Маша, дочь медведя (2)

01. ИЗМЕНЕНИЯ

ВЕЧЕР ПОСЛЕ ПЕРВОГО БАЛА

Тридцатое октября заканчивается.

– Вот блин, – я тупо таращилась в развёрнутый учебник «Государства и общества», на развороте которого было написано: «Правящая императорская чета с детьми, 1959 год». А на фотке, справа от отца – да, стоял Димка. Тут уже высокий, но ещё худой как швабра. Очень суровый, преисполненный чувства потенциального героизма, какими бывают только что поступившие в военные училища юноши. Дмитрий Александрович, мдэ. И, кстати, та, с тщательно подавляемым стервозным характером, которая была в льдистом платье – великая княжна Татьяна. Тут она совсем мелкая, но губки такие же поджатые. – Странно. Я фамилию «Романов» точно не слышала...

– Конечно, не слышала! Он, скорее всего, служит под родственной.

– Под материной девичьей, что ли?

– Вряд ли. У Юсуповых парней практически нет, сразу бы в глаза кинулось. Под боковой какой-нибудь, – Маруся выразительно подняла брови: – Полагаю, прямо сейчас матушка устраивает ему разнос по поводу того, что своими действиями он внушил девушке ложную надежду.

– Ну, ты дала! Ты что? Какую ещё надежду?!

– А ты как думала? Это спасибо, если она воспитательную работу отцу не перепоручит. Тут всё очень серьёзно.

– Да не собиралась я за него замуж! – шёпотом воскликнула я. – Как можно вообще всерьёз собираться замуж за кого-то, кого не знаешь??? – я плюхнулась на кровать и вздохнула, сложив руки на животе. – Но он был прикольный... – я поймала подозрительный Марусин взгляд. – Ну, это значит: интересный, весёлый. Занятно было с ним общаться. А ведь, скорее всего, не разрешат.

Вот в части скепсиса Маруся была абсолютно со мной солидарна:

– Да уж. Думаю, с высокой вероятностью его теперь вообще не будут на такие мероприятия выпускать. Во избежание.

Бедный Димка. Тяжёлая, парень, у тебя жизнь...

Мы некоторое время потолковали о перспективах выхода замуж на наследника императорского трона. Точнее, об отсутствии всяких перспектив, даже гипотетических. Мы говорили тихо, но не думаю, что нас вообще кто-то слышал. Вся спальня, немного придя в себя, обсуждала сногсшибательное событие: самая ярая наша эмансипе, медичка Лиза, всю вторую половину бала протанцевала с одним и тем же кавалером, после чего они вовсе не пошли на котильоны, а уселись в сторонке и проговорили, причём в очень серьёзном тоне, а сразу после танцевальной части, воспользовавшись моментом, через головы дирекции обратились к императрице с просьбой о краткой беседе. Из ряда вон!

На этом фоне меркло даже то, что Анечка со своим кавалером протанцевала четыре танца и тоже села рядом на обеде.

– Я ещё буду думать, – в ответ на все вопросы невозмутимо гудела Анечка и монументально складывала на груди руки, изображая неприступную крепость.

В отделение с грохотом влетела Рита Малявцева со своей подругой Зиночкой:

– Дамы! Какие новости!!! – Рита захлопнула за собой двери и замахала руками.

Вся спальня тотчас же столпилась вокруг них.

– Лиза уезжает! Завтра! – отчаянно тараща глаза, выкрикнула Зиночка.

Спальня забурлила на порядок громче, чем до этого.

– Тише! Дамы! Тише! Подробности! – Рита подняла ладошку, призывая к хотя бы относительному снижению шума. – Все вы видели на кавалере мундир медицинской службы... – вот спасибо, дорогая, а то ведь я тоже видела, но понятия не имею, что это за мундир! – ...и орденские планки. Но все ваши догадки оказались неверны! Он вовсе не отставник! Действующий военный хирург и токсиколог. Он отправляется по контракту с российской военной миссией на острова!

Я вопросительно посмотрела на Машу, и она негромко пояснила:

– Юго-Восточная Азия, скорее всего.

– Так Лиза что – работать едет? – недоумённо спросил кто-то.

– И работать тоже, – многозначительно понизила голос Рита. – Но не просто как фельдшер.

– Завтра они венчаются, а послезавтра – на корабль и «ту-ту»! – нетерпеливо выкрикнула Зиночка.

– Пользуясь случаем, – перекричала поднявшуюся волну Рита, – они подали прошение лично императрице о сокращении срока помолвки и об одобрении брака. И государыня подписала дозволение!

– Завтра, после Покровской литургии, торжество в нашем храме! – восторженно пропищала Зина.

Спальня распалась на кружки, живо обсуждающие эту новость. Самый большой облепил Риту с Зиночкой, желая ещё раз (и с подробнейшими деталями) прослушать всё сначала.

Мы с Марусей закрылись у себя в закутке.

– Быстро сделано, – заметила я.

– Всех обстоятельств мы не знаем. Возможно, неожиданное назначение. Если, допустим, с прежним кандидатом что-то случилось. И, кстати, могло стоять условие: все долгосрочные контрактники с жёнами. Чтоб чужие непроверенные женщины по военной базе не бродили. Возможно, его конкретно начальство сюда и направило, – Маруся покивала головой. – Очень рассудительный ход. Жена не просто как красивое приложение, а ещё и специалист. Лизу при мне в начале сентября награждали дипломом, как наиболее отличившуюся при прохождении летней медицинской практики.

– А они уже работали? – удивилась я.

– Да, фельдшерами всё лето, в Екатерининской монастырской больнице для женщин. И для неё это самый выигрышный вариант. Муж дворянин – значит, дети получат наследственное дворянство. И муж не будет против её медицинской службы. Не знаю уж, будет она оформлена как вольнонаёмная или поступит на службу...

Боже, сколько сложностей...

ГДЕ-ТО

– Н-ну-те-с, чем нас порадовал наследник? Всё как обычно?

– Поначалу – да. Однако не вполне. Список девиц, извольте видеть, несколько короче, чем список танцев.

– Неужели Дмитрия Александровича заинтересовал некто из воспитанниц?

– И даже, я бы сказал, весьма. Девушка была приглашена на танец повторно и более того – в качестве пары на последующий ужин.

Начальник Третьего отделения Специальной службы имперской безопасности, человек высокий и сухощавый, со старомодным моноклем и выразительными бакенбардами, слегка пожевал губами:

– И что за девица?

– Некая Мария Мухина. Титулов не имеет. Поступила в заведение не далее трёх недель назад.

Начальник подозрительно сощурился:

– А на тот момент уже утверждено было, что академия едет на вечер в гимназию?

– Так точно.

– Интересно, интересно. И что же Мухина?

– Общалась с наследником весьма живо и свободно.

– Стенограмму разговора мне.

Подчинённый слегка замялся.

– Нету, что ли? – удивился начальник.

– Неполная. Ответы наследника, шутки, рассказы – есть. А вот что барышня говорила – не удалось расшифровать.

– Это как так?

– Сам не пойму. Мямлили что-то про невнятную мимику...

– Невнятная мимика, говорите, – начальник прошёлся по кабинету, полил слегка засохший кустик лимона из графинчика. – А последи-ка брат за этой девочкой для порядка. Да сведения поподробнее, а то подозрительно много совпадений. А подозрительные совпадения, сам понимаешь...

ЕЩЁ УБЫЛО

Понедельник, первое октября.

Утром вся гимназия была взбудоражена предстоящим торжеством венчания, и никто не заметил, как тихо, не привлекая излишнего внимания, к парадному крыльцу подъехал дорогой и даже роскошный автомобиль, в который погрузили несколько чемоданов и свёртков. Следом с крыльца спустилась тонкая фигурка в зелёном гимназическом наряде и шали, накинутой на голову так, что не было видно лица. Далила покинула гимназию, ни с кем особо не попрощавшись. Возможно, не хотела поднимать в душе старые эмоции. Для неё новый этап жизни начался практически с чистого листа.

День, оказывается был праздничный – Покров!* Уроки, естественно, снова отменялись. С утра все нарядились в парадную гимназическую форму – с белыми фартуками и бантами. К некоторым в дни праздников после завтрака также приходили родственники, но сегодня все они (кто желал остаться, конечно) были приглашены на церемонию венчания.

*В этом мире Российская Империя продолжает жить по старому стилю.

Всё утро шли торжественные приготовления. В каждую спальню были принесены корзины со цветами, и всем воспитанницам позволено было украсить себя на свой вкус и цвет – бутоньерками, венками, вплетя в волосы и так далее. Девочки между тем толковали, что повенчаться в Покров – особая благодатная примета.

К одиннадцати все снова направились в большой храм, ярко освещённый всеми люстрами и светильниками, украшенный множеством букетов. Немного неожиданным стало присутствие целой кучи военных (некоторые с жёнами), родителей жениха и нескольких родственников.

Венчание я наблюдала впервые. Интересно вот это – короны (простите, венцы), которые над головами брачующихся держали их свидетели, хождение жениха с невестой по кругу – это же, наверное, что-то такое обозначает? Очень светло и торжественно пел хор. Потом жених и невеста шли через крытый дворик по дорожке, усыпанной розовыми лепестками, а все обсыпали их зерном и мелкими монетками. Это, сказали, просто традиция – на счастливую и богатую жизнь.

Свадебный обед накрыли снова в цветочной гостиной. Мне показалось, после вчерашнего известия даже и столов разбирать не стали, только на императорском возвышении сегодня сидели новобрачные, свидетели, друзья и родители. Со стороны невесты роль родителей исполняли директриса и классная дама двадцатого класса. Снова много и вкусно ели, звенели хрусталём и восторженно кричали «горько!»

Лиза краснела и опускала глаза, но от поцелуя не отворачивалась. Это, я так поняла, тоже традиция – чтоб молодожёны много публично целовались во время застолья. Против традиции не повернёшь, какая бы ты ни была эмансипе, замуж вышла – куда уж тут отворачиваться? Да и смысл?

Я от всей души пожелала им, чтоб всё у них «слюбилось», как тут говорили.

Потом жениха и невесту усадили в красивую, увитую лентами и цветами машину и проводили в гостиницу. Это мы наблюдали из окон спальни второго отделения. На улицу вышли только четвёрочницы, как самые близкие Лизе. Первое отделение (как маленьких и хорошеньких) расставили с букетиками на парадной лестнице, они там создавали умилительное и живописное настроение. Ну а мы, вторые-третьи, серединка, глазели с третьего этажа.

Напоследок Лиза отвернулась к провожающим девушкам спиной и бросила в толпу свой букет. Поймала его староста восемнашек, Дуся, и была немало обескуражена этим. Третий этаж пищал и даже, по-моему, свистел – оказалось, примета такая: кто из девиц букет поймает, та скорее остальных замуж выйдет. Занятно.

Четвёрочницы высыпали аж за ворота и долго махали вслед белому лимузину.

Говорят, государыня от себя подарила молодым пребывание в лучшем номере лучшей гостиницы города – до завтрашнего утра, когда грузный «Севастополь» в сопровождении кораблей конвоя должен был отправиться в дальнее путешествие.

СУДЬБА ЧЕТВЁРТОГО ОТДЕЛЕНИЯ

– А в двадцатом-то классе, считайте, почти и народу не осталось, – задумчиво протянула наша Шурочка, глядя вслед удаляющемуся автомобилю.

– Да, – согласилась Ника, – их во всём отделении-то было девятнадцать. Теперь из двадцатого класса последних принципиальных трое сидят.

– Да и недолго они просидят, – рассудительно прогудела Анечка, – слышала я, они прошение в попечительский совет написали, чтоб по достижении двадцати одного им тут же содействовали с местом, не дожидаясь окончания учебного года. Хоть бы в ту же монастырскую женскую клинику. Наде двадцать один уже в октябре исполнится. Полине – в ноябре. А Даша просила, чтоб её с остальными распределили, не дожидаясь марта.

Шура задумчиво выпятила губы:

– Не знала. Да, тут уж как попечительский совет решит. Хотя, если её обяжут до полного совершеннолетия не выходить с территории обители – почему и нет.

– Та-а-ак, барышни, что это вы мне тут за разговоры завели? – в отделение торопливо вплыла классная дама тринашек.

Выперли, в общем, нас к себе, и остаток дня мы провели свободно, занимаясь теми делами, которые сами себе смогли придумать.

Сразу, забегая вперёд, скажу, что получилось даже не так, как предполагали девочки. Попечительский совет удовлетворил прошение гимназисток и обеспечил им получение трёх штатных фельдшерских должностей уже в октябре – с тем условием, что пределы монастыря до своего совершеннолетия они не покинут. Более того, пяти оставшимся медичкам из девятнадцатого класса было разрешено для прохождения углублённой практики проживать в обители, возвращаясь в гимназию только на выходные – с вечернего чая пятницы и до вечернего чая воскресенья. Привозить и увозить их должен был специальный школьный автобус, под присмотром одной из классных дам, которая передавала гимназисток с рук на руки на попечение настоятельницы.

Как-то так автоматически получилось, что на субботние выходы и выезды медички попадали, а ни на какие танцевальные вечера – больше нет. Просто по времени. Мы с Марусей полагали, что это сделано с намерением: чтобы эмансипе не подавали прочим девушкам не то что бы дурного, но нежелательного примера.

Оставшийся десяток воспитанниц из восемнадцатого класса стажировался преимущественно по педагогической линии, в том числе как учительницы танцев, музыки, живописи и рукоделий. И практиковались они преимущественно на первом, а частично на втором отделении, так что четвёртое основную часть времени стояло пустое, словно вымершее.

Но всё это, как я уже сказала, было делом недалёкого будущего. А пока...

КОВАРНЫЙ ПЛАН

Пока я решила, что не буду ждать новой вспышки ажитации с предстоящей благотворительной распродажей к императрицыному дню рождения (а в том, что она непременно будет, я теперь уж не сомневалась – к тому же, два фигурных вальса были обещаны! – значит, тренировать меня будут со всепоглощающим усердием), и хорошо бы мне, покуда гимназия пришла в относительное спокойствие, углублённо заняться собственными делами.

И уже лёжа в постели, собираясь провалиться в сон, я вдруг подумала: ну что это за бездарное планирование, Маша!!! Даже Далила, не одарённая ничем, кроме житейской хитрости, умудрилась организовать свою жизнь так, как ей было удобно. А ты??? Для чего ходить на все эти многочисленные уроки – по большей части совершенно для тебя бесполезные? И при этом судорожно выкраивать время на занятия, до крайности необходимые, а?

Эта мысль так меня взбудоражила, что я резко села на кровати, скрипнув пружинами.

– Ты чего? – шёпотом из-за занавески спросила Маруся.

– Можно к тебе? – также шёпотом спросила я, для верности устанавливая над нами защитный экран.

– Давай.

Мы слегка отодвинули шторки, и я присела на край её кровати. Зайти я решила издалека:

– Маруся, мне кажется, или для тебя вся эта гимназическая программа слишком лёгкая?

Она презрительно фыркнула:

– Конечно, лёгкая! Меня отец готовил к поступлению в Императорский университет, на юридическое. Там, знаешь, какой конкурс в прошлом году был? Сорок восемь человек на место! А здесь – что? Облегчёнка для домохозяек. Сижу и думаю, как бы ненароком не деградировать.

– Как ты понимаешь, у меня тоже с этой программой не всё гладко. Часть мне кажется прямо детской.

– Какие, например? – заинтересовалась она.

– Физика, математика, химия...

– Да здешняя химия вообще не химия! – шёпотом воскликнула Маруся. – Кто в четвёрке на медицинскую специализацию идёт, у тех начинается нормальная химия, а это... Домоводство сплошное!

– Биология и астрономия тоже.

– Да, согласна.

– Рисование и рукоделие – я бы лучше этим сама занималась. А остальные я настолько не помню, что сидеть вместе с классом, который изучает предметы далеко не первый год...

– М-да, довольно бессмысленное занятие.

– Слушай. У меня есть мысль. Давай поможем друг другу?

Я изложила подружке свои соображения. Маруся покусала губу:

– Я бы и так тебе помогла, но учитывая, какие для меня при этом открываются перспективы – это же вообще шарман! Давай только внесём кой-какие коррективы...

Мы посидели ещё полчаса и составили коварный план. Не знаю, сработает ли он сам по себе, или придётся применять магическое подкрепление... Посмотрим.

02. ПЕРВЫЕ ИТОГИ НАШЕЙ АВАНТЮРЫ

НАЧАЛЬСТВО РЕШАЕТ

Вторник, второе октября.

Первым уроком была литература. Худо-бедно, как на иголках пересидев это занятие, мы дождались логики. В прошлый раз началось повторение очень удобной для нашей махинации темы, которая тут называлась «круги Эйлера». Про пересекающиеся и наслаивающиеся множества. И вчера мы с Марусей под эту тему придумали обширную заготовку.

Как только дело дошло до практической части, я начала эту заготовку перерисовывать в тетрадь, потом она перестала влезать в тетрадь, и я продолжила на столе, распространяясь всё дальше и дальше, пока Маша не обернулась назад и не позвала классную даму:

– Агриппина Петровна! Подойдите скорее!

Класс тут же бросил свои занятия, и все с любопытством начали тянуть шеи, а я продолжала чертить и подписывать на парте цветные кружочки, пока Агриппина не тронула меня за плечо. Тут я вздрогнула и испуганно спросила её:

– Вы кто? – после чего начала растерянно оглядываться.

Понятное дело, такое поведение вызвало волну охов и ахов, староста была срочно послана за докторшей, а я старательно узнавала из всех только Марусю.

Пожилая докторица влетела в класс на всех парах, увидела мои художества и тяжело всплеснула руками:

– Рецидив! Срочно в госпиталь! Снять энцефалограмму!

Незамедлительно вызвали горничную, которая побежала за машиной. Меня хотели вести под руки из класса, я мёртвой хваткой вцепилась в Марусю. Одним словом, поднялся страшный переполох.

Примчалась директриса. Лицо у неё было такое: «только что одну из изолятора сплавили, а тут опять!» Пока докторша и Агриппина убеждали меня в безопасности поездки, а я «продолжала никого не узнавать», директриса решила пойти по пути наименьшего сопротивления:

– Воспитанница Рокотова, если это в ваших возможностях, сопроводите, пожалуйста, вашу подругу в медицинское учреждение.

– Конечно, я и не была против! – сразу согласилась Маруся, и вместо биологии мы помчались в госпиталь на гимназическом автобусе: Маруся, докторша и я.

Директриса тоже куда-то помчалась – это было понятно по тому, что к крыльцу подогнали её служебный автомобиль.

Энцефалограмма, понятное дело, никаких особенных данных не принесла. Заодно у меня взяли здоровенную пробирку крови из вены и выписали целую кучу маленьких бумажек, которые гимназическая докторша сложила в мою папку вместе с записями ЭЭГ.

В гимназию мы вернулись к обеду, поели и только собрались погулять – как примчалась горничная, которая вызвала к директрисе меня, Марусю (за которую, чуть что, я продолжала хвататься), Агриппину и докторицу.

В кабинете директорши ожидала – кто бы вы думали – сама статс-дама, графиня Наталья Петровна Строганова, как мы помним, начальница попечительского совета её величества государыни императрицы Анны Павловны. И внушение на дружелюбное ко мне отношение всё ещё сохранялось в её ментальном плане (в конце концов, всего-то три недели прошло).

– Дорогая моя! – кинулась ко мне графиня, поразив этим всех присутствующих. – Милое, бедное дитя! Как вы себя чувствуете?

– Я вас помню, – слегка прищурилась я, – вы приходили ко мне, в ту больницу.

– Конечно! Конечно! Вот видите! – Наталья Петровна со значением обернулась к директрисе. – Что значит – ребёнок чувствует сопереживающую душу! – с этими словами она потянула меня к угловому дивану: – Ну, давайте же присядем и спокойно поговорим.

Маруся потянулась за мной, как вагончик за паровозом, и я почла за лучшее, пока графиня держит меня за руку, подкрепить воздействие благорасположения и по возможности распространить его и на Марусю тоже.

– Итак, Машенька, я вижу, у вас появилась подруга?

–Да, Маруся Рокотова. Она очень хорошая.

Графиня слегка склонила голову:

– Это Анатолия Павловича дочь?

Маруся сжала губы и кивнула.

– Сочувствую вам, дитя моё, – графиня слегка похлопала её по ладони. – Конечно, такому горю не поможешь, однако Её Императорское Величество сделает всё возможное, чтобы устроить вашу судьбу.

– Благодарю, – весьма сдержанно ответила Маруся.

– Я вспомнила, – встрепенулась я и показала на классную, – это Агриппина Петровна! А та женщина – доктор. И наша директриса, Надежда Генриховна!

Все обрадовались, заулыбались и начали строить догадки: отчего же произошёл со мной такой страшный казус?

– Позвольте, я скажу? – предложила Маруся. – Мы с Машей ещё раньше заметили, что после некоторых уроков на неё наваливается тяжесть, усталость, но списали это на последствия болезненного состояния...

– Ах, я так и предполагала, что умственные нагрузки преждевременны! – всплеснула руками графиня Строганова. – Отчего же вы сразу не сообщили об этом вашей классной даме?

Остальные дамы дружно закивали.

– Мы надеялись, что Маша постепенно привыкнет к нагрузкам. Учителя были все предупреждены, никто не вызывал её к доске и не давал сложных заданий. К тому же, не все предметы вызывали столь сильную реакцию утомления, – в своей спокойной манере ответила Маруся. – Однако сегодня стало ясно, что мы ошиблись.

– Какой вёлся предмет? – живо уточнила графиня.

– Математика и логика, – подсказала Агриппина.

– Вот! Чрезмерная интеллектуальная нагрузка! – графиня с досадой прихлопнула по столу. Что нам скажет госпожа доктор?

Пожилая докторица приобрела суровый вид:

– Думаю, умственные нагрузки стоит сократить. Я бы рекомендовала вообще исключить групповые занятия и больше гулять.

– В таком случае, нам придётся закрепить за воспитанницей Мухиной отдельную гувернантку, – рассудительно высказалась директриса. – Возможно, снять одну из помощниц со второго отделения.

Ох, ты ж! Такая штука как постоянно таскающаяся за мной персональная нянька меня вовсе не устраивала. Да и вообще, у нас был совсем другой план.

– Извините, – слабым болезненным голосом начала я, и лицо графини, а за ней и всех остальных стали сочувствующими, – а не может ли взять на себя функцию гувернантки моя подруга? Мне было бы гораздо спокойнее. Дело в том, что находясь в семье, Маруся получила усиленную подготовку, поскольку готовилась в университет, и программа семнадцатого класса для неё слишком лёгкая. Мы могли бы заниматься в библиотеке или в классе для самоподготовки. Маруся бы давала мне задания и объясняла, а пока я занимаюсь – она бы продолжала свои углублённые занятия.

– С учётом того, что я, как врач, – вступила докторша, – рекомендую свести учебные нагрузки к минимуму, заменив их на более успокаивающие, скажем, чтение, рукоделие...

– Или рисование, – подсказала Агриппина.

– Да. Или рисование. В этом случае вариант, когда Мария Рокотова будет присматривать за подругой, пожалуй, наиболее предпочтителен.

– А не слишком ли воспитанница Рокотова молода для такой ответственности? – усомнилась директриса.

– Ну, если они будут заниматься в библиотеке, то там ведь присутствует и сама библиотекарь, и воспитанницы из четвёртого отделения, – подняла брови докторица. – Кроме того, прошу обратить внимание, что во время последнего рецидива Мария Рокотова была единственным человеком из всего окружения, которого Мария Мухина не забыла в самый пик приступа, что свидетельствует о положительной эмоциональной связи...

– Да-да! – подхватила графиня. – В этом я совершенно вас поддерживаю! Положительный душевный контакт – залог психического здоровья. Об этом весьма недвусмысленно высказывались и все приглашённые на консилиум специалисты!

– Таким образом, к чему мы пришли? – дипломатично уточнила директриса.

– Значит так, – графиня решительно положила ладони на маленький чайный столик. – Надежда Генриховна, подготовьте приказ: воспитанниц Мухину и Рокотову вывести из учебного состава семнадцатого класса и оформить им индивидуальный график обучения. Учебный план на каждую составить отдельно, этим пусть займётся ваш заместитель по учебной части совместно с классной дамой. Для Мухиной – компенсирующий план, а для Рокотовой – наоборот, усиленный. Я на следующей неделе заеду, посмотрю, как девочки освоятся...

НА ВОЛЬНЫХ ХЛЕБАХ

На этом директорша, статс-дама и докторша ещё остались разговоры разговаривать, а нас отправили... гулять. Внезапно, да? Докторица встала на дыбы. Сказала, сегодня никаких занятий, категорически! А свежий воздух – наоборот. Ну, мы и пошли. Прогуляли до чая под окнами учительской – чтобы та самая заместительница по учебной части вроде как за нами присматривала. У Маруси глаза разгорелись, как давай она планы строить! И таких мудрёных слов мне наговорила про свою юриспруденцию, и смеялась, и обнималась – куда вся заморозка с человека слетела! Я, конечно, тоже радовалась страшно, прикидывала, как наконец-то спокойно закончу свои магические записи и основательно займусь восстановлением оправы – не вслух, конечно.

– Маш! – спохватилась вдруг моя подружка. – Что я как эгоистка – всё о себе? Давай мы твои планы тоже обсудим?

Ну вот, здравствуйте! Но моя попытка отползти в тень сработала плохо.

– Я так поняла, что с точными и естественными науками у тебя проблем нет, – Маруся захлопала на меня ресницами, – а вот с гуманитарными – провал?

– М-м-м... не совсем, но близко.

– Значит, вот что. По русской словесности с тобой Дуся занимается, так?

– Верно.

– Она ведь тебе советовала книги по литературе, прямо начиная с младших классов перечитать?

– Да-а! Я уж до шестого года обучения дошла.

– Отлич-чно! Это и не особенная нагрузка, и общий такой... культурный пласт, да? А остальное время занять, допустим, рисованием?

Я вспомнила про браслетики.

– Я бы и повязала ещё.

– Думаю, это разрешат. И, скорее всего, Тропинина будет тебя на пение просить, очень ей голос твой нравится, и она постарается убедить директрису, что это полезное занятие. И, не сочти за упрёк, но хотя бы один иностранный язык следует знать. Отец учил тебя, но это не тот язык, который ты сможешь использовать в обществе.

– И какой ты предложишь?

– Если с моей помощью – то немецкий или французский, в других я, к сожалению, не сильна.

– И танцы, конечно же. Этого ярма не избежать...

На самом деле, в итоге нам вменили в обязанность ходить к нескольким преподавателям. Но по порядку.

* * *

На следующий день Агриппина пригласила нас в директорскую, где Маруся довольно складно изложила наш с ней предварительный план обучения, который в общем и целом встретил одобрение.

– Для вас остаётся обязательным посещение трёх предметов, – директриса благочинно сложила ручки домиком. – Факультативные танцевальные занятия. Музыкальные занятия по отведённому вам сейчас расписанию. И закон Божий. Мария Рокотова – вместе с классом, у вас пробелов нет, а Мария Мухина – в порядке индивидуальных бесед, в среду и пятницу, в часы, предназначенные для приготовления уроков, чтобы восполнить лакуны, вызванные потерей памяти.

Против этого спорить было сложно.

– Сейчас Агриппина Петровна проводит вас в библиотеку, где вы можете приступить к занятиям. Через две недели мы с вами таким же образом встретимся снова и посмотрим, каковы ваши успехи, и следует ли что-то менять.

После этого мы пошли в библиотеку. Маруся выкатила библиотекарше два списка – для себя и для меня, после чего мы засели в читальном зале за дальние столы и начали усердно трудиться. Маруся читала какой-то юридический том (мне хватило одним глазом случайно заглянуть, чтобы понять, что ни за что, никогда я в такое не полезу...), а я – «Евгения Онегина» за авторством господина Пушкина.

В библиотеке было тихо, малолюдно, и в целом мне нравилось. Жить, как говорится, можно. Тем более, что была у меня ещё одна задумка, в которую я не посвящала уже никого.

После прогулки мы снова пошли в тишину библиотеки. Маруся делала свои конспекты, я – свои, магические. Библиотекарша не очень хотела нам давать книги для самоподготовки в отделении, но после пары правильных слов согласилась, и мы, страшно довольные, потащили в нашу учебку свои стопки.

Потом вечерний чай – и уроки уже в классе, но посидеть нам удалось недолго. Танцы же! За четыре недели мне предстояло заучить два новых вальса – где требовалось не просто так ноги переставлять, а ходить согласно хитрым схемам да ещё и меняться кавалерами. Мать моя магия...

ПРО РИСОВАНИЕ

Итак, у нас с Марусей было несколько обязательных занятий, но основную часть времени мы всё-таки оставались предоставленными сами себе. В основном мы сидели вдвоём в учебке отделения, потому что библиотекарша, только услышав о перспективе рисования в её владениях, чуть в обморок не упала и сразу нас выперла.

Рисовала я, естественно, не просто так, а с намерением. Ближайшая распродажа рукоделий (которая, как я теперь понимаю, по новому установлению будет не просто так распродажей, а обязательно с благотворительным балом) должна была состояться двадцать восьмого октября, в день рождения императрицы, по случайности выпадающий в этом году на воскресенье. Я хотела закончить хотя бы парочку картин. Но не для продажи, а для размещения в спальнях воспитанниц. Это куда лучше, чем шоколадки и пончики им покупать. Технику выбрала максимально энергоёмкую, а сюжет сам пришёл – поездка в этнографический музей, лес, озеро – полное умиротворение, одним словом. Формат выбрала большой, так что за первую половину дня, естественно, не управилась.

После прогулки я снова рисовала. Мысли бродили в моей голове грустные, и я с трудом перенастроила себя, чтобы всё это не вылилось в мой пейзаж. Хочу, чтоб детям достался солнечный подарок. Тоски в жизни сирот и так предостаточно.

ВОПРОСЫ ЛЕВИТИРОВАНИЯ

Когда Маруся уходила на индивидуальные занятия по музицированию, я оставалась в учебке одна – этот вопрос не без некоторых моих усилий был упущен всеми надзирающими дамами – и некоторым образом пыталась решать вопросы левитации.

В качестве опорных предметов я пыталась использовать разное. Вот, к примеру, воздух. Если сформировать его в условную прямоугольную площадку толщиной с пару пальцев, то на нём, пожалуй, можно и стоять. Не так удобно без перил, как хотелось бы, но если ещё и перилами заморачиваться!..

Первая же попытка одновременно придала мне энтузиазма и немножко щёлкнула по носу моё самолюбие.

Дождавшись, пока Маруся уйдёт, я открыла двери в спальню – чтобы сразу услышать чужое присутствие – и приступила к упражнениям.

Для начала сосредоточилась и представила себе кусок воздуха как плотную устойчивую плиту. Встала на неё. А теперь плавно, мягко... Моя импровизированная платформа поёрзала вдоль рядов, потом поднялась повыше, на уровень колен – выходило более-менее прилично. Правда, при попытке перелететь рояль, по другую его сторону я брякнулась с несколько большей стремительностью и жёсткостью, чем мне хотелось бы. Ну, что ж, всё нарабатывается практикой.

Я услышала голоса в спальне и поспешила развеять воздух, на котором стояла – не хватало ещё, чтоб кто-нибудь об него запнулся или ещё того хуже! Я прямо представила заголовки в газетах: «Сенсация!!! В императорской женской гимназии найден кусок твёрдого воздуха!!!» Уж лучше сразу подать объявление: «Я новая магичка в вашем городе, найдите, где я спряталась...» Мда.

И всё же, желательно было придумать что-нибудь поудобнее куска воздуха. Баграр вон «Буревестник» в воздух поднимал! Понятное дело, у корабля были дополнительные тяги, но ведь мне и не нужно такую бандуру в облака тащить – всего лишь свою скромную тушку. Какое-нибудь сиденьице бы. Сказки упорно предлагали образ ведьмы на летающей метле, но... Кто вот это придумал, вообще? Сами они пробовали такое? Сидеть на палке – ну, минуту. Ну, ладно, пять! Но потом эта палка начнёт врезаться в мягкие места с такой страшной силой, что вы больше думать ни о чём не сможете. А состояние рассеянного внимания – это не есть хорошо. Да даже у бабы Яги транспортное средство удобнее! Всё же, ступа. Хотя, перспектива сидеть, воткнув ноги в узкое и высокое ведро, тоже представлялась мне сомнительной.

На чём бы подручном...

Следующие попытки были со стулом – не понравилось, громоздко. Да и куда девать стул, если мне понадобится слетать в город и зайти куда-нибудь? А если стул каждый раз бросать, недостачи кто-нибудь да хватится. Да и в городе кто-нибудь заметит чудное появление гимназических стульев в непредназначенных для этого местах. Нет, отпадает.

Удобнее оказалась подушка. Мягко, приятно. Но если понадобится куда-то зайти – опять бросать или маскировать? Потому что девушка с подушкой будет выглядеть до крайности странно.

Коврик? Летающих ковров-самолётов в сказках было предостаточно – и в русских, и в восточных, и в европейских (что, между прочим, наводило на определённые мысли о магах). Но ходить со свёрнутым под мышкой ковром... В этом плане мне гораздо больше нравилась идея сумки с ремешком через плечо. Однако я ни разу не слышала, чтобы летали на сумках. Наверное, у настоящей сумки мешают пряжки и содержимое?

Хм... А вот если взять такую конструкцию на манер гамака – маленького, размером с сиденье – а петельки с двух сторон большие сделать, чтоб накидывались на плечи, а? И руками не надо будет держаться, и на плечо потом можно накинуть на манер оригинальной авоськи. Или вообще в карман сунуть – она ж места совсем мало должна занимать!

Сочтя эту идею гениальной, я приступила к её реализации и даже пару раз опробовала экспериментальный летательный мини-гамак в учебной аудитории. Вышло вполне удовлетворительно.

03. КАЖДОМУ ПО ЗАСЛУГАМ

ИСЦЕЛЕНИЯ

Между делом я вязала браслетики. На неделе приходила ещё женщина с ребёнком, а в воскресенье аж четверо.

С этого дня они пошли потоком. Редко случался день, когда на прогулке не подходил кто-нибудь. Иной раз приходило двое, трое, терпеливо ждали, снося и ветер, и мокрый снег. Я не спрашивала у них ни диагнозы, ни подробности – я ж не медик. А исцеляющей энергии всё равно. И даже когда они начинали рассказывать мне, как и что вышло – останавливала. Всё равно не пойму и не запомню. Да и незачем, по большому счёту. Смотрела только на правду. Не врёт – значит, надо помочь. Не могла я отказать им, даже зная, что за мной, возможно, уже следят. Не может быть, чтобы при наличии императорских магов не было надзорной службы. Если только это не разовое обращение к какому-нибудь магу-отшельнику, что тоже возможно.

Девочки из отделения смотрели на меня как на заболевшую. Пока не случилось вот что.

Во вторую субботу октября вся гимназия поехала на очередную экскурсию и там попала под шквальный ветер – совершенно внезапно налетевший, с мокрым снегом и пронизывающими порывами. Вроде бы, и до автобуса добежали быстро, а к вечеру половина отделения уже чихала. Дальше – больше. Лихорадочный румянец, жар, накатывающие головные боли. Докторица металась между спальнями, не придумав ничего лучше, как всех девочек изолировать в своих кабиночках, потому как никакой лазарет бы уже не справился. Да вся гимназия превратилась в сплошной лазарет...

Я вытащила свои верёвочки – а было их у меня на тот момент всего около сорока штук – и пошла повязывать в первую очередь тем, кто свалился с высокой температурой.

Потом я подумала, что это будет долго, а в гимназии ещё три отделения. И можно сделать всё быстрее, если...

Я обошла шкафы и постучалась в Анечкину кабинку.

– М? – ответила она.

– Аня, мы должны с тобой сделать богоугодное дело, – сказала я серьёзно.

– Гагое? – прогнусавила Анечка. Она тоже чихала, но старалась держаться бодро.

– Я буду девочкам верёвочки завязывать, а ты молитвы петь.

– Да я де багу... – Аня отодвинула шторку и горестно покачала головой.

– Это ничего, сейчас всё пройдёт... – я взяла ей за руку и, прикрываясь «магией внутрь», включила исцеляющий механизм. Потом завязала на руке верёвочку и спела свою любимую «Царю Небесный».

– Это что – это всё? – не поверила Аня, прямее усаживаясь на кровати.

– А чего бы ты хотела? – полюбопытствовала я.

– Почему всё прошло?

– Мы помолились, – почти честно сказала я.

Но ведь и это тоже было, правильно?

– Так. А ну давай свои браслеты!

Начали мы со своей спальни. Как я уже сказала, в первую очередь завязали браслетики тем, кто трясся, имел на щеках красные пятна и обливался болезненным потом. Потом тем, у кого раскалывалась голова. Потом всем остальным по убыванию. Не хватило двух штук. Я сперва расстроилась, а потом вспомнила, что с десяток ещё у меня на запястье привязан! Девчонки смотрели на мои манипуляции с вялым любопытством.

– Итак, дамы! – громогласно объявила Аня. – Кто может стоять – тот стоит. Кто не может – сидит или уж лежит. Кто может петь – поёт!

И она запела. Когда Аня поёт, это всегда потрясающе. Слышали все, кто хотел и кто, может быть, хотел не очень. А я очень аккуратно, под прикрытием «магии внутрь», наложилась на Анину природную магию своей целительной, и они, звучащие в стройной гармонии, потекли сквозь накопители.

Мне казалось, что потоки живой энергии струятся сквозь меня. А потом я услышала, что к нам присоединились ещё голоса, и ещё! Не прошло и четверти часа, как вся спальня была на ногах и пела, собравшись вокруг Ани.

– Пойдёмте во вторую? – попросила Шура, сестрёнка которой лежала пластом.

Это предложение было воспринято с воодушевлением.

– Браслетик перевязать надо, да? – Рита, которой этого явно не хотелось делать, взялась за узелок.

– Можно не перевязывать, – я от происходящего впала в странное головокружительное состояние, – возьмёте девочек за руки.

– А их больше! – вытаращила глаза Зиночка.

– Так и у вас по две руки.

После второго отделения мы пошли в первое, в котором в это время сидела докторица, и дальше, по кругу – в четвёртое. Четвёрка, обычно практически пустая, сегодня как нарочно была в полном составе. Медички хлопотали вокруг Дуси, у которой, на фоне переохлаждения, обострились проблемы с почками. Дуся тяжело ворочалась и плакала.

– Ой-ой! – посочувствовала Аня и скомандовала: – Девочки, разобрались!

Третье отделение втекло в четвёрку и распределилось по кроватям лежачих, ходячих взяли под руки с такой уверенностью, что старшие даже возразить ничего не успели. Я села на краешек Дусиной кровати и начала развязывать на своём запястье браслетик и повязывать ей. Я почему-то так устала, что готова была сама тут же лечь, хоть на пол...

– А что происходит? – растерянно спросила Лена.

– Сейчас вы увидите божественное исцеление, – с удивительной для меня уверенностью объявила Анечка.

И они его сделали! Это было поразительно, но они сделали. Они уже были так уверены, что могут исцелять, что воздух почти искрил от силы.

Батюшка, пришедший на третий этаж, чтобы отслужить молебен о здравии, и явившийся, собственно, на звук, замер на пороге. Девчонки наперебой бросились рассказывать ему, как они сейчас пели все вместе, и как исцелились сами и исцелили девочек, и как это было чудесно.

Этого душевного всплеска хватило, чтобы я поднялась и дошла до нашей спальни. Как уснула – не помню. Назавтра мне наперебой рассказывали, что рухнула я пластом, как подрубленное дерево, и добудиться меня на ужин не было никакой возможности.

НЕОЖИДАННАЯ ПОМОЩЬ

Утром я относительно пришла в себя и поняла, что запасных браслетиков у меня осталось всего семь. А сегодня воскресенье, люди пойдут – что делать? Я вытащила свои шерстяные клубки, крючки...

– Помочь? – Маруся пересела на кровати ногами в мою сторону. – У меня крючок тоже есть.

– Дай-ка и я тоже, – подсела к нам Анечка. – Петь надо? – проницательно уточнила она.

– Это было бы здорово, – согласилась я.

– Что петь?

– А что хочешь, любое.

Следом за ней потянулись и другие девочки, и вскоре все кровати вокруг плотно наполнились воспитанницами, поющими и работающими крючками.

Я тем временем вытащила свою белую жестянку и начала подбирать бусинки – по три к каждому браслетику – большую и две маленьких, и тут же их аккуратно обрабатывать скрытным способом.

– Ой, дамы, а что это вы здесь делаете? – любопытная Рита слегка запыхалась, должно быть, примчалась снизу.

– А можно мы тоже? – потёрла ладошки Зиночка. – Я бы вот бусинки пришивала, а?

Как вы поняли, вокруг меня образовалась целая мастерская.

– Девочки, а что если мы малявкам всем таких браслетиков навяжем? – предложила Ника. – Болеть меньше будут, так? Что скажешь, Маша?

Я уже успела привязать десяток новых браслетиков себе на руку, чтоб пополнее зарядились (между прочим, то ли в силу пения, то ли коллективного воздействия, но они уже были полны почти на треть).

– А что, хорошая идея!

Девчонки сейчас здоровы. Мы им наденем браслетики, сейчас заряженные совсем слегка, но они ведь будут работать как аккумуляторы – и будут обеспечивать поддержание здоровья. Почему нет? Как дополнительная подзарядка.

В итоге браслетиков собралась здоровенная кипа. Мне, правда, пришлось три раза бегать вниз, к «дальним родственникам». У меня осталась всего одна полностью заряженная верёвочка. И куча сил уходила на то, чтобы следить за общим нейтральным балансом.

– А зачем ты их на руки привязываешь? – с любопытством спросила Рита.

Упс. Не расскажешь же всё...

– Чтобы всё время со мной были, если вдруг кто попросит.

– Сунула бы в карман, – рассудительно предложила Зиночка, добавляя в горку очередной готовый браслетик.

– А если платье поменяет да переложить забудет? – возразила Шура. – А если вдруг в кармане оставит да в стирку сдаст, и затеряются они? Нет, правильно Маша делает...

Вот так внезапно моя целительская деятельность стала общим достоянием. Единственное, о чём я честно предупредила девочек, так это что если просто взять шерстяной шнурок и пришить к нему бусины, он вряд ли чем поможет. А чтоб запустить «механизм исцеления», молитву нужно знать особенную. А открыть я её никому не могу, потому как сила потеряется. В общем и целом это была правдивая версия, рассказанная доступными для понимания словами.

Однако, вечерами около моей кровати часто стал собираться кружок. Девчонки шли со своими крючками и иголками, а Анечка многозначительно возвещала на всю спальню, что «время петь!» И было в этом что-то очень домашнее.

Подобная деятельность, конечно же, была замечена и персоналом, и (главное) священником. В один прекрасный день (а точнее – в пятницу, перед часом подведения итогов за неделю) весь наш «шнурочный» кружок был приглашён в директорскую. Там же сидел и гимназический батюшка, и завуч, и все наши классные дамы.

Директриса попросила нас озвучить подробности субботнего исцеления гимназисток. Слово за слово – и перед собранием всплыла подробная картина, в которой было и про болящих, и про молитвы, и про верёвочки. Верёвочки были немедленно затребованы к осмотру.

– Мария, а тебе зачем так много? – удивился батюшка.

Это он не видел, сколько с утра было. Я ж в обед десяток раздала, не меньше.

– Я молюсь, пока их ношу, – перевела происходящее в привычные для него понятия я, – и потом они лучше работают.

Гимназические дамы впились в священника глазами, явно ожидая вердикта. Тот поправил крест, подумал.

– Не вижу ничего предосудительного. Если бы девочки просто вязали эти бирки и надеялись на них – это одно. Однако, они делают сие с молитвой и на молитву уповают. Подобным же образом поступают и сестры многих обителей, выполняя рукодельное и золотошвейное послушание, и бывает так, что церковь отмечает примеры их благодатного применения...

Короче, нас благословили, и дело было признано благим. Говорят, докторша потом настояла на некоторых ограничениях, но все кто хотел по-прежнему свободно подходили к забору во время наших прогулок, так что пусть уж...

Меня произошедшее страшно обрадовало, я решила, что теперь-то уж мы будем жить в спокойствии и умиротворении. И так мы и жили – целых полтора дня! И это в очередной раз тюкнуло меня в темечко напоминанием, что расслабляться никак нельзя.

РОДСТВЕННИЧКИ

Двадцать первое октября.

В то воскресенье мы после завтрака сразу пошли в цветочную гостиную – по-любому ведь «дальние родственники» ко мне придут, так чтоб уж не бегать. Пока посетителей не было, воспитанницы занимали лучшие места, изо всех сил изображая светский салон.

Мы пошли в музыкальный угол, к инструментам. Маруся села к фортепиано, сыграла пару песенок.

– Дай, я тоже свои упражнения повторю, пока никого нет, – попросила я. – В этот раз у меня, пожалуй, получится прилюдно не опозориться.

Посмеиваясь, мы поменялись местами: я – за рояль, а Маруся – сбоку, внимательно следя за моими стараниями.

И вдруг лицо её исказилось. Я оборвала песенку на середине и спросила:

– Что случилось?

Она же молча встала, неотрывно глядя на входную дверь, от которой в нашу сторону шли мужчина во фраке и роскошно разодетая дама.

Маруся сделала шаг вперёд, и мне показалось, что я услышала, как у неё скрипнули зубы. Или не показалось? По мере того, как парочка приближалась, я всё больше уверялась, что ничего хорошего из этого визита не выйдет, и как только они подошли на дистанцию разговора, накрыла всех нас четверых колпаком «тени», густо подбавив изоляции.

– Зачем вы явились? – процедила Маруся.

– Фи, как недоброжелательно, – с наигранной приветливостью затараторила дамочка. – Мы ведь всё-таки родственники! Почему-то мы узнаём о вечере в присутствии государыни от третьих лиц, а ведь можно было и записку прислать! Нам также сказали, что по просьбе воспитанниц выдаются именные приглашения, и мы решили, что в свой день рождения государыня, возможно, также прибудет, и ты, конечно же...

– Ты отдал ей мамины серёжки? – голос Маруси клокотал от ярости. – Вы же сказали, что шкатулку с драгоценностями не нашли среди обломков?!

ВОТ ЧТО БЫВАЕТ, КОГДА НАЧИНАЮЩИЙ МАГ ВСТРЕВАЕТ В РАЗБОРКИ...

Маруся смотрела только на мужчину, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

– Но милочка, – дама старалась изобразить добродушие и заботу, – ты же понимаешь: в гимназии столько девочек, некоторые из вовсе неблагополучных семей. Здесь ценные вещи могут украсть.

– Но их украли вы!

Лицо женщины из натужно-слащавого превратилось в откровенно отталкивающее:

– Мария! Ты ведёшь себя недостойно!

Дядька тоже раскрыл рот и надулся, чтобы громко возмутиться, но Маруся успела раньше:

– И вы говорите это мне???

– Да что ты себе...

В этот момент мне показалось, что Маруся сейчас бросится на эту расфуфыренную куклу и вырвет материны серьги у неё из ушей прямо с мясом. Хотя другая сторона сознания считала, что она, скорее, мужику рожу раскорябаяет. Но Марусе удалось удивить меня сильнее. Она вдруг шагнула вперёд и произнесла формулу «вскрытия воров». Идеально произнесла: звуки, интонации, даже жесты!

Я в первый момент так растерялась, что на неосознаваемом автоматизме максимально усилила накрывающий нас купол. Это действие получило последствия, которые также можно было спрогнозировать, если бы я настолько не обалдела. Тётка выкрикнул что-то вроде: «Я не подвизалась выслушивать малолетнюю хамку!» – и рванула на выход, от души впечатавшись в закрывающий купол. Закрывается-то он на определённом расстоянии вокруг меня, и изнутри выйти также проблемно, как попасть снаружи. Из носа у неё хлестанула кровь.

– Я тебе это так не спущу! – орал в это время мужик и тряс у Маруси перед лицом холёной рукой в белой атласной перчатке.

И тут десять секунд прошло. По белому атласу поползли пятна весьма отвратительного вида.

Дядька остановился и уставился на свою руку. Сдёрнул перчатку. Маруся рефлекторно отшагнула назад, спрятав руки за спину.

А я смотрела на этот ужас и давила дурноту. Нет, дядька Грой, когда хвастался своей формулой, предупреждал, что самое неприятное – лицезрение последствий. Я знала это, и когда мы воевали с кухонными воровками, внутренне была готова. Но, оказывается, это были такие цветочки... Рука этого Марусиного родственника сделалась преимущественно двух цветов: багрового и чёрного. Из-под лопающихся струпьев сочилась какая-то слизь.

Я почувствовала, что завтрак намеревается покинуть желудок неблаговидным способом и срочно предприняла меры – для себя и Маруси.

Хорошо хоть, для нас это не имеет запаха, а вот для них...

Мадам заткнулась, наблюдая за мужем. Потом уставилась на свои руки в кружевных перчатках. Сквозь кружево, уродливо подчёркивая узор, сочилось кроваво-гнойное... Тётка закатила глаза и осела на пол мягкой куклой. Омерзительной, побывавшей в помойном ведре куклой.

– Вы ш-ш-шт... – мужик двинулся в нашу сторону.

– Стоять! – в лицо ему смотреть было решительно невозможно, дышать сделалось трудно. – Маруся, это кто такие?

Она отвернулась к роялю.

– Это брат отца. Дядя Стива, как он себя называет. И его милая жёнушка. Мои официальные блюстители наследства. Когда папин кабинет... – она часто заморгала, – заминировали... я в летнем лагере была. Для музыкантов. Они... даже на похороны меня не взяли. Сразу распорядились отвезти сюда.

Я испугалась, что вот сейчас она заплачет – ведь это же так больно... Но Маруся вдруг заговорила жёстким и холодным голосом:

– Теперь они распоряжаются моими счетами. И шкатулкой с драгоценностями моей покойной матери, как видишь. Полагаю, к моменту моего выхода отсюда у меня не останется ничего.

Дядька как будто скорчился под её взглядом и ничего не сказал.

Я потёрла лоб. Боже, сколько всего сразу... Так. По порядку.

– Стива или как там тебя, ты меня слышишь?

Он кивнул и хрипло, булькающе ответил:

– Да.

Господи, лучше бы я на него не смотрела... Что же становится с теми, кто ворует по-крупному, у государства?

– Во-первых, не вздумайте никому говорить, как вам досталось это проклятье! – я для верности быстро сформировала «запечатывание уст»: – Запрещаю говорить о том, что сделала Маруся. Обо мне запрещаю говорить вообще! У вас с женой неделя, чтобы прийти с повинной к... куда тут у вас полагается приходить. А потом год, чтобы возместить весь причинённый ущерб. Иначе вас ждёт однозначный и малоприятный финал. Действие формулы необратимо. Я бы на твоём месте поторопилась, а то вдруг отвалится что – язык там или руки. Как признаваться будешь?

Мысли скакали, налезая друг на друга. Гостиная наполнялась народом, куда с этими теперь?

– Так, Стива, бери свою супружницу, идёшь за мной. Маруся, пошли через пожарный выход.

Мы двинулись к дверям, через которые во время выступлений ходили артисты, а на вечерах с чаепитиями – официантки, вышли в «уличный» коридор, прошли до ближайшего пожарного тамбура, а оттуда направились к воротам.

04. КОГДА ПРОРЫВАЕТСЯ СИЛА

НОВОЯВЛЕННЫЙ МАГ

В полном молчании мы прошли по неприветливо-мокрым дорожкам, обрамлённым вдоль бордюров тоненьким молодым снежком, добрались до входных ворот, проскользнули в калитку, и тут я уменьшила кокон тени, замкнув его на нас с Марусей. Для её дядьки с тёткой мы просто исчезли. Стива на остатках внушения побрёл по улице, забрался в стоящий у обочины автомобиль, с визгом набравший скорость и умчавшийся вдаль по улице. На заднее сиденье залезли, между прочим.

– Как жалко, что это сон, – сказала Маруся. – С каким бы удовольствием я наказала этих мерзавцев! Всю жизнь он папе завидовал. Мот, бездарь и тупица. Белый билет купил себе, чтобы не служить «по здоровью»! И жена ему под стать, прошмандовка.

Я вытаращила глаза:

– Я думала, ты таких слов и не знаешь!

– Да я много чего знаю. Только не говорю. А во сне-то что... Можно.

Боже, как бы я тоже хотела, чтобы это был сон! Но оставить необученного мага, у которого произошёл первый стихийный выплеск, бродить среди абсолютно незащищённых людей, не научившись управлять своими способностями... Да ещё такого специфического...

– Марусь...

– М?

– У меня для тебя сложные новости.

– Какие? – она беспечно топала по тоненькой снежной кромке, оставшейся вдоль бордюра, рисуя следами туфель «ёлочки» и «ромашки».

– Мы не спим.

Она посмотрела на меня, сложив брови домиком, и засмеялась.

– Ну, ты даёшь! Или я даю? Если сон, значит, все мысли мои, правильно?

– Кроме тех, которые мои, – мрачно пошутила я.

Она оглянулась:

– Нет, не может быть не сон. Мы в домашних платьях. Снег лежит, – она многозначительно посмотрела на меня.

– И нам тепло, – согласилась я, – потому что я держу согревающий щит вокруг нас.

– Щит?

– Ну, или кокон. Или облако. Как тебе удобнее, так и называй, хоть одеялом.

– И нас никто не видит.

– Да, и это требует от меня некоторых дополнительных усилий.

Маруся походила по дорожке туда-сюда.

– Да не может быть! Я бы всё равно чувствовала температуру...

– Снег возьми. Он холодный.

Она недоверчиво посмотрела на меня, взяла комочек.

– Действительно, холодный...

Брови её сдвинулись к переносице, лицо посерьёзнело. Она вытащила из кармашка перочинный ножик, раскрыла и полоснула себя по пальцу.

– Ау!

На дорожку закапала кровь.

– Главное, живот по-самурайски не вскрывай.

Я взяла её за руку и остановила кровь, заживила порез.

– Занятно, – Маруся осмотрела палец.

– А тот якутский маг, про которого ты рассказывала, разве так не мог?

– Не так быстро, – покачала она головой.

– Возможно, он использовал архаичную механику потока.

Маруся посмотрела на меня внимательно:

– А вот это – точно не мои мысли. Какую механику?

– Потока маны. Магической энергии. И вторая, кстати, новость, ещё более сложная, чем первая. Ты – маг. Причём, кажется, маг-инквизитор.

Маруся смотрела на меня и молчала.

– Что, сложно поверить?

– Извини, но да. И что ещё за инквизитор такой?

– На самом деле, – я снова потёрла лоб, – я не совсем уверена в переводе. Но это единственное слово, которое мне кажется подходящим. Возможно, подошло бы ещё «генеральный инспектор» или, допустим, «ревизор», но, видишь ли, инквизитор – он может быть одновременно и исполнителем наказания.

– То есть... – Маруся изобразила петлю вокруг шеи.

– Вроде того. Но... не руками, как ты понимаешь. Это нечто похожее на то, что ты сделала со своими... распорядителями наследства.

Она резко обернулась и посмотрела запертые на въездные ворота, потом на меня:

– Погоди, так я что – в самом деле?..

– Да!!! И меня до крайности беспокоит, что ты бродишь по двору в странном состоянии! И что делать, если ты вдруг начнёшь сбрасывать магию, а вокруг люди, которые не умеют защищаться?! Ты же как ребёнок с ружьём!

Маруся вдруг задышала часто-часто:

– Маш, почему у меня ноги так трясутся?

– Ну, всё, адреналин откатил, а формула эта очень ресурсоёмкая. Стой... Дай руку!

Я быстренько добавила ей маны – хотя бы до такой степени, чтобы избежать обморока. Потом повязала на руку один из моих шерстяных браслетиков.

– Полегчало?

– Кажется.

– Кажется или точно?

– Я... не знаю.

В первый раз я видела её настолько растерянной.

– Так. Марусь, я сейчас посмотрю твоё состояние – как доктор, ладно?

– Давай.

– Спокойно, спокойно... – если честно, уговаривала я в большей степени себя. Доктором для мага мне выступать ещё не приходилось. В смысле – для энергетического контура мага. – Так. Сейчас мы предпримем небольшое, но насыщенное путешествие.

РЕКА ЛЕЧИТ

Я вытащила из кармана свою сетку-леталку, расстелила её на скамейке, села. Противные лямки путались, видать от страха. Руки у меня тряслись, натурально.

– На колени ко мне садись.

– З-зач-чем?

– Вот, ещё и холодно да? Садись живее, мана стремится к нулю. Дело паршивое.

С моей точки зрения, Маруся этой формулой немножко надорвалась. Нет, не немножко, сильно надорвалась – в прямом смысле слова. Вся энергетическая оболочка покрылась страшными трещинами, сквозь которые совершенно беспрепятственно уходила поступающая мана. Жутковато, если честно.

Я обняла её покрепче и с усилием подняла нас вверх, выше ограды, металлические пики которой меня несколько пугали, к прекрасной, столько раз уже помогавшей мне реке.

– Ой! – пискнула Маруся.

– Тише, услышат! – за качество звуковой маскировки я, если честно, опасаюсь.

С двойным весом летелось довольно тяжело, периодически меня то кренило набок, то норовило раньше времени приземлить (благо, место здесь малолюдное), но добрались мы очень быстро – тут же рукой подать. Я дотянула до симпатичного островка посередине реки, ссадила Марусю и слегка отдышалась:

– Легче тут?

– Да, гораздо!

– Река и море – самые мощные источники. Ещё хороша земля, но когда она не спит. В холода всё не так.

– И это тоже не сон, – обнимая себя за плечи дрожащими руками, отметила она.

И это не от холода.

– Нет. Слушай, подруга. У тебя энергетическая травма.

Маруся поёжилась:

– Это опасно?

– На вид – очень, – честно ответила я. – Я не особо знаю, что делать в таких случаях. Ты разом израсходовала весь объём маны, который копился в тебе... считай, всю жизнь! Это как пластом тридцать лет пролежать, а потом вскочить и поднять штангу втрое тяжелее себя.

– Так я, получается, как Илья Муромец? – Маруся засмеялась.

Смех – хороший знак!

– Вроде того. Теперь нам надо научить тебя кушать ману с ложечки. У моего приёмного отца на это полгода ушло. Правда, я была маленьким испуганным заморышем, а ты у нас девушка взрослая, умная, сейчас я тебе как объясню-объясню, а ты как поймёшь-поймёшь...

На объяснения ушло довольно много времени. На упражнения по собиранию маны – ещё больше. Я с тревогой следила за её контуром. Как будто меньше утекает? Или нет? Что будет, если уйти с этого островка?

И вдруг меня осенила такая мысль, я аж в лоб себя треснула!

– Что? – заинтересовалась Маруся.

– Пенёчек я, вот что! А ну, расстёгивай ворот!

Я вытащила из-под платья свою оправу и отщелкнула застёжку. Маруся удивлённо уставилась на риталид:

– Это что – это ты всё время в этом ходишь? А зачем?

– Это оправа накопителя. Возможно, лучшего в этом мире. А вот камешки выгорели, тоже от чрезмерной разовой траты. Ну и... ещё потому, что меня в тот момент пыталась убить целая команда магов высшего класса, и защита сработала на пределе. Но даже пустая, она очень сильная. И сейчас мы слегка настроим её на тебя и на лечение... Давай, я тебе застегну. И быстро валим отсюда, у меня без неё башню рвёт.

Рисковая это была операция, честно скажем. Я потом уж подумала, что надо было не суетиться и переодеть оправу на берегу. Спасли меня мои же браслетики, привязанные для подзарядки в количестве аж двадцати штук. Когда мы опустились (честно скажем, практически рухнули) во дворе гимназии, все они были залиты энергией по самую крышечку.

– У-у-у-ух! – я сложила свою леталку в карман. – Ну-ка, дай посмотрим...

Всё-таки, риталид – это вещь! А риталид с камнями – вообще бомба! Но вот этих ужасных дырок в контуре всё ещё было более чем достаточно. Уменьшатся они вообще? Или Маруся так и будет, маг-инвалид?

О сомнениях я ничего говорить не стала, а наоборот – бодро улыбнулась:

– Доктор советует эмоциональный покой и соблюдение режима дня. Без моего разрешения оправу не снимать, последствия могут случиться непредсказуемые.

– А ты говорила – нужно научиться управлять...

– Правильно! – я наставительно подняла палец. – Первая ступень – уметь видеть ману и принимать её в должном количестве: не больше, и не меньше, чем тебе требуется. Если вдруг почувствуешь, что волосы как будто наэлектризовались или за шёлк, мех берёшься – и щёлкает, тогда сразу зови меня. Срочно!

– Ясно.

В нынешней ситуации подобная перспектива представлялась крайне маловероятной, но предупредить на будущее стоило. Боже, надеюсь, оно у нас будет, это будущее. И надеюсь, оно сложится благополучно...

– Пошли. Как бы не потеряли нас.

С этим я прямо угадала. Мы вошли в цветочную гостиную (через тот же пожарный вход, что и вышли), когда горничная Тома заглянула (видимо уже не первый раз) и спросила сидящих у входа:

– Не приходила?

– Кажется, это меня, – я аккуратно сняла тень и пошла через гостиную к выходу.

– Так вот она, – воскликнул кто-то. – Маша! Тебя два раза уже спрашивали.

Я вышла в коридор, и Тома сказала мне:

– Вы уж простите, барышня, однако имеем строгое указание в гостиную пускать не всех.

– Да я понимаю, Тома, не переживайте.

Везде свои условности. А тут, вроде как, заведение для пусть не высшего, но почти верхнего слоя общества. Ясное дело, что каждого желающего не пропустят.

– Сказалась троюродной сестрой вашей кумы. Выйдете?

Я смотрела сквозь зеркальную стену на очень неброско одетую женщину, стоящую у стенки возле самого входа и прижимающую к себе мальчишку лет восьми. Мальчишка был взъерошен, комкал в руках шапку и с любопытством озирался во все стороны, вытягивая шею, кажущуюся очень тонкой в вороте серенького пальто. Удивительные всё-таки существа – дети. Сколько силы жизни в них! Только появляется лишняя капелька – и вот они уже скачут, как кузнечики, и всё им интересно. А мамы, наверное, многие будут похожи на эту. Очень скромно одетые, очень уставшие...

– Так выйдете? – снова спросила Тома. – Или отправить?

Я встряхнулась, отгоняя меланхоличные рассуждения:

– Да выйду, конечно! Зачем же отправлять.

Тем более, что браслеты у меня заряжены от всей души.

* * *

Я довольно скоро вернулась в гостиную и обнаружила Марусю на том же месте, задумчиво сидящую над фортепиано. Что уж видела она в полированной крышке? Она почувствовала мой приход и спросила, не поднимая глаз:

– Слушай, а что будет со... Стивой?

– Я не знаю, – честно сказала я. – В том мире его не пришлось бы убеждать в подлинности происходящего. Он и сам бы знал, что магическое воздействие такого уровня предполагает определённые реакции. Одну – в том случае, если хочешь спасти жизнь. Или разные – во всех остальных.

– В остальных?

– Бывает, что человек предпочитает самоубиться, а способы для этого существуют очень разнообразные. Или он может бездействовать, пока печать инквизитора не придёт в завершающую фазу.

Маруся передёрнулась.

– Я как-то не думала...

– Я вот тоже не думала, что ты их запечатать сможешь! Обалдела до онемения, если честно.

– А я когда начала орать и никто не подошёл... да никто даже внимания на нас не обратил!..

– Правильно, потому что я купол поставила!

– А я-то решила, что всё сон! – Маруся распахнула огромные глаза и тут же сощурилась: – И так мне ясно вспомнился тот день в столовой, прямо до мельчайших подробностей. Ты знаешь, оно как будто само...

– Так иногда бывает. Магия ищет выход. Хорошо, что рядом я была, а то после такого... Не знаю даже, чем бы всё кончилось. И прошу тебя – ничего, слышишь, ничего из случайно увиденного или услышанного за мной пока не повторяй. Только то, что я скажу, ясно? Здесь нет никого из старших, кто мог бы поправить наши косяки. Не хотелось бы случайно уничтожить полгорода, например.

Маруся посмотрела на меня и очень серьёзно кивнула. Кажется, проняло.

Тем же вечером я достала пряжу и довязала к своей леталке длинный прямоугольный хвост, который можно было выставлять в качестве заднего сидения, иначе очень уж неудобно рулить, с пассажиром-то на руках. А летать на остров, я чувствую, нам придётся много.

ГДЕ-ТО

Оперативный отдел тайного городского магоуправления

– Иван Семёнович, тут материалы пришли по той девице. Прелюбопытные, хотелось бы сказать.

– Я гляжу, не больно канцелярия торопилась. Три недели уж прошло!

– Обстоятельства оказались несколько более сложными, чем изначально предполагалось.

– Ну-ну, давай, кем там у нам наследник заинтересовался?

– По документам барышня Мария Мухина. Обнаружена около месяца назад в шоковом состоянии и в наряде, не соответствующем погоде, на Амурском проспекте, одежда и волосы ощутимо пахли гарью. По собственному заявлению, даже имя своё она забыла, однако после проведённого больничным доктором успешного сеанса гипноза, – оба синхронно поморщились, – произошли заметные подвижки, девица показала, что проживала с отцом в Афанасьевской слободе, в доходном доме купца Манфёрова. Возможно, вы помните, страшный пожар был, множество жертв.

– М-м. Дальше.

– Девицу освидетельствовали, четверо жителей и работников слободы признали её, описали отца – стандартная процедура, как вы понимаете. Запрос на подтверждение для краевой канцелярии был подготовлен, но вмешалась графиня Строганова и ускорила процесс.

– Каким образом?

– Велела срочно паспорт выписать. Как вы понимаете, спорить с ней околоточные не посмели. Да там кроме этой Маши столько проблем всплыло, хоть двумя руками черпай.

– Ясно. А теперь давай вишенку, приготовил же, вижу.

– Вишенка, Иван Семёнович, состоит в том, что ни в одном архиве никаких упоминаний ни о Марии Мухиной, ни о её отце со странным именем Баграр не обнаружено. И кроме тех четверых свидетелей, ни один житель Афанасьевской слободы об отце и дочери Мухиных ничего сказать не могут.

– Из этого мы можем сделать вывод...

– Моё личное предположение: все четыре воспоминания наведённые. Свидетели очарованы.

Начальник потёр подбородок:

– Выходит, свидетелей обработали до начала очной ставки? Она? Сговор?

– Я проверил. Она до начала освидетельствования видеть их точно не могла. Версию сговора также проверили – нет. Не исключено, что у девушки был сообщник, который обработал всех четверых свидетелей до её приезда. Тогда после пожара в Афанасьевской управе такая сумятица творилась, кого там только не было. Для наведения ложных воспоминаний ситуация благоприятнейшая.

– А если кто-то из сотрудников?

– Скрытное наблюдение установлено за всеми. Пока склонности к магии никто не обнаружил.

– Хм. Рассмотри-ка ещё вот какой вариант: она вполне может быть не участником процесса, а просто инструментом. Выбрали девчушку с мордашкой посимпатичнее, воспоминания навели...

– Но в таком случае маг должен быть рядом, если не всё время, то периодически.

– Ищи. Может, среди сотрудников заговорщик и есть.

– Будет сделано!

– Да не тянись ты, дальше рассказывай! Поместили её в гимназию, и что же?

– Учится. Многие предметы даются ей тяжело, словно никогда в жизни она о них и слыхом не слыхивала. Другие – наоборот. Однако, проявляет усердие. При этом, согласно записям гимназического врача, девушка всё ещё довольно болезненна, вплоть до рецидивов амнезии. Лечится. Завела подруг. Близко сошлась с дочерью погибшего инспектора Рокотова.

– Интересно.

– На первый взгляд, всё рассчитано на внедрение и длительное пребывание в среде. Непонятно в этом случае, для чего ей приходящие к забору болящие. Были бы единичные приходы – можно было предположить связных. Так ведь их много! И идут ежедневно, а это, по большому счёту, демаскирует внедрённую.

– Болящие? – начальник сложил брови домиком.

– Болящие, Иван Семёнович. Самые обыкновенные. Чахоточные, сердечные, параличные. Детей помирающих тащат.

– И она что же – лечит?

– Как сказать... Верят, что лечит. Молитвы поёт. По Заранску уже слушок пополз, что явлена миру новая святая.

– Значит, есть толк? Последи-ка, да повнимательнее. Истории болезней почитай. Были ли они – те болячки? Или, может это длинная игра, рассчитанная гражданам головы заморочить? А ну как эта девочка полечит-полечит, да пророчествовать начнёт? Нам народные беспокойства тоже не нужны. И, возьми-ка на заметку: связному в толпе как раз и легче спрятаться. Или магу, для подновления внушений.

05. КОГДА ВСЁ – НЕМНОЖКО НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ...

Я ВНЕЗАПНО УЧИТЕЛЬ

Инквизиторы – это особенные маги, очень сильные, очень энергоёмкие. В Гертнии ребёнка с развивающимся даром инквизитора было определить довольно просто: в какой-то момент всем, кроме него, начинало не хватать маны на задания. И только будущий инквизитор был «сыт» и доволен, объедая иногда попутно и все соседние классы. Однако оперировать такими массивами магии нужно было уметь, и это даже на первых этапах своего проявления создавало определённую проблему – неконтролируемые выбросы в состояниях всплеска эмоций и тому подобное. Поэтому инквизиторов сразу забирали и увозили в закрытые школы.

Возвращались они оттуда лет через пять, и главное, что они приобретали – навык самоконтроля. Нет, они не обязательно были холодными и бесчувственными, не подумайте. Тот же дядька Грой любил выпить, похохмить и склеить хорошенькую магичку. Но очень глубоко внутри всегда работал жесточайший дисциплинарный модуль, и самым безумным событием того же Гроя за всю его жизнь (это он сам так говорил) была как раз подначка Баграра на предмет того, что не из каждого шкета тот мог бы вырастить хорошего боевого мага.

Поэтому то, что Маруся прыгнула с печатью инквизитора выше головы и привела себя в крайне исчерпанное состояние, было в некотором роде даже благом. Я не представляю, что бы мы делали, если бы она продолжила собирать ману в нормальном режиме. Потому что контролировать расход у неё получалось ещё хуже, чем целенаправленный сбор. Всплывающая в голове картинка, в которой она непроизвольно сбрасывает раскалённые плазменные шары, вызывала у меня лютую дрожь.

А ведь через неделю благотворительный вечер! Правдами или неправдами нужно было добиться, чтобы к воскресенью Маруся могла выйти в общество, хотя бы относительно контролируя себя.

И я не придумала ничего лучше, чем рассказать ей несколько страшных историй с примерами выхода магии из-под контроля. И это удивительным образом сработало! Я не знаю, может, инквизиторов в их школах пугают страшилками, но Маруся как-то вдруг стала похожа на взвинченную пружину. На преисполненную долга пружину, вот! И её ужасные дыры в магическом контуре начали потихоньку затягиваться. А вместе с его восстановлением к ней возвращались уравновешенность, холодная ирония и самообладание. Чего, в общем-то, и требовалось.

Итак, у нас на всеобщую суматоху наложилось вынужденное срочное – нет, даже экстренное – обучение сбору маны. До дня рождения императрицы оставалось всего восемь дней, но накал ажитации пока ещё не принял гипертрофированные формы. И каждый день нам удавалось выкраивать по паре часов, чтобы сесть на мою леталку и сгонять до островка на реке. Я прямо там вязала несколько браслетиков, и пока пришивала к ним бусинки, они успевали очень прилично наполниться, а Маруся осваивалась с самостоятельным «питанием».

Начиная с четверга уходить днём больше не представлялось возможности, и мы вынужденно летали на островок ночью, без этого не получалось никак – Маруся сразу становилась похожей на бледную тень. Хуже того, те трещины в энергополе, которые вроде бы уменьшились, снова начинали расширяться. Так что мы усердно продолжали свою реко-терапию.

* * *

Больше на этой неделе ничего особенно выдающегося не случилось. Разве что пару раз на прогулках мне показалось, что некоторые проходящие по улице люди как-то специфически напряжены, что ли. А на людей я теперь смотрю пристально – вдруг кто ко мне?

И, может быть, так и прошло бы всё без моего внимания, если бы Маруся вдруг не сказала:

– Чувство какое неуютное, как будто кто в спину смотрит...

Никаких иных доказательств у нас не было, но с этого момента мы, как правильные конспираторы, все наши обучающие упражнения проводили не просто дождавшись, пока отделение гарантированно опустеет, но и вдвойне тщательно выстроив экранирующий заслон. Как тут говорят: бережёного Бог бережёт.

* * *

Ещё небольшой казус вышел с картинами – ну, теми, которые я хотела подарить в сиротский приют. Директриса увидела мои шедевры и впала в некоторое тревожное состояние. Мол, настоятельно рекомендовано (только пока никому-никому!) устроить из картин воспитанниц аукцион. Какие-то там траты непредвиденные и вообще... Тут я тоже упёрлась рогом, и сказала, что картины намоленные, специально для сирот. И вообще, может быть к графине Строгановой за разрешением вопроса обратиться?

Надежда Генриховна поджала губы и набрала номер графиньского секретаря. И совершенно чудным образом была соединена с самой графиней!

Я, честно говоря, рассчитывала, что Наталья Петровна безоговорочно меня поддержит. Но она выдвинула третий вариант решения, неожиданным образом устроивший всех.

– Вопрос об аукционе был поставлен самой государыней, и нарушить её волю мы не можем. Однако, я разрешаю вам выбрать одну из картин, которая будет размещена в столовой этого приюта. Таким образом, ею смогут любоваться сразу все девочки заведения. А живопись ваша, Машенька, весьма хороша, и будьте уверены, что она послужит сиротам ко благу.

Я несколько удивилась последнему пассажу – откуда бы графиня могла знать о пользе воздействия этих картин? Мне в тот момент никак не пришло в голову, что Строганова подразумевает под этим вполне материальную пользу для сирот, ну да об этом позже.

Итак, я выбрала самый энергетически насыщенный пейзаж, который и отправился в приют для девочек простых сословий. Две же остальных ожидало участие в благотворительной распродаже, проводившейся впервые и неведомой никому, а не (как обычно) только мне...

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ

Этот вечер назывался «специальный благотворительный», и, насколько я поняла, устроенные на нём нововведения удивили не только меня, но и всех воспитанниц, сотрудников и даже дирекцию нашего благородного учреждения.

К примеру, билеты на танцы продавались. Не подумайте, что это было вроде билета в кино или в театр – нет-нет. На каждый танец билеты продавались в отдельности. Полагаю, что новые правила были разъяснены присутствующим до их прихода на вечер. Во всяком случае, нам нервничающая Домна сделала «вводный инструктаж» накануне, в субботу, перед отходом ко сну – чтоб во время предстоящих торгов никто не начал падать в обморок или громко изумляться.

– Полагаю, государыня решила, что толстые кошельки могут дать гораздо больше, чем те копейки, что в прошлые годы были выручены с благотворительных распродаж, – рассудительно сказала Маруся, когда Домна ушла.

– Дамы, вам не кажется, что это несколько отдаёт пошлостью? – сморщила нос Ника.

– До недавних пор – да, – согласилась Шурочка. – Но если вы припомните послевоенную Англию, на восстановление Букингемского дворца собирали также.

– Они, не будем лукавить, старались не афишировать, – поддержала её Соня, – но всё равно просочилось. Даже Елизавета Вторая, тогда ещё принцесса, продала десяток своих танцев.

– Ты глянь, что творится! – громко удивилась Анечка. – Ну, раз уж английская королева за деньги пляшет, и нам не зазорно. Тем паче, что для доброго дела...

Народу в воскресенье собралось чуть не раза в два больше, чем в прошлый раз. На этот бал, ко всеобщему гимназическому сожалению, никаких курсантов не пригласили. Своих родственников тоже не было совсем. Зато явилось множество представителей Заранского дворянства. Я оценила количество надетых на дам драгоценностей и мехов и пробормотала:

– Предполагаю, что отбор сюда шёл преимущественно по платежеспособности.

– Логично, – согласилась Маруся. – Поэтому тут в основном новое дворянство.

– Ты имеешь в виду бывших купцов?

– Именно. Промышленники. Крупные транспортники. Серьёзный капитал.

– Ты хочешь мне сказать, что в Заранске крупных старых дворянских кланов нет?

– Почему же? Но здесь их боковые малые ветви. Главные же, кого пригласили на подобные вечера, сейчас в Москве или в Петербурге, с государыней раскланиваются.

Ага...

– А ты заметила, что приглашённые двух сортов? Возрастные и молодёжь, серединки нет почти.

Немолодые пары степенно рассаживались под руководством распорядителя. Сопровождающих их довольно молодых людей приглашали на отдельные ряды, примерно как в прошлый раз кадетов.

– Так это понятно. Старшие явились себя показать и проследить, чтоб выглядеть не хуже других. А сыновья или внуки – чтоб в танцевальной программе участвовать. Не будут же отцы семейств с гимназистками вальсировать.

– Подозреваю, что сынки тоже не очень хотели, судя по их лицам.

– У-у, ещё бы! Они же мнят себя сливками, а мы что...

Вдоль длинных стен танцевального зала, в «гимназических» нишах, как и в прошлый раз были расставлены банкетки, на которых воспитанницы могли ожидать своего, кхм, счастья. Все вроде как собрались, а вечер никак не начинался. И тут собрание дружно подхватилось со своих мест, и оркестр заиграл нечто очень торжественное. Я страшно удивилась, потому что все мы знали, что сегодня императрица участвовала в таком же благотворительном вечере в центральной сиротской гимназии в Москве, но вошедшая оказалась вовсе не государыней. Это была великая княжна Софья, такая же рослая и статная, как мать.

Я недавно вычитала, что с тех пор как была открыта гемофилия и доказано её носительство королевскими домами Европы, законодательство в части браков, заключаемых членами русской императорской семьи, было сильно изменено. В частности, нынешняя императрица в девичестве была никакой не импортной принцессой, а вполне отечественной княжной Юсуповой – из сильно оскудевшего мужчинами, но отчаянно преданного императорскому клану рода. Великие же княжны вовсе могли выходить замуж за нетитулованных дворян – лишь бы, как говорится, все были здоровы.

Софья, однако же, не торопилась, хотя вокруг её персоны и ходили слухи о разнообразных сватах. Девчонки судачили, что она, согласно новой моде, ждёт настоящую любовь. А некоторые (особо прагматичные) – что выбирает наиболее выгодную партию. Не знаю, кто из них был прав, но Софья приехала на благотворительный бал в сопровождении лишь двух очень серьёзных фрейлин, безо всяких женихов.

Маруся тихонько хмыкнула.

– Что? – тут же полюбопытствовала я.

– Обсчитались гости-то. Думали, снова Татьяна приедет. Теперь, смотри, половина кавалеров как бы не моложе княжны.

А Софье, как я помнила, уже исполнилось двадцать три. Заметила ли она то же, что и мы – неизвестно. Чем Софья выгодно отличалась от своей сестры, так это идеальной выдержкой. Она произнесла образцово выверенное приветственное слово, и вечер начался.

* * *

Несмотря на все примеры английских королев, наша Надежда Генриховна явно чувствовала себя не в своей тарелке. Но тут – внезапно – распорядитель выскочил и начал трещать как по писаному. А первой дамой, билет с которой разыгрывался, стала, между прочим, сама великая княжна.

– Господа! Минимальный шаг – тысяча. Начальная цена билета – десять тысяч рублей! – объявил распорядитель, и по рядам гимназисток пронеслось лёгкое «ах!»

– Всего-то пара недель казённого содержания для совершеннолетней княжны, – под нос прокомментировала Маруся.

Ничего себе!

– А для несовершеннолетней? – полюбопытствовала я.

– Там почти в два раза меньше. Двенадцать пятьсот в месяц, кажется.

При том, что медсёстры в больнице обсуждали прибавку в пять рублей, мол, жалованье стало сто двадцать пять в месяц, звучало оглушающе.

Между тем, ажитация за танец с великой княжной разгорелась страшная. Распорядитель только и успевал выкрикивать фамилии и цифры. Господа толстосумы почитали ниже своего достоинства прибавлять менее пяти тысяч за раз, и сумма мгновенно перевалила за двести тысяч. Тут стало видно, что основная масса отсеялась, и за руку императорской дочки борются три рода: Бирюковы, Метельцевы и Савойские.

На отметке в двести семьдесят пять тысяч это действо (на мой взгляд, отдающее безумием) затормозило – как сказал бы дядька Грой, жадность перевесила понты – и София пошла в круг, опираясь на руку молодого Николая Савойского, слегка розовеющего брюнета с аккуратными чёрными усиками.

– А что за форма на нём? – шёпотом спросила я Марусю.

– Авиационного полка. Майор, – также шёпотом пояснила мне она.

И тут началась распродажа уже нас. Пять тысяч за билетик, между прочим. Теперь понятно, почему сегодня всем медичкам велено было отложить отъезд в обитель до окончания вечера. Может, в сиротском приюте решили внеплановый ремонт сделать?

И вот эта байда повторялась перед каждым танцем.

По правде сказать, мне и предыдущий-то бал понравился весьма умеренно, а уж теперь, когда вместо живого любопытства на лицах этих дворянчиков были написаны сплошные скука и высокомерие... И я с досады начала внушать каждому со мной танцующему, какое благородное дело – помощь сиротам, и как неплохо было бы поучаствовать в аукционе-распродаже рукоделий и картин, с тем, чтобы выручка пошла на благотворительность. Особенно моих картин – самых уникальных картин в мире.

Ну, а чего они, в самом деле, с такими рожами?

После пяти вальсов начался обещанный картинный аукцион. То ли из-за моих усердных стараний, то ли из-за того, что наша мать-попечительница графиня Строганова сделала мне протекцию и намекнула нужным людям, что я – восходящая звезда живописи, то ли из-за всего вместе, но картины мои выстрелили на ура. В принципе, остальное тоже было распродано весьма неплохо – судя по лицу Надежды Генриховны, куда лучше, чем она надеялась: по пятнадцать, двадцать и даже двадцать пять тысяч. Но когда дошло до моих... Обе они были оставлены на финал – просто по принципу старшинства-младшинства. И когда первая наконец-то водрузилась на демонстрационный треножник, бывшее купечество как-то подобралось, словно по сигналу. У меня закралось уже не подозрение, а настоящая уверенность, что их ждали. Не исключено ведь и такое, что Строганова посоветовала брать, пока я не стала знаменита, и ценники на мои полотна не взлетели до небес. При этом отдельным главам родов обработанная мной молодёжь что-то начала наговаривать на уши. Остальные незамедлительно на это среагировали. И пошёл такой замес!

– Начальная цена пять тысяч рублей!

– Пятьдесят!

– Сто!

– Сто пятьдесят!

– Триста! – веско рявкнули из задних рядов.

– Четыреста! – слегка поднял брови господин с элегантной бородкой и толстой золотой цепью к жилетному карману – повзрослевшая русоватая копия Николая Савойского.

– Четыреста двадцать пять, – попытался вклиниться кто-то, но бас с галёрки сразу перебил:

– Пятьсот!

– Эк Метельцева заусило! – слегка подтолкнула меня в бок Маруся.

– Это он медведем ревёт?

– Ага.

– Пятьсот пятьдесят? – вопросительно предложил дядька с цепочкой от часов.

– Семьсот! – Метельцев поднялся, и стало видно, что мужик он под стать своему голосу – рослый, чрезвычайно широкий в кости, с чёрной лопатообразной бородой. Надо ж ты, за первый танец с великой княжной торговаться не захотел, а за картину...

Распорядитель вопросительно взглянул на старшего Савойского, тот едва заметно покачал головой, и картина с Гертнийским пейзажем ушла в клан Метельцевых. Но уж за вторую Савойские держались цепко и забрали её за пятьсот семьдесят пять тысяч.

Наталья Генриховна сидела как громом поражённая. Гимназистки хлопали. А я думала, что совесть меня не особо и гложет. Эти картины того стоили – обе заряженные на оздоровление всех мимопроходящих, да с такими мощными встроенными маноаккумуляторами...

– Ма-аш, – Маруся похлопала меня по руке.

– Что такое?

Пока я таращилась на Савойского (да, совершенно дурацким образом), напротив нас остановился распорядитель. Он ждал – явно моего ответа.

– Простите, я задумалась и не услышала – что вы хотели?

– Великая княжна София приглашает вас на небольшую аудиенцию, сейчас как раз объявлен короткий перерыв.

Я покосилась на Марусю:

– Великая княжна не против, если я буду с подругой? Дело в том, что я всё ещё переживаю последствия травмы, и она...

– Я в некотором роде отвечаю за самочувствие Марии, – закончила за меня Маруся.

– Хорошо, – кивнул распорядитель. Прошу вас следовать за мной...

Для великой княжны и фрейлин был накрыт чайный стол в цветочной гостиной, но пока они сидели на трёх небольших диванчиках, напротив был придвинут ещё один свободный, на котором мы с Марусей вполне уместились вдвоём. Софья задала мне несколько пустяковых вопросов. По-моему, она просто хотела поближе посмотреть на новоявленную художницу, картины которой вызвали столь неординарную реакцию в массах.

– Ваши работы произвели на меня глубокое впечатление, – дипломатично улыбнулась княжна, – императорская семья была бы благодарна, если бы вы написали для Петербургского дворца несколько столь же солнечных пейзажей. Зимние дни на севере так коротки... – с этими словами Софья отколола от своего платья брошь в виде цветка и передала её одной из фрейлин, которая тут же живо закрепила её на моей блузке. – Это мой небольшой вам презент в залог будущего плодотворного сотрудничества...

Осталось только раскланиваться. Между прочим, брошь для меня была ценна множеством небольших прозрачных искусно огранённых рубинов, вправленных в лепестки цветка. Великолепный накопитель! Пусть даже и в золоте.

По итогу мы с Марусей внезапно получили приглашение в черноморское императорское поместье следующим летом – для расширения кругозора и пленэрных зарисовок – поблагодарили и откланялись.