Мастер и его названная дочь - 2.

Глава 1. Разговор в деканате

Деканат факультета магии находился в старом корпусе — том самом, где окна были узкие, с красивыми витражами, а двери — тяжёлые, обитые железом. Здесь не любили суету. Здесь решались судьбы студентов.

Декан — сухой старик с ледяными глазами — сидел за столом. Перед ним стояла женщина. Средних лет. С усталым лицом и равнодушным взглядом. Баронесса. Преподавательница практики по контролю. Та самая, что поставила Эллис «неудовлетворительно» и с тех пор не допускала её к занятиям.

— Садитесь, баронесса Крансер, — сказал декан.

Она села. Не спеша. Поправила мантию. Посмотрела на него. Ровно. Без страха.

Декан молчал. Долго. Смотрел на неё. Потом — на стол. На папку. Личное дело.

— Студентка Эллис. Первый курс. Маг огня. Вы не допускаете её к занятиям, — сказал он наконец.

— Она опасна.

— Она опасна? — Декан поднял бровь. — Или её магия сильнее вашей, и вы ревнуете?

Баронесса молчала.

— Я читал ваш рапорт, — продолжил декан. — «Нестабильна. Не контролирует силу. Представляет угрозу для сокурсников». — Он отложил бумагу. — А ещё я читал рапорт Олафа. Того самого Олафа, который прошёл две военные кампании и служил двадцать лет. Который видел сотни магов. Который знает, что такое боевой огонь. И он пишет: «Студентка Эллис спасла группу из пятнадцати человек. Приняла на себя боевой артефакт БоМЗ-16. Направила огонь в землю. Не пострадал никто». — Декан помолчал. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Тогда почему она не на занятиях?

— Потому что она не готова.

— Не готова? — Декан откинулся в кресле. — Баронесса. Вы меня за дурака держите?

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на двор. Молчал. Потом заговорил — тихо, ровно, опасно.

— Я знаю, почему вы здесь. Вы знаете. После того случая во дворце — после того скандала, о котором мы не говорим, — вас устроили сюда. Упросили. Приняли. Дали ставку. Дали группу. Вы должны были учить. Вместо этого вы отсеиваете — один за другим. Меньше студентов — меньше нагрузки. За тот же оклад. Я знаю этот девиз. Его знают все.

Баронесса молчала. Смотрела в стол.

Декан вернулся к столу, взял пергамент, протянул ей.

— Читайте.

Она взяла, развернула, пробежала глазами, побледнела.

— Это приказ ректора, — сказал декан. — О моём неполном служебном соответствии. Знаете, из-за чего?

Баронесса не ответила.

— Из-за выпуска. Несколько месяцев назад. Академия выпустила пять магов огня. Пять. На первом курсе их было пятнадцать. Десять отчислили. Между прочим, и вашими стараниями, баронесса. Вашими и ваших коллег. — Декан наклонился. — А разнарядка на призыв в армию империи была на трёх магов. На трёх. Понимаете?

Он выпрямился. Голос — громче.

— И что вы думаете? Из этих пяти трое принесли прошения. От очень влиятельных людей. Даже родители одного соизволили приехать. Лично. Для аудиенции со мной. «Нельзя нашего сына на границу. Нельзя. Он нам нужен. Он молод. Он не создан для войны». — Декан почти кричал. — Нельзя! А если такой казус случится — я вылетаю из академии! Я! Не вы! Я!

Он бросил пергамент на стол.

— Естественно, призвали двоих. Двоих из пяти. И я получил вот это. — Он ткнул пальцем в пергамент. — Приказ о неполном служебном соответствии. Потому что я не обеспечил. Потому что я не досмотрел. Потому что я позволил вам и вашим коллегам отсеивать тех, кто нужен империи.

Пауза.

Декан сел. Посмотрел на неё. Холодно.

— Теперь слушайте меня внимательно, баронесса. Студентка Эллис. Первый курс. Маг огня. Безродная. Сила — высший уровень. Контроль — нулевой. Я всё это знаю.

Он помолчал.

— Но она учится. Она работает. И я не позволю вам её отсеять.

Баронесса подняла глаза.

— Она опасна.

— Баронесса, а вот с сего момента — Эллис, ваша личная головная боль.

Он взял лист, перо, написал что-то — быстро, размашисто — и протянул ей.

— Вот. Приказ. Студентка Эллис допускается к занятиям. Ко всем. Без исключений. Под вашу личную ответственность. Я назначаю вас её личным куратором.

Баронесса смотрела на лист, потом на него. Долго.

— Понятно.

— И ещё. — Декан помолчал. — Эллис сдаёт сессию как знает. Но сдаёт. — Он посмотрел ей в глаза. — Я ясно выражаюсь? И ещё, это главное: если кто-то из магов огня первого курса провалит сессию — вы уйдёте. Не я. Вы. Вы сами пойдёте по контракту. Боевым магом. На границу. Вместо неё. Вместо тех, кого вы отсеяли. Вместо тех, кого империя не дождалась в рядах пограничников.

— Ясно.

— Свободны.

Баронесса вышла. Дверь закрылась. Тяжело. Гулко.

Декан сидел. Смотрел на папку. Личное дело. Студентка Эллис, первый курс, маг огня.

— Безродная, — прошептал он. — А сила — высший уровень. Он покачал головой, вспоминая запись о возрасте девушки. Джуди записал её возраст на глаз, когда она прибилась к лавке: восемь или девять. Документы в Ратуше выправили без лишних вопросов — кто считает годы беспризорницы? А она, видимо старше. На год, а то и на два. И характер как у дикого кабана.

Глава 2 . Похищение

Ночь была тихой — слишком тихой, и Эллис проснулась от того, что в комнате было что-то неправильное: не звук, не шаг, а что-то другое, то, что чувствуешь спиной и от чего волосы на затылке встают дыбом. Она попыталась открыть глаза, но не получилось — руки не слушались. Эллис потянулась к огню, тёплому и живому, и он отозвался, но слабо, потому что что-то было не так — что-то в воздухе, тяжёлое и вязкое, и она чувствовала это: магию, чужую, направленную на неё. Она хотела закричать, хотела встать, хотела выпустить огонь — и не смогла.

Дверь бесшумно открылась, и, судя по шагам, вошли двое.

— Она, рыжая, — сказал хриплый голос.

— Точно? — спросил бас.

— Выносим?

— Да.

Ничего не было видно — только руки, грубые руки мужчин, схватившие её за талию и понёсшие как мешок, перекинув через плечо. Эллис не могла открыть глаза и думала не о себе: «Я выкручусь, — пронеслось в голове, — я всегда выкручивалась, улица научила». А Мира? Мира — не она: Мира выросла в доме, где всё можно купить, где за неё всегда кто-то решал, где вода — по щелчку, а деньги — по первому слову.

Мира была сильной, была магом воды, но она не знала улицы, не знала голода и не знала, что делают с теми, кто не выкрутился. Эллис испугалась по-настоящему — не за себя, а за свою соседку, хорошую и добрую девушку.

Девушку вынесли из комнаты, пронесли по коридору мимо спящих студентов и мимо дежурного, который спал крепко, слишком крепко, вышли из корпуса через чёрный ход, который должен был быть заперт, но был открыт кем-то изнутри, и дошли до кареты — тёмной, без гербов и без знаков, с гостеприимно открытой дверью. Они бросили её внутрь как мешок; она ударилась о сиденье — больно, но не вскрикнула, потому что не могла. Дверь захлопнулась, и карета тронулась — мимо стен Академии, по ночному городу, в темноту. Эллис лежала на полу кареты; глаза открылись сами — она не открывала их, — и она смотрела в потолок, а мысли текли вяло: «Меня везут. Что хотят? Отец будет волноваться, ему сообщат, что я пропала». Отца было жалко.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Обещаю.

Мира

Мира проснулась в обед с тяжёлой головой и чужим телом, в комнате было тихо — слишком тихо, — она села и посмотрела на кровать Эллис: смятая, мантия висит в шкафу. Странно: в чём пошла на лекции? И почему не разбудила её? Мира встала, пошатнулась, схватилась за стену и посмотрела на стол, на кружку — на её кружку, — в которой оставался недопитый взвар; она взяла её, понюхала, потом попробовала на кончике языка — горько. Снотворное.

— Твою мать, — выдохнула она. — Мы вечером пили взвар со снотворным! Угостила соседка — девушка, принесла пирожки и быстро ушла, с нами сидеть не осталась. Тварь. Убью! Но после.

Она выбежала в коридор босиком, в мятой ночной рубахе — не важно, — и закричала:

— Эллис! Кто видел Эллис?!

Никто не видел, никто не знал, никто не спрашивал. Мира побежала — куда? Она знала куда: в деканат.

Деканат

Олаф был там, и баронесса Крансер, и они стояли перед деканом, молчали, а декан смотрел на них холодно.

— Студентка Эллис не явилась на занятия, — сказал он. — Ни утром, ни днём. Весь этаж женского корпуса был усыплён магическими чарами, задняя дверь распахнута настежь — это происходит в нашей академии. После студентка Эллис не приходит на занятия, и её не видели в столовой; по-простому говоря, её похитили. Похитили студентку из академии магии. Это ваша ответственность. — Он кивнул на баронессу. — Вы её куратор. Вы, Олаф, куратор этой группы. Вы оба отвечаете. Меня сейчас вызывает ректор. Что я ему скажу?

Декан перешёл на крик:

— У меня уже неполное служебное соответствие от ректора! Я сейчас этот пергамент от ректора вам затолкаю, сами догадываетесь куда.

Баронесса молчала, смотрела в пол, а потом сказала:

— Я найду её.

— Вы оба её найдёте, — отрезал декан. — У вас семь дней. Семь дней мы делаем вид, что студентку никто не похищал: она сбежала к своему молодому человеку — это рабочая версия. Если через семь дней вы её не находите, я пишу заявление в стражу, скорее всего, будет искать служба безопасности империи, ну а меня и вас обоих выгоняют. Дожили: студенток похищают из академии магии! — Декан слегка успокоился и откинулся в кресле. — Десять золотых возьмёте в канцелярии, запрос на выдачу аванса я туда отправил. В общем, вы за деньгами и на поиски. Я к ректору докладывать. Идите.

Они вышли, и в коридоре на них налетела Мира — в ночной рубахе, босиком, запыхавшаяся, бледная, злая.

— Эллис похитили! — выпалила она. — В кружке было снотворное! Я спала до обеда! Кто-то подсыпал.

Олаф посмотрел на неё, потом на баронессу, баронесса — на Олафа.

— Мы в курсе. Идём, — сказал Олаф. — Нам некогда.

— Я с вами, — сказала Мира.

— Нет.

— Я с вами! — Мира шагнула вперёд. — Она моя подруга! Единственная! За много лет! Я не останусь в академии!

Пауза. Олаф посмотрел на неё, а потом кивнул.

— Для начала вернись в комнату и переоденься для выхода в город, светить мантией не стоит. Ждём у входа. Возможно, пригодишься.

— Бегу, — сказала Мира и убежала, а баронесса посмотрела ей вслед, потом на Олафа.

— Олаф, зачем она нам? Первокурсница.

— Затем, что она знает подругу. Если у Эллис будут серьёзные травмы — побудет рядом с ней, пока лекарей вызовем. А то, что будет столкновение, — я уверен. Амулеты взяла?

— Нужные — всегда с собой.

Глава 3. Поиски

Они вышли из Академии втроём. Олаф шёл впереди — опытный старый воин и фронтовик, который помнил, что Эллис спасла пятнадцать человек и его репутацию. Он вёл их на окраину города, через склады и бедный район, туда, где дома лепились друг к другу, где улицы были кривыми, а люди — молчаливыми, где не привечали чужих.

— Куда мы? — спросила Мира.

— К одному человеку, — сказал Олаф. — Он знает город, он знает всех. Он смотрящий на районе.

— Кто он?

— Хромой Джоди. Однополчанин. Друг. Сейчас он связался с криминалом.

Они остановились у старого, но прочного дома, Олаф постучал, потом ещё раз, и дверь открылась: на пороге стоял мужчина, немолодой, сгорбленный, с палкой, одна нога у него была негнущаяся и покалеченная, лицо — в старых ожогах, а глаза — цепкие, злые, умные.

— Олаф, — сказал он. — Ну, наконец-то. Заходи, чего в дверях стоишь.

— Джоди, — сказал Олаф. — Дело есть.

— Проходи, коли есть дело.

Олаф вошёл, а баронесса и Мира остались на улице, сели на разбитые ящики у стены и помолчали, но недолго: баронесса, сидя, откинулась и посмотрела на девушку.

— Я вот подумала и решила: похищение Эллис — это плевок в Академию, — сказала она. — Да, я обижена на империю, да, меня сослали в Академию учить студентов, но похищение студентки — повторяю — это плевок на меня, как на преподавателя. — Пауза. — В общем, обиды в сторону. Учить буду вас. По-настоящему.

Мира растерянно хлопнула глазами и кивнула:

— Спасибо.

***

В доме было темно и пахло дымом и старой кожей; Джоди сел на табурет и вытянул перед собой покалеченную ногу, а Олаф сел напротив, на такой же.

— Говори, — сказал Джоди.

— Студентку похитили. Из Академии. Ночью. Маг огня, первый курс.

— Из Академии? — Джоди поднял бровь. — Это как?

— Усыпили весь этаж магией, а студентке ещё и снотворное в взвар всыпали. Унесли через чёрный ход. Уехали — судя по следам — на карете.

Джоди помолчал, посмотрел на свою ногу, потом на Олафа.

— Зачем ты полез в это? Студентка. Чужая. Зачем?

Олаф ткнул пальцем в покалеченную ногу Джоди.

— Не забыл, как получил?

Джоди нехорошо посмотрел на Олафа.

— Нет. Не забыл. Взрыв. Боевой магический заряд. БоМЗ-16.

— Такой же заряд, — сказал Олаф, — на учебном полигоне. Оставили для студентов. Я даже догадываюсь, кто.

— Кто?

— Отпрыск герцога. Учился у нас в Академии. Тот ещё говнюк был. Выпустился этой весной. Скорее всего, он так подшутил. Вернее, считал это хорошей шуткой.

— И что?

— Группа первокурсников на этот БоМЗ-16 и напоролась.

— И сколько трупов? — спросил Джоди.

— Ни одного. — Олаф помолчал. — Это студентка поглотила магию. И самое поганое — я куратор группы, я дал задание студентам на полигоне и не проверил полигон. Вёл первое занятие в этом учебном году. Я не успевал добежать с артефактом поглощения. Никак. И добросить бы не смог. Должок у меня перед ней. Понимаешь?

Джоди молчал, долго смотрел на Олафа, потом кивнул.

— Понимаю. Должок. С похищением девушки из академии тут я тебе не помощник: это не наши с района, тут кто-то круче замешан.

— Кто?

— Напишу маляву Большому Гапти. Он держит город, я держу район. Но, Олаф, давай это в последний раз: ты меня вытащил из той мясорубки, за мной долг, я его отрабатываю.

Он достал лист бумаги, перо, чернила, написал несколько строк, сложил и протянул Олафу.

— Вот, держи для Гапти. Он живёт в центре города, Мясная улица, дом восемь. Как разговор сложится — не ручаюсь, но примет, поговорит.

Олаф взял бумагу, убрал за пазуху, а потом посмотрел на Джоди — долго, внимательно, на его ногу, на палку, на старые ожоги.

— Джоди.

— Что?

— Насчёт пенсии. Тебе не повысили?

— Нет.

— А наградные? Документы? Ты же представлен был. К медали «За отвагу». За тот бой. Я сам подписывал представление. Отправлял в штаб.

Джоди усмехнулся — горько, криво.

— Не нашли.

— Как — не нашли?

— А вот так. — Джоди пожал плечами. — Бумаги, Олаф. Бумаги. Одни потеряли, другие сгорели, третьи не дошли, кто-то подшил не в ту папку, кто-то вообще забыл. Это война. — Он помолчал. — Я запросы писал. Дважды. Ответ один: «Документы не обнаружены. Оснований для пересмотра пенсии нет».

— Совсем ничего?

— Ничего. — Джоди покачал головой. — Я инвалид, империя платит по минимуму, как за простую потерю ноги. Бумаги нет — медали нет, надбавки к пенсии нет. Так и живу.

Олаф молчал, смотрел на него долго.

— Я вернусь в Академию. Повторно напишу запрос в архив империи. Найдут.

— Уже не надо. — Джоди вскинул руку. — Не надо, Олаф. Не хочу. Я это уже проходил, унижаться перед штабными не хочу. Мне хватает того, что есть. Ты меня вытащил из мясорубки — вот это я помню. А бумажка — бумажка сгорит. Или потеряется. Или окажется не в той папке.

Пауза.

— Хорошо, — сказал Олаф. — Не буду.

— Вот и ладно. — Джоди откинулся на табурете. — А теперь иди. Спасай студентку, если считаешь, что должен.

Олаф встал и пошёл к двери, а Джоди остался сидеть — не поднялся, не проводил.

— Удачи, — сказал он в спину. — И это… не приводи больше чужих, даже знакомых, на район.

Дверь закрылась.

Большой Гапти

Мясная улица была в центре города — не бедная и не богатая, просто центральная: здесь торговали мясом, рыбой, специями, здесь пахло дымом и деньгами, переходящими из рук в руки, и здесь жил Большой Гапти. Дом восемь, тяжёлая дверь, медная ручка — Олаф постучал, и открыл не сам Гапти, а молодой парень с ножом на поясе, который посмотрел на Олафа и на его спутниц.

— Кто?

— От Хромого Джоди, — сказал Олаф. — Малява.

Парень взял бумагу, ушёл и вернулся быстро:

— Проходи. Один.

Олаф вошёл, а баронесса и Мира остались на улице. Внутри было тепло и пахло жареным мясом; Большой Гапти сидел за столом — грузный, лысый, с короткой шеей, с толстыми пальцами в перстнях и маленькими цепкими глазами, — и малява лежала перед ним на столе: он её не читал, он размышлял, долго, а потом поднял глаза.

— Олаф, значит, из академии магии, — сказал он. — Что надо? Садись.

Олаф сел, Гапти смотрел с интересом.

— Джоди пишет, ты ищешь студентку. Из Академии. Маг огня.

— Да.

— И ты думаешь, это мои?

— Я ничего не думаю. Я спрашиваю.

Гапти усмехнулся и покачал головой.

— Не мои. Не городские. Скорее всего, залётные. Наёмники. Чужие. — Он помолчал. — Их видели в районе старого причала, в пригороде: заброшенные склады, лодочные ангары, кто-то снял место. Место тихое.

— Кто снял?

— Не знаю. — Гапти развёл руками. — Залётные. Не наши. Я велел докладывать, если появляются чужаки, — доложили. Но кто нанял — не знаю. И знать не хочу.

— Почему?

— Потому что мне неприятности не нужны. — Гапти посмотрел на него. — Ни со службой безопасности империи, ни с Академией магии, ни с кем. Мы к вам не лезем — вы к нам не лезьте. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. — Гапти кивнул. — Старый причал. Ищи там. Конкретней не скажу. И — Олаф.

— Что?

— Если найдёшь — не шуми. Реши вопрос тихо.

— Тихо, — сказал Олаф, встал, пошёл к двери и на пороге обернулся. — Спасибо, Гапти.

— Не благодари. — Гапти махнул рукой. — Мне залётные на моей территории не нужны.

Олаф вышел, баронесса и Мира ждали.

— Ну? — спросила баронесса.

— Старый причал в пригороде, — сказал Олаф. — Не его люди. Не городские. Залётные наёмники.

— Точно?

— Гапти не врёт. Ему это не выгодно. Старый причал большой — начнём искать завтра с утра, последовательно: склады, ангары, проверим всё.

Подвал

Прошло три дня заточения.

Эллис сидела на полу в комнате, заваленной тюками соломы, и небольшое окно под потолком давало скудное освещение; на пятачке посреди комнаты стояли два ящика кристаллов, и она заряжала их один за другим — медленно, устало, — а рядом стояла широкая табуретка, уставленная мясной нарезкой, сыром и кусочками хлеба.

— Ты должна хорошо питаться, — бросил один из похитителей. — Не выгореть от истощения. Во всяком случае, не от голода умереть.

Есть не хотелось, но в чём-то похитители были правы: силы были нужны. Её не стали связывать — сковывать? Куда ты побежишь? Во дворе злые собаки, порвут, не успеешь сжечь, — только тонкая цепочка с игрушечным замком на левой лодыжке. Огонь внутри бушевал, он хотел выйти, сжечь, убить, но она держала, потому что знала: если выпустит — сгорит сама и все вокруг, включая их, а она не хотела их убивать, даже их, потому что тогда она станет такой же, как они. Руна пульсировала слабо, далеко, но пульсировала.

— Отец, — шептала она. — Я справлюсь. Обещаю.

Дверь открылась, вошёл один — с плетью, посмотрел на неё, на кристаллы, улыбнулся и погрозил плетью.

— Мало. Быстрее и больше.

Она подняла глаза, посмотрела на него молча и без страха.

— Нет. Работаю как могу.

Эллис закрыла глаза, прислонилась к стене — стало легче, немного, — а потом услышала шум в коридоре и крики.

Глава 4. Спасение

Дверь слетела с петель, и на пороге появился Олаф — старый маг-фронтовик, прошедший две кампании, не боящийся ни своей смерти, ни чужой.

— Стоять! — заорал он. — Всем стоять!

Охранники дёрнулись, доставая короткие мечи, но медленно, слишком медленно для баронессы: баронесса не махала руками — она сложила пальцы особым образом, как складывают, когда держат что-то невидимое, но смертельное, — и три сгустка пламени один за другим ударили каждому из наёмников в грудь, в область сердца, точно и аккуратно. Мира смотрела широко раскрытыми глазами, смотрела и повторяла: сложила пальцы так же, как баронесса, — и три коротких струи воды, не больше кружки в каждого, ударили в грудь, точно в то место, где пламя баронессы прожгло дыру в теле наёмников.

— Прекрасная координация и контроль силы, — сказала баронесса. — Экзамен автоматом.

Олаф осмотрел тела — трупы.

— Ищем, где держат Эллис.

Впрочем, долго искать не пришлось: ангар имел всего две комнаты — одну маленькую, из которой и выскочили наёмники, и большую, закрытую на стальной засов. Олаф отворил дверь.

— Эллис! — Мира бросилась к ней. — Ты жива?!

— Жива. — Эллис улыбнулась, слабо. — Вы пришли.

— Пришли, — сказал Олаф, опустился на корточки и снял цепь с ноги, просто сломав замок на тонкой цепочке, ударив по нему ручкой тяжёлого ножа. — Руки ещё могут. И без магии, — пробормотал он. — Прости. Долго искали.

— Вовремя, — сказала Эллис. — Вовремя.

Баронесса стояла в стороне, молча смотрела, потом подошла и протянула руку:

— Вставай.

Эллис посмотрела на неё, взяла руку, встала.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари. — Баронесса отвернулась. — Учить буду так, чтобы это не повторилось. Здесь и моя вина. Ты должна быть готова ко всему. Ждать удара от любого человека. Даже от друзей.

— Всё равно спасибо.

Баронесса ничего не ответила, но что-то в ней дрогнуло — что-то старое, давно забытое, что-то, что она сама в себе убила когда-то давно, во дворце.

После

Они вышли на улицу вчетвером: Эллис, слабая, её держала Мира, Олаф впереди, баронесса сзади.

— Кристаллы заряжала? — спросил Олаф.

— Да, — сказала Эллис. — Два ящика на полу лежат.

— Потом заберём. — Олаф посмотрел на неё. — Кто они?

— Не знаю. — Эллис покачала головой. — Наёмники. Кто-то нанял. Кто-то знал. Кто-то сказал им, что я маг огня, что я могу заряжать кристаллы быстро и много.

— Кто знал?

— Не знаю. Мы с Мирой не афишировали.

— Я найду их, — сказала баронесса. — Тех, кто нанял. Обещаю.

Эллис посмотрела на неё.

— Хорошо.

Они пошли к дороге, Эллис едва переставляла ноги; у причала было пусто — только старая подвода, а возчик, бородатый мужик лет пятидесяти в драном кафтане, спал или делал вид что спит. Олаф растолкал его.

— До Академии магии. Два медяка.

Возчик посмотрел на них — на четверых, на грязную, едва стоящую девушку, на Олафа, на женщину и двух девушек, одна из которых была в длинной мужской рубахе, грязной, до колен.

— Нет, — сказал он. — Не повезу. Ночь, далеко везти — разве что за золотой, тогда поеду.

Баронесса подошла, молча взяла его за грудки и повернула голову туда, в сторону, где лежали тела наёмников — три трупа.

— Или везёшь, — сказала она тихо, — или ляжешь рядом, с теми тремя. Я сегодня очень злая.

Возчик посмотрел на трупы, потом на неё, потом снова на трупы.

— Везу, — дремота с возчика улетучилась. — Везу. И денег не надо. Хорошим людям грех не помочь. Ага.

Он помог уложить Эллис, Олаф сел рядом, баронесса напротив, Мира рядом с Эллис, подвода тронулась, и ехали они молча: возчик не оборачивался, лошадь шла ровно, Эллис закрыла глаза, Мира держала её за руку.

Академия

Их ждали у ворот: декан, лекарь и два его помощника с носилками. Олаф спрыгнул с телеги первым и помог баронессе; Мира помогла спуститься Эллис — та едва переставляла ноги: бледная, грязная, в чужой рубахе, которую ей дали в ангаре, со спутанными волосами и руками в ссадинах. Декан смотрел на них недолго — незачем терять время.

— Кто?

— Наёмники. Выкрали на заказ. Заряжала кристаллы для чёрного рынка.

Декан помолчал, посмотрел на баронессу, потом на Эллис, потом снова на Олафа.

— Не понял. Потом пояснишь.

— Да что пояснять? — сказал Олаф. — Заряжала кристаллы. Много кристаллов на продажу.

Декан кивнул.

— Всё равно не понял.

Потом повернулся к лекарю, который стоял в стороне — сухой, седой, с сумкой через плечо, — и ждал.

— Лекарь.

— Я здесь.

— Забирайте. Полный осмотр. Всё, что нужно, делайте. Потом ко мне. С докладом.

— Понял.

Лекарь с помощниками положили на носилки Эллис и быстрым шагом понесли в лазарет; Мира хотела пойти за ней, но Олаф остановил её рукой, молча.

— Не сейчас.

Мира посмотрела на него, хотела что-то сказать, но не сказала, только кивнула.

Декан смотрел им вслед, потом на баронессу.

— Вы.

— Я.

— Вы куратор, и вы нашли. — Он помолчал. — Спасибо, что не подвели академию. Обошлись без службы безопасности империи. Они, конечно, всё равно узнают, но и выводы будут уже другие. Без увольнений, надеюсь. — И добавил: — А сейчас я к ректору. Доложу, как есть: были залётные наёмники, работа на чёрный рынок, зарядка кристаллов. Постараемся замять максимально — удар по репутации академии нам не нужен.

Он посмотрел на Олафа.

— Вы не подвели.

Олаф кивнул, ничего не сказал.

— Свободны. Все.

Декан ушёл, Олаф и баронесса остались, Мира рядом.

— Прошло четыре дня, а как будто целая жизнь, — сказала Мира.

К вечеру Академия знала — не всё, но достаточно, чтобы говорить, шептаться, смотреть и ждать.

— Слышала? Эллис сбежала к своему парню, еле вернули.

— Кто он?

— Не знаю. Не похоже, что богатый. Хотя, может, и богатый, но жадный — не одел даже её толком.

— Вот так любовь.

— Сильная!

— Отчислят? Нет, выговор объявят.

— Баронесса выручала?

— Да. Сама пошла. Говорят, злая была. Как никогда.

— А Эллис?

— Жива. В лазарете. Лекарь смотрит.

— Что с ней?

— Не знаю. Говорят, поссорилась со своим парнем, к которому убегала.

— Дура.

— Причём полная. И парень маньяк какой-то. Что девушки в уродах находят, вот прямо тянет на уродов.

К утру слух оброс деталями. Правды не знал никто, но говорили все.

Эллис вышла из лазарета через день: лекарь сказал «Здорова, истощена, нужен отдых, неделя, потом занятия», декан сказал «Хорошо», баронесса сказала «Я прослежу», Олаф сказал «Я тоже». Мира ждала её у дверей с новой мантией в руках.

— Идём, — сказала она. — Я тебя провожу.

Эллис кивнула молча, они вышли во двор — и остановились: студенты стояли у окон, все, первый курс, второй, третий, прилипли носами к стёклам и смотрели молча, кто-то с ужасом, кто-то с восхищением, кто-то с жалостью. Эллис шла через двор медленно и прямо, не смотрела по сторонам, только вперёд, Мира рядом, рука в руке.

— Не смотри на них, — прошептала Мира. — Иди.

— Я не смотрю, — сказала Эллис, но врала: всё видела, каждое лицо, каждый взгляд. «Это она. Та самая. Маг огня. Сильная. Дура». Она шла, не останавливалась, не оборачивалась, просто шла, а за спиной был шёпот — тихий, но громкий, громче, чем крик.

Они дошли до комнаты, Мира открыла дверь, пропустила Эллис, закрыла и заперла на замок.

— Всё, — сказала она. — Никого. Только мы.

Эллис села на кровать, медленно, как старуха, посмотрела на свои руки — на следы от верёвок, на грязь под ногтями.

— Мира.

— Что?

— Они все смотрели.

— Да.

— Все.

— Да.

— И что они думают?

— Не знаю. — Мира села рядом. — И знать не хочу.

Эллис молчала долго, потом заговорила тихо:

— Я могла их сжечь.

— Кого?

— Наёмников в ангаре. Могла сжечь — огонь был внутри, готовый. Я держала. Три дня держала. Могла выпустить. И всё. Я бы погибла, и они бы сгорели. Но я не смогла. Я надеялась. Мне стыдно сказать — я надеялась, что ты меня спасёшь.

Мира сжала её руку.

— Ты моя подруга. Единственная. Как я тебя брошу? Никак.

Эллис закрыла глаза, прислонилась к стене и заплакала — тихо, беззвучно, впервые за всё время, — а Мира обняла её крепко, как старшая сестра младшую, и молчала, потому что слов не было: были только руки и тишина.

А за окном была Академия, студенты, глупые слухи, шёпот, взгляды — всё как было, всё как будет, потому что Академия — это не только стены, это люди, а люди всегда говорят. Но Эллис не слушала: Эллис плакала и держала Миру за руку, и этого было достаточно.

А где-то далеко, в столице, в кабинете с двумя окнами под потолком, Шустрый читал донесение — про похищение, про спасение, про баронессу Крансер, про Олафа, про Миру, про Хромого Джоди. Он дочитал, положил лист и посмотрел в окно, а потом достал из ящика стола второй лист — сложенный вчетверо рисунок: шрам, точный, по памяти, Лита постаралась. Шустрый положил рисунок рядом с донесением и сравнил: не с чем сравнивать, папка осталась в хранилище, но он помнил, он всё помнил — шрам на левой лопатке, форма, размер, расположение, всё совпадало.

— Значит, Тереза, — прошептал он. — Ты выжила. И ты в Академии.

Он сжёг рисунок, пепел упал в пепельницу, и Шустрый его тщательно растёр.

Глава 5. Ночь, сон, огонь

Ночь, тишина, сон — и Эллис не поняла, как оказалась здесь: только что была комната с узкой кроватью, окном и спящей Мирой, а теперь вокруг было другое — просторное, светлое, тёплое, — и это был дом, не лавка Джуди и не Академия, а дом с высокими потолками, камином и большими окнами, за которыми стоял сад со старыми, большими яблонями.

Она знала этот дом — не помнила, а именно знала, как будто всегда его знала, как будто он жил в ней глубоко, под сердцем, под кровью.

Она шла по коридору босиком, по тёплому полу, и из комнат доносились голоса — тихие, ласковые, — и эти голоса она тоже знала.

— Эллис.

Она обернулась и увидела женщину с рыжими волосами, зелёными глазами и улыбкой — той самой, которую Эллис видела только в зеркале; женщина была ею и не ею одновременно — старше, красивее, спокойнее.

— Мама? — прошептала Эллис, и женщина кивнула и протянула руку.

— Иди ко мне. Дочка.

Эллис шагнула вперёд, хотела обнять, хотела прижаться, хотела спросить, где ты была, почему оставила, кто я, — но не успела.

— Не сейчас, — сказала женщина. — Слушай, времени мало: ты не одна, ты не сирота, род жив, мы живы, пока ты жива; помни это и не доверяй тем, кто говорит, что рода нет.

— Кто ты? — прошептала Эллис.

— Твоя кровь, твоя мать, твоя память, — женщина улыбнулась. — Иди, просыпайся и посмотри на ладонь.

Эллис посмотрела вниз, на свою левую ладонь, и увидела ожог — маленький, ровный, руну, знак какого-то символа, — и проснулась.

Утро, комната 118, Мира спит тихо и ровно, а Эллис села на кровати и посмотрела на ладонь: ожог не приснился, на руке был знак рода, руна, и она потёрла её — та не стёрлась.

— Теперь на каждой руке по знаку, — пробурчала девушка. — И что он значит? Какой род? Как узнать? Всем под нос тыкать?

Она встала, оделась и вышла из комнаты — не к Мире, не к Тэо, не к Олафу, а к баронессе Крансер.

Баронесса жила в старом корпусе для преподавателей, где у неё было две больших комнаты — кабинет с книгами и уютная столовая или гостевая, — и Эллис постучала, долго ждала, пока никто не отвечал, а потом услышала шаги и увидела, как дверь открылась.

Баронесса стояла на пороге в домашнем платье, без мантии, уставшая, но не злая — скорее настороженная.

— Ты? — спросила она. — Что случилось?

— Мне нужно поговорить.

— О чём?

Эллис протянула ладонь, и баронесса замерла, долго смотрела на неё, а потом отступила в сторону.

— Заходи.

Внутри было просто — стол, два кресла, погасший камин, остывший чайник и книги везде: на полках, на столе, даже на подоконнике, — и баронесса села в кресло, показав на второе.

— Садись.

Эллис села, положила руки на колени ладонью вверх, и ожог был виден, руна светилась слабо, но заметно; баронесса посмотрела на ладонь, долго молчала, а потом подняла глаза.

— Откуда это?

— Приснилось. Ночью. Дом. Мать. Она сказала: «Род жив». И — это. — Эллис кивнула на ладонь. — Проснулась — осталось.

Баронесса молчала, смотрела в погасший камин, а потом заговорила:

— Я стала догадываться, что ты — из этого рода. Не сразу. Рыжие волосы. Огромная сила огня.

— Вы знали, что за род?

— Был скандал. Пятнадцать лет назад. Во дворце. Связан с родом Огненного Вепря. Я была там. Императорский бал. И твоя старшая сестра Вероника дала две пощёчины племяннику императора. Ещё и обозвала прилюдно. Я была свидетельницей начала конфликта и заступилась за, как выясняется, твою старшую сестру. Она была рыжая, как ты. Тереза — это ты. Вероника — это она. Две сестры. Две рыжие. И обе — из рода Огненного Вепря.

Эллис замерла.

— А потом я поддержала род Огненного Вепря. Публично. Сказала, что это — не случайность. Что это — убийство. Что виновных надо найти.

— И?

— И — меня отлучили от двора. Сослали. В Академию. Учить студентов. За то, что я сказала правду. За то, что я поддержала род, который всем было велено забыть. И от меня все отвернулись, а я отвернулась от всех.

Баронесса посмотрела на неё долго и внимательно.

— Я была уверена, что род погиб. Весь. Никого не осталось. А теперь — ты. С этой руной. С этой магией и с характером вепря.

— Что это? — Эллис подняла ладонь. — Что за знак?

— Это — метка рода. Только у Огненных Вепрей такая. Я видела её один раз. На руке главы рода. Твоего отца.

Эллис вздрогнула.

— Он умер?

— Не знаю. — Баронесса покачала головой. — Никто не знает. Тела не нашли. Ни одного. Только пепел. Потом — закрыли дело.

Пауза.

— Ты говоришь — мать приснилась?

— Да.

— Значит, род жив — магически, — сказала баронесса, отпуская её руку. — Кровь говорит, кровь зовёт, и они пытаются достучаться до тебя через сон, через метку, через кровь.

— Зачем?

— Затем, что ты последняя: ты наследница, ты сила, ты надежда. — Баронесса помолчала. — И угроза для тех, кто убил твой род.

Эллис молчала долго, смотрела на ладонь, на руну, на знак, на то, что делало её не просто Эллис, не просто студенткой, не просто магом огня.

— Что мне делать?

— Учиться, сдавать сессию, контролировать силу, — сказала баронесса, встала, подошла к кухонному столу и взяла ложку. — Она мне никогда не нравилась. Смотри: мой дар, мой огонь намного слабее твоего, даже не стоит сравнивать. Но концентрация даёт то, что просто сила не даёт.

Женщина начала нарезать металлическую ложку ровными полосками, а струя огня из указательного пальца была толщиной с волос, но настолько яркая, что слепила глаза.

Эллис посмотрела на неё, помолчала, а потом кивнула.

— Спасибо за урок.

— Не благодари. — Баронесса отвернулась. — Будь сильной. Твой дом в столице ждёт тебя. Не думаю, что ты знаешь, где он. В выходной съездим вместе. И ещё: будешь на каникулах — посмотри на руки отца. Как я понимаю, он тебе не родной, но посмотри. Если у него на руке такая же руна — род принял его как твоего отца. Род — это не только кровь, не только сила магии, это ещё и верность и любовь.

Эллис вышла из корпуса.

— Род Огненного Вепря. Жди, я уже иду.

***

А где-то далеко — в старом квартале, в лавке на углу — старый мастер проснулся от того, что ладонь горела, и, посмотрев на неё, увидел новую руну, только что появившуюся, знак рода, и, не понимая, что это за руна, встал, быстро оделся и бегом побежал к ведьме, к Аглае, за разъяснением.

— Что это? — спросил он, протягивая ладонь.

Аглая посмотрела, долго молчала, а потом вздохнула.

— Тебя приняли — метка рода Огненного Вепря. Приняли в род как отца Эллис.

Джуди замер.

— Как — приняли?

— Кровь к крови, — сказала Аглая. — Как ты принял Эллис, так теперь приняли тебя. — Она помолчала. — Ты не просто мастер Джуди. Ты — отец дочери Огненного Вепря. Теперь тебя могут убить те, что вырезали, как они считали, весь род.

Джуди молчал, смотрел на ладонь, на руну, на знак, а потом улыбнулся.

— Значит, семья, — прошептал он. — Теперь точно семья.

Он вернулся домой, сел в кресло, посмотрел на ладонь, потом на портрет Марты, потом на окно, в сторону Академии.

— Держись, дочка, — прошептал он. — Я с тобой. До конца.

Глава 6. Менталист

Утро в деканате началось с шума.

Двое дежурных — старшекурсники в мантиях с тремя нашивками — ввели в кабинет двух девушек. Мира шла первой, сжав кулаки, с разодранным воротником и свежей царапиной на щеке. Виола — за ней, такая же растрёпанная, с выбившейся из косы прядью и злым, затравленным взглядом. Обе тяжело дышали. Обе молчали.

Декан — сухой старик с ледяными глазами — поднял голову от бумаг. Посмотрел на дежурных. Потом — на девушек. Потом — снова на дежурных.

— Что это?

— Драка, господин декан. В коридоре второго этажа. Мы разняли.

— Драка, — повторил декан. — В Академии магии. Между студентками. — Он отложил перо. — Оставьте нас. Идите.

Дежурные вышли. Дверь закрылась. Декан посмотрел на Миру. На её разорванный воротник. На царапину на щеке. Потом — на Виолу. На её косу. На её глаза.

— Ну? — сказал он. — Кто начнёт?

Мира шагнула вперёд. Не важно, что Эллис уже вернули и что она жива и в лазарете, — но снотворное было, и кто-то его подсыпал, и Мира хотела знать, кто.

— Из-за неё я проспала до обеда! — сказала она.

— Я при чём, что ты спала до обеда? — Виола пожала плечами.

Декан поднял бровь. Медленно. Посмотрел на Виолу. Виола вспыхнула.

— Ты! — Мира шагнула к ней. — Ты принесла и отдала мне в руки в коридоре.

— Не видела ты меня! Потому что меня там не было!

— Девочки, — сказал декан тихо. Обе замолчали. — Сядьте. Обе.

Они сели. Напротив друг друга. Злые. Растрёпанные. Молчащие.

Декан посмотрел на них. Вздохнул, потом — заговорил:

— Раньше, когда я сам учился в Академии, девушки не делили парней, выдёргивая косы. Вызывали на магические дуэли. На полигоне. Собирались студенты. Это было красивое представление. Особенно когда студентка-маг огня сожгла почти всю одежду на сопернице.

Он мечтательно закрыл глаза. Помолчал. Вздохнул.

— Эх. Времена. — Он открыл глаза. — Так. Кого не поделили? С какого курса парень?

— Мы не из-за парня, — сказала Мира.

— Как интересно. — Декан откинулся в кресле. — А из-за чего?

— Она пирожки принесла. С черникой. Угостила. И кувшин взвара. Тоже на чернике. Мы с Эллис выпили, закусили вкусными пирожками. А в взваре было снотворное.

— Не приносила я никаких пирожков! — Виола вскочила. — Никакого кувшина с взваром! Я не настолько богатая, чтобы в городе пирожки покупать и соседок по этажу кормить! С чего вдруг мне тебя угощать?

— Сядь, — сказал декан.

Виола села. Медленно. Тяжело.

Декан присмотрелся к ней. Долго. Внимательно. Потом — встал. Подошёл к обеим. Постоял рядом. Закрыл глаза. Молчал. Долго.

Открыл.

— Всё плохо, — сказал он.

Девушки переглянулись.

— Что плохо? — спросила Мира.

Декан не ответил. Он вернулся к столу. Сел. Достал лист бумаги. Перо. Начал писать. Быстро. Размашисто.

— Маг-менталист, — сказал он, не поднимая головы. — Дал тебе пирожки. Кувшин. — Он поднял глаза на Виолу. — Ты не помнишь — стоит запрет. Я вижу: ты не врёшь.

Виола побледнела.

— Менталист? — прошептала она. — В Академии?

— В Академии, — сказал декан. — На территории. В женском корпусе. Тебе вручили пирожки и кувшин. Приказали отнести в коридор и отдать Мире. — Он дописал. Протянул лист Мире. — Вот. Записка кастелянше. На две мантии. Новые. Взамен порванных.

Мира взяла. Молча.

— И ещё. — Декан помолчал. — Объявляю вам выговор. Обеим. За драку в коридоре. Извините. Не могу не объявить. Порядок.

— Выговор? — Мира подняла бровь.

— Выговор. — Декан кивнул. — Никому ни слова про менталиста. Поняли? Ни-ко-му. Это дело службы безопасности империи. Не ваше. Не моё. Их. — Он посмотрел на обеих. — Вы не поделили парня со второго курса. Мага земли. Всё. Разобрались. Свободны.

Девушки встали. Медленно. Пошли к двери. На пороге Мира обернулась.

— Господин декан.

— Что?

— Спасибо.

— Иди. — Декан махнул рукой. — И это… не деритесь больше. Хотя бы в коридорах. Если уж драться — на полигоне. Как раньше.

Дверь закрылась.

Декан остался один. Посмотрел на дверь. Потом — на стол. На чистый лист бумаги. Взял перо. Начал писать.

«В службу безопасности империи. Секретно. На территорию Академии магии проник неизвестный маг-менталист. Оказано воздействие на студентку третьего курса Виолу. Цель — устранение студентки первого курса Эллис. Прошу принять меры».

Он дописал. Поставил подпись. Промокнул. Сложил. Заклеил. Поставил штамп: «КРАСНЫЙ УРОВЕНЬ». Позвонил в колокольчик.

Вошёл секретарь.

— Это — в СБ. Лично в руки дежурному. Принесёшь расписку, что приняли.

— Понял.

— Иди.

Секретарь вышел. Декан откинулся в кресле. Посмотрел в окно. На двор. На студентов. На обычную жизнь.

— Менталист, — прошептал он. — В моей Академии. В моё время.

Он покачал головой.

— Тревога. Красный уровень.

***

В этот же день ближе к вечеру докладная от декана факультета магии Академии лежала на столе перед куратором от СБ по кличке Шустрый.

Он не торопился её читать.

Сначала — осмотрел конверт. Штамп. Красную полосу по краю. «Красный уровень». Редко. Очень редко. Декан — старый, осторожный, не паникёр. Если он поставил «красный», значит — есть серьёзная причина.

Шустрый вскрыл конверт. Развернул лист. Прочитал медленно и внимательно. Маг-менталист на территории Академии. В женском корпусе. Воздействие на студентку третьего курса. Цель — устранение студентки первого курса. Эллис.

Он отложил лист. Откинулся в кресле. Посмотрел в окно. В комнате было тихо. Только два узких окна под потолком — и ровный, чуть ли не допросный свет.

— Менталист, — прошептал он. — Ого-го…

Он покачал головой. Потом — заговорил. Вслух. Себе. Как всегда — когда думал.

— Маг-менталист в Академии — это серьёзная угроза. Не потому, что он силён. А потому, что он незаметен. Он не жжёт. Не ломает. Не убивает. Он внушает. И человек сам делает то, что нужно. Сам. Своими руками. — Шустрый помолчал. — Вот внушит магу огня, что по коридору бежит огромный паук, — и ударит огнём по соседке. А если соседка — дочка герцога? Или племянница канцлера? Или невеста генерала? В общем, вариантов много. И все — плохие.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу. На людей. На обычную жизнь.

— Я не знал о способностях Эллис заряжать кристаллы. Очень быстро и много. СБ не знала. В Академии не знали. А некто — знал. Некто пришёл. Некто нанял наёмников. Некто подослал менталиста. Некто — очень хорошо осведомлён.

Он помолчал.

— Значит, Тереза, — прошептал он. — Ты выжила. И ты — в Академии.

Он помолчал.

— Кто-то ещё знает, что ты выжила. Кто-то ещё ищет тебя. Кто-то ещё хочет использовать. Интересно.

— Менталист. Наёмники. Чёрный рынок. Кристаллы. — Он покачал головой. — Слишком много. Слишком быстро. Слишком складно. Кто-то очень хочет её силу. Кто-то очень хочет её возможности. Кто-то — очень хочет её получить. Но почему так грубо, в ангарах на причале? Бред. Такой драгоценный камень нуждается в хорошей оправе, дорогой. Уж всяко не в складах у причала. Или где там её нашли. Странно это.

Он встал. Прошёлся по комнате. От стены к стене. Медленно. Осторожно. Неспешно в выводах. Как всегда.

— Значит, нужно наведаться к отцу, — сказал он вслух. — К мастеру Джуди. Покрутиться около его лавки. Посмотреть. Кто интересовался, кто искал и спрашивал про дочь.

Он размял затёкшую шею — не молодеет, — усмехнулся криво и прошептал:

— Господин Некто, ты разозлил не СБ империи. Ты разозлил меня.

Он вернулся к столу, сел, взял перо и начал писать — быстро, размашисто.

«Организовать круглосуточное наблюдение за лавкой мастера Джуди в Старом квартале, на углу Второй и Кривой. Фиксировать всех, кто будет появляться поблизости, но особое внимание уделить незнакомцам. Ничего не предпринимать, только смотреть. Докладывать лично мне».

Он дописал, поставил подпись, аккуратно промокнул чернила, сложил лист, заклеил и позвонил в колокольчик.

Вошёл секретарь.

— Это — лично в руки старшему наблюдателю. Сегодня же. Понял?

— Понял.

— Иди.

Секретарь вышел. Шустрый откинулся в кресле. Посмотрел на докладную. На штамп. На красную полосу.

— Красный уровень, — прошептал он. — Красный уровень. — Он покачал головой. — Давно у меня не было красного уровня. Давно. Очень давно.

— Что ж, — сказал он вслух. — Поиграем. Господин Некто. Поиграем.

Глава 7. Дом рода Огненного Вепря

Карета выехала из ворот Академии на рассвете. Баронесса Крансер сидела у окна, сжав руки на коленях, и смотрела, как за стеклом проплывают стены, ворота, стража. Пятнадцать лет она не покидала Академию — ни разу: сначала потому, что не могла, потом потому, что не хотела, а потом потому, что привыкла, и стены академии стали её миром, её убежищем. А теперь — столица, где, не дай Бог, встретятся знакомые лица и начнутся ненужные разговоры.

— Вы в порядке? — спросила Эллис.

Баронесса вздрогнула, посмотрела на неё, потом на свои руки, разжала и сжала снова.

— Нет, не в порядке. Давно не выезжала.

— Пятнадцать лет?

— Пятнадцать.

Эллис кивнула и не стала расспрашивать — просто откинулась на спинку сиденья и тоже посмотрела в окно. Карета была хорошей, баронесса не поскупилась: крепкая, на рессорах, с мягкими сиденьями, обитыми тёмно-синим сукном; кучер — молчаливый, в ливрее без гербов, лошади — гнедые, сытые, дорога — ровная.

Они ехали молча и долго — мимо полей, деревень, трактиров и постоялых дворов, — и к полудню вдали показалась столица. Она вырастала постепенно, будто выступая из утренней дымки: сначала предместья с кривыми улочками и домами в один-два этажа, затем высокие каменные стены с башнями, воротами и стражей, а за ними начинался настоящий город — шумный, живой, с широкими и узкими улицами, большими и маленькими площадями, богатыми домами, людьми в мантиях и камзолах, каретами, телегами и всадниками.

Баронесса вжалась в сиденье, и пальцы её побелели.

— Всё хорошо, — сказала Эллис. — Мы просто проедем до дома. И всё.

— Да, — выдохнула баронесса. — Да. Просто проедем.

Они проехали через центр — мимо дворца, далёкого, блестящего и холодного, мимо собора, мимо рынка, мимо банка гномов, тяжёлого и краснокирпичного, мимо особняков знати с гербами, садами и стражей у ворот, — потом свернули в переулок.

— Приехали, — сказал кучер.

Дом стоял в конце улицы, за забором и за садом: очень большой, двухэтажный, сложенный из тёсаного камня, с черепичной крышей, с окнами, забранными ставнями, и с дверью, обитой железом.

— Это он? — спросила Эллис.

— Он, — сказала баронесса. — Твой дом за оградой. Идём.

Эллис подошла к калитке и приложила ладонь к металлу — калитка с тихим скрипом открылась сама. Баронесса вздрогнула: сильная магия рода.

— Идём, — сказала она. — Интересно, что нас ждёт внутри.

Они вошли в сад, и сад оказался запущен: яблони, старые, кривые, с густыми кронами, стояли рядами, трава была по пояс, дорожки заросли, скамейки сгнили, а на ветках висели красные яблоки — видимо, уже поспели. Эллис шла между деревьями медленно, смотрела и пыталась вспомнить, но не могла — не помнила, а чувствовала: вот здесь были качели, вот здесь пруд, вот здесь беседка, и всё это было старым. Она остановилась у одного дерева — старого, большого, с широкими ветками.

— Здесь, — сказала она. — Я здесь играла и с него упала, разодрала спину.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — Эллис покачала головой и пошла дальше, к дому, к входной двери, и приложила ладонь к замку.

Глаза вепря на стальной эмблеме над дверью полыхнули, клыки дёрнулись, тихий звон прошёл по всему дому и вернулся к входной двери — и дверь с тихим щелчком открылась сама.

Внутри было темно и пахло пылью и плесенью. Дом молчал — долго, пятнадцать лет, — но не умер: ждал. Эллис вошла первой, баронесса — за ней, осторожно, оглядываясь, готовая к чему угодно, хотя сама не знала, к чему именно. Они прошли через холл, через гостиную, через столовую, и везде стояли вещи — не тронутые, не передвинутые: чашки на столе, книги на полках, свечи в подсвечниках, портреты на стенах.

Портретов было много, и все разные — мужчины, женщины, дети, — и у всех были рыжие волосы и зелёные глаза, и все смотрели молча, строго и знакомо.

— Это они? — спросила баронесса.

— Они, — сказала Эллис. — Мои.

Она подошла к одному портрету — женщина, молодая, красивая, с рыжими волосами, зелёными глазами и улыбкой, которую Эллис видела только в зеркале.

— Мама, — прошептала она.

Потом к другому — мужчина, седой, с глазами цвета янтаря, с мечом на поясе и вепрем на гербе.

— Отец.

Потом к третьему — девочка, маленькая, с рыжими косичками, с куклой в руках и со смеющимися глазами.

— Сестра, — сказала Эллис. — Вероника. Та самая, что дала пощёчину племяннику императора. Не помню её .Но знаю, что она была.

Она стояла, смотрела долго и молча, потом отвернулась.

— Идём дальше.

Они поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице, мимо перил, покрытых пылью, мимо окон, забранных ставнями, мимо дверей — закрытых, открытых и приоткрытых, — и Эллис остановилась у одной, маленькой, в конце коридора.

— Здесь, — сказала она. — Здесь я спала.

Она толкнула дверь, и та открылась легко, будто ждала. Комната была маленькой и уютной, с окном, кроватью, сундуком, полками и игрушками — куклы, лошадки, солдатики, — а на полке сидела плюшевая игрушка, не ведомый зверь, старый, потрёпанный, с одним глазом, и смотрел, ждал. Эллис вошла медленно, огляделась, села на кровать — пыль поднялась, но кровать не заскрипела, крепкая, хорошая.

— Здесь я спала, — повторила она. — Здесь я играла. Здесь я… — она замолчала. — Здесь я была счастлива.

Баронесса стояла в дверях, молчала и не мешала. Эллис встала, подошла к сундуку и открыла его: внутри лежали платья, маленькие, детские. Она взяла одно, поднесла к лицу — пахло лавандой, пылью и временем.

— Это моё, — сказала она. — Это всё моё.

Она закрыла сундук, подошла к полке и взяла плюшевую игрушку — потрёпанного зверя с одним глазом.

— Ты, — сказала она. — Ты меня ждал.

Они прошли по всем комнатам, по всем этажам, по всем уголкам. В комнате родителей стояла большая кровать с балдахином, стол, кресла, книги и шкатулка, а в шкатулке лежали драгоценности — фамильные украшения. В комнате сестры стоял платяной шкаф, забитый платьями. В кабинете отца лежали карты, книги, бумаги и письма — не отправленные, не прочитанные, не сожжённые. В подвале стояло вино, старое и пыльное, и ждало. Везде были вещи — не тронутые, не передвинутые, не украденные.

— Дядя жил здесь два года, — сказала Эллис. — После… после того. Он ничего не трогал и ничего не передвигал — только жил, ждал и умер. А потом пришли слуги, но они не смогли ничего вынести: двери не открывались, если вещь была не их, ворованная, — двери не пускали.

Баронесса молча кивнула и посмотрела на дверь — стальную, крепкую, ту, что не пускала.

— Дом охраняет себя, — сказала она. — Магия рода.

— Да, — сказала Эллис. — Магия рода.

Они вышли на улицу. Вечер, солнце за крышами, небо красное, рыжее — как волосы, как огонь, как род. Эллис стояла, смотрела на дом, на сад, на небо — молча и долго.

— Ты как? — спросила баронесса.

— Не знаю, — Эллис покачала головой. — Всё сразу. Слишком много. Слишком сильно.

— Понимаю, — баронесса помолчала. — Я тоже. Когда-то, давно, во дворце. Слишком много, слишком сильно. А потом сослали — и всё стало тихо, пусто, одиноко.

Пауза.

— Может, — сказала баронесса, — проведём вечер в трактире — не здесь, не в этом доме, а там, где люди, шум и жизнь, — а потом вернёмся, заночуем и утром отправимся обратно, в Академию?

Эллис посмотрела на неё долго, словно взвешивая что-то внутри себя, и наконец кивнула.

— Хорошо, — она слабо улыбнулась. — В трактир, а потом домой. Сюда. Домой.

Они пошли к карете, а дом остался стоять за оградой — молчаливый, с эмблемой над дверью, с глазами вепря, с клыками, с огнём и памятью, — и он ждал долго, все эти пятнадцать лет, и теперь, когда дождался, просто стоял и смотрел им вслед.

Глава 8. В трактире

Карета катилась по вечерним улицам столицы, и баронесса Крансер смотрела в окно — на дома, на фонари, на редких прохожих, — и в её глазах было что-то, чего Эллис раньше не видела: не страх, не настороженность, а тихое, почти забытое оживление. Она вспоминала. Этот трактир — «приличное заведение», как она выразилась, — она знала давно, ещё до опалы, ещё до того, как её подруги, с которыми она когда-то заходила сюда, резко отвернулись от неё, стоило ей попасть в немилость. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она не была здесь.

— Ты пила когда-нибудь алкоголь? — спросила баронесса, не оборачиваясь.

— Нет, — сказала Эллис. — Ни разу.

Баронесса кивнула.

— Тогда пей только слабое и маленькими глотками. Я прослежу. — Она помолчала. — И ещё: я всё оплачу, не волнуйся, я знаю, что у студентов вечно нет денег. Я заночую в твоём доме — это тоже хорошие деньги, так что будем квиты. — Она снова помолчала, потом посмотрела на Эллис внимательно. — И ещё одно. Не надевай фамильные серьги в Академию. Я видела, как у тебя загорелись глаза, когда ты открыла шкатулку в спальне родителей. Не на первом курсе. Потом успеешь. А вот платье сестры — выбери в шкафу, пригодится.

Эллис кивнула. Молча.

Трактир был богатый: белоснежные скатерти, вышколенный персонал, уютные зоны с небольшими столиками, рассчитанными на два-четыре посетителя, тихая музыка. Распорядитель окинул взглядом очень скромное платье Эллис, поморщился, но проводил к хорошему столику у окна — зал был полупустой.

— К вечеру все столики будут заняты, — пояснила баронесса. — А мы не торопимся, проведём здесь весь вечер. Вечером, как правило, приглашённые артисты выступают. Раньше так было, сейчас не знаю.

Они сделали заказ — Эллис, конечно, растерялась, и ей помогла баронесса: сначала лёгкие закуски, ближе к вечеру мясные блюда, а уж совсем к ночи десерт. — Но у меня с подругами до десерта никогда не доходило, — добавила она с улыбкой.

Они сидели не спеша, наслаждались прекрасно приготовленными салатами, слушали красивую музыку и пили очень лёгкий слабоалкогольный напиток — грегер с ароматом яблок. Потихоньку зал наполнялся, мест не осталось.

— Я же говорила — вовремя пришли, — сказала баронесса. — Заняли очень хорошее место.

К ним подошёл красивый мужчина ближе к сорока годам.

— Все столики заняты. Вы не будете возражать против моей компании? — Мужчина обворожительно улыбнулся.

Баронесса кивнула, разрешая, — и Эллис только удивлённо приподняла брови, потому что никогда не видела баронессу улыбающейся женщиной, с лёгким румянцем на щеках.

— Какая у такой молодой и очаровательной женщины взрослая дочка!

— Ох, это моя воспитанница.

Эллис ещё больше приподняла брови — она воспитанница!

Мужчина сделал заказ, скопировав заказ баронессы и Эллис, что не укрылось от её взгляда.

— Я торговый представитель купеческой гильдии. Марис.

— Баронесса Алис фон Крансер, моя воспитанница Эллис.

То, что Эллис тоже баронесса и имеет совсем другое имя, она скромно умолчала.

Мужчина, поедая салат, рассказывал забавные, как он считал, истории с приказчиками, перепутавшими товар; баронесса слушала и кивала головой, мило улыбаясь, — она возвращалась к жизни.

Вышли барды, исполнили несколько песен. Пока музыканты настраивали инструменты и просто отдыхали, принесли горячее — мясные блюда, и Марис заказал кувшин напитка грегер. Вечер явно удался, — подумала баронесса.

А потом барды запели балладу:

В краю, где ветры пахнут дымом, Где солнце падает в закат, Жил древний род — непобедимый, Богат, отважен, горд и свят. Не золотом, не жемчугами Он славился в людской молве. Огонь, дарованный богами, Горел в бушующей крови. От матери к дочурке милой Передавался дар святой. С кудрями цвета вишни спелой, С косой огненно-золотой. Рождались девочки-стихии, Как искры в пламени костра. Сердца их были жарче пламени, А души — ярче серебра. Их звали Огненными девами, А на гербе — свирепый вепрь. Они стояли непреклонно, Как неприступная гора.

Марис прокомментировал:

— Красивая баллада. Я уже слышал её раньше, вот тут трагедия описана дальше трогательно.

В зале зашумели, поминая плохими словами племянника, отказавшегося от дуэли, поэтому часть слов Эллис и баронесса не разобрали, но барды продолжали петь:

Он не пришёл на поле чести. Он нанял мастеров других. В ту ночь, когда уснуло место, Огонь взметнулся до небес. Усадьба вспыхнула, как свечка, Столбы огня — до самых туч. Кричали дети, плакал ветер, И звезды гасли в темноте. Сгорел тот род в одно мгновенье, Исчез, как будто и не был. И только маленькая искра, Спаслась из пламени огня. Дитя, невинная девчушка, С кудрями цвета янтаря, Что пряталась на старом дубе — Там и застала их беда. Идёт по свету сиротинка, С огнём в груди, с огнём в кудрях. Не знает, что в её крови гнев злого кабана. Она не ведает о роде, Не знает, что её родня Сгорела в пламени пожара, с подачи лживого двора. Но в час, когда настанет время, Огонь проснётся в ней до дна. И вспыхнет вновь былое пламя, И задрожит в испуге тьма. Проснётся девочка-стихия, С кудрями цвета янтаря. И назовут её, — дитя огня, из рода злого кабана.

— Красивая баллада, — сказала баронесса. — Здесь не боятся её петь?

— А чего бояться? Это баллада про стародавние времена.

— А, понятно, — протянула баронесса. — Если про стародавние, то, конечно, бояться не стоит.

Барды запели весёлую песню, и в зале спало напряжение.

Так и сидели до позднего вечера.

Марис, достав кошель, оплатил и свой ужин, и ужин женщин, не приняв возражений баронессы.

— Алис, можно вас проводить до дома?

Её так никто не звал как минимум пятнадцать лет, но почему-то баронессе это стало приятно. Они разрешили, и Марис прошёл с ними по ночным улицам столицы до родового дома Эллис.

— Ого, какой дом. Не ожидал. — Он посмотрел на особняк, на эмблему над дверью калитки, на стальную морду вепря. — Это правда ваш дом? Особняк рода. Не знаю какого, но не простого.

Эллис весело рассмеялась:

— Мой дом!

Она приложила ладошку — калитка открылась.

— Я вас найду, Алис.

— Ищи в Академии магии. Я там преподаю.

— День открытий. Вот это да.

Мужчина положил руки на прутья калитки и смотрел, как женщины уходят в глубину сада.

— Какая женщина…

Глава 9. Харчевня

День пограничника империи официально был праздником — с парадами, с речами, с наградами, с флагами на площадях и с громкими тостами в трактирах. Но для Олафа, Пертуко и Джоди этот день давно стал другим: он совпал с годовщиной того самого боя, и с тех пор каждый год в этот день Олаф надевал парадную форму, шёл в рабочий район и садился у окна в харчевне Пертуко — не праздновать, а поминать. Официально — праздник. Лично — поминки.

Утро в столице начиналось с тумана. Олаф надел парадную форму пограничника империи — тёмно-зелёный мундир, высокие сапоги, широкий пояс с пряжкой, — но без знаков отличия и нашивок: ни медалей, ни звёзд, ни лычек, просто форма ветерана погранвойск империи. Он вышел из Академии рано, пока студенты ещё спали, и зашагал в рабочий район — туда, где дома лепились друг к другу, где пахло дымом, рыбой и дешёвым пивом, где улицы были кривыми, а люди — молчаливыми.

Харчевня Пертуко стояла на углу — старая, крепкая, с низкой крышей и широкими окнами, а над входом висела простая деревянная вывеска с облупившейся краской: «У Пертуко». Харчевня, где можно быстро и, главное, недорого поесть.

Внутри было тепло и пахло жареным мясом, луком и хлебом; столы — тяжёлые, дубовые, со следами ножей и кружек, скамьи — широкие и низкие, на стенах — полки с посудой, связки лука и копчёные окорока, за стойкой — бочки с пивом, вином и взваром, а за стойкой — хозяин.

Пертуко был крупным мужчиной с широкими плечами и руками кузнеца; волосы — коротко стриженные, лицо — обветренное, в старых шрамах, глаза — цепкие, умные. Он был в белоснежном переднике — ещё утреннем, чистом, — и в простой рубахе с закатанными рукавами; он обслуживал посетителя — старого, сгорбленного, с палкой, — и говорил с ним тихо, спокойно, уважительно, а потом проводил его до двери, вернулся за стойку, вытер руки о передник — и только тогда заметил Олафа.

Олаф сидел у окна, ждал молча и смотрел в окно — на улицу, на людей, на туман, — а потом перевёл взгляд на хозяина.

Пертуко подошёл и сел напротив, молча.

— Джоди придёт? — спросил Олаф.

— Нет, — сказал Пертуко. — Он старается забыть тот бой.

— Не осуждаю, — Олаф помолчал. — Нас осталось только трое из двадцати.

Он достал из внутреннего кармана два больших кристалла — больше указательного пальца, — заряженных огненной магией, и протянул через стол.

— Это тебе.

Пертуко посмотрел на кристаллы, потом на Олафа, потом снова на кристаллы.

— Утащил из Академии?

— Не обеднеют.

Пертуко взял кристаллы бережно и убрал в карман передника — белоснежного, ещё утреннего, — на котором уже появились первые пятна; потом сходил за кувшином и кружками, поставил на стол и налил.

— Помянем парней.

Выпили, закусывать не стали.

— Новости есть, — сказал Олаф. — Кому сейчас эти шахты принадлежат? Нашей империи? Или вернули соседям?

— Вернули.

Олаф помолчал, долго глядя в кружку.

— Всё зря, — сказал он. — Смерти парней. Зря.

Пертуко молча кивнул.

— Парни гибли за интересы богача, который, прихватив шахту, сказочно обогатился на кристаллах. Ему деньги. Парням — могила.

Молча выпили ещё по кружке.

— Не дело без закуски, — сказал Пертуко. — Сейчас организую.

Он метнулся на кухню и вернулся с подносом, на котором стояли две тарелки с густой похлёбкой и ломти хлеба.

— Закусывай.

Олаф взял ложку, помолчал, а потом спросил:

— Джоди когда навещал?

— Недавно, — Пертуко помолчал. — Не хочет вспоминать службу. Пенсия минимальная. Обида у него на всех, но больше на империю. И на себя.

— Понимаю, — Олаф опустил ложку. — Я бы тоже обиделся.

— Он не злой, — Пертуко покачал головой. — Он устал. Устал от того, что его забыли, устал от того, что его подвиг никому не нужен, устал от того, что он — инвалид с палкой.

Олаф молчал, глядя в тарелку, а потом посмотрел на Пертуко.

— А ты?

— А что я? — Пертуко пожал плечами. — У меня харчевня, у меня дело, у меня люди. Я при деле. Я не один. — Он помолчал. — Я счастливый. Из нас троих я самый счастливый.

Олаф медленно кивнул, а потом поднял кружку.

— За парней.

— За парней.

Молча выпили и помолчали — что говорить, каждый вспомнил свой эпизод боя.

— А Джоди мог бы и прийти, — сказал Пертуко. — Мы его до заставы вдвоём с тобой тащили, и сами не очень-то целые были: осколками и нас зацепило.

— Мог бы, — Олаф кивнул.

Ещё сидели молча и смотрели в окно — на улицу, на людей, на туман. За окном шла жизнь — обычная, простая, чужая: кто-то нёс мешок, кто-то вёл лошадь, кто-то громко с кем-то ругался, — жизнь.

— Знаешь, — сказал Пертуко, — я иногда думаю: а если бы тогда всё сложилось иначе? Если бы мы не пошли в ту атаку? Если бы не полезли в ту шахту?

— Тогда мы были бы другими, — сказал Олаф. — И, может, хуже. Может, мы были бы такими же, как те, кто посылает других умирать за своё золото.

— Может, — Пертуко кивнул. — А может, мы были бы живы. Все двадцать. И Джоди был бы цел и не сидел бы сейчас один, с палкой, с ожогами.

— Может, — Олаф помолчал. — Но мы не можем вернуть прошлое. Мы можем только помнить, жить и делать то, что должны.

— А что мы должны?

— Не знаю, — Олаф посмотрел на него. — Просто не забывать и не давать забыть другим. Особенно тем, кто сейчас учится в Академии, тем, кто пойдёт на границу, тем, кто будет умирать за чужие кристаллы. Мы должны рассказать им правду — не ту, что в учебниках, а ту, что мы видели своими глазами.

Пертуко молчал долго, а потом кивнул.

— Ты это… — Пертуко налил ещё. — Не рассказывай про это всё молодёжи-то. А то они и так вон какие шустрые. Ещё влезут в какую-нибудь историю.

— А за правду? — Олаф поднял кружку. — За правду, за ту, про которую не говорить?

— За правду надо.

Выпили молча.

Олаф ушёл после обеда; Пертуко проводил его до двери, а потом вернулся к своим делам, к своим кастрюлям, к своей жизни.

А Олаф ушёл по улице — в парадной форме пограничника, без знаков, без нашивок, — просто человек, просто фронтовик, тот кто помнит войну.

Глава 10. Допрос

Подземелье было старым — очень старым, таким, как сама империя, а может, и старше: стены из сырого камня, покрытые мхом и копотью, низкий сводчатый потолок, с которого редкие капли падали в лужи с противным, издевательским звуком, и факелы в железных скобах, дававшие мало света, недостаточно, чтобы видеть лицо — и достаточно, чтобы пленник видел то, что ему показывали.

Шустрый не любил это место, но иногда без него было нельзя, и он сидел за простым деревянным столом, на котором лежали только папка и перо, — никаких инструментов, пока, — а инструменты были в стороне, на низком столике у стены: жаровня с раскалёнными углями, щипцы, крючья, ножи и какие-то странные кольца и зажимы, назначение которых лучше было не знать, и Шустрый на них не смотрел, потому что вообще не любил на них смотреть.

Пленник сидел напротив, прикованный к стене за руки, — молодой, лет тридцати, худой, в недавно ещё дорогой одежде, с синяком под глазом, с разбитой губой и с заклеенным кровавым порезом на подбородке, — и он пытался держаться, пытался, но глаза выдавали страх, настоящий, животный.

Шустрый открыл папку, посмотрел, закрыл.

— Имя.

Пленник молчал, и Шустрый вздохнул — медленно, устало, — а потом кивнул палачу, и палач, огромный, молчаливый, в кожаном фартуке, шагнул к жаровне, взял щипцы — раскалённые, красные, — поднял и повернулся к пленнику.

И пленник сломался.

— Не надо! — закричал он. — Не надо! Я всё расскажу! Всё! Только уберите! Уберите!

Шустрый поднял руку, и палач замер — щипцы в воздухе, красные, жаркие.

— Убери, — сказал Шустрый, и палач положил щипцы обратно и отошёл в угол, молча, а Шустрый посмотрел на пленника долго и внимательно.

— Хорошо, — сказал он. — Говори. Имя.

— Марк. Марк из Тильды. Торговый представитель.

— Из Тильды, — повторил Шустрый. — Торговый представитель. — Он сделал пометку. — Чем торгуешь?

— Кристаллами. Артефактами. Всем понемногу.

— Кристаллами, — Шустрый кивнул. — Хорошо. Значит, мы говорим на одном языке. — Он откинулся на спинку стула. — Ты приходил к лавке мастера Джуди, в старом квартале, на Второй и Кривой. Зачем?

Пленник сглотнул — быстро, судорожно.

— Я… я хотел купить зажигалку. Он делает зажигалки. Хорошие. Я слышал.

— Зажигалку, — Шустрый покачал головой. — Ты пришёл именно к нему, именно в старый квартал, именно на Вторую и Кривую. Почему?

— Я слышал, у него хорошие.

— У него хорошие, — согласился Шустрый. — Но не только поэтому. Ты спрашивал не про зажигалки, ты спрашивал, кто заряжает кристаллы, кто заливает магию, кто делает так, что заряд в кристалле не кончается. — Он помолчал. — Кто тебе сказал, что у мастера Джуди есть такой человек?

Пленник молчал, смотрел в пол и дышал часто и тяжело, и Шустрый снова кивнул палачу, и тот шагнул к жаровне, взял щипцы и поднял их медленно.

— Не надо! — закричал пленник. — Не надо! Я скажу! Скажу!

— Кто тебя нанял?

Пленник открыл рот, хотел сказать, сделал вдох, и глаза его расширились — и он упал, головой вперёд, на грудь, тело обмякло, цепь натянулась. Палач шагнул вперёд, схватил пленника за волосы, поднял его голову, посмотрел на Шустрого и молча покачал головой.

Шустрый встал, медленно подошёл и посмотрел на труп — на его лицо, на губы, на глаза, открытые, стеклянные, мёртвые.

— Сердце, — сказал палач. — Остановилось.

Шустрый молчал, долго смотрел, а потом отвернулся.

— Ментальная закладка, — сказал он тихо, будто рассуждая вслух. — Приказ на самоуничтожение: если скажет лишнее — сердце остановится. Чисто сработано, без следов. Профессионалы.

Он вернулся к столу, сел, посмотрел на папку, на запись, на последнюю строчку — «Кто тебя нанял?» — и на пустое место после неё.

— Всё серьёзнее, — прошептал он. — Всё серьёзнее, чем я думал, чем СБ думала.

Он закрыл папку, встал, пошёл к двери и на пороге обернулся.

— Тело — в холодную. И никому, ни слова. Понял?

— Понял, — сказал палач.

Шустрый вышел на улицу. Туман, утро и холод накрыли его сразу, будто он шагнул не за дверь, а в ледяную воду. Столица просыпалась неохотно: где-то грохотала телега, лениво переругивались ранние торговцы, из печных труб тянуло горьким дымом. Он поднял воротник и зашагал к карете, ссутулившись сильнее обычного. Шёл и думал. Анализировал. И чем дальше, тем меньше ему нравилась эта ситуация.

Он выстраивал цепочку в голове, шаг за шагом, и каждый шаг упирался в тупик.