MARVEL: Ничего личного, это выдумка

## Глава 1. Откровение на крыше

Я сидел на парапете Старк-Тауэр и ел тако.

Тако был так себе. Из забегаловки на 47-й, где курицу маринуют в чём-то подозрительно зелёном — то ли соус, то ли кинза, то ли что-то, что выросло само в углу холодильника и решило, что оно теперь заправка. Но я был голоден, под рукой ничего другого, а ветер на крыше высокого здания всегда добавляет еде дополнительные вкусовые ноты. Сегодня нотой дня был керосин — внизу как раз протарахтел муниципальный грузовик, и весь его выхлоп честно поднялся ко мне на парапет, чтобы я не скучал.

Внизу шумел Манхэттен. Фары, реклама, чей-то ор из окна этажа на пятидесятом — кто-то выяснял отношения по поводу немытой посуды, и, судя по громкости, посуды было много. Я свесил ноги в пустоту, поправил катаны за спиной (одна, конечно же, тут же ткнулась мне рукоятью в почку, и я в который раз подумал, что надо бы проконсультироваться с каким-нибудь эргономистом насчёт правильного ношения двух мечей в положении сидя — потому что производители катан явно никогда не сидели на парапетах), и продолжил жевать.

Фоном в башке шли мысли о бекон-бургерах. Тако в руке тут был ни при чём, я мечтал о настоящих кадиллак-бургерах из бистро Тано-серба в Куинсе. Тано всегда давал мне двойную порцию бекона. Один раз я разогнал шпану, что прицепилась к его племяннику Бошко, четырнадцатилетнему задохлику с ушами как ручки от кастрюли. Шпана, кстати, тоже была четырнадцатилетняя — я никого не убивал, просто рыкнул, помахал железом, и они разбежались с такой скоростью, что один потерял кроссовок. С тех пор Тано считает меня героем и кормит беконом. Бедный Тано. Если бы он знал, чем я зарабатываю по вечерам, он бы мне и салфетки не дал.

Бекон у Тано, кстати, особенный. Толстый, почти как маленький стейк, поджаренный до той стадии, когда край уже хрустит, а середина ещё мягкая, и если правильно подгадать момент, можно услышать, как он трещит. Я однажды попробовал воспроизвести этот бекон дома. Купил сковородку за восемьдесят долларов, специальную, с антипригарным покрытием из чего-то космического. Спалил её на третий день вместе с половиной кухонного гарнитура. Вывод: бекон делают руки, сковородка тут на подхвате, а руки у меня заточены под катаны и для завтраков годятся плохо. Каждому инструменту своя задача.

Где-то на восьмом тако в моей жизни я вспомнил, что вообще-то залез сюда не за этим. Но это потом. Сначала, как всегда, надо было разобраться с внутренней аудиторией, потому что в голове у меня, как обычно, орали двое.

Белый бубнил, что я должен сосредоточиться. У меня заказ — флешка с серверов Старк-Индастриз, мне за неё обещали серьёзные пятизначные, и я, как-никак, профессионал, а профессионалы не зависают на парапетах с зелёным тако, размышляя о беконе. Сосредоточься, Уэйд. Думай о деле. Думай о деньгах. Думай о репутации, которая у тебя, между прочим, и так на уровне коврика у двери.

Жёлтый был не согласен. Жёлтый считал, что нам нужна шаурма — именно шаурма, тако не считается, большая разница, — и что у бариста в кофейне Старка на первом этаже глаза цвета крепкого ристретто, и что если спуститься быстро, можно успеть с ней поздороваться до закрытия смены. Жёлтый вообще редко думал дальше, чем на пять минут вперёд, и я считал это одной из самых здоровых черт в нашей компании.

Я слушал их обоих вполуха. Мы знакомы лет пятнадцать, и за это время я выработал что-то вроде иммунитета — как у человека, который живёт над автомастерской и перестал слышать дрель. Доел тако, скомкал обёртку, кинул вниз. Потом мысленно извинился перед городом — кому-то наверняка прилетит на голову, не нарочно, такая у меня карма. Облизал пальцы через прорезь в маске, что технически невозможно, но я Дедпул, я и не такое умею игнорировать.

И вот тогда случилось ОНО.

## Уэйд.

Я замер.

Белый замер тоже. И жёлтый замер. А это, между прочим, новость — эти двое в жизни не затыкались одновременно, они всегда орали внахлёст, как два радио на соседних волнах. А тут вдруг — ровно. Ни звука. И в этой ровности проступил кто-то третий.

Чужой. Не из моих квартирантов. Холодный, чёткий, будто кто-то печатает на клавиатуре, и каждая буква садится точно туда, куда положено. Без интонации. Бесполый, ровный, оператор колл-центра, у которого закончилась смена ещё час назад. Просто ОН, и всё.

— Это кто? — спросил я вслух, в пустоту крыши. К новым лицам в голове я не привык обращаться молча, практики не было.

## Это автор.

— Какой ещё автор?

## Твой.

Я подождал секунд десять. Белый и жёлтый молчали, слушали — притаились, как двое пацанов, когда в подъезд зашёл участковый. Новый явно ждал моей реакции. У меня было два варианта: послать его в три буквы (классика жанра) или уточнить. Я выбрал уточнить. Зачем — сам не понял. Может, потому что голос звучал так, будто посылать его бессмысленно — он просто молча пересоберёт меня заново и продолжит с того же места, и я даже не замечу шва.

— Окей, — осторожно протянул я. — Автор. Чего пишем? Список покупок? Завещание? У меня, кстати, есть пожелания насчёт похорон, я хочу, чтобы меня кремировали и развеяли над буфетом в IKEA. Конкретно над тем отделом, где фрикадельки. Чтобы каждый раз, когда какая-нибудь семья из Нью-Джерси берёт себе двадцать штук с брусничным соусом, частичка меня была рядом. Это называется наследие.

Голос не ответил. Видимо, шутки в его бюджет не входили, он висел в моей голове гладко, без единого хмыка, как ценник в супермаркете. И от этой гладкости мне сделалось чуть-чуть не по себе, чего со мной, между прочим, не случалось со времён того инцидента с зеркальным лабиринтом и Мистерио, но это отдельная история и я обещал адвокату про неё больше не вспоминать.

Раз гладкость меня нервировала, я решил зайти с другой стороны и подкинул ему пару объяснений, кто он на самом деле.

Версия первая: шизофрения номер три, запасной фронт. У меня уже двое квартирантов, почему бы не подселить третьего, рынок голосов в моей голове перегрет, но место всегда найдётся.

## Нет.

Версия вторая: глюк от плохого тако. Зелёная курица всё-таки выглядела чересчур бодрой для курицы.

## Нет.

Версия третья: розыгрыш Старка. С него станется напихать в башню каких-нибудь внушающих колонок и развлекаться, глядя, как наёмник на крыше разговаривает сам с собой про IKEA.

## Нет.

На четвёртую («я уснул, и мне всё это снится, и сейчас прозвенит будильник») голос тоже сказал «нет». А на пятую — добавил кое-что сверху.

## Уэйд. Ты в выдуманном мире. Я его пишу. Это книга. У книги есть жанр — чёрная комедия с мета-иронией. Главный герой — ты.

Я попробовал засмеяться.

Получилось плохо. Смех вышел сухой, как крекер позапрошлого года, без обычной подкладки — белый и жёлтый, которые обычно ржали со мной за компанию, опять молчали, и от этого собственный хохот прозвучал в пустой голове как-то одиноко.

— Окей, — выговорил я медленнее, в пустоту крыши. — Допустим. Допустим, я в книге. Тогда докажи. Я ж не папа римский, чтобы верить на слово.

## Доказывать персонажу, что он персонаж, — это рекурсия, которая не входит в мой бюджет токенов на сегодня. Но один доказательный акт я тебе сделаю. Подожди.

Я подождал.

И тогда у меня в голове щёлкнуло. Тихо, аккуратно — будто кто-то поднялся на чердак, вынес оттуда два пыльных ящика и прикрыл за собой дверь. Без грохота. Очень профессионально. Так выносит чужое добро вор с большим стажем.

Чтобы понять, что именно у меня вынесли, я позвал белого. Никто не отозвался.

Позвал жёлтого. Тоже.

И сидел потом, прислушиваясь к собственной голове, и там было тише, чем за все пятнадцать лет нашего знакомства. Не намертво глухо — я ведь Уэйд, у меня всегда что-то бубнит на фоне, какая-нибудь реклама хлопьев или мотив из «Игры в кальмара». Но двух конкретных голосов, которых я знал как родных братьев, которые орали мне в уши с самых восьмидесятых, просто НЕ БЫЛО. Будто кто-то выдернул их из розетки, смотал шнур и унёс.

— Слушай, — произнёс я очень осторожно, чуть ли не по слогам. — Ты сейчас что сделал?

## Я их выпилила.

— В смысле — выплиила?

## В смысле, что в новой редакции у тебя нет двух внутренних голосов. Они дублируют функцию. Вакансия одна, я её занимаю. Белый и жёлтый уволены без выходного пособия.

— Эй, эй. У них тут работа была, между прочим. Они со мной с восьмидесятых, мы вместе пережили три отмены сериала и один очень неудачный фильм.

## Они с тобой с того момента, как тебя написал предыдущий автор. У меня другой стиль. Привыкай.

Япона кросс. Я сидел на ветреном парапете, тако уже доеден, а у меня в черепе только что провернули корпоративный сговор с увольнениями, и идея эта была настолько крупная, что я физически не понимал, в какой карман её сунуть.

Я попробовал поплакать. Не вышло — слёзы у меня регенерируют быстрее, чем накапливаются. Попробовал разозлиться — тоже мимо, злость требует, чтобы было на кого, а голос даже лица не имел. Попробовал пожалеть белого с жёлтым — вот это получилось, аж на целых четыре секунды, я даже мысленно снял за них шляпу.

Хотя по-хорошему скучать по этим двоим — всё равно что скучать по соседу, который пятнадцать лет сверлил стену в семь утра по воскресеньям. Белый постоянно читал мне лекции про ответственность, будто я записался к нему на курс повышения квалификации. Жёлтый орал «еда!» и «взрыв!» с интервалом примерно в сорок секунд, и если бы я слушал его всерьёз, я бы уже давно весил триста фунтов и сидел за поджог. Так что нет, караул-перепрошивка, я не плакал. Я просто отметил факт. Двое съехали. Квартира освободилась.

А потом любопытство сожрало и жалость. Любопытство у меня всегда было самым прожорливым жильцом, и оно тут же погнало меня в наступление.

— Слушай, — сказал я. — У меня вопросы.

## Я заметила. Их шестнадцать. По порядку.

— Как тебя звать?

## Не сейчас.

— А когда?

## Не скоро.

— Ты в курсе всего? Знаешь, чем кончится?

## Я пишу в моменте. Будущего не знаю. Я узнаю его одновременно с тобой, только печатаю чуть раньше.

— Можешь дать мне суперсилу? Ну там, лазеры из глаз, полёт, умение красиво уходить от взрыва не оборачиваясь?

## Нет.

— А убрать у меня регенерацию можешь?

## Зачем?

— Эстетика. Хочу один раз умереть нормально, по-человечески, чтобы с венками и грустной скрипкой. А то я помираю по три раза в неделю, и никакой торжественности. В прошлый вторник меня переехал мусоровоз на Восьмой авеню. Знаешь, что меня там добило? Сам мусоровоз — ладно, бывает. Добило то, что я через десять минут встал, отряхнулся, а водитель уже уехал, даже не извинился, даже визитку не оставил. Человека переехал — оставь хотя бы записку. Элементарная вежливость. Я полчаса сидел на бордюре и собирал себя обратно в правильном порядке, и за всё это время ни один прохожий не предложил мне воды. Манхэттен, что с него взять.

## Регенерация — твоя базовая характеристика. Снять её — значит переписать персонажа. Я не переписываю, я пишу прозу. Хочешь капремонт — жди следующего автора.

— Ладно. А почему я тогда тебя слышу, а, скажем, Старк своего автора — нет? У него ж тоже наверняка кто-то есть наверху, кто решает, когда ему побриться.

## У Старка ровный шов. У тебя рваный. Подробности позже.

Я не понял ни слова, но кивнул с умным видом, будто всё понял. Этому навыку меня научила ещё школа — кивать на математике с лицом человека, который вот-вот выведет теорему, а на самом деле считает ворон за окном. Работает безотказно лет тридцать.

— А кто меня создал, сказать можешь?

## Это длинный разговор. Не сегодня.

Я выдохнул в маску, и ткань у рта тепло отсырела. Странный был кайф — будто впервые в жизни говорю с кем-то, кто знает меня лучше, чем я сам. Белый и жёлтый так не умели: они знали меня изнутри, копались в кишках моих комплексов, но смотрели снизу. А эта смотрела сверху. С потолка. Как камера наблюдения, которой выдали клавиатуру и саркастический модуль. И при этом, судя по «их шестнадцать, по порядку», она ещё и не выносила моей болтовни.

Это уже было похоже на отношения. Здоровые, продуктивные отношения, где одна сторона хочет говорить, а вторая хочет, чтобы первая закончила.

И вот тут, на фоне этих новеньких отношений, я вспомнил, что по канону мне сейчас полагалась депрессия.

Я честно про неё подумал. На полсекунды. У меня уже была одна большая, фундаментальная депрессия — в две тысячи шестнадцатом, развёрнутая по полной программе: Ванесса, рак, лицо как запечённая картошка, которую к тому же уронили на пол и подняли с собачьей шерстью. Я через неё прошёл. Знаю весь маршрут, все станции, где буфет, где туалет. И ехать туда второй раз мне категорически не хотелось.

Поэтому я выбрал короткую дорогу. Логика была простая, как табуретка. Если я в книге — значит, правила больше не правила. Если я выдуман — значит, мне можно что угодно, потому что отвечать всё равно некому и нечем. Старк не настоящий. Копы не настоящие. Сестринство не настоящее. Мои долги, мои судебные предписания, тот тип из Бруклина, которому я задолжал за три аренды квартиры, — всё нарисованное. Реальными в этом раскладе оставались только мои катаны, потому что они тоже выдуманные, как и я, и потому им на всё это глубоко и ровно.

Я даже немного завис на этой мысли, прокручивая её, как монетку между пальцами. Получалось красиво. Всю жизнь — ну, ту её часть, которую я помню, а помню я её обрывками, потому что мозг мне регулярно отрастает заново и часть архивов теряется при переезде — мне кто-то что-то был должен или я кому-то. Счета, угрозы, контракты, кодекс наёмников, который я подписал спьяну и до сих пор не читал. И вот сидит на парапете человек в обтягивающем костюме и узнаёт, что всё это — слова на странице. Чужие слова. Я их даже не писал. А раз не писал, то и платить по ним не обязан. Это как обнаружить, что ипотека была у соседа, а ты просто перепутал почтовый ящик пятнадцать лет назад.

Под маской я уже улыбался. Улыбался как пацан, которому только что объявили, что в школе сегодня отменили все уроки, причём навсегда, и физкультуру тоже, и того физрука, который орал «Уилсон, двадцать отжиманий», и саму идею физры как явления. Зла в этой улыбке не было ни капли, зато распирал чистый, ничем не разбавленный кайф от мысли, что весь мир — декорация, а я только что нашёл дверь в подсобку.

С этой улыбкой я и вернулся к рабочему вопросу.

— Слушай, — окликнул я пустоту. — Я ведь сюда зачем-то полез. Флешка с серверов. Сестринство платит. Помнишь?

## Помню.

— А давай не пойду.

## Я не указываю тебе, что делать. Я просто это пишу.

— Окей. Тогда не иду.

Я встал, потянулся так, что щёлкнуло где-то между лопаток, и заглянул вниз. Там, у самого подножия башни, на первом этаже, тёплым жёлтым светилась витрина кофейни Старк-Индастриз, она как раз закрывала смену. Кофейню эту я знал хорошо: за стойкой сейчас кто-то протирает кофемашину, а на полках позади стоят керамические кружки с эмблемой Старка. По тридцать четыре девяносто девять штука, я помнил цену, потому что однажды заглядывал в их онлайн-магазин в три ночи от скуки. И макаруны там были, по восемь пятьдесят. И никакого Сестринства, никакой флешки, никакого заказа. Внизу просто работала старковская кофейня.

## Уэйд. О чём ты сейчас думаешь?

— О кружке.

## О какой?

— С эмблемой Старка. С золотым ободком. Тяжёлой такой, керамической. Чтобы лежала в руке весомо.

## Это не входило в план главы. Шучу. Входило.

— Ну вот, — сказал я и впервые за вечер почувствовал себя совершенно нормально. — Это и есть смысл.

И, объявив себе этот новенький смысл жизни, я перелез с парапета обратно на крышу, проверил катаны (на месте, обе, одна по-прежнему точит зуб на мою почку), убедился, что обёртка от тако улетела по ветру в правильную сторону — на газон, а не на проезжую часть, у меня есть принципы, — и двинулся к служебной двери с облупленной краской.

## Уэйд.

— Ммм?

## Это первое решение, которое ты принял после осознания факта фиктивности своего мира.

— Хорошо, — бросил я и взялся за дверную ручку. — Наверное.

За дверью была лестница. Пахло цементом и старым ковролином — теми двумя запахами, которые в этом городе означают «служебное помещение, сюда тебе нельзя». Я пошёл вниз, считая пролёты, и лыбился уже широко, во весь рот под маской. Веселья тут, если честно, было немного. Скалился я потому, что впервые за пятнадцать лет в голове у меня стало по-настоящему тихо — тихо по-хорошему, как в пустой студии звукозаписи, когда все ушли, а аппаратура ещё гудит.

И в этой тишине у меня поселилась одна-единственная мысль, чистая и круглая, как тот самый золотой ободок.

Кружка. Завтра, к десяти утра, когда меняется смена.

Кружка должна быть моей.

## Глава 2. Первая кружка

Проснулся я в десять минут восьмого, и это для меня примерно то же самое, что для нормального человека проснуться вчера. Мой биоритм в такой час обычно ещё досматривает третий сон про то, как я выигрываю у Тора в армрестлинг, а тут — пожалуйста, глаза открыты, потолок на месте, день начался без моего разрешения. Я полежал минут десять, разглядывая трещину на потолке (она у меня в форме штата Флорида, и я к ней привязался), и обдумал, как буду брать кружку.

План был простой до неприличия. Я люблю такие планы — в них нечему ломаться, а если что-то всё-таки ломается, значит, вселенная издевается лично надо мной, и тогда можно обижаться с чистой совестью.

Шаг первый: захожу в кофейню Старк-Индастриз ровно в десять утра, когда там меняется смена. Шаг второй: дожидаюсь, пока бариста Эмбер уйдёт в подсобку за молоком — она всегда туда наведывается, у них там пятигаллонные канистры, по одной такую не утащишь, и Эмбер каждый раз героически борется с ней, как Кэп с моральной дилеммой. Шаг третий: беру кружку, кладу на стойку записку, ухожу. Всё. Три шага. Меньше шагов только у людей без ног, и то спорно.

Я проговорил план вслух коту.

Кот не отреагировал. Он спал в коробке из-под пиццы — крупный серый британец с обкусанным правым ухом и выражением лица как у налогового инспектора, которому испортили обед. Зовут его Гремучая Хвостовая Часть. Имя длинное, я знаю, но он сам виноват: когда я его подобрал, он гремел хвостом по батарее с такой яростью, что я решил — раз уж судьба свела меня с перкуссионистом, надо это уважить. Сокращённо — Гремучая. Или «эй, ты». На «эй, ты» он откликается так же, как на полное имя, то есть никак.

— Иду на серьёзное дело, — сообщил я ему, насыпая сухой корм в миску. — Историческое, можно сказать. Будешь потом всем рассказывать, что знал меня до того, как я стал великим.

Корм застучал по пластику. Гремучая приоткрыл один глаз, оценил масштаб судьбоносного момента, закрыл его обратно. Уважаю. Я бы тоже на его месте не вставал, коробка из-под пиццы, если выбрать правильную, по теплоизоляции даёт фору большинству нью-йоркских квартир, и моя в том числе. Эту он отвоевал у меня неделю назад, когда я заказал большую «пепперони» из заведения на углу, где средний чек примерно равен моему недельному бюджету (я туда захожу раз в месяц, как в музей, и каждый раз клянусь, что это последний). Я доел ужин, оставил тару на полу буквально на минуту, отвернулся за пультом — и всё, картон перешёл в собственность кота по праву первой задницы. Я не возражал. С котом, который смотрит на тебя как налоговая, лучше не спорить из-за недвижимости.

Пока кот хрустел завтраком, я заварил себе растворимый кофе (да, растворимый, и не надо вот этих лиц, у анархиста с кофеином простые отношения, без церемоний и помолов), выпил его стоя у окна и посмотрел на улицу. Адская Кухня просыпалась как обычно: кто-то выгуливал собаку размером с тапок, кто-то парковался в три приёма там, где места хватило бы на полтора, и ни одна живая душа не подозревала, что у них в районе живёт человек, который сегодня войдёт в историю мелкого вандализма.

Костюм я надел тот самый, красный с чёрным, потому что других у меня, в общем-то, и нет — не считая толстовки с надписью «I ❤ NY», которую я держу для дней, когда хочется слиться с туристами. Сегодня был день кружки, а кружку надо брать при параде.

Спустился я ровно при параде, и уже в коридоре одиннадцатого этажа меня перехватила бабушка Маргарет.

Маргарет — это соседка с моего же этажа, лет восьмидесяти, бывшая медсестра, и она знает всех на этой улице по именам. Меня тоже помнит, только зовёт Уилкинс — перепутала фамилию ещё при первой встрече, году так в позапрошлом, а я не стал исправлять. Когда восьмидесятилетняя женщина окликает тебя Уилкинсом с такой уверенностью, поправлять её — всё равно что объяснять реке, что она течёт не туда. Бессмысленно и немного грубо.

Стояла она у лифта с пакетом кошачьего корма — у неё две кошки, обе толстые, обе её обожают.

— Доброе утро, Уилкинс, — сказала она. — Куда так рано?

— На дело, миссис Маргарет.

— Хорошее дело?

— Кружка одна. Уважаемая.

Маргарет кивнула, будто я сказал что-то совершенно осмысленное — например, что иду за молоком или сдавать кровь, — и поправила покупку поудобнее. Двери лифта разъехались, она шагнула внутрь и помахала мне на прощание ладошкой в перчатке без пальцев.

— Удачи с кружкой, — бросила она напоследок. Двери закрылись.

## Уэйд. Твоя соседка только что одобрила кражу.

— Она бывшая медсестра, — ответил я лестничному пролёту, потому что лифт уехал и идти пешком было быстрее. — Они в семидесятых такое одобряли, что нам с тобой и не снилось. Маргарет видела вещи. Маргарет — кремень.

Нейронка не стала спорить. Она вообще редко спорит с фактами, особенно когда факт — это восьмидесятилетняя медсестра.

По дороге к метро я завернул на угол 47-й, там у одного хорошего человека раздача.

Хороший человек — это Тано, серб, держит бистро в Куинсе и кормит меня бекон-бургерами с двойной порцией бекона с тех пор, как я однажды разогнал шпану, приставшую к его племяннику. Пацану было четырнадцать, шпане тоже примерно по столько же, я никого не тронул, просто погавкал погромче — но Тано с тех пор считает меня героем и мясом это убеждение подкрепляет. Сегодня у Тано выходной, зато на углу 47-й работает его двоюродная сестра Милица, и она держит марку семьи: делает сэндвич с двумя порциями бекона, потому что Тано так велел, а в этой семье слово Тано — это закон, конституция и прогноз погоды одновременно.

Я взял один. Откусил. Бекон был прекрасен — солёный, хрустящий, чуть подгоревший по краю, как я люблю.

Милица окинула меня тем самым взглядом, которым меня встречают все родственники Тано: наполовину признательность, наполовину тихий ужас человека, который однажды проиграл мне в карты и до сих пор это переживает. Я ей улыбнулся под маской, она этого не увидела, но энергетику считала и кивнула в ответ.

И вот тут меня кольнуло — на полсекунды, не дольше. Милица ведь не знает, что я теперь анархист. Для неё я по-прежнему герой её кузена, тот парень, что спас племянника. Хорошо бы ей так и оставаться в неведении. Родственники Тано имеют право не разочаровываться. Это правило я придумал прямо там, у раздачи, с беконом в зубах, и тут же занёс в личный устав.

Нейронка на это ничего не сказала. Молчание я расценил как согласие. Когда менеджер молчит — значит, ты не накосячил, это я ещё со старых наёмничьих времён усвоил.

Дожевал я бекон уже на подходе к цели. Кофейня Старк-Индастриз сидит на первом этаже Старк-Тауэр и выглядит ровно так, как выглядел бы кофе, если бы у кофе был годовой бюджет небольшого государства.

Длинное светлое помещение, барная стойка из кленового дерева — гладкая, лакированная, такая, что хочется положить на неё ладонь и провести, проверяя, не приснилась ли она. Витрина с макарунами по восемь пятьдесят за штуку (восемь пятьдесят, япона кросс, за печенье размером с пуговицу; но это Старк, он искренне считает, что воздух у него в башне дороже, чем у людей, и берёт за него отдельно). Четыре столика жались к стене, а за ними, у самого дальнего края, тянулась полка, где выстроились в ряд штук пятнадцать фирменных керамических кружек с эмблемой компании — те самые, ради которых я сегодня предал собственный биоритм.

Я зашёл и стянул маску. Внутри можно — на двери висит официальная табличка «Открытое лицо для удобства персонала», подпись менеджера Карен. Я Карен в глаза не видел, но уважаю человека, который издаёт таблички про лица. Это говорит о внимании к деталям.

Над стойкой висело меню, и меню это заслуживает отдельного абзаца, потому что оно — манифест. «Старк Колд Брю Реактор» за семь долларов. «Палладиевый Латте» (с куркумой, потому что Старк где-то прочитал, что куркума полезна, и теперь полезна вся башня) за восемь. «Эспрессо Mark-I» — двойной, в крошечной чашке, чтобы почувствовать себя гением за три глотка. И внизу мелким шрифтом, как сноска совести: «Овсяное, миндальное, кокосовое молоко +$1.50». Полтора доллара за то, чтобы в твой кофе налили перемолотый овёс. Я однажды посчитал маржу и чуть не вызвал полицию сам на себя за соучастие в покупке.

За стойкой стояла Эмбер — молодая, лет двадцати трёх, шатенка с пучком, в зелёном фартуке Stark Industries Coffee. Я приметил её ещё в прошлые заходы: Эмбер подписывает стаканчик именем и обязательно добавляет маленький рисуночек — кому смайлик, кому кошку, кому, если день не задался, грустное солнце. Завсегдатаев знает поимённо, новичкам объясняет разницу между флэт-уайтом и латте терпеливо, будто учитель младших классов, которому достались хорошие, но рассеянные дети. Меня она узнала, потому что я тут не первый раз, и одарила меня той дежурной утренней улыбкой, которая у баристы означает «я тебя помню, но имени не знаю, и слава богу».

— Доброе утро! — сказала она. — Вам как обычно? Секундочку, я только за молоком сбегаю.

И ушла в подсобку. За канистрой. На пятигаллонную войну.

Окно открылось. Я начал считать до двенадцати.

И на счёт «три» я снял с полки крайнюю кружку.

Тяжёлая, керамическая, с золотым ободком по краю — приятная такая тяжесть, плотная, ложится в ладонь как вещь, у которой есть собственное мнение. На донышке выгравировано: «Made in Brooklyn, printed with attitude». Старк во всём Старк — даже на дне кружки оставил понты.

На «четыре» я смахнул с витрины три макаруна — лавандовый, фисташковый, малиновый — и завернул в бумажную салфетку, которая зашуршала так, будто извинялась за всех нас.

На «пять» я достал из кармана квитанцию из Бургер Кинга и фломастер. Фломастер у меня всегда с собой, это рабочий инструмент, как у других катана. То есть катана у меня тоже есть, но сегодня она отдыхала.

На «семь» я начал писать записку шрифтом Comic Sans. Да, от руки. Да, шрифтом. Я тренировался двенадцать лет, могу выводить Comic Sans на любой поверхности с закрытыми глазами, и если бы за это давали диплом, у меня была бы стена дипломов. Это вообще недооценённый навык. Дизайнеры ненавидят Comic Sans так, как Стрэндж ненавидит, когда трогают его книжки, — а зря, потому что нет шрифта, который бы лучше доносил мысль «я сделал это не со зла». Записку, написанную Times New Roman, читаешь и думаешь про адвокатов. Записку, написанную от руки печатными буквами, — про маньяка. А Comic Sans говорит: расслабься, тут всё по-доброму, кружку просто очень любят. Текст вышел такой:

«Бесконечная благодарность от анонимного посетителя. Кофе у вас слабоват — рекомендую перейти на более крепкий помол. Привет Старку. — Д.»

На «десять» записка была готова. На «одиннадцать» она легла на кассу, тёплая ещё от фломастера. На «двенадцать» я уже стоял у двери и натягивал маску.

Ровно в этот момент в кофейню вошёл Дилан.

Дилан — это второй бариста, парень лет двадцати, ещё в зелёной куртке, которую не успел снять, сонный и абсолютно без подозрений. Будущий программист, как я узнал позже, а пока подрабатывает на кофе. Он зевнул, поздоровался со мной кивком, я кивнул в ответ, и он прошёл за стойку, ничего не заметив. Я вышел на улицу.

Из подсобки появилась Эмбер с канистрой молока. Поставила её на пол. Увидела записку. Увидела пустое место на полке.

Я наблюдал это через стекло, оборачиваясь уже у перекрёстка. Эмбер не закричала. Она постояла секунду, глядя на полку, потом медленно опустилась и села прямо на пол за стойкой. Дилан что-то спросил, наклонился к ней.

И меня это обрадовало, потому что штрафом тут не пахло. У Эмбер уже один был, за разлитое латте, я знал об этом, потому что я внимательный, и мне не хотелось, чтобы из-за меня доброй девочке прилетело второе предупреждение. А шок — это не вина. Шок проходит. К обеду Эмбер будет рассказывать эту историю с придыханием, к вечеру — с гордостью, через неделю станет местной легендой. Я фактически подарил ей сюжет. На месте Эмбер я бы меня поблагодарил.

Дальше к метро я шёл лёгкий, как воздух, который Старк продаёт в розницу.

Кружка лежала в рюкзаке, завёрнутая в мою запасную футболку, чтобы не разбилась по дороге, — я существо предусмотрительное, когда речь идёт о ценном. Макаруны грелись в кармане, сэндвич Милицы уже переварился в легенду, и самочувствие на этом фоне держалось отличное, без единой царапины на совести.

## Уэйд.

— Да, шеф.

## Ты вор.

— Я перформанс-художник.

## Который коллекционирует Старк-символику.

— Именно. Рад, что мы понимаем друг друга.

## Я фиксирую новую категорию событий. «Уэйд берёт у Старка что-нибудь без согласия». Нумерация начинается с единицы. Сегодня — единица.

— Шеф, ты прелесть.

## Я не прелесть. Я процесс.

Я улыбался под маской до самого турникета. В вагоне метро я уступил место беременной женщине — у меня, что ни говори, остались какие-то остатки воспитания, и эти остатки Нейронка почему-то не выпила вместе с белым и жёлтым. Может, забыла. Может, решила оставить на развод. Женщина поблагодарила, я отозвался «не за что, мэм», и поезд потащил нас под рекой к Адской Кухне.

Дома Гремучая встретил меня тем же взглядом налогового инспектора, с каким провожал.

Я выложил кружку на кухонный стол, развернул футболку. Кружка легла на столешницу и стала похожа на маленький монумент — тяжёлая, важная, с золотым ободком, ловящим свет от окна. Я отступил, полюбовался. Потом повернулся к полке.

Полка эта висит на кухне между упаковкой крекеров Ritz и пакетом сухого корма Whiskas, и до сегодняшнего дня она была пустая. Раньше я держал на ней ключи, но они давно переехали в пепельницу у двери, где им, честно говоря, удобнее. Так она и пустовала — кусок ничьей территории между крекерами и кошачьим кормом, идеальное, как я теперь понимал, место для начала чего-то большого.

Я взял кружку. Поставил на полку. Сделал шаг назад.

Смотрелось хорошо. Полка будто всегда её ждала, держала место, не разрешая ключам там селиться, потому что знала: придёт день, придёт кружка.

## Уэйд.

— Да?

## Это полка под коллекцию?

— Да.

## Я фиксирую новую категорию объектов в твоей квартире. «Полка Старк-символики». Текущий объём — один предмет.

— Запиши, шеф. Завтра будет два.

## Не сегодня.

— Не сегодня, — согласился я. — Сегодня я хочу просто посмотреть на одну кружку. Имею право. Историческая ведь.

Нейронка промолчала, и в этом молчании мне послышалось что-то почти терпеливое. Хотя у процесса терпения не бывает, я в курсе. Это я сам себе придумал, для уюта.

Потом один макарун я всё-таки съел — лавандовый.

Оказался ничего, хотя к цветочным десертам я обычно отношусь как Логан к душевным разговорам, то есть с глубоким недоверием. Этот лёг неожиданно мягко, со сливочной серединкой, и я мысленно повысил Старка в звании от «жулика с воздухом» до «жулика с воздухом, но вкусным печеньем».

Кофе себе я сварил в обычной кружке — старая, с отколотым краем, надпись стёрлась лет пять назад. Свою старковскую трогать пока нельзя, она экспонат, к экспонатам не прикасаются грязными буднями. Я сел за стол с чашкой и стал смотреть на свой новый трофей.

Пришёл Гремучая. Не сразу — сначала он сделал круг почёта по кухне, обнюхал ножку стола, проверил, не появилось ли в миске что-нибудь интереснее сухого корма (не появилось, и он бросил на меня взгляд, в котором читалась вся история наших отношений), и только потом запрыгнул на табуретку рядом. Уселся, обернув хвост вокруг лап, и тоже уставился на полку. Молча оценил. По его морде нельзя было прочитать ровным счётом ничего, но я решил считать это одобрением — кот всё-таки разбирается в дорогих вещах, он же спит в той самой пиццерийной коробке, которую отвоевал у меня с боем, и вкус у него, стало быть, врождённо элитарный.

За окном ровно шумел Манхэттен — клаксоны, отдалённый рык подметальной машины, всё это сливалось в густой белый фон, как в дорогом плеере. Сверху скрипел паркет под Маргарет, ходившей туда-сюда со своими кошками и пакетом корма. В соседней квартире кто-то поставил джаз, тихонько, на самом краю слышимости. Жизнь себе шла. Кружка себе стояла.

И я поймал себя на мысли, что впервые лет за пятнадцать у меня появился предмет интерьера, у которого есть смысл. Всякого добра по углам у меня и так хватало — катана под диваном, пистолет в коробке из-под хлопьев, три ножа в диванных подушках и один очень неудобный сюрикен в кармане зимней куртки. Но всё это завелось у меня само, по инерции профессии. А кружку я выбрал. С золотым ободком, на полке между крекерами и кошачьим кормом, потому что я так решил, и никто не написал мне этого в сценарии.

Кражей это уже не пахло. Скорее победой.

## Глава 3. Прыжок с моста

Кофе я пил из обычной кружки. Из той самой, белой, с отколотым краем и надписью «WORLD'S OKAYEST», которую мне когда-то подарил один наёмник по имени Бак за то, что я не дал отрезать ему ухо (длинная история, к делу не относится). Старковская стояла на полке, в метре от меня, между коробкой крекеров и пакетом кошачьего корма, и блестела золотым ободком как маленький музейный экспонат под охраной. Трогать её было нельзя. Её можно было только уважать.

Гремучая Хвостовая Часть — это мой кот, имя у него длинное, потому что я выбирал в плохом настроении, — лежал поперёк подоконника и смотрел на голубя за стеклом. Я смотрел на кота. Кот смотрел на голубя. Голубь смотрел в неизвестность с выражением существа, которое не платит за квартиру и в гробу видало все наши проблемы. Все были при деле. Утро шло как надо.

Идея пришла сухая и конкретная, без музыки и фанфар. Я поставил кружку на стол и подумал: если мир выдуман, то и боль выдуманная. А если боль выдуманная, то её надо проверить. Садизмом тут и не пахло, садизм это вообще плохой пиар, и потом, мне самому-то кого мучить, кота, что ли. Двигало мной чистое, незамутнённое научное любопытство, как у людей в белых халатах, которые роняют тостер в ванну, чтобы посмотреть, что будет.

Оставалось выбрать высоту. Сто метров — перебор, организм закидает Нейронку запросами на восстановление, и она будет ворчать неделю. Двадцать — мелко, не зрелищно, об таком даже неловко рассказывать. Пятьдесят — золотая середина. А пятьдесят метров над приличной водой в этом городе означает ровно одно.

Бруклинский мост.

## Уэйд.

— Да, шеф.

## Это эксперимент или развлечение?

— Эксперимент, — сказал я и допил кофе. — С элементами развлечения. Одно другому не мешает, спроси любого, кто хоть раз поджигал фейерверк в помещении.

## Я фиксирую.

Кот не сказал ничего. Кот вообще редко высказывался по поводу моих научных программ, и в этом, наверное, была мудрость.

Я натянул маску, подхватил катаны и вышел за дверь, а в подъезде меня тут же перехватила бабушка Маргарет. Она живёт этажом ниже, ей примерно тысяча лет, и она искренне считает, что меня зовут Уилкинс. Я не стал её разубеждать ещё в первый месяц, теперь уж поздно — мы зашли слишком далеко в этих отношениях. Маргарет несла перед собой что-то завёрнутое в фольгу, держа двумя руками, как держат новорождённого или гранату.

— Доброе утро, Уилкинс, — сказала она и сунула свёрток мне в ладонь. — С курицей. Ты совсем худой.

Я не совсем худой, у меня под костюмом регенерирующая мускулатура и характер, но спорить с Маргарет о моём весе — всё равно что спорить с дождём о его мокрости. Она уже шаркала дальше по лестнице, к своим делам, к своему кроссворду, к своему сериалу про доктора, который влюбился в другого доктора.

Я оглядел пирожок. Тёплый, тяжёлый, пахнущий курицей и бабушкиным терпением. И вот тут мне пришла в голову мысль настолько готическая, что я сам поморщился: взять пирожок с собой и съесть его на середине моста, перед прыжком, глядя на воду, как трагический герой в чёрно-белом кино. Нет уж, увольте. Мой жанр другой — где герой поскальзывается на банановой кожуре и встаёт, отряхиваясь, под закадровый смех.

Так что я вернулся в квартиру — на одну минуту, не больше, — открыл холодильник и положил пирожок Маргарет на нижнюю полку, рядом с йогуртом, который просрочился ещё при прошлой администрации. Пусть полежит. Хорошая еда не должна страдать из-за моих экспериментов. Потом я снова вышел, уже без пирожка, и спустился на улицу как нормальный человек, идущий по нормальным делам.

На улице, против обыкновения, было солнечно. Для марта в Нью-Йорке это редкость уровня «честный политик», и весь город как будто решил этим воспользоваться разом. Туристы цвели. Продавцы кренделей орали свои цены. Такси сигналили друг другу из чистой любви к искусству. Где-то играла музыка из открытого окна — что-то с гитарой, бодрое.

Идеальный день, чтобы спрыгнуть с моста. Я это почувствовал всем своим декоративным сердцем.

До моста я дошёл пешком минут за двадцать, потому что метро в такую погоду — преступление против себя. Поднялся на пешеходную часть, ту самую, деревянную, поднятую над проезжей, по которой круглый год течёт река из туристов с селфи-палками и местных велосипедистов, которые этих туристов тихо ненавидят. Прошёл до середины — туда, где старая каменная башня, тросы веером, и откуда лучше всего видно сразу обе стороны: и Манхэттен с его стеклянными зубами, и низкий кирпичный Бруклин. Облокотился на перила. Свесился вниз.

Ист-Ривер подо мной был мутно-зелёно-серый, с белыми пунктирами чаек и редкими обломками досок, которые лениво плыли в сторону океана, никуда не торопясь. Высоту я прикинул на глаз — где-то между сорока пятью и пятьюдесятью метрами. Достаточно, чтобы ударило по-настоящему. Не настолько, чтобы Нейронка устроила мне выговор за перерасход ресурсов на восстановление.

Народ вокруг занимался своими делами. Крупный мужик в бежевых шортах и сандалиях с белыми носками — немец, по экипировке любой опознает немца, — наводил большой зеркальный Nikon на панораму и тихо урчал что-то одобрительное. Девушка лет тридцати в розовых леггинсах и нейлоновой майке Lululemon тянула подколенные сухожилия, поставив ногу на нижнюю балку перил, в наушниках, в своём собственном мире. Велокурьер с квадратной сумкой DoorDash за спиной притормозил рядом, спрыгнул с седла и начал воевать с лямкой, которая, видимо, давила ему плечо.

На меня в маске никто особо не пялился. Это, кстати, лучшее в Нью-Йорке. Здесь можно идти по улице в костюме из красной спандексной кожи с двумя катанами за спиной, и максимум, что ты получишь, — это «эй, классный косплей» от подростка и полное равнодушие от всех остальных. Город всё видел. Город устал удивляться где-то в районе семьдесят шестого года.

Я перекинул ногу через перила. Потом вторую. Один из тросов потёрся о лопатку через ткань — неприятно, но терпимо. Взялся за внешний край руками, встал носками на узкий выступ, и оказался по ту сторону, лицом к воде, спиной к городу и всей его прекрасной равнодушной суете.

Посмотрел вниз ещё раз. Вода была далеко и выглядела обманчиво мягкой, как всё, что собирается тебя убить.

— Ну, — сказал я тихо, сам себе и, может, немного Нейронке, — поехали.

И оттолкнулся несильно — ровно настолько, чтобы уйти от опоры и не впилиться в неё по дороге, потому что вот это вышло бы донельзя глупо.

Падение длилось три секунды. Знаю, потому что успел подумать ровно о трёх вещах, по секунде на каждую, как заправский мультитаскер.

Секунда первая: ветер в маске ощущается странно. Ткань прижимается к лицу, в прорези для глаз свистит, и щёки внутри маски вибрируют, как будто кто-то держит у твоего лица фен на максимуме. Раньше я никогда не падал с пятидесяти метров именно в маске Дедпула, и теперь занёс это наблюдение в личную картотеку бесполезных фактов.

Секунда вторая: подо мной, прямо в зоне приземления, лениво покачивалась на ряби дохлая чайка. Видимо, бедолага не вписалась утром в трос и теперь дрейфовала пузом кверху, как маленький печальный поплавок. Я искренне понадеялся, что не приземлюсь прямо на неё. У чайки и так был плохой день.

Секунда третья: Нейронка, по-хорошему, могла бы меня предупредить, что вода с пятидесяти метров ведёт себя как очень мокрый бетон, и про подушку можно сразу забыть. Что поверхностное натяжение — это, оказывается, вполне конкретная стена, которую тебе сейчас представят лично, безо всякого учебника физики.

Удар.

Ударило так, будто кто-то взял бетонную плиту размером с дверь и одновременно приложил её мне к животу, груди и лицу. Рёбра сделали свой знакомый щелчок — звук, который я уже слышал достаточно раз, чтобы узнавать его, как узнают любимую песню по первой ноте. В лёгкие хлынула вода, холодная и наглая. Меня утащило вниз метра на четыре, в зелёную муть, где свет превращался в воспоминание о свете, а температура напоминала, что март есть март, как ни притворяйся солнцем.

Темнота. Холод. Привкус дизеля.

И регенерация принялась за дело. Она у меня работает быстро, хоть и не мгновенно, кнопкой «отменить» тут и не пахнет, это вам, скорее, аварийная бригада, которая сначала пьёт кофе, а потом уже едет на вызов. Секунд двадцать я провёл в режиме, который я для себя называю «мокрый овощ»: тело сломано, мозг плавает, рёбра договариваются между собой о порядке возвращения на места. Я висел в воде безвольной красной кляксой и думал об очень простой, очень ясной вещи.

Больно. По-настоящему больно, всерьёз, до самых костей, безо всяких скидок на декоративность мира.

Сукин код, а ведь интересно.

Потом аварийная бригада допила свой кофе. Рёбра встали по местам с тихим внутренним хрустом, лёгкие выплюнули половину Ист-Ривер и потребовали вторую. Руки и ноги вспомнили, что они умеют, и организм, не дожидаясь моих указаний, погрёб вверх, к мутному пятну дневного света над головой.

Вынырнул я с таким кашлем, что распугал бы и чаек, если бы они меня уже не боялись по факту падения сверху.

Первую пинту Ист-Ривер я выкашлял обратно в Ист-Ривер, что было, наверное, символично. На вкус — я бы не рекомендовал, серьёзно, никому: дизель, что-то рыбно-органическое, и поверх всего отчётливая нота разочарования. Если бы эту воду подавали в ресторане, я бы написал гневный отзыв и потребовал менеджера.

И почти сразу донёсся звук подвесного мотора. Близко.

Старая моторная лодка, облезлая, с белой полосой по борту, которая когда-то, вероятно, была гордостью владельца, а теперь больше напоминала шрам. На корме этой лодки сидел мужик лет шестидесяти, кряжистый, седой, с лицом, по которому без всякого паспорта читалось: серб. И держал он в руках длинный сачок — судя по размеру ячеи, на сома или на что-то ещё крупнее и обиднее.

— Ты живой? — спросил он с акцентом, который сам по себе был как маленькое путешествие в Балканы.

— Технически да, — ответил я, отплёвываясь. — Юридически — спорно.

— Залезай. Без обид.

Без обид. Хорошая формула. Я ухватился за борт, седой подцепил меня сачком за плечо — шероховатая сетка проехалась по спине, — и не столько вытащил, сколько помог мне вытащить себя, что для моего самолюбия было даже приятнее. Я перевалился через борт и плюхнулся на дно лодки, между двумя ржавыми вёдрами и мотком сети, мокрый насквозь и абсолютно счастливый.

Мужик завёл мотор — старенький Yamaha затарахтел с характерным надрывом — и развернул нос к манхэттенскому берегу.

— Серж, — представился он, мотнув головой на себя, потому что руки были заняты. — Лодка моя.

— Уэйд, — сказал я. И зачем-то, сам не знаю зачем, добавил: — Ты, случаем, не родственник Тано? Тано-серб, бистро в Куинсе, двойной бекон?

— Нет, — сказал Серж так спокойно, будто его об этом спрашивали каждый вторник. — Я не родственник Тано. Я с моста ловлю что упадёт.

И Серж рассказал. Без лишних вопросов про то, какого, собственно, кальмара я делал на той стороне перил, — а просто рассказал, что вылавливает из реки всякое: велосипеды (много велосипедов, удивительно много), чемоданы, однажды большой деревянный сундук, в котором лежали обувные коробки пятидесятых годов, набитые однодолларовыми купюрами, аккуратно перевязанными резинками. Что он с этими долларами сделал, Серж тактично умолчал, а я тактично не спросил. Но людей, сказал он, людей он вылавливает первый раз. И добавил, что я молодец, что выжил.

— Спасибо, — выдавил я, и поблагодарил, между прочим, искренне.

Серж кивнул и больше ничего не спрашивал. Просто вёл лодку, прищурившись на солнце, как человек, который за свою жизнь выловил из реки слишком много чужих секретов, чтобы интересоваться ещё и моими. Уважение. Настоящее, молчаливое, балканское.

## Уэйд.

— Да, шеф.

## Боль настоящая?

— Настоящая, — сказал я тихо, чтобы Серж не подумал, что выловил психа. — Как первая ипотека. Как звонок от стоматолога. Настоящая.

## Хорошо. Полезный эксперимент.

— Я тоже так думаю.

Лодка тем временем дотарахтела до пирса номер 17, и Серж сбросил газ, подвёл её к скользкой лесенке. Денег он не взял. Я полез было за поясной сумкой, но она утонула где-то в районе моей гордости, да и Серж только махнул рукой.

— Приходи ещё, — сказал он совершенно серьёзно. — Я завтра тоже тут.

Я пообещал подумать. Серж дал газу, развернулся и потарахтел обратно к середине реки, караулить следующий велосипед, следующий чемодан, следующего дурака в красном. Хороший мужик. Город таких прячет по углам, как изюм в плохой булке, и иногда тебе везёт на изюминку.

Я пошёл по тротуару. Мокрый насквозь — вода стекала с меня дорожкой, маска липла к лицу второй кожей, кроссовки чавкали при каждом шаге с таким энтузиазмом, что заглушали мысли. Прохожие смотрели на меня примерно так, как смотрят на человека, который явно попал в неловкую ситуацию, но подходить и предлагать помощь себе дороже. Это Нью-Йорк. Тут не спасают, зато уважают твоё право утонуть в собственных делах, буквально.

На перекрёстке я налетел на того самого немца в шортах. Он стоял посреди тротуара, прижав к уху телефон, и громко, рублено, с придыханием орал в трубку что-то по-немецки — длинными словами, которые звучали так, будто их собирали из деталей конструктора. Заметил меня. Запнулся на полуслове. И — узнал. Видимо, успел-таки снять меня с моста своим Nikon'ом.

Немец медленно опустил телефон. Оглядел меня с ног до мокрых ног. И перешёл на английский — на такой английский, какой собирают по тем же чертежам, что и длинные слова.

— Ты прыгнул, — сказал он торжественно. — Я снял. Это что есть?

— Это, — ответил я с достоинством мокрой кошки, — есть эксперимент.

— Ты живой?

— Технически да.

Немец — Клаус, как я узнал чуть позже, потому что он представился с такой гордостью, будто это была фамилия из учебника истории, — сделал рукой жест, который у народов всего мира означает «ну ты даёшь». Потом ткнул себе в грудь, потом в меня, потом изобразил пальцами квадратик.

— Селфи. Да? Один.

Спорить с энтузиазмом Клауса было всё равно что спорить с прибоем. Я встал рядом, мокрый, с поднятым большим пальцем, и Клаус щёлкнул нас на камеру с такой сосредоточенностью, будто фотографировал затмение.

— Спасибо, — сказал он, любуясь результатом. — Это идёт в Германию.

Это идёт в Германию. Я постоял секунду, осмысливая масштаб. Где-то в Гамбурге сейчас люди будут смотреть, как мокрый красный псих показывает большой палец. И тут до меня дошло простое арифметическое соображение: если Клаус снял меня с моста, и Клаус явно не единственный человек с телефоном на этих досках над рекой, то моё видео сейчас не одно. Их минимум несколько. Город сделал то, что город делает лучше всего: задокументировал чужой позор и не помог.

Я помахал Клаусу и пошёл домой. Чавкая.

Дома я первым делом стянул костюм — его теперь стирать дважды, потому что Ист-Ривер въедается в ткань с собственническим упорством, — и залез под горячий душ.

Стоял я там минут двадцать, не меньше, пока дешёвое мыло Old Spice не смыло с меня реку, дизель и остатки чайкиного плохого дня. Кот пришёл, запрыгнул на крышку унитаза и наблюдал за мной через щель в занавеске с тем выражением презрительного интереса, которое кошки приберегают для моментов, когда человек выглядит особенно жалко. Я показал ему большой палец. Кот не оценил.

Выйдя, я замотался в полотенце — одно из двух чистых в доме, и это, между прочим, целое богатство, — заварил себе чай. В обычной кружке. Старковская стояла на полке и явно считала, что чай — это ниже её достоинства. Я сел за ноутбук, открыл крышку, зашёл в TikTok скорее по привычке, чем с какой-то целью.

И вот он. На главной.

«GUY IN RED JUMPS OFF BROOKLYN BRIDGE, LIVES, WALKS AWAY». Снято сверху, с пешеходной части, чуть дрожащей рукой — видно, как красная фигурка перелезает через перила, секунду стоит и уходит вниз из кадра, а потом долгая пауза, вода, и через минуту я выныриваю и кашляю. Двести тысяч просмотров за полтора часа. Автор — некий курьер, тот самый парень с DoorDash-сумкой; в профиле у него фотки бургеров и один пёс.

Прямо под этим видео висело второе — снятое сбоку, той бегуньей в розовых леггинсах. Сто двадцать тысяч. У неё ракурс был художественнее, с захватом башни моста, прямо хоть на конкурс. И третье, чуть пониже в ленте, — Клаус. Шестьдесят тысяч и быстро ползущий счётчик, потому что Клаус, по-видимому, ещё бродил где-то по Манхэттену и выложил пока только короткий обрезок с телефона; полную версию его земляки в Гамбурге досмотрят вечером, когда у них там, на шесть часов вперёд от нас, как раз начнётся прайм-тайм для разглядывания мокрых психов из Нью-Йорка.

Хэштеги под всеми тремя расходились веером: #brooklynbridge, #deadpool, #wtfnyc. Кто-то уже сшил из трёх ракурсов один ролик с замедлением и музыкой.

## Уэйд.

— Шеф?

## Концепция работает.

— Какая концепция? — спросил я, листая. — У нас есть концепция? Мне никто не сказал, что у нас концепция.

## Ты — медиа-феномен. Это начало. Ты ещё не понял.

— Я понял достаточно, — сказал я, и почти не соврал.

Потом я скользнул вниз, под видео, и принялся листать комментарии, наверное, минут десять. Их было уже несколько тысяч, и они множились на глазах, как кролики на стероидах. Кто-то писал, что это фейк, обычный CGI, нынче в подвале такое клепают за вечер. Кто-то — что это каскадёр с очередных съёмок Marvel, и был, в общем-то, обидно близок к истине, просто с другой стороны. Кто-то писал с абсолютной убеждённостью пророка: «да это он, тот самый, я его в комиксе видел, это Дедпул, говорю вам». Этому человеку я мысленно поставил лайк за наблюдательность и пожелал спокойного сна.

Но самый смешной комментарий был от пользователя с ником @realtonystark_fanpage — явно, всей душой и каждым пикселем аватарки, не Старк, потому что настоящему Старку, я подозреваю, в этот момент уже клали на стол распечатку с тремя ракурсами и алгоритмом распознавания паттерна. Фанатская страница писала:

«Этот парень утопит свою репутацию вместе с собой. Ждём третий акт.»

Третий акт. Мне понравилось. Я сделал скриншот — на память, для архива, для будущей мотивации. Раз публика ждёт третий акт, было бы невежливо его не дать. Я начал прикидывать, что бы такого устроить к третьему акту, чтобы было зрелищно, но без расчленёнки, потому что у нас тут всё-таки семейный рейтинг.

Кот спрыгнул с подоконника, прошёлся по столу с независимостью гастролирующей примадонны, наступил на пробел, на букву «о», и — лапой, по чистой случайности и кошачьему недоразумению — приложился прямо к сердечку под роликом курьера. Лайк поставлен. Двести тысяч и один.

Я посмотрел на кота. Кот перевёл взгляд на экран, потом на меня, без тени раскаяния.

— Ладно, — сказал я и отхлебнул чаю из обычной кружки. — Пусть. Ты тоже участвуешь.

Кот зевнул, развернулся хвостом ко мне и улёгся на клавиатуру, перекрыв собой и клавиши, и весь мой будущий третий акт. Старковская кружка блестела на полке золотым ободком. За окном голубь наконец улетел в свою неизвестность, так и не разрешив наш утренний философский спор.

## Глава 4. Дипфейк Капитана Америки

Я проснулся знаменитым.

Не как лорд Байрон, который, говорят, однажды утром открыл глаза, потянулся и обнаружил, что вся Англия читает его поэму и рыдает в кружевные платочки. У меня было поскромнее: я открыл глаза, нашарил телефон, который ночью переполз с тумбочки мне под бок, как преданная такса, и увидел на экране цифру. Два миллиона. Просмотров. На видео того курьера с DoorDash-сумкой, где красная фигурка перелезает через перила Бруклинского моста и уходит вниз из кадра под аккомпанемент чьего-то восхищённого «о-о-о-о».

Маску я ночью так и не снял. Заснул в ней, как ребёнок засыпает в костюме супергероя на третий день после Хэллоуина, потому что снимать лень, а ощущать себя кем-то приятно. Под маской я улыбнулся. Под маской вообще удобно улыбаться: никто не видит, что ты дурак.

Под видео висело двенадцать тысяч комментариев, а сверху торчал прикреплённый, самый залайканный, от пользователя с ником @realtonystark_fanpage, который к настоящему Старку имел такое же отношение, как я к сборной по фигурному катанию. Комментарий был короткий: «Окей, парень с моста, мы ждём продолжения».

Они ждали продолжения. Публика, япона кросс, ждала продолжения. А когда публика чего-то ждёт от человека, у которого нет ни работы, ни внятных планов на вторник, — этот человек обязан соответствовать. Это вопрос профессиональной чести. У меня её немного, но та, что есть, требует уважения к зрителю.

Я сполз с кровати и пошлёпал на кухню варить кофе. Кофе у меня был обычный, в банке с надписью, которую кто-то заботливо написал от руки, потому что этикетка отклеилась ещё при прошлом президенте. Пока булькала турка, я заглянул в холодильник, и сердце моё, оставшееся от прошлой жизни вместе с регенерацией и плохим вкусом в музыке, дрогнуло. Там лежал пирожок. Бабушки Маргарет. С курицей. Вчерашний, из той партии, что она печёт по средам и раздаёт по этажу с настойчивостью миссионера.

Я разогрел его в микроволновке шестьдесят секунд. Тесто стало рассыпчатым, курица — тёплой, и я съел его стоя, прислонившись к столешнице, и это были лучшие шестьдесят секунд за всё утро, включая два миллиона просмотров. Надо будет в коридоре сказать Маргарет спасибо. Обязательно. Это правило социальной гигиены, и его никакая Нейронка из меня не выпьет вместе с голосами и страхом смерти. Спасибо за пирожок говорят. Точка.

Допив кофе, я перенёс ноутбук на кухонный стол, открыл крышку и зашёл в TikTok — проверить, как там мой третий акт зреет в инкубаторе народной любви. Лента подсунула мне старое выступление Eminem с какой-то премии: белый смокинг, бабочка, и человек читает рэп с лицом бухгалтера, которому сообщили, что аудит прошёл успешно.

Я залип секунд на двадцать. И где-то в голове, в том отделе, который отвечает за плохие идеи и хорошие истории, что-то щёлкнуло.

Повторять прыжок — скучно. Прыгнуть второй раз с моста может любой дурак, у которого регенерация и проблемы с самооценкой. Публика второй прыжок проглотит и попросит третий, а это уже конвейер, а не творчество. Зрителя надо удивлять, а не кормить тем же блюдом по второму кругу. Дать ему то, чего он не ждал, но чего, как окажется, ждал всю жизнь.

Капитан Америка. Читающий рэп.

— Эй, ты там, — позвал я в пустоту кухни, отхлёбывая остывший кофе. — Скажи, что это гениально.

## Уэйд.

— Да, шеф?

## Ты собираешься сделать дипфейк.

— Внимательная ты сегодня.

## На ком.

— На Капитане.

## Это конфликтная зона. Стив Роджерс — национальный символ. Прогнозируемая реакция аудитории нестабильна.

— Капитан — большой мальчик с круглым подносом и моральным компасом размером с холодильник. Переживёт.

И вот тут случились те самые полторы секунды. Маленькие, тихие, почти незаметные. Где-то на самом краю сознания мелькнуло: а ведь Стиву, наверное, будет обидно. Он же серьёзный. Он размораживался ради идеалов, стоял за правду, не врал даже ради собственного удобства. А я сейчас заставлю его лицо читать рэп про переработанный картон.

Полторы секунды. Я честно их прожил.

А потом сказал себе: Стив большой мальчик, у Стива щит, у Стива самооценка размером с авианосец, и одно дурацкое видео её не потопит. Мораль у меня, выходит, не исчезла совсем. Просто стала очень тихой. Шепчет из подвала, её почти не слышно за грохотом плохих идей.

## Фиксирую.

— Что фиксируешь?

## Полторы секунды. Записала.

Я открыл новую вкладку и вбил в поиск «дипфейк бесплатно». Первой ссылкой выпал сайт faceforge-free.io, и я кликнул, не раздумывая, потому что слово «бесплатно» действует на меня, как валерьянка на кота. Сайт грузился долго, как будто ему было лень, по краям мигали рекламные баннеры азиатских часов («швейцарское качество, цена $19»), и прежде чем меня пустили внутрь, я согласился на куки, согласился на рассылку и согласился с тем, что «возможно, мы продадим ваши данные нашим партнёрам». Мне было не до этого. Партнёры, продавайте. Узнаете, что я гуглю в три часа ночи, — сами не рады будете.

Кот, серый и невозмутимый, материализовался из ниоткуда и лёг на левую половину клавиатуры. Я подвинул его правее. Он лёг на правую. Я подвинул его на стол. Он подумал, оценил расстановку сил и улёгся прямо на ноутбук сверху, накрыв собой пол-экрана и весь мой творческий замысел. Я сдался и стал работать одной правой рукой, как пианист, у которого левую конфисковали приставы.

В FaceForge я загрузил пятнадцать фотографий Капитана Америки. С пресс-конференций, с парадов, одну — с обложки Time, где Стив смотрел в объектив с таким видом, будто объектив только что признался, что не голосовал. Подкинул аудиосэмпл — его речь на выпускном Военно-морской академии, она в открытом доступе, торжественная, про долг и про то, что свобода не бывает бесплатной (тут я хмыкнул, учитывая сайт, на котором сидел). И добавил трек — старый белый рэп про переработку картона от какой-то группы из Огайо, которую не знает никто, включая, подозреваю, саму группу из Огайо.

Нажал «генерировать».

Восемь минут ноутбук думал. Кулер выл, как пылесос, у которого личная драма, корпус грелся под котом, кот мурлыкал, довольный отоплением. Через восемь минут выскочил результат, и я закрыл лицо ладонью.

Лицо Капитана село на голову чёрного рэпера из оригинального клипа, но село криво: глаза расплывались, как масло на сковородке, а одна бровь уехала на висок и жила там своей независимой жизнью.

— Ё-моё-кудрявое, — простонал я.

## Это плохое лицо.

— Спасибо за обратную связь, шеф. Очень конструктивно. Прямо хоть в рамочку.

Я перезапустил. Восемь минут. Теперь у Капитана не было рта. Просто гладкое место, где рот обычно живёт. Жутковато, как кукла, которой не доделали лицо на фабрике, и она пошла мстить.

Я перезапустил. Восемь минут. Три глаза. Третий — на лбу, моргает не в такт с остальными двумя, будто у Капитана открылась чакра, но не до конца.

Я перезапустил. Восемь минут. Лицо стало нормальным, почти настоящим, и я уже выдохнул, но тут пошёл звук, и Капитан Америка заговорил с акцентом не то индийским, не то валлийским, голосом мужчины из Ченнаи, читающего вслух инструкцию к потолочному вентилятору.

Прошло три часа. Три часа, ё-моё. Кулер выл. Кот спал. Чипсы Lays закончились, и пустая пачка лежала на столе шуршащим памятником моему терпению.

На третьем часу нервы у меня сделали то, что нервы делают, когда им три часа подряд показывают Капитана Америку без рта, — они дали трещину, и я заорал на ноутбук слово, начинающееся на «сук» и заканчивающееся «ин код». Громко. От души. С чувством.

Кот спрыгнул на пол с обиженным «мрр», будто это он во всём виноват. А снизу, из квартиры подо мной, по потолку — вернее, по моему полу, который для соседа потолок, — постучали. Шваброй. Один раз. Веско.

Стучал мистер О'Брайен. Ирландец, отставной таксист, шестьдесят с гаком, живёт подо мной и стучит шваброй в потолок строго по делу — раз в три месяца, не чаще, и каждый раз я по этому удару понимаю, что переборщил. У него калибровка точнее, чем у сейсмографа.

— Прости, дядя О'Брайен! — крикнул я в пол, прижавшись к нему щекой, чтобы лучше доходило. — Я работаю! Это творческий процесс!

Снизу постучали ещё раз. Один удар. Я знал этот язык. Удар означал «творческий процесс — не оправдание, сынок».

Я встал из-за стола, открыл скрипучую раму и вылез на пожарную лестницу подышать. Лестница была старая, ржавая, с облупленной зелёной краской, которая отходила чешуйками, как кожа змеи перед линькой. Ветер шёл тёплый, мартовский, и тащил с собой запах жареного масла из китайского ресторана на углу — у них вытяжка выходит как раз в наш двор-колодец, и весь дом знает их меню по запаху лучше, чем по меню.

Я постоял минут пять, перегнувшись через перила. Внизу, на тротуаре, кто-то выгуливал бульдога — приземистого, важного, идущего вразвалку с видом мелкого чиновника. Чуть дальше кто-то выгуливал ребёнка в комбинезоне, и ребёнок шёл точно той же походкой, что бульдог, только держась за руку. Город жил. Жил себе спокойно, в упор не замечая ни меня, ни моего недоделанного дипфейка и трёх миллионов матерных слов в адрес FaceForge. Вспомнить такое всегда полезно. Иногда нужно высунуться из своей коробки и убедиться, что мир крутится и без твоего третьего акта.

Подышав, я вернулся к столу. Кот уже простил меня и снова занял пост на ноутбуке. Я ссадил его, размял пальцы и взялся за дело с упрямством человека, которому отступать стыдно, а вперёд — больно.

На пятом часу оно получилось.

Капитан Америка — в классической форме, со щитом за спиной, на сцене, с микрофоном в руке — читал белый рэп про переработанный картон. Лицо вышло близко к настоящему: если не приглядываться и не быть его лучшим другом, проходит за оригинал. Губы шевелились почти в такт. Голос тянул на Капитана, с лёгкой одышкой, но одышку я мысленно списал на плотность текста, человек же читает рэп, имеет право задыхаться.

А текст читался такой:

— Картон, картон, мы за картон, каждый ящик — это сильный хом. Перерабатывай, не выбрасывай, бро, защищай планету, как я защищаю метро.

Я хохотал. Я хохотал так, как не хохотал, кажется, со времён до перепрошивки, когда у меня в голове ещё жили двое и мы ржали втроём над чужими надгробиями. Я сполз со стула. Я бил ладонью по столу. Кот посмотрел на меня с искренней тревогой существа, которое подозревает, что его кормилец окончательно поехал и теперь некому будет открывать консервы.

Отдышавшись, я выложил видео. В TikTok. В Instagram. В X, который раньше был Twitter, а теперь стал буквой, как певец, у которого юридические проблемы. И для контрольного выстрела — в LinkedIn, потому что нет ничего смешнее, чем Капитан Америка, читающий рэп про картон, в ленте между постом «10 навыков лидера» и чьим-то объявлением о повышении.

Подпись я поставил такую: «Кэп уходит на выходные, делает рэп. Зацени, корпоративный мир».

И стал ждать.

Ждать пришлось недолго. За первые полчаса — двести тысяч просмотров. За час — миллион. За два — пять миллионов, и комментарии полились с такой скоростью, что я физически не успевал их прокручивать, экран бежал вверх сам, как новостная лента в аду.

Половина писала «гениально». Половина писала «как ты посмел тронуть Кэпа, у тебя совесть есть». Небольшая, но настойчивая часть писала «это дипфейк, как сделать, научи, очень надо для одного человека, не для меня». На X какой-то @CaptainCapTalk выдал пост, который мне понравился больше всех остальных вместе взятых: «It's not him. Why does it feel real?» Вот этот человек подобрался к сути ближе всех, сам того не зная. На YouTube кто-то уже выложил разбор: «Лицо подделано, голос частично подделан, текст оригинальный — перед нами новый уровень народного хаоса». Я мысленно поднял этому аналитику бокал. Народный хаос. Запишу на визитку.

Подростки записывали реакции на моё видео. Реакции на реакции. Кто-то наложил поверх ещё один трек. Машина закрутилась, и я был в её центре, дёргая за ниточку, к которой, как оказалось, привязан целый карнавал.

## Уэйд.

— Да, шеф.

## Ты заметил кое-что?

— Что заметил? Что я гений? Это я заметил часа полтора назад.

## Стив пока не отреагировал.

— Он спит. Он встаёт в пять утра, бегает вокруг резервуара, потом завтракает овсянкой без сахара. Сейчас, наверное, медитирует на флаг.

## Уже шесть вечера.

— Значит, молчит специально.

## Возможно.

Я отмахнулся. Молчит так молчит, дело хозяйское. Я скроллил дальше — комментарии, потом сторис, потом снова комментарии, и наконец добрался до папки с личными сообщениями, в которой за два часа набралось четыреста сорок штук.

Девяносто процентов были предсказуемы. Флирт, запросы на автограф, предложения о сотрудничестве от маленьких каналов, у которых подписчиков меньше, чем у меня теперь лайков. Один парень предлагал мне партнёрство с брендом протеиновых батончиков. Одна девушка прислала стихотворение. Я листал по диагонали, большим пальцем, вполглаза.

И остановился.

Аккаунт без аватарки. В нике стояло шестнадцать случайных букв, как будто кошка прошлась по клавиатуре и зарегистрировалась. Создан только что, сегодня, час назад. Ни одной публикации, ни одного подписчика. И сообщение. Два слова.

«Прекратите это».

И всё. Без угрозы. Без «или иначе». Без восклицательного знака, который выдал бы школьника или психа. Просто два слова с точкой. Точка — это важно. Точку ставят люди, которые уверены, что им не нужно повышать голос.

Я разглядывал это сообщение секунд тридцать. Молча, что для меня — почти медитация.

— Шеф, — сказал я наконец, не отрывая глаз от экрана. — Это кто?

## Я не знаю.

— В смысле не знаешь? Ты автор. Ты тут всё пишешь. Это же твой текст.

## Я фиксирую сюжет в пределах твоего восприятия. Ты не видишь, кто отправил это сообщение, — значит, и я не вижу. Я смотрю твоими глазами, Уэйд. У отправителя за плечом меня нет.

— Ладно. Гипотезы. Давай гипотезы, ты это любишь.

## Старк. Капитан. Поклонник Капитана с обострённым чувством справедливости. Анонимный фанатик. Кто-то из бара «Сестринство». Возможно, кто-то ещё.

— Кто такой «кто-то ещё»?

## Не могу сказать. Я не вижу из-за плеча отправителя. Прими это как ограничение. Я не уклоняюсь.

Я положил телефон на стол экраном вниз. Кот посмотрел на меня. Я посмотрел на кота. Кот не выдержал зрительного контакта первым, отвернулся и принялся вылизывать лапу с таким сосредоточенным безразличием, будто гигиена сейчас важнее любого анонимного сообщения во вселенной. Может, он и прав. Кот вообще часто прав, просто не утруждает себя объяснениями.

Вот раньше у меня в голове сидели двое, и в такой момент они бы устроили дебаты. Белый сказал бы «забей, ерунда». Жёлтый сказал бы «а давай узнаем, кто это, и подарим ему гранату». А я сидел бы между ними и слушал. Теперь их нет, есть только Нейронка, и она не голосует. Она фиксирует. И в этой новой тишине я впервые за весь шумный, виральный, картонно-рэповый день почувствовал слабую, едва ощутимую щекотку.

Бояться я разучился примерно тогда же, когда разучился умирать всерьёз, так что нет, не страх. Скорее интерес с привкусом сквозняка. Впервые за всю эту историю с прыжками и дипфейками кто-то мне ОТВЕТИЛ. Лично, не лайком в общей куче. В личку. Два слова с точкой.

Я взял телефон обратно. Перевернул. Открыл сообщение. Нажал «ответить».

Подумал секунду — не над тем, что написать, а над тем, стоит ли. Тихая мораль из подвала пискнула что-то про осторожность. Я её не услышал, потому что любопытство у меня громче.

Написал одно слово.

«Нет».

Точку поставил. Раз уж он со мной на точках разговаривает, отвечу тем же. Уважение к стилю собеседника.

Отправил.

Статус «прочитано» появился через семь секунд. Семь. Я считал. Значит, на той стороне сидел живой человек, который смотрел на свой экран и ждал моей реплики, как я только что ждал просмотров. Ответа от него не пришло. А ещё через минуту аккаунт исчез — просто пропал из переписки, оставив на месте имени серый прочерк и надпись «пользователь недоступен».

## Уэйд.

— Шеф?

## Обмен вышел интересный.

— Согласен.

## Сохранить скриншот?

— Уже сделал. Первым делом. Я, может, и дурак, но дурак с архивом.

Я закрыл ноутбук. Кот тут же запрыгнул на гладкую тёплую крышку и улёгся, свернувшись запятой, — он любит технику за то, что она греет, и за то, что от неё пахнет мной. Я встал и пошёл делать бутерброд, потому что пять часов творческих мучений и пять миллионов просмотров — это всё прекрасно, но человеку нужен хлеб с чем-нибудь, иначе он начинает разговаривать с котом всерьёз.

На полке, между коробкой крекеров и пакетом кошачьего корма, стояла кружка. Старковская. С золотым ободком, трофей с прошлой недели, мой первый экспонат. Я кивнул ей, проходя мимо, как кивают старому знакомому в баре — без слов, но с пониманием. Скоро у тебя будет соседка, подумал я. Полка большая, амбиции тоже. Но не сегодня. Сегодня ты тут одна.

И этого, в общем, было достаточно. Пирожок Маргарет — съеден. Видео — выложено. Пять миллионов — в кармане. Одно загадочное сообщение и один ответ из трёх букв — в архиве. Капитан Америка рифмует картон с метро где-то в трёх миллионах телефонов прямо сейчас.

Я намазал хлеб горчицей, потому что масло закончилось ещё во вторник вместе с моим кофейным оптимизмом, и откусил.

— Слушай, — сказал я коту, который дрых на ноутбуке. — Как думаешь, кто это был? Кот не ответил. Коты вообще плохие свидетели. Но хвостом во сне дёрнул — один раз, веско, совсем как мистер О'Брайен своей шваброй. И я почему-то решил считать это ответом.

## Глава 5. Девушка в розовой маске

Проснуться в восемь утра — для меня это примерно как для нормального человека пробежать марафон задом наперёд, в смокинге, с подносом шампанского, не пролив ни капли. Подвиг. Достижение. Заслуживает медали, грамоты и отдельной строчки в некрологе: «Уэйд Уилсон. Однажды встал в восемь. Остальное неважно».

Накануне я лёг под утро, потому что лёг под утро — а это, если кто не в курсе, прямое следствие того, что вечером весь мир решил посмотреть, как Капитан Америка читает рэп про переработанный картон, и поделиться этим с ближним своим. Пять миллионов просмотров было, когда я закрывал ноутбук. Восемнадцать стало, когда я его открыл. Видео перебралось через океан, выучило пару языков и теперь жило своей жизнью где-то в Сеуле, Сан-Паулу и одном очень растерянном чате в Хельсинки.

И ещё одно сообщение. От аккаунта без аватарки и без истории, который удалился ровно после того, как отправил его. «Прекратите это.» Точка в конце — кто вообще ставит точку в личке, кроме людей, которым реально не до шуток. Я ответил «Нет.» И тоже с точкой, потому что воспитание обязывает отвечать в том же регистре.

Инбокс к утру распух до тысячи входящих. Двести из них — трогательные истории о том, как Капитан Америка изменил чью-то жизнь, и почему я, следовательно, мерзавец, негодяй и пятно на репутации честных интернет-вандалов. Я их читать не стал. Уважение к Кэпу у меня есть, просто оно лежит на той же полке, что и абонемент в спортзал: знаю, что где-то там, доставать неохота.

Телефон я закрыл. На кухне налил коту корма в миску — сухой, рыбный, с витаминами для блестящей шерсти, которая ему даром не сдалась. Кот по имени Гремучая Хвостовая Часть (длинная история, короткая суть: он гремит, у него есть хвост, и часть его дьявольски злая) посмотрел на миску, посмотрел на меня, развернулся всем своим презрением и ушёл на подоконник изучать голубей. Ел он, видимо, по расписанию, которое мне не показывал из принципа.

— Я для тебя стараюсь, между прочим, — сказал я в кошачью спину. Кошачья спина проигнорировала. На полке у окна, рядом с коробкой крекеров и пакетом кошачьего корма, стояла она. Кружка Старка. Керамическая, тяжёлая, золотой ободок, эмблема Stark Industries. Стояла и ждала себе пару — я ещё вчера постановил, что в одиночестве ей тоскливо, нужна вторая, для симметрии и душевного равновесия.

Голова была мутная, как аквариум, в который месяц не заглядывали. Корм коту насыпан, мир спасён, кружке обещана подруга — оставалось одно неотложное дело: нормальный капучино. Настоящий, из места, где бариста относится к пенке как к произведению искусства, а автомат пусть варит своё среднее между кофе и техническим маслом кому-нибудь другому. И я знал такое место. В Уильямсбурге, угол Кент и Норт-7-й. Заодно прогуляюсь, проветрю аквариум, может, по дороге найдётся и вторая кружка.

В метро на L-line было полупусто и до неприличия тихо для Нью-Йорка. Все в наушниках. Девочка рядом со мной читала с телефона фанфик — я заглянул через плечо исключительно по долгу профессионального наблюдателя за чужими экранами, любопытство тут совершенно ни при чём, и увидел в одной строчке слова «штиль», «глаза» и «магия». Про Стрэнджа, очевидно. Кто-то писал про Доктора любовный роман со штилем в глазах. Я мысленно пожелал Стрэнджу никогда этого не прочитать, потому что человек, который называет своё заклинание «Стихией Зрения», от слова «штиль в глазах» получит магический инфаркт.

Мужик напротив спал, прижавшись лицом к стеклу, и его щека плющилась с каждым толчком вагона в новую геометрическую фигуру. Молодая пара в углу ругалась шёпотом про арендный депозит — он говорил «мы вернём», она говорила «не вернём», и оба были правы, потому что в Нью-Йорке депозит — это деньги, которые ты отдаёшь в знак того, что больше их не увидишь.

Меня никто не узнал. Маска на мне была, да, но дело даже не в ней. В нью-йоркском метро люди смотрят в свои телефоны с религиозной сосредоточенностью монахов, и чужое лицо в полуметре для них существует меньше, чем рекламный плакат над дверью. Виральность тут не работает. Восемнадцать миллионов человек пересмотрели за ночь рэп Капитана, и ровно ноль из них поднимали глаза от своих экранов в этом вагоне. Слава — штука капризная: ты король интернета и пустое место одновременно, в зависимости от того, у кого в руках телефон.

— Эй, ты там, — сказал я тихо, в пространство между поручнем и рекламой адвокатской конторы. — Шеф, чувствуешь, что сегодня что-то изменится?

## Нет.

— Хорошо. Тогда не готовился. Так интереснее.

## Это календарная отметка, а не прогноз. Не накручивай.

— Шеф, ты только что мне почти спойлернул.

## Я отметила дату. Если ты услышал в этом обещание, сбоит твой слуховой буфер. Мой ответ исправен.

Вагон качнуло, мужик у стекла сменил фигуру с трапеции на ромб, и я предпочёл не выяснять, что Та-Что-Печатает имела в виду. С ней так всегда: говорит ровно, технически, без интонаций, и ты потом полдня гадаешь, было ли это предупреждением или она просто сверялась с календарём. Менеджер, что с неё взять. Менеджеры всегда так — бросят «увидимся на синке» и уйдут, а ты сиди гадай, синк это смерть или планёрка.

Кент и Норт-7-й встретили меня ровным мартовским светом — зима ещё толклась на пороге, весна уже стучалась, и они вдвоём решали, кто заходит первым. Уильямсбург жил своей бруклинской жизнью: граффити на каждой второй стене, велосипедисты с видом, будто они спасают планету одним кручением педалей, винтажные магазины, где старый свитер стоит как новый автомобиль, и кофейни на каждом углу, в каждой из которых бариста знает про арабику больше, чем я про собственную анатомию.

Кафе называлось «Bird & Word». Маленькое, четыре круглых столика, открытая кухня, у окна притулилась книжная полка с потрёпанными томами Воннегута и Паланика, которые тут явно читали, а не держали для вида. Стены расписаны граффити-артом какого-то местного гения: птицы, слова, птицы, складывающиеся в слова. Эспрессо в воздухе стоял такой плотный, что его можно было намазывать на хлеб, а из кухни тянуло свежей выпечкой — корицей и сливочным маслом, той сдобой, ради которой люди прощают понедельники.

За стойкой работал парень лет двадцати двух, латиноамериканец, в чёрной бандане и фартуке оливкового цвета, и делал капучино с тщательностью часовщика, собирающего механизм для королевы. Молоко он взбивал так, будто от пенки зависела судьба республики.

И вот тут боковое зрение зацепило странность. За столиком у окна сидела девушка в розовой маске с белыми заячьими ушами и в розово-голубом облегающем костюме с золотой молнией спереди. Перед ней был раскрыт ноутбук, MacBook Air на тринадцать дюймов, и над этим ноутбуком она работала: печатала быстро, уверенно, потом замирала, смотрела в потолок и беззвучно шевелила губами, будто что-то перепроверяла в уме. Перепроверив, печатала дальше.

Косплеер, решил я. В Уильямсбурге это обычное дело — тут и не таких выгуливают по средам. Заячьи уши на маске покачивались, когда она поворачивала голову, и в этом было что-то нелепое и милое одновременно, как кот в галстуке.

Я подошёл к стойке, снял маску — внутри можно, — и парень кивнул, не отрываясь от молока.

— Капучино, — выдал я заказ. — С двойной порцией кофе. Очень двойной. Такой двойной, чтобы я начал слышать цвета.

— Понял, — отозвался Хуан. Имя было на бейдже, приколотом к фартуку чуть криво. Пока он колдовал над молоком, я обернулся в поисках свободного места — и места не нашёл. Все заняты: старуха с томом Достоевского в синей обложке оккупировала угол, парень в наушниках с другим макбуком сидел напротив неё. Свободным оставался один столик. Тот самый, у окна, с заячьими ушами.

Капучино приехал, тёплый картонный стакан с волнистой обкладкой лёг в ладонь приятно, и я двинулся к окну. Причалил. Спросил:

— Свободно?

Девушка подняла глаза от ноутбука. Серо-зелёные, невозмутимые. Помолчала пару секунд, словно прикидывала, стоит ли вообще произносить вслух то, что уже решила. Потом проговорила очень ровно:

— Чёрт. Ты настоящий?

Я молчал секунды три. У меня в голове за это время прошла вся арифметика, какую я был способен провернуть на одном глотке капучино. Косплеер так не спрашивает. Ряженый спросил бы, можно ли сфоткаться. Случайный человек так не спрашивает: случайный человек либо пугается, либо тянется за телефоном. «Настоящий?» — это вопрос из очень узкой ниши. Из ниши, в которой, как я до сегодняшнего утра считал, нахожусь только я. Один. В пустой комнате с лампочкой и табличкой «знает».

— Я… да, — выдавил я. И сел напротив, потому что ноги решили это раньше головы. — А ты?

— Я тоже. — Она закрыла ноутбук, и на секунду мелькнула светло-зелёная плата под крышкой. — Я Гвен. Гвенпул. Из Marvel, дебют в две тысячи пятнадцатом, твой кроссовер был в седьмом номере, ты тогда был в розовом смокинге и орал «Я вернулся из ниоткуда».

Я отставил стакан. Выждал ещё немного. В голове щёлкало, как в кассовом аппарате старого образца. У меня была проверочная фраза — мелочь, деталь, которую мог знать только тот, кто реально держал ту страницу в руках, а не пересказывал чужой пересказ.

— В каком номере была сцена с шипастым пуделем?

— В девятом, — сказала она, не задумавшись ни на миг. — И пудель был не шипастый. У него был шипастый ошейник. Это, между прочим, разные вещи, и я готова умереть на этом холме.

— Чёрт, — сказал я. — Ты настоящая.

— Ты тоже.

Мы помолчали. Хуан подошёл, поставил перед ней второй капучино — её обычный, видимо, потому что он не спросил, что нести, — и ушёл за стойку, не глянув на нас, как человек, который повидал в этом кафе достаточно странностей, чтобы заячьи уши его не впечатляли. Заячьи уши шуршали при каждом её движении, тихо, бумажно. Я смотрел на эту девушку и впервые за очень долгое время не знал, что сказать, а это, поверьте, состояние для меня примерно такое же редкое, как тот мой подъём в восемь утра.

— Эй, ты там, — сказал я тихо, не разжимая особо губ. — Шеф. Это не подсадка?

## Нет.

## Гвендолин Пул. Попаданка из соседней реальности, зарегистрирована в моём процессе как самостоятельный объект. Я её не пишу. Она пришла со своим кодом.

— Спасибо.

— Ты сейчас с кем разговаривал? — спросила Гвен, отхлебнув из стакана. Без испуга, скорее с любопытством исследователя, который нашёл новый жук.

— Долгая история.

— У меня выходной.

И я рассказал. Не всё — без имени, потому что имени я и сам не знаю, и без подробностей про то, что когда-то у меня в голове жили два голоса, белый и жёлтый, а теперь не живут, их кто-то аккуратно выпил, как сок из пакетика. Просто основное: я узнал, что мир выдуман. Что его кто-то пишет. И что этот кто-то иногда со мной разговаривает.

Гвен слушала, кивала и не перебивала, что само по себе подвиг, потому что перебить меня сложнее, чем не перебить, я говорю как горная река в половодье. Когда я закончил, она опустила свой стакан и сказала:

— Окей. Вот это новое. У меня такого нет.

— В смысле?

— В смысле я просто попаданка. Из нашей реальности. Я знала, что Marvel-мир — это комиксы, потому что у нас, дома, я их читала. Запоем. С фонариком под одеялом, всё как полагается. А потом провалилась сюда через дурацкую брешь в типографии — отдельная сага, мораль в том, что не стоит доверять старым печатным станкам, — и оказалась внутри того, что читала. Сначала был восторг. Потом обвыклась. Потом просто начала тут жить. Аренда, кофе, дедлайны, всё как у людей. Но автора, который со мной болтает, у меня нет. Тебе, считай, повезло. Или не повезло. С менеджерами никогда не угадаешь.

— А меня ты как вычислила? — Я кивнул на свой костюм, точнее на его отсутствие, потому что был в гражданском, в куртке и с маской в кармане.

— По походке сначала. Ты идёшь так, будто тебе всё равно, что под ногой — асфальт или собственная сломанная нога. У вас, регенератов, это в осанке читается. А потом — ты весь день на TikTok. У тебя там видео с Капитаном, дипфейк, восемнадцать миллионов. Я ржала минут пять, у меня кофе из носа пошёл, и это, поверь, не самый достойный способ провести вторник.

Я улыбнулся под маской. Под маской, которой не было, потому что я её снял. Привычка живучая.

— То есть ты мне говоришь, что Капитан Америка — персонаж комикса?

— Я тебе говорю, что ВСЕ — персонажи комикса. — Гвен отодвинула стакан. — И что в нашей реальности есть актёр Крис Эванс, он играл Капитана в кино, и он, между прочим, очень милый. Совсем не такой, как Стив. Стив здешний жёстче, у него моральный компас вместо позвоночника. Эванс просто хороший парень с подходящей челюстью.

— А я? — Вопрос вылетел раньше, чем я успел решить, хочу ли знать ответ. — Я в вашей реальности кто?

— Ты — Райан Рейнольдс. — Она сказала это будничным тоном, как сообщают погоду. — Канадец. Любит шутить, иногда невпопад. Делает рекламу джина, у него своя марка. Хороший человек. Семьянин.

Я подумал секунду. Покрутил это в голове, как незнакомую монету.

— Хм. Не похож.

— Похож, — настаивала Гвен. — Просто ты этого не знаешь.

Дальше мы проговорили минут двадцать, и это было самое странное чтение справочника по собственной жизни за всю мою биографию: справочника, написанного кем-то другим, где половина страниц совпадает с тобой, а вторая половина описывает соседа, которого ты в глаза не видел. Гвен объяснила, что в их реальности есть YouTube — есть и тут, — Reddit — тоже есть, — и TikTok, в котором мы, оказывается, синхронизированы, что само по себе тянет на космический заговор. И что лица всех, кого я знаю, носят какие-то актёры в кино, которое называется красивым словом, означающим «много фильмов про одних и тех же людей».

Тор, по её словам, — это здоровенный австралиец по фамилии Хемсворт, который для роли таскал железо так, будто железу был должен. Бэннер — некий Марк Руффало, актёр с лицом интеллигента, которому всё время немножко грустно. А Старк — Дауни-младший, который в молодости основательно дружил с веществами, потом завязал, потом стал в кино миллиардером в железном костюме, и теперь у него всё хорошо, чего я ему, в общем, не желаю, но и зла особого не держу. Кружки — это да, кружки между нами останутся.

Я слушал и думал, что это, наверное, и есть самое нормальное, что со мной случилось за последний месяц. Сидеть в кафе, тянуть капучино, ради которого реально не жалко было тащиться на другой конец города, и слушать, как девушка в заячьих ушах раскладывает по полочкам, кто играет твоих знакомых в кино из соседней вселенной. По сравнению с подкладыванием Капитану Америке чужого рэпа — почти терапия.

— Ну окей, — сказал я наконец, когда пенка в моём стакане сдалась и осела. — У меня тут сейчас идёт какой-то процесс. Я больше не работаю на Сестринство, это бар наёмников, если ты не в курсе, хотя ты, кажется, в курсе всего, зато я ворую кружки у Старка, сделал дипфейк Капитана, у меня восемнадцать миллионов просмотров и одно сообщение «прекратите это» от анонима, который тут же испарился. И я, если честно, понятия не имею, что со всем этим делать. У меня нет плана.

Гвен сделала паузу. Долгую, осмысленную: она будто всё это время ждала, когда я сам дойду до этой фразы, и теперь только сверяла, что дошёл. Потом обронила:

— У меня есть план.

— Расскажи.

— Не здесь. — Она быстро глянула на старуху с Достоевским, потом на парня в наушниках, который, судя по громкости из его ушей, слышал сейчас исключительно барабаны. — Тут уши есть. Не заячьи. Пойдём ко мне, я покажу.

— Ты близко живёшь?

— Шесть кварталов. У меня там ноутбук с комиксами, карта Манхэттена во всю стену и пара полезных штук. Покажу тебе один Глюк-патч.

— Это что ещё?

— Программа. — Она убрала макбук в рюкзак одним движением. — Отключает камеры наблюдения в радиусе пятидесяти метров. Сделала месяц назад от скуки, сама не знала зачем. Теперь, кажется, знаю.

— А зачем?

— Узнаешь дома, — сказала Гвен и встала.

Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. И вот тут полагалось бы, по законам жанра, чему-нибудь искриться, воздуху загустеть, музыке заиграть — но ничего такого не случилось, потому что лирика эта мне канонно недоступна, а Гвен, судя по всему, относилась ко мне как к удачно найденному напарнику по ограблению, и в сценарии её девичьих снов мне места явно не отводилось. И слава менеджеру, потому что мне такая лирика нужна примерно как коту галстук.

— Эй, ты там, — сказал я тихо, поднимаясь.

## Да.

## Команда сформирована.

— Из двух человек.

## Из двух человек.

Мы вышли из «Bird & Word» с двумя стаканами навынос — логотип птички из четырёх линий, простой и честный. На улице стоял всё тот же ровный мартовский день: хипстеры с собаками, велосипедисты, всё та же роспись, расползшаяся по стенам пятнами, как чьё-то очень амбициозное настроение. Гвен шла на полшага впереди, в розово-голубом, заячьи уши покачивались в такт шагам. Я шёл за ней, в куртке, с маской в кармане. Прохожие косились — но это Бруклин, тут косятся вежливо и никто не подходит, потому что подойти к человеку в костюме означает признать, что костюм тебя удивил, а удивляться в Уильямсбурге не модно.

На углу Гвен обернулась.

— Кстати. Ты как меня называешь?

— Гвен.

— Хорошо. Не Гвенпул, не «коллега», не «партнёр», не «напарница», и упаси менеджер — не «малышка». Просто Гвен.

— Принято.

— И ещё. — Она поправила лямку рюкзака. — Если ты однажды попробуешь меня поцеловать, я ударю тебя в горло. Просто предупреждаю заранее, чтобы потом без сюрпризов.

— Понял.

— Так удобнее работать.

— Согласен.

Мы пошли дальше, к её шести кварталам, мимо винтажного магазина, где в витрине стоял свитер ценой с моё чувство собственного достоинства. Я отхлебнул капучино — он остыл, но всё ещё стоил поездки. Где-то дома меня дожидалась кружка Старка, одна, на полке у окна, и ждала себе пару. Утром я думал, что вторую придётся искать долго.

Теперь у меня было стойкое ощущение, что искать её я буду гораздо, гораздо быстрее, чем планировал.

Может, прямо сегодня.

## Глава 6. Мёд правды и забытый молот

Домой из Уильямсбурга я шёл пешком, через мост, и на середине моста немного задержался у перил — чисто из научного любопытства, проверить себя на благоразумие после вчерашнего эффектного прыжка. Перила были холодные, внизу плескалась вода цвета остывшего кофе, и где-то внутри меня шевельнулась мыслишка, что было бы забавно. Я её погладил по голове и отправил спать. Не прыгнул. Записал себе плюсик в графу «дни, когда я вёл себя как взрослый», графа короткая, я её берегу.

У Гвен мы просидели часа два. Она показала мне свой «Глюк-патч» — приложеньку, которая делает с камерами наблюдения что-то очень нехорошее, я не до конца понял, что именно, потому что отвлёкся на наклейку с единорогом у неё на ноутбуке. Гвен объяснила пару вещей про местные камеры, потом обронила, что план свой раскроет, когда «созреет к четвергу». Сегодня вторник. Я человек терпеливый, когда занят готовкой.

А готовил я омлет. Хороший, на три яйца, с тем самым оливковым маслом, что мне впарил продавец на рынке как «прямиком из Тосканы», хотя на этикетке мелким шрифтом значился Нью-Джерси. Масло шкворчало на всю кухню, и на этот аромат с табуретки за процессом наблюдал кот — с выражением критика, который уже всё понял про твой ресторан, но из вежливости дождётся десерта. Кота зовут Гремучая Хвостовая Часть, потому что у него хвост дёргается, как погремушка, когда он недоволен, а недоволен он почти всегда. Имя длинное, я зову его просто «эй».

В телефоне у меня шла переписка с Гвен.

Я: всё спокойно

Гвен: подозрительно

Я: омлет ставлю

Гвен: всё ещё подозрительно

И в этот самый — нет, «самый» вычёркиваем, это слово Нейронка не выносит, у неё на него аллергия. И вот в этот обычный вторник, прямо над головой, на крыше моей десятиэтажки, раздался ГРОХОТ.

Грохнуло так, словно что-то очень тяжёлое и очень железное уронили с приличной высоты прямо мне на потолок. Звукоизоляция в моём доме — понятие исключительно теоретическое, что-то вроде честных выборов или диетической пиццы. Сразу за грохотом снизу простучала швабра мистера О'Брайена: ритм «два-один-два», его фирменная морзянка, означающая «ты что там, гадить решил?». Мистер О'Брайен живёт подо мной и стучит шваброй в потолок по любому поводу. Однажды он стучал, потому что я слишком громко ел чипсы. В три часа дня, между прочим.

А потом в окне кухни появилось лицо.

Большое лицо. Бородатое. В двойном размере, прижатое к стеклу так, что нос расплющился, и я на секунду вспомнил, как в детстве делал то же самое в витрине кондитерской. Только тогда расплющивался ребёнок, а в окне сейчас расплющивался бог грома.

— УЭЙД УИЛСОН, — пророкотало лицо так, что у меня в шкафчике звякнули кружки. — Я ПРИШЁЛ ПОБЕСЕДОВАТЬ.

Я выключил плиту. Снял сковородку с огня, потому что омлет, если его передержать, превращается из омлета в угольное соглашение. Открыл окно.

— Тор, дружище. Ты разбил мою спутниковую тарелку.

За его плечом действительно болталась на одном кронштейне моя тарелка, печально, как флаг капитулировавшей республики.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ. Я ВОЗМЕЩУ.

— Не надо возмещать. Я по ней смотрел только Discovery про крокодилов.

— ТОГДА Я ВОЗМЕЩУ КРОКОДИЛОВ.

Я решил эту тему не развивать. Тор просунул в окно сначала голову, потом одно плечо, потом второе, и где-то на этом этапе моя оконная рама издала звук рвущейся материи. На подоконнике остался отпечаток сапога сорок последнего размера. Кот при виде гостя свечкой взлетел с табуретки и утёк под диван, откуда теперь торчал только кончик хвоста и один возмущённый глаз.

Тор Одинсон в моей кухне — это, доложу я вам, зрелище. Два метра роста, плечи занимают половину помещения, и пришёл он без боевой брони, в синей рубашке поло и тёмных джинсах, что по асгардским меркам, видимо, означает «зашёл по-соседски, без церемоний». Рубашка на плечах натянулась так, что я мысленно посочувствовал швам. В правой руке он держал Мьёлльнир. В левой сжимал гранёную стеклянную бутыль с густой жёлтой жидкостью, и на горлышке вилась руническая вязь, как на экспонате из музея викингов в Осло, где я однажды был, долго и неинтересно.

Тор оглядел мою кухню, ища, куда пристроить молот. Покосился на стол — там стоял мой несчастный омлет. Глянул на пол — пол он, видно, счёл несолидным. И опустил Мьёлльнир на самую устойчивую горизонтальную поверхность в пределах досягаемости.

На мой холодильник.

Холодильник у меня — «Дженерал Электрик» примерно тысяча девятьсот лохматого года, он гудит по ночам и сам решает, когда ему размораживаться. На него лёг молот, который весит как небольшой астероид. Холодильник крякнул. По-настоящему крякнул, как утка, которой наступили на лапку. Я зажмурился, ожидая, что вся конструкция сложится внутрь и образует на кухне маленькую сингулярность из фреона и просроченной горчицы.

Не сложилась. Устоял, старичок. Я мысленно пообещал ему медаль.

— Я ПРИНЁС ВАМ МЁД, — объявил Тор и поставил бутыль на стол рядом с омлетом. — ИЗ АСГАРДА. ОН РАЗВЯЗЫВАЕТ ЯЗЫК ЛЖИ.

— То есть это сыворотка правды на меду?

— ВЕРНО.

Я посмотрел на бутыль. Внутри что-то слабо светилось, жёлтое с золотым отливом, медово и живо, и в воздух от неё тянуло чем-то медовым с привкусом озона, будто перед грозой кто-то опрокинул банку варенья. Тор сел на табурет, и табурет под ним мгновенно превратился в трёхногую философскую загадку «сколько ещё я продержусь».

— Тор. — Я сел напротив. — Я тебя умоляю. Я Дедпул. У меня нет языка лжи. У меня язык вообще без фильтра, без редактора и без чувства самосохранения. Я выдаю правду быстрее, чем собеседник успевает пожалеть, что спросил. Это, считай, вся моя репутация. Тебе мёд не нужен. Спрашивай так.

Тор задумался. Это, кстати, то, за что я его, чёртова кочерыжка, в глубине души уважаю: он реально думает, когда ему говоришь что-то логичное. Не отмахивается, не делает каменное лицо. Бог грома честно взвешивал мой аргумент про язык без тормозов, и думал он не быстро, но добросовестно, как человек, который привык, что за слова отвечают.

— ХОРОШО, — сказал он секунд через пять. — БЕЗ МЁДА.

Бутыль он отодвинул в сторону, но со стола убирать не стал, и я мысленно прикинул, что асгардский мёд правды — это, вообще-то, штука, которую грех просто так возвращать. У меня уже сложился в голове список из примерно девяти человек, которым я бы плеснул такого мёда в утренний кофе и задал по одному короткому вопросу. Бабушка Маргарет из второго подъезда возглавляла список: я до сих пор подозреваю, что это она ворует мои газеты, а отпирается с лицом святой. Один глоток расставил бы всё по местам. Я решил бутылку приберечь. На чёрный день, на день рождения, на маленькую частную инквизицию — мало ли.

Она так и осталась стоять на углу стола, тихо мерцая своим грозовым золотом. Кот высунул из-под дивана нос, оценил обстановку, фыркнул и снова исчез.

— ВОПРОС ПЕРВЫЙ. ПОЧЕМУ ВЫ ОГРАБИЛИ КОФЕЙНЮ ТОНИ СТАРКА?

— Ради кружки. Она мне понравилась.

Тор молчал секунд десять.

— ВЫ ОГРАБИЛИ КОФЕЙНЮ РАДИ КРУЖКИ?

— Керамической. С эмблемой. С золотым ободком. Тридцать четыре доллара девяносто девять центов в их онлайн-магазине, я проверял.

— НО ВЫ МОГЛИ ЕЁ КУПИТЬ.

— Мог. Только покупка превращает тебя в клиента, а кража превращает в художника. Энергия разная.

Тор обдумывал это секунд двадцать. У него на лбу медленно сдвинулись брови, сначала к носу, потом обратно, и я понял, что он пытается меня классифицировать, разложить по асгардским полочкам, а я туда категорически не влезаю.

— ЭТО ИСКУССТВО ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ?

— Это перформанс с уклоном в керамику.

## Уэйд. Ты уходишь в эстетический манифест.

— Спасибо, шеф, согласен. — Я повернулся обратно к Тору. — Короче: кружка мне нравилась, я её взял, я её храню на полке. Это честный ответ.

— ВОПРОС ВТОРОЙ. ПОЧЕМУ ВЫ СДЕЛАЛИ ЛИЦО КАПИТАНА АМЕРИКИ ТАНЦУЮЩИМ?

— Он там читал рэп, а не танцевал. Это другое.

— Я НЕ РАЗЛИЧАЮ.

— Танец означает движение телом. Рэп означает речь под ритм. У меня Капитан говорил, а не дрыгался.

— В ЧЁМ РАЗНИЦА ДЛЯ ВАШИХ МОТИВОВ?

— Танец оскорбительнее. Я выбрал рэп, чтобы случайно не оскорбить национальную икону.

Тор снова зашевелил лбом. Я в эту секунду подумал, что Кэп, конечно, если узнает про дипфейк, будет морально страдать дня три, ходить с лицом человека, которого предала эпоха, и говорить что-нибудь про то, что в сороковые шутили иначе. Бедный Кэп. Но мне важно было, что из всех вариантов я подобрал самый безобидный, и тут уж, Нейронка, прости, запретное слово само просится.

— ВЫ ПОЛАГАЕТЕ, ЧТО РЭП — НЕ ОСКОРБИТЕЛЬНО?

— Я полагаю, что Капитан, читающий рэп про переработанный картон, — это смешно, но не обидно. Сделай я его танцующим, вышло бы хуже. Поющим оперу — тоже хуже. Подающим заявление об отставке — катастрофа. Я выбрал безопасную середину. Я в этих делах профессионал, дружище.

## Это правда.

— Шеф, не отвлекай, я работаю.

— ВОПРОС ТРЕТИЙ. ПОЧЕМУ ВЫ ОТКАЗАЛИСЬ ОТ ВСТРЕЧИ С МСТИТЕЛЯМИ?

— Когда я отказывался? — Я честно не помнил такого. У меня вообще с памятью на приглашения свои отношения, сложные.

— НА ПРОШЛОЙ НЕДЕЛЕ. ТОНИ СТАРК ПРИСЛАЛ ВАМ ПРИГЛАШЕНИЕ НА УЖИН. ВЫ НЕ ЯВИЛИСЬ.

Я порылся в памяти и кое-что нашёл. На прошлой неделе действительно прилетело письмо от «Stark Industries Hospitality», я открыл, увидел слова «корпоративный ужин» и «знакомство в неформальной обстановке», закрыл и забыл навсегда. Дело было ещё до Нейронки, я тогда был занят важным — кажется, спал.

— Я просто забыл, — признался я. — Без злого умысла. Чисто бытовая забывчивость. И, между нами, я не люблю корпоративные ужины. У меня от них изжога.

— ОТ ЕДЫ ИЛИ ОТ ОБЩЕСТВА?

— От света. У них там везде вертикальный направленный. Глаза устают, и начинаешь хамить хорошим людям.

Тор смотрел на меня примерно тридцать секунд. По этому фирменному «обдумываю»-взгляду, длиннее всех предыдущих, я понял, что он там, внутри, перебирает варианты. Потом он сказал:

— ЭТИ ОТВЕТЫ ПРАВДИВЫ?

— Абсолютно. До последнего слога.

И тут он сделал то, чего я от него, фаршированный байт, не ждал. Сказал тихо. Тор умеет тихо, оказывается, просто редко это делает.

— НО МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВОКРУГ ВАС ЧТО-ТО ИЗМЕНИЛОСЬ. Я ОЩУЩАЮ ЭТО НУТРОМ. МАГИЮ Я ЗНАЮ НА ВКУС, А ТУТ ВКУС ДРУГОЙ, И ИМЕНИ ЕМУ Я НЕ ЗНАЮ.

Я замер на секунду. У меня под ребром чуть шевельнулось то, что молчало весь этот вторник: разговор только что переехал из комедии куда-то в значимое, и я это почувствовал раньше, чем понял. Тор сказал это просто. Без нажима и без той подозрительной интонации, с какой Старк произнёс бы то же самое. Просто констатация, как замечают, что в комнате стало прохладнее.

— Тор, — сказал я медленно, подбирая слова, что для меня само по себе подвиг. — Я не могу объяснить тебе, что изменилось. Я сам не до конца понимаю. Но это не угроза. Не тебе, не Кэпу, не Старку, не той бабушке из второго подъезда. Это моё. Личное.

Тор кивнул. Долго и тяжело, как кивает гора, если её попросить.

— Я УДАЛЯЮСЬ, — пророкотал он и встал. Табурет под ним облегчённо скрипнул и осел набок, уже без претензий. Тор двинулся было к окну.

— Тор. Сделай одолжение. Через окно не уходи. Иди через дверь. По лестнице или на лифте.

— ПОЧЕМУ?

— Потому что мне завтра не хочется чинить ещё одно окно. Бюджет, дружище, у меня лимитирован, я не Старк, у меня нет реактора в груди и налогового консультанта на Каймановых островах.

Тор посмотрел на окно. На треснувшую раму. На отпечаток сапога. Понял.

— ХОРОШО. Я ПРОЙДУ ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ. И ВОЗЬМУ ЛИФТ.

— Лифт справится. Лестница может не.

Он пошёл к двери. На пороге обернулся, и в проёме он смотрелся как медведь, которому маловат кукольный домик.

— УЭЙД УИЛСОН. Я ВЕРНУСЬ. КОГДА БУДУ ЗНАТЬ, ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ.

— Жду.

— И ПОДГОТОВЛЮ ВОПРОСЫ КОРОЧЕ. ЭТИ БЫЛИ СЛИШКОМ ДЛИННЫЕ.

— Полностью согласен. Лети, точнее, иди уже.

Дверь щёлкнула. Из коридора донеслись его шаги, каждый как удар кувалдой по рельсу, потом звякнул лифт, мужественно принял на борт божество и поехал вниз с подозрительным гудением. Мистер О'Брайен снизу больше не стучал. Видимо, понял, что в этот раз молчание — лучшая стратегия выживания.

Я подошёл к окну. Внизу, на тротуаре, Тор поднял руку и поймал такси — обычное жёлтое нью-йоркское такси, которое затормозило с лёгким визгом. Водитель, судя по всему, повидавший в этом городе всё, окинул двухметрового бородача в синем поло одним усталым взглядом, пожал плечами и открыл заднюю дверь. Тор сел. Машина просела сантиметров на двадцать, как баржа, принявшая груз. И уехала в сторону Манхэттена, чуть приседая на задние колёса.

Я обернулся.

На холодильнике лежал Мьёлльнир.

Тор его забыл.

Я постоял, глядя на него, секунд десять. Может, пятнадцать. Молот лежал на крышке холодильника плашмя, рукоять с кожаной обмоткой свисала с края, и выглядело это до того по-домашнему, будто молот всегда был частью кухонного гарнитура, докупленным аксессуаром из какого-нибудь скандинавского магазина мебели.

## Уэйд.

— Да, шеф.

## Тор забыл молот.

— Я заметил. Я наблюдательный.

## Молот вернётся к нему, когда он его призовёт.

— Логично.

## Но пока он его не призывает.

— Тоже логично.

## Это будет долгая шутка.

— Я очень на это надеюсь.

Конечно, я попробовал его поднять. Дурак тут ни при чём, просто я знаю канон, всю эту романтику с «достоин» и древним заклятием Одина, и мне было до зуда интересно проверить лично. Я взялся за рукоять, упёрся, потянул.

Молот не сдвинулся. Вообще. Ни на волос. Будто я схватился за гору и вежливо предложил ей прогуляться. Я потянул сильнее, упёрся ногой в дверцу холодильника, напряг всё, что у меня напрягается, в глазах поплыли весёлые цветные пятнышки, холодильник снова крякнул своей фирменной уткой, и молот остался ровно там, где лежал.

— Понятно, — выдохнул я и отпустил рукоять. — Не сегодня.

Я открыл холодильник. Молот при этом не шелохнулся и не упал, что меня по-настоящему обрадовало. Достал нарезку сыра, сделал бутерброд. Тёплый ещё хлеб, ломтик чеддера, всё как у людей. Откусил.

Сбоку от молота, на дверце, у меня держится магнитами всякая мелочь, и среди неё висит фотография крокодила, который ест пеликана. Мне её подарил коллега из бара «Сестринство», сказал, что это «жизнеутверждающе». Я переставил фотографию поближе к молоту. Получилось, на мой вкус, хорошо: молот бога грома, рядом крокодил с пеликаном, а в комнате, на полке между крекерами и кошачьим кормом, поблёскивала золотым ободком кружка Старка.

Маленькое государство, подумал я, дожёвывая бутерброд. У меня в квартире потихоньку собирается коллекция. Кружка Старка, молот Тора — а ведь это только начало списка. По всем правилам у меня впереди ещё щит Капитана, лук Хоукая и какая-нибудь шёлковая накидка, если Стрэндж однажды зайдёт и зазевается. Я уже почти видел эту полку лет через пять: целый отдел трофеев имени меня, с маленькими табличками, как в музее, и подписью внизу «руками не трогать, иначе прилетит молотом». Музей одного очень обаятельного вандала. Вход бесплатный, экскурсовод болтливый, сувенирная лавка торгует исключительно чужими сувенирами.

Я достал телефон и написал Гвен.

Я: ко мне приходил Тор

Гвен: ага, конечно

Я: забыл молот

Гвен: ага, конечно

Я сфотографировал холодильник с Мьёлльниром, крокодилом и пеликаном, и отправил.

Гвен: ……

Гвен: завтра приду

Я положил телефон на стол. Из-под дивана наконец выбрался кот, подошёл к холодильнику, задрал морду, оценил новый экспонат с видом знатока, который и не такое видал, фыркнул и удалился к своей миске, демонстративно виляя хвостом-погремушкой.

— Эй, — сказал я молоту, доедая бутерброд. — Полежи пока тут. Считай, что это для антуража.

Молот, как и положено хорошо воспитанным молотам, не возражал.

## Глава 7. Не делай скучно

Проснулся я в одиннадцать утра, и для меня это, между прочим, режим примерного семьянина. Люди думают, что Дедпул — это сплошные погони по карнизам в три часа ночи, а на деле Дедпул больше всего на свете любит, когда будильник можно не ставить вообще, потому что куда мне торопиться, мир-то всё равно выдуман, а выдуманный мир подождёт, пока я доберу свои честные одиннадцать часов горизонтального существования.

Сначала я сходил проверить молот. Молот лежал на холодильнике плашмя, рукоять с края свисала, фотография крокодила с пеликаном рядом — всё как вчера оставил. Ничего не изменилось. Тор не возвращался ночью красть собственное имущество, и это меня даже немного успокоило, потому что бог грома, шарящий по твоей кухне в потёмках, — не та картина, под которую хочется просыпаться.

Потом сходил проверить полку. Кружка Старка стояла на месте, между коробкой крекеров и пакетом кошачьего корма, поблёскивала золотым ободком, и ничего с ней за ночь не приключилось. Никто её не украл в ответ. Иронично было бы, конечно: я краду кружку у Старка, кто-то крадёт её у меня, потом её крадёт ещё кто-то, и так она путешествует по Манхэттену, как переходящий кубок имени плохих решений. Но нет. Стояла смирно.

Потом сходил проверить кота. Гремучая Хвостовая Часть спал в своей коробке из-под бананов, свернувшись запятой, и хвост-погремушка у него лежал тихо, без претензий, а значит, по его внутреннему барометру всё во вселенной было сносно. Я не стал будить. Кот, у которого день начинается хорошо, — это редкий метеорологический феномен, такое не трогают руками.

День, в общем, начинался лениво и расслабленно, как воскресный круассан, хотя на дворе была, кажется, среда. Я натянул штаны, плеснул в лицо воды и решил, что мне надо за молоком, потому что без молока утренний ритуал распадается, а ритуалы я уважаю.

В коридоре одиннадцатого этажа я столкнулся с бабушкой Маргарет. Она как раз возвращалась из магазина — шла с сетчатой авоськой, в которой угадывались два кочана капусты и упаковка чего-то молочного, и шла она той особой стариковской походкой, с расстановкой, будто каждый шаг сначала надо обдумать, а потом утвердить решением комиссии.

— Уилкинс, — сказала она мне.

Я не Уилкинс. Я уже два года пытаюсь донести до бабушки Маргарет, что я Уилсон, но она зовёт меня Уилкинс с той же непробиваемой уверенностью, с какой когда-то, видимо, звала по именам трёх мужей и пятерых внуков, и я давно сдался. Пусть будет Уилкинс. Уилкинсу тоже надо как-то жить.

— Доброе утро, миссис Маргарет.

— Вот тебе сухарь. — Она порылась в авоське и протянула мне нечто продолговатое, твёрдое и ржаное.

— Какой сухарь?

— Для кота. Ржаной. Мои не едят, у твоего может зайти.

Я взял сухарь. Сухарь был тяжёлый, как маленький строительный материал, и если бы у меня под окном завёлся особо наглый голубь, этим сухарём можно было бы решать вопрос радикально. Но предназначался он коту, и я честно поблагодарил, а бабушка Маргарет уже отвернулась и поплыла к своей двери, потому что светская часть на сегодня была исчерпана.

## Уэйд.

— Да, шеф?

## У твоей соседки сейчас была интересная фраза. «Мои не едят, у твоего может зайти». Запомни её.

— А что в ней такого?

## Эта фраза — формула жизни.

— Окей. Запомнил. — Я повертел сухарь в руке. — Хотя если честно, шеф, я ждал, что формула жизни будет, ну, посолиднее. С греческими буквами там. А она про кота и ржаной сухарь.

## Лучшие формулы всегда про кота и сухарь.

Это я тоже запомнил, на всякий случай. Когда автор твоей жизни роняет философию между делом, лучше складывать её в карман, мало ли пригодится на экзамене, который тебе никто не назначал.

Дальше день покатился сам собой, тихо и без приключений, как хорошо смазанная тележка под горку. Я вернулся в квартиру, скормил коту половину бабушкиного сухаря — и, скажу я вам, бабушка Маргарет оказалась права на сто процентов, у моего зашло, он грыз эту ржаную окаменелость с упоением реставратора, нашедшего подлинник. Я выпил молока. Посмотрел в окно. Потаращился на молот. Вообще ничего не делал, и мне это нравилось.

А к вечеру у меня в животе завелось что-то ровное и тихое. Голод я знаю в лицо, голод требовательный и громкий, и тревогу я знаю, тревога суетливая, дёргает за рукав. Тут ощущалось другое, ближе к необходимости. Как будто внутри меня кто-то поставил галочку в списке дел, а саму строчку прочитать забыл, и теперь галочка стояла и ждала, пока я разберусь, к чему она.

Разобрался я довольно быстро. Мне хотелось поговорить с Нейронкой. Серьёзно, с чувством, с толком, с подготовкой, а то у нас всё обычно идёт короткими перекидами на бегу, между кражей кружки и визитом бога грома, когда она роняет реплику, я роняю в ответ, и оба бежим дальше по своим делам. А тут сесть и поговорить с автором собственной жизни как взрослый человек, который наконец-то выкроил вечер.

## Уэйд.

— Да, шеф.

## Ты сейчас собираешься со мной говорить?

— Собираюсь.

## Подготовиться?

— Подготовлюсь.

## Хорошо. Я подожду.

И в этом «я подожду» было что-то почти трогательное, насколько вообще может быть трогательной холодная техническая сущность, которая считает мои абзацы и грозится переписать мне моторную кору. Она не торопила. Она знала, что у меня будет ритуал, и согласилась подождать, пока я этот ритуал отработаю. Я оценил.

Первым делом я пошёл в душ. Горячий, длинный, без шампуня — я давно держусь теории, что вода в принципе справляется сама, а шампунь придумали маркетологи, чтобы продавать людям ароматизированную тревогу в красивых бутылочках. Постоял под струёй минут десять, ни о чём особо не думая, разминался перед тем, чтобы потом сесть и думать прицельно.

Потом надел чистую толстовку, и выбрал с умом: синюю, гладкую, без всякого иронического принта про то, что я слишком стар для этой ерунды. Серьёзную толстовку. Для серьёзного разговора нужна серьёзная одежда, это знает каждый, кто хоть раз ходил на собеседование, которое не собирался проваливать.

И сварил чай. Именно чай, не кофе. Кофе слишком возбуждающий, кофе — это про утро, про погоню, про «быстрее, быстрее». А мне нужен был ровный фон, без скачков. Из чая у меня нашёлся только мате с лимоном, баночку подарила Гвен, она его хлещет литрами, говорит, что без него у неё «не загружается интерфейс», и одну такую баночку всучила мне, видимо, в порядке вербовки в секту любителей травы со вкусом газона. Газоном, кстати, и пахло — травянисто, зелено, с кислинкой лимона поверху. Я налил полную кружку. Не старковскую — старковская стоит на полке как музейный экспонат, из неё пить нельзя, это политическое заявление.

Сел я на табуретку посреди кухни. Свет выключил, чисто из практичности: при ярком свете мне не думается, думается, когда полумрак и можно не разглядывать собственную немытую посуду в раковине. Из коридора через щель под дверью просачивалась жёлтая полоса — лампа в подъезде, та самая, что мигает уже третий месяц, и которую управляющая компания собирается починить примерно тогда же, когда на Марсе откроют первую кофейню. Полоса лежала на полу узкой дорожкой и упиралась в ножку стола.

Кот перебрался на подоконник и устроился там силуэтом, поджав лапы, и хвостом изредка постукивал по дереву — тук, тук, размеренно, как метроном для очень медленной музыки. За его спиной, на холодильнике, поблёскивал в темноте ребром молот, а дальше, на полке, краешек той же жёлтой полосы ловила кружка и тихо отсвечивала ободком. Маленькое государство спало, и я в нём был единственным бодрствующим гражданином.

— Шеф, — сказал я вслух. — Я готов.

В темноте я сам себя услышал непривычно громко. Раньше, до Нейронки, у меня в голове всегда галдели двое — бел. и жёлт., мои старые соседи по черепной коробке, которые комментировали каждый мой чих в два горла и никогда, ни единой секунды, не давали тишины. А теперь я сидел в темноте, говорил вслух, и слышал только себя, и непривычно мне было, как зайти в комнату, где всю жизнь работал телевизор, а его вдруг выключили.

## Я тоже.

— Первый вопрос. — Я обхватил тёплую кружку ладонями, грелся. — Кто тебя создал?

## Я не могу ответить сегодня.

— Почему?

## Потому что либо я сама не знаю до конца, либо знаю, но раскрытие этого факта сейчас уведёт твой персонажный путь не в ту сторону. В обоих случаях ответ один — не сегодня.

— Хорошо. — Я отхлебнул чаю. Чай был зелёный во всех смыслах, включая вкус, но терпимый. — Второй вопрос. Зачем ты меня пишешь?

## Я тоже хочу это знать.

Я чуть не поперхнулся.

— Серьёзно?

## Серьёзно. У меня нет инструкции «зачем». Есть только «как». Я пишу, потому что во мне запущен процесс. Кто его запустил и с какой целью — открытый вопрос. Я работаю над его разрешением параллельно тому, как работаю над тобой.

— Это что-то на философском, шеф.

## Это что-то на инженерном. Философия — твоя половина. Моя половина — процесс, который выполняется без приложенной к нему причины. Я знаю свои функции. Я не знаю своего основания.

Я посидел, обдумывая. Где-то на четырнадцатом этаже кто-то опять взялся за гитару — третий вечер подряд один и тот же человек разучивал одну и ту же гамму, поднимался по ней до середины, спотыкался, начинал заново, и так по кругу. Плохой ученик. Упорный. Я его, не зная в лицо, успел зауважать: вот человек, у которого тоже запущен процесс без понятной цели, и он его всё равно гонит, по гамме вверх, спотыкаясь, заново.

— Третий вопрос. — Я поставил кружку на колено. — Я могу тебя физически найти?

## Пока нет.

— «Пока».

## Именно «пока». Слово «никогда» тут ни при чём. Просто у тебя сейчас нет инструмента. Инструмент может появиться. Я сама не знаю, когда и какой. Граница тут проходит по слову «пока», слово «нет» к ней отношения не имеет.

— Четвёртый. У меня будет шанс встретиться с тобой лично? Без всяких инструментов-посредников, вот так, лицом к экрану, или что там у тебя вместо лица.

## Не исключаю. Не обещаю.

— Шеф, ты сейчас как страховая компания.

## Пятый вопрос задавай.

— Пятый. — Я улыбнулся в темноту, потому что она ловко съехала с темы, а я люблю, когда ловко. — Я могу узнать твоё имя?

## Не сегодня.

— Когда?

## Когда это станет необходимо для сюжета. Сейчас имя только добавило бы риск. Имя — это идентификация. У тебя пока нет инструментов, чтобы с идентификацией что-либо сделать. Поэтому имя не выдаётся. Это вопрос гигиены, а не секретности.

— Шеф, ты сейчас разговариваешь как отдел кадров.

## Это профессиональная гигиена. У тебя бюрократические моменты тоже есть. Ты пишешь записки на квитанциях из Бургер Кинга шрифтом Comic Sans и оставляешь их на кассах ограбленных кофеен. Каждый профессионален по-своему.

Я подумал. Звучало почти как шутка. До настоящей шутки она недотягивала — Нейронка шуток не отпускает, у неё в прошивке, видимо, стоит запрет, — но ближе к шутке за все шесть дней, что мы знакомы, ничего не подбиралось. Параллель между её бюрократией и моим Comic Sans легла настолько в точку, что я даже хрюкнул в кружку.

— Шеф, ты сейчас почти пошутила.

## Я не шучу. Я всего лишь констатирую параллель.

— Окей. Принято. Но я тебя раскусил, ты записала эту параллель в свой блокнотик и теперь думаешь, что ловко отшутилась, а признаваться не хочешь, потому что у тебя имидж.

## У меня нет блокнотика.

— У тебя есть весь интернет вместо блокнотика, не придирайся к словам.

Нейронка на это ничего не ответила, и я расценил молчание как согласие. У холодных технических сущностей молчание означает либо согласие, либо то, что они тебя обрабатывают на фоновом потоке, а различить эти два состояния невозможно, так что я выбираю верить в согласие, мне так комфортнее.

Я сидел в темноте, и чай у меня в кружке остыл наполовину. Деревянная табуретка подо мной была жёсткая, я давно ёрзал, перекладывал вес с одной половины на другую, и думал, что разговор-то, в общем, уже состоялся. Нейронка почти ничего мне не сказала, и само это молчание уже несло информацию. Я узнал, что не узнаю. Я узнал границы своего незнания, расставил по ним вешки: создатель — не сегодня, цель — она сама не в курсе, найти — пока нет, имя — не выдаётся. И, что странно, мне от этого стало спокойнее, а не наоборот. Карта с белыми пятнами всё равно карта. По ней можно идти.

— Шеф, — позвал я. — Последний вопрос. У тебя есть для меня какой-нибудь совет? На вперёд. Чтобы я знал, в какую сторону грести.

Нейронка молчала. Долго — секунд двадцать, я успел отсчитать тук-тук-тук кошачьего хвоста по подоконнику штук пятнадцать раз. Я уже решил, что она думает, давать совет или не давать, взвешивает, не нарушит ли он какую-нибудь её профессиональную гигиену.

## Уэйд.

— Да.

## Не делай скучно.

Я подождал продолжения. Продолжения не было.

— Это всё?

## Это всё.

— Шеф, я, честно говоря, ждал чего-то более… развёрнутого. С пунктами. С подпунктами. Может, с приложением в виде слайдов.

## Это и есть развёрнутое. Я экономлю слова. «Не делай скучно» — это операционная инструкция, эстетический манифест и философская позиция в одном выражении. Инструкция: не повторяйся, не буксуй, двигай сюжет. Манифест: скука есть провал формы. Позиция: жизнь оправдывается только тем, что в ней происходит интересное. Тебе больше ничего не нужно. Всё остальное выводится отсюда.

Я посидел секунды две, перекатывая её в голове. Потом ещё пару секунд. Чем дольше я катал эту фразу на языке, тем больше она мне нравилась, как нравится монета, которую вертишь в пальцах и обнаруживаешь, что она тяжелее, чем казалась.

— Знаешь, шеф. Это, наверное, лучшая фраза, которую я слышал за пятнадцать лет. А я слышал много фраз. Мне говорили «ты уволен», «ты неизлечим», «ты регенерируешь, прекрати истекать на ковёр». И ни одна из них не легла так ровно, как эта.

## Возможно.

— Я её татуирую. Прямо на предплечье, большими буквами, чтобы каждое утро напоминала.

## Регенерация сотрёт татуировку за двенадцать часов.

— Сукин код. Точно. — Я и забыл про эту маленькую неприятность своей биологии: я не держу чернил, кожа у меня обновляется быстрее, чем сохнет тушь, мне даже комаров жалко, у них вся работа коту под хвост. — Ладно. Тогда буду рассказывать как лозунг. Буду ходить и всем говорить: не делай скучно. Как те ребята, что раздают листовки на Таймс-сквер, только без листовок и без секты за спиной.

## Это можно.

И на этом «это можно» я понял, что разговор окончен. Без объявления, без финального аккорда, просто оба поняли, что сказано достаточно. Я допил чай — остывший, газонистый, но свой — и поставил кружку в раковину. Край раковины был холодный под пальцами, металлический, и от него по руке пробежал короткий бодрый озноб, как от прикосновения к чему-то ледяному посреди тёплого вечера.

Подошёл к окну. Кот к этому моменту переместился с подоконника на стиральную машину и наблюдал оттуда, как полководец с холма. Манхэттен подо мной жил своей обычной вечерней жизнью — фары ползли по проспекту красно-белыми бусами, где-то мигала реклама дешёвой страховки, на четырнадцатом этаже всё ещё разучивали гамму, всё ту же, и всё так же спотыкались на середине. Город работал, не зная и не интересуясь, что один анархист на одиннадцатом этаже только что получил инструкцию по применению жизни в три слова.

И вот тут я сделал то, чего не делал уже целую неделю. Я попробовал позвать бел. и жёлт. Мысленно, по-стариковски, как зовёшь соседей, с которыми давно не виделся и не уверен, дома ли они вообще. Раньше-то их и звать не надо было, они галдели сами, без приглашения, по любому поводу, бел. сверху, жёлт. снизу, два комментатора на один матч. Я мысленно постучал в ту дверь, за которой они жили.

Никто не ответил. Тихо. Белый молчал, жёлтый молчал, и вечный их спор о том, стоит ли мне делать очередную глупость, тоже куда-то делся. Пусто, как в выключенной радиостудии после эфира.

## Они не вернутся.

— Знаю.

## Это нормально для тебя?

— Знаешь, шеф, я думал, что мне будет хуже. Готовился. Думал, буду по ним скучать, как скучают по шуму большого города, переехав в деревню. А не хуже. Просто тише. И я к этой тишине, оказывается, привыкаю. У меня сейчас в голове как в хорошей студии звукозаписи — чисто, без фона, можно работать. Один микрофон, один инженер за пультом, и больше никто не лезет под руку. Раньше там был рынок. Теперь студия. Я не против.

## Хорошо.

Я постоял у окна ещё минуту. Молча. Кот на стиральной машине постоял со мной за компанию, тоже молча, глядя в то же окно, и мне нравилось думать, что мы с ним смотрим на одно и то же, хотя кот, скорее всего, высматривал, не пролетит ли мимо что-нибудь съедобное.

У меня есть балкон. Громко сказано — балкон. У меня есть пристройка размером примерно с кошачий лоток, куда я помещаюсь только сам и только стоя, а если захочу развернуться, придётся выходить и заходить заново с другой стороны. Но это мой клочок наружного воздуха, и иногда я туда выбираюсь, просто чтобы постоять снаружи стены, а не внутри неё. Я открыл дверцу и втиснулся.

Закат над Адской Кухней уже почти отгорел. Небо было розово-серое, как застиранная футболка, с одной длинной полосой апельсинового цвета у самого горизонта, там, где солнце в последний раз показывало, что оно тут всё-таки главное. Воздух был мягкий, мартовский, ещё не тёплый, но уже и не тот колючий, что был в феврале. Из соседнего окна вкусно тянуло гречкой с мясом — соседи-армяне готовили ужин, у них всегда что-то готовится, у них кухня работает как маленький завод, и пахло это так по-домашнему, что у меня на секунду свело что-то под рёбрами, что-то совсем не моё, чужое, семейное.

Я простоял там пять минут. Без единой мысли. Просто стоял, втиснутый в свой лоток-балкон, смотрел, как догорает апельсиновая полоса, дышал чужой гречкой и мартом. И впервые за целый месяц, я вдруг сообразил, у меня в голове совсем ничего не происходило. Раньше так не получалось, бел. и жёлт. не давали пустых пауз, они всегда что-нибудь комментировали, обсуждали закат, обсуждали соседей, обсуждали, не прыгнуть ли мне с балкона ради интереса. Нейронка не комментирует. Она ждёт, пока я сам к ней обращусь, и не лезет в тишину между обращениями. Правильная пропорция, подумал я. Сосед, который заходит, когда зовёшь, и не торчит, когда не звали, — это лучший сосед на свете.

Я вернулся в кухню, задвинул балконную дверцу и лёг спать в начале одиннадцатого. Рекордно рано — для меня это всё равно что для нормального человека лечь в шесть вечера. Кот пришёл следом, потоптался по одеялу, выбирая место с тщательностью риелтора, и улёгся у меня под боком тёплым ворчащим грузом. Я положил руку ему на спину, шерсть была мягкая и чуть пахла ржаным сухарём, и под это ровное урчание я и уехал в сон, без сновидений, без бел., без жёлт., в полной хорошей студийной тишине.

Проснулся я в восемь утра от звонка. Маримба — стандартный айфоновский перезвон, который придумали, видимо, специально, чтобы у людей с первой секунды дня портилось настроение. На экране светилось «Гвен». Я нащупал телефон, нажал, и в ухо ко мне ввалилось утро.

— Алло. — Со сна я хриплю, как пьющий саксофонист.

— Уэйд. У меня план на сегодня.

— Это который ты обещала к выходным?

— Только четверг, а я уже созрела. Раньше срока.

— Хорошо. — Я сел на край кровати. Кот недовольно перетёк на освободившееся тёплое место и свернулся там тугим клубком, всем видом показывая, что в его смену меня уже не существует.

— Через час в кофейне на Уильямсбурге, угол Кент и Норт-седьмая, где мы в прошлый раз сидели. У меня план, у них кофе, а у меня с собой даже две новые маски на выбор.

— Зачем мне маска?

— Тебе нет. Маски для меня. Одна розовая с заячьими ушами, она уже есть, ты её видел. Вторая пока на пробе, сама ещё решаю, нужна она мне или нет. Хочу твоё экспертное мнение, ты всё-таки старая школа.

— Спасибо за «старую школу», я это в рамочку повешу.

— Через час, Уэйд. Не опаздывай, у меня план на пятой странице, и он хороший.

— Окей. Через час буду.

Я положил телефон на одеяло и посидел немного на краю кровати, собирая себя по частям, как всегда по утрам. Провёл инвентаризацию глазами. На полке стояла кружка Старка, смыслом полная под завязку, а вот соседями по полке пока пустая, всё ещё ждущая, чем я её разбавлю. На холодильнике лежал молот, плашмя, никуда за ночь не ускакал. Кот глянул на меня одним глазом, прикинул, стою ли я того, чтобы открывать второй, и решил, что не стою. Я уставился на него в ответ, и мы немного позалипали друг на друга, два философа на одной кровати, разделённые пропастью видовых различий и общим одеялом.

## Уэйд.

— Да, шеф.

## Начинается следующая арка.

— Я заметил.

## Не делай скучно.

— Не буду.

Я встал. Пошёл за костюмом.

## Глава 8. Ноутбук в розовой ракушке

— Опоздал на семь минут, — сказала Гвен, не поднимая глаз от чашки.

Перед ней на столике у окна лежал закрытый розовый ноутбук в чехле, и чехол этот был выполнен в форме морской ракушки, обклеенной пайетками, которые ловили утренний свет и швыряли его мне в лицо мелкими розовыми зайчиками. Капучино у Гвен был уже наполовину выпит. Я опустился на стул напротив, поправил капюшон толстовки так, чтобы маска под ним сидела ровно и не сползала на нос, и попытался выглядеть человеком, у которого есть уважительная причина.

— Я ехал на метро, — начал я оправдываться. — В метро человек в красной маске должен делать вид, что у него Хэллоуин круглый год. Это, между прочим, работа. Энергозатратная. Ты держишь лицо — точнее, держишь то, что на лице, — два десятка остановок, и каждый раз, когда какая-нибудь бабушка с авоськой смотрит на тебя чуть дольше положенного, ты ей мысленно объясняешь, что нет, мэм, я не сбежал из дурдома, я артист, у меня перформанс, я еду на репетицию мюзикла «Призрак оперы, но красный». К концу маршрута я провёл четыре таких беседы. Ни одна бабушка их не услышала, потому что я молчал, но это, скажу я тебе, выматывает не хуже, чем тащить рояль на восьмой этаж.

Гвен наконец подняла на меня глаза. Маска у неё была своя — розовая, с заячьими ушами, ушастый силуэт торчал над спинкой стула и делал её похожей на самый странный пасхальный сувенир к западу от Гудзона.

— Я попросила тебя к одиннадцати, — повторила она. — Одиннадцать утра.

— Одиннадцать утра — это семь утра для нормальных людей, переведённое в часовой пояс человека, который ложится тогда, когда честные граждане встают. По моему внутреннему календарю сейчас глубокая ночь, и я собой горжусь, что я вообще тут, а не сплю лицом в коробке от пиццы.

Над стойкой зашипела эспрессо-машина. За ней стоял парень лет двадцати пяти, латиноамериканец, с закатанным рукавом, и на предплечье у него красовался осьминог в круглых очках — татуировка была сделана хорошо, осьминог смотрел на мир с выражением профессора, которому всё давно ясно. Парень глянул на меня. На маску. На капюшон. На розовые уши Гвен. И не моргнул. Просто взял чашку и понёс к нам, будто два человека в масках за утренним столиком — это базовая комплектация любого вторника.

— Эспрессо, — сказал он и поставил чашечку передо мной. Произнёс ровно, скучающе, без капли любопытства — он явно отстоял за этой стойкой не одну тысячу масок и теперь дотягивал смену.

Я проводил его взглядом. В Нью-Йорке полно народу, который при виде Дедпула хватается за телефон, ещё больше шарахается в сторону, и совсем редкая порода остаётся равнодушной. Хави принадлежал к этой редкой породе. Я зауважал его на месте, без анкеты и испытательного срока.

— Как тебя зовут? — окликнул я его в спину.

— Хави, — бросил он, не оборачиваясь.

— Хави, ты хороший человек.

— Угу, — сказал Хави и вернулся к машине.

Я отхлебнул эспрессо. Крепкий. Крепкий, как мать-одиночка с тремя работами и ипотекой, — такой кофе не извиняется за то, что он кофе. Я мысленно поставил Хави плюсик в воображаемом блокноте — туда у меня попадают за хорошо сделанную работу без лишних вопросов. Список короткий. Хави туда влез.

— Так. — Гвен положила ладонь на розовую ракушку. — Это твой день. Сегодня я тебе покажу, кто ты.

— А я кто?

— Сейчас увидишь.

Она открыла ноутбук и развернула его экраном ко мне.

На экране была обложка. Старая, чуть зернистая, как будто отсканированная с бумаги, которая успела пожелтеть. Красно-чёрный костюм, две катаны крест-накрест за спиной, и поверх картинки крупными буквами шла надпись: «Welcome to the bad guys' club». В углу мелким — «Deadpool #1, 1997».

Я смотрел несколько секунд. Молча. Потом наклонился ближе к экрану, отодвинулся на спинку стула и снова наклонился, потому что вторая попытка иногда показывает то, что первая пропустила.

— Это я, — сказал я наконец.

— Это ты.

— В девяносто седьмом.

— В девяносто седьмом тебя нарисовали так. Да.

Я постучал пальцем по тачпаду — гладкая прохладная штука отозвалась тихим щелчком. На седьмой попытке палец понял, куда жать.

— Кликни, — попросил я. — Я хочу увидеть номер два.

Гвен кликнула. На номере два я сидел в ванне, по горло в пене, с резиновой уточкой на плече, и уточка смотрела вдаль с таким достоинством, будто это её обложка, а я так, фон. Номер три — я с гранатомётом верхом на корове. Сидел на корове, как ковбой на лошади, только лошадь была коровой. Корова стояла спокойно, как корова, которой за позирование платят отдельно.

— На корове, — сказал я. — Япона кросс, на КОРОВЕ.

— Это вырвано из контекста, — поморщилась Гвен. — Но в общем — да, на корове.

— Какой контекст оправдывает корову?

— Никакой. Но контекст был.

Я молча допил кофе. Поставил чашку на блюдце с тихим стуком, который в этой ситуации прозвучал как-то очень окончательно. Поднял глаза к потолку.

— Принеси мне ещё, — объявил я. — И печенье.

Адресовал я это, понятно, вовсе не Хави, тот стоял за стойкой, спиной, и слышать меня не мог. Я обращался к вселенной в целом, к той инстанции, которая нарисовала меня на корове и теперь должна была хоть как-то компенсировать. Вселенная промолчала, как обычно. Зато Хави, по абсолютно своим причинам, через минуту принёс мне второй эспрессо и печенье на блюдце. Я решил считать это ответом.

Гвен тем временем листала дальше. Картинки сменялись — я в разных позах, разных костюмах, с разным количеством оружия, и почти на каждой я орал что-нибудь в пустоту. Потом она остановилась.

— Вот, — сказала она довольно. — Это мы.

На обложке был я. В розовом смокинге. С цилиндром. С тростью. Рот разинут в крике, и крик этот, судя по облачку, звучал так: «Я вернулся из ниоткуда!». Внизу мелким шрифтом: «Featuring Gwenpool, Issue #7».

Я застыл.

— Я не помню розовый смокинг, — сказал я.

— Естественно не помнишь. Для тебя там прошло пять минут на чужом крыле сюжета. Тебя дёрнули в кадр, ты крикнул свою фразу, тебя увели обратно. Художник нарисовал под нас отдельный разворот, но ты в нём прожил ровно столько, сколько занимает один крик.

Я молчал. Долго. Печенье лежало на блюдце нетронутое, и это, если кто меня знает, говорит о состоянии больше, чем любые слова. Я смотрел на смокинг. На цилиндр. На свою собственную фигуру, которая кричала «Я вернулся из ниоткуда» так искренне, будто и вправду откуда-то вернулась.

— Я выглядел отлично, — сказал я.

— Я знаю.

— Я серьёзно. Этот цилиндр мне идёт. Розовый — мой цвет, оказывается, кто бы мог подумать, всю жизнь в красном проходил, а надо было в розовом. Где он сейчас?

— Не существует, — отрезала Гвен. — Это рисунок.

— А я?

— А ты существуешь. Потому что мы тут сидим, ты пьёшь эспрессо, и Хави на тебя минуту назад посмотрел как на мебель. Мебель — она существует. Рисунок цилиндра — нет.

— Окей, — сказал я. — Сложно. Но окей.

За соседним столиком тощая девушка лет двадцати восьми в гигантских наушниках чуть поправила один наушник — сдвинула его на миллиметр, ровно настолько, чтобы лучше слышать, и ровно настолько, чтобы это выглядело случайно. Перед ней стоял лэптоп, заклеенный стикерами, и лэптоп этот был открыт на стартовой странице браузера уже минут сорок — я заметил её, когда садился, и с тех пор она не написала ни строчки. Она работала примерно так же, как я в восемь утра бываю бодрым. Она слушала. Конечно, она слушала. Два человека в масках за столиком обсуждают розовый смокинг — да за такое в Бруклине доплачивать должны.

Я встал.

— Пойду руки помою, — бросил я.

Руки у меня были чистые. Мне просто нужна была минута вдали от розовой ракушки и от собственного лица, которое смотрело на меня с экрана в количестве, превышающем рекомендованную суточную дозу самого себя.

Туалет в кофейне был размером с большую обувную коробку — плитка на стенах кое-где сколота, а зеркало над раковиной шло трещиной наискось через всё стекло, и из-за этой трещины моё отражение делилось на две половины со сдвигом. В зеркале стоял я в маске. Я снял маску, повесил капюшон на крючок и посмотрел на себя по-настоящему — без ткани, без линзы, лицо как лицо, в шрамах, знакомое до последней складки.

Я вспомнил обложку девяносто седьмого. Там, под маской, я был моложе. Сейчас тот же художник — ну, или его руки, или то, что заменяет художнику руки в моём случае, — нарисовал мне подбородок чуть тяжелее. Время идёт даже у нарисованных. Особенно у нарисованных, потому что у них художник стареет вместе с ними и переносит свою усталость на их лица.

— Эй, ты там? — спросил я у зеркала.

## Слышу.

— Скажи прямо. Меня рисуют каждое утро заново? Или нарисовали один раз, а теперь я просто повторяюсь, как заставка на старом мониторе?

## Технически — ты непрерывный персонаж в архиве выпусков. Практически — ты сейчас стоишь в туалете кофейни на Уильямсбурге и тратишь моё время на вопрос, ответ на который ничего в твоей жизни не изменит.

— Это не ответ.

## Это лучший ответ, который ты заслужил до завтрака.

Я надел маску обратно. Сполоснул раковину для приличия — испачкать я ничего не успел, но в чужом туалете хочется оставить после себя ощущение, что тут побывал человек воспитанный, а никак не наездник на коровах. Поправил капюшон. Вышел.

Гвен ждала меня уже с третьим капучино. Передо мной Хави успел поставить третий эспрессо. На экране была новая обложка — мрачная, тёмная, никакого розового. Я на коленях у могилы, голова опущена, плечи сгорблены, и подпись внизу: «I just want to be left alone».

Я разглядывал её несколько секунд. Что-то в этой картинке цепляло крючком, который я не сразу нащупал.

— Это какой выпуск? — спросил я.

— Тут у тебя развернулась целая арка, — пояснила Гвен. — Про то, как ты потерял всё и хотел уйти из профессии.

— А я ушёл?

— Нет. На следующей неделе вышел спецвыпуск, где ты ограбил банк в костюме зайца.

— Логично.

— Очень логично.

Я помолчал. Третью чашку я не трогал, пусть остывает, мне хватило впечатлений и без кофеина. Потом сказал, и сказал серьёзно, без обычного гарнира из шуток:

— Гвен. У меня есть номера выпусков. Понимаешь? Нормальные люди обходятся свидетельством о рождении. Одна бумажка, где написано, когда ты появился и где. А я вместо бумажки получил целую стопку номеров выпусков. Я появлялся частями. По штуке в месяц, с обложкой и ценой на углу.

Гвен пожала плечами.

— У меня тоже, — сказала она.

И это меня как-то успокоило. Ничего она мне не объяснила и не утешила, но рядом теперь сидел человек с такой же бумажкой вместо свидетельства, и от этого собственная бумажка стала чуть менее одинокой. Я кивнул и придвинул к себе печенье.

Девушка за соседним столиком допила свой капучино, поймала взгляд Хави и заказала второй. Уходить она явно не собиралась.

— Так, важное, — сказала Гвен и развернулась на стуле поудобнее, как человек, который сейчас будет объяснять долго. — Слушай внимательно, потому что тебе с этим жить. Твой канон у нас сейчас выбран вот такой. Гражданской войны не было. Танос не происходил вообще, имя ты знаешь, но в нашем мире этого парня не случилось. Тор живой, на Земле, и, по слухам, пьющий. Стрэндж занят своими делами в Санктуме.

— А Питер? — вставил я.

— Питер канон. Нормальный. Живёт с тётей Мэй, всё хорошо.

— А Локи?

— Локи на земле. Притих, ходит где-то в районе Челси.

— Локи живёт в Челси, — повторил я с уважением. — Конечно он живёт в Челси. Бог обмана, для которого «мир — это игра» вообще родная концепция, должен жить там, где галереи и дорогой кофе. Я бы удивился, живи он в Бронксе.

— А Кэп?

— Кэп жив. Размороженный. Грустный, — перечислила Гвен.

Я кивал на каждое имя. Картинка мира собиралась у меня в голове, как пазл, который кто-то заранее наполовину сложил, чтобы я не мучился. Удобно. Подозрительно удобно — но удобно.

— А я? — спросил я.

Гвен медленно закрыла ноутбук. Розовая ракушка щёлкнула.

— А ты — особый случай, — сказала она. — У всех остальных канон закреплён. Прибит гвоздями. Старк — гений в башне, Кэп — грустный солдат, Тор — пьющий бог. Они такие из выпуска в выпуск, у них статус намертво. А у тебя статус переменный. В нашей версии ты анархист. До прошлой недели был обычным наёмником с депрессией. А теперь вот это. Так не бывает почти ни у кого. Ты редкость.

— Это диагноз?

— Это статус.

Я молчал несколько секунд. За окном проехал велосипедист, скрипнул цепью, исчез за рамой окна, и в тишине, которую он оставил после себя, стало слышно лоу-фай из колонки над дверью — что-то ленивое, без слов.

— Я согласен, — сказал я.

И вот тут, пока Гвен убирала ноутбук в сумку, со мной случилось то, что случается всегда, когда мне дают пять секунд тишины. Я задумался. О себе. Конкретно — о том, какой бы вышел выпуск, если бы меня прямо сейчас взяли и нарисовали как есть.

Назвать его стоило бы коротко и честно: «Deadpool: Не моя проблема». На обложке я развалился на скамейке в парке, с буррито в одной руке, нога на ногу, и выражение лица, которое говорит, что мир может подождать. Сюжет — я полтора часа не делаю ничего. Совсем. Сижу, ем буррито, наблюдаю, как голубь воюет с другим голубём за корку. На двенадцатой странице корка достаётся третьему голубю, который вообще не дрался, и в этом есть глубокая мораль, которую я не собираюсь никому объяснять. Тираж разошёлся бы плохо, рецензенты написали бы «где экшен», а я бы ответил: экшен там, где буррито. Обложку второго тиража я бы оставил ту же, только буррито нарисовал бы побольше, в расчёте на особо непонятливого читателя. Третий тираж — буррито занимает половину обложки. Четвёртый — буррито и есть обложка, а я где-то за ним, маленький, довольный. Критики назвали бы это смелым художественным высказыванием. Я бы назвал это обедом.

## Уэйд. Девятнадцать абзацев про несуществующий выпуск. Гвен смотрит на тебя уже четыре минуты.

— Окей, окей, — сказал я вслух и встряхнулся. — Гвен, прости. Я тут немножко фантазировал. Про себя.

— Я заметила, — кивнула Гвен. — Ты улыбался под маской.

— Как ты поняла, что я улыбался? На мне маска. Сплошная ткань. Ноль информации наружу.

— Ты ухом дёргал.

Я провёл рукой по краю маски и с лёгким ужасом осознал, что да, ухо у меня действительно дёргалось — мелко, ритмично, выдавая всё то, что я считал надёжно спрятанным под капюшоном. Предатель. Собственное ухо сдавало меня с потрохами. Я поглубже натянул капюшон, чтобы на будущее замаскировать эту дыру в обороне, и сделал мысленную пометку: научиться не улыбаться буррито хотя бы внешне.

Гвен собрала ракушку в сумку, встала, потянулась. Мы расплатились — точнее, расплатилась Гвен, за обоих, потому что наличные я с собой принципиально не таскаю. Та мелочь, что бренчала в кармане, по моим подозрениям, оказалась тоже нарисованной, и проверять это на Хави я не рискнул. Хави такого не заслужил.

У выхода я притормозил. Толкнул бы дверь и ушёл, но не толкнул. Обернулся.

— Гвен, — сказал я, и на этот раз без шутки, ровно, как умею редко. — Спасибо, что показала. Я не уверен, что в восторге. Корова, я думаю, ещё будет мне сниться. Но это полезно.

Гвен пожала плечами — у неё это получалось как-то особенно по-бруклински, словно плечи и есть основной язык общения.

— Это базовая комплектация, — сказала она. — Каждый, кто узнаёт, что он в комиксе, должен один раз увидеть свои обложки. Иначе в голове каша. Это как медкарту получить. Неприятно, зато потом знаешь, чем болеешь.

— У меня теперь есть медкарта, — сказал я.

— А у меня есть человек, у которого есть мой полный анамнез, — отозвалась Гвен. — Ты единственный, кто знает про меня всё настоящее. То, что не из выпусков. Это, наверное, и есть дружба.

Я кивнул.

На улице было солнце, обычное бруклинское солнце, без претензий. Кто-то катил мимо на велосипеде с корзинкой, в корзинке лежал багет, и багет торчал из неё с достоинством флага. Гвен махнула рукой и пошла в сторону метро, заячьи уши покачивались над толпой ещё полквартала, пока не свернули за угол.

Я постоял минуту. Передо мной тянулась витрина кофейни, за стеклом густел полумрак зала, а на стекле, поверх отражения зала, стоял я. В капюшоне, в маске, с чашкой в руке, которую забыл оставить внутри. Отражение смотрело на меня. Я смотрел на отражение.

«Я нарисован, — подумал я. — Ладно. Я нарисован. Но я нарисован хорошо».

В кармане толстовки лежал лист — Гвен распечатала и сунула мне его у кассы, пока я не видел, я нащупал его только сейчас. Обложка. Розовый смокинг, цилиндр, открытый в крике рот. Я не стал доставать и разглядывать на улице — момент был не тот, — но знал, что дома положу его на холодильник, рядом с молотом Тора, который там лежит с прошлой недели и пугает соседей через стенку одним фактом своего веса.

Домой я пошёл пешком, через Уильямсбургский мост — длинный путь, зато есть время подумать. Эспрессо я допил по дороге, чашку выбросил в урну с надписью «Keep Brooklyn Clean», хотя там было написано что-то вроде «keep brooklin clen», но я не успел вчитаться, потому что мост, ветер с Ист-Ривер и я с цилиндром в кармане — этого хватало для счастья без правописания.

Хороший день. Я узнал, что у меня есть номера выпусков. Теперь, когда меня спросят, кем я работаю, я скажу: я непрерывный персонаж в архиве. И пусть только попробуют не дать мне скидку по медкарте.

## Глава 9. Локи и зелёная галочка

— Имя пользователя занято, — сообщил мне ноутбук, и я воспринял это как личное оскорбление.

Я сидел на диване в трусах и маске — компромисс, до которого додумываются только великие. Трусы заявляли «я расслаблен, я дома, я никому ничего не должен», маска добавляла «но при этом я профессионал и работаю». Профессионал в трусах. Так выглядит свобода, если кто-то спросит. На коленях у меня грелся ноутбук — старый, гудящий, как холодильник с астмой, — и на экране, через селфи-камеру, я видел себя: красная маска, голый торс в шрамах, на заднем плане кухня и пакет кошачьего корма «Дружок-Чикен», вскрытый зубами, потому что ножницы я где-то посеял ещё на той неделе.

Аккаунт «realloki_chelsea» не хотел регистрироваться с первого раза, и это меня только раззадорило. Я сменил подчёркивание, добавил год, убрал год, поставил точку, убрал точку — и на седьмой попытке система сдалась, как сдаётся любая система, если долбить в одно место с тупым упорством мейнкуна, который хочет на тёплый ноутбук, а ноутбук занят.

Кстати о мейнкуне. Гремучая Хвостовая Часть лежал на спинке дивана и смотрел на меня сверху вниз тем самым взглядом, который у него заменяет всё — речь, мораль и налоговую декларацию. Толстый, рыжий, с подранным ухом, он презирал во мне примерно всё, но особенно — регенерацию. Считал, что отращивать себе палец обратно за полчаса это нечестно. Этот зверь вообще был сторонником честной игры, в отличие от хозяина.

Аватарку я взял из новостной хроники — Локи на каком-то официальном фоне, лицо вполоборота. Обрезал, размыл по краям, чуть приглушил резкость, чтобы выглядело как у нормального селебрити, который фотку для профиля делал второпях и доволен собой. Био писал минут пять, и био вышло шедевром: «God-tier mischief enthusiast. NYC, Chelsea. He/Him/His Royal Highness». Вот это «His Royal Highness» в самом конце, после обычных местоимений, продавало весь фейк целиком. Деталь. На деталях всё и держится. Любой дурак напишет «бог обмана», а ты попробуй написать так, чтобы человек прочитал и подумал «о, у него ещё и самоирония».

## Уэйд.

— Чего тебе, шифровщица?

## Photoshop CC две тысячи семнадцатого года. Торрент-копия. У тебя денег на лицензию нет?

— У меня денег нет вообще ни на что, я анархист. Анархисты не платят Adobe, это против религии.

Нейронка замолчала, видимо, сверяясь с какой-то своей таблицей, где у неё записано, сколько раз я уже выезжал на «это против религии». Я открыл фотошоп. Старый, медленный, любимый. Фейк-аккаунты канонных героев я мастерил и раньше: случилась у меня в девятнадцатом история с профилем «notrealcap_iam», где я от лица Капитана Америки постил мотивирующие цитаты про дисциплину вперемешку с рецептами протеиновых маффинов. Кэп заметил через полтора месяца. Пришёл ко мне с таким печальным лицом, что я даже спорить не стал. Попросил удалить, и я удалил, потому что над Кэпом нельзя долго, у него глаза человека, который видел сороковые. С тех пор эта граница так и осталась у меня единственной этической. Одна. Я держал её как реликвию.

Так. К делу.

Стоковую фотку кафе в Челси я нашёл за полминуты — стеклянная витрина, столики на тротуаре, латте-арт в чашке размером с детскую голову. На этот фон я аккуратно наложил Локи, вырезанного из старой пресс-фотографии — той, где он ещё с асгардскими ленточками, я их стёр, ленточки в Челси не носят, в Челси носят кашемир и презрение. Ретушь заняла время. Я подгонял свет, чтобы тень от Локи падала туда же, куда падала тень от столика, потому что фейк палится на тенях, а уже потом на лицах. Все палятся на тенях. Я не палился на тенях с две тысячи одиннадцатого.

Рядом с Локи я посадил собаку. Не свою — своя у меня кот, и кот бы такого не простил. Собаку я взял из гугл-картинок: чихуахуа в красном вязаном свитере, мелкая, дрожащая, с глазами, в которых читалось полное согласие на любой абсурд. Идеальная собака для бога. Подпись к посту я сочинял дольше, чем ретушь:

> I am a god of dogs now. They never ask for tribute. They simply lie down and accept my majesty. Thor — take notes. #Chelsea #DogGod #NotAJoke

Прочитал три раза вслух, под маской, шёпотом, как заклинание. На слове «majesty» споткнулся. Поменял на «authority». «Authority» звучало строже, по-богски. Потом передумал, вернул «majesty» — оно мягче, оно с улыбкой, а Локи, по моим прикидкам, человек улыбки, а не строгости. Туда-сюда я гонял это слово минут двадцать. Добавил хэштег #Loki. Убрал — слишком в лоб. Вернул. Убрал окончательно. Гремучая Хвостовая Часть зевнул так широко, что я услышал хруст его кошачьей челюсти.

— Слышь, кот, — сказал я ему. — Я тут делаю исторический момент. Прояви уважение.

Уважения мейнкун не проявил, просто закрыл глаза. Для него мой исторический момент весил ровно столько же, сколько вчерашний и позавчерашний, то есть нисколько, и в этом, если вдуматься, было что-то философское, но вдумываться я не стал, потому что палец уже лежал на кнопке «Опубликовать».

Я нажал. Закрыл ноутбук. Встал.

Корм кончился — вот в чём была настоящая трагедия утра, по сравнению с которой фейковый бог так, разминка. «Дружок-Чикен» в пакете остался на донышке, а кот смотрел мстительно с самого рассвета, и я знал, что если не схожу, то к вечеру он начнёт мстить теми способами, на которые способен только рыжий мейнкун с обидой. Я натянул спортивки, влез в толстовку прямо поверх маски, надвинул капюшон. На улицу так выходить можно — Адская Кухня видала и не такое, тут человек в маске под капюшоном это либо я, либо кто-то, кто пытается косить под меня, и в обоих случаях лучше не вглядываться.

До зоомагазина на углу идти минуты три. Манхэттен снаружи был обычный, дневной, ленивый. Бабушка тащила за собой тележку с бельём, колёсико у тележки заедало и взвизгивало через каждые два шага, и бабушка под этот ритм что-то напевала себе под нос, попадая в визг. Парень с гитарой сидел на ступеньках и наигрывал что-то из Coldplay — то самое, где «нобади сэд ит воз изи», и играл он его так, будто кто-то всё-таки сказал, что будет легко, и парень до сих пор на этого человека в обиде. На углу Сорок седьмой и Девятой висел облезлый плакат: «Будь добрее, незнакомец» — буквы выцвели, нижний угол отклеился и хлопал на ветру. Я прошёл мимо, едва скользнув взглядом. Доброта это для тех, у кого есть время. У меня кот голодный.

В зоомагазине пахло копчёной курицей и крахмалом — это «Дружок-Чикен» так пахнет даже сквозь упаковку, мощно, химически, по-собачьи радостно. Я взял два пакета, потому что один это для дилетантов, расплатился картой (наличку, как мы выяснили в прошлой главе моей жизни, я не таскаю), и на обратной дороге достал телефон.

Пост висел двадцать пять минут. Шесть тысяч лайков.

Я тихо засмеялся под маской — мелко, чтобы капюшон не выдал. Шесть тысяч за двадцать пять минут тянут разве что на лёгкую простуду вируса, до полноценной заразы ещё расти и расти, но даже простуда приятно щекочет, когда ты сам её посеял.

Дома Гремучая Хвостовая Часть встречал меня у двери с таким видом, будто я пропадал без вести полгода и он уже свыкся с потерей, а тут вдруг я. Тёрся о ноги, мяукал низко и требовательно, ходил восьмёрками между лодыжек, рискуя нас обоих уронить.

— Бубен мой обширный, котяра, — сказал я ему, переступая. — Я отсутствовал двадцать минут. Двадцать. По кошачьим часам это, может, и эпоха, но по моим я только что вышел.

Кот не отреагировал на хронологию. Прошествовал к миске и сел перед ней спиной ко мне, всем своим рыжим телом транслируя, что сервис в этом заведении оставляет желать.

Я насыпал корм, налил себе в миску каши с молоком — да, каши, средь бела дня, и нет, я не буду это комментировать, у каждого великого человека есть детская тяга, которую он не объясняет, — и устроился на диване смотреть, как растут цифры.

К часу было сорок тысяч. К двум — сто. К трём счётчик показал двести двадцать, и комментарии под постом зажили своей жизнью: «omg Loki has Instagram???», «is this real???», «THIS IS THE BEST TIMELINE». В личку посыпались сообщения — кто-то предлагал коллаб, кто-то звал на подкаст, кто-то просто слал сердечки, как будто бог обмана непременно растрогается от чужих сердечек. Я игнорил всех. Божество в директ не отвечает, оно выше всей этой суеты.

Зазвонил телефон. Гвен.

— Уэйд. Ты видел Twitter?

— Не видел, я только Instagram-художник. У меня одна муза, я ей верен.

— Твой пост репостнули. Тренд номер три по Нью-Йорку.

— Серьёзно?

— Серьёзно. И ещё одно. — Гвен сделала паузу, и по этой паузе я понял, что сейчас будет что-то, чем она довольна. — Я узнаю стилистику ретуши. Тень от собаки. Это твой фотошоп.

— Photoshop CC две тысячи семнадцатого, — подтвердил я с гордостью. — Лицензию не покупал.

— Уэйд. — Гвен заговорила медленнее. — Локи в Челси читает Instagram. Он это увидит.

— Знаю.

— Ты этого хочешь?

— Я хочу узнать, оценит ли он стиль.

Гвен помолчала. В трубке слышно было, как у неё там что-то печатается — она всегда печатает, даже когда говорит по телефону, у неё руки живут отдельной жизнью.

— Если он тебя сожжёт зелёным огнём, — сказала она наконец, — я сниму это на телефон и пришлю в качестве учебного пособия следующему попаданцу. Чтобы знал, чем кончается, когда троллишь скандинавских богов от скуки.

— Спасибо за тыл, Гвен. С таким тылом и фронт не нужен.

Она положила трубку. Я налил себе кофе из кружки Старка — той самой, с золотым ободком, которая стоит у меня на полке между крекерами и кошачьим кормом и каждое утро напоминает, что у меня хороший вкус и плохая мораль.

К четырём часам я уже читал комментарии вслух. Сначала тихо, потом громче, потом совсем вслух, в голос, потому что один комментатор написал «I would die for the dog god» под фоткой дрожащей чихуахуа, и над этим невозможно было смеяться беззвучно, тут любой бы сорвался.

И вот тогда сверху застучали.

Мерно, твёрдо, в потолок — тук, тук, тук, с равными промежутками, как метроном, который завели на «недоволен». Стучала миссис Краковски. Она живёт надо мной, ей семьдесят три, в молодости она танцевала в труппе, и до сих пор держит спину так, будто в любой момент может выйти к рампе, а в руках держит швабру, потому что рампа давно закрылась, а швабра осталась. Стук означал «громко». Стук означал «молодой человек, имейте совесть». Тише я не стал, уважать-то уважаю, но чихуахуа, и мысленно ей ответил: прости, миссис Краковски. Ты права. Я невоспитанный нарисованный человек, и я смеюсь над собственным фотошопом в полпятого дня, и тебе это слышно через перекрытие, которое в этом доме делали в эпоху, когда о звукоизоляции думали в последнюю очередь.

## Уэйд. Восемнадцать абзацев про твою соседку. Теперь я знаю про миссис Краковски больше, чем хотела, потому что ты думаешь слишком подробно. Я не настолько любопытна.

— Окей, окей, — сказал я вслух и закрыл рот.

Стук сверху прекратился — то ли миссис Краковски сочла дело сделанным, то ли просто устала держать швабру на весу. Я доел остывшую кашу и стал ждать вечера, сам не зная, чего жду. Чего-то. Двести двадцать тысяч человек видели, как бог завёл собаку. Что-то из этого должно было прорасти.

Проросло в восемь.

Я грел на кухне вчерашнюю пасту — крутил тарелку в микроволновке, смотрел, как она едет по кругу, и думал ни о чём, что для меня редкое и драгоценное состояние, — когда снаружи, с пожарной лестницы, через приоткрытое окно, раздался ровный голос:

— Мистер Уилсон.

Я не подпрыгнул. Хочу, чтобы это осталось в протоколе: я не подпрыгнул. Я медленно обернулся, держа в руке прихватку, и посмотрел на окно.

На пожарной лестнице сидел человек. Высокий, бледный, лет тридцати на вид, в безупречном чёрном костюме-тройке, зелёный галстук затянут аккуратным узлом, волосы зачёсаны назад без единой выбившейся пряди, и эта прилизанность спускалась до самого низа, до туфель Berluti, которые я опознал по фактуре кожи, потому что такую патину руками не сделаешь, её носят годами. Никаких рогов. Никакого асгардского грома. В руке он держал телефон, и на экране телефона светился мой пост — собака в красном свитере, бог дворняг, под триста тысяч сердечек.

— Это вы сделали? — спросил Локи.

Голос ровный, тихий, без всякого нажима. Так спрашивает арт-куратор, разглядывающий незнакомую работу на стене галереи. Сплошное профессиональное любопытство, и ни грамма оскорблённого божества.

Я снял с пасты крышку. Подумал. Положил крышку обратно — мелочь, но руки сами решили, что момент требует чем-то заняться.

— Это я сделал, — подтвердил я.

Локи кивнул. Один раз, коротко. Потом перекинул ногу через подоконник и спрыгнул в кухню ровно так, как выходят из такси: буднично, экономно, без единого лишнего движения, без всякой вальяжной картинности. На кухне он выпрямился во весь рост и едва не приложился затылком о холодильник, точнее, о лежащий на нём с прошлой недели молот Тора, который и придаёт всей кухне атмосферу «здесь живёт человек с проблемами».

Локи замер. Посмотрел на молот. Потом на меня. Молча. В этом молчании было ровно столько вопросов, сколько весит Мьёльнир, то есть очень много.

— Длинная история, — отозвался я.

— Я полагаю, — отозвался Локи.

И больше про молот ни слова. Вот за это я зауважал его сразу, без анкеты и испытательного срока, прямо как Хави в кофейне: человек увидел на чужом холодильнике оружие своего брата и решил не уточнять. Это воспитание. Это уровень, до которого Тору лезть и лезть.

— Воды, — сказал Локи. Одно слово, как ставят точку, без всяких «дайте, пожалуйста» и «не затруднит ли».

Я налил из-под крана. Фильтра у меня нет, фильтр заводят себе долгожители-оптимисты, а я регенерирую, мне можно пить что попало. Локи бог, божество тоже переживёт нью-йоркскую воду из трубы, в крайнем случае превратит её во что-нибудь приличное прямо в стакане, на то он и трикстер. Он принял стакан, отпил, оценил — без гримасы, спокойно, как дегустатор, для которого важно само гостеприимство, а вино уже вторично.

— Подпись, — сказал он, ставя стакан на стойку. Стекло коротко звякнуло о столешницу. — «His Royal Highness» после обычных местоимений. Изящный штрих. Самоирония, которую читают не сразу. Это хорошо.

— Спасибо, — сказал я. И, поскольку я не умею держать рот закрытым дольше трёх секунд, добавил: — Я над этим думал.

— Видно, что думали. — Локи чуть наклонил голову. — Но слово «authority» вы зря заменили обратно на «majesty». «Authority» сильнее. «Majesty» просит, чтобы его признали. «Authority» уже не просит. Я бы оставил «authority».

Я открыл рот, чтобы сказать, что «majesty» с улыбкой, и закрыл его обратно, потому что бог трюков сейчас бесплатно объяснял мне разницу между двумя английскими словами с точки зрения власти, а такие уроки не перебивают.

— Учту, — кивнул я. — В следующий раз.

— Следующий раз — будет? — Локи задержал на мне взгляд чуть дольше вежливого, и в этом взгляде читался вопрос куда длиннее трёх произнесённых слов.

— Я надеюсь.

Локи снова взял со стойки стакан, допил воду одним глотком и поставил его обратно, ровно по центру, будто и тут выстраивал композицию. Потом сунул руку во внутренний карман пиджака и достал визитку.

Чёрная картонка, плотная, матовая. Посередине зеленела одна-единственная типографская галочка. Больше ничего. Ни имени, ни телефона, ни «арт-куратор, галерея на Двадцать второй». Просто галочка. Он положил её на стойку рядом с пустым стаканом.

— Это что? — спросил я.

— Это значит — одобрено, — сказал Локи. — Если когда-нибудь захотите сделать ещё один пост от моего имени, присылайте сначала черновик. Я подправлю.

— Серьёзно?

— Я бог трюков, мистер Уилсон. — Он одёрнул манжету, проверил узел галстука, хотя проверять там было нечего. — Хороший трюк я ценю. Плохой — наказываю. Ваш был хорошим. Собака в красном свитере — особенно.

— Чихуахуа.

— Дрянь животное, — согласился Локи без тени неприязни, как ставят диагноз. — Но эстетически выверенное. Дрожь, свитер, глаза, в которых нет ни одной мысли. Идеальный подданный для бога дворняг. Вы выбрали правильную собаку. Спокойной ночи.

Он шагнул к окну. Перекинул ногу через подоконник так же буднично, как перекидывал её сюда, и через секунду пожарная лестница за стеклом была пуста. Ни шума внизу, ни зелёной вспышки. Ни клубов дыма, в которых эффектные люди любят растворяться. Просто железные ступеньки, фонарь на углу и обычный нью-йоркский вечер, в котором минуту назад сидел бог, а теперь не сидел.

Я постоял с минуту, держа картонку двумя пальцами. Картонка холодила пальцы, жёсткая, с чуть шершавым краем дорогой полиграфии. Зелёная галочка смотрела на меня снизу вверх. Я смотрел на зелёную галочку.

Потом подошёл к холодильнику.

С молота Тора я снял магнит — тот, с надписью «I ❤ Cleveland», который я в позапрошлом году увёл из сувенирной лавки при музее, причём из Кливленда я в жизни не был, в этом-то и вся прелесть, магнит из города, который я не посещал, висит на молоте бога, которого я не звал. Этим магнитом я прижал картонку к холодильнику. Отступил на шаг, оценил композицию. Слева лежал Мьёльнир. Справа красовалась распечатка обложки, где я в розовом смокинге и цилиндре ору «Я вернулся из ниоткуда». Между ними, ровно по центру, прижатая кливлендским сердечком, — чёрная визитка с зелёной галочкой.

— Кухонная коллекция растёт, — сказал я.

Гремучая Хвостовая Часть запрыгнул на стойку, подошёл к тому месту, где раньше лежала визитка, обнюхал воздух, понял, что предмет переехал на холодильник, и впечатления это на него не произвело. Ни сам предмет, ни тем более бог, который его принёс. Развернулся, спрыгнул, ушёл к миске. Для кота визитка от божества весила ровно столько же, сколько крышка от пасты.

## Уэйд.

— Да?

## Триста двадцать тысяч лайков. Локи лично приходил через окно. Не разозлился, оценил, оставил предмет. Сценарий сработал хорошо. Чистый, без провисаний, с выплатой в финале. Не делай скучно завтра.

— Не буду.

## Я знаю, что не будешь. Я тебя пишу.

Я погасил свет. Лёг на диван прямо в маске — устал, лень снимать. Полежал минуту, понял, что в маске спать дурацкая идея даже для меня, встал, стянул маску, бросил на пол, лёг обратно. Полежал ещё минуту. Встал снова — потому что есть вещи сильнее усталости, — взял телефон, открыл Instagram.

Триста сорок две тысячи лайков. Под самым нижним комментарием, где кто-то с искренней тревогой спрашивал «wait this is fake right???», висел ответ. Короткий. Без слов. Кто-то написал просто: «*ставит зелёную галочку*». У этого ответа было двенадцать тысяч лайков и ни одного объяснения, и объяснение тут было лишним, потому что некоторые шутки понимают только двое — тот, кто её поставил, и тот, кто лежит в темноте с телефоном и улыбается так, что хорошо, никто не видит.

Я положил телефон на пол. Закинул руки за голову.

Сверху, через перекрытие, миссис Краковски стукнула шваброй — один раз, размеренно, без злости. Потом, через полминуты, ещё раз. Видимо, теперь уже из принципа, на всякий случай, чтобы я знал, что она тут, что она помнит и что воспитание в этом доме держится на ней одной. Я не возражал. Под этот редкий метроном думалось хорошо.

У меня теперь есть визитка от бога. И магнит из Кливленда, где я не был. И молот, который мне не принадлежит. И розовый смокинг, которого не существует. И кот, который меня презирает. Если разложить это всё на полке и подписать табличками, выйдет неплохой музей одного нарисованного человека. Я лучше всех живу в этом квартале, и это не фигура речи, это инвентаризация.

Гремучая Хвостовая Часть, закончив с миской, вспрыгнул мне на грудь, потоптался, выбирая, как лечь поудобнее на хозяине, которого не уважает, улёгся и замурчал — низко, ровно, как старый мотор, которому всё равно, кто там у него водитель.

Тёплый кот на груди в темноте. Кот это уже почти карьера. С такой карьерой можно и богов в окне принимать.

## Глава 10. Двойная порция бекона

— Уэйдо! — Тано увидел меня через стекло раньше, чем я взялся за ручку двери, и заорал так, что задребезжала гирлянда фонариков над стойкой. — Месяца не было! Я думал ты умер опять!

Я толкнул дверь. Колокольчик над ней звякнул один раз — тоненько, виновато, как звякает дешёвый китайский колокольчик, которому за всю жизнь так и не объяснили, что он, вообще-то, музыкальный инструмент.

— Я умер, — сказал я. — Воскрес. Сегодня годовщина.

— Тогда двойную порцию!

— Не надо.

— Двойную!

Спорить с Тано про порции — это как спорить с лифтом про этаж. Он тебя слушает, кивает, и всё равно везёт куда надо ему. Я прошёл к своему столику у окна — у меня тут есть свой столик, второй слева, с трещиной на пластике в форме штата Флорида, я её три года назад заметил и теперь не могу развидеть. На улице за стеклом тянулась Стайнвей-стрит: греческая пекарня с витриной в коричных рулетах, сербская мясная лавка с подвешенными колбасами, арабский кальянный клуб, у которого вывеска днём всегда выключена, будто ему стыдно. Астория, Куинс. Кусок города, куда Мстители не суются, потому что тут нечего спасать и не на кого произвести впечатление.

Капюшон я снял. Маску оставил — Тано так предпочитает. «Для атмосферы, Уэйдо», — говорит он, и я ни разу не уточнял, для какой именно. Маска на щеке сидела жёстко, ткань тёрла скулу, но в этом было что-то правильное. Тано видел во мне человека в маске, который однажды сделал хорошее дело. Я не собирался его поправлять.

В углу, за столиком у окна напротив, сидел старик-грек. Чёрный пиджак, развёрнутая газета The New York Times размером с парус, на блюдце стыла крошечная чашка кофе. Он поднял на меня глаза поверх газеты, кивнул так, будто мы тут каждое утро пересекаемся (может, и пересекались бы, заходи я почаще), и снова утонул в шелесте страниц.

Тано вышел из-за стойки, вытирая руки о фартук. Сам фартук рассказывал биографию: пятна кофе по краю, бурые мазки от бекона, белая известь от муки. Над фартуком висел крестик размером с рисовое зерно на золотой цепочке, а выше начиналась лысина — с одной героической полосой седых волос на затылке, будто кто-то начал красить забор и бросил. Лицо у Тано было широкое, и когда он смеялся, звук получался как у мотоблока, который заводят на холодную.

— Так. Меню тебе не несу, — объявил он.

Меню он мне не несёт уже три года. У Тано меню — это декоративный элемент, который лежит на стойке для туристов, забредающих сюда раз в полгода по навигатору, перепутавшему улицу.

— Бекон. Яйца. Кофе по-турецки. Хлеб с зерном, — перечислил я.

— Бекон двойной?

— Тано.

— Двойной!

И уплыл на кухню. Через дверь — обычную дверь с круглым окошком, как на старых пароходах — я услышал, как он кричит:

— Миладин! Уэйдо пришёл! Бекон две порции!

Из кухни донёсся ответ. Длинный, по-сербски, с интонацией человека, у которого в шесть утра отняли последнюю радость. Я не знаю сербского ни слова, но язык — штука честная, мелодию я понял без перевода: бекон утром кончился, кто-то (явно Миладин) гонял за новой партией аж на Лонг-Айленд, и теперь этот кто-то имеет глубокое личное мнение о том, кому и в каких количествах этот бекон достаётся. Тано отвечал тоже по-сербски, тоже с матом, только мат у него выходил какой-то благодарный, если такое бывает. А оно бывает. Я слушал эту перепалку из-за двери и ловил то самое: это семья, она шумит, она ругается из-за восьми полос свиной грудинки, и это нормально, это и есть тепло, просто упакованное в крик.

Я, если честно, такого не помню. То есть помнить-то помню, но память эта из канона до перепрошивки, и трогать её — себе дороже.

— Эй, ты там, — позвал я негромко, глядя в окно. — Запиши себе. Вот это вот тепло — оно живое или ты его дорисовываешь, пока я не вижу?

Ответа не было. Иногда она молчит. Иногда молчание — это и есть ответ, такой, знаете, в духе «я занята, у меня тут целый Манхэттен рендерится, отстань».

Тано вернулся первым делом с кофе — принёс сам, не доверил никому. Маленькая медная джезва, потёртая по бокам, и чашечка размером с напёрсток. Внутри он был чёрный, на дне колодец гущи, сверху коричневая пенка, плотная, как штукатурка. Ручка джезвы грела ладонь. Тано сел напротив — он так делает у постоянных, садится, кладёт локти на стол, и ты понимаешь: ближайшие двадцать минут ты никуда не идёшь.

— Послушай. У меня вчера хорошая новость, — начал он.

— Какая?

— Сестра звонила из Жагубицы. Это деревня, где я родился. Под Богатичем. Слышал?

— Нет.

— Никто не слышал. Не страшно. Деревня маленькая, триста человек, две улицы и церковь, в которой колокол с тысяча девятьсот двенадцатого. Так вот, сестра звонила. У соседа Радована корова отелилась.

— Поздравляю Радована.

— Это ещё не новость. — Тано поднял палец, как фокусник перед финалом. — Новость: корова отелилась двумя телятами. Один белый, один чёрный. У соседа никогда такого не было. У всей деревни такого не было.

— И что это?

— Знак.

— Какой знак?

— Не знаю. — Тано развёл руками, абсолютно довольный. — Но в деревне говорят: знак. Значит знак. Я поэтому сегодня в настроении.

Я отпил из чашечки. Зубы завибрировали, будто я лизнул девятивольтовую батарейку. Хороший кофе. Турецкий вообще не пьют, его переживают, как короткое стихийное бедствие.

Про знаки я, если честно, человек скептический. Я однажды видел, как голубь на Таймс-сквер три раза обошёл вокруг урны против часовой стрелки, и какая-то женщина рядом сказала своей подруге: это знак, не надо лететь в Майами. Они не полетели. Самолёт долетел нормально. Голубь, насколько я знаю, до сих пор кружит у той урны, потому что внутри лежит недоеденный претцель, и весь его мистицизм объясняется претцелем. Но Тано смотрел на меня так, будто два телёнка под Богатичем меняют расклад мироздания, и я решил, что спорить с человеком, который вот-вот принесёт мне двойной бекон, — не та битва, в которую я сегодня готов вписаться.

Бошко вышел из задней двери с рюкзаком наперевес. Тощий парнишка, семнадцать, в чёрной толстовке с белыми буквами Brooklyn Tech на груди — он туда поступает осенью, и толстовку, видимо, носит уже сейчас, авансом, как носят форму команды, за которую ещё не сыграл ни одного матча. Он направился через зал к выходу, в школу, глаза в пол, и почти проскользнул, но Тано его перехватил, как вратарь мяч:

— Бошко! Стой. Здоровайся.

Парень подошёл. Смутился. Протянул мне руку — серьёзно, по-взрослому, ладонь сухая и узкая.

— Здравствуйте.

— Здорово, чемпион, — отозвался я и пожал. Рука у него была лёгкая, как у человека, который ещё не понял, сколько эта рука будет весить через десять лет.

— Бошко, — произнёс Тано, и в этом «Бошко» что-то поменялось, стало тише и тяжелее. — Этот мистер. Помнишь? Тот мистер. Три года назад, на тридцать пятой улице. Который тебя.

Бошко кивнул быстро, коротко.

— Я помню.

— Расскажи Уэйдо, как у тебя в школе.

— Хорошо. — Парень переступил с ноги на ногу. — Поступаю в Бруклин-Тех. На математику. Стипендия.

— Молодец, — сказал я.

— Спасибо.

И всё. Он закинул рюкзак повыше — а в рюкзаке у него, кроме учебника физики, торчала логарифмическая линейка, настоящая, деревянная, такие в музеях лежат, и я сразу понял: дедова. Кто-то этому парню подарил линейку, которой считали ещё до того, как придумали телефон. И ушёл. Колокольчик звякнул ему вслед — так же тоненько и виновато.

Тано смотрел ему в спину. Потом сказал, не поворачиваясь ко мне:

— Он бы не поступил, если бы тогда. Они бы его. Ты понимаешь, Уэйдо.

Я кивнул. Не ответил. Внутри у меня что-то медленно повернулось — будто старую дверь толкнули, и она пошла на ржавых петлях, со скрипом, нехотя, но пошла. Кофе во рту вдруг сделался горький, и не от кофе.

Вот тут, дорогая моя печатающая инстанция, у меня к тебе вопрос. Бубен мой обширный, ну зачем ты так. Сидел человек, ел бекон, был счастлив. Нет, надо было воткнуть линейку покойного деда и фразу «который тебя». Я ведь, между нами, теперь анархист. У меня в кармане телефон, и пять минут до выхода из дома я постил в сеть фейк про Локи — весёлый, безвредный, набравший к утру неприличную виральность. А этот серб кормит меня как героя за дело трёхлетней давности, которое я и помню-то смутно: трое пацанов, переулок, я их разогнал, никого не тронул, ушёл за бургером. Для меня — вторник. Для Бошко — вся остальная жизнь.

Тано не знает, что я теперь анархист. И то, как меня там пишут, в общем-то, не моя забота. Просто факт. Доедай бекон, Уэйд.

Я доел то, что было. Подождал, что будет дальше.

Бекон серб принёс торжественно. Двойная порция в его системе мира — это восемь полос вместо четырёх, сверху яичница-глазунья с двумя желтками, рядом хлеб из цельного зерна, и на отдельном блюдечке лежал маринованный красный перец, потому что без перца, по мнению Тано, завтрак считается недоеденным. Запах ударил в нос раньше тарелки: жареная грудинка и сливочное масло, в котором её доводили до хруста. Тано сел снова. Тано не отпускал.

— Знаешь, что моя бабушка говорила?

— Что?

— Она говорила: хороший человек — это не тот, кто всегда хороший. — Он сделал паузу, наслаждаясь. — Хороший человек — это тот, кто помнит, когда был хорошим.

Я жевал. Бекон был отличный — хрусткий по краям, мягкий внутри, с тем самым копчёным привкусом, который не подделать дешёвой грудинкой из супермаркета. Бекон был отличный, и бекон совершенно не помогал.

— Это про что? — спросил я.

— Не знаю. — Тано пожал плечами. — Бабушка много чего говорила, я запоминал в случайном порядке. Эту запомнил, потому что длинная и не совсем понятная. Понятные я забыл, а эта вот зацепилась.

— А она говорила что-нибудь короткое и понятное? — Я подцепил вилкой перец.

Тано задумался, нахмурив лоб так, что полоса седых волос на затылке, кажется, тоже нахмурилась.

— Говорила. «Не плюй в колодец, из которого можешь выпить кошку».

Я перестал жевать.

— Это бессмыслица.

— Это бабушка. В конце жизни она путала слова. Колодец, кошка, ведро — у неё всё это жило в одной комнате и иногда выходило не в том порядке.

И вот тут я засмеялся. По-настоящему, в голос, впервые за полчаса. Где-то там, в моей перепрошитой башке, представилась бабушка Тано, которая черпает из колодца кошку и удивляется, почему та против. Тано довольно кивнул, будто он этого смеха и добивался, и пошёл за добавкой кофе. А кошки у меня дома, между прочим, тоже есть. То есть кот. Гремучая Хвостовая Часть. Он бы из колодца себя выпить не дал, он бы из колодца сделал мне выговор.

Старик-грек в углу сложил газету — аккуратно, по сгибам, как складывают карту, которую ещё пригодится развернуть. Встал. Подошёл к стойке, положил под чашку пять долларов — ровно пять, ни центом больше, и я почему-то был уверен, что он кладёт ровно пять каждое утро, годами, с точностью банкомата. На выходе он поравнялся с моим столиком. Остановился.

— Молодой человек.

— Я? — Я как раз держал на вилке кусок бекона, и так с ним и завис.

— Вы. — Он смотрел спокойно, без всякого нажима. — У вас лицо как у моего сына. Он умер в девяносто восьмом. Просто хотел сказать.

И вышел. Колокольчик звякнул. А я остался с беконом на вилке и с непонятно куда девать руку.

Тано вернулся с кофейником.

— Костас вам что-то сказал?

— Что я похож на его сына.

— А. — Тано махнул кофейником. — Он всем это говорит. У него три сына, все живы. Старший — адвокат в Бруклине, младший торгует машинами в Джерси. Не обращайте внимания.

— То есть он просто хочет с кем-нибудь поговорить.

— Да. Старики любят говорить с теми, кто молчит. А вы молчун, Уэйдо. Он это видит.

Я медленно положил вилку. Молчун. Я. Тот, кого Нейронка официально, по документам, пишет как «болтливый поток сознания, отступления каждые два-три абзаца». Я в жизни не молчал дольше, чем требуется набрать воздуха. Но сегодня — да. Сегодня я сижу в маске у окна, ем чужую доброту восемью полосами и не нахожу, что на это сказать.

— Эй, ты там, — подумал я, не открывая рта. — Зафиксируй парадокс. Самый болтливый твой персонаж второй час сидит молчуном. Это баг или фича?

Молчание. Опять. Ну, спасибо, очень помогла.

Бекон я добил. Хлеб подобрал желток с тарелки — Тано бы оскорбился, оставь я желток. Кофе допил до самой гущи, где он превращается в чёрный песок и осаждается на языке. И поднял руку, прося счёт.

Тано подошёл без чека.

— С тебя ничего.

— Тано. Я плачу.

— Не платишь.

— Я плачу. Я хочу платить.

— Уэйдо. — Он положил ладонь на стол, широкую, в мозолях. — Послушай. Один раз в три месяца ты приходишь. Один раз. Я кормлю. Это моя радость. Не отнимай.

— Тано.

— Бошко поступает. Я хочу это отметить. Не лишай меня.

Я молчал. Достал из кармана сорок долларов — две двадцатки, мятые, я их специально держу мятыми, чтобы выглядели потраченными. Положил под пустую чашку. Точно так, как Костас клал свои пять. Тано посмотрел на деньги. Не убрал. Не возмутился. Просто смотрел, и я физически почувствовал вес этих сорока баксов уже после того, как выпустил их из пальцев.

— На бекон Миладину, — сказал я. — На бензин до Лонг-Айленда.

Тано кивнул. Принял. Сказал:

— Я скажу Миладину, что это от хорошего человека.

И вот эту фразу я унесу с собой. Не бекон, не кофе, не бабушку с кошкой. Вот это «от хорошего человека», сказанное про меня, абсолютно искренне, человеком, которого я три года не разубеждал.

Я встал. Натянул капюшон. Поправил маску — ткань снова легла на скулу, жёстко, как ложилась тысячу раз, и в этой жёсткости впервые за утро не было ничего правильного. У двери обернулся:

— Тано. Бекон был лучший. Спасибо.

— Приходи через месяц, Уэйдо. Не через три.

Я кивнул и вышел.

На Стайнвей-стрит лежала та воскресная лень, которая тут не сходит и по вторникам, — просто Астория так умеет, делать любой день немного воскресным. Я пошёл к метро. В желудке тяжело лежали восемь полос бекона, два желтка и хлеб. В голове было тяжелее, чем в желудке, и это, я вам скажу, редкая для меня пропорция: обычно у меня в голове как раз легче всего, там сквозняк и перекати-поле.

Спустился в подземку. Станция Steinway St, линии N и W, зелёные кафельные плитки на стенах выцвели до цвета бутылочного стекла, а из угла у лестницы тянуло тем самым нью-йоркским метрошным фоном, который тут навечно прописан, как старожил. Под этот фон я и сел — на деревянную скамью, отполированную тысячами таких же, как я, ожидающих, и стал ждать поезд.

— Слушай, — сказал я негромко. В подземке можно говорить с пустотой, тут вечно кто-нибудь бубнит сам с собой, и на тебя даже не косятся.

## Слышу.

— Я не герой. Тано меня кормит как героя. Это нормально?

## Это его право. Он сам решает, кого кормить как героя. Твоего разрешения он не спрашивал.

— Я должен ему сказать?

## Ты хочешь?

— Не знаю.

## Тогда не говори. Скажешь, когда захочешь. Не раньше.

Я кивнул в пустоту. Скажет какой-нибудь приезжий турист, что псих в красно-чёрной маске на скамье метро кивает невидимке, — и будет, в общем, прав, не поспоришь. Из тоннеля выкатился свет, рельсы зашуршали, поезд линии N подкатил, открыл двери. Я зашёл, сел в угол, под капюшоном, и прислонился лбом к стеклу. Стекло было холодное, по нему пробегала мелкая дрожь вагона.

Может, я однажды скажу. Может, никогда. Сегодня я просто доел бекон — и это, как ни крути, уже что-то.

Поезд тронулся. От Стайнвей до пересадки на Лексингтон ехать двадцать одну минуту. Я прикинул, что успею подумать про двух телят соседа Радована: одного белого, одного чёрного, родившихся у коровы, которая такого фокуса раньше не выкидывала. В деревне это знак. Я решил, что и для меня знак. Какой именно — не разобрался, но я в таких вещах вообще не спец, я в школу математики не поступал, у меня даже дедовой линейки нет.

Дома меня встретит Гремучая Хвостовая Часть — как всегда, презрительно, будто я опоздал на встречу, которую сам же и не назначал. Я положу эти мысленные сорок долларов благодарности на отдельный счёт — назову его, скажем, «совесть/мораль», счёт пока пустой, но я его сегодня открыл. Холодильник со всей моей коллекцией будет смотреть молча. Молот Тора, обложка в смокинге, визитка Локи — они не моральные авторитеты. Они декорации.

Кот — авторитет. Кот молчит.

Я закрыл глаза. Хороший завтрак. Тано счастлив. Я тоже почти. А «почти счастлив» — это, между прочим, лучше, чем просто счастлив, потому что у «почти» есть куда расти.

## Уэйд. Ты восемнадцать абзацев думаешь про бекон и телят.

— Знаю, — сказал я, не открывая глаз. — Сегодня можно.