Мастер Жизни

Пролог

Сад начинался там, где кончалась земля людей, и правитель знал эту границу так же хорошо, как шрамы на собственных руках.

Его дед водил сюда людей. Его отец водил сюда людей. Оба возвращались с меньшим числом, чем уходило, и оба потом подолгу молчали за столом, глядя в одну точку. Теперь пришёл его черёд, и он привёл с собой больше, чем кто-либо до него. Четыреста ополченцев из деревень, с топорами и факелами. Две сотни латников. Сотня лучников. Обоз из сорока бочек огненной смеси. Лестницы. Армия, которой хватило бы на осаду любого замка — против особняка и сада с живой изгородью вместо стен.

Живая колючая изгородь в два человеческих роста, такая густая, что в ней не было ни просвета. Шипы длиной в палец, тёмные, блестящие на концах. А за ней, выше, поднимался сам сад — ярусами, террасами, кронами, каких не росло больше нигде на свете: синими, серебряными, винно-красными. Оттуда тянуло запахом. Сладким, тяжёлым, цветочным. Правитель поймал себя на том, что дышит глубже, чем нужно, и стиснул зубы.

Даже воздух у него лжёт.

Над садом, на вершине холма, белела башня злого колдуна. Говорили, что он живёт там. Говорили, что он не спускается годами. Говорили, что он не стареет. Говорили, что он сидел в этой башне при прадеде правителя и при прадеде прадеда, и был точно таким же.

Про него говорили многое. Что колодцы у подножия холмов горчат из-за него. Что лихорадка, которая каждую третью весну выкашивает деревни на реке, приходит с его террас вместе с туманом. Что скот, забредший к изгороди, к вечеру раздувается и падает. Что дети, ушедшие за ягодами слишком далеко, не возвращаются, и тел потом не находят. Что он покупает младенцев. Что он делает из людей чудовищ. Правитель не верил и половине. Ему хватало другой половины — и тех имён, что были выбиты на камне у часовни.

— Этот колдун смеет называть себя лордом, — сказал он, не повышая голоса, и люди вокруг замолчали, чтобы слышать. — Он отравляет наши земли сотни лет. Он погубил тысячи людей.

Он посмотрел на башню.

— Но сегодня ему придёт конец.

Он не стал кричать. Крик нужен тем, кто сомневается. Он просто опустил руку.

Бочки покатили к изгороди под прикрытием щитов. Двадцать шагов. Десять. Никто не стрелял со стен. Никто не трубил тревогу. Сад молчал, и в этом молчании было что-то неправильное — как в собаке, которая не лает, а просто смотрит.

Первые бочки разбились о корни. Лучники зажгли огненные стрелы и дали первый залп по разлитому маслу.

Изгородь вспыхнула не сразу. Сперва она зашипела, и из стеблей брызнул мутный, белёсый сок. Потом пламя всё-таки взялось, побежало вверх, и правитель услышал, как над войском прокатился первый радостный рёв.

А потом изгородь выдохнула.

Другого слова он потом так и не нашёл. Вся стена — на сотню шагов в обе стороны от огня — разом дрогнула, и шипы сорвались со стеблей, как стрелы с тетивы. Они вошли в щиты, в кожу, в щели между пластинами доспеха, в лица. Человек рядом с правителем вскрикнул, выдернул из щеки тёмную колючку длиной в палец и рассмеялся — царапина, мол. Через десять ударов сердца щека у него раздулась вдвое. Через двадцать почернели губы. Он упал на колени, вцепившись себе в горло, и правитель видел, как под ногтями у него лопается кожа, а он всё скребёт и скребёт себе горло, пытаясь впустить внутрь себя хоть немного воздуха.

Таких было много. Слишком много.

— Топоры! — заорал капитан латников. — В пролом! Руби пока горит!

Огонь проел в изгороди дыру шириной в три телеги, и ополченцы хлынули в неё — с топорами, с косами, с факелами, с рёвом, который был уже не радостью, а ужасом, притворившимся яростью. За проломом лежала первая терраса. Цветы, растущие на ней — огромные, белые, похожие на раскрытые ладони, прекраснейшие их всего, что когда либо видели люди, — медленно, все разом, повернули головы к людям.

И выпустили пыль.

Жёлтое облако, мелкое, как мука. Оно легло на первые ряды мягко, почти ласково. Люди закашлялись. Потом закашлялись кровью. Кто-то, ослепнув, рубил топором воздух. Кто-то бежал назад и натыкался на тех, кто бежал вперёд.

И тогда из-за деревьев вышли стражи.

Они не издавали ни звука. Это правитель запомнил лучше всего. Ни боевого клича, ни рыка, ни топота — шесть их ног ступали по траве почти беззвучно. Они были размером с медведя, тёмные, в гладком панцире, отливающем зеленью, и передние конечности у них разворачивались, как складные ножи, длинными изогнутыми лезвиями. Их было немного. Шесть. Может, восемь. Правитель не успел сосчитать.

Каждый их удар был ровно одним движением. Удар — и человек упал. Удар — и ещё человек. Ни одного лишнего замаха, ни одного промаха, ни одного звука, кроме влажного хруста. Топоры отскакивали от панцирей с колокольным звоном. Капитан латников — тот, кто первым крикнул «в пролом», — успел всадить алебарду в сочленение передней ноги, но страж даже не замедлился. Он просто развернул лезвие, и верхняя половина капитана упала в траву отдельно от нижней.

Правитель смотрел на это и понимал, с холодной, кристальной ясностью, что дед и отец не струсили. Они просто видели то же самое.

— Отход, — сказал он трубачу. Потом, когда тот не услышал, крикнул громче: — ОТХОД!

Стражи не стали их преследовать.

Это было хуже, чем если бы стали. Остатки войска откатились на гребень холма, задыхаясь, оставляя за собой брошенные щиты и бочки, и только там правитель осмелился обернуться. Пролом в изгороди ещё дымил. По террасам медленно, неторопливо, как работники в поле, двигались тёмные шестиногие силуэты.

Они собирали.

Мёртвых брали за ноги и волокли вверх по склону, к середине сада. Живых тоже. Правитель видел это ясно, слишком ясно в утреннем свете: раненые бились, хватались за траву, за корни, за воздух. Один кричал, пока его тащили, и крик был тонкий, совсем мальчишеский, и правитель не хотел узнавать этот голос, но все равно узнал. Его оруженосец. Он взял мальца в поход, чтобы мальчик увидел, как вершится справедливость.

В середине сада стояло растение, которое правитель сначала принял его за шатёр. Огромная бледно-зелёная луковица, мясистая, в прожилках, высотой в два человеческих роста, с широким раструбом наверху. Раструб был открыт. Стражи поднимали тела над краем и опускали внутрь. Одно за другим. Мёртвые и живые — без разницы, тем же движением, с тем же безразличием.

Крик мальчика оборвался не сразу. Сперва он стал глухим, как из-под земли. Потом раструб медленно, лениво сомкнулся, и над садом снова стало тихо.

Кто-то рядом с правителем согнулся пополам, и его вырвало. Двое держали правителя за плечи. Он не помнил, когда рванулся вниз.

А потом он поднял глаза на башню.

На широком балконе под самой крышей стояли двое. Высокий человек в тёмном, неподвижный, руки сложены за спиной. И рядом с ним — что-то чёрное, гибкое, с хвостом, который медленно качался из стороны в сторону, как у кошки, наблюдающей за птицей.

Они просто смотрели.

Не торжествовали. Не насмехались. Не спешили. Маг стоял у перил так, как стоят у окна, глядя на дождь. И именно это, а не шипы, не пыль, не лезвия, и не крик мальчика из-под земли — это было тем, что правитель потом видел каждую ночь до конца своих дней.

— Восточную изгородь придётся отращивать заново, — сказал Вейрен. — Дня три. Может, четыре.

Шесса стояла рядом, положив ладони на каменные перила. Утренний ветер шевелил шерсть у неё на загривке, и серебристые отметины вдоль позвоночника то вспыхивали на солнце, то гасли. Хвост медленно качался из стороны в сторону. Она смотрела не на изгородь.

— Вас беспокоит изгородь, мой лорд?

— А что еще должно меня беспокоить?

— Люди?

Вейрен перевёл взгляд на гребень холма, где остатки войска сбивались в кучу вокруг знамени. Отсюда люди казались мелкими, как просыпанное зерно. Кто-то стоял на коленях. Кого-то держали за плечи.

— На них я смотрел двести лет, — сказал он. — Они не меняются.

— Ну, хотя бы Принцесса будет сыта до конца зимы, — заметила Шесса, после минутной тишины.

Внизу, в середине сада, Принцесса сомкнула раструб и издала тот низкий, сытый звук, похожий на вздох, который всегда издавала после кормления. Стражи ровно и неторопливо возвращались на свои места между деревьями. Один прихрамывал на переднюю ногу из которой торчал обломок алебарды. Вечером его придётся осмотреть.

— Да, — согласился Вейрен. — Хоть кому-то сегодня повезло.

Она покосилась на него. Он не улыбался. Он редко улыбался, когда шутил.

Имя, вообще-то, было её виной.

В первые годы её жизни всё в саду называлось сухо и точно, как в его журналах, — номерами и латынью. Единственное исключение составляла матка, что лежала глубоко под башней в тёплой влажной темноте и откладывала личинки стражей. Её Вейрен звал Королевой. Шесса подозревала, что даже это было не поэзией, а чистой биологической точностью.

Королева рождала идеальных солдат. У идеальных солдат был ровно один изъян: они не могли есть нормальную еду. Ни зерно, ни мясо, ни траву — их пищеварение было выстроено под одно-единственное питание, которого в природе не существовало. Значит, его надо было производить.

Вейрен решил это за одну зиму. Полуживотное-полурастение, без мозга, без глаз, без единой мысли. Корни, утроба и раструб. Оно жрало всё: опавшую листву, кости, навоз, кухонные отбросы, падаль, — и выдавало густую зеленоватую пасту, на которой стражи могли жить годами. В журнале оно значилось просто под номером эксперимента.

— Раз у вас есть Королева, — сказала тогда Шесса, глядя, как бесформенная бледная туша впервые с чавканьем захлопывает раструб над ведром очисток, — то это, наверное, Принцесса. Посмотрите, какие манеры.

Вейрен открыл рот, чтобы объяснить, почему это неверно — таксономически, функционально и по существу. Потом закрыл. Через неделю он сам, не заметив, сказал за ужином: «Не забудь покормить Принцессу». Шутка прижилась. Ещё через год это имя официально значилось в журнале вместо номера.

Какое-то время они молчали. Ветер принёс с востока запах гари — горелой смолы, горелого сока, горелого мяса, — и Вейрен чуть заметно поморщился, так, как морщатся от фальшивой ноты.

— Когда я пришёл в эту долину, — сказал он наконец, — здесь была одна деревня. Ниже по реке. Сорок дворов. Каждую весну у них умирали дети. Лихорадка приходила с талой водой, и к лету на кладбище прибавлялось по десять, по пятнадцать маленьких холмиков.

Шесса не перебивала. Она знала, когда он рассказывает для неё, а когда — для себя. Сейчас было второе.

— Я нашёл, что её вызывало. Это было несложно. Я сделал отвар, и дети перестали умирать. Потом у них был неурожай два года подряд, и я вывел для них пшеницу, которой не страшна ни засуха, ни насекомые. Колосья стали вдвое тяжелее прежнего. — Он помолчал. — Старейшина тогда пришёл ко мне сам. Принёс хлеб из первого урожая. Стоял вон там, у ворот, и плакал.

Он кивнул вниз, туда, где теперь дымился пролом.

— Его внуки уже не приходили. Им уже незачем было: дети больше не умирали, хлеба хватало, а то, что есть всегда, перестаёшь замечать. Пшеница разошлась по всей стране. Через полвека никто не помнил, откуда она взялась. — Он чуть пожал плечами. — Я не возражал. Я делал это не ради благодарности.

— А потом?

— А потом чья-то корова съела лист с моей изгороди и отравилась. Или что-то в этом духе. Не помню, что было первым. Это неважно. Важно, что что-то случилось, у страха появилась причина, а страху много не надо. Одной причины ему хватает на сто лет. В отличии от благодарности. — Голос у него был ровный, почти академический. — Правнуки старейшины переходили на другую сторону дороги, если видели мою тень. Их дети пугали мной своих детей. Каждая лихорадка, каждый неурожай, каждый пропавший пьяница — всё это стало моей виной. Колодец пересох — маг. Корова не доится — маг. Тот самый отвар, что спас их предков, теперь называют ведьминым ядом, а пшеницу, которой они кормят всю страну, — даром земли.

Он посмотрел на гребень, где правитель, кажется, всё ещё стоял неподвижно, глядя на башню.

— Двести лет назад они несли мне хлеб. Сто лет назад — боялись. Пятьдесят — ненавидели. Сегодня пришли с огнём. — Короткая пауза. — Я мог бы угадать, какое число бочек они привезут. Я ошибся бы на одну-две.

— Вы могли бы им помешать, — тихо сказала Шесса. — Ещё тогда. Поговорить. Показать.

— Мог бы. — Вейрен помолчал. — Знаешь, что самое смешное? В одном они правы. Я действительно мог бы их отравить. Всех. Каждый колодец, каждое поле, каждую реку. За один сезон, не выходя из этой комнаты. — Он сказал это без угрозы, так, как говорят о погоде. — Я ни разу этого не сделал. Но кто бы им это доказал?

Шесса повернулась к нему. Глаза у неё — золотисто-зелёные, с узкими вертикальными зрачками на солнце — были спокойные и очень серьёзные.

— Скажите слово, мой лорд.

Он знал, о чём она. Он всегда знал.

— И к утру у них не будет правителя, — продолжила она так же тихо. — Я сделаю это сама. Без шума. Его найдут в постели, и никто не поймёт, что случилось.

В её голосе не было ни злости, ни азарта. Только готовность — полная, тихая, как у натянутой тетивы. Если бы он кивнул, она ушла бы прямо сейчас, не переодеваясь, в этом шёлковом платье цвета старого вина, и вернулась бы до рассвета с кровью под когтями и тем же спокойным лицом.

Вейрен поднял руку и медленно, бережно провёл пальцами по её уху — от основания к самому кончику. Ухо дрогнуло и прижалось к его ладони.

— И что потом? — спросил он. — Придёт его сын. Потом сын его сына. С бочками побольше и лучниками получше. — Он вздохнул. — Это не угроза, Шесса. Это даже не неудобство. Они не могут мне ничего сделать. Ни сегодня, ни через сто лет.

— Тогда почему вы так выглядите?

Он долго не отвечал.

— Потому что мне это надоело, — сказал он наконец. — Я знаю, что будет дальше. Каждый следующий шаг. Каждый следующий штурм. Каждое следующее поколение. Я знаю этот сад до последнего листа, а этих людей — до последнего страха. Мне двести сорок девять лет, Шесса, и впервые за очень долгое время мне нечего узнавать.

Он убрал руку с её уха, сложил ладони за спиной и снова стал смотреть вниз — на дымящийся пролом, на стражей между деревьями, на тихую бледную луковицу Принцессы посреди террас.

Шесса ничего не сказала. Она просто встала ближе, так, чтобы её плечо касалось его руки, и обвила хвостом его ногу.

Следующие пять недель Вейрен почти не выходил из кабинета.

Шесса приносила ему еду и уносила нетронутой. Приносила снова. Стояла в дверях, глядя, как он пишет — быстро, мелко, то на бумаге, то прямо на стене, — и как гаснут и вспыхивают зелёные искры в его глазах, когда он замирает и подолгу сидит неподвижно, держа в голове что-то, что не помещалось ни на бумагу, ни на стену. Она не спрашивала. Он скажет, когда будет готов. Он всегда говорил.

На тридцать шестой вечер он сказал.

— Пора мне сменить обстановку, — произнёс он, не оборачиваясь, когда она вошла с подносом, — и кажется я нашел интересный способ это сделать.

Шесса поставила поднос на край стола, осторожно, чтобы не задеть исписанные листы.

— Какой?

— Переход. Что-то вроде одноразовой двери, ведущий в другой мир. И даже я сам не знаю в какой — Он наконец повернулся к ней, и она увидела на его лице то, чего не видела очень давно: мальчишеский, почти неприличный для его лет восторг. — В этом вся суть. Случайный мир. Я задаю только два условия: воздух, которым можно дышать, и вода, которую можно пить. Всё остальное — что угодно. Пустыня. Океан. Город. Мир, где никогда не было людей. Мир, где людей больше, чем звёзд.

— А назад?

Восторг на его лице не погас, но стал тише, серьёзнее.

— Назад... сложнее. Дверь открывается в одну сторону. Чтобы вернуться, мне придётся построить новую уже там, на месте. С нуля. Без этой башни, без этих записей, без сада. — Он помолчал. — Это будет непросто. Даже для меня. Годы. Может быть, больше.

— Вы не хотите вернуться?

— Не сразу. — Ответ пришёл сразу. — Но я хочу, чтобы ты понимала, на что соглашаешься. Если соглашаешься.

Он встал. Подошёл к ней. Взял её руки в свои — бережно, как всегда, словно до сих пор, сорок лет спустя, проверял, правильно ли сложились кости.

— Сад останется здесь. Стражи будут охранять его сами — ещё век, а может, и два. Ты можешь остаться с ним. Здесь твой дом, твоя комната, твои книги. Здесь ты в безопасности — настолько, насколько это вообще возможно. А там я не знаю ничего. Совсем ничего, Шесса. Я не могу тебе обещать ни комфорта, ни людей, ни даже безопасности, кроме той, что обеспечу сам.

Она смотрела на него очень долго.

Потом высвободила одну руку и положила ему на грудь, туда, где под жилетом ровно, в точности так, как он сам ему велел, билось сердце.

— Мой лорд, — сказала она, и голос у неё был совсем тихий. — Вы дали мне всё. Глаза, которыми я вас вижу. Язык, на котором я с вами говорю. Мысли, которыми я о вас думаю. Вы сделали меня из ничего — и до сих пор ни разу не сделали ничего, что не было бы правильно.

Она чуть наклонила голову, и уши её легли назад — не от страха, от нежности.

— Если вы шагнёте в огонь, я шагну первой, чтобы проверить, не слишком ли горячо. Если вы пойдёте в ад, я пойду с вами и буду каждое утро заваривать вам там чай. — Уголок её губ дрогнул. — Может быть, крепче, чем вы любите. Чтобы не заскучали.

Вейрен рассмеялся. Коротко, почти беззвучно, и сам, кажется, удивился этому звуку.

— Это не приказ, Шесса. Ты свободна.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому и иду.

Собирались недолго.

Вейрен не взял с собой совершенно ничего. Ни одежды, ни снаряжения, ни журналов, ни записей, ни книг.

— Я не собирать брать библиотеку и записи, Шесса. Всё, что мне нужно, у меня в голове, — сказал он, когда она остановилась у полок с вопросительным видом. — А остальное я сделаю заново. Это и есть самое интересное.

Шесса выслушала это, кивнула — и стала собираться и за двоих.

Вино из погреба: лучшие бутылки, переложенные соломой и уложенные в два ящика. Дюжина сортов чая в плотно закрытых жестянках, включая тот дымный и горький, который он пил по утрам и который она два года училась правильно заваривать. Засахаренные фрукты, медовые орехи, маленькие тёмные конфеты с пряной начинкой, которые привозили издалека раз в несколько лет и которые он ел, делая вид, что не замечает, как ест. Её платья — все любимые и половина нелюбимых. Его пальто, жилеты, рубашки с высоким воротом, потому что никто не знает, носят ли там приличные вещи, а позволить ему ходить в неприличных она не собиралась. Тёплые плащи на обоих. Постельное бельё. Его любимая чашка, завёрнутая в три слоя шёлка. Гребень, иглы, нитки. Зонтик от солнца.

К утру во дворе стояли четыре тюка, каждый размером с упитанного телёнка.

Вейрен долго смотрел на них.

— Шесса. Я же сказал, ничего не нужно брать.

— Вы сказали про записи, мой лорд. — Она затягивала ремень на последнем тюке и не подняла головы. — Про чай вы ничего не говорили.

Он открыл рот. Потом закрыл. Спорить с ней о комфорте ему совершенно не хотелось.

Чтобы нести весь этот багаж, он взял с собой двух Кустодес — стражей полевой модели, выращенных три года назад для работы за пределами сада. Внешне они ничем не отличались от остальных: тот же тёмный панцирь с зеленцой, те же шесть ног, те же сложенные лезвия. Но эти могли есть что угодно. Не пасту из Принцессы, а траву, кору, мясо, гнилое дерево, ил со дна пруда — любую органику, до которой дотянутся. Они не нуждались ни в саде, ни в нём самом. Им нужно было только, чтобы вокруг была жизнь.

Тюки навьючили на них, по два на каждого. Стражи не возражали. Они вообще никогда не возражали — просто встали посреди двора, неподвижные, как два валуна, обвешанные чужим имуществом.

Проход он открыл во внутреннем дворе башни, в полночь, под чистым небом.

Шесса ждала вспышки, грома, хоть чего-нибудь. Ничего не было. Вейрен просто стоял посреди двора с закрытыми глазами, и зелёный свет в них разгорался всё ярче, пробиваясь даже сквозь веки, а потом воздух перед ним — тихо, без единого звука — разошёлся, как расходится шов на старой ткани.

За швом было светло.

Не так, как бывает светло днём. Иначе. Свет был жёлтый, горячий и плоский, а оттуда, из окна, во двор потёк запах: сухая трава, пыль, нагретый камень — и ещё что-то, острое, едкое, совершенно незнакомое. Шесса втянула воздух и не смогла его назвать. Ни одно растение в саду так не пахло. Ни один зверь. Ни один из составов, которые она когда-либо помогала ему готовить.

Уши у неё сами собой прижались к голове.

— Мой лорд, — сказала она. — Чем это пахнет?

— Понятия не имею, — ответил Вейрен.

И это прозвучало как лучшая новость в его жизни за очень долгое время.

Глава 1

По ту сторону шва было жарко.

Не просто тепло, а именно жарко и сухо, как у открытой печи. Шесса сделала шаг, и песок под ногой оказался таким горячим, что она отдёрнула ступню и тут же, сердито прижав уши, поставила её обратно. Сзади тихо сошёлся воздух. Она обернулась. Там, где только что был двор башни, теперь не было ничего, кроме дрожащего марева над камнями.

Вокруг лежала пустыня. Плоская, бурая, бесконечная, утыканная низкими колючими кустами. Вдали стояли голые горы, розовые и фиолетовые, будто нарисованные на тонкой бумаге. Над всем этим висело белое солнце. Было, судя по тени, часа четыре пополудни.

Кустодес стояли рядом, нагруженные тюками, и медленно поворачивали головы, пробуя воздух.

Вейрен стоял, запрокинув лицо к небу, и молчал. Потом вдохнул воздух и рассмеялся.

— Вы смеётесь, — сказала Шесса.

— Я не знаю, где мы, — сказал Вейрен. — Совершенно. Не знаю, что это за кусты. Не знаю, что за горы. Не знаю, откуда этот запах. — Он повернулся к ней. — Ты понимаешь, когда я в последний раз мог это сказать?

Шесса понимала. Она снова потянула носом. Запах никуда не делся: тот самый, острый и едкий, который она почувствовала из окна. Здесь он был слабее, размазан ветром, и шёл с одной стороны — с севера, из-за низкого гребня.

— Запах идет оттуда, — сказала она. — Далеко. Но оттуда.

— Значит, туда и пойдём, — сказал Вейрен. — Но не сейчас. Сперва осмотримся прямо здесь.

Они устроились в тени большого камня. Шесса раскрыла зонтик и молча держала его над Вейреном, пока он сидел на песке, перебирая пальцами сухую ветку куста и разглядывая её на свет. Кустодес легли рядом, поджав ноги. Один из них лениво потянулся к ближайшему кусту и откусил верхушку вместе с колючками. Пожевал. Откусил ещё.

— Им нравится, — заметила Шесса.

— Им все равно, — поправил Вейрен. — Но это хорошо. Значит, здешняя жизнь на нашу похожа. Хотя бы на уровне того, что можно съесть.

Ночь пришла быстро и принесла холод.

Шесса не ожидала, что в таком пекле может стать так холодно. Солнце ушло за горы, небо стало сначала розовым, потом тёмно-синим, потом чёрным, и вместе с ним из пустыни будто вытянули всё тепло. Через час она достала из тюка плащи. Через два развела огонь из сухих веток, а над огнём поставила маленький медный котелок.

Вейрен смотрел на это с выражением, которое она хорошо знала. Так он смотрел на опыты, которые пошли не по плану, но оказались интересными.

— Чай, мой лорд.

— Посреди неизвестного мира, первое что ты сделала, это заварила мне чай.

— Вы же сами сказали: здесь есть вода, которую можно пить. — Она налила чай в его любимую чашку, развернув ее из трёх слоев шёлка, и протянула ему. — Значит чай тоже можно пить.

Он взял чашку. Отпил. Помолчал.

— Хорошо, — признал он. — Я рад, что ты не послушала.

— Я всегда вас слушаю, мой лорд. Просто иногда вы говорите не всё, что имеете в виду.

Они сидели у огня и смотрели вверх.

Звёзды были чужие. Шесса знала небо над садом лучше, чем собственную ладонь, и здесь не нашла ни одного знакомого рисунка. Звёзд было много, гораздо больше, чем дома, и они висели так низко и ярко, что казалось, до них можно дотянуться.

Одна звезда двигалась.

Шесса заметила её первой. Маленький огонёк, красный, потом белый, потом снова красный, медленно полз через небо — слишком ровно для падающей звезды, слишком быстро для обычной.

— Мой лорд, смотрите.

— Вижу.

Огонёк прополз над горами и скрылся. Через какое-то время с той стороны донёсся низкий, едва слышный гул, похожий на далёкий гром, который никак не кончается.

Вейрен смотрел туда, куда скрылся огонёк, и не говорил ничего. Глаза у него слабо светились зелёным.

— Это не птица, — сказала Шесса.

— Нет, — согласился он. — Это не птица.

На юге, у самого горизонта, небо было не чёрным, а бледно-рыжим, как будто там, за горами, что-то горело. Но огонь так не светит. Огонь мигает, дышит, гаснет. А этот свет стоял ровно, всю ночь, не меняясь.

Где-то в темноте завыли звери: высоко, тонко, несколькими голосами сразу. Кустодес подняли головы. Шесса прислушалась.

— Похожи на собак, — сказала она. — Маленьких и глупых.

— Тогда пусть подходят, — сказал Вейрен. — Кустодес будут рады разнообразию.

Звери не подошли.

Утром Лорд и Шесса пошли на север.

Через час гребень остался позади, и с его вершины Шесса увидела дорогу. Тёмная полоса, ровная, как натянутая нить, разрезала пустыню с запада на восток и уходила за горизонт в обе стороны. Вдоль неё стояли столбы. Высокие, деревянные, на одинаковом расстоянии друг от друга, а между ними провисали тонкие чёрные нити.

Когда они спустились, Вейрен первым делом присел на корточки и потрогал дорогу ладонью.

— Камень, — сказал он. — Нет. Не камень. Это что-то вроде смолы, смешанной с гравием. Её уложили горячей, и затем она застыла. — Он понюхал пальцы. — Вот откуда запах. Не только отсюда, но и отсюда тоже.

Потом он подошёл к столбу, долго смотрел на нити наверху и даже приложил ладонь к дереву, прислушиваясь.

— Они что-то переносят, — сказал он. — По этим нитям. Что-то идёт. Я чувствую.

— Воду?

— Нет. Что-то вроде силы. Как в нерве, только грубее. — Он опустил руку и улыбнулся. — Шесса, у этих людей есть дороги длиной в несколько дней пути, огни в небе и сила, которую они гоняют по нитям через пустыню. Это будет очень интересно.

— Если они нас не убьют, — сказала Шесса.

— Если они нас не попытаются убить, — поправил Вейрен таким тоном, будто это было бы приятным дополнением.

Они стали ждать.

Дуглас Пирс, сорок шесть лет, оптометрист из Колумбуса, штат Огайо, ехал по шоссе через пустыню Мохаве на арендованном красном «Мустанге» с открытым верхом и был совершенно счастлив.

Жена осталась в Вегасе. Она сказала, что если он хочет жариться в пустыне ради фотографий кактусов, это его личное дело, а у неё массаж в два и шоу в восемь. Дуглас не спорил. Он двадцать лет мечтал об этой поездке: старое шоссе, пустыня, горы, фотоаппарат на соседнем сиденье и ни одного человека на сто миль вокруг. В багажнике лежал ящик воды, в бардачке — крем от загара, в телефоне — плейлист «Дорожный рок 70-х». В телефоне, правда, уже час не было сети, но плейлист был скачан заранее.

Странную парочку он увидел издалека.

Сначала подумал, что это мираж. Потом — что это знак, какая-нибудь реклама. Потом подъехал ближе и сбросил скорость, потому что это была не реклама.

На обочине, возле телеграфного столба, стоял человек в длинном чёрном пальто. В пальто. В восемьдесят девять градусов по Фаренгейту, судя по показаниям приборной панели. Под пальто виднелся жилет и рубашка с высоким воротником, как в кино про Шерлока Холмса. Человек стоял прямо, спокойно, сложив руки за спиной, и смотрел на приближающуюся машину с выражением вежливого интереса.

Рядом с ним стояла женщина в длинном тёмно-красном платье с зонтиком.

То есть сначала Дуглас решил, что это женщина. Потом понял, что у женщины чёрная шерсть. И уши. Большие, острые, кошачьи, которые повернулись в сторону машины. И хвост, который медленно ходил из стороны в сторону за подолом платья.

А позади них, чуть в стороне, лежали две... штуки. Тёмные, блестящие, размером с хорошего пони. Обвешанные огромными тюками, как вьючные мулы. У каждой было больше ног, чем следовало бы.

Дуглас остановил машину. Сам не понял, зачем. Нога нажала на тормоз раньше, чем он успел подумать.

Потом он всё-таки подумал, и мысль была такая: кино. Конечно. Тут снимают кино. Пустыня, костюмы, какой-нибудь фэнтези-сериал для нэтфликс. Он поискал глазами камеры, вагончики и грузовики с оборудованием. Ничего. Только пустыня, дорога и эти двое.

Вторая мысль была хуже: может, у них что-то случилось. Может, их съёмочная группа уехала, а их забыли. Может, у них нет воды. В пальто, в такую жару, без воды — это же смерть за пару часов.

Дуглас Пирс был хорошим человеком. Его так воспитали. Он открыл бардачок, достал две бутылки воды и вылез из машины.

— Э-э... привет, — сказал он. — Вы в порядке? Вам помочь?

Человек в пальто посмотрел на него очень внимательно. Потом что-то сказал женщине-кошке. Язык был совершенно незнакомый, мягкий и певучий, с длинными гласными. Женщина-кошка ответила. Коротко, с ноткой иронии.

Вблизи было видно, что это не грим. Совсем не грим. Дуглас работал оптометристом, он постоянно смотрел людям в глаза с расстояния в пару дюймов, и он знал, как выглядят контактные линзы. У неё не было линз. У неё были золотисто-зелёные глаза с вертикальными зрачками, которые сузились, когда она на него посмотрела. А у человека в пальто глаза были серые, и в глубине них как будто горело что-то зелёное.

— Вода, — сказал Дуглас и протянул бутылку. — Water. Agua? Вы... говорите по-английски?

Человек подошёл к нему. Не спеша. Вежливо улыбнулся, почти как врач, который собирается сделать укол и знает, что будет немного неприятно. Взял у Дугласа бутылку, повертел в руках, рассмотрел с интересом. Отдал женщине. А потом поднял руку и легко, кончиками двух пальцев, коснулся виска Дугласа.

Сначала было щекотно.

Не на коже. Под кожей. Под черепом. Как будто что-то маленькое и очень лёгкое пробежало внутри головы, от левого уха к затылку и обратно. Дуглас хотел засмеяться. Хотел отшатнуться. Не смог ни того, ни другого. Щекотка стала сильнее, расползлась, и вместе с ней в голове замелькали слова. Просто слова, без всякого смысла. «Бутылка». «Привет». «Колумбус». «Солнцезащитный крем». «Конечно». «Чёрт». «Окей». Слова неслись мимо него, как машины по шоссе, всё быстрее и быстрее, пока не слились в один сплошной гул.

Последнее, что Дуглас Пирс успел подумать, было: «Это какой-то очень странный инсульт».

Потом стало темно.

Вейрен подхватил человека под мышки, прежде чем тот упал на асфальт, и аккуратно усадил его обратно в машину, на водительское место. Голова человека откинулась на спинку. Рот приоткрылся. Он дышал ровно и глубоко, как во сне.

— Он жив? — спросила Шесса.

— Конечно. Просто спит. Проснётся через пару часов с лёгкой головной болью. — Вейрен выпрямился, отряхнул руки и посмотрел на неё. В глазах у него ещё догорал зелёный свет. — Хочешь знать, как это работает?

— Хочу.

Он коснулся пальцем своего виска, над левым ухом.

— Вот здесь у людей живёт понимание слов. Место, где звук превращается в смысл. А чуть впереди — место, где смысл снова превращается в звук, когда человек хочет что-то сказать. Между ними связи, как тропинки. — Он провёл пальцем по воздуху. — Я видел мозги сотен людей. Тысяч. Дома и в коллегии. И у всех этот участок устроен почти одинаково. Небольшие отличия есть, конечно. У кого-то тропинки шире, у кого-то короче. Но рисунок один и тот же.

— А язык?

— А язык — это то, что по этим тропинкам ходит. Слова, правила, как их соединять. Всё это записано в тропинках. Если знать, куда смотреть, можно этот рисунок снять. Как оттиск с печати. Потом я подгоняю оттиск под собственный мозг — убираю его привычки, его отличия, оставляю только язык. И впитываю.

— Так просто?

— Не просто. Но быстро. — Он кивнул на человека в машине. — Это заняло у меня две минуты. Он почувствовал щекотку.

Шесса посмотрела на спящего. Потом на Вейрена.

— И что он говорил? Перед тем как уснуть?

Вейрен на секунду задумался, как будто перебирал что-то в голове.

— Спрашивал, всё ли у нас в порядке, — сказал он. — И нужна ли нам помощь. — Пауза. — Он остановился, потому что подумал, что у нас нет воды. И вышел, чтобы её отдать.

Он произнёс это ровно, но Шесса слишком хорошо его знала. Он был удивлён.

— Теперь ты, — сказал Вейрен. — Садись.

Она села на тёплый песок у обочины, расправив платье. Вейрен опустился рядом на колени и положил ладонь ей на затылок.

— С тобой будет дольше, — предупредил он. — Твой мозг я строил сам, и речь у тебя устроена иначе. Не так, как у людей. Тропинки идут другим путём, шире, через участки, которых у них просто нет. Я не могу просто перенести оттиск. Мне придётся переводить его с его рисунка на твой.

— Это больно?

— Неприятно. Потерпи.

Она закрыла глаза.

Это было не больно. Это было хуже. Как будто кто-то перекладывал вещи у неё в голове — не грубо, аккуратно, но без спроса. Одну, другую, третью. Слова приходили по одному, чужие и неудобные, тыкались, как слепые котята, не зная, куда встать. Потом находили место. Потом приходили новые. В ушах звенело. Хвост сам собой бил по песку. Один раз ей стало так дурно, что она вцепилась когтями в землю и зашипела, и Вейрен, не убирая руки, тихо сказал: «Почти». Это была неправда. До конца оставалось ещё долго.

Когда он наконец убрал ладонь, солнце сдвинулось на ширину пальца. Кустодес успели обглодать два куста.

Шесса открыла глаза. Мир немного качался. Она посидела, глядя на дорогу, пока он не перестал.

В сотне шагов от них у обочины стоял знак. Она видела его и раньше: металлический щит на двух столбах, зелёный, с белыми значками. Значки ничего не значили. Просто узор.

Теперь она прочитала.

«Death Valley — 87».

Шесса медленно повернулась к Вейрену.

— Долина Смерти, — сказала она по-английски. Голос звучал странно, слова ложились на язык непривычно. — Восемьдесят семь миль. — Она помолчала. — Мой лорд, вы точно выбирали мир с водой, которую можно пить?

Вейрен посмотрел на знак. Потом на неё. И рассмеялся в голос — второй раз за два дня. Для него это было почти неприлично.

Дуглас Пирс проснулся от того, что у него горело лицо.

Солнце стояло высоко и било прямо в лоб через открытый верх машины. Левая щека и левая рука, которые были на солнце, обгорели до красноты. Во рту было сухо, как в пустыне. Что, в общем, было логично.

Он сидел на водительском месте. Ключ торчал в замке зажигания. Мотор был выключен. Часы на приборной панели показывали без двадцати час.

Последнее, что он помнил, было около одиннадцати.

Дуглас посидел, моргая. Голова немного болела, но несильно, как после бокала вина на голодный желудок. И ещё было странное ощущение где-то внутри черепа, за левым ухом. Как будто там недавно что-то щекотали.

Он вспомнил человека в пальто. Женщину с кошачьими ушами. Двух тварей с тюками.

Дуглас Пирс посмотрел на пустую обочину. На столб. На знак. Вокруг никого не было. Дорога лежала пустая в обе стороны до самого горизонта.

Тепловой удар, подумал он. Конечно. Он остановился передохнуть, задремал на солнце, и ему приснилась вся эта чушь. Так бывает. Он где-то читал. Надо выпить воды и ехать дальше, только сначала намазаться кремом.

Он потянулся к пассажирскому сиденью, где лежали две бутылки воды.

Бутылок не было.

Дуглас медленно вылез из машины. Обошёл её. Посмотрел на обочину. На песке у столба были следы. Узкие следы туфель. Следы босых ступней, похожих на кошачьи, только крупнее. И ещё много, очень много других следов — круглых, глубоких, по шесть в ряд, которые уходили от дороги на север, в пустыню.

Ветер уже начал их заносить.

Дуглас Пирс долго смотрел на них. Потом вернулся в машину, нашёл в бардачке крем от загара и намазал обгоревшую щёку.

Фотоаппарат лежал на пассажирском сиденье. Следы он фотографировать не стал.

Глава 2

Они шли на север, туда, где ночью светилось небо.

Сначала дорога вела через странный лес. Деревья здесь были невысокие, корявые, с толстыми мохнатыми стволами и ветками, которые разбегались во все стороны, будто пытались кого-то обнять и передумали. На концах веток торчали пучки жёстких острых листьев. Между деревьями лежали гранитные валуны, круглые и гладкие, как буханки хлеба, а под ними прятались кусты, колючки и маленькие ящерицы, которые замирали, когда на них падала тень, и исчезали, стоило отвести взгляд.

Вейрен шёл медленно. Он останавливался у каждого второго дерева. Трогал кору, отламывал кусочек листа, растирал между пальцами, нюхал. Однажды присел на корточки и минут пять разглядывал муравьёв, которые тащили куда-то семечко втрое больше себя.

— Мой лорд, — сказала Шесса. — Огни на севере, конечно, никуда не денутся. Но и вода в тюках не бесконечная.

— Это неважно. — Он не поднял головы. — Посмотри на это растение. Оно не дерево. Это лилия.

— Лилия?

— Что-то вроде. Огромная, древняя, медленная лилия, которая решила стать деревом, потому что больше в этой пустыне становиться было некем. — Он выпрямился и с явным удовольствием посмотрел на корявый ствол. — Корни уходят очень глубоко. Растёт оно, судя по всему, на толщину пальца в год. Этому экземпляру лет двести, не меньше. Мой ровесник.

— Вы с ним поладите, — сказала Шесса.

К полудню лес кончился. Земля пошла под уклон, и перед ними открылась долина: огромная, плоская, в белёсой дымке. Посреди неё лежало что-то гладкое и ослепительно-белое, похожее на замёрзшее озеро. А дальше, на самом краю, у подножия гор, горели яркие белые огни. Три точки, такие яркие, что на них больно было смотреть даже отсюда, за много миль.

Вейрен остановился и долго смотрел на них, прикрыв глаза ладонью.

— Мы пойдем туда, — сказал он.

Внизу было еще жарче.

Деревья исчезли. Остались только низкие тёмно-зелёные кусты с мелкими блестящими листьями, которые пахли смолой и чем-то лекарственным. Кусты росли на равном расстоянии друг от друга, будто кто-то сажал их по линейке. Вейрен объяснил, что каждый куст травит землю вокруг себя, чтобы не делиться водой с соседями. Шесса сказала, что это очень по-человечески. Вейрен согласился.

Солнце давило на плечи. Шесса шла под зонтиком, приоткрыв рот, и дышала часто и неглубоко, как дышат кошки в жару. Хвост висел. Уши были прижаты. Но к своему собственному удивлению, она шла ровно и не отставала, и даже воду из фляги пила лишь время от времени и маленькими глотками.

Через какое-то время она сказала:

— Я думала, будет хуже.

— Хуже?

— Жара. Моя шерсть черная, мой лорд, и я покрыта ей с головы до ног. Я думала, что упаду от жары ещё вчера.

Вейрен шёл рядом, заложив руки за спину. На нём было всё то же чёрное пальто, и он даже не вспотел.

— Ты бы и упала, — сказал он. — Если бы я делал тебя как обычную кошку. Но я подумал о жаре ещё до того, как ты появилась. На стадии разработки.

Шесса посмотрела на него.

— Вы думали о том, будет ли мне жарко? Сорок лет назад?

— Сорок один. — Он чуть пожал плечами. — Шерсть у тебя отводит лишнее тепло от кожи. Кровь охлаждается через уши и через подушечки ладоней. Почки берегут воду лучше, чем у любого человека. Это мелочи. Я позаботился обо всех мелочах, о каких смог подумать. Что-то, видимо, упустил, раз ты всё-таки дышишь ртом.

Шесса тут же закрыла рот. Продержалась шагов двадцать. Потом снова открыла.

— Это не мелочи, — сказала она тихо. Но он сделал вид, что не услышал.

В тени куста, свернувшись толстыми кольцами лежала змея, светлая, песочного цвета, с тёмными ромбами вдоль спины и с чем-то странным на кончике хвоста. Когда Вейрен прошел мимо, её хвост поднялся и затрещал, сухо и часто, будто кто-то потряс мешочек с бусинами.

— Мой лорд, осторожнее!, — сказала Шесса.

— Подожди. — Вейрен наклонился ближе. Глаза у него слабо светились. — Смотри. Погремушка. Она не сражается и не прячется. Она просто предупреждает.

— Она предупреждает вас, мой лорд.

— Я понял. Мне интересно.

Он протянул руку. Медленно и плавно, как тянутся к чужой собаке. Змея атаковала.

Это было так быстро, что Шесса даже не увидела движения. Только что змея лежала свернутая в кольца — и вот уже висит на тыльной стороне ладони Вейрена, вцепившись в неё зубами. Шесса зашипела и рванулась вперёд, выпустив когти.

— Стой, — сказал Вейрен.

Шесса застыла.

Змея разжала челюсти, упала на песок и быстро, не оглядываясь, уползла под куст. Вейрен поднёс руку к лицу и с большим интересом рассмотрел две аккуратные дырочки, вокруг которых уже начинала темнеть кожа. Он закрыл глаза. Зелёный свет мигнул под веками. Темнота вокруг укуса остановилась. Потом начала изчезать.

— Любопытно, — сказал Вейрен, не открывая глаз. — Этот яд отравляет нервы. Сильный. Очень сильный для такого маленького животного. — Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Человека он бы, скорее всего, убил за несколько часов.

Шесса медленно убрала когти.

— А вас?

— Меня — нет. — Он слизнул с руки каплю крови, подумал и сплюнул. — А вот тебе он мог бы навредить. Не насмерть, но тебе было бы очень плохо. Будь с ними осторожна, Шесса. Если услышишь этот треск — отходи. Не дерись с ними.

— Я и не собиралась с ней драться, — сказала Шесса. — Я защищала вас.

— Тем более не надо.

К вечеру Вейрен остановился посреди равнины.

Место было ничем не примечательное. Те же кусты, тот же песок, тот же плоский горизонт. Шесса огляделась, потом посмотрела на него.

— Что-то случилось, мой лорд?

— Здесь, — сказал Вейрен. — Хорошее место для оазиса.

— Мой лорд, здесь ничего нет.

— Сверху ничего. — Он постучал каблуком по земле. — А вот внизу есть вода. Довольно глубоко. Её мало, но она есть. Лежит в песке и ждёт, пока кто-нибудь о ней вспомнит.

Он опустился на одно колено и положил ладонь на землю. Шесса отступила на шаг. Кустодес, лежавшие поодаль, подняли головы.

Сначала ничего не происходило. Потом Шесса почувствовала дрожь — не под ногами, а глубже, будто под землёй ворочалось что-то большое. Песок под ладонью Вейрена потемнел. Стал влажным. Просел. И вдруг из него, сперва тонкой струйкой, а потом сильнее, толчками, забила вода. Сначала мутная и рыжая от песка. Через несколько минут — уже прозрачная. Она растекалась вокруг, наполняя ямку, которую сама себе вымыла.

Вейрен не убрал руку. Он только сдвинул её в сторону, на сухой песок рядом с родником, и закрыл глаза.

На этот раз Шесса видела всё.

Из песка проклюнулся росток. Бледный, тонкий, слабый. Потом он потемнел и стал толще. Потом из него полезли длинные и жёсткие листья, сложенные гармошкой, — и стали раскрываться один за другим. Ствол рос вверх рывками, обрастая грубой чешуёй. Корни уходили в мокрый песок с тихим скрипом. Через полчаса над родником стояла пальма в три человеческих роста, с широкой тёмно-зелёной кроной, и под ней лежала густая прохладная тень.

Это не была местная пальма. И не одна из тех, что росла дома, у них в саду. Шесса знала все растения в саду. Этой там не было.

— Вы её только что придумали? — сказала она.

— Конечно. — Вейрен поднялся и отряхнул колено. Он выглядел немного уставшим и очень довольным. — Это новый вид пустынной пальмы. Её корни будут поднимать воду и не дадут роднику пересохнуть. А листья не будут ни для кого вкусными, чтобы её не съели в первый же год. — Он посмотрел на кустодес. — Это касается и вас.

Кустодес, уже нацелившиеся на свежие листья, отвернулись.

Шесса подоткнула платье и вошла в воду по щиколотку. Постояла с закрытыми глазами. Потом, нисколько не смущаясь, сбросила платье на сухой песок и легла с неглубокую и теплую лужу целиком с выражением совершенного счастья.

Вейрен сел в тень, прислонившись к стволу и смотрел на неё с теми же эмоциями, с каким обычно смотрел на свои лучшие опыты.

Ночевали под пальмой. Вода журчала всю ночь. Под утро к роднику пришли попить какие-то маленькие пушистые зверьки с огромными ушами, посмотрели на кустодес и решили, что не так уж им и хочется пить.

Утром, уж уходя, Шесса обернулась. Пальма стояла посреди пустой равнины, тёмная, одинокая и совершенно неуместная, а вокруг неё уже зеленела трава, которой вчера здесь не было.

— Её же кто-нибудь найдёт, — сказала Шесса.

— Наверное, — согласился Вейрен. — Жаль, что мы не узнаем, что они подумают.

Через пару часов пути они вышли к еще одной дороге. Такая же тёмная полоса, как та, у которой они встретили Дугласа, только шире. По ней изредка проносились машины — с рёвом, с горячим ветром, который бил в лицо и пах тем самым едким запахом. Одна машина, огромная, высотой с дом, протащила за собой целый дом на колёсах. Шесса проводила её взглядом, прижав уши, и ничего не сказала. Вейрен проводил её взглядом и сказал: «Интересно».

Они перешли через дорогу, дождавшись, пока она опустеет в обе стороны до самого горизонта.

За дорогой начиналось то, что издали казалось озером. Однако, вблизи оказалось, что воды в нём нет. Белое, гладкое, растрескавшееся на плитки дно уходило вдаль на несколько миль, и по нему бежали миражи — дрожащие полосы, в которых отражалось небо, так что казалось, будто вода всё-таки есть, просто чуть дальше. Шесса присела и потрогала белую корку. Лизнула палец. Поморщилась.

— Соль, — сказала она.

— Когда-то здесь было настоящее озеро, — сказал Вейрен. — Давно. Потом вода ушла, а соль осталась. — Он перевел взгляд вперёд. — А вот это вот, скорее всего, появилось не так давно.

Впереди, за озером, начиналось поле зеркал.

Оно было огромное. Десятки тысяч одинаковых зеркал на тонких ножках стояли ровными дугами, ряд за рядом, и все они были повёрнуты под одним углом — туда, куда им велели. И над этим полем поднимались три башни. Высокие, тонкие, выше любой башни, какую Шесса видела в жизни. А на вершине каждой горело маленькое солнце. Такое яркое, что на него нельзя было смотреть. Белое и жёсткое. Воздух вокруг верхушек башен дрожал и плыл.

Вейрен остановился. Шесса впервые за всё время, что знала его, увидела, как он смотрит на что-то с открытым ртом.

— Они собирают солнце, — сказал он очень тихо. — Зеркалами. В одну точку.

— Зачем?

— Не знаю. — Он улыбнулся. — Пойдём спросим.

Кустодес он оставил в низине, за кустами, в полумиле от поля. Сказал им лежать и не высовываться. Кустодес легли и перестали существовать для всего мира, как умели только они.

Хектор Руис, пятидесяти двух летний охранник солнечной электростанции «Айванпа», сидел в будке у южных ворот, пил холодный чай из термоса и смотрел на мониторы, на которых уже третий час ничего не происходило.

Хектор любил свою работу. Платили нормально, кондиционер в будке работал, а смотреть на станцию ему не надоедало до сих пор, хотя он был здесь с самого запуска. Три башни, триста с лишним тысяч зеркал, и всё это двигается само, следит за солнцем, как подсолнухи. Красиво. Жена говорила, что он рассказывает про станцию, как другие мужики рассказывают про рыбалку.

Туристы часто сюда заезжали. Станцию видно с трассы, особенно днём, когда башни раскалена добела, и люди сворачивали поглазеть. Подходили к забору, фотографировались, спрашивали, что это за штука и не лазер ли это. Хектор был не против. Ему нравилось объяснять.

Но эти двое пришли пешком. Со стороны озера. Со стороны, где на десять миль вокруг не было ничего, кроме соли и кустов.

Сначала Хектор решил, что ему мерещится от жары. Потом вышел из будки.

Мужчина был высокий, бледный, в длинном чёрном пальто. В пальто, в такую жару. Под пальто на нем был надет жилет и рубашка с высоким воротником. Он шёл спокойно, неторопливо, как по парку, сложив руки за спиной. Ни пятна пота, ни шляпы, ни бутылки с водой. Только пыль на ботинках.

Рядом с ним шла... Хектор моргнул.

Женщина в длинном тёмно-красном платье, с кружевным зонтиком. В костюме кошки. Очень хорошем костюме. Чёрная шерсть с серебристыми искорками, уши, хвост. Хвост двигался. Уши двигались. Глаза были жёлтые, кошачьи, и смотрели прямо на него.

Хектор Руис жил в сорока милях от Вегаса двадцать лет. Он видел Элвисов, видел невест в фате на мотоциклах, видел мужика в костюме гигантского хот-дога, который пытался зайти в церковь. И он видел документалку про таких ребят. Они называли себя «фурри». Наряжались в зверей, ездили на свои конвенты, ну и всякое другое, про что в документалке говорили вполголоса. Безобидный народ, в общем. Странный, но безобидный.

Костюм у этой, правда, был сделан как-то уж очень хорошо.

— Добрый день, — сказал мужчина. Голос у него был негромкий, вежливый, с каким-то непонятным акцентом. Не британским, хотя и похоже. — Простите за беспокойство. Мы путешествуем. Не могли бы вы рассказать нам, что это за сооружение?

— Вы что, пешком сюда шли? — спросил Хектор. — Через озеро?

— Да.

— В такую жару?

— Да, — сказал мужчина. — Люблю прогулки.

Кошка рядом с ним промолчала, но кончик её хвоста дёрнулся, как будто она очень хотела что-то сказать и решила не говорить.

Хектор подумал. Он мог вызвать шерифа. Мог позвонить начальнику смены. А мог сделать то, что делал всегда, когда к воротам подходили туристы. Он оглянулся на будку, достал из маленького холодильника две бутылки воды и протянул им.

— Держите. И не стойте на солнце, тут под навесом тень есть.

Мужчина взял бутылку и повертел в руках с таким интересом, будто никогда не видел пластиковых бутылок. Кошка взяла свою, сказала «спасибо» — голос был низкий, мягкий и, честно говоря, довольно приятный, — открутила крышку с первого раза и выпила половину. Хектор заметил, что когти у неё на пальцах вышли на секунду и снова втянулись. Тоже, видимо, накладные.

— Так что это? — повторил мужчина.

И Хектор рассказал.

— Это станция «Айванпа», солнечная электростанция, одна из самых больших в мире. Её запустили в прошлом году. Вот эти зеркала, их тут больше трёхсот тысяч, — Хектор обвел рукой поле зеркал, — и каждое управляется компьютером и весь день поворачивается вслед за солнцем. Все они отражают свет на верхушку башни. Там стоит бойлер, огромный котёл с водой. Вода кипит, превращается в пар, пар крутит турбину, турбина даёт ток. Ток идёт по проводам в Калифорнию. Хватает на сто сорок тысяч домов, если верить компании.

Мужчина слушал очень внимательно. Не перебивал. Время от времени задавал вопросы, и вопросы были странные. Не «сколько стоило» и не «а это не опасно», как спрашивают обычно, а «насколько горячо наверху» и «как зеркала знают, куда поворачиваться». Хектор отвечал, что знал. Наверху больше пятисот градусов по Цельсию. Зеркалами управляет программа, она знает, где солнце будет в каждую секунду каждого дня.

— То есть они не видят солнца, — сказал мужчина. — Они просто знают, где оно должно быть.

— Ну... да. Наверное, так.

— Остроумно, — сказал мужчина. И добавил, скорее себе, чем Хектору: — Грубо. Но остроумно.

Кошка спросила про птиц.

Хектор поморщился. Птицы — это была больная тема. Птицы пролетают через луч, сказал он, там, где свет от зеркал сходится в воздухе. И иногда загораются. Прямо в полёте. Вспыхивают и падают, оставляя за собой дымный хвост. Экологи из-за этого подняли страшный шум, компания теперь что-то придумывает, чтобы отпугивать птиц. Ещё были черепахи. Пустынные черепахи, они тут под охраной, и когда станцию строили, их всех ловили и переселяли, по одной, и это стоило каких-то безумных денег.

Кошка внимательно посмотрела на верхушки башен.

— Птицы горят, — повторила она. — На лету.

— Ага. Неприятно, конечно.

— Наверное, это очень красиво, — сказала она задумчиво.

Хектор не нашёлся, что на это ответить.

Мужчина поблагодарил его. Очень вежливо и, кажется, совершенно искренне. Спросил, что там дальше, на севере, где ночью светится небо. Хектор сказал: Прим, это прямо на границе с Невадой, там казино, отели и выходы на трассу. А дальше, за горами, Вегас.

— Вегас, — повторил мужчина, будто пробуя слово на вкус.

— Подвезти вас? — спросил Хектор. — Мне, правда, нельзя пост бросать, но я могу вызвать...

— Не нужно, — сказал мужчина. — Мы любим ходить. Благодарю вас. Вы очень помогли.

Они ушли на север, вдоль забора. Хектор смотрел им вслед, пока они не скрылись за кустами в низине. Потом вернулся в будку, сел перед мониторами и долго сидел просто так.

К Приму они подошли в сумерках.

Сначала стал слышен гул. Ровный, тяжёлый, не утихающий ни на секунду. Потом они поднялись на небольшой бугор и увидели реку огней. Широкая дорога, шесть полос, и по ней в обе стороны непрерывно неслись машины, сотни, тысячи, белые огни в одну сторону, красные в другую. Как кровь по сосудам, подумала Шесса. Только громче.

А за дорогой стояли дворцы.

Так ей сначала показалось. Большие, сияющие, разноцветные здания, увешанные огнями так густо, что вокруг было светло, как днём. Огни мигали, бежали по стенам, складывались в слова. Над одним зданием на огромной вывеске что-то менялось каждые несколько секунд — картинки, цифры, улыбающиеся лица. Вокруг другого, обвивая его, как змея обвивает ветку, тянулись высокие тонкие рельсы на опорах, и по этим рельсам с бешеной скоростью проносились маленькие вагончики.

Из вагончиков доносились крики.

Шесса прижала уши. Крики были громкие, пронзительные, многоголосые. Вагончик ухнул вниз с высоты, и крик стал сильнее. Потом вагончик взлетел вверх, сделал петлю, и крик оборвался — а потом снова взорвался, ещё громче.

— Мой лорд, — сказала Шесса очень тихо. — Их пытают?

Вейрен прислушался. Глаза у него слабо светились в темноте. Он склонил голову набок, как будто прислушивался не к звуку, а к чему-то под ним.

— Нет, — сказал он наконец. — Я думаю, это что-то вроде местной ярмарки. Пойдем посмотрим поближе.