Мастер демонических пельменей

Глава 1

Демон сдался мне после восьмого пельменя, хотя я ставил где-то на шестой.

Происходило это настолько странно, что не приснится ни в одном сне. Демон всхлипывал, булькал, звал маму (которой у бульона отродясь не было) и на глазах усыхал из трехметровой зубастой волны в дрожащий золотистый шарик с лавровым листом внутри.

— Еще? — невинно спросил я и продемонстрировал миску.

Во взгляде демона шла борьба тысячелетней гордыни и начинки из свинины и молодого имбиря. С имбирем вкус становился особенно хорош.

Спустя три секунды победила начинка со счетом восемь — ноль.

— Хозяин, — булькнул он и обвил мою лодыжку хвостом.

— Я тебе не хозяин.

— Хозяин, — с нажимом произнес демон, явно показывая, что все для себя решил. И для меня тоже. После чего нахально стырил миску прямо из моих рук.

За моей спиной замерла вся кухня. Кто с тесаком, кто с кастрюлей, кто с забористыми ругательствами, которые, видимо, должны были работать как молитвы. Минуту назад эти люди коллективно прощались с жизнью, а теперь смотрели, как поваренок-калека приручает бедствие уездного масштаба порцией пельменей.

— Так, кто-нибудь… — произнес я в наступившей тишине. — Заберите у него миску.

Никто даже не подумал пошевелиться. И я их понимаю!

В империи Тянь-Ло есть инструкции на случай пожара, потопа, нашествия саранчи и визита налогового чиновника. Чтоб вы понимали, последние две уже считаются бедствиями, но нигде… ни в одном свитке не написано, что делать, если демона победила еда.

Но давайте обо всем по порядку. Утром того дня я еще понятия не имел ни про демонов, ни про империю Тянь-Ло.

В общем, все начиналось как приличное пищевое отравление в отпуске.

Меня зовут Никита. Фамилию опустим, ибо там, где я теперь живу, она не выговаривается, а там, где выговаривается, меня уже никто не найдет.

По профессии я повар. Шестнадцать лет у плиты, девять из них — шефом. Настоящим, да-да. Ожоги на предплечьях, колени, как у грузчика, и твердое убеждение, что любую проблему на свете можно решить, если правильно выставить температуру и не лезть под руку. А кто лезет, тот огребает полотенцем.

В отпуск я выбрался впервые за четыре года. И то потому, что кардиолог посмотрел на мою кардиограмму так, как я смотрю на просроченную сметану.

— Вам нужно отдохнуть, — не терпящим возражений тоном произнес он.

— У меня банкет на восемьдесят персон, — возразил я.

— Вам нужно отдохнуть, — твердо повторил он, — или следующий банкет будет по другому поводу. Персон, кстати, соберется больше, и вам даже не придется готовить. Правда, все будут немного мрачненькие. Вам, кстати, нравится черный цвет?

Убедил. Циничные люди быстро находят общий язык.

Выбор пал на Китай. А что? Далеко, жарко, необычно. Красивая страна, экзотика и все такое. Улицы тут пахли едой даже в тех местах, где ею пахнуть категорически не должны. Однако меня это совершенно не смущало.

В последний вечер я пошел гулять без карты. Профессиональная деформация, чтоб ее. Туристические рестораны я обхожу. Будет дорого, утонченно (или просто дорого), но никакой изюминки. Ни одного вкуса, который даст почувствовать то, чем дышит город.

В итоге, проходя мимо одного проулка, я почувствовал запах бульона. Да еще какой!

Обнаруженная кафешка была неприлично маленькой. Четыре табурета, прилавочек, какие-то красно-желтые плакаты на стене, с которых стерлись почти все иероглифы.

За прилавком стоял дед. Возраст деда не поддавался оценке. Тощенький, забавный. Сухонькие руки ловко мяли тесто. Меню — всего одна пожелтевшая бумажка.

Я ткнул в нее пальцем. Дед кивнул так, словно ждал меня тут лет двести и уже начал волноваться, не случилось ли чего.

Пока варилось, я попытался завести светскую беседу. Дед в ответ благосклонно и невпопад кивал, из чего я заключил, что нормально поговорить мы не можем, но беседой он доволен. Китайский я знал на уровне не-побили-и-слава-богу. Деда это явно не стриггерило. А еще он внимательно смотрел на меня. Очень… внимательно. Мне бы уже тогда насторожиться, однако я не отреагировал. Все же здоровый светловолосый лоб среди мелких местных и правда смотрелся непривычно, потому как не посмотреть? Да и за шестнадцать лет на кухне перестаешь верить в мистику. В мистику верят гости. А повара верят в санитарные нормы и в то, что стажер опять что-то выключил не вовремя.

Потом передо мной поставили миску с пельменями, и я забыл, о чем думал.

Тесто раскатано до полупрозрачности — начинка просвечивала сквозь него, как рыба подо льдом. Бульон золотой, чистый-чистый, без единой жиринки на поверхности, что само по себе вызывало восхищение.

Я опустил в него плоскую видавшую виды ложку, отправил в рот и… Слова закончились.

Понимаете, у вкуса есть карта. Сладкое, соленое, кислое, горькое… материки, а все остальное — это их сочетания и проливы. Я эту карту знаю наизусть, ведь именно по ней шестнадцать лет хожу на работу. Так вот, этот пельмень был не на карте. Неизведанный материк и нечто невероятное.

Я съел второй пельмень. С ним стало хуже, потому что он оказался со вкусом воспоминания. Конкретного. Мне было девять, я впервые сам пожарил картошку, спалил половину, конечно, но это была лучшая картошка в моей жизни. Потому что моя. Долго же я не вспоминал ту сковородку. А вот пельмень вспомнил за меня.

— Так, — шумно выдохнул я. — Что вы туда кладете?

Дед пожал плечами. Мол, что было, то и положил.

Я поднял глаза, чтобы спросить еще раз. Чертовы тоны китайского языка, я с ними справлялся через раз. Наверное, прозвучала какая-то чушь, поэтому…

Дед смотрел на меня в упор и улыбался. А потом произнес одно слово. Ни в одном учебнике или передаче оно мне не встречалось, но я почему-то понял значение.

— Дозрел, — произнес дед. — Бао Чжэн можешь спасти только ты.

В следующую секунду стало очень тихо. Пар над миской встал столбом, и в нем было что-то вроде лица. А последняя мысль у меня оказалась до обидного мелкой для последней мысли в жизни: «Так и знал, что кардиолог накаркает. Зараза носастая».

И все залила темнота.

***

Темнота улетучилась с ударом половника по затылку.

— Тесто, дохлая ты сколопендра! Где тесто?! Инспекция в зале, а он спит стоя! Ты лошадь, что ли? Подавайте, или у всех полетят головы с плеч! Все! Начиная с твоей, она все равно пустая!

С трудом сфокусировавшись, я понял, что нахожусь на кухне. Уже хорошо. Правда, кухня совершенно незнакомая. И это уже плохо.

А еще вокруг все носятся, орут, чем-то грохочут и, кажется, стараются отсрочить конец света.

«Гостей много, все хотят жрать, но ресурсов не хватает», — профессионально определил я.

Итак, вокруг ревели очаги — никаких модных плит. Полдюжины поваров в серых робах метались между котлами такого калибра, что у нас в таких варили бы Ктулху целиком.

А орал на меня, кстати, незнакомый старик. Сухой, прямой, как шомпол, с седой косицей и осанкой отставного полковника. В руке поблескивал тот самый половник, с которым познакомился мой затылок.

— Ты оглох, Кэтао?! Стол седьмой! Клан Огненного Пера изволит ждать! А ждать они не любят!

По-хорошему, тут полагалось упасть в обморок, ущипнуть себя или хотя бы спросить:

— Где я, епт?

Однако руки уже работали. Рефлекс, ничего не поделать. Только вот… руки, кстати, были не мои. Пальцы какие… тонкие. Э-э-э, у меня таких сроду не было. Кожа более смуглая, шрам от ожога не там, где был у меня.

Эти чужие руки сами подхватили скалку. Раз — комок теста на доске. Два — круг. Три-четыре-пять — стопка заготовок росла на глазах. Хм, эти руки прекрасно знают, как лепить. Не то чтобы роняют тесто, не зная, с какого края взяться. Я таких ребят за свою жизнь насмотрелся. Вроде бы и огонь в глазах, но поначалу руки-крюки. Здесь же… умение есть. Только вот техника хромает на обе ноги и падает на задницу. Защипы простенькие, и тесто ленится по краю. Ленится — это, если что, термин. Не в смысле, что спит и не ходит на работу. А не поднимается, не бродит и вовсе никак не изображает из себя достойный продукт. Хм, вот как, значит.

Я включился в работу мгновенно. Локоть ниже, кисть свободней, вот так. Тесто не враг, тесто — наш партнер. Защип должен быть восемнадцать складок веером, чтобы каждая держала пар, как купол. Это я хорошенько выучил за время практики.

Просто берешь и делаешь. Больше ни о чем не думаешь, потому что тело действует на рефлексах.

Первый пельмень вышел такой, что старик подавился заготовленным ругательством.

— Ты… — озадаченно моргнул он. — Когда ты этому…

— Работаем, — сказал я.

Вернее, сказал рот. Слово вылетело само, как родное. На здешнем наречии, которого я ранее никогда не знал. Но получалось говорить и думать, как на родном. С этим мы разберемся попозже. А пока стопка росла быстрее, чем заготовки.

Мимо проплыл медный таз с водой. Я успел выхватить свое отражение, которое выглядело… совсем не так, как обычно. Парень лет двадцати. Высокие скулы. Черные волосы, узкий разрез глаз. Азиат явно. Взгляд, правда, был мой — единственное знакомое на всем лице. Я мысленно поздоровался с новым собой и отправил в ту же стопку «Разберемся». Восемнадцать складок веером. Пока работаешь — нельзя сойти с ума.

— Почему седьмой стол вообще у нас? — плачущим голосом спросил повар слева, шинкуя капусту со скоростью небольшой лесопилки. — Клановые никогда не едят в «Пяти Ароматах»! У них свои повара, храмовые! А тут явились!

— Потому что инспекция, дубина! — рявкнул старик, проносясь мимо с подносом. — Инспектор Огненного Пера проверяет квартал! Где инспектор обедает, там квартал и стоит! А где он не обедает… — Старик сделал паузу, которой позавидовал бы могильщик, — там квартал больше не стоит! У нашей харчевни будут большие… очень большие проблемы.

— А какой он, этот инспектор? — спросил я, не отрываясь от лепки.

Зачем мне это? Тут бы выход найти. Выход, ага. А куда, собственно? Там меня ждали пустая квартира, банкет на восемьдесят персон и кардиолог, который наконец-то оказался прав. Здесь же… им нужна моя помощь. Вот прямо чувствовалось, что я могу все это спасти. Какое странное слово… Я не супергерой, но вот как-то это было очень в тему.

Это чувствовалось на уровне подсознания. Будто от этого зависела не только судьба харчевни, но и жизни этих ребят. Странно? Странно. Но с этим разберемся попозже. А так информация лишней не бывает, особенно про людей, от которых зависит поголовье скотов, тьфу, голов. Тьфу, людей!

За следующие две минуты я узнал, что инспектор Огненного Пера был мужиком бойким. Закрыл лапшичную дядюшки Чжу за непочтительный пар (что?), сжег чайную «Три Ивы»… правда, случайно, но с кем не бывает? Одним взглядом довел до слез мясника по прозвищу Большой Гань, а Большой Гань не плакал даже на собственной свадьбе, хотя повод был.

— Почему? — удивился я.

— У него супруга — мудань, — охотно ответил повар-с-капустой.

Я заморгал. Как неприлич… Хотя, секундочку, вроде это на китайском криминальном сленге что-то вроде женщины-босса у преступников. Ага, ну тогда… Не жизнь у Большого Ганя, а сказка.

— А еще он огненной ступени, — благоговейно добавил повар с тесаком. — Плюнет — и место как жаровня.

— Полезный человек в хозяйстве, — оценил я.

— Кэтао, — с чувством сказал старик, — вот за это тебя когда-нибудь и убьют.

За что именно, я уточнять не стал.

Поднос с моими пельменями уплыл в зал. Через минуту там повисла… тишина. Знаете, особая тишина полного зала, когда все жуют и никто не хочет тратить время на разговоры. Для каждого повара она звучит громче оваций.

Старик, по крикам коллег я уже понял, что зовут его Лао Ган и что харчевня тоже его, вернулся на кухню, имея вид человека, который заглянул в пропасть, а пропасть ему подмигнула.

— Инспектор… — медленно произнес он в пространство. — Попросил добавки.

На кухне все разом облегченно выдохнули.

— Инспектор Огненного Пера, — уточнил Лао Ган тем же голосом, — никогда… Не просит. Добавки. Он однажды закрыл чайную за то, что ему понравилось, сказав всего два слова.

— Каких? — уточнил я.

— Очень подозрительно.

Кажется, этот инспектор не совсем в ладах с головой. Кухня обратно вдохнула и решила пока не выдыхать.

— Кэтао… — Лао Ган пристально посмотрел на меня. — Кто тебя научил делать эти пельмени?

Хороший вопрос. Я бы сам его кому-нибудь задал списком, вместе с остальными: где я, кто я и почему я — это не я? Да, и кто вернет мне четыре несгоревших дня отпуска?

— Само вышло, — честно сказал я.

— Само-о-о-о… — прищурился Лао Ган. — Все это время ты лепил как курица лапой. Еще сегодня утром ты был той же курицей! А к обеду у тебя само?!

— Дозрел, — сказал я.

Слово выскочило изо рта раньше, чем я сообразил, и мне очень не понравилось, что оно в этом мире уже было в меню.

Ответить Лао Ган не успел, потому что в дальнем углу кухни кашлянул котел.

Я его приметил некоторое время назад. Черный, пузатый и весь в потеках. Чем-то он напоминал древнюю амфору (условно) и стоял отдельно от рабочих очагов, накрытый крышкой с камнем сверху. Из-под крышки весь день лениво тянуло таким бульонным духом, что хотелось позабыть обо всем на свете.

— Столетний бульон, — успел объяснить мне повар с тесаком и гордостью, с какой показывают семейную реликвию. — Сто лет не гасили. Черпак берут — и доливают. Душа заведения!

Так вот, душа заведения кашлянула, а потом икнула. После камень на крышке… подпрыгнул.

— Кто трогал котел?! — взревел Лао Ган.

— Никто!

— Никогда!

— Да я вообще тут пешком постоял!

— А я в ту сторону и не дышу!

Крышка встала дыбом. Из-под нее повалил золотистый плотный пар.

Я смотрел, чуть ли не разинув рот и не понимая, что происходит. Пар собрался над котлом в столб, столб качнулся, загустел…

И на нас посмотрела морда. Морда была размером с хорошее банкетное блюдо из чистого янтаря. Аристократически полупрозрачная и с неспешно кружившими внутри лавровыми листьями. Ну прямо… как рыбки в аквариуме.

У морды имелись зубы в количестве, наводящем ужас. А выражение… Знаете, у меня был су-шеф, который так смотрел на еду с чужой тарелки. Мы его уволили. За съеденное.

— Демон! — тоненько завизжал кто-то. Кажется, это был повар с тесаком, и тесак ему не помогал.

— Бульонный демон, — севшим голосом поправил Лао Ган. — Перекормили душу… Сто лет докладывали и ни разу не спросили, наелся ли…

Демон вылился, иначе не скажешь, из котла целиком. Гибкий, как штрудельное тесто, и с хвостом. Первым делом слизнул со стола весь запас фарша. Вместе с миской. Миску выплюнул. Оценка была понятна без слов.

— В зале гости! Инспектор в зале! — Лао Ган развернулся со строевой четкостью. — Двери держать! Гостям сказать — у нас… у нас вок-хэй! Праздничный! Ло Шэн, за подмогой! Остальные не тупим и бьем!

Высокий тощий Ло Шэн куда-то метнулся из кухни.

Вот тут я впервые увидел местную силу вживую. И, скажу честно, впечатлился. Повар с тесаком рубанул воздух, и с лезвия сорвалась дуга голубоватого света. Второй метнул ладонью что-то вроде сгустка жара. Третий, мешавший бульон, стоя в воздухе, спикировал на демона сверху с черпаком наперевес.

Демон проглотил дугу света, посмаковал сгусток жара и облизнул с ног до головы парящего поваренка. Последний плюхнулся на пол и заревел. Что ж, я его понимаю: одно дело пасть в бою, другое — быть сраженным демоническими слюнями.

С каждым проглоченным ударом демон становился толще. Э-э-э… заметно толще. К третьей волне атак он напоминал уже не волну, а очень довольный холодец.

— Пре-е-есно, — вдруг простонал он булькающим басом, от которого задрожали крышки. — Ци второй ступени… несвежая… горчи-и-ит… Сто лет! Сто лет одно и то же!

— Он разговаривает?! — ахнул кто-то.

— Он капризничает, — сказал я, и сам удивился, что расценил это именно так.

Однако… кажется, кто-то крайне недоволен тем, чем его кормили столько лет.

Передо мной не ужас, летящий на крыльях ночи, а столетний, доведенный до белого каления гость, которому век подряд доливали одно и то же, а он молчал, потому что никто не спрашивал. Все удары он не отражал, а пробовал и… ставил оценки.

Тут не драка нужна, а банально накормить. Сытый демон — безопасный демон. Не знаю, откуда на меня снизошла эта мудрость, но я чувствовал, что размышляю правильно.

Хотя нет, вру. Понятно же откуда. За время работы я усвоил одну вещь: голодный человек — это не человек, а ходячий список претензий. Накорми его, и половина претензий отвалится сама. С оставшейся уже можно что-то решать. Всегда работало с гостями, поставщиками и один раз даже с пожарным инспектором. Демон к этой компании тоже подойдет.

— Эй! — крикнул я и постучал половником по столу, как стучат по бокалу, требуя внимания. — Уважаемый!

Демон озадаченно повернул морду. Кухня замерла. Лао Ган сделал страшные глаза и жест, означающий, что надо заткнуться.

Ну, уж нет!

— Жалобная книга у нас не заведена, — продолжил я. — Но замечание принято. Кухня приносит извинения.

— Извинения… — Демон навис надо мной всей тушей, в янтарной глубине которой медленно кружил лавровый лист. Подумал и печально добавил: — Извинения не едят.

— А это, — хмыкнул я, — смотря кто готовил.

Несмотря на всю абсурдность ситуации, я чувствовал, что оказался в нужное время в нужном месте.

Я уже прекрасно понял, что оказался в другом мире. Только вот мозг отказывался впадать в панику и истерику. Вместо этого он прекрасно понимал, что надо делать. Потому что остальные почему-то явно в ситуации не ориентировались.

Перед внутренним взором встало лицо старика из моего мира, и всплыло загадочное Бао Чжэн. Кто это? Или что? Непонятно. Но, судя по всему, оно тоже голодное.

Если это тоже демон, то что это за мир вообще? Почему, зная о том, что у вас тут может такое быть, вы вообще ни о чем не позаботились?

На столе передо мной стояла миска. Та самая добавка для инспектора в восемь свежих пельменей, по восемнадцать складок веером на каждом.

Я вдруг понял, что зол уже весь день. На деда с его дозрел, на чужое тело, летающих поварят и весь этот мир, который свалился на меня без предупреждения. И всю эту злость я, как выяснилось позже, самым натуральным образом завернул в тесто. Но тогда я этого еще не знал. Тогда я просто размахнулся и отправил миску демону в пасть.

— Дегустация! — рявкнул я. — За счет заведения!

Пасть изумленно захлопнулась.

Секунду стояла гробовая тишина. Потом все шесть глаз демона медленно полезли на янтарный лоб.

После этого… пельмени начали кусаться. Изнутри доносилось остервенелое чавканье, только теперь жевали не демона пельмени… то есть не пельмени демона… В общем, процесс шел в непредусмотренном природой направлении, и демону он не нравился категорически. Тварь взвыла, пошла пузырями, сжалась вдвое и… из грозной волны стала похожа на большой обиженный студень шарообразной формы.

— Горячо! — ревел он. — Кусается!.. — И вдруг, совсем другим тоном, полным недоумения и восторга: — Вку-у-усно?!

— Еще? — спросил я и потянулся за второй миской.

Что было дальше, вы уже знаете. Восемь пельменей и хвост на моей лодыжке. Я стоял посреди разгромленной кухни, и у моей ноги урчал золотистый шарик. Вокруг медленно оседала мучная пыль. Повара смотрели на меня так, как не смотрели еще никогда и ни на кого, и мне это уже не нравилось.

А потом я заметил, что смотрят не только они.

В дверях зала, отодвинув загородивших проход подавальщиков, стоял человек в темно-алом одеянии. Высокий воротник, золотая вышивка и взгляд, от которого у меня между лопатками потянуло жаром. Физически. Инспектор клана Огненного Пера видел если не все, то многое.

Он молча скользнул взглядом по открывшейся его взору картине и… вышел.

В наступившей тишине было слышно, как шарик чем-то чавкает.

— Кэтао, — очень тихо сказал Лао Ган, и вот от этого мне стало страшнее, чем от появления демона. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас натворил?

Я посмотрел на пустую миску и осторожно уточнил:

— Накормил гостя?

Судя по лицу Лао Гана, за сегодняшний день это был мой первый по-настоящему неправильный ответ.

Глава 2

К ночи я напахался так, что не мог сказать ни бе, ни ме. Ни на один звук не хватало сил. Вот просто никак. Потому и отключился, не думая ни о чем.

А вот проснулся от подозрительной тишины. Кухня не бывает тихой даже ночью. Она потрескивает углями и вздыхает остывающими котлами. Где-то капает, где-то скребется, где-то кто-то что-то дожевывает. Или кого-то. Всякое бывает. А тут полная тишина. Такая бывает в двух случаях: либо все умерли, либо мы на грани грандиозного шухера.

Я скатился с лежанки в каморке для поварят. Тело Кэтао, кстати, помещалось на ней целиком, чем выгодно отличалось от прежнего меня. Пацан был сухощав то ли в предков, то ли просто надо больше кушать.

Спустившись вниз, я замер на пороге.

Кухня сияла. Си-я-ла. Котлы слепили глаза. Столетняя копоть над очагами, которую здесь, подозреваю, считали несущей конструкцией, исчезла. Ложки лежали по ранжиру, от самой большой до самой маленькой. Пол можно было использовать как зеркало.

Посреди этого великолепия сидел демон, раздутый от важности, как мыльный пузырь. Собственно, он и так пузырь, но, по-моему, сейчас стал еще пафоснее.

— Это что? — спросил я.

— Чисто, — гордо булькнул демон.

— Как?

— Языком, — еще более гордо булькнул он.

Определенно сегодняшняя ночь под стать сегодняшнему дню. Ну или у меня что-то с ушами.

Я обвел взглядом сияющие котлы, парадные ложки и зеркальный пол. Все годы вколоченных в голову санитарных норм внутри меня умерли мгновенно и без мучений.

— Всю кухню?

— Дважды, — приосанившись, сказал демон. — Второй раз для блеска. Потому что без блеска некузяво.

Ужасно. Откуда у него такой лексикон?

Из-за двери послышался шорох. Я сообразил, что в щель заглядывал повар с тесаком… Тесака сейчас не было, и на том спасибо. За его плечом теснились остальные. На демона они смотрели… сложно. Ну, вот как будто у вас во дворе завелся тигр, но пока что ест только твоих врагов.

— Господин Гу-Гу трудился всю ночь, — почтительно прошептал повар.

— Вы о ком? — не понял я.

— Господин Гу-Гу, — понизив голос, повар покосился на демона. — Он всю ночь так... гугукал. Из котла. Мы решили, это имя, спросить не рискнули.

Демон надулся и явно оценил. Господин Гу-Гу ему шло, как мне императорская мантия, но возражений не последовало.

— Ну нет, — решительно сказал я. — Гугукай кому хочешь, а для меня ты Бульк.

— Бульк?! — оскорбленно заколыхался он. — Это имя великого воина?

— Это имя великого бульона. Воинов ты уже до этого дегустировал, помнишь? Вся компания до сих пор заикается.

В янтарной глубине задумчиво колыхнулся лавровый лист, знаменуя демонский мыслительный процесс.

— Бульк, — попробовал он на вкус. — Коротко, сытно… Беру!

Так у меня появился фамильяр с двумя именами. Гу-Гу — для общественности и Бульк — для своих. Забегая вперед, скажу, что на господина Гу-Гу он отзывался, только когда хотел польстить сам себе, а на Булька, когда вкусно пахло. То есть всегда.

Идиллию прервал Лао Ган. Он вошел с амбарной книгой под мышкой, оглядел сияющую кухню, и по его лицу я понял, что чуда не случилось. Ночь почти прошла, а вот все остальное… нет.

— Красиво, — сказал он голосом, от которого стало немного не по себе. — Перед закрытием и должно быть красиво.

— Каким еще закрытием? — пискнул кто-то из поваров.

Лао Ган грохнул книгу на стол и открыл ее на странице, испещренной столбиками иероглифов. Иероглифы я, к своему удивлению, читал спокойно. Легче только от этого не стало, столбики оказались расходами.

— Объясняю один раз, — сказал он. — Вчера инспектор клана ушел молча. Знаешь, от кого уходят молча? От покойников. Внимание инспектора — это черная метка, Кэтао. Теперь на нас смотрит весь квартал. Конкуренты уже строчат доносы про демона на кухне и подозрительные пельмени. Конечно, про то, что у меня повара летают, а один… вообще не летает, что еще подозрительнее. Любая грязная плошка, любой гость с несварением — и нас закроют с формулировкой, которая прозвучит как для спокойствия квартала. У харчевни два пути теперь. Либо стать образцовой, либо вовсе не быть.

Я молча выслушал, пытаясь утолкать все в голове. Выходило как-то не очень. Нравы у них тут так себе.

— А образцовой — это как? — на всякий случай уточнил я.

— Это когда придраться не к чему, — пояснил Лао Ган и ткнул пальцем в столбики. — Однако… Мы должны поставщикам за три луны, крыша течет и вчерашний разгром — вот он, посчитан. Если через месяц «Пять Ароматов» не начнут приносить деньги, закрывать нас никому не придется. Сами закроемся, как приличные банкроты.

Банкротами быть никому не хотелось. Повара тут же погрустнели. Бульк на всякий случай целиком спрятался за котел, что при его габаритах говорило о выдающемся таланте.

Рассвет за окном переставал быть томным.

***

Ладно, кричать: «Мама, все пропало!»… я не собирался. Терпеть не могу паникеров. Нытиков, кстати, не люблю еще больше. Надо для начала просто провести инвентаризацию.

У меня имелся один янтарный актив, зубастый и с самомнением, которого не было даже у моего су-шефа в моем мире.

— Бульк, — сказал я, — иди-ка сюда. Будем выяснять, на что ты годен.

Все про все заняло полдня и перевернуло мои представления о кухонной технике.

Началось с воды. Я поставил котелок на очаг и попросил Булька подержать температуру. Просто подержать, не кипятя, для бульона из речной рыбы, который от бурного кипения мутнеет и глупеет.

— Сколько держать? — деловито спросил Бульк, обвивая котелок хвостом.

Хвост у него появлялся в совершенно рандомный момент, и выяснить, есть ли какая-то система, у меня пока не было возможности.

— Ну... чтобы почти кипело, но не кипело.

— Ты повар или гадалка? — оскорбился демон. — Числом.

— Восемьдесят два градуса.

— Держу, — важно кивнул Бульк. — Восемьдесят один и девять. Дрова у тебя дрянь, хозяин. Я поправил.

Я быстро сунул в воду палец. Замер. И осторожно… недоверчиво — второй. Вода стояла на восьмидесяти двух, точно. Чтоб вы понимали: дома у меня для такого фокуса имелся агрегат ценой в крыло самолета, и тот врал на полградуса, когда был в настроении. Как я определил тут? Опыт и какая-то чуйка.

— А сутки продержишь?

— Хоть год. Если будешь хорошо кормить.

Дальше — больше. Бульк, как выяснилось, чуял умами. Вкус высокобелковой пищи, который то считают, то нет. У него это получалось на расстоянии и сквозь мешковину. Я вывалил перед ним корзину сушеных грибов, и он рассортировал их носом на три кучки. Вышли богатые, пустые и этими-можно-только-врагов-травить. В кучке богатых оказались самые невзрачные и мелкие. Я проверил и заварил и те, и другие. В какой-то момент я остро осознал, как в прошлой жизни мне не хватало такого демона. Это же очень удобно!

На волне успеха я устроил Бульку экскурсию по кладовке. Экскурсия обернулась ревизией, а ревизия — скандалом.

— Это-о-о… — Бульк ткнул носом в бочонок соевого соуса. — Вода. Соус там тоже есть. В гостях у воды.

— Разбавили? — нахмурился я.

— На треть, гу-гу. А это… — Шар переехал к мешку с сушеными креветками. — Прошлогодний продукт, пересыпанный свежим сверху. Слой свежего — в палец. Слой наглости — до дна.

Охо-хо, с замерами у него все в порядке. Так-так.

Я мысленно пожал руку поставщикам Лао Гана: работали люди с душой и… исключительно на свой карман. С такой кладовкой харчевня была обречена готовить посредственно, даже если бы тут стояли у плиты небожители. Зато теперь у меня был живой прибор для приемки товара, и ближайшая поставка обещала войти в историю квартала.

— За ревизию, хозяин, даешь пожрать, — изящно напомнил Бульк. — Тройная порция.

— Двойная. Ты половину улик съел, — не повелся я.

— Я их приобщил к делу, — буркнул он.

К обеду я поймал себя на том, что мысленно называю его мультиваркой. А как еще? Смотрите, высокотехнологичная мультиварка с функциями су-вида, дегустатора и самомнением. Самомнение шло не функцией, а комплектацией. Но без него явно не работали две первые функции.

— Ты меня используешь, — внезапно заметил Бульк, удерживая хвостом три температуры в трех котелках сразу. Хвост ловко разветвлялся и таким образом мог контролировать несколько предметов запросто.

— Я тебя применяю по назначению. Ты кухонный демон или где? — не смутился я.

— Я — стихийное бедствие, — с достоинством булькнул он. — Просто на кухне.

— Подальше от начальства, поближе к кухне? — хмыкнул я.

— Ну… типа того.

Впрочем, границы у чуда техники… то есть местной сверхъестественной фауны обнаружились быстро. Греть воду для мытья полов Бульк отказался наотрез.

— Я гурман, а не грелка! — заявил он и для убедительности раздулся.

— Ты полы вчера языком вылизал!

— То было искусство, а это низменный быт.

Разницу между искусством и бытом он проводил безошибочно: искусством называлось все, что хотелось делать, бытом — все остальное. В этом смысле демон ничем не отличался от любого стажера, только стажеров мне профсоюз не запрещал ставить на овощи. С этим было сложнее.

Расплачивался я с ним единственной твердой валютой этого мира. Оплату Бульк принимал только натурой и только с восемнадцатью складками. Да, я снова про пельмени, а не о том, что вы могли подумать.

***

К вечеру обнаружилась проблема, которую не решала никакая мультиварка. Вчерашний демон плюс утренний приговор Лао Гана сделали из поваров нервную труппу погорелого театра. Ло Шэн пересолил рис. Рис! Его даже дети солят без промаха! Повар-с-тесаком, он же Сю Сюнь (дали же родители имя такой громадине) вздрагивал от каждого бульканья и один раз отбил боевой стойкой атаку кипящего чайника. Я не шучу. Чайник прыгнул в воздух и попытался устроить драку. Летающий поваренок Чунь ходил пешком по стеночке. А когда летающие начинают ходить пешком, это, я вам скажу, диагноз всему коллективу. Откуда у меня в голове эти мысли, понятия не имею. Видимо, как-то проявилась память самого Ни Кэтао.

Кстати, о нем. Я все ждал, когда меня это догонит, и вот догнало. Он ведь тут был столько времени, лепил пельмени как курица лапой, получал половником и уворачивался так лихо, что я до сих пор пользуюсь его рефлексами. А потом пришел я. А он-то где? Спросить было не у кого. Хуже того… спрашивать мне не особо-то и хотелось.

— Может, господину Гу-Гу поклониться? — шепотом предлагал Ло Шэн. — Курицу ему поднести? Деды говорили, что домашнему духу — первый кусок, и тогда будет в доме лад.

— Он тебе не домашний дух, — отвечал Сю Сюнь. — Он же бедствие. Сам так сказал.

— Бедствию тогда две курицы, — легко соглашался Ло Шэн.

Бульк во время этих переговоров лежал у очага и делал вид, что спит, но лавровый лист внутри него описывал круги, что показывало, что ничего он не спит и греет уши.

В общем, дело принимало катастрофический оборот. И тогда я решил кое-что попробовать.

Если злость можно завернуть в тесто, а я ее вчера завернул, и демон это подтвердил воплем про кусающиеся пельмени, значит, завернуть можно и что-то другое. Например, спокойствие. Накормить команду ужином с таким покоем, и пусть хоть одна смена пройдет без валерьянки, которой тут, кстати, не водилось.

Сказано — сделано. Я замесил простую лапшу, поставил бульон и попытался наполниться покоем. Преисполниться. Ну или что-то вроде того.

Получалось очень хреново. Покой — это вам не гнев. Тот вчера полыхнул сам дешево и сердито. А покой требовалось держать мягко и ровно. Кажется, тут придется взять какие-то уроки медитации. Стараясь не дать подняться и тени тревоги, я мешал бульон и держал-держал-держал покой. Мысли о банкротстве пнул в сторонку, и… видимо, что-то в процессе перепутал.

Первым блюдо продегустировал Бульк, и никто не возражал. Как бы… даже если б возражал, Бульк бы всех распихал. Он всосал плошку, замер и посмотрел на меня с уважением пополам с ужасом.

— Что? — спросил я.

— Покой, — дипломатично булькнул он. — С тонким послевкусием хладного дыхания великих владык тлена, праха и костей.

— В смысле?

— В смысле всех убью.

Я закашлялся. Кажется, мое понятие покоя вышло… не очень.

Демон сосредоточенно почмокал и добавил:

— Покой как доедай и молчи. — И тут же радостно добавил: — Такое в тюрьмах подают!

Повисла пауза. Коллектив явно обмозговывал услышанное.

— Я, правда, не сидел, — невозмутимо добавил Бульк. — Но имею опыт котла.

Так, решительно невозможно. Надо только пробовать самому, что я и сделал.

Вышло настолько плохо, что даже не описать словами.

Партия отправилась Бульку, тот радостно сожрал и не поморщился. Все просто, ведь стихийным бедствиям смирение не грозит.

А я сел пораскинуть мозгами. Проблема по факту была не в рецепте, а во мне. Нельзя сварить лапшу спокойствия, при этом дико негодуя.

Надо зайти с другой стороны. Разобраться для начала, где внутри меня находится тот самый покой? Отпуск? Не, он закончился смертью. Какой уж тут покой?

Выходной? Хм-м-м. Не о… О! Ночная кухня после закрытия! Когда все ушли, посуда вымыта, завтрашние заготовки сделаны, и ты стоишь один в темноте, где пахнет остывающим бульоном, и весь мир — в порядке. Весь. Целиком. Полчаса в сутки, ради которых, подозреваю, я и работал шестнадцать лет.

Вспомнить вот это чувство, поймать и помять пальцами. Вот так. И держать — не отпускать.

А теперь на них же берем и замешиваем тесто. Это оказалось непросто.

Держать пришлось изо всех сил, потому что покой оказался тяжелее гнева раз в десять. К концу замеса у меня дрожали руки и звенело в ушах, как после разгрузки фуры с мукой. Но бульон вышел прозрачный, золотой и… тихий. Даже пар над ним поднимался медленнее, чем положено по всем законам физики.

— Ужин! — объявил я. — Всей кухне за счет заведения!

Лао Ган… потом меня, наверное, стукнет за самоуправство, но это будет потом.

Палочками все заработали молча. Потом Ло Шэн вдруг глубоко вздохнул и расправил плечи, которые держал чуть ли не у ушей со вчерашнего дня. Сю Сюнь засунул тесак за пояс и даже не смотрел на него, представляете? А поваренок Чунь доев, громко зевнул. А через секунду поднялся на ладонь над лавкой и уснул прямо в воздухе, покачиваясь, будто в лодочке. Как удобно мелкому, и кровать не надо.

— Однако, — сказал Лао Ган.

Он стоял в дверях и, честно говоря, я не знал, как долго.

— Ужинать будете? — спросил я, делая морду веником.

— Буду, Кэтао, — сказал он. — Но сначала есть разговор.

***

Разговаривали мы в его каморке при одной свече. На столе стояла плошка моей лапши. Пока что нетронутая.

— Я вчера видел, что ты сделал с демоном, — произнес Лао Ган.

Почему-то это прозвучало очень неприлично, хотя я ничего такого не делал.

— Сегодня видел, что ты сделал с людьми. Теперь скажи мне, Кэтао… Только не ври, у меня от вранья изжога и печаль. А от печали я ломаю кости. То, что ты кладешь в еду… это ци?

— Не знаю, — честно сказал я.

— Вот и я не знаю, — кивнул он, чуть склонив голову к плечу. — А я, чтоб ты понимал, четыре десятка лет кормил гарнизон и повидал всякое. Видел, как мастера ци раскалывают камни. Взглядом кипятят чай. Он, кстати, получается дрянной. Но я никогда не видел, чтобы ци делала еду... такой. Зато слышал старые сказки про поваров, которые кормили не только брюхо, но и душу. Знаешь, чем кончаются эти сказки?

— Свадьбой? — брякнул я.

Нет, ну так опозориться. Надо ж было по-тупому ляпнуть.

— Костром, — невозмутимо сказал Лао Ган. — Все до единой. Есть люди, Кэтао, которым очень не нравится, когда душу кормит кто-то, кроме них. И люди эти носят белое.

В каморке стало тихо. Пламя свечи качнулось, хотя сквозняка не было. Расспрашивать, кто такие люди в белом, я не стал. Его выражение лица было таким, что вопрос сам залез обратно в горло и притворился кашлем.

— Поэтому предлагаю сделку, — деловито продолжил Лао Ган, будто и не пытался только что застращать. — Ты готовишь тайно. Для всех снаружи шеф этой кухни — я. Мои рецепты, школа и имя. Слава мне не нужна, а только крыша над харчевней. Ты вытаскиваешь «Пять Ароматов» из ямы. А я... — Он постучал пальцем по амбарной книге. — Беру на себя инспекции, доносы, квартального пристава и прочую гадость. Прикрываю тебя и твою паровую ересь.

— Ересь? — озадачился я.

— А ты думал, я слово помягче подберу? — хмыкнул Лао Ган. — Привыкай к нему, сопляк. Лучше услышать его от меня за столом, чем от них на площади. Ну? По рукам?

С одной стороны, я подписывался неизвестно на что в мире, о котором ничего не знал. С другой… у меня имелись чужое тело, демон на довольствии, ноль монет и большой опыт понимания, когда тебе предлагают честную цену. Цена была честная. Лао Ган боялся и все равно предлагал. Такое дорого стоит.

И еще одно, в чем я себе сразу и не признался. У меня впервые за четыре дня появилось место, куда меня ждут к утру. За такое и на ересь подпишешься. В моем мире так не ждали, хоть, конечно, и уважали за профессионализм.

— По рукам, — сказал я, кивнув. — Но на кухне командую я. Весь товар только через меня, меню — мое, и никто не плюет в котел, даже для верности.

— Грабитель, — с удовольствием сказал Лао Ган, и мы ударили по рукам.

Из-под стола немедленно высунулся Бульк и слизнул рукопожатие, заставив нас дернуться почти синхронно.

— Это что было? — ошарашенно спросил Лао Ган.

— Заверение сделки, — охотно объяснил Бульк. — Теперь договор внутри меня. Попробуйте расторгнуть.

Про демонов, с которыми нужно заключить договор и подписать кровью, я читал. Но вот про тех, что договор глотают… М-да. Нотариус из него, конечно, так себе. Зато неподкупный. Перекупить существо, которое ест только мои пельмени, вряд ли кто-то сможет.

Спустя несколько минут в дверь каморки поскреблись. Бледный подавальщик протянул Лао Гану свиток с тяжелой алой печатью.

— Хозяин, принес только что гонец клана. Ждать ответа не стал.

Лао Ган сломал печать и развернул послание. Его лицо словно окаменело.

— Ну? — не выдержал я, заерзав на табурете.

— Клан Огненного Пера извещает, — ровным голосом сказал он, — что через десять дней харчевня «Пять Ароматов» удостоена чести пройти аттестацию. Прибудет старший дегустатор клана с сопровождением. В случае несоответствия званию образцового заведения... харчевня подлежит закрытию, а имущество — описи.

— А в случае соответствия? — напряженно уточнил я.

Лао Ган перевернул свиток, посмотрел на обратную сторону. Обратная сторона была девственно пустой.

— Вот этого здесь почему-то не написано, — хмыкнул он и подхватил палочками мою лапшу.

Кажется, счетчик затикал.

Глава 3

Утро началось с того, что я открыл кладовую при дневном свете. Зря я это сделал до завтрака. Впрочем, после было бы еще хуже — жалко было бы завтрак.

Вчерашняя ревизия с Бульком, как выяснилось, прошлась только по верхам. На солнце кладовая выглядела… В общем, тут плохое слово.

Капуста в дальнем углу вела самостоятельную духовную жизнь и, кажется, достигла просветления. Имбирь высох до состояния музейного экспоната, а в бочке с рыбным соусом, кажется, теперь кто-то живет. Мука обнаружилась двух сортов: с долгоносиком и с долгоносиком повеселее.

— Бульк, оцени все это добро, — сказал я.

Он втянул носом воздух кладовой, и его янтарные бока пошли рябью.

— Бр-р-р! Здесь умерла еда, — трагически булькнул он. — Некоторая даже дважды.

— То есть все, готовить никак?

— Если только у нас заказ на умерщвление, — задумчиво постановил Бульк.

Он был прав, зараза. Через несколько дней сюда явится старший дегустатор клана, а у меня в активе просветленная капуста и мука с долгоносиковым населением. Можно быть трижды гением, но из гнили конфетку не слепишь. Точнее, слепишь, но один раз и ненадолго.

Мне нужны были нормальные продукты, и нужны были, как водится, вчера.

Лао Ган выслушал меня, покряхтел, ушел к себе в каморку и долго чем-то гремел. Вернулся с кошелем и торжественно мне его вручил. Кошель тяжелым не назвать. Значит, придется побыть гением экономии.

— А если у старых поставщиков в долг попросить? — без надежды спросил я.

— Можно, — согласился он. — Они как раз вчера приходили. Спрашивали, когда мы отдадим за прошлые три луны. Я сказал, что после аттестации. Они посмеялись и даже не попытались меня побить. Душевные люди.

— Понял, — кивнул я. — Значит, рынок.

— Рынок, — кивнул Лао Ган и вдруг прищурился: — Только это, Кэтао... Ты там потише. Не буянь. А то чует мое сердце…

Забегая вперед, скажу, что есть такие напутствия, которые работают строго наоборот. Но на тот момент я был в счастливом неведении.

— Последнее серебро, — продолжил он. — Купишь дрянь — можешь не возвращаться. А вернешься, вместе утопимся в рыбном соусе.

— Там занято, — невольно брякнул я, вспомнив бочку.

Надо бы действительно разобраться, кто там. Потому что однажды из бульона вылез демон. Не исключено, что из рыбной бочки вылезет еще один.

С собой я взял Чуня, который знал рынок как я свою кухню и мог таскать корзины, не занимая рук, что вообще читерство. Прихватил список, кошель и Булька.

Хотя нет. С Бульком вышла заминка, и немалая. Потому что демон размером с небольшое ведро — не лучший спутник для похода в приличное место. Пораскинув мозгами, я понял, что его можно утрамбовать в корзину с плетеной крышкой.

— Я не поеду в таре! — оскорбился Бульк. — Это неуважение!

— Ты — наше секретное оружие, — проникновенно произнес я. — Оружие всегда носят в чехле.

— Оружие... — посмаковал он слово. — В чехле... А кормить будут?

Молодец, не теряется. Пришлось пообещать довольствие по уставу.

— Тогда вези меня, большая черепаха, — милостиво разрешил Бульк и втек в корзину, заняв ее целиком и еще немножко сверху.

Я чуть не поперхнулся, услышав эту фразу, но никто не обратил внимания, значит, тут это… Скорее всего, тоже норма.

Мы с Чунем выдвинулись из таверны, таща корзину, которая иногда сама собой булькала. На улице на нас порой оглядывались. Кажется, после случившегося харчевня «Пять Ароматов» могла, по-моему, водить по кварталу дрессированного дракона, и люди бы только уточняли часы кормления.

***

Рынок Сяо-Хэ шумел как хороший прибой, а вот пах как плохой. Специями и жареным тестом, а под этим праздничным слоем тянуло тем самым душком, который любой повар чует на приличном расстоянии.

— Здесь всегда так, — пояснил Чунь, паря над толпой на полголовы, чтобы не отдавили ноги. — Хороший ряд для кланов и управы. А нам, харчевням, во-о-он те ряды. Дядюшка Чжао говорит, что каждому сословию полагается свой товар.

— Кто говорит? — переспросил я, глядя по сторонам, чтобы ни в кого не врезаться.

— Дядюшка Чжао по прозвищу Медные Весы. По бумагам, конечно, рынок ничей... но его.

Я кивнул. Схема была знакомая до зевоты, ибо в любом городе любого мира есть человек, у которого «все ничье, но его». Знаем-знаем.

Первым на нашем пути был рыбный ряд. Бойкий малый с честнейшими глазами уже раскладывал передо мной карпов серебристым веером.

— Утренние, смотрите! Еще заря не встала, а они уже плескались!

Карпы выглядели прилично. Жабры алые, глаз ясный. Я бы, может, и купился лет пятнадцать назад. Но проверить стоило по всем правилам, поэтому я поставил корзину поближе к прилавку и деликатно приподнял крышку.

Через несколько мгновений корзина с чувством выдала:

— Бу-э-э.

— Что такое? — напрягся торговец.

— Рыба трехдневная у вас, — перевел я. — Жабры подкрашены, а глаза протерты маслом, чтоб блестели. А плескалась она в последний раз действительно на заре. Но не сегодняшней.

— Да как ты!.. Да я!.. Да у меня!..

— А вот эти две, с краю… — сказал я, услышав, как одобрительно булькнуло в корзине. — Сегодняшние. Их ты держишь для управы, их мне и заверни.

Торговец во все глаза уставился на корзину. Внезапно тетка в вишневом наряде с двумя авоськами у ног, что стояла за моей спиной, всплеснула руками:

— Так вот почему у меня суп третьего дня горчил! Люй, морда бессовестная, я ж у тебя каждый день беру!

— И мне! И мне проверь, милок! — Вторая тетка, востроносая и юркая, уже проталкивалась ко мне со своей рыбиной. — Глянь своим глазом, свежая?

Своим глазом, ага. Прямо-таки своим. Я покосился на корзину, и та всячески одобряла народное внимание.

Дальше нас понесло по рядам, как лодку по горной реке. У масляной лавки корзина вынесла вердикт, что кунжутное масло разбавлено бобовым. Возле мучного ряда оказалась мука с мелом. Мел, кстати, в отличие от муки был приличным. Столетние яйца выдались недельными.

— Они моложе моего послеобеденного сна! — негодовал Бульк.

Соевый соус у третьего прилавка он похвалил, и ошарашенный торговец… видимо, единственный честный человек в ряду, немедленно продал нам все с таким лицом, будто первый раз в жизни услышал доброе слово.

У прилавка с грибами вышла отдельная драма. Торговка… просто милейшая бабуля божилась, что горные грибы сын принес с рассветом. Моя корзина принюхалась и забулькала так нецензурно, что…

— Грибы у вас подвальные, — хмыкнул я. — Выращены на чем-то, о чем при покупателях лучше не говорить.

— Да чтоб мне провалиться! — всплеснула руками бабуля.

— Не советую, — сказал Бульк. — Там ваши грибы.

Толпа за нами росла. Домохозяйки шли следом организованной колонной, что кто будь повпечатлительнее, того гляди бы и струхнул. Кто-то уже показывал на меня, говоря:

— Это тот, из «Пяти Ароматов», который демона... того!

Торговцы при нашем приближении делились на две категории. Либо спешно убирали товар с прилавка, либо, наоборот, выставляли лучшее и махали руками.

Чтоб вы понимали, я не собирался устраивать революцию. Я просто пришел за продуктами. Но попробуйте объяснить это толпе, которая только что узнала, что ее кормили крашеной рыбой!

Будем откровенны, ни в одном, мало-мальски уважающем себя обществе такое не одобрят. А уж знает порядки на рынках… В общем, дело пахло жареным. И готовка здесь была совершенно ни к чему.

В какой-то момент мне показалось, что откуда-то донесся тонкий цветочный запах. Хм, у кого такие духи? Рядом барышни, что ли?

И точно, взгляд зацепился за миленькую девушку с точеной фигуркой. Длинные черные волосы убраны в прическу, прихваченную шпильками с мелкими цветами. Грудь пересекает курьерская лента. Глазищи как у куклы, вздернутый носик, а смотрит как пристально!

Только вот в следующий миг стало не до нее.

А в следующую секунду толпа взяла и… расступилась.

Причиной были шестеро ребят одинаковой квадратной наружности. У всех коромысла на плечах. Только сильно сомневаюсь, что ребята ходили за водой. Коромысла были без ведер, и это, знаете, весьма красноречиво.

Впереди коромысловых хлопцев шел сухонький и аккуратный человек в шелковом халате цвета старой бронзы. У него на поясе висели весы. Маленькие такие. Сверкали начищенной медью, что аж слепило. Торговцы по обе стороны кланялись ему так синхронно, будто их дергали за одну веревочку.

— Дядюшка Чжао, — просипел рядом Чунь.

Он плюхнулся рядом, да так, что я невольно качнулся в сторону, не рискуя принять на себя весь вес поваренка. Нет, он, конечно, не как Сю Сюнь по размеру, но все равно.

Кстати, а если представить, что Сю Сюнь тоже летает? Да со своим тесаком? Хм… это было бы практично. Главное только, чтоб приземлялся в специально отведенных для этого местах.

— Какой хороший день, — ласково сказал Чжао, останавливаясь в трех шагах. Почти пропел. Голосок течет-переливается. — Молодой поваришка из «Пяти Ароматов» гуляет по моему скромному рынку, проверяя товар. Учит моих торговцев… торговать, — поцокал он языком. — А меня спросить?

— А вы кто? — максимально вежливо спросил я, хоть про поваришку мне очень не понравилось.

Промах, однако. Знал ли предыдущий хозяин тела про хозяина рынка? Судя по спокойному рассказу Чуня, нет. Можно пока выдыхать.

Толпа затаила дыхание.

— Я? — улыбнулся Чжао и любовно тронул весы на поясе. — Я здесь взвешиваю, мальчик. Товар, слова и людей. Меня зовут Чжао, а весы мои зовут Медными, потому что честнее меди металла нет. Медь не притворяется золотом.

— Хорошие весы, — оценил я. — А рыбу трехдневную они тоже взвешивают как утреннюю, или это отдельная услуга?

В толпе послышались шепотки. Улыбка Чжао стала еще ласковее, что у меня аж заныли зубы. Фу, терпеть не могу этого. Только недавно был у стоматолога и оставил там сумму, на которую можно было бы кутить и кутить.

— Смешной, — сказал он. — Слушай сюда, смешной мальчик. Рынок — это порядок. Кто-то торгует, кто-то покупает, кто-то следит, чтобы всем было хорошо. Знаешь, сколько лет здесь всем хорошо? Двадцать. А потом приходишь ты со своей корзиной и за одно утро делаешь так, что шестерым уважаемым людям становится нехорошо. Они мне, между прочим, долю платят. С чего им теперь платить, если товар у них... обсуждают?

— С честной торговли? — предположил я, невинно захлопав ресницами.

— Вот, — вздохнул Чжао с искренней печалью. — Вот поэтому повара должны стоять у котла, а не рассуждать о высоких материях, где ни гуя не понимают. Ломайте ему корзину, — буднично закончил он, — а самому — руки. Аккуратно. Руки поварские, пусть заживают долго, тогда будет над чем подумать.

Коромысла как по команде слетели с плеч.

М-да… Что делает повар, когда на него идут шестеро молодцев с дрынами? Правильно, повар оценивает мизанплас. Ключевой принцип организации рабочего места, если угодно.

У меня имелся прилавок со специями, мешок муки на краю, разделочная доска, коромысло Чуня с двумя полными корзинами овощей и одна корзина с крышкой, которая уже приподнималась изнутри с восторженным предвкушением.

— Бульк, ноги! — приказал я.

— Понял, хозяин!

Первый вышибала не дошел до меня два шага, как под его ногами вдруг оказалась струя воды. Ноги квадратного молодца уехали вперед, а сам он остался в воздухе на неуловимое мгновение, успев искренне удивиться. После чего грохнулся на копчик так, что аж подпрыгнули весы на поясе у Чжао.

Второму струя попала под пятку в момент замаха. С этим замахом он головой вперед и уехал в лоток с квашеной капустой. Из лотка донеслось бульканье, но уже не демоническое, а бытовое.

— Пре-е-есно дерутся, — раздалось из корзины с гурманским презрением. — Ци второй ступени, понимаешь? Фи.

Третий, четвертый и пятый пошли на меня одновременно широким охватом. Я схватил мешок и хлопнул по нему ладонью. Облако муки встало между нами белой стеной. Судя по звуку, вышибалы там встретились лбами, после чего рухнули на землю.

А вот шестой оказался, зараза, быстрый. Коромысло в его руках загудело и засветилось голубым. Ого, ничего себе! У этого с ци порядок прямо! Он замахнулся, и я успел подставить разделочную доску и понял, что доска этот удар переживет, а вот я вряд ли.

Схватив с прилавка горсть молотого перца, я почувствовал, как внутри кипит злость. Злиться было на что, долго искать не пришлось. Гнев полыхнул мгновенно, как ему и положено. Я почувствовал, как он стекает в ладонь, в перец — и швырнул все это облаком навстречу светящемуся коромыслу.

Обычный перец заставляет чихать. Перец, заряженный гневом шеф-повара, у которого горит дедлайн, заставляет, как выяснилось, чихать с воодушевлением. Противник чихнул так, что развернулся вокруг своей оси. Потом еще раз — и сел. Чихнул уже сидя, хлопнулся на землю, не прекращая чихать.

Сверху что-то свистнуло. Чунь спикировал из поднебесья и обрушил на него откуда-то свистнутую пустую корзину. Корзина накрыла чихающего с головой.

— Я помог! — гордо доложил Чунь.

— Ты добил, — уточнил я. — Лежачего. Корзиной.

— У нас в квартале это называется помог!

Не, ну почему бы и нет?

Над площадью повисла тишина.

Чжао стоял на прежнем месте. Улыбка с его лица никуда не делась, а вот в глазах уже не было ни намека на нее.

— У тебя в корзине демон, мальчик, — тихо протянул он. — Это может быть статья.

— У меня в корзине оружие, — поправил я. — А вот у вас на поясе весы, которые годами врут кварталу. Хотите, проверим? Прямо тут и при всех. Найдем гирьку, взвесим что-нибудь простое... рис, например. Народ подтвердит вес.

Я блефовал. Про гирьку внутри его весов, честно говоря, мог только предполагать. Но по тому, как дрогнула улыбка, понял, что мыслю верно.

Толпа качнулась вперед, ибо у нее были вопросы.

— В другой раз, — светски сказал Чжао, отступая. — Дела-дела. Рынок сам себя не взвесит.

Он развернулся, сделал три шага, а потом обернулся уже без улыбки и сказал:

— Аттестация у вас, говорят, через девять дней. Хорошая вещь аттестация. Все по-честному, все по правилам, комар носа не подточит. Я передам, чтобы взвешивали... внимательно.

После чего ушел сквозь толпу, и люди смотрели на него совсем не так, как раньше.

После этого, несколько придя в себя, мы двинулись назад. Чунь парил под грузом, напоминая перегруженного воздушного змея. Я тащил корзины с лучшим, что нашлось на рынке, а лучшее теперь несли нам со всех рядов наперебой, и торговались со мной так честно, что я даже растерялся.

Тетушка Юнь из овощного ряда, которую Чжао все время задвигал в дальний угол, всучила мне корзину молодой пак-чой вообще без денег:

— За представление тебе, дорогуша!

Бульк ехал сверху на поклаже, уже не скрываясь. Звездил по полной, его угостили в четырех рядах из пяти.

— Хороший рынок, — вынес он вердикт. — Вкусный. Берем.

— Мы там теперь враги самого страшного человека квартала, — напомнил я.

— Самый страшный человек квартала, — лениво повернул лавровый лист Бульк, — это повар, у которого девять дней до аттестации. Тот, с весами, просто еще не в курсе.

Кажется, малый меня уважает все сильнее.

В харчевне нас встречали чуть ли не с овациями. Повара разбирали корзины с таким благоговением, что Сю Сюнь чуть не прослезился над свежим имбирем, а Ло Шэн обнюхал соевый соус и объявил, что теперь можно жить. Лао Ган слушал наш отчет молча. На упоминании про разоблачение торговцев у него дернулась левая бровь. На драке с вышибалами — правая. А на имени Чжао брови кончились, и в дело пошли желваки.

— Медные Весы, значит… — медленно произнес он. — Я же просил вести себя прилично.

— Он первый начал, — пробурчал я, чувствуя себя мальчишкой, которого отчитывают.

— Он всегда первый начинает. Двадцать лет первый начинает, потому и рынок его. — Лао Ган тяжело сел. — Ты хоть знаешь, куда Чжао носит долю? Со всего рынка каждую луну, как жалованье?

Догадываюсь. Но уточнить стоит:

— Куда?

Лао Ган посмотрел на меня долгим взглядом и ответил вопросом, после которого аппетит у меня испортился до самого ужина:

— А чья, по-твоему, печать стояла на свитке про аттестацию?

Глава 4

Ну, что ж… Ну, с кем не бывает? Весь вечер я делал вид, что вовсе и не был ни на каком рынке, а Лао Ган показывал, что все равно все помнит.

А утром случилось диво дивное — в харчевню пришли наниматься.

Чтоб вы понимали масштаб события, то… Дело обстояло так, что в последние годы «Пять Ароматов» пополнялись работниками следующим способом: кого-то выгоняли отовсюду, а тут брали. Или же кто-то был должен Лао Гану и отрабатывал. Добровольцев не водилось. А тут с утра на пороге стоял бойкий парнишка. Лет восемнадцати, чистенький, личико как из костюмированной дорамы. Он поклонился в пояс и представился:

— Меня зовут Сяо Лун, братец Кэтао. Сирота. Работы не боюсь, платы не прошу. Мне бы только еды и угол.

— Еды и угол… — задумчиво повторил я.

— Слыхал, у вас скоро аттестация. Рук не хватает, а я очень старательный.

Угу, поваров-то меньше, чем было в мой первый день. Сю Сюнь, Чунь и Лао Шэн. Остальные помогали Лао Гану временно. Ну и я, конечно.

В его речи было все правильно. Поклон, одежда из простеньких да дешевых материалов, опущенные глазки. Настолько все правильно, что у меня засвербело между лопаток. Еще глаз не дернулся, и на том спасибо. Глаз дергается, когда уже на пороге полный пиндец.

Но руки перед аттестацией действительно были нужны, а дареному сироте в зубы не смотрят. Лао Ган дал добро, поэтому я выдал ему фартук и поставил нового работника на овощи.

Кажется, после произошедшего с демоном и рынком меня негласно повысили до значимого лица.

Овощи парень чистил старательно и… погано. Вот честно. Нож держал уверенно, но не так, как надо. Знаете, у каждого инструмента своя посадка в руке. Поварской нож лежит в ладони, как продолжение пальцев, и кисть работает. А Сяо Лун держал нож как человек, которому привычнее, когда клинок… длиннее локтя. А еще у него были мозоли. Я умудрился еще пожать ему руку после поклона, чем неслабо удивил. Однако для меня было… совсем не лишнее. Ладонь была твердая, только у поваренка мозоль от черпака и терки у основания пальцев. У этого же почему-то на внутренней стороне большого и вдоль ребра ладони. Такие мозоли половник не натирает. Если только вы им не деретесь, как мечом.

Сирота, значит. Старательный. Угу. А я тогда баба Катя на красной машине.

Устраивать допрос я не стал. Во-первых, доказательств никаких, во-вторых, шпион, который не знает, что его раскрыли, полезнее шпиона в погребе. Я поступил проще.

— Бульк, — шепнул я, отловив демона возле котла. — Видишь новенького?

— Вижу. От него несет железом и враньем. Фу.

— Приглядывай за ним. Только незаметно, хорошо?

— Незаметно — это как? — озадачился он.

— Это чтобы он не понял, что ты приглядываешь, — пояснил я.

Бульк задумался. После перетек к стене, втянул хвост и с достоинством сообщил:

— Короче, я — ведро.

Ведро из него было приблизительно такое же, как из меня та самая баба Катя. Но, к моему изумлению, сработало. Люди не видят того, чего не ждут. Сяо Лун скользнул взглядом по янтарному ведру с лавровым листом внутри и вернулся к овощам. Профессионал, кстати. Настоящий поваренок при виде демоноведра орал бы до вечера.

***

Вечером, когда кухня опустела, Лао Ган поманил меня в закуток под лестницей, где стояли метлы и печально рассыхалась кадка.

— Смотрю я на тебя, Кэтао, — сказал он, задумчиво отодвигая кадку ногой. — Рынок ты перевернул, поваров моих починил, скажем так. Демона приручил. До аттестации все меньше и меньше, а ты не воешь и не пакуешь вещи. Значит, так. Есть у меня одна вещь, которую я тебе показывать не хотел. Думал, помру, и она со мной.

Ничего не понятно, но очень интересно.

Лао Ган присел, смахнул с половиц труху и поддел пальцами доску. Под оной обнаружилось кольцо, а уже под кольцом — люк. Оттуда пахнуло холодом, пылью и, я не сразу поверил собственному обонянию, старым-старым паром. Даже не сам запах толком, а воспоминание о нем.

Мы спустились по лесенке, и Лао Ган зажег лампу.

Подвал был просторнее, чем полагалось подвалу-то такой харчевни. Вдоль стен имелись на полках связки бамбуковых дощечек и горшки с окаменевшими притираниями. Вот тут ларь, из которого торчат свитки. И в центре важно разместилась печь.

Я много печей повидал, положа руку на сердце. Русские, тандыры, помпейские и конвекционные шкафы ценой с квартиру. Но такой не видел никогда. Она была круглая и приземистая, сделанная из темной глины с медными обручами. По кругу в нее уходили шесть топок, и каждая была со своей заслонкой. Над каждой заслонкой в глину был вдавлен иероглиф. Я прошел по кругу. Сладкое. Соленое. Кислое. Горькое. Острое. А шестая заслонка...

Хм, она почему-то замазана. Грубо так и совсем другой глиной. По замазанному кто-то когда-то процарапал крест-накрест две черты. Иероглифа под ней было не разобрать.

— Печь Шести Путей, — тихо сказал Лао Ган у меня за спиной. — Так ее называл мой предшественник, когда продавал мне харчевню. Знаешь, при этом говорил, что лучше не соваться. Не для меня она, и не для него. А просто ждет кого-то.

— Кого? — спросил я.

— Она мне отвечать не нанималась. Я, конечно, попробовал по дурости затопить. А как же… Только толку вообще никакого не было. Не получилось у меня ничего.

— А почему вы мне сейчас тогда ее показываете? — дошло до меня.

— Да вот… — Лао Ган прищурился. — Знаешь ли, приснилось мне тут… что ты возле нее крутишься. И потом вот ка-а-ак потянуло. Понял, что надо бы тебя сводить к ней. Не съест, в конце концов.

Съеденным печью, конечно, быть не хотелось.

Я осторожно положил ладонь на глиняный бок. Печь была холодная. А какой ей еще быть-то? Но под холодом, как под коркой льда, что-то было. Хм… ожидание?

Тело Кэтао странно отозвалось. Кольнуло под ложечкой, там, где у местных полагалось быть даньтяню. Только вот у Кэтао его не было. Откуда я знал? Просто чувствовал.

На полке рядом лежала стопка бамбуковых дощечек, перевязанных истлевшим шнуром. Я взял верхнюю и поднес к лампе. Рецепт всего-то. Старинная запись, где вместо количеств стояли странные пометки:

Радости — три вздоха.

Тоски по дому — щепоть, не более!

Покоя — сколько выдержишь.

Почерк был убористый, писал будто технолог, а не мистик.

— Лао Ган, — медленно сказал я, — а ваш предшественник... фамилию не называл?

— Называл. — Старик посмотрел на меня поверх лампы. — Тян. Вряд ли тебе это что-то скажет. Мне тоже, в общем-то, не говорило. А теперь объясни мне, парень, почему я сорок лет спал спокойно, а как ты явился, то печка по ночам становится немного теплее?

***

Я плохо спал в ту ночь и вскочил от вопля.

Точнее Булька, который гудел, как закипающий исполинский чайник, а сопутствовали ему вопли Сяо Луна:

— Уберите! Уберите его! Я ничего!.. Оно само!..

Картина на кухне открылась следующая. У стола с тестом, прижатый к стене, стоял наш сиротинушка. Перед ним, раздувшись до размеров хорошей бочки, колыхался Бульк. А на столе рядом с квашней, где с вечера подходило тесто для утренней партии, лежал открытый глиняный пузырек. Черный, маленький и с восковой пробкой на шнурке.

Я взял пузырек и понюхал. Скривился раньше, чем понял, что нюхаю. Какая же горечь! Не благородная горечь корки грейпфрута или темного шоколада, а мертвая и концентрированная, от которой деревенеет язык.

— Желчь Горького Владыки, — прогудел Бульк, не сводя с парня всех шести глаз. — Капля на котел, и котел можно хоронить. Он вылил половину в тесто. Я все видел!

Обитатели кухни подтягивались на шум. Сю Сюнь уже поигрывал тесаком, Ло Шэн почему-то дуршлагом, Чунь завис под потолком с занесенной корзиной: опыт вчерашнего боя лег в благодатную почву. Остальные трое, отчаянно зевая, тоже нарисовались.

Сяо Лун затравленно оглядел коллектив, поняв, что бежать некуда, и сменил тактику: упал на колени.

— Пощадите! Меня заставили! Я не хотел!

— Кто заставил? — хмыкнув, спросил я.

И вот тут парень замолчал. По лицу было видно: страх страхом, а есть кто-то, кого он боится больше, чем нас. Причем настолько, что имя не выговаривается даже на коленях.

Я покосился на квашню. Тесто… наше прекрасное утреннее тесто серело на глазах. Горечь расползалась по нему черными кругами. Первая партия дня, сорок порций, мука из новых запасов… Восемь дней до аттестации.

Знаете, есть гнев-вспышка, которым я вчера заряжал перец. Быстро горит, как газета в очаге. А есть гнев медленный… ровный… И от него можно ослепнуть, если посмотреть прямо. Он приходит, когда трогают твое тесто.

— Ничего не трогать, — сказал я таким тоном, что все на кухне почему-то отступили на шаг, хотя говорил я не с ними. — Тесто не выбрасывать.

— Хозяин, оно мертвое, — осторожно булькнул Бульк. — Горький Владыка шутить не любит.

— Оно не мертвое, оно просто обиженное. — Я поднял квашню. — Открывайте подвал.

Не спрашивайте, откуда я знал, что делать. Вчера у печи кольнуло под ложечкой — сегодня оттуда же из несуществующего даньтяня шло уверенное знание: неси вниз. К ней.

Мы спустились втроем: я с квашней, Лао Ган с лампой и Бульк самотеком по ступенькам, охая на каждой (придуривался, само собой). Сяо Луна Сю Сюнь запер в кладовке, выдав ему для компании просветленную капусту.

Печь ждала. Теперь я это чувствовал кожей.

Я поставил квашню на разделочный камень. Раскатал. Серое тесто сопротивлялось, горечь в нем сидела по-хозяйски глубоко и нагло. Ну-ну.

Гнев никуда не делся. Ровно горел под ложечкой, и я сделал с ним то, что делал вчера с покоем. Завернул его в каждый круг теста и ложку начинки. Гнев на предателей и на тех, кто портит еду. Плохо готовить — это беда, но с ней можно разобраться. А вот портить нарочно, это грех. А еще гнев на того, кто стоял за спиной Сяо Луна.

Восемь пельменей легли на бамбуковую решетку. Решетку я, не рассуждая, сунул в первое устье печи, над которым стоял иероглиф «Горькое».

Секунду не происходило ничего.

А потом печь вдохнула, как огромный зверь, который наконец-то смог проснуться. Шесть заслонок разом потянули воздух, огня не было, но глина изнутри засветилась.

Никогда не думал, что услышу, как говорит печь. Сразу голосами пяти устьев, чистыми-чистыми, и шестым, которому явно было тяжело. Медные обручи засветились.

Я стоял не в силах отвести взгляд от происходящего. Потому что это вроде бы и печь, но вот точно ее обычной не назвать.

В воздухе появился такой запах, что Лао Ган аж сел на ступеньку. Бульк вытянулся к печи всем телом.

Иногда мне кажется, что Бульк мог быть бы не демоном, который крутится в харчевне такого уровня, а настоящим вкусовым экспертом. Только вот ему чего-то не хватает.

«Надо будет выяснить, как вообще бульон влияет на силы демонов, — понял я. — Возможно, где-то что-то можно еще добавить, и станет лучше? Или проварить там в молоке?»

Тут же пришлось отмести эту мысль в сторону, потому что внутреннему взору открывалась картина отчаянно живодерская. Ну или демонодерская, кому уж как.

Через десять вдохов печь сама отдала решетку. Честное слово, просто выдвинула ее на каменный край, и я смотрел на восемь пельменей. Тесто было цвета темного янтаря, а не мертвенно-серое. Горечь внутри каждого пельменя свернулась тонкой темной нитью, напоминающей прожилку в нефрите. Получалось больно изысканное описание, но оно идеально подходило.

Я осторожно попробовал.

Коллеги… скажу, как профи. Сладким льстят, соленым кормят, а горьким… горьким говорят правду. От вкуса хотелось петь и плакать одновременно.

Нечто чудесное и невероятное, присущее только местной кухне. Я прекрасно понимал, что ничего подобного в своем мире никогда не пробовал. Да и никогда бы не смог попробовать. Просто потому что ничего подобного дома не было. Скажете, что не может быть? Может. Оттенки решают.

«Желчь Горького Владыки» лежала в моих пельменях изысканной приправой, потому что ее заставили работать как надо.

Лао Ган выдохнул:

— Как это называется?

Я посмотрел на пельмени и печь, гудящую шестью голосами.

— Пельмени Горькой Истины, — сказал я. — И у меня есть кандидат на дегустацию.

Сяо Луна быстро привели вниз. При виде светящейся печи он побелел и не стал даже отпираться. Только начал молиться неведомым мне силам, глотая слова. Я любезно поднес ему пельмень на палочках.

— Ешь. Это не яд. Это твоя же работа, доведенная до ума.

Он в ужасе замотал головой. Аж колпак в сторону улетел. Бульк за его спиной вежливо раздулся. И Сяо Лун… открыл рот. Видимо, понимая, что иначе его съест янтарный демон.

Секунд пять он жевал с зажмуренными глазами и ждал смерти. Потом глаза изумленно открылись. И рот открылся тоже. Сам. Горькая истина пошла из парня наружу, как пар из-под крышки:

— Меня послал господин Чжао... заплатил два ляна, велел испортить тесто до аттестации... — всхлипнул Сяо Лун, попытался зажать себе рот ладонью, но истина лезла между пальцев: — Но пузырек дал не он! Пузырек дал человек господина Чжао... который приезжает к нему по ночам... без лица, я не видел лица, клянусь!.. И он спрашивал не про тесто!

— А про что? — тихо спросил я.

Сяо Лун поднял на меня полные ужаса глаза и выдохнул:

— Про пар. Он спрашивал, каким паром пахнет ваша кухня.

Глава 5

Утром Сяо Лун отказывался выходить из кладовки.

— Мне и тут хорошо! — глухо доносилось из-за двери. — Тут просветленная капуста! Мы с ней нашли общие темы.

Это, конечно, было неожиданно.

Судьбу нашего горе-шпиона мы решили еще ночью. Гнать его было нельзя, а то побежит к Чжао докладывать про светящуюся печь. Сдавать властям — тем более. Властям пришлось бы объяснять, чем у нас тут пахнет. А пахнет… всяким. И еще как.

Оставалось третье и любимое решение Лао Гана. Два ляна, полученные за диверсию, Сяо Лун отныне отрабатывал тут. По расценкам «Пяти Ароматов» это выходило года полтора.

— Считай, что тебя завербовали обратно, — сообщил я ему через дверь. — Двойной агент — это карьерный рост.

— А демон?..

— Демон приставлен к тебе для охраны.

— ОТ КОГО?!

Сяо Луна я не видел, но чувствовал по интонации, что тот побледнел. Даже позеленел.

— От глупостей.

На том и порешили. Сяо Лун вышел, получил нож и фартук назад. С этого дня чистил овощи под надзором демона, вздрагивая от каждого простите, бульканья. Кстати, о ноже. Теперь, когда притворяться стало незачем, парень держал его правильно. В смысле, как меч. Я сделал мысленно зарубку: спросить при случае, кто ставил ему руку.

Но это будет при случае. А без случая у меня имелась печь, дни до аттестации и меню, которое надо было ставить на ноги. Ну, или на другие части тела.

С Печью Шести Путей мы возились все утро. Вернее, возился я, а печь смотрела на меня всеми пятью рабочими устьями и ждала, когда до меня дойдет истина.

Сначала я, как человек разумный, попробовал по-людски ее протопить. Дрова, растопка, огниво. И… дрова у этой печи гасли прямо с какой-то обидой.

Покумекав, я понял, что тут надо подойти с другой стороны.

— Это не печь в привычном смысле, — сказал я Бульку, который свисал с балки над возвышением и наблюдал. — Это… можно сравнить с декой у музыкального инструмента. Сама не звучит, но усиливает то, что в нее вложили.

— Умно, — с уважением одобрил Бульк. — А по-поварски? Я искусству не обучен, смотрел только на голую музыкантшу и генерала, что на кухонном столе делали…

— Стоп, давай к делу. По-поварски значит следующее: что положишь, то и получишь, только в десять раз громче.

— Вот это я понимаю. Это кухня! А музыкантша…

— Не начинай.

Так вот. Вчера в печь отправился гнев. И она отозвалась горьким устьем так, что «Желчь Горького Владыки» стала приправой. Сегодня по плану значилось сладкое. У меня была весьма простая логика: без десерта ни одна трапеза не обходится. И аттестационная тоже не исключение.

Какая эмоция откроет сладкий путь? По всему выходило, что радость. Самый простой вариант. И вот тут, честно скажу, я застрял.

Попробуйте по заказу обрадоваться в четверг утром, зная, что через время к вам придет клановый дегустатор! Вдобавок по городу ездит человек без лица, а в кладовке сидит шпион и разговаривает с капустой.

Это, конечно, не конец света. Я попробовал. Честно вспоминал приятные вещи: отпуск, море, путешествия, Людку с третьего этажа. Не голая музыкантша, конечно, но тоже на кухне… Тьфу, о чем я думаю?

Замесил на этом опару для паровых булочек и сунул первую партию в сладкое устье. Печь вяло отозвалась. Ну… булочки вышли... сладкие. Только Бульк снял пробу и долго молчал, что было само по себе диагнозом.

— Ну как? — спросил я.

— Сладко, но без души, — дипломатично булькнул он. — Такое есть в любой пекарне. Но мой бульон не поет после пробы.

Вторая попытка была хуже. Я решил радоваться усерднее. Накрутил себя всякими приятностями, и печь, зараза, честно усилила вдесятеро ровно то, что получила. Из устья пахнуло таким приторным и липким счастьем, что у меня заломило зубы, а Чунь, сунувшийся в подвал за черпаком, с воплем вылетел обратно.

Ощущение прямо, когда попадается тебе ролик мегауспешного успеха с блогером, лыбящегося так, что хочется дать ему лимон. Ну, знаете такие, где и успешный успех, и ремонт за бешеные деньги, и на работе повышение по щелчку пальцев… Фу, короче.

— Слипается в… Ну, хозяин, ты сам понял, — строго сообщил Бульк и втянул розовый пар (угу, даже цвет стал сладко-приторным. Ужас, я на такое не подписывался). — Еще две таких партии, и у тебя вся кухня будет хихикать и водить хороводы. Сладкое с таким перебором низзя, ты бы фильтровал.

— Это как? — мрачно поинтересовался я.

— Это так, — сказал Бульк, свесил хвост с балки и погрузил самый кончик в опару. — Я снимаю верх и пенку. Самое приторное всегда сверху плавает, потому что легкое. Фальшивое вообще легче настоящего, заметил? А ты давай снизу, там настоящее сидит.

Хм… Настоящее…

Я сел на ступеньку рядом с гудящей печью и почесал репу. Вот оно чо, Михалыч. Ладно, попробуем поискать.

И внезапно нашел там, где в прошлый раз нашлось и спокойствие. Та секунда, когда я поддел лопаткой свой первый картофельный ломоть, уже золотой с одного бока. Ровно в тот момент я понял, что получилось. Я сделал еду! Настоящую. Вот этими руками из сырого сделал вкусное, и сейчас мама придет с работы, и я ее накормлю. Мир в ту секунду был размером с кухню, и в этом мире все было возможно.

Столько лет я работал поваром, а оказалось — вот ради чего. Ради секунды, которую забыл.

Я бережно держал ее и месил на ней тесто, как бы дико это ни звучало. Бульк висел рядом и работал фильтром. Едва в радость начинала подмешиваться патока детского умиления, он снимал ее хвостом, как пенку с бульона, и сглатывал. Судя по морде, пенка была так себе. Вот же занудушка.

Третья партия ушла в сладкое устье. Печь словно глубоко вдохнула, и медные обручи засветились янтарным светом, а по подвалу поплыл запах… м-м-м, знаете вот запах утра, когда встал и знаешь, что у тебя все получится? Вот это он.

Булочки вышли румяные, легкие и с правильной сладостью. От такой поет душа, а не слипаются зубы.

— Как назовем их? — деловито спросил Бульк, кося всеми глазами на решетку. Зрелище еще то, скажу я вам.

— Булочки Первой Удачи, — сказал я. Картошка ведь тогда же получилась. Пусть не вся, но это мелочи.

Внезапно осознал, что не особо помню, как выглядела тогда сковородка. Хм, вроде бы же всегда помнил. Чугунная? Или нет? Вроде чугунная. Склероз, что ли, подкрадываться начал?

— Мне тогда, хозяин, две штуки. Я буду пробовать. Без пробы никак нельзя!

— Ты пенки уже наелся, — заметил я.

— Пенка — это работа, а булочка — это гонорар, — важно ответил Бульк.

***

К полудню харчевня работала как часы, и я впервые за неделю позволил себе постоять у прохода в зал, наблюдая за посадкой.

В какой-то момент в помещение вошла девушка, показавшаяся мне знакомой. Минуточку… это же та красотка с рынка. Вон у нее курьерская лента через плечо с костяными бирками заказов.

Вблизи выяснилось, что ей было хорошо за двадцать. И она красива, тут, пожалуй, все другие слова лишние. Коса цвета воронова крыла, скулы, ради которых художники портят шелк, и глаза с прищуром. Вон как оценивает выходы, окна, количество гостей и стоимость посуды. На мне прищур задержался на полсекунды дольше, чем на посуде. Считайте меня самонадеянным, но посуде я польстил.

Движения красавицы были плавными и точно выверенными — ничего лишнего. Она села спиной к стене и лицом к двери. После чего подняла руку и звонко сообщила:

— Заказ! Что посоветует... повар?

Паузу перед поваром я оценил. Кажется, она понимала, что тут хозяйничаю я, а не являюсь мальчишкой на побегушках.

Что ж. У нее была своя разведка, у меня — своя кухня. Мы подали ей суп, булочку Первой Удачи и в отдельной маленькой плошке комплимент от заведения. Два пельменя Горькой Истины из вчерашней партии, которую Лао Ган велел запереть в ларь и никому не хотел выдавать. Я пообещал, что сделаю еще.

Девушка ела, между прочим, правильно. Я много скажу о человеке по тому, как он ест. Эта не торопилась, не цедила и пробовала прежде, чем солить, то есть уважала работу. На булочке прищур красавицы впервые изменился. А потом она — раз! — и съела пельмень.

Ясно-понятно, не боится неожиданных сочетаний.

Я как раз подошел долить чаю.

— Вкусно? — поинтересовался я.

— Очень, — кивнула она. — Особенно вот эти горькие. Что в них?

— Правда, — честно сказал я. — А вы что здесь ищете, кроме обеда?

— Тебя, — прямо ответила девушка и посмотрела мне прямо в глаза. Моргнула. Кажется, сама не ожидала, что такое скажет. Быстро бросила взгляд на плошки с едой и выдала:

— Ах ты ж... Ты меня накормил!

— У нас харчевня. Здесь всех кормят, — озвучил я истину.

— Ты понял, о чем я, — хмыкнула она и отложила палочки, но я заметил, что вторая рука уже держала чашку с чаем, как рубеж обороны. — Ладно. Слушай, повар. Сама скажу, раз меня твоя еда толкает на откровенность. Меня зовут Вэйлинь. Я ношу посылки и информацию. Моя гильдия называется «Чайные Тени», и не спрашивай почему, все равно совру... нет, не совру! — Вэйлинь с ненавистью покосилась на плошку. — Не знаю я, почему, вот и все. Неделю назад гильдия взяла дорогой заказ. Нужно найти в уезде человека, чья еда пахнет... — Она запнулась, словно слова были не ее вовсе. — Так в заказе и сказано. Никто из наших не понял, что это значит. А я вчера на рынке стояла в толпе и смотрела, как твоя корзина нюхает рыбу. А до этого полгорода слышало, что в «Пяти Ароматах» из столетнего бульона вылез демон. И знаешь, что бывает на столетнем бульоне сверху, если его век не снимать?

— Пена, — невозмутимо сказал я, понимая, что нельзя показывать эмоций.

— Первозданная, — кивнула она. — Вот своими способами я тебя и нашла через нее. Но будут и те, что найдет тоже.

— Кто заказчик? — спросил я в лоб.

Вэйлинь сделала большой глоток чаю, я видел, чего ей стоило промолчать, не выпуская два первых слова, которые уже толкались на выходе.

— Имени в заказе нет, — наконец-то сказала она. — Есть посредник. Его не назову, и не проси, за такое у нас вешают.

Ну и обычаи у вас!

— Один раз ночью, когда я принимала пакет, видела… — тем не менее продолжила Вэйлинь. — Он был весь в сером. — Коротко и зло передернула плечами. — А лица нет. Смотришь и не можешь собрать воедино. Глаза отдельно, рот отдельно, вроде все есть, а лица — нет. Наши старики зовут таких Пробирщиками. Слышал слово?

— Слышал что-то про людей в белом... — нахмурился я, пытаясь вообще понять, как можно не собрать в одно черты лица.

— В белом ходят те, кто с печатями, то есть официальные. Цензоры Дыхания, чтоб им пусто было. А этот — отступник, понимаешь? Их с детства лишают вкуса, чтоб служили и все. Тогда кроме службы их ничего не интересует. А этот, говорят, захотел вернуть вкус... — Она наклонилась через стол, и голос упал до шепота: — Потерянный. Говорят, кто соберет шестой вкус в чистом виде, тому смерть не страшна. Вот вообще.

Вэйлинь выпрямилась и допила чай. Положила на стол монету за обед, я потом проверил, все с точностью до медяка.

— За еду — вот. За правду ты мне теперь должен, повар. Не люблю говорить то, чего говорить не собиралась. А еще раз накормишь меня таким без спросу, я тебе бирку заказную в суп нарежу. Мелко, — отчеканила Вэйлинь, встала, поправив ленту, и добавила, не оборачиваясь: — Булочки хорошие. Пахнут, как будто все получится. Врут, наверное.

И вышла, оставив в воздухе аромат цветущих слив.

***

Военный… точнее, кухонный совет собрался в подвале у печи. Я, Лао Ган, Бульк и в качестве вещественного доказательства Сяо Лун. В другой роли его никто не рассматривал. По крайней мере пока.

Картинка складывалась дрянная, и что совсем уже нехорошо — складывалась очень быстро.

— Твой ночной гость без лица, что был у Чжао, — сказал я, повернувшись к Сяо Луну. — Давно ездит?

— С полгода... — сглотнул Сяо Лун. — Господин Чжао его боится как смерти. Я слышал разок через стеночку, что Медные Весы ему должен. Много. Не деньгами... то есть и деньгами тоже, но гость еще что-то говорил про человека, которого ему должны привезти.

— Час от часу не легче, — сказал Лао Ган и сел на ларь. — Значит так, объясняю расклад, кто не понял. Отступник ищет тебя, Кэтао, потому что ты варишь первозданную пену, которая влечет всяких сволочей. Чжао у него в долгу, а Чжао злопамятный хрыщ. Еще ты его и умыл при всех на рынке. Сложи одно с другим, и он сдаст тебя серому раньше, чем ты доваришь завтрашний бульон. Это первая беда. Вторая будет похуже.

— Куда уж, — буркнул я.

— А туда! Отступник — он же не сам по себе отступил. — Лао Ган ткнул пальцем вверх, и я почему-то понял, что речь идет про столицу. — Цензоры с печатями своих беглых ищут еще злее, чем тех, кто творит вкусовую ересь. А ищут они, чтоб ты знал, по всплескам. Едет такой белый по уезду и слушает, где ци плеснула не по чину. И вот тут у меня к тебе вопрос, парень. — Он повернулся и посмотрел на печь, которая мирно светилась всеми обручами. — Как думаешь, эта твоя красавица громко плещет?

Печь, по-моему, польщенно загудела, и Бульк вздохнул:

— Громко, хозяин, она очень громкая. Я ее из котла слышал, когда она еще спала. А теперь она поет. Кто умеет слушать, тот услышит с тракта.

Этого еще не хватало.

— Не фальшивит хоть? — брякнул я.

— Ну-у-у…

Здорово. Великолепно. Печь оскорбленно засопела.

— Гасить не буду, — твердо сказал я раньше, чем кто-нибудь предложил. — Без печи нам аттестацию не пройти, а без аттестации нас закроют и без всяких серых.

— Тогда думай, повар, — сказал Лао Ган. — Ты заварил, тебе и...

Он осекся, потому что все увидел по моему лицу.

— Мы попробуем накрыть, — решительно сказал я. — Сделаем блюдо-вуаль.

— Это что за зверь? — тут же потребовалось уточнение.

— Пока не знаю. Но уже знаю, каким он должен быть на вкус.

***

Задача формулировалась просто, как и все страшные задачи. Сначала думаешь, что все пропало. Потом понимаешь, что даже самый монструозный монстр не так страшен, если его разобрать на кусочки. Расчленить, по-поварски.

В нашем случае надо сварить нечто, что впитает лишнее. Ну или растворит. Жир в бульоне, например, никуда не девается, а работает вкус. Назову Туманный отвар. Облако, в котором всплески моей печи будут звучать не колоколом, а комариным зудом. Ну, мало ли в уезде комаров?

Теория у меня сложилась к вечеру, и от нее было аж дурно. Потому что выходило, что одним устьем тут не обойтись. Туман — он какой? Ни-ка-кой, понимаете? Ни радостный, ни горький. Любая чистая эмоция в отваре — это вкус, а вкус — звук. Мне же нужна тишина. Тишина в кулинарии достигается балансом: чтобы горькое держало сладкое, а сладкое гасило горькое, и в сумме дается тогда гармония.

Значит, надо два устья. Одновременно.

— Печь Шести Путей, — сказал Лао Ган с интонацией, намекая, что он умывает руки, — раньше не работала. С тобой начала одним устьем, а теперь хочешь двумя. Сдюжишь?

— Завтра посмотрим, — спокойно ответил я.

Готовился как к экзамену. Основой пошел бульон на тех самых свежих овощах. Вышел чистый-чистый, просто изумительно. В левую руку, условно говоря, кладем горечь. Гнев не покатит, только понадобится тонкая горчинка, что живет в корке хорошего хлеба. В правую — сладость. И держать обе разом, не давая смешаться раньше времени или кому-то перевесить.

Знаете, что получается, когда горькое и сладкое берешь поровну и держишь на весу? Получается нечто похожее на воспоминание. То, чем пахнет дом, в который нельзя вернуться. А еще так пахнет удача, которая уже забылась. Печь, видимо, тоже это узнала, потому что горькое и сладкое устья загудели как надо, и гул у них вышел такой, что Бульк лег на пол всем телом, заявив, что присутствует на священнодействии и просит не кантовать.

Вот же лентяй.

К концу действа у меня темнело в глазах, звенело в ушах, и подгибались колени. Двойной путь брал больше, чем одинарный, неудивительно. Но отвар в котле менялся на глазах. Он становился просто невероятным, и над ним поднимался пар.

Особенный.

Стелился по полу, стенам, обволакивая печь, ларь, ступени… Там, где он проходил, янтарное свечение обручей... растворялось и делилось своим светом.

Бульк прислушался и резюмировал:

— Пахнет бо-о-ольшим ничем. Первый раз хочу добавки из бо-о-ольшого ничего.

— Обжора.

— Да! — довольно согласился Бульк.

— Хочешь сказать, мы достигли гармонии?

— Да. Печь поет, а слышно... как комарика. Скучного такого комарика, каких в уезде тыщи.

Я плюхнулся на табурет. Едва не свалился, выматерился и сделал заметку, что табурет надо бы поремонтировать. А то он скрипит так, что того и гляди в следующий раз ножка треснет.

Туманный отвар тем временем дышал в котле, и впервые за сутки у меня было чувство, что мы успеваем.

Ровно до того момента, как Бульк позвал:

— Хозя-я-я-ин!

Я поднял голову, и увидел, что демон крутился у замазанного устья. Туда-сюда, туда-сюда.

— Эй, что там?

— А ты потрогай!

Я приложил ладонь к серой замазке — единственному месту, которое вуаль обошла стороной, обтекая, как вода препятствие.

Замазка была… теплой.

— Она не от печи греется, — очень тихо булькнул демон, и лавровый лист в нем вертикально поднялся. — Печь я слышу, печь тут ни при чем. Оно проснулось днем, хозяин. Я даже засек когда.

— Когда?

— Когда вы говорили с девушкой.

Глава 6

Рассвет ознаменовался явлением Булька, который притащил пустую плошку, неприлично отрыгнул и сообщил:

— У меня есть плохая новость!

— А если я ее не хочу слышать? — мрачно поинтересовался я.

— А я все равно скажу! — не смутился он. — Вчера у нас пахло ничем на весь подвал. Сегодня по углам уже пахнет чем-то. К завтрему печь опять запоет на весь тракт. В общем, у нас получилось, но не так, как надо.

Ну, спасибо, хоть без вопля, что все пропало.

Я спустился и принюхался — демон был прав. Туманный отвар в котле осел, потускнел, и сквозь его дымку янтарное сияние на обручах уже не растворялось, а просвечивалось. Держалась моя вуаль сутки. Для блюда — прекрасный срок, а вот для маскировки — издевательство. Не буду же я каждый вечер стоять четверть часа на двойном пути и все время следить за происходящим.

Ответ, как ни странно, нашелся на дощечках Бао. Я теперь каждый вечер разбирал их, читая, как чужую поварскую книгу. Очень хорошую книгу, надо отметить. На одной из них значилось: «Отвар Сокрытого Очага. Держит покров от новолуния до новолуния. Нужно добавить щепотку Мохового Инея, который на Озере Молчания».

Еще заметил, что там была приписка про то, что надо кланяться Стражу, и лишнего ничего не трогать.

— Моховой Иней, — прочитал Лао Ган через мое плечо и фыркнул: — Это у нас Гнилые Топи, что за восточной заставой. Мы туда в гарнизонные годы ходили, парень.

— И как?

— Хватило одного раза.

Что ж, дальше спрашивать не хотелось. Только вот идти все равно придется.

Лао Ган, надо сказать, удивил и собрался первым. Заявил, что одного меня топи переварят и не поморщатся. Дорогу из всех помнит только он, а кухня без нас сутки уж точно простоит. Командовать оставили Сю Сюня, надзор за Сяо Луном передали Чуню, и Чунь тут же завис над шпионом с корзиной наперевес. Судя по бледности горе-шпиона, в корзине было что-то тяжелое.

Третьим шел Бульк. Вернее, ехал у меня за спиной, замаскированный под заплечный короб. Маскировку он в этот раз разработал сам и очень ею гордился. Просто взял и втянулся в плетеный короб, выпустив поверх крышки настоящую лямку. Перед этим репетировал полчаса и требовал, чтобы все проходящие говорили, как похоже на обычный рюкзак! Кто не говорил — кусал за пятку.

— Я — скромная поклажа, — сообщил он мне в затылок, когда мы вышли за заставу. — Ты же понимаешь, что мне полагается теперь двойная порция еды? Как демону и как поклаже!

Началось.

***

Гнилые Топи встретили нас резко и без всяких танцев-шманцев. Кончилась насыпь тракта — и сразу под ногами зачавкало, а в нос ударило тем, от чего можно загнуться, не дожив ни до какой аттестации. Нас окружал плотный зеленоватый воздух, и уже на десятом вдохе начинала кружиться голова, а мысли стали вялыми и медленными.

— Испарения, — прохрипел Лао Ган, повязывая платок на лицо. — К полудню от них веселеешь, а к вечеру ложишься. Кто лег — тот, считай, приправа. Дыши реже.

— У меня есть идея получше, — сказал я и достал коробочку.

К топям я готовился со вчерашнего вечера. Достал имбирь из новых запасов, мед, щепоть перца, сироп и… заряд. На этот раз была ясность, которая приходит на двадцатом часу смены, когда усталость уже отвалилась, паника еще не пришла, и остается только работа. Когда каким-то необъяснимым образом понимаешь, что надо делать и не ошибаешься, хоть должен по всем канонам. Я наизусть знал это состояние, держать его было легче, чем радость, между прочим. Меньше ментальных затрат. Или как там это правильно называется?

— Имбирные пилюли концентрации, — четко объявил я. — По одной кладем под язык и не жуем.

Подействовало быстрее, чем я рассчитывал, и не совсем так, как я рассчитывал.

Зеленая муть вокруг никуда не делась, но вокруг нас троих воздух вдруг встал чистым пузырем шагов в пять шириной. Испарения доходили до невидимой границы и обтекали ее. Голова прояснилась, даже дышать стало легче.

— Однако… — протянул Лао Ган, снимая платок и осторожно принюхиваясь. — В гарнизоне за такое зелье интендант бы продал родину. Обе.

— Почему обе? — приподнял я брови.

— А он был из перебежчиков. И торгаш еще тот.

Бульк за спиной завозился и высунул из-под крышки нос:

— Дай пилюлю! Поклажа тоже хочет ясности!

— У тебя своей ясности шесть глаз, — заметил я.

— Тогда дай просто так. Ты ж не жадина какая, верно?

Хм, может быть, стоит ему того страшного проверяющего, который придет с аттестацией, просто скормить? А что? И экологично, и удобно, и люди еще спасибо скажут. Правда, нас могут казнить. Но это уже издержки процесса.

В общем, мы шли по старой гати гарнизонной кладки, местами уже утонувшей. Лао Ган читал дорогу, как я читаю накладные от поставщиков.

— Здесь свернуть, тут не наступать, вон та кочка двадцать лет назад была бревном, а вон то бревно, судя по глазам, кочкой не было никогда, — командовал он.

Топь вокруг жила своей насыщенной жизнью. Гости ее явно не волновали. Все булькало, вздыхало и расходилось кругами. Пару раз из зелени на нас смотрели чьи-то черные глаза без белков. Потом тянулись тонкие красные руки с перекрученными мышцами и гладкими когтями. Но никто не нападал. Видимо, выглядели мы несъедобно. Пока что.

Пора наступила в самом узком месте гати, где слева была трясина, справа была… трясина, а посередине — мы. Место для засады выбрали со знанием дела. Я даже зауважал.

Шесть штук жаб стали полукругом. Жабы… весьма условное описание. Твари размером с хорошего кабана, все в иглах, глазищи желтые с вертикальным зрачком. У первых трех жаб во взглядах отражалось: «Ура, обед!». У остальных: «Ням-ням».

— Иглошкурые, — сказал Лао Ган, вынимая из-за пояса тесак, одолженный у Сю Сюня. Второй такой же он с вечера вручил мне без лишних слов. — Иглы не хватать, спину не подставлять, держаться подальше от языка.

— Языка? — переспросил я, чуть прищурившись, следя за противником.

Язык мне показали немедленно. Ближняя жаба распахнула пасть, и оттуда выстрелило нечто розово-мокрое со скоростью хорошего кнута. Я ушел вбок на чистом рефлексе. Спасибо Кэтао, он всю жизнь уворачивался от подзатыльников, потому знал как реагировать. Язык щелкнул по тому месту, где я недавно стоял, слизнул с гати кусок мха и втянулся обратно.

А дальше стало не до наблюдений.

Не знаю, как это выглядело со стороны. Для меня мир, разогнанный имбирной ясностью, стал медленным и подробным, и в этом медленном мире я делал единственное, что умею делать быстро.

Шинковать.

Чтоб вы понимали, боец из меня никакой. Фехтованию я не учился, в армии служил тоже при котле. Толком и лопатой даже не махал, когда просекли, что готовлю я очень даже хорошо. Но есть вещь, которую шеф делает лучше любого мечника. Это короткий точный рез в заданную точку. А еще сто двадцать резов в минуту, час за часом, без единого промаха, потому что промах — это минус палец. Все эти годы я, оказывается, тренировал боевое искусство, просто оно называлось жульен.

Первый язык я встретил лезвием встречным коротким движением, и кончик языка шлепнулся на гать. Жаба взвыла и… передумала снова нападать.

Вторую, сунувшуюся сбоку, Лао Ган встретил без всяких изысков. То бишь плашмя в лоб с разворота корпуса. Гулкий звук пошел над топью, как от храмового гонга, и жаба плюхнулась на задницу. Осмысливать происходящее, так сказать.

— Хозяин, пригнись! — задорно булькнуло за спиной.

Я упал на колено, и над головой ударило что-то горячее. Бульк развернулся в коробе, откинув крышку, и дал первый залп струей обжигающего бульона толщиной в руку. Струя прошла над гатью и снесла двух жаб разом. По топи поплыл запах, от которого у меня против воли выделилась слюна. Демон, что характерно, и в бою оставался гурманом. Бульон для залпов он с утра затребовал не абы какой, а на кости с бадьяном.

— Зачем тебе такой? — удивился я тогда.

— Чтоб врагу было вкусно в его последнюю минуту, — довольно отозвался Бульк. — Пусть мрет и жалеет.

Спорить я не стал. Что-то в этом было.

— Пристрелялся! — тем временем довольно доложил он. — Перезарядка десять вдохов! Держимся!

Десять вдохов — это много, когда на тебя идут трое оставшихся жаб всерьез. И тут пригодился мешочек, который я собрал после рыночного боя и с тех пор носил на поясе, как амулет. Перечная пыль тонкого помола, заряженная коротким и злым уйди-скотина.

Я сорвал завязку и сыпанул веером по ветру.

Рыжее облако встало между нами и жабами. Я не знал, умеют ли жабы чихать, но эти определенно умели. Жабы, кажется, об этом тоже не знали до этого момента. Чихали они всем телом, подпрыгивая, растопыриваясь, теряя направление и достоинство. А когда из рыжей мглы, очередной раз чихнув, выкатилась первая, то ее уже ждал перезарядившийся Бульк.

Второй залп положил всех противников разом. Бульк аж раздулся от важности.

Стало тихо. По гати стелился перечный туман, остывал бульонный пар, и шесть иглошкурых туш лежали в живописных позах. Еще и опозоренные по самое не могу. Интересно, можно ли загнуться от чиха? Бедняги до сих пор не могли остановиться.

Лао Ган опустил тесак и посмотрел на меня с уважением:

— Как называется, мелкий? Вот это, что ты руками делал. Быстрое.

— Тонкая нарезка времени, — скромно сказал я.

Врал, конечно. Но согласитесь, слово жульен здесь впечатления не произведет.

Я обратил внимание, что лапки у иглошкурых были мясистыми и безупречной кондиции. Вздохнул. В моем мире жабьи лапки подают в лучших домах Парижа за большие деньги. Лао Ган проследил за моим взглядом, все понял по лицу и произнес:

— Даже. Не. Думай.

— Эх…

Думал я, конечно. Всю дорогу.

***

За последней грядой камыша перед нами открылось озеро молчания. Как ни странно, свое имя оно оправдывало, хотя поначалу я просто подумал, что это ради красоты.

Сначала отстало чавканье топи, потом стих ветер, а я перестал слышать собственные шаги.

Спустя несколько минут нас окутала плотная тишина. Мы переглянулись с Лао Ганом. Говорить здесь не хотелось, да, подозреваю, и не вышло бы.

Само озеро было черным и гладким, напоминая гладкую поверхность черного янтаря. Что? Не бывает черного? Бывает, гагат называется. Химически не смола, скажете вы? Тоже верно. Впрочем, мы отвлеклись.

Посреди озера лежал продолговатый, заросший мхом остров такой красоты, что у меня перехватило дыхание. Серебристо-седой мох, по которому пробегали крошечные искры. То изумрудные, то синие-синие.

А еще остров будто дышал. Раз в десять моих вдохов его бок поднимался и опускался, по воде расходилась ленивая волна, и искры на мху вспыхивали чуть ярче. Под мхом угадывалось длинное и гибкое тело цвета темного нефрита. Голова, что я принял за дальний мыс, была направлена на нашу харчевню.

«Изумрудная Саламандра, — значилось на дощечке Бао, которую я зачитал утром до дыр. — Она же Страж Озера. Ей надо кланяться и очень аккуратно резать то, что на ней растет. Разбудишь — беги».

Будить нельзя, а срезать иней со спины спящей твари, которая чует дрожь воды, — все равно что снимать пенку с бульона… не касаясь бульона. Значит, надо, чтобы все внимание твари было в другом месте.

Что ж, есть у нас способ.

Я поставил на гальку глиняный горшочек, снял крышку и открыл масло, которое готовил всю ночь. Основа — кунжутное с рынка, томленое на медленном тепле Булькова хвоста. Дальше добавил обжаренный до янтаря чеснок, бадьян, сушеные грибы и имбирь. И вложил самый подлый импульс из всех, что я умею.

Проснись и ешь.

Запах утренней кухни, против которого не устоял ни один живой организм в двух известных мне мирах.

Саламандра… открыла глаз. Золотой с вертикальным зрачком и размером с доброе колесо. Желтой искрой в нем пробежал голод. Голова-мыс снялась с места и потянулась через озеро к горшочку. Тихо-тихо — только волна пошла к берегам.

Пора!

Я взбежал по ее хвосту. Тот еще трюк, потому что удержаться было нелегко. Спина поднималась и опускалась подо мной, а на берегу Лао Ган явно желал, чтобы я не сорвался. Вперемешку с матом, но про себя. Потому что тишину нарушать не стоит.

Бульк высовывался из короба и азартно дирижировал хвостом, указывая мне, куда идти лучше.

Иней я брал по завету Бао. Щепоть. Ну… Горсть. Ладно, горсть — это же большая щепоть. Поэтому все сходится. Серебристые нити отделялись от мха с тихим звоном, что было единственным звуком во всей этой тишине. Они холодили ладонь живым серебром. Приятно.

Саламандра тем временем дошла до горшочка, накрыла его ноздрями и вдохнула так, что на берегу легли камыши.

Я метнулся назад, последние метры вообще проехав по хвосту, как по перилам. И уже с гальки на относительно безопасном расстоянии обернулся.

Страж Озера неторопливо вкушал подношение, катая по исполинскому языку каплю масла, которой ему было на один нерв рецептора. По нефритовой морде разливалось выражение, которое я не возьмусь описывать при поварах, потому что они решат, что я хвастаюсь.

А потом саламандра прямо через озеро посмотрела на меня. И… вежливо наклонила голову. Совсем чуть-чуть.

Я поклонился в ответ. В пояс. Лишнего я не резал, но щепоть у меня вышла нескромная, и мы оба это знали.

***

Обратно шли в сумерках и в самом лучшем настроении, какое только возможно, когда вы шагаете по ядовитому болоту. Иней лежал в коробе, и Бульк теперь ехал в обнимку с добычей, время от времени сообщая, что пахнет она по-домашнему и что он держит температуру хранения в ноль и три десятых, чтобы ей было хорошо.

Лао Ган тем временем рассказывал гарнизонную историю про интенданта и обе родины. Я слушал вполуха, прикидывая пропорции для Отвара Сокрытого Очага. Ну или туманного, если проще, угу. До заставы оставалось еще прилично ходу.

Внезапно Бульк замолчал на полуслове. Похоже замолкает вся кухня, когда в дверях встает санитарный инспектор. Я почувствовал спиной, как демон в коробе сжался и затих.

— Хозя-я-яин… — донеслось еле слышное. — Не крути головой резко, но утес слева…

Я покосился в нужном направлении.

Утес возвышался над топью черным зубом шагах, наверное, в трехстах. А то и больше. И на самом его краю против гаснущего неба стояла серая фигура. Неподвижная. На таком расстоянии не разглядеть лица, но я почему-то ясно осознал, разглядывать там нечего. Расстояние ничего бы не изменило.

Незнакомец не прятался и стоял открыто. То есть хотел, чтобы мы тоже его видели. Он поднял руку и повел раскрытой ладонью по воздуху к себе, как сомелье подгоняет к носу аромат из бокала. Раз. Другой. Неторопливо и со вкусом.

Пробовал то, чем от нас пахло.

— Он нас чует? — одними губами спросил Лао Ган. Тоже, значит, увидел.

— Нет, — булькнул демон из короба. — Хуже. Он нас распробовал.

Серый опустил руку. Качнул головой. Я не сразу понял, что это было, а когда понял… похолодел сильнее, чем от всех топей разом. Так выглядит дегустатор, снявший пробу. Он еще и дал нам понять, что подача любопытная. Продолжайте, ребята.

В следующую секунду утес был пуст.

До заставы мы дошли молча и очень быстро. И только у самых ворот Лао Ган задумчиво протянул.

— Он мог напасть, но не сделал этого. Почему? Место было-то отличное.

Я об этом думал без остановки всю оставшуюся дорогу.

— Думаю… ждет, когда наше блюдо будет готово, чтобы насладиться всем сразу.

Но вот какое именно блюдо, я не знал пока и сам.

Глава 7

До рассвета оставался еще час, и мы наконец-то выбрались из Гнилых Топей. Точнее, мы с Лао Ганом, так как Бульк всю дорогу ехал за спиной и оттуда руководил:

— Левее.

— Там трясина, — заметил я.

— И что? Я прекрасно умею плавать.

— А я нет.

— Так это твои проблемы, — булькнуло за спиной. — Я тебе про красивую дорогу говорю, а ты мне про личные неудобства.

Демон бульона, чтоб вы понимали, существо не злое. Просто он прожил в котле много лет и искренне считает, что мир устроен как суп. Все лишнее всплывает, а нужное — оседает. Если у тебя в руке половник, то ты и главный.

Мне удалось прочесть, что иней держится ровно до первого света и после этого превращается в обычную мокрую тряпку. Собирать его надо голыми руками, потому что железо он не любит.

Поэтому собственные пальцы казались чужими, зато мешок был полным.

Город спал. Стража на восточных воротах спала тоже, но соваться я не стал, поэтому мы перелезли через забор скотного двора, прошли вдоль канавы и вошли в «Пять Ароматов» через угольный лаз. Очень полезно знать все черные входы. Всегда упрощает жизнь.

На кухне было темно и тепло.

Печь Шести Путей стояла в углу. Странное ощущение, что она тут зародилась, а то и была раньше харчевни. А еще… минуту, в смысле на кухне?! Она же в подвале была!

Я озадаченно обошел ее, почесал репу и посмотрел на Лао Гана. Тот пожал плечами, мол, я тут причем?

Когда спросили ребят, те тоже вытаращились. А Сю Сюнь и вовсе пробормотал что-то про цзао-гунов, то бишь домашних очажных дедов, которые любят пошалить. Я не понял, кто это, но вот что времени у нас в обрез — понимал отлично!

Так, за дело!

Я растер иней с крупной солью, добавил ложку старого жира и стал наносить получившуюся кашицу на бока печи. Снизу вверх и тонким слоем, как профессиональный штукатур.

— Ты сейчас ее испортишь, — мрачно сообщил Бульк.

— Не испорчу.

— Ты вчера так же говорил про утку!

— Утка была старая, — хмыкнул я.

— Утка была прекрасна. Однако было слишком мало!

Я домазал последний бок и отступил.

И… ничего не произошло. Вообще.

Бульк тем временем перелез в котел, устроился поудобнее и зевнул. Я подкинул углей, и вода пошла первыми пузырями.

Над котлом поднялся пар. Влажное тепло оседало на коже, и я видел, как дрожит воздух над водой, но пара как такового не было. Ни столба, ни завитков, ни того сытного облака, которое над хорошей кухней стоит столбом до потолка.

Только воздух чуть дрожит, да и все.

— Хм, — четко произнес Бульк.

Объясню, зачем это нужно.

Я уже знал, что в империи Тянь-Ло пар над кухней читают как приходную книгу. Цвет, плотность, скорость, куда завивается верхушка. Приличный человек ничего в паре не увидит. Приличный человек вообще не смотрит в чужую трубу. Но у Цензоров Дыхания на этот счет другое мнение, и они его подкрепляют уставом, черпаком и правом входить без стука.

Пар над кухней выглядел неправильно. Он гуще, чем должен быть по количеству воды, и держит форму дольше, чем обычный. Если знать, что искать, но можно это сделать и с соседней улицы.

А вот сейчас… ничего.

Я стоял и смотрел на пустое место над котлом, чувствуя полное удовлетворение. Может, еще все наладится? Нам удастся пройти эту аттестацию и все будет хорошо?

Идиот.

В следующий миг Лао Ган вошел в кухню в исподнем, держа фонарь в руке, и по его лицу я понял, что спать он не ложился после нашего возвращения.

Он поставил фонарь на стол. Постоял минуты с три, а потом взял тряпку и стал вытирать совершенно чистый стол.

— Лао Ган! — позвал я.

— М-м?

— Что случилось?

Он вытер стол еще раз, потом вздохнул:

— Я ж тебе так и не рассказал. Все некогда было. Вчера в полдень в город въехали двое верхом и один в повозке. Повозку я видел сам, у управы, да потом вылетело из дурной головы.

Тряпка шмякнулась о край стола. И как-то эта театральность мне не понравилась.

— А что за повозка-то?

— Белая с синим кантом по низу.

Я нахмурился, пытаясь понять, о чем речь. До этого видел сплошь обычные повозки. Цветные тоже были, но среди них не имелось белых.

— Цензор Дыхания? — осторожно уточнил я.

— Пробирщик, если по нашему, — поправил Лао Ган севшим голосом.

Я посмотрел на котел, над которым незаметно подрагивал воздух.

— Ну… — сказал я. — Значит, мы вовремя сходили за мхом.

Бульк в котле молчал, понимая, что сейчас… не время умничать.

***

Харчевня открылась как обычно. В общем зале сидело с десяток человек, дружно работавших челюстями.

Цензор Дыхания появился в час Змеи.

В какой-то момент просто стало очень… тихо. Появилась та тишина, что бьет по ушам, не давая сделать вдох. Болтать перестали: кто-то торопливо доедал, кто-то расплачивался, звеня монетами. Двое даже ушли, не расплатившись, и Лао Ган не сказал ни слова.

Цензор был стар. А еще сухой, как осенний лист. Ростом пониже меня, одет в ослепительно-белое. Одежда чистая до неприличия. На такой любое пятно живет полдня, а потом исчезает вместе со слугой, который его не заметил. Лицо тоже сухое. Бровей почти нет.

На поясе Цензора висел черпак. Интуитивно я понял, что это ритуальный. Длинный такой, сделанный из светлой бронзы и с прорезями по краю чаши. Прорези нужны, чтобы отцеживать гущу, потому что Цензор Дыхания пробует только жидкость. Гуща, как сказано в уставе, отвлекает язык от истины.

— Господа, — низко произнес он.

Мы все поклонились. Вежливость прежде всего.

— Инспектор второго разряда Ци Вань, — представился он. — Управление благости кухонь, надзорная часть.

Боже, как дико звучит. Но лучше это лицом не показывать.

Ци Вань достал из рукава свиток, развернул и держал перед собой, будто читал не мне, а стене за моей спиной (стена ему явно была симпатичнее).

— На основании статьи девятой Уложения о дыхании и статьи сорок первой, пункт В, настоящим объявляю о проведении обряда Окуривания Истиной. Проверяемому надлежит не препятствовать. Проверяемому надлежит не покидать помещение. Проверяемому надлежит отвечать полно и без промедления. Вопросы?

— Нет, — ответил я за всех.

Уж если угодно накурить истину, кто я такой, чтобы противостоять? Кхм, что-то у меня сегодня дурацкие шутки.

— Хорошо. Обычно бывают, — заметил он и убрал свиток.

После чего взял и пошел по кухне. Складывалось ощущение, что это не проверяющий, который ищет грязь, а человек, вернувшийся в дом, где когда-то вырос.

Ци Вань провел пальцем по разделочной доске. Понюхал. Наклонился к бочонку с солеными побегами, но открывать не стал. Задумчиво постоял у стены с ножами.

У печи он задержался дольше всего, заставив меня уже напрячься.

— Старая, — протянул он.

— Хозяйская, — подал я голос, покосившись на Лао Гана. Тот не возражал.

— Хозяйскую я видел, она у стены слева, глиняная, — не повелся Ци Вань, глянув на меня блеклыми и водянистыми глазами. — Эта твоя, повар Ни Кэтао.

Знает по имени. Неудивительно, там явно на всех нас дали разнарядки.

— А, эта… — прикинулся я дурачком. — Досталась от родни.

— От какой? — тут же стрельнул вопрос.

— Дальней.

— Насколько?

— Никогда их не видел.

Я врал. И Цензор это прекрасно понимал. Пролет, Никита, пролет. Надо было обдумать этот вопрос.

Он отошел от печи, сел на табурет. Я аж засмотрелся. Вон какой возраст, а спина ровная, руки на коленях. Выправка!

Ци Вань тем временем спокойно снял черпак с пояса.

— Приготовь что-нибудь простое, — велел он. — На твой выбор, а я буду смотреть.

Вот тут, чтоб вы понимали, начинается самое неприятное.

Готовить под взглядом я умею. Потому что в моей жизни половина этих взглядов принадлежала людям, которые искренне хотели, чтобы я ошибся. Ци идет в еду сама, я ее не зову. Я просто беру нож и берусь за дело, и это единственный способ, который мне близок. У меня нет даньтяня, и некуда ее складывать. В результате ци либо в еде, либо… нигде.

Значит, сегодня — нигде. Ладно, будем работать с тем, что есть.

Я поставил воду, взял лапшу вчерашнего замеса. Самую простую. Отрезал два ломтя редьки. Достал вяленую рыбу, что подешевле.

И стал думать про бумаги. Недоимку по угольному сбору, и что Лао Ган уже сколько не может выправить патент на второй очаг. (Это он рассказал). Про очередь в управе, где нумеруют не людей, а прошения, и твой номер могут выкликнуть, когда ты уже вышел по нужде (это рассказал Сю Сюнь).

Ужасно скучно, но в моем случае очень полезно. В еду она идет ровным серым слоем и не дает пройти ничему другому.

Вся лапша ушла в кипяток.

— Ты не солишь, — заметил Ци Вань.

— Посолю в конце, — невозмутимо ответил я.

— Почему?

— Редька отдаст воду.

— Верно, — сказал он и больше не говорил ничего.

Я цедил бульон, снимал пену и резал редьку без всякого удовольствия. Руки делали работу, а внутри было совершенно тихо и пусто.

Вышло… безобразие.

То есть бульон прозрачный, лапша не разварилась, и рыба дала свой солоноватый дух. Редька даже хрустела. Любой проверяющий поставил бы отметку, да и ушел. Надеюсь, и этот сделает так же.

Я поставил миску перед ним.

Ци Вань опустил свой черпак в миску, дал стечь гуще через прорези и поднес к губам.

Все на кухне затаили дыхание. Я заметил, что Чунь даже сжимал в руках какой-то амулет. Интересно, это от нечисти или от Цензоров? Или два в одном?

Ци Вань тем временем отпил. Подержал во рту и проглотил.

После чего сидел совершенно неподвижно секунд десять. Медленно облизнул нижнюю губу, будто искал что-то, что уже ушло.

— Еще раз, — сказал он.

Я толком даже не дышал. Впрочем, не только я.

Он зачерпнул снова. Отпил. И вот тут я увидел, как у Ци Ваня дрогнула рука. Чуть-чуть… у самого запястья. Бронза стукнула о край миски.

— У тебя есть послевкусие, — наконец-то произнес он.

— Это все дает вяленая рыба.

— Я знаю, что дает вяленая рыба, — не повелся Ци Вань, опустив черпак. — Это не она.

Он поднял на меня взгляд, и в нем не было ни злобы, ни торжества. Только очень старая и какая-то усталая брезгливость. Так смотрят на плесень в углу, которую старательно изводили.

— Пятый-с-половиной.

После сказанного мне показалось, что кухня стала меньше.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал я.

— Разумеется, не понимаешь, — кивнул Ци Вань и встал. — Никто никогда не понимает. Пятеро Владык Вкуса пришли из простонародного учения. Вредное да терпимое. Вкусы ты и так знаешь: соль, кислота, горечь, сладость и острота. Пять. Ровно столько, сколько дано языку и сколько положено человеку. А то, что заводится шестым, — это уже дырка, которую вы, темные люди, называете вкусом, потому что не умеете назвать ее как следует.

Он еще и унижает. Ну-ну.

— И как ее следует называть? — подал голос Сю Сюнь.

— Никак, — донесся невозмутимый ответ. — В этом и смысл.

Я стоял у своей печки, и мне очень хотелось посмотреть на котел в углу, где сейчас, свернувшись, лежал Бульк и старался не издавать ни звука. Потому что сделай он это, проблем у нас было бы невпроворот.

В общем, цензорская печать поставилась на большой котел. Цензор достал из повозки обыкновенный деревянный ящик с медными углами. В нем обнаружились лист желтой бумаги, кисть, тушечница и коробочка с клеем. Растер тушь. Написал шесть иероглифов. Дунул на бумагу, чтобы просохла.

— Постная печать, — сказал Ци Вань куда-то в пространство. — Срок заканчивается после отмены. Отмена будет по решению окружного управления благости кухонь.

И прилепил бумагу на крышку. Тонкая и рисовая, клей еле держит. Сорвать — нечего делать, можно и ногтем сорвать, только вот… котел умер сразу.

Вода в нем по-прежнему кипела. Но то, что делает котел котлом, из него ушло. Он стал просто железной посудиной с горячей водой, в которую можно бросить что угодно, и оно сварится, конечно. Только вот будет никаким. Ци через постную печать не проходит вообще.

Лао Ган, стоявший в дверях, прокашлялся:

— Господин инспектор…

— Пошлина за наложение — восемь монет.

— Восемь…

— Восемь монет, — подтвердил Ци Вань. — Квитанция в двух экземплярах, один вам, другой пойдет в управу. Обжалование подается в столичное присутствие. Срок рассмотрения — три года. За это время можно подать повторно.

Мне хотелось сделать фейспалм, но пришлось сдержаться.

— Господин инспектор, у меня харчевня, — с нажимом произнес Лао Ган. — И один большой котел. Двенадцать человек кормится с этого котла каждый день. А еще Сю Сюнь, у него мать…

Кто эти двенадцать я, честно говоря, не понял. Кажется, Лао Ган намеренно так сказал, чтобы звучало лучше.

— Я записал, что вы не препятствовали, — ровно сказал Ци Вань, не поднимая головы. — Это существенно. Многие препятствуют.

Лао Ган замолчал. Потом сел прямо на пол у стены всем весом сразу.

Это от меня не ускользнуло. А еще заметил, что инспектор… Короче, почерк у инспектора был скверным. Он выводил иероглиф, что значил печать, и линия шла с зазубриной, как у человека, у которого не отпустило запястье.

То есть у Ци Ваня дрожала рука. Он поставил печать на самую обычную харчевню в самом обычном квартале, куда его прислали по разнарядке. Но при этом дрожь?

— Господин инспектор… — обратился я.

— Да?

— А что было бы, если бы я вам налил еще?

Раз — и замер. Потом поднял голову, и я в первый раз увидел на этом сухом лице что-то живое. Понравилось ли мне? Нет.

— Мне — ничего, — сказал он. — Я больше тридцати лет пью то, что нельзя. Меня, юноша, беречь поздно и не от чего. — Ци Вань кивнул на дверь, за которой был общий зал, где сидели и не расходились гости. — А им — было бы.

— Что именно?

— Им бы понравилось.

Понятнее не стало. Мы и готовим для того, чтобы людям нравилось. Какой баран пойдет в харчевню есть то, что ему не нравится?

— И что дальше? — не отставал я.

— А дальше они бы захотели еще, — сказал Ци Вань. — А потом захотели бы, чтобы всегда. После… кто-нибудь из них в первый раз в жизни подумал бы, что если такое бывает, то, может, и остальное могло бы быть иначе. — Он аккуратно положил кисть на подставку. — Мы не запрещаем еду, Ни Кэтао. А вот это самое могло-бы-быть-иначе очень дорого обходится.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Потом Ци Вань свернул бумагу и протянул Лао Гану, и тот взял ее, не глядя.

— Печать — это милость, — сказал он перед уходом. — Я оставляю только бумажные печати. Я хожу пешком, пью из чужих мисок и записываю в тетрадь. Я почти безобиден. — Его губ коснулась призрачная ухмылка. — Через время пойдет другой проверяющий. И он бумаг не носит.

— А что он носит?

— Ничего, — сказал Ци Вань. — В этом и беда.

После чего вышел, оставив нас с в полном недоумении.

***

Когда пришла ночь, я перелил Булька в малый котелок. Демон оскорбился по самое не балуйся и демонстративно со мной не разговаривал.

Нет, а куда еще? Ведь большой котел стоял под желтой бумажкой. Я на нее старался не смотреть, поэтому… смотрел все время.

Лао Ган лег в одиннадцать, даже не поужинав. Ребята тоже разошлись, а Сю Сюнь унес тесак с собой, ничего никому не объяснив. Я тоже решил не спрашивать. Ну, мало ли для чего человеку нужен тесак, верно? Ночью. На пустой улице. В… так, ладно.

Угли в Печи Шести Путей уже дотлевали. Почти убаюкивали. Потому было совершенно внезапным появление существа из угла.

— Сидишь, — сообщило оно, и я чуть не выронил пиалу с чаем, уставившись на него во все глаза.

Ростом мне по колено и похож на мелкого деда. Весь в саже, борода тоже. На голове что-то вроде колпака, а может, просто копоть слежалась.

— Я цзао-гун. Что смотришь, будто никогда цзао-гуна не видел?

Демонов не видел тоже, но Бульк хоть был без претензий.

— Не видел, — честно признался я. И тут же чуть не подпрыгнул: — Это вы печь перенесли?

— Нет, — последовал ответ. — Она все сама. Очень способная.

Нахмурившись, я вспомнил, что в каких-то записях попадалось, что цзао-гун — домашний дух очага, а еще самая мелкая и самая бесполезная нечисть на свете.

Он вылез, сел на край поддувала и уставился на опечатанный котел. Потом заплакал и засмеялся одновременно.

Эй-эй-эй, кто-то знает, как лечить двинувшуюся умом нечисть?

— Э, послушайте… — начал я.

— Слышу, — сказал он. — Ой, слышу.

— Дед, ты чего?

— Дед Мо, уж если на то пошло. Обращайся по имени тогда, — фыркнул я.

Он вытер лицо ладошкой и размазал сажу по всей физиономии.

— Ты слышишь шестое устье тоже, — сказал он. — И ты, дурень, не знаешь, что ты его слышишь, ты думаешь, у тебя руки хорошие!

Ну, спасибо, еще и обругал.

— У меня действительно хорошие руки.

— У тебя руки как руки! — издал такой звук очажный дед, что в котелке испуганно булькнул Бульк. — Ты слышишь! Последний из клана Бао! Я десятки лет сижу в этой печке и жду, когда придет хоть кто-нибудь, кто услышит, и приходишь ты, и первое, что ты делаешь, мажешь мою печку болотным мхом, чтобы тебя не заметили!

Кажется, сейчас был наезд. И… я явно сделал что-то не так. Надо как-то это решать. Я сел на пол, чтобы наши головы оказались вровень.

— Дед, давай теперь по полочкам. Кого я слышу?

Он посмотрел на меня. Сажа на щеках тем временем каким-то образом уже подсохла и потрескалась.

— Клан Бао Чжэн знаешь за что извели?

— За ересь и что их ци шла в еду, а не в даньтянь.

— Тьфу!

— Да не в меня же!

— Будешь тупить — еще раз плюну, — не смутился он. — За способ никого не изводят. — Он подобрал уголек и стал что-то чертить на золе, но потом передумал и произнес: — Небесный Мандат стоит на чем? На том, что человеку положено. Столько ци, столько лет, столько удачи и столько горя. Сверху отмеряют, снизу принимают. Все распределено испокон веков, порядок не нарушается. Не хватило? Значит, не заслужил. Плохо тебе? Терпи. А хорошо тебе, то благодари, что дали. Понял?

В целом, конечно, понял. Поэтому просто кивнул.

— А теперь ты варишь человеку еду, — сказал очажный дед, — и он ест. И ему хорошо не потому, что заслужил, а потому, что ты сварил. Ясно?

Да уж яснее некуда. Получается, влез в дела божьи, хоть и в мыслях не было. Угли в печи не грели уже совсем, но мне стало жарче, чем до этого.

— И вот человек тот доел, — тихо сказал дед. — Сидит да думает, что оказывается, бывает хорошо просто так. Без разрешения. — Он поднял на меня глаза, те неожиданно оказались совершенно человеческие. — Такого человека тяжело удержать, сынок. Ему небо больше не начальник. После этого приходится объяснять, почему что-то да отбирают.

Хм, Ци Вань намекал на нечто подобное. Ну там, что люди бы оценили еду и начали бы задумываться уже не о еде. Только я это тогда толком и не понял.

— Дед, а шестой вкус тут при чем? — спросил я.

— А ни при чем, — пожал он плечами. — Шестой вкус просто на языке. Название придумали потом, чтобы было что запрещать. Нельзя же в указе написать, что запрещается варить так, чтобы люди переставали бояться. Смешно и глупо, — покачал дед головой. — Вот и написали, что есть ересь пятого-с-половиной. Загадочнее звучит, чем шестой даже.

Он сполз с поддувала и пошел к котлу. Постоял под желтой бумажкой, пригладил бороду и сплюнул.

— Котел, — сказал он с бесконечным презрением.

— А котел-то что? — изумился я.

— Печать на котле, говорю, — повернулся дед ко мне. — Дурак твой инспектор, хоть и не злой. По уставу печать кладут на источник нечистого дыхания. А этот залепил, где кипит. То ли не понял, что дело не в этом котле вовсе, то ли… сделал нарочно?

Я очень медленно повернул голову. Печь Шести Путей стояла в углу без единой бумажки.

— Дедуль… — хрипло произнес я. — А дело же не в котле.

— Во, дотумкал, — согласился очажный дед.

Я поднялся с пола. Ноги были ватными, а в голове очень тихо и очень ясно. И в этой ясной тишине я понимал, что сейчас… сотворю ересь.

— Завтра открываемся, — выдохнул я.

Из малого котелка подал голос Бульк:

— Наконец-то! Я думал, хозяин, ты никогда не решишься. Мне тут, между прочим, тесно.

— Просто ты много ешь.

— Поклеп! Я самый изящный демон в мире!

А в углу на Печи Шести Путей тихонько тренькнула печать шестого устья.

Глава 8

Первым делом я собрал всех у большого котла, что теперь мрачно стоял под желтой бумажкой с печатью.

— Правила такие, — сообщил я, закатив рукава. — Этот котел мы не трогаем. Вообще. Он у нас теперь как… ну, музейный экспонат. Кто сорвет бумажку по глупости, того я лично сварю в нем же, потому что для варки дураков он еще сгодится.

— А готовить-то на чем? — резонно спросил Ло Шэн.

— Внизу.

На кухне повисло молчание. Такое бывает, когда все вроде бы и поняли, но это им совершенно не нравится.

— Ты имеешь в виду, на той шестиглазой? — уточнил Сю Сюнь.

— Ага.

Шестиглазая мне, кстати, нравится. Почти как имя. Надо будет пользоваться.

— Ага, — сказал Сю Сюнь и почесал тесаком за ухом, чего вообще-то делать не рекомендуется. — А если проверяющий вернется?

— Тогда мы окажемся людьми, которые любят готовить в подвале. Повара с придурью, подумаешь.

Логика была так себе, зато формально безупречна. А это единственный вид логики, который понимают в управах любого мира.

Дальше начался мизанплас.

Чтоб вы понимали, мизанплас — это когда все лежит там, где рука его найдет, даже если вы с закрытыми глазами. Хороший повар половину смены работает вслепую, и, если соль переставить на ладонь левее, к обеду все полетит к чертям. А тут мне предстояло разложить мизанплас на два этажа, соединенных люком в полу, лестницей в семь ступеней и одним летающим поваренком.

Зачем ступени, спросите вы? А затем, что Печь Шести Путей снова подло свалила в подвал! И объясняться явно не собиралась!

— Чунь! — позвал я.

— А, Кэтао?

— Ты у нас теперь подъемник.

Чунь завис над люком, обдумал сказанное и просиял так, что мне даже стало неловко.

— Я — механизм?

— Да, — подтвердил я.

— Слышали?! — вдруг заорал он вниз так, что я шарахнулся в сторону. — Я механизм! Ло Шэн, а ты кто?

— А я человек, который тебе сейчас даст по механизму, — донеслось снизу.

В общем, высокие отношения.

Систему мы выстроили за час. Внизу расположились я и печь. Наверху — раздача, Ло Шэн на воке и Сю Сюнь на всем, что требует силы, страха и тесака. Между этажами носится Чунь с подносами. Правило одно: поднос не ставить, а передавать из рук в руки, потому что стоящее блюдо стынет. А кому это надо?

Надо отметить, я не так уж был и против, что печь внизу. Меньше чужих глаз. И так уж неясно, чего она вылезла на кухню.

Кстати, в самом начале моего попадания в харчевню было шесть поваров, но, как оказалось, были приглашенными знакомыми Лао Гана на предмет помощи.

Бульк наблюдал за организацией, свисая через край малого котелка, как переваренная лапшина.

— Хозя-я-ин!

— Что?

— В этой посудине… — трагически произнес он. — Я не разворачиваюсь.

Тьфу, напугал!

— Ты вчера в нее влез и сказал, что тебе уютно, — напомнил я.

— Ты меня сам влил! А я не мог долго страдать! К тому же я был в отчаянии. А сегодня утро, и я осознал масштаб унижения. Я, между прочим, стихийное бедствие уездного значения, а сижу в тазике для ног.

— Это не таз, а котелок на две меры, — встрял проходивший мимо Ло Шэн.

— Котелок на две меры — это просто тазик с хорошими связями, — не растерялся Бульк.

М-да. И как с ним спорить? Да и не только с ним.

Сяо Лун явился на кухню в фартуке, встал у своих овощей и минут пять честно чистил репу, поглядывая на люк и всеобщее оживление. Потом аккуратно отложил нож и произнес:

— Братец Кэтао.

— М?

— Так же… нельзя.

Я обернулся, уставившись на него, пытаясь понять, о чем речь.

— Дым, — сказал он. — У вас со вчера над трубой ничего не было. Ни утром, ни в обед. Соседи же это все видят. Вон госпожа Ван напротив, у которой лавка с бумагой, сидит у окна с рассвета до ночи и пялится в нашу сторону. Точно же заметит.

Я медленно опустил половник.

Знаете, вот почему полезно держаться за людей, которые пришли к тебе оттуда, где были против тебя. Честный работник видит свою доску, а бывший враг видит всю улицу.

— Продолжай, — велел я.

— Пристав всегда ходит по кварталу в час Овцы, — сказал Сяо Лун, загибая пальцы, — от управы вниз, потом через рыбный рынок и обратно. В харчевню не заходит, но, разумеется, нюхает… как ищейка. В местах, где вкусно, он еще и обедает, обычно дают бесплатно, чтоб задобрить. А еще…

— Еще? — напрягся рядом Сю Сюнь.

— У господина Чжао двое ребят… Ну, из тех, кто с коромыслами, теперь стоят на нашем углу с утра. И я их знаю.

Лао Ган, сидевший в дверях со своей амбарной книгой, поднял голову:

— И ты молчал?

— Я сейчас сказал, — не дрогнул Сяо Лун.

Тут я поймал себя на нехорошей мысли, что, кажется, я сильно продешевил в свою пользу. Надо было ему не полтора года отработки давать.

— Сяо Лун, с сегодняшнего дня овощи чистит кто-нибудь другой. Ты у меня будешь ответственный по кварталу.

Парень моргнул. Потом поклонился так низко, что чуть не влетел лбом в стол, и я успел увидеть, как у него дрогнули уголки губ. Кажется, кто-то рад избавиться от овощей и заняться тем, что по сердцу.

— А жалованье? — тут же деловито уточнил он.

Я так посмотрел, что Сяо Лун снова потянулся к репе. То-то же.

***

Открылись мы в час Дракона, и первые полчаса все шло так гладко, что я даже успел испугаться.

Первой гостьей вошла тетушка Юнь из овощного ряда, которая всучила мне корзину молодого пак-чоя за представление. Пришла, села у окна, поставила локти на стол и объявила на весь зал:

— Ну? Кормите меня, мальчики. А то я слыхала, что вас закрыли.

— Нас не закрыли, — заметил Лао Ган.

— А говорят, закрыли!

— Мало ли что говорят, — пожал он плечами.

— Так я и пришла посмотреть, — удовлетворенно кивнула тетушка Юнь и сложила руки на животе, показывая, что собирается тут сидеть долго и с удовольствием.

Я ушел вниз и сделал ей лапшу из вчерашнего замеса теста, добавив редьку и вяленую рыбу. Только теперь в нее пошло не серое канцелярское уныние, которым я потчевал Цензора, а нормальное человеческое утро. А почему нет?

Кухня работает, люди на местах, у входа сидит тетушка, которая хочет вкусностей. Хорошее утро для харчевни.

Стоило мне подойти, как отозвалась Печь Шести Путей. От медных обручей потянуло теплом. Соленое устье низко загудело, и я почувствовал, что все идет правильно.

Миска ушла наверх через люк из рук в руки, как и договаривались. Через минуту Чунь спустился обратно с довольной физиономией.

— Ну как? — спросил я.

— Съела, — гордо сказал Чунь.

— И-и-и?

Он пробубнил что-то неразборчивое. Нет, так не пойдет. Надо самому подняться.

Я вытер руки о полотенце и поднялся в зал. Тетушка Юнь уже откинулась на спинку стула. Миска почти пустая, палочки лежали ровно, и на лице у нее было выражение… Как бы это сказать… вежливое.

Есть вещи, которые повар определяет мгновенно и без слов. Когда человеку вкусно, он ест и не думает о вас. Смотрит прямо, когда… невкусно. А когда человек ест нормальную, ничем не примечательную еду и при этом хочет вас поддержать — вот тогда у него делается такое лицо.

Я в жизни получал от гостей всякое. Вопли, жалобы и один раз даже тарелку в лоб. Хорошо, что тогда пригнулся, иначе бы потом пришлось это объяснять в больнице и как-то пытаться не сгореть со стыда. Но самое страшное, что мне доставалось за шестнадцать лет, — вот эта самая вежливость.

— Вкусно, милок, — сказала тетушка Юнь. — Хорошо вышло, крепенько так и наваристо.

Наваристо. Прекрасное слово. Им хвалят суп в столовой при вокзале.

Я поклонился, забрал миску, спустился вниз, взял чистую ложку и попробовал остаток из котелка.

У печи было живое и нужное послевкусие, ради которого Ци Вань вчера дважды опускал черпак. Я взял вторую миску, поднялся с ней по лестнице до самой верхней ступеньки и попробовал там.

Э-э-э… Ничего. То есть лапша как лапша. Бульон прозрачный, редька хрустит, рыба дает свой солоноватый дух. Съедобно. Прилично. И… совершенно пусто.

Я плюхнулся прямо на ступеньку с миской на коленях. Получается, проблема в дороге, которую проделывает блюдо?

Я выругался всеми словами, которые только знал. И едва не облился супом, когда из поддувала внизу высунулась чья-то борода.

— Чего орешь? — тут же вопросила.

Я икнул от неожиданности. Как-то успел немного подзабыть про него за горой дел.

Дед Мо был одет в испачканное сажей ханьфу, на голове повязка цзюнь, волосы во все стороны. Свесил ноги в неожиданно щегольских сапожках и посмотрел на меня:

— Да я это…

— Ты вчера всю ночь был гордый, как жирный петух на заборе, и говорил, что завтра все получится. Я думал, ты умный. Думал, что сам разберешься, а ты…

— А я?!

— Ладно-ладно. — Он поскреб бороду, и вниз посыпалась сажа. — Ты устав читал?

— Какой устав? — понял я, что совершенно запутался.

— О дыхании, — с наслаждением произнес дед Мо. — Статья четырнадцатая. Печать налагается не на утварь, но на дыхание дома. Утварь — это то, на что бумажку лепят. Он тебе не котел запечатал, дурень, а саму трубу.

— До этого вы говорили, что инспектор сделал все неправильно, — заметил я.

— Ну, ошибся я, с кем не бывает? И вообще не цепляйся, а лучше думай!

Я медленно поднял голову. Над нами шли балки, а между балок уходил вверх дымоход. Он был закопченным до черноты и единственным на всю харчевню.

— То есть все, что идет через эту трубу…

— Постное, — с удовольствием подтвердил он. — Что бы ты там внизу ни наворотил. Хоть небожителя свари.

Эта идея мне понравилась. Тьфу, какой-то я сегодня кровожадный.

— Пока оно поднимается, то очищается.

— А почему тогда внизу вкусно? — попытался я разобраться.

— Потому что еще и не поднялось!

Что ж, логика есть. Только вот теперь надо понять, как с этим работать и жить дальше.

Я перебрался к нему поближе и уселся рядом.

Значит, вот оно что. Ци Вань не ошибся с котлом. Он налепил бумажку туда, где она держится, и ушел, оставив меня на два дня в счастливом убеждении, что я его перехитрил.

— Слушай, дед, а у вас все такие?

— Какие?

— Такие, что бумажку лепят на одно, а работает она на другое.

Цзао-гун вдруг перестал скрестись и очень внимательно на меня посмотрел.

— Наверху-у-у… — протянул он. — Сидят такие же, только в чистом. Вот тебе и вся разница.

Я невольно вспомнил старика из кафешки на четыре табурета. Проулок, красно-желтые плакаты со стершимися иероглифами и миска на прилавке. Тесто пельменей до полупрозрачности — начинка просвечивала, как рыба подо льдом. Бульон золотой и без единой жиринки. Сухонькие руки мнут тесто. И как он кивнул, когда я ткнул пальцем в меню, будто ждал меня тут лет двести и уже начал волноваться, что никак не приду.

Только вот… я помнил миску и руки, а лицо… нет. Ни глаз, ни бороды, ни морщин. Хм… недавно так было со сковородкой. Тоже усталость или уже что-то другое?

— Ладно, — сказал я, принимая вертикальное положение. — Нам нужен очаг с отдельной отдушиной. Дедуль, где у нас в доме есть дырка наружу, не считая двери?

Дед Мо задумался:

— Рассольный подвал, что за двором. Там кадки стояли, а над кадками есть продух в стене, потому что рассол должен дышать.

— Далеко? — оживился я.

— Не, шагов двадцать сделай, да и готово.

О-о-о! Это уже другое дело!

О том, что печь весит, как добрый слоненок, я, конечно, подумал не сразу. Черт.

В общем… выносили мы ее всей харчевней, и это, доложу я вам, было зрелище.

Сю Сюнь снял дверную коробку, Ло Шэн подкладывал катки из черенков от метел, а Чунь висел сверху и командовал, явно наслаждаясь возможностью. Лао Ган стоял в дверях и озвучивал все словами, среди которых то и дело попадался гарнизонный лексикон. Его я повторять не буду, не просите.

Бульк руководил вместе с Чунем:

— Левее! Еще левее! Стоять, правее. Правее, я сказал!

— Ты сказал левее, — буркнул я.

— Я сказал левее тогда! А сейчас я говорю, что правее, — терпеливо объяснил Бульк. — Обстановка изменилась, хозяин, а хороший прораб гибок.

— Ты не прораб, — пропыхтел Сю Сюнь.

— Я лучше всех подхожу на эту должность! — обиделся он.

Только печь этого мнения не разделяла от слова совсем. Она вообще, зараза, вела себя как крупная дама с характером. Шла тяжело, катки под ней хрустели, а в дверном проеме, который был шире ее на добрых полторы ладони, я мерил, встала намертво.

Мы толкали ее вшестером минут десять. Печь глумливо стояла на месте. Никакая ци не помогала, потому что совладать с таким делом мог тот, кто ей хорошо управлялся. А повара к этой категории никак не подходили.

Я отпустил край, отступил на шаг, вытер лоб и посмотрел на нее. Понимание пришло само. Бывает, когда рука сама тянется к нужной специи раньше, чем нос определяет, чего блюду не хватает. Печь нельзя переставить, как сундук, потому что сундук стоит там, где его поставили, а очаг стоит там, где ему надо.

А еще печь надо позвать, как бы глупо это ни звучало. Она же сама умеет передвигаться!

Я положил обе ладони на теплую глину, наклонился к медному обручу и произнес слово. Из двух слогов, затягиваю второй. Так зовут собаку, которую любят. Я никогда в жизни его не слышал и не знал, что оно значит. Оно вышло изо рта раньше, чем я успел сообразить:

— Си Хуа-а-а…

И в тот же миг Печь Шести Путей вздохнула прямо как человек. Обручи засветились, глина под ладонями стала теплой, как хлеб, и...

Печь двинулась сама, перевалившись через порог, который минуту назад ее не пускал. Сделала двадцать шагов по двору невидимыми ножками по утоптанной земле. А потом прошла мимо кадки и поленницы, спустилась по трем ступеням в рассольный подвал. Встала посреди него, повернулась (видел своими глазами!) и осела на землю с коротким довольным звуком. Почти как: «Фух!».

Вмиг в подвале запахло старым рассолом, укропом и почему-то праздником. А мы… стояли, разинув рты.

— Кэтао, — наконец сказал Лао Ган очень… очень ровным голосом. — А что ты ей сказал?

— Не знаю, — честно ответил я.

— В смысле не знаешь?

— Оно само вышло, — ответил еще честнее.

— Са-мо, — раздельно повторил Лао Ган. — Знаешь, парень, я за эти дни к разному привык. Но у тебя это само, и каждый раз оно выходит на пару размеров больше тебя.

Лао Ган прав. Чем это могло быть? Ответ выходил только один — это Ни Кэтао. Мальчишка, который пятнадцать лет крутился при кухне, а печь стояла в подвале того же дома. Мог слышать и что-то знать. Если печь ходит, то почему бы ей и не заговорить?

Логично же? Ладно, согласен, не особо.

Я загнал это в стопку «Разберемся». Только вот стопка у меня, чтоб вы понимали, к тому дню была уже высотой с хорошего Сю Сюня.

***

Второй раз тетушка Юнь заглянула к нам вечером. Из принципа, я так понимаю. Села за тот же стол, положила локти и сказала:

— Ну, мальчики? Правду говорят, что вы теперь во дворе готовите?

— Правду, — согласился Лао Ган.

— Так я и пришла посмотреть.

На этот раз лапша прошла двадцать шагов по двору, а не поднялась по общей трубе. И Чунь передал ее из рук в руки, как учили.

Тетушка Юнь взяла палочки и съела первую порцию. Помолчала несколько секунд и посмотрела в пустую миску.

— Ты чего в нее положил? — с подозрением спросила она.

— Редьку, — честно ответил я.

— Не ври мне, милок, я двадцать лет редькой торгую.

— Ну, еще добавил утро.

Тетушка Юнь замерла, переваривая услышанное.

— Утро, надо же… Это специя такая? Или не хочешь раскрывать рецепт? Ладно, пусть будет утро, я уважаю поварскую тайну. Может, еще и скажешь, чье это утро?

— Свое, — усмехнулся я. — Другого не было.

Она решительно шлепнула ладонью по столу:

— Заверни на семерых!

— На семерых? — заморгал я.

— У меня сын, невестка, четверо ихних дитев и я. И не вздумай мне тут скидку делать! — грозно предупредила она. — Я тебе не побирушка какая. Я теперь постоянный гость!

Но при этом торговалась она, между прочим, зверски. Отбила два медяка на порции и один сверху за посуду, которую пообещала вернуть, и ушла, обвешанная свертками и довольная до ужаса.

Лао Ган смотрел ей вслед так, что я не выдержал и спросил:

— Что?

— Ничего, — медленно ответил он. — Просто у меня больше двух десятков лет никто не покупал навынос.

Я почувствовал, как уголки губ невольно дрогнули в улыбке. Это мы обязательно исправим.

К закрытию в зале сидело девятнадцать человек, и еще четверо стояли. Надо сделать, наверное, что-то вроде барной стойки. Ну, а что?

Вот тут я на секунду остановился в проходе и просто посмотрел на происходящее.

Шум, пар, дурдом. Ло Шэн орет на Чуня, Чунь орет на Ло Шэна, Сю Сюнь несет над головами поднос, как знамя, Сяо Лун вернулся с квартала и с порога докладывает Лао Гану какую-то важную гадость. Из-за окна доносится бульканье, потому что Бульк переехал вниз, к печи, и объявил, что наконец-то живет по чину.

Ради этого, в общем, и работаем.

Ночью, когда все разошлись, я плюхнулся на кухонный стул с лампой и достал тетрадь. Изъял из тех, что Лао Ган держал для накладных. Получил, конечно, краткую лекцию о стоимости бумаги, но это мелочи.

Быстренько написал рецепт лапши. Сначала про замес такой-то, вода столько-то, отдых теста и толщину. Редьку добавить ломтями в палец, солить в конце, потому что редька отдаст воду. Все как положено.

Посидел, почесав затылок. Поколебавшись, обмакнул кисть в тушь еще раз и дописал внизу убористым почерком технолога, похожим на тот, что был на бамбуковых дощечках в подвале. Вышло еще, что нужно добавить утро по вкусу и ни в коем случае не класть спешку. А еще обязательно помнить тетушку Юнь.

Смешно, конечно. Ни один нормальный человек по такому рецепту ничего не сварит.

Но кухня, которая держится на одном человеке, плохая кухня. Это я усвоил еще в той жизни, когда слег с температурой на два дня, а вернувшись, обнаружил, что ресторан работает, только вот блюда были уже не мои.

Короче, пишите сразу, а не когда Бульк клюнет в темечко.

Я закрыл тетрадь и убрал ее на полку, подальше ткнул за банку с сычуаньским перцем. Место дурацкое, зато свое. Вот.

***

Пожалуй, стоит сказать, что в час Свиньи порядочные люди спят. Постучавший в окно гонец явно порядочным не был. Чем ему дверь не угодила — загадка.

Лао Ган невозмутимо взял свиток и сел за стол под лампой. Я вытянул шею и скользнул взглядом по алой тяжелой печати. О, клан Огненного Пера решил о себе напомнить.

Печать сломали, и воцарилось молчание.

— Ну? — не выдержал я.

— Аттестация послезавтра, — мрачно сказал Лао Ган.

— Так было же еще время, — нахмурился я.

— Было… да сплыло, — фыркнул он и повернул свиток так, чтобы мне было видно низ. — И вот сюда посмотри.

Под алой клановой печатью стояла вторая. Меньше, синими чернилами, кругленькая такая.

Окружное управление благости кухонь.

А еще ниже казенным почерком, тем ровным и бездушным, каким по всем мирам пишут строчку, ради которой все письмо и затевалось, было приписано:

Проверка проводится в присутствии наблюдателя.

Имени наблюдателя в свитке, разумеется, не было.

Мы переглянулись, Лао Ган произнес:

— Вот же… то никого, то очередь выстроилась.

Из миски тем временем донеслось задумчивое:

— А наблюдателя кормить будут?

— Бульк, не начинай.

— Я к тому, что… если его накормить как следует, он может и не наблюдать, — намекнул он. — А если накормить прямо как следует, то и уйти не сможет. Будет наш домашний наблюдатель. Удобно же!

В общем-то, у Булька есть порой потрясающие по эффективности и упоротости предложения, не поспоришь.

— Надеюсь, ты не предлагаешь съесть государственного служащего? — подозрительно уточнил Лао Ган. Упс, он явно понял это по-своему.

— Я предлагаю проявить гостеприимство, — оскорбился Бульк. — Вы вечно все опошлите.

Лао Ган хмыкнул, свернул свиток и отправился спать, а я задержался на какое-то время.

Ночь стояла тихая. Над «Пятью Ароматами» не было дыма, но над продухом старого рассольного подвала поднимался пар. Тонкий и серебрящийся в лунном свете. Тогда я и не знал, что пар никто не видел, кроме человека, сидевшего в бумажной лавке, у которого всю ночь горела свеча.

А зря.