Мастер. Том 1

Глава 1

В цеху пахло лаком, горячей пылью и кислой пропиткой. Сергей повесил куртку на гвоздь у верстака, включил лампу над испытательным столом и достал из ящика мегомметр.

Двенадцать щитов стояли с обеда. Собраны, проверены, а изоляция не держала ни у одного. Стас из сборки ходил вокруг них, как вокруг больного.

— Ну что? — спросил он.

— Посмотрим.

Сергей присел, откинул крышку крайнего щита и посветил фонариком вдоль шин. Пахло оттуда нормально, горелым не тянуло. Он прозвонил одну жилу, другую, третью, потом добрался до клеммы на вводе и тронул её пальцем. Клемма сидела на резьбе, но не дотянутая: винт держался на двух нитках, а жила под ним была зачищена криво и надорвана у самого края.

— Стас, кто вводы тянул?

— Витёк.

— Пусть переделает все двенадцать. Не одно, все. И не «сейчас», а сегодня, иначе в понедельник поедет брак.

Стас ушёл. Сергей сел на табурет и стал ждать, потому что с Витьком иначе не работало: если уйти, к утру будет сборка на соплях и лак поверх.

Работал он здесь восьмой год. Пришёл после армии в цех, на сборку, потом перевели на испытания, а через два года он уже сам заваривал наладку на новой линии и знал участок лучше инженера. Не начальник, а спрашивали всё равно у него. Пётр Ильич, мастер, уходил в отпуск с лёгким сердцем, потому что Сергей и так держал смену.

В обед он взял в столовой первое и котлету и сел у окна, где никто не садился из-за сквозняка. За обедом пришло сообщение из банка: заявка одобрена, сумма та, которую он просил, ставка чуть выше, чем надеялся, платёж — четыре тысячи двести.

Он посмотрел на цифру, прикинул, что остаётся от зарплаты, и решил, что потянет. Машину он взял в мае, ещё гасил за неё два года, но гасил спокойно. Работа есть, работа останется. Пётр Ильич уйдёт на пенсию через год, и его место просили, не он один, но Соколов первый в списке.

В пятницу он мыл машину во дворе. Она была тёмно-синяя, не новая, с парой сколов на капоте, которые он закрасил сам, и с ровным кузовом, который видно сразу. Он выливал на неё ведро за ведром, вытирал с крыши на стёкла, отжимал тряпку и снова вытирал. Сосед с четвёртого этажа спросил, что, новая. Сергей сказал, что новая, и оба засмеялись.

К вечеру он достал из бардачка блокнот и записал в него всё по-настоящему: сколько вносит, сколько платит в месяц, сколько остаётся на жизнь и на бензин, сколько отложить на ремонт. Он считал на два варианта, с матерью в области и без неё, потому что мать звонила в среду и спрашивала, не женился ли он, но всерьёз она этим не болела.

Дома стены были съёмные, чужие, с полкой, которую он поставил сам и не стал бы там ставить, если бы думал, что задержится.

Двадцатого числа он отпросился на час пораньше: риелтор обещала показать квартиру в новом доме за рекой на втором этаже, окна во двор, без кладовки, но с балконом. Сергей доехал, осмотрел, постучал по стенам, проверил, куда идёт вытяжка, и сказал, что подумает до следующей недели. Вышел во двор, сел в машину и позвонил матери.

— Ну? — спросила она.

— Похоже, беру.

Он повернул на объездную, потому что через центр стояло наглухо. Закат он не застал, шёл дождь, первый за неделю, мелкий и упорный, такой, что дворники работали без толку, а фары встречных размазывались по стеклу. Он даже не думал ни о чём важном, просто ехал девяносто, держал дистанцию и держал в голове цифру: четыре тысячи двести.

Поворот на выезде из города был длинный и пологий, с бетонным отбойником с одной стороны и полем с другой. Из-за поворота вышла фура, и вышел её длинный прицеп, который на мокром асфальте развернуло поперёк обеих полос.

Сергей ударил по тормозам. Педаль провалилась до пола, а машина шла ровно, как прежде, только фары стали младше и ниже, и в свет фар попали задние огни прицепа, которые были на высоте его окон.

Глава 2

Сергея не стало сразу. Сначала был удар, короткий и тупой, будто в цеху вырубило свет, и наступила тишина, в которой он ещё успел подумать про бампер, про страховку и про то, что в понедельник отчёт.

Потом тишина стала мягкой, и он открыл глаза.

Он лежал на траве. Трава была настоящая, она щекотала щёку и пахла, а небо над ним было такого цвета, какого в городе не бывает: чистое, без дыма, без проводов, без единого самолёта. Он сел и почувствовал, что не болит ничего. Ни рёбра, ни голова, ни рука, которую месяц назад придавило щитом.

Поляна была ровная и зелёная, в берёзах по краю, и солнце стояло высоко. Только тепла от солнца не шло, и птиц не было слышно, и комаров, хотя трава стояла по колено.

В десяти шагах от него стоял человек. Серый костюм, серое лицо, папка в руках, как у инспектора из управы.

— Вы умерли, — сказал человек. — Соболезную. Автокатастрофа, если вам интересно. Вашей вины нет.

— А машина? — спросил Сергей.

— Считайте, что списана.

— Понятно. — Он сел ровнее. — А я? Ну, вообще.

— Это мы и будем обсуждать. — Человек открыл папку. — У меня к вам два предложения.

Сергей ждал. В цеху так же разговаривали: сначала два предложения, потом подпись, а потом оказывалось, что ты согласился на сверхурочные без доплаты.

— Первое, — сказал человек. — Покой. Тихо, ничего не болит, никто не звонит, никто ничего не требует. Дальше пути нет, но вы этого не заметите. Многие берут.

— Похоже на увольнение по собственному.

— Называйте как хотите.

— А второе?

Человек перевернул лист.

— Второе — работа. Точнее, жизнь. Есть другой мир, в нём вы получите тело юнца, шестнадцать лет. Будете заново расти, учиться, устраиваться. Мир живой, людей там хватает, дел тоже.

— Шестнадцать, — сказал Сергей. — Мне тридцать было.

— Было.

Он посмотрел на свои руки. Руки были его, взрослые, с мозолями и со шрамом на большом пальце. Он сжал и разжал кулак. Работало.

— А в чём подвох?

— За вами будет долг, — сказал человек. — Когда вас позовут, вы придёте и сделаете работу.

— Какую работу?

— Ту, которую нужно будет сделать.

Сергей выждал. Человек молчал и держал папку так, будто в ней были ответы, но их нельзя показывать до подписи.

— Когда позовут?

— Когда придёт время.

— А если я не приду?

— Придут за вами. — Человек сказал это спокойно, как говорят про поверку счётчика. — Долг не отменяется смертью. У вас ведь уже был опыт.

— У меня ипотека была, — сказал Сергей. — И что, я из одного кредита в другой?

— Я не знаю, что такое ипотека.

— Кредит. Долг. Когда берёшь деньги и потом не можешь выйти.

— Похоже, — согласился человек. — Только там вы брали деньги, а здесь вы берёте жизнь. И условия обсуждению не подлежат.

Сергей сидел на траве и смотрел на берёзы. Птиц не было. Он подумал о матери: она живёт в области, звонит по средам, спрашивает, не женился ли он. Если он выберет покой, ей позвонят из полиции через неделю, может, через две, и она поедет в морг, и там будет всё то, о чём он старался не думать.

Он подумал и о другом: что за тридцать лет ничего после себя не оставил, кроме полки, которую поставил в съёмной квартире и которая наверняка никому не нужна.

— А там, — спросил он, — жить как? Работать дадут?

— Дадут. Там нужны люди с руками.

— С руками, — повторил Сергей. — А с головой?

— С головой тоже, но меньше.

Он хотел спросить ещё много: что за мир, кто там правит, есть ли медицина, в какое тело он попадёт и что случилось с его прежним хозяином. Человек закрыл папку, и Сергей понял, что вопросов больше не будет.

— Выбирайте.

Покой был честнее. Покой был как отпуск, который никогда не кончится. Он почему-то вспомнил не отпуск, а субботу в цеху, когда все ушли, а он остался доделать, потому что линия завтра должна была работать, и то чувство, когда сделал и вытер руки: вот это, наверное, и было счастье, только тогда он этого не понимал.

— Согласен, — сказал он.

— На что именно?

— На второе. На жизнь.

Человек сделал пометку в папке. Не ручкой, а как будто провёл по бумаге пальцем.

— Одно уточнение, — сказал он. — Вы не будете помнить всё это. Останется смутное, как сон, и лучше не рассказывать.

— Кому рассказывать? — спросил Сергей. — В шестнадцать лет?

Человек впервые посмотрел на него с чем-то похожим на одобрение.

— Вот с этого и начнёте, — сказал он. — Не рассказывать.

И поляна ушла из-под него, как пол в лифте.

Он пришёл в себя от того, что в рот набилась земля.

Сергей перевернулся на бок, выплюнул песок и долго кашлял, упираясь ладонями в грязь. Пахло мокрой землёй, конским потом и дымом. Он сел и осмотрелся: обочина, разъезженная колея, за колеёй поле с чёрными стернями, дальше лес. Не его мир, это было видно сразу, по одному только небу: слишком пустому, без проводов и без самолётного следа.

Он посмотрел на свои руки. Руки были маленькие. Не детские, но небольшие, с обгрызенными ногтями, с мозолями на ладонях и с ссадиной на костяшке. Он поднёс их к лицу, растопырил пальцы, сжал. Слушались.

— Так, — сказал он вслух.

Голос был чужой. Он шёл высоко, срывался, как у подростка, у которого ломается.

Он потрогал лицо: гладкое, без щетины, подбородок острый, лоб в грязи. Потыкал в голову, там вздулась шишка и запеклась кровь, но кровь была чужая, старая, на волосах.

Тело болело не так, как после аварии. Оно болело, как после долгой работы, когда таскал мешки, и всё ноет равномерно и по делу. Хотелось пить и есть, и ещё — узнать, где он.

Сергей встал. Его шатнуло, он поймался за столб на обочине. Столб был деревянный, струганный, без надписи. Дальше на дороге лежала перевёрнутая телега: одно колесо отлетело, на оси висели обрывки постромков. Вороны сидели на колесе и смотрели на него без всякого интереса.

Он подошёл. На траве у телеги было тёмное пятно, уже подсохшее, а рядом валялся кусок ткани, серый от пыли. Он поднял его: тряпка, не нужна.

Под телегой он нашёл котомку. В котомке лежал сухарь, деревянная ложка, кремень с кресалом, обмотанный в тряпку, и две медные монеты. Он посмотрел на монеты. На одной был выбит круг, на другой — что-то похожее на воду.

Он взял сухарь, но жевать не стал, сунул в карман. Сначала вода.

Дорога шла по полю, потом уходила в лес, и впереди, над лесной полосой, стоял дым. Один, тонкий, далеко. Значит, там люди.

Сергей поправил на плече котомку, проверил, не потерялось ли что из карманов, и пошёл.

Идти в чужом теле оказалось странно. Тело было легче и быстрее, чем он привык: он ставил ногу и не рассчитывал на шаг, потому что шаг был короче. На нём были штаны из грубой ткани, рубаха с закатанными рукавами и стоптанные башмаки без шнурков, и башмаки жали с одного бока.

Через сотню шагов он стал замечать остальное. Поля по обе стороны были выжжены полосами, будто по ним прошла с косами, только косили не траву. В колее лежал обломок оглобли, дальше — железный шлем, изъеденный ржавчиной, и он не стал его поднимать. В лесу на обочине стояли деревья с ободранной корой, и на грубой древесине были вырезаны знаки, которые он не понял, но отчего-то не захотел к ним прикасаться.

Он шёл и слушал себя. Мысли шли как обычно, по-русски, по-своему: про мать, про цех, про то, что отчёт в понедельник уже не его отчёт. Но когда он, споткнувшись, сказал вслух «аккуратно», голос произнёс слово, которое он до этого никогда не слышал, и слово это значило ровно «аккуратно». Он остановился.

— Аккуратно, — сказал он ещё раз, и опять вышло чужое слово.

Он попробовал иначе: «дерево». Вышло другое слово, короткое, с придыханием. «Вода» — тоже другое. «Хлеб» он не знал совсем, а «дорога» выходила сама, легко, будто он всегда так говорил.

— Ну хоть что-то, — сказал он вслух и пошёл дальше.

Деревня показалась из-за поворота к вечеру, когда дым, к которому он шёл, стал ближе и явственней. Он увидел её сквозь деревья: ряд крыш, покосившаяся жердь колодца, огороды без оград. Ещё издалека стало ясно, что никто там не живёт: ни собаки, ни курицы, ни голоса. Печные трубы стояли холодные, и только над одним домом вился дым, но не тот, что над жилым, а серый, тягучий, будто в доме тлела хорошая печь и никто не тушил.

Сергей вошёл в деревню, когда уже смеркалось.

Улица была одна, широкая, с колеёй посередине. По обе стороны стояли дома, крепкие, не разваленные, с закрытыми ставнями, с поленницами под навесами. У колодца лежала опрокинутая бадья, и ворот стоял с поднятой верёвкой, как будто воду брали последний раз вчера.

Он первым делом подошёл к колодцу, отцепил бадью, зацепил её за крюк и стал крутить ворот. Тот заскрипел, пошёл туго, и внизу глухо стукнуло. Сергей поднял бадью наверх, поставил на край сруба. Вода отстоялась, и он пил из бадьи, как в детстве из ведра, обхватив края обеими руками. Вода пахла железом и была студёной.

Он сел на сруб и выдохнул. Питьё разбудило голод, и голод стал не просто неприятным, а срочным делом.

Дом с дымом стоял третьим от колодца. Дверь была приоткрыта, и на крыльце лежала тряпка, будто кто-то вытирал ноги и не стал поднимать. Сергей толкнул дверь.

Внутри было тепло. Печь топилась, дверца была прикрыта, и в поддувале светились угли. На столе стояла миска с кашей, ложка лежала рядом, поперёк, а на лавке валялась вязанка сушёных грибов. Он постоял на пороге и прислушался: ни шагов, ни дыхания, ни скрипа. Только гудела печь.

Он не стал есть за столом, ему было не по себе, и это было глупо, потому что голод не спрашивает. Он взял миску, вышел на крыльцо, сел на ступеньку и съел всё до дна. Каша была с мясом, остывшая, но настоящая.

Потом он вернулся в дом, вымыл миску в бочке у печи, вытер её тряпкой и поставил на стол, а рядом положил медную монету. Монет было две. Он подумал и оставил одну.

Дальше он обошёл деревню. Дома были пустые, но не брошенные: в одном стояла выскобленная посуда, в другом лежал недошитый рукав, в третьем на гвозде висела детская зипунья. Из сундуков ничего не вынесли. Он нашёл в кладовке мешочек с крупой, кусок сала, соль в горшке, но брать больше ничего не стал, только соль: дёшево, а идти далеко.

За домами, у самой околицы, там, где начинался огород, стояли кресты. Он не сразу понял, что это кресты, потому что они были простые, из двух дощечек, и невысокие. Он подошёл и насчитал девять. Земля под ними была свежая, не слежавшаяся, и на одной дощечке ещё держалась углём выведенная буква.

Девять крестов, подумал он. А деревня на двенадцать дворов.

Он вернулся к колодцу и впервые за весь день, впервые после цеха, подумал не о дороге, а о том, куда он попал. В деревне, где все дома заперты, где печь ещё топится, но всех похоронили, а тряпка на крыльце лежит так, будто её бросили вчера, не могло быть ничего хорошего. Уйти надо было до темноты, но темнота уже стояла.

Он выбрал сарай. Там было сено, было не так одиноко, как в доме, и дверь запиралась на засов. Он задвинул засов, зарылся в сено, подгрёб поближе к себе котомку и долго слушал, как в деревне шумит тишина: ветер в березах, скрип колодезного ворота, далёкий вой то ли собаки, то ли ещё кого. Спал он плохо, просыпался от каждого шороха и под утро всё же провалился в тяжёлый сон, в котором ехал на своей машине, а впереди, на повороте, стоял прицеп и не двигался.

Проснулся он от холода.

Серое утро, иней на сене, во рту сухо. Он вышел из сарая, ополоснул лицо у колодца, взял котомку и пошёл к околице. Оглянулся один раз: колодец, дома со ставнями, кресты на огороде, дым из трубы, который за ночь ни капли не изменился.

Дорога за деревней пошла под уклон и вывела на холм. С холма он увидел всё сразу: реку, широкую и светлую, баржи у берега, соляные варницы с дымом, стены, черепицу, крыши в два и в три яруса. Город стоял на берегу, живой, шумный даже на вид, и от него тянуло чем-то знакомым: дымом, хлебом, теснотой.

К обеду дорога вышла на тракт, и на тракте появились люди. Сначала один мужик с мешком репы за спиной, потом баба с корзиной, потом воз, гружёный мешками, и мальчишка, который сидел на мешках и болтал ногами. Сергей пошёл за ними, держась в стороне, и слушал, как они переговариваются. Понимал он через слово, но понимал.

У ворот стояла очередь. Каменная стена поднималась над дорогой на три роста, створка была открыта только наполовину, и в проёме стояли двое в кожаных куртках с алебардами, а третий, в длинном сукне, сидел за столом у стены, и перед ним лежала раскрытая книга. Над воротами висел щит с выцветшим гербом, и герб было не разобрать.

Сергей встал в конец очереди.

Двигались медленно. Впереди мужик с репой долго шарил за пазухой, достал бумажку, сунул её писарю, и тот, посмотрев, стукнул по бумажке печатью, висевшей у него на шнурке. Мужик прошёл, и очередь подвинулась.

— Давай, — сказал писарь, когда подошёл Сергей.

Он смотрел не на Сергея, а в книгу, и у него были красные пальцы и очень усталые глаза.

— Что давать? — спросил Сергей.

Писарь поднял на него глаза.

— Вид, — сказал он. — Или подорожную. Или что у тебя есть.

— Ничего нет, — сказал Сергей.

Писарь вздохнул и посмотрел на него внимательнее: на стоптанные башмаки, на рубаху, на лицо.

— Тогда пошлина, — сказал он. — За въезд медяк. За жетон медяк. Ежели к закату из города не выйдешь, ещё медяк, а не заплатишь, стража выставит.

У Сергея было две монеты. Одна ушла за кашу. Он полез в карман, достал оставшуюся и положил на стол. Писарь взял её, попробовал на зуб, кинул в ящик с прорезью и достал из-под стола деревянный кружок величиной с крупную монету, с выжженной цифрой.

— Имя, — сказал он.

— Сергей.

Писарь записал. Перо у него шло медленно, буквы были широкие, как грабли.

— Чей?

Сергей не понял.

— Чей, спрашиваю. Двор чей, род чей, кто хозяин.

— Ничей, — сказал он.

Писарь на него посмотрел и как будто обрадовался.

— Откуда идёшь?

— С тракта. — Сергей подумал и добавил: — Из деревни. За холмом. Там никого нет, все умерли.

Писарь на мгновение перестал писать, потом дописал и стукнул печатью по жетону.

— Без роду, без двора, — сказал он ровно, будто это было обычное дело. — Значит, так и запишем. Кто первый спросит — говори, что за пошлину вписан, жетон покажь. Кто спросит второй раз — плати ещё, иначе выставим.

Он подтолкнул жетон по столу.

Сергей взял его и повернул в руке. Дерево было гладкое, со следами чужих пальцев, цифра стёрлась до половины.

— А работать? — спросил он. — Работать где тут.

Писарь впервые за всё время усмехнулся, коротко и невесело.

— С жетоном на день? — сказал он. — Сначала жетон на месяц купи. Потом спрашивай про работу.

Стражник у проёма окликнул его: проходи, не задерживай. Сергей сунул жетон в карман, поднял котомку и шагнул в проём. Створка за спиной была тяжёлая, из тёсаных досок, с железными полосами, и когда её прикрыли, звук был короткий и глухой, как крышку.

За воротами был город: пыльная улица, лотки, крики, телеги, узкий проход между домами, и над всем этим, поперёк, висела вывеска на двух кольцах, свежая, крашеная в синий: «Дом Светлого Ключа. Контора. Приём по будням».

Глава 3

Город пах не так, как ему представлялось с холма.

С холма он видел чистую картинку: река, стены, дым. Вблизи улица была пыльная, тесная и шумная, с лотками, прилавками, руганью и водой, вылитой прямо под ноги. Между домами висели верёвки с бельём, под верёвками стояли бочки, у бочек сидели нищие и просили не милостыню, а работу.

Сергей шёл за людьми. Улица вывела его на площадь, где торговали соли: на рогожах лежали серые кули, рядом стояли весы с гирями, и человек в фартуке кричал, что у него соль из первых варниц, а не из последних.

— Почем? — спросил Сергей, потому что слово вышло само.

Торговец посмотрел на него и сказал цену.

— А это много? — спросил Сергей.

Торговец засмеялся и махнул на него рукой.

Он отошёл и попробовал ещё раз, у лотка с хлебом. Хлеб был тёмный, тяжёлый, с трещиной по корке, и пах так, что у Сергея засосало под ложечкой. Цену он услышал, но не понял, много это или мало: медяков у него не было ни одного.

— Работа нужна, кому тут нужен работник? — сказал он хлебнику.

— Спроси у тех, кто нанимает, — ответил хлебник и повернулся к следующему.

Кто нанимает, было непонятно. Сергей пошёл по улице и стал спрашивать подряд: у возчика с телегой, у мастерской, где пахло стружкой, у питейного дома с вывеской. Возчик сказал, что у него смена набрана. Столяр, худой мужик в опилках, спросил:

— Патент есть?

— Какой патент?

— Цеховой. — Столяр вытер руки о фартук. — Без цехового патента тебя не возьмут, а возьмут, так влетит мне.

— А где его берут?

— В цехе. Где ж ещё. — Столяр посмотрел на его башмаки и добавил: — Тебе сначала в цех надо записаться, а в цех принимают с двором. У тебя двор есть?

— Нет.

— Тогда нет.

Дальше было то же самое. В мастерской у реки спросили патент. У каменщика спросили поручителя. В лавке, где продавали верёвки и снасть, сказали «у нас свои». Никто не грубил, все отвечали спокойно, будто он был десятый такой за сегодня, и это было хуже грубости.

На углу, где улица расширялась перед мостом, стояла толпа. Не рынок и не драка: люди стояли кучно и молча, как на пожаре, а посередине, у крыльца, двое в синих куртках разматывали с двери что-то вроде широкой ленты, а третий, с книгой, читал вслух.

Сергей подошёл.

— …за три срока не плачено, — говорил человек с книгой, — посему по условию концессии снабжение дома прекращается до полного погашения, о чём и составлен акт.

На крыльце стояла женщина в платке, и за её юбку держался мальчишка лет семи. Она ничего не говорила. Она смотрела, как синие отвинчивают от стены медный диск и укладывают его в ящик с соломой, и лицо у неё было такое, будто внутри у неё тоже что-то отвинчивают.

— Господин, — сказала она наконец. — Господин, у меня муж на варницах, он в смене, он придёт, он заплатит.

— Придёт — заплатит, — согласился человек с книгой. — А до тех пор, как по условию.

— Так зима.

— По условию, — повторил он, и в голосе у него не было злобы, только усталость, как у писаря у ворот.

Орк в синей куртке, тот, что снимал ленту, подошёл к двери и стал отвязывать от ручки тряпицу с узлом. Сергей пригляделся. Тряпица была простая, серая, с вложенной внутрь щепкой, и узел на ней затянут так, как затягивают, когда торопятся: с одной стороны петля вышла толще, с другой тоньше, и тряпка на ручке сидела криво.

Он смотрел на этот узел и вдруг увидел то, чего не видели ни толпа, ни хозяйка, ни синие. Он увидел, что оберег на двери поставлен на скрутке, как ставят проводку в старом доме, когда хозяин экономит на клеммах: держится, пока не тронь. Он видел такие скрутки в подвалах, в щитках, в гаражах, и знал, что они работают ровно до той зимы, когда нагрузка станет чуть больше.

Знак сняли, положили в мешок. Мальчишка заплакал, тихо, в юбку матери.

— Может, скинемся? — сказал кто-то в толпе. — По медяку-то.

— Скиньтесь, — сказал человек с книгой. — Тогда долг перепишем на вас, с поручительством. Кто хочет?

Толпа помолчала. Никто не вышел вперёд, и Сергей их не осуждал: он знал, как это устроено. Скинуться по медяку на чужой долг легко до тех пор, пока не узнаешь, что тебя впишут в книгу.

Синие собрали ящик, мешок и пошли к следующему дому. Женщина села на ступеньку, мальчишка стоял рядом и смотрел, как они уходят.

Сергей пошёл за синими, потому что ему было по пути и потому что он хотел посмотреть, как они работают.

У второго дома синих встретили на пороге, с деньгами. У третьего — не открыли, и они стучали долго, по-разному, по очереди, пока в окне не показалось лицо и не вынесли узел с монетами. У четвёртого, где жил какой-то мастер, синие даже не стали снимать диск: он вышел сам и долго говорил с человеком с книгой, и по тому, как он держал руки, было видно, что говорит он не про милость, а про отсрочку и проценты, и в конце человек с книгой что-то записал, а диск остался на стене.

«Договаривается, — подумал Сергей. — Как я с поставщиком».

Он поймал себя на том, что смотрит на всё это не как на горе, а как на работу. Плохо сделанную работу, поставленную на скрутке, с расчётом на то, что люди не будут читать условие. И ещё он подумал, что если бы в его подвале так поставили щиток и он бы это увидел, он бы сказал коротко и по делу, и его бы послушали, потому что за ним были восемь лет и ни одного пожара.

Здесь его не послушали бы, потому что в книге было написано: без роду, без двора.

К обеду Сергей дошёл до реки.

Тут было просторно: пристань, баржи, ящики, мешки, канаты, и над рекой висел дым варниц. По сходням туда-сюда ходили люди с тюками, и один взгляд на них говорил Сергею больше, чем весь город: вот здесь работа точно была.

У напорной башни стояла толпа, и это была не та тихая толпа, что у конторы, а живая: с вёдрами, с коромыслами, с бранью и смехом. Башня была каменная, в два яруса, с баком наверху и с медным диском, привинченным у входа.

Посередине, у каменного колодца, стоял человек в синем плаще Ключа, и он работал.

Сергей сначала не понял, что он делает. Человек держал руки над колодцем, чуть согнув пальцы, и ничего не происходило. Потом воздух над срубом задрожал, как над горячим асфальтом, и в ушах у Сергея появился низкий гул, от которого заныли зубы. Пахнуло озоном, будто где-то рядом включили сварку. Вода в колодце пошла кругами, поднялась, подступила к краю и не выплеснулась, а потекла в сторону, в чугунную трубу, которая уходила от сруба к башне.

— Дядя Тир воду поднимает, — сказал мальчишка, стоявший рядом. — Он с утра.

Сергей не ответил. Он смотрел на трубу.

Труба была старая, в потёках, на трёх фланцах, и на среднем фланце, под самым стыком, темнела полоса сырости. Из неё, из-под прокладки, тонкой струйкой текло на камни, и на камнях уже стояла лужа.

Водник работал молча. Он стоял у колодца, не двигаясь, и по лицу у него текло, а по рукам, от локтя до кисти, шла мелкая дрожь. Раз в несколько минут он отпускал, вытирал лицо рукавом и снова поднимал руки, и вода шла, и гул в ушах у Сергея не прекращался.

Он смотрел и считал. Это было сильнее его. Он смотрел на трубу, на фланец, на бачок и думал: тут теряется, ну, пятая часть, а то и четверть, если напор хороший. Прокладку надо менять, прокладка стоит три копейки и ставится за полчаса, а её не меняют, потому что пока не рвёт, так и ладно, а рвать будет в мороз, когда понадобится больше всего.

— Чего стоишь? — окликнули его из очереди. — Вставай, не задерживай.

— Я не за водой, — сказал Сергей.

— Тогда не стой тут.

Он отошёл в сторону и сел на тюк у причала, не сводя глаз с водника.

Тот, наверное, был ровесником ему, тридцати лет. Мокрые рукава, выгоревший плащ, лицо человека, который два часа держит над головой груз и знает, что до вечера продержит ещё шесть. Когда он отпускал, пальцы у него не разжимались сразу, а расходились медленно, по одному.

«Это как насос, — думал Сергей. — Он и есть насос. Только живой, и работает без перерыва, и у него нет ни сменщика, ни запчастей».

Он вспомнил свой цех, испытательную станцию, мегомметр, парня Стаса и то, как они искали пробой в партии щитов, где всё было собрано верно и всё равно не работало. Тогда он нашёл кривую клемму за двадцать минут и думал, что это и есть работа: найти, где тонко, и не ждать, пока рванёт.

Здесь, в городе, где всё держалось на живом человеке и старой трубе, никто не искал, где тонко. Может быть, потому, что искать было некому.

Водник снова поднял руки, гул вернулся, и вода из фланца потекла чуть сильнее. Мальчишка рядом сказал:

— Он устал. Он всегда к обеду устаёт, а потом ещё раз к ужину.

— А если не придёт? — спросил Сергей.

— Тогда воды нет, — сказал мальчишка. — А если нет воды, мать не сварит.

Он сказал это спокойно, как говорят про погоду, и убежал к очереди.

Сергей смотрел на водника ещё немного. Потом он поймал себя на том, что у него в голове уже есть смета: прокладка, два хомута, полдня работы, и труба перестала бы течь, а воднику стало бы легче, потому что напор в трубе держался бы сам. Так, по крайней мере, бывает с водой, которую поднимают насосом.

Он встал, отряхнул штаны и пошёл к приказчику, который сидел на перевёрнутом ящике и что-то считал палочками.

— Работа есть?

— Есть, — не поднимая головы, сказал приказчик.

Сергей ждал.

— Ну? — Приказчик поднял глаза. — Чего стоишь? Говорю, есть работа. Иди к писателю, впишись, отдай медяк за смену, и работай.

— У меня нет медяка.

— Тогда нет работы.

— У меня есть жетон, — сказал Сергей и показал деревянный кружок. — Мне его на заставе дали. На день.

Приказчик посмотрел на жетон, потом на него, и отложил палочки.

— На день, — сказал он. — Ты в город вошёл на день. Работать по дневному жетону нельзя, парень. Дневной на то и дневной: зашёл, огляделся, вышел. Хочешь работать, иди в контору, купи месячный.

— А месячный сколько?

Приказчик назвал цену. Сергей молчал.

— Вот, — сказал приказчик и снова взялся за палочки. — И не стой над душой.

Он отошёл к парапету и сел на камень. Внизу плескалась река, вода шла мимо быстро, и по ней тянулись щепки, солома, чей-то опрокинутый горшок. Сергей смотрел на воду и впервые за это утро почувствовал, как устал.

Устал он не от дороги. Он устал от того, что каждый разговор кончался одинаково, и от того, что в каждом разговоре у него не было того, что нужно: ни двора, ни патента, ни поручителя, ни медяка. Тридцать лет он был человеком, у которого есть руки, голова и восьмой год стажа на одном месте. Здесь у него не было ничего, кроме рук, и на руки, оказывается, был нужен патент.

Он достал из котомки сухарь, разломил и съел половину. Пошёл третий час дня, а к закату надо было выйти из города, и жетон, который он купил, ничего ему не дал, кроме права уйти до темноты.

— Эй, — сказали у него над головой. — Парень.

Сергей поднял голову.

Над ним стоял возчик: широкий мужик в кожаном фартуке, с верёвкой на плече и с лицом, у которого одна бровь росла выше другой.

— Ты, я вижу, из наших, — сказал он. — Без роду, без двора. — Он кивнул на жетон. — Сколько до заката?

— Часа три.

— Значит, так, — сказал возчик. — Баржу разгрузить надо, а двоих у меня сняли. Отработаешь до темноты, дам ужин и место в сарае. Не деньги, за деньги тебя всё равно писать некуда, а ужин и ночлег у меня без бумаги.

Сергей встал.

— Сергей, — сказал он.

— Гнат, — сказал возчик. — Пошли.

Они шли вдоль пристани, и Гнат говорил без остановки, потому что, судя по всему, не умел иначе.

— Ты не смотри, что я возчик. Я возчик, да. А до войны я две баржи держал. — Он показал два пальца. — Две. Потом одну утопили под Вельдом, вторую я продал, чтоб долги закрыть, и теперь вот. — Он хлопнул по плечу Сергея, будто они были знакомы сто лет. — А ты откуда? По виду не здешний.

— Издалека.

— Издалека, — согласился Гнат. — Издалека все.

На углу стоял дом в два этажа, каменный, с синей вывеской на кольцах, и у крыльца толпился народ. Не рынок, не гулянье: люди стояли молча, с бумажками в руках, и двигались к окошку по одному. За окошком сидел человек и стучал печатью.

— Это что? — спросил Сергей.

— Ключ, — сказал Гнат. — Контора. Вода, свет, оберег. Кто не заплатил до срока, того в очередь, а кто в очереди стоит, у того уже пеня капает.

Сергей посмотрел на очередь. В ней были бабы с детьми, старик на костыле, мужик в чистом сукне. Никто не ругался. Все смотрели в бумажки.

— А без них нельзя? — спросил он. — Ну, вода там, свет.

— Воду из реки можно, — сказал Гнат. — Пей, мойся, стирай. Только с варниц вода солёная, а выше по течению берут те, кто побогаче, и за это им тоже Ключ выставляет: у них насосы. Свет от ключа идёт, коли дом к сети подведён. — Он махнул рукой на ближний дом, и Сергей увидел на стене медный диск с делениями, а под ним маленькое колесо, которое тихо и ровно гудело. — Видишь? Счётчик. Через него сила в дом идёт. Он и считает.

— Как электрический, — сказал Сергей.

— Чего?

— Ничего. Похоже.

— Ты грамотный, что ли? — Гнат посмотрел на него с уважением.

— Так, — сказал Сергей. — По-своему.

— А оберег? — спросил он, когда они отошли.

— Оберег на зиму, — сказал Гнат. — От холода и от того, что с холода приходит. Кто не заплатил, у того оберег снимают, и сиди тогда, жди весны. — Он помолчал. — У меня в позапрошлую зиму сняли. Я тогда в сарае с козами жил, они грели. Козы, они ничего, от них только пахнет.

Баржа стояла у третьего причала. На ней лежали кули, плотно, в три ряда, и от них шёл острый солёный запах. На берегу ждали двое: парень лет двадцати, весь в соляной пыли, и орк, широкий, в кожаном нагруднике, с обрезанными до плеч рукавами и с руками, на которых белели старые шрамы.

— Гнат, — сказал орк. Голос у него был низкий и спокойный.

— Лар, — сказал Гнат. — Двоих сняли, вот, подсобника взял.

Орк посмотрел на Сергея. Сергей посмотрел на орка. Орк был выше его на голову и шире втрое, с тяжёлой нижней челюстью и глазами, которые смотрели внимательно и без злобы.

— Спина пойдёт, — сказал орк и отвернулся.

Работа была знакомая. Сергей взял первый куль, прикинул вес, подхватил на плечо и понёс. Тело было молодое и лёгкое, и это оказалось и хорошо, и плохо: он привык к своему весу, к своим тридцати годам и к тому, как удобнее ставить ногу под грузом, а тут приходилось всё время пересчитывать шаг.

Парень в соляной пыли сносил кули мелкими шажками и беспрестанно оглядывался. На третьем рейсе он сорвался с плеча, куль стукнул в настил, и мешковина лопнула.

— Куда ты его так, — сказал Сергей, не удержавшись. — Его на плечо бери и придержи сзади, он тогда на спину ложится.

Парень посмотрел на него, потом попробовал, и пошло лучше.

— А ты чего, раньше солил? — спросил он.

— Разгружал, — сказал Сергей. — Всякое.

Орк, который таскал по два куля сразу, ничего не сказал, и Сергей заметил только, что с тех пор тот стал работать с ним в ногу.

На середине разгрузки Гнат ушёл по своим делам, а парень в соляной пыли побежал за водой, и Сергей остался с орком на палубе.

Они сели на перевёрнутый ящик, свесив ноги к воде. Лар достал из-за пазухи флягу, отпил и протянул ему. Вода была тёплая и отдавала кожаным мехом.

— Спасибо.

Лар кивнул. Он смотрел на реку, на баржи, на дым варниц, и молчал так, будто молчание было работой, которую он тоже делает хорошо.

— Давно здесь? — спросил Сергей.

— Двенадцать лет, — сказал Лар. — С войны.

— Воевал?

— Все воевали.

Больше он ничего не добавил, и Сергей не стал спрашивать. Он уже понял, что здесь про войну говорят так же, как у него говорили про девяностые: коротко, без подробностей и только с теми, кто сам был.

— Ты с заставы, — сказал Лар вдруг. — Без роду.

— Как ты узнал?

— По жетону. — Лар кивнул на его карман. — И по рукам. Ты таскаешь правильно. Так не учат за день.

— Работал много.

— Где?

Сергей подумал.

— Далеко. В цеху. Потом на разгрузке, на монтаже, где придётся.

— Цех, — повторил Лар, будто пробуя слово на вкус. — У нас цеха в Ардене есть. В столице. Только туда не попасть без бумаги.

— Я заметил.

Лар усмехнулся, и усмешка у него вышла тяжёлая, одним углом рта.

— Здесь бумага важнее рук, — сказал он. — Так устроено. С бумагой ты человек, без бумаги ты пар. Пар можно использовать, а можно выпустить. — Он помолчал. — Держись тех, кто видел тебя до бумаги. Таких мало, но они есть.

— А ты? — спросил Сергей. — Ты меня видел.

— Я тебя видел, — согласился Лар. — Ты куль на плечо взял, как берут те, кто не хочет спину сорвать. Значит, ты не пар. Пока.

Он замолчал, и они просидели так ещё немного, глядя, как течение тащит мимо щепки и солому.

— Слушай, — сказал Сергей. — Тут у моста дом отключали. Синие с книгой. Сняли с двери оберег, а он был привязан на скорую руку, узел кривой.

Лар повернул к нему голову.

— И что?

— И то, что он бы и так не сработал. Его ставили, чтобы до зимы дотянуть, а до зимы не дотянули. — Сергей пожал плечами. — Я просто смотрел.

Лар долго молчал, потом сказал:

— Ты смотрел правильно. — Он отобрал у него флягу и закрыл пробкой. — Только не говори так при синих. Они не любят, когда видят их работу.

— А ты не синий.

— Я не синий, — сказал Лар и встал.

Он поднял сразу два куля, и Сергей пошёл за ним, и до конца разгрузки они больше не разговаривали, но работали рядом, в ногу, и это оказалось проще, чем разговаривать.

К вечеру на них не было сухого места. Соль набилась в рукава, в штаны, в ботинки, и кожа под ней горела. Спина ныла, ладони саднили, и всё это было до того привычно, что Сергей поймал себя на глупой радости. Он стоял у последнего куля, вытирал лицо фартуком и думал, что вот это, по крайней мере, понятно. Мешки, ящики, берег. Это он умел.

— Ну, — сказал Гнат, когда последний куль лёг в штабель. — Живой?

— Живой.

— Тогда пошли, накормлю, пока не окоченел.

Двор у Гната был за пристанью, зажатый между складом и забором: телега без колеса, поленница, козы в загоне, сарай с сеном. В доме пахло луком и мокрой шерстью. Гнат поставил на стол горшок, достал хлеб, отрезал сала, и Сергей ел так, что потом не мог вспомнить, как всё это оказалось в нём.

— Ты ешь, ешь, — сказал Гнат. — Завтра отработаешь.

— Завтра?

— А ты думал, я тебе за так? — Гнат усмехнулся. — Я тебе ужин, ночлег и ещё медяк на пеню. За это завтра день работаешь.

— Какая пеня?

— А жетон? — Гнат постучал пальцем по столу. — Он у тебя на день. День кончился ещё до заката, а ты в городе. Поймают — пеня, а не заплатишь — выставят и ещё в книгу впишут. Я с писарем знаком, он мне задним числом впишет, что ты вышел и вошёл, но за это ему медяк. Медяк мой, значит, ты мне должен.

Сергей отложил ложку.

— Понятно, — сказал он.

— Обиделся? — Гнат наклонил голову. — Ты не обижайся. Я тебе не друг, я тебе человек, которому рабочая пара рук нужна. Захочешь со мной работать — работай, я не гоню. Но за так у нас тут только воздух.

— Я не обиделся, — сказал Сергей. — Я считаю.

— Чего считаешь?

— Сколько я тебе должен и сколько получу. — Он отодвинул пустую тарелку. — У тебя сколько смена стоит?

Гнат назвал цену. Сергей прикинул в уме: выходило, что за день он получит на два медяка больше, чем должен, если считать еду и ночлег.

— Тогда я тебе завтра с утра отработаю, и мы квиты, — сказал он. — А потом я хочу жетон на месяц.

— Хочешь, — согласился Гнат. — Месячный тридцать медяков.

Сергей молчал. Тридцать медяков, а у него за душой было минус два.

— Ладно, — сказал он. — Скажи, где тут работу искать, чтобы без бумаги.

Гнат взял с полки глиняную кружку, поставил перед ним и налил воды.

— Без бумаги, — сказал он, — только у тех, кто сам без бумаги. Таких в Броде половина. На варницах берут сменных, но там писаться надо, а не писаного не берут. На пристани смотрят на жетон. В лавки не суйся, тебя выведут. — Он подумал. — Ещё мельницы. Их три, одна на берегу, у вдовы. У неё работник ушёл ещё в конце лета, она всё ищет и всё никого не берёт: привередливая. С документами ей тоже не с руки, у самой долг на мельнице, а платит она хорошо, когда есть чем.

— Вдова, — повторил Сергей. — Как её звать?

— Велена, — сказал Гнат. — У неё мельница за мостом, вторая по реке. Ты только не говори, что от меня, а то она меня не любит.

Сарай был тёплый. Гнат дал ему старый тулуп, и Сергей лёг на сено, подложив под голову котомку. Козы за стеной вздыхали и переступали, где-то далеко на реке крикнули, и было слышно, как в темноте стучит по дереву колотушка сторожа.

Он лежал и смотрел в потолок, на щели, через которые видны были звёзды, и подводил итог.

Руки у него были. Голова была. Тело, хоть и чужое, работало. А в книге у писаря он был записан так: без роду, без двора. Работать нельзя, жетон на день, в город входить за медяк, а медяка нет. Здесь он никто, и это не оскорбление, а просто запись, от которой зависит, дадут ли ему поднять мешок.

Он подумал, что надо к вдове. К мельнице, где крутится колесо и где, судя по словам Гната, вечно что-то ломается.

Потом подумал, что если уж он умер в тридцать лет, то в шестнадцать начинать не так и плохо.

И заснул, и во сне опять солил и таскал, и это было даже приятно.

Глава 4

Утром Гнат разбудил его пинком по сапогу.

— Вставай, работник. День начался.

Козы уже требовали есть, и Сергей, ещё не продрав глаза, наломал им веток, налил воды в колоду и вычистил загон. Потом Гнат вывел из-за склада телегу, у которой не хватало колеса, и сказал:

— Вот. Сделаешь — считай, отработал.

Колесо лежало тут же, прислонённое к поленнице, с треснувшей ступицей. Сергей повертел его, поставил на ось, проверил, как садится, и понял, что ступица не просто треснула: её уже один раз обмотали проволокой и забили клином, и клин вылез.

— Кто тебе это делал? — спросил он.

— Я, — сказал Гнат без смущения.

— Понятно.

Он снял колесо, выбил клин, стянул ступицу двумя обручами из старой бочки, промазал дегтем, вбил новый клин из сухой берёзы, надел колесо на ось и закрепил чекой. Работа заняла полтора часа, и всё это время Гнат стоял у него над душой и рассказывал, как воевал под Вельдом.

— Ну, — сказал Сергей, когда телега покатилась. — Держи.

Гнат толкнул телегу, она поехала, колесо шло ровно, без скрипа.

— А ты, — сказал Гнат с уважением. — Ты, я вижу, не мешки таскать. Ты чинить.

— И то и другое.

— Тогда тебе точно к вдове. — Гнат вытер руки о фартук и полез за пазуху. — На, вот. За работу.

Он дал ему медяк. Сергей взял.

— Мы в расчёте? — спросил он.

— В расчёте. — Гнат подумал. — И вот что. Я тебе скажу, а ты слушай. Ты работник хороший, но у нас тут не любят тех, кто шибко хороший. Ключ не любит. Понял?

— Понял.

— Ну и ладно. Мельница за мостом, вторая по реке. Хозяйку звать Велена, она вдова, злая как соль, и платит мало. — Гнат подтолкнул его в плечо. — Иди. И жетон не потеряй.

За мостом начинался другой берег: луга, сады, дорога вдоль воды, а по реке, в полуверсте, стояла мельница. Он ещё издалека увидел, что она не работает. Колесо висело над водой неподвижно, лоток был открыт, вода шла мимо, и в самом здании не слышалось ни гула жерновов, ни стука, только плеск.

У мельницы стояла телега с мешками, и рядом с ней ходил мужик, размахивая руками. На крыльце сидела женщина в тёмном платье и в платке, повязанном низко, и чистила морковь.

— Велена? — спросил Сергей.

— Ну.

Она подняла на него глаза. Лицо у неё было молодое и очень усталое, как у всех в этом городе, кто считает деньги каждый день. Симпатичное, открытое, и портила его только складка между бровей да поджатые губы. Из-под платка выбились тёмно-русые пряди, руки в мучной пыли, с мелкими зарубками, загорелые до локтя. Нож она держала коротко, у самого лезвия, и морковь под ним шла ровными кружками.

— Мне сказали, тебе работник нужен.

— Кто сказал?

— Гнат.

— Гнат, — сказала она и вернулась к моркови. — Гнат у нас всех знает. А ты кто?

— Сергей.

— Это имя, а я спрашиваю, кто ты. — Она отрезала хвост у морковки. — Из какой семьи, чей двор, где патент.

— Ничего нет. Без роду.

Она посмотрела на него ещё раз, подольше.

— На мешках видела тебя? — спросила она.

— Не видел я тебя на мешках.

— А я тебя видела. — Она положила нож. — Вчера ты с Гнатом соль таскал. Хорошо таскал, ровно.

Сергей не ответил.

Мужик с мешками подошёл к крыльцу и снова стал кричать, что помол нужен сегодня, что он не может ждать, что у него соль в казну.

— Через три дня, — сказала Велена.

— Через три дня мне приказчик голову оторвёт!

— Через три дня, — повторила она.

Мужик ушёл, ругаясь, и она снова взялась за морковь.

— Мельница стоит, — сказал Сергей.

— Стоит.

— Что с ней?

— Подпятник рассохся. — Она кивнула на здание. — Мага из Ключа вызвала, а он придёт через три дня. Заявку я подала, оплату вперёд внесла, теперь жду. — Она отрезала ещё один хвост. — А ты-то что знаешь про мельницы?

— Ничего, — сказал он. — Пока не посмотрел.

Велена подняла брови.

— А если посмотрю? — сказал он.

Она отложила нож, вытерла руки о платье и поднялась с крыльца. Ростом она была ему по плечо: он ещё не привык к своему новому телу и всё время забывал, что его надо пригибать в дверях.

— Смотри, — сказала она. — Только не трогай. Оно чужое, за него плачено.

Они прошли внутрь. Внутри пахло мучной пылью и деревом. Жернова стояли неподвижно, от них шёл тот особенный мелкий холод, который бывает в помещениях без людей. Сергей присел, заглянул под настил, где вал входил в подпятник, и достал из сумки кремень с кресалом — не для огня, а чтобы посветить.

— Вот, — сказал он. — Видишь?

Велена не видела.

— Гнездо разбито, — сказал он. — Подпятник-то тут ни при чём. Он рассохся, потому что его уже перекашивало. Вал сидит криво, его повело, и он бьёт по гнезду. Его надо вынуть, протесать и посадить на новую подушку.

Он вылез из-под настила и вытер руки.

— Маг придёт через три дня? — спросил он.

— Через три дня.

— А соль стоит.

— Стоит, — сказала Велена и посмотрела на него, как смотрят на человека, который сказал то, что нельзя было говорить вслух.

— Я сделаю за ночь, — сказал Сергей. — Мне нужен только кузнец, стамеска, дубовая плашка и свет.

Велена молчала.

— Сколько? — спросила она.

— За такую работу маг берёт тридцать медяков, — сказал Сергей. — Я возьму двадцать.

— Десять.

— Десять и еда с ночлегом.

— Десять, еда, ночлег и до утра. — Она смотрела ему в лицо, не мигая. — Не сделаешь до утра, уйдёшь без ничего. Сломаешь — заплатишь.

— У меня медяк.

— Тогда не сломай, — сказала Велена.

Она оказалась не злая. Она оказалась человеком, у которого всё посчитано, и это было понятнее и легче, чем злость: с таким можно было работать.

Кузня стояла за мостом, у самой воды: тёмный сарай с трубой, горн, наковальня, и в нём гном, сухой, с обожжёнными до локтей руками. Гном взял стамеску, посмотрел на неё и сказал:

— Тупое.

— Знаю.

— И дерево ты мне принёс не то.

— Знаю.

Гном хмыкнул и пошёл к точилу. Плату он взял вперёд, отсчитал сдачу до последней монеты и выложил на наковальню всё, что нужно: стамеску, два клина, скобу.

— Точность — она как вера, — сказал он, отдавая. — Чуть сдвинешь, и всё.

— Не сдвину, — сказал Сергей.

Он вернулся к мельнице засветло. Велена дала ему лампу с маслом, ломик, молоток и старый тулуп, и сама вышла с ним во двор.

— Ты чего? — спросил он.

— Смотреть, — сказала она. — Мельница моя.

Работа была тяжёлая и обычная, как всё, что Сергей делал в жизни. Он подпер вал рычагом, выбил клинья, снял колесо с оси, потом долго и осторожно вынимал сам вал из гнезда, потому что от резкого движения можно было расколоть настил. Вал вышел тяжело, весь в старой смазке и в мучной пыли, и когда Сергей положил его на пол и посветил, стало видно, что его и правда повело: ближний к гнезду конец потемнел и был стёсан на одну сторону.

— Угу, — сказал Сергей. — Вот оно.

— Что? — спросила Велена.

— Тут его уже до меня чинили. Или подтягивали скобой, или клиньями. И подтянули криво, вот его и повело. — Он провёл пальцем по стёсанной стороне. — Смотри, он с одной стороны как будто лизнул кто. Это он об гнездо тёрся.

— И что теперь?

— Теперь протешу гнездо по валу, а на вал поставлю новую подушку. Дубовую. — Он прикинул в голове. — Часа четыре с подгонкой.

— И всё?

— И всё. Только подушку надо сушить, а она сырая, поэтому посажу на деготь, а сверху клинья, чтобы не дала усадку до весны.

Велена села на перевёрнутый ящик и поставила лампу рядом.

— Ты странно говоришь, — сказала она.

— Как?

— Ровно. Как будто тебе за это платят каждый день.

Сергей промолчал и взялся за стамеску.

Работал он долго. За стенами стемнело, вода шумела ровно, лампа шипела, и в этом шуме было легко и пусто, как бывало в цеху на ночной смене, когда все ушли и остаёшься один со своей поломкой. Велена сидела рядом и держала лампу, когда ему нужно было светить, и подавала то, что он просил, и не задавала лишних вопросов.

Потом всё-таки спросила:

— Ты откуда?

— Издалека.

— Это я уже слышала.

— Из деревни за холмом. Там все умерли.

Велена чуть повернула голову, и лицо у неё изменилось, но не так, как он ждал.

— Свежие кресты? — спросила она.

— Девять.

— Значит, не всех ещё похоронили, — сказала она тихо. — Я думала, там никого.

Она помолчала.

— Мужа моего там нет, если ты об этом. Мой на войне пропал. — Она поправила фитиль. — Двенадцать лет, а бумаги всё нет. Без бумаги он ни живой, ни мёртвый, и мельница на мне, и долг на мне, и брат на мне.

— Брат в академии, — сказал Сергей, припоминая.

— В академии. Два года отучился, три года должен Ключу отработки. — Она усмехнулась. — Как заплатят, так и отпустят, а платят они за него вперёд. Считай, я его им подарила.

Сергей стукнул молотком по клину, проверяя посадку.

— А чего ты хочешь? — спросил он.

Велена посмотрела на него так, будто он спросил что-то неприличное.

— Мельницу, — сказала она. — Чтобы моя была. Чтобы крутилась, когда я скажу, а не когда придёт человек из Ключа. — Она подняла лампу повыше. — Всё, хватит разговоров. Делай.

Он доделал к третьему часу ночи.

Подушка села плотно, клинья зашли ровно, вал в гнезде не играл. Сергей поставил колесо на ось, затянул скобу, проверил рукой, как оно ходит, и сел на настил, потому что ноги уже не держали.

— Всё, — сказал он. — Утром пустим.

Велена подняла лампу и посмотрела на его работу: на подушку, на клинья, на стружку под ногами.

— Если не пойдёт, — сказала она, — я тебя выгоню.

— Если не пойдёт, я сам уйду.

Она постелила ему в каморке за мешками: старый тюфяк, тулуп, кувшин воды. Он лёг и заснул сразу, как выключают свет, и не видел никаких снов.

Разбудил его шум. Велена открывала лоток.

Вода пошла по жёлобу, ударила в лопасти, и колесо дрогнуло. Дрогнуло ещё раз, набрало ход, заскрипело и пошло. По всему зданию пошёл гул, жернова зашевелились, и в воздухе поднялась мучная пыль.

Велена стояла у лотка и смотрела. Лицо у неё было такое, будто она не верила до последнего, даже когда своими руками держала лампу.

— Идёт, — сказала она. — Идёт!

Сергей вытер лицо.

К полудню у мельницы стояли три телеги. Мужик, который вчера кричал про казну, привёз ещё два мешка и всё норовил заглянуть внутрь, а Велена, порозовевшая и злая от дела, принимала зерно, отвешивала муку и называла цену раньше, чем у неё спрашивали.

— Вот, — сказала она, когда очередь кончилась. — Держи.

Она отсчитала десять медяков, и Сергей взял их и почувствовал, как это мало и как это много: первый заработок в новом мире, за работу, а не за мешок.

— Ещё вот. — Велена положила на стол хлеб, кусок сала и поставила горшок. — Ешь. И вот что. — Она замялась. — Работника у меня нет. Мельница теперь на ходу, а у меня одной не выходит: и помол, и зерно, и соль, и записи. Я дам тебе каморку и пять медяков в день. Пока Ключ не придёт и всё не испортит.

— Пять? — сказал Сергей.

— Шесть, — сказала Велена. — И не спорь, я уже посчитала.

Он хотел ответить, но в дверях мельницы стало темно.

На пороге стоял человек в синем плаще с эмблемой Ключа: круг и вода. Немолодой, с круглым лицом и с папкой под локтем. Он оглядел мельницу, жернова, мучную пыль, мужика с мешками, который как раз выходил с мукой, и лицо у него стало медленно и неприятно меняться.

— Это что, — сказал он.

— Мельница, — сказала Велена.

— Я вижу, что мельница. Я спрашиваю, почему она крутится.

— Потому что починена.

Человек открыл папку, будто хотел в ней что-то найти, и закрыл.

— По заявке, — сказал он. — Заявка от вас была, оплата внесена, работы назначены на послезавтра. Кто ставил подпятник?

Велена не ответила.

Человек перевёл глаза на Сергея. Он смотрел на его руки, на стружку, на деготь под ногтями, и по его лицу было видно, что он умеет читать такие следы не хуже писаря у ворот.

— Ты? — спросил он.

— Я, — сказал Сергей.

Человек кивнул, как будто этого и ждал, и достал из папки лист с печатью.

— Самовольные работы, — сказал он, — без допуска и без заявки, с вмешательством в оборудование, внесённое в перечень снабжения Ключа. Это штраф. — Он поднял лист и прочитал: — На мельницу Велены, вдовы, — двадцать медяков. — Он опустил бумагу. — И предписание: до уплаты штрафа помол прекратить.

Велена стояла очень прямо.

— Пан, — сказала она. — Дайте отсрочку. Я заплачу с помола, у меня сегодня три телеги.

— По предписанию сначала штраф, потом помол.

— Да откуда у меня двадцать медяков? У меня в избе пусто, вы же знаете, вы же сами вписывали.

— Знаю, — сказал человек и впервые посмотрел на неё без служебной ровности. — Велена, я не выписываю, я исполняю. Мне дают лист, я иду с листом. Не пойду — со мной пойдут.

Сергей достал из кармана свои медяки.

— Вот, — сказал он. — Одиннадцать.

Человек посмотрел на его ладонь.

— Одиннадцать, — сказал Сергей. — Остальное с помола.

— Мне нельзя с помола. Мне надо сейчас.

— Тогда запишите на меня.

Человек прищурился.

— На тебя? У тебя что, двор есть?

— Нет.

— Тогда ты не должник. Ты никто, — сказал он без злобы, просто как факт. — Долг можно записать на человека, на двор, на мельницу. На тебя некуда.

Сергей положил медяки на стол.

— Тогда вот эти одиннадцать сейчас, а остальное Велена заплатит до вечера.

Велена открыла рот, но ничего не сказала.

Человек посмотрел на медяки, потом на лист, потом на Сергея. Он пересчитал монеты, записал что-то в папку, наклонившись, и достал из кармана печать.

— Одиннадцать в счёт штрафа, — сказал он. — Остаток девять, до вечера.

Он поставил на лист печать и протянул лист Велене.

— Я приду к вечеру. Не будет девяти — помол прекращаю, и тогда следующая бумага будет уже на перечень. — Он закрыл папку. — И вот что. — Он повернулся к Сергею. — Ты кто по ремеслу?

— Мастер.

— Мастер, — повторил человек. — Мастеров у нас пишут в цех, а цех платит взнос и держит допуск. Ты без цеха и без допуска. Ещё раз увижу твою работу — пойдёт не штраф, а конфискация. Инструмент заберут, и всё, с чем заберут, тоже.

Он ушёл. Колесо на мельнице по-прежнему шло, мука сыпалась, а во дворе молчали.

Велена развернула лист, прочитала, сложила вчетверо и положила за пазуху. Потом посмотрела на Сергея.

— Ты зачем, — сказала она. — Твои это деньги. Ты их за ночь заработал.

— Они твои, — сказал Сергей. — Я тебе вал взялся поставить, а не бумагу от Ключа принести. Это моя работа виновата, значит, и платить мне.

— У меня нет девяти медяков.

— Будет. У тебя три телеги и очередь до вечера.

Велена отвернулась, налила воды из кувшина, выпила и вытерла рот ладонью, и Сергей увидел, что руки у неё дрожат. Она поставила кувшин так, чтобы он не звенел о стол.

— Ты почему всё считаешь, — сказала она. — Цену, деньги, бумаги. Как приказчик.

— Меня так учили. Работу надо считать, иначе тебе посчитают другие.

Она помолчала.

— Ладно, — сказала она. — На, ешь.

К вечеру она отдала девять медяков и ещё один оставила себе. Мужики разъехались, мельница остановилась, и во дворе стало тихо.

Сергей обошёл здание снаружи. Он смотрел на плотину, на сброс воды, на лоток, на второй, забитый досками жёлоб, который торчал из стены и никуда не шёл, и в голове у него опять само собой складывалось: если расшить жёлоб, если поставить второй постав, если поднять напор — мельница стала бы молоть вдвое, а то и втрое.

— Чего ты там стоишь? — крикнула Велена из окна.

— Тут у тебя второй жёлоб, — сказал он. — Он куда?

— Никуда. Дедов был. Туда зерно не дают, при Ключе одна постава положена.

Сергей подошёл к окну.

— А если дать?

Велена посмотрела на него сверху, и в лице у неё было что-то среднее между страхом и надеждой.

— Тогда придут с бумагой, — сказала она. — Вот прямо как сейчас. Только хуже.

Вечером она принесла ему в каморку миску каши, ломоть хлеба и кружку молока и поставила всё это на перевёрнутый ящик, который служил тут столом.

— Ешь, — сказала она. — Завтра с утра помол, я с телегами сама.

— Справлюсь.

— Я и не сомневаюсь. — Она постояла в дверях. — Ты вот что. Ты не думай, что тут все злые. Люди как люди. Просто всем надо есть, и все считают.

— Я заметил.

— И ещё. — Она помолчала. — Ты за меня одиннадцать отдал. Я тебе верну.

— Не надо.

— Надо, — сказала Велена. — Иначе я тебе не хозяйка, а благодетельница. А я не благодетельница, я мельница.

Она ушла, и он остался один в каморке, где пахло мукой, мешками и мокрым камнем. За стеной плескала вода, в щели потолка были видны звёзды, и Сергей, сидя на тюфяке, считал.

Шесть медяков в день. Жетон на месяц — тридцать. Еда и каморка есть, значит, полная ставка уходит на жетон: пять дней работы — и он снова человек, которого можно вписать в книгу, а не «без роду».

Только с жетоном ничего не менялось. Жетон давал право быть в городе. Он не давал права работать. Право работать давал цех, цех давал допуск, допуск стоил взноса и поручителя, поручителя у него не было, а взнос он не заработает, пока нет допуска. Круг закрывался ровно, как крышка.

Он вспомнил человека с папкой: ещё раз увижу твою работу — конфискация. Значит, так работать нельзя. Значит, или бумага, или каждый раз рисковать чужим имуществом и чужой мельницей, а Велена ему не чужая уже, хоть он и знал её полтора дня.

И был второй путь, который он весь день отгонял от себя: пойти к тем, у кого бумага есть. У кого её выписывают не в цехе, а в конторе с синей вывеской.

— Завтра, — сказал он вслух.

Он лёг, но спать не хотелось. Он лежал и разбирал прошедший день по частям, как разбирают узел: где что было не так, где что можно было сделать лучше, где он поспешил и сказал лишнее.

Плохо было то, что вал он посадил на деготь. До весны доживёт, а весной его надо перебирать, иначе поведёт снова.

Хорошо было то, что колесо шло.

С этой мыслью он и заснул.

Утром он встал раньше Велены, наносил воды, наколол дров и пустил мельницу до того, как она вышла во двор. Она вышла, посмотрела на колесо, на воду, на него и ничего не сказала, только кивнула.

— Мне надо в город, — сказал Сергей. — На полдня.

— Иди, — сказала Велена. — Только вернись к вечернему помолу.

— Вернусь.

Он снял фартук, вытер руки и пошёл к мосту. За мостом начинался город: шум, пыль, телеги, хлебный запах из пекарен. Сергей шёл по улице и держал в голове цену, которую ему назовут.

Он шёл в контору Ключа. Не за водой. За бумагой.