MARVEL: Абсолют

Глава 1. Встань

Ботинок попал под рёбра, когда я пытался вдохнуть. Я захрипел и согнулся, пытаясь закрыть живот. Кто-то отпустил воротник, и я ткнулся щекой в асфальт. Между губами оказалась мелкая крошка, солёная от крови. Рядом с лицом лежала сигарета. Вода добралась до фильтра, табак разбух, и я почему-то смотрел именно на него, пока наверху разговаривали.

— Хватит в живот. Заблюёт мне кеды.

— Тогда подними его.

Меня взяли под мышки. Куртка затрещала в шве, голова запрокинулась, и вместо сигареты я увидел лестницу на кирпичной стене. Железные ступени уходили вверх, к освещённому окну. Там сохло полотенце с жёлтыми утками. Из окна доносился голос женщины, которая восторженно обещала кому-то совершенно новую кухню.

Человек передо мной держал бумажный стакан. Нижняя губа у него потрескалась. Он то и дело закусывал её и морщился. Второй, у меня за спиной, дышал в затылок и пах дешёвой жвачкой. Третий, в серой куртке, стоял возле выхода из переулка, заслоняя плечом прямоугольник света.

— Две тысячи, Итан. — Человек со стаканом ткнул меня пальцем в грудь. — Рико сказал две тысячи. Ты получил пакет, обожрался и решил исчезнуть. Очень умно.

Я попробовал спросить, кто такой Итан. Получился только пузырь на губе. Сплюнув, я увидел свою руку и на несколько секунд забыл про человека со стаканом. Узкая кисть, длинные пальцы, выцветшая чернильная точка возле большого пальца. Я разглядывал чужую руку, не понимая, как она может быть моей. Моё запястье никогда не было таким узким. Я помнил светлую полоску от широкого ремешка часов, которые мама застёгивала мне перед выходом.

Здесь часов не было. Из обтрепавшегося рукава торчало голое запястье.

— Слышишь меня?

Я слышал. Ещё я слышал, как позади проехала машина по луже, как брякнула бутылка в мусорном баке, как собственное дыхание свистело в разбитом носу. Я помнил свои сны. Таких среди них не было. Во сне я обычно торопился куда-нибудь и забывал кресло дома. Потом я всегда просыпался, смотрел на ноги под одеялом, ждал, пока отпустит.

Человек со стаканом ударил меня ладонью по щеке.

— Не отключайся, сука. Деньги где?

Я попытался упереться в землю. Правая нога послушно сдвинулась, подошва заскребла асфальт, колено согнулось.

Я опустил глаза и замер. Нога ведь только что сдвинулась.

На мне были грязные джинсы и разбитые кроссовки. Левый был перетянут чужим шнурком, правый разошёлся сбоку. Я шевельнул пальцами, и носок правого кроссовка приподнялся. Повторил. Под подошвой перекатился камешек. Колено задрожало от усилия, но держало вес, пока меня держали под мышки.

В больнице, той, прежней, физиотерапевт иногда просил представить движение. Я представлял так старательно, что начинала болеть голова. Мужчина в синей форме кивал, поправлял простыню и говорил, что сегодня хорошо поработали. После его ухода я продолжал смотреть на большой палец ноги. Однажды просидел так до ужина. Мама спросила, почему не включил телевизор, и я соврал, что спал.

Теперь носок кроссовка двигался.

— Ты чего лыбишься?

Я согнул вторую ногу. Человек за спиной выругался и перехватил меня, чуть не уронив. От нагрузки свело бедро, острая судорога прошла до самой паховой складки. Я стиснул зубы и попробовал разогнуть ногу. Сводило по-настоящему, от паха до колена. Хотелось ещё раз проверить, могу ли ею двигать, но мне врезали в солнечное сплетение.

Пришлось опуститься на колени. Желудок вывернуло. Наружу вышла кислая слюна. Человек со стаканом убрал ногу подальше и поморщился. Его приятель наконец отпустил куртку, и я остался стоять на четвереньках, кашляя над трещиной в асфальте.

— Денег нет, — сообщил я.

Голос тоже оказался чужим. Я говорил сипло, срываясь на хрип, и никак не мог откашляться. И говорил я по-английски, хотя подумал по-русски. Я понял каждое слово и ответил, даже не подбирая перевод. Какого чёрта? Подумать об этом не дали. Меня дёрнули за куртку и полезли в карманы.

— Да ладно? Вот прямо совсем?

На землю посыпались обрывок чека, спичечный коробок и обёртка. Внутренний карман куртки остался нетронутым. Я почувствовал у груди жёсткий угол. Кошелёк или пачка сигарет. Может, сказать? Вдруг там деньги. Пусть забирают, только бы отстали. Но человек с жвачкой ударил по руке, на которую я опирался, и я забыл, что собирался сказать.

— Рико ждать надоело, — сказал тот, что сторожил выход. — Заканчивайте. Мне ещё Лу забрать.

Слово «заканчивайте» прозвучало буднично. Тем же тоном мне когда-то говорили, что пора выключать компьютер, потому что приехало такси. Из окна всё ещё хвалилась женщина с новой кухней. Она даже захлопала в ладоши.

Я подставил стопу под себя. Попробовал встать, пользуясь тем, что они отвлеклись, но так и остался на корточках. Ноги тряслись, выпрямиться не хватало сил. Перед глазами плавали тёмные пятна. Мужчина со стаканом удивился, потом ткнул кулаком в лицо, почти не замахиваясь. Я упал на бок.

— Лежать, Итан.

Он даже голоса не повысил, только показал пальцем на землю. Я лежал, чувствовал стук сердца в щеке и пытался вспомнить последнее, что было до переулка. Ночник. Белый провод зарядки. Мама спрашивает из-за двери, поставить ли воды. Я отвечаю, что она уже поставила. Или только собирался ответить. Дальше не было ничего.

Мне захотелось услышать её ещё раз. Сказать, что теперь встану сам. Что она может поспать утром, что я сам дойду до кухни, сам налью сраный чай. Я уткнулся лбом в мокрый рукав. Ещё несколько минут назад всё это было возможно. А теперь меня опять заставляли лежать, и я ничего не мог с ними сделать.

Ближайший наклонился за мной. Я ухватил его между ног так крепко, как сумел.

Он заорал и попытался отшатнуться, но я держал крепко. Стакан полетел на стену, обдав меня холодным кофе. Второй полез разжимать мне пальцы. Я отпустил сам, толкнул согнувшегося мужчину в его приятеля и вцепился в ручку мусорного бака. Пластик скрипнул. Колени распрямились. На этот раз я поднялся во весь рост, едва не ударившись головой о крышку.

До выхода было шагов десять. Человек, который ждал Лу, загородил проход, выставив руки. Я бросился вправо, увидел, как он сместился следом, и полез слева, вдоль стены. Плечо ободрало о кирпич, кто-то поймал рукав. Ткань порвалась, и меня вынесло на тротуар.

Я побежал.

Первая ступня ударилась о землю слишком далеко впереди, тело качнуло назад. Пришлось сделать несколько частых уродливых шагов. Уличный фонарь прыгнул, мокрая плитка пошла волнами, а я всё ещё бежал и никак не мог в это поверить. Пакет зацепился за щиколотку, я стряхнул его на бегу и рассмеялся, хватая воздух открытым ртом. Смех больно дёргал разбитые губы.

Впереди женщина тянула маленькую собаку от пожарного гидранта. Я попытался крикнуть ей, чтобы отошла, выдавил невнятное «эй» и обогнул поводок. Собака облаяла меня с таким возмущением, что я рассмеялся снова. Женщина прижала сумку к груди. За спиной застучали подошвы.

Бежать оказалось ужасно трудно. В фильмах люди делали это без подготовки, в пиджаках, под огнём. У меня через полквартала загорелось горло, язык прилип к нёбу и заныло в боку. Я цеплял одним кроссовком другой. Я споткнулся о край решётки, взмахнул руками и едва сохранил равновесие.

— Помогите! — удалось крикнуть наконец.

Мужчина возле магазинной двери поднял глаза. Потом увидел бегущих за мной и быстро втянул голову обратно. Я рванулся следом, потянул ручку. Дверь не поддалась. Он держал её с другой стороны. Через стекло было видно, как от натуги у него побелели пальцы. В глубине магазина стоял ребёнок в расстёгнутой школьной куртке и смотрел на нас.

— Позвони! — крикнул я. — Хотя бы позвони!

Мужчина мотнул головой, показывая, чтобы я уходил. Потом прижал телефон к уху. Я отпустил ручку. На стекле осталось красное пятно, и я успел увидеть в нём собственное отражение. Мокрые волосы, разинутый рот. Я бы тоже испугался, если бы такой ломился ко мне в дверь.

У обочины стояла машина доставки с опущенным бортом. Я попытался обежать её, притормозил, потому что из кузова вылезал грузчик с коробкой. Он выругался, прижал груз к животу. Я протиснулся между ним и припаркованным велосипедом, задел руль плечом. Велосипед упал мне под ноги, переднее колесо продолжало крутиться. Пришлось перепрыгнуть, и этот жалкий скачок едва не закончился лицом в асфальт.

Сзади загрохотало. Кто-то из преследователей тоже врезался в велосипед. Грузчик заорал уже на него, а я побежал дальше, цепляясь взглядом за освещённый перекрёсток. Там стоял автобус. Людей было много. Мне представлялось, что достаточно добраться до них, встать посередине, сказать нормальными словами, что меня убивают. Кто-нибудь обязательно поймёт.

Я попытался повернуть к автобусу, но пальцы ухватили капюшон. Ткань затянулась на шее. Воздух кончился сразу. Я дёрнулся, сорвал молнию куртки и всё равно рухнул на чужое колено.

Меня поволокли между магазином и прачечной. Обувь скребла тротуар, работающие ноги совершенно бесполезно пытались зацепиться за землю. На стене прачечной улыбалась нарисованная рубашка. Рядом облезала надпись о стирке за доллар семьдесят пять.

— Твою мать, Лео, он мне палец чуть не сломал!

— Сам подставился.

— Пошёл ты.

Значит, одного звали Лео. Я постарался это удержать. Лео. Хотя бы это я смогу сказать полиции. Повторил имя про себя, стараясь не забыть, пока меня тащат дальше. Лео оказался тем, который жевал резинку.

— У него телефон был, — сказал я, пытаясь выиграть время. — В магазине. Он звонит.

Серый оглянулся к выходу. Лео посмотрел туда же, затем подошёл к самой улице. Я потянулся к ручке за спиной, надеясь, что дверь откроется. Ручка даже не опустилась. Под пальцами чувствовалась облупленная краска, на ладонь налипли чешуйки. Я надавил плечом, получил вспышку боли и перестал.

— Никуда он не звонит, — бросил Лео, возвращаясь. — Закрылся уже.

Я не знал, видел он это или просто успокаивает остальных. Старался услышать сирену. По улице проезжали машины, музыка из одной задержалась у светофора и стихла, когда машина тронулась. Сирены не было. Лео заметил, что я делаю с ручкой, прижал меня спиной к закрытой двери и начал бить под рёбра коротко, без замаха.

Первый удар согнул меня. После второго я съехал по металлу, цепляясь пальцами за дверную ручку. Под третий я успел чуть развернуться, и кулак скользнул по боку. От этого стало чуть легче дышать. Я смог вдохнуть поглубже и сам удивился. Ещё удар, и меня должно было вырвать, а я только закашлялся.

— Паучок сегодня выходной взял, — сказал оставшийся у прохода. — Хватит башкой крутить.

Я смотрел наверх, потому что там виднелись пожарная лестница и открытая форточка. Но после этих слов всё-таки повернулся к нему.

— Кто?

— Паучок, блядь. Красный такой. Между домами скачет.

— Человек-паук?

— Нет, зубная фея.

Лео отвесил мне затрещину за разговоры. Я ударился виском о дверь и увидел на уровне глаз наклейку. Сине-красная фигурка висела на белой нити над надписью «Улыбнись, сосед!». Раньше я принял её за обычную рекламу. Теперь через проход заметил обрывок газеты в автомате. Чёрные буквы BUGLE занимали почти всю верхнюю полосу.

Зубная фея была бы проще.

Мне вспомнились фильмы, которые я смотрел по ночам, когда никак не мог удобно устроить спину. Старк в мастерской. Паркер над улицей. Города, где в любой момент мог появиться человек с молотом. Я отлично понимал, насколько глупо сейчас строить догадки по реплике уличного ублюдка, но ноги тоже не полагалось получать в грязном переулке.

Меня разобрал кашель, а сквозь него полез смешок. Где-то здесь летал Человек-паук. Может, прямо над нами сейчас. А я даже улицу не успел разглядеть, только ботинки этих троих. Ну охренеть теперь.

— Он совсем поплыл, — сказал Лео.

— Лео, отойди. — Человек, у которого я отнял кофе, оттеснил приятеля. — Смотри сюда, тварь. Видишь губу?

Он потянул вниз рассечённую губу и тут же зашипел от боли. Я попытался отодвинуться, но за спиной была дверь.

Я поднял руки. Один кулак прошёл между ними и ударил в скулу. Скулу обожгло. Я ожидал, что опять поплывёт перед глазами, но видел его вполне отчётливо. Второй удар я встретил предплечьем. Рука онемела до локтя, зато подбородок уцелел. Человек замахнулся снова, заранее отводя плечо, и я вдруг увидел, сколько времени он на это тратит.

Мне всё ещё было страшно. Стоило моргнуть, и я представлял, как опять падаю у двери, а он бьёт ногой уже по голове. Однако колени перестали разъезжаться. Дрожь в бёдрах стала мельче. Я мог поставить ступню туда, куда хотел, хотя минуту назад едва попадал ею под себя.

Он ударил шире, целясь в ухо. Я присел слишком низко, потерял равновесие и, пытаясь удержаться, толкнулся вперёд. Макушка врезалась ему под подбородок. Зубы щёлкнули так громко, что я услышал сквозь звон в собственных ушах. Мужчина отшатнулся, стукнулся затылком о металлический край вытяжки и осел, схватившись за лицо.

Он смотрел на меня поверх ладоней, прикрывавших рот. Я стоял, прижавшись спиной к двери, и пытался понять, почему сам до сих пор на ногах.

Лео ударил меня сбоку. Я ожидал, что ноги подломятся, но только проехал подошвами по мокрому бетону. Он взялся за ворот, потянул на себя. От жвачки пахнуло мятой. Я вцепился в его запястье обеими руками и повернулся вместе с рывком, прижимая чужую руку к груди. Сам понятия не имел, что делаю. Просто иначе выворачивалось моё плечо.

Лео упёрся свободной ладонью мне в лицо. Большой палец полез к глазу. Я укусил его за мясистое место под пальцем, услышал вопль и всем телом навалился на захваченную руку. Мы влетели в стоящую возле двери тележку с мешками белья. Колёсики покатились. Лео рухнул спиной на край тележки, ноги задрались, я упал сверху.

Он был тяжелее и уже подтягивал колено, чтобы сбросить меня. Окажись я снизу, больше бы не встал. Поэтому бил, пока мог. Кулаком по щеке, локтем по его руке, снова кулаком. Попал в железную перекладину и содрал костяшки. Лео закрыл лицо. Я выбрался с него, хватаясь за мешок, и отступил к стене, готовый побежать при первой возможности.

Оставшийся уже шёл ко мне. На нём была серая куртка с маленькой вышитой короной. Руки он держал близко к телу. Губы у него стянулись, взгляд перескакивал с меня на приятелей. Я решил, что он испугался. Решил даже, что сейчас он отступит.

Он сунул руку под куртку.

В кино после этого полагалось успеть всё понять. Мне хватило времени подумать «нож» и схватить его за плечо. В левом боку стало горячо. Я посмотрел вниз. Из расстёгнутой куртки торчала чёрная рукоять. Возле неё медленно увеличивалось тёмное пятно.

Человек разжал пальцы. Он тоже смотрел на рукоять. Разжал рот, отступил, чуть не задев пяткой лежавшего приятеля.

— Отойди, — сказал он. — Отойди от меня.

Я попробовал вдохнуть глубже и тут же передумал. Боль прошла через живот к пояснице, ноги обмякли. Я прижал ладонь к боку, но кровь всё равно текла между пальцами. Она забралась за пояс джинсов, тёплая и липкая. До выхода оставалось несколько метров. Там проехало такси, хлопнула дверца. Люди возвращались домой.

— Дурак, — сказал я. Кажется, ему. Может, себе.

Он толкнул меня, пытаясь освободить плечо. Я потянул его обратно, потому что без него уже падал. Вцепился второй рукой в куртку, перенёс вес на согнутую ногу. Нога выдержала. Я переставил вторую, подбираясь ближе, и судорожно втянул носом воздух. Только бы удержаться. Ещё чуть-чуть.

— Я только бегать начал, — сообщил я ему.

— Отпусти, больной!

Он ударил меня по щеке ладонью. Я дёрнул его к себе и ткнулся лбом в переносицу. Получилось криво, бровь в бровь. Нас обоих качнуло. Тогда я повторил, уже ниже. Он заорал, попытался закрыться и поскользнулся на мокром мешке, вывалившемся из тележки. Я выпустил его. Мужчина тяжело сел, ударился затылком о дверь и остался сидеть, привалившись к ней плечом.

Под ногами валялась жвачка. Я почему-то старался на неё не наступить, пока отходил. Я смотрел под ноги, потому что смотреть вперёд уже не получалось. Воздух стал холодным, пальцы перестали слушаться. Пришлось опереться о стену, оставляя на кирпиче мокрый след. Наверху стукнуло железо.

— Эй. Посмотри на меня.

Я поднял голову. Человек в красно-синем костюме сидел на стене, придерживаясь одной ладонью. Сидел поперёк, как на полу. Белые глаза маски были повёрнуты ко мне. Я попробовал сообразить, за что он цепляется, и совсем забыл про нож, пока не потянулся к нему.

— Руку убери, — быстро сказал Человек-паук. — За рукоять не берись. Хорошо. Теперь просто стой. Хотя нет, погоди, я уже здесь.

Он оказался рядом раньше, чем я успел посмотреть вниз. Подхватил меня под правую руку, осторожно опустил на сухой картон. Откуда-то выстрелила белая нить, и человек у двери заорал, требуя отпустить. Паук даже головы не повернул.

— Как зовут?

Я посмотрел на его маску. На шов у подбородка. На маленькое пятнышко грязи под белым глазом. Настоящая ткань, настоящее чужое дыхание совсем рядом.

— Итан. Кажется.

— Итан, смотри на меня. Скорую уже вызвали. Куда ещё били?

— По голове. И… везде.

— Тошнит?

Я кивнул, стараясь не шевелить животом. Он подхватил меня чуть удобнее.

— Понял. Если станет хуже, говори сразу. И руку пока здесь держи. Да, вот так.

— Только не уноси.

— Не буду. Здесь подождём.

Он говорил быстро, иногда оборачиваясь к улице. Я тоже прислушался. За шумом машин уже можно было различить сирену, но понять, близко она или далеко, у меня не получалось.

Его рука держала меня так уверенно, что я перестал пытаться упереться в землю. Голова опустилась ему на плечо. Ноги вытянулись по картону, правый носок смотрел наружу. Я ещё раз шевельнул пальцами и успел заметить движение, прежде чем свет над дверью расплылся.

— Ты настоящий?

— Да. Слушай мой голос. Ты…

Я хотел сказать, что слушаю. Вместо этого провалился куда-то, продолжая чувствовать под пяткой шероховатый картон.

Глава 2. У меня есть ноги

Проснувшись, я первым делом попытался дотянуться до кнопки, которую дома крепили на краю кровати. Пальцы прошли по простыне, задели пластиковую трубку. Что-то запищало. В носу пахло сухим воздухом, антисептиком и давно остывшей едой. Где-то близко катили тележку с дребезжащим колесом.

Потолок был чужой. Ноги под одеялом лежали слишком длинные, и на секунду мне показалось, что в моей кровати спит ещё кто-то. Потом вспомнилась чёрная рукоять в боку. Красная маска. Картон под пяткой. Я резко сел, потянул за одеяло и получил такую боль в животе, что вынужден был остановиться с открытым ртом.

— Тихо, тихо. Куда это вы?

Женщина в сиреневой форме подошла от соседней койки. Она несла стаканчик и, увидев меня, поставила его на тумбу так быстро, что вода выплеснулась. Я уже освободил ступни. Большой палец левой ноги двигался вместе с остальными, правый, немного кривой, отзывался отдельно. На голени была полоска засохшей грязи, пропущенная при мытье.

— Мистер Коул, лягте обратно.

— Сейчас.

Надо было только опустить ступни на пол. Кровать оказалась высокой. Я подвинулся, придерживая ладонью повязку. Пятка коснулась холодного пола. Вторая нога нашла его следом. Медсестра перехватила капельницу, прежде чем я успел выдрать её из руки.

— Вам сделали операцию. Ложитесь, я помогу.

— Я могу.

— Стойте, трубку тянете! Дайте я поправлю. И не вставайте пока.

Я упёрся ладонью в матрас и поднял таз. Мир сразу завалился налево. Женщина подхватила меня под локоть, сердито попросила не переносить на неё весь вес, но до меня дошло только давление её пальцев. Я стоял на обеих ногах. Колени тряслись, живот горел, но кровать больше меня не держала. Я осторожно отпустил матрас и так и остался стоять, вцепившись в локоть медсестры.

Это было так хорошо, что стало обидно. За каждое утро, когда я ждал звука маминых тапок в коридоре. За чашку на столе, до которой однажды не дотянулся сантиметров десять и сидел, глядя, как она остывает. За то, как легко медсестра сказала «лягте», понятия не имея, сколько я уже лежал.

Я засмеялся, вытер нос тыльной стороной ладони и обнаружил, что лицо мокрое.

— Больно? — спросила она, уже другим голосом.

— Да. Нет, подождите. Больно, но я… Можно до двери?

— Сейчас нельзя.

— Там недалеко.

— А если голова закружится? Вы сейчас и до двери не дойдёте.

— Ещё чуть-чуть. Пожалуйста.

Она посмотрела на монитор. Потом на меня, на ноги, снова на монитор. За ширмой сосед кашлянул и проворчал, что некоторые пытаются доспать. Я сделал маленький шаг. Ступня поднялась, перенеслась вперёд и встала именно там, где я хотел. Взгляд медсестры мгновенно вернулся ко мне.

— До кресла. Оно в двух шагах. И только со мной. Потом сразу в кровать. Договорились?

Я кивнул слишком быстро, закружилась голова. Она велела смотреть перед собой. На спинке кресла висел серый больничный халат, рукав касался пола. Я шёл к нему так старательно, что едва не забыл переставлять стойку. Сделал лишний шаг в сторону, рассмеялся опять и наконец сел, неловко шлёпнувшись на край сиденья.

Силы кончились. Всё тело дрожало, сердце колотилось в горле. Я смотрел на две ступни под креслом и уже не мог остановить слёзы. Стыдно было, что она смотрит, и всё равно ничего не мог с собой сделать. Медсестра принесла салфетки, дождалась, когда я возьму их, и отошла к монитору.

— Я Глория. Вам что-нибудь нужно будет, нажмите кнопку справа. Подойду, помогу. Только сами больше так не вскакивайте, хорошо?

— Хорошо.

— Точно? Мне ведь к другим пациентам надо отойти.

Я посмотрел на неё. У Глории была тонкая цепочка и наклейка с динозавром на держателе пропуска. Под глазами залегли складки. Похоже, я сделал её ночь ещё длиннее.

— Точно. Буду звать. Простите, я просто…

Я посмотрел на босые ноги и не договорил. Глория немного подождала, потом поправила провод у меня на руке. Объяснять, что случилось, она не требовала.

Она помогла вернуться в постель. Ноги уходить с пола не хотели, но уже плохо меня держали. Одеяло легло на колени. Я дождался, когда Глория отвернётся, и осторожно подвигал пальцами под тканью.

Доктор пришёл после того, как за окном посветлело. Он представился Ченом и спросил, помню ли я своё имя. Я ответил «Итан», вспомнив переулок. Фамилию пришлось подглядеть на браслете. Коул. Двадцать три года, как выяснилось чуть позже. В прошлой жизни я был старше. Насколько, пока не хотелось считать.

— Нападение помните?

— Частично.

— Потерю сознания?

— Помню Человека-паука. Потом уже вас.

Доктор кивнул так обыденно, что я едва не спросил, часто ли ему привозят людей супергерои. Он осмотрел зрачки, попросил сжать пальцы и объяснил, что нож повредил ткани сбоку, было кровотечение, но крупные сосуды и кишечник уцелели. Во время операции рану обработали. Мне повезло, добавил он, не отрывая глаз от планшета.

В животе пульсировало, но под одеялом я мог шевелить ступнями. С врачом спорить не хотелось. Спросил только, можно ли теперь нормально дышать, ничего там не разойдётся. Он велел дышать и не бояться.

— Голова кружится?

— Когда встаю.

— Мне сказали, вы уже вставали. Пока только с медсестрой, ладно? И если заболит сильнее, сразу зовите.

Он отогнул край повязки. Задержался, провёл пальцем возле шва, снова посмотрел записи. На предплечье желтел по краям большой синяк. Когда Чен попросил выпрямить руку, я заметил в сгибе локтя несколько тёмных точек. Рядом со свежим проколом от капельницы были старые следы, мелкие рубчики. Я отвёл глаза. Надо же было попасть именно в это тело. Потом снова посмотрел на синяк. Наверное, прошло больше времени, чем казалось.

— Сколько я здесь?

— С ночи.

Я посмотрел на руку ещё раз. Ночью я едва двигал рукой. Утром она уже спокойно сжимала простыню. Чен повторно проверил давление, спросил, что я употреблял перед нападением, и дождался ответа. Я сказал, что не помню. Больше я ничего не мог ему сказать, сколько бы он ни уточнял.

Через час меня начало знобить. Сперва слегка, как возле открытого окна, потом зубы застучали, простыня стала противной на ощупь, а под кожей завелось раздражение, которому нигде не находилось места. Хотелось выскочить из тела и оставить его корчиться отдельно.

Глория застала меня, когда я пытался снять с себя второе одеяло сразу после просьбы принести его. Она вызвала врача. Мне задавали вопросы про вещества, частоту, последнюю дозу. Я пытался отвечать, но кроме «не знаю» ничего не получалось. Сам уже ненавидел эти слова. Врач переспрашивал, меня знобило всё сильнее, и хотелось, чтобы они хотя бы на минуту оставили меня в покое.

— Не помню я! — Меня передёрнуло, зубы стукнули друг о друга. — Простите. Сделайте что-нибудь, пожалуйста.

Доктор поправил край одеяла, зацепившийся за трубку. Он объяснял, что сейчас проверят и чем попробуют облегчить состояние, а я слушал только первую половину фраз. В животе скручивало, ноги ломило, лицо заливал пот. От мысли о еде становилось хуже. Глория поставила рядом тазик. Через несколько минут меня вырвало, и я еле успел дотянуться.

Я уже понимал, чего оно требует. После очередного приступа хотелось согласиться на что угодно, лишь бы перестало крутить живот. Я никогда не употреблял, у меня не было ни любимого способа, ни воспоминания об удовольствии. Однако мышцы дёргались так настойчиво, что я ловил себя на попытке представить, где достать что-нибудь, чтобы они замолчали.

От этого я разозлился сильнее, чем от рвоты.

— Да пошёл ты, — выдохнул я, вцепившись в простыню.

Глория подняла глаза.

— Это животу, — пояснил я.

— Ладно. Лежите, сейчас врач подойдёт.

Она сменила мокрую наволочку. Я хотел помочь, приподнял голову и замер, пережидая очередную волну. Я давно привык к боли, но тут это мало помогало. Скулил сквозь зубы, следил за часами и злился, что минутная стрелка едва ползёт.

Ближе к полудню вдруг отпустило спину. Потом перестали подёргиваться пальцы. Жар остался, пот лез в глаза, зато между приступами появились промежутки, в которых я мог думать о чём-то кроме собственного желудка. Доктор вернулся, выслушал меня, приподнял бровь и назначил ещё наблюдение. По его лицу я не понял, радоваться мне или начинать бояться по другому поводу.

К вечеру меня впервые перестало мутить от запаха еды. Поднос только внесли, а я уже подтянулся на подушке, поглядывая, что там принесли. Я съел содержимое подноса, включая бесцветные овощи и кусочек мяса, который можно было использовать вместо стельки. Потом долго смотрел на пустую тарелку. Сосед за ширмой спросил, нельзя ли мне отдать его пудинг, потому что он этого добра за неделю уже наелся.

Я поблагодарил так горячо, что он попросил не начинать опять плакать.

Полиция пришла на следующий день. К тому времени я мог дойти до туалета с Глорией рядом и очень хотел, чтобы она перестала следить за каждым шагом. Двое полицейских встали у койки. Один, молодой, раскрыл блокнот. Другой положил на тумбочку прозрачный пакет с вещами.

Внутри лежали бумажник, порванная куртка и джинсы с бурым пятном. Я попросил одежду убрать подальше. При виде бурого пятна меня опять замутило. Я отвернулся к окну, пока пакет убирали под кровать.

— Вы знаете этих людей, мистер Коул?

— Одного называли Лео. Имя второго не слышал. У третьего корона на куртке.

— Почему они требовали деньги?

— Говорили, я должен Рико за товар. Две тысячи.

— Какой товар?

Я посмотрел на собственный локоть. Полицейский тоже посмотрел.

— Похоже, наркотики.

Он записал ответ. Молодой спросил, готов ли я дать показания, если опознаю нападавших. Я сказал, что готов говорить о том, что помню. Старший уточнил, давно ли у меня проблемы с памятью, и я ответил, что после удара головой всё путается. Полицейский записал и этот ответ. Я надеялся, что расспрашивать о моей жизни до переулка он не станет.

Из бумажника достали потёртую карточку с фотографией. Со снимка смотрел коротко стриженный, худой парень. Там он выглядел получше, без ввалившихся щёк. Названная фамилия совпала с браслетом. Я сверил дату с браслетом и положил карточку обратно. Всё совпадало, только я ничего об этом человеке не помнил.

— Вы уже попадали к нам, — сказал старший. — Два задержания за хранение, одно за кражу. Сейчас по этим случаям вас никто не ищет. Что-нибудь ещё вспомните о нападении, позвоните. Номер я вам оставлю.

— Я не собираюсь возвращаться к этому.

Он кивнул, не поднимая глаз от блокнота. Видимо, слышал это от каждого второго. Мне захотелось объяснить ему, что он ошибся человеком, что я годами работал за компьютером, правил карточки товаров и переводил инструкции, чтобы хотя бы оплачивать собственный интернет. Что я не крал и не кололся. Но на фото были мои теперешние глаза, а на локте мои теперешние следы.

— Про нож расскажите ещё раз, — попросил молодой.

Я повторил, как всё было. Путался, возвращался к началу, пытался вспомнить, в какой руке тот держал нож. Когда они ушли, пришлось несколько минут лежать с закрытыми глазами. Мне предстояло ещё опознать этих троих. А я только научился отзываться на собственное имя.

Денег в кошельке оказалось три доллара двадцать семь центов. Ещё нашлась транспортная карта, расплющенная фотография собаки и квитанция из ломбарда. Собака сидела на красном кресле, свесив язык. На обороте было написано «Бастер». Я долго вертел снимок. Не помнил ни собаки, ни кресла. Может, в другом месте кто-то ждал этого Итана. Может, давно перестал.

Я убрал фотографию обратно. Придумывать ему семью только потому, что мне невыносимо не хватало своей, было бы паршивым началом.

На третий день ко мне пришла социальная работница по имени Эллен. До её появления я успел обнаружить себя в зеркале туалета и минут пять трогал лицо, пока снаружи не попросили освободить помещение. Опухоль уже спала, глаза открывались ровно. Я ожидал увидеть себя куда страшнее. Бок по-прежнему тянул при повороте, зато я уже мог сам надеть выданную чистую футболку.

Накануне Глория дала мне телефон, предложив связаться с кем-нибудь. Я взял аппарат и несколько секунд держал его перед собой. Мамин номер помнил наизусть. Семь цифр после кода, привычный рисунок на клавиатуре. Если бы пальцы забыли, мог бы восстановить по движению руки. Столько раз набирал, когда она отходила в аптеку и задерживалась.

— Нужно помочь? — спросила Глория.

Я покачал головой и набрал номер. Я добавил международный код, проверил цифры ещё раз. Трубка ответила ровным записанным голосом, сообщив, что соединение невозможно. Я выслушал до конца, не надеясь, но всё-таки держа телефон у самого уха. Потом нажал отбой.

Можно было попробовать другие цифры, международный код, поискать её через интернет. Если этот мир настолько другой, что здесь существует Человек-паук, это ничего не доказывает про обычного человека в обычной квартире. На несколько секунд я даже представил, как она снимает трубку и просит говорить громче. А я сообщаю незнакомой женщине, что её сын стоит на ногах в нью-йоркской больнице.

— Не отвечает? — спросила Глория.

— Не могу дозвониться.

Она разрешила попробовать позже. Я вернул телефон и попросил воды. Когда она вышла, всё-таки заплакал, тихо, без облегчения. Сосед за ширмой не комментировал. Только убавил телевизор, и от этого сдержаться стало ещё труднее.

Эллен села возле кровати и спросила, куда я пойду после выписки.

— Мне некуда.

— Есть друзья, родственники, у которых можно остановиться?

— Нет никого, кому могу сейчас позвонить.

Она не стала говорить, что кто-нибудь обязательно найдётся. Достала папку, объяснила, какие заявления можно подать, куда будут направлять бумаги и почему нельзя просто забыть о больничном счёте. Я почувствовал старую знакомую усталость раньше, чем она закончила первую страницу.

— Сколько я должен?

— Сумму я вам сейчас не назову. Сначала проверим помощь, на которую вы можете претендовать. Вот здесь подпись. Это согласие связаться с вами через центр, если вы туда поедете.

— Какой центр?

Она показала буклет F.E.A.S.T. На фотографии двое улыбчивых людей разливали суп. Я смотрел на буквы, пытаясь вспомнить, где их видел. В игре? В комиксе? Голова хранила драки на крышах лучше, чем названия благотворительных организаций.

— Там есть временная койка. Я уточнила. Приедете сегодня, если врач разрешит. Постоянное жильё это не заменяет, но на улице ночевать не придётся.

— А мыться там можно?

Эллен подняла глаза от бумаг.

— Да.

— Стоя?

Она помолчала, затем очень аккуратно ответила, что там есть душевые. Я кивнул, будто именно это и спрашивал, и подписал лист. В графе с фамилией я едва не написал свою. Остановился, сверился с карточкой и вывел «Коул», медленно, по буквам.

К вечеру меня выписали с пачкой указаний, повязками и договорённостью о контрольном осмотре. Чен ещё раз проверил рану. Сказал, что восстановление идёт быстро, но это не приглашение бегать. Я спросил, когда можно работать. Он посмотрел так, как утром смотрела Глория, и потребовал для начала спокойно прожить несколько дней.

Глория отдала пакет с вещами. Моя куртка пахла переулком. Носить её я не захотел. В результате поверх футболки на мне оказался безразмерный серый свитер из больничного запаса. Рукава закрывали пальцы. Я подвернул их, но левый сразу сполз обратно.

— Спасибо за кресло, — сказал я у выхода.

— Берегите себя. И повязку меняйте, как показали. Дали вам с собой?

Она поправила мне ворот, спрятав край бирки. Я постоял рядом, не зная, что ещё сказать человеку, который видел мои первые шаги и считал их обычным нарушением режима. Потом всё-таки ушёл, придерживая дверь собственной рукой.

До центра меня довезли на фургоне. Я смотрел в окно фургона на мокрые ступени домов, на очередь за кофе. Мужчина с лестницей на плече поджидал нас у перехода. Чуть дальше рабочий пнул дорожное ограждение, сдвигая его с пути грузовика. На огромном экране над перекрёстком появился Тони Старк. Настоящее знакомое лицо. Он улыбался репортёрам, а внизу шла строка о совместной операции Мстителей.

Я попросил водителя прибавить звук, забыв, что смотрю наружу. Он решил, что я про радио, и включил громче рекламу шин. Пришлось дослушать. Старк исчез, сменившись девушкой с духами, а я продолжал смотреть на экран, пока его не закрыла крыша автобуса.

Если верить обрывкам моей памяти, сначала должно было произойти другое. Здесь, похоже, всё уже пошло по-другому. Я знал слишком мало, чтобы делать выводы, и достаточно, чтобы мне хотелось выбраться из машины и увидеть всё сразу.

В центре пахло супом, стиральным порошком и мокрой верхней одеждой. За стойкой спорили о потерянном зарядном устройстве. Женщина лет шестидесяти придерживала телефон плечом и одновременно пыталась распутать стопку полотенец. Увидев меня, она прикрыла трубку ладонью.

— Итан? Эллен звонила. Проходите. Я Мэй.

Имя задело что-то в голове. Я взял протянутое полотенце, сказал спасибо и огляделся. На стене висел список дежурств, под ним маленькая девочка аккуратно клеила скотчем картонную корону. Никакой тревожной музыки по поводу моего прибытия не играло.

— Тётя Мэй, куда ставить?

Дверь открылась мне в спину. Молодой парень в потёртой куртке боком протиснулся внутрь с коробкой консервов. Ремень фотоаппарата съехал у него с плеча, и он придерживал его подбородком. Мэй показала на стол, продолжая слушать телефон. Парень поставил коробку, поднял голову и замер, глядя мне в лицо.

Всего на секунду. Потом поправил ремень и улыбнулся.

— Привет.

— Питер, помоги Итану устроиться, — попросила Мэй. — Он сегодня из больницы. Только никаких тяжестей ему не давай.

Этот голос я слышал, лёжа на картоне. Без маски он звучал мягче, чуть выше, но знакомая торопливая интонация никуда не делась. Я посмотрел на коробку, которую он только что держал одной рукой. Потом снова на него.

— Паркер?

— Да. Мы… встречались?

У него дрогнула улыбка. Я сжал полотенце, чувствуя каждым пальцем его грубый край, и подумал, что три дня назад ещё радовался возможности дотянуться до двери.

— Охренеть, — сказал я.

Питер покосился на Мэй, которая наконец закончила телефонный разговор.

— Э-э… привет? — Он неловко улыбнулся. — А мы откуда друг друга знаем?

Глава 3. Дешёвый суп, дорогая жизнь

Вещи можно было убрать в шкафчик, но к выданному замку не нашлось ключа. Питер вручил его вместе с простынёй, раздумчиво повертел оставшуюся бирку и ушёл искать недостающее. Я стоял у шкафчика номер тридцать один. Внутри пахло чужим дезодорантом, на дверце кто-то выцарапал букву «Р». Я поставил пакет на дно. На верхнюю полку можно было положить одежду, когда появится что-нибудь ещё.

— Не оставляй обувь снаружи, — сказал сосед с нижней койки. — Утащат. Вчера у парня тапки забрали, пока он мылся.

Он сидел в майке, вытянув ногу с распухшим коленом. На покрывале были разложены детали карманного радиоприёмника. Я посмотрел на свои кроссовки, у одного из которых подошва отставала почти до середины.

— Кому они нужны? Дырявые же.

— Ну оставь, проверишь. Я предупредил.

Соседа звали Уолтер. Он сразу предупредил, что храпит, а если я разговариваю по телефону после десяти, разговаривать буду снаружи. Пришлось заверить его, что телефона у меня нет. Уолтер счёл это хорошей рекомендацией и подвинул отвёртку, освобождая мне край кровати.

Питер вернулся с другим замком. Ключа снова не было, зато теперь на корпусе имелись колёсики с цифрами.

— Этот точно работает. Код записан на бумажке. Поменяй, когда разберёшься.

— А первый для чего?

— Выбросить. Прости, сам не проверил. Этот попробуй, я уже открывал.

Он присел возле шкафчика, показал, как нажать дужку, и дважды спросил, не нужна ли мне помощь с пакетом. Пакет весил меньше его фотоаппарата. Я сказал, что справлюсь. Свитер задрался, и Питер покосился на повязку у меня на боку. Я одёрнул подол. Он тут же отвёл глаза и занялся дужкой замка, хотя уже всё мне показал.

— По лестнице-то спустишься?

— Да. А куда?

— Душ внизу. Лифт опять застревает. Я бы сейчас в него не лез.

— Лестница подойдёт.

Он явно собирался предложить сопровождение, но в коридоре позвали Мэй. Питер вскочил так быстро, что Уолтер придержал детали на кровати. Я проводил его взглядом. Паркеру было года двадцать два, может, меньше. В голове рядом с этим худым парнем никак не помещался человек, державший меня одной рукой у кирпичной стены.

Нора Рамирес вызвала меня в кабинет после ужина. Кабинетом называлась бывшая кладовая со стеклянной верхней частью двери. На столе стоял вентилятор без одной кнопки, документы удерживала кружка с засохшим кофе. Нора придвинула ко мне анкету и сразу спросила, понимаю ли я, что койка временная.

— Понимаю.

— Здесь нельзя хранить наркотики и оружие. За драку можем попросить уйти, сразу предупреждаю. Лекарства показываете дежурному. Если задерживаетесь после десяти, предупреждайте заранее. Хотя бы через дежурного.

— Телефона пока нет.

— Тогда запишите наш номер, позвоните откуда-нибудь. И ещё. Если потянет употребить, не ждите, приходите ко мне. Или к дежурному, если меня нет. Бывает такое, мы знаем.

Она произносила всё ровно, помечая строки ручкой. В коридоре заплакал ребёнок. Нора на секунду замерла, прислушалась, потом продолжила объяснять порядок встреч с куратором. Я ещё хотел спросить про стирку, но она уже достала другую анкету и попросила паспорт или свидетельство о рождении.

Карточку из кошелька она осмотрела с явным неодобрением. Срок действия кончился четыре месяца назад. Старый адрес мне ничего не говорил. Номер телефона из анкеты оказался чужим, дозвониться по нему я не мог даже ради проверки.

— Начнём с подтверждения личности и адреса для корреспонденции. Заявки на помощь подадим отдельно. Есть образование, опыт работы?

Я открыл рот и понял, что снова упёрся в чужую биографию. Умения-то у меня остались. А что написать в графе «последнее место работы»? Сказать, что умею редактировать русские описания холодильников, было можно, но даже показать ей свои работы я сейчас не мог.

— Компьютеры. Тексты. Могу руками, если покажут.

— С физической работой пока подождите. У вас в выписке ограничения.

— Да я не тяжести таскать. Что-нибудь полегче найдётся?

Она посмотрела поверх очков. Нора перелистнула выписку, нашла нужную строчку и подвинула лист ко мне, показывая её ручкой.

— У вас есть неделя спокойно разобраться. Постоянное место будем обсуждать по результатам. Приходите во вторник в десять, вот карточка. Там время и мой номер. Если не сможете прийти, сообщите, договоримся на другой день.

Я взял карточку, аккуратно убрал во внутренний карман. Нора задержала взгляд на моём движении.

— Обычно на этом месте спорят.

— Мне дали место. Всё объяснили. Чего спорить-то?

— Ну и хорошо. Вот здесь ещё подпишите, что с правилами ознакомились.

На выходе она спросила, когда я ел. Я ответил, что полчаса назад. В животе заурчало. Нора посмотрела на меня поверх анкеты, вздохнула и дала записку на кухню. Велела спросить, остался ли суп. Я поблагодарил и поспешил туда, пока повар не ушёл.

На кухне меня опередил долговязый парень в огромной толстовке. Он просил долить супа, уверяя женщину у раздачи, что это сестре, а себе он уже брал. Та спросила, почему сестра не придёт сама. Парень принялся объяснять, что она делает уроки. Женщина молча держала половник. Парень говорил всё медленнее, оценивая её лицо, и наконец сдался.

— Ты тот, которого порезали? — спросил он, едва мы оказались за столом.

— Добрый вечер и тебе.

— Данте. — Он сунул руку через стол, едва не задев миску. — Тут говорят, ты троих уложил.

— Четверых. Сам в конце тоже лёг.

Он прыснул, потом попытался решить, шучу ли я. Ему было восемнадцать, как выяснилось через несколько минут. Я дал бы ему меньше. Он всё косился на мою разбитую губу, явно собираясь расспросить ещё.

— А нож забрал?

— Да он во мне остался. В больнице вытащили.

— Но ты его всё равно…

— Данте, я лежал в собственной крови. Мне вставляли трубки. Вот этим всё закончилось.

Парень перестал улыбаться и занялся крышкой контейнера. Я почувствовал себя взрослым занудой, испортившим удачный разговор. Но слушать, какой я крутой, после того, что случилось, тоже не мог.

Чтобы сменить тему, спросил про сестру. Данте показал на девочку у дальнего стола. Та рисовала на обороте рекламной листовки, придерживая карандаш четырьмя пальцами. Звали её Люсия. В центре они жили с матерью, Розой. Та сейчас была на работе, второй за день. Данте произнёс «второй» с особой небрежностью, а потом поправил крышку уже закрытого контейнера.

— Я тоже ищу. Просто без опыта берут за такие деньги, что проезд сожрёт.

— А что умеешь?

— Звук. Колонки чинить, провода. Биты делаю.

Я переспросил, что за биты. Данте вздохнул, сунул руку в карман и сказал, что проще дать послушать. Он достал плеер с треснувшим экраном, сунул мне один наушник. Несколько секунд в ухе стучал бас, затем поверх него прошёл щелчок и короткая мелодия. Я невольно покивал.

— Это ты сделал?

— Ну да. Тут барабаны пока кривые.

— Мне нравятся.

— Потому что ты не слышишь.

Уже выходя, Данте спросил, есть ли у меня мелочь на сушилку. Я напрягся. В кошельке оставались мои три доллара двадцать семь центов, и очень хотелось сохранить их целиком, хотя бы одну ночь.

— Мне самому стираться надо.

— Да я не прошу подарить. Вместе загрузим. У тебя что, много?

Он посмотрел на больничный пакет. Я посмотрел на контейнер с супом. Я убрал руку от кошелька. Данте тоже притих. Договорились встретиться у прачечной после душа, а к разговору про деньги пока не возвращаться.

В душевой было три кабинки и резиновый коврик, от которого пахло так, что хотелось стоять только на нём и одновременно нигде его не касаться. Я получил из пожертвований чистые трусы, футболку и штаны на резинке. Штаны оказались коротковаты. Волонтёр предложил другие, но я уже слишком хотел снять одежду, помнившую переулок.

С повязкой пришлось повозиться. Мочить шов мне пока запретили, поэтому я закрывал бок выданной защитой, ругался на липкий край и старался держаться к струе правым плечом. Вода сначала была холодной. Я отскочил, задел локтем перегородку, ругнулся ещё раз. Из соседней кабинки отозвались.

— Поверни до конца, потом обратно. Там горячая дальше холодной.

Повернул, как велели. Из лейки наконец пошла тёплая вода, и я поблагодарил соседа через перегородку.

Я стоял под тёплой водой и постепенно переставал торопиться. Раньше перед мытьём приходилось всё готовить. Мама помогала мне пересесть, придерживала, проверяла, не осталось ли полотенце в другой комнате. От одного списка хотелось отказаться. Теперь я мог поднять руку, провести мылом по плечу, повернуться. Никто не ждал рядом, пока я закончу. Никому не приходилось держать мою тяжесть.

Провёл ладонью по колену, по щиколотке. Кожа была моей на ощупь и чужой по виду. На левом бедре обнаружился старый круглый шрам. У бывшего Итана наверняка имелась история, объясняющая его происхождение. Я попробовал вспомнить хоть обрывок и получил только шум воды.

— Слушай, ты живой? — спросили снаружи. — Очередь вообще-то.

— Уже выхожу.

Пришлось вылезти, пока горячая вода не стала поводом для первой драки, запрещённой Норой. Я вытерся стоя, подержал равновесие на одной ноге, натягивая штаны, и почти упал. Усмехнулся своему идиотизму. Пришлось сесть на скамейку и спокойно натянуть вторую штанину.

Данте ждал у машин с двумя мешками белья. Он принёс порошок в пластиковом стаканчике и объявил, что мой свитер нельзя стирать вместе с белым. Я не собирался спорить с человеком, который вообще умел отличать режимы на этой панели. Порванную куртку мы отложили до утра. Я ещё не решил, стоит ли её спасать. Денег на стирку с меня не взяли. Данте попросил у дежурной талоны, которые полагались жильцам, и вернулся с двумя, весьма довольный собой. Про талоны он, оказывается, сам забыл.

Пока машинка гудела, Данте зашивал край Люсиного рукава. Делал это быстро, мелкими стежками и ужасно сердился, когда нитка путалась. Я предложил подержать ткань. Он отказал, затем передумал. Мы сидели рядом на пластмассовых стульях, и я держал розовый рукав так, чтобы он мог попасть иглой в нужное место.

— Только сестре не говори, что я умею, — буркнул Данте. — Она мне всё притащит.

— А себе? Ты и себе зашиваешь?

— Ну а кто? — Он показал на колено своих джинсов. — Правда, так себе вышло. Люсии лучше сделаю, она придирается.

Ночью Уолтер храпел так, что я несколько раз просыпался. Койка над ним скрипела, в дальнем углу кто-то долго шептал, потом начал плакать. Я лежал на спине, потому что поворачиваться на бок было больно, и слушал незнакомых людей. Хотелось закрыть дверь. Свою дверь, которой пока не было.

Среди ночи я очнулся от крика. Мужчина у окна сидел в постели и отбивался от чего-то невидимого. Дежурный заговорил с ним тихо, несколько раз назвал по имени. Никто не бросился смеяться. Уолтер повернулся, вздохнул и натянул одеяло выше. Я полежал, пока в комнате снова не стало тихо, потом пошёл за водой, держась за поручень на лестнице.

До утра больше не заснул как следует. Зато в семь сам добрался до столовой, сам взял поднос и случайно принёс его к раздаче второй раз. Повариха узнала меня. Пришлось объяснять, что перепутал очередь. Она посмотрела на пустую миску, добавила каши и велела хотя бы не делать удивлённое лицо.

Следующие несколько дней я осваивал центр небольшими участками. Узнал, какая розетка работает, где лежат объявления о вакансиях, кто возвращает чужие ложки, а кто прячет в тумбочке. На контрольном осмотре врач позволил лёгкую работу, запретив поднимать тяжести и резко тянуться. Он ещё раз оглядел шов и спросил, всегда ли я быстро заживаю. Я ответил, что раньше не замечал. Врач ещё раз записал что-то в карту и велел прийти на следующую перевязку.

В пятницу Мэй посадила меня за стол с пожертвованными рубашками. Требовалось разобрать размеры, проверить карманы и сложить вещи так, чтобы следующий человек не переворачивал всю стопку ради одной футболки. Я обрадовался делу, пока не дошёл до первой рубашки с отсутствующей биркой. Поднял её, примерился к своим плечам и отложил к большим.

— Это детская, — сказала Мэй, проходя мимо.

— Серьёзно? На меня вроде налезет.

— Вы сейчас худенький. Давайте лучше померяем. Линейка тут где-то была.

Работа оказалась полезнее, чем можно было подумать. В одном кармане нашлись две булавки, в другом записка с адресом стоматолога, в третьем пять долларов. Я отнёс деньги Мэй. Она достала жестяную коробку, записала сумму в тетрадь и попросила передать ей ещё пакет с нижней полки. Мы продолжили разбирать вещи.

Через полчаса к столу подошёл мужчина в застёгнутой до горла куртке. Спросил, нет ли рубашки для собеседования. Я сразу полез в стопку, выбрал самую чистую и протянул. Он не взял. Посмотрел на ткань, опустил глаза и сказал, что ворот маленький.

Я предложил вторую. Он снова отказался, извинился и уже собирался уходить. Мэй остановила его вопросом о времени собеседования. Оказалось, завтра с утра. Она попросила меня разложить три рубашки на столе и отошла к другой стопке, занимаясь своим делом.

Мужчина постоял, потрогал манжет одной рубашки, поднял вторую. Я больше ничего ему не совал. Он выбрал полосатую, спросил, можно ли померить, и через несколько минут вернулся уже в ней. Рукава были длинноваты, зато ворот застегнулся.

— Нормально? — спросил он у меня.

Я кивнул. Он пригладил ткань на животе, ещё раз поблагодарил и пошёл к зеркалу. Когда он отошёл к зеркалу, Мэй показала, как складывать рукав внутрь, чтобы стопка не расползалась. Я сложил следующую рубашку и отложил в сторону. Мужчина всё ещё крутился у зеркала, поправлял воротник. Надеюсь, завтра возьмут. Может, тогда он перестанет извиняться каждый раз, когда просит какую-нибудь мелочь.

Питер появился в субботу с коробками. Я поймал его в кладовой, когда он пытался одновременно удержать дверь плечом и не уронить связку бананов. Подставил руку. Он мгновенно отвёл коробку от меня.

— Врач разрешил, — сказал я.

— В этой ещё консервы внизу. Тяжёлая.

— Тогда дверь подержу, давай.

Мы устроили бананы на полке. Питер присел чинить заедающий ролик на тележке, я подавал ему отвёртку и каждый раз ловил себя на желании спросить какую-нибудь чудовищную глупость. Какой длины паутина. Правда ли липнут волосы. Кто стирает костюм. Человек передо мной в это время морщился, пытаясь вытащить из колеса намотавшуюся нитку.

— Давно фотографируешь? — спросил я наконец.

— Со школы. В основном то, за что ещё кто-нибудь согласен заплатить.

— И хорошо платят?

— По-разному. — Он дёрнул нитку и выругался себе под нос. — Иногда фото возьмут, а потом неделю за деньгами ходишь. Иногда вообще ничего не берут.

Я улыбнулся. Он сел на пятки, вытер руки о салфетку и вдруг спросил, беспокоят ли меня люди из переулка. Очень непринуждённо спросил. Даже слишком.

— Пока не видел. А ты откуда знаешь про людей?

— Мэй сказала, что на тебя напали.

— А. Да.

Нитка наконец поддалась. Питер потянул, чуть не опрокинул тележку и аккуратно придержал её двумя пальцами. Я сделал вид, что смотрю на отвёртку. Мне стало стыдно. Он спас мне жизнь, а я сижу и проверяю, хорошо ли умеет врать. Ещё и радуюсь, когда замечаю промах.

— Если увидишь кого-нибудь, скажи Норе, — продолжил он. — Сразу. Не жди, пока станет плохо.

— Скажу.

— Хорошо.

Он протянул мне чистую салфетку, хотя у меня руки были почти чистые. Я вытер руки, забрал обрывки нитки и понёс к мусорному ведру. Больше расспрашивать его не стал.

Работу предложила Мэй на следующий день. Сначала спросила, как я отношусь к ранним подъёмам. Я сказал, что после ночи с Уолтером готов считать подъёмом почти любое время. Мэй не засмеялась, только записала что-то на обороте объявления.

— Мэнни Вега ищет человека на мойку. Шесть часов, начало в семь. Я сказала ему, что вы придёте поговорить. Решать будет он.

— Вы за меня поручились?

— Я сказала, что вы ищете работу. Он ждёт вас сегодня до четырёх. Сходите, поговорите. Если что-то не подойдёт, будем искать дальше.

В дайнер я отправился днём, заранее изучив дорогу. На углу продавали футболки с Железным человеком, из открытого окна пахло жареным луком. Я дважды проверил номер дома, прежде чем потянуть дверь. Звякнул колокольчик, женщина с кофейником велела садиться куда угодно. Я объяснил, зачем пришёл, и она махнула в сторону кухни.

Мэнни оказался широким невысоким мужчиной с седыми усами и заляпанным фартуком. Он дослушал моё сбивчивое объяснение, заглянул в зал.

— Тарелку держать можешь?

— Да.

— Пол мыть?

— Покажете, где ведро.

— В семь приходить?

— Могу раньше.

— Раньше можешь постоять снаружи. Открою в семь.

Я приготовился рассказывать о трудной биографии, здоровье и документах. Мэнни сам спросил про последнее. Пришлось признаться, что Нора помогает всё восстановить. Он потребовал принести имеющиеся бумаги и сразу уточнил, что тяжести пока будет носить повар. Увидев моё лицо, постучал пальцем по столу.

— Мэй предупредила про бок. Не хватай ящики, даже если попросят. Скажешь Оскару, он знает. Завтра выйдешь, посмотрим. Пока буду платить в конце смены.

— Всё?

— А что ещё? Опыт есть?

— На кухне нет. Я дома…

— Ладно, покажем. Главное, спрашивай, если не знаешь. Не надо молча что-нибудь ломать.

— Я постараюсь.

— Вот завтра и постараешься. В семь. — Он потянулся за полотенцем, но я ещё стоял на месте. — Что-то хотел?

— Обувь сменную надо?

Мэнни посмотрел на мои кроссовки. Я невольно сдвинул ноги, пряча дырку сбоку.

— Пока в этих. Как получишь деньги, купи с нормальной подошвой, чтоб не скользить. Пол у мойки мокрый.

Обратно я шёл медленнее, запоминая повороты. У витрины магазина остановился и посмотрел на своё отражение в чистой футболке. Бинта видно не было. Худой парень в коротких штанах стоял и улыбался холодильникам. Прохожий обошёл его с запасом.

В центре я попросил у Норы лист бумаги. Она дала потрёпанный блокнот, у которого кто-то вырвал первые страницы. Я записал время подъёма, адрес дайнера и сколько идти пешком. Ниже оставил место для денег. Прежде чем закрыть блокнот, дописал «будильник» и вспомнил, что его у меня нет.

Уолтер согласился разбудить за четвертак. Потом увидел, как я достаю кошелёк, и махнул рукой, обозвав меня доверчивым придурком. Я лёг, сунул под подушку бумажку с новым кодом шкафчика и мысленно повторил цифры. Тут же забыл, в какую сторону крутятся колёсики. Пришлось встать и проверить ещё раз. Уолтер приподнялся на локте и спросил, долго ли я собираюсь шуршать. Пришлось извиниться и наконец лечь.

Утром меня ждали на работе. Очень хотелось уже дойти до этого утра.

Глава 4. Шестьдесят долларов

В шесть сорок две я стоял перед закрытым дайнером и пытался не смотреть на часы в витрине. В шесть сорок три посмотрел снова. До семи оставалось ещё семнадцать минут. Я отошёл от стекла и снова взялся за ручку сумки. Над тротуаром гудела вытяжка соседней пекарни. У входа валялся рекламный листок, мокрый по краям. Я поднял его, поискал урну и засунул в карман, поскольку урны поблизости не оказалось.

Мэнни пришёл без пяти семь с бумажным пакетом под мышкой. Увидел меня, посмотрел на часы и ничего не сказал. Ключ застрял в замке. Он качнул дверь коленом, открыл и кивнул внутрь. Я вошёл следом, притворяя дверь, и остановился, не зная, куда идти дальше.

В пустом зале стояли перевёрнутые стулья. За стойкой поблёскивали носики кофейников, на стекле холодильника ещё держались разводы после вчерашней уборки. Мэнни положил пакет на кассу, снял куртку и сунул мне фартук. На завязках оказались такие крепкие узлы, что первую минуту работы я потратил на попытку их развязать.

— Так надевай, узел не трогай.

— Я почти.

— Через голову, Итан.

Он показал мойку, сушильную решётку, контейнеры и полку для чистых чашек. Вода включалась педалью, которую я сперва принял за сломанную деталь шкафа. Моё рабочее место занимало угол между холодильником и дверью в кладовую. Если открыть холодильник, можно было прищемить меня к раковине. Мэнни велел не стоять на красной полосе, наклеенной на пол.

— Чистое сюда. Грязное оттуда. Ножи оставляем отдельно, руками в мутную воду не лезем. Стекло разбил — зовёшь, сам голыми пальцами не собираешь. Тебе всё понятно?

Я повторил, куда что ставить. Он кивнул и ушёл запускать кофеварку. Через пять минут пришла официантка, которую я видел вчера. Звали её Линда. Она посмотрела на моё место, подвинула стопку тарелок на три дюйма и сообщила, что иначе локтем их обязательно снесу.

Повар Оскар появился последним и сразу поставил музыку. Мэнни немедленно сделал тише. Оскар выждал, пока хозяин уйдёт в зал, и прибавил ровно настолько, чтобы не было заметно. Мэнни вернулся, прислушался, но ничего не сказал. Оскар невозмутимо занялся сковородой.

Первые десять минут прошли спокойно. Я отмыл противень, расставил чашки, даже успел стереть воду вокруг раковины. Потом дверь звякнула несколько раз подряд, в зале заговорили люди, и Линда принесла поднос, на котором посуды было больше, чем я рассчитывал увидеть за утро.

— Добро пожаловать, — сказала она.

Я взял верхнюю тарелку и обнаружил, что к ней намертво приклеился кусок яйца. Попробовал губку. Яйцо осталось. Налил горячей воды, взял другую тарелку, потом третью. Пока возился с третьей, справа возникла ещё одна стопка. Педаль хлюпнула под кроссовком, брызги попали в лицо. За спиной открыли холодильник.

— Красная полоса! — напомнил Оскар.

Я вжался в мойку, едва успев убрать локоть. Бок отозвался знакомой тянущей болью. Пришлось работать правой стороной вперёд и не тянуться за дальними чашками. Через двадцать минут плечо загудело. Через тридцать я понял, сколько времени теряю. То перекладываю уже вымытую посуду, то верчусь на месте, разыскивая губку, которую только что держал.

Мэнни остановился у двери и несколько секунд наблюдал.

— Ты чего её всё трёшь? Замочи сначала.

— Да вроде почти оттёр уже.

Он взял тарелку с яйцом, провёл по ней скребком и поставил под струю. Я взял у него скребок и попробовал на другой тарелке. Получилось. Пятнадцать минут мучился, а можно было спросить.

— Сначала замочи. Пока одно стоит, делаешь другое. Они у тебя полежат в воде, потом легче отойдут.

Я кивнул. Через пару минут снова принялся тереть присохший соус, остановился и поставил ёмкость отмокать. Мэнни, кажется, заметил, но промолчал. Линда попросила чашки. Я выдал ей тёплую стопку и едва не сунул туда чашку с отбитыми краями. Она поймала её двумя пальцами.

— Эту в коробку под столом. Видишь, край отколот? Ещё порежется кто-нибудь.

В половине девятого чистые чашки снова кончились, а я ещё не разобрался с тарелками. Руки намокли внутри перчаток, ворот футболки прилип к шее. Вода шумела постоянно. Оскар выкрикивал заказы, Линда называла номера столов, Мэнни обсуждал с кем-то по телефону пропавшую поставку. Я иногда ловил знакомые слова, но в основном слышал общий кухонный грохот.

Потом заболели ноги. Ступни ныли под тонкими подошвами, икры тянуло, колени хотелось по очереди согнуть и разгрузить. Я посмотрел вниз и улыбнулся. Посуды от этого меньше не стало. Зато на полминуты она перестала раздражать.

Оскар поймал моё отражение в металлической дверце.

— Что там смешного?

— Ноги устали.

— Привыкнешь. А пока переступай, не стой столбом.

Он протянул мне кусок подсушенного хлеба, который не годился на подачу. Я сунул его в рот, едва не поперхнулся от жадности. До завтрака в центре не успел, и теперь от запаха еды просто сводило живот.

— Обед позже, — предупредил Мэнни из прохода.

— Я знаю.

— Это повару.

Оскар кивнул, вытирая руки о полотенце. Вскоре рядом с мойкой появились ещё два кусочка хлеба, уже без комментариев.

Когда утренняя толпа рассосалась, я вышел на минуту во дворик у задней двери. Присел на перевёрнутый ящик, вытянул ноги и обнаружил, что они трясутся меньше, чем час назад. Усталость оставалась, но неприятная дрожь в коленях исчезла. Я сжал пальцы в перчатках. Кисть, которая сперва едва держала большой противень, теперь спокойно удерживала его одной рукой, пока вторая соскребала жир.

Можно было объяснить привычкой. Оскар ведь тоже не родился с лопаткой в ладони. Но в больнице швы выглядели так, как полагалось гораздо позже, а синяки с лица сошли до зелёного цвета за пару дней. После драки я помнил странную ясность между ударами. Совпадений набиралось слишком много.

Я взял стоявший рядом ящик с пустыми бутылками, приподнял и осторожно опустил. Движение вышло простым, предсказуемым. Чуть изменил хват, поднял снова. Бок потянуло, и я поставил ящик обратно. Я потёр бок через футболку и сел обратно. Ещё швы разойдутся, а я только устроился.

— Ящики не трогай, — сказал Мэнни с порога.

— Тут пустые.

— Всё равно. Сиди, отдыхай. Сейчас поставку привезут, ещё набегаешься.

Он не дал мне разгружать тяжёлые коробки. Я принимал небольшие, переносил банки на нижнюю полку, складывал картон. Потом водитель поскользнулся на мокром порожке. Пачка пластиковых контейнеров поехала с верхней коробки, я поймал её раньше, чем понял, что падает. Остальная стопка качнулась. Оскар удержал её плечом, выругался и велел мне отойти от порога, чтобы водитель мог нормально пройти.

— Хорошо подхватил, — добавил он через минуту, уже в кладовой.

Я пожал плечами, но на пальцы посмотрел ещё раз. Реакция оказалась лучше, чем у человека, который недавно не успел убрать лицо от самой обычной пощёчины. Очень хотелось немедленно провести опыт, желательно безопасный и дающий точный ответ. Вместо этого пришлось вытирать пол возле холодильника. Минут через двадцать снова позвали за посудой, и я так ничего толком не проверил.

В зале работал телевизор. Я вышел за грязной посудой как раз, когда показывали людей в форме возле размолотого бетонного ограждения. Внизу шла подпись о Мстителях. За кадром спорили, кому платить за восстановление дороги. Посетитель с газетой возмущался, что миллиардер сначала всё взрывает, а потом продаёт оборудование для ремонта.

— Старк хоть что-то делает, — сказала Линда, доливая ему кофе.

— А мне кто крыльцо починит?

— Вы его сами пикапом снесли, мистер Келли.

— Причём здесь это?

Я задержался у телевизора. Капитан Америка говорил с репортёром спокойно и чуть неловко, будто всё ещё привыкал к количеству микрофонов. На экране мелькнула башня с огромными буквами STARK. Я увидел отражение своего фартука поверх картинки и улыбнулся раньше, чем успел остановиться.

— Коул! — позвал Мэнни. — Ты надолго там? Третий стол убери, люди ждут.

На третьем столе ребёнок размазал сироп по всей доступной площади. Его отец сказал «извините» с усталостью человека, который уже произносил это сегодня раз двадцать. Я протянул салфетки, собрал тарелки и заметил двухдолларовую купюру рядом с чашкой. Мужчина подвинул её ко мне.

— Это Линде? — спросил я.

— Это тебе. За терпение.

Я пошёл к Линде уточнять, можно ли так. Она посмотрела на два доллара, потом на меня.

— Тебе дал, себе и оставь. Чего ты? — Она сунула кофейник под кран. — Только там ещё на сиденье сироп. Вытри, пожалуйста, я сейчас не успею.

Ближе к полудню я всё-таки разбил стакан. Он выскользнул из мокрой перчатки, ударился о край раковины и исчез в пене несколькими прозрачными кусками. Рука сама потянулась за ним. Я остановил её в последний момент, выпрямился и посмотрел на дверь. Мэнни в это время спорил с поставщиком. Очень хотелось убрать всё незаметно.

— Стекло, — сказал я Оскару.

Он сразу отложил нож. Подошёл, выключил воду и поставил перед раковиной грязный противень, чтобы никто не сунул туда руку. Показал, где щипцы, плотные перчатки и коробка для осколков. Пока я осторожно выбирал крупные куски, он осматривал слив.

— Всё выгребай. Дно тоже проверяем. И слив глянь. Там часто мелкие остаются, я вчера чуть не порезался.

— Из зарплаты вычтут?

— Стакан?

Я кивнул. Оскар посмотрел на меня, потом на дешёвое гранёное донышко, лежавшее у него в щипцах.

— Да нет, не должны. Давай сначала тут закончим, а то Линда сейчас ещё принесёт.

Мэнни пришёл, когда мы уже протирали раковину. Мне пришлось рассказать заново. Он попросил показать руки, проверил коробку и спросил, сам ли я полез в воду. Я ответил, что нет. Он кивнул, выдал другой стакан и ушёл. Про деньги так и не заговорил.

Я несколько минут ждал, что он вернётся с продолжением. Потом Линда принесла посуду, и ждать стало некогда. Только позднее до меня дошло, как сильно я успел испугаться потери места из-за вещи, которую здесь били, вероятно, каждую неделю.

Вскоре позвонили из центра. Нора проверяла, пришёл ли я, и Мэнни ответил, что пришёл, работает, пока ничего серьёзного не уничтожил. Я слышал из своего угла и почувствовал, как краснеют уши. Будто меня отправили в первый класс и теперь обсуждали успехи с учительницей.

Когда он положил трубку, я попросил дать поговорить самому в следующий раз. Мэнни обернулся.

— У тебя есть телефон?

— Сегодня куплю.

— Купишь, оставишь номер. Тогда и будешь сам. А пока она позвонила мне.

Справедливо. Раздражение от этого прошло не сразу. Я домыл противень, убрал его на место и понял, что очень хочу услышать от Норы простое «как смена». Чтобы можно было ответить самому, включая разбитый стакан. Решил сразу после смены идти за телефоном. Даже обувь пока могла подождать, если на всё не хватит.

К часу я научился ставить чашки так, чтобы не искать для них место, а губку оставлять под правой рукой. Поток посуды заметно уменьшился. Оскар положил передо мной тарелку риса с курицей и сказал поесть, пока Мэнни считает выручку. Я сел на табурет, стараясь не показывать, как трудно сгибаются ноги.

Еда исчезла быстро. За второй порцией я наконец распробовал и чеснок, и поджаренный лук. Куриную кожу с хрустящим краем приберёг напоследок. Третью доедал под молчаливым наблюдением Мэнни. Ложка остановилась в воздухе, когда я встретился с ним глазами.

— Прости. Я могу из зарплаты…

— Ты всегда так ешь?

— Последние дни.

— Это после больницы так? Мэй говорила, тебя недавно выписали.

Оскар хмыкнул. Мэнни открыл кастрюлю, посмотрел внутрь, переложил остаток риса на мою тарелку.

— Ладно, доедай. Завтра риса побольше сварим. Только ты скажи Оскару заранее, а то на всех не хватит. Он по порциям считает.

Я хотел поблагодарить и за еду, и за слово «завтра». В результате только кивнул с полным ртом. Мэнни поставил рядом стакан воды. Я допил воду и поднялся отнести тарелку. Мэнни уже вернулся к своей тетради.

За шесть часов он отсчитал пятьдесят пять долларов. Сказал, что это за сегодняшнюю пробу и завтра приходить к тому же времени. Две двадцатки, десятка и пятёрка лежали на столе передо мной. Мэнни придвинул их, чтобы я забрал. Оскар сунул мне ещё три доллара за помощь с поставкой. Два доллара чаевых уже лежали в кармане.

Шестьдесят. Я пересчитал один раз, второй, остановился. Мэнни наблюдал, держа ручку над тетрадью.

— Ошибся?

— Нет. Всё правильно.

— Тогда распишись здесь.

Раньше я зарабатывал больше за несколько часов удачной работы через интернет. Деньги приходили на счёт, я переводил часть маме, покупал лекарства, радовался, если удавалось оплатить что-нибудь без просьбы. Эти шестьдесят пахли кухней. Я сам сюда дошёл, сам отработал, сейчас сам пойду покупать то, что нужно. Подписавшись, я ещё несколько секунд держал ручку.

— Только не потеряй по дороге, — сказал Мэнни. — И фартук повесь у мойки. Завтра этот же возьмёшь.

В магазине подержанных телефонов было тесно от витрин и коробок. Продавец посмотрел на мои деньги и сразу убрал со стойки аппарат, который я разглядывал. Вместо него достал маленькую кнопочную трубку с потёртым серебристым боком. Экран зажёгся с задержкой, зато трещин на нём не было.

— Пятнадцать с зарядкой. Ещё десять стартовый пакет. Звонки и сообщения. Камера есть, но лучше считай, что нет.

— Он точно звонит?

Продавец набрал свой номер. В кармане у него громко запиликало, он достал свой телефон. Он дал мне трубку, сам отошёл на два шага.

— Алло, — сказал я.

— Да, он звонит, — ответили из трубки и одновременно из-за прилавка.

Я засмеялся и заплатил. Попросил показать остаток на счету, сохранить номер и поставить будильник. Последняя просьба почему-то оказалась самой волнующей. Я проверил, какой звук будет играть. Громкий, противный, должно хватить. Теперь не надо просить Уолтера, чтобы будил, и волноваться, не забудет ли он.

На обувь осталось гораздо меньше, чем хотелось. В комиссионном магазине нашлась пара кроссовок за пятнадцать долларов. Надпись сбоку стёрлась, зато подошва была целая. И размер мой. Я примерил один и несколько раз прошёл между вешалками. Продавщица ждала, пока решу. Я вернулся, надел второй, прошёл ещё раз.

— Жмут?

— Нет, удобно. Я возьму. Можно сразу в них пойти?

Она не стала выяснять, что это значит. Старые кроссовки я попросил выбросить, потом вдруг передумал и взял пакет. В центре могла понадобиться запасная пара. Выкинуть хотелось до ужаса. Но новые промокнут, а завтра на смену. Я вздохнул, засунул старую пару поглубже в пакет и перевязал ручки, чтобы не вываливалась.

Носки, зубная щётка, паста и маленький шампунь обошлись ещё в девять. В соседней лавке купил хлеб, арахисовую пасту и бананы за восемь с мелочью. Продавец положил самый тёмный банан бесплатно, велев съесть сегодня. Я так и сделал за дверью, придерживая пакеты запястьем.

До центра оставалось четыре квартала. Я задержался у газетного киоска. На первой полосе Старк сердито смотрел на человека за границей кадра. Мстители существовали уже полгода, сообщал подзаголовок. Я попытался совместить это с тем, что помнил о фильмах, и быстро устал. Здесь могла быть другая история. Даже знакомое лицо не гарантировало знакомых событий.

— Молодой человек, на кофе не найдётся?

Женщина сидела у стены с двумя сумками. На коленях лежала сложенная куртка, в руках бумажный стаканчик. Я полез в карман и замер над оставшимися деньгами. Осталось-то совсем немного. Мне ещё завтра на что-то жить. Я перебирал монеты, стыдясь того, как долго выбираю, сколько дать.

Я всё-таки достал доллар. Женщина сказала спасибо и спросила, откуда так вкусно пахнет. От меня ещё пахло жареным луком. Назвал дайнер, почувствовал себя идиотом и предложил банан. Она взяла его охотнее доллара.

В центр я вернулся с пятью долларами и двумя центами. Пересчитал три раза, сверяя чеки. Записал в блокнот всё, что купил, и сколько осталось. Названия вещей выглядели скучно, но я долго любовался ими, пока Данте не заглянул через плечо и не объявил, что за такой телефон в музее должны были доплатить.

— Зато будит, — сказал я.

— Уолтер тоже будит. И бесплатно.

— У телефона можно убавить звук.

Мы нашли свободную розетку возле стойки. Нора записала мой номер, заставила позвонить на служебный аппарат, чтобы проверить, и напомнила про следующую встречу. Мэй спросила, как прошёл день. Я начал отвечать, но в середине зевнул так широко, что она улыбнулась и указала на лестницу.

Перед сном мне понадобилось вынести старую обувную коробку. Я спустился во двор, бросил её в контейнер для картона и задержался у ворот. В новых кроссовках ступни ныли гораздо меньше. От этого хотелось пройти ещё немного, хотя я едва переставлял ноги от усталости.

На другой стороне улицы стояли двое. Один курил, прикрывая огонёк ладонью. Другой смотрел прямо на меня. У него была серая куртка. Возле молнии белела маленькая вышитая корона. Нос распух и стал кривее, чем в переулке.

Я перестал опираться на ворота. Человек выпрямился, коснулся пальцем переносицы и улыбнулся без всякого веселья. Из проходящего автобуса вышли люди, на несколько секунд заслонив его. Когда автобус уехал, он уже переходил дорогу.

— Вот ты где, Итан.

Я нащупал в кармане телефон. Я нащупал кнопку, на которую продавец показал при звонке. Номер полиции помнил. Только бы успеть набрать, если они полезут через ворота.

Глава 5. Долг

До ворот человек с кривым носом не дошёл. За моей спиной открылась дверь, вышел дежурный с мешком мусора, и оба гостя сразу замедлились. Куривший остался у края тротуара. Второй поправил ворот серой куртки и даже кивнул дежурному, будто мы здесь просто беседовали.

— Старого друга увидели.

— Завтра поговорим, — сказал я.

— Конечно. Ты ведь теперь занятой.

Его приятель рассмеялся, бросил сигарету в сток и пошёл вдоль улицы. Серый задержался, рассматривая мои новые кроссовки. Мне пришлось заставить себя остаться у ворот. Очень хотелось шагнуть внутрь и запереть их, а ещё сильнее хотелось врезать ему в уже сломанный нос.

— Рико будет рад, — сказал он наконец. — В три, у мастерской. Не забудь.

Я не ответил. Он проводил взглядом дежурного, закинул руки в карманы и ушёл. Только когда оба завернули за угол, я заметил, что держу телефон так крепко, что край корпуса врезался в ладонь.

Нора была ещё на месте. Выслушала меня, спросила, кто именно приходил, и позвала дежурного. Они записали приметы, договорились следить за входом, Нора напомнила мне о номере полицейского в больничных бумагах. Я достал карточку и позвонил. Попал на голосовую почту. Оставил имя, рассказал про визит, дважды повторил номер.

— Завтра туда не ходите, — сказала Нора.

Я кивнул. Она придержала мою руку с телефоном.

— Итан, вы меня слышали? Не ходите к ним. Пусть полиция разбирается.

— Они знают, где я живу.

— Знают. Дежурный тоже их теперь видел. Вернутся, он сразу позвонит. А вам лучше пока отсюда одному не выходить.

Я пообещал ей, что не пойду. Даже на минуту поверил, что смогу просто дождаться звонка из полиции. Но ночью в комнате лежали ещё одиннадцать человек, в соседнем крыле спала Люсия, а за стеной над кроватью Данте сушилась розовая кофточка. Рико уже нашёл вход в это место. Я слушал храп Уолтера и крутил в голове две тысячи долларов, пытаясь сделать из них задачу с решением.

Если отдавать по тридцать со смены, выходило много недель. Надо есть, оплачивать телефон, покупать вещи. Если по сорок, можно уложиться быстрее и остаться без накоплений. Как ни считай, платить этому Рико придётся долго. Даже если он согласится подождать и не потребует всё сразу. Я записал расчёты на полях блокнота, разозлился и зачеркнул.

С утра Мэнни заметил меня раньше, чем я успел надеть фартук.

— Плохо спал?

— Сосед храпит.

— Кофе налей себе. Только поешь сначала, вон хлеб на столе.

Я работал аккуратно и слишком быстро. Один раз поставил чистые тарелки к грязным, другой едва не обжёг руку. Кожа под перчаткой покраснела, боль затихла через минуту. Это почему-то разозлило меня ещё больше. Я снял перчатку, посмотрел на красную ладонь и сунул обратно. Сейчас меня волновало, сколько денег останется после смены, а не то, заживает ли очередной ожог.

Перед обедом за окном появился куривший. Заказал кофе навынос и долго выбирал монеты, глядя через дверной проём прямо на мойку. Линда предложила ему пройти к кассе. Он подчинился, взял стакан и сел снаружи на низкую ограду. Через полчаса там же возник Серый.

— Знакомые? — спросил Мэнни.

Мне стало стыдно раньше, чем я ответил.

— Старые неприятности. Я сообщил в полицию.

Он посмотрел на улицу, потом убрал со стола нож, которым резал хлеб. Убрал в ящик, затем снова посмотрел на них через стекло.

— В кухню не пускаешь. Линде скажу. Если начнут что-нибудь, звоним. Сам не выходи разбираться.

— Понял.

В час я получил сегодняшние пятьдесят пять, убрал их во внутренний карман и помог Оскару сложить контейнеры. Хотел переждать, пока гости уйдут. Те не уходили. После двух вошла группа рабочих, Мэнни пришлось заняться залом. Серый поймал мой взгляд через стекло и показал на часы.

Я написал Норе, что люди Рико ждут возле работы. Потом отправил адрес мастерской и добавил «Пойду говорить. Телефон со мной». Стыдно было уже не только перед Мэнни. Я сунул аппарат в карман, вышел через главный вход и услышал за спиной, как Линда зовёт хозяина.

До мастерской оказалось два квартала. Серый шёл слева, курильщик справа. Они не держали меня, даже почти не приближались, но всякий раз, когда я смотрел в сторону перекрёстка, один из них чуть ускорялся. Прохожие обходили нас, не задерживая взгляда. Со стороны ничего особенного не происходило. Мы просто шли втроём, занимая почти весь тротуар.

— Тебя выпустили? — спросил я Серого.

— А ты думал, меня сразу на электрический стул?

— Ты в меня нож воткнул. Я думал, за это сажают.

Он коснулся носа, но отвечать не стал. На его запястье виднелась полоска свежей ссадины. Я вспомнил паутину и почти обрадовался, прежде чем сообразил, что сейчас мне придётся решать проблему без её хозяина.

В мастерской пахло резиной и перегретым маслом. Слева на подъёмнике висела машина без задних колёс, справа стояли шкафы с инструментами. Рико ждал возле стола, заставленного коробками тормозных колодок. Он разговаривал по телефону о какой-то недостающей сумме и держал ручку над открытой тетрадью.

На вид ему было немного за тридцать. Светлая рубашка с подвёрнутыми рукавами, короткие волосы, дешёвые часы с тяжёлым браслетом. Я ожидал хотя бы золотой цепи. Единственным золотым предметом оказался колпачок ручки.

— Всё, потом, — сказал он в трубку. — Да, я помню. Отдам.

Телефон лег экраном вниз. Рико посмотрел на меня, прищурился и кивнул на пластиковый стул. Я остался стоять. Серый устроился возле подъёмника, его приятель прикрыл входную дверь.

— Выглядишь получше, Коул.

— Твой человек меня чуть не зарезал. Ты в курсе вообще?

— Я ему не говорил тебя резать. С этим разберусь. Сейчас про деньги давай.

Он посмотрел на Серого. Тот отвёл взгляд. Рико перевернул страницу в тетради, нашёл нужную строку и провёл по ней ногтем.

— Две тысячи. Помнишь, за что?

— За пакет.

— За пакет. Который надо было отнести. Ты вскрыл, часть употребил, часть продал, остальное то ли потерял, то ли поменял на какую-то дрянь. Сначала одно рассказывал, потом другое. Мне надоело.

— У меня нет двух тысяч.

— Это я заметил.

Рико вытащил из коробки маленький бумажный пакет и положил рядом с ручкой. Внутри что-то негромко стукнуло. Я почувствовал неприятную слабость в животе, почти как в больнице перед первым приступом. Я отодвинулся от стола. Может, просто нервы, но смотреть на пакет больше не хотелось.

— Раньше же нормально носил. Вовремя, куда надо. Давай опять работать. Половину я удерживаю, остальное забираешь. Потихоньку рассчитаешься.

— И сколько это носить?

— От тебя зависит. Будешь брать заказы, за несколько недель закроем.

Он произнёс это без угрозы, даже деловито. Я подумал о новых кроссовках, пятидесяти пяти долларах под свитером, койке с храпящим соседом. Несколько доставок позволили бы снять угол. Купить компьютер. Начать зарабатывать тем, что умею. Не обязательно трогать пакет. Можно вообще не смотреть внутрь.

Я спросил, сколько за доставку. Рико оживился, назвал сумму, которая заметно превышала мою дневную зарплату, и подтолкнул пакет ближе. Я замолчал, прикидывая. За один вечер выходило столько, сколько я получал за несколько смен у мойки. Рико ждал, слегка постукивая пальцем по пакету.

— То есть половину каждой оплаты записываешь в счёт долга? — уточнил я.

— За вычетом расходов.

— Каких?

— Машина, люди. Где-то ждать надо, где-то подстраховать. Коул, ты раньше такими вопросами не грузил.

Я посмотрел на тетрадь. Там стояли имена и цифры, некоторые обведены, некоторые зачёркнуты. Рядом с одной суммой стояла ещё одна, приписанная другой ручкой. Если Рико захочет, после первой недели я буду должен две тысячи двести. И с каждой поездкой у него будет ещё один способ напомнить, что мне положено слушаться.

— Я работаю в дайнере. Могу отдавать понемногу.

— Сколько?

— Пока по двадцать со смены.

Рико откинулся на стуле. Посмотрел в потолок, выдохнул через нос. Серый тихо фыркнул. Я почувствовал, что меня тянет объяснять, оправдываться, обещать чуть больше. Удержал язык, хотя это стоило усилия.

— По двадцать? Ты серьёзно? — Рико снова взял ручку. — Это сто смен. Мне сколько ждать, до Рождества?

— Я мою посуду.

— Господи. Мне без разницы. Вот пакет. Отнесёшь вечером. Закроем первые деньги, получишь на карман. Я уже договорился.

— Нет.

Он замер с ручкой в пальцах. Переспросил, всё ещё спокойно. Я повторил, что не понесу, и тут же захотел добавить какое-нибудь объяснение. Не смог придумать ничего, что его устроило бы. Пакет лежал в пределах руки, и до сих пор можно было сделать вид, что торгуюсь.

— Неделю назад ты рыдал, чтобы я дал взаймы, — сказал Рико. — Сегодня у тебя принципы?

— Я работу нашёл. Нормальную. И хочу там остаться.

— Вернёшься. После доставки.

Я отступил к проходу между подъёмником и шкафом. Курильщик отделился от двери. Рико не вставал. Он только закрыл тетрадь и положил сверху ладонь. Он кивнул Серому, потом отодвинул пакет, чтобы не лежал на краю.

— Телефон сюда, — сказал Серый.

Я убрал руку от кармана слишком поздно. Он понял, что угадал, и пошёл ко мне, протягивая ладонь. За его спиной курильщик развернул плечи, перекрыв путь наружу. Между нами оставалось два шага. Я услышал вибрацию входящего звонка и подумал, что сейчас Нора имеет полное право меня ненавидеть.

Серый схватил меня за ворот. Я ударил его первым.

Получилось плохо. Кулак попал в лоб, костяшки обожгло, Серый только качнулся. Зато он отпустил свитер. Я толкнул его обеими руками, пытаясь освободить проход, и сразу получил по носу от второго. Из глаз брызнули слёзы. Знакомая боль рассекла лицо, загудела голова. Курильщик шагнул следом и снова замахнулся.

Я и складывался. Только чуть в сторону. Его кулак задел ухо, а моя ладонь нашла край стоявшего рядом стула. Я сунул стул между нами, выпрямил руки. Он споткнулся о ножку и ударился бедром в шкаф. Инструменты внутри загремели.

Серый навалился сзади, сдавливая шею предплечьем. Мне стало нечем дышать. Я схватил его руку, попытался разжать, понял, что сил мало, и попятился до подъёмника. Его спина встретилась со стойкой. Хватка ослабла. Я повторил, сильнее оттолкнувшись ногами, и услышал короткий хрип возле собственного уха.

Руки от шеи ушли. Воздух прошёл в горло с болезненным свистом. Я повернулся и ударил Серого в живот. Тот согнулся, но успел пнуть меня под колено. Нога подломилась, ладонь хлопнула по бетону. Под ней было масло. Мне пришлось отползти на полметра, прежде чем удалось встать.

Курильщик уже шёл снова. Он снова шагнул с левой и отвёл правое плечо, как в прошлые два раза. В первый раз я пропустил. Во второй увидел замах. Сейчас успел подставить предплечье и толкнуть его плечом в открытый шкаф. Голова у него стукнулась о дверцу. Он осел, но ещё держался за полку.

Во мне нарастал жар. Дыхание выровнялось быстрее, чем полагалось. Боль в носу оставалась, из него текло, однако зрение уже не плыло, а руки перестали дрожать. Я видел, куда можно поставить ступню, чтобы не попасть в масло. Видел, как Серый подбирается справа. Тело стало собраннее, послушнее. И мне захотелось проверить, насколько.

Эта мысль почти заставила сделать шаг вперёд.

— Хватит.

Рико стоял за столом. В правой руке у него был пистолет. Рико держал его одной рукой и не сводил с меня глаз. Я посмотрел в отверстие ствола и ощутил, как пот стекает вдоль позвоночника.

Я застыл с поднятыми руками. Слышал, как курильщик ругается у шкафа, как Рико дышит через нос, и боялся даже повернуть голову. До края машины было слишком далеко, чтобы успеть спрятаться, если Рико нажмёт на спуск. Я медленно опустил руки.

— Вот, — сказал он. — Можешь же.

Над нами скрипнуло стекло. Рико поднял взгляд, и белая нить хлестнула ему по кисти. Выстрел ударил в уши. Я пригнулся, не успев понять, куда летела пуля. Пистолет рванулся вверх, прилип к металлической ферме. В открытое верхнее окно скользнул человек в красно-синем костюме.

— Сервис уже закрывается? — спросил Паук. — А я хотел пожаловаться на развал-схождение.

Он приземлился на крышу стоявшей у стены машины, соскочил и сразу оказался между мной и Рико. Серый потянулся к поясу. Паук, даже не повернув головы, приклеил его ладонь к стойке. Вторая нить поймала свободную руку. Курильщик попытался уйти через дверь, но его развернуло за щиколотки. Он лёг на пол так аккуратно, как я не умел ложиться в кровать.

Рико исчез за стеллажом. Загрохотал металл, хлопнула задняя дверь. Паук сделал движение за ним, но сверху посыпались осколки разбитой выстрелом лампы. Он дёрнул меня к себе за ворот, закрыл плечом. Стекло застучало по капоту. К тому времени, как мы оба повернулись к проходу, хозяина тетради уже не было.

— Живой? — спросил Паук.

— Вроде.

— Сядь пока. Только сюда, под лампой не стой.

Он прижал ладонь к уху, сообщил адрес и оружие, потом подобрал тетрадь со стола. Пакет трогать не стал. Я стоял возле машины, держал под носом рукав и смотрел, как неподвижно висят привязанные руки Серого. Несколько секунд. Всё, ради чего я только что получил по голове, у Питера заняло несколько секунд.

— Как ты меня нашёл?

— За мастерской следил. Увидел, как тебя сюда завели. Итан, какого чёрта ты вообще с ними пошёл?

С улицы послышалась сирена. Паук показал на дверь, велел дождаться полиции. Я дал показания прибывшему патрулю, показал номер первого полицейского, объяснил, что пришёл по требованию Рико. Пока говорил, злость ушла, оставив неприятную слабость. Нора дозвонилась прямо посреди объяснения. Мне пришлось коротко сказать, что жив и рядом полиция.

Она велела возвращаться сразу, как меня отпустят. Я сказал, что понял, и не стал придумывать оправдания по телефону.

На крышу соседнего здания Паук забрал меня, когда с вопросами закончили. Предупредил держаться и прыгнул, не дав придумать возражение. Я успел увидеть тротуар между своими кроссовками, прижался к нему всеми доступными частями тела и выругался так громко, что он попросил не кричать прямо в ухо.

Наверху меня усадили подальше от края. Паук присел напротив на корточки, опираясь локтями на колени.

— Что ты делаешь?

— Сейчас пытаюсь не блевать.

— Да посиди ты спокойно. Я про мастерскую спрашиваю.

Я рассказал. Про две тысячи, посуду, предложение доставки. Не упомянул чужое тело и предыдущую жизнь. Достаточно было моей нынешней, чтобы разговор получился поганым. Паук слушал молча, а когда я дошёл до расчётов по двадцать долларов, отвёл голову к улице.

— Он тебе может любую сумму назвать. Ты что, каждый раз будешь платить? Зачем вообще пошёл?

— Я предложил нормальный вариант.

— Человеку, который послал троих тебя избить.

Я вытер нос выданной им салфеткой. Возразить было нечего, но внутри всё ещё барахталось упрямое желание доказать, что я не совсем идиот. Я ведь не драться туда шёл. Думал, заплачу понемногу, отстанут. Почему все говорят так, будто я сам напросился на пистолет?

— Ты сам сюда пришёл, — сказал я.

— Да.

— Тебе можно?

Он посмотрел на свои руки, потом на меня.

— Я успел бы у него пистолет отобрать. Ты нет.

— А если бы не успел?

— Итан, тебя уже один раз чуть не убили. Неделя прошла.

Ответ был хороший. Оттого раздражал ещё сильнее. Я спросил, зачем он вообще лезет, если понимает, насколько всё опасно. Он замолчал, перебирая нить, прилипшую к перчатке.

— Потому что иногда рядом никого больше нет.

— Вот.

— Что «вот»? Нора тебе помогала? Помогала. В полицию вы сообщили. Ты зачем после этого к нему попёрся?

Я уставился на кровлю. Там лежала голубиная скорлупа, раздавленная чей-то подошвой. Вечерний ветер холодил мокрую шею. Хорошо говорить на крыше, когда умеешь с неё прыгать. С другой стороны, он только что вытащил меня из-под выстрела. А я сижу и придираюсь к его словам, лишь бы не признать, что он прав.

Внизу хлопнула автомобильная дверца. Я вздрогнул так сильно, что больно дёрнул шею. Паук увидел, но не стал комментировать. Только протянул ещё одну салфетку взамен промокшей. Я взял, прижал к носу и некоторое время смотрел на свои руки.

Они тряслись. В мастерской тряслись меньше. Когда Рико поднял пистолет, я почти перестал замечать остальное. Сейчас возвращались кусками ствол, его палец, расстояние до машины. Я помнил, как пытался прикинуть, успею ли. Не успел бы. Даже если мышцы работали бы чуть лучше, чем минутой раньше.

— Ты проверял, что именно с тобой происходит? — спросил Паук.

— Нет. Просто заметил, что легче выдерживаю. И двигаюсь иногда быстрее.

— Но ты сам ещё толком не знаешь, что можешь. Зачем рисковать?

— Я уже понял про пистолет.

Он кивнул. Я ожидал новых доводов, а он поднялся, заглянул через край к полицейской машине и вернулся. На красной ткани возле плеча поблёскивал крошечный осколок лампы. Я показал пальцем. Паук смахнул его, оглядел шов и вздохнул.

— Только зашил.

От этой жалобы я наконец выдохнул нормально. Он ковырял ногтем разошедшийся шов. Я посмотрел на дыру, хотел предложить денег за ремонт и вспомнил, что у меня самого в кармане всего одна смена.

— Я не знаю, как это решать, — сказал я наконец.

Паук перестал перебирать нить.

— Сейчас вернись к Норе. Она волнуется. Завтра хозяину дайнера позвони, объясни, что случилось. Они же не знают, куда ты делся.

— Знают. Линда видела.

— Тем более позвони.

Он попросил телефон. Вбил номер, отправил себе пустое сообщение и вернул трубку. В контактах появилось «Сосед». Я посмотрел на экран, потом на белые глаза маски.

— Если они снова придут, пиши сюда. Сразу, ещё до того, как выйдешь к ним.

— А ты ответишь?

— Как увижу. Я не всегда могу сразу, поэтому лучше жди внутри, где люди. Ладно?

— Ладно.

Я поднял свободную руку, сдаваясь. Он довёл меня до лестницы и на этот раз позволил спуститься обычным способом. На полпути я остановился, потому что ноги начали дрожать от усталости. В кармане завибрировал телефон. От Норы пришло сообщение «Дверь открыта до десяти. Мы ждём».

Рико всё ещё где-то ходил со своими двумя тысячами. Я убрал телефон и стал спускаться дальше. Нора ждала. Ей придётся объяснить, почему я пообещал одно, а сделал совсем другое.

Глава 6. Чужая ошибка

Девять дней после мастерской прошли спокойно. Приходил вовремя, писал Норе, если задерживался, мыл посуду а после работы шёл прямо в центр. Мэнни выдал мне два выходных, один из которых я потратил на документы. Второй проспал до обеда, после чего ещё час сидел на кровати, ругая себя за то, что полдня провалялся впустую.

Разговор после мастерской оказался длиннее самой драки. Нора долго выясняла, что я собирался делать в мастерской и чем, по-моему, должно было всё закончиться. Отвечал я всё тише. Мэнни спросил, собираюсь ли я приносить на работу каждый новый синяк. Я извинился перед обоими. Линда просто вручила мне чистую тряпку и сказала, что с кровью на рукаве к клиентам не выходят.

Рико пока не появлялся. По номеру из больничных бумаг мне ответили, что показания получили, по новым эпизодам разбираются и звонить надо при любой угрозе. Это не отменяло моего желания оглядываться. По дороге домой я несколько раз останавливался возле витрины и смотрел в отражение, не идёт ли кто-нибудь следом. За мной то шла женщина с покупками, то курьер на велосипеде пробирался между людьми. Никому до меня дела не было.

Пятьдесят пять долларов за смену складывались в сумму, которую уже было жалко носить в одном кармане. Нора помогла убрать часть в запираемый ящик до открытия счёта. В блокноте я записывал всё, включая монеты на прачечную. Еда съедала удивительно много денег даже с учётом двух кормящих меня заведений. Банка пасты, купленная после первой смены, закончилась так быстро, что я сначала заподозрил Данте.

Данте оказался невиновен. Он предпочитал джем. Пасту один раз попробовал, долго отлеплял от нёба и больше не брал.

Мы познакомились ближе, когда в общей комнате перестала играть одна колонка. Данте разобрал её на газетах, разложил винтики по крышечкам и попросил не задевать локтем провод. Я сидел рядом, держал фонарик с собственного телефона. Света не хватало. Данте то и дело просил поднести поближе, а потом жаловался, что я свечу ему прямо в глаза.

— Тут контакт отходит, — сказал он. — Видишь?

Я видел пыль и три провода, но какой из них отходит, разобрать не мог. Данте показывал спокойно, пока я не начал советовать по памяти из интернет-роликов. Тогда он забрал отвёртку и попросил пока просто посветить.

— Слушай, я же помочь пытаюсь.

— Вот и свети. Я щас сам.

— Ладно, командуй.

Он ухмыльнулся. Через полчаса колонка заработала. Уолтер потребовал включить нормальную музыку. Данте включил свой трек, и Уолтер сразу попросил сделать потише. Потом ещё потише, а лучше вообще выключить.

Пока ждали Розу, Данте вытащил из рюкзака сложенное объявление. В мастерскую требовался помощник по ремонту звуковой аппаратуры. Он обвёл номер, но листок был старый, затёртый на сгибах. Я спросил, пробовал ли звонить. Данте ткнул в нижнюю строчку, где требовались опыт и рекомендации. Да ещё и работать надо было полный день.

— Так позвони. Скажешь, что умеешь.

— Уже ходил.

— И?

— Посмотрели. Спросили, где работал. Я им про колонки, про усилитель, который соседу делал. А он мне, мол, у нас тоже сосед всем колонки чинит.

Я потянулся к объявлению. Данте отдал не сразу, потом всё-таки разжал пальцы. Название мастерской было напечатано ровным синим шрифтом, внизу улыбался мужчина возле микшерного пульта. Я предложил составить список починенного, сфотографировать работу, вернуться с чем-то, что можно показать.

— Когда? — спросил Данте. — Мне две недели писать про то, что я уже умею? А потом мне снова скажут, что позвонят?

— Можно искать другое параллельно.

— Я ищу. Ты думаешь, я здесь просто музыку гоняю?

Он забрал листок, разгладил на колене и убрал в рюкзак. Я понял, что говорю с ним ровно тем тоном, которым мне раньше советовали «попробовать ещё одного врача». Меня тогда тоже бесило. Ещё один врач, опять собрать документы, съездить, ничего не услышать. Я потянулся за отвёрткой и решил пока помолчать.

— Покажи хоть трек целиком, — попросил я. — Ты мне всё время включаешь начало и выключаешь на интересном.

Данте посмотрел недоверчиво, но достал плеер. На этот раз я дослушал почти до конца. Почти, потому что он услышал ошибку в сведении, сорвал наушник и заявил, что надо срочно исправить. Я сказал, что никому не выдам. Он ответил, что мне доверять нельзя, я даже неправильные барабаны хвалю.

Роза пришла с работы в половине десятого. В одной руке держала пакет с формой, в другой дешёвый стакан кофе. Данте быстро убавил звук. Она поцеловала Люсию в макушку, спросила про школу и только после этого заметила разобранную колонку.

— Опять чужое чинишь?

— Уже починил.

— За деньги?

— Мам.

Она закрыла глаза, потёрла переносицу и сказала, что не это имела в виду. Данте отвернулся к винтикам. Я предложил ей стул, она поблагодарила и села, даже не сняв куртки. Через несколько минут уснула с пустым стаканом в руке. Данте осторожно вынул его и выбросил.

Данте укрыл мать своей толстовкой. Люсии показал, чтобы не шумела, и стал собирать инструменты.

Питер заходил вечерами. Помогал Мэй, иногда ел с нами, один раз принёс починенный удлинитель и сразу же получил ещё два сломанных. Я показал ему объявление о комнате. Шестьсот в месяц, столько же залог и ещё последний месяц вперёд. Всего восемнадцать сотен за право спать без Уолтера.

— Дорого, — сказал Питер. — А что за комната? Ты хоть был там?

— Ты вообще платишь аренду?

— А куда я денусь? Уже за этот месяц должен.

— Ну вот. А мне ещё въехать надо, и сразу восемнадцать сотен. Где их взять?

Он потянул с моей тарелки картошку. Я перехватил тарелку и придвинул ближе.

— Эй. Ты получил две порции.

— Я ещё не наелся.

— И я. Дай хоть одну, жалко тебе, что ли?

Питер всё ещё осторожно заводил разговоры о Человеке-пауке. Иногда получалось так, словно он пересказывал советы крайне близкого и особенно назойливого родственника. Я пару раз поддел его, но перестал, когда заметил, как он проверяет, не слушает ли Мэй. Я сделал вид, что отвлёкся на еду, и перевёл разговор на его фотографии.

Однажды вечером от Соседа пришло короткое «Спокойно?» Я ответил, что сегодня пострадал только стакан. Через минуту Питер в столовой посмотрел на меня поверх телефона и тут же занялся своей чашкой. Мы оба сделали вид, что ничего не произошло. Мне пришлось отвернуться к окну, чтобы не засмеяться.

У Данте в это время появились новые наушники. Настоящие большие, с целой дугой. Он принёс их в футляре и предложил послушать, как теперь звучит его работа. Я слушал, кивал и прикидывал цену. На следующий день появилась куртка. Потом он отдал Розе деньги на школьную поездку Люсии.

— Нашёл работу? — спросил я, когда мы остались у стиральных машин.

— Ага.

— Какую?

— Доставка. Что-то вроде курьера.

Барабан за стеклом качнулся, переворачивая его новую куртку. Данте следил за ней слишком внимательно. Я попросил уточнить, что он носит. Парень пожал плечами. Сказал, что документы, какие-то пакеты. Какая мне разница, работа есть работа.

— Кто платит?

— Итан, ну началось.

— Рико?

Он повернул ко мне голову. Этого хватило. Я почувствовал, как сжимаются пальцы, разжал их и попробовал заговорить спокойнее.

— Данте, я у него уже работал. Сначала деньги, потом скажут, что ты им должен. Не связывайся.

— У тебя вышла, потому что ты употреблял. Я не употребляю.

Он выпалил это, едва я договорил. Я откинулся на пластиковом стуле. Хотелось сказать, что я вообще никогда не кололся. Но он видел следы на руках. Я сам их видел и понятия не имел, как теперь объяснять, что это был другой человек.

— Да они и без этого найдут за что. Ты сумку проверяешь, когда берёшь?

— Проверяю. И что? — Данте дёрнул ногой. — Ты меня за идиота держишь? Я за вечер больше заработал, чем ты за целый день. И маме отдал. Что в этом плохого?

— А если что-нибудь не сойдётся? Он пистолет достаёт, Данте. Я видел.

— Я его пистолет не видел.

— Повезло.

Данте встал. Машинка ещё работала, но он собрал мешок, стакан с порошком и пустой футляр, стараясь не смотреть на меня. Я тоже поднялся и невольно загородил проход. Он сразу посмотрел на мои плечи.

— Пропусти.

— Я просто хочу, чтобы ты подумал.

— Уже подумал. Ты мне не отец.

Я отступил. Данте остался стоять ещё секунду, явно ожидая продолжения, потом ушёл. Стирку пришлось забирать мне. Я сложил его вещи отдельно и понёс наверх. Полотенце выпало на лестнице, я наклонился за ним и чуть не выронил остальное. Злился уже на всё подряд.

Рассказать Розе надо было сразу. Я потратил полдня, убеждая себя, что сначала попробую ещё раз поговорить с Данте. Когда всё-таки рассказал Норе и попросил помочь с разговором, парень уже не вернулся к ужину. Телефон отвечал короткими гудками, затем выключился.

Роза пришла раньше обычного. Не сняла куртку, сразу спросила, где сын. Я сказал, что ищем. Она посмотрела на меня и, кажется, по лицу прочитала остальное. Пришлось говорить вслух. Я путался, возвращался к вчерашнему разговору. Роза слушала, так и не сняв куртку.

— Когда вы узнали?

— Вчера.

Она отвернулась. Я предпочёл бы крик. Нора усадила её возле стойки, стала записывать места и знакомых Данте, одновременно позвонила сообщить об исчезновении и угрозах. Люсию Мэй отвела в соседнюю комнату. Девочка не сопротивлялась, только всё время оглядывалась.

Я отправил Соседу сообщение «Данте пропал. Работал на людей Рико. Ищу адрес». В ответ почти сразу пришло «Где ты?» Я назвал центр. Он велел собирать сведения и никуда не входить одному. Я ответил, что жду в центре, и сразу стал искать куртку Данте. Накануне он оставил её внизу после стирки.

Наушники Данте оставил в шкафчике. Зато в кармане высохшей куртки, которую я принёс со стирки, был мятый чек из лавки неподалёку от мастерской. С обратной стороны карандашом написали «Тоби, после 5». Я показал Норе, сфотографировал телефоном так плохо, что пришлось переписать, и отправил Пауку.

В лавке меня узнали. Продавец посмотрел на лицо, потом на пустые руки.

— Ничего в долг, Коул.

— Мне человек нужен. Тоби.

Он сразу занялся коробками. Пришлось объяснить про Данте, показать фото, которое Роза переслала на телефон. Продавец узнал и его. Я увидел это по тому, как он перестал двигать коробку.

— Парень не вернулся домой. Мать ждёт. Я не про тебя спрашиваю. Скажи хоть, куда идти. Он ведь совсем пацан.

— Я ничего не знаю.

За моей спиной фыркнул подросток с рюкзаком доставщика. Он покупал газировку и делал вид, что не слушает. Я вышел за ним. Он ускорился. Я назвал Данте, сказал, что тот мог попасть в беду, и перестал идти, чтобы не загонять мальчишку в бегство.

— Тоби в доме над старой химчисткой, — бросил тот через плечо. — Третий этаж. Только я тебе ничего не говорил.

— Почему Данте там?

— Недостача. Вчера проверяли сумку. Всё, отстань.

Я отправил адрес. Сосед написал, что будет через несколько минут. Попросил фотографию фасада, расположение окон и выходов. Камера моего телефона превращала вечер в кашу, поэтому я написал про закрытую химчистку на первом этаже, арку справа от неё и заднюю лестницу. Уточнил, что нужные три окна на третьем этаже выходят во двор. Пока писал, у подъезда остановился фургон. Двое мужчин подняли наверх длинный пластиковый ящик.

Я удержался у стены соседнего дома. Каждый раз, когда в подъезде хлопала дверь, хотелось броситься туда. Вместо этого я сообщал Пауку, сколько вошло людей. После четвёртого сообщения на экране появилось «Я над тобой. Только не ори».

На кирпиче над моей головой сидела красная фигура. Я едва не уронил телефон.

— Тихо, — шепнул Паук. — Тут окна открыты.

Мы обошли дом со двора. Он полез вверх по стене, я поднялся по лестнице только до второго этажа, как договорились. Минуты две стоял, слушая музыку из квартиры и чужую ругань за дверью. Потом изнутри на пожарную площадку вышел Паук и махнул мне.

— Данте в дальней комнате. Дверь справа. Забираешь и уводишь вниз. По лестнице свободно. Остальных я беру на себя.

— Он ходит?

— Да. Но его били. Поддержи, если сам не сможет. И сразу вниз, к улице.

В квартиру я вошёл через кухонное окно. Подоконник был липкий, на полу валялась ложка. За стеной грохнула мебель, кто-то закричал. Паук уже появился в комнате раньше меня. Белая нить прилипла к руке мужчины, тянувшегося в карман. Второй оказался прижат к дверному косяку.

Данте сидел на полу возле батареи. Кровь засохла у ноздри, рукав был вырван из шва. Руки стягивали пластиковые полоски. Увидев меня, он сначала открыл рот, потом резко отвернулся. Я присел рядом и попросил не дёргаться, пока ищу, чем разрезать стяжки.

— Я не потерял, — сказал он. — Там с самого начала не хватало.

— Потом. Ноги чувствуешь?

— Да.

Из кухни послышался короткий щелчок. Стоявший у холодильника мужчина вынул из плеча маленький шприц и бросил его на пол. Он был крупный, в майке под расстёгнутой рубашкой. Я заметил, как напряглись мышцы на шее. Он выдохнул, втянул воздух с хрипом и ударил дверцу холодильника плечом, отбрасывая её себе за спину.

— Отойди! — крикнул Паук.

Я только начал подниматься. Мужчина пересёк кухню за несколько широких шагов и махнул рукой, целясь в Паука. Тот ушёл вверх. Кулак врезался в стену, посыпалась штукатурка. Я оказался у него под локтем и получил толчок в грудь, от которого пролетел до кухонного шкафа.

Край столешницы ударил под лопатки. Тарелки за спиной разбились. Несколько секунд я сидел в осколках, не в состоянии вдохнуть. Данте звал меня, но голос приходил издалека. Данте попытался отползти, но стяжки держали его у батареи. Мужчина уже разворачивался к нему.

Я потянул стул ему под ноги. Он споткнулся, повернулся и пнул стул вместе со мной. Тот развалился, ножка больно стукнула по бедру. Однако воздух уже возвращался. Я подполз к Данте, загородил его плечом и услышал над собой треск оконной рамы.

Один из бандитов попытался выйти через окно и сорвался. Паук выстрелил нитью наружу, поймал его, удерживая второй рукой падающую раму. На миг он оказался занят чужим весом и осыпающимся стеклом. Большой в рубашке увидел это и рванулся к нему.

Мне удалось схватить его за штанину. Он отмахнулся, ударил меня по плечу. Рука онемела, голова качнулась к полу, но на этот раз я не потерял нескольких секунд. Перекатился, цепляясь за его ногу, и потянул на себя. Мужчина взревел, опёрся о стол. Дерево треснуло под ладонью.

Было жарко. Во рту стоял вкус крови. Я отчётливо понимал, что силой его не удержу, и всё-таки видел, как он готовит очередной удар. Повернулся, опустил плечо. Когда кулак пошёл вниз, я дёрнулся под стол. Удар разбил край столешницы. Щепки посыпались на шею.

Паук уже вытянул человека из окна. Паутина хлопнула на грудь громилы. Тот разорвал первые нити рывком, отшатнулся и потянулся ко мне через обломанный край стола. Я поймал его кисть двумя руками, прижал к полу, упершись коленом. Удержать удалось всего на секунду. Но секунды хватило. Паук склеил запястья, подтянул их к батарее и добавил столько паутины, что мужчина оказался сидящим в белом коконе.

— Всё, — сказал он мне. — Отпусти. Уже можно.

Я не сразу разжал пальцы. Собственная рука дрожала, но плечо снова слушалось. Ещё минуту назад я едва мог вдохнуть, теперь умудрился поймать человека, разбивавшего мебель голыми руками. От этого стало жутко. Попробовал отползти, и локоть тут же подломился. Пришлось опереться на здоровую руку.

Питер разрезал стяжки Данте маленьким инструментом. Я поднял его, придерживая под локоть, и мы пошли к двери. Я придерживал его покрепче и смотрел под ноги, чтобы не наступить в стекло. На лестнице парень прижался к перилам, зажмурился. Я подождал, пока он сможет сделать следующий шаг.

— Мама знает?

— Ждёт.

Он втянул голову в плечи. Я собирался сказать что-нибудь ободряющее, но не нашёл ничего, что не прозвучало бы издевательством. Мы просто спускались. На втором этаже Данте попросил остановиться, и я остановился без вопросов.

Скорая приехала вместе с полицией. Данте осмотрели, Роза и Нора добрались на такси. Роза обняла сына так крепко, что он поморщился, потом начала гладить ему волосы. Я отошёл к стене, давая им место. Нора посмотрела на меня и спросила, цел ли я. Я сказал, что цел, только ушибся. Нора посмотрела на мой разорванный рукав и позвала медика.

Паук нашёл меня у боковой двери. В прозрачном пакетике он держал пустой инъектор с затёртой этикеткой. На сохранившемся участке можно было различить три латинские буквы.

— MGH, — сказал он. — Или одна из его дрянных уличных смесей.

Я узнал название. Мутантский гормон роста, если память меня не подводила. Препарат, который мог на время превратить обычного человека в проблему для всего квартала. Но именно эту версию я не знал, поэтому только спросил, много ли такого бывает на улицах.

— Находил несколько раз. Но в таких количествах… — Он покачал головой. — Рико это точно сам не делает. Надо искать, кто привозит.

Он убрал пакетик и посмотрел мне в лицо.

— Как ты его удержал?

— Сам не понял. Он ко мне полез, я схватил.

— Он стол сломал. И тебя швырнул через всю кухню. А потом ты его руку к полу прижал.

Я посмотрел на пальцы, всё ещё дрожавшие после драки.

— Не сразу ведь. Вначале я даже встать не мог.

— Вот я об этом и говорю.

Я потёр локоть, осторожно проверяя, сгибается ли. Я рассказал, что замечал за собой после драки, в больнице и на мойке. Без стройной теории, которой у меня не было. Паук слушал очень внимательно. Когда я упомянул, что голод после нагрузки становится хуже, он посмотрел на мои трясущиеся пальцы и достал из какого-то кармана смятую упаковку батончика.

— На, съешь. А завтра отлежись. Я сам разберусь, что у них там.

— Я понял.

— И Данте скажи, чтоб сидел дома. Если напишут ему или позвонят, сразу мне перешли.

У такси Данте стоял между матерью и Норой. Он поймал мой взгляд, сразу отвёл, потом всё-таки кивнул. Я кивнул в ответ и доел батончик, пытаясь оторвать зубами кусочек, намертво прилипший к обёртке. До дома ещё нужно было дойти, а в груди болело с каждым вдохом.

Глава 7. Шокер

Паук велел мне оставить поставщиков в покое. Сказал это вечером на пожарной лестнице, куда сам же и позвал, предварительно убедившись, что я смогу подняться без одышки. После кухни у Тоби грудь болела при кашле, плечо тянуло, а на бедре расползался синяк размером с ладонь. Я держал пакет с бутербродами и старался не кашлять, чтобы не дёргать больные рёбра.

— К поставщикам я сам пойду, — сказал он. — Тебе там делать нечего.

— Да я и не собираюсь. Мне бы завтра смену отстоять.

— Вот и хорошо. Если Данте ещё что-нибудь расскажет, просто передай мне.

Он помолчал, глядя на меня. Я пожал плечом, здоровым, и показал на пакет. Я откусил бутерброд, предложил второй. Питер помедлил, затем взял пакет. Приподнимать маску при мне не стал. Завернул бутерброд поплотнее и убрал в карман.

— Если что-нибудь вспомнит Данте, пусть скажет полиции. Или мне. Сам ничего не проверяй.

— Хорошо.

— И следи за ним.

Я посмотрел на окно центра. Там Люсия показывала брату рисунок. Данте сидел, сгорбившись, всё ещё в той же толстовке с зашитым рукавом. Роза говорила с Норой за соседним столом и каждые несколько секунд оборачивалась.

— Мать его теперь от себя не отпускает. И правильно.

— Было бы неплохо, — сказал Паук. — Того здоровяка до сих пор откачивают. Состояние тяжёлое. Я скажу, если узнаю больше. Видимо, смесь дрянная попалась.

Я кивнул. Он коснулся перил и уже собирался уйти, но обернулся.

— Ты сегодня нормально поел?

— Это мой третий бутерброд.

— Тогда ешь сам, — сказал он, доставая пакет обратно.

Я отмахнулся. Он всё же оставил мне половину, а вторую убрал.

Данте я застал на следующий день в кладовой. Он пересчитывал банки под руководством Мэй и всё время зачёркивал цифры. В конце концов отложил ручку и стал считать заново. Мэй оставила нас, попросив разобраться с нижней полкой. Несколько минут мы работали молча.

— Можешь уже сказать, — буркнул Данте.

— Что?

— Что предупреждал. Что я тупой. Что там ещё.

Я поставил банку на полку слишком резко. Край звякнул об металл. Данте вздрогнул, и злость у меня сразу потеряла половину силы.

— Я хочу знать, почему ты не позвонил, когда началось.

— Сначала было нормально. Потом они открыли сумку. Сказали, двух упаковок нет.

— А позвонить мне? Ты ж мог сказать, я бы пришёл.

— Как? Они рядом стояли. И телефон потом забрали. Я сначала думал, они пересчитают и отпустят. А они начали про маму. Адрес назвали.

Я подвинулся, уступая ему место. Слова были до боли знакомые. Я ведь тоже пошёл в мастерскую, потому что они знали, где меня найти. Уже открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, и промолчал.

— Мне тоже казалось, что объясню, — сказал я. — Чем кончилось, ты видел.

Данте затолкал банку поглубже, едва не уронив соседнюю. Я придержал. Он не отдёрнул руку, только выдохнул.

— Я хотел, чтобы она хоть одну смену могла пропустить. Знаешь, сколько она спит?

— Знаю, что сейчас не спит вообще.

Он сел на нижнюю ступень стремянки. Молча потёр ладонями лицо, избегая разбитого носа. Я стоял с двумя банками фасоли, не зная, куда их деть, хотя полка была передо мной.

— Ты чуть не погиб, — сказал я тише. — Розе потом что делать?

— Хоронить не на что, так что не умер бы.

Он выдавил смешок и сразу отвернулся. Я поставил банки на полку, подождал, пока он снова на меня посмотрит.

Мы посмотрели друг на друга. Данте попытался ухмыльнуться, не смог и опустил голову.

— Плохая шутка.

— Не шути так, ладно?

— У тебя бывают хуже.

Я поставил фасоль и сел на ящик напротив. Через минуту мы уже обсуждали, что делать с курткой, купленной на курьерские деньги. Данте хотел продать её. Я предложил сначала спросить Нору. Часть вещей могла понадобиться для истории с доставками. Он скривился, но согласился. Потом попросил помочь написать объявление о ремонте колонок, телефонов и мелкой электроники.

— Только без «опытный специалист», — предупредил я.

— Почему?

— Потому что ты пока сам учишься. Напишем, что чинишь, и номер оставим. А цены ты знаешь?

— Разберусь.

— Ну вот. А уже специалист.

Он ткнул меня пустой коробкой, стараясь не попасть в больное плечо. Я поймал её. Он подвинулся, пропуская меня к полке. Остальные банки расставили вдвоём, уже без ссоры.

Два дня действительно было спокойно. Данте сидел в центре, отвечал на звонки матери, забрал у Уолтера радиоприёмник в ремонт. Я вышел на смену и получил от Мэнни поручение чистить кофейный аппарат. Можно было сесть на табурет и не тянуть больное плечо. К вечеру плечо двигалось легче. Синяк на бедре пожелтел по краям.

В четверг Данте показал мне сообщение. «Передай Винсу, чтобы не болтал про ящики. Рико будет после восьми». Номер был незнакомый, подписи не было. Данте объяснил, что Винс, грузчик из прачечной, однажды принял у него доставку вместо обычного человека. Видел коробки, слышал названия и после полицейского визита собирался рассказать, что знает.

— Почему тебе прислали? — спросил я.

— Нет. Я раньше Винса находил. У него телефон постоянно то сломан, то денег нет. Они думают, я опять передам.

Я переслал сообщение Соседу, Данте отправил копию Норе. Мы договорились ничего не делать самим. Питер ответил, что уточнит адрес и попробует добраться. Сейчас он был занят в другом конце города. Данте покивал, сунул телефон в карман и вернулся к радиоприёмнику.

Я ушёл за молоком. Когда вернулся, его уже не было.

На разобранном корпусе лежала записка. «Я только предупрежу. Это пять минут». Мне захотелось швырнуть этот корпус в стену. Вместо этого я позвонил. Данте ответил шёпотом, так быстро, что я не успел даже выругаться.

— Я у задней двери. Его тут держат. Мне сказали подождать, и дверь… Чёрт.

В трубке кто-то приказал положить телефон. Связь оборвалась. Я набрал Соседа, отправил адрес Норе и рассказал дежурному, куда иду. Дежурный попросил подождать, но я уже тянул дверь. Крикнул через плечо, чтобы сказал Норе про звонок Данте.

До прачечной пришлось ехать на автобусе. На каждой остановке я смотрел на часы. Один раз даже шагнул к выходу, решив, что добегу быстрее, но оставалось ещё слишком далеко. Я стоял у средней двери, сжимая поручень, и заставлял себя не представлять, что происходит с Данте в эти минуты. От Паука пришло сообщение «Выезжаю. Осмотри снаружи. Не входи до меня». Следом ещё одно, с предупреждением об охране. Там был не только Рико.

Я ответил, что понял, и убрал телефон. Попробовал прикинуть, сколько ему добираться. Откуда он летел, я даже не спросил.

Прачечная занимала первый этаж старого производственного корпуса. Над ней были мастерские и несколько помещений с занавесками вместо перегородок. Неофициальные жильцы, судя по тапкам у лестницы. С улицы светились автоматы самообслуживания, в глубине за стеклянной дверью начиналась служебная часть с промышленными сушилками.

Я обошёл здание. В передней комнате работали двое, ещё мужчина курил у бокового входа. Сзади стоял белый фургон с открытыми дверями. Между кузовом и стеной оставался узкий проход к пожарному выходу. Дверь держала маленькая деревянная распорка, чтобы не захлопывалась во время погрузки.

Через окно я увидел Данте. Он сидел за столом, руки под ним, рядом мужчина в рабочей рубашке прижимал тряпку к рассечённой брови. Винс, решил я. Охранник стоял спиной к стеклу и смотрел на экран телефона. Пистолета не видел, но после мастерской перестал считать это хорошим знаком.

Сообщил всё Пауку. Тот не ответил сразу. Внутри охранник вышел в соседнюю комнату. Данте поднял голову, увидел меня и резко выпрямился. Я приложил палец к губам, показал на заднюю дверь. Он посмотрел туда, потом под стол. Только тогда я разглядел стяжку вокруг его левого запястья.

Я присел под окном, достал телефон. На экране осталось последнее сообщение Питера. Набрать его снова было легко, но если он сейчас держал кого-нибудь над дорогой или уворачивался от выстрела, повторный звонок едва ли помог бы. Я написал про стяжку и человека с разбитой головой. Спрятал экран ладонью и прислушался к голосам за гулом сушилок.

Из боковой двери вышел куривший мужчина. Прошёл к фургону. Пришлось вжаться между выступом стены и мусорным контейнером. Металлический край упёрся в здоровое бедро. Мужчина заглянул в кузов, переложил коробку и потянулся за телефоном. Стоял в пяти шагах, не спеша уходить. Я видел белую нитку на его плече и круглое пятно от кофе возле кармана.

Телефон в моей руке завибрировал. Я прижал его к животу. Мужчина поднял голову, посмотрел на окно над контейнером. Мне показалось, что смотрит прямо на меня, хотя наши взгляды не встретились. Несколько секунд пришлось даже не сглатывать.

— Да, на месте, — сказал он в свою трубку. — Ждём. Какой ещё автобус? Пусть сам звонит.

Он ушёл к боковой двери. Я выдохнул, посмотрел на экран. Нора написала, что передала адрес полиции. Питер всё ещё молчал. Спина под свитером взмокла. От сидения на корточках затекли ноги, пришлось осторожно сменить позу, не задевая контейнер.

Я выглянул снова. Данте говорил охраннику что-то короткое и сердитое, показывая свободной рукой на Винса. Охранник отмахнулся, затем вернулся в соседнюю комнату. Винс уронил тряпку. Наклонился за ней, застыл на полпути, одной рукой держась за бок. Данте подхватил его за ворот, не давая упасть со стула.

Из переднего зала донёсся смех, за стеклом прошла женщина с корзиной белья. Она даже не повернула голову в служебную часть. Я подумал, что могу сейчас позвать её, попросить открыть дверь, поднять шум. Потом представил, как охранник выйдет к ней, а Данте останется привязанным за столом. Она уйдёт или позовёт охранника. А я выдам себя раньше, чем успею открыть дверь.

Я оглянулся на путь, по которому пришёл. Мимо фургона, вдоль стены и за угол, к улице. Пока проход был свободен. Убирая телефон, специально запомнил, в какой карман положил. Внутри по-прежнему было тихо. Я вытер мокрые ладони о джинсы и снова выглянул.

Дверь была в трёх шагах от меня. До возвращения охранника могло оставаться десять секунд или минута. Я вынул из кармана дешёвые ножницы, которыми резал бинт, и сжал их в ладони. Руки дрожали, лезвия тихо звякнули. Я придержал их пальцем и двинулся к двери.

Петли не скрипнули. Я проскользнул за фургон, вошёл, придерживая дверь, и услышал, как внутри гудит сушильная машина. Данте открыл рот. Я молча показал ножницы. Стяжку пришлось пилить в два приёма, потому что дешёвые лезвия гнулись. Винс сидел рядом, бледный, с мокрым воротом. Его даже не связали. Он и так едва держался на стуле.

— Встать сможешь? — спросил я у него.

— Спина. Он мне…

— На нас обопрись. Данте, с другой стороны.

Мы подняли Винса. Он застонал слишком громко, замер, потом кивнул. До двери дошли мелкими шагами. Я уже видел просвет между фургоном и стеной, когда впереди хлопнуло. Кирпич над проёмом вздулся пыльным облаком. Меня ударило в грудь, бросило на стол и перекатило через него на пол.

Звук пропал. Губы Данте двигались, но я слышал только тонкий звон. Мир накренился, хотя пол никуда не делся. Попробовал опереться на руку, промахнулся мимо пола и ткнулся щекой в пыль.

В проломе стоял человек в жёлто-коричневом стёганом костюме. Руки от локтей закрывали тяжёлые металлические устройства с круглыми излучателями. Он повернул голову, рассматривая комнату, и пыль осыпалась с наплечника. Я узнал костюм и тяжёлые перчатки. Шокер. Герман Шульц. Попробовал отодвинуться, но локоть подогнулся и я снова лёг на пол.

Он говорил с охранником, появившимся в дверях, но за звоном я не разбирал слов. Потом наклонился ко мне и повторил громче. Теперь получилось расслышать.

— Где он? С тобой пришёл?

— Откуда мне знать? — выдавил я. — Я за парнем пришёл.

Надо было молчать. Спрятаться за стол, отползти к Данте. Я ещё надеялся, что смогу объяснить и он даст нам уйти. Шульц даже не разозлился. Поднял левую руку и коротко ткнул ею в мою сторону.

Стол скользнул, ударил меня краем, а ударило в грудь. Я открыл рот, но вдохнуть не смог. Меня протащило по полу до сушилки. Затылок ударился о металлический угол. Во рту стало солоно. Ноги дёрнулись и легли, не поддержав попытку подняться.

В переулке можно было закрыть голову руками. Здесь закрытая голова тряслась вместе со всем остальным телом. Желудок рвался наружу, глаза не могли удержать одну точку. Я лежал и смотрел на ботинки Шульца, боясь, что он снова поднимет руку. Ещё одного такого удара я не выдержу.

— Герман!

Белая нить хлестнула через окно, облепила правую перчатку. Паук пролетел над столом, ударил Шульца обеими ногами и ушёл под потолок раньше, чем тот ответил. Импульс снёс край перегородки. На пол посыпались белые пластиковые панели.

— Герман, здесь люди!

— Так отойди от них! — Шульц повёл перчаткой за ним, и Паук прыгнул в другую сторону.

Шульц развернулся корпусом, пытаясь вести его обеими руками. Паук двигался намного быстрее. Он скакнул с балки на сушильную машину, притянул к себе стул, бросил под ноги Герману и тут же исчез за колонной. Перчатка выстрелила туда, где он был, выгрызла из металла вмятину. Я едва успевал следить за Пауком. Поднять руку вовремя, закрыться, отскочить от выстрела я бы сейчас не смог.

Я повернул голову. Данте лежал возле Винса, прикрывая его руками. Оба двигались. Между нами валялась перевёрнутая тележка для белья. Я пополз к ней, хватаясь за перекладины, и обнаружил, что руки всё-таки могут тянуть. Но стоило поднять голову, и комната начинала кружиться. Встать я пока не мог.

— Данте, ко мне!

Он услышал со второго раза. Пополз, таща Винса за ворот. Я показал, чтобы подхватил под мышки, и добрался до них. В носу текло, в правом ухе было мокро. На пальце осталась кровь. Я вытер её о штанину и пополз дальше, к Данте. Сейчас требовалось найти выход, не занятый человеком с пушками на руках.

Передняя дверь оставалась целой. За ней находился зал самообслуживания. Я приподнялся, держась за машину, и показал Данте направление. Он посмотрел на мой лоб, губы задрожали.

— К двери идём, — сказал я. — Ты его с той стороны держи. За пояс лучше, у него спина.

Мы добрались до стеклянной двери. Из зала на нас смотрела женщина с бельём в руках. Рядом стояли два старика и девочка-подросток с телефоном. Я рявкнул, чтобы уходили на улицу. Женщина стала искать сумку. Пришлось повторить, совсем грубо, и она наконец бросила бельё на машину.

За спиной ударило так, что дверь распахнулась сама. Мы с Данте едва удержали Винса. Паук пролетел вдоль потолка, поймал обломок балки и отшвырнул в пустую часть комнаты. Я заметил его взгляд, направленный на нас, и махнул в сторону выхода. Мы уже уходили.

На тротуаре Винса приняли двое мужчин. Данте помог ему сесть у стены. Женщина выбежала следом, потеряв одну тапку. Старики оказались медленными. Я вернулся, взял одного под локоть, второму велел держаться за меня. Они спорили, кто забрал пакет с чистыми полотенцами, пока над нами осыпалась штукатурка.

Из служебной части выбежал охранник. Тот самый, что держал Данте. Он ударил меня плечом, протискиваясь к двери, и я машинально потянулся схватить его. Потом старик рядом сжался от боли. Пришлось отпустить рукав и заняться человеком, которого уже держал. Охранник исчез в толпе. Меня до злости задело, что он уйдёт, но старик наконец добрался до порога.

— Наверху люди! — крикнула женщина с одной тапкой. — Клара там живёт! Она за сумкой пошла!

Внутренняя лестница уходила из зала за полуоткрытой дверью. Я посмотрел туда. Сверху уже спускалась женщина в синей рабочей куртке, прижимая к груди пакет. В трёх шагах от неё треснула стеновая панель. Она остановилась, подняла голову. Я увидел, как медленно выгибается крепление подвесной конструкции над лестничным проёмом.

— Вниз! Беги!

Она сделала шаг, подвернула ногу и схватилась за перила. Я бросился к ней, хотя пол всё ещё качался под подошвами. Сзади завыл выстрел. От его края меня качнуло в сторону, но я успел дотянуться до синего рукава. Потянул женщину вниз, сдёрнул с последних ступеней и толкнул к дверному проёму.

Металл ударил по спине. Ноги сложились. Что-то тяжёлое прижало левое плечо к полу, из груди вырвался хрип. Я попробовал повернуть голову, увидел синюю куртку за порогом и ладонь Данте, которая вцепилась в неё снаружи. Женщина отползала. Пакет остался у меня перед лицом. Из него высыпались квитанции и детская фотография.

С потолка сыпалась мелкая пыль. Я не мог вдохнуть достаточно глубоко, чтобы позвать. Рука под конструкцией дёргалась сама, пальцы скребли плитку. Где-то за спиной Паук крикнул моё имя. Я хотел ответить, что женщина вышла, но горло выдало только скрип.

Тяжесть чуть приподнялась. Красная перчатка легла на пол рядом с моей щекой, вторая куда-то упёрлась. Питер выругался и велел мне ползти к двери. Я подтянул свободную руку, попробовал, не смог. Он осторожно подхватил меня за одежду и вытащил из-под металла.

Ещё один грохот пришёл с заднего двора. Шульц уходил, пробивая себе путь мимо фургона. Я видел только пыль в дверях и кусок жёлтого рукава. Паук посмотрел туда, затем снова на меня. Опустился на колено, закрывая от осыпающегося потолка.

— Не двигай шеей. Слышишь? Лежи спокойно.

Я услышал. Шевелиться я всё равно уже не мог. Попробовал только чуть повернуть голову, но его ладонь придержала меня за щёку. Возле входа Данте кому-то торопливо называл адрес. Сирены становились ближе. Я лежал на чужой детской фотографии, не в состоянии даже убрать её из-под щеки, и старался дышать так, чтобы хватило до приезда людей с носилками.

Глава 8. Второй шанс — не долг

От первого дня после прачечной я мало что помнил. Открою глаза, лампа плывёт в сторону, приходится снова закрывать. Кто-то держит меня за запястье, спрашивает, какой сейчас месяц. Я пытаюсь ответить, а язык еле ворочается. Я знал, что весна, но месяц всё время путался с датой на больничном браслете. Когда ответил неправильно, меня стали расспрашивать ещё усерднее.

Плечо было цело, хотя ощущалось так, будто его засунули под автомобиль и оставили там. Два ребра треснули, голову и шею проверяли отдельно. Мне сказали, что сильное сотрясение и травма уха требуют покоя, а слово «повезло» произнесли уже без того оптимизма, который я слышал после ножа. Я лежал под тонким одеялом и не спорил.

Сначала знобило. Потом стало жарко настолько, что я попытался сбросить одеяло на пол. Медсестра измерила температуру, вызвала врача. Внутри всё гудело, мышцы то стягивались, то отпускали. Ладони были горячими, ступни холодными. Пить приходилось маленькими глотками, иначе сразу мутило.

Когда разрешили поесть, я съел суп за несколько минут и спросил, будет ли второе. Медсестра проверила, разрешено ли мне ещё, и принесла кашу. Еды вообще было мало, сколько бы её ни приносили. Я просыпался после короткого сна голодный, слабый, в мокрой футболке, и снова спрашивал, нельзя ли ещё чего-нибудь.

Врачи проверяли анализы, обсуждали температуру и скорость восстановления. Я слышал слова, но они плохо держались в голове. Нора передала мне бутерброды. Врач разрешил их съесть, и я положил пакет рядом, чтобы не приходилось тянуться. На пакете крупно стояло моё имя. Я прижал его локтем, когда медсестра убирала поднос, и попросил оставить. Она сказала, что не собирается забирать, а я всё равно не отпускал, пока она не вышла.

На второй вечер стало легче смотреть перед собой. Если повернуть голову быстро, кровать всё ещё уезжала, но уже возвращалась. Поцарапанная кожа на кисти затянулась, синяк на груди изменил цвет. Рёбра от этого болеть не перестали. Я чихнул и потом долго лежал, стараясь вообще ничего не испытывать.

Данте пришёл с Розой. Он остановился у двери, увидел повязку у меня на лбу и так и остался стоять, держась за дверную ручку. Роза поблагодарила меня, потом сказала, что ей нужно поговорить с Норой, и оставила нас. Данте сел на самый край стула.

— Винс жив, — сообщил он.

— Хорошо.

— Та женщина тоже. Клара. У неё нога, но это… Не очень сильно.

Я кивнул. Он рассматривал свои ботинки. Новые наушники исчезли. На куртке торчала нитка, которую он бесконечно наматывал на палец.

— Я думал, успею просто предупредить.

— Ты уже говорил.

— Знаю.

— Данте, хватит. Я понял. У меня сейчас голова болит, я всё это ещё раз не выдержу.

Он сглотнул и наконец посмотрел на меня. В глазах было столько растерянности, что мне захотелось немедленно отменить всё сказанное. Я уже открыл рот, чтобы сказать «ладно, забудь», и остановился. Не забудь. Меня до сих пор трясло, когда я вспоминал, как увидел его у окна привязанным.

— Я Норе всё рассказал. И полицейским. Про доставки, кто платил, где забирал. Телефон им дал посмотреть.

— Вот это хорошо.

— Мама теперь со мной везде ходит.

— Потерпи.

Он кивнул. Потом достал из пакета недорогой блокнот с пластиковой обложкой. Сказал, что притащил к себе мои записи со стола в общей комнате и случайно опрокинул на них кружку. Молоко вытер сразу, но несколько страниц слиплись, пришлось переписать расходы в новый блокнот. Извинился дважды, не поднимая глаз. Деньги и документы лежали в шкафчике, их он не трогал.

— Ты читал?

— Ну суммы-то надо было переписать.

— А что ты туда ещё добавил?

Он виновато ухмыльнулся. На последней странице стояло «Костюм», а ниже, его почерком, «Сначала шлем». Я посмотрел на него поверх блокнота.

— Полезный совет, спасибо.

— Обращайся.

Я засмеялся, тут же зашипел от боли. Данте испуганно потянулся ко мне. Я отмахнулся, показывая, что всё нормально. Попросил только пока больше не смешить. Он сел обратно, впервые за весь визит немного расслабившись.

Домой, если можно было так назвать центр, меня отпустили через несколько дней. Нора добилась временного места в маленькой комнате возле дежурного, чтобы не таскаться по лестнице и не пытаться спать под храп. Осмотр у врача оставался обязательным. Вещи за меня отнесла Нора. Я даже не предложил помочь, только сел на кровать и подождал, пока перестанет кружиться голова.

Комната была на двоих, но вторая кровать пока пустовала. У окна стояла тумба с поцарапанной крышкой. Нора положила туда выписку, термометр и список телефонов. Я поднял глаза на последнюю строчку с телефоном Мэнни.

— Звонили ему?

— Да. Теперь вы.

— Он меня уволил?

— Нет. Но ждёт, что вы сами позвоните и расскажете, как дела. Я сказала только, что вас выписали.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Я несколько минут набирал номер и стирал последнюю цифру. Удивительно, насколько проще было сунуться в чужую прачечную, чем сообщить хозяину дайнера, что я снова не выйду на смену.

Мэнни ответил на четвёртом гудке. На фоне звенела посуда. Он выслушал моё сбивчивое начало, спросил, что сломано, и велел говорить без украшений. Я перечислил то, что запомнил из выписки.

— Когда сможешь работать?

— Пока не знаю.

— Ладно. На пару дней Оскара поставлю, дальше найду кого-нибудь подменить. Не увольняю тебя, если ты про это. Но за пропущенные смены платить не смогу, извини.

— Спасибо. Я могу прийти хотя бы…

— Куда ты придёшь? Ты разговариваешь через силу. Вылежись сначала. После врача позвонишь, там посмотрим.

Он отключился. Я остался с трубкой у уха, слушая короткие сигналы. В блокноте были сбережения, которых хватало на еду, телефон и мелкие расходы, но каждый пропущенный рабочий день отодвигал комнату. Я взял ручку, начал пересчитывать, вскоре заметил, что цифры переползают на соседнюю строку. Закрыл блокнот и уснул прямо поверх одеяла.

Днём я большей частью спал. Просыпался от голода или потому, что футболка промокла и липла к спине. Переоденусь, поем, схожу до туалета с остановкой у стены. Пока возвращался, уже опять хотелось лечь. Иногда мне становилось настолько лучше, что я собирался помочь на кухне. После пяти минут на ногах начинало шуметь в ушах, и дежурный молча провожал обратно.

На третий день заглянул Уолтер. Без стука, с радиоприёмником под мышкой и пакетом моих вещей, оставшихся наверху. Поставил пакет на стул, радио на тумбочку, оглядел комнату. Свободная кровать явно произвела на него впечатление.

— Хорошо устроился.

— Могу рассказать, как.

— Нет уж, спасибо. Мне тут и так врачей хватает.

Он начал разворачивать провод, подыскивая розетку. Я спросил, зачем принёс радио. Уолтер сказал, что пока оставит у меня. Лежать одному скучно, а сам он несколько дней обойдётся. Только чтоб подальше от воды держал, Данте замучился его чинить. Дотянув провод до розетки, он передвинул тумбочку и проворчал, что мебели понаставили, коленкой всюду бьёшься.

Я попытался освободить ему край кровати и потянул простыню. Она зацепилась за пятку. От рывка стрельнуло в плече, я зашипел и выпустил ткань. Уолтер посмотрел, подождал. Я снова потянул ткань, уже одной рукой, и понял, что сейчас разозлюсь на простыню до настоящих слёз.

— Подвинь, пожалуйста, — сказал я наконец.

Он подвинул. Сел, вытянул больную ногу. Я подождал, пока утихнет боль, придерживая руку у груди. Радио заговорило, Уолтер повернул колёсико, нашёл музыку и стал рассказывать про нового соседа в общей комнате, который сушит мокрые ботинки прямо на покрывале.

— Мой шкафчик занят? — спросил я.

— Нора велела за тобой оставить. А вещи с койки я к себе убрал, чтобы не разнесли. Вот, принёс.

— Спасибо.

— Код-то помнишь? Бумажку твою давно не видно.

Я знал код. Повторил про себя, и от четырёх цифр стало спокойнее. Уолтер ещё посидел, потом поднялся, потирая колено. На пороге оглянулся, спросил, выключать ли свет. Я попросил оставить. Он ушёл, прихрамывая, а я лежал и слушал песню, которую сам никогда бы не выбрал.

На четвёртый день в центре я заметил перемену. Повернул голову к двери и не поймал привычного опрокидывания комнаты. На улице проехал тяжёлый грузовик, дрогнули стёкла. Прежде этот гул заставлял меня зажмуриться. Теперь я только поморщился. Встал слишком быстро, тут же качнулся, ухватился за кровать. Постоял, держась за спинку, и всё-таки сел обратно. Поторопился.

Попробовал осторожно пройти по прямой линии между плитками. Получалось. Закрыл глаза — сразу пришлось искать стену. Когда дотянулся до стены, больно кольнуло под рёбрами. Я постоял, дожидаясь, пока отпустит, и пошёл обратно к кровати.

Ночью я проснулся от голода. Часы на телефоне показывали два семнадцать. В тумбочке оставалась пустая упаковка крекеров и половина бутылки воды. Я вывернул пакет, потряс над ладонью. Высыпались только крошки. Съел и их, потом стал нашаривать носки.

На кухню добрался в носках, придерживая левую руку у груди. Свет над плитой был включён. Дежурный в коридоре кивнул, решив, видимо, что я иду за водой. Я собирался взять только хлеб. Потом увидел на полке арахисовую пасту с надписью «Открыто 14-го», достал ложку и оказался на полу возле нижнего шкафа, потому что стоять больше не хотелось.

Первый кусок проглотил почти не жуя. Второй приготовил аккуратнее. Когда в дверях появилась Мэй, у меня на колене лежали три ломтя, и половины пасты в банке уже не было.

— Итан?

Я посмотрел вверх, виновато облизал губу и понял, что это только ухудшает картину.

— Завтра куплю новую.

— Вы не должны сидеть на полу.

— Я сейчас встану. Просто ноги устали.

Мэй поставила на стол папку и телефон. На ней был кардиган, застёгнутый на одну неправильную пуговицу. Похоже, я был не единственным человеком, которому не спалось. Она подняла стул, придвинула ко мне и велела сперва перебраться на него. Пришлось выполнить целую последовательность неловких движений, в конце которых я вспотел.

— Вы здесь ночуете? — спросил я.

— Сменщица заболела, я за неё. Сижу вот с бумагами. Дайте-ка мне банку, я на хлеб намажу.

Я машинально прижал её к себе. Мэй посмотрела на мои руки, потом на лицо. Я отпустил банку и уставился в пол. Что я делаю вообще? Она же просто предлагает помочь. Только положила ещё пасты на хлеб, разрезала ломоть пополам и вернула мне тарелку.

— Вы голодны, я вижу. Но есть ложкой из общей банки всё-таки не стоит.

— Простите.

— Эту оставим вам. Утром подпишете.

Она села напротив, разуваясь под столом. Ноги у неё, судя по вздоху, тоже болели. Несколько минут мы молчали. Мэй проверяла какие-то цифры в папке, я ел и слушал холодильник. В тишине было слышно, как капает плохо закрытый кран. Я повернул ручку потуже и вернулся к тарелке.

— Я завтра помогу с коробками, — сказал я, заметив стопку возле двери.

— Нет.

— С маленькими.

— Их разберут утром.

— Мне уже лучше.

Мэй подняла голову. Я приготовился к разговору о здоровье, но Мэй заговорила о другом.

— Вы всё хотите что-нибудь отработать. Зачем? Я же вижу, как вам плохо.

Я уставился на тарелку. Паста прилипла к нёбу. Я взял стакан и потянул время, медленно отпивая воду. Хотелось отшутиться про воспитание, но Мэй ждала, и шутка застряла.

— Не люблю быть лишним.

— Вы болеете, Итан. Это нормально, что вам сейчас нужна помощь. У нас для этого и есть центр.

Я провёл ладонью по колену. Она закрыла папку, оставив палец между страницами. Продолжать расспросы не стала. От этого заговорить оказалось легче.

— Я долго не мог ходить.

Мэй не двинулась. Только посмотрела внимательнее, перестав щуриться от мелких цифр.

— После болезни?

— Да. Давно. Я работал из дома. Что мог, оплачивал. Но всё равно… Там всегда кто-то должен был быть рядом.

Слова выходили осторожно. Ни одного прямого объяснения, почему в больничной истории Коул умудрялся бегать с пакетами в то время, когда я сидел в кресле. Я говорил только о том, что помнил сам, и боялся, что она начнёт уточнять даты.

— С наркотиками это связано? — спросила Мэй.

— Нет.

— Хорошо. Можете не рассказывать дальше, если трудно.

Мне стало ещё труднее, но уже по другой причине. Я провёл пальцем по крошкам на тарелке, собирая их в кучку.

— Иногда мать садилась на кухне и просто молчала. Я слышал. Она говорила, что всё нормально. Я делал вид, что верю. А теперь я могу сам. До магазина дойти, на работу. Всё могу. И если сижу, пока рядом кому-то…

Я махнул рукой, задел рёбра и замолчал. Мэй ждала, пока боль отпустит. Подвинула воду поближе и подождала, пока я снова смогу говорить.

— И теперь вам совестно сидеть без дела? Даже когда больно?

Я пожал плечом, здоровым. Разговор стал чересчур близким, почти неприличным. Мы знали друг друга меньше месяца. Я даже матери этого не рассказывал. Шутил, злился на врачей, говорил о работе, лишь бы не спросила, почему я молчу весь вечер.

— Если могу помочь, как просто уйти?

— А сейчас вы что можете? Коробки носить? Вы со стула еле встаёте. Утром придут люди, всё разберут. Вам за эту банку ничего отрабатывать не надо.

— Я не про банку.

— Знаю. Я тоже не только про неё.

Я посмотрел на неё. Мэй устало потёрла щёку.

— Вы говорите, теперь можете ходить. Так походите. Гулять сходите, когда поправитесь. Вам это ведь нравится?

Я кивнул.

— А вы опять лежите весь в бинтах. Жалко же. Итан, дайте себе хоть немного пожить спокойно. Работа у вас есть, люди рядом есть. Не надо за всё это расплачиваться.

— А если опять не успею?

— Чего не успеете?

Я поводил ложкой по тарелке и не ответил. Не мог толком объяснить даже себе. Мэй подождала, потом собрала крошки в ладонь.

— Давайте хотя бы сегодня поспите. Утром поговорим, если захотите. Я всё равно буду здесь.

Она встала, подала мне банку и помогла отнести тарелку. Обратно я шёл медленно. Мысль о коробках оставалась. Руки так и тянуло предложить хотя бы разобрать бумагу. Я ничего не предложил. В комнате поставил пасту на тумбочку, подписал маркером «Итан» и лёг.

На следующее утро Питер принёс пиццу. Две коробки, одну из которых предусмотрительно держал отдельно от меня. На пальцах у него были мелкие царапины, волосы торчали после шапки. Он остановился в дверях, убедился, что вторая кровать пустая, и спросил, можно ли войти.

— С пиццей? Конечно, заходи.

— Тогда подвинь пакет, я сяду.

Он сел. Я открыл коробку, вдохнул запах сыра и сразу потянулся за куском. Питер подождал, пока я съем первый кусок, затем спросил про ухо, температуру и головокружение. Слишком подробно для человека, который только слушал рассказы Мэй.

— Ты можешь спросить прямо, — сказал я. — Здесь никого.

Он поднял глаза.

— Что спросить?

— Про Шульца. Я знаю, что это был ты. Можешь не придумывать, откуда слышал.

Питер замер. Пальцы на краю коробки напряглись, картон чуть прогнулся. В комнате стало тихо настолько, что я услышал чужие шаги в коридоре. Он дождался, когда они уйдут дальше.

— Откуда?

Я положил кусок обратно, вытер пальцы о салфетку.

— Голос у тебя тот же. В переулке слышал, потом здесь. И вопросы всё время про вещи, которые ты не должен знать.

Он молчал. Я добавил про коробки, которые он носил одной рукой, и про то, как пропадал каждый раз, когда начинались неприятности. Звучало убедительно, хотя на самом деле догадался я гораздо раньше.

— Давно знаешь?

— Почти с первого знакомства.

Он отвёл взгляд к двери. Я увидел, как ходят желваки, и почувствовал, как неприятно заныло в животе. Ему было совсем не смешно. Для него здесь были Мэй, дом, люди, к которым могли прийти по моему неосторожному слову.

— Кто ещё?

— Никто.

— Данте?

— Нет. Я никому не говорил.

— Почему?

Вопрос удивил меня. Я даже перестал держать кусок пиццы перед ртом.

— Потому что это не мой секрет.

Питер посмотрел на меня, потом медленно разжал пальцы. Коробка хрустнула, возвращая форму. Он ещё долго молчал, а я отломил ещё кусочек и стал жевать. Под его взглядом есть было неловко, но я опять проголодался. В какой-то момент Питер потянулся к своей пицце и обнаружил, что положил её на дальнюю кровать.

Я указал подбородком. Он встал, забрал коробку и придвинул стул ближе к окну.

— Больше так не шути при Мэй.

— Не буду. Извини.

Он кивнул, но ещё некоторое время разглядывал меня, и мне пришлось переспросить, что не так.

— Ты тоже много недоговариваешь, — сказал Питер.

Я опустил пиццу. Врать дальше про удивительную наблюдательность не хотелось. Рассказать правду целиком было страшно, причём не только из-за возможного недоверия. Он мог спросить, что ещё я про него знаю. И тогда пришлось бы рассказывать про прочитанные комиксы, фильмы, про людей, которых он потерял или ещё мог потерять. Даже думать об этом рядом с ним было паршиво.

— Да. Есть вещи, о которых пока не могу.

Он подождал, явно оставляя возможность продолжить. Я не продолжил.

— Ладно, — сказал он. — Но если это касается Мэй, скажи заранее.

— Скажу.

Потом он спросил про восстановление заново, уже без обходных фраз. Я рассказал всё, что заметил, включая неудачную прогулку с закрытыми глазами. Питер велел больше так не проверять, особенно в одиночестве. Я предложил ему записывать замечания в отдельную тетрадь, чтобы не повторяться.

— Мне понадобится толстая, — сказал он.

Пиццу доедали уже без спешки. Питер жаловался на фотографию, которую редактор отказался покупать, потому что половину кадра занимал автобус. Я спросил, кто велел ему снимать из-под автобуса. Он посмотрел на меня, выдержал паузу и на этот раз обошёлся без выдумок.

— Там мужика прижало. Я сначала вытаскивал, потом уже снимал. Как успел.

Он замолчал, разглядывая жирное пятно на коробке. Я хотел спросить, удалось ли вытащить, но Питер сам добавил, что удалось и скорая приехала быстро.

Я подвинул к нему последний кусок. Он взял его без спора.

Глава 9. Как не умереть героем

Первый теннисный мяч я поймал. Питер поморщился, взял из кармана второй и бросил без предупреждения. Пришлось отвести голову. Мяч прошёл возле уха, ударился о стену лестничной будки и покатился по крыше.

— Вот так, — сказал он.

— Мог заранее объяснить правила.

— Я говорил, уклоняться. Ладони-то зачем подставляешь?

Я повертел первый мяч в ладони. После драки я обычно начинал двигаться лучше. Уже привык, что сначала меня пару раз приложат, а потом станет легче. Питер считал, что я слишком на это рассчитываю. Наверное, так и было. Я посмотрел на Питера, который стоял в шести шагах от меня в старой толстовке и спортивных брюках. Он протянул ладонь, забрал у меня мяч и показал, куда отойти.

С момента прачечной прошло больше двух недель. На последнем осмотре врач разрешил понемногу возвращаться к обычной нагрузке. Ухо перестало звенеть постоянно, рёбра отзывались только на глубокий вдох или неловкий поворот. Питер прочитал мои ограничения внимательнее меня и настоял, чтобы первое занятие закончилось до того, как я начну задыхаться.

— Ты хоть помедленнее бросай, — сказал я. — Я первый раз пробую.

Мяч прилетел мне в плечо. Питер даже не улыбнулся.

— Шаг в сторону делай. Ты наклоняешься, а ноги стоят. Так и упадёшь.

Я попробовал шагнуть в сторону всем телом. Шагнул слишком широко, запнулся о собственную ногу и выставил руки, чтобы не упасть. Следующий мяч прошёл мимо. Я обрадовался, но Питер указал на низкую трубу за моей пяткой. В настоящей драке я бы через неё уже перевалился.

— Сначала посмотри, где стоишь.

— Да подожди ты. Я ещё от мяча уворачиваться не успеваю.

— Поэтому и говорю, сначала посмотри. Потом уже двигайся. Давай ещё раз, медленно.

Я уже злился, но спорить перестал и попробовал делать, как он показывает. Питер бросал медленно, менял руки, иногда вообще не бросал, и я всё равно дёргался. Через двадцать минут рубашка прилипла к спине. Мы сели возле будки, подальше от края. Он достал воду, я принесённый из дайнера рис. Питер посмотрел в контейнер с откровенной завистью.

— Ложку не дам, — предупредил я.

— Я могу есть пальцами.

Пришлось поделиться. Пока ели, он объяснял, что не собирается превращать меня в бойца за несколько вечеров. У меня и с простыми вещами были проблемы. Я смотрел противнику в лицо, а за руками не следил. Пятился, не глядя под ноги. Вцеплялся в чужую руку и пытался удержать, хотя мог отойти. В драке забывал, что вокруг могут оказаться люди.

— Людей я же вывел.

— Да, вывел. С этим ты всё правильно сделал. А до того стоял перед Шульцем и разговаривал. Он тебе мог голову снести.

Я сказал, что после его выстрела вообще плохо понимал, где мои собственные руки. Питер перестал жевать и посмотрел на меня внимательнее.

— Сейчас лучше?

— Лучше. Но если резко крутить головой, ещё не очень.

— Тогда сегодня всё.

Я попытался поторговаться за десять минут. Он молча протянул пустую ложку. Пришлось забрать и признать поражение.

На работе меня сперва поставили на четыре часа. Денег выходило меньше, зато под конец смены я ещё мог нормально дышать. Мэнни не разрешал носить ящики, зато начал показывать, как закрывать кухню. Где перекрывать воду, как проверять холодильник, что должно остаться на утро. Я записывал в маленькую тетрадь, отдельно от собственных расходов.

— Вот это на завтра, не трогай, — предупредил он, показав полку с контейнерами. — Отдельно стоят остатки, их можете забирать.

— А подписать можно? Я забуду.

— Подпиши. Маркер у кассы. Только прямо на крышке не пиши, потом не отмоешь, на ленте.

Через неделю он вернул обычные смены. Ещё через несколько дней оставил меня с Линдой закрывать зал, пока сам поехал забирать внука. Я дважды проверил газ, потом холодильник, потом снова газ. Линда надела куртку, постояла у выхода, наблюдая мою инспекцию.

— Пошли уже. Всё выключено, я проверяла.

— Сейчас. Газ ещё гляну.

— Ты третий раз туда ходишь. Итан, правда, я тоже проверяла.

Когда мы заперли дверь, у меня в кармане остался ключ. Настоящий, тяжёлый, с красным колпачком. Я отнёс его к себе, положил отдельно от мелочи и ночью дважды проверял, на месте ли он. Мэнни доверил мне вещи, которые стоили больше всего, что я успел заработать. Я достал ключ, посмотрел на него и снова убрал. Даже представить не мог, что скажу Мэнни, если потеряю.

С документами тоже наконец сдвинулось. Новая карточка ещё шла, но уже были подтверждения личности, адрес для почты и понятный порядок дальнейших заявлений. Мы сходили в банк подать заявление на открытие счёта. Сотрудница за стеклом долго изучала документы, Нора спокойно отвечала, я сидел рядом и никак не мог понять, чего ещё от меня хотят. Под конец выяснилось, что один лист забыли скопировать, пришлось возвращаться к ксероксу.

До восьмисот оставалось немного. Рабочие дни давали деньги, выходные забирали их на еду. Сколько в итоге придётся заплатить больнице, я так и не понимал. Пришли ещё бумаги, Нора помогала с заявлением о помощи. Я перестал прятать конверты под блокнот и приходил с ними сразу. Нора отмечала, где требуется ответ, а где просто извещение. Я складывал их в разные папки и хоть перестал путать сроки.

Комнату за шестьсот уже сдали. Я увидел в объявлении аккуратное «занято» и разозлился, хотя даже смотреть её не ходил. Просто уже успел представить, где поставлю кровать и стол. Данте предложил другую, где хозяин разрешал платить без залога. Нора посмотрела адрес, позвонила и через пять минут выяснила, что «комната» является половиной кухни без окна. Мы решили пока продолжать копить.

Данте продавал свои новые наушники. Объявление составил сам, вычеркнув моё слово «бережно», поскольку пользоваться ими успел всего несколько дней и в основном прятал от матери. Вырученные деньги отдал Розе. Я его за это не хвалил. Он тоже, кажется, не ждал. Просто попросил придержать пакет, пока ищет мелочь на автобус.

За ремонт Уолтер доплатил Данте ещё пять долларов. Тот долго отказывался, пока Уолтер не пригрозил забрать обратно всё, включая первую оплату. Данте выписал ему на бумажке «до следующего падения в суп». Бумажка до сих пор лежала у Уолтера под радио.

На крыше Питер поставил две пустые коробки. Между ними уложил тяжёлую сумку с книгами, обёрнутыми старыми куртками. Объяснил, что коробки у нас вместо стен, а сумка вместо человека, которого я должен вытащить. Мне требовалось перенести её к лестнице, пока Питер бросал мячи с другой стороны.

Я бросился сразу. Получил мяч в затылок, второй в спину и обнаружил, что тяжёлая сумка плохо проходит между коробками. Питер попросил остановиться. Я уже злился, потому что сумка не помогала, коробки мешали, а в жизни никто бы не давал второй попытки.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Куда я могу попасть?

— Везде. Ты Человек-паук.

— Да я сейчас стою на месте. Смотри, отсюда куда могу бросить?

Мы поменялись местами. Питер сперва передвинул одну коробку, прикрыв сумку, потом показал мне пустую руку из-за другой. Я автоматически посмотрел на неё. В следующую секунду он уже тащил сумку к двери, используя коробку между нами. Я так и остался с мячом в руке, пока он ставил сумку возле лестницы.

— Вот. Ты отвлёкся, я успел. Мне этого хватило, понимаешь? Попробуй сам теперь.

Я попробовал снова. На этот раз обошёл коробку, подтащил сумку ближе, вспомнил про лестницу. Один мяч всё-таки попал в бедро. Зато дверь оказалась у меня за спиной до того, как Питер достал следующий. Он кивнул. Я поймал себя на совершенно детском желании заставить его сказать, что получилось хорошо.

— Во, уже лучше.

— Я ещё и благодарить тебя должен за эти мячи?

— Можешь словами. Мне хватит.

В конце второго занятия Питер попросил повторить проход с сумкой. Я уже устал, но дело начало получаться и хотелось закончить хорошей попыткой. Выбрал путь, придвинул коробку, подхватил пострадавшего. Питер даже мяч не бросил. Вместо этого показал влево и сказал, что там появился ещё один человек.

Я повернулся всем корпусом. Сумка зацепилась за угол, выскользнула из рук и грохнулась на кровлю. Из неё вывалился шарф. Питер посмотрел на шарф, потом на меня.

— Стоп. Человека уронил. Держи крепче, даже если на меня смотришь.

— Ты поменял условия.

— А в квартире всё по плану было? Помнишь, мужик в окно полез? Мне его ловить пришлось.

Помнил. Он вытаскивал падающего человека, пока я пытался не дать здоровяку добраться до нас. Я тогда вообще не сразу заметил, что один из них полез наружу. Я подобрал сумку, проверил, не порвалась ли, и попросил ещё попытку.

На этот раз Питер стал разговаривать, едва я начал двигаться. Спрашивал, где выход, сколько людей за мной, что я сделаю, если там загорится. Я отвечал коротко, злой от того, что он мешает думать, и постепенно замечал, насколько мало места в голове остаётся, когда руки заняты весом. Чтобы увидеть выход, пришлось действительно на него посмотреть. Чтобы не уронить сумку, замедлиться.

— Вот теперь дойдёшь, — сказал он возле двери.

Я опустил сумку и прислонился к стене. Очень хотелось объяснить, что дотащил бы и раньше. Вместо этого спросил, как самому не растеряться, когда настоящий человек кричит от боли. Питер пожал плечами. Подумал немного.

— Я иногда теряюсь. Тогда делаю то, что уже умею. Беру под руку, отвожу от машины. Что-нибудь небольшое, с чего можно начать.

Он выглядел уставшим. Я впервые заметил, что он тоже сел, хотя обычно мог весь разговор провести вверх ногами. Спросил, сколько спал. Питер уклонился от ответа настолько плохо, что пришлось отдать ему второй контейнер и объявить занятие закрытым.

На третьем занятии я предложил проверить адаптацию. Без настоящей драки, только лёгкие удары. Питер посмотрел на меня, потом на собственные кулаки. Опустил руки и спросил, правильно ли он расслышал.

— Ты хочешь, чтобы я тебя бил, пока не станет лучше?

— Звучит хуже, чем в голове.

— Я тебя бить не буду. Придумаем что-нибудь другое.

Мы ограничились нагрузкой. Приседания, короткие переноски тяжёлой сумки, осторожная работа на равновесие. К концу я двигался увереннее, но не мог сказать, сколько тут способности, сколько обычного обучения. Наутро ныла спина, а чудесного запаса силы не обнаружилось. Я записал это в блокнот. Повторение знакомой нагрузки быстро становилось просто работой.

В другой вечер Питер принёс распечатанный кадр с камеры прачечной. Шульц на нём стоял вполоборота, перчатку было хорошо видно. Питер показал крепления на предплечье и объяснил, зачем Герману такая толстая стёганая защита.

— Защищается от собственного оружия. Здесь крепление повреждено после прошлого боя. Если оно болтается, нагрузка идёт в руку.

— Значит, бить сюда?

— Не надо к нему вообще лезть. Я показываю, как оно работает, а не куда тебе кулаком тыкать. Пальцы сломаешь.

Я всё-таки запомнил крепление. Запомнил и то, что Питер сказал про плечо. Перед мощным направленным импульсом Шульц выставляет руку и собирает корпус, иначе сам теряет устойчивость. Питер заставил меня несколько раз повторить стойку Шульца, чтобы я запомнил, как тот разворачивает плечи. Потом снова взял мяч, и пришлось учиться отходить.

Первую защитную одежду я собирал по частям. Старую плотную куртку нашёл в комиссионке. Мотоперчатки с потёртыми накладками купил у парня, недавно продавшего мотоцикл. Он ещё долго ругался на покупателя и показывал переписку, пока я пытался расплатиться. Наколенники оказались почти новыми. Капу пришлось покупать отдельно, и именно за неё мне почему-то было особенно жалко платить.

Питер проверил всё. Забрал старый шарф, которым я собирался закрывать лицо. Потянул за конец, показывая, как легко будет меня за него схватить. Помог подогнать простую маску и прозрачные защитные очки. Объяснил, что ткань скрывает лицо, но удара не держит. Накладки тоже не превращают меня в бронированную машину.

— Ты выглядишь как доставщик, который подрался с лыжником, — сообщил он, когда я оделся полностью.

— Зато не надо чинить чулки после каждого выхода.

— Ещё скажи спасибо, что рукав тебе зашил. А то так бы и ходил с дырой.

Мы посмеялись, потом Питер заставил меня снять куртку и укоротить торчащий ремешок. Я подержал ткань, пока он отрезал лишнее. Потом ещё раз надел куртку, согнул локти, попробовал поднять руки.

Проверка капы прошла особенно унизительно. Я надел её, попытался сказать, что готов, и Питер попросил повторить. Потом ещё раз. На третьей попытке выяснилось, что ему всё было понятно с первой. Я показал ему палец в новой мотоперчатке. Он засмеялся, отвёл мою руку и велел проверить, могу ли я в перчатках достать телефон.

Достать телефон одной рукой никак не удавалось. Накладка на ладони перчатки цеплялась за подкладку кармана. Я попробовал сильнее, едва не вырвал карман. Пришлось перекладывать аппарат, подшивать разошедшийся шов и тренироваться доставать его, не глядя. Ключ от дайнера убрал во внутренний карман отдельно, чтобы не выпал вместе с трубкой.

— Ещё воду возьми, — сказал Питер. — И что-нибудь съесть после. Ты потом дрожишь, а добираться домой всё равно надо.

— Мне ещё рюкзак таскать?

— Бутылка в карман влезет. И батончик какой-нибудь. Не целый обед.

Сняв одежду, я свернул её в плотный пакет. Получился небольшой, совершенно непримечательный свёрток, который можно поставить в шкафчик рядом с шампунем. Я попробовал представить, как достаю его перед настоящим выходом, и вдруг перестал улыбаться. Питер заметил, но на этот раз не стал ничего говорить. Просто помог убрать иголку и обрезки ниток.

Пока я возился с одеждой и чашками, Питер перехватил ещё несколько поставок той же сети. Однажды Питер пришёл поздно, с разодранной штаниной, и попросил пластырь. Сказал, что у речного причала нашли ещё ящики. В другой вечер он вообще не появился, но в новостях показали полицейские машины возле склада и белые нити на воротах.

Лицо Рико на газетном снимке было почти не видно. Он закрывался папкой, пока его вели к машине. Питер подтвердил, что это он. Я спросил, кончилось ли всё. Питер покачал головой. Рико задержали, двоих водителей тоже, но остальные возили груз через другие склады. Теперь он искал их.

— По крайней мере, эти к тебе больше не придут, — сказал Питер. — Но если кто-то другой появится, сразу сообщи.

От облегчения мне даже стало немного стыдно. Я привык держать долг в голове постоянно. Однажды после смены я даже прошёл обычной дорогой. Оглядывался, конечно, но крюк через два квартала больше не делал.

*

Дойл принимал Шульца в маленьком офисе над шинным складом. Кондиционер дребезжал, на столе лежали распечатки с номерами машин. На четырёх страницах стояли красные кресты. Герман положил повреждённую перчатку рядом с ними, заставив Дойла убрать локоть.

— Ремонт отдельно, — сказал Шульц.

— Тебе платили за сохранность груза.

— Я вывел две машины. Паук повис на третьей. Я за тремя сразу бегать должен, что ли? У тебя там ещё люди были. С них и спрашивай.

Дойл не ответил. Достал из ящика небольшой металлический футляр и открыл. Внутри лежал инъектор, закреплённый в поролоне. Герман посмотрел на него, затем на распечатки.

— Даже не начинай.

— Новая смесь. Дольше держится, стабильнее обычной. На один бой хватит.

— Это тебе продавец рассказал?

Дойл сдвинул футляр к перчатке.

— Последнюю большую партию переносим завтра. Маршрут уже меняли дважды. Паук найдёт и этот. Нам нужно, чтобы он наконец занялся чем-нибудь другим.

Герман покрутил в пальцах винт, выпавший из крепления. На суставе у него остался синяк, ещё один выглядывал из-под ворота. Он наклонился ближе к футляру, прочитал маркировку.

— Я на эту дрянь садиться не собираюсь.

— Для работы. После получишь остаток и надбавку.

— Именно так эту дрянь обычно и продают.

Дойл развёл руками. Шульц захлопнул футляр, положил поверх перчатки и придвинул всё к себе.

— Надбавку удвоишь. И на ремонт деньги сейчас давай.

*

О перевозке Питер рассказал мне возле закрытого дайнера. Я как раз проверял дверь, а он появился с другой стороны стекла раньше, чем я успел увидеть его на улице. Я дёрнулся, ударился ключом о стекло и выругался. Питер поднял руки, показывая, что не специально.

Он получил сведения о складе, который сеть использовала под легальной вывеской службы доставки. Груз собирались перевезти ночью. В соседнем крыле работали обычные люди, часть водителей вообще не знала, что везёт. Полицию предупредили. Питер хотел до их входа проверить, сколько внутри вооружённых и где держат товар.

— Я могу смотреть снаружи, — сказал я.

Он сразу покачал головой. Я сунул ключ в карман, подумал, как его убедить. Просто показал на телефон.

— Ты зайдёшь, а я снаружи останусь. Машины запишу, кто входит, кто выходит. Если груз повезут, сообщу.

— И будешь сидеть на месте?

— Буду.

Он продолжал смотреть на меня, пока я не убрал телефон обратно.

Он потёр лоб. С улицы донёсся гудок, за углом засмеялись люди. Мы стояли перед дверью, к которой у меня теперь был ключ, и я уже в третий раз проверял пальцами, застёгнут ли карман с ключом.

— Если увидишь Шульца, уходишь, — сказал он наконец. — Сразу сообщаешь и уходишь за полицейское оцепление. Внутрь только по моей просьбе. Даже если покажется, что можешь помочь быстрее.

— Хорошо.

— Телефон заряжен. Никаких наушников, чтобы слышать улицу. Встаёшь там, откуда есть выход.

— Хорошо.

— Итан, я серьёзно. Мне нужен наблюдатель. Если придётся ещё и тебя вытаскивать, станет хуже всем.

Я кивнул и повторил условия своими словами. Он слушал, пока я не закончил. Потом сказал, где встречаемся, и ушёл за угол обычным шагом. Через секунду наверху качнулась тень.

Дома я поставил телефон заряжаться, написал Норе, что завтра задержусь до согласованного времени, и проверил остаток денег. После покупок у меня было семьсот шестьдесят четыре доллара на комнату и немного наличных на текущую неделю. Маска лежала поверх рабочей футболки. Я переложил футболку в отдельный пакет, чтобы не забыть на утро.

На завтрашнюю смену всё равно нужно было прийти в семь.

Глава 10. Абсолют

К восьми вечера я знал, что белый фургон с треснувшим правым фонарём приехал дважды, водитель синего грузовика курит каждые десять минут, а я опять хочу есть, хотя перед выходом плотно поужинал. В контейнере оставалось немного риса. Я ел пластиковой вилкой, положив телефон на колено. Когда подъезжала машина, откладывал вилку и набирал номер в черновике сообщения.

Наколенники сидели под свободными джинсами. Плотная куртка была застёгнута, перчатки я уже натянул, хотя пальцы в них вспотели. Маску пока держал в кармане. Напротив, через узкую служебную улицу, тянулся кирпичный фасад склада. Слева находился главный въезд, справа проход под длинным металлическим навесом в погрузочный двор. За навесом виднелись окна мастерских. Днём я обошёл всё вместе с Питером и теперь хотя бы представлял, куда уходить, если начнётся беда.

От Питера пришло сообщение «Внутри. Вижу ящики. Людей больше, чем обещали». Я ответил про второй визит фургона. Он попросил следить за боковым проходом. Я отставил рис и посмотрел туда, чувствуя неожиданное удовлетворение. Я передал ему ещё два номера и убрал телефон. Пока получалось. Сиди, смотри, сообщай, ничего трудного.

Во дворе мужчина в светоотражающем жилете спорил с охранником. Показывал на часы, потом на кабину грузовика. Наверху в мастерской кто-то закрывал жалюзи. Обычный конец рабочего дня, который я узнавал по усталым движениям. Хотелось, чтобы Питер быстро разобрался, эти люди разъехались по домам, а я успел доесть рис тёплым.

Телефон завибрировал. «Отходи от фасада». Я встал, сунул телефон в карман, подхватил контейнер и отошёл к бетонной ограде соседнего участка. За спиной грохнуло так, что пластиковая крышка выскочила из пальцев.

Окно над въездом разлетелось. Через него вылетел Паук, пролетел над тротуаром и врезался в крышу припаркованной машины. Металл сложился под ним. Стекло брызнуло на асфальт, завыла сигнализация. Я присел за оградой и поставил контейнер на землю. Рис просыпался на бетон, но я уже не смотрел на него.

Из склада вышел Шульц. Костюм был тот же, правая перчатка поблёскивала свежей боковой пластиной. Он двигался резче, почти рывками. Шея над воротом покраснела, вены выпирали, грудь тяжело поднималась, он дышал открытым ртом. Герман поднял руку и выстрелил в машину, на которую упал Питер.

Паук уже был на стене напротив. Капот смялся, машину протащило по асфальту. Я прижался к ограде, вставил капу, натянул маску и защитные очки. Телефон дрожал в кармане, но вынимать его времени не было. Уходить нужно было сейчас. Питер видел Шульца, сообщать ему об очевидном не требовалось.

— Герман, что ты себе вколол?

— А что, уже почувствовал?

Паук метнулся к нему, зацепил нитью правое запястье и дёрнул в сторону. Шульц удержался. Более того, потянул обратно, заставив Питера оборвать нить и уйти вверх. Я увидел, как подошвы Германа сдвинулись по бетону, оставляя тёмные полосы. Такой силы в прачечной у него не было.

С бокового прохода донёсся крик. Охранник лежал возле открытой калитки, придавленный листом обшивки. Над ним покачивалась вывеска. Мужчина в жилете пытался поднять лист, но тот зацепился за погнутую стойку. Я обернулся к полицейским машинам, которые уже показались на дальнем перекрёстке, и побежал к калитке.

— Стой снаружи! — крикнул мне Питер.

— Человек под железом!

— Во двор тащи! Подальше от стены!

Он отвёл следующий выстрел вверх, ударив Шульцу по локтю. Кирпич осыпался на пустой участок тротуара. Я добежал до охранника, присел, оценил край листа. Нога была зажата, но кровь не шла. Мужчина в жилете держал металл обеими руками, лицо у него побелело.

— Не тяни на себя. Подними здесь. Я с другой стороны.

Мы раскачали лист, освободили его из стойки. Охранник завопил, когда я вытащил ногу. Пришлось подхватить его под мышки и отволочь до бетонного блока во дворе. Он пытался встать, падал, ругался. Я велел оставаться сидеть, а водителю показал путь к воротам.

Водитель побежал, затем резко вернулся.

— Там мой напарник! В кабине!

Грузовик стоял под навесом. Ударной волной его сдвинуло, пассажирскую дверь прижало к колонне. Внутри мужчина стучал ладонью по стеклу и показывал куда-то вниз. С водительской стороны оставался проход. Мы обежали кабину, дёрнули ручку, но дверь перекосило. Откуда-то сверху сыпался мелкий металл.

Я залез на подножку. Водитель достал монтировку из бокового ящика и подал мне. Я загнал плоский конец в щель возле замка, навалился, пока он тянул ручку. Дверь поддалась с таким скрежетом, что я едва услышал крик из кабины. Мужчина твердил, что нога, нога, чёртова нога.

Я передал монтировку водителю и забрался внутрь. В тесной кабине пахло кофе и горячим пластиком. Сорванная накладка панели прижала его ботинок к полу. Я потянул её обеими руками, почувствовал натяжение в плечах, боль в старом ушибе. Пластик хрустнул. Мужчина отдёрнул ступню и чуть не ударил меня коленом в лицо.

Мы вытащили его через водительскую дверь. Водитель сунул мне монтировку, я заткнул её за ремень и подхватил мужчину под руку. До ворот довёл его на себе, пока напарник бежал впереди, размахивая руками медикам. Позади снова ударило. По двору прокатилась волна дребезжащего железа, и я инстинктивно согнул ноги, повернувшись боком. Земля качнулась. Устоял, только мужчина на моём плече вскрикнул.

У ворот полицейский посветил мне в лицо, затем ниже, на пояс. Из-за ремня торчала монтировка. Полицейский велел не тянуться к ней. Я замер, поддерживая раненого за спину. Тот тяжело висел у меня на плече.

— Дверь открывал. В кабине зажало.

— Помоги ему сесть. Потом медленно достань и положи на землю. Только без рывков.

Пришлось остановиться, помочь мужчине сесть и вынуть монтировку двумя пальцами. Полицейский посмотрел на грузовик, услышал крик водителя, подтверждавшего мои слова, и немного опустил фонарь. Свет бил прямо в защитные очки. Линзы запылились, я видел только белое пятно и хотел протереть их рукавом, но руки лучше было пока не поднимать. Я оглянулся, пытаясь найти Питера. Его уже не было на улице.

За стеной снова грохнуло. Полицейский оглянулся, заговорил по рации. Из ворот выбежал человек в рабочей куртке и сообщил, что в упаковочном отделении остались люди. Его начали расспрашивать, сколько, где вход. Он путался между левой и правой стороной, показывая сразу в две стороны.

— Справа от погрузочного зала, — сказал я. — Стеклянная перегородка. Я оттуда видел свет.

Полицейский передал это в рацию. Мне велел оставаться за блоком. Я показал на монтировку, спросил, можно ли забрать. Он махнул рукой, уже отвечая кому-то по рации, и я снова убрал инструмент за ремень. В этот момент увидел Питера через высокий проём. Он проскочил под импульсом и зацепил Шульца нитью за пояс, отвлекая от правого крыла. Значит, про людей тоже знал.

Телефон опять завибрировал. Я достал его, боясь пропустить сообщение Питера, но на экране светилось имя Мэнни. Выплюнул капу в ладонь и ответил.

— Где ты? — спросил Мэнни. — Линда сказала, ты ключ от задней двери не оставил.

— У меня. Утром принесу.

За спиной рухнула часть стены. Мэнни замолчал. Я на секунду прикрыл трубку, хотя поздно было прятать такой звук.

— Итан.

— Я занят. Людей вывожу.

— Ты… Ладно. Позвони, как закончишь. Слышишь?

— Слышу.

Мэнни ещё что-то говорил, но я уже не слышал его за грохотом. Отключился, убрал телефон и снова вставил капу. Медики забрали сидевшего возле нас мужчину. Полицейский показал мне за ограждение, и я уже шагнул туда, когда изнутри склада донёсся крик Питера.

— Справа люди! К выходу их!

Бой переместился в погрузочный зал. Между стеллажами метался свет повреждённых ламп. Паук тянул Шульца от рабочих помещений, но тот отвечал широкими импульсами, выбивая себе пространство. Две женщины и мужчина прятались за стойкой упаковки у правой стены. До бокового выхода им мешала добраться опрокинутая тележка с коробками.

Я перелез через неё, протянул руку ближайшей женщине. Она держала телефон и говорила кому-то, что сейчас выйдет. Пришлось закрыть её экран ладонью, заставляя посмотреть на меня.

— Пошли! Телефон убери, за мной иди!

Женщина перехватила мою руку, за ней двинулись остальные. При каждом грохоте пригибались, останавливались. Приходилось всё время тянуть вперёд. Я толкал коробки ногой, показывал, куда ставить ступню. Шульц выстрелил в Питера, промахнулся, попал в опору под верхней галереей. Металл скрутило, по залу прошёл короткий низкий стон.

Питер бросился под падающую ферму. Паутина выстрелила к двум стенам, натянулась, затрещала вместе с кладкой. Он встал под наклонной балкой, упёрся руками и плечом. Верхняя галерея остановилась, просев на несколько футов. Наружный навес, связанный с ней, качнулся над двором, где ещё выводили раненого охранника.

— Быстрее! — крикнул Питер.

Первую женщину я подтолкнул к выходу, мужчину потянул следом за рукав. Последняя потеряла туфлю и повернулась за ней. Я выругался, отпустил мужчину, подхватил её под мышки и поволок к порогу. Полицейский принял её с другой стороны. Мужчина выбрался следом. Возле ворот медики ещё катили носилки. Навес дрожал у них над головами.

Я обернулся.

Шульц стоял в центре зала, между стеллажами и погнутой колонной. Питер держал ферму. С каждой попыткой сместиться в кладке над паутинными креплениями появлялась новая трещина. Отпусти он, и связанные между собой опоры рухнут наружу, прямо на людей у выхода. Герман это видел. Поднял правую перчатку, направляя её Питеру в спину.

Возле двери валялся огнетушитель. Я подхватил его за горловину, качнул и бросил обеими руками. Попал в предплечье. Тяжёлый цилиндр отскочил, выстрел ушёл в стеллаж, коробки взлетели до потолка. Шульц повернул голову. Между нами было метров семь.

— Опять ты?

— От него отойди.

— Пошёл вон. Тебе мало было?

Он снова перевёл руку на Питера. Я рванул к нему сбоку, целясь плечом под локоть. До цели не хватило шага. Левая перчатка ткнулась навстречу, и меня отбросило на погрузочную платформу. Край ударил в поясницу, грудь стиснуло. Внутри хрустнуло, боль резанула при попытке вдохнуть.

Я скатился с платформы и остался на коленях. Воздух входил маленькими порциями, каждая отзывалась острым движением под рёбрами. В ушах стоял звон. Из-под балки Питер кричал мне уходить. Я видел, что он пытается найти дополнительное крепление, выстреливает нитью выше, но старая стена крошится под нагрузкой.

Шульц приблизился, раздражённо стряхивая с перчатки липкую нить. Я пополз за платформу, и выстрел ударил в её край. Металл выгнулся, в лицо посыпалась ржавчина. Край волны достал меня, перевернул на бок. Пол снова начал уходить из-под рук, как в прачечной, но на этот раз вернулся быстрее.

Я успел поставить ладонь и поднять колено. Герман подошёл вплотную, даже не подняв левую перчатку, и носком толкнул меня в плечо. Я выдернул монтировку из-за пояса, сунул ему под правое предплечье и толкнул вверх. Он развернулся, ударил левой, даже не включая перчатку. Накладка скользнула по скуле. Очки слетели, маска намокла изнутри.

Щёлкнули зубы о капу, в глазах потемнело. Я упал на локоть, выпустив монтировку. Она отскочила к колонне у самого края платформы. Шульц шагнул ко мне и наклонился.

— Лежи, сука!

Я ткнул его ладонью в лицо, больше от страха, чем с расчётом. Он отвернулся, выругался. Мне хватило времени отползти к стеллажу. На полу лежали пластиковые ремни от упаковки. Я зацепился за них, едва не упал снова, ухватился за стойку и встал.

Жар набирался в груди, там же, где с каждым вдохом колола боль. Пот заливал глаза, ноги дрожали, но удерживали. Руки уже не промахивались мимо опоры. Шульц отступил на несколько шагов, поднял обе перчатки. Я увидел, как он ставит правую ногу назад и подаёт плечо вперёд.

Питер показывал это движение. Я всё равно поднял руки к голове. Защита привычная, бесполезная. Успел заметить собственную ошибку, прыгнул за стеллаж и почувствовал, как импульс сдирает с плеча кусок ткани. Стойку повело. Коробки посыпались туда, где я только что стоял.

— Ногами! — крикнул Питер.

Я уже двигался. Плохо, тяжело, с хрипом, но в сторону, вдоль ряда, используя коробки между собой и Германом. Он поворачивался следом. Я не мог обогнать его выстрел. Зато мог сдвинуться, пока перчатка ещё выбирала направление. Следующий импульс прошёл за спиной, третий задел бедро. Меня протащило по бетону, однако я успел согнуть колени, повернуть корпус и не удариться головой.

Каждое движение стоило больше сил, чем предыдущее. При этом я понимал их лучше. Голова после толчка переставала кружиться за пару вдохов, ступни находили пол без долгого поиска, мышцы живота сами напрягались перед новой встряской. Но при каждом глубоком вдохе под рёбрами резало. Приходилось дышать часто, понемногу, иначе я просто сгибался от боли.

Герман дышал ртом. Под краем маски стекал пот. Он сжал левую кисть, разжал, сердито встряхнул рукой. Я вспомнил здоровяка из квартиры и рассказ Питера о том, как его увезли. Тот тоже сначала мебель ломал. А Шульц уже шатался, когда переставлял ноги. Похоже, препарат переставал помогать. Не знал, сколько Шульцу ещё хватит. Знал только, что ждать на одном месте нельзя.

Он шагнул ко мне, ударил перчаткой наотмашь. Я присел, пропустил железо над головой и толкнул локоть вверх. На сгибе под пластиной увидел ремень крепления и уже знакомый винтовой узел. Ударил туда основанием ладони. Боль прошла до плеча, крепление только щёлкнуло. Герман пнул меня коленом в живот, и я отлетел к колонне у платформы, ловя воздух ртом.

Из-под края платформы торчала монтировка. Я нагнулся, схватил её и едва успел выпрямиться, прежде чем он ударил снова. Я подставил монтировку, она скользнула по правой перчатке и зацепилась под краем новой боковой пластины. Я повис на инструменте всем весом, опираясь спиной о колонну. Крепление хрустнуло. Шульц взревел и рванул руку обратно. Меня потащило следом.

Удержать его я не мог. Отпустил монтировку, перекатился за колонну. Герман выстрелил почти в упор, пытаясь достать меня сбоку. Импульс ударил в сталь, а плохо закреплённая перчатка резко повернулась на его предплечье. Внутри заискрило. Шульц заорал, ударился плечом о колонну и принялся трясти рукой, пытаясь выключить устройство.

Я бросился на него, пока он смотрел вниз. Попал плечом в грудь, толкнул к платформе. Мы оба упали. Его свободная рука ударила меня в висок, второй удар пришёлся в щёку. Я вцепился в повреждённую перчатку и прижал её к бетону. Герман вывернулся, схватил моё левое запястье и дёрнул поперёк края платформы.

В руке хрустнуло. Я закричал так, что сам услышал себя поверх грохота. Пальцы разжались, кисть повисла. Он столкнул меня с себя, поднялся, шатаясь, и потянулся исправной перчаткой к моей голове.

Я ударил его носком под колено. Он ещё не успел выпрямить руку, и я только об этом и думал, пытаясь оттолкнуть его ногой. Нога подломилась. Шульц опёрся на платформу, выстрел ушёл в бетон возле моего плеча. Меня качнуло, рот наполнился пылью, но я уже смог упереться ладонью и подняться на колено, пока он разворачивался.

Я встал, прижимая сломанную руку к животу, и отступил вдоль края платформы. Герман попытался поднять повреждённую перчатку. Она дёрнулась, выбросила искру и повисла тяжёлым грузом. Он посмотрел на неё с яростью, затем на меня.

— Да ляг ты уже!

За его спиной виднелся боковой выход. Там медик оттаскивал носилки из-под навеса. Я подумал о красном колпачке на ключе, который лежал у меня во внутреннем кармане. Мэнни утром будет стоять у двери. Я очень хотел сам открыть ему.

— Нет.

Шульц шагнул следом, пытаясь схватить меня за ворот. Его движения стали грубее, медленнее. Он всё ещё был сильнее, мог сломать мне вторую руку, но ему пришлось искать опору, а я уже видел, куда переносится вес. Отступил на полшага, ударил правой в челюсть. Попал костяшками в край маски. Он мотнул головой и ответил, рассёк мне бровь.

Я почти упал. Сохранил равновесие, опершись бедром о платформу, и ударил снова, снизу, пока его рот оставался открыт для хриплого вдоха. Герман вцепился в мой рукав. Я поймал его руку здоровой ладонью, дёрнул на себя, подставил бедро как попало, и мы столкнулись коленями. Я попятился вдоль платформы к колонне, таща его за собой. Он наступил на монтировку, вывалившуюся из крепления, и поскользнулся. Исправная перчатка ударилась о край платформы, рука отъехала в сторону.

Я отпустил его руку. Места хватило для ещё одного удара. Я вложил в него всё, что оставалось в ногах, и попал под скулу. Шульц качнулся, попытался удержать меня за куртку. Ткань треснула. Он сел на бетон, потом завалился набок, стукнув тяжёлой перчаткой о пол.

Я стоял, не веря, что он больше не поднимает руку. Он тяжело дышал, дёргал подбородком, но подняться не пытался. Нужно было отойти от перчаток, позвать Питера, проверить людей. Я повернул голову и увидел, как под ферму подводят опору. Пожарный показывал что-то рукой, Паук всё ещё держал металл плечом.

— Пит…

Вместо имени вышел хрип. Колени согнулись сами, я потянулся здоровой рукой к платформе и промахнулся. Последнее, что успел почувствовать, был ключ, который больно вдавился в грудь при падении.

*

Проснулся я от запаха еды. Некоторое время лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь. Рядом позвякивала ложка, кто-то отодвинул стул. Я открыл глаза. Питер сидел у кровати, держа пластиковую ложку. На лбу у него красовался пластырь, толстовку я раньше не видел, на манжете торчала нитка.

— Не начинай садиться, — сказал он.

— Ключ.

— Что?

— Мэнни. Ключ надо…

— Отдал уже. Мэнни вчера заходил, всё нормально. Просил позвонить, когда очнёшься.

Я закрыл глаза. Левая рука была тяжёлой, неподвижной. В груди болело даже в покое. Губы пересохли. Питер поднёс воду, помог сделать глоток и поставил стакан так, чтобы я видел, где он.

— Шульц?

— В больнице, под охраной. Препарат его здорово потрепал. С ним сейчас врачи.

— Люди?

— Живы. Есть пострадавшие. Ты вывел всех со своей стороны.

Я полежал, переваривая это. Питер говорил, что я проспал почти двое суток, что руку собрали и теперь будут смотреть, как заживает. Ещё рёбра, кровопотеря. Я слушал, стараясь ничего не пропустить. Слова приходили медленно, но достаточно ясно. Он не обещал, что скоро встану. Я впервые не стал вытягивать из него дату.

Когда немного отпустило, я спросил, почему он так долго не мог бросить балку. Питер взял салфетку и нарисовал на ней кривой прямоугольник склада. Показал, как верхняя ферма тянула наружные опоры, где порвалось первое паутинное крепление, куда пришлось бы упасть навесу. Я смотрел на рисунок и вспоминал носилки под дрожащим железом.

— Пожарные молодцы, — сказал он. — Быстро подперли. Я сам уже не понимал, сколько выдержит стена.

— А ты?

Он посмотрел на свою ладонь. На запястье виднелась широкая натёртая полоса.

— Ещё какое-то время. Стена была хуже.

Мне захотелось сказать, что тогда всё сделал правильно. Питер заметил выражение лица и покачал головой раньше, чем я открыл рот.

— Ты меня выручил, — сказал он. — Правда. Но когда я увидел, как он тебе руку…

Он потёр переносицу и замолчал. Я тоже не сразу нашёл, что сказать.

— Я бы не ушёл.

— Знаю. Просто в следующий раз надо раньше что-то придумать. До того, как нас обоих начнут оттуда выносить.

Я кивнул. По груди прошла волна боли, пришлось замолчать и дождаться, пока она утихнет. Питер поднялся позвать медсестру. Вернувшись, поправил край моей подушки, неловко, двумя руками, спросил, не слишком ли высоко. Я попросил чуть пониже.

— Не надо пока вставать, — сказал он.

— Не собирался.

— Правда?

— Питер, я даже пиццу сейчас лёжа буду.

Он наконец улыбнулся и сел обратно. Подвинул контейнер, спросил, буду ли я суп. Я кивнул.

Позже пришла Мэй. Сначала спросила, как боль, потом поправила стакан, потому что до него оказалось трудно дотянуться. Нора положила на тумбочку очередную папку и сообщила, что разговаривать о бумагах будем завтра. Мэнни принёс контейнеры, согласовал с медсестрой, что мне можно, и стал подписывать крышки, чтобы я не перепутал, что съесть сегодня, а что убрать в холодильник.

— С работой пока подожди, — сказал он. — Давай руку сначала вылечим.

— Я правой могу.

Он посмотрел на Мэй. Она посмотрела на меня. Я сдался раньше, чем кто-нибудь заговорил.

Данте пришёл последним, с пакетом чистой одежды. Внутри лежал мой блокнот, телефон и зарядка. Он проверил розетку, подключил аппарат и поставил на тумбочку экраном ко мне. Люсия передала рисунок, на котором человек с огромной правой рукой держал кота. Про сломанную левую Данте ей, видимо, рассказал.

— Кота я не спасал, — сказал я.

— Она грузовик не умеет рисовать. Пыталась, потом сказала, пусть будет кот.

Мэнни выяснял, где холодильник, Нора отвечала на звонок из коридора, Мэй заметила царапину у Питера на руке и велела показать медсестре. Данте спорил с ним о том, кому достанется свободный стул. Я следил то за одним, то за другим. Данте что-то спрашивал, но я пропустил и попросил повторить. Он решил, что я засыпаю, стал собираться.

— Да нет, посиди ещё, — сказал я. — Вы все посидите. Если можете.

Мэнни придвинул ко мне еду, Данте остался на краю кровати. Питер отдал ему стул, а сам устроился на подоконнике.

*

В офисе на другом конце города сотрудник финансового отдела положил перед старшим отчёт о потере маршрута. Название склада занимало одну строчку. Ниже шли стоимость груза, расходы на транспорт и невыплаченный остаток Шульцу.

— Его взяли, — сказал сотрудник. — Дойл тоже под вопросом. Полиция работает по документам Мендеса.

Старший вычеркнул номер маршрута из общей таблицы.

— Это снова Паук?

— Да. И ещё какой-то усиленный. На записи двое, второго не опознали.

— Местный?

— Пока ничего. Лица не видно.

— Если неизвестный — значит, пока неважно. Перенесите оставшиеся машины. Мистеру Фиску эти мелочи в утренний отчёт не нужны.

Сотрудник забрал папку. На столе остались счета за аренду трёх других складов, и старший потянул к себе следующий лист.

*

Через неделю я вернулся в маленькую комнату возле дежурного. Рука всё ещё требовала фиксации, долго ходить не разрешали. Сбережения на комнату остались почти целы. Питер приносил еду, Мэнни передавал контейнеры из дайнера. Покупать почти ничего не приходилось. Я стал записывать, сколько примерно стоила их еда. Мэй увидела страницу и спросила, что я считаю. Пришлось признаться. Она вздохнула, отдала мне рисунок Люсии, который захватила из палаты, и попросила хотя бы при Мэнни не доставать этот список.

Я оставил рисунок там до вечера. Потом перевернул страницу, записал время следующего осмотра и список вещей, которые можно делать одной рукой. Питер обещал зайти после работы. Данте хотел показать заказ на ремонт усилителя. У Мэнни для меня нашлись счета, которые надо было разобрать сидя, когда врач разрешит хотя бы это.

На телефоне стоял будильник. Я выключил его на завтра, положил аппарат рядом с водой и осторожно устроил больную руку на подушке. Из коридора доносились шаги и чей-то спор о сушилке. Засыпая, я подумал, что утром попрошу у Данте послушать новый трек. Предыдущий он так и не дал мне дослушать.