикладу, прицелился в невидимого нашим героям противника, и выстрелил.

Только забор спас Семёна от легкой глухоты, а вот на лице у стрелка появилась хищная и довольная ухмылка, видимо его пуля достигла цели. Помедлив лишь долю секунды, он снова поднялся, и чуть пригорбившись, побежал дальше по улице вслед за остальными членами группы. Выглядел это дезертир совсем не растерянным и не беспомощным, возможно, поэтому преследователи были не слишком склонны торопиться, они постепенно отжимали дезертиров в сторону складов, где их поджидали другие отряды красных. Но боевой пыл охлаждала и весьма меткая стрельба

Один из них, с ярко красными клапанами на груди, также как и недавно дезертир припал на колено, как раз у забора,зовольная ухмылка, видимо его пуля достигла цели.л щекой к прикладу, прицелился в невидимого нашим героям противника, и выст и уже собрался стрелять, но что-то глухо шлепнуло его в грудь. Винтовка выпала из рук и боец, без единого звука, неловко подогнув ноги, повалился ничком на землю. Видеть смерть людей да еще так близко, в считанных сантиметрах ни Степану, ни Семе не приходилось никогда. Увиденное навсегда отложилось в их памяти и сердцах. Каждый раз, вспоминая, как медленно и беззащитно падает тело, лишившись еще мгновенье назад жившей в нем души, Степан лишь укреплялся в своей заново обретенной вере. И часто молился за этого неизвестного ему человека, так бессмысленно и безжалостно вычеркнутого из жизни.

К застреленному красноармейцу подбежал командир, у которого кроме винтовки имелся и наган в кобуре. Прикоснувшись пальцами к шее, он попытался нащупать пульс, но безуспешно. Зло выругавшись, он подхватил винтовку убитого и, забросив ее за спину, пошел вслед за своими уходящим вперед отрядом.

Несмотря на гибель еще одного бойца, красный патруль продолжил преследование банды. Так что вскоре погоня, если можно ее так назвать, сместилась дальше по улице, звуки выстрелов стали тише.

Все это время, особенно в секунды, когда красный командир стоял рядом с телом убитого бойца наши герои, замерев, боялись даже дышать и только теперь, как будто по команде «отомри» снова задвигались и заговорили. Степан грузно осел на землю, привалясь к забору спиной и, повернувшись к кочегару, спросил.

- Сема, кто знает, что тут дальше будет, не стоит нам здесь задерживаться. Где твоя знакомая живет?

- Рядом уже совсем. Вон глянь, еще домов десять и будет проулочек влево, ее домишко третий, так что мы, считай, уже на месте.

- Я сейчас немало бы отдал, чтобы твои слова реальностью стали. Тянуть не стоит, надо бежать скорее, пока чего не произошло.

- Согласен, побежали что ли…

Последний рывок был коротким и стремительным. Уже завернув в нужный проулок, они услышали фырчание грузовика и заметили выкатившуюся на перекресток машину, в кузове которой стояло и сидело не меньше полутора десятка красноармейцев, очевидно, прибывших на подкрепление.

- Вовремя мы смотались, а? – высказался Черный.

- Точно. Скорей бы уж оказаться в безопасности. Что-то многовато стрельбы и смертей вокруг, меня уже начинает потряхивать от всего этого, - с неожиданной искренностью ответил Семашко.

- Ага, выпить бы чего успокоительного… и закусить, - не в тон, зато по существу вопроса ответил Семен, - ну, да тут уже пять шагов осталось, вот Анюткина изба.

Он махнул рукой указывая направление движения к аккуратному домишке с ярко-зелеными ставнями, расписанными большими красно-бело-желтыми цветами. Решительно двинувшись вперед, он привычно отворил калитку, прошел через двор и с хозяйским видом шагнул через порог дома. Следом за ним шел и Семашко.

- Встречай, Анюта, я вернулся, - громко прозвучал голос кочегара под равномерный стрекот швейной машинки. Невысокая стройная девица, стремительно повернув голову и увидев дорогого гостя, тут же расплылась в улыбке и, подскочив, так что опрокинула короткую лавку, с громким и ласковым «Ой, Семушка» бросилась к нему на грудь. Лишь спустя секунду она заметила Степана, сразу же смутившись, постаралась оттолкнуть крепко прижимавшего ее к себе Семена, но тот и не думал отпускать молодое бабье тело, ему-то было совершенно наплевать на условности. Но все же соблюсти приличия было нужно и Черный, представляя Семашко, склонил голову к ушку девушки и сказал, мягко щекоча ее усами.

- Это Степан, машинист нашего паровоза, я тебе про него рассказывал, мы у тебя побудем до вечера, ты давай-ка собери на стол и, - он многозначительно помолчал, - выпить тоже организуй, мы голодные, и, эта, чтоб пулей.

Он лихо развернул Аню спиной к себе и, шлепнув ее пониже талии, направил в сторону стола, кухонного шкафа и ледника. Взгляд его, наблюдающий задний профиль девушки замаслился и приобрел хищно-мечтательное выражение. Потом он коротко посмотрел на Степана, и с довольной улыбкой, казалось говорящей «видишь, какая у меня краля ласковая», сказал:

- Счас накормят-напоят, и спать уложат, а и не грех отдохнуть, ноги мы изрядно наломали. Ты, Степан не стой, садись, вот хоть на лавку, - он лихо сгреб какие-то куски ткани, лежащие на мебели, освобождая место для Семашко.

Степан два раза себя просить не заставил и с удовольствием сел, тут же сказав в ответ, - а ты и сам, Семен, садись, поговорим чуток.

Семён немедленно пристроился рядышком весь, изображая предельное внимание и готовность слушать-обсуждать. Он еще не забыл взгляд Степана во время блужданий по складам, признаться по честности, он тогда и в самом деле заплутал, а глаза машиниста и вовсе привели его в состояние тихой паники, уж столько в них было потусторонней, смертной жути и отчаяния. Так что теперь он готов был прилагать любые усилия, лишь бы старший товарищ был бодр и весел.

В целом, кочегар никак не мог быть отнесен к особо чувствительным натурам, скорее наоборот, изрядная толстокожесть здорово упрощала его жизнь, но вместе с тем, ему вовсе не было чуждо и настоящее человеческое сочувствие. Проще сказать, Черный был очень молод и еще только познавал мир во всем его сложном и противоречивом многообразии. И вот сейчас он явственно понял, что такой надежный прежде старший товарищ, нуждается в его поддержке и дружеском плече, которое Сёма с готовностью, не раздумывая, и подставил, как дополнительную точку опоры Степану.

Машинист, будучи человеком образованным и развитым, не мог не заметить это неожиданное и такое явное изменение в поведении Чёрного. Ничего не сказав ему об этом, он внутренне преисполнился благодарности к кочегару. Заговорил же, после долгой паузы, совсем о другом.

- Как думаешь, что тут происходит? На улицах стреляют, как будто в городе белые…

- Че думать, вот Нютку счас спросим, пусть расскажет чего и как, - оба, как по команде повернули Гловы в сторону гостеприимной хозяйки дома.

Анюта, деловито громыхая сковородками и кастрюльками, во всю готовила обед для голодных мужчин, на столе уже появилось не мало интересного: соленые грузди, даже на вид, хрустящие и ароматные, розовое в прожилках сало, кольцо кровяной колбасы, полкаравая свежего пшеничного хлеба, миска сметаны и кусок желтого жирного масла дополняли картину. Венчал приготовления запотевший штоф, полный прозрачной, как слеза, густо-маслянистой от холода и внутреннего градуса жидкости. Вовсю закипал небольшой, пузатенький медный самовар, угольки в котором уже сделали изрядную часть работы по разогреву воды. Так что действовала швея, как строчила, со скоростью хорошей машинки. Кстати, сама машинка тоже заслуживала внимания – настоящий «Зингер» с ножным приводом и тяжелой, чугунной пластиной внизу станка – сразу видно, серьезное оборудование, для настоящей, профессиональной работы.

Мужики, зачарованные открывшимся зрелищем, на время потеряли способность говорить и думать. Но все когда-нибудь заканчивается, даже самое хорошее. Первым пришел в себя Степан, что понятно, ведь кочегар до кучи еще и пожирал глазами саму Анюту. Семашко, сориентировавшись, ткнул Сёму локтем в бок, намекая, что тот обещал задать некий вопрос. То громко сглотнул и, откашлявшись, низким, охрипшим от волнения голосом сказал.

- Анюта, ты, кхм, расскажи нам, чего тут в городе творится.

Девушка, верно оценив интонации ухажера, расплылась в довольной улыбке. Надо сказать, что девушкам обычно приятно, когда они производят подобные эффекты на своих мужчин. Кокетливо стрельнув в кочегара манящим взглядом, она заговорила мягко и одновременно быстро. Едва заметные нотки малороссийской напевности были заметны в ее речи, придавая особый шарм.

- Вчера ко мне заходила Ольга Дмитриевна, супруга самого Грушецкого, забирала наряд, который неделю назад заказывала. Так вот, она пока примеряла, много чего порассказала. Слушайте. Пропала всякая связь и телефонная, и телеграфная, думали, что это диверсия такая, вроде бы послали спецов, они нашли обрывы, но вот дальше – ничего нету. Тоже самое и с дорогами железными – на запад все обрываются, пока начальство предпочитает считать, что это все диверсии, но сам Владислав Флорианович, по словам Ольги, думает, что дело совсем не в белых, умудрившихся подорвать и утащить рельсы и провода. Вот. Еще про деревья, ну, это вы и сами знаете. Повсюду другие растения, ничего старого толком не осталось, разве в оранжереях, теплицах или зимних садах. Дороги все пропали, кроме мощеных или там щебнем посыпанных. Реки все разлились в несколько раз. Много сел затопило, да и у нас в городе, места, где пониже тоже под водой оказались, кто бы мог подумать такое? Говорят, что море появилось, но я в это не верю, ну какое море?

Рассказывая, Анюта не прекращала деловито готовить еду, завела тесто на блины, и нарезала колбасу и сало и начала чистить картошку. Скорость работы ею демонстрируемой, а также четкость и экономность движений просто поразили Степана, так что, несмотря на важность информации, сообщаемой сейчас, он не мог не сделать вывода, вторично ткнув Чёрного в бок, он прошептал ему на ухо.

- Смотри Семен, не упусти девку, настоящее сокровище, - тот в ответ лишь довольно ухмыльнулся, не отрывая глаз от Анюты, и Семашко показалось, что весь ее рассказ сводится у Семы только к голосу, что слова он хоть и слышит, но не понимает и понимать не хочет. Осознав, что переключить мысли Семена на дело не получится, Степан с удвоенным вниманием решил слушать сам.

- … Дивизия-то их, двадцать девятая, отступает потихоньку, вот, думают за Тобол переправляться. Никто ничего понять не может, и между самим командующим фронтом, прости Господи, Ольдерогой, - Ольдерроге, мысленно поправил Степан, - и командующими армиями нелады какие-то, по ее словам. Не могут договориться, а Тухачевский, молодой да ранний, и вовсе на себя одеяло тянет, сам себе подчиняться только хочет.

- Анна, а что в Тюмени с дезертирами, откуда их столько? – решил прервать монолог белошвейки Степан.

Ответ последовал незамедлительно.

- Да разбегается народ, особенно из резервных частей, где новобранцев учат. Срезают петлицы и клапана и по домам, а заодно и пограбить не прочь. Вот и идет по городу настоящий бедлам. Всюду стреляют, грабят, убивают, прости Господи, - она чуть понизила голос, - насильничают. Я уж и из дому боюсь выходить, славно, что Сёмушка вернулся, защитник мой, не отпущу никуда теперь.

Семён смущенно крякнул, такой поворот разговора ему совсем не понравился. Но Степан одернул его, рукой дав знак помалкивать пока, мол, успеешь еще рассказать, что к чему.

- Значит, говоришь, бегут солдатики? Дезертируют массово?

- Навроде того, Степан, уж простите, не знаю как по батюшке, - она замерла, давая возможность Степану сообщить свое отчество.

- Сергеевич, Степан Сергеевич Семашко, к вашим услугам, - машинист поднялся и галантно склонил голову в легком поклоне, чем немало смутил хозяйку, которая, залившись очаровательным, во всю щеку, румянцем, изобразила не умелый книксен и тут же сама над собой рассмеялась, мужики заулыбались в ответ.

- Так вот, Степан Сергеич, бегут родимые, ну, за что им нынче воевать? Власти боле нету, не то что Москвы, даже Челябинск с Екатеринбурхом куда то пропали, может и врут, конечно, но я почему-то верю, да и Грушецкая рассказывала, а она куда больше нас знает при таком муже. И у белых, тоже наверняка мужички бегут, им теперь не до войны, им теперь землю обиходить надо. А то, что банд развелось, так это верно, большая сила у бандитов нынче будет. Прежде то они побаивались, а теперь, кто им помеха?

- Да, верно рассуждаешь, Анюта, - раздумчиво проговорил в ответ Семашко, - если все так, как ты рассказываешь, то русскому человеку не война всему голова будет, а воля вольная. Чуть что не так и ищи свищи сокола в чистом поле, раз и ушел. И поминай, как звали.

Говоря эти слова, он как бы на себя примерял эту роль. «Раздобыть бы несколько винтовок, а еще лучше пулемет, да патронов пару ящиков, собрать всякого скарба да уйти в лес, куда подальше. Охотой прокормимся по первости, а потом чего другого придумать можно будет, дом поставить не вопрос, лес вокруг такой, что изба не один век простоит из эдаких-то бревен. А славно выходит, и вправду славно».

Не успел Степан толком додумать эту мысль, как их позвали к столу. И тут стало не до раздумий, в животе забурчало, рот заполнился слюной, особенно при виде чугунка наваристого борща, благоухающего прямо таки неземными ароматами. Каждому досталась огромная миска, с изрядной порцией свежайшей сметаны, большим куском хлеба с тонко нарезанными ломтиками сала с чесночком. Ну и по вместительной хрустальной рюмке ледяной водки.

- За здоровье милейшей хозяйки этого дома, - чокаясь с Семеном и налившей себе лишь капельку, «за ради компании» Анютой, предложил тост Степан. Сорокаградусный напиток, мягко обволакивая гортань и пищевод, провалился в самые глубины желудка. И пробудил поистине бешеный аппетит. На время все разговоры и события последних дней были забыты. Роскошный борщ, разнообразные закуски, прекрасно дополнились литровым штофом водки, мужики разомлели и почувствовали себя практически счастливыми. Но это был не финал, горячие блины с медом, маслом, сметаной и замечательным, настоящим чаем превратили обед в настоящее пиршество, затянувшееся почти на два часа.

Закончив с едой, Степан бесповоротно захотел спать. Не столько пьяный от водки, сколько от сытости и довольства, он уже и не помнил, как его разули и уложили на диван. А вот у Семы культурная программа была еще только в самом разгаре.

Когда, спустя несколько часов, Степан проснулся, уже темнело, точнее вечерело. Его встретил знакомый стрекот машинки. Анюта опять шила. «Да, кому отдых, а кому и работа», - подумалось Семашко. Поднявшись, он обулся и, подойдя к Анне, вполголоса спросил, - Семен спит? - в ответ Анюта утвердительно кивнула, во рту у швеи были зажаты несколько булавок, так что ответить вслух она никак не могла.

Немного придя в себя со сна, чему поспособствовали энергичные растирания лица холодной водой, Степан, подумав, решил сменить гардероб. Он ухватил свой мешок и вышел в сенцы. Там полунаощупь переоделся в свою старую одежду, сменив опорки на щегольские сапожки, армяк с портами на куртку и брюки из английского сукна.

Немного поразмышляв, решил надеть кобуру на пояс, потом вложил в нее пистолет, предварительно проверив работу механизма и обойму. Ночью если встретятся патрули, все равно либо убегать, либо отстреливаться, документы у них есть, вот только наверняка информация на них сообщена и их элементарно арестуют. Так что риск минимальный. А с оружием так еще и лучше.

Аккуратно выглянув во двор, он огляделся и, решив, что его никто не увидит, прошел до сортира. Оправившись, уселся на лавке в дворике (с улицы двор не был виден за высоким забором) и достал трубку, не спеша набив, раскурил ее, окутавшись облачком ароматного дыма принялся пускать кольца, благо тихая, безветренная погода способствовала этому увлекательному занятию. Максимально растягивая наслаждение, он медленно курил, размышляя обо всем происходящем.

Свежие ветры задули в Сибири. Еще недавно большинство людей уверенно могли сказать, что большевики побеждают, что белым остались считанные дни, максимум месяцы, а вот что теперь? Куда они побегут и зачем? Конечно, информации мало. Но если те выводы, которые он сделал еще раньше, верны, то в новом раскладе белые станут драться до конца, отступать им некуда. Кроме того, они получили едва ли не преимущество, у них в тылу десять тысяч верст, а у красных пустые горы Урала.

Рассказ Анюты подтвердил мысли Степана. Дальше на запад только дикие земли, где нет людей. Цивилизация заканчивается там, где так удивительно и безжалостно был рассечен его состав. Если верно, что главнокомандующим белых армий назначен Каппель, то это очень необычный ход. Генерал известен как человек свободно мыслящий и блестящий тактик маневренной войны, и его атака на Курган тому подтверждение. Ведь именно там сосредоточены основные склады Пятой армии. Кому как не Семашко знать это, сколько составов он перегнал и в Курган, и в Тюмень за эти месяцы.

Захватив город, белые как минимум получили доступ к арсеналам красных, как максимум, овладели ключевым объектом и навязали свой сценарий развития дальнейших событий. Отличный ход, хоть и крайне рискованный.

Желание воевать у народа стремительно падает. Никто больше не захочет умирать ради интересов партий и правительств. Зачем? Когда вокруг такая богатая, щедрая земля? Всего скорее, в ближайшее время возникнет масса независимых крестьянских республик, основу которых составят те самые дезертиры, да и партизаны, которых, по слухам, очень много к тылу белых. Да и казаки вполне могут предпочесть независимость подчинению центральной власти. Дайте только немного времени всей этой массе людей, чтобы они разобрались в ситуации и сделали выводы. Утаить правду невозможно, слишком очевидно все. Мир изменился и не где-то далеко, а прямо здесь в шаге от нас.

Что же делать мне? Куда идти? Может попытаться объясниться с красными, ведь мы ни в чем не виноваты. Да и нужны ли мы им? Может нас никто не ищет уже давным-давно, а мы бегаем, боясь своей тени. Но лучше не рисковать. Дождемся ночи и тихонько подберемся к дому, осмотримся, а там уже и решим, как быть дальше.

Задумался он и о том, что произошло с ним лично. В его сознании. Он не спешил, осторожно и трепетно рассматривая новое для себя состояние контакта с Высшей силой. С детства он помнил, что Страх Божий есть первая ступень к вере и спасению. Но вот прежде это чувство не поселялось в его душе. Последние события мощно всколыхнули все его существо и вынесли на поверхность сознания новые содержания, доселе крепко позабытые. И Степан решил, что этот знак, указующий на ту силу, которая и послужила источником всего происходящего. Самое парадоксальное, что эта сила и прежде служила источником всего, но это не доходило до Семашко, а вот теперь, теперь он ПОНИМАЛ, ЧУВСТВОВАЛ всем своим существом, что вот она, эта сила вольно и могуче проникает повсюду, устанавливая свой закон бытия.

Мысли эти так захватили его, что он даже отложив трубку, встал и перекрестился на виднеющиеся вдали купола храма. Постоял так, безмолвно читая молитву, - «Отче наш…». Прочитав ее трижды, еще раз перекрестился и склонился в поклоне. Подумалось, - «Обязательно схожу в церковь, поставлю свечу в благодарность за то, что жив и удостоился созерцать чудо, сотворенное Тобой, Господи».

Вдруг его охватило сильнейшее желание увидеть свой дом. Оно было сродни зуду и необоримо тянуло его прочь со двора. Мгновенье он колебался, затем решительно встал и смело толкнув калитку, вышел на улицу.

Удивительная уверенность не оставила Степана и теперь, уже в самом центре города. Вокруг были красные флаги, тут и там виднелись патрули, город напоминал Семашко растревоженный муравейник, в котором до одиноко идущего машиниста никому нет дела. Его охватила странная эйфория, на миг показалось – как глупо он поступил, зачем не пошел просто домой, зачем все эти дни бродил и скрывался по лесам?

Еще час назад так мощно заговоривший в нем голос нового, неведомого мира утих и затерялся, уступив место до боли родному и привычному чувству дома, родных улиц. Сколько раз гуляли по ним с Софьей, тогда еще молоденькой гимназисткой, когда он ухаживал за ней. И потом, венчались вот там, в Никольской церкви, он и сейчас мог увидеть ее купола, подняв голову к небу. Что случилось с ним в эти дни? Неужели он помешался или безумие этого сбесившегося два года назад мира, наконец, настигло и его?

Ветер нежданным влажным порывом ударил ему в лицо. Среди недавно ясного неба сгустились тяжелые, черные, низкие тучи и, закружило поземкой, ударило холодом, с неба упала вода. Степан, каким то шестым чувством, угадавший, что сейчас будет, не раздумывая, бросился под защиту ближайшего дерева. Такого ливня он в Сибири прежде не видел, это был настоящий потоп, летели, подгоняемые ветром не капли - струи дождя. Прижавшись щекой к шероховатому стволу, Семашко глубоко вдохнул чудесный аромат иного мира, в котором свежесть дождя и ветра подхватила пряные ноты трав, причудливо соединив их с запахами хвои и таинственных благовоний. Да, мир изменился. И только глупец мог бы не заметить этого. Я должен увидеть его, узнать, понять и принять в свое сердце. А значит, я должен выжить сейчас.

После дождя повеяло прохладой и солоноватой какой-то сыростью, Степану даже показалось, что вернулась осень, вот только крики чаек (или очень похожих на них птиц), кружащих над городом, и странный, не знакомый запах заполнивший вместе с холодным ветром улицы Тюмени не давали поверить в реальность прошлого.

Семашко пронзила безжалостно-ясная мысль – прошлое никогда не вернется. Оно и прежде никогда не возвращалось, но жило во множестве почти неизменных вещей и примет, а вот теперь - теперь и этой связи больше нет, точнее, осталось слишком мало, если уж и воздух другой, и дождь не такой и погода, сами улицы ощущались иначе, плакаты и красные знамена, мокро болтающиеся на ветру, смотрелись чуждо и не нужно в этом, новом, странном и не привычном мире. И тем, кто доживет, еще предстоит познать и пройти его, впуская эту невозможную чуждость иного в себя, чтобы подобно Энею найти свою новую Трою.

Степан ясно распознал в себе внутреннее желание немедленно добраться домой. Он четко понял, что стоит только увидеть родные окна и остановиться, удержаться он не сможет. Когда ливень, так же стремительно, как и начался, прошел, Семашко еще минуту стоял, пережидая потоки воды, катящиеся мутным валом по улице. Он удачно оказался на пригорке и уже совсем скоро, безмолвно поблагодарив дерево за убежище, зашагал назад.

Теперь, когда им больше не владело вполне желание увидеть дом, он смог осмотреться вокруг. В наблюдательности машинисту отказать было никак нельзя.

Путь в темноте по, казалось бы, знакомым улицам неузнаваемо преображал город. И виной тому была не только буйно разросшаяся в единый миг растительность и голоса неведомых птиц, а сама тьма. Даже луна скрылась за облаками. Улицы, полные первородной тьмы, лишь изредка подсвечиваемые жалкими огоньками керосинок в окнах – вот и все. Сама собой напрашивалась мысль – раздобыть бы фонарь, но она вызывала судорожную полуулыбку на до предела напряженном лице Степана.

С каждым шагом его волнение росло, ему представлялось, что вот за этим углом идет патруль, и он обязательно схватит их, тайно крадущихся в темноте. Прохладный ветерок приятно освежал, что Семашко заметил не сразу, а когда осознал этот простой факт – внезапно успокоился. Ночной город был удивителен, прожив в нем больше двадцати лет, Степан на деле впервые вот так ходил по ночным улицам.

Прежде он бывало ездил по ночам, но всегда на извозчике. Так что очарование темноты, уединенности, когда только ты и город, были до сих пор ему неведомы. И это открытие удивительным образом приободрило и одновременно насторожило его, породив некое тонкое и полубессознательное чувство глубокой тревоги и предчувствия чего-то опасного и грозного, с неизбежностью предстоящего в его судьбе в ближайшее время.

«Положительно, у меня сегодня прорезался здравый смысл, а ведь зачем тащить с собой Сему? Я могу пойти в дом один, если что-то он сможет придумать чего. А если все хорошо, то выйду на крыльцо и позову. Да, так и сделаем». Повернувшись к Черному, Степан быстрым шепотом высказал ему новый план действий.

- Семен, я тут подумал, незачем нам в дом вместе заходить, мало ли что… так вот ты у калитки постоишь тихонько, а если я через пару минут на крыльцо не выйду – значит, меня повязали, ну, или еще что, понял? А если выйду, то все в порядке, подходи смело.

На еле видном лице кочегара сколько-то заметной реакции не проявилось, он был все также сосредоточенно-спокоен и собран – удивительное сочетание для вечно безалаберного Семена. Но потом он, подтверждая, что понял и принял новый вариант, молча кивнул, одновременно чуток махнув рукой, мол, пошли дальше уже.

У родного дома Степан постоял несколько минут. Сему он не видел, как ни вглядывался, а ведь точно знал, где тот сидит-ждет. Очень захотелось покурить и не в силах отказать себе, Семашко вытащил трубку и принялся на ощупь набивать трубку. Выходило не очень и не потому, что темно, а потому что руки дрожали.

«Вот так дела, а чего это вы, милостивый государь, так нервничаете? В чем, собственно, дело?» в привычной для себя манере принялся успокаивать разговором тет-а-тет - сам-с-собой, машинист. Это не слишком помогло, а вот ярко вспыхнувший огонек спички, по необъяснимой причине прочувствованный неожиданно-резким, будто электрическим ударил по нервам, парадоксальным образом успокоил, как и первая ароматная затяжка табаком. Вместе эти два столь разных и одновременно тесно связанных события помогли Степану собраться с мыслями и взять себя в руки.

Докурив и еще раз, проверив пистолет, Степан решительно засунул его за пояс и пошел к дверям. На улице была кромешная темень, и ключ попал в прорезь замка исключительно благодаря отработанному за годы рефлексу. Один оборот, второй, третий, всегда чуть с натугой, теперь аккуратно потянуть ручку двери, шагнуть и оказаться в родной прихожей. Повеяло неразличимо родным запахом. Что такое не понятно, но привычное до невозможности. Разуваться не стал.

В доме было темно, это он еще с улицы разглядел. Так что двигался медленно, боясь чем-нибудь загреметь. Хотелось добраться до гостиной и усесться в кресло. Потом зажечь лампу и тихонько разбудить Софью. Он ведь даже умудрился нечто вроде подарков ей и детям привезти, так, сущая мелочь, но им наверняка будет приятно. С такими мыслями он дошел до гостиной, отыскал лампу и, вновь задействовав спички, зажег керосинку, комната наполнилась тенями, из которых вышли три человека, произошло это настолько внезапно и бесшумно, что Степан даже ничего не ощутил в первый момент.

Он еще только успел сунуть коробок в карман как одна из теней, оказавшаяся ближе всего, взмахнула рукой и на голову машиниста обрушился удар, от которого он, впрочем, сознания не потерял, но все поплыло перед ним, ноги подкосились и он без сил свалился на пол. Ему быстро заломили руки за спину и сковали наручниками. Обшарив наскоро одежду, обнаружили пистолет, который вызвал несколько злобных ругательств, произнесенных почему-то полушепотом, как будто тьма давила и на этих людей, теперь он уже видел, что это чекисты, у двоих – кожаные куртки, наганы в кобурах. Третий выделялся своим роскошным кожаным же плащом и маузером в деревянной кобуре-прикладе.

Чекисты двигались в странном молчании, один из них склонился над лежащим Семашко и, ухватив его за грудки, приподнял и основательно встряхнул. Это действие «включило» сознание Степана, на него обрушился поток звуков, оказывается, он просто оглушено не слышал, шум и грохот, происходящий в доме. Теперь же голоса вместе с буквально животным ужасом набросились на Семашко, терзая его голову.

- Ты, урод, будешь говорить или мне тебя прямо здесь на глазах твоих выблядков расстрелять? А может, мне их расстрелять, чтобы ты рот свой поганый открыл? А, моргаешь, заткнись.

- Леша, - сказал он вполголоса, обращаясь к одному из «кожанно-курточных», - ты все же в следующий раз поаккуратней, а то ведь и совсем мог успокоить, а он нам пока нужен, тварь.

- Да ты, Авксентьич, чего, ты ж сам видел, у него пистоль за поясом был, уже взведенный, чуток промешкали и пиши-пропало. Как бы все обернулось, а?

В ответ, названный Авксентьичем, чуть поморщился и добавил:

- Да, не ругаю я тебя, правильно все сделал, тока в другой раз смотри лучше.

Снова повернувшись к Степану и для профилактики сильно встряхнув его, так что он больно, до звезд в глазах ударился затылком об пол, сказал, точнее, зло прошипел:

- Где состав, белый выкормыш? Думал, если вокруг такое творится, тебе все с рук сойдет, думал, тебя искать не будем? Я с самого начала был уверен, что ты, контра, сюда приползешь, видишь? Раз так, то и другие твои ходы я тоже знаю. Так что не крути, если что, сразу шлепну, лично, из твоего же пистолета. Понял меня?

Степан моргнул.

- Теперь говори, - видимо чекисту надоело держать машиниста на весу, он резко дернув пленника, отчего в голове опять полетели искры, прислонил Степана к стене.

- Я вам скажу правду. Поезд отрезало марево. Это правда. Я испугался, что мне не поверят и сразу не поехал в город. Вот и все. Остатки состава, точнее паровоз и тендер, должны стоять на путях. Вы все можете проверить. Да, посмотрите вокруг, мы в другой мир попали!

Новый удар отключил Степана более основательно. Снова очнулся он уже на ступенях дома, возможно, помогла ночная прохлада. Его, не церемонясь, волокли двое «кожаных курток», их старший шагал впереди.

Из темноты, ослепительно ярко вспыхнув фарами, появился грузовичок. В полубреду Степан поразился, как он мог не заметить целый грузовик, стоящий радом с домом? Но ругаться на судьбу было бессмысленно. Семашко овладела апатия. Жить ему оставалось не долго. Радовало одно, все же он сумел увести разговор от столь опасной сейчас темы кочегара, ведь начни чекисты задавать вопросы и он бы обязательно раскололся, ну, не ощущал он в себе в тот момент сил сопротивляться страшным врагам. А теперь вопросы позади, его наверняка повезут в ЧК, а Сёма на свободе.

«Лишь бы только Черный не пробовал спасти меня, ведь не выйдет же ничего, только себя погубит». Такие мысли, безусловно, могут быть сочтены нами, читатель, как благородные и достойные высокого имени – человек, но вот только одно обстоятельство портило всю картину. Мысли эти шли от бездны отчаяния и опустошенности, от полной безвольности, в которую погрузился Семашко в эти минуты.

Расслабленно-вялое тело Степана грубо затолкали в кузов машины, двое «кожаных» сели рядом, туго сдавив с боков, старший уселся рядом с водителем в кабину. Машина, издав невнятное кряхтение, тронулась с места. Машинист с тоской смотрел на расплывающийся в темноте фасад родного дома.

«Прощайте, родные!» душа его плакала о загубленной судьбе.

Глава 6. Белая Тюмень

За время пока отряд добирался до ЧеКа, в городе начали происходить 'шумные' события. Подразделения колчаковцев на первом этапе проникшие в Тюмень совершенно тихо и без единого выстрела, в конце концов, столкнулись с сопротивлением и открыли стрельбу. Отовсюду доносился шум выстрелов, взрывы гранат, где-то даже раздалось бодрое тукание пулеметов.

Захват города шел быстро - слишком внезапным и неожиданным оказалось появление белых в Тюмени. К тому же ночная атака дала им фору, позволив практически беспрепятственно взять под контроль значительную часть ключевых объектов. Когда фыркающий мотором грузовик выкатился на площадь, обнаружилось, что они не первые - у здания ЧК уже стояли колчаковцы, из открытых дверей выводили связанных большевиков и свободных, бледных и усталых бывших пленников. Приказав остановить машину, поручик, дав знак оставаться на местах, быстро прошел внутрь здания. Спустя несколько минут он бодро прошагал к авто, забрался в кабину.

- Вы знаете, как лучше проехать к железнодорожным складам?

- Конечно, знаю, но у меня есть вариант получше.

- Очень любопытно, рассказывайте. - Поощряюще поддержал Семашко поручик.

- Вчера я видел целый состав, комплектовавшийся боеприпасами, продовольствием и оружием, думаю, есть смысл наведаться туда, где он стоит.

- Отличная мысль, как думаете, людей хватит или стоит взять еще? - С удивительным хладнокровием и выдержкой поинтересовался Чекменев.

- Не знаю, - задумчиво протянул Семашко, - я не военный. Но если действовать решительно, то, наверное, хватит... главное, не пустить эшелон на фронт, так думаю.

- Верно мыслите, тогда вперед, не теряйте времени.

Машина коротко гукнув клаксоном повернула и фырча покатилась по темным улицам. Семашко не раз в эти смутные минуты приходила в голову простая мысль, 'Зачем я еду? Почему не пошел домой, к семье? Этот пугающий темный город полный опасности, вот сейчас из-за угла грянет очередь или просто выстрел и его, Степана, только заново начавшаяся жизнь рухнет навсегда, так зачем?' и не находил себе ответа, вроде бы просто так сложилось, само собой...

Впереди показались знакомые очертания железнодорожных складов, полосатый шлагбаум опущен, никого не видно.

- Стоп. Не стоит торопиться, думаю, нам лучше выбраться из машины и пойти своим ходом, а вы потихоньку за нами следом, все понятно?

- Так точно, двигаться следом.

Поручик уже не слушал его, он отдавал быстрые короткие приказы своим солдатам, затем снова повернувшись к машине, что-то сказал пулеметчику, в руках у которого лежала толстая труба «Льюиса», указывая на машину, тот козырнув, снова полез в кузов.

«А, он решил поставить стрелка в кузов, оттуда сектор будет пошире, да и борта какая-никакая, а защита» понял Семашко. Бойцы растворились в темноте, несколько человек шли по обочине дороги, Степан медленно тронул машину следом.

Боя не сложилось. Машина, мерно докатившись до шлагбаума, высветила пустую караулку, своевременно сориентировавшись, бравые красноармейцы выбрали жизнь, вместо присяги. Загружаться обратно в кузов команды не поступило.

- Где состав? Выдвигайтесь прямо к нему. - Скомандовал поручик.

- Понял, будет сделано. - Четко ответил машинист.

У самих складов боеприпасов можно было ожидать все же сопротивления, поэтому все ощутимо подобрались, в ожидании первых выстрелов. Но все сложилось не так, как думали. Опасность настигла с иной, неожиданной стороны, сухие щелчки выстрелов разорвали темноту, откуда то справа, никто даже не был ранен, и Семашко резво развернув машину в сторону предполагаемой угрозы, нацелил огни фар, слепя противника.

Из кузова ударила очередь пулемета, в замкнутом пространстве кабины ощущения здорово смахивали на то, если бы Степан засунул голову в барабан, оглох он моментально. И все же пулемет ему понравился, «Серьезная штука, без дураков, с такой никакие товарищи из ЧК не страшны, пусть только сунулись бы» мечтательно-очумело подумал машинист. Оглянувшись по сторонам, обнаружил, что давно сидит в кабине в полном одиночестве, поручик присоединился к отряду, для руководства боем.

Покинуть свое место за шоферской баранкой он не решился - команды не было - поэтому происходящее свелось для Семашко к ряду зубодробительно-оглушительных (хотя, уже после первой очереди слух его сильно притупился) сотрясений. Внезапно наступила тишина, Степан даже удивился, с чего бы это? В этот момент дверь открылась, и появилось бледное лицо кочегара, который что-то сказал, совершенно не разборчиво.

- Я не слышу тебя, Семен, говори громче!

- Степан, я говорю, все, раздолбали мы их, надо дальше прямо к вагонам продвигаться, поручик приказал.

- Понял. Ты давай, садись в кабину, чего ноги топтать.

Черный без лишних рассуждений ловко забрался на соседнее сиденье и захлопнул дверь. Степан снова развернулся и покатил дальше в сторону памятного склада. Белогвардейцы успели опередить их и уже вовсю хозяйничали, вскрывали ворота и запломбированные грузовые вагоны, кто-то додумался включить освещение, и Степан сразу убрал свет фар. Все еще оглушенный он таки выбрался из машины и пошел искать офицера. Нашел его быстро, в первом же складском помещении, где тот осматривал ряд ящиков с артиллерийскими снарядами.

- Какие будут приказы, господин поручик?

- А это вы, вы помнится машинист?

- Верно.

- Вот и отлично, идите и осмотрите паровоз, потом доложите мне.

- Понял, сейчас сделаю. - Уже повернувшись уходить, внезапно вспомнил про грузовик. - А что с грузовиком делать?

- А что прикажете с ним делать? Оставьте пока там где стоит, думаю, он нам еще пригодится.

Кивнув скорее сам себе, чем поручику, который уже отвернулся, занятый осмотром трофеев, Степан бодро зашагал вместе с кочегаром в сторону головы состава, где до поры до времени молчал черной глыбой красавец-паравоз. Поднимаясь по крутой лесенке, Семашко испытал ни с чем не сравнимое наслаждение, такое наверное испытывает командир боевого корабля, поднимаясь по траппу на мостик своего крейсера. 'Ну вот, ведь думал, удастся ли еще раз машинистом побывать, а все таки получилось'.

С машиной разобрались быстро. Все было в полном порядке, тендер полон угля, разведи пары и вперед. От созерцания механизмов и приборов его отвлек голос Семы.

- Слышь, Степан, а как там твои-то? Чего с ними? Как думаешь?

Семашко словно по голове поленом ударило. Стало невероятно стыдно за то, что начисто позабыл о семье. Сразу заспешив, он, ничего не ответив Семену, полез вниз. Быстрым шагом, почти бегом, добравшись до поручика, который все еще инспектировал запасы вооружений, он без предисловий начал.

- Господин поручик, паровоз в полном порядке, хоть сейчас в дорогу.

- Отлично. Оставайтесь пока на месте. Скоро решим, что делать дальше, боюсь, такой арсенал нам не вывезти все же... – скорее, рассуждая сам с собой, добавил офицер.

- Э-э-э, господин поручик, простите, что отрываю вас от дел, но мне крайне важно попасть как можно быстрее в город, необходимо забрать семью. С тех пор как меня забрали чекисты...- Голос Степана прервался, чуть справившись с волнением, он невнятно закончил, - Я не знаю, что с ними.

- Понимаю вас. Хорошо, отправляйтесь за своей семьей, возьмете двух бойцов, доставите заодно донесение командованию, думаю, лучше всего будет вывезти ваших близких на пароходы, туда все равно будут собирать всех желающих покинуть красную Тюмень, так что... Подождите, я напишу текст. – Поручик, достав из командирской сумки лист бумаги и карандаш, начал быстро писать.

- Господин поручик, простите, что снова отвлекаю...

- Что такое, - не отрывая глаз от бумаги, спросил офицер.

- Я понимаю, что это наглость, но в городе полно красных, а здесь на складе столько оружия, карабином не отобьешься...

- Так что вы мне предлагаете? Пулемет вам дать и гранат? - С интересом, подняв голову, с иронией ответил поручик.

- Д-д-а, пулемет, «Льюис», не помешала бы и пара гранат, конечно, - совершенно не уловив юмора, откликнулся машинист, - тут же десятки пулеметов, вот все эти ящики, целый штабель.

- А вы различаете, какое, где оружие по ящикам?

- Конечно, столько лет возить туда-сюда... Господин поручик, все-таки, что насчет пулемета?

- Ну что ж, раз вам так нужен пулемет, я дам вам его. Выбирайте любой, только не забудьте, они в заводской смазке.

- Я знаю, спасибо, господин поручик, мигом обернусь, только семью довезу до кораблей и назад.

- Обязательно жду вас, и не забудьте, как можно быстрее доставить депешу, впрочем, я эту задачу поручу Соколовскому.

Чистка новообретенного «Льюиса» не заняла много времени, а пока Семашко управлялся с агрегатом, Черный, найдя ящик с патронами нужного калибра, набивал диски, нашлись и простые - на сорок семь и увеличенной емкости - на девяносто семь патронов. Самым интересным оказалось то, что пулемет был изготовлен, как явствовало из приложенного документа, под трехлинейный патрон.

Так что Степан даже поздравил себя с такой удачей и раз уж пошел такой фарт, прихватил к ящику патронов еще и ящик гранат, правда, пока лежащих раздельно с запалами. У пулемета имелись удобная ручка для переноски, стальные сошки, установленные на кожухе ствола, и широкий брезентовый наплечный ремень. Также в комплект входили две сумки для переноски дисков, которые сразу же заполнил Семён. Машинист торопился, но привычка, сформированная еще в детстве, вынуждая доводить оружие до идеального состояния, не давала трогаться с места.

Уже и поручик, проходя мимо, удивленно качнул головой, мол, так торопился, а сам... Степану пришлось коротко объяснить свои действия.

- Вот ведь, господин поручик, не могу с оружием иначе, должен обязательно все привести в порядок.

Офицер на этот раз одобрительно кивнул и скрылся в темноте.

Наконец, все было готово. Сема, получив винтовку, уселся в кабину, унтер Соколовский с рядовым, забрались в кузов, и машина тронулась с места. Степан может быть впервые ощутивший себя настоящим боевиком, самостоятельной боевой единицей с реальной огневой мощью, уверенно и лихо гнал машину по ночным улицам. Отовсюду доносились крики, пальба, кое-где горели огни. Пулемет, удобно устроившись справа от водительского сиденья, разносил по кабине мощный аромат смазки и оружейного металла - ни с чем не сравнимый запах!

- Степан Ильич, ты это, че так гонишь? Сбавь чуток, а... - Не успел Черный закончить эту судьбоносную фразу, как из-за поворота прямо навстречу их грузовику вывалилась туша с торчащими из круглых башенок толстыми стволами.

- Броневик! Свертай! - Дико заорал Семен.

Но было поздно. Водитель броневика, который как раз вписывался в крутой поворот, подставляя свой левый борт Семашко, заметил грузовик и постарался сманеврировать, вильнув вправо, уходя от столкновения, но им не хватило каких то сантиметров. Степан, намертво вцепившись в руль, ударил по тормозам.

Удар был силен, как они не вылетели из кабины? Они бы и сами не смогли понять. Пассажирам в кузове повезло меньше, оба оказались на земле. Благо мостовая была не мощеной, а прошедший вечером ливень размягчил обочины, в которые и влетели оба белогвардейца.

Столкновение все же было не слишком сильным, но его хватило, чтобы броневик опрокинулся на бок. И вот теперь, с беспомощно задранным стволами пулеметов, он лежал, ревя двигателем, колеса бешено вращались, бессильно прокручивая дорожную грязь. Степан, не долго размышляя, перебросил рычаг коробки передач на нейтрал, подхватил «Льюис» и, передернув затвор, взвел его в боевое положение. Соскочив на дорогу, он в три шага достиг поверженного броневика и, втолкнув широкий раструб ствола к открытому люку водителя, громко скомандовал:

- Не дергаться! Глуши мотор и выбирайтесь, руки в гору, оружие на землю и не дурите, покрошу всех к едрене фене!

В голосе машиниста не было и тени сомнения, он на самом деле собирался стрелять, и сидящие в кабине бронированной машины это четко уяснили. Гул двигателя смолк.

- Тихо, не стрельни случаем, тут такой свистопляс пойдет - мало не покажется. - Раздался глухой голос. - Открываю люк, сейчас вылезем, ты сам то, хоть, чей? Наш, рабочий али беляк?

- Не ваш. - После секундной паузы ответил Степан.

В ответ повисло хмурое молчание. Степан боковым зрением заметил, что и Сёма, и оба солдата уже стоят рядом, с оружием в руках. «Вот и, слава Богу, в одиночку только убивать сподручно, а вот в плен брать, куда как трудней».

- Не тяните, выбирайтесь, оружие на землю. Досчитаю до трех и дам очередь.

- Всё, выходим. Не шуми.

Дверца с лязгом отскочила, и из опрокинутой машины начали выбираться люди. Первым делом они выбрасывали револьверы и ножи. Соколовский, кое-как счистив грязь с лица, рук и оружия принялся укладывать пленных на дорогу лицом вниз, руки за голову.

- Расстреливать вас не будем. Отвезем в комендатуру, там разберутся. - Сообщил он бывшим красноармейцам. - Вяжи их, Петриченко. И в кузов нашей машины заталкивай.

Унтер заглянул в нутро бронеавтомобиля и, убедившись, что там никого не осталось, повернулся к Семашко и спросил.

- Что с машиной, извините, нас не представили друг другу.

- Степан Ильич Семашко, машинист второго класса.

- Старший унтер-офицер Соколовский Дмитрий Алексеевич, очень приятно.

- Взаимно.

Они церемонно пожали руки, для чего Семашко пришлось отпустить рукоять пулемета, удерживая его стальную тушу одной левой.

- Сейчас разберемся и с машиной, надо и броневик постараться поднять, как думаете?

- Было бы не плохо, если он своим ходом пойдет, нам только на благо.

Степан, внутренне напрягшись, снова уселся в кабину грузовика и, переведя рычаг для езды назад, тронул машину с места, поскрипывая, она все же ехала! Теперь предстояло решить, что делать с броневиком. Сняв толстый специальный трос с передка бронемашины, они прицепили его к задку грузовика. Соколовский, посмотрев на действия машиниста, двинулся куда-то в темноту, вскоре он вернулся, ведя за собой нескольких полуодетых мужиков.

- Помогут нам, все равно никто не спал уже, такой свист и грохот, какой сон? - пояснил он свои действия Семашко.

Тот кивнул в ответ. Потихоньку стронув машину, натянул трос в тугую, и начал двигаться дальше, стараясь вернуть бронеавтомобиль в вертикальное положение. Сквозь шум рычащего на низких оборотах двигателя, он слышал голос Дмитрия Алексеевича, командовавшего, «Навались, дружней, и раз, и раз!». Наконец, усилия дали результат, и броневик тяжело ударившись о землю, встал на четыре колеса.

Степан тут же остановил машину и, не глуша двигатель, снова выпрыгнул на дорогу. Почему-то он сильно волновался, подходя к броневику. Двигатель завелся не сразу, пришлось попотеть, крутя ручку стартера. Забравшись внутрь поднятого боевого автомобиля, уселся на водительское место. Быстро разобравшись в управлении, стронул машину с места. Затем сделал небольшой круг и вновь остановился у грузовика.

В проеме люка появилась голова унтера.

- Степан Ильич, как быть? У нас же больше никто водить не умеет.

- Это не проблема, Семён научен, он не шофер, но потихоньку довезет следом за мной.

- Отлично, тогда Семён за руль грузовика, а вы так и оставайтесь здесь. Куда ехать, знаете?

- Да, я понял, где находится комендатура.

- Тогда не будем терять времени. Поехали.

И новообразованная автоколонна двинулась по темным улицам.

Глава 7. Белая Тюмень 2

Утром 19 сентября в жизни командующего Волжской Группой генерал-майора Каппеля произошло разом два не рядовых, а скорее даже, исключительных события. Хронологически первым стало мгновенное изменение окружающей природы, разом, словно, новый кадр в кинопленке, сменившей всё вокруг, кроме созданного рукотворно людьми. Мгновенно ставшие полноводными реки, вышедшие из берегов и разлившиеся, словно в самое сильное весеннее половодье, навалившаяся теплынь, от которой армия уже успела отвыкнуть.

Вторым оказалось срочное сообщение по телеграфу – вызов в Ставку Верховного. Тем же приказом Каппель получал чин генерал-лейтенанта, снимался с должности командующего Волжской группой, а на его место назначался комдив 1й Самарской дивизии, давний сподвижник Владимира Оскаровича – недавно произведенный в генерал-майоры Михаил Самуилович Ишменецкий.

Каппель терялся в догадках, но приказ есть приказ. Еще больше его удивил присланный для скорейшей доставки аэроплан. Спустя несколько часов он вошел в кабинет Верховного. После обмена приветствиями, Колчак предложил Каппелю сесть и сосредоточенно глядя генералу прямо в глаза сказал решительно:

- Владимир Оскарович, без лишних предисловий, я намерен снять с себя полномочия Верховного Правителя.

- Очень сожалею, но кроме вас, я не вижу ни одного человека, который мог бы занять это место.

- А я вижу, - возразил адмирал.

- И кого же? – задал логичный вопрос Каппель.

- Вас, - коротко, не сказал – отрезал Верховный Правитель.

Некоторое время Каппель молчал. Наконец, он прервал затянувшуюся паузу:

- Благодарю вас, Александр Васильевич, но я не готов принять столь лестное предложение. Я отказываюсь...

- В чью пользу? – вновь перебил его Колчак.

- В вашу, Александр Васильевич! – Прямодушно и бесхитростно ответил Каппель.

Теперь настала очередь молчать Колчаку. Он несколько секунд тяжело вглядывался в лицо генерала, словно надеясь что-то понять, но затем еще более жестко ответил:

- Владимир Оскарович, решение мною принято и не подлежит обсуждению. У вас нет права принимать его или нет. Отныне это ваш крест. Я мог бы привести свои соображения и основания, но в том нет нужды, и даже ваши слова лишь подтверждают верность моего выбора. Приказ подписан. С этой минуты судьба Сибири и Русской Армии – в ваших руках, господин Верховный Правитель.

Каппель долго молчал. Колчак, словно желая подчеркнуть всю неизбежность и окончательность происходящего, поднялся из-за стола и, обойдя его, встал рядом с Каппелем.

- Ваше Высокопревосходительство, готов послужить России на любом, кроме только что оставленного, месте. Можете располагать мной в полной мере. И еще. Я буду безусловно и всей душой поддерживать вашу позицию и решения в любом случае, твердо обещаю.

- Александр Васильевич, вы так говорите, словно уверены, что мои решения будут не всегда самоочевидны и понятны для определенной части руководства.

- Это одна из причин, по которой я и избрал вас, Владимир Оскарович. Ведь вы ничуть не хуже меня понимаете, что армия и вся будущность Сибири стояли еще вчера на грани сокрушительного поражения. Наше наступление не принесло желаемых результатов, мы не смогли разгромить ни одну из красных армий даже после вывода противником половины войск на другие фронты. Сейчас необходимы самые решительные шаги. Гражданская война – это борьба за умы людей. За волю народа. И в этом я всецело полагаюсь на вашу прозорливость, опыт и выдержку. Через несколько минут начнется большое совещание с гражданским и военным руководством Сибири. Там я и представлю вас официально. У вас есть это время, чтобы собраться с мыслями и обдумать первые приказы.

- Что планируете делать вы, Александр Васильевич?

- Предпочел бы на время удалиться от дел, но всё на ваше, Владимир Оскарович, усмотрение, повторюсь, готов выполнять ваши приказы, но прошу, не спешите на мой счет.

Каппель присел на кожаное кресло и пару минут напряженно что-то обдумывал, Колчак терпеливо стоял рядом, потом новый Правитель Сибири поднялся, оправив китель с генеральскими золотыми погонами и негромко, но твердо произнес:

- Я готов.

- С Богом, Владимир Оскарович!

Последний приказ Каппеля в прежней должности, отправленный в тот же день, прозвучал следующим образом:

Приказ Волжской армейской группе

19 сентября 1919 года, Омск

§1

Приказом Верховного правителя Колчака я назначен его преемником на этом высочайшем посту.

Расставаясь с родным мне Волжским корпусом и всеми войсками группы, я приношу Вам, доблестные войска, глубокую благодарность за дружную совместную боевую работу со мною в течение минувшего периода тяжелой борьбы.

Я уверен, что твердая вера в наше святое дело и Ваш бодрый дух никогда не покинут Вас и будут служить Вам залогом конечного успеха в борьбе с врагами русского народа.

Сохраняя навсегда тесную связь с Вами, желаю Вам боевого счастья и боевых успехов для скорейшего освобождения нашей истерзанной Родины.

§2

Во временное исполнение должности командующего Волжской армейской группы вступить начальнику Самарской дивизии генерал-майору А.С. Имшенецкому.

Командующий Волжской армейской группы

Генерального штаба генерал-лейтенант

В.О. Каппель

Начальник штаба

Генерального штаба генерал-майор

С.М. Барышников

****

На широком столе, за которым еще вечером работал штаб 51-й дивизии, лежали две большие карты. Одна – отображающая театр военных действий Третьей и Пятой Армий Востфронта (Западная Сибирь) и зону ответственности конкретно 51-й дивизии РККА, так и осталась от красных военспецов, вся испещренная стрелками и условными обозначениями. Вторая, план города Тюмени, составленный в 1917 году,была извлечена и развернута совсем недавно. Собственно, это была даже не карта, а именно план города с указанием номерами большого числа важных для города зданий и сооружений, подробно перечисленных в легенде, занимающей весь правый край плана. Между прочим, среди зданий было отмечено и это, ныне ставшее штабом уже для белого десанта – под номером семь- Коммерческое учреждение Колокольниковых по адресу – Республики 18 (до февраля 1917 главная улица Тюмени называлась Царской).

За столом расположились несколько человек. Руководил операцией по захвату Тюмени лично верховный главнокомандующий Каппель. Сейчас он совместно со своим штабом решал текущие задачи по обеспечению контроля над городом. Ежеминутно в штаб стекались сведения из разосланных по городу отрядов о занятии того или иного здания, перекрестка и, конечно, об арестах большевиков и краскомов. В подвале дома уже сидел весь коллектив штаба 51-й дивизии, взятый, что называется, тепленькими, прямо в кроватях. Оказать сопротивление они не смогли или не успели, теперь уже было не важно. С ними работали специалисты контрразведки, самым решительным образом, выкачивая из пленных необходимые оперативные сведения и по размещению войск, припасов и вооружений в самом городе, и в окрестностях.

- Докладывайте, Семен Нилович. – Обратился Каппель к своему давнему соратнику и начштаба полковнику Барышникову.

- В наших руках оказались очень многие из числа красного начальства. Весь состав штаба 51-й стрелковой дивизии, и самое главное, мы арестовали лично комдива 29-й СД красных Грушецкого вместе со всем штабом и документами. Сейчас их активно допрашивают. ГубЧК по адресу Ишимская 1 тоже занято, там взяты архивы, освобождены пленники, удалось арестовать нескольких сотрудников.

- Надо доставить Грушецкого и его начштаба прямо сюда, пусть расскажут нам все в подробностях.

- Есть. – Барышников повернувшись, отдал приказ офицеру-порученцу и тот быстро вышел из кабинета. – Разрешите продолжить доклад?

Получив от Верховного короткий кивок, снова заговорил:

- Мы высадились двумя группами на берег и сходу заняли ближайшие к реке улицы, в том числе и магазины Колокольцевых, где сейчас находимся. Под нашим контролем сразу оказалась и ЖД станция Тура на Пристанской. Исходя из полученных на данный момент донесений, уже надежно занята вся западная часть города. Включая - докладчик взял в руки вовремя подвернувшуюся указку и принялся показывать объекты на плане Тюмени, - водонапорную башню, Троицкий монастырь, лесопилку и арестный дом, посты выставлены по улице Полевой. Разъезд направлен и на лесопилку Новоселовой. В центральной части города заняты госбанк, почта и телеграф. Восточная часть занята целиком - все кварталы вплоть до улицы Новая и ЖД путей. Остается южная часть, вокзал, товарная станция и ипподром, ждем донесений.

- Отлично. А что со складами на востоке города?

- Угрюмовские и Копыловские сараи, вместе с мельницей – прямо сейчас идет перестрелка, жду донесения о полном захвате. Здания тюрьмы, Владимирского сиропитательного заведения уже за нами.

Каппель молча кивнул, подтверждая окончание доклада, и повернулся к другому офицеру в морской форме - капитану 2-го ранга П. П. Феодосьеву.

- Петр Петрович, немедленно беритесь за организацию эвакуации населения на наших пароходах. Пусть готовят к отправке всех желающих. – Именно таковым был первоначальный план налета с моря сравнительно небольшими силами десанта. Захватить город, вывезти людей и припасы, остальные склады вооружений уничтожить. Каппель решительно и быстро оценив оперативную обстановку, уже почти принял решение о дальнейшем развитии наступления.

- Будет исполнено. – Коротко отрапортовал Федосьев.

Спустя полчаса штаб собрался вновь. Теперь они располагали полнотой информации о силах противника и могли с «открытыми глазами» планировать дальнейшие действия, что открывало неожиданные перспективы. Слово взял Каппель.

- Господа, ситуация складывается для нас весьма благоприятно. Как думаете, не следует ли нам развить успех и атаковать вдоль железной дороги на Ялуторовск? 29-я стрелковая дивизия обезглавлена, все данные о ее штатном составе, вооружениях и позициях, планы и приказы полкам и бригадам – мы теперь знаем, тылы их нами отрезаны. Кроме того, судя по сведениям, которые мы сейчас получили, красные понесли значительные потери и пока не смогли восстановить численность. 86-я бригада фактически уничтожена в ходе нашего недавнего наступления, так что командованию Третьей армии пришлось перебросить 153-ю бригаду из состава 51-1 СД Блюхера. Передав её в оперативное подчинение начдива 29-й и тем самом оголив Тюмень, чем мы и воспользовались. После того, как мы с вами недавно разобрались с тем самым Блюхером и его дивизией в лесах под Тобольском, сейчас есть шанс одним ударом разгромить и 29-ю дивизию, соединив фронты.

- Даже для десанта на Тюмень мы собрали явно недостаточно сил, чтобы обеспечить надежную оборону. В нашем распоряжении едва наберется тысяча штыков, сотня сабель, дюжина орудий и два десятка пулеметов. Если разделить эти и без того небольшие силы, то есть риск оголить и этот участок, и не создать достаточного кулака для успешного удара на Ялуторовск. Малейшая ошибка и все обернется провалом. – Высказал свое мнение полковник Бордзиловский, командир 7-й Тобольской Сибирской стрелковой дивизии из которой в основном и был сформирован десант.

- Пешим ходом будем долго добираться, эффект внезапности исчезнет. Не слишком ли это будет большая авантюра? Сейчас за нами успех, а дальше… – Выразил сомнение в целесообразности и начштаба дивизии, штабс-капитан Феофилов, всего две недели назад (3 сентября) вместе с новым комдивом пришедший в дивизию.

- Думаю, второй такой возможности не будет. – Ответил Каппель. – Один из полков вашей дивизии, господа, носит звонкое имя 26-й Тюменский, и вот Тюмень наша. Знаю, что 28-й полк капитана Онушкевича гордо именуется Ялуторовским. Вот его мы в-первую очередь и направим в бой. Надо оправдать имя, так думаю. Решение принято, господа офицеры. Сейчас надо срочно искать машинистов-механиков со всей прислугой и грузить десантом состав, в случае, если удастся внезапным ударом захватить мост через Тобол в Ялуторовске, мы сможем начать немедленную переброску войск на западный берег и сомкнем фронт вдоль железной дороги по линии Ялуторовск-Тюмень.

Порученец, подойдя к начальнику штаба экспедиционных сил полковнику Барышникову, тихо доложил:

- Господин полковник, прибыло донесение от команды поручика Чекменева, направленной к железнодорожной станции и вокзалу. И еще, они сумели перехватить автомобиль из ЧК, на котором везли арестованного машиниста – некоего Семашко, который затем сумел захватить броневик и сейчас стоит с пулеметом наперевес в приемной. Важно еще и то, что Семашко по его словам стал свидетелем перехода в новый мир, его состав буквально отрубило маревом.

Последние слова начштаба слушал, одновременно пробегая глазами донесение.

- Машиниста давайте сюда. Немедленно.

- Владимир Оскарович, вокзал и станция за нами. Захвачено несколько эшелонов с оружием и боеприпасами. Десятки единиц пулеметов Льюиса, Максима, снаряды и патроны. Есть там и готовые к отправке паровозы. Но главное, - и полковник не удержался от пусть и ничтожной, но драматической паузы, - у нас уже есть машинист, он стоит за дверями и готов ответить на ваши вопросы.

- Зовите его. – Коротко распорядился Каппель. И пока исполнялось поручение, генерал успел поделиться с остальными, - дело сделано, город за нами, поздравляю, господа!

Пулемет Семашко все же пришлось оставить в приемной. То, что в кабинете сам Каппель, ему уже сообщили. Сразу как вошел, он четко, почти по-военному представился, без труда выделив Каппеля из общей группы.

- Машинист 2-го класса Семашко Степан Ильич, господин верховный главнокомандующий.

- Степан Ильич, здравствуйте. – И протянул руку для пожатия. - Обращайтесь ко мне просто, Владимир Оскарович. Ответьте на очень важный вопрос, готовы ли вы в ближайший час повести эшелон с десантом на Ялуторовск?

- Как будет приказано, Владимир Оскарович. Готов выступить добровольцем.

- В таком случае, с этой минуты вы на военной службе. Поручаю вам эту важнейшую задачу, готовьте состав и паровоз, дело будет горячим. Назначаю вас чрезвычайным инспектором путей сообщений по всему участку от Тобола до Урала. Распоряжайтесь от моего имени. Константин Николаевич, выпишите приказ на имя Степана Ильича.

- Владимир Оскарович, господин Семашко был по счастливой случайности спасен из рук чекистов этой ночью. Причиной же ареста стала потеря эшелона на перегоне из Екатеринбурга в тот самый день…

- Из Камышловска в Тюмень. – Посчитал нужным вмешаться и уточнить Степан. – Не доезжая Пышмы это и произошло. Девятнадцатого сентября, утром. Точнее, в восемь ноль восемь. Радужный купол во все небо по земле прошел, только сам паровоз и тендер проскочили, остальное начисто срезало, словно ножом вместе с рельсами и насыпью. И дальше на запад – такой же девственный лес без единого признака человеческого присутствия.

- Так вы добирались от Пышмы до Тюмени? Что происходит на запад от города?

- Анархия, Владимир Оскарович, красноармейцы разбегаются, не желают воевать.

- Очень хорошо. Более обстоятельно поговорим позднее, я отправляюсь лично с вашим эшелоном, Степан Ильич. Сколько вам требуется времени для полной готовности?

- Час.

- Надо успеть погрузить войска в вагоны, я сам возглавлю операцию, вы, Антон Викентьевич, - обратился Каппель к полковнику Бордзиловскому, - остаетесь здесь командовать. Уверен, справитесь. Организуйте оборону, набирайте добровольцев из числа местных жителей. Сейчас главное – удержать город до прихода подкреплений. А они обязательно будут. И вот еще что. В докладе прозвучали пулеметы. Надо немедленно привести их к бою, почистить и снарядить патронами. Сформируйте дополнительную пулеметную команду, дюжину оставлю вам, Антон Викентьевич, остальное заберу с собой для удара по Ялуторовску.

Семашко в нерешительности топтался на месте, не желая уходить и глядя на Верховного. Тот, заметив взгляды и вздохи машиниста, обратился к нему:

- У вас еще вопросы, Степан Ильич?

- Мне крайне необходимо повидать семью, я не знаю об их судьбе после ареста. Мне нужно десять минут. Тем более это почти по дороге. Мы отсюда – поедем по Республики, один квартал на Воиновскую, а оттуда по Смоленской прямиком к станции… - Зачем-то принялся объяснять предполагаемый маршрут Степан.

Каппель несколько секунд молча и строго вглядывался в лицо Семашко, а затем неожиданно тепло улыбнулся и ответил:

- Сейчас не время, инспектор. Но я понимаю ваши чувства. Десять минут пошли. Отправляйтесь немедленно.

- Так точно, - донеслось уже из-за двери, настолько стремительно сорвался Семашко с места. На ходу подхватив пулемет, он вылетел на улицу и бросился к броневику.

Соколовский, выполнивший поручение командира, дожидался там же, стоя у машин.

- Какие новости, Степан Ильич?

- Дмитрий Алексеевич, я назначен самими Каппелем чрезвычайным инспектором железных дорог, - на ходу торопливо глотая звуки, пояснил Семашко, забираясь в броневик и запуская двигатель. Мотор зарычал, выстрелив выхлопными газами. – Отправляйтесь на станцию, Семен вас доставит. А мне надо заскочить домой. Времени на разговоры нет…

- Вы что же один собрались ехать?

- Да, - уже разворачиваясь, крикнул в открытый передний люк Семашко.

- Нет, так дело не пойдет. Мы с вами. – И обернувшись к своим бойцам, распорядился, - Колесов, в броневик, к пулеметам в башне, остальные в кузов, Семен, следуй за броней. Поехали!

Добрались очень быстро, Степан гнал по пустым, ночным улицам, выжимая все из машины и совершенно позабыв об остальных. Время стремительно утекало, заставляя всегда рассудительного и в целом очень выдержанного машиниста накручивать себя все больше и больше. Одна мысль, что цель так близка и ужас от ожидания катастрофы буквально раскалывали его бедную голову на части, заставляя полностью сосредоточиться на управлении машиной и гнать дурные мысли.

Сёме, за несколько минут бешеной гонки, точно прибавилось седины в буйной шевелюре – опыта вождения у него почти не было и в попытке не отстать от своего напарника, он выкладывался на двести процентов. И все равно не успевал. Оказавшись у ворот своего дома, Степан уже совсем потеряв голову, просто бросил броневик и бегом кинулся к родному крыльцу. Дверь оказалась закрыта. Не в силах больше сдерживаться, он начал бить в нее кулаками, совершенно лишившись здравого разумения и не отдавая себе отчета в своих действиях. Он принялся выкрикивать имена жены и детей, требовать открыть дверь, ему почудилось, что дом пуст и что он больше никогда не увидит свою семью. Это наполнило сердце Степана таким лютым ужасом, что в тот момент он мог бы совершить любую крайность совсем позабыв и о задании Каппеля, и о своем обещании, и что важнее всего – о Боге.

Только появление Семена и Соколовского остановили этот бардак. Они буквально повисли на руках машиниста и принялись успокаивать его:

- Степан, ты чего, в самом деле. Успокойся. Перепугал тут всех. Сам подумай, ну чего ты? Рази ж так можно? Не дури, Степан Ильич, не порядок это. Не хорошо.

Наконец, слова Сёмы стали проникать в затуманенный разум Семашко и он прекратил рваться из рук товарищей. И в тот самый миг, когда он уже выдохнул, и собрался было сказать, мол, всё, отпустите, я в порядке, как дверь отворилась и на пороге показалась Софья с керосиновой лампой в руке.

Вид родного и любимого лица внезапно лишил Степана сил, и он просто осел на колени перед женой, обхватив ее ноги и вжавшись лицом в юбку, разрыдался. Впрочем, продолжалось это совсем недолго. Прикосновение к жене окончательно восстановило разум нашего героя. По сути, эти слезы и были от огромности облегчения и радости обретения заново любимой и семьи. Унтер и Семен, проявив тактичность, отошли к машинам, ожидая Семашко.

- Родная, прости меня. Я на минуту, скажи, дети в порядке?

- Да, Степушка, с детьми всё слава Богу. Я отправила их на половину Алексея Сергеевича. – Дом, в котором жила с некоторых пор семья Семашко, состоял из двух квартир с паровым отоплением. Вторую часть занимал хирург Владимиров, хороший знакомый Степана. Вот к нему и отослала Софья детей по-соседски и по-дружески, - А здесь оставалась одна вместе с господами из ЧКа. Когда они скрутили тебя, то засаду с дома сняли и уехали все на той машине, приказав мне оставаться на месте и никуда не уезжать.

- Власть красных кончилась, Соня. А те чекисты уже мертвы. Все до одного. Послушай, родная, мне поручено важное дело. Думаю, вам пока не надо никуда уезжать, ждите меня дома. Если город будут оставлять – уезжай с пароходами, с красными нам лучше дела больше не иметь… Прости, - он принялся осыпать ее руки, шею, губы и глаза поцелуями, - прости, надо ехать.

- С богом, любимый. Возвращайся скорее.

- Обязательно, Софья.

С трудом заставив себя оторваться от жены, Степан решительно развернулся и снова уселся за руль броневика. Но прежде чем машина тронулась с места, из-за спины раздался голос унтера Соколовского.

- Степан Ильич, я тут успел пообщаться с одним из пленных бронеходчиков. Их гараж тут – не так, чтобы далеко. Давайте заскочим, по его словам там и запас горючего, и масел, и резины, и патронов имеется. Согласитесь, лишним все это не будет.

- Да, так и сделаем. Обязательно. Какой адрес? – Отжав сцепление и дав газу, уже на ходу продолжил Семашко разговор.

- Угол Ляминской и Мостовой. Большой дом с сараем…

- Знаю, где это. Как раз по пути, Даже крюка делать не придется.

За последние дни жизнь железной дороги почти замерла. На востоке, по Тоболу – линия фронта, на западе – рельсы заканчиваются за Тугулымом. И куда прикажете ехать? Поэтому значительную часть путейцев оказалась в вынужденном отпуске. Искать сейчас, посреди ночи, людей не было никакого смысла. Главное – машинист и помощник в наличии, загрузить полный тендер углем, благо запасы на станции еще имелись. Кочегара и смазчика Семашко надумал прихватить из числа дежурной команды по станции. За размышлениями они чуть было не проскочили указанный пленником угловой дом. Высокие деревянные ворота были закрыты. Вовремя успев затормозить, Степан медленно подъехал светя уцелевшей фарой и прикинул, может, лучше просто протаранить и въехать внутрь, не дожидаясь ничего?

Но тут события и сами подсказали, каким будет решение. Калитка приоткрылась и оттуда, прикрывая глаза от слепящего света, вышел красноармеец с винтовкой. Он махнул рукой, что-то неразборчиво за шумом двигателя, проговорил и, повернувшись спиной к броневику, повесил мосинку с примкнутым штыком на плечо, уже двумя руками принялся открывать створки тяжелых ворот.

Дальше оставалось только въехать на двор. Соколовский давно уже занял место у пулемета, заранее убедившись в его исправной работе и наличии заправленной и снаряженной ленты. Оставшиеся бойцы выпрыгнули из кузова грузовика и без лишних слов отоварили сонного охранника прикладом по голове, заодно забрав винтовку. Семашко не глуша мотор, перекинул рычаг на нейтралку и поставил машину на ручной тормоз, а сам, ухватив «Льюис», полез наружу.

- Эй, чего тут деется, мужики? - На крыльцо дома вышел человек в одном нижнем белье и босиком зато с маузером через плечо и с горящей керосинкой в руке. Не успел Семашко ничего предпринять, как из броневика оглушительно грянула короткая – на несколько выстрелов – очередь, буквально снесшая противника с ног. «Что же ты делаешь, Соколовский?!» мысленно выругался Степан. «Надо было его вязать, а не стрелять, но теперь уж поздно». Лампа на удивление не разбилась при падении и не погасла, вот только воспользоваться ей машинист не мог – обе руки были прочно заняты тяжелым пулеметом.

Оставалось только в несколько шагов добежать до крыльца и, проявляя разумную осторожность, аккуратно заглянуть внутрь, прячась за косяк. В сенях было пусто.

За спиной протопали сапоги, и в дверной проем проскочил с винтовкой наперевес один из стрелков. Дверь в следующую комнату оставалась открытой.

- Боец, не спеши, подними и поставь лампу на пол. А сам стой здесь. – Распорядился Семашко.

- Эй, кто там остался в доме, слышите меня? Город взят войсками генерала Каппеля, сложите оружие, сопротивление бесполезно. В ответ из темноты оглушительно грохнул выстрел, так что Семашко просто оглох на несколько секунд. Но это не помешало ему ответить с не меньшей, чем противники решимостью. Нажав спусковой крючок, он дал порядочную, на десяток патронов, очередь вглубь дома.

Установилась тишина.

- Если не сдадитесь, кину гранату. – Срывая голос, прокричал, добавляя аргументов Степан. – Ну!

- Не нукай, не запрягал, - раздался из темноты злой, но какой-то обессиленный голос.

Почуяв, что противник дает слабину, Семашко на звук выдал еще одну короткую очередь прямо сквозь внутреннюю стену, от чего во все стороны полетели фонтаном щепки.

- Разговоры окончены, немедленно сдавайтесь или будете уничтожены.

- Всё, не стреляй, выходим. – Раздался другой, сильно напуганный голос.

- По одному, руки в гору, оружие бросайте в сенях и выходите во двор.

На свет лампы изнутри дальней комнаты начали появляться один за другим красноармейцы. Их оказалось шестеро. Бойцы ловко вязали каждого, найденной ту же бечевкой.

- Все вышли?

- Ефим остался, ранетый лежит.

Соколовский успел выбраться из броневика и взять на себя командование, в башню к пулемету он загнал Черного, который пусть и не умел толком стрелять, все же нажать на спуск был способен.

- Тозинцев, иди, посмотри, кто остался в доме.

- Есть.

Спустя несколько секунд из комнаты раздался голос солдата.

- Раненый, отходит уже, грудь пробита, крови натекло много. Больше никого не видать.

- Хорошо, стой там, я сейчас подойду. – Унтер стащил с первого убитого кобуру с маузером и накинул на себя, вынул пистолет и проверил обойму, патроны были на месте. Вооружившись им, Соколовский взял лампу и прошел в дом.

- Оставайтесь здесь, Степан Ильич, присмотрите за пленниками и двором.

- Хорошо. – Совсем не по уставу отозвался машинист. Мысль, что совсем рядом, в нескольких шагах от него сейчас умирает убитый им человек радости не доставляла и он был благодарен Соколовскому, что избежал необходимости лично видеть застреленного им красноармейца.

Спустя несколько минут на пороге появились унтер с рядовым, неся в руках груду разнообразного имущества. Оружие, вещевые мешки, патронташи, скатки с шинелями, даже сапоги.

- Чисто. Больше никого в доме нет. А у вас как, тишина?

- Да, все в порядке.

- Тогда давайте осмотрим двор и сарай, всего скорее там главные припасы для броневика, а мы пока закинем в кузов трофеи.

- Что будем с пленными делать?

- В расход пустим, - Увидев, как побледнел Семашко, Соколовский подавился смешком и коротко ответил, - шучу я, Степан Ильич, шучу. Кто же пленных убивает без суда? За это самому под расстрел попасть раз плюнуть.

- Эй, краснопузые, кто из вас в технике соображает? Есть механики, водители?

- Есть, - ответил один из лежащих на земле пленников.

- Подними его, Строев и тащи сюда. Семен, выбирайся из броневика и перегони грузовик во двор, все ближе таскать придется. Игнатьев, закроешь потом ворота.

Крепкий боец без труда поднял пленного, невысокого чернявого парня с щегольскими усиками и подтолкнув, представил пред «ясные очи» отцов-командиров.

- Кто таков? – Коротко спросил унтер.

- Алексей Фомич Будич, второй механик-водитель этого броневика. – Вытянувшись по стойке смирно, четко ответил красноармеец. - Из самарских мещан. Одна тысяча восемьсот девяносто шестого года рождения. Воевал с пятнадцатого года на Юго-Западном фронте в составе Двадцатого автопулеметного взвода капитана Дзугаева, на «Горомобое» - артиллерийском Гарфорде с орудием 76мм под командой подпоручика Бушуева. Награжден двумя георгиевскими крестами и медалью, младший унтер-офицер. В 1917 выбыл по ранению, год по госпиталям. В июле 1918 мобилизован в Красную Армию.

- Большевик, сочувствующий?

- Никак нет, господин старший унтер-офицер. Беспартийный, я за прочную власть и порядок в стране.

- Строев, ну ка возьми пару пленников и оттащи за машину, да расспроси про этого Будича толком, потом доложишь.

- Так точно. Все сделаю.

- Давай. – И повернувшись к механику, продолжил, - документы, форма, награды твои где?

- В доме остались, среди вещей, которые выносили, моих вроде не было.

- Ну, пошли, покажешь.

Спустя несколько минут на крыльцо вышел преобразившийся и полностью одетый Алексей Будич. Кожаные куртка и бриджи, высокие шнурованные ботинки с крагами, кожаную фуражку с очками и даже легкий шарф на шее, чтобы прикрывать лицо от пыли, в руках у него черный кожаный саквояж. Красной звезды на околыше уже не было, зато на груди сверкали награды царских времен.

«Как же быстро меняется жизнь у людей в Гражданскую войну…» Мекнула в голове Семашко залетная мысль.

- Я так понимаю, вы теперь с нами, младший унтер-офицер? – Задал он вопрос механику.

- Да, - спокойно и решительно отозвался Будич.

- Тогда за вами грузовик, я останусь в броневике и заберу к себе Семена, - повернувшись к Соколовскому, озвучил свои планы Семашко. – А теперь самое время загружаться, времени мало.

Оружия новому водителю выдавать пока никто не спешил – все же присяги он еще не принимал, да и зачем оружие тому, кто крутит баранку? Для погрузки задействовали несколько пленников, развязав им руки. Залили полные баки топливом, проверили масло, перетаскали в броневик ящики с патронами, закидали несколько запасных покрышек и прочего полезного имущества. Пока шла эта работа, с улицы заскочил оставленный на посту Игнатьев.

- Господин старший унтер офицер, там большой отряд идет, не меньше роты. Идут с центра города в нашу сторону

- Наши?

- Вроде да, только в темноте не поймешь.

- Степан Ильич, со своим пулеметом, если что поднимитесь на крышу сарая и поддержите огнем?

- Понял.

- Будич, за руль броневика, я к пулемету, Игнатьев, окликни их, пусть отзовутся.

«А момент и в самом деле нервный, если там сотня штыков, обойдут и хана. Только откуда в Тюмени сейчас колонна красных?»

К счастью ситуация быстро разрешилась. Возглавлявший роту капитан сообщил, что их направили на вокзал для погрузки в эшелон. «То есть Каппель действует и очень решительно. Значит, и нам стоит поспешить, а то застряли тут…» сформулировал сам себе Семашко.

Пленных они оставили под надзор капитана, а сами лихо рванули вдоль по улице прямиком на станцию. Там их уже ждал, изнывая от беспокойства, Чекменев.

Коротко доложив о поставленных задачах и своем новом статусе, Семашко развил бурную деятельность. Следовало срочно формировать эшелон, для чего раскочегарив топку, он вывел свой паровоз на маневровые пути и принялся собирать вагоны, заодно распорядившись загрузить тендер отборными дровами – да какими дровами – полноценными двухметровыми, хорошо просушенными березовыми бревнами.

Кроме того, он озадачил Будича и Соколовского подготовкой платформы для броневика, который предстояло обложить со всех сторон мешками с песком и шпалами, поставив машину кормой по ходу движения. Вперед и назад поставить контрольные платформы, загрузив их запасом рельсов и шпал. Все это делалось в самом спешном порядке, с привлечением прибывающих ежеминутно солдат.

Когда большая часть работы была завершена, на станцию прибыл сам Каппель. За несколько минут до этого, ушлый Сёма разжился где-то несколькими свежими, только из печи, пирогами с капустой и парой сочных огурцов, которыми не замедлил поделиться с изголодавшимся товарищем. Ими они и хрустели сейчас, стоя на перроне и наблюдая за погрузкой. Увидев Верховного, подъезжающего прямо к ним в открытом автомобиле, верно, только что реквизированным у красных, Степан торопливо проглотил недожеванный кусок и едва не подавился, закашлявшись.

- Я вижу, дело движется, Степан Ильич. Вы держите свое слово.

- Кхе-кхе. Импровизирую, Владимир Оскарович, но в итоге погрузку уже начали, через десять минут может выдвигаться. Кхе.

- Отлично.

Справившись с кашлем, Степан ответил:

- Сейчас на платформы закатим орудия, лошадей в вагон и можно ехать.

- Сколько времени нам добираться и сколько впереди станций?

- Войновка, это рядом, девять верст, дальше короткие участки по девять-десять верст - Боровский, Винзили и Богданинский, а потом большой перегон прямо до Ялуторовска. Примерно семьдесят пять верст, как раз тендер «под метлу» уйдет. Впрочем, эшелон у нас выходит не слишком большой, всего два десятка вагонов, из них полторы десятка теплушек для солдат, остальные под припасы, гаубицы, плюс платформа для нашего броневика. Нагрузка на паровоз выйдет небольшая.

- Точно топлива хватит?

- Семен опытный помощник, мы с ним всегда премии получали за экономию.

- Славно. Как мыслите себе выполнение задачи? – Спросил, закурив ароматную папиросу, Каппель и молча протянул портсигар Степану, мол, угощайтесь.

Семашко мяться не стал и взял одну папиросу. Сам он предпочитал трубку, но пока было явно не до ее раскуривания, можно отпробовать генеральского табачка. Верховный дал Степану прикурить от своей папиросы. И они несколько раз с наслаждением затянулись, выпуская самые ароматные первые клубы дыма.

- Дадим команду по станциям – поезд идет без остановок, срочно. Все три станции проскочим одним духом – за полчаса, не больше, а дальше сделаем рывок и вот он – Ялуторовск, выкатимся прямо к вокзалу, расчистим огнем из пулеметов все вокруг, проведем высадку, само здание крепкое, каменное, просторное, вокруг пустое пространство – площадь, отлично простреливаться будет из пулеметов, никто не подойдет. Дальше можно и к мосту, он через центр города проходит. Там все рядом, закрепитесь на вокзале, и можно вперед продвигаться к острогу и центру города.

- Да вы настоящий план боя разработали, Степан Ильич, - сказал Каппель с такой интонацией, что Степану осталось не ясно, толи похвала, толи ирония прозвучала из уст Верховного. - Расскажите, как произошел переход. Еще раз. Подробно.

- Особо прибавить нечего. Радужный купол во все небо поднялся мгновенно, в обе стороны – бесконечная прямая, никаких изгибов и поворотов. Природа сразу поменялась, осталось только то, что руками людей сделано. На нашей стороне. А на той – снаружи – просто дикая природа и ничего больше. Пока добирались, успели повстречать разную живность, насмотрелись на растения небывалые, те же секвойи, а ведь они в Калифорнии растут, в мягком, влажном и теплом климате. Ну, а раз они тут такие огромные вымахали, значит, и здесь теплынь круглый год.

- Хорошо, тогда в добрый путь, я на вас очень рассчитываю, Степан Ильич. – Просто и без всякого пафоса произнес Каппель.

- Не подведу, Владимир Оскарович, все сделаем как надо.

Спустя несколько минут состав, провожаемый немногочисленной оставшейся на вокзале охраной, тронулся в путь.

Глава 8. Ялуторовск

Состав, нещадно дымя трубой и пыхтя, все ближе подходил к станции. Вокруг уже мелькали привычные городские улочки, сонные дома бледно щурились пыльными окошками, в окружении буйно разросшейся зелени. Ялуторовск еще спал. На окраинах тут и там мелькали процессии неторопливых кормилиц-коров, которых пастухи уже сгоняли на пастбища по утренней прохладце и росе.

Вокзал встречал десант молчанием и расслабленным безразличием. Две пары часовых – в начале и конце перрона, лишь проводили сонными взглядами черную тушу могучей машины и два десятка вцепленных в единое тело вагонов, неспешно размышляя, что пришло на этот раз.

- Слышь, Митяй, эшелон прикатил. Хорошо бы сапоги прислали, мои совсем разлезлись, - и красноармеец пошевелил пальцами, виднеющимися сквозь драный нос левого ботинка.

- Лучше пускайть подкреплениев шлють. Народу окаянные беляки побили страсть сколько. А еще бы патронов. У меня вона три пригоршни осталось, а как колчаки подопрут, прикажешь от них винтовкой как дубьем отмахиваться?

- Согласный я с тобой, Митяй, сознательный ты и грамотный боец, одним словом, однако, мне без обутки беда. А ежли командиры нас маршем куды погонят? И какой я тогда справный солдат выйду? Смех курям, а не красноармеец.

- Это само собой, Федя, токма все ж подкреплениев и патрон нам нужнее.

Пока двое часовых, нарушая устав, беседовали, мирно покуривая, поезд, плавно тормозя и скрежеща металлом о металл, окончательно втянулся на первый путь. Семашко ощущал себя и свою машину в эти минуты не столько даже хитрой щукой, а огромным и могучим хищником, тигром в амурской тайге, который хлеща себя по бокам сильным хвостом, мягко ступая огромными лапами и приникнув к самой земле, подбирался к добыче, изготавливаясь к смертельному прыжку.

Все шло строго по плану. Станции им удалось проскочить без задержек, и сейчас наступал момент истины. К нему, в основательно опустелый от долгого пути тендер, перебрались знакомые бойцы поручика Чекменева, отделение унтера Соколовского залегло за мешками с песком на идущей перед паровозом платформе в центре которой стоял, выставив вперед стволы своих пулеметов, захваченный ночью броневик.

Внутри него засел сам Соколовский. Его солдатам выпала важная задача – на отделение выдали разом три ручных Льюиса, щедрый запас дисков и целые ящики патронов. И спустя считанные мгновения им предстояло обрушить смертельный свинцовый ливень на сонного противника, подавляя всякое сопротивление на станции и обеспечивая беспрепятственную высадку десанта. По уговору с Каппелем, Степан должен был дать двойной гудок, обозначая, что настало время открывать широкие ворота вагонов и начинать операцию.

Но главной заботой для Степана стало другое. Еще на подходе к вокзалу, он разглядел стоящий в сторонке бронепоезд. По силуэту Семашко опознал приданный штабу 3-й армии бронепоезд и теперь каждый миг ждал смертельного залпа его пока все еще недвижимых пушек. До боли в глазах механик вглядывался в надвигающуюся по левую сторону бронированную махину и, наконец, с облегчением выдохнул. Броневой состав стоял пустой и тихий, рядом с ним прохаживались часовые, даже броневые дверцы оставались открытыми по нежданно навалившейся, душно-влажной и совсем не сентябрьской жаре. Повернувшись к поручику, Степан, перекрывая шум паровоза, сказал, наклонившись прямо к уху офицера.

- Видите БеПо? Его надо захватить первым делом. Как только остановлю машину, бегом к нему и разом внутрь!

- Семен, ты со мной?

- А ты как думал, Степан? – сурово и истово, словно готовясь к неминуемой смерти, побледнев от накатывающей ярой силы, отозвался помощник. Он успел обзавестись маузером, парой гранат и ножом. Не забыл и верный топор. В таком виде Сёма и сам себе представлялся весьма грозным воителем, готовым лезть за своим другом хоть в самый ад.

Состав остановился, окутавшись белым паром, дважды пропел свисток и в тот же миг Семашко, уже не обращая никакого внимания на происходящее кругом, подхватил пулемет и взвел затвор, досылая патрон в ствол. Закинув ремень Люиса на плечо, одним махом слетел вниз по лесенке. Подошвы встретились с гравием насыпи, захрустев, словно сминаемые ударом сухие кости, а над головой уже грянуло! Не оборачиваясь и держа глазами главную цель – распахнутую дверцу ближней двухбашенной орудийной четырехосной бронеплощадки, Степан, что было сил припустил к нему, перескакивая рельсы. Бежать было всего ничего – полсотни метров.

«Главное не оскользнуться!», - билась в голове Семашко шальная мысль. Ни представлять, ни просто допускать мысль, что вот сейчас ударит очередь и безжалостно скосит его, машинист отказывался начисто. Отстраненно, словно все происходило не с ним, Степан увидел, как пули сбивают с ног стоящих у бронепоезда часовых. Это сработал пулемет броневика. Главное добежать! Главное ворваться внутрь! Прямо перед входом, он, замерев на миг, дал короткую очередь куда-то вверх и вглубь темного нутра вагона, и, выпустив Льюис, дал ему свободно повиснуть на ремне, а сам ухватился за поручни, почти взлетев вверх, ощущая в себе небывалую силу и какой-то сумасшедший кураж.

«Господи, спаси и сохрани!» непрерывно билось в сознании машиниста. В такой час нам только и остается уповать на милость Небес. И все же в первый момент Степан не стал высовываться дуром в люк, а осторожно глянул сбоку, разом окинув вагон взглядом. И с огромным облегчением не увидел там никого. Бронеплощадка стояла пустая. Опасно цепляясь заряженным и в любой момент готовым к залпу пулеметом за железо, он, вскочив внутрь, перехватил за ручку, закрепленную поверх ствола Льюис левой рукой и, удерживая пулемет на уровне бедра, бросился вперед. За ним, грохоча по металлу сапогами, лезли остальные, но Степан даже не обратил на это внимания, настолько все происходящее захватило его.

Поймем нашего героя, ему война, бушевавшая вот уже пять лет, оставалась в новинку, не умея и не понимая простой солдатской логики боя, Семашко просто делал то, что подсказывал ему внезапно проснувшийся инстинкт бойца и хищника.

Добравшись до конца вагона, механик отыскал лесенку и люк, ведущие на крышу. Вскарабкавшись по ней до самого верха, толкнул, открывая, люк. Сначала подал вверх громоздкий пулемет, следом высунулся сам. И почти нос к носу столкнулся с бегущими по крыше соседнего броневагона матросами, одетыми в тельняшки, бескозырки и черные клеши, с карабинами и пистолетами в руках. С перепуга Степан мгновенно нажал на спуск, оглушительно грянуло, загрохотало, засвистело и зацвиркало бесконечными рикошетами, гулко выбивая металлическую дробь. Тяжелые пули густо усеяли тела революционных матросов, превращая их в кровавое месиво.

Краснофлотцев с силой сшибало с ног и отбрасывало назад, каждому досталось очень щедрой долей. Одного срезало прямо посреди прыжка. И он с раззявленным в крике ртом, дико вращая мгновенно наполнившимися кровью выпученными от невыносимой боли глазами, обрушился разбитой пулями грудью прямо на угол крыши, уронив винтовку. Какой-то миг его скрюченные пальцы еще пытались в последнем усилии уцепиться сдираемыми с мясом ногтями за саму жизнь и предательски скользкое железо, а затем он исчез, рухнув вниз.

Степан не в силах остановиться, все бил и бил, поводя стволом как брандспойтом, справа налево и слева направо, пока оружие в его руках не клацнуло сухо. Только тогда он понял, что патроны в диске закончились вместе с противниками и прекратил до боли, судорожно вжимать до упора спуск. На мгновение вокруг наступила странная, полная удушливого порохового дыма, горячей стали и запаха свежей крови тишина. Благодаря тому, что бой шел на крыше, снаряды, лежащие в укладках под башнями от стрельбы не сдетонировали. Впрочем, любой бронепоезд и конструируется так, чтобы при многочисленных попаданиях пуль и даже снарядов, не взрываться. А тут всего лишь пулемет, пусть и в очень короткой дистанции.

Степан представил, что было бы опоздай он хоть на миг, и ему подурнело. На этот раз ему повезло. Он успел чуть раньше противника. Так или иначе, живых на крыше больше не осталось. И новых желающих не нашлось. Семашко, заметив тот самый, открытый неприятелем люк, сообразил, что это шанс. Не перезаряжая Льюис, выбрался на крышу и, громыхая по металлу подошвами, побежал, едва не поскользнувшись на чужой крови. Оставалось добраться до распахнутого люка. Этот, второй вагон не имел пушечного вооружения и башен, зато в его стенах торчали многочисленные стволы пулеметов. Следом за ним выбрался наверх и Семен. Остальные бойцы задержались в вагоне, не поспевая за стремительной паровозной бригадой.

Несколько секунд Семашко лихорадочно прикидывал, что теперь делать. Соваться в люк совсем не хотелось, риск представлялся чрезмерным. И тут в дело вмешался Черный.

Подскочив к ведущему вниз отверстию, он выхватил гранату и что есть мочи проорал.

- Курвы, так вашу перетак, сдавайтесь или гранату швырну! – ему ответило лишь молчание, - Чо, жить надоело? Так я счас отправлю всех прямиком на тот свет. Молчите? Тогда держите гостинчик!

- Стой, - раздалось изнутри, - не бросай. Мы сдаемся.

- Так-то лучше. Открывайте двери и выползайте наружу, только сперва стволы кидайте, потом сами. И руки в гору, смотрите, у нас тут пулемет на крыше.

Повернувшись к Степану, шустрый помогало подмигнул ему и шепотом пробормотал.

- Ты бы диск сменил, Степан Ильич, нам сейчас твоя скорострелка очень нужная будет.

Только теперь Семашко и сам сообразил, что так и стоит с нерабочим стволом. Сменив диск, и по новой взведя тугой затвор Льюиса он отодвинулся подальше от люка к краю крыши вагона, дожидаясь выхода пленных. Высокая, дымящая труба паровоза надежно прикрывала их от идущих за локомотивом бронеплощадок, но и задерживаться наверху все равно было опасно, в любой момент могла начаться стрельба и тут они оставались совершенно без укрытия.

- Эй, братишки, нам тут помощь нужна, куда запропали? Давайте ко второму вагону, оттуда сейчас пленные полезут, принимайте их и заодно проверьте, что там внутри никого не осталось, – окликнул Черный «потерявшихся» солдат.

Один за другим на землю выбрались четверо. Пленных под присмотром бойцов связали и уложили под вагоном. Пришло время и паровозникам спуститься вниз. Степан на этот раз не забоялся остановиться и посмотреть на убитых им людей. Лежали они мирно, с успокоенными, еще почти не тронутыми смертью лицами, и лишь глаза, мертво пялящиеся в пустоту выдавали всю окончательность произошедшего.

«Смерть всегда уродлива», - подумалось Семашко и только теперь до него дошло, что все эти еще минуты назад полные сил и жизни люди убиты его руками. Но с удивительным для недавнего себя спокойствием он философски подумал, - «На войне, как на войне. Теперь они, завтра, может и меня пуля отыщет. Нет смысла бежать от смерти, когда она повсюду вокруг».

Спустившись в прочное и почти безопасное нутро бронированного вагона, он увидел, что Сема протягивает ему фляжку.

- На вот, выпей чуток. Ну, ты даешь, Степан Ильич!!! Сколько летов с тобой ездию, а такого с тебя не ждал, не гадал! Силен, чо! – и в этом финальном «чо» слышалось столько восторга от безудержной удали и храбрости старшего товарища, столько гордости за их героическую паровозную бригаду, что Степан невольно бледно улыбнулся. Только теперь на него накатило осознание только что пережитого. Смерть прошла совсем рядом. Разминувшись с ним всего на миг. И вдруг в голову пришла трезвая мысль: - «Стреляй первым, бей мощно, а лучше – сначала кинь гранату, вот тогда будем жить!»

Он примерил эти чуждо, инородно для него звучащие слова-мысли к себе, всей своей прошлой жизни и понял, что именно так отныне и будет действовать. «Упорно идя вперед до самой победы. Пусть так. Зато никому не позволю больше помыкать собой, угрожать мне и моим близким. Да, пулемет – страшная сила и с ним жить выходит совсем по-другому, лучше, смелее и даже веселее».

Насколько уж разумны были такие его размышления, оставим на совести неофита-пулеметчика, впервые пережившего настоящий бой и ощутившего вкус личной победы в поединке с сильным противником. Настоящее понимание, взвешенное, спокойно-здравое и разумное придет к Семашко много позже, если, конечно, ему суждено дожить до этих светлых дней…

- Слышь, Степан, а ты, кажись, ранетый! – осторожно коснувшись плеча друга, озабоченно сказал Сема.

- Где? Ничего не чувствую! – удивленно откликнулся машинист.

- Дык вот, смотри, кровь капает с-под рукава.

Пришлось срочно снимать тужурку. Оказалось, что в него тоже стреляли и один свинцовый «гостинец» зацепил левое плечо. Залив на рану спирта, прихваченного предусмотрительным Семой, они наложили повязку, туго стянув рану, а потом заново одев куртку. Теперь боль проявилась, но была вполне терпимой, так что и обращать на нее особое внимание механик счел излишним.

- Пустяки, Сема, так, царапина. Заживет, как на собаке. Пойдем дальше, надо к паровозу пробиваться.

Двое паровозников осторожно двинулись вдоль бронепоезда. Оставалось только пройти к стоящему за двумя бронеплощадками, в самой середине БеПо локомотиву. И тут Семашко поджидала разгадка опустелости бронепоезда. Паровоз стоял над ямой. В будке находился один помощник машиниста, задачей которого было поддерживать огонь в топке и подрезать спекшийся толстой коркой шлак и прогоревший уголь, чтобы счистить его и сбросить затем вниз через особые распашные створки. Передняя дверка паровоза тоже была распахнута и внутри только закончилась чистка от пыли и золы.

Сопротивляться местный помогало не стал.

- Слышь, есть еще люди в тех вагонах?

Видя, что перед ним такие же путейцы-паровозники, что и он сам, пленный ответил.

- Нет больше никого. Пустые они.

- А где все?

- Часть на вокзале спала, часть во втором вспомогательном эшелоне, вон там он стоит, - и он махнул рукой, указывая далеко влево.

- Ну, спасибо тебе. Если не соврал, поможем, смотри, а пока вот что. Как хоть зовут тебя?

- Терентием Шоховым.

- Ты вот что, гражданин Шохов, посиди пока, пригляди за топкой. А как мы вернемся, довершишь чистку и приведешь машину в порядок. А потом сиди в тендере, кочегарь себе с нашей бригадой. Понял меня?

- Да, чего тут не понять… - мрачно отозвался Терентий.

Семашко окликнул солдат и запросил одного из них подняться в будку, чтобы сторожить пленного помощника машиниста.

«Машину готовили с утра пораньше для дневной работы новой бригады сменщиков. А тут приехали каппелевцы и амба» - логично заключил Семашко.

Оставалось быстро оглядеть последний вагон и облегченно выдохнуть. Чекменев немедленно отправил к начальству связного с докладом и просьбой срочно прислать артиллеристов, а сам временно вступил в командование бронепоездом.

- Степан Ильич, когда машина сможет двигаться?

- Сначала надо загрузить дров и долить воды в баки. Большая часть подготовки уже проведена.

- Отлично, - заключил Чекменев короткий разговор.

А Степан с Семой вернулись в будку овечки – паровоза серии О, каковых в России было изготовлено превеликое множество. Как-то само собой вышло, что приятели посчитали себя отныне его новой паровозной бригадой. Помогалу отправили довершать чистку, личность его для них оставалась не ясной и начисто лишенной доверия. Но и отправлять его к другим пленным не стали. Все же свой, с «чугунки».

И только теперь до оглушенного боем сознания Семашко стала доноситься окрестная пальба. Оглядевшись вокруг с высокого правого крыла локомотива, он разглядел, изрешеченные и разбитые высокие окна вокзала. Его одноэтажная вытянутая коробка уже была занята десантом. Изнутри выходили, подталкиваемые прикладами и держащие руки вверх пленные красноармейцы. Их строили и загоняли в вагоны того самого поезда, что привел совсем недавно Степан.

- Чо, проспали, мужики, - сплюнув с высоты, поделился с Семашко мнением Сема, вставая рядом, - Поделом. Неча спать, сонные тетери. А теперь пущай посидят взаперти, - прикурив цигарку, он с удовольствием затянулся и, пыхнув ядреным дымком, заметил, раздумчиво, - шустрые у белых робяты. Эвон как ловко управляются, гляди, Степан Ильич, уже и к водокачке поспевают, и назади нас куды то побежали.

Нескольких пленных конвоиры организовали таскать убитых, набралось их очень много, пока что тела красноармейцев просто скидывали за край платформы, расчищая внутреннее пространство вокзала. Каппелевцы, дав мощный первый залп, подскочили в начале боя окнам и закинули десяток гранат внутрь. Переждав взрывы, опять ударили из винтовок и ручных пулеметов по всем, кто еще умудрился уцелеть. Так что пленных на станции было куда меньше, чем погибших в этом кинжально быстром и жестоком бою.

Левее и чуть в сторонке от вокзала стояла круглая, краснокирпичная водонапорная башня. К ней сейчас торопились бойцы с пулеметами, стремясь занять выгодную позицию. «Его», Степанов, броневик уже зашумел двигателем, кашлянул выхлопной трубой и медленно, сдавая назад, принялся разворачиваться на платформе. Солдаты, успевшие растащить мешки с песком, кинули заранее заготовленные мостки. Теперь, управляемая Будичем под началом Соколовского, машина готовилась выехать на перрон.

- Вишь, применить хотят. А ничо, у нас теперь еще сильнее зверь! Отхватили для енерала, для самого Верховного, прямо на его глазах! Как думаешь, Степан, нам за такое дело награда полагается?

- Думаю, да. Озолотишься теперь, Сёма, бросишь чугунку, выйдешь в миллионщики, купишь себе дом, лаковые штиблеты и пиджак модный, смокинг там или фрак, халат бархатный, будешь не цигарки смолить, а настоящие сигары раскуривать и бренди припивать. Заживешь!

- Все б тебе, Степан Ильич, шутки шутить. А тут ведь дело государственное. Ни мелочь какая, цельный бронепоезд!

Тут они разглядели, что со стороны вокзала к ним вовсю бегут полсотни бойцов. Сначала даже немного занервничали и потянулись к оружию, но когда поняли, что это свои, вернулись к наблюдению за происходящим вокруг.

Через пару минут мимо рысью пронесся Чекменев, на ходу бросив.

- Прислали пушкарей, сейчас дадим жару краснопузым!

Степан уже другим, серьезно-придирчивым взглядом окинул приборы, запас дров в тендере и уровень воды в цистернах. Для маневрирования и даже короткой, в десяток верст, дороги всего с запасом хватит. Кивнул собственным мыслям и занял свое место, готовый по первому приказу направить могучую машину вперед.

Между тем каппелевцы действовали и в самом деле очень решительно. Одним ударом захватив вокзал, они продолжили наступать. Заранее заготовив десантную команду для штурма гаубичной батареи, стоящей на противоположной от вокзала стороне от железнодорожного моста через Тобол, они стремительно атаковали ее расположение в штыки, перебили сонных артиллеристов и принялись разворачивать орудия против их недавних хозяев. Этот отряд десанта был собран особо и заранее. Три взвода стрелков-пехотинцев с тремя ручными Льюисами и одним станковым Кольтом-Браунингом на треноге, еще один взвод – артиллеристы. Так что уже спустя несколько минут, получив первые координаты, они открыли огонь.

Задачей десанта теперь стал захват расположения двух стрелковых батальонов третьей бригады 29-й СД, размещенных в городе. Один батальон стоял за Депо, в северной части города, вторая разместилась в реальном училище неподалеку от вокзала. Продвигаясь вперед, сибиряки обошли огрызающиеся огнем казармы и передали весточку начальству. Проще всего оказалось стрелять по зданию с бронепоезда, Семашко пришлось лишь продвинуть состав на сотню метров вперед, чтобы расположить его орудия ровно напротив стоящего в полуверсте от линии железной дороги и в зоне прямой видимости училища.

Первые же выстрелы из семидесяти шести миллиметровых орудий привели к накрытию цели. В стенах его образовались дыры, а один снаряд влетел точно в окно и рванул внутри. Очень быстро дом загорелся и оттуда через крышу повалил дым. Красноармейцы, надо им отдать должное, еще попытались пойти на прорыв, но были встречены плотным пулеметным огнем. Поняв, что дело проиграно, окруженные бойцы начали выходить наружу. Многочисленные пленные торопливо выскакивали из разгорающегося всё сильнее здания, кидали свои винтовки и поднимали руки над головами.

В то же здании оказался и штаб полка 3-й бригады 29-й СД. Сам же начальник полка погиб пытаясь возглавить прорыв своих подчиненных.

Сходно развивались и события вокруг двух других главных объектов красных в городе – вспомогательный состав БеПо с частью команды даже рискнул идти штурмовать бронепоезд, но встреченный огнем пулеметов сразу залег и откатился, оставляя за собой тела павших товарищей. Дальше заговорили пушки и красные частью просто разбежались, прикрываясь вагонами, частью предпочли сдаться на милость победителя.

Второй батальон получил от занятой белыми гаубичной батареи две дюжины шрапнелей и тоже предпочел частью сдаться, а частью разбежаться. Сопротивляться никто уже не думал. Разослав пикеты по окраинам города и убедившись, что Ялуторовск прочно перешел в его руки, Каппель вызвал к себе нашего героя.

- Наслышан о вашей лихости и отваге, такое дело заслуживает высокой награды! Но это потом, а сейчас мне крайне важно связаться с правым берегом и начать немедленную переброску войск сюда и затем дальше – к Тюмени. Вы понимаете меня, Степан Ильич?

- Конечно, Владимир Оскарович, сейчас же готов выдвигаться на восток. Только кто моим словам поверит?

- Не беспокойтесь, я отправляюсь вместе с вами.

- Это высокая честь, господин главковерх!

- Мы уговаривались с вами обращаться друг к другу по имени отчеству, дорогой Степан Ильич, - Каппель улыбнулся своей чарующей, мягкой, такой человечной улыбкой, на которую нельзя было не ответить

- Исправлюсь, Владимир Оскарович, - бодро отозвался механик, - через десять минут будем готовы выдвигаться.

- Отлично! Именно этого ответа я от вас и ждал.

А спустя недолгое время по мосту, который вот уже неделю стоял без дела, прогрохотал состав, на глазах у наблюдающих с обеих сторон Тобола белых и красных.

Сидя в будке паровоза каждый на своей стороне, слушая его мерный перестук и богатырское сопение, Степан с Черным дали ровно посередине моста высокий черный столб дыма – медведя, как говорят на чугунке, словно показывая всем, что теперь это их владение, и никто не сможет больше этого оспорить.

Чтобы как-то выразить всю глубину и мощь обуревающих его чувств, Семен запел «свою» песню. Делал он это красиво и умело, во весь голос, от души, звонким и одновременно мягким, сочным тенором на мотив «Раскинулось море широко».

Вот поезд подъехал — бушует котел,

Помощник всё в топке шурует.

Механик веселый сегодня пришел,

Кочегар, как обычно, танцует.

Кругом обежал и все буксы залил,

И только поставил масленку,

Веселую песню себе он запел,

Помощник кричит: «Давай звёнку!»

Вот поезд готов и «жезло» принесли,

Механик дает отправленье,

Поршня за работу свою принялись,

Из кранов раздалось шипенье.

Последняя стрелка мелькнула вдали,

Раскинулась даль перегона.

Братишка, помощник, поменьше бросай,

Чтоб не было нам пережога!

До места доедем, снабдимся водой,

И топку почистим мы дружно.

Дежурный, скорей нам «жезло» подавай,

Нам вечером к девушкам нужно.

Пел он самоупоенно и счастливо от того что они живы, а за спиной победа, что впереди снова дорога и с ними верный паровоз. В незамысловатых словах песни словно раскрывалась вся жизнь молодого помощника машиниста Семена Панкратьевича Черного. От и до. А завершалась она и того смачнее. Ибо уж о ком, о ком, а про девушек Сёма никогда не забывал, счастливо находя себе «зазнобушек» изголодавшихся за годы войны по мужскому вниманию и ласке на всех попутных станциях и полустанках.

Особенно близки ему и от того еще выразительнее звучали те фразы, в которых говорилось о помощнике, тут Сема наддавал жару и для пущего задора принимался размахивать сжатыми кулаками, словно собираясь хорошенько дать незримому супротивнику в самую душу!

- А чего, Степан Ильич, а ведь хорошо! И дышится так привольно, и петь хочется! Сильна наша бригада, прямо сказать, геройская!

- Да, Сема, пой на здоровье, с удовольствием тебя послушаю еще.

- Наша щука себя показала в ялуторовском пруду сильным зверем! Зубастым!

- Точно. Всем дали огня, даже бронепоезду, - подхватил шутку и сам механик, заулыбавшись, заражаясь бесконечным оптимизмом Черного.

Вид изумленных и каких-то сумасшедше обрадованных, словно заново уверовавших в победу и успех их дела солдат и офицеров 15-й Воткинской дивизии, встречавших их на той стороне, за речкой уже в Заводоуковске сам по себе был огромной наградой. Чертовски приятно быть победителем, которого так встречают. В какой-то момент Семашко пришло в голову сравнение с античным римским триумфом.

Весь о победах – взятии Тобольска, Тюмени и Ялуторовска, частичном разгроме и окружении всей 29-й дивизии, давно стоявшей костью в горле у солдат и командиров армии Пепеляева, распространилась среди фронтовиков со скоростью и силой степного пожара. А известие, что к ним прибыл сам Каппель, разогрела людей до полного восторга.

Вскоре вокруг паровоза развернулся огромный стихийный митинг. Главковерх, успевший за это время встретиться с командованием 1-й армии и лично с генералом Пепеляевым и распорядиться о новых планах и задачах армии, выйдя к поезду, поднялся по ступеням паровозной будки и выступил с короткой речью, встреченной солдатами многократным ура.

- Солдаты, боевые мои соратники, сограждане! Это ночью мы освободили от большевиков Тюмень, утром в наши руки перешел Ялуторовск, два дня назад десант занял Тобольск! Большая часть 51-й дивизии красных разбита! Сейчас наша общая важнейшая задача – полное окружение и разгром частей 29-й дивизии красных! Нельзя дать им вырваться из котла! Потому немедленно начинаем погрузку в вагоны и отправимся бить врага, пока он не опомнился! С нами Бог, победа будет за нами!

Слова его потонули в грохоте громогласного тысячеликого «ура».

И сразу закипела работа. Семашко еще успел загрузить доверху, с запасом полный тендер дров и залить умягченной воды из красного хобота паровозной гидроколонки «под крышку».

Дальнейшие события слились для Семашко и Черного в сплошной калейдоскоп перегонов через мост туда и обратно. Спешная погрузка войск, оружия, добавление новых вагонов, груженных боеприпасами и снова на запад. Первые перегоны прошли накоротке.

Сразу после освобождения Ялуторовска вдоль участка железной дороги от Тюмени до Тобола пронеслась короткая волна перемены власти. На каждой станции, полустанке разместились команды сибиряков.

После трех перегонов до Заводоуковска и обратно, его вызвали к Каппелю и срочно поручили гнать состав к Тюмени. Впрочем, отправлять его в одиночку никто и не думал, придав роту охраны с пулеметами под командой подпоручика Космакова и даже вернув броневик на прежнее место на контрольной платформе перед паровозом вместе с его водителем-механиком Алексеем Будичем. Каппель на прощание еще раз пожал Степану руку и от души поблагодарил его за труд.

То и дело, забегая в штаб, чтобы получить новые распоряжения, пока идет выгрузка прибывающих войск, механик, а теперь вроде как целый чрезвычайный инспектор, узнавал последние новости.

За несколько часов Каппелю удалось решительными ударами обойти тылы дивизии и нанести ряд рассекающих ударов с запада на восток. Что в условиях мгновенно распространившейся паники стало повальное бегство и последующая массовая сдача в плен печально знаменитой своей низкой стойкостью новообразованной 3-й бригады 51-й СД. Всего несколько дней назад глава Сибревкома Смирнов распорядился провести в этой бригаде децимацию – расстрел каждого десятого за очередное бегство с поля боя, но вроде бы до дела так и не дошло. Зато теперь вышло даже хуже для красного Востфронта. Выпавшие из единого строя полки бригады образовали крупную прореху в относительно едином фронте 29-й СД, в который без промедления вклинились войска Каппеля, обходя соседние подразделения уже с трех сторон.

Первыми попали под удар тылы и штабы красных, которые остались, практически беззащитны перед ударами батальонов 28-го Ялуторовского (капитана Онушкевича), 27-го Верхотурского (капитана. Куренкова) Сибирских стрелковых полков и присоединившихся к ним 57-м Воткинским заводским «17-го августа» (полковник Вольский), 59-м Осинским имени Минина и Пожарского (поручик Жуланов) полками.

Прижатые к берегу реки, полуокруженные, лишившиеся тыла и руководства, совершенно дезорганизованные и растерявшиеся красноармейцы, все же не сдавались. Полки 29-й СД продолжали упорно оказывать сопротивление, с трудом сдерживая неукротимый, победный натиск противника, отступали, ежеминутно неся потери, но когда им с тыла, точнее со стороны недавнего фронта, по Тоболу зашли два оснащенных пушками военных корабля и начали обстрел, окончательно дрогнули и побежали.

Этими двумя были военные суда 1-го дивизиона Сибирской Флотилии - «Алтай» капитана Коцюбинского и «Катунь» командира 1-го дивизиона капитана 2-го ранга Вадима Макарова – сына прославленного адмирала Макарова, главнокомандующего русским флотом в русско-японской войне и погибшего в Порт-Артуре. Оба эти корабля принимали участие в десанте на Тюмень и теперь отлично показали себя в деле против 3-й Армии красных.

Впрочем, бежать получилось у сравнительно малой части красных бойцов. Кое-кому удалось, отыскав прорехи в далеко не сплошной линии наступающих, проскочить между ними и устремиться на юг – к Исети, а кто-то предпочел искать спасения на западе, еще не зная, что Тюмень занята каппелевцами. Так что сутки спустя многие их них все же угодили в плен.

Большая часть подразделений 29-й СД были разгромлены, понеся огромные потери, когда из штатного состава рот в 100-110 человек, оставалось от силы один-два десятка, сдавались, бросая оружие.

Все эти, прибывающие с каждым часом победные вести, превратились для Степана и Семы в своего рода игру. Стоило им вновь оказаться в Ялуторовске, на недолгий срок ставшим Ставкой Главковерха Каппеля, как они узнавали очередную порцию хороших новостей. Твердо встав на одну сторону, теперь они от души, искренне радовались ее, а значит, и своим, победам.

В этой «карусели» для одного паровоза ни Чекменева, ни Соколовского с ними уже не было, для этих бравых воинов нашлись другие задачи. В дороге до Тюмени их несколько раз обстреливали, вероятно, те самые рассеянные группы бегущих красных. Они отвечали им из пулеметов броневика и с идущего последним грузового полувагона, куда тоже поставили пулемет, обложив его мешками с песком. Сделав еще два рейса между Тюменью и Заводоуковском, только глубоким вечером утомленная до изнеможения бригада вернулась в родной город и получила возможность отдохнуть.

Используя полномочия инспектора, он еще в первый приезд в Тюмень распорядился срочно собрать все бригады и наладить полноценную работу чугунки.

Степан не стал скромничать, а воспользовался то ли своим, то ли приданным ему лично командованием броневиком. Перед отъездом к нему подошел офицер, сопровождавший состав весь этот длинный день. Осведомившись о намерениях Семашко и с некоторой оторопью осознав степень его нахальства, подпоручик Ксомаков все же не стал возражать, подумав, что назначенный лично Каппелем новый чрезвычайный инспектор железных дорог, вероятно, имеет на такую роскошь, как собственный броневик, полное право. В итоге он лишь отправил двух солдат для охраны и стрельбы из башенного пулемета. Если учесть, что при броневике уже находился еще и унтер Алексей Будич в качестве водителя, то выходило, что у Степана сложился настоящий бронеотряд под его личным командованием.

Вот на этом самом автомобиле они и подкатили, включив фару, уже глубоко ночью, к его собственному дому. Загнав грозную машину во двор, крепко закрыли ворота, и пошли в дом, выставив часового у крыльца.

Уже сняв куртку и умывшись, Степан отозвал Будича в сторонку и негромко сказал ему.

- Алексей, назначаю вас старшим команды. Организуйте часовых и должный уход за машиной. Сейчас поедим, и я посплю часов пять, а утром снова отправимся на станцию.

Сил радоваться встрече с семьей не осталось, даже доесть не смог. Дождался пока жена сделает перевязку раны, да так и уснул, сидя за столом. Солдаты помогли отнести спящего Степана на кровать, Софья сама раздела мужа и еще долго прибиралась, а потом тихо прилегла рядом, счастливо обняв любимого,вновь обретенного после стольких дней тревог и томительных ожиданий. Она поцеловала его в губы и сама уснула, успокоенная тихим дыханием самого родного на свете и близкого ей человека.

Глава 9. Красный Курган

После целого месяца тяжелейших боев, когда высшее командование, не считаясь ни с чем, постоянно требовало продолжать наступать в условиях мощных ударов белых армий, что в итоге вызвало потерю авторитета командарма-5 Тухачевского в глазах подчиненных и повлекло за собой периодическое невыполнение его приказов начдивами. Впрочем, многие из этих распоряжений начальства оказывались, просто не реализуемы на деле. И фронту оставалось лишь действовать по своему усмотрению, отступая и переходя время от времени в контратаки.

После Переноса ставшего для красных настоящей катастрофой, и завершения отступления за Тобол, красные войска все равно оставались настроенными на борьбу до победного конца. В сентябрьских боях войска Востфронта показали себя отлично. Они упорно сражались, не сдавались, постоянно переходили в контратаки, демонстрируя стойкость и мужество.

Позднее, командовавший войсками белых генерал Сахаров писал в своих воспоминаниях: «…здесь были лучшие коммунистические дивизии 26-я и 27-я, надо отдать справедливость, что эти 18 русских красных полков проявили в сентябрьские дни 1919 года очень много напряжения, мужества и подвигов, которые в Императорской армии награждались Георгиевскими знаменами. Они бросались, ища выхода в разные стороны, проявляя высокий дух и доблесть, и частью прорывались ночными боями из почти замкнутого кольца». Столь высокая оценка из уст врага – дорогого стоит!

Только теперь, после завершения вывода войск за Тобол и перехода к обороне, появилась возможность выкроить время и провести столь необходимый общий сбор. На совещание в Кургане начдивы, наштадивы и военкомы Восточного фронта РККА собрались почти все, за исключением командования трёх дивизий.

Новостей о судьбе 51-й стрелковой дивизии Блюхера давно не поступало, а печальная участь 29-й и лично Грушевского была у всех на слуху – десант с моря, захват Тюмени и пленение штабов обеих дивизий, включая самого начдива.

За несколько дней до 19 сентября в ходе контрнаступления белых в результате прорыва фронта одна из бригад 29-й СД была полностью разгромлена, появилась угроза занятия белыми Ялуторовска. Командование приняло срочное решение перебросить в этот район из Тюмени только что сформированную 3-ю бригаду 51-й дивизии, передав её в оперативное подчинение начдива 29-й СД Грушевского. Что закономерно оголило тылы и оборону самой Тюмени, чем и воспользовался Каппель в новых условиях.

Последующий бросок каппелевцев по железной дороге на Ялуторовск и стремительный удар с двух сторон, привели к окружению большей части полков 29-й дивизии и той самой 3-й бригады 51-й СД, а затем к массовой сдаче в плен. Третьим из отсутствующих был начальник 35-й стрелковой дивизии РККА Леонид Ильич Верман, военспец, бывший полковник царской армии, буквально накануне переноса арестованный по приказу командующего 5-й армией М. Н. Тухачевского «за нерадение к службе» и препровожденный в Реввоентрибунал Восточного фронта в Челябинск.

Перечислим всех присутствующих поименно.

Пятая стрелковая дивизия (5 СД). Её командир – военспец, царский полковник Карпов Владимир Федорович. Сорок четыре года. Облик его был далеко не геройским. Округлое лицо, короткий ежик седеющих волос, морщинистый лоб с намечающимися залысинами, аккуратные, слегка подкрученные вверх «офицерские» усы, узковатые глаза.

Остановимся на нем подробнее. Судьба его характерна для той эпохи. Окончил Одесское пехотно-юнкерское училище, затем Академию Генерального штаба. Участник Русско-Японской и Первой мировой войн. В 1917 году командир 161-го Александропольского пехотного полка. В середине августа 1918 мобилизован в Красную армию и уже в октябре назначен командиром 1-й бригады в составе 5-й дивизии и приступил к ее формированию.

В другой реальности Карпов уже в 1923 году был уволен со службы и стал преподавателем тактики в Красноярской артиллерийской школе. В сложившихся обстоятельствах Карпов, являясь наиболее опытным офицером, все же не имел ни малейшего шанса возглавить армию и потому предпочел на совещании отмалчиваться.

Военком 5 СД - Габишев Федор Яковлевич, начальник штаба - Гильдебрандт Николай Густавович.

Двадцать шестая стрелковая дивизия (26 СД). Эйхе Генрих Христофорович. Бывший штабс-капитан. Член РКП(б) с декабря 1917 года. Латыш. Двадцать шесть лет. Кавалер пяти царских орденов. По-мужски красив, подтянут, небольшие обязательные для офицера усы. Лицо серьезное, уверенное, но в уголках глаз и губ словно притаилась усмешка умного человека.

Двадцать седьмая стрелковая дивизия (27 СД). Начдив – роскошно бородатый и усатый, тридцатидевятилетний бывший преподаватель виноделия в Анапе, бывший поручик, член РКП(б) с 1917 года - Павлов Александр Васильевич (в другом будущем – вскоре будет переведен на должность командующего 10 армией), наштадив - поручик Шарангович Петр Михайлович, военком - Василий Григорьевич Бисярин, бывший аптекарь, член РСДРП(б) с 1914 года, двадцати шести лет.

Тридцатая стрелковая дивизия (30 СД). Врид начдива – бывший подполковник Генерального Штаба Сергеев Евгений Николаевич. Тридцать два года. Военспец. Правильные черты несколько одутловатого лица, тонкая линия усов, умный, ироничный взгляд.

Начальник штаба дивизии (наштадив) - полковник Богомягков Степан Николаевич. Военный комиссар – Мулин Валентин Михайлович.

К слову, весьма интересный типаж – русский, из семьи офицера царской армии, при этом член РСДРП(б) с 1906 года. Был лишен судом дворянского звания и с 1909 по 1917 сидел по тюрьмам и ссылкам. С лета 1918 года военком сначала 29-й (той самой, что совсем недавно была разгромлена Каппелем), а с лета уже этого, 1919 года - 30-й дивизий Востфронта.

Тридцать пятая стрелковая дивизия (35 СД). Назначенный буквально накануне Переноса начдив - Нейман Константин Августович – двадцати двух летний бывший прапорщик военного времени, из мещан, латыш, член ВКП(б) с 1917. Мужественное, но совсем молодое лицо, волевой подбородок, прямой нос, широкие глаза и прямой лоб, зачесанные набок светлые гладкие волосы. Рослый, крепкий – готовый герой той эпохи.

До 20 сентября 1919 – долго командовал 3-й бригадой Красных латышских стрелков. 19 сентября с отрядом, наспех организованным из обозников, пробился к 35-й стрелковой дивизии, находившейся в окружении, и 20 сентября 1919 года принял на себя командование. Сумел вывести остатки дивизии из окружения и отойти к Тоболу, заняв позиции на правом фланге Пятой армии у озера Кара-Камыш. В дивизии кроме красных латышей было еще две бригады – 1-я морская стрелковая бригада из Кронштадта и Петрограда и 2-я красногвардейская бригада Сибирских стрелков, в которой на 20 сентября насчитывалось всего 400 активных штыков. После боев и отступления в дивизии осталось не более трети от численности конца августа 1919 года.

Кроме Неймана за столом присутствовал еще один очень авторитетный краском и единственный здесь комбриг. Сергей Дмитриевич Павлов - командир 1-й морской бригады 35-й стрелковой дивизии, бывший прапорщик, член РКП(б) с мая 1917 года, его «Северный летучий отряд», сформированный из матросов 2-го Балтийского флотского экипажа, принимал участие в штурме Зимнего дворца. Прозвище его было «Мичман Павлов». В 1919 ему было 22 года.

- Позвольте, я начну, - Поднялся со своего места во главе стола начдив 26-й дивизии Генрих Эйхе. - Ситуация в целом тяжелая. Потери 5-й армии за сентябрь составили 3146 убитых, 11576 больных и раненных. Из строя выбыло до шестидесяти процентов личного состава, в том числе семьдесят пять – восемьдесят процентов всех политработников. Это сильно повлияло на моральное состояние некоторых частей.

Угрюмое, тяжелое молчание было ему ответом, обежав глазами присутствующих и не увидев желающих возразить, Эйхе продолжил.

- В одном из самых стойких полков моей дивизии – 228-м Карельском, старых солдат осталось очень мало, большинство из недавнего пополнения, командир полка, подходя ко мне с рапортом, руку держал в кармане. Во 2-й бригаде полки потеряли почти весь командный состав, в полках почти совсем нет комсостава и военкомов, за время отступления погибло много самых лучших сил. Бойцы близки к брожению из-за нехватки обмундирования, в 235-м полку из военкомов остался лишь военком полка, 1-го и 2-го батальонов, 236-й полк не имеет ни одного ротного военкома, в 237-м полку есть 4 военкома, ротных совершенно нет, полки сильно нуждаются в комсоставе.

Эйхе остановил свой доклад, чтобы глотнуть уже остывшего чая и продолжил развивать свою мысль:

- Запасные батальоны 35-й и 27-й дивизий находились в Троицке, учебные батальоны 5-й и 30-й дивизий – в Миассе. На сегодня связи с ними нет, к западу от линии Далматово-Шумиха-Рудный – просто дикие леса. В целом, и Третья, и Пятая Армии Востфронта лишились подготовленных подкреплений и резервов, в том числе из Крепостных полков уральских УРов. Полностью. Народ разбегается. Маршевые роты, формируемые из местного населения, растворяются как сахар в кипятке. Проводить мобилизацию невозможно из-за помех, чинимых белоказаками в наших тылах. Хуже того, людей собрать можно, а кто ими будет командовать? Вот сейчас главный вопрос. Фланги пропали, и прикрыть нас некому. Необходимо срочно строить круговую оборону, но это будет означать такое растягивание сил, что надежно обороняться уже не сможем. Боеприпасов, особенно для артиллерии, на несколько дней настоящего боя. А дальше?

Эйхе требовательно оглядел начдивов и военкомов, сидящих за столом. Ему ответил начдив 27-й СД Павлов.

- Не так давно товарищ Тухачевский верно заявил, что «для продолжения операции необходимо было освежить и пополнить части, выведя их из состояния непрерывного боя…необходимо выиграть время и дать войскам отдохнуть». Считаю, что вопрос стоит так: кто из противников первым сумеет восстановить силы, тот и добьется успеха. Но сможем ли мы сегодня восстановить численность и боеспособность? Командование Востфронта, 5 и 3 армий недоступно – они располагались в Челябинске и Симбирске. Никакой внятной координации между дивизиями сегодня нет. И такое недопустимое положение дел надо решительно изменить. Еще того хуже – мы начисто лишились снабжения. Значит, ни подкреплений, ни боеприпасов, ни оружия, ничего. Генрих Христофорович верно отметил – после тяжелых боев наличные запасы – совершенно недостаточные. Зато у противника, что следует из полученных сведений, которые ясно говорят – сюда попали все населенные сибирские земли до Хабаровска – наверняка их в избытке. Остается разве что отнять у белых все нам необходимое.

- Пока-а что в этом преуспели как раз они. Тюмень, Ялуторовск, Шадринск, Тугулым – захвачены Каппелем вместе со всеми запасами, включая и склады 29-й и 51-й дивизий. – Спокойно, даже флегматично отозвался молодой начдив Нейман, характерно растягивая гласные.

- Сейчас важнейший вопрос, - не обратив внимания на ремарку Неймана, вновь взял нить обсуждения в свои руки, продолжил настойчиво развивать мысль Эйхе, – формирование командования армией и фронтом. Второе – тотальная мобилизация. Третье – сбор всех возможных запасов. Продовольствие, обмундирование, снаряды, патроны и вооружения. Судя по предоставленным вами, товарищи, данным по численности своих дивизий – сейчас мы располагаем 19 185 штыков и 1807 сабель при 109 орудиях и 263 пулеметах. К сожалению, даже эти цифры могут быть не точными. Дезертирство приобрело повальный характер. Никакие меры дисциплинарного характера не помогают, солдаты, особенно, из местных, просто разбегаются. Отмечаются и факты перехода как отдельных бойцов и командиров, так и целых подразделений на сторону колчаковцев. Еще неделю назад мы наблюдали обратную картину.

- По вопросу кадров предлагаю следующее, - снова ответил Павлов. – Отобрать из рядовых красноармейцев наиболее политически грамотных, энергичных, опытных в военном деле и толковых и провести массовые назначения. Одновременно создать в каждой из дивизий командирские курсы, где без отрыва от службы обучать новых выдвиженцев, также создать общеармейские курсы для командного состава. По комиссарам – изыскать все возможности, выдвигать рядовых партийцев, привлекать сознательных, активных рабочих и красноармейцев на политическую работу в войсках. Также создать ускоренные курсы – Коммунистическую Школу. Где и вести их подготовку в самые сжатые сроки.

- Полностью поддерживаю, - отозвался Эйхе, который фактически взял на себя лидерство в общем обсуждении, - предлагаю данный вопрос поставить на голосование. Все «за»? Решение принято.

- Сейчас необходимо выдвинуть лозунг – Социалистическое Отечество в опасности! – продолжил Павлов, - И призвать всех наших сторонников к полной мобилизации и усилению классовой борьбы. А всем, кто может добраться, обязательно отправляться на защиту наших завоеваний – сюда, в Курган. Надо восстановить связи с партизанами и подпольем, и усилить агитацию в колчаковском тылу.

- Тыл то уже не колчаковский, а скорее каппелевский, - вмешался в горячее выступление начдива военком 30-й дивизии Мулин, - Поступают сведения, что новый правитель строжайше запретил террор в отношении населения и развернул большую работу по примирению с партизанами, уклонистами и дезертирами. Всем дается амнистия и возможность вернуться к мирной жизни, гарантируется запрет на участие в новых мобилизациях, отменяется сбор налогов за 17 и 18 года и предлагают выбирать местные сельские советы самоуправления – девиз прост – советы без большевиков. Пока выводы делать рано, но все не так просто теперь.

- На чьей стороне будет народ, тот все равно и победит. Эту битву мы обязаны выиграть, за нас железная логика марксизма и верность курсу партии, - в тон ему отозвался и второй присутствующий за столом военный комиссар 5 СД, приставленный для надзора к военспецу Карпову - Федор Габишев.

- Сегодня мы оказались перед лицом необъяснимого наукой явления, - продолжил Мулин, - Уверен, пройдут годы, и ученые докопаются до сути, но пока для темной массы крестьянства – произошедшее куда проще понять через религию. И Каппель уже воспользовался ситуацией. Могу подтвердить, даже по своим бойцам, многие задумываются, что же означает произошедшее и не знак ли это неправоты красного дела. А про обычных крестьян и говорить нечего. Там полное торжество мракобесия, молебны каждый день и хождения с пением и хоругвями вокруг храмов и деревень. Я, кажется, уже и сам пропах ладаном…

- Согласен, в этом вопросе нам будет непросто, - отозвался Габишев.

- Нельзя упрощать! – жестко заявил «мичман Павлов», - Мы - большевики и наша сила в железной логике и правде марксизма! Главное сейчас – сплотить ряды и переломить ход событий! Нам надо не отступать и переходить в оборону, а идти вперед! Беспощадно бить врага везде, где он нам встретится!

На жаркий спич откликнулся Эйхе.

- Вы правы, Сергей Дмитриевич! Именно так мы и поступим. Но сначала надо решить ряд насущных вопросов, которые уже озвучены.

Атмосфера в кабинете ощутимо накалилась. Все понимали, что сейчас необходимо решить главное – кто же станет во главе армии? Из пяти начдивов 22-летний Нейман едва успел получить дивизию под начало, к тому же он самый юный из всех. Впрочем, последнее не являлось в то время существенным фактором. Тот же комбриг Павлов в 1917 во время штурма Зимнего дворца едва разменял 20 лет от роду. Историю делали молодые.

И все же никто из сидящих за большим, овальным столом всерьез о кандидатуре Неймана не думал. Формально наиболее опытным из них был сорока четырех летний начдив 5 СД Карпов. Но его, так же как и Неймана, никто и не собирался ставить во главе, пусть и по совершенно иным причинам. Чуждый элемент. В такой час во главе нужен пламенный большевик. Это понимали все.

Потому выбор оставался между начдивами 26-й и 27-й дивизий – Павловым и Эйхе. За первого говорили опыт, оперативное мастерство и авторитет в войсках. За второго – опыт Юрюзанского похода, когда две бригады его 26-й дивизии совершив ста шестидесяти верстный марш по тылам противника, смогли успешно отразить удары корпуса Войцеховского, находясь постоянно под угрозой окружения. Умело маневрируя, создавая численное превосходство на отдельных участках, бригады под началом Эйхе разбили по частям силы корпуса белых и смогли избежать разгрома и окружения.

Тогда, на Урале, для воплощения очень рискованного и смелого замысла Тухачевскому был нужен жёсткий, решительный командир-единоначальник, умный и инициативный. И выбор Тухачевским стоящего во главе опытных ветеранов 26-й стрелковой дивизии начдива Эйхе являвшегося требовательным поборником армейской дисциплины и вместе с тем талантливым мастером оперативного военного искусства, оказался закономерен. И подтвердился в итоге на сто процентов.

Замечу, что и тогда – летом 1919 года, командарм выбирал между Павловым и Эйхе. Более того, 27-я СД Павлова стояла ближе к Юрюзани, и для начала операции Тухачевскому пришлось организовать сложный маневр силами, меняя дивизии местами. Но выбор был сделан именно в пользу Эйхе и не только по соображениям личного расположения, но что куда важнее, начдив-26 уже имел как достаточный успешный опыт форсированных наступательных и отходных марш-бросков и маневров, так и доказал свое мастерство сражаться с превосходящими силами противника.

«Я не сомневался, — писал сам Эйхе, — в том, что пройдёт короткое время, и белогвардейский корпус всей своей мощью обрушится на две наши бригады... Нам предстояли тяжёлые бои в одиночестве». И он сумел справиться.

Ценили начдива и его противники. 26-ю СД и ее командира к числу «лучших коммунистических дивизий» относил Главнокомандующий Восточным фронтом белых генерал К.В. Сахаров, уважительно именуя ее начдива «большевик-генерал Эйхе».

Теперь, когда силы Красного Востфронта на деле оказались в изоляции и окружении, без тылов и снабжения такой полководец и вождь был им крайне необходим. Только железная дисциплина и умелое командование могли дать шанс на успех. Более того, нельзя было исключать необходимости прорыва, а затем дальнего, тысячекилометрового марш-броска под ежечасными ударами конных дивизий белоказаков, например, на Алтай, где в то время вовсю хозяйничали красные партизаны и который мог стать новой базой для возрождения РККА.

Последним важным фактором было и то, что Эйхе был ветераном Красной Армии, большевиком с семнадцатого года и опытным командиром-единоначальником. С другой стороны, как и его соратник – Тухачевский, Эйхе воспринимался до некоторой степени потенциальным Бонапартом, который мог, получив полноту власти, стать единоличным военным диктатором. И в этом отношении кандидатура Павлова выглядела для Мулина, Бисярина и Габишева предпочтительнее.

Так что если считать голоса, то два латыша были готовы поддержать друг друга и не по причине сродства национального, но и по настрою, общности понимания целей и задач, по подходам к жизни и войне. Так что один «за» в запасе у Эйхе уже имелся.

- Согласен с вами, Генрих Христофорович, - вступил в разговор начдив 30-й СД Сергеев и сразу взял «быка за рога». Его дивизия осталась последней из состава разгромленной 3-й Армии, и он отлично понимал всю угрозу момента. Прямо сейчас его войска вели бои с белыми вдоль Исети, где со вчерашнего дня проходила линия фронта, - Предлагаю объединить все наличные войска Востфронта в составе 5-й Армии и утвердить кандидатуру товарища Эйхе на должности командарма. Уверен, что в сложившихся обстоятельствах именно Генрих Христофорович с его исключительной требовательностью, пониманием дисциплины, умением действовать в отрыве от главных сил и противостоять заведомо сильнейшему неприятелю, должен возглавить войска и привести армию к победе.

- Поддерживаю, - предельно кратко и ожидаемо откликнулся Нейман.

Теперь настала очередь комиссаров. В этой непростой ситуации решающую роль сыграл военком 27-й дивизии Бисярин.

- Товарищи, я считаю, что нам всем следует поддержать кандидатуру Генриха Христофоровича Эйхе. Он ветеран Пятой армии и всего Востфронта, прошел с ней весь боевой путь, показал себя блестящим полководцем и настоящим большевиком. Сегодня всем нам не до споров. Единство следует всемерно крепить! Предлагаю единогласно утвердить товарища Эйхе!

Молча переглянувшись, Мулин с Габишевым подняли руки, выражая поддержку позиции Бисярина. После этого уже и сам Павлов, и оставшийся последним начдив-5 Карпов присоединились к общему решению.

Эйхе если и удивился, то никак не показал этого. Можно не сомневаться, что в прошедшие дни он не раз обдумывал ситуацию на фронте и готовил свои варианты решений. Первый его вопрос был адресован общему совету.

- Поскольку здесь весь совет армии, считаю необходимым согласовать вопрос о начдиве 26-й дивизии. Думаю передать командование Яну Петровичу Гайлиту. Он один из самых опытных комбригов армии и давно достоин выдвижения. Если возражений нет, решение принято.

Все молча согласно склонили головы.

- Тогда первый приказ по армии. Сего числа я вступил в командование войсками 5-й армии. 30-ю и 51-ю стрелковые дивизии, а также все наличные или выходящие из окружения подразделения 3-й армии приказываю включить в состав 5-й.

Он собственноручно заполнил лист приказа и поставил на нем свою подпись. Но по правилам того времени, решения этого уровня принимались Реввоенсоветом. Поэтому следующим его шагом стало предложение о создании РВС армии.

- Предлагаю возобновить в существующих, исключительных обстоятельствах работу Реввоенсовета Армии и включить в него присутствующих здесь военкомов Мулина, Бисярина и Габишева. Начальником штаба РВС предлагаю назначить Семёна Марковича Белицкого*. Кто за?

* В исходной реальности Семен Белицкий отлично себя покажет на высоких штабных должностях. В тридцатых он напишет книгу «Оперативная разведка».

Все подняли руки, выражая полное одобрение решению командующего. Белицкий давно служил в штабе 26-й СД, а в августе даже возглавлял ее, на время болезни Эйхе.

- Товарищи члены РВС, поставьте подписи на приказе, - коротко распорядился командарм-5.

Дождавшись пока все трое завизируют документ, он забрал его себе и продолжил совещание.

- Тогда перейдем к другим вопросам. Пополнение войск и создание постоянного резерва – важнейшая задача сегодня. Необходимо решительно усилить работу среди населения, бросив на это все силы. Беспощадная борьба с дезертирами и уклонистами! Если раньше несознательное крестьянство пряталось по лесам от мобилизации в колчаковскую армию, то теперь они бегут от нас! Заручиться широкой поддержкой населения мы обязаны! Далее. Отсиживаться в обороне мы не можем, поэтому после короткого отдыха и перегруппировки сил, войска 5-й Армии начнут наступление на Ялуторовск, чтобы рассечь фронт белых и затем овладеть Тюменью с ее складами, промышленными предприятиями и людскими ресурсами.

Слова Эйхе вызвали некоторое оживление среди собравшихся. Не то, чтобы они ожидали иного, но решительный настрой только что назначенного командующего и мгновенность его реакции внушили всем изрядную долю оптимизма, подтвердив верность принятого решения.

- В сложившихся условиях роль конницы становится решающей. Нам предстоит действовать решительно и быстро на огромном театре военных действий. Тем более что противник напротив, располагает значительными силами конницы, которая уже вовсю хозяйничает в наших тылах. Поэтому вот мой приказ по армии, - Эйхе вынул из планшета чистый лист и, передав его сидящему рядом Белицкому, продиктовал.

- Приказ по Армии. Ввиду срочного формирования Сводной Сибирской кавалерийской дивизии 5-й Армии Востфронта постанавливаю; всех кавалеристов, комсостав и красноармейцев, служивших в кавалерийских частях старой армии, из учреждений, заведений, пехотных и артиллерийских частей, транспортов и лазаретов командировать в распоряжение штаба армии. Вся ответственность за точное исполнение сего приказа лежит на начальниках и комиссарах.

Дальнейшие распоряжения Эйхе и Реввоенсовета касались ключевых задач. Решено было немедленно приступить к созданию учебных частей в каждой дивизии. Направлять туда следовало всех мобилизованных, кроме тех, кто уже имел воинской опыт или являлся нужным армии специалистом (медики, ветеринары, техники, связисты и тд). Бывших солдат следовало немедленно распределять по стоящим на фронте дивизиям.

По дезертирам были озвучены общие цифры за период с 1 по 29 сентября – 35 командиров и 2261 красноармеец. В связи с чем было дано распоряжение: «Приказываю дезертиров предавать суду Ревтрибунала и наказывать вплоть до расстрела. Сопровождать отправляемые на фронт маршевые роты, из коих идет наибольшее число дезертиров, специальными командами, формируемыми из постоянного состава запасных частей».

До 19 сентября в войска из сел и деревень Курганского уезда были собраны по мобилизации более двух тысяч человек, но сразу после Переноса процесс резко застопорился. Парадокс состоял еще и в том, что учебные части располагались за пределами границ, в которых произошел переход. В итоге большая часть мобилизованных пропала, остались только те, кого напрямую отправили в войска и те, кто просто не успел убыть на учебу в тыл.

Всего на совещании 30 сентября было решено призвать из подконтрольных красным территории не менее десяти тысяч человек возрастом от 18 до 37 лет. Это была по факту поголовная, тотальная мобилизация.

Эйхе распорядился всемерно привлекать партизан, требуя их скорейшего прибытия в армию, а также созыв добровольцев с «занятых колчаковцами соседних областей и уездов».

Еще одной важной задачей было срочное формирование дополнительных сил Особых отрядов из сознательных рабочих Кургана и других промышленных предприятий. Их задача была неизменна – исполнять роль заградотрядов, обеспечивать порядок на подконтрольных территориях, прикрывать стратегические узлы дорог, мосты и переправы, ловить дезертиров, шпионов, людей без документов, пораженцев и вражеских агитаторов.

Всего в Кургане удалось собрать порядка шестисот рабочих, часть из них добровольцы. И больше половины из них пошли на формирование Особых отрядов, но из 340 человек, отобранных, как наиболее сознательные и надежные, сорок сразу дезертировало. К слову, тоже самое происходило и в исходной реальности в конце сентября 1919 года.

Исключение составили только предприятия стратегического значения - от мобилизации освобождались рабочие и служащие железных дорог, мельниц, механических, кожевенных и других заводов, каменноугольных шахт, все казахи, а так же члены ревкомов.

Едва ли не наиболее острой проблемой стала нехватка материальной части. Обмундирования, обуви и боеприпасов. Ситуация сложилась почти безвыходная. Пришлось приступить к массовой скупке и реквизициям любого подходящего материала и готовой одежды, что еще меньше нравилось крестьянам и создавало красноармейцам облик скорее банды, чем армии. А вот патронный и снарядный голод превратились в настоящий бич Пятой армии. Но, несмотря на все трудности, войска, пусть и теряя ежедневно десятки и сотни человек дезертирами, выполняли поставленные задачи.

Эйхе отлично понимая, что без срочной и яркой победы армия скоро просто разбежится, сделал ставку на мощный, выверенный удар по Ялуторовску и железной дороге к западу от города. Конечная цель – охват Тюмени и изгнание белых с западного берега Тобола. Начало операции было запланировано на раннее утро четвертого октября.

Препятствовать исполнению планов командования могли не только действия противника на фронте и в тылу, но и крайняя ограниченность путей сообщения с юга не север. Железной дороги между Курганом и Тюменью не было, а обходной вариант через Челябинск и Екатеринбург по известным обстоятельствам стал невозможен. Вдоль реки продвигаться стало крайне опасно. Флот белых полностью господствовал на поднявшемся до рекордного уровня и разошедшемся, затопив древнюю, широкую пойму, Тоболе.

Пеший путь от Кургана через Белозерское на Боровлянку и Станичное до Солобоево, стоящее на южном берегу Исети, занимал сто двадцать верст. Ускоренным маршем для пехоты – не менее двух суток. Но пропустить такое количество войск дорога все равно была не способна, значит, для сосредоточения и развертывания войск Эйхе требовалось еще не менее суток. Это самое меньшее.

Эйхе и его штаб отлично сознавали, что 2-я и 3-я армии белых после проведенного контрнаступления истощены, что противник даже не способен по всей линии фронта наступать, усталые и обескровленные белые дивизии едва дотянули до Тобола и в ближайшие две недели даже не помышляют о новом наступлении. Для обеспечения успеха операции принципиально не дать белым оправиться, привести в порядок и пополнить истощенную армию, решительно и быстро подготовиться к новому наступлению.

У красных оставалось совсем мало времени, чтобы опередить белых и перехватить стратегическую инициативу. У Эйхе не было и тени сомнения, что уже после 15 октября противник, пополнив войска, попытается предпринять генеральное наступление, нанеся одновременно удары с востока и запада.

Выбить белых с левого берега Тобола, опереться на новообразованное морское побережье и вернуть Тюмень, а затем выбить белоказаков из своих тылов, создав мощную систему обороны – таковы были его ближайшие планы. Наступать на Петропавловск, что еще недавно составляло основную цель командования Востфронта, при нависающем с севера и запада противнике было категорически невозможно.

Замысел его был, в сущности, прост. Используя всю мощь коммунистической пропаганды и компактность занимаемого плацдарма, в самые сжатые сроки провести мобилизацию. Учебные части формировались в непосредственном тылу дивизий, практически рядом со штабами, что принципиально сокращало сроки сбора, переброски и подготовки пополнений, необходимых для продолжения боевых действий.

Безусловно, план командарма даже ему самому представлялся авантюрным и рискованным. Малейший просчет мог обернуться катастрофой. Но другие варианты, после тщательного обдумывания, были им отвергнуты как заведомо проигрышные. В том числе и замысел пробиваться на восток, к Алтаю несколькими колоннами. Пешим строем, при нависающих над ними и имеющих преимущество в маневре за счет железной дороги, белыми, это неизбежно привело бы к полному развалу армии. Тогда оставалось бы только партизанить. Впрочем, вот как раз такой сценарий Эйхе не исключал и заранее, сознавая всю полноту ответственности за дело Революции, начал готовиться к его реализации на случай провала Ялуторовской операции. Но пока переходить к партизанщине и нелегальной работе было преждевременно.

«Искусство белого командования маневрировать, выразившееся в переброске частей с одного фланга на другой, и неспособность белого командования развить достигнутый успех, сказались полностью», - так записал он в своем дневнике в те дни, проводя глубокий анализ итогов боев начала и середины сентября.

Генрих Христофорович сам глубоко убежденный в неизбежном успехе дела, сумел заразить своей энергией и остальных начдивов.

Впереди 5-ю армию ждал «последний и решительный бой».

Глава 10. Дома

Отдельная благодарность моей прекрасной маме - Перуновой Наталье Ивановне, врачу-хирургу, за консультации по операции, проведенной ее коллегой хирургом Владимировым (к слову, он действительно был хирургом в Тюмени, заведовал Родильным домом и жил при клинике в доме с паровым отоплением).

Софья Петровна Семашко сохранила прекрасную, данную ей от природы, фигуру, оставаясь очень стройной, несмотря на трехкратные роды и возраст немного за тридцать. Красивая, среднего роста, с непослушными медно-золотистыми, густыми и длинными, опускающимися до самой талии, волосами, удивительно белой кожей и ясным, требовательно-умным, а временами таким романтичным взглядом, обращенных на любимого мужа, голубых глаз, правильными чертами продолговатого лица и яркими, сочными, кораллово-розовыми губами, которые так и норовили сложиться в очаровательную, солнечную улыбку, она являла собой один из превосходных образов русской женщины и матери.

Поднявшись, Софья не переодеваясь, первым делом принялась за труд, уготованный всякой обладательнице столь роскошных волос. Взяв в руки гребень, принялась не спеша, привычно-старательно расчесывать длинные, непослушные пряди. Само по себе это действо обладало для ее мужа – Степана Семашко – поистине магической притягательностью. Он мог бесконечно созерцать, как расческа, раз за разом идет в тонкой руке по золотисто-рыжим, отливающим медью прядям. Только в этот раз он все еще крепко спал. Завершив ритуал, она заплела волосы в две косы и уложила их наверх.

Привычно начав свой день с молитвы, воздала хвалу Господу за спасение ее супруга и принялась хлопотать по еще сонному дому. В гостиной вповалку спасли гости. Прямо на стареньком, потертом ковре, некогда свадебном подарке отца, разлеглись двое солдат. Третий – унтер-офицер – в этот ранний час стоял на посту у крыльца. Единственный диван без спора, на правах близкого друга семьи, оккупировал Сёма Черный, помощник ее мужа. Сейчас он спал, сбросив с себя одеяло, по причине ночной теплыни, его темные волосы разметались по подушке, а лицо приобрело неожиданно детское, наивно-умильное выражение.

Заглянув в комнаты к детям и убедившись, что они тоже крепко спят, тихонько подоткнула младшенькому – Иванику, сбившееся легкое одеялко, разгладила кудри со лба и перекрестив детей, ушла на кухню, беззвучно прикрыв двери.

Родилась Софья в семье священника Екатеринбургской епархии, отца Петра Ивановича Карелина. В том памятном 1903 году, когда они повстречались со Степаном и затем поженились, ее родитель служил настоятелем Богоявленской церкви в селе Кочневское Камышловского уезда. Уже в следующем, 1904 года отец Петр стал служить в Свято-Троицком соборе Каменского завода. В 1914 его назначили исполняющим должность благочинного 2 округа того же уезда.

В страшном 1918 отец Петр вместе с епископом Гермогеном (Долганёвым) были арестованы большевиками и заключены в тюрьму в Екатеринбурге. Затем их отконвоировали на поезде в Тюмень, где посадили на пароход «Ермак» и отвезли к селу Покровское. Красноармейцы в это время готовились к сражениям с войсками Временного Сибирского правительства, поэтому обоих священнослужителей привлекли к строительству укреплений. Вечером 28 июня владыку и священника посадили в трюм парохода «Ока», который шел вниз по реке Тобол по направлению к Тобольску, занятому уже белыми. Около полуночи 29 июня 1918 года большевики по приказу комиссара Хохрякова вывели о. Петра на палубу, привязали к нему два тяжелых гранитных камня и сбросили в воду реки Тура.*

* Примечание - описание смерти священномученика Петра Ивановича Карелина (1864 - 1918) взято из БД ПСТГУ "Новомученики и исповедники Русской Православной Церкви XX века". В августе 2000 года на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви причислен к лику святых новомучеников и исповедников Российских для общецерковного почитания. У отца Петра Карелина была большая семья, но была ли среди них Софья – я не знаю. Все же главные герои книги – выдуманные персонажи, в то время как большая часть остальных – вполне себе исторические.

Шестнадцать лет назад, в далеком уже 1903 году Соня Карелина только-только закончила Камышловскую женскую прогимназию, устроенную еще в 1871 году стараниями местного земства. Городской глава Васильев тогда предоставил для учебы девочек безвозмездно свой дом и дело народного просвещения пошло. Интересно, что мужская прогимназия открылась в Камышлове только в 1907 году, на сорок лет позже. Уже и тогда именно женщинам отводилась основная роль в организации массового начального образования в России. Софья с отличием закончила пятилетний курс обучения в 1903, а уже в 1904 ее «альма матер» получила статус полноценной гимназии с восьмилетним курсом.

Отмечая праздник получения аттестатов, выпускницы-гимназистки все вместе отправились на Камышловский вокзал, где в честь такого замечательного события весь вечер играл духовой оркестр, приглашенный железнодорожным начальством из Екатеринбурга. Само здание вокзала - яркое, двухэтажное, увенчанное шпилем, с просторным главным залом, наполненным светом от большой люстрой, спускающейся из-под потолка на толстой цепи, являлось едва ли не наилучшим для проведения торжеств и праздничных мероприятий, здесь регулярно устраивали концерты. Так что не случайно станция Камышлов именовалась вокальным залом.

Лилась музыка, Софья всегда отлично танцевала, и вот на очередной тур вальса ее ангажировал стройный и плечистый светловолосый молодой человек с яркими, пронзительно-синими глазами, в которых она прочла нечто очень важное и сокровенное, обращенное только к ней. Одетый в черный, двубортный мундир с двойной синей выпушкой на фуражке, с погонами на плечах с одним продольным и широким серебряным галуном представился недавно окончившим курс учебы помощником машиниста Степаном Семашко.

Танцуя, они завязали легкий, казалось, ни к чему не обязывающий разговор, который затем стало никак невозможно прервать. И больше в тот вечер Софья ни с кем, кроме Степана, как подсказывало ее сердце, своего суженого, не танцевала. Они так и продержались за руки весь вечер. Взаимные чувства вспыхнули разом, они уже просто не захотели расставаться.

Не удивительно, что вскоре состоялось их венчание в старинной, деревянной Всехсвятской церкви на окраине города. На таком выборе настоял отец невесты, впрочем, молодым храм очень понравился, он обладал какой-то неизъяснимой внутренней, теплой силой и притягательностью и повсюду в нем ощущалось присутствие Духа Божьего. Степан, не особенно склонный к религии и то прочувствовал всю глубину и важность происходящего Таинства. Впрочем, он очень волновался в тот день, с нетерпением ожидая, чтобы его любовь наконец-то стала его законной супругой пред Богом и людьми.

Накануне вечером, скорее уже ночью, она встретила мужа со всей его командой, накормила последним, что нашлось в опустевшей за последние две недели кладовке, и уложила всех спать. Радость от встречи со Степаном, омрачаемая лишь его ранением и неизбежным новым отъездом на войну, смешивалась с хозяйскими заботами о дне сегодняшнем и хлебе насущном. Будучи женой машиниста, она привыкла сама держать в своих руках все семейное хозяйство и дом, законно ожидая от мужа доходов и помощи только в наиболее важных делах. Их доходы, некогда обеспечивавшие весьма достойную жизнь, теперь, в условиях царящей в стране неразберихи и войны, не поспевали за непрерывно и стремительно растущими ценами.

Степан, пропав почти две недели назад, естественно не получая жалования, естественным образом лишил семью основного источника дохода. Старых же накоплений у них давно не имелось. В условиях скачущей день ото дня инфляции, которая к осени 1919 достигла 1 к 50 сравнительно с ценами 1914 года (в одном рубле 19 года насчитывалось 2 копейки 14 года), держать деньги не имело смысла. Лучше было немедленно вкладывать их в долго хранимые припасы и мануфактуру.

Прикидывая, чем накормить столько народу, ведь кроме пятерых мужчин, оказавшихся сегодня в доме, Господь послал им со Степаном троих детей – старшенький Илюша, которому недавно исполнилось пятнадцать, дочь Оленька – двенадцати лет и младший сын семилетний Ваня. Всего выходит девять человек. Тут есть о чем задуматься. Еще раз, пересмотрев наличные припасы, убедилась, что кроме уже наполовину потраченного мешка белой муки, нескольких фунтов соли, сахара, перловки, гороха и пшена и оставшихся с прошлого урожая двух банок черничного варенья - толком ничего и нет.

Мысль ее, зацепившись за муку, принялась развиваться, пока не дошла до идеи напечь всем блинов, которые и подать на завтрак вместе с молоком и вареньем. Но для этого требовалось срочно купить молока, масла и яиц. Оценив, какими средствами располагает, Софья с огорчением обнаружила, что деньги почти закончились, но все же на эту покупку их хватит. Между тем с улицы раздался звон колокольца телеги молочника, зовущий окрестных жителей за покупкой, и хозяйка, не теряя времени, ухватила вместительный бидон, вышла из дому.

Действуя по своему новому плану приготовления утреннего пиршества, она приобрела сразу полведра свежего, еще теплого после утренней дойки, молока, а заодно и фунт сливочного, желтого по летней поре, в капельках еще не до конца стекшей воды, масла. У того же торговца, уже седьмой год возившего на их Войновскую улицу свой товар, приобрела и куриных яиц.

Для чего пришлось вернуться в дом, заодно отнеся билон с молоком, и взять старое решето, в которое затем и уложить сразу четыре десятка купленных яиц, наполнив решето доверху. Рассчитавшись и не без грусти обнаружив, что кошелек, не считая мелочи, пуст, она все равно со спокойной душой порадовалась тому, что надежно обеспечила утреннее угощение всем необходимым.

Таковы уж были правила хлебосольства в доме ее родителей, верных старой русской, православной традиции. Гости в дом – радость в дом. Отдай последнее, а гостя приветь со всем почтением. Создав свою семью, она всегда крепко держалась за несколько простых, но весьма трудозатратных правил. Держать дом в чистоте, не допуская ни грязи, ни пыли, ни тем более паутины по углам. Принимать гостей, быть вежливой со всеми, хлебосольной и никогда не забывать о Боге.

Два раза в неделю мыть полы и уж в субботу обязательно. Регулярно летом стирать половики. На крыльце шоркали потом в колоде отмачивали и ногами топтали и не в одной а в двух трех водах, и развешивали на заборе. Ковры периодически требовалось выбивать, постельное белье не реже двух раз в месяц стирать и многое другое, что приходилось делать любой хозяйке в те времена. Ежегодно белились потолки и стены, вообще дом обязательно приводился в полный порядок, благо, средства, зарабатываемые четой Семашко, позволяли эту скромную роскошь.

Сама Софья, спустя два года после рождения дочери, начала работать учительницей в высшем начальном училище, находившемся на попечении городской думы Тюмени. Отпуск пришлось только брать перед рождением Ванечки, лишь изредка беря учеников на дом, но затем она вернулась к учительству. Так что времени ей на все бесчисленные хозяйственные дела не хватало и в прежние времена, до начала восемнадцатого года, она могла позволить себе держать прислугу. За последние полтора года все заботы приходилось уже тянуть самой, благо дети подросли и все трое пусть иногда и без большой охоты, старательно помогали матери вести образцовое в своей чистоте и аккуратности, домашнее хозяйство.

Ее тихая возня разбудила крепко спящего машиниста. Степан, поднявшись и не без труда натянув штаны, сунул ноги в домашние туфли и, накинув на плечи халат, ощутил срочную потребность справить нужду, отправился в туалет. Дом, в котором его семья имела счастье обретаться, имел паровое отопление, водопровод и даже ватерклозет – невероятная роскошь для тогдашней Тюмени.

Встав перед зеркальцем, висящем на стене над умывальником, и оглядев придирчиво свою физиономию, Семашко с огорчением признал, что необходимо срочно привести себя в порядок и побриться. Левая рука отзывалась на любую попытку двинуть ею заметной болью, так что механик уже почти рефлекторно оберегая, постарался вовсе ею не шевелить. А одной правой бриться не совсем сподручно. Опять же нужна горячая вода, за которой он и отправился на кухню, где уже грелся большой медный чайник, поставленный на примус заботливой хозяйкой.

- Соня, солнышко мое, ты не плеснешь кипяточку? – Тихо окликнул он жену.

Софья вздрогнула, не заметив, как подошел супруг и только теперь повернувшись, улыбнулась ему. Без слов угадав, что тому требуется, ответила.

- Конечно, сейчас все сделаю.

Степан приобнял ее правой рукой и поцеловал в щечку, уколов щетиной. Заметив, как муж бережется и старается не двигать рукой, она нежно и, пожалуй, даже с ноткой страсти поцеловала его в губы в ответ и решительно заявила.

- Я сама тебя побрею, Степан. Садись на стул прямо здесь, только сходи сначала за бритвой.

Взбив пену и намылив его лицо, Софья ловко убрала щетину с лица мужа, освежила его горячим полотенцем и даже побрызгала остатками одеколона. Закончив с приятной для супруга, освежающей процедурой, она, встав прямо перед ним и испытующе глядя прямо в глаза, тихо, но отчетливо спросила.

- Степан, ответь мне только на один вопрос. Зачем?

- Соня, как понимать это твое «зачем»?

- Ты прекрасно понял, о чем я. Все эти годы, Степушка, ты оставался в стороне от политики, от войны и братоубийства. Отчего же теперь все поменялось для тебя?

- Ко мне лично обратился Владимир Оскарович, Соня. А он такой человек, что ему почти невозможно отказать, и не потому, что он давит на тебя или требует, но рядом с ним словно начинаешь яснее понимать сущность происходящего, заражаешься его честной верой в правое дело…

- Кто этот Владимир Оскарович?

- Как же ты можешь такое не знать?! Это же сам Верховный правитель!

- Колчак? Ничего не понимаю.

- Нет же, нет, Соня. С 19 сентября в нашей Сибири правит генерал Каппель. Владимир Оскарович. Стыдно этого не знать, солнце мое.

- Знаешь, мне было совсем не до того. Ты пропал, вокруг творится нечто неописуемое, потом явились из ЧЕКА, допрашивали меня и соседей, провели обыск, все перевернули вверх дном. Потом еще и засаду устроили. Из дому выходить запретили. Сам подумай, каково мне тут было одной. Средства закончились, тебя нет, я опасалась, что и меня могут забрать в тюрьму, и что тогда было бы с детьми? Я и мысли не допускала, что ты мог ввязаться в политику. Молилась за тебя ежечасно.

- Понимаю. Ты права. До недавних событий я оставался человеком аполитическим. Но в этот раз, после Переноса, коему я стал свидетелем, как-то все закрутилось и в одну минуту стало ясно – пришло время мне выбирать, на чьей стороне быть. А ты меня знаешь, если уж делать, то доводить до конца.

- Значит, теперь ты воюешь? И чего мне ждать?

- Да, воюю. И ты права, могу сгинуть в любой час – война есть война.

- Бог с тобой, Степан. Решай сам, я твоя жена и приму любую твою волю. Но есть еще одна забота. Илья совсем не слушается, со своим другом – этим Петей Доневым, бегают повсюду. Вот и прошлой ночью не могла его доискаться всю ночь. Вокруг такое творилось, тебя увезли, я чуть с ума от беспокойства не сошла. Где пропадал, говорить не хочет. А между тем, у него из кармана куртки торчала рукоять нагана. Поговори с ним сам. Мальчику почти пятнадцать, мать для него уже не авторитет, а ты – отец, да еще и такой бравый теперь, с пулеметом и броневиком, солдаты вот вокруг тебя, - вроде бы и всерьез, но не без ироничной искорки в глазах выдала аргументы Софья, - мальчик должен к тебе прислушаться.

- Обязательно, родная, поговорю, не беспокойся, - озабоченно отозвался Степан.

Неожиданное и тревожное для любого родителя известие заставило сердце механика дать сбой. Он ощутил, что и здесь, в таком прочном семейном тылу, который всегда обеспечивала Софья, вдруг обнаружилась опасность, о которой прежде и не думалось. Первенец всегда был источником радости и гордости для родителей, редко доставляя им хлопоты и поводы для расстройств. Отличная учеба, примерное поведение, острый, пытливый ум, твердый характер при врожденной вежливой обходительности и природной незлобивой мягкости без намеков на мягкотелость – настоящий джентльмен (мягкий человек). И вот вдруг такое…

- Что до средств, то сегодня же испрошу жалования, я ведь назначен самим Каппелем чрезвычайным инспектором нашего участка железной дороги с самыми широкими полномочиями!

- Ты который раз упоминаешь его фамилию, вы, что же с ним лично встречались?

- И не раз! – Степан ощутил крепнущую почву под ногами и принялся энергично крепить успех, - Я даже вез его своим паровозом до Ялуторовска, представь себе, - не смог удержаться от похвальбы машинист.

- Белым давно не сопутствует успех, надеюсь, теперь будет иначе, - с сомнением качнув головой, отозвалась на слова мужа Софья Петровна.

- Обязательно будет, - с непонятно на чем основанной и откуда взятой убежденностью ответил ей Семашко. Забывшись, он поднял руку, желая приобнять жену за плечи и зашипел, скривившись от внезапной боли в плече.

- Я немедленно сходу к Владимирову, пусть он осмотрит твою рану, - мгновенно среагировала на гримасу исказившую лицо Степана жена.

- Пустое, ты же сама видела – просто царапина.

- Нет, я настаиваю. И не спорь, пожалуйста.

- Ну, хорошо, родная, подчиняюсь твоей воле, сиятельная госпожа жена моя, - и, склонившись, поцеловал любимую в губы. Она ответила и несколько секунд мир, вокруг замерев, молчал.

Выйдя на порог, Софья постучалась в дверь соседней с ними, занимающей вторую половину дома, квартиры доктора Владимирова, давнего друга и товарища Степана.

Ей долго никто не отвечал, и Софья уже начала подумывать отправиться в стоящую поблизости клинику, которой и руководил хирург Алексей Сергеевич Владимиров, решив, что он, вероятно сейчас на дежурстве, как за дверью послышались негромкие поскрипывания пола, скрипнул засов и на пороге возник заспанный, взлохмаченный племянник доктора. Бывший кадет за прошедший год сильно сдружился со старшим сыном четы Семашко – Ильей Степановичем, как его иногда в шутку называл сам отец.

- Доброе утро, Софья Петровна, - несмотря на сонность и ранний час, подросток не позволил себе забыть о воспитанности.

- Петя, здравствуй. Подскажи, Алексей Сергеевич дома?

- Он только что вернулся из клиники, - немедленно последовал по-военному четкий ответ.

- Очень хорошо. Ты не мог бы передать ему, что Степан Ильич вернулся и нуждается в срочной хирургической помощи. Он получил рану левого плеча. Вероятно, ее надо зашивать, моих знаний, к сожалению недостаточно.

- Я сейчас же передам все дяде… - охотно согласился Петр, но тут из глубины дома появился и сам доктор.

- Софья Петровна, здравствуйте, - устало поприветствовал он соседку, - что у вас случилось? Я смотрю, во дворе броневик, солдат с винтовкой, очевидно, я что-то пропустил за прошедшие сутки.

- Алексей Сергеевич, я понимаю, что вы очень устали, но право же, не знаю, к кому и обратиться. Степан ранен, думаю, ему нужна врачебная помощь.

Владимиров без промедления явился к другу и устроил тому короткий медицинский осмотр.

- Сожми кулак, разожми, подними руку, согни в локте. Очень хорошо, все исправно работает, как в твоей машине.

Степан, у которого повязка сразу покраснела от крови, бледно улыбнулся в ответ.

- Что ж ты, друг ситный, вчера сразу доктора не нашел? Кто же такие раны без шитья оставляет? А теперь уже поздно, придется пойти другим путем, - укоризненно глядя на Семашко негромко сказал Алексей Сергеевич.

- Так вышло, сначала бой, потом разъезды… - нежданно оробев от строгого тона друга, зачем-то стал оправдываться Степан.

Доктор задумчиво посмотрел на него, не слушая, и заключил.

- Э нет, пойдем, Степан Ильич, в клинику. Мне будут нужны инструменты и нормальная операционная.

Увидев, как побледнела хозяйка, успокаивающе приподнял ладонь и сказал.

- Софья Петровна, нет причин для беспокойства, уверен, все будет в порядке, просто рана уже почти суточная, тут требуется особая осторожность.

Степан, проходя мимо ставшего уже родным броневика, почти автоматически отметил, что надпись на борту закрашена, а на ее месте появилась новая - «Сибиряк». Название машинисту понравилось, не удержавшись, он остановился и похлопал ладонью по высокому крылу и левой фаре автомобиля, негромко приговаривая.

- Красавец «Сибиряк», умница… - и другие совершенно бессмысленные на первый взгляд для всякого, кто не любит машины всех видов.

Сделанный на базе надежного, полноприводного, снабженного 4,8-ми литровым рядным карбюраторным двигателем и планетарной коробкой перемены передач легкого грузовика Ланчестер 19В грузоподъемностью двадцать восемь пудов (три четверти тонны). Броневик смотрелся красиво и грозно. Задние колеса сдвоенные, рама и подвеска усилены, общий вес броневика – 212,5 пудов (3,4 тонны), и на хорошем шоссе он мог развивать скорость до 60 верст в час. Экипаж четыре человека, но на задней площадке, сидя на бортовых ящиках за единственной башней, вполне можно было разместить еще двоих.

Этот Ланчестер, в отличие от большинства сражавшихся в Первую мировую в Русской армии (они были заточены на борьбу свражескими броневиками и снабжались 37-мм автоматическими пушками) был чисто пулеметным, вероятно, он попал красным из состава сил Британского экспедиционного корпуса, сражавшегося сначала на Кавказском, а затем на Румынском фронтах. Спешно покидая пределы России, британцы бросили большую часть техники. Большую часть этой интереснейшей информации вчера ближе к вечеру паровозникам поведал, на время перебравшийся к ним в будку локомотива унтер Будич.

В операционной медсестра, отмочив и сняв присохшую повязку, так что сразу пошла кровь, обработала края йодом, затем щедро залила в саму рану, мгновенно вспенившуюся перекись водорода. Тем временем доктор Владимиров тщательно промыл руки с мылом.

- Я могу дать тебе эфира, сделать укол морфия или просто выпей стакан водки, сейчас будет действительно больно.

Мотнув отрицательно головой, механик счел нужным дать пояснения, заодно тщась оттянуть начало операции, которая потребовала собрать в кулак все его мужество.

- Пить мне нельзя, с минуты на минуту могут вызвать к начальству, война… А эфир тем более не годится, я от него долго отходить буду, - про морфий Степан и говорить ничего не стал.

- Тебе виднее, Степан Ильич. Тогда держись. Лучше ляг и главное не дергай рукой, а того больше, вовсе не двигайся. Новокаина у меня совсем мало, берегу для серьезных случаев, но тебе так и быть, выделю дозу.

- Спасибо тебе, Алексей Сергеевич, - выдохнул машинист.

Одев маску, хирург сделал укол, от которого сильнейшая боль прострелила руку, разом ударила в голову. Он даже удивился, что сумел сдержать крик.

Подождав несколько минут, доктор взял в руки крючок ранорасширителя, хирург произвел ревизию раны, раздвинув ее края и отметив, что ткани чистые, сохранные, нет некроза, гноя, покраснения и еще раз промыл ее перекисью. Обильно пошла кровь вместе с пеной. Владимиров удалил зажимом несколько мелких фрагментов ткани и металла, оставшиеся в ране. Затем рукой ощупал ее изнутри, проводя ревизию и убеждаясь, что палец не проваливается, и внутри нет опасных повреждений мышечной ткани, сосудов и нервов, Проверив ее глубину, удовлетворенно кивнул.

Степану было плохо. Нет, не так. Ему было очень плохо. Он непрерывно молился, преодолевая головокружение и дергающую, жгучую боль, которая пусть и стала после укола не такой острой, все равно беспощадно била по нервам.

Хирург взял скальпель и точными, выверенными движениями принялся иссекать и затем удалять зажимом из раны фрагменты потемневших, разорванных тканей. Закончив с этой частью операции, он, продолжая работать, счел нужным коротко просветить нашего героя о сути происходящего. Голос его немного глухо звучал из-под операционной маски.

- Сначала зашьем мышцу, потом саму рану. Тебе повезло, ничего важного не задето. И раз уж ты такой герой, то вот что мы сейчас сделаем. Шить ее, я тебе уже говорил, спустя сутки нельзя. Но есть один прием. Тут ведь у нас вполне себе классическая отсроченная первичная хирургическая обработка раны. А раз так, то можно иссечь ее края и полноценно зашить, а не просто прихватить немного, оставляя широкий дренаж. Готов потерпеть еще?

- Делай, - прохрипел, еле выдавив, сквозь судорожно сжатые зубы, Степан.

А дальше начался ад. Боль вспыхивала в голове разрывами, унося куда то вдаль и заставляя бессильно мычать, но не шевелиться. Только не шевелиться.

Степан старался не смотреть на то, что делает его друг, даже повернул голову вправо, но спустя некоторое время, показавшееся ему вечностью, все же заметил, что тот сменил скальпель на зажим – иглодержатель и не слишком изогнутую иглу с продетой в ушко ниткой. На этот раз хирург не стал ничего объяснять и комментировать, а принялся шить – сначала поврежденную мышцу, затем подкожную клетчатку и кожный покров. Под конец у Семашко не осталось никаких сил. Он почти отключился от мучительной боли и усталости.

- Ты молодец, Степан. Даже не ожидал от тебя такой стойкости. Все закончилось. Сейчас полежишь немного, придешь в себя. Потом сделаем перевязку с мазью заживляющей моей собственной рецептуры, повесим руку на бандаж и пойдем домой вместе. Мне тоже надо отдохнуть. Поверишь ли, Степан Ильич, за ночь десять операций сделал. Все срочные, большей частью огнестрельные ранения. Одному солдату, совсем еще молодому парнишке, не повезло, прыгнул неудачно в темноте, упал неудачно на локоть. Итог – перелом, вот, как и у тебя, левой руки да со смещением, - спокойный, размеренный тон, мягкий баритон доктора убаюкивали.

Между тем, Владимиров не прекращая рассуждений, с помощью операционной медсестры, ловко наложил на шов целебную повязку с мазью и аккуратно, плотно забинтовал ее.

- Пришлось изрядно потрудиться, но уверен, все будет хорошо, выздоровеешь скорейшим образом. Знаешь, Степан Ильич, обратил внимание, число тифозных резко пошло на убыль. Да и в целом пациенты стали выздоравливать много быстрее. Представь себе, даже при весьма сложной клинической картине, все, словно сговорились, бодро идут на поправку один за другим. Радуя меня, их лечащего врача несказанно. И заражения, гангрены нет совсем. За прошлую неделю из клиники выписались почти все, кого я намечал держать еще долго на излечении. И знаешь что, не нахожу иного основания для такой положительной динамики кроме этого мистического Переноса и общей здоровости природы, обретенной нами здесь. Морской воздух сам собой бывает целебным. Вот и роженицы – все до одной счастливо разрешились в нашем родильном отделении от бремени. Две дюжины здоровых малышей явились на свет Божий – это ли не праздник для доктора!

Слова друга не вполне доходили до сознания Степана, скорее даже убаюкивая, он лежал, бездумно тараща глаза в белый потолок, медленно приходя в себя. Впрочем, организм быстро возвращался к бодрости, захотелось уйти из клиники, пропахшей лекарствами карболкой.

- Алексей Сергеевич, помоги сесть, - попросил он друга, который без промедления поддержал его за плечи, - спасибо тебе. Пожалуй, пора идти.

- Голова не кружится?

- Все в порядке.

Сунув ноги все в те же домашние туфли, в которых он прямиком явился в больницу, сделал несколько «пробных» коротких шагов, ощутил уверенность в своих силах и уже решительнее направился к выходу.

- Ты со мной?

- Да, мое дежурство закончилось, - напомнил Владимиров забывчивому машинисту, - Надо отдохнуть.

- Софья шепнула, что собирается своих особых блинов напечь, пойдем к нам, позавтракаем вместе и учти, отказа не приму.

- Так и быть, уговорил, - со смешком откликнулся доктор, которого дома в лучшем случае ждала вчерашняя пустая каша, безыскусно сваренная племянником, который при всех его многочисленных способностях и умениях, совершенно не отличался поварскими талантами.

Когда добрались до крыльца своего дома, из открытых окон кухни и гостиной их встретил манящий, сладкий аромат свежеиспеченных блинов, способ приготовления которых хозяйка дома получила в наследство от своей бабушки.

В некоем роде это были даже не блины, а нежнейшие почти бисквитные коржики, небольшие, плотные и одновременно легкие. Золотистые, пышные и невероятно вкусные, они словно нашептывали одним своим видом «съешь меня» и кто бы смог противиться этому зову?

Зайдя внутрь, друзья обнаружили, что Софья еще вовсю печет сразу на двух сковородах, дочь – Оля, макая помазок, собранный из перьев, в растопленное масло, щедро мажет каждый блин сверху, а на столе в гостиной стоит четвертная бутыль с молоком, уже наполовину пустая и несколько розеток с черничным вареньем. Тут же и горячий медный чайник – некоторые, в том числе и Сёма, предпочли сразу запивать блины забеленным молоком сладким чаем.

«Вот уж сластена мой помогало» с доброй усмешкой подумал Степан, давно знающий о слабости Черного к сладкому всех видов.

Все радостно и шумно встретили главу дома и его соседа-доктора, места их за столом оставались не занятые, дожидаясь своих хозяев. Сообщив всем, что «операция прошла отлично и что выздоровление наверняка пройдет в лучшем виде» Владимиров с аппетитом принялся за угощение. Степану же пришлось перемежать трапезу рассказами обо всех событиях, случившихся с ним и его верным помощником, начиная с 19 сентября.

После того, как Семашко завершил свое повествование о последних приключениях, Владимиров детально осмотрел Льюис и даже взвесил его на руках, а затем счел нужным дать то ли рекомендацию, то ли врачебное распоряжение.

- Вот еще что, Степан Ильич, с пулеметом бегать, пока не следует. Не труди левую руку, дай шву зарасти. Телом ты крепок, живо вылечишься. Передай его на время кому еще, дай другим отличиться.

Едва наш герой успел насытиться, беря руками жирно-масленые блинчики, накладывая на них сверху варенье, заворачивая в подобие трубочки, затем отправляя в два прикуса в рот и щедро запивая вкуснейшим, напоминающим пломбир, молоком, как со двора его окликнул часовой. Вчера, подпоручик Космаков, отпуская Степана домой, вытребовал адрес для оперативной связи. Теперь он прислал вестового, сообщая о незамедлительном вызове в штаб. Также в записке говорилось о том, что в город прибыл сам Верховный. Что очевидно, означало конец веселью и срочное отъезд.

Вспомним о своем обещании жене, он на минуту отозвал сына в сторонку и строго спросил его.

- Илья, что означает револьвер у тебя в кармане? И где ты пропадаешь ночами? Почему не слушаешься мать?

Старший сын очень походил на самого Семашко в юности, разве что глаза достались ему от матери – такие же ярко-голубые и широкие. Мальчик, да какой там, уже юноша пятнадцати лет от роду, недавно перешел в последний класс Александровского реально училища. Нарядное двухэтажное бело-голубое здание учебного заведения располагалось всего в двух кварталах от их дома на Войновской.

Сам же дом стоял на территории, примыкающей к родильному дому, коим и заведовал Владимиров, с некоторых пор сохраняя за собой должность старшего врача городской больницы. При этом, он был освобожден от амбулаторного приёма пациентов.

Тряхнув светлым чубчиком, реалист Семашко упрямо посмотрел на отца.

- Папа, красные убили дедушку, они обвиняли тебя во всех грехах, мучили допросами маму, почему я должен был терпеть все это?

Тема жестокой казни отца Софьи и деда их детей Степаном в семейном кругу не обсуждалась. Она была слишком чудовищной, болезненной и опасной. Сам Семашко прежде относился к тестю уважительно и одновременно чуть настороженно, барьером служило его восприятие веры и Православной Церкви в целом. Но вот Илья, напротив, почти каждое лето ездил в Каменский завод на каникулы, искренне любил деда. И вот сейчас слова были произнесены. Возможно, сын готов был произнести их и раньше, но видя и понимая позицию отца, предпочитал отмалчиваться, зато теперь, когда и сам Степан безоглядно влез в кровавую мешанину Гражданской войны, Илья высказал то, что давно копилось в душе.

- Раньше я от тебя таких рассуждений не слышал. Что ж, значит, ты вырос, сынок. Становишься взрослым. И ты прав, никому нельзя позволять причинять вред нашим близким. И хорошо, когда для этого есть сила и средства в руках. А главное знание и воля их с толком применить. Мне только не ясно, каковы были твои планы, и повторюсь, где ты достал револьвер, почему не слушаешься мать?

- Да слушаюсь я. Просто так вышло вчера. Сам знаешь, мама отправила нас ночевать к дяде Леше, а тут пальба и все такое. Вот мы с Петей и решили сбегать, посмотреть, что на взлетном поле делаться будет.

- Подожди, так вы были на Ипподроме? Там ведь аэропланы стоят? – Семашко поразился, что в предыдущую ночь сын был совсем близко от него. Ведь ипподром почти примыкал к товарной станции со стороны города.

- Да. Одним словом, прибежали, смотрим, а там шевеление какое-то происходит, стрельба. Мы обошли кругом, тихонько забрались в один изаэропланов и дали очередь из его пулемета по красным, он на турели стоит, удобно поворачивать. Били поверх голов, не прицельно, ты не думай… Они и разбежались. А тут и солдаты подошли, мы им все и отдали под охрану. А маме я и не мог ничего сообщить. Там и оружие подобрал кем-то оброненное…

- Так выходит, вы герои с Петром?

- Да какое там, скажешь еще… - смутился юный Семашко.

Что говорить в такой ситуации Семашко просто не знал. Погладив так быстро взрослеющего сына по голове, он лишь смог выдавить. Он учил сына стрельбе, правилам обращения с оружием, видя в нем законного наследника деда, в честь которого сын и получил свое имя. Хотел ли Степан, чтобы сын продолжил династию оружейников или предпочел, чтобы он стал, например, инженером-путейцем, он и сам бы не смог в точности сказать, отдавая будущность Ильи в его собственные руки. Придумывать и планировать за сына его судьбу Степан считал совершенно излишним и не верным.

Не найдясь, что сказать, Семашко ограничился простой нотацией.

- Илья, оружие – не игрушка. Убери револьвер подальше, а лучше отдай его мне.

- Нет, папа, кто знает, что дальше будет. Пусть лучше у меня будет под рукой наган. Обещаю, никто его больше в руки не возьмет, и я буду предельно аккуратен с оружием.

На большее времени уже не хватало, с улицы раздался настойчивый гудок клаксона и машинист тяжко вздохнув, поспешил занять свое место в броневике.

Свой пулемет он оставил в машине под присмотром Черного. Еще вчера, пока было время, тщательно почищенный и с полностью снаряженными дисками, Льюис, довольно поблескивая смазанной сталью, дожидался хозяина, вот только пользоваться им пока Семашко не мог, доверив мощное оружие своему помощнику, а сам, пройдя меж двух часовых у дверей, прошел в здание штаба Русской Армии в Тюмени.

Доложив о своем прибытии дежурному адъютанту, он с удобством устроился на стуле в приемной, ожидая вызова, который, впрочем, последовал почти немедленно.

Увидев поднявшегося ему на встречу генерала Каппеля, он первым протянул руку, которую Верховный Правитель Сибири крепко пожал в ответ.

- Здравствуйте, Степан Ильич, вижу, вы получили ранение?

- Пустяки, Владимир Оскарович, царапина. Врач наложил шов, скоро буду в полном порядке, готов немедленно приступить к службе.

- Хорошо, если так. У меня к вам дело. Необходимо срочно собрать особый состав, разместить на нем две роты десанта, трехдюймовую пушку на отдельной платформе, несколько пулеметов и направить этот, подготовленный как импровизированный бронепоезд, состав, на запад – до Пышмы с целью занять все станции, освободив их от красных. Восстановить работу телеграфа и ждать дальнейших распоряжений.

- Владимир Оскарович, дело опасное и потому прошу разрешить мне лично вести боевой поезд.

- Рветесь в бой, несмотря на ранение? Что ж, не могу препятствовать. Отправляйтесь без промедления. Вторую роту для десанта вам выделит из своих сил полковник Бордзиловский.

- Есть, - отозвался командир 7-й Тобольской Сибирской стрелковой дивизией, - Рота прибудет на станцию в ближайшие два часа.

- Господин чрезвычайный инспектор, - обращаясь снова к Семашко, сказал Каппель, - сколько понадобится времени на подготовку состава?

- В несколько часов уложимся, я думаю. Главное, чтобы вся техническая часть – оружие, боеприпасы и прочее – получено было в срок. Разрешите идти?

- Не спешите, у нас с вами еще есть нерешенные дела. Моя канцелярия озаботилась запросить местное начальство железной дороги и выправить для вас верно составленный документ о назначении. Так как должность ваша чрезвычайная, то решено было приравнять ее к столоначальнику мобилизационного отдела. Поздравляю вас, Степан Ильич!

В царские времена это был чин девятого разряда - титулярный советник. Он равнялся армейскому штабс-капитану, казачьему подъесаулу или лейтенанту флота.

- Служу Великой России, господин Верховный Главнокомандующий!

- Это не все, Степан Ильич. Я подписал приказ о награждении вас Георгиевским крестом IV-й степени за бои в Тюмени. И орденом святого Владимира с мечами за героизм, проявленный при штурме красного бронепоезда в Ялуторовском деле.

Он взял из рук адъютанта неведомо как найденные награды и одну за другой прикрепил их на черный мундир железнодорожника.

Происхождение наград объяснялось много проще, чем воображал Семашко. Каппель, еще отправляясь к Тобольску из Омска, взял с собой некоторое количество орденов и георгиевских крестов разных степеней для награждения своих воинов прямо на фронте.

Ставший кавалером и офицером (по чину), со всех сторон облагодетельствованный властью механик изобразил некий аналог щелканья каблуками, пожал протянутую ему Верховным Правителем руку и вышел из кабинета, но тут же был остановлен расторопным адъютантом.

- Господин Семашко. Постойте. Я должен передать вам документы и премию.

- О чем вы?

- Подпоручик Максимов, Олег Петрович, к вашим услугам.

- Семашко Степан Ильич, инспектор.

Они пожали руки, и подпоручик объяснил суть вопроса.

- Генерал Каппель распорядился для всех солдат и офицеров – фронтовиков, находящихся в действующей армии втрое повысить денежное содержание и столовые деньги. Вы и ваша паровозная бригада тоже причислены к фронту. За награды полагается надбавка и разовая премия. За захват орудия, пулемета, пленных, броневиков, аэропланов и тем более бронепоездов – отдельная награда. Так что вам сразу причитается и за броневик, и за БеПо. Всего шесть тысяч семьсот рублей. Вот, получите и распишитесь.

Степан на несколько секунд буквально завис от масштаба суммы. Конечно, если бы речь шла о ценах 1915 года, то пять тысяч и вовсе превращались в сказочную груду сокровищ. Напомню, в десяти царских рублях было 7,7 грамм чистого золота. Или больше пяти килограмм за всё про всё. Но и осенью 1919 эта сумма позволяла купить почти тысячу фунтов мяса (его цена в Омске того времени равнялась семи рублям за фунт), 84 пудам пшеничной муки (1340 килограмм – 60-80 рублей за пуд) или 335 пудов картошки (20 рублей за пуд - это уже больше пяти тонн главного продукта потребления сибиряков. Сотня яиц стоила 115 рублей. Четверть молока (три литра) 6 – 7 рублей. Сами понимаете, было от чего нашему герою испытать шок и трепет.

Неловко затолкав во внутренний карман тужурки пачку разноцветных купюр - сибирок (печатавшихся, как ни странно не в Казначействе, а Омским военно-топографическим отделом с 1918 года) большей частью красных десяток с некоторой примесью зеленых трешек и серовато-голубых пятерок, Степан уж было собирался попрощаться с Максимовым, забрав у него и приказ Каппеля на отправку состава до Пышмы, но тот вновь придержал машиниста.

- Господин инспектор, у меня есть приказ на вашего помощника. Семена Панкратьевича Черного. Вручите ему как старший по званию самостоятельно?

- Конечно, – только и нашелся, что ответить механик.

- В таком случае, распишитесь. Вот приказ на Георгиевский крест IV-й степени, а вот премия в тысячу сто рублей.

- Олег Петрович, отчего такая разница в суммах?

- Очевидно, ваши заслуги признаны его высокопревосходительством основными, - спокойно отозвался подпоручик.

- Что ж, благодарю за разъяснения.

На этот раз никто Степана не задерживал, и он быстро вышел на двор, к своему броневику.

Глава 11. Петр Донев. Дорога в небо

Когда Петр понял, что с кадетской жизнью можно попрощаться если не навсегда, то, по крайней мере, очень надолго, он решил пробираться из Петрограда к своему единственному известному по прежним временам родственнику. Более того, они с родителями, когда те еще были живы, даже бывали у маминого брата, Алексея Сергеевича Владимирова, который, получив диплом врача, открыл практику в далекой Тюмени. Для столичного мальчика, который Россию себе представлял очень смутно, десятилетнему Пете показалось весьма познавательным долгое путешествие по железной дороге, он, что называется, открыл для себя Урал, Сибирь, Поволжье, всю огромность Родины, до того известную только по учебникам и картам.

Тогда, летом 1913 года, они провели чудесные два месяца на берегах Туры. Дом у дяди оказался просторным, с удобным двором и садом. В доме было много любопытных вещей и книг, включая и коллекцию старинного оружия, доставшуюся Алексею Сергеевичу по наследству от деда, воевавшего и в Средней Азии со Скобелевым, и в последней Русско-Турецкой.

Дядя был так добр, что разрешал мальчику взять на выбор клинок и порубить им лопухи, правда, только на заднем дворе. Однажды они даже устроили настоящие стрельбы из раритетных кремниевых пистолетов, грому и дыму от такой стрельбы образовалось очень много, но, и это послужило еще одним поводом для Петькиной гордости, отстрелялся он отлично, что не удивительно, к стрельбе у него вообще была явная склонность.

Потом была учеба в корпусе, Великая Война, унесшая сначала отца – командира Первого батальона 13-го гренадерского Эриванского полка, а потом и мать, служившую сестрой милосердия в госпитале и умершую от чахотки. Так что к осени семнадцатого года Петр Сергеевич Донев остался совершенной сиротой. Была у него мысль вслед за другими ребятами рвануть к Деникину в Добровольческую Армию, но что-то остановило, возможно, это был внутренний протест, нежелание убивать своих же русских людей? Тогда в семнадцатом и потом в восемнадцатом он еще не мог толком разобраться, что к чему.

2-й кадетский корпус Императора Петра Великого закрыли не сразу, так что какое-то время он еще жил и учился вместе с группой кадет, переименованных в гимназистов. Но потом начались другие времена, и в марте Петр решил, надо выбираться из Петрограда, теперь для него это мертвый город. А вот Сибирь манила и возрожденной властью законного правительства (небольшевистского), и богатством хлебных и иных запасов. Главное, конечно, родной человек.

Забрав из «гимназии» аттестат за предпоследний класс, он продал некоторые, еще сохранившиеся в доме ценные вещи и отправился в путь. Как он добирался, лучше и не рассказывать. Быстро понял, что лучше принять облик под «простого». Переоделся, отработал манеры и речь, как у рабочих и крестьянских подростков, и вполне успешно передвигался все дальше на восток. Все бы хорошо, но дело шло очень медленно, и прибыл он в Тюмень только летом 1918 года, точнее, в, как раз к летнему солнцестоянию. Вот и встретил самый длинный день в году уже в дядином светлом доме.

Больше всего он боялся, затратив столько времени и сил, приехав, обнаружить пустой дом, что Алексея Сергеевича не окажется на месте и тогда все усилия окажутся тщетными. Такое развитие событий много раз снилось ему в ночных кошмарах, сколько раз бродил он по жутковато-знакомым комнатам и коридорам памятного с того, далекого тринадцатого года дома, в полном одиночестве. А вокруг лишь пыль и запустение и чудовищная, гибельная тишина.

Страхи его оказались не беспочвенны. Оказалось, что по прежнему адресу он не проживает, но местные обитатели, увидев, как разом побледнел пришлый парнишка, подсказали, где теперь работает доктор Владимиров. Петр поспешил к родильному дому и с непередаваемым облегчением увидел дядю, вышедшего как раз на крыльцо и мирно покуривающего папиросу.

Встретил Алексей Сергеевич Петра очень по доброму, искренне обрадовавшись появлению племянника. Отлучившись ненадолго с работы, доктор отвел его в стоящий поблизости дом, половину которого он занимал по распоряжению местной думы. Там Доневу была выдана новая одежда, обувь, была организована роскошная русская баня и профмедосмотр. По результатам коего был вынесен вердикт - здоров. А вечером был ужин и долгий-долгий разговор за чаем, да, да, настоящим китайским зеленым чаем, который только и признавал хирург Владимиров. Пете также выделили удобную комнату, короче, наш путешественник обрел мир и покой, он обрел ДОМ.

Отдохнув несколько дней, Петр решил начать осваиваться на новом месте и первым делом познакомиться с живущими поблизости людьми. Алексей Сергеевич сразу предупредил его, что бездельничать ему не позволит.

- Со следующей недели сядем, брат, за учебники, а осенью в гимназию или в реальное училище, оно тут совсем рядом, тебя определим.

К учебе Петр был привычен и ничего страшного в том не видел, и все равно свободного времени оставалось очень много. Прошедшие два года многому научили уже почти шестнадцатилетнего (все же будем правдивы до конца, шестнадцать ему должно было стукнуть только в августе, а тогда в июне, полных лет бывшему кадету Доневу было только пятнадцать) многому. Он, не теряясь готов, был реагировать на любые, как ему казалось, повороты судьбы.

Рассказывая о своих мытарствах, он никогда не вспоминал при посторонних одной истории, свидетелем, которой случайно стал. Даже дяде он об этом не рассказал.

Уже оказавшись в Сибири, Петя попал в сложный расклад, вокруг шла война, и поезда просто не шли дальше на восток, через линию фронта. Так что пришлось Доневу отсиживаться в небольшом селе. Сельский дьячок поселил его на сеновале, дело было весной и уже основательно пригревало, так что Петр не слишком мерз. Чем мог, он старался помогать местным по хозяйству. Заодно рыбачил. В мае ловить рыбу одно удовольствие, ее много, часто с икрой, так что рыбалка решала очень много вопросов в те дни.

Но вот к рыбе, он прежде совершенно равнодушный, скажем мягко, не пристрастился и, являясь по своей сути скорее гурманом, по факту питался очень часто неким вариантом ухи, который был весьма питательным, но чаще всего совершенно не вкусным. Весна все же не самое лучшее время для подножного прокорма, поэтому стоило держаться поближе к людям.

Уснул он по кадетской привычке, довольно рано (примерно в двадцать два ноль-ноль). За время его сна в поселке успела произойти масса самых разных событий, о которых Петя узнал постфактум. Первое, в сельцо нагрянули красные, было их немного, всего двадцать штыков, затем пришли колчаковцы, целая рота стрелков. Красные спрятались на чердаке дома, и об их присутствии белым никто не сообщил (попробовали бы они донести, жить бы им после этого осталось не долго, как весьма доходчиво объяснил красный командир местным). Офицеры все вместе улеглись в самом большом доме и уснули поистине мертвым сном.

Проснулись они рано утром от тычков прикладами винтовок в бока, окруженные толпой красных партизан. Всего в плен угодило четыре офицера. Точнее, в плен брать их никто не собирался, решено было немедленно всех четверых расстрелять. Так бы и сделали, но один из офицеров спокойно поднявшись, сказал, - «прежде чем расстрелять, дайте одеться и помолиться, не хотелось бы предстать перед Господом в таком виде». Слова эти вызвали у красных искреннее уважение и белым дали время, потом вывели во двор и расстреляли.

Расстрел Петр увидел своими глазами. Сделать он ничего не мог, из оружия при нем был только маленький перочинный нож, с таким арсеналом идти на два десятка вооруженных до зубов партизан было бессмысленно. Вот и оставалось ему, только молча сжав зубы, наблюдать за событиями. Залп дикой болью хлестнул по нервам, гибель офицеров прорвала так долго сдерживаемую боль, ведь он не плакал даже когда узнал о смерти родителей.

Когда красные ускакали, он пришел в себя и, вытерев залитое слезами ярости лицо, пошел вниз. Вырыл могилу и похоронил всех четверых. Тогда же узнал и о просьбе одного из пленных, вся картина предстала перед ним в своей полноте и чудовищности братоубийственного кровопролития. Еще не зная, что и как, но в этот час он решил бороться с таким злом и больше никогда не быть пассивным наблюдателем. Нельзя сказать, что он стал сторонником «белой идеи», скорее, он решил бороться с любой несправедливостью, которую можно было ожидать увидеть по обе стороны линии фронта.

Первые дни прошли для Петра незаметно. Он просто приходил в себя, вживаясь в человеческую жизнь. В нормальную жизнь. Много спал, ел, смотрел на реку и город из окна. Его вдруг охватила острая жалость к себе, сожаления о потерянном мире, о родителях, мучительность всего пережитого за два года разом навалилась на него, без остатка затопив сознание.

Он даже не сопротивлялся этой силе, потому что где-то в глубине души знал - это лишь волна, которая долго сдерживалась и теперь без остатка обрушилась, терзая память. Важнейшим свойством волн является их преходящесть. И три ключевые точки-стадии. Первая - начало, когда тебя медленно поднимает вверх, вторая - пик волны и третья - спад и конец. Вот и Донев решил, с поистине не детской мудростью, просто пережить, переждать волну.

Вскоре деятельная натура взяла верх над меланхолией. Он и сам поначалу не заметил, как изменилось собственное восприятие всего вокруг, а вот наблюдательному взгляду доктора стало достаточно очевидным, что мальчик воспрял духом и уже готов к приключениям, пусть даже сам и не сознает того.

Сам город показался бывшему кадету и недавнему столичному жителю, грязным и неряшливым, улицы немощеные, изрытые ямами. Тюмень тогда была большей частью одноэтажной и деревянной, отличительной чертою ее было полное отсутствие на улице каких-либо зеленых насаждений. Раздуваемая ветром в сухую погоду пыль и непролазная грязь в дожди. Только одна Царская улица, которая после февраля 1917 была переименована в улицу Республики, имела полноценную каменную мостовую.

Повсюду в городе виднелись выгребные ямы, беспорядочные свалки мусора и помоев, удобства во дворе играли роль канализации. Гуляя по улицам, Петр не раз становился свидетелем зрелища, когда перед очередным домом расстилалась громаднейшая лужа, а в нее свесив голые ноги, сидел на крылечке мальчишка, беззаботно насвистывая песню, показывая пример жизнелюбия и стойкости к любым невзгодам.

Окраины же города - Крестьянские места, Копыловские и Угрюмовские Сараи вовсе теснились беспорядочно застроенными лачугами, временными, наскоро выстроенными домишками, низкими бараками и полуземлянками.

Ближе к центру города застройка сменялась на двухэтажную. Первый этаж, выложенный из кирпича, второй – деревянный, оштукатуренный под камень. Самые богатые могли себе позволить двухэтажные цельно кирпичные дома-усадьбы. Обычно в такой усадьбе имелась своя баня, флигель, деревянный погреб, каменный одноэтажный каретник (такие люди располагали собственным выездом, который, конечно, надо было где-то размещать).

Весь город делился на шесть частей. Затюменка. Центр города от управы до Голицынской, с Большим и Малым Городищем. Голицынскаяулицы вместе с тюрьмой и железнодорожной станцией Тюмень. Копыловские и Угрюмовские Сараи вместе с Кузнечным предместьем. Недавно основанные улицы - Тычковка, Потаскуй, Новую и железнодорожную станцию Тура.

Петр быстро сошелся с соседским четырнадцатилетним подростком-реалистом – Ильей, сыном паровозного машиниста Степана Семашко и учительницы – Софьи Петровны. Будучи на год старше, на голову выше и несоизмеримо опытнее, Донев никак не выпирал свои преимущества, предпочитая в дружбе держаться на равных. Он очень ценил немногих близких ему людей и берег их отношение как зеницу ока. Но ничто не могло помешать двум сорванцам шляться по городу и окрестностям вопреки, а может, и благодаря, всем опасностям того времени. Бандитизму, воровству, нищете, военному времени. Они облазили все окраины города, но больше всего их влекли самолеты.

В те горячие и тревожные для Тюмени и всей Сибири июльские дня 1918, когда сидеть дома было положительно невозможно. И Петр, в который раз бродя без дела вдоль пристаней на крутом берегу Туры, обратил внимание на двух юношей-реалистов лет шестнадцати в темно-серых по летнему времени гимнастерках. На борту парохода сушилось белое белье матросов, видимо приняв их за белые флаги, реалисты окликнули, находящихся на борту людей.

- Свои?

И услышали в ответ

- Свои, свои...

Поднявшись на пароход, о чем-то коротко переговорили и вдруг на них кинулись со всех сторон, связали и без промедления оттащили на носовую оконечность судна. Грянул короткий залп, тела упали в мутную речную воду. Все произошло так стремительно и беспощадно-страшно, что Петр даже не смог осознать всю окончательность и неизбывность свершившегося. Ему хватило разума, не ускоряя шаг отойти подальше в сторону, чтобы и самому случайно не угодить под расстрел.

По всей Сибири и Поволжью начался мятеж белочехов и пока еще малочисленных отрядов белых партизан. Немногие знают, что чехословацкий корпус еще в начале 1918 года был включен в состав вооруженных сил Французской республики. Что существенно осложнило положение большевиков, получивших у себя в тылу шестидесятитысячную армию, состоящую из отлично вооруженных ветеранов Великой войны. К тому же, их многочисленные эшелоны растянулись по железной дороге от Поволжья до Забайкалья. Старт событиям дал серьезный бой, произошедший недалеко от Омска на станции Марьяновка 25 мая. С их мятежа, по факту, и началась Гражданская Война в России.

Уже через две недели, 7 июня белыми после боев на подступах к городу был занят Омск, откуда бежавшие большевики-члены военно-революционного штаба и красно-гвардейцы, погрузившись на двадцать три парохода, ушли вниз по Иртышу к Тобольску. И увезли с собой двести семьдесят миллионов рублей, изъятых из банковских хранилищ. Красные бежали, бросив в городе десять миллионов патронов, миллион гранат, тысячи винтовок, пушки, автомобили и несколько аэропланов. Огромная флотилия из речных пароходов, сначала добралась до Тобольска, где, впрочем, не задержалась, а изъяв ценности и там, ушла к Тюмени. На тот момент в ней насчитывалось уже восемь десятков судов. Командовал флотилией матрос-кочегар Хохряков.

Вся эта огромная масса кораблей в итоге была брошена красными. Убегая из Тюмени, они вывезли все, что смогли. Петр в те дни, наблюдая за происходящим, ни во что не вмешивался, понимая, сколь тонкая грань отделяет в такие моменты жизнь от смерти.

События происходили, стремительно сменяя друг друга, словно в калейдоскопе.

Началось все с угроз.

2 июля в «Известиях», переименованных в газету «К оружию!», комендант Тюмени Шебалдин заявил: «Всем контрреволюционерам и саботажникам, меньшевикам, предателям революции! Если будет замечена какая-нибудь контрреволюционная шайка, заявляем впредь, что будем вырывать в корне и уничтожать в два счета. Заявляем всем офицерам: кто идет против трудового народа и Советской власти — будет расстреливаться. Довольно мы с вами церемонились...», но это красным не помогло.

Затем от угроз перешли к арестам. Девятнадцать видных политических оппонентов большевиков – большей частью социалистов и кадетов, были отправлены в Екатеринбург «на каторгу». Потом, уже в привычной для себя манере, они разогнали крестьянский съезд, заявивший что «существующая в уезде Советская власть не крестьянская, а в чьих-то других руках». А дальше началась стрельба. На вокзале Тюмени несколько человек были убиты красногвардейцами.

5 июля красные устроили на городской площади у Александровского реального училища торжественные похороны погибших в боях под Вагаем латышей, венгров, немцев, китайцев. А 9 июля приняли постановление о переименовании площади в Сад октябрьской революции.

11 июня – новые похороны – здесь же, в центре города на площади. На этот раз закопали бойцов, убитых в бою на железной дороге, у станции Подъем, против отряда белопартизан полковника Смолина.

Подрыв бронепоезда, гибель восемнадцати бойцов, сам факт угрозы перехвата пути на запад вызвало среди красных вождей Тюмени панику. Началась срочная эвакуация. Последние составы ушли из города в сторону Камышлова в ночь с 19 на 20 июля: «Склады на железной дороге и на пристани были открыты, и все имущество и продовольствие растаскивалось грабителями, на улицах валялись ящики, бочки с рыбой, банки с вареньем и даже невыделанные шкуры».

Как писала на следующий день газета «Сибирский листок», «все главари большевиков сбежали из Тюмени, до 20 поездов отправили в Екатеринбург, до 30 нагруженных пароходов — в Туринск, вывезли из Тюмени 24 миллиона рублей, ограбив местное казначейство и банк...»

А уже к вечеру 20 июля в город вошли чехословацкие отряды и белогвардейцы.

Газета «Тобольское народное слово» писала так: «Большевистская власть пала в ночь на 20 июля. Всю ночь спешно грузились… Сарайская шпана уже потащила остатки спирта. В 2 часа по полудню появился первый казачий разъезд, а затем и полная сотня, а в 6 вечера более тысячи чехов пехоты и кавалерии. Такой радости и торжества давно не было...»

Новые похороны, на этот раз жертв красного режима, в том числе двух сыновей местного крупнейшего фабриканта Колокольникова, младшему из которых было 14 лет.

Братскую могилу красногвардейцев на Александровской площади, которой возвратили прежнее название, раскопали, тела вывезли за городскую заставу, а яму тщательно продезинфицировали, разбив на этом месте клумбу.

По такому праздничному поводу в центре города провели парад, на котором отметились и чешский полковник Сыровы, и начальник 1-й Степной Сибирской стрелковой дивизии полковник Вержбицкий и даже «бабушка русской революции» эсэрка Брешко-Брешковская. Кроме белых отрядов в городе расположились подразделения чехов, сербов и поляков.

Почти все эти достопамятные события происходили прямо на глазах двух друзей-товарищей – Петра Донева и Ильи Семашко. Соседи по дому, они сразу нашли общий язык и легко сдружились. Год разницы в возрасте для подростков не такая уж и большая разница, куда важнее была быстро обнаружившаяся общность взглядов на жизнь и настрой, вполне в духе того времени, со здоровой толикой авантюризма, любви к технике и приключенческим, фантастическим книгам, например, творчеству Жюль Верна, Майн Рида и Джека Лондона. Понятно, что бывший столичный кадет, к тому же совершивший далекое самостоятельное путешествие естественным образом стал лидером, младший Семашко это легко признал, охотно следуя за старшим товарищем повсюду.

В планах родителей и опекуна неразлучной парочки была отправка подростков на учебу, этому даже не помешало то обстоятельство, что осенью 1918 здания Александровского реального училища и коммерческого училища Колокольниковых были заняты под казармы подразделений Сибирской народной армии. Учиться им все же пришлось. С другой стороны, ребята вместе делали уроки, помогая друг другу по тем дисциплинам, в которых каждый оказывался сильнее, чем весьма благотворно, к радости старших, влияли на свою успеваемость.

Позднее, уже в марте 1919, было занято и здание женской гимназии. Ряд городских школ лишились своих помещений, в которых расквартировались войска. Учебное расписание пришлось срочно менять и вести занятия в две смены, некоторым ученикам приходилось даже заниматься через день в две смены. Но наши герои не унывали, держались друг за друга и не позволяли постепенно нарастающему даже среди школьников «падению нравов», как тогда говорили, коснуться их плеч своим пыльно-пьяно-пепельным крылом.

Старшеклассники курили, грубили наставникам, пьянствовали, устраивали драки зачастую с поножовщиной. Подражая взрослым, спекулировали, чем могли, превращая свои учебные заведения в «толкучки».

И, несмотря на все эти эксцессы революционной поры, жизнь в городе по большей части пришла в порядок. Оживилась торговля, открылись магазины, столовые, рестораны и трактиры. Проведенная осенью мобилизация в основном затронула крестьян окрестных уездов. Она не вызвала у народа энтузиазма, сельские жители предпочитали держаться от событий Гражданской войны в стороне и даже требовали от властей справок для своих сыновей, что их призвали не добровольцами.

А в начале ноября 1918 по Тюмени поползли противоречивые и шокирующе-фантасмагорические слухи о грядущем госперевороте. Подогрело нервную обстановку и предельно критическое по отношении к недавно взявшей власть Директории интервью военного министра Директории Колчака, разосланном по Уралу и Сибири.

В этих условиях преступность приняла широкий размах. Едва ли не ежедневно в газетах сообщали об очередных крупных кражах, ночных разбоях, конокрадстве. Наибольшее внимание привлекли ограбления магазинов Стахеева и Рудометова. После этого прошла волна обысков, ряд кварталов, особенно на окраинах города – Сараи, Заречье периодически попадали под оцепления и облавы.

И вместе с тем, жизнь продолжалась. В городском театре им. А.И. Текутьева с успехом шли спектакли «Драматический ансамбль», пьесы «Джентльмен» и «Роман». Доктор Алексей Владимиров – оказавшийся заядлым театралом, несмотря на огромную занятость по работе, все же находил время побывать на всех премьерах, заодно вытаскивая «в свет» и племянника, и своего друга Степана Семашко с красавицей-женой и старшими детьми.

Сами ребята охотнее бегали во вновь открытые электротеатры «Вольдемар», «Модерн», «Гигант» и смотрели там все фильмы подряд. «Великий немой» решительно шагал по миру, конечно, не обойдя и Сибирь.

«Модерн» давал фильмы «Шумный жизнь пир» и «Мечты и жизни». «Гигант» демонстрировал «Гришку Распутина». «Вольдемар» показывал драму в четырёх частях «Безработные» и еще, как гласила рекламная афиша, фильм “Преступная шутка”: драма в двух громадных частях художественной постановки цветной синематографии синемонатюр».

Рассматривая очередную газету, друзья обратили внимание на несколько скабрезную карикатуру, отражающую изменяющийся быт Тюмени, над которой они понимающе и не без горечи посмеялись:

«В дни Пасхи мужчина задает вопрос барышне:

- Христосуетесь, сударыня?

- Какой анахронизм! Да я с интересным мужчиной и без того с удовольствием расцелуюсь!»

Уже в ноябре-декабре 1918 в городе началась эпидемия тифа, пошли забастовки рабочих недовольных невыплатой зарплат, резко пошла в рост инфляция, дефицит, большей частью спровоцированные огромным наплывом беженцев. Веселого во всем этом было мало. Но ребята все равно радовались. Зиме, снегу, наступающему Рождеству с его украшенной игрушками и гирляндами елкой, запахом горящих свечей и обязательными подарками, куда же без них? Жизнь, несмотря ни на что, оставалась полной надежд и веры в лучшее.

Особое внимание друзей привлекала авиация. То и дело, в небе над городом стрекоча, проносились аэропланы, заставляя ребят восторженно замирать, задрав головы и ухватив шапку рукой, чтобы не свалилась, провожая взглядами, крылатые машины с заключенным в круг российским триколором на кокардах, летящие среди облаков.

Первая волна интереса родилась в юных сердцах, когда 10 июля 1918, всю еще занятую красными Тюмень обошло известие о том, что накануне из Ялуторовска в Голышманово через линию фронта перелетел перешедший на сторону белых 3-й авиационный Оренбургский отряд, прежде служивший красным. Геройский поступок 8-ми летчиков и 15-ти нижних чинов воодушевил и обрадовал всех, не исключая и наших юных друзей-товарищей. Да и весь город, появилось даже ощущение, что все, теперь враг побежит до самых границ, теряя переходящие на сторону законной власти отряды и скоро все благополучно закончится. В Россию вернется мир и порядок.

Как вскоре стало известно, техника отряда состояла из трёх самолетов системы «Фарман 30». Их короткий, выдвинутый вперед двухместный фюзеляж с установленным сзади мотором, винтом-толкателем и огромным решетчатым килем, производил сильное впечатление на подростков.

Газета «Известия» тогда написала: «Отряд предложил себя в распоряжение правительственных войск, желая служить временному сибирскому правительству. Отрядом доставлены три аэроплана системы Фармана, легковой и грузовой автомобили, мотоциклет, несколько пулемётов и много авиационного материала. Всё доставленное находится в полной боевой готовности, и от лётчиков получены весьма ценные сведения».

Вот эти аэропланы и вились в небе надо городом. Ребята собирали все газетные и журнальные вырезки, научились различать по контурам и даже звуку мотора разные типы самолетов – размашистые Фарманы с длинной, ажурной хвостовой балкой; французские истребители полуторопланы – Ньюпоры с широкими тупыми носами, узкими нижними крыльями и V-образными стойками; изящные, стремительного облика Сопвичи со сдвинутым назад нижним крылом. Впрочем, вскоре летчики вслед за фронтом переместились на запад, и в небе над городом стало пусто.

Особое сожаление Донева и Семашко-младшего вызвал тот факт, что не в Тюмень, а в Курган из Самары в конце 1918 была переведена военно-авиационная школа, готовившая летчиков для Русской Армии. Илья и Петр даже думали сбежать туда вместе, чтобы поступить в обучение на пилотов или летнабов, а если не возьмут, то хотя бы записаться на работу в мастерские при школе. Но возобладавший здравый смысл и, в особенности, установившиеся в ту пору трескучие сибирские морозы, помешали осуществиться этому смелому замыслу.

Весной началось наступление Сибирской армии, стремительное и сокрушительное. Волна радостных ожиданий и восторгов в мае-июне сменилась разочарованием. Лето прошло под неумолчный хор следующих один за другим сообщений о поражениях и потерянных городах. Беженцев стало еще больше. В июле друзей потрясло известие, о прибытии в город того самого 3-го авиаотряда, некогда в полном составе перелетевшего на сторону белых в июле 1918.

Немедленно ребята отправились на ипподром, где смогли вдоволь наглядеться на любимые машины. Два Сопвича, два Ньюпора и Фарман-30, стояли на поле, сияя радиаторами и пропеллерами.

Ньюпор

Впрочем, летать могли только Сопвичи, а спустя неделю после ремонта к ним присоединился Фарман. Ребята и не пытались лезть к двум летчикам – штаб-капитану и прапорщику, очень редко совершавших вылеты (всего друзья насчитали двенадцать за весь месяц), каждый из которых был, очевидно, весьма рискован не столько от противодействия врага, сколько от поломок, плохого топлива, изношенности моторов и всей конструкции самолетов. А вот к техникам, возившимся с Ньюпорами, им удалось пробраться. Те конечно заметили настырных парней, но предпочли не обращать на них внимания, здраво рассуждая: «Сидят тихо, не шумят, не вмешиваются, ничего не пытаются стянуть, выглядят прилично – так и пусть им».

В первых числах августа белые ушли на восток. А через несколько дней, восьмого августа 1919 в город снова, спустя год, вошли красные. Началась новая жизнь.

И первым, самым удивительным и неожиданным для них фактом, стало появление в городе красных самолетов и аэростатов.

- Петька, - через открытое по летней жаре окно, заглянул Илья в комнату, - ты видел? Самолеты!

- Точно? Где, когда?

- Точнее не бывает, - со смешком ответил Семашко-младший, - в сторону ипподрома шли.

- Побежали смотреть? – и чего было в этом выражении больше, вопроса, утверждения или ожидания – сказать не берусь.

- Само собой, выходи скорее!

Ноги сами донесли друзей до места. Они и не заметили как отмахали несколько верст, то и дело пускаясь бегом, до того им не терпелось увидеть летающие аппараты. Так с недавней июльской поры, наученные подслушанным среди механиков 3-го авиаотряда белых, словом, принялись и они называть, вслед за настоящими авиаторами, все самолеты. Уже на подступах к ипподрому их встретил далекий звук работающих моторов и шумное стрекотание пропеллеров. «Летают!» радостно переглянувшись без слов, поняли друг друга ребята и припустили что есть силы, боясь опоздать увидеть полёт.

Выбравшись на трибуну, оба заняли удобное место в теньке и принялись созерцать, то и дело, обмениваясь нарочито опытными, как им казалось, вполне авторитетно-квалифицированными мнениями о происходящем.

На поле стояло одиннадцать аэропланов, из них, как вскоре убедились ребята, пять в нерабочем состоянии и два привязных аэростата наблюдения марки «Парсеваль».

Так дальше и повелось до самого дня Переноса – 19 сентября 1919 года. Почти каждый день они прибегали и подолгу наблюдали за жизнью авиаторов, так и не решаясь подойти.

В первый же после Переноса детвора словно очумела от свалившегося на ее голову неведомого счастья. Огромные незнаемые деревья, густые дикие заросли, начинающиеся стоило сделать шаг за околицу, в окружающий первозданно неизведанный мир. Яркие необычные птицы, всевозможное зверье, запахи, звуки, хороши, вопли, рыки и клекотания обрушивались на тебя со всех сторон. И если взрослые даже в таких исключительных обстоятельствах продолжали жить своей, привычной жизнью, то дети, пользуясь летней безурочной порой, позабыв обо всех прежних делах и играх, с головой окунулись в этот сказочный край чудес.

Одними из первых даже среди остальной детворы, побежали сначала к реке, а затем и на берег моря Петр с Ильей. Вид морского простора, йодистые, соленые, налетающие с утренним бризом, заполняющие все пространство могучие ароматы, широкие белые песчаные пляжи вдоль широких отмелей, за которыми густо синела глубина, бескрайний простор и далекий горизонт с неохватной ширью подернутых бесчисленными, уходящими в бесконечность грядами невысоких, добрых волн покорили сердца друзей сразу и навек. И если Донев, выросший на берегах Балтики, с морями был так или иначе знаком, то для Семашко это было первое знакомство, мгновенно переросшее в любовь с первого взгляда.

Поначалу они еще осторожничали. Опять же было интересно пробежаться, скинув ненужные сейчас легкие парусиновые ботинки и подвернув штаны до колен, по плотному песку вдоль линии прибоя босиком. Ощутить стопой прохладную шероховатость влажного песка, короткое, едва ощутимое касание волны, отскочить от могучего и внезапно налетающего девятого вала, захлестывавшего голени, так что низ подвернутых брюк разом потемнел и намок.

Но не только песок и волны манили юных первопроходцев. Они внимательно оглядывали окрестности, примечая все особенности и приметы вокруг себя.

- Это давняя земля, не затопленная наша, а своя собственная. Смотри, этот пляж – сколько ему тысяч, а может, миллионов лет? Всякие ракушки древние, а это что, - замолчав, разом остановился Донев на месте, приметив оранжево-золотистый блеск среди песка.

Наклонившись и разгребя ладонями мешающий сейчас светлый, теплый песок, он поднял небольшой легкий камешек, и сразу протянул его на раскрытой ладони другу.

- Что это? – с любопытством разглядывая находку, спросил Илья.

- Янтарь, - убежденно отозвался Петя.

- Уверен? – с сомнением протянул Семашко, который готов был поверить всякому чуду в этот славный день, но по извечной мальчишеской привычке, готов был противоречить и возражать всему, что не исходило от него самого.

- Зуб даю. Мы с родителями ездили на море, на Балтику. Я однажды вот так же отыскал камушек, папа тогда сказал – янтарь. И у мамы были украшения с такими… ну, не совсем такими, по цвету есть отличия. Видимо смола другая.

- Здорово, коли так! Давай еще поищем, можно сестренке подарок сделать или обменять на что…

- Давай, - охотно согласился Донев.

И оба, разом позабыв обо всем, принялись, склонив головы и внимательно вглядываясь в песок медленно продвигаться вперед, вороша босыми, ловкими пальцами ног ровный, подернутый рябью мелких песчаных волн, дикий пляж. Им сопутствовала удача в тот, первый день. Сначала Петя отыскал еще один камешек, а затем фарт пошел Илье. Одну за другой он нашел несколько крупных, с грецкий орех, драгоценных камешков, а затем и вовсе откопал целую золотистую янтарную шишку размером с детский кулак. Донев не огорчился успеху друга. Петру, в сущности, эти находки были ни к чему, так, спортивного интереса ради. Дарить их все равно было некому и незачем. Так что все свои кусочки янтаря он с рыцарственной щедростью отдал Илье, который уже принялся строить головокружительные планы изготовления ожерелий или бус для мамы и сестренки.

Припекало, будь здоров. День был в самом разгаре и парни, утолив ненадолго азарт поиска сокровищ, как-то сразу ощутили, что уже просто изнывают от жары.

- Пекло, фу, аж дышать тяжело. Давай окунемся, надо же попробовать каково это море.

- Никаких опасностей я не заметил, ни змей, ни прочих гадов или монстров. Тут на отмелях, всего скорее опасности нет, - разумно и сдержанно отозвался старший, - так что погнали!

Мигом скинув одежки, оба рванули с веселыми воплями в воду. Прогретая на мелководье до ощутимой теплоты морская ширь приняла их в свои объятия. То, загребая по мелким волнам, то ныряя с жадно распахнутыми в ожидании подводных чудес глазами, наблюдая то за стайками мальков, серебристыми облачками стремительно уходящими от них в стороны, то мелкого крабика, торопливо перебирающего лапками по дну, идя боком по своим крабьим делам, то где-то в расплывающейся синей дали мелькала рыба покрупнее, посверкивая чешуей.

Друзья долго не могли накупаться. Они то били ладонями по воде, устраивая друг другу залпы брызг, то гонялись один за другим взапуски, то соревновались, кто дальше пронырнет под водой. Отыскав небольшой едва заметно торчащий из воды скользкий валун, оба принялись залазить на него и прыгать в воду на разные лады. Забираться наверх было не просто, но они без устали прыгали и снова лезли на выглядывающую из-под волн макушку глыбы.

Так продолжалось очень долго. Временами они просто лежали на воде спиной вниз и смотрели на проплывающие в поднебесье караваны облаков, воображая себя пилотами, летящими там, в вышине.

Вода была настолько теплой, что им даже не удавалось издрогнуть. Так что выбрались на сушу они, скорее от усталости. И не столько физической, телесной, сколько душевной и эмоциональной. Они просто «перебрали» моря, которое все равно нельзя вместить в себя целиком, слишком оно огромно для двух, пусть и очень энергичных мальчишек.

Упав на песок, некоторое время просто лежали недвижимо, потом, когда спины стали подпекать, принялись вертеться то одним боком, то другим. И снова полезли в воду, чтобы смыть налипший песок, да так увлеклись, что проплюхались еще полчаса. Но вот после этого оба уже ощутили полное пресыщение. На сегодня им купаний было достаточно. К тому же незаметно нагулялся зверский аппетит, который положительно нечем было утолить. Еще во время последнего купания Илья заметил на камнях какие-то странные наросты и теперь, рассказав другу, оба подумали, а вдруг это какие-то съедобные ракушки? Мидии или устрицы. Что это такое, они толком еще не знали. Сказано-сделано. Они снова полезли в воду и принялись обрывать раковины, крепко присосавшиеся к камням под водой. Ракушки были простыми, двухстворчатыми, с гладкой поверхностью. Расковыряв одну, друзья обнаружили внутри съедобного на вид моллюска.

Илья уж было собирался отведать «морского гада», но Петр благоразумно остановил друга.

- А если он для нас ядовитый? Отравишься, и чего я буду с тобой делать? Нет уж, давай наберем побольше и отнесем домой. Пусть дядя – он же доктор – проверит или твоя мама отнесет в училище к учителю биологии.

- Проще собаке дать, если съест и ничего ей не будет, то сами отпробуем.

- Тоже вариант, - согласился с другом Петр.

На том и порешили. Набрав порядочную кучу раковин, поспешили домой. Жара стояла такая, что ребята предпочли подняться выше и шагать, укрывшись от палящих лучей под сенью вековечных смолисто-хвойных гигантов. Они то и дело вспугивали из кустов мелких пичуг, но ничего серьезно-опасного им наудачу не попадалось в тот раз. Но для себя Донев сделал зарубку. Больше в дикие места без ружья не ходить. Дядя, Алексей Сергеевич, еще год назад подарил ему старенькое дульнозарядное гладкоствольное капсюльное ружьецо пригодное для стрельбы дробью, легкое и прикладистое. Понятно, к оружию прилагался и запас всего необходимого снаряжения: тяжелая, свинцовая дробь разных номеров, войлочные пыжи, черный, зернистый порох в банке и жестяная коробочка с золотистыми капсюлями. Для стрельбы по всякой мелкой дичи – лучше не придумать. Вот его он и намеревался отныне всегда держать при себе.

Так бывает. За чем-то очень хорошим приходит плохое. Так случилось и в тот день. Вернувшись уже к вечеру домой, друзья узнали, что отец Ильи до сих пор не вернулся из поездки. Как понимать произошедшее, они не знали. Самые разнообразные слухи бродили по городу. Говорили, что дальше на запад все пропало, словно и не было никогда, что к северу от города разлилось «море-окиян», а в дебрях мгновенно вознесшихся к небу лесов обитает множество непуганой дичи, которая и сама без опаски выходит на окраины города и даже не понимает значения выстрелов.

Первая мысль, более всего устрашившая Илью, была, а что если отец остался за порогом этого нового, прекрасного мира и они больше никогда не увидятся? Необратимость ее он разом ощутил до самой глубины своей юной, чуткой ко всему большому, души. И ужаснулся. Не желая допускать даже возможности такого исхода, он гнал ее от себя, сердясь, когда она проявлялась на самом краю сознания снова и снова.

Всю ночь он толком не мог уснуть и только сморенный усталостью, ненадолго задремал под утро. Сама же Софья не сомкнула глаз всю ночь, непрерывно молясь о здравии и спасении мужа, раба Божьего Стефана. А утром к ним явились чекисты.

Как ни странно, это, должное напугать семью Семашко, событие, напротив, принесло им немалое облегчение. Из слов, явившихся для обыска и проведения допросов сотрудников ЧК, они уяснили главное – их муж и отец жив. Его паровоз найден стоящим на рельсах у окраин Пышмы. Вот только эшелон, который вел машинист Семашко, пропал. А был он стратегически важный, и потому дело обретало государственное значение и пахло изменой, как выразился главный из чекистов.

То, что Степан куда-то запропал, уйдя от своего любимого паровоза, означало одно, он наверняка пришел к тем же выводам, что и красные борцы с контрреволюцией. И благоразумно решил исчезнуть на время. Так что поначалу Илья даже обрадовался новостям. Но затем пошла всякая дерготня. Сестренку и братишку напугали криками, так что они расплакались навзрыд, пришлось срочно отводить их на половину дома, где жил доктор Владимиров и успокаивать вместе с Петькой, отвлекая всякими глупостями и рассказами о вчерашних приключениях. Младшие слушали, широко раскрыв от восхищения глаза и рты, и не успокоились, пока друзья клятвенно не заверили, что в ближайшее время отведут их на море.

Потом Илья вернулся в дом и помог маме наводить в перекуроченном после грубого, какого-то нарочито жестокого обыска, порядок. Может, причиной тому была и красота Софьи Петровны? Недоступная и неприступная, доставшаяся их врагу. Кто знает? Впрочем, в тот день госпожа Семашко смотрелась скорее грозной и холодной валькирией. Собранной, ледяно-суровой и «застегнутой на все пуговицы», готовой к защите своего дома, детей и чести семьи. Так что если и закрадывались скабрезные, подлые мыслишки в головы красных, то при взгляде в потемневшие, грозовые очи Софьи Петровны, они разом теряли кураж.

Дальше началась другая жизнь. Дети продолжали жить в квартире Владимирова, Софью Петровну держали под присмотром, не давая надолго отлучаться, в квартире устроили засаду. Друзья долго думали и прикидывали, как они могут помочь машинисту Семашко. Но ничего внятного сообразить не смогли. Так что спустя еще пару дней жизнь почти вернулась в привычное русло.

Софья шепнула сыну, что ждать отца пока не следует, что тот наверняка затаился где-то в безбрежных лесах вместе со своим помощником – Семеном Черным, а вдвоем они наверняка выберутся из любой передряги.

И напомнила Илье, что у отца при себе оружие. Машинистам еще с царских времен полагались по званию и чину револьверы-наганы, но Степан ради форсу приобрел на свои деньги Кольт сорок пятого калибра, а это не шуточный пистолет. Таким и крупного зверя можно свалить и от хищника оборониться, да и от злого человека… А стрелять Семашко-старший умел преизрядно, на спор укладывая на десяти метрах все семь пуль в центр мишени.

Так что друзья вскоре выполнили обещание и сводили мелких на море. Да и с ракушками разъяснилось. В тот памятный день всем было уже не до опытов, но Донев не забыл предложения Ильи и, раскрыв несколько раковин, скинул их съедобную внутреннюю часть дворовому псу. Тот смел корм одним молниеносным движением. Спустя сутки собака оставалась в полном порядке, так что Петр решил провести эксперимент уже на себе. Он добыл из воды несколько свежих мидий, а доктор Владимиров уверенно опознал в раковинах именно этих моллюсков, сам он не раз бывал и на Черном, и даже на Средиземном морях и ел в тех краях этот деликатес. Заодно Донев расспросил опекуна, как надо верно приготовить морской улов.

Оказалось все просто. Первейшее правило – мидии должны источать аромат моря и не иметь никакого постороннего запаха, а тем более неприятного душка. Створки раковин моллюсков должны быть плотно закрыты. А чтобы приготовить, их надо тщательно промыть от песка и скинуть в кастрюлю и нагреть, под действием жара, они начнут отдавать влагу и раскроются сами. Несколько минут и блюдо готово.

Опробовав его на себе, Петр пришел к выводу, что мидии ему нравятся, но никакого восторга он не испытывает, потому на следующий день он заготовил рыбацкую снасть – удочки, садок для рыбы, и позвал друга на рыбную ловлю. За тот день они не поймали много добычи, тот был пробный заход, но сделали выводы. И все же вернулись домой не без улова. Его затем мама Ильи пожарила к всеобщему удовольствию.

За последующие дни ребята еще пару раз бегали на ипподром, подолгу наблюдая за жизнью летчиков и рассматривая аппараты. Они уже разузнали, какие красные авиа-подразделения переброшены в Тюмень по номерам. 10-й разведывательный, 4-й воздухоплавательный и 3-й авиаотряд. Всего 11 аппаратов из них только 6 в исправном состоянии. Остальные пять – или на ремонте, или под разбор на запчасти для поддержания других в рабочем состоянии. Разведывательные Фарманы, истребители – Ньюпоры и Сопвичи. Наблюдая за всем происходящим, друзья все сильнее проникались духом момента, к тому же доктор сутками пропадал на работе, а Илья в эти дни, живя не в своей квартире, оказался совершенно без надзора со стороны матери.

Так что не удивительно, что в какой-то момент им в головы пришла дикая идея ночью пробраться на летное поле и залезть в один из аппаратов. Не взлетать и не запускать мотор, просто посидеть. Проситься днем они отчего-то стеснялись. Все же воинская часть, охрана и все такое. Задумав крайне рискованную затею, грозившую им в случае обнаружения их жизням, ведь заметь их часовые, стрельба была бы обеспечена. И кто знает, чем тогда все закончилось, они сразу приступили к подготовке. Детально изучив устройство ипподрома, наметили путь по которому будут ночью пробираться к самолетам, запомнили, где стоит охрана и размещается караулка. Накрепко затвердив, пошли домой.

А на следующую ночь, одевшись во все темное и даже устроив себе полумаски и надев шапки на светлые головы, отправились в путь. Как ни странно, дорога вышла спокойной. Даже дворовые псы после Переноса не спешили высовывать ночами носы из подворотен, отмалчиваясь и привыкая к новым, а значит, опасным запахам. Ночь была лунной, так что им пришлось даже особо ждать, пока очередное облако не надвинет свою тень на сияющий бело-желтый диск, а потом, тихими перебежками, друзья вплотную подобрались к цели.

Темнеющая глыба Фармана возвышалась над ними, широко разбросав огромные крылья. Лесенку, прицепленную к правому борту и ведущую наверх, в открытую кабину, им наудачу, самолетная обслуга вчера так и не убрала, заленившись. Так что ребятам не пришлось карабкаться по высоким стойкам. На крайний случай, они собирались, поднявшись на нижнее крыло, пролезть со стороны расположенного сзади двигателя, но обошлось.

фарман-30

Уместившись на пилотском и летнабовском сиденьях, они меняясь по очереди потихоньку ухватывались за штурвал, ставили ноги на педали и всячески, главное бесшумно, пытались прочувствовать каково это – быть летчиком. Пусть пока только на земле. И вдруг сначала издали, а затем и все ближе пошла гулкая в ночной тиши пальба. Ребята испуганно замерли на миг, не понимая, что происходит. Затем под трибунами, где и размещались красноармейцы, появился свет, начали выбегать бойцы с винтовками, загремела теперь уже близкая стрельба, расчеркивая темноту короткими, мгновенными вспышками. Потом гулко и яростно застрочил пулемет. Петр, больше знакомый с военным делом, до рези в глазах вглядываясь в темень, различил, что отстреливается охрана авиаторов.

- Надо бежать отсюда, как думаешь, - донесся до него шепот Ильи.

- Куда? Здесь сейчас едва не лучшее место. Как все успокоится и рванем. Ты лучше скажи, с кем они бой ведут?

- Вряд ли с бандитами, значит, белые явились, - философски и удивительно хладнокровно отозвался Илья, и добавил, подумав, - А давай дадим очередь! Повыше, чтобы никого не зацепить, красные испугаются и разбегутся, а мы тем временем тоже ускользнем.

Идея была даже на фоне первой – с тайным проникновением на охраняемый военный объект во время войны – несуразнейшей. Но отчего-то показалась подросткам удачной. На треноге в кабине Фармана стоял зачехленный Льюис с уже снаряженным диском. Это друзья выяснили чуть позже, когда сняв брезент и не без труда взведя пулемет, нацелили его в сторону и чуть выше бьющего без перерыва станкача красных, нажали на гашетку. Грохот пулемета оглушил их, ярчайшая вспышка ослепила, а все в целом сильно напугало. Так что дав еще одну длинную – в несколько секунд, до щелчка – очередь, они, уже не медля, скатились вниз и, прикрываясь корпусом аэроплана побежали к темнеющей неподалеку, за пределами ипподрома, лесной чаще.

Но далеко убегать не стали, а едва выбравшись под прикрытие деревьев, снова залегли. Сзади творилось нечто интересное. Летуны не сильны в наземном бою, а тут еще и обход с тыла, угроза окружения и гибели мигом заставила красных, бросая оружие частью бежать в темноту, частью сдаваться, громко окликая невидимого врага: «Не стреляйте, мы сдаемся!»

Теперь уже и ребята задумались, а надо ли им уходить? Роль их в деле была очевидной и выигрышной.

- Петя, давай назад, к аппарату. Скажем, что это мы были, может, нас наградят и разрешат летать?

- Отличная идея, Илюха! Погнали!

Командовавший всего-то взводом Тюменского полка подпоручик Избышев, который и руководил атакой на ипподром, долго не мог понять, кто же так удачно и вовремя поддержал его бойцов огнем, посеяв в рядах противника панику. Когда к нему привели двух подростков, он сначала просто не поверил. Пришлось им показывать, как все было на деле и только тогда удалось преодолеть сомнения белого офицера.

- Я отмечу вас в докладе. А сейчас лучше вам никуда не уходить, в городе небезопасно, дождетесь утра, и отправитесь по домам.

Сказано это было решительно и жестко, командным тоном. Ребятам оставалось только по-военному вытянуться, принимая приказ. Впрочем, дело им нашлось. Пока часть солдат загоняла пленных в импровизированную тюрьму, сам подпоручик составлял отчет, для которого требовались точные сведения об аэропланах. Тут наши герои опять отличились. Со знанием дела они под диктовку выдали Избышеву списочный состав техники каждого отряда, указав даже число готовых к вылету аппаратов. А потом, помогая ему, еще и прошлись по складам, занося в доклад все, что удалось отыскать. Заодно, с разрешения подпоручика обзавелись и личным оружием из числа собранных трофеев. Им уже и не хотелось никуда уходить. Они были почти счастливы.

пулеметы в Сопвиче

Уже на следующий после освобождения Тюмени день, на ипподроме вновь, как и в июле этого богатого на события судьбоносного для Сибири года, появились белые пилоты с техниками. Это были уцелевшие летчики 15-го Сибирского корпусного авиаотряда, составлявшего недавно всю авиацию Оренбургской армии вплоть до полного ее уничтожения в ходе поспешного августовского и сентябрьского отступления.

Петр с Ильей на «законных» основаниях теперь находились рядом с самолетами. Помощь в захвате техники, отмеченная на самом высоком уровне, позволяла рассчитывать на благосклонность командира отряда и его пилотов. Так и оказалось. В первый же день они перезнакомились со всеми и даже приняли участие в импровизированном застолье в честь «великого события для любого летчика – получения новой машины» как сказал, поднимая тост, капитан Дуклау. Только что выписанный из омского госпиталя, чудесным образом исцелившись за считанные дни прошедшие после 19 сентября от двухстороннего воспаления легких, он немедленно вернулся к командованию своим авиаотрядом.

За столом к вечеру собрались все летчики-«оренбуржцы». Во главе сел сам командир отряда - капитана Дуклау. По правую руку от него расселись пилоты. Поручик Неклютин, прапорщики Шмотин, Школдин, Агапов, вольноопределяющийся Врачинский. По левую руку лавку за длинным столом заняли летчики-наблюдатели. Капитан Бочарский, капитан Бураков, поручик Кулебякин, хорунжий Жеребцов, гардемарин Маяцкий.

Молодые, смелые воины, большинству из которых едва исполнилось двадцать лет, на радостях хорошо «приняв на грудь» разговорились, тем более, при наличии столь благодарных слушателей. Они вспоминали недавние события, когда отступая, бросали и сжигали не способные из-за поломок подняться в небо аэропланы. Слушая рассказы лихих военных летчиков-дальневосточников, друзья представляли все происходящее вживую, так словно это происходило на их глазах, ощущая весь нерв, высочайшее напряжение и смертельный риск, стоящий за простыми словами летчиков.

Сопвич

- Представьте себе, господа, как мне не повезло, - подхватив со стола малосольный огурец и ломтик бело-розового в прожилках сала, которое он уложил на подсоленную горбушку черного хлеба основательно сдобренную перьями зеленого лука, начал свой рассказ прапорщик Школдин, смешливый, с острым, птичьим носом, порывистыми, резкими стремительными движениями рук и улыбчивым ртом с мелкими острыми зубами, - я держал под Актюбинском аппарат до того момента, пока красные не подошли на 200–300 саженей от самолета. Неприятель наскочил так стремительно, что мы не успели завести мотор, а под пулемётным огнём этого уже и не получилось сделать. Благо, успели сжечь его, и под пулемётным огнём убежали, побросав все имущество. Да, - задумчиво закончил он, - преглупейшая вышла история.

Геройский, на деле рассказ, облеченный в такую форму, вызвал у окружающих улыбки. Но суть его была предельно ясна – прапорщик до последнего пытался спасти аппарат и уйти в небо, подвергая себя серьезнейшей опасности.

- А у нас с механиком мотор, зараза, никак не желал запускаться, - надумал принять участие в вечере воспоминаний и поручик Неклютин, - И так его и сяк. Смотрим, пыль клубится, Мотор же не заводится, хоть убей. Аппарат тогда тоже, как и у Каплина стоял под Актюбинском и возились мы с ним до тех пор, пока красные не охватили обоза и стоящего там аппарата. Пули свистят вокруг, а мы все одно пытаемся запустить аппарат. Нервы на пределе. Вроде и чихнет, вроде и выдаст обороты и тут же глохнет. Такая отчаянная злоба меня тогда взяла! Ну, думаю, врешь, не возьмешь! В последний миг вырвусь, успею… Но не судьба… Ничего не оставалось делать, как сжечь его и самим пешком уходить в степь. Спасся каким-то чудом, а механик мой все же попал в плен, - не без горечи заключил поручик.

В разговор вступил сам капитан Дуклау, высокий, стройный с правильными чертами исхудалого лица с запавшими щеками и глубокими морщинами, расходящимися от переносицы к уголкам тонкогубого рта, украшенного короткой щеткой темных усов. Он не стал рассказывать о себе, предпочтя историю о другом пилоте – оренбургском казаке подъесауле Ларшине, известном балагуре и весельчаке.

- Мне подъесаул Николай Парамонович Ларшин рассказывал такую историю про себя. Зимой вызвал его – только начинающего пилота, да еще другого летуна такого же, Смердина, атаман. Вот вам, говорит, самолёт — летите! Парамоныч (от автора – так ласково звали Ларшина другие летчики) себе и мыслит: «Отцы святые! Да какие же мы лётчики! Да снежища горы понавалило, да морозища стоят! ... Ну - ничего!» Мигом единым нагнали казаков со станиц, расчистили от снегу площадку, даже песком посыпали, мехов понатащили — откуда только набрали! Одним словом — лети и никаких! Пошла молва по станицам, понавалило всяких депутаций, стариков, все собрались смотреть на их полёты: «вот они наши соколики! вот они летуны наши уральские!» Тот водочки тащит, тот закуской потчует... чего не захоти — все будет, скажи только... А тут мотор — не работает, да и только!.. Смотрит Парамоныч, как все больше вокруг их самолёта становилась казачья толпа, как все угрюмее становились казачьи лица:

«Борис, - говорит он Смердину... - Делай, что хошь — лететь надо! Живыми, все равно, отсюда не вылезть — убьют!» А и верно: все ближе казаки к нам напирают и уже, слышно, гудят: - «чего там! Не желают лететь — и вся музыка!» Мороз стоит, а Парамоныч с Борисом мокрые, как из бани... В самый критический, казалось, момент мотор заработал и «горе-лётчики», как сам Парамоныч величал себя и Смердина, полетели. Все мрачные казачьи подозрения мигом схлынули, уступили место бурному восторгу и, когда лётчики с грехом пополам выполнили первую разведку, их вытащили из гондолы и на руках отнесли к атаману в штаб».

Подождав пока отзвучит веселый смех, Дуклау подвел итог.

- Ничего господа, теперь повоюем. Наш отряд, сформированный на Дальнем Востоке из морских летчиков в начале этого года, достойно показал себя в боях на юге Урала и не посрамил чести русского воинства. Теперь у 15-го Сибирского корпусного авиаотряда есть и аппараты, и запчасти, и оружие. А главное, дело обернулось в нашу пользу! Уверен, скоро война закончится. Сегодня по заданию Ставки летал на запад вдоль линии железной дороги. Дальше Пышмы и в самом деле – один дикий лес. Нет там ничего кроме первозданной природы. А значит, врагу нашему, оставшемуся без тыла, не позавидуешь. Выпьем за это, господа! За грядущую победу! Ура! А теперь закругляем веселье, завтра с утра боевая работа! Вылеты!

А Петр тихо шепнул Илье.

- Надо будет завтра попроситься в отряд, пусть в обслугу, патроны в ленты набивать, машины выкатывать, все равно кем – главное ближе к самолетам!

Юный Семашко лишь молча сверкнул глазами, всецело разделяя настрой друга. Небо было рядом. Рукой подать. Наступало их время!

Из воспоминаний военного министра Сибирского правительства генерал-лейтенантабарона Будберга.

Каппель едва заняв место Верховного Главнокомандующего получил шифрограмму из штаба Оренбургской армии генерал-лейтенанта, атамана Дутова А.И. о том, что их передовые разъезды не видят неприятеля. Войска, только вчера, 18 сентября переформированные и переименованные из Южной армии в Оренбургскую, обнаружили, что их еще вчера победоносный противник пропал, попросту исчез в безвестии.

Каппель, уточнив сложившуюся ситуацию, Главковерх отдал приказ о немедленном переходе через Тобол и проведении глубокого рейда по тылам 5 армии красных. Обойдя с юга позиции 35-й СД и отбросив малочисленные партизанские отряды, прикрывавшие правый край обороны красных, казаки, фактически не встречая сопротивления, пошли на север лесами, форсируя водные преграды. Теплая, летняя по сибирским меркам погода, обилие зеленой травы для лошадей и дичи для бойцов позволили вести боевые действия в полном отрыве от баз снабжения.

Первым был проведен охват с запада Кустаная, за которым последовало стремительное бегство оттуда немногочисленных красных подразделений 35 СД, в тот момент лишенной вообще всякого командования и окруженной белыми. Новый начдив – Нейман, вступивший в должность 20 сентября, сумел спасти дивизию, пусть и ценой больших потерь, но возвращать Кустанай у него не было ни сил, ни возможностей – между станицей Звериноголовской, ставшей базой для Неймана и Кустанаем – 160 верст. А в его распоряжении осталось на тот момент не более 4 тысяч штыков.

Вскоре, к экспедиционным силам присоединились и полки Сводного казачьего корпуса. Вместо провалившего осеннее наступление пятидесятилетнего генерал-лейтенанта Павла Павловича Иванова-Ринова, корпус возглавил «главный кавалерист Каппеля», один из его ближайших сподвижников – тридцати шести летний генерал-майор Константин Петрович Нечаев. Доброволец, убежденный противник большевиков, кадровый офицер-кавалерист, награжденный за годы Великой войны семью орденами за боевые подвиги. В царской армии Нечаев дослужился до подполковника. В восемнадцатом году стала широко известна нечаевская максима: «У кавалерии тыла и флангов не бывает!» весьма точно характеризовала его подход к действиям конницы. Мастер маневренной войны.

До недавнего времени Константин Петрович командовал Волжской кавалерийской бригады, в составе Волжской группы Каппеля. Теперь ему – прирожденному коннику – предстояло воплотить в реальности свое предназначение, раскрыть талант, возглавив более чем десятитысячную группировку конницы, провести глубокий, стремительный прорыв с последующим ударом по тылам противника.

Нечаев получил и общее руководство Сибирской Конной армией, как ее приказом Каппеля следовало называть, в которую вошли – Оренбургская армия Дутова (две с половиной тысячи сабель), Войсковой Сибирский казачий корпус Нечаева (семь с половиной тысяч сабель).

Впрочем, реальный состав Войскового корпуса, не достигал и половины от того количества сабель, на которое рассчитывало белое командование планируя свое наступление в начале сентября 1919. По свидетельству Филатьева, всего было собрано только 7500 тысяч казаков. Эту же цифру – 8000 мобилизованных казаков, собранных в начале сентября 1919 года в Петропавловске, упоминала в своих сводках и красная разведка.

Также главковерх передал Нечаеву и гордость каппелевцев - Волжскую конно-артиллерийскую батарею подполковника Василия Осиповича Вырыпаева, еще одного сподвижника, а впоследствии летописца Каппеля и каппелевцев. Следует пояснить, что в дивизиях РККА кроме трех пехотных бригадпо штатам полагались конные батареи непосредственно подчиняющиеся начдиву, но на деле ни одной такой батареи у красных не было создано.

По личному распоряжению Правителя, конникам были выданы дополнительно семьдесят ручных пулеметов, или, как их тогда называли, ружей-пулеметов Льюиса, Шоша, Мадсена, что значительно увеличило огневую мощь казачьих сотен.

Дальше конная лавина пронеслась по западной границе Переноса – Усть-Уйское-Михалево и далее на Шумиху, громя все на своем пути. Двухсот километровый марш до Шумихи был проделан за два дня. 25 сентября станция была взята с ходу после ожесточенного боя с защищавшими ее немногочисленными отрядами красных.

В тот же день десант северной Группы генерала Редько, возглавляемый лично Каппелем, занял Тобольск и начал подготовку к новой операции – по высадке в Тюмени.

Конный корпус задерживаться в Шумихе не стал, понимая, что сила их в мобильности. Нечаев, забрав все, что могло пригодиться войскам в их стремительном марш-маневре, оставил оренбуржцев для создания завесы и обеспечения постоянного давления по всей глубине тыла красной 5-й армии, сам пошел дальше на север, к Шадринску. Генерал Нечаев отлично понимал, что командующему армией Дутову не слишком нравится подчиняться ему, недавно еще руководившему бригадой. Выделив же ему свой, самостоятельный участок военных действий, Нечаев снял большую часть вопросов и дал Дутову возможность проявить свои полководческие таланты.

Спустя два дня – к 1 октября – казаки вышли к городу. Конники широко развернули сеть дозоров и разъездов, появляясь в разных местах и создавая впечатление у командования красных, что враг повсюду, сковывая тем самым их инициативу и заставляя искать спасения в обороне.

Когда казачьи сотни вышли ночью к Шадринску и с ходу атаковали, в городе началась паника. В итоге к утру, подавив последние очаги сопротивления, Шадринск был занят полностью.

Согласно полученной от Ставки директиве, казаки, обнаружив значительные запасы в городе, перешли к обороне. Накануне десант ночной атакой овладел Тюменью. Следующими целями командования стала атака на Ялуторовск, с одной стороны, и распоряжение Конному корпусу пройти вдоль линии ЖД – Талица-Тугулым-Тюмень и затем ударить по тылам 30-й Дивизии красных.

Красные после 19 сентября лишились тылов, снабжения, руководства и подкреплений. В таких условиях командование 3 армией принял на себя Грушевский, Сергеев – комдив 30-й СД его поддержал. На базе штаба 29-й и 51-й дивизий был срочно сформирован новый штаб армии. Блюхеру направлен срочный приказ вернуть 1 и 2 бригады 51-й СД за Тобол. Войска начали спешно отступать за реку, используя ЖД мост как основную линию переправы.

Безмерно разросшийся повсюду лес, вздувшиеся русла рек создавали много трудностей для полевых сражений. Снабжение стало настолько затруднено, что войска почти немедленно стали испытывать острую нехватку боеприпасов.

В боевых действиях возникла небольшая пауза, Каппель, получив сообщение об отходе красных за Тобол, отдал приказ активно не преследовать, а закрепиться на восточном берегу реки и перейти к обороне. Одновременно он приложил все силы для скорейшей отправки массовых подкреплений в войска, понесшие значительные потери в ходе наступления.

Сходная ситуация складывалась и в полосе действия 5 армии. Там впрочем, не сразу удалось решить вопрос руководства. Некоторое время каждый начдив действовал самостоятельно. Первая полноценная встреча комдивов произошла только 30 сентября после окончания перегруппировки и выхода на западный берег Тобола всех войск. Командующим 5-й армией красных стал «генерал-коммунист» Г.Х. Эйхе, который немедленно развернул энергичнейшую подготовку к новому этапу активных, наступательных боевых действий на фронте.

Одним из первых его решений стал приказ о формировании конной дивизии. Силы красной конницы в то время были крайне незначительны и распылены по дивизиям. Основными силами, способными противостоять действиям казаков были бойцы сводной кавалерийской бригады 26 СД в составе 26-го Отдельного Уральского кавалерийского дивизиона под командой К. Рокоссовского (140 сабель, 2 пулемета) и 2-го Петроградского кавполка (120 сабель, 3 пулемета).

Показательно, что еще в августе 1919 Отдельная казачья бригада Каширина (14-й казачий имени Степана Разина и 13-й Верхнеуральский казачий полки, Пластунский Южноуральский полк) приказом № 695 от 10 августа 1919 года, была направлена в Кустанай, где ее немедленно расформировали. Настоящей причиной такого более чем странного в условиях маневренной войны решения красного командования, очевидно, стало моральное разложение красных казаков.

Таким образом, в конце сентября красные располагали крайне немногочисленными силами конницы общим числом до тысячи сабель, растащенных по дивизиям, при полном отсутствии конной артиллерии.

Планы сторон. Красные и Белые. 30 сентября 1919 года

Штаб Эйхе

За столом, вокруг расстеленной на нем карты предстоящего театра боевых действий вновь собрались все начдивы. Словно взял Эйхе. Говорил он кратко, четко и жестко, словно зачитывал боевой приказ, а не предлагал обсуждение.

- Товарищи, основная роль в предстоящем наступлении отводится бригадам вашей, Евгений Николаевич, - обратился Эйхе к Сергееву, - 30-й стрелковой дивизии и двум бригадам вашей, - повернувшись к начдиву-5 Карпову, - Владимир Федорович, Пятой. 27-я и 26-я сдвинут свои участки обороны на север на 10 верст и надежно прикроют Курган, оставаясь в резерве штаба армии. Кавдивизия возьмет на себя блокирование сил белых у Шадринска, постоянным маневром, сетью заслонов и разъездов необходимо создать у неприятеля впечатление, что мы перебрасываем основные силы к городу и готовим штурм, сковав тем самым их конницу. Принципиально не допустить ее выхода во фланг наступающим бригадам 5-й СД.

В 30-ю вливаются все выходящие из окружения подразделения 3-й армии и значительная часть мобилизованных в Кургане, включая рабочие отряды. Тем самым, мы восстановим достаточную ее боеспособность для проведения мощного удара. Ваш участок, Евгений Николаевич, восемнадцать верст от Ялуторовска до Яра. Первая бригада получит участок наступления непосредственно против Ялуторовска, форсировав Исеть, ее полки должны будут связать противника боем и не дать тому осуществить маневр резервами, а если получится, то и выбить фронтальным ударом неприятеля, вынудив оставить город.

Вторая и третья бригады на узком участке в десять верст, имея многократное превосходство в штыках, решительно прорвут фронт и, обходя белых по флангу, замкнут окружение Ялуторовской группировки, по нашим сведениям, им будут противостоять сильно потрепанные в сентябре полки Воткинской дивизии.

5-я СД будет наступать западнее, сконцентрировав удар у села Исетское и дальше наступая по Червишевскому тракту напрямую к Тюмени, прикрывая левый фланг 30-й СД, и нанося главный удар на город. Вам предстоят, Владимир Федорович, восемьдесят верст пути. На мобилизованных крестьянских подводах, начав переправу ранним утром, к ночи вы сможете выйти к Тюмени. Самое позднее – к утру следующего дня. Задача, сходу занять железнодорожную станцию, вокзал, ипподром. Удастся скинуть белых в море – отлично, нет, закрепиться на рубеже и удерживать его до подхода резервов и завершения разгрома белых в Ялуторовске.

Товарищи командиры, надо отчетливо понимать, что для успеха наступления крайне важна стремительность и четкое выдерживание установленным срокам. Мы обязаны успеть до того, как враг отдаст и развернет широкое наступление по всему фронту, особенно на участках 30-й и 5-й дивизий. Малейшее промедление может быть губительно для воплощения замысла. Наш расчет строится на высокой дисциплине, сознательности и самоотдаче каждого из красноармейцев и на слабости, вялости и медлительности врага. Пока они успеют предпринять любые меры, Красная Армия разгромит их по частям и одержит сокрушительную победу!

После разгрома 1-й армии белых, мы развернем фронт и выбьем белоказаков из Шадринска. Затем погоним их на юг. Цель – занять Кустанай. Выровняв фронт по Тоболу и, обеспечив себе тыл, на время перейдем к обороне. Задача – быстрая всеобщая мобилизация населения всех освобожденных территорий. Пополнив армию, мы продолжим наступать на Ишим и Петропавловск и далее на Омск. Таков стратегический замысел операции. Вопросы?

- Ты мне, товарищ командарм, лучше вот чего скажи. Что ежли беляки всем скопом попрут на помощь своим к Ялуторовску или Тюмени? – задал вопрос только что назначенный начдивом кавдивизии оренбургский казак Александр Ермолаевич Карташев, до того командовавший кавалерийским полком имени Стеньки Разина, - У меня-то едва наберется полторы тысячи сабель. А у них, самое малое семь тысяч да ружей-пулеметов, разведка докладает, чуть ни в каждой сотне по две-три штуки, это не считая отдельных пулеметных команд. Что прикажешь делать тогда, Генрих Христофорыч?

- Задержать, связать боем, заманивать в засады, не мне тебя учить, Александр Ермолаевич, - жестко ответил Эйхе, - задача твоя – не дать белым успеть дойти и сорвать наступление 5-й дивизии на Тюмень. Выполняй, как хочешь.

- Одно слово, ходи, Палаша… - ответил Карташев своим любимым присловьем, нарушая воинскую субординацию, но Эйхе смолчал, хотя скулы его и затвердели, выражая сдерживаемый гнев. Командарм посмотрел на казака-начдива, в его взгляде читалось многое. И обещание припомнить своенравцу эти слова, и мысленный призыв справиться с приказом, во что бы то ни стало, а, как известно, победителей не судят и простое, офицерское недовольство нарушением дисциплины, неприемлемом обычно для организованного латыша, успевшего за годы Великой войны выучиться и стать отличным офицером. Но все это будет впереди, а пока всем этим людям предстоит их главный жизненный экзамен-проверка.

Штаб Каппеля

Начал доклад командир 7-й Тобольской Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Бордзиловский. Он только что получил повышение за Тюменскую десантную операцию и глядел орлом, очень довольный и полный боевого задора.

- В Тюмени почти без сопротивления были взяты в плен более двух тысяч мобилизованных в Запасной полк новобранцев. Также удалось арестовать и порядка 500 бойцов железнодорожной обороны, 10-й разведывательный авиаотряд, 4-й воздухоплавательный отряд – в этом деле войскам оказали неоценимую помощь двое подростков – бывший кадет 2-го петроградского корпуса Петр Донев и тюменский старшеклассник-реалист Илья Семашко.

- Или в Тюмени Семашко самая обычная и частая фамилия, или тут опять не обошлось без нашего машиниста, - мгновенно среагировал Каппель, - уточните, Антон Викентьевичич, будьте любезны.

- Обязательно, Владимир Оскарович. Разрешите продолжить? В городе находилось 29 артиллерийских орудий, 5 пулеметов, это не считая вооружений захваченных в эшелонах на станции. Также в городе находился и 20-й бронеотряд (3 броневика), как раз один из входящих в него броневиков был захвачен тем самым машинистом Семашко, Владимир Оскарович, в ночь десанта. Также удалось захватить и 3-й авиаотряд в полном составе с людьми и техникой - эти силы числились приданными 51-й дивизии красных, но по факту, оставались в резерве при штабе.

Удалось достоверно установить, что из первоначального состава, имевшегося в 30-й стрелковой дивизии на 1 сентября в 13127 активных штыков, по сведениям их соседей в 29-й и 51-й, на 30 сентября осталось по бригадам – в первой – 600 штыков, во второй – 1200, в третьей – 1100 штыков. То есть из тринадцати тысяч за месяц боев десять тысяч потеряно.

- Очень хорошо, продолжайте, - сделав себе пометку в блокноте, кивнул Бордзиловскому Каппель.

- В устроенных еще в годы Великой войны лагерях освобождено больше двух тысяч пленных солдат и унтеров, а также больше сотни офицеров нашей армии.

- Вот и ответ на ваши вопросы, Антон Викентьевичич. Немедленно формируйте из них полки. То, что они не переметнулись к врагу, говорит в их пользу. Используйте для укрепления обороны Тюмени наряду с призывом резервистов с опытом военной службы и добровольцами.

- Уже приступили, Владимир Оскарович.

Повернувшись к командующему флотилией каперангу Феодосьеву, который также получил сегодня новое производство и стал капитаном первого ранга, Каппель распорядился.

- Петр Петрович, необходимо срочно направить большую часть кораблей флотилии для переброски подразделений и материальной части дивизий 1-й армии.

- Есть, Владимир Оскарович, отправимся немедленно.

Награда была получена Феодосьевым разом за взятие Тобольска 27 сентября и Тюмени в ночь с 28 на 29 октября, а также за действия флотилии при разгроме 29-й дивизии красных на Тоболе 29 сентября.

- Господа, Мы обязан не только удержать Тюмень и Ялуторовск, мы должны закончить победой эту войну.

Настал черед начальника авиации фронта Бойно-Радзиевича.

- Сергей Аркадьевич, вам слово, - приказал Каппель.

Бойно-Родзевич, вместе с группой военлётов и техников был взят в уже ставший мгновенно знаменитым морской десант на Тюмень. Ему и его «соколам» достался в целости и сохранности весь авиапарк красных в Тюмени. Восстановленный Каппелем уже 20 сентября в должности начальника Воздушного флота Сибирской армии на Восточном фронте. Основательный, коренастый и роскошно-усатый генерал-уроженец могилевской губернии, сделал движение, словно собираясь подняться для доклада, но Каппель одним жестом остановил его и Бойно-Родзевич начал доклад сидя.

- Капитан Дуклау, командир 15-го авиаотряда на недавно захваченном в Тюмени Фармане-30 без боевой нагрузки и с дополнительными баками пролетел порядка двухсот верст сначала вдоль Транссиба, а затем по компасу над дикими лесами – никаких признаков цивилизации дальше точки обрыва железнодорожных путей – нет. Ни городов, ни людей, никаких признаков. Также проведена разведка южнее Исети и Тоболу. Отмечены передвижения полковых колонн на обозных телегах, проведены бомбометания.

- Сергей Аркадьевич, нам срочно нужна связь с Шадринском. Ваши летчики могут доставить туда моего порученца с приказом?

- Так точно, Владимир Оскарович. Готовы выполнить задач немедленно.

- Отлично, тогда готовьте аппарат.

Каппель оглядел собравшихся за столом и негромко, спокойно начал.

- Сегодня мы должны определить план дальнейших действий сил фронта. В тылах красных от Уя на юге до Исети на севере действуют порядка десяти тысяч нашей конницы. Последние известия от Нечаева – они вышли к Шадринску и взяли его. Основные силы 3 армии противника нами разгромлены, линия фронта развернулась на 90 градусов, образовав глубокий выступ на запад от Тобола. Чтобы не утерять стратегическую инициативу и не дать врагу передышки, мы обязаны продолжать наступление силами вашей, Анатолий Николаевич, - обратился Каппель к генералу Пепеляеву, - 1-й армии. Переброска морем сил Группы генерала Редько уже завершается, Воткинцы и 1-я кавдивизия тоже в целом передислоцировались на западный берег и заняли участок от Ялуторовска по Исети до Яра и дальше на север – к полосе железной дороги до станции Киево.

- Сегодня мы можем двинуть все силы вашей армии, соединив с корпусом Нечаева в едином ударе, цель которого – разгром последней из дивизий 3-й армии красных - 30-й. Очевидно, противник не будет смотреть на происходящее равнодушно, а направит к Исети дополнительные и значительные силы. Нет и тени сомнения, что Эйхе примется бросать полки один за другим в топку сражения. Он будет действовать массированно.

- Владимир Оскарович, данные авиаразведки указывают, что у красных началась переброска сил с юга на север, - напомнил начальник полевого штаба Ставки полковник Семен Нилович Барышников.

Каппель кивком обозначил свою признательность за своевременную информацию и продолжил.

- Вполне вероятно, красные и сами готовят контрудар на Ялуторовск и Тюмень, разумно предполагая, что наши позиции здесь недостаточно надежны. Эйхе придется все время держать сильные заслоны с запада, прикрывая войска на главном направлении удара от действий казаков Нечаева. Таким образом, становится очевидным, что наступление на 30-ю СД неизбежно повлечет за собой генеральное сражение, в котором и решится будущее Сибири. Мне докладывают, что войска наших 2-й и 3-й армий не в состоянии форсировать Тобол и продолжать наступление. А значит, не смогут поддержать действия 1-й армии. Что дает противнику возможность широкого маневра силами внутри их небольшого, в сущности, плацдарма.

Предлагаю, немедленно подтянуть силы южного фланга 3-й армии и перенацелить их в обход 35-й СД противника на запад, при поддержке Оренбургской армии Дутова. Это позволит создать угрозу для окружения и полного разгрома правого фланга красных, а значит, силы 5-й, и вероятно, 26-й дивизии не смогут поддержать левый фланг – 30-ю и 27-ю СД. Задачей армии Лохвицкого станет удержание берега Тобола, из 3-й армии мы выделим Уфимскую и Волжскую группы для той же цели на левом фланге нашего фронта.

- Мы чрезмерно ослабим фронт, противник может воспользоваться этим, нанесет удар и начнет продвигаться на восток, - задумчиво возразил Пепеляев.

- В таком случае, задачей наших войск будет, избегая значительных потерь отступать, а затем бить противника с флангов. Не представляю, как красные смогут начать наступать широким фронтом на восток, имея за спиной десять тысяч нашей конницы, 1-ю армию на севере и Уральскую группу, с приданными ей силами на юге. Нет, куда вернее они нацелятся на удар по Тюмени – где они могут рассчитывать на значительные трофеи и десятки тысяч пригодных для мобилизации мужчин. Уверен, Эйхе не станет наступать на восток в нынешних обстоятельствах.

Вопрос скорее в другом. Надо ли нам форсировать события и немедленно продолжать наступать? Или используя передышку, набрать сил, пополнить обескровленные полки и дивизии, а уже затем начинать новое большое наступление?

- Я за немедленный удар, - решительно отозвался убежденный аргументами Каппеля Пепеляев, - Сейчас казаки создают мощную угрозу противнику по широкому фронту и могут совершать обходы и удары, где сочтут нужным или требуемым со стороны Ставки. Если же противник соберет основные силы в кулак, то роль нашей конницы упадет, а одна 15-я Воткинская дивизия сможет столкнуться со значительно превосходящим по силе врагом на узком участке фронта у Ялуторовска и к западу от него.

- На юге необходимо, оказывая постоянное давление с запада силами оренбуржцев, провести перегруппировку войск, как вы и сказали, Владимир Оскарович, и нанести удар, - взял слово начштаба Барышников, - Да, наши войска обескровлены, но, уверен, их героизма и стойкости хватит еще на один главный бой! И самое главное. Далеко не факт, что промедление сейчас разумно. Мы исходим из того, что красные тоже нуждаются в передышке и пополнении своих полков. Но если они не станут ждать и нанесут удар сейчас? Ведь мы, Владимир Оскарович именно так и поступили здесь, на севере.

- Вы только не учитываете, господа, что убыль в войсках огромная. Люди истощены долгими боями. Им просто не хватит сил, - высказался и генерал Гривин.

Каппель быстро ответил, видно было, что он все тщательно продумал и нашел ответы на вопросы заранее.

- Их задача – обеспечить хотя бы демонстрацию наступательных действий.

Помолчав, ожидая новых возражений и не получив их, Каппель удовлетворенно кивнул сам себе и продолжил.

- Для успешного наступления красные обязаны идти широким фронтом, который исключит наши удары по открытым, не защищенным флангам и обходы с тыла. А значит, они обязаны будут идти разом и на Ишим, и на Петропавловск. Что в сложившихся условиях совершенно исключено.

- Согласен, Владимир Оскарович, - отозвался Пепеляев, - убежден, у большевиков сейчас возможны три направления главного удара – север - Тюмень и Ялуторовск, запад - Шадринск, юг - Кустанай.

- Если наши предположения верны, - вставил свое слово и начштаба Ставки полковник Барышников, – Есть два основных варианта ответа – либо фронтальный удар с форсированием Тобола, что по состоянию 2-й и 3-й наших армий считаю в срок до середины октября невозможным, или, как вы и предлагали ранее, развитие наступления на 30-ю дивизию красных.

- Повторюсь, господа. Я уверен, что противник с началом нашего наступления за Исеть, приложит все силы для встречного удара. Именно здесь, на Исети нам предстоит решить исход этой братоубийственной войны. Нам необходимо скрытно и спешно перебросить к Тюмени и Ялутровску вашу, Анатолий Николаевич, - обратился Каппель к генералу Пепеляеву, - 1-ю армию в полном составе. Я знаю, что ваши дивизии сохранили не больше четверти от штатного состава, но сейчас не время для проведения переформирований, вливайте непосредственно на местах мобилизуемых и не позднее 2 октября армия должна занять новые позиции. Также надобно осуществить перегруппировку дивизий 2-й армии Лохвицкого, чей участок фронта от Ялуторовска до Боровского (на восточном берегу Тобола в 45 км к северу от Кургана). Следует в срок до 2 октября перебросить всю Северную группу генерала П.П. Гривина в составе 3-й и 15-й Сибирских Стрелковых дивизий. А силами приданной группе 1-й кавдивизии, которую срочно вернуть на правый берег Тобола, выстроить заслоны на участках, оставленных вашими, Петр Петрович, - теперь Каппель обратился к Гривину непосредственно, - полками.

- Господин Верховный Главнокомандующий, войска Северной группы настолько слабы, что я не понимаю, как смогу выполнить ваш приказ, - нервно, с каким-то надрывом не столько сказал, почти выкрикнул генерал Гривин.

- В таком случае вам придется сложить с себя командование и передать его генерал-майору Смолину, - спокойно и твердо ответил Каппель, - Потрудитесь сделать это немедленно.

- Я отказываюсь исполнить ваши приказы, господин Каппель.

- Арестуйте его и предайте суду военного трибунала.

Рука Гривина потянулась к кобуре, но затем бессильно упала, он склонил голову, дав подоспевшей охране себя разоружить и увести. Дождавшись пока арестованного «мятежника» выведут из кабинета, Каппель продолжил совещание.

Между прочим, получивший только что назначение генерал Смолин – не кто иной, как командир и создатель отряда белопартизан, вынудивший красных в июле 1918 года своими нападениями на бронепоезд и железнодорожные станции к западу от Тюмени, бежать из города, о чем было рассказано ранее.

Впрочем, и генерал Гривин тоже один из добровольцев, начинавших дело освобождения Сибири от красных в 1918 году, вероятно, его силы оказались подорваны поражениями, и нервы не выдержали. В исторической реальности он был застрелен за неподчинение приказом лично генералом Войцеховским 20 ноября 1919 года.

- Наша задача вынудить неприятеля нанести удар там, где мы его ждем и, действуя от обороны, выдержать первый натиск, затем нанести контрудар силами Сводного казачьего корпуса Нечаева с запада, 1-й армии Пепеляева от Тюмени – с севера и Северной группы генерала Смолина от Ялуторовска. Дав врагу возможность переправиться через Исеть, рассекающими ударами отрезать его от тылов, прижать к реке и разгромить. Следует немедленно известить генерала Нечаева о сроках и скрытном выдвижении к району села Исетское, для чего им предстоит совершить марш протяженностью в 130 верст вдоль северного берега Исети. И прибыть на место сосредоточения, но не ранее 3 октября. На этом всё.

Глава 12. БеПо

Степан торопил Будича. Ему все казалось, что они еле тащатся по дороге, хотя на деле водитель выжимал из машины все, что мог, то и дело, выбивая колесами фонтаны брызг из мелких, еще не просохших после ночного дождя на жарком солнышке луж. Круженье сияющих спицованных дисков накладывалось на радугу, разбрасывая бессчетные солнечные зайчики по темным, закрытым и настороженным окнам проносящихся мимо домов. Семашко же до невозможности хотелось как можно скорее, да просто немедленно поделиться с любимой Соней тем, что так переполняло его в эти минуты. Жизнь его всегда была довольно размеренной и четкой, напоминая работу той самой железной дороги, которой он посвятил многие годы. А за последние дни с ним произошло нечто немыслимое, необъяснимое и непонятное. Но от того не менее прекрасное. И теперь это особое, странное и щекочуще-теплое ощущение в самом сердце ему хотелось передать «его солнышку», любимой, ненаглядной Софье. В голове зазвучали слова поэта, и он тут же поклялся себе, что обязательно прочтет их для нее сразу, как только увидит. Ланчестер свернул на Войновскую и подкатил прямо к воротам. Ни на что больше не обращая внимания, Степан едва не толкнув плечом, едва успевшего потесниться и распахнуть задние створки Семена, вырвался наружу и быстрым шагом, но все же сохраняя торжественность и сияя наградами на груди, поднялся на крыльцо. - Соня, радость моя, у меня отличные новости! Жена, только что закончившая уборку в доме и от того ощутимо притомившаяся, сразу разглядела награды на мундире и удивленно-радостно распахнула сияющие небесной лазурью глаза в обрамлении густых, темного золота ресниц. Без лишних слов, Семашко обхватил жену за талию и буквально слился с ней в долгом поцелуе. И долго потом не мог оторваться, впитывая ее аромат и вкус ее губ. - Софья, солнышко, рыжая радость моя, я получил производство в обер-офицерский чин, сразу до штабс-капитана, Каппель лично вручил две награды – солдатский Егорий и Владимира с мечами! А еще мне достались премиальные за добытую у врага технику – сразу шесть тысяч семьсот рублей! Вот они, возьми и используй на свое усмотрение, нет времени, а то обязательно бы пошли с тобой и купили чего-нибудь эдакого. В воображении Семашко моментально возник образ драгоценных украшений и пары новых нарядов для любимой супруги, а заодно и пары красивых летних туфель. Гулять, так гулять! Но это потом, а сейчас его обуревали еще более возвышенные чувства. Вновь поцеловав жену, Степан глядя в ее прекрасные глаза начал нараспев читать.

О тебе, о тебе, о тебе, Ничего, ничего обо мне! В человеческой, темной судьбе Ты — крылатый призыв к вышине.

Благородное сердце твое — Словно герб отошедших времен. Освящается им бытие Всех земных, всех бескрылых племен.

Если звезды, ясны и горды, Отвернутся от нашей земли, У нее есть две лучших звезды: Это — смелые очи твои.

И когда золотой серафим Протрубит, что исполнился срок, Мы поднимем тогда перед ним, Как защиту, твой белый платок.

Звук замрет в задрожавшей трубе, Серафим пропадет в вышине… … О тебе, о тебе, о тебе, Ничего, ничего обо мне!

(стихотворение Николая Степановича Гумилева «О тебе», написано в период с августа 1917 — по весну 1918 года)

- Спасибо, любимый, это самый лучший твой подарок. Другого и не надо, а главное, возвращайся скорее домой целый и невредимый. Со стороны Софьи эти слова не были фигурой речи, воспитанная в сдержанной, бережливой и даже скромной семье провинциального священника, она и сама по себе оставалась человеком малотребовательным и умеренным в своих запросах. Что не исключало, естественно, радости от приобретения нового наряда или другого подарка, исходящего от мужа. - Обязательно, Соня, я обязательно вернусь. А сейчас мне надо ехать, времени совсем нет, люблю тебя. Поцелуй детей от меня. Все, побежал. Будь у Степана хотя бы полчаса, возможно через девять месяцев в семье Семашко появилось бы прибавление, но времени и в самом деле не хватало катастрофически. Пришлось механику, осыпав на прощание лицо и губы прильнувшей к нему любимой жены поцелуями, одной силой воли оторвать себя от нее и почти бегом броситься на крыльцо.

Снова забравшись в броневик, Семашко ощутил огромную, непоколебимую уверенность и спокойствие. Не важно, что впереди, но ему обязательно предстоит вернуться из своей одиссеи. По дороге, задумчиво разглядывая окрестности, он стал прикидывать, что и как предстоит сделать, чтобы в кратчайшие сроки, а времени с каждой минутой оставалось все меньше, и наилучшим образом выполнить поставленную Главковерхом задачу. Ему в голову не пришло ничего разумнее, чем отправиться к начальнику Тюменского отделения Омской железной дороги. Никакой охраны у стоящего неподалеку от вокзала здания управления, куда лихо подкатил их «Сибиряк» не наблюдалось. Выбравшись из машины, Степан для солидности прихватил с собой одного из солдат – рядового Ивана Красильникова, а Семён увязался сам по себе, на что Степан махнул рукой, уж больно грозно смотрелся помогало с «Льюисом» в руках, маузером на правом боку, сумкой с запасным диском у пулемету на левом, гранатами за поясом и в черной кожаной куртке. «Не человек, а ходячий склад вооружения». Семашко еще подумал мельком «вот ведь не жарко ему по такой теплыни в коже щеголять, но форс превыше всего». Оставалось подняться на второй этаж и пройти к кабинету начальника. Несмотря на все пертурбации, руководство с утра уже было на своих местах. Кроме самого Бачурова Олега Павловича – руководителя Тюменского отделения – в кабинете оказался и старший инженер-путеец, Демичев Алексей Германович, начальник мастерских службы тяги и подвижного состава. Они, вероятно, услышав шумное появление Степана на броневом «ланкастере» явно ждали, с чем же пожаловал их давний и заслуженный сотрудник – машинист Семашко. Рядового и Черного машинист все же оставил у дверей, пусть посидят пока на стульях, нечего вваливаться в кабинет вооруженной толпой, да еще и с пулеметом. - Здравствуйте, господа, - Степану не надо было изображать уважение к этим людям, они, как и большинство путейцев все годы оставались верными своему делу и всегда работали высоко профессионально, - Я получил от Верховного Правителя особые полномочия, - и он без лишних слов выложил на стол перед начальством два листа – на одном был приказ о его назначении чрезвычайным инспектором в ранге столоначальника моботдела, а второй – приказ о формировании и отправке усиленного состава до Пышмы «и далее, сколько возможно» как говорилось в тексте. Железнодорожники внимательно и даже вдумчиво ознакомились с документами, затем подняли головы и столь же серьезно воззрились уже на нашего героя, который не дожидаясь приглашения успел с комфортом расположиться на одном из оббитых кожей мягких стульев с высокими спинками, которые были расставлены вдоль стола для совещаний, примыкающего торцом к начальственному фундаментально-двухтумбовому широкому, из могучего мореного дуба, затянутому зеленой тканью, за которым и восседал господин Бачуров. Путейцы быстро оценили сияние наград на кителе бывшего механика, висящую на перевязи левую руку и суровый отблеск в его глазах. Перед ними был уже не мирный машинист, а воин. И они это учли. Степан уже собрался пояснить, что конкретно ему требуется, но ему не дали и рта раскрыть. - Я так понимаю, дело срочнейшее, - без намека на вопрос, констатируя, проговорил инженер Демичев, - у меня есть четыре новых американских четырехосных цельнометаллических угольных полувагона «углярок». Это в наши дни самый популярный транспорт для создания на скорую руку импровизированного бронепоезда. Ведь вы, Степан Ильич, - Алексей Германович проявляя уважение к новому назначенцу, даже не заглянул в документ, показывая, что он отлично запомнил полное имя Семашко, не просто так должны отправиться, иначе не стали бы сюда заходить, а прямиком отправились в ДЕПО. - Верно, Алексей Германович, - опять не давая вставить и слова уже открывшему рот Семашко, заговорил Бачуров, отвечая вместо машиниста, - бронировать паровоз нечем и некогда, а вот быстро погрузить в полувагоны мешки с песком вполне можно. Понадобится еще одна двухосная платформа для контроля и перевозки шпал, запасных рельсов, домкратов, железнодорожных лап и прочего ремонтного инструмента. А заодно и от подрывов защитить. В документе сказано, что вам выделят и трехфунтовое орудие? – Семашко только успел кивнуть. Удовлетворенный «ответом» Бачуров продолжил выстраивать состав «бронепоезда», - Тогда нужна еще одна платформа – для пушки, обложим ее мешками с песком и надежно раскрепим их тросами. - У господина Семашко есть броневик, вероятно, он пожелает и его поставить на платформу, - вставил фразу инженер, - тогда первая платформа пустая, на второй пушка, следом броневик, а за ними полувагон с солдатами. Дальше локомотив с тендером и еще один полувагон-углярка. -Кхе, господа, - все же сумел вклиниться в диалог и сам «чрезвычайный инспектор», - думаю, надо собрать два коротких состава. В первом будет платформа контрольная, дальше платформа с броневиком и два полувагона. А второй состав уже без контроля, на первой открытой платформе – пушка, за ней полувагон и паровоз. Он пойдет следом за первым, отставая на полукилометра. Если что – поможет огнем и прикроет. А если первый повредят, люди смогут перейти на второй и уйти назад. Довольный тем, что ему дали высказаться и ни разу не перебили, Степан глотнул воздуха, которого уже явно не хватало в легких, он так спешил, что умудрился выпалить всю речь почти на одном дыхании. - Что ж, здравая мысль, поддержу, - кивнул согласно Бачуров, - Кого вы хотите поставить на паровозы машинистами? - На первый пойду сам, мне только будут нужны помощник и кочегар, а на второй считаю нужным поставить своего бывшего помощника – Семена Черного, уверен, он справится отлично. - Что ж, воля ваша, допускаю, что Черный уже готов занять правое крыло «капитанского» мостика паровоза, - повернув голову к инженеру, он распорядился, - Алексей Германович, голубчик, распорядитесь, чтобы все было сделано в самые сжатые сроки, очень на вас рассчитываю. По бригадам – пусть господин инспектор распорядится сам, сейчас людей хватает, работы почти нет. Люди ждут в ДЕПО. - Обязательно, Олег Павлович, обеспечим в наилучшем виде. Повернувшись к Семашко, инженер, указав на выход, добавил. - Коллега, пойдемте, займемся делом. Оставалось подняться и пожав протянутую привставшим со своего кресла начальником участка дороги, выйти вслед за инженером в коридор, где им навстречу сразу поднялись Красильников с Семой. - Поздравляю, Семен Панратович, с этого дня вы – машинист паровоза! – с наибольшей из возможных торжественностью в таких скомканных обстоятельствах, обратился к Черному Степан, пожимая тому руку. - Позвольте и мне присоединиться к поздравлениям, вижу, что вы и награду от правительства получили, так что вдвойне рад, - протянул Черному руку Демичев. - Благодарю, Алексей Германыч, и тебя, то есть вас, Степан Ильич, - растерянно отозвался молодой машинист. В своих планах и мечтах Семен, конечно, представлял, что настанет день, когда и он встанет «у руля» могучей машины, но к такому внезапному обороту оказался не вполне готов. Впрочем, жизнерадостный нрав помог ему мигом справиться с заминкой и широко, на все тридцать два зуба, улыбнувшись по-цыгански тряхнув угольно-смольным, черным чубом, он уже совсем по другому подмигнул Красильникову, и, без видимого усилия подхватив тушу «Льюиса», весело бросил тому, - Вишь, брат, чо. Я теперь не только геройский паровозник, а цельный механик! Понимать надо! Важный человек! Тот в ответ хлопнул Черного по плечу и воскликнул. - Удачный у тебя день, Семен! Фартовый! Поспешай за начальством, а то отстанем. - Ничо, не боись, далеко от меня не убегут… хе… - довольно осклабился Черный, но предупреждению внял и мигом ссыпался по лестнице вслед за успевшим спуститься вниз Семашко, умудрившись ни за что не зацепиться и даже ни разу не стукнуть боевым железом о кружево кованых перил.

Работа закипела разом. В ДЕПО по приказу все того же Семашко, отданному еще вчера, постоянно находились почти все паровозные бригады и все рабочие. Это было сделано, чтобы обеспечивать моментально реакции на требования командования по переброске или срочному ремонту эшелонов. Так что навалились на задачу всем скопом. Степан не стал устраивать представления и вызывать добровольцев (мало ли как обернется дальше, зачем подставлять людей), а просто сообразуясь со своим разумением и знанием людей, вызвал нескольких человек. За два часа успели даже немного укрепить первый паровоз. Ничего особенного, просто несколько листов котельного железа закрепили на болтах, прикрывая будку, часть тендера (там и вовсе обошлись навесными щитами). Платформу для пушки прикрыли рельсами и мешками. В общем, все по плану. Вскоре подошла и пехота железнодорожного десанта. Сначала одна рота из 26-го Тюменского Сибирского Стрелкового полка - подпоручика Космакова (та самая, что и так сопровождала накануне Семашко), затем прибыла и вторая, присланная Бордзиловским из состава 1-го батальона 27-го Верхотурского полка. На деле обе роты едва дотягивали до половины состава – в каждой из них не набралось бы и по два полных взвода. Зато с ними прибыли два станковых «максима» и «кольт» и еще два ружья-пулемета – Шош и Льюис. Как сказал Черный: «Чо, встретим красных только в путь, с присвистом». Степан заранее обговорил с Семой план и порядок действий на все возможные случаи и даже переспросил подробно, проверяя, что тот все уяснил досконально. Сема даже немного разгорячился от такого «недоверия», но когда Семашко напомнил ему, что впереди их всего скорее ждет бой, а на них ответственность за полторы сотни солдат, тот угомонился и пристыженно опустил черные глаза. - Слышь, Степан Ильич, понял я, чо уж там, был неправ, только и ты пойми, как с малым со мной разговариваешь, вот гонор у меня и проснулся. А счас я в полном порядке, что твой паровоз. Так что не зыркай грозно. Давай лучше, закурим. Друзья и коллеги стояли, попыхивая дымом, и оглядывая бодрую работу, кипящую вокруг. - Одно жаль, не вышло к Анюте заскочить. А нынче того яснее, что не поспею. Вот и ночь у тебя проспал, а ить как собирался, вот те крест, Степан Ильич, прям, в голове держал, как доберемся до тебя, сразу рвануть к сердечной зазнобушке, а пришел, пожрал на скору руку и где был, там и уснул с устатку. А теперь куда? Ну, ничо. Наверстаю исчо, ух и задам я ей, такого ох и ах устроим, кровать сломаем, чего смеешься, не веришь? – балагурил Семен, улыбаясь Степану в ответ, - Да, мне без бабы день прожить, считай беда. А в последние недели и вовсе… Главное, вернемся целы до дому, явлюсь к Анюте с наградой, в новом звании, - заметив взгляд Степана, хлопнул по кобуре и довольно добавил, - и с маузером, как без него, сердечного… Красивый и богатый аппарат, так тебе скажу, Степан. У тебя, спору нет, кольт шикарная цаца, однако и я не сплоховал… - глубоко затянувшись, дотянув до самого дна папиросы, Семен, честно признал, - Конечно, твой пулемет козырный всё кроет. Да еще и цельный броневик. Ты у нас, Степан Ильич, важный теперь человек, вон и начальство с тобой всякое за ручку здоровкается, и «их благородия» за своего признают, приказы слушают. Я, грешным делом думал, как там все обернется, кто главным на машине окажется? А ты так, без шума и пыли, господа, занимайте вагоны, оружье сюды, пойдем друг за дружкой, как «мы с Тамарой ходим парой», чо, молодчина, одним словом… - Тут ты прав, Семен. Удачно вышло. И не думал совсем, само как-то… Главное теперь не намудрить не по делу… И целыми всех назад вернуть, выполнив поручение Верховного. - Это да, раз сам Каппель приказал, значит, дело государственной важности, это понимать надо… - Да, - вздохнул Семашко, - Главное, чтобы там у красных пушек не было. А так, должны справиться. Ну, пошли, хватит стоять…

Одна рота десанта – подпоручика Алексея Ивановича Космакова – пошла вместе с Семашко на первый БеПо, а верхотурцы под командой подпоручика Михаила Тимофеевича Рысьева разместились на втором, где машиной заведовал Черный. Степан, получивший утром погоны пусть и по гражданскому ведомству, но равные штабс-капитану, да еще и в таком грозном чине – как чрезвычайный инспектор, да еще и награжденный самим Каппелем орденом и георгиевским крестом, почти невольно занял командную позицию над бывалыми, прошедшими и Первую Мировую, и Гражданскую подпоручиками. Не то, чтобы он это как-то особо выпячивал, но оба офицера охотно прислушивались к его распоряжениям и ни разу не возразили, очевидно, сочтя слова механика и разумными, и уместными. Они даже перемолвились словечком, покуривая у вагона, и пришли к обоюдному выводу, что Семашко заслуживает уважения, а к его распоряжениям надо относиться без кавычек и изъятий, раз уж ему сам Каппель доверие имеет. Отправлялись прямо с первого пути от железнодорожного вокзала. Само здание его - небольшое, с толстыми стенами, двухэтажное. Без затей выбеленное снаружи, зато украшенное кирпичным кружевом тонкой, прихотливой кладки. Со стороны железнодорожных путей перед зданием располагался неширокий – только перекрыть перрон, навес на замысловато изукрашенных, литых, чугунных, столбах. Так что пассажирские поезда, приходя на первый путь, становились под «крышу», и люди ожидая прибытие поезда и заходя в вагоны, во все времена года в непогоду не мокли под дождем, на них не сыпал снег, а по летней жаре их не пекло немилосердно горячее сибирское солнце. В этом как раз убедился и Степан, стоя перед самым отправлением в теньке, а не под палящими лучами. Внутри здание разделялось на три части: кассовый зал – направо от входа. Налево - зал ожидания, с массивными дубовыми скамьями (на их высоких спинках было вырезано три литеры «МПС») и там же вокзальный ресторан, в которым с особым шиком подавали блюдо – мясо в горшочках и целое море пива, сваренного на заводах уральского монополиста и знаменитости - Поклевского-Козелл. Главный зал украшала большая люстра, щедро освещая все вокруг. К двери на перрон висел большой медный, всегда тщательно, до блеска, натертый во всякое время суток колокол, в который обязательно звонил дежурный по вокзалу, выходя встречать пассажирский поезд. Перед самим вокзалом на север, в сторону города была разбита площадь со сквером, полным сирени и фонтаном. В центре его чаши, на камнях дремала грациозная бронзовая олениха, а над ней в гордой, исполненной благородства позе стоял, настороженно осматриваясь и оберегая ее покой, красавец-олень с ветвистыми рогами. Площадь отделяла от города линия высоких тополей, посаженных в конце девятнадцатого века, когда открывалось сообщение Тюмени с Екатеринбургом. Еще одна особая история связывала как ни странно, вокзальный туалет, с мрачной, мистической фигурой Григория Распутина. Каждый раз, отправляясь в свое родное село Покровское и назад в столицу, он, конечно, посещал вокзал Тюмени. Однажды ему так не понравилась обстановка вокзального туалета, что он дал деньги на постройку нового, более комфортабельного и современного. Степан, а за ним и большая часть солдат десанта, само собой, успели посетить «апартаменты», и даже заскочить ненадолго в ресторан, где их всех накормили. Семашко, заранее зная о прибытии солдат, озаботился распорядиться приготовить на всех с запасом простецкой, но сытной пищи – щей с капустой и перловкой. И вот теперь, перед отправлением в дорогу, бойцы сидели да нахваливали сытное угощение паровозников. Впрочем, для офицеров и старших унтеров Степан «разорился» и заказал более основательную еду, потратив часть припасенных денег (он как раз успел сходить и получить жалование в кассе). Святое дело – проставиться и за награждения, и за звание. Вот только обошлись без алкоголя, ограничившись полкружкой пива на каждого. Теперь же, заняв свое место в паровозной будке, Степан дал гудок и мягко тронул легкий состав с места. Впереди была дорога в сто шестьдесят верст. Кармак, Тугулым, Бахметское, Юшала, Балаир, Чупино, Свято-Троицкий (Талица), Ощепково (Пышма). И в каждой следовало навести порядок и организовать власть Омского правительства. Как и чьими силами? Вопрос оставался открытым – те полторы сотни штыков железнодорожного десанта, что сейчас ехали вместе с ним – это только для боя, а вот кто будет потом обеспечивать охрану на всем протяжении участка пути, пока было категорически не понятно. Впрочем, как успокаивал себя Семашко: «Главное, чтобы без драки дело обошлось, а со своими братьями-железнодорожниками мы уж как-нибудь найдем общий язык и договоримся».

Глава 13. Тугулым, Талица, Пышма. Вольная Сибирь

Железная дорога, соединившая Екатеринбург (промышленный Урал) с Тюменью была построена в 1885 году и с тех пор оставалась пусть и важной, но тупиковой веткой в системе российских императорских железных дорог. Главным направлением – началом Великого Сибирского Пути изначально стала ветка Челябинск-Курган-Петропавловск-Омск.

И только в 1913 году после завершения строительства участка, соединившего Тюмень с Омском, эта железнодорожная ветка окончательно приобрела то значение в мире российской «железки», которое с честью несет и поныне.

До 19 сентября 1919 – дня Переноса – дорога, соединяющая Урал с Сибирью жила насыщенной жизнью, ведя ежедневные перевозки всего необходимого 3-й армии Востфронта РККА, но после этого эпохального события все внезапно замерло. В первые дни там еще теплилась жизнь, красные добирали все, что могло остаться на складах и путях, но этот резерв исчерпался почти мгновенно. Оставались еще редкие «пригородные» поезда, да и те ходили все реже и реже. Так что, отправляясь сегодня в путь Семашко, получил заверения, что на всем участке ему не должно встретиться ни одного состава.

Особо полагаться на эти сведения не приходилось, в бардаке происходящего в те дни проглядеть несколько паровозов или даже эшелон не составило бы труда даже самому педантичному учетчику. Оставался и риск теракта-диверсии, что заставляло механика с особой внимательностью управлять своим БеПо, продвигаясь на запад.

Первым на пути им предстояло пройти Кармак – совсем небольшую, тихую станцию. Сделав здесь короткую, на несколько минут, остановку, Степан, убедившись, что красных нигде не просматривается, повел эшелон дальше, к Тугулыму. Шестьдесят верст от Тюмени до этой станции остались позади, пройденные за два часа. Он столько раз водил здесь поезда, что давно наизусть запомнил все повороты, спуски и подъемы, стрелки и мосты. Иногда ему казалось, что и с закрытыми глазами сможет пройти весь путь до самого Екатеринбурга, нигде не допустив и малейшей ошибки.

Одноэтажное, скромное здание станции Тугулым, встретило пустой, гулкой тишиной. Местные обитатели без приязни, с немалой опаской, поглядывали на белогвардейцев и предпочитали отмалчиваться, а на прямые вопросы отвечали односложно и без охоты. Сделав свои выводы, Семашко отправился дальше. Бахметское прошли вовсе без остановки, а вот в Юшале немного задержались.

Местное здание вокзала – привычно одноэтажное, выходящее на перрон фасадом на восемь высоких, прямоугольных окон и печной трубой высящейся над крышей с правого, короткого – на два окна – крыла, что как бы подсказывало - там и буфет.

Степан нашел начальника станции, всех служителей дороги и коротко переговорил с ними, объяснив их задачи и особенности исторического момента. На него поглядывали не без интереса, все же свой – паровозник, а затесался к белым, да еще и в чинах взлетел, орден на грудь получил. Но все же и здесь никто с ним в диалог вступать не жаждал. Убедившись, что его поняли и, не видя больше смысла тратить время на пустые разговоры, он уж было собрался вернуться на паровоз, как его тихо окликнул начальник станции, старый знакомый еще по учебе, Тимофей Васильевич Трофимов. Представительный и несколько раскормленный мужчина лет тридцати пяти – погодок Степана – в безукоризненно отглаженной форменной куртке, стерильно белой рубашке и фуражке с блестящим козырьком.

- Степан Ильич, не хотел при всех говорить, сами понимаете, какие нынче времена. Дело даже не в том, чья нынче власть и кто завтра станет главным, придут «красные мстители» и сожгут дом, а того хуже, зарежут. И что прикажете делать?

- Тимофей Васильевич, понимаю вас, но нельзя ли ближе к делу? Что у вас по существу? Или просто хотели поговорить, тогда…

Трофимов не дал Семашко докончить фразу, выложив напрямую.

- Степан Ильич, в Талице – красные. Мне достоверно известно, что туда по приказу от высшего начальства собирали мобилизованных в армию и добровольцев. А заодно свозили оружие, все какое смогли отыскать и припасы. Готовили эшелон или даже броневик самодельный. Весь актив советский и партийный туда отправился и отсюда, и со всех окрестных сел.

- Это очень важные сведения, благодарю вас, Тимофей Васильевич.

- Только умоляю, не надо никому докладывать о моем участии. Я искренне уважаю вас, Степан Ильич, будем считать, это личное между нами.

- И за то спасибо.

- Удивительно все же, что вы влезли в эту круговерть… Никак не ожидал от вас…

- Есть правда в ваших словах, я и сам порой поражаюсь, как прихотлива судьба складывается в последние дни… Прощайте, и еще раз, благодарю.

Коротко пожав руки, старые знакомцы расстались, и Степан вышел на перрон, направившись прямиком к локомотиву. Тут его заприметил Черный и, замахав руками, громко окликнул, пробиваясь сквозь людскую толчею.

Образовалась она запросто. Бойцам на станции дали время оправиться и запастить кипятком или просто чистой водой на их усмотрение. Заодно набежали со всех сторон местные жители, успевшие заранее заприметить дым и стук паровоза, пока он подходил, принялись торговать, чем нашлось, в первую голову – едой, семечками и махоркой, заодно жадно расспрашивая белогвардейцев о городских новостях. Поезд в эти дни стал редкостью, так что внимание собрал немало. И женщины, и мальчишки, и даже взрослые мужики проявились, откуда ни возьмись.

- Степан, постой! Дело важное! – перекрикивая царящий вокруг шум и галдеж и продолжая махать руками, Семен заставил задумавшегося Семашко обратить на себя внимание.

- Что случилось? – спокойно спросил машинист, дождавшись, когда Черный окажется рядом.

- Я Авдотью встретил. Помнишь, пышная такая, грудастая, пирожками торговала всегда, - разом успокоившись, не спеша начал рассказывать бывший помогало.

- Очень хорошо, - почти теряя терпение, перебил его Степан, - давай сразу к сути.

- А, ну, чо, говорит, - и тут он драматически понизил голос и почти приник к уху механика, шепча, - красные в Талице и много. Говорит, народу туда согнали по мобилизации почитай всех. Еще рассказала, зерно приказано было срочно забирать у всех, «для нужд хронту». Народ возмущался, не без того, но делать нечего, сдавал только собранный урожай. Однако, теперь, апосля всего, люди зуб на красных заимели. Но и белых, сам видишь, без ласки встретили. Опасается народ, что зерно, что красные забрали, вдругорядь белые отымут все одно. Боятся, что голод может статься..

- Я тебя понял, - мгновенно успокоившись и даже улыбнувшись растревоженному Семену, ответил Семашко, - Про красных и мобилизацию – такие же сведения получил из другого источника, значит, сомнения в них нет. А про зерно… Не знаю, думаю, надо будет его хозяевам вернуть, не слышал я, чтобы Каппель массовые реквизиции разрешал… Теперь по делу. Вот что, Семен. К Талице подходить будем тихонько, если что – сдадим назад и десант за станцией высадим. Следи за мной в оба глаза и не гони.

- Чо, бой будет, Степаныч? – цыкнув сквозь зубы, с показной лихостью и беззаботностью откликнулся Черный, принимая облик бывалого вояки-ветерана.

- Не без того, не без того… - повторил дважды Семашко в ответ.

Поделившись открывшимися сведениями с командирами стрелковых рот десанта, Степан выслушал их мысли и планы возможных действий и после короткого обсуждения, они приняли общее решение – продвигаться осторожно, если что – первый состав примет бой, а второй поддержит его артиллерийским огнем и атакой пехоты.

В Юшале они добросили дров в тендер и долили воды через «хобот» в баки, благо, запасов в станционной водонапорной башне особой – мягкой – воды скопилось в избытке. И снова в путь. Команда «по вагонам», протяжный гудок и, окутавшись паром, поезд тронулся с места, толкая перед собой несколько вагонов.

Дальше пошла веселая езда с поворотами. Проскочив Балаир, так же на ходу отметились и в Чупино. Впереди была Талица. Точнее, так называлась станция, а поселок, выросший вокруг нее, именовался иначе – Свято-Троицкий. Сама же Талица – крупное село, почти городок при большом винокуренном заводе, некогда казенном, а затем выкупленном очень успешным дельцом - Альфонсом Фомичом Поклевским-Козелл. Прикупив затем и спиртовой завод в Ертарском, где заодно стал варить бутылочное стекло для своей продукции, Поклеквский-Козелл сумел стать настоящим водочным и пивным королем Зауралья.

До 1917 года село Талицкое неспроста именовали в народе винным городком. До войны Талицкие заводы производили 800 тысяч вёдер спирта, 800 тысяч вёдер пива и 3 тысячи пудов дрожжей.

К слову, пиво варили разных сортов – на любой вкус и кошелек. Цены же оставались весьма доступными. Венское стоило на ярмарке в Ирбите 1 рубль 80 коп., баварское 1 рубль 50 коп., русское 1 рубль 10 коп. – и это цены за ведро. Многие из производимых компанией видов водки и пива удостаивались золотых медалей на выставках и ярмарках. Так что Талицу знали повсюду уж, по меньшей мере, в западной Сибири.

На подходе к станции Степан совсем сбавил ход, подбираясь к ней почти крадучись. Пока ехали, он все гадал, что устроят противники? В то, что его появление останется для них незамеченным, он принципиально отказывался верить. Слишком просто, как он сам себе объяснял такую позицию. И потому совсем не удивился, когда пройдя очередной поворот, увидел далеко впереди разрыв стальных нитей рельсов.

«Вот значит как…» пробормотал или просто подумал почти вслух Степан, окончательно замедляя и тормозя паровоз. «Просто разобрать пути – и толку? Значит, есть и засада». Такой вариант они обсуждали с офицерами. И заранее подготовили план ответных действий. Теперь оставалось его воплотить в жизнь.

- Вроде рано для остановки, Степан Ильич, - перебрался к ним в будку подпоручик Космаков, - Что-то случилось?

- Смотрите сами, - передавая Космакову свой бинокль, коротко заметил Семашко.

Тот молча принял оптику и сначала некоторое время разглядывал пути, затем тщательно оглядел окрестный лес.

- Как думаете, где могут красные расположить засаду? Вот вы бы как сделали на их месте?

- Поставил бы пару пулеметов с каждой стороны от дороги. Вот там, видите, высокое дерево с раздвоенной вершинкой, как раз рядом с ним очень удобный сектор обстрела. А второй примерно, напротив, через дорогу. А по флангам пулеметы прикрыл бы пехотой.

- Будем действовать по плану?

- Ничего лучшего тут все одно не сыскать, - пожав плечами, ответил подпоручик.

- В таком случае, с Богом, Алексей Иванович!

Вскоре два взвода десанта – по одному от каждой роты – скрытно высадившись под прикрытием поворота, начали продвигаться через лесную чащу в стороны вероятных мест засады красноармейцев. В каждом взводе имелся расчет с ручным пулеметом. Наступила очередь и паровозникам показать себя. Семашко без суеты дал броневику съехать с платформы и покатить впереди. А сам тронул бепо следом. Черный синхронно копируя действия напарника, повел второй состав, сократив дистанцию до полусотни метров, буквально впритык к первому.

Ланчестер вырулил прямо к участку с разобранными путями и встал чуть в сторонке, прикрывая корпусом будущее место работы ремонтной бригады, которая, продолжая прикрываться мешками с песком, уложенными по бортам, спихнула две рельсы, сразу уложив их почти точно по месту. Противник, видя, что белые вскоре окончательно решат вопрос, не выдержал и открыл плотный ружейно-пулеметный огонь. На что и броневик, и сам бронепоезд Степана огрызнулся короткими очередями, прочесывая лесную опушку, а вскоре в точки, откуда наиболее плотно шла вражеская пальба, ударила шрапнель трехдюймовки, установленной на втором бепо. И, судя по всему, почти сразу последовало накрытие – огонь с правой стороны резко стих. А следом из глубины грянул залп, раздалось «ура» - в атаку пошли десантники Космакова.

Пушка добавила еще один выстрел уже по левой стороне и прекратила огонь, опасаясь зацепить своих, которые и с этой стороны, нащупав позиции противника, перешли в атаку. Свою задачу «броня» выполнила на «отлично» - отвлекла внимание засады и приковала все ее силы к себе, не понеся, между тем никакого урона. Теперь пулемет броневика и оставшиеся «на борту» стрелки били прицельно, выцеливая мелькающих среди деревьев бойцов. Но уже очень быстро и этот огонь пришлось прекратить. Не теряя времени, Степан отдал приказ срочно довести восстановление пути до конца.

А спустя пару минут из леса вышли белогвардейцы. Некоторые тащили на себе по несколько винтовок, заплечные мешки и даже шинели в скатках. У кого-то в руках виднелись стянутые с убитых врагов сапоги, на плечах болтались ремни и патронташи. Но главным трофеем стали три пулемета Максима на колесных станках и один «Кольт» на треноге. Кроме того, солдаты вели и десяток пленных, часть из которых была ранена.

Появился улыбающийся Космаков – в бою он сумел скрытно подойти со своими тюменцами почти вплотную к красным, не удосужившимся толком выставить тыловое охранение, поставив всего пару человек, которых Космаков и его бойцы сумели заметить первыми. За плотной пальбой и шумом, командир засады даже не заметил, как часовые были застрелены, не успев подать сигнал тревоги. А дальше просто. Подобравшись почти вплотную к цепи сосредоточенно стреляющих красных, бойцы переждали удар шрапнели и, сделав первый прицельный залп, с криком бросились в штыки. Противник, растерявшись, побежал, бросая оружие.

Тут же выяснилось, что артиллеристы метко попали точно по пулеметному расчету и зацепили командира красных. Так что и руководить их действиями было уже некому.

Примерно так же развивались события и на левом фланге у верхотурцев. Но там Рысьеву так не повезло. Тыловое охранение красных и наступающие белые почти синхронно заметили друг друга и начали стрельбу. Впрочем, часовые погибли очень быстро – слишком велика оказалась разница в силе сторон. А дальше – короткий бросок под прикрытием деревьев, несколько брошенных в неприятеля гранат и удар в штыки. На этой стороне красные смогли сохранить подобие организованности, но все равно бежали, бросив тяжелое оружие, боеприпасы и раненых товарищей.

Поздравив Космакова и Рысьева с успехом, Семашко распределил трофейные пулеметы по бронеплощадкам, и снова повел состав вперед. Опять очень медленно, несмотря на общее воодушевление и кураж от одержанной победы. Заранее упредив Черного не спешить и дать первому бепо уйти на полверсты вперед.

Так и шли почти до самой станции, перед которой Семашко еще сбавил хода, плетясь вперед со скоростью пешехода. Уже вплотную подъехали к мостику через речушку Сугатку (от него до здания станции оставалась ровно одна верста), как Степан увидел мощный столб черного дыма впереди. «Медведя дали» привычно-механически отметил себе мысленно, и тут же пришло новое, куда более страшное. «Это нам навстречу пустили! Хотят столкнуть! Надо успеть!», вот только что успеть, он еще и сам не понял.

Пока голова думала, тело, опережая сознание, начало действовать. Сбросив ход и переключив на реверс, машинист задействовал тормоза, подсыпав песка для лучшего сцепления колес с рельсами. С пробуксовкой, но они смогли остановить машину и тут же, пусть и едва заметно, начали сдавать назад. Благодаря низкой скорости резкое торможение даже не привело к несчастным случаям. Никто не упал и не зашибся. Черный, видя действия товарища, повторил их в точности.

С каждой секундой состав набирал зданий ход.

- Что вы делаете, Степан Ильич, - перекрывая шум, обратился к нему Космаков

- Они кинули нам на таран паровоз! – прокричал в ответ Степан, - надо уравнять скорости, чтобы удар вышел как можно слабее. Убирайте с контрольной платформы людей и пусть все держатся покрепче.

Гонка продолжалась почти две минуты. Семашко уже четко видел, что противник не сумел толком разогнать локомотив и скорость у того не превышает сейчас тридцати верст в час, но быстро нарастает.

- Всем крепко держаться, берегите головы! – Прокричал он, когда до стремительно накатывающегося и нещадно дымящего паровоза оставались считанные сажени. Дав максимальный ход, не без внутреннего волнения и страха, весь напружинившись и вцепившись в поручень, принялся ждать удара. Столкновение, пусть и ожидаемое, все равно произошло внезапно. Громкий, железный, рокочуще протяжно-лязгающий звон пошел по окрестностям, больно хлестнув по ушам и натянутым нервам.

Степан мгновенно перебросил рычаг хода вперед и одновременно дал по тормозам. И только потом выглянул в окошко, оценивая последствия тарана. Маневр машиниста спас состав, так что только контрольная платформа передней тележкой ушла с рельсов, приподнявшись и наскочив на скотник и упряжь передней тележки локомотива, сыпя искрами из-под задней, устоявшей на рельсах, пары колес.

- Иваныч! - крикнул механик кочегару, - Как думаешь, сможешь перепрыгнуть на тот паровоз? Надо его остановить!

- Спробуем, Степан Ильич!

Молодой, ловкий кочегар пробежал вперед и как по абордажному мостику перепрыгнул на продолжающий таранить их состав паровоз. Пробежав вдоль локомотива, он прошел по левому крылу паровоза и, открыв дверь помощника машиниста (на овечках там стоит дверь, а не окно), скрылся в будке.

Минута и давление прекратилось. Медленно сдав назад, бывший вражеский, а теперь законно трофейный локомотив дал двухосной контрольной платформе встать на место. Впрочем, на рельсы она не вернулась, скособочено стоя на путях. Пришлось брать домкраты, поднимать и переставлять ее. Заодно вернув слетевшие при столкновении куски рельсов и прочей нужной техники.

Теперь бепо шли вместе – на подходе к станции пути задваивались для маневрирования. Над зданием станции полоскало красное полотнище, пройдя мимо массивной, квадратной, сложенной в два уровня из побеленного кирпича, с глухими проемами окон и напоминающей верхушку морского маяка, шестигранную, заметно меньшую по размерам, красную «голову» водонапорной башни, как по ним зацвиркали пули.

- Бьют из вокзала!

Само здание станции – не в пример соседним, было довольно значительным. Анфилада из четырех больших окон в каждом крыле, высокая центральная часть с застекленной аркой входа – нарядно и основательно. Бепо Черного выдвинувшись чуть вперед, повернуло пушку и, не мудря вдарило точно по главному входу фугасной гранатой. После этого стрельба сразу утихла. А из разбитого окна появилась белая тряпка.

- Эй, славяне, не стреляйте! Мы сдаемся!

- Выходите по одному, винтовки на землю, руки в гору! И смотрите, чуть что – всех положим с пулеметов! – прокричал им в ответ подпоручик Космаков, сразу же дав команду своим бойцам выбираться на перрон и построиться под прикрытием технической постройки чуть левее вокзала.

Когда на перроне скопилось больше полусотни новоявленных пленников, а перед входом выросла солидная груда винтовок, подпоручик вывел своих солдат вперед и, убедившись, что внутри никого не осталось кроме многочисленных трупов, занялся бывшими красноармейцами. Оружие быстро утащили в вагон, всех обыскали и загнали в подвал. Теперь предстояло решать, что делать дальше.

Из быстрых допросов выяснилось, что большую часть актива – коммунистов и сочувствующих выбило как раз во время засады и вот этим крайне удачным попаданием гранаты. Остальным мобилизованным война была не нужна. Впрочем, сразу отпускать их никто не стал. А вот ярых большевиков отобрали отдельно и закрыли. Пусть начальство в Тюмени разбирается.

История здесь вышла следующая.

В Талице после 19 сентября по приказу командующего 3 армии большевики вовсю собирали оружие и припасы, в первую очередь зерно, и начали проводить поголовную мобилизацию, а для начала собрали рабочий отряд – частью даже добровольцев и заодно влили в него весь партийный актив не только Талицы, а всей округи. Свозили зерно и людей сюда, к заводским амбарам и складам при паровой мельнице.

Что до мобилизованных, то часть народа разбегалась по дороге, часть уходила после того, как получили винтовки, но все равно не меньше двух сотен человек удалось набрать.

В сложившихся после Переноса обстоятельствах народ начал задавать сложные вопросы, на которые красные агитаторы и руководители ответов не знали, зато охотно применяли силу, в целом почти справедливо обвиняя население в контрреволюции и буржуазном вредительстве. За прошедшую неделю красные успели изрядно накуролесить, проводя массовые реквизиции, аресты и даже отметившись несколькими расправами над мирным населением. А после того, как накануне по всему уезду прокатилась весть о переходе власти в Тюмени к белым, народ и вовсе принялся бузить.

Так что бойцам красного рабочего отряда пришлось опять применить силу, расстреливая демонстрацию с участием множества баб, требующих прекратить войну, распустить их сыновей и мужиков по домам и вернуть отнятые припасы – зерно, скотину, мануфактуру и прочие нужные вещи.

Сосредотачивая все силы в Талице, красные ушли из окрестных сёл, и там сразу начала строиться своя власть. Что там и как никто толком рассказать не мог, но было точно известно, что народ коммунистов гонит, до крайности возмущенный последними событиями.

А здесь, в Талице, большевики до последнего делали свой бронепоезд, используя ресурс местного ДЕПО и запас металла. Но ничего толком не успели – главное у них не нашлось пушек. Так что собрали только некое подобие бронеплощадки штурмовой – на шесть пулеметов по три на каждую сторону и частично смогли забронировать тот самый локомотив, который в итоге и бросили на таран.

Проходя через разгромленный главный зал станции, Семашко с горечью оглядел произведенные не без его участия разрушения и в который раз задумался, кому же нужна эта война? Зачем она все еще продолжается, несмотря на явленное свыше чудо? До какого же озлобления и ожесточения надо было дойти всем, чтобы вот так оголтело и самозабвенно драться насмерть?

В Талице пришлось задержаться. И пленных надо было рассортировать, и оружие с боеприпасами, захваченные у разбитого противника собрать и погрузить в вагоны, и с десятками тысяч пудов зерна на складах тоже явно что-то следовало делать. Уж точно не оставлять без присмотра. Иначе разграбят, и выйдет еще хуже.

Удалось собрать местную управу и организовать какое-то подобие власти, для чего пришлось ехать в саму Талицу. И вот тут произошла нежданная встреча. Выходя из броневика, Степан услышал знакомый голос.

- Степан Ильич, уж не ты ли это?

Повернув голову, Семашко с удивлением уставился на Антона Перунова, с улыбкой в густой бороде, смотрящего на него. Широкие плечи, потертая гимнастерка, гладкие, разделенные на пробор светлые волосы, улыбка в уголках нешироких глаз. Все прежнее, словно они и не расставались. На плече бывшего солдата висела на ремне берданка. А рядом стояли не меньше двух десятков крепких сплошь бородатых мужиков поголовно с оружием в руках. И как минимум трое отчетливо напоминали лицами Антона.

Степан и Антон шагнули навстречу друг другу и радостно обнялись.

- Рад тебя видеть! Вот ведь добрая и нежданная встреча! Я смотрю, ты тут не один… - намекнул Степан солдату.

- Так и есть. Братья со мной. Мин, Зотей, Мартын, Поликарп. Тут из двадцати человек больше половина мои сродственники, остальные друганы с детских летов.

- Как вы здесь оказались? С оружием к тому же, неужто с красными воевать собирались или, наоборот, к ним на подмогу шли?

- Скажешь еще… на подмогу… Три дня назад заявились к нам в Катарач, прошлись люто по амбарам, подчистую вымели! Говорят, вам, кержакам, зерно без надобности, мол, мракобесы и несознательные люди, на траве да ягодах проживете! Мы, было, дернулись, а чего против силы? Не попрешь с голыми руками то… Бабы заголосили, с кулаками на грабителей кинулись, да их прикладами и приголубили. Мало не зашибли насмерть. Одно хорошо, в мобилизацию из наших никоторого не займали, опять же, по причине «темной и беспросветной к делу революции и победы рабочего класса натуры». Зато лошадей всех свели и скотину. Вот мы с мужиками подумали и собрали отряд-дружину, чтобы в другой раз не захватили с налету. А как узнали про дела в Тюмени, прикинули и решили свое вертать. Все одно красным больше власти в наших краях нету. Только добрались, осмотрелись, а тут и твой броневик подоспел. Вышиб весь дух из красных начисто.

- Понял тебя, Антон. Скотину и зерно мы тебе и твоим односельчанам вернем, не сомневайся. У меня другая забота теперь. Надо порядок в Талице и округе поддерживать, а людей нет. Я смотрю, вы почитай все войну прошли, кой у кого и кресты Георгиевские на груди. Возьметесь за это дело? Самое главное – на железной дороге порядок и охрану обеспечить и амбары заводские прикрыть от грабежа. Винтовки я вам выдам и патронов, и даже гранатами обеспечу. Сейчас временный приказ подпишу, а потом в штабе Верховного набело все оформим, не сомневайся, будет и оплата. Народная милиция Талицкой волости. А тебя ее начальником поставим.

- Оно, вроде и хорошо, Степан, но коли красные подойдут с пулеметами да пушками, мы с винтовками ничего сделать не сможем, сам понимаешь.

- Я и не прошу вас геройски оборонять поселок от войска! Порядок обеспечить и бандитов прижать! А воевать – это совсем другая история.

- Тогда другое дело. Это можно, - согласился, наконец, упрямый кержак, и добавил, поясняя, - Хлеба в этом годе уже собраны, сено опять же, выходит навроде отхожего промысла до тепла. Хотя, - на лбу его пролегла задумчивая морщина, - какие тут погоды? Глядишь, и зимы никоторой не будет. Ай, - он махнул сильной рукой, - чего гадать? Поживем-увидим, а пока послужим обществу с оружием в руках.

Повернувшись к своим братьям и односельчанам кратко, но емко обозначил условия и те вразнобой закивали бородатыми головами, признавая, что «если надо, то мы можем и подмогнуть хорошему человеку».

- Тогда сейчас пошли в управу, представлю тебя местным гражданским властям, пусть знают, к кому обращаться, если что. А потом сразу за винтовками поедем.

За следующий час удалось провернуть много всяких неотложных дел. Отыскали списки реквизиций. Стало понятно, что и кому предстоит вернуть. Отпустили два десятка пленных из числа мобилизованных, у которых точно не имелось никаких причин поддерживать красных и забранных насильно. Прицепили к головному – руководимому Семашко бепо взятую с боя бронеплощадку и поставили в нее трофейные пулеметы. Малопострадавший от тарана локомотив с бронированием – отогнали в ДЕПО и поставили задачу мастеровым поправить что можно, чтобы к вечеру забрать с собой на обратном пути.

Снабдили новоназначенных милиционеров оружием. Антон решил назвать свой отряд «Кержацкой Дружиной Самообороны». Двойданы отыскали своих лошадок, вооружились и теперь смотрелись грозно. Начался процесс возврата зерна и другого имущества. Заниматься этим поручили местным волостным властям под присмотром все того же Перунова сотоварищи.

Когда Семашко с Перуновым появились на станции, Черный сходу кинулся обниматься со «старым знакомцем». Радости не было конца. А под конец Семен разошелся и подарил кержаку свой роскошный маузер и сразу две из трех гранат, которые уже второй день таскал непрерывно на поясе.

- Пользуйся, дружище, тебе нужнее. А я еще добуду!

Семашко не без удивления воззрился на Сему, который еще вчера буквально не дышал в сторону своего «прекрасного» трофея.

Отозвав помогалу в сторонку, он напрямую спросил его об этом приступе невиданной щедрости.

- А чего, Степан? Для хорошего человека не жалко.

Семашко лишь молча посмотрел на него, продолжая ждать внятного ответа. Черный пару раз взлохматил пятерней смоляной чуб, сплюнул сквозь зубы и, махнув рукой, признался.

- Да чо там… Как на духу тебе, Ильич, поведаю. Мне тут бойцы еще один пекаль задарили. Говорят, у красного главаря взяли в той засаде. Трохфей. Им-то он без надобности. Калибр не тот… солдаты с револьвертами-наганами, а мне для форсу – лучше и не надо.

И он вытащил из сумки, висящей на плече блестящую лакированной коричневой кожей кобуру, расстегнув клапан, вытянул красивый, с отогнутой назад рукоятью и плавно сужающимся от казны к срезу дула стволом изящный пистолет.

- Да это же Люгер П08. Парабеллум! Ну, ты и ловок, шельма! – не смог сдержать эмоции механик.

- Степан Ильич, неужто он тебе к душе лёг больше Кольта? Махнемся? Забирай взамен. Я не против.

- Нет, - чуть подумав, ответил Семашко, - Кольт у меня мощней будет в калибре. Зверь, а не пистолет. А тебе само то. И не такой большой, и красивый до невозможности и название звонкое – Парабеллум, что с латыни – готовься к войне.

- Ишь чо… немецкая вещь… Тоже подумал, ну, где мне стрелять с того маузера? Здоровенная коробка, тяжелая. Натаскался тяжести, наигрался. Хватит. Антону, глядишь, и пригодится, а мне на что? Пока и пулемета за глаза, а как ты поправишься совсем, то еще чего придумаю.

- Тоже верно. Ладно, хватит разговоры говорить. Пора нам в путь.

Снова, как и в Юшале долили в баки тендера воды, докинули дров. Настало время ехать дальше. Впереди ждала Пышма. Прощаясь с Перуновым, Семашко сказал.

- До встречи, Антон Антоныч, думаю, к вечеру должны обернуться.

- С Богом, Степан. Я тут тебя дождусь. Порядок обеспечим, не сомневайся.

Дав длинные гудки на два голоса, составы тронулись один за другим в путь. Дальше на запад.

Без остановок прошли Яр и Чупино. Впереди Пышма и станция Ощепково, построенная к востоку от поселка. Их привычно встретила красная водокачка – привычной для этих мест архитектуры, в три этажа, два нижних квадратом с высокими окнами и меньшего размера третьим, выстроенным шестигранником с металлическим парапетом по кругу и железной лестницей, ведущей наверх. Здание самой станции было простым, сложенным из бревен срубом на шесть окон. С главным залом, немного приподнятым над крыльями и надписью «Ощепково» над входом.

А вот развевающийся над крышей бело-зеленый флаг и растянутый по фронтону транспарант с надписью – «Долой Колчака! За Советы без коммунистов! Да здравствует Вольная Сибирь!» производили пока неясное впечатление.

Впрочем, стрелять по ним никто не спешил, но и выходить навстречу тоже. Разве что давний знакомый – начальник станции Федор Шептунов. В форменной куртке и фуражке он вышел к эшелону и спокойно стоял теперь, оглядывая составы.

Степан не придумал ничего лучшего, как, оберегая руку, осторожно спуститься с паровоза и подойдя к станционному начальству, поздороваться. Шептунов ответил тем же. Представившись в новом звании и должности, Степан в нескольких словах пояснил суть своего появления и задал вопрос.

- Что тут у вас происходит, Федор Дмитриевич?

- Мужицкая армия, - лаконично ответил Шептунов.

Семашко удивленно-непонимающе приподнял правую бровь и вопросительно глянул на собеседника, ожидая пояснений.

- Не подумайте, Степан Ильич, это я не клевещу и поклеп не возвожу. Они сами себя так именовать соизволили. Да. Точно так. Мужицкая армия Пышминской волости Вольной Сибири. Ни много ни мало.

- Да, кто же эти они, помилосердствуйте, дражайший Федор Дмитриевич, поясните толком!

- Сами видите, что написано. Сделали себе флаг, начертали на нем белой краской «Долой коммунизм! Да здравствуют Советы!». Двадцать девятого числа, ближе к вечеру, сразу как по телеграфу пришло известие о взятии Ялуторовска, отряд местной железнодорожной охраны взбунтовался против большевиков. Местная красная власть собиралась спешно отбыть на восток, приказ им пришел срочно отправляться за Исеть, под начало начдива 30-й дивизии красных, Сергеева. Я, Степан Ильич, по должности все телеграфные сообщения знать обязан, сами понимаете…

Так вот. Нашелся среди недавно мобилизованных один смутьян или предводитель, это уж как вам угодно. Некий Ефим Топилин. Двадцати шести летний местный уроженец, делопроизводитель волостного военкомата, ветеран Великой Войны и бывший царский фельдфебель. В этот отряд много было недавно призвано из Пышмы. Все его знакомцы. Подговорил он их, остальных красноармейцев разагитировал. А после без долгих разговоров потребовали у командира отряда, комиссара и нескольких большевиков заодно с сочувствующими разоружиться и сдаться. Вышла там заминка, пошла стрельба. Так что начальников постреляли, а остальных все ж таки повязали и посадили на подвал. Так они говорят…

Затем объявили новую власть. Собственную, народную. Собрали волостной совет. Там приняли резолюцию о прекращении всяких войн, против коммунистов и ЧЕКА. Избрали Топилина главой волостного исполкома и заодно народного совета. А потом создали ту самую Мужицкую армию. И опять же Топилина ее командующим назначили. Ну, какая там армия…скорее ополчение. В него влились многие местные жители, а не только бывшие бойцы железнодорожной охраны. Они большей частью по домам сидят, но если потребуется, по тревоге могут быстро сбежаться сюда. Уже и учения проводили. Все же несколько десятком бойцов Топилин держит в готовности. Сейчас тоже прямо на станции сидят, вас видно дожидаются. У них даже пара пулеметов имеется.

- Федор Дмитриевич, подскажите мне, этот Топилин ведь не глуп? Значит, должен понимать, что вы мне можете поведать о его истории и силе военной, верно?

- Думаю, так и есть.

- Тогда раз уж он вам позволил выйти и общаться с нами, он не против того? И скорее хочет разговора, чем войны?

- Войны местные не желают, тут могу смело утверждать. Главное их требование – мир. А еще советы без коммунистов.

- Выходит, власть Омского правительства они тоже не желают принимать?

- Трудно сказать. Скорее, они вовсе не желают никакой власти. Сами себе головами быть хотят. Впрочем, думаю, вы, Степан Ильич, и сами можете с ними все обговорить, я, чем мог, помог.

- Благодарю вас, Федор Дмитриевич, вы действительно мне очень помогли.

- Как думаете, что будет с нашей станцией и дорогой? – задал Шептунов самый главный, насущный для себя лично и прочих станционных служителей вопрос. А было этих людей немало. Помощник начальника станции, кассир, бухгалтер, письмоводитель, конторщик, весовщик, составитель поездов, ламповщик, сторож, смотритель товарного двора, пломбировщик, наклейщик ярлыков, начальник стрелочного поста, телеграфисты. Целая большая команда «движенцев» (работников службы движения дороги).

- В ближайшее время – ничего нового, а дальше, уверен, будут строить ветку на Урал, без разработки его рудных запасов все одно ничего не выйдет.

- Хорошо, коли так… - еле слышно прошептал Шептунов уже в спину уходящему Семашко и вздохнул.

На перроне уже заметно прибавилось народа. Взвод солдат десантной роты Тюменского полка развернулась цепью вдоль состава. Тут же стоял и подпоручик Космаков. Подойдя к нему, Степан быстро повторил основные новости.

- Что будем делать дальше, Степан Ильич?

- Пойдем знакомиться с местной властью, Алексей Иванович. Всенепременно. Они нам покамест не враги. Зато с красными точно на ножах.

- Я с вами пошлю отделение солдат во главе с фельдфебелем Иваном Ячменевым. Очень надежный человек, бесстрашный.

Не успел Степан сделать и несколько шагов, как его нагнал запыхавшийся Семен с Льюисом на плече.

- Это вот куда ты опять без меня навострил лыжи, Степан Ильич? И не совестно тебе? Вместе пойдем, - решительно сказал Черный.

Механику оставалось только принять решение друга как данность. Вместе и перешагнули порог вокзальной постройки. Внутри было тихо и почти мирно.

На лавках расселись два десятка мужиков с винтовками. Посередине на отдельно выставленном стуле, оседлав его задом наперед сидел человек в белой рубахе навыпуск с офицерской портупеей и ремнем, на котором висела кобура с наганом. На голове простая фуражка с двухцветной бело-зеленой кокардой, а на левом рукаве повязка той же раскраски. Поставив локти на высокую спинку стула, и сложив руки углом в замок, так что правый кулак оказался, обхвачен левой ладонью, а подбородком опершись на отставленные назад большие пальцы, он с завидной выдержкой и хладнокровием наблюдал за новоприбывшими.

Картина эта произвела на Семашко некоторый эффект. Добавила впечатлений и висящая сразу у входа на внутренней стене главного помещения вокзала весьма искусно написанная черной и красной тушью прокламация, снабженная к тому же бело-зеленым вензелем с буквами МА, вероятно, означающим ту самую «Мужицкую армию».

Степан, а следом за ним Сёма и его бойцы сразу принялись внимательно знакомиться с текстом.

«От волостного Народного Совета. Обращение ко всем гражданам вольной Сибири! Долой войну! Долой грабительский военный коммунизм! Мы, сибиряки, не хотим, чтобы нами командовала, нас обирала и гноила по разным ЧЕКАМ да тюрьмам, кучка коммунистов. Мы хотим, чтобы труд был свободным, чтобы каждый занимался тем, чем хочет, чтобы крестьян не отрывали от плуга и не посылали по мастерским и заводам.

Мы хотим, чтобы была свободная торговля, чтобы каждый мог продать, что имеет лишнего, а не имеющий мог купить. Мы требуем, чтобы не было разверсток, излишки наш брат-хлебороб сам продаст. Мы стоим за Советскую власть, но не за такую, какой представляют её коммунисты. За власть всего народа, а не за власть кучки бывших острожников, жидов и коммунистов.

Советская власть - власть народа. Она не должна быть властью коммунистов.

Вставайте все как один: рабочий, крестьянин, казак, киргиз, все народы против угнетателей! Час пробил! Мы боремся за истинно народную власть, за неприкосновенность личности и частной собственности, за свободу слова, печати, союзов, убеждений... Мы не сторонники расстрелов, крови... много пролито до нас... Долой коммуны! Да здравствует свободный трудовой народ, свободная торговля и свободный труд! Да здравствует Советская власть без узурпаторов - кровожадных коммунистов".

Больше всего удивило в тексте то, что ни словом не упоминался Колчак, Каппель и вообще, Омское правительство. Или местные лидеры не считали белых силой, с которой нужно считаться, что выглядело странным до нелепости, или же они не спешили объявлять белых врагами, рассчитывая на возможные договоренности, тем более, что время войны заканчивалось, это уже понимали, нутром чуяли все вокруг. Мир стал настолько иным, что продолжать братоубийственное противостояние становилось окончательно бессмысленно. Вот об этом, судя по всему, сейчас и придется поговорить с местными вождями.

Пока Семашко и его спутники вдумчиво изучали воззвание, им никто не мешал, вокруг стояла странная, лишь изредка нарушаемая покашливаниями, скрипом половиц тишина. Обернувшись к «всаднику на стуле» в котором он предположил того самого Ефима Топилина, механик подошел почти вплотную к сидящему местному вождю и для начала вежливо представился.

- Здравствуйте, люди добрые. Меня зовут Степан Ильич Семашко, я чрезвычайный инспектор железных дорог, лично назначенный Верховным Главнокомандующим Сибири генералом Каппелем. Мы прибыли к вам в Пышму, чтобы наладить сообщение и изгнать красных, восстановив законную, справедливую, народную власть.

- Слушали мы про Каппеля, - заговорил тот самый, сидящий на стуле, человек, - но и про обиды, чинимые казаками и белыми простому народу, тоже знаем. Мы против войны. Хватит братоубийства! – он разгорячился и поднялся со стула, теперь стоял полуобернувшись к своим бойцам, словно на митинге, черпая в них поддержку и одобрение и временами обращаясь к солдатам, стоящим за спиной Степана.

- Кто же против? Каппель желает мира не меньше вашего, но красные не хотят замиряться! Потому и приходится им противостоять. Иначе они задавят всех прочих и навяжут свой закон, а вернее, беззаконие! И назовите себя, будьте так любезны, я вам всем представился.

- Ефим Егорович Топилин моя фамилия. Начальник исполкома Пышминской волости. Не знаю, кто там и кого хочет победить и подчинить, а мы здесь, на самом краю географии, отныне сами по себе. Нет дальше никого, один лес без конца и края. И раз дальше дороги нет, то и наш медвежий угол тоже никому станет не надобен.

- Это вы зря, Ефим Егорыч. Без рудных богатств Урала Сибири не прожить. Так что кончится война и ждите большую стройку. Снова закипит движение на чугунке.

- Это еще посмотреть надо, как оно выйдет, - вынужден был отступить Топилин, - Однако, белые запрещают советы, силком гонят мужиков по мобилизации на убой, стребуют налоги за прошлые годы, вроде недоимки!

- Каппель отменил сбор недоимок за прошлые годы. Ограничил мобилизацию и разрешил работу местных – сельских, волостных и уездных советов. Выборы в них скоро пройдут по всей Сибири.

- Если так, то хорошо. Но пока это все лишь ваши слова, господин инспектор. Много кого мы за эти годы слыхали. На словах все за правду, за лучшую жизнь, а на деле… - он махнул рукой.

- Тогда скажите, чего вы добиваетесь, а я постараюсь ответить, в чем новый высшая власть с вами расходится на деле.

- Мы добиваемся мира и настоящей советской власти, а не власти коммунистической, которая до сих пор была под видом власти советской. Коммунисты извратили задачи истинно народной власти. Мы хотим блага для всех трудящихся, что есть единственное прочное основание народного благополучия. Они больше думали о себе, о своей партийной дисциплине, а не о нас, землеробах, истинных хозяевах страны.

Видно было, что эти формулировки привычны и понятны как самому Топилину, так и его слушателям. Они были не вполне уместны в разговоре с посланцем белых, но между тем все равно прозвучали.

- Вот видите, между нами куда больше общего. Уверен, если вы будете соблюдать законы, не совершать преступлений, то Омское правительство не найдет оснований для вражды с вами. Главковерх Каппель опубликовал приказ об амнистии всем партизанам и уклонистам от мобилизации, но поставил условием прекращение вооруженной борьбы до пятого октября. Даже сдавать оружие не требуется. Так что и вам стоит подумать о включении своей армии в милиционные подразделения Сибирской власти.

- Мы за белых воевать не будем! – жестко рубанул Топилин, вызвав гневный ропот среди стоящих в зале солдат, - Хватит! Сибири нужен мир!

- Мир будет и скоро. Вот добьем красных, разоружим и вернемся к мирной жизни. Этот день очень близок, друзья. 3-я армия красных разбита в ходе стремительного и победоносного наступления, наши войска стоят от Тюмени до Ялуторовска. Чем больше рядовых красноармейцев услышат ваши призывы к миру, тем скорее закончится вся эта трагедия, и все мы сможем насладиться всеми дарами нового, чудесного мира. Вы знаете, что 1-й армией, прежде именовавшейся Сибирской, полки и дивизии которой освобождали Тюмень, командует генерал Пепеляев! Вы взяли его знамя. Защищайте Пышму от красных, берегите покой жителей, а кто смелый, пусть вступает в наши ряды добровольцем! Нет таких? – ему ответило молчание, - Что ж, скоро мы отправимся в обратный путь. На Тюмень. Если кому требуется в город или попутно доехать куда, милости прошу, подвезем.

Опять дозалив воды в баки тендера и возобновив запасы леса, состав покатил на восток, пополнившись несколькими дюжинами пассажиров, разместившимися на контрольной платформе и даже двумя добровольцами – один из бывших красноармейцев, насильно мобилизованных красными, второй – учащийся старшего класса коммерческого училища, волей обстоятельств оказавшийся в Пышме 19 сентября.

Степан ехал и думал о прошедшем дне. И все четче понимал, что если уж бой впереди неизбежен, то лучше к нему как можно лучше подготовиться. А значит, его самодельное бепо надо срочно довести до ума и забронировать, оснастив еще пушками. Тогда и драться будет куда сподручнее.

Но это все завтра. А пока просто добраться до Тюмени и обнять любимую жену. И от этой мысли в животе у машиниста запорхали бабочки…

Глава 14. О любви и службе

Эшелоны подходили к Тюмени уже ночью. В кромешной темноте они шли, рассыпая искры, вылетающие даже сквозь предохранительные сетки, из дымовых труб, освещая путь мощными лобовыми фонарями-прожекторами. В те времена и в столицах ночное освещение было не слишком распространено, а в Тюмени же уличных фонарей не имелось вовсе. Так что город встречал их кромешной тьмой, даже Луна спряталась за облаками, лишь едва заметно подсвечивая их абрис своим серебром.

По исключительно теплой погоде да к тому же без ставшего почти привычным за последнюю неделю ежедневного теплого дождя, часть бойцов, участвовавших в десанте, осталась спать прямо в вагонах, часть разместилась в здании вокзала. Оставалось только сдать пленных комендатуре, выкатить броневик на высокий перрон и отправиться по домам. Космаков уже привычно выделил двух солдат для охраны. Дежурный по станции передал распоряжение для Семашко быть к восьми утра в штабе для доклада.

Бойцы вместе со Степаном, Семеном и ставшим уже неотъемлемой частью их паровозно-броневой бригады Алексеем Будичем, покатили по ночным и тихим улицам домой. Ланчестер, грозно рыча мотором, катился, поднимая за собой невидимые в ночи клубы мелкой, вездесущей тюменской дорожной пыли. Впрочем, стоило им на миг притормозить перед очередной, огромной ямой, как шлейф накрыл машину, заставив чихать, откашливаться и тереть покрасневшие, усталые глаза.

Благо, очередной порыв ветра отнес пылевое облако назад, к югу. Солоноватый, напитанный запахами близкого моря, освежающий ветер врывался через поднятую переднюю бронепластину в замкнутое пространство кабины, овевая усталые лица наших героев и спасая от удушливого кашля..

- Ты, Степан Ильич, учти, я даже на минутку у тебя не задержусь. Сразу к Анюте побегу.

- Подумай сам, куда ты побежишь? В городе комендантский час, тебя первый же патруль схватит и в комендатуру оттащит. Будешь там до утра куковать до прояснения обстоятельств…

- Ничо, я шустрый, никто меня не споймает, не боись, господин инспектор!

- Тебе виднее, - не стал настаивать механик.

- Никакого терпежу уже нет, до того хочется до сладкого Анютиного тела добраться. Ух я ей и задам спросонок… Возьму тепленькой, хе! – поделился своими амурными планами Черный.

В ответ Семашко промолчал, он и сам питал сходные намерения в отношении своей дражайшей и прекраснейшей супруги, вот только озвучивать их вслух точно не собирался.

Алексей Будич же, сидя за баранкой, которую он почти непрерывно вертел то в одну, то в другую сторону в попытке совместить насколько возможно высокую скорость с объездом всех попадающихся на дороге кочек и рытвин, услышав сентенцию Семена, лишь неопределенно хмыкнул. Ему приходилось напряженно вглядываться в полное диких колдобин полотно грунтовой дороги, мелькающее смутными тенями в прыгающем свете маломощных фар, то и дело, распугивая гудком клаксона беспечно прогуливающихся в потемках кошек и собак.

Оба солдата, уместившиеся сзади на снарядных ящиках в открытой части кузова сладострастных речей Черного и услышать не могли.

В доме, несмотря на поздний час, горело окно.

«Соня ждет» сразу понял Степан, и сердце его защемило от нежности к любимой.

- Ну, я побежал, даже заходить не буду. Пулемет тебе, Степан Ильич, оставлю, с ним меня точно коли поймают, не отпустят…

- Подожди, я тебе пропуск выпишу, вроде справки.

Степан набросал несколько строк «Податель сего, машинист боевого бронепоезда Семен Черный, отпущен в увольнительную. Дата. Должность. ФИО. Подпись. Все как положено.

- Вот держи, вдруг пригодится. И учти, завтра к восьми я должен быть в штабе, если не успеешь, отправляйся своим ходом на станцию. Понял?

Черный не глядя ухватил листок, сунул его в карман и, махнув на прощание рукой, шепнул.

- Чо не понять? Не сумлевайся, Ильич, буду как штык, хе-хе. Все, меня нет.

И в самом деле, мгновенно растворился в ночи. Только его и видели.

Услышав шум машины, Софья выскочила на крыльцо с керосиновой лампой в руке. Она пристально и тревожно ждала появления мужа и только когда он выбрался через задние створки наружу и поднявшись по ступенькам приобнял ее правой рукой, облегченно выдохнула. «Цел и невредим». Поцеловав Степана, она посторонилась, пропуская мужчин в дом.

- Проходите, сейчас будете ужинать. Я сварила гороховый суп с копченостями, дети утверждают, что получилось вкусно.

- Да, Софья Петровна исключительно готовит этот суп. Так что милости прошу всех садиться.

На столе появился и небольшой графинчик с водкой, и свежий зеленый лук с петрушкой, и черный, крупно нарезанный ржаной хлеб. Разлив водку по рюмкам, Степан без тостов и долгих разговоров, поднял свою стопку, за ним остальные, они молча сдвинули края, чокаясь и так же безмолвно выпили, даже не закусывая.

- По одной и хватит, - закрыл тему суровый механик.

Между тем Софья, набирая гущу от самого дна черпаком, успела разлить по глубоким тарелкам наваристый, запашистый суп, рассчитывая на всех мужчин, включая и оставшегося в карауле бойца и уж было собралась, наивная душа, отнести ему порцию прямо на пост, но Степан остановил ее.

- Не отвлекай солдата, милая. У него служба. И он успеет поесть в свой черёд.

Софья Петровна, пожав плечами, выражая этим жестом непонимание армейской жизни, просто накрыла миску крышкой и обернула полотенцем, для сохранения тепла. Оставаться на всю ночь и греть для солдата еду, она, конечно, не предполагала.

На время установилась особая, знакомая всякому голодному человеку, добравшемуся до вкусной пищи, тишина. Все молча насыщались, не отрываясь от тарелок и только временами тихо задевая деревянными ложками за глиняные стенки.

Степан, утолив первый, самый острый голод, продолжая аккуратно и уже без спешки насыщаться, продолжил разговор с женой.

- Софья, как у тебя дела в училище?

- У детей праздник. Объявили каникулы. А все школы снова заняли под казармы для войск. Так что теперь все мои ученики целыми днями пропадают на море. Знаешь, в городе стало очень много рыбы, разных крабов, креветок и мидий с устрицами. Образовался целый приморский рынок возле причалов станции Тура. Ходила туда сегодня, просто глаза разбегаются от такого изобилия и разнообразия. Как в прежние, довоенные времена…

- Что ж, пожалуй, это даже неплохо.

Софья помолчала, любовно глядя на мужа и продолжила рассказывать.

- Так что и мы - учителя отдыхаем, но власти заявили, что нам гарантировано сохранение жалования на время каникул. Придется потом приналечь на занятия, чтобы наверстать программу.

- Главное, чтобы все завершилось благополучно, и война пришла к победному концу. А потом всё наверстаем. И учебу, и работу, и развлечения.

- Многих старшеклассников сагитировали добровольцами пойти в армию, тем более, там теперь такие выгоды и льготы для всех, кто служит в действующей армии и, особенно для фронтовиков, а для добровольцев – самые лучшие условия. Приказ еще утром опубликовали.

- Да, я знаю, читал уже. Думаю, это правильно. В Сибири проживает никак не меньше пятнадцати миллионов наших соотечественников, а сколько еще беженцев? А в действующей армии едва сто тысяч наберется. Добровольцев же и вовсе – несколько тысяч, пусть даже десяток, что это на фоне общего населения?

- Ильюша тоже пошел добровольцем в тот самый 15-й авиаотряд капитана Дуклау. Пока младшим техником обслуги, но ему твердо обещали выучить на пилота. Они вместе с Петей Доневым туда записались еще с утра.

Илья, учась в реальном училище, много занимался физикой, математикой и химией, получал высокие оценки и состоял в кружке «электро-механики», где они под руководством преподавателя, самостоятельно делали действующие модели двигателей внутреннего сгорания, паровиков и электрогенераторов. Так что в части знаний и умений младший Семашко мог запросто исполнять обязанности авиамеханика, стоило только набить руку и детально изучить устройства вместе с регламентами техобслуживания.

- Что ж, я не удивлен. Сын еще очень молод, но он вырос, Соня. Такие нынче времена… дети рано взрослеют… - Степан говорил эти правильные, успокоительные слова, а у самого сердце защемило от беспокойства о первенце, - Дай Бог, все будет хорошо. А от жизни не спрячешь. Уже хорошо, что будет техником, значит, в бой не попадет. И учеба – тоже к лучшему, пока выучится, глядишь, мы тут все и закончим.

- Дай то Бог, Степушка, - приникла к его плечу Софья, - младшие бегают, играют. У них снова лето, праздник сплошной. Загорели даже. Ильюша их на море водил в прежние дни, теперь занят, некогда ему. Думаю, и мне следует завтра записаться в сестры милосердия. Твой друг – доктор Алексей Сергеевич Владимиров говорил сегодня, у них большая нужда в людях. А между тем ему приказано срочно развернуть госпиталь на двести коек.

- Думаю, это будет очень правильно с твоей стороны. Только с кем останутся дети?

- Они уже большие. Ольга по хозяйству со всеми заботами справится, еду приготовит себе и брату, а я рядом, если что.

- Тогда и разговора нет. Конечно, сейчас всем надо помочь нашим войскам выстоять. А ухаживать за ранеными – благороднейшее дело.

Закончив с поздним ужином, Семашки помогли разместиться на ночь Будичу и солдатам, принеся запасные одеяла и подушки. На этот раз водителю досталось козырное место накануне занятое Семой Черным по праву близкого друга семьи – широкий кожаный диван в гостиной. Солдатам постелили прямо на полу, точнее, на ковре.

И только после этого супруги отправились в свою спальню. Где мы их и оставим наедине.

Утро началось для Степана сладко. Еще толком не проснувшись, он в полусне ощутил, что Софья встает с супружеского ложа, ухватил ее за талию и вернул назад, в свои объятия. Притянув, поцеловал в сочные губы, она ответила, а дальше повторились ночные подвиги все до одного, так что когда, наконец, Степан встал с кровати, он до смешного напоминал объевшегося сметаной кота. Мурлыча себе под нос какую-то песенку, побрился и принялся одеваться, сразу по-походному, чтобы не терять после завтрака время.

Софья, планы на утреннюю готовку оказались столь бесцеремонно разрушены мужем, надумала быстро наготовить большую глазунью с остатками вчерашних копченостей и зеленью. Вышло и вкусно и нарядно. Наелись все. Добирая корочкой остатки желтка, Степан выпил стакан горячего чая и поднялся из-за стола. Уже стоя в дверях и прощаясь, Софья спросила негромко.

- Тебя ждать к вечеру?

- Не знаю толком, солнышко. Куда начальство зашлет, но думаю, надо укреплять бронепоезд, судя по всему, наши готовятся к сражению и броня точно не помешает. А стало быть, я останусь в городе и к ночи точно буду дома.

- Хорошо бы так и стало. С Богом, Степан.

И она коротко, легким движением, перекрестила его чуть склоненную голову. Оставалось надеть фуражку и выйти на улицу.

Через пару минут, загрузившись в броневик всей командой, поехали в штаб. Не хватало только безнадежно опоздавшего Черного. Но ждать его не было никакой возможности. Время поджимало.

Пока добирались, пришлось несколько раз останавливаться и пропускать батальонные колонны пехоты, бодро марширующие от порта к месту временно расположения в городе и пригородах. Тюмень стремительно наводнилась многими тысячами, солдат 1-й армии. Шли обозы, проезжали артиллерийские батареи на конной тяге. Бойцы глядели лихо, кое-где играли гармошки, некоторые распевали походные песни. Чувствовался в них правильный, боевой настрой – на победу.

Не успели доехать, как на центр Тюмени обрушился ливень. Пришлось даже опустить лицевую бронепластину, иначе кабину бы залило, и пустить внутрь башни обоих солдат, не мокнуть же им было в кузове? Дороги мгновенно расквасило, появились огромные лужи, по которым и пришлось добираться, так что даже полноприводная машина едва не забуксовала пару раз. Будич был вынужден осторожно сдавать назад и медленно объезжать самые топкие места на первой передаче. Так что когда добрались, броневик оказался забрызган грязью по самую башню. Пришлось водителю и бойцам хватать ведра и тряпки и отмывать технику, пристроившись в сторонке от главного входа в штаб.

Семашко, стараясь не слишком запачкать начищенные утром сапоги, не без приключений добрался до крыльца и, пройдя мимо охраны, прошел внутрь. Заметив сидящего за столом поручика Максимова, напрямую подошел к нему и почти по-военному четко приложил руку к козырьку фуражки.

- Честь имею, господин поручик. Прибыл с докладом штабу.

- Господин штабс-капитан, ожидайте, я немедленно доложу о вашем прибытии.

Адъютант поднялся и быстро исчез за дверью, ведущей в главный зал временной Ставки Верховного Главнокомандующего.

Сидеть Степан не хотел, потому просто предпочел дожидаться вызова стоя, а вот странность в обращении к нему по военному чину, в то время как он числился по гражданскому ведомству, его удивила. Впрочем, все быстро разъяснилось, когда Максимов вернулся и снова занял свое место.

- Вас вызовут через несколько минут. Ожидайте.

- Господин поручик, позвольте вопрос.

- Конечно, задавайте.

- Вы обратились ко мне по званию, между тем я – титулярный советник, а не штабс-капитан.

- Ошибаетесь, любезный Степан Ильич, еще вчера приказом Главковерха сформирован новый род войск – железнодорожные. Они отнесены в прямое подчинении Ставки. В нашем районе создана особая бригада в составе броневых и транспортных эшелонов. В неё зачислены и вы, и ваш бепо. Так что теперь вы имеете честь быть офицером Русской Армии в чине штабс-капитана со старшинством от 30 сентября 1919 года. Поздравляю!

Не сказать, чтобы новость шокировала Семашко, но удивила – точно. Некоторое время он стоял, молча «переваривая» ее и сживаясь с новым статусом, а затем просто сказал сам себе. «Да, что, собственно, изменилось? Я каким был, таким и остался, а жизнь штука полосатая…»

- Вас зовут, господин штабс-капитан.

Молча кивнув, Степан прошел внутрь. И сразу увидел Каппеля. Вытянувшись перед ним и другими золотопогонными генералами, он козырнул и не без лихости доложил.

- Ваше высокопревосходительство, штабс-капитан Семашко прибыл по вашему приказанию для доклада.

Каппель улыбнулся в усы и встал, протянув руку бывшему машинисту.

- Степан Ильич, мы же договорились обращаться друг к другу по имени отчеству и без чинов. Присаживайтесь и рассказывайте, - после рукопожатия, Владимир Оскарович вновь удобно устроившись на кресле и достав из портсигара тонкую папиросу, закурил, ожидая доклада.

- Вчера в срок удалось собрать некое подобие бронепоезда и пройти до станции Аскариха. В Юшале встретили мирно, в Талице приняли бой с красными, в Пышме обнаружили Мужицкую армию и местный самоизбранный народный совет. Предводитель у них бывший фельдфебель Топилин Ефим. Главное – не хотят ничьей власти, собираются сами управляться.

- Ожидаемо, господа, нечто подобное скоро будет повсюду, и если мы не выработаем понятной и выгодной большинству политики, то можем остаться даже и с победой, но в изоляции от народа, – горячо высказался Каппель, адресуясь присутствующим в кабинете генералам и штаб-офицерам.

- Но продолжайте, Степан Ильич, простите, что перебил вас.

Семашко стараясь не пускаться в ненужные подробности и четко формулировать свои мысли, коротко поведал обо всех произошедших вчера событиях, в том числе и о трофейной технике. Высказал он и свои соображения о необходимости доведения импровизированного бепо до настоящего боевого бронеэшелона. Каппель слушал внимательно, лишь изредка переспрашивая и уточняя.

Когда машинист закончил докладывать, Каппель ответил.

- Командование высоко оценило ваши действия, господин штабс-капитан. Вы отлично показали себя в должности командира бепо. Примите теперь уже официальное назначение в эту должность. Все бронепоезда и поезда, используемые для военных нужд, сводятся с сегодняшнего дня в Особую железнодорожную бригаду в составе двух дивизионов – боевого и транспортного. Исполнять обязанности командующего бригадой временно назначен каперанг Феодосьев. Он будет совмещать свою основную должность с новой, пока идет организационный период.

Все руководство, служащие и рабочие Тюменского отделения железной дороги переводятся на военную службу и включается в штат создаваемой бригады. Задача – обеспечить надежную, бесперебойную работу по переброске войск и припасов в условиях непосредственной близости фронта и активных боевых действий. А лично вам, Степан Ильич, необходимо приложить все силы, чтобы через два дня располагать если и не полноценным, то весьма боеспособным бронепоездом.

Верховный повернулся к командующему Сибирской флотилией капитану первого ранга Феодосьеву.

- Петр Петрович, вы ведь уже собирали бронепоезд в прошлом году?

- Так точно, Владимир Оскарович. В декабре прошлого года по личному приказу адмирала Колчака под моим руководством был создан Отдельный бронированный морской поезд Отдельной бригады морских стрелков.

- В таком случае, вы должны отлично знать все особенности дела, Петр Петрович. Прошу вас в кратчайший срок. Даю вам два дня, не больше. Нужно доработать машину до максимально доступных кондиций. Окажите всемерное содействие командиру бронепоезда капитану Семашко в деле обеспечения артиллерийским вооружением и людьми.

- У меня, - мгновенно отреагировал каперанг, - Только что прибыла плавучая батарея из состава 2-го дивизиона. Считаю, целесообразно ее разоружить, а пушки вместе с экипажами направить на формирование бронепоездов, по сути, тех же подвижных батарей, но уже стоящих на рельсах.

Сибирская флотилия в сентябре 1919 состояла из двух подразделений. Суда первого её дивизиона – речные пароходы - предназначались для сражений на Иртыше. А второго - для обороны различных плесов и являлись на деле баржами с установленными на них пушками и пулеметами, которые передвигались с помощью кое-как вооруженных буксиров.

- Вот и замечательно, тогда, господа, я вас более не задерживаю. Приступайте к выполнению задачи без промедления.

- Есть, - козырнув, оба вышли из кабинета.

Глава 15. Бронедивизион. Часть 1

Выйдя из здания штаба и спустившись с крыльца, новые сослуживцы остановились, не без интереса присматриваясь друг к другу. Степан оценил твердый, уверенный, умный взгляд серо-голубых глаз своего командира. Волевой подбородок, резкий профиль и одновременно с этим, плавные, спокойные движения морского офицера.

- Будем знакомы, капитан первого ранга Петр Петрович Феодосьев, - как старший по званию и должности, взял на себя инициативу командующий Сибирской флотилии.

- Степан Ильич Семашко, в недавнем прошлом машинист, а теперь штабс-капитан железнодорожных сил.

- Что ж, с церемониями покончено. Предлагаю сразу отправиться на станцию и осмотреть состав, заодно обсудить проект его бронировки и вооружения с вашими инженерами-путейцами.

- У меня броневик, можно поехать на нем, Петр Петрович.

- Благодарю, но мне выделили легковой автомобиль, пусть лучше ваша машина едет впереди, а мы пойдем следом, а под пути успеем обсудить ряд насущных вопросов.

- Как скажете, господин капитан первого ранга.

- Ну, зачем эта формалистика, если уж Верховный с вами, Степан Ильич общается запросто, то нам тем более ни к чему такие пассажи. Обращайтесь ко мне просто – Петр Петрович.

В дороге Феодосьев быстро и цепко расспросил Семашко о руководстве Тюменской станции и всего отделения чугунки. Степан дал каждому из начальников краткую, но четкую характеристику, оценивая большую часть из них как настоящих дельных управленцев и профессионалов, преданных железной дороге.

Расспросил каперанг и про настроения в ДЕПО среди рабочих, и в целом среди служащих дороги. Степан честно признался, что последние десять дней отсутствовал, но за весь год до оставления города белыми в августе – люди исправно работали. И единственная забастовка была вызвана низкими расценками работы. И то не со стороны руководства железной дороги, а частного подрядчика - лесопильного завода «Союз».

- Следует перевести весь состав работников ДЕПО на круглосуточную работу, обеспечить им условия для отдыха и еды прямо на месте. Чертежи и проект бронеплощадок у меня есть, схема монтажа орудий – тоже.

Больше обсудить они ничего не успели – расстояния в тогдашней Тюмени были не велики. Первым кого увидел Семашко, был машущий ему рукой Сема. Каперанг тоже заметил буйно ведущего себя чернявого, верткого механика и не без интереса спросил Степана.

- Кто этот бойкий молодец?

Немного смутясь от несообразного поведения своего друга, машинист, стараясь соблюсти приличия, пояснил.

- Это Семен Черный, мы с ним два года в одной бригаде отработали. Сначала он в кочегарах был, до недавнего времени – помощником на машине, а теперь уже и сам служит механиком. Мы с ним вместе попали под Перенос. И все дальнейшие события тоже прошли рука об руку, так сказать. Главковерх наградил нас обоих Георгиевскими крестами 4-й степени за бой в Ялуторовске.

Степан рукой махнул Семе, подзывая его. Тот не заставил себя ждать.

Последовало взаимное представление.

- Знакомься Семен, это наш новый руководитель – начальник Отдельной железнодорожной бригады капитан 1-го ранга Петр Петрович Феодосьев.

В ответ Черный совершенно по-штатски кивнул головой и выдал нечто вроде «Здрасьте», но каперанг, казалось, не обратил на вопиющее нарушение субординации никакого внимания.

- Пойдемте, господа, посмотрим нашу материальную часть. Бронеплощадки, вагоны, бронепаровоз.

Первым делом Степан показал Феодосьеву оба эшелона. Тот с особым вниманием рассмотрел штурмовую бронеплощадку, рассчитанную на установку шести пулеметов, изготовленную красными в Талице. Лично проверил толщину стальных листов, прочность заклепок, удобство амбразур. Потом дошли и до того самого недобронированного локомотива-овечки (серии Ов).

Оценил каперанг и американские четырехосные полувагоны. Закончив осмотр, и снова усевшись в машину, чтобы добраться до здания конторы, они вдвоем за несколько минут доехали до места. Там их уже привычно ждали.

Официально представившись и обменявшись приветствиями с железнодорожными чиновниками, Феодосьев немедленно перешел к делу. Для начала он предъявил приказ о своем назначении командиром железнодорожной бригады и объявил местным начальникам о временном переводе всего штата дороги на мобилизационные «рельсы». Затем сформулировал общий замысел постройки и блиндирования нового бронепоезда, рожденный в ходе осмотра вагонов.

- Господа, срок у нас – до утра 3 октября, а поскольку сегодня уже 1 число, выходит чуть меньше двух суток на всё про всё. И обязательно надо справиться. Это не обсуждается. По здравому рассуждению, думаю, что шести дюймовое британское морское орудие с плавучей батареи мы просто не успеем подготовить и должным образом установив, смонтировать. С другой стороны, людей в достатке, - задумчиво поправил он сам себя, - Одновременно начнем работу сразу над несколькими бронеплощадками. Одна – под тяжелое 6-ти дюймовое 152-х мм орудие. И сразу две – под английские двенадцатифутовые трехдюймовки со стволами в сорок калибров. Весят они немного – тридцать два пуда.

Установим сразу по две пушки в оконечностях вагонов. Среднюю часть переоборудуем под каземат для хранения снарядов, зальем его борта бетоном. Установим по одной бойнице с борта. То есть два пулемета на каждый вагон в добавку. Крыша из шпал в два наката, поверху укроем слоем железа.

Для пушек нужны будут дополнительные щиты, а борта опять же либо забетонируем, либо мешками с песком укрепим, изготовив вторую, внутреннюю стенку из досок. С учетом уже имеющегося в нашем распоряжении штурмового, пулеметно-стрелкового броневагона, выйдет мощный состав. Можно будет при необходимости заменять бронеплощадки под требуемые задачи. Какие будут мысли, возражения, дополнения?

- Позвольте, Петр Петрович, - отозвался начальник мастерских службы тяги и подвижного состава Алексей Германович Демичев, - в конце июня к нам пришли несколько эшелонов с имуществом расформированной Камской флотилии. Двигатели, вооружение, бронирование, боеприпасы и прочее имущество. Значительная часть грузов разместилась у нас, в Тюмени, на складах. Шли они по морскому ведомству. Времени в тогдашней сложной обстановке совершенно не хватало, требовалось быстро вернуть вагоны. Пришлось загнать в дальний тупик и буквально сбросить грузы на едва подходящую площадку.

Часть спустя время отправили дальше – в Омск, но значительное количество привезенного имущества так и осталось лежать без применения. Не знаю, по какой причине, но о нем так и не вспомнили. В начале сентября мне поступило от прежних властей распоряжение провести полную ревизию и в ходе проверки воленс-ноленс пришлось «обнаружить» эти грузы. Отчет по ревизии был передан в штаб 3-й армии 18 сентября. Ответа мы так и не получили. Но у меня сохранился экземпляр описи. Если вы позволите, Петр Петрович, я немедленно принесу его вам.

Пока Демичев говорил, каперанг смотрел на него, почти не дыша. Как сказал поэт - «на тебя моя душа, век глядел бы, не дыша». Для моряка эти сухие слова отчета звучали как сказка о пещере Алладина, вдруг обернувшаяся из вымысла в действительность.

И дело сводилось не только к оружию. Феодосьев, в первую очередь оставался моряком, заботящимся о вверенной его попечению флотилии. А сейчас ему вот так, запросто, сообщали о решении многих его насущных вопросов одним махом.

- Прошу вас, Алексей Германович, отыщите их немедленно.

Пока инженер искал, все сидели как на иголках.

Сам каперанг, не без труда сдерживая подступившее волнение, поднялся, прошелся по кабинету. Уняв легкую дрожь в руках, закурил, встав у распахнутого по непривычной, совершенно летней жаре, окна. Свежий ветерок с бывшего ледовитого, а теперь совсем даже напротив, теплого, синего моря, освежил его лицо, взъерошил короткие волосы. Глубоко затянувшись, он выпустил носом дым и едва сам не закашлялся от дерущей горло крепости самосада.

Послышались шаги, и на пороге возник Демичев.

- Простите, господа, за задержку, - слегка запыхавшись, зачем-то извинился, немного смутившись, он, видя такое к себе всеобщее внимание.

- Вот этот документ, - инженер-путеец передал простую картонную папку из рук в руки прямо Феодосьеву. Тот без промедления раскидал завязки, едва не вырвав их с корнем. Открыл и принялся бегло просматривать. Лицо его по мере чтения менялось. С каждой новой страницей оно озарялось все большей и большей улыбкой, в нем появилась даже некая мечтательность.

- Господа, в списке присутствуют даже радиостанции и дальномеры. Телефоны и большое количество кабеля. Броневые листы и щиты для орудий. И самое главное – шесть 3-х дюймовых противоаэропланных пушек Тарновского—Лендера! Подумать только – сразу шесть!

Видя, что сугубо штатские железнодорожники, за исключением Семашко, мало понимают в сути происходящего, он посчитал нужным дать пояснение.

- По дальности стрельбы и скорострельности они равны 76 мм орудию обр. 1902 года, используют одинаковые снаряды, но главный плюс пушки Лендера - стрельба по горизонту 360 градусов. Устанавливаются они без труда. Весят вместе с тумбой восемьдесят пудов (1280кг). Можно ставить даже на щит из шпал прямо на простейшую платформу. Алексей Германович, Степан Ильич, немедленно едем туда, надо во всем убедиться на месте и приступать к погрузке.

- А вам, господа, - обратился он к начальнику отделения дороги Бачурову и другим инженерам, - Необходимо безотлагательно начать работы по блиндированию состава. У нас будет три полувагона с двумя Лендерами и казематом в средней части. Следует отыскать потребное количество цемента, арматуры, делового леса, шпал для изготовления потолочных перекрытий, которые должны быть рассчитаны на сопротивление против шрапнельного огня.

Доехали быстро. Водитель, ощутив нетерпение начальства, выжал из машины все возможное. А когда Феодосьев увидел, в каком состоянии и как хранятся бесценные агрегаты – под открытым небом, едва не в лужах воды, едва укрытые какими-то дерюгами, он рассвирепел. Обернувшись к разом побледневшему инженеру, каперанг свистящим шепотом, от которого даже ни в чем неповинного Степана пробрала дрожь, задал вопрос Демичеву.

- Как это понимать, господин инженер? Хранить технику в подобных условиях – преступное небрежение! – видя реакцию, парализовано молчащего путейца, он и сам замолчал на миг, силой воли подавив вспышку гнева. И только сейчас заметил, что в его руке, откуда ни возьмись, возник пистолет, которым он и размахивал перед носом остолбеневшего Демичева. Сам инженер, тем временем, мысленно уже трижды проклял свой «болтливый язык» и покорно ждал развязки.

- Петр Петрович, вы бы оружие убрали, не ровен час, выстрелишь, беды не оберешься, - ровным, спокойным тоном начал говорить Степан, подойдя вплотную к своему начальнику.

Феодосьев встряхнулся, убрал оружие и уже другим тоном распорядился.

- Немедленно перевезти все в сухой склад, провести чистку и отладку, а затем консервацию. Я отдельно распоряжусь, что потребуется в ближайшее время, а сейчас Степан Ильич, прошу вас лично заняться транспортировкой пушек.

- Есть, господин капитан первого ранга.

- Выполняйте.

Уже спустя час Черный, чтобы не создавать лишних сложностей с доставкой семи тонной пушки, лично перегнал свой состав к причалам станции «Тура». Где орудие за несколько часов сначала открепили от баржи, а затем благополучно перекантовали с помощью портового крана на еще одну «углярку», чья грузоподъемность составляла 50 тонн.

Сама по себе пушка произвела на мирного и насквозь сухопутного Сёму сильное впечатление. Здоровенное – длиной семь метров и весом в семь тонн, с полубашней, закрывающей казенную часть, 152-мм корабельное орудие.

Правильное его название – BL Mark XII — английская морская 6-дюймовка среднего калибра. Устанавливалась в качестве основного вооружения на крейсерах британского флота, в том числе и на «Суффолке». Дорога этой пушки вышла замысловатой. Сначала британский крейсер пришел в порт Владивостока, потом долгий путь по Транссибу до Камы, там опять перестановка уже на баржу. Когда белые начали отступать – опять демонтаж и отправка в Омск. Там снова на баржу -плавучую батарею и вот очередная перемена – снова на рельсы.

Пока шел демонтаж и перегрузка, бригада мастеровых успела подготовить дно полувагона к установке и монтажу крепления основания орудия. Так что к ночи основной объем работ оказался выполнен, к немалому удивлению Семена.

Оба локомотива, предназначенные для бронировки еще утром ушли в мастерские, где с ними работали одновременно две бригады.

В это же время Степан повторял логику действий Черного. Он подогнал состав к сложенным на открытой площадке пушкам Лендера и бронелистам. И первым делом подняли в полувагоны орудия. Пока шла догрузка бронелистов и прочего необходимого для бепо имущества, бригада рабочих уже вовсю крепила основание тумб к днищам вагонов. Логика действий была очевидной. Требовалось как можно скорее вооружить бепо, ведь даже вовсе без бронировки, но с готовыми к огневой работе пушками, он сразу становился мощной боевой единицей.

Дело шло отлично, в ходе работ еще днем возникла единственная заминка. Когда один из железнодорожников начал открыто возмущаться, призывая остальных не делать оружие для буржуев и белых, против их же братьев – пролетариев. Пришлось Степану вмешаться, чтобы на корню погасить ненужный конфликт.

- Что смотришь, стреляй, коли совести нет, ты же один из нас, рабочий человек! Механик! А не буржуй! Зачем нам строить бронепоезд для белых?

Ошарашенный напором и сверкающей в глазах злостью рабочего, Степан и в самом деле потянулся к кобуре, но тут же одернул себя.

- Ты чего глотку дерешь? Я тебя отлично слышу. Или ты глухой? – совладав с эмоцией, спокойно, даже чуть шутливо ответил Семашко, - На Гражданской войне не бывает с одной стороны рабочих, а с другой буржуев. С обеих сторон всякого народа хватает. Вот скажи, кто такой командующий 5-й армией Тухачевский? Молчишь? Тогда я сам отвечу – потомственный дворянин и царский офицер, да еще и гвардеец. Да не просто гвардеец – семёновец! Элита элит! А сам товарищ Ульянов? Тоже из потомственных дворян. У его отца даже поместье было свое. И матушка его – опять же дворянка в поместье выросшая. А в нашей армии сколько простых рабочих и крестьян? Сам ведь знаешь и про Воткинцев, и про Ижевцев. Борьба идет не за пролетариев, не за интерес рабочего человека, а за власть большевиков над страной. Я лично не желаю этой власти. А сейчас нам всем нужен мир. Посмотри вокруг. Вон опять по путям какая-то зверюга бегает здоровенная, счас стрельнем, на неделю всей бригаде мяса хватит есть от пуза.

Дело в том, что на станцию, стоящую на южной окраине города, и на железнодорожные пути то и дело выбегали разные дикие животные. Иногда они просто шли куда-то по своим делам, иногда принимались мирно обнюхивать незнакомые предметы. Бывало, что лезли к устраиваемым повсюду мусорным кучам, разгребая отходы и выискивая, чем поживиться. А бывало, что и нападали на прохожих. Особенно доставалось дворнягам, которых заметно поубавилось на улицах. Неведомые ночные хищники заходили в город и без страха искали себе добычу. Так что бедные псы жались к людям, ища спасения в сараях и за заборами усадеб.

Люди в ответ тоже не медлили, то и дело пуская в ход ружья. Прямо посреди бела дня устраивая охоту на дикого зверя. Взрослые мужики в последние дни зачастили в окрестные, поднявшиеся в один миг леса, за дичиной. Так что мяса стало много. И очередных случайно забредших зверей иногда даже не били, а просто отпугивали или вовсе, вот как и сейчас, предпочли просто не заметить, свыкнувшись с таким, прежде необычным зрелищем.

- Весь мир – наш. Огромный, щедрый, богатый. Чем тебе не коммунизм? Хочешь – руби лес, строй дом – живи! Не хочешь трудиться на эксплуататора – заведи свое дело или стань крестьянином, расчисти делянку, распаши ее и займись хлеборобством. А не хочешь землю пахать – иди в море, лови рыбу. Или лесорубом становись. Или просто охотником. Марксизм учит, что в самые древние времена люди жили при первобытном коммунизме. Выходит, мы опять в нем оказались. Одного не хватает – мира и порядка на нашей земле. Надо прекращать братоубийственную войну. Вот и генерал Каппель обратился к красным с предложением мира, но те его отвергли! Мало им пролитой крови. Хотят свой порядок навести. Все отнять и поделить! Веру православную всячески ограничить и запретить. И кому такое «счастье» нужно? Так что, мужики, надо нам достроить этот бронепоезд, чтобы отстоять свое право жить, как хочется. По своей воле.

И протянув открытую ладонь навстречу рабочему, добавил.

- Так что, мир?

Тот несколько секунд колебался, а потом под общие одобрительные возгласы, пожал руку Степана.

- Твоя взяла, механик. Ловок ты речи толкать, надо тебе на митингах выступать, - уже без прежнего запала и злости ответил мужик.

- Не в том соль. Главное, я честно все сказал. По правде. Ладно, пошли работать, дело не ждет!

Глава 16. Бронедивизион. Часть 2

Поздним вечером, загнав состав в ДЕПО, где имелось электрическое освещение, чтобы сменившая, дневную бригаду рабочих, ночная могла продолжать трудиться непрерывно, сам Степан, утомленный до предела, собрался домой. Семен отказался ехать, сославшись, что он «и здесь неплохо выспится». Будич довез начальство до его дома и развернул броневик назад – на вокзал. А Степан впервые за долгое время попал к пусть и позднему, но общесемейному ужину. Заглянули к ним «на огонек» и соседи - доктор с племянником. О делах не говорили, долго, за полночь, сидели, вели отвлеченные, душевные беседы, слушали музыку и даже спели на голоса несколько романсов.

Илья с Петром первыми поделились своими новостями. Слушали их все с большим интересом, включая и опекуна Донева – доктора, который, пропадая в клинике, совсем потеряв контроль за племянником.

Рано утром они успели сбегать на море, покупаться и порыбачить, принеся домой свежий улов. После завтрака прямиком отправились на ипподром, ставший базой авиаотряда. Оказывается, им уже преподают основы и управления, и навигации, и технического обслуживания аппаратов и оружия. Лично капитан Дуклау обещал завтра взять обоих в короткий облет, чего они с нетерпением ожидали.

Поделились они и тревожными вестями. Летчики, совершая разведывательно-бомбовые вылеты, обнаружили крупные силы красных, быстро перемещающиеся на север, к Исети. Новость означала, что либо противник взялся за укрепление линии фронта по бегущей с запада на восток речке, ставшей естественной границей между двумя враждующими сторонами. Либо командование красных намеревается форсировать Исеть и развернуть наступление на север. Возможно, и к Тюмени.

Младшие перед тем как пойти спать, похвалились золотистым, мгновенно приставшим к румяным щечкам загаром, разными забавными находками, обнаруженными на берегу моря.

А под конец поведали о виденном кем-то из знакомых морском чудище, вроде морского змея с костяной чешуей и клыкастой пастью. Как относиться к таким рассказам, механик не смог определиться, но потребовал от детей быть осторожнее и купаться только на мелководье.

Алексей Сергеевич Владимиров тоже не остался в стороне от чудесных историй. Он не без гордости протянул Степану свежую газету, в которой на первой же полосе оказалась статья за его, Владимирова, авторством.

В ней он обобщал наблюдения последних недель, произведенные как лично им, так и другими врачами, включая и тех, кто находился в Омске и Томске. Оказывается, деятельный доктор успел сначала устроить небольшой консилиум в Тюмени, а затем даже связаться по радиотелеграфу со своими коллегами, задавая всем один вопрос – какие изменения отмечают врачи после 19 сентября в течение болезней у пациентов.

Итоги оказались сенсационны. Первое и наиболее очевидное – почти мгновенно исчезли эпидемии. Уже выявленные больные быстро пошли на поправку, а общий уровень заболеваемости скатился почти к нулю. Во-вторых, практически прекратились случаи сепсиса. И третье, исцеление ранений и заживление ран происходило с необычайной быстротой и легкостью. Словно под действием мощного, неизвестного пока науке лекарства.

Отработав сутки, Владимиров вопреки всему лучился оптимизмом. Как любой настоящий хирург, он истово и преданно любил свое дело – исцелять людей. И всякая возможность улучшить методы врачевания, спасти еще одну жизнь, вернуть или сохранить человеку здоровье – были для него не абстракцией, а насущной, живой необходимостью, приносящей искреннюю радость в случае очередного успеха.

- Скажу тебе больше, Степан! У нас вторую неделю ни одного летального случая в родильном доме. И младенцы, и роженицы прекрасно себя чувствуют. Это ли не чудо?!

- Алексей, если это связано с местной природой, то просто прекрасно, значит, этот эффект будет сохраняться, - подвел итог Семашко, - Если он вызван каким-то растением, его следует отыскать и исследовать. Но я думаю, что дело в настоящем, явленном нам всем чуде. Впрочем, одно другому не помеха.

Спать они разошлись уже во втором часу ночи. Для сна оставалось не так много времени, но утром Степан встал удивительно бодрым и полным сил.

Второго октября в тюменском железнодорожном ДЕПО, где вовсю кипела работа вокруг стремительно обрастающего броней и вооружением бронепоездов, Семашко окликнул знакомый голос.

- Слышь, Степан, мы тут приехали до тебя.

Механик обернулся, еще не вполне сознавая, чей же это такой знакомый баритон, и почти нос к носу столкнулся с едва заметно улыбающимся Перуновым.

- Антон? Ты здесь откуда? Зачем? Что-то случилась? Нужна моя помощь? – скороговоркой выпалил Семашко один вопрос за другим, не давая кержаку и слова вставить.

Тот молча выслушал тираду машиниста и, дождавшись, когда поток вопрошаний заглохнет, степенно ответил.

- Здравствуй, Степан Ильич. Мы тут с братами и всеми нашими подумали. Вишь, как оно выходит. Не гладко. Вы тут за нас будете кровь проливать, а мы в тылу на всем готовом отсиживаться. Оно бы и ладно, чужая война, зачем это нам? Но тут ведь уже не абы кто, тут свои люди. Ты, Степан, Семён и все обчество. Вот и постановили собраться и к вам прийтить. Подсобить сколь сдюжим. В твой отряд, Степан Ильич. На броневик. Как думаешь, сгодимся для чего, али прогонишь?

Семашко даже расчувствовался и едва не пустил стыдную слезу от распиравших его эмоций. В жизни редко когда доведется пережить такой момент, когда ты, стоя один против многих, готовишься к кровавой схватке насмерть и вдруг, откуда ни возьмись, подоспела подмога. Бескорыстная и открытая. Просто потому что иначе нельзя. Совесть не позволяет.

- Антон, спаси тебя Бог и всем вам, низкий поклон, господа кержаки, - возвысил он голос, чтобы всем стало слышно.

Мужики закивали в ответ. К Антону подошел второй, очень похожий на него, только с совсем короткой бородкой, почти щетиной, человек с крестом георгиевским на груди.

- Старший унтер-офицер Мартын Перунов, - по-уставному козырнув, представился он, - 8-й Сибирский стрелковый полк. Был ранен весной шестнадцатого года, долго по госпиталям лежал, потом отправили на излечение домой. Антон тоже служил в пехоте, но пулемет знает, Зотей и Мин к нему в подмогу, Поликарп пулеметчиком и воевал, Григорий и Семен – опять же пехота. Остальные не воевали, но стреляют хорошо и отлично. Нас четырнадцать человек всего, - четко по-военному кратко и содержательно доложил Мартын.

- Отлично! Тогда сейчас надо будет в канцелярию, запишитесь добровольцами, встанете на довольствие и вольетесь в экипаж бронепоезда. А потом поможете с работой, тут ее всем хватит!

Глядя на уходящих вслед за вызванным для сопровождения унтером Будичем двойдан, Степан как-то разом решил, что название бепо должно быть «Кержак». В честь этих простых, надежных и очень крепких людей, укоренных в этой земле на веки вечные, плоть от плоти ее – суровой, требовательной и могучей в своем богатырском, на тысячи верст пути, сибирском размахе.

В итоге двух суток напряженного, до изнеможения и с полной самоотдачей труда удалось сделать казалось почти невозможное. Ранним утром третьего октября перед Тюменским вокзалом, грозно ощетинившись многочисленными стволами пушек и пулеметов, нещадно дымя трубами встали два бронепоезда. На первом, стоящем непосредственно у перрона, штурмовом, ударном бепо прямо на стенке пулеметного броневагона красовалась выведенная белой краской надпись.

Отдельная железнодорожная бригада Русской Армии. 1-й Дивизион.

Бронепоезд «КЕРЖАКЪ».

Состоял он, помимо пулеметного вагона, из следующих частей. Одной контрольной платформы с запасными рельсами и шпалами. Двухосной платформы со стоящим на ней «Сибиряком». Броневиком-ланчестером под командой Алексея Будича.

пушка Лендера в 1919 на бронепоезде колчаковцев

Двух бронеплощадок на базе блиндированного цельностального четырёхосного полувагона с двумя 3-х дюймовыми пушками Лендера-Тарновского и двумя пулеметами Максима. На одной из них вместо второго пулемета ставили 40-мм автоматическое зенитное орудие английской фирмы «Виккерс» «Пом-пом», названное так за характерный металлический звук, издаваемый при стрельбе.

В центральной части гондол размещались казематы, предназначенные для хранения боекомплекта орудий и укрытия личного состава. В них также имелись две бойницами для пулеметов. Пушки, стояли без башен и казематов в оконечностях вагонов, с бортов укрытые щитами и бетонированными стенками.

В центре состава размещались основательно бронированный паровоз с тендером. На последнем даже установили нечто вроде командирской башенки, отлив ее из бетона и обшив стальными листами. То, что удалось забронировать два локомотива в столь сжатые сроки, и было, пожалуй, главным успехом путейцев.

Сохранили также и один полувагон, снабженный простейшими средствами защиты – мешками с песком для размещения десанта. Его при случае, можно было и отцепить. Без десанта весь экипаж штурмового бепо состоял из пятидесяти человек.

Все они были добровольцами. Кроме кержаков, нашлось несколько человек из Тюмени, включая паровозную бригаду. Остальные пришли с флота, где Феодосьев также объявил о наборе желающих. В итоге записалось даже больше моряков, чем требовалось, так что пришлось даже провести отбор. К примеру, экипаж той самой плавучей батареи пришел целиком, объясняя тем, что раз у них забрали пушку, то пусть и людей берут. Возразить на это было нечего, да и навыка у комендоров в обращении с большим калибром было много больше, чем у всех прочих.

Второй бепо получился более «тяжелым». Он был обозначен как «батарея дальнего боя» на деле являясь бронепоездом артиллерийской поддержки, сохранив за собой в новом, могучем облике, прежние черты и задачи, времен недавнего похода на запад – к Пышме. Но если тогда его единственным серьезным оружием была обычная легкая трехдюймовая пушка образца 1902 года на колесном лафете, то теперь главным калибром стало 6-ти дюймовое (152-мм) морское орудие с крейсера «Саффолк», установленное на открытой бронированной платформе. Ему присвоили имя «Доброволец».

Вторая бронеплощадка этого эшелона копировала основное вооружение «КЕРЖАКА». Это была еще один блиндированный полувагон с центральным казематом, парой пулеметов и двумя пушками Лендера по краям. Логично, что именно в этот состав включили и дальномерный пост. Последним был отдельный броневагон для хранения и перевозки боеприпасов. Первой в составе шла, также как и на всех бепо того времени, контрольная платформа с запасом рельсов и шпал.

На каждом из бронепоездов установили радиостанции, дополнительно забронировав казематы под них. Провели телефонную связь с боевыми постами, рубкой командира и будкой машиниста.

Феодосьев как и обещал, выделил Степану двух сигнальщиков для связи бронепоездов. Таким образом, вместо отдельного бронепоезда образовался целый дивизион из двух. Конечно, до полноценных, изготовленных на заводах, этим импровизированным блиндированным составам было далеко. В сравнении с тем же «Орликом», на тот момент принадлежавшем чехословакам, он сильно проигрывал, если не по вооружению, то по бронированию.

Настоящие армейские БП (бепо) типа «Хунхуз» — одни из самых известных типов бронепоездов Русской императорской Армии Первой мировой войны, построены четыре бронепоезда типа 2-й Заамурской железнодорожной бригады. Всего их было построено четыре.

Орлик

В прямом противостоянии с таким бронесоставом они, даже вдвоем, всего скорее, проиграли бы. Хотя, кто знает? Но в сложившихся на тот момент условиях противостоять дивизиону предстояло исключительно пехоте и полевой артиллерии красных.

6-ти дюймовая пушка с "Саффолка"

Для «приемки» новосозданного дивизиона прибыло высокое начальство во главе с самим Каппелем. Он не просто осмотрел, пройдясь вдоль перрона, а лично забрался внутрь и прошелся по обоим броневикам, детально разбираясь и мгновенно вникая в суть разных технических решений. На ходу он здоровался с экипажем, особо выделив кержаков, которые в полном составе заняли пулеметный штурмовой вагон.

- Добровольцы?

- Так точно, господин Верховный Главнокомандующий, - молодцевато отозвался Антон, назначенный Семашко командиром взвода.

- Все родом из одного села?

- Истинно так. Из Катарача мы.

- Благодарю за службу, воины!

- Рады стараться! – хором, слаженно отозвались кержаки, без особо лихости и молдцеватости. Ощущалась в них истовая, сосредоточенность и готовность, если потребуется, к самопожертвованию. Но и спешить умирать никто из них не собирался.

Однако же помнили они слово Аввакума: «долго ли муки сея, протопоп, будет?» И я говорю: «Марковна, до самыя до смерти!» Она же вздохня, отвеивала: «добро, Петрович, ино еще побредем».

Завершив осмотр, Каппель подошел к ожидающим его командирам бронепоездов – штабс-капитану Семашко и поручику по адмиралтейству Михаилу Ивановичу Запрудину, который до недавнего времени был флагманским артиллеристом Иртышской флотилии. Он сам попросил командующего перевести его в командиры тяжелого артиллерийского бронепоезда, считая, что сможет принести на этом посту больше пользы общему делу. Здесь же был и Феодосьев со своим начштаба лейтенантом Федотовым, и все руководство отделения железной дороги.

- Господа, благодарю вас за отлично выполненную, самоотверженную и крайне своевременную работу! Всем рабочим, участвовавшим в деле – выдать премии деньгами в размере месячного оклада и припасами. Вы, также будете награждены в самом ближайшем времени. После Победы!

Затем по очереди пожал всем руки.

Перед отправлением дивизиона на восток, к Ялуторовску, в первое, полу-учебное патрулирование, выступая на импровизированном митинге перед рабочими-железнодорожниками, бойцами бронедивизиона и толпой собравшихся со всего города зрителей, Владимир Оскарович среди прочего сказал:

"Помните, друзья-добровольцы, вы – основа всего Белого движения. Вы отмечены на служение Родины перстом Божиим. А поэтому идите с поднятой головой и с открытой душой, с крестом в сердце, с винтовкой в руках тернистым крестным путем, который для вас может кончиться только двояко: или славной смертью на поле брани, или жизнью в неизреченной радости, в священном счастьи – в свободной, русской, христианской Сибири под звон сорока сороков."

Ответили ему воодушевленно. Протяжное ура долго не смолкало. Среди гостей в первом ряду стояла и вся семья Семашек, и пришедшая проводить Семёна Анюта, и нашедший время, несмотря на плотный график работы доктор Владимиров с племянником Петром Доневым. У мальчишек яростно сверкали глаза, в этот миг они были готовы на время даже забыть о небе и пойти в экипаж бронепоезда.

Отдав команду «По машинам!» Степан поднялся на «борт» и занял свое место в командирской башенке, которую моряки сразу «окрестили» рубкой. Бепо, издав грозный и громкий, протяжный клич, особо настроенный лично Семашко, пошел вперед. На восток. Следом за ним, отстав на полверсты, пошел и «Доброволец», машинистом в котором стал Семен Черный.

Глава 17. Обстановка

Доклад Верховному Главнокомандующему В.О. Каппелю

Для развернутого доклада в Тюмень из Омска срочно прибыл 2-й генерал-квартирмейстер Ставки генерал-майор Павел Фёдорович Рябиков. Ярко выраженный интеллектуал, автор имеющей безусловную ценность монографии, опубликованной им в том самом 1919 году в Томске «Разведывательная служба в мирное и военное время».

Холодноватое, чисто выбритое лицо с небольшими, едва обозначенными усами. Темные, тщательно зачесанные налево волосы, блестящие линзы пенсне, легкий оттенок иронии в уголках губ и глаз. Строгая осанка, блестящие манеры и негромкий, уверенный голос. Идеально скроенный и сидящий на нем мундир, белоснежная рубашка. Все производило на окружающих самое благоприятное и сильное впечатление.

- Павел Федорович, внимательно слушаем вас, – обратился к Рябикову Каппель. Кроме Главковерха в кабинете присутствовали только начальник личного штаба Каппеля С.Н. Барышников и управделами Верховного Правителя Г.К. Гинс.

- Согласно вашего приказа, Владимир Оскарович, - начал доклад Рябиков, - уже 21 сентября была сформирована и отправлена на юго-запад экспедиция. 24 они добрались до Тургая и вышли к берегу моря. Точнее, к его северному заливу, образовавшемуся на месте южной части Тургайской ложбины.

- Это наверняка?

- Руководитель экспедиции ручается за точность данных. Сообщают, что на основании проведенных измерений уровня воды и её состава - это внутреннее море должно объединять Аральское и Каспийское. А через Кумо-Манычскую впадину, скорее всего, появится переток - связующий внутреннее море с бассейном Азовского и Черного.

- Да, Павел Фёдорович, как видите, наши предположения подтвердились! Ведь если исходить из того, что мы наблюдаем здесь, на севере, логично было ожидать, что Аральское и Каспийские моря сольются. В таком случае, мы, построив линию железной дороги до ближайшей точки на берегу этого нового моря и перебросив туда корабли – сможем начать разведку, а затем и добычу нефти там, где в прошлом мире были бакинские нефтепромыслы.

- В таком случае, Владимир Оскарович, нам предстоит построить 400 верстную ветку от Кустаная до Тургая. Или, используя череду многочисленных озер проложить канал, соединяющий через долину Тобола северное, Сибирское море и Южное – Туранское.

- Поставим задачу инженерам, пусть просчитают, что выгоднее и быстрее. Задача масштабная, не спорю, но нефть нам необходима! Если отыщем месторождения ближе, начнем их разработку, а сейчас цель именно такова!

- Общие контуры зоны, охваченной Переносом таковы. На юге граница прошла по 48-му градусу северной широты. На западе – по 63-му градусу восточной долготы. На востоке, по меньшей мере, до 165-го градуса – это уже восточное побережье Камчатки.

До 1917 года на картах нулевой меридиан проходил через СПб, но для удобства читателей мы несколько осовременили координаты, прим. автора.

Семиречье не попало в Перенос – граница прошла чуть севернее Сергиополя и пересекла далее озеро Зайсан. Дальше захвачена оказалась небольшая часть северного Синьцзяня – почти исключительно населенного киргизцами, по нашей оценке – там их не менее трехсот тысяч – до полумиллиона. Всего же, киргиз-кайсаков на наших землях порядка одного миллиона человек, а вместе с Синьцзянем – до полутора миллионов.

Далее граница прошла по северу и центру Монгольских земель, немного не доходя до Урги (Ургой в то время называлась столица – нынешний Улан-Батор, прим. автора). Я уже докладывал, Владимир Оскарович, мы почти лишены возможностей влиять на Семенова и номинально подчиненного ему Унгерна, который сидя в Забайкалье, точнее, в Даурии, никого не признает кроме своего старого приятеля Семёнова. Белых офицеров он считает интеллигентскими слюнтяями и именует "сентиментальным пансионом колчаковских девиц".

Однако нам удалось устроить небольшую разведочную партию, которая пройдя от Кяхты на юг выяснила, что Урги на месте нет. К северу от ее прежнего местоположения сохранились поселки и дацаны, есть кочевья монголов. Дальше – пусто. Это сообразуется с линией границы по 48-му градусу – Урга располагалась немного южнее, но и того оказалось достаточно.

- Хорошо, продолжайте, Павел Фёдорович.

- Владимир Оскарович, всего по нашим оценкам в зону Переноса могли попасть от 100 до 300 тысяч монголов. Учет их крайне затруднен. Дальше по прямой – в Перенос попала северная, самая малонаселенная часть Манчжурии. По нашим оценкам там не более миллиона маньчжур и китайцев-ханьцев. За исключением южной части, Маньчжурия представляет собой невысокую горную страну. В западной её части тянется с севера на юг хребет Большой Хинган. Вот эта гористо-лесистая часть и оказалась перенесена. Всего в Маньчжурии, по доступным данным, несколько лет назад проживало порядка пяти с половиной миллионов человек. Но эту высокую численность обеспечивали преимущественно южные ее районы. Уверен, что с нами теперь не более одного миллиона китайцев или несколько меньше. Вместе с тем, наше население Амурской области не превышает трехсот тысяч человек.

Достоверно удалось установить, что в этот мир перешла часть КВЖД – от границы по Аргуни до станции Халасу, где обрывается, не дойдя шести станций до Цицикара.

Дальше – Хабаровск, до станицы Черняево. Железнодорожный путь обрывается несколько южнее станции Верино, не доходя Переяславки и Гродеково.

На Сахалине все так же точно по 48 градусу прошло размежевание – например село Ильинское не попало. И дальше к югу пусто. В зоне Переноса оказались занятые японцами территории, например, Райтиси. Как вы прекрасно знаете, после Русско-Японской войны граница на острове прошла по 50 градусу северной широты. Если же наши выкладки верны и Перенос прошел по 48 градусу – то за японцами порядка 220 верст слабо освоенной ими территории. Административный центр Карафуто – Отомари и Тоёхара – не попали в зону Переноса.Так что на Сахалине японцев очень мало – едва десять тысяч наберется.

Камчатка перешла вся целиком. На данный момент больше сведений нет.

Приморье вместе с Владивостоком, Уссурийском и Находкой – остались за границами перехода. Вместе с ними осталась в прежнем мире и большая часть войск «союзников» - японцев, американцев, а также порядка двадцати тысяч чехов. Контрразведка предоставила следующие данные по чехам и прочим силам. Вся Чехослословацкая армия в России - 56 459 военных (3004 офицеров и 53 455 солдат и прапорщиков Чехословацкой армии), порядка шести тысяч гражданских и пяти тысяч женщин и детей. За вычетом находившихся в Приморье, выходит, что на всем протяжении Великого Сибирского пути от Новониколаевска до Иркутска размещены эшелоны солдат и офицеров ЧСА. Общей численностью от тридцати пяти до сорока тысяч штыков и сабель.

Согласно данным радиотелеграфных сообщений и переговоров в зону Переноса попали земли в Западном полушарии. Зеркально с нашими границами – от 15 градуса западной долготы – это восточная оконечность Исландии, то есть большая часть острова, включая столицу, теперь с нами. И далее до 118 градуса западной долготы. Это запад Северной Америки – по крайней мере, Калгари и Эдмонтон – большая часть канадской провинции Альберта – тоже здесь.

Южная линия аналогична нашей – все тот же 48 градус северной широты – так что в Перенос должны были попасть самые северные районы Северо Американских Соединенных Штатов. Точнее, четырех из них – Монтаны, Северной Дакоты и Минессоты. А на востоке Северно Американского континента – большая часть полуострова Ньюфаундленд и устье реки святого Лаврентия.

Исходя из наличных данных - в Северной Америке в зону могли попасть не более одного миллиона человек. Возможно даже меньше. Преимущественно канадцев. Ни население западного побережья США, ни Аляски в Перенос не попали.

Согласно данных статистики за 1918 год в Сибири проживало 16 миллионов 212 тысяч человек. Из них порядка одного миллиона киргиз-кайсаков. Осенью 1919 г. только на Транссибирской магистрали находится по приблизительным оценкам от 800 тыс. до 1 млн беженцев, кроме того, еще несколько сотен тысяч расселены кое-как или движутся своим – гужевым транспортом.

Таким образом, население Сибири сегодня должно быть оценено не менее 17 с половиной миллионов человек, что делает Сибирь главным по населенности и числу жителей регионом мира. Вот такой переворот из малонаселенной окраины, в центр планетарного масштаба, Владимир Оскарович.

Также в Сибири продолжают находиться десятки тысяч австрийских и немецких военнопленных. Очевидно, их статус требуется урегулировать и предложить поселение, тем более, что работы точно хватит всем.

Подробнее о составе войск, дислоцированных в Сибири.

Наша действующая армия – Восточный Фронт - около 130 тыс. солдат и офицеров, 1300 пулеметов и 211 орудий. Потери за сентябрь – порядка 17 тысяч штыков и сабель.

Всего в армии сейчас 300 тысяч солдат при около 50 тыс. строевых чинов (военный министр Будберг считает необходимым сократить расплодившиеся штабы и расформировать дивизии в 400-500 штыков при 6-8 тыс. нестроевых и штабных чинов).

- Да, помню. Приказ я подписал, прошу вас, Семен Нилович ежедневно докладывать о ходе его выполнения.

- Атаманы Семенов в Забайкалье и Калмыков в Хабаровске имели 20 тысяч, Анненков в Семиречье – свыше 10 тысяч, барон Унгерн в Прибайкалье – до 10 тысяч. Они опираются на японские войска и получают от японцев серьезную поддержку деньгами и оружием. По сообщениям газеты «Забайкальская новь» от 30 июля 1919 года Семенову и Калмыкову выделили 4 миллиона рублей, поставили 30 орудий, 50 тысяч снарядов, 20 тысяч винтовок, 40 миллионов патронов, 100 пулеметов с двумя миллионами патронов к ним.

На 19 сентября в Сибири находилось не менее 72 тысяч японцев. В Забайкалье - 30 тысяч японских солдат и офицеров, из которых 27 тысяч располагаются в Чите. Еще один крупный японский гарнизон находится в Нерчинске. По нашим оценкам, за вычетом Приморья сегодня в Сибири не менее 40 тысяч японских войск. С авиацией, речным и морским флотом, в том числе и захваченными канонерками Амурской флотилии, броневиками, артиллерией.

Отдельно отмечу, что в составе 14-й японской пехотной дивизии генерала Сироодзу насчитывается 11 бронепоездов: Станция Красная речка (Хабаровский ж.д. узел) - два. Станция Хабаровск - один. На участке западнее Хабаровска еще два. Станция Завитая - один. Станция Алексеевск - два. Станция Благовещенск - два. Станция Ушумун - один.

Далее. В Сибири и на Дальнем Востоке даже и после Переноса находится, как и сообщал ранее, от 35 до 40 тысяч чехов и словаков (войска 1-й дивизии имели штаб в Иркутске, 2-й дивизии — в Красноярске). Они затихли пока. Вероятно, ведут переговоры за нашей спиной. Фактически мы совершенно не контролируем центральную и восточную часть Сибири – начиная от Красноярска.

Румынский легион трансильвано-буковинских стрелков в составе 2-х отдельных батальонов, комендантской и инженерных рот и запасного батальона. Около 1200 солдат и офицеров. Они с июня 1919 г. несут охрану железной дороги от Нижнеудинска до ст. Култук. Состоит из румын и молдаван.

Главнокомандующий всеми войсками англо-американской коалиции в Сибири и на Дальнем Востоке генерал Грейвс. Всего в Сибири и Дальнем Востоке было развернуто 8 с половиной тысяч американских солдат. Но значительная их часть собрана в Приморье и не попала к нам. И все же часть их сил – порядка 3-5 тысяч и сейчас продолжают контролировать Транссиб на участке от озера Байкал до Верхнеудинска и Хабаровска.

Состав американских экспедиционных сил в Сибири (AEF Siberia) - 27-й и 31-й пехотные полки. Всего 7 тысяч штыков. Штабные и подразделения обеспечения – 825 человек. Медики по всем госпиталям и службам – 700 человек, включая медсестер. Всего AEFS: офицеры - 271, сержанты и солдаты - 8321, всего - 8592.

В районе Новониколаевска находится 5-я Сибирская дивизия стрелков польских под командой полк. Румша. Состав - 1-й уланский полк, 1-й стрелковый полк, 2-й стрелковый полк, 3-й стрелковый полк, 5-й артиллерийский полк, штурмовой батальон, инженерный батальон, запасной батальон, 4 бронепоезда.

Сербы. Полк имени майора Благотича под командой капитана Павковича в Красноярске. В районе Томска и станции Тайшет 1-й югославянский полк, командир майор Сертич, В Барнауле – рота сербов. В Омске - рота под началом прапорщика Паприча при начальнике штаба округа. В Семипалатинске - рота, капитан Джорджевич.

А Красноярске раскрватирован Итальянский экспедиционный корпус на Дальнем Востоке (Corpo di Spedicione Italiano in Estremo Oriente). В состав корпуса - пехотный батальон, рота 85-го пехотного полка бригады «Верона», рота альпийских стрелков, секция горной артиллерии из состава 1-го Горного артиллерийского полка в Турине, 159-я секция Королевских карабинеров, 2 пулеметные секции (вооруженные пулеметами «Фиат») и полевой госпиталь. Всего порядка двух тысяч.

В Омске находится британская военная миссия, офицеры которой обучали создаваемые части нашей армии, оснащаемые британским оружием. Также там находится миссия Британского Красного Креста и 100 солдат охраны миссии.

Совокупно эти силы даже за вычетом банд Семенова, Калмыкова, Унгерна составляют порядка 90 тысяч солдат и офицеров. Сейчас они затаились и ждут развязки событий на Тоболе. Но очевидно, уходить им некуда и не на чем. Весьма вероятно, что «союзники» могут возжелать подчинить себе восток Сибири.

- Да, такая угроза есть и она более чем серьезна. Необходимо направить к руководству румынских, польских, сербских и даже итальянских формирований наших эмиссаров из числа опытных сотрудников контрразведки для проведения предварительных переговоров. Надо предложить им условия для вхождения наших вооруженных сил. Распорядитесь об этом немедленно, Павел Фёдорович.

37-й полк 5 СД РККА. Берег Тобола севернее Кургана

Союз «Долой войну»

- Слышь, братцы, чего скажу, - отсыпав из кисета на клочок агитационной листовки мелко нарубленной махорки и скручивая теперь толстыми, но удивительно ловкими пальцами «козью ножку» из заранее припасенной именно для этой цели бумажки, негромко пробасил Ефим Кононов, - Вот берите табачок, кому надо, мне на днях свезло разжиться, как не угостить общество, - с этими словами он передал кисет соседям.

Прикурив и выдав первый, самый запашистый пых, Кононов снова заговорил.

- Вчера перемолвился со знакомцем из конной разведки, говорит, точно дальше нету ничегось. Заместо Челябинска и прочих городов – пустые места. Ишь оно как. Иди, забирай сколько осилишь доброй землицы да хлеборобствуй всласть.

Видно было, что обдумывал он свои слова долго и не без усилия. Говорил медленно, словно ворочая тяжелые камни.

- А погоды какие стоят? Сказочная теплынь! Где ж такое видано? Рази у моря Черного али еще в каких дальних краях, где ж такое видано, чтоб в Сибирях по средине осени и такое вёдро? Жарища! Благодать! – вмешался в рассуждения Ефима другой боец – Иван Иовлев, известный балагур и первый на всю роту запевала.

- То-то и оно. Мало что погода, еще и зверья видимо-невидимо, а в реках рыба сама в руки скачет! В таком лесу не пропадешь! А дерева какие? Избу срубить и поставить – проще простого. Да какую избу! Хоромы! И вот, говорю я вам, кому нужна война? Коммунистам? Так пусть и воюют сами. А нам – простым мужикам – делить нечего. На той стороне такие же мобилизованные стоят. И за ради каких выгод, скажите мне люди добрые, мы с ними друг дружку гробить должны?

- Чего предлагаешь, говори толком?

Ефим - исключительно сильный, рослый боец, с напоминающей котел тяжелой головой. Он прошел всю Великую войну с 1914 года, был дважды ранен, и благодаря исключительному здоровью всякий раз признавался годным к дальнейшей службе, так что в итоге оказался заново мобилизован красными из родного села под Самарой летом этого 1919 года. Воевал он крепко и смело, так что никто не смел бы обвинять его в слабости или трусости, среди других бойцов этот немногословный мужик пользовался большим весом и авторитетом.

- А рази не понятно? Каппель – правильный енерал. Я его ишшо по Самаре у прошлом годе помню. Видал лично. Этот не обманет. Ежли сказал, что всем, кто сложит оружие и сдастся в плен – будет полная амнистия. Иди куды хошь. Расходись, мужики, по домам, у кого есть. А которые остались без родной стороны – ищи бабу справную, женихайся да заводи хозяйство чин-чином.

- Это да, бабы нонеча в цене выходят – сколько нас тут – мужиков бессемейных собралось – тыщами! Так что надо успеть, пока самых грудастых да ядреных не расхватали!

- Вот и говорю. Надо всем полком собраться да бросить клич «Долой войну!» Наше дело простое – штык в землю, сдадимся в плен и разойдемся по домам. Проживем не хуже прочих иных. С такими чудесами, что нонеча вокруг деются – только ленивый али дурень полный умудрится с голоду пухнуть!

- Мы с тобой, Ефим, согласные. Только вот начальство наше тебя точно не одобрит. Узнают, о чем говоришь, враз к стенке поставят и в расход.

- От кого э, это они проведать смогут? Али среди нас крыса завелась? Или подозреваешь кого? Говори прямо!

- Нет, против вас, мужики, нет и в мыслях плохого. Но если уж делать, то разом. И без мешкотности! Надо сейчас и идтить! Зарестуем начальников с комиссарами да отправим на ту сторону речки своих делегатов, чтобы, значится, упредить, мол, без опаски принимайте – мы к вам сдаваться идем.

- Верно, согласны, правду говоришь – зашумели бойцы.

- Надо с Особым отрядом порядок навесть. Заодно и пулеметами разжиться. У них-то хватает этого добра. Айда прямо счас. Наскочим, повяжем.

- А ежли они стрелять учнут?

- Тогда пущай не обессудят – стрелим в ответ и отправим к святителям.

Боя не вышло. Подойдя к соседним избам, где разместились рабочие из Особого отряда, бывшие красноармейцы, а теперь – мятежники – под предводительством могучего своего вождя быстро навалившись, крепко поколотили своих противников, повязали всех и отобрали оружие. Удалось взять и два Максима, и одно ружье-пулемет Мадсена.

Тут же кинули клич по другим ротам и батальонам. Большинство красноармейцев не посчитали нужным возражать. А часть сразу присоединились к ним.

Собрав с ближайших дворов несколько телег, расселись по ним и погнали, что есть мочи, до штаба полка. Заподозрить измену там просто не могли. Охрана подпустила мятежников вплотную, а дальше – удар прикладом или тяжеленым кулаком Ефима закончил дело.

Ворвавшись в расположение штаба, мужики схватили и начальника полка, и комиссара, которые сдались без сопротивления. А дальше началось самое сложное. Собрав еще больше сторонников, разросшийся отряд вернулся к деревне. Кононов снова взял слово и кратко обозначил суть.

- Братцы! Долой войну! Хватит воевать! Красных командиров мы зарестовали, теперь отправим на тот берег делегацию, пущай подтвердят, что да как. И хватит! Пора по домам! Руки работы просят! Кто за?

В ответ поднялся лес рук.

- А кто не желает кончать войну, идите назад к своим начальникам. А с нас хватит!

Отправив говоруна Иовлева вместе с пленными краскомами, мятежники не дожидаясь их возвращения, принялись делать плоты. Весело застучали топоры. В ход пошли и несколько сараев, которые раскидали по бревнам.

На восточном берегу Тобола бывших красноармейцев встретили не плохо. Директива Ставки и приказ об амнистии к тому времени давно были доведены до сведения и офицерам, и рядовым солдатам. А значение столь массового перехода с той стороны все понимали предельно четко. Потому обошлось без всякого рода эксцессов.

Вскоре началась переправа. Беглецы демонстративно собрали винтовки в козлы и поставили посреди плотов. Достигнув берега, они, разоружившись, выстроились в колонну и были отведены в тыл, где их временно разместили на постой. Уже через час туда заявилось высокое начальство – прибыл лично командующий 2-й армией белых генерал Лохвицкий. Переговорив с перебежчиками, он предложил всем желающим добровольно вступать в армию, суля большие выгоды, а всем прочим гарантировал в три дня получение документа об амнистии и полную волю.

Переход целого полка больно ударил и по 5-й стрелковой дивизии красных, и по всей армии. Белые без промедления воспользовались ситуацией и с аэропланов раскидали листовки. В них сообщалось, что полк сдался, и теперь каждый из бойцов получил полное прощение и свободу. Призывали остальных следовать их примеру. Лозунг «Долой войну!» полетел, закружился и упал в руки едва ли не каждого из бойцов Красной Армии. Он нашел широкий отклик среди большого числа мобилизованных. И все же с помощью жестких мер командованию удалось пресечь дальнейшие массовые переходы. Но ситуация явно и стремительно усугублялась.

В штабе 5-й армии Эйхе стало известно о появлении некой Мужицкой армии, призывающей к отказу от продразверстки, прекращению войны, демобилизации и переходу власти в руки советов без большевиков. Программа выглядела простой и понятной. Эйхе отлично понимал, что у белых и так почти не было власти в деревне, что власть омского правительства ограничена железной дорогой и городами. А уж в новых условиях крестьянская вольница и вовсе заживет своей жизнью без оглядки на любую власть. Отсутствие внешней угрозы, предельная слабость рабочей прослойки в Сибири делали этот огромный край почти раем для земледельцев. И шансов устраивать здесь коммуны, продолжать политику военного коммунизма – оставалось все меньше и меньше. Тогда за что бороться? За советскую власть? За победу Революции?

У командарма не было четких ответов. Но он, понимая, всю полноту личной ответственности перед партией и армией – все же не готов был резко менять курс. Для этого он был слишком военным человеком и явно недостаточно политиком. А значит, продолжал вести свои дивизии в наступление. В последний и решительный бой.

Глава 18. В небе над Сибирью

Задача перед летчиком 15-го Сибирского корпусного авиаотряда поручиком Неклютиным была поставлена четко. Его командир, недавно чудесным образом оправившийся от тяжелой болезни капитан Александр Иванович Дуклау, развернув карту, прочертил будущий маршрут.

- Поручик, готовьтесь, вылет через десять минут. Полетите с депешей в Шадринск. Смотрите, Николай Константинович, - несколько сменив интонацию, продолжил капитан, - первый этап вашего полета пройдет от Тюмени до Талицы, вдоль полотна железной дороги. Сто верст. Там вас будет дожидаться заправщик и команда техников.

- Он уже там?

- Именно так. Бочку загрузили на очередной состав вместе с техником, который при необходимости проведет проверку технического состояния аппарата.

- Я хорошо знаю эти места, не раз бывал в Шадринске в прежние времена.

- Знаю, потому и отправляю вас. В Талице совершите посадку, заправитесь и курсом зюйд-тень-вест пойдете почти строго на юг еще сто верст до Шадринска. Сделаете несколько кругов над городом, убедитесь, что внизу свои и, подыскав ровную площадку, совершите посадку. Далее. Вот инструкция, которой вы, Николай Константинович, обязаны следовать неукоснительно. Требуйте встречу лично с генералом Нечаевым, если его не окажется в городе, прикажите, чтобы его незамедлительно вызвали. Вот вам приказ. В нем оговариваются ваши чрезвычайные полномочия как офицера связи Ставки Верховного Главнокомандующего. Теперь самое главное, - и Дуклау достал запечатанный конверт, - Внутри приказ для генерала Нечаева, написанный лично рукой Главковерха Каппеля. Получив ответ, если аппарат технически позволит, сразу вылетайте назад, к Талице. Там по телеграфу получите дополнительные распоряжения.

- Разрешите исполнять? - козырнул Неклютин.

- От винта, поручик! Ни пуха, ни пера!

- Есть!

Погода утром 2 октября 1919 года над районом западнее Тюмени установилась ясная и маловетреная. Слабый западный поток на высоте сменился попутным и тоже едва ощутимым северным океанским бризом. Неклютина отправили одного, здраво рассудив, что вес второго будет дополнительной нагрузкой, а вероятность встречи в небе с авиацией противника нулевая. Да и разведку вести не требовалось. В Фармане на этот раз не было погружено ни одной бомбы. Мотор, весело и бодро стрекоча, молотил воздух пропеллером, толкая аппарат вперед.

Не прошло и часа с момента вылета из Талицы, как Неклютин, ведя свой Фарман на высоте две версты, заметил прямо по курсу извилистую и блестящую на солнце ленту реки. Это была Исеть. В часовом полете он не раз отмечал крупные озера, то и дело встречающиеся вдоль маршрута. Но других рек, кроме Исети быть не могло. Она обязана была встретить летчика первой. Подняв аппарат еще на сотню саженей вверх, поручик сделал круг, стараясь определить, в какую сторону ему лететь дальше – на восток или на запад. Доворачивая, успел заметить какой-то отблеск на западе и решительно сменил курс.

Вскоре он с облегчением убедился, что верно определил направление. Под ним блестя крестами над золотом куполов и шпилями колоколен, развернулся Шадринск. Городок, привольно раскинувшийся вдоль северного берега реки. Неклютин заранее наметил для себя посадку прямо на Хлебной площади напротив Покровской церкви. Но прежде чем садиться, он, как и было приказано, несколько раз облетел город, постепенно снижаясь. Впрочем, теперь ему уже было очевидно, что в городе свои. Никаких красных флагов, масса конницы на улицах, чубатые головы в фуражках и с шашками на боках. А когда разглядел над несколькими зданиями триколор, вопрос можно было считать закрытым. Навстречу ему понесся благовест. Пока он кружил над площадью, множество народа – и казаков, и местных жителей, и вездесущих мальчишек, заполонили все пространство, так что пришлось ему пройтись на бреющем вдоль запланированной полосы приземления, обозначая, требование очистить пространство.

Местное начальство быстро сообразило, чего добивается военлет и энергично распорядилось, наводя порядок и освобождая площадь. Выставив по ее периметру часовых. Зевак, впрочем, не убавилось. Они просто заняли все прилегающие дворы и даже крыши. Теперь наступил решительный момент. Убедившись, что крупных выбоин и колдобин нет, летчик красиво и даже непринужденно совершил посадку. К нему сразу побежали со всех сторон. Среди встречающих оказался и казачий сотник, который подойдя первым, выслушал краткий рапорт Неклютина.

- Поручик Николай Константинович Неклютин, 15-й корпусный авиаотряд. Я прибыл с депешей из Тюмени. Вот мой приказ, - протянув документ, подтверждающий его полномочия, поручик принялся стягивать массивный шлем и расстегивать тяжелую кожаную куртку. На земле заметно пригревало.

- Сотник Черский Тимофей Григорьевич, 10-й Сибирский казачий полк, дежурный офицер штаба.

- Прошу выставить вокруг аппарата охрану и никого к нему не подпускать. А меня требуется немедленно доставить в штаб. Мне срочно нужен генерал Нечаев, он в городе?

- Так точно, господин поручик. Сейчас все устроим, повернувшись к стоящим рядом казакам, сотник распорядился, - Горюнов, выставить охрану, никого к аэроплану не подпускать без моего разрешения. Окунев, коня господину поручику и мне.

Спустя минуту два всадника, в сопровождении десятка казаков, проскакали по улицам Шадринска прямо к зданию штаба, расположившегося в здании Шадринской городской управы, построенном еще в 1870-м году. Здесь же, в примыкающем к нему доходном доме Емельянова, временно разместились и старшие начальники Сводного казачьего корпуса, во главе с самим Нечаевым.

Об этом уже на ходу сообщил Неклютину Черский.

- Так что встречу с Константином Петровичем устроим для вас в самое ближайшее время, - казачий офицер вполне уважительно, без намека на пренебрежение, отозвался о недавно назначенном приказом Ставки новом командующем, который казаком не был, зато снискал себе славу лихого кавалериста, видимо, достойно подтвердив ее и за последние дни.

Искать Нечаева не пришлось. Он уже и сам находился в штабе.

«Ниже среднего роста, широкоплечий крепыш на коротковатых для конника ногах, с твердыми чертами несколько обрюзгшего лица, со спокойными ясными серыми глазами, Нечаев нравился всей своей фигурой и натурой. Это был природный партизан.» Так описывал Нечаева оренбургский казак, старый соратник Каппеля генерал С.А. Щепихин.

Взрывной, даже буйный характер Константина Нечаева бывшего, между тем, выдающимся по храбрости кавалерийским офицером, не признающим тылов и флангов. Всегда готовый идти вперед и создавать угрозы тылам и флангам неприятеля. Так что боевой и неуживчивый характер компенсировался его же исключительной стойкостью и выдержкой в боевой ситуации.

Вот и сейчас, приняв из рук пилота конверт с приказом от своего старого командира, генерал несколько раз перечел текст, написанный знакомой рукой и, переведя взгляд с бумаги на Неклютина, спокойно осведомился.

- Какие у вас, поручик, дальнейшие распоряжения?

- Немедля отправляться назад, убедившись в рабочем состоянии аппарата, - лихо отрапортовал летчик.

- Вы голодны?

- Никак нет.

- Тогда не смею задерживать. Сейчас только составлю депешу для генерала Каппеля и можете отправляться.

Дождавшись нового письма и убрав его в планшет, Неклютин вновь оказался на крыльце, где его поджидал Черский.

- Отправляетесь назад, господин поручик?

- Да, - оглядевшись и задумчиво постояв несколько мгновений, летчик вновь обратился к казачьему офицеру, - Тимофей Григорьевич, мы с вами одних чинах и примерно одного возраста. Оба прошли Великую войну. Предлагаю перейти на «ты», так сказать, сойтись накоротке.

- Согласен.

И они пожали друг другу руки, стянув перчатки. Усевшись в седла, не спеша тронули лошадей. Неклютин, проведя два часа в полете, хотел еще немного отдохнуть и отогреться, потому воспользовался такой оказией.

- Расскажи, что тут у вас за дела творятся?

- Согласен, но только уговор. Ты в обмен поделишься свежими тюменскими байками.

- Договорились. Ты первый.

- Легко, - почти шутя, отозвался казак, - У нас тут чудес хватает. Ходят слухи, что за Тургаем – море, представь себе, натурально.

- Это еще что, - приняв манеру своего визави, отшутился и Неклютин в ответ, - В Тюмени теперь тоже море. Каппель с десантом и пришел на пароходах к городу морским путем.

- Да, это я слышал, но, честно, пока не представляю, как такое возможно. Хорошо, тогда дальше. Мы заходили за Тобол южнее Кустаная, а там совсем другие места – степь, не то, что здесь – тайга. И вот по тем степям бродят бессчетные стада диких быков или туров, а может, и бизонов, не знаю как их и назвать, но здоровые, мохнатые, с копытами и рогами – точно. А на них охотятся львы. Гривастые, силищи неимоверной. Нас Бог миловал, а вот в 9-м полку 3-й дивизии говорят, даже нападение было на дозор. Выскочили разом несколько золотистых кошек, едва отбились от них. Злые и страха перед человеком не знают вовсе. Стрельбы не боятся. Выручил их подхорунжий, который командовал взводом. У него вместо нагана имелся самозарядный пистолет Браунинга второй модели с приставной кобурой-прикладом под мощный патрон «Browning Long», - добавил сотник на чистом английском, соблюдая все нюансы произношения, - Так вот, представь себе. Он расстрелял весь магазин на десять патронов и даже несколько раз умудрился попасть, сидя верхом на полуобезумевшей со страху лошади. Теперь щеголяет львиной шкурой вместо черпака под седлом.

- Я слышал, что в море под Тюменью видели огромную акулу, едва не четыре сажени длиной. Жуткий монстр. А еще там в изобилии водятся крупные крабы, в городских кабаках и ресторациях их уже начали подавать во всяком виде и совсем недорого. Сам еще не успел побывать, но говорят, в «Эрмитаже» на Знаменской местный шеф-повар готовит великолепные крабовые пироги во французском стиле.

- Отлично, вот доберемся до ваших краев, обязательно надо будет побывать! – с немалым воодушевлением подхватил Черский, - Тогда мой черед. О боях и сшибках говорить не стану, хотя, были дела и отличные! Генерал Нечаев – лихой полководец, с ним не пропадешь. Он лично после того как занял Шадринск, с эскадроном охраны ходил к Далматово.

- Слышал об этом знаменитом монастыре не раз, жаль, бывать не пришлось, - отозвался летчик.

- Опять же меня в тот раз с генералом не было, но от наших офицеров слышал, что граница Переноса в новый мир прошла у западных стен монастырских, точнехонько перед Часовней-купелью в честь преподобного Далмата Исетского, который под горкой располагается. Чудотворный источник, который пробился прямо на месте землянки курганского старца еще двести лет назад. Сияющий купол накрыл и разделил мир на две стороны. Все, что руками людскими сотворено, по эту сторону сюда перешло, а прочее – пропало в безвестии. Сам генерал долго с настоятелем беседовал.

Рассказ немало повлиял на недавно легкомысленное настроение Неклютина. Он даже остановил лошадь и сняв фуражку, перекрестился на кресты и купола Покровской церкви, а себе мысленно дал зарок, что если сподобит его Господь уцелеть, обязательно побывать с паломничеством в святом монастыре.

Разговор после этого как-то сам собой затих, да и ехать пусть даже и шагом, осталось всего ничего – собеседники уже успели выбраться на Хлебную площадь. Уже перед самым расставанием, пожимая руку, сотник крикнул сквозь шум мотора Фармана.

- Совсем забыл сказать, я ведь сам, своими глазами слона видел! Вообрази! Слоны в Сибири! Ну, дай Бог, свидимся! Прощай!

Аэроплан, который по распоряжению Неклютина развернули и откатили назад, напружинившись, взял короткий разбег и легко оторвался от земли, пройдя совсем невысоко над крышами лежащих окрест площади домов. Сделав круг и покачав крыльями, так что сверкнули кокарды с триколором, Фарман начал быстро набирать высоту, уходя все дальше на север.

Курган

фото А. Рябова в годы Гражданской войны

Ровно за год и месяц до Переноса, 19 августа 1918 года во время боев за Казань, на сторону белых перелетели на Ньюпоре лётчики Рябов и Девайот. Красное начальство требовало от них бомбить город, они отказались брать бомбы. Тогда уже им пригрозили расстрелом. В итоге летчики предпочли приземлиться на аэродроме в Казани и вступить в ряды Народной армии. Пилоту Александру Рябову тогда исполнилось 20 лет. Он родился в семье управляющего московской мануфактурной компанией.

Сейчас – год спустя, Рябов служил в 10-м авиаотряде, приданном 3-й армии белых, чьи позиции располагались на восточном берегу Тобола напротив Кургана. Летчики регулярно совершали боевые и разведывательные вылеты. Но сегодня – 2 октября 1919 года Рябов получил приказ в обязательном порядке уничтожить «Парсеваль» - аэростат наблюдения красных. Он действовал совместно с бронепоездом «Красный Сибиряк», который регулярно использовался командованием 5-й армии в качестве мобильной артиллерийской батареи для обстрела позиций белых на восточном берегу реки.

Аэростат позволял эффективно корректировать огонь пушек бепо, причиняя если не потери, то заметные неудобства белогвардейцам. В сентябре летчики уже несколько раз пытались сбить, расстреливая из пулеметов, но беда была в том, что у них не было зажигательных патронов. Затем пробовали разбомбить наземное оборудование воздухоплавателей - газодобывающую станцию, лебедки, газгольдеры. Но низкая скорость аппаратов делал их крайне уязвимыми для огня ПВО.

Пытались и сжечь, закидывая зажигательными бомбами. И тоже безуспешно. Летчик штабс-капитан Муромцев и летнаб штабс-капитан Вощило, подойдя в темноте на бреющем полете, всего с высоты в 20 метров умудрились промазать. Бомбы в то время сбрасывали вручную, без прицела. Что крайне затрудняло весь процесс. В ходе налета полный георгиевский кавалер Вощило, прошедший всю Первую мировую, пойдя на нее добровольцев в 15 лет (в 1919 ему уже исполнилось 20 и для него война длилась 6 лет к ряду) и выслужившийся к концу войны до штабс-капитана, получил двойное тяжелое ранение от огня зенитных пулеметов.

Рябов, учтя опыт своих боевых товарищей, понял, что нужна новая идея. Перебирая доступные средства, он вспомнил о ракетах «Le Priеur», созданных в годы Великой войны рядовым французским летчиком. Отыскав описание их технического устройства – в сущности простейшее – полуметровая картонная трубка, запрессованный в нее черный порох, деревянный острый наконечник для прорезания оболочки аэростата, который в итоге загорался от ракетной струи. Сбоку к самодельной ракете крепилась длинная деревянная рейка — хвост, служившая заодно для стабилизации в полете. Рейки вставлялись в пусковые установки, тоже на редкость простые устройства - металлические трубки небольшого диаметра, которые закреплялись к межкрыльевым стойкам истребителей-бипланов. Истребитель мог нести от шести до восьми ракет. Запускались они попарно или залпом с помощью электрозапала.

Рябов логично решил, что если некий французский летчик смог изготовить ракеты, то и русскому пилоту это под силу. Затем отправился к «технарям» своего отряда, изложил суть задачи, и они дружно принялись за дело. Уже сутки спустя все было готово. Провели первый пробный пуск с земли. Прошло отлично и без сбоев. Тогда Рябов поднял свой Сопвич и отработал по мишени в полете. Выяснилось, что пороховая шашка выгорает полностью на дистанции в 150 метров, но для надежного поджигания аэростата важно было попасть ракетой с еще работающим «двигателем», что означало сближение на 50-70 метров с целью. А это уже риск столкнуться с баллоном и врезаться при малейшем опоздании в выходе из атаки.

Необходимо было, чтобы они с двух сторон шли бы под таким углом, чтобы на расстоянии 100 метров сходились на мишени. Самолет брал высоту очень хорошо, только поворачивал хуже. Поставлен был двойной контакт для включения сперва на 4 ракеты — по 2 с каждой стороны, а затем на случай промаха, на оставшиеся две. Затем он даже устроил из проволоки простейший прицел, рассчитав его схождение точно на ста метрах.

Набрав высоту над аэродромом 3000 метров, Рябов оценив нагрузку на самолет, предпочел ограничиться шестью ракетами. Он даже снял с борта пулемет, чтобы максимально облегчить машину. Такую сравнительно большую высоту летчик взял умышленно, в расчете, что противник, не ожидая появления самолета среди дня и не слыша звука мотора, прозевают мой самолет. Так и случилось на самом деле. Рябов, не встречая сопротивления, дошел до цели, не будучи обстрелян.

аэростат Парсеваль

Очутившись в выгодном положении, между солнцем и висевшим аэростатом, и рассчитав, что отсюда, планируя под очень большим углом, он сможет подойти к аэростату с юго-запада, откуда красные меньше всего ожидали нападение. Рябов выключил мотор и круто пошел вниз, почти пикируя. Аэростат стал быстро приближаться и расти и висел к пилоту боком, наилучшим образом для проведения атаки, представляя наибольшую площадь под удар.

Приблизившись на дистанцию 50–60 метров сверху и наведя свой прицел ровно по центру аэростата, пилот левой рукой включил контакт и 4 ракеты с шипением и дымом пошли вперед. Моментально же в двух местах в центре монгольфьера, чуть выше точки прицеливания, показался огонь. Резко взяв ручку на себя, Рябов прошел уже над горевшим аэростатом всего на полтора десятка метров выше прямо по направлению на свои позиции – на северо-восток. Обернувшись, успел заметить, как сильное пламя охватило верх аэростата, затем он окутался черным дымом и, весь в огне и клубах дыма, стал величаво-медленно падать. Из гондолы никто не прыгал на парашюте. Вероятно, наблюдатель был контужен или убит взрывами.

По самолету тут же открыли ураганный огонь, одна из пуль пробила правую руку Рябова, плоскости крыльев покрылись многочисленными дырами, прошло даже одно попадание в бензобак. Но летчик, продолжая управлять аппаратом одной рукой смог дотянуть до своего аэродрома, где был встречен восторженными зрителями, ставшими свидетелями его триумфа.

В тот же день в расположение отряда прибыли генерал Ищшменецкий, командующий Волжским корпусом и генерал Сахаров, командующий 3-й армией. Они вручили Рябову орден Георгий Победоносца, выразив благодарность и поздравив новым чином поручика. Заодно и выписали военлету отпуск для излечения по ранению сроком в три месяца.

2 октября подходило к концу. Наступал новый день.

Глава 19. Первые удары

Бронепоезд "КЕРЖАКЪ"

В годы Первой Мировой Войны в Российскую Империю было поставлено почти двенадцать тысяч единиц пулемета Льюиса. Точнее, поставки начались не ранее 1916 года. Основной объем, произведенных в США под уже наш – российский патрон 7,62*54, ружей-пулеметов прибыл и вовсе к лету 1917.

В «Руководстве къ употреблению автоматическаго ружья-пулемета ЛЮИСА образца 1905 года Бирмингамского ружейнаго завода» это отличное, харизматичное и весьма удачное оружие названо ружьем-пулеметом Люиса. Так говорили и писали еще сто лет назад наши предки. Так что большая часть стволов – порядка 6-7 тысяч штук, воевавших в годы Гражданской войны в России, были сделаны под наш – мосинский патрон. Отличало их клеймо на затыльнике «0,3». Значительно меньшая часть – примерно три с половиной тысячи единиц – под .303 British.

В комплекте с пулеметом Степану достались и все необходимые принадлежности, собранные в кожаной сумке, включая и то самое Руководство къ употреблению». Инструмент для мелкого ремонта и устранения задержек оружия, для сборки-разборки оружия, запасные возвратно-боевая пружина и ударник. И два запасных диска на 47 патронов каждый. Ранним утром, еще почти ночью 3 октября, за полчаса до знаменательного отъезда на первое патрулирование, освещенное личным присутствием высших чинов, включая генерала Каппеля, Степан, левая рука которого быстро подживала, забрав у Черного свой пулемет, сидел теперь и тщательно чистил машину, приводя ее в почти идеальное состояние. Диски уже были заполнены, а отсутствие в них пружин исключало риск растянуть и ослабить их содержа в постоянно снаряженном состоянии.

Найдя немного времени, он также внимательно проштудировал и «Руководство», цепко запоминая все необходимые тактико-технические характеристики оружия. За прошедшие дни точно также Семашко волей обстоятельств ставший командиром бепо, штудировал и документацию на те самые 3-х дюймовые зенитные пушки Лендера-Тарновского, чтобы ясно понимать, какими возможностями располагает его броневик теперь. Столь же внимательно он заучил наизусть и параметры разных типов унитарных снарядов. На память Степан никогда не жаловался, легко запоминая текст целыми страницами с первого прочтения. Вот и в этот раз навык пригодился.

Семашко некоторое время размышлял, а не отдать ли Льюис одному из бойцов его бронепоезда, но пережив некоторые колебания, все же оставил оружие себе. Он отлично понимал, что его место в бою – в командирской башне у телефона. Но исключать необходимость лично вести огонь в определенных обстоятельствах не мог. Не так давно он узнал, что летом и осенью 1918 года тогда еще полковник Владимир Каппель, принимая личное участие в боях своего отряда, всюду ходил с винтовкой. И посчитал, что раз уж генерал и верховный правитель не расставался с полноценным боевым оружием, то и ему – совсем недавно простому машинисту, тем более ни к чему оставаться с одним пистолетом посреди сражения.

И вот теперь, когда бронесостав без особой спешки продвигался все дальше на восток в сторону Ялуторовска, Семашко прикидывал, что лучше бы перевести паровоз на жидкое топливо, чтобы меньше демаскировать дымом из трубы броневик. Но где было взять столько нефти? Так что хотеть и мечтать никто не запрещает, а толку от этого ноль. Встряхнувшись, он в очередной раз приник к биноклю, оглядывая южную сторону дороги.

Форсирование Исети полками 30-й СД РККА

Ранним утром 3 октября над Исетью, окутав ее почти непроглядным кисельно-белым облаком, опустился густой туман. Под его прикрытием тысячи красноармейцев, заранее заготовив лодки и узкие плоты, начали спускаться по отлогому берегу, ставя на воду собранные со всех окрестностей и на скорую руку изготовленные за пару дней плавсредства, доставленные сюда на телегах. В руках бойцов появились весла и шесты. Первая, самая стремительная волна форсирующих речку отрядов, сплошь заняла места в привычных для Зауралья лодках-плоскодонках и принялась что есть силы грести, спеша добраться до северного берега.

Все происходило в почти полной тишине, лишь изредка доносились сдавленные ругательства и команды. А следом за лодочниками шли основные силы – на плотах. К южному берегу выдвинулись батареи полевых трехдюймовок и десятки станковых пулеметов, дальность прицельной стрельбы которых с запасом перекрывала неширокое русло Исети. Их задача была проста – выявлять и подавлять очаги сопротивления белых массированным огнем.

А на том берегу бойцы 15-й Воткинской дивизии напряженно следили за действиями врага. Их было немного. Командование не стало выстраивать сплошную линию обороны вдоль Исети, логично предположив, что сил для этого все равно не хватит, а резервов для купирования наступления все равно нет. Поэтому вдоль речки поставили небольшие – числом в один-два взвода заслоны с приданными им пулеметами. Задача их была предельно проста – засечь начало атаки, нанести наибольший возможный урон и отходить к Ялуторовску.

Каппель и его штаб предполагали, что наступление красных будет развиваться сразу по двум направлениям – от поселка Исетское по Червишевскому тракту напрямую к Тюмени и в сторону Ялуторовска. Используя город как плацдарм на западном берегу Тобола и опираясь тылами на реку и мост, получая поддержку от войск 2-й армии Лохвицкого, Пепеляев и его 1-я армия обязаны были надежно удерживать свои позиции, действуя от обороны. Их задача – истощать силы наступающего противника, выбивая его резервы.

Когда лодки вышли на середину русла, над водой полетел пронзительный сигнал командирского свистка, за которым разом грянул залп, застучали дружно пулеметы. Пули ударили в тонкие борта, прошивая их насквозь и ломая дерево. Воды Исети мгновенно окрасились алым. Несколько лодок просто перерубило очередями и выжившие бойцы, барахтаясь, оказались в воде, а раненые и убитые сразу пошли ко дну. А те, кто уцелел, прибавили еще, уже не таясь и матерно крича от злости и страха. С южного берега их поддержали пулеметы и пушки, но били вслепую, так что потерь у заслона не оказалось.

Переправа шла широким фронтом. Белым, чтобы избегнуть окружения, пришлось вскоре отказаться от обстрела и отходить. Подхватив пулеметы, они уселись на заранее подготовленные телеги и рванули на северо-восток, ближе к Ялуторовску. Но разъяренный противник и не думал отступаться. Красные, едва выскочив на берег, бросились вдогонку за изрядно насолившими им белыми. И напоролись на отсечную засаду, выставленную вдоль дороги, по которой и отходили воткинцы.

Длинная очередь прошлась горячим свинцом наискось по передовому отряду красноармейцев, оставляя за собой упавшие тела. Уцелевшие сразу залегли и развернулись в цепь. Место для засады командир заслона выбрал удачное. С одной стороны озерцо, с другой болото, а вдоль дороги небольшой лесок. Незаметно не обойти, а сами пулеметчики укрыты деревьями. И тут либо прямо идти на пулеметы, смирившись с потерями, либо искать обход вокруг озера или болота. Или ждать подхода пушек.

Так или иначе, красных задержали, пусть и ненадолго, вынудив отказаться от преследования. А уже спустя час два взвода воткинцев уже заняли свои места в линии обороны на западном фасе плацдарма между озерами Савино и Шорино. Периметр, протяженностью почти сорок верст, выбранный Пепеляевым и его штабом для обороны, проходил по цепочке озер, опираясь основаниями широкого полукружья к югу и северу от Ялуторовска на Тобол.

Силы белых были не так и велики. Западный фас занимала 15-я Воткинская дивизия, силами ее четырех полков и кавдивизиона. Южное направление вдоль Исети держала 1-я Сибирская Егерская отдельная бригада под командованием полковника Урбанковского. В состав бригады входили - гренадерский полк («зеленые гренадеры», конвой и личная охрана ген. Пепеляева), 1-й Сибирский егерский полк, 1-й Сибирский штурмовой артиллерийский подполковника Страхова, инженерный и кавалерийский дивизионы. В резерве у Пепеляева оставался 11-й Оренбургский казачий полк и конвойная полусотня. Север закрывала переброшенная из Тобольска изрядно разложившаяся и только за последние дни приободрившаяся от пребывания на передовой и настоящего дела 17-я Сибирская отдельная стрелковая бригада во главе с ее начальником полковником Перчуком. Обеспечивал общую поддержку вдоль линии железной дороги тот самый, захваченный у красных в Ялуторовске бронепоезд.

За прошедшие дни белые успели многое. И сами бойцы, и мобилизованные горожане, и многочисленные обозники-тыловики работали не покладая рук, выстраивая полноценную, эшелонированную сплошную линию обороны. Красное командование знало об этом и потому форсирование Исети шло западнее, где по замыслу командарма-5 Эйхе и начдива 30-й СД Сергеева противодействие было наименьшим. Так и вышло на деле.

Красные полки, завершив форсирование и сформировав походные колонны, двинулись на север и восток, продвигаясь через густые лесные чащи. Задача – охватить фронт белых с флангов и прорвав его оборону в слабых местах, затем разгромить по частям. Нащупав передовыми отрядами линию обороны белых, красные развернулись в наступательные порядки и цепями начали продвигаться вперед. Шли уверенно, смело, ощущая плечи и поддержку товарищей.

Их встретил убийственно меткий и плотный огонь белых, которые не жалели огнеприпасов. Обходить тут было нечего – сплошная линия фронта. Оказавшись на голой земле перед полноценными укреплениями, красные, неся большие потери, так и не смогли добраться даже до первой линии окопов и вынужденно откатились и принялись окапываться. Теперь наступала очередь артиллеристов. Все три батареи 1-го дивизиона 3-х дюймовых пушек перешли на северный берег последними по быстро наведенной паромной переправе.

Начдив Сергеев, оценив оперативно собранные данные, наметил участки прорыва и направил туда артиллерию, но заметного эффекта даже сосредоточенный огонь 76-мм орудий не принес. Очередная решительная атака вновь встретила плотный, массированный огонь белых. Оставалось, дождавшись ночи, попробовать вновь форсировать ряд водных преград – небольших озер. Или подтягивать тяжелые гаубицы, рассчитывая сокрушить укрепленные позиции белых.

Трудностей красным добавляли и бронепоезда сибиряков.

Минная атака

Утром 2 октября Каппель в сопровождении чинов штаба и командира Тобольской дивизией Бордзиловского лично объезжал подготавливаемые к обороне позиции по периметру Тюмени. Намеченная линия обороны проходила на юге и востоке вдоль железнодорожных путей, охватывая их на большую ширину – от ста до трехсот метров. С запада ее провели через поля от пчеловодческого сада и улицы Постовой, охватывая Затюменское и еврейское кладбища. Заканчивались укрепления близ устья речки Бабарынки, где она впадала в море у лесопилки Новоселовой.

Когда Каппель осматривал очередной укрепленный опорный пункт, представляющий несколько бревенчатых пулеметных ДОТов, к нему подошел с докладом командующий работами сапер.

- Прапорщик Семенов. 1-й Сибирский инженерный дивизион штабс-капитана Киренского. Разрешите обратиться, господин верховный главнокомандующий, - четко, внятно и без суеты начал прапорщик, взяв под козырек и вытянувшись по стойке смирно.

- Обращайтесь, Семенов.

- Я всю Великую войну прошел в саперах, ваше высокопревосходительство. Тысячи фугасов ставил и взрывал. Сам родом из этих мест. Раз уж мы укрепления возводим, значит, ждем неприятеля. А подойти ему к нам можно всего по двум дорогам с юга – вдоль чугунки и по Червишевскому тракту. А там, уже за Пышмой, дорога проходит по лесам меж озер и болот. Особо не развернуться. Предлагаю расставить ряд фугасов вдоль тракта и накрыть разом полковую колонну.

- Продолжайте, прапорщик.

- Мы здесь на складах отыскали пятьсот пудов динамита, полдюжины ПМ-13 (подрывных машинок обр. 1913 г., прим. автора) и несколько ящиков искровых электрозапалов Дрейера. Три бухты саперного провода. Там даже отыскался исправный омметр. Разрешите взяться за это дело!

- Что вам еще требуется кроме взрывчатки, запалов, подрывных машинок и провода?

- Мой взвод на сутки, два грузовика – в одном повезем снаряжение и динамит, во втором сами поедем. Когда работу завершим, сам останусь на месте, а людей отошлю. Все надо делать скрытно, чтобы никто не проведал.

- Модест Иванович, - обратился Каппель к стоящему рядом командиру 1-й Средне-Сибирской СД генерал-майору Мальчевскому в состав которой и входил 1-й саперный дивизион, - Распорядитесь снабдить прапорщика Семенова всем необходимым, также придайте ему полуэскадрон из Конно-Егерского полка 1-й Егерской бригады генерала Красильникова.

Обернувшись к Семенову, Каппель долгую секунду смотрел ему прямо в глаза, потом протянул руку и, пожимая ладонь сапера негромко сказал.

- Вы уж постарайтесь, прапорщик. Много жизней наших соратников сможете спасти. Встретимся после дела – награжу щедро! Честь имею! – и генерал первым козырнул добровольцу-саперу.

- Модест Иванович, по возвращении прапорщика Семенова с боевого задания – немедленно мне доклад и пришлете его лично.

Дальше все проходило очень. Не без осуждения глядя на своего подчиненного в нарушение, который вопреки всем правилам перепрыгнул разом через три головы своим обращением напрямую к главнокомандующему, штабс-капитан Киренский все же деятельно взялся за организацию дела. Отыскали машины, быстро загрузили все необходимое. Есаул Степан Евдокимович Гаруцо – ветеран Первой Мировой войны и давний сибирский казак-доброволец времен начала Гражданской, командир конно-егерского полка – столь же оперативно прислал три десятка своих всадников во главе с хорунжим Тимофеем Поповым – молодым казаком-забайкальцем.

Полк, сформированный Гаруцо из конного дивизиона в течение лета 1919 в Иркутске, отличился в сентябрьских боях против красных. Конные егеря сразу нашли возможность отличиться. В бою 9-10 сентября, они, получив от разведки сведения о нахождении штаба красных, лихим наскоком захватили в селе Медведевское штаб 2-й бригады 29-й стрелковой дивизии РККА и тыловые службы бригады. В плен попало до 500 человек вместе со всем руководством - командиром 2-й бригады Н.П. Захаровым и комиссаром А.А.Юдиным. На допросе командир бригады Захаров заявил: «Я командир Красной армии и советский человек, а советские люди не предают». Комиссар Юдин ответил на допросе: «Я коммунист, а долг коммуниста - быть верным своей партии до конца». Вскоре оба были повешены.

Пройдя пятнадцать верст на юг по тракту сводный отряд, оцепив выбранную для диверсии местность, решительно взялся за дело. Бомбы, начиненные картечью, отдельные крупнокалиберные снаряды, врытые в землю, несколько шрапнельных фугасов, найденных среди запасов красных – все нашло применение.

Расположив фугасы так называемой «контактной доской», обеспечивавшей распределение тока по зарядам, саперы тщательно замаскировали засаду и были немедленно отправлены обратно в Тюмень. С прапорщиком Семеновым остались только конно-егеря. Оставалось ждать. Выставленный к мосту через Пышму дозор отслеживал появление неприятеля. Тянулись томительные часы. Ближе к вечеру над трактом пролетела двойка аэропланов, а спустя недолгое время откуда-то с юга раздались глухие, еле слышные взрывы и далекое стрекотание пулеметных очередей.

- Наши летуны бьют краснопузых, видно, близко уже подошли, - поделился наблюдением хорунжий Попов. Они с Семеновым сразу уговорились перейти на «ты». Оба, прошли всю Великую войну в младших чинах, да и происходили из простых. Один - сибирский казак, другой – тюменский мещанин.

- Тоже так думаю. Убирай дозор от моста, не хочу спугнуть. Пусть идут спокойно.

Егеря рассыпались вдоль дороги, коноводы увели коней подальше вглубь леса. Семенов давно так не волновался. Его руки все время потели, он даже снял фуражку и отер пот со лба рукавом гимнастерки. «Давай, скорее, чего тянете» мысленно повторял он раз за разом как заведенный. И вот вдали появились первые ряды красных. Небольшой конный отряд в три десятка сабель. За ними шли основные силы авангарда – батальонная колонна в три сотни штыков при двух станковых Максимах. Когда передовое подразделение втянулось в засаду, Семенов уже почти решился потянуть ручку взрывной машинки, но сдержался. Хоть и далось ему это нелегко. Больше всего он опасался, что кто-то заметит расставленные у дороги заряды и поднимет тревогу.

Батальон ушел, цел и невредим вперед. Теперь показалась основная колонна. Красноармейцы маршировали вздвоенными рядами по четверо. Сама засада растянулась почти на версту вдоль тракта, для подрыва трех десятков фугасов пришлось задействовать пять ПМ-13 и весь имевшийся запас провода. Час настал. Склонившись над машинками, Семенов неожиданно спокойно на фоне недавнего волнения и привычно-уверенно крутанул ручку первой машинки, второй, третьей. В этот момент грохнуло, заревело, мир заполнился дымом, огнем, свистом осколков, криками раненых. А сапер продолжал накручивать, запуская подрывы дальше, пока не завершил свою миссию. Скинув провода с клемм, он собрал подрывные машинки в мешок, и даже не поглядев на дело рук своих, побежал следом за приставленными к нему егерями.

Весь азарт перегорел. Он ясно представил себе кровавую вакханалию, царящую сейчас на дороге. И от мысли, что именно от его руки только что погибли сотни русских людей, на душе Семенова стало пусто. Нет, он не пожалел о своем поступке. И не проникся всечеловеческим сочувствием. Но и радости, удовлетворения от сделанного тоже не ощутил. А сам себе честно признался – надо будет – сделает также еще столько раз, сколько потребуется для победы.

Попов в отличие от Семенова внимательно наблюдал за дорогой, и все подрывы видел отлично. Огненный ад, разверзшийся рядом, полыхнул серией громких вспышек, подняв огромную тучу пыли. В реальности фугасы рвутся почти мгновенно и далеко не так красочно, как показывают в кино. Но мгновенность и жестокость ударной волны и тысяч разящих живые тела картечин и осколков, действует неотвратимо.

За десять-пятнадцать секунд 39-й стрелковый полк Домолазова из состава 1-й бригады, который едва не разгромил мятежный 37-й полк, оказался полностью разгромлен. Почти тысяча активных штыков. Первая бригада практически перестала существовать. Накрыло взрывами и приданную 1-й бригаде легкую четырех орудийную батарею. Снаряды, уложенные в артиллерийских передках, детонировали, добавив разрушений и хаоса. Досталось и обозу первой категории, шедшему непосредственно за колонной пехоты. Там тоже начали рваться боеприпасы.

Следом за передовыми частями 1-й бригады шли основные силы дивизии. 3-я бригада – 43-й, 44-й и 45-й стрелковые полки. Вторая бригада по решению командования была изъята из состава 5-й СД и переброшена на запад еще в августе-сентябре 1919. Так что осенью Пятая сражалась в усеченном – шести полковом составе.

После ухода и сдачи в плен всего состава 37-го полка и дезертирства большей половины вышедших за Тобол после жестоких сентябрьских боев красноармейцев 38-го полка, от ее первой бригады и так оставалась едва сорок процентов. Теперь же она оказалась уничтожена полностью. Сотни убитых, в несколько раз больше раненых. Разбитое, исковерканное взрывами вооружение. Огромен оказался и моральный эффект, произведенный диверсией. У начдива военспеца Карпова, который нахлестывая коня, прискакал к месту побоища, буквально опустились руки. Но приказ есть приказ. И он, отправив срочную депешу Эйхе, повел поредевшую, потерявшую изрядную долю уверенности дивизию дальше на север. К Тюмени.

Глава 20. Ветер с моря

Проходя Кавдык, небольшой остановочный пункт в восьми верстах от Ялуторовска, Семашко получил по внутренней телефонной связи сообщение с телеграфа о начале боевых действий и переходе красных через Исеть.

Продолжив движение вперед, уже в непосредственной близости от города, Степан увидел выходящих далеко впереди, верстах в полутора, пехотинцев. Шли они нестройной толпой, поблескивая примкнутыми штыками, взятых на плечо винтовок, от перелеска, привольно раскинувшегося по правую – южную сторону от чугунки. Ни знамен, ни других заметных опознавательных знаков разглядеть с большого расстояния не удавалось. Потому отдавать приказ открыть огонь Степан не спешил, опасаясь попасть по своим. Бепо продолжал, не снижая хода, идти вперед, пулеметы и пушки его, уже расчехленные и полностью готовые к бою, молчали. Комендоры и стрелки замерли у прицелов, в томительном ожидании приказа.

Пехота продолжала, все густея рядами, выдвигаться из лесочка, продвигаясь все ближе к линии железной дороги. Шагающие впереди даже перешли на бег, очевидно стремясь добраться до линии рельс одновременно с идущим на всех парах бепо. Они тоже не стреляли и никак не показывали своих намерений. Всего, на взгляд Степана, на поле вышло уже не меньше сотни бойцов, а из леса все продолжали прибывать люди, показались даже несколько телег. У кого-то на головах красовались разномастные, совсем не по погоде, папахи, у других фуражки и никаких «буденовок».

Можно было предположить, что это отступающая рота из состава Воткинской дивизии. Пехотинцы выходят из боя и вероятно, нуждаются в помощи. Или желают сообщить важные сведения. Вот и все. Дистанция быстро сокращалась. Степан до боли в глазах вглядывался сквозь окуляры бинокля в неведомых солдат, которые уже принялись махать им навстречу руками, призывая толи остановиться, толи просто привлекая к себе внимание. Напомню, приказ, полученный совсем недавно, прямо говорил о поддержке войск в Ялуторовске. Неопределенность сложившейся ситуации, стремительность происходящего заставили Семашко немного растеряться. Он скомандовал машинисту замедлить ход.

Если принадлежность пехоты к одной из сторон противостояния все еще оставалась тайной, то насчет самого бепо сомнений быть не могло. Во-первых, здесь, в тылу белых никого другого и быть не могло по определению, во-вторых, надпись на борту и триколор легко читались. Степана чем дальше, тем больше смущала настойчивость, с которой солдаты упорно сближались с линией железной дороги. «Возможно, - думал он, - они хотят сообщить нечто важное? Или отступают, уходя от преследования? Но почему нет знамени?»

Пехотинцы уже вплотную подошли к путям и даже начали выходить прямо на рельсы. Определенный риск был в том, что если впереди красные, они могут установить фугас, но времени на это у них оставалось все меньше. Куда вернее, было именно желание сойтись для разговора.

Томительное ожидание закончилось неожиданно, ударив по нервам, как порванная струна. Из леса выскочили всадники, над которыми развевался на ветру кумачовый стяг. И сходу ударили по отступающим солдатам, которые без паники, припадая на колено, принялись отстреливаться, выставляя штыки навстречу летящим конникам. Но этот героизм и стойкость белой пехоты уже не могли ничего изменить – им оставалось жить секунды. Степан застыл, завороженно глядя на разворачивающуюся на его глазах трагедию. Может, это оцепенение и продлилось у Семашко считанные секунды, но факт есть факт. Он упустил момент.

Когда коннице оставалось пролететь последние метры до первых рядов белых, справа дружно застучали пулеметы. Первыми ударили кержаки, не ставшие дожидаться приказа. Следом за ними открыли огонь и остальные бронеплощадки. Заговорили и пушки, ударив картечью и сразу же добавив шрапнели прямо по опушке леса.

Конницу словно ветром сдуло. На поле остались несколько бьющихся в смертной муке лошадей и тела, сбитых пулями всадников.

- Стоп машина! Тормози, Егор! – во все горло проорал Степан машинисту, забыв про телефон.

Всадники, уйдя под прикрытие леса, спешились и продолжили обстрел, подключился и пулемет, бодро затарахтев из кустов. Но после нескольких разрывов шрапнели у них над головами, метко посланных артиллеристами бронепоезда, красные прекратили огонь и затаились.

Степан выбрался из своей башенки и как только состав остановился, спустился по левую сторону паровоза, спрыгнув на землю.

- Все сюда! – во всю силу легких прокричал он, едва не охрипнув от натуги, так чтобы все услышали, обращаясь к солдатам, - Обходите машину и укройтесь от огня! Где ваш командир?

Вперед вышел совсем молоденький, лет семнадцати, офицер в мятой фуражке, красным треугольным шевроном на левой руке с двумя скрещенными черными наганами. На плечах его крепились синие погоны с узким белым просветом и одинокой серебристой звездочкой – прапорщик. Юное лицо его, с едва наметившимися пушком над верхней губой и ярким румянцем на щеках, выражало удивительное для таких обстоятельств спокойствие.

- Прапорщик Алексей Худяков. Командир роты 58-го стрелкового полка.

- Штабс-капитан Семашко Степан Ильич, командир отдельного бронедивизиона, честь имею.

- Вы очень вовремя подоспели со своим броневиком. Еще немного и нас бы порубали. Моя вина, немного заплутал и потерял время для отхода.

- Теперь уже все позади. Распорядитесь вашим людям грузиться на первую платформу. Нечего нам тут стоять.

- Есть, господин штабс-капитан.

- Будем считать, что вы и ваши люди временно поступаете в мое распоряжение как отряд десанта.

- Есть!

Семашко не стал задерживаться и сразу поднялся обратно, заново и очень внимательно оглядев опушку. Впрочем, оттуда больше не доносилось ни звука. Что не столько радовало, сколько напрягало неопределенностью.

«А вдруг у красных есть пушки, и они их сейчас разворачивают для удара по неподвижному бронепоезду!»

Погрузка солдат прошла бодро, не заняв и минуты. Бойцы ловко карабкались на платформу, подсаживая друг друга, помогая раненым и протягивая руки оставшимся внизу. Как только рота загрузилась, Степан немедленно отдал приказ трогаться. Теперь оставалось только добраться до линии белых укреплений, возведенных вокруг Ялуторовска.

Вскоре они увидели город, а прямо рядом с рельсами собранный из толстых бревен и укрытый землей и ветвями блиндаж. Дальше и на север, и на юг, ветвясь, тянулись изломанной чертой, непрерывные ряды окопов, в которых стояли и сидели солдаты.

Остановив состав и дав роте Худякова сойти, Степан повел свой дивизион прямо к станции. Необходимо было срочно перецепить паровозы, развернув их на запад. Чем и занялись машинисты. Сам же Семашко, стоя на перроне, дождался командира второго бепо, поручика Запрудина.

- Михаил Иванович, - обратился Степан к своему подчиненному, - Я успел разузнать, что штаб 1-й армии расположился прямо здесь – на вокзале. Так что далеко ходить не придется.

Доложили генерал-лейтенанту Пепеляеву о своих действиях.

- Господа, я только что получил приказ от главковерха по радиотелеграфу – вам следует немедленно возвращаться к Тюмени, пока линию железной дороги не перекрыли красные. Мне докладывают, что противник уже накапливается для атаки в районе железной дороги на участке ответственности 59-й Осинского имени Минина и Пожарского стрелкового полка 15-й Воткинской дивизии. Командует там поручик Жуланов. Там уже вовсю идет артиллерийский обстрел. Даже здесь слышно, как гремит. Будет возможность – помогите огнем пехоте. Но не задерживайтесь, приказ Каппеля был предельно недвусмысленным.

- Есть! Дивизиону только необходимо пополнить запасы воды, топлива.

- Действуйте!

Бывший машинист оценил царящую вокруг спокойно-деловитую обстановку, ни паники, ни суеты, ни расслабленности. Настрой у солдат и офицеров – боевой и сосредоточенный, готовность драться, удержать оборону во чтобы то ни стало явственно ощущалась и «читалась» на лицах людей. События, стартовавшие 19 сентября, круто переменили общие настроения и в армии, и в тылу. Сам по себе Перенос уже заслуживал исключительного и большей частью религиозного, а зачастую и наивно-магического отношения, вызывая у самых широких кругов населения приступы экзальтации и религиозного рвения. На этой почве атеизм и равнодушие стремительно теряли свои позиции, сменяясь духовным подъемом и вниманием к церкви, к слову пастырей.

На этой почве мгновенно распространились и всевозможные, зачастую фантастические идеи, особенно среди крестьянства. Главной среди них стала давняя мечта сибирских первопроходцев о Беловодье и потаенном граде Китеже. «Господь спас верных и сокрыл их от безбожных большевиков, открыл путь и увел за собой в чудесный край – Беловодье». Это название стало символом и новым флагом для очень многих, заставляя утишать взаимные жестокости и ожесточение. Приход к власти Каппеля, его молниеносные успехи, принятые им решения о полной амнистии, отказе от насилия в отношении простого народа, от карательных методов, разрешение местного самоуправления и самообороны добавили этому общему умонастроению реальных, действенных оснований.

Сибиряки и бесчисленные беженцы, глядя на окружающее их великолепие природы, видя теплое море, проникались потребностью не воевать и бежать, а строить и созидать.

Армия, после долгого и уже ставшего почти обреченным отступления, вновь обрела веру в скорую и неизбежную победу. Она увидела, что отныне фронтовики в центре внимания, что их роль в будущем останется важной и незыблемой. Недавний приказ Каппеля прямо потребовавший немедленного устранения из рядов армии всякого ненадежного, разложившегося элемента, особенно из офицерской среды, также подействовал отрезвляюще и благотворно.

В той же мере, как на белых происходящее работало ободряюще, на красных оно влияло негативно. Огромность Сибири затрудняло сообщение партизанских отрядов между собой. Сами красноармейцы, видя, как стремительно рушатся фронт, окончательно теряли веру в успех и цель борьбы. Все шире слышался призыв взять власть в свои руки и замириться с белыми, кончив войну.

Очень важным для всех стало малообъяснимое ощущение своей особой участи, даже избранности. И виделась она уже не столько в красной идее, сколько все в том же Беловодье, пробуждая в душах и головах русских мужиков очень глубокие, исконные образы и стремления, которые в немалой степени питали и саму красную идею.

Степан, удовлетворенный увиденным, вернулся на бронепоезд и, не медля, отдал команду выдвигаться на передовую. Пройдя через предместья, бепо выкатился к линии окопов. Вокруг рвались снаряды, выбрасывая столбы пыли и комья рваной земли, которые со стуком принялись колотить по стальным стенкам бронепоезда. В воздухе сизыми облачками вспухали разрывы шрапнели. Под прикрытием пушек красная пехота поднялась в цепи и пошла вперед. Степан не стал на этот раз долго размышлять, а сразу отдал приказ по телефону.

- Полный вперед, огонь из всех орудий! Выходим вплотную к цепям красных!

«КЕРЖАКЪ» выдав огромного черного «медведя» из своей трубы, почти прыгнул вперед, разом оказавшись на одной линии с наступающими красноармейцами, и не останавливаясь пошел дальше на северо-запад, выходя им в тыл. Шквал пулеметно-артиллерийского огня обрушился с фланга на залегших на открытом поле бойцам. Поражаемые с фронта, фланга и тыла бойцы не выдержали, огонь их винтовок и пулеметов не причинял никакого вреда бронированной громаде. Свою долю в общее дело внес и экипаж «Добровольца». Подключать главный калибр поручик Запрудин не стал, просто не нашлось для него целей, зато вся остальная мощь броневика ударила по наступающим в полную силу. Красноармейцы в панике заметались по полю и, оставляя убитых и раненых, бросились бежать к опушке ближайшего леса. Едва начавшаяся атака была сорвана.

А дивизион, воспользовавшись общей неразберихой, на всех парах уходил дальше на запад. Несколько раз они замечали появлявшихся из окрестных перелесков вооруженных людей, но короткие очереди из пулеметов заставляли всех откатываться под защиту ветвей подальше от чугунки. Разбираться кто там – свои или чужие не имелось никакой возможности – в этой ситуации могла спасти только скорость. Ведь главная угроза для любого, даже самого мощного бепо – перехват линии чугунки и банальный разбор рельсов, а того хуже – подрыв даже самого незначительного моста. После этого оставалось бы только бросить машину и прорываться пешком. Такое часто случалось в годы Гражданской войны. И бронепоезда в итоге переходили из рук в руки без боя.

Отойдя на десять верст от Ялуторовска, команды бронепоездов вздохнули облегченно. Здесь уже не было никаких признаков неприятеля. Теперь оставалось только добраться до Тюмени и занять свои места в его надежной обороне.

На подходе к городу, после Войновки стал слышен еще далекий гул артиллерийской стрельбы.

«Опоздали!» не без огорчения и раздражения ругнулся про себя Степан. В своей жизни он привык делать работу тщательно и вдумчиво, вот и теперь став командиром и вступив в свою войну, он оставался столь же требовательным к себе. Никакого особого ожесточения и злости к тем же красным он не испытывал, понимая – по ту сторону такие же, большей частью русские люди. Но на войне, как на войне. Стреляй или застрелят тебя.

Бепо грозно фырча, продолжал идти на запад, а его командир огляделся через бойницы рубки вокруг, между делом отметив сгущающиеся на севере темные облака. Когда машина выехала в зону прямой видимости городских окраин, так что по правую руку завиднелись кресты Текутьевского кладбища и здания мельницы, а чуть ближе к чугунке стали различимы ряды Копыловских сараев, бронеходчики увидели прямо перед собой по обе стороны от рельсов многие сотни идущих вперед в развернутых цепях пехотинцев с винтовками. Над рядами бойцов полоскали на ветру алые полотнища. Красноармейцы шли в атаку. Командование красных оказалось не готово к появлению бепо и стальные махины выкатились в тыл наступающим не встретив никаких помех своему движению.

- Огонь всем! – Прокричал в трубку телефона Семашко, и сам было дернулся ухватить свой Льюис, но вовремя одернул себя.

Бепо выдал по противнику залп всей мощью своего вооружения. Частые разрывы шрапнели накрыли поле по обе стороны, пулеметы непрерывно поливали свинцом густые ряды пехоты. Красноармейцы поначалу еще пытались отвечать, они залегли и принялись обстреливать «КЕРЖАКА», но винтовочные пули бессильно отскакивали от брони, не причиняя ей и малейшего вреда. Зато стрельба белых оказалась убийственно точной. Пулеметы косили людей направо и налево, прижимая уцелевших к земле, а там их настигала летящая сверху шрапнель. Долго так продолжаться не могло. И когда в дело вступил подошедший вплотную «ДОБРОВОЛЕЦ», красные начали стремительно откатываться, оставляя на поле боя десятки убитых и раненых товарищей.

Сделав свое дело, дивизион, не останавливаясь, прошел дальше – прямо к станции «Тюмень». Там их уже ждали. Распоряжение оказалось простым и ясным. «КЕРЖАКУ» следовало занять участок рокады к востоку от вокзала и перемещаться вдоль линии обороны города до станции «Тура». Бронеплощадку с морским 6-ти дюймовым орудием требовалось отцепить от «ДОБРОВОЛЬЦА» и, поставив обычный паровоз, использовать в районе вокзала, обеспечивая контрбатарейную борьбу, задействовав для корректировки и обнаружения пушек противника аэростат, недавно захваченный у красных. А основную часть второго бепо было приказано направить на запад. Так же по рокаде передвигаться вдоль линии окопов, идущих в нескольких сотнях саженей южнее железнодорожных путей.

Каппель отказавшись от сплошной линии обороны и создав по сути два изолированных анклава - Ялуторовский плацдарм и Тюменский укрепрайон - обеспечил их плотную эшелонированную оборону. Фактически он навязал красным позиционный бой в стиле Великой войны, отказавшись от линии фронта по Исети и широкого маневра силами.

Тюменский участок опирался тылами на море и флот, Ялуторовск – на восточный берег и ЖД мост, через который поступали подкрепления и припасы.

Каппель, лично возглавивший оборону города, располагал следующими частями, которые и держали сейчас оборону по всем 17-ти верстам полукружья вокруг Тюмени.:

7-я Тобольская Сибирская стрелковая дивизия Бордзиловского и ее сибирские стрелковые полки: 25-й Тобольский, 26-й Тюменский, 27-й Верхотурский, 28-й Ялуторовский.

1-я Отдельная Егерская бригада полковника Красильникова. В нее входили – 1-й и 2-й Егерские полки, Конно-Егерский полк под командованием есаула С.Е.Гаруцо, Егерский артиллерийский дивизион полковник Бабушкина.

1-й Средне-Сибирский корпус возглавил генерал-майор Мальчевский. Корпус в связи с сильной, до 70%, убылью личного состава, был переформирован в дивизию. В состав 1-й Средне-Сибирской Стрелковой Дивизии были влиты поредевшие подразделения 2-й СД корпуса. Так что в итоге удалось получить пусть и одну, зато почти полнокровную.

Озаботился Владимир Оскарович и мобильными резервами - на немногочисленных автомобилях и большей частью на подводах. Задействовали и броневики. На ряде участков успели устроить минные поля, развернув длинные ряды колючей проволоки. Использовали овраги и речки в городе. Использовали здания самой железной дороги – склады, мастерские, ДЕПО. Поля перед линией окопов расчистили и от леса, и от домов, сараев, заборов. Обойти, вынудить отступать под угрозой окружения, у красных не было шансов. Только удар в лоб и силовое проламывание обороны белых.

Бой кипел весь день, то ослабевая и затухая, то вновь разгораясь. Красным явно не хватало артиллерийской мощи, их полки и батальоны стачивались в атаках, в бесплодных попытках нащупать уязвимые места для решительного удара. Бронеходчики непрерывно перемещаясь по рокаде, вели огонь, поддерживая свои войска. Уже дважды они, исчерпав запасы снарядов и патронов, возвращались на станцию и в лихорадочном темпе загружали десятки ящиков огнеприпасов, чтобы немедленно вернуться к боевой работе. А между тем погода все заметнее портилась. Еще недавно скромная темная точка на горизонте развернулась вовсю ширь неба, наливаясь грозной чернотой. Но пока эту погодную аномалию все просто игнорировали, яростно ведя огонь по настойчивому и упорному врагу.

Нашлось дело и для морской пушки. Привязанный к ней аэростат под все усиливающимися порывами ветра принялся тяжело раскачиваться, грозя сорваться с привязи. Пришлось спешно спускать его вниз и сдувать, чтобы не потерять. Впрочем, свою задачу сидящий в корзине корректировщик-наблюдатель выполнил. Он смог засечь и обеспечить поражение позиций тяжелой гаубичной батареи красных. А могучее 152-мм орудие «ДОБРОВОЛЬЦА» отстрелялось четко, обеспечив уже пятым выстрелом накрытие цели, заставив замолчать 1-й гаубичный артиллерийский дивизион, которым командовал краском Иван Лебедев. Все три его сорокавосьмилинейных (122-мм) орудия лишились большей части прислуги и командиров. Точные попадания мощнейших фугасных снарядов разметали позиции артиллеристов, круша лафеты и станины, вызвав еще и детонацию боезапаса.

Начдив-5 Карпов, видя, как уходит время и инициатива, решился нанести последний, главный удар с целью захватить железнодорожную станцию «Тюмень» и вокзал. Оставив на других участках лишь заслоны, цель которых была лишь изображать видимость активности и связывать боем силы белых, он бросил все резервы на штурм. И одной из главных задач для своей артиллерии он назначил уничтожение бронепоездов, крайне досаждавших красным своим метким огнем.

«КЕРЖАКЪ», получив сразу два попадания – в тендер, где располагался лично Семашко, и в одну из бронеплощадок, из боя не вышел, продолжая яростно огрызаться огнем и маневрировать. Сам Степан, оглушенный и контуженный близким разрывом гранаты, метко выпущенной из красной трех-дюймовки, некоторое время просто сидел неподвижно бессмысленно глядя в стену. Но постепенно в голове прояснело. Он стал различать звуки боя. Его геройский бепо продолжал драться даже без приказов командира.

В самый острый миг, когда, увлекаемые казалось необоримым порывом, красные полки уже ворвались в первую линию окопов и пошел яростный рукопашный бой, откуда-то с юга, из тыла красных понеслось громовое ура с залихватским присвистом и улюлюканьем. Загремели выстрелы, земля задрожала под ударами тысяч копыт и на поле боя вылетели передовые сотни Сводного Казачьего корпуса генерала Нечаева. Всадники, ни на миг не задерживаясь, сходу ударили в спину наступающих красноармейцев, разом опрокинув их. Навстречу поднялись и полки, оборонявшие Тюмень. Начался разгром. Часть красных смогла вырваться, уходя на восток, где белоказаков просто не было, но значительная часть, попав в окружение, поспешила бросить винтовки и сдаться на милость победителей. Распаленные боем казаки, кое-где не обращая внимания на поднятые руки, принялись рубить недавних врагов шашками, но их остановили. На поле появился лично Каппель и вскоре они с Нечаевым уже обнялись, поздравляя друг друга с победой.

А между тем на город, на сцепившихся в смертельном противоборстве людей, все стремительнее надвигалась новая угроза. Тучи, заполонив все небо чернотой, начали сыпать пока еще слабыми, редкими каплями. Порывистый ветер усилился и принялся ощутимо толкать в спины.

Семашко, с уже перевязанной наскоро головой прибыл на станцию. Там его встретил лично Каппель.

- Степан Ильич, я вижу, вы ранены.

- Мелочь, небольшая контузия, Владимир Оскарович.

- Тогда слушайте боевой приказ. Заправляйте свои бепо топливом и водой, цепляйте к ним десантные вагоны – надо срочно доставить подкрепления к Ялуторовску. Следом за вами пойдут другие эшелоны, вам же предстоит обеспечить безопасный путь для всех. Бой там в самом разгаре, надо помочь нашим и довершить разгром большевиков.

- Есть, господин генерал! Разрешите выполнять?

- С Богом, Степан Ильич!

Уже на ходу Степан, сидя в своей башенке, глядел сквозь узкие смотровые бойницы, как черные, свинцовые тучи заволакивают небо от края до края, гремит гром, огромные ветвистые молнии раскалывают черноту, заполняя мир мертвым электрическим светом. Тьма вокруг установилась такая, что казалось, на землю опустилась внеочередная ночь. Бронеходчикам оставалось только подсвечивать себе стальные закоулки внутренностей бепо свечными огарками и керосинками.

Ветер уже не свистел и даже не завывал, он свирепо-утробно ревел, подавляя все звуки и делая мир словно глухим. Степану стало невозможно докричаться до окружающих, телефон отказал, бесконечно треща от разрядов. Семашко и себя не слышал, в голове гудело от громов и гула урагана, завывающего диким, надсадно-простуженным диким, наполненным бесконечным и всеохватным шумом рушащихся сверху тугих, словно из брандспойта, потоков воды, голосом во всех щелях поезда. Разве что проорав слова прямо на ухо машиниста, Степан смог, вроде бы докричаться до него.

Но когда наш герой посмотрел в глаза машиниста, едва различимые в тусклом красноватом свете приоткрытой кочегаром топки, то увидел, что тот непонимающе качает головой и что-то пытается сказать. Только в этот момент Степан сообразил использовать бумагу и карандаш, он, приноравливаясь к покачиванию и подскокам на стыках рельс принялся коряво набрасывать текст приказа.

Потом сунул лист под нос машиниста и только когда он, наконец, согласно кивнул, с облегчением вернулся на свой пост. Но сидеть там не имело никакого смысла. Видимость отсутствовала. Уже в паре десятков саженей от бортов все сливалось в темный, плотный поток, заслоняющий горизонт и размывающий мир, словно они погрузились на дно океана и стали подводным бронепоездом.

Могучие струи ливня с необоримой силой бросались, налетали, , наотмашь били по стенам и крышам бронеплощадок и самому паровозу, заставляя тяжеленную стальную громаду нервно вздрагивать словно дикий зверь, сотрясаясь, лязгая и звеня подобно древним медным полным гнева кимвалам.

Он еще порадовался тому, что во время погрузки настоял поставить крытые вагоны для солдат десанта. От одной мысли, что бойцам пришлось бы сейчас сидеть на открытых платформах, ему стало жутко. И все же до Ялуторовска они дошли без помех. Сражение, еще несколько часов назад, жестоко и яростно кипевшее на подступах к городу, замерло и сдулось, растворившись в безжалостных, всепобеждающих силах разгневанной природы.

Воевать, даже со всей пролетарской ненавистью и стойкостью в условиях, когда вокруг ревет и давит все настоящий океанский ураган – шторм огромной разрушительной силы оказалось просто невозможно. Люди спешили найти укрытие от разбушевавшейся стихии, но многим в те дни не повезло. Реки и ручьи еще вчера тихие и прозрачно-дружелюбные разом превратились в бешеные потоки, сметающие все на своем пути, стремительно разлившиеся и разом заполнившие пространство вокруг, превращая низины в озера. Ветер огромной силы валил даже большие деревья, срывал крыши с домов, сшибал людей с ног, хлестал наотмашь струями дождя, словно водяными бичами километровой длины.

Семашко возблагодарил Господа за то, что поезда, доверенные ему начальством, дошли до города целыми, что не случилось никакой трагедии, не размыло пути, не опрокинуло вагоны. Зато красным пришлось много хуже. Снабжение стало просто невозможно. Обозы намертво застряли в непролазной грязи. Исеть превратилась в широченную непреодолимую преграду, мосты снесло, многие лодки затонули или были унесены вниз по течению. Управление войсками стало невозможным и начдиву 30-й СД Сергееву осталось лишь отдать приказ о переходе к обороне, наступать красноармейцы уже были неспособны.

Продуманно и старательно оборудованные белыми линии укреплений вокруг Ялуторовска – окопы, блиндажи и ДОТы почти мгновенно заполнились влагой до самого верха, разом став совершенно бесполезными в деле обороны. Начальству пришлось отдать приказ пехоте отступать к ближайшим домам и зданиям, закрепляясь в них. Впрочем, красным повезло куда меньше. Они остались вовсе без укрытий на голой земле. Никакой возможности воспользоваться вынужденным отступлением белых бойцы РККА не имели, в таких условиях просто выжить уже не слабое чудо. Совершать марши, идти в атаки и вести штурмовые действия очевидно стало просто немыслимо.

Ураган не спешил уходить, он продолжался четыре дня. К концу этого срока выжившим в водяном аду людям стало уже совсем не до войны. Да и как воевать? Мир буквально превратился в одну огромную лужу, земля, напитанная с избытком влагой, уже не способная принять ее в себя, превратилась в жидкую, коварную грязь.

Значительная часть полков 30-й и 5-й дивизий красных за эти дни просто растворилась в пространстве. Погибли они, утонули или дезертировали, узнать оказалось просто невозможно. Те, кто вопреки всему устоял и смог сплотиться вокруг знамени, немедленно приступили к обратной переправе на южный берег бурной Исети. Но их даже не преследовали.

Когда ураган ушел дальше на юг, постепенно ослабевая и временами напоминая о своей недавней мощи отдельными шквалами и залпами ливня, люди начали выбираться из полузатопленных жилищ. С горечью смотрели они на последствия разгула стихии, на царящие повсюду вокруг разрушения. И без промедления начали все восстанавливать. С упорством и настойчивостью присущей человекам. В те дни Материк-Сибирь впервые показал свою истинную силу и мощь, заставив всех задуматься и принять его величие как данность.

Наступала новая эпоха.