Машина времени на проспекте Ленина

Глава 1

«История жизни домов не менее интересна,

чем исторические судьбы людей.

Мне очень хочется написать книгу

в которой бы прослеживалась от рождения

по настоящее время многообразная жизнь домов и их обитателей.

Интересно, счастливы ли люди, живущие в красивых домах»

Валентин Пикуль

«Время — это замочная скважина.

Иногда мы нагибаемся и заглядываем в эту скважину.

И ветер, который мы чувствуем у себя на лице

ветер, дующий сквозь замочную скважину,

это дыхание живой истории»

Стивен Кинг

ПРОЛОГ

Машина времени существует. Я это точно знаю.

«Эка удивил» скажут мне «Все знают, что машины времени существуют. Те, которые переносят в прошлое, зовутся Воспоминания, которые в будущее – Мечты»

Но нет, я имею в виду не воспоминания и мечты, а самую настоящую машину времени. Правда переносит она людей только в один единственный временной отрезок: конец XIX – начало ХХ века, зато работает безукоризненно и бесплатно. Каждый из нас может ей воспользоваться в любой момент. Ваш покорный слуга проделал это уже несколько раз, благо находится она недалеко. В Томске. И называется «Проспект Ленина»

Это такая длинная восьмикилометровая улица, архитектура которой вообще не изменилась с дореволюционных времён. Доходные дома и купеческие особняки, магазины и склады, общественные и образовательные здания, городская дума и университет, почтамт и гостиница все на своих местах как стояли век с лишним назад, так и стоят, только реклама на стенах другая.

Уникальная улица. Вряд ли во всей России есть вторая такая, за исключением может быть Питера, но тот вообще город-музей.

Не ищите тут следов единого плана застройки. Его нет и быть не может, так как раньше это были три разные улицы, воткнутые одна в другую, как составные части бамбукового удилища.

Поэтому улица то сужается чуть ли не до средневековой ширины, то, абсолютно внезапно, раскидывается широкой площадью, на которой можно, как мы все любим, собрать вполне представительный митинг в поддержку чего-либо.

И уж конечно не увидим мы здесь какого либо единого архитектурного стиля. Всё вперемежку: строгий, массивный, давящий на окружающих Классицизм рядом с деревянными домишками в один-два этажа. И тут же пышное Сибирское барокко соседствует с эстетским Модерном. А по вдоль всей улицы, через значительные промежутки, как часовые стоят краснокирпичные здания с узорной кладкой «а-ля рус», похожие на тюрьму, почему-то построенную с большой любовью.

Неожиданно попадаются на глаза три-четыре «хрущёвочки». Родные вы мои, да зачем же вас сюда воткнули? Вам тут бедненьким плохо. Среди этой каменной буржуазии пропадает куда-то ваше суровое пролетарское достоинство, и выглядите вы как затюканные домработницы, затесавшиеся в расфуфыренную толпу купцов и аристократов.

Удивительная улица. Волшебная улица.

Она разом очаровывает, пьянит, давит, пугает. Очаровывает и пьянит дурманом древности, что невидимыми струями, как газ в шахте, сочится и сочится из старинных стен. И только расслабься на чуть-чуть, только дай немного воли воображению и вот ты уже в XIX веке. Ты только не оборачивайся, не смотри на проезжую часть и ничто, ни одна чёрточка, ни одна примета не скажет тебе про век XXI. Но чем очаровывает, тем и пугает эта томская «машина времени». Жутковато становится, как представишь, сколько эти стены видели таких же суетящихся человечков, как ты и вот эти прохожие! И где те люди? От большинства не только костей - могил уже не осталось. А стены, вот они, стоят. И от меня и от вас, читатель, ни останется когда нибудь ни костей ни могил, ни памяти, а стены этивсё будут здесь стоять и по прежнему взирать с лёгкой чуть презрительной насмешкой на очередную толпу, вынырнувших из Небытия, Очень Важных Людей спешащих куда-то по Очень Важным Делам. Стены знают, что очень скоро все эти люди, как и те, что ходили здесь до них, один за другим канут в ту же Великую пустоту, в то же Небытие из которого по случайной прихоти игры клеток и генов появились здесь. И появятся новые, и через мгновение, тоже улетят в ту же воронку Небытия, отчаянно вопя и пытаясь уцепиться за её стенки , чтобы хоть немного, хоть ещё чуть-чуть побыть здесь. Но тщетно.

А вот эти самые стены всё ещё будут стоять и смотреть. Им надо всё запомнить, чтоб рассказать про это людям. Если, конечно, те захотят слушать. Но это происходит редко. Большинство просто не умеет их слушать. А те, кто умеет, чаще всего не хотят. Им неприятно слышать про то, что эти стены, видели. А ведь порой услышать их так легко.

Особенно поздним зимним вечером. Когда все меньше и меньше становится на улице примет нашего века. А в наступающей тишине, в свете фонарей, плывущем сквозь хлопья мягко падающего снега, медленно начинает работать живущая здесь «машина времени». И вот в этот момент можно расслышать шёпот старых стен. А иногда не только услышать, но и в пугающих секундных вспышках, даже увидеть то, что когда- то видели они.

Попробуем?

Но сначала небольшое уведомление, которое Сервантес поспешил сообщить читателям своего «Дон Кихота» и, которое, я счёл весьма уместным и для моего случая:

«Я знаю, что в этой истории вы найдёте всё, что только от занимательного чтения можно требовать, в изъянах же её, буде таковые обнаружатся, повинен собака-автор, а отнюдь не сам её предмет»

Подписываюсь под каждым словом и зову вас в путь, по волшебному проспекту.

А начнём прямо с дома под номером «один», который своей краснокирпичной тушей будто придавливает к земле улицу с самого края , словно для того, чтобы та не свернулась в рулон и не укатилась куда-нибудь. Это огромное трёхэтажное здание. Краснокирпичная узорная кладка «а-ля рус». Архитектурно здесь какая-то дикая смесь рыцарского замка с прусской военной казармой. Впечатляет настолько, что хочется встать по стойке «смирно», одновременно заложив руки за спину.

Скажи нам, дом, что же ты такое? …. Во как! Теперь нам понятна твоя архитектура. Оказывается ты, когда-то был Генеральным штабом царизма по отравлению русского народа. А маскировали тебя под более скромным названием: Казённый винный склад. И построили тебя в 1902 году. К тому времени на территории нынешней Томской области работали 30 (!!!) вино-водочных заводов с производительностью 3 тысячи вёдер водки в год. Для сравнение: гимназий было всего восемь, а газета вообще одна, да и этого скоро царю показалось много. А вот отравы, наоборот, показалось мало. И тогда воздвигли этот склад рассчитанный на оборот 40 тысяч вёдер водки в год! В десять раз больше! Вот это темпы! Большевики от зависти удавиться должны были – они в Сибири школы с такой скоростью не строили, как ни старались.

Кстати в наше время, памятная табличка, рассказывающая о «40 тысячах вёдер водки» украшает этот дом. Кто бы деликатно объяснил томичам, что это вовсе не те достижения, которыми следует гордиться?

Признаться, даже в наши дни винный склад таких размеров мне не часто доводилось видеть. Говоришь, аж целых два миллиона казённых кирпичей пошло на твоё строительство? Судя по размерам – не врёшь.

А вот соседу твоему, Томского университету и одного кирпичика казённого не выделили. Ну-да, ну-да, я согласен с тобой. Ты или Университет, что важнее? Конечно же ты. Русское правительство в 1905 году так и заявило: «Грамотный или даже малограмотный человек, нравственно испорчен и совращён с пути истинного. Это плевела». (Примечание: Касвинов М.К «Двадцать три ступени вниз», Фрунзе «Кыргызстан»,1989 г. стр. 113)

А вот необразованный, да ещё и пьяный это опора власти. Ему всё, что угодно внушить можно, на всё, что угодно подбить. Он и царя-батюшку любит. Правда он по пьянке всех любит, но царя особо. А всяких там «сицилистов» наоборот не любит. Правда он понятия не имеет, кто они, но надо же по пьянке кого нибудь и не любить.

Поддерживая царизм духовно, алкоголики, изо всех сил, поддерживали его финансово. Чуть ли не треть бюджета царской России это «пьяные» деньги.

Из этих двух причин понятно, что спаивание народа было для царей не просто важно, а стратегически важно. И потому спаивали людей твёрдой рукой. Например, был издан строгий указ, чтобы никто, даже родные и близкие, под страхом тюрьмы(!!!) не смели из кабака пьяницу уводить. Это казне убыток. В каждом кабаке России этот Указ на стене висел и гласил строжайше:

«По Указу Царя и Великого князя Алексея Михайловича всея Руси великия и малыя – питухов от кабаков не отзывати, не гоняти – ни жене мужа, ни отцу сына, ни брату, ни сестре, ни родне иной – покудова оный питух до креста не пропьётся»

Даже войска для насильственного спаивания народа цари не стеснялись применять. В 1853 году крестьяне Ковенской губернии постановили всем миром – не пить и все кабаки в деревнях закрыть. Для царского правительства это было не менее страшно, чем нападение внешнего врага. В решившие «завязать» районы были тут-же введены войска, перепороли пол-губернии и заставили людей пить водку! ( Чернышевский Н.Г «Вредная добродетель», «Русский фельетон», Москва, ГИПЛ, 1958 г.)

Читаешь о таком и глазам не веришь. Как такое быть могло? А это было! И знать мы про это обязаны иначе так никогда и не поймём: от чего люди на Революции поднимаются.

Так, что, как видим, я не сильно преувеличил, назвав этот дом Генеральным штабом. Это действительно был для власти объект стратегического значения.

Справедливости ради скажем, что в 1914 году, в начале Империалистической войны, Николай II решил спаивание народа прекратить. И ввёл «сухой закон». Министерство финансов пришло в ужас и тут же наглядно объяснило царю, что в этом случае войну надо прям сейчас завершать. Ибо дыра в бюджете возникает размером не совместимым с жизнью. Поэтому немедленно вслед указу о «сухом законе» был издан указ о продаже спирта, вина и водки для медицинских и технических целей.

На, что писатель-сатирик Аверченко заметил «Ну, теперь вся России техниками обрастёт»

Тссс, дом начал рассказывать о том, как его строили. Давайте послушаем, тут есть над чем посмеяться. Строил-то его частный подрядчик, питерский купчина первой гильдии Шифманович, но на казённые деньги. А это большой соблазн. Казённые кирпичи день и ночь мурлыкали ласково: «Заплати за нас в три раза дороже. А ещё лучше: купи нас у самого себя».

Ох же вы, гой-еси, деньги бюджетные - семя адово, искушение бесовское! На погибель добру молодцы, знать вы созданы! Какими вы были - такими и остались!

И вот, чтоб лишний раз не вводить купца во грех, назначены были, из числа томских чиновников, специальные надзиратели за строительством. Однако надзирать за постройкой вино-водочного склада в Сибири дело опасное. Чиновники один за другим спивались до фиолетовых чертей, со скоростью удивления достойной.

Когда трезвых в городской управе не осталось вовсе, на амбразуру кинули, тогда ещё совсем молодого, Вячеслава Шишкова, будущего автора «Угрюм-реки». Дескать, если уж и молодой организм не выдержит, то пропади всё пропадом. Надо сказать, со времени ареста Достоевского, будущее русской литературы такой опасности ещё не подвергалось. Но Шишков выдержал, чем доказал , что споить сибирского писателя задача более чем нетривиальная.

Склад таки построили. Правда, какая смета строительства была в начале и какой она стала по итогу, установить мне так и не удалось. Ну, да и чего там устанавливать, и так неясно, что-ли?

А и радости-то в Томске было в день его открытия! Склад с гордостью вспоминает, как в то тёплое летнее воскресенье 1902 года, его украсили зелёными ветками, иконами и государственными флагами. На улицах расставили столы с бесплатной водкой и колбасой. И загулял Томск!

Но только помолясь, обязательно помолясь. Привезли икону Иверской божьей матери, совершили молебен и ээээхх….Не заметили, как и 1903 год наступил.

И в дальнейшем темпа не сбавляли. Только за 1903 год потребление водки в Томске и окрестностях выросло в три раза! Не знаю, статистику по другим годам, да ведь вряд ли уменьшилось. Тяжёлые времена наступили в 1914 году. Как мы помним, с началом войны был введён сухой закон. В Томске спирт можно было купить только в двух аптеках. Для медицинских целей, исключительно для них. Беспокоясь о своём здоровье, томичи покупали его по 14 тысяч вёдер в год.

Конец затянувшемуся паче всякой меры запою положили безбожные большевики. Эти губители души народной слили в Томь все складские запасы спиртного, ироды окаянные, и открыли в нашем собеседнике-складе обувную фабрику. Ну что это, блин, такое? Ни уму, ни сердцу.

В новое время, богопротивную фабрику прикрыли, наконец. Теперь здесь торговый центр и спиртное конечно тоже имеется. Но не в том, совсем не в том количестве как при царе-батюшке. И нам слышно, как склад до сих пор вздыхает о временах, когда он царил над Томском и всей Сибирью, и был для сибиряков как Мекка для мусульман.

Пойдёмте - ка от него, что-то он больно разворчался. Того и гляди всплакнёт от ностальгии, по стариковски.

Глава 2

Один за другим тянутся вдоль нашего пути роскошные как лейб-гвардия в парадной форме, корпуса тьмочисленных томских институтов, университетов, академий. Кажется, что это сама Наука материализовалась здесь в Томске на проспекте Ленина.

Величественные и грозные в своём величии стены, как орденами усыпаны мемориальными досками с перечнем великих умов России двигавших здесь человечество вперёд из тьмы к свету от дикости к культуре. Если действительно существуют в Сибири иконы, достойные почтения, то вот они, перед нами, на стенах томских ВУЗов! И робкими муравьями, осознавая как никогда, своё ничтожество , проползаем мы в святом восторге под взором этих ликов всё ближе и ближе подходя туда где бьётся сердце этого томского научного великана – к Томскому Государственному университету.

Как и положено большому начальнику, от посетителей он надёжно отгорожен своей прекрасной секретаршей - Университетской рощей. И скромно застыв у ворот, мы разглядываем, сквозь деревья потрясающее здание Главного университетского корпуса.

С какой - же злой завистью взирают на него с небес древние римские боги. Им то, как ни старались римляне, ничего близкого по величию не возвели.

До Революции он назывался Томским Императорским университетом. И это было ложь! Императоры и пальцем не пошевелили, чтоб его создать. Точнее, только пальцами и пошевелили, поставив подпись под указом о создании Университета. Нехотя. Через силу. С надеждой – в колыбели умрёт. И просчитались. Не учли тягу русских людей к науке. Иначе бы ни за, что не подписали.

Вот как дело было.

Как уже выше я показал, в Царской России считалось правильным держать народ в диком невежестве. И , отдадим царям должное, они неплохо с этим справлялись, пока экономика была аграрной, деревенской.

Однако новые времена уже не просто стучались в российские двери, они эти двери пинком открыли. Капитализм, рост городов, развитие промышленности, железные дороги всё это требовало грамотных людей. Рабочий должен же хотя бы инструкцию к станку или паровозу уметь прочесть.

Так-то оно так, только опаска имеется: а ежели он, харя неумытая, не токмо инструкцию, от начальства дозволенную, прочитает, но и газету «Искра»? Допустим статью некого Кобы «Почему рабочие всё на свете производят, но бедно живут», где на пальцах растолковывается: почему. А ведь прочтёт! Грамотность чем плоха - допусти её и уже не проконтролируешь, чего там эти грамотеи читают. Ох, беда-беда.

Да ведь ещё нужны те, кто станки да паровозы конструировать будет. Тут не просто грамотность, тут образованность нужна. А образованные люди - они самые опасные. Нацепят, понимаешь, очёчки богомерзкие, отпустят бородки мефистофельские и про «православие, самодержавие, народность» слышать не хотят. Ну, вот как таким втолковать, что власть по наследству должна передаваться, а демократия она от сатаны? Начнёшь им про божью волю да традиции предков, так только масла в огонь подольёшь. Вырвать бы с корнем плевела антихристовы! А нельзя. Никак нельзя. Без них у тебя ни железных дорог не будет, ни аэропланов, ни броненосцев. Ничего не будет. А у соседей будет. Чего тогда с тобой соседи сделают? Вот именно.

Ох, же ты горе горькое всех тираний в мире: не заведёшь образование - соседи сожрут, заведёшь – свои же образованные тебя свергнут и среди ночи в подвал фотографироваться уведут.

Ну, что ты тут будешь делать?

И вот, что в России придумали. Университеты и всякие там «академии де сиянс» завести, но время от времени их громить. То громить солидно и державно, циркулярами запретительными, ограничительными, указательными, назидательными. То по - простецки, старым добрым православным погромом. Когда двери в щепки, окна вдребезги, профессорам кадилом по пенсне, студентам кулаком по морде, а экспонаты их учебные, анатомические, например, на куски и в огонь. А можно и совместить. То есть сначала профессорам по пенсне, студентам по морде, а потом их же, циркулярно, в Сибирь.

И так оно знаете всё ловко поначалу у царей пошло. Образование вроде и есть, но как бы и… не очень. В Питере и Москве оно есть, в Казани его, окаянного, уже поменьше, а в Сибири вообще только самый большой на Руси вино-водочный склад и хватит этим чалдонам.

Однако не все так считали. Передовые русские люди, понимали: чтобы полностью взять все богатства Сибири, здесь свои образованные кадры готовить надо.

Граф Михаил Михайлович Сперанский, великий русский либерал и реформатор, предлагал организовать в Сибири Университет ещё в 1803 году. И проект то уже был в целом готов. И финансирование намечено. Но тут царю Александру ударило в голову воевать с Наполеоном, который ничего плохого в то время России не делал и не планировал делать.

Война была проиграна, но это полбеды. Беда была в том, что финансы российские, и без того некрепкие, в ходе войны вообще обрушились так, что за бумажный рубль давали 14 копеек серебром.

С Университетом Сибирским решено было: «Погодить»

Пока годили, Сперанский подвергся опале за излишний либерализм. А потом грянул 1812 год, и всем вообще стало не до наук. Ну, а при Николае I «годить» с просвещением стало не только удобно, но патриотично и для карьеры весьма полезно.

Справедливости ради скажем, кое что для просвещения Сибири цари всё таки делали. А именно: регулярно ссылали сюда лучших русских людей. Одни декабристы чего стоят и вклад их в просвещение Сибири переоценить трудно.

Годы шли, а царское правительство единственно, что делало для высшего образования, так это непрерывно думало, как бы его урезать, ограничить и от «кухаркиных детей» да лиц неправильной национальности сберечь. Чем сильно поспособствовало делу Революции в России.

Тут диалектика. Если ты от какой-то информации людей ограждаешь, то эту информацию им непременно даст кто нибудь другой, но только под своим соусом, уж извини-подвинься.

Лишенная возможности получать образование дома русская молодёжь поехала за ним в Европу. И получила его там, благо в Европе университеты изначально были всесословные. А вместе с образованием молодёжь российская получила и передовые идеи. Гегеля и Гоббса, Маркса и Прудона, Плеханова и Бакунина вот кого изучали россияне вместе с естествознанием , механикой и физикой.

Тут бы и спохватиться царскому правительству: «Чё ж мы делаем-то? Зачем могилу сами себе роем». Но куда там! Когда боги хотят кого-то наказать, они отнимают у него разум. Правда, в случае с последними российскими монархами богам, кажется, много трудиться не пришлось. Обороняли цари темноту народную до последнего, пока нарождающийся капитализм их за глотку не схватил. Подавай ему образованных людей, да и всё тут! Иначе, дескать, он ни за, что не ручается.

Так, в конце XIX века возродилась идея Сибирского Университета. Активным её лоббистом стал знаменитый на весь мир русский врач-гинеколог профессор Флоренский.

В своих обращениях к правительству он на фактах показывал катастрофическое состояние медицины в России. Врачей не хватало даже в Европейской части России, а про Сибирь и говорить нечего. Поэтому, например, каждая третья женская смерть в России - смерть от родов. В Европе такие показатели только в Средние века были. Своей фармацевтической промышленности не было вовсе. А уж темнота народная в плане медицины такая, что поверить трудно. Вот в Сибири в одной деревне, мужик прознал,что травами можно болезни лечить. В подробности он вникать не стал, просто пошёл в лес и набрал трав, какие под руку попались. Ну и напоил ими деревню. Пол - деревни умерло. Аборты в деревнях массово делают самыми дикими способами, усугубляющими и без того огромную женскую смертность. Например, залезть на крышу избы и брюхом вниз на землю: плюх. Не получилось - повторить.

А вот данные по смертности в Царской России. Это из отчёта МВД, правда несколько более позднего. За 1913 год. То есть год наибольшего процветания той России, которую мы, слава богу, потеряли. Надо ли говорить, что в конце XIX века лучше точно не было? Итак, на тысячу умерших приходится: детей до года 399,5 человек, детей от года до пяти лет 207 человек, остальные возрастные категории давали в среднем по двадцать умерших человек. Из 125 миллионного населения России людей в возрасте от 40 до 49 лет было всего 6,7%, а в возрасте от 60 до 69 лет и того меньше, 4,3%

И это в век пара и электричества, железных дорог и метрополитена в России такая мгла беспросветная. Сколько терпеть это можно? Университет в Сибири нужен жизненно, уж медицинский факультет-то точно.

Убедил Флоренский царя Александра Освободителя. Создана была в 1877 году комиссия «…для всестороннего обсуждения вопроса о местности, в которой окажется более полезно основать Сибирский университет…»

Местностей таких было в Сибири всего две: Омск да Томск. Поехал Флоренский смотреть, какой из городов для Университета более подходит.

Омск город военно-административный, промышленность и торговля в нём слабые. Живут в основном военные да чиновники. Интеллигенции вовсе нет.

А Томск город промышленно-торговый, а главное - ссыльной. Поэтому интеллигенции в нём много, но она пребывает большую часть времени в нетрезвом виде.

Флоренский справедливо решил, что пьяная интеллигенция лучше, чем никакой и выдал рекомендацию: Университет строить в Томске.

Поэтому Флоренского в Томске сразу возлюбили и любят до сих пор. Он у них с тех самых времён Почётный Гражданин. А вот, допустим, железнодорожник Гарин-Михайловский, который побывав в Томске, решил, что железную дорогу надо проводить как можно дальше от местных жителей, нет, не числится он в томских любимцах.

И в 1878 году Александр II издал Высочайшее Повеление об открытии в Томске Университета.

На чём дело и заглохло. И неизвестно когда бы оно с мёртвой точки сдвинулось, не вмешайся тут новая сила - томские купцы!

Они были истинной властью в Томске. И в прямом и в переносном смысле ибо и Городская Дума состояла из купцов и Городским Головой всегда был непременно купец.

Цибульские и Королёвы, Кухтерины и Михайловы, Второвы и Асташевы. Золотопромышленники, лесопромышленники, рудодобытчики и торговцы мехом. Ворочали миллионами немерянными, держали край в кулаке железным и «ндраву их» не перечь!

Когда прибывал в Томск назначенный Питером высокий чиновник: губернатор или прокурор, шли к нему купцы богатейшие с визитом. Клали на стол перед новым начальством на золотом подносе конверт толщиной с «Войну и мир», обещавший приятности многие, и говорили назидательно:

- Ты, мил человек, коли уж ухитрился к нам в Сибирь свалиться, живи тут тихо, мирно и беспорядков наших не нарушай.

Так и жили. Неспешно, солидно, богато и сытно.

Было у купцов томских одно характерное качество. Это у Островского, на Волге, купцы - «тёмное царство», а вот в Томске они были царством светлым. Весь прогресс в этих краях от них, от Тит Титычей сибирских. На культуры и благотворительность мощны они не жалели. Строили в Томске театры, библиотеки, училища, гимназии, больницы, богадельни. И содержали их на свои деньги.

Да и вообще в Томске почти все каменные здания до Революции купцы построили. Учреждали они стипендии для учащихся и вообще любили чтоб вокруг них науки всяческие процветали и гордость бы их тешили.

Вот однажды купец Кухтерин на своих фабриках завёл для детей работников бесплатную четырёхклассную школу. Да купил каждому ученику, шубу, шапку, валенки, ранец и тетради. Чем премного перед другими купцами величался.

Тогда купец Морозов, завистью к Кухтерину воспылав и желая силу свою показать, взял да и отгрохал в Томске каменную мужскую гимназию. Знай наших!

Причём сами купцы науками не интересовались, в библиотеки не ходили, театров не посещали, да и вообще, новизну в развлечениях не любили.

А любили они забавы старинные, благочестивые, традиционные, что от дедов – прадедов завещаны.

А именно: пойти в публичный дом, напиться, погонять голых «мамзелей».

Или, пойти в кабак, напиться, поломать рояль и скрипки, набить морды музыкантам.

Или, пойти в Дом общественных собраний (ныне Дом офицеров), пообщаться с интеллигентными людьми, поиграть в карты, напиться, выкинуть из окон мебель, набить морды интеллигентным людям.

Но всё это помолясь, обязательно помолясь. Ибо в вере купцы томские были тверды. Не перекрестив лба за стол не садились, не помолившись никакого дела не начинали. Строили в Томске храмы каменные и даже, гордыней вознесясь, точную копию московского Храма Христа Спасителя возвели. Отстаивали молебны длинные. И в постные дни водки ни-ни.

За такую буйную приверженность старине интеллигенция томская дала купцам прозвища «саврасы» и «нация». С чем связано последнее прозвище, для меня осталось загадкой.

А главный редактор «Сибирского вестника» однажды от широты душевной выкинутый купцами из окна Дома общественных собраний, кричал после приземления, что в следующий раз приведёт сюда своего кучера, который и пьёт меньше и воспитан лучше.

- Уважь – сказали ему из того же окна – Мы и его летать научим.

Дети томских купцов уже просвещённей отцов были. Получали образование, читали книги, журналы. Ездили учиться в Питер и Европу. Занимались наукой и искусством. Страстно увлекались политикой и когда в России появились политические партии дошло до того, что в Томске не осталось ни одной партии в которой не состоял бы купеческий сын. Даже в большевиках

А сын купца Астахова так полюбил театр, что застрелил актрису. Из ревности. А потом открыл огонь по её модистке и кухарке, уже никак не мотивируя это.

Вот какими были купцы томские в те времена, когда решено было основать в Томске Университет. Уж как они радовались. После школ, училищ и гимназий, для них это было, как для коллекционера редкий экземпляр в свою коллекцию заполучить.

Однако тут же донеслись до Томска тревожные слухи: не всё гладко в Питере. Враг появился у Университета и враг опасный. Сам обер-прокурор Синода, Константин Петрович Победоносцев выступил против.

Впрочем, этот «серый кардинал» при двух монархах Александре IIIи Николае II был против любых перемен. Его бы воля он Россию всю засушил, в рулон свернул и в подвал спрятал, чтоб, упаси господи, даже случайно свежим ветерком на неё не повеяло. И сам он был худой и бледный, как моль на диете.

Мракобес и обскурант до того эталонный, что даже карикатурный, он был воспитателем и Александра III и Николая II, изувечив им психику с самого детства средневековым монархизмом, неандертальской ксенофобией и мракобесным консерватизмом, что сделало Революцию в России практически неизбежной.

Отношение к нему в той России, что оставалась за пределами Царского дворца, хорошо отражает эпиграмма

Победоносцев для Синода

Обедоносцев при дворе

Он Бедоносцев для народа

Доносцев просто при царе

И , при этом, как ни странно, Константин Петрович, был одним из умнейших людей тогдашней России.

К примеру «Курс Гражданского права» в трёх томах, написанный от корки до корки лично Победоносцевым, считался в России эталонным вплоть до Октябрьской Революции.

Обскурантизм и ум как это может совмещаться, спросите вы? В те времена могло. Образование то в России было редкое, а, значит, подготовлены были немногие образованные штучно, то есть очень хорошо. При массовом образовании такого уровня достичь практически невозможно.

И этот высокий уровень чувствуется. Если почитать хоть монархиста Победоносцева, хоть фашиста Ильина в глаза бросается одно и то же: идеи дикие, но изложены последовательно, очень логично и прекрасным русским языком.

Вот такой опасный противник появился у самой идеи, открыть в Томске университет.

« Мысль об учреждении Университета в Сибири несчастна и фальшива – внушал Победоносцев царю – «Общество томское состоит из всякого сброда и можно только представить, какой там получится Университет»

-Штааа! – взревели в ответ купцы томские ведмедем голодным – Поперёк нас идти! Да мы те мозгляг ноги выдернем! Чего такого мы в Сибири построить не заможем? Мы здешних мест хозяева - как скажем так и будет! И говорим: Университету в Томске быть! А денег нам из Питера не нать, свои капиталы имеется.

И так хлопнули толстым кошельком об стол, что стук до Питера долетел. Решено было всем миром на Университет скинуться. Конечно, деньги мало-помалу несли все. Кто по сто рублей, кто по тысяче, были и взносы по рублю , по два. Дума Томская дала десять тысяч. Но уж кто тряхнул кошельком так тряхнул- это купцы. Кто тысячами, кто десятками тысяч жертвовали. А купец – золотопромышленник Цыбульский Зиновий Михайлович – 140 000 рублей как одну копеечку выложил. И огляделся горделиво: «А ну кто больше возможет? То-то. Слабы вы все супротив нас Цыбульских»

Прослышав про гордыню сию, иркутский купец Александр Михайлович Сибиряков, владелец стекольных заводов и бумажных фабрик, пароходства и железной дороги, дабы показать Цыбульскому кто он есть такой рядом с Сибиряковым, дал 200 000.

Не мог стерпеть Цыбульский, чтобы какой-то иркутянин в Томск приехал и перед ним тут величался.

- А я тогда – заявил он – Все кирпичи для стройки куплю

- Побереги капиталы, Зиновий Михайлович – поднялся с места владелец кирпичного завода Михайлов Пётр Васильевич – Кирпич я бесплатно дам сколь потребно.

Тут пришла помощь, откуда и ждать не ждали. От Павла Григорьевича Демидова, что умер ещё в 1821 году. Этот наследник рода Демидовых, ещё в 1805 году, как только заговорили о Сибирском Университете, положил в банк для его создания 50 000 рублей. К 1878 году с процентами там набежало 190 000, они и пошли целиком на создание Томского Университета.

Вот так, за самый кратчайший срок собрали ни много ни мало, а один миллион рублей! Сколько это на наши деньги? А сколько сейчас надо, чтоб самый современный университет «с нуля» открыть? Вот столько и собрали.

Ну, что ж, деньги есть теперь строить надо.

- Архитектора нам, чтоб наилучшего в Империи – заявили купцы томские.

Таковым оказался академик Александр Константинович Бруни. Итальянец, рождённый в России. Но купцы томские в существование итальянцев не верили и почитали Бруни за цыгана.

- Ты, чавелла – сказали они академику – Такую домину нам отгрохай, чтоб , на неё глядя, всякому сила наша сибирская была как на ладони видна.

Бруни стараний не пожалел, спроектировал монументальный дворец в стиле классицизма. Но, по возрасту, сам строить его не поехал, а порекомендовал профессора Максимилиана Юрьевича Арнольда.

Тот, в 1880 году приступил к стройке и, попутно, чтоб не терять время взял в Томске ещё несколько заказов. Поэтому внимание его было сильно рассеянным. В результате, начавшие возводиться университетские стены вдруг упали. Не учёл Арнольд, что сибирский кирпич был в два раза тяжелее европейского, при том же объёме.

- Нехристь – сказали ему купцы – Нешто так строят? Ты, выдерга, езжай от нас куда подале, а то, неровен час, весь Томск нам тута развалишь.

Из вновь предложенных кандидатур отобран был архитектор Наранович Павел Петрович. Пришёлся он купцам по сердцу тем, что был местным уроженцем, в Томской губернии родился.

Вот только, когда в 1881 году ему предложили возглавить крупнейшую за Уралом стройку, было Нарановичу всего 27 лет. И он, конечно, осмелился не сразу.

Но уговорили

- Ты ж парнишка наш, сибирский – толковали ему купцы – Значит, понятие должон иметь. Нешто не заможешь? Ты, пойми, нам без тебя зарез. Глянь только, что нам немец тонконогий там наворотил. Ить душа болит! Досель жалеем, что целым, при руках-ногах, из Томска выпустили. Надо было его, плюгавца, живьём в стене замуровать, чтоб крепче была. Деды бы наши так и сделали, а нам уже неможно. На нас теперь Европа смотрит и мы фасон держать должны.

Согласился Наранович на достройку, но сразу по приезду понял, что тут надо всё заново строить. Фундамент, заложенный Арнольдом, не мог выдержать тяжесть сибирского кирпича.

Так, что сначала фундамент пришлось раздалбливать, котлован углублять. Вручную всё, разумеется, техники в те времена никакой не было. А попутно Нарановичу пришлось почти весь проект академика Бруни пересчитывать, ибо он никак не учитывал сибирских условий: диких холодов, длинных зим, глубину промерзания почвы, гораздо большую, чем в Европейской части России, ну и логистику такую, что унеси ты моё горе.

А ведь любой большой проект штука такая: измени в нём один параметр, а он с сотней других связан. Их тоже менять приходится. Вот так Наранович несколько сотен больших и малых изменения в проект и внёс.

И в 1885 году Главный корпус Университет он построил! Да ещё и сэкономил на стройке 180 000 рублей и, что шло поперёк всех наших традиционных ценностей, не в карман свой их положил,а истратил на постройку ранее не планировавшегося общежития для студентов. И ещё на эти деньги провёл в Университет первый в Томске водопровод и канализацию.

Ну, что ж, здание готово, пора в нём и Университет открывать? Как бы не так!

Пока строили здание, народовольцы казнили Александра II. И над Томским Университетом возникла опасность быть убитым в колыбели.

Глава 3

Вопрос о том надо или нет убивать монархов остаётся сложным и до сих пор определённого ответа не имеющим. Но с Александром II народовольцы, всё же, скорее всего, поторопились. А может, его и вообще убивать не надо было, учитывая какой наследничек за его спиной маячил.

Александр III, тяжёлый алкоголик, навсегда вошедший в русскую историю резолюцией на докладе министра просвещения «Прекращай ты это образование» был меньше всего на свете склонен к открытию в России университетов. Закрыть – всегда пожалуйста. Именно при нём были прихлопнуты Высшие женские курсы, это слабое подобие высшего образования для женщин. Даже это было царю ненавистно. А тут – Университет! И где? В Сибири! Да вы издеваетесь, что ли, господа!

Но мужик он был хозяйственный и когда ему показали, какой дворец в Томске отгрохали, и какие деньги уже потратили, ему стало такого добра жалко. Что ж делать то?

А тут, как раз, рассматривали на Государственном совете вопрос об открытие в Омске военного госпиталя. И на совете кто-то вполне резонно заметил: «Какой госпиталь? В Сибири врачей нету» Тут царя и осенило: «Нету? Будут!»

И в 1888 году он таки разрешает открыть в Томске Университет, но с одним разъединственным факультетом – медицинским.

Однако для Победоносцева и это было через чур.

«Каких профессоров достанут они в Сибири, когда и для здешних университетов неизвестно где достать серьёзных и надёжных людей»: шипел и шипел он из под колоды.

- А ну, цыть мне тама! – донёсся купеческий рык из Томска – В Сибири всякого добра хватает. Найдём и профессоров. Самых наилучших. В пенсне. А пенсне, чтоб блестело, ядрена вошь!

И нашли. Да, собственно и искать то долго не пришлось. Для интеллигенции русской открытие каждого высшего учебного заведения в России было праздником великим. И, к сожалению, редким.

Уже летом 1888 года в Томск приехали восемь профессоров, и осенью Университет принял своих первых студентов.

13 сентября 1888 года занятия открылись лекцией профессора Коржинского «Что такое жизнь?». Лекция была такого содержания, что всем стало понятно, и в Сибири теперь есть свой источник атеизма и либерализма.

А либеральная интеллигенция, эта вечная «пятая колонна» всех тираний, она же хитрая. Ей, как по поговорке, дай только ногу положить, а вся - то она и сама запрыгнет. Вот и с Томским Университетом так же получилось. Факультет хоть был один, но под лозунгом «Это нужно для медицины» кафедр там открыли видимо невидимо. Кроме чисто медицинских кафедр очень скоро появились, физическая, химическая, биологическая, астрономическая, минералогическая, археологическая, этнографическая и математическая.

Царское правительство только глазами растерянно хлопало, глядя как не по дням, а по часам разрастается столь ненавистный ему Университет.

- Это всё для медицины, для здравия народного – успокаивала их «пятая колонна» хитро поблескивая пенсне.

- Но позвольте – спрашивало Правительство – А математика- то зачем?

- А как кости без геометрии сращивать? – резонно отвечала «пятая колонна»

- А этнография?

- Рецепты народные изучать

- Ну а астрономией вы кого лечить собрались? – выкладывало последний козырь Правительство

- Господа – укоризненно качала головой «пятая колонна» - Неужели вам неизвестно, что ещё во времёна Гиппократа была установлена связь между фазами Луны и состоянием здоровья.

И пристыженное Правительство удалялось, слыша за спиной вздохи «пятой колонны»:

- Эх, темнота наша российская.

Однако, как ни крути, а без гуманитарных факультетов Университет в полной мере таковым считаться не может. Какой же он Universitas если в нём гуманитарные науки не изучают? Особенно если учесть, что эти самые Universitas с гуманитарных факультетов и начинались.

Да и интеллигентов без гуманитарного образования не воспитаешь, а в них Россия, сама того не осознавая, нуждалась всё в больших и больших количествах. Поэтому попытки открыть в Томском Университете и гуманитарные факультеты, как-то философский, юридический, исторический, филологический и.т.п начались сразу же, но наталкивались на глухую стену правительственного неприятия. Единственный относительно гуманитарный факультет, который им позволили открыть - богословский. Это было совсем не то, чего добивались сибирские просветители и они продолжили борьбу. Особенно упорно они добивались открытия юридического факультета, ибо с правосознанием в России дела были так же плохи, как и с медициной. А может и ещё хуже.

Трудно поверить какие пещерные представления о праве царили на самой верхушке Российской Империи. Но приходится, ибо свидетельствует об этом человек авторитетнейший - великий русский юрист Анатолий Фёдорович Кони.

Вот какие примеры российского правового неолита он приводит.

Однажды, в 1873 году решено было в России расправиться с «народниками». Арестовали 265 человек из тех, кто под руку подвернулся, и четыре года вели следствие с таким усердием, что 43 из них скончались в тюрьме, 12 покончили с собой, а 38 сошли с ума. Оставшихся 197 всё таки дотащили до судебного процесса, но тут умерло ещё 4 и осталось 193 крамольника. Под таким именем «Процесс 193-х» этот процесс и вошёл в историю. Председателем суда назначен, выпускник Училища Правоведения Действительный тайный советник, сенатор, управляющий Собственной Его Величества канцелярией Константин Карлович Ренненкампф. Как видим – элита такая, что клейма ставить некуда.

И вот встречает он Кони и просит у того совета. Дескать, как минимум против половины подсудимых улик вообще никаких нет. Что делать?

- Выпускать – не раздумывая, отвечает Кони

Константин Карлович вежливо посмеялся милой шутке, потом попросил Кони быть посерьёзней и всё- таки сказать, по какой статье ему законопатить тех, против которых улик нет.

- Да выпускать же! – воскликнул Кони.

До Ренненкампфа дошло, что собеседник, кажется не шутит и он, сурово поджав губы ,отошёл прочь. После чего рассказал про это всем знакомым и за Кони в высших кругах прочно закрепилась репутация опасного либерала.

А он её позднее усугубил ещё более возмутительным предложением. После выстрела Верочки Засулич было собрано совещание, чтобы решить: какие меры предпринять, чтобы такого впредь не повторялось.

Был предложен стандартный набор мер: запретить, ужесточить, усилить, оградить и далее по привычному нам , увы,и в XXI веке мракобесному списку. И тут Кони говорит:

- Надо просто перестать пороть людей. И такого больше не повторится.

Предложение – перестать пороть взрослых людей вызвало оторопь у всей элиты до царя включительно. Тут Кони перестали считать либералом, а стали считать уже прямо «красным». Совету его так и не последовали. Вплоть до падения монархии продолжали пороть россиян деревнями, уездами, даже целыми губерниями. А потом, в 1914 году этим поротым-перепоротым людям раздали оружие и…продолжали пороть непосредственно на фронте. Итог рассказывать?

Эти два примера ясно показывают нам, какая катастрофа с правосознанием, да и просто со здравым смыслом, царила на самой вершине царской власти. Чего уж говорить о нижестоящих помпадурах. Поэтому юридический факультет в Сибири был необходим как воздух.

Но, чтоб организовать его при Александре III конечно и речи быть не могло. Только после его смерти, удалось, наконец «пробить» эту идею. В 1898 году это сделал Табашников Иван Григорьевич, который и стал первым деканом Томского юрфака.

Насмотревшись во время Революции 1905 года, что творили в Томске защитники царизма в погонах и без, Иван Григорьевич разочаровался в своих попытках привить в царской России понятия о правах, подал в отставку и, говорят, сильно запил.

Вот так и создавался в Томске этот прекрасный храм науки, белеющий нам сквозь томские сумерки из-за деревьев своей прекрасной рощи. Многие бури обрушивались потом на его стены. Пока был жив царизм, угроза смерти не переставала нависать над Университетом. Но всё это в прошлом. Сейчас этот древний патриарх сибирской науки, наплодив достойных потомков по всей Сибири по - прежнему честно и грозно царит в самом сердце её. Всем своим видом доказывая, что прогресс остановить невозможно, нравится это кому или нет.

Глава 4

У нас ещё будет повод поговорить и об Университете и об его студентах, а пока впереди желтая- серая громада четырёхэтажного здания с полуколоннами у входа. Строгостью и какой-то сдержанностью архитектуры этот дом выделяется на фоне своих вычурных соседей. Поначалу даже кажется, что это представитель сталинского «высокого стиля» послевоенной эпохи, каких часто можно встретить в центре крупных сибирских городов. Но нет. Он на полвека старше.

Это бывшее здание Управление Сибирской железной дороги. И во время русско-японской войны в этих стенах был совершён великий подвиг. А чуть позже свершилась великая трагедия. Пусть дом расскажет нам и о том и о другом. Это стоит послушать, а то оно как-то всё подзабылось нами. И если о трагедии ещё напоминает табличка на стене здания, то о подвиге почему-то нет ничего.

А начинается наш рассказ летом 1891 года. Мы с вами неподалёку от Томска. На дворе июнь, жара. По широкому, хорошо утоптанному тысячами товарных обозов, Сибирскому тракту, поскрипывая рессорами, катит на запад пароконная коляска. В ней мы видим худощавого, бородатого человека в чёрном мундире с зелёными кантами и серебристыми, витыми как у германских высших офицеров погонами.

Перед нами будущий любимец Новосибирска, крестник Николая I, инженер-путеец и, что немаловажно для истории Сибири, убеждённый марксист и большевик Николай Георгиевич Гарин-Михайловский, который во времена, о которых пойдёт речь, носил фамилию: Михайловский 2-й.

На его лице лёгкая, счастливая улыбка.

Дело в том, что пожив две недели в Томске, Николай Георгиевич наконец осознал, как же он был счастлив в те дни когда о Томске знать ничего не знал, кроме того, что этот город вообще существует.

И теперь, покидая его, Гарин-Михайловский понимал, что хоть былого блаженного неведения уже не вернёшь и увиденного не развидишь, но всё уже кончилось и Томск позади. От этого Николай Георгиевич испытывал тихую, искреннюю и чуть усталую радость. Близкое знакомство с Томском превратило инженера - путейца в философа-стоика за кратчайший срок. Он писал в те дни: «…когда выехал, наконец, из него (из Томска. Н.И.) и увидел опять поля, леса, небо, я вздохнул, как человек, вдруг вспомнивший в минуту невзгоды, что наверно за этой невзгодой, как за ночью день, придёт и радость. Эта радость заключалась в том, что я больше не в Томске и, вероятно, никогда больше не увижу его"

Томск же кричал вслед, что это он счастлив от того, что Гарин-Михайловский наконец убрался. И, что отсутствие в стенах города Гарина-Михайловского несомненно послужит мощным толчком для развития Томска и уже сделало его чище, краше и приятней.

Поссорил их на века вопрос о том, где должна проходить Западно-Сибирская ветка, строившегося в те годы, Транссиба.

Томск считал, что через него, а Гарин-Михайловский, будучи в то время Начальником 5-ой партии Западно-Сибирских изысканий, придерживался другой точки зрения. Проведя исследования он убедительно доказал, что проведение Транссиба через Кузбасс, сделает дорогу на 80 вёрст короче и на три миллиона дешевле.

Собственно говоря, дело было в мосте через Обь. Чтобы дорога прошла на Томск, мост надо было строить у села Колывань. Но там Обь широкая, а при весенних разливах делается ещё на 12 вёрст шире. Кроме того и почвы были мягкие, глинистые. Строить мост там и сложно и дорого.

Обследовав Обь, Гарин-Михайловский обнаружил только одно место, где она практически не разливается весной. Это были каменистые берега недалеко от села Кривощёкова. Она здесь потому и не разливалась, что берега каменистые и высокие.

Там и было решено строить мост. Но в этом случае дорога неизбежно проходила гораздо южнее Томска. О чём Гарин-Михайловский, деликатно уведомил Томск, предусмотрительно не приближаясь к нему. В ответ из Томска послышалось глухое рычание прессы. Она недоумевала, почему различные тёмные личности распространяют вздорные слухи о том, что железная дорога пройдёт мимо Томска. Зачем она такая вообще в Сибири нужна? Портрет «тёмной личности» выполненный томским нетрезвым карикатуристом прилагался.

Гарин-Михайловский ответил вторым письмом, в котором по-прежнему деликатно, но уже немного нервно, объяснил, что окончательное решение принимает всё же не инженер. Дело инженера только представить варианты правительству.

Пытаться объяснить, что либо общественности было делом безнадёжным уже тогда. Ответом были намёки на взятку, которую, дескать, сунули кое-кому колыванские купцы, владеющие ямским бизнесом и не желавшие, чтоб железная дорога этот бизнес им поломала. Общественность Томска выражала уверенность, что кое-кто продолжит строительство железной дороги уже с тачкой в руках.

Про взятку это не совсем чушь. Взятки-то были. И немалые. Но не Гарину-Михайловскому. И не за то, чтобы дорога прошла мимо Томска. А как раз наоборот. Томские купцы, как мы уже видели, вовсе не были дремучими людьми и все выгоды железной дороги вполне понимали. А то, что есть люди и повыше инженера-путейца им было ясно и без писем Гарина-Михайловского.

И по Питеру начинают ходить толстые пачки томских денег. Часть из них пошла в правительство, а другая часть направила свои соблазнительные ножки в редакции питерских газет и журналов. Заманчивым голосом эти хрустящие сирены пели и пели: железная дорога должна пройти через Томск и всё тут!

Может быть и перепели бы они доклад Гарина-Михайловского, но на его стороне выступил сам Управляющий Министерством путей сообщений господин Витте. Исходя из каких-то своих, оставшихся тайной, соображений, в тот раз он взятку не взял и горячо поддержал проект Гарина-Михайловского.

Томичи были не из тех, кто легко сдаётся. Ничуть не обескураженные неудачей в правительстве они решили действовать по-другому. В 1891 году через Томск из Владивостока в Питер проезжал наследник престола Николай.

Томичи с большой помпой встретили его и, посреди всяческих развлечений, слёзно попросили помочь им, сиротам царским, от всяческих злочестивцев обиды неправые, терпящим.

Николай обещал.

Не могу не отвлечься и не поведать, что визит Николая в Томск имел забавное продолжение в конце девяностых годов уже ХХ века. В те, не столь от нас далёкие, но уже былинные, времена группа томских предприимчивых людей, разыскала на какой-то томской помойке старый как мир бильярдный стол. С первого же взгляда им стало ясно, что это именно тот стол, за которым изволил, будучи в Томске, играть в бильярд сам наследник престола, будущий святой царь и пр. и пр.

Они повесили на стол табличку с соответствующей надписью и стали этот стол втюхивать всей Сибири по очереди. Дошёл черед и до Кемерово, где мне выпало быть свидетелем их разговора с тогдашним Председателем Кузбасской бильярдной федерации Локтевым С.В.

- Ну и зачем он мне? – поинтересовался Локтев, выслушав Легенду о Древнем Томском Столе.

- Как зачем? – изумились в ответ – Ведь Николай II… Ведь самолично играл. Ручками своими царскими касался.

- Послушайте – резонно заметил Локтев – Вы будете сейчас пользоваться телефоном, каким пользовался Николай II? Будете ездить на машине, на которой ездил Николай II? Так кому же сейчас нужен бильярдный стол времён Николая II?

Столоторговцы уехали из Кемерово ни с чем и дальнейшая судьба этого стола мне неизвестна.

А в XIX веке обстановка накалялась. Томск продолжал борьбу, за которой уже следила через прессу вся Россия.

Чтобы убедить томичей сбавить обороты и ещё раз объяснить основания своего решения Гарин-Михайловский сам отправился в Томск. При личной встрече Томск и Гарин-Михайловский вызвали друг у друга взаимное отвращение. Расставание было лёгким с громкими обоюдными вздохами радости.

А стройка началась. И мост заложили именно там, где запланировал Гарин-Михайловский. Недалеко от села Кривощёково.

Чтобы строить мост, нужны люди. Людям надо где-то жить. Так возник посёлок строителей на берегу Оби. Пока безымянный. Он на глазах разросся до таких размеров, что решено было дать ему имя. Не особо заморачиваясь назвали его просто Новая Деревня. Сейчас это место больше известно под именем Новосибирск.

Выходит, что основал его, сам того не подозревая, именно Гарин-Михайловский, чего ему в Томске тоже до сих пор простить не могут.

А, что если бы Гарин-Михайловский не был марксистом? А ничего бы не было на месте Новосибирска. Даже Новая деревня и та бы не возникла. Гарин-Михайловский тогда наоборот бы старался смету строительства сколь можно увеличить, А уж взятки от купцов брал бы с удовольствием. И мост бы построили у деревни Колывань. Транссиб прошёл бы через Томск. Новосибирску возникать было бы решительно не за чем и он бы не возник. А Томск был бы сейчас третьим по численности городом России с небоскрёбами и метрополитеном.

Но именно марксизм, а затем и большевизм был причиной исключительной честности Гарина-Михайловского, а значит, и причиной возникновения Новосибирска.

Ну а Томску с железной дорогой помогли не марксисты, а наследник престола Николай. Он, таки, сдержал слово данное томичам и хотя изменить направление всего Транссиба не смог так как решал эти вопросы его папа, но строительство боковой ветки от станции Тайга на Транссибе до Томска пролоббировал. А потом ещё и ускорил. По планам утверждённым Александром III, строительство ветки на Томск должно было начаться не раньше чем Транссиб дойдёт до Иркутска то есть примерно в 1899 году.

Николай, вступив на трон, распорядился строить дорогу на Томск немедленно. И в 1895 году стройка началась.

А пространство между Томском и Тайгой в те времена было абсолютно диким и нехожалым. Вот как Гарин-Михайловский те места описывает:

«Коренная тайга, напоминающая хлам старого скряги, гиганты-деревья, поросшие мохом, лежат на земле, тонкая же непролазная чаща, давя друг друга, тянется кверху: сухая уже там, вверху и подгнившая от стоялого болота здесь, внизу: запах сырости и гнили»

И вот по такому аду, с которым разве что джунгли амазонские сравняться, предстояло строителям российским прокладывать, а точнее прогрызать, железную дорогу. Вручную, ибо техники не было никакой. И прогрызли! Это был подвиг, на какой только на Руси-Матушке и способны, да в других краях и необходимости в подобном не было.

Чтобы строить среди дикой тайги железную дорогу, там сначала нужно было обычные дороги провести. Иначе как снабжать стройку, рабочими, провизией стройматериалами? Для этого взялись за топоры и вырубили , расчистили , раскорчевали 48% тайги вдоль трассы.

А как снабжать? Да вот так. Завозить всё, до гвоздя, приходилось издалека. Своей металлургии в Сибири ещё не было, поэтому рельсы, допустим, везли, в лучшем случае, с Урала. А вообще-то аж с Новороссийска. И вот привозят грузы: рельсы, креазотные шпалы, гвозди, железнодорожные костыли, лопаты, кирки, топоры на станцию Тайга. Там их уже поджидает конный обоз. Всё это добро вручную перегружают на телеги и обоз трогается в путь. Он очень тяжко нагружен, а двигаться ему предстоит по свежевырубленной просеке. То есть через пеньки, корни, ветки. ямы. Поэтому идёт он со скоростью 1-2 километра в час. Но и эту скорость постоянно поддерживать крайне трудно. Вот лопнула ось у одной из телег, а на такой, с позволения сказать, дороге, под тяжёлым грузом, лопаются они одна за другой. Значит всему обозу: стоп. Телегу разгружают от рельс и шпал.

А вес одной креазотной шпалы от 70 до 90 кг.

А вес одного рельса от 70 до 150 кг.

Вот и прикиньте, каково это руками ворочать. Но куда денешься? Разгружают. Потом меняют ось телеги. Снова вручную загружают. Можно бы и в путь, да вот беда, пока стояли, обозные возчики выпрягли всех лошадей, чтоб те отдохнули и подкормились. Значит, заново весь обоз запрягаем и только тогда, поехали…

До следующей лопнувшей оси, которая может возникнуть уже через километр. И вот так, ежедневно, летом по жаре и пыли, осенью под проливным дождём по сплошной жидкой грязи, зимой в метель и мороз шли и шли обозы. По мере продвижения стройки удлинялся и их путь.

А стройка шла своим чередом. Лопатами и тачками перекидали сто пятьдесят тысяч кубометров земли для насыпи. Получилось почти полторы тысячи кубов на версту.

Зимой, чтобы защитить стройку от метелей установили по вдоль трассы более двух тысяч деревянных щитов

В бездонные болота сыпали и сыпали балласт, пока не поднималась из них насыпь. Не спали ночами, потому, что порой не было вокруг даже сухой кочки, на которой можно было развести костёр и прикорнуть. Часто голодали из-за трудности подвоза. Изнывали от миллионов комаров и других кровососов.

А уж, что делать среди абсолютно диких мест, в отрыве от любой цивилизации, с неизбежными больными и, ещё более неизбежными, травмированными лично я придумать не могу. Наверно ничего и не делали. Так, как нибудь, народными средствами…авось выживет.

Едущие сегодня по железной дороге в Томск – вспоминайте о её строителях, пожалуйста. Особенно о тех, кто неподалёку от дороги закопан в братских могилах. Уже, впрочем, давно исчезнувших.

А ведь строителей ещё где-то набрать надо было. Конечно, это были крестьяне. Но в Сибири, до Столыпинских реформ, нищебродов среди крестьян почти не было. А зажиточного мужика как заманишь на эту каторгу, пусть и платную?

Поэтому вербовали работников в Европейской части России. Там нищета в деревнях царила беспросветная и желающие сбежать оттуда куда угодно, валили валом. Но, что это значит в условиях Капитализма? А вот, что. Цена на рабочую силу резко понизилась. Зато цена на хлеб и прочее продовольствие в Сибири подпрыгнула. Ртов то много новых привалило. Спрос вырос. Да и деньги на покупку провизии шли бюджетные, как же тут было цене не возрасти?

Так и строили.

Кроме самой дороги за тринадцать месяцев, построили четыре железнодорожные станции, двадцать колодцев – паровозам же вода нужна, тридцать пять деревянных и один железный мост.

И вывели дорогу…на пятнадцать вёрст западнее Томска.

- Ишь ты, зараза – удивились томичи – Опять мимо прошла.

Потешалась вся Россия. В газетах публиковали карикатуры типа такой: стоит томич на пригорке и чешет в затылке, а вдали проходит поезд и из трубы паровоза валит дым в виде огромного кукиша.

- Вы это чего, а? – недружелюбно спросили томичи инженеров- железнодорожников –Аль в Томь с обрыва давно не летали?

Те подумали-подумали и говорят:

- Всё в порядке. Мы, знаете ли, изначально так дорогу и планировали.

Томичи начали молча засучивать рукава.

- Господа-господа – очень быстро заговорили железнодорожники – Только спокойствие, господа, только спокойствие. Мы сейчас вам всё объясним.

Объяснили так, почва в этом месте для дороги больше подходит, чем в самом Томске. Да и, дескать, заводить железную дорогу в сам город, это доставлять лишнее неудобства жителям. Шум, грохот, гарь - зачем вам, господа, это надо? В Европах просвещённых так давно никто не делает, нешто мы в Сибири хуже.

Томичи поворчали и согласились с инженерами. Ну, а город, чуть позднее и сам разросся да к дороге подтянулся.

А Николай II, всё ещё памятуя о томском гостеприимстве и желая компенсировать дорогому его сердцу городу обиду от прохождения Транссиба стороной, повелел Управление Сибирской железной дороги устроить именно в Томске. Тогда и построили вот это здание, у которого мы сейчас стоим и слушаем его рассказ.

Для Томска это было культурным толчком сравнимым с открытием Университета. Ведь город наполнился истинной элитой.

Во-первых появилась элита пролетариата – железнодорожные рабочие.

Во- вторых элита интеллигенции – инженеры-железнодорожники. Это сословие было переполнено талантом, знаниями и умениями. Цвет мужской молодёжи стремился туда привлекаемый высокими заработками и элитным обучением в Институте Корпуса инженеров путей сообщения.

Пять лет учёбы были для них пятью годами непрерывного, беспросветного труда. Всё обучение велось исключительно на иностранных языках, русский язык был под запретом даже для общения в стенах института. Затем стажировка на Европейских и Американских железных дорогах, да не на руководящих постах, а кочегарами и помощниками машинистов, стрелочниками и путевыми рабочими.

Так становились инженерами – железнодорожниками в России.

Такие люди работали в этом здании.

В 1904 году для них грянул час испытаний. Они приняли вызов и совершили подвиг.

В тот год русские буржуи не поделили барыши с буржуями японскими. Ну и, как это у них, у буржуев, водится, послали сотни тысяч молодых людей убивать друг друга. Началась русско-японская война. А война - гадина крайне прожорливая. Ей в пасть непрерывно нужно подкидывать человеческое мясо, боеприпасы, медикаменты, еду, одежду и прочее и прочее. Со стороны России этим должен был заняться Транссиб. И вот тут-то выяснилось, что эта самая Великая Сибирская магистраль, как горделиво величали её в тогдашних газетах, годится для чего угодно только не для железнодорожных перевозок.

Собственно её не за этим и строили. Она была должна, как пишет академик Академии Генерального штаба РККА и участник русско-японской войны Свечин Александр Андреевич: «…служить пугалом для держав, заинтересованных в тихоокеанском вопросе и совершенно не отвечала размаху необходимых перевозок…»

Скажем проще, Транссиб в то время был наполовину фейком. Наполовину, потому, что кое, что по нему всё же ездило. В сутки по дороге могли проползать со скоростью 12 км в час три пары поездов. Пара поездов это эшелон туда и эшелон обратно. Грузы на станциях ожидали очереди на погрузку 3-4 месяца.

Почему так? А потому, что строился Транссиб при царях, в силу своей запланированной фейкости, не как магистраль, а как короткие ветки местного значения. То есть одноколейная линия, слабые рельсы и шпалы, длинные перегоны, деревянные мосты и крайне слабое водоснабжение.

Рельеф при строительстве практически не выравнивался, поэтому дорога изобиловала длинными поворотами, долгими изнурительными подъёмами в гору и, последующей, стремительной ездой под гору, во время которой и под откос слететь было недолго. Ну и слетали, конечно, надолго тормозя и без того хилое движение.

Для войны всё это не годилось совершенно. А как говорил В.И. Ленин : «Современная война без железных дорог, есть пустейшая фраза»

Поэтому российские железнодорожники в русско-японскую войну вступили на год раньше, чем остальная Россия. Для них битва началась в самом начале 1903 года. А генеральный штаб её располагался здесь, в Томске. Следовало совершить невозможное, в кратчайший срок увеличить пропускную способность Транссиба не в два, не в три раза а радикально больше. И российские железнодорожники сделали это!

К 1905 году Транссиб вместо трёх пар поездов в сутки пропускал двадцать две пары в сутки, причём эшелоны были в два раза тяжелее довоенных.

Если в начале войны, в Харбин, место сосредоточения наших войск, могло прибывать не больше двух эшелонов в сутки, то к концу войны туда прибывало в сутки пять, а то и шесть эшелонов.

Чтобы это обеспечить железнодорожникам пришлось по всему Транссибу построить десятки новых станций и расширить все существующие. Проложить новые разъезды, усилить железнодорожное полотно. Пробить десятки тоннелей в горах. И это всё, не останавливая движение воинских эшелонов.

Но, что это значит не на бумаге, а на деле? Это значит перекинуть тысячи тонн стройматериалов по той же одной единственной ветке, которая и так загружена сверх меры воинскими эшелонами.

Что значит усилить железнодорожное полотно? Это значит положить более тяжёлые рельсы на более мощные шпалы. Но для этого старое полотно сначала надо разобрать. А значит найти или организовать «окно» в военных перевозках и работать в этом «окне» предельно быстро.

А тысячи рабочих? Их нужно было где-то завербовать. Непрерывно перевозить по той же перегруженной дороге и ещё непрерывно снабжать едой и одеждой на месте строительства.

Всем этим нужно управлять, а значит прокинуть, в безразмерье нашем сибирском, сотни и сотни километров телефонного и телеграфного кабеля, построить новые телефонные и телеграфные станции. Для этого тоже требовались стройматериалы и рабочие. И их тоже надо было везти по той же самой магистрали, по-прежнему не останавливая воинские перевозки, а наоборот, увеличивая их.

Но, больше перевозок это больше паровозов. Их надо было где-то взять. Больше паровозов – больше поломок. А значит надо строить новые ремонтные мастерские и расширять старые. И где-то искать для них рабочих. И как-то их быстренько обучать. А ещё паровозам нужна вода. Больше паровозов - больше воды. Значит надо оборудовать десятки новых гидрозаправок. А если местная вода по своему составу не подходит для паровозов? И так оно и было зачастую. Значит, надо бурить десятки артезианских скважин.

И всё это быстро, очень быстро. Война не ждёт! Она голодна! Она непрерывно хочет жрать!

В то время окна в этом здании светились ночи напролёт. Люди работали на пределе сил. Они в этих адских условиях дали фронту 5 227 эшелонов. Больше миллиона тонн груза. Не их вина, что царское командование распорядилось этим богатством на удивление бездарно, не выиграв за всю войну не только ни одной битвы, но даже и ни одного боя. А русские железнодорожники свою войну выиграли. И этот подвиг достоин нашей памяти. Странно, что написано о нём в одной-единственной книге за авторством Свечина, да и та издана в 1928 году тиражом 4 тысячи экземпляров.

Но не только за это честь и хвала железнодорожникам российским. Сколько сделали они для революции! Ведь это невозможно переоценить. Тот же Гарин-Михайловский в Революцию 1905 года пожертвовал все свои сбережения, 160 000 рублей, партии большевиков на организацию боевых дружин.

А в Февральскую революцию, уже 28 февраля, пока и Дума и Совет всё ещё не могли решить, что им делать, а только болтали, болтали, болтали и доболтались бы до подавления восстания в Питере, именно инженер-железнодорожник Бубликов Александр Александрович явочным порядком пошёл и принял на себя руководство Министерством путей сообщений. А потом по телеграфу объявил всем российским железнодорожникам : у нас тут революция, слушайтесь только моих команд. И те не просто подчинились, а подчинились радостно и стали активно помогать.

Именно они затормозили карательные полки, посланные царём в Питер на подавление революции. Они гоняли самого царя туда-сюда по железной дороге, пока не загнали на станцию Дно.

Именно Бубликов по телеграфу дал понять всем командующим фронтами, что если они посмеют вступиться за царя, то на фронт не приедет ни одного вагона с продовольствием. И останетесь вы, господа генералы, лицом к лицо с десятимиллионной армией голодных, злых и вооружённых мужиков. Как вам такой поворот? Генералы подумали-подумали и попросили Николая II отречься.

А как бы оно всё там пошло в феврале 1917 не будь российские железнодорожники столь решительны и единодушны?

То-то, что неизвестно. И за это им тоже честь и хвала.

Глава 5

Что ж, про великий подвиг мы рассказ выслушали. Пора послушать и о великой трагедии. Но для этого нам надо пройти чуть подальше.

Прогуляемся немного под снежными хлопьями, это всегда приятно. Пока мы неспешно идём, «машина времени» помаленьку наберёт обороты рабочего режима и это позволит нам услышать рассказ ещё одного здания. Вон того, с фасада которого, путеводной звездой ласково светит нам, аки библейским волхвам, зелёная эмблема «Сбера».

По архитектуре этот дом брат винного склада, только размером гораздо поменьше. А в остальном такая же краснокирпичная казарма с узорной кладкой. Когда такие дома стоят на расстоянии друг от друга, они даже красивы какой-то особой, казённой что-ли, красотой. Но представь, что ты оказался в целом квартале такой застройки и сразу мороз по коже. Кажется, собранные вмести, эти дома, как стемнеет, надвинутся на тебя, раздерут на части своей узорной кирпичной кладкой, сожрут и выпьют кровь, оттого - то их стены такие красные уже второй век.

Но этот дом не бойтесь. Он же в одиночестве стоит, значит мирный. И выглядит как-то по простецки, я бы сказал, этаким добродушным старичком, хотя по выправке видно, что это солдат в отставке.

Уютный зелёный свет льётся сверху от вывески «Сбера», тихо шуршат за спиной шины последних автобусов, падает снег и самое время послушать страшную историю.

А этот дом их знает вдосталь. Он Стивен Кинг проспекта Ленина. Коснёмся рукой старых кирпичей, чтобы лучше слышать. А может и видеть, вдруг повезёт. Ведь город стихает, ночная темнота вежливо, но неуклонно вытесняет XXI век с проспекта, а значит «машина времени» начинает работать на полную мощность.

Построили его на шесть лет раньше, чем вино-водочный склад. В 1896 году. Но с целью такой же: травить русский народ. На сей раз не простой сивухой, но духовной. В нём разместили церковно-учительскую школу.

Сейчас расскажу, что это было за чудо-юдо.

С народной грамотностью цари решили поступить так же как и с высшем образованием. Чтобы она была, но…не очень. Решено было народ в церковно-приходских школах учить. Слегка. Так, чтобы Аз и Буки ещё знали, а Веди уже не вполне ведали, а то Бакунина непременно прочтут.

И опять проблема. Ведь как ни крути ученикам, даже в церковно-приходской школе, учитель нужен. А учитель он, так уж повелось, должен быть умнее своих учеников. А значит их тоже учить где-то надо. Так это что же выходит и для церковно-приходских школ тоже «де сиянсы» изволь заводить? Заколдованный круг какой-то.

И решено было для подготовки учителей церковно-приходских школ завести вот такие вот церковно-учительские школы. Чтобы учителей готовить, но…не очень. Образовательный ценз, для поступления туда сделали чуть выше плинтуса. Как первый класс церковно-приходской школы закончил, ну то есть русский алфавит от узора на печатном прянике уже отличаешь - можешь поступать. На казённый кошт! Ну, а чтоб учителя получались, но… не очень, им в основном не общеобразовательные предметы преподавали, а зачем то, игру на скрипке и Закон Божий. Последнее лошадиными дозами.

А вот это стало огромной ошибкой царского правительства. Ибо нет в мире лучших курсов атеизма, чем уроки Закона Божьего!

Как писал А.М. Горький: «Закон Божий — это пока его не преподают. Когда его начинают преподавать, это уже не закон Божий, а человеческое беззаконие».

Поэтому все видыцерковные учебные заведения Российской Империи, попов подготовили не очень много, да и тех, пожалуй, случайно. Это, можно сказать, был брак в их работе, впрочем, неизбежный в любом большом деле

Зато, какое замечательное количество атеистов, либералов и даже коммунистов вышло из их стен. Один товарищ Сталин чего стоит.

Вот и этот дом, сразу же как заработала в нём церковная школа, стал центром либерализма и вольнодумства в Томске, соединяясь в этом благом деле с Императорским Томским университетом.

Но уж какая малая была эта светочь, а и она вызывала тёмную, густую злобу местных мракобесов и черносотенцев. Слышу возражения, дескать «чёрной сотни» тогда ещё не было. Она после Революции 1905 года появилась. Придётся остановить рассказ для краткого пояснения. И скажу я вам так: ну и что, что организации официально не было? Её и сейчас, в 2022 году, когда я пишу эти строки, нет, а черносотенных мракобесов полным полно с низу до самого верха.

Вот и в конце XIX начале XX веков было так же как и сейчас, только немного лучше. Тогда черносотенную идеологию старались и на порог ВУЗов не пускать, а сейчас, в XXI веке, ничего, пускают. Принюхались, видно.

Да и чёрт с ними, а нам пора в Томск начала ХХ века возвращаться.

Революция 1905 года началась в Томске своим «кровавым воскресеньем», потом прошло несколько забастовок, однако крови уже не проливалось.

Тем временем томские черносотенцы оформились организационно, основав в Томске отделение так называемого «Русского собрания» и выдали сами себе патент на названия «патриоты» и «истинно русские люди». Ну, что ж, давайте и мы так их будем называть.

Они разразились вот таким манифестом: «… Свобода слова - но не свобода сквернословия. Свобода русской национальной печати - но не свобода жидовской и жидовствующей прессы. Свобода науки – но не свобода учащейся молодёжи политиканствовать… Истинно русская интеллигенция это мы, которые не оторвались от почвы как другие и знаем чего действительно хочет русский народ…» ну и далее в том же духе.

Томская печать, в лице единственной газеты «Сибирский вестник» наотрез отказалась это публиковать, чем выявила себя, как «жидовствующая», а может и прямо «жидовская».

Черносотенцы напечатали листовки с этим текстом и распространили по городу.

«Сибирский вестник» тут же в тревоге призвал: «…все живые силы города сплотиться и воспрепятствовать деятельности истинно русских людей, сеющих национальную рознь, вражду к интеллигенции «оторвавшейся от народа» и.т.д, и.т.д. Эту деятельность необходимо парализовать…»

Но как парализовать? Здоровых сил было не так уж и много, в отличии от обывателей, которым импонировали черносотенные лозунги типа приведённых выше.

Разве, что вот так протестовать: среди «истинно русских людей», каким- то образом затесался профессор Ефимов, тоже подписавший, а может и написавший черносотенный манифест. После чего он мог сворачивать свою деятельность в Томске - ни один из студентов больше на его лекции не пришёл.

А в городе обстановка накалялась. Участились нападения на студентов, гимназистов и слушательниц Высших женских курсов – курсисток. Последние были особо ненавистны «истинно русским людям» ибо женщина, которая получает образование, это возмутительно и совсем не истинно по - русски. Гимназисткам, по тем же причинам являвшимся объектами «патриотической» ненависти было рекомендовано вообще на улицу не выходить. Как увидим ниже - это несчастным девочкам не помогло.

Полиция, вместо того, чтобы унять медленно вызревающий погром, решила унять возмущённых студентов и попробовала зайти на территорию Университета.

Такая наглость вызвала гнев всех в Университете от студентов до преподавателей.

Университет прекратил занятия, издав следующее заявление: «Присутствие полиции совет университета считает несовместимым с достоинством высшего учебного заведения»

Вам, читатель, наверно непонятно, с какой стати сам факт появления полиции в Университете явился плевком в лицо всем его обитателям? Из начала XXI века причины этого и не разглядишь, а в начале ХХ они были всем видны очень ясно. Сейчас расскажу в чём тут соль.

Томский Университет просто пытался сохранить традиционные ценности Universitas. А возникли они ещё в раннем Средневековье. Всем, наверно, известно, что старейшими и престижнейшими британскими ВУЗами являются Оксфорд и Кембридж. Последний возник 1209 году следующим образом. В тот год трое студентов Оксфорда изнасиловали и убили одну горожанку. Мэр Оксфорда, прихватив стражников, пришёл в Universitas, арестовал подозреваемых, предал их суду, который приговорил всех троих к повешенью. Приговор был приведён в исполнение на следующее утро при большом стечении горожан.

Такая наглость и самодурство власти вызвали гнев студентов и преподавателей. Часть их с проклятиями отрясла Оксфордский прах с ног своих и переселилась в Кембридж, где основала новый Universitas. А, чтобы казусы, подобно оксфордскому в Universitas Кембриджа не возникли, студентов обязали всегда иметь при себе мечи и уметь ими пользоваться.

Вижу, вы удивлены ещё больше. В чём наглость мэра Оксфорда? Неужели он не имел права схватить и покарать преступников? Нет, не имел! Если речь не шла о государственной измене, не имел. Universitas это отдельная корпорация, со своими, выбитыми у власти, привилегиями. И первая из них, судить своих членов только своим судом. Мэр должен был обратиться к главе корпорации-ректору, а уж он, согласно внутрикорпоративным правилам, должен был решать, что делать с теми студентами, если вообще, что- либо делать. С тех самых пор, во всех европейских Universitas очень ревниво следили, чтобы полиция, без разрешения или просьбы ректора не смела переступать их порог.

Разумеется, в российских Университетах такого правила отродясь не было. Но, дело в том, что стать профессором российским было невозможно, если ты не закончил европейскую аспирантуру или не прошёл длительную стажировку в европейских Universitas. Российское научное сообщество просто отвергло бы такого кандидата в профессора. Там, в Европе, российские профессора всем сердцем приняли традиционные ценности Universitas и, при горячей поддержке студентов и общественности, непрерывно, с переменным успехом, пытались внедрить их в России. Вот в Томском Университете 1905 года и была проделана ещё одна подобная попытка.

А душная ненависть в Томске, в тот год, всё копилась, копилась, копилась и наконец, к концу года прорвало этот гнойник.

Дело было так. 17 октября 1905 года «царь испугался - издал манифест». 18 числа об этом узнали в Томске и в тот же день там собрался большой митинг. Студенты, гимназисты, рабочие, интеллигенты и просто либерально настроенные горожане собрались на него, чтобы отпраздновать это событие. Помимо прочего на митинге были прочитаны остроумные стихи:

«Хоть «Конституцию»

Дал нам царь куцую

Через чур узкую

Но зато славную

Истинно - русскую

Самодержавную»

Чтобы этот стишок стал понятней, стоит знать, что к тому времени, благодаря активной деятельности «истинно русских» людей, словосочетание «истинно русская» превратилось в ругательство.

Было ли это причиной или «последней каплей» сейчас не разобрать, но полиция и казаки обрушились на беззащитных людей и разогнали митинг, избивая собравшихся шашками в деревянных ножнах. В тот день их ещё не обнажали. Это будет чуть позже.

Вечером собралось экстренное заседание Городской думы под председательство врача и просветителя, а значит либерала Макушина.

Дума составила требования к Томскому Губернатору Азанчевскому - Азанчееву:

- казаков из Томска вон, чтоб ими тут больше не пахло

- городского полицмейстера под суд.

Так же Дума решила немедленно создать в Томске милицию для защиты народа от полиции. Но в полной мере это осуществить, к сожалению, не хватило времени. События развивались слишком стремительно.

Губернатор и не подумал выводить казаков из Томска. Кроме этого он воззвал к «истинно русским людям Томска» о помощи. Это отребье не замедлило откликнуться. Утром 20 октября у здания городской полиции собралась толпа «истинно русских людей» В руках они держали портреты царя с царицей и дубины, иконы и багры, церковные хоругви и кистени, российские триколоры и молотки.

Подогрев себя водкой и патриотическими речами толпа повалила по той самой улице где мы сейчас стоим и слушаем жуткие воспоминания старого дома.

«Патриоты» не просто избивали встречных людей. Они убивали. Если на тебе приличный костюм – смерть. Если студенческая или гимназическая фуражка – смерть. Если руки в мозолях и имеют следы машинного масла, значит ты рабочий – значит смерть. Ну а уж если ты еврей…чего уж и говорить.

Улица была засыпана изувеченными бездыханными телами.

Вот этот, заляпанный кровью, вал мракобесов докатился до места, где мы сейчас стоим, но свернул в сторону от нас. К городскому театру. Не высматривайте театральное здание. Его нет с тех самых пор. Но дом, у которого мы стоим, расскажет и покажет нам, что он видел в тот день, когда сумерки уже начали сгущаться над избитым и окровавленным Томском.

Несчастные люди, спасаясь от «патриотов» искали убежища, где только возможно. Многие из них набились в театр. Толпа «истинно русских людей» окружила его. Кто его знает, что бы дальше было, может быть ещё и обошлось бы всё. Но тут на место прибыл епископ Томский Макарий. Дикарь и ненавистник всего живого, каких поискать. Либералы, да ещё и в театре это для него, как черти в аду. Он призвал пьяную от водки и крови банду покарать врагов веры и отечества.

- Вы подобно Минину и Пожарскому!» - орал он во всю глотку - Вы призваны на святое дело спасения Родины от крамолы!

И театр вместе с людьми подожгли. А епископ Макарий благословлял в это время толпу. Огромное двухэтажное здание вспыхнуло быстро. Сжигаемые заживо люди жутко вопили от боли и страха так, что по словам очевидца « в их криках уже не было ничего человеческого», а окружавшая здание толпа хором пела «Боже царя храни». Епископ Макарий, «маленький, благообразный старичок» как описывает его церковная литература, дирижировал.

Тех, кому удавалось выбраться из пожара, баграми закидывали обратно или добивали на снегу дубинами и кистенями. Подъехавших пожарных избивали, перерубили пожарные рукава, переворачивали цистерны.

От здания Управления Сибирской железной дороги на помощь погибавшим бросился небольшой отряд милиции, но, к сожалению, он был вооружён только лёгким стрелковым оружием «наганами» и «браунингами». Поэтому после короткой перестрелки милиционеры были рассеяны и частично перебиты полицией. Эта отчаянная атака не прошла незамеченной для глаз «маленького благообразного старичка» и других главарей черносотенной банды.

- Японские шпионы! – завопили они – Бей их!

Орда «истинно русских людей», свободных от непосредственного сжигания театра, повалила к Управлению желдороги. Там тоже скрывалось от погрома немало томичей, и все они были или не истинно русские или истинно нерусские. Поэтому их надо было убить.

Вломиться внутрь погромщикам не удалось, немногочисленные уцелевшие милиционеры отгоняли их выстрелами. Тогда подожгли и это здание.

Вглядитесь. Вы видите это? Вслушайтесь. Вы слышите это?

Театр и Управление желдороги полыхают, жуткий вой, сжигаемых заживо несётся сквозь треск пламени и чтоб его заглушить толпа распевает во всю многотысячную глотку русский гимн. А в наступившей темноте, отблески страшного пожарища как языки вампиров нежно лобзают иконы и портреты царя с царицей.

Потом толпа, насладившись столь приятным для неё ароматами жареного человеческого мяса, вдруг развернулась и повалила сюда, прям на то самое место, где мы сейчас стоим. Им кто-то сказал, и сказал правду, что некоторое количество людей спрятались в церковно-учительской школе. Для защиты Отечества надо было убить и их.

Навстречу им, вот на это вот крыльцо, вышел поп. Но это был правильный поп, свободомыслящий и либеральный поп. Знакомьтесь: иеромонах Пётр Титов, заведующий Томской церковно-учительской школой. Кстати, кузбассовцы, с гордостью говорю, он наш с вами земляк. Родился в Кузне.

Он немало сделал для поддержания слабенького огонька вольнодумства в Томске и сейчас вышел в задымлённую, воняющую пожарищем и горелым мясом, томскую ночь, чтобы совершить главный подвиг в своей жизни.

В руках у правильного попа Петра был здоровенный напрестольный крест. Он хотел им остановить орду убийц. Но вглядевшись в это обезумевшее от моря крови стадо, он понял: да, останавливать надо именно вот этим крестом, но иным способом. Правильный поп Пётр перехватил крест поудобней и…раззудись плечо, размахнись рука!

Он бил, и бил, и бил тяжеленным крестом по тупым бошкам томских «патриотов». Проламывал черепа, вышибал челюсти, изрыгая непрестанно громовым басом слова, каких днём с огнём не сыщешь в Псалтыре.

Ошалевшая от столь мощного отпора толпа на секунду отхлынула, оставив на снегу несколько изувеченных правильным попом Петром «патриотов». И ударь сейчас с тылу хотя бы несколько милиционеров, разгром мог бы быть полным. Но, увы, милиционеры и группа студентов, вырвавшись из полыхающего здания Управление желдороги, побежали в другую сторону, к родному Университету, чтобы организовать там новый рубеж обороны. У входа в Университетскую рощу их настигли конные казаки и порубили шашками, на этот раз вынутыми из ножен.

Момент для решительного удара по черносотенцам был упущен. Они зарычали и двинулись плотной массой на правильного попа Петра. Тот, сжав крест покрепче, шагнул им навстречу.

Однако жандармы, зорко следившие за ходом патриотического погрома, не дали повториться в Томске подвигу крейсера «Варяг».

Решив, что убийство попа и уничтожение церковного училища будут выглядеть как-то уж совсем не по - христиански, они приказали казакам оттеснить толпу подальше отсюда, да и, кстати, организовать безопасный проезд пожарных, чтобы пламя от жертвенных всесожжений не перекинулось дальше и Томск вообще бы весь не сгорел в эту ночь. Казаки выполнили приказ.

Как видим погром был вполне контролируемым и мог быть легко прекращён. Но не для того его начинали, чтоб так быстро прекратить. Пожары, погромы, грабежи, массовые расстрелы и одиночные убийства продолжались в Томске день и ночь ещё двое суток. По приказу Азанчеевского-Азанчеева полицию просто убрали с улиц. Она не мешала «истинно русским людям», но всё- таки смущала своим видом. Теперь «патриоты» могли оторваться на полную катушку.

21 октября резня продолжилась. Губернатор, через местную жандармерию, руководивший погромом, решил этот день посветить искоренению наук в Томске. Не так уж они под присмотром мудрого начальства процветали, но всё же демонстрировали жизнестойкость и обещали, чуть не догляди, пойти в рост, что никак не соответствовало «дальнейшим видам России». Поэтому в тот день в Томске массово убивали студентов и гимназистов с гимназистками.

Свидетель событий большевик Шкловский рассказывает «Были зверские надругательства над гимназистками и курсистками, многих из которых затем убивали»

Или вот какую картину можно было увидеть прямо на той улице, где мы сейчас стоим «…на улице Почтамтской здоровенный детина волочил по земле куда-то маленького гимназиста, держа в другой рук мясницкий топор…»

Губернатор Азанчеевский – Азанчеев, получая сводки убийств томских детей, которым родители осмелились давать образование, был в целом доволен как идут дела. Он не мог только решить, надо ли для спасения царя и Отечества искоренить в Томске и духовное образование. Проще сказать: семинарию громить надо, аль нет? Он проконсультировался по этому вопросу с епископом Макарием и «маленький благообразный старичок», прекрасно осведомлённый, что духовная семинария по количеству атеистов и либералов даст форуУниверситету, одобрил уничтожение и этого сатанинского гнезда.

Начались массовые убийства семинаристов, участие в которых охотно приняли и местные церковники. Семинариста Груздева насмерть забил некий поп Поспелов. А семинариста Покровского, который в смертном ужасе убегая от толпы убийц, попытался укрыться в монастыре, монахи избили палками, выбили глаз, оторвали ухо и выбросили за ворота под ноги «истинно русским людям». Боюсь, не зажился мальчишка.

Наш знакомый, правильный поп Пётр и ещё один, неизвестный нам клирик на коленях умоляли Епископа Макария прекратить убийства и погромы, но тот прогнал их вон и пригрозил лишить сана.

Тоже мне, нашли у кого помощи просить. От него, небось, и на вторые сутки всё ещё горелым человеческим мясом смердело.

И банды чёрносотенцев продолжали стирать Томск с лица земли

Но помощь была близка.. К вечеру второго дня смертный вой убиваемого, насилуемого, сжигаемого заживо Томска донёсся до Новониколаевска и Тайги. Там быстро собрали отряды народной милиции из русских железнодорожников, польских и украинских ссыльных националистов и еврейских боевиков самообороны. Этот немногочисленный, но отважный интернационал на всех парах помчался спасать Томск. Кузбассовцам стоит с гордостью знать, что тайгинский отряд милиции возглавлял известный в будущем Сергей Миронович Киров.

Им был везде «зелёный свет» потому, что все сибирские железнодорожники от рабочих до инженеров пылали жаждой мести за своих сожженных заживо коллег. И вот на третьи сутки ада, орды «истинно русских людей», к своему несказанному удивлению, всё чаще и чаще стали попадать на томских улицах под дружные револьверные залпы. С воплем: «А нас-то за, что?» они кинулись к Управлению полицию, туда, откуда три дня назад начинался их такой славный, такой бесстрашный поход на защиту Веры, Царя и Отечества.

Про то, что творилось в Томске после обеда на третий день погрома, этот дом нам уже рассказать не сможет. Главные события того дня произошли на этом же проспекте, но дальше к северу. Он этого не видел.

Ничего, если хватит нам сил, если не дрогнем и не покинем в ужасе разошедшуюся машину времени, мы найдём стены-свидетели и дальнейшего кошмара.

А пока немного о том, чего древние стены Томска не знают, а вы, читатель, знать должны. Обязаны знать!

В 1905 году по России прокатились более шестисот погромов. На западе - еврейские, на юге - армянские, в Центральной России – рабочие и интеллигентские. А в Сибири, по исконной и чудесной нашей перемешаности, погромы были тоже смешанные: рабоче-интеллигентско-еврейские.

Большинство погромов планировалось и руководилось Царским МВД. Их непосредственный куратор, жандармский ротмистр Комиссаров, не таил секреты мастерства от министра внутренних дел Плёве: «Всё зависит от того сколько вы отпустите денег. Тогда я могу устроить погром какой вам угодно: хотите - на десять человек, а хотите – на десять тысяч» Министр Плёве раскрывает нам смету: «Организация приличного (!!!) погрома обходилась нам от шести до десяти тысяч рублей.». Типография, миллионными тиражами печатавшая листовки с призывами к массовым убийствам, без всякого стеснения работала в самом здании МВД. А тексты для листовок, вот такой например: «Итак, истинно русские люди, кто за царя и веру православную, собирайтесь с оружием, косами и вилами на городских площадях, вступайте под трёхцветные знамёна…и, как только прозвучит сигнал, ринемся с портретами царя и святыми иконами на врагов наших, краснофлажников» поступали…из Дворца. Это кто же там такое писал?

Томский погром не был самым масштабным в тот год. Но он точно был самым кровавым в Российской Империи. В здании театра сгорели более шестидесяти человек. В здании Управления железной дороги «истинно русские люди» сожгли заживо более сотни. Кроме этого убито было более сотни человек.

Как , вы думаете, на это отреагировал Николай II ?Вижу-вижу, те кто историю знает, уже догадались. Правильно! С восторгом он отреагировал!

Губернатору он прислал благодарность и «царский поцелуй» ( что сие значит - не ведаю), а томских «истинно русских людей» поздравил такой телеграммой: «Вы мне нужны. Царское вам спасибо. Вы моя опора и надежда»

«Надежда и опора» умилилась несказанно и послала царю в подарок два своих значка. Министр Плёве говорит, что один значок царь нацепил себе на мундир, второй – на рубашку полуторогодовалого сына.

Мы с вами сейчас на проспекте Ленина, так, что давайте дадим слово Ильичу. Что он нам скажет об «истинно русских людях»? :

« …Полуазиатская, крепостническая, русская ( выделено Лениным) монархия Романовых не могла защищаться от революции иными, как самыми грязными, отвратительными подло-жестокими средствами…» ( ПСС. Т. 20, стр. 326)

Добавить нечего. Ильич как всегда краток и исчерпывающе точен.

Однако, что же дальше случилось со светлыми рыцарями Томска? Право слово, будет несправедливо по отношению к их подвигам, не показать как они «саночки возили».

Обстановка в Томске и вокруг него сложилась такая, что губернатор счёл жизненно необходимым лично получить «царский поцелуй». Он навострил лыжи в Питер. Лучше бы он и правда в путь на лыжах пошёл. Железнодорожники ведь прекрасно знали, когда и куда отправится салон-вагон губернатора. Уж как они счастливы были, когда по линии пронеслось, что Азанчеевский-Азанчеев (Если бы вы знали, как он меня достал своей фамилией.), добравшись на перекладных до Новониколаевска, решился таки воспользоваться российскими железными дорогами, дурачок.

Новониколаевские железнодорожники аккуратно ночкой тёмной, перецепили салон-вагон губернатора совсем к другому составу. И утром Азанчеевский-Азанчеев обнаружил, что едет в Кузбасс. В город Тайгу, где его с нетерпеньем поджидал С.М. Киров для передачи искреннего рабочего поцелуя.

Губернатор тут же сдёрнул из вагона и где-то, переодевшись в рубише, скрывался вплоть до момента когда в Сибири появились карательные отряды генерала Ренненкампфа с приказом: «Пуля и штык должны быть в полном ходу. Арестованных не иметь, пощады не давать»

В декабре 1905 года губернатор, наконец добрался до Питера. Но общественность уже была наслышана о его подвигах в Томске. Ненависть к нему кипела такая, что царь не счёл возможным держать этого классического щедринского помпадура на службе и отправил в почётную отставку. Следы Азанчеевского-Азанчеева теряются в 1917 году. Ох, как же хочется верить, что он тот год не пережил.

Что же касается других погромщиков, то их сладкая жизнь закончилась вместе с царизмом. Советская власть и не думала их прощать или применять срок давности. Когда мы говорим о Красном терроре или о 1937 годе всегда следует помнить, что касались эти события конечно-же не только бывших «истинно русских людей», но их то касались обязательно. Погромщиков искали. Искали непрерывно. И находили, порой на очень высоких должностях. А последнего гадёныша, кажется аж в середине шестидесятых, откуда-то из Дома Престарелых выдернули.

Что же стало с епископом Макарием, к слову сказать, причисленным в 2000 году к лику святых?

Со скорбью приступим к рассказу о его дальнейшей жизни. Со скорбью, потому, что умер он своей смертью, а такого с людьми, подобными ему, случаться не должно. А он дожил аж до 1925 года. То есть даже Ленина пережил. С чего Советская власть к нему такой гуманизм проявила, решительно непонятно. Может, не хотела будоражить тёмную массу суеверных людей, среди которых Макарий пользовался популярностью. А может предусмотрительный и предприимчивый поп запасся какими нибудь заслугами и перед «богоборческой» властью. Хотя, какие бы ни были заслуги, но простить сжигание людей заживо, этот я вам скажу…

Как только в царской семье узнали о руководящей и направляющей роли Макария в Томском погроме, то сразу же сочли его великим праведником. В следующем, 1906 году, его сделали архиепископом, а в 1912 перевели в Москву на должность митрополита Московского.

В благодарность Макарий отрёкся от Царя, раньше, чем Царь от престола. Уже 1 марта 1917 года представители московского духовенства, собравшись на квартире Макария, признали Временное правительство и благословили Февральскую революцию со словами «Свершилась Воля Божья. Россия вступила на светлый путь новой государственной жизни»

Первое, что решили сделать московские попы на новом светлом пути, это избавиться от своего митрополита. Видно от него так и не перестало горелым человеческим мясом смердеть,поэтому попам тяжко было в одном помещении с ним находиться.

Однажды, прекрасным летним деньком они сказали митрополиту Макарию:

- Не митрополит ты нам… ( и далее по известному тексту). Езжай отсюда на все четыре стороны.

Ещё чего! Митра была «маленькому благообразному старичку», удивительно к лицу и отказываться от неё он не собирался. В ответ Макарий, не будь дурак, взял да и запретил всё без исключение московское духовенство в священнослужении. Московское духовенство со вздохом пожало плечами, повертело пальцем у виска и поставило Макария перед выбором: или он едет в монастырь или в тюрьму.

Видя, что Макарий колеблется, попы силой посадили его в одноконную коляску и сказали:

- Езжай ты, езжай уже в монастырь, Христа ради. Не вводи нас во грех.

В монастыре Макарий не успокоился, а продолжал отчаянные попытки вернуть себе митру. Он забрасывал Временное правительство, Синод и всех епископов жалобами вперемежку с проклятиями. Напоминал о своих заслугах перед церковью и помимо томских пожарищ. Дескать, он ещё, будучи на Алтае, много раскольников и сектантов гнал и гноил в монастырских тюрьмах.

И это было действительно так. А раскольники, в ответ, хотели его сжечь, чем, кажется, и навели на нехорошие идеи, позднее с успехом реализованные Макарием в Томске.

Ответом на жалобы и проклятья Макария был перевод его из столичного монастыря в подмосковный Николо-Угрешский, где бывшего митрополита уже с нетерпеньем поджидал паралич. Наполовину парализованный Макарий вынужден был, наконец угомониться. Говорят, он умер в покое.

В покое?! Ну, уж нет. Чего-чего, а спокойной смерти он не заслужил. Я, автор, имею некоторые права в своём произведении, потому могу избрать ему другую смерть.

И вот, что я для него выбираю.

Каждую ночь, как только темнота сгущалась в его келье, из углов с тихим стоном начинали выскальзывать тени, что были чернее самой темноты. Они медленно подплывали к обливающемуся холодным потом от ужаса Макарию и превращались в покойников. Сожжёных, застреленных, зарубленных.

Они тянули к нему руки, где ярко-жёлтые кости виднелись сквозь чёрные обугленные куски плоти.

Они наклонялись к нему как можно ближе, чтобы он мог хорошенько разглядеть жуткие улыбки обгорелых черепов.

Они дышали ему в лицо облачками пепла, в который он превратил их лёгкие.

Они шептали и шептали ему только одно слово: «Зачем?»

Макарий в ужасе бросался к иконам, но лики на них тут же чернели и превращались в оскаленные лица сожжённых мертвецов, а лампада начинала громко трещать, как пожар.

И так каждую ночь, день за днём, год за годом.

Именно так умирал тот, которого сейчас церковь почитает под именем Святитель Макарий (Невский).

Я верю, что он так умирал. Верю, потому как верю в то, что хоть немного добра сохраняется в любом человек, кем бы он ни был. Значит и в Макарии должна была хоть крупинка света уцелеть. А коли так: не могли быть его ночи иными, чем я описал.

Глава 6

Ну как, приятно путешествовать на машине времени? А ведь этот старый дом, ещё не всё, ой не всё нам рассказал. Давайте дальше слушать.

Правильного попа Петра, за недостаточный патриотизм, проявленный при защите Веры, Царя и Отечества, царь и отечество перевели из Томска аж в Иркутск. А заведовать церковно-учительской школой поставили одного из самых ярких самоцветов в короне церковного мракобесия, иеромонаха Игнатия. Монархист, жидомор, дикий ненавистник любого, даже самого скудного образования: более удачной кандидатуры для руководства образовательным учреждением, которое томские черносотенцы с ненавистью называли «либеральной конюшней», подыскать было невозможно.

Первое, что Игнатий сделал, заступив в должность, это сразу уволил 14 учителей либеральной направленности.

Потом запретил воспитанникам читать любые книжки, кроме церковных. Потом, запретил школьникам посещать театры и любые светские мероприятия. Запретил ходить гулять в парк. Упразднил школьное самоуправление. Резко сократил расходы на питание школьников. Стерлядь, масло и овощи на столах учеников заменили кислая капуста и тухлое мясо.

Потом подумал-подумал и запретил воспитанникам играть в снежки и носить одежду, где есть красный цвет, хотя бы ниточкой.

Излюбленным наказанием его было, поставить ученика на колени перед портретом Николая II и заставить сто и более раз спеть «Боже царя храни!». По мнению Игнатия это способствовало воспитанию патриотизма. Хотите верьте, хотите нет, а я сейчас не шучу, он и правда так думал.

Своими придирками и жестокостями, взятыми тоже целиком из древних времён, он довёл нескольких учеников до самоубийства. А одного, можно сказать, убил. Этот мальчик заболел, а Игнатий приказал ему выздороветь к понедельнику. Тот разумеется не смог и Игнатий выгнал его из школы. Несчастный умер, добираясь в своё родное село.

Ощущение такое, что Игнатий был неким древним существом, которое со времён Патриарха Никона, просидело в погребе, и сейчас, выбравшись в XX век и завывая в тоскливом ужасе от увиденного, крушит и крушит непонятное ему. А непонятно ему было всё. Значит, и ненавистно было всё. Он был злобен, жесток, туп и неспособен к самому элементарному общению с людьми ( Примечание: газета Сибирские вопросы № 2 1910 год)

Но бойтесь препятствовать новому, ибо оно беспощадно к тем, кто встаёт у него на пути. Вот и здесь, ХХ век посмотрел-посмотрел на то, что творит это мхом поросшее создание, да и махнул рукой: «Хватит! Достал!»

Однажды тёплым вечером 8 мая 1909 года в спальню Игнатия, размещённую на втором этаже этого дома, ворвались два ученика Герасим Юринов и Григорий Куинов. Они повалили иеромонаха на постель, покрытую покрывалом из узорной парчи, избили, вдавили голову в пуховую подушку и задушили верёвкой.

Сделаем шаг назад и посмотрим на окна. Интересно, за каким из них хрипел, цепляясь руками за душный вечерний воздух (он так, с поднятой, скрюченной рукой и изображён на фото из следственного дела) несчастный мракобес. За этим, из которого сквозь белые шторы так уютно струится свет? Или вон за тем, где примостился чайник на подоконнике?

Не знаю. И дом, почему-то, скромнейше молчит по этому вопросу.

На этом и кончилась история церковно-учительской школы в Томске. Убийцам дали 20 лет каторги, школу закрыли, остальных учеников разослали по домам, наложив пожизненный запрет на образование.

«Истинно русские люди», одним из которых Игнатий само собой являлся, устроили ему пышные похороны, а церковь, причислила столь светлую личность к лику святых.

Долго спорили тогда, нет единого мнения и сейчас, кто же организовал это убийство. Некоторые черносотенные аналитики полагали, что организатором была подпольная организация революционеров. Другие «истинно русские люди» оспаривали эту точку зрения, указывая, что тут явно видна «жидовская лапа» Третьи, чтобы избежать раскола в патриотических рядах, примиряющее говорили, что одно другому не мешает, а, в данном случае даже помогает, если вообще не совпадает.

А вот жандармский полковник Романов, расследовавший это дело, отмёл версию о происках «жидов и студентов» и, опираясь на материалы следствия, выдвинул свою, обвинив во всём Фёдора Михайловича Достоевского.

Убийцы, оказывается, очень любили его роман «Преступление и наказание». Одобряя поступок Раскольникова, они, однако, упрекали его за слабость. Зачем, дескать, сам сознался. Их соученики на допросах показали, что Юринов и Куинов только и говорили, что о романе Достоевского, постоянно рассуждая: а можно ли убить гадину какую ни будь и не сознаться? Ну, вот и провели эксперимент. И убедились, что когда за тебя берутся всерьёз, не сознаться невозможно.

Вывод? Правильно - Достоевский виноват.

Губернатор согласился с этим выводом и в целях, как нынешние держиморды говорят «защиты детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» запретил, к чёртовой матери, Достоевского во всей Томской губернии.

А в губернию эту напомним, в то время входили нынешние: Новосибирская область, Алтайский край, Республика Алтай, Северный Казахстан, восток Омской области, запад Красноярского края и Кузбасс.

Есть у меня своя версия о том, кто организовал убийство иеромонаха Игнатия. Сделали это не революционеры, не евреи и уж тем более роман Достоевского тут не причём ибо ни вредных книг, ни вредных идей вообще не бывает. Сделал это, наступающий ХХ век. Это он приказал убрать Игнатия, чтоб не путался под ногами.

Новое всегда сокрушало и будет сокрушать Старое. И чем сильнее стараются Старое сохранить, чем гуще окружают его законами, указами, правилами, тем жестче будет пинок от Нового, тем дальше отлетит на обочину Старое.

Иначе мы бы до сих пор и огнём не овладели. Само собой разумеется, тот, кто впервые придумал, как получать огонь, был немедленно сожжён на этом же огне соплеменниками за нарушение обычаев предков и попрание традиционных нравственных ценностей. Но огонь то остался.

Ох, ну и домик нам подвернулся. Ну и рассказики у него. Вот уж навидались его стены, так навидались. Вы не смотрите, что он маленький, двухэтажный. У него и третий этаж имеется. Подвальный. А его- то стены тоже много чего видали.

В 1927 году устроили здесь Управление НКВД, которое в этом, уже успевшем нам полюбиться за интересные истории доме, и работало до 1944 года. Там чекисты занимались примерно тем, чем и правильный поп Пётр на вот этом крыльце в 1905 году, и с той же целью. Да-да, именно так.

Здесь у дома разбит «Сквер памяти» И в нём установлен памятник жертвам сталинских репрессий. Я внимательно осмотрел местность и не увидел рядом памятника сожжённым, изнасилованным, зарубленным во время погрома 1905

года и убитых карателями из славного Лейб-гвардии Семёновского полка, чуть позже.

Как же так? Ведь без одного не было бы и другого.

Не ломилась бы, провонявшая водкой, кровью и пожарищем толпа черносотенцев в этот дом, не пришлось бы людям в зелёных гимнастёрках и синих галифе работать в нём над тем, чтобы на нашей земле никогда больше не жгли людей заживо. И не отложились бы в памяти этих стен новые ужасы.

В конце сороковых НКВД перевели в другое здание, а этот дом переделали в жилой. А в подвале разместили детский клуб технического творчества под названием «Республика бодрых».

«Вот это поворот!» удивлённо подумал тогда дом. И стал привыкать к новой, скучной жизни. Наверняка, давалось ему это нелегко. Ведь, страшно подумать, почти сорок лет ни в его стенах, ни снаружи никого не убивали, ни пытали и даже розгами не секли.

Как же он боролся со скукой? Не знаю, не знаю, но в те годы к нему прилипло название: «Нехороший дом»?

Скажи нам, дом, а ты ничего не рассказывал тихим шёпотом жильцам по ночам? Не показывал ты им, шутки ради, призрака в священническом одеянии с перетянутой петлей шеей и высунутым синим распухшим языком? С тебя ведь станется. Знаешь, я бы может и провёл ночку в твоих стенах, но только на спор и с бутылкой коньяка в обнимку.

Скучная жизнь, тянулась для дома аж до времён Перестройки. Ветер перемен в те годы дул всё сильнее и сильнее, пока не надул в голову мудрому начальству, что Клуб детского творчества - больше не актуально. В Европах просвещённых так не делают. Дом только этого и ждал. Он встрепенулся, как старый боевой конь при звуке трубы, повыкидывал из своих стен к чёртовой матери, всякую творческую но скучную «школоту» и ринулся навстречу новым приключениям. Завёл себе казино «с блэкджеком и шлюхами». Потом решил, что для него, с его-то репутацией, это слишком по пуритански. Он же не бывшая богадельня, чай, а всю жизнь в авторитете. Ему «крупняк» подавай. Поломал блэкджеки, разогнал шлюх и связался с банками. Сначала с «Уралсибом», теперь, как видим, со «Сбером».

Пойдёмте-ка от него. А то ещё чего ни будь расскажет – вообще на этот проспект, как свечереет, выходить не сможем от страха.

И мы удаляемся, слыша за спиной ехидное и циничное хихиканье этого, такого с виду, безобидного, дома.

Глава 7

А здесь и шагу нельзя ступить, чтоб не встретить здание, желающее поведать нам историй на многотомный роман. Вот этот например: трёхэтажный краснокирпичный дворец, с высокими окнами, отделанный узорами и полуколоннами из жёлтого песчаника. Несмотря на скромную цветовую гамму и обнажённый красный кирпич, выглядит он пышно и, одновременно строго. Ни дать, ни взять : Палаты царя Берендея. Такой эффект даёт чисто сибирское сочетание стиля Русская эклетика и узорная кладка «а ля рюс». Эту смесь некоторые называют: Кирпичный стиль.

Впрочем, об архитектуре потом. А пока нам надо познакомиться. Это «Дом Офицеров» в котором уже несколько десятилетий нет никаких офицеров. Но при своём рождении в 1900 году он назывался Общественное собрание Томска и таковым и являлся вплоть до двадцатых годов.

А теперь посмотрите на другую сторону улицы. Это там часом не Смольный ли мы видим? Неужели нас в Питер занесло этой волшебной ночью? Нет. Конечно же, нет. Машина времени в пространстве нас переместить не сможет. Но вы правы: дворец действительно похож на Штаб Революции. Прям вылитый, только размером чуть меньше. Но поставь у входа матроса и солдата с винтовками, разожги костёр неподалёку и можно снимать кино об Октябрьской Революции, ничего больше в интерьере не меняя.

Это потому, что и Смольный и вот этот дворец (кстати, это Томский краеведческий музей, знакомьтесь) строили по одному и тому же образцу. Россия, как известно - страна казенная, порой до карикатуры. И хоть типовое жильё не в нашем Отечестве придумали, но типовые дворцы это кажется, всё- таки наша административная находка. В 1809 году начальство российское, всегда мудрейшее, утвердило на всю Россию несколько вариантов типовых фасадов дворцовых и общественных зданий. Чтоб города Отечества нашего любезного выглядели одинаково как солдаты на плац-параде. Причём единообразными должны были быть именно фасады. Всё, что за фасадом, как хочешь так и строй, да хоть и вообще там ничего не строй ибо начальство за фасады заглядывать не любит, дабы на службе Отечеству хотя и утруждаться, но не перетруждаться.

А стоит знать, что одной из наших, бережно пронесённой через столетия, традиционной ценностью являлось и является посылать правительство богоданное в пим дырявый, вместе с его инициативами. Слава богу и с типовыми фасадами наши предки поступили так же. Строили кто во, что горазд.

Но не в этом случае. Ибо дворец сей построили в 1842 году по заказу человека в Петербургских канцеляриях немало послужившего, да и потом, связей душевных с коридорами тамошними не утратившего. Звали его Асташев Иван Дмитриевич. Он и распорядился, строить строго по казённым образцам.

Вот сейчас эти два дома и поведают нам, про сибирскую «золотую лихорадку», про безумное богачество сибирских золотопромышленников, какие в обществе звались «Герцогами сибирскими», да про коварство, предательство и обман, что живут во всех дворцах, с того момента как люди самый первый дворец на земле построили.

Родился Иван Дмитриевич Асташев здесь же, в Сибири, в городе Нарым. Кто были его родители нам неведомо. Некоторые предполагают, что были они из крестьян, иные говорят- из чиновников, есть версия, что из купцов. Я склонен думать, что всё же был он из семьи чиновников ибо трудовую жизнь свою начал Иван Дмитриевич именно вканцелярии. А Россия в то время была страной феодальной, и перегородки между сословиями крепила неустанно. Уж в каком сословии уродился в таком и изволь до смерти прибывать. Так, что вряд ли бы пошёл в канцелярию купеческий сын и уж точно не попал бы в чиновники крестьянин. А Асташева привели в коридоры канцелярские ещё в возрасте отроческом, тринадцатилетнем. Случилось это в 1809 году.

По малолетству чина ему никакого не дали, а просто посадили за заляпанный чернилами скрипучий стол в Томском губернском правлении и велели бумаги переписывать ибо бумаг много и каждую нужна сначала вчерне написать да у столоначальника утвердить. Потом переписать набело. А потом десять копий с каждой сделать. Вот последняя работа, самая ничтожная и выпадала для начала на долю всякого рискнувшего карьеру в канцеляриях многоразличных делать.

Огляделся мальчик Ваня растерянно. Зал маленький, тёмный, от свечного горения душный. По всем стенам бастионы папок с делами грозно возвышаются. Некоторые со времён царя Петра здесь лежат, никак выбраться не могут.

Чиновников мало, сидят тесно. Воняет от них редькой да водкой. Все перьями скрипят усердно. Некоторые, правда, за столом пребывают в виде адамовом, сиречь голыми.

- А чего это они? – насмелился Ваня спросить у грозного профоса, что с розгами в руках за порядком в канцелярии следил.

- Пороку пьянственному подвержены паче меры – было сказано ему строго – Если у них одежду не отобрать, непременно в кабак сбегут. А оттого в движении дел благоустроенном заминка может произойти. Вот присутственные часы кончатся, тогда я им одежду и выдам. А ты, вьюнош, не вопросы дерзостные задавай, а… старайся.

Вздохнул Ванечка и начал стараться. Уж как он старался, где жил и на какие деньги питался, жалования за неимением чина не получая, то мне неведомо, а только старания его были замечены и без внимания не оставлены. Уже через три года получил Асташев первый чин Коллежского регистратора, чего многие обломы губернские и к тридцати годам достичь не могли, всё в Коллежских юнкерах безнадёжно прозябая.

В том же, 1812 году, прослышав о нашествии Наполеона, юный Асташев загорелся желанием перейти на военную службу. Препятствовать ему в том не стали, а выдали паспорт на проезд до Петербурга и благословили на дорогу.

Вот только дорогив то время в Сибири были…да не было их вовсе так-то сказать. Даже и направления ещё не везде встречались. И не Асташеву бы по ним путешествовать. Телосложения он был хлипкого и здоровье имел отнюдь не сибирское.

Так, что, как добрался он через все наши родимые «буераки, реки, раки» до Казани так и слёг при смерти. Думали, не выживет, но Асташев выздоровел и доехал таки в 1813 году до Петербурга. Однако по слабому здоровью в армию его не взяли. И, что ему делать? В Томск что-ли возвращаться? Так предыдущий опыт показал, что можно и не доехать. К тому же хоть и здоровье у Асташева было не сибирское, но характер имел он наш, чалдонский, а значит - упрямый. Удалось ему за столицу уцепиться и стал он служить в Военном министерстве. И там тоже Асташев старался.

За семь лет службы в Питере прошёл он три чина, на, что обычным порядком требовалось девять лет.

В 1820 году мы его снова видим в Сибири. Служил там Асташев городничим в Бийске, от которого действительно до любой границы три года не доскачешь, так, что жизнь Асташева там мы очень легко представить себе можем. И в должности городничего Асташев исправно старался. Начальство его старание по прежнему вниманием не обходило и вот уже Иван Дмитриевич в Кузбассе. Служит в городе Кузнецк Земским исправником. То есть начальником над всеми тамошними городничими, полицейскими и судами.

А в тридцатых годах он вернулся в Томск уже в чине Коллежского советника, сиречь полковника. Возглавлял губернский суд, носил виц-мундир дорогого сукна с эполетами, но не золотистыми, как у военных, а серебристыми. Так Асташев всего за двадцать с небольшим лет прошагал от ничтожества канцелярского до наиважнейшего на всю Томскую губернию начальника.

И шагать бы ему до чинов генеральских, но снова на его пути встала болезнь. «Золотая лихорадка» свирепствовала тогда по всей Сибири. Сколько жизней она унесла, досель неведомо. Да уж наверняка поболе чем её американская сестра. Сибирь-то чай, не Калифорния. Подхватил эту заразу и Асташев.

Испокон веку Сибирь интересовала царей только как источник «мягкого золота» - пушнины. Для того и шли сюда слуги государевы да люди охочие, а часто и беглый народ, чтобы «пушной царёв ясак» неиссякаемым потоком отсюда в казну лился, но, конечно, и сундуки самих добытчиков, чтоб не обтекал.

А в начале XIX века, когда река «мягкого золота» изрядно поиссякла, выяснилось, что есть в Сибири и золото настоящее.

Вот как дело было.

Жили в те времена в Томске два виноторговца, купцы первой гильдии Андрей Попов да его племянник Феодот Попов. Жили не тужили, денежки к ним от пропойц рекой текли. Но хотелось им от Сибири большего. Дядя с племянником очень верили в то, что золотишко в Сибири должно где-то быть. Так сильно верили, что выправили себе разрешение добывать золото в Сибири «…где бы оное не сыскали…»

Да только где же его проклятое сыщешь? Сибирь большая. Всю её матушку обыскать, никаких капиталов не хватит. А ведь есть здесь золото! Должно быть! Не попусту же старики бают легенды стародавние о «золотой бабе». Да и своими глазами купцы Поповы видели украшения золотые из могил древних выкопанные. Так здесь, небось, и делали узорочье сие. Не всё же из чужих краёв привозили. А и так-то сказать: да нешто есть на белом свете такое, чего бы в Сибири вдруг не было? Стало быть и золото есть. Не может не быть.

Но как, ни алчно горели глаза купеческие, а рукам грабастать всё нечего было. Не находилось золото, да и всё тут.

И вот однажды, летом 1828 года, заглянул в томский кабак забулдыга в рванине драной. Шатало его из стороны в сторону и трясло немилосердно.

- Налей чарку, Христа ради – взмолился он приказчику – Умираю.

- Ну так и помирай – хмыкнул приказчик, стойку протирая – На кой ты мне живым-то сдался?

- А я тебе скажу чего…

-Чего ты сказать-то можешь? Ты же и имени своего небось не помнишь.

- Имени не помню – не стал забулдыга возражать – А вот про золотого колдуна знаю.

- Про колдуна-а-а – насмешливо протянул приказчик, но, вспомнив, что хозяева Поповы такими рассказами очень интересуются, чарку водки пьянице налил – Ну, давай ври, только чтоб складно.

Забулдыга жадно выглотал водку и блаженно прикрыл глаза.

- Э – торкнул его рукой приказчик – Ты спать, что ли тута собрался, кикимор драный?

Тот руку поднял: погоди, мол, чуток. Потом выдохнул со сладким стоном, открыл глаза и начал свой рассказ. И вот о чём поведал.

Жил да был в Кузбассе ссыльной крестьянин-старообрядец по прозванию Егор Лесной. А уж как его звали по «пачпорту» да и был ли у него когда этот «пачпорт» то неведомо. Жил Егор нелюдимо, от всех в стороне, на берегу таёжного озера Берчикуль. При нём была молодая девка, то ли дочка его, то ли ещё кем она Егору приходилась, а впрочем, по тогдашним крестьянским нравам одно другому не мешало.

Однако как ни хоронись от людей, а совсем от людского глаза не спрячешься. Приметил народ, золотишко откуда-то у Егора Лесного появилось. Да как появилось, так всё не кончается и не кончается.

- Колдун – решили про Егора.

И пошла про него молва по сибирской земле. Вот ту молву забулдыга в кабаке томском за чарку водки приказчику и поведал. В тот же день сей рассказ приказчик хозяевам пересказал. Поповы наградили приказчика, велели рот на замке держать и задумались нехорошо:

«Колдун, баешь? Золотой, стало быть? Ну-ну. А вот поглядим, что там за колдун на Берчикуль-озере выискался?»

Прихватили Поповы с собой десяток слуг из числа тех, у которых «впереди кафтан - позади капкан», а, стало быть, терять им совсем нечего. И, тем же летом, заявились на озеро Берчикуль. Ворвались в избу Егора, связали хозяина, перевернули вверх дном весь дом и…нашли! Тайник, а в нём песок золотой да самородков несколько.

Егору нож к горлу:

- Говори, где берёшь. Лучше сам говори.

Егор молчал

- А тогда – обернулись Поповы к слугам – Ну-ка ребята, разжигай костёр да кали железо

Страшные пытки выдержал Егор Лесной, но ни слова не сказал. Да и палачи ему попались, по всему видно, неопытные. Умер у них Егор под пытками. Нешто хороший, правильный палач до такого допустил бы?

Тогда притащили девку егорову

- Видала, дура? И с тобой то же будет – пообещали ей.

Та в рёв и всё рассказала. Золото мыл Егор в двадцати верстах отсюда. На речке Сухой Берикуль. Показала девка и место, где именно.

Проверили участок купцы, а там, мать честная, золота и впрямь немеряно!

За остаток 1828 года добыли они полтора пуда чистого золота. В следующем уже четыре пуда. Провели они разведку по всему течению Берикуля и по притокам. Денег не жалели. Больше двух миллионов потратили на поиски. Сумма бешенная, на наши деньги не переводимая. Но окупилось. К 1831 году У Поповых было уже сто двадцать приисков, которые давали 30 пудов золота в год. Только вот попользоваться богачеством этим долго Поповым не пришлось. Феодот умер через четыре года, в 1832 году, а Андрей через пять, в 1833.

Феодота - то в Томске похоронили. Сейчас и могилы не осталось от него. А Андрей, видать, как старший, уважаемей был. Потому похоронен не абы где, а в Питере, в Александро-Невской лавре. Так, что на могилу праведника сего, мы можем и сейчас полюбоваться.

Ну как бы то ни было, а вот с этого момента и накрыло всю Сибирь, как злой метелью, «золотой лихорадкой». Да и правительство разрешило искать в Сибири золото кому угодно и добывать его без всяких дополнительных разрешений. Но вот сдавать золото позволено было только казне, а именно в Барнаул в Главную контору Алтайского горного округа. Расчёты золотом между частными лицами были строжайше запрещены.

Помешались в те времена люди сибирские на поисках золота. Все кто мог уходили его искать. Деревни стояли пустыми, да, что деревни – города безлюдели.

Если в 1830 году по разным подсчётам золотым старательством занималось от 400 до 600 человек ( тоже по безлюдью тогдашнему много для Сибири) то уже в 1840 году по тайге шастали около трёхсот старательских партий каждая по пятьдесят-сто человек. Кто и как их считал, спросите? Отвечу: а они и не прятались. Место ежегодного сбора старателей было известно, маленькая деревушка под названием Кийская слобода на севере Кузбасса. Только маленькой она была до «золотой лихорадки», а как началось, так за пару лет вымахала деревушка в десять раз и стала городом Мариинском. И богатели его жители не по дням, а по часам, даже за золотом не ходя. Известно же, от «золотой лихорадки» больше пользы не тем, кто золото ищет, а тем, кто искателей снабжает.

Вот как со снабжением дело было: если в начале «золотой лихорадки» в 1830 году объём хлебной торговли в Томской губернии составлял 350 тысяч рублей, то уже к 1845 году вырос до пяти миллионов рублей. И цены выросли без малого в три раза. Вот где жила-то золотая и в тайгу идти не надо! Да ведь это только хлеб, а старателям и помимо его много чего подавай. Одна торговля лошадьми выросла в пять раз.

А прииски золотые всё множились и множились. Золото находили везде, порой в самых неожиданных местах. В Красноярске, например, прямо в центре города.

Шли и шли новые партии старателей в тайгу за удачей. Сколько их сгинуло в этой зелёной бескрайней бездне? Сколько постреляли друг друга золотые места не поделив? Никому это не известно. Так и по сей день лежат в нашей тайге позеленевшие от времени кости тысяч неудачливых старателей.

Ну, а уж кто удачу за скользкий хвост ухитрился поймать да удержать, богател как на дрожжах, дурея от приваливших миллионов.

Вот некий Гавриил Машаров, сто приисков открыл. 70 пудов в год золота добывал. Так не знал, бедолага, куда эти деньги проклятущие девать. Построил себе прям посреди тайги дворец со стеклянными галереями, крытыми переходами, оранжереями. А в оранжереях даже ананасы выращивал. Рядом с дворцом отгрохал фабрику для производства венецианского бархата и мастеров на неё из Венеции выписал. Медаль себе сделал из чистого золота весом в 10 килограмм с надписью «Гаврила Машаров – Император всея тайги». Да, что медаль, он и визитки делал из чистого золота с такой же надписью и всем раздавал. Разорился, к чёртовой матери, в 1850 году. Так и сгинул куда-то. А где дворец его таёжный, досель неведомо. Кто говорит, в Кузбассе он был, а кто говорит в Красноярском крае где-то. Как его сейчас найдёшь? Где-то стоят развалины. Совсем-то уж сгнить не должны были. Может ещё и найдутся. Интересно было бы посмотреть.

Безумие золотое длилось в Сибири больше тридцати лет и помаленьку сошло на «нет» к шестидесятым годам девятнадцатого века. Говорят утихла «золотая лихорадка» потому, что из за хищнической добычи исчерпались самые богатые месторождения в Сибири. Но это неверное объяснение, не марксистское.

А правильная причина в том, что все золотые прииски подмяли помаленьку под себя несколько крупных капиталистов. Конкурировать с ними никто не мог, вот и исчезли мелкие старатели.

Прочтите прекрасный учебник марксизма под названием «Незнайка на Луне», конкретно главу «Приключения Пончика». Там рассказывается, как Пончик на Луне соляной бизнес открыл. Вот там с добычей соли произошло ровно то же самое, что и с добычей золота в Сибири.

А всего за период «золотой лихорадки» с 1828 по 1861 год в Сибири добыли 35 578 пудов золота на сумму теми деньгами 470 миллионов рублей.

Когда деньги вокруг тебя таким водопадом Ниагарским хлещут, кто угодно голову потеряет. Вот и герой наш Иван Дмитриевич Асташев в 1830 году покинул прекрасно складывающуюся карьеру на государственной службе и пошёл в золотой бизнес.

Но Иван Дмитриевич был умён и осторожности в канцеляриях государственных сверх пропорции выучен. Потому он не как иные сразу с головой в реку золотую нырнул, а сначала аккуратно ножкой воду попробовал. Стал он поверенным у знакомого нам купца Феодота Попова. Ибо будь ты хоть богач-разбогач, а без нити путеводной в лабиринты государственных учреждений не суйся. Сгинешь быстрей, чем в тайге.

Такой нитью ариадновой и сделался Асташев для купца. Стал он вести все его дела бумажные и бухгалтерские, зело многосложные. И тоже старался. Хотя и недолго, но не без пользы для себя.

В 1832 году Феодот Попов, провалившись в тайге в ледяную реку, заболел чахоткой и умер. Наследник, брат Попова семипалатинский купец-заводчик, Семён Попов был крайне удивлён, когда сразу после вступления в наследство явился к нему Асташев и предъявил к оплате векселя Феодота Попова на сумму сто тысяч серебряных рублей.

- Это за, что же мой брат тебе такие деньжищи посулил? – гневно вопросил Семён

- За старание мои, да усердие – отвечал Асташев скромнейше – Уж сильно меня за это покойный возлюбил, царствие ему небесное горемыке.

- Харя-то у тебя не треснет от такой любви? – встревожился Семён Попов и опротестовал векселя.

Но не на того он нарвался. В коридорах судебных с таким канцелярским спрутом как Асташев не купцам тягаться. Векселя были признаны законными и подлежащими неукоснительной уплате.

Деньги Асташев получил и первоначальный капитал для развития своей золотодобычи теперь имел, но вот дальше случилась досадная заминка. Не мог никак Иван Дмитриевич на богатый прииск напасть. Хотя, по обычаю своему, старался.

Снаряжал экспедицию за экспедицией. Сам из тайги не вылезал. Всё никак! Стартовые сто тысяч таяли на глазах, и превращаться в миллионы, похоже, не собирались. Пришлось Астахову крепко задуматься: где брать деньги на дальнейшее? Шансов на то, что после дела о векселях Попова, кто-то опять возьмёт его к себе поверенным, понятно, не было. Оставалось одно, взять взаймы.

Вздохнул тяжко Иван Дмитриевич, надел для солидности виц-мундир с серебряными полковничьими эполетами и пошёл в Восточно-Азиатский Заёмный банк.

- Что ж – сказали ему в банке – Денег дать можно. Отчего ж не дать? Для того и банк. Господам будущим золотопромышленникам мы завсегда рады. И процент с них берём небольшой. Божеский, проще говоря. Всего десять годовых.

Иван Дмитриевич мысленно ужаснулся цифре, в те времена обычный процент был два-три годовых.

- Вот только – продолжили банкиры – Залог требуется. Уж очень дело золотое, рискованное-с. Пропадёте в тайге-с, как это частенько случается с господами будущими золотопромышленниками, нам оттого убыток-с. У вас какой залог?

Асташев мог дать в залог только будущий, найденный на деньги банка, прииск. Но это дело верное, уверял он. На этот раз точно будет золото!

Банкиры такие истории слышали по десять раз на дню

- Господин коллежский советник – укоризненно покачали они головой – Мы не только будущее золото в залог не берём, но и реально существующее, в натуральном, так сказать, виде нам не годится. Ибо в Империи нашей, на диво окружающим народам законами изукрашенной, золотой оборот между частными лицами запрещён. Наш банк, как вы изволите видеть, как раз частное коммерческое лицо и есть. Так, что нам взять золото в залог, всё равно, что ничего не взять. Изъять-то его не получится. Запрещено-с. У вас, что нибудь ещё в залог имеется? Ах, нет. Тогда, рады были познакомиться, но не смеем вас больше задерживать.

Вернулся Асташев домой в сильном недоумении. Не мог понять Иван Дмитриевич, как же так могло случиться, что старания его не удались. Никогда досель они его не подводили и вдруг.

Думал Асташев думал… И тут осенило его! Да он же не там где надо старался. Ну, на кой чёрт, скажите, искать золотые прииски, когда можно найти людей, которые уже нашли те самые прииски. И попросить поделиться.

Приступил Иван Дмитриевич к поискам и сразу удача! Попался ему на глаза купец-старообрядец Рязанов Яким Меркурьевич, нашедший на юге нынешней Томской области прииск Воскресенский, что обещал давать по семьдесят пудов чистого золота в год. И создал компанию, носившую горделивое название «Рязановых, Баландиных и других лиц компания, высочайше утверждённая в 1835 году».

О, как умели в старину фирмы называть!

Молнией бросился Асташев на купца-старообрядца. Опутал его щупальцами исков судебных, затащил в пучины канцелярские, начал драть на части крючками приказными, нормативно-удушающими, законо-давческими.

- Грабят! Среди бела дня грабят! На помощь, люди! - медведем разъярённым ревел на всю Сибирь купец Рязанов, отчаянно отбиваясь от спрута судебного.

Барахтался в море бумажном целых пять лет. Потом понял: не сдюжить. Крепко впился, гад законоведческий, вот-вот потопит. И уступил Асташеву половину своего прииска. А сам вскоре умер от инсульта.

Теперь окончательно понял Асташев, что прав он был: золотые прииски лучше всего искать не в тайге, а в канцеляриях. Вот поглядите, только попробовал, и сразу нашлось золото. Воодушевлённый таким успехом своих изыскательских работ, огляделся Иван Дмитриевич, в поисках новой жертвы. И увидел компанию «Красильников и Бобков», которая застолбив за собой богатые прииски в Минусинске и Ачинске, добывала там золото с таким видом, будто никакого Асташева и на свете нету.

В ответ на сие поведение предерзостное, ухватил Иван Дмитриевич «Красильникова и Бобкова» да проволочил их волокитой судебной по всем буеракам шляха канцелярского. Потом спросил, пот утираючи:

- Достаточно ли? Или ещё прокатимся?

- Жри, собака – хмуро буркнули Красильников с Бобковым, уступая ему половину своего бизнеса.

А потом ищущий взгляд Ивана Дмитриевича упал на то самое место, где мы сейчас с вами стоим. На «Дом офицеров» стало быть. Только в те годы не было здесь ещё этого здания. А был тут истинный «парадиз» и Версаль в миниатюре. На него глядючи и задумал Асташев операцию гигантских масштабов и гигантской же дерзости.

Глава 8

С незапамятных времён и вплоть до середины XIX века было на этом месте…А ничего тут не было. Громоздились несколько глинистых скал, между которыми уныло протекал мутный ручей, какой-то приток Томи. А потом возникло на этом месте такое рукотворное чудо, какое и в XXI то веке в Сибири не увидишь. Никаких материальных следов от него не осталось, так, что нам с вами придётся напрячь воображение сильней, чем мы это делали до сих пор.

И вот перед нами блестит кристальной водой большой идеально прямоугольный пруд. Через него перекинуты лёгкие арки на которых чудесным образом стоит прозрачный танцевальный зал, обнесённый колоннадой. Ночью арок и колон не видно и сияющий в темноте огнями зал кажется гигантским волшебным кристаллом, повисшим над Томском.

Через пруд перекинут узорный мост, который охраняют грифоны с позолоченными крыльями. По два на каждом конце моста.

По пруду скользят венецианские гондолы, освещённые бумажными китайскими фонарями.

По одной стороне пруда персидским ковром раскинулся цветник, благоухающий так, что сил нет. Цветник окружает оранжереи, в которых зреют фиги, ананасы и виноград.

А по другому берегу тянется уютная аллея из акаций.

Венчает всё это великолепие гигантский дворец. В нём живёт радушный хозяин этого Сибирского Версаля. Он Философ. Да не простой, а женатый на дочери самого Аполлона. Но не того, который бог, а того, который намного круче.

Ой, вот только, пожалуйста, не надо сразу восхищаться уровнем жизни философов в Царской России. Наш хозяин не по по роду занятий философ, а по «пачпорту». Его так зовут - Философ Александрович Горохов. А по роду занятий он бывший прокурор всей Томской губернии, а ныне богатейший золотопромышленник Сибири.

Не правда ли есть в таком жизненном пути, что-то общее с путём которым прошёл Иван Дмитриевич Асташев? Обратите внимание: они и в звании одном - коллежские советники (Кстати, небезызвестный господин Чичиков тоже). Они и правосудие в Томской губернии примерно в одни годы осуществляли. Один главным прокурором, другой главным судьёй. И золотопромышленниками стали похожим образом, отыскав не золото, а того, кто уже нашёл золото.

Только Философ делал это не в розницу, как Асташев, а, так сказать, оптом. Он просто женился на дочери золотопромышленника Аполлона Евтихиевича Филимонова. Ну и получил от зятя, сначала часть рудников в приданное, а потом всё остальное - в наследство.

Кстати, ну и имена давали детям в начале XIX века. Философ, Аполлон. Я, признаться, раньше думал, что Гоголь своего Манилова с детьми Фемистоклюсом да Алкидом выдумал. Преувеличил, так сказать, сатиры ради. Ан, нет, похоже, с натуры писал.

Давайте-ка пройдём в этот дивный «парадиз». Не бойтесь, нас не встретят ни решётки, ни сторожа со злыми собаками. Хозяин столь широк душёй, что разрешает пользоваться это роскошью всем томичам в любое время и бесплатно. Кстати, вот он и сам спешит нам навстречу. Улыбаясь, раскланивается и ведёт к себе во дворец через аллею с акациями.

- Не желаете ли приятно отдохнуть в беседке? – предлагает он нам.

И мы видим, что вдоль аллеи действительно ждут нас роскошные тенистые беседки. Одна в китайском стиле, другая в арабском, третья, куда уж без него, в античном.

Каждая беседка имеет название, которые, кажется, тоже Манилов придумывал, «Храм любви», «Убежище уединения», «Приют усталого сердца». Ох, Томск, ты даже и такое пережил. Нет, давайте мы в них не будем заходить. Сразу уж во дворец

- Извольте – гостеприимно взмахивает рукой хозяин.

И вот мы во дворце. Нас усаживают за отделанный горным хрусталём обеденный стол в уютные кресла, крытые персидской золотой парчёй.

Нам подают еду в тончайшей до прозрачности фарфоровой посуде.

- Изволите видеть, самый настоящий китайский фарфор – говорит нам, довольно улыбаясь, Философ Александрович

Ну, это для нас не невидаль, однако «удивимся» вежливо:

- Неужели из самого Китая?

- Позвольте – говорит хозяин – Зачем же из Китая везти посуду, когда можно привезти китайцев? У меня тут своя фарфоровая фабрика имеется, где работают самые настоящие китайцы.

А вот тут удивимся по-настоящему. В Томске, в начале XIX века во всю производят настоящий китайский фарфор. Ай, да Философ!

А тот, от радости, что удивил гостей, кричит радостно:

- Шампанского!

Ставят перед нами хрустальные бокалы, в которые разом бутылка шампанского вмещается, и наливают пенистое вино.

А сколько же оно стоит? Шампанское и сейчас в Сибири не производят, а в те годы и в России не производили. Да, что в России, в самой Франции шампанское производили только в Шампани да и то не из всякого винограда, а только из того, что растёт в строго определённых местах этой провинции.

И в какую же цену оно становится, пока до Сибири доберётся? А 57 рубликов бутылка не хотите? Рабочие на приисках нашего хозяина за сезон получают 200 – 300 рублей и зажиточными слывут. А мы тут, за лёгким завтраком, пропили-проели годовую зарплату целой артели тружеников. Ну, уж нет. Не лезет такое шампанское в глотку.

Давайте лучше хозяйскую библиотеку осмотрим. Больно уж она богатая. Только вот книги странные какие-то. Все одной толщины и роста. И названия: «Благонравие и порок», «Тщеславие и скромность». А ну-ка прочтём. Вытаскиваем с полки книгу в сафьяновой обложке с золотым тиснением, раскрываем…вот так раз. Это и не книга вовсе. Пустая коробка в виде книги. И следующая, и следующая. Ба, да они здесь все такие!

Философ, поймав наш недоуменный взгляд, говорит несколько смущённо:

- Говорили мне, что и в серёдку, что-то пихать положено. Но, изволите знать, по прискорбной бедности моих дворянских родителей я грамоте обучен не был. Посему мне и такие книги сгодятся.

- Так вы, Философ Александрович, и сейчас неграмотны?

- Досуга не было-с науку сию постичь. С малолетства в службе, знаете ли

- А как же вы губернским прокурором стали?

- По милости божьей и всегдашнему благоволению от начальства – скромно потупляет взор хозяин.

- А затруднений в работе от неграмотности не был у вас? – осторожно интересуемся мы – Всё же прокурору много бумаг читать надо.

- Позвольте – удивляется хозяин – А подчиненные на, что? Они мне всё экстрактно излагали о том, что в бумагах от начальства исходящих написано. А прочих бумаг мне знать было не к чему. На то младшие чином имеются.

Удивлённо глядя на Философа Александровича и его «парадиз» мы думаем: «Вот, оказывается, до чего неграмотность может человека довести»

Простимся временно с ним и вернёмся к Асташеву. Который, уже спешит нам на смену, для беседы с Философом Александровичем.

Произошло это зимним вечером 1838 года. Зима в Сибири штука длинная и скучная. По пруду на гондоле не покатаешься, танцы в стеклянном зале не устроишь – холодно. Шампанским прохожих не обольёшь, оно замёрзнет раньше, чем до них долетит. Только и остаётся меланхолично фейерверки каждый вечер над Томском пускать. Скучно. От скуки можно и о делах поговорить.

А дело Асташев нарисовал такое, что у Философа Александровича дыхание перехватило. Предложил Асташев капиталы его и Философа объединить, да ещё кой-чьи деньги привлечь. Связи у него в столице с прежних времён остались немалые. Как разумный человек, помня, что маленькие подарки укрепляют дружбу, а большие так вообще цементируют, Асташев никогда друзей питерских не забывал. Знал - хорошие отношения с людьми всегда рано или поздно пользу принесут. Вот и настал час пользы. Договорился он о капиталовложении с людьми питерскими и зело непростыми.

- Граф Шувалов, князь Львов – загибал пальцы Асташев перед ошалелым взглядом Философа – И ещё кое-кто, чьи фамилии я вам назвать не могу.

И глазами многозначительно на потолок амурами голыми украшенный показал. Философ Александрович тоже амуров оглядел, увидел там чего-то, икнул, перекрестился на амуров и спросил:

- О каких же суммах речь идёт?

Асташев поднялся, поманил Философа к окну, дохнул на стекло, написал пальцем цифру (Философ за сердце схватился) и тут же тщательно всё стёр.

Философ Александрович, как только отдышался, дал согласие. Так в Сибири произошло то, что марксизм называет «централизация капитала в эпоху Империализма». Появившаяся суперкорпорация, за счёт огромного акционерного капитала и ещё более огромного административного ресурса в кратчайший срок захватила все основные золотые прииски от Сибири до Дальнего Востока.

А вот дальше Иван Дмитриевич Асташев ввёл в действие вторую часть своего плана. И была она дерзости неимоверной. Не знаем мы и никогда не узнаем, сколько чемоданов золота отправил он в Питер и кому их принесли. Не знаем и никогда не узнаем, кому и чего писал он на морозных окнах, тщательно стирая замёрзший пар потом. Но только Император Николай I вдруг взял да и высказал своё высочайшее мнение, что лицам дворянского звания не к лицу состоять пайщиками в золотой промышленности. А в корпорации то нашей кроме Асташева все дворяне и были! Для них мнение Императора всё равно, что Указ. И пришлось им все свои паи продать Асташеву.

Иван Дмитриевич, момент учтя, заплатил им гроши сущие. Не подумайте конечно, что в прямом смысле гроши. Просто половину реальной стоимости паёв, а кому и треть отдал Асташев. И стал единоличным владыкой почти всей сибирской золотодобычи.

После чего стал ещё больше стараться. Отдадим Ивану Дмитриевичу должное, работал он всю жизнь как заведенный, как проклятый. И учился! Непрерывно с малолетства до могилы учился. Выписывал все журналы по горнорудному делу, какие в мире издавались, все книги по тому же вопросу, где бы и на каком языке они не вышли.

Асташев сам изобретал новые способы прокладки шурфов, откачки воды, промывки песка. Никогда не гнушался самолично объезжать свои прииски, забираться с рабочими в шурфы, пробовать их пищу. Понимал Иван Дмитриевич, даже «Капитала» марксова не читая – чтобы с рабочего побольше прибавочной стоимости выколотить нужно ему сначала на вооот такущий кусок хлеба положить воот такущий кусок сала. И в этом и в прочих отношениях глупую, мелочную скупость Асташев презирал, знал - разумная щедрость больше прибыли принесёт.

Вот только приказчики на местах не всегда это понимали. И старались, по веками освящённому обычаю, украсть у рабочих побольше. Оттого в 1842 году произошла на Асташевских золотых приисках забастовка. Подробности её неизвестны, Асташев сор из избы выносить не любил, властей не привлекал, уладил как-то своими средствами. А уж какие там средства в глухой тайге, можно только гадать, но кое о чём и догадываться. Однако, как бы то ни было, а это была первая(!!!) в Сибири рабочая забастовка. Мы эту дату забыли, а зря. Её надо помнить и чтить.

Сколько же денег выколотил из своих рабочих Асташев? Точно мы этого никогда не узнаем, но по некоторым подсчётам, вложив за весь срок деятельности, в общей сложности 26 миллионов рублей он получил около 50-ти миллионов.

На наши деньги это перевести даже не пытайтесь. Невозможно. Но, думаю, это куда больше чем совокупный бюджет Томской, Кемеровской и Новосибирской областей в наше время.

Сколько же работники его получали? Средняя зарплата за сезон, который длился с весны до осени, составляла 400 рублей серебром или 800-900 бумажными рублями. В те годы внутри страны был важен не курс рубля к другой валюте, а курс звонкой монеты к ассигнациям.

И хоть зарплата эта была самой большой в Сибири, как видим, для Асташева окупилась и она и сало на рабочий паёк с огромной лихвой.

Презирая скупость, Иван Дмитриевич, с ещё большим презрением относился к дурной роскоши на манер ранних сибирских золотопромышленников. «Парадизов» он в Томске не строил, ананасы в Сибири не разводил и визитки у него были из бумаги, а не из золота.

Но и без этого сила его всеми окружающими чувствовалась. Оттого и прозвали Ивана Дмитриевича «Герцог Сибирский». Знали – Асташев в Сибири может всё. И Асташев это знал. Однажды, на каком- то приёме, остановился он рядом с Епископом Томским Порфирием и сказал:

- А, хотите владыка, я Епископом Томским стану. Думаете не смогу?

Порфирий похолодел. А ведь сможет! Асташев в Сибири всё сможет. Цена за епископскую кафедру хоть и высокая, но для Асташева это копейки. И, что женат никакое не препятствие, занесёт в Синод три цены, четыре, мало будет, десять цен занесёт и станет Епископом.

Иван Дмитриевич прочитал эти мысли на лице Порфирия, тонко улыбнулся и успокоил:

- Не бойтесь, владыка. Не интересуюсь

И, довольный, отошёл к другим гостям.

Тратить деньги за епископский пост Асташев конечно бы не стал. Ни к чему это ему было. Но вот на, что Иван Дмитриевич денег не жалел, так это на меценатство и благотворительность.

Поставил он во главе этого дела свою супругу Александру Павловну, дабы деньги благотворительные часом не в ту степь не ушли. А деньги он туда пустил немалые.

В Иркутске построил и содержал мужскую гимназию и казачье училище, в Таре построил трёхэтажный каменный дом и подарил его городу для организации в нём Общественного собрания.

Совсем интересно он поступил в Каинском округе, что под Тобольском. Там Иван Дмитриевич купил 800 крепостных крестьян, дал им вольную и выделил 2 700 десятин земли.

Но особенно много старался для Томска. Учредил мужскую гимназии, устроил там богатую библиотеку, оборудовал по последнему слову техники минералогический и физические кабинеты, купил микроскоп. За талантливых, но бедных учеников сам вносил плату за обучение и в дальнейшем внимательно следил за их дальнейшей судьбой.

Учредил также в Томске детский приют на восемьдесят мест. А когда приют сгорел, то, на время стройки нового здания, просто взял и поселил всех сирот в своём дворце.

Была у Ивана Дмитриевича благотворительность и иного рода. Как я уже сказал, он много читал специальной горной литературы. Но чтение штука опасная, заразившись им, начнёшь читать много чего ещё. В итоге начнут у тебя в голове копиться знания. И накопление это в конце-концов непременно даст результат – поумнеешь. Что в свою очередь даёт ещё один результат: поумневший человек почти всегда встаёт в оппозицию существующей власти или вообще существующей реальности. В размахе от лёгкой фронды до открытой революционности.

Вот и с Иваном Дмитриевичем получилось тоже самое. В революцию он, конечно, не ударился, это с его стороны было бы уж совсем глупо. Но лёгким фрондёром стал.

Несмотря на строгие запреты много общался со ссыльным декабристом Батеньковым и поддерживал его материально.

Дружил со всемирно известным анархистом Бакуниным и помогал ему деньгами. Финансировал даже опасного идеолога сибирского национализма, Григория Николаевича Потанина, стремившегося к отделению Сибири от России. За стремления эти Потанин с 1865 по 1874 год отсидел на каторге. Но и там Иван Дмитриевич его не забывал до самой своей смерти.

Зачем Асташев с анархизмом и сепаратизмом игрался мне не ведомо. А скорей всего от своего жадного интереса ко всему новому.

К концу жизни остался Иван Дмитриевич в одиночестве. Супруга его внезапно умерла, будучи ещё вовсе не старой. А сын с дочкой давно уехали в Петербург. Так и остался Асташев один доживать век в огромном дворце. Но был ли он по-настоящему одинок? Думаю, что нет. Человек, полюбивший книги, одиноким не будет никогда. На книжных страницах он всегда найдёт себе самое изысканное общество. Там его встретят и добрые друзья, и интересные рассказчики, и мудрые собеседники.

Кстати, хоть одиночество умному человеку никогда не в тягость, но и живых собеседников, если захочет, он найдёт легко. Ибо с таким интересно. Поэтому дом Асташева и в отсутствии хозяйки, продолжал оставаться интеллектуальным и светским центром Томска.

О чём думал в последние годы жизни Асташев по ночам, когда затихал его дворец, слуги гасили свечи и выходили из спальни, с поклоном закрывая за собой двери? Засыпал ли он сразу или, по - стариковски долго, лежал с открытыми глазами, слушая как стучит и стучит в окна хлопьями снега томский ветер. Вспоминал ли свою жизнь? Тесную, вонючую дыру томской канцелярии, куда привели его мальчишкой? Прекрасную, но грозную и угнетающе бескрайнюю сибирскую тайгу, в которой он в зрелые годы отчаянно искал золото, всё ближе и ближе подходя к полному разорению? А может и не томили его воспоминания, а думал он, как привык за долгую жизнь, только о том, что предстоит сделать завтра или на следующей неделе или до конца года. И, спланировав всё подробно, спокойно засыпал.

Мы этого никогда не узнаем. А жаль.

Каким он был человеком? Хорошим или плохим, добрым или злым? Это вопросы, на которые можно дать ответ только в жанре «фэнтези». Это там есть Добро и Зло. В реальной жизни их по отдельности не существует. Добро суть то же самое Зло, только с другого ракурса. И это правило касается всего, а тем более такого объекта, как человек.

Поэтому, думаю, справедливо будет определить так: Асташев был интересным человеком. Поэтому ему было интересно жить даже в глубокой старости.

Умер Иван Дмитриевич Асташев в 1869 году семидесяти трёх лет от роду. Похоронили его в Томском Богородице-Алексеевском монастыре.

В 1929 году монастырь был закрыт, а кладбище монастырское снесено и на его месте устроен городской сад. Глупость, конечно, могли бы кладбище и оставить, а горсад на другом месте разбить. Хотя с другой стороны, если бы кладбища не сносили, уже давно для живых бы места не осталось. Ну, как бы там ни было, а могилу Асташева тоже снесли.

Сейчас там опять монастырь открыли, что тоже глупость, пусть бы уж горсад оставался, коли он уже есть, а монастырь в другом месте открыть, если уж такая в нём необходимость. Однако, что сделано, то сделано. Сейчас в монастыре ведутся раскопки на бывшем кладбище. Кое чьи могилы даже удалось атрибутировать и восстановить. Может и Асташевскую могилу когда найдут.

Совсем другая старость поджидала нашего знакомца Философа Александровича Горохова. Лишившись, благодаря стараниям Асташева, своих золотых рудников Философ Александрович вовсе не разорился и даже не стал более скромную жизнь вести.

Ещё не хватало! Философ Александрович привык жить так, чтоб Томск о нём ни на секунду не забывал. Поэтому всё те же гулянки на полгорода, всё те же фейерверки как у Китайского Императора и шампанское ценой в вес золота рекой.

Откуда же деньги?А ему со всей Сибири их люди сами несли. Слава о его богатстве повсюду гремела и все считали, что если вложить деньги в дело столь удачливого предпринимателя то доход немалый обеспечен.

Так оно и было, покуда у Филосова Александровича имелись золотые рудники. А как их не стало? И тут наш герой делает , уж не знаю сознательно или нет, гениальную вещь: он просто не рассказывает никому, что бизнес его Асташеву перешёл и сам герой, вообщем-то, гол как сокол. Естественно люди продолжают нести ему деньги, ожидая, как и раньше, 100 % годовых. И, таки, получают их! За счёт… денег новых вкладчиков. Понимаете, что происходит? Филосов просто-напросто создал нечто вроде «МММ», опередив Мавроди на полтора века.

Только, в отличии от Сергея Пантелеевича Мавроди, Филосов Александрович Горохов палец о палец для этого не ударил. Оно само как-то получилось. За счёт его всесибирской славы и людской жадности. Ну несут и несут со всех сторон деньги, без всякой рекламы. Как отказаться?

Длилось это довольно долго. Ещё почти десять лет Горохов в золоте купался и чудил на весь Томск. Но и о благотворительности не забывал. Пожертвовал на строительство Томского Кафедрального собора аж 50 рублей. Больше следов его благотворительности не осталось.

Никакие финансовые пирамиды вечными не бывают. Пробил час и для гороховского лохотрона. В 1850 году гром страшной силы грянул над Сибирью: Горохов объявил себя банкротом. И долгов он к тому времени накопил ни много ни мало, а пять миллионов рублей серебром. Во сколько лохов уже тогда в Сибири проживало!

Учреждена была опека над имуществом Горохова в результате которой Опекунский совет дограбил и то, что Философу Александровичу удалось сохранить. Целых пять лет жировали опекуны, распродавая имущество бывшего богатея и направляя большую часть вырученных денег себе в карманы

- Это для компенсации расходов на аукционы – торопливо объясняли они толпящимся вокруг растерянным «вкладчикам» гороховского лохотрона – Не надо тут кричать и кулаками размахивать, господа. Для вашей же пользы стараемся.

И удалялись готовить новый аукцион.

Доживал свой век Философ Горохов в маленькой избушке, которую ему выделили опекуны неподалёку от его бывшего «Сибирского Версаля»

Был он одинок как бездомный пёс, всеми брошен и забыт. Он и раньше то был никому не интересен. Богатство Горохова и способ его тратить всех привлекали, а сам хозяин…да кому он нужен.

Это была страшная старость! Всю жизнь Горохов боялся одиночества, не зная, что с ним делать и куда употребить. И всё хлебосольство его проистекало от этого страха побыть хоть немного, одному. Но если тебе скучно наедине с самим собой, другим с тобой тоже неинтересно будет. Потому, как исчезли у Горохова деньги, так одиночество его нагнало и проглотило. Сбылся под старость лет многолетний его кошмар.

Уже в конце XIX века никто в Томске не знал не только, где Горохов похоронен, но и саму дату его смерти. А ведь ещё некоторые современники Горохова тогда были живы. Однако даже год смерти и то никто припомнить не смог.

Известно, что Горохов, после банкротства, страдал от сильных болей, скрученный то ли подагрой, то ли ревматизмом. В 1857 году его, из-за этого посетил бесплатный городской врач, о чём сохранилась запись в делах Томской управы. Это последняя сохранившаяся запись о Философе Александровиче Горохове.

Значит, в 1857 году был ещё жив.

Глава 9

А какая же была судьба домов Асташева и Горохова? Тоже разная. Дом Асташева вот он, перед нами, а от «Версаля» Горохова и следа не осталось.

Вот как дело было. Дети Ивана Дмитриевича Асташева, сын Вениамин Иванович и дочь Елена Ивановна ещё молодыми отправлены были отцом в Петербург. Там Елена Ивановна вышла замуж за крупного чиновника из военного министерства Александра Михайловича Лемана.Сын же поступил на службу в лейб-гвардии конный полк.

А стоит знать, что русская гвардия царских времён была очень странным учреждением. Уж по крайней мере армию она напоминала меньше всего, а похожа была очень на какую-то причудливой смесью армии, кабака и публичного дома.

Я был в своё время удивлён и вы, наверно, удивитесь, но за двести с лишним лет своего существования Русская Императорская гвардия на войне замечена практически не была. За исключением времён Петра Великого, когда она воевала непрерывно, Наполеоновских войн и Первой мировой.

Всё остальное время гвардия занималась пьянством, развратом и государственными переворотами.

Вот именно в такой период и выпало служить в ней Вениамину Ивановичу Асташеву. Правда, времена государственных переворотов к тому моменту уже миновали, но всё остальные особенности гвардейской службы в наличии имелись. Совмещать их с управлением гигантским предприятием умершего отца, было для Вениамина Ивановича непросто.

Но нашлись добрые люди, готовые помочь. Это были Гораций Осипович Гинцбург, и Абель Лазаревич Соловейчик. Они предложили молодому Асташеву не морочить себе голову, а учредить банк и доверить этому банку управление всеми Асташевскими рудниками. Так в 1872 году был учреждён Сибирский Торговый банк.

Оный банк, в свою очередь учредил «Миасское золотопромышленное товарищество» и «Берёзовское золотопромышленное товарищество».

Каковые товарищества, следующим ходом, учредили «Алтайское золотопромышленное товарищество» в чью собственность и были переданы Асташевские золотые рудники.

А теперь внимание: после построения всей этой замысловатой корпоративной структуры,доля Вениамина Асташева в Алтайском товариществе составила всего 34 %. Хотя рудники, я напомню, изначально перешли в его собственность по наследству полностью. Все 100 %

И завершающим аккордом этой корпоративной симфонии господа Гинцбург и Соловейчик в 1874 году продают свои доли в Сибирском Торговом банке (а это две трети акций) немецкому Дойче Банку. Таким образом, не прошло и пяти лет с момента смерти Ивана Дмитриевича Асташева, как дело его жизни в значительной степени перешло под иностранный контроль.

Ну а в 1917 году Советская власть, со словами: «Хитрые, конечно, сети вы тут наплели, пауки буржуйские» просто национализировала и Сибирский Торговый банк и все золотые рудники.

Вернёмся, однако, чуть назад. Вместе с заботами об отцовских рудниках пропала у Вениамина Асташева и необходимость бывать в родном городе. Так, что особняк родительский стал ему тоже без надобности. И в 1878 году он его продал Томскому духовному ведомству.

Так этот дом стал резиденцией Томских архиереев, ибо где же ещё смиренным слугам божьим жить, как ни во дворце. Стало быть именно в этих стенах планировался и направлялся жуткий черносотенный погром Томска, описанный выше. Именно сюда возвращался отдыхать после сожжения заживо людей, провонявший пожарищами Святитель Макарий (Невский).

От столь неприятных жильцов избавила дом Советская власть. Очевидно, стремившись вернуть церковь к её первоначальной простоте, большевики конфисковали этот дворец и организовали в нём музей. И это хорошо. Нам остаётся надеяться, что никому не придёт в голову пересмотреть столь справедливое решение Советской власти и этот старый дом останется служить благим делам, а не так как раньше.

Что же касается Гороховского «Версаля», то распродали его по кускам. Сад, пруд и аллеи купил Асташев и устроил там публичный парк. Судьба великолепной танцевальной веранды мне неизвестна, скорее всего разобрали на стройматериалы. А деревянный дворец перешёл в собственность города, и там устроили Общественное собрание Томска, где горожане могли бы собираться и культурно, в меру развития культуры конечно, отдыхать.

После смерти Асташева парк пришёл в запустение, пруд обмелел и, чуть погодя, вовсе исчез. Сад кое-как просуществовал до начала XX века, дичая всё больше и больше. Последнее упоминание о его остатках относится к 1904 году.

А дворец сгорел до тла в 1894 году во время одного из пожаров, регулярно опустошавших деревянный Томск, а он в то время в основном и был деревянным. После этого пожара терпение томского купечества лопнуло.

- Как хотите, господа, а дальше так дело не пойдёт – заявил коллегам купец Кухтерин – Мы ж не деревня какая. Мы ж первейший город в Сибири. Чего тогда каждое лето горим-то всем городом, как чумные?

Решено было строить отныне дома в Томске каменные. И начать с нового здания Общественного собрания, ибо без него делать в Томске в свободное время было совсем нечего. Ну, это как в наше время взяли бы и у всего города Интернет и ТВ отключили. Представляете этот кошмар? Вот в такой же ситуации и томичи в то время оказались.

Исправлять это нужно было немедленно, сил и денег не жалеючи. Но вот, сколько конкретно нужно потратить сил и денег? Пожалеть не пожалеем, но сколько именно и чего не жалеть придётся? Смета нужна.

Смету без проекта не составишь, проект без архитектора не сделаешь. С архитектора и начали. Искать и выбирать долго не пришлось. Потому, что особо не из кого в то время в Томске было выбирать. Знакомый нам строитель Университета Наранович, как раз в 1894 году скончался в возрасте сорока лет от туберкулёза.

После чего архитектор, могущий осуществить масштабный проект, остался в Томске только один – Константин Константинович Лыгин. И это имя в истории Томской и Сибирской архитектуры должно быть вооот такущими буквами отлито в граните, причём в золотом. Понятия не имею, как это сделать, поэтому попробую пока на бумаге

Глава 10

Лыгин был не сибиряк, что, конечно, являлось его существенным недостатком, на исправление которого у Константина Константиновича ушло целых сорок лет. А так, он украинец. Из Кременчуга, что стоит на Днепре в нынешней Полтавской области.

О семье его мне ничего выяснить не удалось, но была она уж точно не из бедных. Потому, что учился Костя Лыгин в Варшавской классической гимназии, что не дёшево, а в 1870 году поступил в Питерскую Императорскую Академию художеств, что ещё дороже.

Во время обучения он увлёкся деревянным зодчеством, и сохранились его проекты загородных деревянных домов. Лёгкие, узорные, парящие. Не знаю, удалось ли хоть один из них воплотить Константину Константиновичу в жизнь. Судьба распорядилась так, что узоры ему пришлось выстраивать не из лёгкого и податливого дерева, а из тяжёлого и прочного сибирского кирпича. Лыгин был отцом Сибирского «Кирпичного стиля» в архитектуре. Не он этот стиль придумал, но он его усовершенствовал узорной кирпичной кладкой, получившей в России название «а-ля рус», а в мире: «Русская кладка».

(Примечание: я ничего не перепутал. Именно в России свою же кладку назвали по французски, а в Париже, французы окрестили её по русски. И это не единичный случай. Наш любимый, в России же выдуманный, винегрет, винегретом только в России и называется, от итальянского «вине», сиречь «уксус». А в остальном мире его зовут «Русский салат». Почему? Ну так ведь если что нибудь по иностранному назвать, это и звучит круче и ты сам умнее выглядишь. Не так ли?)

Впрочем, до этого ещё далеко, а пока Константин Константинович, в возрасте всего 26 лет едет в 1880 году с известнейшим мэтром архитектуры Штерером в Самару, строить особняк местному богатейшему хлеботорговцу и пароходчику Субботину. Планировалось, конечно, что Лыгин будет у мэтра на подхвате. Но как только прибыли они в Самару, то немедленно, следом за ними прибыла весть о назначении Штерера главным архитектором Императорских театров. Мэтр тут же прыгнул на пароход и отправился в Питер строить Мариинский театр.

- Немчура поганая – сказал ему вслед обалдевший от такого поворота купец Субботин – Ты глянь, что творит, христопродавец.

Потом повернулся к Лыгину:

- А ты откуда родом? Тоже, небось, из этих? Ааа, с Кременчуга говоришь. Хохол, стало быть. Ну, добре. Тогда ты и строй мне дом, хохол. Чего уставился? Мне жить негде, а он тута зенки на меня таращит. Я сказал строй, значит строй. И возражать мне не моги. Не люблю.

Куда деваться? Двадцатишестилетний парнишка начал строить. И всего за два года создал двухэтажный дворец в классическом стиле, который в 1882 году Самарская газета назвала «красивейшим зданием Самары».

После такого успеха заказы Лыгину пошли один за другим. В том же 1882 году он уже самостоятельно проектирует и строит в Казани здание торгового пассажа. Здесь, в первом своём самостоятельном проекте, Константин Констанитнович навсегда отходит от «Классицизма» в пользу набирающей тогда по всему миру силу «Эклетики». То есть смешения различных стилей. В Казани, допустим, Лыгин смешал «Классицизм» «Ренессанс» и «Барокко».

Но тут вот какая была сложность: дело в том, что «Ренессанс» появился как отрицание «Классицизма», а «Барокко», как отрицание «Ренессанса».

Примирить их, объединив в единое, гармоничное целое могла только «Эклетика». Хотя ещё лет за двадцать до того никто так строить бы не дал, да и сам архитектор, вряд ли бы себе столь причудливую смесь позволил. Поэтому надо, думаю, сказать пару слов о том, что такое «Эклетика» , откуда она взялась и, самое главное, почему получила «права гражданства» в искусстве. И тут нам без марксизма не обойтись, впрочем, как и в любом другом крупном вопросе человеческого бытия

Основу основ нашей цивилизации вполне по марксистки, правда в очень упрощённом виде изложил в романе «Вечный зов» сибирский писатель А.Иванов. Вот как это у него звучит: «Человек хочет жить и жрать. Причём жить, как можно дольше, а жрать как можно слаще»

Правда, эту фразу Иванов вложил в уста отрицательного персонажа, выражая тем самым своё несогласие с ней. Но это связано с некоторыми идеологическими заблуждениями самого Иванова и нас смущать не должно. Сказано-то верно. Первейшая потребность человека действительно безопасность и еда. Причём еда три раза в день, а безопасность круглосуточно. Именно из этих потребностей, точней из способа их реализации вытекает вся человеческая история.

Государственность, законы, права человека, войны, религии, научные достижения, шедевры культуры, географические открытия, философия, семья, любовь, дружба, величайшие взлёты человеческого духа и величайшие мерзости его же, словом всё, что мы называем Цивилизацией, все, без исключения, её компоненты есть надстройка над фундаментальным стремлением «жить дольше и жрать слаще». И если бы человеку требовалось принимать пищу не три раза в день, а три раза в неделю, то никогда не появились бы ни Магомед ни Христос, ни Платон ни Гегель, ни «Троица» Рублёва ни «Мона Лиза» да Винчи, словом ничего из того, чем мы годимся. Да и вообще вся история человечества пошла бы по другому, а скорее всего и не было бы никакого человечества. Ибо, зачем эволюционировать, если тебе не дышат непрерывно в затылок два чудовища: Страх и Голод?

Возможно - вы со мной не согласны. Возможно, даже, возмущены, столь «желудочным» объяснением происхождения всей человеческой культуры и самого человечества в придачу.

Примите во внимание следующее: я, разумеется, упрощаю, но не искажаю. Просто показываю только фундамент и внешнюю отделку цивилизации, утверждая, что между ними прямая связь, причём фундамент в ней главный. А, между тем, их связь между собой не очевидна, в глаза не бросается потому имеет свойство от внимания ускользать. Более того, внешняя отделка, легко приобретает в глазах наблюдателя самодостаточность и самоценность, даже первичность по отношению ко всему остальному. Фундамент же вообще не виден, без марксистской оптики его не разглядишь, а если и разглядишь, то никогда не поймёшь, что вот это фундамент и есть, как бы неприглядно он не выглядел.

К тому же столь любезная глазу внутренняя и внешняя отделка, она же не на фундаменте располагается. Она крепиться на внутренних и внешних несущих конструкциях: стенах, перекрытиях и.т.д., заслоняя, кстати, и их. А вот несущие конструкции, они то как раз и связаны непосредственно с фундаментом. Они тот способ, каким человечество обеспечивает себе возможность «жить дольше и жрать слаще». По научному говоря «способ производства».

Так как желание «жить дольше и жрать слаще» полностью удовлетворить трудно, если вообще, возможно, то, в погоне за этим, несущие конструкции, сиречь, способ производства непрерывно изменяются и совершенствуются. Рабовладение сменяется Феодализмом, тот в свою очередь, Капитализмом, который, начиная с 1917 года, медленнее чем бы нам хотелось, но всё же заменяется Коммунизмом.

Соответственно изменениям несущих конструкций меняются и финтифлюшки внутренней и внешней отделки, их форма, вид и выполняемые задачи. Только в такой последовательности, а не наоборот, как многим кажется.

По научному эта формула выглядит так: «Общественное бытиё определяет общественное сознание», где «общественное бытие» это способ обеспечить себе возможность «жить дольше и жрать слаще», а «общественное сознание» - всё остальное.

Конечно, если углубиться, то выясняется, что есть и обратное влияние. Общественное сознание тоже оказывает немалое воздействие на общественное бытиё. Но нам, сейчас, так глубоко не надо. Нам лишь надо уяснить, что культура, в том числе и архитектура, как и всё остальное, тоже зависит от способа производства.

А, что же такое происходило в России второй половины XIX века? Что, помимо прочего, позволило художникам, в том числе и нашему герою Лыгину, творить свободней и разнообразней, в том числе и используя «Эклетику»? А вот, что: к тому времени и в мире и в России окончательно победил Капитализм. Это и было причиной.

Капиталистическая революция началась в конце XVI века и длилась непрерывно около трёхсот лет. Всё это сопровождалось восстаниями, революциями, кровопролитными войнами потому, что Феодализм, как любая старина, категорически не хотел умирать и отчаянно сопротивлялся. Иногда даже побеждал в той или иной стране, возвращая своё владычество. Как, например, в Италии, когда Австрия штыками Суворова загнала эту страну обратно в рабство к попам и помещикам.

Да-да, к нашему стыду, в авангарде феодальной реакции шла тогда Россия. Вредила Капитализму, как могла на внешнем фронте. Ну и сопротивлялась новым временам внутри себя. Последнее у нашего Отечества получалось, увы, очень успешно, и этими «успехами» было обеспечено России то самое отставание от развитых стран в двести лет, которое потом, невероятными усилиями пришлось преодолевать большевикам.

Но, как бы то ни было, а новое, как и положено, победило и похоронило старину. Капитализм восторжествовал! А это означало, прежде всего свободу. Людям, хоть, дышать дали вольно. Впервые за всю историю.

Феодализм был вырван с корнем. С людей сорвали путы сословий, с бизнеса сбросили оковы цеховой организации. Вместо тысяч законов, указов, местных обычаев люди получали стройные и понятные гражданские и уголовные кодексы, одинаково обязательные для герцога и для мужика. Наследственное чиновничество было уничтожено. Были сметены внутренние таможни. Старое, медленное, запутанное судопроизводство было заменено новым быстрым, рациональным, дешёвым. Уничтожались феодальные и церковные привилегии. Исчезли всякие барщины, оброки, церковные десятины.

К сожалению, это я всё пишу не о России. В ней, конечно, тоже шли похожие процессы. Но если в развитых странах они произошли одним рывком, то у нас растянулись на поколения.

Люди, стряхнув с себя ороговевшие оболочки старого, принялись очищать от него и искусство.

«Классицизм» идеально соответствовал феодальной структуре общество. Та же строгость пропорций, раз и навсегда заданная. Пышное, но холодное, великолепие. Подавляющее человека величие. Всё только на своём, неведомо кем века назад, определённом месте. Движения нет, полная статика любой композиции.

Это красиво, это великолепно. Но мертво. Потому, что идеально. Полная законченность. Ничего нельзя ни убавить, ни прибавить, ибо самое ничтожное изменение может нарушить пропорции и, значит, полностью обрушает произведение.

Но Капитализм это и есть, прежде всего, движение. Причём быстрое и непрерывное. Движение товаров, движение капиталов, движение людей, движение мысли и движение художественного вкуса, как итог остальных движений.

Мёртвенное великолепие «Классицизма» перестало соответствовать эпохе. Его пропорции и целесообразность каждой детали были разрушены и заменены более свободными стилями. Которые, в свою очередь, сменялись ещё более свободными.

Однако диалектика развития такова, что старое никогда полностью не исчезает. В лучших своих частях оно сохраняется. И делает это двояко: или растворяется в новом или остаётся самостоятельной вещью, только значительно модернизированной. Ибо любая традиция живёт только тогда, когда непрерывно осовременивается.

Из этой причудливой смеси сохранённого старого в единую новую вещь и возник стиль «Эклетика» большим адептом которого и стал Лыгин.

В 1885 году в его жизни происходит ещё одно очень важное событие. Лыгин близко сходится с оченьвлиятельным в те годы архитектором Иеронимом Севастьяновичем Китнером. Последний был большим сторонником «Кирпичного стиля» и энтузиастом всемерного внедрения его в российское зодчество. Он сумел превратить молодого архитектора в ярые адепты своей веры. Лыгин с тех пор буквально «заболел» кирпичом.

Я уже часто упоминал на этих станицах «Кирпичный стиль», и чувствую, что пришло время рассказать чуть подробней, что же это такое. Правда, нам опять придётся отвлечься, а я, признаться, очень не люблю отвлечений от основного рассказа ни в своих книгах ни в чужих. Себе, конечно, прощаю это легче. Вот и теперь, куда же мне было деться? Когда погружаешься в прошлое, оно открывается перед нашим взглядом не сразу, а как распускающийся цветок. Лепесток за лепестком. Теперь открылся вот этот.

«Кирпичный стиль», на первый взгляд, это отсутствие на внешних кирпичных стенах штукатурки или иной облицовки. Голый кирпич, и всё. Появилась такая манеры стройки, как только появился кирпич. То есть примерно у Древних Шумеров. Так же и в Древнем Египте и в Византии находят кирпичные здания, без всяких следов облицовки. А за средневековыми примерами нам и ходить далеко не надо. Он у нас прям в центре Москвы стоит. Я про Храм Василия Блаженного, а не про Кремль, как вы наверно подумали. Последний, как раз, вплоть до Сталинских времён регулярно штукатурили и покрывали белой краской. А так как делали это хоть и регулярно, но редко, то штукатурка постоянно обваливалась то здесь, то там. И потому сей шедевр итальянской архитектуры вплоть до Советской власти имел очень неприглядный вид. Стоял весь покрытый бело-серо-красными уродливыми пятнами.

Однако всё это ещё нельзя считать особым стилем. Скорее тут перед нами просто особый технический приём, к которому прибегали, очевидно, ради экономии. Как в СССР пятидесятых годов, когда в компанию по борьбе с архитектурными излишествами сочли облицовку тоже излишеством и стали строить, так называемые «кирпичные хрущёвки». Этих пятиэтажек во всех городах до сих пор много. Сходите, посмотрите – можно ли это считать за особый стиль? Вряд ли.

В стиль, кирпичное зодчество, преобразовалось в начале ХIX века, когда немец Шинкель построил здание Берлинской строительной академии в стиле «Ренессанс» но без всякой облицовки. Всю эстетическую нагрузку у него несла исключительно кирпичная кладка и цветовые сочетания различных сортов кирпича.

Скоро эта мода захватила всю Европу и добралась до России. Правда у нас дело пошло по началу туго. Когда в 1851 году академик Красовский в своей книге «Гражданская архитектура» расхвалил «Кирпичный стиль» , указав, что в новое, рациональное время между внешним обликом здания и его функционалом должна существовать прямая связь, с ним согласились. А так как кирпич вызывал в уме только связи с тюрьмой и казармой, то вот и стали с тех пор в России строить в «Кирпичном стиле» только тюрьмы, казармы и производственные помещения. В Тюмени, например, до сих пор в центре города стоит памятник архитектуры тех времён – Водонапорная башня в «Кирпичном стиле». Красивая, чёрт возьми! Прям как кремлёвская, только ниже.

Новый покровитель Лыгина, Иероним Китнер считал такие ограничения в использовании «Кирпичного стиля» крайне не правильными, и, с различной долей успеха, ратовал за широкое применение его в общественном и жилищном строительстве.

Обретя в Лыгине своего верного союзника, Китнер решил, что недурно бы тому приобрести широкий опыт в работе с кирпичом.

И в 1885 году, по протекции Китнера, Лыгин переходит в Главный штаб на должность Главного архитектора управления постройки казарм.

Вот уж где он обрёл обширнейший опыт по работе с кирпичом при строительстве массивных зданий.За десять лет в этой должности, с 1885 по 1895 годы, Константин Константинович спроектировал и построил по всей России сотни казарм, кавалерийских манежей и офицерских домов. В то же время, помаленьку, осторожно, Лыгин начинает применять «Кирпичный стиль» и в гражданском строительстве.

В Грузии, в городе Телави, то есть подальше от зоркого ока начальства, он в «Кирпичном стиле» строит двухэтажное здание реального училища. В Самаре здание библиотеки и общественного музея. Получилось удачно. Необычные и красивые особой новой красотой здания были благосклонно приняты общественностью.

Но по настоящему Константин Костантинович смог развернуть свой талант гениального творца в «Кирпичном стиле» только в Сибири. А где же ещё-то? Куда дальше от всемудрого начальства залезть можно было?

В 1895 году Лыгину предлагают и он соглашается занять пост Главного архитектора Управления Сибирской железной дороги. Так он появляется в Томске. Аккурат к тому сроку как старое здание Общественных собраний сгорело.

Вот Лыгину то и поклонилось купечество Томское с кошельками в руках

- Выручай – говорят – Нас убогих. Позарез нужен новый дом Общественного собрания, для, как в газетах прописано, культурного отдыха и разумных развлечений. Старое то здание мы во время разумных развлечений спалили к чёртовой матери, по грехам своим. И пол-Томска в придачу. Теперь совсем без культуры пропадаем. Так и одичать недолго. Уж ты уважь. Построй нам домину новую. Но только, чтоб из камня. Нашего культурного отдыха дерево, видать больше не выдерживает.

Долго просить им не пришлось. Лыгин с радостью ухватился за эту идею и всего за два года возвёл в Томске красивейшее в Сибири здание. В нём полностью проявился талант зодчего-эклетика и непревзойдённого мастера работы с кирпичом.

Посмотрите на этот дом. Это же царский дворец, не меньше! Здесь удивительно органично сочетаются «Классицизм», «Барроко» и только-только входивший тогда в моду «Модерн». И всё это только с использованием кирпича.

Кирпичная кладка по фасаду здания, ловко переходит у Лыгина в мельчайшую кирпичную деталировку фасадных плоскостей. А отдельные декоративные детали Лыгин выполнил из местного камня - жёлтого песчаника. И получилось удивительно удачно. Благодаря сочетанию кирпича и жёлтого песчаника здание приобрело красно-золотую цветовую гамму. Со времён Византии такое сочетание цветов величают «царским» ибо использовать его могли только базилевсы.

Это было первое здание «Кирпичного стиля» в Сибири. И сразу шедевр. Томичи пришли в такой восторг от творения Лыгова, что заказы на Константина Константиновича посыпались одни за другим. И все важные, и все огромные. В Томске Лыгин построил более двадцати объектов, из них тринадцать сохранились до наших дней. Перечислять их не буду, эти краснокирпичные громадины сами вам в глаза бросятся, как в Томск попадёте. Честно говоря, там с тех пор никто ничего красивее не построил.

«Кирпичный стиль» в считанные годы стал популярен в Сибири. Чему, кстати, поспособствовал не только архитектурный талант Лыгина, но и сибирские морозы. Тогдашняя штукатурка, их не держала, отваливалась постоянно. Регулярно заново штукатурить дорого. Так оставить, некрасиво. А здесь и технологично, и красиво, и прочно.

Поэтому у Лыгина быстро появились последователи и дома, в «Кирпичном стиле», стали строить практически везде. Их и сейчас можно увидеть, например, в Мариинске, Тюмени, Новосибирске, Тайге (Правда позднее, какие-то умники додумались покрасить в Тайге магазин, построенный Лыгиным, в зелёный цвет. Прям по кирпичу красили)

Томские историки утверждают, что Собор Александра Невского в Новосибирске тоже построен Лыгиным. Причём проект, говорят, утверждал лично Николай II. Новосибирцы всеми силами возмущённо отпихиваются от Лыгина, ибо из Томска разве может быть, что доброе, утверждая, что строили местные архитекторы. Томичи в ответ заявляют, что, в те времена в Новосибирске архитектором считался тот, кто сам себя называл архитектором и мог построить курную избу. Поэтому, дескать, о чём мы спорим?

В общем, чёрт его там разберёт, кто действительно проектировал этот собор, но посмотреть, так он действительно очень сильно на Лыгинскую работу смахивает.

Сам Лыгин вовсе не придерживался только «Кирпичного стиля». Вокзалы, им построенные, к этому стилю никак не отнесёшь. Но «Эклетике» и «Модерну» он сохранил приверженность до конца своих дней. Как и к новаторству. К нему он сохранил вкус даже в преклонные годы. Проектируя в 1916 году, в возрасте уже 64 года, свой последний объект - мост через реку Ушкуйка в Томске, Константин Константинович смело использовал новый тогда материал- железобетон. И получилось очень хорошо!

Правда, Константин Константинович, зачем-то, украсил этот мост в военно-морском стиле, установив там даже ростральные колонны с псевдоносами трофейных кораблей. Так, что у несведущих может создаться впечатление, что на реке Ушкуйка, во времена, оны была крупная битва на воде, в которой томичи одержали победу, в память о чём и колонна. Не было там битвы. Просто Лыгин- художник, он так увидел.

После Революции Лыгин не бежал из России, а как все лучшие русские люди стал работать на Советскую власть. Домов он больше не строил, возраст не тот. Преподавал архитектуру в Томском технологическом институте. Растил новых архитекторов для Сибири, в которой провёл свои самые лучшие и плодотворные годы жизни.

В 1928 году стал профессором. А в 1932 скончался в возрасте 78 лет, окружённый почётом и уважением. Похоронили Константина Константиновича Лыгина на кладбище женского Иоанна-Предтеченского монастыря. Монастырь, правда, к тому времени, уже закрыли, но кладбище его ещё функционировало. Там в центре кладбища размещался Профессорский пантеон, где хоронили томских деятелей науки и искусства.

Ну, а в пятидесятых годах снесли и монастырские строения и кладбище, построив там общаги политехнического института в стиле «хрущёвка». Так, что под одной из них и спит сейчас великий сибирский архитектор Лыгин.

Но что с того, что не сохранилась могила Лыгина и не стоит ему нигде в Сибири памятник? Для Лыгина весь Старый Томск – памятник. По мне так весь Центральный район Томска неплохо бы переименовать например в «Город Лыгина» и это не будет преувеличением.

А «Кирпичный стиль» не пережил Лыгина. Сибирский архитектор Крячков в 20-х годах придумал морозостойкую штукатурку специально для сибирских зданий, которую и используют по сей день. С тех самых времён «Кирпичный стиль» в Сибири утратил свою актуальность и практически исчез. Сейчас его применяют крайне редко.

Константин Константинович бы это одобрил. Он любил перемены и развитие.

Глава 11

Полюбуемся ещё раз на шедевр Лыгина. Вспомним те здания, которые раньше рассказывали нам свои истории. И зададим древним стенам вопрос: а как же создавалась твоя красота? Как жили истинные твои творцы, рабочие? Ответом нам будет: «В аду» Старые стены врать не умеют. Так оно и было.

Откуда брали рабочих на стройку? Когда я писал: Лыгин построил то, Лыгин построил сё я вовсе не имел в виду, что он стройкой руководил, или, упаси бог, лично раствор мешал. Для архитектора «строить» означало создать проект и вести надзор за работами. Дальше на аукционе, по- нашему «на тендере», выбирался подрядчик. Он сам ничего не строил, он находил более мелких подрядчиков. Вот те уже непосредственно стройки касались. Но тоже как? Они нанимали бригадиров-десятников, которые, в свою очередь вербовали рабочих и непосредственно во время стройки ими руководили.

Дальше начинался вертикальный грабёж. Крупный подрядчик обдирал и обжуливал мелких, те надували бригадиров, бригадиры три шкуры драли с рабочих. Ну а тем грабить было уже некого.

Кто были эти рабочие? В конце XIX века, то есть в те времена, о которых сейчас наш рассказ, строительные рабочие делились на две неравные категории. Это профессиональные строители и крестьяне, от беспросветной нищеты, пришедшие на заработки в город. По данным статистики тех лет (крайне не точной) на всех стройках России профессиональных строителей на 1890 год числилось около четырёхсот тысяч человек, а крестьян-отходников около семисот.

А чего крестьянам-то в деревнях не сиделось? Ну, с голоду сдохнуть хочешь, сиди. Ибо в царской России крестьянин, несмотря на тяжкий труд от зари до зари, ни при каких условиях, ни при каком урожае, не мог прокормить семью только сельскохозяйственным трудом. А ведь ещё нужно налоги заплатить и …ипотеку. Откуда у крестьянина ипотека? Ну, это спасибо Царю-Освободителю Александру II. Крестьян же никто бесплатно освобождать не думал. За личную свободу они платили помещику, трудом или деньгами. А землю им в ипотеку отдали. По цене выше рыночной, порой на треть, и драть её с крестьян планировалось аж до 1927 года. Ипотека была не беспроцентной. К концу выплат крестьяне должны были уплатить в общей сложности 300% от первоначальной зверски завышенной стоимости земли. И попробуй не заплати!

Поэтому крестьяне массово, во время перерывов в сельхозработах, шли на заработки в города. Мужья на стройки, жёны в проститутки. Да-да, в «России которую мы потеряли» сезонная проституция была традиционным народным промыслом. Вот не знаю в точности, как с этим делом в Сибири обстояло, а по матушке-Волге все публичные дома были заполнены крестьянками пришедшими подзаработать на период между севом и жатвой. После чего возвращались домой, муж со стройки, жена с панели, складывали заработанные гроши и отдавали их в уплату ипотеки. А уж какая после этого любовь и благодать в русских семьях творилась, в тех самых традиционных семьях, над которыми сейчас принято розовые слюни пускать, это уж вы сами вообразите. Вот на свою семью прикиньте и вообразите. А я это описать не берусь. Тут Стивен Кинг нужен.

А сколько же этих грошей было? Рабочий в конце XIX века на стройке получал до 35-37 рублей в месяц. Но за тридцатник переваливало только у квалифицированных и то не у всех. Крестьяне зарабатывали где-то от 17 до 25 рублей.

За какой же труд такое платили? Да за каторжный. По пятнадцать-шестнадцать часов в день. И всё вручную. Механизация строек в Царской России даже к 1913 году составляла всего 3%, да и та полностью приходилась на строительство морских портов. А здесь всё своими руками. Вот сваи надо вбить. Здоровенные лесины, в обхват, загнать в грунт на два метра, чтоб ниже точки зимнего промерзания. Вручную и колоти. Раствор в огромных бочках вручную мешай. А потом его в баклажку за спину и бегом по деревянным шатким ступенькам куда нибудь на второй-третий этаж. И кирпичи так же. И брёвна для перекрытий. Да бревно то бери и тащи в одиночку.

- Вдвоём нельзя – смеётся десятник – Надорвётесь

И так весь день то одно то другое тащи. По узеньким мосткам. Бегом-бегом снизу вверх, сверху вниз.В жару ли, в дождь проливной. Шевелись, пока десятник пинком не подогнал. Но только осторожней! Техники безопасности тут не то, что нет, тут и слов то таких ещё никто, даже господа инженеры образованные, не знает. Так, что, тово, смотри не оступись. Сломаешь шею или, если удачней приземлишься, руку аль ногу, никто ни тебе ни твоей семье ни копейки не заплатит.

Положен два раза в день перерыв на еду. В десять утра на полчаса и в обед на полтора или два часа. Что поесть? А что хочешь, то и ешь. Тут тебе никто никаких ограничений не ставит. А зачем? Харч-то за твой счёт. Вот из тех несчастных двадцати рублей в месяц, ради которых ты на эту каторгу завербовался, себя и корми.

Поэтому питались так. В первый перерыв, кусок ржаного хлеба, политый постным маслом и густо посоленный. В обед квалифицированные, они то побогаче да и ипотеку им платить не надо, варили себе артельно гречневую кашу с маслом или щи с крупой и овощами, а иногда и с мясом. А крестьяне запаривали себе такой супчик. Брали солёную селёдку, кидали в кастрюлю, заливали кипятком и заваривали как чай. Потом ели.

Однако, как не долог рабочий день, но солнышко то за горизонт всё равно уйдёт. Тут на сегодня «шабаш» и спать. А где спать? Это для фабричных рабочих заводчики казармы жилые строили. Но фабрика работает постоянно, при ней рабочие постоянно и нужны. А для тебя сезонника, кака така ещё казарма? К тому же фабрика на месте стоит, а стройка постоянно перемещается, это ж понимать надо! И, что на каждом новом месте работягам казарму возводить? Так и разориться подрядчику не долго. Да и того, избалуется народишко.

Так, что, бедолага, этот вопрос, как и с едой, придётся тебе самому решать. Конечно можно в городе угол снять. Но ведь это тоже траты. А ты же в город не тратить деньги приехал, а зарабатывать. Придётся прямо на стройке и ночевать. Благо лето на дворе. Ну а ежели дождик пойдёт или, скажем, ливень с градом. А то и снежок выпадет. Бывает и такое, в Сибири всякое чудо бывает, и летний снег тоже. Так ты для такого случая шалашик себе сооруди, балаганчик какой-нибудь из досок. А как, хотя бы первый этаж под перекрытия подведёте, так и вообще благодать. Прямо там внутри спать можно. Это потом тебя, харю неумытую, в этот дом, твоими же руками построенный, и на порог не пустят. А пока ничего, пока можно.

Конечно, ночёвками такими, и лёгкие и почки ты себе «посадишь» капитально. Да и чёрт с ними. Ведь, признайся, тебе жизнь твоя, распроклятая и беспросветная, давно, небось, недорога?

А вот, что дорого, так это одёжа. Она у тебя тут изгваздается, изорвётся, а чинить или , упаси Господи, новую покупать, тоже за свои деньги. А не заработал ещё, тогда как? Не боись, подрядчик тебе в долг продаст. Хоть и за две цены, но не голым же тебе ходить.

Вот так и получается, ты на каторге этой городской по шестнадцать часов каждый день горбатишься как проклятый, чтоб денег хоть горсть заработать, а они прям здесь же из рук и ускользают. То на одно, то на другое. И что тебе остаётся? Да одно только. В воскресенье или на праздник какой, когда стройка стоит, завалиться всей ватагой в кабак, благо он вона через дорогу, и напиться там до безумия. Потом вывалиться на улицу и покуражиться, песни по орать а то и подраться с кем нибудь, чтоб морда в кровь. Только тогда человеком себя и чувствуешь.

Ну а на утро, как только-только первые лучи показались, десятник тебе сапогом в бок и изволь с больной головой, опять на стройку. Оно конечно с бодуна да с дрожащими руками-ногами, со стены вниз башкой сковырнуться куда как сподручней. А тебя, дурака, упреждали, осторожней будь.

Но вот свершилось. Настал день светлый. Заканчивается стройка или не стройка, а сезон строительный на этот год. Пришла пора тебе расчёт получать. Рублики свои кровные, горбом заработанные. Хоть мятые они, рваные, стёртые, а свои. При расчёте объегорят тебя, конечно, но это так уж от бога заведено. То есть завело то обычай такой начальство, но так как вся власть от бога, то это считай бог и завёл. Аль сомневаешься? А то смотри, тут в Томске для всяких сомневающихся четыре десятка казаков да рота пехоты стоят. Так, что бери, чего дают и морду тута не кособочь. А лучше поклонись с благодарностью подрядчику-кормильцу. Не то на следующий сезон работу тебе не даст, ему тут смутьяны, что против начальства, без надобности. Пойдёшь тогда всей семьёй Христа ради куски собирать.

Вот, наконец, в кармане у тебя деньги. Пора бы в деревню. Но тоже ведь с пустыми руками не поедешь. Надо гостинцев городских купить. Батюшке с матушкой, коли живы, жене, детишкам чего нито. Вот уже и чуть меньше у тебя денег в кармане. Теперь и в путь-дорогу, помолясь, можно. А как? На пароходе оно быстрее, да ведь бесплатно тебя там никто не повезёт. Тогда к обозу попутному пристройся, там платить не надо. Но идёт, зараза, медленно. А тебя ж в деревне жатва ждёт. Пора страдная, один день год кормит. А ну как ты деньги-то сэкономишь, а денёк тот, как раз и упустишь. Зарядят дожди, вот те и сберёг копеечку. Почешешь тут в затылке.

Ладно. Как бы то ни было, а добрался ты до дому. Тут, уж как водится, магарыч надо родне да соседям поставить, опять побежали денежки. Ну, а потом, как всё кончится, можно и зажиток подсчитать. Сколько же у тебя денег в итоге осталось? А осталось их рубликов пятнадцать-двадцать. Редко когда больше. Это тебе, бедолага, на всё про всё до следующего года.

Но ты не печалься и будь смиренным. Чем больше ты на Земле страдаешь, тем вернее в Рай попадёшь. Если, конечно, из этих денег в церковь десятину занести не забудешь. А забудешь, так и не страшно, исправник тебе всегда кулаком в ухо напомнить готов. Начальство никогда душе твоей пропасть не даст.

Не журись, мужик.

Глава 12

Как бы там ни было, а построили сей прекрасный дворец, вышеописанным способом, к концу 1899 года. Чтоб красиво получилось, торжественное открытие Общественного собрания Томска назначили в нём на 1 января 1900 года. Первый день нового века!

Интересно, какие речи произносились в честь этого? Что говорили про наступающий новый век? Наверно сравнивали его с этим новым зданием и говорили, что XX век будет столь же прекрасен как оно. Выражали твёрдую уверенность, что наступивший век будет веком прогресса, разума и всеобщего счастья.

Насчёт прогресса не ошиблись, правда, представить себе не могли, что локомотивом прогресса послужат две Мировые войны. А разума не сильно придадут даже они.

Ну а дальше конечно концерт, банкет, шампанское, водка, фейерверки, как стемнело. Не знаю какого числа праздновать закончили, ведь это всё так увлекательно.

Да и, правду говоря, было, что праздновать. Здание внутри получилось, столь же прекрасным, как и снаружи. На первом этаже были устроены банкетный зал, столовая, бильярдная, малый зал для карточных игр (где располагался большой зал для этого дела, мне установить не удалось) читальный зал и библиотека.

На втором: буфет, ресторан и зрительный зал аж на тысячу мест.

Очень важная деталь, в здании были устроены уборные со сливной канализацией и сенсационной новинкой: фаянсовыми изделиями всемирно известной испанской фирмы «UNITAS», обладателя золотой медали Лондонской международной выставки 1884 года. Остерегайтесь подделок, настоящие только у нас!

Кстати, даже в Питере в то время подобным чудом техники было оборудовано только 3% домов и Зимний дворец, представьте себе, в их число пока не входил. А в Томске уже пожалте. Приходи кума любоваться.

Библиотека Общественного собрания была богатейшей в Сибири. Отдел периодики имел подписку на все крупнейшие российские журналы и ведущие журналы из Германии, Франции и Англии (так значит было кому их читать на этих языках). В книжном отделе, помимо богатого собрания русской и мировой литературы, по похвальной сибирской тяге ко всему запрещённому имелись труды Дарвина, Чернышевского, Бакунина, Герцена от начальства настоятельно не рекомендованные к чтению, особенно для молодёжи, которая, разумеется, зная о запрете, только у этих книг и толпилась. Представители же томской буржуазии, на деньги которых и комплектовалась сия библиотека, могли в ней, не без интереса для себя, ознакомиться с трудами Маркса, где с немецкой основательностью было подробно рассказано, почему её, буржуазию, необходимо стереть с лица земли. Что интересно, в библиотеке был специальный детский зал, где помимо детских журналов, аж четырёх видов, дети могли взять литературу тогда почитаемой за детскую, а ныне кем-то мудрейше признанную для них вредной. Например, с Вальтером Скоттом, который сейчас идёт под грифом «16+», а это именно тот возраст, в котором тогдашние дети уже переходили от Вальтера Скотта к Бакунину.

В 1920 году, когда Красная армия вышибла, без особого сопротивления, из Томска остатки колчаковцев, библиотека Общественного собрания Томска была конфискована и целиком перевезена в Новосибирск ( ну в тогдашний Новониколаевск разумеется).

А я то раньше всёудивлялся: почему у новосибирских букинистов книг вековой давности на несколько порядков больше чем у их томских коллег? Ведь судя по тому, что из себя эти города век назад представляли должно бы быть наоборот и сильно наоборот. А оно вон оно, что оказывается. В правильную армию надо было своих библиотекарей служить посылать.

Ладно, пусть в Томске, если хотят, сами решают не взыскать ли за это с Новосибирска убытки с процентами за сто лет, а мы поднимемся по мраморной лестнице на второй этаж. Концертный зал на тысячу мест, штука конечно впечатляющая. Если смотреть на здание снаружи, решительно непонятно, как он там вообще разместился. На предложение: а чего снаружи гадать, зайди да посмотри, отвечу: увы, но это не имеет ни малейшего смысла. Почему, объясню чуть позже. А пока, если томичи начала ХХ века ничего не приврали, решим, что тысяча это с приставными и стоячими местами и заметим, что зал сей повидал немало интересных людей. После того, как «истинно русские люди» спалили в Томске театр вместе с «истинно нерусскими людьми», этот зал стал центром театральной жизни не только Томска, но и всей Сибири. Здесь гастролировали многие известные артисты. Всех перечислять не буду, скажу только, что в 1909 году здесь выступала суперзвезда тогдашней русской сцены Вера Комиссаржевская.

Лекции здесь читал, будучи в Томске проездом, известный тогда общественный деятель и народник Николай Александрович Морозов. Этот, достаточно интересный человек, сидя в царских тюрьмах от тамошних условий, похоже сошёл с ума в самом, что ни на есть медицинском смысле этого слова, только вообразил себя не Наполеоном, а историком, после чего начал издавать труды, доказывающие, что Древнего Рима в частности и Античности вообще никогда не было. Что же было вместо Античности Николай Александрович своим обалдевшим читателям, к сожалению, не открыл. Впрочем, учитывая, что свои исторические изыскания он вёл опираясь в основном на Библию, других книг в царских тюрьмах просто не полагалось, можно предположить, что ничего и не было, а одна только земля «безвидна и пуста».

Но по счастью для томичей, читал он им лекции не о Древнем Риме ( чего о нём читать, если его не было), а о воздухоплаванье и о истории химии.

В 1915 году здесь пышно чествовали юбилей сторонника Сибирского сепаратизма Григория Николаевича Потанина, с которым выше мы уже немного познакомились. Девять лет каторги не исправили этого человека и он произнёс речь с призывами таки отделиться от России. И это в самый разгар войны, обратите внимание. Почему его прям с юбилея обратно на каторгу не отправили, досиживать, что не досидел, вот понятия не имею.

Разумеется, были приняты меры, чтобы посещать Общественное собрание мог не абы кто, но только «чистые» дамы и господа. Его даже сначала окрестили Благородным собранием, но потом решили, что слово «общественное» лучше соответствует духу нового времени. Однако дух духом, но были приняты меры, чтобы «нечистой» публики и духу там не было. Установили годовые членские взносы в пятнадцать рублей. Оно и не много, но для рабочего сумма почти неподъёмная.

Ничего, 7 декабря 1917 года они пинком распахнули эти двери и вошли сюда уже как хозяева, провозгласив в тот день в Томске Советскую власть. Ненадолго, правда. И большинство из них чуть позже перестреляют колчаковцы. Но в 1920 году Советская власть сюда вернулась и открыла в этом здании Рабоче-красноармейский клуб, с теми же функциями, что и Общественное собрание, но уже общедоступный. Конечно ресторан, карточный зал и бильярдную закрыли. На их месте был создан оркестр народных инструментов и…оперная школа и школа фортепьяно.

Напомню, это 1920 год. Разгар гражданской войны, голод, Сибирь разорена Колчаком, Трансиб забит брошенными эшелонами с теплушками заваленными по самую крышу мёрзлыми трупами. Умерших от тифа просто складывают вдоль улиц потому, что людей и инструментов для своевременной копки могил не хватает. А тех, которые выходят на работу, шатает от голода. Куда им ломиками мёрзлый грунт долбить? И вот в таких условиях большевики решают, кровь из носу, открыть музыкальную школу и, таки открывают её, разыскав где-то в тёмном, занёсенном снегом, полумёртвом Томске и фортепьяно и учителей.

Кстати, и библиотеку, взамен вывезенной в Новониколаевск, устроили. Где книги взяли, не знаю. Возможно, конфисковали из квартир бежавших с Колчаком буржуев.

Потом здание передали в Наркомат Обороны и оно получило название «Дом Офицеров», но функционал остался прежним.

А в шестидесятые года, внезапно для себя и окружающих, этот дом подвергся нашествию варваров. Дело было так. Как и всё на свете, здание стало нуждаться в капитальном ремонте. И вот, как только к нему приступили, вмешались какие- то высокопоставленные и высокоразумные люди, строго указав, что ремонт нужно производить с учётом Постановления о борьбе с архитектурными излишествами.

Это было нужное и полезное Постановление. Но, во второй половине существования СССР очень многие полезные постановления верховной власти выполнялись на местах таким, мягко говоря, удивительным образом, что начинаешь понимать товарища Ежова с его рукавицами. Вот и в этом случае. Постановление о борьбе с излишествами имело в виду только вновь строящиеся здания и никак не касалось уже построенных. Что понятно, иначе пришлось бы пол-страны сносить. Но к Дому Офицеров его применили. А там внутри под определение «архитектурные излишества» подпадало всё. Ну, всё и начали крушить. Ломали лепнину и барельефы, сдирали фрески, сносили колонны, крушили узорные перила и театральные ложи.

Ошалевшая, поначалу, томская общественность пришла в себя и ринулась на защиту уникального здания. Как протекала эта битва мне неизвестно. А жаль, наверняка там была масса интересных моментов.

Но как бы то ни было, а к началу семидесятых, банду идиотов удалось отодрать от здания. Поздно. К тому времени внутри они уничтожили всё, ободрав отделку до кирпичных стен, а снаружи закрасили жёлтые детали из песчаника.

Стали составлять проект реставрации, но очень скоро убедились, что это, увы, невозможно. Образ внутренней отделки был сохранён только нескольких карандашных набросках Лыгина и на десятке мутных чёрно-белых фотографиях.

Вместо реставрации пришлось приступить к реконструкции. Тут случился странный случай. В 1983 году Министерство Обороны выделило на реконструкцию один миллион триста тысяч рублей. Очень солидную по тем временам сумму. Но все эти деньги тут же удалились в таинственном направлении, сделав такое лицо будто на дворе уже 1993 год.

Реконструкцию внутреннего облика полностью завершили в двухтысячные годы. Получилось красиво, но это не старина, а «под старину» и, увы, по понятным причинам очень отдалённо напоминает прежнюю отделку.

Глава 13

А хотите детектив? Предельно простой, но очень загадочный. Тогда пойдёмте. Здесь недалеко, только дорогу перейти, чуть наискосок от Дома Офицеров. Мы немедленно утыкаемся в симпатичный двухэтажный особнячок, построенный, кстати, тоже Лыгиным для купца 1 гильдии Гутмана Фишелевича Флеера. Но нам нужен не этот дом, а следующий. В нём нас и ждёт детектив.

Хотя, стоп. А ведь в доме Флеера тоже детектив не детектив, но какая-то тайна живёт. Нет, право слово, по этой улице решительно невозможно быстро продвигаться. Каждый встречный дом хватает тебя за рукав и начинает интригующим шёпотом рассказывать свою историю. Да такую, что не оторвёшься. Этот вот желает нам рассказать про древних демонов, что поставлены беречь некоторые здания в Томске. Как не остановиться и не послушать?

Этот дом Лыгин строил два года с 1905 по 1907. Как легко убедиться это вовсе не «Кирпичный стиль», а скорее «Модерн». За исключением одной единственной детали, не вписывающейся в «Модерн» - головы демона, поставленного оберегать дом и живущих в нём. Такое украшение называлось – маскарон. В Россию маскароны пришли при Петре Первом из Италии, но не там они были выдуманы. Итальянцы переняли их в эпоху Возрождения у Древней Греции. Которая заимствовала головы демонов-охранителей, очевидно в Персии, а дальше следы демонов расплываются во времени, но, кажется, Шумеров они тоже брали под свою защиту.

Впрочем, нам в России такие древние гости не в новинку. Двуглавый наш орёл, если следы его когтей, запёкшиеся в многотысячелетней глине, проследить, тоже оказывается некой демонической сущностью, покровительствующей ещё Древним Хеттам. И неизвестно: им ли первым?

Дом, который перед нами, был отдан под покровительство очень высокопоставленной сущности. Богине Гере, супруге самого Зевса. Именно её голова красуется на фасаде. Тут резонно спросить, а с чего собственно решили, что это Гера? Надписей там никаких, а достоверных фотографий Геры до наших дней не дошло ни одной, так что сличать не с чем. А вот есть здесь косвенные, но очень веские приметы. Женская голова на здании носит диадему, украшенную цветами граната. Диадема знак замужней женщины, а цветы граната символ нерушимой семьи. Это всё эмблемы именно богини Геры. Сама несчастная в браке с блядуном и буйным алкоголиком, Гера стала покровительствовать людским семьям.

Хотя, знаете, положа руку на сердце, Зевса можно понять. Стервой его супруга была редкостной. Несколько раз пыталась посадить за решётку мужа. Жестоко преследовала его любовниц и внебрачных детей. Так у нимфы Эхо Гера отобрала возможность говорить самостоятельно и с тех пор несчастная только повторяет чужие слова, пытаясь тем самым, вернуть себе умение говорить. Гера убила одного за другим всех детей царицы Ламии, а на саму наслала безумие и царица стала похищать чужих детей и пожирать их. Ну, а Геракла Гера преследовала всю жизнь и однажды довела таки до того, что он убил свою жену и сыновей.

Но женщинам, которые не мутили ничего с её мужем, Гера покровительствовала и покровительствует до сих пор если её , с уважением конечно, попросить.

Сейчас в этом здании Томский ЗАГС. Не знаю, ведали или нет, о греческой мифологии те кто его здесь размещал, но получилось удивительно к месту.

Но вот когда его строили никто ни о каком ЗАГСе, разумеется, не думал. Однако голову одной из самых коварных и жестоких богинь, развлекающуюся убийствами детей (есть предположение, что совсем в древности ей детей в жертву приносили отсюда и такая жестокая мифология про Геру) на фасаде разместили.

Но это ещё, что. Голова Геры хотя бы, очень красива. А вот совсем неподалёку отсюда, на здании Химического корпуса Томского Политеха размещено десять(!) демонских голов. Морды там ужасные. Гигантские уши, глаза выпучены, рот широко распахнут в диком вопле. Что именно это за демоны идентифицировать не удалось, настолько они древние. И самое странное: непонятно откуда они вообще взялись на этом здании?

Проектировал Химический корпус питерский архитектор Роберт Марфельд в 1900 году. Проект сохранился. Так вот, никаких демонов и вообще никаких маскаронов там нет. Вот на проекте Дома Флеера голова Геры есть, лично рукой Лыгина нарисованная. А тут ничего. И ни на одном из уцелевших проектов Марфельда нет маскаронов. Он не использовал этот архитектурный приём.

Значит, налепилиужасающие морды уже в Томске, в момент постройки. А ну-ка подать сюда того кто строил! Строил его архитектор Фортунат Гут. Так это он на Храм Науки хари мерзостные налепил?

Ой, вряд ли. Фортунат Фердинандович Гут руководил постройкой большинства учебных зданий в Томске. Политех так почти весь его рук дело. А так же все корпуса медицинского института. И ни на одном здании нет никаких маскаронов. Фортунат Фердинандович тоже не применял их в своём творчестве.

Тогда, кто?

А вот это неизвестно. Ясно одно, фигура эта была весьма влиятельной.

Кстати, я вот сказал, что голову Геры Лыгин изначально в проект Дома Флеера внёс, а ведь это тоже не факт. Вот, что меня смущает. Есть у меня замечательная книга Романовой «Творчество архитектора Константина Лыгина в Томске» В книге есть фотографии выполненных рукой Лыгина рисунков фасадов его зданий. А надо сказать Константин Константинович был великолепный рисовальщик. Красота и точность линий в его проектах фасадов потрясающая. Эти рисунки сами по себе произведения искусства. Да, что говорить, за проект , читай, просто рисунок, фасада здания Госбанка ему уплатили аж 15 000 рублей, так ценилась его рука.

Есть в книге, конечно, и рисунок фасада Дома Флеера. Так вот, не складывается как-то впечатление, что голова Геры выполнена там рукой, которая стоит 15 000 за рисунок. Тоже неплохо, но всё же как-то не по-лыгински. Как будто она кем-то врисована в уже готовый рисунок.

Может быть, это просто мои домыслы и галлюцинации. Конечно, любая экспертиза легко установит: выполнен ли рисунок головы той же рукой, что и остальной чертёж. Но такую экспертизу никто проводить не станет, разумеется. Дорого это, да и для экспертизы подлинники рисунка требуются, кто ж их даст?

Как бы то ни было, а факты говорят следующее, в самом начале ХХ века в Томске, одно за другим появляются здания с головами демонов на фасаде. Знающие люди говорят, что всего таких домов в Томске – семь. Охотно верю, хотя своими глазами видел только три. Два вышеописанных и один ещё чуть ниже по проспекту Ленина – доходный дом купца-конезаводчика и виноторговца Фуксмана. Тоже в бело-голубой расцветке и тоже с маскаронами в виде головы Геры. Только там этих голов аж тринадцать штук. Причём сам дом был построен в конце XIX века, а обновили фасад с установкой там голов древней богини в 1914 году. Интересно: остальные четыре дома тоже в начале века построили? И с чего бы такая мода на маскароны вдруг возникла?

Я то сам, сугубый материалист, легко поминаю имя божье всуе, леплю на холодильник морды самых разнообразных демонов и запросто станцую с любой иконой без малейшего вреда для себя. Потому, что вся эта мишура если и имеет для меня значение, то только чисто эстетическое. Но вот те люди, что в начале ХХ века принесли столь интересную моду в Томск, они тоже материалистами были? Для них эти каменные морды, тоже чисто эстетическое значение имели? Или, нет?

Кстати, а откуда сами маскароны в Томске взялись? Посмотрите на них, это ведь очень красивая и сложная работа. Не путайте маскарон с барельефом, маскарон гораздо сложнее в исполнении. Тут требуется не только хороший, но и весьма специфический скульптор. А таковых в то время ни то, что в Томске, в Сибири не было вообще. Если я в этом ошибаюсь – с радостью и благодарностью приму указание на ошибку. А вот если я не ошибаюсь, то их изготовили где-то далеко и в Томск специально привезли. Кто, чёрт возьми, этим занимался?

Хотя, впрочем, одна фамилия у нас есть. Вот этот самый Флеер. Он же заказчик, так наверняка знал, зачем ему богиня Гера на фасаде и кто её изваял. Присмотримся - ка к нему.

И вот тут мы проваливаемся в тайну как в трясину. Сразу с головой, даже не булькнув на прощание. Дело в том, что про купца 1 гильдии Гутмана Фишелевича Флеера нам неизвестно ровным счётом ни-че-го! Знаем только то, что иногда он называл себя Густав Фёдорович (строительные документы то так, то эдак подписаны) ну да это не он один так поступал.

Решительно непонятно как такое может быть? Купец 1 гильдии это олигарх по нашим меркам. Он следов должен оставить немерянное количество. А здесь ноль. Даже фотографии ни одной, хотя фото других, далеко не первогильдийных томских купцов до нас дошли.

Судя по всему, Флеер по богатству если и уступал Асташеву то немного. Однако про Ивана Дмитриевича материалов уцелело – буран, а про Флеера – пара снежинок.

Откуда он в Томске взялся, куда потом делся, что за бизнес у него был столь прибыльный? Ничего неизвестно. Привидением тихим просквозил Гутман Фишелевич Флеер по истории Томска, оставив после себя красивый дом и больше ничего.

В то же самое время в городе Енисейске жил ещё один купец 1 гильдии, по имени Лейвик Фишелевич Флеер. После него тоже остался красивый дом, такой же приятной бело - голубой расцветки, как и Дом Флеера в Томске. Это как-то связано?

Некоторые предполагают, что это были родные братья. А некоторые даже считают, что Гутман Фишелевич и Лейвик Фишелевич вообще один и то же человек. Я думаю, с таким же успехом можно предположить, что они инопланетяне или, что таких людей и не было вовсе. Потому, что про Лейвика Фишеровича тоже ничегошеньки неизвестно. И опять даже фотографий нет. Не говоря уже про более информативные документы. Как будто кто-то тщательно, прямо вот очень-очень тщательно, чистил все следы жизни этих людей, а может и впрямь: одного и того же человека.

Как бы то ни было, но единственный, кто мог хоть, что-то поведать нам про демонов на фасадах томских домов, куда-то тихо и бесследно испарился… Как демон.

Если ко всей этой истории присовокупить кровавый погром, который случился в Томске в начале ХХ века, то просто невольно на ум лезет роман Стивена Кинга «Нужные вещи»

Ну, а нам с вами, пора всё же идти слушать детектив.

Глава 14

А расскажет нам его низенький двухэтажный дом, который стоит сразу за особняком Флеера. Вообщем-то этот дом для Томска особо ничем не примечателен. Где нибудь в другом городе, он бы конечно был на виду, но здесь, на проспекте Ленина он просто теряется среди водопада архитектурных шедевров. Сам-то он, похоже, типовой. Здесь же, на Ленина, стоят ещё несколько его собратьев. По архитектуре, практически один в один такие же.

Единственно чем эти дома интересны это тем, что в ширину они раза в полтора длинней, чем в высоту. С улицы в его двор можно попасть через подворотню, так в неё заходишь – полное ощущение, что в шахту попал. Низкая, арочная, тёмная и очень длинная.

Это, так называемый «доходный дом» причём для жильцов очень средней руки. Этим его странная архитектура и обусловлена. Здесь же, на Ленина, есть доходные дома для тех кто побогаче, ну они и выглядят богато. Каждый по отдельному проекту построен, и роскошь там начинается прямо с подъездной лестницы. Она как из дворца.

Что же это такое «доходный дом» и почему их так много в Томске, причём самых разнообразных и на любой карман.

В Царской России невозможно было приобрести в собственность квартиру. Не знал закон такого объекта недвижимости. Только дом целиком.

К слову, в странах англо-саксонского права, например в Англии и США до сих пор такого объекта недвижимости как «квартира» нет. И юридически, покупая там квартиру, человек покупает право на определённый размер жилплощади в данном кондоминиуме, но не саму квартиру.

Ну, а в старой России и такого нельзя было сделать. А целиком многоквартирный дом он далеко не всем по карману, да и далеко не всем целиком нужен. Только тем, кто квартиры в этом доме собирается в аренду сдавать и доход с этого иметь. Отсюда и название всех многоквартирных жилых домов той эпохи – доходный дом.

Были дома для бедных, там не квартиры, а комнаты сдавали. Раскольников, например, таким образом жил. Были дома для состоятельных господ, там имелись квартиры, такие как они есть сейчас у нас, то есть единое, заранее спланированное многокомнатное жильё с жилыми и нежилыми помещениями, сразу построенное как одна, отдельная от других, ячейка в здании. Ну а были и вот такие, как наш новый знакомый. Для господ средней руки. Внутри они были устроены вот как: длинный коридор на весь этаж и по обе стороны коридора, анфилады комнат, внутри соединённые между собой дверями. На «гостинку» сильно похоже, ага.

Желающий там поселиться, сам «нарезал» себе количество комнат в квартире. Как колбасу. Хочешь одну комнату - бери одну. Хочешь четыре, нарежут тебе четыре в ряд. Хочешь десять, да любой каприз за ваши деньги, нарежут тебе и десять, но только, уж извини, все они будут т.н. «проходные».

- А как же, так сказать, нежилые помещения? Кухня, туалет, ванна – спрашиваем мы у машины времени - Их же как колбасу не нарежешь, у них же и архитектура отдельная и коммуникации свои, специфические. Где всё это будет в моей квартире?

- Чего-чего? – прищуривается машина времени – Туалет тебе? Ванну? А душ с гидромассажем не желаешь ли, попаданец хренов? Ты, сударь мой, коль такую роскошь при себе иметь хочешь, так из этого дома выйди. Лучше сам выйди, не вводи хозяина во грех. И ступай вниз по улице. Минут через пять наткнёшься на доходный дом господина Фуксмана. Вот там и обретёшь себе квартиру с ватерклозетом, кухней и ванной. Только не в десять ли раз она дороже здешней станет?

Вот так-то, читатель. А нам-то с тобой именно этот дом нужен. Преступление таинственное здесь произошло, не у Фуксмана. Придётся в этом доме и останавливаться. Как жить будем? А вот так.

Кухни тут общие. По две на каждом этаже. Можешь снять «квартиру со столом» то есть тебе здешняя обслуга будет завтраки, обеды и ужины готовить да подавать. Сытно ли будет? Ну это как заплатишь. Могут и сытно накормить. А можешь и свою кухарку завести. Она тебе и продукты купит и приготовить индивидуально для своего барина то, чего он любить изволит.

Туалет? А это горшок под кроватью. Видел, небось, такие на старых картинах. Вот туда и будешь «ходить». Утром и вечером по городу ездят специальные люди, золотари называются. У них повозки такие одноконные, а на телеге там бочки с этим самым. Вот им и будешь сливать отходы свои. Не бесплатно, конечно - золотарь тоже отходы производить хочет. Ежели сам во двор с горшком бегать не желаешь, можешь к арендной плате кой чего доплачивать, тебе местная обслуга всё вынесет, горшок ополоснёт и вернёт в наилучшем виде. Ну, а можешь служанку себе завести, коли по карману.

Ванна? Вот ванну, как раз, можешь впереть себе в квартиру самую настоящую. Тебе служанка вёдрами воду в кухне нагреет, в ванну зальёт, потом, так же вёдрами вычерпает и вынесет. Только хлопотно это и дорого. Так, что умываться, скорее всего, в лоханке придётся. В одну лохань, стало быть, становись обеими ногами, а из другой поливай себя горячей водой. Хошь сам, хошь, опять же, служанку заведи.

Что непривычно? Неудобно? А знаешь, ведь это зависит от того, какую служанку себе обретёшь. Ежели помоложе да посимпатичнее, она тебе часть непростого старинного быта и скрасить может. Правда, это тебе тоже денег будет стоить. Бонусы, так сказать, выплачивать придётся.

Служанки-то они откуда в городе берутся? Они ж девки деревенские все, а значит, что такое стыд девичий отродясь не ведали. Девственности она, скорее всего, у себя в деревне лет в девять-десять лишилась. Так уж в те времена заведено было. Да сибирской девчонке девственность только помеха в те времена. Не приведи Господь замуж «целой» выйти, муж всю жизнь попрёками замучает. Дескать, никому ты кроме меня и не нужна была. Это в Европейской России в деревнях простыни, с кровью после первой ночи, с гордостью по всей улице носили. В Сибири, испокон века, всё было ровно наоборот.

Так, что в городские служанки деревенские девчонки попадают уже разбитными и опытными. Дошли до нас слова одной такой:

«В служанках хорошо. Сыта, одета, в городе живёшь, на чистых людей господского звания посмотреть всегда можешь. А если хозяин приставать начнёт, так и ещё лучше, лишний рублик в деревню родителям сможешь послать»

Понятно в чём дело? Понятно откуда служанки вообще берутся? Ты думаешь она, что так уж мечтала тебя борова мыть, гавно за тобой убирать да спать с тобой? Чёрта с два! Ей «лишний рублик» в деревню послать надо. Потому как родителям ипотеку царю-батюшке необходимо платить, да подати ему же, да долги кулаку-кровопийце.

Вот такие дела творились тут, среди этих красивых зданий. Впрочем, в наше время, как мы в конце прошлого века из болота коммунистического выбрались да к своим корням вернулись, что-то подобное ведь тоже постоянно стало происходить. И по тем же причинам. Так, что эта сторона жизни предков нам привычна и понятна будет. Но столкнёмся мы и с такими вещами, которые нашу жизнь в конце XIX начале ХХ веков сильно бы осложнили.

И первое, что нас бы ошарашило это вонь. Она накрывала бы нас повсюду. В этом здании, где живёт множество людей, но нет канализации. На улице, где представления о санитарии самые первобытные, поэтому фабрики коптят немилосердно, улицы обильно покрыты конским навозом, помои выплескивают зачастую прямо на улицу или, в лучшем случае, во двор, что более эстетично но вони не убавляет. Из продуктовых лавок так же воняет, подгнившими овощами, духовитым от жары мясом, рыбой несёт немилосердно. А, что вы хотите, холодильников то нет. И санитарного надзора практически нет. То есть санинспектор то существует, но в одиночку он при всём желании порядок не наведёт. Да и нет у него такого желания, «барашек в бумажке» то вон как соблазнительно пахнет и хрустит.

А ещё воняет от людей. Дезодаранты, антиперспиранты и тому подобные вещества ещё неизвестны. Освежители дыхания, жвачки ароматические тоже. Духи и одеколоны большинству населения по цене недоступны. Зато курят все, непрерывно и везде. Мест для курева запрещённых тогда не было. Так, что, допустим, в театре прям в зале закурить – а чего такого?

Впрочем, люди этого не ощущают, ибо, когда воняют все, считай, что никто не воняет. А вот нам с нашей привычкой к чистому и ароматному воздуху городов XXI века по перву трудно придётся.

Вы думаете это я о Томске? Ну да, и о Томске тоже, но заодно и о всех городах тогдашнего времени. Что поделать читатель, история смердит не только в переносном, но и в прямом смысле.

А ещё нас неприятно удивит повсеместная грязь. К 1917 году мощёных улиц в Томске было всего пятнадцать вёрст. Остальные покрыты природным покрытием, а значит весной и осенью всюду грязища непролазная. Летом, соответственно, пыль. При ветре по городу гуляет пыльная метель. Сами томичи в те времена называли свой город «Ветропыльевск». Некоторые даже предлагали его так официально переименовать.

Так-так-так, гляжу вас, всё изложенное смутило, но не очень. Понимаю. На зиму надеетесь. И правильно делаете. Зима у нас длинная. Грязь и пыль она, матушка, снегом наичистейшим покроет, морозом продукты питания от порчи убережёт, воздух это сильно очистит. Да и вообще мороз все неприятные запахи подавляет. Значит можно и нам в то время прожить, ежели зима на дворе? А вот не спешите. Сейчас я перейду к тому, от чего никаким морозом не убережёшься.

Ну например в том доме, где мы изволили поселиться нам запросто могут попасться блохи, клопы и тараканы. Всё это в изобилии. И если с первыми двумя непрерывно борются и порой временно побеждают, то на тараканов и внимания не обращают. Некоторые даже их за хорошую примету считают. Дескать: к богатству.

А ведь спать с клопами в перине это привычку с детства иметь надо. Со временем привыкнем, конечно, и мы, но поначалу нас ждут изнурительные бессонные ночи. С клопами в перине и вонючим горшком под кроватью.

А ещё одежда того времени. Она будет причинять нам массу неудобств. Одежда нашего времени, даже самая дешёвая, она лёгкая, «дышащая», нежная, тело ласкает. А тогдашняя была сделана из натурального сукна, а значит, тяжёлая, грубая, душная. Сшита вручную, значит швы крупные, неровные. Так, что пришлось бы нам постоянно с натёртой в разных местах и воспалённой от этого кожей ходить.

Ну и, наконец, еда. Мы не смогли бы есть то, чем питались люди сто с лишним лет назад. Я уж не говорю про более отдалённое время. Точнее смогли бы, конечно, куда денешься, но нам бы это очень сильно не нравилось. Мы с рождения, кто во втором, а кто уже и в третьем поколении приучены, и психологически и, что критически важно, физиологически, совсем к другой пище. Я прошу не считать это рекламой брендов, но отведайте бутерброд в «Подорожнике» или блинки в «Русских блинах». Когда будете есть, имейте в виду такой вкусной, изысканной, нежной пищи не могли себе позволить ни тогдашние миллионеры ни даже монархи. Дело в том, что вкус любой выпечки зависит от помола муки. А такого мелкого и чистого помола, который выдают современные автоматизированные мельницы, невозможно было достичь в то время никакими усилиями. Чтобы получить вкусный, по тогдашним меркам, хлеб муку перемалывали два, а то и три раза. Но это получался очень дорогой хлеб. Основная масса питалась хлебом однократного помола. Хлеб получался очень грубый, порой с цельными зёрнами. Люди тех лет привыкшие, а вот нам такой хлеб царапал бы рот и язык, вызывая массу неприятных ощущений.

Впрочем, от неприятных ощущений нас не избавил бы и хлеб самого высшего сорта. В нём регулярно попадались запечённые тараканы, многоножки и иные прочие насекомые. Но насекомые, хотя бы, съедобны и, как утверждают сейчас некоторые, даже полезны. Однако наряду с ними в хлеб нередко запекали и несъедобные вещи, как-то зубочистки, обломки расчёсок, мелкие монеты, бумажки и.т.д, и.т.п. Это было настолько привычно для тогдашних людей, что некоторые любители даже коллекционировали вещи, обнаруженные в утренней тёплой, ароматной булочке. И порой собирали достаточно интересные и богатые коллекции.

Как видим, то, что для нас «фаст-фуд» для людей начала ХХ века – райский нектар и пища богов.

Колбасы и котлеты тех лет нам бы, пожалуй, и в горло не полезли. Сами посудите, надзора никакого, ГОСТов и ТУ никаких, а значит пихают в них вообще всё, что попало. Конечно, в дорогих ресторанах и богатых домах эти блюда готовят в основном из мяса. Но и такие кушанья нам показались бы, поменьше мере, весьма странными на вкус. Дело в том, что пищевых и химических добавок для еды тогда не было. А эти добавки, на которые мы глупо и несправедливо ворчим, делают еду не только гораздо вкуснее, нежнее, полезнее, но и значительно помогают пищеварению. Наш организм приучен к ним уже в третьем поколении. А это значит, что окажись мы с вами действительно сто с лишним лет назад, крутые проблемы с желудком нам были бы обеспечены уже к вечеру первого дня нашего путешествия во времени.

Так, что, дорогой читатель, если тебе попадётся в руки роман о «попаданцах» герой которого не проводит 90 % времени «на горшке», смело отбрасывай такую глупую книгу ибо её автор явно не понимает о чём пишет.

Хорошо-хорошо, возразите вы и добавите, что я вас убедил и вы, попади в то время, питались бы только кусковым мясом, фруктами и овощами. Шашлыки же были тогда, чёрт возьми? И наверняка они были и на вкус такие же как сейчас. В шашлыки же никто пищевые добавки и сейчас не добавляет.

Так скажете вы и ошибётесь. Непосредственно в шашлыки конечно не добавляют. Но шашлык это мясо, вкус же этого мяса и его воздействие на наши желудки напрямую зависит от того, чем это мясо при жизни питалось. В те времена - чем попало, зачастую просто помоями. А сейчас специально разработанным кормом с теми же самыми химическими добавками, которые потом, через шашлык попадают уже в наш организм, помогая ему усваивать и переваривать пищу.

То же касается и фруктов с овощами. Современные сорта гораздо вкуснее, сочнее и полезнее чем те, которыми питались наши предки.

Вот какая нелёгкая, даже в чисто бытовом плане, жизнь ждала бы нас, окажись мы в начале ХХ века. Мы живём в раю на земле и так привыкли к этому, что не замечаем. Впрочем, каждое поколение живёт в раю по сравнению с прошлым. Люди XXII века будут жить в раю по сравнению уже с нами. И окажись они в 2022 году, страдали бы так же, как и мы, окажись в 1900.

Ладно. К чёрту философскую тоску-кручину, начинаем детектив!

Я читал материалы этого дела, обучаясь на юрфаке КемГУ. Абсолютно случайно мне попался в руки Вестник Правительствующего Сената за 1909 год. А сенат был тогда высшей кассационной инстанцией. Вот там материалы этого дела и были изложены. Оно мне сразу запомнилось простыми, но загадочными обстоятельствами и весьма странным приговором.

Правда я тогда никак не думал, что дом, где всё это произошло, до сих пор цел и невредим и я смогу его увидеть, осмотреть и даже потрогать.

А с чего я решил, что дом, перед которым мы стоим, это именно тот самый дом и есть? В начале ХХ века и названия улиц и нумерация домов в Томске сильно отличались от современных. Пусть так, но в деле ясно указано, что случилось всё в доходном доме Акулова на улице Почтамтской.

Почтамтской улицей называлась именно та часть проспекта Ленина на которой мы сейчас стоим. А мещанин Акулов, хоть и владел в Томске одиннадцатью доходными домами, на Почтамтской построил один единственный. Вот этот самый.

Значит именно здесь всё и произошло тем жарким летом 1907 года.

А случилось вот, что.

Глава 15

Жил да был в конце ХIХ века в селе Колывань, что сейчас расположено в Новосибирской области, богатый купец Егор Дубровин. Колывань тогдашняя была логистическим узлом на Сибирском торговом тракте. Даже после постройки Транссиба, из-за его слабой пропускной способности, основной поток грузов перевозился ямщиками да пароходами.

А Колывань она как-раз одновременно и на Сибирском тракте и на Оби. Ну, почти на Оби. Поэтому перевозчики и купцы, снабжающие перевозчиков всем необходимым, жили в Колывани богато и сытно. Купец Дубровин же и среди них выделялся. Он был пароходчиком, и владел несколькими пароходами и баржами. Всё это требовало управленческих забот, так, что была у Дубровина многолюдная контора. И работал там мелким конторщиком молодой парень Николай Максименко.

Жилось ему, прямо скажем, непросто. Отец его, портовый рабочий, умер давно, оставив жену с тремя детьми. Николай был средним ребёнком. Ещё в семье были старший брат, мутивший какой-то мелкий бизнесок и младшая сестра, которой вот-вот должно было потребоваться приданое. Ну и мать-старушка жива была ещё.

Содержал семью, в основном старший брат, уж как мог так и содержал. Бог весть, сколько там его мелкие гешефты приносили дохода, вряд ли много, но у Николая в конторе заработок и того меньше был. Хотелось, конечно, большего и даже не столько от жадности, сколько от желания побольше семье помогать да сестру прилично замуж выдать. Вот только как? Жалованье, даже если хозяин и прибавит, всё равно ни на что не хватит. Самому транспортным бизнесом заняться, так где капитал начальный брать? Хоть иди на Обь пиратствовать, грабить те же пароходы дубровинские. А ещё лучше, не самому пиратствовать, а сотрудничать с пиратами, информацию им о товаре и маршруте сливая. Однако, страшно. Ходили слухи, что сам Егор Дубровин в молодости примерно с этого, с пиратства то есть, и начинал. Оттого все ходы-выходы, да приёмчики ихние назубок знает. Раскусит тебя «на раз» Не жить тогда Николаю Максименко. В Сибири разговор короток, Егор Силыч, если сам в гневе не задушит, так, всё одно, молодцы его тебя в той же Оби и утопят.

А была у Егора Дубровина младшая дочка Александра. И вот пока Николай Максименко ломал себе голову, как бы ему разбогатеть, Александра росла себе да росла и, как говорится, «вошла в возраст». Николай как-то раз на неё глянул и осенило его: « Ох, ты мать честная. Да ведь она же наследница!»

А, надо сказать, Николай Максименко, парень был видный, так, что Александра тоже на него глаз положила.

Ну так, вроде, всё отлично, пора честным пирком да за свадебку. Не зевай, паря!

Ага. Как же. Не зевай. А вот так да не так. На кой чёрт, ты, нищеброд, нужен в зятьях самому Дубровину?! Заявись свататься, так, ещё пожалуй, возьмёт Егор Силыч овечьи ножницы и отхватит тебе энто самое под корень. Он заможет. Он здешних мест хозяин! Кто ему указ?

Дальше дело было так. Хм…а как? Суть в том, что из всех материалов этого дела я читал только речи прокурора и адвокатов. А сии слуги закона один и тот же факт порой очень сильно по разному передают. Так, что всю эту историю мы видим в сильно искажённом, хотя и трёхмерном зеркале.

Так вот, прокурор, опираясь на показания старшего брата и младшей сестры Николая Максименко, утверждал, что девушка Александра, застав однажды Николая в конторе одного, набросилась на несчастного и буквально заставила овладеть собой. Фактически изнасиловала.

От себя так и манит добавить: «Потом покурила, передохнула и ещё два раза изнасиловала»

Адвокат, опираясь на те же показания старшего брата и младшей сестры, утверждает, что это Николай Максименко проявил похвальную предприимчивость и соблазнил девушку. А потом признался в этом старшему брату и даже показал постельное бельё с кровью. И старший брат сурово наставил его: теперь ты обязан на ней жениться. Как будто Николай сам не стремился к этому.

Показания свидетелей до нас не дошли потому я не могу вам сказать, чего они показывали на самом деле и , откуда, в конторе взялось постельное бельё.

Как бы то ни было, но Николай, предусмотрительно не ставил своего хозяина в известность о тесных отношениях с его дочкой, покуда не стало совершенно ясно, что она забеременела. Теперь Николай мог просить руки Александры не опасаясь быть немедленно скормленным обским сомам-людоедам.

Само собой батюшку и матушку Дубровиных чуть кондрашки не хватила от такого известия. Не исключено так же, что вариант: «Обоих в мешок да в воду» всё- таки мелькал в голове Егора Дубровина в качестве вполне приемлемой альтернативы. Однако, скрепя сердце, остановились на варианте: «Свадьба», хотя раньше нищий зять Дубровиным и в страшном сне присниться не мог. И вот в апреле 1899 года состоялась свадьба. Казалось бы добился Николай Максименко своей цели, теперь живи да радуйся. Однако, что-то пошло не так. Жизнь «примака» в богатом семействе, да ещё и вошедшего туда столь наглым образом, обернулась для Николая, судя по всему, кислой клюквой. Адвокат говорит, что уже через год тот вынужден был бежать из этого дома и поселиться в гостинице. Александра, со слов адвоката, тут же бросила отчий дом и последовала за супругом. Эта история нужна была адвокату, чтобы доказать присяжным, как сильно Александра любила своего супруга.

Что было дальше, вернулась ли семья в родительский дом или отдельно устроилась, мне неизвестно. Ни для прокурора ни для адвоката тот период жизни интереса не представлял потому они ничего нам и не рассказали.

Я вижу, вы в некотором недоумении. Не понимаете, а при чём здесь прокуроры, адвокаты и почему адвокату надо так уж непременно доказать присяжным, что Сашенька своего мужа сильно любила.

Так убили - же Николая Максименко! Вот в этом самом доме, по проспекту Ленина 85»а», на втором этаже летом 1907 года и убили. Причем убивали с особой жестокостью, несколько дней, судя по всему. А одной из обвиняемых и была его жена Александра.

Однако это потом. А пока в жизни Николая случилось радостное событие. Наконец-то умер ненаглядный тестюшка Егор Дубровин, и Александра получила богатое наследство. В одночасье Николай Максименко стал не просто богатеем, а аж купцом Первой гильдии и одним из крупнейших Колыванских пароходчиков.

Ну, что, Николай, вот оно счастье-то?

Со слов адвоката, да. Оно самое. Он расписывает в своей речи как нежно и трепетно супруги Максименко любили друг друга, какими нежными письмами обменивались в разлуке. Причём порой письмами столь сексуального характера, что их на суде даже вслух зачитать не решились, чтоб в публике, забившей до отказа зал суда, не возбуждать нездорового интереса к молодой и красивой подсудимой. И если, что и отравляло жизнь супругам, так это отношения с тёщей. Вот её адвокат рисует в самых чёрных красках, утверждая, что та всегда Николая ненавидела. А вот Сашенька на своего Коленьку буквально надышаться не могла

Прокурор - же утверждал, что надышаться она не могла совсем на другого мужчину. Был у неё любовник, молодой человек по имени Аристарх Резников, который, вот ирония судьбы, работал в конторе новоявленного пароходчика Максименко. Кроме того, прокурор, ссылаясь на свидетелей, рассказал, что оный Аристарх был не первым любовником Александры, а, как минимум, вторым. А первого, полицейского офицера Панфилова она завела всего через полгода после свадьбы.

Адвокат гневно обрушивается на показания свидетелей. Утверждает, что таких свидетелей в базарный день по рублю за ведро купить можно. Дескать, знаем мы этих господ, которые буквально толпятся у всех судов и готовы всегда, на бракоразводных процессах, подтвердить чью угодно супружескую неверность.

Прокурор представляет суду свидетеля иного рода, некого томского врача у которого юный Аристарх лечил гонорею, а потом привёл туда, для такого же излечения и Александру. Причём кто из них от кого эту болезнь подхватил неизвестно.

Кроме того, пол-Томска видело как неутешная вдова, всего через неделю после похорон мужа появилась на премьере пьесы в Общественном собрании Томска под руку с Аристархом.

Адвокат вынужден отойти на вторую линию обороны. Он соглашается, что с Аристархом у вдовы может и было чего, но вот полицейского Панфилова он отвергает.

Прокурор на полицейском не настаивает. В конце концов Панфилов тут точно не при делах, а Аристарх вот он, на скамье подсудимых рядом с Александрой и прокурор имеет на них обоих весьма кровожадные виды.

Но мы немного раньше времени заскочили в зал суда. Вернёмся – ка в Колывань. Летом 1907 года Николай Максименко тяжело заболевает. Местный фельдшер ставит диагноз: брюшной тиф и советует отвезти больного в Томск, ближайшее к Колывани место, где есть врачи.

Николая везут в Томск. Александра едет с ним, что естественно, но вместе с ними едет и Аристарх, что уже странно, а также весь остальной кагал родственников, тёща Николая, и младшая сестра Николая уже с мужем, что вообще непонятно. Чего их всех разом в Томск понесло? Так за Николая беспокоились? Или ждали в Томске какого-то события и хотели быть максимально близко в этот момент?

Как бы то ни было, а после долгой и утомительной дороги весь караван прибыл в Томск. Где остановилась родня и «друг семьи» мне неизвестно, а Николая с женой привезли на квартиру к старым знакомым Большаковым. Вот в этот самый дом. Провезли по - этому вот жутковатому туннелю-подворотне. Обратно, своими ногами, Николаю пройти по нему было уже не суждено

Глава 16

Конечно, с нашей точки зрения, размещать больного смертельно опасным инфекционным заболеванием на частной квартире, не самая умная затея. И мы абсолютно правы. С нашей точки зрения. А вот с точки зрения тогдашних людей, только на дому и был шанс вылечиться. И они тоже абсолютно правы. При катастрофическом уровне медицины в Царской России и, особенно в Сибири, больницы играли роль некого хосписа. Туда больных свозили и, чаще всего вообще никак не лечили. И не чем было лечить и некому, да, по мнению тогдашних властей, и некого. В больницы попадал тот, кто не мог себе платного врача позволить. А чего с таким быдлом возиться? Зачем лекарства на него переводить? Молебен за здравие пусть родня болящему закажет и будет с него.

Так, что кто мог себе позволить, болели дома. Николай Максименко, как раз, мог. Сразу по приезду к нему приглашают томского частного доктора по фамилии Рыжов. Наверно потом и Александра и её Аристарх не раз и не два проклинали и этого доктора и того, кто им его присоветовал. Потому, что Рыжов оказался человеком настырным, самолюбивым, злопамятным и принципиальным.

Итак, обследовав больного, Рыжов подтвердил диагноз Колыванских медиков – брюшной тиф. Назначил лечение и, пообещав вечером заглянуть, ушёл. А присутствующие подумали-подумали, да и пригласили другого врача для повторного обследования. Новый врач подтвердил диагноз и все, тем самым, убедились в квалификации Рыжова. Трудно, конечно, обвинять родных в том, что они хотят для спасения близкого человека использовать все средства и приёмы. Однако Рыжов, узнав об этом, почувствовал себя крайне уязвлённым. Он, разумеется, ничего не имел против любых консилиумов, но только не за своей спиной. Но рассудил, что если даже томские купцы особым тактом никогда не отличались, чего уж ждать от колыванских Тит Титычей. Поэтому он продолжил лечить Николая, но уязвлённое самолюбие, уже сделало его сильно пристрастным к родне больного. Оттого вопрос Александры: «Мой муж умрёт?» показался ему заданным каким-то странным тоном. И этим наблюдением он охотно делился и на следствии и в суде к досаде адвокатов. Это ставило перед ними нелёгкую задачу: как-то опорочить показания врача не задев его личности ибо присяжным сильно не нравилось когда представителей интеллигенции порочат в суде.

Пришлось адвокатам, осыпав тысячью комплиментов «славного представителя передовых кругов нашего города», опорочить собственных подзащитных. Дескать, что с деревни возьмёшь, господа присяжные, ни ступить ни молвить ни с врачом вежливо поговорить не умеют. Вот и вызвали, по дурости своей, подозрения у хорошего человека.

Впрочем, не смотря на досаду, Рыжов принялся за лечение добросовестно. Надо сказать, что лечение брюшного тифа, к тому времени, никаких особых тайн для медицины уже не представляло. И если больному обеспечить изоляцию, правильное питание и своевременное введение лекарств, то, скорее всего, болезнь отступит. Так было и с Николаем Максименко. Он пошёл на поправку.

Утром 18 июля 1907 года доктор Рыжов, осмотрев больного, объявил того исцелённым. А так как Николай, чувствовал себя ещё слабым, врач порекомендовал восстановительные процедуры и с чувством выполненного долга, удалился.

Повеселевший Николай попросил подать себе куриный бульон, откушал его и почувствовал себя настолько окрепшим, что встал на ноги и стал гулять по квартире. Присутствовали при этом хозяева квартиры муж и жена Большаковы, тёща Николая, его супруга и Аристарх.

Теща вскоре ушла, сославшись на дела в городе, а Николай, почувствовал утомление и вернулся в постель. Вскоре его начала мучить сильная жажда и он попросил сельтерской воды. Таковой в доме не оказалось и Аристарх сбегал за ней в лавку. Александра сама подала мужу стакан сельтерской. Тот напился и вскоре заснул. Ближе к вечеру он с криком проснулся от сильных болей в желудке. Немедленно послали за Рыжовым, но того в городе не оказалось. Николай мучился всю ночь. Непрерывно стонал, иногда кричал. Несколько раз его рвало.

Появившийся утром 19 июля доктор Рыжов был крайне изумлён состоянием больного. Симптомы говорили о тифе, но Рыжов был убеждён – от тифа он Николая вылечил. Тогда откуда столь сильное ухудшение? Подумав, врач поставил диагноз: сильное желудочное расстройство, вызванное несвежей пищей.

Выше мы с вами уже видели, что свежей пище летом, в те времена было взяться неоткуда. Поэтому подобные случаи были, очевидно, нередки и Рыжов особо не обеспокоился. Тяжесть желудочного расстройства, сильно отличающуюся от обычной, он приписал ослабленности организма тифом. Выписал желудочные и слабительные порошки и ушёл, пообещав на следующий день зайти.

Аристарх сбегал с рецептом в аптеку, благо она и в те времена и сейчас тут прямо, через дорогу. Больному дали лекарства и ему, через какое-то время, стало легче. Но не очень, подняться он по прежнему не мог и всё жаловался на сильную жажду. Ему споили остаток сельтерской, потом дали квасу и, наконец, измученный бессонной ночью и страданиями Николай заснул. После чего Аристрах ушёл к себе в гостиницу.

Под вечер, когда уже начинало темнеть, Николай проснулся и позвал жену. Он пожаловался ей на духоту. А в низенькой комнате было действительно душно. Лето, жара, да ещё и свечи выжигают кислород в комнатах, дышать при свечном освещении и впрямь тяжеловато. Жена предложила ему чаю и Николай согласился.

Александра прошла в комнату к хозяевам и попросила налить ей чаю, благо они сидели за вечерним самоваром. Потом отнесла его мужу. Тот отхлебнул из её рук несколько глотков и отказался, сказав: «Крепкий больно», потом откинулся на подушку и закрыл глаза. Это были его последние слова в жизни.

Александра, отёрла мужу крупный, холодный пот с лица, отнесла стакан с недопитым чаем обратно к хозяевам и осталась у них в комнате.

Примерно через час из спальни Николая раздались сильные протяжные крики. Все бросились туда, но застали уже агонию. В двенадцатом часу ночи Николай Максименко скончался.

Приехавший утром доктор Рыжов обнаружил своего пациента уже на столе, умытым, прибранным и со свечкой в руках. Тут же собрались все родные и близкие. Они готовы были проводить покойного в последний путь, но для этого требовалась некая «подорожная», а именно: справка от врача. Без неё не только на кладбище места не дадут, но и гроб не изготовят.

Рыжов такую справку дать категорически отказался. В нём начали зарождаться нехорошие подозрения. Ведь ещё накануне ничего, ровным счётом ничего, не предвещало столь печального исхода болезни пациента. Так в чём же дело? И врач требует отвезти тело на вскрытие.

Это вызвало нешуточное смятение у всех присутствующих. Они просят доктора не настаивать на вскрытии, а то ли Аристарх, то ли Александра, отозвав врача в сторонку, предлагают ему триста рублей за справку. То есть ровно столько, сколько он получил за всё лечение Николая. Нехорошие подозрения начинают у Рыжова перерастать в нехорошую уверенность. Он гневно отвергает взятку, распахивает окно и громко зовёт в квартиру городового Якимова (бляха № 25), прохаживающегося неподалёку.

Явившийся на зов городовой видит взволнованного доктора, знает его за человека важного и в городе уважаемого, а остальных присутствующих не знает вообще. Поэтому он со всей готовностью выслушивает просьбу Рыжова о доставке тела в больницу, говорит: «Не извольте беспокоиться», потом хмуро показывает кулак остальным персонажам со словами «Чтоб тихо мне тута» и, придерживая левой рукой шашку, убегает на улицу. Там он останавливает первого попавшегося мужика на подводе, чтоб объяснить всю серьёзность ситуации даёт ему кулаком в ухо и велит заворачивать во-о-он в ту подворотню. Так тело Николая Максименко увезли на вскрытие в первый раз.

Пока его везут, у нас есть время для небольшого пояснения. Если вам показалось подозрительным поведение родных Николая, столь истерично не желавших вскрытия, оставьте свои подозрения. Это было наиобычнейшее поведение россиян той эпохи. Вообще в истории Царской России шагу ступить нельзя, чтобы не напороться на примеры потрясающей людской темноты и дикости. Паническая боязнь вскрытия мёртвого тела один из таких, к сожалению далеко не самых ярких, примеров. Врачи той эпохи, в частности Вересаев Викентий Викентьевич свидетельствуют, что необразованные и малообразованные россияне, а таковых цари наплодили 80 % населения, испытывали суеверный ужас перед вскрытием тела своих близких и готовы были платить любые взятки, чтобы избавить родного покойника от этой последней из медицинских процедур. Скорее всего, опасались, что покойного во время вскрытия «чипируют»

А те, которые денег не имели, это, конечно же крестьяне, валялись толпами в ногах у врача, рыдали, дико выли и драли на себе волосы, умоляя отдать им покойника без вскрытия.

Напиши я это года четыре назад, можно было бы подумать, что я преувеличиваю. Но ныне читатель легко мне поверит, если вспомнит как совсем недавно, столь же недоразвито, только, что без валяния в ногах, вели себя наши современники, когда их призывали вакцинироваться. Что поделать, сельва из ботвы растёт , что в необразованных, что в образованных головах примерно с одинаковой скоростью и если её регулярно, в течении всей жизни не пропалывать научными познаниями то даже академик в итоге вполне сравняется с диким крестьянином XIX- начала XX веков в знании того, как устроен наш мир. В чём мы недавно, экспериментальным путём и убедились

Стоит знать, что не все наши предки, в те не столь уж давние времена, вели себя так пассивно в борьбе с антихристовой печатью, которую в те годы враг рода человеческого задумал протащить на Святую Русь в виде посмертного вскрытия. Попадались среди них и энергичные идиоты. Во второй главе я уже мельком упоминал про православные погромы высшего образования. Здесь самое место рассказать об этом чуть подробнее. В 1824 году на медицинский факультет Казанского университета вломились православные ревнители веры и устроили там безобразный погром анатомических кабинетов и морга. Возглавляли погромщиков епископ Казанский Амвросий и…попечитель Казанского учебного округа, бывший Симбирский губернатор Михаил Магницкий. Последние двое хоть и имели какое-то образование но, на тот момент, ещё не до конца произошли от обезьяны.

Избив всех кого можно было избить, переломав всё, что можно было переломать, стая приматов погрузила анатомические препараты (среди которых, к слову, были не только останки людей) в специально принесённые с собой гробы, утащила на кладбище и, под молебен, захоронила.

Но в 1907 году борьба с печатью Антихриста уже не принимала столь яркие формы, поэтому вскрытие тела Николая Максименко было произведено без помех. Производил его врач тюремной больницы с двумя ассистентами. Доктор Рыжов присутствовал, но непосредственного участия не принимал.

Заключение экспертов гласило: смерть от паралича сердца, вызванного тифом. От такого диагноза Рыжова самого чуть паралич сердца не хватил. Возмущению его не было предела. Доктор кричал на весь морг, что от тифа он больного однозначно вылечил и требовал провести химический анализ тканей. Когда ему было отвечено, что в этом нет необходимости, Рыжов, в знак протеста, отказался подписывать медицинское заключение. Его отказ был надлежаще зафиксирован, но препятствием для выдачи тела родным не послужил.

21 июля 1907 года Николай Максименко был похоронен на каком - то томском кладбище. В первый раз, который, как и у большинства покойников, мог бы стать для Николая последним, если бы не упрямство доктора Рыжова. Тот никак не мог смириться с заключением экспертов, фактически ставившим под сомнение его профессиональную компетенцию. В самом деле, что в Томске подумают о таком враче, который взялся лечить, объявил, что вылечил, но на деле ничего не излечил, чем и загнал больного в гроб? Так ведь и без пациентов недолго остаться.

Рыжов идёт к судебному следователю Панфилину, требует эксгумации и проведения повторного исследования тела, на сей раз с химическим анализом. Успеху его ходатайства сильно поспособствовало поведение Аристарха и Александры. А оно, к тому времени, стало вызывать нехорошие толки по всему Томску.

Эти влюблённые решили в Колывань пока не возвращаться, а поселились в Томске. Причём Александра переехала к любовнику в день похорон мужа. Прямо с кладбища отправилась. Про появление под ручку в Общественном собрании я уже говорил, добавлю, что ко всему этому парочка явно не умела держать языки за зубами. Аристарх где только мог, обвинял в смерти Николая доктора Рыжова и утверждал, что не он Рыжову, а Рыжов ему предлагал взятку за отказ от вскрытия. Александра - же, не снимая вины с доктора, присовокупляла к нему семью Большаковых, на квартире у которых, как мы помним, и умирал Николай. Она говорила, что они помогли уморить её ненаглядного мужа тем, что сделали в ту ночь очень крепкий чай.

В общем, парочка явно умом не блистала и, как могла, плодила себе «друзей» и «доброжелателей» в Томске. Так, что следователь Панфилин, которому вся эта история тоже начинала сильно не нравиться, не особенно колебался, вынося решение об эксгумации тела.

В сентябре 1907 года гроб с телом Максименко выкапывают и доставляют обратно в тюремную больницу. Провели химический анализ тканей и ахнули: мать честная, да тут мышьяка больше чем в аптеке. Господа, да это ж убийство!

Немедленно возбуждается уголовное дело, гроб с телом возвращают на кладбище, а Александре с Аристархом предъявляют обвинение в убийстве по предварительному сговору и сажают в тюрьму.

Зимой 1908 года следствие подошло к концу и дело передали в суд.

Александра была дамой не бедной, да и родня её тоже, поэтому адвоката ей выписали прямо из Питера. Аристарх был куда - как беднее и ему пришлось довольствоваться местным, но от этого, как увидим, не менее хитро-изворотливым защитником.

На первый взгляд перед защитой встала задача практически неразрешимая. Ведь всё просто: вот мёртвое тело, вот заключение врачей об отравлении, вот два подозреваемых, которые имели сколько угодно возможностей подсыпать потерпевшему яд.

Насчёт возможности – да, имели, соглашается адвокат Александры. А вот как насчёт мотива? Зачем Александре убивать своего мужа, чего бы она от этого выиграла?

Она его ненавидела, возражал прокурор, и вообще по натуре была крайне развратной и испорченной женщиной. Чуть ли ни с детства. И предъявлял факты в обосновании этих доводов.

Посудите сами, господа присяжные заседатели: в возрасте пятнадцати лет буквально навязывает себя Николаю Максименко, сразу после свадьбы заводит любовника, потом второго и ещё неизвестно, рассталась ли при этом с первым. Пишет письма такого содержания, что их и в публичном доме стыдно процитировать не то, что в зале суда, вот, господа присяжные заседатели, эти письма, прочтите, только, ради бога, не вслух. Поразительно хладнокровно расспрашивает врача о возможной смерти мужа, а потом ещё пытается как можно быстрее похоронить тело. А уж как она вела себя после смерти мужа вы, господа присяжные заседатели, сами наслышаны.

Но осознавая, что иметь сколь угодно любовников и писать тексты порнографического содержания это хоть и плохо, но всё же маловато, чтобы возжелать смерти мужу, прокурор переходит к личности покойного. Были ли у Александры основания, чтоб Николая ненавидеть? Прокурор поясняет, что основания имелись ибо покойный, царство ему небесное, был тот ещё абьюзер.

Во-первых, зная о её любовниках время от времени избивал жену. Вот показания свидетелей

Во-вторых, держал супругу в чёрном теле, не покупая с должной регулярностью ей обновки. Вот письмо, в котором Александра сетует Николаю, что он так долго не приезжает, и она лишена возможности сходить с ним в магазин для покупки новых платьев и обуви к Пасхе. Как такого не убить, господа присяжные заседатели?

Ну и самое главное, все лекарства и напитки перед смертью покойный принимал из её рук. Так, что никто кроме неё яд Николаю дать не мог.

Итак, всё ясно как божий день, господа присяжные заседатели!

Тут слово берёт адвокат Александры и господам присяжным заседателям становится всё куда менее ясно.

Начал он, как и прокурор, с рассказа о личности обвиняемой. И получилось, как в популярном в те времена стишке:

«Получив гонорар неумеренный,

Восклицал мой присяжный поверенный:

-Перед вами стоит гражданин

Чище снега альпийских вершин!»

Перед присяжными предстал воздушный облик тургеневской девушки и даже кисейной барышни. Трогательной, целомудренной и наивной, но в высшей степени передовой и устремлённой в будущее.

Адвокат особенно напирал на то, что Александра, избрав себе мужа самостоятельно, пошла не только против воли батюшки с матушкой, но и против многовековых диких обычаев, когда женскую судьбу решали родители. Причём не только не интересовались мнением девушки на счёт выбранного для неё мужа, но никому даже в голову не приходило этим поинтересоваться. Следовательно, она является женщиной весьма прогрессивных взглядов. По мнению адвоката, это должно было понравиться томскому интеллигентному обществу, которое само славилось передовыми взглядами.

А мужа она любила и жили они душа в душу. Вот показания свидетелей, господа присяжные заседатели. Как видите, наши свидетели, куда как почтенней чем свидетели стороны обвинения. У них свидетели из служанок и гостиничной прислуги, этот тип людей, господа присяжные заседатели, известен своей неподкупностью и высокой нравственностью. А наши свидетели все как на подбор из почтенного купеческого сословия Колывани. Кому же вы поверите?

К тому же учтите тот факт, что когда через год после свадьбы Николай ушёл из успевшего опостылеть дома супруги в гостиницу, Александра ни дня не осталась у богатых родителей, а тут же переехала к мужу. Вот какая это была любовь, господа присяжные заседатели!

А показания свидетелей обвинения о якобы побоях жены со стороны Николая, вообще наглая ложь. Кто это видел? Гостиничный слуга! А вот сама подсудимая категорически отрицает побои.

Потом адвокат переходит к злосчастным эротическим письмам. Он признаёт, что письма те ещё, но убеждает присяжных: «…неужели же и в законной супружеской постели, супругам нельзя немного пошалить…»

Чёрт возьми, даже жалко, что эти письма до наших дней не дошли!

Потом адвокат начинает объяснять письмо насчёт покупки нового платья. И говорит, что это вовсе не доказывает, что Николай держал супругу в чёрном теле. А напротив, доказывает, ещё раз, их большую любовь. Дескать, Александра даже по магазинам и то не могла без своего ненаглядного ходить, вот и торопит его с приездом.

Не знаю, как на это посмотрели присяжные, но мне как-то не встречались женщины, которым бы для покупки себе обновок непременно требовалось присутствие мужа. И уж тем паче не встречались мужчины готовые сопровождать жену, когда та идёт себе платье выбирать. Это какую же надо иметь любовь, чтоб добровольно на такую пытку пойти?

Ну, а в том, что сразу после похорон Александра переехала к Аристарху, для адвоката вообще ничего подозрительного нет. Просто молодая женщина боялась ночевать в том доме, где только, что был покойник.

Покончив с морально-психологическим обликом подсудимой, адвокат переходит к конкретике. Допустим в том бульоне, воде или чае, что подавала Александра мужу, действительно был яд, и она об этом знала. Почему же тогда она даже не пытается помыть эту посуду, а просто ставит её на стол? Ведь там наверняка остались следы мышьяка. Убийца бы обязательно захотел их уничтожить. Это было легко, вымой с мылом, и всё. Тем более сам факт помывки посуды никакого подозрения у окружающих вызвать не мог.

Согласимся - это действительно сильный аргумент.

Но дальше адвокат вообще выкладывает козырного туза. Смерть мужа причиняла Александре огромный финансовый ущерб. Она, сразу после получения отцовского наследства, переписала его полностью на мужа. То есть и капиталами и солидной долей в пароходстве владел Николай. Чуть позднее, он составил завещание, по которому, в случае его смерти 75 % всего отходило его старшему брату. А жене оставлял всего 25 %. И Александра знала про это! Зачем же ей, при таком раскладе смерть мужа? Ведь пока он живой, всегда есть шанс уговорить его, переделать столь странное завещание. А сейчас всё. Ничего уже не исправишь. Ушли и деньги и пароходы.

А кто же ещё знал про это, задаётся вопросом адвокат. И сам же отвечает: про это знали Николай, его старший брат и Александра. Больше никто. Остальные участники и свидетели думали, что все 100 %наследства перейдут вдове.

Присяжные задумались. Адвокат Аристарха тоже. Если Александра не травила мужа тогда, получается, отравил-то кто? На скамье подсудимых ведь только двое. Адвокат бросает взгляд на своего клиента и ему чудится, как на бледном лбу Аристарха медленно разгораются огненные письмена: « 20 лет каторги»

Адвокат встряхивает головой, прогоняя видение, и бросается в бой. А Аристарху то зачем смерть Николая Максименко? Он-то вообще не наследник, ни с какого бока!

Адвокат Александра дружелюбно смотрит на своего томского коллегу и поясняет:

- Я и не утверждаю, что ваш подзащитный убил. Я просто говорю, что моя подзащитная не убивала.

Зато за эту идею тут же с энтузиазмом ухватывается прокурор. Зачем Аристарху убивать? Да за тем, чтоб потом жениться на богатой наследнице! Как когда-то сделал сам покойный. Что тут неясного? Какой ещё мотив нужен? Тем паче, что и поведение обоих подсудимых после смерти Николая, вполне подтверждает такие намерения Аристарха. А ещё, господа присяжные заседатели, хочу напомнить, что и за лекарствами и за сельтерской водой для больного ходил именно Аристарх. Чего ему стоило в любой удобный момент мышьяк куда надо подсыпать?

Присяжные недружелюбно смотрят на Аристарха. Адвокат Александры, в такт прокурорской речи, одобрительно кивает головой и довольно поглаживает живот, затянутый в дорогую жилетку. Аристарх нюхает нашатырь и непрестанно утирает холодный потом со лба. Его адвокат понимает: «Сейчас засудят. Надо, что-то делать?»

И вот, что тут сделаешь, скажите мне на милость? Да уже ничего! Улик более чем достаточно и, кажется, остаётся адвокату только искать смягчающие обстоятельства. Разжалобишь суд – глядишь, годика на два-три меньше подзащитный получит.

А адвокат всё-таки нашёл способ вывернуться! Он решил ударить по самому корню обвинения. Разыскал профессора химии и походатайствовал, чтоб его допросили в суде как эксперта по ядам.

И профессор, изучив материалы вскрытия тела, спокойно заявил в суде, что, да, мышьяк в трупе имелся, но был занёсён в тело уже после смерти.

- Вот! – радостно завопил адвокат Аристарха – Убийства-то вообще не было, господа присяжные заседатели! О чём же мы тут, который день, разговариваем?

А в зале содом и гоморра! Публика шумит. Александра радостно визжит. Доктор Рыжов негодующе рычит и размахивает тростью. Врачи, проводившие вскрытия, гневно потрясают листами Акта вскрытия и кричат, про чью-то дремучесть и некомпетентность. Председательствующий громко звонит в колокольчик, а «выпавшего в осадок» от такого поворота событий прокурора отпаивают валерьянкой.

Наконец отпоили, привели в чувство, и обвинитель ринулся на профессора. Как так, после смерти?! Кто и на кой, простите, чёрт стал бы это делать?!

Профессор меланхолично поясняет, что при вскрытие, для обработки внутренних органов и инструментов вскрытия используются мышьяковистые соединения. При дальнейшем разложении на фракции они дают в анализе вполне себе мышьяк. А это тело аж два раза вскрывали. Конечно там мышьяка…ого-го.

Прокурор не сдаётся. Пусть так! Но ведь от отравления и от последствий вскрытия мышьяк остаётся в разных органах?

Профессор и не спорит. Разумеется, в разных, но его уважаемые коллеги, к глубокому сожалению, не потрудились указать, в каких именно органах они обнаружили мышьяк. Концентрацию указали, а место нахождения нет.

Прокурор лихорадочно перелистывает Акт вскрытия и убеждается, что, чёрт возьми, верно! Эксперты «лоханулись». Забыли указать, где именно они обнаружили мышьяк. Обвинение развалилось на глазах. Присяжные, после короткого совещания, вынесли вердикт, что факт насильственной смерти не доказан, на чём судебный процесс и завершился.

Но рано обрадовались Александра и Аристарх. Из-под стражи их никто и не подумал выпускать. Прокурор пишет кассационную жалобу в Сенат, а на время её рассмотрения оставляет обвиняемых в тюрьме.

Решение суда присяжных, даже если оно абсурдное или абсолютно противозаконное, можно было обжаловать, только если суд допустил процессуальные нарушения.

В данном случае прокуратуре такое нарушение найти удалось. Они указали в жалобе, что суд должен был назначить новую эксгумацию тела для повторного исследования, но не сделал этого.

Сенат, подивившись изгибам сибирского правосудия, согласился с прокурором, отменил решение суда и направил дело на новое рассмотрение.

И вот в феврале 1909 судебное заседание открывается снова. Александра и Аристарх выглядят измождёнными. Полтора года в царской тюрьме отложили на них нездоровый отпечаток. Они бледны и изрядно похудели. Это не удивительно, ВИП - камер для богатых заключённых в те времена не было. Сидели все на общих основаниях. А какие

это были условия можно почитать в «Воскресенье» Льва Толстого или «Записках из мёртвого дома» Достоевского.

Правда, даже такие условия суровыми казались не для всех. Для крестьян, например царская тюрьма, при всех ужасах, была куда привлекательней, чем царская свобода. Настолько привлекательней, что попав в острог, крестьянин, пользуясь ветхостью большинства тюрем, тут же перетаскивал через дыры в заборе, к себе на жительство всю свою семью «с чада и домочадцами». Тюремная администрация вынуждена была устраивать регулярные облавы, чтобы отогнать подальше от казённых харчей незваных нахлебников. Но денег на ремонт заборов после этого не прибавлялось и тюрьмы вскоре вновь наполнялись крестьянскими семьями, нагло обжирающими царя-батюшку.

Однако для людей типа Аристарха и, тем паче богатой купчихи Александры, царская тюрьма, разумеется, была нескончаемой моральной и физической пыткой.

Суд назначает ещё одну экспертизу. И вот в феврале 1909 года на томском кладбище, ночью, при свете факелов, появляются хмурые мужики с лопатами и кирками в руках. Лица их плотно замотаны портянками, пропитанными железнодорожным креозотом и конским навозом. Зачем им это? Так ведь тело то в могиле уже полтора года и гроб отнюдь не цинковый. Смердит так, что только убойной смесью навоза с креозотам и спасёшься.

Они раскапывают могилу, достают, непрерывно матерясь, гроб. Счищают с него слои мокрой белой плесени, которая облезает вместе с изрядно сгнившей обивкой гроба. Ставят его на подводу, заваливают опять же навозом и везут в тюремную больницу.

Я не буду вам описывать, что увидели врачи, когда больничные рабочие, выдернув ржавые гвозди, сняли крышку гроба. Попробуйте представить это сами. Если сразу не получится, не отчаивайтесь. Попробуйте ещё раз, когда ляжете спать и выключите свет. В ночной темноте и тишине у вас обязательно получится.

Скажу только, что на этот раз экспертиза точно установила, что мышьяк обильно имеется в тех местах, куда он мог попасть только с током крови. Вывод однозначен, мышьяк попал в организм при жизни Николая Максименко, а значит убийство налицо.

После чего тело заколачивают обратно в гроб, отвозят на кладбище и закапывают. Теперь уженавечно.

Вот и снова мы в зале суда, где радостный прокурор демонстрирует присяжным свеженькое заключение экспертизы. Потом гневно показывает на подсудимых и говорит, что своими запирательствами на прошлом суде они только ещё больше очернили свой и без того неприглядный облик в глазах его, прокурора, и, конечно, господ присяжных заседателей. Которые наверняка сейчас ужасаются, сколько же мышьяка скормили несчастному эти звери, если и после длительного пребывания в могиле, его тело содержит яд в огромных количествах.

Казалось бы теперь обвинение припёрло подсудимых к стенке. Ещё чуть-чуть и взмётнётся вверх карающий меч закона.

Но спокойны и даже несколько расслаблены адвокаты. Кажется, новые улики их ничуть не смутили. Адвокат Александры поднимается с места и, засунув большие пальцы рук за отвороты жилета, говорит, что он глубоко благодарен врачам – экспертам за их труды в этом процессе. И, что, собственно, он, и в тот раз нисколько не сомневался в верности врачебного заключения. И, что он всегда приветствовал тот бескорыстный вклад, который вносят в торжество святого дела правосудия лучшие представители передовой русской интеллигенции. К которым он, к великой своей печали, никак не может причислить сторону обвинения. Чего, в самом деле, они прицепились к этим двум несчастным – Александре и Аристарху? Ведь ещё на прошлом процессе было понятно, что эти двое не имели никаких выгод от смерти Николая Максименко

- Убийца совсем другой человек – возглашает адвокат, освобождает из жилета правую руку, вздымая её кверху – И я вам его сейчас покажу!

Зал замер.

Адвокат, выдержав паузу, резко указывает рукой в зрительный зал на старшего брата Максименко:

- Вот он! Вот человек, получивший все выгоды от безвременной смерти несчастного! Вот убийца!

Зал ахнул и буйно зашумел.

- Семя крапивное! – заревел на адвоката, перекрывая трезвон председательского колокольчика старший брат – Христопродавец чёртов! Ты что мелешь, мельница поганая?! Очумел?! Да я Николая на руках нянчил. Да я его и всю семью кормил на последние гроши, когда он в драных штанах конторщиком работал.

Адвокат гневно махал рукой, дескать, ничего это не значит.

- Да меня в те поры и в Томске то не было, понял, ты, харя инородческая! – орал старший брат, которого уже держали за руки судебные приставы, чтобы предотвратить расправу над адвокатом – Поди проверь! Вот нарочно проверь!

- Душегуб окаянный! – истошно визжала со скамьи подсудимых на него Александра

- Заткнись, дура! Сгубила братишку моего с полюбовником своим!

- К порядку! К порядку! – надрывался председатель, терзая колокольчик – Иначе я прикажу очистить зал!

А прокурор растерянно протирал пенсне и отмахивался от помощников:

- Ах, оставьте меня в покое.

Наконец порядок в зале был восстановлен и адвокат объявил, что ровным счётом ничего не значит отсутствие Максименко - старшего в Томске в день смерти Николая. Яд могбыть передан через заранее подговорённую служанку или кухарку.

Объявляют перерыв и посылают за хозяевами злополучной квартиры супругами Большаковыми. Те поясняют суду, что никогда никакую прислугу не держали. И никакие чужие кухарки или служанки к ним не заходили.

Адвоката это нисколько не смущает и он заявляет, что всё равно искать надо того кому это выгодно. Так ещё древние римляне завещали, и мы все должны их заветам следовать, тем более, что в данном случае это нетрудно.

Потом, очевидно решив, что он уже достаточно сбил всех с толку, адвокат Александры с чувством выполненного долга занимает своё место у скамьи подсудимых.

Тут встаёт адвокат Аристарха и говорит, что пусть яд действительно попал в организм Николая при жизни. Пусть он был отравлен. Но с чего решено, что это было убийство? Почему не рассматривается версия самоубийства?

И скромно садится.

Глава 17

Прокурор понимает, что вот-вот сам факт убийства окажется опровергнутым, как это произошло в предыдущем процессе. Второй раз такого громкого обрушения всего обвинения он допустить никак не может, поэтому энергично атакует версию самоубийства. Что, как я понимаю, адвокатам было и надо.

Пусть прокурор отважно бьётся за пункт, на самом деле, никакого значения не имеющий. Пусть утомляет присяжных и без того уже уставших от многодневных и длительных судебных заседаний.

Ведь на самом деле защите плевать убийство там было или самоубийство. Главное, чтобы именно на этомсосредоточились остатки внимания и терпения присяжных, отвлекаясь от основного вопроса: кто именно убил.

А прокурор тем временем в длинной и красочной речи описывает личность Николая Максименко и его жизненный путь.

В описании прокурора перед нами предстаёт личность энергичная, жёсткая, не останавливающаяся ни перед чем в достижении поставленных целей. Такие просто так самоубийством свою жизнь не заканчивают.

К этому времени, все участники процесса, наверняка успели забыть, как много дней тому назад, прокурор, описывая Николая, с целью вызвать сочувствие присяжных к несчастному, давал нам несколько иной портрет. Пастельными красками он рисовал добродушного, несколько наивного, правда иногда очень вспыльчивого но быстро отходчивого человека, которого все окружающие, начиная с нежно любимой им жены, постоянно обманывали и, в конце концов жестоко убили.

Интересно, но в описании личности Николая оба процесса упражнялся именно прокурор. Адвокаты никакой оценки потерпевшему не давали. Что, честно говоря, немного странно. Дать глубокий психологический анализ, как потерпевшего так и преступника было в то время обычным делом для сторон в суде присяжных. С этого, собственно говоря, все стороны свои речи начинали. Что интересно это характерно именно для российского суда присяжных. Ни в Европе ни в Америке в то время мы ничего подобного не встречаем. С чего наших юристов так на психологию тянуло и почему присяжные это благосклонно принимали – понятия не имею. Тут наверно русская литература грешна. Достоевского все обчитались, никак иначе.

Как бы то ни было, но прокурору удалось добиться своего. Он убедил присяжных в том, что самоубийства тут не было. Но очень скоро ему пришлось с горечью понять, что на заключительной и самой важной части процесса боролся он с призраком и его же победил.

Присяжные, после десятичасового совещания, вынесли вердикт: убийство путём отравления доказано, но все подсудимые в нём невиновны.

На первый взгляд, не правосудие, а сумасшедший дом какой-то. А кто виновен-то? Их в квартире, помимо убитого, всего четверо было. Аристарх, Александра, супруги Большаковы. Ну и доктор Рыжов время от времени заходил. Если первые двое невиновны, тогда, что супруги Большаковы человека отравили? Или доктор Рыжов?

Но это только на первый взгляд. А вглядевшись понимаешь, что приговор вполне себе правосудный. И вопросы тут не к присяжным, а к обвинению. Если убийца был один, а он наверняка был именно один, вы двоих-то обвиняемых, зачем в суд привели? На выбор, что- ли? Так суд не покупатель в магазине, зачем ему выбор? Хотели преступный сговор доказать, но в доказательство привели только факт, что обвиняемые любовниками были. Эка невидаль! И где ж тут мотив для особо тяжкого преступления? Да среди присяжных наверняка половина, если не больше, любовниц имели. Но мужей-то не убивали. Так, что приговор, хоть и выглядит странно, но справедлив.

В Царской России, если и можно отыскать светлые стороны, то суд присяжных из их числа. Будучи, даже в начале ХХ века штукой для России новой, не приевшийся, в отличии от аналогичных судов в Европе, он привлекал к себе лучшие юридические и общественные силы. Оттого и величайшая его требовательность к уликам, оттого и замечательные прокурорские и адвокатские речи, лучшие из которых не уступают античным образцам красноречия. От их прочтения получаешь порой даже чисто эстетическое наслаждение, как от великого романа или поэмы. А вердикты присяжных, хоть порой и были странны, но, положа руку на сердце, всегда справедливы. Независимость российские суды присяжных демонстрировали не просто образцовую, а, порой прямо таки, лабораторно чистую. Вспомним хотя бы процесс Верочки Засулич. Вы только вдумайтесь, прекрасно зная, что в её осуждении прямо заинтересован сам царь, суд всё таки признаёт Засулич невиновной!

По мне так это такая вершина правосудия, выше которой только если суд осудит себя самого. В Англии был один такой судья, сам себе выносил обвинительные приговоры за пьяные дебоши и сам отправлялся в тюрьму отсиживать те пять или десять суток, которые сам себе назначил. Ну, вот он, наверно, выше российского суда присяжных. А все остальные и поныне таких вершин не достигли ни в одной стране.

Да впрочем, где сейчас суды присяжных? Они остались на киноэкране да на страницах судебных триллеров. А в реальности едва ли один процент правосудия осуществляется ими. Да, что там суды присяжных, обычные то суды всё меньшую и меньшую роль в правосудии играют. В России почти 50 %, в Европе 70%, а в США почти 90 % (!!!) уголовных дел рассматриваются по так называемой «упрощённой схеме». То есть подсудимому задают один единственный вопрос:

- Виновен?

Тот говорит:

- Виновен.

Всё, процесс окончен, получи срок, который даже обжаловать права не имеешь, так как сам себя виновным признал. И зачем в этой схеме судья? В принципе абсолютно не зачем и если так дела дальше пойдут, то помяните моё слово, скоро правосудие роботы будут осуществлять. Да ещё и не из самых «навороченных».

Стоп-стоп. Это нас машина времени в будущее занесла. Мы об этом не просили. Туда мы и самостоятельно доберёмся, нам не к спеху.

Простимся с этим домом. Больше он нам ничего интересного не расскажет. Да и с какой стати? Он всегда был мирным, заурядным обывателем. Таким и остался. На первом этаже сейчас, как и тогда, торговля. В наше время вот магазин цветов и пиццерия. А тогда, может, кабак какой был. Или бакалея, бог его знает. Говорю-же, на этой уникальной улице за полтора века только вывески поменяли да асфальт положили.

А на втором этаже наверно по прежнему люди живут. Окна горят уютно. Вот только жутковато становится, как представишь, что однажды было за одним из них…

Вечер, в комнате полумрак, духота и в дёргающемся желтом свете от свечей мы видим, как чьи-то руки подсыпают яд в стакан с питьём. Они дрожат? Или это от свечного огонька так свет с тенью на них играют? Неужели даже не дрожат?

И чьи они? Лица мы не видим. Слишком слаб огонёк от свечи, слишком плотная темнота, ведь ей больше ста лет. Нет, лица нам не разглядеть.

Но руки…неужели всё же не дрожат?

Глава 18

А хотите увидеть место фантастическое, место уникальное, место которое из всей России есть только в Томске? Ну, если не во всей России, то уж от Урала до Владивостока второго такого точно нет. А в Томске есть. Что за город!

Это тут рядом. Всего семьсот метров вниз по тому волшебному проспекту, где мы уже так долго гуляем, но даже и до его середины ещё не добрались, столь плотно здесь спрессована история Сибири. Поторопимся же и больше не будем, как делали до этого по слабовольному любопытству, отвлекаться по пути на соблазнительный шёпот встречных домов, обещающих рассказать нам интересную историю и, будьте уверены, имеющих таковую.

Чего стоит толькоэпопея двух влюблённых середины XIX века, которые встретились и поженились в Томске, но скоро вынуждены были бежать из него. Для конспирации (ищут же семейную пару) решили перемещаться по отдельности друг от друга. Муж отправился на Восток от Томска, жена на Запад, чтоб где-то по пути встретиться друг с другом. Муж проехал до Владивостока, пересёк Тихий Океан, Северную Америку, где как раз бушевала Гражданская война, потом через Атлантику в Европу.

А если ещё добавить, что муж, по пути на Восток, поучаствовал по дороге в Гражданской войне в США на стороне Севера. А жена, спеша на Запад,на встречу к любимому, в Туркестана была похищена и чуть не продана в гарем. А муж по пути через Атлантику в Европу попал в жестокий шторм и едва не сгинул навек в океане. А жена под Москвой прыгала на полном ходу с поезда, спасаясь от жандармов.

А мужа чуть не арестовали в Европе на таможне. А жена в Финляндии, при нелегальном переходе границы провалилась под лёд, но выбралась из полыньи.

И всё это, чтобы в Лондоне встретиться с друг другом, обняться и никогда уже не расставаться ни на один день, ни на один час в течении пятнадцати лет, до самой смерти мужа.

А если ещё рассказать, что муж был отважный русский революционер, а жена польская националистка, совсем девочкой сосланная из Варшавы в Томск за активное участие в вооружённом восстании против царизма.

А если ещё закончить рассказ, тем, что жена пережила мужа почти на тридцать лет, но осталась верна ему и все эти годы не снимала траура.

Но, прочь соблазн! Нас ожидает настолько интересное место, что даже такой сюжет мы вынуждены покинуть.

Вот оно. Точнее его начало. Это место занимает примерно метров триста диаметре, и начинается от дома по адресу: пр. Ленина 72, который своим углом выходит на перекрёсток с улицей имени славного человека Алексея Беленца. Большевистского боевика, немало повоевавшего в Революцию 1905 года, руководителя большевистского подполья в Томске при Колчаке, чудом не расстрелянного в белой контрразведке и первого советского руководителя Томской губернии. И очень удачно, что улица имени этого замечательного человека примыкает к такому месту. Это случайность конечно, но случайность с мистической аурой.

Что же это за дом под номером 72? В архитектурном плане ничего особенного он из себя не представляет, в Томске таких пруд пруди. Кстати, дом с детективом, от которого мы только, что ушли, очень похож вот на этот дом. Да и как не быть похожим, когда наш новый знакомец тоже был «доходным домом». Назывался он Усадьба купца Карнакова, но сей купец, построив для себя усадьбу в семидесятых годах XIX века, был человеком экономным, поэтому часть её переделал в «доходный дом»

Ничем это здание не обратило бы на себя моё внимание, когда я направлялся мимо него в гостиницу, если бы не памятная табличка на стене. Вот она заставила меня остановиться и удивлённо выпучить глаза. Табличка утверждала, что в этом доме жил ни кто-нибудь, а сам Александр Александрович Квятковский!

Разумеется, я знал про него. Но, почему-то, никогда не думал, что он тоже сибиряк. И уж точно не ожидал, что своими глазами увижу дом, где жил этот герой.

Знаменитый революционер. Один из организаторов «Народной воли». Член её исполнительного комитета, то есть тот кто организовывал исполнение смертных приговоров выносимых «Народной волей» правящей верхушке Царской России. Имея хорошее инженерное образование Александр Александрович отвечал за техническую и инженерное обеспечение исполнения народовольцами этих приговоров. Именно он, на судебном процессе против Александра II, организованного Народной волей, зачитал царю смертный приговор. Именно Квятковскому, после его казни, посвятила ещё одна знаменитая народоволка Верочка Фигнер такие строки:

«Вечная память тебе, герой-страдалец! Придет час, когда, русский народ узнает тебя, узнает, за что тебя мучили, позорили, убили. С восторгом и любовью будет произноситься дорогое имя твое. Да вечная память будет тебе!"

Это предсказание сбылось. Но, в наше время, имя Квятковского как-то подзабылось, а это несправедливо. Стоит напомнить за, что его казнили. Квятковский был цареубийца. Правда, неудавшийся. Он участвовал в организации трёх покушений на Александра II и не его вина, что царь в тех случаях уцелел.

Несколько взволнованный и удивленный тем, что живу в ста метрах от дома знаменитого русского тираноборца, я зашёл в гостиницу, знать не зная, что впереди меня ждёт ещё большее потрясение. Очевидно, Некто или Нечто обитающее на этом трёхсотметровом пятачке по достоинству оценило мои мысли и решило наградить меня, показав ещё кое-что.

Из окна моего номера была видна довольно унылая улица под названием, как я впоследствии узнал, Татарская. Застроена она двухэтажными деревянными домами черного или тёмно-бурого цвета. И всё это между серым асфальтом и серым весенним небом. Для поэтов наткнуться на такое место, особенно под серым-же моросящим дождём, заветная мечта, а для меня ничего интересного. Но я же окошко в гостинице не передвину, поэтому приходится смотреть на то, что в нём показывают.

И вот смотрю я тем вечером, как в этих домишках одно за другим зажигаются окна. Дивлюсь, что там ещё люди живут. И тут прям зудеть что-то во мне начинает:

«Завтра же сходи, осмотри эту улицу»

«Чего мне там смотреть?» думаю «Особенно после проспекта Ленина. И отсюда видно, что это бараки времён первой пятилетки. Что я в них не видел? Да я вот примерно в таком же вырос. И вся наша улица ими была застроена»

«Нет, сходи, посмотри»

Ладно, с утра пошёл, тем паче тут недалеко. По прямой - метров двести. И вот брожу я среди этих полумёртвых ветеранов, думаю: «И на кой, собственно говоря, чёрт я сюда припёрся?». Вдруг вижу дом явно дореволюционной постройки. Адрес: ул. Татарская, 6. Он хоть и деревянный, но на кирпичном фундаменте, а стены резными солярными символами и растительными орнаментами украшены. Табличка на стене. Значит если и есть здесь на, что посмотреть, то только на это вот здание. Перехожу дорогу, читаю на табличке, что это памятник архитектуры конца XIX века, охраняемый государством.

Вдруг голос за спиной:

- Той таблички, что вы ищите, здесь нет.

Оборачиваюсь и вижу старичка. С тростью, в сером демисезонном пальто и шляпе. Вот шляпа моё внимание так привлекла, что я даже лица его не запомнил. Слишком редкий головной убор в наше время-шляпа.

- А, что я ищу? – спрашиваю его

- Ну – говорит – Вы же пришли посмотреть на Дом Юровского.

- Юровского?! Того самого?

- Того самого, того самого – кивает дедушка шляпой.

- Он здесь жил?!

- Жил, жил – качается шляпа

Я поворачиваюсь к дому, смотрю на него секунды три-четыре, потом снова оборачиваюсь с вопросом к старику:

- А….

«Б», блин! Нет уже за спиной никакого старичка. Свернул наверно за угол дома. Может сам в нём живёт.

Но меня это совсем не интересовало, меня интересовал сам дом. Вроде абсолютно ничего примечательного в нём нет, кроме того факта, что он стремительно уходит под землю. Я, чуть позже, раскопал его фотографию шестидесятых годов, так оказывается, то, что я принял за каменный фундамент, это был когда то первый этаж. Типичная купеческая постройка тех лет, на каменной подклети деревянные жилые помещения. Это, чтобы в случае пожара, самое ценное – товары, уцелели бы в каменном помещении. А менее ценное пусть само из окон выпрыгивает.

И подумать только, в нём жил сам Яков Михайлович Юровский! Величайший из русских цареубийц.Человек, которому было суждено поднять карающий меч, вложенный в его руки Революцией и осуществить то, что на протяжении поколений вызывали в своём воображении тысячи борцов за свободу нашей Родины. То, что было предсмертной мечтой всех повешенных, расстрелянных, зарубленных палаческими казацкими шашками, заколотых штыками царских карателей, забитых насмерть шпицрутенами, замурованных царизмом заживо в каменных казематах, прикованных к каторжным тачкам лучших людей России.

Яков Михайлович, между прочим уроженец Томска, действительно жил по этому адресу с 1905 по 1912 годы, осуществляя в Томске подпольную большевистскую работу. В двух шагах от места жительства другого цареубийцы, Квятковского! Вот то уникальное место, которое я обещал вам показать. Найдите мне второе такое! Найдите, в каком ещё городе на пятачке в триста метров с разницей в тридцать лет проживали бы два знаменитых цареубийцы! Нет больше таких мест . А в Томске есть. Что за город!

Правда некоторые утверждают, что Юровский родился в городе Каинск и ребёнком был привезён в Томск. Но сам Юровский-то называет Томск местом рождения. Поэтому томичам ни в коем случае нельзя уступать такого знаменитого уроженца какому-то Каинску.

Но почему этот дом заброшен вниманием государства? Почему до сих пор не отреставрирован?Почему ему дают ветшать и проваливаться под землю? Почему, чёрт возьми, в нём до сих пор живут люди, это вредно для дома. Давно пора расселить людей в современные квартиры, а здесь организовать музей. Музей великих цареубийц: Юровского и Квятковского. Он будет служить напоминанием, что мы, русские, тоже умеем убивать своих монархов, а значит ничем ни хуже любого другого европейского народа.

И , стоя в восторженном обалдении у Дома Юровского, я понял почему меня по приезду в Томск всегда тянуло остановиться именно в этой гостинице и я даже попытки примериться к другим отелям не делал. И почему у меня всегда в ней было хорошее настроение и прекрасный крепкий, спокойный сон.

Всё просто, как давний поклонник всех тираноборцев и цареубийц от Брута до полковника Штауффенберга включительно, где же ещё я мог чувствовать себя столь комфортно как в самом центре уникального томского тираноборческого пятна, которое надёжно защищают два святых места: Дом Квятковского с востока и Дом Юровского с запада.

Конечно, не все тираноборцы достойны благодарной памяти потомков. В этом вопросе, как и во всех остальных, нам поможет разобраться марксова диалектика. Подразделим цареубийц на две категории. Одни убивали царей и прочих тиранов с целью самим занять это место. Как, например, Екатерина II и Александр I. Это плохие, негодные для дела прогресса цареубийцы.

Екатерина II, например, аж двух законных царей убила. Но история её ценит не за это. Цареубийство не покрыло Екатерину II в наших глазах той благородной аурой, которой светятся имени Игнатия Гриневицкого, Сонечки Перовской или Якова Михайловича Юровского. Потому, что убивать дракона, чтоб самому стать драконом…да ну вас к чёрту с таким «транзитом власти», пусть уж тогда старый остаётся.

Другая же категория цареубийц убивала тиранов, чтоб навсегда свергнуть саму тиранию. Эти светлые, чистые люди порой с готовностью жертвовали своей жизнью ради того, чтоб человечество сделало хоть шажок на пути к свободе. Конечно, зачастую они ошибались в своих целях. Как, например русские народовольцы. Они не понимали, что смерть тирана без одновременного сноса всей системы тирании ни к чему не приведёт.

Но это не должно мешать нашему преклонению перед их памятью. На примере их жизни надо обучать вступающее в жизнь поколение самой важной, самой необходимой, но увы, самой редкой в России добродетели - гражданской доблести!

Так редки в нашей истории её примеры и так бесчисленны примеры самого подлого холуяжа, самого низкого раболепия, что имена, например, Верочки Засулич, Геси Гельфман, Верочки Фигнер, Андрея Желябова, Николая Кибальчича и вот, Александра Квятковского должны лелеяться нами как самые ценные бриллианты. Пусть и после смерти эти люди так же служат России, как беззаветно служили ей при жизни.

И где как не в Сибири, крае исконного свободолюбия и вольнодумства надо начинать восстанавливать славу этих имен. Почему бы не сделать первый шажок на этих вот страницах?

Попробуем же.

Глава 19

Итак, Квятковский. О нём много можно рассказать, но вот беда, мало у меня для этого места. А тут ещё и такая сложность: ведь я ничего не смогу толком рассказать, а вы ничего правильно понять, если не дать контекст времени и образ общества, в котором он рос. И не он один. Его портрет будет убог и не полон без, хотя бы кратких изображений его соратников. А там каждая жизнь – высокий и светлый подвиг!

И первая среди них – Софья Перовская! Маленькая, хрупкая женщина с милым детским лицом, сумевшая заслужить у друзей и врагов имя «Железная Софья». И недаром. В стране, где женщинам было запрещено получать высшее образование, в стране, где женщина не имела права передвигаться из города в город без письменного разрешения мужчины (отца или мужа) она заявила про своих врагов: «Я заставлю их бороться со мной, как с мужчиной». И заставила!

Смертная казнь в России до Николая II была явлением крайне редким. Смертная казнь за политику ещё реже. А женщину казнили вообще одну-единственную, Софью Перовскую!

Глядя на неё, другой знаменитый цареубийца, Кибальчич, восторженно прошептал товарищам: «Наши женщины жёстче нас»

И как она попала в Революцию? Дочка Петербургского генерал-губернатора! А может именно поэтому? Папочка–то был крупным крепостником, а это значит деспотичной скотиной не только по отношению к крестьянам, но и по отношению к своим близким. Абьюзером Лев Николаевич Перовский был исключительным даже по тем временам. Он не только регулярно издевался над своей супругой, но и принуждал к этому своего сына – ребёнка. Будьте уверены, насмотрелась в детстве Софья таких сцен в отчем доме, которых не то, что ребёнку – взрослому бы видеть не надо. Тогда и поселилась в Сонечке Перовской глубокая смертельная ненависть ко всем формам деспотизма.

В 16 лет она просит у отца письменное разрешение на учёбу. Реакция отца предсказуема: образование женщине?! Ещё чего! Нет уж, кто-кто, но господин Перовский таких обрушений устоев в своей семье не допустит. Ну, а Софья не намерена допускать деспотизма над собой. Она бежит из дома. Отец пускает по следу дочери полицию. Хорошо, что к тому моменту юная, но уже железная Софья сошлась с хорошими людьми: сестрами – революционерками Верой и Александрой Корниловыми. Которые хоть и сами, одна шестнадцати, а другая двадцати лет от роду, но в делах конспирации были уже неплохо подкованы. Пользуясь их уроками и, возможно, тайными явками, Софья добирается из Крыма, где было имение её отца до Петербурга. Повторюсь, это в стране где женщина без письменного разрешения мужчины вообще передвигаться не имела права.

В Питере полиция очень быстро выходит на квартиру, где жила Софья. Она умудрилась улизнуть от ищеек и там. Перебралась в Киев. Думаю, к тому моменту она уже сама могла кого угодно поучить искусству конспирации, отрыва от слежки и ухода от погони. А девочке было всего семнадцать лет.

Через год отец сдался. Друзья и коллеги уже стали посмеиваться в кулак, глядя, как почтенный Действительный Статский советник, прямой потомок тайного мужа Императрицы Елизаветы, графа Алексея Разумовского, гоняется со сворой полиции по всей стране за своей малолетней дочкой, как Карабас-Барабас за Буратино и с тем же успехом. Жандармы через третьих лиц довели до Софьи, что горячо любящий её папенька обещает выдать ей паспорт, если его доченька вернётся домой. Дескать, пусть уж лучше все думают, что она с разрешения отца дом покинула, дрянь этакая.

Софья возвращается домой, получает паспорт и едет в Петербург, где немедленно организовывает тайный кружок, занимавшийся ужасным преступлением: образованием и самообразованием.

Знаменитый революционер - рабочий Пётр Алексеев, вошедший в историю словами, брошенными им в лицо царскому суду «Поднимется мускулистая рука народа и ярмо деспотизма, ограждённое солдатскими штыками, разлетится в прах» (получил 10 лет каторги, на которой и погиб) это её, Сонечки Перовской, воспитанник.

Сама Софья тоже непрерывно училась и в 1871 году, проявив присущее ей упорство, добилась невероятного: разрешения сдать экзамен за полный мужской (!!!) курс гимназии. И блестяще сдала его, хотя всем разумным людям в тогдашней России было ясно, что женщины на такое просто не способны.

Дальше Софья «идёт в народ», то есть к крестьянам, с той же преступной целью, дать им хоть какое-то образование. По крайней мере царская власть считала это преступлением, да не простым, в её глазах это был :«поход против устоев государства и цивилизации» как ни чуть не постыдился сказать прокурор на Процессе 193-х ( о котором выше я уже немного рассказывал).

По этому процессу, за такое вот страшное преступление и загремела Софья первый раз за решётку. Она провела под следствием год в каменных казематах, где за тот же срок умерли, покончили жизнь самоубийством, сошли с ума десятки её товарищей-мужчин. А маленькая, хрупкая девушка выдержала.

Так как улик против неё не было, то её сначала освободили, а потом снова арестовали, уже просто так без всяких обвинений и дали ссылку в Казахстан. Правда в коротком промежутке между освобождением и новым арестом она успела поучаствовать в вооружённой попытке освободить своего товарища Войнаральского, получившего на том процессе 10 лет каторги. Но про то власти не знали. И, заодно, не знали, в какую опасную и отлично подготовленную противницу режима превратилась к своим двадцати пяти годам Софья Перовская.

Так, что: не на ту напали. Чёрта с два поедет вам Софья Перовская в ссылку. Она где-то раздобыла сильное снотворное, подсыпала его конвойным и, когда те захрапели, бежала. С тех пор и до самой смерти она на нелегальном положении.

Где то в это время она и познакомилась с Квятковским. Какой он её увидел? А вот какой: «…её мы (революционеры) все любили. Хотя и с другими все общались по товарищески, но при виде Сонечки Перовской у каждого из нас лицо рассветало в широкую улыбку…»

Разумеется к тому времени любви у Перовской к царизму никак не прибавилось. Поэтому когда в июле 1879 года, на Липецком съезде Народная Воля, после двух дневного судебного заседания с защитой и обвинением вынесла Александру II смертный приговор, Сонечка оказалась в первых рядах его исполнителей, хотя, поначалу была против этого. Но, партийная дисциплина! Впрочем, очень быстро, сделалась убеждённой сторонницей казни.

Она организовывала подрыв царского поезда под Москвой. Исполнители знали, что в первом составе поедет свита, а во втором, через полчаса, царь. Но из-за досадной случайности (паровоз в свитском составе сломался) первым ехал именно царский поезд. Его и пропустили, а шандарахнули поезд со свитой. Четыре вагона под откос, в щепы разлетелись, но состав ехал медленно и никто не погиб, только раненых много.

Ничуть не отчаявшись Сонечка Перовская и Верочка Фигнер спешат в Одессу и через два месяца там уже у них готов ещё один подкоп со взрывчаткой под рельсы.

А царь в тот год на юг не едет. Досадно, чёрт возьми, столько труда впустую. Ну да не беда, будем кончать его в Питере.

И вот готов подкоп под Малой Садовой улицей, где царь изволил постоянно проезжать в карете. И набит подкоп взрывчаткой. А для гарантии ещё четыре человека с бомбами в руках будут рядом, чтоб добить. Ну, а если и это не поможет, то там же будет наготове Андрей Желябов (первая и единственная любовь Перовской) с кинжалом, чтоб наверняка добить врага.

Однако охранка, что-то уже почуяла и лихорадочно шарила по Питеру. 28 февраля, меньше чем за сутки до акции арестован Желябов. А он то и был главный организатор и руководитель всей операции. У всех опустились руки. И быть исполнению приговора сорванным и в этот раз, если бы не Сонечка.

О-о-о, в этот час она показала, что недаром носит прозвище «Железная Софья». Встряхнула исполнителей, прочистила им энергичной речью мозги и объявила, что берёт руководство на себя.

Вера Фигнер в мемуарах приводит страстные слова Перовской в ту ночь: «Завтра, во, что бы то ни стало завтра действовать. Мина должна быть заложена в подкоп, ручные бомбы должны быть готовы к утру. Наряду с миной или без неё они должны быть пущены в ход, и будут пущены в ход»

К 8 утра 1 марта 1881 года всё было готово для действия по ранее разработанному плану. Но по плану не получилось. Царь внезапно изменил маршрут поездки. И снова у всех упадок духа. Один из бомбистов, Тимофей Михайлов, вообще отказывается от дальнейшего участия и уходит с поста.

Но спокойна «Железная Софья». Значит, будем действовать без мины в подкопе, решает она. И расставляет заново оставшихся трёх исполнителей.

Наконец в час сорок пять пополудни Рысаков бросает бомбу в карету царя. Шарахнуло так, что десятки раненых повалились вокруг. И тут «Железная Софья» с каким то уже мистическим ужасом видит, что царь…опять уцелел! Да, что же, сам Сатана, что ли, бережёт этого человека?! Нет, на этот раз зверь не должен уйти! Добить! Немедленно добить! Но кому? Второй бомбист, Емельянов, так растерялся, что с бомбою под мышкой бросился помогать царю. А где третий? Где Гриневицкий? Софья лихорадочно оглядывается, наконец находит взглядом, прижавшегося в шоке к стене дома Гриневицкого и отчаянно машет ему платком. Это заранее уговоренный сигнал к атаке. Гриневицкий срывается с места, пробивается к царю и взрывает его вместе с собой.

Да неужели и такого царю не хватило?! Надо убедиться. А если не хватило…Сонечка вытаскивает из внутреннего кармана пальто револьвер, прячет его в муфту. И сквозь дым от взрывов, сквозь дикие крики раненых, огибая по окровавленному снегу изувеченные тела, она мягко пробегает к месту взрыва, своими глазами видит, что теперь уж точно всё. Потом разворачивается и так же мягко и аккуратно уходит с места исполнения приговора, сообщить остальным об успехе.

«День спасла Перовская» позднее напишет об этом в мемуарах Верочка Фигнер. И это святая правда! Но «Железной Софье» этого мало. С её то умением ускользать, ей бы бежать из Питера. Наверняка получилось- бы! И паспорт для выезда за границу готов был.

Но это значит бросить товарищей. И оставить в смертельной опасности свою любовь, Андрюшу Желябова. Нет. Это не для неё! И ещё десять дней, ловко уворачиваясь от частого гребня арестов, алчно скребущего Питер, «Железная Софья» собирает людей для вооружённого освобождения арестованных. Но при этом как всегда нежно заботлива о товарищах.

Верочка Фигнер вспоминает, что 8 марта, за два дня до своего ареста Сонечка Перовская вечером пришла к ней домой и тихо спросила:

- Верочка, можно остаться у тебя переночевать?

- Сонечка, как ты можешь спрашивать? – удивилась Фигнер – Разве об этом спрашивают?

- Я спрашиваю – сказала Перовская – Потому, что если сюда ночью вдруг придут с обыском и найдут меня, тебя повесят

Фигнер порывисто обняла Перовскую, показала на револьвер, лежащий на подушке:

- С тобой или без тебя, если они придут, я буду стрелять

После вынесения смертного приговора, Сонечка Перовская написала матери из тюремной камеры письмо:

« Дорогая моя мамуля, меня давит и мучает мысль, что с тобой? Дорогая моя, умоляю тебя, успокойся, не мучь себя из-за меня, побереги себя. Я о своей участи нисколько не горюю, совершенно спокойно встречаю её, так как всегда знала, что рано или поздно, а так и будет. Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения, поступать же против них я была не в состоянии, поэтому со спокойной совестью ожидаю всё предстоящее мне.

И единственное, что тяжёлым гнётом лежит на мне, это твоё горе, это одно меня терзает и я не знаю, что бы я дала, чтобы облегчить его. Голубонька моя , мамочка, вспомни, что около тебя есть ещё громадная семья, для которой ты нужна.

Прощай же моя дорогая, опять повторяю свою просьбу, не терзай и не мучай себя из-за меня. Моя участь вовсе не плачевная, а прекрасная.

Твоя Соня»

Ей предложили написать письмо и новому царю, с просьбой о помиловании. Но царю «Железная Софья» ничего писать не стала.

Сонечку Перовскую казнили через повешенье 3 апреля (15-го по нашему стилю). Ей было только 27 лет.

Незадолго до ареста она сказала товарищам: «Мы затеяли большое дело. Быть может двум поколениям придётся лечь на нём, но сделать его надо»

Поразительно точное предсказание. В.И. Ленин и его соратники как раз и были из второго после героев-народовольцев поколения.

Такова была главная героиня русской революции конца XIX века. Под стать ей были и другие друзья томича Александра Квятковского. Например, красавица еврейка Геся Гельфман. Всего на два года старше Перовской она, как и Сонечка, родилась в богатой семье. Её отец Меир Гельфман был лесоторговцем и мануфактурщиком в Минской Губернии. С чего бы ей, молодой, богатой и красивой идти даже не на смертельный риск, а на верную смерть, бросая вызов Царской России? Может быть потому, что её отец был однажды почтён высоким вниманием самого губернатора Минской губернии, генерал-майора Кушелева?

В тот день Меир Гельфман с маленькой Гесей прогуливался, как он любил по Минскому вокзалу. И тут до него снизошёл Его Превосходительство господин губернатор. Вернее не снизошёл, а сошёл из салон-вагона своего поезда на перрон размяться. А тут еврей. Губернатор косо посмотрел на лицо неправильной национальности и бросил сквозь зубы:

- Пшёл вон, жид.

Геся на всю жизнь запомнила, как её отец сжался, повернулся и поспешил прочь под насмешливыми взглядами жандармов.

А может случай с соседкой Геси Гельфман свою роль сыграл? К сожалению, я не знаю её имени, но дело было так. Молодая еврейка решила учиться на Высших женских курсах в Питере. А за чертой оседлости в «России, которую мы потеряли» было разрешено жить только евреям определённого рода деятельности. Студентки в тот перечень не входили, а вот проститутки, да. И вот девушка, пользуясь очевидно связями с сионистами, которые как известно были в России всемогущи и вездесущи, выправила себе патент на занятие проституцией в столице империи, т.н «жёлтый билет». Вот сколь далеко простирались щупальцы еврейского заговора!

Приехав в Петербург, она, разумеется, и не подумала служить Родине на той стезе, что ей Родина официально разрешила, а стала получать образование, чего Родина даже в случае с правильными национальностями плохо переносила.

Но бдительно око хранителей безопасности Родины! Еврейский заговор, в этой его части, был быстро разоблачён, девушку вызвали в полицию и поставили перед выбором: или действительно занимайся проституцией, кстати можно прям здесь и сейчас начать, или вышлем. Ну и выслали. В Царской России еврейка могла быть проституткой, но вот студенткой…о нет, это нет.

Сколько ещё раз, кроме двух вышеописанных, сталкивалась, в пору взросления, с подобным Геся Гельфман? А повзрослев? Да, постоянно и на каждом шагу!

Не время и не место на этих страницах рассказывать о положении евреев в Царской России. Скажу кратко: холокоста и газовых камер не было, а во всём остальном – Гитлер бы одобрил.

Доходило до грустных анекдотов. Посол Соединённых Штатов в Италии, еврей по национальности, решил съездить в Петербург, могилы предков посетить. Так ему запретили! То есть не прям совсем запретили, а предложили приехать как дипломату. А он настаивал на частном визите. Нельзя. Если визит частный, то он не посол Соединённых Штатов, а обычный еврей. А таким за черту оседлости нельзя. И не пустили.

На этом фоне удивлялись тогдашние мыслители российские: чего это на нашу Империю так странно окружающие смотрят? Косятся, как-то недобро. Наверно это потому, что они там на Западе все бездуховные какие-то. Или просто русофобы генетические. Загадка. Тайна историческая. Ну, да и бог с ней.

Как бы то ни было, а к шестнадцати годам Геся Гельфман вполне сформировала свои взгляды на Отечество и были они зеркальным отражением взглядов Отечества на Гесю Гельфман. А тут приспела её пора замуж. И жениха отец ей богатого подыскал: тоже из лесоторговцев. Вот только к тому времени жить пусть и богатым, но официально второсортным человеком, Гесю никак не устраивало. Равенство и свобода, а не богатство и семейное счастье, вот, что было целью этой девушки. И в последнюю ночь перед свадьбой она бежит из родного дома. Бежит к тем единственным русским, среди которых чувствовало себя равной и уважаемой, к русским революционерам.

С тех пор и до самой своей трагической и мученической смерти Геся Гельфман на нелегальном положении. Сначала в Киеве, где она работает портнихой и заканчивает акушерские курсы. Но это официально. А не официально она уже истово служит делу Революции. Содержит явочную квартиру, ведёт конспиративную переписку, ведает очень тощими финансами.

Арест, полтора года в одиночке под следствием. Суд. Два года в каменном мешке Литовского замка в Питере.

После освобождения – ссылка в Старую Руссу. Оттуда Геся бежит и поселяется в Питере. Там она примыкает к Народной Воле. Содержит три конспиративные квартиры под видом любовницы богатого купца в роли которого выступал революционер Николай Саблин. Между ними и правда вспыхивает любовь. А она у революционеров всегда яркая, страстная, даже дикая. Ибо постоянное алчное дыхание смерти за спиной возбуждает как ничто другое.

Именно в одной из этих квартир на Тележной улице и была мастерская по изготовлению взрывчатки, где были изготовлены бомбы для цареубийства.

Саблин сам мечтал исполнить приговор царю, рвался на роль бомбиста, но Софья Перовская решила его поберечь. Не сберегла. Когда пришли его брать, Николай Саблин покончил жизнь самоубийством. А Гесю Гельфман арестовали и судили вместе с остальными цареубийцами. К тому моменту она была беременна, но скрывала это. Почему? Потому, что беременных не казнили, а остаться в живых, когда казнят товарищей,выходило очень далеко за нравственные нормы Геси Гельфман.

Её тайну, на одном из судебных заседаний, выдала Софья Перовская. Она хотела сохранить товарищу жизнь, а на деле обрекла на ужасную пытку.

Гесю таки приговорили к повешенью, но доложили Александру III о её беременности. А тот придумал для молодой женщины истинно садистское наказание. Казнь отложили до момента рождения ребёнка. Каково это: носить под сердцем дитя, зная что его рождение будет означать твою смерть? Есть ли мука страшнее?

А Геся Гельфман терпела её шесть месяцев. И только после рождения ребёнка-девочки царь изволил заменить смертную казнь на пожизненное заключение. Но тут коронованного мерзавца постигла неудача. Ему не удалось медленно заморить мученицу в каменных казематах. Геся Гельфман скончалась, в возрасте всего 27 лет от родовой горячки, вызванной воспалением брюшины, которое ей, по прямому указанию, врача царской семьи, лейб-акушера Баландина, не лечили.

Перед смертью над несчастной ещё поиздевались. Отняли ребёнка и отправили в воспитательный дом, где девочке дали красивое имя «Ребёнок № А-824».

Родители Николая Саблина умоляли отдать им девочку. Александр III отказал.

Девочка прожила только годик, потом отправилась вслед за мамой. Имя вместо номера ей так и не дали.

Замечательный, но незаслуженно ныне забытый русский поэт Яков Полонский посвятил Гесе Гельфман такие строки:

«Кто мне она!- Не жена, не любовница

И не родная мне дочь

Так отчего ж её образ страдальческий

Спать не даёт мне всю ночь

Спать не даёт оттого, что мне грезится

Молодость в душной тюрьме

Вижу я своды, окно за решёткою

Койку в сырой полутьме…»

А вот ещё соратница Квятковского – Настенька Чайка. О ней почти ничего не известно. Даже неясно: Чайка это фамилия или прозвище. Вызвалась исполнить смертный приговор губернатору Доценко, получившему прозвище «губернатор-паук» за жестокие расправы со студентами и народниками.

Но полюбуйтесь, как же красиво Настенька всё задумала и исполнила! Она пришла к губернатору на приём под видом просительницы. И протянула ему…его же смертный приговор. Подождала пока «губернатор-паук» прочтёт. По вытянувшейся физиономии Его Высокопревосходительства поняла, что тот осознал прочтённое. Молнией выхватила из внутреннего кармана пальто небольшой, но крупнокалиберный английский револьвер – «бульдог» и: шарах! шарах! шарах! - всадила в сатрапа три пули. Смертельной была уже первая. Ещё бы! Там калибр 12,5 мм.

После этого случая в Россию и в предусмотрительную Германию был запрещён ввоз короткоствольных револьверов. Но частный бизнес никакими запретами не остановишь. В Бельгии был налажен выпуск длинноствольных «бульдогов», но…с мушкой посередине ствола. Такие ввозить было можно. Ствол легко отпиливается по мушку и вот у вас опять классический «бульдог». Спешите приобретать! Только в нашей фирме! По цене всего 5 рублей 50 копеек! Товарищ Чайка гарантирует качество! Остерегайтесь подделок, настоящая бельгийская работа только у нас.

Настя Чайка получила пожизненную каторгу и там её следы теряются. Откуда она появилась в русской истории и куда из неё исчезла мы не знаем.

Дав эти слабые, недостойные величия темы, наброски ликов замечательных русских женщин, не забудем и о мужчинах.

Сергей Нечаев. Он не был соратником Квятковского, но знакомы они были точно. Прямо скажем, Нечаев сильно навредил революционному движению своим более чем странным «Катехизисом революционера». Все русские революционеры сразу же отвергли и осудили этот документ. Но какова пища для врагов! С конца XIX века и по сей день, тыча пальцем в этот «Катехизис…» говорят они России: «Полюбуйтесь! Вот лицо настоящего революционера» А это ложь. «Катехизис…» всего лишь частное и глупое мнение одного из революционеров.

Но своей героической смертью Нечаев искупил вину перед Россией. В год казни Александра II он сидел в Петропавловской крепости. «Народная воля» готовила Сергею побег. Дело шло к тому, что всё пройдёт успешно. Софья Перовская сошлась с любовницами солдат караула и через них распропагандировала служивых. Но тут Нечаев, узнаёт, что одновременно с его побегом готовится и казнь царя. Сергей в тревоге, а вдруг ослабленных арестами и казнями сил Народной Воли не хватит на обе акции? И что тогда? Спасётся Нечаев, но из-за этого спасётся и царь. Нечаеву даже думать о таком варианте противно. И он отказывается от побега, запрещая тратить силы на себя. Лишь бы удалось цареубийство.

Сергей понимал, не мог не понимать, что в любом случае, удастся акция против царя или нет, готовить ему побег будет уже некому. Но ради святого дела без малейшего колебания принёс себя в жертву.

Сергей Геннадьевич Нечаев скончался на следующий год после Александра II. В каменном мешке Петропавловки он медленно и мучительно угас от водянки и цинги. Хороши же условия в царских тюрьмах были.

Как думаете: имея таких врагов, как те четверо о которых вы сейчас прочли, мог ли царизм в России устоять? Имелось ли у него хоть пол-шанса выжить?

Думаю понятно, что это вопросы риторические, ответ на них ясен и специального озвучивания не требует.

А вот, что требует ответа, так это: как же цари умудрились таких врагов наплодить? Сколько же ума и политической мудрости потребовалось от последних Романовых, чтоб так безошибочно, ни на секунду не уклоняясь в спасительные стороны привести свой режим прямёхонько в могилу, да ещё и таким манером, чтобы даже закоренелые монархисты только плюнули во след?

Глава 20

Так в чём же дело? Как вышло, что эти самые чистые, самые светлые, самые гуманные и совестливые люди тогдашней России, юноши и девушки, имеющие самые благородные намерения, готовые служить истово русскому народу вдруг взялись за револьверы и бомбы, бросив вызов на смертельный бой огромной, жестокой государственной машине Российской Империи?

Ответ на этот вопрос попробовал дать Достоевский в своём романе «Бесы». Дело кончилось полным творческим провалом. И не могло кончиться ни чем иным. Ведь чтобы объяснить в романе действия людей, показать их мотивацию, надобно, прежде всего, этих людей на страницы произведения вывести. По моему это просто обычная дань здравому смыслу. А Фёдор Михайлович эту дань и не подумал платить. Людей в романе «Бесы» нет вовсе. По его страницам ползают какие-то уродливые карикатуры, гениально написанные - этого у Достоевского отнять невозможно, но не имеющие отношения ни к какой реальности. Орки Толкиена и то более живыми выглядят, чем персонажи «Бесов».

И к какому же объяснению мог придти Достоевский с такими-то персонажами? К великолепному! Да эти люди просто плохими были, вот и всё! Ну, поглядите сами, какие они омерзительные, даже внешне. Чего тут ещё объяснять? Бесы в них вселились. Бабайка ночью из под кровати вылез и овладел несчастными идиотами.

Спасибо вам за столь внятные объяснения, Фёдор Михайлович. Спасибо за то, что имея возможность писать с натуры, вы оставили нам комикс про суперзлодеев.

А впрочем, в вину Фёдору Михайловичу это ставить невозможно. Пропущенный ни за, что ни про что сквозь адскую мясорубку царской каторги и солдатчины, он вернулся в общество полностью сломанный морально, психологически и, судя по его «Дневникам писателя», психически. Что по счастью не помешало ему стать гениальным писателем, так, что любим мы Достоевского не за его качества мыслителя.

Но увы, так как я не намерен ни на этих страницах, ни где либо ещё, бороться с бесами, жидами и жидовствующими христианами Запада – главными врагами Фёдора Михайловича Достоевского, то и он не намерен мне помогать в разрешении поставленных в начале главы вопросов.

Ну и обойдёмся. По счастью из того времени до нас донеслись не только яркие галлюцинации гения, но и множество живых голосов. Они помогут.

А так как большинство героев-революционеров XIX века это студенты или выпускники университетов, да и Томск – город студенческий, то выслушивать, в основном, мы будем их, русских студентов. О которых писатель, современник Ломоносова, Михаил Чулков восторженно сказал «…ещё не уродилось такой твари на белом свете, которая бы была отважней российского студента»

А началась история борьбы за выживание российских студентов 12 января 1755 года. В тот день Императрица Елизавета, по человечески самая привлекательная из всех русских монархов, немыслимым для себя усилием воли преодолела свою великолепную лень и подписала таки указ о создании первого российского Университета.

Тогда и появился на белый свет студент российский. Современник сего знаменательного события князь И.М. Долгорукий оставил нам такой портрет новорожденного:

«Детина напоказ, натурой счастлив,

И туловищем дюж, и рожей смАзлив.

Хоть речью говорить заморской не умеет,

Но даст, кому ни хошь он кулаком по шее,

Которые, с тех пор как школы появились,

Неведомо какой грамматике учились»

Ко второй половине XIX века студент российский конечно сильно эволюционировал по сравнению со своим диким предком из века осьмнадцатого. Но гены-то, гены никуда не денешь.

Приобретя куда как более благообразный внешний облик и больший культурный багаж, студент XIX оставил себе такое наследство ранних студентов как вольнодумство, тягу к физической и умственной свободе, неприятие насилия над мыслью, непрестанная борьба за идеалы свободы и некоторое буйство в борьбе. Эти идеи они восприняли в изложении Чаадаева и Герцена, Некрасова и Салтыкова-Щедрина, Чернышевского и Белинского, Добролюбова и Писарева. А нравственно озарено всё это было сиянием от наших благородных спартанцев – декабристов.

Безусловно социализм , как осознанное движение за народную свободу, потёк в Россию из университетских аудиторий и студенческих квартир. Ибо студент российский в те годы имущества почти не имея был не только лишён жадного чувства собственности, но стыдился останков этого чувства у себя и стремился отделаться даже от того жалкого имущества, что имел.

Как жили в то время студенты? Да как всегда – в бедности. Вот как вспоминает об этом киевский студент Дебагорий – Мокриевич :

«Мы были бедны и едва-едва перебивались, но гордились бедностью. Она была среди студентов в моде и составляла своего рода шик. Простая нещегольская, но чистая одежда являлось признаком студенческой порядочности, над франтами смеялись, так, помню, подняли на смех одного, явившегося в студенческую столовую с кольцом на пальце. Впрочем наши франты держались в стороне от основной массы студенчества, которая состояла из сыновей мелких помещиков, чиновников, священников»

Питались в основном чёрным хлебом и селёдкой. Причём селёдка вызывала споры. Просто солёную селёдку употреблять было не стыдно. Но вот по поводу копчёной уже были сомнения – в те времена она считалась предметом роскоши, то есть штукой для русского интеллигента запретной. Однако некоторые возражали, что кадровые рабочие и зажиточные крестьяне всё-таки позволяют себе копчёную сельдь, стало быть, с известными оговорками, интеллигенту тоже можно.( Примечание: Как же дико это читать в наши дни, когда люди, на полном серьёзе именующие себя русскими интеллигентами, вдруг дружно застонали, что их лишили норвежского лосося. Притом, что лосося российского их никто не лишал. Нет, интеллигент XIX века интеллигенту XXI века руки бы не подал. А, может быть, и пристрелил бы, перепутав с царским губернатором, что иногда не так уж трудно)

Необходимо знать, что происходило всё это в пореформенной России. Когда бурно нарождающийся Капитализм сдвинул и начал рушить вековые пласты феодального рабства. Как результат этого в России появилось общественное самосознание. Россияне наконец-то обрели сами себя. Самые передовые из них стали понимать, что являются не подданными царя или того хуже, верными царскими холопами, а неким отдельным от власти слоем населения со своими отдельными интересами, отдельными мыслями, отдельными целями. То есть – Обществом! Это был эволюционный шаг сравнимый с созданием первых орудий труда.

Именно тогда вполне сформировалась славная прослойка под названием Русская интеллигенция. Которая в силу своего прослоечного характера, как это абсолютно точно определил В.И. Ленин, тут же диалектично поделилась на две фракции: та, что за науку, прогресс и движение вперёд – совесть и ум нации, та, что за охранительство старых устоев – гавно нации.

Некоторая сложность в изучении русской интеллигенции заключается в том, что значительная её часть, по своей тяге к обдумыванию, сомнениям, рефлексии всё время перепрыгивает из фракции во фракцию, часто по дороге попадая в тюрьму или ссылку.

Разумеется, те же процессы осознания самих себя, как независимых личностей в отдельности и как единого социального слоя вместе бурно протекали в российском студенчестве.

Студенты осознали себя не просто отдельным слоем населения, но слоем привилегированным, хотя нищим и голодным.

Привилегии их заключались в возможности собственного умственного, нравственного и физического развития в то время когда основная масса россиян этого была лишена. В возможностизаниматься наукой, отыскивать истину, изучать устройство мира, наслаждаться искусством в то время как основная масса россиян пребывала в темноте и дикости.

Но вместе с осознанием своей привилегированности к русским студентам пришло понимание, что это куплено тяжким трудом, кровью, потом, страданиями десятков миллионов тёмных забитых людей. А вместе с этим пришёл и необоримый стыд.

На десятки лет нравственной заповедью русских студентов стали следующие слова:

«Прошедшее я исправить не могу и, как ни дорого оплачено моё развитие, отказаться от него я не хочу, ибо оно составляет мой идеал. Но я сниму с себя ответственность за кровавую цену своего развития, если употреблю это развитие на то, чтобы ниспровергнуть Зло в России в настоящем и будущем»

Этой клятве были верны с самой ранней юности и во исполнение её без колебания отдали свои жизни герои народовольцы, как те о которых я уже рассказал на этих страницах так и десятки тех, для кого, увы, не хватило места.

Только в своём развитии они всё глубже и глубже проникали в природу Зла, и потому его понимание постоянно менялось.

Сначала Зло они видели в темноте, необразованности, забитости русского народа и со всей страстью кинулись исправлять это. Началось «хождение в народ». Учителями, врачами, просветителями.

И что они увидели «в народе»? Что встретило их в русской деревне? А встретило их такое «дно» о самой возможности существовании которого эти молодые ребята даже не подозревали.

Для начала их поразила полнейшая, лабораторно чистая нищета русских крестьян. Народники и раньше знали, что деревня живёт бедно, но, что даже богатые крестьяне не могут себе позволить питаться чистым хлебом, а постоянно подмешивают в него кору, лебеду, ещё какие-то добавки, представить себе конечно не могли. Что касается основной массы крестьянства, то хлеб у них заканчивался уже зимой и дальше они питались исключительно эрзацем, наподобие «блокадного хлеба» только, что без клея.

Так жило 80 % населения России

Невероятно, но факт: русский крестьянин, кормивший всю Европу, сам поесть нормального хлеба не имел возможности вплоть до Советской власти.

Впрочем, вру: кое-где всё же мог. В армии и в тюрьме. Как вспоминает Достоевский, среди каторжников даже жаргонное название чистого хлеба появилось - «чистяк».

- Эк, тебя с «чистяка» то разнесло – говорили они, встречаясь со знакомыми, уже отъевшимися на тюремных харчах.

Мясо русские люди тоже могли попробовать, только попав на казённые харчи. В деревне оно было на столе такой же редкостью, как сейчас праздничный торт. Впрочем, опять вру: гораздо реже. Ибо торт то мы, хоть раз в жизни попробовали все, а вот 70 % призывников впервые в жизни поели мясо только в армии. На «гражданке» мясные блюда они разве, что нюхать могли.

Иначе и быть не могло. Царизм, путём искусственного поддержания сельской общины тормозил приход капитализма в деревню. А значит, передовым на то время методам обработки земли тоже было взяться в русской деревне неоткуда. Отсюда крайняя примитивность ведения хозяйства и низкие урожаи.

Примитивность способа производства определяла и примитивность жизни русских крестьян. Убогие жилища с соломенной крышей и, зачастую с земляным полом. К весне крышу обычно сжирали. В самом прямом смысле слова. Солома всё же. Какая-никакая, а еда. Зимой весь домашний скот жил в тех же комнатах, что и люди. Поэтому то, что в эти дни творилось в крестьянских избах даже антисанитарией назвать невозможно.

Примитивность жизни порождало примитивность нравов. Когда несколько поколений людей живут в одной избе ( а это и есть традиционная семья, над которой сейчас принято умиляться) значит сексом все занимаются на глазах у всех. А как ещё? А где ещё? И поэтому деревенские дети в дореволюционной России регулярно видели такое, что никакой Интернет нынешним детям, никогда не даст, ибо лишён эффекта присутствия. Для полноты картины стоит указать на такую традицию русской деревни, как «снохачество» Это когда отец семейства имеет полное право сношать всех женщин в роду, в том числе и жён своих сыновей. И многие с большим энтузиазмом этим правом пользовались. Обычай сей, с огромным трудом искоренили только большевики в период коллективизации.

Всё это вместе: тяжкий труд от зари до зари с малолетства до старости, отвратительная еда, которой, к тому же, и не хватает, малодоступность, а, чаще, полная недоступность даже примитивной медицины неизбежно приводил к чисто физической деградации русского народа. Россия при последних Романовых превратилась в страну карликов. В самом прямом смысле этого слова.

Выяснился этот поразительный факт сравнительно недавно. В двухтысячных годах. Историки, исследуя Первую Мировую войну, заинтересовались заказами интендантства на военную форму для Русской армии. Результаты получились такие, что историки долго протирали глаза, не в силах поверить в то, что накопали. Большинство формы для рядовых солдат, которых набирали в основном из крестьян, была размером на нынешнего 13-14 летнего подростка. Посмотрите на такого подростка – вот так выглядел типичный взрослый русский мужик конца XIXначала ХХ века. Это карлики – найдите тут другое слово!

Причём офицерская форма была нормальных для взрослого человека размеров. И нормальных размеров была форма… для сибирских дивизий. Здесь в Сибири голода не знали и скученно не жили. Потому как земли много, а народа мало. Оттого и развиваться люди могли более-менее нормально в отличии от Европейской части России. Из того, что я выше про русскую деревню рассказал, к сибирской почти ничего не относится.

Но молодые ребята – народники они- то именно по Европейской части России в основном ходили. И к своему глубочайшему шоку наткнулись там на страну тёмных, забитых, нищих карликов.

О-о-о! Со всей пылкостью юности, подогреваемой стыдом за собственное привилегированное развитие, они бросились на помощь народу. Они готовы были, во искупление своей вины перед ним, учить, лечить, просвещать его.

Но очень скоро эти чистые и наивные люди поняли, точнее кандалами и тюрьмами им объяснили, что темнота, рабство, забитость, пьянство и тупость народа есть основа основ русского самодержавия. Покушаться на эти основы значило, как мы уже слышали от царского прокурора, идти в: «…поход против устоев государства и цивилизации…»

Тогда эти ребята и девчата решили, что Зло в государственной власти и в высшем её воплощении, в царе. Сначала они решили бороться Словом:

«…О, если б слова мои могли дойти до тебя, труженик и страдалец земли русской!.. как я научил бы тебя презирать твоих духовных пастырей, поставленных над тобой петербургским синодом и немецким царем... Ты ненавидишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их - и совершенно прав; но веришь еще в царя и архиерея... не верь им. Царь с ними, и они его…»

В ответ власть усилила расправы. Весь «Процесс 193-х» о котором уже не раз шла речь на этих страницах и в ходе которого власть замучила насмерть в каменных мешках камер-одиночек чуть ли ни треть обвиняемых, это была садистская расправа с людьми (самому старшему из которых было 30 лет), которые ничего кроме Слова против власти не применяли.

Что им оставалось делать? Как ещё бороться?

И они взяли в руки оружие…

Обострённая совесть, необоримый стыд за народное страдание погнали их на кровавую, безнадёжную, но благородную борьбу.

Слово Ленину (Ильича всегда надо слушать, а уж на проспекте его имени тем паче):

«Они проявили величайшее самопожертвование и своим героическим террористическим методом борьбы вызвали удивление всего мира. Несомненно, эти жертвы пали не напрасно, несомненно, они способствовали - прямо или косвенно – последующему революционному воспитанию русского народа» ( В.И. Ленин ПСС, т.30, стр.315)

Глава 21

Теперь, когда, надеюсь, нам стало немного яснее, в какой именно России родился, вырос и жил Александр Квятковский, нам станет понятней, почему он в своей короткой, но яркой жизни поступал именно так, а не иначе. А было той жизни всего 28 лет.

Родился Александр Квятковский в январе 1852 года в Томске. Отец его был из дворян. В 1840 году он переехал из Белоруссии в Сибирь. По какой причине он это сделал, мне неведомо. Но дела в Сибири у белорусского дворянина пошли очень даже неплохо. Он сначала устроился работать служащим на золотых рудниках, а потом и сам стал золотопромышленником. Всё это происходило в период сибирской «золотой лихорадки». Может быть она и стала причиной его переезда в Сибирь. А может причиной была политика.

Дело в том, что различных Квятковских в те годы в Томске было несколько семей. И все они поляки, сосланные сюда за участие в восстании за независимость Польши от Царской России.

Характерной чертой «политических» Квятковских было то, что всегда и везде они ходили в чёрном. Это был траур по своей Родине, который они поклялись не снимать, пока Польша не станет свободной.

Не знаю в каких отношениях состояла семья Александра с остальными Квятковскими и другими сосланными в Сибирь поляками, но уж общались, наверно. И антимонархических идей от них Александр мог нахвататься. Но националистом, по счастью, не стал – слишком был умён для этого.

А вот, что оказало серьёзное влияние на формирование личности Александра, так это учёба в Томской мужской гимназии. Гимназисты, в то время, по своим убеждениям и привычкам были похожи на русских студентов. Та же тяга к знаниям и , вытекающая из неё, тяга к свободе. Квятковский с друзьями организовал в гимназии Общество самообразования, где гимназисты изучали книги, не вполне начальством разрешённые: Герцена, Писарева, Маркса, Бакунина.

Впрочем, с последним Александр мог общаться лично. Знаменитый анархист не только часто бывал у них дома, но и женился на двоюродной сестре Квятковского.

Под влиянием социалистических идей у томских гимназистов стало обычным приучать себя к аскетичной жизни и презрению к материальным благам мира. Александр сибирской зимой ходил в лёгком пальто, потому, что ему было стыдно иметь шубу, когда их не могут позволить себе другие.

А как жили эти самые «другие» Квятковский прекрасно знал с малолетства. Дело в том, что их семья только зимой жила в Томске, а на лето выезжала на золотые прииски. Там Александр вдосталь насмотрелся на рабский труд русских рабочих, их забитость и бесправность.

Так, что, когда в 1870 году Квятковский приехал в Питер поступать в Технологический институт, он, привыкший обходиться минимумом житейских благ, своими глазами видевший как перемалывает рабочих людей система эксплуатации, усвоивший самые передовые идеи, уже был вполне готов к любой революционной работе, к борьбе за счастье и свободу русского народа изнывающего от физического и нравственного голода.

Осталось найти соратников, а за этим, в студенческой среде того времени, дело не стало. Александр с головой окунулся в то замечательное, энергичное, воодушевлённое светлыми целями русской социалистическое движение, кипевшее тогда среди молодёжи.

Он отдал дань прекраснодушным мечтам тогдашних революционеров о том, что Россия может перейти к социализму, минуя капитализм. Опираясь на крестьян, на их общины и артели, которые виделись им не пережитками феодальной темноты, а начатками нового строя. Хотя марксисты в России тогда уже были и вполне внятно объясняли, что никуда Россия от капитализма не денется, да собственно он уже здесь и скоро успешно сожрёт и общины и артели, что кстати говоря, очень хорошо ибо благодаря этому появится большое количество пролетариата.

Квятковский, к концу жизни, кажется тоже начал склоняться к марксизму. Убедившись, что от тёмной и забитой массы крестьянства никакой борьбы за улучшение собственного положения, кроме периодических кровавых бунтов, не добьёшься (о чём марксисты ему постоянно твердили), он начал служить революции в рабочей среде.

Ну, а пока он отправляется «в народ». Организует в селе Хотуши под Тулой слесарную мастерскую на артельных началах, где, помимо изготовления замков, пытается дать крестьянам и общие сведения о том, как устроен наш мир.

За это, разумеется арест, заключение под стражу. После выхода на свободу снова «хождение в народ», снова аресты, обыски, следствия. Новое освобождение, новая пропаганда «в народе», новые аресты. Вся жизнь Квятковского с 1874 года по 1878 состояла именно из этого.

В 1878 году Александр Квятковский участвует в первой для себя силовой акции. Организация «Земля и Воля» задумала освободить из-под ареста своего товарища Войноральского, получившего на Процессе 193-х за пропаганду и агитацию, то есть ни за что ни про что, 10 лет каторги.

После приговора его перевезли в Харьковский централ, откуда вот-вот должны были этапировать в Харьковскую каторжную тюрьму. Вот на этапе и было решено провести акцию.

Для этого летом 1878 года в Харьков прибыли Софья Перовская, Александр Квятковский, Александр Медведев, Михаил Фроленко, Александр Баранников и Николай Морозов ( С последним мы уже немного знакомы. Это тот самый человек , который позднее откроет, что Древнего Рима не было).

От источника в Централе у группы была информация: Войнаральского повезут на этап 1 июля. Этапировать будут в закрытой повозке. Из охраны – два жандарма, один из них за кучера. Почему так мало? Ну во первых везти недалеко. Во вторых Войнаральского внутри прикуют к стенкам повозки, да ещё и в лежачем состоянии.

Ну, что ж – два жандарма это приемлемо. Решено было просто напасть на конвой, перебить его и увезти повозку с заключённым.

А куда везти? Для этих целей Николай Морозов, под видом богатого купца, снял в Харькове квартиру. Софья Перовская играла при нём роль содержанки. Как видим этот приём конспирации был у революционеров прям типовой. Очевидно типаж «купец с молодой содержанкой» был настолько распространён, что никакого внимания к себе не привлекал.

Кроме того были организованы ещё две конспиративные квартиры. Одна должна была послужить резервной, в случае внезапного провала Морозова и Перовской. А на второй базировались боевики.

Они раздобыли два офицерских и один жандармский мундиры. Сабли, трёх коней и коляску. Ну и револьверы, разумеется.

Утром 1 июля Квятковский переоделся в офицерский мундир и сев верхом на лошадь стал медленно ехать по дороге, где должны были везти Войнаральского.

Навстречу ему в одноконной коляске двигались Баранников в форме жандарма и Фроленко в штатском.

Ещё один «офицер» Медведев должен был вот-вот появится верхом. Он выезжал с резервной конспиративной квартиры.

К сожалению, акция была продумана не до конца. Роли между боевиками были не распределены, поэтому всё дальнейшее явилось полной импровизацией.

Вот показалась карета с заключённым. Баранников тут же слезает с коляски идёт ей навстречу и властно поднимает руку: «Стоп»

Жандармы, видя жандармского офицера, останавливаются, хотя делать этого не имели не малейшего права. Конвой никому не подчиняется, кроме своего начальника. Так, что будь Баранников даже в генеральском мундире, конвойные были обязаны следовать дальше. Но остановились.

Баранников подходит к ним и…не имеет ни малейшего представления, что ему делать дальше. Пока он соображал, чего бы ему такое сказать, нервы Фроленко, оставшегося в коляске, не выдерживают, он выхватывает револьвер и открывает бешенный огонь. Из «короткоствола» вообще попасть в кого - либо крайне затруднительно, а уж с распалёнными нервами… Фроленко всего лишь легко ранит одного жандарма. Тут Баранников достаёт револьвер и стреляет в другого. Выстрел был в упор потому, жандарм «наглушняк».

А Фроленко продолжает палить и ранит обеих лошадей конвоя. Те от боли взбесились и «понесли».

Квятковский бросает своего коня в галоп и начинает преследование.

- Руби постромки! – в отчаянии кричит ему Баранников.

Ведь лошади сейчас унесут карету с заключённым чёрти куда и всё пропало. Поэтому надо срочно отрезать карету от упряжки.

Квятковский хватается за левое бедро и …чёрт возьми!...сабли при нём нет. Забыл на квартире. Тогда Квятковский выдёргивает из кобуры револьвер и начинает палить по лошадям. Вообще-то он прекрасный стрелок, садил пулю в пулю с двадцати метров. Но это стоя на земле. А здесь на скаку, да ещё и адреналин аж кипит и через край хлещет… Шесть выстрелов - шесть промахов. Повозка с заключённым умчалась.

Полный провал!

А вечером выяснилось, что даже хуже, чем просто провал. Медведев-то так и не появился. Ни на месте акции, ни позднее на конспиративной квартире. Вскоре источник сообщил, что Медведев оказывается, заблудился в Харькове, вызвал своим видом (офицер на коне и вдруг без сабли; тоже забыл про неё) подозрения у жандармов, уже начавших после нападения на конвой, нечто вроде операции «Перехват» и был арестован. А он ведь всех знает! Неужели выдаст?

Но страхи оказались напрасными. Саша Медведев не изменил Кодексу чести революционера, который гласил, что про себя лично и про партийную программу можешь давать любые показания. Про других ни-ни.

Он не сдал товарищей. Получил сначала смертную казнь, которую заменили на пожизненное заключение. А Войнаральский таки поехал на каторгу, где провёл семь лет, а потом три года ссылки в Якутии. Всего лишь за то, что говорил неправильные, с точки зрения власти, слова.

Провал акции был тщательно проанализирован. Основной ошибкой сочли то, что не распределили тщательно роли между боевиками и не расписали подробно их действия в момент нападения. Ещё одной ошибкой было признаны провалы в маскировке. Если уж изображать офицера, то форму одежды надо соблюдать скрупулёзно. Офицер без сабли, это всё равно как в подштанниках на улицу выйти. Внимание такое же привлечёт.

Ну, а для себя Квятковский подметил, что «короткоствол» даже в умелых руках, штука в реальном деле крайне ненадёжная. Этот вывод был судьбоносным как для Квятковского так и для Александра II.

Следующую акцию он провёл без огнестрела. Дело было так. Ещё в начале 1878 года охранка арестовала Александра Преснякова, контрразведчика «Земли и Воли», носившего среди товарищей прозвище «Гроза шпионов». Он разоблачал и ликвидировал агентов охранки засланных в организацию. В конце 1877 года он убил одного такого агента по фамилии Шарашкин и за это был разыскан и арестован. Надо было выручать друга. Но как? Он содержится в Петропавловке, штурмом её не возьмёшь.

Мне неизвестно, кто придумал план его освобождения, но есть подозрение, что писатели братья Вайнеры про этот случай хорошо знали. Думаю, вам сейчас так тоже покажется.

Товарищи по «Земле и Воле» сделали вот что: через источник в Петропавловке заслали Преснякову идею – пусть он во всём чистосердечно сознается. Тогда, для следственных действий, его повезут на место преступления, где в засаде уже будут сидеть его товарищи.

Ничего не напоминает?

Пресняков так и поступил. Его вывезли из крепости, но почему-то сразу на место преступление не повезли, а на ночь оставили в полицейском участке. О чём источник срочно проинформировал Квятковского. Тот новость принял с энтузиазмом. В участок? Прекрасно, полицейский участок совсем не Петропавловская крепость.

И вот ранним октябрьским утром 1888 года Квятковский и ещё два, оставшихся неизвестными для истории революционера, вооружившись кастетами, отправились в полицию.

Право же, так и видишь, как Квятковский, пряча кастет в карман тужурки, хрипло говорит товарищам:

- Верю, ждёт нас удача. На святое дело идём – друга с «кичи» выручать.

Удача их действительно ждала там, где договаривались. Они ворвались в участок, избили кастетами немногочисленных полицейских, забрали Преснякова и были таковы.

Пресняков тут же уехал за границу, но долг перед русским народом не позволил ему скрываться там. Уже в следующем году он возвращается в Россию и снова занимает место «безопасника», правда уже не в «Земле и Воле», а в недавно организованной «Народной Воле».

И сразу же разоблачает шпиона Жаркова, завербованного жандармами во время одного из арестов. Поздняков зазвал Жаркова под каким то предлогом в тихое место на Неве и выложил доказательства измены. Стукач сознался во всём и даже не просил пощады, знал, за это не прощают.

Пресняков застрелил его двумя выстрелами и бросил в воду. Потом Желябов спросил Преснякова – не было ли ему в тот момент жалко Жаркова. Всё- таки старый товарищ.

- Жалко? – возмутился Пресняков – Доносчик не человек, а самое вредное животное. Ты подумай, сколько наших отправил бы он на каторгу или на виселицу, если бы остался жив. Вот их мне бы было жалко.

Однажды, сидя в комнате у Квятковского, Пресняков стал дурачиться. Он взял верёвку, сделал петлю, накинул себе на шею и стал хрипеть как повешенный

- Прекрати – поморщился Квятковский – Неприятно смотреть.

- Почему неприятно? – засмеялся Пресняков – Привыкать надо, Саша.

Эти мальчики и девочки прекрасно знали, на что шли! И знали, что путь их будет недолог, но даже и не думали с него свернуть.

Преснякова сдал ещё один агент охранки, Яков Смирнов рабочий патронного завода. Когда пришли Преснякова брать, тот отчаянно отстреливался. Убил одного полицейского, ранил другого. Чтоб его скрутить полиция привлекла на помощь швейцара этого дома. Когда связанного Преснякова повели на выход, кто-то из свидетелей крикнул:

- Бандита поймали.

Пресняков повернулся и ответил:

- Я не бандит. Я революционер. Для вашей же пользы работал

Швейцар, имя которого осталось неизвестным, это услышал и с горечью понял, какого человека он помог отдать в руки жандармов. Поэтому, как гласят материалы следствия, когда швейцару принесли деньги в награду за помощь, он плюнул и сказал:

- Выкиньте их в нужник.

Это 1880 год. До Революции ещё 37 лет. А власть уже ненавидят даже питерские швейцары.

Квятковский пережил своего друга Преснякова. Но ненадолго. На несколько секунд. Именно столько понадобилось 4 ноября 1880 года царскому палачу, чтобы, выбив табурет из под ног Преснякова, подойти к Квятковскому.

Глава 22

А годом раньше Александр Квятковский активно участвовал в создании «Народной Воли» Это произошло в июне 1879 года в городе Липецке, куда съехались представители сильно потрёпанных царскими расправами групп «Земля и Воля» и «Свобода или Смерть» решать как жить дальше и какие формы и методы борьбы избрать.

По поводу форм особых споров не было. Попытка просветить народ, окончилась тюрьмами, каторгами, ссылками и смертями уже сотен и тысяч лучших представителей русской молодёжи. Было очевидно, что без политических прав и свобод дело народной свободы не продвинется. Но как их достичь?

Присутствующий на съезде «дедушка русского марксизма» Плеханов утверждал, что только пропагандой и агитацией в среде рабочих. Это был и впрямь единственный верный путь. Но Липецкий съезд по нему не пошёл. У молодых людей душа горела отомстить палачам своих товарищей. Кроме того, насмотревшись на ужасающее положение крестьян, ребята – народники всерьёз полагали, что времени на агитационную работу у них нет, ибо русские крестьяне находятся на грани физического исчезновения. Большинством голосов решено было вооружённым насилием выбить из власти элементарные политические права и свободы. Для этого из разрозненных групп Липецкий съезд создал единую, теперь прославленную в веках, организацию «Народная воля» и утвердил её программу.

Не лишним будет полностью эту программу здесь процитировать, благо она предельно коротка и абсолютно исчерпывающа. Умели люди писать кратко, но ёмко. Цитирую по сборнику документов: «Казнь Императора Александра II», Лениздат, 1991 год.

« Наблюдая современную общественную жизнь в России, мы видим, что никакая деятельность, направленная к благу народа, в ней невозможна вследствие правительственного произвола и насилия. Ни свободного слова, ни свободной печати для действия путём убеждения в ней нет. Поэтому всякому передовому общественному деятелю необходимо прежде всего покончит с существующим у нас образом правления, но бороться с ним невозможно иначе как с оружием в руках. Поэтому мы будем бороться по способу Вильгема Телля до тех пор, пока не достигнем таких свободных порядков, при которых можно будет беспрепятственно обсуждать в печати и на общественном собрании все политические и социальные вопросы и решать их посредством свободных народных представителей.

До тех же пор, пока этого нет, мы будем считать за своих друзей всех тех, кто будет сочувствовать нам и помогать в этой борьбе, а за врагов всех тех, кто будет помогать правительству.

Ввиду того, что правительство в своей борьбе с нами не только, ссылает, заключает в тюрьмы и убивает нас, но также конфискует принадлежащее нам имущество, мы считаем себя вправе платить ему тем же и конфисковать в пользу революции принадлежащие ему средства. Имущество же частных лиц или обществ, не принимающих участия в борьбе правительства с нами, будет для нас неприкосновенным»

Второй и третий день своей работы съезд посвятил суду над царём. Были, в качестве аргументов защиты, перечислены заслуги Александра II перед Россией: судебная и крестьянская реформа, реформы армии и образования.

В качестве обвинителя выступал Александр Квятковский. Он указал, что так называемое «освобождение крестьян» есть величайшая ложь. Крестьянин русский не стал свободным человеком, а получил статус «временно обязанного». А кому обязанного? Да своему же бывшему рабовладельцу – помещику. То есть крестьянин как был так и остался неполноправным , только, что продавать его нельзя, но помещику он теперь обязан не только работой, но и деньгами. Ведь жалкие крестьянские наделы, политые потом десятков поколений их предков, царь заставил мужиков выкупать, поработив несчастных дикой ипотекой на много поколений вперёд.

Затем обвинитель указал, что по всем направлениям реформы были свёрнуты и сейчас идёт фактическая ликвидация того, что было достигнуто в предыдущие годы.

И, наконец, Квятковский коснулся тех жестоких гонений, которыми царь подверг их товарищей. Вот яркий отрывок из его речи:

«Пусть перед вашим воображением пройдут длинные вереницы молодёжи, угоняемой в сибирские тундры за любовь к своей Родине, исхудалые лица заключённых в тюрьмах и неведомые могилы казнённых царём борцов за свободу»

Перед съездом, как перед присяжными, был поставлен вопрос: « Должны ли мы простить царю за те добрые дела, что он сделал в начале своего царствования всё то зло, которое он сделал затем и ещё сделает в будущем?»

Двенадцатью голосами против двух съезд ответил : «Нет!»

Это был смертный приговор царю. Но вам наверно интересно, кто же были те двое, что проголосовали против?

Один это Плеханов. Как любой марксист он был категорическим противником индивидуального террора. Выслушав смертный приговор, Плеханов произнёс свою знаменитую фразу:

- Убив царя, вы добьётесь только того, что после имени Александр будут стоять не две, а три палочки.

И, в досаде, покинул съезд.

А вторым голосовавшим « против» была, вы не поверите, Софья Перовская! Она, в те времена, была самой гуманной и толерантной среди своих товарищей. Прям как Сталин в начале своей революционной деятельности.

Впрочем, как мы знаем, царизм в кратчайший срок умудрился изменить отношение Перовской к себе.

Я слышу вопросы:

- С какой собственно стати, решение небольшой группки юнцов называется приговором, а убийство царя, казнью? Какое право они имели кого бы то ни было, судить, а тем более казнить?

Вопрос резонный. Чтобы правильно на него ответить, необходимо посмотреть на вещи глазами самих народовольцев. И. что же мы видим? А видим мы не менее резонный вопрос:

- А царь, с какой стати кого-то судит и казнит? Кто дал ему такое право? Нам говорят, что его власть проистекает от бога. Но бога нет! Вот в чём гвоздь! А значит, власть царя ниоткуда не проистекает. Он наглый узурпатор. А, стало быть, казнить его не только право, но и обязанность любого сознательного гражданина.

И пойди им возрази.

Потом съезд избрал Исполнительный комитет для приведения приговора в исполнение и поручил ему доложить о методах исполнения.

Речь снова держал Квятковский. Он проанализировал свой опыт и сообщил о малой эффективности револьверов в столь большом деле. Ну а кастетом царя забить вряд ли возможность представится. Это только дворяне в России могли «помазанника божьего» насмерть забить, а простолюдины такого права не имели. Ещё одна несправедливость, кстати

Квятковский рекомендовал взрывчатку. К тому времени появились новые взрывчатые вещества: динамит и пироксилин, и Квятковский с нескрываемым восторгом рассказал съезду о замечательных качествах этих достижений химической науки.

Надо сказать, Александр, к тому времени уже два года тщательно изучал этот вопрос. Он завёл обширные знакомства с профессорами артиллерийской академии и офицерами артиллеристами. Съездил в Одессу, где на Черноморском флоте наблюдал над пироксилином в действии. Флотские офицеры охотно давали ему уроки обращения с новой взрывчаткой. Правда, стоили эти уроки дорого – 25 рублей в час.

Квятковский вникал во все детали. Он ездил с матросами глушить рыбу. На паровом катере они отплывали миль за 10-12 от берега, там матросы бросали в воду пироксилиновую шашку, замыкали провода. Взрыв! И масса оглушённой рыбы всплывала на поверхность. Лейтенант Рождественский, один из наставников Квятковского, вспоминал, что при этом Александр был вне себя от восторга:

«У него раздувались ноздри, глаза были готовы выскочить из орбит, весь он дрожал от удовольствия»

В ещё больший восторг пришёл Квятковский, когда узнал, что эту новую могучую взрывчатку, и динамит и пироксилин можно успешно приготовить дома, кустарным способом.

Обо всём этом Александр поведал съезду. Перед собравшимися встал нелёгкий вопрос. Взрывчатка! Это значит, могут пострадать, да, что там могут – наверняка пострадают невинные люди. Допустимо ли это с нравственной точки зрения?

Сомнения рассеял Желябов. Он сказал:

- Власть, объявила себя чем-то сверхъестественным и отдельным от народа. Поэтому она настолько безнравственна, что нравственные методы борьбы с ней непригодны.

Тогда проголосовали за взрывчатку.

Опасения, что при взрывах могут пострадать непричастные, увы, подтвердились. 1 марта 1881 года вместе с царём погибли ещё четыре человека. И ещё более двух десятков раненых и изувеченных. Но там хотя бы царя убили.

А вот когда 5 февраля 1880 года Степан Халтурин шандарахнул Зимний дворец, царь –то уцелел по случайности, зато погибли одиннадцать солдат, и пятьдесят шесть человек было ранено. А, что вы хотите – два пуда динамита бабахнули. Взорвалисьони в подвале, но даже пол на втором этаже горой вздулся (первый- то вообще в подвал ссыпался вместе с солдатами)

Впрочем, с точки зрения народовольцев, во дворце никого невиновного не могло быть по определению.

Был ли причастен наш земляк к этому взрыву? Неясно. Судили и казнили Квятковского именно за это. Он и сам с гордостью признался в подготовке акта во дворце. Ну ещё бы – быть казнённым за такое - это великая честь и вечная посмертная слава. Однако не всё там ясно.

Арестовали Квятковского задолго до взрыва – 24 ноября 1879 года. При аресте, помимо запрещённой литературы, кипы пустых бланков подлинных паспортов и не меньшей кипы поддельных документов у него изъяли два плана Зимнего дворца с какими-то пометками и неслабый запас взрывчатки.

Но для Халтурина ли он это готовил? Известно, что Пресняков задолго до Халтурина носился с планами подрыва дворца. Может быть, друзья работали параллельно с Халтуриным сами для себя?

Сейчас достоверно этого не выяснишь. Будем же считать, что всё таки был причастен томич Александр Александрович Квятковский к взрыву Зимнего дворца. Он сам хотел, чтоб про него так думали.

Обидно только, что Степану Халтурину в России стоит четыре памятника, а нашему земляку ни одного. Только памятная табличка на доме его детства. И пусть этот дом ничем не примечателен, но приглядитесь – отблеск пламени великих событий освещает его стены.

Перед казнью Александр писал матери:

«Вы не должны краснеть за своего сына. Вы меня знаете и Вы мне поверите, что единственным мотивом моей деятельности была страстная любовь к народу и сильное желание быть ему полезным.»

А сыну написал:

« Не могу тебе сказать – старайся походить на меня. Но скажу тебе: уважай то, что я уважал и люби то, что я любил – наш народ. Это тебе моё отцовское завещание. Мать подробней объяснит тебе это»

Александр Квятковский и все его товарищи, о которых вы прочли на этих страницах, это истинные святые Земли Русской. Тела их, конечно, не совершат никаких чудес и молитва к ним не исцелит от болезней. Настоящие святые не размениваются на подобные ложные чудеса

Но память о них способна совершить истинное чудо – дать нам гражданское мужество. Столь необходимое во все времена и во всех странах.

«Великих жертв и чистых дел

Следы не пропадают,

Их не смывают волны моря

И ветры не сметают

Свой путь когда- нибудь другой

По тем следам проложит,

И не робеть перед грозой

Ваш дух ему поможет»

(Лонгфелло)

Глава 23

Томск. 1888 год. Та часть проспекта Ленина, что сейчас тянется за рекой Ушкуйка, называется в тот год - улица Миллионная, и мы с вами перенесёмся туда. Нас обнимает мелким дождём промозглый осенний вечер. Под ногами хлюпает грязь, а вокруг тускло светят мерцающим свечным светом окна убогих домишек еврейского местечка. Вот и всё уличное освещение. И какой шлимазл додумался назвать эту улицу – Миллионная?

- Не шлимазл – недовольно ворчит в ответ машина времени – А судьба. Раньше вся эта улица от Лагерного сада и до сего убожества называлась Миллионная. Потому как на ней миллионеры – золотопромышленники жили. А потом там Почтамт появился и часть улицы, что по ту сторону Ушкуйки переименовали в Почтамтскую. А на этом берегу, она так Миллионной и осталась. А вот и дом, что нам нужен.

И перед нами предстаёт дом, побогаче остальных. Но в сгустившихся сумерках мы его пожалуй и не разглядим.

Впрочем, в сыром каменном подвале этого дома еврейского мясника Абрама Дондо, где он из милости разрешает жить нищей, многодетной семье соплеменника, всегда сумерки. Солнце почти не проникает сюда и единственный свет в подвале от мерцающих огоньков «жировиков» сделанных из картофеля.

Маленький девятилетний мальчик, поднимает задумчивые глаза на исхудалую мать и спрашивает:

- Мама, почему мы живём в подвале, который заливает водой, а дети Абрама и Моисей наверху в хороших комнатах?

- Это потому, Янкель – вздыхает мать – Что Абрам мясник, Моисей держит кабак, а наш отец уличный стекольщик.

- Мама, а почему богатые евреи к нашей синагоге подъезжают на лошадях, а остальным евреям это запрещено?

- Это потому, Янкель, что они приносят большие пожертвования. Оттого им простительно

- Какая великая штука деньги, мама. Эх, если бы они были у меня.

- А, что бы ты сделал с ними, Янкель?

- Я не пожалел бы пожертвований на других бедняков.

Мать улыбается, ласково гладит сына по голове и снова вздыхает:

- Лучше быть бедным, но честным. А сейчас ложись спать, Янкель, тебе завтра очень рано подниматься.

Мальчик послушно укладывается на свою постель – кучу тряпья в углу и скоро засыпает. Действительно завтра ему подниматься ни свет ни заря и, позавтракав только горячим чаем, брести холодным осенним утром через весь Томск на Дрожжевой завод братьев Кореневских, где он, девятилетний Янкель Юровский работает по двенадцать часов в день уже целый год.

Томск. Жаркий летний день 1891 года. Знаменательное время для России. В этот год Россия выплатила последний платёж западным банкам в погашение задолженности сделанной Екатериной Великой. Долгов на 208 миллионов золотом оставила бабушка наследникам. Целый век расплачивались. Ну, а теперь Отечество наше смогло глубоко вздохнуть, широко перекреститься и…начать выплачивать не менее бешенные долги Александра I.

А мы с вами в том месте Томска, что нам очень хорошо знакомо. На улице Почтамтской, как раз напротив Дома купца Корнакова, в котором жил когда-то Квятковский. Через дорогу от него был в те времена часовой магазин Иосифа Пермана. Сейчас в дверях этого магазина, опершись на косяк, стоит тринадцатилетний Янкель Юровский ныне ученик часового мастера и с интересом наблюдает за сходящим с ума Томском. А сходить с ума было отчего – сегодня в Томск прибывает наследник престола Великий князь Николай. По улицам мечутся городовые, ездят казаки, распихивая празднично разряженную толпу. Вот и сам Губернатор в парадном мундире промчался куда то на коляске. Вдруг откуда ни возьмись, появляется мужичок, скачущий во весь опор на худой лошадёнке. Ему наперерез, громко матерясь, кидаются городовые, размахивая шашками в ножнах. Мужичок, с перепугу резко дёргает поводья и на полном скаку врезается в угол дома Корнакова. Набежавшие полицейские уволакивают куда-то разбившегося всадника и его лошадь.

- Ты бы залез на крышу, Янкель – говорит вышедший из магазина Иосиф Перман – Там тебе будет виднее.

Тот мотает головой:

- Никуда я не полезу. Если увижу отсюда и хорошо. Нет, так и нет.

И вот появляется пышная кавалькада. Наследник престола едет в открытой карете, запряжённой тройкой прекрасных вороных коней, окружённый конной, разодетой в пух и прах свитой.

- А знаешь, что самое забавное, Янкель? – говорит вдруг Перман – Будущий царь едет таки на наших, еврейских конях. Последний перегон перед Томском держит Мойша Дарский. Он и дал своих вороных. Ба, погляди Янкель, да он же сам ими и правит. Как тебе это понравится, какой то обрезанный поц заделался царским кучером. Интересно, а наследник про это знает? И. что ему скажет по этому поводу папа при встрече?

Но Янкель Юровский не слушает учителя. Он во все глаза глядит на наследника Николая.

- Какой он красивый – думает Янкель – Вот если бы можно было рассказать ему, как плохо нам живётся. Но ухитриться рассказать так, чтобы он думал, что этот голос исходит откуда то с неба, тогда он послушается.

Томск. 1895 год. В Российской Империи в те годы происходили некоторые малозаметные со стороны, но очень характерные события.

Из Императорской военно-медицинской академии был с позором изгнан хирург Боташов. Сей неуч дерзко заявил о возможности делать операции на сердце, чем и выявил себя как шарлатан.

Инженер Попов отчаянно бился о стены российских бюрократических учреждений в тщетных попытках выбить хоть копейку на свои опыты с радио. Везде его встречали мудрыми, понимающими усмешками: «Ишь, что придумал, голос по воздуху на расстоянии передавать. За дурачков нас держит. Но на государевой службе дурачков нет, господин Попов. Видим, что желаете деньги казённые получить под дурацким предлогом. А поделиться? Ах, не хотите. Ну, тогда, господин Попов ничего не можем для вас сделать. Хе-хе, голос он по воздуху будет передавать. Ловкач»

И уж совсем безнадёжно щли дела у мелкого путейца Матросова, желавшего получить субсидию на разработку железнодорожного тормоза новой системы. Того выгоняли прямо с порога, поскольку у Матросова не было ни усов ни бороды, а это подозрительно. Позднее за свой тормоз Матросов получит Сталинскую премию

А в семье Юровских большой праздник. После трёхлетнего отсутствия домой вернулся сын Янкель.

Часовщик Иосиф Перман, в 1882 году, через год после визита наследника Николая в Томск, пришёл как-то домой к Юровским и сказал главе семьи Хаиму Ицхаковичу Юровскому:

- Хаим, я выучил твоего сына Янкеля всему, чему мог. Но изрядным часовщиком ему в Томске не стать. Для этого ему нужно научиться ещё многому. Я обучить его этому не смогу. А у Янкеля большой талант к нашему ремеслу. Как жаль будет потерять его.

- Что же вы предлагаете мне сделать, ребе Перман? – спросил Хаим Юровский

- Твоего мальчика надо отправить в Тюмень. Я дам ему письмо к мастеру Мирки Вайсборду. Это великий умелец. Он делает часы для всех сибирских купцов и вельмож. Я попрошу его закончить обучение Янкеля. Представь, какая польза будет вам всем, когда Янкель станет часовым мастером. Подумай, ты ведь умный человек, Хаим.

- Я не умный человек. Я не имею на это времени. – вздохнул Хаим Юровский - Я целыми днями стеклю окна и витрины. С этого разбогатеешь? А этот ребе из Тюмени наверно попросит за обучение больших денег. Откуда мне их взять? Я и для уплаты вам едва наскребал.

- Об этом не беспокойся, Хаим - сказал Перман – У ребе Вайсборда большая мастерская и много заказов. Твой Янкель отработает обучение, а также стол и постель.

- Я подумаю над вашими словами – поднялся Хаим Юровский – Но в любом случае, спасибо вам за заботу.

- Думай быстрее, Хаим – уходя сказал Перман – Навигация скоро закрывается.

Осенью, с последним пароходом, Янкель Юровский отбыл в Тюмень, где три года трудился по двенадцать часов в день за науку, еду и кров.

И вот он, наконец, дома. Уже не ученик, а мастер-часовщик. Это большая удача для бедной еврейской семьи. Поэтому и накрыт праздничный стол. Во главе его Хаим Юровский. Он сильно постарел за эти три года. Поэтому быстро захмелел и начал ворчать на нынешнею жизнь и современную молодёжь.

Все разбаловались, настаивает Хаим. Никто не хочет работать, никто не хочет учиться, всем бы только быстрые деньги да развлечения. Всюду взяточничество, воровство, разврат и это потому, что настали последние дни, утверждает он.

А вот раньше… И Хаим вспоминает рассказы своего отца о временах Николая I. Вот это был царь! Строг, но справедлив. И какой был порядок.

- Палка – пристукивает вилкой по столу Хаим – И для русских и для евреев у него была палка. И она не простаивала. Только так с нами и надо. Только так.

- Да пошли они в тухес, эти цари – неожиданно зло говорит Янкель – Все они на одно лицо, один другого стоит.

И едва успевает увернуться от вилки, с размаху пущенной в него отцом.

- Гевек! – в гневе орёт подскочив на ноги Хаим – Шлимазл! – отталкивает подскочившую жену – Не надо меня хватать. Разве ты не знаешь, что господин полицмейстер теряет сон, когда еврей ругает русского царя? Тебе здесь обыск нужен или как? Вместо того, чтобы отрывать мне рукав, лучше спроси у этого щейгица, где он такому выучился? Я для этого посылал его в Тюмень или как? С кем он там спутался, спроси мне его?

А с кем мог спутаться Яша Юровский после такого детства и юности? Ну, конечно же с социал-демократами! Уж их-то паренёк из бедной семьи, с малолетства вкалывающий света белого не видя, никак миновать не мог.

Правда, поначалу пытались тюменские евреи затянуть его в Бунд – еврейскую националистическую организацию, впрочем, тоже с социалистическим уклоном. Но не на того напали. Насмотревшись с детства на социальное расслоение в еврейской общине, вдосталь его накушавшись, он прекрасно понял цену так называемому национальному единству. И решил для себя (абсолютно правильно, кстати говоря) в тухес такое единство и, туда же, все национальности, сколько бы их там не расплодилось на белом свете.

В этом убеждении его горячо поддержали новые друзья с тюменских железнодорожных мастерских. Дали почитать правильные книжки и статьи. Привели в хорошую квартиру на окраине Тюмени, где собирались хорошие люди и под чай с пирогами разговаривали о том, почему рабочие всё на свете производят, но ничего не имеют. И, что надо делать, чтобы это исправить.

Науку эту впитал пятнадцатилетний Яша сильнее часовой и остался верен ей всю жизнь.

Новониколаевск. Лето 1905 года. В стране бушует революция. Горят помещичьи усадьбы. Царские войска сносят тяжёлой артиллерией целые деревни, а потом добивают штыками выживших крестьян. Броненосец «Потёмкин», подняв красный флаг, грозно движется на Одессу. А в Кронштадте под парами стоит царская яхта – царь Николай II с семейством готовятся бежать из страны.

Но книжный магазин у Новониколаевского вокзала работает, как ни в чём не бывало. Не то, что бури революции, но даже банальные шумы привокзальной площади не проникают сюда сквозь толстые стены. Тишина, прохлада, томный запах книг. Райские кущи, для усталого интеллигента. Один такой сейчас неторопливо перелистывает у прилавка книги, иногда переговариваясь о чём-то с продавцом. Колокольчик над дверью звякает, возвещая о новом покупателе. Это молодой усатый парень, в шляпе-котелок и дорогой «тройке». Он подходит к прилавку, бросает быстрый, цепкий взгляд на интеллигента-книжника и спрашивает продавца:

- Скажите, а нет ли у вас книги – он замялся – Запамятовал название. Словом там о мавританской принцессе…

- Умирающей на могиле своего мужа – подхватывает продавец.

- Да-да-да – оживлённо кивает покупатель

- Имеется.

- Вот мне их штуки четыре

- Куда же вам их столько? – иронически поднимает бровь интеллигент-книжник

- Понимаете – прикладывает покупатель руку к груди – Я из Томска. Здесь проездом по делам. Вот друзья очень просили привезти именно эту книгу.

Продавец тем временем достаёт из шкафа несколько книжек, ловко пакует в обёрточную бумагу и кладёт на прилавок

- Вот, извольте. Имеется ещё книга «Похищение девушек на аэропланах» того же автора. Многие хвалят.

- Тогда дайте и её тоже.

Расплатившись и забрав два пакета с купленными им бестселлерами, парень уходит.

- Бог знает, что читает нынешняя молодёжь – возмущённо разводит руками интеллигент-книжник.

И продавец со вздохом соглашается с ним.

А «нынешняя молодёжь» в лице Якова Юровского спешит на пристань, держа под мышкой пакеты с брошюрами Ленина: «Задачи отрядов революционной армии» и «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Товарищи в Томске действительно очень ждут их.

Книжная лавка у вокзала в Новониколаевске была открыта большевиками, чтобы под прикрытием легальной книжной торговлираспространять нелегальную, но очень полезную литературу.

Эта лавка выступала своего рода сибирским «хабом», куда из Европейской России привозили оптовые партии «нелегала», а потом ответственные ребята из сибирских городов и весей приезжали сюда и разбирали для распространения на местах книги, брошюры и газеты, обещавшие тюрьму при обнаружении.

Юровский отвечал за нелегальную литературу в Томске. Впрочем, за всю остальную нелегальщину тоже. У него была типография, где он изготавливал бланки паспортов и прочих документов, печатал листовки и воззвания.

В Томск он вернулся по заданию партии большевиков именно для этой работы. На проспекте Ленина, есть дом под номером 95, привычного нам уже Кирпичного стиля, построенный в 1900 году. Это бывший доходный дом купца Диомида Шадрина. Вот в нём на первом этаже Юровский, на деньги партии, открыл «Магазин часов и поделочных камней». Его брат свидетельствует, что товара там было на пару десятков тысяч рублей. Солидный магазин! Кстати, ровно через дорогу от него тот самый дом: Ленина 72, где жил Квятковский.

Мистика какая-то, Юровского как будто всю жизнь, что-то притягивает к дому цареубийцы. В детстве он обучается в часовой лавке, напротив этого дома, в зрелом возрасте открывает магазин через дорогу от него. Да и сам поселяется неподалёку, в том самом доме по ул. Татарская, 6, с который мы с вами уже познакомились. Причём тоже познакомились не без мистики.

Участвовал ли Яков Юровский в кровавых событиях октября 1905 года в Томске? Конечно, да! И даже, как знаток Томска, вёл по нему отряд боевиков С.М. Кирова. Потом, полиция вступилась за «истинно русских людей», которых этот отряд расстреливал и гнал, по разорённой, сожжённой, искровавленной «патриотами» Почтамтской вплоть до полицейского управления, что находилось за мостом через Ушкуйку.

Вот там полиция, не появлявшаяся на улицах убиваемого и насилуемого Томска все эти дни, вдруг встрепенулась и кинулась на защиту «истинно русских людей». Пистолеты и револьверы слабые соперники полицейским карабинам. Ребята бросились отступать и Юровский вывел их с Почтамтской через подворотню в доме, что сейчас носит номер 76а и в нём теперь Детская школа искусств.

Их вывел, а сам встал в этой подворотне, какое-то время огнём прикрывал их отступление, а потом выбросил пистолет и попытался скрыться, пользуясь наступившей темнотой.

Был пойман, избит и арестован. Но улик против него не нашлось, брали то его «истинно русские люди», которым показалось подозрительным: а чего это еврей, которые эти дни все прячутся где-то, по улице беззастенчиво бегает. А больше ничего подозрительного не было. К тому же солидный коммерсант, классово близкий, хотя и глубоко чуждой национальности.

Что же с ним делать? А вот, что.

За то, что классово близкий – отпустили. За то, что неправильной национальности – через месяц.

И даже обыск не провели. Ни на квартире, ни в магазине. А было бы, что найти. Узнав об аресте Якова, его старшая сестра Паня Юровская кинулась к нему на квартиру и унесла оттуда к себе девять пистолетов и револьверов – весь арсенал томской ячейки большевиков.

Томск. 1912 год. Вечер 2 сентября. Начальник Томского жандармского управления полковник Сергей Александрович Романов читает донесение тайного агента:

«2 сентября 1912 г. я вышел на слежку в 10 ч. утра за г. Юровским В 12 час. дня к его дому подъехала на извозчике неизвестная женщина на вид лет 32 — 35. При ней находились вещи, как то: две корзины небольшие и плед с подушкой. Извозчик вносил в дом по одной корзине, а остальной багаж т. е. плед с подушкой внесла в дом женщина. После чего женщина быстро вышла на улицу заплатила деньги извозчику и вошла в дом, а извозчик поехал на биржу. Вскоре я извозчика остановил и спросил его, откуда и кого он привез и куда носил вещи, т. е. корзины. Извозчик ответил, что неизвестная женщина села в пролётку с багажом со ст. Томск-второй. Багаж выносил носильщик. При женщине никого не было. Далее извозчик носил корзины во двор во флигель. В 12 1/2 дня неизвестная женщина вышла из дома Юровского и направилась по направлению Городской аптеки и скрылась. Наблюдения за ней не было. В 12 дня неизвестная женщина с господином Юровским возвращалась домой, между собой вели оживленный разговор, жестикулируя оба руками, и подходя к дому осмотрелись и вошли в дом. В 1 ч. 45 м. дня г. Юровский с неизвестной женщиной и пошли по направлению к Городской аптеке и потом свернули на Ефремовскую ул. дошли до Польской кирхи и спустились с подъема горы и вышли на Обруб и вошли в кофейную «Петербург». Спустя пять минут вошел в кофейную и я. Увидал невдалеке от меня сидящих за столом Юровского с неизвестной женщиной и тихо разговаривали между собой. Вскоре им тут же подали обед. Я выпил стакан кофе и вышел на улицу и наблюдал когда они покажутся снова. В 3 ч. дня неизвестная женщина вышла из кофейни «Петербург», но Юровского с ней не было. Я сейчас же зашел в кофейную, но там его не оказалось.»

- Ловкий бес, этот Юровский – размышляет жандарм – Как ушёл от слежки. А филёр растяпа, бестолочь. Интересно когда Юровский его вычислил?

Он вкладывает лист с донесением филёра в папку с надписью «Юровский» под крупным двуглавым орлом на синей обложке и задумывается:

- А не пора ли избавляться от Юровского. Зажился в Томске этот господин. Или…товарищ? Пожалуй, действительно «товарищ». Жаль прямых улик никаких. Ну, так мы и не на каторгу же его закатаем. Просто выслать, да и дело с концом. Одной заботой меньше.

Романов устало потирает ладонью глаза и вдруг вздрагивает от чьего-то отчаянного крика в голове: «Не выслать! Не выслать, а кастетом его по башке, в мешок да в Томь!»

Полковник встряхивает головой и ворчит:

- Мерещиться к вечеру черти что.

Он подходит к окну, отворяет форточку и, вдыхая прохладный осенний ветер от Томи, с безнадёжной, тоскливой ненавистью смотрит на Томск

- Меня бы отсюда кто выслал – думает Романов – Господи, как же мне обрыдла эта вечно пьяная дыра.

Выпускник пажеского корпуса, отдавший Корпусу жандармов четверть века, он восемь лет назад оказался, неожиданно для себя главой Томского жандармского управления и с тех пор уже подал пятнадцать рапортов о переводе в Европейскую часть России. Но после кровавых событий осени 1905 года, кто-то сильно не хотел видеть замаранного в них офицера по ту сторону Урала. И все рапорты остались без ответа.

А Романов чем дальше тем больше ненавидел и Томск и Сибирь и свою службу. В самом начале следующего 1913 года он будет не просто убран с должности главного томского жандарма, но и уволен со службы с такой формулировкой:

«…в виду полного несоответствия занимаемой им должности, а также по причине полного развала розыска в районе наблюдения, признать дальнейшее оставание его в Томске нетерпимым…» (Примечание: П.П. Румянцев «Начальники губернского жандармского управления Томской губернии. Практика назначения и социальный портрет» Вестник ТГУ 2020 год, стр. 147)

Правда, долгую службу в жандармерии полковнику Романову учли, вместе с отставкой ему дали генерал-майора.

Ну, а пока он в Томске и, через силу, продолжает нести надоевшую службу. Отходит от окна к столу и жмёт на кнопку звонка, вызывая помощника. Даёт все необходимые распоряжения и, чуть попозже подписывает приготовленные бумаги. Всё. Судьба Юровского в Томске решена.

В поле зрения местных органов безопасности он попал где-то ближе к 1910 году. Положа руку на сердце – мог бы и гораздо раньше, но мы уже знаем, кто и как местными жандармами руководил.

Юровский развил бурную деятельность. Пользуясь положением коммерсанта он мог, не вызывая подозрений постоянно путешествовать по Сибири. Не придраться - коммерция движение любит. И только когда коммерсант Юровский зачастил в село Нарым, жандармерия лениво повернула голову в его сторону. Какие такие коммерческие дела могут быть в этой дыре?

Коммерческих конечно никаких, но в Нарыме было много ссыльных большевиков. Вот с ними Юровский налаживал связи. Возил им литературу, поддельные документы, еду, одежду. Там он познакомился и на всю жизнь подружился с Яковом Свердловым и Филиппом Голощёкиным , ещё одним цареубийцей. Кстати, чуть позднее Юровский в Екатеринбурге узнает Голощёкина по лисьей шубе, которую сам когда-то привёз ему в Нарым.

Свердлов, человек энергии необыкновенной и гениальный организатор, в ссылке спокойно не сидел, а организовал в Нарыме «Бюро побегов» (ага, так и называлось). Беглые революционеры стекались в Нарым, откуда, снабжённые одеждой, фальшивыми паспортами и едой они ехали в Томск на квартиру Юровского. А он организовывал их дальнейшую отправку или за границу или в Европейскую Россию.

И вот осенью 1912 года жандармы с полицией вламываются к нему в квартиру по ул. Татарская 6, проводят там обыск, правда ничего подозрительного не обнаруживают, только 2 887 рублей деньгами и ювелирных украшений на 1 750 рублей.

Потом Якову Михайловичу зачитывают постановление об его административной высылке, как неблагонадёжное лицо. И спрашивают: куда господин Юровский желает отправиться.

После короткого раздумья, Юровский говорит:

- В Екатеринбург

Глава 24

От места святого, места тираноборческого пойдём к месту кровавому. Это здесь недалеко. В двух шагах. Туда где проспект Ленина, пересекается с улицей Батенькова и раскидывается в просторную площадь перед рекой Ушкуйка.

Там стоит шикарное здание построенное по заказу купца Второва – «Второвский пассаж». На первом этаже его размещались и сейчас размещаются магазины, а второй и третий этажи занимала гостиница «Европа», самая роскошная в то время за Уралом.

С этим зданием связана городская легенда Томска о сокровищах купца Второва. Якобы он нарыл под своим магазинам множество подземных ходов и спрятал там золото и драгоценности. Для полной достоверности этой истории не хватает дракона, которого Второв запихнулпод магазин стеречь свои сокровища. Причём возникла эта легенда ещё когда Второвский пассаж только строился, но до сих пор находятся люди в неё верящие и, даже, пытающиеся разыскать эти поземные ходы и сокровища, но понятия не имеющие, что будут делать с драконом, когда найдут вожделенный клад.

Всё это ерунда, конечно. На кой, скажите, чёрт купцу в ХХ веке держать сокровища под землёй, когда вокруг банков полным полно? А слухи о подземных ходах возникли потому, что очень уж долго делали фундамент под Второвским пассажем. Почва оказалась очень водянистой, заилованной. Приходилось вычёрпывать жидкую грязь тоннами и укладывать слой за слоем толстенные стволы лиственницы. Это дерево, полежав воде, как камень становится - лучший фундамент для такого места.

Давайте осмотрим стены. Здесь где-то должна быть нужная нам табличка. А, вот и она. Маленькая, покрашена под цвет стены - не сразу и увидишь. Да, по нынешним временам, чудо, что вообще уцелела. Если уж Мавзолей фанеркой прикрывают, её то уж давно должны были на металлолом. И по заслугам - ведь она, маленькая, но дерзкая, напоминает о кровавой бойне, которую здесь, вот прям на этой площади, прям у этих стен устроили 18 января 1905 года царские слуги. А об этом сейчас помнить не модно и не патриотично. Но помнить это надо. Хотя бы ради той крови, которой вот тут где мы стоим, было залито всё. Хотя бы ради тех погибших, которые лежали здесь повсюду, но сейчас считается, что их…вовсе не было. Но маленькая, закрашенная краской, табличка кричит нам: «Были!» И мы повторим за ней, на этих страницах: «Были! И много!» Впрочем, здесь, у стен Второвского пассажа, бойня только продолжилась. А началась она 9 января 1905 года в Питере. Давайте дадим слово великому русскому советскому поэту, стихи которого, «Как родная меня мать провожала…» хоть и не преподавались в школе, но их знала наизусть и пела вся страна много поколений подряд. Найдите мне второго такого во всей русской поэзии?

Это я конечно же, о Демьяне Бедном. И о его поэме «Искупление»

«…Как-то в ночь январскую

По тревоге – бац! –   

Весь наш полк с оружием

Вывели на плац.   

А оттуда ротами

В разные места.   

«Бунт большой на фабриках», –

Шло из уст в уста.   

С нашей ротой – первою

С правого конца –   

Довелось у Зимнего

Мне стоять дворца.   

Ночью было так себе,

Но средь бела дня…   

Острой болью ёкало

Сердце у меня.   

На своих товарищей

Не глядел… Куда!   

Чуял, надвигается

Страшная беда.   

И беда надвинулась…

Вспомнить не могу…   

Стать врагом такому ли

Думал я врагу?   

Люди – тени бледные, –

Мирною толпой   

Труженики бедные

Шли к царю с мольбой.   

Шли, с собою малую

Детвору вели…   

Ротный вдруг скомандовал:

– Р-рота…Целься… Пли!!...»

А потом на народ бросились казаки. Топтали людей конями, рубили шашками. Количество жертв точно неизвестно до сих пор. Цифра гуляет от тысячи до пяти тысяч убитых и раненых. Зато количество арестованных знаем точно, этих подсчитать легче. 680 человек было брошено за решётку.

А, что же царь? Да как обычно. Всё своё правление, прямо начиная с коронация, прямо с танцев во Французском посольстве в деньХодынской давки, а значит с танцев на трупах, он занимался тем, что всячески компрометировал себя в глазах всех классов и сословий России. Здесь появился прекрасный шанс навеки вызвать к себе ненависть и отвращение рабочего класса и Николай II никак не мог его упустить.

Но посмотрите, как изящно он это проделал! Сколько выдумки, сколько креатива на пути в Екатеринбургский подвал!

Итак, Николай II заявился в столицу и приказал подать ему во дворец делегацию рабочих. Полиция похватала кого могла в рабочих кварталах и доставила во дворец. Царь вышел к ним и сказал, что так, как рабочие поступили - поступать нельзя. Это нехорошо и неправильно идти толпой, желая подать ему петицию. Ай-яй-яй! Это запрещено. Но он, царь,…прощает рабочих.

Повернулся и ушёл.

О царском прощении в тот же день стало известно в рабочих кварталах.

- Ах, ты нас прощаешь. – дружно сказали рабочие – А мы тебя, козлина, нет!

До Томска весть о кровавой расправе в Питере докатилась то ли 10 то ли 11 января. А там уже давно неспокойно было. Затянувшаяся бездарная война с Японией выгребала и выгребала мужчин из деревень и городов, в основном сибирских по близости к театру военных действий.

Плюс с 1903 года Европа влетела в жесточайший экономический кризис. Акции предприятий на Западных биржах рухнули в среднем на 30-50% , а например акции Сормовского завода на 74 %, акции Брянского рельсопрокатного на 86,5 % Заводы и фабрики стали массово закрываться. Безработица в России выросла до 30 %, а оставшимся на работе повысили рабочий день и сократили зарплату. В общем, самое время, чтобы начинать войну , не так ли? Вот и начали.

Поэтому в России было очень беспокойно с самого начала войны. А уж в Сибири тем паче.

Ещё до всякого «кровавого воскресенья» , в ноябре 1904 томские большевики призвали ко всеобщей стачке на Транссибе с целью прекратить никому не нужную бойню!

В декабре того же года, они же выпустили и распространили массовым тиражом листовку «К солдатам». В частности там вот, что было сказано: «Назад, солдаты! Назад, братья! Не надо войны, её придумал царь. Пока царь над нами, до тех пор и горе с нами. Долой царскую власть, долой монархию!»

Ну, а тут ещё и весть о расправе в Питере.

На 12 января в актовом зале Управления железной дороги был запланирован т.н политический банкет. Что это такое? А вот, что. Любые политические мероприятия были тогда строжайше запрещены. Но банкет- то не запретишь. Поэтому, начиная примерно с 1899 года, по всей России непрерывно катилась «банкетная компания». Собирали пиршество по любому поводу и там произносили только политические тосты, которые представляли из себя политические речи.

Вот и на 12 января 1905 года в Томске было такое мероприятие запланировано. Однако известия о кровавой бойне и последующем царском «прощении» убитых и избитых бабахнули в Томске куда сильнее, чем все бомбы народовольцев. Любые условности, всякий маскировочный флер были с негодованием отброшены, и в Управлении железных дорог не банкет состоялся, а прямо митинг. Туда спешно собрались все передовые силы Томска: гимназисты и гимназистки, студенты и курсистки, интеллигенция и рабочие. Людей собралось столько, что в актовом зале они не вместились и митинг перетёк на улицу, где и продолжался до сумерек. Потом была единогласно принята резолюция митинга и немедленно распространена по Томску. Она призывала к немедленному уничтожению самодержавия и созыву Учредительного собрания.

Напомню, это не только большевики, это большинство сознательных граждан Томска, собравшихся на митинг, проголосовали за такую резолюцию. К сожалению, это большинство сознательных граждан представляло меньшинство в семидесятитысячном населении тогдашнего Томска, которое предпочло отмолчаться или глухо отворчаться.

О демонстрации протеста, заметьте, пока ни слова. Призывы к ней появились только 14 января. Листовками вот с какими призывами наводнили Томск большевики:

«Рабочие, все как один бросайте работу и смело высыпайте на улицу. Вооружайтесь! Торговые люди, закрывайте лавки и магазины и выходите на улицу, захватив оружие!

Солдаты томского гарнизона, в тот день, когда прозвучит призыв, смело выходите на улицу с оружием и соединяйтесь с нами под красными знамёнами. Царская полиция должна побежать перед нами!»

Итак, о готовящейся вооружённой демонстрации был открыто извещён весь Томск. А, что же томские власти? Да вот так получилось, что никакой власти в тот момент, в Томске почти не было.

Прежний губернатор Старынкевич 4 ноября 1904 года убыл на другое место службы, а новый, известный нам Азанчевский-Азанчеев ещё не прибыл. И.о губернатора был шестидесятилетний, больной вице-губернатор Бирюков, который к тому же и в Томск то попал полгода назад.

Полиция тоже была обезглавлена. 27 декабря 1904 года старый полицмейстер скончался, а вновь назначенный ещё не приехал и эту должность временно исполнял заместитель полицмейстера Попов, который до сего времени занимался исключительно делопроизводством и об оперативно-розыскной деятельности никакого понятия не имел.

Жандармерию возглавлял известный нам полковник Романов, который, как мы знаем, с момента приезда в Томск основные усилия прилагал к тому, чтобы побыстрей перевестись куда ни будь из этого города.

И вот таким составом Отцы Города собрались на совещание с вопросом: «Что будем делать?» Как мы видим они были настолько компетентны и хорошо мотивированы, что скорее всего решили бы вообще ничего не делать. И, как показали дальнейшие события, это было бы правильное решение!

Но, прямо во время совещания пришла телеграмма от министра внутренних дел Святополка-Мирского. Министр уже узнал о состоявшемся митинге, выражал своё крайнее негодование фактом его проведения и требовал : «…принять самые энергичные меры к недопущению беспорядков»

Ну, раз начальство требует.

Решено было сконцентрировать полицию, солдат гарнизона ну и казаков, конечно, у 5-го участка полиции, что как раз у этой площади, где мы стоим. Вон здание где он размещался и сейчас , через Ушкуйку отсюда видно.

. Вот только вопрос: а когда этот план в ход пускать? Всю оперативную и профилактическую работу, в связи с отсутствием руководящих пинков от начальства, правоохранительные органы Томска в политической среде свернули ( в уголовной среде дел хватало) поэтому никто не знал, на какой день назначена демонстрация.

Думали-думали Отцы Города и решили: это будет 17 января! А почему? Ну, так это же очевидно: именно на это число приходится 9 дней жертвам «кровавого воскресенья». По православному обычаю надо отметить. Вот демонстрацией и отметят. С чего они решили, что большевиков интересуют православные обычаи неизвестно, а только 17 января ничего в Томске не произошло.

Полиция и солдаты весь день проторчали на морозе, а к вечеру начальник гарнизона заявил, что он уводит солдат в казармы, так как за сутки их распропагандировали горожане и служивые того и гляди, впрямь на сторону народа перейдут.

И увёл солдат с улиц города.

А на следующий день-то всё и грянуло!

Ещё в утренних сумерках участники демонстрации стали помаленьку подтягиваться к воротам Университетской рощи. Об этом было доложено и.о полицмейстера и тот стал читать, что на этот счёт говорит инструкция. Инструкция требовала разгонять демонстрацию до её начала, не давая демонстрантам собраться в одном месте. Поразившись предусмотрительной мудрости начальства и, очевидно, немного помедитировав над нею, и.о полицмейстера в 10 утра наконец высылает наряд полиции, три человека во главе с помощником пристава, к Университету. Эти силы, прибыв на место, обнаружили там толпу в несколько сотен человек. Разгонять её было уже поздно, ну, по крайней мере, не силами четырёх полицейских, конечно. Хотя непонятно, даже успей наряд на место вовремя, как бы они вчетвером воспрепятствовали сбору демонстрации?

Полицейские докладывают начальству об обстановке. В отсутствии раций это, как вы понимаете, тоже занимает некоторое время. Демонстрация, тем временем, сгруппировалась в колонну, выдвинула вперёд пять знаменосцев с красными знамёнами и двинулась вниз по Почтамтской к реке Ушкуйка. Над колонной поднялись лозунги, на красном белыми буквами: «Долой монархию!», «Долой войну!», «Да здравствует всеобщая стачка по всей Сибирской дороге!». Чтоб было бодрее идти, хором запели «Отречёмся от старого мира…» и разнеслись по улице слова этой замечательной песни:

«…Богачи, кулаки жадной сворой,

Расхищают тяжёлый твой труд.

Твоим потом жиреют обжоры,

Твой последний кусок они жрут.

Голодай,

чтоб они пировали!

Голодай,

чтоб в игре биржевой,

Они совесть и честь продавали,

Чтоб смеялись они над тобой…»

Сколько демонстрантов было всего? Цифры разнятся от трёхсот человек до полутора тысяч. В любом случае по дороге к колонне примыкали новые участники, так, что она разрасталась.

Городские власти, тем временем, спешно организовывали силы для отпора по вчерашнему плану, только без солдат. Стянули полицию и казаков к площади. Часть полицейских вооружили карабинами, часть отправили навстречу демонстрации, не поставив ясной задачи. Толи наблюдать там за порядком, толи разгонять протестующих.

Эта полицейская завеса пробовала уговорит демонстрантов разойтись. Те, в ответ, показывали полиции дубинки, утыканные гвоздями, молотки и револьверы, дескать, здесь вам не Питер, если что, отпор дадим.

Таким образом, примерно к 12 дня демонстрация добралась до площади у Второвского пассажа (он тогда ещё строился, кстати говоря).

Ну вот, пришли. И, что дальше? А чёрт его знает, что дальше, похоже никаких планов на дальнейшее у демонстрантов не было. Требования «Долой самодержавие» и «Долой войну» правильные конечно, но к кому в Томске их предъявлять?

Демонстранты потоптались на площади, потом вдруг развернулись и пошли обратно. Дошли до здания Томской городской думы (она и сейчас там размещается), снова встали. Постояли-постояли, развернулись и обратно на площадь. Пришли, встали. Чего дальше делать – явно не знают.

Ладно, такая идея: вот полиции и казаков тут много, давайте скажем им, чего мы о них думаем. Хоть какое-то занятие. Начали говорить, ясно дело, не всегда цензурно. Но было понятно, что ещё час, ну полтора и демонстрация разойдётся сама собой. Потому как вокруг Сибирь, январь, мороз. И тут чёрт дёрнул кого-то из начальства опять заглянуть в инструкцию. А там сказано: если толпа не расходится после увещеваний, надо её принудить силой. Ну и решили, умники, действовать строго по инструкции. Хотя ещё Пётр Великий в Уставе строго предупреждал: «…нечего за Устав держаться, как пьяный за плетень. Для случая уставы не писаны…»

Полиция врезалась в толпу, стала разрезать её на части, отбирать знамёна и плакаты. Как вы понимаете - у демонстрантов немедленно появился смысл в жизни. Началась драка. Полицейский Ананьев пробился в середину толпы и начал отбирать самый роскошный флаг с золотыми кистями у восемнадцатилетнего знаменосца, рабочего Кононова. И тут раздались пистолетные выстрелы. Большевики утверждали, что стреляли они в воздух. Ну в воздух не в воздух, а пулю в лёгкое полицейский Ананьев получил. Полицейский, бывший рядом с ним (фамилию героя история не сохранила) выхватывает шашку и рубит Кононова по голове. Наповал! Первая смерть есть. Тут уже стали стрелять не в воздух, а по полиции и ранили пятерых. Полиция свирепеет и … по питерскому варианту: дружный залп из «трёхлинеек» по толпе, сразу – же казаки выхватывают шашки и в атаку. Понеслась кровавая резня. Даже когда люди побежали их преследовали и рубили.

Вот очевидец:

«…Были пущены в ход не только кулаки и плеть, но и шашки, револьверы, железные полосы, брёвна, молотки словом всё, что попадало под руку озверевшим полицейским и казакам. Били на месте демонстрации, били и на других улицах, били даже в частных дворах, куда скрывалась публика от преследований. Били в полицейских участках, особенно в 5-ом где прямо истязали» (Примечание: Газета «Вперёд» от 23 февраля 1905 года.)

Сколько было жертв? Сразу после событий, на студенческой сходке в Томском университете была названа цифра 200 убитых, раненых и изувеченных.

Позднее, в 1985 году в издании «Справочник о революции 1905-1907 годов» указано 200 только убитых и 120 раненых.

Однако время шло, и к 1990 году было решено, что «Россия, которую мы потеряли» это очень хорошая, практически сказочная страна. Потому снова вытащили на свет божий полицейский отчёт о тех событиях, где убитыми значатся только двое: рабочий Кононов и посторонний мальчик десяти лет Илюша Елизаров. Так и записали в сборнике «История рабочего движения в Сибири»

Прошло ещё четыре года и в 1994 году, когда Царская Россия превратилась в Святую Православную Русь, исчез из статистики и мальчик Илюша Елизаров. Жаль рабочего Кононова никуда не выкинешь, за борьбу с ним получил пулю в лёгкое, а позднее награду полицейский Ананьев, так, что эта жертва по многим документам проходит. Значит, запишем: один погибший!

Для дураков пишИте про одного погибшего! Пуля из «трёхлинейки» шейку рельса пробивает. Что она понаделает в плотной людской толпе? А там не одна пуля была. Потом народ конями топтали. На узкой улице, где и спрятаться то негде. Один убитый будет?

Люди… люди, убитые здесь, люди, сожженные заживо черносотенцами той же осенью, где сейчас ваши могилы? Кто вас объявит святыми? Кто часовню в вашу честь возведёт и крестный ход в вашу память устроит? Никто! Одна маленькая табличка, да и ту диво, что не сняли до сих пор.

Мы любим писать историю в стиле барокко. Так патриотичней получается. А история человечества из крови, грязи и дерьма состоит. Как тут барокко вылепишь? Только одним способом: залить всё тоннами лака, елея и сладкого сиропа, а трупную вонь перебить ладаном.

Поэтому, простите ребята, но ваши убийцы сейчас у нас святые. А вы….да вас просто не было! Вы «фейк» придуманный врагами России.

Прочь с глаз призраки, вы нам мешаете учить детей Родину любить! Да и не ровен час, о ваши скрученные, окровавленные, обугленные тела споткнётся Крестный ход в честь Царя-Мученика. Визгу потом не оберёшься.

_______________________

А мы перейдём не спеша площадь. Полюбуемся ею с другого ракурса. Впрочем, она, как и весь проспект Ленина, прекрасна с любого края. Можно пройтись по набережной реки Ушкуйка. Осмотреть замечательный мост архитектора Лыгина. Тот самый с ростральными колоннами, установленными то ли в честь неизвестной историкам военно-морской победы Томского флота, то ли потому, что ростральные колонны на мосту это круто и стильно.

Торопиться нам больше некуда, мы почти завершили наше путешествие. Конечно, мы не услышали и половины историй, которые готов нам рассказать волшебный проспект Ленина. Пришлось выбирать. И я старался выбирать пусть не всегда самое интересное, но всегда, с моей точки зрения, самое характерное для конца XIX начала ХХ века.

Если мне удалось навести вас на мысль, что история дореволюционной России есть прекрасная и величественная картина, написанная широкими, яркими мазками на унылом сером холсте из беспросветной нищеты, глухой дремучести народа, а так же жестокости и, не меньшей дремучести, власти, значит кое, что у меня получилось. Она такая и есть, наша история. Такой её и надо знать, чтобы случайно не наступить на те же тяпки, что и наши предки, а они умудрились наступить на все подряд.

Но, как бы то ни было, мы должны чтить и уважать их за то хорошее, что они сделали, а хорошего они сделали не мало. А вместе с ними, мы должны чтить и уважать свою историю, такой какая она была, ни в коем случае не приукрашивая, не героизируя, не возвеличивая её, но и никогда не каясь за неё. Каяться нам не за чем, не за что и не перед кем. Да и права на это мы не имеем, ведь наши предки доверенность на покаяние от их имени нам не выдавали.

Эпилог

А теперь, памятуя о мудром правиле «Чем толще историческая книга, тем больше в ней вранья» и совмещая его со стремлением к какой-никакой, но правде, я чувствую, что самое время заканчивать. И правильней всего будет завершить нашу прогулку там, где в Томске, всё начиналось, в том числе и сам Томск. Мы как раз в почти этом месте, осталось только перейти по мосту на тот берег Ушкуйки. Перешли? Вот теперь точно на месте.

Именно на правом берегу Ушкуйки, в том месте, где она впадает в Томь, русские, придя сюда по просьбе мурзы Тояна - вождя небольшого племени сибирских татар – эуштинцев, поставили в 1604 году первый острог, от которого и начинается Томск, да и вообще русское присутствие на юге Западной Сибири.

Острог это крепость, а их надо строить на горе, если такая есть под рукой. Здесь, как раз, есть! Вон она. Называется, Воскресенская гора и на ней мы видим реконструированные деревянные стены русского острога. Поднимемся туда.

По дороге наверх нам попадётся прекрасное здание Польского Католического костела, построенного в конце XIX века. Не стоит его присутствию удивляться – ссыльные поляки во множестве жили в этих краях, вспомним хотя бы Квятковского. Да не то, что в Томске, а и в окрестных деревнях ещё до сих пор попадаются деревянные польские костелы, вот сколь много поляков тут было.

Ой, да, что Томск? Верхнетомский острог, из которого родилась чудо-столица Кузбасса , Кемерово, основан весной 1670 году польским шляхтичем Степаном Кругликом, по приказу Томского воеводы Вельяминова. Этот шляхтич был взят украинцами в плен во время русско-польской войны и подарен гетманом Золотаренко царю Алексею. Пан Круглик перешёл в русскую службу и был направлен в Сибирь с окладом 12 рублей в год (позднее повысили до 25 рублей) где и служил верой и правдой всю жизнь. А она у него была увлекательная.

Ой нет…мы же договорились заканчивать, а меня опять понесло. Поэтому, кому интересно, читайте о приключениях Круглика в «Учёных записках «Томской писаницы» за 2019 год статью Скрябиной Л.А.

Вот мы и на горе. Поднимемся на стены острога и осмотримся. Ну и обзор отсюда! Весь город как на ладони. А обороняться-то здесь как удобно! Все нашествия кочевников в Томск с юга, с лесостепи приходили, так как раз с юга острог река Ушкуйка прикрывает, в качестве первого рубежа обороны. За ней сразу Воскресенская гора, на которой мы сейчас и стоим. Она и в наши дни высокая, а уж в то время…стрела если и достанет снизу, то на излёте. Ну а на горе ещё и стены в виде сруба из брёвен. Однако пока враг до них под пушечным и пищальным огнём доберётся, у него настроение штурмовать напрочь исчезнет.

Ещё удачно это место своей транспортной связностью. Здесь Ушкуйка в Томь впадает, а сама Томь всего через 60 вёрст в Обь вливается. Чтоб весь юг Западной Сибири, как говорили в те времена, «охапить в руце своей» – база лучше не придумаешь.

А уж до чего природа в Сибири была в те времена богата и щедра дарами своими. Тогда в Томи удочкой или сетью никто не баловался, рыбу просто черпали из реки корзинами и всё. Из Ушкуйки раков загребали возами. Тайга вокруг трещала по швам от зверья разноличного. Только вот с хлебушком плохо. Не то, что он здесь не растёт – ещё как растёт, родимый. Растить некому. Поэтому пуд ржаной муки в Томском остроге стоит один рубль. В Европейской России он же, десять копеек.

Одним словом: грамотно наши предки место выбрали для острога. Не дураков царь в Сибирь послал. Вот и камень мы видим в честь основания города Томска. Так и написано, что на этом месте был основан в 1604 году город Томск. Конечно на этом. На каком же ещё месте его основывать?

Мда… Не знаю на каком, а вот именно на этом месте, на Воскресенской горе, не взирая на все её очевидные удобства русские в 1604 году ничего не основывали и ничего не строили. И говорит нам об этом безжалостная к учебникам истории царица исторических наук – археология.

Она вообще за двухтысячные годы развилась настолько, что поменяла наши взгляды на многие знаковые исторические события. Так раскопки на Бородинском поле представили нам знаменитую битву в таком виде, о каком не пишет ни один из имеющихся письменных источников, а их сотни и написаны участниками событий. А вот подижь…

Раскопки на Куликовом поле вообще радикально изменили наше представление о важнейшем для нашей страны сражении.

Вот и в Томске археология не пощадила ни красивую реконструкцию древнего острога ни солидный памятный камень. Проведенные в начале двухтысячных, под руководством томского археолога Чёрной Марии Петровны, раскопки на Воскресенской горе дали результат сенсационный. В слое начала XVII века никаких следов острога и вообще человеческого жилья не найдено. Зато там обнаружено татарское кладбище тех времён, которому в 1604 году было уже больше ста лет. Немыслимо, чтобы русские, придя по приглашению татар – эуштинцев, немедленно начали бы на их глазах разорять святое место, строя там острог. Всякое бывало, но такого наши предки ни над кем в Сибири не вытворяли. Более подробно об этом можно прочесть в замечательной статье М.П. Чёрной «Были и небыли Томского Кремля» опубликованной в Вестнике ТГУ за 2015 год

Из всего видно, что русские заложили город где-то в другом месте. Где? Ну, единственно, что можно предположить - где то совсем неподалёку. Ибо место действительно идеальное для города. Причем именно на правом берегу Ушкуйки, чтобы была дополнительная защита от нашествий с юга.

А они начались почти сразу и яростные. Не всем, ой как далеко не всем сибирским ханам и мурзам нравилось присутствие русских на этих землях.

1614 год Челобитная царю Михаилу томского казака Якима Захарьева (орфография и стиль подлинника сохранены, грех такую красоту править):

«…приходили под Томский город твои государевы изменники киргисские и иных орд люди войной и об острог ударились и служивых людей и пашенных крестьян многих побили. И я, холоп твой, против тех твоих государевых изменников на вылоску с твоими, государь, с томскими служивыми людьми выходил, и с теми изменниками на вылоске дрался и бился явственно. И божиею милостью и твоим государевым счастьем киргасково лутчего князька Наяна я холоп твой убил…»

(Примечание: Миллер Г.Ф. История Сибири, М, 1937 г, стр.441)

Наверняка и в 1604 году русские срубили острог тоже на какой-то горе. Это сейчас здесь одна единственная гора – Воскресенская. А как выглядело это самое место четыре века назад, мы понятия не имеем. Может здесь десяток всяких разных гор был, повыше и поудобней Воскресенской. Вот если палеографическую реконструкцию местности здесь проведут, пусть это очень дорогая штука и цена её в миллионахисчисляется, тогда можно будет более менее точно определить действительное место основания Томска.

А хотелось бы. Ведь от этого места не только Томск, но и Кузбасс зарождался. Сразу же, обосновавшись на Томи, русские отряды потянулись на стругах вверх по реке, на юг. Брать дань – «ясак» или словами того времени «объясачивать» Абинский улус. Это сейчас юг Кузбасса.

Чем ясак брали? Мехом! За тем и шла сюда Россия. Больше в Сибири её, пока ничего не интересовало. Своих золотых и серебряных рудников на Руси отродясь не было, а мех ,тоже самое золото. Только вот не одной России меха сибирские были нужны и войны здесь кипели прежестокие.

Вот грамота томских служилых людей от того же 1614 года. Насладимся ещё раз старым русским стилем письма:

«…посылали нас, холопей твоих на твоих государевых изменников на кузнецких людей войной. С сотником стрелецким Ываном Пущиным да с казачьим атаманом з Баженом Костентиновым. И божею милостью и твоим государевым счастьем тех изменников кузнецких Абинского улуса повоевали, городок у них взяли. И генваря в 15 день те твои государевы изменники собрався со многими людьми; с колмаками с чёрными и з белыми, и с киргизами, и с кучюгуцкими тысяч пять и больши и нас в городке осодили и к городку многими приступами приступали. И седели мы от них в осаде 10 недель и голодной смертью помирали. И мы, прося у бога милости, из городка на вылоску выходили на драку, бились явственно и тех твоих государевых изменников на драке побили, а князьков и лутчих людей взяли на драке живых…»

( Примечание: Миллер Г.Ф. История Сибири, М, 1937 г, стр.442)

Чёрт возьми, мороз по коже, когда представишь, что вот это всё запросто могло происходить на том самом месте, где я сейчас пишу эти строки!

Но и музей и реконструкция крепости всё же не зря на Воскресенской горе стоят. Ибо в 1648 году Томский острог перенесли именно сюда. Тому имеются и письменные свидетельства и археология это подтверждает. И материалы уголовного дела… А как же без него на Руси-Матушке стройке пройти? Правда, в данном случае не воровали, а убивали. Бунт был в Томске по поводу строительства.

К середине XVI века старый город изветшал и пришёл в негодность. Решено было строить новый Томск.

Томский воевода Осип Шербатый считал, что новый город надо закладывать именно вот на Воскресенской горе. Товарищ воеводы, или, говоря современным языком – заместитель Илья Бунаков, имел на этот счёт иную точку зрения. Отчего они друг с другом непрерывно ссорились и матерно лаялись. Тут в их конструктивную дискуссию вмешалась третья сила – жители Томска. Понимая, что где бы новый город не строили, а всё одно стройке быть на их горбу, брёвна то на гору таскать, землю рыть и топорами махать не воеводы чай будут, а служилые люди Томска, томичи вообще выступили против любого строительства. Взяв в руки оружие, они заявили, что, дескать, нам и в старом городе хорошо, а чтоб их лучше было слышно стали стрелять из пищалей и крушить дома воевод и их сторонников.

И вот же гляньте - жило тогда в Томске всего около тысячи человек. А бунт устроили такой, что следователи аж из Москвы приехали. По итогам несколько десятков человек били кнутом и сослали куда-то ещё дальше в Сибирь. А новый Томск заложили именно на Воскресенской горе.

И ему тоже пришлось вытерпеть сражения яростные и осады голодные. Хакасский Иренек-хан – наш сибирский Чингис-хан, к 1666 году объединил под своей властью большинство сибирских улусов и обрушился на русских. Двадцать лет шла война! Двадцать лет Иренек-хан сдерживал продвижение на Восток могучего Московского царства. И это при том, что в иные годы Иренек-хану приходилось воевать на два фронта. На Западе с Россией, на Востоке с Джунгарским ханством.

Полыхала вся здешняя земля. Кузнецк, Красноярск, Томск, Верхнетомский острог (будущий Кемерово; его для защиты от Иренек-хана и строили) подвергались нашествию отважной степной конницы.

Но русские выстояли. И не ушли из Сибири.

И никогда Россия не уйдёт из этих мест.

Да и зачем отсюда уходить? Я не знаю ничего на свете прекрасней Сибири.

КОНЕЦ