Маша для Медведя

От автора

Кому и за что спасибо?

.

Автор сердечно благодарит горячо любимую Наталью Богуславскую, лучшую в мире Тётку, истории о которой есть в сборниках «Витамины для души». Для меня она всегда была и остается примером стойкости, мудрости, трудолюбия и шикарного стиля.

.

Во время написания романа снова и снова возвращалась мыслями к Галине Шиповой, которая много лет неуклонно поддерживала и верила в меня. Не взирая ни на какие обстоятельства.

Галя, надеюсь, что с Неба, ты видишь все и рада, что ожидания были не напрасны. Помню и люблю.

.

Также говорю спасибо моей младшей сестре Людмиле Шумак за яркие черты характера и таланта. Не случайно она является прототипом нескольких персонажей цикла.

***

Город, учреждения, события и люди являются плодом авторской фантазии.

Любые совпадения с действительностьюслучайны.

…

Дизайн обложки всей серии и этого романа: Сергей Пронин

prodesign.ru

ОТ АВТОРА: читатель, если тебе меньше 45 лет, возможно, ты не знаешь, каков на вкус суп из одной сосиски и горстки самой дешевой лапши, сваренный мамой инженером, учительницей или медсестрой для семьи из пяти человек. А я это прекрасно помню. И сама так готовила, и у друзей дома угощалась.

В этом предисловии поделюсь несколькими моими личными наблюдениями. Верить или нет – дело твое.

Мои девяностые, какие угодно, но не «святые» или «свободные». Ревущие? Да. Стреляющие? Точно. Было.

Итак…

Заранск. Разгул преступности, резкое падение уровня жизни простых работяг, а также ученых, преподавателей, врачей и медработников в целом.

В СМИ по всей стране влиты серьезные деньги из-за рубежа. Заранску тоже досталось от «щедрот» Сороса, в столице республики появилась газета «Город Z», которая сосредоточилась почти исключительно на драматизации действительности. Пусть изданию и его сотрудникам далеко по эффектности и эффективности влияния до столичной прессы… До разоблачительных «исторических портретов» и других «задающих верные вопросы» материалов «Огонька», «Московского комсомольца», - монстров, вставших на новые рельсы, а также до десятка других скороспелых газет и журналов.

Они льют воду на одну и ту же мельницу.

Впрочем, нельзя красить «Город Z» только черной смолой, а потом посыпать сотрудников куриными перьями.

Неплохо пишут о спорте. Увлекательно рассказывают о необычных людях. Порой, делают чиновникам больно какой-то своей заметкой так, что рана на теле Заранска внезапно и быстро подлечивается, а то и вовсе исчезает. И в каком-то высшем смысле – пользу городу и республике репортеры приносят.

Искупает ли это вред?

Подростки растут с убеждением, что наша история полна позорных страниц, в частности, что ВОВ начали вместе Германия и СССР. Что бедным быть стыдно, а те кто «не вписались в рынок» тупое быдло, которому так и надо. Что «путана» и «проститутка» не одно и то же. Ведь первая – дорого стоит. И что лучше жить так, чем стать голодной пенсионеркой, которая честно отработала полвека медсестрой.

В душах случился настоящий переворот. Не одни журналисты его причина, конечно же.

Множество людей осталось у разбитого корыта. Отчаяние бедных родителей и споры с собственными детьми, которые узнали, как много на свете есть чудесных мест, где люди живут сытней, веселей и счастливей, - вступили в фазу непреодолимых противоречий.

Сотни заранских юношей, призванных в армию, попали в жернова чеченской кампании.А десятки тысяч заранских мальчишек и девчонок просто не родились, потому, что цифры абортов – даже официальные – взлетели в десять и больше раз.

На этой волне подняли головы и хорошо заработали всевозможные проходимцы. От гадалок, до эзотериков и мастеров позитивной психологии.

В городе появились вполне себе респектабельные секты, изначально арендовавшие своим пастырям приличные квартиры за валюту, в центре города. И собирающие для встреч, проповедей и общения – актовые залы заводских ДК.

На уличные лотки хлынул поток хорошо, кое-как и отвратительно переведенных американских писателей, которых мало или вовсе не издавали в Советском Союзе. Молодежь жадно глотала не только Чейза, Стаута и Кинга, но и разного уровня полезности/вредности т.н. духовных учителей.

В мусульманские села приехали первые выпускники арабских медресе, чтобы стать наставниками для молодежи. Эти отменно образованные, приятные, умные, умеющие убеждать муллы придерживались крайне радикальных взглядов.

Страна трещала по швам. Билась в агонии.

Жители Заранска стали активно покупать металлические двери. Окна первых этажей обзавелись решетками. Чтобы чувствовать себя защищенными горожане держали у входа в квартиру кто обрез в тумбочке, кто просто солидную прочную дубинку, кто (ФМД наше все) – и вовсе – топор.

Водители положили под передние сиденья не только монтировки… Ветераны Афганской войны, вместе с выброшенными в отставку многими сотрудниками силовых ведомств: стрелялись, спивались, сходили с ума. Выжившие, победившие личный кризис – создавали преступные группировки, старались заработать, шли на поклон к банкирам.

Вслед за потоком переводных книжек появился маленький ручеек своих русских авторов. Которые поначалу тоже стали кропать почти исключительно детективы с боевиками. До триллеров и приличной фантастики им еще предстояло дорасти.

В это самое время разворачивается действие истории про Машу и ее медведей.

Часть первая. Глава первая

Ежели любви суждено стать Незабываемой с первой же минуты к ней должны слетаться случайности, как слетались птицы на плечи Франциска Ассизского.

Милан Кундера

***

Часть первая

ДЕДУШКИНА ВНУЧКА

Если драгоценный камень попадает в грязь, он остается драгоценностью. Если пыль поднимается к небу, она остается пылью.

Саади

***

Глава первая

Жила была девочка Машенька

История 1

***

Мама вышла замуж в конце ноября.

- Маруся, не злись. Я ведь еще не слишком старая. Верно?

Прижалась, расцеловала. Маша сморщилась, так непривычно остро и гадко от маминых химических кудряшек пахло сигаретным дымом. Мамин друг дымил как десять паровозов, смеялся слишком громко. Да и вообще... Чужой. Просто чужой. Во всем. Самодовольный дундук, обожающий читать мораль и приводить по любому поводу многочисленные примеры из собственной биографии.

Ну, и что ей - пятнадцатилетней дочери, почти подружке оставалось - как только не обнять и подтвердить.

- Ты самая красивая мама в мире. Выглядишь на миллион!

- Рублей?

- Фунтов стерлингов.

- Спасибо, Маруся. Я знала. Ты поймешь. Геночка боялся, что станешь меня ревновать и дуться.

Геночка... Чтоб он провалился куда-нибудь. Начинающий лысеть круглолицый здоровяк с большим неестественно красным ртом и быстрыми, хитрыми голубыми глазками. От цепкого пронизывающего взгляда отчима на Машу нападал столбняк. Хотелось немедленно раствориться в воздухе. Лишь бы не видеть свое отражение в двух прозрачных линзах. Геночка носил очки, и без них мило щурился.

- Как дела в школе?

- Как всегда.

***

Маша училась неровно. Тройки по алгебре, геометрии и физике. Твердая четверка по химии. Не самый интересный предмет, но преподавала божественная Вайзян: умевшая заставить работать даже тупых и бесперспективных. Анну Леонтьевну обожали или ненавидели. Равнодушных не было.

Пожилая, полная дама. Какое-то ужасное заболевание суставов сделало ее инвалидом. Учительница передвигалась по-утиному, вперевалочку, лестницы были для нее настоящей Голгофой. И, что удивительно, враги (таковые имелись) не смеялись над походкой строгой химички. Вайзян никогда не передразнивали даже самые хулиганистые мальчишки. Маша знала, что к ней единственной чуть не каждый день забегают бывшие ученики. Появляются иногда и сорокалетние дядьки. С цветами и сладостями, до которых химичка была великой охотницей.

Анна Леонтьевна вела обширную переписку со своими "мальчиками" и "девочками". Многие из них жили теперь в Москве: осели в столице после учебы в крутых вузах. Анна Леонтьевна шутила, что подготовила самые золотые кадры советской химической промышленности.

- Как вам это удается?

Вяло или завистливо интересовались разные коллеги, приезжающие изучать передовой опыт. Многих удивляло (ведь есть такая наука - статистика), что ученики самой обыкновенной провинциальной школы год за годом собирают неплохой урожай медалей на всесоюзных олимпиадах. Претендентам на победу, будь они из трижды крутых спецшкол, приходилось биться всерьез, на равных с мальчиками и девочками Анны Леонтьевны. Зря ли, отправляя в Москву очередную партию подростков, директриса с привычной гордостью требовала.

- Больше медалей. Мы вами гордимся!

На разные хитрые вопросы о своей методике Анна Леонтьевна привыкла отвечать шутками. Обыкновенно в ход шла любимая.

- Просто я представляю себя жрецом в храме Великой науки. Молюсь Госпоже Химии трижды в день. Бьюсь лбом об пол. За это мне дарована власть - из вредного лентяя выплавлять редкостное дарование. А из противного осленка - звезду. Открою тайну. Упрямцы - лучший материал. Особенно те, которые самые твердые. С ними приходится повозиться. Зато и результат по-настоящему прочный.

Коллеги пожимали плечами, сплетничали, что рядом с разными экспериментаторами от педагогики работать совершенно невозможно. Дети же сравнивают! И делают выводы!

Химичка пересуды игнорировала. Была у "бэшек" любимым предметником. Они с ней даже фотографировались каждый год. Вызывая тихую ревность законной класснухи Надежды Петровны. К которой - относились неплохо, и только.

Анна Леонтьевна, опираясь на короткий черный костыль, проходила к учительскому месту. Роняла на стол журнал.

- Добрый день, друзья.

- Добрый день!

Нестройным, но веселым хором пел 9"Б". Тяжело взгромоздившись на стул, учительница улыбалась. На безупречно белой шелковой блузе неизменно поблескивала брошь. Еще одна слабость химички. Этих украшений у нее водилось несколько десятков.

Порой, случалось и такое, Маша легко припоминала раз пять - Анна Леонтьевна приносила на урок коробку-другую дорогущих шоколадных конфет. Снимала обертку, открывала, наполняя класс сладким ароматом.

- Всем по одной. Тем, у кого пятерки по три. Я сейчас скажу, кому именно повезло.

- ?

- Вы написали контрольную просто изумительно. Комиссия была в шоке. Спасибо.

- Троек много?

Лукаво осведомлялись отличники.

- Одна. И та спорная. Это уже не важно. Начинайте.

Коробки отправлялись в путешествие по партам.

- Ура!!!

Маша помнила вкус и запах этих неожиданных конфет.

Другие учителя никого никогда не угощали. Благополучно утаскивая подобные, доставшиеся от родителей (и только от родителей, к ним бывшие ученики не забегали!!!) презенты - домой, в норку. Кормить хулиганье? С какой стати? Но на уроках Анны Леонтьевны никто не озоровал.

- Дети у нас замечательные.

Возражала она сердитым коллегам. Те кисло переглядывались между собой, упрекая химичку в идеализме и дешевом популизме.

Недостатки? А как без них? Анна Леонтьевна отнюдь не была святой. Давала школярам прозвища.

Красавец Марк, например, оказался Белокурой Бестией. Прилипло намертво. Светлана - самая близкая Машина подружка угодила в Ваши Лентяйские Величества. Таковых в классе водилось сразу четверо. Им Вайзян ставила двойки с обязательным приговором.

- Вот вы и попались, дорогое мое Величество!

Никто не обижался. Кроме Кати-Катерины, заявлявшей, что она терпеть не может химичку. Анна Леонтьевна с ней держалась официально. Не подкалывая. Почему-то. Может, читала мысли? Впрочем, стервозная эффектная Катерина имела твердую четверку. Порой ей даже пятерки перепадали.

Машу - Анна Леонтьевна именовала Златовлаской. Изредка хвалила. Еще реже (но было, было!) улыбалась и говорила: "Полежаева, у вас прекрасная голова"! Комплименты Анны Леонтьевны дорого стоили. Заработать их обычной зубрежкой или примитивным подлизонством было нереально.

Кроме химии и английского Маша уроки не готовила, вообще. Имея, однако, несколько пятерок. По истории и литературе, например. Хорошая память выручала. Одноклассники подобрались вполне нормальные. Никто никого не третировал. И в девятый класс она пошла, особо не задумываясь. Ни к чему конкретному ее пока не тянуло.

***

Был у Маши тайный поклонник. Завелся в шестом классе. Первая открытка, без всяких почтовых штемпелей, оказалась в почтовом ящике точно в день рождения. Печатными буквами было выведено три слова: "Я люблю тебя!" Маша застеснялась, спрятала послание в ящик стола, в старую, со сломанной кнопкой папку для тетрадей. Мама покупала, уже давно, сладкой дочке презент у спекулянтки, с переплатой.

- Смотри, какая прелесть. Нравится?

- Да. Такой ни у кого нет. Спасибо, мамуля.

Розовую, с нарисованным сердечком папку Маша берегла. Увы, ничего не вечно в этом мире. Выбросить испорченную, но любимую вещь рука не поднялась. Папка перекочевала из портфеля в самый нижний выдвижной ящик стола. Вот и пригодилась, однажды. Постепенно открыток набралась стопочка. Влюбленный старался сохранить инкогнито. Не желая быть выловленным по почерку, продолжал писать в прежней манере. Тщательно прорисовывая печатные буквы. "Ты удивительная. Смотреть на тебя очень приятно".

Маша тихо гордилась секретом. Хотя он и жег язык. Порой жутко хотелось поделиться с девчонками. Увидеть в их глазах сладкую зависть. Что мешало? Маша не могла объяснить даже себе самой. Изредка, вынимая и раскладывая открытки веером, притворялась, что беседует с поклонником.

- Кто же ты такой? А? Не признаешься?

***

Квартира досталась Полежаевым от бабушки Марии Алексеевны, в честь которой и назвали внучку. Дедушки то ли не было вообще (в послевоенные годы в стране царил нешуточный голод на мужчин), то ли он таинственно испарился в самом начале семейной жизни. Маша не могла припомнить ни одного рассказа о нем, не имелось и фотографий. Мать и дочь (Машины бабушка с мамой) жили вдвоем. Образования у Марии Алексеевны не было, всю жизнь она проработала на ламповом заводе, производство более вредное для здоровья еще поискать! К тому же, несколько последних лет в печально знаменитом "ртутном" цехе.

В сорок девять Мария Алексеевна получила двухкомнатную квартиру. Как-никак мать-одиночка, а главное на хорошем счету у начальства. Безотказная, веселая, шустрая - коллеги ее любили. Мария экономила каждый премиальный рубль, откладывала на сберегательную книжку. Планировала пораньше уйти на пенсию, возиться с любимыми цветами на даче, смотреть телефильмы, нянчиться с долгожданной внучкой - свою единственную дочь поздно родила, уже под сорок. Да и не до возни с малышкой было. Двух месяцев не исполнилось, как отдала в заводские ясли. В то время было немного стыдно посвящать себя семье, гораздо правильнее казалось гореть на работе.

В бригаде Марии Алексеевны женщины откровенно гордились тем, что не тратят на себя ни свободной минуты, ни лишнего рубля. Даже подстригались не в парикмахерских, а в родном цехе. Всех обслуживала, и мужчин, и женщин - одна из работниц, самоучка. Вот почему стрижка имела смешную цену. Своим, то есть коллегам по цеху - пирожок из заводской столовой, чужим - два пирожка. Мясные были отвратительными. А вот сладкие, с яблочным повидлом, очень даже ничего.

Женщины рано теряли молодость. Обжигали пальцы кислотой, уродовали ноги дешевой обувью, распухали от хлеба, лапши и картошки, считая, что так положено.

На туалетной полочке в ванной у подруг Марии Алексеевны можно было обнаружить от силы единственный тюбик родного "Детского" крема. Вот и вся борьба с морщинами. Седину героически подкрашивали разведенной в воде фиолетовой штемпельной краской. Отчего многие пожилые работницы выглядели родными бабушками Мальвины. Щеголять в таком виде решится не каждая женщина. Любители "естественности" злоупотребляли басмой или хной. Каковые средства – загадочного заморского происхождения - вели себя своенравно. Иной раз результат мог и до инфаркта довести. Было. Было.

По выходным полагалось до упада вкалывать на даче. Осенние заготовки начинаясь еще в июле - выливались в серьезное соревнование. Кто кого перещеголяет. Чьи огурцы лучше хрустят? Чья капуста ядренее? Чья самогонка или крепленое, домашнее вино - вкуснее? "А главное, чтоб забирало"! - утверждала Машина бабушка: настоящий спец по приготовлению настоек из смородины и малины. Бутылочки с ярко-алой жидкостью выстраивались на кухне под скамейкой, ждали праздника. Мария Алексеевна обычно обреталась в числе победителей виноделов, кулинаров. Консервы оказывались лучшими часто. А уж настойки и подавно.

Характер у нее был такой. Не жалеть себя, пахать до изнеможения, чтобы не хуже, чем у людей получалось!

В пятьдесят восемь - научилась вязать - "Буду внучку наряжать!"

Простые добрые мечты, которым не суждено было осуществиться.

Маше пошел третий год, когда затянувшийся кашель Марии Алексеевны стал всерьез беспокоить дочь. Она, чуть не силой, заставила маму пойти к врачам. Диагноз выставили через месяц. Неоперабельный, запущенный рак. Метастазы в печени. До шестидесятилетия бабушка не дотянула всего неделю.

Машин папа, вот еще одно совпадение - Алексей, как и мифический дедушка и вполне реальный прадед (тот еще образец сильной половины - сапожник алкоголик, избивавший жену и детей) растворился в туманной дали.

Не везло Полежаевым с Алексеями! Ужас! Хорошее мужское имя для них стало роковым.

Алексей номер три, то есть Машин папа - исчез давным-давно. Остался в Подмосковье после армии. Женился на дочери то ли полковника, то ли генерала. А бывшей однокласснице, умнице и отличнице Леночке Полежаевой прислал вежливое письмо, в котором, сообщал правду и просил не держать зла. Леночка не захотела делать аборт, (Мария Алексеевна поддержала дочку) или подавать на алименты. Вот только университет пришлось оставить.

В двадцать два она похоронила маму. Лучшая подруга Марии Алексеевны - Клавдия Даниловна, трудилась заведующей в детском саду. Ничего удивительного, что обе Полежаевы, там вскоре оказались. Одна в роли воспитательницы, а другая в младшей группе.

Жизнь шла своим чередом.

Первый раз в первый класс!

И опять к бабушкиной подруге. У Анны Филипповны, пенсионерки, это были последние ученики. Она возилась с малышами, вкладывая в работу всю душу.

- Вы у меня молодцы. Знаю, что за вас краснеть не придется!

Говорила она на прощание. "Бэшки" в самом деле, не подвели. Не срывали уроки, заступались друг за друга, ни одного двоечника, ни одного хулигана. Класснуха ими откровенно гордилась. Маше было легко и весело в школе.

Да и дома тоже.

Пили с мамой чай у ее друзей, ходили в кино и театр, вместе сажали картошку и помидоры на даче.

Незаметно Маша вытянулась, переросла маму, смешной нос-кнопочка стал коротким и прямым, нелепые соломенные колечки волос превратились в блестящую гриву - всем школьным красоткам на зависть!

Мальчишки перестали дразнить конопатым чучелом. Хотя на овальном белом личике и осталась капельку побледневшая россыпь веснушек.

Даже явные воздыхатели появились - братья Федотовы. Один сочинял и подбрасывал нежные записочки, другой рисовал во всех тетрадях ненаглядную Полежаеву в профиль и анфас.

А не так давно на горизонте возник мамин жених, быстро ставший мужем…

История 2

***

На дворе бушевали девяностые. Года, печально прославившиеся не только сахарной лихорадкой. Другими вехами времени являлись: километровые очереди за водкой и пустые прилавки магазинов. Испарившаяся в никуда зубная паста вдруг стала диким дефицитом. Дети в пионерских лагерях воровали вожделенные тюбики друг у друга. Едва не исчезла милая забава - раскрашивать белыми узорами по ночам лица крепко дрыхнувших друзей и врагов.

Полежаева проводила в знаменитом лагере пионерского актива по две смены, иногда и по три. Одна из молодых бабушкиных подруг - Анна Петровна, выбилась в люди, стала начальницей. Лагерь был вотчиной не лампового, совсем другого завода. Но - умный чиновник умному чиновнику - друг. Анна Петровна "делала" для своих немалое количество путевок. И ни разу не отказала в помощи Леночке.

- Спасибо огромное, Анна Петровна!

- Не за что.

- Что бы и делали без вашей помощи.

- Брось. Мама твоя - золотым была человеком! Таких теперь не встретишь.

Снабжала Анна Петровна Полежаевскую семью и дефицитными талонами на пасты-мыло-порошки, в разгар вышеописанной лихорадки. Дабы в лагере актива рыжей веселой девочке было чем чистить зубки и стирать вещички.

Маша помнила, что в какой-то раз, в самом начале первой смены, в двадцатиместной спальне девчонок оказалось аж три "Поморина" и один "Жемчуг" на всю банду. Не больно разбежишься с разными шалостями. Хватило бы на чистку зубов.

- Батарея, мой генерал, не стреляла по тридцати причинам! Во-первых, кончились снаряды.

Но не терять же нерушимую лагерную традицию?

Как они с подружками выкрутились?

Взяли и выпачкали мордахи старших мальчиков стибренным в столовой яблочным повидлом. Очень было смешно. Затейницей являлась, разумеется, Маша. Никто ее не выдал. И на линейке ругали весь отряд сразу.

- Это просто безобразие!

В это же время расстроенные мамы приносили домой квадратики цветной бумаги: талоны на стиральный порошок и мыло, вместо самих моющих средств. (За ними еще предстояло охотиться.) Первые ксероксы породили массированное изготовление подделок.

- Туалет ими изнутри обклеить, что ли?

Спрашивала расстроенная Леночка, размахивая бесполезными бумажными лентами.

- Что, не дали ничего?

Спросила Маша, отрываясь от телевизионной программы. У них с мамой было принято обводить кружочками интересные фильмы или передачи.

- Нет.

- А что сказали?

- Приходите завтра. Проверьте, везучая вы, или нет.

- Очень смешно.

На тотальный дефицит народ ответил бешеным ростом популярности анекдотов. Юмор расправил крылья и полетел над страной.

- Мам, мам, новый анекдот, хочешь?

- Ну.

- Муж не вовремя вернулся с работы, зло стучит в дверь. "Открывай, гадина. Я знаю, что ты дома! Открывай! Если с любовником - прощу. Но если чай с сахаром без меня пьешь..."

Мальчишки в Машином классе, разумеется, не оставались в стороне. Сочиняли не только частушки, целые шпионские романы. Марк, например, излагал версию о сверхсекретных разработках погодного оружия.

- Десятки, нет, сотни тысяч тонн порошка и расплавленного мыла заливают в трещины земной коры! Возле вражеской державы, разумеется.

- И она соскальзывает с места?

- Нет. Просто легко сдвинется от малейшего толчка. Когда будет нужно.

- Прямо под носом у американцев мы им фаршируем материк нашим стиральным порошком? Ты спятил.

- Все именно так и происходит. Только мы делаем это на дне океана. При помощи особых лодок.

- О, Боже! Ты бредишь.

- Я говорю правду. У меня дядя подводник.

Этот аргумент опровергнуть было трудно.

Класс засомневался.

Некоторые Марку даже поверили. Что ж, по крайней мере, дефицит бытовой химии теория объясняла. Стоит ли большего требовать от гипотезы? Подчас самые завиральные идеи оказываются правдой. Увы.

Отчим крутился по торговой части, как только начал ухаживать за мамой - первым делом - забил продуктами холодильник, а встроенный шкаф на кухне заставил рулонами туалетной бумаги и упаковками стирального порошка.

Мама краснела и благодарила с видом примадонны, которую засыпают букетами дорогих цветов.

Дочь злилась молча.

Сальные глазки отчима вызывали в ней тошноту. И не было сил притвориться, изобразить хоть жалкое подобие благодарности.

- Геночка не хочет шумной свадьбы. Сама понимаешь.

Мама вздохнула, точно и впрямь считала себя кошмарной развалиной.

- Все-таки мне уже тридцать пять...

- Ага. А ему десять.

- Маруся!

- Ему тридцать девять. Пусть не жужжит.

- Маруся...

- Ты, вообще, выглядишь как моя старшая сестра! Точно говорю!

Мама покраснела.

- Льсти, не льсти. Уже не девочка. Так что посидим тихой компанией дома. В воскресенье. Окорочков нажарим. Настрогаем салатиков. Ты торт испечешь.

Дочь кивнула.

- Само собой.

- И начнем жить вместе. Дружно.

А вот тут мама крупно просчиталась.

***

Новый Год встречали уже втроем. Перед телевизором. Накрыли стол (за такой надо десять человек усадить!) и нарядили елку. Мама (в подаренном мужем платье, которое ей очень не шло) с Геночкой пили шампанское. Маше налили в высокий хрустальный фужер - яблочного компота. Чокнулись, как положено, под бой курантов.

- Леночка, неси горячее!

Скомандовал отчим и звонко шлепнул жену пониже спины. Маша прикусила губу. А мама, хихикающая, раскрасневшаяся побежала на кухню.

- Чего морду воротишь? Сучка?

Тихо, быстро и зло прошипел слегка подвыпивший Геночка. И мгновенно, очень больно, ущипнул падчерицу за грудь, обтянутую синей водолазкой.

Маша отпрянула, на глаза навернулись слезы. Она даже не сразу заметила входящую маму.

Но отчим не зевал.

- Обижается, что не налили ей шампанского, представляешь!

Весело сказал он жене. Укоризненно покачал головой.

- Ну, молодежь пошла!

Маша взлетела с дивана, пулей пронеслась мимо мамы, задела ее, выбила из рук поднос, тяжелое блюдо с курицей брякнулось на ковер. Жирные брызги украсили скатерть, занавеску, новое платье.

- Не ходи за ней. Пусть побесится. Ты только посмотри, что она натворила!

- Маруся никогда себя так не вела.

Жалобно пробормотала мама.

- Просто ревнует. Не обращай внимания.

Слышала зареванная жертва, скрывшаяся за дверью своей комнаты обрывки диалога. Все же мама постучала, через несколько минут.

- Выходи!

- Нет!

Она забралась с ногами в кровать, закусила край одеяла. Грудь ныла, Геночка постарался на совесть, но не физическая боль привела ее в отчаяние.

Маша чувствовала себя униженной, испачканной. Некоторое время не могла унять слезы. Начала злиться уже не на отчима - на себя слабовольную мокрую курицу.

- Маруся, тебе звонят! Федотовы.

- Я сплю!

Голос подвел, вместо холодного ответа прозвучало жалкое блеяние.

- Маруся, опять тебе. Света с Ваней.

- ...

- Валя перезванивает. Просит подойти.

Она вновь промолчала. Ничего страшного, соврет что-нибудь девчонкам. Потом. Все потом. Сейчас надо успокоиться. Телефон стоял в прихожей, как раз напротив двери в Машину комнату. Еще звонок. Было очень хорошо слышно каждое слово мамы.

- Алло! Да. Это квартира Полежаевых. Кого вам? Марию? А кто ее спрашивает? Кто? Илья Ильич? Какой еще Илья Ильич? Что?! Что???

- ...

- Не желаю с вами разговаривать! Понятно?! И не хочу, чтобы Маша с вами общалась! Да. Именно так! Опомнились, через столько лет... Всего хорошего. С новым годом!

Маше не доводилось слышать сразу столько яда в мамином голосе.

Подошел отчим.

- Что там еще? Кто звонил?

Маша насторожилась, но ничего разобрать не смогла. Геночка утащил маму в зал. Да еще и дверь за собой закрыл.

Одно хорошо, слез, как ни бывало!

Что это за таинственный Илья Ильич, интересно.

Чпок!

В самый центр окна влепился снежок.

Чпок!

Еще один.

Чпок!

Маша спрыгнула с постели, отодвинула тонкую, сквозь нее дивно просвечивал фонарь, занавеску. Заглянула вниз. Третий этаж все-таки, не тридцатый.

Под окном собралась целая банда. Две Наташи, Света с Валей, Ванечка и само собой - братья Федотовы. Разглядев Машу, народ загомонил, стал махать руками. Сговорились.

Как-никак в одном дворе живут.

Все, кроме Наташек, "бэшки". Рослые химические блондинки, подружки учились в девятом "А".

Добровольная затворница провела руками по мокрому лицу, взгромоздилась на подоконник и высунулась в форточку.

- Привет, гуси-лебеди!

Ванечка и Света с Валей тотчас изобразили, как смогли, несколько па из танца маленьких птенчиков. Валюха, правда, через секунду отвалилась. В буквальном смысле. Села в сугроб. Ванечка подбежал, подал руку. Кавалер галантный!

В последнее время Ковалева слегка прихрамывала. Старый ушиб никак не заживал.

Федотовы синхронно махали воображаемыми крыльями, предпочитая выделываться на заднем плане. Наташки, взвизгивая в полном восторге, хлопали в ладоши.

- Полежаева, не смей дрыхнуть! Спускайся. У нас три бутылки шампанского! Три!

Ванечка показывал на пальцах, очевидно, чтобы умница Маша вникла и ничего не перепутала.

- Трииии. Поняла?

- И еще кагор.

Вставили Света с Валей.

- Айда к нам в подъезд! Повеселимся!

Подытожили братья. Мария не стала ни отказываться, ни обещать.

- Если получится. Если отпустят.

- А ты смоги. Мы ждем!

На душе немного посветлело.

Маша переплела косу, протерла лицо лосьоном, выглянула в коридор. Никого. Обулась, влезла в куртку, постучала в дверь зала. Дождалась маминого оклика.

- Маруся? Входи.

Всунула в щель голову. Пробормотала скороговоркой.

- На полчасика в соседний подъезд, там девчонки из нашего класса. Хорошо?

- Иди.

Отмахнулась мама.

Лицо у нее было строгое и обиженное одновременно.

- Прости, мамуль. Я не хотела курицу опрокинуть.

- Какую курицу? Ах, да. Ерунда. Долго не гуляй, чтобы я не волновалась.

Отчим ковырялся в салате и глаз с экрана телевизора не сводил. Гнида хитрозадая!

***

Домой Маша вернулась в пять утра. С распухшими от поцелуев губами. Позволила Юрке Федотову увлечь себя на площадку повыше их шумной компании.

Второй близнец не сдался, стал одновременно приставать к обеим Наташкам. Весело время провели, в общем.

Все бы ничего, но Маша не так представляла себе первые в жизни объятия. Обшарпанные стены и подбадривающие крики снизу...

Глотать чужие слюни тоже оказалось совсем не вкусно. Обнаглевший от радости Юрочка влез пальцами под водолазку, грубо тиская, сжал пострадавшую часом раньше грудь. Запыхтел. Боль привела Машу в чувство.

Она попыталась отстраниться. Но Юрочка точно не слышал протестов, не выпускал и оказался гораздо сильнее Маши.

Звать на помощь ребят показалось унизительным. И смирившись, Полежаева позволила однокласснику то, что - как она знала, девчонки рассказывали - должно было быть очень, очень приятно...

Юрочка жадно целовал ее освобожденную от бюстгальтера грудь. Сбившаяся на шее водолазка мешала свободно дышать. Маша чувствовала себя круглой дурой.

И злилась.

Злилась.

Злилась.

…

Как же не хватило рядом Наташика, Туси! Воззвать к ней, Маша не постеснялась бы ни за что и ни при каких обстоятельствах.

Своя в доску? Умножайте на десять.

Познакомились во втором классе.

Когда Анна Филипповна представила новенькую с дурацкой фамилией Майлсон. И посадила ее за первую парту, прямо перед Машей. Лохматая зеленоглазая брюнетка, с неаккуратной растрепанной стрижкой, носатая и смешная, вместе с учебниками достала и бросила на парту толстую книгу. На корешке легко читалось название: «Два капитана».

В середине урока, пользуясь тем, что Филипповна отвернулась к доске, что-то пишет, скребет мелом, новенькая обернулась и уставилась на Машу так, будто картиной в музее любуется. Открыв рот и хлопая глазами.

Шепнула весело.

- Я Наташа, а ты?

- Маша.

Протянула руку и заявила уверенно.

- Отличная рифма. Будем дружить!

Так и вышло.

Сблизились мгновенно.

Девочку из хорошей семьи, которая училась на одни пятерки и читала без перерыва, мама разрешила приглашать в гости в любое время.

Ночевали друг у друга. Делились первыми секретами.

Но через год Туся исчезла. Ее отца офицера мотало по стране. Жена и дочь ездили с ним.

На дистанции девочки общались мало. Разве что открытками к дням рождения, новому году обменивались. Маша обижалась немного. Но скучать было некогда. Жизнь шла своим чередом. Полежаева обросла свитой подружек и друзей. Ни на перемене, ни на дополнительных занятиях не бывала одна. Валя, Света, Ванечка, а порой и Вовка крутились рядом.

…

В начале шестого класса Туся вернулась.

Вошла на литературе с опозданием минут на пять в сопровождении завуча, когда все давно работали. Пока учителя торопливо переговаривались, а урок споткнулся и замер, выцепила взглядом Машу.

Криво улыбнулась. Наклонила голову к плечу. Еще более лохматая, чем раньше. Немного хрипло сказала не одноклассникам, а конкретно Полежаевой.

- Здравствуй.

Коричневая форма с черным фартуком, белые воротнички и манжеты, темный простенький портфель. Темно бордовые туфли на толстой подошве, колготки на острых коленках пузырились. Маша впитала ее взглядом всю сразу от пяток и до макушки. Туся напоминала маленького заблудившегося дракончика. Смешная, злая, в невидимой звенящей чешуе, с острыми коготками.

- Привет.

Рядом с Машей не было свободного места… И она выставила прочь безотказную Валю. Та поднялась, подхватила пенал и тетрадь, переместилась через ряд к Вовке. Ничем не показывая, что огорчена или раздосадована.

Учительница как раз освободилась, рокировку заметила, оценила, но ругаться не стала.

Теперь они всегда сидели рядом.

Через пару дней Туся попросилась переночевать. Мама не была против…

- Спасибо, теть Лен.

Главное, чтобы девочки не болтали за полночь, вовремя засыпали, а с утра не клевали носом.

Дневник носатой умницы – ни одной четверки, мама привычно поставила в пример дочери. Маша улыбнулась.

…

Днем Туся ершилась, язвила. По ночам во сне плакала, вздрагивала. Маша обнимала ее, шептала на ухо нежности, которым давным-давно учила бабуся, и кошмары отползали прочь.

Рассказывать про семейные драмы Туся не собиралась. Клещами вытягивать пришлось.

Ее мама через несколько месяцев после того, как родила младшего братика, угодила в психиатрическую больницу. И папа сплавил дочь к родителям жены. А сына оставил… Вскоре выяснилось, что не только с собой, но и с соседкой. Туся называла ее Жабой. За ней вообще не ржавело насчет обидных словечек.

…

В процессе перетряхивания окружения Полежаевой, которое реагировало на появление старой-новой подруги обидами, слезами, выяснилось, что девочки из класса лишь приятельницы.

А дружит Маша с Майлсон и никак не иначе.

Вместе ходили в бассейн и на каток.

Вместе пускали с балкона мыльные пузыри.

Вместе по соседям пристраивали котят, которых принесла бездомная кошка, живущая в подвале.

Вместе читали дефицитного Майн Рида и Фенимора Купера. Где брали? Тусю обожали библиотекари. Выдавали домой книги из читального зала.

Кстати, ночевать у Полежаевых никто никогда не оставался, кроме Туси. Лене не нравились чужие люди дома. Но разве Наташа не своя? Дома у Полежаевых незаметно образовались Тусина ночная рубашка, банное большое полотенце и маленькое для лица… И даже зубная щетка в ванной появилась.

Зачастую мама Маши расчесывала перед сном не только дочку, но и ее подружку. Брала щетку-массажку с железными зубчиками, каждая иголочка увенчана крошечным пластиковым шариком, садилась на диван и выполняла важный ритуал: где-то услышанный волшебный способ для роста волос. Проводила сто, а порой и сто пятьдесят движений по каждой голове. Приговаривая шепотом:

- Расти-расти коса, густая до пояса.

Девочки жались к Лене с двух сторон, подставляли под расческу то макушки, то затылки: золотой и шоколадный.

Машина коса была длиннее лопаток. Волосы на солнце поблескивали, переливались. Вдруг Туся сама, никто не просил, нашла мастера, взяла несколько уроков и освоила штук пять разных способов плетения кос. Сооружала подруге немыслимой роскоши варианты.

- Колосок для слабаков. Наши руки не для скуки.

В первый раз разглядев получившуюся красоту Леночка даже охнула.

- Вот это да.

- Нравится, теть Лен?

- Очень-очень!

Притянула к себе и поцеловала колючую щепочку с острым взглядом.

- Я рада.

Леночке нравилось, что дочь дружит с квадратной отличницей? И это тоже играло значение. А по факту носатая брюнетка чем-то напоминала Лене ее саму. Хотя внешне не было особенного сходства. Но родня и все!

Теперь одноклассники без ошибок угадывали, когда Туся ночевала у Маши. Примета была верной. Если с утра в школе Златовласка являлась причесанная как на праздник, значит утром до завтрака к сборам приложила шустрые лапки лучшая подруга.

Ближе к зиме Туся тоже взялась отращивать косу. Волосы топорщились, лезли в глаза, на уши. Она порыкивала на них, бестолково приглаживала ладошками.

Тогда мама Лена пришла на помощь, изготовила для дочкиной подружки ободок.

Как? Просто. Берется толстая прочная проволока, сгибается по нужной форме, обматывается тканью до нужного объема, а потом? Поверху Лена пустила бархат, который давно ждал случая в шкафу рядом с полотенцами.

Подарила изделие на новый год, но на самом деле не дотерпела, вручила раньше. Красный бархатный ободок Полежаевы звали кокошником. Тусе он шёл, правда делал ее остроносое лицо еще больше похожим на лисье.

…

Разумеется, к дуэту красавицы и отличницы постоянно присоединялись то одна, то другая одноклассница и пацаны. Но они кружили вокруг солнышка по более далеким орбитам.

Три года теснейшего общения. Нос к носу. Сотня, не меньше, совместных ночевок.

В восьмом классе Тусю скосила первая пневмония. Полтора месяца в больнице на Юго-Западе, шесть уколов пенициллина в сутки. После выписки подкашливала, щеголяла зеленым оттенком кожи.

Дальше – больше. Пять пневмоний за полтора года. Как не загнулась? Непонятно…

Маша с мамой ездили ее навещать по субботам. Бледная Туся махала рукой из окна палаты. Изредка ей разрешали спуститься поболтать в холл на первом этаже.

Короткий нелепый байковый халат, кривоватые тонкие ноги, стоптанные тапочки. Подруга выглядела сущей оборванкой. Но с роскошной, хоть и короткой пока косой, не хуже, чем у Маши по густоте, только шоколадного цвета. Отрастили гривы на зависть классу.

Маша приносила в больницу солидную стопку книг. За ними приходилось ездить в Пушкинку. И такую же забирала – сдать. Туся читала быстро, все помнила. Передавала библиотекарям добрые записки с благодарностями и шутками.

После очередной выписки какое-то время подруга ходила в школу. Не отставала ни по одному предмету. Ее феноменальные способности к учебе не давали сбоя. Зато подводили легкие. Снова и снова. Так что, в девятом все опять изменилось. Помирающую племянницу после пятой подряд тяжелейшей пневмонии забрала к себе тетя, живущая в Анапе.

Маша с мамой поехали на вокзал, провожать. Леночка отошла чуть в сторону, встретила знакомых. А девочки замерли у вагона, вросли в перрон, болтали о книжках и фильмах. Чемодан давно скрылся в недрах купе под полкой.

Туся боднула лбом в плечо. Шепнула.

- Машулик, не переживай! Выживу.

- Радуешь.

- Себя береги. Хорошо?

…

Если бы Туся была рядом сейчас в такой важный момент.

Юрочке не обломилось бы решительного ничегошеньки! Но, увы, увы, увы.

Гордый собой, (все знали, что Машка-недотрога) Федотов скоро успокоился, помог поправить одежду, назначил свидание. Полежаева согласилась, чтобы не спорить.

Вместе, Юрочка придерживал добычу за талию, спустились к остальным.

Маше хотелось плакать. Туся! Почему ты не здесь…

Ууууу.

Обиженные глаза Павла то и дело упирались в лицо.

Ванечка вежливо ничего не замечал. Тактичное какое создание! Царевич ненаглядный! Слегка разозлилась непоследовательная Маша.

А Валюха? Что-то резануло. Маша уставилась на приятельницу. Валюха хохотала излишне громко. Обняла за шею скромного Ванечку, целовала в щечку. Обычно она держалась слегка в стороне. К мальчикам не липла. Ладно. Маша решила не углубляться в анализ ситуации.

Порезвились, как положено старшеклассникам.

Дело житейское.

Разумеется, она не стала встречаться с Юрой. Подкативший (следом) с поцелуями Павел схлопотал по физиономии. Вскоре близнецы помирились друг с другом и обиделись на Машу уже сообща.

"Ашкам"- Наташкам все было по фигу.

Светка втрескалась в нового физрука.

Валюха, буквально на ровном месте, сломала больную ногу и теперь обреталась в больнице.

Дружная компания развалилась незаметно.

Туся писала два раза в месяц. Иногда конверты терялись, или попадали в Заранск загадочными маршрутами через другие города: Заринск, Зарайск, Задонск… Хорошо, что не через несуществующий Зурбаган.

Неудивительно, если индекса нет, а Туся их часто игнорировала, при этом почерк, как у профессора - немыслимые каракули. Попробуй, расшифруй. В ответных письмах Маша рассказывала про Валину ногу и Светкиного физрука. Сначала про мамин роман, потом про замужество. Чтоб его!

Узнала, что у Туси в классе ни одной нормальной девчонки. Хорошо, что собралась группа ребят, обожающих читать. Вот и спелись. Меняются книгами, спорят. Если верить подруге – Анапа лучшее место во вселенной. Во всяком случае пневмоний больше не было. Только единственный дурацкий бронхит, а ему в пару в начале лета не менее дурацкая свинка.

До появления Геночки и дурацкой истории с Юркой Полежаева жила вполне нормально.

И подруга уверяла, что у нее все более-менее ровно. Чехарда началась в новый год.

…

А тут еще Царевич отчудил! Ванечка, который. Отвел в сторонку после физики и выдал страшную тайну. Вздыхая, сообщил, что у его мамы девичья фамилия как у исчезнувшей с горизонта носатой Майлсон. То есть сильно непростая. Он Шейхтман.

А бабушка с папиной стороны и вовсе Вихман. Вот почему семья перебирается на историческую родину.

- Ванечка, ты в зеркало смотрелся? Хоть раз? Какой из тебя еврей?

Укоризненно спросила Маша. Одноклассник и верный друг отшутился.

- Впускают не по роже, а по документам. Отращу пейсы, пришлю фотку. Упадешь от зависти.

- Скорее от ужаса!

Ванечка спросил быстро и глухо.

- Я тебе нравлюсь? Хоть немножко?

Большие синие глаза стали грустными, точно у щенка в мультфильме. Маша ответила не сразу.

- Как друг очень. В ином смысле - нет.

- А по-другому тебе вообще никто пока не нравится.

Оба вспомнили новый год и покраснели.

Маша стукала дипломатом по коленке. Старательно смотрела в пол.

- Я же знаю, что ... с Юркой... это так... Ерунда.

- Эх, Царевич! Не будем говорить об этом. Ладно?

- Конечно.

Немедленно согласился он. И попросил.

- Отвечай на мои письма. Пожалуйста.

Торопливо, неловко сунул Маше лист бумаги, сложенный в четыре раза, зарделся, щеки заполыхали точно советский флаг. Не оглядываясь, заспешил по коридору. Что за ерунда? Очередное признание в любви? Полежаева, не чинясь, развернула послание. Прочла первый раз, не умея вникнуть в смысл.

- Эх, и наворотил!

Потом второй. Помедленнее. Проговаривая строчки вслух, четким шепотом. Стараясь пробиться сквозь нелюбимые рифмы и ритм к смыслу. На тот случай, если оный в подарке присутствовал.

- Мне бы себя продать...

За персик, не съеденный в детстве.

Сдачу не потерять.

Тебе завещать в наследство.

Всех обмануть, сбежать,

В сумрак, нырнув, растаять.

Мне бы себя продать...

Даром возьмешь, на память?

Галопом несущаяся мимо кавалькада одноклассниц притормозила. Девчонки заныли на три голоса.

- Чего это ты, Полежаева?

- Ой, что это у тебя?

- Дай посмотреть!

Маша жестко обрубила поползновения любопытных подружек.

- Фиг вам. Народная индейская изба.

Пихнула листик в сумку, точно и в самом деле было, что от девчонок прятать.

Подумаешь, стих.

Ни словечка о любви.

…

В начале февраля Маша осталась совсем одна. Тут очередной сюрприз подоспел. Мама, сильно стесняясь, сообщила "удивительную" новость.

- Возможно, у тебя скоро появится брат. Или сестра.

- Нормально. Ты же молодая. Почему нет?

- Стыдно немножко.

Мама покраснела как занавес на сцене актового зала школы – до густо бордового оттенка. Можно подумать Машке пять лет, и она не догадалась сама, что означают постоянные приступы утренней тошноты, плюс, намечающийся животик.

***

Таинственный поклонник впервые воспользовался услугами почтовой службы. Вложил открытку в конверт, да и отправил. При чем, вот невезение, первым в ящик за корреспонденцией полез отчим! Распечатал послание еще в подъезде. Ворвался в квартиру злой-презлой. Швырнул вскрытый конверт, а следом открытку прямо в лицо падчерице.

- Шалава! Поганая шалава!

- Что ты такое говоришь?

Забормотала мама, забегала вокруг мужа, потом обернулась к дочери.

- Маруся, что там? Почему вы ругаетесь?

- Мы не ругаемся.

Ответила Маша, поднимая с пола конверт и открытку. Добавила громко, уже лично для Геночки.

- Читать чужие письма - подло.

Мамин муж запальчиво крикнул.

- Родители должны знать, чем занята детская голова. Знать, чтобы пресечь!

- Вы мне не отец.

Какая дурь! Какая тоска...

Геночка бушевал перед женой.

- Хахали, у твоей скромной девочки есть хахали! Это до добра не доведет! Помяни мои слова! Ее надо выпороть и никуда не пускать!

Маша поинтересовалась.

- Пороть сами будете? Лично?

Геночка взвился, замахнулся и через голову невысокой жены неловко, кончиками пальцев смазал Машу по лицу.

- Дрянь! Дрянь какая!

Она отпрянула, взялась за щеку. Никто и никогда ее не бил. Ни разу в жизни. Мама изредка ставила в угол. Вот и все наказание. Других не водилось.

Больно было самую капельку. Но от бешенства перехватило дыхание. Губы задергались.

Маша не могла говорить, движения получались неловкими, точно у пьяной.

Старательно смяла конверт, согнула пополам открытку, пихнула все в карман джинсов. Не глядя, потянула с вешалки куртку. Геночка вырвал ее из рук.

- Куда собралась? К любовнику? Лена, твоя дочь бежит к мужику!

Мама, прижимая руки к животу, попросила.

- Перестаньте. Ну, перестаньте же. Маруся! Пожалуйста!

Геночка загородил дверь. Маша посмотрела ему в глаза.

- Если не пустите - прыгну в окно.

- Геночка.

Закричала мама.

- Вы что, с ума оба сошли? Прекратите!

Вцепилась в мужа. Теперь дорогу загораживали уже вдвоем.

- Маруся!

Заплакала мама.

- Маруся! Ну что случилось?

Слова прозвучали детской жалобой. Маша пыталась говорить спокойно, но голос дрожал хуже овечьего хвостика.

- Геннадий прочитал мое письмо. Вскрыл и прочитал. Без спроса.

- О, Боже. Вы оба спятили. Оба!

Мама выпустила рукав мужа. Съежилась, заплакала, ушла в зал. Геночка не двинулся с места.

- Пропустите.

Повторила Маша с нажимом. Понимая, что мучает маму, но, не имея сил остановиться, прокричала на максимальной громкости.

- ЕСЛИ ОН НЕ ОТОЙДЕТ ОТ ДВЕРИ, Я ВЫПРЫГНУ В ОКНО!!! ЧЕСТНОЕ СЛОВО!!!

- Гена.

Слабо позвал голос из зала.

- Гена, пожалуйста. Будь взрослым человеком. Пусти ее. Пусть идет. Куда хочет.

Отчим мстительно подхватил с полки шапку, с пола единственные сапожки, процедил, глядя Маше в глаза.

- Давай, давай. Вали к своему...

Гадко ухмыляясь, отступил с дороги. На что надеялся, интересно?

Маша вылетела в подъезд как была, в комнатных тапочках, джинсах и футболке. Безумно дефицитные из ковбойской дерюги штаны Леночка пошила сама. Материал подарила одна из бабушкиных подруг. Откуда взяла? Сын моряк загранплавания бороздил водную поверхность глобуса, куда только его ни заносило. Даже в Аргентину попадал. В последнее время начал джинсы и джинсовую ткань домой привозить. Некоторым близким понемногу досталось либо бесплатно, либо недорого.

Леночка неплохо обращалась с машинкой. Подарком воспользовалась с умом. Долго размышляла, как выкройки по ткани расположить, чтобы экономно вышло. В итоге сваяла себе юбку чуть ниже колена, а дочке – штаны. Обрезки аккуратно собрала, скатала, перетянула тонким шнурком, спрятала на антресолях. И вскоре лоскутки пригодились! То ли материал был не самый качественный, то ли на шустрой Маше одежда горела, но джинсы быстро протерлись на коленках и в паху. Поэтому украсились забавными заплатками и превратились в домашний вариант. Мысль зацепилась за последние два слова. Домашний вариант…

Жаль, что в последнее время количество жильцов в квартире увеличилось. Вроде всего на одного человека, при этом не оставляя места Маше…

С чего она сейчас не одетая мерзнет в подъезде? Как так получилось? Златовласка немного постояла на первом этаже. Не назад же возвращаться?

Рванула через двор в дом напротив, к Светке - которой, разумеется не оказалось на месте. По вселенскому закону подлости.

- Баскетбол?

Маше стало противно от вялых и скользких ноток собственного голоса. Интересно, что о ней подумала тетя Оля.

Подружкина мама появилась в дверях с полотенцем на сгибе локтя, половником в руке. Фартук щедро обсыпан мукой. Классическая домохозяйка. Большая, теплая женщина. Во взгляде ирония.

- Делать ей нечего больше.

- Баскетбол.

Глупо повторила растерянная Маша.

- Нет, чтоб матери помочь. В мячик играет.

- Сегодня тоже? Вчера же была тренировка, вроде.

- Это ты у меня спрашиваешь? Чья она подружка? Кто с кем секретами делится? Думаешь, она маме что-нибудь рассказывает? Зря. Я не знаю ничего. Поняла? Я догадываюсь. Ну, иногда мне сообщают, куда именно идут. Или просят, что именно им голодным нужно приготовить на ужин, когда они явятся, собственной персоной.

- Простите.

- Кстати, почему ты полуголая? На дворе не лето. Надо одеваться! Голова у тебя есть на плечах?

Выбранила тетя Оля. Замахала половником.

- Разве так можно? Простынешь!

- Ладно. Пойду.

Подружкина мама, игнорируя возражения, ухватила Полежаеву за плечо, втянула в квартиру.

- Набрось хоть мою ветровку, что ли? Вот эту.

- Не надо.

- Потом занесешь. Господи! Ты еще и не обулась? Откуда берутся такие дети? Сначала они сами себя заморозят, потом их приходится долго лечить, а о маминых нервах ни одна красавица не подумает! Еще чего не хватало.

В сердито-укоризненных выкриках не было ничего обидного. Шумно, но с искренней заботой.

- Все в порядке, тетя Оля.

Развернулась, направилась обратно. Двор был пуст. Это летом все на улице толкутся. Бабушки на скамеечках, мамочки с детьми на качелях, и вокруг песочницы.

- Рыжая!

- Эй, Рыжая!

В дверях своего углового подъезда маячили братья Федотовы.

- Зайдешь к нам? Потискаемся малость. Втроем. А?

- ...

- Ваще ополоумела!

Теперь Маша изволила ответить.

- Да.

- Минус двадцать, между прочим.

Снова не стала спорить.

- Знаю.

- Светки нет? Не повезло? А ты к нам. Мы согреем! В два счета!

- Ага.

- Машка, не беги мимо!

- Рыжая.

- Машка!

Братья смеялись. Подталкивая друг друга локтями. Юрка крутил пальцем у виска. Чем ему отвечал Павел, Маша уже не видела. Обжигая пальцы о металлическую дверную ручку, нырнула в подъезд.

Поправила сползающую с плеч ветровку - тетя Оля была особой весьма крупной комплекции. Ростом как Маша, а объемами, с порядочную снежную бабу. Настоящая кустодиевская купчиха. Так что, силой врученная ветровка была девочке не по размеру. Запросто пару Маш впихнуть можно.

Полежаева взобралась на третий этаж. Постояла у родной двери. Отвернулась. Спустилась на площадку. Шлепнулась на подоконник.

Сил нести домой повинную голову не было.

- Маша, ты разве куришь?

Удивилась соседка с четвертого, поднимаясь к себе мимо девушки.

- Нет.

Бабуся не поверила. Продолжая карабкаться дальше, покачивая головой, забубнила.

- Вот молодежь пошла. Дымят, дымят точно паровозы. Весь подъезд табачищем провонял, им хоть бы хны. И девки за парнями тянутся. Никакого стыда.

Маша отчаянно мерзла, посматривала в окно, не появится ли Света, наконец? Сколько можно тренироваться? Достала смятый конверт.

- Полежаевой М. Обратного адреса, разумеется, нет.

Расправила сложенную открытку. Что так взбесило Геночку, интересно? "Без тебя, твоей улыбки, голоса - все теряет смысл. Я люблю тебя! Люблю! Понимаешь? Федотов - просто глупый хвастун. Хотя все кошмарная несправедливость. Все! У этого животного есть повод говорить о тебе. Прости. Видимо, я ревную. Прости. Хочется видеть тебя счастливой..."

Ясно. Теперь ясно.

- Маруся.

В дверях стояла бледная мама.

- Маруся, пожалуйста, иди домой. Ты не одета.

- Хорошо.

Ничего хорошего в этом не было.

***

Домой она теперь ходила одна. Так получалось. Хотя во дворе жила куча "бэшек".

Братья Федотовы бывшую любовь-морковь старательно игнорировали. Хороводились с "ашками"-Наташками. Слава Богу, презрительные взгляды бросать перестали. Дразнить тоже закончили. Не то, чтобы притомились, они еще и половины запаса злости со склада боеприпасов не израсходовали. Просто получили внезапный втык от Вовки Безуса. Обыкновенно он в классные разборки не вмешивался, соблюдал демонстративно, нейтралитет. А тут, вдруг, вздернул за шиворот обоих близнецов сразу, потряс немножко, было слышно, как у них зубы стучат, и обрисовал в скупых красках, что он с этими Дон Жуанами сотворит, ежели вышеназванные обормоты не угомонятся.

- Ясно?!

- Угу.

Братья мгновенно осознали, что томагавки придется зарыть. Сила миротворца слишком явно превосходила суммарную энергию близнецов. А решиться на конфликт с привлечением союзников, Федотовы не могли по причине полного отсутствия на горизонте желающих скрестить шпаги в бою с Вовкой. Иными словами, дураков связаться с Безусом, в школе и окрестностях не водилось. Уж такой он был особенный. Громадная физическая мощь играла роль отнюдь не первостепенную. За стальными кулаками угадывался крепкий характер. Об железную стену не просто лоб расшибешь, сам разобьешься, на мелкие кусочки. Признанные всеми драчуны Безуса старательно обходили. Он шествовал по коридорам - равнодушный, отстраненный. Лицо, не выражающее никаких эмоций. Прямо как у порядочного Чингачгука или Терминатора. Наблюдатель, а не участник во всяких разборках. Квалификационные стычки его не касались. Вовкин статус был определен еще в первых классах - Сам Себе Хозяин - Не Тронешь, Не Убьет.

Сначала Маша вошла в роль принцессы, честь которой защитил храбрый рыцарь, попробовала выдать Вовке милое спасибо, окруженное разными виньетками приятных слов. Благодарность снисходительно отвергли, не дослушав.

- Не за что.

Маша сняла маску беззащитной средневековой красавицы и отшвырнула ее в сторону. Показала спасителю язык. Ни комментариев, ни хмыканья, ни иной реакции не последовало. Так что жест гнусной девчонки тоже не имел большого успеха. Вовкино равнодушие было непробиваемым.

- Все равно спасибо. Читай по буквам. Саша-Петя-Аня-Света-Игорь-Боря-Олег.

- Уморила.

Зевнул защитник, отвернулся, прихватил Марка, и поволок за собой в буфет. Белокурая Бестия дергался в лапах друга, гримасничал. Ему происходящее, разумеется, казалось забавным. Талантливый на шалости красавчик демонстрировал свое видение мизансцены.

- Джульетта, твой Ромео не воспитан. Ты на балконе, он линяет прочь. Прожорливый бездушный проходимец. А бедный паж, им съеден будет, факт. Стаканом молока запьют бедняжку. Я о себе, конечно, о себе.

- ?

- Мой белый стих тебе не угодил? Джульетта, ты ужасна. Хочешь рифму? Какая пошлость.

- ?

Маша поморщилась. Достойно ответить наглецу каким-нибудь гекзаметром, с ходу, без подготовки?

Разве она поэт? Тут нужен Царевич, как минимум. Пропащая душа не появлялся в школе уже давно. Где ты, Иванушка? Улетел? Не улетел? По каким болотам бродишь в поисках своей стрелы? Какое земноводное держит ее в лапах? Ох.

Некстати припомнился стишок.

Филин ухает в лесу.

Я тихонечко гуляю.

Мухоморы собираю.

Или ежиков пасу.

Баскетболистка утонула в чувстве. Извлечь ее наружу из любовной пучины никто не мог, даже Маша. Светке весь мир заслонила страсть к физруку. После уроков она оставалась на баскетбол. Стучала мячиками о пол, кидала их в корзины. Хотя официально секция проводилась три раза в неделю, спятившая Светка тренировалась каждый день. А по субботам даже дважды. До и после уроков. Таковое рвение физрука приятно удивляло. Класс, затаив дыхание, ждал развития событий. Светке сочувствовали даже пацаны. Ибо новый препод был похож на человека. Не орал, как припадочный, не обзывался, придумывал игры. И выглядел точно Джеймс Бонд.

К разболевшейся Валюхе Ковалевой (сломавшей конечность на ровном месте) первые дни таскались чуть не всем классом. Потом надоело. И вторую, плюс третью часть срока Маша навещала Бриллиантовую Ногу одна. Выздоровление затянулось. Валюха не унывала. Листала учебники, зачитывалась спортивными журналами. Передавала одноклассникам приветы. Обещала вскоре вернуться. Двадцать восьмого февраля ее перевели в онкологический диспансер. Якобы на обследование. Но Маша видела, какими взглядами девочку провожали медсестры. Палатный врач-травматолог сделал непроницаемую кирпичную морду. Специалист. Встретился глазами с Машей - отвернулся, заторопился по делам. Полежаева было вышла следом, расспросить поподробнее - что и как. Натолкнулась на Валюхину мать, была поймана за шиворот.

- Ты поняла. Я вижу. Ты поняла. Не говори ей! Не говори ей! Не говори!

Она больно трясла дочкину подружку и не могла остановиться, расцепить побелевшие пальцы. Маша тоже не вырывалась. Голова моталась, как у китайского болванчика. Из палаты долетел веселый голос.

- Секретничаете? Как не стыдно!

***

Диспансер располагался поблизости. Водитель больничной машины курил, смотрел, как в холодное брюхо колымаги грузят девочку с забинтованной ногой. Ругаясь, что летом можно было бы довезти прямо на каталке, бензин зря не тратить, тронул с места. Разбитная, немного хамоватая медсестра хлопнула его по плечу.

- Не жужжи, Семеныч.

Остановились перед дверью приемного покоя. Предстояло вскарабкаться на крыльцо. Преодолеть тринадцать высоких ступеней, ведущих в ад.

Мама, медсестра и Маша (Семеныч укатил, чтобы не помогать, сославшись на боль в спине) внесли Валюху внутрь. Прыгать на одной ноге она уже не могла. Только встала возле машины, позеленела от боли.

В приемном покое положили бледную, сцепившую зубы, Валю на приготовленную каталку. Устроились рядом. Пришлось сидеть полчаса. Медсестра начала нервничать. У нее в родном отделении хлопот было по горло. Тратить время понапрасну ей не хотелось. Валюхина мама напряженно улыбалась застывшими ярко накрашенными губами. Наконец, прибежала красивая девчонка в подсиненном халатике.

- Ковалева из травмы?

- Да.

- Раздевайте ее. Поедем к лифту.

Медсестры обменялись бумагами. Ох, не напрасно некоторые истории болезней не отдают в руки пациентов и их родственников. Валюхина мама складывала - возвращать в травматологию одеяла и бушлат. Маша помогала. Обе нервничали, сталкивались, мешали друг другу.

- Где лифт?

- Я покажу. Ты сестра?

- Одноклассница.

- Подруга дней моих суровых.

Подала голос, приходящая в себя, Валюха. Продолжая выделываться, добавила.

- Машулька дряхлая моя!

Медсестра шутки не оценила. Смотрела сухо. Больше ни о чем не спрашивала. Когда выезжали из лифта - на этаже, колесо угодило в щель. Втроем: медсестра, тетя Ира Ковалева и Маша пыжились пару минут. Безрезультатно.

- Как нарочно!

Вздохнула медсестра.

- Кошмар какой-то. За помощью сходить, что ли?

Пробегающий мимо высокий мужчина в белом халате притормозил.

- Проблема?

В коротком вопросе прозвучал настоящий интерес. Без притворства. Красивая медсестра кивнула, соглашаясь с тем, что проблема имеет место быть. Маша вскинула голову удивленно. Этот доктор был не ниже Безуса!

Ростом Полежаева пошла явно в папину родню. Привыкла считать себя если и не каланчой, то жирафой точно. А тут в кои веки, перед глазами проплыло плечо... Обыкновенно Маша созерцала в троллейбусах и коридорах мужские макушки. Широкое, крепкое плечо. Как в сказках старых написано - косая сажень.

Голос тоже был особенный. Спокойный, сильный.

- Отойдите.

Врач, о котором задумалась Маша, взялся за каталку, едва заметное усилие и окаянное колесо было вырвано из тисков. Вспотевшая медсестра вытирала лоб.

- Спасибо Матвей Андреевич! Если бы не вы...

Он улыбнулся. У Машки сердце пропустило два удара. Что за дела?

- Спасибо в шкаф не поставишь!

Доктор перевел взгляд на Машку. Подмигнул.

- Шутка.

И был таков. Хорошие хирурги люди занятые. С посторонними болтать некогда?

Три длинных шага в сторону, скрылся в коридоре. Маша поневоле проводила его взглядом. Медсестра заметила, пояснила.

- Год всего работает у нас. Клевый мужик. Не задается. Кликуха - медведь.

- Почему?

Спросила Маша, глаз не сводившая с дверей, за которыми исчез молодой хирург баскетбольного роста.

- Потому, что фамилия Медведев.

Каталку с новой пациенткой покатили в другой коридор. По соседству.

- Нам сюда. Во второе.

- А он в первом работает? Матвей, как его там? Сергеевич что ли?

Встряла теперь уже неугомонная Бриллиантовая Нога. И почему-то подмигнула подружке. Медсестра не ответила. Будто и не слышала. Маша решила, что вышеупомянутый врач разбил в диспансере много-много сердец.

***

Класс загудел, заволновался, когда узнали про изменения в Валюхиной судьбе. Но тем дело и ограничилось. Редкий раз в диспансер забредал кто-нибудь из девочек. А Маша обязательно являлась по субботам, после уроков. Поболтать ни о чем, пошутить.

Сидели однажды рядышком, сплетничали о пустяках. Полежаева рассказывала ставшие достоянием общественности - подробности романа Светки с физруком.

- Она объяснилась ему в любви.

- Дура.

Прокомментировала безжалостная больная.

- ?

- Набитая опилками. За ним и так все училки с начальных классов бегают. И школьницы-красавицы тоже некоторые. Плюс полный комплект студенток-практиканток. Молчать надо было. Обязательно.

Маша задумалась.

- Наверно ты права. Он Светке сказал, что относится к ней очень хорошо, но только как тренер. Что ему ее жаль. И что, если она себя не преодолеет, он ее турнет. Без глупостей! Это цитата из Бонда. Так и заявил. Без глупостей! Вылетит из команды. Чтоб глаза его настырную Джульетту не видели.

- Ой, ну прямо психолог. Держите меня! Хотя... А что ему еще оставалось? Может он и прав? Не знаю. Какая разница, в самом деле. Мне.

Это последнее слово прозвучало тихо. Страшно. У Маши спину обсыпали неприятные мурашки. А Валюха заговорила отрывисто и сбивчиво.

Соседки у нее были вполне бодрые. К ним кто-то пришел, дамы спустились вниз.

В палате одноклассницы, вот редкий момент - остались абсолютно одни.

- Мне все известно, Машка. Неоперабельный рак. Тьфу, саркома кажется. Или еще какая хрень. Метастазы. Завтра-послезавтра, меня переводят в химиотерапию. Будут колоть разную гнусь. От нее рвет по страшному и волосы клочьями лезут. Через год, или раньше загнусь по-тихому.

- Валя.

- Ладно тебе. Не утешай. Была бы надежда - отчирикнули бы лапу по самое не могу. Мама их умоляла. Мол, пусть на одной ножке прыгает, лишь бы жила.

- Валя.

- А раз не режут, отказываются, значит - поздно. И ни одного шанса.

- Валя.

- Не дрейфь. Я сильная. Нога болит. Сплю мало. Чего только не передумала за этот месяц. Конечно жалко маму. А себя саму нет. Ну, почти нет. Кто я? Человеческий птенец. Ничего еще не повидавший. Не успевший. Хорошо, что нас у мамы трое. Она поплачет, но переживет.

Маша застыла ледяной фигурой на краешке больничной кровати. Слушать сбивчивые рассуждения о жизни, вылетающие из уст обреченной подруги, было невыносимо.

- Мы с тобой тоже никогда не были... Знаешь, как у классиков пишется - особенно близки. Правда же? Тебе очень грустно. Не знаю почему. Ты не рассказываешь. Майслон своей в письмах, наверное, жалуешься. Не оправдывайся только, что и ей ни словечка.

Собравшись с силами Маша подтвердила.

- Тусе немного написала, ты права. Но так… Чуточку.

- Еще бы. Это же Туся!

Валя картинно всплеснула руками. В ответ на укоризненный взгляд подруги улыбнулась.

- Я не она, откровенности не заслуживаю? Дома хреново? Да? Или Федотовы достали?

Понимая, что рассказывать о Геночке решительно не хочется, Полежаева растерялась. Валя продолжила.

- Молчишь. А на самом деле это здорово, Машка. Если бы я была тебе единственным близким человечком в мире - ты бы сейчас билась головой об пол. Мне это не нужно. Хватает маминых рыданий в коридоре. Она думает - я слепая: красных глаз не замечаю. Еще и глухая к тому же: не фига не слышу. Не обижайся. Ты классная. Но это такое счастье, что ты меня не любишь всей душой.

Последняя фраза взлетела, налилась звоном, точно вдали загудели золотые и серебряные колокола.

С трудом, но Маша нашла в себе силы сидеть, как приклеенная. Не возражать, не кивать. Просто замереть и слушать.

- Может быть я проклятая лесбиянка. Не успела узнать, каково это - ложиться в постель с мужчиной или женщиной. Может быть, это просто такой период в жизни. Говорят, у многих бывает, увлечение подругой, а потом проходит само собой. Рассасывается. У меня просто нет времени понять. Я, Машка, тебя очень люблю. С первого класса. Не замечала?

Она покачала головой. Ногти правой руки впились в ладонь до крови.

- Ты сначала была смешная, даже и не симпатичная вовсе. Хотя и похожа слегка на девочку из "Щелкунчика". Мой любимый мультик. Носила хвостик. Короткий, кудрявый, пышный точно шар. Помню все твои ручки, закладки, карандаши, обложки твоих учебников. Помню все твои отметки за все четверти, всех лет. Мы никогда особенно крепко не дружили. Я не хотела рисковать. Трусила.

- Трусила?

Слабо переспросила несчастная Полежаева.

- Конечно. Рядом с тобой всегда ворох народа. Пацаны-девчонки. Шутки-прибаутки. Вот уж порезвились бы. Что мне оставалось? Последние несколько лет, на дни рождения, на праздники я писала тебе открытки.

Маша вздрогнула.

- У тебя крепкий характер. Без показухи.

- ?

- Любая другая исхвасталась бы в пух и прах. Вертела бы письмишками перед глазами друзей. Все вместе разглядывали бы, гадали о личности отправителя. Ты выбрасывала?

Маша покачала головой.

- Спасибо. Приятно знать, что где-нибудь у тебя лежат стопочкой. Все двадцать пять открыток.

- Двадцать шесть. Последнюю принесли в феврале, недавно.

- Совсем больная на голову. Отправила тебе из больницы. Пришлось прибегнуть к услугам почты. Забыла приплюсовать. Ты не грузись, Машка. Я свинья, что все это на тебя вываливаю. Но есть причина. Даже две. И просьба. С чего начнем?

- С причин.

Постаралась спокойно предложить, измученная услышанным, Полежаева.

- Первая. Я, правда, люблю тебя. Я люблю тебя больше всего на свете. Больше сестры и брата. Больше родителей. Ты! Ты самое главное, для меня. Хочу, чтобы ты это знала. Если бы не это...

Она зло ткнула рукой в забинтованную распухшую ногу.

- Ни за что не раскололась бы. Веришь?

- ...

- Вторая причина. Я сейчас блин почти мученица. Честно. Вот и выдумала себе развлечение. Вернее, занятие. Какое? Взываю к высшей силе. Три раза в день, как порядочная. Мама мне псалтырь притащила. Только я им редко пользуюсь. Составила, понимаешь личный текстик. Молюсь, чтобы тебе в жизни повезло. Глупо? Мне кажется, что меня услышат. Не прошу для тебя денег, здоровья, мужа. Нет. Только чистого сумасшедшего везения. В какие-нибудь важные моменты. В самые важные. Мне думается, что удача иногда стоит дороже всего вместе взятого. Понимаешь? Бывает такое. Вот я и выбрала одну просьбу. С ней обращаюсь. Прошу всем сердцем. И буду продолжать до конца. Думаешь, я дура? Я правильно подобрала пожелание?

- Нет.

Выдавила из себя Маша.

- Спасибо. А я стараюсь, стараюсь. А ей не нравится.

Она пыталась шутить. Голос рвался, взлетал и рушился в бездну. Из которой не выбраться. Уже не суметь.

Маша молчала.

- С причинами мы разобрались. Но есть еще просьба. Одна.

- Я слушаю.

- Поцелуй меня, пожалуйста. И уходи. Если я захочу тебя увидеть, попрошу, чтобы мама позвонила. От моей ноги уже попахивает. Соседки жалуются. У меня уши, как у кошки. Я подслушала. Не хочу, чтобы ты, себя пересиливая, из вежливости нюхала, морщилась. Нет! Тянет дрянью какой-то, самой противно.

- Нет.

- Не ври. Не надо. Один раз в жизни. Даже в наших жизнях. Ты можешь меня просто поцеловать? Обнимать и ласкать не обязательно! А потом встанешь и пойдешь. Хорошо? И без всяких дурацких сантиментов. Ты там поднялась наверх с Юркой. Я чуть не умерла от ревности. Дура такая... Ты меня простила?

- За что?

Маша боялась разреветься. Все сжимала и сжимала руку в кулаке. Ногти пробили ладонь до крови, до черных отметин - полукружьями. Они еще долго не сойдут. Как память, про полчаса в темнеющей пустоте, пролетевших наедине с умирающей любовью. Валюха зажмурилась, потрясла коротко стриженной головой.

- Если не хочешь... Я пойму. Не обижусь.

Маша потянулась к ней навстречу, опираясь левой ладонью о постель. Ледяная рука подруги накрыла ее сверху, чуть сжала.

Настоящим поцелуем это не было. Что-то другое. Доброе. Грустное. Искреннее. И?

Напоминающее прощание.

Нежность, нежность и еще раз нежность. Валя отстранилась.

- Иди теперь. Давай. Давай. Не задерживайся. Грустно мне. А плакать при тебе не хочу.

Полежаева поднялась. Сверху вниз посмотрела на склоненную черную голову: колкая стриженая макушка, тонкая шея.

- Держись.

- Ага.

В палату вошла соседка, волокущая пакет с фруктами. Щелкнула выключателем.

- Чего это вы, девочки, без света сидите?

- А потому, что мы молодежь, темнота, наш друг.

Весело ответила Валюха. Откинулась на постели. Помахала растопыренной пятерней. Добавила громко, спокойно.

- Топай, Машка. Тебе еще уроки делать.

- До свидания.

- Ивану-царевичу от меня черкни привет. Когда будешь отвечать на письмо. Он настрочит - страниц тридцать.

- Откуда ты знаешь?

- Зорко влюбленного сердце, скрытое видно ему.

Важно с пафосом продекламировала Валюха. Тут же добавила грубоватым тоном.

- Ну, чего топчешься! Кыш!

Маша подошла к двери, замерла, не оглядываясь. В спину долетело безмятежно и ласково.

- Пока, подруга золотая!

- Пока.

Ответила она негромко. Вывалилась в коридор. Сцепила зубы. Уставилась перед собой ничего не видящими глазами. Наконец, отклеилась от стенки. Пошла к лестнице. Стараясь, памятуя про кошачий слух Валюхи, не заплакать.

- Эй!

Маша едва не подпрыгнула от неожиданности. Этот голос, она не перепутала бы ни с каким другим. На лестнице курил высоченный хирург.

- На тебе лица нет, детка. Хочешь чаю?

Она покачала головой.

- У тебя рука в крови. Порезалась?

Загасил окурок.

- Пошли, зеленкой прижгу. Знаешь, сколько здесь заразы?!

Сопротивляться она не могла, поплелась точно овечка за пастухом. В другое отделение, по соседству с Валиным. Врач завернул в манипуляционную. Скомандовал.

- Продемонстрируй, что у тебя там? Ну, ты и психанула, детка. Так нельзя. Не хочу показаться банальным идиотом, но нервные клетки, которые каюкнулись, не подлежат восстановлению. А сами по себе, весьма нужны организму. Никак нельзя без этих драгоценных клеток. Сколько их миллионов у тебя гикнулось - не знаю.

Маша не смогла сразу разжать руку. Ее свело судорогой. До плеча.

Врач взял в свои огромные лапы кулак девчонки. Погладил запястье. Понажимал бережно, умело на какие-то точки. Еще. Еще. Маша подумала, что с радостью просидела бы так еще хоть год.

Осторожно, палец за пальцем выпрямил кисть. Удержал. Рассмотрел. Присвистнул.

- Эх и крепкие у тебя ногти! Как ножики. Что стряслось?

- Поговорили.

- С кем?

- С подругой.

- Ясно. Лежит у нас?

- Да.

Она поняла, что хирург ее не помнит, и не удивилась. Сколько людей мелькает перед его глазами каждый день. А та памятная встреча состоялась месяц назад. Еще зимой... Врач стер кровь с ладони смоченным в фурацилине тампоном, потом прижег ранки спиртом.

- Девяносто градусов. Микробы существа нежные. Сразу дохнут. От одного запаха.

Маша слушала его трепотню и сердце понемногу оттаивало.

- Спасибо. Это ерунда.

- Нет. Царапины всегда надо обрабатывать. В обязательном порядке. Запомни. Дешевле обойдется. Как врач предупреждаю. Вот и все. Ступай своей дорогой, красавица. Коса у тебя! Чудо! Давно такой прелести не видел. Не режь, ради Бога.

- До свидания, Матвей Андреевич.

- Стоп. Ты знаешь, как меня зовут?

Но она уже вышла из манипуляционной. Быстро-быстро.

Вдруг, решит догнать?!

Врач, слава Богу, следом не бросился.

Делать ему больше нечего, что ли - ловить всяких рыжих по коридорам?

***

Не выспавшаяся и потому хмурая, как ненастное утро, Маша стояла в булочной, в самом хвосте очереди.

Тут в магазин ввалился жизнерадостный молодой мужик. Круглолицый с приятной, добродушной физиономией. Нос картошкой, губы пельменями, редкая желтоватая челочка на выпуклом лбу. Словом, парень в стиле пародии на Иванушку-Дурачка, пока он еще в кипящем котле не искупался и не похорошел всем на зависть. Пристроился этот веселый тип следом за Машей. Фамильярно подергал за кончик косы.

- Прелесть какая! Прямо смерть любому мачо.

Маша, не поворачиваясь к нахалу, перебросила косу на грудь.

- Девушка, а девушка! Сложно за такой красотой ухаживать? Ну, поговорите со мной. Пожалуйста, я хороший. Честное поросенское.

Маша молчала. Она привыкла избегать уличных знакомств. Впрочем, других знакомств тоже. Будь рядом ехидная Туся или хамоватая Светка, состоялся бы словесный поединок. Впрочем, может быть, и нет. Парень, хоть и не красавец, производил приятное впечатление. Веяло от него добродушным спокойствием сильного человека. Грузноват, конечно, но богатырской моргуновской комплекции, не жиртрест бессильный.

- Девушка! Я может, всю жизнь мечтал о такой русалке. А вы ни словечка. Жестокая какая!

В очереди на них оглядывались. Маша начала слегка пыхтеть от злости. Разные колкости просились на язык. Она стала выстраивать их по порядку: с какой гадости начать, чем закончить, но отвлеклась на шум.

Первой у прилавка как раз оказалась незнакомая бабуся. Этакий божий одуванчик лет восьмидесяти не меньше. Опрятно одетая, в белом платке, видневшемся из-под потрепанной шали, в стареньком, но вычищенном пальтишке. Говорила негромко, стесняясь своей просьбы.

Маша не уловила слов. Зато грубый ответ продавщицы не расслышать было невозможно.

- Еще чего удумала! Не хватает на хлеб, не стой! Я за вас таких не расплачусь! Лезут, побираются, очередь задерживают. Следующий!

Люди оглядывались на старушку.

Она неловко отошла в сторону, смущенно и стыдливо пряча желтую мелочь, перекладывая ее из сморщенной ладошки в смешной коричневый кошелек, расшитый бисером.

По темной щеке прокатилась слеза. Маша едва не взвыла от жалости, сжала в кармане деньги, выданные на хлеб. Ни копейки лишней.

Что же делать?

А, пусть.

Объяснится с мамой, она поймет. Старушка спешила мимо, уже взялась за дверную ручку.

Маша шагнула, было следом, крепкая мужская лапа притормозила ее, придержав за плечо. Густой бас разрезал дурную тишину.

- Постой, бабусь! Постой, минутку. Подожди.

Теперь приставучий мужчина не выглядел веселым. Лицо у него стало сосредоточенным, холодным. Поддерживая пойманную в дверях бабку за острый локоть, он прошел мимо очереди к прилавку.

Вытянул из кармана свой кошелек. Посмотрел на продавщицу - точно на противное насекомое, с деловитым пренебрежением.

- Крупы кило какой-нибудь. Бабусь, лучше рис или гречка? Не слышу. Рис? Хорошо. Кило риса. Белого хлеба. Еще батон добавьте. Так. Грамм двести конфет. Какие у вас есть? Извини, бабусь. Я не миллионер пока. Еще пачку чая. Теперь все это в пакет. Хорошо. Сколько я должен? Держите.

Повернулся к ошарашенной бабке. Вручил ей пакет. Спросил заботливо.

- Донесешь сама?

- Ой, сынок. Сынок.

- Донесешь?

- Конечно. Спасибо, спасибо тебе. Голубчик. Спасибо.

Бабуленция неловко поклонилась, прижимая руками в заштопанных варежках к груди неожиданную помощь.

- Дай Бог здоровья, сынок. За кого молиться то мне? Как тебя звать?

Наглый тип улыбнулся, подтолкнул локтем Машу.

- За меня не надо. Вот за эту рыжую, пожалуйста.

Грозно нахмурился, потребовал.

- Скажи - как звать!

Маша отмахнулась от него. Но теперь ни капли не сердито. Бабуся поняла, что стала лишней. Пошла неторопливо, на пороге оглянулась, перекрестила голубчика. Рукой в зеленой варежке, старательно без спешки.

Вышла.

Маша посмотрела на круглолицего с таким одобрением, что он засмущался.

Очередь изучала возмутителя спокойствия с острым любопытством. Тип велел народу.

- Граждане, не фиг пялиться. Шоу закончено. Развернулись к прилавку, решаем, что купить, обдумываем. Друг друга не задерживаем.

Маша прыснула. Так серьезно прозвучала команда. А главное, его послушались.

- Что русалка, не будешь знакомиться?

- Нет. Но вы классный!

- Точно?

- Супер!

- А может, передумаешь?

Но Маша менять решение отказалась.

Зря?

Не зря?

Целый день у нее было хорошее настроение. Перед глазами всплывала круглолицая физиономия незнакомца. Чуть позже дважды встречались на улице. Кивали друг другу. Мужчина кричал торопливо.

- Русалочка? А русалочка? Познакомимся?

- Нет. Пока!

- Пока, так пока. Только зря. Честное хрюшкинское!

***

Мама выглядела отвратительно. Живот, внезапно, за месяц - выпер вперед, точно огромный арбуз. Ноги опухли. На лице выступили коричневые пятна. На лбу и на носу крапинками и горошинками, зато над губами нарисовались настоящие широкой полосой – как у Буденого усищи.

Прежняя куколка враз стала чучелом.

Маша утешала.

- Ты же знаешь, что все пройдет! Не расстраивайся.

Отчим ходил туча тучей. Под любыми предлогами Маша избегала оставаться с ним наедине даже на пол часа.

Линяла из дому вперед мамы. Слонялась по улицам, сидела в читальном зале библиотеки. У нее появилась привычка сутулиться и смотреть исподлобья.

Первой перемены заметила Анна Леонтьевна.

- Златовласка? Что с вами?

Надо отметить, что всех учеников, начиная с шестого класса, химичка именовала на Вы. Была у нее такая манера: остальными преподавателями не одобряемая.

- Зайдете ко мне после уроков? Я Вас буду ждать.

В подсобке, узкой комнатке-закутке у Анны Леонтьевны кроме столов, полок с пособиями, плакатов, моделей молекул, коробок с реактивами, всегда имелись сушки и конфеты.

- Своего рода наркомания.

С тяжким вздохом, намекающим, что всю глубину своего падения Анна Леонтьевна вполне осознает, но ничего поделать не может - учительница откусила половину "Гулливера". Предложила радушно.

- Угощайтесь, Мария. Из столицы передали подарок. Большую часть уже уничтожила. В одиночку. Представляете?

- ...

Маша не реагировала на подмигивания и улыбки.

- Будем шоколадом лечить печаль.

- Спасибо. Не хочу сладкого.

Несчастная Полежаева не любила поэзию серебряного века и не уловила цитаты. Тут Анну Леонтьевну, что называется, пробило на философию. Зачем ей только Полежаева понадобилась? В качестве слушателя?

- Каждый класс полон загадок. Интересно думать о том, кто достигнет в жизни вершин, кто будет просто существовать, кто оступится, покатится вниз. Я верю, что есть люди криминального склада. Удержать их наплаву почти невозможно.

- Правда или разыгрываете?

- Был такой автор Ломброзо. Кой-какие его идеи разделяю. Личные наблюдения, а я в школе уже тридцать лет, заставляют меня соглашаться с выводами гения. Некоторые вожди нашей революции, например, будто сошли со страниц труда маэстро. С тех глав, где Чезаре описывает прирожденных преступников.

Маша удивленно уточнила.

- Шутите?

Химичка, уловив момент переключения девочки с тайных черных мыслей на робкое любопытство, усадила Полежаеву рядом, пододвинула к ней поближе блюдце с редкими дорогими конфетами. Налила чая, - Одну ложечку сахара или две? - продолжая негромко и увлекательно ворковать.

- Правда. Хотя это и жуткий государственный секрет. Т-с-с!

Приложила полный палец к губам. Сделала страшные глаза. Маша, почти совершенно расслабившись, улыбнулась. Анна Леонтьевна вела повествование дальше.

- Есть еще мужчины с лишней хромосомой. Так называемый ген агрессивности. Абсолютно харизматические индивидуумы. Встречала всего двух. В своей реальной жизни. Диагноз, разумеется, выставила навскидку, без исследования крови. Вряд ли ошиблась. Хотя, оставим пол процента, под вопросом. На всякий случай. Может, все же, передумаете насчет очередной конфетки? Так уж и наелись? Тремя штучками? Какое самообладание. Мне бы Ваше умение отказываться от сладкого. Ладно. Один из невероятных мужчин, о которых я толкую, является моим родственником, по линии матери. Моя кузина - София была замужем за директором школы. Жили они в Пензе. Очень милая, интеллигентная семья - Измайловы.

Красивую русскую фамилию Анна Леонтьевна выговорила с удовольствием, точно она была сладкой не только для слуха, но и на вкус.

- Так вот, совершенно непонятно появление этого чуда! Я имею в виду сына моей двоюродной сестры. Шесть поколений потомственных учителей. Два-три врача. Кандидаты и доктора наук. Профессора. Даже академик. И вдруг, Федор. Откуда? Почему? Умница, этого не отнять. Но тихо сидеть на одном месте и пить кефир по вечерам он не согласился бы даже под угрозой расстрела. Сейчас Федор в столице. Бизнес таким мужчинам удается. Особенно опасный. Без адреналина в крови подобные люди жить не могут. Из маленьких городов бегут в большой мир. Или создают себе проблемы на месте и гибнут, не оперившись - как следует. Первое чаще происходит, чем второе. Интуитивно они с детства знают, что рождены для великих дел. Это чувствуется.

Анна Леонтьевна мечтательно вздохнула. Лукаво улыбнулась. Предложила-таки Маше очередную конфету.

- Доставьте мне удовольствие, Златовласка. Поедая все это в одиночку, я чувствую себя преступницей. Честное слово.

Упрямая Полежаева покачала головой, но взялась за другое блюдце - с сушками.

- Так и быть, помогу вам, буду хрустеть.

- Ладно.

Подмигнула Анна Леонтьевна и обрисовала ситуацию новыми красками.

- Мне сразу стало легче. Тем более, конфет больше достанется, а больную совесть мою, вы успокоите. Вроде бы трапезничая вместе. Так?

Анна Леонтьевна отпила глоток чая.

- Про двоюродного племянника я уже поведала. Другой уникальный тип, был моим учеником. Вышел из этих стен (Анна Леонтьевна перекрестилась) почти десять лет назад. Нет, чуть меньше. Не важно.

- Как его звали?

- В отличие от моих родственников, он и по сей день проживает в Заранске, если назову его фамилию - получится некрасиво. Не будем гадкими любителями слухов. Не станем перемывать чужие кости, только взглянем издали на запретный скелет, и все. Так?

- Значит, полное Ф.И.О. будет секретом.

- Да.

Согласилась рассказчица, но тут же передумала.

- Впрочем, отчего бы и не посплетничать немножко? Имя я проафиширую - Максим. Вообразите, от него исходила волна властности, стремления настоять на своем. Вся школа склоняла головы. Учителя тряслись овечками. Такой король, перед которым положено дрожать в священном страхе.

- Кулаки пудовые, наверно.

- Максим никого не избивал.

Анна Леонтьевна блеснула зубами. Улыбка была подобна мгновенной вспышке. Раз и нет.

- Дал мне слово. Вернее, я просто вырвала из него обещание! А держать слово такие люди умеют. И все равно. Даже взглядом, он мог уронить человека на пол. Удивительная личность. Если он мне снится, просыпаюсь с криком.

Анна Леонтьевна воздела глаза к потолку. Сложила руки молитвенно.

- Жив. Здоров. Звонил на днях.

- Да?

- Помните, конфеты? Те самые последние, что съели месяц назад? И торт? На семинаре.

Анна Леонтьевна обожала устраивать сдвоенные уроки, обзывая их на университетский манер, то конференциями, то коллоквиумами. Столы сдвигались, после окончания "научных" дебатов полагалось пить чай. Сладости приносила сама химичка.

- Да.

- Его подарок. Привез. Вручил. Поцеловал мне руку. Между нами, сплетницами, очень неумело. Жест был подсмотрен в кино, но исполнен средненько, на жалкий троячок. Фи. Благодарил за какие-то мудрые слова. Убейте, не помню, что я могла посоветовать этому медведю.

Маша улыбнулась.

- К чему я о нем?

Развесившая ушки, расслабившаяся овечка пожала плечами и взяла еще пару сушек.

- Милая моя Полежаева. Только, чур, не вскакивать и не бежать от меня. Догнать не смогу. Увы.

- Ладно.

- Вас очень обидели? Мужчина?

Сушка встала в горле. Маша попыталась ее проглотить и не смогла. Но не выплевывать же. Вид еще тот получился. Анна Леонтьевна продолжила.

- Вы мне нравитесь, Златовласка. Но второй месяц, вы похожи на тень Марии Полежаевой. Круги под глазами. Вы плохо спите? Выглядите бледной. Дрожат руки, часто роняете предметы с парты. Стали носить объемные свитера, скрывающие фигуру, сгорбились, втянули шею в плечи. Диагноз прост. Вы его уже слышали. Это так?

- Почти.

Выдавила Маша из себя правду, сама не зная зачем.

- Хотите рассказать мне? Никому не выдам. Обещаю.

- Нет. Не могу. Простите.

Химичка смотрела сочувственно, пристально. Спросила решительно.

- Деточка, вы не беременны?

Маша покачала головой в знак отрицания.

- Уверены?

- Угу.

- Хорошо. Если надумаете поделиться с кем-нибудь своим горем, не стоит выбирать в исповедники подруг. Одноклассницы это одноклассницы. Вы меня понимаете, солнышко?

Теперь Маша кивнула.

- Златовласка, девонька, лапочка ни один мужчина, а тем более ни один скот мужского пола не стоит вашей слезинки. Я часто вру?

Она резко сменила темп речи. Просто потребовала ответа. Маша подчинилась мгновенно и непроизвольно.

- Нет.

Тут же добавила с упрямым видом.

- Мне такие случаи неизвестны.

Анна Леонтьевна ласково погладила девочку по плечу.

- Я не вру детям. Так вот, Златовласка, запомните, что мудрая училка считает вас настоящим сокровищем. Цыц! Не перебивать. Вы сокровище! Без возражений. Еще раз. Чтоб запомнили. Вы - сокровище!

- А на "ты" можно?

- Что?

Удивилась химичка.

- Еще раз повторить такие приятные слова, но на "ты"?

- Я не называю никого в этих стенах на "ты". Без исключений.

Но в Машу точно вселился гений упрямства.

- А мы выйдем из этих стен. Я вас провожу.

- Безупречное логическое построение. Браво.

Мгновение она молчала.

Потом вновь сверкнула лукавой улыбкой. Поразительно - какими белыми и блестящими у Анны Леонтьевны были зубы. Враги считали их фарфоровыми коронками. Что в девяностые годы было невероятной роскошью: изготовленной в крутой столичной клинике. Навряд ли подобная сплетня соотносилась с действительностью. Откуда бы такие средства у скромно одетой химички.

- Согласна. Но это исключение из правил. Козырять им не разрешаю. Никогда!

- Так точно.

Жила Анна Леонтьевна неподалеку. Маша добежала бы за пять минут. Химичка ковыляла почти час. Впрочем, лицо у нее было спокойным. Точно долгая прогулка доставляет огромное удовольствие.

Маша ждала молча. Изредка бросая сверху взгляд на лицо педагогини. Еще один титул, навешенный Вайзян влюбленными учениками. Наконец Анна Леонтьевна сдалась. Остановилась у входа в подъезд. Взяла Машу за ледяную руку.

- Детонька. Ты - сокровище! Настоящее. Исключительное. Помни это. Всегда. Ты - сокровище. Сокровище! Сокровище! Сокровище!

Маша невольно заулыбалась. Химичка отпустила ее ладонь.

- До свидания, дорогая.

После короткой паузы химичка сказала немного суше, с прежней вежливой дистанции.

- Спасибо, что были так любезны и проводили меня.

- Спасибо Вам.

Придержав дверь подъезда, чтобы Анне Леонтьевне было удобнее, Полежаева еще чуть-чуть постояла рядом с домом, где жила лучшая учительница не только их школы, всего Заранска, наверняка. Пошла домой медленно-медленно. Повторяя про себя.

- Сокровище. Я сокровище. Анна Леонтьевна говорит правду! И только правду!

Не удержалась. Полученный заряд энергии требовал выхода. Остановилась на пустыре между двумя улицами.

Подняла голову к небу, посмотрела на желтый лимон луны, зажмурилась почему-то. От стеснения перед самой собой?

И как закричала в голос! Потом почти запела. Прибавляя и прибавляя мощности по ходу фразы.

- Анна Леонтьевна говорит только правдуууууууууууууууууу! Одну толькоооооооооо правдууууууууууууууууууууууууууу! Да! Да! Да! Правдууууууу!

Чей-то противный кашель и едкий комментарий обожгли Машу, точно хворостиной вдоль спины внезапно вытянули.

- Ну и что?

В наступившей тишине вредный мужской бас со скрипом повторил.

- Орать то зачем?

Маша охнула. Припустила бегом. Невидимый в темноте мужчина, шедший следом, а теперь отставший, продолжал ворчать.

- Какая Анна Леонтьевна? Какую правду? Вопит, как оглашенная. Про Леонтьевну какую-то. Ох, девки. Беда с ими.

.

В почтовом ящике обнаружилось письмо от Ванечки. Маша сложила его пополам и убрала в портфель, решив прочитать перед сном.

Грустная мама и злой на весь белый свет Геночка негромко переругивались в зале. Смысла было не уловить, да Полежаева младшая и не собиралась вникать. Хватало того, что долетали общее дребезжание и отдельные колючки слов.

Почистила зубы, быстро ополоснулась. Вытерлась в ванной, натянула на немного мокрое тело пижаму. Халат стал коротковат, а мелькать голыми ногами по коридору Маша не собиралась, чтобы не налететь на очередной тошнотворно липкий взгляд.

Проскользнула в комнату.

Забралась в постель. Включила настольную лампу. В надежде, что Царевич порадует приятным рассказом, вскрыла конверт.

Первые же строчки вытянули точно скакалка в прыжке сорвалась и влепила по руке, Маша едва не выронила письмо.

«Я очень виноват. И не знаю, как признаться. Шутка немного затянулась и стала настоящим враньем. Прости меня, пожалуйста. Еще до того, как прочитаешь. Так можно?»

В дверь постучали. Следом сразу вошла мама. Грустный голос подрагивал и поскрипывал. То ли легка простуда, в горле першит у человека, то ли невыплаканные слезы комом застряли и мешают говорить.

- Маруся, я рано уйду в консультацию, чтобы очередь занять.

- Угу.

- Приготовь, пожалуйста, завтрак.

С тяжким вздохом, Маша села. Спустила ноги на пол.

- Зачем?

- Не понимаю. Что за вопрос?

Удивилась мама.

- Сегодня можно приготовить? Сейчас? Ты ведь не спишь. И пусть утром сам себе погреет перед работой.

- А ты?

- А я не завтракаю.

- Почему?

- Не знаю. Не хочу.

- Давно?

- Месяц или полтора. Не помню.

- На диетах сидит, фигуру бережет!

Ехидно вставил в диалог реплику отчим, идущий на кухню. И тут же загремел крышкой кастрюли. Вот у кого с аппетитом никогда не было проблем.

Мама прикрыла за собой дверь. Уточнила с заметным смущением.

- Я не заметила.

- Знаю.

- Но… Это ведь вредно.

- Просто не хочу.

- Хорошо. Потом как-нибудь расскажешь. Завтра кашу свари, ладно?

- Мам?! Сейчас почему нельзя?

- Геночка не любит разогретую.

Маша упала назад в постель. Посмотрела в давящий потолок. Раньше и внимания не обращала, что он низкий. А в последнее время, может вытянулась, стала выше? Вот и появилось ощущение?

- Во сколько уходишь?

- В семь.

- Хорошо, успею.

По факту Маша решила подняться в шесть, чтобы вырулить вместе с родительницей. Приготовит она гречку. И даже не плюнет в кастрюлю, справится.

В конце концов вернется уставшая после врачей и очередей мутер, тоже позавтракает. Может у нее по утрам сил нет от слова совсем. Выглядит не айс и явно тупит.

- Спасибо, Маруся.

Настойчивая родительница исчезла за дверью.

Дожидающееся своего момента письмо призывно зашелестело под коленкой, когда Маша полезла укладываться обратно в постель.

Мятое послание из земли обетованной состояло из длинных извинений и пояснений. Суть которых сводилась к пространной подготовке последнего абзаца.

«Хотел, чтобы тебе было приятно. А Наташка поддержала, что это очень забавно получится. В общем все, что я передавал и присылал, это ее стихи».

Пришлось еще два раза перечитать. Простой смысл не доходил до сознания.

Туся, как же так? Зачем?

В классе рифмовал в шутку Марк, иногда мог отличиться парой строчек Безус. Настоящих поэтов в окрестностях не водилось.

Или… Была личность, но писала в тайне?

И кто она после этого?

А?

Часть первая. Глава вторая

Глава вторая

Пришла беда - отворяй ворота

***

Весна долго подкрадывалась к городу. А потом внезапно прыгнула, подмяла под себя. Заурчала потоками тающего снега. Грязноватая вода полилась из леса, с холма, вниз к оврагам. Люди перескакивали через огромные лужи, спотыкались, ругались. Потели в зимней одежде, но не торопились расставаться с шубами-дубленками, хорошо зная, как обманчива погода в это время. Весна смеялась над человеческими страхами. Летела над улицами. Дразнила первым робким теплом голые ветви, пробуждая пульсацию соков в сокровенной глубине каждого дерева. Радуясь наглым грачиным песням, прикасаясь к детским щечкам, танцуя в небе, налившемся синевой, весна подмигивала прохожим солнечными всплесками, отраженными в витринах магазинов и в стеклах проезжающих машин.

Город сопротивлялся, с вялой инерцией насквозь промерзшего за зиму существа.

Весна швыряла мокрые хлопья с наклонных крыш.

Весна с веселым треском пробежалась по каждому озеру, каждой реке - вспарывая лед, точно крышку банки консервным ножом - одним лишь приказом.

- Растай!

Послушная вода сбрасывала паранджу толстой корки, скрывшую ее мощь, ее темперамент. Начинала бурлить, оживать, торопиться вслед за госпожой - повелевающей.

- Беги!

И с таким же нетерпеливым устремлением в венах у многих людей заиграла кровь.

В Заранск пришла весна.

***

После памятного признания во вранье, Иван-царевич замолчал. Не разродился ни одним посланием. Видимо новая жизнь, полная свежих впечатлений, захватила целиком. Не вина же замучила? Маша не стала расспрашивать у одноклассников. Нашлись ли в их рядах кроме нее счастливцы, получающие весточки из далекой земли обетованной?

А про Тусю не хотела ни думать, ни говорить. Ее прощать не собиралась. По крайней мере в ближайшее время. Подружка тоже держала паузу. Выжидала, пока Маша справится с обидой и злостью?

Так что дистанционная эпистолярная дружба с лживыми заговорщиками не радовала.

С теми, кто был поближе, тоже чехарда происходила. Светкиной судьбе случился новый удивительный поворот. Всего-то полгода она тренировалась. Всей душой и телом отдаваясь процессу, но, тем не менее - шесть месяцев! Разве это срок в спорте? Талантливую девочку заприметил тренер из столицы. В отличие от школьного физрука на неотразимого Джеймса Бонда он был совсем не похож. Слегка пузатый дядька пятидесяти лет.

- Обещал вывести в мастера.

Пробормотала растерянная странным течением судьбы баскетболистка.

- Велел собираться. Вчера с мамой разговаривал. Она согласилась.

В классе с людьми были истерики. Народ падал из-за парт. Марк, например. С дурацким криком.

- О, великая сила Любви!!! Ты творишь чудеса!!!

Светка небрежным броском, не целясь, пульнула ластик в лоб Белокурой Бестии. Попала. Обругала.

- Шут гороховый!

- Рука мастера! Рука чемпиона! Сто очков сразу!

Продолжал вопить Григорьев, отказываясь подняться с пола. Класс хлопал и хохотал. Светка взяла тяжелый портфель. Замахнулась.

- Вставай, чучело. Убью же.

Марк ловко, точно пружиной подброшенный взвился над партами.

- Караул! Помогите! Мстят за правду! Хулиганы жизни лишают!

Вид у него был такой потешный, что принялась смеяться даже Светка. Наконец, сквозь хохот выдавила из себя.

- Живи, Бестия. Разрешаю.

- Как я благодарен! Как я благодарен!

Сзади возник невозмутимый Вовочка, проходя мимо, небрежно подхватил худого Марка, поволок за шкирку в коридор.

- Некогда нам.

На большой перемене дуэт всегда пил молоко. Народ перестал зубоскалить за давностью лет. Парни мечтали о военных училищах и берегли здоровье. А еще они поневоле старались учиться как можно лучше. Из тех же стратегических соображений.

Светка плюхнулась обратно на свое место. Толкнула Машу в бок крепким кулачком.

- Вот цирк! Насмеялась до боли в пузе. Зачем шуту гороховому армия? Ума не приложу. Не туда намыливается наш блондин. Ему бы как Никулину в клоуны. Грандиозный успех обеспечен.

Полежаева не согласилась.

- Марк просто шалит. Паяц или мим из него не получится. Он слишком хорош собой, чтобы идти по стопам Никулина. В актеры, на роль героев-любовников? Здесь кроме таланта нужны связи, везение, дикое желание звездиться. У него другой характер.

- А Вовочка?

- О! Этот парень для меня загадка. Не знаю, сколько стоит и чего добьется. Сила в нем есть. Факт. Как приложит, а главное - куда? Тайна.

Полежаева развела руками, изображая беспомощность своей наивной попытки взвесить Вовочку и украсить ценником.

Подруга перебила, не дослушав. Чужая значимость на рынке жизни сейчас не была для нее стратегически важной. Других вопросов хватало.

- Фу на них, обоих.

- Ладно.

- Чего смурная такая?

Маша пожала плечами. Светка в такт, надрывно вздохнула. Задумалась о своем. Достала из сумки зеркальце, а смотреться в него не стала. Пихнула обратно.

- Слышь, Полежаева.

- ?

- Ты что об этом думаешь? Обо мне и баскетболе?

Маша вынимала из портфеля тетрадь, пенал, линейку. Неторопливо и аккуратно, раскладывая все на парте, ответила после короткой паузы.

- Ты настоящий талант. Допустим, останешься здесь? Что дальше? ПТУ. Не обижайся, Светик. Учишься еле на тройки. Мама у тебя продавщица. Спорт, конечно, дело опасное. Травмы всякие. Я понимаю. Зато и шанс. Членам сборной квартиры дают. Драндулеты разные, четырехколесные тоже. Разве плохо? А, вообще, ты любишь баскетбол?

- Что?

- Тебе это доставляет удовольствие? Носиться по площадке? Мячиком стукать?

Светка упала на парту, потеребила свой жидкий хвостик, повернулась к Маше в профиль. Карий блестящий глаз сверкнул из-под челки.

- Честно?

- Конечно.

- Раньше нет. Я все затеяла... Ну, просто, чтобы... Бонд заметил, оценил. Только из-за него!

- Понимаю.

- А потом. Оказалось это клево! Взвесить мяч на руке, сосредоточиться, метнуть! Такая красивая дуга, и он по ней четко в кольцо. Издалека. А еще я злая уродилась. В маму.

- ???

- Чего глаза таращишь? Добрая у меня мама, когда дома. Со мной, ну с тобой, с бабусей. А на самом деле... Женщина серьезная. В глаз дать врагу какому - запросто. Рыло начистить? Легко. Ее обижать - это если жить конкретно надоело. На днях только пришла растрепанная, веселая. Что, спрашиваю, такое случилось?

- И?

- Девочку при мне в троллейбусе какие-то подонки, говорит, тискали. Она, мол, хнычет, всем по барабану. Ну, мамахен моя протиснулась к этим говнюкам.

Маша глупо хихикнула. Представить добродушную тетю Олю в гневе не получалось.

- Взяла двух, стукнула лбами. Третий по уху получил. Переступила мамахен через, значится, лежащие тела...

Маша покачала головой.

- Не слишком она старалась шагать аккуратно. По кому-то и протопталась копытами. Мне не жаль, ни капельки.

- А дальше?

- Девочку вывела из троллейбуса. Сели в следующий, она ее еще до самого дома проводила. Вручила родителям. Народная дружинница, блин.

- Не верю.

- Зря. Говорю тебе, в маму я пошла. Толкнуться там, оттереть кого - не проблема. Мне такой азарт за мяч бороться. От меня прямо разбегаются, в страхе. Я себя волком между овечек воображаю. Ужас просто. Моя это игра. По душе.

Маша улыбнулась.

- Ты все знаешь сама.

- Ну.

- А спрашиваешь зачем?

- По привычке. Ты же у нас умная.

- Я?

Начала, было, Маша с возмущением и вдруг вспомнила слова Анны Леонтьевны. Передумала спорить, согласилась с важным видом.

- Вообще, то ты права, Светка. Я просто чудо.

Подруга хихикнула. Подумала, что Полежаева шутит. Разубеждать ее было некогда.

В кабинет ворвалась класснуха. За ней перекусившие Марк с Вовочкой плотоядно слизывающие с губ остатки молочных усиков.

- Контрольная!

- Ну вот, опять.

- Может не надо.

Заканючили "бэшки" Скорее по привычке, чем из необходимости. О контрольной их предупреждали еще неделю назад. Маша подмигнула будущей звезде спорта.

- Не дрейфь. Осилим как-нибудь.

- Обещаешь?

- Да.

Надежда Петровна, разумеется, была неумолима. Вихрем промчалась между рядами, раздавая карточки. Маша любила английский. Попросила весело.

- Мне самую трудную работенку.

- Держи!

- Спасибо.

Светка завздыхала тяжко, тупо глядя на свое простейшее задание. Словом, жизнь шла по накатанной колее до последнего урока и звонка с него, дарующего временное освобождение от рабского школьного гнета.

***

В коридоре у окна стоял высокий худой мужчина весьма странного вида. Темное пальто из болоньи было модным и нареканий не вызывало. Но берет?

Синий, залихватски нахлобученный на одно ухо. В Заранске сии головные уборы считались почему-то исключительно женскими. Старик, все-таки он был уже пожилым - этот необычный дядька, шагнул навстречу Маше.

Стянул с головы берет, смял в опущенной руке. Спросил, подчеркнуто спокойным голосом. Таким ровным, до мурашек по коже тоном.

- Полежаева? Мария?

- Она самая. А вы кто?

Ответить он не успел. За спиной у Маши нарисовалась толпа одноклассников. Вредный голос Марка предположил.

- Еще один тренер из столицы?

Мальчишки запищали радостно. Какое никакое развлечение подвалило. Марк, возвышаясь над подругами (Светка держала Машу под ручку), грозно потребовал.

- Заберите от нас и эту талантливую девочку тоже. Очень надоела. Слишком умная. Слишком красивая. А уж вредности в ней!!!

Маша, не оборачиваясь, воткнула локоть в плоское пузо Белокурой Бестии.

- Замолкни.

На всякий случай разогнала народ. Тычками, подзатыльниками и словами. Каждому досталось свое. Кто его знает этого деда. Вдруг, что не так? Зачем всем слышать их разговор?

Через минуту в коридоре из "бэшэк" остались только они с баскетболисткой.

Странный дед молча ел Полежаеву взглядом.

- Кто вы?

Повторила Маша. Ей все меньше и меньше нравилось происходящее.

- Меня зовут Илья Ильич. Я бы очень хотел немного поговорить с тобой. Наедине. Твоя подруга не обидится, если мы ее отпустим? Как вас зовут, девушка?

- Света.

- Можно я у вас похищу Марию, ненадолго. Светлана. Вы позволите?

Надежда российского баскетбола, чуточку ошеломленная галантными манерами деда, послушно пробурчала.

- Пойду я тогда. Позвони мне, рыжая.

- Пока.

- Пока.

Мимо живым ручьем торопились в раздевалку мальчишки и девчонки из восьмых и девятых классов. На Машу с высоким староватым типом никто внимания не обращал.

- Может быть, пройдемся по улице?

Предложил Илья Ильич. Добавил, начиная явно волноваться.

- Там замечательная погода. Правда. Здесь такой шум.

- Народ схлынет, будет тихо.

Возразила Маша из упрямства.

Было в собеседнике нечто тревожное, непонятное. Не пугающее, но скажем прямо - настораживающее. Он безжалостно мял берет, но глаз не отводил.

Смотрел, смотрел, смотрел. Точно не мог налюбоваться. Маша не выдержала.

- Вы мне не ответили на вопрос. Илья Ильич. Кто вы? Зачем я вам понадобилась? Мы не знакомы. Я вас вижу первый раз.

- И это большое горе для меня, Мария. Я готов загладить свою вину как угодно и чем угодно.

- Не понимаю.

- Я твой дед.

- Что?

- Алексей Летов учился вместе с твоей мамой. Потом они дружили. Но... не поженились. Так вышло. Алексей - мой сын.

- О, Господи.

Маша имела в виду, что оказалась более чем права, разогнав одноклассников. Пожалуй, семейной сцены только ей не доставало - публичной особенно.

- О, Господи.

Повторила она. Потом вспомнила, вскинула брови, спросила требовательно.

- Вы звонили мне на Новый Год?

- Хотел поздравить и договориться о встрече. Леночка... Твоя мама, была против.

- Она и сейчас против, наверно.

Судя по новогодней реакции Леночки, Маша, высказывая это предположение говорила святую правду.

- Понимаю. Мой сын поступил очень скверно. Жена его поддержала. Все решили за моей спиной. Я ничего не знал.

Он взмахнул беретом, прижал стиснутую руку к сердцу.

- Честное слово, Мария!

- Странно.

- Вовсе нет. Много ездил. Такая была работа. Возвращался домой пару раз в году, на месяц, не больше. Алексей все решил вместе со своей мамой. Моей покойной супругой. Я, действительно, был не в курсе.

Маша отражалась в глазах худого высокого мужчины. Ему хотелось верить. Почему-то.

Бухнула сумку на подоконник, чуть повернулась, стояла вроде бы рядом, но смотрела вниз, в школьный двор. Слева, сбоку, если бросать искоса короткие взгляды, расплывалось синим пятном пальто. Слева внизу, Маша была неравнодушна к обуви, поэтому обязательно обращала внимание на чужие ноги, итак, слева внизу обретались - черные, нездешнего вида ботинки. Скорее удобные, чем модные. Прошитые по краю ярко красной ниткой. Где он взял чумовые шузы? Странный тип.

Полежаева удивилась, что думает о такой ерунде, как обувь в подобный момент. Героиня приличного фильма закатила бы скандал, или, заливаясь слезами, кинулась вновь обретенному родичу на грудь. Маша, прищурившись, изучала слитное отражение в стекле. Синий силуэт не шевелился.

Дед молчал, минуту, может быть две. Ждал Машиной реакции? Потом заговорил.

Слова летели в плохо вымытое школьное окно, отражались от стеклянной преграды, падали на пол к ногам застывшей девушки.

- Видишь, мне не понадобилось даже спрашивать у твоих учителей, кто из девочек Полежаева Мария. Ты, как огонек. Волосы, глаза. Я бы узнал тебя из тысячи, да нет, из ста тысяч твоих ровесниц. Глупо звучит. Но это правда. Это ужасно несправедливо, что ты росла без меня, что я не водил тебя в садик, не читал тебе книжки, не учил играть в шахматы, наконец, не возил тебя никуда. Ты ведь даже не была на море, наверное, ни разу... Так?

- Ну и что.

- Я бы мог дать тебе все это в детстве. Нет, я не богат, но и не бедствую. Что нужно ребенку? Книжки, игрушки, одежда. У тебя не было толпы бабушек-дедушек. Я навел справки, узнал. Тебя никто не баловал. Вам с мамой трудно пришлось. Теперь ты совсем большая. И это тоже прошло мимо меня.

- Ну и что?

Он резко взмахнул беретом, точно сметая с лица невидимую, еще не рожденную предательскую влагу. Полно, да разве такие мужики умеют плакать?

Лицо у Ильи Ильича было твердым, темным, с въевшимся в кожу загаром. Голос нарочито спокойный, понизился едва ли не до шепота. Паузы между словами удлинились. Невероятно. Он, что, в самом деле, не без труда сдерживается?

- Мария. Поверь мне. Пожалуйста. Давай будем видеться, общаться. Я постараюсь быть тебе хорошим дедом.

- Илья Ильич.

Она чуть тронула мужчину за локоть.

- Да?

Вскинулся он, разворачиваясь к Маше.

В старых мудрых глазах вопрос повторялся целую тысячу раз. Да? Да? Да? Да? Да?

Илья Ильич ждал ее решения с нетерпеливой требовательностью мальчишки во взгляде. И одновременно с пристальным вниманием опытного человека, умеющего рисковать, и принимать от судьбы заработанный выигрыш, или провальный финал.

Маша никогда в жизни не видела кровного родственника мужского пола. Даже завалящего дяди у нее не водилось.

Это было очень странное чувство. Стоять напротив волнующегося за исход беседы мужчины, очень взрослого, почти старика. И думать про себя: "Дед. У меня есть дед. Настоящий. Живой. Большой. Симпатичный. Интересно, где он так загорел?"

- Мы попробуем.

- ???

- Попробуем общаться. Вы и я. Хорошо?

Он кивнул с торопливым согласием мгновенно осчастливленного человека. Который лежал наизготовку под лезвием гильотины, и вдруг был освобожден, выпровожен с помоста - полное помилование.

- Спасибо. Спасибо.

Маша ухватила внезапно обретенного деда за руку и буквально поволокла по коридору, потому, что от дверей кабинета начала слишком пристально щуриться, подозрительно присматриваться класснуха. Что уж точно, было совершенно лишним в данной мизансцене.

***

Илья Ильич жил один на другом конце Заранска в продуваемом всеми ветрами, карабкающемся вверх по склонам холмов районе с весьма пролетарским названием - Химмаш. Вполне концептуально, если вдуматься. Ведь главное для страны не каждый конкретный человек, а промышленность самая разная. Чем грязнее и ядовитее - тем лучше. Удивительно похожих друг на друга в своем безобразии Химмашей, Меттяжмашей и Техстроев по стране пруд пруди. Заранский - не хуже и не лучше прочих, заставленный серыми коробками и прямоугольниками жилой массив. В основном: обиталище заводчан, их жен и детей. Большой грязный рынок, торгующий человеческими судьбами по три копейки за экземпляр.

Это заводы в Заранске старательно оккупировали центр города. Зато роддом по цинизму и глупости архитекторов или требованию тех, кто планы подписывал? - был построен на отшибе, на краю городской черты.

Аккурат напротив этого нужного учреждения возвели - инфекционную больницу. До полного комплекта окружить бы роддом с оставшихся сторон туберкулезным и кожно-венерическим диспансерами. А тылы - прикрыть какой-никакой тюрьмой. Но тут дурная фантазия товарищей подвела. Жаль. Жаль.

Незаметно, кроме места жительства Ильи Ильича у Маши с Химмашем нашлась новая точка соприкосновения - роддом.

Навещая маму, отправленную врачами во вторую патологию, так называлось отделение, заранее, задолго до ожидаемого момента ИКС, Маша намерила вверх-вниз по Химмашевской горе не один десяток километров.

Троллейбусы, разумеется, до роддома, кроме двух столь редких номеров, которые больше походили на городскую легенду, чем на транспорт, не ходили. А зачем?

Автобус, на котором можно было добраться, соизволял появляться на маршруте с редкой непредсказуемостью. Раз в час, или два. Без всяких гарантий. Так что от кольца - конечная точка большинства троллейбусных маршрутов - следовало долго идти пешком. Сначала почти по прямой, хотя на пронизывающем весеннем ветру, вырывающем зонтик из руки, когда вторая занята сумкой с передачей, сие тоже назвать удовольствием смог бы исключительно редкий мазохист. Затем круто вверх к плавно приближающимся корпусам больницы с милым названием "Резинотехника", инфекции и роддома.

Вереница паломников, издали похожих на муравьев, тянулась туда обратно. Возрастая в числе в полном соответствии с графиком работы справочных всех клиник, убывая почти до нуля в тихий час. Когда выманить пациента вниз, или отправить ему передачу мог либо начальник, а таковые обыкновенно катались на машинах, либо редкий обаяшка, способный влюбить в себя вредных бабок-церберов. Здесь Полежаева была пристрастна, а как следствие, не справедлива. В стеклянной холодной справочной гнездились не только злыдни, но и вполне приличные тетки.

Первую половину дня Маша просиживала в школе. Так что для визитов во вторую патологию оставался, увы, исключительно вечер. Проводить время в обществе отчима ее абсолютно не тянуло. Маша предпочитала библиотеку и больницу. В школе плавно скатилась на тройки, но не заметила этого. Вернее, осознала, но не прониклась, не начала переживать. Оценки казались такой ерундой по сравнению с повышенным вниманием Геночки.

В первые дни после того, как маму прямо из женской консультации, не отпустив домой, погрузили на "скорую" и отправили на сохранение, отчим вел себя прилично. То есть руки не распускал.

Перестроил план захватнической кампании: заводил беседы на сексуальные темы. После первых же фраз падчерица мгновенно линяла в свою комнату и запиралась на задвижку. Потом подарил с многозначительной улыбочкой "Лолиту".

- Почитай классика. Может, поумнеешь!

Полежаева демонстративно оставила книгу на кухне, на холодильнике. Отчим принес засаленную многими руками подшивку какой-то мерзкой газетенки.

- Просвещайся, темнота! Сексопатологов проштудируй. Умные люди, зря не напишут!

Днем позже мерзавец попытался изловить Машу в коридоре. Наставил синяков, обозвал идиоткой, швалью и шалавой.

Вырвавшаяся из его рук, растрепанная и несчастная Полежаева, проплакала остаток ночи. Отчим стучался в дверь.

- Я все знаю. Я читал ту открытку. У тебя уже есть опыт. Чего ломаешься? А? Ну, чего ломаешься? Строишь из себя недотрогу! Я же не мальчик, глупый. Ты за последствия не бойся. Их не будет. Я ведь не сопляк какой. С ними то, молодыми, как раз и залетишь. А? Маш?

Утренние графики выхода из дома у них совпадали к большому сожалению Маши. Она пропускала первый урок, отсиживаясь в своей комнате в ожидании отбытия Геночки по делам. Лишний раз старалась не мелькать в коридоре. Каждый поход в туалет или ванную стал представлять нешуточную опасность.

Анна Леонтьевна время от времени интересовалась - не хочет ли Полежаева поговорить. Маша отмалчивалась. Открыть кому-нибудь, даже любимой учительнице, правду казалось совершенно невозможным.

Чувствовала себя виноватой, несчастной.

Шла босиком по тонкому льду над пропастью, полной нечистот, опасаясь провалиться вниз. Поскальзываясь, глупо размахивая руками, девочка балансировала, отчаянно пытаясь удержаться, спастись. Что означало - перейти на другую сторону ущелья, выбраться на крепкий берег.

Он был близко, так близко, уже в нескольких шагах. Предательский хруст раздавался под ногами, и, вскрикивая от ужаса, Маша просыпалась.

***

Валентину Ковалеву похоронили тринадцатого апреля.

После той, памятной исповеди прошло всего два месяца.

- Сгорела. Сгорела как свечка.

Плакали старушки у гроба.

Тетя Ира в черном траурном платье, с ввалившимися глазами, стояла на коленях перед иконами, в углу. Размашисто крестилась, билась лбом о пол. Не обращая внимания ни на кого. Иногда тихо, но страшно всхлипывала.

- Ты поплачь, поплачь, голубушка.

Уговаривали ее. Тетя Ира никого не слышала. Вставала, подходила к гробу, чтобы расправить белый тюль, переложить цветы, прикоснуться к сложенным на груди бледным рукам дочери. И тут же отворачивалась.

Маша долго смотрела на строгий профиль подруги. Крепко сжатые губы, делали лицо то ли обиженным, то ли сердитым. Темный ежик волос спрятали под гипюровой накидкой. В ней Валюха стала похожа на спящую красавицу.

Атлетичная, совсем пацанка при жизни, уши не прокалывала, помадой не пользовалась, стриглась под американского сержанта, сейчас - выглядела женственно, нежно.

Рядом подозрительно шмыгал носом красавчик Григорьев. Маша вспомнила, что он всегда обсуждал с Ковалевой упражнения, питание. Что они обменивались журналами для качков, мнениями о фильмах про спец войска. Быстрее, выше, сильнее - это как раз про Валюху, Марка и Вовочку сказано. Когда одноклассники молили физрука о пощаде, нагрузка для этой троицы казалась игрушечной. Бегали они, например, не абы как, а по десяточке. Отжимались запросто: прямые, упругие. Сто раз? Легко. Сто пятьдесят? Можно. Вовка и вовсе доходил до двухсот. На зависть всей школе подтягивались - каждый - на одной руке. "В кино вам нужно, дети мои, командос каких-нибудь изображать, Голливуд по вам скучает", - приговаривал физрук. Стальным трио он так гордился, будто лично тренировал и воспитывал.

Валюхе восторги Бонда немного льстили. Вовка их игнорировал. А Григорьев отчаянно задавался, задирал нос.

Сейчас с Белокурой Бестии точно стерли привычное высокомерие и цинизм. На какой-то момент Марк вновь стал ребенком: великовозрастным, высоким, не стесняющимся слез.

Класснуха принесла, собранные родителями деньги. Села чуть в стороне, шумно расплакалась. Косметика потекла. Глаза набрякли. Девчонки перешептывались, время от времени принимаясь рыдать. Маша отвернулась, встретилась взглядом с холодно-спокойным, отстраненным от всего Вовочкой. Марк поскуливал у него на плече.

- Я выйду.

Шепнула Маша. Вовочка коротко кивнул.

Стягивая с головы черный платок, она протиснулась за спинами одноклассников и Валюхиных родных в коридор. Там какие-то дядьки спорили о количестве бутылок, которые необходимо взять на кладбище.

На лестничной площадке курил молоденький священник, отчитавший положенную службу. Маша поймала его заинтересованный взгляд, скользнувший по тяжелой, переброшенной на грудь косе. Стало противно.

Вышла, почти выбежала из подъезда.

Перед входом собрались, обсуждая Ковалевское горе, соседи, знакомые. Немного поодаль непривычное для тихого двора скопление транспорта: десяток машин, автобус-катафалк, два маленьких автобуса. Прислоненные к лавочке венки.

Ноги несли Полежаеву в сторону.

Подальше от всех.

Чтобы не слышать ни слова.

Немножко, совсем немножко тишины.

Хоть на минуточку.

Прийти в себя, успокоиться.

У нее получится.

Обязательно.

Шла по тропинке, смотрела под ноги.

Требовательный окрик прибил к месту.

- Девушка! Девушка! Один момент!

Маша обернулась.

Коса взлетела, как живая, золотой дугой ушла за спину.

- Это двенадцатый дом?

- Двенадцать "А". Двенадцатый следующий.

- Спасибо.

Перед ней стоял не сказать, чтобы слишком высокий, чуть повыше Маши молодой человек. Тем не менее, он казался значительным. Таких не игнорируют.

Широкоплечий, лицо милое, хотя и несколько свирепое. Дорогая куртка, распахнутая на мощной груди. Толстая золотая цепь в низком круглом вырезе свитера.

Маша слышала про модные ошейники, но видеть не доводилось. Посчитав беседу законченной, она пошла дальше.

Парень догнал уходящую в один прыжок, сцапал за плечо.

- Стоять. Я еще не попрощался.

Маша вздохнула. Посмотрела на него с грустной неприязнью, но молча. И рука, взявшая ее за куртку, упала.

Что-то этот варвар понял.

Наглость сменилась сочувствием.

- Извини. Ты оттуда?

Кивок подбородка на венки, машины, толпу.

- Да.

- Родня?

- Подруга.

Долгую, невыносимо растянувшуюся минуту, они мерялись взглядами. Машина боль и усталость против бесцеремонной звериной силы.

Громила сдался неожиданно, проявил своеобразное сострадание, очевидно. Как умел. Прищурился, буркнул невыразительным голосом.

- Извини. Бывай.

Двигался он очень быстро. Мгновение назад еще стоял перед ней, а спустя секунду уже садился в поджидающую с распахнутой дверцей машину. Она сорвалась с места с той же резкостью, полной ненужной агрессии.

Странная колымага: непривычного силуэта, иномарок в Заранске еще почти не водилось, ярко красная, режущего глаз оттенка.

- Каков всадник, таков и конь.

Высказалась оставленная в покое Маша.

Вернулась обратно, ближе к подъезду.

Через несколько минут вынесли гроб.

Похороны - странное дело.

Все устают, суетятся, бегают и немножко сердятся на покойника за доставленные хлопоты.

Похороны - гадостная вещь.

Слишком много показного, неискреннего рева. Слишком много плачущих зорких глаз.

Похороны - страшная штука.

Близкий, живой, нужный человек, вдруг становится холодным и неподвижным предметом.

Не докричаться.

Не разбудить.

Не услышать родного голоса.

Не посмеяться вдвоем над абсурдом происходящего.

- Ой, да на кого же ты нас отставила, ласточка!

- Куда поторопилась, ненаглядная? Зачем?

С привычным надрывом голосили старушки.

Маша тупо смотрела поверх всех лиц на синеву, покрытую кудлатыми облаками.

Ниже всего, почти над крышами повисли острые, тонкие перышки - точно белая бахрома у бесконечной скатерти небесного стола Всевышнего. Солнце спряталось за гору сахарной ваты, окруженной молочным пудингом. Обвело контур золотой переливчатой каймой. Далекая совершенная, изменчивая красота завораживала.

Небо было искренним.

Сильным.

Чистым.

Люди так не умеют.

Точно Создатель подслушал ее мысли, вдруг потемнело, внезапно хлынул дождь.

- Хорошую девочку хороним! Честную! Угодную Богу!

Запричитали, закудахтали старухи.

- Слезами провожает нашу Валечку! Плачет по ней! Ой, горе, горе, горе.

Маша прикусила губу. Вспомнила некстати, ведь родственные чмоканья в щечку в зачет не пошли, единственный поцелуй в своей жизни, которым могла гордиться.

- Прощай, Валюха. Валя. Валечка. Прощай.

На кладбище не поехала.

В автобус вслед за остальными не полез еще и Вовка Безус.

Вдвоем остались перед домом номер двенадцать "А".

Вдвоем пошли по улице, никуда. Просто так. Ни о чем не разговаривая.

Вовкина физиономия, абсолютно спокойная, ни намека на горе: настоящее или липовое, плыла левее и выше Машиного плеча. Одноклассник вытянулся, дай Бог, под метр девяносто точно. Может и выше...

- Проводить?

Спросил спутник через час или больше бесцельного хождения по улицам.

- А то мне пора. Или еще будешь гулять?

- Проводи.

…

- Новый хахаль? Или я от жизни отстал. Не видел, а он уже давно с тобой хороводится? Как звать?

Маша шмыгнула в туалет.

Отчим мстительно выключил свет. Потоптался, извергая разную гнусь, одно предположение пакостнее другого, потом убрался, наконец.

Хлопнула дверь в зале.

Сидя в темноте, нашаривая на стене рулон бумаги - ни в действиях, ни в помещении и намека на романтику - Маша шепотом изрекла сакраментальное: "Так жить нельзя!"

На кухне было накурено, на столе хлебные крошки и грязная тарелка. Механически, в силу привычки, девочка стала прибираться.

Отчим нарисовался в дверном проеме. Серая майка, старые тренировочные штаны. Пробурчал еще пару оскорбительных замечаний. Маша их проигнорировала. Вышел.

Время медленно тянулось, текло подтаявшим пластилином, налипая на пальцы смельчака, дерзнувшего прикоснуться к часам, в глупой попытке подвести стрелки, чтобы поторопить грядущее.

Близкий вечер дразнил подступающей темнотой.

Маша съела тарелку супа, вымыла кастрюлю. Убрала ложки, бокалы. Заперлась в своей комнате.

Разложила учебники, тетради. Скорее ритуала ради, чем с конкретной целью.

В опустевшую голову ничего путного не лезло. Только холодные гадкие мысли, разной степени сволочизма.

На кухне отчим опять принялся греметь посудой. Маша различила хлопанье пробки. Шампанское? С какой стати? Повода вроде нет. Календарная дата тоже не соответствует. Ладно. Пытаясь понять идиота, можно спятить самой. Лучше и не начинать. Встала. Не спеша, разделась. Достала из шкафа чистую рубашку. Длинную, почти до пола. Без рукавов, с дурацкими алыми рюшками на подоле, со скромным треугольным вырезом на груди. Тонкое полотно приятно касалось кожи. Больше Маше в рубашке не нравилось ничего. Но любимая синяя ночнушка висит постиранная. Придется ложиться спать в балахоне доисторического вида. Перебьется разочек, походит смешным чучелом. Именно так!

Розовая рубашка эксплуатировалась раз в неделю, иногда реже. Всегда в качестве замены.

Значит?

Маша даже села в постели, пораженная глупой мыслью о том, что ей придется донашивать этот нелепый ночной наряд до конца жизни. Раньше он не потеряет товарный вид. У него просто нет ни одного шанса.

Ничего, решила она через минуту. Можно пошить другую, более милую, или даже пижамку. И не грузиться по пустякам. Не нравится? Незачем надевать. Вот и все.

С этой мыслью она шлепнулась обратно в кровать, перевернулась на бок, натянула на голову одеяло и постаралась заснуть.

Получилось не сразу, через час.

Зазвонил телефон. Надрывно. Требовательно.

Маша села, вырванная из объятий дедушки Морфея. Не соображая, сколько сейчас времени. Прислушалась. Попросила Геночку про себя.

- Ну, возьми трубку. Возьми, пожалуйста. Что тебе стоит? Вдруг из больницы, не дай Бог... Мало ли, что.

Телефон не умолкал.

Маша открыла задвижку, вышла в коридор. Схватила трубку. Ничего не понимая. Обычные гудки. Что такое?

В наступившей тишине раздался гадкий торжествующий смешок. Маша повернулась на звук.

Пьяный отчим, гнусно улыбаясь, стоял перед дверью ее комнаты… С магнитофоном в руках.

Щелкнул кнопочкой.

Из динамика опять полилась бесконечная трель знакомого звонка.

Выключил магнитофон, поставил на тумбочку, не сдвигаясь и на миллиметр со стратегически важной позиции, загораживающей жертве пути бегства.

- Ловля на живца.

Пояснил отчим пьяным голосом, бурлящим от злорадства и непонятного удовольствия.

- Я хотел сломать задвижку. Но ты хитрая. Сразу убежала бы. Только я оказался хитрее. Как видишь, ха-ха.

Пришлось признать, что в данный момент эта выпившая для куража скотина говорит правду.

Маша огляделась.

С подставки возле зеркала таинственным образом исчезли ножницы и расчески.

Подготовился гад.

Постарался.

- Добром пойдешь, или трепыхаться будешь?

Маша почувствовала, что в животе стягивается и растет ледяной ком. Это была не боль - короткий спазм страха.

Что делать? Что делать? Что делать?

Метались вспугнутые мысли, как стая птиц, поднятая неожиданным выстрелом. Отчим шагнул к ней, протянул короткопалую руку, требовательно выдохнул.

- Ну!

Марк шутил, что у американских женщин полицейских есть особая инструкция, расписывающая по пунктам поведение при попытке изнасилования. Сделать то-то и то-то. Поступить так и эдак. А в конце постскриптум, ежели ничего не помогает, надо расслабиться и постараться получить удовольствие.

Как ржали пацаны. Как повторяли последние слова. Весело, с прибаутками.

Маша тогда еще разозлилась не на шутку и отлупила Марка тяжелым томом хрестоматии по литературе. Не жалела. Страницы веером летели по классу. Белокурая бестия хохотал, все ему ни почем.

И что ей теперь? Как поступить? Воспользоваться услышанной месяц назад дурацкой инструкцией?

Ни фига. Постскриптум еще не наступил.

Маша набрала полную грудь воздуха и заорала, что есть сил.

- Пожар!!!!!!!!!! Горим!!!!!!!! Пожар!!!!!

- Видела в каком-то детективе, что нужно кричать про огонь, общую для всех опасность. Вот и пришло на ум.

- Пожар!

Геночка бросился к ней, сбил на пол, зажимая рот. Маша извернулась, достала его ладонь зубами, вцепилась, что есть сил. Отчим ударил ее головой об пол, она постаралась лягнуть в пах. Удалось ей это не иначе как чудом.

Геночка взвыл, но не очень жутко, видно удар получился скользящий.

- Пожар! Пожар! Караул!

Геночка рванул на ней рубашку, снова треснул затылком об пол. Во входную дверь забарабанил сосед слева. Полуночник, владелец двух котов, ветеран Семеныч, обожающий Леночку и ее дочь. Стены в доме были тонкие...

- Маша! Маша!

Старческий голос был так близко, на площадке.

- Маша! Маша? Маша?

На отчима было страшно смотреть. Обрадованная Полежаева выкрикнула.

- Караул!

Отползая назад, попыталась встать, задравшаяся до талии рубашка открыла бедра и белые трусики.

Геночка размахнулся что есть силы и пнул в живот. Маша задохнулась, повалилась лицом вниз, на пол к обутым в клетчатые тапочки ногам. Попыталась сказать хоть что-то, губы не слушались.

Отчим перевернул ее на спину, прицелился и пнул еще раз, не церемонясь взял за ноги, оттащил в сторону.

Цветы на обоях ожили, затанцевали, потянулись друг за другом в даль. Потолок, выгибаясь, колыхался над головой.

Голос Геночки, будоража гаснущее сознание, тарахтел совсем рядом у двери. Искаженный, точно через подушку, или бумажную трубу.

- И не говори. Перебудили всех. Спасибо, Семеныч, что прибежал. А то? Вдруг пожарных пришлось бы вызывать.

- А что стряслось то?

- Машка, дурища, оставила чайник на плите. Полотенце кухонное, видно криво повесила. Ага. Дым столбом. Потушили уже. Где она? В ванную умчалась, ревет со страха. Да, и не говорите, молодежь пошла...

Какой чайник? Какое полотенце? О чем он? Вялые мысли плыли, едва трепыхая плавниками, уходили в глубину. Опять клетчатые тапочки у лица.

- Довольна, гадина? Довольна?

Чувствительная пощечина, другая. Руки зарылись в волосы, Геночка намотал косу на кулак, принялся старательно таскать.

- Попляшешь у меня, сволочь. Попляшешь у меня! Я тебе покажу.

Маше было больно, на глаза навернулись слезы. Она пошевелилась. Попыталась подняться, тут же прицельный пинок в поясницу опрокинул ее на пол. Геночка отошел на минуту, вернулся. Встал над ней.

- Я тебе покажу, сволочь, что такое настоящий мужик. Ты мне ноги целовать будешь. Гадина. Я тебе покажу. Сейчас. Сейчас. Я тебя так отхожу, ты у меня станешь шелковая. Все настроение испортила скотина. Все удовольствие перебила, гадина.

Маша повернула голову. Сплюнула кровь с разбитой губы. Отчим держался за пах левой рукой. Значит, она все-таки попала ему коленкой? Хорошо. Но больше пока ничего хорошего не было. В правой руке у Геночки оказался ремень: кожаный, с тяжелой пряжкой. Вот гадство какое! Из Машиных же джинсов позаимствованный. Мамин подарок.

Отчим неуклюже наклонился, старательно задрал рубашку падчерицы повыше, пробормотал точно уговаривая.

- Сейчас, сейчас.

Выпрямился, голос налился свинцом.

- Получи, шалава. Получи! На! Вот тебе! Будешь знать, как лягаться и орать! Будешь знать! Я тебя научу уму разуму! Я тебя научу! Ты у меня попляшешь!

С тугим свистом ремень взлетал и опускался. Куда попало - на ягодицы, ноги, спину. Маша охнула раз, другой. Пряжка немилосердно рвала тело. Отчим на мгновение остановился. Ткнул тапком в лицо.

- Будешь орать, запорю на фиг! Поняла! Молчи как партизан. Гадина! На! На!

Маша терпела целую вечность, потом сознание отключилось. Через какое-то время пришла в себя. Открыла глаза. Подняла голову.

Геночка сидел на стуле, курил, смотрел пристально.

- Ну, как учеба? Понравилась? Это только начало. Будешь шелковая. Обещаю.

Встал, подошел. Присел на корточки. Маша дернулась, отползти, он не позволил. Поймал за волосы, удержал и вдруг погладил по голове.

- Такая красивая девочка, и такая плохая. Невоспитанная. Ничего, я тебя научу. Ты исправишься. Будешь ласковая, умная, шелковая. Будешь умница. Я тебя буду любить. Все наладится. Вот увидишь. Попка заживет, ножки тоже. Полежи пока.

Снова погладил.

Ушел, скрылся в туалете.

Маша собралась с духом.

Времени у нее было всего ничего.

Охнула сквозь зубы.

Встала на четвереньки. Опираясь ладонью о колено, с тяжелым выдохом заставила себя подняться.

Скорчившись в три погибели?

Это ерунда.

Увидела в зеркале свое лицо. Всклокоченные волосы, разбитые губы, на щеке кровоподтек.

Шаг. Другой. Вот и дверь.

Потянулась, было к куртке, услышала, что Геночка смывает воду в унитазе.

Быстро щелкнула одним замком, другим и вывалилась на площадку.

Закрыла дверь. Огляделась. Хотела постучать к Семенычу. Поняла, что не успеет. Отчим сейчас выйдет, затащит обратно.

Взялась рукой за перила. Заспешила вниз. Ноги не слушались, но оставаться было нельзя.

Теперь она знала, что этот подвыпивший психопат способен на все.

Тугая на пружине дверь подъезда поддалась с трудом. Тело обожгло холодом. Босые ноги утонули в грязи.

Что же делать?

Что? Что?

Хотела, было, пойти через двор, к Светке, но услышала, как бежит по лестнице Геночка.

Быстро завернула за угол, придерживаясь за стену дома, доковыляла до скверика.

Шагнула в темноту.

Понимая, что выглядит точно привидение в своей рубашке, босая, растрепанная.

Ласковый голос отчима раздался неподалеку.

Заскользил левее, через двор, к Светкиному подъезду.

- Маша? Машенька? Ты где?

Она оттолкнулась от дерева.

Добралась до пустынной, еще бы в два часа ночи, дороги. Прошла всего несколько шагов.

В лицо ударил свет фар.

Маша подняла руку.

Отчаянно взывая непонятно к кому: "Пожалуйста. Ну, пожалуйста, пожалуйста!"

Девяностые годы, разгул бандитизма, люди боятся помогать друг другу. Сейчас эта машина объедет ее и скроется вдали.

Глупо, с отчаянием, она вновь обратилась к неведомой высшей силе: "Ради Бога!!!"

Вытянутая в сторону рука безвольно упала.

Маша зажмурилась, слушая, как шуршат шины, мимо, мимо.

"О, Господи! Пожалуйста!"

Каким сладостным звуком может оказаться визг тормозов! Автомобиль чуть бросило в сторону. Остановился, дал задний ход. Подъехал вплотную.

Приоткрылась дверца.

Мужской смутно знакомый голос предположил с иронией.

- Гуляешь, девушка?

Воспоследовала пауза.

Свет фар слепил глаза.

Девочка ничего не видела.

- Помогите.

Прошептали разбитые губы.

Сил кричать не было.

Маша покачала головой, разлохмаченная коса скользнула на грудь, видневшуюся в разорванной до пояса рубашке. Стало ужасно стыдно, за то, как она выглядит. Хуже самой последней бомжихи, наверно.

Какой кошмар. Кошмар. И тот же голос, вдруг изменившись, проговорил взволнованно и удивленно.

- Блин. Я же знаю ее! Я с ней сегодня разговаривал!

Из машины долетело нестройное, раздумчивое.

- И я где-то видел, несомненно.

- Я тоже. Как будто.

Два силуэта сразу пошли навстречу. Один, толстоватый, крупный, пробасил. С узнаванием.

- Ну, ты даешь, русалочка! Чего случилось?

Второй, широкоплечий, ловкий в движениях, на манер хищника, молча подставил руку. Маша почти рухнула на крепкую мужскую грудь. На серый свитер. Спрятала лицо. Вдыхая запах горьковатого одеколона. Застеснявшись, отстранилась.

- Здравствуйте. Я вас испачкала. Простите.

Он засмеялся.

- Ой, не могу! Воспитанная какая. Колись, чего случилось!

Из машины попросили бесцеремонно.

- Макс, тащи внутрь. Завязывай с допросом. Она и так замерзла.

Маша вздрогнула. У нее всегда была фантастическая память на голоса. Никогда не ошибалась, не путала никого по телефону, даже если человек не представлялся. Но сейчас, подумала, что бредит. Просто бредит.

Парень, вернее молодой мужчина, названный Максом, согласился.

- Доктор прав, как всегда.

И Маша потеряла сознание второй раз в жизни, второй раз за ночь.

***

Девушка начала заваливаться точно сломанная кукла. Но у Макса была исключительная реакция, сила ей соответствовала. Вытянул руку, придержал, потянулся, подхватил.

Высокая и тонкая, в длинной разорванной рубашке, нечаянно выбежавшая навстречу из темноты. Та самая незнакомка. Он почему-то вспоминал ее целый день.

- Макс, ты чего застыл?!

Смотрел в запрокинутое лицо, которое сегодня утром увидел грустным и прекрасным. Невероятной длины растрепанная коса обвилась вокруг его запястья, стекла вниз, качаясь у земли. Округлый подбородок выпачкан кровью. Босые грязные ножки, покрытые синяками. На спине, он сразу ощутил, сквозь тонкую ткань, вздувшиеся рубцы. В сердце у Макса зарычал зверь. На мгновение он оглох от ярости. Кто посмел? Какая паскуда? Голос друга пробился к сознанию.

- Садись же. Поехали.

Справившись с бешенством, Макс протянул девушку, совсем еще девчонку, другу на заднем сиденье.

- Осторожно. Голову придержи ей. Вот так.

Быстро обежал машину. Плюхнулся на водительское место, глянул в зеркало. Доктор продолжал руководить. Все верно. Эта ситуация по его части.

- Поехали. Разворачивайся.

- Куда?

- В травму, конечно. Избили. Вероятно, изнасиловали.

Макс утопил педаль. Одна рука на руле, другая свободна, полу обернувшись, он смотрел назад. Золотые волосы раскинулись по груди друга, свесились вниз, легли на пол. Мишка с переднего сиденья вздохнул.

- Красивая какая. Жаль.

- Чего жаль?

Вызверился Макс.

- Чего тебе жаль?!

Дураков спорить с ним не нашлось. Доктор делом занялся. Пульс считает. Буров - флегма, сделал вид, что оглох. Разумный мужик. Опытный. Умный. Хорошо его знает. Предпочитает выждать. Дать время остыть.

- Как она?

Матвей пробурчал.

- Гони давай. В больнице разберемся. Спасатель хренов. Вечно тебе везет на неприятности.

- Она - не - неприятность.

Слова падали пудовыми гирями. Короткое молчание. Тяжелые вздохи Бурова. Густая тишина. Вдруг доктора понесло, развыступался на заднем сидении.

- Говоришь не неприятность? Тебе виднее. Что б я еще раз с тобой куда собрался?! Ни в жизни. Хватит. Сил больше нет! Бурый, что у нас в прошлое воскресенье приключилось? Когда мы до сауны так и не доехали.

- Стрелка с юго-западскими.

- Стрелка?

- Ну, да.

- О! Я не часы, мне стрелки ни к чему!

Доктору Макс многое прощал. Всегда. Со времен детского сада. Тем более успел остыть. Начал соображать. Загорался он за секунду. Такие дрова ломал - караул. Зато и брал себя в руки почти сразу.

Контраст между невменяемым охреневшим берсерком и рассудительным умным Максом врагов всегда шокировал.

Друзья привыкли. Притерпелись. Спорить начинали в нужный момент. Не раньше. Вот и теперь доктор ворчит. Буров прикидывает, что и как. Ничьи головы без особой надобности уже не полетят. Скорее всего.

Тем не менее, более дипломатичный Мишка попросил, покосившись на водителя.

- Ты там потише, Гиппократ. Это моя личная просьба. Да! Да! Не можешь помолчать лишнюю минутку? Тогда объясни, в какую больницу рулить. Травматологий у нас много.

- В четвертую.

- Понял.

Слабый голос вмешался в спор.

- Не надо. Пожалуйста. Не надо.

Точно тихий ангел пролетел. Мужчины замолчали. Макс обернулся, бросил короткий взгляд назад. Метнул четкий вопрос. Точно ножик бросил - вжих.

- Почему?

Маша открыла глаза: огромные золотисто-рыжие, как у кошки. Пошевелилась на коленях у доктора, тихо охнула. Собралась с силами, пояснила жалобно.

- Это отчим. А мама в роддоме, на сохранении. Если в больницу, сразу милиция. Мама плохо себя чувствует. Не надо ей такое, знать, не надо. Нет. Нет.

- Успокойся.

Посоветовал доктор, придержав взметнувшиеся тонкие руки.

- Не шуми.

Подал реплику Буров.

- Ситуация проясняется. Отчим, значит.

- Да.

- Сколько тебе лет?

- Пятнадцать. Скоро шестнадцать. Совсем скоро.

- Несовершеннолетняя.

Буров откинулся на сиденье, скрестил руки на груди. Тут было и без него кому принимать решения. Пусть Авиценна и Крутой Пацан думают.

Макс остановил машину, посмотрел на друга. Спросил.

- Как ты считаешь, доктор?

Удивительное дело - он советовался?

Моря горят, леса плывут.

Матвей подумал секунд пять. Вынес вердикт.

- Побои серьезные, была потеря сознания. Лучше все проверить. Тщательно. Я за больницу. То, что она встрепенулась - на Машу он не смотрел - просто шок. Неадекватное поведение.

Иномарка тронулась с места. Девушка жалобно попросила.

- Не надо. Ну, не надо. Скандал же будет. Не надо... Я не хочу. Как противно. Все узнают. Станут говорить.

Профессионально чуткие, быстрые пальцы Матвея пробежали по телу девочки, задержались в нескольких местах. Надавили, отпустили.

- На голове ссадины, затылок в крови. Обязательно снимок сделать. На спине, на пояснице следы ударов. Нужно почки посмотреть.

Маша поняла, что ее мнение в счет не идет. Отстранилась, заплакала. Прижала руки к лицу, слезы лились, лились, лились. Матвей не отреагировал, Буров тоже. А вот Макс вписываясь в поворот, буркнул неожиданно.

- Анонимно оформим.

- Что?

Не понял Матвей.

- Обследование проведем анонимно.

- Так не делают! Не положено!

- Ха!

В коротком смешке Макса плеснула орлиными крыльями уверенность в своих силах. Доктор попытался объяснить.

- Макс ты крут, никто не спорит. Но ты пургу несешь. Если врач не зафиксирует такое обращение его попрут с работы. Никто на это не пойдет.

- Да ты че?

- Макс!

- Ладно, доктор. Ты свое мнение сказал. Молодец. Я его выслушал. Спасибо. Надо обследовать, значит надо.

Матвей махнул рукой, отвернулся к окну. В черном стекле, точно в зеркале отразился тонкий четкий профиль, сидящей рядом девчонки. Она подозрительно быстро успокоилась. Шмыгнула носом. Ладонью смахнула последние слезинки с лица. Белые пальцы расплетали спутавшуюся косу, одна, выбившаяся золотая прядь медленно поползла по колену Матвея. Точно змейка, сплетенная из проволоки. Ожившая и проворная. Рука потянулась поймать, накрутить блестящий локон на палец. Матвей с трудом сдержался. Ненужный вопрос сорвался сам по себе.

- Как подруга?

Маша промолчала.

Доктор еще не понял. Повторил настойчиво.

- Которая у нас лежала.

В Машином ответе был лед.

- Похоронили сегодня, вернее уже вчера.

Макс обернулся. Ничего не сказал. Просто смотрел, смотрел, смотрел. Продолжая рулить.

Буров зажмурился, вжался в сиденье. Он не любил рискованных выходок на дороге. И с большим трудом принуждал себя молчать. Понимая, что выбор имеется небогатый: оставаться, или вылезать. Через пару минут лихой езды Макс скомандовал, круто притормаживая.

- Вот травма. Приемный покой.

Тут же подал голос Мишка, обрадованный самим фактом - доехали! Попросил.

- Вставай Вишневский. Вставай.

- Я здесь при чем?

Но Буров Макса понимал. И некоторые его желания предугадывал. Поэтому и не отвязался от доктора. Настойчиво поясняя, опять пошутил.

- Пойдешь договариваться с твоими коллегами, Боткин.

- Буров, ты достал! Имена знаменитых врачей из энциклопедии выписывал? Много еще в запасе осталось?

Попытался съязвить доктор. Но Мишку запросто не прошибешь. Толщина кожи солидная. Намек, или взгляд, от которых взовьются Крутой Пацан и Хирург - Мишке по барабану. Попусту обижаться на разномастных вспыльчивых типов - не его стиль. Разумеется, не раз и не два доводилось давать неприятелям в рыло. Иначе сочтут слабаком. Схарчат не только с костями, незлобивостью но и высокими моральными принципами не подавятся. Еще и на могилке станцуют. Се ля ви.

При всем при этом, Мишка - странная натура, хладнокровие не наигрывал. Оно имело место быть.

- Шевелись, Парацельс! Честное свинское, я в тебя верю! А мы с девушкой вас в машине подождем пока вы все порешаете. Музыку послушаем. Верно?

…

Думал о своем, но внимательным оставался и попытку бегства не пропустил. Маша взялась было за ручку двери. Буров протянул лениво.

- Не советую. За твое исчезновение меня по голове не погладят. Так мне кажется. Разве я тебе враг? Максу на расправу бросить хочешь? Нет. И я так думаю. Кроме того, куда ты понесешься в таком виде? А? Сиди русалочка, набегалась уже.

Через малое время из приемного покоя на крыльцо выскочила расторопная медсестра с белым халатом в руках. Постучала в окно.

- Велели передать. Пусть накинет на себя.

Медсестра глаз не сводила, почему-то, с Бурова. Может, приняла за главного? А слабость обезьянок к вожакам общеизвестна и простительна.

Природа. С ней не поспоришь. Буров поблагодарил вальяжно. Вошел в роль большого человека.

- Спасибо.

- Вот еще шлепки. Ну, пошли.

Обратилась она к девочке.

Протянула руку, помогая выбраться. Кокетливо посмотрела через плечо, улыбнулась представительному мужчине на переднем сиденье. Мишка расправил плечи, задрал подбородок. Только живот втягивать не стал, все равно не видно.

…

- Значит можно обойтись без госпита.. без госпита..

Матвей договорил за друга, глядя поверх его плеча на встревоженного коллегу.

- Госпитализации.

- Отлично.

Макс улыбался, как сытый тигр, благосклонно взирающий на оленя. Был доволен жизнью и собой. Это внушало оптимизм. Врач слегка расслабился.

- Доктор!

- Что?

- Люди должны помогать друг другу. Я вам благодарен.

Рука нырнула в задний карман джинсов. Кошельки Крутой Парень не любил.

Матвей тактично выбрался из-за ширмы. Лишние глаза в такой момент всяко разно ни к чему! Смущать коллегу доктор не хотел. Предпочел ускользнуть.

В углу кабинета, на кушетке сидела бледная девочка. Смотрела грустно. Губы в зеленке, грудь тоже.

- Ты как царевна-лягушка теперь.

- Наверно.

Она шмыгнула носом, отвернулась. Поддержать шутку отказалась. Матвей, которому эта детка безнадежно испортила ночь, зевнул. Повел широкими плечами, потянулся. Теперь можно на боковую. Спать хочется.

А как чудесно начиналось! Слегка посидели в баре, поболтали о том, о сем. Поехали веселые, в радостном предвкушении. Настроились от души, с толком порезвиться. Макс пообещал угостить свежими подружками.

Накрылась сауна, бордовой шляпой. Нет. Разорванной розовой ночнушкой! С алыми оборочками.

- Я вам какие-то планы поломала?

Матвей вздрогнул. Что она мысли читает?

- Вы смотрели в окно. Лицо стало мечтательное, потом грустное, точно упустили важное. И на меня покосились.

- Шерлок Холмс тебе не родня?

Она надулась, прочертила пальцами босой ноги на кафельном полу зигзаг. Зябко поежилась. Натянула на плечи великоватый, застиранный халат. Из-за ширмы стремительно вырулил Макс, следом выбежал якобы серьезный, а на деле довольный поворотом дела, травматолог. В глубине его глаз колыхалась радость. Крутой Парень не поскупился.

- Вставай, зелень! Капуста ненаглядная. Поедем. Доктор!

- Что?

- Халат и...

Макс скептически смотрел вниз, на Машины ступни. Вернее, на коричневый и серый шлепанцы, украшенные крупно написанными белой краской буквами.

- "Пр. пок."?

Попытался он прочесть, сбился, плюнул. Махнул рукой, мешая услужливому врачу объяснить, что бы это значило.

"Приемный покой".

Как же. Вдруг, хирургия или травма сопрут такую красоту? Материться при девчонке не стал. Почему-то. Продолжил.

- Халат и эту...обувь. Привезут. Сюда. Завтра.

Маша в сопровождении двух колоритных, необычных мужчин - она бы сама себе позавидовала, не выгляди жертвой стихийного бедствия - вышла на крыльцо.

Уткнувшись мордой в ступени, путников терпеливо ждала верная красная машина. Проходя мимо, Макс погладил ее по капоту. Как дрессировщик любимую зверюшку. Посмотрел на часы.

- Пол четвертого. Детское время. Командуй, зелень, куда тебя везти. Нам пора в загул.

- Какой загул?

Раззевался Буров.

- Спать охота. Честное кабанье!

- Ты это, Мишка брось! Праздник был обещан. Я свое слово держу. Тоже мне, кабан нашелся!

Маша вдруг удивленно охнула, показывая ладонью на всех по очереди, произнесла нараспев. Точно серьезное открытие сделала и поспешила им поделиться.

- Белый медведь Матвей. В халате потому что ходит. Бурый медведь Михаил. Это из-за фамилии. И серый, самый грозный - гризли. У вас и утром был серый свитер. И сейчас. Любите этот цвет, Макс? Три медведя и Маша.

- Что?

- Медведев, Буров и? Я не знаю вашего полного имени.

Она посмотрела на Крутого Парня с неожиданно нахлынувшей неловкостью. Вдруг посмеется и не ответит. Макс сообщил спокойно. Без гордости и уж без скромности тем более. Привык к своей говорящей фамилии.

- Зверев.

Маша вздохнула.

- Ну?

- А что? Ты права - согласился он - насчет трех медведей. Пацаны? Сколько лет нас уже не дразнили? Да... Я и забыл. Быстро время бежит.

- Все течет, все изменяется.

Патетично произнес Буров. Макс, не слушая друга, уточнил.

- На самом деле, Маша? Так и зовут? Без шуток?

- Да.

- Это судьба!

- Интересно чья?

Встрял Буров в разговор и хрюкнув, повторил.

- Чья?

- Ничья.

Отрезал Матвей таким тоном, что оба остановились. Не глядя на девочку, открыл дверь.

- Прошу.

Маша неловко полезла внутрь. Медведи застыли вокруг машины. Матвей скользнул взглядом по ничего не выражающей флегматичной физиономии Бурова, перенес внимание на Макса. Оставив айсберг в роли холодного наблюдателя, в океане судьбы столкнулись два "Титаника". Мысли шли ко дну. В бурлящих водоворотах исчезали дружеское расположение и взаимопонимание. Доктор шептал с негодованием. Тихо, но свирепо. Точно вдалбливая каждое слово в сознание Крутого Парня.

- Ей пятнадцать лет! Она выглядит взрослой. А мозги детские! На самом деле это ребенок. Я тебе как врач говорю. Ребенок! Хватит с нее мужского внимания на ближайшее время. Точно! Ты меня понимаешь? А? Тогда отреагируй. Скажи, что проникся.

Макс, вместо ожидаемой Буровым дикой злости, вдруг улыбнулся, поднял руки.

- Сдаюсь. Ты прав, доктор. А я и в мыслях не имел! Вообще, так, прогуляться поехал. Мимо. Ни к кому не приставал.

- Слава Богу.

Постольку поскольку Матвей продолжал кипеть и бубнить, Буров решил вмешаться. На всякий случай.

- Не заводись, Пирогов. Все до нас дошло. Осознали. Исправимся. Приставать никто ни к кому не будет.

Похлопывая высоченного хирурга по плечу, миротворец оглядывался на Макса не без тревоги.

- Все пучком. Лезем в машину, едем по домам. Так?

Крутой Пацан не спорил, обходил любимого красного коня, усаживался. Буров заглянул внутрь салона, подмигнул причине общих волнений. Неловко, протиснулся мимо неподвижного доктора.

- Маленькая рокировка. Ты не против, Парацельс?

Устроился сзади, рядом с рыжим несчастьем. То ли уступая Матвею более престижное переднее сиденье. То ли выпроваживая подальше от причины общих волнений, добровольно выбирая для себя роль буфера. Наконец, доктор тоже присоединился к товарищам по ночной развлекательной, невероятно удачной прогулке. В общей напряженной тишине Мишка громко пошутил.

- Карета для трех медведей и одной маленькой девочки подана! Куда тебя отвезти, Машуль?

- К деду, наверно.

- А дед хороший?

Маша неуверенно произнесла.

- Кажется да. Я с ним всего месяц знакома.

Матвей вздохнул. Макс хмыкнул. Буров застонал.

- Хватит уже сюрпризов. Хватит! Честное наф-нафовское! Я больше не могу переварить. Родной дед, с которым внучка знакома тридцать дней. Это, я не знаю, бразильская мыльная опера. Так не бывает!

- Бывает.

- Не грузи меня. Честное ниф-нифовское! Я уже ничего не соображаю.

- Хорошо.

Согласилась Маша. Так, словно была виновата в странностях своей жизни.

- Не рычи на девочку, Бурый.

Каждое слово Макса эхом отдавалось. Мысленным. Поневоле все прислушивались.

- Не обращай на него внимания, Машуль. Вот еще что. Адресок домашний продиктуй. С отчимом потолкую. Не трясись. Убивать не стану. Пока.

- Не надо. Я просто больше туда не пойду. Только за учебниками и одеждой. И все.

- Да?

В сухом возражении Макса читалась неприязненное удивление. Мол, как же так? С чего вдруг трогательная забота о мерзавце? Не крутила ли ты перед ним хвостом, детка? И все такое. Добавил он после тяжелой паузы многозначительно, с расстановкой.

- Он тебя не пожалел.

Маша привстала, потянулась через салон. Тонкие пальцы легли на плечо водителя. Слегка сжали.

- Вы не поняли меня! Вы не поняли! Совсем! Я думаю о маме. Только о ней. Ей сейчас такие новости - хуже всего! Она и так в больнице...

Отдернула руки, будто обожглась. Макс повел головой. Исчезнувшее прикосновение было жутко приятным. Хоть и мимолетным.

Но сладострастные, некстати вернувшиеся мысли испарились под тяжелым взглядом доктора, скроившего совершенно кошмарную морду. Экий, право, ревнитель нравственности! Защитник юных дев!

***

И вот состоялось - явление внучки, голоногой и растрепанной, одетой в белый халат явно с чужого плеча, с выпачканным зеленкой лицом. В пятом часу утра. В сопровождении широкоплечего гангстера. На счет занятий Макса Илья Ильич и секунды не заблуждался. Остальные медведи остались в машине у подъезда.

- Здравствуй.

При спутнике девочка застеснялась именовать деда на вы. Потупилась, переминаясь на пороге. Илья Ильич велел безапелляционно.

- Живо в дом. Ты почти голая. В подъезде холодно.

Маша прошмыгнула внутрь, прямиком в ванную, защелкнулась, только ее и видели. Мелькнул хвостик рыжей косы и пропал.

Илья Ильич посмотрел в ясные, наглые глаза молодого мужчины. Потом распахнул дверь приглашающим жестом.

- Входите.

- Меня ждут. Спешим.

Макс остановился в дверном проеме. Точно, вопреки своим объяснениям, собирался последовать за девочкой, но вовремя спохватился.

Дед был выше ростом, зато вдвое уже в плечах. А вот взгляды проницательные, быстрые друг друга стоили. Щелк, щелк, работал мысленный компьютер разбуженного странным визитом пенсионера.

Интересно, чего ты надумаешь, древний пенек - читалось на лице Макса. Старик сказал неожиданно просто.

- Благодарен вам за детку.

- ?

- Вы ей помогли. Это понятно без объяснений.

- А ты не дурак, дед. Хорошо.

Илья Ильич пожал плечами, не снисходя до ответа на похвалу гангстера. Макс подытожил.

- Береги девчонку. С отчимом ей больше жить нельзя.

- Его работа?

- Именно.

- Принял.

- Маша не хочет шума-гама, суда там, разборок. Из-за матери.

- Понятно.

- Ну, пока.

Развернулся, поскакал вниз. Помахал рукой, не оборачиваясь. Снизу долетело, перед тем, как хлопнула дверь подъезда, похожее на приказ короткое пожелание.

- Береги!

***

- Доброе утро!

- Доброе.

Маша потянула одеяло вверх, прикрыть грудь. Деда, впрочем, в комнате не наблюдалось. Плотные бархатные занавески были задернуты. Ни за что не поймешь светло на улице или нет.

В приоткрытую дверь под аккомпанемент звона посуды и шума воды в мойке, вливался аппетитный запах жареного хлеба.

На спинке стула, возле постели, висела безразмерная черная футболка и шерстяное темно синее трико с белыми лампасами. Тут же на полу прикорнули сланцы сорок какого-то размера. Маша потянулась, села. Огляделась. Она хорошо знала, как выглядит комната. Бывала в ней неоднократно, но мимоходом. Проводить время, сидеть за чаем с печеньями и болтать, доводилось всегда исключительно на большой светлой кухне. Так что сегодня внучка рассматривала местность по-новому. Из кровати.

Перемена точки зрения отразилась на общем впечатлении. Раньше девочке казалось, что жилье деда похоже на берлогу, или пещеру. Темное, неуютное, заставленное книжными шкафами помещение.

Огромный рабочий стол, заваленный стопками бумаги, папок, журналов. Повсюду: прилепленные пластырем к мебели и стенам, приколотые к обоям портновскими булавками листы, вырванные из блокнота, с непонятными записями. Почерк у деда отличался абсолютной нечитабельностью. Маша видела давным-давно в учебнике истории фотографию рукописного текста статьи Ленина: кривые строчки невозможных закорючек! Дед писал еще хуже. То есть просто шифр, фиг разберешь. Лучше и не пытаться.

Неуютное обиталище философа, или писателя, однако не навевало никаких мрачных мыслей. Чувствовалось, что здесь много и со вкусом трудились. Маша даже удивилась, что предпочитала общаться с дедом на кухне.

Свесила с постели ноги. Обулась. Потянулась. Боль в спине оказалась не просто чувствительной, почти свирепой. Что ж. Все равно придется сцепить зубы и встать. В туалет хотя бы... Поднялась.

- О, мама.

Бледное приведение в белых трусиках. Пригладила волосы. Нет. Без расчески с гривой не справиться. Влезла в футболку. Длиной она оказалась почти до колен. Натянула трико, подвернув штанины. Смотрится ужасно. А что делать? Выглянула в коридор. Дед возился на кухне.

Маша прошмыгнула в туалет, потом закрылась в ванной. Дед деликатно прокричал сквозь дверь про чистое приготовленное полотенце.

- Черное. Лежит на машинке.

Прелесть какая. Маше не доводилось пользоваться столь необычным - с золотым узором громадным полотнищем: мягким, легким, красивым. У знакомых даже близко ничего подобного не водилось. Никогда.

Интересно, откуда у деда сия красотища? Точно из фильма стащили, из какой-нибудь мелодрамы про тяжелую жизнь голливудской звезды.

После душа девочка завернулась в полотенце целиком. Расплела косу. Мордашка отечная, как у боксера-профессионала, продувшего тяжелый матч. Левый глаз заплыл, на скуле кровоподтек. Еще и зеленка эта. Полный кошмар. Маша неожиданно вновь погладила удивительное полотенце. Ладонью. Оно не замурлыкало, ни по-русски, ни по-английски. Жаль. Вылезать из уютных объятий махрового иностранца не хотелось. Увы, пора. Не сидеть же в ванной целый день.

- Вот и я.

Замерла у двери, глядя деду в лицо. Пальцы рук за спиной сцеплены. Переминается с ноги на ногу - чучело.

- Я ужасная?

- Почему?

Удивился непонятливый дед. Он стоял у плиты в цветастом переднике, помешивал ложкой лапшу на сковородке. Худой забавный старикан. Маша объяснила.

- В смысле, страшная. Очень.

- Видывали и похуже. Честное слово.

- Где?

Дед выключил газ. Снял сковородку, водрузил на деревянную круглую подставку в центре стола. Рядом с гренками.

- Ничего, что без церемоний? У меня тут все очень просто устроено.

- Ты не ответил.

- В разных, разных местах, золотко.

- Был на войне?

- На многих войнах и конфликтах. Не будем об этом.

Его ласковая улыбка противоречила тону слов. Стало ясно, что тема закрыта. Без возражений.

- Голос командный.

- Прости. Привычка. Присаживайся. Будем завтракать. Вернее, обедать.

Маша, подвернув под себя ногу, устроилась на табуретке.

- Я ведь ничего о тебе не знаю. Ну, по большому счету. Мы не говорили об этом. Отчего-то. Верно?

Дед достал и выставил на стол: тарелки, бокалы, вилки.

- Согласен. Внесем ясность. Что ты хочешь услышать?

- Почему ты живешь один. И здесь? Мама ведь училась с твоим сыном в одной школе, в центре.

- Золотко. Я вдовец. Уже три года. Квартиру нашу, большую, продал. Купил себе жилье попроще. Деньги, лишние, отдал Алексею. Он мне ничего про тебя тогда не сказал. Абсолютно. Стервец!

- А как ты узнал?

Дед скривился, не спеша, положил порцию лапши, налил с краю озерко непонятного рыжего соуса из маленькой банки. Пододвинул к девочке.

- Приступай.

Но Маша четко удерживала тему диалога за хвостик своего вопроса.

- Ты не ответил.

Илья Ильич ухаживал за собой сам: накладывал еду горкой, посыпал перцем, затем скрыл все это сооружение под толстым слоем загадочной подливки. Маша лизнула капельку со своей тарелки. Остро. Чуть сладко.

- У...

- Соевый. С рисом он еще вкуснее.

- Не увиливай.

Перескочила на "ты", вчера, почти случайно, из-за Макса. И возвращаться к прежнему тону общения не собиралась ни за какие коврижки.

- Все вскрылось случайно. Подруга моей жены, Вера Петровна, проболталась. Мы что-то вроде поминок устроили, как обычно. Теперь уже здесь. В моей хибаре. Накрыли стол, сели. В ноябре. В день рождения моей жены. Вот. Вера Петровна перепила. И выдала страшный семейный секрет. Выяснилось, что знают все, кроме меня.

- Кто все?

- Родня. Наши люди. Летовы. Сына, правда, не было. Убил бы, наверно. Хорошо, что он не приехал. Вот так.

Маша поднесла ко рту, накрученную на вилку лапшу. Ам! Боже, какая она, оказывается голодная! Дед внимательно смотрел, как она жует. Спросил.

- Можно есть?

- На шеф-повара не тянешь. Три с минусом. Но не отрава.

Сказала она мстительно вредным тоном. Потом добавила.

- Шучу. Спасибо, вкусно.

Илья Ильич улыбнулся. Зубы у него были белые, ровные. Просто загляденье. Один к одному. Маша вспомнила, как мама вздыхала по поводу собственных, желтоватых, леченых-перелеченых, некрасивых. Откровенно завидуя дочке. Обзывая ее - волчонком. Мол, клыки острые, ровные. Мечта ленивого стоматолога. Взглянул, да и прогнал пациента. Все в порядке.

Такая красота во рту у самой Маши это наследственность? Запросто.

- А рыжие у вас в семье есть? В кого я уродилась такая? По маминой стороне никого даже близко. Скажешь?

Дед поскучнел. Но ответил.

- Анну Семеновну, мою жену, дразнили солнышком. Вы внешне очень похожи. Только, ты выше ростом, тоньше. И, как мне кажется, мягче. Она была слишком волевая. Командир в юбке. Понимаешь?

Маша кивнула с набитым ртом в знак согласия.

- Алексей вышел у нас слегка золотистый. Не поймешь то ли рыжий, то ли нет. Вот сын его растет, в Москве, он другое дело. Той же масти, что и жена моя родился мальчишка. Еще один подсолнух Летовский. На год младше тебя, кстати.

- Ого!

Какое-то время молча жевали. Потом Маша вернулась к расспросам.

- Кто он мне был бы, если бы я тоже была Летова? И как его зовут?

- Вне всякой связи с фамилией, строго по факту – Костя твой единокровный брат. Так называют родство по отцу. Его в честь тестя Алексея, господина генерал-майора Константина Андреевича Смородинова окрестили.

- Какой он? Не генерал, а...

- Умница. Отличник. Немножко разгильдяй. Просто избаловали парня. А так ничего.

Маша положила ложку.

- Странно.

- Согласен. Жизнь непростая штука. Любит сюрпризы подбрасывать. Я был плохим мужем и скверным отцом. Все время в разъездах. Туда-сюда. Месяц дома, год вдали. Некого винить, что мальчик вырос без меня. Стал чужим, совсем чужим.

- Думала, так только капитаны дальнего плавания живут.

- Уверяю, подобных глупых мужских занятий гораздо больше.

- Почему глупых?

- Я слишком поздно понял, что упустил самое главное в жизни. Телефонные звонки и письма - ерунда. Все прошло мимо меня. Тебя вот тоже едва не потерял.

- Не потерял же.

Глупо возразила Маша. Дед горько усмехнулся. Налил себе чая. Отпил глоток.

- После похорон, случайно, нашел коробку из-под обуви. Доверху полную открыточек, фотографий, записок. У моей супруги был любовник. Женатый человек. Они встречались. Много-много лет. Представляешь?

Маша покраснела.

- Я ни в чем не виню и не упрекаю Анну. Сначала психанул, потом посидел, подумал. Понял, что ей было холодно и грустно одной. Этот человек помогал. Поддерживал. Может быть и в самом деле имела место взаимная любовь. Долгая.

Какое-то время помолчали. Илья Ильич вздохнул и продолжил.

- Не так давно случайно столкнулись на могиле. Оба, вот идиоты, с ее любимыми тюльпанами в лапах. Анна обожала эти дурацкие цветы. Всегда их терпеть не мог. А приходилось покупать. Так вот, кивнули мы друг другу. Я свой букетик красных рядом с его букетищем желтых пристроил. Анна с фотографии на нас смотрит. Мол, не подеретесь ли? Вдруг?

- И? Ты ему ничего обидного не сказал?

- Зачем?Постояли рядышком. Помолчали. Что нам с ним делить, теперь? Такие дела, золотко. Жизнь.

- А что случилось с... Анной Семеновной?

- Гипертония. В тяжелой форме. Вот и ушла так рано.

Помолчали. Посмотрели друг на друга. Маша призналась внезапно с волнением.

- У моей мамы тоже давление скачет.

Дед кивнул в знак понимания. Девочка наклонила голову. Уставилась немигающим взглядом на клетчатую скатерть. С трудом пробормотала.

- Я не знаю, что и как сказать ей. Как объяснить, что...

- Что уходишь из дома?

- ?

- Ты же не можешь вернуться к этой скотине. А выкинуть его проблематично. Муж. Прописан. Без пяти минут отец.

Маша вздрогнула. Но не стала возражать. Дед сказал горькую правду. Вот только кто бы научил, что делать дальше.

***

В дверь позвонили. Уверенно. Долго. Илья Ильич встал, проходя мимо, погладил внучку по склоненной шелковой макушке.

- Момент.

Маша слышала, как он спрашивал в прихожей.

- Кто там? Не понял? От какого Макса? Ах, от вчерашнего.

Заглянул на кухню, встретился взглядом с внучкой.

- Золотко, Макс это кто?

- Тот парень, который мне помог. Один из трех. Я вас не познакомила.

- Ясно.

Через мгновение дед открыл дверь.

- Извините, ребята.

В прихожей пробасили.

- Нормально. Мы понимаем.

- Илья Ильич.

- Санек.

- Диман.

- Чем обязан?

- Макс велел помочь. Свозить, шмотки перетащить. Ну и на всякий случай. Он сказал там козел один, чтобы не трепыхался. Присмотреть.

- Мы присмотрим.

Подтвердил второй густой низкий голос. Первый добавил.

- И в "четвертую городскую" надо отвезти халат какой-то, шлепанцы. После того, как вас обратно доставим. Наше дело маленькое.

- Держите. Момент. В пакет положу.

Дед зашуршал больничным имуществом. Маше стало интересно. Она вышла из кухни.

Присланные Крутым Парнем ребятишки уставились на нее - кошку ободранную, не без некоторого удивления. Закамуфлированного, но все же имеющего место быть. Дескать, видывали мы кучу самых разных симпатий босса, было, было. Но такую довелось лицезреть - в первый раз.

- Здравствуйте. Извините, я... Не в форме.

- Да, ладно.

Отмахнулся то ли Санек, то ли Диман. Выглядели они настоящими громилами. Мощные челюсти перемалывают жвачку. Куртки трещат на литых плечиках. Лбы как у питекантропов, не каждым кулаком прошибешь. Глазки маленькие, внимательные. Стать богатырская. Маша посмотрела на деда. Что он обо всем этом думает? А?

Дед не размышлял, не тянул кота за хвост, снимал с полки болоньевое пальто. Брал берет знаменитый, на макушку нахлобучивал.

- Куда? Без меня?

Только что сформированная троица на нее поглядела. Девочка поинтересовалась не без скрытого ехидства.

- Вы мои учебники, тетради и платья собирать будете? Сами?

Про трусики и бюстгальтеры Маша дипломатично умолчала. Илья Ильич вздохнул.

- Ладно. Ты права. Но в таком виде?

- Мы на колесах.

Пояснили ребята.

- До подъезда довезем. А там уже оденется, в квартире.

Дед проникся, учел новые аргументы, снял с себя пальто, подал Маше.

- Набрось. Вот только обуви нет. Подходящей.

- Тепло сегодня.

- Два шага сделать не замерзнет.

Решили ребятишки. Маша пальто приняла. Не спорить же. Дел куча. Но вредный дед шустро извлек откуда-то белые шерстяные носки. Протянул.

- Держи. Никаких возражений.

Внучка не стала протестовать. Натянула. Подвернула. Прямо таки пай-девочка. Чучело с колхозного поля. Илья Ильич влез на табурет, вытянул с антресолей большую спортивную сумку. Показал. Спросил.

- Хватит?

Маша пожала плечами. Ребятишки жевали с задумчивым видом. Тара для перевозки вещей в сферу их компетенции не входила. Каждому свое, как было написано над известными воротами.

Илья Ильич спускался по лестнице четвертым членом необычного отряда. Так сказать, шел замыкающим.

Вместо привычного пальто облачился в короткую темную куртку. Вместе с темно-синим беретом она придавала облику деда что-то схожее с летчиками из Нормандии-Неман.

Санек и Диман попробовали оставить старпера дома. Типа, а зачем с нами кататься? Но он просто поднял бровь и хмыкнул. Парни спорить не стали. Видимо на этот счет указаний от Макса выдано не было.

***

Погрузились в бежевую шестерку с заляпанными грязью номерами. Молчаливый водитель, который их дожидался, смачно харкнул на дорогу, захлопнул свою дверцу, покосился в зеркало на старика с девчонкой, резко набрал скорость.

Пацаны негромко бурчали о чем-то своем. Речь шла про стрелки, сборки и разборки. Такое ощущение, что два мастера из часовой мастерской беседуют за жизнь.

Илья Ильич нашел ледяную ладонь внучки, осторожно пожал и отпустил. Жест понятный без всяких объяснений. Нечто вроде просьбы - не дрейфь.

Маша постаралась напустить на себя безразличный и уверенный вид. Обманешь деда, как же.

Приехали быстро. Это со всякими разными долгими ожиданиями на остановках, да тряской в переполненных троллейбусах, Химмаш концом света кажется. А так - всего ничего. Десять минут и вот он, дом родной.

У подъезда, слава Богу, никого не было. Водитель вновь остался машину караулить. Откинулся на сиденье, зевнул. Или у него была такая должность – шоферская?

Диман и Санек выбрались наружу. Следом Илья Ильич и Маша. Только сейчас девочку осенило.

- Ключи! У меня нет.

- Попытка не пытка.

Сказал дед. И добавил после короткой паузы.

- Может, отчим дома.

Маша кивнула, а что еще делать? Приехали. Дед пояснил.

- Хотел позвонить тебе домой предварительно, проверить. Но передумал. Сбежит еще. Или не откроет. Так попробуем.

Санек или Диман, Маша их пока не различала, показал большой палец в жесте одобрения. Дед похвалой пренебрег.

Поднялись маленькой армией по ступеням.

Выстроились перед дверью.

Дед взял Машу за плечо, поставил прямо напротив дверного глазка, а сам сместился в сторону. Парни Макса тоже шагнули немного вбок.

Один из быков приложил к звонку палец.

- ДЗ-З-ЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ.

Второй стоял, жевал, со скучающим видом чуть позади и в стороне. Рука в кармане. Прямо-таки герои из гангстерского боевика.

Илья Ильич молча ждал развития событий.

- ДЗ-З-ЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗз... Дз. Дз.

- Кто там?

Подал голос Геночка. Маша промолчала. Глазок посветлел и сразу потемнел.

- Ага! Явилась шалава.

Злорадно протянул отчим и распахнул дверь.

Нога одного из громил мгновенно оказалась внутри. Ладонь легла на ручку. Геночка попытался бороться. Дохлый номер. Его просто отодвинули с дороги. Захватчик вошел, взял за шиворот. Встряхнул.

- Уймись, гнида.

Второй распахнул дверь на всю ширину, приглашая внутрь Машу с Ильей Ильичем. Они не заставили себя упрашивать.

Впервые в жизни девочка переступила порог своей квартиры точно враг. Врываться силой в родное гнездо оказалось противно. Привычные ко всему мальчики Макса доходчиво объясняли отчиму новые правила.

- Девочка заберет то, что ей нужно. Ты под ногами не мешайся. Посиди тихо в кладовке. Будешь рыпаться - зашибем ненароком. Понял?

Один из громил, со скучным выражением физиономии, молчал. Другой - тряс Геночку за шиворот, дожидаясь внятного ответа. Точно широкогрудый бультерьер, изловивший крысу, решила Маша. Отчим не выдержал пытки унижением, больно то ему не было, разве что самую капельку. Завопил громко.

- Да. Да!

- Вот и молодец.

Прежде чем водворять пленника в заставленную стиральным порошком кладовку один из мальчиков Макса ее осмотрел. Вынес приговор.

- Сойдет.

Закрыли дверь на хлипкую щеколду, прислонили рядышком к стенке пару табуреток позаимствованных на кухне. Устроились охранять, или сторожить. Маша в таких тонкостях не разбиралась. Илья Ильич скомандовал внучке.

- Документы. Что там у тебя, свидетельство о рождении, паспорт есть? Дальше. Учебники, тетради. Одежда. Пойдем, помогу.

- Я сама.

Маша распахнула дверь в свою комнату и замерла на пороге.

- Господи...

- Мило.

Прокомментировал Илья Ильич. В комнате все было перевернуто. Книги на полу, тетради на кровати. Рядом выпотрошенный, раскрытый портфель и папка. Заветная розовая с сердечком! Пустая. Абсолютно пустая. Маша прикусила палец. От этой привычки она себя уже давно отучила. Вроде бы.

- Дед. Что же это? Он забрал мои письма. Рылся в моих вещах.

- Ясно.

Илья Ильич подошел к импровизированной камере. Открыл ее. Включил свет. Геночка стоял у стены, смотрел со странной смесью страха и злорадства.

- Где украденные письма?

- И открытки.

Уточнила Маша.

- Отвечай.

Потребовал дед. Геночка не стал отнекиваться. Ощерился, точно загнанное в угол животное. Уставился Маше в глаза.

- Нету. Я спустил письма от твоих любовников в унитаз. Разорвал, бросил, смыл. Понятно? Туда им и дорога.

У Маши задрожали губы. Этого она не ожидала. Геночка, вполне довольный произведенным эффектом, гордо выпятил пузо.

Дед вроде как и не сильно ткнул его указательным пальцем сначала в живот, потом в шею.

Отчим захрипел и повалился на колени.

Парни Макса прекратили жевать и выпучили глаза.

Илья Ильич бросил взгляд в сторону кладовки и спросил негромко.

- Вам насчет защиты козла приказы поступали? Вмешиваться будете, если чуть позже с ним… потолкую?

- Нет. Он ваш.

- Замечательно. Тогда…

Дед наступил ногой на лежащего в кладовке Геночку и, наклонившись к нему, сказал почти ласково.

- Я пока немножко занят. Но мы обязательно побеседуем.

Потом Илья Ильич закрыл дверь к пленнику и выключил ему свет.

Повернулся к внучке.

- Тебе были дороги эти письма?

Маша кивнула. Слезы все-таки навернулись на глаза. Хорошо, что Геночка их не увидел. То-то посмеялся бы.

Прежде чем вернуться в комнату и приступить к сборам Маша почему-то посмотрела на громил. Они выглядели иначе, чем минуту назад. Во-первых, оба встали у входа в кладовку. Вытянулись. Во в-вторых, не сводили глаз с пенсионера.

И даже жевать снова не начали… Впечатлились? Или… перестали вести себя расслабленно? Собрались, раз рядом Старший.

Маша занырнула в комнату, переступая через разбросанные вещи. Распахнула шкаф. Сложила в пакет белье, колготки, носочки и футболки. Перебросила через плечо шерстяное платье, черные самопальные брюки-бананы, два свитера. Ухватила свободной рукой деревянные плечики с формой. В школе перешли, по указу сверху, на двойной стандарт одежды. Старорежимные платья с фартуками уступили свои позиции костюмам. Намного практичнее, если вдуматься. Блузки и водолазки можно менять каждый день. Это лучше, чем подшитые на потное шерстяное платье свежие воротнички, создающие лишь видимость чистоты.

Маша была девочкой аккуратной. Дурные запахи ее нервировали. У старой формы она регулярно застирывала подмышки. Новый стиль нравился ей гораздо больше именно из соображений гигиены.

Она признавала, что сама по себе коричневая форма, с пышными манжетами и фартуком, выглядела наряднее. Лучше, чем строгий костюм: (темно синий, юбка длинная, расклешенная) пошитый маминой подругой - Еленой Прекрасной.

В комнате, вернее в проеме открытой двери появился дед.

- Давай мне это. Уложу.

- Держи.

- Что еще?

- Учебники. Вещи.

- Шевелись, золотко. Мальчикам некогда.

Маша оглянулась растерянно. Взгляд бродил по комнате. Не забыть бы самого важного.

Голова работала плохо. А если честно - не работала совсем. Бабушкина фотография в настольной рамке. Альбом с детскими снимками. Книги. Тетради. Блокноты. Ручки-фломастеры. Спортивный костюм. Старые рыжие кеды. Расческа. Ленты. Заколки. Шампунь. Полотенца: три штуки. А постельное белье?

Влезла на табурет. Открыла дверцу антресоли. Достала два любимых комплекта. Повернулась. Спрыгнула на пол. Дед чуть отступил и смотрел из коридора. Взгляд полный нежной заботы ощущался почти физически, как теплое прикосновение.

- Все?

- Кажется.

- Тогда вперед.

Дед перевел взгляд на одного из парней Макса.

- Дмитрий, пожалуйста, сопроводите Машу к автомобилю. И подождите меня там… Вместе с ней.

Парни спорить не стали. Тот, которого Илья Ильич определил как Димана, открыл перед Машей дверь в подъезд и сам первым вышел на площадку.

Второй молчал и наблюдал за дальнейшим.

Маша напомнила деду.

- Маме нельзя волноваться. Она в больнице. И…

- Давление, в курсе. Не волнуйся, Золотце. У твоего старика склероза нет.

Маша в последний раз осмотрелась вокруг. И хорошо, что сделала это. У зеркала на подставке лежало вскрытое письмо. Длинный заграничный конверт. С ярко синими и желтыми марками. Подхватила бумажный прямоугольник, посмотрела на имя отправителя, хотя и так знала, кто пишет. Других адресатов за рубежом у нее не было

Шагнула на площадку, прижимая к груди послание от Ванечки, точно волшебный щит, за которым можно было укрыться от невероятной дикости происходящего.

Дверь родной квартиры закрылась за Машей. Отрезая ее от отчима.

Санек не отсвечивал. Хранил молчание и не двигался. Дед распахнул кладовку.

- Геннадий, нам надо поговорить…

…

Ожидание возвращения Ильи Ильича несколько затянулось. Маша перечитала письмо.

"Почему ты не отвечаешь? Маша? Что случилось? Быть настолько невежливой, чтобы не черкнуть хотя бы одну открытку в ответ - совсем на тебя не похоже. Начинаю всерьез волноваться. Пожалуйста, напиши. Даже если больше не хочешь общаться. Так и сообщи, чтобы я знал. И не тешил себя глупой надеждой, что ты простишь за наш с Натальей дурацкий розыгрыш. С любовью, Иван."

- С любовью... Чтобы не тешил себя глупой надеждой. Эх, Царевич, Царевич. Как всегда, в своем стиле. Может, и не врут про евреев, что они самые головастые в мире? Как думаешь, Ванечка?

На телепатическое сообщение Царевич разумеется, не ответил. Но Маша понадеялась, что и ему, и Тусе сейчас хорошенько икается.

Вспомнила, с какой опаской обоих вызывали к доске почти все учителя. Анна Леонтьевна не считается. Она пребывала вне категорий. И называла Царевича с Майлсон законом парных случаев. Дескать, супер-умники притягиваются, двигаются по забавным траекториям, которые впору астрологам предсказывать или специалистам по магии изучать.

Завелся в школе или ВУЗе один гений? Рано или поздно к нему присоединится второй. Исчезнут тоже вместе или в один период. Так и получилось, кстати.

Нельзя сказать, чтобы школа без Царевича и Майлсон заскучала. Скорее, вздохнула свободнее. Еще бы. Ванечка знал побольше любого препода по точным наукам, хотя и в русском с литературой не плавал. А Туся оттягивалась на гуманитарных дисциплинах. Но и алгебра с геометрией ее не пугали.

Другое дело настоящая техника.

Имел место какой-то системный сбой. Сама Наталья называла его «глобальный затык».

Физику носатая умница терпеть не могла. А наука отвечала девочке такой же выраженной неприязнью. При этом биографии великих ученых Майлсон знала. Могла рассказать интересно про Капицу и Ландау, про Менделеева и Попова. А сообразить, как собрать действующее радио из набора деталей была фатально не способна.

Хотя с этой простейшей задачкой на практике справлялись почти все пацаны одноклассники, включая записных троечников.

Но… Взаимовыручка наше все. Ни Марк, ни Безус не отказывались помочь в затруднительных случаях даже самым вредным зазнайкам из числа девочек. И двойки на практических занятиях по физике снова и снова пролетали мимо Майлсон. Хотя она была из числа тех гуманитариев, которые искренне не понимают, почему нельзя вставить в розетку гвоздь или спицу.

- Выраженная техническая идиотия.

Так про Майлсон и ее взаимоотношения со своим предметом говорил Константин Петрович. Белокурая Бестия кивал и подтверждал.

- Бывает. У меня мама со старшей сестрой такие же. Лампочку вкрутить попробовали сами на днях. Просил не трогать, меня подождать. Не дотерпели. Хорошо, что живы остались. Два дня весь подъезд без света сидел.

Класс грохнул, закатился хохотом. Марк только плечами пожал.

- Се ля ви.

Кроме уже упоминаемых выше химички и физика остальные учителя воспринимали гипер-отличников из Машиного класса с недобрым напряжением, но без сильных конфликтов.

Чудят? Дерзят? А что делать? Кому сейчас легко?

Зато когда с горизонта исчезли оба светила, педагоги перевели дыхание. Школьное образование не слишком рассчитано на борьбу с самолюбивыми талантами.

Как-то гениям сейчас живется возле таких разных морей: Мертвого и Черного?

В конверте имелся еще один листик, с напечатанными, вот пижон, нет чтобы от руки начертить, строчками.

- Мой грустный клоун

Грубо напомаженный.

Молчит закован

В шутовской наряд.

На маске безобразной (эх и страшен он!)

Два темных солнца плачут невпопад.

Мой грустный клоун

С нежностью невиданной

Готов швырнуть любви слова - глупец.

Доверив бестолково

Вот ведь выдумал,

Себя царице тысячи сердец.

Внизу приписка синими чернилами.

PS

- Я бы очень хотел суметь написать тебе Так.

Текст Натальи, но по моему сюжету… Маша, ответь, пожалуйста!!!

- Да...

Пробурчала Маша, чтобы хоть как-то, для себя самой, отреагировать. Бедный Ванечка.

- Текст Натальи, но по моему сюжету…

Елки зеленые. Ну не любит она поэзию. Совсем! Ни капельки. Мало ей в школе классиков, еще и заговорщики решили изводить рифмами!

Тут подъезд родного дома с лязганьем раскрылся, выпуская старика и костолома. Или кем-там был Санек в иерархии группировки?

Маша сложила и убрала конверт.

- Золотце? Подвинься, пожалуйста.

В лице Деда не было ничего, что выдавало бы успешно ли прошел диалог с отчимом. Маша не решилась спросить подробности при чужих.

Молча посторонилась, давая место.

Всю дорогу поглядывала на хмурого предка. Впрочем, задумчивый Санек с Ильи Ильича тоже глаз не сводил.

Что же там у них случилось?

Дома поговорили, но как-то странно.

- Рассказывай.

- Ничего особенного, детка. Пара вдохновляющих пинков и несколько слов. Результата не жду.

- Почему?

- Он трус, но при этом довольно хитрый и чрезвычайно упрямый. Аморальный и жадный. А значит, перед нами довольно специфическая задача. У которой нет красивого быстрого решения в правовом поле.

- Переведи на русский, пожалуйста.

- …

Повеяло холодом и тоской.

Дед отошел к окну.

- Твоей маме скоро рожать. Как я понял, она любит Геннадия и доверяет ему. Ты тоже не хочешь, чтобы был суд. Допросы, очные ставки. При том, что гарантированно получится доказать только факт побоев. Остальное останется на уровне предположений.

- Но…

- Предлагаю отложить радикальное решение вопроса на некоторое время.

- Я тебя совсем не понимаю.

Дед обернулся. Бросил хмурый взгляд из-под собравшегося гармошкой лба. И сказал явно не то, что собирался.

- Можем заключить пари.

- Шутишь?

- В течение полутора-двух лет, а возможно и еще быстрее, Леночка поймет, с кем связалась. Будет развод. А Геннадий… Получит свое так или иначе.

- Дед?

- Я совершенно серьезно. И уверен, что выиграю.

- Хм…

- Вот именно.

- И что на кону?

- Чего бы тебе хотелось?

- Не знаю.

- Придумай и вернемся к диалогу.

Маша фыркнула. Кажется, ее обманули. Хотя? Грустный клоун из стихотворения Туси точно считал иначе.

Следующий день начался с действительно неприятного диалога после довольно вкусного завтрака.

- Когда поедешь к маме?

- Я не могу.

- Почему?

- С такой.

Она не сразу выговорила.

- ... рожей.

- Откладывать не стоит. Но будь готова. Твой отчим сочинил удобоваримую гнусность. И мама вероятно поверит именно ему.

- Нет!

- Золотце, растолкуй старику, что именно ты собираешься сказать Леночке.

- Не знаю. Правду нельзя.

- Любая ложь будет против тебя.

- Все равно!

- Давай подумаем вместе. Хочешь?

Дед вытащил из ниоткуда острый, с лезвием блестящим точно зеркало, большой нож. Целый тесак. Таким только добропорядочных граждан пугать в темных переулках.

Илья Ильич чинно и неторопливо принялся очищать желтое в крапинку яблоко. Кожура, не порвавшись ни в одном месте, укладывалась на блюдце длинной спиралью. Маша тупо следила за движением мужской руки. Дед протянул яблоко внучке.

- Будешь?

- Спасибо. Я не люблю так. С кожурой вкуснее.

- Дело привычки.

Илья Ильич поднялся, вытащил из кладовки пару очень симпатичных яблок. Тщательно вымыл.

- Держи, золотце. Не обращай внимания на старого зануду.

- Спасибо.

- Вот так ответила вежливая Ева одному хитрому змею. И с этого начались все беды человеческие.

- Правда?

Маша с удовольствием впилась зубами в красное, сладкое яблоко. Сок брызнул на подбородок. Девочка, не чинясь, стерла влагу ладонью и покраснела, увидев, что дед достает с полки пачку бумажных салфеток. Илья Ильич, тактично не замечая оплошности, вернулся к прежней теме.

- Думаю, маме стоит сказать почти правду. Повздорили. Очень сильно. Геннадий распустил руки. Выпорол. Ты психанула и удрала. Жить с ним больше не хочешь. Вы раньше уже ругались, при маме?

- Да.

Нехотя выдавила из себя девочка.

- По какому поводу?

- Читал мои письма без спроса.

- Вот так и сообщишь. На личности не переходи. Отчима не оскорбляй. Излагай события. И свое решение - пожить пока, подчеркиваю - пока, отдельно от Геннадия.

Маша замерла. Дед уже успел устать от нее? Поэтому и выделил условие. Пока. Пока? А она то размечталась, святая наивность. Собралась с духом, переспросила.

- Сколько будет длиться это "пока"?

Илья Ильич внимательно посмотрел на внучку. Ответил серьезно.

- Золотце. Ты будешь жить у меня столько, сколько захочешь. Можешь остаться насовсем. Это серьезное предложение. С отчимом тебе на одной территории быть невозможно! Просто маму стоит поберечь от подобных новостей. Ты, по-моему, сама так решила? Я не прав?

- Прав…

- Тогда, что не так?

- Все!!!

- Слушаю внимательно.

- Дед… Ну он же тварь.

- Не спорю. Можешь передумать и все рассказать маме прямо сейчас.

- Я не знаю, как правильно!

- И я тоже.

- Это и называется…

Маша вспомнила формулировку.

- Задача, которая не имеет красивого и быстрого решения?

- В правовом поле. Да.

Маша вздохнула, отодвинула в сторону книгу, закладкой в ней служило письмо Царевича, пошла мыть посуду.

Через секунду дед отвлек, вдруг заговорил совсем другим тоном. Серьезным и торжественным одновременно.

- Золотце. Прости, я не нарочно, просто взгляд упал. Что это? Ты позволишь посмотреть?

- Да ради Бога.

Илья Ильич сцапал лист со стихами жадно, как голодная обезьяна банан. Тут же, не прочел, а проглотил. Спросил с запинкой, впиваясь Маше в лицо лихорадочно заблестевшими глазами.

- Золотце, золотце, это... твое?

- В смысле?

Не поняла отупевшая от всей недавней чехарды девочка.

- Это ты написала? Ты?

Он выглядел слишком потешно. Вспотел, сморщился, да и листок держал в руке словно драгоценность. Маша прыснула смехом.

- Я поэт, зовусь Незнайка. От меня вам - балалайка.

Илья Ильич погрустнел. Осторожно положил листик обратно на стол. Смущенно отвернулся. Но Маша угомониться не могла.

- Нет, умора какая. Я и стишки? Обалдеть! Дед, ну ты даешь!

Илья Ильич вышел. Обиделся что ли? Почему?

Часть первая. Глава третья

Глава третья

Стали дед с внучкой жить-поживать...

***

Они столкнулись в прихожей, нос к носу. Дед натягивал неизменное пальто. Маша осведомилась.

- А ты куда?

Илья Ильич ответил степенно.

- Перед тобой группа моральной поддержки. Думаешь, не понадобится?

Маша посмотрела на него внимательнее. Пожала плечами. Ей все еще казалось, что дед человек не вполне свой. Мама - дело совсем иное. Роднее и ближе нее у Маши никого нет, в целом мире. А дед? Только что обретенный? Кто он? Илья Ильич улыбнулся. Если у кого и есть изумительные зубы, так это у него. Белые, ровные, один к одному. Можно соревнование между ним и Анной Леонтьевной устроить.

- Сколько тебе лет?

Спросила девочка непоследовательно. Илья Ильич сморщился, ссутулился и зашамкал с беспомощным видом.

- Дык и не помню уже, золотце. Надысь казалось, что сто. А ныне думаю, что поболе будет, поболе.

Маша покатилась от смеха. Уж больно уморительным был контраст. Илья Ильич выпрямился, стер с лица глуповатое выражение, вздохнул.

- А если быть серьезным, Машенька, то дед тебе достался очень даже не старый. Пока. Еще. Не так давно мне стукнуло пятьдесят восемь. Нагло вру. Совсем скоро повзрослею на год.

- Сколько же это будет? Пятьдесят восемь плюс один?

- Понятия не имею. В математике не силен.

- Ха!

Дед выглядел честным на сто пятьдесят процентов. Маша спросила задумчиво.

- Но ты ведь уже на пенсии?

- Значит, заслужил.

Отшутился Илья Ильич. От любых вопросов, касающихся его работы, он старательно увиливал.

- Думала тебе семьдесят! Ты же старый!

Честно выпалила внучка.

- В комнату вошла пожилая женщина двадцати шести лет.

- Что?

- Цитата из раннего Тургенева. В твоих глазах, все, кому за сорок - едва ли не развалины. О, жестокая юность. Ну, ничего, доживешь до моих седин, будешь девочкой скакать! Точно тебе говорю. Наука на месте не стоит. Кремы. Витамины. Массаж. Диета. Что смеешься? Истину глаголю.

- Нет.

- В одном ты права, дорогая. Я, действительно выгляжу старше. Чуть-чуть! На шестьдесят и ни цента сверху.

Маша нагнулась, застегнуть ботинки. Блин. Опять! Молнию заело. Ни туда, ни сюда. Она старательно дергала неподатливый замок. Дохлый номер.

- Что там?

Дед как-то слишком быстро, просто жутко быстро, присел.

- Дай ногу.

Маша, ошеломленная скоростью его движения, впала в прострацию, замерла точно ленивая пони, которую кузнец осматривает.

- Ага.

Что-то треснуло. Молния застегнулась как порядочная. Дед плавно и неторопливо выпрямился. Сказал невозмутимо.

- На сегодня сойдет.

Маша продолжала пребывать в некотором ошеломлении. Смотрела то на Илью Ильича, то на ботинок. Дед причины ее ступора не отгадал, высказался по другому поводу.

- Дрянь. Надо поменять.

- Молнию?

Уточнила принявшаяся за второй ботинок девочка.

- Обувь. И кеды у тебя ужасные. В таких заниматься нельзя. Не обижайся, птенчик. Это не твоя вина. И не Леночкина. Просто безденежье. Я знаю, что мама у тебя заботливая.

- Откуда?

Почти зло перебила Маша.

Сегодня ее кидало из крайности в крайность.

Дед сердитый тон нервного подростка проигнорировал. Вдумчиво перечислил. Старательно поясняя.

- Ты здоровый, чистоплотный ребенок. Это раз. Такие девочки у равнодушных к потомству распустех не водятся. Твоя коса - это два - лучшая рекомендация Леночке. Стала бы ленивая мама возиться с такой красотой? Не в жизнь. Мыть, заплетать? Искать себе лишние сложности? Сделать дитятку короткую стрижку. И нет проблем. А тут - вон какое богатство. Леночку ты очень любишь. Это три. Заботишься о ней. Хочешь защитить. Сие называется обратный перенос. Дети выдают родителям полный набор тех эмоций, которые вкладывали в них. Иными словами, если дитя гоняли тапком, чтобы оно не мешало уткнуться в телевизор. Если с ребенком не ходили на катки и в кукольные театры. Не клеили с чадом возлюбленным вместе, подчеркиваю - вместе - елочные игрушки. Если бесконечно орали и обзывали карапуза. Дите начнет хамить само, через малое время. Вот только капельку подрастет. Смотрю я на тебя, золотко, и выношу вердикт: мама из Лены получилась - высший класс. И до того, как она вышла замуж, вы чудесно понимали друг друга. Верно?

Маша кивнула вместо согласия. Решив про себя позже хорошенько обдумать тот ворох сведений, который вывалил дед.

- По коням.

Илья Ильич повернулся к девочке. Сунул руку во внутренний карман болоньевого пальто. Вдруг вытащил вторую связку ключей. (Первая уже торчала в замке.) С умопомрачительной красоты брелоком - серебристого цвета барашек изгибал голову, то ли бодаясь, то ли озоруя.

- Кстати. Вот твой комплект. Давно приготовил. На всякий случай. Вдруг приедешь, а меня не застанешь. Чтобы в подъезде не стоять, не мерзнуть. Решил тебе вручить. Думал, будет подарок для гостьи. А вышло - ключи для хозяйки.

- Скажешь тоже.

- Уже сказал. Нравятся?

- Спасибо. Я бебека, я мемека, я медведя забодал.

Процитировала Маша стишок из детской книжки. На подобные глупые строчки ее нелюбовь к поэзии не распространялась. Добавила вопросительно.

- А почему именно барашек. Случайно, или с намеком?

- С каким, прости?

- Я же овен, дед. У меня день рождения послезавтра. Семнадцатого апреля.

- Врешь.

- Нет.

- Вернемся, предъявишь документ, доказывающий, что ты не дуришь мне голову.

- С какой стати?

- Подлизываешься, например. К бедному старику, рожденному девятнадцатого апреля.

- Вот это да!

В свою очередь не поверила внучка. Бросила взгляд в зеркало. В прихожей у Ильи Ильича размещался, занимая пространство от пола до потолка, громадный прямоугольник, в простой деревянной раме.

Очень удобно, можно себя целиком увидеть. Вместе с обувью. Маше такие зеркала встречались редко, в учреждениях, обычно. В Клубе Строителей, например, или в театре.

Дома у друзей мамы и у одноклассников висели зеркала в три раза меньше. Как правило, или часть головы срезает, или ноги по колени показывает.

А тут. Полное удовольствие. Можно покрутиться. Рассмотреть себя со всех сторон. Жаль, физиономия еще та! Отекшая, в зеленке. Синяки и ссадины получению кайфа от созерцания своего отражения тоже никак не способствуют.

Пройдет.

Дед подтвердил, точно подслушал.

- Через неделю будешь выглядеть на все сто. Потерпи.

- Честно?

- Обещаю.

***

Шли пешком. Дед приноравливался к Маше, не спешил, молчал с задумчивым видом, у рынка скомандовал.

- Притормози.

- Зачем?

- У меня тут знакомый работает. Поможет. Фрукты купим.

- Хорошо.

На апельсины и яблоки продавец положил аппетитную гроздь крупных желтых бананов. Дед все выбирал придирчиво, внимательно. Достал купюры из темно-зеленого кошелька тисненной кожи, покрытой золотыми закорючками. Поймав Машин взгляд, пояснил происхождение аксессуара.

- Сувенир из Египта.

- Ты там отдыхал?

- Хм… Работал.

- А кем?

На вопрос не ответил, сказал совсем о другом.

- Крокодилья кожа. Старое египетское письмо. Скопированная с таблички молитва о ниспослании удачи в дороге и делах купеческих. Во всяком случае, так меня уверял старик на местном рынке. Лгал или нет неизвестно. Поскольку в мертвых языках твой покорный слуга не силен.

- А в живых?

Спросила Маша. Илья Ильич улыбнулся, посмотрел в золотистые глаза внучки. Промолчал многозначительно. Придуривается что ли? Делает вид, что со счета сбился.

Ладно.

У всех свои недостатки.

***

- Спасибо.

Холодно, точно самая настоящая Снегурочка, поблагодарила мама. Приняла из рук дочери тяжелый пакет, едва не выронила.

- Мам, а мам...

- Не надо, я все знаю. Геночка рассказал.

- Что?

- Правду.

- Какую?

Поразилась Маша. В голосе мамы бурлило негодование.

- Явилась чуть не в полночь, пьяная, грязная, побитая.

- …

Полежаева банально онемела на минуту, в которую мама продолжила нервно излагать версию событий, поступившую от отчима.

- Ругалась, вела себя по-хамски. А потом решила ужин приготовить. Чуть квартиру не спалила. Конечно, Геночка тебе высказал. А ты разобиделась и ушла ночевать к подруге… Он из-за тебя две ночи не спит, меня расстраивать не хотел. Ждет, что придешь и извинишься.

Маша постаралась справиться с эмоциями, ответить без слез и криков.

- Пожалуйста, подумай! Сколько лет ты знаешь меня и сколько Геночку? Я тебя часто обманывала?

Родное лицо сохраняло непривычный, отчужденный мраморно-неприступный вид.

- Мама!

- Хорошо. Что у вас произошло?

Стояли рядом у выхода из отделения на лестничной площадке. Мимо как муравьи сновали люди: беременные и недавно родившие, ухаживающие и навещающие в белых накидках, медсестры, санитарки.

Покоцанная физиономия привлекала внимание. Даже слишком много внимания. Маша с радостью уступила бы половину кому-нибудь. Абсолютно бесплатно!

Посмотрела на выпирающий живот родительницы, вздрогнула.

Говорить про приставания отчима не решилась. Не могла понять почему. Не высказанная фраза встала комом в горле.

- Мы повздорили. Геночка брал мою почту, письма от Ванечки из Израиля. И не отдал ни одного. Я удивлялась, что он мне давно не пишет. Нашла, случайно, дома вскрытый конверт. Психанула. Геночка тоже взбесился. Вот результат.

Маша показала на скулу и глаз. Продолжая повесть, полную вынужденного вранья.

- Я убежала.

Наступил самый трудный момент.

- Не хочу к нему возвращаться. Ты не волнуйся. Я могу пожить у Светки, или...

- Или?

Сухо уточнила мама.

- У деда. Ильи Ильича. Прости.

Мама разжала руки.

Пакет рухнул на пол, опрокинулся. Апельсины и яблоки покатились под ноги. Тяжело подскакивая на ступеньках, запрыгали теннисными мячиками вниз по лестнице.

Маша тупо смотрела на рассыпающиеся фрукты. Витамины, как сказал дед. Витамины и микроэлементы.

Мама замахнулась. Не ударила.

В последний момент уронила занесенную над разбитым лицом дочери ладонь, развернулась и тяжело заковыляла на распухших ногах. Прочь.

В распахнутую дверь из отделения смотрела медсестра.

Какие-то шустрые бабуси этажом ниже рванули подбирать заморские гостинцы. Хотели помочь уронившему фрукты. Спрашивали, чье это богатство?

Маша, зажмурившись, чтобы сдержать слезы, рванула к выходу. Едва не сбила деда, поджидающего ее на крыльце.

- Золотце?

Тут она и разревелась беспомощно в голос. Накопленное напряжение дало о себе знать, хлынуло наружу кипящим потоком. Задушенная боль и пережитое унижение показались непосильной ношей.

Мама. Как она могла поверить Геночке, а не ей?

Как?

Плечи тряслись.

Дед обнял, притянул к себе.

- Девочка моя. Что такое? Что стряслось? Леночка тебя не поняла? Не простила?

- Не-е-е-ет!

Протянула Маша, захлебываясь плачем.

- Нет! Нет. Нет.

Нос предательски захлюпал. Дед вытянул из кармана чистый клетчатый платок. Вложил в мокрую, Маша смахивала слезы, ладонь.

- Держи.

Внучка продолжала рыдать. Илья Ильич, обнимая ее за плечи, помог сойти с крыльца, повел в сторону ворот. Выслушивая бессвязный рассказ о происшедшем, не перебивая. Встречные люди оглядывались, Маша никого не замечала. Провалилась в ледяную полынью отчаяния, беспомощно и жалко барахтаясь, пошла ко дну.

Сильная рука ухватила ее за шиворот.

Потянула вверх.

- Все наладится, золотце. Честное слово. Обязательно. Увы, не сразу. Мама тебя очень любит.

- Любит?

- Конечно. Просто не хочет видеть правды. Что вышла замуж за подлеца. Вот и все. Отталкивает от себя эту истину. Сопротивляется. Дай ей время. Мама у тебя не глупа. Разберется что к чему. Мы опять к ней придем. Вдвоем. Все наладится.

- Правда?

- Обязательно. Хотя, к сожалению, скорее всего не сегодня и не завтра. Тебе придется потратить изрядное количество нервов на эту ситуацию.

- Как больно...

- Понимаю. Пойдем. Заварим самый лучший чай. Посмотрим хороший фильм. Нет. Я передумал. Мы достойны шедевра. Так что по плану гениальное творение какого-нибудь монстра современного кино.

- ?

- Разве я не хвастался, что имею видеомагнитофон? Неужели?

Маша кивнула. Дед шлепнул себя ладонью по лбу.

- Старею. Первый пункт программы при обольщении сегодняшних девочек - наличие стального коня, сиречь авто. Второй - бытовая техника. Выше всего котируются импортные видики. Мой японский агрегат вне конкуренции.

Маша вытерла нос. Потом, стесняясь немудреного, но не слишком красивого действа, отвернулась, громко высморкалась. Всхлипнула в последний раз. Сунула в карман мокрый платок. Дед аккуратно поправил смятый шарф внучки.

- Неряшливость барышне не к лицу.

- Я не барышня.

- Не притворяйся хамкой, золотце. Ты самая настоящая барышня. Без пяти минут.

- Не поняла.

- Осанка, манеры, три иностранных языка. Плюс еще приодеть тебя, как следует. И выйдет не просто барышня - всем леди и мадам на зависть.

Теперь Илья Ильич откровенно подтрунивал. За спорами, вопросами и ответами время до дома пролетело незаметно.

***

- Поройся в тумбочке под телевизором. Выбери фильм на свой вкус. Хорошо? Пока волхв наколдует приличный ужин и чай.

Бодрый голос деда, долетевший из кухни под звон посуды и шум воды, застал Машу за переодеванием.

Она как раз стягивала теплые штаны. Ускорив процесс - любопытство здорово подстегивало - девочка шлепнулась на корточки перед тумбочкой. Нырнула внутрь слишком поспешно и неуклюже. Врезалась головой. Хорошо еще, не разбила любопытный нос за компанию с достаточно пострадавшей физиономией.

Видик девочка видела раньше. У Юли Павловой папа заведовал универмагом. В этой небедной семье даже машин было две: личный "жигуленок" и положенная по рангу черная "волга" с шофером. Никого не удивляло, что Юлька отчаянная задавака. Маша с ней, соответственно никогда не была в близких отношениях. Хотя, пару раз попадала в гости по настойчивому приглашению. В квартире Павловых агрегат, придуманный для воспроизводства фильмов, гордо лежал на цветном телевизоре, прикрытый от пыли белой вязаной салфеткой. Мама у Юльки была рукодельницей.

Впрочем, принадлежащий семье завмага модный аппарат с откидывающейся сверху крышкой, ни капли не напоминал тонкий черный прямоугольник, притаившийся на дне тумбочки у деда. Нормальных кнопок у него изумленная Маша не обнаружила! И заметной дырки для кассеты не было, вот ведь японские чудеса! В комнату из кухни заглянул дед.

- Тебе одно яйцо или два?

- Два.

- Я готовлю, ты убираешь.

- Заметано.

Ответила Маша.

- Не сутулься.

Слова дед внезапно подкрепил щипком. Маша взвизгнула.

- Больно же!

- Зато эффективно. Несколько синяков и условный рефлекс выработан.

- А смысл?

- Хорошая осанка и легкая походка - половина дела. Уверяю тебя. Не перечь старому зануде. Быть тебе барышней.

- Так точно.

Отсалютовала внучка одновременно со странной смесью гордости, ужаса и удовлетворения.

Мазохизм?

Или вдруг обретенная система координат?

Кто-то взрослый рядом и волевым усилием решает проблемы. А ее дело маленькое - подчиняться.

Интересный сюжетный поворот.

Мама вела себя как старшая подружка. Может быть, Маше не хватало твердой руки? Всегда? И некое чувство зыбкой почвы под ногами нервировало.

А уж когда на горизонте возник приснопамятный Геночка - разразился семейный конфликт.

Сейчас понемногу, шаг за шагом, девочка обрастала броней уверенности - ей помогут. Есть на кого опереться, спросить совета, получить поддержку. И хотя доспехи были толщиной едва в бумажный лист, Маша знала, что не беззащитна.

Жуткое ощущение душевной наготы, вытягивающего силы сквозняка от которого нечем укрыться - исчезло, унесенное спокойным и ехидным голосом деда.

- Золотце.

- Ммм?

- Предпочитаешь чай горячий, или похолоднее?

- Горячий.

Ответ не воспоследовал. Дед не всегда болтал попусту.

Удивленная Маша вытащила на свет стопку кассет. Запаниковала. Названий по-русски не имелось. В основном английский, еще французский... И? А фиг знает.

Девочка разбирала собрание фильмов, старательно вдумываясь в непонятные надписи. Узнавая лица некоторых актеров. При чем смутно, без фамилий. Вот повезло, так повезло. Но не за помощью же бежать.

Ждет ведь дед, факт. А вот фигушки! Пусть Маша ни разу не полиглот, но думать умеет. Сообразит, что-нибудь, обязательно. Точно.

На одной из кассет внимание привлекла жутко романтическая, но современная картинка. Светловолосый парень с занесенным для удара сверкающим мечом. На заднем фоне парит космический корабль. Прыгают типы с оружием в руках. Познаний в школьном английском, слава Богу, хватило, чтобы перевести. Сердце екнуло радостно.

- "Звездные войны?"

Мальчишки мечтали посмотреть этот фильм. Все, как один. Особенно Марк и Вовочка. Счастливая владелица видика, Юля их дразнила, один раз даже пригласила в гости. В Марка, вообще, многие влюблялись. Безответно. Павлова тоже не избегла этой участи - втрескаться в Белокурую Бестию. А вот способ поухаживать за своим принцем выбрала неверный. Хотя первый шаг ей удался. Домой заманила, увы, в компании Вовочки. Вести себя лапочкой избалованная Юля не умела. Безусу быстро надоели ее ужимки. Разразился маленький скандал. Парни удалились с гордо поднятыми головами вскоре после начала сеанса. Тоска по фильму осталась. И пока, была неудовлетворенной...

Так, так...

Так. Так.

- Дед? Это фильм про джедаев?

- Верно.

Илья Ильич как раз вносил поднос с чаем и вареньем.

- Он без перевода? Тут ни слова по-русски.

- Конечно. Но ты не пугайся. Английский учится легко. Я помогу.

Маша выпала в осадок. Буквально. Повалилась на пол, раскинув руки в стороны.

- Убил.

Дед поставил поднос, освободил журнальный столик от книг. Вытащил из шкафа и расстелил красную скатерть с бахромой. Вот умора! Положил бумажные салфетки. Вышел из комнаты. Вернулся с блинами, вареньем, поджаренным хлебом и яйцами. Маша снизу наблюдала за приготовлениями. Картину довершила берестяная маленькая солонка.

- Итак, выбрана космическая сага Джорджа Лукаса. Неплохо. Должно понравиться. Однако, золотце, рекомендую начать с другой части. Интереснее смотреть по порядку. Верно?

- Тебе видней.

- Момент.

Маша подвинулась, освобождая доступ к тумбочке. Дед нашел нужный фильм. Вытащил из коробочки, нажал нечто, совсем не похожее на привычную клавишу или кнопочку.

Потом легко впихнул кассету прямо в бок аппарата. Створка с готовностью распахнулась, пропуская добычу. На черном прямоугольнике зажегся зеленый треугольник.

Видик заурчал плотоядно, готовясь переваривать отправленный в его чрево фильм.

Илья Ильич выпрямился, вернулся к столику. Присел, пригласил внучку. Зачерпнул столовую ложку ароматного желе. Шлепнул прозрачную съедобную медузу на поджаренную золотистую гренку. Посмотрел на лакомство с довольным, но задумчивым видом. Откусил немножко. Аппетитно причмокнул.

- Вкуснота.

Рядом Маша устроилась прямо на полу, прислонившись спиной к заправленной кровати. Уставилась на экран. Под свое смиренное поведение, сопровождаемое кроткими улыбками, она выторговала разрешение не ходить в школу пока мордочка не станет на человеческую похожа.

При этом девочка совсем не подумала о том, где возьмет справку, как будет выкручиваться перед Надеждой Петровной. Единственная внятная мысль жгла ее похлеще крапивы.

Ни за что! Ни за что она не покажется одноклассникам с такой физиономией.

Быть смешной и жалкой? Это из оперы про другую девочку. Про мазохистку какую-нибудь, которая умеет ловить кайф в переживаниях, так и норовит окунуться в очередную трагедию.

Маша существо иного склада. Искать сочувствия у приятелей не собиралась. Плакаться в жилетку подружкам просто не умела. Воинствующей оптимисткой не была. Скорее скрытничала. По природе своей, а не в силу отрицательного житейского опыта. Ее секреты не становились достоянием всех и вся потому, что некому было разбалтывать. Даже Тусе Маша не рассказала бы всего от и до…

Откуда в ней такая сдержанность она не знала. Особенно много об этом не раздумывала.

Вчера вдоволь набегалась по улицам, счастье, что знакомых не встретила, чучело гороховое, горе луковое. Вспомнилось некстати насмешливое и ласковое одновременно, оброненное Максом обращение - капуста, зелень ненаглядная. Точно он о пачке долларов говорил.

Медведи подтрунивали беззлобно. Без желания обидеть.

Следующий день: деловое знакомство с Диманом и Саньком, трогательная сцена прощания с отчимом, неудачный поход в больницу - к маме. Все это время Маша пребывала в полу шоке от пережитого, под легкой анестезией от внезапного спасения. И не очень тревожилась по поводу внешности. Чистое везение, что не встретилась с кем-нибудь из подружек.

Впрочем, имелась и нереализованная гораздо более скверная возможность - нос к носу столкнуться с братьями Федотовыми. Эти бы не упустили момент. Всласть повеселились бы, покуражились.

Заявиться в школу? Доставить бесплатную радость неприятелям? Маша не Служба Спасения от Скуки. Перебьются!

Фильм и впрямь тянул на шедевр.

На пятой-шестой минуте девочка была вырвана властной рукой господина Джорджа Лукаса из цепких когтей беспокойства.

На десятой умудрилась забыть про гренки и блинчики.

Через час - отчаянно переживала за судьбу Люка и, пожалуй, Хана. Принцесса Маше активно не понравилась.

Последние сцены вплеснули в кровь неплохую порцию Силы.

Собственные горести показались мишурой, упавшей с новогодней елки на пол, лишенным смысла хламом, которому одно место - в мусорной корзине.

***

Сны после просмотра голливудской сказки были прекрасны. Звездное небо. Вспыхивающие послушно воле рыцаря – световые мечи. Друзья и враги.

Вторые обязательно проиграют первым.

Утром тяжелая штора колыхнулась, напомнила ни много ни мало – плащ Дарта Вейдера.

Маша улыбнулась, села в постели и поняла, что жизнь продолжается при всех печальных вводных ее личной эпопеи.

А за завтраком, вернее в самом конце его, снова поразил дед.

- Золотце. Вчера я был с тобой скажем так… не достаточно честным.

- ???

- Не солгал, но и не сказал всего. Думал, что ни к чему. Но твои комментарии по поводу фильма меня… напрягли.

- В каком смысле?

- Ты рассуждала как взрослая зрелая личность. Такое ощущение, что я слышал мнение девушки лет тридцати. Или около того.

Маша хихикнула.

- Девушки… В тридцать смешно звучит. Она женщина.

Илья Ильич закатил глаза.

- С образованием и воспитанием у нас пока провалы зияющие. Но это дело поправимое.

- О чем ты?

- Обращение к особе женского пола в нашем обществе не слишком продумали. Позже обсудим, если тебе будет интересно. Пошлостью, которую ты вообразила, предлагаю пренебречь. Сейчас хочу о другом поговорить. Не сбивай с мысли, пожалуйста.

- Тебя собьешь, как же.

- Золотце?

- Молчу.

- Родная моя. Хочу, чтобы кое-что обдумала. Важное. Сосредоточься, пожалуйста. Кивни, что готова.

- …

- По моему мнению твой отчим заслуживает… возмездия. Но…

- Но?

- Тебе, нам с тобой надо обдумать кое-что важное. Со стороны отчима имели место…

После короткой паузы Илья Ильич продолжил.

- Попытка изнасилования, избиение, клевета… Еще воровство. Плюс незаконная перлюстрация корреспонденции.

Маша открыла рот, но задавать уточняющие вопросы не рискнула. Догадалась о сути последнего выражения.

- Еще до визита в роддом, ты понимала, что Леночка находится под влиянием мужа. Конечно, ситуацию усугубляет беременность. Некоторые женщины в этом состоянии сильно глупеют. Связано с биохимией, не будем погружаться в физиологические аспекты. Хорошо?

Маша кивнула.

- К вопросу о возмездии. Представь, что вчера или сегодня отчим пропал или погиб. Например, попал под машину на улице.

Дед снова помолчал, отпил глоток чая.

Маша ждала. Живот напрягся, словно внутрь поместили ледяной колючий комок.

- Рискну предположить, что до конца своих дней Леночка будет считать этого мерзавца прекрасным человеком. И никогда не станет подвергать сомнению никакие его слова. Ты будешь вынуждена ссориться с мамой. Или… молча выслушивать постоянные обращения к светлой памяти покойного. Еще придется любоваться его фотографиями. Леночка запросто украсит портретами не только свою комнату - всю квартиру. Готова к такому?

Задумавшись, Маша не ответила, но головой покачала в понятном жесте отрицания.

Дед продолжил.

- Уверен, что твоя мама не идиотка. В конце концов ты ее дочь. Поэтому, надо дать Леночке время прозреть. Говорил и повторюсь, что мерзавец зарвался. Верит в собственную безнаказанность и хитроумие. Такие люди обязательно прокалываются. Характер проявится в бытовых трудностях. А младенец их обеспечит. В ближайшие год или полтора, отчим устанет притворяться, покажет истинное лицо. Тогда ты еще раз поговоришь с мамой. И я приму в беседе участие.

Странное чувство нахлынуло на Машу. Словно она в почти опустевшем колодце. Скорчилась на самом дне. Небо далеко над головой, в нем звезды. А вокруг тоннель из скользких мокрых стен и чавкающая грязь под ногами. Полежаева с трудом выдавила из себя вопрос.

- Уверен?

- Вероятность примерно восемьдесят процентов, золотце.

- А? Он? Что с ним? Потом? Когда…

Илья Ильич потянулся, поймал взгляд девочки. Сказал негромко и просто.

- Геннадий будет наказан.

- Слово?

Маша вдруг вытянула вперед ладонь. Не для пожатия. А так, будто ждала, что на нее положат олимпийский рубль или значок мастера спорта. Илья Ильич хмыкнул, вздернул бровь. Была у него такая манера. Помедлил секунду, не больше. Написал указательным пальцем в воздухе перед лицом внучки две большие печатные буквы.

- ДА.

А потом сделал вид, что ловит прозрачное обещание, держит как стрекозу за крылышки. И… медленно опускает на центр ладони девочки.

Ощущение искристой щекотки остро кольнуло кожу, хотя руки не соприкоснулись. Полежаева выпучила глаза.

Дед смотрел серьезно. Кистью левой руки, она оказалась чуть не в два раза крупнее, чем у Маши, осторожно снизу сжал ладонь внучки в кулак.

Острый жар мгновенно впитался под кожу. Это у нее так сильно фантазия разыгралась, правда?

Слово было озвучено, передано и принято.

Маша встала и потянулась обнять старика. Сама, рывком. Тут же отпустила. Шепнула в седой висок.

- Спасибо.

И умчалась прочь. На глаза навернулись слезы. Знание, что дед не соврал, не пошутил пришло мгновенно.

…

Накануне дня рождения дед вручил Маше шикарный маникюрный набор. Принес вечером, неведомо откуда. Видеть такую прелесть в продаже девочке не доводилось. Впрочем, что могло лежать на прилавке во времена тотального дефицита, талонов на стиральный порошок, мыло и зубную пасту? Илья Ильич вынул из кармана жестом фокусника овальный, похожий на кошелек, кожаный футлярчик вкусного шоколадного цвета. Протянул с поклоном.

- Барышням положено иметь ухоженные руки.

- Я не умею всем этим пользоваться.

Робко пробормотала почти именинница, разглядывая сверкающие ножницы, пилочки и кусачки. О назначении большей части никелированных инструментов уютно дремлющих на красной атласной постельке, она даже не подозревала.

Раскрытый футляр напоминал пасть зевающего бегемота.

Дед только пожал плечами. Нытье он игнорировал. К доводам прислушивался. Встречные предложения были короткими и деловыми. Как и в этот раз.

- Возьмешь пару уроков у мастера. Научишься. Было бы желание.

Маша застегнула молнию. Отложила подарок в сторону. Она стеснялась ухаживать за собой. Кремы, лаки и лосьоны казались глупостью. Девочка старательно умывалась мылом. Туго заплетала косу. Не пользовалась косметикой. Лака для ногтей у нее не было. А тут дед со своим буржуйским презентом. Маша вздохнула, вспомнив, как выглядели ее руки после уборки картошки или любых других сезонных работ на даче. Ужас что такое. Сейчас хотя бы чистые и не ободранные. Без мерзкой, въевшейся в кожу каймы под ногтями. Маникюрный набор - может это издевка? Посмотрела на Илью Ильича пристального и строго. Нет, насмешками не пахло. Даритель искренне ждал благодарности. Машина прохладная встреча с презентом его огорчила. Что ж, сам виноват. Еще бы золотые серьги принес. Едко подумала девочка. Уши были не проколоты. Даже бижутерии не водилось. Из всех украшений - серебряный брелок для ключей, бодливый барашек, врученный дедом два дня назад.

Не дождавшись трубного гласа фанфар, благодетель, занялся неведомо на каком языке написанной книгой. Устроился в кухне, быстро отчеркивая карандашом отдельные слова и целые абзацы.

Машино озлобленное Сердце, (именно оно, рассудительностью здесь и не пахло) продолжая порыкивать из-под доспехов настороженности, усыпанных шипами предубеждения, замерло. Прислушалось к разочарованной тишине. Медленно приподняло забрало шлема. Взглянуло на все немного иначе. И постановило кратко: дура неблагодарная!

Десять торопливых шагов привели девочку на кухню. Она не дед, ходить бесшумно, точно нинзя не умеет. Но Илья Ильич не оборачивался. Делал вид, что погряз в книге по самую макушку. Маша приблизилась. Положила ладони на худые плечи читающего мужчины.

- Дед.

Перевела дыхание и смиренно попросила.

- Прости. Пожалуйста.

Сухая теплая ладонь накрыла ее ледяную лапку.

- Нормально. Все нормально.

Он что, в самом деле, не злился? Маша нагнулась и чмокнула Илью Ильича в загорелую гладко выбритую щеку. Первый раз в жизни.

- Спасибо.

Дед отпустил ее ладонь. Хмыкнул довольно. Внучка окончательно сошла с ума и пообещала.

- Я научусь им пользоваться. Честное слово. Буду следить за руками.

- Вот и славно. Я рад.

Маша увидела, как слегка дрогнула его щека в мгновенной улыбке. Тут же дед напустил на себя вид чрезвычайно занятого человека. Велел командным тоном.

- Брысь. Не мешай старику думать.

Она поняла, что прощена окончательно. Всего за два ласковых слова и один поцелуй? Не потребовалось долгих и утомительных сцен, как бывало после редких перепалок с мамой. Щедро залитого слезами раскаяния не ждали, не просили. Мужчины настолько отличаются от женщин? Или дед уникальный попался?

…

Следующее утро оказалось забавным и милым. На кухонном столе в узкой вазе девочку ждала роза на длинном колючем стебле. Откуда Илья Ильич ее взял? И когда?

Из духовки вкусно пахло курицей. И еще в кухне витал легкий аромат новой кожи. Маша огляделась. На табурете за занавеской спрятались… чудесные бежевые кожаные полусапожки.

Жадно схватив их, Маша взвизгнула от радости. Сразу понимая, сядут! Придутся впору… Поторопилась мгновенно проверить. Сбросила тапочки. Натянула на босу ногу. Да!

Притопнула с удовольствием. Раз, другой.

Из ванной, вытирая руки появился даритель. В очках, черной футболке. С выражением удовольствия на лице.

- Удобные?

- Просто фантастика!

- Я рад.

- Спасибо! Спасибо огромное!!! Спасибо!!!!!!!!

Маша крутнулась на месте. С горящими глазами, радость пульсировала в ней, рвалась наружу. Дед явно наслаждался эффектом. Смотрел ласково.

- Золотце… С днем рождения!

- У меня таких никогда не было.

Илья Ильич выпалил что-то по-английски.

- ???

Он повторил.

Мозг взвыл, но щедрый коктейль эндорфинов в крови помог справиться с переводом простой фразы.

Маша прищурилась и пробормотала в вопросительном тоне.

- Хорошая обувь это правильно?

- Умница моя. И в школу теперь будет ходить веселей.

Днем Маша наверстывала пропущенное. Хотя и не звонила никому, не спрашивала задания. Просто открыла учебники и шагнула вперед по каждому предмету.

Потом они с дедом пекли простенький торт, больше похожий на пирог. Сварили какао с молоком. И смотрели «Звездные войны».

Единственное, что омрачало странный, но добрый праздник без гостей – это Туся. Вернее ее отсутствие. Почему-то мамы не хватало намного меньше. А вот подруга, ее голос, шутки сейчас пришлись бы кстати.

Тут Машу и накрыло пониманием, что ее новый адрес и домашний телефон не знает никто. Включая пацанов и девчонок из класса.

Так что следующий день начался с двух писем для Вани и подружки. Маша поняла, что возможно оба ее старательно поздравили. Могли и телеграммами в дополнение к открыткам.

Но, чтобы узнать это наверняка - надо поговорить с Геночкой. Так что… примем предположение за данность.

И расскажем друзьям, что их корреспонденцию, даже если они и писали не ленились, она не получает несколько недель. За исключением случайно вырванного, чуть не из зубов Геннадия послания Царевича…

Сообщив некоторые подробности и отныне актуальный адрес, а также телефон, на всякий случай, Маша решила убраться. Ей нравилось, когда по полу можно было пройти босиком. Дед порядок наводил, разумеется, но тут у них были разные стандарты. Мужчина.

***

Все понемножку налаживалось: и быт и внешность. Синяки сошли. Комнату перегородили шкафом. Маше достался диванчик, деду - кровать.

Письменный стол договорились считать общим, хоть он и угодил на половину Ильи Ильича. Дележка редко бывает честной - так пошутил хозяин жилплощади, забирая себе большую часть помещения.

Телевизор перенесли на кухню. Дед был неисправимой совой, внучка, вела жизнь жаворонка. Школа обязывала. Но ранние подъемы не были для Маши пыткой. Она вставала достаточно легко. Главное - вовремя уснуть.

Соседи таращили глаза, не понимая, как реагировать на появление девочки в квартире у одинокого вдовца. Маша еще не запомнила в лицо почти никого, ходила, здороваясь, на всякий случай со всеми, кто попадался в подъезде и на ближних подступах. Некоторые не отвечали на неожиданную вежливость незнакомки. Некоторые пытались завязать беседу. А вот это дохлый номер. Маша отделывалась вежливыми ничего не значащими словами.

У деда водились нужные знакомые не только на рынке, как выяснилось. В обувном магазине тоже. Туда зашли меньше чем через неделю.

К первой бежевой паре добавилась вторая. Темно-серые кожаные сапожки назывались карандашики. И были просто сверхмодными. Маша примерила заморскую красоту, встала перед зеркалом. Прикусила губу. Слишком высокая. К чему такой дылде, как она каблуки? На выход? Ну-ну.

Но продавец и дед были так рады, что отказываться, ссылаясь на рост, девочка не решилась. Тем более, что сапожки на каждый день у нее теперь тоже были.

Заодно ей купили туфли: демисезонные, черные, остроносые, с тонким шнурком на щиколотке. Врагиням, как пошутил завмаг, полагалось умирать от зависти. Всем вместе и поодиночке.

Впрочем, время носить туфли еще не пришло. Апрель выдался холодным. Красные столбик в термометре завис чуть выше нуля, отказываясь подняться выше. Весна временно затаила дыхание.

***

Маму выписали, ненадолго. На примирение она не шла. Маша звонила каждый день... Безрезультатно. Отчим, в тех случаях, когда снимал трубку именно он, гадко-приторным голосом сообщал.

- Твоя. Тебя.

Машу корежило от звуков его голоса. Вначале она цепенела, точно обезьянка, потревожившая покой Каа. Позже стала мучительно, с отвращением содрогаться.

Благодаря деду страх перед Геночкой уступил место презрению и ненависти. Из черной дыры, пробитой в сердце ребенка, тянуло мертвым холодом.

Маша повзрослела рывком, сразу, перескочив через несколько лет спокойного душевного роста. Боль сделала ее старше. Одноклассницы стали казаться скучными, глупыми. Одноклассники - слюнявыми, болтливыми.

Стала замечать каждый прыщик на лице самых симпатичных подростков. Раньше не была такой придирой. Вот что значит беспощадный житейский опыт.

Вовочка все чаще сталкивался с ней взглядом. Маша ощетинивалась в боевой стойке вздорного ежика, не желающего сворачиваться клубком. Безус хмурился и первым отводил глаза. От слишком проницательной Анны Леонтьевны девочка спасалась бегством.

Подружки дружно решили, что Машка зазналась. Сбросив маску самой популярной персоны класса, дружелюбной и отзывчивой умницы Полежаевой, она немедленно спряталась за манерами кошки, что гуляет сама по себе. У Маши переменились не только сапожки, но и походка. Не только речь, но и молчание стало другим. До конца школы оставался год с маленьким хвостиком. Боже как он тянулся - прилипшей к подошве чужой жевачкой! Как полз - ленивой больной черепахой! Ужас!

Дед говорил, что она пытается удрать сама от себя, а это занятие мало перспективное. Дед повторял, что глупо дуть на чай, обжегшись о кофе. Дед твердил, что жизнь полна неприятных сюрпризов и всех ни за что и никогда не избежишь, как ни старайся. Дед убеждал, что быть человеком в футляре - бесполезная трусость.

Маша кивала. Не спорила. А пересилить себя не могла, жила замкнувшись в колесе рутинных забот. Школа-дом, школа-дом и никаких отклонений от маршрута.

Самым обидным, отчего то казалось, что медведи исчезли раз и навсегда. Никто из троицы не появился, чтобы узнать, как дела. Не интересовался ее жизнью.

И если равнодушие со стороны Макса и Бурова девочка легко извиняла, если их невнимание было досадным пустяком, не более того; имя доктора она не стала бы произносить даже под пытками. Ставить ему в вину безразличие к рыжей дурочке тем более. Но, Боже, как тяжело играть, если карта по имени Матвей, выпала из колоды судьбы. Как не хочется идти вперед, делать хорошую мину, зная, что реальность проще простого - ты никто, он забыл твое имя и лицо и никогда, никогда, никогда не вернется.

***

Шестого июня мама родила здорового мальчишку. Через пару дней в субботу Илья Ильич вместе с Машей сходили поздравить Леночку. Цветы были приняты с арктическим холодом. Слова благодарности не прозвучали, впрочем, проклятия - тоже. Это внушало оптимизм.

В конечном счете, дед частенько оказывался прав. Вернее, до сих пор Илья Ильич не делал ошибочных прогнозов. Полежаева вместо единственной дочери Леночки перешла в статус старшей сестры.

И почти заставила себя поверить, что в случае с мамой все пойдет по предсказанному. Рано или поздно ситуация - растанцуется, как выразился дед.

Домой направлялись с большим крюком через центр, точнее через главную площадь, Илье Ильичу срочно понадобилась какая-то помощь администратора гостиницы "Заранск".

Сейчас Полежаевское настроение, спасибо маме, было прямо противоположно погоде. День выдался замечательный. Шли молча. Наконец Маша решила, что тонуть в личных огорчениях невежливо по отношению к Илье Ильичу, сделала дикое усилие над собой противной, изволила пошутить.

- Дед, теперь я имею полный комплект сводных братьев. Один в Москве, по отцу. Один здесь, в Заранске, по маме.

Скупая улыбка промелькнула на лице Ильи Ильича. Стеснялся бурных проявлений радости? Гасил их, возвращая физиономии достойный каменный вид. Оп. Была улыбка - и нет ее. Может, примерещилась? Голос спокойный, даже если господин Летов шутит.

- В самом деле, забавно получилось.

Маша и дед были одеты почти абсолютно одинаково. Синие джинсы, белые футболки.

Шли в ногу. Полежаева чрезвычайно гордилась тем, какой здоровский у нее предок. Умный, сильный. Зануда, конечно, но кто из нас лишен недостатков?

Иногда внучка косилась на их общее такое славное отражение в витринах магазинов.

Горбиться она прекратила еще весной. Щипки заботливого садовника, выращивающего барышню, сработали? Хождение по дому со стопкой справочников на голове? Упражнение выдано все тем же вышеупомянутым специалистом? Собственное желание выпрямиться? Все сразу?

Стала казаться выше, разумеется. Ну и ладно! Каланча так каланча. Хорошо, что не уродина.

Коса свешивалась почти до колен. Белые кожаные кроссовки были куплены позавчера. Дед вошел в роль доброго чародея, осуществляя маленькие мечты своей внучки одну за другой.

Кроссовки, впрочем, обошлись недешево - две тысячи английских слов...

Жестокий предок держал обещание научить внучку спикать и шпрехать. Вожделенная модная обувь оказалась хорошим стимулом. Маша, стиснув зубы, обложилась словарями, выдержала вечерний экзамен на кухне и была вознаграждена.

Тающая на солнце пустая площадь стелилась под ноги. Город выглядел обманчиво безлюдным.

Жители не разлетелись по далеким островам - разъехались, разбрелись по фазендам. Повальное сумасшествие. Проклиная собственную тяжелую долю ползать на четвереньках, таскать десятки ведер с водой, чертыхаясь, перелопачивать горы земли. И ради чего? Существенную часть урожая, как не стереги - разворуют.

Ой!

Маша споткнулась на ровном месте, именно левой ногой. Взглянула с ужасом - так и есть! Поцарапала новенький кроссовок. О, как жалко, что за невезение - еще одна дурная примета. Дед тактично воздержался от комментариев. Маша вновь подумала, что от мамы за подобную оплошность наверняка словила бы получасовую выволочку. А здесь, даже легкого втыка не последовало. Не то, чтобы Илья Ильич наплевательски относился к вещам. Отнюдь. Стоило посмотреть, как он неторопливо с тщанием стирает и сушит драгоценные фирменные джинсы. Просто сейчас проступок был случайным, а получить выговор от предка можно за конкретную вину, лень или глупость.

- Дед...

- ?

- Я наверно люблю тебя.

Теперь споткнулся он. После мгновенной заминки спросил.

- Что?

- Ты самый лучший, просто сказочный. Таких не бывает. Единственный в мире экспериментальный экземпляр идеального грэндфазера. Разработка доброй феи. Мне достался за красивые глаза.

Илья Ильич собрался, пришел в себя. Расфыркался то ли польщенно, то ли ехидно. Его не всегда поймешь. Изрек торжественно. С расстановкой.

- Спасибо за сладкую правду, Золотце. Это мое любимое блюдо.

***

Брошенная горячо обожаемым дедом внучка слонялась по площади. Как же он сказал?

- Прости. Я тебя оставлю, на десять минут, не больше. Купи "Комсомолку", полистай, интересная газета.

Небольшая сумма карманных денег у Маши имелась обязательно. Это было еще одним пунктом Ильи Ильича. Ребенок должен научиться вести счет финансам! Копить, расходовать аккуратно или тратить, как попало, а потом думать, как жить дальше, до следующей "получки". Близкие отношения с деньгами очень полезны - уверял дед. Разумеется, в разумных пределах. Осыпать возлюбленное чадо дождем золотых монет ни к чему.

Маша смущенно кивала, соглашаясь с доводами строгого, щедрого и внимательного предка. Убойное сочетание.

Красивый кожаный кошелек, девчонки в классе взвизгнули, увидев его, постепенно наполнялся бумажными купюрами. Маша не могла даже придумать, что купить. Когда выходила в город без сумки, как сейчас, то просто запихивала несколько рублей в карман джинсов. В школе же ей доставлял удовольствие вид бордового узкого прямоугольника в боковом отделении портфеля. Сейчас Маша невольно запустила пальцы в карман, коснулась сложенных вдвое бумажек.

Илья Ильич тем временем, продолжал петь песнь о пользе чтения. Когда он вставал на эти рельсы, а подобное случалось с ним частенько, сбить деда с мысли было крайне затруднительно.

- Я тебя не обманываю. В "Комсомолке" хорошая команда, материалы злободневные, но без пустой агрессивности.

- Не дождешься.

Неисправимый, хронический читатель. Замысливший коварное дело - заманить девочку в сети книжного умопомешательства. Нет, уж. Спасибо. Хватит в семье одного одержимого. Тусю бы ему выдать, чтобы от Маши отвязался, переключился. Но увы…

Илья Ильич вещал о богатом лексиконе и эрудиции.

- Классику ничем не заменить, золотко.

- Угу.

- Пожалуй стоить купить Колин Маккалоу и Джейн Остин… Чтение девочковое, но достойное. Сама понимаешь, мне раньше было ни к чему…

О чем он? Еще книг? Итак, в квартире от макулатуры не протолкнешься. А уж пыли в ней! Но спорить не следовало.

Дед вздохнул и дематериализовался. Исчезал он мгновенно и незаметно. Джеймс Бонд отдыхает.

Был и сплыл.

Маша прошлась вдоль кинотеатра, свернула к памятнику. Крупная, строгая Родина - символ освобождения от немецких захватчиков, свысока смотрела на гуляющих и брачующихся.

Возле Вечного огня было принято фотографироваться на память о потерянной свободе.

Полежаева считала это донельзя символичным.

Как раз в подтверждение ее мыслей, очередная нарядная волна выплеснулась из дверей ЗАГСа. Разлилась шумными ручейками, устремилась к ступеням.

Традиции в провинции - страшная сила. Проще им следовать, чем сопротивляться. Народ начал потихоньку выстраиваться для группового снимка. Девушки хихикали, тетеньки покрикивали на юношей, супругов и фотографа.

Новобрачная в умопомрачительном, явно не подружками пошитом, а самом, что ни на есть настоящем, из Москвы привезенном платье, горделиво посматривала вокруг. Вскидывала подбородок, улыбалась. Сегодня был ее день. Она наслаждалась каждой минутой торжества. Прохожие оборачивались. Не всегда увидишь такую богатую свадьбу. Сплошь черные "волги" с "чайкой" во главе. И приглашенные один солидней другого. Громадные букеты красных роз. Только-только вошедшие в моду крепкие бутоны на невероятно длинных стеблях.

Шикарный наряд высокомерной брюнетки. Белые туфельки на сумасшедшей шпильке. Как она передвигается на таких каблуках? Кукла, сбежавшая из витрины ювелирного магазина. То, что сверкало на шее и груди гордячки, не было дешевой бижутерией. Маша это почувствовала, а не поняла. В драгоценностях Полежаева не разбиралась. Откуда бы ей?

Видимо, уставилась слишком пристально.

Новобрачная что-то заметила, угадала, повернулась. Она и Маша встретились взглядами - звонкими и острыми, как скрестившиеся шпаги.

Девушка в белом наряде махнула рукой молодожену. Своему собственному - такому высокому и красивому. Голос у брюнетки оказался неприятным: пронзительным и скребущим, как железка по стеклу.

- Матвей! Матвей!

Он подошел, наклонился, чмокнул напудренную щечку. Вновь испеченная супруга жестом счастливой владелицы поправила галстук мужчины, прислонилась всем телом, прильнула к своей добыче, оскалилась в самодовольной улыбке. Заблестели блицы. Фотоаппараты выплюнули первую порцию вспышек. Сначала полагалось запечатлеть одних молодых. Без друзей и родни.

Маша замерла - ни жива, ни мертва. Ноги точно приросли к плитке. Юноши на нее оглядывались. Еще бы. Застыла, глаза таращит. Она не шевелилась.

Чего ждала непонятно.

Не громового же, вспоровшего воздух выкрика.

- Русалочка!

Донельзя обрадованный Буров, откололся от масс, устремился в сторону, за спины приглашенных. Теперь уже повернулись все. До единого. Лицо Матвея не изменилось, он наклонил голову в знак приветствия, демонстрируя, что узнал и только.

К черту такую вежливость! И к мамочке, и к бабушке, и ко всей копытной рогатой родне хвостатого подлеца, сыгравшего с девушкой жестокую шутку.

Столкнуться с доктором в такой момент?! Всем сюрпризам сюрприз!

За что ей подобное "везение"?

Подбежавший, взбрыкивающий от нахлынувших чувств Мишка бормотал.

- О, как здорово! Класс. Честное кабанье. Не ждал, не гадал. Здравствуй, русалочка.

- Здравствуй.

Выдавила Маша из себя вежливый ответ и постаралась улыбнуться максимально искренне. Видела краем глаза, что новобрачная цепко ухватила мужа за рукав, притянула к себе и строго допрашивает.

Матвей отделывался короткими фразами, но в сторону лучшего друга и высокой девушки не смотрел.

Молодчага.

- Ты выросла. Ты... невероятно изменилась. Нет слов...

- Нет слов, молчи.

Четко посоветовал негромкий, отливающий металлом голос. Слева, нарочно медленно подходил третий медведь.

"Все, верно, подумала Маша - как же без него, без самого крутого. И, заметьте, мы не идем - плывем, рисуемся".

Буров не сник, но сразу примолк. Выпустил ладонь русалочки, которой только-только завладел. Сместился в сторону, пропуская друга в серых брюках и стальной рубашке на более удобную позицию. Трусостью это не было. Скорее привычкой.

Маша прикусила щеку, изнутри. Надеясь, что никто не заметит. Заставила себя взглянуть в свирепые, внимательные глаза.

- Здравствуй, красавица.

- Здравствуй, Макс.

Он мгновенно вобрал ее взглядом, всю. Не пропустил ни новеньких кроссовок, ни остро заточенных длинных ноготков, ни бледной гигиенической помады, а самое главное, он понял, что ей плохо. Машино сердце ухнуло вниз. Нет. Только не это! Без сеанса чтения мыслей, пожалуйста.

Пусть причина ее горя останется за кадром.

Макс моргнул, точно увиденное ему чрезвычайно не понравилось, криво улыбнулся, махнул молодожену, в расстегнутом вороте дорогой рубашки сверкнула толстая цепь. Сообщил неожиданно простым, ласковым тоном.

- Я по тебе соскучился.

Внезапно воспрял и весело вклинился в завязывающийся диалог, расторопный Мишка. Речь его хлынула бодрым звонким потоком, захватившим и Машу, и Макса.

- Мы оба по тебе очень, очень, очень, очень, очень соскучились. Честное хрюшкинское. Я даже сильнее, чем он. В сто раз. Нет, в тысячу. У меня сердце намного больше, чем у этого расчетливого избалованного типа. Что Крутой Пацан, твой друг врет? Нет, он, это я о себе, правду глаголет. Заметь, русалочка, мой насос, перекачивающий горячую кровь...

- Что?

Изумилась слегка сбитая с толку девушка.

- Что?

Мишка выразительно похлопал себя по груди, покосился на друга, не желает ли вставить к месту какую умную мысль. Нет? Вот и замечательно. Буров продолжил витийствовать с прежним пылом.

- Мое сердце - свободное, разным хламом не загруженное. Там много места, можешь занять все сразу. Воцариться, так сказать. Учти этот факт, если не на сейчас, так на будущее.

Крутой парень не рассердился, выслушивая слегка затянувшуюся Мишкину тираду. Качал головой, точно удивляясь наглости друга и своему терпению. Маша переводила взгляд с одного медведя на другого.

Буров лучился от внезапно свалившейся на голову радости. Почти пританцовывал на месте. Глупая улыбка придавала его лицу сходство с клоунской маской. Какие бы высокие чувства не гнездились в груди этого здоровяка, он казался немножко смешным.

Иное дело - Макс. Пугающий, невозможный сплав солидности, надежности и агрессии. Впрочем, сейчас клыки были спрятаны, Зверев выглядел расслабленным и довольным, как нобелевский лауреат после вручения премии: каковую он сам считает скорее подарком судьбы, чем честно заслуженной наградой. Но гонит подобные искренние мысли прочь. Играет в сверхчеловека. Серые, шелковистые на вид брюки, слегка поблескивали. Маша никогда не видела такой ткани. И рубашечка у него была чудная, с коротким рукавом, с мелким, едва угадываемым темно серым рисунком. Стиляга.

- Хочешь с нами? Я приглашаю.

Весомо прозвучало, точно он был здесь главным. Или одним из нескольких имеющихся в наличии вождей. Буров кивнул, дублируя реплику. Добавил.

- Хочешь с нами? Я приглашаю тоже.

Маша вынудила себя пошутить.

- Ни за что. Еще подеретесь.

Макс отступать не умел. Уточнил вопросительно и настойчиво одновременно.

- А завтра?

- О чем ты?

Не поняла Маша.

- Завтра будет второй день. Дискотека. Ресторан. То-се. Осчастливишь согласием?

Полежаева собралась отказаться. Уже рот открыла. И, надо же такому случиться, вновь встретилась взглядом с новобрачной. Та, извернувшись, смотрела себе за спину. На причину заминки. Но орать не Макса не пыталась. Одернешь такого, как же. Иное дело муж, в его рукав она вцепилась мертвой хваткой. Прищуренные глаза бешеной кошки, капризная гримаска на красиво накрашенном лице. Пристальный оценивающий взгляд избалованной родительскими деньгами девчонки, привычно разделяющей весь мир на своих и чужих. Причем ориентиром служит исключительно тяжесть туго набитых кошельков. Никакие человеческие качества в зачет не идут. Выражение брезгливой злости, сменилось пренебрежением, словно молодая жена была королевой, встретившей нищую побирушку.

Задетая за живое Маша не растекалась киселем, а свирепела. Обыкновенно. Сейчас, почувствовать себя уверенно ей мешала широкая спина Матвея. За таким щитом новобрачная могла резвиться абсолютно безнаказанно.

Машина злость рассыпалась, наталкиваясь на равнодушный затылок мужчины, чье внимание для нее так много значило.

- ?

Полежаева точно со стороны услышала веселое бормотание Мишки.

- Пожалуйста, соглашайся. Макс гарантирует полную неприкосновенность и море удовольствия. Верно же?

Последовало четкое подтверждение со стороны Крутого Пацана.

- Базара нет.

Маша, не глядя на Зверева, уронила с грустной задумчивостью.

- Да.

Буров, отказываясь признать поражение, подмигнул. Макс прикрыл глазищи. Немедленно выдал ц.у.

- Живешь у деда, надеюсь?

- Конечно.

- Заеду завтра в пять. Жди.

Повернулся, приказал.

- Мишка, за мной, а то придушу.

- За что?

- За шею.

- ?

- Нас заждались.

Буров, продолжая паясничать, развел руками, поклонился, поспешил следом за воином в серой рубашке. Говорливая толпа приглашенных тотчас проглотила обоих мужчин. Вот они вынырнули на мгновение, и вновь исчезли, окруженные щебечущими прелестницами.

Глупая, растерянная школьница не могла заставить себя отвести взгляд от высоченного Матвея. Рост не позволял ему так легко раствориться среди людей.

Маша смотрела на хирурга, не отрываясь. Беспомощно ругая себя идиоткой и малолетней дурочкой.

Новобрачная оборачивалась трижды. Ее глаза метали раскаленные лезвия.

***

В пять утра Маша, сидела на кухне. Нервно пила чай и хмурилась. Сонный дед материализовался в дверном проеме.

- Что случилось, золотко?

- Ерунда.

- А поточнее?

Он отчаянно зевал. Маша вздохнула - почему бы, собственно и не признаться в части проблем? Буркнула сердито.

- Не знаю, что напялить на свадьбу. Сегодня вечером.

- Надеть.

Механически поправил дед.

- Надеть.

Согласилась девочка. Дед приземлился на табурет, почесал в затылке. Сказал неожиданно.

- Туфли есть.

- ?

- Обувь - это половина наряда.

- Допустим. Но в одной половине не пойдешь!

Дед помял лицо ладонью. Задумался. Обругал себя.

- Дурак старый! Не подумал про одежду…

Повисла небольшая пауза, после которой, Маша с негодованием вступилась за своего любимого родственника. И что с того, что он сам себя обидел?

Возмущение в голосе внучки бурлило нешуточное.

- Ты мне много купил! Джинсы новые и кроссовки. Футболки.

Илья Ильич встал, сделал несколько резвых кругов по кухне и снова сел. На лице растерянность сменилась грустью.

- Не подумал твой старпер про гардероб для девушки, золотко. Ты ведь не старый солдат, как некоторые. Чтобы в одних штанах щеголять.

Было заметно, что несколько грубых артиклей он проглотил, не произнес, хотя словечки явно просились на язык.

Поскреб в затылке.

- Белье? Колготки? Кофты? Даже не знаю, что в принципе еще нужно. Аня сама покупала все себе и сыну. А я не вникал… Давал деньги.

Появившиеся вопросы внучка не озвучивала. Ни слова вставить не получилось бы в поток признаний.

- Сапожки с туфлями взял почти случайно… Продавец живет в соседнем доме, видел тебя, спросил, мол кто, предложил купить… Но он обувью торгует… А дальше я мысль не развил почему-то… Глупо получилось. Еще о пальчиках твоих подумал, а о том, что носить – нет. Нельзя быть настолько не внимательным. Может, ранний маразм в двери скребется?

Илья Ильич шумно вздохнул, сморщился.

- И сына так потерял. Был занят…

Маша промолчала. Ей стало ясно, что речь ответов не требует.

Девочка радовалась, что получает приличные карманные. Может покупать себе какие-то мелочи, о которых сказать мужчине неловко. На колготки и проезд тоже хватало. А большим не заморачивалась.

Носила старое и не жужжала. Училась. Катилась вперед по новым рельсам.

Что же. Встряски бывают полезны для всех участников. Маша показалась себе умной и солидной. Потянулась через стол, взяла деда за руку. Сказала ласково и просто, как равному, а не взрослому.

- Бывает. Я бы тоже затупила насчет того, что тебе может понадобиться. Давай просто будем говорить. Если что не так? Или нужно кому-то? Хорошо?

- Угу.

- …

Отпустив руку деда Маша поднялась, поставила на плиту чайник.

- Спасибо, золотко. Насчет пользы диалога ты абсолютно права. Надо просить. И спрашивать!

Пауза больше не была неловкой. Вполне себе рабочая задумчивость.

Тем временем внучка полезла в кухонный шкафчик, достала и поставила на стол чашки. Во всех этих хозяйственных хлопотах, она поглядывала на деда, который о чем-то размышлял, но не угрюмо, без самоедства и огорчений.

Через какое-то время Илья Ильич заговорил привычным бодрым тоном.

- Платья совсем нет? Ни одного?

- Шерстяное в клеточку, в нем жарко будет и старое школьное.

Ухаживая за дедом Маша улыбнулась. Заботиться было приятно. Раньше она за собой такого не замечала. Взрослеет что ли?

Положила в кружку два кубика сахара, плеснула заварки, налила кипятка, подвинула поближе тарелочку с пряниками.

- Держи.

- Спасибо.

Не торопясь, он выпил чай. Сказал задумчиво. Сосредоточенно.

- Пойдем в закромах пороемся.

- Где?

- В кладовке, золотко. Я привозил в свое время ткань, костюмы. Подарки. Что-то могло уцелеть. За всеми событиями твой предок не разбирал пару баулов. Руки не дошли. Попытка не пытка. Глянем вместе.

Влез на табурет, достал с антресоли черный и коричневый твердые чемоданы с проржавевшими замками. Вытянув шею, Маша следила за каждым движением. В принципе, особенно не надеясь на успех предприятия. Лежат внутри какие-нибудь морально устаревшие жуткие кримпленовые костюмы и нейлоновые рубашки. Или вообще, детские пеленки-распашонки. Расстаться с этими причиндалами большинство женщин просто не в состоянии. Из суеверия, предубеждений, природной запасливости, надежд на ранних внуков и прочих таинственных соображений.

Внутри у первого чемодана, действительно, имелся ворох застиранных малышовых вещичек, несколько древнего вида пиджаков.

- Так-так.

Капельку растерянно провозгласил дед. Маша промолчала.

На самом дне второго чемодана, под стопками постельного белья и кухонных полотенец, пылился тонкий бумажный пакет, заботливо перетянутый серой бечевкой. Маша взвесила его в руке. Поинтересовалась без особого энтузиазма.

- Что там?

- Отгадай.

- Платок какой-нибудь. Или метр ситца.

- Открой, узнаешь.

Пришлось сходить на кухню за ножницами. Не торопясь, Маша разоблачила находку: срезала веревочки, развернула бумагу.

- Ох!

Пунцовый шелк, расшитый вычурно разбросанными фантастическими золотыми листьями и цветами, резал глаз своей пестротой и яркостью. Кусок ткани, метра полтора в длину с обработанным краем. Ни завязок, ни пуговиц. Маша подняла глаза на деда.

- Что это?

- Саронг. Мне его подарили, как-то раз в командировке. Давно. Ладно, не важно. В семье, как видишь, не пригодился.

Маша взяла блестящую ткань за краешек, перебросила мешающую косу на спину, спросила почти с возмущением.

- И как это носят?

- Обматывают вокруг бедер, вроде юбки получается. Эффектная штука.

Шелк взлетел сверкающим крылом сказочной птицы. Маша приложила саронг к себе, потом завернулась в него, как в полотенце после ванны и повернулась к зеркалу, придерживая «наряд» рукой.

Эта буйная африканская, варварская, пышная красота ей не подходила. Можно было представить такую «юбку» на высокой черной богине, в крайнем случае - на гордой царице, повелевающей армиями. Но провинциальная белокожая девочка даже хорошенькая, как картинка, выглядела дурочкой-туристкой, укравшей церемониальное одеяние. Или еще хуже - бледной молью. Маша разжала пальцы, позволяя шелку соскользнуть вниз, на пол.

- Шикарная вещь. Но…

- Вижу. Если передумаешь, позже сошьешь себе из него что-нибудь.

Молчание было ответом, спорить с дедом не хотелось.

- Так понимаю, что вопрос о том, что надеть сегодня пока не закрыт…

- Верно.

- А кто женится? Почему древний предок не в курсе событий?

Пришлось рассказать все, как есть. Через четверть часа Илья Ильич постановил.

- Не вешай нос. Мы не сдадимся. Будет у тебя платье. Золушка моя ненаглядная.

- Доброй феей притворяешься?

- Обижаешь. Фея мужского рода - это нонсенс.

- Чего?

Дед не поленился, принес словарь. Продиктовал по буквам как пишется непонятное слово. Прокомментировал свои действия.

- Учись пользоваться справочной литературой, золотко. В отличии от разных синусов и косинусов сие знание - вещь прикладная, в хозяйстве каждой приличной, образованной барышни необходимая.

Маша застонала, пытаясь разжалобить доморощенного Макаренко.

- Каникулы ведь.

- Мозги важно упражнять постоянно, иначе плесенью покроются.

- Но ведь шести еще нет. Я лучше подремлю немножко. А?

- Тебе словарь, а мне чуть позже, когда нормальные люди проснутся - телефон. Надо разузнать адреса, пароли и явки.

- Чьи?

- Выясню по ходу дела. Челноков? Спекулянтов? Начальства в универмаге? Раньше было особо не нужно, не оброс такими контактами. Теперь буду знать… Раз я теперь птиц, который кормит птенчика.

- Птиц!

Засмеялась Маша.

- Иди, занимайся. Не спорь со стариком.

Внучка поканючила еще пару минут с нулевым результатом. Мучитель не проникся, к огромному сожалению несчастной жертвы, не подобрел, не передумал, не отлип до тех пор, пока внучка не взялась за дело, не заскользила пальцем по строчкам. Нонсенс. Нонсенс. С чем же его едят? Ага. Вот. Дед прокомментировал.

- Можешь выписать значение на листочек и приколоть к стене. Так точно запомнишь. Проверенный факт.

Девочка застонала, в притворном ужасе. Распоясался мучитель. Тоже нашелся Песталоцци, блин. Фамилию этого древнего деятеля она уже выучила в аналогичной ситуации.

Гений педагогики, а не нормальный дедушка. Или просто хитрец, который стрелки со своих просчетов на образование ребенка перевел!

Через два с половиной часа внезапно подал голос телефон. Трубку снял Илья Ильич. Вежливо поздоровался. Спросил, как дела? И позвал Машу.

- Золотко! Это тебя. Мама.

Пять шагов до аппарата, а как будто километр в горку. Леночка впервые звонила в квартиру Летова.

Прижав ухо к трубке Маша спросила волнуясь.

- Здравствуй. Что-то случилось? Как мелкий? Вас что, уже выписали?

- Нет, еще неделю как минимум продержат. Просто заехала домой на пару часов помыться и взять вещи. Тут накопилась гора писем для тебя…

Маша слушала раздраженный, напряженный голос мамы. Которая говорила, что оставит корреспонденцию у соседа. Ей пора назад. И вообще…

Отключилась толком не попрощавшись. Полежаева справилась с подступившими слезами, но носом шмыгнула. А что делать? Сейчас все так, не иначе…

Искомая дама-челночница жила в центре. Так что дед и внучка составили маршрут с небольшим крюком через дом Полежаевых.

Владелец двух котов ветеран Семеныч, ростом был чуть выше плеча Маши, но характера старику на целый подъезд хватало. Дверь открыл не сразу. Был одет по летнему периоду довольно забавно, растянутые синие спортивные штаны, белая майка, очки высоко подняты на лоб.

- Здравствуйте. Мама сказала, что…

- Привет, Машка. На!

Старик протянул несколько писем и почтовую квитанцию с синим штампом «повторная» на верху.

- Добрый день.

Поздоровался невозмутимый Илья Ильич.

И… Ветеран подтянулся, опустил очки на нос, всмотрелся в спутника молодой соседки-беглянки, что ему про поступок Маши наговорили отчим с мамой можно было только гадать…

- И вам, коли не шутите, товарищ… Как по имени-отчеству то величать?

- Илья Ильич. А вы?

- Семеныч я, Валерий Семеныч. Стало быть, Машка в надежных руках?

Вдруг вышел из квартиры не площадку. Протянул ладонь для пожатия.

- Чтобы не через порог!

Полежаева листала стопку писем, Царевич, Царевич, Царевич. И ни одного от Туси? Вот зараза!

- Спасибо большое.

Тем временем мужчины выполнили извечный ритуал и смотрели друг на друга пристально.

- Родственник выходит?

- Дед. По отцу.

- Ага. Это который нашу девку не признал.

- Факты имели место, не снимаю вины со своей семьи.

- А теперь значится все изменилось?

- Правильно.

Илья Ильич смотрел без улыбки, но с уважением, а Семеныч под его взглядом приосанился, поднял подбородок.

Под ногами у старика мелькнуло серое мохнатое тельце. Из кухни голос подала вторая кошатина.

- Мяу…

- Ну, тогда, я спокоен, товарищ офицер.

Полежаева убрала стопку корреспонденции в сумочку и влезла в диалог.

- А как вы догадались, что мой дедушка был военным?

- Был?

Хмыкнул сосед.

- Дурочка ты Машка. Ну да ладно. Поумнеешь еще.

- Танкист? Старлей?

- Он самый. Глаз у вас наметан, товарищ полковник. До Берлина не доехал, завернули нас чуток, к союзникам навстречу, чтоб им кость в глотку, падлам капиталистическим.

Зачем-то пожали руки друг другу еще раз. Со своим вдруг озвученным званием дед спорить не стал. Как интересно!

- До свидания.

- До свидания.

Чуть позже Маша спросила.

- Вы так странно общались.

- Не преувеличивай, золотко.

- Как ты догадался, что он?

- Танкист и повоевал?

- Ну.

- Рост, узкие плечи, руки водителя или тракториста, следы ожогов на спине. Я предположил с высокой вероятностью.

Маша вдруг потянулась и потерлась щекой о щеку деда.

- Семеныч тебя одобрил. Полковником назвал. А ты не спорил. Он прав?

Илья Ильич не ответил.

- А он знаешь какой? Ему никто не по нраву! А тебя принял.

- Просто ветеран устал от бардака, который сейчас творится. Вот и ворчит. Не осуждай его.

***

В два часа дня Маша рука об руку с Ильей Ильичом вошла в небольшую квартиру на улице Коммунистической. По коридору сновали две симпатичные глазастые маленькие девочки. На кухне молча и сосредоточенно пил кофе крупный, серьезный мужчина в светлых брюках. Открывшая дверь хозяйка с милыми извинениями упорхнула внутрь. Издали ее веселый голос пропел.

- Проходите. Мы здесь.

Маша присела, расшнуровала кроссовки, обилие разномастной обуви впечатляло. Неужели здесь живут одновременно десять человек? Или так много гостей? Вошли в комнату, сразу стало ясно, что к чему. На диванчике и креслах устроилось несколько женщин, они громко обсуждали купальники и белье. На полу примостилась девушка, разбирающая стопку модных бандан и платочков. Повсюду были развешаны костюмы, в углу грудой лежали распечатанные пакеты и коробки. Хозяйка подошла познакомиться, всем своим видом демонстрируя радость от встречи с Машей и ее дедом.

- Вас ко мне Татьяна Ивановна направила?

- Так точно.

- Меня зовут Оля. А Вас?

- Илья Ильич.

- Маша.

- Очень приятно. Минуточку.

Живо обернулась к дамам, продолжающим размахивать бельем.

- Дорогуши, немного потеснитесь. Пусть джентльмен с вами посидит.

Вполне солидного вида тетеньки захихикали, освобождая пространство. Белье, которое они изучали, сделало их игривыми? Или просто настроение было замечательным, и жизнь окрашивалась в солнечные тона? Маша заблудилась в своих мыслях. Вернулась обратно, услышав чистый, сладкий голос хозяйки. Ольга обратилась к вновь прибывшим потенциальным покупателям с профессиональной доброжелательностью опытного продавца. Впрочем, глаза у нее были искренними, яркими. Это и подкупало. Дед, например, прямо-таки растаял от внимания.

- Кофе будете, или чай?

Прежде, чем Маша успела отказаться, Илья Ильич важно изрек.

- Пожалуй, что кофе. Одну ложечку сахара. И не слишком горячий.

Хозяйка подозвала девочку постарше.

- Ириш, сделай и принеси. Живо.

Дочь блеснула глазами. Девчонки внешностью удались в маму, тряхнула шелковым соломенным хвостиком, умчалась на кухню.

- Пап, а пап!

Судя по всему, способный ребенок решил мыслить стратегически - переложив задание на родителя. Захлопали дверцы подвесных шкафчиков. Заурчал электрический чайник - последняя после видиков новинка бытовой техники, покорившая сознание народа.

А Машу подхватил и повлек за собой вихрь взметнувшейся расстегнутой рубашки навыпуск и волна длинной расклешенной юбки. Одежда летела вокруг стремительно двигающейся владелицы маленького магазина на дому.

Полежаева оказалась окутана облаком незнакомого аромата. Горько-сладкий запах замечательно дополнял облик хозяйки. Был тем штрихом, который способен превратить симпатичную женщину в совершенно неотразимую, роковую. Ольга остановилась, оглянулась. Перламутровая улыбка ожила на лице, как экзотическая сиреневая бабочка, расправившая крылья. Маша пригляделась внимательнее. Невероятно! Ногти у Ольги покрывал лак того же оттенка, и даже - фантастика - мелькнувшая лямочка бюстгальтера оказалась сиреневой. Маша всегда думала, что белье бывает белым, черным и бежевым. Про цветное даже слышать не доводилось. Какая же она дремучая... Ей кажется странным, что такую необычную вещь носят дома, запросто? А ведь, по сути, это правильно - забросить куда подальше, желательно на помойку, страшные халаты и застиранные лифчики. Нарядиться в будни, как на праздник. Преодолевая стеснительность, вызванную строгим воспитанием, Маша почувствовала себя персонажем французского романа, хоть и не прочла ни одного.

Просто Ольга вызывала соответствующие ассоциации - шарм, стиль, эффект. Удивительная женщина. И рыжая тициановская грива ей очень идет. Простушку такое сочетание красок убило бы, сделало смешной. Примеров - тьма. Стоит вспомнить хотя бы девочек-пэтэушниц с их неумелым макияжем. Но Ольга себя нашла и смотрелась феноменально привлекательно, не смотря на полноту. Пышные формы придавали ей вальяжность. Чем-то она напоминала безумно дорогую кошку, экзотической породы, ухоженную, пушистую, нежную. В бархатных лапках прячутся острые коготки? Несомненно. Движения плавные, струящиеся, как у бывшей танцовщицы. Жесты рук выверенные, экономные, четкие. Почему? Обычные домохозяйки конечностями размахивают довольно бестолково. А здесь все не так. Наоборот. Непонятно. Голос у нее тоже был особенный. Мурлыкающие интонации ощущались вполне материально, точно тебя по шерстке погладили.

- Так. Что мы хотим? Брючки с блузкой? Костюм? Джинсики?

Маша задумалась. Спросила.

- А что можно надеть на праздник? На второй день свадьбы?

- Секундочку, давай глянем один милый сарафанчик. Просто супер. На длинноногую девушку, вроде тебя. Держи.

Бросила на Машу оценивающий взгляд, задумалась, отошла к шкафу, извлекла вешалку с чем-то черным. Продолжая с легкой улыбкой объяснять, вернулась.

- Вещь с виду простая. Знаешь, как это бывает, вроде ничего особенного, а наденешь - просто блеск.

Маша покрутила в руках, приложила к себе, спросила неуверенно.

- А его просто так носят? Вниз ничего не нужно?

- Вниз, как вариант, можно поддеть маечку с коротким рукавом. Или кофточку с длинным. Сейчас принесу. Посмотришь.

Через минуту Маша увлеченно крутилась перед зеркалом. Золотистая, нежно льнущая к коже рубашка, черный с пряжками на лямках длинный сарафан с громадным почти неприличным разрезом спереди. Хозяйка посмотрела придирчиво, внимательно. Поставила диагноз.

- Неплохо. Еще возьми черную футболку, вот эту. И бандану, черную с белым.

- Зачем?

- На шею вместо косынки повязать. Там есть с милыми огурчиками узор. Я тебе покажу.

Илья Ильич подал голос из зала.

- Оленька, подойдите на минутку.

Хозяйка крутнулась, шелковая юбка взволнованно завихрилась, вокруг смуглых ног.

Маша осталась наедине с зеркалом в раскрытой дверце шкафа. В самом деле, неплохо? Вроде бы - да. Но разрез? Еще чуть-чуть и трусики покажутся. Неприлично. Не зашить ли наполовину? До коленок хотя бы? Тут Ольга ворвалась обратно с ворохом нижнего белья на сгибе локтя и пакетом в руках.

- Что это? Зачем?

Хозяйка ответила по порядку на оба вопроса.

- Упаковка для уважающей себя девушки. А как иначе? Красивые трусики и приличный бюстгальтер самая важная часть одежды. Даже если ты не вылезаешь из джинсиков и свитерочков. Верь мне!

Последний аргумент оказался весомым.

Через десять минут, примеряя платье и юбку, Маша с изумлением поняла, что покупка сарафана была лишь разминкой. Через полчаса вместе с Ольгой они решили, что саран повседневный наряд, хоть и стильный. И сегодня вечером девушка оденется иначе.

…

Дед, ты ухлопал кучу денег. Я чуть не умерла, когда услышала сумму!

С жалобным восторгом проговорила Маша, когда они спускались по лестнице, нагруженные шуршащими пакетами. Из гостеприимного уютного гнезда дед и внучка попали в мрачные тесные объятия ободранного подъезда. Жизнь любит подобные контрасты.

Маша бережно прижимала к груди упакованные покупки. Вернее, треть оных. Большая часть груза оказалась навьючена на Илью Ильича.

Два месяца проведенных под одной крышей не пропали даром. За самые объемные, распухшие от новых вещичек пакеты девушка даже не попробовала схватиться. Роль вьючного животного всегда играл дед. Сегодняшний день исключением не стал. Так что Маша думала о другом... Ей никогда не покупали больше одной скромной тряпочки. Сразу. Ни по какому поводу. А уж просто так? Поступок деда одновременно радовал и казался непозволительным расточительством. Полежаевы привыкли считать сдачу до копейки. Маша до сих пор опомниться не могла. Она, конечно, надеялась на платье. Точнее на один новый наряд. Ворох вещей в планах не фигурировал.

- Это же кошмар! Дед, почему ты молчишь? Почему?

Илья Ильич продолжал лелеять тишину. При этом выражение лица у него было неописуемое. Как у вождя племени самолично завалившего мамонта. И чрезвычайно этим фактом довольного.

…

До чтения писем дело так и не дошло. Сборы поглотили Полежаеву целиком. Металась между ванной, кухней, комнатой. А о том, что бандероль, прилетевшую от Туси они даже забрать не смогли, на почте был выходной, и мысли не возникло. Всем этим Маша решила озаботиться завтра. Сегодня ее ждала чужая свадьба. На которой она решила явиться во всей красе! Вот! Специально, чтобы некоторые осознали, кого потеряли. Ну или как-то так.

***

Без пяти пять Маша, повинуясь импульсу, выглянула в кухонно окно. У подъезда точно праздничный флаг, привлекая всеобщее внимание, притормозила знакомая машина. Алая заморская красавица выглядела невыносимо яркой. Ее присутствие превращало все прочие автомобили, припаркованные во дворе в жалкие колымаги. Даже черная "Волга" какого-то начальника, не избегла общей участи.

- Сейчас мы многое узнаем о твоем знакомом.

Равнодушным, якобы абсолютно спокойным голосом обронил дед, наливающий себе третью чашку чая за последние полчаса.

- Каким образом?

Удивилась внучка. Илья Ильич не заставил себя упрашивать.

- Если он не поднимется за тобой, а будет ждать, что ты сама понесешься навстречу - смело ставь парню минус. Если примется нетерпеливо бибикать - добавь еще один.

- Между прочим, он прибыл вовремя.

- А вот это плюс.

Невозмутимо добавил дед. И уточнил.

- Маленький. В начале знакомства все стараются показаться лучше, чем они есть.

Маша поправила косу, привычным жестом пригладила завитки на висках. Напрасный труд, все равно вылезут через пару мгновений. Не маслом же их приклеивать? Подсолнечным. И то мысль...

В дверь позвонили. Коротко, четко, уверенно - но без излишней наглости. Золотая середина была соблюдена. Дед остановил, рванувшуюся было с места внучку, взмахом ладони. Покачал головой. Шепнул.

- Я сам.

Неторопливо проследовал в коридор. Маша затаила дыхание и растопырила уши. Было ужасно интересно, что скажут друг другу два таких разных, но сильных человека. Щелкнул один замок, другой.

- Добрый вечер.

- Заходите, Максим. Маша вас ждет.

- ?

- Называйте меня Илья Ильич. Куда вы собрались с Машей?

- Пригласил вашу внучку в гости к другу. На свадьбу.

- Могу ли я доверить вам свое главное сокровище?

Воспоследовала длинная пауза. Взглядами меряются - поняла Маша.

Потом невидимое напряжение схлынуло. Голос Макса произнес уже без напора, почти мягко.

- Да. Мое слово.

- Хорошо. Я вам верю. Если будете задерживаться, позвоните. Знаете, у стариков нервы - точно ниточки. Рвутся легче легкого.

- Ну, это не про вас. Илья Ильич.

- Увы, как раз обо мне...

- Понял.

- Машуль?

Дождавшись окрика, как актриса - вызова на важную сцену Маша медленно пошла навстречу.

Не бегом же лететь - дед не советовал.

Порядочная девочка, явилась гостю - чинно потупив глазки, сжимая крошечную синюю сумочку. Замерла, сказала негромко.

- Привет.

Только после этого посмотрела в лицо медведя. Отвалившаяся челюсть Макса лучше всяких слов демонстрировала произведенный эффект. Дед подмигнул, но очертил рамки самым суровым тоном.

- До полуночи вы совершенно свободны.

- Хорошо.

Маша стояла обутая, туфельки то ведь ни разу не были на улице. Полностью собранная, причесанная, готовая к выходу в свет. Поэтому осталось всего ничего - чмокнуть деда в щеку и покинуть квартиру.

- До свидания.

- До свидания.

- До свидания.

Произнесли все трое разными голосами, но почти синхронно.

***

На лестнице Макс молчал. Лифт не работал, как время от времени происходило. Поэтому путь занял несколько минут.

Спускаться медведь начал чуть впереди. Открыл и придержал дверь подъезда.

Взорам собравшихся в ожидании зрелища бабушек сначала явился герой, а следом - Летовская незаконная внучка! Вон ведь за кем этот тип примчался... А мы то думали, гадали. Ну и молодежь пошла, не успеют школу закончить, а уже с мужиками катаются. Эх, времена наступили.

Примерно такие мысли читались в цепких взглядах любопытных соседок. Маша, по обыкновению вежливо поздоровалась. Как всегда, ей ответила только половина. Остальные хранили неодобрительное молчание. Кто из гордости, кто из принципа, кто по вредности характера. А кто просто не расслышал негромких слов девушки.

Макс щелкнул кнопкой на брелоке, внутри у машины что-то заурчало, и потрясенные свидетельницы увидели, как владелец открыл дверцу, помог девушке сесть, захлопнул дверцу, обошел машину, нырнул на водительское сиденье, повернулся к Маше, задорно прокомментировал.

- Осталось тебе помахать им рукой, а мне погудеть. Будем?

Полежаева покачала головой.

- Ни за что.

- Как скажешь, красавица. Ну, поехали!

В звериных глазищах горели огоньки, точно зажженные свечи за полу прозрачным экраном. Макс вдруг спросил.

- Уверена, что мы не родственники? Что твоя бабушка с моим дедушкой не погуливала, например?

- ?

- Дед у меня был не просто рыжий, а золотой, вроде тебя. Именно такого оттенка.

- ?

- Ладно, не обращай внимания. Я чушь несу. Не важно. Хочешь чего-нибудь? Ну, сока, мороженого?

- Спасибо, нет.

- Вежливая!

Заложил такой поворот, что девушка побледнела.

- Страшно?

- Очень.

- Честная.

Резко сбросил скорость. Пояснил задумчиво.

- Не могу ездить тихо. Трудно. Бесит. Как будто шип в задницу воткнули. О! Прости.

- Ни за что.

- Вах?

- Шутка.

- Понял.

Маша смотрела в окно, на пролетающие мимо дома и пыльную зелень корявых тополей.

Макс врубил музыку. Слишком примитивную, слишком громкую. На душе внезапно стало пасмурно. Радость от новых тряпочек, охватившая ее днем, растаяла без следа.

Холодная, липкая мысль приклеилась к сердцу противным, раздражающим пластырем - отдери, попробуй. Она сошла с ума, согласившись поехать с Крутым Пацаном. Разве об этом мечтала два месяца? Разве человека, к плечу которого она хочет прислониться, зовут Макс?

Все это время ей снился совсем другой медведь. Нашла в справочнике телефон - рабочий. Вызубрила, как самые важные цифры в жизни. Для чего? Почему запретила себе даже попробовать позвонить? Потому, что навязываться нехорошо? Глупо? Очередь коротких мысленных слов-вопросов прибила девушку к спинке сиденья.

Что?

Она?

Делает?

Здесь?

Сейчас?

Прикусила губу. Дурацкая привычка. А какие еще привычки могут быть у дурочки, спрашивается. Умные, что ли? По какому поводу нарядилась? Нашла праздник... А? Кто-нибудь мудрый прямо с небес, подбросил бы записку, с правильным пятерочным ответом... Маша никогда не пользовалась шпорами в школе. Не привалила помощь и теперь.

***

Свадьба пела и гуляла в арендованном по такому случаю кафе. Макс - вот пижон - лихо притормозил у самого крыльца.

- Прибыли.

Десяток добрых молодцев и две барышни, куривших возле входа, примолкли. Уставились на алую иномарку. Маша поняла, что торжество в разгаре. Уточнила на всякий случай.

- Мы опаздываем?

- Задерживаемся.

Внушительно, не без рисовки, пояснил Макс, выбираясь из-за руля. Помочь Маше он не успел.

С крыльца сбежал расторопный Буров. Джинсы были ему маловаты, животик конкретно нависал над ремнем. Глазки сияли от радости.

- Явились не запылились! Ну, наконец-то.

Распахнул дверцу, подал руку, показал язык удивленному, не успевшему рассердиться другу. Провозгласил довольно.

- Кто раньше встал, того и тапки!

Машину тоску слизнула и унесла в далекие дали теплая волна Буровской радости. Оставаться хмурой рядом с Мишкой было нелегкой задачей. Через пару мгновений Полежаева уже едва сдерживала смех. Прикусывая губы по совсем другому поводу, чем три минуты назад. Громко расхохотаться казалось невежливым. Ерунда, разумеется.

Кому - какое дело?

Так?

С лестницы на приступ бурного веселья холодно смотрела новобрачная. В умопомрачительном маленьком черном с парчовой вставкой платьице. Снова на жутко высоких каблуках. Волосы собраны в конский хвост. Громадные треугольные клипсы выглядели слишком острыми, почти опасными. Тронь - обрежешься. Выражение лица у красавицы было как у Снежной Королевы. Точь-в-точь. Маша подняла голову, новобрачная отвернулась, гордо удалилась, цокая копытцами. Некоторые люди даже спиной умеют продемонстрировать презрение. Точно их обучают этому с пеленок в секретной актерской школе для будущих принцесс. Уф, прямо холодной волной окатила. Полежаева поежилась, подоспевший Макс, подхватил ее под вторую руку. Прошипел с жуткой честностью, обращаясь к другу.

- Мишка, гад, убью.

- Да, брось. Шут герою не помеха.

Макс продолжал то ли всерьез, то ли в шутку кипеть. Вмешалась Маша.

- Лучшие парни этого вечера со мной?

- ?

- ?

- Попробуйте, только поругайтесь. Брошу обоих, уеду домой.

Угроза сопровождалась милой улыбкой, но медведи поверили.

- Вот так.

Макс прищурился, зафыркал. Охватившая было всех, неловкость тотчас исчезла. Болтливый Мишка изволил подытожить. Обратился к другу.

- Выбрали мы красавицу, дружище, не очень удачно. Опрометчиво. Прямо скажу. Прельстились ножками, глазками... Так нам дурням влюбчивым и надо. Она теперь командует.

Серый медведь с бурым согласился. Подтвердил.

- Угу.

- Грехи наши тяжкие.

- Точно.

- Послал Бог подарочек. А с виду - чистое золото.

- Пока молчит.

Маша бросила взгляд в зеркало. Начиная рассматривать их троицу с левой стороны. Да, Мишка против Макса не тянул. Грузноват, просто и слегка нелепо одет. Но за его теплой улыбкой угадывался упрямый ум, и слабаком он не был, это факт. Раз решался снова и снова перечить Крутому Пацану и был жив до сих пор.

Завладевший правой рукой героини Зверев казался образцовым героем боевика: широкоплеч, наряжен в стильные шмотки, гладко выбрит. Взгляд, жесткий, полный силы - спасайся, кто может.

Застывшая между ними девушка - высокая, стройная, но совсем не хрупкая. Скорее спортивная, чем изнуренная диетами - выглядела... Кем же, интересно? На кого она была похожа сейчас? В такой невозможной компании? Тряхнула рыжей гривой. Услышала громкий Мишкин комментарий к подслушанным тайным размышлениям. Вот ведь выискался телепат на ее голову!

- Молодая ведьма и два ручных медведя на прогулке.

Зверев скривился, было, на миг, но поддался общему настрою, согласился после едва заметной паузы.

- Ты прав, Бурый. Наполовину.

- Вай? Где я ошибся, родной. Поясни. Разве она не ведьма?

- Еще какая.

- Ну и? Погрешил ли я против истины, именуя нас медведями?

- Нет, но...

- Что за но? Ведьма и два медведя.

- Один - ручной. Второй - нет.

Маша хихикнула. Мишка подмигнул ей в зеркале, ввернул задорно.

- Пока еще. Ловит последние секунды свободы.

- ?

Удивился Макс. Буров добавил скороговоркой.

- До первого медленного танца. Ага. Будет вместе со мной на задних лапках прыгать. Уже сегодня. Вот увидишь русалочка. Честное поросенское.

- Трепло.

Отмахнулся Макс. Тоже очень и очень довольный тем, что увидел в зеркале.

На второй день, менее официозный, в основном была приглашена молодежь. Наряды переменились. Строгие костюмы уступили место джинсам. Платья превратились в юбки с блузками. Крупная пластмассовая бижутерия, перламутровые клипсы, браслеты, микроскопические юбки, черные колготки-сеточки. Жутко начесанные шевелюры, жесткие от вонючей "Прелести". Сильно подведенные глаза, плохо растушеванные яркие румяна. Было модно казаться плохими девчонками. Юноши, соответственно, играли в "крутизну".

В эту круговерть окунулись три новых фигуры. Остаться незамеченными они не могли.

Слегка припозднившаяся троица была окружена невидимыми кавычками: "Сверхчеловек, его друг и красавица"!

Молодой муж с законной половиной под ручку подошли поздороваться. Чуть отстраненные, точно завернутые в целлофан, с натянутыми улыбками, совершенно ненастоящие. Матвей наклонил голову.

- Добрый вечер. Здорово, что приехали. Мы рады.

- Очень.

Ледяным тоном добавила новобрачная. Медведев вяло познакомил дам.

- Мария, наша общая приятельница. Моя жена - Рита.

Вновь вмешался неугомонный Буров.

- Врешь, дорогой. Твоя приятельница, и наш друг. Близкий.

Маше стало неловко, но не спорить же? Макс легко сжал ее локоть, прикрыл глазищи, зевнул. Небрежным жестом протянул бывшему холостяку конверт.

- Дубль два. Купите чего-нибудь. От нас.

- От вас троих?

С холодным вниманием уточнила великолепная брюнетка, молодая жена Матвея. Смотрела она при этом, почему-то не на Крутого Пацана, а на Мишку. Буров расплылся в широкой улыбке. Шпильки от его толстой шкуры отскакивали.

- Так точно.

Макс вновь зевнул, продемонстрировал белые клыки. Не попросил, потребовал.

- Нам кофе. Где приземлиться, кстати?

Как выяснилось, через мгновение, столик для Его Величества Лучшего Друга с компанией был припасен. Никто его не занял.

Буров тут же пробасил с довольным видом.

- Признаюсь тебе, Машенька. Дружить с Максом - конкретно выгодно. Не подслушивай, родной. Это не для твоих ушей. Немного правды исключительно для девушки. Никакого подхалимажа. О чем я? А! Всегда есть свободное место. Везде можно пройти без очереди. Что еще? Не страшно в темном переулке. Характер у него, конечно, хреновый. Издержки профессии. Увы.

- Трепло.

Перебил друга Макс.

- Вот трепло... Я на минуту.

Исчез, не присаживаясь. Шаг, другой. Был Зверев и сплыл. Никто особенно не огорчился.

Мишка отодвинул девушке стул, помог устроиться поудобнее. Начал что-то рассказывать. Замолк. Постучал ножом по столу.

- Алло?

- Что?

Переспросила Маша, с трудом отводя взгляд от молодоженов.

- Не расслышала, прости.

Буров неожиданно безжалостно отчеканил.

- Забудь.

- ?

- Втрескаться в доктора - большая ошибка. Ее легко совершить. Он у нас парень заметный. Я понимаю. Гарный хлопец. Волшебник в белом халате. И все такое. Только не твой вариант.

Маша поняла, что ее улыбка становится стеклянной. Покрывается сетью мелких трещин. Еще секунда и посыплется острым, звонким крошевом на пол.

Буров проворчал примирительно, почти ласково.

- Не обижайся. Это очень заметно.

Она собралась встать. Выйти, сохраняя остатки достоинства. Начала подниматься. Мишка накрыл ладонь разгневанной Полежаевой, широкой лапой.

- Подожди. Не хотел обидеть.

- Правда??? А зачем тогда лезешь?

Маша зашипела гневно, на их стол оглядывались. Мишка ласково объяснил, не отпуская Полежаевскую руку.

- Ты славная. Такая, что просто дух захватывает. Не обижайся. Это как нарыв. Его не кремом замазывать, а вскрыть нужно. Дать дряни вытечь. Выжать все до капли. Прижечь.

- А дальше?

Маша перестала дергаться, присела обратно. Не понимая, с какой стати, слушается ужасного Бурова.

- Наплевать с высокой колокольни. Знаешь, сколько за нашим Авиценной слез? Целое море. В нем сто девушек утонуло. И бессчетное число замужних дам. По разбитым сердцам доктор у нас большой специалист.

- А ты?

Наконец смогла заговорить Маша, окончательно передумав убегать.

- Ты сам?

Ответом был взгляд. Грустный, умный, ласковый.

- Ну?

Мишка продолжал молчать. Скроил забавную гримасу, потом другую, еще смешнее. Пошевелил ушами. Полежаева не сдержалась, прыснула смехом.

Буров подхватил столовые приборы, изобразил сцену знакомства и ухаживания. Влюбленный нож скакал вокруг, вилка уклонялась. Вышло очень здорово.

- Блеск. А еще что-нибудь?

Попросила девушка. Мишка с довольным видом, принялся было за следующий спектаклик. Но на край стола легла крепкая ладонь Крутого Пацана.

- Вот и я.

Представление закончилось.

Приборы, сыгравшие роль стального кавалера и несговорчивой дамы, скромно устроились рядом с тарелкой. Маша вздохнула. Макс посмотрел на друга, который пошутил.

- Пока тебя не было, мы поженились и развелись.

- ???

Мишка обратился к девушке, не глядя на Зверева.

- Не сердись за нотации. Сколько тебе лет, Маш?

- Шестнадцать.

- Все впереди. Еще посмеешься.

- Над кем?

Уточнил абсолютно не понимающий о чем идет речь, Макс. Ворчливо добавил.

- Я не въехал.

- Над собой. Над своими переживаниями. Повод того не стоит.

- Уверен?

Опять вскинулась девушка. Макс удивленно внимал диалогу. Как зритель в театре. Роль ему абсолютно не свойственная. Буров держал речь.

- Не кипятись. Посмотри вокруг. Ты самая классная девушка. Фактура сумасшедшая, а к ней характер. Маш, и близко никого рядом нет по классу. Честное поросенское. Верно же, Макс?

Сбитый с толку, Крутой Пацан кивнул в знак согласия. Получивший поддержку Буров, продолжал заливаться соловьем.

- Вот, друг со мной согласен. А таких волос как у тебя мы в жизни не видели. Оба. Ни разу. Жаль только...

- Чего?

- Глупенькая ты еще. Но это молодость. Единственный недостаток, который быстро проходит, при чем у всех непременно, без исключений.

Маша не стала спорить. Отпила минералки из бокала. Зверев оглядел товарищей по столику. Уточнил.

- Все в порядке?

- В абсолютном!

Ответили девушка и друг. Опять не глядя на него! Максу все это не нравилось.

- Потанцуем?

Мишка откинулся к стене. Прокомментировал.

- Как всегда. С самой красивой девушкой города обниматься буду не я.

Довольный собой Макс улыбнулся. Слова ему показались лестными.

- Ну, уж нет.

Неожиданно взвилась распушившая хвост Маша. Добавила с негодованием.

- Вставай, Буров. Я выбираю тебя.

- ?

Поразился Макс, но не стал спорить. Только почесал пальцем переносицу и едва заметный шрамик над бровью.

- ?

Приятно удивленный Мишка выбрался из-за стола. Предположил весело и ободряюще, свысока поглядывая на друга.

- Это она из вредности, Макс. Не грусти.

- Сейчас разрыдаюсь.

Проявившая то ли характер, то ли стервозность девушка, встретилась взглядом с Максом. В серебристых глазах невозможно было прочесть ничего. Пустота. Зверев взял у официантки кофе, отхлебнул глоточек. Пробурчал обоим.

- Чего замерли? Идите. Буду хлопать или свистеть. В зависимости от того, как спляшете.

Мишка шепнул девушке на ухо.

- Так держать. На нас все смотрят. Мне завидуют. Я горд. Польщен. Благодарен за оказанную честь.

- Верю.

Высказалась Полежаева. Не молчать же все время. Мишка попросил неожиданно.

- Если ноги отдавлю, не убивай, пожалуйста. Зря ты меня выбрала. Честное кабанье.

- Почему?

- Из меня танцор, как из пингвина самолет.

- ?

- Он существо крылатое, конечно. Но полет не его стихия, увы.

Смотрел Буров слегка смущенно.

Шут гороховый.

Злиться на него было невозможно. Вот и Маша, поддалась чарам юмориста, сначала улыбнулась, потом и вовсе решила простить доморощенного психотерапевта за наглое копание в душе. Он это уловил.

- Мир?

- Дружба, жвачка.

- Совершенно счастлив. Хрю. Хрю.

Мелодия, которую как раз включили диджеи оказалась пусть не из самых любимых, но нравилась, вызывала эмоции. Меньше месяца назад с дедом посмотрели, при чем два раза подряд, невероятный фильм Джери Цукера.

Картина «Привидение» довела многие миллионы зрительниц, а не одну Полежаеву до слез. Подстриженная под мальчика симпатичная актриса брюнетка с кошачьей фамилией Мур и великолепный Патрик Суэйзи, которого Маша помнила еще по «Грязным танцам»… Кстати, интересно сколько мальчиков и девочек влюбились в латинские танцы именно из-за его дерзкой пачанги? Или это была мамба? В финале, сначала с Бэби, а потом со всеми работниками клуба? Не суть важно.

Главное, что любовь в этом фильме оказалась сильнее смерти…

Роковое «Unchained Melody» заполняло танцпол.

- Oh my love, my darling

Оо, моя любовь, моя дорогая…

- Тут и дебил переведет… Который никогда английский не учил.

Подумала Маша, опуская ладони на плечи Бурова, желая при этом прикоснуться к другому мужчине… Фактически, весь танец мыслями она была с Матвеем! Возвращаясь к песне лишь время от времени.

- I need your love,

Мне нужна твоя любовь,

I need your love

Мне нужна твоя любовь,

God speed your love to me.

Пусть Бог скорей пошлет твою любовь мне…

Голова кружилась от смыслов. И даже Мишка, краснеющий от неловкости, не мог выдернуть из размышлений о чувствах. Маша мгновенно поняла, что он не прибеднялся, живописуя свои танцевальные возможности. Топтался на месте, неуклюже обнимая даму. Щеки покраснели.

Иногда коротко шептал на ухо.

- Ой, прости! Прости.

А злая песня продолжала разговаривать с Полежаевой. Пусть она и понимала слова с пятое на десятое.

- Lonely rivers flow to the sea, to the sea,

Одинокие реки впадают в море, в море…

…Wait for me.

Подожди меня.

Oh my love, my darling

Оо, моя любовь, моя дорогая…

…I need your love

Мне нужна твоя любовь…

В душераздирающем финале песни Буров снова наступил Полежаевой на ногу. Первые три, четыре, пять раз это не имело никакого значения…. Сердце ныло так сильно, что все остальное воспринималось без резкости. Будто приглушен градус ощущений.

Теперь эффект накопления сработал: физические ощущения столкнулись с переживаниями из-за Матвея и неожиданно перевесили. Страдания по чужому мужу отползли на второй план, а боль в оттоптанных ступнях захлестнула.

Плюсом можно было считать то, что сознание прояснилось.

Полежаева осознала, что прозвище Русалочка, которым ее наградил именно Буров при их первой встрече, оказалось фигуральным.

Героиня грустной сказки Андерсена каждый шаг воспринимала точно наступает на битое стекло. Ох!

Пора было завершить сеанс… Не инвалидом же становиться Мишкиными усилиями… Похромать к столику, сесть. Вытянуть ножки, возможно разуться… Звучала слащавая французская композиция, почему-то снова медленная.

Вот только возвращаться к поджидающему Максу не тянуло.

И Маша решила слега отодвинуться от Бурова на расстояние чуть согнутых в локтях рук. Завязать дружескую беседу, отвлечь себя от боли, а парня от стыда. Переживает ведь, что ноги отдавил. Опять извиняться начал.

- Раз два, раз два, раз два три. Просто делай как я. Боком влево. Раз два. Боком вправо. Раз два. Вперед. Раз два три. Назад. Раз. Два.

- А так танцуют?

- Конечно. Называется хастл.

Безбожно врала, хастл исполнялся иначе, но… кто же уличит Полежаеву в обмане? Явно не Буров.

- Где научилась?

- На ритмике в ДК.

- Прости, я честно предупреждал, что…

- Все в порядке.

Порядка не было и близко, ни с какой стороны. Но?

Боль понемногу сворачивалась в клубок, зевала, вот-вот уснет.

Маша притерпелась, отчасти примирилась с ощущениями, а партнер сопел, пыхтел, считал шаги и почти расслабился. Пусть их топтание гораздо больше походило на физкультуру, чем танец. Ситуацию теперь можно было назвать нормализовавшейся.

- …

- Чем занимаешься? В свободное от дружбы с Максом время?

Мишка ответил не сразу. Некоторое время они молча двигались по почти пустой площадке.

В отличии от них народ разбежался по своим местам и накинулся на еду. Официанты подали горячее.

- Преподаю. Кропаю диссертацию.

- Здорово.

- Да, ладно.

- А профессия?

- Угадай.

- Математик?

- Нет. Вторая попытка.

- Юрист?

- Точно.

- О чем пишешь? Не о борьбе ли с организованной преступностью?

Буров окончательно успокоился, вновь начал шутить.

- Откуда столько ехидства в таком прелестном создании?

После второго танца плавно пошли на третий. А с четвертым не повезло. Заиграли быструю популярную песенку.

Маша предпочла деликатно отказаться от продолжения программы.

- Присядем отдохнуть?

Счастливый Мишка серьезно поблагодарил.

- Спасибо. Спасибо. Спасибо. Ты сказка.

Заждавшийся за столиком Зверев встретил парочку, с доброжелательностью во взоре. Это ему отчаянно не шло. Морда у Макса была природой скроена для свирепого или жесткого выражения.

- Привет, голубки. Даме четыре. Кавалеру два с минусом.

- Так уж и с минусом. Я старался.

Раскрасневшийся Мишка жадно пил сок. Маша внезапно решила заступиться.

- Могу объяснить, откуда такая строгость в оценке жюри. Хотите?

Съязвила, без злости, впрочем. Кивнула на Макса.

- Это он от ревности и зависти. На самом деле мне пять, а тебе три с плюсом.

- О!

Немного поели, котлеты с пюре оказались вкусными, выпили бутылку шампанского, из которой на долю девушки пришлась треть бокала, посмеялись.

Мишка травил уморительные анекдоты.

А Макс молчал, изредка сопровождая бурлящую речь друга улыбками или односложными замечаниями. Время от времени, бросал на девушку взгляд-другой поверх бокала, назойливостью такое поведение никак не назовешь.

Вдруг, глаза Зверева стали непроницаемыми. Точно пуленепробиваемые шторки опустились на окна.

Маша повернулась.

К их столику шел молодожен. Высокий, быстрый, серьезный. По сто балльной шкале привлекательности он заслуживал сто пятьдесят, без сомнения.

- Можно пригласить вашу даму, друзья мои?

Мишка с Максом ответили одновременно.

- Нет.

- Увы.

Зверев пояснил почти ласково.

- Маша задолжала мне три танца, как минимум. Скачи дальше, ковбой.

Матвей в такую осечку не поверил. Перевел взгляд на девушку. Обращаясь именно к ней, проговорил своим замечательным сильным, низким голосом.

- Я приглашаю. Не надо слушать этих варваров.

Его глаза могли расплавить даже чугунное сердце. Высок, хорош собой, упрям... Прямо-таки обобщенный портрет рокового соблазнителя из дамского романа. Волевой подбородок, красивый чувственный рот...

Твердое решение держаться подальше от чужого мужа мгновенно превратилось в кисель. Но растечься сладким месивом, покорным и счастливым, девушка не успела.

Голос Макса натурально приморозил Полежаеву к стулу.

- Сиди.

Он пустил в ход непонятную силу. Любитель фэнтези или мистических триллеров решил бы, что без магии не обошлось.

Чем еще объяснить нереальный факт: упрямая, как баран Маша не решилась перечить!

Замерла, точно приклеенная.

Молчаливая статуя. Робкая, пугливая девушка-двойник вышеупомянутой рыжей особы. Кто и что угодно, только не сама Мария Полежаева. Куда делась ее хваленая склонность противоречить? Каким ветром сдуло и унесло прочь стремление настоять на своем, поступить наперекор приказу? Чудны дела твои, о Господи.

Через пару длинных, точно вечность, секунд, Маша обрела способность мыслить. Вернулся внутренний монолог: едкий человечек внутри нее начал комментировать события и всяко-разно обзываться. Но ослушаться Макса она по-прежнему не могла! Что происходит, вообще? Разве так бывает в жизни?

Дипломатичный Буров приглашающим жестом отодвинул четвертый пустующий стул. Предложил молодожену.

- Поболтай с нами, немножко. И никто не узнает о твоем позоре. Решат, что ты не ради красивых глаз девушки подошел. Честное поросенское.

- О чем ты? Не понимаю.

Тем не менее, Матвей пристроился рядом с Мишкой, переводя взгляд с одной физиономии на другую. Слегка задерживаясь на белом личике девушки, отказавшейся - моря горят, леса текут - пойти с ним потанцевать.

Хотя? Чего это он загрузился? Рыжая ведьма не отвергала его заманчивое предложение пообниматься под музыку. Крутой Пацан командует парадом. Вот и все.

- Как дела, Мария?

- Замечательно.

Еще бы. Сидеть за одним столом с человеком чье присутствие мешает нормально дышать. Видеть его улыбку, обращенную на тебя, именно на тебя, детка. Глупое сердце заколотилось о ребра. Маша знала, что вот-вот блаженный миг оборвется. Этот мужчина встанет и уйдет. Прочь. К той высокомерной красавице, которая по праву считает его своим. Новенькое кольцо бликовало на пальце доктора, золотые искры отражались в бокалах.

Блеск ранил, точно иголку в грудь воткнули. Маша отвела взгляд. Мысль скользнула по иному пути. Какие у него руки! Чуть удлиненные кисти. Сильные, но... Она подбирала слово - аристократические? Вот, совсем рядом, лежит Мишкина ладонь - широкая лопата. Далекий, далекий голос Матвея достиг сознания. Маша подняла бровь.

- ?

- Ау!

- Что?

- Я хотел спросить...

То ли на помощь пришел, то ли друга перебил из непонятной вредности, то ли просто пошутить собрался не вовремя, только в не состоявшийся диалог бесцеремонно влез Буров.

- Дохлый номер. Нам всем не везет, Пирогов. Машулька сегодня задумчива, витает в горних весях, думает о своем, девичьем. И на старых пеньков внимания не обращает. Мы посовещались и решили не обижаться.

Маша растерянно играла кончиком косы. Теребила, наматывала на пальцы.

- Волос долгий, ум короткий.

Заключил Буров. Добавил специально для молодожена.

- Такие дела, дружище.

Макс и вовсе обошелся без слов: отпил глоток вина из своего бокала.

Хищно улыбнулся.

Как раз включили моднючую ламбаду…

Абсолютно неприличный танец.

Плавным, текучим движением Зверев поднялся. Протянул руку, помогая бедной золотой овечке выбраться из-за стола. Синяя юбочка платья, взлетая, мазнула получившего от ворот поворот хирурга по лицу. Короткое прикосновение шелковой ткани к губам - вот все, что светило сегодня господину сердцееду.

Матвей отдернул голову, точно пощечину схлопотал. Вывернул шею.

Высокая, точеная фигурка уплывала мимо, в железных объятиях Крутого Пацана. Печальный Буров, вдруг, протянул бокал.

- Выпьем с горя.

- Что?

Продемонстрировал редкую тупость умница доктор. Еще и переспросил.

- Что?

- Выпьем с горя. Где же кружка? Сердцу будет веселей.

Вместо ответа Матвей ругнулся сквозь зубы.

Буров подвел итог.

- Обмишурился ты, Вишневский. Деньги деньгами. А это золото тебе сниться будет. Каждую ночь. Гарантирую.

Сказать, что ламбада Максу удалась – фантастически преуменьшить. Таким он родился - легко схватывал многое.

Бросил взгляд на движение – способен повторить.

Сел на велосипед и сразу поехал.

Обул коньки – оттолкнулся от бортика и не чебурахнулся, как нормальный человек, а приноровился за пару минут, чтобы на третьей - выполнить кривой, но поворот.

Сладкая правда о себе, прекрасно известная с детства: Я другой.

Лучше.

Сильнее.

Умнее.

Быстрее.

Решительнее.

Клип на модную латиноамериканскую песенку видел в телике в какой-то музыкальной программе, ну и в клубах наблюдал дрыгающуюся молодежь. Хотя до этого момента сам ни разу не практиковал.

Просто Макс и латинские танцы находились в разных вселенных.

Вот только со вчерашнего дня, после встречи на площади, пространство выгибалось, завязывая в узлы далекие друг от друга параллельные прямые, которым подобных пересечений и сплетений никак не полагалось.

Обычно в исполнении Макса почти любой жест напоминал если не схватку, ведущую к победе, так подготовку к ней. Сейчас внутренний хищник не охотился, отдыхал. Даже немножко дурачился. Имеет право медведь покататься на попе к реке с песчаного откоса? Или щепку у пня подергать, послушать, как она дребезжит?

Зверев открылся мелодии, позволил ей пропитать себя. Двигаться начал лихо, без оглядки на окружающих.

Со стороны это выглядело… необычно.

Среди группы танцующих сформировался вихрь. В эпицентре которого крутой пацан в темно серых джинсах и стальной рубашке кружил девушку в платье цвета индиго с черными пуговками, узким поясом.

Они напоминали опасный шторм. Синева и металлический блеск. Золотая голова и длинная коса могли считаться солнцем и несколькими лучами, пробивающимися сквозь тучи?

Макс то притягивал Машу к себе, то позволял отстраниться, отпускал влево, шаг, другой, вернись ко мне, красотка! Потом вправо, с тем же результатом. Девушка снова и снова на секунду оказывалась в тесных объятиях. Ускользнуть и вернуться, прижаться и разойтись, снова сблизиться.

Облегающий верх, короткие рукава, скромный вырез. Платье и Полежаева были созданы друг для друга. Классика, достойная принцессы. Пышная в три слоя юбка чуть ниже колен струилась, кипела и бурлила вокруг длинных ножек. На лице сияла улыбка. Искренняя, идущая от сердца.

Почему настроение изменилось? Она не смогла бы понять, объяснить, но в какой-то момент танец перестал напрягать, обернулся радостью, озорством, удовольствием. Глупая ненужная страсть отползла прочь.

Растворяясь в потоке чужой силы, Маша прикрыла глаза. Страдать сейчас не получалось, хоть тресни.

Те, кто поначалу просто хлопали, категорически не принимая участия в танцах, тем более в таких фривольных, тоже среагировали на перемены. Присоединились. Подхватили девушек и понеслись по залу вместе с Машей и Максом, взбрыкивая ногами.

Расторопные диджеи живо включили ламбаду повторно.

Шальное карнавальное безрассудство, завладело решительно всеми. Кроме трех-четырех человек, оставшихся за столиками… Так им и надо.

Маша поняла, что счастлива. И благодарна, но не Максу. Себе, жизни или музыке? Моменту?

А диджеи вновь проявили профессионализм, показали, что держат руку на пульсе настроения аудитории.

Взбудораженные, довольные, хохочущие гости услышали, как финальные аккорды веселой песенки сменились медленным танцем.

Большая часть молодежи предсказуемо задержалась на площадке. То ли для того, чтобы отдышаться, то ли потому, что теперь многие жаждали объятий и нежности.

Мадмуазель Патрисия Каас исполняла чувственный блюз.

Макс сомкнул руки на талии Маши.

Вдруг поежился. Что такое?

- ?

- Ты меня щекочешь.

- ???

- Косой, по руке. Нет, оставь, не убирай. Прикольно.

Прежняя тоска не возвращалась к Полежаевой, но некое ворчливое недовольство сформировалось. Показалось странным, что минуту назад она была настолько довольна жизнью.

Оттоптанные Мишкой ногой тоже решили напомнить о себе. Принялись ныть с удвоенной силой.

Странная мысль постучалась к Маше: может статься, кто-нибудь поблизости, просто умирает от желания занять захваченное ей место?!

Подняла глаза. Поймала взгляд медведя. Макс подмигнул.

Девушка спросила в лоб. Упрощая все свои душевные метания, сводя их до нескольких слов.

- Тебя любят?

- ???

- Сильно. Так, что ничего не жаль отдать.

- Вот это вопрос.

- Ну?

Макс минуту молчал. То ли речь обдумывал, то ли привычку словами попусту не бросаться перебарывал. Наконец, пожал плечами.

- Не знаю.

Что это означало? Соврал?

Зверев подумал и нехотя продолжил.

- Я плохая компания для девчонки вроде тебя.

- Почему?

- Ловлю акул и пираний. Таким рыбкам нужны: деньги, тусня по кабакам, шмотки. Навряд ли кто-нибудь из них сходит по мне с ума. Колись, с какой целью интересуешься?

- Не скажу.

Слава Богу, музыка закончилась. Макс проводил Полежаеву к столику, помог усесться.

Тут его отвлек не окрик, а вежливо прозвучавший совсем близкий призыв.

- Босс.

Точно из-под земли выросшая парочка громил в финских спортивных костюмах и белых кроссовках, топталась рядом. Один торопливо бурчал на ухо Звереву какие-то невнятные фразы. Полежаева растопырила ушки, но кошачий слух не выручил. Говорили как бы по-русски, но на чудовищном жаргоне.

Второй верзила, осматривавший зал, вдруг выпучил цепкие глазки. Мордой он напоминал сразу и поросенка, и бультерьера. Жуткая физиономия, такой в темных переулках случайных прохожих пугать. Узнал? Маша промурлыкала.

- Добрый день, Саша.

- Диман я.

- Добрый день, Дима.

- Взаимно. Выглядишь - нормалек!

- Правда?

- Ага.

Осклабился он. Маша поняла, по плотоядной улыбке, что полностью реабилитирована. А последнее восклицание, прозвучало как солидный комплимент.

Буров делал вид, что его здесь нет в принципе. Ага, поняла Маша. Юрист. Не положено знаться с кем попало. Или еще какие-нибудь неведомые ей мужские соображения?

Макс преобразился. Сейчас это был совсем другой человек. Угрюмый, сосредоточенный взгляд, короткие стремительные движения. Таким она увидела его первый раз, в апреле. Полу поворот к Бурову напоминал предупреждающий выпад кобры. Спину девушки обсыпали мурашки от тона его голоса.

- Матвея избегать. Гуляйте до упада. Я ухожу. Машу до квартиры, подчеркиваю до квартиры. Деду на руки под расписку. Понял? Все. Машуль...

Не собирался ли он поцеловать ее на прощание? Нет. Ошибочное предположение.

- Если что, оторву голову Мишке. Пожалей его. Бывайте.

Быстрый поворот, Господи, какие у него все же широкие плечи. Невероятно. В самом деле, гризли. Санек на шаг впереди, Диман чуть сбоку.

- Дела?

Решила она уточнить у Бурова. Тот развел руками.

- Не в курсе. И тебе вникать не советую.

Вот и поговори с ним.

- Потанцуем?

- Позже.

Дальнейшее вяло текущее веселье разнообразили только Мишкины шутки, разной глубины, пошлости и свежести.

Матвей не приближался. У него на сгибе локтя повисла молодая жена. Маша поинтересовалась, как бы небрежно.

- Красивая, правда.

- Ты о ком?

- О Рите.

- Не в моем вкусе. Но, пожалуй, да. Эффектная барышня.

- Она тебе не нравится?

- Дело в другом. Мне не по душе такой способ решения житейских проблем. Ну да я не гуру, на роль наставника не претендую. Матвея можно понять. Двадцать семь. Живет с родителями в однокомнатной хрущевке, спит на кухне, представляешь? Ездит на троллейбусе. Он классный врач, но этого мало, чтобы преуспеть. Имею ввиду в нашем городе. Жить на одну его зарплату - просто смешно. Крутиться не умеет. Не дурак. Руки золотые. А деньги к нему не идут. Вот Ритка и поймала.

Машино представление о происходящем перевернулось еще раз.

- Она его, что?

- Ну, не в буквальном смысле. Поймать, это не обязательно залететь и шантажировать ребенком. Или выкручивать руки как-то иначе. У нее своя трех комнатная квартира. На юго-западе. В двух шагах от его работы. Гараж. Новая "Волга" - папочкин подарок. Все пучком.

- Думаешь, он ее не любит?

- А что такое любовь? Я сказал то, что сказал. Матвею виднее как жить. Не маленький.

- Думала вы друзья.

- Ой, Машенька, не надо подростковых глупостей. Мы знакомы - дай, посчитаю - с детского садика. Значит, лет двадцать с хвостиком. Случись что, могу позвонить в три часа ночи. И он будет со мной разговаривать. Спросит - что случилось. Кого угораздило попасть в больницу, например.

- То есть?

- А с какой стати из постели будут выдергивать врача? Как правило, повод всегда один. Кому-нибудь резко стало плохо. В прошлом году, например, у моей мамы случился инфаркт. Под утро… Не знаю, как бы я выкрутился без помощи Матвея. Лекарств нет. Ничего, вообще нет. Даже шприцев. Мама у меня полная. Вены скверные, хрен найдешь. Толстой иголкой, тупой ковыряться? Бесполезно. Матвей сразу приволок почти коробку одноразовых. У них иголки тонкие и острые. Его однокашники, кардиологи, не дали маме пропасть. Лекарства добывали... Лучше и не вспоминать, как и через кого. Без Макса не обошлось. То, что с московским поездом передавали, его мальчики встречали и привозили. Друзья мы или нет? Матвей мне не отказывал ни разу. Но связь, так сказать, действует и в обратном порядке. Для него я извернусь, буду очень стараться.

- Ты о другом.

- Разве?

- Ага.

- Ну и ладно. Потанцуем?

Дались ему эти танцы. Двигается с грацией бегемота, а туда же. Тут, вдруг, включили настолько классную музыку, что Маша перестала внутренне ощетиниваться и выискивать недостатки в мужчине, который казался виноват и бесил только потому, что не был Матвеем.

Более того, снова начала веселиться. Не так, как на ламбаде, но вполне нормально. Получила пять или шесть приглашений. Некоторые приняла. Пересказывать Мишке комплименты, полученные во время танцев, оказалось забавно. Его едкие комментарии были великолепны.

Домой Златовласка вползла в половине двенадцатого. Упрямый Буров таки довел до двери. Подождал, пока Полежаева откроет замок и шагнет внутрь. Попрощался.

- Пока, русалочка! Удачи.

Уставшая девушка затупила и промолчала. Но провожатый не огорчился, не дожидаясь ответа, исчез с площадки, топая, как мамонт средних размеров.

Вскоре вдалеке хлопнула дверь подъезда. Вот и все.

Что осталось глупой рыжей красотке на память о свадьбе Матвея?

Рана на сердце?

Не только.

Еще - стертые новыми туфлями в кровь, распухшие, а главное пострадавшие от Мишкиных усилий бедные-бедные ножки... В синяках такого цвета и размера, что дед, утром это увидевший обалдел.

Пришлось признаваться. Потому, что Илья Ильич не шутил.

- Убью продавца…

- Туфельки ни при чем!

…

В самых разных смыслах конкретно травмированная Маша честно хотела съездить сначала в школу, а после отработки, так изящно назывались две недели самого разного физического труда, положенного каждому старшекласснику, на почту! Но ноги и сердце требовали пощады!

При этом если лапы жаждали физического покоя, то душа стремилась хорошенько порыдать в подушку.

Дед намазал ступни внучки какой-то мазью. Когда все высохло – повторил процедуру. Велел заниматься лежа.

Пообещал записку в школу. За пропуски отработки могло влететь. Тут Маша решила, что объясняться с класснухой, кто такой Илья Ильич - себе дороже. И пренебрегла.

В самом деле после ухода деда ревела не меньше часа. С перерывами на туалет и учебник.

В какой-то момент, шмыгая носом, прочитала письма Царевича: Ванечка рассказывал про американский университет, к учебе в котором заранее готовится изо всех сил.

Хм. Интересно девки пляшут. Берегись, Мертвое море. И что там в штатах? Трепещи океан? Умник хитрил, просил простить его, а Тусю можно и не. В конце концов это она все затеяла. Тут Царевич путал красное с квадратным, но Маша не обратила внимания на сбой логики.

Стихов в письмах предсказуемо не оказалось, а романтические воздыхания, изложенные без рифмы, Маша пропускала, не вдумываясь. Не то, чтобы сильно прониклась поэзией и жаждала насладиться лирикой, просто сегодня попытки достучаться до ее чувств – выбешивали.

От страданий по чужому мужу Полежаева плавно перешла к злости. Превратила ее в рабочее настроение и часов до шести мало на что отвлекалась. Потом уснула ненадолго. Ближе к ночи снова взялась за американский молодежный журнал и словарь.

На следующий день распорядок повторился. Но утреннее отчаянное рыдание смягчилось до жалобного плача…

Так все и ползло. Длинные периоды бодрости духа чередовались с паузами на слезы. Накатывало.

Конечно, не при Илье Ильиче. Он красные глаза внучки видел, но опасные вопросы не задавал. Один раз в самом начале недели уточнил не обидел ли лапушку Макс. Выслушал, что наоборот, баловал плюс заботился. Кивнул.

- Хорошо.

Валяться на диване несколько дней подряд оказалось лень. Поэтому Маша попробовала, морщась и охая, обуться утром четверга.

Вау. Получилось.

Отправилась наслаждаться отработкой в компании ровесников.

Прихрамывала, берегла ноги, соврала, что ей их оттоптали в троллейбусе, на строгий вопрос класснухи, ответила действием. Стянула один кроссовок и носок.

Выслушала сочувственных охи, ахи.

Надежда Петровна почувствовала себя такой виноватой перед Машей, что сгоряча пообещала засчитать пропуски за рабочие дни, если Полежаева больше ни и не, а как штык! Ясно?

- Спасибо огромное! Конечно, не прогуляю.

Тут Полежаеву усадили в библиотеке помогать разбираться со стопками сданных учебников и формулярами, в то время, как другие здоровые «счастливцы» мыли, красили и копали.

В пятницу повторила подвиг. Снова добралась до школы. Немного пожалела об этом, но самую капельку. Лапкам с каждым часом становилось лучше. Дед не жалел чудодейственной мази.

Зато приближающиеся субботу и воскресенье Полежаева твердо решила вновь провести дома в положении римского патриция на праздничном ужине: полу лежа с бокалом сока.

Поздно вечером в пятницу Тусину бандероль домой доставил дед. При этом непоследовательно проворчал, что он суров и все такое. А поощрять болячки в принципе не собирается.

- Держи.

Еще и ножницы подал, чтобы удобнее открывать.

Торопливо вспарывая плотную ткань, в которую был завернут пакет, Маша радовалась, что послание не успели вернуть обратно в Анапу.

Внутри обнаружилась коричневая общая тетрадь в клеточку, плюс несколько открыток с видами моря и города.

Читала не спеша, не потому, что хотела насладиться каждым словом, просто немного отвыкла от Тусиных каракуль за эти месяцы.

На первой странице в середине было выведено: «Машулик, давай простишь и все. Будем считать, что я долго каялась. И ты наконец снизошла…»

На второй странице нервно, но красиво, синей шариковой ручкой выполненное красовалось изображение профиля Маши. Что-то в таком стиле чертил в своих рукописях Пушкин.

Полежаева засмотрелась на себя прекрасную и не сразу обнаружила в правом верхнем углу надпись: «Посвящается М.П.»

Сердце подпрыгнуло.

Вот это да!

С третьего листа начинались стихи… Самые разные. Про море, жизнь, учебу, дождь, про Машу и ее косу, про лето, про зиму без снега и злой мокрый ветер, про весну вдали от подруги…

Полежаева аккуратно листала тетрадь.

Некоторые тексты (по ее не экспертному мнению) нагло притворялись поэзией, а по факту являлись короткими высказываниями в стиле Тургенева с его русским языком.

Отдельные опусы напоминали лесенки Маяковского. Разбегались по страницам, скакали, дразнили.

А большая часть стихотворений отличалась гладким четким ритмом. В этом Туся знала толк, хотя петь не умела совершенно.

И в каждой строчке, от прыгающих до дисциплинированно прилизанных, угадывался автор.

Родная! Как Маша по ней оказывается соскучилась!

Невыносимо! До жути!

При этом голос подруги слышался в кривых буквах. Будто Туся пристроилась рядом и читала Маше на ухо.

- Когда-нибудь через полсотни лет Я буду бойкой, бравою старушкой. Увы, вооруженной. Верно – клюшкой! Но в том беды особой право нет. Когда-нибудь через полсотни лет. Я буду вспоминать тебя так просто. Альбом со снимками не мучаясь смотреть. Когда-нибудь я все же стану взрослой. Хоть мне для этого придется постареть. Но я не сдамся. Бодренько и смело По жизни буду с песней ковылять. И право, что же будет мне за дело До слез моих, пролитых в двадцать пять. До тех обид, что миновали раньше. До дрожи юной в школьные года. Когда-нибудь я все же стану старше. Пусть в рифму просится: неправда, никогда. Все зарастет, забудется, завянет. Я буду внуками серьезно занята. И боль моя, состарившись, отстанет. Когда мне может быть не будет ста.

Часть первая. Глава четвертая

Глава четвертая

И вот она народная: блатная, хороводная

…

Субботнее утро обещало быть понятным и предсказуемым.

Дед выпил кофе и был таков.

- У меня дела, золотце. Вернусь в шесть, пол седьмого. Ужин за тобой.

- Угу.

Неделя после свадьбы не пролетела, не проползла, не прошагала, прихрамывая, а проплакалась. Но наконец закончилась.

Маша бросила ленивый взгляд на часы. Десять. Впереди уроки. Дед держал слово - мучил немецким и английским.

По плану также подразумевались уборка и готовка.

Кстати, девушка, которая не станет ковыряться в носу, а поторопится - успеет выкроить время на фильм.

Вчера Дед занес кассету и предупредил, что ее следует отдать через день. В размышления влез энергичный настойчивый звонок телефона. Маша лениво подобрала трубку. Буркнула.

- Алло?

- Красавица?

Этот голос мог быть любым: убийственно жестким, сухим, холодным, горячим. Сейчас тон колебался между нейтральным и теплым. Маша сама не поняла - чему обрадовалась.

- Здорово! Ой, как здорово! Гризли это ты?

- Нет. Маленький бурундук.

- Шутка такая?

- Чем занимаешься?

- С тобой разговариваю.

- А потом?

- Уроки сделать нужно.

- Какие? Лето же.

- Дед задает. Он у меня полиглот. А по совместительству садист.

- Понял. Запиши мои телефоны, на всякий случай. Домашний. Офис. Звони, если что. Вдруг, пригожусь. Я много что умею.

- На машинке строчить и вышивать крестиком?

- Блин. Это из "Простоквашино" что ли?

- У тебя хорошая память.

Польстила Маша.

- Согласен.

Не стал скромничать медведь. Прибедняться он не умел. Полежаева решила пошутить.

- Спорю на сто долларов, что ты одет в серое. Сейчас опишу. Джинсы черные? Нет, темно серые! Футболка или летний джемпер без рукавов? Скорее первое. Серенькая, может быть с маленькой надписью, слева на груди. Несколько слов. Без картинок. Сандалии или сланцы? Не знаю. Но не кроссовки. Часов нет.

Медведь ответил не сразу, после заминки. То ли оглядывал себя и точности описания удивлялся, то ли слова приличные подбирал, отбрасывая известные грубые артикли.

- Ведьма. Или у твоего деда дома видеотелефон секретный?

- Все сразу.

- Понял.

- Неплохой комплимент.

- Ладно. Насмешила. Я такой предсказуемый?

- В одежде да. В жизни нет.

- Спасибо и на этом. Сто долларов когда привезти?

- Шуток не понимаешь, гризли?

- Ну, пока. Я тоже пошутил.

Прощальных вежливых слов он дожидаться не стал.

Положил трубку.

Гудки заспешили, захлебываясь, торопливо застучали в ухо. Пип-пип-пип-пип.

Маша выглянула в окно.

- Здравствуй, прекрасное утро прекрасного дня!

Солнце тут же спряталось за вуаль крошечного бледного облака. Застеснялось комплиментов?

О том, что суббота отказывалась считать себя прекрасной, Маша не подумала.

Расстраиваться не стала. Отучилась, сходила в магазин, приготовила, перед сном посмотрели кино. Обсудили.

Теплейший вечер из всех возможных. Так ей казалось.

***

Еще неделя. И школьная отработка закончилась. Урра!

Одноклассники исчезли из круга общения до начала осени.

Лето разворачивалось перед глазами, шуршало страницами Тусиной тетради и листьями тополей. Бодрило взвизгивающими звонками детских велосипедов. Удивляло музыкальными вкусами соседей, включающих магнитофоны на полную громкость при открытых нарасхлебень окнах.

Июнь сворачивался в клубок, дергая кончиком пушистого белого облачного хвоста и мурлыкал.

А ближе к тридцатому числу Лена сама попросила дочь о помощи. Ее прижало, надо было бегать с бумагами на пособие и молочную кухню, а сын кашлял, температурил и таскать его с собой было неправильно.

Укативший на десять дней в загадочную командировку отчим, взять это на себя не мог. И?

Дочь не отказала, примчалась на выручку. Так и начали общаться. Без взаимных извинений. Просто замели недоговоренности под старый бордовый коврик у дверей квартиры Полежаевых.

…

Артур Геннадьевич (сочетание имени-отчества вполне зубодробительное) рос крикливым и шумным пацаном. А маму на нервах, недосыпе и переедании конкретно разнесло. Кормила сына грудью, если пробовала ограничивать собственный рацион, хоть на самую малость урезая порции, молоко мгновенно пыталось пропасть.

- Никуда не деться. Пока так. Жрать, жрать и жрать. Буду тумбочку напоминать.

- Да ладно. Позже похудеешь.

Утешала дочь, при этом вполне искренне.

Зачастивший в деловые поездки Геночка радовал отсутствием. В те дни, когда он находился дома, Маша не приезжала. Условие поставил дед и внучка выполняла его без обсуждений.

Нахлынул, обволок собой душный июль.

Спасибо Артурчику. Столько новых занятий появилось у старшей сестры! От воркования до купания, а еще кормление сцеженным молоком из бутылочек, плюс прогулки вокруг дома и окрестностей.

Громкие голодные, капризные или радостные вопли сводного брата быстро вошли в привычку. Артур - имя, разумеется, отчим подбирал - умел издавать: нежное агуканье, жалкие повизгивания и знаменитый, на весь подъезд командный гневный рев. В такие моменты Маша носила карапуза по комнате и пыталась уговаривать.

- Ну, потерпи секундочку. Мамочка грудь вымоет и покормит тебя. Она в курсе, что ты голодный. Честное слово. Ты доложил обстановку. Она старается. Вон, бежит. Чего? Мам? Ори громче, не слышу ни фига. Скамеечку под ногу? Момент.

У Леночки уставала спина, она приноровилась кормить сына в кресле, согнув одну ногу в колене. Подставкой служила маленькая синяя скамейка, подаренная соседкой сверху - тетей Дусей. Она благоволила к обеим Полежаевым, а Геночку терпеть не могла. За одно это Маша зачислила ее в категорию мудрых женщин. Редчайший вид - с годами только умнеют, дети их уважают, внуки любят.

Однажды Маша случайно подслушала - поднималась по лестнице в подъезде мамин разговор с тетей Дусей. Родной теплый голос говорил ужасные слова.

- Все равно, это почти предательство. Я ее родила, воспитала. А она - волчонок Летовский, в лес смотрит!

Следом раздалось журчание прохладного контральто соседки.

- Я, конечно, видавшая виды перечница, голубушка. Но кое-что в этой жизни понимаю. Машенька просто золотая девочка. Не пьет, по мужикам не таскается, не хамит, учится, тебе помогает, а что не может существовать у тебя под боком, так тому есть причина. И это совсем не ты. Отношения у нее, насколько я знаю, не сложились с твоим мужем!

Тут же голос внезапно изменился, наполнился теплом и медом.

- А кто это у нас мизинчик сосет? У-тю-тюшечки. Агу. Агушеньки. Кто это гулять собрался? В кого у нас такие глазки ясные? В мамочку? Да?

Тетя Дуся и мама вместе потащили карету младенца. Маша бесшумно отступила вниз, задумалась на секунду, громко хлопнула дверью подъезда. Затопала вверх по ступеням молодым слоненком. Встретилась с обеими женщинами. Поздоровалась. Перехватила у мамы коляску.

- Я помогу.

В лисьих глазах старушенции обозначился вопрос. Полежаева предпочла отмолчаться. Наклонила голову. Обида на маму душила, хотелось рычать и плакать одновременно.

И тут взгляд упал на ее руки.

Изъеденные бесконечной стиркой пальцы, ожог от утюга на левом запястье.

Броня на ожесточившемся сердце девушки треснула, в тонкую щель устремилась жалость.

Бедная! Как же она устала!

Маша устыдилась своих лапок. Хороший крем, никаких дачных работ, почти приличный маникюр, перламутровый французский лак - а у мамы?

Нахлынули воспоминания. Перед мысленным взором развернулись не фотографии, а живые картинки.

Как вместе сажали помидоры, сидели в автобусе - пыльные и уставшие с тяжелыми рюкзаками, полными яблок. Мама смеялась и слушала школьные рассказы, анекдоты и сплетни.

Как она втирала в шевелюры дочери и Туси масло, настоявшееся на перце, массировала девочкам головы, укутывала в целлофан, оборачивала газетой, потом полотенцем для тепла.

- Печет? И правильно. Через пятнадцать минут смываем!

Как, согнувшись над машинкой, шила две юбки сразу. А потом из старой шелковой блузки бабушки изготовила огромные эффектные брошки в виде то ли тощих георгинов, то ли излишне лохматых маков.

На школьном празднике номер имел шумный успех. Девочки декламировали смешной стишок Генриха Сапгира про принцессу и людоеда. Строчку Маша – строчку Туся, чередовались от начала до конца, махали руками, приседали, пританцовывали. А довольный собой Безус с бородой из коричневой сетки в образе Людоеда, которому сегодня не повезло, не на ту напал, и вовсе покорил даже завуча с директором. Зал просто лежал от хохота.

Потом Маша вспомнила, как мама утром готовила завтрак и целовала в макушку, желая доброго дня и побольше пятерок! Столько, сколько изюминок в каше…

Было и прошло?

Рывком выволакивая коляску на площадку, Полежаева дала себе зарок, не сердиться по мелочам.

Простить за старое? Пока да.

Помогать.

Быть рядом, насколько это возможно из-за препон, чинимых Геночкой.

Всеми радостями своего детства она обязана маме. Даже ее коса, как доходчиво растолковал дед - свидетельство заботы и любви. В самом деле, сколько мама возилась с ее волосами? Не завидуя, что у нее самой жидкие тонкие прядки, а гордясь красотой дочери.

Геночка тот еще фактор. Просто-запросто в сторону не отодвинешь. Ну и что? Дед прав. Он всегда прав. Растанцуется со временем.

Обязательно!

Бедная мамочка.

Старые, застиранные ночные рубашки, с разорванным для удобства воротом, вечно всклокоченные волосы, коричневые пятна на оплывшем лице – Леночка выглядела пародией на саму себя до замужества. Маша прикусывала язык, чтобы чего дурного искреннего не ляпнуть, и старательно обманывала ее.

- Да ладно тебе. Нормально. Вскакиваешь по пять раз за ночь, замоталась, вот и все.

- Честно?

- А то! Тебе выспаться как следует. Витаминчиков попить.

- Я очень толстая?

- Поправилась, да. Но это же не навсегда. Да и не слишком сильно. Тебе нужно есть. Обязательно. А то молоко пропадает. - Конечно. Брошу кормить Артурчика, похудею.

- Само собой.

Так что тема лишнего веса была второй по популярности, после сынулиных какашек.

Братишку угораздило подцепить в роддоме стафилококк. Со всеми вытекающими, вернее выплескивающимися жидкой пеной, дурно пахнущими последствиями. С микробом велась война. Со дня на день ждали победы. И каждая почти нормальная какашка удостаивалась бурных аплодисментов.

Редкие встречи с Геночкой на улице возле дома Машу почти не травмировали, хотя по-прежнему выбивали из колеи.

Надолго?

Теперь уже нет. Ровно до объятий деда, в которые бросалась с разбега, утыкаясь в тощую жилистую грудь, втягивая носом запах крепкого чая, одеколона, загорелой чистой кожи, иногда и пота, если Илья Ильич пришел с уличного солнцепека. В такие мгновения предок не сразу давался в руки, ускользал как ловкий старый кот от маленького щенка.

- Детка! Военные на жаре не благоухают, они… воняют как портянки! Дай переоденусь!

Дурное состояние после столкновения с Геночкой таяло не только с помощью любимого деда. Помогали при чем всегда - звонок Макса или Мишки.

Каждый из медведей мгновенно поднимал рухнувшую самооценку до заоблачных высот. Следом устремлялось настроение. И жизнь вновь наполнялась светом.

Только одно отравляло радость бытия.

Горькая истина, что парней так много холостых на улицах Заранска. А она ухитрилась придумать себе безнадежную любовь к женатику. Увы.

***

Обожающий Леночку и ее дочку сосед Семеныч незаметно и тихо умер. Был похоронен дальними родственниками, которые шустро завладели двухкомнатной квартирой, а старых облезлых кошек - любимцев покойника, просто выкинули на лестничную площадку. Полосатые, обыкновенной дворовой раскраски, с грустными седыми мордами, четырехлапые бомжи, прикорнули на коврике у Полежаевской двери.

- Мам, безобразие какое. Жаль их.

- Да.

Равнодушно уронила Леночка. По тону голоса было понятно, что на судьбу несчастных кошки и кота ей абсолютно наплевать. Маша вспомнила, сколько хорошего для них с мамой делал сосед. Но укорять, напоминать не стала.

Леночке было хреново. Душа у нее покрылась ржавчиной. До чужой ли, тем более не человеческой, а кошачьей сейчас беды?

Ровно сутки Маша, стесняясь, не решалась попросить о помощи деда. Потом выпалила вечером.

- Можешь мне пообещать.

- Что именно, золотце?

- Что выполнишь просьбу. Она двойная, неприятная, но для меня это важно.

- Так...

Илья Ильич отложил карандаш. Нахмурился. Сказал строго.

- Терпеть не выношу покупать котов в мешке!

Маша, не удержавшись, нервно хихикнула.

- Что такое, золотко?

От вопроса и вовсе засмеялась.

Дед настаивал.

- Я заинтригован. Давайте, колитесь, юная леди.

- Попал пальцем в глаз. Или в небо? Как правильнее сказать?

- Маша?

- Как раз хотела выманить у тебя разрешение взять Семенычевских питомцев.

- Стоп. Какой Семеныч? Какие питомцы. На какое время взять? И почему?

Маша пустилась в пространные объяснения: чем ей так был близок сосед, почему считает своим долгом позаботиться о его любимцах. Упомянула, как сейчас хреново ни в чем не виноватым котикам.

- Свинство с моей стороны, понимаю. Ты пустил меня, а я начинаю тащить в дом живность. Но не могу не попросить тебя об этом. Они сидят там, голодные. А мне Семеныч мерещится обиженный и строгий. Просто кошмар.

- Два кота.

Произнес дед задумчиво.

- Кот и кошка.

- Только их нам и не хватало.

Маша скисла. Но теплая рука коснулась макушки.

- Если это настолько важно для тебя… Вези. Но пусть только эта парочка. Не нужно подбирать на улице других мучеников. Идет? К роли владельца приюта для беспризорных животных твой старый предок не готов.

Маша торопливо и неловко чмокнула деда. Целилась в коричневую щеку, он отвернулся, вышло целование уха.

- Спасибо огромное.

Метнулась в прихожую. Одеваться, обуваться.

- Уже бежишь за ними?

Поразился Илья Ильич, выделяя в вопросе голосом слово - "уже".

- Угу.

Прихватила старую спортивную сумку для транспортировки. Не в руках же тащить облезлых питомцев Семеныча через весь город. Пожалуй, что в троллейбус с ними не пустят, начнут кричать о заразе, шарахаться. В сумке же, покрытых проплешинами, седых "красавцев" никто не разглядит. Да и сами не вырвутся, чего-нибудь, испугавшись, не убегут. Маше было известно несколько печальных историй о людях, потерявших своих любимцев в подобных ситуациях. Самого дисциплинированного кота лучше перевозить в сумке или корзинке. Во избежание...

С торопливой радостью ворвалась в бывший родной подъезд. Влетела на этаж. Огляделась.

- Кис-кис?

Хвостатых пенсионеров на площадке не обнаружила. Что такое? Уборщица прогнала? Шустрый студент-медик уволок на мучения в один из вивариев? Где искать? Ерунда какая. Пробежалась наверх. На всякий случай. Вдруг туда утопали. Спустилась обратно. Нахмурившись, скомкала пустую сумку, сжала в руках, приземлилась на подоконник.

- Блин!

Мамы тоже не оказалось дома. Видно, вышла погулять с Артурчиком. Что за невезение.

Через несколько минут Полежаева поднялась к тете Дусе. Решительно позвонила в дверь.

- Добрый вечер.

- Привет, Машенька, заходи. Что случилось?

Соседка стояла в смешном древнего вида халате, прижимая к животу полосатого кота. От растерянности Полежаева поздоровалась еще раз.

- Добрый вечер.

- Что такое?

- Ой. Это...

- Барсик. А Варенька спит. И представляешь, Уголек с ней в обнимку. За мамку принял, не иначе.

- Какой Уголек?

- На помойке подобрала несколько дней назад. Душа котенка попросила. Сниться начал, что мурлычет, ходит по кухне. А тут слышу - мявчет из бака. Достала, отмыла. Ему и двух недель нет. Совсем ребенок.

Маша шагнула внутрь квартиры. Пояснила радостно, показывая приготовленную сумку.

- Тетя Дуся. Я ведь не просто так. За ними. Смотрю, нет Барсика с Варей нигде. Решила у вас спросить, вдруг, вы в курсе. А они, оказывается, здесь.

- Чайку хочешь? У меня свежие сухарики поджарены.

Маша пощекотала Барсика под седым подбородком. Погладила по лбу. Ласку котяра принял снисходительно.

- А вы их взяли подкормить, потом в подъезд отпустите?

- Нет. Насовсем, чтобы умерли в тепле и сытыми. Заслужили.

- То есть?

- Хочешь, расскажу?

- Конечно.

Маша никуда особенно не торопилась. Тетя Дуся скомандовала.

- Тогда разувайся, мой руки и приходи на кухню. Там все и посидим.

- Все это кто?

Маша насторожилась.

Потому, что один из многочисленных тети Дусиных внуков - Вован, досаждал ей приставаниями и сальными шуточками. Холодные взгляды не помогали, приходилось бить по рукам, не раз и не два. При этом Вован не обижался, громко ржал и продолжал действовать в той же манере. Только его и не хватало сейчас в гостях у соседки! Тетя Дуся улыбнулась.

- Ты, я и Барсик. Варя, тоже, если проснется и решит присоединиться к нашей великолепной компании. А Уголек недавно поел, не поднимется, если сильно шуметь не будем.

- Ясно.

- Кажется, чайник кипит?

Пенсионерка осторожно спустила на пол кота, выпрямилась с тяжким оханьем, придерживая поясницу. И неожиданно шустро, для дамы ее лет и комплекции, исчезла за поворотом тесного коридорчика. Маша, разуваясь, присела на корточки. Барсик не уходил, наблюдал.

- Мр.

- Жаль, что ты сам ничего не можешь рассказать. Верно?

- Мр.

- Ерунда какая-нибудь, да?

- Мр.

- Или нет?

- Мр.

История оказалась примечательной. Маша сразу решила, что поделится с дедом.

Вот только в финале повествования хитрая тетя Дуся взялась громко и слегка наигранно сокрушаться, что года у нее не те…

Спокойные мохнатые старички вполне устраивают, она справится. А вот… подрастающее поколение – дело другое.

Как вздумает носиться по подоконникам, сшибать горшки с цветами, а весной рассаду портить…

Как отрастит бубенцы… Метить стены и одежду станет. И придется либо кастрировать, либо терпеть. В любом случае хлопоты, трудности. К которым она, пожилая особа на склоне лет совершенно не готова…

При этом тетя Дуся вздыхала и закатывала глаза.

Потом возможно-вероятно соседка применила нечто вроде цыганского гипноза. Потому, что свой путь домой Маша помнила не слишком хорошо.

Очнулась ровно в момент, когда бросила пустую сумку на пол и к немалому удивлению Ильи Ильича вытащила из-за пазухи тощий лохматый комочек с одним открытым тусклым глазом и кривой морковкой хвостика.

Раз пошла такая пьянка – режь последний огурец. В полном соответствии с народной мудростью Маша положила нового жильца на колени деду.

- Вот.

Треугольник пасти приоткрылся в жалобном писке. С носа Ильи Ильича свалились очки…

- ???

- Уголек.

- Ты говорила про двух стареньких и спокойных котов…

- Ну… Да.

Тут малыш запищал и в поисках молока начал тыкаться мордочкой в живот Ильи Ильича.

***

Через какое-то время быт Уголька был продуман и организован. Сытое тельце дремало в картонной коробке на старой футболке, пожертвованной под пеленки.

А дед и внучка остались вдвоем на кухне.

- Представляешь, чьи это коты?

- Малыш с помойки, а двое - вашего с Леночкой соседа наследство.

- Да! Но есть нюансы!!!

Полежаева прыгала на стуле и махала руками.

- Ладно, - сдался дед, рассказывай, пока тебя эмоции не разорвали.

Отложил в сторону очки и блокнот.

- Слушаю.

- Семеныч своих приволок непонятно откуда. Сразу обоих. Ну, они у него и жили. Никому интересно не было. Ни одна душа не расспросила, что и как. Возится одинокий дед с кошками и пусть. Кого колышет? Верно?

- Продолжай.

Илья Ильич положил себе в чай лишнюю ложечку сахара. Неторопливо размешал. Попробовал. Маша, налегая на стол грудью, с блеском в глазах, азартно вела повествование.

- А, когда старикан умер, тетя Дуся зашла попрощаться по-соседски. Смотрит, на стене куча снимков, приколотых к обоям. И еще несколько штук за стеклом буфета вставлены на кухне. Она их постеснялась себе попросить. Может, мол, наследникам сгодятся. На некоторых были даты ручкой – семьдесят пятый, семьдесят шестой год…

- ?

- Эти козлы их выбросили. Весь дедовский архив тоже. В пакеты распихали и на помойку отволокли. Тетя Дуся сокрушается, что фотки пропали.

- Некрасиво поступили. Согласен.

- Хуже.

- …

- Дед, там был Высоцкий.

- ???

Илья Ильич поставил чашку на стол.

- Вот! Он и еще какой-то, с сильно помятой мордой мужик. Тетя Дуся его не узнала, сидят за столом, на кухне Семеныча!!! Буфет, окно – все совпадает! И тут же, возле тарелок оба котенка. Совсем мелкие, смешные. Тетя Дуся уверена, что не ошибается. У Варьки лапа приметная. Вся точно в черных кольцах, на белом фоне. Не спутаешь. Потом этот мужик с котом и кошкой с Семенычем соседом нашим. Потом отдельно и Барсик, и Варя.

- Маша, этой сладкой мохнатой парочке лет по пятнадцать с гаком?

- Конечно.

- К чему ведешь?

- Они были знакомы.

- Кто?

- Тот мужик, Высоцкий и наш Семеныч! Понимаешь?

- Ну-ну.

- Сидели у него дома, фотографировались. Вдруг, друзья были?

Дед подытожил.

- Странно, что ваш покойный сосед о таком не рассказывал, не хвастался. И что в доме никто не знал.

- Конечно.

Согласилась Маша.

Неожиданно Илья Ильич поинтересовался.

- А тетя Дуся - поклонница Высоцкого?

Внучка честно ответила.

- Не в курсе.

Дед взялся за чай, который успел остыть. Лицо у него было странным-странным.

- Ага.

Изрекла проницательная Полежаева.

- ?

- Ты что-то предполагаешь!

- Ничего подобного.

- Не будь злодеем, расколись. Ну, пожалуйста.

Заныла-заканючила внучка. Бессовестный предок отказался отвечать.

***

Семья Летовых-Полежаевых жила дружно и не скучно.

День за днем Уголек из ползающего писклявого существа превратился сначала в любопытного исследователя, затем в энергичного глазастого разбойника.

Илья Ильич тихо кропал свои абсолютно секретные учебники и статьи. За рукописями приезжали сдержанные, крепкие хлопцы в штатском. Пить чай отказывались. Благодарили и таяли прямо на пороге. Была у них, как и у деда, манера - исчезать абсолютно незаметно. Лица тоже выглядели серыми, невзрачными, смотри до рези в глазах, через час уже не вспомнишь. Мистика.

Что это такое? Зачем и почему?

Маша после одного из таких визитов, налетела вихрем, нависла над столом. Сказала хитрым голосом.

- Я себя чувствую, знаешь кем?

Дед оторвался от книги.

- Просвети, сделай одолжение.

- Внучкой Джеймса Бонда.

- Странно.

- Что?

- Надеялся, что ты меня не расшифровала.

Хмыкнул с довольным видом. Маша перевела дыхание, повторила наскок.

- А, может быть ты не ноль-ноль-семь, а Штирлиц?

- Золотко.

- Что?

- И не стыдно тебе?

- Не пьешь, не куришь, спортом занимаешься, знаешь кучу языков. А?

- ?

- Кто ты после этого?

Илья Ильич почесал в затылке, хмыкнул и ответил весело.

- Инопланетный разведчик. Теперь тебе придется заплатить за то, что ты знаешь мою тайну!

Скорчил чудовищную рожу.

Медленно-медленно поднялся с табурета. Вытянул руки, типа приготовился схватить слишком умную девочку.

Маша с визгом улепетнула прочь, перепрыгнув через распушившегося и шипящего котенка.

***

К огромному сожалению Ильи Ильича будущая чудесная барышня, а пока твердая заготовка под нее, наотрез отказывалась проникаться любовью к разным Нагибиным и Булгаковым, не говоря про Маяковского с Мандельштамом. Деда это приводило в отчаяние.

Из природного упрямства - теперь Маша знала, в кого она такой баран! – дед возобновлял попытки развить хороший литературный вкус у внучки каждый вечер. Полежаеву, библиофильские наскоки скорее смешили, чем раздражали. Дед, например, повадился перед сном читать вслух стихи. Начал с Лермонтова, которому уделил неделю. Три дня несчастная старшеклассница ненавидела творчество Михаила Юрьевича. На четвертый слушала спокойно, на пятый с интересом. Предок искусно вплетал в импровизированные вечера художественного чтения толику биографических фактов. При чем, совсем не таких, которые печатают в учебниках. В рассказах Ильи Ильича поэты становились живыми людьми, с недостатками, дурной наследственностью, странностями и слабостями. Их снедали порочные желания, они шли, каждый к своей Голгофе, разными дорогами. Но никогда не опаздывали на свидание с вечностью.

После Лермонтова дед отчего-то взялся за поэзию Серебряного Века. Гумилев, Цветаева, Блок, Ахматова... Маша поняла, что если все будет идти, как идет, она поневоле превратится в образованную, интеллигентную юную леди, знакомую с шедеврами мировой литературы и кинематографа. Жуть какая. Лет несколько подобной домашней тирании и она сможет беседовать об искусстве с маньяками вроде незабвенной парочки: Царевич и Туся? Еще чего не хватало!

Кстати, о подруге драгоценной, вот бы с кем деда познакомить. Нашли бы общий язык мгновенно. Поспорили всласть о роли личности в истории. Промахнулась судьба. Не тот человек угодил Илье Ильичу в потомки, совсем не тот.

- Дед?

- Золотко? Я весь внимание.

- Сегодня моя очередь читать стихи.

Эффект, что называется, имел место быть. Илья Ильич рухнул в кресло всем своим видом изображая нешуточное потрясение.

- ???

- Только не хочу пичкать тебя Пастернаком или, прости Господи, Мандельштамом.

Фамилию последнего Маша старательно выговорила по слогам.

- А кого предпочитаешь?

Тоном умирающего от счастья человека пробормотал дед. Надеялся, услышать имя Лермонтова? Фигушки. Интриганка ответила серьезно.

- Отгадай.

- Ммм. Начни. Попробую узнать.

Откашлявшись, Полежаева принялась швыряться звонкими строчками из коричневой тетрадки.

Надо отдать должное Тусе, запоминались ее стихи великолепно.

- Время гонит коней влет.

Время шутит с любым из нас.

Нагишом швыряет на лед.

Под прицел многоярусных глаз.

Время дико визжит - "ах!!!"

Бьет нагайкой по мокрой душе.

Раз от разу стремительней взмах.

Не устанет? Устало уже.

Но не может окончить бег.

Нам оковы сорвать не даст.

Оттого, что за ставнями век

Время точно подтаявший наст.

Грязно, серо и пусто. Чтоб,

Ему подлому да в поддых.

А из вечности склепанный гроб

Станет сейфом, (поганый стих.)

Рифма дразнит, нейдет на ум.

Время знает свои права.

Сотворенья земель и лун.

Что вначале? Лишь слово? Слова?

А затем возникает связь.

И часы начинают счет.

Время мчится, за нас молясь.

Время - старый лохматый черт!

Время женщина и судья.

Может медлить, стремиться, плыть.

Время точно, как вы и я.

Может даже, порой, - любить...

В накатившей гулкой тишине было слышно только доносившееся из кухни ворчание холодильника, и задорное тик-тик-тик древнего будильника. Маша вполне насладилась впечатлением, которое произвела, не без помощи подружкиного шедевра, разумеется. Наконец Илья Ильич обрел дар речи.

- Замечательные стихи. В самом деле. Но автора я не знаю. Кто он? Из современных?

Маша кивнула.

- А как его зовут?

- Её.

- Кто она?

- Одноклассница.

- ?

- Многое из того, что она накропала посвящено твоей любимой внучке.

Дед, уже встающий было из кресла, повалился обратно. Чуть Уголька не расплющил, который опрометчиво решил, что о котиньке позаботились, уступили нагретое местечко.

***

Раз в две-три недели Макс являлся во плоти. Голос в трубке не в счет. По телефону дольше трех минут в день он никогда не болтал.

Возникал на пороге, точно сотканный из сумерек бродячий воин. Предводитель банды лихих наемников, например. Глаза цвета расплавленного серебра долго изучали Машу, взгляд скользил по лицу, телу, задерживался на косе. Макс мечтательно прищуривался и просил.

- Только не стригись, ради Бога.

- А что будет, если не послушаюсь?

- Инфаркт. Догадайся у кого.

- С чего бы?

- Красавица... Твои волосы... Нет у меня слов. Нет. Иначе давно поэму бы сочинил.

- Шутишь?

Макс улыбался горько и мечтательно одновременно. Деда не стеснялся. К Маше с поцелуями не лез. Пил чай. Отмалчивался. Дарил розу, коробку конфет, изредка - новый фильм для видеотеки Ильи Ильича, вскоре вставал, благодарил за компанию и прощался.

Уходя, никогда не оборачивался. Маша подсматривала из-за кухонной занавески. Хоть раз бы вскинул голову, посмотрел на ее окно. Фигушки.

Соседки на скамейках у подъезда просто бились в экстазе от каждого визита.

По летнему времени пенсионерки выдвигались на позицию рано утром и гнездились на насиженных местах дотемна. Собранной по крупицам информацией и горами сплетен любопытные кумушки делились друг с другом. Каждое появление красной иномарки радовало их несказанно, служило пищей для размышлений и споров о судьбах державы и характере современной молодежи.

Маша обиды на соседок не держала. Войны с ними не вела. Вежливо здоровалась и прощалась. Натруженные руки ровесниц ее покойной бабушки и бедная одежда были напоминанием о том, что жизнь быстротечна, а финал непредсказуем. Никто в молодости не мечтает о нищете и болезнях. Судьбу винить? Власти? В чем причина?

А еще ей казалось, что мамина мама, если бы была жива - любила бы ее не меньше, чем Илья Ильич.

Полежаевой фатально не хватало теплого женского крыла. Забившись под него, глупый птенец, может переждать самый холодный дождь.

***

Кто из нас без греха? Вот и Маша решила повыделываться: блеснуть познаниями в английском, похвастаться наличием видика и неплохой фильмотеки, а заодно продемонстрировать новые джинсы с супермодной маечкой. На роль публики дедушкина внучка после коротких колебаний, назначила не одноклассниц, а неразлучную парочку Вовка-Марк. Позвонила Безусу.

- Привет. Как дела?

- Полежаева?

Поразился обыкновенно невозмутимый одноклассник.

- Приятно, что узнал.

Мурлыкнула Маша.

- Ну?

Она стояла с телефоном в руках напротив зеркала. Длинный-предлинный шнур позволял таскать аппарат по квартире.

Принимая "взрослую" позу: грудь выпячена, подбородок гордо вздернут, Маша выделывалась сама перед собой. Зрителей то ведь не было. То, что она видела в зеркале, ей весьма нравилось. Вот и резвилась, актриса малолетняя.

- Кстати, Вовка, ты еще не досмотрел "Звездные войны"? Нет? Здорово. Почему? А у меня все три части есть. Приглашаю на сеанс. И Марка возьми, обязательно. Да, нет, собственно. Дело не в нем. Уехал? Ну и фиг. Приходи один. Когда? Да хоть сегодня... Ага. Деда не будет до вечера. Мы спокойно посмотрим, поболтаем. Давай, объясню, как ко мне добраться. Сейчас живу на Химмаше. Почему? Секрет фирмы. Записывай адрес и приезжай.

Вовка позвонил в дверь через час. Оперативный парень, ничего не скажешь. Затоптался на пороге смущенно.

- Привет.

- Здравствуй.

Маша смотрела на него снизу-вверх. Все такой же худой дылда. Мясо нарастет на этих костях когда-нибудь? Или нет?

- Блин, тапочек твоего размера у нас нет... Наверно.

- А зачем они мне?

Вовка скинул кроссовки сорок последнего размера.

- Куда идти то?

- В комнату. Я пока чай поставлю.

Маша, разумеется, еще не освоила английский настолько, чтобы синхронно переводить фильмы. Прекрасная память выручила. Они с дедом смотрели первую часть три раза. Большую часть реплик Полежаева помнила слово в слово. Хотя, в паре мест точно приврала. А что с того? Вовка на ошибках в переводе не поймает, факт. А общее содержание не пострадает.

Маша старалась.

Через час с небольшим, когда Люк уже покинул заштатную планету своего детства, и действие понеслось по нарастающей, в дверь позвонили.

Сильно.

Долго.

Нагло.

Переводчица-синхронист, она же гостеприимная хозяйка, нажала на паузу. Извинилась перед Вовкой.

- Момент.

Вышла в прихожую. Посмотрела в глазок. Серая футболка загораживала обзор. Не предупредив предварительно, Зверев не появлялся. Случилось чего? Маша открыла дверь. Макс едва не сбил ее с ног, ворвавшись в квартиру.

Бросил быстрый взгляд направо, туда, где все разувались. Синие кроссовки чудовищного размера не заметить было просто невозможно.

- Так…

- Что?

Возмутилась Полежаева. Но Макс ее не слушал. Макс орал.

- Я тебе говорил, держаться подальше от этого дома! Я тебя предупреждал! Иди сюда!!! Живо! Ну?!

Из комнаты несуетливо выбрался изумленный таким наездом Вовочка. Выпучив глаза, поинтересовался.

- А в чем дело, собственно?

Макс прикусил губу и чертыхнулся.

- В чем дело?

Повторил настойчивый Вовочка. Насмерть перепуганным он выглядеть категорически отказывался. Подобным героизмом одноклассника Маша была поражена. У нее в первые секунды колени подогнулись, от страха. Всю храбрость точно ветром сдуло. Собралась не сразу.

Хотя тоже не самый трусливый барашек в мире. В отличие от Вовочки. Честь ему и хвала!

Макс прислонился к стене, повел головой. Вздохнул. Вяло осведомился.

- Ты кто?

- А вы?

Переспросил двухметровый Машин ровесник. Сдаваться он не собирался.

Полежаеву в глупых подставах не подозревал, бросил на нее сверху любопытный взгляд и только. Продолжая держаться юным молодогвардейцем. Повторил.

- А вы?

Макс буркнул.

- Я друг Маши. А ты кто будешь?

- Одноклассник. Володя.

- Макс.

Представившись, Зверев протянул ладонь. Мужчины изволили знакомиться. Битва храбрых монстров явно откладывалась.

- Да что такое происходит???

Взревела Маша. Растерянность у нее уступила место злости. Причем нешуточной.

- Макс!?

- Что?

Не понял он.

- Врываешься ко мне домой и наезжаешь на моего друга! По какому праву?!

Зверев попросил Вовку, не глядя на него.

- Извини, Володя. Посиди в комнате минутку. Мы поговорим на кухне.

Безус вопросительно покосился на Полежаеву. Маша подтвердила.

- Пожалуйста. И я скоро освобожусь.

Стремительно повернулась к Максу. С плохо скрываемым раздражением едко пригласила.

- Вперед, кухня ждет. Я тоже.

Зверев выглядел почти смущенным. Ни следа от предводителя абордажной команды, каковым казался минуту назад.

Разулся.

Прошел вперед, как обычно метнул на подоконник барсетку. Маша рухнула на табурет, скрестила руки перед грудью.

- Ну?

- Прости.

Изрек он важно, чем взбесил девушку еще больше.

- Что?

- Прости.

Полежаеву затрясло.

- Что вообще происходит???

- Подумал, что это... Матвей приперся.

- …

- Я запретил ему приходить сюда. Твой одноклассник высокий, вот бабки и перепутали.

- Кто?

- Ну, договорился с двумя пенсионерками. Прости.

На минуту Маша буквально потеряла способность говорить. Лишилась голоса. Ярость перехватила горло. Девушка взлетела с табурета, нечленораздельно рыча. Ухватила зверевский ворот.

Вцепилась. Затрясла.

Процедила с трудом, с глухой злобой.

- Как ты смеешь? Лезть в мою жизнь! Следить!

Макс не дергался. Медленно взял ее руки, отцепил, но из своих чудовищных лап не выпустил.

- Я не лезу в твою жизнь.

- ???

- Против этого пацана ничего не имею. Даже если...

- ?

- Даже если...

- Что?

- Ну, спать. Решишь. С ним.

- О...

Макс продолжил.

- А Матвею сюда хода не будет. Хорош. Пусть дома сидит, с женой брюхатой воркует.

- Что?

- Ага. Ритка пузатая. Только его это не остановило.

- ?

- Он уже поджидал тебя разочек.

- ?

- Я подъехал, побеседовал. Друга на этом теряю, между прочим.

- Макс...

Она дернулась, пытаясь освободиться. Без прежнего запала. Ярость сдувалась, вытекала, уступая место ужасу и холоду.

- Макс...

- Ты ему не нужна. Забава на одну ночь. Трах-перетрах. А потом доктор почапает домой, к своей бабе. Ясно?

- О, Боже.

- А ты со своей глупой любовью ему отказать не сможешь. И что дальше? В петлю полезешь? С балкона сиганешь?

- Макс...

- Я сказал. Нет. Сейчас нет. Может быть позже... Когда поумнеешь. Не буду же я тебя всю твою жизнь караулить, как дурак.

- Макс...

- Что?

- Он приходил ко мне. Да?

В ее голосе была такая мольба, что Зверев не устоял. Освободил ладони девушки.

Отошел на шаг назад.

Похлопал себя по карманам. Достал сигареты. Раньше он никогда не курил при Маше. У нее голова болела от дыма.

Огонек вспыхнул. Макс торопливо, жадно затянулся. Прикусил губу. Повел в воздухе сигаретой, точно очерчивая дугу. Опять затянулся.

Маша ждала, стискивая руки, и не отводя взгляд. Наконец прозвучало объяснение.

- Было. Через три дня после своей свадьбы. Мы с ним с тех самых пор не разговариваем. Обиделся...

- Что ты наделал???

- Защитил овечку от волка!

- О, Макс...

Маша повалилась на стол, уронила лицо на руки, сгорбилась. Заплакала.

- Зачем, зачем, зачем ты это сделал???

- Сказал же.

- Макс.

Он наклонился.

Прикоснулся ладонью к пушистому затылку.

Маша плакала.

Не имеющий понятия, как именно утешают рыдающих девочек, смутившийся и задергавшийся Зверев, бормотал отрывисто, с грубоватой нежностью.

- Ну, хватит. Не надо, Маш. Это пройдет. Обязательно пройдет. Встретишь своего мужика. Надежного. Умного. И он тебя будет любить. А не в игрушки играть. Обязательно.

- Зачем, зачем?

- О, блин! Наш Пирогов спел такую песню, о том, что ты слишком юное существо, чтобы мы с Мишкой, похотливые скоты к тебе не лезли. Так выступал, что я ему поверил. Честно. Но потом... Увидел глазки масляные на свадьбе и понял, что доктор о своей проповеди забыл. И готов слегка развлечься. Только в этот раз ему не светит.

- О, Боже мой.

- Маш, плюнь на него. Забудь. Живи. И все наладится потихоньку.

- Как ты мог?

Макс продолжал что-то том же духе говорить.

Потом выдохся, замолчал.

Просто гладил, точно кошку по макушке и затылку. Под его пальцами рыжая грива начала потрескивать.

- От тебя искры летят.

Брякнул утешитель. Маша вскинулась.

- Что?

Защитник промолчал. То ли выдохся, то ли передумал продолжать бессмысленный разговор.

Желание реветь незаметно ускользнуло прочь из теплой маленькой кухни на улицу в налетевший внезапный, точно за окном ноябрь, а не конец лета - холод.

Что ж.

Погодка подкачала. Нервишки тоже, разгулялись. Маша потянулась за салфеткой, стянула со стола сразу две, остальные спланировали на пол. Ну и что? Просто руки дрожат. Высморкалась. Сердито взглянула на Макса.

Выискался, телохранитель окаянный.

Сам себя назначивший на эту должность.

Влез в сад Машиной души и безжалостно принялся корчевать сорняки. Просили его об этом? А?

Тут Макс неожиданно повторил с глубокой убежденностью почти слово в слово мысль, продиктованную не так давно великой и ужасной химичкой. Такое ощущение, что они с Анной Леонтьевной сговорились. Маша вздрогнула, расслышав.

- Ты - сокровище. Ты - особенная. Черт, если бы я мог тебе объяснить то, что чувствую, даже знаю. Ты... мне все-равно, не поверишь. Пока, во всяком случае. Вот этот пацан, жираф из твоего класса. Он со мной согласится. Он тоже въезжает. На него давить не буду. Пусть приходит. Если ты захочешь. Делайте что хотите.

- Разрешаешь? С ним можно?

Яда в ее реплике Макс то ли не расслышал, то ли внимания не обратил. Ответил спокойней спокойного.

- Да.

- ?

- Вы в одной весовой категории.

- В какой?

Гадким и злым голосом уточнила Полежаева.

- Щенки мокрохвостые.

Машина тоска превращалась в недоумение. Оформился большущий вопрос. Но не был произнесен. Вместо этого неласковая девушка велела.

- Уходи.

И он не стал перечить. Что, разумеется, было странно. Подхватил барсетку.

В комнату заглянул.

Вот ведь вежливый, на свой манер. Гад.

- Пока, Володя.

- До свидания, Макс.

Ответил, несколько ошарашенный всем происходящим бесстрашный хорошо воспитанный юноша. С него сейчас можно было лепить одновременно трех знаменитых обезьян.

Аллегорию известную, как раз подходящую к случаю. Дескать, и не видел ничего, и не слышал, и не расскажу.

Тактичный какой...

Закрыв оба замка за незваным спасителем, Маша пошла в ванную. Умылась ледяной водой. Высморкалась. Посмотрелась в зеркало. Глупота красноглазая. Фу на тебя!

Вернулась в комнату.

Вопреки ее ожиданиям Безус не скучал. Не без труда, оторвался от какого-то штатовского военного журнала, у деда их много валялось, спросил.

- Все в порядке?

- В абсолютном.

- Не уверен. Может, мне уйти?

- Нет.

Маша щелкнула кнопкой, запуская фильм, и попросила.

- Забудь про это, пожалуйста. Хорошо.

- Как скажешь.

- И не спрашивай ни о чем. Идет?

- Твои дела.

Сеанс продолжился. Маша взяла себя в руки и заспешила с переводом. Безус смотрел на экран не отрываясь. То, что он подумал по поводу внезапного налета незнакомого мужика, осталось его тайной.

Что касается Уголька – малыш проспал и начало сцены, и рыцарскую разборку, и кино. Оживился только, когда Полежаева пошла провожать одноклассника на выход.

***

Первое сентября ознаменовалось не только началом учебного года, но и тремя подарками.

Ванечка прислал бандероль с каким-то сладко пахнущим косметическим маслом, Туся - очередные вирши, а следом неожиданно отчудил Буров. Принес домой корзину белых роз.

Вручил их Илье Ильичу и удалился дико смущенный со словами: "Это для вашей внучки".Маша пересчитала цветы. Охнула.

- Двадцать семь! Ничего себе.

Из длинного телефонного разговора выяснилось, что Мишка родился именно в день знаний, исполнилось ему двадцать семь лет. И жизнь свою без Маши он представляет с трудом. Все готов сложить к ее ногам. Каковые сложные, обуревающие его чувства и пытался выразить в странном подарке.

Маша с ходу отвергла притязания на ее руку и сердце. Мишка ответил, что и сам все знает.

- Дело даже не в том, что тебе шестнадцать лет. Я мог бы подождать три-четыре года. Даже пять. Легко. Думаешь, ты одна упрямая? Просто... Просто шансов у меня нет. Вырвалось вот. Прости. Не сердись.

- Не буду.

Милостиво согласилась жутко польщенная безответной любовью взрослого юриста противная девчонка. Мишка, в ответ, вздохнул так тяжко, что ей стало стыдно, но только самую капельку и только на одну секунду.

Через несколько минут с видом кошки, изловившей сразу трех крыс, Маша подлизывалась к деду.

Пусть оценит, какая у него внучка особенная!

Подсунула очередное подружкино произведение.

- Нравится?

Дед долго изучал листик. Потом прочел вслух.

- Осенним аксельбантом лист кленовый

Упал мне на плечо, сорвавшись с неба.

А плащ дождя - серебряный и новый,

Второй подарок. День сегодня не был

Угадан мной особенным с рассвета...

Я адъютант расстрелянного Лета.

Маша переспросила таким гордым тоном, будто сама сочинила эту лабуду.

- Ну?

Дед сказал поучительно.

- Стихи удивительные! Жаль, что посвящаются личности, которая... далека, скажем так, от поэзии и оценить по достоинству подарок не в состоянии. Досадно. Но... такое часто случается.

- Дед?

До Маши внезапно, дошло. Она вскочила, обняла Илью Ильича и затараторила.

- Я поняла. Ты писал стихи своей жене! Анне Семеновне! Так?! Ну, скажи, скажи, я права.

Илья Ильич задергался, как окунь на крючке. Отцепил Машины лапки, убежал в комнату. Отвечать отказался наотрез. Так угадала она, или нет?

***

Пауза, взятая упрямой Машей в общении со Зверевым, надолго не затянулась. И не по ее вине.

Возвращающаяся из школы Полежаева ждала троллейбус, стояла спокойно, ни к кому не приставала…

- Привет.

Подпрыгнула от неожиданности. Из-за остановки вышел совершенно невероятный, тут же все на него обернулись, Макс. Очень коротко подстриженный, в модных зеркальных очках.

- Ты и без охраны?

Ощетинилась девушка - до сих пор не простившая героя-защитника, самовольно взявшегося отгонять от юной нимфы ловеласов.

- Они в машине.

Короткий кивок обозначил направление, в котором сидели рослые ребятишки. Макс пояснил свое появление простым утверждением.

- Ты не подходишь к телефону.

- Ну и что? Имею право.

- Конечно.

Согласился он. Растопырившие уши люди, ловили каждое слово. Максу это было неприятно.

- Отойдем.

Предложил он, махнув рукой в сторону аллеи.

- Зачем?

Заупрямилась Полежаева.

- Нужно.

Не устраивать же публичный скандал.

Пришлось подчиниться.

Макс ловко подхватил добычу и увлек подальше от любопытного народа. Хотя совсем избавиться от зрителей не получилось.

Шли рядом. Маша смотрела под ноги. Зверев молчал. Встречные оборачивались. Все как один. И бабушки с колясками, и парни с девчонками.

Что такого особенного было в них? Машина коса невероятная? Сила, которую излучал Макс?

Красная машина возникла слева, чуть позади. Тащилась следом? Понятно. Понятно.

- Ну и?

Раздраженно спросила девушка, покосившись в сторону иномарки. Зверев сделал резкий жест отстранения. Махнул рукой. Машина притормозила и осталась позади неспешно удаляющейся по аллее парочки.

Они прошли в молчании солидный кусок квартала, почти до перекрестка. Здесь Макс небрежно, коротким кивком, ответил на приветствие чрезвычайно эффектной худой барышни, только что обогнавшей их. Незнакомка была такой тонкой, что напоминала богомола. Тонкие конечности, длинная шея. Чуть склоненная вперед голова. Очень ярко накрашенный рот. Б-р-р. Не вполне справедливо оценила барышню Маша. С чего бы интересно? Ревновать Макса? Какая глупость. Но ведь остановилась, чтобы дать этой щепке возможность уйти куда подальше. Впрочем, в силу врожденного женского актерства, Полежаева сделала вид, что залюбовалась гуляющим малышом.

- Прелесть, правда?

- ...

Неподалеку, задорно хохотал пацанчик лет трех-четырех. Носился вокруг охающей бабушки, дергал ее то за подол, то за рукав, отбегал и возвращался. Старушка награждала мальчика разными ласковыми словечками: "Слатенький, солнышко, котеночек". Детский довольный визг сопровождал бабушкин голос. Игра была взаимной и доставляла удовольствие обоим.

Макс в причину заминки поверил. Перевел взгляд на ребенка. Коротко улыбнулся. Уж больно забавно пацан дразнил свою няньку.

Выждав почти минуту, пока худая дылда перешла на другую сторону, свернула и стала спускаться вниз по улице Хмельницкого, Маша повернулась к спутнику не без короткого опасения, что ее глупую игру он понял, что сие действо его позабавило.

- Что дальше?

- ?

- Зачем ты меня выловил?

Время остановилось. Жуткие глаза Макса, два ковша расплавленного серебра, ослепили. Гризли шагнул вперед.

Но прежде, чем он смог ее обнять, Маша быстро подняла, выставила перед собой руки, то ли протестуя, то ли собираясь оттолкнуть. Макс легко, хотя и не смотрел вниз, перехватил оба запястья, придержал, медленно отвел в сторону, опустил, прижимая к бедрам. Скомандовал.

- Руки по швам.

Маша напряглась, как же - очень ей это помогло. Вырваться из лап медведя задача непростая.

- Пусти.

- Поедем со мной.

Попросил он негромко и чуть хриплым голосом.

- Пусти.

- Едем. Едем сейчас же.

- Нет.

- Ты у меня будешь одна. Только ты.

- Маш!

- Нет.

- Я не вру…

- Пусти!

Они смотрели друг на друга.

Патовую ситуацию, полную женской злости и агрессивного мужского нетерпения, разрядил жуткий вопль старушки.

- Стасик!!! Стасик!

Маша дернулась, оглянулась, тиски на ее запястьях разжались, Макса уже не было рядом.

Огромный ротвейлер без намордника, с болтающимся поводком, оскаленный, глухо и яростно рычащий, разбрызгивающий слюни на каждом прыжке, тяжело и мощно набегал слева.

Откуда он только взялся?

Малыш замахнулся пластмассовой лопаткой. Завопил отчаянно, не сводя глаз с кошмарного существа. Собака сделала рывок к нему навстречу.

Урчащее черное чудовище и ребенок должны были встретиться через пол секунды.

В это короткое мгновение Маше показалось, что она уже видит детскую кровь на клыках черной твари.

О, Боже!

Макс махнул через скамейку. Раскормленная псина получила сильный пинок в широкую оскаленную морду. Сбившись с курса, взвыла, мотнула головой, переключаясь на нового врага. Маша, опомнившись, заорала пароходной сиреной. Голосок у нее был, дай Бог. В прямом смысле - оглушающий.

- Фу! Фу!

Пес осел, на долю секунды. Удобного момента Макс не упустил, ударил собаку по носу: с силой, резко, на выдохе. Чудовище заскулило обиженным щенком.

И что-то произошло.

Реальность, полная злости и обиды, осталась в прошлом.

А настоящее было захватывающим и невероятно увлекательным.

Маша смотрела, как завороженный зритель в кинотеатре, приоткрыв рот.

Посторонним, не узнающим героя взглядом, следила за происходящим. Даже профиль Макса показался чужим. Точно актера она впервые лицезреет.

Но он так хорош, что просто дыхание перехватывает! Непостижимо, фантастически привлекателен. Магия настоящей звезды - пробирающая любителей синематографа до мурашек по коже.

А кадр?!

Боже, как гениально выстроена картинка. Сквозь разрыв в облаках падает солнечный свет. Волевой профиль героя облит золотом. Шкура пса масляно поблескивает. Красотища. Взгляд не оторвать.

Вот мужчина в серой толстовке наступает на поводок, круто и жестко берет за ошейник. Рвет к себе и вниз. Рявкает.

- Сидеть, паскуда!

Ротвейлер, продолжая визжать, слушается!

Шлепается на толстый зад у кроссовка победившего его двуногого господина.

Маша мысленно зааплодировала режиссеру.

- Сидеть!

- ...

- Сидеть, сволочь!

Теперь Макс позволил себе оглянуться. Пацанчик, уронив ненужную лопатку, стремительнее, чем котенок на дерево, карабкался бабушке на руки.

Старушка что-то неразборчиво шептала. Молилась? Маша не умела читать по губам.

Подлетела отставшая алая машина, из нее выпрыгнули Санек и Диман. Как же, босс в серьезной опасности. А они в стороне оказались! Непорядок.

Тут, наконец, обрела дар речи и неожиданно нецензурно начала ругаться перепуганная старушка. Как выяснилось, непечатных слов она знала много. Даже чересчур. Выражалась виртуозно. Не то, что Полежаевские одноклассники. Вот к кому на выучку прислать мальчишек. А то думают, глупыши, что материться умеют. Громкоголосая бабушка выплескивала трассирующие очереди разных пожеланий. Одну за другой. При чем на Макса! Она приняла его за хозяина собаки. Почему-то.

Туды-тебя-парень-растуды-через-разные-места-всякими-способами-и-близких-людей-твоих-тоже!

Макс не оправдывался, не сердился, вздорную пенсионерку игнорировал. И она безнаказанно заливалась соловьем, воздавая должное благородному поступку незнакомца. От всей души. Щедро. Безудержно. Какое красноречие, однако!

Прекратившая паниковать Маша позволила себе рухнуть на лавочку, через которую перелетел гризли несколько секунд назад. Откинулась на спинку, подставила лицо солнцу и расплылась в кретинской улыбке совершенно счастливого человека.

- Поистине, жизнь полна сюрпризов!

Пробормотала она себе под нос после особенно удачного пассажа.

Преподав современной отвратительной молодежи, урок хороших манер, счастливая бабушка спасенного мальчика ретировалась, не забыв подобрать лопаточку. Маша проводила ее глазами. Молчащая она выглядела необыкновенно интеллигентно. Прямо-таки профессор на пенсии.

А чем Макс занят? Вернее, кем?

Ясно...

Ясно.

Владельцем ротвейлера оказался жирный подросток лет пятнадцати. О чем там он толковал с гризли и его ребятами, Полежаеву не слишком волновало.

Она заткнула уши, чтобы не слышать бездарной ругани Димана и Санька. Подкачавшая охрана безуспешно пыталась удаляющуюся по своим делам, перечницу переплюнуть. Наивные мальчики.

Псина возмущаться не пробовала. Лежала у ноги победителя, слюнявила его кроссовок. Послушная, смирная животина - просто загляденье.

Макс издали нашел взглядом Машу, послал воздушный поцелуй, растаявший в пространстве без всякого толку, по причине простой как мир: девушка уже смотрела в другую сторону.

Увы.

Гризли наконец отпустил упитанного собаковладельца восвояси. Ротвейлер, подчиняясь рывку поводка встал и поплелся, с неохотным видом прочь, вслед за человеческим щенком, какового не уважал, не любил и не боялся.

Диман и Санек отступили к машине. Буркая себе под нос короткие односложные междометия. Смысл был примерно следующим.

- Нет, ... босса одного... и на пять минут ... оставить нельзя.

- Факт, ... ни ... понимания.

- ...

- И я ... говорю...

- О, ...!

- Да, ...

- ...

Маша подняла лицо навстречу движению. У скамейки возник стремительный, довольный собой, жизнью и этой минутой молодой гангстер. Мужчина, который больше не вызывал желания сбежать с руганью, куда угодно, лишь бы подальше.

Нет, последовательность никогда не была сильной чертой ее характера.

- Ты великолепен!

Сказала она искренне и весело.

- Знаю.

Нескромно ответил герой. Наклонился, запечатлел короткий снисходительный поцелуй вожака стаи на щечке маленькой и вредной самочки. Проворчал довольным голосом.

- Есть охота. Умираю. Тебе куда?

Происшествие его переключило. Абсолютно нормальный взгляд, без зверской жажды и настойчивости. Спокойный голос, лишенный безумных ноток невозможной страсти.

Полежаева так обрадовалась перемене, что даже не расслышала вопроса. Переспросила односложно.

- А?

- Маша, издеваешься?

По молчаливому взаимному договору (подтвержденному Машиной светлой улыбкой, и скрепленному, вместо печати - прикосновением губ Макса), все мелкие расхождения во мнениях и крупные разногласия были отправлены на известную букву.

- Что?

Макс наклонился и не без удовольствия прошептал.

- Глухая тетеря! Ау!

Полежаева фыркнула, гризли щекотно дул в ухо. С лобызаниями, слава Богу, больше не лез. Отстранился, сказал весело, но невесомо, точно думал о делах важных, к девушке отношения не имеющих.

- Так куда тебя подбросить?

- Домой.

***

Дед на все перипетии Машиных отношений с двумя медведями, смотрел не без любопытства.

Вязать внучку по рукам и ногам не пытался, но и не потворствовал.

Беседу на тему: откуда берутся дети - провел. Не делать глупостей попросил. Три раза. Хотя, после короткой борьбы с собой предложил отвести к знакомому гинекологу, на предмет беседы о ... предохранении, в том случае, если Маша, вдруг, решит, что она уже такая взрослая, такая взрослая и ... будет встречаться с мужчиной. Деду эти слова нелегко дались. Через стиснутые челюсти.

Маша предложение отвергла. До поры, до времени. Поблагодарила за заботу. Но Илья Ильич, вот еще дуэнья, выискалась, продолжал волноваться. Наедине с Максом оставлял лишь на четверть часа и только на кухне. Горькими примерами из жизни классиков просто завалил.

Но не ныл, не грозил, не скулил.

Макс его отчего-то уважал. Однажды пошутил.

- Дед у тебя, красавица, покруче многих будет.

- Обещал оторвать тебе голову, если меня обидишь? А ты и поверил?

Златовласка устроилась на подоконнике, болтая ногами. Залилась беззаботным смехом, размахивая пустым бокальчиком. Чай выпили. Беседовали о всякой ерунде. Хозяйка продолжала потешаться.

- Поверил и струсил. Ха-ха-ха.

Макс пояснил сухо, не без досады.

- Машуль, он не из тех, кто попусту грозится.

Полежаева замолчала, дала себе слово присмотреться к деду повнимательнее. Чего в нем углядел бесстрашный Макс такого, сверхъестественного?

Интересно.

Решила поступить хитро, зайти с обратной стороны - расспросить Илью Ильича о его взгляде на характер Зверева. Получила щелчок по носу.

- Я тебе все сказал.

- Не поняла.

- Гангстер. Вот он кто.

- Это профессия.

Попыталась пошутить внучка. Дед не согласился.

- Отчасти. В переломные моменты в жизни империи ронином способен оказаться самый достойный самурай. На обочину может быть выброшен порядочный человек. Се ля ви. Но быть ронином стыдно. А Макс гордится своим… делом, грает роль Крутого Парня. Мне его жаль.

- Почему?

- Плохо кончит. Какой в нем потенциал! Характер. Ум. Рефлексы. И все в помойном ведре окажется.

- Куда же ему деваться, интересно?

Дед промолчал. Ох уж эти мужчины...

***

Ох уж эти мужчины... Попробуй их пойми! Маша сказала что-то подобное Звереву. Макс так и покатился.

- Уморила.

- Что ты ржешь мой конь ретивый?

Теперь достойная дедушкина внучка к месту и не к месту впихивала в диалог цитаты. Спасибо Илье Ильичу.

Зверев повел широкими плечами, покачал головой. Наконец, изрек.

- Меня, например, красавица, понять легче легкого.

- Не может быть.

- Может, может.

- Хорошо. Тогда помоги мне. Я хочу знать...

Макс очень быстро, расплываясь от скорости, вскочил с табуретки, пересек кухню, оказался рядом. Застыл. Проявился. Медленно поднес палец к губам девушки. Приложил.

- Т-с-с. Не надо. Не спрашивай. А то я начну отвечать...

- ?

- Я не Мишка. Не плюшевая игрушка. Взорвусь на фиг. Не удержишь. Поняла?

Отнял палец от ее губ. Подхватил барсетку со стола.

Обулся. Сам захлопнул дверь. Даже "До свидания" не сказал.

И провалился в таинственное далеко на три месяца.

Не звонил, не приходил.

Сплошные "не".

Поговорили о жизни, называется.

***

Октябрь, ноябрь и декабрь проскакали галопом. Еще в самом начале учебного года Маша успела до смерти напугать класснуху-англичанку. Банальный вызов к доске (Надежда Петровна проверяла, заданные на лето тексты) превратился в шоу.

- Любое стихотворение, пожалуйста. На оценку.

Чего ждала Надежда Петровна? Ясное дело: услышать шесть-семь строчек из учебника али хрестоматии.

Полежаева хоть и не круглая отличница, но и не троечница. Наверняка, что-нибудь вызубрила.

- Слушаю. Начинай.

Дедушкину внучку пробило на Шекспира.

Она читала четким голосом, произношение доморощенный тиран ставил тщательно. Звонкие строчки взлетали и уносились в даль. Увлеклась, остановилась, опомнившись, только на пятом сонете в мертвой тишине.

Не шелестела ни одна страница, не скрипел ни один стульчик. Марк театрально держался за сердце. Вовочка замер с закрытыми глазами.

Реакцией остальных Маша не слишком интересовалась. На свое место вернулась гордо, хоть и смущенно.

Села, опустила взгляд.

И класс взорвался, бешено захлопал, затопал ногами, заорал. Самые смирные лошадки в школьном цирке, самые покладистые и скромные хорошистки, милые зубрилки, обыкновенно незаметные и тихие существа - две подружки Лены - Узойкина и Ряскина, вдруг, присоединились к всеобщей волне экстаза. Старательно зааплодировали, хоть и без диких воплей. Раскраснелись. Их маленькие, тусклые глазки - заблестели. Пухленькие ладошки усердно стучались друг о дружку. Жидкие хвостики вздрагивали. Вот уж чудо из чудес.

Такого успеха Маша никак не ждала.

Усмирив своих великовозрастных подопечных, растерянная класснуха собралась с силами и поставила законную пятерку.

Все остальные месяцы она не трогала Машу лишний раз. Бросала искоса странные сомнамбулические взгляды и вздыхала исподтишка. А в конце декабря, перед Новым Годом попросила остаться после уроков.

Маша шлепнула портфель поверх первой парты, выдвинула стульчик, присела в молчаливом ожидании. Надежда Петровна нервно процокала перед доской, вернулась к своему столу, облокотившись на него, спросила.

- Куда собираешься поступать?

Маша ждала чего угодно, кроме этого вопроса. Ответила честно.

- Не знаю. Еще не решила.

- Решать надо сейчас. Промедление смерти подобно.

Надежда Петровна взяла паузу. Для большего эффекта воздела к потолку палец с облупившимся красным лаком. Она следила за собой и редко допускала подобные непотребства. Что ж, и на старуху бывает проруха. Маша легко простила немолодой, уставшей женщине подобную безвкусицу. Мало ли, может быть, не выспалась, не заметила. Не важно это, в конце концов.

- Ты талантлива! Произношение, запас слов, грамматика - на уровне спецшколы. Чувствуешь язык. Это редкость. Я хочу поговорить с твоей мамой. Нужно учиться дальше на инъязе. Обязательно. Попроси ее прийти. Она игнорирует собрания. Некогда, понимаю. Но выпускной класс - не шутка.

- Хорошо. Я передам.

- Хочу помочь тебе. Ты должна учиться! Обязательно!

В раскрывшуюся без стука дверь просунулась стриженая под нуль голова Санька. Тип, жующий жевачку, поманил Машу к себе и скрылся.

- Извините, Надежда Петровна, меня ждут.

- Этот... юноша?

Полежаева пожала плечами, не собираясь оправдываться, распинаться и объяснять, что почем.

- Угу.

Расстроенная имеющейся связью между умницей и данным отвратительным типом, Надежда Петровна осталась наедине с бумажками.

Маша подхватила портфель и выскользнула из кабинета. За дверью ожившим гранитным утесом, руки в карманах, челюсти двигаются, возвышался гонец от исчезнувшего Зверева.

На подоконнике же сидел со странным выражением на красивой мордочке - Белокурый Марк, собственной персоной.

А Вовочка подходил сбоку. В глазах настороженность, отчаянная храбрость и вызов одновременно. Голос немного дрожащий. Еще бы, щенок, облаивающий мастифа и хорошо понимающий - чем рискует.

- Маша, тебе помочь? Проблемы?

Санек на неожиданного заступника не прореагировал. Жужжит какой-то комар и Бог с ним. Марк был близок к обмороку, но не улепетывал, друга не бросал. Преодолеть панику - дорого стоит. Маша решила, что Белокурый Бестия не так безнадежен, как ей казалось. Не всем же красивым мальчикам быть трусами. Вовочка ждал ответа.

- Спасибо, это друг моего друга. Все в полном порядке.

Вовочку - "отпустило". Броска на амбразуру не случилось. Некое остекленение взгляда сразу не прошло, движения стали плывущими. Перепсиховал парень.

Маша поняла, что Безус был готов ринуться на врага в прямом смысле! То есть бить в рыло, крушить и спасать. Что творится? Одни защитники на всех перекрестках? Что за талант у нее такой особенный? Привлекать себе на помощь лучших представителей сильной половины человечества? Чем? Как? Почему? Своей дивной красотой она их берет что ли?

Благодарно улыбнулась еще не слишком вменяемому однокласснику.

- Все в порядке.

Взяла за рукав и потащила в сторону Зверевского амбала, подальше от ретивых негаданных заступников. При всем своем немалом росте на него приходилось смотреть снизу вверх.

- Ну? Что стряслось?

- Макс хочет тебя видеть. Поехали.

Маша подумала, что дед получил приглашение, которое не смог отклонить - укатить в деревню на два дня, на свадьбу дочери двоюродного брата, весьма кстати.

Отсутствие Контролера упрощало задачу. Не придется звонить и объяснять, почему опаздывает.

Врать не хотелось. А дед Макса недолюбливал. Считал плохой компанией для любимой внучки. И уже не раз поднимал эту тему в задушевных воскресных беседах.

Исчезновение гангстера с горизонта его радовало.

Соответственно, возвращение - являлось огорчительным моментом. Но чего не знаешь, о том голова не болит.

Маша была, немного огорчена, что Макс так легко отказался видеться с ней. Вернее, чувствовала себя несколько уязвленной. И предвкушала встречу, придумывала разные разности, которые выскажет гризли, когда случай представится.

Вот фортуна и подбросила свидание.

Здорово! Санек услышал спокойное согласие девушки на поездку к боссу.

- Хорошо.

Три месяца не общались, не звонил, исчез, а тут прислал мальчика на побегушках, сам явиться не удосужился? Ладно.

Маша спустилась в раздевалку, чтобы навьючить на себя положенное количество одежды. Зима не лето. Приходится утепляться. Живут же люди на разных волшебных островах? Ходят круглый год полуголые. И не мерзнут. Не нужны им никакие шубы-валенки. Сплошная экономия.

В Машином классе были девочки, одетые в настоящие меха и девочки в стареньких, тонких пальтишках. Благодаря щедрости Ильи Ильича Полежаева оказалась в золотой середине. Дед приодел внучку. Вместе, дважды ходили в гостеприимный дом той самой Ольги, с которой свели знакомство летом. Приобрели дубленочку, куртку, обувь. Помнится, Ольга всех развеселила рассказом о том, как прошла через таможню именно в этой паре рыжих зимних ботинок, чтобы лишних денег мздоимцам не отдавать.

Санек поджидал у входа. Смурной, почти злой. Что за дела? Маша перебросила сумку с книжками через плечо, поправила оранжевую вязаную шапочку.

- Вот и я. Куда движемся?

Громила ткнул рукой в сторону бежевых "жигулей", припаркованных на другой стороне дороги. Маша подумала, что скоро, совсем скоро выскажет Максу все, что думает о его свинском поведении. Без свидетелей, конечно. Нельзя ронять авторитет Крутого Пацана.

Дорога была скользкая. Свежий снег припорошил лед. Санек взял девушку за руку повыше локтя. Слишком крепко.

- Больно.

- Извини.

Он слега ослабил хватку, но пальцы не разжал. Довел до машины, изнутри открыли заднюю дверь.

Неужели Макс разбил вдребезги свою красивую иномарку? С чего бы быть ему на отечественном рыдване. Он же их на дух не переносит.

Или к Максу ее отвезут?

Наклонилась - заглянуть внутрь, Санек аккуратно, но сильно подтолкнул девушку, не давая вырваться, запихнул внутрь, следом нырнул сам. "Жигуленок" сорвался с места. Полежаева запротестовала.

- Какого фига? Что происходит?

Водитель не ответил. А мужчина на переднем сиденье, обернулся с нехорошей кривой улыбочкой.

- Умолкни, дура.

Тип, что сидел рядом, слева, молча смотрел в окно. Санек морщился, как от зубной боли. Происходящее ему не нравилось? Тогда почему он вытворяет подобное? Киднепинг дурацкий устроили зачем-то. Выкуп за нее с деда требовать будут? Пока еще рассерженная, а не испуганная, потребовала.

- Ты в своем уме? Что происходит?

Санек вдруг дернулся, ударил девушку по щеке. Сильно. Так что в голове зазвенело.

- Заткнись.

Маша ослепла от боли и злости. Напряглась. Поймала вторую оплеуху. Сцепила зубы. Ей не справиться, ни за что не справиться с этими амбалами.

Рвануться, завопить? Запросто, но, разумеется, для того лишь, чтобы быть придушенной. Другие варианты?

Разве она искушенный в драках нинзя? Тип с переднего сиденья пробормотал со странной интонацией, не глядя на девушку, но обращаясь именно к ней.

- Не бойся. Тебе ничего не будет. Просто поможешь нам и пойдешь домой.

- Помогу вам? В чем?

- Позвонишь своему другу Максу, попросишь приехать. Очень сильно попросишь. Ласково. Убедительно. Вот и все. Лично ты никому не нужна, куколка. Поняла?

Итак, ее сочли подружкой. Очередной смазливой девочкой. И собираются использовать в качестве живой приманки. Маша подумала не без горькой внутренней усмешки, что слышала, будто охотники иногда привязывают к дереву блеющую овечку. Прячутся и ждут, когда появится медведь. Ее роль понятна?

Вот гады.

А Санек, то? Впал в немилость? Сам не стал звать босса на расправу? Ему уже нет веры? О, Боже. В Машиной голове щелкал арифмометр. Прокричать в трубку, мол, не верь, не приезжай! Тут ее и прирежут. Послушаться этих гадов и позвать? Маша вспомнила памятную апрельскую ночь.

Нет.

Макса она им на алтарь для жертвоприношения не положит. Не дождутся. Может, он и не особенно далеко ускакал от этих скотов вверх по лестнице духовного развития. Все равно.

Нет.

А что делать? Что?

Обвела охотников, собравшихся завалить медведя, внимательным быстрым взглядом. Думают, что сцапали хорошенькую точно картинка девочку? Трусливую школьницу, пороха не нюхавшую? Так-то оно так. А как на счет Ильи Ильича? Она его внучка. Не только же упрямство ей от деда досталось?

Верно?

Затараторила отчаянно. Благо, притворяться испуганной не пришлось, страха в ней своего, не наигранного было немало.

- Макс меня бросил! Бросил, понимаете? Три месяца назад. Не слышу. Не вижу. Надоела. Он и разговаривать со мной не будет. Не то, что приезжать по зову. Я не смогу вам помочь! Не смогу. Не смогу! Я попробую, но он меня пошлет! Он мне такое в последний раз сказал! Такое! Я ему никто, понимаете?

Подвывала искренне, со слезами в голосе.

Пусть подумают, что девочка спятила от ужаса и на все согласна, лишь бы выскочить сухой из воды.

Пусть решат, что дуреха слабовольная верит - ее отпустят, оставят в живых.

Маша поскуливала жалобно. На этот раз Санек ограничился только резким тычком в бок и рычанием.

- Заткнись! Достала.

- Не могу-у-у-у.

- Хватит выть!

Тут же завязалась короткая перебранка между типом с переднего сиденья и Саньком. На предмет изменения в планах.

А Маша продолжала тоненько всхлипывать.

В самом деле, было страшно. Приговор вынесли гризли, а ей, хорошенькой дурочке - жить остается еще меньше, до звонка или упрямого отказа от него.

Увы.

Пешками жертвуют в любом случае. Таковы правила. Не оставлять же нежеланного свидетеля болтать о подвигах этих охотников на крупного зверя.

Вот попала в переплет.

Вот уж повезло - так повезло.

Хорошо, что у мамочки имеется утешение: сынуля ненаглядный. Некстати подумала девушка. Есть Леночке о ком заботиться. Это ей поможет. Наверняка.

Тряслась и всхлипывала, а мысли четко сменяли одна другую. Интересно, холодная башка тоже Летовский признак? Привет от деда? Просто гены такие особенные?

Есть ли шанс? Самый призрачный?

Уцелеть - нормальное желание, а вот как выполнить его?

Илья Ильич сказал бы - наверняка.

В чем он?

Умолять ребятишек бесполезно. По рожам видно, что решились идти до конца. И Маша для них лишняя обуза. Не побоялись забрать прямо из школы, на свидетелей возможных начхали.

На подготовленную затею не похоже. Экспромт? С отчаяния, не иначе.

Тем хуже для Маши.

Загнанные в ловушку и перепуганные животные больнее кусаются.

Санек выступил против босса. Предал. Это ясно. Почему? Это уже не Машина головная боль. Но разве он не знает, что Макс к ней не приезжал так давно? Дурацкий выбор приманки. Она ведь не подружка обожаемая. Не любовница, заваленная подарками дорогими. Не невеста. У него, что других вариантов не было? Дичь, ей Богу. Ладно. Это тоже не ее забота, увы.

Что же делать?

Что?

Ответ пришел коротким всплеском, вернее картинкой требуемого от нее поступка.

Маша ужаснулась. Замерла.

Потом точно со стороны услышала голос деда, тихий, спокойный.

- Ты у меня умница. Помни, если решишь действовать, не копайся, не ленись. Собралась, отсчитала для себя и вперед. Согласна? Три! Два! Один!

Девушка подалась вперед, не резко, чтобы Санек не насторожился, просительно обратилась к типу с переднего сиденья, он же вроде за главного, в этой камарилье.

- Послушайте, я очень хочу вам помочь. Только как? Макс мне не поверит, он меня послал.

Вытерла слезы с лица. Пальцы правой руки сжали связку ключей в кармане, нашаривая прямой, узкий похожий на тонкий брусок с зазубринками - от нижнего замка.

Имелась у Маши глупая привычка таскать весь этот металлолом с риском выронить и потерять не в сумке, а поближе к телу. Чтобы иногда через карман поглаживать бронзового барашка. В раздевалке она связку не оставляла. Не совсем безмозглая все-таки, вынимала, бросала в боковое отделение рюкзачка, или сумки. Но, собираясь домой, возвращала дедушкин подарок на законное место - в карман. Пунктик, да и только.

- Ну, пожалуйста.

Добавила девушка жалобно, звонко.

- Пожалуйста, пожалуйста, вы же умный, придумайте сами, что мне говорить. Чтобы Макс поверил. Я не смогу...

Смотрела просительно, наклоняясь вперед в пространство между сиденьями. Искомый ключ найден, стиснут занемевшими пальцами.

Золотистая полоска металла.

Узкий луч надежды.

Ключ от клетки, в которой смертника везут на казнь.

Приближался перекресток у родного химмашевского моста. Обыкновенно, там обретались, как шутили в народе - "паслись" гаишники.

"Господи, - взмолилась Маша - пусть они будут на месте. Я постараюсь, я больше ничего не придумала. У меня всего одна попытка".

Девушка перевела взгляд на водителя. Сейчас ей была видна щека, скула, крепкая шея, разумеется, украшенная внушительной цепью. "Жигуленок" лихо повернул направо, прибавив газу, чтобы успеть на зеленый свет.

"Господи..."

Все смотрели вперед, на открывающийся мост.

Дальше медлить не имело смысла.

Песок в невидимых стеклянных часах удачи таял без остатка.

Ну же!

Ну!

Охвативший тело лед безвольного оцепенения жертвы трещал и осыпался. Решиться на рывок к спасению оказалось невероятно трудно.

Ну!!!

Маша с громким криком, вложила в короткий удар всю силу, которую смогла собрать, постаралась воткнуть ключ в шею водителя, под правое ухо, под акульи челюсти, как можно глубже.

- Ха!!!

"Жигуленок" нырнул в сторону, поцеловался вскользь, боком с троллейбусом, продолжая лететь дальше, врезался в подвернувшийся столб.

Три коротких секунды.

Крик девушки, вопль водилы, мат Санька. Истошный дурной рев вожака: переднее сиденье сминало в гармошку.

- Нет! Нет!

Маша поджала ноги, съеживаясь, зажмурилась, защищая лицо от стеклянных брызг. Крепкая рука справа, ухватила ее за плечо. Удержала. Через мгновение отпустила. Ловил ее Санек, чтобы девушка не удрала, или помогал вперед не улететь, между сиденьями? Попробуй, догадайся. Маша свернулась в тугой клубочек. Замерла.

- Сука.

Это высказался Молчун, обретавшийся слева. Задергался, выползая наружу.

Коротко толкнул девушку в левый бок. Маша открыла глаза. Вожак, запрокинувший голову, не шевелился. Водителю тоже досталось по полной программе: руль вбило в грудь. Продолжая, по инерции, зажимать рану на шее, парень тихо скулил.

Странно скособочившийся Санек пристально смотрел на Машу, тонкая струйка алого цвета бежала по виску. "Интересно, чем его прихлопнуло?" Подумала девушка, отстраняясь.

К "Жигуленку" бежали гаишники, к окнам троллейбуса прилипли десятки лиц с приоткрытыми ртами. Санек, давным-давно отпустивший ее плечо, просипел.

- Шустрая, зараза. Не ждал.

Впрочем, он не дергался, не пытался опять схватить. Сил у него не было, или не хотел? Маша, забыв про сумку с книжками, полезла вслед за исчезнувшим Молчуном, торопясь выбраться на воздух. Санек попросил невнятно, тихо.

- К тебе у меня ничего не было. Личного. Так было нужно. Веришь?

Хотела буркнуть, - Спасибо, что сообщил - но не нашла в себе геройства красавицы из голливудского боевика, способной язвить в любой момент. Отнюдь. Во рту пересохло. Тело плохо слушалось. Чьи-то руки подхватили девушку, помогли вылезть, почти выпасть из машины.

- Спасибо.

Голова шла кругом. Стоять, выпрямившись, было до странности трудно. Рыжий веснушчатый парнишка, все еще поддерживающий Машу, бросил взгляд на водителя. Сдвинул на затылок форменную шапку.

- О, е...! Как его так угораздило?

Маша глупо и хрипло, голос не слушался, проскрипела.

- Это я.

- ???

- Это я его ударила.

- Ножом?

- Нет. Ключом.

Разжала пальцы. Протянула оружие самообороны.

- Вот этим.

- Блядь!

Удивился гаишник.

- Зачем??

Тут же он повернулся к пожилому, солидному коллеге.

- Михалыч. Тут девка такое лопочет!

Маша почувствовала странное горячее жжение в левом боку, прижала ладонь к дубленке, отняла. Глупо посмотрела на залитые алой жидкостью пальцы.

- Он меня ранил, кажется.

- Кто?

- Вот тот... Не вижу. Он убежал. Молчал все время. Я его не знаю.

Она обводила взглядом, собравшуюся толпу любопытных, лица плыли, меняли очертания. Бок стал холодным, ноги ватными, внезапно нахлынувший страх уронил девушку в снег, на колени.

- Эй, ты чего?

Гаишник, уже понимая, наклонился, придержал за плечи.

- Эй, слышишь меня? А?

- Да.

- Держись. Сейчас "скорая" подъедет.

- Хорошо.

Пообещала Маша. Не вполне цензурно орущий в рацию Михалыч повернулся к ней.

- Фамилия? Возраст?

Маша послушно назвалась. Рыжий парнишка, прямо-таки родня по цвету волос, (только не золотого, а морковного оттенка) заглядывал в глаза.

- Больно? Очень больно? Как у вас все вышло?

Маша начала было объяснять, но не смогла. Накатила слабость, губы дрожали, вместо внятного ответа получалось сипение.

- Сейчас, сейчас, потерпи немного.

Уговаривал ее веснушчатый автоинспектор. И, оборачиваясь к старшему напарнику, бормотал непоследовательно, точно она уже умерла у него на руках.

- Красивая, такая красивая. Прямо Снегурочка.

***

Рана оказалась неглубокой. Обработали и зашили ее в два счета. Маше даже стало стыдно, за себя. Чуть в обморок не шлепнулась, от ужаса, гаишника напугала. Он решил, девчонка вот-вот копыта отбросит. Волновался. А повода то и не было.

- Везучая ты, как кошка! Даже как три кошки сразу.

Вредным голосом констатировал бородатый невысокий с лысой макушкой хирург.

- Дубленка толстая, ремень кожаный опять же. Нож вошел под углом, неглубоко. Даже не проникающее ранение. Просто царапина по нашим понятиям. Зато крови, как с хорошо зарезанного барана натекло. Кружится голова?

- Немного.

Согласилась Маша, лежащая на кушетке. Хирург снял перчатки, одну, другую с хлюпающим и одновременно шлепающим звуком. Плюх. Отбросил вниз, в тазик.

- Счастливая ты оказалась, дура. Не хрен садиться в машины к кому попало.

О происшедшем он составил свое личное мнение.

- Наука на будущее. И, заметь, этот урок тебе дешево обошелся. Маленький рубчик на боку. Можешь заливать пацанам, что утюгом припалила, самым кончиком. Какой дурень, может и поверит.

- Зачем?

- Чего?

- Врать зачем?

Хирург пожал плечами. Отошел к столу, сел писать положенную тягомотину. Маша приподнялась. В дверь заглянул милиционер. С замотанным белым бинтом боком, в белом же бюстгальтере девушка тупо на него посмотрела.

- А где у нас жертва?

Скучно осведомился он. Маша пожала плечами.

- Понятия не имею.

- Ага.

Легко согласился мужчина в форме.

- Типа, девушка у нас с юмором.

Обратился теперь к врачу.

- Можно допросить?

- А забирайте. Царапина ерундовая. Пусть только появится завтра, в крайнем случае - послезавтра, повязку поменять. Через неделю швы снимем.

- Вот и замечательно.

Обрадовался офицер. Тут же велел Полежаевой.

- Слезай, на выход. Беседовать будем.

Маша повернулась к хирургу.

- Спасибо вам, доктор. Большое.

Врач не ответил.

***

Через три часа, заполненных дурацкими протоколами, ехидными вопросами, сердитыми мордами уставших ментов (не доверяющих ни одной бабе в мире, даже такой молодой и хорошенькой) Полежаева была готова лезть на зеленую, покрашенную масляной краской стенку, биться об нее лбом, и проклинать всех подряд.

Тут нарисовалась, явившись из ниоткуда, серо-зеленая физиономия капитана. Этот офицер вызвал невольное желание заскулить от отчаяния, таким непробиваемым показался. К тому же мордой он подходил по цветовой гамме к пыльным занавескам и стене. Интерьер под него подбирали, или наоборот? Интересный вопрос.

- Сергей Сергеевич.

Фамилию она не расслышала. Отупела от пережитого.

- Так что у нас стряслось?

Маша начала свою повесть по десятому разу. Желчный и хмурый офицер вдруг перебил ее, недослушав.

- Все ясно.

Маша закаменела, ожидая новых ужасов. В памяти зашевелились подброшенные внутренним голосом истории о продажных и пакостных ментах. Противный же, зеленолицый строгий мужчина неожиданно велел, обращаясь к кому-то за Полежаевской спиной.

- Дайте ей позвонить. Пусть девчонку заберут. Намучилась.

Маша в окровавленном свитере, растрепанная и недоверчивая, вздохнула. Кому звонить то? Не Геночке же. То-то сволочь обрадуется. Спросила не в впопад.

- А что с водителем?

- Жив будет, не помрет. Не бойся. В отличии от некоторых. А вот как, хорошо или нет, это вопрос отдельный. Удравшего найдем. Возможно.

- А другие двое?

Капитан сделал вид, что не услышал. Добавил строго.

- Одна лучше не оставайся. Эти дни. И по улицам лишний раз не лазь. Если что, звони.

- Хорошо.

Шершавая, сплошь в мозолях, ладонь неловко погладила девчонку по макушке.

- Коса у тебя, обалдеть. У моей дочки тоже такая была. Только покороче. Ты стричься не вздумай. Поняла?

Капитана отвлекли, ухватили за рукав, потянули вон из кабинета. Маша потеряла его из виду. Кто-то подвинул к ней поближе допотопный аппарат.

- Звони домой.

- Нету дома никого. Я с дедом живу, он в отъезде. А другу можно?

- Звони.

- Спасибо.

Маша, неловко поморщившись, дернулась, в боку кольнуло, сняла трубку. И набрала Буровский номер. Она его знала, на стене карандашом нацарапала, Мишка давно продиктовал, вот только никогда не пользовалась.

Общались всегда в одностороннем режиме.

Полупроводниковые отношения.

Мишка звонит, а Маша изволит отвечать. И только.

- Алло.

- Ну?

- Это я, Маша.

- Ушам не верю. Хрю!

- Выручишь?

- Откуда?

Переспросил Мишка противным голосом. То ли сонным, то ли уставшим, то ли голодным, а может быть и таким, и сяким одномоментно. То есть бука букой, а не славный парень, с которым Маша привыкла болтать часами.

- Откуда выручать?

Опять пробормотал Мишка, деловито чавкая. Маша поразилась - так и есть - жует! Пока еще не проникаясь серьезностью момента, промычал.

- Не молчи, не томи. Откуда?

Вот и вся любовь-морковь. Он кушает, а тут мешают разные нехорошие девочки. Невоспитанные.

- Из рук твоих коллег.

Буров сглотнул, перевел дыхание, рявкнул.

- Епрст! Первый раз в жизни сама звонишь. И по какому поводу!

- То есть ты не поможешь?

- Не смеши. Честное кабанье! Одеваюсь, обуваюсь и бегу спасать тебя из плена.

Теперь это не злобное чем-то питающееся чудовище с ней разговаривало. Нет. На другом конце провода из ниоткуда возник Буров. Дружелюбный и неравнодушный. Чем бы его стукнуть, свинтуса, за такие метаморфозы? Разозлилась Маша и тут же сама себя охладила.

Нет, нельзя. Лупить по башке и обижаться можно будет позже. Мавр еще не сыграл роли, не спас красавицу из застенка. Вздохнула.

- Жду.

- Где?

- ?

- Где именно, русалочка?

Маша оглянулась, нашарила взглядом лицо одного из парней в форме, спросила просто, как человек от правоохранительных структур далекий, далекий.

- Где я?

Ей объяснили. Коротко, с матерком. Напомнили.

- Паспорт пусть прихватит.

- Мой?

- Конечно. Не мой же.

Маша вздохнула в трубку.

- Миш, тебе придется взять у меня ключи...

Голос дрогнул.

- Взять ключи и съездить на Химмаш. За моим паспортом. И кота покормить. Воды ему дать. Уголек не оставался один на ночь ни разу. А уже потом, опять сюда, за мной. Только ключей у меня нет... Ой.

- Дай кому-нибудь трубочку.

- Кому именно?

- Спроси, кто из них старший и трубочку этому человеку дай.

- Хорошо.

Полежаева обвела взглядом мужчин в форме.

- Скажите, кто здесь главный? В данный момент. Его просят к телефону.

Выяснилось, что у Мишки в РОВД имеются и знакомые, и друзья. Несмотря на вечернее время, двое даже оказались на работе, в зоне досягаемости - через дверь по коридору. Так что переговоры прошли в атмосфере взаимопонимания.

И спаситель явился через двадцать минут. Короткое черное пальто, зимняя кепка. Вид строгий, собранный. Под мышкой кожаная папка для бумаг.

- Ну, ты даешь, чудовище в женском обличье.

Видимо ему рассказали, красочно про аварию и о том, кто в ней виноват. Мишка, только глаза таращил, да встряхивал круглой головой. Косился с удивлением. Без особого восторга. Будто у Маши выявили редкую, незаразную, но дико противную болезнь. Какая гадость! Тут прозвучало неприятное заявление.

- Ключи, кстати, не отдадим. Вещдок.

Буров спорить не стал.

- Все верно.

- А что же мне делать? И как Уголек?

Вскинулась девушка, представив себя перед запертой дверью, а напуганного котенка внутри.

Она как раз заканчивала писать свои паспортные данные на очередной бумажке.

- Наизусть помнишь?

Удивился и обрадовался один из сотрудников. Маша вздохнула и сказала честно.

- У нас военрук свирепый. Наизусть данные помнят все. Он три контрольные провел по этим данным. Кучу двоек налепил. Пришлось вызубрить.

Мент улыбнулся.

- Молодец у вас военрук. Тебе еще сто раз пригодится, что помнишь. Вот увидишь.

- Уже вижу.

Повернулась к Бурову, повторила прежнюю мысль, с которой ее только что сбили.

- Дед вернется только завтра, или даже послезавтра. Понимаешь? Кот внутри, кормила его утром и утром воды налила, но…

- Придумаем что-то. Позвонить Илье Ильичу можешь?

Нервно хихикнув, Полежаева ответила. Что телефон для связи с ним он оставил. Но… Он записан в блокноте, который лежит на тумбочке в закрытой квартире. Так что…

Мишка от реплики лохматой школьницы отмахнулся. Расписался в трех местах. Почесал загривок. Пообещал, что свои документы некая М. Полежаева непременно завезет через два дня. Или раньше. Поблагодарил друга. Пожал руки всем, кто был в комнате. Их набежало, на такое шоу, человек семь. Еще бы. Не каждый день девушки с золотыми волосами одним ударом от четырех бандитов освобождаются.

Наконец, все закончилось.

Маша встала с табуретки. Охнула, взялась за бок.

- Чего это ты?

Повернулся Мишка, руку протянул, поддержать. Как раз разглядел свиторочек... Раньше Машин бок от него стол загораживал.

- ??

- Ерунда. Ничего не задето. Просто порез, неглубокий.

- Ты у врача была?

- Меня зашили.

- Братцы, да вы - просто варвары!

Грустно констатировал Мишка. Лицо у него сделалось странное, и не брезгливое, и не злое, и не растерянное. Ненастоящее.

Можно сказать иначе: никакое.

К Маше он повернулся с преувеличенной заботой. Подхватил за локоть, как родную увечную маму. Повлек за собой.

Парни в форме расступились. Неизъяснимое выражение Мишкиной морды на них подействовало угнетающе. С чего бы? Маша неловко, Буровская рука мешала, оглянулась. Сказала без всякого ехидства.

- С наступающим вас Новым Годом. Всех вместе и каждого отдельно.

- Спасибо огромное.

Ответили сразу два наиболее воспитанных милиционера.

В коридоре Маша одернула свитер. Натянуть дубленку помог Мишка. Шапочки не было, одной перчатки тоже. Но не это и даже не потерянная сумка с учебниками огорчало больше всего.

- У меня на ключах брелок. Барашек. Это подарок. Я им очень дорожу.

- Вернем?

Посовещались люди в форме. Двое, вышедшие, за парочкой в коридор. Как раз Буровские приятели, очевидно.

- Отчего же не вернуть. Вернем.

- Когда?

Уточнила Маша.

- Скоро.

- Ну, баран то вам зачем? А?

Невероятно! Дедушкин подарок отцепили от связки... Несколько капель крови попало и на него.

- Держи.

- Спасибо.

- Будем считать, что твои ключи были без брелока.

Маша нервно и радостно сжала в кулаке вновь обретенного рогатого красавца. Буров поправил кепку, вмешался строго.

- Все. Пошли.

Не был он расположен болтать с коллегами. Категорически. Повлек девушку наружу, по дороге раскланялся еще с тремя-четырьмя милиционерами. Морда у него была прежней. Все еще. На крыльце Мишка поскользнулся, ругнулся негромко.

- Епрст! Что за жизнь.

- ?

- Не важно. Я не о тебе. Сил нет иногда моих! Осторожно. Тут лед.

На улице было темно.

В мохнатом небе поблескивали серебристые звезды. Точно сверкающие крошки от волшебного пирога. Неведомый великан поужинал, а надкушенный с одного бока лунный блин, отбросил в сторону.

- И куда мы идем? А Уголек???

Поинтересовалась Маша.

- Насколько знаю котов, за ночь от жажды не помрет. А с утра придумаем, как вскрыть дверь. Скажу больше, идею я родил. Она рабочая. Но подтвердится утром. Решу. Расслабься.

- А ночевать где сегодня?

Мишка успел обрести привычное оптимистичное состояние души. Заговорил бодро.

- Не грузись. Это не проблема. Жива. Почти здорова. Переночуешь у моей подруги, например.

- У твоей подруги?

Поджала губы Маша.

- К себе не приглашаю. Потому как - живу один. И ты все равно, откажешься от неприличного предложения. Верно?

- Конечно.

- Ну вот. Значит, остается идти к моей девушке. Она тебя не съест.

Тут Мишка на миг призадумался. И добавил с проснувшимся сомнением в голосе.

- Может быть.

***

Потоптались у телефона-автомата. Сначала долго искали двушку. Потом Маша обнаружила в левом кармане, завалявшиеся без дела десять копеек.

- Держи.

Когда Буров начал набирать номер, выругался. Пакостный агрегат бесцеремонно сожрал монетку, а соединять отказался.

- Какой я везучий.

Повернулся к Маше, пояснил тяжко, пасмурно.

- Честное свинское, день сегодня чумовой. Три таких в месяц и я сорвусь с катушек. Может у тебя еще десять копеек есть?

- Ношу горстями. От нечего делать. В каждом кармане.

Мишка иронию игнорировал, смотрел требовательно. Маша сдалась и объяснила.

- Сумка моя тю-тю. С кошельком вместе.

- Ладно. Поехали без звонка. Должна быть дома.

- А кто она?

Мишка вздохнул.

- Студентка.

По интонации ответа угадывалось, что это отчего-то напрягает Бурова. Маша выпалила догадку.

- Твоя?

- Грешен. Как догадалась?

- Не скажу.

Маша вскинула голову, капюшон свалился.

- Надень, а то уши отвалятся.

Велел Буров. Полежаева из вредности отказалась слушаться. Мишка с бурчанием сам натянул Маше капюшон.

- Ни кошелька у нее, ни сумки, ни ключей, ни шапки. Странная девушка. Как еще башка цела, не потеряна? Каждые полгода, по расписанию, привыкла вляпываться в беду. Мешает почтенным гражданам спокойно отдыхать после трудов праведных.

Маша улыбнулась. Ворчливый Буров продолжал расписывать в красках, какое количество нервных клеток у него погибло.

- Миллиарды. Не подлежит восстановлению. Кто виноват? Я спрашиваю - кто виноват? Ежели я впаду в старческий маразм во цвете лет, то по чьей вине? Не подскажешь? Я встретил вас, себе на горе.

Патетично закончил он обвинительную речь. Маша отпарировала.

- Что делать?

Дождались троллейбуса. Влезли. Долго тряслись по сонным улицам.

- Пешком надо было идти.

- Быстрее добрались бы?

Спросила Полежаева.

- Возможно.

Мишка начал рассказывать свежие хохмы. Источник, из которого он брал забавные сюжеты, был неисчерпаем. Героями историй обыкновенно оказывались пожарники, менты, студенты и преподаватели военных кафедр. Маша слушала молча. Бок занемел, рука без перчатки превратилась в ледышку. Девушка пробовала сжимать и разжимать пальцы в кармане, помогало не очень.

- Вот и добрались.

Чистенькая милая пятиэтажка в самом центре города. Неподалеку от знаменитого вздернутого на гранитную дыбу самолета - памятника военным летчикам.

Снег поскрипывал под ногами, вдали дребезжали троллейбусы, расползающиеся по своим маршрутам. Дверь подъезда на тугой пружине - открылась со скрежетом.

Сейчас все звуки безмерно раздражали Машу. Мишка деликатно позвонил в обшитую деревом дверь на первом этаже.

- Кто там?

В голосе было удивление, чуть сдобренное страхом. Все же времена на дворе... Особенные. Что ни день в газетах фотографии свежих трупов. То бандиты друг с другом разбираются. То грабители потрошат мирные семьи в поисках накопленного добра. Окаянные дни - беда для обывателя, располагают исключительно к трусливому схлопыванию створок, за которыми глупые моллюски чают переждать беду.

- Я. Не один. Дозвониться не смог, извини.

Зашумели замки, цепочка. Из квартиры потянуло теплым запахом свежей выпечки.

- Ух, как вкусно! Впустишь?

В проеме появилась высокая, одного роста с Машей девушка в коротеньком халатике. Очень пухлые губы, большие глаза. Стильно подстриженные растрепанные темно русые волосы. Мордашка округлая, прехорошенькая точно у ангелочка с коробки конфет столетней давности. Чудо что такое. Однако холод в глазах нешуточный. Левая бровь чуть приподнята. Вежливое приглашение наполнено просто арктическим теплом.

- Входите.

Мишка бесцеремонно впихнул Полежаеву внутрь. Зашел сам. Чмокнул хозяйку в упругую щечку. Закрыл дверь ловко, не глядя на замки. Привычным жестом бросил кепку на оленьи рога, укрепленные в тесной прихожей в виде дополнительной вешалки. Расстегнул пальто. Громко возвестил.

- Это Света. Это Маша. Я все объясню.

- Сделай милость.

Попросила хозяйка, удаляясь на кухню. Невидимый шлейф из льдинок потянулся за ней. Окутал Машу, просто к полу приморозил.

- Не стой столбом.

Обратился Буров к Полежаевой, чувствующей себя жутко неуютно.

- Давай сюда дубленку.

Маша неловко начала раздеваться. Сцепив зубы, чтобы не запищать жалобно.

В кухне Света загремела посудой, включила воду. То есть начала хлопотать, ставить чай, принимать незваных гостей.

Тем временем Мишка повесил верхнюю одежду в шкаф, разулся. Маша потянула свитер вниз, потом набок. Бесполезно, дыру и кровь не скроешь. Застыла с несчастным выражением лица. Буров взял за руку, потянул за собой. Показал на табуретку возле стола.

- Приземляйся.

Маша откинулась к стене, скособочилась, (рана разболелась ни на шутку) задавая себе идиотические, зато вполне соответствующие ситуации вопросы.

Что она делает здесь?

В этой компании?

Сегодня?

Энергичный шумный Мишка рулил ситуацией.

- Чай? Замечательно. А плюшками поделишься? Я голоден как доисторический вепрь. Могу сожрать немедленно вас обеих, если не накормишь. Даже перчить и солить не буду. Умну целиком.

- Испугал.

Невозмутимо ответила хозяйка, сменившая, наконец, замораживающую любезность на почти настоящее гостеприимство. Вот и блюдо с плюшками неторопливо перекочевало поближе к возмутителю спокойствия. Само по себе, без видимого участия Светланы. Подползло, ткнулось в руку. Все же сердиться на Мишку всегда было чрезвычайно непросто.

- На.

Гость, явно имеющий доступ к телу и сердцу хозяйки, ухватил плюшку, алчно откусил больше половины. Прочавкал.

- Момент. Червячка заморю и смогу разговаривать.

Света повела плечом, покачала головой. Выразила молчаливое неодобрение свинским поведением друга. Налила всё чай.

Вышла в комнату, вернулась, снова вышла. Маша чувствовала себя даже не круглой, квадратной дурой. Вломились без предупреждения, на ночь глядя, в чужой дом. Понятно, что хозяйка недовольна. Ну, Буров, погоди!

Ее и так поташнивало, немного. Вид жующего Мишки действовал почти как рвотное. В животе начались спазмы. Только этого не хватало!

Девушка отвернулась к окну, сосредоточилась на беленьких, в алую клетку, занавесках.

Стала вспоминать последнее письмо от Туси. Жалко, конечно, что послание пропало вместе с тетрадями и учебниками.

Любезная подруга рассказывала про Анапскую зиму. Ни крупинки снега. Ноль градусов. Вечнозеленые кусты под голыми ветвями деревьев. Горожане гуляют вдоль моря. Некоторые окунаются по утрам или вечерам в любую погоду.

Если верить Тусе, организм начал требовать снега еще в ноябре. Даже снились катания на санках… Могла приврать? Запросто. Поэтическая натура.

Скучаю без буранов и сугробов До боли. Только ты не при делах. Отвыкнуть от тебя? Снимаю пробу. Но этот супчик – просто фу и ах. Варила, пряности в бульон швыряла щедро. Знакомства заводила. Суррогат… Умеет жизнь быть гадиною вредной. Тут в рифму просится отборный черный мат. Но мы девчули стойкие к соблазнам. Разочек вырвется? На это наплевать. Скучаю без тебя. И прочим разным – Стихи не пишутся. За силу воли – пять. За верность – три. В кино ходила с Леной. Со Светой спорили о творчестве Дали. Скучаю. Наслаждаюсь этой темой. Ты без меня, пожалуйста, шали! Не просто разрешаю! Умоляю! Влюбляйся, чувствуй. Скоро новый год. Коньки и санки. А потом растает Зима меж нами. И пространство расцветет.

…

Так задумалась, что услышала голос Туси. Очнулась рывком, будто разбудили, взяли за плечо и потрясли. Возможно и отключалась на какое-то время, просто сидя и с открытыми глазами. Надо деда спросить, бывает такое?

Может быть ее звали по имени? Это и вернуло в реальность?

Как раз Мишка наелся. Вздохнул почти умиротворенно. На кухне опять появилась хозяйка. Замерла, скрестив руки перед грудью.

- Ну и?

Сытый гость промокнул губы салфеткой. Улыбнулся благодарно.

- Жутко вкусно! Спасибо громадное.

- Пожалуйста.

На известное количество яда в голосе хозяйки Мишка внимания старательно не обращал. Скомандовал непринужденно.

- В общем, Светлана, садись и слушай. Дела такие...

Часть вторая. Глава первая

Часть вторая

СТРАСТИ-МОРДАСТИ

То, что гусеница называет Концом Света, Учитель именует Бабочкой.

Ричард Бах

***

Глава первая

В лесу родилась елочка...

***

Разбудил вчерашнюю жертву шум воды на кухне. Маша зевнула, потянулась, охнула из-за боли, криво, иначе пока не получилось, села в постели. Спать ее Мишкина подруга уложила на раскладывающемся диване в зале. Более того, старую футболку выдала - вместо ночной рубашки. В окно заглядывало солнечное зимнее утро.

Красота.

Тут как вспомнила Полежаева о том, что натворила вчера - поежилась. Даже не вполне поверила, что оказалась способна выкинуть такой фокус. Может быть, кошмар ей только приснился? И она не старалась серьезно ранить, даже убить человека для того, чтобы спастись самой?

Как говори дед? Не загоняйте крысу в угол, чтобы не знакомиться с ее зубами.

- Маша!

Голос у хозяйки оказался самый обыкновенный. Точно вчерашняя жутковатая Леди Айсберг была сном.

- Маша!

- У?

Пробурчала Полежаева сонно и недоверчиво. С чего бы этому утру вдруг начинаться по-человечески?

- Ты проснулась?

- Только что.

- Вставай, пошли завтракать.

Пришлось подняться, со скрипом, тело зверски ныло, заползти в ванную, совмещенную с туалетом. Потом умыться. И, как следствие, окончательно проснуться. Голова то почему болит, интересно? Вроде не пила. В дверь постучали.

- Чистое полотенце на батарее!

- Спасибо.

Через малое время несостоявшаяся жертва привела себе в относительный порядок. Хватит для того, чтобы разделить с Мишиной студенткой утреннюю трапезу. Называть ее Буровской подружкой язык не поворачивался.

Вчера поначалу она выглядела абсолютной хозяйкой положения: высоко рождённой дамой, изволившей по минутному капризу откликнуться на ласки кучера, например. Снизошла, удивилась этому, вела себя с виновником вежливо, но так, чтобы на дальнейшую фамильярность его не тянуло.

Однако невероятный Мишкин рассказ сбил с красавицы спесь.

Светлана живенько превратилась в славную девчонку, простила и расцеловала Мишку, дала ему с собой несколько плюшек, выпроводила с чмоканьями и хихиканьями, доносящимися из прихожей.

Вроде бы Буров увлекал слабо сопротивляющуюся хозяйку на кухню, вроде бы дверь там притворили и даже включили магнитофончик!

Неясная лихая песенка сочилась чужим весельем, манила прислушаться. Но уставшая от новых впечатлений Маша опрокинулась в темный, вязкий точно кисель - сон и чем именно завершилась сцена проводов милого друга, не узнала. Ну и что?

И правильно! Нечего греть ушки о чужие радости.

Гостья проковыляла на кухню: чистенькую, уютную - сразу стало ясно, что хозяйка здесь немало времени проводит. Причем с толком, с удовольствием.

На столе заждались своего часа маленькие, сильно поджаренные блинчики, с хрустящей корочкой по краю.

От вчерашних плюшек осталась сиротливая половинка одной-единственной. Ай да Мишка!

Пиала сметаны и фарфоровый чайник дополняли картину.

- Чем богаты, тем и рады.

Нет, это в самом деле была абсолютно другая девушка. Может быть сестра вчерашней сосульки? Маша поправила прядь волос. Опустилась на табуретку. Услышала сочувственное.

- Как бок?

- Ноет немного. Ерунда.

Светлана нырнула в холодильник. Спросила из-за раскрытой дверцы.

- Какое варенье будешь? Есть клубничное и яблочное.

- Никакое. Спасибо. Вполне достаточно сметаны.

- Как знаешь. Наше дело предложить.

Захлопнула дверцу. Вернулась к столу. Потянулась за чайником. Улыбнулась гостье.

Глаза у студентки были огромные. Не меньше Машиных. Только зеленые, с коричневыми крапинками. Бедра широкие. Вопреки требованиям времени - никакого изможденного вида. Руки тоже не модельные: вместо тонких бледных палочек заморыша - крепкие, сильные, как у спортсменки. Волейболистки, например. Или девушки с веслом. Кожа гладкая. Зубы неплохие. Рот крупный, губы пухлые. А вот груди нет. Абсолютно. Нулевой размер, или даже отрицательный, минус первый, как шутили в школе о плоских девчонках.

- Что ты меня так разглядываешь?

Слегка смутилась хозяйка.

- Извини. Подумала просто, что мы немного похожи.

Свету объяснение как будто устроило. Она пошутила.

- Ага. Девушки статные. Толкнем врага в плечо, улетит к порогу.

Но выражение некоторой придушенной грусти во взгляде говорило о том, что телесной крепостью девушка не гордится, более того, с радостью предпочла бы своему здоровому румянцу модную модельную бледность.

Ох уж это время и его тщедушные героини.

Маша сделала вид, что не уловила тоски во взоре хозяйки, подбросила ответную шутливую цитату.

- Коня на скаку остановим.

- А что? Ты вчера такой примерно номер и отколола. Разве нет?

Вдвоем принялись за еду. Маша обмакивала маленькие блинчики в сметану, складывала пополам и отправляла в рот. Хозяйка вела себя точно также. Причмокивать и нахваливать собственное изделие, не тушуясь гордиться, что удачно вышло? Полежаевой это понравилось.

- Спасибо. Здорово. Можно позвонить?

- Конечно.

Маша собралась проверить - а не вернулся ли внезапно дед. Но до телефона, он обретался в прихожей на маленькой тумбочке добраться не успела.

В дверь затрезвонили. Хозяйка пожала плечами.

- Мишка? На него непохоже.

Маша сжалась. Вернулся вчерашний страх. Прислонилась к стене. Одернула короткую футболку. Тут и телефон дал о себе знать. Запел, загудел.

- Маш, возьми!

Попросила Света, переговаривающаяся с кем-то через дверь.

- Алло?

- Русалочка? Ты встала? Привет.

- Доброе утро.

- К вам там должен Макс подъехать.

- Макс???

- Извини, не мог промолчать. Его то ведь тоже касается, разве нет?

Маша вздохнула, с неохотой соглашаясь. Света крикнула от двери.

- Тут тебя спрашивают.

- Кто?

- Не представился. Говорит, что ты его знаешь. Что пароль не поменялся. Чушь какая-то. Грызли. Кого сгрызли? Где?

- Гризли.

Расслабляясь, страх проходил, поправила Полежаева. Буркнула Мишке в трубку.

- Уже прибыл, друг твой драгоценный. Пока!

Света не поняла.

- Ну?

- Это Макс. Можешь открывать.

Через секунду в квартиру ворвался ураган: пахнущий снегом и морозом, широкоплечий, в расстегнутой дубленке мужчина, в сопровождении двух высоких лбов. Макс по-прежнему предпочитал держать рядом ребятишек демонстративной угрожающей внешности? Зачем ему это? Примитивно же.

Впрочем, охрана вела себя прилично. Вошли, замерли у дверей. Подпирают стены. Жуют жевачку. Молчат. На хозяйку не пялятся. Хорошо дрессированные звери. Со стороны даже за воспитанных могут сойти, если особенно к выражению глаз, вернее к полному отсутствию оного, не придираться. Милые мальчики, каждый килограмм под сто тридцать. Итого, четверть тонны сильной многозначительной тишины и сдержанности.

Зато гризли показал себя во всей красе, рванул, не разуваясь внутрь. Мимо вытаращившей глаза Светланы, серым стремительным вихрем. Налетел, сгреб Полежаеву в охапку.

- Ты!

- ?

- Прости. Прости.

- За что?

Макс не слушал. Дыхание у него сбилось, стало неровным, точно бежал в гору.

- Услышал, думал, сдохну. Прости. Это из-за меня. Я знаю.

- Но...

Он перебил.

- Чего твари хотели? Конкретно?

Маше вовсе не улыбалось притворяться героиней. Но не врать же?

- Чтобы я позвонила тебе и попросила срочно подъехать.

- Куда?

- Не успела уточнить. Извини.

- Е... Елки-зеленые.

Чмокнул в щеку.

Продолжая сжимать ее плечо, сказал.

- Все. Больше ни одна паскуда к тебе не притронется. Факт.

Последнее слово тяжело упало, каменной плитой, надгробием, например.

Бух.

Маша уточнила.

- Никто?

- Да.

Ему хотелось верить.

Нет, ему было трудно не поверить.

За словами стояли металл и запах пороха.

Жуткая атмосфера создавалась, как ни крути.

Макс сам ее и разрядил - шуткой.

- Будет гризли нынче бит.

- ?

- Не знаю, кости мои получится собрать? Или как?

- ?

- Дед твой. Извиняться к нему пойду. По стене размажет.

Шутил Макс неискренне. Улыбался только губами.

Глаза - покрасневшие, сухие. Взгляд больной, строгий. Картина основательного недосыпа и загрузки.

Повернулся к хозяйке.

- Не обижайся, барышня. Я без башни сегодня. Натоптал тебе. Прости, имя забыл?

- Света.

Пробормотала Мишкина подруга умирающим голосом.

Что это с ней, удивилась Полежаева? Вроде бы выдержанная девушка, спокойная.

Вчера так и вовсе глыба ледяная. Интересно...

Макс продолжал руководить парадом.

- Итак, Света, кофе есть?

- Да...

Опять этот дурацкий тон! Нарядить бы ее в костюмчик лебедя и заставить танцевать под знаменитую музыку Сен-Санса.

Макс внимание на хозяйку почти не обращал, прижимал к груди ладонь взъерошенной Полежаевой.

Попросил у Светы, не глядя на нее.

- Сделай чашку. Крепкий, с двумя ложками сахара.

Мишина студентка, двигаясь точно сомнамбула, проскользнула мимо. Взгляд ошалелый, задумчивый.

В коридоре по-прежнему было тихо. Точно там никто не обретался. Охрана на угощение не претендовала.

Макс, наконец, сбросил дубленку. Метнул, не глядя, на вешалку. Шкура зацепилась за крючок, обвисла неровно, но не упала.

- Присесть здесь можно, хозяйка?

- Конечно...

Бесцеремонно оседлав табурет, Макс подхватил окаменевшую Полежаеву, пристроил у себя на колене.

Прижал левой рукой, точно взял в стальное кольцо.

- Тебе удобно?

- Нет.

- У, вредина.

Девушка решила не вырываться. Только сцены раздора не хватает для хозяйки: бурно отыгранной, шумной, с пощечинами и проклятиями. То-то Света будет рада, что выполнила Мишкину просьбу, пустила на ночь гостью.

Вдруг Макс с невероятной нежностью прижался лбом к голому, вылезающему из растянутого ворота футболки, плечу своей ненаглядной златовласки, глаза прикрыл.

Задумался на мгновение. Тут же встрепенулся.

Задал громкий требовательный вопрос.

- Где мой кофе?

- Сейчас будет...

Света топталась возле плиты. Глаза стали совсем коровьи - влажные, покорные.

Каждое слово каждой фразы заканчивалось многозначительной сладкой паузой.

- Еще минуточку...

Маша прикусила губу, чтобы не захихикать. Удивляться метаморфозам красавицы она перестала, злиться передумала. С какой стати, вообще? Макс не ее любовник. Ни прав, ни взаимных претензий. Пусть эта растаявшая девица его сманивает, ради Бога. Рыдать по этому поводу никто не станет. Еще чего не хватало.

Зверев нянчил девушку на коленях, молчал, быстро мелькающие мысли отражались в глазах, то они теплели, то становились невероятно холодными, жуткими.

- Маш?

- ?

- Что это?

- Где?

Сильные пальцы Макса взялись за бинт, под футболкой.

Маша смутилась. Ерунда какая. В конце то концов, разве это стыдно - попасть в аварию, например? Или получить сосулькой по лбу? Почему она стесняется глупой переделки, в которую угодила совсем не по своей вине. Ну, или почти без оной. Глупость - да, имело место быть. Не больше.

Ведь не пьяная же валялась под забором, не коза, проходившая мимо, копытом ей пальцы отдавила, например.

Дела.

Признаваться ужасно не хотелось.

Только отделаешься от Макса молчанием, как же.

Почему интересно, Мишка факт ранения обошел в своем отчете, когда друга информировал?

Паразит.

- Что это?

Повторил медведь жестче. Прежде, чем Маша успела начать протестовать, быстро провел рукой по ее спине, боку, животу.

- Повязка? Откуда? Чего не знаю?

- А Мишка, разве не говорил тебе?

Проблеяла Маша невразумительно.

- Ну?

- Пустяк. Царапина. Непроникающее ранение. Дубленка толстая, ремень широкий, жесткий, наверно даже не из свиной кожи, а из мамонтовой, или носорожьей. В общем, нож соскользнул.

Она бодрилась, стараясь раскрасить происшествие в более светлый цвет. Но на слове "нож", голос с треском, просел, точно гнилой пол под ногами танцовщика.

Вот так, кружишься, кружишься, стараешься не думать о плохом, а оно тебя внизу караулит. И выныривает из подсознания в самый неподходящий момент.

Спотыкалочки, оговорочки - папа Фрейд, или кто там еще из великих разрабатывал тему, про вас не зря писал. Случайностей не бывает.

Маша немного подковалась в этом - дед просветил. Как-то смотрели глупую передачку, местную. Прямой эфир. Спор о культуре. Чиновник возьми и обмолвись: "В нашем срамтеатре премьера". Клево получилось.

Маша ржала жеребенком, повалилась на пол, ногами дрыгала, никак успокоиться не могла.

Тут Илья Ильич лекцию и прочитал. Насчет оговорок, да внезапных пауз.

Макс на оной не присутствовал, но заминку уловил тотчас.

Слово, на котором Маша сбилась, еще и не было произнесено, а пальцы зверевские чуть заметно дрогнули в такт.

Мистика.

Вот с таким вниманием Крутой Пацан златовласку изволил слушать.

Затем прозвучало негромкое.

- Поподробнее о ноже.

Маша рта раскрыть не успела, как второй приказ отменил первый.

- Нет. Момент. Выпьем кофе. Поблагодарим хозяйку и в путь.

Девушка поняла, он не хочет расспрашивать ее при посторонних. Значит, имеет место некая отсрочка. Вот и славно. И просто чудесно. Она тоже не горит желанием публично исповедоваться.

Ей-ей.

***

- Поехали. У меня Уголек со вчерашнего утра без еды и воды один запертый сидит.

- Скоро. Договорим сначала. Решу вопросы с замком, не переживай.

Маша пила чай, сидя на подоконнике. Макс замер рядом. Профиль у него был суперменский.

Выпотрошенная короткими четкими вопросами Полежаева, - интересно кто учил Макса допросы вести??? - бросала воровские взгляды исподтишка.

Зверев то ли не замечал, то ли внимание ему льстило и он растягивал прекрасное мгновенье. Одна минута сменяла другую.

Девушка, давно закончившая повесть о вчерашней аварии, молчала. Макс не шевелился. Затейник. Этакая задумчивая статуя полководца. Плотно сжатые губы, выпирающий волевой подбородок. Смотрит вперед и вверх, даже не мигает. Как у него это получается? Полная неподвижность. Невероятно.

Маша чуть повернула голову, чудесно утепленное окно не замерзло, хотя холодрыга стояла нешуточная. Как обычно и бывает в конце декабря.

С высоты открывался недурной вид на город.

Вдали по склону карабкался, растекаясь вширь, ставший родным Химмаш.

По дороге, связывающей его с центром, сновали машины, тяжело полз перегруженный троллейбус.

- Как тебе чай?

Прозвучал неожиданный вопрос. Маша поставила пустую чашку рядом с собой, на белый широченный подоконник.

- Нормально. Только ты бухнул слишком много сахара.

- Извини. Привычка.

- Любишь сладкое?

Макс повернулся так резко, что девушка чуть не улетела с подоконника, от неожиданности. Пискнула испуганно.

- Ой.

Взгляды встретились. По мощности это напоминало столкновение мотылька и гоночного автомобиля. Летальный исход для одной из сторон гарантирован.

Трудно догадаться для кого именно?

Маша отразилась в свинцовой глубине, двумя темными силуэтами, будто мишень в тире. Макс прищурился. С ворчанием, точно сердитый тигр отошел. Скомандовал, не поворачиваясь.

- Слезай.

Исчез в глубине коридора. Повторил громче.

- Слезай!

Странные у него манеры, однако - подумала девушка. Но решила послушаться. На всякий случай.

- Иди сюда!

Опять приказ! Полежаева вскинула голову и крикнула прежде, чем подумала.

- Сам иди!

После короткой паузы издали долетел смешок. Голос стал другим. Почти теплым.

- Осознал. Не прав. Прости. Иди сюда... пожалуйста.

- Другое дело.

С ворчанием она пошла на зов.

Боже, какая громадная совсем пустая квартира. Сколько комнат? Четыре или пять? Затаившиеся на кухне мальчики не то, что шума не создавали, активно притворялись, что их вовсе нет поблизости.

Ложечка не звякнет, вода не зашумит. Полная иллюзия милого уединения, а охрана растворилась в воздухе, никак иначе.

В животе вдруг сжался холодный комок.

До Маши, вот жирафа, с запозданием дошло. Не в спальне же Макс? В самом деле?

Это было бы...

Это было бы слишком... Пошло? Цинично? Подберите наиболее подходящий вариант ответа и подчеркните его.

- Не будь плохим, пожалуйста.

Робко взмолилась она.

- ?

Макс лежал на громадной тахте. В углу, прямо на полу стоял черный куб навороченного музыкального центра. Больше в комнате ничего не было.

- Не веди себя так.

- Почему?

Слово вспорхнуло хищной птицей: опасной, готовой к броску на добычу.

- Это мелко. Глупо.

Макс сел. Они опять столкнулись взглядами. Маша поежилась. Повела плечом, точно сбрасывая тяжесть. Попросила.

- Не надо.

Зверев раскинул руки, шлепнулся обратно. Отчеканил почти зло.

- Знаю, что не надо! Знаю! Думаешь, почему ушел? А??? Вот поэтому, как раз. Потому, что... О, блин! Как мне повезло! О, блин!

- Макс.

- Ну?

Кажется, он справился с собой, голос звучал почти нормально.

Маша, решившись, отсчитала про себя: Три, два, один! И вонзила вязальную спицу нескольких холодных слов в шерстяной клубок их запутавшихся мыслей.

Резко, чтобы перестать бояться. Потому, что Макс начал вызывать в ней страх.

А этого она не хотела.

- Я не люблю тебя.

После долгой-долгой паузы, невидимая хищная птица, кружившаяся в небе над глупым барашком, ушла в сторону.

В ответе Макса была горечь, но без агрессии или обиды.

- Знаю.

Между ними вновь повисло молчание. Многозначительное, натянутое, но не рвущееся. Не бумажка - брезентовое полотно. На такое можно прыгать, даже с восьмого этажа. Выдержит.

Квартира, в которую Макс притащил свою златовласку, как раз на восьмом этаже и располагалась.

- Отвезешь?

Маша невольно начала копировать его односложные вопросы-ответы.

- Куда?

- Сначала домой, открыть дверь. Ее же еще и закрыть надо. Блина. Потом на перевязку.

- Да.

Новая пауза затопила комнату. Холодная. Тяжелая.

Макс задал вопрос с небрежной ленцой, точно ответ знал заранее и он ему не нравился. Но был уже выслушан, принят и засчитан.

- Злишься?

Маша подумала одну секунду.

- Нет. Просто жаль.

- Чего?

- Что ты...

Он перебил.

- Не говори. Понял.

Упрямая Маша топталась в дверном проеме. Дура дурой. Но уходить на кухню к мальчикам казалось проявлением трусости, а переступать невидимую красную линию и приближаться к хищнику? Ни за что!

Она, конечно, существо безмозглое - влипнуть в такие переделки. Но всему есть предел. Тупости тоже.

- Маш...

- ?

- Иди ко мне. Нет, нет, молчи. Просто иди. Я ничего плохого тебе не сделаю.

Она помотала головой.

Макс не подсматривал, как уставился в потолок, так и лежал. Но сказал, точно у него картинку перед глазами транслировали.

- Не надо мне нет башкой изображать. Просто иди. Я уже пообещал.

- Разве?

- Да.

Он повторил слово в слово.

- Я ничего плохого тебе не сделаю.

- Может, ты считаешь... ЭТО... очень даже хорошим?

Он засмеялся, не деланно, натужно - а очень даже искренне.

- Хорошо. Секса не будет. Просто хочу обнять. Ну?

Целую вечность, то есть пол минуты, Маша колебалась. Даже носом шмыгнула. Наконец, подошла. Присела на краешек широченной тахты. На синее, стеганое покрывало.

Макс нашел ее ладонь, накрыл своей.

Попросил отрешенно.

- Маш, я пообещал. Иди ко мне.

С коротким вздохом, чего в нем было больше: страха или злости на собственную глупость? - она подчинилась.

Повернулась, влезла на покрывало, вытянулась совсем близко, в сантиметре от мощного мужского тела. Руки были сцеплены. Плечи соприкасались.

Теперь они оба изучали потолок.

- Здорово.

Вдруг сказал Макс и повторил.

- Здорово то как.

- ?

- Ты рядом.

- ...

- С тобой все так... странно. У меня такого в жизни не было. Чтоб... Чтоб дурью в кого втрескаться и по носу получить. Ни разу.

- ...

- Вот набираюсь опыта. Спасибо тебе.

- За что?

- За свежие впечатления.

- ...

Маша боялась вздохнуть. Изгрызла губу. Кто-то забыл закрыть клетку с тигром. А ей, юной барышне, посчастливилось рядом прогуливаться. Выпрыгнет? Не выпрыгнет? Набросится? Или нет? Тут Макс и спросил негромко.

- Хочешь чего-нибудь?

- ???

- Нет, не вырывайся. Я о фруктах, или шоколаде.

Слезы навернулись на глаза. Маша сдержала поток рыданий невероятным усилием.

- Нет.

Все же всхлипнула. Это от внимания Макса не ускользнуло. Он потянулся, прижался лбом к виску своей пленницы. Попросил.

- Успокойся. Успокойся. Я послушный. Пока сама просить не станешь, ничего не будет. А ты ведь не будешь меня умолять?

- Нет!

- Так я и думал. А как насчет мороженого? Или сока? На дорожку.

Дернувшиеся в стальной хватке мужской ладони, тонкие пальцы, медленно расслабились. Маша произнесла бодро.

- Ничего. Ничего не нужно.

И добавила.

- Честное слово!

Он заговорил грустно и спокойно, сообщая нечто хорошо обдуманное, взвешенное. Маша невольно повернула голову, взглянуть в лицо, но глаза у этого большого хищника были закрыты. Он уговаривал. Кого именно, себя или ее? Умницу-красавицу.

- Никогда не беги от меня. Не думай, что я буду вести себя как твой отчим. Ты мне делаешь больно своим страхом. Я животное. Знаю. Но башка у меня есть. В башке водятся мысли. В этих мыслях - ты. И обижать тебя не буду. И никому не позволю. Я совершил ошибку.

- Какую?

- Устранился. Думал так будет лучше. Дурак. Видишь, что вышло?

- Что?

- Ты спасла себя сама. Да и мне помогла. Я бы прилетел по твоему звонку, без вопросов. С двумя пацанами, но... Ладно, это к делу не относится. Что там говорил Санек?

Маша повторила. Выслушав, Макс ругнулся.

- Гниль.

Прозвучало одновременно как диагноз и приговор. Полежаева спросила.

- А молчун?

- Он был верным человечком одного моего врага.

- Почему был?

- Ну, врага то теперь нет. И Молчун недолго пробегает.

Ужасаясь тому, что она услышала, Маша прикусила язык. Чтобы не брякнуть чего-нибудь явно лишнего.

Макс притянул ее руку, прижал к груди. Под ее чувствительными пальцами чужое сердце летело, бешено ударяясь о ребра. Голос, вопреки всему, оставался спокойным.

Этот невероятный тип, в самом деле, мог себя контролировать. Макс продолжал почти ласково.

- Не бойся. Меня бояться не надо. Никогда. Может быть тебе единственной на свете. С тобой я всегда буду хороший.

Неожиданно он добавил в голос немного толченого стекла. Увы, осталось непонятным - над собой в данный момент прикалывался, или над Машей.

- В крайнем случае - БУМ - врежешь по роже. Шлепанцем. Чтобы очухался.

- Сильно?

- Бить то?

- Да.

- Как получится. Рубильник мой дважды ломали, хуже не будет.

Он, вдруг, положил Машину ладонь себе на лицо. Нажал ее пальцами на переносицу. На ощупь нос казался странным, точно резиновый.

- Заметно?

- Да.

- У меня нос, как у негра. Широкий и плоский. Так что, лупи смело.

- А что мне за это будет? В ответ?

- Ни хрена.

- Макс...

Он прикоснулся к ее губам. Осторожно, указательным пальцем. Вполне киношный жест. Но их отношения, в самом деле, тянули на дурацкий фильм, и абсолютно не соотносились с жуткой действительностью.

Не могут водиться рыцари в Заранске. Неоткуда им взяться. Чушь. И Макс всего лишь - гангстер. Большой мальчик, играющий страшными вещами.

Маша открыла было рот, и вновь палец лег ей на губы. Зверев попросил и шутливо, и отчаянно.

- Ш-ш-ш. Еще чуть-чуть. И будем собираться.

- Чуть-чуть, это сколько?

Уточнила Маша противным голосом. Макс ответил нежно.

- Шестьдесят секунд, примерно.

- Время пошло.

Еще более гадким тоном изрекла Маша.

Гризли слегка сжал в своей громадной ладони ее пальцы.

- О-кей.

Странная это была минута.

Длинная.

Звонкая.

Из тех, что вбиваются в память золотыми гвоздями - намертво. Из тех, что лезут в голову в самый неподходящий момент.

Из тех, про которые разные Пушкины-Лермонтовы слагают стихи.

Маша запомнила все.

Запах одеколона - холодный, мокрый, точно дыня со льдом.

Шорохи. Велюровое покрывало под их телами то ли шуршало, то ли поскрипывало, если даже самую малость пошевелиться.

Зверев вздохнул. Маша посмотрела на свою свободную левую руку. Белые пальцы на синем фоне. Незаметно для гризли погладила покрывало. Один раз. Зачем-то.

В памяти запечатлелись шелковые занавески на окне, голубые с бледно желтыми разводами. Черная плоская пепельница на ладони подоконника.

Дурацкая песенка "фэнси", едва слышно льющаяся из угла. Маше она не нравилась. До сих пор. Что-то про "good by". Мелодичная ересь.

Железная нога Макса, чуть прижавшаяся к ее бедру.

Его висок, касающийся ее плеча.

И тишина, в которой можно было на выбор: захлебнувшись, утонуть или растаять в предвкушении невиданного блаженства.

.

К самым невероятным шестидесяти секундам в жизни Маши невероятно подходили стихи Туси…

Одна минута Взгляд из-под ресниц. И нет салюта, Пышных колесниц, Цветов и шелка, Смеха и вина. Минута только. И всего одна. И вновь, как вспомню: В суматохе лет Несутся кони Горьких серых лет. А там за краем, Перед пустотой. Блеснет, играя, Детскою мечтой. Лишив покоя, Захватив до дна. Минута только И всего одна.

Одна минута. Почему-то.

…

В квартиру деда и на перевязку Маша, кстати, отправилась в новой серой!!! шапочке и аккуратно заштопанной дубленке.

Макс не поленился перед поездкой отвез в ателье, уговаривать он умел, залатали в пять минут при них же.

Головной убор гризли вытащил из шкафа перед выходом из своей квартиры.

- Мне мала. Не носил совсем. Она, правда, пацанская.

- А мне нравится.

Возразила девчонка. Шапочка ей, в самом деле, подошла. В классе такие носили без разбора и парни и барышни. Мода на головные уборы с матерным названием была в самом разгаре. Хотя, тут Маша не удержалась от улыбки, ее шапка происхождения самого крутого. Такой точно ни у кого нет.

Пепельный шерстяной свитер без криминального следа на боку, Макс тоже пожертвовал свой.

- Держи. Махнемся шкурами! Дырявую снимай, чтоб медсестер не смущать.

Маша подвернула рукава, выглянула из-за шкафа.

- Ну, как?

- Великоват, конечно. Может, купим новый?

- Не надо.

Застеснялась порядочная девочка. Макс смотрел со странным выражением. Вдруг, брякнул.

- Правильно. Носи мой. Так приятнее.

- Кому?

- Догадайся.

Хоть Полежаева и смутилась, но переодеваться не стала. Свитер был суперский, теплый, плотный. Макса он, наверно, обтягивал. Девушка в нем утонула. Ну и что?

…

Ситуацию с дверью решил незаметный скромный пенсионер, поджидающий Машу со свитой у подъезда. Поднялись вместе и он шустренько склонился над замком, чтобы выпрямиться меньше чем через пару минут.

- Готово.

Ввалились в квартиру энергичным не пионерским отрядом. Дружно остолбенели. Макс присвистнул.

А дальше с душераздирающим мявом кошачий подросток полез на руки к Маше, сиганув откуда-то с полки.

Прижался, распластался. Снова закричал. Запустил когти и затарахтел.

Разгром, учиненный в квартире угадывался еще от входной двери. На полу гостей встретило разорванное в клочья махровое полотенце.

Маша сбросила сапожки и заглянула в комнату, на кухню. Предчувствия не обманули…

Уголек ни в чем себе не отказывал, проводил время в разнообразных забавах?

Или так кошачий стресс выглядит?

Макс явился слева, сбоку, шею обдало россыпью мурашек. Сказал негромко.

- Горячая натура у парня. Сразу видно.

- Как бы да.

Согласилась Маша.

- Причем не вооруженным глазом. Ребенок переживал!

На скорую руку покормив разбойника и налив ему воды, Маша написала и положила на стол короткую записку для деда, если вдруг Илья Ильич появится сегодня, на день раньше.

«Со мной все в норм. Через пару часов вернусь и наведу порядок. Уголек порезвился, но не ругай его, пожалуйста. Все объясню. Целую. М.»

Беззастенчиво заглядывающий поверх плеча Златовласки Макс пошутил.

- Последние два слова тебе удались! Я от таких тоже не откажусь. И сразу подобрею, если что.

- Запомню.

Твердо пообещала Маша.

Волшебник слесарь или кто он был по профессии, удивился, что девушка собирается уехать. Почесал в затылке. Сообщил Максу с виноватым видом, что сделать ключ так быстро не успеет. Инструментов нет, живет далековато.

Поэтому посидит на лавочке, не здесь, у соседнего дома. Тут он уже глаза бабусям намозолил… И снова откроет, запустит внутрь, как только хозяйка вернется.

Так все и произошло. С некоторой разницей в составе команды. Макс исчез еще перед больницей.

Пересел в другую машину вместе с одним из охранников. Второго оставил с Полежаевой и водителем. Приказав коротко.

- До двери дома после больницы доставить. Проследить, что вошла и закрылась.

Спорить благоразумная златовласка не решилась. А остальные и в мыслях не имели противоречить боссу.

Перевязка прошла быстро. Медсестре, правда, явно не понравилась Маша. И она не стала отмачивать присохший бинт. Дернула по живому.

Полежаева расслабилась и не ждала боли. Тихо ойкнула, больше от неожиданности, чем от того, что не справилась с ощущениями. Потом собралась и остальное вытерпела без звука. Подходил хирург, нажимал на швы пальцами.

Спросил, пьет ли Полежаева антибиотики. Свирепо отругал за честный ответ – нет.

Написал название и дозировку, правильнее сказать – зашифровал… Такие закорючки прочитать сама Маша не смогла бы ни при каких обстоятельствах.

Велел прийти завтра, если краснота не уменьшится, или увеличится. А если припечет, то сразу скорую вызвать.

- Ясно?

Умчался, как и появился – почти мгновенно.

А Маша, на выходе из манипуляционной загрузилась. Как оплатить в аптеке покупку? Ее кошелек исчез со всей сумкой… Тю-тю.

Есть ли деньги дома? Должны быть в столе деда. Но это опять просить открыть дверь и ждать, пока она за лекарством сбегает.

Дилемму разрешил навязанный медведем спутник - один из охранников Макса. Протянул руку, бесцеремонно вытащил из пальцев Маши загадочную почеркушку доктора. Пояснил негромко.

- Босс сказал за его счет расходы.

Спорить Златовласка не стала.

Антибиотики вроде не из золота делают. А кататься туда-сюда, больше времени потратят точно.

Фармацевт с расшифровкой не задержалась. Порекомендовала заодно купить микробы для защиты микрофлоры кишечника. Возразить Маша не успела. Снова встряло сопровождение. Уточнило что именно получше и оплатило.

Со всеми банками и коробочками Маша оказалась в квартире довольно быстро.

Охранник заходить не стал, попрощался с площадки.

- До свидания.

Маша закрыла дверь.

Прижалась к ней спиной и встретилась с укоризненным взглядом Уголька.

Котяра ждал неподалеку с видом в меру наглым и счастливым. Никакой вины за собой не ощущал.

Силы покинули Машу довольно быстро. Полностью порядок навести не успела. Выпила антибиотик. Легла ненадолго, а отключилась до утра.

Как раз появление деда ее и разбудило. В пять утра с копейками…

- Маша?...

Он держал записку, которую Полежаева забыла выбросить. И выглядел изрядно напуганным.

- Золотце???

Внучка зевнула и села в постели.

Дед рванул к ней, как спринтер к олимпийской ленточке, почти упал рядом. Притянул к себе, сгреб в охапку, прижал к сердцу.

Зачастил в макушку.

- Не бойся. Жива. Это главное. Я с тобой. Все решаемо! Все!!!

Маша закрыла глаза и расплакалась, но не от обиды или облегчения. От острого счастья.

Её ЛЮБЯТ!

Непреложная истина заполнила собой лакуны в сердце. Она обожаемая внучка. Она родная душа. Ради нее…

Старик продолжал бормотать.

- Ты главное, никогда от меня ничего не скрывай. Разберем любой завал. Порешаем. Наладим. Хорошо?

- Да.

***

Зверев нарисовался в дверном проеме тем же днем, в обед… Без предварительных звонков. Бросил охрану на площадке, набычился и спросил Илью Ильича.

- Я войду?

Дед и гангстер имели на кухне долгую, минут сорок, не меньше, беседу.

Девушку на это время выгнали в магазин. Она явилась раньше, через пол часа - и была выдворена на лестничную площадку!

Дела.

Топтаться в гордом одиночестве не пришлось. Перед дверью тусовалась охрана Крутого Пацана. Маша скроила пакостную морду. Никакой реакции. Маша ослепительно улыбнулась. Снова аут. Достать парней не получалось. Тьфу. Девушка плюнула на них, расстегнула дубленку, присела на корточки, стала грызть косу. Непробиваемые терминаторы сохраняли полный нейтралитет? Ну и молодцы! Общими усилиями компания имела вид своеобразный. Три человека делали вид, что не замечают друг друга. Не потерявшая надежду Маша придумала новый ход: попыталась угостить ребят жевачкой. Наивная девочка. Отказались они вежливо и молча. Головами покачали. Вот гориллы. Где их только Макс откопал. Может, клонировали по спецзаказу? Морды совершенно одинаковые. Фигуры тоже. Такую красавицу старательно игнорируют! Профессионалы. Истуканы гипсовые. Юноши без весел. Маша чихнула.

- Будь здорова.

Произнесла одна ожившая фигура. С чего бы это вдруг?

- Спасибо.

Поблагодарила вежливая девушка, для такого случая, прекратив жевать измусляканный хвостик. Выплюнула его, мокрый и смешной, похожий на кисточку. Встала. Заложив руки в карманы джинсов, спросила небрежно.

- А где Диман?

Без всякой надежды на ответ, между прочим. Но один из охранников, действительно, обрел дар речи.

- В Питере.

- Да вы что! Давно?

- Угу.

- Ясно. А вас как зовут?

- Леха.

- Меня - Мария.

Полежаева решила ковать железо - пока оно не остыло. Мило обратилась ко второму типу.

- А вас?

У него на скулах вздулись желваки. Болтливость напарника так возмутила? Тем не менее, бодигард решил поддержать беседу. Пусть и со скрипом. Весьма неожиданно прозвучало.

- Сергей Иванович.

Маша чуть не расхохоталась. Но - присмотрелась внимательнее. И остолбенела. Глупое хихиканье растаяло не родившись. Интересно, где были ее глаза раньше?! Почему она не заметила, сама, без невинной подсказки, что охранник номер два был старше первого лет на десять с гаком? Хотя, догадайся, попробуй, когда морщин и живота нет. Возраст циркачей, например, и мастеров бальных танцев тоже не установишь, пока в паспорт не заглянешь. Так дед говорит. А он в людях разбирается.

Продолжая щебетать точно клиническая идиотка, Полежаева поинтересовалась с восторгом и любопытством.

- Сергей Иванович, а сколько вам лет?

Вот повезло, кажется, она нажала на любимую клавишу охранника. Бодигард посмотрел на Машу горделиво. Сообщил, важно распушив павлиний хвост.

- Сорок.

У Маши ноги подогнулись.

- Ого!

Съехала вдоль стены, не жалея дубленки, щедро пачкая шкуру известкой. Вновь присела на корточки, заглянула снизу в лицо громилы.

- А не врете?

Сергей Иванович промолчал. Маша головой потрясла.

- Упасть не встать. Не могу поверить. Вы с Лехой выглядите ровесниками, практически.

Охранник казался польщенным. Но дальнейшего сближения не получилось. Открылась дверь. В проеме возник угрюмый, взъерошенный вожак. Он немного напоминал крупного щенка, получившего заслуженную выволочку. Глаза грустно-виноватые. Голос нервный.

- Уходим.

Леха немедленно заторопился, заскакал вниз по лестнице. Сергей Иванович остался на месте, только отошел на пару шагов. Макс перевел взгляд на девушку.

- Увидимся вечером.

- ?

- Я подъеду. Решу пару дел и появлюсь. Ты на деда не обижайся, если что... Он тебя любит, на самом деле. Все.

Прошел мимо, как всегда не оборачиваясь. Герой. На голову ниже Сергея Ивановича. Но даже рядом с таким верзилой, ухитрялся выглядеть мощным. Дело не только в осанке и походке. Стлался за ним невидимый шлейф властности. Харизма, блин. Не иначе.

- Иди домой, Машуль.

Попросил дед, материализуясь на площадке. Внучка шагнула навстречу. Посмотрела несколько нервно. Сильно ли сердится?

- Иди домой, золотце. Натворили вы дел.

- Мы?

Маша не поверила своим ушам. Повторила возмущенно.

- Кто это? Я и Макс, что ли?

- Нет. Вы это только вы, дорогая Мария Алексеевна. И ваш ангел-хранитель. Вот кому премия положена. Был бы я верующим человеком, помчался бы в храм: лоб об пол расшибать, деньги жертвовать, свечки ставить и все такое, что там еще положено, совершать. Жаль не в курсе. А, может, все же и схожу. Завтра, с утра. Как думаешь? Молитвы престарелых грешников доходят по адресу?

Полежаева дипломатично проглотила ехидный ответ. Дед положил Машке на плечо сухую сильную ладонь. Чуть нажал.

- Домой, ужасная моя. Домой.

- Ужасная?

- Домой.

- А ты?

Он виновато вынул из-за спины руку. С сигаретой и зажигалкой???

- Ты же не куришь!

Илья Ильич пожал плечом, неопределенно хмыкнул. Махнул свободной ладонью, потер переносицу, наконец ответил.

- Да, не курю. Не курил, вернее, десять лет. Но... Но... Надо мне, нервишки разыгрались. Иди. Я скоро.

Маша расплела косу. Швырнула узенькую ленточку, не глядя, на диван. Черная змейка шустро сползла на пол.

- Блин.

Нагнулась - подобрать и вернуть беглянку на место, обнаружила рядом с лентой сложенный вдвое лист бумаги. Тоже, видно упорхнувший прочь от скверной хозяйки. Когда? Не позднее субботы, ведь Полежаева старательно намывала полы минимум пару раз в неделю.

- И что у нас здесь?

Под диваном скрывалось от недостойных взглядов лирическое приложение к очередному Тусиному письму? Последнее было получено и прочитано вчера. Похоже не правду. Не дед же сюрприза ради подсунул записочку.

Маша подняла оба "артефакта". Аккуратно свернула атласную змейку, водворила на место, рядом с расческой. Глянула на лист бумаги.

- Итак, что это?

Стихи, разумеется. Что еще может случайно оказаться под кроватью, вернее диваном, у приличной барышни.

Отлетают надежды, как листья с дерев, Оставляя душе неизбывную боль. Тихий ветер становится злым, осмелев, Рвет нам ветви. И в раны холодную соль Насыпает горстями, дрожа в полусне Тихо стонем, стволами тоскливо скрипим. И мечтаем, не веря в нее, о весне. И молитвы усердно и кротко творим.

…

Перед новым годом собралась поздравить маму и братика повидать.

Разумеется, блудная дочурка была допущена к родному очагу не сразу. Пяток колкостей пришлось выслушать. Но Маша еще летом обещала себе по пустякам на маму не гневаться. А держать данное себе слово, как говорит дед, нужно обязательно. Зачем топтать землю, суетиться, существовать - если себя не уважаешь?

Короткое пребывание в семейном гнезде особого душевного трепета, как обычно не вызвало. Артур Геннадьевич вел себя, как порядочный свинтус: пукал, хрюкал, повизгивал. Мама носилась совсем зашоренная, замотанная. Раз пять или шесть устраивалась на кухне чаевничать: белые булки, масло, варенье. Аппетит у Леночки был как у великанши. Она запихивала в себя еду с торопливой жадностью. Машу такая прожорливость коробила. Уловившая ее настроение Леночка сказала то ли сердито, то ли укоризненно, прозвучало невнятно, потому, что произносилось с набитым ртом.

- Выйдешь замуж, еще посмотрим на тебя!

- Конечно.

Не стала спорить дочь, решившая, впрочем, что мамин вид - неплохая антиреклама прелестей семейной жизни. Тут вторая мысль поразила ее. Недели еще не прошло, когда жующий Мишка дико раздражал своим чрезмерным аппетитом, сегодня мама? С чего бы это? Закон парных случаев, не иначе.

…

Веселенький Новый Год получился. Полный звездец, как выразилась бы дорогая Светка, приславшая, кстати, симпатичную открытку (двенадцать орфографических ошибок в коротеньком тексте) с синеглазой грустной Снегурочкой. Будущая гордость отечественного баскетбола настоятельно просила передать большой привет физруку Бонду, но у Маши как-то не сложилось с этим, голова была другими проблемами забита.

Иван-Царевич тоже нашелся. Мама вручила письмо. Толстое-претолстое от десятка вложенных фотографий. И одна страничка, набранного на компьютере рассказа о красотах Иерусалима. Ванечка провел там две недели у двоюродной бабушки. Остался под впечатлением. Пытался передать свои чувства бывшей однокласснице. Чудак. Разделить восторг новообращенного еврея, Полежаева была не способна. В принципе. По крайней мере, в данный момент.

От Туси ничего не пришло. Но это не означало, что подружка не поздравила. Могла привычно нацарапать адрес такими загогулинами, что послание отправилось нарезать кругаля по родным просторам. А до Заранска если и доберется, то не раньше весны. Например, как раз к восьмому марта.

Выпили с дедом шампанского, обзвонили друзей и знакомых, ответили на аналогичные любезности и завалились спать в половине второго. Телевизионное натужно радостное празднование Машу на подвиг - сесть и смотреть - не вдохновляло. Решительно.

Макс и Мишка, надо полагать, где-нибудь резвились. Вместе. А что им еще оставалось? Дед внучку (чему она втайне была очень рада) с ними не отпустил. Догадайтесь, какой ингредиент из вышеперечисленных двух на букву "М" его не устраивал?

- Он плохая компания для тебя. Я против.

- Ну и ладно!

Такие пироги. Не слишком и хотелось.

Маша приготовила непременный салат оливье и жареную курицу. Дед накупил сладостей и фруктов. Открыл, классно, без шумной пальбы и летающей под потолком пробки, холодную бутылку праздничного российского вина со смешным французским названием. Интересно, какое отношение краснодарский напиток имеет к провинции Шампань? А вот как хотим, так и обзовем! Смешно.

- М-м-м. Не "Вдова Клико", разумеется, но пить можно.

У Маши в носу было щекотно от пузырьков. Дед подмигнул поверх бокала.

- Пьем за тебя! За твое счастье.

- Нет.

Дерзко возразила вредная внучка. И пояснила причину.

- Пьем за твое главное счастье. Я так хочу.

Дед засмеялся. И неожиданно согласился.

- Замечательно. За мое.

- А почему не споришь?

- Потому, что мое главное счастье, золотце, это - ТЫ. А, значит, мы все равно пьем за тебя. Вот так!

Маша хмыкнула.

- Тебя не переспоришь.

- И не пытайся, золотце. Я старый, но зубастый крокодил.

Дед щелкнул челюстями.

- ?

- Страшно?

- Очень.

Время от времени в плавное течение Новогодней ночи вклинивались звонки несчастной страдалицы. Появившаяся благодаря Бурову в жизни Полежаевой Света номер два, не одноклассница и не баскетболистка, но тоже девушка крепкая, страдала конкретно и сильно.

Неделю назад бросила Мишку по причине безумной влюбленности в его лучшего друга. Поэтому напилась в одиночестве и рыдала в трубку. Снова и снова.

- Маша, ну Маша. Что мне делать, подскажи.

В первый раз, сбитая с толку, Полежаева откашлялась и вежливо пробебекала.

- Я? Гм, ну, э... Собственно, а я-то при чем?

- Ты? Ты... Ты...

Не получалось у них обыкновенно девчачьей дружбы, как ни крути. Ну, еще бы. Весь мир, до самого неба, Светлане загородил широкоплечий мужской силуэт.

Макс это Макс.

Величина, с которой приходится считаться.

И если Маша ему не любовница, не подружка, не жена и, спаси Боже, не невеста. То это еще ничего не значит.

Симпатия. Зазноба. Любовь. Морковь.

В общем, девушка мечты. Получите и распишитесь.

Полежаевские мысли поскакали в другом направлении. Мишка. Бедный Мишка. Каково ему? В его, самом дурацком положении? После перво/сентябрьских признаний? В свете новых событий? Когда его студентка, милая и ласковая вдруг сорвалась с катушек, втрескавшись по уши в лучшего друга?

Хорошо хоть Маша устояла... Разумеется, пока еще, по мнению Макса. Не то полная труба.

Итак, впору шутовской колпак с бубенчиками покупать и носить, позвякивая на каждом шагу. Вот идет полный идиот. Обштопанный коварными Евиными дочерьми со всех сторон. Тем не менее, большая неожиданность для Маши, ссориться мужчины не стали. Что ж, это круто. Настоящая пацанская дружба...

А вот то, что Света с Машей взялись созваниваться и юристом, и гангстером было активно не понято, не одобрено и прочее и прочее. Шовинисты. Сексисты. Паразиты.

- Алло?

- Это я, опять я... Ты не спишь?

Проревела, прохлюпала в трубку пьяная и несчастная Светка. Звонок номер пять. Маша вздохнула.

- Нет. Слушаю тебя.

Дурацкий разговор продолжился. Дед заглядывал, делал вопросительные глаза. Маша, прикрывая трубку ладонью, сообщала.

- Подружка.

Снова слушала бессвязный поток вопросов, предложений и просьб.

- Брось его. Брось. Ты ведь его не любишь ни капельки. Я знаю. Зачем он тебе? Ну, зачем? Скажи!

Вот и попробуйте ответить на такое! Хорошо, что после шестого или седьмого звонка Света угомонилась. Маша поковырялась в салатике, умылась, влезла в пижаму. Заела неприятный разговор вкуснющей конфетой.

Постояла несколько минут у окна на кухне, выключив свет. Пушистые снежинки образцово-показательно танцевали под фонарем. Народ озоровал, запускал ракеты. Где их только берут, интересно? Дед в комнате похрапывал. От шампанского, не иначе. Обыкновенно за ним такого непотребства не водилось.

За стенками, со всех сторон, гремела музыка и доносились взрывы смеха.

Новогодняя ночь удалась на славу!

***

Макс держал слово. Больше Машу никто не беспокоил. Ни разу. Если, разумеется, не считать ментов и Буровской нынешней студентки, его же бывшей подружки. Она угомониться отказывалась. Хотя реветь перестала. Слава Богу.

- Алло.

- Маша. Поболтай со мной.

- О чем?

- О кино, хотя бы.

- Ну... О каком?

- Что ты любишь?

Трепотня на любые темы кроме буквы "М" была делом почти безопасным. И даже интересным. Светка оказалась умницей. Ничего удивительного не было в том, что ее компанию дед счел подходящей. Почти ровесница. Милая. Воспитанная.

А еще психолог, называется! Проморгал самое главное: причину! Так и гибнут разведчики. Бамс, прокалываются на ровном месте. На мелочи несущественной.

- Замечательная девочка.

- Ага.

- У нее такие внимательные глаза. Вы даже похожи. Обе красотки. Просто смерть мальчишкам. Дружи с ней, золотце. Она тебя любит.

- Думаешь?

- Уверен.

Такой умный, такой мудрый, такой опытный. И? Такой наивный старикан.

***

- Жизнь забавная штука.

- Мотивируй!

- В классе у нас была одна Света. Мы дружили. Теперь она далеко, а ты здесь.

- Натуральный обмен.

- Света на Свету.

- А где твоя одноклассница сейчас?

- В Москве. Стучит мячиком об пол. Не без успеха. Написала, что вот-вот прорвется в капитанши. С ума сойти.

- Чем она занимается, не поняла?

- В баскетбол играет.

Света номер два пожала плечами. Движение получилось слегка томным и надменным. Студентка любила такие фокусы, они ей удавались.

Мимика у нее была, как у хорошей актрисы: богатая и разнообразная.

Девушки встречались дважды, порой и трижды в неделю. Чаще дома у Светы, как сегодня.

В их беседах, легких спорах, иногда обсуждении фильмов, Маша казалась себе простушкой, рядом с кокетливой подругой. Крестьянкой в гостях у смазливой барышни. Что ж, каждому свое. Женственность - тоже своеобразный талант.

Светлана улыбнулась.

Потянулась на стульчике, халатик распахнулся, до самых трусиков: пунцовый шелк которых слегка напоминал флаг бывшего Советского Союза. Маша, смутившись, отвернулась. Налила себе еще чая - красного, кислого, густого. Светлана уверяла, что ей его из Африки присылают.

- Суданская роза называется.

Что ж, может и так. На вранье студентку-отличницу-красавицу Маша ни разу не ловила.

- Обожаю красный цвет. У меня есть платьице. Загляденье. Коротенькое, в обтяжку.

- С вырезом?

- Ну, это был бы перебор. Оно и так немного вульгарно. Длинный рукав, воротник под горло, чуть выше колен. Показать?

- Конечно.

Тлетворное влияние подруги сделало Машу модницей. Девушки долго крутились перед зеркалом. Оно было встроено изнутри в дверцу шкафа. Из глубин которого Света и добыла свою «козырную тряпочку». Платье оказалось цвета пожарной машины. Свете оно шло. Чего нельзя было сказать о Полежаевой, решившейся на примерку.

- Ой.

- Не твой цвет, фасон. Кошмар. Ты в нем на шлюху похожа.

Маша торопливо схватила подол, подняла, стягивая через голову, точно рванулась наружу из вражеского плена. Чем изрядно насмешила студентку.

- Чего хохочешь?

- Видела бы ты себя! Подруга золотая! Запуталась, застряла, ногой от нетерпения притопываешь. Чуть не порвала на клочки мою любимую вещичку.

- А ты в нем хорошо смотришься.

Выдавила из себя Полежаева, чтобы не стоять молчаливым столбом.

- Стиль у нас разный. Ты такая... Холодноватая. Воспитанная. Королева. Трон. Платье парчовое, до пола. Корона на голове. Тяжелая. Золотая с камнями.

- Спасибо за лестное описание. А ты какая?

Света подняла глаза к небу. Усмехнулась. Сложила губы бантиком. Проворковала с удовольствием. Жеманно подмигнула.

- Фаворитка. Страстная. Пылкая. Подвязки ненавязчиво самым клеевым кавалерам двора демонстрирую. Свожу мужиков с ума. Король любит меня. Задаривает разными титулами-поместьями-бриллиантами.

Маша прикусила губу.

- Мой король?

- Не обязательно. Разве на свете мало королей?

Гадким голосом возразила Света. Поднялась, одернула халатик и вышла из спальни. Маша громко поинтересовалась.

- Значит я похожа на Королеву-Лягушку?

- Не злись.

Донеслось уже с кухни.

- Ты кажешься холодной, как сугроб. Вот и все. Ничего плохого в этом нет. Тебе ведь не тридцать лет, верно? Все впереди. Девушки, в принципе, и должны так выглядеть.

Света вернулась в комнату с двумя бананами и яблоком, разрезанном пополам. Протянула угощение, улыбнулась. Маша продолжала допрашивать подружку, фрукты не взяла.

- Как именно должны выглядеть девушки?

- Недотрогами неопытными. Ешь давай, а не вредничай.

Маша откусила маленький кусочек зеленого яблока, не чувствуя вкуса. Вздохнула.

Сама хорошенько не понимая, почему. Вроде бы ничего обидного не прозвучало. Но ответная гадость (откуда они только берутся?) затанцевала на кончике языка.

Полежаева едва сдержалась.

От центра до Химмаша не так и далеко, но ожидание автобуса делало путь непредсказуемым. Можно за полчаса добраться, можно в три раза больше времени потратить.

В этот раз троллейбус не приполз, а примчался. Через мост практически перелетел, в гору чапал тоже бодро.

Полежаева зевала, смотрела в замерзшее окно и хвалила себя, что не стала ехидно давить Светке на больную мозоль.

Не напомнила - кого на самом деле любит некий король. Что с того, что не коронованный? Более настоящего еще поискать.

***

В следующий раз встретились дома у Маши.

Квартира дедушки внезапно, пусть и не сразу, стала именно так называться.

Девушки валялись на диване, листали журналы Ильи Ильича, пользуясь отсутствием последнего.

Можно ли назвать такое поведение загулом? Вполне. В Машином понимании.

Уголек при появлении Светки брал паузу. Взмывал на шкаф и сверкал глазами оттуда. В руки не давался. Мог и поцарапать, шипел словно змей.

Подружка таким поведением кота пренебрегала.

- Меня животные не любят.

- Почему?

- Или ведьма, или пахну неприятно для них. Выбирай верный ответ сама.

И засмеялась зараза. С непонятной гордостью.

В эту встречу девушки ели поджаренный на подсолнечном масле ржаной хлеб, запивая слегка пригорелые гренки молоком.

- Светик, а Светик...

- Ну?

- У тебя было много мужчин?

- Секрет фирмы.

После затянувшейся паузы гостья облизнула белые усики с мордашки, сморщилась.

- Ладно, спрашивай, я добрая сегодня. И твое любопытство могу понять. Мне тоже было жутко интересно. В свое время.

- А когда ты? Ну, в первый раз...

- Что именно, дорогуша?

- С мужчиной. Переспала. Сколько тебе было лет?

- А, вот ты о чем. Пятнадцать. Я ранний фрукт. Очень. Еще в садике, помню, под одеялом, развлекала себя сама. Весь тихий час. Так что первый оргазм себе устроила рано.

- Ух ты.

- Между прочим, ты покраснела, любопытная моя.

Маша зажмурилась, хмыкнула неловко. Светкина теплая рука как раз, нежно вползла, на чужую территорию. Погладила затылок, ласково зарылась в золотую гриву подружки.

- У тебя такие шелковые волосы.

Отказываясь терять нить разговора, Полежаева вновь свернула на волнующую тему.

- Светик, а кто был твой первый мужчина?

- Отец подружки. Говнюк, разумеется. Тачка у него. Цветы дарил. То-се. Запудрил девочке мозги, завез на квартиру какую-то левую. И поимел.

- Тебе не понравилось?

- Он меня просто использовал. Ему дико хотелось любую девочку-ровесницу собственной дочки. А я к тому же смазливая крошка. Вот и попалась. Он был со мной всего один раз. Просто повалил, отымел и ушел курить на кухню. Никаких нежностей больше не последовало. Даже не подбросил до дома. Высадил на остановке. Сказал, что спешит по делам. А своей дочке запретил со мной, тварью развратной, общаться. Гнусная история. Хорошо еще, что я не залетела. Повезло. А могло и не повезти. Об этой стороне вопроса он тоже не побеспокоился.

Голос у Светки стал колким, злым. И говорила она чуть громче, чем в начале.

- А что было дальше?

- Еще один идиот. Наш физрук. Ни дна ему ни покрышки. Этот имел меня весь последний школьный год. Как хотел.

- Почему?

- Не знаю. Я была дурочка. Не могла его отшить. Сломалась. Покорно валилась на спину. Потом вставала, вытиралась и уходила. Он меня на прощание хлопал по попе. Но, знаешь, надо отдать ему должное. Всегда пользовался презервативами. Не хотел сложностей. Он меня, кстати, просветил насчет предохранения. Так что эта история была в некотором роде полезной. Но вспоминать противно. Ей Богу.

- А потом?

- В деревне у бабушки. О! Это совсем другая песня. Я познакомилась с одним типом. Приехала на месяц, или чуть больше. К поступлению готовиться. Бабка работала бухгалтером, на пенсии уже, но умная, ее не увольняли. Целый день дома никого нет. Я с книжками валяюсь в огороде. Ну и... Сосед через забор махнул.

- А кто он был? Твой ровесник?

- Нет. Коротышка такой, немного пузатый, почти лысый, наполовину таджик. Небольшой колхозный начальник, счастливый отец четырех сыновей.

- Он тебя обижал?

- Я же говорю, совсем другая песня. Сделал женщиной. Настоящей. Научил радоваться, получать удовольствие. Был жутко ласковый. Уверял, что такой красотки как я, у него не было никогда и не будет. Выкладывался по полной программе. Каждый пальчик на ноге целовал. Коленочки гладил, массаж делал. Одним словом, спасибо ему громадное. Отогрел после моих первых... опытов. Дай Бог ему здоровья.

- А жена ничего не узнала?

- Слава Богу нет. Только этого мне не хватало. Знаешь, как деревенские женщины выясняют отношения? Бамс, бамс - друг дружке по мордасям. Помоями могут облить.

- Очень действенно, кстати.

- Точно. Так что мне и моему пожилому Казанове повезло, что супруга не застукала. Ни разу!

Светка хихикнула плутовски, сморщила нос, возвестила с довольным выражением физиономии.

- Зато старший сын, шустрый такой, в папочку пошел, момента не упустил. Стервец! На речке имело место наше объяснение. Лежала я с книжкой на покрывале. Присел рядом смуглый, аппетитный парнишка, шепнул на ухо. Что мы с батей его... Ну просто супер. Он и не представлял, что такое бывает. Спасибо говорит, зрелище незабываемое. Не соглашусь ли я ему, неопытному, но горячему мальчишке парочку уроков преподать. И в щечку быстро чмок! И лапу мне на попу пристроил. Кстати, он мне понравился. Весьма. Но это было бы... некрасиво перед его папой. Рашид мне помог с моими комплексами разобраться. До сих пор жаль. Уж больно славный был его мальчишка. Он то ведь таджик всего на четверть. Капля южной крови. Глаза - папины. А овал лица, кожа, волосы - мамины. Метисы самые красивые получаются.

Светка вздохнула, перевернулась на другой бок. Спросила негромко.

- Уважать меня перестанешь теперь?

- Я? Почему?

- Ты же ангел чистый непорочный. Тебе по роли положено возмутиться. Гордо расправить белоснежные крылья и улететь подальше от греха.

- Тоже мне, нашла святую. Рассказывай, что дальше было.

Светка продолжила менее эмоционально, торопливо, как завершение надоевшего отчета.

- Ничего интересного, честное слово. Один приятель студент, старшекурсник. Целый год встречались. Жениться собрался. Думал, наивный козленок, что осчастливит меня предложением. Бред. Ей Богу. Замуж в восемнадцать лет? Носом в тазик с грязными пеленками? Спасибо, не надо. От этого мальчика я улизнула к преподавателю. Фьюить! И нет меня, нет рядом. Брошенный мною кадр сердился. Обливал грязью. Так уж у нас принято. Дала, значит, стала собственностью. На которую права имеют - неограниченного владения. Кобелиная мораль. А тут, такой финт. Спала, спала - передумала - убежала. Залезла в постель к учителю, стерва! Ни дна ей ни покрышки!

Света хихикнула. Последние выражения явно были цитатой из пламенной речи обвинения. И, значит, принадлежали бывшему возлюбленному. Или кому-нибудь из близких его друзей. Света продолжила через секунду ленивым тоном.

- В виду имеется наш общий друг. К нему в постель забралась. А теперь вот, бросила и его. По причине... Сама знаешь какой. Пять имен - не так уж и велик список амурных похождений. Верно?

Маша подтвердила.

- Конечно.

А что еще она могла сказать? Светка кстати свернула на новые рельсы.

- Есть охота. Но ты разве накормишь?

- Помирай с голоду, туда тебе и дорога.

Ответствовала Полежаева довольно мерзким тоном. Жертва произвола застонала, взялась за грудь, театрально повалилась на диван с жалобным воплем.

- О, мир, как ты жесток! И полон огорчений. Нисходит злобный рок, венцом моих мучений.

- Чьи стихи?

Светлана, не отвечая, чуть приподнялась подхватила с блюдца гренку, живенько сжевала кусочек, рухнула обратно. Продекламировала с новым всплеском отчаяния.

- Терзает сердце боль, увы, спасенья нет. Вода и черствый хлеб, вот мой обед.

В дверь позвонили.

По вспыхнувшим щекам умолкнувшей подружки Маша поняла, кого именно та надеется увидеть. В принципе, Полежаева была бы отнюдь не против визита Крутого Пацана. Ей казалось, что такая привлекательная и шустрая штучка, как Светлана, должна увлечь гризли.

Рано или поздно.

Развяжется ненужный узел судьбы.

Все пойдет своим чередом.

Макс умен, неужели он не оценит сильное чувство?

Света мечтает оказаться в его объятиях. Пылкая и веселая, настоящая подруга для героя. Достойны друг друга. Почему бы им ни пойти одной дорогой? Широкой и прекрасной, а главное - уводящей подальше от Маши?

Ей кошмарно надоела злая шутка госпожи, раздающей карты игрокам. Козырный туз должен был оказаться в другом раскладе, на руках у Светланы.

Машу сильные страсти пугали. Она свою то нелепую вспышку никак пережить не могла. Спасибо гризли удружил, выручил, отогнал Дон Жуана в белом халате. С глаз долой, из сердца вон. С каждым днем она казалась себе все более и более независимой от дурацкой страсти. И слава Богу!

Пусть вся эта мелодрама про любовь-морковь завершится неожиданным хэппи-эндом. Герои сольются в поцелуе и умчатся в синюю даль. А она, Мария Полежаева, останется одна, отдыхать от роковых передряг.

Трагедии хороши у Шекспира, в жизни лучше обойтись без них. Вот так!

Прильнула к глазку. Темень, невероятная. Чернильная мгла, прямо. Местные и залетные выпивохи приспособились воровать лампочки. Жильцы покупают и вкручивают. Снова и снова. Лампочки таинственным образом исчезают. Увы. Замкнутый круг.

- Кто там?

- Я.

- Кто я?

Не узнала Маша.

- Твой нечастный друг. Михаил. Пусти погреться.

Кажется, он шутил. Голос был спокойным. Маша щелкнула замком. Второй заупрямился.

- Подожди. Заело!

- Угу.

Покорно согласился Мишка. Война с застопорившейся железякой (жилище не торопилось распахивать объятья для нового гостя) немного затянулась, в Машину голову полезли вредные мысли. Несвоевременное явление бурого медведя, например. Хороший он парень, без вопросов, а приперся, приватный разговор поломал, тут уж хрюкай не хрюкай.

Не впускать?

Буров был совсем, совсем некстати. Увы. Но что делать? Как раз смилостивился замок, соизволил подчиниться, зараза такая!

- Привет.

- Нарочно на холоде держала?

Озябший Мишка выглядел смешно. Толстый нос картошка покраснел и распух. Ох. Маша, смутившись, выпалила.

- Нет, что ты! Проходи, мы как раз со Светиком собираемся ужинать.

Бормоча это, девушка предполагала увидеть, как становится совершенно несчастной Мишкина физиономия. Как рождается и охватывает всех, взаимная неловкость.

А вот фигушки.

Медведь потер багровый нос и подбородок, скупо, но искренне улыбнулся, чихнул, извинился и громко крикнул.

- Привет, Светлана! Давно не виделись! Это твой ненавистный препод приперся без звонка, сам виноват, гоните в шею!

Маша растеряться от такого потока не успела, Мишка уже передумал выметаться.

- Хотя я вру. Не уйду, пока не отогреюсь. Хрю! Придется вам меня терпеть, девочки-красавицы. Свет, ну где ты, покажись! И нечего столбом стоять. Я с голода помираю. Чем кормят в этом доме незваных гостей?

- Мухоморами!

Нелюбезно изрекла бывшая подруга, возникая в дверях. Тряхнула растрепанной пышной шевелюрой, доела гренку, вытерла жирный пальчик о салфетку, повторила громче.

- И тараканами!

Прошибить Мишку оказалось нелегко.

- Сушеными или жареными?

Характер, однако - восхитилась Полежаева, отошла в сторону, пропуская визитера в прихожую: разуваться, раздеваться. Вот молодец. Не разнюнился, но и не обозлился.

Удивительный тип! Тем временем, Мишка выпутался из пальто и длинного полосатого шарфа, вытащил из пакета два сладких шоколадных батончика.

- А это вам, красавицы!

Скрылся в туалете. Девушки переглянулись. Света вздохнула и постучала пальцем по виску. Дескать, что взять с такого человека. Маше это показалось неприятным. В конце концов, Буров вел себя достойно.

Брошенным быть намного тяжелее. Те, кого оставили, именно они, обыкновенно норовят утопить коварного изменника и предателя в болоте жидких экскрементов. Цивилизованное поведение Мишки дорого стоило, но не было оценено по достоинству именно бывшей пассией.

Се ля ви. Задумавшись, Маша опрометчиво помахала в воздухе шоколадками.

- "Сникерс" или "Марс"? Что предпочтете, сударыня?

Светлана, неисправимая сладкоежка, быстро выхватила батончики из рук растерявшейся недотепы. Сказала с удовольствием.

- Сожру обе. В виде компенсации за истрепанные нервы!

- Ничего себе. Я тоже жажду вкусностей.

- Птенчик неоперившийся, береги фигуру! Держи блюдце, после гренок. Неси на кухню.

- Что там говорит о наглости русский народ?

- Второе счастье. А раз я счастливее, то и шоколад мой по закону!

- Переспорить юриста...

- Бесперспективное занятие, птенчик.

- Чик-чирик! Уже лечу!

Из туалета вывалился грузный и добродушный Мишка. Заворачивая теперь уже в ванную - мыть руки - проговорил.

- Честное поросенское, умираю. Кормите побыстрей, если не передумали.

Девушки переглянулись. Мишка через десять секунд явился вновь. Шустро забубнил.

- Светлана... Замечательно выглядишь. Прямо спортсменка, комсомолка, активистка! Дай куснуть. Разочек.

- Чего?

- "Сникерса".

Он умоляюще сложил ладони и поклонился на манер араба из детской сказки. Получилось комично, Света фыркнула. Мишка продолжал ковать железо.

- Один, крошечный кусочек шоколадки, госпожа. И вы спасете меня от смерти. Наполните мой желудок восторгом. Ибо глаза созерцают вашу божественную красоту и сыты. А вот нутро трепещет в предвкушении гастрономического восторга. А? Половинку батончика, не больше.

Вмешалась Полежаева.

- Вот свин! Ты только посмотри на него, Светик! Ужас! А еще хорошо воспитанный интеллигент. Умора. Принес девушкам угощение и хочет сам же его уплести.

- Умять!

- Сожрать.

- Схавать.

Маша замахнулась на медведя полотенцем. Мишка увернулся.

- Так я не настаиваю. Жадины, противные. Не хотите делиться - не надо.

Гордо повернулся к вешалке, порылся в карманах дубленки, достал надкусанный бублик, смахнул на пол крошки и захрустел.

- Он еще и мусорит!

В голос возмутились девушки.

- Фиг тебе, а не ужин!

В дверь позвонили.

Троица, не сговариваясь, притихла.

Света метнула быстрый вопросительный взгляд на хозяйку вечера. Шепнула одними губами.

- Не открывай.

Мишка грыз бублик и в дискуссию не вступал. Понимая, что выглядит глупо, Маша пробормотала почти беззвучно.

- Свет на кухне включен. Ясно, что дома кто-то есть.

- Ну и что.

Заканючила студентка, с которой слетела шелуха надменной самоуверенности.

- Пожалуйста. Пожалуйста.

До Маши дошло, кажется, подружка не хочет попасть к гризли на глаза в компании бывшего любовника. Беда с этими гостями, честное слово.

У каждого свои комплексы и заморочки, а ты хозяин, изволь лавировать между ними, танцевать на минном поле. Задачка не из легких.

Маршевым шагом Полежаева протопала в зал, выглянула в окно. Ни одной красивой машины у подъезда. Предварительного звонка не было.

- Это не он.

Маша прильнула к глазку.

- Кто там?

Мишка поплелся на кухню.

Света нервно вскинула бровь, фыркнула и тоже исчезла. В прихожей осталась одна хозяйка.

- А кто там?

Маша призадумалась на мгновение. Спросила строго.

- Кого вам нужно?

Сначала ей не ответили. Она подождала несколько секунд, решила, что звонящий ошибся, направилась было на кухню.

В дверь энергично взялись стучать. Второй раунд?

- Кто там? И кого вам нужно?

Спокойно осведомилась Маша.

Страх в присутствии Бурова не пытался поднимать голову.

Бояться незнакомых визитеров пусть и супер настойчивых - не получалось. Ведь рядом, в нескольких шагах – Мишка.

Мужской незнакомый голос отчеканил брезгливо и громко. Было понятно, что этот человек привык командовать, что чужое мнение он невысоко ставит.

- Мне нужен Илья Ильич Летов. Мой отец. Он здесь проживает. По крайней мере проживал месяц назад.

Маша выпучила глаза и прикрыла рот ладонью.

О, Боже.

О, Боже.

Только этого не хватало.

- Открывайте! Долго меня будут под дверью держать? В конце концов!!!

Маша тупо посмотрела перед собой, прижалась лбом к стене. Вот это и называется сюрприз.

В дверь забарабанили. Утопили кнопку звонка. Беспрерывная оглушительная трель выгнала из убежища обоих друзей. Свету, доедающую шоколадный батончик и Мишку с бутербродом в руке.

- Чего тут?

Проорал Буров.

- Кто ломится?

Маша повернулась, пытаясь собраться с мыслями, расправила плечи. Непрекращающийся трезвон дал временную передышку.

- Кто ломится, говорю?

- К деду гость, из Москвы.

- Почему не открываешь? Он пьяный?

- Не знаю.

Из-за двери проорали.

- Я милицию вызову! Слышите!

Мишка дожевал бутерброд. Приоткрыл дверь, не снимая цепочки. Поинтересовался с той особенной жесткой любезностью, от которой неподготовленному человеку не по себе делается.

- Ну и? Долго хулиганить будем, товарищ дорогой?

- Так-так. Девка и мужик. Полный комплект. Вас что, потрахаться пустили, на пару часиков? Не ожидал от отца подобной глупости - давать ключи от квартиры кому попало!

- Что?

Мишка, уловивший ключевое слово, самую суть, выпучил глаза и взял Полежаеву за руку. Шепнул недоверчиво.

- Он твой дядя или?

- Дяди у меня нет. Фазер.

- Полежаева, чумею от сюжетных поворотов твоей жизни! Еще скажи, что и с ним не знакома!

- Именно.

Мишка ловко прикрыл дверь, скинул цепочку, распахнул.

- Входите.

- ...

Мужчина попытался сожрать наглеца взглядом. Поперхнулся. А Буров невинно моргнул и сообщил.

- Ненавижу семейные сцены. Отвратительное занятие. Просто терпеть не выношу. Но куда деваться? Ваше право. Посуду бить будете?

Предполагаемый отец, не вникая в смысл тирады, ворвался набычившись, едва не брызгая слюной. Взгляд его, благополучно отраженный Мишкой, теперь почему-то уперся в коленки Светланы. Скользнул по Машиной фигурке, упрятанной в длинный халат.

Вновь вернулся к стройным ножкам Полежаевской подружки.

- Так-так. Шутите, значит?! Ладно. Мне нужен мой отец, и я его увижу!

Света моргнула, уточнила у подруги.

- Этот тип твой родственник?

От студентки смысл происходящего поначалу ускользнул. Маша просвещать подругу не торопилась. Стояла молча, собиралась с мыслями.

Тем временем, созерцание сексуальных классных коленок несколько успокоило гостя, он перестал орать.

Снял шапку, пригладил волосы, расстегнул короткое зимнее пальто. Мишка спросил вежливо, как вышколенный дворецкий.

- Ждать стоя будете или табурет принести?

Гость рассматривал всех по очереди.

Спокойно себя ведущая троица молодых людей на пьяную оргию, или хорошо организованный трезвый загул никак не тянула.

Ни тебе бесчинств, ни громкой или сладострастной музыки! Дымом сигаретным и то не пахнет.

Чистейшие полы, из кухни слабыми волнами выплывает запах свежих гренок, к зеркалу пришпилены листочки, исписанные английскими и немецкими словами.

Обиталище целомудренной студентки. Тишь, гладь... да что такое?

- И как вы мне это объясните? А?

Он обращался к Светлане. Требовал ответа. Негодовал. Приготовился обличать. Без прежнего запала, но строго, с полным сознанием своей правоты: предварительной, не подлежащей обсуждению и абсолютной. Девушка поддалась. Несколько нервно пробормотала, кивая в сторону подружки.

- Маш, это по твою душу. Ты и объясняйся.

Золотое сокровище пригорюнилось. Все верно.

Дед ее.

Папаша, к сожалению, тоже.

Придется держать ответ. Увы. Предложила вежливо, спокойно.

- Если вы к Илье Ильичу, можете его подождать. Здесь, в прихожей.

Как раз с кухни вернулся Буров, вооруженный табуретом.

- Спасибо, Миша.

Повернулась к гостю.

- В комнату не приглашаю.

Он перевел взгляд на рыженькую девушку.

- Командуете?

Полежаева промолчала.

Мужчина выглядел солидно. Яркие, чувственные губы, твердый подбородок. Хорошая стрижка.

Слеплен он был из теста столичного, запечен в духовке фирменной, подан на дорогом блюде.

Черные зимние ботинки молчаливо демонстрировали, что гость, обутый по высшему разряду, прибыл из кругов светских. Стильные, идеально сидящие брюки, из неведомой тонкой темно бордовой шерсти... Елки-палки, прямо как из американского кино.

Ухоженные руки. Маша первый раз в жизни увидела отполированные ногти у мужчины. В родном Заранске маникюр если и делали, то только женщины. Надо же. Каков фрукт!

- Маш.

Это Мишка обратился. Негромко.

- Мы наверно пойдем. Не вскидывайся. Я тебя наедине с гостем не оставляю, не бойся, не считай меня уродом. Просто лифт приехал. У меня уши - во! Тут сейчас будет полное собрание родственников, а мы явно лишние на этом празднике жизни.

И точно, в дверь вставили ключ.

- Илья Ильич прибыл, мы улетучиваемся. Свет, давай шустренько, я тебя провожу. Лады?

- До троллейбуса!

Света грозно воздела к потолку пальчик с рубиновым коготком.

- Ты понял?

Гневное и строгое выражение мордашки ей шло. Светлана это знала. Жестикулировать она умела превосходно, перед зеркалом тренировалась - как и положено всем настоящим очаровательницам: актрисам, куртизанкам, звездам.

Сейчас она опустила руку, нацелив пальчик точно в грудь бывшего воздыхателя. Рисуясь перед солидным подружкиным родственником, натянула спину, прищурила глаза. Переспросила.

- Понял?

Мишка согласился с досадной легкостью.

- Как скажешь.

Света предпочла бы обиду в голосе отвергнутого кавалера. Увы. Поспешный отказ бывшего любовника от попытки примирения слегка портил имидж неотразимой стервы.

Что ж. Увы и ах. Студентка одернула коротенькое платьице, подхватила сумочку, прошла мимо застывшего на табуретке мужчины. Близко-близко, чтобы аромат настоящего французского парфюма почувствовал. Обернулась проверить впечатление.

Тем временем Илья Ильич наконец расправился со вторым замком. Перед ним противная железяка долго выделываться не стала, сдалась как миленькая.

Дверь приоткрылась, впуская в маленькую квартиру поток холодного воздуха. На площадке в новогоднюю ночь, соседские ребятишки, разгрохали окно. Так что тепла в подъезде не было и в помине.

- Вот зараза, замок заедает. Опять придется менять. Есть дома кто живой? Ау.

Весело проговорил прибывший хозяин.

Света поздоровалась. Мишка тоже. Они торопливо одевались в прихожей и загораживали от Ильи Ильича коридор; в котором маялся на табуретке незваный гость, отрекомендовавшийся сыном, в ожидании возвращения отца.

Так и не успел поужинать, Буров бедолага. Светка то хоть гренками перекусила. Ладно, не умрут, дотерпят до дома. Маша замерла поблизости от явившегося столь внезапно папаши. Изо всех сил стараясь держать фасон перед уходящими друзьями, чтобы не показаться растерянной дурой, каковой она себя ощущала.

Разминуться в маленькой прихожей было затруднительно. Хозяин терпеливо ждал, пока ему освободят простор для входного маневра. Ну вот, наконец.

- Пока, ребятишки.

Доброжелательно попрощался Илья Ильич.

Маша тоже пробубнила положенные по современному этикету вежливые слова.

- Валите свинтусы, пока целы. И будете проходить мимо - проходите. Нам без вас будет хорошо.

Буров со Светой исчезли в холодном брюхе подъезда. Лифт впустил их с ворчанием, дожидался на площадке, никто угнать не успел.

Илья Ильич пропихнул впереди себя три огромных пакета с продуктами и стиральным порошком. Улыбнулся.

- Золотце, у меня для тебя есть сюрприз.

Маша отступила в сторону ровно на шаг, чтобы не загораживать предполагаемого родителя.

- Спасибо. У меня, к сожалению, тоже.

Илья Ильич поставил пакеты, стянул с рук перчатки. Улыбка у него сделалась застывшая, жуткая. Медленно, пуговица за пуговицей, расстегнул старую зимнюю куртку. Не глядя на внучку, попросил сдержанно и негромко.

- Золотце, подожди меня в комнате, пожалуйста. Я скоро освобожусь.

Гость хмыкнул. Поздоровался с ехидной вежливостью. У Маши мурашки обсыпали спину.

- Добрый вечер, отец.

- ...

- Добрый вечер, говорю.

- Нет, не добрый. Зачем пожаловал?

Маша прошла мимо мужчин, чувствуя спиной пристальный, едкий взгляд родителя, прикрыла за собой дверь. Прислонилась к шкафу.

- Боже мой.

Из коридора доносился чуть приглушенный разговор. В голосе молодого мужчины была насмешка и злость. У Ильи Ильича сквозь всю сдержанность прорывалось лютое бешенство.

- Славно проводишь время, отец. Девочку себе завел. Подарки носишь. Молодец.

- Согласен. Но это к делу не относится. Ты не ответил на мой вопрос.

- Прилетел повидаться. Пришлось. Трубку ты бросаешь. Разговаривать отказываешься. А необходимость диалога назрела.

- Ну-ну.

- Я не могу впутывать тестя. Ситуация слишком щекотливая. А ты способен выручить меня за пять минут. Элементарно! Позвони Сергееву. Прошу тебя. Он тебе не сможет отказать. Вы же с ним вместе прошли через Вьетнам, Африку. Он может снять меня с крючка очень легко. Раз и все. Ты никогда его ни о чем не просил. Сделай это. Ну, пусть не ради меня. О, Боже. У тебя лицо сфинкса. Это ты умеешь, смотреть сквозь человека. Отец! Ради внука. Единственного. У тебя уже не будет других.

- Правда?

Опасный вопрос сын проигнорировал. Продолжая тарабанить заготовленный текст. Голос метался взволнованно и умоляюще.

- Ради Кости! Он школу в следующем году заканчивает. Ему нужно будет учиться поступать. Я влип. Могу не только с работы слететь. Хуже. Это будет катастрофа. Для парня. Помоги мне, но для него. Константин отличник.

- Чего ты хочешь конкретно? Чтобы я поехал сейчас с тобой в Москву. И завтра нашел Сергеева? Что я ему должен сказать? Спросить, может ли он выручить моего идиота? Шпаргалку приготовил? Что б я чего не перепутал?

- Отец. Не будь жесток.

- Брось. Никогда я не был с тобой жесток. Даже не выпорол ни разочка. Зря, между прочим. Ты на машине?

- Да.

- Собираешься ехать прямо сейчас?

- Да. Если можно.

Дед подошел к комнате. Приоткрыл дверь.

- Придется тебе, золотце, пожить с этим озорующим замком. Или, вот что, купи новый. Попроси соседа, Тимофея, вставить. Завтра.

- Да.

Дед прикоснулся к плечу Маши.

- Не вешай нос, золотце. Ситуация неприятная, но не смертельная. Так?

- Да.

- Деньги на обычном месте. Проживешь без меня как-нибудь пару дней.

- Да.

- Что вы заладили оба - да, да, да. Других слов нет?

Взорвался Илья Ильич. Маша посмотрела на деда, не с укоризной, а удивленно. На ее памяти он рычал первый раз. Даже у Железного Дровосека могут сдать нервы?

Дед опомнился. Покаянно пробормотал.

- Старость не радость. Слетел с катушек. Прими мои извинения. Согласна?

- Да.

Маша тут же охнула, зажала ладонью рот. Дед вздохнул с видом старца, которому выпали слишком тяжкие испытания. Покачал головой.

- Из всего богатства великого и могучего русского языка, выбрать одно слово... И употреблять весь вечер.

- Не вредничай. Хоть и одно, зато приличное. Могло быть хуже.

Дед хмыкнул.

- Точно?

- Да.

- Сдаюсь.

Даже руки поднял. Тут же, впрочем, опустил. Отодвинул внучку от шкафа, полез за костюмом. Маша вышла из комнаты.

- Хотите чаю, Алексей Ильич? Есть еще гречневая каша.

- Спасибо. Сыт.

Маша пожала плечами, не больно то ей и хотелось потчевать ужином вновь обретенного родителя. Хорошо, что он отказался. Мог бы, разумеется, сделать морду попроще, а то скрючился, будто ему сушеных тараканов и жареных мокриц предложили.

Длинный бархатный халат зеленого цвета, дедушкин подарок на Новый Год, Маше нравился. Она себе в нем казалась похожей на хозяйку медной горы.

Затянет в талии, туго-туго, коса падает вдоль спины почти до коленок, подол плывет над полом, колышется. Прелесть, что такое. Тяжеловат немножко. Но ведь бархат, не копеечная синтетика. Светка сказала, что дед ее балует.

Все верно, согласилась Маша. Балует - еще как!

Задал на каникулы столько переводов, что просто с ума сойти можно. Все его девиз дурацкий: победи себя, остальные враги сами разбегутся!

Маша заныла, мол, неплохо бы и отдохнуть немножко. Илья Ильич ответил, что лень матушка до добра еще никого не довела и добавил журнальчик. Английский с яркой закладкой.

- Интересная статья о детях королевской семьи. Кто и чем занимается на досуге. Я этот правящий клан не уважаю. Но плюсы в английском подходе к воспитанию есть. Поэтому и рекомендую, как любопытное к размышлению чтение.

- Спасибо громадное!

- На здоровье, принцесса моя.

Маша как раз зубрила очередную сотню новых словечек, перед Светиным приходом. Вот и влезла в халат. Теплый. Приятный. Ясно, что для уборки и готовки наряд не сгодится. Ну и что с того?

- Девушка!

Это родитель залетный окликнул. Даже привстал чуть-чуть на табуретке своей. Сбил с мысли. Просили его? Только-только Маша отвлеклась.

- Слушаю вас.

- Как вас зовут, простите. Не расслышал.

Маша ответить не успела. Дед из комнаты вышел. И все сказал за нее.

Таким ледяным голосом, что просто дрожь пробрала.

- Не твое дело!

Взгляд Ильи Ильича соответствовал интонациям: конкретно промораживал. Сейчас он словно не к единственному сыну обращался, а к чужому нехорошему человеку, не вызывающему у него ни капли симпатии.

- Вставай и выметайся. Колымагу прогрей. Попляши в сугробе. Сейчас выйду.

Гость попытался оставить за собой последнее слово. Пробурчал язвительно.

- Ладно.

Но явно не был услышан. Илья Ильич исчез сначала в комнате, затем прошел на кухню.

Маша смотрела - как дед собирается. Костюм уложил в портплед, чтобы не измять в дороге. Достал портфель. Вот и все вещи?

- Я тебе яиц сварила. Яблоко вымыла. Бутерброды сделала, возьмешь?

Дед сумрачно, ведь явно думал о чем-то своем, улыбнулся. Поблагодарил ласково.

- Спасибо, золотце, что позаботилась. Давай сюда мой сухой паек. Сгодится в дороге.

- Вовсе даже и не сухой. Еще чай в термосе. Как ты любишь. Очень сладкий.

- Мне повезло. Не устаю думать об этом. Не знал, что буду настолько счастлив в старости.

Поцеловал в лоб.

- Без меня не озоруй, принцесса. Пожалуйста.

- Да.

Дед трагически заломил левую бровь. Переспросил строго.

- Хорошо?

Маша призадумалась на секунду. Что он цепляется к словам?! Никогда за ним такого не водилось.

Набрала воздуха, пропела важно, но не без вредности.

- Разумеется, я выполню вашу скромную просьбу, сударь мой. Иначе и быть не может. Тем более, что это не составит мне никакого труда в виду...

Дед перебил, не дослушав.

- Вот и умница. Люблю.

И вышел.

…

Через несколько секунд в прихожей появился лохматый и сонный Уголек. Котяре натикало примерно шесть месяцев, но выглядел юный хищник почти в два раза старше. Несколько голенастый все еще, тощий. Но по виду и поведению ни капли не малыш.

Зевнул во всю пасть, мимолетно прижался к ноге, обвил голень хвостом, тут же отстранился, шлепнулся рядом.

Начал неторопливо вылизываться. Дед дразнил черного питомца переростком, акселератом и разными другими похожими словами, которые Маша не спешила запоминать.

Пока Уголек полировал бубенцы - бросал на хозяйку снизу-вверх быстрые взгляды. Точно транслировал мысленно речь.

Мол, если торчишь у двери и смотришь на нее, - готов принять посильное участие. Побуду рядом. Только объясни, пожалуйста, мы с печалью провожаем Деда или с облегчением того неприятного типа, который фыркал, злился, а теперь наконец был выпнут?

- Мр?

- Оба варианта сразу, и первый, и второй.

Ответила Маша вслух Угольку, она с ним иногда разговаривала, и сняла трубку телефона.

- Мам… Вопрос нарисовался. Срочный. Ты как?

- Не поняла тебя, Маруся. Что значит, как я?

- Ну… сейчас поговорим или мне лучше приехать?

- Срочное что-то? Геннадий дома.

- Блин. Тогда и телефон не вариант. Ладно, подождет….

- Уверена?

- Угу. Доброй ночи.

В трубке издали мелькнул липкий недовольный голос отчима, и мама отключилась.

Расспросить про биологического отца сразу по горячим следам не вышло.

Бывает. Ладно, едем дальше.

Кот громко согласился с ходом хозяйских размышлений.

- Мя. Мяуууу.

Поднялся и проследовал за Полежаевой в самом правильном направлении из всех возможных. На кухню!

Буров перезвонил ровно через час.

- Русалочка, жива?

- Все в порядке. А что?

- Ну… подумал, вдруг в подушку рыдаешь.

- Могло быть. Но нет. Перебьется.

- Хочешь, обсудим?

- Миш, с какой стати?

- Вдруг тебе жилетка нужна. Готов ей побыть.

Из трубки ощутимо веяло теплом и вниманием.

Отделаться банальщиной не хотелось.

И Маша ответила максимально искренне, без спешки.

- Не могу себе представить такую беседу в принципе. Но душевный порыв оценила. Сколько в нем любопытства примерно?

- В процентном соотношении?

Уточнил Буров, тот еще мастер формулировок.

- Ага.

- Пятьдесят на пятьдесят, Маш.

- Ценю твою уникальную честность.

- Тогда поправка. Семьдесят на тридцать.

Оба засмеялись одновременно. Златовласка слегка нервно, медведь с облегчением и сарказмом.

- Спасибо еще раз.

- Если что, знай. Предлагаю абсолютно серьезно. И тайны твои во мне помрут. Озвучивать никому и никогда не стану. У меня профессиональная закалка.

- Класс. Буду в курсе. Спокойной ночи.

- Подожди, пожалуйста. Ок?

- Хм… Ладно.

Мишка чем-то зашуршал. Скрежетнуло. Звякнуло. Забулькало?

- …

- Еще минутку. Опа. Готов.

- К чему?

- Маш, я тут открыл бутылку шампанского и шоколадку. Ухожу в загул. Буду праздновать нашу договоренность.

- ?

- Я про доверительное общение.

- Хм… Ничего не обещала!

- Помню. Но теперь ты имеешь ввиду, если что, что кое-кто готов и будет рад помочь.

Воцарилась короткая пауза, из трубки доносились звуки, означающие начало банкета в одно рыло.

Полежаева решилась. Из нее вырвалось несколько напряженное.

- Миш. Ты… как ко мне относишься?

- Хороший вопрос!

После паузы юрист ответил негромко.

- Люблю. Но поспокойнее немного. Без страсти. Она… делась куда-то. Нет, легко прискачет обратно, если что. Прямо в момент примчится. Но сейчас нежность сплошная в душе. И радость, что ты есть. Что жива, цела и невредима.

- …

- Чушь порю?

- Нет. Я… рада.

- О! Да мы продвинулись! Подожди, я налью по этому поводу!

Снова засмеялись одновременно.

- Спасибо, Миша. Мне легче!

- Тогда твое здоровье! И обнимаю.

- Не обнимай меня, не надо, все это лишняя досада…

Брякнула Маша резковато и быстро.

Заржавший Буров стал выяснять, что именно он только что услышал.

Узнал, что строчку из стихотворения подруги. Затребовал чтение шедевра целиком и вслух.

Наизусть Маша помнила далеко не все, так что сходила за памятной тетрадью, зашуршала страницами, разыскала искомое и громко не без удовольствия сообщила, что произведение посвящается Марии П.

- Не обнимай меня, не надо. Все это лишняя досада. А может быть еще засада У пограничного поста.

Не прижимайся. Больно врежу. Бегу лошадкой по манежу. Одним искусством тщетно грежу. Мораль забавна и проста.

Не стоит лезть куда не просят. Ни другом, ни незваным гостем. Ни спутником, ни тем, кто вовсе, На стул чужой пристроил зад.

Не задавай вопросов глупых, Могу явиться девой грубой, И голос флейты дерзкий трубный Не будет сладок, ласков, рад.

Он в уши армией ворвется Взбешенных желтых злых японцев. И что империя под солнцем? Взмахнет катанами! Ийййя!!!

Не подходи ко мне, не нужно - Путем извилистым окружным, - Прямым, косым, хромым, недужным. Сто раз предупреждаю я.

Выслушавший стихи притихший Мишка проворчал.

- Обидно, блин!

- Ой.

Только-только сообразила Маша, что привычная резкость подружки здесь может угодить в больное место.

- Русалочка, зачем в лоб то?

- Сам просил. А я не подумала.

- Ладно. Проехали. Твой несчастный поклонник зальет рану шампанским и зажрет конфетами. Шоколадки тут не хватит, придется стратегический запас открывать.

Вскоре попрощались, но тепло на сердце сохранилось вплоть до погружения в сон.

Последнее, что осознала отключающаяся Златовласка – улыбка на лице… Последнее, что услышала – хриплое басовитое, но несколько приглушенное при этом мурлыканье Уголька над самым ухом.

Видимо на столе, прямо над головой девушки пристроился. Красава…

…

Утром почта принесла письмо от Майлсон. Нет, отнюдь не долгожданное новогоднее доехало. Прибывший помятый, распухший от толщины на грани фола конверт Туся отправила в первых числах декабря.

Мелким почерком, умещая по две строчки в одну клетку, подруга делилась сердечными переживаниями.

Читая подробное описание событий Маша покраснела и разволновалась. Даже нетерпеливо заглянула вперед, в финал. Уф. Все в норме. Рыдать и вешаться никто не планирует.

Прощается вежливо, ласково и слегка ехидно, то есть в присущей Тусе несколько дерзкой манере. Значит, можно смело продвигаться по тексту, от одного откровения до другого.

Подруга полтора года как, т.е. сразу с момента прибытия в город у моря, ходила на занятия театральной студии. Раньше почти никогда не делилась подробностями. Упоминала, что принимает участие в спектакле, но роль крошечная. Что едут на конкурс или фестиваль самодеятельных театров. И так далее. И тому подобное.

Вдруг, внезапно – разродилась подробным рассказом о коллективе, режиссере и себе…

Влюбилась. Причем в двух парней сразу!!!

Ох уж эта Туся. Не бывает такого? Только не с ней.

Предметы своих девичьих грез подружка расписывала подробно, в красках.

Первый – блондин Сергей, был выше Майлсон на голову. Занимался футболом и яхтингом. По меткому выражению Туси: катал мячик по полю и сам катался на доске по волнам. Являлся ровесником автора письма, звуковиком и осветителем студии в которой они вместе состояли, а самое главное был единственным сыном режиссера Людмилы Никитичны.

Второй – брюнет Эдуард, чуть ниже Туси ростом, тоже обожал спорт, а еще цирковые искусства. Успел отслужить в армии и год отсидеть за хулиганство. Обожал и умел готовить. Являлся главной актерской звездой студии. На сцене у него получалось решительно все! От комедии до драмы. Яркая кавказская внешность могла бы сузить возможность выбора ролей, но этим Людмила Никитична легко пренебрегала. И Эдик воплощал любых мужчин от школьника до старика, а порой и шалил в женских образах типа Фрекен Бок. Неповторимый, уникальный, веселый и супер харизматичный парень. Если верить описаниям Туси.

Итак, герои романа ходили на занятия вместе с Майлсон.

При этом режиссерский сын Сергей не рвался актерствовать, а с удовольствием сидел в тени. Обитал на верхотуре в будке на ножках, чтобы не занимать много пространства – выстроенной в одном из углов помещения. И оттуда весьма успешно рулил светом, звуком.

В отличии от него Эдуард зажигал непосредственно на сцене. Оглушающая харизма брюнета разила на повал зрительниц всех возрастов. Многие говорили, что типажно он вылитый итальянец.

В цирковых сценках, а ставились и такие, участие принимали оба Тусиных страстных увлечения.

Стихи, и не одно, не два, она посвятила Эдику!

- Прости, Машуля. Не виноватая я. Теперь кроме тебя, Музы ненаглядной, есть у меня и Муз…

А целовалась – с Сергеем!!!

До полноценного секса дело не дошло, но разные петтинги-шметинги имели место. При этом, блондин был к Тусе совершенно равнодушен. Его чуть ли не уговаривать приходилось.

Вскоре Майлсон неожиданно стала утрачивать тягу к физической стороне человеческих отношений. И ни в чем не виноватому Эдику не обломилось даже обнимашек исключительно по этой причине. Он не так чтобы сильно приставал. Нет, но намекал изредка. И? С нулевым результатом по выше изложенной причине.

Туся решила, что фригдна напрочь, от поцелуев и объятий ей ни горячо, ни холодно, а значит и пробовать дальше с другим объектом никакого смысла нет.

Это не означает, что никогда не выйдет замуж, конечно.

Ну…

Просто будет лежать с закрытыми глазами и думать о Родине.

Читать о перипетиях романа подруги оказалось вполне забавно. Туся несколько резковато судила себя, называя аморальной мерзавкой, а о парнях отзывалась с нежностью и благодарностями.

Ибо Эдик защитил ее в школе. Одного его появления после уроков хватило, чтобы кое-кто начавший распускать лапы резко передумал, еще и извинения принес.

А Сергей ни разу не отказал в помощи. Записал для Майлсон кучу кассет с обожаемым Высоцким и потрясающей музыкой Алексея Рыбникова. Так что «Юнона и Авось» вошли в жизнь Туси, как она уверяла – раз и навсегда. А кино музыка Мастера – окончательно закрепила достигнутый эффект.

Описание двойного романа сопровождалось кроме строчек самой Майлсон и цитатами из рок-оперы.

Маша поняла, что многое пропустила в жизни. Пластинки надо немедленно найти. Оно того явно стоит.

Оставленные без внимания объекты грез подружки – не страдали, а живенько обрели счастье.

Недавно Сережа увлекся Ленкой. Туся метко и довольно по-хамски язвила насчет ее характера и фигуры.

А Эдик начал встречаться с Ирой. Тут ни одного гадкого выражения у подружки не нашлось. Видимо таинственная красавица поэтической натуре автора письма сильно нравилась.

Читая про томления и желания метущейся носатой умницы Маша смеялась почти в голос.

И понимала, что не просто соскучилась, а дико, сильно, невероятно.

Туся!

Тусенька!

Почему они так далеко друг от друга?

Здоровье подружки в целебном Анапском климате вроде как налаживалось.

Хотя Туся и собрала дополнительную коллекцию болячек. От свинки, подхваченной у тетиных сыновей, до трех отитов, которые совмещались с ячменями и воспаленными гландами.

Все эти проблемы по сравнению с пневмониями яйца выеденного не стоили. Так уверяли местные педиатры. И Туся с ними соглашалась.

Начала почти нормально дышать. Гораздо меньше уставала в движении. А разные танцы и занятия по сценическому движению, встречи у моря, прогулки на Высоком Берегу, которыми студийцев изводила Людмила Никитична, тоже шли на пользу.

- Прикинь, впервые в жизни не завалила физру.

Бег никакой пока, на вшивую тройку. Но остальное вполне себе по нормативам хорошиста. А ведь раньше ставили пятерки за красивые глаза и общий уровень. Скоро буду совсем честные баллы получать. Не из жалости или по просьбе класснухи.

Маша прижала недочитанное письмо к сердцу. И хотя не верила в Бога шепнула жарко, посмотрев почему-то на потолок.

- Спасибо! Спасибо, спасибо Тебе!

В самом конце длиннющего послания, подружка признавалась, что по-прежнему любит обоих юношей, но спокойнее, мягче. И рада, что может их видеть, разговаривать, быть рядом.

Выходить на сцену с Эдиком в самой маленькой роли, радоваться, что они в одном спектакле играют, уже здорово.

А Сергей так хитро и заботливо подсвечивает лицо и фигуру Майлсон на выступлении, что потом люди приходят к режиссеру и ругаются, мол, почему такой маленькой была роль у девушки с косой?! Она звезда! Хороша, как сказка!

Туся уверяла, что парни такие классные, оба и Эдик, и Сережа, просто ох и ах самые лучшие на белом свете! Вот!

Потом подружка подробно рассказывала про Людмилу Никитичну. Как та с ней дополнительно занималась в тщетной надежде раскрыть актерское дарование. Увы. Увы.

На главных женских ролях студии сменяли друг друга Татьяна, довольно взрослая особа, мать-одиночка, эффектная и веселая, что называется девушка с огоньком.

Зажигала и недавно появившаяся Лариса, составившая с Эдиком отличный дуэт. Соразмерный по уровню: дарования, памяти, умению зацепить зрителя, способности к перевоплощению.

А еще, к негодованию и некоторой зависти Туси, которая в этом факте откровенно признавалась, новая прима обладала довольно красивыми ножками. Может и не такой шик-блеск обалдеть вариант, как у Машули, но вполне отличные конечности. Немаловажная вещь для сцены, как выясняется.

Так как Людмила Никитична обрела тандем, позволяющий поставить что-то серьезное. То теперь замахивалась ни много ни мало – на самого Вильяма Шекспира! Правда в современной обработке. С рок-музыкой и джинсами, футболками.

Увы, Туся участия в этом пире духа принимать не будет. Выпускной класс. Хочет получить медаль, пригодится для поступления. И активно учится. Она ведь не останется в Анапе, а уедет….

Куда? Еще не решила.

Вернется в любимый Заранск или наоборот укатит на Дальний Восток к папаше. У него там дела шли шикарно, может товарищ офицер решит с учебой оказать поддержку старшей дочери?

Туся размышляла о том, что хочет поступать во ВГИК на режиссуру. Во всяком случае пишет работу для участия в обязательном творческом конкурсе. А если, вдруг, не пройдет его. То… выберет какой-нибудь филологический факультет. На год, два. До успешного обретения заветного студенческого билета.

Потом шли размышления о режиссуре и драматургии. О ремесле писателя.

О том, что Туся не хотела даже пробовать рваться в Литинститут. Была уверена – научить ее писать стихи или романы никто не сможет. Это постигается самостоятельно, ручками, ручками, страница за страницей, при наличии хоть какого-то дара, а тем более таланта. Другое дело режиссура. В ней необходимо понимание технической и производственной сторон вопроса. А это ремесло, которое стоит осваивать под руководством Мастера. Не определившись, на каком же стуле она устроится в будущем… Вернее, в каком кресле: кинорежиссерском или писательском будет сидеть? Подруга обещала себе, жизни и Маше, что попробует оба и разберется в процессе. Что для нее в жизни станет главным, а что останется хобби.

Время покажет!

Делала Майлсон оптимистичный вывод.

Послание предсказуемо завершалось рифмованными строчками. При этом задублированными. Один из испытанных способов Майлсон играть с построением текста.

Ночное море дышит тяжело Под дальний хриплый рокот барабанов. И в плоть соленую впивается весло. Все ближе тяжесть злобных караванов: Военных остроносых змей-галер, Чешуйчато усыпанных щитами. Где заболевшего раба, другим в пример, Бросают за борт связанным. Мы с вами Закрыли книгу. Выключили свет. Что звякнуло? Не кандалы – браслет Серебряный. Еще не рассвело. Ночное море дышит тяжело.

…

Часть вторая. Глава вторая

Глава вторая

Уголочки, коридоры, ссоры, споры, разговоры

***

Понедельник Маша провела у мамы. Отчим исчез, усвистел из дома на неделю по таинственным командировкам. Артур Геннадьевич появлению старшей сводной сестры обрадовался. Протянул пухлые лапки, запел, загукал. Взятый на руки прижался, рассмеялся, всю сплошь обмуслякал. Даже больше.

- Надул? Эх, поросенок!

Горячая струйка бежала по животу и ногам. Артур Геннадьевич взвизгивал от радости.

- Это шутка такая?

Маша положила пацана.

- Посмотри, что ты натворил!

- Гу.

- Спасибо, братан.

- Гу.

Артур был согласен во всем и настроен дружелюбно. Дрыгал ногами на кровати. Маша переодела его в сухое, усадила в подушки. Забросала игрушками. Тут же передумала, перенесла вместе с подушками на ковер. А то такого шустрого пацана на кровати оставлять опасно. Сверзится в секунду, только отвернись.

- Две минуты самостоятельно поиграй. Хорошо?

Стянула брюки. Быстро застирала пятно, повесила на батарею.

- Мам? А, мам? Ты где? Ладно.

Влезла в шкаф, отыскала древний, на уроке труда давным-давно пошитый халат с кривым карманом на боку. Странно, что хламиду еще не выбросили или не превратили в тряпку для мытья полов. Напялила.

Посмотрела на себя в зеркало.

- Ужас что такое!

Присела на корточки рядом с братом.

- Я тебе нравлюсь?

- Гы...

Блаженно расплылся в улыбке, пухлый мальчишка. Выпустил пузырь слюней на подбородок.

- Гы!

Маша невольно улыбнулась. Слишком потешно брат выглядел. Взяла со стола платочек наглаженный - вытереть родную мордашку. Мама вошла, вздохнула.

- Переоделась, Марусь? Посидишь подольше?

- Ты не против?

- Что ты. Наоборот. Отпустишь на молочную кухню и в магазин? Я быстренько.

- Конечно.

- Малыш сыт. Если что, дай ему водички. Артур, сыночек, мама сейчас вернется.

Мама повернулась к Маше. Стала торопливо оправдываться.

- На улице холодно. Не хочется его вытаскивать.

Сбивчивые, быстрые объяснения. Точно это совсем другая женщина бормотала, ничем на веселую Леночку не похожая.

Оплывшая до габаритов среднестатистической толстухи, бесформенная самка, которой запросто можно дать лет сорок с хвостиком. Глаза несчастные, возле губ злая глубокая морщинка. Второй подбородок обвисает. Нос и лоб в коричневых пигментных пятнах.

И это мама?

Самая красивая и молодая в Машином классе?! Она на школьных собраниях старшей сестрой выглядела, рядом с остальными родителями. Всего год назад...

- О чем ты? Иди.

Через пять минут дверь за Леночкой закрылась. Маша шлепнулась к брату на расстеленное поверх ковра красное стеганое одеяло. Сложила из пальцев пресловутую козу. Легонько коснулась толстого животика.

- И кто такой славный здесь валяется? И о чем, интересно, этот проказник думает?

- Гу?

Первые полчаса прошли мирно. Потом парень устал, захныкал, требуя смены обстановки. Маша взяла брата на руки, подошла к окну.

- Смотри, машинки по улице ездят. Разные. И большие и маленькие.

Артур Геннадьевич внимательно слушал. Разглядывал Машино лицо, а не дорогу. Опять обнял, прижался, пристроил тяжелую, со смешными пушистыми волосенками, голову на плече сестры. Хрюкнул довольно. Потом зевнул раз, другой. Полежаева уловила момент. Стала плавно покачиваться. Убаюкивать. Малыш закрыл глазки.

И через минутку отключился.

Обрадованная Маша, осторожно положила брата в кроватку. Стала укрывать - затрезвонил телефон.

Вот, незадача!

Помчалась из комнаты ошпаренной кошкой. Прикрыла дверь. Скорей, скорей.

Схватила трубку.

Буркнула зло, приглушенным голосом.

- Алло.

- Это вы?

- Я.

Глупо ответила Маша.

- Очень хорошо.

- Что именно?

Молодой женский голос был приторно сладким, тягучим, как подтаявшая карамель.

- Ваш муж вас не любит. Он женился, как порядочный человек, только из-за ребенка. Вы сделали глупость. Должны понимать, что этим никого не удержишь.

- Вы не ошиблись номером?

- Елена Алексеевна?

- Верно.

Легко соврала Маша. Зачем-то.

- Вы ему не нужны. Вы совсем разные люди. Он любит меня, уже почти год. И уйдет обязательно. Можете вы отпустить его, не устраивая сцен? Достойно развестись. Спокойно все поделить.

- Что поделить?

Не поняла Маша.

- Имущество. Квартиру. Решите все между собой, как современные люди.

- Вы шутите?

- Нет. И советую вам хорошенько все сказанное обдумать. Он живет у меня неделями. А вам говорит про командировки. Я намного моложе вас. Нравлюсь его друзьям. У нас общие интересы. Понимаете?

Незнакомка торжествовала.

Втыкала каждое слово как булавку в пойманную бабочку.

Речь ее лилась свободно, уверенно.

Ни намека на волнение или неловкость.

Ей нравилось терзать свою соперницу.

Маша молчала, прикусив губу. Чуть отняла трубку от уха, точно голос молодой женщины просачивался из нее и мог испачкать. Вот это попала, так попала!

Вот это повезло!

А мама, бедная мама, неужели до сих пор не в курсе? О, Господи. Наконец, она решилась и перебила звонившую.

- Большое спасибо за информацию. Обещаю все обдумать. Не звоните сейчас больше, малыш спит. Всего хорошего.

Опустила трубку на рычаг и шепотом выругалась.

- Вот б...! Б...! Б...! Ну, повезло. Так повезло. Да!

Подумала секунду, мстительно отключила телефон.

Точно пластмассовая лягушка аппарата была виновата в происходящем. Пошла на кухню.

Нервно глотнула холодного черного чая. От которого дед, большой поклонник зеленого, ее уже отучил. Прополоскала рот, выплюнула жидкость в раковину.

- Гадость какая!

Не разбираясь, что именно более отвратительно - напиток или разговор.

- Блин!

Заглянула в бывшую когда-то ее собственной, а теперь поступившую в полное распоряжение малыша, комнату. Брат спал, как порядочный. Закинул короткие ручки вверх, сжатые кулачки на подушке у висков. Сопит.

Маша поправила одеяло. Посмотрела в окно. По давней привычке прижалась лбом к холодному стеклу. Прикусила губу.

- И что мне делать? А?

***

Новый звонок, теперь уже в дверь, прервал невеселые размышления. Это закон такой - будить едва заснувшего ребенка? Пулей рванула в коридор, стараясь успеть скорее. Авось, малыш и не проснется. Глянула в глазок. Прорычала.

- Кто там?

- Дед Мороз.

Голос Гризли ни с каким другим не перепутаешь. Бронебойный заряд уверенности в собственных силах, капелька юмора. Над собой же, прикалываться изволит.

- Ты?

- Открывай, не томи.

Полежаева, давно решившая, что очаровывать Макса не собирается, наплевала на дурацкий прикид, впустила в мамину квартиру широкоплечего незваного гостя.

Безмерно удивляясь отсутствию громадных бодигардов. Видеть гризли в полном одиночестве было непривычно.

- Ты без охраны?

Макс махнул рукой. Жест в вольном переводе мог означать нечто типа - плевать. Или, не лезь не в свой бизнес, красавица. Трактуй как угодно.

Маша повернулась, приоткрыла дверь, опасливо заглянула в комнату. Артурчик невозмутимо продолжал смотреть младенческие сны. Вот и славно.

- Тс-с-с. Не разбуди!

Гризли, прислонясь спиной к обшитой дерматином двери, смотрел на Полежаеву. В упор не замечая, что девушка наряжена как садовое пугало.

Во взгляде не было ни пугающей страсти, ни жадности, ни плохо скрываемого желания сгрести в охапку. Ничего подобного. Макс любовался Машей с едва обозначенной улыбкой, которая ему отчаянно не шла.

Выражение грустной нежности на морде лишало Зверева ореола вожака стаи хищников.

- Как меня нашел?

Спросила Полежаева, начиная нервничать. От романтики момента, которая пробивалась через все обстоятельства и казалась неуместной.

- Дел куча.

- Я серьезно.

- И я.

- Просто шпионские страсти какие-то.

Макс опять отмахнулся. Дескать, ерунду городишь детка, чепухой интересуешься.

- Надолго застряла?

- А что?

Он подмигнул.

Дубленка расстегнута. Шапки, естественно, не имеется.

- Дело есть.

- Не верю.

- Правильно. Надолго говорю, здесь окопалась?

- Маму надо дождаться.

- А потом?

- Потом домой.

- Нет. Потом со мной.

- Что?

- Ко мне.

- Нет.

Макс взялся объяснять с напускной ленцой, как бы, между прочим. Выражение лица враз переменилось. Теперь он выглядел он хитрым тигром, доверчивую овечку уговаривающим подойти к ручью, попить водички.

- Не дрейфь. Я не один.

- ?

- Внизу в машине Мишка. Гарантом полной безопасности. Трахнуть тебя у него на глазах? Затея провальная. Чего морщишься?

Маша вздохнула, постучала пальцем по выпуклой груди Крутого Пацана.

- Что за выражения, сэр? Слушать противно.

- Стоп. Какое слово заменить?

- Пошевели извилиной.

- Трахнуть?

Полежаева вздохнула.

- Отыметь? Более прилично звучит? Нравится?

Макс хмыкнул самодовольно. Маша молчала неодобрительно.

- ...

Зверев продолжал шутить.

- Воспользоваться твоим юным телом на глазах у Мишки невозможно. Придется пристрелить юриста заранее. Иначе единственный друг мне глотку перегрызет. И не поморщится, сволочь. Ты его околдовала, не иначе. Но на Бурова у меня рука не поднимется. Значит?

Маша не удержалась от глупого смешка. Макс подмигнул и добавил.

- Похож я на самоубийцу?

- Ни капли.

- Верно. Так что, давай, собирайся. Как мама явится, чапай к нам. Мы подождем.

- А зачем я тебе, вернее вам, понадобилась?

- Елки зеленые. Новый Год ведь недавно только. А с тобой мы его не отмечали.

- Ты меня поздравлял.

Упрямо возразила Полежаева.

- По телефону не в счет. Вживую надо! Так лучше.

Лицо у него опять переменилось. Явившееся откровенно плотоядное выражение Машу почему-то успокоило. Крыша едет, не иначе.

- И не говори.

- Мы внизу ждем.

- Заметано.

- Ой, швея-мотористка!

Хмыкнул Макс и подмигнул. Стрелка на приборе-измерителе Машиного настроения подскочила вверх. Ура. Макс добавил многозначительно.

- Кроме того, есть еще один повод.

- Какой?

- Всему свое время. Узнаешь. Может и не сегодня. Я еще не решил.

- Есть чем похвастаться?

- ...

Мама появилась через полчаса. Готовая к вылету из родного гнезда дочь встретила ее в прихожей. Добытая на молочной кухне сумка с бутылочками ацилакта - мерзкого на вкус и очень полезного детского кефирчика - сиротливо звякнула, опущенная на пол. Тут же рядом шлепнулся застиранный, вытертый пакет, с портретом красотки, утратившей всю свою привлекательность. Белый батон вывалился наружу. Маша подняла покупки, поволокла на кухню. Достала две буханки хлеба и три булочки, не сдержалась, скомкала, швырнула в мусорное ведро пакет. Мыть тару, чтобы использовать ее снова и снова! Бедная мама. А хлеб? Куда столько? Можно подумать, что народу полный дом! Неужели все это кормящая мама собралась сожрать одна? Вернулась в прихожую. Леночка, все еще одетая, посмотрела на дочь, вздохнула грустно.

- Торопишься?

- Угу. Меня ждут.

- Я понимаю. Старый Новый Год. Отмечаешь где-нибудь?

- Вроде того. Брат спит. Вел себя прекрасно.

Леночка стала разоблачаться, с усилием, со стонами. Стянула жилетку, кофту. Бросила в зеркало тоскливый взгляд. Свирепо дергая, затянула аптечной черной резинкой волосы в хвост. Спросила у дочери.

- Геннадий не звонил?

В мамином голосе была надежда, сама себя обманывающая, неискренняя на двести процентов.

Маша сдержалась, не позволила себе проболтаться, съязвить, поделиться правдой о моральном облике отчима. Ни к чему. Сейчас, точно ни к чему. С дедом надо посоветоваться. Чтобы дров не наломать.

- Мне, в самом деле, пора. Бегу. Загляну через день. Если что раньше нужно, набери мне. Дед укатил в Москву. Я одна.

Мама вздохнула. Дочь попрощалась, ныряя в дверной проем.

- Ну, пока!

- До свидания, Маруся.

Унылая глубина в Леночкином взгляде была затягивающей, отвратительной, холодной. Маша предпочла отвести взгляд, чтобы не тонуть в чужой беде.

Ей было стыдно за побег. Но остаться рядом с мамой, мучительно ожидающей возвращения законного супруга? (Козел! Козел! Козел!) Ни за что! Это, в самом деле, выше Полежаевских сил. Так она решила, прыгая по ступенькам вниз. Навстречу поднималась соседка, та самая, с которой часто и помногу общалась Леночка. Голос у нее был громким, но мелодичным.

- К маме приходила? Вот и умничка. Не бросай ее. Ей и так не сладко.

- Здравствуйте, тетя Дуся. Кошаки живы?

Вежливо поздоровалась Маша. Но надолго притормаживать для беседы на площадке не стала. Поскакала дальше, к выходу. Не очень-то и слушая долетающий сверху ответ.

- Они замечательно себя чувствуют. Только Варька окончательно оглохла.

Про Уголька тетя Дуся не спросила. А Полежаева не спешила затевать долгую беседу. У нее были абсолютно другие планы.

***

Медведи самым пошлым образом дрыхли в машине.

Опустили сиденья и выпали из реальности: посапывая под сладострастное бормотание саксофона.

Маша постучала по стеклу. Раз. Другой.

- Ау! Подъем!

Наконец, Мишка зашевелился, потер глаза кулаками.

Обрадовался. Открыл дверцу.

Чуть опухшая физиономия выдавала хронический недосып. Некоторым представителям сильной половины человечества небритость идет. Не зря у актеров и певцов она входит в моду чуть не каждый сезон. Увы, этот стиль не для Бурова. Рыжая коротенькая щетина делала его смешным и неопрятным. Эдакий плюшевый медвежонок с помойки, весь в пыли и мусоре.

- Привет.

- Привет!

К тому же под глазом у юриста каким-то мастером мордобоя был нарисован дивный синяк на пол щеки.

Буров, заметив Машино удивление, мило застеснялся того, как выглядит. Потрогал фиолетовое пятно пальцем. Пожал плечами. Дескать, картина ужасная, понимаю. Вздохнул. Маша поинтересовалась, устраиваясь на переднем сиденье.

- Это тебя друг-гангстер оприходовал?

Задавая вопрос, она, само собой, покосилась на водителя, не подающего признаков пробуждения. Буров возмутился.

- Чего?

- Кто тебе личность разукрасил?

- Не скажу.

- А что так? Стыдишься?

- Имею право молчать. Конституционное, между прочим.

- Беда с вами, законниками. Словечко в простоте не брякнете.

Завозился второй медведь. Зевнул. Не открывая глаз, влез в разговор.

- Цыц.

Протянул лапу, взял Машу за карман дубленки.

- Наклонись, поцелуемся.

Постольку поскольку пылкие объятия и страстные лобызания в планы девушки не входили, она начала вырываться, лупить по вражеской руке, сердито приговаривая.

- Фиг тебе. Фиг тебе!

Мишка, верный друг-защитник, не смолчал, провозгласил строго, втискиваясь между передними сиденьями и грозя кулаком.

- Кегли прочь от юного создания. А то оно сбежит. А я мечтаю культурно пообщаться. Не с тобой же мне о смысле жизни разговаривать. Ну?

Макс карман девушки отпустил. Поднял сиденье. Помял свою морду. Демонстративно зажмурился. Пробурчал вредным тоном.

- Ладно, ладно. Я тоже умею быть противным.

И тронул машину с места! Полежаева взвизгнула. Мишка попросил тревожно.

- Хорош. Не надо!

Макс выруливал от подъезда, задом, по-прежнему не открывая глаз. Буров продолжал настаивать.

- Хватит. Потом выделываться будешь, в гордом одиночестве. Мы с Машей молоды и прекрасны. Вся жизнь впереди. Я тебя умоляю! Маш, не молчи. Он твоей просьбы дожидается, гад!

- Думаешь?

- Уверен!

Полежаева потянулась вперед.

Ухватила водителя за ухо. Дернула не больно, но чувствительно.

Макс только хмыкнул. Он разворачивался на площадке возле дома, по-прежнему вслепую.

Вырулил на улицу. Не в поток, конечно, на почти пустую дорогу. Но! Слева самосвал пер посредине. Ему так было удобно. Впереди ехал "жигуленок". Аварии не миновать.

Ладно, они двое с Мишкой, сами виноваты, раз общаются с упертым психом. Но другие люди то при чем? Маша решила сдаться. Была, не была. Придется играть по правилам этого чудовища. Проворковала сладко и нежно. Хотя под слоем джема в голосе угадывалась горчица.

- Макс, прошу, прекрати. Я существо трусливое до невозможности. Мне очень страшно. Очень! Ну? Пожалуйста!

- О-кей!

Мгновенно согласился антигерой. Распахнул глаза, вывернул руль, избегая столкновения с наглой тушей самосвала, покосился на Машу, довольный до неприличия. Как же - на своем настоял. Чем не умница.

- Макс, милый, тебе хоть один камикадзе говорит правду? Хоть иногда? А?

Опечаленная событиями последних пяти минут, Полежаева не удержалась от ехидства.

И пока гризли молчал - то ли информацию переваривал, то ли пренебрегал явной подначкой, - Мишка разродился комментариями.

- Что ты, русалочка? Дураков - кроме меня нет. В данный момент. Рядом. Если быть честными до конца, то Матвей тоже лепил все, что думал. И было нас, идиотов, в наличии двое. А теперь, видишь сама, глупый Бурый остался в гордом одиночестве. Музыка моя, слова народные. Пою правду, выступаю соло. Но наш Крутой Пацан на меня и мое умное мнение чихает с высокой башни.

Макс громко чихнул. Нарочно или нет, осталось невыясненным.

Вышло забавно, но Маша не улыбнулась. Мишка продолжал витийствовать.

- Теперь этот общечеловеческий катаклизм в обличии молодого самца, выматывает душу исключительно мне. Единственному психу, который его любит и не боится. Вот!

Макс демонстративно оторвал ладони от руля, зааплодировал шумно, потом взглянул на Машу, взялся за управление. Но в серебряных наглых глазах его появился вопрос. Который он тут же озвучил, обращаясь к девушке.

- По-твоему я скотина?

- По-моему, тебе нравится притворяться грубым животным. Ты от этого получаешь удовольствие.

- Ага.

- Ну и зря. Мой дед говорит, что ты - человеческий экземпляр редчайшего качества, но что...

Тут она замолчала. Резко. Откинулась назад. Макс уточнил.

- Не томи. Мне интересно.

- Нет.

- А я и так знаю. Он думает, что я плохо кончу. Верно?

Маша прикусила губу. Мишка вздохнул. Макс улыбнулся.

- Красавица, это не открытие, ей Богу. Я все знаю.

- Тогда зачем?? Зачем ты делаешь это? Зачем играешь в каскадера? Зачем стал...

Она опять сбилась. Но Макса это не огорчило, он перехватил лидерство.

- Собралась назвать меня бандитом, так?

- ...

- Ну?

Маша грызла косу. Макс не унимался.

- Не стесняйся.

- Ты ведешь такую жизнь... С предсказуемым финалом.

- Ну?

- Зачем?? Дед говорит, что ты умница каких поискать. Что у тебя мозги крутого аналитика и сверхчеловеческая сила воли. Что ты можешь заняться чем угодно и преуспеть.

- Серьезно?

- Да!

- Извини, перебил.

- Что ты можешь пойти сотней дорог. Что ты талантлив, до невозможности. Что ты - едва ли не лучший образец мужика, какой он видел в жизни. Зачем же... Зачем? Объясни мне, я не понимаю! НЕ-ПО-НИ-МАЮ!!!

Макс свернул на главную дорогу. Утопил педаль газа. Красная иномарка лихо пожирала километры.

Мишка, умудренный годами, проведенными в обществе гризли, в разговор не встревал, смотрел в окно. И морда у него была грустная-прегрустная, как у бедной Кассандры. Никому ненужные пророчества приносили ей, как известно, одни несчастья. Дед рассказывал разные мифы, не ленился воспитывать.

Маша же разнервничалась не на шутку. Прижала ладонь к губам, отвернулась. Невольно копируя Мишкину позу. Теперь пассажиры, точно сговорившись, молча таращились в окна. Каждый в свое. И думы, их обуревающие, конечно были разными.

Мишка вздыхал о том, что не может помочь другу. Что ни один рецепт не будет принят. Ни один совет - выслушан и одобрен. И что остается? Предоставить Макса его участи? Просто смотреть? Что за гнусь - видеть рядом с собой настолько сильного человека и понимать, чем все закончится, рано или поздно... Что за невезуха? Он бы руки не пожалел своей, дал оттяпать, если бы это могло помочь Максу сменить курс. Легко!

Макс - герой его детства и юности. У него было все, чего не хватало Мишке. Внешность, характер, сила, яркость, напор. И что дальше? Бурова мучила обоснованная тревога.

Маша загрустила по иной причине. Как и почему это свалилось на нее? Полежаева стала переживать из-за судьбы гризли... Вот чушь. Попыталась вспомнить свои недавние страдания по Матвею. Не очень получилось. Вернее, не вышло ни фига! То, что казалось громадной любовью, сдохло само по себе, пусть и не сразу, а хорошенько потрепыхавшись.

Что это было?

Банальная детская влюбленность?

Дебилизм!

И еще большим идиотизмом будет теперь вляпываться по самые ушки в новое чувство. Потому, что оно безответным не окажется.

Дайте гризли шанс унюхать перемены - и он его не упустит. Таким родился.

Маша представила себя в роли "девушки" для авторитета. Сморщилась. Только этого не хватало.

Ерунда получается. Колесики у нее не за те шарики заскакивают? Любовь еще какая-то новая готова привязаться. Пока еще принюхивается, ворчит, но через мгновение как сомкнет капкан бульдожьих челюстей на сердце! Мама дорогая! Не надо! Этого не надо! Нет! Без новой любви она перебьется. Запросто! Пусть пройдет стороной... Пусть!

Маша покачала головой. Буровская лапа похлопала ее по плечу. Медведь решил посочувствовать?

- Брось. Не грузись из-за Макса. Он такой, какой есть. Он иначе не умеет. Это в крови. Инстинкт.

Маша дернулась, не принимая поддержки. Весьма и весьма неудачной. Буров решил, что она убивается из-за его друга? Ах, сволочь проницательная!

- Отстань!

Буров сдаваться не спешил.

- Машуль, ты чудесная девушка. Мне такое счастье видеть тебя. Ты как солнышко. Ну, чего ты хмуришься? За тучки прячешься? Макс твоих слез не стоит. Убьется? Ну и фиг с ним.

- Чего? Чего?

Возмутился Крутой Пацан.

- Не лезь в наш очень личный разговор.

Обрубил Мишка не ласково и продолжил.

- Машуль, девочка золотая, ты из-за нас медведей не печалься. Мы упрямые каждый, до крайней степени. Как еще не поубивали друг дружку с нашими то языками и характерами! Мы своей дорогой топаем, все, и каждый думает, что прав именно он. Матвей откололся, думаешь это ссора насмерть? Не-а. Помнится, я с Максом полтора года не общался. Было. Было. Сразу после школы. Он меня не просто обидел. Унизил. Публично. Я долго не мог его простить. Хотя он ко мне всех свидетелей той сцены трижды приволакивал, извинялся.

- Макс?

- Ну да. Соберет всех голубчиков. Сколько их было?

- Восемь. Если нас с тобой не считать.

- Вот именно. Выстроит их, бедняжек перед моим подъездом. И дожидается. Когда я свою морду наружу высуну.

- Ничего себе.

Выдохнула Маша, представив сцену. И добавила недоверчиво.

- А эти парни. Разве они не протестовали?

Макс хохотнул, не оборачиваясь. Мишка пояснил.

- Русалочка, они на многих примерах уже убедились, что рыпаться не стоит. Дружили парни с головой, одним словом. Вот и не шебуршились.

- Да уж.

- Ага. Такая суждена им была планида. И после однажды-таки состоявшейся сцены бурного примирения, мы с Максом больше не ругались.

- Пока.

Вставил водитель. Мишка непонятным тоном осведомился.

- Думаешь, что этот паразит не способен на поступок? Ну... Он у нас натура благородная. Может и рыцарем прикинуться при случае.

Зверев помотал головой, но перечить не стал. Продолжал рулить. Мишка закончил мысль.

- Машуль, ты на нас не обижайся. Мы тебя оба очень, очень, очень, очень любим. Ей Богу.

- ?

- ОЧЕНЬ.

- Любите?

- А ты не знаешь? Ой, не надо женского притворства. Хоть жениться, остепениться, хоть ковриком под ноги стелиться. Все, что ты захочешь! Все! Вот такие мы два твоих ручных медведя.

Макс опять промолчал. Маша удивилась, но решила, что Буровская шутка достоинство Крутого Пацана не задела. Даже странно. Громко спросила.

- Прямо-таки все-все-все?

Мишка и Макс переглянулись, не стали ни отпираться, ни подтверждать. Маша хитро улыбнулась.

- Вот вы и попались. Знаю, что это вранье. Легко докажу. За одну секунду. Хотите?

Макс бросил задумчиво, глядя на лучшего друга.

- Счас влипнем.

- ?

- Она ведь хитрая у нас. Попросит меня бросить бизнес, а тебя.... похудеть. Скажет, все Буров, ша! Больше не жрешь! Ни сосисок с пивком. Ни яичницу с ветчиной. Переходишь на кашки, кефирчик и яблоки. Тут ты и приплывешь, друг мой. А мне объявит, что я на работу должен буду устроиться. Охранником, очевидно. Или, нет... У меня же есть корочка. Физическое воспитание. Значит, в школу, физруком. На сто рублей. Как мыслишь, Мишка? Выполним такую просьбу? Ни за что! Тут и закопан медвежий капкан. Маша нам прямым текстом заявит - попались, вруны! Зверюги бессовестные. И будет права. Так?

Он подмигнул девушке. Прищурился. В его короткой, похожей на вспышку улыбке была ослепительная сила. Руль под левой ладонью поворачивался сам собой.

- Ну, так ведь?

Маша с азартом трижды шлепнула себя ладонями по коленкам.

- Да! Да! Да! Читаешь мысли.

- Чуть-чуть.

***

Дома у гризли было пусто и темно.

- Валите на кухню. Ждите там!

В приказном порядке хозяин квартиры отправил Полежаеву и лучшего друга пить чай.

Гости благоразумно не стали спорить, пошлепали в указанном направлении. Включили свет. Уселись на высокие деревянные табуреты. Помолчали.

Потом Буров, по собственной инициативе, взялся наливать воды, зажигать газ, словом возиться по хозяйству. Раздосадованная вынужденным ожиданием неизвестно чего Полежаева не стала ему помогать. Зевнула, потянулась, слезла с табурета, подошла к окну. Во дворе ничего интересного не происходило. Маша состроила рожицу своему лохматому отражению в стекле.

Иешила и Мишку тоже осчастливить, повернулась.

- Бе!

На скроенную гримасу медведь не отреагировал. Видели, мол, и не такое. Залез в холодильник, извлек пару лимонов. Шустро настрогал их ровненькими кружочками. Выложил стопками на блюдце. Достал из шкафчика сахарницу.

Он стоял к Маше боком, демонстрируя как раз подпорченную половину лица. Вредная школьница не удержалась от вопроса.

- Колись, юрист, кто тебе личность разукрасил?

- Это ты про синяк?

- Разумеется.

- Матвей.

- ?

Удивленная Полежаева прямо-таки рухнула на табуретку, с которой спрыгнула минуту назад. Подхватила с блюдца сразу три кружочка лимона. Нервно запихнула в рот.

Сжевала, не почувствовав вкуса. Слизнула с губ сок. Уточнила слишком громко.

- Чего?

- Доктор наш оперирует, мерзавец, да оперирует. Целыми днями. Рука тяжелая. И ведь шустрый какой, можно подумать боксер-разрядник. Зарядил мне с левой. Это я еще успел голову отдернуть. Был бы нокдаун. Без дураков.

- А что случилось? С чего это вы подрались?

Мишка посмотрел на Машу.

- Мы не дрались. Я получил в глаз, вот и весь поединок.

Маша подумала, что Буров - уникальная личность. Не позер, не хвастун. Хоть бы раз прикинулся храбрецом, победителем. Нет. Режет правду, нисколько не беспокоясь о том, сочтут его размазней или не сочтут. Еще и ухитряется над собой подшучивать. Что это? Низкая самооценка или наоборот? Спросила задумчиво.

- Расскажешь, как тебя угораздило доктору под кулак подвернуться?

- Ну. Ерунда. Честное хавронье. Ничего забавного. Мужская дурь.

- Вот. Так всегда! На самом интересном месте.

Заныла, заканючила девушка, но прошибить невозмутимого Бурова было трудно.

- Угу.

Он только похрюкивал, колоться отказывался. Искоса поглядывал на Машу, улыбался.

- О чем это вы?

В дверном проеме нарисовался невероятно, прямо мультяшно широкоплечий силуэт гризли. Брючки, носки, свитер, даже краешек футболки выглядывающий в треугольном вырезе - Макс был верен себе - нескольких оттенков серого. От почти черного, до пепельного. Далась парню эта цветовая гамма! Будто нет в мире ни синевы, ни белизны, ни зелени.

- Все готово. Идем за мной.

Мишка кивнул на закипающий электрический чайник. Такого не было ни у кого из Полежаевских знакомых. Ярко зеленый конус с золотыми буквами, в тон малахитовому кафелю. Красота. И как быстро справляется с поставленной задачей. Минута-другая и готов кипяток. Чудо.

- Может чайку для начала?

- Завари, и пойдем. Пусть настаивается.

Вмешалась Полежаева.

- Стойте, стойте. Я вашу черную гадость пить не хочу. Зеленый есть, или красный?

Подобный вопрос ставил в тупик практически всех.

Не пили рядовые жители СНГ иного чая, кроме черной бурды сомнительного качества. Не было ничего лучше на прилавках, а под прилавками не для всех доступное.

Итак, вопрос о чае, обыкновенно не слишком радовал хозяев. Они неловко пожимали плечами.

Изредка, впрочем, предлагая отвар смородиновых и малиновых листьев, либо мяту с ромашкой.

Все это именовалось – лечебными травами.

Или проще и вкуснее – чаем с бабулиной дачи.

В солидных домах, правда, могли неожиданно угостить настоящим, (в кавычках или нет, не всегда можно понять) хоть и черным цейлонским.

Но Крутой Пацан Полежаеву удивил. Кивнул. Без обычного позерства, меланхолично потянулся, открыл навесной шкафчик. Достал яркую деревянную коробочку, сплошь покрытую изображениями японок с зонтиками в руках.

- На. С жасмином. Дрянь жуткая. попробовал, чуть не отравился.

- Класс.

Маша, шустро выхватив из лап хозяина вожделенный чай, принялась читать надписи на упаковке - английские, разумеется. Японские иероглифы были для нее не менее загадочны, чем древнеегипетские письмена. Спросила, не отрываясь от текста.

- Зачем тогда добывал, если самому не нравится?

- Для тебя, красавица, исключительно. Вдруг, удастся в гости заманить. Мишка, не стой столбом. Заваривай давай. В большой нам, вон в тот чайник для этой... малолетней пакости.

- Для кого?

Гневно вмешалась вышеупомянутая особа.

- Для тебя, Русалочка.

Внес поправку Буров.

Гризли встрепенулся.

- Мишка, подожди! Зеленый кипятком не шпарят.

Маша подтвердила, удивляясь, что Крутому Пацану известны все эти мелочи. У себя дома она потчевала гризли обычным черным индийским. Дед держал одну-две пачки для людей, еще не обращенных в новую веру.

- Нужно, чтобы вода немного остыла. Заваривай пока вашу бодягу.

- К чему такие сложности?

Удивился Буров. Никто ему не ответил.

Мишка занимался делом.

Маша поставила коробочку деревянную на стол. Не удержалась, провела пальцем по прохладной серой, в черных прожилках поверхности столешницы. Неужели, камень? Удивительно. Макс внимательно смотрел на гостью, похвастался.

- Настоящий мрамор. Честно.

Тут же замолчал. Отвернулся. Заговорил с Мишкой. Полежаева влезла в разговор.

- Макс, а где твоя охрана. Ты мне так и не ответил.

- ?

- Куда ты дел Леху и Сергея Ивановича? Уволил?

Физиономия у Зверева плавно поменялась с удивленной, на озабоченную, потом стала восхищенной. Он развернулся к Маше всем корпусом, расплылся в улыбке, зафыркал от сдерживаемого смеха. Глаза засверкали точно драгоценные камни.

- Убила! Буров, Буров, слышал?

- Ну?

Макс, добившись внимания друга, переключился на девушку. Отбивая темп фраз ладонью по мраморной столешнице. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

- Откуда ты знаешь, как их зовут? Ты же с ними не общалась ни разу. Стоп... Однажды. Когда меня твой дед учил жить. Сколько-то минут. На площадке. Но они, они же всегда молчат, оба... Так. Так. Мишка, Бурый - ты только посмотри на нее. Она расколола моих ребят, раскрутила на беседу. Развела как младенцев. Я не могу... Мне плохо. Ну ты даешь, Машуль... Ха! Вот это да. Вот это да...

- Красота - это страшная сила.

Гордо отчеканила довольная собой Полежаева.

Слезла с табуретки, приняла позу амазонки победительницы. Во всяком случае, именно так, по ее мнению, должна была стоять царица прекрасных воительниц в миг торжества. Копья и меча не хватало... Ладно. Обойдемся без реквизита.

Мишка почесал затылок, посмотрел на друга. Пробурчал с неожиданной задумчивостью.

- Может ей стоит идти учиться на журналистку? Как считаешь?

Зверев пожал плечами.

А Буров продолжал, воодушевляясь.

- Представляешь, с такими способностями! Будет интервью брать у знаменитостей разных. Вытягивать из них подноготную. Колоть голубчиков на откровенность. Это не все могут.

- Да уж.

Согласился Макс, впрочем, было заметно, что он слушает в четверть уха.

По лицу скользили быстрые тени невеселых вопросов, мелькнули далекие грозовые всполохи откровенно мрачных мыслишек.

Тут Гризли встряхнулся, возвращаясь к друзьям.

Вновь хлопнул ладонью по столешнице. Маша пошутила.

- Эта штуковина, какая по счету? Третья или четвертая?

- А?

- Ну, несколько ты наверняка расколотил.

Гризли бросил быстрый взгляд на Мишку.

- Язва какая, да?

- Полностью согласен.

- Ладно, вставайте.

- И?

- Все готово в зале.

Пушистая сосна занимала почти всю немаленькую комнату, растопырив ветки, упираясь макушкой в потолок. Горький запах хвои окружал ее точно аромат духов - красотку.

Ни одной игрушки, только пара включенных, задорно мигающих гирлянд.

Негромкая инструментальная музыка ненавязчиво плелась дивными кружевами.

- Чего застыли? Ищите подарки.

Хозяин рухнул в кресло.

Буров с кряхтением присел на корточки. Зашуршал пакетами. Спросил возбужденно.

- Какой мой?

- Синий.

- Ага.

Голос Макса прокатился по комнате.

- А ты, красавица? Лень пошевелиться?

Маша прикусила губу. Ответила с ненужной резкостью, о которой тут же пожалела.

- Ты так уставился! Мне неприятно!

- Ой. Я просто доволен. Ты у меня дома. Вот и все. Буров, успокой девушку. Это по твоей части.

Хрюкающий от восторга Мишка с коробкой, извлеченной из пакета, подтвердил.

- Все в порядке, Русалочка.

Маша, не сводя глаз с хозяина, помолчала пол минуты, наконец, решилась.

Наклонилась, заглянула под зеленый колючий полог. Большой ярко алый пакет, был перевязан золотой ленточкой.

- А что там?

Ответ Макса звучал лаконично.

- Открой. Увидишь.

Маша, подвернув ноги, уселась прямо на пол, на синий палас. Вытащила подарок. Развязала ленточку. Подержала в руках, взвесила.

Потрясла, приложив к уху. Положила на колени.

Медленно, слегка стесняясь, развернула.

Невозможно симпатичный (где Макс смог добыть такого?!) серый мохнатый медведь с небольшой коробочкой, привязанной к правой лапе. Маша покраснела. Гризли пояснил.

- Это парень тебе в постель. Вместо меня, невезучего. Его пустишь, пионерка?

Вмешался Буров, защелкивающий на запястье золотистый браслет.

- Отпад. Вот это часы, так часы!

Макс невозмутимо добавил.

- Там надпись, гравировка. Читал?

Мишка начал суетливо расстегивать подарок. Браслет не поддавался.

- Дай, помогу.

Предложил хозяин, через плечо наклонившегося к нему друга, бросая жаркий и хитрый взгляд на гостью, нянчившую мишку.

Подарок оказался необычным наощупь. Шкура ни капли не напоминала привычные материалы, из которых делались игрушки. Каждая прядка шерсти чуть волнистая и шелковая. Хитрые-прехитрые глаза поблескивали. Полосатый бантик на шее, был повязан наподобие галстука. А вот коробочку прикрутили к лапе обыкновенным красным шнурком.

Тут Мишка, наконец, разобрал надпись на своих новых часах. Прочел вслух с удовольствием.

- Бурому от Серого. Носи не снашивай.

Опять спокойный голос Гризли с едва заметной ноткой лукавства.

- Ну? Угодил?

Друг пробурчал.

- Конечно. Только это дорогой подарок. Слишком дорогой.

Крутой Пацан вздохнул.

- В кои то веки. Зато память будет.

- Не понял.

До объяснений Гризли не снизошел. Заговорил о другом.

- Чего там наша красавица затихла? Машуль, а ты? Довольна?

Оба медведя посмотрели на нее. Девушка держала на ладони два чрезмерно массивных золотых браслета. Они свернулись точно змеи.

- Что это?

Хозяин объяснил лениво.

- Цепь на днях порвалась, собака такая. Я ее здесь, возле елки подобрал, на паласе. Как раз там, где Машка сидит.

- Ну?

Уточнил Буров.

- Заехал к ювелиру. Попросил не переплавлять. А сделать два браслета. Кусок, правда, остался. Лишний.

- Макс. Зачем?

- Мне так захотелось. Я носил ее лет пять, или меньше... Теперь твоя очередь. Выпьем вина?

- Немного, хорошо?

Попросил Мишка.

- У меня уже башка от пьянок тупая.

Полежаева перебрасывала браслеты из одной ладони в другую. Они перетекали тяжело поблескивая. Сказала вредным голосом.

- Это кандалы такие?

- ?

Вскинулись медведи синхронно, как танцовщики, тщательно отрепетировавшие движение.

Одинаково покрутили башками, сморщились, посмотрели друг на друга.

Маша пояснила озадаченно.

- Меня дед убьет за эти... наручники. Если возьму.

- ?

- Девушке неприлично получать такие ценные подарки.

Гризли обвел взглядом комнату. Вздохнул.

- Опять не прав. Никому угодить не могу. Что за фигня? А? Иди сюда.

Маша встала, недовольная и нахохлившаяся. Макс попросил повелительно, но не обидно.

- Бурый, проверь как там чай. Пять минут не больше. Мы сейчас придем.

Выходя из комнаты, Мишка помахал рукой с новыми часами на запястье. Из коридора донеслось громко.

- Русалочка, кричи, ежели что. Схвачу ножик, который побольше. Они у Макса острые, до невозможности. Точит - не ленится. Так что, я тесак в лапу, и на помощь тебе с ним наперевес. Сразу!

- Угу.

Согласился Зверев с тяжким наигранным вздохом.

- Иного и не ждал. Маш, хватит, сядь.

Похлопывал по широкому мягкому подлокотнику своего кресла.

- Пожалуйста.

Изгнанный Буров активно гремел на кухне дверцами холодильника и шкафчиков.

Полежаева решила быть послушной, в определенных рамках, разумеется. Положила мишку на колени, устроилась поудобнее. Спиной и правым боком прижалась к каменному, упрятанному в серый свитер плечу.

Минуту клубилось молчание. Потом Гризли потянулся.

- Покажи.

Задирая тонкую кофточку девушки, повторил.

- Покажи.

- ?

- Рубец. Как зажил?

Маша расслабилась.

Длинноватый неровный шрам тянулся наискось левее и чуть выше пупка: косо перечеркнутый тонкими бледнеющими линиями собственно швов. Алый, выступающий над кожей уродливый рисунок, оставленный на память об известной поездке.

Макс быстро прижался горячими губами к Машиному животу. Мгновение, другое. Отстранился. Попросил чуть хрипло.

- Давай, браслеты застегну. Не швыряйся моим подарком. Не захочешь носить, спрячь. А сейчас, пока ты здесь. Пожалуйста.

Полежаева опять послушалась. Решительно, Гризли был для нее опасен. Действовал - гипнотически.

- Где наши лапки?

Протянула обе руки ладонями вверх. Зверев взял браслеты. Никуда не спеша, застегнул один.

Щёлк.

Другой.

Щёлк.

Попросил, утыкаясь лбом в живот.

- Поцеловать тебя можно? Разочек?

Немного растерявшись, глупая овечка собралась было соскользнуть с подлокотника.

Но помедлила, секунду. Почему-то.

Что с ней происходило?

Медведь угадал, что она не торопится удирать. Ласково, но крепко обнял талию.

Потянул, разворачивая лицом. Обе ладони, большие, твердые, легли девушке на спину.

- Ну?

В серебряных глазах кипела яростная и неутоленная жажда. Но против воли напрягшейся девушки на себя не тащил.

- Ну?

Макс нервно сглотнул. От его пальцев исходил жар, Маше показалось, что она расплавится в этом объятии. Зверев не торопился, не набрасывался.

Смотрел, ждал.

Только изредка, чуть заметно, ладони его подрагивали. Машину спину обсыпали приятные мурашки. Всю. От копчика до затылка.

- Ну?

Потянулся навстречу сам. От его кожи пахло горькой свежестью.

И тут Маше показалось, что комната опрокидывается, что сама она падает и тонет, а выбраться невозможно. Нет, не поздно, просто - все так, как есть.

Совсем не хочется отстраняться, дергаться. Знала, ее отпустят. Немедленно.

Но…

Губы... Горячие. Умелые. Сначала просто прижались, потом медленно раскрылись.

Поцелуй не был свирепым.

Нежность, нежность, нежность.

Девушка расслабилась в теплой волне удовольствия. Твердый кончик языка проник внутрь, настойчивый и ласковый. Он знакомился, а не командовал. Еще одно мгновение. И еще одно. И еще... Макс отстранился. Маша открыла глаза. Потрясла головой.

Невероятно сильные руки ухватили за талию. Гризли снял девушку с подлокотника, поставил на пол. Отпустил.

- Страшно было?

- Нет.

- Противно?

- Нет.

Почти обиженно ответила озадаченная его поведением Полежаева.

- Топай на кухню. Мишка волнуется.

- ?

- Пара минут. Успокоюсь и приду.

Несколько ошарашенная девушка в дверях оглянулась. Гризли, запрокинув голову, прикрыл глазищи. Грудная клетка мощно вздымалась, точно он бежал в гору и жадно пил воздух.

Как понял, что Маша стоит рядом и подсматривает?

Велел резко.

- Кыш.

Буров, высланный на кухню первым, вовсе не волновался! Уплетал абрикосовое варенье и миндальным печеньем закусывал. Увидел Полежаеву, сообщил доверительно.

- Гризли прав. Я попробовал твоего чая. Один глоток. Всего. Бр-р-р. Честное ниф-нифовское, редкая гадость. А уж цвет... Моча больного осленка.

- Ты не проникся.

- Чего?

- К зеленому нужно привыкнуть. Втянуться. Осознать. Да, он горчит. Но зато вкус у него, живой.

- Не поспорить. Забирает до озноба.

Мишка скривился, подвигал ушами. Привычная шутка тем не менее подействовала. Маша хихикнула. Буров подмигнул. Подвинул табурет.

- Приземляйся, Русалочка. И наслаждайся напитком избранных счастливцев. Меня от него воротит. Я предпочитаю по-простому. Крепкого, сладкого. Чтоб душевно.

Полежаева не стала спорить.

И Буров принялся рассуждать о гурманах вообще. Речь его сводилась к тому, что вышеупомянутые любители чрезмерно тонких вкусовых ощущений просто-напросто извращенцы. Издеваются они не только над живыми моллюсками, например, но и над своими кошельками и желудками. Сплошь и рядом, вся их философия оказывается попыткой прикрыть душевную черствость и полную эмоциональную незрелость. Заканчивая очередной виток филиппики, Мишка громко возгласил.

- Нормальный человек такого жрать не станет!

Слушательница кивнула головой, чтобы отвязался. А через малое время явился Макс. Собранный, спокойный, холодный как ледяная гора. Молча взялся пить сладкий чай. Смотрел на Машу, слушал Мишкины шутки. Потом, вдруг брякнул.

- А мне подарок положен, на Новый Год?

Буров и Полежаева обменялись быстрыми взглядами. Чуть виноватыми, чуть озадаченными. Гризли, наслаждаясь моментом, попросил.

- Косу можно расплести?

Маша поперхнулась чаем.

- Что?

- Кто-нибудь, я мужиков имею ввиду, это делал? Разрешала? А?

- Нет.

- Врешь, наверно. Может в лагере, какому симпотному пионеру повезло?

- Сказала же. Нет.

- Точно?

- Макс!

- Косу, говорю, твою, можно расплести? Давно мечтаю.

Маша опять покраснела. Но согласилась.

- Да.

Гризли подъехал на своем стуле. Блин, он у него был круглый, с колесиками! Развернул девушку спиной к себе. Рекомендовал.

- Продолжайте. Я мешать не буду.

Быстро погладил добычу горячей ладонью. Снизу - вверх, от попы до шеи. Телу это жутко понравилось. В животе собрался и запульсировал огненный ком.

Впрочем, Гризли больше не озоровал, не будоражил опасными прикосновениями.

Занялся подарком.

Взялся за узелок зеленого шнурка. Маша поняла, отражаясь в Мишкиных глазах, что выглядит дура дурой. Было от чего. Макс медленно, с блаженными вздохами, распускал косу. Невозмутимо пить чай не получалось, хоть тресни!

Полежаева пунцовая, как пионерский галстук, смотрела на Мишку.

Буров после минутной заминки, вновь захрустел печеньем. Действия Гризли не отбили у него аппетит.

- Налей мне еще чашку.

Вежливо проговорила Маша. Буров, продолжая жевать, кивнул, потянулся, выполнил просьбу. Предложил заботливо.

- Варенье хочешь?

- Нет...

Полежаева точно со стороны, расслышав себя, поняла, что умирающие с растянутыми гласными, прерывистые модуляции голоса это реальность, а не притворство.

Некстати вспомнилось, как она мысленно пофыркивала насчет Светкиного кокетства. То есть пауз, вздохов, накрывающих подружку - в присутствии Крутого Пацана. Вот, дура. Не Светка, а она, умница и красавица.

Поплыла сама от того же самого перца и, пожалуйста.

- Нееееет.

Осталось закатить глаза, приоткрыть рот и заморгать томно, глуповато. Впрочем, себя со стороны Полежаева не видела. Допустила, что ровно так и выглядит.

Макс как раз справился с задачей. Отшвырнул скомканный шнурок на многострадальную столешницу.

Отъехал на шаг, взглянуть, что получилось. Вернулся. Пропустил несколько прядей сквозь пальцы. Намотал на запястье. Пошевелил рукой, посмотрел - как шелковый браслет соскальзывает.

Наклонился, прижался лбом к спине девушки. Щекой коротко потерся о живой золотой шелк. Засмеялся.

Выглянул из-за Машиного плеча, чуть касаясь его подбородком. Честно и блаженно сообщил другу.

- Буров, я счастлив. Лучшего подарка на Новый Год у меня еще не было!

***

Конец января и февраль прошли под знаком бесконечных вызовов в милицию. Маша, всегда в обществе Ильи Ильича, таскалась к следователю по три раза в неделю. Чего от нее добивались триста раз, переспрашивая об одном и том же? Единственное, что она утаила от мрачных ребят в форме - обстоятельства знакомства с гризли. Приплетать отчима и маму было ни к чему.

Дед с ней согласился.

В итоге беседы со следователем напоминали диалог из театра абсурда. О взаимопонимании речь не шла.

- Максим Алексеевич Зверев ваш любовник?

Вновь и снова приставал следователь.

- Нет.

- Вы уверены?

…

- Представляешь, дед, он так и спросил. В тридцать пятый раз. Уверена ли я в том, что не сплю с Максом?! Дурдом. Кошмар какой-то!

- Вовсе нет. Он не может понять, что вас связывает. Вы не вписываетесь в рамки, привычных представлений. Кстати, ты изменилась.

- ?

- Говоришь о Максе, и глаза загораются.

- ?

- Он тебя приручил. Ты его, если и не любишь, то ждешь. Зря.

Маша вскочила с табуретки, унеслась в комнату, рухнула на кровать. Дед материализовался в дверях.

- Золотце. Это правда. Обидеть тебя не хочу.

Маша натянула покрывало на голову. Дед исчез.

Весь мир был в заговоре против нее. Решительно. Вчера Буров пел ту же песню. Сегодня Илья Ильич. Да она сама может им рассказать, что не хуже этих воспитателей понимает... А что именно? Что?

- Дед!

- Слушаю.

- К нему тянет.

- Еще бы.

Вошел, присел на краешек постели. Протянул сухую крепкую ладонь. Ласково погладил внучку по макушке. Неожиданно добавил.

- Это моя вина.

- Почему?

- Надо было сразу отрезать тебя от него. Запретить общаться. Но, я ужасно боялся.

- Чего?

- Что ты взбрыкнешь и убежишь. От меня.

Маша повернулась, вползла головой и плечами на колени Ильи Ильича. Снизу посмотрела в родные внимательные глаза. Прикусив губу и лукаво улыбаясь. Дед перестал хмуриться. Надавил пальцем на нос.

- Пип.

Маша спросила с хитрецой.

- Мне же, вроде, некуда было бежать?

- Ты так думаешь?

- Да.

- Золотце, когда ты удила закусываешь, способна на любую глупость. К Максу ненаглядному и помчалась бы.

- Ну...

- Не Макаренко я к сожалению.

- Почему ты сказал - еще бы? В смысле, еще бы не тянуло. Я о Максе.

- Понял. Он личность харизматическая, золотце. Это нечто врожденное, вроде магии. Такие люди могут религии основывать. Запросто. Недостатка в желающих пасть на колени и поклоняться не будет.

- Я не люблю его.

- Ты себя в этом убеждаешь или меня?

- Дед.

- Что, золотце?

- Я, правду сказала.

- Он, кстати, сколько дней не звонил?

- Двенадцать. Сегодня тринадцатый.

Илья Ильич больше ничего не говорил, просто смотрел сверху вниз. На Машины щеки наползла свекольная краска.

- О, блин! Я попалась, да?

- Кому?

- Тебе!

- Разве я тебя ловил? Сама проболталась, что дни считаешь.

На постель взлетел кот. Приземлился сначала рядом, потом влез на живот. Замурлыкал, протоптался и свернулся. Попой к лицу хозяйки. И хвост вытянул ровно таким образом, чтобы он щекотно касался носа.

Не удержавшись, Маша громко чихнула.

Дед засмеялся. Не захохотал, а с грустинкой легкой. Словно ему и больно, и весело одновременно.

Изредка выбирались в гости со Светой к ее приятельницам. Или встречались возле университета, чтобы просто прошвырнуться по центру.

Рост эффектных подружек, плюс хорошая осанка делали их более, чем заметными.

Дед выполнил обещание, после тридцати-сорока, а может и побольше, кто же их считал? - синяков от безжалостных щипков, внучка перестала сутулиться.

Когда Маша и Света шествовали рядом, постоянно оглядывались не только мальчишки и юноши, но и мужчины постарше.

Выходили плечо к плечу из магазина. Носы вверх. Дубленки, шапочки, хорошие сапожки, Машина коса, переброшенная вперед, на грудь. Пацанчик лет пяти уставился, выпучив круглые глазки, громко спросил у тетки, которая тащила его за руку.

- Мам! Мам! Это дамы, да?

- Дамы?!

Горько окрысилась женщина. Злобно зыркнула, поволокла сына прочь. Он выворачивался, стараясь посмотреть за спину, дрыгал толстыми ножками. Мама не позволила.

- Кажется, она решила, что мы проститутки. Возможно даже интердевочки.

Фыркнула Света. Маша посмотрела на подругу с недоумением.

- Точно тебе говорю.

Недавно на экраны страны вышел скандальный фильм: повествующий о тяжелой жизни путаны. Школьницы начали писать в анкетах, что мечтают стать валютными проститутками.

- С чего бы так о нас думать?

- Высокие, прилично одетые. Держимся прямо. Улыбаемся. Вот нам и вешают ярлык.

- Не преувеличивай.

- Несчастные тетки смотрят благосклонно только на сереньких мышек. Кстати, в Москве люди меньше обращают внимание друг на друга. Доучусь и уеду!

Маша пожала плечами. Спорить о том, чего не знает? Зачем? Проще допросить деда. Что он думает по этому поводу.

***

В конце января, сразу после крещенских морозов внезапно потеплело. Горожане, впрочем, не торопились вылезать из шуб. И правильно делали. Зимняя погода штука коварная плюс капризная. С утра была слякоть? Допустим. Но что проказнице природе к ночи в голову взбредет ни одна гидра из метеоцентра не предскажет.

Маша со Светой собрались в гости в субботу после обеда. Поддели под дубленки тоненькие хлопчатобумажные водолазки, вместо свитеров. Поменяли варежки на перчатки. Разоблачаться совсем по погоде не рискнули во избежание.

Встретились возле десятой школы. На остановке, забравшись на скамейку с ногами (Маша этого терпеть не могла) кучковалась стайка подростков.

- У-у-у...

- Вот это телки!

- Тащусь.

- Эй, телефончик, продиктуй.

- Ваще!

Нагловатые ребятки в широких черных штанах и знаменитых шапочках проводили подружек сбивчивым потоком комплиментов, больше похожих на оскорбления.

Света на такое никогда не реагировала. Не изменила она поведение и сегодня. Вздернула нос еще выше и гордо потопала дальше с риском шлепнуться на скользком мокром спуске, но выдерживая фасон.

Рисовщица!

Маша шла плечом к плечу с подругой, опустив глаза, ей сделалось противно, как всегда происходило в подобной ситуации. Точно перемазалась, как свинка.

Минуту молчали. Тут новый оклик ворвался в поток невеселых Машиных мыслей.

- Девушки, а девушки, куда торопитесь?

Дорогу загораживал чуть полноватый молодой мужик. Сдвинутая на затылок шапка, аляска не застегнута.

Света, обратившая внимание на то, что прыткий тип вылез им навстречу из "Волги", благосклонно улыбнулась. Даже попыталась остановиться, завести разговор.

Увы и ах. Маша бесцеремонно поволокла подружку прочь. Обогнув несостоявшегося кавалера по широкой дуге. Сердито впечатывая сапожки в слякотный, подтаявший снег. Крепко удерживая любвеобильную студентку под локоть.

Молча. Быстро. Мощно.

Света сдалась. Зашагала в том же темпе. Только пискнула.

- Ну и зря. Нормальный парень.

- У него кольцо на пальце. Он женат. Не беден. Решил развлечься без особых хлопот!

Света вздохнула.

- Поболтали бы.

- О чем? Догадайся с двух раз, что именно его интересует? А?

- Ну...

- Тело. Молодое, красивое. Больше ему от тебя ни фига не надо.

- Маша, не утрируй.

- Жена, бедняжка, сидит дома с малышом, скорее всего.

- Ладно.

Сдалась студентка. И хихикнула.

- Какие у него глаза были. Когда ты меня потащила мимо.

- Не обратила внимания.

- И что теперь? От всех женатых мужиков точно от чумы бегать? Высоко моральная моя подруга?

Маша остановилась. Поправила варежкой выбившийся на щеку завиток. Возразила спокойно.

- Тебе нужна скандальная репутация? В нашем не слишком большом городишке?

- О чем ты?

- О жизненной правде.

- Не читай мораль, пожалуйста.

- Это ни при чем. Я не стану осуждать тебя за то, что твой возможный любовник женат.

Очень неискренне, что было ей не свойственно, высказалась Полежаева.

Звонок наглой Геночкиной телки не шел из головы. Маму было кошмарно жаль. Готовность подружки к роману с окольцованным типом, показалась отвратительной.

Светику наплевать на жен своих ухажеров.

А, вот, Маше, не наплевать. Причину смотри выше.

- Ну и?

- Тебя осудят другие. И разнесут все это широко-широко. Одна две истории сойдут тебе с пушистых кошачьих лапок. Может быть даже больше. Пять историй, шесть. А потом, все.

- Что, все?

- Захочешь замуж за нормального парня. А ему тут же споют о твоих былых подвигах. И кандидат в супруги... Тю-тю. Только ты его и видела.

- Брось. Мы что, в прошлом веке живем?

- Мы в маленьком Заранске, дорогая. Тебе от этого никуда не деться. Все всех знают. Все обо всех говорят.

Света вздохнула. Маша ободряюще похлопала ее по плечу.

- Ты планируешь переезд в Москву? Там гуляй, развлекайся. Где искомый дом?

- Вон тот.

- Надеюсь, ты ошибаешься.

Маша оценила колоссальных размеров грязевое море вокруг пятиэтажки. Уточнила на всякий случай.

- Подъезд?

- Ближний.

- Блин, плыть придется. Это Сиваш какой-то.

Перед ступенями и впрямь, на три метра в диаметре плескалась темная стылая вода, с крошечными дрейфующими в ней ледяными горками.

Света нервно хихикнула. Машу точно кольнуло в грудь предчувствие. Некий неоформленный в слова посыл, что ходить не стоит. Ни к чему. Она притормозила. Раздумывая как отказаться подостойнее. Утюг, что ли "включенный" вспомнить?

Но Светлана ужасно просила поддержать ее на студенческой гулянке. Уверяла, что это важнее важного. Вот и голос у нее полон радостного предвкушения.

- Прыгать будем!

Маша съязвила.

- У тебя гены кенгуру в крови есть? Или моторчик за спиной, для взлета? Надо быть чемпионом мира, чтобы преодолеть этот водоем. Пошли лучше домой. Промоченные ноги все едино веселью не способствуют.

- Ну а жильцы?

Очень уверенно возразила Светка, продолжая настаивать, добавила.

- Жильцы как-то попадают в подъезд.

Маша вздохнула. Отошла на шаг назад. Окинула скептическим взором ледяное болото.

- Тут переправа нужна. Понтонная.

Светка нетерпеливо приплясывала на краю. Ей загорелось оказаться внутри. Полежаева покачала головой. И замерла. Знакомый радостный-радостный голос из прошлых, забытых снов пообещал.

- Я помогу.

Даже оборачиваться было ни к чему. Абсолютно.

- Здравствуй, Доктор.

- ?

Вместо опознавательного знака Маша перебросила косу назад, на спину. И повторила чуть громче, все еще стоя спиной к Матвею.

- Здравствуй, Доктор.

Он был обескуражен, но не огорчен, это точно.

- Ты здесь откуда?

Маша ткнула перчаткой в сторону подружки.

- Вот эту оптимистку сопровождаю. Она уверена, что может парить как Карлсон. А я сомневаюсь.

Светка развернулась к ним, расплылась в одной из самых кокетливых улыбок. Глаза засверкали как у Багиры. В голосе забурлили горловые, сладкие нотки. Еще бы. Такой кадр!

- Ой, а вы Машин друг? Здесь живете?

- Отвечаю по порядку. Хороший знакомый. Сюда приглашен в гости.

- Не может быть. А в какую квартиру? В какую? Тоже в двадцатую? Ой!

Запела, замурлыкала подружка.

Маша вздохнула.

Прав Гегель, все в жизни идет по спирали, ситуации повторяются, просто на другом уровне.

Вот и Светка затрепетала, захлопала накрашенными длинными ресницами - корова влюбчивая. А кто ей снова приглянулся? Не состоявшийся Машин кавалер. То-то и оно.

- Я считаю, что случайностей просто не существует.

Продолжала студентка напевать душевно и ласково. Охмурение потрясающего мужчины шло своим чередом. Маша молчала, предлог, чтобы смыться не шел на ум. А улепетывать просто так? Совсем глупо. Разве она припадочная?

Светка ткнула локотком, попавшую точно цыпленок в суп, Полежаеву.

- Маш, ну что ты застыла.

- Я...

Матвей шагнул, оказываясь прямо перед ней, слегка наклонился, подмигнул.

- Не бойся, террористка, не кусаюсь.

- Почему террористка?

Изумилась Света. Никто ничего объяснять не стал. Матвей решительно произнес.

- Прошу в мои ласковые объятия. Перенесу обеих на себе, так и быть.

- Ну...

Неискренне начала отказываться студентка.

- Там глубоко. Зачем?

- У меня высокие ботинки, прочные. Да и лучше мне ноги промочить, чем вам, юные создания.

- А почему?

Теперь уже игриво переспросила Света.

- Потому.

Маша молчала, хорошо понимая, что все складывается не лучшим образом. Вернее, как назло! Только забыла и успокоилась. Только улеглась буря на море и вновь многообещающая рябь, уж не предвестница ли шторма?

Матвей тем временем перенес через лужу взвизгивающую от удовольствия Свету. Вернулся, протянул руку.

- Ну?

Маша решила подчиниться. Пока. Не плыть же ей, в самом деле.

***

Студенты юристы и пяток приглашенных медиков резвились от души. Молчаливая, ледяная Маша старалась вежливо улыбаться и кивать.

Левое плечо жгли случайные прикосновения господина хирурга. Он сразу же объявил компании, что захватит лучшее место за столом, и уселся между подружками.

Светлана зарделась от удовольствия.

Матвей уделял ей немало внимания. Подкладывал салатики, наливал чачи. Хозяин вечеринки был выходцем из Грузии. И посему угощал гостей не самогонкой, или дешевой водкой, а настоящим очень крепким спиртным.

- С Родины прислали. Не забывают!

Все дружно пили и хвалили. Застолье шло своим чередом, набирая обороты. Маша старательно мочила губы, после каждого тоста. Отстраняя руки, предлагающие добавить чачи. Стопочка у нее опустела на треть. Чача... Дико крепкая. Особенно для нее, домашнего цветочка, девочки даже водки еще не пробовавшей. Впрочем, люди подобрались приличные. Никто не настаивал, не цеплялся с глупостями типа - ты нас не уважаешь. Маша смотрела, слушала. Компания ей скорее нравилась, чем нет. Светка была права. Славные мальчишки. И всего одна девушка, кроме них, тоже сокурсница.

Двенадцать гостей плюс хозяин - чертова дюжина - соревновались в умении произносить тосты. Это поветрие явно прилетело с родины Георгия вместе с чачей. Хотя из тринадцати человек на вечеринке только двое были грузинами, люди вели себя без привычного застольного хамства. Чем изрядно удивляли Полежаеву. Неужели пьянка может обойтись без грубостей, злых ссор, дурацких разборок на кухне или за дверями квартиры, на площадке? Даже не верится.

Пригорюнившись Маша вспомнила, чем закончилась недавняя пьянка у их с дедом соседей...

Милицию вызывали. Только-только вставленное на лестнице окно разбили. Кого-то вырвало у мусоросборника. Кто-то пел матерные частушки на площадке в пять утра, в полный голос.

А здесь? Не инопланетяне же, обычные ребята. Так? Студенты много и интересно шутили, хвастались успехами - курсовыми, зачетами, даже статьями.

- Не может быть.

Удивилась нетактичная школьница. Встревая посреди разговора одного из гостей и хозяина. Уточнила тут же.

- Ты ведь еще учишься?

Георгий расплылся в улыбке, подкрутил несуществующий ус, подмигнул. Пояснения за него решительно и гордо, точно своими личными достижениями красовался, дал Гиви. Поднялся с бокалом в лапе. Отрапортовал.

- Наш дорогой хозяин, этот еще совсем юный самэц, уже почти закончил работу над диссертацией. Сразу после диплома будет остепеняться.

Георгий помотал головой.

- Чуть позже, родной, а то скажут - понаехали на нашу голову джигиты, трудятся и трудятся. Лентяев расстраивают. Сразу - не положено.

Вновь вступил Гиви.

- Статей у нашего уважаемого хозяина немало. Хочет матерым законником быть. Глупые книжки сочинять. Зачем ему это?

Георгий не стал отвечать. Спорить тоже. Встал, замер рядом с толкающим речь другом. Роста они были одинакового. Только Гиви походил на разжиревшую черную гориллу, два подбородка, пузо арбузом, волосатые кисти рук. Говорил он с заметным акцентом. Зверски вращал яркими глазами. Карикатурных размеров орлиный клюв смешно смотрелся на толстой ряшке. Всем своим видом Гиви вызывал улыбку. А тонкий, как хлыст хозяин застолья, производил прямо противоположное впечатление. Талия у него была ай-яй-яй. Как у Маши. Полежаева так откровенно рассматривала обоих друзей, что они засмущались. Гиви ладонью с пухлыми пальцами попробовал заслониться, Георгий за друга нырнул-спрятался. Народ захихикал. Хозяин еще минутку пококетничал, отказываясь показываться. Толстой, но неожиданно сильной лапой, Гиви ухватил его за шкирку, извлек на свет Божий, рассмотрел с тяжким вздохом. Заявил скорбно. Точно стыдясь за поведение друга.

- Пугливый самэц, молодой еще. Сядь там, не позорь старших.

Погладил по щеке.

Подтолкнул к стулу.

В публике вместо сдержанных смешков грянул хохот. Маша тоже не удержалась. Уж больно забавно все выглядело. Гиви закончил речь.

- Выпьем за гостеприимство этого джигита. Он старается. Мама его хорошо учила. А что боится, так разве мы его не поймем? Перед такой красотой и взрослые люди последнего ума лишаются. Вот я, привычный ко всему, уже пожилой мужчина, но разве я не реагирую?

Гиви покосился на девушку, сделал такой жест, будто длинную косу расплетает. Подмигнул. Маша вспыхнула. Произносящий тост врач вздохнул, дождался, пока люди выпьют, грузно опустился на свой табурет. С самым серьезным видом положил себе риса с подливкой. Уже пожилому мужчине было, максимум лет двадцать пять - двадцать семь. Маша собралась с духом, спросила.

- А какая у вас специальность, Гиви?

Он не без труда оторвал взгляд от тарелки, снова подмигнул.

- Хирург я, гинеколог.

Народ вновь начал смеяться. Гиви пресек хохот.

- Глупые. Не знают, какие врачи нужнее всего. Прибегут бледные, будут в глаза смотреть, руками вот так делать.

Он изобразил суетливые движения, точно кепку мнет, или сумку мучит. С беспокойством и тоской.

- Начнут просить, помоги, друг. Тогда и поймут, что у меня за работа. Может быть. А, может быть, и не поймут. Никогда. Кто не любит свою маму, сестру, женщину - разве станет волноваться, плакать, бегать туда-сюда, все решать? Эх...

Теперь уже Маша смутилась. Гиви потянулся через стол. Чуть коснулся волосатой лапой запястья девушки. Попросил смиренно.

- Прости. Не к столу речь. Штраф на меня наложи.

- Какой?

- Ананас хочешь?

- Нет.

- А два ананаса?

Маша покачала головой, Гиви отвлекли каким-то вопросом. Он стал отвечать хозяину. Как раз в стиле своей речи, про чьи-то бумаги и анализы. Полежаева взяла вилку, без интереса ковырнулась в салате.

- А почему мы ничего не едим?

Обратился к ней сосед справа. Милый юноша, будущий врач с очень распространенной фамилией Кузнецов. Маша не успела ответить. Слева наклонился Матвей.

- Модничаем? Сидим на диете?

Он выглядел очень спокойным, доброжелательным, но во взгляде внезапно мелькнула злость.

Маша вздрогнула.

Матвей ждал, с легкой улыбочкой. Полежаева повернулась направо.

- Сэр, я просто не голодна.

Студент решительно объявил.

- Понял. Не пристаю. Исподтишка картошки не подкладываю.

Кажется, он собирался завязать непринужденный разговор, но слева вновь подал голос хирург.

- Так-так.

Маша вынужденно перевела взгляд на доктора. О, Господи. За что ей это наказание? Чуть окрысилась.

- Ты меня задираешь?

Матвей смешался, криво дернул ртом.

- Нет, что ты. С какой стати?

Маша поразилась, до чего он красив.

Просто неприлично яркая внешность. Зачем человеку с таким лицом понадобилась хирургия? Невероятные глаза, яркие, как небо в старых голливудских вестернах. Крупный рот, губы полные, хорошо очерченные. Густые волосы блестят, предлагая запустить в них пальцы, проверить, а настоящие ли. Одна прядь выбилась, легла на лоб. Как у героев японских мультиков. А уж про широкие плечи и крепкую шею, можно не упоминать.

Весь облик Матвея отдавал чем-то искусственным, нереальным. Слишком эффектный.

- Ты так странно смотришь.

Спросил он, вдруг. Маша ответила грустно.

- Любуюсь, как дивным художественным полотном.

Хирург смешался, отвернулся. Вот и славно, решила Полежаева, которую ситуация начала доставать давно, еще до начала вечеринки, на входе в гостеприимное жилище Георгия у огромной глубокой лужи…

Ох, не чебурахнуться бы в нее на выходе. Или… в иносказательном смысле не окунуться в ледяную грязь…

Сосед справа обрел голос.

- Положите мне, пожалуйста, вон того салата… Немного.

Взгляд у парня был доброжелательным. Простецкая физиономия внушала доверие и располагала к ответной улыбке. Накладывая на тарелку свеклу с чесноком и сметаной, Маша спросила.

- А как вас зовут? Простите, забыла.

- Вася.

- Забыла, как это она забыла!

Завопил хозяин, бессовестно подслушивающий разговор. Вскочил. Привлек всеобщее внимание.

- Как она могла забыть имя моего самого близкого, Гиви не обижайся, друга?! А?

Маша смутилась. Пожала плечами. Георгий укоризненно покачал пальцем. Как нашалившему ребенку погрозил. Разразился пламенной речью. Маша слушала, время от времени, поворачиваясь, чтобы бросить внимательный взгляд на застеснявшегося соседа.

Вскоре она и другие гости узнали, что этот милый, скромный юноша учится на вечернем отделении. Работает по выходным и ночные дежурства берет. Сейчас он классный медбрат. А скоро будет самым лучшим хирургом.

Матвей хмыкнул недоверчиво.

Георгий этого не упустил. Шутливо набросился на приятеля.

- Не веришь мне, да? Что может юрист понимать в медицине? А я тяжелой артиллерией тылы прикрою. Пусть брат подтвердит. Гиви!

Толстяк кивнул. И произнес громко.

- Василий станет лучшим хирургом, если не в стране, то в этом городе точно. Мое слово. У него умные руки, умеет трудиться, трудиться и трудиться. Редкое качество для русского человека. Чур, никому из гостей не обижаться. А еще у него золотое сердце.

Снова влез раздраженный Матвей.

- Какое отношение золотое сердце имеет к хирургии, не понял, прости?

Гиви расплылся в широченной улыбке. Зубы у него оказались не хуже Машиных, то есть белые, здоровые, всем на зависть. Гиви охотно пояснил, тыча волосатой лапой в сторону смущенного студента Кузнецова.

- Храбрый. Никогда не струсит! Настоящий мужчина! Может быть добрым. Слабым - нет. Это мы, парни с Кавказских гор и называем золотым мужским сердцем. К Васе на стол, самого дорогого мне человека положу. И трястись, бояться, что у него рука дрогнет, не стану. Дайте ему лет пять на разгон.

Сам себе тостующий, нет чтобы на вопрос ответить – взял и речь толкнул, приобнял студента, соседа Маши справа.

- Твое здоровье, дорогой!

Поднял бокал, выпил.

Георгий потребовал.

- Дайте договорить, мои дорогие. Тишина!

Наконец Маша услышала, как познакомились сын Грузии и парень из Мордовского села.

На рынке летом подгулявшие ребята устроили небольшой погром. А Георгий просто шел мимо.

- Черный такой. Носатый!

На него бросились, непонятно почему.

- Рожа моя не понравилась.

Вырвали из рук пакет с книжками. Дали в глаз. Пошла потеха. Георгию пришлось бы худо. Могли уронить и запинать.

Но подбежал и влез в драку крепкий паренек.

Вдвоем студент-юрист и незнакомец, спина к спине, продержались какое-то время.

Тут, слава Богу, родная милиция решила вмешаться в потасовку. Спасибо большое. Загребла без разбору правых с виноватыми, но хоть до пролития крови дело не дошло. И за это респект.

- Когда им вас делить по сортам и разрядам было?

Улыбнулся Гиви.

- Вот. Налетели и давай всю кучу народа в машину упаковывать.

В обезьяннике Георгий разговорился со своим заступником. Узнал, что звать его Василий Кузнецов. И что самым близким Васиным другом, когда он на заставе служил, был Гоги из Тбилиси.

Нет, по факту Гоги из Москвы…. Но и тетя любимейшая его, и бабуля обожаемая и братья-сестрички с племянниками жители какого-то центрального района, воспетого в стихах и прозе, при одном названии положено воздевать глаза к небу и завистливо качать головой… Оставались в Грузии. В отличии от переехавших папы с мамой. Родня крепко держала между собой связь. Так что Гоги воспринимал себя как человека из двух столиц, двух миров сразу.

Вася друга помнил. Мимо похожего на него парня, которого толпой метелили, пройти не смог.

- Как мы смеялись потом, да, родной?

Кузнецов кивнул. Физиономия у него была помидорно багровой.

- Теперь Вася мне как брат. Верно? Гиви подтверди?

Кузнецов опять кивнул. Гиви махнул рукой с бокалом.

- Свидетельствую.

- Бабушка моя ему свитер связала. В подарок. В гости вместе летом поедем, да? А Гиви с собой не возьмем. Это мы студенты, птицы вольные. А Гиви пусть пашет.

Все засмеялись. Георгий сел. Застолье продолжалось. Маша спросила у соседа справа.

- Василий, правда, будете хирургом?

- Хочу.

- А как узнали это? Вот я школу заканчиваю, меня никуда не тянет.

Студент оторвал глаза от тарелки. Посмотрел на Машу серьезно. Румянец дикого смущения понемногу бледнел на его лице.

- Я книжку прочел. Вам не смешно?

- Нет. Расскажите, пожалуйста.

- На заставе была в библиотеке. Про хирурга, который имел редкий дар - обоерукость.

- Что?

Не поняла Маша.

- Ну, он владел левой, как и правой. Без разницы. Хорошая книжка про войну. А я, ведь тоже такой.

- Обоерукий?

- Могу писать, шить, бриться. Уколы делать. Все, что угодно. Меня в секции, я карате занимался, нет, сначала подольше боксом - парни боялись. Смешно. От левши или правши, знают, чего ждать. А я тип непредсказуемый.

- Здорово.

Сосед пожал плечами.

- Это от рождения. Особенность. Хвалить не за что. Повезло с генами. А книжка ох и взбудоражила. Слова все эти медицинские, термины разные. Прямо на сердце легли. Я и понял. Мое.

- Класс.

Маша еще могла бы поговорить с Васей, но отвлек голос хозяина.

- Светлана, скажи тост!

Потребовал Георгий.

- Давай, твоя очередь, не отлынивай.

Светка решительно поднялась со стопочкой в руке, ее повело в сторону. Ойкнула. Хихикнула. Плеснула чачей на стол.

Маша поняла, что подруга пьяна. В хлам! Блин. За собственными грустными мыслями не уследила, проморгала. С чего бы это Светику перебирать? Досадно.

- Друзья!

Провозгласила студентка.

- Друзья.

Все смотрели на нее, ждали. Напрасно.

Потеряв нить, девушка погладила, вернее похлопала красивого соседа по щеке. Матвей откинулся на спинку стула. Это его не спасло. Пьяная Светка решила быть настойчивой.

- Поцелуемся?

Махнула наманикюренной ручкой, проливая остатки чачи в большую салатницу. Неловко поставила пустую рюмку.

Потянулась к губам погрустневшего хирурга, закрыла глаза, охнула, грузно осела на мужское плечо.

Матвей встал, обнимая рухнувшую девушку за талию, второй рукой поддерживая под попу. Впрочем, этой вынужденной фривольности вырубившаяся студентка не замечала.

- Георгий, где можно уложить жертву грузинской водки?

- На диване. Я покажу.

Маша поднялась следом. Стоя в дверях, смотрела, как хозяин и носильщик пристраивают поудобнее гостью.

Георгий накрыл голые ноги Светланы пледом. Обернулся, увидел Полежаеву. "Успокоил".

- Все будет в порядке. Полежит немножко, придет в себя.

Маша не ответила. Скрестив руки перед грудью, смотрела на молодых самцов: восточного и славянского. Ждала, когда уберутся. Георгий понял без слов - вышел.

А вот хирург притормозил.

- Слушай, чего ты на меня злишься? Я ее не спаивал.

У Полежаевой имелось другое мнение, но сообщать его она не собиралась. Стояла молча. Матвей сказал вдруг громко и обиженно.

- Почему ты настолько красивая.

Прозвучало почти как ругательство. По тону. Полежаевой стало неприятно. Мало ей перепившей подружки? Еще эта бывшая мечта юной идиотки рядом толчется, моргает ясными глазищами.

Нужен он ей очень, как камбале - зонтик. Нет, как белому медведю - крем от загара!

Матвей не унимался. Продолжал цепляться.

- Как у тебя с Максом?

- Спроси у него.

- Что злая такая?

- За что Мишке глаз подбил?

- Кто?

- Не я же.

Они задавали друг другу какие-то вопросы, не отвечая ни на один. Матвей топтался рядом, сверху вниз девушке в лицо смотрел.

Два метра роста. Синие глазищи.

И ведь профессионал настоящий. Уважаемый в больнице коллегами…

Что забыл в толпе студентов? Куда жену дел? Один приперся на пьянку….

Выпил и понес по кочкам…

Пока Полежаева размышляла, а Матвей сердито бурчал, что все бабы стервы, какой ни коснись, на улице внезапно повалил снег.

Крупные хлопья сшивали между собой серое небо и грязный асфальт. Тянулись точно бесконечное кружево. Устыдившись своего безобразия, суббота спряталась за нарядной вуалью.

Маша, отдернув тюль, смотрела в окно. Любовалась.

- Слушай...

Срывающимся голосом начал было Матвей. Увы. Что именно хотел произнести хирург, осталось его тайной. С дивана громко застонала подружка.

- Маш, Маш!

- ?

- Тошнит...

О-ля-ля. Как нам повезло.

Следующие полчаса троица провела в ванной и туалете. Незадачливую пьяницу старательно накачивали кипяченой водой. Врач командовал.

- Желудок надо промыть хорошенько.

Маша слушалась, грела воду, бегала туда-сюда. Георгия выгнала, вышибла в шею - гостей обихаживать.

Приказала, бессознательно воспроизводя интонации Макса.

- Кыш!

Шоу должно продолжаться.

Люди не виноваты. Пришли на праздник, пусть гуляют.

А она как подружка может и покрутиться.

Доктор зачем остался? Человек в белом халате, клятва Гиппократа и все такое. Ну или решил быть поближе к Маше, что больше походило на правду.

У Светы никак не получалось засунуть два пальца в рот поглубже. Она тонко плакала, охала. Матвей гладил студентку по мокрому потному лбу, утешал.

Потом попросил открыть рот пошире.

- Десять секунд мучений и сразу будет легче.

- У-у-у... Я не могу.

- Тебе и не надо ничего мочь.

- У-у-у... Противно как...

- Чур, не кусаться.

Вдвоем они, трогательно обнимаясь, наклонились над унитазом. Маше стало смешно.

Наконец, вспенившееся содержимое желудка было извергнуто. Лицо умыто.

Света всхлипывала, прижимаясь к хирургу.

Безжалостный Матвей велел повторить экзекуцию.

- Выпей еще воды.

- Так много?

- Надо.

После всего, затолкав в Светлану упаковку активированного угля и пол стакана теплого чая, доктор уложил несчастную, всхлипывающую страдалицу назад на диванчик.

Снова появился носатый джигит Георгий. Пожертвовал из шкафа чистую, выглаженную футболку. Ушел обратно к гостям, вытолканный в шею.

- Может, помочь?

- Кыш!

Перепачканную водолазку перепившей подружки, стиснув зубы, чтобы унять брезгливость, застирала Полежаева. Повесила на батарею. Глотнула на кухне кипяченой воды.

Вернулась в комнату.

С неудовольствием обнаружила, что весь браслет, (один из двух, подаренных Максом) заляпан, хрен знает чем. В узоры плетения набилась разная гадость, включая хозяйственное мыло. Первый раз выпендрилась, нацепила подарочек.

Молодец! А замочек, то хитрый, без посторонней помощи едва ли расстегнешь.

- Блин!

- Что такое?

Почти ласково спросил хирург. Маша ткнула в наглую морду своим запястьем.

- Помоги.

- Момент.

Показала ноготком.

- Вот здесь нажми, пожалуйста.

Щелк. Браслет остался в руке у доктора.

Матвей сжал кулак. Покачал, точно взвешивая.

Маша потянулась - забрать свое украшение.

Доктор отдернул руку. Заговорил поучительно. Голос стал едким до невозможности.

- Весомый подарочек. Стиль - бандитский. Спорю, что знаю, откуда у тебя эта вещица.

- Отдай, он... грязный. Его отдраить нужно, если, вообще не кипятить.

Сморщилась Маша, не вступая в пререкания по поводу личности дарителя.

- Золото не кипятят.

Ответить Полежаева не успела. Матвей сунул в карман джинсов браслет и вышел из комнаты.

- Эй, это что еще за фигня?

Возмутилась было владелица браслета, но ее тут же, остановив на пол пути, переквалифицировал в сестры милосердия жалобный глас страдалицы.

- Маша...

- Что?

- Глаза болят, сильно.

Умирающим тоном пропищала Света.

- Ясно.

Полежаева была существом понятливым, выключила верхний свет. Зажгла настольную лампу.

Стопка книг с закладками, тетради. Ни пылинки. Вот аккуратист, студент-хозяин.

В рамке - портрет строгой дамы, похожей на орлицу. Мама? Какая суровая. Глаза умные. Полежаева поежилась под жестким взглядом предполагаемой родительницы. Отсалютовала фотографии. Четко, будто рапортуя, отчеканила, подражая речи Гиви.

- Ваш сын превосходно воспитан! Супер. И друзья у него люди достойные.

Подошла к дивану, наклонилась к подружке, спросила участливо.

- Как ты?

Светка не отвечала, сопела носом. Щеки порозовели. Руки трогательно вытянуты поверх пледа. Губы недовольно надуты, как у обиженного ребенка. Мокрая челка прилипла ко лбу. Спит? Точно.

Доктор опять заглянул в комнату. Позвякал, помахал издалека браслетом - кажется отмытым... Подразнил, да и спрятал в карман. Маша решила пока не обращать внимания на чудачества подвыпившего большого мальчика. Не съест же он, в самом деле, ее украшение!

Раздосадованный нулевой реакцией на свои движения, Матвей спросил.

- Как дела?

- Картина Репина: "Полный порядок".

Вздохнула Полежаева. Шлепнулась в кресло, бросила взгляд в окно.

Снега в воздухе, как ни бывало.

Медведь подошел ближе, присел на краешек дивана. Взял сонную Свету за руку, пульс проверил. Выделывается? Специалист. Спросил, не глядя на Машу.

- А ты сама?

- Картина Сурикова: "Праздник удался".

Зевнула Полежаева и вытянула ноги.

- С чего она у тебя так наклюкалась?

Спросил врач.

- У меня?

Изумилась Полежаева.

- Она ведь твоя подруга. Ты ее лучше знаешь. Часто с ней такое бывает?

Поразмыслив, Маша ответила.

- Нет. Она не из тех, кто любит упиться в хлам. Просто чача крепкая, Светка непривычная, ест зараза такая, мало. На диете сидит. Может, поэтому? Ты еще...

- Я?

В свою очередь поразился Матвей.

- Конечно. Такой потрясающий воображение мужик по соседству. Ухаживает, понимаешь. Разве легко девушке устоять? Блин. Ты ей понравился, сразу видно. Вот и результат.

- Выходит, это моя вина?

- Чуть-чуть. Свою голову тоже надо иметь, ясен перец.

- Ага, вина общая.

- Ну?

- Вместе и домой повезем.

- У тебя же нет машины.

Сказала Полежаева и осеклась. Вспомнив, отчего то сразу же Макса.

Видимо, телепатия существует, доктор напрягся, похлопал себя по карману, в котором обретался золотой браслет, встал, произнес сухо.

- Зверев тебя избаловал, дорогуша.

Вышел из комнаты.

Маше стало неловко. Не хотела, а наступила мужику на мозоль. Говорил же Буров, что друг-доктор комплексует по причине безлошадности?

Кто ее за язык тянул, спрашивается. А с другой стороны? Тот же Мишка докладывал, что невеста, а теперь давным-давно жена, у Матвея из богатой семьи. И с полным комплектом: квартира, авто, гараж.

К девяти начали-таки собираться.

Компания продолжала гулять.

С помощью доктора Полежаева растолкала студентку, напоила крепким чаем, сводила в туалет. Дотащили вдвоем, дальше Маша справилась сама. Хотя стягивать трусики с горячего тела подружки, усаживать на унитаз, да еще и уговаривать...

- Пописай, ну, давай. Не стесняйся.

Все оказалось скорее смешно, чем противно, или унизительно. У Георгия в туалете была не только бумага, но и вот совсем роскошь - пачка тонких синих салфеток. Юный буржуин. Нет. Гедонист. Слово было новым. Дед просветил на днях. Маше понравилось. Вот и вставила к месту. Сунула подружке в непослушную руку синюю бумажку.

- Промокни.

Светка выронила салфетку в унитаз, кое-как использовав по назначению. Ладно. Ерунда. Теперь все в обратном порядке.

Поставить на ноги.

Натянуть трусики. Красивые какие, кипельно белые, с кружевами.

Капроновые колготки.

Поправить короткую юбочку. Как только Светка ходит по холоду голоногой? Не мерзнет, что ли?

Запыхавшаяся Маша, вытерла пот со лба, мягкой синей бумажкой - не жалеть же хозяйские салфетки. Открыла дверь. Матвей ждал. Глаза у него были хитрые-прехитрые, да еще и с явной усмешечкой.

- Гиви предложил свои услуги. Может добросить нас до ее дома. Где живет твоя прелесть?

- В центре. Возле самолета.

- Ясно.

Никак не приходящую в себя подружку усадили на стульчик. Матвей придерживал ее за плечи, Маша обувала. Из зала выбрался толстый добродушный друг хозяина с очищенным мандарином в пухлой волосатой руке.

- Вы готовы? Момент.

Попрощались с Георгием и теми из гостей, кто оставался догуливать.

Вася вышел из комнаты. Спросил, нужна ли его помощь. Нет? Хорошо.

Маша стянула мордочку в гримасе вежливой улыбки. Ей было немножко стыдно за подругу. Хотя? Не дрались ведь ни с кем, никуда не посылали, в салат личностью не падали, под стол не валились, матерные частушки не пели, мужчин не насиловали.

Георгий подал Полежаевой дубленку. Вежливый какой. Помог надеть.

- Было фантастически приятно познакомиться.

Чуть задержал ладонь девушки в своей руке. Наклонился. Чмокнул. Маша вскинула брови от удивления, собрав лоб гармошкой. Георгий сказал галантно.

- Надеюсь, мы еще увидимся.

Гаркнул в сторону.

- Гиви! Натура не утонченная. Старший друг мой! Брат! Где прячешься? Заводи колымагу. Ты сегодня служба доставки.

- О, да.

- Так приступай. Катай гостей. Первые пошли.

- Иду.

Пока они перекрикивались через всю квартиру. Маша спросила, зачем-то у молчаливого высокого хирурга. Своего бывшего горячего чувства…

- А вы знакомы? С Гиви, имею в виду?

- Разумеется. Мы приятели. Это он меня пригласил.

Голос у Матвея был противным.

Можно подумать, что речь о смертельном враге зашла.

***

Слоноподобный, веселый Гиви торопился обратно, на гулянку. Высадил троицу возле искомого подъезда, вежливо попрощался и был таков. Матвей, без натужного оханья, легко подхватил сонную пьяненькую студентку на руки. Скомандовал.

- Топай впереди, звони. Пусть груз принимают.

- Некому. Она одна живет. Сейчас открою.

Полезла Полежаева за ключами. И? Боже мой, чего только не водится в чужих закромах! Под руку сразу же подвернулись презервативы.

Смущенно зыркнула в сторону, не видел ли доктор? Вроде обошлось.

Подошла поближе к тусклой лампочке. Распахнула сумочку подружки пошире, чуть не на изнанку вывернула. Ключи нашлись, слава Богу. Брелок на них был пластмассовый: красное, насквозь пробитое золотистой стрелкой сердечко. Пошлятина.

Мимо протопала соседская семья. Покосились на компанию подозрительно, но ничего не сказали. Света уже несколько минут тонко и глупо хихикала, шебуршилась на плече Матвея. Пыталась что-то говорить, замолкала, повисала безвольной тяжестью.

С замками пришлось повозиться. Никогда не открывавшая этих дверей самостоятельно, Полежаева, не ведала какой ключ куда вставлять и в какую сторону поворачивать. Ладно, разобралась хоть и не сразу.

От расстройства Маша забыла, где выключатель в прихожей. Вошла первой. Долго шарила ладонью по стене. Наконец, случайно наткнулась. Щелк.

Не тут-то было.

- Блин. Кажется, лампочка перегорела. Проходи, Матвей.

Доктор с ношей наперевес шагнул внутрь обиталища перепившей студентки. Повел носом.

- Как вкусно пахнет.

- Светка готовит потрясно. У нее всегда так.

Честно ответила Маша.

Доктор удивился. Встряхнул свой груз, хлопнул перчаткой по внушительной попе.

- А говорила, мол, подруга на диете сидит.

- Она меня сегодня кормила сырниками с изюмом и ванилью. Специально пекла. Сама только нюхала и скорбно вздыхала.

- Серьезно?

- Ага.

- До чего вы бабы, странный народ.

Маша, пропустила комментарий мимо ушей, стряхнула с плеч дубленку, сбросила сапоги. Проскакала в зал, зажгла там свет. Потом на кухне. Чтобы в темной прихожей стало хоть капельку светлее.

Вместе раздели, разули девушку. Света опять пыталась что-то сказать, но русский язык не подчинялся, захихала и умолкла. Маша постановила решительно.

- В зал.

- Мне без разницы. Могу до спальни дотащить.

Маша вместо ответа принесла плед и подушку. Похлопала ладонью по дивану.

- Сюда.

Укрыла уложенную подругу. Отвела с лица мокрые волосы. Пригладила ладонью.

- Кажется все. Пора валить. Вроде нижний замок захлопывается?

- Пару сырников, если остались, я заслужил? Или ты сама все слопала?

- Вроде нет.

- Ну, угощай.

Не хотелось командовать на чужой кухне. Но не отказывать же доброму самаритянину в невинном удовольствии.

- Ты ведь только что из-за стола...

Проворчала она недовольно. А сама в этот момент приподнимала крышки и лезла в холодильник.

- А мне кусок в горло не лез из-за соседства с тобой.

- ?

Маша прикусила губу, чтобы не ляпнуть лишнего. Еще чего не хватало - вспоминать о прошлом, волноваться.

На дне души зашевелились, оживая, старые тени.

Этот человек был ее первой любовью: несчастной, несмелой, несостоявшейся, невыносимой, наивной, напрасной?

Сколько слов подряд на букву Н…

Надо ли было так страдать?

Дурацкий вопрос.

- Минута…

Доктор пошел в ванную мыть руки. Патологическая привычка всех хороших врачей. Спросил из-за распахнутой, перегородившей коридор двери.

- Каким полотенцем можно вытереть?

- Полосатым, оно гостевое.

- Хорошо.

Ничего хорошего в происходящем не было, но Маша благоразумно промолчала.

Как многие крупные люди, неважно, сало или мышцы, если вес перевалил за сто килограмм – лучше не пытаться приземлиться куда попало. Матвей имел привычку пробовать прочность стульев. Надавил на табурет, прежде чем усесться.

Исполняющая обязанности хозяйки Полежаева достала чашки.

- Черный чай?

- Сойдет.

- Горячий?

- Если можно, кипяток.

- Сахар нужен?

- Ложку без горки.

Ничего абсолютно она не знала про привычки этого большого, одновременно гордого и нервного мужчины.

Заметила сегодня в застольной беседе, что самоуважение Матвея базировалось на весьма шатком основании, чуть задень - опрокинется. Доктор легко злился и обижался. Подобное было бы объяснимо у вздорной стареющей примадонны.

Но не у талантливого молодого хирурга.

Казалось бы, хорош собой, умен. При деле, которое любит. Почему остановиться не может?

Бабы, бесконечно сменяющие одна другую, если верить Бурову и Звереву, конечно, в жизни третьего медведя не переводились.

Дед говорил, что "бесбашенно донжуанят", не думая о последствиях - вечные мальчики. Те, что не подросли духовно. Не научились заботиться и нести ответственность. Таких, незрелых, по словам опять же мудрого Машиного предка в России большинство. Процентов семьдесят-семьдесят пять.

Интересно, правда? Или дед сильно преувеличил, чтобы внучка была внимательнее? Хм…

Маша поворачивалась туда-сюда, подавая господину врачу сметану, блюдце, вилку и прочее, и прочее, и прочее.

Загудел чайник. Потянулась, выключить. Достала заварку. Насыпала в бокал, плеснула кипятка.

- Подожди!

Доктор исчез в прихожей, зашуршал своими пакетами. Вернулся почти бегом. Поставил на стол...

- Бутылка.

Глупо констатировала Маша.

- Зачем?

- Вино же, не чача!

Почти гордо возразил доктор и добавил.

- Я смотрел за тобой, ты совсем не пила за столом. А я ведь на гулянку из больницы пришел, ну, не с пустыми руками, в общем. Георгий сказал, что вина не надо.

- …

Маше показалось, что Матвей привирает, про бутылку хозяину ни слова не говорил. Блин. Это называется - зажал выпивку. Жмот. Неприятно как. А, впрочем, не ее дело, абсолютно.

- Вот я и подумал, что с тобой мы давненько не общались, не болтали. Выпьем немножко. По бокалу? Оно не крепкое. Не дрейфь.

- Спасибо, нет.

- Да ладно тебе, Машка. У меня повод есть.

- Какой?

Почти равнодушно, вставая, чтобы выйти из кухни, проверить - как там Светик, спросила Маша.

- Сын... Умер как раз перед Новым Годом.

- Что?

У Полежаевой ноги точно прибили к полу, в коридоре.

- Крупный был мальчик, красивый. Родился с пороком сердца. Прожил всего сорок шесть дней. Вот так. Он умер... Умер.

Он еще что-то говорил, горбясь за столом, наваливаясь на клеенку локтями. Рассказывал, что все время, вернее всю зиму, не ладил с женой. У беременной Риты кошмарно испортился характер. Супруга много плакала, упрекала.

- Доводила просто. Истерика за истерикой. Как нарочно!

Матвей собирался уйти от нее. Потом передумал и остался. Хотя от всей романтики уцелели жалкие ошметки.

Рита ныла.

Он работал.

Однажды жене стало плохо. А он не стал ее слушать. Слишком раздраженный был и вечно уставший.

- Я ее оттолкнул, она упала. На спину.

Машу передернуло.

Матвей продолжал оправдываться.

- Я не сильно, едва задел. Она осела назад, потом завалилась. Лежит, глаза закрыла. Подумал - нарочно притворяется. Хлопнул дверью. Убежал. Пойми, она мне спать по ночам не давала - скандалила! С какой рожей я утром на работу собирался? С какой головной болью?

"Скорую" вызвали без него. Свекровь зашла в гости к ненаглядной девочке, а Рита в обмороке на полу. Доставили в больницу, в гинекологию на Резинотехнике.

- Ой, что было. Как меня тесть с тещей проклинали. Рита ведь наябедничала: она бедная маленькая девочка, а я вон какой - медведь.

Месяц пролежала на сохранении. Потом родила. В первые дни, думали, что все нормально. Матвей навещал, жена пошла на примирение.

Шаткий мир опрокинуло известие, про диагноз, поставленный малышу. Порок сердца. Мальчик не выживет.

- Рита кричала, что это здорово. Что на свете не должны бегать мои маленькие копии. Что я этого не заслуживаю.

Матвей заплакал.

Неумело, не наигранно. Густая, похожая на желатиновую каплю слеза, выкатилась на щеку. За ней другая, третья.

Маша не выдержала, подошла, обняла, погладила по макушке, прижала к себе, как мальчика. Тогда его точно прорвало, он несвязно забормотал, что понимает свою вину, и от этого ему еще хуже.

Рита ревновала. И поводы он давал. Ну, родился таким, что тут сделаешь! Под него сами ложатся, штаны с него стаскивают. На колени встают и умоляют переспать.

Маше было неприятно все это выслушивать, но перебивать Матвея она не решилась.

Он просто жил как всегда, как привык.

А Рита злилась, злилась, злилась.

И вот, получилось то, о чем рассказал.

Жена сразу после похорон угодила в неврологию, лежит в одноместной палате, тесть расстарался. Ест фрукты, смотрит телевизор - в себя приходит. А Матвея не хочет видеть. Совсем. Будет развод или нет, пока не понятно. Но ему так тошно, так тошно.

А ее мать, теща... О, это другая песня. Теща от него всегда была без ума. И сейчас, позлилась, поплакала, внезапно простила зятя. Ее в иную крайность кинуло, орет на Риту, обвиняет дочь. Мол, дура, сама во всем виновата. От этого всем только хуже становится.

Тесть на стену лезет.

Ритка воет.

Теща Матвею каждый день звонит, докладывает обстановку, называет золотым мальчиком. Уговаривает не бросать жену, примириться. Дурдом, в общем.

Маша продолжала молча слушать. Матвей, наконец, вытер слезы. Пообещал успокоиться, а то расклеился совсем, болван. Но ему не с кем было поговорить об этом, не с блядьми же своими, верно? У них одно на уме!

Машу передернуло.

И вот хоть она, милая девочка, не упрекая и не осуждая, здесь рядом стоит...

Он хвалил ее целых пять минут, окончательно приходя в себя и переставая скулить.

Потом вернулся к теме выпивки. Высвободился из Машиных рук, до последнего момента она продолжала чуть поглаживать его, сидящего, по плечам.

Поднялся, нашел, сразу же, точно знал, где он лежит - штопор. Быстро и ловко открыл бутылку.

- Хорошее вино, честное слово. Давай выпьем, чтобы все у меня наладилось. Прошу. Хочешь, на колени встану?

Маша не смогла отказать ему. Дура. Не после таких признаний. Присела на второй табурет.

Под локоть подвернулась книга. Вся в закладках. Выходит, студентка штудирует, не ленится. Полежаева хотела переложить учебное пособие со стола на подоконник, от названия моргнула, чувствуя себя почти планктоном.

Справа сверху авторы.

Татьяна Нефёдова

Венера Шарафиева

Ирина Архипова

«Процедура медиации».

- ???

О чем это интересно?

Дед виноват, новые слова цепляют, тянет понять, запомнить значение. Заглянула на первую страницу.

Там было изложено более развернуто. «Сравнительный анализ внесудебного урегулирования споров в англосаксонской и романо-германской системах права».

- Божечки…

Выдохнула Полежаева, осознавшая примерно тоже самое, что и начальник поезда из знаменитой юморески про два десятых вагона. Или девятых? Понимает, что чего-то не понимает, но вот чего он не понимает, этого он еще не понимает.

Раздосадованный тем, что внимание с него прекрасного переключилось на посторонний предмет Матвей выхватил, почти вырвал книгу из пальцев Златовласки, отправил мягким броском на приземистый холодильник. «Процедура медиации» легла точно между хлебницей и корзинкой для счетов за коммуналку.

Не швырнул, не метнул, не было такого, почти уронил с высоты своего роста. Подумаешь, пара закладок выпорхнула на пол. Но… поступок Полежаеву напряг. Она привыкла обращаться с книгами бережно. И дед учил тому же.

И что делать дальше?

Пройти к выходу мимо Матвея казалось мало реально, да и неправильно. Сбежать и оставить мужчину наедине с пьяной подружкой? Не вариант.

Оставалось постараться вывести медведя из квартиры. Вернее, выйти вместе.

Бросила взгляд на часы. Четверть одиннадцатого. Дед гарантированно волнуется… Не те времена, чтобы по ночам одной шастать.

Сегодня Златовласка все делала неправильно. С самого начала! Надо было попросить помощи! Хоть у Гиви, хоть у хозяина вечеринки Георгия… Но… не догадалась. Доктор вел себя иначе… Прошляпила опасность. Теперь расхлебывай.

Взяла чашку до краев наполненную алой жидкостью. Матвей пристально, веки у него были опухшие и красные, смотрел ей в глаза.

- До дна! За мою удачу. Хорошо?

Не соображающая, как лучше поступить Полежаева сделала несколько глотков. Потом выпили еще. Потеплело в животе, а сердитость, пополам с подозрительностью, на треть уменьшилась в этом приятном ощущении, хотя и не растаяла окончательно.

- Мне хватит.

- Чего? Ты про вино или…

Матвей улыбнулся, крепко ухватил за талию.

Подтащил упирающуюся Машу поближе, усадил к себе на колени.

Девушка осознала досадную рифму между посиделками с Максом и Матвеем. Поведение медведей принципиально отличалось.

Сегодняшние пьяные обнимашки на чужой кухне ощущались иначе. Схожими ли были мотивы?

- Ну что ты вырываешься?

Притянул, пристал с поцелуями.

Промазал. В последний момент Полежаева увернулась, обслюнявил подбородок и часть щеки. Тут Маша и наградила хама оплеухой.

Размахнуться как следует не получилось, но влепила неслабо. Врач дернул головой, облизнул губу по которой прилетело.

- Вот больная.

- Отпусти!

Прорычал злобно.

- Не любишь нежностей?

Встряхнул грубо.

- Так лучше?

- Нет.

Маша наступила пяткой на пальцы агрессора. Эх, жаль, что без каблуков и не в грубых ботинках.

- Маша!

- Руки убрал!

- А я ничего не делаю… Ну, почти.

Спросил обиженно, ехидно.

- Моего лучшего друга тоже лупила вначале? Или мне одному повезло?

- О чем ты?

Полежаева от неожиданности затупила. Свирепеющий доктор пугал ее.

Голос у Медведева стал более требовательным.

- Не о чем, о ком. О Максе, конечно.

- Дурак.

- Кто из нас?

- Ты. Он в порядке.

- Конечно, бабок куры не клюют.

- Деньги здесь ни при чем.

- Не бреши.

- Матвей, ты спятил.

Полежаева снова задергалась в цепких, властных руках, как пчелка в паутине. Вроде и жало есть, а враг сильнее. Не получается победить.

Матвей не спеша, наслаждаясь метаниями и рывками жертвы, задрал водолазку девушки, принялся страстно, жадно целовать пупок, отстранился, посмотрел на животик, вновь прижался, нежно прошелся губами по шраму.

- Откуда отметина?

Тон голоса у него изменился.

Маша от неожиданности перестала дергаться и ответила.

- Налетела на ножик одному психу. Случайно. Ты же меня террористкой называл за столом. Думала, в курсе темы.

- А… Слышал что-то. Без подробностей.

- Пусти.

- Хочешь, заштопаю поаккуратнее?

- ?

- У меня есть особенные нитки, для самых замечательных людей берегу. Атравматичные, английская косметика. Иссеку рубец, все зашью заново. Тебя не пожалели, залатали кое-как. Это легко исправить. Если хочешь. Денег за работу не возьму. Зачем мне эти глупые бумажки? От такой девочки? А?

Закончив тираду, вновь припал к Машиному голому животику. Целуя ласково, бережно. Острым кончиком языка обвел пупок.

- Какая вкусная.

Полежаева понимала, что данное эротическое безобразие пора заканчивать. Как? Плеснуть чаем на обнаглевшего обормота?

Обвела взглядом стол, покрутилась в руках занятого общением с ее животиком врача.

В коридоре охнули.

Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Покачиваясь, придерживаясь за дверь, бледная как порядочное приведение, у выхода из комнаты стояла Светлана.

Глаза хозяйки квартиры зажглись диким кошачьим пламенем. Губы затряслись.

Матвей оторвался от своей добычи. Посмотрел с непониманием. Что такое, мол, происходит?

Светик завопила яростно. Затопала по холодному линолеуму длинными ногами.

- Вон! Вон из моего дома! Сволочи! Гады! Ненавижу! Вон! Вон! Немедленно!!! А!!! Твари.

Дальше полился поток мата. Фу…

Несостоявшиеся любовники, (одна половина дуэта была ошеломлена и раздосадована, другая - скорее обрадована, хотя и пребывала в некоем смятении из-за поведения подружки) покинули кухню.

Начали торопливо одеваться.

Подвывая и ругаясь, пьяная Света скрылась в зале. Маша, обуваясь, гадала, чем может обернуться сия вспышка гнева. Ссорой? Разрывом? Объясняться сейчас не имело смысла.

Всхлипы и проклятия, долетающие из комнаты, подтверждали последнюю мысль.

Воспитанная Полежаева попрощалась вежливо.

- Мы уходим. До свидания.

В ответ долетело "ласковое".

- Проваливайте к чертовой матери, сволочи!

И снова пара предложений матом…

Матвей пожал плечами, виноватым он выглядеть отказывался.

- Я тебя провожу.

Маша отнекивалась, прощалась, пустой номер, доктор отвязаться не хотел. Ну и по фиг. Дома дед!

***

Долго ждали троллейбус. Потом мееееедлееееенноооооо пилили на Химмаш. Матвей молчал, с хитрым видом поглядывая на Машу сверху.

Полежаева думала о своем, о девичьем. Присутствие рядом высоченного картинно-красивого кавалера ее не смущало. От былой любви остались тени, кусочки снов и ароматы.

Вот сегодня, например, Матвей пах чем-то свежим, но слегка сладким. Это ему шло. Маша помнила, что давным-давно, в прошлой жизни, когда впервые увидела это двухметровое видение в белом халате, от него тянуло только больницей, да куревом.

Что ж, ничто не стоит на месте.

Люди меняются.

Раньше Матвей парфюм игнорировал, теперь пользуется. Причем запах хороший, недешевый. Явно не копеечная польская водичка с рынка. И не слишком много его. Тонкий шлейф, а не поток.

- Вопрос на засыпку. Чем благоухаешь?

- Нравится?

Спросил настолько кокетливо, что желание светски поболтать, скоротать время, отданное дороге, отпало напрочь - растворилось в мужском самолюбовании и улетело за черное зимнее троллейбусное окно.

Матвей, впрочем, ничего не заметил. Начал подробно рассказывать, чем брызгается, каким гелем для душа пользуется и почему. Какой выбирает шампунь? Серьезно? И о нем тоже? О…

Ла-ла-ла, ла-ла-ла.

Маша делала вид, что слушает. Ей было капельку смешно, капельку противно.

Ведь любила этого павлина! Втрескалась до одури, мучилась, рыдала по ночам. Глупость какая. Матвей продолжал рисоваться. Полежаева вздохнула. Нет, дед прав, все к лучшему в этом мире. Или почти все.

- Где выходим?

Наконец, осведомился, несколько озадаченный молчанием девушки, кавалер.

- Угу. Забыл. Не ловили тебя у моего подъезда. Не приезжал…

- Он тебе рассказал?

В голосе вспыхнул гнев.

- Давным-давно. Когда подумал про одного моего высокого одноклассника, что это ты… Забавная путаница получилась.

- У меня в соседнем доме подружка живет, кстати.

- Хоть десять штук. Хоть двадцать. Без разницы.

Матвей не обиделся. Подмигнул. Совсем дурак, что ли? Не видит, как на него реагируют? Слюни от предвкушения постельного общения текут? С какой стати? Полежаева сказала, что называется, открытым текстом.

- Доктор, я живу вместе с дедом. Он гарантированно в гневе, что опаздываю... На чашку чая не приглашу.

- Да?

- Попрощаемся у подъезда. Нет, можешь подняться. Сам будешь виноват, что огребешь. Я предупредила. И, кстати, гони браслет.

Маша протянула руку. Но получила фигу с маслом. Матвей ответил плотоядно.

- Только взамен.

- На что?

- На ночь. Всего одну. Макс ничего не узнает, не дрейфь.

- Чего у вас в больнице можно нанюхаться? Чтобы так штырило? Спросила Полежаева с удивлением.

Как раз приближались к дому.

Черная пасть узкого коридора между двух высоток проглотила их, исказила тени, рисуя на стенах и заснеженном асфальте тротуара двух жутких уродцев. Фигуры на длинных изломанных ногах, с узкими плечами… Бр… Словно в комнате с кривыми зеркалами. Фонари, бросающие свет на идущих, мигали. А один, самый близкий к подъезду – тихо потрескивал. Видимо придушенно хихикал.

Матвей остановился. Обвел взглядом окрестности. Сказал, поверх Машиной головы, точно и не с ней разговаривал.

- Ладно, пусть сегодня старик дома. Хотя ты и врешь, наверно. Позвонишь мне на работу завтра ближе к вечеру. Договоримся.

Развернулся и ушел, бросив Машу в одиночестве. В тридцати шагах от семейного гнезда.

- Вот псих!

***

Ночной нахлобуч от деда за позднее возвращение имел место. Внучка надулась, легла спать.

Утром пошла в школу злая.

Сбежала с химии. Совсем очумела, не иначе.

В коридоре нос к носу столкнулась с Анной Леонтьевной.

Та ни о чем не спросила. Бровь подняла, подарила острым взглядом.

Маша почувствовал, что несказанно благодарна учительнице за тактичность. Или это другим словом называется? Мудрость, например.

Вернулась, а предок внезапно дома. Хотя говорил, что днем по делам уедет. Рано освободился?

Маячит в прихожей как Статуя Порицания Внучки Прогульщицы.

Показывает на часы?

Мол, откуда ты прекрасное создание?

Ну и фиг.

Бросила сумку на пол, расстегнула дубленку, шапку сняла, отправила в полет на полку, на предназначенное головному убору место.

Замерла.

Долго-долго смотрела в зеркало.

Дед прошел мимо раза два туда-обратно, на третий остановился.

- Что такое? В молчанку играешь? Вчерашние обиды не прошли?

Внучка не ответила.

Илья Ильич настаивать не стал, он вообще не был приставучим. Не цеплялся как пластырь к болячке. Нет, значит, нет.

Взял с полки книгу, устроился за столом. Взгляд не отрывается от строчек. Выражение физиономии сосредоточенное. Страницы исправно перелистывались, но Маша, отчего то поняла, дед только притворяется, что занят чтением. На самом деле о ней, дурочке малолетней задумался.

Через час, когда пили чай, предок спросил нарочно небрежно.

- Как дела в школе?

А сам так и впился в лицо внучки взглядом. Ясен перец, пытается понять, почему грустит дорогая девочка, может у нее неприятности с учебой или одноклассниками?

- Все в порядке, дед.

- Ладно. Не хочешь колоться, не надо.

- С чего ты взял, что я вру?

- Стреляного воробья на мякине не проведешь. Меня хорошо учили, золотце. Правду от лжи твой старый зануда отличить в состоянии, сам без всяких детекторов. Не в ста процентов случаев, конечно. Но…

- Но…

- Меня можно обмануть, разумеется. Просто не каждый сможет.

- Расскажи.

- Видишь ли, золотце, врать - тоже искусство. Некоторые женщины, мужчины реже, умеют быть искренними, когда сочиняют, выкручиваются. У них все: поза, движения глаз, тон голоса - будет правдиво. Но такие самородки - редкость невероятная. Обычному человеку нужно долго учиться, чтобы обмануть профессионала.

- А ты умеешь?

- Лгать? Конечно. Хотя это не моя специализация. Я, скажем так, по другую сторону.

- То есть?

- В игре воры и полиция, твой старый предок выступает на стороне закона. Так что меня, в основном, учили ловить, а не прятаться. Это разные грани одной науки, когда речь заходит о практике.

Маша провела пальцем по скатерти. Опять вздохнула. Потом выдавила из себя через силу.

- Дед, прости, ничего не буду рассказывать. Плохого не случилось.

Он кивнул. Собрал морщинистое лицо в гримасу, пошевелил ушами. Проблеял.

- Давеча осерчал, что гутарить не хошь, гулена моя, не пеняй, на старого пердуна. Виноват. Дык ведь люблю тебя. Вот и клеюсь, как банный лист к заднице.

- О!

- Ась?

- Дед, ты гений.

- Есть маненько.

Легко согласился актер. Мелко-мелко закивал, перекрестился, состроил рожу еще забавнее прежней.

Маша расхохоталась. Ненадолго полегчало. Ночью вернулась тоска…

***

Три дня прошли в метаниях. Что делать. Что делать. Что?

Почему не стала советоваться с дедом? Стыдно показалось? Глупой себя выставлять не захотела?

Вечером четвертого после памятных посиделок набрала было Мишкин номер, но вспомнила жуткий синячище на морде юриста, призадумалась, аккуратно положила трубочку, не дожидаясь, пока ответит.

Вот комбинация сложилась, нарочно не придумаешь. Матвей был пьян, иначе не вел бы себя так? Дожидаться пока с извинениями прибежит? Глупости. Господин хирург закусил удила, гнусность им совершенную не признает даже под дулом пистолета.

Под дулом? Нечаянно представив себе пушку у груди Матвея, Маша дернулась.

Звонить Максу поэтому не тянуло. За Зверевым не заржавеет.

Помотала головой, отгоняя видение. Тут телефон затрезвонил.

- Алло?

- Маша?

- Слушаю.

- Это я. Светлана.

- Привет.

Полежаева чувствовала себя неловко, сама не понимая, чего ждет от позвонившей подружки - извинений или упреков.

В голосе студентки был арктический холод. Ну, вот... приплыли.

- Я все хорошенько обдумала. И хочу, чтобы ты знала. Ты меня очень обидела.

- Чем?

Видимо, в Светкиной голове все перепуталось.

- Лезла в штаны у меня на кухне к мужчине, который мне понравился.

- Чего?

Бред, который несла подружка, ее поразил.

- Ты сразу дала понять – он тебя не интересует. Отлично. Я весь вечер старалась понравиться, но стоило только отвернуться, и ты, ты... Как ты могла?! Я тебе доверяла, всегда!

В дальнейшем обвинительном потоке было много восклицаний и упреков, Маша перебила не дослушав.

- Стоп. Все было не так, у тебя в башке свила гнездышко птичка "перепил". Я ни к кому никуда не лезла...

Света бросила трубку, на прощание прокричав.

- Сука!

Маша села на пол, возле недовольно пикающего телефона. Из кухни мгновенно явился дед, телепатическая связь, не иначе.

- Что такое, золотце?

- Поссорились. Неважно.

- С Максимом?

В голосе прозвучала надежда?

- Не дождешься!

- Золотце?

Маша сняла трубку.

Прикусила губу. И решила, да катись оно все… Лесом, полем… Набрала на мобильный.

- Макс!

Не дала себя перебить, Зверев даже не смог нормально поздороваться. Попросила с ходу быстро, горячо.

- Пожалуйста, не перебивай. Дай мне минуту, может три.

- Важное?

- Да.

- Тогда заеду. Я рядом…

И отключился…

Замерший в дверях дед почесал в затылке.

- Хочешь, чтобы я ушел?

- Но ты не… Поэтому не прошу.

- Могу. Просто…

- Не хочешь. Некуда? Холодно? Это твой дом и ты хозяин?

- Золотце, перестань… Просто старику ссыкотно оставлять красотку одну с…

- Бандитом? Он ко мне получше многих нормальных относится.

- Проверяла?

- Пришлось. Нечаянно…

- Принял. Из комнаты не выйду.

Маша шепнула.

- Спасибо…

- Я все слышу!

Уши у старика были не хуже, чем у черного молодого кота, который явился на эти затянутые переговоры собственной грациозной персоной. Сел, растопырился и взялся вылизывать самое важное для самца место.

- Молодец!

…

Дверь открывала с бьющимся сердцем. Сегодня Макс был с охраной. Оставил обоих на площадке.

Шагнула назад, давая дорогу.

- Входи.

И поняла, что едва сдерживает слезы. Решила сразу все прояснить.

- Дед дома.

- День добрый, Илья Ильич!

Гаркнул Макс. Выслушал чуть приглушенный ответ. Сфокусировался на Маше.

- Ну?

По его лицу сейчас ничего невозможно было понять. Спокойное внимание, чуть прищуренный взгляд.

- Машуль? У меня время не резиновое.

Решиться было непросто. Конечно, она предпочла бы общаться наедине. Но за неимением гербовой – пишем на простой?

Вдохнула. Выдохнула. Выпрямилась.

- Слушай…

Рассказала все по порядку, стараясь не сваливаться в лирику, оскорбления. Просто факт за фактом.

Подытожила, шмыгнув носом.

- Я сильно ошиблась. Раз несколько подряд.

- Маленькая еще. Бывает.

Маша посмотрела на свои ноги в вязаных теплых носках...

Гризли был обут в легкие не по погоде кроссовки… И не разувался, не спешил. Обычно от входа сбрасывал, шел на кухню босиком. А тут стоит, вкопался.

Опустил ладонь в карман дубленки. Полежаева смотрела точно завороженная. Медленно вынул наружу, протянул золотую змею, свернувшуюся колечком.

- Дай руку.

Щелкнул замочком, еще и поправил браслет, сказал странным тоном.

- Вот так.

Полежаева растерялась. Этого не ждала.

- Я все хорошенько обдумал…

Маша покачнулась. Часа не прошло с оскорбительной речи Светки. А она ровно с этих же слов начала.

- Нет.

- Что нет?

- Ты… Он…

- Поговорили вчера. Пол ночи пил. Думаешь почему рожа опухшая? На такой злобе меня плохо забирает… Утром ехал и все по полочкам расставилось.

- …

Полежаева поняла, что почти не дышит. Макс помял лицо ладонью. Зевнул.

- Кофе угостишь?

- Конечно. Пошли на кухню.

Макс потянулся, прижался лбом ко лбу.

- Ты слишком умная, чтобы дарить мои подарки другим мужикам.

Стало чуточку не по себе. Умная, выходит. В этом дело? Полежаева отстранилась.

- Ну и… в целом, не твой стиль. Жаль, что не сразу сказала. Лучше в моменте. По горячим следам. Это на будущее.

- На будущее?

- Ага.

Взял за плечи и нежно поцеловал в лоб.

- Съел бы. Сожрал вместе с носками твоими дурацкими. И косой не подавился! Но…

- Дед?

- И он тоже. И много чего еще.

Снова прижался лбом ко лбу.

Шепнул.

- Машуль… Ты… Как оружие массового поражения. Я друга потерял… А ты… не факт, что моя. Но… и правда зеленая.

Притянул, придержал за плечи. Отпустил.

- Кофе просил. Но видно не дождусь… Не судьба.

Маша выпучила глаза.

- Я звала тебя на кухню! Сам не пошел!

Макс засмеялся. С толикой грусти, но не обидно. Поймал ладонь, которой девушка размахивала. Прижал к щеке. Зажмурился.

- Я погнал. Не скучай.

- Не буду.

***

Буров нашелся сам. Готовился к предзащите. Диссертация вот-вот должна была родиться официально. Появлялся редко: затюканный и не выспавшийся.

Крутой Пацан мотался между Петербургом и родным городишком. Прямо-таки поселился в поездах и самолетах. Набирал Машин номер раз, или два в неделю.

- Привет, красавица. Как дела?

- Нормально.

Отвечала Маша жутко лживым голосом.

- Ладушки. Скоро увидимся.

Как же. Как же. Одни обещания. Полежаева запрещала себе злиться. Не очень получалось. Впрочем, время от времени, очередной горилле подобный мальчуган, звонил в дверь и вручал вздыхающей девушке пять-семь роз.

- Велели передать.

- Благодарю.

Последнее было лишним. Посланцы Макса не отличались излишней тягой к плетению словес. Разворачивались и шлепали вниз по лестнице.

- Блин…

***

- Враги уходят в плен к царице снов. Кошмары будут мучить их веками. Все к лучшему. Ведь в лучшем из миров Друзья останутся, само собою, с нами. Мы петь начнем, негромко, но с душой. Конечно, если мы имеем души... А что враги? Свечу за упокой. Мы их простим. Любовью злость потушим. И будут шутки. Жутко не всерьез. Наш тихий смех свернет края вселенной - И в коконе невыплаканных грез Родится мальчик... Бог обыкновенный.

- Золотце, ты должна гордиться.

- Чем конкретно, дед? Мордочкой, или бюстом? Косой или ногами?

Илья Ильич растерянно моргнул.

- Что такое, золотце? Почему ты в бутылку лезешь? Я имел в виду стихи. Мне очень приятно, что тебе посвящают такие славные тексты. Вот и все. Хотя, подруга, это, конечно… Несколько странный вариант…

Маша выхватила из рук у деда листик, исчерченный каллиграфическими строчками. Называется, забыла Тусино письмо на столе.

Смяла, засунула в задний карман джинсов. Бросилась вон из кухни. Все, все в ее жизни было неправильно. Все, что она делала шло наперекосяк. Может Светка, заклеймившая ее дико оскорбительным словечком не так уж не права?

Сука в течке, за которой бегут спятившие от похоти псы... Чем она всех их привлекает? Прекрасными душевными порывами? Умением дружить?

Хотя, если не скулить, а быть честной... Макс за ней не носился.

Не давал о себе забыть. И не более.

Часть вторая. Глава третья

Глава третья

Сколько веревочке не виться...

***

Решив навести порядок с утра в выходной, а по факту увиливая от начала дополнительного занятия английским, которое дед поручил сделать непременно до его возвращения, - Полежаева вооружилась пылесосом.

Перебила настроение коту. Он с утра вопил у дверей, рвался в драку с соседом, а еще на крышу – праздновать середину календарной весны, гоняться за кошками и все такое.

Но…

Магия пылесоса в действии. Забыл, чего хотел, удрал на шкаф и оттуда сверкал глазищами, иногда еще и подпуская жалобного почти детского мяуканья в голос.

Вдруг хозяйка усовестится? И перестанет мучить лапоньку?

Нет?

О, жестокая.

Под кровать приходилось забираться на четвереньках, да еще и шуровать трубой почти наощупь. Пока Маша возилась, разлохматилась. И даже немного вспотела.

Настойчивый звонок в дверь восприняла как разрешение поскорее завершить сражение с дальним темным углом.

Бросив пылесос у постели вышла в прихожую.

- Кто там?

- Я.

Местоимение сияло и переливалось самыми разными стальными оттенками. Не перепутать. Не ошибиться.

Открыла, слегка стесняясь, момента. Спортивные штаны с лампасами. Вязаные носки. Старая растянутая футболка.

Гризли не вошел, а ворвался. В свитере. Видимо из машины выскочил и решил не облачаться. Апрель выдался холодным. Многие горожане продолжали носить зимние куртки.

Наклонился. Сгреб, схватил, поднял. Прижал. Сделал шаг в сторону. Пяткой захлопнул дверь.

Вздохнул.

- Макс? Все в порядке?

- Не знаю. Не важно.

Поставил на пол, но не выпустил.

- …

- Помолчи.

Маша поняла, что вдыхает запах ее шеи, затылка. Почувствовала, что прижимается лицом к растрепавшейся косе. Отстранился и заглянул в глаза.

- У меня минута. Вырываться и пинаться будешь?

- Хм… Скажи, что задумал – отвечу.

Короткий смешок вместо всех пояснений. Ах, ты так… Да… Полежаева добавила вредным тоном.

- А вдруг дома дед?

- Уже вышел бы здороваться.

- Ты… про… поцеловать спрашивал?

- Нет.

- …

Видимо девушка выглядела забавно. Потому, что гризли фыркнул.

- Просто не дергайся. Пожалуйста.

Обнял правой рукой за плечо. Левая нырнула под футболку, но… никаких бесчинств не творила. Ладонь легла на поясницу и замерла…

Гризли молчал, молчал… хмыкнул пару раз.

- Штырит и колбасит, как провод под током. Машуль?

- Она самая.

- Мне пора. Хлопцы пьяны, кони запряжены…. Хочешь чего-нибудь?

- Многого. Я жадная.

Отпустил.

- Коту своему сказки рассказывай.

Уголек незаметно присоединившийся к сцене пристроился в двух шагах и глаз с обнимающейся парочки не сводил.

- А ведь я тебя обманул.

- В чем?

И через секунду Маша поняла…

Поцелуй на старый новый год был ласковым знакомством.

А сегодняшний, сбивал с ног, разворачивался, пульсировал, раскрывался, показывая, какой сладкой и жаркой может быть их общая реальность.

Отстранился.

Помотал башкой.

Потом сказал просто, как само собой разумеющееся.

- Школу закончишь, распишемся. С дедом сам решу. Есть у меня аргументы. Бизнес меняю… Все пучком, плюс-минус законно, но в Питере…. Учиться будешь там, чему захочешь.

- А если не соглашусь?

- Маш? Я настойчивый, умный. Ламбаду танцую. Ну какие варианты?

- Даже и не знаю. Буров давно зовет.

- Пожалей Мишку. Башку оторву и скажу, что так и было.

- А мой одноклассник? Которого ты с Матвеем спутал?

- Молодые вы, чтобы жениться. Особенно он. Так и передай.

- Макс!

Открыл дверь. Но не вышел. Замер. Предложил хитрым голосом.

- Поройся в правом кармане.

- Хочешь, чтобы я к тебе в штаны полезла?

- Мечтаю. Но позже. Сейчас в один карман…

- А что там?

- Пока не кольцо, но вдруг понравится?

Решившись, чувствуя себя шальной от смелости и куража, Маша через несколько секунд ухватилась за что-то шуршащее. И достала маленький пакет.

Спросила серьезно.

- А если на самом деле откажусь?

- От счастья? Зачем?

Шагая на площадку буркнул чуть слышно….

- До встречи…

В прозрачном пакете обнаружился составной из нескольких элементов маленький брелок. Маша видела аналогичные у девочек.

В моде были: крестик, якорь и ключ. Иногда что-то заменялось сердечком. Вроде как символы чувств… Турецкое золото. Другого цвета, чем привычный глазу сплав 583.

В варианте от Макса на одном зажиме крепились две буквы М, белая и бледно золотая. Пробы стояли, несколько, но Маша во всем этом не слишком разбиралась, решила рассмотреть позже.

Положила подарок на стол между двух стопок учебников Прикоснулась к распухшим губам.

Он в самом деле – сказал то, что она услышала?

Про расписаться в этом году? После школы?

…

Решила, что дед без таких сообщений от любимой внучки обойдется. Пусть Макс сам общается. Руки просит и благословения? Или как он все себе представил?

Завершила уборку.

Потом спустя рукава, но сделала английский. Слова путались, времена и артикли вихлялись в том самом танце, который упомянул Макс…

Так что, проверяющий через пару часов задание Илья Ильич своим глазам не верил. Воздевал к потолку руки.

Мол, не пьяна ли внучка любимая? А иначе, что он читает? Размахивал очками.

За что ему такое удовольствие?

Решил, что была не внимательна по причине весны, гормонов и отругал. Хорошенько!

Но это ему так показалось, витающая в облаках Полежаева и половины обвинительной речи не расслышала. В итоге очнулась только когда старик строгим голосом заговорил про высшее образование.

- Выбирать тебе, золотце, между юридическим и филологическим.

- Точно?

- Увы. Я зашвырнул пробные камни в этих направлениях. Устроить смогу. Реши куда. Сообщи мне.

- Мне не хочется. Не мое.

- Весна на улице. Приличные люди решают такие вопросы зимой.

Маша теребила косу.

- А если намылюсь в медицину?

Дед вскинул бровь.

- Серьезно? Или дразнишь?

- Пока никуда не хочу.

- Значит, юридический.

Сначала Маша вспомнила Светика и Мишку. Учиться у Бурова? Встречаться в коридорах с бывшей подружкой?

Еще чего не хватало.

- Ни за какие коврижки.

Потом подумала про слова Макса о Петербурге и улыбнулась.

Как он сказал? Мол, учиться будешь чему захочешь?

Дед продолжал допрос.

- Почему моему солнышку иняз не нравится?

- Не по душе.

- А что нравится?

Озабоченная внучка пробормотала.

- Точно не филология. В школе работать? Лучше в петлю. Терпеть не могу шкрабов.

- Кого?

- Шкрабы - школьные работники. Все. Кроме физика и Анны Леонтьевны.

Дед встал с табурета, опять сел. Потер переносицу. Посмотрел с выражением некоторой растерянности.

Отшвырнув косу на положенное ей место за спину, внучка развела руками. Дескать, понимаю, что веду себя как поросенок. А что делать? Илья Ильич спросил растерянно.

- Может, не пошутила насчет медицины?

С тяжким вздохом, на этот раз уже бесповоротно, Полежаева удалилась с кухни.

Оставив деда в несколько разобранном виде. Ничего, он умный, справится. Этого зубра шлепком по лбу не опрокинешь.

Илья Ильич начал мыть посуду. Кажется, даже, поругиваясь под нос.

Маша закрылась в ванной. Включила воду. Благо день выходной, можно расслабиться. Подумать обо всем.

Вернее, почти обо всем.

Последние события, разговор с Максом, отодвигала прочь. Боялась сглазить?

Слишком волновалась?

Размышляла о родных и друзьях.

К маме, например, не выбиралась целую неделю. Что не есть хорошо...

Там такое творилось, что ох и ах. Отчим таки слинял. И теперь решил судиться за квартиру, в которую Леночка его опрометчиво прописала сразу после регистрации брака. А в прошлом году как только объявили приватизацию, Геннадий подсуетился… Маша не знала подробностей, но видимо он стал одним из собственников их семейного гнезда.

Тетя Оля – мама баскетболистки – Светы номер один, временами передавала приветы от дочери.

От Иванушки регулярно приходили милые письма. Он собирался через малое время идти отдавать военный долг своей новообретенной родине. И был этим фактом горд.

Туся хвасталась, что выиграла литературный конкурс в Ленинграде, недавно переименованном в Санкт-Петербург. Отправила туда подборку сонетов. Раз и в дамки.

…

В классе, который за год с хвостиком лишился сразу четыре человек, про них почти не вспоминали.

О Вале говорить казалось грустно.

Про исчезнувшую спортсменку никто ничего не знал.

А парочка супер-отличников вызывала вопросы, иногда с ними приставали к Маше, но Полежаева упорно отмалчивалась.

Интерес, который не подогревают – понемногу сходит на нет. Да и новых событий хватало. Близкий конец десятилетней каторги пугал и радовал одновременно.

Се ля ви.

Застирав трусики и футболки, отодвинув тазик к двери, снова заставив себя не думать о Максе и его словах, Маша щедро насыпала в ванную морской соли - еще один подарок деда - и погрузилась в горячую воду.

О, блаженство! Разумеется, вытянуться не получится, рост не тот. Ну и что? В бассейне поплещется. Позже.

Они с Вовочкой и Марком три месяца как, дважды в неделю, ходили плавать. Трио артистов-бандуристов. Худые как щепки мальчишки и крайне эффектная нимфа в ярком переливающемся золотыми искрами купальнике. Машулькина красная, щедро вышитая люрексом тряпочка, обошлась деду в немалую сумму. А самой Полежаевой пришлось вызубрить стандартную тысячу слов. Немецких. Дед таки решил превратить ее в хорошо образованную барышню.

Девушка выбиралась из воды и проходила по бортикам бассейна довольная собой. С наглыми приставаниями никто не лез. Безус действовал на возможных поклонников крайне расхолаживающе. То есть, пылкие взгляды молодые люди издали бросали. Ласковое словечко с более близкой дистанции тоже звучало не раз и не два. Но подплыть и взять за ручку, например? Или по-хамски ущипнуть за попу? Нет. Опять же, спасибо Вовке. Скроит такую морду, защитник чести и достоинства, что распугает потенциальных наглых ухажеров еще на подступах.

Маше искренне нравилось нырять. Но и лишняя возможность покрасоваться перед народом тоже имела место.

Четко и аккуратно войти в воду не так легко, как кажется со стороны. Ножки выпрямлены, тело чуть изогнуто наподобие лука. Движение плавное и выверенное.

Марк подплывал, шумно отплевываясь, поздравлял.

- Пять с плюсом, как всегда!

- Спасибо.

- Не за что.

Иногда Белокурая Бестия изволил шутить. В прошлый раз решил выяснить:

- С какой ты планеты? Колись?

- Хм. С чего такое подозрение?

- У тебя из-за косы голова под шапочкой совершенно инопланетной формы.

Маша потрогала затылок. Григорьев засмеялся.

Примерно так проходили их словесные баталии.

Одноклассники гордились, что самая красивая русалка из числа купальщиц, появляется всегда в их компании. Но вели себя по-разному.

Марк откровенно задирал нос, а Вовка держался скромнее. Суета, вскипавшая вокруг их спутницы, его не радовала. Чужие взгляды, скользившие по ладной крепкой фигурке, Безуса не оставляли равнодушным. Он надувался и молчал, плотно стискивая губы.

Марк коллекционировал комплименты, которые народ отпускал рыжей язве. Безус старался на них не обращать внимания. Сердито рассекая туда-обратно вдоль дорожки, от бортика до бортика, он никогда не принимал участия в коллективных стихийно возникающих забавах, вроде игры в догонялки.

После бассейна расходились - девушка налево, мальчики направо - принимать душ. Заворачивались в полотенца, шли в раздевалку. Собирались домой.

Маша старательно отжимала косу.

Марк заранее занимал для нее место. Поэтому она какое-то время без очереди, долгих ожиданий - сидела в сушиаре. Так называлось чудо инженерной мысли - большой, профессиональный фен в виде «шапки» на ножке. Безус говорил, что он ему напоминает электрический стул из старых фильмов.

В это время парни стояли рядом и трепались о пустяках. Коса доходить до кондиции отказывалась. Но хоть немного у корней не такая мокрая… Шапочка вязаная, потом капюшон и можно выходить на улицу.

Расставались на остановке. Вовке от бассейна до квартиры, добежать пешком - четверть часа. Марку еще ближе.

Машульке же, поселившейся на Химмаше, предстояло долго и нудно пиликать в переполненном троллейбусе.

Не так давно мудрый дед купил внучке плэйер. Вставив в хитрое устройство кассету с английскими, или немецкими диалогами, Маша зря не тратила время - по его мнению.

Полежаева же, вместо уроков иностранного, частенько слушала музыку: "Кино" или Высоцкого. Но не собиралась в этом признаваться. Чего дед не знает, о том у него голова не болит.

Стук в дверь застал Машу врасплох. Прервал поток бессвязных мыслей о том, о сем. Выключила воду. Крикнула.

- А?

- Тебе звонит Михаил. Говорит срочное дело.

- Пусть перенаберет через пол часа.

- Просит подойти.

- Блин. Блин.

Вылезла из теплой ванны. Кое-как вытерлась. Завернулась в любимое черное полотенце. Натянула носки на мокрые ноги. Подошла к телефону.

Неподалеку Дед стоял на табуретке, искал что-то нужное на антресолях. Тянулся вверх худым телом, напоминая одновременно цаплю и жирафа. Закатанные штанины застиранных треников обнажали жилистые волосатые ноги. Тонкие и стальные одновременно. Такие умопомрачительные конечности могли бы принадлежать мальчику-боксеру, юному и прекрасному королю ринга, а не пенсионеру. Удивленно подумала внучка. Надо же! А она и не замечала никогда. Засоня невнимательная. Собою исключительно вечно озабоченная. Эгоистка.

Взяла лежащую возле аппарата трубку. Прижала к уху сердитым жестом.

- Слушаю!

Жесткий голос Бурова резанул по душе точно лезвие.

- Макс разбился. Только что.

- Нет!!!

Ей казалось, что кричит. На самом деле едва шепнула, короткий выдох. Еще один.

- Нет.

Мишка был безжалостным.

- Насмерть.

***

Проклял кто ее апрели? Один за другим? Почему?

- Дед, какое сегодня число?

- Тринадцатое. А что случилось?

Спрыгнул с табуретки. Присел на корточки, рядом. Ласково прикоснулся к плечу.

- Золотко. Отвечай.

Вынул из руки пиликающую надрывными гудками трубку. Положил на законное место.

Попросил строго. Почти потребовал.

- Эй, очнись!

- ...

- Что такое, в конце концов? Радость моя, ау!

- ...

- Ты меня пугаешь, деточка.

- Можешь радоваться! Праздник объяви! Ааааа!

Поняла, что кричит, хотя почти не слышала себя… Сильные ладони легли на плечи. Дед встряхнул внучку. Велел холодно и жестко.

- Выключи истерику. Скажи нормально, что произошло?

- Макс погиб. Кажется, авария.

Дед секунду молчал. Сказал негромко.

- Это должно было случиться, рано или поздно. Ты здесь ни при чем.

- Я… Он звал меня замуж. Летом после школы. Я думала, а вдруг и соглашусь.

Ноги ослабли, Маша едва не упала, но дед подхватил, довел до табурета. Помог сесть.

- Он не пара тебе, золотце. Но я… я бы предпочел, чтобы вы расстались иначе. Вы бы друг друга измучили. И развелись. Или он сломал бы тебя, когда под себя гнул.

Маша повернула голову. Чтобы встретиться с дедом глазами. Ничего то он не понял, пенек! Ничего абсолютно, ни в ней, внучке любимой, ни в Максе. А еще специалист. Психолог в погонах. Отставной, вернее, ведь пенсионер уже. Нервно хмыкнула. Слова щипали язык, просились наружу. Маша по очереди задушила каждую фразу откровенного, непроизнесенного протеста. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Ничего объяснять не нужно. Себе дороже обойдется. Молчание - вот настоящее золото. Дед спросил чрезвычайно деловым тоном.

- Когда похороны?

- ?

- Когда похороны?

С трудом собравшись с мыслями, Маша ответила.

- Мишка сказал послезавтра. Вроде бы.

Всхлипнула, поднялась, поддерживая полотенце. Тупо огляделась. Подошла к окну. Прижалась мокрым лбом к ледяному стеклу. Пролетарский Химмаш предстал перед ней во всем своем безобразии. Грязные дороги, разбросанные повсюду уродливые серые коробки зданий. Спешащие по своим делам человеческие фигурки. У женщин в руках непременные авоськи, или большие кожаные баулы с прочными ручками, чтобы не рвались от тяжести. Темная одежда горожан. Дымное небо. Провода и столбы.

Так он выглядит - мир, в котором нет Макса?

…

А через час ее снова позвали к телефону.

- Машуль, это, наверное, твоя подруга. Говорит, что с переговорного пункта и всего на пару минут.

С трудом передвигая свинцовые ноги, Полежаева добрела до телефона.

- Алло.

- Машик, что стряслось?

- …

- Мне снилось, что ты тонешь! Мы вместе в лодке, и я не могу тебя удержать. Выскальзываешь и уходишь на глубину. В черную воду. Маша!

- Я… долго рассказывать…

- Дай своего деда, пожалуйста.

- Тебя просит. Маша вернулась к окну.

Диалога она не слышала, только ответы Ильи Ильича.

- Хм. Думаете поможет? Настаиваете? Ладно… Ждите. Как вас зовут? Фамилия, имя, отчество?

Потом повесил трубку. И тут же снова поднял, начал набирать короткий номер. Явно не квартира.

- Алло. Девушка? Мне надо немедленно поговорить с Анапой. Абонент в переговорной на центральном телеграфе. Сколько минут?

Через плечо посмотрел на внучку.

- Двадцать. Именно. Как мы можем это организовать?

Маша не очень вникала в происходящее.

Но примерно через час, может быть два, он снова пригласил ее к телефону.

Маша зачем-то нарядилась в пижаму. Один из подарков деда. Теплая, со смешными котятами. Поддела вниз футболку. Набросила на плечи покрывало, ее знобило.

В трубке обнаружился голос Туси.

- Так. Слушаю!

- Что?

- Все! Ни про какого Максима не писала. Может упоминала, но вскользь. Иначе я бы помнила… Кто он? Что произошло?..

В общей сложности говорили полтора часа. Их прерывали трижды. Но дед решал вопрос снова и снова…

Он вышел из дома сразу после того, как Туся дозвонилась.

Поехал на Центральный Телеграф Заранска.

И платил, платил, платил, платил за безумный горячий диалог.

Если поначалу Маша и пыталась сдерживаться, потом начала выть.

В какой-то момент Туся призналась, что сейчас описается. Хмыкнула. Мол, ей бы в туалет.

Телефонистки пустили Майлсон в служебный… Она быстро вернулась. И их опять соединили.

Илья Ильич умел быть убедительным. И благодарным.

Маша рыдала, Маша смеялась. Маша молчала.

И Туся была рядом.

Через пространство протянула тонкие руки. Обняла, прижала к себе. Полежаева чувствовала ее дыхание.

- Машик, Машик мой. Ну вот так… Жизнь сука несправедливая, злая. Бывает. Я с тобой! Я люблю тебя. Дыши, пожалуйста. Дед тебя знаешь как… И какой он! Ух! Мне бы такого. Поделишься? Пожалуйста, пожалуйста. Я посуду за собой буду мыть. И полы по выходным.

Маша поняла, что кривится в улыбке.

Голос Туси как нож вспарывал сжимающийся вокруг кокон, полосовал его, раздвигал, давая возможность дышать…

- Машулик, ну… Тут только так.

- Как?

- Жить. И жить. И жить. И быть счастливой.

- Издеваешься?

- Нет. Слушай. И не перебивай, пожалуйста. Договорились?

Туся хрипловато и жестко, возможно громче, чем следовала, начала декламировать, звуки превращались в ступени, давали точку опоры.

- Знаешь, детка, при жизни я был пропащим. Ярким, мощным, разным и настоящим? Это тоже, но в числителе. Как реклама. В знаменателе: боль, жестокость. Короче, драма.

Знаешь, детка, что я не премия, не награда. Мой костер над обрывом гасить не надо? Искры вверх отлетают. И ты запомнишь, Мне к тебе никогда не прийти на помощь.

Знаешь, детка, а я не разбился вовсе. Оказался попутчиком, другом, гостем, Но не тем, кем хотел. Не сложилось слово. Мне легко. Будто в тело я был закован…

Жал на газ и считал, что запретов нету. Серый цвет выбирал, а влюбился в лето. Не рыдай. Это лишнее. Стань счастливой. На ветру как огонь золотая грива.

Повисла длинная, предлинная пауза. Потом Туся сказала совсем другим тоном.

- Считай, что он продиктовал. Специально для тебя в моменте.

Не сразу, но Маша ответила.

- Спасибо. Я… люблю тебя, Наташик. Когда вернешься?

- Не планировала. Но думаю, что так или иначе появлюсь. Может, не сразу. И теперь начнем созваниваться. Пусть не каждую неделю. Может раз в две или в месяц. Но… У нас телеграф недалеко. Минут пятнадцать быстрым шагом. Вызывай на переговоры, дед обещал платить. Прикинь. Вот ты вытянула счастливый лотерейный билет… Такого предка! Упасть не встать. И это… Мне кажется или кто-то все время тарахтит?

Тут Маша поняла, что отсидела попу до полного онемения на полу. И что горячее сильное тело кота у ноги, вытянулось, прижалось. А гортанное ворчливое мурлыканье продолжается долго, долго, сопровождая сумасшедший и такой важный диалог.

- Туся… Это Уголек. Он тебе понравится.

- Наверное. Обожаю кошек.

Уголек выпучил глаза и на мгновение сбился с ритма. Так его давно не оскорбляли.

- Он кот!

- Передавай господину Угольку прочувствованные извинения. Скажи, мол, присела в книксене, шуршит юбками, сконфужена и все дела.

***

На похороны Дед не отпустил ее одну. Чудак человек. Можно подумать, что пацанам, приятелям родственникам и друзьям Макса заняться будет не чем; только обижать высокую рыжую идиотку.

У Маши не было сил спорить.

Пришлось согласиться на сопровождение человека, которого гибель гризли ни капли не огорчила. Чего бы он там по этому поводу ни говорил.

Дед шел рядом, чуть впереди. Молчаливый и серьезный. В неизменном дурацком берете. Его унылая и обеспокоенная физиономия делала ситуацию трагикомической. Дед актерствовал. Нет, горю внучки вполне сочувствовал. Но где-то там, в глубине души, за бархатным задником сцены, театральная труппа его разума плясала от радости, вернее ликовала. Обманывайте кого угодно, Илья Ильич.

Маша знала, без всяких курсов по умению читать в чужом сердце - дед был доволен тем, что Макса больше нет. Судьба смахнула ферзя, принадлежащего противнику с доски.

Вот и славно.

В квартире было не протолкнуться от незнакомого народа. Какие-то пузатые дядечки, зареванные взрослые тетки, всхлипывающая на кухне старушка. Сердитые мордастые молодые мужики тихо переговаривались между собой.

Гроб установили в зале, Маша не могла туда протолкаться. Замерла, под аркой, в коридоре. Закрыла глаза. Из-за чужих спин вынырнула, протиснулась к Маше, квадратная фигура Бурова.

Он ничего не говорил. Просто взял за руку, встряхнул, стиснул ладонь. Маша очнулась. Кто это перед ней? Красные белки глаз, потрескавшиеся губы, вместо привычной улыбки - стиснутые в линию. Вечно довольный жизнью Буров? Нет. Не может быть. Этот пасмурный, строгий мужик был на него совсем не похож. И неловкого глупого клоуна он больше не напоминал. Маша ткнулась лицом в небритый висок. Обняла Мишку так, как раньше и не представляла себе возможным. Точно самого дорогого в мире человека. Застыла, слегка покачиваясь. Плечи дрожали, губы тряслись. Слез не было. Да и откуда им взяться, если в душе все пересохло, растрескалось.

Буров коротко похлопывал девушку по спине. И ничего не говорил. Ни одного лицемерного слова утешения. Ни одной липовой никчемной фразы. Их горе было общим. Вот и все.

Из ниоткуда появился хорошо одетый, строгий мужик в темно бордовом, почти черном костюме. Положил широкую ладонь Маше на плечо. Чуть сжал и тут же отпустил. Что за фамильярность? Перепутал ее с кем-нибудь?

Полежаева перевела горячечный, сухой взгляд на незнакомца. Некрасивое бульдожье лицо, толстенная шея. Смутно он кого-то напоминал.

Но Маше не удавалось прорваться сквозь завесу боли, расшевелить непослушную память.

- ?

- Диман. Я, Диман. Дмитрий Иванович. Забыла меня? Босс тебя очень любил.

- ?

- Я же в Питере теперь. Он бывал часто. Недавно немного поговорили. О том, о сем. Босс сказал, что ты самое главное. Мы с ним тебе подарок выбирали, к дню рождения. Вместе.

- ?

- Босс сказал, что не угодил тебе на Новый год. Решил переиграть позже. А пока купил две буквы М, платиновую и золотую. Не успел отдать, да?

Запустила руку за ворот, вытянула презент. Цепочки не нашла, повесила на тонкий черный шнурок, напоминающий гайтан. Дмитрий, Диманом его теперь невозможно было назвать, кивнул коротко стриженой башкой.

- Оно! Ну вот и славно.

Маша подняла глаза, уставилась на потолок. Долго рассматривала золотистые шелковые цветы, изящную кремовую люстру. Мода обклеивать всю квартиру изнутри (как коробочку для ювелирных безделушек) разноцветной шелковой тканью до Заранска еще не добралась. Макс опережал окружающих на три шага.

О чем ей толковал этот безобразный тип?

Голова закружилась. Хорошо, что Мишка поддерживал, не отпускал. Дмитрий исчез было, вернулся. Ухватил обоих сразу, нет, троих - дед увязался следом, потащил за собой вперед, в зал, бесцеремонно распихивая народ. Компанию пропускали. Дмитрий как бульдозер пробивался к цели.

- Вот.

Поставил Машу с Мишкой у изголовья гроба. Повторил, точно подпись начертил под важным документом.

- Вот.

Пожилые женщины в черном, два старика, парнишка чуть постарше Полежаевой - тощий и невысокий, теперь все с недоумением на них смотрели.

Дмитрий никому ничего не объясняя, остался тут же. Его отвлекали сдержанным шепотком справа и сзади. Он быстро нарезал ломтики слов, все исключительно по делу. Оказался здесь не последним человеком? Командовал?

Маша не вникала ни во что.

Макс. Макс был рядом. И одновременно не был. Лицо с резко очерченными скулами, запавшие небритые щеки, покрытый темной щетиной упрямый подбородок. Твердые губы. Впервые в жизни Маша видела гризли принаряженным цивильно: в костюме и галстуке. В сложенных на груди руках - зажженная свечка. На безупречных манжетах дорогой рубашки золотые запонки в виде рычащей оскаленной морды медведя. Боже мой... Она ничего о нем не знала, совершенно. Семья, родители, увлечения? Тайна на тайне.

- Макс...

Протянула ладонь, прикоснулась к холодным каменным пальцам.

- Макс. Я так многое хотела тебе сказать. Но… только шутила… Или вредничала. Макс…

Смотрела сверху (никогда раньше не доводилось полюбоваться гризли с этого ракурса) на короткие пушистые ресницы, навсегда сомкнувшиеся. Никого больше не обожжет злой, или радостной вспышкой тот огонь, который горел в душе Макса, изредка прорываясь наружу, будто глаза - полупрозрачный экран, за которым бушует пламя. Серые, ртутные, стальные - легко меняющие оттенки...

Два зеркала, в которых Маша так часто видела отражение своего лица.

Потянулась - коснуться губами лба. Коса тяжело выскользнула из-за плеча, двумя золотыми кольцами, легла гризли на грудь, на дорогой темный пиджак.

Одна из пожилых женщин, рванулась, придержать свечку - как бы не сбили! Лезут тут разные, кто бы видел их, кто бы знал!

- Макс…

Поднялась, со странным, захватившим разум желанием. Оглянулась. Бульдожья физиономия Дмитрия приблизилась с подчеркнутым вниманием.

- Что?

- Ножницы. Хорошие. Острые.

- ?

- Пожалуйста.

Заполошно металось в душе чувство вины, затем появилась жалость - острая, точно скальпель хирурга. Ничего уже нельзя исправить.

Да.

Для многих Макс являлся злодеем. Золотой громадного размера крест, который он носил на груди, вряд ли был символом христианской веры с ее первостепенной важности понятиями: смирением и кротостью. Скорее украшение, или знак отличия вождя племени. Впрочем, не так давно, Маша слышала от гризли сентенцию, на сей счет.

- Вера? Обязательно. Как же без нее?

- Подставишь типу, ударившему тебя по левой щеке - правую?

- Само собой. А когда он раскроется в движении, пробью снизу в челюсть. Чтобы уж наверняка с копыт долой.

- Это шутка такая?

- Нет. Заповедь.

В тот раз он веселился, что сумел ее провести. И долго еще приставал с прибаутками и подначками.

- Маш, поехали в церковь, святой воды возьмем ведерко. Выльешь на меня. Проверки ради. Вдруг, как зашипит? И я растаю - нечисть, да?

Эх, гризли, гризли.

Зашептала тихо, почти про себя.

- Дед неправ. Мы были бы счастливы. Ты не стал бы меня ломать. Ты же сказал, что учиться могу на кого захочу. Ты мне верил! Ты верил мне!

Замолчала.

Мысли бились не в висках, а почему-то в животе. Странно. Ведь мозг в голове. Тогда почему все сжимается внутри?

Маша думала, что Макс, вопреки всем прогнозам деда, мог остаться в седле, не позволить сбросить себя и затоптать. И уж, наверное, сумел бы придумать пару способов уцелеть. Доживают же иные боевые генералы до преклонных лет и отходят в мир иной на постели, окруженные взрослыми правнуками. Почему нет?

Макс умел быть разным. И к Маше всегда была обращена светлая сторона его души.

Безжалостным, циничным, грубым, расчетливым - она его даже представить не могла. В памяти роились совсем иные картинки. Вот он прыгает навстречу черной туше ротвейлера, чтобы защитить незнакомого мальчишку. Вот - кормит голубей. Щедро разламывая белый батон. Спорит с Машей, жует. Смеется. Смахивает крошки с губ, со свитера. Самый наглый голубь вдруг взлетает ему на плечо. Тычется клювом в лицо. Кружится, распахивая крылья. Просит добавки? Макс замирает удивленный и слегка обескураженный. Шепчет.

- Нет, ты видела? Видела?

Вот они танцуют ламбаду. И в руках Макса самое лучшее место на земле. Удержит. Не даст упасть. Не позволит никому задеть и сбить с ног, с ритма.

Вот он задирает Бурова. Наскакивает на него, сжав кулаки, точно боксер. Рычит. Брякает одну нелепость за другой. Вытанцовывает вокруг невозмутимого Мишки. Увлекается. Пропускает Машин снежок, прямо в физиономию. Оп. Останавливается. Трясет головой. И в этот момент ужасно напоминает толстолапого ушастого щенка овчарки. Морда растерянная, затем счастливая. Хватает Бурова, абсолютно не виноватого, за край куртки, опрокидывает, оба валятся в сугроб. Возятся там. Мишка, наконец, отбивается, садится, отряхивает лицо, ворчит.

- Здрастьте. Спасибочки. Накормили снегом. В стороне стоял, никого не трогал! Честное кабанье. Маш, скажи этому варвару, чтобы отпустил.

- При чем здесь я?

Хохочет Полежаева.

- Как это при чем?

Возмущается Мишка.

- Это он спятил, после того, как твою косу расплел. Не иначе.

Перед мысленным взором заспешили забавные или милые сценки, сменяющиеся с хаотичной непредсказуемостью. Но везде, везде, гризли был веселым, с радостно блестевшими глазами.

Каждая история из мелькающего перед глазами калейдоскопа воспоминаний, звучала мажорно. От самой нежной, полной сдержанного юмора. До пародийной, шумной, заполненной хохотом Макса, в сопровождении Машкиного визга и Мишкиного ворчания. Светлые, искристые картинки.

Одна.

Другая.

Третья...

Пятая...

Десятая.

- Школу закончишь, распишемся. С дедом сам решу. Есть у меня аргументы. Бизнес меняю… Все пучком, плюс-минус законно, но в Питере….

Она не сразу очнулась. Уже несколько секунд, Дмитрий теребил ее, негромко повторяя.

- Эй. Эй. Мария! Мария.

- ?

Опомнилась. Выпустила из занемевших пальцев ладонь верного Бурова. Что ж, ходить парню с синяками. Оглянулась на голос. Бывший телохранитель, повышенный Максом до правой руки, или кого-то вроде этого, стоял позади, касаясь их обоих.

Нависая громадной тенью. И в поднятой, протянутой к Маше правой лапе, рукой такую лопату не назовешь, у него были большие портновские ножницы. Где он их только раскопал.

- Вот. Такие сойдут?

Тут же доверительным шепотком на ухо.

- Прядь волос хочешь у него, отчиркнуть на память? Подожди чуток, к родственницам подойду, чтоб не разнылись. Окей?

Прядь волос. У, коротко, под ежика подстриженного Макса? Откуда, из каких французских, случайно в детстве виданных фильмов всплыла в сознании Димы такая идея? Сохранить локон погибшего на дуэли любовника. Желательно в медальоне его носить, с портретом того же парня, под осыпанной бриллиантами крышкой. На цепочке витой, в кармане плаща. Нет, лучше на груди, в глубоком декольте. Боже, что за хлам роится в голове!

Маша придержала шустрого помощника за рукав дорогого пиджака. Вернула ему, вот ведь морду удивленную скроил, ножницы. Взялась за косу.

- Помогите мне, Дима. Самой неудобно. Не справлюсь.

За спиной, слева, зашевелился дед. Всем телом развернулся к Маше озадаченный Буров. И бульдог, резко опустил ножницы, идея ему не понравилась.

Слитный тихий протест трех мужчин сразу, Полежаева проигнорировала.

- Я не смогу высоко отрезать. Вот здесь.

Взяла ладонью под самым затылком. Откинув помеху - черную косынку. Показала.

- Ну?

Дмитрий помотал головой. Маша выхватила у него ножницы. Начала свирепо стричь. В самом деле не получалось. Вмешался, неожиданно и спокойно Буров.

- Подожди. Помогу. Дай косынку.

Стянул с головы Полежаевой черный треугольник ткани, смотал в жгут.

- Зачем?

Вяло поинтересовалась Маша.

- Перевяжу, заранее. Чтобы коса не рассыпалась.

Отступив от затылка на ладонь, не меньше, он затянул узел. Маша тут же его распустила.

- Нет. Выше. Под самый корень. Я так хочу.

Дед зашипел разгневанной коброй.

- Золотце, ты блажишь. Родне Максима это не понравится.

Но Полежаевой было море по колено.

Она нашла взглядом самую суровую тетку из всех. Невысокую, чуть грузную. Совершенно седая, плотный черный платок, смуглое лицо. Господи, кто она была Максу?

Привлекла ее внимание.

Положила ладонь на край гроба.

Сказала отчаянно.

- Он любил мои волосы. Очень сильно. Ему бы понравилось, что они всегда будут с ним. Я знаю. Вы позволите?

- Сдурела, дочка?

Маша покачала головой. Уже угадывая не дне темных, как вода в полынье, глаз этой пожилой женщины согласие.

- Он говорил, что мои волосы самые красивые, какие видеть в жизни доводилось. Он...

Не смогла договорить. Прикусила губу. Справилась с собой.

- Пожалуйста. Разрешите положить ему в ноги. В гроб.

Женщины обернулись друг к дружке. Та, первая, по виду самая главная, с которой Маша и заговорила, спросила тихо.

- Кто ты была ему дочка?

Кто она была ему? Маша подобрала, с трудом, точно говорила по-немецки слова. Соединила одно с другим.

- Он спас меня, однажды. Я его любила. Звал летом замуж. Сказал, будем жить в Петербурге. Я ничего никогда не дарила ему. Ни разу.

Дмитрий подошел, наклонился, что-то настойчиво забубнил. Одна из женщин, ни на что не обращая внимания, продолжала тихо плакать, облокотившись на гроб. Остальные теперь смотрели на Полежаеву. Невысокая решила.

- Хорошо, дочка. Он нам про тебя ничего не говорил. Но… Пусть. Раз твое сердце просит. Мы не против.

Коса не поддалась сразу. Мишка резал и резал, отделяя тоненькие прядки одна за другой, сразу под затылком.

Дмитрий смотрел сверху, справа, со странным выражением бульдожьей морды. Дед едва слышно вздыхал.

Маша терпеливо ждала, думая о том, что делает это не столько для Макса, если быть абсолютно честной, сколько для себя.

Не соврала родственнице Макса ни словом.

Золотая Полежаевская коса была подарком.

***

На поминки Маша не осталась. В новой черной косынке, (одна из женщин поделилась запасной) с непривычно легкой головой, под руку с дедом, ушла с кладбища. Сразу после того, как услышала стук земли о гроб. Не дожидаясь конца церемонии. Илья Ильич вел ее, придерживая, чтобы не оступилась, ноги скользили по грязи, кто-то оглядывался на уходящих, кто-то ничего не заметил. Маше было все равно. Сказала вдруг, пустым, холодным тоном.

- Не ругай меня, пожалуйста.

Дед похлопал ласково по ее ладони.

- Нет. О чем ты. За что тебя ругать. Да и кто я такой, чтобы это делать?

- Ты?

- Да.

- Ты все, что у меня есть, дед. Ты - моя семья.

Он не сбился с шага, ничего не ответил, только рука, которой обнимал внучку, чуть дрогнула.

Маша не смотрела на Илью Ильича, не видела выкатившейся на коричневую щеку, длинной блестящей полоски, мокрой и одинокой. Илья Ильич плакал второй раз в своей трудной жизни. Как и год назад, опять во время разговора с Машей. Только повод был иным. Не отчаяние, а… примирение с жизнью?

Маша не могла себе представить, какие бури бушевали в сердце ее деда. Через какую боль ему доводилось пройти.

У Ильи Ильича имелись свои счета, по которым, уже некому было заплатить. Свои вопросы, на которые уже некому было ответить.

Тут их нагнал Дмитрий.

- Довезу до дома.

- Вы уверены, что это правильно?

- …

Не ответил, только чуть слышно фыркнул сверху и сбоку. Маша подумала, что Дима знает – Макс поступил бы именно так.

Огромная черная машина, под стать новому образу бывшего телохранителя, ждала у входа на кладбище. Водитель – верткий, почти плюгавый, дремал за рулем.

Дмитрий лично открыл дверцу. Но к Маше не прикасался. Дед сам помог внучке загрузиться в непривычно высокий автомобиль.

Когда устроились на заднем сиденье мужчина одновременно напоминающий бульдога и слона, продиктовал водителю адрес. Удостоился похвалы Ильи Ильича.

- У вас отменная память.

- Тренирую. Полезно.

Ехали, вернее гнали, молча.

А когда высадили деда с внучкой у подъезда, предок отчебучил неожиданное.

- Дмитрий, уделите старику пять минут. Не сегодня, но до того, как вернетесь в Петербург…

Кивнул.

- Тогда сегодня поздно. В ночь мне надо назад.

- Это ничего. Я подожду.

Машина рванула с места. Дед раскрыл и придерживал дверь подъезда.

- Зачем?

- Что?

- Хочешь поговорить с ним?

- Есть вопрос. Обсудим.

- Какой?

- Это не для твоих ушей, родная.

По опыту общения Маша знала, спорить и клянчить бесполезно. Разве что притвориться спящей и подслушать…

Но срубило ее качественно и задолго до того, как Дмитрий приехал к Летову старшему на ночную беседу…

…

- Что сделать? Чем помочь?

- Сделаю все сам. А вот подстраховать не помешает…

- Даже так.

- Именно.

- Когда надо?

- Соображу и сообщу. Неделя, может две, не больше.

- Ну тогда до свидания

- С чего бы? Дайте парня надежного.

- Нет уж. Сам… Ассистентом поработаю.

Пришлось Илье Ильичу соглашаться. Заодно удивляясь, что слонобульдог умнее, чем кажется.

***

На Машу нахлынула тоска. Два дня провалялась молча, без слез, отвернув лицо к стене, не отвечая на вопросы деда, поднимаясь с постели только для того, чтобы выпить стакан воды, сходить в туалет. Других желаний не возникало.

Увидеть Матвея не тянуло. Пересчитывал ему Макс зубы или нет? Какая разница. На похоронах разминулись, или он совсем не приезжал. Затеряться в толпе, остаться незамеченным с его ростом было нереально.

Машу штормило.

Илья Ильич бросил все свои дела, то и дело подходил, чтобы прикоснуться к плечу, похлопать по спине, тихо повторить очередную мудрость, похожую на чушь.

- Все перемелется, золотце. Надо жить дальше.

Повернула голову. Нашла взглядом близко-близко склоненное над постелью лицо деда. Казалось, что он говорит издалека, что она видит его не в живую, а на экране телевизора, например. Дед был таким ненастоящим, он мешал. Жужжал и жужжал, отвлекая от мыслей. Маша вспоминала все, что было в ее жизни связано с Максом.

- Уйди. Не хочу.

Дед отказывался отвязаться по-хорошему. Осторожно присел на краешек постели. Сгорбился. Вздохнул. Сухое коричневое лицо было строгим, серьезным.

- Золотце, я не могу оставить тебя.

- Почему?

Хотела рявкнуть Маша, но пересохшие губы превратили крик в невнятное сипение. Голос сорвался.

- Почему-у-у?

- Погоревала и хватит.

- Ты так считаешь?

- Да.

- Ты не имеешь права мне это сейчас говорить! Ты не понимаешь, как мне больно!

- Понимаю. Лучше, чем ты можешь себе представить.

- ?

- Сейчас увидишь.

Дед поднял одну ногу, согнул в колене, поставил на покрывало, совсем рядом с Машиным плечом. Стал, не спеша, закатывать штанину. Выше. Еще выше. Маша, не понимая, зачем он это делает, следила за его движениями. Потом закрыла глаза. Что за ерунда? Что он вытворяет? А? Нужно ей это? Голос деда пробился сквозь равнодушное отчаяние, сквозь нежелание жить и чувствовать.

- Смотри.

Она с неохотой послушалась. Просто потому, что привыкла реагировать на команды домашнего тирана.

- Ну?

Еще выговаривая это короткое, полное внутреннего сопротивления словечко, она уже уставилась на ногу Ильи Ильича. Вздрогнула. Сморщилась.

Зрелище было пакостным. От колена вверх, по сухой темной коже уходил, разветвляясь, как молния жуткого вида рубец. Он охватывал все бедро, опоясывал и исчезал под закатанной, вернее уже неприлично задранной штаниной.

- Дальше показывать?

- А он и дальше? Есть?

- Почти до пояса, с этой же стороны.

- И?

- И в паху тоже. Вот, что сделало меня калекой, в тридцать пять лет. Вот почему я смог понять Анну, когда узнал про ее роман. Твой предок - с физиологической точки зрения, не мужчина. Так, жалкие остатки.

- Дед...

- Дурацкая африканская забава. Пытать пленных, называется. А уж потрошить белую свинью - особое удовольствие.

- Дед...

- Они сажают в свежие раны насекомых, например. Есть много жестоких игр, на мне успели попробовать всего штук пять. Повезло. Один из идиотов стучал на своих же. При чем он путался и с нами, и с нашими противниками. За гроши, спиртное и лекарства, как водится. Там совершенно иные представления о деньгах, золотце. Продаются не за тридцать серебряников, за три. На мое счастье, тот болтливый черный парень встретил белого врача, которому обычно и сообщал разные вещи. Он просто похвастал успехами своего царька. А господин доктор наплевал на то, что мы априори, как американцы и советские ребята крутились по разные стороны баррикады. Представляешь? Он поступил, как белый, пожалевший другого белого. Вообрази, связался не со своими. С нашими. Так мол и так, спешите на выручку. Утро третьего дня я встретил в вертолете. Выжил молитвами Джона. Так звали того парня. Никогда его не видел. И не увижу. Не узнаю его судьбы. Как наши вытащили твоего гадкого старикашку из ямы, в которой он барахтался - не помню, пребывал в полной отключке. Бредил. Ругался на пяти языках. Представляешь?

Маша устроилась поудобнее, положила голову на руку. Страшный рассказ вроде бы оборачивался забавным, хоть и тяжелым приключением. Нет, шутки кончились тут же.

- За мою подпорченную шкуру рассчитались с лихвой. Деревню сожгли. Просто со зла. Там было много детишек и женщин. Не так уж и виноватых во всей этой кутерьме. Их не убили, не подумай. Но… Расстреляли сколько-то мужчин. Осиротили детей, баб оставили без кормильцев и жилья. Я орал благим матом на спасителей. Они решили, что у меня крыша от боли протекает. Знаешь, как они говорили? "Чего ты дергаешься, офицер? Тебя ведь не пожалели..." Пакостно это - смотреть на своих-же волком, рычать от ярости и ненавидеть. Но меня прямо колотило от бешенства.

Дед шумно вздохнул.

- Переправили в Москву. Лечили долго. Конечность моя раздулась как лапа бегемота, растрескалась и не хотела заживать. Молчу про причинное место. Там было такое воспаленное месиво. Врачи трубочки вставили. Чтобы моча по ним стекала. Медсестрички смотрят на меня, вздыхают жалостливо. Сначала думал, сдохну от анализов и уколов. Потом стал злиться, что меня в недочеловеки записывают.

- Дед...

- Я не закончил. Золотце, жизнь любит бить тебя, что есть силы. Сломаешься ты или нет. Вот в чем вопрос. Знаешь, что удивляло врачей, которые меня пользовали?

- Нет.

- Они приглашали ко мне даже не психологов, а психиатров. Представляешь? Думали, что я не вполне понимаю, что стал евнухом, что подсознательно гоню от себя эти мысли. Не могли поверить, что кастрированный мужик обошелся без соплей и нытья, без попыток вскрыть себе вены, без истерик даже.

- Дед...

- Золотце, тебе больно. Могу понять.

- ...

Спокойно и буднично, без дрожи в голосе, он говорил самые невозможные вещи. Хваленое хладнокровие Ильи Ильича сейчас казалось пугающим. Нет, дед не был бесчувственным болваном, просто умел относиться к жизни и смерти иначе, чем обыкновенные люди.

- У меня погибли самые близкие друзья. Двое. Один отлетел к Богу - на моих глазах. Мгновение назад просил пить, шутил, тут же дернулся, изо рта пена, вцепился до синяков в мои запястья, позвал по имени. Захрипел. И перестал быть. Самый лучший в мире друг превратился в кусок плоти. Я над ним завыл, как зверь. Чуть с ума не сошел. Он меня никогда не бросал. Однажды, в юности, чуть не пятьдесят километров пер на спине по джунглям мою тушу, клял на все лады мои прострелянные ноги. Ругался матом и пел песни. Нас считали мертвыми. Вдруг, мы черные, взмыленные, но живые вываливаемся на дорогу, прямо под колеса своего газика. Шлепнулись. Из машины солдаты и офицер выскакивают. Лешка ко мне повернул голову. Подмигнул и потерял сознание. Сил в нем не было даже слова сказать. Знаешь, кто он был для меня? Друг? Нет. Мое второе я. Гораздо ближе, словно частица меня самого. Сына в честь него назвал. Только сын его мизинца не стоит. К сожалению. Лешка. Забыть такое невозможно. Да это и ни к чему. Друзей надо помнить. А вот скулить и ломать руки. Ах, я бедняжка. Это уже зря. Это ты себя жалеешь.

Маша сморщилась и не ответила. Илья Ильич раскатал вниз, расправил штанину, опустил ногу на пол, выпрямился.

- Зря я тебя расстроил своими сказками?

Нет, не язвил. Вполне серьезно поинтересовался. Участие в его взгляде доконало Машу. Плечи у нее затряслись. Слезы, которых не было так долго, хлынули горячо и неудержимо.

- Дед, дед.

Прильнула к Илье Ильичу, обняла, понимая, что услышала правду. Себя она, голубушка жалеет. Себя исключительно.

- Это пройдет, золотце. Обязательно. Вот увидишь.

***

Явление стриженной под ежика Маши в школе произвело не слабый эффект. Девчонки охали и ахали, мальчишки - из числа хоть капельку влюбленных, погрустнели. Безус с Марком почесали в затылках, с расспросами и комментариями, слава Богу, не полезли. Братья Федотовы неожиданно расстроились. Пробурчали на два голоса.

- Ой, Рыжая, зря!

- За три дня ведь не отрастут.

Класснуха выронила на пол журнал.

- Маша! О, Боже! Маша?

Физик долго тер ладонями виски, когда разглядел вызванную к доске Полежаеву.

- Что такое? Почему?

Химичка вздохнула. Зачем-то поправила брошь. Приставать не стала. Только весь урок бросала грустные, длинные взгляды в сторону милой Златовласки. Не произнесла вслух ни словечка по поводу стрижки. За что Маша была Анне Леонтьевне несказанно благодарна.

…

Дни рождения не отмечали. У Маши не было настроения. Более того, она прогуляла школу с разрешения предка, разумеется.

От празднования собственной днюхи Илья Ильич увильнул. Хотя у него, как оказалось, о чем Маша к своему стыду напрочь забыла, был солидный юбилей.

Решили, что чуть позже, через пару недель вдвоем посмотрят кино какое-нибудь. Накупят вкусняшек. Так планировали, по крайней мере.

У Маши игнорирование торжества прошло более-менее нормально. Позвонили девочки из класса и несколько из параллельного. Плюс Вовка с Марком пообещали подарок при встрече. Орали на два голоса в трубку про хэппибездей. Солировал Белокурая Бестия, а Безус только вставлял отдельные реплики басом. Было приятно слышать обоих.

Коротко набрала мама. Пожелала здоровья и поумнеть. Ну и что ей сказать?

- Спасибо. Обязательно!

Настроения она не испортила. И не знала ведь ничего, так что…

Зато следом на десять минут прорвалась Туся, прочитала стихи, рассказала в телеграфном стиле новости из жизни театральной студии, попросила не вешать нос. Пообещала прислать уморительную фотку, которую в местном салоне ей сделал какой-то затейник. И призналась, боится, но во ВГИК на творческий конкурс письмо отправит. Приготовила. Адрес и индекс давно выучила наизусть.

Маша пошутила, мол, зная почерк и способности подружки не удивится, если вместо приемной комиссии Института Кинематографии конверт окажется в Мозыре или Малмыже, в Мезени или Миассе.

- Хватит уже.

Туся засмеялась. Сказала, что печатными буквами и без спешки надпишет.

После Вовки с Марком и Майлсон – ничего интересного не было. Они несколько подсластили горечь дня.

Резало понимание, что больше никогда не поздравит Макс. Удивляло молчание Бурова, хотя и было отчасти понятным.

Разумеется, от Матвея Полежаева не ждала ни телеграмм, ни букетов.

Словом – ничего особенно. Ни фейерверков, ни шампанского.

Зато…

Зато…

Зато!

На день рождения деда телефон оборвали. Юбилей Ильи Ильича замести под ковер не получилось. Хотя он старался.

Провода дымились и плавились.

Озверевшие работницы почты принесли полсотни, не меньше телеграмм утром, доставили днем несколько штук, зато вечером еще три десятка. И даже ночью пару срочных.

Маша и предположить не могла, что люди получают такой вагон сообщений. В том числе от звезд спорта, то есть бывших звезд. Несколько супер-пупер-мега тренеров отметилось. Потом мелькнули короткие бодрые звонки от солидных чиновников и каких-то таинственных друзей из высоких сфер.

Ближе к вечеру явил себя, слава Богу не лично, а по телефону, папаша ненаглядный. Оказывается, теперь он был в курсе, кто живет у Ильи Ильича. Попытался назвать дочерью… Ха!

- Дед, это тебя. Мой биологический родитель! Приговорила Маша Летова младшего, размахивая трубкой.

С сыном Илья Ильич бесед не разводил.

Пробурчал, что принял. Передал привет жене и Алексею, и отключился.

Так что у семьи Летова-Полежаевой апрель выдался урожайным на чувства, невыносимо трудным для Маши. Деду пришлось страдать за компанию.

…

- Маруся, ты меня с ума сведешь! Что ты сделала с собой?

Мама вытаращила глаза, застонала, замахала руками, как матрос, который флажками семафорит.

На крики из комнаты ползком явился брат. Увидел няню, тут же пустил слюни радости. Зачирикал на тарабарском детском наречии. Засмеялся. Ему длина волос сестры была явно по барабану. Подлез, ухватился за Машины коленки, привстал, крепко упираясь в пол толстенькими ножками.

- Ня!

- Привет, карапузик. Как дела?

- Дай!

Пока брат с сестрой общались, мама пришла в себя.

- Маруся, зачем?

- Смена имиджа.

- Марусенька, я не понимаю.

- В новую жизнь с новой прической.

Полежаева шагнула вперед, обняла расстроенную маму. Поверх ее плеча, сверху вниз подмигнула Артурчику. Он оценил знак внимания, хихикнул. Отцепился было от няниной коленки, тут же с размаха шлепнулся на попку. Не заплакал. Сказал с удивлением.

- Бух.

Леночка вытерла слезы, высвободилась из рук дочери, посмотрела на нее снизу - эх и жирафа вымахала! Спросила.

- Забежала на минутку, или посидишь?

- У меня есть три часа. Одевай карапуза, гулять пойдем. А ты завались, покемарь немножко. Скажи, чем его покормить, как вернемся. Чтобы тебя не будить. Отдохни, ладно?

Леночка посмотрела на дочь со странным выражением удивленной благодарности.

- У тебя же экзамены. Некогда.

- Мам, хватит. Все время над книжками сидеть - голова опухнет. Верно, Артурчик?

- Га!

Собрались за десять минут. Маша положила в сумку запасные штанишки и колготки, бутылочку с водой. Подхватила одной рукой летнюю прогулочную коляску, другой брата. Мама охнула. Засуетилась.

- Подожди. Подожди, помогу тебе спуститься. Подожди.

- Зачем? Сама прекрасно справлюсь. Мне не тяжело.

Артурчик внимательно слушал разговор, таращил глазки, крутил круглой головой туда-сюда и улыбался. Пацан был, по словам соседки тети Дуси - правильный. Любопытный веселый крепыш. Животик подлечили, теперь малыш хорошо спал по ночам, да и днем тоже не бастовал, не хныкал. Все вызывало его интерес. Кошка, дремлющая в подъезде на подоконнике.

- Р-р-р.

Машина во дворе.

- Бип-бип.

Прыгающая на газоне ворона.

- Кар-р-р.

Во дворе гуляли четыре юных гражданина непонятно какой страны. Дикое название СНГ в народе не приживалось. Мама и три бабушки, стоя в нескольких шагах от малышей, яростно ругали: окаянное правительство, зажравшегося директора лампового завода и проклятых бандюков.

Присоединяться к пустопорожней злобной болтовне? Еще чего не хватало. Маша вежливо поздоровалась, усадила братишку поудобнее. Застегнула ремень. Он шустрый, глаз да глаз нужен. А не то в момент выпрыгнет, прямо на ходу.

Артурчик решил пошалить, высунув кончик языка от удовольствия и пуская пузыри из слюней. Мордаха у него была самодовольно-счастливая. Маша пожалела, что фотоаппарата под рукой нет. Кадр вышел бы что надо.

Подошли товарищи по прогулке. Все от двух до трех лет. Ужасно смешные. Начали всячески изображать, что уже большие-пребольшие. А этот, который в коляске, еще совсем младенец. Девочка в розовой тоненькой шапочке, попыталась сдвинуть карету с принцем с места. Надула щеки, напыжилась. Маша ее остановила.

- Коляска тяжелая. Не надо.

- Хочу!

Вот и поговорили.

На прощание мама неожиданно разыскала в шкафу пакет с ободками. Она в свое время их сделала несколько штук.

- Чтобы волосы в глаза не лезли. Нравится?

Клетчатый и черный были обычными. Ткань натянута на плотное основание. Аккуратно подшита изнутри. Никаких изысков. Зато один…. Расшитый жемчугом и бархатными цветами напоминал гибрид короны и кокошника. Сумасшедшее изделие в стиле «а ля рюс». Маша примерила.

- Какая красотища.

Охнула Леночка. Ухватила дочь за руку и развернула к зеркалу.

Действительно. Глаза на бледном лице выделились еще сильнее. А лохматые прядки торчащие во все стороны, стали напоминать то ли нимб, то ли золотой одуванчик. Но точно не бардак…

- Маруся, ты какая-то… Звезда пленительного счастья. Совсем на меня не похожа. Летова. Их порода.

- Ладно тебе.

- Спроси у деда про его бабку! Одно лицо. Я всего пару раз видела фотографии. Немножко Леша хвастался. Ох, Маруся.

Обняла, поцеловала.

- Будешь носить?

Маша крутила в руках черный и клетчатый ободки.

- Эти два точно. А…

Прикоснулась к венчающему голову великолепию.

- Надо придумать куда и как.

Представила себя в нем в школе. Улыбнулась.

Ослепительная сияющая барышня в зеркале свернула глазами.

Мама покачала головой.

- Береги себя.

- Как?

- Не знаю. Не ходи одна по темноте. Не выскакивай замуж за кого попало.

Тема была больная, Леночка сразу ссутулилась и поникла, зашмыгала носом.

***

После апреля предсказуемо начался май. Теплый, ясный.

Весна радовала жителей Заранска.

Сонная Маша тряслась, намертво вцепившись в поручень. Зевала с риском вывихнуть челюсть. Нет, не над учебниками проводила бессонные ночи - мысли мучили, воспоминания одолевали.

Троллейбус медленно, поскрипывая и покачиваясь, тащился в город. Спиной к умирающей от недосыпа Полежаевой, стояла невысокая девица в очень короткой, по самые трусики обрезанной джинсовой юбочке. Телесного цвета колготки от частых стирок покрылись катышками и слегка пузырились на коленках. Видимо их владелицу сие не смущало. А зря. Очень непрезентабельное зрелище. Немногим лучше штопки. Бр-р-р.

С подружкой вызывающе демонстрирующей народу свои, довольно неплохие, ножки, болтал паренек. Мелковатый, щупленький экземпляр. Маше такие воробушки никогда не нравились.

В первые же теплые дни народ разоблачился. Куртки прочь. Златовласка тоже сменила плащик на свитер. И теперь отчаянно мерзла. Не иначе - от недосыпа. Юноша щурился, все смотрел на Полежаеву и смотрел - исподтишка. Вот ему показалось, что Маша заметила маневр - уши залились краской. Стали багровыми. Смешной какой.

Клетчатая рубашка, клеенчатая спортивная сумка на плече, толстая коричневая оправа очков. Невозможно коротко подстриженный, чуть лопоухий. Маша, про себя, его птенчиком окрестила. Дорога длинная, какие только глупые мысли в голову не придут!

Теперь уже изредка, застеснялся не иначе, юноша бросал очередной воровской восхищенный взгляд через плечо своей пассии на высоченную рыжую красотку. За толстыми стеклами очков глаза его восхищенно округлялись, зажигались огоньками.

Девица, впрочем, ничего этого не замечала. А Маша чужие восторги игнорировала. Достали уже.

Она не прилагала никаких усилий для того, чтобы выглядеть привлекательной. Блюла чистоту, вот и вся забота о собственной внешности. Даже за ногтями следить не хотелось. Подпилила их короче некуда. Маникюр? Нет. Намек на него. Никакого лака, разумеется. Кольца? Юбочки-сарафанчики? Еще чего не хватало. Не то состояние души, чтобы из кожи вон лезть, стараясь выглядеть получше.Напялила джинсы, провела расческой по волосам, прижала их немного подарком мамы и вперед. Погнали!

Вон, бедная Евина дочь, которая рядышком и вроде как бы со своим собственным парнем болтает. Спала с бигудями на голове! Потом причесывалась, лаком все это безобразие брызгала. Полчаса, если не больше поутру размалевывала физиономию. Юбочку наглаживала. Серьги в ушки вдевала, колечками пальцы унизывала. Результат?

Лохматая не накрашенная Полежаева в свободном свитере может увести кавалера за минуту и без усилий. Маше на мгновение стало жаль незнакомую девицу. Стоит, ушки развесила, глаз со своего очкарика не сводит. Блин.

Обрывок разговора внезапно привлек ее внимание. Паренек повторил, покачивая головой.

- Все боятся. Я вон тоже, вчера. На остановке, когда с завода ехал, видел сцену.

- А что?

- Уроды, четверо, к девчонке приставали. Она красивая такая. Юбка, кстати, длинная, ниже колен.

- Сережа!

- Что Сережа?

- При чем здесь юбка?

- Я к тому, что она скромно выглядела.

- Может у нее ноги кривые.

Хихикнула девица. Сергей не стал спорить.

- Может быть. Не заметил. Говорю же, симпотная девочка. Сумочка через плечо.

- Значит, ты на нее пялился?

- Немножко. Не ревнуй. Так вот, вдруг подваливают пацаны. И сразу в наглую ей говорят. Мол, пойдешь с нами. Сейчас. Она отнекивается. Пытается отойти. Какое там. Они ее в кольцо взяли. Шакалы.

- Сережа.

В голосе у девицы зазвучали человеческие нотки - сочувствие, жалость. И сразу вопрос к другу.

- Ты не заступился?

Здесь Маша прямо-таки растопырила ушки. Девица была уверена в своем кавалере! В том, что он настоящий мужик и мимо такого скотства не пройдет! С ума сойти. Он же у нее на Шварценегера ни капли не похож. Такого защитника вмиг, точно комара прихлопнут. Как выяснилось, мысли у Маши и худенького очкарика отчасти совпадали.

- Самому противно, мялся-мялся. Но я ведь, прямо скажем, не терминатор. А мужики сразу все улиняли с остановки. Только что были рядом. И ау. Ни одного рыла заводского. И девчонку жаль и свою шкуру тоже. Башкой кручу. Думаю, что же делать. Что? А рядом дедай в плаще и синем берете. Интеллигент такой. Умора. Дипломатик у него в руках. Посмотрели мы друг на друга. Я, натурально, очки снимаю, в карман положить. А то еще получу по роже, так хоть без стекла в зенках обойдусь. Дедай мне ручкой махнул. Мол, не надо парень, стоп. И протягивает дипломат. "Подержи", говорит.

- Ого!

- Я беру, не знаю почему, в ступоре. К груди прижимаю. Вся остановка смотрит на представление. Эти говнюки девчонку за титьки хватают и говорят, что с ней сейчас делать будут. Четверо. Морды - во! У одного цепь. Нет, у двух цепи на шеях. Дедай мой к ним так подходит простенько, раздвигает как неодушевленные предметы, ни о чем не спрашивая. Девочку за руку берет и выводит. Подталкивает, в спину, чтобы отошла. Она ревет. Типы сначала охренели от неожиданности, а тут опомнились. Подлетели было, зарычали, а дедай им вежливо, почти ласково за остановку рукой показывает и вежливо изрекает: "Момент". Туда, мол, зайдем.

- Ну?

Маша давно уже превратилась в слух по вполне известной причине. Не так уж много пожилых мужчин в Заранске носят береты.

Рассказчик между тем не упустил из виду, что его история пользуется нешуточной популярностью. От удовольствия, что невероятная рыжая красотка жадно ловит каждое слово, он распустил хвост, приосанился, даже стал казаться выше ростом. Его подружка была недовольна секундной паузой. Поторопила.

- А дальше что?

- Я стою. Дипломат держу. Уши растопырил. Народ тоже шеи тянет, глаза выпучивает. Тут автобус подошел. Шум. Двери лязгают. Кто-то сел, конечно, от греха подальше. Но многие остались. Ей Богу. Им ехать надо. А любопытство - это страшная сила. Ждут чем дело закончится. С ноги на ногу переминаются, но за остановку никто не идет.

- А девчонка?

- Она самая первая в автобус прыгнула. Только ее видели. А я уши, как локаторы навел. Слушаю. За остановкой сначала, сразу как зашли туда, крики злые пацанов этих. Типа, козел старый драный, мы тебе счас покажем, как лезть не в свое дело. Но недолго. Секунд пять. Потом вдруг. Бум. Бум. Бум. Бум. И тишина. Понимаешь, я не про звуки ударов говорю. Нет. Шум такой, если с машины на землю мешок картошки скинуть. Глухой. Понимаешь? Бум. И все. Четыре раза. Никакой драки не было!!! Просто четыре плашки упали. По очереди. Я стою, не дышу. Тут выворачивает из-за остановки этот дедай. Спокойный, как танк! Беретик поправил. Руку за дипломатом протягивает. А меня, как заморозило. Наконец, отдаю. Нате, говорю, ваше имущество в полной сохранности. А он мне вежливо отвечает: "Спасибо, молодой человек". Опять, как по волшебству, автобус. Дедай, ни на кого не глядя, в него запрыгивает. Уезжает. Я и человек пять еще, кто ждал, чем дело закончится, как рванем за остановку. Забежали. Смотрим. Ровненько лежат. Рядышком. На спинках. Рты открытые. Дышат.

- Все четверо?

- Ну да. Никакого художественного беспорядка. Никаких следов побоища. Ни там глаза подбитого, ни носа в крови. Я говорю же, один возле другого в рядок положены и пребывают в полной отключке.

- Врешь?

- Ага. Делать мне больше нечего. Народ в затылках почесал и разошелся. От греха подальше. Эти уроды же придут в себя. Видно, что живые. Я еще постоял немножко и тоже уехал.

- Слушай, Сережа, а кто он был. Этот дед? Как ты думаешь?

Парень пожал плечами. Неловко пошутил.

- Откуда я знаю. Нинзя какой-нибудь, на пенсии.

Маша прикрыла глаза, прикусила губу.

Сердце выпрыгивало из груди. Хотелось закричать на весь троллейбус.

Люди!

Люди!!! Это был мой дед!

Мой родной, мой любимый дед!

Это был он!

Он! Он!!!

***

Вырвать признание не получилось.

Ни вечером, ни на следующее утро.

Илья Ильич ушел в глухую несознанку. То глухой тетерей прикинется.

- Ась?

То далекой от жизни поэтической личностью.

- Удивительные вещи случаются в жизни. Абсолютно с тобой согласен, золотце.

- Дед, как не стыдно.

- Ума не приложу, о чем ты, солнышко мое ненаглядное.

Маша сдалась. Перестала приставать. Только спросила кротким и счастливым голосом.

- Хочешь чего-нибудь. Ну, от меня? Может блинов пожарить?

Дед момента не упустил. Приосанился, изрек важно.

- Жажду Тусиных стихов в твоем исполнении послушать. Слабо?

Пришлось держать ответ. Назвался груздем - полезай в кузов. Хорошо, что тиран позволил читать с листа, а не наизусть. Еще чего не хватало - вирши Царевича зубрить. Это весной то, в трех шагах от кучи экзаменов! Маша выбрала подходящее, по ее мнение, стихотворение. Деду тоже понравилось.

Лишь для него Единственного, Пришедшего босиком, Птицы не пели бессмысленно. Владел он и их языком.

Лишь для него Непонятного Папоротники цвели. Он ничего не прятал. И не умел юлить.

Лишь для него Безымянного, Дети прощали врагов И выпускали камни Из стиснутых кулаков.

- Ну, как?

- Замечательно. Она талантище.

- Ладно тебе.

Решилась Маша подразнить предка.

- ?

- Ничего особенного. Средненько.

Илья Ильич на подначку мгновенно попался. Поэзия была его больным местом. А уж тяжелая судьба каждого отдельно взятого великого рифмоплета - и подавно.

- Ты так считаешь?

- Ага.

Надулся, зарумянился точно гусь в яблоках. Возразил строго.

- Ты рассуждаешь о вещах, в которых не слишком хорошо разбираешься. Это признак отсутствия культуры. Понимаешь, о чем я?

- Конечно. Ты меня отвратительно воспитываешь. Эффект нулевой.

Маша показала старому моралисту язык и рванула прочь из кухни. Выражение лица предка навело на мысль о физических санкциях. Дать деру было истинным проявлением благоразумия. Точно!

Дед скомкал и швырнул в спину внучки сначала полотенце, затем журнал, а следом две прихватки-рукавицы. Попал. Ну, так ведь не кирпичами бросался, слава Богу.

То-то смеху было, через пять минут.

Когда помирились.

…

В выходной Маша внезапно решила провести генеральную уборку. Чтобы навести чистоту в сердце, мыслях, а заодно в квартире.

Напугала Уголька. Напрягла деда.

С семи утра взялась мыть и скрести. Не останавливалась до семи вечера. А в начале восьмого вспомнила, что не была за шкафом! И там явно залежи!

Попросила помочь. Старик предложил вынуть часть вещей для начала. Подумал охладить пыл внучки. Ну… Было бы предложено.

Маша двигалась как Электроник из фильма. Легко, без суеты и быстро. Покидала вешалки и стопки одежды на кровать. Вернулась на кухню. На нее не без паники взирали четыре глаза. При этом дед поблескивал стеклами очков, а кот щурился.

- Готово. Пойдем двигать.

Через минуту звучало извечное русское: Раз, два, взяли…

Илья Ильич чихнул.

Откуда-то сверху ему на макушку спланировала паутина, украшенная войлочными хлопьями пыли.

- Маша подтянула пылесос поближе.

- Это я и имела ввиду!

Старик поднял обе руки.

- Сдаюсь, готов на многое. Но…

- Но?

- Меня и кота прошу не пылесосить! Уголек оближется. А я умоюсь.

На седых коротких волосах паутина выглядела забавно. Маша не поленилась, включила верхний свет. Покрутила деда за руку в разные стороны под люстрой.

- Ты такой смешной.

- Ну слава Богу.

Пока Полежаева шуровала трубой между фанерой – торцевой стороной шкафа и стеной, дед принял душ. А кот скрылся на кухню на всякий случай. Илья Ильич называл такое поведение разумной предусмотрительностью.

Вернулись, как и сбежали, вдвоем.

Утолкали шкаф на прежнее – теперь идеально чистое место. Дед, наклонившись, подобрал с пола узкое синее перо.

- Держал попугая? Удивилась Маша.

- Нет, никогда.

- А откуда тогда взялось?

Старик пожал плечами. Почесал запястьем переносицу.

- Может птица счастья потеряла?

- Хм. Хочешь сказать, она сдохла за шкафом?

- Ну…

Дед бросил выразительный взгляд под ноги. На спину молодого вполне упитанного хищника, который кружился вокруг хозяев.

- Твой любимец и сожрал.

Негодующий взор и презрительное фырканье было ему ответом.

В животе у старика предательски заурчало.

Маша опомнилась.

- Ой. Ты голодный, да? Не обедал… Сейчас, шмотки назад покидаю и будем ужинать.

Почему-то Илья Ильич завел привычку садиться за стол вместе с внучкой. Один немного кусочничал за работой. И то в лучшем случае. Мог и голодным ходить. Маша не сразу это заметила.

На вопросы часто не отвечал. Задавал встречные. Вот как сейчас.

- А ты ела?

- Не знаю. Наверное, нет.

Заскочила в душ, смыла пот и пыль. Торчащие во все стороны волосы лезли в глаза, липли ко лбу. Непривычное чувство. Измученные руки с ободранными пальцами, с царапинами на запястьях – переусердствовала с наведением чистоты, - пощипывало от воды.

Маша нацепила простенький клетчатый ободок и взялась за кормежку домашних питомцев. Вскоре с кухни доносился аромат разогреваемой еды.

Дед активно включился в процесс, накрывал на стол.

Устроились втроем. Угольку полагался отдельный высокий табурет. Лапы на стол котяра не ставил, во избежание изгнания. Но смотрел, нюхал. Трагически зыркал. Шевелил ушами.

Поедал свою порцию из миски на полу и снова возвращался к хозяевам в компанию.

Подмявкивал. Зевал. Словом, был полноправным участником застолья. Накладывая себе добавки Полежаева подумала, что салфетки, отполированные столовые приборы, цветушая веточка в узкой маленькой вазе – превращали их скромную трапезу в праздник. Макароны по-флотски. Тушеная морковь. Квашеная капуста и соленые помидоры. Великолепный ужин.

Ели молча, без спешки.

Маша щедро перчила все подряд. А вот захотелось. Дед налегал на помидоры.

Сок предательски лихо брызнул.

Маша стерла соленую каплю со щеки.

- Прости, золотце.

- Спасибо, что не в глаз. Кстати, ты с паутиной на макушке был фантастически шкодный.

- Это я сколько угодно. Паука там не было?

- Фу. Не надо. Не выношу их.

- Почему? Животные вполне функциональные, тихие и не мусорят, как некоторые.

Дед покосился на кота.

Тот предсказуемо проигнорировал наезд. Ну, подумаешь, разбил цветочный горшок на днях. И повалялся в земле, погрыз эту герань немножко. Незачем было критиковать и воспитывать тапком. Макаренко бы такое точно не одобрил.

- Дед, а ты в детстве озоровал?

- Да я и сейчас не прекращаю. Как ты могла заметить минуту назад.

И взялся за очередной помидор, что характерно.

- Расскажи что-нибудь.

- Про пауков?

- Ну… Нет.

- Тогда про паутину? Поиграем?

- ?

- С чем она у тебя ассоциируется?

Маша подняла глаза к потолку.

- Блин, жалко Туси рядом нет. Ты точно не ту внучку получил. Познакомлю, будешь ее мучить.

- Не сваливай на подругу. Крутись сама.

- Паутина… Паутина… Хм. Липкое! Противное.

- Дальше.

Маша ерзала на стуле, думала и даже не вспомнила, а провалилась в прошлое. Всплыл ряд картинок из детства, как ходили на дачу вместе с мамой и Тусей. Ехали в автобусе, носатая подружка болтала без умолку у битого жизнью, покрытого трещинками окна.

Школьницы вдвоем втиснулись на одно сиденье. Туся крутилась и ерзала, Маша пихала ее локтем. Подружка мстительно и громко читала «Евгения Онегина» на весь салон. Потом взялась за лирику Арсения Тарковского, о котором в тот момент Маша не имела ни малейшего понятия. В какой-то момент стала рассказывать про окно, что оно ей напоминает…

Пока окружающие не взмолились, не уговорили Леночку заткнуть бьющий во все стороны фонтан невыносимого детского красноречия.

На душе посветлело.

Какая у нее прекрасная память! Подарок жизни иметь такую!

- Паутина? Ну, держись, дед. Трещины на стекле, когда камень в него попал.

- Хорошо. Продолжай.

- Кружева!

- А говоришь, Туся. Сама неплохо справляешься. Еще?

Маша не стала сразу признаваться, что как раз наработками подружки пользуется беззастенчиво.

- Колготки в сеточку!

- Хм.

- Эйфелева башня. И кружево, и паутина, и чертеж, все сразу.

- Золотце, продолжай.

- Сети рыболовные, в которых запуталась большая рыба лето…

- Прекрасно.

- Хм. Кое-что я просто вспомнила. Из Тусиного.

- Скажи мне, кто твой друг. И я скажу – кто ты.

- Ага. Я красота, она талантище. Вместе – спасайся, кто может. Ну, а если кто не успел – сам виноват.

***

Жизнь не стояла на месте.

Маша сдавала экзамены, поплевывая с высокой колокольни на тревогу и суету, охватившую одноклассников.

Спокойные точно два "Камаза", она и Безус, преодолевали препятствия, поглядывая друг на дружку с молчаливым одобрением.

Куда только вся Полежаевская запальчивость и нетерпеливость делась? Может у человека так круто характер круто поменяться? Народ чумел. Но не рассказывать же им, желторотым правду. Не поймут. За последние полтора года судьба не единожды попробовала Машу на зуб. Ветеранам настоящих битв не кажутся забавными игры в войнушку. Детские страхи ровесников отскакивали от Полежаевской души, как пушинки от асфальта.

Ерунда какая!

Марк безуспешно старался подражать Вовочке и рыжей язве. Ничего у парня не получалось. В стрессовых ситуациях наружу, как известно, лезут именно слабости вперемешку с пакостями. Марк нервничал и переживал, что не может обуздать себя. От огорчения, или даже зависти, не иначе - пытался хамить Маше и лучшему другу. Но вздрючить невозмутимых Вовочку с коротко стриженной Златовлаской не получилось. Они проигнорировали парочку выпадов, пригласили в школьное кафе.

- Пошли, Бестия, выпьем молока, успокоишься.

- Да ну вас!

- Как хочешь.

Обижаться Безус с Машей не стали все равно. Таковое их ненормальное поведение было расценено одноклассниками в корне не верно. Ребятишки решили, что за этих высокомерных выпендрежников просто давно "уплачено". Что оба уже "устроены в универ, вот и не дергаются".

Итак, сдавая экзамены на четверки с пятерками, не спеша продвигаясь к финишу и попусту не дергаясь, Маша и Вовочка находились в стороне от лихорадки, охватившей их ровесников.

- Безус, ты, безусловно - сверхчеловек!

Нагло польстила Маша, когда они вдвоем грызли в школьном буфете сухарики с молоком.

Нервничающий Марк улепетнул от них на консультацию в кабинет класснухи. Через пару дней предстоял пугающий одноклассников почти до обморока, экзамен по английскому языку.

Маша с Безусом не торопились. Не давиться же молоком. Желудок глупой спешки не любит.

Белокурая Бестия на прощание обозвал друзей идиотами и был таков. Бедняжка.

Вовочка выслушал красивый комплимент, основанный на игре слов, без улыбки. Ответил спокойно.

- Согласен.

В теплом молчании допили последние капли молока. Маша облизнула белые усики, нарисованные над губой. Глупо хихикнула. Вовочка зевнул и поднялся.

- Ладно, пошли. Пора.

Вот в примерно таком настроении, начинался Машин июнь.

…

Незаметно и без лишнего пустословия разрешилась история с квартирой.

Илья Ильич "поговорил" с Геночкой. Ни внучка, ни Леночка так и не узнали подробностей. Просто имела место следующая цепь событий.

Пункт первый.

Маша, внезапно, до жути огорченная мамиными слезами, поведала деду про выкрутасы отчима. На кухне поздно вечером чаевничали. Илья Ильич выслушал внучку молча. Маша сгоряча вывалила все сразу. И про звонки Геночкиной подружки, и про его теперешние территориальные амбиции.

- Что теперь, дед? Как думаешь? Мне Диман набирает раз в неделю. Делами моими интересуется. Может, его о помощи попросить? А?

- Держись в стороне от друзей Макса. Это моя единственная к тебе просьба.

- От всех? А как же Буров?

- Михаил - единственный порядочный человек во всей этой камарилье. С ним общайся, на здоровье.

Маша хлопнула ладонью по бедру. Больно. Быть синяку.

- А что тогда? Смотреть, как маму заставят размениваться? Да у нее же хоромы не царские. Что она получит? Малосемейку в лучшем случае. Это на двоих с пацаном.

Дед поднялся, попросил, как порядочный сказочник.

- Не грузись, золотце. Ложись спать. Утро вечера мудреней.

Маша не слишком поверила. Но спорить не стала. Кто его знает, деда? Он часто оказывается прав, хоть и непонятно как.

Пункт второй.

Три дня спустя, позвонила Леночка. Заливаясь теперь уже слезами счастья. Ведь внезапно Геночка пошел на попятный. То есть, развод не отменяется, суд через месяц, но из квартиры благоверный выписался. Сам.

Леночка поверить не могла в такую неожиданную доброту бывшего супруга. Плакала и благодарила Илью Ильича. Почему его? Информация просочилась с вражеской стороны. В последнем разговоре с женой, собирая вещички, Геночка зло обмолвился, что змея подколодная - это Маша - и главный удав - ее предок, твари распоследние! Нехристи, убивцы и бандиты. Как только земля носит подобных моральных уродов!

Дальше, впервые за все время, Леночка позвонила и пригласила Илью Ильича к трубке. Полежаева ушам не поверила.

- Дед, это мама. Тебя!

Леночка долго и путано благодарила. Потом пообщалась пару минут с дочкой. Попросила обоих, и Машеньку и Илью Ильича прийти на день рождения Артурчика. Откланялась... Секундой позже, положив трубку, Маша ворвалась на кухню. Взвизгнула от переизбытка чувств.

- Уа! А!!!

- Индейский клич? Одобряю. А вот соседям он вряд ли по душе.

- Дед?

Спаситель смотрел невинно, аки ангел, далекий от человеческих переживаний. Причины внучкиного потрясения не понимал категорически. Бросил кроткий взгляд поверх глянцевых страниц свежего штатовского журнала: военного, разумеется. Вздохнул, взмахнул невидимыми белоснежными крыльями, поправил скособочившийся нимб и вновь делом занялся.

- Дед?

Никакой реакции. Сидит себе, карандашиком интересные места подчеркивает, ничего объяснять не спешит.

- Дед??

Продолжая прикидываться небесным созданием, которое понапрасну тревожат, от важных занятий отвлекают, дед удивленно приподнял бровь.

- Что такое?

- Дед! Ты... Ты... Дед!

Маша с визгом бросилась на шею к предку. Расцеловала в обе щеки. Грудью легла на стол, перемяла драгоценный (с курьером доставляли!) номер журнала. Илья Ильич знаки щенячьего восторга и телячьи нежности принял снисходительно.

- Понятия не имею, о чем речь.

- Дед.

- Впал в маразм, ничего не помню.

- Дед, ну дед?!

Принялась канючить Маша. Зря. Мартышкин труд. Разжалобить Илью Ильича было невозможно в принципе.

Пункт третий.

Тайна осталась нераскрытой. Рядом с дедом такое происходило снова и снова.

…

На первый год жизни единоутробному брату Полежаевой, Илья Ильич подарил серебряную ложечку и пластмассовые кубики с буквами русского алфавита. День рождения сынули ненаглядного мама решила отметить в компании блудной дочери с Ильей Ильичом.

Леночка носилась вокруг дорогих гостей.

Маша чувствовала себя неловко, мама явно перебирала с восторгами и благодарностями. Но понемножку волна сошла на нет. Леночка притомилась.

Присела рядышком.

Пошли обычные разговоры. Про зубки Артурчика, про то, что он - вот способный малыш - на горшок просится. Пытается самостоятельно передвигаться уже не на четвереньках, а как положено двуногому прямоходящему существу - на задних конечностях. Но пока смешно получается, всего два-три шажка вдоль дивана. Скоро в сентябре, собирается Леночка вернуться на работу. Сынулю в ясельную группу в своем же садике пристроит. Место ей заведующая обещала.

Так что, жизнь налаживается. Все идет своим чередом. Пацанчик слушал взрослых, лез на руки к Маше и много смеялся.

А под конец вечера - учудил. Напрудил на колени дорогого гостя. Намочил благодетеля, не постеснялся. Ох! Ах! Леночка опять начала метаться, кудахтать, извиняться. Илья Ильич попросил сердечно.

- Успокойтесь, дорогая. Джинсы они и есть джинсы. Ничего им не сделается. Дома застираю.

Маша, переодевая оконфузившегося братишку, хохотала.

- Так тебе и надо, дед. А то мы все по сто раз описанные, а ты в стороне. Нехорошо, честное слово. Правда, Артурчик? Правда, родной? Ты ведь нарочно? Молодец!

Леночка шутливого тона дочери не приняла, расстроилась всерьез, еле-еле ее успокоили. С помощью тети Дуси.

Соседка, тоже приглашенная на маленький семейный праздник, обняла Леночку, увела на кухню, начала утешать. У нее это быстро получилось. Через пять минут все вместе ели торт и щебетали о разных разностях.

Маша, впервые за последнее время была абсолютно счастлива!

***

Через неделю после дня рождения сынули, Леночка внезапно решила крестить мальчишку. Не прямо сейчас. Но в ближайшем будущем. И сообщила дочери об этом.

- Дед, она с ума съехала. Сама до последнего времени в нехристях прожила, меня в стороне от веры воспитала, в церковь не ходили ни разу, сколько помню! Вдруг - финт, разворот на сто восемьдесят градусов.

- Золотце, не говори в таком тоне о маме. Нехорошо.

- Ладно.

Торжественно поднимая обе руки в знаке сдачи в плен, признавая, что не права… Следующим движением, дщерь и внучка взялась за голову.

- Каюсь. Сорри. Пусть не спятила. Просто, с чего это? Как думаешь?

Илья Ильич плечами пожимать не стал. Объяснил неторопливо.

- Ей грустно. Она чувствует себя брошенной. Пойми. Начала с этой вашей верующей соседкой тетей Дусей вместе ходить в храм. Ради Бога. Пусть. Вера дает утешение. Тебе и мне это кажется диким?

- Да.

Маша даже подскочила, отвечая. Но коварный дед всегда имел про запас аргумент.

- Угу. А кто чуть что, в этой самой квартире, вопит: "Ах, Боже мой!" Ну?

Маша поковыряла тапочкой линолеум, огрызнулась.

- Просто присказка такая.

- В самом деле?

Что ему ответить? Ушла в комнату, влезла на диван. Взяла на руки серого мишку, прижала к груди. Задумалась.

Перед глазами встала холодная апрельская ночь.

Темнота.

Голос отчима невдалеке.

Она сама - в разорванной рубашке, выбегающая на дорогу.

Что делать, что?

Паника, отчаяние и, перебивающая все это, непонятная, безумная надежда, на помощь свыше. И просьба, обращенная непонятно к кому?

О, Господи, пожалуйста.

Помоги!!!

Вот так.

Разумеется, медведи ни коим образом не напоминали Божьих посланцев...

Верно? Или? Нет?

Как странно они вошли в ее жизнь, как странно исчезли, один за другим.

Матвей...

Маша, удивляясь себе - вот дурочка - простила его. Он был прекрасным врачом, умницей и красавцем, но не стоил той боли, которую принес ей. И того разочарования в лучшем друге, через которое прошел Макс... Слабак. Даже объясниться не решился. Заглянуть ей в глаза и выдавить из себя несколько слов.

Сказать, как и почему браслет оказался у Макса!

Нет.

Для такого поступка характер нужен.

Макс...

Серый рыцарь со стальными глазами – Зверев ворвался в историю Машиной жизни, прочертил огненную дугу - в цвет своей иномарки. И разбился на ней же. На любимой яркой игрушке. Макс. Макс. Столько силы, таланта, ума - все исчезло. Макс, а ведь могли быть счастливы. Маша шепнула непослушными губами.

- Ты умеет, умел, меняться и признавать ошибки. Ты мне верил. Ты… Макс… Я пока не научилась жить без тебя…

Мишка...

Буров? Этот был самым настоящим. Никаких поз. Никаких масок. Спокойная уверенность в себе. Хорошие мозги. Невероятное, от Бога данное, умение дружить.

Буров сразу после похорон позвонил, чтобы поздравить апрельскую девочку. Еще пошутил невесело, что момент, само собой не подходящий, но жизнь никто не отменял, а Маша постарела на год. Маша попросила минуту тишины. И рассказала все как есть. Как поняла. Мишка выслушал, не перебивая. Потом вздохнул. Попрощался. И больше не звонил.

Занавес.

***

Почти два месяца прошло с похорон и дня рождения прежде чем Полежаева решилась на звонок.

В девять вечера, в воскресенье, набрала Мишкин номер. Приготовилась небрежно спросить, мол как дела.

Вдохнула полную грудь воздуха. Ну, пора? И услышала знакомый Светкин голос.

- Алло? Говорите же, вас не слышно.

- ...

Маша оцепенела. Не может быть. Нет. Студентка помирилась с Мишкой? Пришла к нему в гости? Или?

- Алло? Алло?

Выдавить из себя несколько слов стоило огромных усилий.

- Добрый вечер. Пригласите, пожалуйста, Михаила.

- Ага. Позвонила все-таки. Это ведь ты, Машка. Да?

Отпираться было бесполезно. Пришлось подтвердить.

- Да.

Голос у Светика был почти праздничным. Точно она предвкушала немаленькое удовольствие.

- Я говорила Мишке, что ты обязательно всплывешь.

- Я звоню не тебе.

- А это уже все равно, барашек наш золотой. Мы с Мишкой два дня назад расписались. Так что звонишь в наше семейное гнездо. Придется тебе забыть этот номер. Поняла?

- Света...

Бывшая подружка перебила не дослушав.