Маша без медведя (1)

01. МОЙ МИР???

Башня так задымлена, что не спасает даже отсутствие двух верхних этажей и сифонящая во все проломы тяга. Я сижу на лестнице и прижимаюсь к ступеням, где дыма поменьше. Помогает плохо. Я кашляю – да все мы тут кашляем.

Он говорит:

– Прости меня, Муша. Маг из тебя получился совсем слабый, не стоило мне это всё затевать. Прости, Грой меня подбил, пьяный старый дурак. А я, дурак, повёлся.

– И честно скажи, что тоже был пьян.

– Был... – Баграр надсадно сипит.

За последние сутки он в третий раз пытается начать покаянный прощальный разговор.

– Да успокойся... – я пытаюсь сообразить, поможет ли мне, если из лоскута юбки соорудить что-то типа повязки на лицо? Или уже не мучиться? И так понятно, что живыми нас брать не собираются. – Что сделано – то сделано. Если бы ты не подобрал меня тогда на улице – сам подумай, что бы со мной стало?

Баграр честно пытается представить, его маленькие глаза как будто затуманиваются...

– Я не могу, Муша. Я слишком мало знаю о твоём мире.

Что???

Башню трясёт так, что мне кажется – я вижу просветы между рядами подпрыгивающих камней. Приподнимаюсь – в провале бывшего окна видно, что с моря идёт огромная волна – жадный язык, внутри которого можно различить тёмные тени гигантских кальмаров. Минута, не больше – и он накроет нас с головой, слижет всё, что осталось от нашего гарнизона.

– Я уже не смогу это остановить... – бормочет Баграр. – Но я могу отправить тебя обратно! Туда, откуда забрал! И вот ещё! – он швыряет мне что-то, похожее на сгусток магии – шар! – я ловлю на рефлексах.

Сквозь дыру в стене видно вырастающую над башней сине-зелёную, словно стеклянную, громаду.

Баграр толкает меня спиной в портал и закрывает его так быстро, что я не успеваю ничего сказать.

ИКРИНКИ ПАМЯТИ

Упасть мне не дал шершавый ствол довольно большого дерева, в который я чувствительно ткнулась спиной. Некоторое время я тупо смотрела в то место, где только что закрылся портал. Внезапно поняла, что мне холодно, на автомате окутала тело согревающей волной. Сработало! Значит, магия действует, ура! Уже легче, можно разбираться дальше.

Меня выкинуло на пешеходной части вдоль какой-то большой улицы. Ближе к домам в ряд росли клёны, по-осеннему красные. Можно, конечно, предположить, что в этом мире красный – их летний цвет, но кроны выглядят слегка прореженными, а в лужах попадаются облетевшие листья. Осень, однозначно. Или такая зима.

Ладно, что дальше?

В обе стороны вдоль улицы тянулись дома – по три, по четыре этажа. На крышах... Вроде бы трубы? Дыма, однако, нет совсем. Окна большие, явно тепло не экономят. Интересно.

Дорога для транспорта, между прочим, оказалась довольно широкой. На гладком чёрно-сером покрытии белели полосы, призванные, видимо, разграничивать движение. Во всяком случае, проносящиеся время от времени машины старались ехать между ними. Всего шесть полос. Проспект или что-то вроде того.

Тротуары тоже организованы с размахом, пара местных машин могла бы уместиться. Попытка разглядеть таблички принесла понимание, что здешней письменностью я, к сожалению, не владею.

Лад-но. Я огляделась по сторонам и увидела лавочки, расставленные кое-где в глубине тротуаров между деревьями. Боковины у лавок извивались металлическими узорами, а сиденье и спинка напоминали деревянную решётку. Присядем-ка.

Я уселась на ближайшую лавку и сосредоточилась на последнем подарке Баграра. То, что показалось мне шаром, оказалось на самом деле... аквариумом! Маленький магический аквариум, в котором лежали... икринки воспоминаний, надо же!

Такой магией пользовались редко, только если боялись, что человек утратит память. Я нахмурилась. Это точно моё? С другой стороны, если бы Баграр надеялся, что я принесу аквариум кому-то другому, он бы, наверное, хоть имя выкрикнул? Не такой уж он и раздолбай в магических вопросах.

Был.

Слово упало горьким камнем.

Выжил ли он? Вряд ли.

Я опустила аквариум на колени и сосредоточилась. Так. Погружению в ментальном плане помогает физическое действие – в моём случае, так точно – Я прикрыла глаза и «опустила руку в аквариум», пытаясь держать стабильный канал. Так-так-так, ну... Получилось!

Аквариум исчез. А икринки ощущались в моём ментальном пространстве крошечными светящимися шариками. Теперь за просто так отобрать их у меня не получится. Осталось дождаться, пока выведутся рыбки воспоминаний.

И что? Сколько ждать?

Все икринки на вид были одинаковыми – кроме одной. Ярко-оранжевой. Я заподозрила, что она-то и является главным запирающим замком всей этой системы. Интересно, Баграр предполагал, как я со своими слабыми данными буду справляться с этой задачей? Хотя, вот эликсирщица как-то сказала, что у меня дар не слабый, а просто медленный и не так заточен на боевые действия, как того бы хотелось. Мда.

Ладно, никто меня не торопит, буду ме-е-едленно, как черепашка.

На улице было темновато – такие утренние осенние сумерки, когда все прохожие спешат поскорее добраться «из пункта А в пункт Б». Я колупалась в настройках этой дурацкой икры, когда около меня кто-то остановился. Наверное, человек спрашивал что-то, да я не услышала и обратила на него внимание, только когда он потряс меня за плечо.

– А?!

– Девушка, я говорю: вам плохо? – поразительно, но этот язык я знала! И никаким не магическим способом! Я совершенно точно когда-то на нём разговаривала.

Я потёрла лоб.

Сейчас слова прозвучали для меня немного странно, как хорошо утопленные в более свежих воспоминаниях, но нужный ответ появился совершенно естественно, хоть и немного медленно:

– Плохо? Н-нет. Почему?

– Да, просто, смотрю – довольно прохладно, а у вас платье совсем летнее, да и обувь лёгкая... Не замёрзли? Может, скорую вызвать?

– Нет-нет, спасибо! – я подскочила, соображая, что такое «скорая». «Скорая городская стража»?! – Спасибо, не надо! Со мной всё хорошо, извините! Всего доброго! – я торопливо пошла вдоль улицы, чувствуя спиной подозрительный взгляд. Вызовет ведь, чего доброго!

Я свернула в первую попавшуюся арку и оказалась в замкнутом дворе с четырьмя подъездами. Дёрнула ближайшую дверь – не заперто! Святые люди, однако! Я вошла в подъезд, прошла мимо сетчатой кабины лифта. Лифт – потом, разбираться надо, а мне бы притаиться где-нибудь быстренько, отдышаться.

Сразу за входом на стене в два ряда висели крохотные ящички с крупными знаками посередине – на каждом по одному-два. Похоже, почтовые. На приступке рядом с ящичками в ряд было разложено несколько стопок тонких листов сероватой бумаги, испещрённых какими-то текстами, сложенных вчетверо. Немагический текстовый способ передачи информации.

Вспомнила, как это называется! Газеты! По виду – свежие. Сбоку – пачка похожих, но как будто сильнее пожелтевших. Невостребованные? Если просто так навалены – наверное, можно брать? Хотя, в моём положении не до дурацкой щепетильности. Взяла несколько, на всякий случай.

Подъезд был просторный, лестница поднималась по широкой квадратной спирали, а в центре этого квадрата как раз и шла лифтовая шахта. И именно сейчас кто-то ехал вниз.

Я не стала дожидаться, пока этот кто-то выйдет, в свою очередь начнёт задавать дурацкие неудобные вопросы, и заторопилась наверх. Лестница миновала площадку четвёртого этажа и завернула дальше, за лифт. Через два пролёта обнаружилась совсем уж крохотная площадочка с дверью хозяйственного вида и круто уходящей наверх чердачной лестницей. На люке чердака висел внушительный замок.

Я расстелила газеты и села на верхнюю ступеньку.

Так. Первая икринка. Сосредоточиться!

Я старалась дышать глубоко и размеренно, и вскоре ощущение от окружающего пространства сделались тягучими, как мёд.

Щёлк! Словно лопнула натянутая плёнка.

Первая рыбка – крошечная, как малёк форели, но ярко-оранжевая – шевелила своими невесомыми плавничками.

Из памяти поднялось надёжно заблокированное воспоминание. Я маленькая, иду из школы со своим огромным портфелем из грубой искусственной кожи, в него ещё не влезала... как же называлась эта штука? Рабочая тедрать, вот как! Интересно, кого драть предполагалось? А на корке что-то зелёно-оранжевое было по уголкам, то ли белочки, то ли кустики, сейчас уже и не вспомнить. Так вот тедрать эта никак не влезала в портфель, приходилось уголки подгибать, а это нервировало меня страшно – я, вообще-то, люблю, когда вещи гармонично сочетаются.

Ну, ладно.

Так вот, иду я, маленькая – всегда мелкая была, от горшка два вершка – шапка с помпоном, курточка синяя, от соседского пацана на год старше меня доставшаяся, и его же бывшие осенние ботинки. Бедно мы, выходит, жили, раз уж мама с радостью приняла соседкин дар.

Последним уроком была физкультура, я решила, что форменное платье можно обратно и не надевать, скатала его аккуратным (ну, мне так казалось) валиком, а домой пошла в спортивном костюме – брючки тонкие трикотажные и футболка под курткой. Колготки шерстяные тоже в портфель сунула – это ж как долго: снимать штаны да их поднадевать! Чего я, не добегу, что ли, десять минут?

А на улице мозглота – дождь косой, с пронизывающим ветром! И разразилась вся эта красотища, пока я в школе была.

Трико! Вот как эти штанишки назывались! И продувались эти трикошки немилосердно. Коленки у меня совсем замёрзли...

И вдруг рядом со мной останавливается автомобиль – мне тогда показалось, прямо золотой. И из-за слегка опущенного тонированного стекла слышится не вполне трезвый смех и средний такой мужской голос:

– Что, совсем из любого?

– Да хоть вот из этого! – а вот этот отвечающий голос был совсем не средний! От густого баса дрогнули тонированные стёкла, а потом дверь распахнулась, и бас из темноты велел: – Садись в машину!

Ноги сами сделали несколько шагов. Я хотела закричать, но язык присох к нёбу. Дверца захлопнулась, отсекая холодные летящие капли.

Салон был огромным, почти как автобус. Даже тогда, трясясь от страха, я каким-то краем сознания успела это отметить. Сейчас могу сказать, что бытовая пространственная магия Баграру всегда неплохо удавалась (что, беспорядок??? – давайте сделаем для этого хлама ещё одну кладовку, и не морочьте мне голову!), а тогда... Тогда я просто чувствовала себя как в странном сне. Золотая машина, а внутри неё – чуть ли не комната, и там сидят два человека. Нет, один человек, в странной, похожей на военную форме, а второй – огромный чёрный медведь в чёрных штанах и кожаном жилете.

Медведь почесал пузо когтями, каждый из которых был длиной едва ли не с моё предплечье и спросил:

– Тебе сколько лет?

– Семь! – испуганно пискнула я.

– Пойдёт! Вот этого и возьму.

– Забились! – пьяно захохотал второй.

Дальше испугаться я не успела, потому что медведь щёлкнул пальцами, и наступила темнота.

Я осознала, что сижу, скрутившись так, словно у меня чудовищно болит желудок. С усилием распрямилась. Ах ты, Баграр, старый пройдоха! На улице подобрал, значит... Э-эх. Ну да ладно, зла на тебя держать не буду, всё ж таки терпелив ты был, и ни разу за мою бесталанность голоса на меня не повысил. Будь я медвежонком, и не заподозрила бы, что ты мне не отец.

А был ли, кстати, у меня отец? Нет, не в смысле – биологический, с этим-то всё понятно. Мужчина, которого я считала бы отцом – он был? Пока в воспоминаниях ни следа об этом не мелькало. Если честно, там и о матери-то всё условно...

Я рассеянным автоматическим жестом провела по ожерелью-накопителю... и отдёрнула руку! Это что за острые штуки? Торопливо, стараясь не натыкаться на колючки, расстегнула застёжку. В том, что оказалось у меня в руках, ожерелье мог бы угадать лишь человек с большой долей фантазии. Камни выгорели напрочь, осталась лишь риталидовая оправа, пустые держатели которой так неприятно старались воткнуться в пальцы. Не буду гадать, что произошло, но выглядела эта конструкция непрезентабельно. Металл покрылся сплошной патиной, похожей на ржавчину. Будет ли он в таком виде работать? Но выкидывать оправу я бы ни за что не стала. В этом мире такого сплава, скорее всего, нет, а камешками разжиться можно будет – для начала хотя бы и стекляшками гранёными, сколько-то и стекло держит. Я вытащила из ушей серёжки. Мда, состояние примерно то же, камни улетучились. Не иначе, кто-то почувствовал открытие портала и попытался мне в след магией шарахнуть, а камушки прикрыли.

Я прицепила пустые серьги к оправе ожерелья, а то потеряются по отдельности, свернула всё аккуратным мотком, завязала в платочек, чтоб меньше кололось, и сунула в карман платья.

Интересно, долго ждать?..

О! Ещё рыбка!

Первым делом я неожиданно вспомнила, что такое «скорая». Никакая это не городская стража, а вовсе даже карета медицинской помощи. Правда, на вид кареты были так себе, скорее похожи на торговые фургончики, только белые. Но по моим детским воспоминаниям, медики в них работали хорошие, соседку нашу, бабу Нюру, периодически с того света доставали – так мама говорила. И жила я совсем рядом, буквально в двух шагах.

РОДНОЙ ДОМ

Моя родная улица, которая проявилась в воспоминании, как раз была эта самая, на которой я пыталась название читать! И даже табличку, сделанную под медь, я вспомнила – ничего за десять лет не изменилось. Так я ведь и двор свой смогу найти? Эта мысль подкинула меня, как пружина. А мама? Она же, наверное, изводится, оплакивает меня последний десяток лет!

Я вернулась на улицу и огляделась. Вон он, вход в мой двор! Подъезд как брат-близнец похож на тот, в котором я только что отсиживалась. Третий этаж...

Дверь открыла болезненного вида женщина в длинном халате бледно-василькового цвета. Она держала в руках кухонную тряпку и сердито вытирала ею пятно прямо посреди живота. Красное пятно, напоминающее зайца – сейчас уже изрядно размазанного.

– Здравствуйте! Я... – я хотела сказать «по поводу вашей давно пропавшей дочери», но...

Крайняя икринка вдруг моргнула на меня глазками, выпустила плавники и хвостик...

Это я её толкнула, перед самым выходом из дома. Стояла в прихожей, уже одетая на выход. Хотела крикнуть: «Мама, я пошла!» – резковато сунулась в зал – а там она, со стаканом томатного сока. И получился такой вот заяц с длинными текущими вниз ногами, как у жирафа. Жирафозаяц. Мне тогда это показалось жутко смешным.

Рыбка развернулась передо мной бочком...

Это ведь мама мне несла, чтоб я выпила перед выходом. Врач сказал: мало железа в крови, риск анемии, надо по стакану каждый день. Большой такой дядька был, толстый, радостный, почти как Баграр, только в белом халате и человек.

А я в тот день допила остатки сока – едва ли полстакана осталось – и помчалась в школу.

Ё-моё, Баграр!!! Ты что меня – в тот же день высадил, из которого забрал?!

Так я, получается, смогу её, то есть – себя, догнать???

– Извините, я, кажется, ошиблась подъездом, – пробормотала я и побежала вниз, выскочила на проспект, заметалась от скамейки к скамейке, припоминая: где же я шла, когда остановился тот золотой автомобиль? И вдруг застыла, поражённая новой мыслью.

Что будет со мной, если я дождусь и догоню эту девочку? Если остановлю, не допущу, чтобы она села в автомобиль? Останусь ли я? Или моё действие сотрёт меня вместе с памятью, вместе со всем, что сейчас мне дорого?

Я остановилась в арке соседнего двора в полнейшем смятении. Мысли скакали и перепрыгивали друг через друга.

Непогода ещё не пришла, только тучи сползаются, да и мама переодеться не успела – это значит что? Я только что ушла? Иду в школу, пока четыре урока отсижу...

Ждать себя или нет?

Дождаться Баграра и спросить у него, что будет?

Да нет, не скажет он. Да он к тому же такой пьяный был, назавтра с трудом вспомнил, откуда у него спящий человеческий детёныш...

Ах ты ж, мать моя магия, что делать-то?

Мимо меня проходили люди. Некоторые опасливо обходили стороной, некоторые заглядывали в лицо, как будто стараясь узнать. Я обхватила себя руками – нет, не от холода. Начало потряхивать от нервного возбуждения, от того, что мысли летели по кругу и никак не могли сложиться в верное решение.

Со стороны улицы послышались неторопливые шаги. Мужчина притормозил около меня и спросил:

– Девушка, который час?

– Что? – я не сразу поняла, что он спрашивает.

– Который час, не подскажете?

Что-то в нём было неправильное... Он тоже одет не по погоде, как и я! Лёгкий свитер, из ворота которого выглядывает рубашка.

Руку кольнуло! Я дёрнулась, но этот, в свитере, подхватил меня под локоток, и успокаивающе забормотал:

– Чш-чш-чш... Не бойтесь, всё хорошо... Мы вам поможем...

Тёмный свод арки качнулся и расплылся.

Последней моей мыслью было: а ведь права была эликсирщица, не хватает мне скорости реакции, что за маг, который в экстремальной ситуации даже себя защитить не успевает...

02. АКВАРИУМ

ЛЕЧЕБНИЦА

Я лежала, не открывая глаз.

Да, это определённо была лечебница. Пахло лекарствами. Это тоже были запахи из детства. У мамы на кухне висел крошечный шкафчик – аптечка. И иногда мы ходили в специальные лечебницы для детей. Мама называла это мероприятие «пойдём в больницу», хотя было ещё какое-то слово... «Детская поликлиника», вот! Там мы долго-долго сидели в очереди, чтобы строгая женщина в белом халате и шапочке послушала меня специальной штучкой, «слушалкой». Блестящие дужки она вставляла себе в уши, а блестящий металлический кругляш, от которого к этим дужкам шла резиновая трубочка, прикладывала к моей груди. Она немного грела его ладонью, но кругляш всё равно всегда оказывался холодным, особенно его первое прикосновение.

Иногда после посещения докторши мы шли в другой кабинет, где ещё более суровая пожилая тётка ставила детям прививки. Стеклянно-металлические шприцы казались мне чудовищными и пугали до одури...

Мысли текли медленно и сонно. Наверное, сильное это было лекарство.

Значит, кто-то всё-таки позвонил в скорую. Я даже предполагаю, что они сказали. Девушка в лёгком платье, сильно пропахшая гарью, ходит по улице, убегает, если прохожие предлагают помощь. Мда. Скорее всего, лечебница окажется неприятного профиля.

Ладно, не будем пока паниковать. Выбраться можно почти отовсюду – учитывая, что, насколько я поняла, мой родной мир совсем далёк от владения магией.

Судя по яркому свету, проникающему сквозь неплотно задёрнутые шторы, час встречи маленькой меня с Баграром давно миновал, и можно было уже не метаться и не паниковать. Что сейчас нужно – так это собрать побольше магической энергии, а с этим у меня всегда были сложности.

Концентрация.

Я продолжала дышать спокойно и размеренно, как будто продолжая спать...

БОГАТСТВО

Следующим сильнейшим потрясением стало разлитое вокруг богатство.

В мире Баграра магия практиковалась повсеместно. Не было отдельных магических школ – были просто магические уроки в самых обычных государственных учреждениях. Ну, как уроки, скажем, чистописания или арифметики. Особо талантливые дети – да, попадали в специальные классы, для продвинутых. Там был уже свой внутренний отбор – в профильные школы, а потом и училища. Но назывались они не магическими, а военными – в силу специализации. Там воспитывали будущую боевую элиту, и о такой школе я даже мечтать не могла.

По магии я всегда была первой с конца. Троечницей. Учителя говорили: «твёрдой троечницей». То есть, я честно зарабатывала свои тройки упорным трудом и старанием.

А вот что мне было до слёз обидно – это то, что даже в своём самом-самом магически простом классе я чувствовала себя с другими учениками как черепашка, которая старается успеть к кормушке за зайцами.

Все едят капусту. Все на равных. Но когда черепашка доползает до раздачи, от обеда остаются жалкие крошки.

Я была медленная. Очень медленная. Баграр смотрел на мои усилия и тяжко вздыхал. Я вообще не понимаю, каким чудом ему удалось сделать меня восприимчивой к накоплению магической энергии. В его мире эволюция свернула немного по другому пути, и люди научились собирать магическую энергию (или попросту «ману») очень быстро. Для них это было так же естественно, как есть и пить. Там вообще не было немагов. И всё, что выплёскивалось в мир, разбиралось как горячие пирожки, особенно если перед этим прошла пара таких монстров, как мой Баграр. А уж если предстоял бой, то округу шерстили магосборники и высасывали всё, под завязку заполняя маной боевые аккумуляторы!

Мне повезло, что Баграр был терпелив. Нет, сказочно терпелив. Первые годы мы жили в отдалении от города. Да, над лесом постоянно курсировали сборщики маны, но у Баграра был свой кусок земли, личное поместье, которое никто никогда не трогал. Фигурально выражаясь, он кормил меня с ложечки, пока я не научилась самостоятельно брать магию мира крошечными кусочками. Наверное, в его глазах я была несчастным инвалидом...

И вот я, вечно полуголодная, попала за такой пиршественный стол, которому позавидовал бы любой король! Вот почему Баграр был в тот день настолько пьян! Здешняя магия буквально кружила голову!

Эх ты, старый медведь. Удалось ли тебе выжить? Надежда на это, если честно, исчезающе мала...

АНАЛОГИИ

Я лежала, впитывая ману, и все эти мысли бродили у меня в голове – ме-е-едленные после вколотого лекарства. Я чувствовала, что насыщаюсь как никогда ранее. И вдруг в мою сонную голову пришла мысль, которая заставила дыхание на мгновение сбиться.

Что бывает с голодающими, которые попадают на обильное застолье? В самом лучшем случае – несварение, а в худшем – заворот кишок! А если со мной случится то же самое, и я умру как маг, прямо здесь, в этой странной больнице?! Останусь просто человеком – без документов, без родственников, без денег... Да я даже читать не умею! Эта мысль настолько меня ужаснула, что я попыталась остановить поток насыщения. А он не остановился!

Да-да, за десять лет мой организм настолько приучил себя собирать крохи маны везде, где только можно, постоянно, даже во сне, что сейчас напрочь отказывался отрываться от «стола»!

Мать моя магия, что делать??? Я в панике распахнула глаза и оглянулась.

Какой-то прибор над моим ухом запищал громче, сбиваясь с ритма и ускоряясь. Я поняла, что это, наверное, такой прикреплённый ко мне датчик, попыталась успокоиться, выровнять дыхание, но поздно. Дверь распахнулась, на пороге показалась пожилая женщина в белом медицинском халате и белом же, повязанном узелком назад, платочке. Она торопилась, но прихрамывала, и от её вида вся моя паника мгновенно улетучилась. Вот оно, моё спасение!

Женщина шустро проковыляла за изголовье моей койки, что-то там посмотрела, затем остановилась напротив меня, вынула из кармашка часы с порванным ремешком, а другой рукой взяла меня за запястье. Ничего нельзя было придумать лучше! Целую минуту она считала пульс, как будто не доверяя показаниям приборов. Целую минуту я вливала в неё целебную магию. Можно было и на расстоянии, но так было вернее и быстрее.

Целебная магия – то, что у меня получалось лучше всего. Баграр иногда грустно шутил, что я могла бы быть хорошим лекарем, если бы это хоть кем-то было востребовано. Да, в его мире вылечить болезнь было проще, чем умыться. Поэтому воевать старались наверняка, с запасом.

Я успела освободить почти половину доступного мне внутреннего накопителя, пока она не отпустила мою руку. Отдавать всегда легче, с этим у меня проблем не было.

Женщина смотрела внимательно:

– Проснулась?

Я слабо улыбнулась и спросила:

– Вы доктор?

– О, милая! Доктор теперь уже завтра будет. Сипозиум! Слыхала такое слово?

– Приходилось.

Только «симпозиум», конечно же, да...

– Ну вот. Уехал Пал Валерьич. А я, сталбыть, сегодня дежурная медсестра, тётя Таня. Тебя как звать-то?

– Я... – я вдруг поняла, что не знаю, каким именем представляться, и скомканно пробормотала: – Я не знаю...

Тётя Таня поджала губы и сочувствующе покивала:

– Ну, ничё! И такое лечат, не волнуйся. Тебе, девка, главное – спокойной быть, не нервенничать. Всё придёт. Кушать, поди, хочешь?

Я прислушалась к себе.

– Нет. Пить хочу.

– Ну, это у нас пожалста! Чайку? Или водички?

– Воды, если можно.

– Погоди, чичас принесу.

Тётя Таня удалилась, хромая куда меньше, чем раньше.

Спустя пару минут она появилась со стаканом, полным воды, помогла мне сесть и попить. И это было совсем не лишним, потому как качало меня после этого благотворительного укола как былинку.

– Ты, ежели что, можешь вон из крана-то наливать, – она кивнула на торчащую в углу палаты эмалированную раковину, которую я раньше не приметила из-за спинки кровати и висящего на ней полотенца, – вода у нас хороша, чистая. А ежли не сможешь встать – от, кнопочку нажми, я прибегу!

Над кроватью выдавался из стены небольшой молочно-белый кругляш толщиной в палец, посредине из него выпирал круглешок поменьше, уже чёрный (сама кнопка), выше висела табличка с непонятными мне буквами.

– Через два часа ужин будет. Уж настраивайся, покушать надо! – наставительно завершила разговор тётя Таня и бодро исчезла за дверью. Я слышала, как она из коридора удивлённо сообщала кому-то, что «нога-то расходилась!» и что «соврал, поди, прогноз-то – не будет в ночь дождя, а то бы все суставы уж повыкрутило!»

Меня всё происходящее немного успокоило. Меня не собираются превращать в овощ, беспрестанно накачивая лекарствами – уже хорошо. Доктор будет только завтра – тоже неплохо, есть ещё время разобраться... хоть с чем-нибудь разобраться.

САМОЛЕЧЕНИЕ, ТРЕВОЖНЫЕ МЫСЛИ И ПОЛЕЗНЫЕ КАРТИНКИ

Я немного полежала и насмелилась попытаться встать. Очень хотелось умыться. И неплохо было бы выяснить, где здесь туалет, через некоторое время это станет критичным. Надеюсь, на улицу брести не придётся. Я немного постояла, придерживаясь за изогнутую металлическую спинку кровати... и начала на чём свет стоит себя ругать.

Нет, ну надо так, а... Не иначе, это отупляющие последствия укола! Надо приложить все усилия, чтобы больше меня этой дрянью не кололи! Вы подумайте: медсестру я догадалась магией обработать – сбросила лишнее. А себя – нет! Раззява, а...

Я села у изножья кровати и прикрыла глаза. Так... Общая исцеляющая волна... Теперь смотрим на своё ментальное поле, находим отражение физического плана – и «штукатурим» тёмные места. Дырок, которые нужно было бы конкретно латать, хвала высшим сферам, не наблюдалось.

Ну, вот! Даже цвета как будто ярче стали! От слабости и головокружения остались разве что бледные воспоминания. Я решила обуться и нашла под кроватью... войлочные тапочки. Моих туфель нигде не было, так же как и платья. Кто-то переодел меня в больничную сорочку из белого ситца в бледно-голубой застиранный цветочек. Надеюсь, это была женщина. Пусть тётя Таня хоть вот эта. Буду думать так, мне спокойнее.

Этот больничный наряд едва прикрывал колени и более всего походил на простую ночную рубашку, безо всяких там рюшей и кружавчиков. Зеркала в палате отсутствовали – так же, как и прочие лишние предметы – посмотреться было некуда. Да и вообще вся обстановка отличалась предельной скромностью.

Комната была узкой и при этом довольно высокой. Ощущения это рождало... странные. Почти всю ширину одной узкой стенки занимало окно (зарешёченное, кстати, изнутри и закрашенное снизу краской на две трети от высоты). Напротив – почти настолько же широкая дверь, рассчитанная, должно быть, на каталки для лежачих. Верхняя половина стен побелена извёсткой, всё остальное покрашено нежно-зелёным цветом. Над окном висела небольшая, трудно различимая снизу картинка.

Рядом с раковиной наличествовала ещё одна дверь, узкая, за которой оказался крошечный туалет (хвала небесным сферам, не придётся на улицу носиться!) и ещё более крошечный душ с поддончиком – вообще шикарно! Я подумала, что неплохо было бы и голову помыть, избавиться от запаха башенной гари... и замерла от этой мысли. А ведь подумают, что я с какого-то пожара. Или угорела до одури.

По пожару, ясное дело, не найдут. А если придумать что-нибудь про дом с плохой печкой? Опять же начнут по адресу искать... Адрес забыть? Снова нескладуха получается. Или уж стоять на своём – полная амнезия?

Я умылась, прополоскала рот и предавалась сумбурным безрадостным мыслям, пока по коридору не загрохотала тележка и в дверном проёме с криком «у-у-у-жи-и-ин!» не нарисовалась полноватая раздатчица, щедро одарившая меня макаронами с котлетой, сладким чаем и двумя кусками хлеба, к которым прилагался кубик масла. Посуда была образцово чистая, но до безобразия простая: миска, кружка, ложка – всё алюминиевое.

Голодный с утра организм еде обрадовался и проглотил всё в пять минут.

Я посидела ещё с четверть часа, словила бодрячка и поняла, что если меня оставят в этой палате на ночь одну (мало ли, уснёт медсестра, не услышит звонок, если он вообще работает), то к утру меня переполнит маной критически. Надо с этим что-то решать.

И когда через пятнадцать минут ещё одна девушка пришла за тарелками, я просила:

– Извините, а нельзя ли попросить карандаш и бумагу?

Девушка посмотрела на меня слегка подозрительно (я потом поняла, почему – тут же через одну остро-психические лежали, мало ли что им в голову взбрендит):

– Я скажу медсестре. Не знаю...

Тётя Таня явилась быстро:

– Тебе, чтоль, бумагу надоть? Зачем это?

Ответ у меня был заготовлен. Шитый белыми нитками, но уж какой есть.

– Знаете, у меня такое чувство, что я могу что-то вспомнить про себя. Если порисую.

Тётя Таня уставилась на меня, уперев руки в бока, словно я говорящая кошка. Пожевала губами.

– Ладно, Пал Валерьичу позвоню. Что скажет-то? Но – если дозвонюсь.

Неизвестно, как далеко располагалось то заветное место, из которого можно было позвонить всевластному доктору, но через четверть часа тётя Таня явилась с тоненькой пачкой листочков, карандашом и пластмассовым подносом.

– На-ка, держи. И поднос бери, на чём рисовать-то будешь?

Действительно, ни стола, ни табуретки в комнате не предполагалось.

– Спасибо!

Тётя Таня постояла секунд пять, словно ожидая увидеть какие-нибудь странные и не укладывающиеся в понятия нормальности действия с бумагой. Я смотрела на неё.

– Ладно, рисуй! Если что, – она выразительно подняла брови и показала пальцем на кнопку звонка, – меня зови. Приду.

Прежде чем сесть за рисование, я сходила в душ, воспользовавшись небольшим кусочком выданного мне серого мыла. На три раза промыла голову (если честно, экспериментировать с магической очисткой волос я опасалась, после одного неприятного случая в детстве...).

Жить стало немного легче.

Больница погружалась в дремотный вечер. Из-за тонкой двери палаты время от времени доносились звуки: где-то далеко гремели баки – это, наверное, буфетчицы (или как они здесь называются) мыли посуду, время от времени хлопали двери, иногда шумела в трубах вода.

Вот сравнительно близко закричала высоким голосом, а потом заплакала женщина. В ту сторону торопливо протопали шаги – много. Кто-то взволнованно говорил, просили принести... я не разобрала слово – лекарство, должно быть. Крики успокоились, мимо моей двери прошло несколько переговаривающихся женщин. Потом всё стихло.

Я отмечала всё происходящее краем сознания. Основное моё внимание было поглощено рисунком.

В мире Баграра, который я десять лет считала домом, этому учили в школах: заключение лишней маны в артефакты. Это, наверное, можно было сравнить с заготовками на зиму. Что-то сушат. Что-то солят. А из чего-то делают варенье. В одном больше сохраняется витаминов, в другом меньше, но сохраняется общая суть: всё это остаётся пригодным к употреблению в тот момент, когда подходящего продукта в свежем виде может и не обнаружиться. Вот и с маной примерно то же самое.

Легче всего было заключить магическую энергию в узор, лучше с повторяющимся ритмом. Сколько она там будет храниться – зависело от материалов. Самым надёжным хранилищем маны считались камни. Драгоценные огранённые вмещали много и могли держать энергию веками. Но даже поделочные камешки вроде обточенного кварца или хрустальных бусин надёжно работали десятилетиями. Вязаные узорчатые свитера или салфетки отдавали энергию годами – часто такие штучки дарили как благопожелания или на здоровье. А в случае с бумагой стоило рассчитывать максимум на пару-тройку месяцев. Но мне ведь не столько сохранить нужно, сколько лишнее скинуть? Поэтому я с энтузиазмом взялась за рисование.

03. БОЛЬНИЧНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

НОЧЬ ПО РАСПИСАНИЮ. ИЛИ НЕТ...

Я взяла третий листок. По коридору кто-то шёл, шаркая тапками – не тётя Таня, та шагала по-другому. Через каждые несколько шагов раздавался тихий щелчок. Шаги приблизились к моей двери. Щёлк! Свет исчез.

Ах, вот что это было! Отбой по больнице.

Я пару секунд потаращилась на тёмный квадрат окна, после чего аккуратно зажгла себе локальную подсветку, поставив попутно маскирующую сферу – мало ли, углядят мой фонарик в незакрашенной полосе окна или в зазоре под дверью, примчатся выяснять...

К превеликому моему удовольствию, все эти манипуляции почти не вызвали снижения магии собственно во мне. Впервые у меня с такой лёгкостью получалось брать сырую энергию из окружающего пространства и трансформировать её в практические действия – то, что раньше давалось ценой титанических усилий! Небесные сферы! Да я реально была инвалидом! А может быть, здесь мне легче, потому что мир родной? Как бы то ни было, хоть что-то приятное в моей ситуации.

Шаги той женщины, которая выключала свет, снова стали слышнее. Идёт назад. Около некоторых дверей она останавливалась, было слышно, что приоткрывала их, иногда заходила внутрь палаты. Я на всякий случай отключила магические конструкции и легла, накрыв одеялом свои художества.

Шлёп-шлёп – шлёпают задники тапок. Шаги приблизились к моей палате. Дверь отворилась, но едва ли на ладонь, из коридора проник луч тусклого ночного освещения. Дежурная заглянула в темноту палаты, удовлетворилась тишиной и неподвижностью, прикрыла дверь и пошлёпала дальше.

Ну, вот и славно!

Я быстренько вернула место свет и маскировку и сосредоточилась на новом листе. Итак, начнём от центра. Круговой узор – он удобный, задаёт ритм и внутреннюю музыкальность. Энергии укладываются красивыми элементами... петельки, капельки, дужки выпуклые и вогнутые – этот узор выходил очень плавным, как кружево. В такие особенно хорошо закладывались мотивы душевного равновесия и гармонии. Надо будет поговорить с этим доктором насчёт вязания: вдруг разрешит? Я немножко умею спицами и крючком, простые вещи, в рамках школьной программы.

С другой стороны, неизвестно, можно ли тут держать острые тыкающие предметы? Хотя, если у меня так хорошо идут сложные формулы, можно и на подконтрольные действия замахнуться. Внушить доброму доктору, что вязание мне до крайности необходимо – к тому же, так оно и есть!

Ещё бы книжку мне с описанием узоров посложнее... Опять же, смысл в книжках, если я букв не знаю? Крохотная икринка с очередным «пык!» превратилась в малюсенькую рыбёшку. Перед глазами встали страницы книги, и мой же, старательно читающий голос по слогам произнёс: «А-лик ис-кал Ни-ну и На-ту. На-та сто-ит у ка-лит-ки. А Ни-на?»

О! Немного я всё-таки могу! Вот бы мне эту дивную книгу начального чтения! Там разворот, помнится, был с буквами и подходящими к ним картинками, уж я как-нибудь разобралась бы!

Я на всякий случай схватила новый листок и записала на него вспомнившуюся фразу, а рядом перевод и звучание в привычной мне письменности. Что примечательно, перевод никаких трудностей не вызывал. Язык моего местного детства окончательно активировался и утвердился рядом с привычным мне гертнийским на совершенно равных правах.

Опять, должно быть, Баграра благодарить надо...

ДОМ

Я спала, и снился мне дом. Тот дом, который я привыкла считать родным.

Моя комната. Развешанные под потолком памятные сферы, в которых хранились приятные моменты событий. Полка с книгами. Рисунки на стенах.

Накопительную сеть, которую соорудил для меня Баграр – она была похожа на золотую паутинку, заплётшую углы. Благодаря ей я успевала за ночь впитать хоть немного энергии. Хотя бы настолько, чтоб не выглядеть совсем уж убогой, явившись в школу.

Конечно же, все знали, что я – приёмное дитя одного из сильнейших боевых магов королевства, и смотрели на это, как на странную прихоть одинокого старого медведя. Мол, пожалел несчастную сиротку, вот какой молодец, посмотрите, какое у него доброе сердце, ведь никто и не подозревал, все думали: хулиган, дебошир, пьяница...

Баграр и вправду был раздолбай, и на роль папаши подходил очень условно. Нет, протрезвев и узнав, что во время гулянки на спор приобрёл себе ученика, он воспринял эту новость мужественно. А вникнув в детали, принял на себя опекунство и все сопутствующие ему обязательства, но... Баграр в медвежьих-то детях разбирался слабо, не говоря уже о человеческих.

Через неделю после нашего «счастливого знакомства» он догадался спросить меня: мальчик я или девочка, – и был немало поражён ответом, потому как уже успел оформить на меня документы и записал меня как «Мушу», а Мушу у медведей – мужское имя.

«Муша, иди кушать!» – ревёт он из кухни так, что мои рисунки на стенах вздрагивают. Я бегу на первый этаж, влетаю в обширную кухню – а там он, ставит на стол огромную сковороду с мясом, к которому полагается фирменный медово-ягодный соус. Мясо Баграр любит готовить сам.

Я втягиваю носом обалденный запах и плюхаюсь на своё место. Баграр смотрит, как я ем, и довольно посмеивается.

– Вкусно?

– Очень! – отвечаю я с полным ртом – потому что это просто нереально вкусно!

И понимаю, что это сон.

И плачу.

КТО ПРИДУМАЛ ТАКОЕ РАСПИСАНИЕ?

Кто-то ходил вокруг моей кровати, брал меня за руку, вкладывал что-то холодное, похожее на стекло, под мышку. Я вяло попыталась отмахнуться и промычала:

– М-м-м... Зачем?

– «Зачем-зачем» – надо! – ворчливо ответила темнота голосом тёти Тани. – Положено так. Правила. Просыпайся, давай, скоро доктор придёт.

Я натянула одеяло на голову и пробормотала:

– Медведи так рано не встают...

– Какой уж медведь, кура сонная, – беззлобно усмехнулась тётя Таня, но перестала меня теребить и ушла.

...

– Та-а-ак! Кто тут у нас художник?! – громкий и до отвращения бодрый голос раздался над самой моей головой.

Я выглянула из-под одеяла, с трудом приоткрыв один глаз.

Доктор. Наверное, тот Пал Валерьич, который на «сипозиум» ездил. Умный, должно быть. Большой, жизнерадостный, в белом халате. А борода чёрная, аккуратным клинышком. Сколько там ему лет за этой бородой? Этих бородатых никогда не поймёшь... Но не настолько старый, чтобы называть его дедушкой – это однозначно.

Одна половина сонного сознания привычно подсказала, что он вполне может пользоваться магией, чтобы выглядеть моложе своих лет. Другая половина внезапно оживилась и завопила: так-так, погодите! В этом мире нет магов, значит, он выглядит в точности на свой возраст! А это сколько?

– Сколько вам лет? – строго спросила я.

Доктор удивился вопросу, но всё же ответил:

– Тридцать два.

Всего! Этого явно недостаточно, чтобы быть безопасным дедушкой! Перед посторонним мужчиной тридцати двух лет порядочная девушка точно никогда не покажется в ночнушке!

– Доктор для молодой девушки должен быть женщиной, – вынесла свой сонный вердикт я и снова спряталась под одеялом.

– Может быть, всё-таки поговорим? – приветливо предложил доктор.

– Не раньше, чем мне вернут приличную одежду, – сурово ответила я из своего укрытия.

Доктор спрашивал ещё что-то: про меня, про рисунки – но я отвечала гробовым молчанием. Честно говоря, я смертельно хотела спать, потому что легла уже под утро, и его весёлый голос исчез в глубинах моего сна, как камешки, брошенные в реку.

...

– ЗА-А-АВТРА-А-АК!!! – этот вопль ворвался ко мне в палату вместе с открывшейся дверью, и я подскочила на кровати от неожиданности.

Вчерашняя раздатчица, румяная и деловитая, уже наливала мне в стакан какую-то буровато-розоватую жидкость.

– Это что? – подозрительно спросила я.

– Каша рисовая сладкая на молоке, батон, масло, сыр и какао, – озвучила она мне весь набор сразу, – бери давай!

Я пристроила стакан с какао (то, что это какао, я определила методом исключения) на довольно высоком подоконнике, забрала остальное, и тележка укатилась, поскрипывая колёсиками. Дверь снова закрыта.

Тарелка с кашей начала обжигать руки, и я не придумала ничего умнее, как поставить её на кровать. Скопившаяся за время сна мана переполняла меня, что называется, «под крышку». И тут мне в голову пришла гениальнейшая идея (во всяком случае, я сочла, что она таковой является). Мне нужна зубная щётка!

Если вы думаете, что я собиралась создавать её из ничего – ошибаетесь. Нет, в принципе, это возможно. Но потребуется такое колоссальное количество энергии (и усилий, главное – усилий!), что глаза в кучу съедутся. А вот на трансформацию из одного вида материи в другой нужно тоже очень много, но всё же гораздо меньше, чем при творении с нуля.

Я оглянулась: что тут у нас ненужное?

А вот, кстати, три куска батона – явно для меня много. Возьмём, да и оторвём от одного из них корочку, и придадим ему форму, условно приближённую по виду к зубной щётке, чтоб легче было. Та-а-ак, а теперь транс-фор-мируем... готово! Из отщипнутого кусочка мякиша сделаем горошину зубной пасты. Кайф полнейший! Я с превеликим удовольствием почистила зубы, посушила и спрятала под подушку щётку, съела кашу и хлеб, а вот по поводу какао... То ли какао в наших мирах было разное, то ли варить его в этой лечебнице не умели – кто знает. Напиток (больше всего хотелось назвать его словом бурда) доверия не внушал. В итоге я вылила это подозрительное какао в раковину, набрала воды (пить-то надо) и ради тренировки придала ей вид и вкус апельсинового сока. Получилось весьма недурно!

Я заправила постель и приготовила пару оставшихся чистых листов для рисования, попутно припоминая все уроки, которые мне давал Баграр касательно внушений и подконтрольных действий (сверх школьной программы, конечно же!). Как хорошо, что в голове всё-таки уложились знания, хоть я и считала, что никогда не смогу ими воспользоваться! Чувствую, сегодня мне это пригодится, и не только в общении с доктором.

Попутно, в каком-то странном порядке – а, скорее, безо всякого вовсе порядка – созревали мои памятные икринки. Это было здорово, потому что хоть немного развеивало свалившийся на меня ужас безызвестности. А с другой стороны – все эти воспоминания принадлежали маленькой семилетней девочке и касались в основном бытовых вещей. И каким образом всё это мне поможет выжить, я пока не особо представляла.

ПАМЯТНЫЕ РЫБКИ

Вот, например, иногда мы с мамой ездили в центральный городской парк и катались на каруселях – в основном я, конечно. Билет на трамвай (это такой железный дико грохочущий сарай на железных колёсах, который ездил строго по отведённым ему железным же полоскам), стоил четыре копейки. А карусели по-разному. Детские в основном десять. Мне очень нравились лошадки. В моих воспоминаниях они были верхом красоты и желанности. Разглядывая их теперь со стороны, я понимала, что лошадки были довольно грубо вылеплены из какого-то дешёвого материала, аляпо раскрашены, а для пущей привлекательности снабжены гривами и хвостами, более всего напоминающими мочалку. Я усаживалась на самого-самого яркого красного коня (а если он был уже занят, то на ярко-оранжевого с чёрной гривой), вцеплялась в железную палку, торчащую прямо перед седлом и уходящую куда-то под крышу карусели, и получала три минуты полнейшего восторга. Были ещё места в «каретах» – в промежутках между этими лошадьми, на деревянных креслицах. Но кареты я отвергала с пренебрежением. Что за интерес сидеть на лавке, когда выпадает шанс пронестись в настоящем седле? Если была возможность, на лошадках я каталась дважды.

Вторым по привлекательности был «Ветерок», причём желательно не детский, «лялечный», а взрослый. Сиденья там были побольше, и меня неизменно сдвигало неведомой силой к внешнему краю, когда подвешенные на цепях кресла начинали раскручиваться. Зато какие ощущения! О-го-го! Вот почему я так магию воздуха люблю – всё с тех пор! Верхнее огромное кольцо, к которому подвешены сиденья, раскручивается всё быстрее и быстрее, кресла на цепочках приподнимаются и раскрываются, словно лепестки гигантской ромашки – я лечу над землёй! Выше! Выше! Внизу мелькают люди, верхушки кустов, трёхметровая, окружающая аттракцион ограда – всё где-то там. А мы мчимся – мне кажется, на высоте верхушек деревьев. Кажется? Или просто вокруг забора растут не очень высокие рябины? Но как захватывало дух!

Интересно, я теперь смогу летать? Раньше верхом моих возможностей была осторожная левитация в полуметре над полом – чтоб не убиться, если вдруг энергия внезапно кончится. Надо будет попрактиковаться.

Ещё выше поднимало колесо обозрения, но его я не очень любила – очень уж медленно, а мама всё время боялась и судорожно сжимала мою руку: «Сиди смирно!» – «Не вертись!» – «Не шевели корзину, упадём!» Неинтересно, в общем.

Качели-лодочки я как-то тоже игнорировала. На площадке в нашем дворе такая качеля* постоянно стояла, и я скупердяйски считала, что пусть она и видом попроще, и не так богато разукрашена, зато на ней можно бесплатно целый день качаться – то же самое.

*Именно так мы, дети двора, этот предмет и называли.

А на сэкономленные денежки лучше ещё раз на лошадках пронестись или в чашках покрутиться. Или сахарной ваты купить. А лучше мороженого! Правда, за десять копеек было только молочное. Но за пятнадцать копеек можно было купить уже сливочное, а если мама расщедрится – двадцатикопеечный пломбир! А уж за двадцать пять, что вообще неслыханная роскошь – пломбир с кусочками шоколада или с орехами. Какая вкуснятина, у меня от воспоминаний аж рот слюной наполнился.

Чаще всего мороженое продавали в вафельных стаканчиках, но иногда в бумажных, зато с палочкой – прямоугольной тонкой щепочкой, которой полагалось мороженое из стаканчика выколупывать. Обычно эти палочки валом лежали в подносе на крышке холодильного ларя мороженщицы.

Ещё было мороженое фруктовое, совсем дешёвое – по шесть копеек и даже лимонное по три. Такое я не любила и не ела, даже если другого не было.

Зато если попадался шоколадный пломбир – день удался!

Ещё одна рыбка была про хлебный магазин – как мама меня в первый раз отправила одну, и двадцать копеек дала, хотя надо было всего шестнадцать – очень уж мне хотелось принести сдачу! А в магазине – одуряющий запах свежего хлеба, выложенного на косые многоярусные полки. И двузубая вилочка с узорчатой ручкой пристёгнута на цепочке: если сомневаешься в мягкости, можно этой вилочкой в хлеб потыкать. А потом я шла домой, и хлеб так вкусно пах из моей сумочки, что я не удержалась, и всю корку с одной стороны обкусала. Вкусно было неимоверно.

Зоопарк. Очень большая территория, клетки, загоны, вольеры... Я устала ходить, и хочу домой. Мама говорит: «Давай уж до медведей дойдём, а потом – домой?» Маленькая я соглашаюсь, потому что люблю медведей, а я сегодняшняя – настораживаюсь. Медведи? Почему они в зоопарке? И тут же что-то из подсознания болезненно подсказывает: в этом мире медведи – всего лишь звери.

Мы идём вдоль больших, огороженных двойной решёткой загонов. Медведей много: бурые, гризли, холодолюбивые белые, ещё какие-то редкие. Но...

Все они неразумны (во всяком случае, недостаточно разумны, чтоб стоять на одной ступеньке с человеком).

Этот кусочек памяти горчит.

Я вздохнула и села рисовать. И тут дверь опять открылась. На этот раз пришла медсестра, но не тётя Таня, какая-то другая, сильно моложе и с неприятно подобранными губами.

– Так! – заявила она с порога, не закрывая двери. – Проснулась? Пойдём-ка, Павел Валерьевич ждёт!

Нет, я, конечно, понимаю, что я (скорее всего) попала в больницу для простолюдинов, а то и для неимущих, но всё же – что за досадная беспардонность?

04. РЕКОГНОСЦИРОВКА

Я ВЫХОЖУ В ЛЮДИ

Я поднялась с кровати и оглянулась, словно соображая: куда бы поставить поднос, – и сунула его медсестре в руки. Она приняла поднос автоматически, почувствовала, что я держу её за запястье, дёрнулась и гневно сдвинула брови, но я уже пустила в ход первую волну контроля:

– Всё хорошо, правда же? – я улыбнулась, и медсестра улыбнулась мне в ответ. Кстати, лицо её много выиграло от этого.

– Конечно, всё хорошо!

– Теперь вы будете стучаться каждый раз, когда хотите войти ко мне в палату, а заходить – только с моего разрешения. Ведь так?

– Конечно, только с разрешения, – медсестра кивнула и снова тепло мне улыбнулась.

– И будете обращаться ко мне уважительно.

– Да, я буду обращаться к вам уважительно.

Сферы небесные, как же легко работать с людьми без магических способностей!

– А теперь вы пойдёте и принесёте мне все мои вещи. И ещё белый халат, как у доктора.

Докторский халат я решила надеть поверх платья, чтобы ни у кого не возникало ненужных вопросов. Не буду же я здесь всю больницу очаровывать! Так, поди, и надорваться с непривычки можно. А докторский выбрала, потому что у него пуговки спереди, я заметила. А у медсестёр на спине завязки, мне это показалось не очень красивым и для меня лично неудобным.

Пока ждала платье, вернулась к рисованию, да так и замерла над листом.

Внезапно проклюнулось ещё одно воспоминание: поход за школьной формой. Пассаж братьев Четверговых – магазин-городок, состроенный из множества рядов салонов и магазинчиков, закрытый от всяких непогод обширной стеклянной крышей. Проходы между рядами просторные, почти как улицы. Публика есть, но её немного – самый пик лета, жара, полгорода разъехалось по дачам и курортам. Но мама везёт меня за формой именно сегодня: в «Заранских ведомостях» напечатали, что мануфактура Трапезниковых объявила трёхдневные скидки на всю школьную форменную одежду.

Утро. Меж павильонов лениво прогуливаются редкие посетители. Я иду, разинув рот, и заворачиваю голову на яркие вывески. Мама вдруг тянет меня за руку в сторону – мимо нас, как ледокол, не обращая никакого внимания на прочих покупателей, плывут две дамы – иначе их и не назовёшь – разряженные, как в кино! Выше нас по статусу? Очевидно. И, судя по маминой реакции, сильно выше.

Нужный нам магазин на втором этаже, и мы поднимаемся по бесконечно длинной, заворачивающейся дугой лестнице, а на втором этаже – целая площадь с большой-пребольшой круглой дырой посередине. Дыра окружена красивыми перильцами, чтоб никто не вывалился – покрашенные чёрным завитки стеблей и листьев, на ощупь холодные, как будто железные. А напротив магазина Трапезниковых – фонтан! Небольшой, зато с золотыми рыбками.

Мама отрывает меня от восторженного созерцания рыбок и тянет внутрь.

Внутри скучно. Я примеряю шерстяное форменное платье, и мне ужасно жарко. Продавщица советует взять на размер больше – первоклашки быстро растут, и платье, которое строго впору, к Новому году может стать малым. Я снимаю первое платье и надеваю второе, потом ещё... Жарко, как жарко!

Усилием воли я погружаюсь в воспоминание глубже. Чуть назад. Теперь я отслеживаю моменты, на которые маленькая я вовсе не обращала внимания. Бесконечные, как мне кажется, ряды форменных коричневых платьиц. Мы идём на тот край, где самые маленькие размеры.

– Вот, пожалуйста, – говорит продавщица, – здесь на ваш рост.

Мама приподнимает подол висящего с краю платьица и находит прикреплённые на нитке прямоугольнички картонных бирок:

– Я хотела бы ознакомиться с составом ткани.

– Конечно! – руки продавщицы вспархивают. – Здесь шерсть с лавсаном, семьдесят на тридцать, здесь...

– Спасибо, я сама прочитаю, – отвечает мама с достоинством.

Она проверяет разные модели, а я теперешняя вдруг понимаю: она смотрит не состав. Цену. И выбирает самое дешёвое. И именно поэтому слова о том, что форма к зиме может стать малой, заставляет её поджимать губы.

Платье, которое мы в итоге купили, смотрелось на мне великовато. Мешком смотрелось, если честно. А ещё оно кололось, особенно в тех местах, где вшивались рукава, и поэтому я вместо маечки надевала под низ футболку.

Баграр, по-моему, вообще никогда не думал о деньгах и покупал всё, что приглянулось мне или ему.

Спустя короткое время эта новая медсестра вернулась, постучалась, дождалась моего разрешения и вручила мне свёрток, от которого ощутимо несло гарью.

– А туфли?

– Туфли? – немного отрешённым голосом переспросила она. – Извините, я не подумала. Надо туфли?

– Конечно, надо.

– Сейчас принесу.

Пока она ходила, я разложила свои вещи, тщательнейшим образом магически очистила их, переоделась, ночную рубашку сунула под подушку, поверх платья накинула халат и стала похожа на докторшу. Потом забрала у медсестры, успевшей обернуться, мои пошитые по спецзаказу и Баграром дважды обработанные (для крепости и от умыкания) туфельки, обулась.

Медсестра посмотрела на меня и потёрла лоб, что-то соображая:

– Павел Валерьевич...

– Да?..

– Он просил взять ваши рисунки.

– Хорошо, – я не глядя взяла всю изрисованную пачку. – Теперь мы можем идти?

– Д-да.

Что-то мне не очень нравилось поведение моей (ладно, честно скажу) подопытной. Похоже, что моё воздействие выветривалось быстрее, чем мне хотелось бы. Вспомнить надо хорошенько, наверняка были какие-то тонкости.

Медсестра пошла по длинному-предлинному коридору, периодически потирая лоб и оглядываясь на меня. А я шла за ней, попутно внимательно разглядывая двери в этом заведении. На всех дверях были таблички, в основном с короткими надписями, всего из двух значков. Я рассудила, что это, должно быть, номера палат, в которых лежат больные. За дверями слышны были отголоски действий их жильцов. Мы шли, и звуки сменяли друг друга: шорохи, возня, бормотание. Вот за очередной дверью вскрикнул и тонко заплакал женский голос. Моя провожатая покачала головой и попросила меня:

– Минуточку постойте, пожалуйста! – быстро подошла к этой двери, открыла её и занырнула головой в палату:

– Лейла, ну что, опять? Будем колоть?

– Не надо, – ответил сильно заплаканный голос, – я почти справилась.

– Ну, смотри, а то я новенькую к Пал Валерьичу отведу и к тебе заскочу.

– Я попробую сама, – ответили из-за двери надрывно.

– Ладно. Перед обедом зайду, принесу тебе новые таблеточки, что Пал Валерьич сегодня назначил, – медсестра вынырнула в коридор, скорбно покачала головой и кивнула мне: – Идёмте.

Я прошла пару шагов и вдруг неожиданно для самой себя вернулась к палате этой несчастной Лейлы – так вдруг жалко её стало. Взяла из пачки верхний рисунок (тот самый, про который я вчера думала, что для душевной гармонии он будет полезен) и затолкала под дверь. Рисунок шёл тяжело – с той стороны то ли коврик у двери лежал, то ли тряпка какая... и вдруг втянулся весь, одним махом. Лейла, должно быть, его увидела.

Я догнала медсестру и пошла следом, как ни в чём не бывало. Мы дошли до конца коридора, где он пересекался с другим, уходящим одновременно направо и налево. В левом ответвлении часть дверей была открыта и там происходила какая-то деловая суета. Вот, например, кухня. Девушка, которая катает тележку, возится у больших ванн, моет здоровенные баки. В следующей двери мелькнули широкие полки до самого верха, заполненные чистым постельным бельём, и пахло оттуда утюгом.

Но мы повернули направо. Здесь таблички на дверях стали другими – с длинными надписями, иногда в две и даже три строчки, некоторые в бронзовых рамках. Медсестра провела меня к двери, на которой была аж пятистрочная табличка – сразу видно, кто-то важный ту сидит. Памятуя про вчерашнее воспоминание с чтением, я отметила для себя знакомые буквы. Получилось:

+а+++у++и+

от++л+ни++

+осстано+ит+л+но+

+си+иат+ии

Лу++нко +.+.

От этого ребуса у меня чуть не закружилась голова, и я решила пока обратить внимание на более приятную вещь. Рядом с дверью доктора в бочке рос большой куст, украшенный несколькими тёмно-бордовыми розами. Даже, можно сказать, это было маленькое дерево. Пока медсестра стучалась и осторожно заглядывала внутрь, я погладила тёмные листья и принюхалась – как хорошо пахли эти цветы! Внезапно захотелось больше, и я щедро направила маленькому дереву жизненной энергии. Пусть растёт, радует людей.

– Проходите, – позвала меня медсестра, и когда я вошла, прикрыла за мной дверь – живые звуки коридора разом отсеклись, словно пуховую подушку на поющий кристалл накинули.

ДУШЕВНЫЙ ДОКТОР

Кабинет не блистал богатством. Стол, докторское кресло, стул для пациента, шкаф для бумаг с запирающимися дверцами (из замочков торчали ключи). За шкафом, в боковой стене, была ещё одна дверь, прикрытая. В углу стоял разлапистый фикус.

Дядька доктор посмотрел на меня и слегка нахмурился:

– А почему вы так одеты?

– Потому что это правильно и прилично – вы не находите? – в свою очередь спросила я, присела напротив него на стул (а с чего бы я вдруг должна была стоять, извините?) и положила на стол свои рисунки – в конце концов, он же их посмотреть хотел – вот пусть и любуется.

Он, действительно, не нашёлся, что сказать и потянулся к пачке:

– Вы позволите?

– Да, прошу.

– Вы говорите, что во время рисования вам как будто вспоминаются моменты вашей жизни?.. – он перебирал листы, вдруг остановился и показал мне запись приснившегося смешного и неуклюжего детского рассказа: – А это что?

– Это я припомнила, – честно сказала я. – Кажется, это из детской книжки для обучения чтению. Я записала, чтобы не забыть.

– А вот эти значки рядом?

Я пожала плечами:

– Мне кажется, они так звучат.

– Очень интересно, – он отложил листок в сторону и посмотрел на меня профессионально-доброжелательным внимательным взглядом. – А вот это что?

На предмет рисунков мне рассуждать особо не хотелось, чтобы не углубиться в ненужные дебри. Этому Баграр тоже пытался меня научить, беспрестанно вдалбливая: не давай противнику лишней информации о себе. Я и о буквах-то, наверное, зря сказала. Надо было спрятать этот листок, а я про него напрочь забыла, да и утро какое вышло – сплошным комком.

– Это просто узор, – твёрдо сказала я.

И этой линии нужно придерживаться: узоры. Безо всяких подтекстов.

Но доктор явно настроен был обсуждать.

– А они разные. Эти вот более угловатые, посмотрите – как будто камни драгоценные.

– Ну, это же специально... – я начала говорить и осеклась. Я сутки почти ни с кем не общалась. Насиделась в одиночестве, что ли? Чуть не брякнула ведь, что это для того, чтобы «обмануть» магические энергии и позволить им задержаться в узоре подольше. А этот доктор – в его ментальном поле было нечто... Нет, он совсем не был магом, даже отдалённо. Но какое-то... эхо от эха, я бы так сказала, магической способности в нём присутствовало. Он располагал к себе. И при нём хотелось болтать.

– Что специально? – мягко спросил он.

– Чтоб красивее было! – я честно захлопала на него «своими глазищами», как Баграр говорил. С ним, кстати, всегда прокатывало.

– М-хм.. А вот это...

– Похоже на салфеточку, – скроила умильную рожу я. – А нельзя у вас попросить крючок и нитки? Или спицы? Я бы такое связала.

– М-м-м? Ты... – доктор помялся, – вы умеете вязать?

– Конечно!

А что, в этом мире курса рукоделия нет в школах, что ли? Блин, как неудобно ничего не знать!

– Я посоветуюсь с коллегами, – он улыбался как добрый гном. А меня так и подмывало сказать, что наточенный карандаш не менее опасен, чем крючок. Во всяком случае, глаз выткнуть – запросто.

Доктор отложил ещё один листок:

– Вчера, когда скорая забрала вас из проходной арки на Амурском проспекте...

– Так дядька в свитере – это тоже доктор был? – не успела удержать вопрос я.

– Нет, не доктор. Водитель скорой помощи. Вы были в таком состоянии, что кому-то следовало отвлечь вас разговором. Так вот, вчера вы оказались на улице ввиду приближающейся непогоды, в лёгком платье, летних туфлях. Вы что-нибудь можете припомнить из событий, предшествующих этому моменту?

Мне захотелось реветь. А ещё – страшно захотелось «припомнить» всё, что перед этим было. И хоть кому-нибудь рассказать! Единственное, что меня сдерживало – это осознание того, что если я действительно всё расскажу, добрый доктор со стопроцентной вероятностью захочет передать меня другому, ещё более доброму доктору, чтобы тот прямо сильно-сильно меня полечил. И вот тогда тихо и незаметно покинуть стены этого доброжелательного заведения никак не получится.

Заплакать я себе, однако, позволила. Как-то вот не поспособствовал укреплению моего душевного здоровья разворот жизни на сто восемьдесят, и крупные слёзы легко потекли из глаз, оставляя на щеках мокрые дорожки. Доктор вздохнул, потянулся к шкафу и достал из стопочки на полке сложенный вчетверо белый полотняный квадрат, подвинул мне через стол:

– Держите, вытирайтесь.

– Збазиба, – нос у меня мгновенно припух. Ещё и покраснел, наверное.

Утиральник был солидный, почти с кухонное полотенце. Часто, видать, у доктора в кабинете ревут. Я от души высморкалась и сказала:

– Зато я вспомнила имя.

– Ваше имя? Очень хорошо!

– Я не совсем уверена, что моё. Но, кажется, что так.

– Та-ак?.. – доктор приглашающе склонил голову.

– Мария.

– Очень хорошо!

– А фамилия – Муша.

Доктор потёр подбородок:

– Вы уверены?

– Я помню, что меня так звали, Муша.

– М-гм, м-гм... Очень интересно. Может быть, это всё же домашнее милое прозвище? А имена родителей не припомнили?

– Только отца. Баграр.

– Именно Баграр? Не Баграт?

– Нет, точно не Баграт.

– А-а-а-х-ха-а-а, – неопределённо протянул Пал Валерьич, – значит, Мария Баграровна? М-м-м... Муша?

– Да.

– М-хм.

– Скажите, – я подалась чуть вперёд, – это можно каким-то образом проверить? То, что я вспомнила?

Доктор сложил руки замочком (на среднем пальце блеснуло массивное кольцо, похожее на печатку, только с глянцево-чёрным камнем, отполированным как невысокая четырёхгранная пирамида) и преисполнился благожелательности:

– Существует два основных пути проверки информации. Первый – он же официальный – запрос в краевую имперскую канцелярию. В этом учреждении нам могут подтвердить – или опровергнуть, что Мария Баграровна Муша существует, вышлют фото из архивных документов, по которому мы сможем подать заявку на проведение экспертизы по установлению личности, по заключению которой вам выпишут дубликаты документов. Ввиду вашего молодого возраста мы также подадим запрос на розыск ваших возможных опекунов. Это всё по линии официальных бумаг. Второй путь – медицинский – предполагает возможные улучшающие память процедуры: прогулки, физиолечение, медикаментозная терапия и, как последнее средство – гипноз.

– Гипноз? – удивилась я, услышав незнакомое слово. – А что это?

– Гипноз, барышня, – это обращение к вашему, так сказать, внутреннему «я». К подсознательному, – доктор остановился и посмотрел на меня со сдержанным сомнением.

– Пожалуйста, продолжайте. Эта процедура – она может подтвердить мою... моё имя?

– В полной мере – нет. Но основываясь на ней, мы можем подать конкретный запрос в отдел того населённого пункта, который припоминает пациент. В этом случае все запросы и подтверждения происходят быстрее, понимаете?

Я послала навстречу докторской благостной волне (если честно, меня от этой нарочитой благости начинало уже подташнивать) свою, щедро приправленную порцией подчиняющей энергии, и предложила:

– Давайте проведём сеанс гипноза? Прямо сейчас.

Павел Валерьевич удивлённо посмотрел на мою руку, как бы случайно коснувшуюся его пальцев, и с энтузиазмом сказал:

– Отличная идея! Пройдёмте в соседний кабинет, он оборудован для гипнотических сеансов, – с этими словами доктор поднялся и распахнул ту боковую дверь, что я приметила, а сам прошёл ко входной, раскрыл её и сообщил в коридор:

– Агнесса Матвеевна, не ждите. Я проведу с пациенткой гипнотический сеанс и вызову вас.

05. ПЕРВЫЕ ПЛОДЫ МОИХ УСИЛИЙ

СЕАНС ГИПНОЗА

Вторая комната была обставлена менее лаконично. Видимо, в чьём-то представлении шторы травянисто-зелёных оттенков – и плотные, и тюлевые – должны были создать умиротворяющую атмосферу. И кресло, оббитое зелёным ворсистым материалом типа плюша.

Кресло было странным. При взгляде на него, я почувствовала, как ещё одна икринка со звонким «пык!» превращается в рыбку – и, о ужас, лучше бы она засохла икрой! Точно такое же кресло, со слегка откинутой спинкой, подголовником, подлокотниками и приступкой для ног стояло в стоматологическом кабинете. Только я видела детский размер, и обтянуто оно было светло-коричневой клеёнкой. Фу-фу-фу. Не хочу.

Я села на задвинутый за ширму угловой диван и услышала звук запирающей дверь защёлки. Добрый доктор, вошедший в комнату, с удивлением заглянул в этот уголок:

– Пересаживайтесь в креслице, пожалуйста.

Я подала ему руку, словно намереваясь встать, а когда он коснулся пальцев, велела:

– Садитесь.

Всё-таки мне для нормального контроля нужен был постоянный контакт, иначе человек начинал как будто плыть.

– Итак, Павел Валерьевич, скажите мне для начала: как долго длится стандартый сеанс гипноза?..

Я беседовала с доктором около часа. Выяснила всякое.

Что государство, в котором мы находимся, называется Россия, и что является оно империей. Правит государь император Александр III Владимирович, счастливо женатый на государыне Анне Павловне. Вдовствующая императрица умерла три года назад. Императору два года назад справляли пятидесятилетний юбилей, императрица на пять лет моложе.

Монаршая чета имеет четверых детей, из которых три дочери: Софья (двадцати трёх лет), Татьяна (шестнадцати) и Елена (тринадцати). Наследник был вторым ребёнком (двадцати одного года от роду), звали его Дмитрий, и в данный момент он обучался на последнем курсе военной академии.

Сословия имелись, и даже в изрядном количестве, но именно сейчас государственная дума готовила на рассмотрение государю законопроект о новом перечне сословий, поскольку прежний устарел.

Повезло-то как.

Во всяком случае, в обществе совершенно чётко присутствовали дворяне, духовенство (нескольких конфессий), служилые люди разных сфер, купечество, крестьяне, мещане, рабочие. Помимо этого доктор пошёл разглагольствовать о почётном дворянстве и о статусах землевладельцев. Всё это, должно быть, до определённой степени его задевало, поскольку рассказывал он увлечённо и подробно – настолько, что я (будучи совершенно не в теме) быстро потеряла нить повествования и задумалась о своём.

Мне предстояло определиться с сословием. Вот прямо сейчас.

Из детских воспоминаний на сословную принадлежность мало что намекало – да и стоило ли на них ориентироваться, по-честному-то?

Баграр принадлежал к высшей военной аристократии, но, как я уже упоминала, был убеждённым холостяком, раздолбаем и дебоширом, поэтому духом высокого аристократизма в нашем доме и не пахло. Выбрать мещанство? Мне почему-то не нравилось, как это звучит. Ни то, ни сё. Вроде как: не можешь ни служить, ни работать – ну будь мещанином, что ли...

– Павел Валерьевич, – бесцеремонно прервала я докторские рассуждения, – а какое сословие имеет максимально высокий статус в обществе?

– Дворянство, конечно же! – мгновенно ответил он.

Дальше мне пришлось приложить усилия по части изобретательности в вопросах, поскольку доктор никак не желал съезжать с накатанной дорожки беседы о почётных гражданах. Еле как я из него выцарапала фамилию, более-менее подходящую к моему прозвищу: Мухина. Когда начала выспрашивать более точно, доктор внезапно снял с полки над нашим диваном толстую книгу (почитывал он её тут при случае, что ли?) и начал листать и показывать мне картинки, снабжая всё подробнейшими комментариями. Причём, если я просила покороче, он всплёскивал руками и возглашал: «Матушка, да куда ж уж короче!» В конце концов так меня эти подробности достали, что я стала напоминать себе Баграра с похмелья.

Мухиных нашлось несколько родов, причём вообще не связанных друг с другом. Все они были не особо древними – чуть больше сотни лет младшему, около двухсот – старшему. Все были большими и рассеянными (в смысле – по империи рассеянными). В итоге я выбрала тот, у которого основателем был известный для своего времени доктор-физиолог – с бриллиантовыми колечками, медицинской змеёй и орлиными крыльями на гербе.

Теперь надо было определиться с местом моего рождения. Думала я так и сяк, хотела тоже примучить доктора своими допытками да выбрать какой-нибудь глухой медвежий угол, а потом вспомнила слова Баграра: «Легче всего спрятаться в толпе».

Зачем мне местечко маленькое, где все друг друга знают? Пусть будет мой родной Заранск. Город большой, миллионник, тут кого хочешь можно спрятать.

– Доктор, а что будет, если по вашему запросу не удастся обнаружить никаких моих родственников?

Доктор с усилием оторвался от своего возлюбленного тома:

– В случае невозможности это исполнить, вам будет назначен временный опекун от попечительского совета её величества государыни императрицы Анны Павловны. Дворянских девиц неимущего состояния помещают в специальные её величества гимназии постоянного пребывания – до достижения совершеннолетия. У нас в Заранске есть такая. Насколько я знаю, государыня сама принимает участие в благополучном устройстве будущности своих воспитанниц.

Хм.

– А совершеннолетие у нас во сколько?

С совершеннолетием (я-то по наивности решила, что это простой вопрос!) всё оказалось очень запутанно.

Всё мало того что зависело от пола и состояния, так ещё и от условий.

Скажем, для дачи показаний в суде человек рассматривался как совершеннолетний с четырнадцати лет.

Управлять имуществом можно было уже с семнадцати лет – но все серьёзные манипуляции вроде купли и продажи недвижимости или драгоценностей совершать только с присмотром и согласием попечителя, а совсем самостоятельно – только с двадцати одного. Ха!

В нижние чины целого ряда служб поступить можно было по окончании среднего школьного звена (то есть, седьмого класса) – а значит, тоже в четырнадцать, но если каким-то образом умудрился закончить ранее – то и ранее можно. Но это только для юношей.

Для незамужних лиц женского пола поступление на службу (даже на медслужбу, допустим, санитаркой) было возможно не ранее восемнадцати лет с согласия попечителя, а для замужних – с шестнадцати, но с согласия мужа! Самостоятельно устроиться на работу я смогла бы после двадцати одного. Но тут, опять же, если муж (у кого он есть) был против трудовой деятельности супруги, по его требованию женщину освобождали от занимаемой должности в трёхдневный срок.

Мать моя магия, как всё накручено...

Зато жениться можно было в восемнадцать! Парням. А девушкам – уже в шестнадцать. Что, интересно, – девушкам невтерпёж, что ли? Но тем и другим до двадцати одного требовалось согласие родителей или попечителей. Блин!

Ещё больше возрастных заморочек было во всяких выборах, дворянских собраниях и думах – там ограничения были совершенно разнообразные. Доктор снова пустился в деталях разбирать тонкости этих ограничений, а я даже вникать не стала – не до того. Да и смысл? Всё равно это только для мужчин, и зачем мне голову забивать.

И всё это не давало мне прямого ответа на мой вопрос.

– Так всё-таки, до скольки лет девушки учатся в этих ваших богадельнях?

Доктор посмотрел на меня искоса:

– Милочка! Все дети, независимо от пола и сословия, получают обязательное начальное и среднее образование.

– Семь классов?

– Да-да-да! Затем, есть некоторые училища, в которые можно поступить, успешно сдав экзамен – вот, скажем, медицинские училища для низшего уровня персонала курирует великая княжна София.

– Там учатся бесплатно? – уточнила я.

– Те, кто прошёл вступительный отбор – абсолютно бесплатно. Нет, можно и вне конкурса, но оплата небольшая. Даже крестьяне своих детей спокойно пристраивают. Рабочие тоже.

– А есть и платные?

– Е-е-есть. В основном технические. Бывают стипендиаты и в этих заведениях, для того и организуются различные конкурсы среди юношества...

Далее доктор разразился пространной тирадой про учёбу и пользу усердия.

– А что там с императорской гимназией-то? – совсем уж нетерпеливо перебила его я.

– Внутренний уклад может отличаться от дворянских гимназий неполного дня, – развёл руками доктор. – Тем не менее, предполагается, что за время пребывания в этом заведении воспитанницы усвоят девятилетний курс полной школьной программы, а также приобретут ряд навыков, необходимых для ведения домашнего хозяйства. Кроме того, все без исключения гимназистки приобретают достойные и уважаемые в обществе профессии, в меру способностей. Я досконально не помню обо всех, но точно знаю, что медицинское отделение при гимназии имеется.

Да уж! Или здесь и впрямь все сдвинуты на медицине, или дядя доктор чисто в силу своей специфики в курсе событий.

– Слышал о художественном, – продолжил меж тем Пал Валерьич. – Педагогическое, скорее всего. Возможно – музыкальное...

Ясно-понятно. Я посмотрела на часы. Целый час уж телепаемся!

– Итак, дорогой Павел Валерьевич, сейчас мы вернёмся в ваш кабинет и запишем все полученные в результате гипнотического сеанса данные.

Когда доктор уселся за стол, я продиктовала:

– Мухина Мария Баграровна. Дата рождения: восемнадцатое февраля, год сами высчитайте, мне сейчас семнадцать, – доктор деловито кивнул. – Место рождения: город Заранск, остального не помню. Листок с буквами верните мне, он вам совсем не нужен. Остальные рисунки велите развесить в отделении. Те, что больше на кружева похожи – в комнаты к особо нервным пациентам, острогранные – к персоналу, веселее работать будут. Мне велите принести учебник, по которому дети читать учатся, толковую книгу по истории государства нашего и по географии. И про устройство общества, пожалуй. Можно учебник или так. Журналов разных из последних – посмотрю, что мне интересно будет. Из вещей: поставить в палате стол, стул, бумаги принести несколько пачек хорошей рисовальной, краски, кисти, цветные карандаши и прочее, что из подходящего для рисования сможете найти. Ниток вязальных хороших и крючков разной толщины, – доктор схватил другой листок и деловито в нём записывал. Да разузнайте, где вчера был пожар – точный адрес и кто расследованием занимается. Никому об этом не рассказывайте, только мне.

Все свои внушения я тщательно заякорила на докторский перстень – очень уж эта каменная пирамидка оказалась для такого дела удобная. Да и, судя по виду, доктор с этим перстнем никогда не расстаётся. Я вообще сомневаюсь, что он сможет его так запросто с пальца снять, если вдруг захочет.

Ну, всё, пора выходить.

– А теперь, дорогой доктор, отпустите меня в палату и оформите запрос о моей личности, как это у вас положено.

Павел Валерьевич на секунду замер, осмотрел стол, словно просыпаясь, и потянулся к предмету, который я первоначально никак для себя не выделила. И только когда он снял трубку, я поняла, что это было! Телефон!

Тот телефон, что остался в моей детской памяти, на стенке в прихожей нашей квартиры, был чёрным прямоугольным ящичком со слегка скруглёнными гранями, внизу у него был крючок, на который привешивалась трубка со специальным колечком, а на передней панели – дисковый наборный круг. Из сходств с этим аппаратом здесь был только витой шнур, соединяющий основной корпус с трубкой.

– Шурочка! – сказал доктор в трубку. – Курьера вызовите мне, пожалуйста!.. Да-да... Спасибо! – потом нажал на рычажки телефона, на которые полагалось укладывать трубку, и набрал ещё один номер: – Агнесса Матвеевна, милочка, проводите девушку в палату.

– Да я, в общем-то, сама могу дойти, – скромно предложила я.

– Ах-ха... да-да... видите ли, у нас так не принято.

Дверь распахнулась – должно быть, сестринская находилась совсем близко.

– У нас прекрасный прогресс! – порадовал медсестру доктор. – Девушка вспомнила своё имя, её зовут Мария, можете вписать в карту назначений. Мухина Мария, – и многозначительно добавил: – дворянского сословия.

Медсестра как будто молча сказала «ах!» и выразительно кивнула:

– Всё поняла, Павел Валерьевич! Всё поняла! Пойдёмте, Машенька!

Мы проследовали длинным коридором до моей палаты. За дверью Лейлы стояла тишина.

ИЗМЕНЕНИЯ

Я проводила очень вежливую медсестру и вернулась к идее рисования. Два листочка у меня всё-таки ещё осталось! Я сидела и размышляла, что если в палату втащат стол, в ней станет совсем тесно.

В кармане платья что-то мешалось, и я с некоторым удивлением вытащила из него свой носовой платок с завязанной в него риталидовой оправой. Это хорошо, что никто её не вытряс нечаянно! При здешнем магическом богатстве, глядишь, и восстановить получится. Я сунула своё сокровище пока что обратно в карман и продолжила рисование.

Спустя буквально двадцать минут в двери постучали.

– Войдите.

На пороге показалась та самая Агнесса, только что не с караваем.

– Прошу прощения, госпожа Мухина...

– Можете спокойно звать меня Мария, без титулов.

Наверное, я сказала что-то не то, потому что по лицу медсестры словно пробежала странная тень. Или показалось мне?

– Э-э-э... Мария, Павел Валерьич распорядился вас в другую палату перевести, – теперь Агнесса кланялась почти на каждом слове, напоминая своими движениями то ли уточку, то ли неваляшку.

Да что случилось-то???

– Хорошо, – я встала, достала из-под подушки свою щётку, ночнушку, поднос с двумя листочками сунула под мышку – а больше у меня и не было ничего, – идёмте.

Мы снова прошли весь длиннющий коридор – почти до самого поворота. Медсестра толкнула дверь и снова клюнула воздух:

– Проходите.

Новая палата оказалась в четыре раза больше предыдущей. Для начала, в ней был стол! Больше похожий на обеденный, чем на письменный – да и тем лучше, люблю садиться со всяких сторон, а не только с той, где мастером предусмотрена ниша для ног.

Из дополнительных приятностей присутствовал небольшой шкаф с закрывающимися дверцами внизу и открытыми полками вверху. И стул. И толстая пачка бумаги!

Кровать тоже была рангом повыше – в полтора раза шире прежней. А над кроватью не один звонок, а целых три! И даже постельное бельё не просто белое, а с какими-то голубенькими цветочками. Наверное, в больнице для бедных это невыразимый шик. Правда, на углах пододеяльника и наволочек чернели такие же казённые печати, как и на прежнем белом, а на простыне в изножье кровати страшно чернела надпись «ноги», но это меня тревожило мало.

Торопливыми шагами влетела ещё одна медсестра с бренчащей банкой:

– Вот! Пал Валерьич сказал: к вечеру будет всё, что вы просили, – эта тоже клюнула носом.

– Спасибо, вы можете идти, – я приняла банку. При ближайшем рассмотрении в ней обнаружились ручки шести цветов и несколько разномастных карандашей.

Разноцветным ручкам я обрадовалась больше всего. Цветной узор куда лучше впитывает ману, чем простой графитный! А маны здесь тоже было больше, возможно, потому, что окна было два, и рядом со вторым в стену была врезана высокая, в верхней части остеклённая дверь. Причём, стёкла не были замазаны краской, и решёток непосредственно на окнах не было, а сами окна выходили на крошечный садик, с трёх сторон окружённый глухой кирпичной стеной.

Стены меня волновали мало – главное, что садик был! Низкорослые красные и багряные клёны приятно разнообразили скудость больничной обстановки, и была открытая земля газона – а ничто так сильно не излучает ману, как живая земля, разве что море. Поэтому маги старались селиться в лесу или на побережье.

06. ПРОЯСНЯЕМ БУДУЩЕЕ

В НОВОЙ ПАЛАТЕ

Я подошла к окну, за которым осенними красками горели кусты и деревья. От растений, а ещё больше от неприкрытой камнем земли, поднимался непрерывный, словно восходящий поток пара, магический фон.

Вот и дом Баграра стоял в лесу. Там ещё рядом был большой ручей, в котором водились огромные форели. Баграр всегда говорил, что если идёт рыбачить, то каждый раз объедается дважды: рыбой и магией.

Мне вдруг стало так грустно, в носу защипало и захлюпало. Второй раз за утро! Надо с этим как-то бороться. Я села на кровать и постаралась продышать энергию, разогнать её по всему ментальному плану, заполнить все тёмные места, тени и неясности, а ближе к центру – к сердцу – сформировать тёплую и уютную сферу. Зона тепла и комфорта. Прибежище души...

Грусть не испарилась, но перестала давить, превратилась в светлую тень.

Вот принесут мне краски, и я попробую нарисовать портрет Баграра – пока он жив и ярок в моей памяти. А пока возьму ручки и нарисую форель, которую он так любил – нарисую узорчато, чтобы в ней была и плоть, и магия.

Я почти дорисовала, когда в комнату осторожно постучали:

– Входите.

Дверь открылась, за ней стояла Агнесса, которая принесла мне горсть бумажных упаковок с разнообразными по виду и запаху порошочками. Медсестра не хотела уходить и настаивала на немедленном приёме. Я забрала у неё всё это богатство, сказала: «Я всё выпила, идите!» – на этом моё взаимодействие с местной медициной закончилось. Мало ли какая дрянь в эти порошочки намешана? Вдруг я опять спать начну по четырнадцать часов или в дерево нечаянно превращусь – ну эти эксперименты в пень еловый...

Буквально следом за медсестрой явилась раздатчица, без тележки, зато с подносом, накрытым полотенцем.

– Обед? – как будто спросила она меня.

– Ого, надо же, а сколько времени?

– Уже половина первого.

– Да входите же, – я подвинула рисунки, освобождая место для подноса.

– Вы как покушаете, синюю кнопочку нажмите, я за посудой прибегу. Или если что не так с едой или добавочки захотите – жмите тоже.

– Понятно, спасибо.

– Приятного вам аппетита! – и эта тоже деревянно поклонилась, прежде чем уйти.

Сферы небесные, чего им такого этот доктор наговорил?

Я сняла с подноса полотенце. Что-то не верится мне, что это стандартный местный обед. Во-первых, посуда из алюминиевой превратилась в расписную фарфоровую. Во-вторых, если вчерашний ужин и сегодняшний завтрак были нарочито простыми (хотя всё было вполне приемлемо и сытно), то этот обед явно претендовал на изысканность. Вон, хлебушек на выбор – чёрный, белый, и не кубик масла поверх, а ровненько намазано, да ещё и листиками зелени украшено. Салатики в мелких вазочках, соусы в чашечках, тарелки накрыты специальными крышками под вид серебряных... Стальные, конечно! Уж маг-то слышит, как металл звучит. Но с претензией на аристократизм.

Может, это самого доктора Павла Валерьевича набор?

Ладно, пусть меня внезапно начали считать хоть потерянной принцессой – мне индифферентно, зато жизнь приобрела более приятные черты.

Пока ела суп, раздумывала. Передо мной отчётливо маячила перспектива императорской гимназии. Причём, женской. До сих пор я училась в общей школе для мальчиков и девочек, потом Баграр грозился отправить меня в училище – тоже общее, а тут, видать, повсеместное раздельное обучение.

Хорошо это или плохо? В смысле, не разделение, а сам факт определения в гимназию? Меня несколько нервировала идея на четыре года попасть в зависимость к неким чужим людям. Можно было ведь дождаться документов, забрать их и тихонько уйти.

С другой стороны – где в этом случае жить? Судорожно соображать, чем заработать? Воровать мне претило, да и недостойно это не просто дворянского звания, а вообще – представителя любого разумного вида. А на дворе зима приближается. Вон, листья с клёнов полетели. Пристроиться в каком-нибудь богатом многолюдном доме, накинуть невидимость и жить как призрак, потихоньку питаясь с общего стола? А мыться? Этак меня по запаху вычислять начнут, как-то фу. Да и не поговоришь ни с кем, тоже перспектива так себе.

Постоянно головы людям морочить? Опять же надоедает. Да и мо́рок этот – он же как враньё. Беспрерывно запоминать надо, что кому и как наморочил. А ну как эти люди встретятся да поговорят? Или выветрится морок, а человек остаточно запомнит что, да разбираться полезет? Неприятности могут быть. Как говорится: всех не заморочишь. Да и не моё это – ну, не люблю. В крайнем случае – да, а без надобности...

Вот придёт доктор с новостями, посмотрим, когда он будет, этот крайний случай.

АВАНТЮРА

Павел Валерьевич явился к пяти часам. К этому времени я дорисовала свою форель, успела обнаружить, что в санузле моей комнаты кроме туалета также имелся душ (более комфортный и просторный, ура!), а в нём бутылочка с шампунем (ещё раз ура!), превратила часть поверхности моего рисовального подноса в зеркальную и, глядя в него, экспериментировала с магической укладкой причёски. Волосы у меня длинные, коса почти до колена. Всегда хотелось что-нибудь эдакое вычурное попробовать, но вечно не хватало чего? Правильно, маны. Зато теперь я уж отвела душу с экспериментами!

А! В промежутке было ещё чаепитие под названием полдник – чай со сливками и ватрушки.

А потом пошли новости. Сперва за дверью стало шумно, и я поспешила закончить со своими косичками, быстро собрав все в пушистую шишку на затылке. Почти сразу деликатно постучали.

– Да, войдите!

Дверь распахнулась, и в комнату вошли два парня, похожие на дворников: в чёрных рабочих комбинезонах, серых фартуках и фуражках с овальными кокардами, с полными руками пакетов.

– У шкафа поставьте! – из-за их спин распорядился доктор, вручил им по монете (за переноску, должно быть). Мужики отнекивались, но монеты взяли.

Доктор со слегка горящими глазами вбежал в палату:

– Мария Баграровна, у меня для вас информация! – доктор с видом заговорщика выглянул в коридор и прикрыл за собой дверь.

Что-то мне не очень его болезненный энтузиазм нравится. Нездоровая тенденция какая-то.

Я села на кровать, оставив ему стул:

– Садитесь, доктор. Рассказывайте.

– По списку удалось найти всё, что вы просили. Касательно пожаров...

– Так-так?

– В самом городе, слава Богу, более года крупных пожаров не было. Однако, намедни в пригороде, в Афанасьевской слободе, целая улица доходных домов выгорела.

– Погодите. «Намедни» – это что? Точнее, когда было дело?

– Огонь вспыхнул позавчера вечером, горело сильно. В ночь ещё тушили.

По времени подходит.

– А «доходные»?

– Это специально выстроенные для сдачи в поднаём.

Ага. Арендные, значит. Ну-ка, ну-ка...

– Погибшие есть?

– И погибшие, и пропавшие. Да я ведь вам даже статьи нашёл в газетах! Вот, аж три штуки!

– А почитайте пожалуйста, Павел Валерьевич.

Как меня эта безграмотность уже притомила, сил нет!

Первая статья была из откровенно бульварной газетки, рассчитанная на острые эмоции экзальтированного читателя: всепожирающее пламя, неизвестное доподлинное количество погибших, мечущиеся родственники, кареты скорой помощи несутся в больницы...

Вторая содержала сухие сводки и больше восхваляла оперативные действия пожарной команды, благодаря которым многих удалось спасти.

А вот третья газетка оказалась въедливым и дотошным экономическим изданием. Некий специалист по недвижимости мещанин Кучилов язвительно критиковал купца Манфёрова за, как сказал бы Баграр, хитрожопость. Купец решил сэкономить на имущественном налоге (который, как пояснял нам специалист) в случае, если жилой объект не являлся вашим непосредственным местом проживания, был не так уж и мал. С другой стороны, по свидетельству ряда граждан, это не помешало господину Манфёрову сдать в аренду не менее двух десятков домов – и за весьма солидную оплату. Арендные деньги могли бы с лихвой компенсировать налог и прочие платежи, оставив домовладельца в приличном прибытке, однако купец решил, что ему-таки маловато. Впрочем, один дом на улице был-таки оформлен в собственность, ибо иначе никак не получалось подключиться к слободской электросети.

В этом месте я поняла, что мне становится трудно следить за логикой господина эксперта, но продолжала терпеливо слушать.

Если говорить коротко, по документам дом был один. А реально – целая куча, причём с каждым годом купец подстраивал на выкупленном конце улицы всё новые дома. А подсоединял их к пригородной коммунальной сети через первый дом, в котором на первом этаже располагалась управляющая этим концом конторка, а на втором жил собственно приказчик. И вот два дня назад проводка не выдержала очередного повышения нагрузки и загорелась сразу в нескольких местах.

Далее эксперт злорадно замечал, что господин Манфёров весьма попал впросак со своей аферой, поскольку вся улица была застрахована от различных несчастных случаев именно как стройка, а ввиду выяснившихся обстоятельств, страховая компания отказала собственнику в выплате до окончания разбирательств.

Маленькая приписка-постскриптум от другого господина журналиста свидетельствовала, что, должно быть, господин купец чрезвычайно огорчился этому факту, потому как, вернувшись в свой дом уже утром четвёртого сентября (я машинально отметила для себя дату), находясь в чрезвычайном раздражении, потребовал графин водки, после чего отпустил прислугу, а к обеду был найден городовым, явившимся для уточнения сведений, на полу этой же комнаты, уже холодным. Предположительной причиной смерти называют апоплексический удар.

– Вот это дядя дал... – пробормотала я от неожиданности.

– Что? – переспросил Павел Валерьевич.

– А как же документы? Договора?

– Говорят, всё хранилось в первом доме, где приказчик жил. Его самого, говорят, во время пожара дома-то не оказалось – Господь миловал. Так ведь нет: завидел пожар, примчался! «Сейф, – кричит, – сейф спасайте!» А народ стоит – куда уж, второй этаж полыхает костром. Так он, матушка, сам кинулся – и не добежал ведь, так его посреди гостиной балкой и придавило...

– Ай-я... – людей мне было искренне жаль.

Павел Валерьевич скорбно покачал головой:

– А дом выгорел, одно пятно в земле осталось.

Значит, ни хозяев, ни приказчика, ни документов не сохранилось. А раз договора были составлены фиктивно, хозяин, в обязанность которого вменялась подача данных о жильцах в учётные органы, никуда их, естественно, не подавал. Однако, возможно, это и есть мой шанс составить себе относительно достоверную легенду.

– Павел Валерьевич, вам не кажется, что сейчас чрезвычайно благоприятный момент для гипнотического сеанса?

По результатам второго сеанса наш добрый доктор оформил бумагу, что девица дворянского сословия Мария Баграровна Мухина, семнадцати лет от роду, проживала со своим отцом в съёмном доходном доме купца Малфёрова в Афанасьевской слободе. В момент пожара успела выбежать из дома и в состоянии крайнего шока к утру последующего дня добралась до центра Заранска, где и была обнаружена бдительными гражданами, после чего перемещена каретой скорой помощи в императорскую общественную лечебницу для душевнобольных.

Бумага была направлена срочным курьером в полицейское управление Афанасьевской слободы, после чего я наконец-то была предоставлена сама себе.

ВСЕ ЛЮБЯТ ГОСТИНЦЫ

Доктор унёсся в чрезвычайном воодушевлении, а я начала разбирать принесённые пакеты. В самых объёмистых пухлых упаковках была весьма разнообразная пряжа и нитки для кружев – в таком количестве, как будто я собираюсь обвязать весь местный медперсонал. В специальных чехольчиках и футлярчиках – крючки и спицы различной толщины и даже какие-то незнакомые мне штучки, похожие на лодочки. Создавалось впечатление, что доктор забежал в магазин рукоделия и потребовал: «Всего для вязания и побольше, побольше!» Даже неудобно как-то, надо будет связать ему что-нибудь целебное, в отдарок.

Ещё в двух пакетах, совершенно неподъёмных, была рисовальная бумага для акварели – от огромных, в четыре альбомных листа, до совсем крошечных наборчиков, едва ли с ладошку, склеенных по верхнему срезу как блокнотики. Связка разноразмерных кистей. И краски – акварельные, гуашевые, различные наборы. А ещё карандаши, точилки, ластики...

В общем, после вязального магазина доктор ограбил художественный.

В последнем пакете были книги и журналы.

Пачку журналов вместе с вязально-рисовальным богатством я утолкала в шкаф. Часть книг тоже. Толку-то картинки разглядывать, если ни одного слова разобрать не можешь? Оставила только учебники – отсортировала по цифрам, подписанным пониже названий. Цифры я, кстати, сегодня вспомнила, пока голову мыла. Хоть что-то!

На первой обложке красовались храмы, конные статуи и карты с контурами государств, из надписи я разобрала: «Исто+и+ +осу+а+ст+а +осси+ско+о 6» – история, чего тут гадать! Государства Российского. Шестой класс.

«++о++а+и+» была, скорее всего, географией. Материки, океаны и прочие широты. Аж за пятый, шестой и седьмой классы.

Ещё одна была с портретами на корке, флагом и гербом. Название длинное, из двух слов, между которыми стояла «и». Что-то и что-то. «+осу+а+ст+о и о+++ст+о» – «Государство и общество»? Седьмой класс, между прочим.

Последней, на самом дне, лежала вожделенная книжка начального чтения – я даже обложку узнала! Дети из кубиков с буквами складывают слово, оно же название. «+ук+а++».

Хм. Я думала, «азбука» будет, а тут что-то совсем другое. Ладно, давайте разбираться!

Я развернула первый форзац, предвкушая... есть! Та самая таблица!

Ну что, начинаются ребусы? Я переписала название книжки привычными мне буквами. «Гукдась»? Чепуха какая-то, честное слово. И что, здесь так называют книгу начального чтения?

Хм.

Ну, допустим.

Я пролистала учебник до той страницы, где играли в прятки Ната и прочие. Едем дальше. На следующем развороте появились две новые буквы. А слова всё равно не складывались, читались странной абракадаброй. Да что такое-то???

И тут до меня дошло! Сравнивая новые буквы с картинками, я автоматически переключалась на привычный для чтения гертнийский язык! Вот это у меня каша в голове образовалась! Так, сосредоточься, Маша!

Я начала заново, и через четыре буквы поняла, что снова автоматически сбилась на гертнийский.

Никуда не годится! Я посидела, сердито глядя в окно. Этак я до утра список букв составлять буду! А вообще – чего я тушуюсь? Тут, поди, и не таких странных особ видали.

Я пересела со стула на кровать и нажала синюю кнопку.

Где-то недалеко грохнуло, как будто железный тазик уронили – кухня-то рядом. Почти сразу по коридору затопали торопливые шаги. Дверь отворилась:

– Звали, Мария Баграровна? – раздатчица!

– Звала, милая. Можно ли мне чаю с лимоном, сладкого? И печенюшек каких-нибудь?

– Пять минут! Ещё чего желаете?

– Помощь мне ваша требуется. Вас как зовут?

Девица неловко перебирала руками край фартука:

– Маша.

– Ой, как замечательно! Тёзка, значит. Маша, вы читать умеете?

– Так это... А как же! Семь классов-то, поди, как положено, это самое...

– Отлично. Видите ли, Маша, после случившегося со мной несчастья сильно пострадала моя память, – она выразительно кивнула, дескать: слыхали про такое. – Меня огорчает, что даже буквы смешались, и я половину не могу припомнить.

– Эвона как! Незадача-то какая!

– Помогите мне, Маша, – я показала развёрнутую книгу, – Прочитайте мне буквы.

– Ой, да это мы запросто! – обрадовалась раздатчица такому простецкому поручению. Она, видать, уж испугалась, что странная я попрошу у неё чего-то сверхсложного.

– И дверь прикройте, чтоб никто на нас не глазел.

07. ЭТО ТРЕБУЕТ РЕШИТЕЛЬНЫХ ДЕЙСТВИЙ

Я УМЕЮ ЧИТАТЬ!

Маша зачитала мне список букв (называется «алфавит»), я тщательным образом подписала каждую букву привычной гертнийской.

Потом мы прочитали несколько страниц. Маша была страшно собой довольна. И я была довольна тоже, потому как буквы наконец-то начали нормально складываться в слова.

– Спасибо вам, Маша!

– Ой, да за ради Боженьки! Вы, ежели чего, так сразу зовите, мы завсегда! Так я чайку-то несу, да?

– Да, конечно.

– И печенюшечек! – сама себе пробормотала Маша, покидая мою палату.

А название книжки оказалось «Букварь», а вовсе не то, что я в первый раз начитала! Я похихикала над собой и своими первыми упражнениями и принялась штурмовать этот «Гудкась», как я уже привыкла его называть. Дело пошло веселее!

Вскоре появился чай. С лимоном, для мозгов полезно. Я сгрызла вазочку печенюшек и прочитала множество увлекательных рассказов (про папу, Полю, папку, пенал и палитру, например), в полчаса прошла учебник, затвердила алфавит и решила, что можно смело переходить к географии.

Учебники, рассчитанные на общеобразовательную школу, были написаны простым и понятным языком, подходящим для учеников даже попроще, чем раздатчица Маша. Да и составлены они были на возраст помладше. Пятый класс – вообще на одиннадцать лет. Дело продвигалось бодро. Понятное дело, что в этих учебниках всё в очень общих чертах – ну, так мне пока общее впечатление и нужно составить.

За окнами стемнело, и я автоматически включила себе подсветку. Сидела-сидела, решила завалиться в кровать – а в потолке над моей головой, оказывается, включили светильник, а я и не заметила. Значит, подсветку пока уберём.

Принесли ужин. Ещё порошки. Потом снова чай. География закончилась, пошла история.

И тут, из главы о крещении Руси, я узнала, что это за картинки висят практически в каждой комнате! Я-то думала, это просто для красоты, а это иконы – изображения персонажей и событий главной государственной религии. А кроме главной, есть и другие, хм... Интересно. В Гертнии не было религий. Нет, все знали, что миры создал Бог, и волей его земля и вода благословлены подпитывать жизнь бесконечной энергией, но... на этом и всё. Более того! Поразительным было то, что люди были уверены, что могут напрямую обратиться к Богу, рядом с главой даже была приведена фотография из какого-то древнего фолианта, с подписью: «Сохранившаяся страница из молитвенника княгини Ольги, Х век».

К сожалению, буквы текста были совершенно древние, с дополнительными значками, чёрточками, и в добавок совершенно безо всяких запятых, так что оценить эффективность молитвы я не смогла, а любопытно было бы.

И вообще, интересно, как оно тут... Надо будет разобраться.

На главе о семействе нынешнего императора в дверь постучали.

– Да?

– Мария Баграровна, девять часов, отбой, пора свет гасить!

Ой, какие же они тут все ранние!

– Хорошо, гасите.

Мне-то по большому счёту, всё равно. Свой включу.

Главу я дочитала с магическим фонариком, что-то задумалась об императоре, о его семье, как-то незаметно перескочила на Баграра, на наш дом...

Я выключила свет и некоторое время лежала, глядя в глянцевую черноту окна. Осень. Темнеет рано. По коридору кто-то шагал, размеренно, словно секунды отмерял. Время от времени приоткрывались двери и наступала краткая тишина: человек вглядывался внутрь палаты. Вечерний обход. Шаги приблизились и остановились. Дверь отворилась на пару сантиметров и почти сразу закрылась. Ну, вот и ладно, будем надеяться, что до утра никто больше не заявится.

Я встала и подошла к застеклённой двери, ведущей в садик. Как ни странно, она была не заперта. Или считается, что трёхметровый забор для душевнобольной женщины непреодолим? Я усмехнулась. Надо было бы мне – давно бы перелезла. Но мне пока не надо.

На улице было холодно и промозгло. Накрапывал мелкий дождик, в воздухе висела взвесь холодных капель. Мокрые листья клёнов в темноте казались серо-чёрными.

Я окуталась согревающей волной, как большой шалью, и уселась на порог, принюхиваясь к запаху мокрых веток – почему-то сильнее всего пахло именно веточной корой – и впитывая ману. Теперь в моей голове сложилась примерная картинка мира, в котором мне предстояло жить. Правда, место своё в этом мире я пока представляла не очень.

Стоит ли мне попытатья вернуться в мир Баграра? Оказаться посреди сражения или сразу после него – возможно, в окружении врагов. Нет, я, конечно, могу подкопить здесь маны и даже каким-либо образом раздобыть энергоёмких камней, зарядить их... Сколько это времени займёт, интересно? И насколько всё изменится к моему возвращению?

Явлюсь я, попытаюсь выяснить, выжил ли хоть кто-нибудь из наших. Возможно, даже устрою акцию возмездия. Дальше что? Учитывая, что я там полнейший инвалид... И, как бы горько это ни звучало, разве за этим Баграр отправил меня сюда?

Эх, если бы можно было с таким же богатством вернуться хоть на день раньше!

Глупо мечтать. Возвратная временная магия – это абсолютные сказки. Сдвинуться даже на минуту, чтобы предотвратить катастрофу, я точно не смогу, как бы мне ни хотелось. Фокусы, происходящие иногда в момент мощных выбросов маны – вот как со мной – случаются исключительно по произволу многомерной вселенной. Все попытки обуздать время оканчивались для испытателей провалом в такие времена (или измерения?) из которых никто не смог вернуться. Максимум, чему мы научились – на короткое время останавливать личный временной поток какого-либо человека. И то, если он не сопротивляется. Минута от силы – верхний предел такого чуда, после чего происходит резкий синхронизирующий скачок.

Получается, придётся обустраиваться здесь.

Мир, из которого я десять лет назад была изъята, немного пугал своей непривычностью. Но паниковать и бежать куда-то с воплями – точно не выбор здравомыслящего медведя. Лучше замереть, затаиться, оценить обстановку.

Доктор, при попытке расспросить его о магах, довольно презрительно высказался о каких-то «шарлатанах». Допустим, за волшебников выдаёт себя кто-то из циркачей-иллюзионистов, и всё же я не стала бы сбрасывать со счетов возможность присутствия реальных магов. Какой-нибудь местный уникум. Или, скажем, залётный?

Обрадуются ли они появлению конкурентки? Подозреваю, что вряд ли, так что лучше бы не отсвечивать.

СКАЖИТЕ, КТО Я?

Утро, как выяснилось, шестого сентября, четверг.

Медсестра сегодня дежурила снова другая, смотрела на меня круглыми глазами и, кажется, невесть чего себе придумывала. Опять принесла мне полные горсти порошков, была осчастливлена точно так же, как вчера Агнесса:

– Я всё выпила, идите.

Я теперь каждый раз так говорю.

Сразу после завтрака явился дяденька из полиции в мундире наподобие военного, и с совершенно поразительными, торчащими в стороны чуть ли не до ушей усами. Эти усы так меня ошарашили, что я самым глупым образом прослушала, какими словами полицейский представился. Вроде бы что-то связанное с Афанасьевским околотком.

Выглядел дядька устало, шинель у него пахла гарью, а в ментальном поле темнели переживания за множество недавних смертей. Я его чисто по-человечески пожалела, и на протяжении нашего разговора постаралась магически поддержать и подправить.

Доктор мой, Пал Валерьич, настоял на своём присутствии при беседе (подозреваю, что из благородных побуждений – мало ли, вдруг барышню обидят).

Околоточный господин сыщик пытался расспрашивать меня про всякое, но на большую часть вопросов я растерянно отвечала: «Я не помню...» В конце концов мой доктор заявил, что всё это слишком меня травмирует и может ухудшить восстановительные процессы. Полицейский вздохнул и сказал, что для установления личности придётся провести очную ставку. И если вы настаиваете – то пожалуйста, в присутствии медперсонала. Однако же приехать придётся к ним в управу. Пал Валерьич лично обещался взять мой привоз под свой контроль, и этим итогом околоточному сыскарю пришлось удовлетвориться.

Я вернулась к себе в палату и приступила к исполнению своего вчерашнего намерения. Баграр. Я выбрала среднего размера альбом и сделала несколько набросков.

Баграр с пойманной форелью.

Со сковородой.

С указкой у доски – сердится, потому что я ленюсь запоминать схемы боевых построений, и кислая я, с тоской думаю, что никогда не смогу применить их на практике – так зачем забивать голову?

Баграр в командной рубке «Буревестника».

Баграр учит молодых магов приёмам боевого подавления, и морда у него совершенно зверская.

Баграр рассказывает мне курьёзную историю и хохочет.

Я маленькая, и Баграр рассказывает мне сказку на ночь, а в воздухе оживают крошечные маги и герои...

Я смотрю на рисунок и снова начинаю реветь, выхожу в садик и сижу на порожке двери, изливая своё горе в мировой эгрегор. Плачу, пока в дверь не начинают настойчиво стучаться.

На пороге стоит медсестра. Я смотрю на неё, и мне страшно хочется внушить ей, чтобы все эти дурацкие порошки она сразу спускала в унитаз, но я понимаю, что за этим занятием её может кто-нибудь заметить и начнёт задавать неудобные вопросы, забираю порошки и сквозь зубы говорю:

– Я всё выпила, идите.

А потом я вспоминаю давешнего полицейского и думаю, что работа у них – врагу не пожелаешь, и достаю из папки самый большой лист, и до позднего вечера рисую, стараясь влить в картину как можно больше оздоровительной энергии, потому что пашет мужик на износ ведь, а ещё – того специального энергетического коктейля, который Баграр называл «Защищать и служить» (сопротивляемость усталости, выносливость, плюсик к физподготовке, повышенная внимательность и усилин интеллекта), чтобы служить было всё-таки легче.

Эта картина – не простой узорный накопитель. Это пейзаж. Издалека он похож на обычный рисунок акварелью, но вблизи распадается на точки разных оттенков. Многие перекрывают друг друга, образуя переходы тона. Не знаю, есть ли в этом мире название такой технике, но я рада, что согласилась на изобразительные курсы, которые на Гертнии имели сугубо магически-прикладное значение. Все ходили, чтоб ловчее ману в артефакты упрессовывать, а я, не надеясь на свои способности к накоплению, училась просто рисовать, и на меня смотрели, как на блаженную.

Хоть теперь пригодится.

Потом я некоторое время побродила по своему миниатюрному садику и пришла к мысли, что раз уж я решила пока прятаться, совсем нелишне будет обработать все мои рисунки такой штукой, которую мы в школе называли «магия внутрь». Равное по вложенной силе магическое воздействие, по сути своей практически бесцельное, но уравнивающее магические потенциалы настолько, что присутствие самой магии в предмете практически перестаёт ощущаться и может быть распознано только с применением специальных манипуляций. Очень, очень энергоёмкая штука, зато стабильная и надёжная. Раньше я тренировалась на микроскопических магических формулах, но теперь-то – о-го-го! Маны много, силища прёт! Могу себе позволить.

Решив, что это будет лучший способ не привлекать к себе ничьего неприятного внимания, я замаскировала и рисунки, и оправу, и магически обработанные туфли, и свою зубную щётку. На этом список высвечивающих меня предметов, вроде бы, закончился, и я с относительно спокойной душой легла спать.

В ПОЛИЦЕЙСКУЮ УПРАВУ

На следующий день (это уже была пятница) сразу после завтрака к крыльцу больницы подкатила карета скорой помощи. Тётя Таня, снова дежурившая с утра, притащила мне нечто вроде безразмерного зелёного байкового плаща с мягким капюшоном. На спине у этого чуда был пришит тряпичный красный крест, и мне казалось, что это придаёт любому, надевшему этот плащ, вид гротескного рыцаря-крестоносца.

По большому счёту, мне плащ был не нужен, но представляю, насколько это прозвучало бы дико, заяви я подобное. Так что я спокойно пошла зелёным рыцарем. Вместо щита у меня была картонная упаковка от больших рисовальных листов, в которой лежал вчерашний рисунок.

Карета... Я так это пишу, а сама думаю: вот представит же кто-нибудь сказочную карету, с золочёными дверцами, с бархатными шторками и парчовыми креслами – а тут мы, красивые такие, в неказистом фургончике, у которого из кресел только шофёрское, а прочее место поделено между длинной лежанкой посередине, туда ещё носилки крепятся, и двумя длинными лавочками вдоль боковых стенок; лавочки мягкие, обтянутые зелёной медицинской клеёнкой – должно быть, для удобства дезинфекции, и запах в машине тоже больничный, не очень резкий, но устойчивый.

Так вот, карета наша тащилась по узким улочкам пригорода, неторопливо пробираясь в тесной застройке, но как только мы выбрались на широкую многополосную дорогу, водитель включил мигалку и прибавил скорости как минимум вдвое. Я и не думала, что эта сараюшка способна так летать!

Афанасьевская слобода оказалась большим частным сектором, про который не очень хотелось говорить «деревня», а больше, наверное, «загородные дома» или «пригородный посёлок». «Дача» тут тоже подходило не очень, всё же дача – это нечто для летнего проживания, а в слободе народ обитал постоянно, да и коммуникации от города протянуты были капитальные: свет, дороги, мелькнул небольшой навес с крупной надписью «ОСТАНОВКА» – название остановки я уже не успела прочитать. Но! Что характерно, остановка была трамвайная. А значит, райончик сильно тяготел к городу, вряд ли отдельно взятая Афанасьевская слобода сподобилась на собственную трамвайную сеть. Да и автомобили, припаркованные на асфальтированных площадках у многих домов, смотрелись скорее глянцево-дорого, чем наоборот. Заборчики, опять же – вычурные, всё больше кованые, с завитушками, а за заборами – не подворья, а ухоженные сады, лужайки с цветниками, вон – даже фонтан...

Понятно возмущение эксперта-землевладельца из газеты, как его там, который злорадствовал по поводу отказа страховой компании в выплате. Эти незаконные дома всей благополучной слободе репутацию портили. Представляю, как владельцы соседских участков испугались, когда пожар занялся сразу в нескольких местах.

Я невольно поёжилась. Доктор немедленно оживился:

– Не припоминаете ли чего, Мария Баграровна?

– Конкретно – нет, – покачала я головой, – крики... огонь... – я резко подняла голову, словно вспомнила: – Помню! Папенька кричит: «Беги! Беги!»

Доктор сочувственно поджимает губы, кивает и пускается в пространное рассуждение, что, быть может, как раз это и послужило причиной того, что нашли меня так далеко от дома: находясь в стрессовой ситуации, в шоке, девушка получает приказ отца и бежит, бежит...

А ведь так всё и было, – думаю я и отворачиваюсь к окну, закусывая губу. Отец сказал – и я бегу. Добежать бы.

Здание полицейской управы оказалось вовсе не таким, как я ожидала. То есть не серым, строгим и суровым. Выбеленное (внимание!) в розовый цвет, оно стояло в окружении шикарных цветников, в которых радовали глаз поздние астры и георгины. Я подумала, что вряд ли вчерашний господин полицейский заморачивается такими вещами. Или у кого-то из городовых жена со склонностью к цветоводству, или местная общественность старается.

Зато ширина и вообще размер фасада полностью, так сказать, соответствовали. Я почему-то представляла, что этажей будет два, а окон в верхнем – семь. Так оно и оказалось.

У крыльца валялась толстая немолодая собака неизвестной мне породы.

Карета подкатила к самому крыльцу, и Павел Валерьевич галантно подал мне руку. Слушайте, вот это конкретно уже начинает меня напрягать. Тут массово так принято или нет? Я что-то не присматривалась, да пока и случая не было. А то я начала с ужасом подозревать, что вместо простого внушения переусердствовала и активировала какой-нибудь приворот, а доктор был совсем, ну вот совсем не в моём вкусе...

08. В ПОДВЕШЕННОМ СОСТОЯНИИ

ОЧНАЯ СТАВКА

Мы поднялись на второй этаж и прошли во вторую дверь направо. В довольно обширном кабинете стояло два заваленных бумагами письменных стола (за одним из которых сидел вчерашний сыщик, а за другим – полицейский в похожей форме, но помоложе), два не менее забитых серо-бежевыми папками шкафа, большой кожаный диван и ещё четыре стула, на трёх из которых сидели девушки. Плащ у меня приняли, разместили на вешалке в углу, папку с рисунком покамест уложили на диван.

– Присаживайтесь, барышня, – кивнул мне старший полицейский на свободный стул. – А вы господин доктор – вон туда, на диванчик, ваша задача: не помешать эксперименту, свидетелей у нас не так много, как хотелось бы, так что по возможности соблюдайте тишину.

Доктор разместился в указанном уголке с самым суровым и непреклонным видом.

– Итак, освидетельствуется барышня, – начал старший полицейский, молодой немедля подвинул к себе большую раскрытую тетрадь и застрочил в ней со страшной скоростью, – лет предположительно от шестнадцати до восемнадцати, роста среднего, европейской наружности. Волосы каштановые, вьющиеся, длинные. Кожа светлая. Глаза крупные, зелёные, по ободку с тонкой карей каёмкой. Нос и рот небольшие, правильной формы. Стройная, однако не худощавая.

В этом месте доктор, видимо, тоже критически оценивший меня на предмет округлости форм, слегка покраснел. Старший полицейский, между тем, мало обращал не него внимания:

– Пройдите сюда, барышня, к столу. Сейчас мы произведём пару простых, нестрашных и совершенно безболезненных процедур. Первое, извольте снять туфли и поочерёдно наступить вот сюда, на мерную дощечку. Для протокола необходим ваш размер ноги. Пяткой прямо вплотную к уголку... Двадцать три, – это он молодому, который всё записывал. – Обувайтесь, барышня. Далее, нам необходимо снять отпечатки пальцев рук. Я покажу. Каждый пальчик вы обмакнёте в краску, с помощью вот этой поролоновой подушечки, смотрите, как я делаю. Затем я буду подавать вам по одной карточке – видите, уже с подписями – так вы в серединке свой отпечаток поставите, после чего специальной салфеткой краску сотрёте, – он продемонстрировал мне на черновом листке, каким образом всё это следует проделывать. – Вам понятно?

– Да.

– Начинаем с правой руки. Большой палец...

По завершении процедуры меня отправили на место.

– Данные, представленные вами, – обратился полицейский более к доктору, чем ко мне, – мы внесли в протокол заблаговременно. Теперь нам следует найти их доказательство либо опровержение. Сейчас по очереди будут входить разные люди, которые смогут подтвердить ваши воспоминания касательно вашего имени и происхождения. Ваша задача, барышня – молчать. Просто сидите спокойненько, никто вас не обидит и никаких расспросов учинять не будет.

После сей тирады молодой полицейский поднялся и вышел в коридор.

– Я поняла, – кивнула я.

– Господин доктор, вы находите, что всё соответствует медицинской необходимости?

– Пока – да, – сурово кивнул Пал Валерьич.

– Приступим.

Дверь отворилась, впустив небольшую, подвижную, но уже немолодую женщину в глухом тёмном платье, расстёгнутом драповом пальто и сером шерстяном платке, сдвинутом на затылок.

– Евдокия Спиридоновна, – невыразительным тоном начал следователь, – узнаёте ли вы кого-нибудь из присутствующих девиц?

Волновалась я страшно. Один человек – да. А сразу несколько?

Я повторяла схемы воздействия всё утро и до конца не была уверена...

Присутствующие замерли. «Заморозка» давала максимум минуту, и я едва успела вложить в голову женщине нужное мне внушение.

– А как же! – бодро сказала бабуля и ткнула в меня ладошкой. – Вот эту знаю! Маша это, покойного господина Мухина, упокой Господь его душу, – тут она крупно перекрестилась, – дочка. Как она жива-то вырвалась? Мы уж и не надеялись, слава Тебе, Господи! От дома-то одни уголья остались. Ить цельный кусок, подчистую выгорел, десяток домов, а то и боле! Из соседев-то никто ить не выжил, Господи, помилуй!

– Секунду, Евдокия Спиридоновна. А вы с какой стороны с указанным семейством знакомы?

– Так ить... – слегка растерялась женщина. – Я ж прибираюсь бегаю. И у господина Мухина кажну неделю, как штык. Дни, правда, разные, как уж скажет, ну да ничего...

– Спасибо, – прервал излияния приходящей уборщицы следователь, а я подкрепила внушение и добавила сверху исцеляющей волны. Баграр всегда говорил, что добрая услуга должна быть вознаграждена.

Следом вошёл другой свидетель, на сей раз мужчина в аккуратных очках в золотой оправе и с бородкой узким клинышком (он оказался доктором и сумел подтвердить, что видел документы о дворянстве). За ним – один из дальних соседей, человек растерянный, потерявший в пожаре большую часть своих близких. Следователь обходился с ним очень бережно, и я тоже постаралась помочь, хотя как поможешь, если такой ужас случился... Внушать этому мужчине что-либо было неловко, и я утешала себя хотя бы тем, что не причиню ему этим никакого вреда. «Жил» дяденька от нас довольно далеко, показал, что «папенька мой», господин Мухин, был человеком замкнутым, даже мизантропическим, однако на призывы об анонимных пожертвованиях в пользу благотворительных миссий местного дворянского собрания, за которые отвечала покойная супруга этого свидетеля, отзывался положительно и неоднократно жертвовал достойные суммы.

На четвёртом свидетеле, с которым с крошечными вариациями повторилась ситуация с уборщицей, я начала опасаться, что силы мои на исходе, а восстанавливаться с такой скоростью я не успеваю, но на этом лица, могущие подтвердить мою «подлинность» неожиданно закончились.

Младший полицейский пошёл провожать приглашённых для сличения девиц, а старший спросил Пал Валерьича:

– Ну что, господин доктор, не обнаружили в проведённом мероприятии ничего губительного или предосудительного?

Доктор чопорно кивнул.

– Отнюдь, господин следователь, всё было очень достойно.

– Весьма рад, – следователь позволил себе каплю сарказма, – что полицейской управе удалось вам угодить. Смею уверить вас, что личность, как и сословное состояние госпожи Мухиной, подтверждены. Данные будут переданы в городскую имперскую канцелярию, для чего прошу вас проследовать в пятый кабинет и сделать фото, чтобы не тревожить барышню ещё одним выездом. Сведения об оставшейся без попечения девице будут также переданы в городской попечительский совет, – в этом месте он посмотрел на меня: – Я искренне надеюсь, барышня, что дальнейшая ваша судьба сложится благополучно.

– Благодарю вас за участие, – я поднялась и взяла свою папку. – Позвольте подарить вам рисунок, от чистого сердца и с самыми добрыми пожеланиями.

Следователь поднялся, принял папку, раскрыл – видно, что понравилось – поклонился уважительно.

– Премного благодарен.

Помощник следователя вернулся в кабинет и застал начальника за созерцанием какой-то приоткрытой папки.

– Что там, Афанасий Сергеевич?

Старший кивнул, приглашая:

– Изволь полюбоваться. Impression...*

*франц, «впечатление»

Огненный закат заливал красным золотом бухту, окружённую тёмно-лиловыми скалами. В густых чёрно-фиолетовых тенях угадывались крошечные домики, окружённые растительностью.

– Ампресьон, – согласился младший.

– Рамку куплю, повесим.

КОНСПЕКТЫ И РУКОДЕЛИЯ

Я уже говорила, что мне с моим характером повезло в одном – в усердии. Если уж я за что-то бралась, то пахала как лошадь. Или как пчела – не знаю уж, какое сравнение лучше. Да, в мире Гертнии мне всё время не хватало маны. Такое, понимаете, чувство, как будто дышишь, дышишь изо всех сил, а кислорода в воздухе нет, только спазмы в голове.

Теперь я ощущала небывалый прилив энергии. И по наблюдениям первых дней, что-то как будто начало меняться во мне. Во-первых, увеличился мой личный «запасник» (или, как его называл Баграр, «встроенный маноаккумулятор»). Если бы не это, мне бы уже на второго свидетеля сегодня энергии не хватило, не то что на четвёртого. Да и такому количеству людей глаза отвести одновременно – задачка уже не школьного формата. Всё же, хорошо, что я с Баграром на те курсы хвостиком бегала, когда его уговорили элитным королевским штурмовикам подавление и внушение в полевых условиях почитать. Меня, правда, интересовали в основном полёты на «Буревестнике», и кто бы мог подумать, что практикум так прочно осядет в моей голове.

Что меня несколько беспокоило – так это проблема памяти. Если я что забуду, кто мне подскажет? Начнём... Начнём, пожалуй, с самого сложного.

В последнее время я всё чаще подозревала, что Баграр хочет пристроить меня в свою контору (наверное, меня бы взяли, хотя бы из уважения к его заслугам) – кем-нибудь вроде преподавателя по теории. Иначе зачем он дотошно разбирал со мной все эти схемы и учил предельно ясно излагать свои мысли? Вела бы я курс боевой и тактической подготовки, скажем, у тех же королевских штурмовиков. Ребята они мощные, но простые, как удар в голову. Повышала бы их потенциал. Что-то в миниатюре даже могла бы в кабинете показывать (если как следует пару дней ману поэкономить). Сейчас у меня в голове лежало информации на пару учебников, и перед самой заварушкой Баграр намекал мне на какие-то готовящиеся экзаменационные испытания, но не срослось. А сяду-ка я, да запишу всё что помню (пока помню, ха).

Все эти мысли бродили в моей голове, пока мы выезжали из Афанасьевской слободы.

– Павел Валерьевич, – голос прозвучал в тишине салона неожиданно громко, – мы могли бы заехать в какой-либо магазин, мне нужны... как это... блокноты или альбомы, в которых не рисуют, а записывают.

– Тетради? – переспросил он. – В клетку или в линейку?

Ах, тетради! А я всё «тедрать», умора, тоже мне.

– Я пока затрудняюсь вам ответить. А нельзя ли на них взглянуть?

– Ах, Боже мой! Конечно, можно! – он потянулся и похлопал шофёра по плечу. – Андрей Ильич, на Пречистенке к «Канцелярским товарам братьев Сечиных» сверните, пожалуйста.

Магазин был большой, впечатляющий разнообразием материалов. Тетради предлагались самые разноформатные. Я выбрала в клетку (схемы удобнее рисовать), толстые, по девяносто шесть листов. И десяток ручек (как сказали, новомодных – шариковых). Да, кроме них в продаже имелись ручки перьевые: и которые обмакивать в чернильницы, и с внутренней ёмкостью для чернил, но обычными перьевыми ручками я писать бы не рискнула. Посмотрела на этот процесс – это ж аттракцион целый! Как рукой надо владеть, чтобы всю страницу чернилами не позалить?..

В Гертнии у меня имелся магический самописец – нечто среднее между ручкой перьевой и шариковой, красивая рунная палочка с острым кончиком, при соприкосновении с бумагой оставляющая след, однако на бумаге там писали крайне редко, и самописец так и остался валяться в ящике моего учебного стола... Ладно, не киснем!

Киснуть, я так для себя решила, мне противопоказано категорически! Значит что? Нужно занять себя настолько по максимуму, чтоб никакой хандре даже места свободного не осталось!

В общем, я писала свои конспекты, пока строчки не начали наезжать друг на друга.

В коридоре, дополнительно мешая моей сосредоточенности, громко разговаривали служащие в отделении женщины. Восхищались тем, что старая суданская роза, которую всё хотели вырубить, вдруг набрала бутонов и цветёт как никогда. Эти пересуды ужасно меня раздражали, пока до меня не дошло – это ж тот то ли кустик, то ли деревце, который я магией запитала! А я ведь там следы своей деятельности не подчистила!

Дождавшись тишины в коридоре, я накинула «тень», прошлась до розы, прикрыла следы магического воздействия. Вспомнила, что на докторскую пирамидку-кольцо тоже накладывала якоря, надо его тоже при случае подмаскировать. И рисунок для Лейлы!

Сколько же я всего за три дня наследить успела, а!

Укоряя себя за этакое разгильдяйство, я вернулась в палату, оглянулась, пристально осматриваясь по сторонам. Наверняка ведь ещё что-нибудь забыла.

Ну, точно! Поднос! Пластмаска, превращённая в зеркало! Привела в первоначальный вид, на всякий случай. Потом убрала тетрадки (чего мучиться-то, раз не прёт?), достала спицы, толстую шерсть и связала тёте Тане наколенник. Она притащила мне очередную горсть порошков, а взамен получила его.

– Эт куда такое чудо? На руку, что ль надевать?

– На ногу, тётя Таня. Наденьте на вашу коленку и не снимайте. Этот наколенник пропитан добрыми пожеланиями, я вам точно говорю.

Она недоверчиво покачала головой, и я поняла, что в лучшем случае она сунет эту вещицу в карман или на полку в своей подсобке бросит, да там и забудет – и скомандовала:

– Так, а ну, садитесь! Надевайте! – безо всякой магии, на минуточку.

Спорить со мной в лоб она отказалась, и наколенник надела.

– Вечером в обход зайдёте и скажете: как нога? Ясно?

Она вздохнула и покачала головой, дескать: блажит девчонка. Но спорить не стала.

А вечером, как я и велела, зашла ко мне после обхода.

– Маша, спишь ли? – прошептала тётя Таня, приоткрыв палату на половинку ладони.

– Нет, заходите, – в ответ прошептала я.

Она прокралась в палату и села на стул, подвинув его поближе к кровати.

– Ну, как?

– Ой, Машенька! Диво дивное! Волшебная прямо твоя эта наколенница. Целый вечер бегаю, и хоть бы щёлкнуло! – она наклонилась и совсем заговорщицки спросила: – Это что за шерсть такая специальная? Или как?

– Это, тётя Таня, я слова тайные знаю. Вяжу, и про себя их читаю, – эту легенду я сегодня пока вязала и сочинила.

– Навроде молитвы, что ли? – «догадалась» тётя Таня.

Да пусть так и будет, если ей так понять легче!

– Да, молитва такая. А человек носит вещь, да потихоньку и исцеляется. Только это секрет.

В сумраке палаты было видно, как она выпрямилась на стуле и некоторое время смотрела на меня, прижав ладонь к губам.

Я вытащила из-под подушки второй наколенник и положила ей на фартук:

– Вот. Это на вторую коленку. За доброту вашу душевную.

Тётя Таня ушла, а я поняла, что сон вдруг как ветром сдуло, поднялась и снова вышла в свой прогулочный садик. Сегодня было холодно, но сухо, спинки серых булыжников, которыми были вымощены тропинки, светлели в темноте. Я прошла кружок по дорожке, заметила, что за поредевшими кустами прячется столик со скамейкой и расположилась там, распространив вокруг себя тёплый кокон. Немного света (и, конечно же, замаскировать) и... Ещё заметки пописать, что ли?

И тут я вспомнила про риталидовую оправу.

Я вытащила из кармана заветный платочек, развернула, хотела отцепить для начала одну из серёжек, но потом подумала вот что. Восстановительная магия – штука кропотливая, а когда поверхность вот так сильно изъедена – её ж, фактически, чуть ли не заново нарастить надо. С непривычки что у меня получится? А серёжки всё время на виду. Так что лучше начну-ка я с той части, которая на спину уходит, там простая цепочка, авось, сильно не напортачу.

С оправой я проколупалась до утра. Задача оказалась реально сложной – восстановить не абы как, а с сохранением свойств сплава. Потому что простую оправу я себе и так раздобуду – вон, даже среди низшего персонала у многих работниц серьги с камушками есть, и не только серебряные, даже и золотые. А вот такого готового металла, чтобы не позволял накопленной магической энергии рассеиваться, матушка-природа не придумала, так что несколько часов у меня ушло на то, чтобы «выслушать» материал, добраться внутренним зрением до неповреждённых слоёв – дотошно прочувствовать структуру, звучание. Музыку микросфер, одним словом. Дальше я начала работу над оживлением патины, восстановлением целостности слоёв, и уж в самом конце – над наращиваем утраченных фрагментов. Четыре крошечных звена цепочки, размером примерно с ширину отпечатка моего большого пальца, вышли вполне неплохо.

09. ВОПРОС РЕШАЕТСЯ

ВЫХОДНЫЕ

Когда я, весьма довольная собой, потянулась, разминая затёкшие мышцы, первым поразившим меня звуком стал весёлый разговор, доносившийся с хозяйственного двора. Мужской голос отпускал скабрезные шуточки, женские хихикали, между делом успевая что-то уточнять про накладные. В больничную столовую привезли молоко! Темно было, да, но утро уже наступило. Мать моя магия!

Я молнией сгребла со стола и завязала в узелок своё богатство, влетела в комнату и поняла, что ложиться уже бессмысленно.

Не успела я закрыть дверь в садик, как на пороге уже нарисовалась Агнесса с порошками. Только я выпроводила её и умылась – явился бодрый доктор с обходом, торжественно сообщивший мне, что соответствующий пакет документов, подкреплённый протоколом освидетельствования, направлен не в канцелярию попечительского совета её величества государыни императрицы, а непосредственно даме-инспекторше из попечительского совета, которая по счастливому стечению обстоятельств находится сейчас в своём имении неподалёку от Заранска.

– Госпожа инспекторша обещали быть в понедельник, – с видом величайшей победы сообщил мне доктор.

Ну, что ж, в понедельник – так в понедельник, а пока у нас суббота, и чего вы все такие отвратительно бодрые с утра пораньше... Хотя, я всё-таки воспользовалась визитом, чтобы замаскировать на докторском кольце магический фон. А ещё отметила, что следы от кратковременного внушения, наложенного на Агнессу, за трое суток сгладились до едва заметной читаемости.

До обеда субботы я сделала ещё несколько рисунков, немного почитала, потом отрубилась и продрыхла почти до ужина, а после снова читала и немного делала записи. Хотелось бы заняться оправой, но периодически в палату начинали настойчиво стучаться, так что я сочла обстоятельства неподходящими.

После девяти погасили свет, больница затихла, и я вышла в свой садик – и вы не поверите, снова просидела до пяти утра! Ещё четыре звена цепочки восстановила. Пока что я работала с тем металлом, который был, не пытаясь бороться с выжженными кавернами, но всё-таки это был уже полноценный риталид!

Воскресенье получилось почти полной копией субботы.

Утро я посвятила чтению и своим записям.

Потом, ко всеобщему удивлению, внезапно явился Павел Валерьевич – «проверить состояние важной пациентки». Наблюдения за магическими следами в ментальном поле доктора придали мне осторожный оптимизм касательно того, что ещё неделя – и ни по полицейскому инспектору Афанасьевской слободы, ни по кому-либо из присутствовавших на том опознании уже нельзя будет сказать, что им была проведена магическая обработка.

Потом я не выдержала и уснула, зато ночью, вполне закономерно, немного потаращившись в потолок, снова вышла в садик и корпела над оправой.

А вот в понедельник...

СУРОВАЯ ДАМА

Улегшись спать в пять утра, через час я была разбужена тётей Таней, которая тревожно совала мне градусник.

Через полтора часа – не менее тревожным, свежевыбритым и надушенным доктором, который напомнил мне, что сегодня День Великого Визита. Да сферы небесные, дайте поспать!

Еще через полтора часа из коридора начал доноситься ритмичный крик: «За-а-а-автра-а-ак!» – снова прибежала тётя Таня, теперь уж с порошочками, и тут уж я вынужденно проснулась.

Вскоре я поняла, что идея плотно позавтракать (омлет с зеленью, сыр и булочки с изюмом), да ещё запить всю эту красоту стаканом горячего какао (настоящего, вкусного какао, а не как в первое моё утро здесь) была ошибкой, потому как начало меня просто чудовищно рубить. Глаза слипались, не желая слушать голоса разума. Я приоткрыла форточку, надеясь, что прохлада меня взбодрит, и села порисовать.

И вот тут-то явилась обещанная инспекторша.

Громкие голоса приближались со стороны докторского кабинета, и без стука распахнувшаяся дверь вовсе не стала для меня неожиданностью.

– Добрый день! – возгласила тётя, прямая и высокая, как королевский гвардеец, при этом с внушительным «вавилоном» на голове.

– Мария Баграровна, вы уж простите, что мы как снег на голову! – высунулся из-за её спины доктор.

– Ничего страшного, Павел Валерьевич, – утешила его я, вставая, – вы ведь сегодня предупреждали. Вы нас представите?

Доктор не успел открыть рот, как дама громко отрекомендовалась:

– Статс-дама графиня Наталья Петровна Строганова, начальница попечительского совета её величества государыни императрицы Анны Павловны.

– Очень приятно.

Дама, мало обратив внимания на мою реплику, кинула через плечо:

– Выйдите, доктор, и обождите, пока я вас не позову.

Пал Валерьич, в полнейшей растерянности вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Беспрекословно, заметьте.

Попечительница тем временем ткнула пальцем в форточку:

– Свежий воздух, похвально! Книги... – она по-хозяйски подошла к шкафу и взяла с полки учебник истории, отнеся её в руке максимально далеко, как слабо видящий вблизи, дальнозоркий человек. – Доктор сказал, вы потеряли память вследствие произошедшей трагедии?

– Всё верно.

Я рассматривала её, поражаясь деликатности паровоза, которая была свойственна этой даме.

– И вы решили почитать учебники?

– Да, знаете ли, хочу заполнить образовавшиеся в памяти пробелы.

– Отвечайте по форме, барышня! А это что? – она резко развернулась к столу и схватила рисунок.

Вот тут я психанула. Не люблю, когда без спросу хватают мои работы. Да и энергии во мне сейчас плескалось столько, что никакой телесный контакт мне не был нужен:

– Медленно и аккуратно положите рисунок на стол, – я заговорила тихо-тихо, чтобы Павел Валерьевич, напрягавший слух под дверью, ничего не смог услышать. – А теперь вы будете вести себя уважительно настолько, словно вы пришли на приём к самой императрице.

Взгляд попечительницы потеплел – и я поняла, что стоило сказать «на приём к самому императору», потому что официозом тут и не пахло! Подружка императрицы! Причём, похоже, что подружка с детства – чуть ли не «рядом на горшках сидели», вот почему она везде с ноги заходит. Нет, в «мужском» обществе и на официальных приёмах вряд ли она себя вот так ведёт, но в тех сферах, где традиционно командуют женщины, не говоря уже о приватной обстановке...

– Душа моя! Да ведь это же прекрасно! Пуантилизм! – о, я хоть буду знать, как эта техника здесь называется. – Изящно и изысканно! Весьма, весьма... Я буду рекомендовать, чтобы вам обеспечили условия для углублённых занятий живописью, вы не против?

– Вовсе нет. Я люблю рисовать.

– Очень, очень похвально! – дама выдвинула из-под стола стул и присела, взмахнув в сторону кровати: – И вы присядьте, забудем на время об этикете, в больничных условиях сие дозволительно. Расскажите, дитя моё, всё ли вас устраивает в сем заведении? Быть может, следует распорядиться о переводе вас в клинику более высокого ранга?

– Благодарю вас, но не стоит. Павел Валерьевич всемерно содействует созданию наилучших для меня условий, а кроме того... – я взяла небольшую паузу, – я чувствую, что память начала постепенно ко мне возвращаться. Когда мы ездили в Афанасьевскую слободу, – тут я позволила своим глазам увлажниться, – вид знакомых улиц и встреча с известными мне людьми пробудили целый ряд воспоминаний.

Статс-дама сочувственно затрясла причёской, пробормотав что-то вроде:

– Ах, бедное дитя...

– И я подумала, как раз хотела посоветоваться об этом с доктором, что пребывание в обществе может быть гораздо для меня полезнее, нежели в замкнутом пространстве. Ведь никаких душевных заболеваний помимо временной потери памяти у меня обнаружено не было...

Дама, во время моей тирады слушавшая, поджав губы куриной гузкой, сурово закивала:

– Вы рассуждаете весьма разумно, милая моя! Общение – великая вещь! Павел Валерьевич, зайдите! – без перехода гаркнула она, а когда доктор незамедлительно появился на пороге, тотчас вывалила на него идею о моём скорейшем переезде в женскую гимназию для дворянских сирот – но уже как свою собственную.

Доктор отчего-то засуетился и начал высказывать осторожные сомнения в здравомыслии этой идеи, но статс-дама возмутилась и заявила, что в таком случае завтра же – нет, сегодня же! – организует консилиум из местных медицинских светил (перечисленные фамилии мне не сказали ни о чём, но доктор мой невольно подобрался), дабы разрешить ситуацию в пользу пострадавшей девицы (то есть меня).

Последним аргументом, имеющимся у Павла Валерьевича, было полнейшее отсутствие у меня документов, но дама властно подняла голову – ах, какой типаж! Губы поджаты, ноздри раздуваются! – и заявила, что и этот вопрос возьмёт под свой единоличный контроль, подобрала юбки и устремилась – должно быть, в сторону исполнения своих намерений.

Доктор, растерянно смотрящий ей вслед, выглядел таким несчастным, что я сказала:

– Да не расстраивайтесь, Павел Валерьевич! Бог с ней! А я вам вот рисунок почти дорисовала. Нравится?

Доктор подошёл к столу и честно сказал:

– Очень!

– В рамочку вставите – будет вам настроение поднимать.

– Спасибо, Мария Баграровна! – с чувством поблагодарил доктор.

Ну вот, много ли человеку для счастья надо. Шарфик ему ещё, что ли, связать? До вечера ведь успею, а то и впрямь, заберут меня, а дядьке нужно признательность выразить, а то не по-людски как-то.

МЕДИЦИНСКИЕ СВЕТИЛА

Статс-дама не обманула. Аккурат после полдничного чая (я только-только шарфик довязать успела) явился обещанный консилиум – об этом мне сообщила прибежавшая с круглыми глазами тётя Таня. И сама дама-попечительница явилась тоже, торжественно предъявляя всем заинтересованным лицам мой новенький, ещё пахнущий чернилами паспорт. Мне документ показали только мельком, и вообще, я его, по-видимому, на руки получу только по выходу из сиротской гимназии. Кстати, интересно, гимназистки замуж могут выйти до достижения двадцати одного года? Или опять только с одобрения какого-нибудь попечительского совета?

На этой позитивной мысли меня пригласили в докторский кабинет, куда втащили ещё два стола, по кругу расселись дядьки-доктора, а отдельно, в самом статусном кресле – статс-дама.

Мне был приготовлен стул, и чувствовала я себя как на экзамене, но это ощущение быстро прошло, поскольку спрашивали меня мало, по большей части я сидела и наблюдала за местными медицинскими светилами.

Говорили доктора много, умно и непонятно, держали себя при этом важно, как павлины. В конце концов (к моему великому удовлетворению) они сошлись на том, что допустимо перевести меня в гимназию, при условии, что приписанный к гимназии доктор будет наблюдать за течением моей амнезии и следить, чтобы не проявились возможные невротические расстройства.

Такой поворот событий меня, в принципе, устраивал, я даже магию применять не стала – так, просидела, глазками прохлопала.

Госпожа Строганова душевно меня поздравляла и даже обнимала, поразив, по-моему, всех присутствующих, после чего было объявлено, что завтра в десять за мной явится специальная сопровождающая дама, которая и доставит меня в благородное заведение.

НАДЕЮСЬ, ЭТО ПРАВИЛЬНО

Я вернулась в палату и села на стул, рассматривая шкаф со своим «богатством». Разрешат мне взять всё это в гимназию или сочтут излишним?

Нет, что за глупости! Я передёрнула плечами, возвращая себя в текущую реальность. Что значит «не разрешат»? Кто-нибудь вроде Баграра смог бы не разрешить. И я периодически сбиваюсь на те, старые стереотипы. Здесь же... постараюсь аккуратненько подправить решения, которые могут прозвучать не в мою пользу, вот и всё.

Выспаться у меня сегодня так и не получилось, после утреннего визита статс-дамы я решила, что ожидать можно всякого, и ложиться не стала, магически подбодрилась. Дотянуть бы сейчас до ужина, тут осталось-то часа полтора.

И тут я вспомнила, что ещё тревожило меня в этой больнице! Лейла. Жалко мне было эту женщину, хоть и не видела я её ни разу. Полтора часа?

Я достала из шкафа крючок и несколько цветных мотков.

Времени – навалом!

К ужину у меня была готова эта замечательная штучка. Я сама толком не определилась, как её называть. Браслет? В общем, я связала цветок из шерстяных ниток, в три ряда лепестков. Получилось довольно пышно и красиво, и главное – быстро, нитки-то толстые, да крючком. И посадила эту красоту на вязаный же браслетик, застёгивающийся на мягкую шишечку-пуговицу. Мне очень хотелось, чтобы женщина, которая всеми силами пытается, но не может справиться с душевным недугом, перестала так страдать. И я постаралась насколько хватило моих умений, упрессовала в этот браслет столько, сколько он в принципе мог взять. И пошла к Лейле – палату я запомнила, а дверь открыть – ерунда полнейшая. В коридоре было пусто, и я скорым шагом дошла до нужной двери, нажала ручку.

Она посмотрела на меня испуганно, не понимая, кто я. Глаза большие, обведённые чёрными тенями. Я достала из кармана цветок:

– Дай руку, – она послушалась молча. Может, она вообще решила, что я – галюцинация?

Я застегнула браслет и порадовалась, что угадала с размером.

– Носи на руке. Если снимешь – клади в кармашек. Чтоб рядом был, поняла? – она медленно кивнула. – Он даст покой и радость твоей душе.

Я хотела уже уйти, и тут она спросила меня срывающимся голосом:

– А спать я смогу?

Мать моя магия, вот что она всё время плачет!

Я прикоснулась пальцами к её вискам, прикрыла глаза, сосредотачиваясь, отыскивая главный сбой в ментальном поле... и, конечно, пропустила Машу с её тележкой. Скрипнула отворяющаяся дверь, и голос Маши раздатчицы возвестил:

– У-У-УЖ-Ж... Ой, Мария Баграровна!..

– Сейчас ты поешь, – тихо сказала я Лейле, – и уснёшь до самого утра. И будешь хорошо спать каждую ночь, поняла?

– Да!.. – также шёпотом ответила мне она.

Я подошла вплотную к машиной тележке и внимательно посмотрела на раздатчицу:

– Я тебе показалась! – и отступила в невидимость.

Маша посмотрела сквозь меня, потрясла головой:

– Фу ты, ну ты, привидится же! Лейла, бери ужин!

Пока они возились с плошками, я осмотрела комнату, обнаружила на тумбочке свой рисунок и навела нужную маго-маскировку. Ну, всё, теперь в этой больнице у меня неспрятанных следов нет!

Под грохот тележки я дошла до своей палаты, дождалась, пока Маша заглянет в очередную дверь, и проскользнула к себе.

Через десять минут Маша принесла ужин и мне, и со смехом рассказывала, как я ей показалась в другой палате.

– Устали вы, наверное, Машенька, – посочувствовала я. – Вам бы спать сегодня пораньше лечь, отдохнуть как следует.

– И то верно, – согласилась раздатчица, – а то весь день пурхаешься, как белка в колесе...

– Я вот тоже нынче спала мало, хочу пораньше лечь. Если забуду позвонить – вы уж сами зайдите за посудой, без звонка. Да и не стучитесь, не услышу я, скорее всего.

На этой бодрой ноте общение с людьми на сегодняшний день для меня закончилось. Выспаться хотелось натурально, чтобы завтра встретить новую реальность со свежей головой.

Когда вы ложитесь в восемь вечера, подъём для измерения температуры в шесть утра уже не кажется вам трагедией.

Первым делом после умывания я упаковала и во время обхода вручила доктору шарфик. С благодарностью за помощь и поддержку. Пал Валерьич растрогался, благодарил, руки даже целовал. Вот уж не знаю, последнее – не излишнее ли? Надо будет в этой гимназии попросить книжку по этикету – есть же у них библиотека?

Персоналу раздарила скопившиеся рисуночки. Принимали бережно – не иначе, что-то про мои «тайные молитвы» где-то просочилось.

Оставшееся время я с помощью неожиданно явившейся не в свою смену теть-Таней паковала своё богатство.

10. НА НОВОМ МЕСТЕ

ПЕРЕДИСЛОКАЦИЯ

Пакетов и коробок получилось много, так что когда обещанная дама-воспитательница наконец за мной явилась, провожать меня вышла целая вереница сотрудников. День был солнечный, но при этом холодный и ветреный, и я зябко запахнула зелёную больничную накидку.

Встречающая воспитательница, дама молодая и при этом красивая нежной фарфоровой красотой, восприняла этот церемониальный выход с абсолютным спокойствием, разве что на кули с пряжей слегка шевельнула бровью. Что уж она себе придумала – Бог весть. Разберёмся.

– Добрый день! – предельно вежливо и элегантно поздоровалась дама. – Вы – девица Мария Мухина? – спросила она скорее утвердительно.

– Да, сударыня.

– Меня зовут Агриппина Петровна. С этого момента я – ваша классная дама.

– Очень приятно, – слегка кивнула я, и дама слегка прищурилась – видимо, ожидала несколько иной реакции.

Ладно. Держимся версии амнезии и не болтаем лишнего. В конце концов – их головная боль меня правильно всему обучить, вот пусть и стараются, рассказывают.

Автомобиль императорского института (или как он назывался, я уж запуталась во всех этих наименованиях) выглядел солидно, достойно и одновременно сдержанно. Чего ему недоставало – так это грузовой вместительности. В багажник вошёл разве что куль с пряжей.

Пал Валерьич мгновенно заявил, что незамедлительно выделит машину, так что легковое авто приличного серого цвета сопровождала карета скорой помощи с красным крестом и зелёным полумесяцем на борту.

Из окон машины я разглядывала город и думала: какой же он всё-таки огромный. Моя детская память мало что подсказывала мне касательно улиц, достопамятных объектов и их взаиморасположения. Если быть более точной – ничего. Однако, центральная часть строилась явно с большим запасом – широкие, многополосные улицы, просторные тротуары.

Дорога вильнула меж домов, выскочив на проспект, а следом – на мост, перекинутый через внушительных размеров реку.

Это было совершенно неожиданно. Должно быть, в Афанасьевскую слободу мы ездили совсем в другую сторону, и ничего подобного я как-то не предполагала. Изливающейся от воды дикой маны было так много, что я почувствовала внезапное покалывание в кончиках пальцев. Мне показалось, что даже мои волосы словно наэлектризовались. Я испугалась, что энергия сейчас начнёт непроизвольно сбрасываться – а легче всего теряется энергия огня! Представив себе, к чему приведёт гирлянда маленьких, но от этого не менее жгучих огненных сфер, я рефлекторно сунула руки в карманы. Пальцы левой руки наткнулись на зубчики увязанной в платок оправы. Сюда! Ощущение живой структуры металла возникло само собой, и концентрированная мана полилась в ожерелье сплошным потоком. Хорошо, что мне удалось на него в прошлый раз настроиться.

Я постаралась выровнять дыхание и максимально прочувствовать восстанавливающиеся элементы.

Воспитательница, сидевшая на переднем сиденье, время от времени поглядывала на меня в длинненькое овальное зеркало, закреплённое под потолком у переднего стекла автомобиля. Надеюсь, она не сочла, что я припадочная? А, впрочем, всё равно.

Хвала небесам, через минуту мост закончился, и ощущение сносящей с ног магической лавины ослабло. Коленки и руки у меня слегка дрожали. Понять моё состояние, наверное, смог бы спасённый из стремнины, только что захлёбывавшийся человек. Вот ещё один повод серьёзно отнестись к магической практике.

Мы ехали по широкой многополосной дороге вдоль реки, и расплёскивающаяся от неё энергия пахла свежим ветром – мне так казалось. Теперь я могла относительно уверенно с ней справляться.

Огромная, обнесённая кружевной чугунной оградой территория поначалу показалась мне городским парком, но надпись на табличке, прикреплённой к массивному столбу у въезда, однозначно утверждала, что это она – «Специальная Её Императорского Величества гимназия для девиц благородного происхождения, оставшихся без попечения». Вы не думайте, что я это мгновенно прочитала, пока машина на въезде притормозила. Это я потом, когда представилась такая возможность, внимательно рассмотрела. Там ещё была длинная приписка имени какой святой и год основания – 1756. Потом я удивлюсь, что гимназии больше двухсот лет. И ещё позже до меня дойдёт, что здание поначалу вполне могло быть совершенно другим.

Должно быть, нас ждали. Высокий дворник в форменной фуражке, чёрном пальто, похожем на шинель, и сером рабочем фартуке распахнул створки ворот, машины прошуршали по подъездной аллее и остановились перед обширным крыльцом.

Фасад украшал целый ряд колонн и обильная лепнина. Возможно, именно так и выглядит местный имперский стиль. Надо какую-нибудь книжку по истории архитектуры посмотреть, а то чувствую себя пеньком. И искусства. Сколько ж всего надо... А голова одна!

Откуда-то сбоку появился дядька, сильно похожий на дворника, открывавшего ворота, но костью пошире.

– Добрый день, Агриппина Петровна! И вам, барышня, доброго дня. Это ж кому скорая?

– Это, Иван Ефимович, с вещами. Узнайте у управляющей, в какую комнату барышню определят, да сносите туда всё. А мы пока к госпоже директрисе.

– Сделаем! Не извольте беспокоиться!

Мы вошли в просторный холл, и поспешившая навстречу женщина приняла у воспитательницы пальто. Скрылась она с ним за дверью без обозначений, тогда как на створках некоторых выходящих в холл дверей висели крупные цифры: «1», «2», «3» и «4». Что бы это значило?

Платье на классной даме, как я предположила по некоторым признакам, тоже было специальное форменное, изумрудно-зелёного цвета, практически полностью скрывающее ноги.

Мою больничную накидку (в которой, помните, я ездила на опознание) взял и унёс в скорую шофёр из больницы. Интересно, а дальше как? Общий гардероб для верхней одежды или воспитанницы хранят одежду в комнатах? И как тут ходят? Вряд ли моё лёгкое платье сойдёт на все случай жизни. Да и пальто у меня нет. Я, конечно, и без него страдать не буду, но подозреваю, что выглядеть это будет странно.

В помещении было безупречно чисто (как я потом замечу, особая склонность к чистоте и пристрастной гигиене весьма одобрялась руководством), общее ощущение было как в школе в разгар уроков – пустота, невнятные слабые звуки, откуда-то издалека доносились звуки фортепиано и довольно стройное хоровое пение.

– Следуйте за мной, – кивнула классная и направилась вверх по широкой лестнице на второй этаж.

Эта лестница наверх напомнила мне пассаж, в котором мы с мамой покупали мне школьное форменное платье. Только вместо фонтана в конце лестницы открывалась небольшая рекреация, а за ней – красивейший витраж. Направо и налево от рекреации уходил длинный коридор, застеленный бордовой ковровой дорожкой с медово-жёлтыми узорами. По витражной стороне коридора поднимались в ряд высокие окна, а по противоположной – несколько двустворчатых дверей. С табличками.

Классная дама шествовала впереди меня, как парусник. У двери с надписью «Директриса Её Императорского Величества... (и дальше шесть строчек правильного полного названия, ужас) Смирнова Надежда Генриховна» она сделала чёткий поворот налево и постучалась.

– Войдите! – раздалось из-за двери.

Кабинет был большой. Таких кабинетов, как у Пал Валерьича в больнице, сюда бы вошло четыре, как бы не больше. Почти во весь пол был разложен элегантный ковёр. Да вообще, ко всему в этом кабинете можно было применить слово «элегантный». Элегантный письменный стол. Элегантные стулья к нему. Элегантный угловой диван с гармонирующими элегантными креслами. Элегантный маленький столик. Элегантный и при этом огромный, размером с двери, портрет красивой женщины в очень красивом парадном платье. Книжный шкаф – тоже элегантный. За спиной директрисы светлело огромное драпированное окно, в верхней своей части превращающееся в арку. В нижнюю часть окна была встроена стеклянная дверь – возможно, выход на балкон.

– Девица Мария Мухина, – объявила меня воспитательница.

– А! Да-да! – директриса поднялась нам навстречу. Очень рада вас видеть, моя дорогая!

– Я тоже рада знакомству, Надежда Генриховна, – ответила я.

– Беседа наша будет покуда неофициальной. Присядем, дамы! – директриса элегантно (да, блин!) повела рукой в сторону дивана и кресел, нажала какую-то кнопочку на столе и попросила: – Томочка, чаю нам.

Я дождалась, пока дамы усядутся, и заняла свободное кресло. Появилась горничная с подносом. Я с возрастающим исследовательским интересом оценила длину её юбки. Я бы сказала, до середины икр. Вот и в больнице работницы примерно так же ходили. Интересно-интересно, это что же, статусность так обозначается? У директрисы и воспитательницы платья были в пол, практически как у статс-дамы. Дворянский стандарт?

Горничная разлила чай, выставила вазочки с печеньями. Есть мне особо не хотелось, но ради приличия...

– Это печенье наши воспитанницы сами стряпают на уроках домоводства, – со значением сказала классная дама.

Я не совсем поняла, хвастается она, предупреждает меня или угрожает, и ответила нейтральной формулой, которой научил меня Баграр:

– Весьма похвально.

Дамы переглянулись. Я, если честно, не могла угадать, чего они от меня ожидают. Или, может, они думали, что я – дикая тварь из дикого леса, и сейчас начну горстями еду в рот запихивать?

Беседа, и впрямь, напоминала неофициальную. Дамы пытались толковать со мной обо всяком. Не знаю, возможно, они опасались выпускать меня к другим воспитанникам – мало ли, вдруг меня не просто так в психбольнице держали, правильно? Ой, не к воспитанникам, а к воспитанницам же! Здесь же содержались исключительно особы женского пола.

Через некоторое время я сказала:

– Сожалею, дамы, но большую часть поднимаемых вами тем я не могу поддержать по известным вам причинам. Возможно, вы мне дадите некоторое время и доступ к необходимой информации, после чего мы повторим этот экзамен?

Они снова переглянулись. Директриса встала и прошла к своему столу, нажала ещё одну кнопку:

– Наталья Дмитриевна, поднимитесь ко мне, пожалуйста.

ХУДО ЛИ БЕДНО – УСТРАИВАЮСЬ

Аппарат что-то прощебетал в ответ, и мы вернулись к беседе, которая пошла как-то вовсе скомканно. Я от скуки разглядывала портрет, и вдруг вспомнила, кто это. Императрица Анна Павловна! Ну, правильно, заведение-то под её попечением.

В дверь постучали.

– Войдите! – пригласила директриса.

Показалась женщина в простом сером платье, глухом и с длинными рукавами. У этой подол прикрывал икры целиком, оставляя открытыми щиколотки. Занятно. А вот у императрицы на портрете юбка вообще со шлейфом! – внезапно подумала я, но тут мои размышления о дифференциации подолов прервала директриса:

– Мария, вы сейчас пойдёте с Натальей Дмитриевной, она подберёт вам необходимые вещи и объяснит распорядок дня. До обеда у вас будет время обустроиться, после чего вас представят учителям, воспитанницам и прочему персоналу. С обеда вы включаетесь в общие занятия согласно расписанию.

Я поднялась:

– Благодарю за беседу.

Дамы кивнули, и я пошла.

Выйдя из кабинета, Наталья Дмитриевна как будто слегка разморозилась и оглядела меня с живым вниманием:

– Ефимыч сказал, вещичек у вас много. Одежду-то из узлов не разбирайте, сразу скажите горничной, чтоб в хранилище увезла. Всё одно, до выпуска форма положена.

Ах, вот как! Я, значит, буду на полном казённом обеспечении. Однако кастеляншу пришлось разочаровать:

– К сожалению, все эти пакеты – это подарки от персонала больницы. Там книги, рисовальные принадлежности и пряжа для вязания. А все мои вещи, – я слегка развела руками, – всё что на мне. В чём из пожара выскочила.

– М-мм! – сочувственно покивала Наталья Дмитриевна и вздохнула. – Эвон, как бывает... – она вновь скорбно покачала головой. – Идёмте.

Мы снова спустились вниз, в холл, и прошли в неприметную дверь под главной лестницей, за которой обнаружился впечатляющих размеров склад.

– Ну-с, с платья начнём...

То, что называлось платьем, на самом деле оказалось юбкой (длинной и свободной, практически как у классной дамы) с прилагающейся того же цвета блузкой (пышные рукава на манжетах, мелкие пуговки). Всё это было одного цвета – изумрудным, но из нескольких видов тканей на всякие времена года и в придачу по нескольку штук. Сразу получилась страшная гора.

В комплект к верхним шли шёлковые нижние юбки, белые воротнички (которые следовало примётывать к воротнику блузки) и фартуки с крылышками (чёрные, на повседневку, и один белый, для праздничных мероприятий).

Что примечательно, всё с практичными карманами.

Помимо этого, Наталья Дмитриевна снабдила меня всем прочим – на осень, на зиму, на лето, на спортивные занятия, танцы и на домашний обиход. Цвета было строго три: немного белого, немного чёрного и о-о-очень много изумрудного.

– На одежду метки надобно поставить, – озабоченно сложила брови домиком Наталья Дмитриевна, – сможете?

– А где вышивать?

– Там снутра белые квадрантики, так на них. Вензель или какой значок.

– Конечно, вышью, – махнула я рукой. – А полотенца, постельное?

– Это уже с вечера всё заготовлено, в отделении ждёт. Идёмте!

Я с сомнением оглянулась на кучу, которая занимала изрядное место на длинной кастеляншиной стойке.

– А это не переживайте, – поняла она мой взгляд, – сейчас мы горничную вызовем, она прикатит.

Наталья Дмитриевна нажала на кнопку, подобную той, что была над моей кроватью в больнице, где-то в отдалении задребезжал звонок, и буквально через полминуты прибежала та же Тома, что приносила чай директрисе.

– Отвезти, Наталья Дмитриевна?

– Да, Томочка, в третью спальню доставь, где вчера номер готовили.

Тома куда-то понеслась, а мы вышли со склада и снова направились на второй этаж по длиннющей лестнице. Я топала за кастеляншей и размышляла насчёт выданного мне комплекта гимназической одежды. Я слишком недолго пробыла в этом мире, и все последние дни видела преимущественно людей, одетых в форму или мундиры, а воспоминания мои были пока слишком скупы и обрывочны, чтобы рассудить, насколько старомодно или, напротив, современно выглядели все эти пальто и платья. На самом деле, я больше склонялась к первому, хотя, возможно, я и ошибаюсь. Да и какая, в сущности, разница?

На втором этаже мы повернули не налево, к директорше, а направо и пошли вдоль коридора, минуя редкие двери с надписями «Преподавательская», «Музей», Библиотека». На прочих нескольких дверях никаких табличек не было. Допускаю, что они и вовсе были закрыты, а помещения за ними – присоединены к тому же музею или библиотеке. В конце коридора обнаружился ещё коридор, ведущий налево, а направо – лестничная клетка, поднимающаяся на третий этаж.

– На третьем этаже – спальни, – негромко сказала Наталья Дмитриевна, предварительно оглянувшись по сторонам. Ваша будет третья.

– Это самая старшая?

– Нет, барышня, самая старшая – четвёртая. Там восемнадцатый, девятнадцатый и двадцатый класс.

– Это откуда ж такие большие цифры? – удивилась я.

– Так, тут оно просто всё. Первого сентября смотрят, сколько вам есть лет – в такой класс и идёте! – Наталья Дмитриевна высоко подняла брови, демонстрируя мне, как на самом деле всё гениально устроено.

– А самый младший класс тогда какой?

– Девятый. Учреждение у нас средней и старшей ступени, все девочки помладше в специальном приюте содержатся. В первой спальне самые наши маленькие – девятый, десятый одиннадцатый классы. Во второй – двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый...

– А в нашей, выходит, пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый?

– Верно. Четыре спальни – четыре отделения.

М-гм. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Я, получается, в своём отделении буду из старших. То есть, из тех, кто раньше был середнячком и только-только дождался возможности покомандовать. По-любому, там есть свои заводилы, командирши и вообще звёзды. И тут – я.

11. СПАЛЬНЯ НОМЕР ТРИ

А Я-ТО ДУМАЛА ОБ УЗКОМ МИРКЕ КОМНАТЫ...

Я молча шла за кастеляншей, раздумывая о грядущем. Под убогую закосить, что ли? Нет, четыре года не продержусь. Ладно, посмотрю сперва, что тут как – может, здешние девицы – одуванчики сплошные? Хотя, чрезмерно я бы на это рассчитывать не стала.

Сквозь широкие окна виднелся точно такой же корпус напротив, через внутренний двор. И, кажется, ещё один корпус замыкал квадратный контур здания – сейчас это рассмотреть не представлялось возможным.

Что замечательно, кое-где вдоль правой, внутренней стены, ведущей в помещения, тоже шли окна. Занятно. Почему не везде?

Я вспомнила, что не уточнила бытовой вопрос:

– Наталья Дмитриевна, а где у вас стирают-то?

– Стирают? – немного удивилась она. – Так в прачке.

– И как туда пройти?

– Ой, барышня, зачем же вам туда ходить?

У меня возникло странное чувство, как будто мы говорим на разных языках.

– Так как же я буду стирать? Юбки и это всё...

– Что ж вы придумали! Сами вы только воротнички стираете да ещё, кто желает – платочки. На этаже комнатка есть с утюгами.

– А остальное как?

– А сейчас покажу! – Наталья Дмитриевна бодро прошуршала по коридору третьего этажа до ближайшей двери с крупной цифрой «3» на правой створке: – Сюда! Покамест, на ближайший год, здесь будет ваше прибежище...

Спальня оказалась большая. Реально – здоровенная. И очень светлая, не смотря даже на то, что посередине комнаты в два ряда, дверцами на обе стороны, разделителем возвышался невысокий строй шкафов. Надеюсь, у них тут не часты землетрясения? А то как рухнет эта крепостная стена на кого-нибудь...

По двум длинным сторонам комнаты шли ряды кроватей, установленные изголовьями к стене. Рядом с каждой кроватью, отделяя их друг от друга, стоял высокий комод с четырьмя ящиками. И всё, просто всё было пронумеровано.

Номерки выглядели весьма элегантно, но присутствовали, повторяю, на всём – на изножьях кроватей, на верхних ящиках комодов, вверху дверец шкафов... Кастелянша снова заметила мои взгляды и пояснила:

– Бывает, что у иных воспитанниц характер сложный. Вот они начинают козырять: «это мой шкафчик», да «это не твой»... А кто тихони – плачут да обижаются. Вот госпожа директриса и распорядилась пронумеровать, чтобы никаких препирательств не возникало.

– Действительно, не поспоришь.

Похоже, мой ответ Наталью Дмитриевну приободрил, и она подсказала:

– Ваш номер будет триста сорок пятый.

– Это сколько ж здесь воспитанниц? – поразилась я. – Больше тысячи?

– Да нет, это ж для удобства! – махнула рукой она. – Третья спальня – значит, первая циферка три. А в спальне номер сорок пятый.

– А-а, – поняла я, – то есть, пока здесь сорок четыре человека живёт?

– Верно! – обрадовалась Наталья Дмитриевна моей догадливости.

Получается, на всю гимназию человек где-то сто семьдесят. Ага. Но сорок четыре в одной спальне! Это ж как казарма! Я такое только у штурмовиков и видела.

Кастелянша бодро завернула за шкафы. Ну, даже если бы она не сказала мне номер, по горе моих пакетов я бы и так догадалась.

– Если всё не влезет – что делать?

– А, барышня, отправляйте ко мне в хранилку. Упакованное, записанное, всё по полочкам, никто не тронет. Надо будет – достанем!

– Понятно.

Вокруг каждого спального места была организована блестящая бронзовым трубчатая конструкция – стойки и прикреплённые к ним и к стене горизонтальные перекладинки, на которых висели шторки. Наталья Дмитриевна ловко продемонстрировала мне, как в пару секунд можно превратить своё спальное место в некое подобие примерочной кабинки из магазина одежды – для удобства переодевания.

– Уходя на занятия, вы уж раздёргивайте; госпожа директриса велит, чтоб проветривалось. Распорядок дня и расписание занятий, извольте видеть, в рамочке около двери висят. Да оно и само быстро запомнится – вы же вместе со всеми будете. Убираются у нас горничные, ваше – только личное. Постель утром вы сами заправляете. В шкафчике и в комодике уж содержите порядок. По субботам проверка и смотр обязательно. А бывает, что инспекторша придёт да заглянет, так чтоб не осрамиться.

– Ясно. А умываться где?

– Пойдёмте!

Из спальни выходило две двери – в «санитарный блок» (умывальня с нумерованными полотенечными кабинками и баком для грязного белья, уборная, душевые) и в «Класс для самостоятельного приготовления уроков» (обычный класс – парты, доска, пианино в углу. Тут номерков не было, не знаю уж, из каких соображений).

Кастелянша ещё рассказывала, как сдавать в стирку, да как забирать, но я слушала вполуха, потому как к услугам прачечной прибегать не собиралась.

Мы вернулись в спальню как раз в тот момент, когда в двери с грохотом въехала большая сетчатая тележка на колёсиках.

– Принимайте, барышня! – деловито объявила Тома и принялась выкладывать мне на кровать мой новый скарб.

Кастелянша похлопала по крышке комода:

– Иголку с нитками тут положу, для меток. В верхнем ящичке у вас три полотенца, мыло, шампунь, зубная щётка с пастой, губка, зеркальце малое и гребешок. Как что закончится или в негодность придёт – горничной скажи́те, заменим.

– А для обуви?

– Это в гардеробной, внизу. Также у вас будет шкафчик. Там и для пальто отдел, и для обуви. И щётки имеются. А можно у шкафчика снаружи оставить – Ефимыч почистит, у него для этого машинка специальная есть.

– Я ваши уличные вещи сразу туда отвезла, – Тома встала рядом со своей коляской как солдат. – Хотите сходить, посмотреть?

– А там такие же номерки? А на двери большие номера отделений?

– А как же! Ясное дело!

– Тогда не пойду. Здесь бы успеть разобраться. А обед во сколько?

– В час, – хором ответили они.

– А сейчас?

Наталья Дмитриевна приподняла манжету, под которой обнаружились часики на кожаном ремешке:

– Половина двенадцатого.

– Нет, не пойду. Разберусь тут. Время бы мне не прошляпить.

– Тык, там, над входом в комнату тоже часы есть, – махнула Тома, – они правильно идут.

– Только уж успейте переодеться, – озабоченно посмотрела на меня кастелянша. – И причёску придётся в косу переплести.

– Причёску?

– Не положено. В следующий разряд перейдёте, там можно узел на затылке носить. Семнадцатый класс – простая коса, одна.

Мне даже как-то стало смешно:

– Именно одна, не две?

– Две – это ж малышовые, – добродушно всплеснула руками Тома.

– А опоздать не переживайте, за вами перед обедом зайдёт классная дама, – успокоила меня кастелянша.

С этим напутствием обе они ушли.

Я оглянулась в этой гулкой и пустой девчачьей казарме. Пожалуй, переодеться и переплестись следует в первую очередь, чтобы дурацких вопросов ни у кого не вызывать.

Никаких особенных возмущений предъявленные требования у меня не вызывали. Баграр мне иногда рассказывал, насколько жёстко дисциплина поставлена в элитных магических училищах, так что всё, что тут – это, считай, детский сад. Ну, форма. Ну, коса. Ну, цвет у всех одинаковый. И что? Где их нет, этих правил...

Рассуждая так, я переоделась. От многослойных длинных юбок сразу стало жарковато, и я спохватилась, что до сих пор не убрала кокон тепла, на автомате подключенный при выходе на крыльцо больницы, когда холодный ветер начал трепать полы накидки. Без кокона в помещениях гимназии мне было бы, пожалуй, прохладно. Да и вообще, климат тут, похоже, сильно холоднее того, к которому я привыкла. Косу заплела без проблем, повязала чёрную будничную ленту. Полагаю, если бы сегодня был какой-то праздник, меня бы предупредили. Чуть не забыла фартук! С фартуком, кстати, стало ещё теплее. Верхняя его часть была довольно закрытая, почти как жилетка (причём, на спинке тоже), да ещё эти широкие крылья, прикрывающие плечи.

Плотные портьеры на окнах были раздвинуты, а тюль слегка колыхался – в противоположных концах комнаты были открыты две форточки для проветривания. Может, из-за этого так свежо?

Мне, в любом случае, это помешать не могло – наоборот, ветер нёс запахи осеннего парка, и с ними бодрящие искры энергии земли.

Я обработала очищающей магией свою прежнюю одежду и туфли, упаковала в специальный мешочек, на который кто-то заботливый уже пришил бланк с моим именем, подумала... и решила никуда не сдавать. Мало ли, вдруг я завтра уйти отсюда надумаю – искать свои вещички среди тысяч чужих? Так себе идея.

Развернула платок с риталидовой оправой и внимательно рассмотрела повреждённый металл при солнечном свете. По-моему, после шокового потока энергии на мосту, патины стало гораздо меньше, по возможности нужно будет обязательно продолжить восстановление. Снова увязала свою драгоценности в узелок, снабдив двойной обработкой: «погружением в тень» и «безразличием». По сути, оба этих процесса были близки. Первый включал на предмете мимикрию, а второй переводил интерес смотрящего на другие объекты.

Столь же тщательно (и даже уже повторно) обработала рисунки с Баграром и тетрадку, в которой я начала вести свои записи о магии. Было их пока немного, но это ведь только начало, и я планировала продолжить в ближайшее время. Вела записи я, конечно, на гертнийском. Но мало ли – вдруг лингвист-уникум найдётся, который в них заглянет. Сильнее спрятать у меня возможности пока нет.

Всё самое ценное для меня сложила во второй ящик, прикрыв мелкими вещами. В нижние, сколько вошло, столкала привезённое из больницы богатство. Прочее, поразмыслив, решила отнести кастелянше.

Осталось то, что положено было развешивать в шкаф. И тут я вспомнила, что надо бы поставить метки. А времени у нас... Я выглянула из-за шкафной крепостной стены. Почти половина первого уже! Будет потом-то возможность или как оно тут?..

Я подошла к широкой горизонтальной рамочке с крупной надписью: «Распорядок дня Её Императорского Величества специальной гимназии. 3-е отделение», внутри которой под стеклом было размещено три листа: «Будни», «Суббота» и «Воскресные и праздничные дни». Кстати, кроме часов и «Распорядка» вокруг двери были сосредоточены: звонок для горничной, большое ростовое зеркало на боковой стене и «Расписание занятий», тоже в рамке.

Так-так. Первым делом я определилась, что независимо от дня, вечером перед сном есть полтора часа свободного времени, на которые лучше отложить расстановку меток, и продолжила спокойно изучать расписание.

РАСПОРЯДОК ДНЯ

«Будни» выглядели довольно насыщенно.

6.00 – Подъём.

6.05 – 6.30 – Утренняя зарядка.

Надо ж ты, зарядка!

6.30 – 7.00 – Утренний туалет.

Я немного поразмыслила над этим пунктом. Вряд ли сие про то, что по утрам следует полчаса сидеть на унитазе. Это, наверное, «туалет» в таком широком благородном смысле – вроде как, приведение себя в порядок?

7.00 – 7.20 – Подготовка к завтраку.

Что, интересно, такого сложного в подготовке к завтраку, что это требует аж целых двадцати минут?

7.20 – 8.00 – Завтрак.

Далее, с 8.00, следовали уроки, каждый по сорок пять минут с пятнадцатиминутными перерывами. Я подсчитала, с восьми до двенадцати сорока пяти должно было войти пять уроков. Особо оговаривалось, что по понедельникам первым уроком идёт общая линейка. Что ещё за линейка такая, интересно? Учитывая, что сегодня вторник, узнаю я об этом нескоро.

Время с 12.45 по 13.00 было обозначено как подготовка к обеду. Хм.

13.00 – 13.40 – Обед.

13.40 – 14.40 – Прогулка в парке. Это меня весьма порадовало. Подпитываться непосредственно от земли куда проще, чем из зданий.

14.50 – 15.35 и 15.45 – 16.30 – снова уроки, на сей раз перерыв между ними значился покороче.

16.40 – 17.10 – Вечерний чай.

17.20 – 19.20 – Самостоятельное приготовление уроков. В пятницу: подведение итогов недели, после – свободное время.

Ну, по поводу подведения итогов я предположить могу. Тут, скорее всего, как Баграр про учебку рассказывал: командир отделения выделяет отличившихся в теории и практике курсантов, ставит общие задачи подразделению и конкретно каждому учащемуся на будущую неделю – наверное, что-то такое.

19.30 – 20.00 – Ужин.

20.00 – 21.30 – Свободное время.

21.30 – 22.00 – Подготовка ко сну.

22.00 – Отход ко сну.

Из этого расписания я сделала для себя вывод, что подготовок в жизни воспитанниц довольно много.

Из внимательного сопоставления дней будних и небудних стало ясно, что расписание составлял некто, твёрдо убеждённый в пользе регулярности. Независимо ни от чего, воспитанницы в одно и то же время просыпались и отходили ко сну, принимали пищу и гуляли. Справедливости ради, по выходным гуляли на час дольше.

Суббота кардинальным образом отличалась тем, что сразу после завтрака предполагались смена постельного белья и смотр личного порядка (видимо, та самая проверка шкафов и тумбочек). На это отводился час, после чего – и до самого обеда – воспитанницы должны были отбыть на некие познавательные экскурсии. Интересно, выполняется этот пункт, и что они тут познают?

Время между послеобеденной прогулкой в парке и вечерним чаем было отдано самостоятельным занятиям. Полагаю, что это не свободное время, а нечто учебное или около того.

А вот после вечернего чая шёл загадочный для меня пункт: «подготовка к исповеди, свободное время», и занимал он аж два часа перед ужином.

После ужина ещё туманнее: «вечерняя служба, исповедь и свободное время» Что за «служба» такая? И почему служат люди только один раз в неделю?

Никаких предположений касательно этих загадочных пунктов у меня в голове не всплывало, и я решила, что так или иначе со временем всё само собой разъяснится.

Расписание воскресенья и вовсе не походило на прочие дни. После подъёма сразу шёл туалет, безо всякой зарядки, и тем же пунктом подготовка, только теперь «к выходу», а за ними – «Воскресная или праздничная литургия» да ещё и плюсом «Нравоучительная беседа». Сорок пять минут, между прочим, как урок.

Я озадачилась дивным словом, явно из другого языка, и тут, словно дождавшись нужного момента, проклюнулась ещё одна рыбка памяти. Я стою перед зеркалом, поворачиваясь так и сяк на своё отражение в дивно красивом (по моему мнению) кружевном платье. «Скорей, скорей! – торопит мама. – На литургию опоздаем!» А дальше – белый узорчатый храм, звенят колокола, радостные люди поздравляют друг друга с праздником...

А иначе ещё говорили... ах, точно! «На службу!» Вот это про что!

Выходит, посещение церкви входило в основное расписание. Что ж, против этого я ничего особого не имела. Я уж говорила, в мире Баграра основным господствующим течением (скорее, философским) была убеждённость в существовании некоего неизвестного Бога, который на досуге создаёт миры и вероятности. Возможно, именно в этом мире он и надумал явить себя более чётко, кто знает?

От завтрака до обеда шло время для посещений. После обеденной прогулки – свободное время, а вот между вечерним чаем и ужином – «Музыкально-художественный приём или выход». Что это будет такое, лучше заранее даже гадать не буду.

А сейчас, пока пятнадцать минут есть, отнесу-ка я в кастелянную к Наталье Дмитриевне свои кули... Я быстро утолкала в шкаф юбки-блузки (благо, каждая приехала ко мне уже со своей вешалкой) и понеслась.

В холле я получила от кастелянши сразу два замечания, сделанных, правда, в очень мягкой манере. Первое касалось того, что благородной девице не стоит нестись по лестнице как угорелая, а второе – что следовало воспользоваться звонком, прикреплённым сразу у входа в спальню, под распорядком дня – тогда на вызов явилась бы одна из горничных и сама унесла мои пакеты.

Да уж, аристократом папаша-Баграр явно был неправильным, не научил меня прислугой направо-налево командовать.

12. ЛИЦА ПРИЯТНЫЕ И НЕ ОЧЕНЬ

ЗНАКОМСТВО

С этими мыслями я вернулась в спальню – и вовремя, иначе, спустя пару минут, сходу получила бы выговор и от классной дамы тоже. И за горничную, и за то, что из спальни ушла, когда мне говорили не уходить. Говорили же? А я забыла. И, вроде, можно было бы воспитательнице голову заморочить, а вот почему-то пищит потихоньку такое убеждение, что не надо. Не надо наглеть и магией налево-направо светить. Во всяком случае, без крайней на то нужды.

То, что здесь магов не видно, вовсе не значит, что их совсем нет. Эта мысль посещала меня с завидной регулярностью. А если они вдруг есть – вдруг им не понравится появление нового конкурента? Решит какой-нибудь магистр меня на ноль помножить, а у меня боевого опыта совсем мало, с мышкин коготок. Так что надо сидеть тихонько и по возможности практиковаться. Хоть защиты выставлять для начала, что ли.

Я достала из комода узелочек с риталидовой оправой и сунула его в карман. Мало ли, тут всякого ожидать можно. Вдруг какой всплеск, хоть будет во что обработанную ману сливать. Поразмыслив, сунула в объёмистый карман фартука тетрадку с началом записей по магии и самопишущую ручку из больничных запасов – если они тут этими ужасными перьями изощряются, у меня хоть своя будет. Неизвестно, насколько строго здесь придерживаются расписания, а записи продолжать нужно срочно, пока в памяти свежо.

Прошлась по спальне. Отметила, между прочим, отдельные отступления от казарменной строгости: на некоторых тумбочках лежали явно самодельные салфетки – вязаные или разнообразными способами вышитые. Наверное, продукция уроков рукоделия допускается к использованию? Примерно как те печеньки.

От нечего делать пересчитала кровати. Со стороны внешних окон было устроено двадцать пять спальных мест, со стороны коридора – двадцать три. Значит, ещё три запасных.

Не успела покончить с этими высокоинтеллектуальными вычислениями, как послышался звук открывающейся двери. Агриппина Петровна появилась из-за массива шкафов, окинула взглядом мою кровать, комод и шкаф, удовлетворённо кивнула и слегка повела рукой (очень элегантно, конечно же):

– Прошу следовать за мной.

Я последовала, составляя в голове примерную схему здания императорской гимназии.

Получалось, что в общем приближении здание гимназии действительно похоже на четыре прямоугольных корпуса, составленные квадратом (причём, на первом этаже и середина была занята каким-то помещением, а на его крыше, на уровне второго этажа, располагалось нечто вроде спортивной площадки). Завершали комплекс лестничные клетки, слегка выступающие по углам на манер крепостных башенок.

– Агриппина Петровна...

– Слушаю вас.

– Спальни занимают весь третий этаж?

– Здесь находятся все расположения отделений, а также хозяйственная комната, медицинский пункт с изолятором и малая гимназическая церковь.

– Прямо здесь, на этаже? – удивилась я.

– Да, на случай, допустим, чьей-то тяжёлой болезни, когда нет возможности выйти в большой храм, батюшка служит здесь.

– Спасибо.

Пошли мы не в сторону входной лестницы, а дальше по коридору, до следующего угла, напротив которого имелась в точности такая же лестничная клетка, как та, по которой я бегала в кастелянную, и спустились на первый этаж. С нижней площадки выходило три двустворчатых двери.

Одна, направо, с крупными мелкозернисто-стеклянными вставками, заложенная на массивную металлическую задвижку – с надписью «Пожарный выход». Рядом ещё висел устрашающий стенд с правилами поведения при пожаре и молотком в ящичке под стеклом. А напротив задвижки была весьма серьёзная надпись: «Если не можешь открыть – разбей стекло молотком!»

Вторая, очень похожая, уходила прямо, и сквозь её окошки виднелось некое подобие обширной остеклённой веранды.

А третья, с настежь распахнутыми створками, вела налево. В неё мы и повернули, и буквально через десяток шагов повернули ещё раз, оказавшись в большом, довольно строго и просто оформленном зале. В пять рядов стояли длинные столы. За дальним сидели, судя по всему, местные учительницы-воспитательницы (исключительно женщины), а за прочими – воспитанницы. Что меня внезапно поразило – платья на них были разные. Я почему-то думала, что все гимназистки будут в зелёном, а оказалось, что все четыре отделения имели форму своего цвета. Самые маленькие – кофейную, следующие – синюю, а самые старшие – бордового цвета.

– Барышни, внимание! – строго сказала моя классная. – Представляю вам новую воспитанницу нашего заведения, Марию Мухину.

Девицы дружно, как одна, встали и сказали хором:

– Приятно познакомиться. Добро пожаловать!

Две мысли одновременно мелькнули в моей голове. Первая: ну и дисциплина тут у них, судя по всему! А вторая: не всем так приятно, как хотелось бы. Устремлённые на меня взгляды выражали самые разнообразные эмоции, от живого любопытства до высокомерного презрения. Да и ладно. На самом деле я не особо была настроена заводить тут близкую дружбу. Мне пока вообще не очень понятно было, насколько я здесь задержусь, и не придётся ли слинять по-тихому.

Классная дама указала мне на свободное место у зелёного стола. Я села, чувствуя множество изучающих взглядов, и сказала фразу, которую пару раз слышала от медсестры тёти Тани, когда она заглядывала ко мне в палату во время еды:

– Ангела за трапезой!

Полагаю, тут она подойдёт лучше, чем Баграровское: «Пожирнее, чтоб шерсть лоснилась!» – или другой вариант: «Ну, чтоб в мясо, а не в сало!»

Мои соседки переглянулись, а одна, сидевшая почти напротив, отчего-то сморщила довольно выдающийся нос. М-м, это, очевидно, должно было меня зацепить? Ну-ну.

На столах стояли тарелки дымящегося супа, однако никто не ел. Внезапно из той же двери, откуда мы пришли, появился мужчина (факт сам по себе поразительный), одетый совершенно не так как все ранее виденные мной здесь представители сильной половины человечества – в длинное, до пят, простое, просторное и довольно архаичное чёрное одеяние. А! Я припомнила давешнюю рыбку памяти – батюшка! На груди у священника поблёскивал крест размером примерно с ладонь.

Все снова дружно встали.

Батюшка сходу кивнул всем оптом и начал напевно произносить странноватые слова. Общий смысл я уловила: спасибо высшим силам за всякую еду, аминь! После чего он размашисто изобразил большой крест над всей столовой сразу, прошёл на своё место за взрослым столом и все, наконец, взялись за ложки. Ели чинно, особо не переговариваясь. У «кофейного» стола дежурили три довольно молодых помощницы вроде горничных, но не совсем. Время от времени они делали замечания самым младшим, чтобы те не брякали ложками и не хлюпали, и вообще следили за порядком.

Суп мне, в целом, понравился. Чувствовался хороший навар. И вкус приятный, сладковатый – не забывайте, меня воспитывал медведь, а у медведей к сладкому особое отношение. Мяса, правда, было маловато – пара крошечных малозаметных кусочков. Зато овощей нормально и приправлено зеленью, что, в целом, уже неплохо.

Хлеб предлагался чёрный, и меня это тоже устроило – я такой люблю, однако заметила, что та девица со сморщенным носом свой кусок отодвинула с брезгливостью, и несколько сидящих вокруг, глядя на неё – тоже. Их дело. Или тут в моде особая худоба? Я так увлеклась обдумыванием этой мысли, что не успела отвести взгляд, когда носатая уставилась на меня, вздёрнув брови. Я пожала плечами и отвернулась к своей тарелке. Тоже мне, цаца.

На второе подали рис вперемешку с обжаренной морковкой, луком и снова мясом. Мда, если бы мяса было побольше, я бы не обиделась.

На третье – яблочный компот и пирожок, в котором через дырочку сверху просматривалась та же яблочная начинка.

Ну, что – чтобы в мясо, а не в жир!

В конце все снова встали, батюшка взял слово и сказал, что мы благодарим, и вообще, всё здорово. И все пошли, начиная с малявок.

Примечательно, что по лестнице подниматься не стали, все устремились по широкому коридору, ведущему, как и на третьем этаже, вдоль стены. Видимо, на обещанный в расписании променад?

Первое отделение двигалось под жёстким контролем. Второе – просто под строгим. Наша же Агриппина Петровна просто окинула своих подопечных взглядом и развернулась, в полной уверенности, что все последуют за ней. Классная дама четвёрок и вовсе подошла с каким-то вопросом к батюшке, махнув своим:

– Идите, барышни, я сейчас догоню.

Я шла по коридору в ровном строю из пар воспитанниц, в самом хвосте, и вдруг идущая за три пары впереди меня носатая девица резко остановилась и развернулась. Следующие за ней девушки сочли за благо обойти её с двух сторон, как ручей огибает камень, попавшийся на его пути.

Дождавшись меня, носатая вскинула согнутый крючком палец:

– А вам, мадемуазель, следовало бы знать, что в благородном обществе неприлично таращиться на малознакомых людей!

Она развернулась на каблуках так резко, что юбки взметнулись, и устремилась по коридору, рассекая воздух подбородком, я даже слово вставить не успела.

– Ты не обращай на неё внимания, – сказал голос из-за моего плеча.

Я обернулась. Слева стояла тоненькая девушка с очень светло-голубыми грустными глазами и пушистой косой цвета сгущённого молока.

– Это Далила, – глядя вслед носатой продолжила та, – она ждёт не дождётся, когда ей восемнадцать стукнет.

– И что тогда будет? – мне стало любопытно.

– По завещанию отца, это для неё срок замужества. Она в двенадцать ещё была просватана, за какого-то армянского князька. Месяц остался, вот она и фыркает, думает, взрослая уже.

– Поня-ятно, – протянула я. Судя по интонации беленькой девушки, «князёк» – это был некто, много о себе думающий, но имеющий мало веса в обществе. И эта Далила такая же, нос выше потолка. Пометить ей этот нос чем-нибудь, что ли? – А тебя как зовут?

– Маруся, – она перевела на меня свои грустные глаза, – Мария Рокотова, если это важно.

– Тёзка, значит. Ну, будем знакомы. Мария Мухина, – я протянула руку. Маруся немного удивлённо улыбнулась и пожала её:

– Мы прямо как мужчины.

– Да? Ну, извини. Меня в основном отец воспитывал.

– Да ничего. Пошли скорее, а то Агриппина изведётся.

Войдя в раздевалку, я подумала, что организовал заведённый порядок некто уж очень щепетильный. Шкафы были составлены боком к стене и на таком расстоянии от следующего шкафа, чтобы только дверцу открыть. Ты как бы оказывался в крошечном персональном футлярчике для переодевания. Не пойму я, для чего такие сложности в исключительно женском коллективе, ну, да ладно.

На внешней боковушке шкафа значился закреплённый за каждой воспитанницей номер, а под ним стояла сетчатая металлическая полочка – видать, для выставления задания чистильщику. Внутри, как и обещала горничная, меня ждали уличные вещи.

НА ПРОГУЛКЕ

Я думала, что выходить на прогулку мы будем через центральный холл, но оказалось, что в раздевалке есть отдельный выход, причём не сразу на улицу, а сперва в остеклённую галерейку, проходящую вдоль всей боковой стены здания. Впрочем, далеко по галерейке ходить не пришлось, здесь же, напротив выхода из раздевалки, находился и выход из этой «теплички». В нескольких метрах в стороне виднелся такой же выход из раздевалки четвёртого отделения; первое и второе выходили на противоположную сторону здания. Пока я крутила головой и разглядывала, как всё устроено, – естественно, оказалась последней.

Девицы разбрелись по дорожкам по-осеннему яркого парка – группами, парами. Моя давешняя собеседница стояла напротив входа, спиной к нему, рассматривая цветник с георгинами. Я подошла, молча встала неподалёку.

– Нам сказали, у тебя случилась потеря памяти, – всё так же глядя на цветы, сказала она, – и чтоб никто к тебе не приставал. Но если тебе что-то нужно – ты спрашивай. Если я смогу, отвечу.

Что ж, весьма ободряюще.

– Маруся, подскажи: как назывались блюда сегодняшнего обеда.

Она с изумлением посмотрела на меня:

– Неужели до такой степени?

– К сожалению – да, иногда не помню самых простых вещей. Хвала небесам, хоть речь не забылась.

– Действительно, могло быть и хуже, – согласно покачала она головой. – Если говорить последовательно: суп назывался «борщ», подан с чёрным бородинским хлебом, на второе был плов, хотя я бы так высокопарно его не именовала, затем компот из яблок и пирожок-расстегай с яблочной же начинкой. Не хочешь пройтись? Стоять зябко.

– Пошли, – мы направились вдоль живой изгороди. – А почему плов – не плов?

– В нормальном плове куда больше мяса. И подозреваю, что на преподавательском столе его и было больше.

– Это почему так?

– Очень просто. По уставу заведения преподаватели и учителя питаются из одного котла. Никто ведь не пойдёт ковыряться в порциях у воспитанниц. На вид блюда очень похожи...

Меня как-то возмутила эта ситуация. Особенно тот факт, что некто неизвестный тырит мясо фактически из моей тарелки!

– Так это что – получается, кухня ворует?!

Маруся иронично поморщилась:

– Скажем так, подворовывает. Слишком нагло обчищать императорскую гимназию вряд ли кто рискнёт. Но пощипать... Там кусок, тут лоток...

То-то мне показалось, что яблоки сперва слегка поварились в компоте, прежде чем начинкой стать! Я посмотрела на Марусю, так уверенно рассуждающую о нечистых на руку служащих.

– Папа мой государственным инспектором был, – ответила на невысказанный вопрос она. – Покрупнее дельцов по носу щёлкал. Эти – так, мелкие сошки.

– Но у детей воровать? – это даже звучало как-то... фу.

– Согласна, подленько. Однако, они осторожны. Я с августа наблюдаю. Ходят по краю, на цыпочках. Рыбу поделить на порции чуть меньшие, чем положено. С каждого куска грамм по десять-двадцать – и вот тебе, три килограмма севрюги. А если по тридцать грамм усечь – то и все пять. Котлетки рубленные, то же самое, чуть поменьше накрутить. В тефтельки побольше риса добавить – не учителям, конечно, Боже упаси! Вдруг кто догадается. С мясом вот сегодня ловко обошлись. Явно же из супа вынули и воспитанницам на нём же недоплов этот состряпали. Два раза, считай, сэкономили.

Я аж остановилась.

– Ну, это, я считаю, уже наглость!

– Наглость, – согласилась Маруся, – но труднодоказуемая. Сейчас побеги к ним проверять – гарантию даю, никакого лишнего мяса в кухне нигде не припрятано.

– Уже вынесли?

– Конеч-чно. Или сами под благовидным предлогом выходили, или к ним кто-нибудь из семьи прибегал.

Нет, вроде мелочи, но изо дня в день вот так...

– Маруся, у меня, кажется, есть план.

– Если ты хочешь начальству на них открыть глаза, повторяю: не стоит. Крайне труднодоказуемо, а себе репутацию подпортишь...

– Нет, начальство вообще ничего не узнает. Во всяком случае, пока, – я покусала губу. – Я всё обдумаю и вечером тебе расскажу, хорошо?

– Только, прошу, хотя бы посоветуйся со мной, договорились? – похоже, Маруся была настроена крайне скептически.

– Договорились. Слушай, а зимой тут очень холодно?

Маруся сложила светлые брови домиком:

– Ничего себе... Ой, извини!

– Не переживай. Я учебники географии перечитала, но Россия такая большая!

– Это верно. Здесь у нас бывает холодно, хороший снег выпадает, и не очень сыро, но сильных морозов не очень много. Вот пару лет мы жили в Якутске, папа алмазные прииски инспектировал. Ты не представляешь, что там зимой творится...

Мы долго болтали и убрели в самый дальний угол сада, когда раздался звон небольшого колокола.

– Это сигнал на конец прогулки! – Маруся с довольно умеренной поспешностью развернулась в сторону раздевалки. – Пошли, а то на урок опоздаем. Музыкантша у нас принципиальная, не успеем до звонка – может заставить весь урок стоять.

13. ПРОДОЛЖАЮ ОСМАТРИВАТЬСЯ

ПЕРВЫЕ УРОКИ

В помещение раздевалки мы вошли в числе последних.

– Барышни, прошу поторопиться, – подбодрила отстающих Агриппина Петровна, – у нас пять минут.

В музыкальный кабинет мы поднялись, когда все остальные уже сидели.

Носатая Далила фыркнула:

– Одна замороженная нашла другую!

– Воспитанница Алефьева, вы получаете замечание! – строго обрезала её саркастические потуги идущая следом за нами классная. – Барышни, прошу занять места.

Мы с Марусей сели на два крайних пустых стула из пятнадцати, составленных дугой напротив рояля, а я с досадой подумала, что язва Далила нарывается, и хорошо бы ей найти другой объект для своего внимания. Вот, например...

Пока я сосредотачивалась для узконаправленного магического луча, дверь распахнулась, и в кабинет, прижимая к себе кипу нот, стремительно вошла высокая сухощавая дама в фиолетовом учительском платье. Все немедленно встали.

Музыкантша вывалила ноты на крышку фортепиано и обернулась к нам, прямая, как швабра:

– Добрый день, добрый день! Присаживайтесь, прошу. Приветствую и новую воспитанницу. Вас зовут Мария?

– Да, верно, – ответила я.

– Очень приятно. Меня называйте Лидия Сергеевна или госпожа Тропинина.

– Взаимно приятно, Лидия Сергеевна.

– Играете на каком-либо инструменте?

– К сожалению, ничего об этом не помню.

– М-хм... Можете что-нибудь спеть?

– Могу. Есть несколько песен, которые любил мой отец. Только... – я вдруг усомнилась, насколько это будет уместно.

– В чём дело?

– Они все на другом языке.

Тут на меня с любопытством вытаращились все.

– На каком языке?

На секунду я задумалась: стоит ли озвучивать настоящие названия? Хотя, много врать – заврёшься.

– На гертнийском.

– Никогда не слышала о таком.

Я пожала плечами:

– В мире множество разных народов, и о большинстве мы никогда не слышали.

– Действительно. А о чём она, вы можете рассказать?

Я подумала, что если переведу, как остатки экипажа со сбитого воздушного корабля принимают неравный бой в скалах, отбивают все атаки, а потом идут домой по выжженной пустыне, это будет как-то не очень, и просто ответила:

– Нет.

Учительница переглянулась с классной дамой:

– Что ж, давайте послушаем песню на неизвестном нам языке. В конце концов, мы ведь хотим оценить музыкальные способности, правильно? Мария, пройдите сюда, к инструменту.

Я остановилась рядом с роялем и собралась с духом. Ну, что ж, петь так петь. Как большинство военных гертнийских песен, эта смахивала на марш, но я постаралась спеть мелодично, как смогла.

После первого куплета Лидия Сергеевна помахала пальчиками:

– Так-так, погодите... Немного странный строй, напоминает пентатонику...

Я молчала и ждала, потому что понятия не имела, что такое пентатоника.

– Ну-ка, ну-ка, – музыкантша заиграла, вполне чётко попадая в мелодию. – Так?

– Да, очень похоже.

– Отлично. Теперь у меня вопрос. Мария, вы можете петь погромче?

– Насколько громче?

– Максимально.

Не то что бы я обладала мощным природным голосом, но есть ведь такая штука как магическое усиление. Если уж нужно громче. Однако, максимально? В помещении? Я представила себе вылетающие из окон стёкла и кровь, текущую у присутствующих из носов и ушей...

– А можно послушать, как это должно звучать? Максимально?

Лидия Сергеевна снова посмотрела на классную, получила от неё некий неведомый сигнал, слегка кивнула:

– Хорошо. Анечка, пройдите к инструменту.

Круглолицая, довольно рослая и дородная Анечка встала рядом со мной, перекинув толстую (натурально, чуть не с руку толщиной!) косу с груди за спину.

– «Не для меня», – кивнула Лидия Сергеевна, – один куплет.

Анечка кивнула и прикрыла глаза. Пошло вступление, и в какой-то момент Анечка набрала воздуха, разом увеличившись так, словно вот-вот взлетит. Или мне так показалось?

– Н-Н-НЕ-Е-Е-Е ДЛЯ МЕНЯ-А-А-А... – наполнившая воздух вибрация ударила так внезапно, что я едва успела сунуть руку в карман, где лежал мой заветный накопитель.

– ПРИДЁ-О-ОТ ВЕ-ЕСНА-А-А-А...

Вместе с тем я почувствовала, что волосы у меня опять словно электризуются, по рукам и ногам побежали мурашки. Эта Аня каким-то образом трансформировала и сбрасывала концентрат сырой энергии! И стёкла в окнах немного-таки дрожали.

– ...НЕ ДЛЯ МЕНЯ ДОН РАЗОЛЬЁ-ОТСЯ, – Анечка широко повела рукой, накрывая волной энергии зал, –

И СЕРДЦЕ ДЕВИЧЬЕ ЗАБЬЁ-ОТСЯ С ВОСТО-ОРГОМ ЧУВСТВ НЕ ДЛЯ МЕНЯ-А-А...

А ведь она могла бы с лёгкостью кровь из носов вышибать, если бы захотела!

Аня замолчала и слегка кивнула головой. Я постаралась незаметно вынуть руку из кармана.

– Спасибо, – любезно улыбнулась Анечке музыкантша, – садитесь.

И выжидающе уставилась на меня.

– Так максимально я могу, – честно сказала я, и Лидия Сергеевна вытаращила глаза:

– Что ж, прошу.

Она заиграла вступление громче. Я запела. И всё-таки маленько перестаралась. В том месте, где Баграр всегда кричал: «Раненых в центр! Сомкнуть щиты!» – (имея в виду магические энергетические щиты, конечно же) – тонкий стакан, стоявший на рояле, сделал лёгкое «чпок» и треснул.

Я обескураженно замолчала.

Лидия Сергеевна слегка отъехала назад на своём крутящемся стульчике на колёсах и смотрела на меня странно. Наконец она с чувством сказала:

– Весьма! Немного сдержанности – и будет отлично! Но это мы оставим для сольных партий. Сейчас же, Мария, ориентируйтесь на общий уровень громкости хора, хорошо?

– Конечно.

– Садитесь. Весьма, да... Итак, барышни...

Дальше мы пели хором какие-то упражнения и романс «Утро туманное, утро седое». Потом ещё слушали музыкальные этюды об осени разных композиторов. Производилось это не только с помощью фортепиано, но и посредством замечательного устройства, на котором крутились чёрные диски, тонкие, но твёрдые, а прислоняемая к ним игла на ручке передавала звук на звуковоспроизводяшую тумбу, обтянутую чёрной тканью. Дивно! В чём-то даже удобнее, чем поющие кристаллы.

Для второго урока (географии) требовалось перейти в другой кабинет. В коридоре я потихоньку спросила Марусю:

– А вот эта штука, которая пела – это что?

– Проигрыватель, – также тихо ответила она, – или по-другому радиола, а ставят туда пластинки.

– Ясно.

Мы завернули за угол и чуть не воткнулись в Далилу.

– Что, думаешь, вспомнила как петь – теперь звезда? – прошипела она.

Вот же привязалась!

– Я тебе сейчас так спою, что у тебя глаза вытекут! – разозлилась я. – И вообще, слышала – от вредности прыщи выходят? То-то твой женишок обрадуется, получив прыщавую невесту! – и я с удовольствием воткнула ей в нос подготовленный узконаправленный магический пучок.

Далила схватилась за кончик носа, как будто её кольнуло.

– Что, уже лезут? – ехидно усмехнулась я.

– Девушки, что здесь происходит? – раздался строгий голос Агриппины (а что, все её без отчества между собой зовут, вот и я тоже). – Алефьева, опять вы?

– Она сказала, что у меня от вредности прыщи вылезут! – возмущённо ткнула в меня пальцем Далила.

– Не удивлюсь, если всё так и случится, – классная была явно не в настроении долго мусолить тему. – Вечером мы поговорим с вами подробнее, а пока идите!

Не успела я обрадоваться, как классная повернулась ко мне:

– Мария, я прошу вас воздержаться от грубых и опрометчивых замечаний. Это не подобает девице благородного происхождения. Не стоит брать пример с дурных образцов поведения.

– Хорошо.

А что ещё надо было сказать? Нет, хочу быть грубой и дурной?

Маруся стояла рядом, совершенно спокойно наблюдая эту сцену. Классная легко взмахнула рукой:

– Всё, идите на занятие, барышни.

Маруся подвела меня к кабинету, на которой значилось: «17 класс».

– А это что, вроде классного кабинета? – удивилась я.

– Классный кабинет и есть. Здесь почти все уроки проходят, которые с тетрадками и учебниками, – Маруся немного помялась. – Маша, садись со мной?

– А ты одна сидишь? Вас же четырнадцать в классе было.

– Они, понимаешь ли, считают меня немного... блаженной, что ли. Да и сдружились они все тут за восемь лет, а я только месяц. Я их по именам-то не всех запомнила...

Ах, ты ж! Она же сказала: «с августа наблюдаю».

– Конечно, сяду с тобой, какой разговор!

Но когда мы зашли в кабинет, Маруся с досадой сказала:

– Ах, не получится!

– Почему?

– Видишь, твои учебники на вторую парту положили, там девочка одна сидит.

– Ну, пусть одна и сидит. А я с тобой. Ты где сидишь?

– На последней парте у окна на улицу.

Всего в классе было девять парт, составленных в три ряда. Три ближние к доске были заняты полностью, среди вторых имелось одно свободное место, и две девицы сидели на третьей парте ряда, ближнего к стене коридора.

Здесь, как в спальнях, были окна, выходящие на улицу, и окна, выходящие в коридор, по паре с каждой стороны. Ещё имелся стол для преподавателя, с небольшой кафедрой, доска для писания белыми длинненькими брусочками, стол позади парт (для классной дамы), шкаф неизвестного назначения с непрозрачными дверцами и раковина. Раковине я удивилась, но оказалось, что в ней прополаскивают тряпки для вытирания доски. А белые брусочки называются мелом.

А пока нас слегка подтолкнула в класс Агриппина:

– Барышни, что же вы встали у порога?

– Агриппина Петровна, я на третью парту с Марусей сяду, хорошо?

Мне даже не пришлось применять внушение. Классная улыбнулась:

– Что ж, хорошо. Надеюсь, мне не придётся делать вам замечаний?

Я ответила, как Баграр в подобных случаях:

– Боюсь, я не могу дать вам в этом вопросе стопроцентных гарантий.

Агриппина легко засмеялась:

– Во всяком случае, это честно. Садитесь вместе, но прошу соблюдать дисциплину. Маша, заберите приготовленные для вас учебные пособия со второй парты.

География оказалась довольно скучной. И, что самое противное, скучна она была и самой преподавательнице. На третьей минуте полкласса начали клевать носами. Меня это до крайности не устраивало, потому что тема была, в которой я хотела хотя бы относительно разобраться: «Экономическое районирование Российской Империи». А если так?..

Я сконцентрировалась и подняла руку.

– Слушаю? – удивилась географиня.

– Извините пожалуйста, вы не могли бы подробнее пояснить, по каким принципам происходит деление страны на регионы? Мне очень интересно, – в это «очень интересно» я вложила максимум внушения, на который была способна.

– Очень интересно? – растерянно переспросила преподавательница.

– Очень интересно, – закрепила внушение я.

Второй раз воздействие вышло не таким узконаправленным, и девчонки завозились, с любопытством таращась на вывешенную у доски большую карту империи, разделённую на зоны.

Учительница тоже обернулась к карте, двигаясь несколько заторможенно, и я испугалась, что сделала что-то не так, но тут она вдруг живо обернулась к нам, глаза её блестели:

– Действительно, тема наша сегодня крайне, крайне увлекательна! Можно сказать, что в этом году мы с вами начинаем разбираться в том, что составляет основу благосостояния нашего государства. Итак...

Дальше всё пошло куда веселее и реально довольно интересно.

– Как тебе это удалось? – спросила Маруся, когда мы пошли на полдник.

– Что?

– Раскачать географичку. На прошлом уроке я думала, что челюсть вывихну, пытаясь не зевать. А Анечка уснула и стукнулась лбом в парту, аж гул пошёл. Это было единственным занимательным моментом того урока. Ане потом пришлось остаток времени стоять.

– Не знаю. Может быть, она вдруг правда вспомнила, что тема интересная? Бывает с людьми такое.

– Бывает, – согласилась Маруся, – но уж очень редко.

ВЕЧЕРНИЙ ЧАЙ, СОЧИНЕНИЯ И УЖИН

Чаепитие было с одной стороны простым, а с другой (по моему скромному разумению) устроенным так, чтобы воспитанницы тренировались быть хозяйками. На столах стояли небольшие самовары с кипятком и заварник – на каждых пять-шесть человек. Разливала чай дежурная воспитанница. В дополнение прилагались сливки, кружочками нарезанный лимон, несколько видов варений и выпечки, в том числе и те знаменитые печенья, которыми меня угощала директриса.

Если в обед атмосфера была более строгая, то за вечерним чаем поощрялось поддержание занимательных бесед. Воспитанницы весело переговаривались.

– И сливки молоком разбавленные, – совсем тихо сказала мне Маруся, качнув фарфоровым сливочником, прежде чем забелить себе чай. – Нет, даже водой. Ещё в августе они себе такого не позволяли.

Обнаглели, значит? Ну-ну.

Однако, печенья были вкусные, и настроение у меня поползло вверх.

После чая мы направились в своё отделение, на подготовку уроков. Предварительно классы зашли в свои учебные кабинеты, взяли необходимое (в частности, семнадцатому нужно было к завтрашнему дню написать какое-то сочинение) и расположились в комнате для самостоятельного приготовления уроков (девочки коротко называли её учебкой). Я подумала, что никаких произведений пока не читала, чрезмерное рвение проявлять не собираюсь, а вот использовать два часа для собственных записей по магии считаю вполне целесообразным. Тем более что парты тут стояли не сдвоенные, а одинарные – чтобы никто из воспитанниц не думал беседовать с соседкой вместо полезных занятий.

В семь пятнадцать Агриппина объявила, что пора заканчивать наши упражнения, а в семь двадцать мы уже строились на ужин. Ходили тут строго парами – по крайней мере, до сих пор никаких отклонений от этого установления я не наблюдала.

На ужин предложили кашу гречневую с запечёнными куриными ножками, винегрет и чай с выпечкой. Маруся критически оценила предложенные к чаю ватрушки и брезгливо поморщилась.

– Что, опять? – спросила я одними губами, слегка прикрыв нас от чужого любопытного внимания.

– Я понимаю, дорогая рыба, мясная вырезка или, на худой конец, сливки. Но творог? Продукт дешёвый, копеечный, можно сказать. Да и сдобы в тесте совсем мало. Это уже, голубушка, от чистого пристрастия к воровству.

Более наблюдать, как меня обворовывают, я была не намерена, и когда наше отделение направилось к себе наверх, дёрнула Марусю за руку и свернула в боковой коридор, которым мы ходили днём.

– Ты что? – удивилась она.

– Тише. Сейчас все разойдутся, и мы эту кухню тряхнём.

– Глупости это. Ничего мы не добьёмся, только Агриппина изводиться будет.

Я-то знала, что ни Агриппина, ни кто другой нервничать и терять нас не станет. Однако, судя по голосам, кто-то из учителей собирался повернуть в наш коридор. Я затащила Марусю за портьеру. Понятное дело, можно было и вовсе не прятаться, накинуть на нас невидимость, да и всё, только как потом это Марусе объяснять?

Несколько пар ног прошествовали мимо, обсуждая какое-то грядущее мероприятие. Постепенно всё стихло, только в столовой передвигали мебель да гремели большими баками. Шумела вода.

– Ну, и какой у нас план? – Маруся явно находила идею дурацкой.

– Послушай, – я посмотрела на неё очень серьёзно, – только это тайна. Мой отец научил меня некоторым особенным... молитвам. Я знаю, как сделать, чтобы вор проявил себя.

Вопреки моим опасениям, Маруся посмотрела на меня заинтересованно.

– Ты знаешь, когда мы с папой жили в Якутии, там тоже был такой человек. Он мог помолиться и шёл дождь или наоборот – солнце появлялось из-за туч. Кровь останавливал. У него и ученики были. Только он говорил, этому учиться очень долго.

– Я и училась долго. Десять лет, – прошептала я.

– Значит, получится? – глаза у неё словно засветились.

– Сто процентов!

– Тогда пошли!

Мы вошли в столовую в тот момент, когда уборщица протянула руку, чтобы задвинуть засов на двери. Увидев нас, она так и застыла, вытаращив глаза и бормоча: «Чево это?»

– Все ли работники кухни здесь? – спросила я, щедро добавляя в голос подавление воли.

– Все, барышня...

– Пошли, – кивнула я Марусе, – и ты, – уборщице, – закрой дверь и иди за нами.