Марулл
Эпиграф
Посвящаю эту книгу вам, людям всей земли, - большим и маленьким, весёлым и грустным, тем, кому сейчас хорошо и тем, у кого дождь в сердце или, быть может, гроза.
Я ничего не выдумывал, а лишь наблюдал и записывал за моими любимыми героями, - о чём они говорят, что делают. Надеюсь, они полюбятся и тебе, мой дорогой читатель!
Пусть эта книга будет болеутоляющим, радостью или ободрением по необходимости, когда ты будешь её читать, как послужила мне самому во время её написания.
Она появилась потому, что я сам очень хотел прочитать именно такую книгу, - но она ещё не была написана. Пришлось браться самому. Как говорил один хороший поэт:
“Если мне не хватает песен - я пишу их.”
Приятного путешествия, мой дорогой друг-читатель!
Автор.
Ах, да… Данное произведение является художественным вымыслом. Некоторые исторические и публичные фигуры используются в рамках авторской фантазии и не обязательно отражают их реальные взгляды. Разве что, чуть-чуть…
ЧАСТЬ 1. PURGATORIUM / ГЛАВА 1. ПРИБЫТИЕ
- Уважаемый сенатор, подождите немного, господин Люцифер примет вас через несколько минут, - молодой чернявый секретарь вежливо улыбнулся и указал Маруллу на удобное кресло из белой кожи. Сенатор еще не совсем пришел в себя, был в легком ступоре и, глупо кивнув, послушно направился к креслу. "Рекамьер", - на автомате отметил он, опускаясь на превосходную кожу. Такие же кресла он видел совсем недавно в кабинете у своего заместителя и хорошо их запомнил. Да, да, в точности такие, обширные, квадратные, и на кресла-то, в общем, не похожие, скорее, небольшие диваны. Он даже, кажется, распорядился приобрести такие же для себя. Или не успел?..
А какая, в сущности, разница теперь?
Марулл огляделся. Что вообще происходит?
Он не волновался, нет. Сенатор Марулл давно избавился от этой скверной привычки. Он сидел, слегка расставив ноги и облокотив подбородок на руки, упертые в колени. Солидная поза, достойная и вместе с тем позволяющая расслабиться. Конечно, сенатор с большим удовольствием развалился бы в удобном кресле, однако на людях он никогда не позволял себе подобных вольностей. Хотя теперь... С какой, собственно, стати? Марулл откинулся на спинку, расслабился и мягкое кресло приняло его в свои объятия. Превосходная мебель. Сенатор почувствовал себя значительно лучше.
Вот только в горле пересохло...
"Не желаете ли освежиться?" - Марулл с удивлением поднял голову. "Желаю", - произнес он с прохладной интонацией, годами отшлифованной привычкой и ремеслом, - идеально, по аптекарски отмеренной смесью высокомерия, снисхождения и расположения, - чтобы персонал чувствовал, что, позволяя себя обслуживать, сенатор оказывает ему чрезвычайную честь. Впрочем, его холодность, похоже, осталась незамеченной. Секретарь откупорил бутылку, все так же приветливо улыбаясь. "Аполлинарис", - с удовлетворением констатировал Марулл про себя. Именно то, что нужно сейчас. В другое время сенатор предпочёл бы светлое пиво для утоления жажды, однако в голове до сих пор было не совсем ясно. "То что нужно" - еще раз удовлетворенно пробормотал про себя Марулл.
Какой контраст, - подумал он, слегка усмехнувшись и глотая не ледяную и не слишком теплую воду, - с котлами кипящей серы, в которые Марулл, конечно никогда не верил, однако в глубине души все же опасался здесь встретить.
Марулл подумал, что было бы, в общем- то неплохо, если бы хозяин кабинета соизволил оказать ему внимание и почти не удивился, когда секретарь одновременно с этой мыслью встал, вновь ненавязчиво улыбнулся, и сказал, приоткрыв дверь кабинета: "Господин Люцифер ждет вас."
Ну что ж, сенатор был готов. Он поставил недопитый стакан на прелестный бидермайеровский столик и, одернув пиджак, направился в кабинет достойной, но бодрой походкой.
Ему начинало нравиться в аду.
................................
Кабинет был просторный, выдержанный в стиле девятнадцатого века. Лакированный орех - по стенам, сверху, под ногами. Стол, столь же солидный и вместе с тем уютный, из того же дерева. На столе торчал плазменный монитор - одна из последних моделей, - отметил сенатор, при своих консервативных вкусах все же старающийся идти в ногу со временем. Карандашница, блокнот в благородном коленкоровом переплете... Ничего лишнего. Именно так обставил бы свой кабинет и сам Марулл, если бы не приходилось следуя замшелым традициям, перенимать обстановку предшественников. За пару секунд оценив антураж, сенатор перевел взгляд на хозяина кабинета, уютно покачивающегося в кресле-качалке у камина, сразу, впрочем, вставшего, лишь только сенатор устремил на него взгляд. С широкой белозубой улыбкой он устремился ему навстречу, на ходу протягивая ладонь для рукопожатия.
- Сенатор, здравствуйте, - свободно и, похоже, искренне произнес он и умудрился растянуть улыбку еще на пару сантиметров. Марулл с холодком пожал предложенную руку и быстрым взглядом прошелся по собеседнику сверху вниз. На вид тому было слегка за тридцать, гладкие черные волосы уложены в безукоризненную прическу и слегка приправлены гелем. Глаза... Странные глаза… - глубокие, слегка озорные и вместе с тем... Впрочем - глаза как глаза, - встряхнулся Марулл. Он нарочито равнодушно прошёл мимо молодого человека к камину и стал смотреть на ровный огонь. Выждав паузу, должную дать ему моральное превосходство, сенатор развернулся и с удивлением обнаружил, что тот его собеседник вовсе не смутился, а все так же дружелюбно смотрит на него.
- Извольте обьяснить, где я, - произнес наконец сенатор, не выдержав игру в гляделки.
- Изволю, изволю, - поспешил ответить молодой человек, возвращаясь в своё кресло - качалку, - непременно изволю. Позвольте предложить вам присесть. "Рекамьер" - кажется ваша любимая марка. Не возражаете?
- Не возражаю, - сенатор и впрямь был не против присесть, решив, что хозяин кабинета обходится с ним достаточно почтительно. Марулл опустился в кресло напротив, смутно припомнив, что когда он входил в кабинет никаких кресел, помимо хозяйского, заметно не было.
- Итак, дорогой сенатор, - по простому говоря, Вы - в аду! - начал собеседник Марулла без лишних проволочек, - а вернее - в месте, которое на земле как правило называют Чистилищем или Лимбом, ошибочно полагая, что всё это - разные места..
- Так, интересно! - сенатор попытался придать голосу побольше сарказма, - и как я сюда попал?
- Очень просто. Вы умерли, - развёл руками собеседник и откинувшись на спинку кресла начал слегка покачиваться взад-вперёд.
- Так, интересно, - повторил Марулл. - Позвольте спросить, с кем имею честь.
- Мое имя, вернее одно из них - Люцифер, - молодой человек слегка привстал и вновь опустился в кресло.
- Вы здесь главный? - уточнил сенатор.
- Ну как вам сказать? - Люцифер поерзал в кресле, затем раскурил непонятно откуда взявшуюся в руке сигару и, пару секунд внимательно поглядев на Марулла, выпустил дым в потолок. - Скорее я - наблюдатель. А главный… Главный здесь - вы!
Велкам, - как говорится - ту зе Хелл!
И он широко улыбнулся.
...............
Через несколько часов сенатор вышел кабинета, прошёл мимо дружелюбного секретаря, погружённый в свои мысли и даже не кивнул ему на прощание . Впрочем, Марулл и так давно отучил себя от проявлений чрезмерного и ненужного дружелюбия по отношению к обслуге. Он считал, что это внушало значильное почтение к нему, так как при повторных встречах персонал держался с ним особенно почтительно, боясь вызвать неудовольствие столь важной особы. Спустившись в зеркальном лифте с девятого этажа, он вышел из огромного небоскрёба и побрёл по серому, только что щедро политому дождём тротуару. Именно такая погода и соответствовала его настроению - гроза прошла, осталась лишь сырость и влажный воздух.
- Бред, - пробормотал сенатор раздражённо, - полный бред.
Он засунул руки поглубже в карманы и торопливой нервной походкой продолжил путь чуть быстрее. То, что рассказал ему недавний собеседник было настолько невероятным, что сенатор до сих пор не мог сбить мысли в кучу и они роились у него в голове, словно пчелы в улье.
Причем Люцифер, вроде бы, вовсе не говорил загадками, но напротив, старался всё обьяснить сенатору понятным языком, предупредив, однако, что понять будет непросто. Сенатор сердился. Сенатор не любил загадок. Он привык контролировать все обстоятельства вокруг и с юношеских времен не испытывал чувства смятения. Однако сейчас оно все более охватывало его и у Марулла промелькнула мысль, что неплохо бы было прочистить мозги чашечкой кофе, да почернее.
Сенатор подумал о роскошном отеле недалеко от парламента, в баре которого он обычно назначал деловые встречи. Спиртного он себе, разумеется, не позволял, однако ему очень нравилась благородно-кожанная обстановка бара и сейчас он с удовольствием посидел бы в подобном месте. Сенатор даже зажмурился на мгновение, представив себе как он заходит туда, небрежно скидывает плащ на руку маленького гардеробщика и, поправив прическу, степенно направляется за один из столиков...
Сенатор резко остановился. Зажмурился и опять открыл глаза... Этого ведь не могло быть?.. Галлюцинации? Да, нет, наверное, просто, похожее здание... "Dorint Sofitel",- мерцали голубоватые буквы пятизвездочного красавца в пятидесяти метрах от сенатора. Марулл приблизился к зданию и начал медленно обходить его вокруг. Стильный черный кирпич, зеленоватые тонированые стёкла... Отель был не просто похож, он был в точности такой же…- вынужден был признать Марулл.
Всё ещё слегка ошарашенный, он завершил обход и сквозь крутящиеся двери, декорированные сухими ветвями, прошёл в мраморный холл. Внутри обстановка в точности повторяла ту, что сенатор издавна знал. То же лобби, тот же бар... Сенатор еще раз покрутил головой, словно стряхивая наваждение, однако многолетняя привычка не удивляться, а вернее, не показывать виду, что чем-то удивлен, взяла верх и Марулл нарочито неторопливой походкой прошёл к бару.
- Ваш плащ, сэр, - сенатор почти не удивился, увидев у входа в бар низкорослого гардеробщика, который почти всегда дежурил на этом самом месте. Он с поклоном принял плащ и стремительно уволок его в полутемную глубину гардероба. Ситуация начала забавлять сенатора.
Выбрав столик в самом тёмном углу, сенатор, одёрнув пиджак, уселся в кожаное кресло и, глубоко вздохнув, немного расслабился.
- Кофе, пожалуйста, - сухо бросил он подошедшему официанту, не взглянув на него. Обычно в этом баре он тоже надевал маску снисходительной доброжелательности, однако сейчас... Он был раздражён, а в этом состоянии он иногда позволял себе подчёркнутую холодность. Никогда, впрочем, не нарушая рамок принятых в его кругах приличий.
Итак, что же наговорил этот Люцифер? - попытался вновь сосредоточиться сенатор. Он прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла, решив поразмыслить над странным появлением отеля у него на пути чуть позже. - Что значит - я всемогущий? И почему это - проклятие? - сенатор помимо воли вновь начал раздражаться и, поймав себя на том, что нервно крутит в пальцах коробок спичек, взятый из хрустальной пепельницы, брезгливо положил его назад.
- Ваша кофе, сэр! - Официант согнулся над низеньким столиком и начал изящно выгружать с подноса кофе, сахарницу и молоко в красивом хромированном чайничке.
Буркнув что-то невнятное, должное выразить благодарность, Марулл всыпал две ложки сахара в кофе и, нарочно громко звеня ложечкой о стекло, начал его размешивать, пытаясь сосредоточиться. Однако и на этот раз ему не удалось собраться с мыслями.
- Позволите присесть? - Подняв голову, сенатор увидел полного, степенного мужчину средних лет, стоящего перед его столиком. Бросив выразительный взгляд на пустой зал бара, сенатор после небольшой заминки ответил: Пожалуйста, - и, раздражаясь все больше, нарочито уставился в противоположную от мужчины сторону. Того, однако, это не смутило.. Краем глаза сенатор видел, как он втискивается в довольно тесное кресло и поднимает руку, подзывая официанта.
- Кофе, голубчик, - проговорил он почти ласково, по-отечески взяв официанта под локоть. Затем откинулся на спинку кресла и начал довольно бесцеремонно разглядывать сенатора.
- Лион! - проговорил он в тот самый момент, когда сенатор уже готов был вскипеть как чайник, и протянул широкую ладонь сенатору.
- Очень приятно, - выдавил из себя Марулл, нечеловеческим усилием сдержав в груди булькающее возмущение. - Однако я, с вашего позволения осмелюсь оставить собой право не представляться, и не вступать в диалог, в данный момент, признаться, весьма для меня нежелательный. Посему попрошу вас о любезности оставить меня наедине с моим кофе и моими мыслями!
Помпезный монолог сенатора не произвёл, однако_ остепеняющего действия, как он замышлял. Вместо этого назвавшийся Лионом заливисто расхохотался и перегнувшись через стол, по товарищески хлопнул ошалевшего сенатора по плечу.
- Новенький, - заключил он с видимым удовлетворением и заёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Пока Марулл, ошарашенный нахальством собеседника, приходил в себя, он с видимым удовольствием отхлебнул принесённый официантом кофе и весело взглянул на сенатора.
- Узнаю себя! - произнёс он через несколько мгновений и шутливо погрозил сенатору пальцем. - Нет ничего нового под солнцем... Да вы не обижайтесь, дружище, вы, видимо, только что от Люцифера, так что ваше состояние мне весьма знакомо и понятно.
Задорный, немного сочувствующий тон Лиона как ни странно подействовал на Марулла успокаивающе.
Для порядку буркнув "тем не менее я бы попросил воздержаться от фамильярностей", сенатор с удивлением обнаружил, что особого раздражения внутри уже не наблюдается, а его место постепенно занимает непонятно откуда взявшаяся симпатия к собеседнику.
- Признаться честно, я и впрямь немного не в себе, - проговорил Марулл сдержанно.
- Ещё бы, - усмехнулся Лион. - А отель вы стильный возвели, я оценил - добавил он, окидывая взглядом полутёмный бар. - А уж я их повидал, поверьте, немало. Как здесь, так и...
- В смысле? - не сдержавшись перебил сенатор. В каком смысле - я возвёл?
- Ага, значит вы еще не поняли. Ну, да я тоже не сразу... Лион замолчал на полуслове и, глубокомысленно приподняв брови, вновь потянулся к чашке кофе.
Сенатор с трудом подавил в себе желание слегка поторопить собеседника, и тоже взял чашку.
- Видите ли, дорогой Марулл, в месте, где вы находитесь, если это вообще можно назвать местом, - продолжил наконец Лион, отхлебнув кофе и с удовольствием поцокав языком - объяснить что-то довольно трудно.. гораздо проще предоставить человеку самому выяснять. Поверьте, я вовсе не имею цели вас запутать - шутливо поднял он руки, видя, что сенатор поморщился, - вы и впрямь будете постепенно находить ответы на ваши вопросы... и множество новых вопросов, - добавил он, вздохнув.
- Я уверен, что разумный человек все может объяснить другому разумному человеку, господин Лион! - проговорил сенатор учительским тоном, - при условии конечно, что он владеет информацией в полном объеме - не удержался он от шпильки.
- Хм, ну что ж, давайте попробуем, дорогой друг, - не стал возражать Лион, - спрашивайте!
Сенатор отодвинул недопитый кофе и коротко задумался: - Ну вот, элементарный вопрос - что означала ваша фраза "вы возвели стильный отель"?
- Только то, что мне понравился отель, который вы построили, - в глазах Лиона появились смешинки.
- Ну довольно, Лион, - сенатор вновь начал сердиться - что вы имеете в виду под "вы построили"?
- Я же говорю - это непросто объяснить, сенатор. - Лион развел руками. - Но причиной появления здесь этого отеля были вы.
- Я?
- Вы, дружище.
- Но как? Каким образом?
- Вот этого я не знаю.. Скорее всего, вы просто захотели, чтобы он был здесь.
- Что? Я захотел, чтобы здесь был отель? - саркастически проговорил сенатор. - Впрочем... - Марулл вдруг вспомнил, что у него была смутная мысль выпить кофе именно здесь... - Хм.. - сенатор замолчал и уставился к себе в чашку. - Но какая связь?
- Самая прямая,- ответил Лион, благодушно улыбаясь. - Вот я, например, хочу кофе. - Нет, нет, - он поймал вскинувшуюся было руку сенатора, - не будем тревожить официанта. Я хочу кофе прямо сейчас, на этот столик.
- Но как?... - вымолвил пораженный Марулл, глядя на то как Лион преспокойно отхлёбывает из появившейся прямо из пустоты чашки.
- Как - не знаю, - охотно объяснил Лион, улыбаясь. - Однако таковы здесь законы. - Лион откинулся на спинку кресла, забросил довольно пухлую ногу за другую и, с видимым удовольствием посматривая на ошарашенного сенатора, продолжил пить кофе.
- То есть вы хотите сказать.. - начал сенатор, постепенно выходя из оцепенения, но снова застрял на середине предложения.
- Ну, да, друг мой, - позвольте называть вас так - пришёл на помощь Лион, - вы тоже можете делать подобные трюки, разумеется. В конце концов - отель - чья работа? А что, как я уже говорил - весьма со вкусом, стильно, благородно, но без лишней вычурности. Вы бы посмотрели, какой кошмар возводят здесь некоторые. Людям порой кажется, чем больше золота, тем красивее. А так как с материалом проблем тут нет, то и выходит не пойми что. Я надеюсь, вы испортитесь не скоро...
- А почему вы столь уверены, что я испорчусь? - вновь вскинулся сенатор, которого задел самоуверенный тон собеседника.
- Все здесь портятся, друг мой, - без особого сожаления в голосе сказал Лион, ставя пустую чашку на маленький стеклянный столик.
- Отчего же? - спросил сенатор, с неудовольствием уловив неприемлемое для своего достоинства юношеское любопытство в собственном голосе.
- Хм.. Это один из тех самых вопросов, сенатор.. Может быть, свобода пьянит, безнаказанность, всемогущество. Возможность всё иметь, ничего не делая.. А может быть наоборот, от осознания безнадежности люди ожесточаются.
- Безнадёжности? - поднял брови сенатор. - О чем вы, господин Лион? Имея всё, о какой безнадёжности может идти речь? Или я не правильно понял, что означает это всемогущество? Оно ограничено?
- Увы, нет, - усмехнулся Лион. - Всемогущество самое что ни на есть настоящее. В том и проблема.
Сенатору начинал надоедать разговор. У него было ощущение, что его хотят каким-то образом провести, да еще ко всему эта абсолютная нереальность происходящего и его новоиспечённый "друг" отвечающий вопросами на вопрос и ровным счётом ничего не проясняющий. Видимо придётся разбираться самому - пришёл к выводу сенатор.
- А я вам о чём толкую, - прервал его размышления голос Лиона, - конечно, самому. И когда вы хоть что-то начнёте понимать, вы согласитесь со мной, что объяснить всё это не так-то просто. И тогда вы прибежите ко мне и будете...
- Позвольте, господин Лион! - резко перебил сенатор.
- Просто Лион, - не обиделся тот, изящным жестом вынимая из воздуха толстую сигару.
- Да как бы вас не звали, вы что, читаете мысли?
- Да, разумеется, - не смутился собеседник Марулла.
- Ничего разумеющегося я в этом не вижу! - вскипел Марулл, - злоупотреблять моим неведением в некоторых аспектах здешнего существования...
- Ну, не возбуждайтесь так, друг мой, прошу вас, - Лион вновь поднял пухлые руки, как бы защищаясь от сенатора, - поверьте мне, я вовсе не хотел вас огорчить, а просто ускорил процесс коммуникации.
- Вы просто поступили бестактно! - сенатор, однако, как ни странно, успокоился.
- Кроме того, вы не только можете делать то же самое, но и...
- Никогда себе такого не позволю, - высокомерно прервал Лиона Марулл, поправляя галстук привычным жестом.
Ну, сдаюсь, сдаюсь, простите, Марулл, - Лион состроил жалостливую гримаску и протянул сенатору извлечённую из воздуха сигару, - раскурим трубку мира в знак примирения. И пусть она будет свидетельством между нами до тех пор, - пафосно проговорил Лион, мгновенно изменив тон, - пока вы сами, сенатор Марулл, не прочитаете чьих-нибудь мыслей и не простите старого бестактного философа.
- Как я уже сказал, никогда себе такого не позволю, - проговорил сенатор вновь остывая. Наступила короткая заминка. Сенатор всё еще сердился и, несмотря на то, что изнутри его распирало любопытство, решил, что прерывать паузу первому будет ниже его достоинства. Поэтому он сделал вид, что тщательно перемешивает ложечкой уже довольно прохладный кофе.
Ваш кофе остыл, дружище, - похоже у Лиона не было проблем с чувством собственного достоинства. «Дружище!» - что за фамильярность, - фыркнул сенатор, однако на этот раз про себя.
Что ж, хочу новый, - с вызовом сказал он. - Немедленно на этот столик!
Марулл даже не понял, в какой момент появился кофе — когда он закончил фразу или ещё в процессе... Но кофе действительно возник прямо перед ним. Сенатор не смог скрыть изумления и на этот раз. - Невероятно, - выдохнул он. Впрочем, устыдившись своего невольного возгласа, он вновь сделал безразличное лицо и добавил: - Впрочем, чего еще ожидать от этого дикого места...
Лион, улыбаясь, смотрел на Марулла, прихлёбывая из своей чашки.
Сенатор, давайте дружить, - неожиданно предложил он. - Вы правда очень приятный собеседник. Солидный мужчина, и, вместе с тем ребёнок в вас еще не умер окончательно. Простите, что говорю так прямо, но, вы знаете... Я довольно одинок здесь. С друзьями здесь туговато.
Сенатор уже собирался было в очередной раз оскорбиться по поводу «ребёнка», но в тоне Лиона было что-то, какая-то подкупающая искренность, печаль... Сенатор сам не понимал что, однако это что-то остановило резкий отпор, который он собирался дать. Вместо этого он почувствовал себя немного неловко. Слегка откашлявшись, он нерешительно начал:
Видите ли, Лион, я не привык играть словом дружба...
- Я понимаю, - прервал Марулла Лион, вновь широко улыбаясь. - Не поймите меня неправильно, мне просто доставило большое удовольствие общение с вами и я хотел бы его продолжить. Так что если не возражаете...
Ну, в общем, не возражаю, - пробормотал сенатор. - Времени у меня тут, похоже, хоть отбавляй.
Времени, дорогой мой друг, тут нет вовсе, - усмехнулся Лион, - так что у нас и впрямь, простите за парадокс, его очень много. Что ж, думаю, вам нужно побыть одному какое-то - опять простите за парадокс - время... А потом я жду вас к себе в гости.
Лион протянул сенатору через стол широкую ладонь и, вновь тепло улыбнувшись, неторопливо вышел из бара.
Сенатор незаметно проводил Лиона взглядом, затем медленно откинулся на спинку кресла - именно такого как нужно - и протяжно выдохнул. Похоже, что спешить ему было некуда, да и вообще куда-либо идти не было никакой нужды. Никаких встреч, никаких бумаг - Марулл почувствовал нарастающий дискомфорт. Раздражённо фыркнув, он вытащил из воздуха зажжённую сигарету и глубоко затянулся.
ГЛАВА 2. ГРАФ Д´ЭГЛИЗ
Будильник негромко пищал на ночном столике, сенатор медленно потягивался и, по многолетней привычке, не вставая, прикидывал, чем будет заполнен сегодняшний день. Конечно, в будильнике совершенно не было нужды. Так же как, впрочем, и в самой спальне, да, сказать по правде, и спать сенатору было совершенно необязательно. Но Марулл всё-таки решил придерживаться своих прижизненных привычек, скурпулёзно вёл счёт дням и часам, и старался существовать так, как привык в течение последних лет.
Леон посмеивался над сенатором, и, во время их вечерних бесед, уверял, что вскоре тот сам откажется от этих неудобств и оценит свободу от всяких временных рамок и оков несовершенства человеческого тела, вроде потребности в сне. Сам Лион однако не чурался привычных земных радостей и с удовольствием предавался различным гастрономическим изыскам каждый раз, когда они с Маруллом встречались.
Однако Марулл сознательно следил за временем, дисциплинированно ложился в постель не позже одиннадцати вечера и вставал в семь утра. Поэтому он точно знал, что находится… ммм… скажем - ЗДЕСЬ - ровно две недели! Сегодня пятница, две недели со дня смерти. - Н-да, ну и бред, - раздражённо подумал сенатор, заводя часы на левом запястье. Он ещё раз потянулся, затем резко сел на кровати и, воткнув ноги в пушистые зелёные тапки, отправился на кухню варить кофе в джезве.
Марулл стоял у плиты, помешивая кофе специальной медной ложечкой, когда раздался звонок телефона из соседней комнаты. Ну да, Лион, конечно, - у них на сегодня как обычно запланировано чаепитие, плавно переходящее в ужин. Сенатор с досадой подумал, что опять воспользовался “этими дурацкими способностями”, чтобы определить звонящего и, чертыхнувшись, выключил плиту, убрал джезву на деревянную поставочку и отправился к телефону.
- Ну что, друг мой, - раздался в трубке как всегда добродушный голос Лиона, - ещё не отказались от ваших привычек варить себе кофе по утрам и разговаривать по этому раритетному ящику господина Бэлла?
- Ну, во-первых,- моментально вскипая заговорил сенатор, - я неоднократно просил вас, Леон, не подглядывать в мой дом! А во вторых, если вам небезразличны наши отношения, имейте снисхождение к моим привычкам, а так же сознательным решениям, которые я, будучи хоть…
- Ах, полноте, полноте сенатор, - как всегда обезоруживающе добродушно прервал Марулла Лион. - Уговор есть уговор, - я никуда не подглядываю, просто я тоже установил себе часы, идущие синхронно с вашими, и знаю, что в это время вы, будучи человеком привычки, всегда варите себе кофе. По моим рассчётам вы как раз должны были его сварить и сидеть с чашечкой в саду, - вот я и позвонил. Так что, без обид, друг мой. Кроме того вы в любой момент можете и сами сделать так, чтобы я не мог, как вы выразились, “подглядывать в ваш дом”, так как наше всемогущество - как мы уже выяснили - заканчивается, когда речь заходит о воле другого человека.
- Да, хххммхррр - сенатор моментально остыл и неопределённо хмыкнул в трубку. - Чем обязан звонку, Лион?
- Да вот, хочу спросить, могу ли я сегодня прийти с другом? Весьма интересная и колоритная личность, уверяю вас!
- Что за личность? - подозрительно спросил Марулл и, зажав трубку ухом, бросил тоскливый вгзгляд сквозь открытую кухонную дверь на остывающую джезву, - Эээ, Лион, вы не возражаете, если я перезвоню через пять минут? - Вы всё-таки ошиблись в ваших подсчётах и кофе я ещё не доварил.
- Да бросьте, Марулл, - в голосе Лиона вдруг прорезалась так раздражающая сенатора снисходительность - возьмите телефон с собой на кухню, а ещё лучше, перенеситесь прямо в сад с горячей чашкой. Мне бы так не хотелось прерывать нашу беседу - это то немногое, что имеет смысл в этом месте. Как говорил Уистен Хью Оден: “Если два человека встречаются и беседуют, то цель этой беседы — не обменяться информацией или вызвать эмоции, а скрыть за словами ту пустоту, то молчание и одиночество, в которых человек существует.” Как точно, а? Только тут начинаешь осознавать, как он был прав!
- Ну, с этим можно поспорить, - ворчливо возразил сенатор
- Давайте, давайте поспорим, - оживился в трубке Лион.
- Поспорим после того, как я сварю себе кофе. Сам! - отрезал сенатор. - А потом вам перезвоню. Всего хорошего!
Сенатор положил трубку и, почувствовав себя победителем, отправился на кухню. Кофе, конечно, уже наполовину остыл. Сенатор вздохнул и воровато оглянувшись, на секунду зажмурился и, подхватив моментально задымившуюся джезву и свою любимую чашку, отправился в сад.
Сад, разумеется, был именно таким, о котором сенатор мечтал последние лет двадцать своей жизни. А если точнее - точной копией его собственного сада в особняке близ Лондона, выполненный, однако, с безупречностью, которой он не мог добиться от своих садовников. Идеально ровная живая изгородь, прямые как стрелы дорожки, засыпанные белым песком и выложенные желтоватыми, абсолютно одинаковыми камнями по сторонам. Цветы росли именно там где им положено, в том количестве, которое соответствовало настроению сенатора на данный момент. Сегодня начали распускаться гладиолусы. Марулл подошёл к ним и задумчиво любовался их стройными стеблями, из которых пробивались алые, розовые и оранжевые лепестки. Сенатор любил цветы, однако никогда не позволял себе долго смотреть на них. Он считал это несолидным. Однако тут… Что теперь? Сенатор даже позволил себе улыбнутся и ещё какое-то время разглядывал гладиолусы, прихлёбывая неостывающий кофе из большой голубой чашки. Затем глубоко вздохнул и направился к развесистому клёну в южном углу сада. Ну как - южному… Сенатор решил считать его южным. Старый клён был в саду на особом положении - ему единственному не было предписано, как расти, куда пускать свои ветви и где вспучивать землю мощными корнями. На Земле клён было строго запрещено трогать садовникам, да и тут, хотя сад выглядел сообразно желаниям Марулла без всяких садовников, - клён был предоставлен сам себе и рос как хотел. Может быть, именно поэтому, сенатора тянуло чаще всего именно сюда, в его развесистую тень?
Сенатор прислонился спиной к тёплому от солнца шершавому стволу и задумчиво тянул кофе, размышляя о том, что делать и как жить - ну, в смысле - существовать, дальше. Он поймал себя на мысли, что думы о покинутой Земле посещают его всё реже. Чего уж там, если честно, то и вообще не посещают. Как-то прочно и, кажется, насовсем в нём утвердилось осознание того, насколько неважными, пустыми и смешными были в сущности вещи, ради которых он жил, боролся, переживал, к которым стремился.. Беспокойства за родных отчего-то тоже не было. Может быть, просто потому, что теперь стало ясно, что концом их пути станет то же, что и с ним теперь? Так зачем же за них переживать? А зачем вообще это всё было? Зачем эти пятьдесят шесть лет мучений, соблазнов, сражений, болезней, переживаний, если финал будет вот таким? Почему бы Творцу было сразу не создать его прямо тут? Кстати… о Творце… Сенатор вдруг сообразил, что пообщавшись с Люцифером, он до сих пор не встречался, собственно, с Создателем. И никаких попыток увидеться с сенатором со стороны Бога тоже пока не наблюдалось. Хм… Сенатор задумчиво пожевал губами. Собственно, кто может ответить на его вопросы лучше Бога? Как он сразу не сообразил. Только вот как с Ним связаться? Вспомнив о своём всемогуществе, сенатор уже почти что принял решение просто пожелать встречу с Создателем, но в последний момент что-то остановило его. - Хмм, - сказал он сам себе. Если Творцу по каким-то причинам пока было недосуг общаться со мной, вероятно у Него на это есть основания… Спрошу у Лиона, - решил он, отгоняя назойливую мысль, что желанию встречи с Творцом помешало странноватое ощущение уж очень смахивающее на боязнь. Кстати… Лион!.. Я же обещал ему перезвонить, - подавив в себе невольную радость от того, что можно переключиться с некомфортных мыслей на дружескую беседу, он поднёс к уху трубку радиотелефона - некий компромиссный вариант, на который он скрепя сердце уговорил сам себя, - и в трубке сразу же загудел добродушный басок Лиона: - Друууг мой, я невероятно рад Вас слышать. Вы не забыли обо мне и это наполняет меня искренней радостью! - Да, Лион, я… Я тоже очень рад, - сдержанно сказал сенатор, с удивлением отмечая и в себе некий всплеск радости. - Так вот, я навещу Вас сегодня вечером с другом. Замечательная личность, поверьте старику! Довольно давно тут находится, похоже, уже нашёл себя в полной мере. Разгадал, так сказать, смысл жизни, взял его за рога и наслаждается процессом. - Очень интересно, - протянул сенатор. - Похоже, Вы говорите о философе, мечтателе, и, кажется, практике. Не сомневаюсь, что это очень приятная личность! - Отвратительная! - тут же ответил Леон. - Нахал, бездельник и самодур. В общем, однозначно вам понравится! - закончил он, и, не дав задохнувшемуся от возмущения сенатору вставить ни слова, оборвал разговор. - До вечера, мой дорогой, до вечера!... И в трубке послышались гудки отбоя. - Вообще-то, уважаемый Лион, я ещё не счёл разговор оконченым, - раздражённо проговорил Марулл, глядя на гудящую трубку. - Вот тебе и всемогущество! Каждый первый творит что хочет а ты - терпи! Впрочем, вспомнив, что и он сам может творить что хочет, сенатор слегка успокоился. Кроме того, он сообразил, что при первом телефонном разговоре именно он бросил трубку, не дослушав Леона и тот, кажется, вовсе не был обиженным. Впрочем, не потому ли он поступил с сенатором также в этот раз? Марулл вновь подозрительно уставился на телефон, а затем со вздохом опустил его в карман халата и от души приложился к чашке.
Делать было совершенно нечего. И зачем только сенатор назначил встречу на вечер? Опять ходить по саду, выравнивать дорожки или делать бессмысленные фокусы, проверяя свои способности? Убедившись, что он может создать себе абсолютно всё, что только можно представить, оказаться в любом месте, которое можно пожелать, ему на удивление быстро это наскучило, и главным развлечением для него стало вечернее общение с новым другом. Но вот беда, чем теперь заниматься до вечера? Сенатор поглядел на часы. Четверть девятого утра… Вот ведь незадача. У него накопилось столько вопросов, да и новым гостем, что ни говори, Лион его заинтриговал. Может предложить Лиону прийти пораньше? А вдруг у него дела? А вдруг дела у его друга? Сенатор поморщился, вспомнив, что это по сути не имеет никакого значения, и ход времени на земной манер он организовал себе сам. А местные старожилы каким-то образом прекрасно обходятся без счёта часов и минут, и удивительным образом умудряются повсюду появляться когда нужно и успевать всё, что хочется. А какого чёрта, собственно? - сказал себе сенатор решительно. Он щёлкнул пальцами, и, на мгновение задумавшись, устремил взгляд на появившийся перед ним на садовом столе смокинг. Идти в спальню, снимать халат и облачаться в в вечернюю одежду решительно не хотелось и сенатор, вновь на всякий случай оглянувшись, щёлкнул пальцами ещё раз. Через мгновение, поправив бабочку, и оглядев себя с головы до ног в появившемся перед его взором зеркале, он откинул фалды смокинга, уселся на садовую скамейку и, прикрыв глаза, проговорил: А теперь… Теперь да будет вечер!
И стал вечер.
…
Были сумерки, и в свете почти зашедшего солнца сенатор увидел, как в конце сада открылась калитка и две неясных фигуры, войдя, направились к сенатору. Впрочем, оказалось достаточным лишь мимолётного пожелания, чтобы сенатор смог прекрасно разглядеть обоих вошедших. Пухлого невысокого Лиона сложно было не узнать и без этого, а вот на его спутнике сенатор остановил свой взгляд более пристально, пользуясь секундами, пока оба гостя продвигались к нему, неспешно шагая по идеально ровной дорожке. Оба были одеты в строгие костюмы, на шее Лиона красовалась чёрная бабочка с небольшим алмазом посередине, а его спутник - высокий, прекрасно сложенный, с загорелым лицом, казался ещё выше из-за надетого на голову громоздкого цилиндра, в котором его силуэт напомнил Марулу Авраама Линкольна с классических американских изображений. Издалека, из-за гибкой походки и стремительности движений ему показалось, что спутник Лиона очень молод, однако, когда тот подошёл ближе и Марулл смог разглядеть его лицо, он увидел, что тому на вид ему не менее пятидесяти, а скорее около шестидесяти лет. В руке он держал трость, на которую, впрочем, не опирался, а указывал ею Лиону то на клумбу гладиолусов, то на грядку земляники, говоря ему что-то вполголоса. Сенатор с удовольствием отметил, что и Лион сегодня снизошёл до того, чтобы одеться подобным образом, зная, как сенатор чтит классические правила традиционного этикета. Марулл уже несколько раз намекал другу, приходящему на встречи то в простых черных брюках и рубашке, а то и вовсе в джинсах и свитере, что строгий костюм или смокинг демонстрируют по его мнению уважение к собеседнику. Лион обычно только посмеивался, однако сегодня не только облачился в костюм сам, но и, очевидно, попросил об этом своего спутника. Гости приблизились и сенатор, встав, направился им навстречу. - Добрый вечер, господа, - негромко произнёс он, протягивая руку Лиону. - Друг мой, здравствуйте, - с теплотой и явной радостью ответил тот, широко улыбаясь и, ответив на рукопожатие, сдавил другой рукой плечо сенатора. На объятия он, секунду поколебавшись, не решился, видимо, увидев торжественно-официальное выражение лица сенатора, - знакомьтесь, - это мой друг, о котором я Вам говорил, - граф дЭглиз. - Очень рад, сенатор Марулл - сказал сенатор, высвобождаясь от рукопожатия Лиона и стараясь придать своему лицу выражение сдержанного радушия, достоинства и лёгкой снисходительности. Впрочем, заряд хлопнул вхолостую, так как собеседник лишь мельком взглянул на Марулла, сунул ему крепкую ладонь и продолжил оглядывать сад. - ДЭглиз. - представился он просто, - Слушайте, а что это у вас за хрень посреди сада? - Вы о клёне?- удивлённо поднял брови сенатор. - Да, это дерево. Клён, значит? Хм… - Чем оно Вас заинтересовало, - спросил сенатор, слегка напрягшись. - Ну как же… дЭглиз приблизился к дереву и, задрав голову, с интересом стал его осматривать, - у Вас тут всё такое правильное, ровненькое, прям тошнит, - а дерево - корявое и несимметричное. Неаккуратненько! - заключил он после небольшой паузы и, переглянувшись с Лионом внезапно громко рассмеялся. Лион тоже улыбнулся, видимо какой-то, лишь им обоим понятной шутке. Сенатора, само собой, покоробило бесцеремонное начало разговора, он недовольно засопел, однако решил не позволить раздражению счесть его негостеприимным и протянув руку в направлении трёх плетёных кресел, стоящих вокруг небольшого столика, сказал: - Присаживайтесь, господа, Лион, друг мой, спасибо, что нашли… ммм… время для визита, граф дЭглиз, чувствуйте себя как дома, очень рад знакомству! Лион рассказывал о вас лишь хорошее, хоть и немного. - Хорошее? Обо мне? Лион? - я себе представляю, - засмеялся дЭглиз, пружинисто садясь в одно из кресел и закидывая длинную ногу за ногу, - интересно…- Он бросил взгляд на Лиона и на мгновение, казалось, задумался. - Нахал, бездельник и самодур! - процитировал он. - Что ж, лестная рекомендация, спасибо, дружище, - и он вновь заразительно засмеялся. - Впрочем, нельзя не отметить - весьма точная. Так и есть! Нахал, самодур - это определённо мои главные достоинства, ну и бездельник - само собой, тоже, как, впрочем и все остальные здесь находящиеся. - Я смотрю, - сказал сенатор, степенно опускаясь в соседнее кресло, - читать мысли друг друга между вами моветоном не считается? - Ха! Об чём вы говорите! Конечно не считается, - весело ответил дЭглиз, - так гораздо проще общаться, поверьте! - Я уже пытался убедить в этом нашего дорогого Марулла, - вступил в разговор Лион, в свою очередь садясь в кресло и раскуривая взявшуюся из воздуха трубку. По саду поплыл сладковатый запах табака смешанного с кусочками сухого чернослива - любимой смеси Лиона. - Но он пока ещё в тисках мирских предубеждений. - Не предубеждений, - возразил сенатор, - а элементарных правил вежливости и порядочности! - Было очень вежливо и порядочно с вашей стороны, дружище, - ухмыльнулся дЭглиз, - только что втирать мне, что этот пройдоха Лион говорил обо мне что-то хорошее! Сенатор слегка покраснел.. А ведь верно, - пронеслась у него мысль, - я слукавил просто по привычке, ради соблюдения каких-то правил вежливости, а по-сути просто соврал, и тут это моментально раскрывается. Хм.. Надо быть осторожнее… - Не осторожнее, а просто наплевать на все условности и на то, что там кто про Вас подумает, - я так считаю, - сказал дЭглиз, мановением руки превративший свой садовый стул в кресло качалку и немедленно начавший раскачиваться взад-вперёд. - Мои мысли попрошу не читать!, - взвился Марулл, - я в состоянии сам решить, какую информацию я желаю дать моим собеседникам, а какую-нет! - Дружище, да какие проблемы? Закройтесь, да и всё. Вы тут устанете обьяснять всем и каждому, какая Вы мимоза. - Я попрошу вас воздержаться от подобных эпитетов, - проговорил сенатор, чувствуя, что вновь начинает раздражаться, - мы не настолько близко знакомы, чтобы Ваше обращение “дружище” или уж тем более “мимоза”... - О, Боже, - простонал дЭглиз, бессильно обвиснув в кресле, и устремляя глаза в небо, - Марулл, какой Вы зануда! Лион, как вы ещё не окочурились с ним от тоски? Мы общаемся всего пару минут и уже чувствую, что заражаюсь вирусом добропорядочности. Тут работать и работать. - Ну, знаете! - Марулл приподнялся в кресле, гневно глядя на дЭглиза. - Вы, сударь… Вы… - Хам и самодур, - Вам же Лион уже сообщил. - Вот именно! - возмущённо проговорил сенатор! - За это его и любим, - посмеиваясь отозвался со своего кресла Лион. - Марулл, - вдруг посерьёзнев сказал дЭглиз, сев прямо и уперев локти в колени, устремил доброжелательный взгляд на сенатора, - не сердитесь, прошу Вас. Я думаю, Вы очень скоро придёте к осознанию того, что тут каждый из нас может быть таким какой он есть, совершенно не опасаясь молвы, мнения окружающих, последствий и тому подобных условностей, - Вы мне весьма симпатичны, хотя и внушаете безусловную… хм… жалость Вашей зажатостью. Думаю, мы подружимся! Примите первый совет как от Вашего нового друга, - и дЭглиз чуть пододвинув кресло к Маруллу, положил руку ему на плечо, - будьте таким какой Вы есть и плевать на то, что про вас подумают. Вам теперь абсолютно нечего терять, дружище! - Что ж, извольте, - сенатор совершенно неожиданно для самого себя решил принять вызов, - должен признаться, Вы мне тоже отчего-то симпатичны. Как это не удивительно, учитывая ваши манеры. Однако я уже почти готов вышвырнуть Вас отсюда за Ваше панибратство и не удивлюсь, если Вас регулярно исключают из разных приличных компаний! - Ну вот! Вот! - дЭглиз явно обрадовался откровенности сенатора, - согласитесь, что говорить то, что думаешь несказанно лучше чем занудствовать! - Он откинулся на спинку кресла и проговорил: - Что-то тут становится темновато, вы не находите, друзья? В саду и впрямь окончательно стемнело и были видны лишь силуэты трёх сидящих в креслах собеседников. - Я открыл хороший способ, - решил похвастаться Марулл, - достаточно лишь пожелать видеть в темноте и вы… - Способов куча, - прервал его дЭглиз, - и вы, старина, разумеется, выбрали самый скучный из них, - подумайте же, умоляю, как можно решить этот вопрос поинтереснее! Сенатор принял твёрдое решение не обижаться, тем более, что, к его удивлению, ему весьма понравилось следовать совету дЭглиза и говорить то, что лежит на сердце, а не пропускать всё через фильтры того, как что воспримут, какое мнение о нём сложится, какие последствия для его статуса это повлечёт и так далее. Марулл прислушивался к этому незнакомому или, скорее, давно забытому ощущению детской непосредственности, искренности. Граф, казалось, за минуту смог поколебать в сенаторе то, что годами сковывало, связывало и заставляло его быть вовсе не тем, кем ему хотелось. Марулл прямо высказал графу то, что он думает, и вместо натянутости между ними напротив возникло что-то тёплое, доброе, дружеское.. Поразительно, - подумал сенатор. Почему я не попробовал этого раньше?... - Сенатор, Вы с нами? - с лёгким беспокойством спросил Лион. - Да, простите, я немного задумался, - ответил сенатор. Он слегка потряс головой, - что ж, - сказал он, - вы просите избрать менее скучный способ разогнать темноту? Извольте! Он на секунду закрыл глаза, замер… И сквозь сомкнутые веки увидел, что вокруг стало гораздо светлее. Он открыл глаза и улыбнулся… Да, точно так как он хотел! Сад наполнили медленно порхающие, похожие на медуз, огоньки. Он видел подобных в каком-то фантастическом фильме, - и теперь решил осветить сад таким образом, - розовые, сиреневые, белые и ярко-зелёные, они кружились в чарующем танце, пролетая меж ветвей клёна, между засыпающими гладиолусами и переливались разными оттенками, однако сад при этом непостижимым образом оставался освещён ровным розоватым светом. - Красота, - одобрительно прищёлкнул языком дЭглиз, - Марулл, да Вы - романтик - Я говорил, - с улыбкой сказал Лион, - в этом ржавом сундуке запрятано много сокровищ, граф! - Хм… - хмыкнул сенатор.. - Слова собеседников были ему приятны, несмотря на сомнительную комплиментарность в метафоре Лиона. - Этот сундук и сам не такой уж и ржавый, - сказал он. На себя посмотрите, господа, - добавил он неожиданно для самого себя. - Да, мы ужасны, - самокритично признал дЭглиз, любуясь полётом светлячков у себя над головой, - а особенно этот дурацкий маскарад, в который нас втиснул гостеприимный Марулл. - Лион, дружище, я больше не выдержу, - он хлопнул в ладоши и моментально оказался в потёртых джинсах, красной клетчатой рубахе и ковбойской шляпе. - Уффф, - выдохнул он и с явным удовольствием потянулся в кресле. - Неужели Вам доставляет удовольствие запихивать себя в эту консервную банку, Марулл?
Сенатор уже хотел по привычке холодно возразить, сказав что-то вроде того, что существуют правила приличия и уважения к хозяину дома, который имеет право выражать пожелания о дресс-коде на своём приёме, однако заставил себя промолчать и, сделав глубокий вдох, решил опробовать свою новообретённую способность и сказать то, что думает на самом деле... А что он собственно думает на самом деле? Марулл вдруг с удивлением обнаружил, что на самом деле он никогда и не задавал себе этот вопрос - а нравится ли ему носить смокинг? Это настолько его поразило, что он зажмурился и медленно проговорил: погодите, граф, прошу Вас.. Я сейчас попытаюсь сказать Вам правду.. В саду повисла неожиданная тишина. Лион внимательно смотрел на сенатора исподлобья, дЭглиз сидел совершенно неподвижно… - Нет… - наконец нерешительно проговорил сенатор… Нет.. Чёрт возьми, мне не нравится носить смокинг! И видят небеса, - продолжил он всё более крепнущим голосом, - я его по-правде говоря, вообще, ненавижу не меньше Вас, граф… Сенатор замолк и тишина, казалось, стала осязаемой. Он почти ощущал кожей, что с ним происходит что-то чрезвычайно важное и его собеседники тоже этим прониклись и почтительно отдают дань этой тишине, не оскорбляя важность момента ни малейшим звуком. - Браво, - наконец проговорил Лион глухо.. - Браво, друг мой.. Две недели! Вам понадобилось две недели на то, чего многие не достигают и за годы. - Что ж, осталось приодеть нашего модника, - раздался весёлый голос дЭглиза и напряжение моментально спало, - Ну уж нет, - проговорил сенатор, - я сам! - Конечно, конечно сам, - вскинул руки дЭглиз, - глядя на созданных Вами светлячков я не сомневаюсь, что Вы справитесь! - Сенатор на мгновение задумался и постарался, углубившись в себя понять, во что он на самом деле хочет быть одет. Это оказалось не так просто, - он настолько привык думать, какое впечатление должен произвести а не о том, чего в действительности хочется ему, что у него совсем не сразу получилось на этом сосредоточиться. Ощущение было непривычным, невероятным, - он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО может одеться так, как ему удобно и приятно! И никто не будет вправе его осудить, сделать какие-то выводы о нём, а если и сделает, сенатор вправе не обращать на это никакого внимание. Это ощущение свободы было столь опьяняющим, что сенатора захлестнула волна необьяснимой радости. Свобода! - думал он, - Боже мой! Какой потрясающий вкус у свободы! И я кажется начинаю понимать, что это вообще такое! Я хочу.. Я хочу… Да… Кажется так.. Именно так… - Ну вот, раздался над его ухом голос дЭглиза, - стал типа человек. Браво ещё раз! За это надо выпить! Марулл открыл глаза и оглядел себя. Поношеная, потёртая рубаха в клетку, простые хлопковые штаны и.. Да! Подтяжки! - Боже, как я люблю подтяжки, - прошептал сенатор, слегка оттянув их большими пальцами и со щелчком отпустив. Вот так! Свободно и легко! И он улыбнулся.
…
После довольно продолжительной паузы, во время который каждый из троих собеседников пребывал в своих мыслях, дЭглиз наконец прервал молчание, встал с кресла, громко, с хрустом потянулся и сказал: - Ну что ж, господа, давайте немного пройдёмся, у меня уже ноги затекли. У Марулла ничего не затекло, напротив, он ощущал необыкновенный уют и с радостью провёл бы в кресле хоть весь вечер, однако ему не хотелось портить гармонию, напротив, он обнаружил в себе искреннее желание сделать дЭглизу приятное и он с готовностью поднялся с кресла. - Ах, граф, - с деланным страданием в голосе простонал Лион, - вот ведь непоседливый человек. Так хорошо сидели… Беседовали… - Спокойствие, Лион, - беседовать мы можем и дальше, - давайте, дружище, давайте, поднимайтесь, растрясёте немного ваш драгоценный жирок, - от вас не убудет. Не принуждайте меня заставить кресло исчезнуть из-под Вас как в прошлый раз! - О, нет, Вы себе этого больше не позволите, - возразил ему Лион с наигранным гневом.. - Да, не позволю, - с сожалением вздохнул дЭглиз, - Вы, негодник, черезчур злоупотребляете Вашим всемогуществом. - Но прошу Вас по дружбе, давайте прогуляемся по этому чудесному саду или, знаете что? Давайте сыграем партию в дартс! - В дартс? - удивился сенатор. - Ну да. В дартс. Такая игра, - нужно кидать дротики в круглую мишень и… - Разумеется, я знаю, что такое дартс! - Я - англичанин, - чопорно проговорил сенатор, - только вот у меня… Сенатор чуть не брякнул “у меня нет дартса”, - но вовремя сообразил, что скажет глупость и попытался более осмысленно закончить фразу, - у меня… ммм… давно не было практики. Вышло не сильно лучше, но собеседники, похоже, вежливо не заметили неуклюжести слов сенатора. - Что ж, позвольте, - дЭглиз взмахнул рукой, перед друзьями появилась большая круглая мишень и электронное табло рядом, на котором зажглись строки с цифрами- три раза по 501. - Нужно указать имена игроков, - сказал граф и рядом с каждой строкой возникли имена. - Мастер, Лентяй и Зануда, - прочитал Марулл. Очень вежливо! - пробормотал он, чувствуя, однако, что его губы растягиваются в улыбке. - Вам не кажется, друг мой - обратился он к Лиону - что нужно слегка подправить имена? - Несомненно надо подправить, - приблизился к ним Лион, - а то, помилуйте, какой же я Мастер? Он прищурился и надписи сменились на: Хвастун, Философ и Новичок. - Вот так будет лучше, - сказал он, - а главное, сразу понятно, кто есть кто.
- Что ж, я, похоже, Новичок, - это справедливо, - сказал сенатор, - изволите начинать, джентельмены?
- Давайте Вы первый, сенатор, - сказал дЭглиз, - должна же быть у вас хоть какая-то тень надежды на победу. И он передал Маруллу три серебристых дротика. Сенатор взвесил их в руке, - хм.. то, что надо. Тяжёленькие, идеально сбалансированные. Что ж… Марулл неплохо играл в дартс при жизни, и пару раз ему даже удавалось закончить раунд пятнадцатью дротиками, что было весьма неплохо для компаний, в которых ему доводилось играть. Марулл прищурился, прицелился в тройную двадцатку и лёгко размахнувшись пустил дротик. Точно в цель! Сенатор улыбнулся, взвесил в руке второй и запустил в мишень. Дротик опять попал в точности туда, куда Марулл целился… У сенатора всего пару раз в жизни получалось попасть дважды подряд в тройную двадцатку и его начали одолевать некоторые подозрения. Впрочем, третий дротик уже был готов к броску и сенатор, почти не целясь, пустил его в мишень. Тот вонзился рядом с первыми двумя с лёгким щелчком ударив оперением об оперение. - Нда… - разочарованно протянул дЭглиз, уперев руки в бока - вот уж не думал, что вы совершенно не умеете играть! - В каком смысле? - удивился сенатор, - тройная двадцатка, граф! - Не уверен, что многие смогут это повторить… - Смогут, смогут, - проворчал дЭглиз, - подойдя к мишени и выдёргивая из неё дротики, - сможет каждый первый, господин зануда! Лион, вы что, не научили сенатора играть? У вас было две недели, боже мой, чем вы занимались? Неужели из-за Вашей душеспасительной трепотни у вас не хватило времени ни на что толковое? - Да, каюсь, мы ещё не дошли до игр, - сокрушённо проговорил Лион и взял сенатора за плечо, - однако это дело поправимое, дЭглиз, уверяю Вас, мы сегодня же составим вам достойную партию! - и обратившись к ничего не понимающему сенатору он со своей неизменной улыбкой сказал, - Марулл, друг мой! Не забывайте, где мы находимся и по каким законам существуем. - Поясните, Лион, я Вас не понимаю. Но с радостью готов выслушать. Что Вы имеете в виду. - Друг мой, Вы обладаете абсолютным всемогуществом и Ваши желания имеют свойство исполняться моментально. - Да, разумеется. Это я уже понял. И что? - спросил сенатор, начиная, впрочем, догадываться к чему клонит Лион. - Ну, думаю, вы и сами сможете ответить на вопрос, что произойдёт, если Вы, взяв три дротика, захотите, чтобы они попали точно туда, куда Вам хочется.
- Хм.. Ну.. Разумеется, они туда и попадут. - Разумеется, - грустно сказал Лион, пожимая плечами. Вам дано всемогущество без подвоха, дорогой друг. Ваша воля исполняется именно так как вы и в самом деле хотите. Как, впрочем, и наша, - с чуть заметным оттенком печали вздохнул он, заложив руки в карманы. - Момент, момент, - нахмурился сенатор, попеременно глядя то на Лиона, то на дЭглиза, - в чём же тогда вообще смысл играть в дартс? Если сталкиваются три всемогущества, мы же все трое можем пожелать всегда попадать точно в цель, верно? Какой же тогда интерес? - Абсолютно никакого, - сказал дЭглиз, - честно говоря я ожидал, что вы это сообразите до того, как столь виртуозно выбьете три тройных двадцатки! - Так а как же тогда? - вскричал сенатор. - Получается, Вы меня разыграли? Соревноваться вообще не имеет никакого смысла? - Имеет, друг мой, имеет, - улыбнулся Лион и, подняв палец, продолжил - если Вы намеренно ограничите своё всемогущество! - Это как? Что же мне, нарочно бить мимо цели, чтобы игра стала интереснее? - Нет, дружище, это тоже убило бы всякий интерес, - терпеливо сказал Лион, взяв сенатора под локоть, - специально бить мимо цели - не нужно, да и имеет столько же смысла, сколько и бить всегда точно в цель, - если попадание зависит только от Вашего желания - грош цена такой игре. Чтобы игра получилось интересной, мы все трое должны сознательно уменьшить свои способности. - А разве это не одно и то же, что и поддаваться? - спросил сенатор.
- Мы очень хотим верить, что нет, - вздохнул Лион. - Совершенно точно - нет, - подал голос дЭглиз, - не слушайте этого старого нытика, - смотрите, всё просто, - на время нашей с вами игры мы принимаем решение играть на том уровне, который у нас был при жизни. Полагаю, он у нас примерно равный. Ясно? - Ну… - пробормотал Марулл, - вроде ясно.. Что ж, давайте попытаемся. - Он вновь взял дротики в руку, выбрал один из них, размахнулся, прицелился и выпустил его в мишень. На этот раз дротик воткнулся на сантиметр выше намеченной цели. Сенатор сосредоточился и искренне попытался как мог хорошо прицелится, при этом сознательно проговорив в мыслях, что хочет пользоваться исключительно умением, которое у него было на Земле. Второй дротик ушёл ещё выше чем первый. - Ну, ну, дружище, поддаваться тоже не нужно, - услышал он насмешливый голос дЭглиза над ухом, - или Вы и впрямь так отвратительно играете? В сенаторе заиграла гордыня, однако он подавил в себе низменное желание всё же воспользоваться “читингом” при третьем броске и вновь бросил дротик исключительно с отпущенным ему дарованием и приобретенным при жизни умением. Третий дротик вошёл существенно ниже цели, однако тоже попал в двадцатку, хоть и не в тройную. - Три по двадцать, - не так уж плохо, - проговорил Лион, похлопывая сенатора по плечу. - Так-с, ну давайте-ка я, - с азартом сказал дЭглиз, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Добавим-ка немного света, - светлячки вокруг мишени замерцали чуть ярче, и дЭглиз, прищурившись замахнулся дротиком. - Постойте-ка, - сказал сенатор, - простите, друг мой, дЭглиз, я ни в коей мере не сомневаюсь в вашей порядочности, но… так сказать для общего развития и понимания правил, по которым нам тут приходится жить, - как я могу быть уверен, что… - Что я играю честно? - перебил его дЭглиз, не переставая целиться - это очень просто, дружище! Ради этого вопроса не стоило сбивать мне так хорошо взятый прицел, - и он выпустил дротик, со свистом вонзившийся в поле с цифрой “18”. Ну вот, - огорчённо сказал он. - Господа, не болтайте под руку! Или это ваша тактика, Марулл? Если так, то я на вас обижусь. - Нет, нет, что Вы, ни в коей мере! - поспешил оправдаться сенатор, слишком поздно сообразив, что дЭглиз явно говорит невсерьёз. - Цельтесь на здоровье, я буду нем как рыба, обещаю Вам. - Ну вот ещё, - ворчливо сказал Лион, - учитесь, граф, целиться под давлением, - а я пока обьясню сенатору главное правило, по которому мы тут, собственно, существуем. Это не займёт много времени, так как мы его уже не раз с Вами упоминали. - Свобода воли? - спросил сенатор. - Совершенно верно, свобода воли каждого из нас, - торжественно провозгласил Лион, поглядывая на дЭглиза, целившегося вторым дротиком. Иначе говоря наше всемогущество абсолютно и безгранично до тех пор, пока не вступает в конфликт с волей другого человека. Вы не можете предпринять по отношению к нему ничего, чего он не хотел бы. - Иначе говоря, если Вы хотите кого-то обмануть, а тот этого не желает, то у Вас это не выйдет. - Интересно, - протянул сенатор, - а если я захочу, скажем, стукнуть кого-нибудь по голове? - То у вас это получится исключительно, если этот самый другой не будет возражать. А если он захочет, то может навсегда оградить себя от общения с Вами. И Вы не сможете абсолютно ничего с этим сделать, - развёл руками Лион. - Впрочем и Вы сами имеете всю власть не позволить никому сделать против Вашей воли что-либо по отношению к Вам!
Вот Вы, например, хотите, чтобы дЭглиз играл с Вами честно? - Конечно, - сказал сенатор, - и я его обыграю абсолютно честно! Иначе какой интерес? - Ну это ещё бабушка надвое сказала, - сказал дЭглиз и всадил дротик в тройную двадцатку? Видали, сенатор? Это Вам не мелочь по карманам тырить? - Что? - удивился Марулл - Не обращайте внимания, - засмеялся дЭглиз, - это такая присказка из одного старого азиатского фильма. - Ну так вот, - продолжил Лион, - при всём своём всемогуществе дЭглиз не может пожелать обмануть Вас. Вернее, пожелать-то он может, но так как это влияние напрямую на вас, то Вы можете его заблокировать. И сразу узнаете, если граф обманывает и использует читинг. - Хм.. нда… Немного же радости в таком всемогуществе, - протянул сенатор, призадумавшись. - Ага, вы, кажется, начинаете понимать, как нас развели, дружище, - весело проговорил дЭглиз, целясь третьим дротиком, - ценность всемогущества существенно падает с ростом количества обладающих им дураков вокруг вас, не так ли? Если все вокруг всемогущи - получается, никто не всемогущ, а, сенатор? Мысль сенатору совершенно не понравилась, и он помрачнел..
- Какое-то фальшивое всемогущество, - сказал он через пару секунд, тряхнув головой, - неполноценное! - Ну, как сказать, - улыбнулся Лион, подойдя к мишени и вытаскивая дротики, - полагаю, оно точно такое же, какое и у самого Бога. - Эта мысль показалась сенатору очень важной, кроме того он вспомнил, что как раз и собирался спросить у Лиона насчёт Бога. - Поясните, Лион, - попросил он, подходя к другу поближе. - Извольте, - философ встал на линию перед мишенью, долго смотрел на неё, а потом внезапно выпустил все три дротика один за другим, почти без паузы. 20, 20, 60, - ого! - сказал сенатор, невольно приподняв брови. - Так вот, - продолжил Лион, подходя к мишени и вновь вытаскивая дротики чтобы передать их сенатору, - абсолютно всемогущий Бог оградил своё всемогущество волей человека на земле. И не может заставить человека сделать ничего, что человек ему не позволяет. Это же основа христианской веры, Марулл, вы что, не читали Священное Писание? - Ну как…- смутился сенатор, - что-то читал, конечно… Евангелие.. Псалтирь. - Ну так там эта мысль вполне чётко прослеживается, друг мой. Да и если чисто логически представить себе, что вся та ерунда, которая творится на Земле происходит по воле Бога, и он в состоянии моментально всё исправить, но не делает этого, - большой вопрос, захочется ли верить в такого странного Бога, столь жестокого по отношению к своим творениям.. - Так и почему же происходит эта самая “ерунда”? - спросил сенатор, беря дротики из руки Лиона. - Видите ли, друг мой… - начал Лион, но его прервал весёлый голос дЭглиза, подошедшего к философу сзади и приобнявшего его за плечи - Сенатор, прежде чем наш дорогой Лион закатит вам лекцию на полчаса, из которой Вы всё равно ничего не поймёте - слушайте историю: - Приходят люди к Богу и говорят: Господи, отчего всё так ужасно? Отчего в мире войны, убийства, насилие? Бог удивлённо говорит: А вам что, это всё не нравится? - Ну конечно нет, Господи!
- Ну так не делайте этого!
И дЭглиз громко расхохотался. Лион тоже улыбнулся, однако сквозь эту улыбку сенатор вновь уловил грусть: Что ж, сенатор, приходится признать, что эта притча частично передаёт суть.. Великий Бог творит небо, землю, всё на земле, а затем - человека, по образу и подобию своему. Человека, способного вместить невместимое, обьять необьятное.. По образу и подобию.. - повторил Лион задумчиво. И дальше - Бог даёт человеку свободу - выбрать жизнь с Богом, в послушании и благословении, либо - жить, самостоятельно решая, что хорошо, а что - плохо. - Это вы откуда знаете, Лион? - спросил сенатор. Диалог настолько захватил его, что он забыл о зажатых в кулаке дротиках и взволнованно продлолжил: это Вы узнали тут? - Ну что Вы, друг мой, - протянул Лион, - это всё написано в первой же главе Библии, - Бог посадил в райском саду дерево познания добра и зла, но запретил человеку есть с этого дерева. - Ага, запретил, значит? - воскликнул Д´Эглиз, отошедший к небольшой розовой клумбе в середине сада и с неудовольствием оглядывая идеально симметричный розовый куст - то бишь, всемогуществом-то, выходит, воспользовался по полной? И указал человеку на его место! - Запретил, но дерево-то посадил, - веско сказал Лион. Дерево оставил в зоне досягаемости и никак и ничем не оградил. То есть, у человека был свободный выбор - есть с этого дерева или нет. В этом и есть глубочайший смысл, - Бог знал, как для человека будет лучше. Он не скрывал этого от человека, предостерёг его… Но выбор пойти другой дорогой ему был дан с самого начала. Выбор честный, без подвоха. Когда человек этот выбор сделал, Бог не стал пользоваться всемогуществом, чтобы вернуть его. Он бесконечно уважает наш выбор, сенатор. - Хм.. я готов с вами согласиться, что данное нам всемогущество примерно такое же, - задумчиво сказал сенатор. - Да, Марулл, Вы можете делать абсолютно всё, что Вам вздумается, однако не можете принудить другого даже в малости. - Но ведь Бог-то может? - возразил сенатор. Он же может создать обстоятельства, которые иначе как принуждением не назовешь? - Ой ли? - прищурился Лион, - видите ли… - Это всё очень хорошо, господа, раздался из глубины сада голос дЭглиза - вас дико интересно слушать и всё такое, но позвольте напомнить, что мы играем. Или вы сдаётесь, команда зануд? Сенатор вздохнул и подошёл к линии для броска.
ГЛАВА 3. РОСИНАНТ И БУЦЕФАЛ
Марулл стоял перед зеркалом в ванной комнате и чистил зубы, периодически поглядывая на большие часы, стоящие на полке. Ровно через две с половиной минуты он закончил, прополоскал рот и вытер его белым вафельным полотенцем. Сенатор упрямо продолжал поддерживать иллюзию прежней жизни хотя бы даже и исключительно распорядком дня. Он продолжал считать часы, заставлял себя спать, просыпался в определённое время по будильнику, брился и чистил зубы, прежде чем выпить кофе и войти в новый день. Говоря откровенно, он периодически нарушал собственные правила, заставляя время то идти быстрее, то напротив, замедляя его бег. Вчерашний вечер, к примеру, сенатор существенно удлиннил, так как искренне наслаждался общением с Лионом и новообретённым другом, графом дЭглизом.
Никаких срочных дел у Марулла теперь, само собой, не было, его не подгоняли никакие обязанности, срочные дела, физиологические потребности, так отчего же не сделать вечер немного продолжительнее? Сенатор хмыкнул, чувствуя, что находится на грани проигрыша десяти долларов. Именно на эту сумму дЭглиз вчера заключил с ним пари, о том, что не пройдёт и месяца, как сенатор оставит “эту фигню” и будет жить без всякого времени “как все нормальные люди”. - Ну уж нет, дЭглиз, - упрямо сказал сенатор и погрозил пальцем своему отражению в зеркале,- порядок должен быть! Иначе мы тут совсем погрязнем в хаосе. Сенатор щёлкнул выключателем, гася свет в ванной и прошёл в кухню, чтобы сварить себе кофе и обдумать планы на сегодня. Первые дни своего пребывания здесь, он подумывал о том, чтобы завести прислугу, какую-нибудь леди средних лет, которая бы вставала за час до него, варила кофе и готовила ему завтрак, но что-то удерживало его от того, чтобы сотворить живого человека. Теперь же сенатора коробило от самой мысли - создать служанку для разыгрывания спектакля, когда он может сотворить и кофе и завтрак мановением руки. Да даже и вовсе без мановения. Вовсе отказываться от условностей сенатор, однако, был отказываться не намерен, а вернее - пока не готов. Он прополоскал джезву, которую не помыл вчера, наполнил её водой из крана, насыпал кофе из пакета и поставил на огонь. Взгляд его упал на холодильник, где магнитиком с изображением Тауэра - точно таком как в его лондонском доме - были прикреплены две картонные полоски. Сенатор хлопнул себя по лбу! Как же он мог забыть о подарке дЭглиза! Вопрос с планами на сегодня моментально прояснился. Он должен заехать за дЭглизом и они вместе поедут на футбол! Что за футбол может быть в месте, где Марулл находился, сенатор представления не имел, однако он намедни обещал дЭглизу не пользоваться возможностью всезнания и не лишать его удовольствия самому всё ему рассказать по дороге на стадион.
Будучи с детства поклонником “Арсенала”, сенатор в молодости совершил страшный грех, перейдя в стан болельщиков “Челси”, исключительно из-за того, что не пристало британскому сенатору болеть за грубых и шумных “Канониров”. Это предательство мучило сенатора всю жизнь и, попади он сейчас назад, в Лондон, со своими новыми знаниями и обретённой свободой от условностей и людских мнений, он бы без раздумий сорвал синюю футболку с фамилией ненавистного Лэмпарда, носимую им последние годы при посещении “Стэмфорд Бридж” , и с гордостью надел бы трико Бергкампа, Анри или Иана Райта и вернулся бы в родные пенаты “Хайбери”. Сенатор обожал футбол, гул стадиона, толпы болельщиков, таинство, происходящее на поле, и потому весьма опасался разочарования от сегодняшнего дня. Что за радость смотреть футбол, где играют всемогущие игроки? Кстати, кто вообще играет? дЭглиз лишь напустил туману, заявив “вам понравится, дружище, не сомневайтесь, не будь я граф дЭглиз! Впрочем, если откровенно, я на самом-то деле не граф и вовсе не дЭглиз, но вы всё равно не сомневайтесь!”. Сенатор повертел в руках подаренные дЭглизом билеты, на которых был нарисован красиво переливающийся футбольный мяч, но не было никакой информации, что обычно стоит на билетах. Весь текст дЭглиз с билетов убрал, заявив, что иначе не будет сюрприза, а он хочет полюбоваться на лицо сенатора, когда тот окажется на стадионе и увидит, кто же будет участвовать в игре. Марулл бросил ещё один взгляд на часы и отправился собираться, с лёгким раздражением вспомнив вчерашний насмешливый ответ дЭглиза на вопрос, во сколько и куда за ним заехать, - Дружище, Вы всё время забываете, где мы находимся и какими способностями обладаем, - сказал он тогда, покровительственно похлопав сенатора по плечу. - Вы заезжаете ко мне, когда захотите, а я приму вас, когда захочу я. И это чудесным образом получится совершенно одновременно! Сенатор, однако, упёрся и настоял на том, чтобы договориться о точном времени и дЭглизу пришлось, пожав плечами, уступить. - Ладно, сенатор, пусть будет шесть вечера! Что ни сделаешь для друга. Всё равно у меня будет шесть вечера, когда я сам захочу. То, что вчера сенатор записал себе в маленькие победы, сегодня показалось ему явной глупостью и он мрачно посмотрел на будильник, показывающий восемь утра. - Ну и что теперь делать до вечера? - спросил он сам себя. Досадливо крякнув, он залпом выпил кофе, снял с холодильника два билета и сунул в карман брюк. Затем вздохнул, на секунду прикрыл глаза и, глянув на часы, на которых было без пяти минут пять, сказал сам себе: Ну, пора! Марулл вышел из дома и подошёл к гаражу, в котором стоял его пятилетний “Вольво xc30”. Он и здесь упрямился и чуть серьёзно не поссорился с дЭглизом, который вчера вечером, сгибаясь от хохота, обсуждал с Лионом его автомобиль. Чуткий Лион смеяться, разумеется, не стал, напротив, укорил графа, напомнив, что сенатор находится здесь совсем недавно, а привычные, земные вещи помогают легче привыкнуть к новым реалиям. - Пройдёт совсем немного времени и наш сенатор будет ездить на нормальной машине, дЭглиз, - сказал он, вогнав сенатора в ещё большую краску сочувствующим тоном, которым он произнёс эти слова. - Это и есть НОРМАЛЬНАЯ МАШИНА, - отчеканил сенатор, - я вполне в состоянии создать любую другую, поверьте, и я выбрал эту, потому что она мне НРАВИТСЯ. Уж поверьте, граф, я и на Земле мог себе позволить любую машину, и раз у меня в гараже эта - на то есть свои причины! - Ну, да, ну да, дружище, - весело отвечал дЭглиз, - не бейте только. Надеюсь, Вы не собираетесь заезжать за мной завтра на этом позорище? - Собираюсь именно на нём, - возразил сенатор, - это прекрасный автомобиль, и если Вас что-то не устраивает, Вы можете себе выбрать иного спутника на завтрашний матч. - Что вы, что вы, сенатор, - иного спутника мне на матч не нужно, - замахал руками дЭглиз, - Лион на футболе будет как обычно засыпать, а больше у меня друзей тут и нет, - вздохнул он. - Да, это и впрямь необьяснимый факт, - едко сказал сенатор, - в общем, граф, тем более, Вам придётся ехать на этом автомобиле. Поверьте, он очень хорош! - Верю, верю, - ответил дЭглиз зевая, - только учтите, я надену солнечные очки, чтобы меня никто не узнал, когда я буду выходить из вашего антикварного ведра.
Сенатор слегка улыбнулся, вспомнив вчерашний диалог. Конечно, дЭглиз - нахал.. Но, может быть, не стоило так яро отстаивать своё право на выбор транспорта? В конце концов, они ведь действительно едут вдвоём.. Эх, была не была.. Сенатор старался всегда избегать вычурности, но… Только ради дЭглиза, - сказал он про себя и нажал кнопку, открывающую дверь гаража. Дверь медленно поползла вверх, открывая взору сенатора белый Роллс-Ройс Фантом - кабриолет. В точности такую машину сенатор видел вроде бы у какого-то футболиста, кажется, у Криштиану… Ну, пусть теперь дЭглиз посмеет пикнуть, - подумал он, садясь в автомобиль и выруливая на тихую пустую дорогу, - долг дружбе уплачен, надеюсь граф оценит мою жертву.. Марулл втопил педаль газа и с блаженством ощутил, как мягко и мощно автомобиль рванул с места. - О, Боже, я три недели как последний идиот ездил на антикварном ведре, - прошептал он, с восторгом вцепившись в руль.
…
К дому дЭглиза - на удивление скромному бунгало, утопающему в зелени, Марулл подъехал без четверти шесть, точно так, как он и планировал. Сенатор намеревался провести пятнадцать минут в автомобиле, разглядывая и ощупывая кнопки, рычажки и тумблеры. Салон был выдержан в столь любимом сенатором стиле - смеси благородной старины, классики автомобильного жанра снаружи и новейших технологий внутри. Марулл начал с удовольствием крутить регулятор громкости радио, однако насладиться ощущениями не успел. Почти одновременно с ним к дому подъехал красный Феррари, из которого выскочил дЭглиз в шортах и майке, а также вышла женщина средних лет, одетая в спортивный костюм и кроссовки. - Эй, дорогая, - закричал граф, поднимая солнечные очки на лоб при виде припарковавшегося возле дома сенатора. - Смотри, какая машина! Марулл, что за прелесть! Вы делаете гигантские успехи! Зацени, Бесс, - свершилось чудо! Я исцелил убогого! Пересесть со старого Росинанта сразу на горячего красавца Буцефала - это ли не подвиг духа!
- Уже начинаю об этом понемногу жалеть, - сказал сенатор, спеша выйти из машины. При виде дамы он выпрямил осанку, его рука дёрнулась поправить галстук, однако сенатор успел вспомнить, что одет в простую льняную рубашку и лёгкие брюки, без всяких галстуков. - Машина очаровательна, как и джентельмен, приехавший на ней, - женщина полной достоинства походкой подошла к сенатору вслед за дЭглизом и протянула руку, всем своим обликом вызвав у Марулла необъяснимое почтение: добрый вечер, сенатор. Я - Беатрикс, добавила она после чуть заметной паузы. Засмущавшийся Марулл чуть покраснел, заметив, что нарушил все правила этикета, не представившись первым, и с лёгким поклоном бережно пожал протянутую руку. - Марулл,- сказал он, - к Вашим услугам, леди Беатрикс. - Леди Беатрикс, - засмеялась его собеседница лёгким мелодичным смехом, - благодарю вас, Марулл, - и обернувшись к дЭглизу проговорила: вот, мой милый! Бери пример! Леди Беатрикс! А не: “Эй, дорогая!” или “Зацени, Бесс!” - Да, Марулл знатный позёр, - заявил дЭглиз, улыбаясь до ушей и загребая сенатора в объятия, - не сомневался, что он вам понравится. По крайней мере, до той поры пока вы не начнёте с ним диалог. - Уже начала, как видите, - заметила Бесс, улыбаясь, - и пока не вижу причин менять своё мнение. Она вновь обратилась к сенатору: - Я бы сказала вам: простите моего мужа за его бесцеремонность, но раз уж вы до сих пор с ним не в ссоре, то, полагаю, уже смирились и полюбили его таким какой он есть. - Человеку со вкусом это вовсе не сложно, - сказал дЭглиз, - в конце концов, тут утверждают, что меня создал Бог, а Он вроде как барахла не делает и то, что я прекрасен - это не бахвальство, а теологический факт! Более совершенным созданием является лишь моя любимая жена, да и то, только потому, что Творец создал её позже чем меня. Она, соответственно, более поздняя модель! - добавил он. - Тебе стоило остановиться на предпоследнем предложении, тогда получился бы неплохой комплимент, а не выписка из техпаспорта, мой дорогой, - Бесс поглядела на графа, и во взгляде её читалась любовь и нежность. - Вы как всегда правы, леди Беатрикс, - признал дЭглиз, беря жену под руку, другой рукой обняв сенатора за плечо и легонько направил обоих в сторону дома. - Марулл, дайте мне двадцать минут - видите, я тоже из уважения говорю вашим языком и пользуюсь дурацким измерением времени! - так вот, дайте мне двадцать минут на душ и сборы, и мы рванём! - Обратите внимание,- смеясь надо много вы тоже остаётесь рабом условностей, - заметил сенатор, - могли бы щелчком пальцев стать чистым и ароматно пахнущим, но нет - вам нужно целых двадцать минут на душ! - Вы с ума сошли, сенатор! - возмущенно проговорил дЭглиз, - не принять душ после тренировки? Настоящей, осмелюсь заметить, тренировки, с потом, болью и недержанием кишечника во время приседаний! - Фу, милый, - поморщилась Бесс. - Ну, родная, как есть, - развёл руками дЭглиз, открывая входную дверь, - куда ж деваться от суровой правды жизни.
При этих словах дЭглиз распахнул дверь и первым шумно ввалился в дом. Располагайтесь, дружище, крикнул он, махнув рукой на диван, стоящий в гостиной. - Что ж, господа, - сказала Бесс - я пойду к себе, наверх. - Джентльмены, желаю вам хорошо Вам провести время вместе. Сенатор, очень рада знакомству, - и хозяйка кивком головы попрощалась с Маруллом, - Ваша радость не достигает и половины моего удовольствия от знакомства с Вами, - проговорил он ей вслед, вновь ощутив, что испытывает к Бесс необъяснимое почтение. - Не знал, что вы женаты, - сказал он, повернувшись к дЭглизу. - Удивлены? - со смехом воскликнул дЭглиз, зашвыривая в угол спортивную сумку, снятую с плеча - что со мной кто-то выдерживает совместную жизнь? Он устремился в ванную, откуда через пару секунд донесся шум воды и веселое пофыркивание, так как дверь дЭглиз решил не закрывать. Сенатор уселся на предложенный ранее диван, проводив взглядом уходящую наверх по круглой лесенке Бесс и только тут сообразил, что снаружи дом был одноэтажным. - Представляете сенатор, - раздался голос дЭглиза из ванной, - что сегодня учинила моя благоверная? -- Были мы только что на на тренировке. Ну, отправил я ее на аэробику, а сам, значит, грудь пошёл забивать. Пока размялся, пока то се... - Граф зафыркал из ванной, видимо обливаясь холодной водой, и после короткой паузы продолжил - Жму я, значит, девяносто от груди. В четырнадцатый раз. Без подстраховки, так что можете себе представить... Тут - такой нежный хлопок по плечу и голос прямо в ухо: "А вот и я, любимый!". - Вода перестала течь и граф заговорил немного подрагивающим голосом, видимо растираясь. - Ха, дорогой мой дружище Марулл, как я не уронил эту груду железа, для меня - загадка. Ну прост-таки не понимаю, как я ее удержал. Вокруг, главное, все ржут, а я - красный как помидор с девяноста килограммами на полусогнутых руках... Выжал, конечно, но с трудом, с трудом, - закончил граф, появляясь в комнате в мохнатом голубом халате и с бутылкой "Швепса". Марулл в первый раз обратил внимание, что широкие плечи графа создают достаточно внушительное дополнение к его волевому лицу и, немного поёрзав для виду на кресле, увеличил на пару сантиметров свои собственные.
Граф тем временем рухнул вниз, на мгновенно образовавшееся из воздуха кресло и взглядом сорвал крышечку с бутылки. Сделав несколько глотков, он откинулся на спинку кресла, услужливо отогнувшуюся назад и расслабленно пробормотал: О-о-о, сенатор, вы не представляете, как я себя сейчас замечательно чувствую, - здоровым и крепким!
Сенатор не смог сдержать улыбки: - Для этого обязательно было мучить себя в тренажерном зале несколько часов? Ведь тот же результат достигается здесь щелчком пальцев, - Марулл расправил внезапно ставшие могучими плечи и, резко повернув голову, молодецки хрустнул позвонками.
- Вы о чем, сенатор? - Д-Эглиз изумленно взглянул на Сенатора, - Иметь моментальный результат и заработать результат - вовсе не одно и то же! Ну да вы же из новичков, - проговорил граф после короткой паузы, вновь расслабляясь, - Вам еще предстоит это понять... И так как сенатор предпочел промолчать на эту реплику, продолжил, - вам еще уйму всего предстоит узнать, Марулл... И это не то знание, которое приобретается щелчком пальцев!
Сенатора уязвил тон графа и он, в свою очередь напустив на себя снисходительный вид, пыхнул появившейся в правой руке сигарой, заложил ногу за ногу и нравоучительно заговорил: - Разумеется, граф, иметь результат можно разными путями. Однако человек мудрый не усложняет процесс его получения. Если мне нужно съесть суп, я возьму ложку, и не буду хлебать его китайскими палочками только потому, что так - сложнее. Мои плечи, как вы заметили, теперь не меньше ваших, а что касается рельефа живота, то если я закатаю рубашку, вы убедитесь...
- Веселый смех дЭглиза прервал монолог сенатора: Ах, оставьте друг мой! - проговорил он, все так же расслабленно полулёжа в кресле с закрытыми глазами. - Предоставьте пухляшу Лиону делать вам комплименты по-поводу внешности! У него это несомненно славно получается! Увы, сенатор, - граф перестал смеяться и, приподняв голову, бросил на сенатора веселый взгляд. - Накачанные плечи - это не результат. Настоящий результат - не то, что ты получаешь, а то, каким ты становишься! Я имею ввиду не объем бицепса, конечно. Щелкнув пальцами вы и впрямь будете шире шкафа, это верно. Но в вас самом не изменится ровным счетом ничего. Не будет сладкого привкуса победы на устах, не будет ощущения заслуженности награды, не вырастет уверенность... Просто... - граф коротко задумался - Бахвальство! - выбрал он нужное слово, вогнав в краску сенатора, который воспользовался тем, что граф все еще держал глаза закрытыми и вернул плечам нормальные размеры.
- Однако если ты каждый день в течение года дисциплинируешь себя, заставляешь идти на тренировку, ворочать железо, через боль, пот, через нехочу, как вы думаете, изменитесь ли вы за этот год?
- Да-а-а... Неуверенно протянул сенатор.
- Разумеется, да, - уверенно проговорил Д-Эглиз. - Вы изменитесь духовно, вы станете сильнее и увереннее в себе. Имея на руках лишь результат вы убеждаете себя лишь в том, что можете иметь все просто так. И как вы думаете, что подобная власть делает из людей через пару десятков лет? Духовных уродов, сенатор! Когда они исчерпывают собственный запас фантазий на тему "Что я еще могу иметь", достаточно, кстати, скудный, не говоря уже о том, что, в большинстве своем, довольно отталкивающий, они пухнут со скуки, так и не поняв того, что лишь изменяя себя, ты приобретаешь что-то настоящее. - Граф помолчал пару мгновений, затем, внезапно вскочив с кресла, возбужденно продолжил, - это то, что у тебя никто не может отнять! Конечно, у вас тут никто ничего не может отнять - подумав мгновение, сказал он сам себе, - однако здесь речь о другом, дорогой мой сенатор. Вы можете пожелать себе все что угодно, кроме того чтобы изменить свой дух! Вы можете пожелать себе вставать каждый день в шесть утра и не хотеть спать, но вы не можете таким образом сделать себя дисциплинированным. Вы можете щелчком пальцев сдержать эмоции, но это не сделает вас хорошим слушателем. Вы можете, в конце концов, расширить себе плечи, но это не принесет вам ни капли удовлетворения, а восхищенные взгляды наивных дамочек очень скоро начнут вас раздражать. Уж поверьте мне, я знаю, - усмехнулся Д-Эглиз, на секунду прекратив расхаживать по комнате.
Сколько раз, еще там - граф ткнул пальцем вниз, - мы думали, что знаем, чего хотим для счастья, и, получив это, оказывались у разбитого корыта. А почему? - спросил он и, без паузы продолжил, - а потому, дражайший из сенаторов, что мы так устроены - человека удовлетворяет не изменение внешних обстоятельств, а изменение его самого! Пусть девяносто девять процентов людей и не отдают себе в этом отчет! И поэтому, поэтому, Марулл, столько несчастных людей наивно думают, что получив что-то, обретут благодать.
Поэтому люди разочаровываются в деньгах и кричат, что не в них, мол, счастье. Люди ставят цели, достигают их, но счастливыми не становятся. Как результат, они перестают ставить цели! Мудр тот, кто видит, что цель - не в самой цели, а в ее достижении, потому что тогда изменяешься ты. - Граф шумно выдохнул и, чуть виновато взглянув на погруженного в раздумья сенатора, аккуратно сел в кресло и взял из воздуха новую бутылку "Швепса".
- Ну, ну, не кисните, дружище, - ободряюще проговорил Д-Эглиз, - всем здесь надлежит через подобные откровения пройти. Однако помните, мой друг, - Д-Эглиз сделал шумный глоток и, причмокнув, устремил взгляд прямо в глаза Маруллу - любое знание, приносящее нам печаль, говорящее нам что-то неприятное о нас самих, это - знание, которое может нас изменить. Принимая это знание о несовершенстве своих поступков и привычек, осознав нужду в изменении, мы делаем первый шаг к росту нашей личности. Некоторые называют это покаянием, - закончил граф и, замолчав, на мгновение погрузился в раздумья. - Что ж, - воскликнул он внезапно, резко вставая с кресла и, совершив молниеносный разворот на 360 градусов предстал перед сенатором в сливочно-белой футбольной форме с золотыми полосками на плечах, - А? Как вам, Марулл? - спросил он с видимым удовольствием оглядывая себя, - я, вроде, готов к старту. - Да ладно, - протянул Марулл, в котором проснулся гордый английский болельщик, - Вы поедете в форме “Реала”? Серьёзно? Вот уж не думал, что вы - мадридиста.. - Ну, во-первых, сенатор, - с важностью поднял палец дЭглиз, - это не просто какая-то там форма Реала, а форма сезона 2010/2011 года, самая изящная в истории по мнению многих! Я, правда, больше ценю форму 2003го, в которой играли “Галактикос”... Вы, кстати, знаете, кто это? Сможете их перечислить, не прибегая ко всеведению? - Разумеется, - сказал сенатор c достоинством. Я - как я уже имел честь ответить - англичанин. А англичанин обязан знать врага в лицо, - Галактикос - это четвёрка: Зидан, Рональдо, Фигу и уведённый хитростью и золотом из Манчестера Бэкхем! - Точно, точно, - одобрительно засмеялся дЭглиз, - почти правильно! - Но не льстите себе и Англии, записывая кривоногого Бэкхема в этот список, - четвёртым я назову Оуэна. Хотя, он тоже англичанин… Нет, сенатор, не угадали, я не мадридиста. С детства болею за Милан и моё сердце принадлежит ему. Но сегодня, в виде исключения… Во-первых, это действительно потрясающе красивая форма, во-вторых она очень идёт такому спортивному и изящному джентльмену как я, ну а в-третьих и в самых главных, - сегодня мы идём смотреть именно на “Реал”. - Да, ладно! - изумился сенатор, - как это? - Вы создадите для нас футбольный матч с участием “Реала”? - Ну вот ещё, - хмыкнул дЭглиз, - такие важные вещи как футбольное таинство нужно доверять профессионалам, - пойдёмте, Марулл, по дороге расскажу вам всё, что вы хотите знать и даже гораздо больше. Мне не терпится отправиться в путь на Вашем “Роллсе”.
Марулл с дЭглизом вышли из дома. Бесс, к некоторому удивлению сенатора, не спустилась, чтобы проститься с мужем, которого это, впрочем, похоже, совершенно не смутило. Граф, восхищённо цокая языком, обошёл автомобиль, затем остановился у водительской двери, и посмотрел на сенатора, состроив жалобную гримаску. Маруллу пришлось начать усиленную борьбу с собой - он уже с нетерпением предвкушал момент, когда снова сядет за руль красавца-Фантома и недвусмысленная просьба дЭглиза уступить ему водительское место застала его врасплох. Ехать на пассажирском сидении - это был совершенно не тот сценарий, на который Марулл настроился. - Ну же, дружище, - крикнул дЭглиз, молитвенно складывая руки, - вы ещё накатаетесь на этом сундуке, а я - кто знает, смогу ли себе такой когда-либо позволить? - Очень остроумно, - буркнул сенатор и, кинув дЭглизу ключ, направился к пассажирскому месту, - я надеюсь, граф, Вы понимаете, что порядочность и узы дружбы налагают на Вас ответную любезность в будущем. Вы должны мне желание! - Ха! - весело сказал граф, запрыгивая в кабриолет, упершись ладонями о бортик двери, - это говорит мне человек, который ещё вчера собирался до скончания веков кататься на старой облезлой телеге! - Если бы не я, вы бы и не подумали создать себе нормальную машину. Но я смотрю, Вы не сильно-то скучаете по вашей “Вольво”. Ничего, от вас не убудет, вы можете кататься на “Фантоме” целую вечность минус один день. - Минус пол-дня! - категорически отрезал сенатор, открывая дверь и аккуратно усаживаясь на бордовое кожаное сидение, - обратно поведу я! - Справедливо, - кивнул дЭглиз, - обратно поедем тихонечко и степенно как подобает замшелым британским пенсионерам. - Марулл насмешливо фыркнул, не без удовольствия, однако, глядя на дЭглиза, который восхищённо осматривал панель управления и поглаживал руль мощными мозолистыми руками. Граф завёл мотор и как мальчишка радостно засмеялся, с явным наслаждением прислушиваясь к его утробному урчанию. - Эта машина Вам идёт, дЭглиз, - вынужден был признать Марулл с улыбкой. - Благодарю, дружище, - отозвался тот, - Вы и впрямь доставили мне огромное удовольствие. Затем внезапно заглушил двигатель, пару секунд смотрел прямо перед собой, а затем, повернувшись к сенатору, продолжил, неожиданно серьёзно, - спасибо, что уступили моей просьбе. Я очень это ценю, правда! - Так… не за что, - смущённо пробормотал Марулл, поражённый внезапной сменой интонации графа.. дЭглизу тоже, похоже, стало, немного неловко, он быстро отвернулся от сенатора, вновь завёл мотор и мягко направил автомобиль в путь.
ГЛАВА 4. О ВСЕЗНАНИИ И ВСЕМОГУЩЕСТВЕ
Граф дЭглиз с сенатором быстро выехали на скоростную трассу и некоторое время ехали молча, наслаждаясь скоростью, встречным ветром и громким рёвом мотора. Впрочем, рёв сенатор решил слегка приглушить, так как он мешал бы беседе. - Вы готовы открыть мне тайну, куда мы едем, граф? - спросил Марулл. - Точно, - хлопнул себя по лбу дЭглиз, - я же взял с Вас обещание, что Вы не будете узнавать сами. Дорогой сенатор, я никак не могу привыкнуть, что существуют политики, которые держат своё слово! - Нет таких, - улыбнулся Марулл, - я, по крайней мере, о подобных не слыхал, - но в данном случае, полагаю, это было и в моих интересах, так что я с нетерпением жду Ваш рассказ. - Да, с удовольствием, дружище! Ну, во-первых, мы с Вами едем в Паласио-Сити. Насколько я понял из рассказов Лиона, это будет первый полигон, который Вы посетите. - Полигон? - переспросил Марулл, - что значит “полигон”? - Это, сенатор, то, чем занимается тут каждый второй и, как я подозреваю, чем скоро займётесь и вы! - О чём это Вы? - заинтересованно спросил сенатор, подняв руку, чтобы прикрыться от садящегося и бьющего в глаза встречного солнца. дЭглиз бросил на Марулла короткий взляд и тот почувствовал, что на носу у него появились солнечные очки. Причём столь качественные, что позволяли комфортно видеть и дорогу, и собеседника, приглушив солнечные лучи именно настолько, насколько нужно. - Благодарю, друг мой, Вы очень внимательны, - сказал он дЭглизу, улыбнувшись. - Что есть, то есть, - самодовольно ответил граф, - теперь мы можем считать, что я рассчитался с вами за “Фантом”. - Ну уж нет, - запротестовал сенатор, - так просто Вы не отделаетесь! - Ладно, - легко согласился дЭглиз и вжав педаль в пол, пошёл на обгон довольно резвой спортивной Ауди, маячившей перед ними. - Да, так вот. Полигоны. Как Вы знаете, мы с Вами обладаем абсолютным всемогуществом до тех пор, пока не наталкиваемся на свободу воли другого человека. Вернее, пока не вступаем с ней в конфликт. Однако, как Вы верно заметили во время нашей игры в дартс давеча в Вашем саду, жизнь всемогущего человека в обществе с кучей других всемогущих людей не так уж и весела. Поэтому каждый тут со временем создаёт территорию, большую или малую, где действуют исключительно его правила. И допускает туда лишь тех, кого хочет и кто с этими правилами соглашается. - Зачем же мне отправляться на какой-то чужой полигон и ограничивать своё всемогущество? - удивился Марулл. - Ха, - дорогой сенатор, - сказал дЭглиз, с удовольствием глядя на остающуюся по правому борту “Ауди” - можете не отправляться, кто ж вам мешает? Но со временем Вы убедитесь, что без добровольного ограничения Вашего всемогущества и всезнания ваша жизнь превратиться в сущий кошмар! - С чего бы это? - недоверчиво спросил Марулл. - Ну вот Вам конкретный пример, - футбол, - сказал дЭглиз, вновь перестраиваясь в правый ряд и сбрасывая скорость, - вы бы хотели смотреть игру, зная наперёд, чем она закончится? А зная, когда и кто забьёт гол, кто - травмируется, более того, имея полную информацию о каждом пасе, обгоне, передвижении каждого игрока? О движении ветра, о том, наконец, как и когда сломается каждая травинка под ногами футболиста? Зная всё это, вам будет интересно смотреть матч? - Марулл представил себе подобный опыт и содрогнулся, - ну нет, - сказал он, - это было бы ужасно. - Разумеется, ужасно, - согласно кивнул головой дЭглиз, - именно поэтому практически все, кого я знаю, а знаю я, как вы понимаете - почти каждого, - так вот, практически все используют свои способности в очень ограниченном обьёме! - Ну… не знаю… - пробормотал сенатор. - Всезнание - это одно дело, но от способности создать себе Роллс-Ройс я отказываться смысла не вижу. - И я не вижу, - кивнул сенатор, - но мы в меньшинстве, дорогой мой друг… Мы в меньшинстве, и что-то мне подсказывает, что и Вы скоро придёте к тому, что Всемогущество станет Вам тесновато. Да-да, не смейтесь, Марулл! Ограничение всемогущества и всезнания - это дорога, на которую со временем выходит каждый. Ну, почти каждый, за исключением пары идиотов, пытающихся заполнить пустоту внутри себя всё новыми и новыми развлечениями..- Кстати, вот Вам вопрос, Марулл, что Вы думаете о Всеведении Божьем? - В смысле? - удивился сенатор. - В самом прямом смысле! Знает ли Бог всё? Иначе говоря, знает ли Он наперёд все поступки каждого человека на земле или нет, как Вы думаете? - Хм.. Полагаю… Ну, то есть, я был довольно-таки твёрдо уверен, что - да. Он же - Бог, Он всё знает наперёд. - А как же совместить это со свободой воли? - спросил дЭглиз, - ведь если Бог знает всё наперёд, получается, он сотворил, скажем, Гитлера, зная наперёд, что тот развяжет самую кровавую войну в истории и убьёт шесть миллионов евреев? - Ну… Хм… - Сенатор задумался. - Вы меня озадачили, граф.. Хотя, погодите! Мы же говорим о свободе воли. Соответственно, когда Бог творил Гитлера, была вероятность, что тот выберет путь добра и станет кем-то вроде Матери Терезы! - Я бы на вашем месте не идеализировал Мать Терезу, - хмыкнул дЭглиз, - ну да ладно, для вашего примера сойдёт, - ну, и что дальше? - Ну как, что дальше… Гитлер мог выбрать одно, а выбрал другое.. Если упрощённо… - сказал сенатор. - Верно! Так всё-таки, Бог заранее знал, что Гитлер выберет погубить в страшной войне 70 миллионов людей или не знал? Если знал, но всё равно его сотворил, - что же это за любящий добрый Бог такой? А если не знал, то появляются вопросы к его Всемогуществу, ну либо к Всеведению, не так ли? - Вы меня запутали, дЭглиз, - честно признался Марулл, что же получается, Бог всемогущ, но не всеведущ? Разве так может быть? - Ну, как сказать, - пожал плечами дЭглиз, - теолог Ричард Доукинс сказал бы вам, что, - всеведущий Бог - абсолютно бессильный Бог. - Как это? - вновь удивился сенатор. - Ну, посудите сами, - рассудительно проговорил дЭглиз, внимательно глядя на дорогу, где стало явно больше машин, едущих в ту же сторону, что и они - если Бог знает абсолютно всё, то он знает и всё будущее, так? - Так, - сказал сенатор. - Значит, Он знает и то, что Он сделает сам, каждый Свой поступок и действие, верно? - Ну… - задумался сенатор. - Ну вот, - продолжил граф, - а если Бог знает абсолютно всё, что Он сделает и когда, то Он, получается, абсолютно бессилен поступить как-то по другому, правильно? Иначе, получается, он неправильно знал что-то заранее? - Ээээ…. - Сенатор изо всех сил старался не потерять нить логики его друга. - Ну вот… - Так что вот-то? - жалобно спросил сенатор, - какой ответ? Всемогущ Бог или нет? Всеведущ или не всеведущ? - А кто ж Его знает, - пожал плечами дЭглиз, - у Него не спросишь. - А почему, кстати? - спросил Марулл. - Ведь если я захочу пообщаться с Богом… - У Вас это не выйдет, дружище, - закончил дЭглиз. - Почему это? Опять пробоина во всемогуществе? - Вовсе нет, сенатор, никакой пробоины… Всё та же свобода воли… - А при чём тут свобода воли? - не понял сенатор. - А при том, дорогой друг, - ответил дЭглиз, - что она есть и у Бога в той же мере, что и у нас. Вернее, у нас в той же мере, что и у Него. И Он по каким-то причинам общаться с нами не желает. Мы можем, дружище, лишь разговаривать с Вами о Нём. - Ну хорошо, не желает, так не желает, - раздражённо сказал сенатор, - может быть, это ещё изменится. Может быть, мы должны что-то познать или там, в чём-нибудь раскаяться. - дЭглиз бросил на сенатора взгляд, показавшийся тому довольно странным, - какая-то смесь грусти и снисходительности, - но ничего не сказал. - Ну ладно, дЭглиз, а Вы сами-то как думаете, всеведущ Бог или нет? Знает ли Он заранее всё, что произойдёт на земле? - Могу Вам высказать моё мнение, дружище, - ответил дЭглиз, облокотившись на дверцу машины и держа руль одной рукой, - подчеркну - исключительно моё, а стало быть - совершенно правильное мнение. На мой взгляд, ответ тут нужно искать не в какой-то теологии или мистике, а чисто в эмоциональной области. - Как это? - А вот так это, - заявил дЭглиз, лихо закладывая поворот и съезжая со скоростной трассы, - мы с Вами только что выяснили, что нет ничего хуже смотреть матч, зная наперёд, что в нём будет и чем всё закончится. А если ещё представить, что Вы сами этот матч организовываете, заранее знаете, где и когда вмешаетесь, - да вы удавитесь скорее, чем устроите себе такое развлечение. А так как Создатель любезно нам сообщил, что мы созданы по Его образу и подобию, - я полагаю, что и Ему подобная перспектива была бы весьма противна , - смотреть на мир от его рождения до самого конца, зная всё, что и как будет… Да ещё и зная наперёд все собственные поступки.. Очень сомневаюсь, в общем, дружище. Поэтому мой ответ - нет. Бог дал людям, возможность творить всё, что захотят, и с интересом за ними наблюдает, периодически вмешиваясь в ход истории. А может и не вмешиваясь, не знаю… - сказал он самокритично. - Потому что тогда непонятно опять же, почему Он, если мог, не вмешался, когда миллионы людей сжигали в концлагерных печах Аушвица. - Ну.. Может быть, Он вмешался, - робко предположил сенатор, - ведь многие спаслись? Один Шиндлер вон почти тысячу евреев спас! - Хорош Всемогущий Бог, - хмыкнул дЭглиз, - если максимум на что хватило Его всемогущества, так это на то, чтобы спасти горстку несчастных, позволив миллионам умереть страшной смертью! Нет, дружище, тут либо нужно верить, что по каким-то причинам, скажем, из-за той же свободы воли, Бог установил барьер, и не мог вмешаться, либо нужно представить себе Бога жутким бездушным существом, для которого нет никаких проблем создать мир, заранее зная, сколько крови и зла там будет, а потом наблюдать за этим всем. А мне, почему-то кажется, что Он не такой, - добавил он после паузы. Какое-то время спутники ехали молча. Тем временем начало темнеть. Сенатор решил вернуться к футбольной теме. - Граф, Вы начали рассказывать про полигон, на который мы едем, - сказал он, вновь слегка приглушая шум мотора и свист ветра вокруг. - Ах да! В общем, мы едем в Паласио-Сити, на полигон к Падросу и Хулиану Паласиос. - Ааааа, как я сразу не сообразил, - воскликнул Марулл! - это же братья-основатели мадридского “Реала”? - Совершенно верно, дружище. Именно они. Они воздвигли город, который живёт и дышит футболом, где живут многие футбольные звёзды, да и много всяких другие знаменитостей, - и устраивают футбольные соревнования с довольно жёсткими рамками. - Это какими рамками? - заинтересовался сенатор. - Ну, начать с того, что стадион, который находится в центре города и является его сердцем и душой, - вмещает ровно сто одну тысячу зрителей, и ни одним больше! Так что можете себе представить, дружище, как непросто мне было достать для вас билетик. - Шутите? - недоверчиво усмехнулся Марулл, - ведь можно было просто захотеть иметь любое количество билетов. - Не в Паласиос-Сити, - покачал головой дЭглиз, - не на чужом полигоне. Их территория - их правила. Конечно, братья могли бы пускать на каждый матч миллионы желающих, для каждого из которых стадион выглядел бы как совершенно обычный стотысячник, но для них важна достоверность, дружище. Поэтому - сто одна тысяча билетов, из них - чуть меньше восьмидесяти тысяч - постоянные посетители с абонементами и, сами, понимаете, это люди, которые каждый раз действительно являются на игру, не болеют, не умирают и не уезжают в отпуск. Ещё тысчёнку-другую билетов выдают особым ВИПам, чтобы те могли приглашать друзей, наши билеты как раз из них, кстати.. И тысяч двадцать - в свободном доступе, который братья распределяют лично на каждый организованный ими матч. - Лично распределяют двадцать тысяч билетов? - прищурился сенатор. - Ну да, а что такого? - легко сказал дЭглиз и, ухмыльнувшись, поглядел на Марулла, - они тут достаточно давно, чтобы отвыкнуть от дурацких условностей и привязок ко времени. Поверьте, они по имени знают каждого, кого допускают на свои игры. - Меня не знают, - заметил сенатор. - Будьте уверены, что знают, засмеялся дЭглиз. - Впрочем, как Вы помните, Вы можете закрыть любую информацию о себе, если захотите. Правда, тогда и на матч не попадёте, так что я бы не рисковал. - Нет, нет, поспешно сказал Марулл, - пожалуйста, пусть знают кто я, мне скрывать как бы нечего. - Вот и ладненько, - удовлетворённо ответил дЭглиз. - Так значит мы едем на стадион, на футбольный матч, который организован этими братьями. Вы сказали, что играть будет “Реал”? - О, да, - сегодня будет чудесный матч, Марулл. Золотой состав “Реала” всех времён против сборной Бразилии Чемпионата Мира 1962 года. - Да ладно! Вы меня не разыгрываете? - ахнул сенатор, - как это возможно? А, впрочем, возможно, разумеется, - сразу сообразил он. - Погодите, но ведь я, будучи всемогущ, и сам могу организовать такой матч щелчком пальцев. Могу создать и стадион, и зрителей, и любого футболиста, не так ли? Зачем же мне ехать на чей-то полигон? да ещё и имея риск вообще не достать билета.. - Безусловно, сенатор, - кивнул дЭглиз. - Можете организовать всё это щелчком пальцев. Можете создать команду из игроков сборной Бразилии 1962 года, однако… он замолчал, явно желая, чтобы Марулл сам продолжил его мысль.. - Ну да, - сразу сообразил сенатор, - я могу, и это могут быть идеальные копии всех этих футболистов, но… - Совершенно верно, - копии, но не они сами! - следуя нашему главному правилу - “Свободе воли” - хором закончили дЭглиз и сенатор. - Стало быть, братья Паласио приглашают настоящих игроков? И они должны дать своё согласие на участие? - Совершенно верно, Марулл, совершенно верно! Сегодня вы увидите не какую-то дешёвую постановку с нарисованными игроками. На поле выйдут самые что ни на есть настоящие Зито, Амарильо, Марио Загалло, Гарринча, само собой, - в своих молодых, полных сил телах, которые они имели в 1962 году. - А Пеле! - воскликнул Марулл, - неужели я увижу воочию игру молодого Пеле? - Увы, нет, - огорчил его дЭглиз, - Пеле мы не увидим.. - Отчего же, - всплеснул руками сенатор, - как же так? Он не хочет участвовать в таких играх? - Дело в том, сенатор, что Пеле здесь нет.. - Как - нет? В каком это смысле - нет? - спросил Марулл. - А где он? - Ну… Как ни странно, не все футболисты попадают в ад, - Эдсона Арантиса до Насименто по-крайней мере тут никто никогда не видел. Может быть, конечно, он сам по каким-то причинам не желает ни с кем общаться, но что-то мне подсказывает, что он действительно не здесь… - дЭглиз пожевал губами и пожал плечами, явно надеясь сменить тему, но не зная, как это сделать не слишком нарочито. - Ну, предположим, - сказал сенатор, - но ведь можно же на его место пригласить абсолютно точную копию, которая будет иметь его память, его умения, его внешность.. И он выйдет на поле, а разницы никто и не заметит. - Хм, - улыбнулся дЭглиз, - мы возвращаемся к вопросу о том, почему бы самому не сделать вообще всю игру - она может быть точной копией той, что организовывают братья. Но если вы будете знать - это не настоящий Пеле, - да, точь-в точь, такой-же, но не он, - пойдёте Вы на него смотреть? - Ну.. нет, - признал сенатор. Мне это будет казаться.. ну.. святотатством что ли.. Или по крайней мере фальшивкой. - То-то же! Современные художники вполне в состоянии написать точную копию Моны Лизы, или по-крайней мере, неотличимую простым человеком от настоящей. Но пойдёте ли Вы в Лувр смотреть на хорошую, замечательную копию, созданную большим мастером? Ну а уж если Вы всемогущи, друг мой, вам уже и подавно не нужны копии. Вы цените только оригинал, только то, чего не можете добиться своей властью, - согласие свободной личности сделать что-то для Вас. Вы помните, я поблагодарил Вас за то, что Вы позволили мне сесть за руль? - Да, - задумчиво сказал сенатор, который, кажется, начал лучше что-то понимать… - Ну вот и весь ответ, - сказал дЭглиз, - на вопрос, отчего на игры к братьям столь сложно попасть. А нам повезло… скажем так.. по знакомству.. - Так мы, значит, увидим игру чемпионской сборной Бразилии против Реала, - мечтательно проговорил сенатор, закидывая руки за голову и обратив взгляд в закатное небо, - вот это да! А что за состав будет у “Реала”? Какого года? - Аааа, - с явным удовольствием протянул дЭглиз, поглядывая на спидометр, - “Реал” выставит состав легенд, за который проголосовали десять тысяч самых верных мадридиста! И это не просто какие-то десять тысяч, - большинство из них бывшие игроки, легенды футбола, комментаторы, тренеры.. Такое голосование проводится регулярно, но состав почти не меняется. На стадионе увидите, - обещал он, - не буду портить Вам сюрприз, кроме того, посмотрим, сможете ли Вы всех узнать.
- Эх, поскорее бы, - мечтательно сказал Марулл, - это ж надо! Наверняка будет Зубастик Рональдо - полный сил, со здоровыми коленями, Альфредо ди Стефано, возможно, Пушкаш… Сенатор заёрзал на сидении и сказал: дорогой дЭглиз, а не ускорить ли нам немного нашу дорогу? - Мон шери, мы ограничены исключительно нашими желаниями, - отозвался дЭглиз, а посему - раз Вы так хотите, то извольте, - мы уже подъезжаем к городу! Зацените вид, - он того стоит! Автомобиль, который последние четверть часа взбирался на высокую, довольно крутую гору в потоке других машин, внезапно оказался на её вершине и взору сенатора предстало поистине великолепное зрелище: Внизу, прямо перед ними, окружённый кольцом высоких гор, лежал, сверкающий в наступающих сумерках, город. В самом центре его, подобно сердцу, бился, пульсировал живым насосом, огромный ярко освещённый стадион, от которого артериями и капиллярами расходились по городу широкие проспекты и маленькие улочки. Граница города казалась - а может, и действительно была - идеально круглой, весь город состоял из небольших, максимум двух- или трёхэтажных домов и особняков, утопающих в зелени подобно бунгало дЭглиза. Подсветка на улицах тоже была исключительно в зелёных тонах, - оттенков от мятного до изумрудного, и город сразу напомнил сенатору прочитанную в детстве книгу о стране Оз. Лишь светящиеся стены стадиона пульсировали попеременно то белым, то жёлто-синим цветами, отдавая дань главным героям предстоящего футбольного сражения. “Фантом” плавно спускался с горы, и сенатор смог всласть насладиться видом футбольного города. - Смотрите, Марулл, - указал граф рукой на приближающуюся ярко-зелёную линию света на асфальте. Когда мы её пересечём, - вот, уже пересекли… Поздравляю, дружище, Вы на территории Паласиос-Сити! Попробуйте-ка использовать Ваши способности!
А что попробовать? - спросил сенатор. Ну, что угодно. Заставьте, например, исчезнуть воон то дерево. Сенатор попробовал и с удивлением обнаружил, что его желания не спешат исполняться. Это так его напугало, что он судорожно вцепился в сиденье и беспомощно уставился на дЭглиза.Граф, а что если кто-то захочет причинить нам вред или навсегда оставить здесь, без нашего всемогущества? - взволнованно спросил он. - Положим, мы поссоримся с братьями Паласиос и они захотят нас, скажем, ну… посадить в тюрьму, например.ДЭглиз расхохотался: Что Вы, сенатор, - даже если такая глупость придёт им в голову, у них ничего не выйдет. Вспомните наш принцип.. “Свобода воли” - проговорил сенатор.
Ага.. Вы не в силах что-то здесь поменять без желания хозяев, но и вам тут причинить малейший вред без Вашего желания совершенно невозможно. Кроме того, вы можете в любой момент оказаться за пределами их полигона. Так что расслабьтесь, Марулл, не то потеряете всё удовольствие. Сенатору всё же было немного тревожно. Прикрыв глаза, он пожелал оказаться у себя дома и в тот же миг очутился в своём любимом кресле-качалке у камина, где уютно потрескивал огонь. Сенатор взглядом потушил его, затем, кинув взгляд в сад, убрал и немедленно вернул на место старый клён. - Фома неверующий, - раздался сзади весёлый голос дЭглиза. Сенатор повернул голову и увидел графа, насмешливо смотрящего на него, засунув руки в карманы шорт. - Ну что, предлагаю теперь вернуться в наш, вернее, разумеется - в ВАШ “Фантом” и продолжить путь.. Сенатор согласно кивнул и моментально вновь оказался на пассажирском сиденье “Роллс-Ройса” рядом с дЭглизом. Город медленно надвигался на них и казался огромным спрутом, глотающим несколькими ртами стаи светлячков - автомобилей, стекающихся к нему с разных сторон по склонам гор.
ГЛАВА 5. ПАЛАСИО-СИТИ
- Что ж, Марулл, у меня для Вас хорошие новости, - бодро заявил дЭглиз, когда они уже подъезжали к самому городу, - братья Паласиос такие же ненормальные как и вы, и в их городе чётко работает отсчёт времени, - матч начнётся ровно через сорок две минуты, - он указал на цифры, парящие в воздухе возле каждого фонарного столба, - мы как раз успеем заехать за Лёней! - За каким Лёней? - удивился сенатор, - вы имеете в виду Лиона? - Упаси Бог, - поёжился дЭглиз, - Лион и футбол совместимы примерно так же как я и… скажем, поэзия, - сенатору показалось, что аналогию с поэзией граф упомянул с какой-то странной ноткой горечи, однако сразу же весело продолжил - нет, это мой знакомый, который, собственно, и раздобыл нам контрамарочки. Абонемента у меня, разумеется, нет. - И что же это за Лёня? - спросил Марулл. - Интереснейший экземпляр, - ответил дЭглиз, вертя головой, видимо, вспоминая дорогу, - один из тех, кто, по крайней мере, с виду, полностью отказался от использования своего всемогущества и всезнания. - Полностью? - поразился сенатор, - но зачем? - А кто ж его, болезного, знает? - ответил дЭглиз, подняв глаза к небу - понятия не имею, полностью или нет, и уж тем более не знаю, зачем. Лёня не очень разговорчив, впрочем - Вы и сами скоро увидите. - Сенатор подрулил к небольшому коттеджу на окраине города, вытащил из кармана мобильный телефон, который, впрочим, видимо что-то вспомнив, тут же убрал назад. - Совсем забыл, - сказал он сенатору, открывая дверцу машины, - у Лёни нет мобильного телефона и вообще связаться с ним можно только по электронной почте, да и то не всегда. Мысли, разумеется, он тоже заблокировал. - Какой разумный человек, - не удержался от похвалы сенатор.. - Нда… разумный… - не очень уверенно ответил дЭглиз и пошёл по направлению к домику, - сенатор, подождите в машине, дружище, - не знаю, как Лёня отреагирует на незнакомца, о котором я его не предупредил. Впрочем, раз он дал мне два билета, должен сообразить, что я буду не один… Но лучше оставайтесь там! - Хм… - подобные предосторожности немного смутили Марулла, но пробудили в нём тем большее любопытство к загадочному Лёне. Долго ждать не пришлось, дЭглиз вышел из домика почти сразу после того как зашёл. Сопровождал его мужчина лет пятидесяти, среднего роста, одетый в слегка потёртый коричневый костюм и рубашку с галстуком, с большой спортивной сумкой на плече, в которой явно было что-то тяжёлое. Выйдя из домика, он закрыл за собой дверь, тщательно запер её на два замка и, опустив довольно внушительную связку ключей в карман пиджака, направился вслед за графом. - дЭглиз тем временем достиг машины и запрыгнул за руль, а сенатор сообразил, что было бы неплохо проявить вежливость и уступить новому спутнику переднее сиденье. Он вышел из машины и обратился к подошедшему человеку: - Добрый вечер! Я так понимаю, Вы - Лёня? Я сенатор Марулл, - можно просто Марулл. - Да, вам сказали верно, меня зовут Лёня, можно просто Леонид, - ответил человек без тени эмоций, каким-то безжизненным, металлическим голосом. У сенатора создалось впечатление, что его мысли находятся где-то в другом месте. Быть может потому, что взгляд нового знакомого лишь на секунду задержавшись на сенаторе, теперь блуждал вокруг, будто бы изучая окрестности. Сенатор чуть замялся и возникла неловкая пауза, которую Лёня, впрочем, без всякого стеснения нарушил, невозмутимо произнеся всё так же без эмоций: - Я бы хотел сесть в автомобиль и отправиться на стадион. Матч начнётся через двадцать четыре минуты, а мне хотелось бы успеть ознакомиться с составом судейства и заказать себе хот-дог. - Да-да, конечно, - засуетился Марулл, отчего-то начавший испытывать перед Лёней необьяснимый трепет, - ах, да, вы бы хотели поехать спереди? - Нет, - сказал Лёня, немного подумав - заднее сидение меня вполне устроит. Я использую время поездки, чтобы дочитать статью. Я как раз дошёл до первого игрового года Стюарта Пирса. - После этих слов Лёня повернулся к машине и, обнаружив, что в ней всего две двери, растерянно обернулся к Маруллу. - Каким образом мне лучше всего попасть на моё место?, - спросил он - Ведь у автомобиля отсутствуют задние двери? - Ээээ, - пробормотал сенатор, сообразив, что понятия не имеет, как откидывается сидение и, чуть зажмурившись, изо всех сил пожелал это узнать, втайне надеясь, что братья Паласиос не ограничили в своём городе и эту способность. С облегчением вздохнув, он нащупал правильную кнопку и, откинув сидение, почтительно отступил в сторону. Ни слова не говоря, Лёня забрался на заднее сидение, снял с плеча сумку, расстегнул молнию, извлёк огромный бумажный том, раскрыл его в месте, заложенном газетным листом, аккуратно сложил его вчетверо, положил во внутренний карман пиджака и, извлекши из футляра очки в роговой оправе, надел их и углубился в чтение. - Садитесь, Марулл, - не зависайте, - раздался нетерпеливый голос дЭглиза, уже заводящего мотор. - Успеете ещё налюбоваться на читающего Лёню, он этим занимается постоянно. Напоминаю, что тут нам нужно следить за временем! - Сенатор быстро занял своё место в “Фантоме” и тот рванул с места, едва сенатор успел захлопнуть дверцу. - А кто такой Стюарт Пирс? - спросил Марулл полушёпотом, наклонившись к уху графа. - Можете говорить громко, - отозвался тот во весь голос, - не волнуйтесь за Лёню, отвлечь его не так просто! - Я слышал Ваш вопрос, - неожиданно сказал Лёня с заднего сидения, поднимая глаза на Марулла. Он аккуратно вытащил сложенную газету, положил на прежнее место и закрыл пухлую книгу, по корешку которой сенатор определил двадцать шестой том энциклопедии “Британника” на русском языке. - Стюарт Пирс - это известнейший английский футболист, занимающий четвертое место по количеству матчей, сыграных за Ноттингем Форрест. Я могу привести более подробную информацию о нём и статистику его выступлений, когда закончу с чтением статьи. Рад, что Вы заинтересовались, - добавил он, подождал пару секунд, и, увидев, что дополнительных вопросов у сенатора не имеется, вновь раскрыл “Британнику”, вытащил закладку, аккуратно убрал её во внутренний карман пиджака и погрузился в чтение. - Сенатор, расширив глаза, бросил взгляд на дЭглиза. - Сам в шоке! - нарочито громким шёпотом ответил тот.. - А ещё в галстуке на футбол! - закатил он глаза, - до такого не додумались даже Вы, Марулл! А ведь Лёня - член клуба восьмидесяти тысяч! И в таком виде он ходит на каждый матч! Как братья его не выперли со стадиона - в голове не укладывается. Лёня вновь отвлёкся от чтения, заложил закладку, закрыл книгу и, сняв очки, строго посмотрел на дЭглиза: - Костюмом, граф, я подчёркиваю моё уважение к футбольному состязанию и спорту в целом, - произнёс он бесцветным голосом, - у братьев Паласио нет оснований выгонять меня со стадиона. - Лёня опять надел очки, раскрыл книгу, вытащил закладку и, на мгновение задумавшись, обратился к Маруллу с дЭглизом. - Вы можете продолжать беседу, не боясь мне помешать, я поставлю звуковую защиту, чтобы не отвлекаться от изучения статьи в оставшиеся семнадцать минут нашей поездки. Он опять уткнулся в книгу и сенатор почувствовал громадное облегчение от того, что его разговор с графом теперь не будет отвлекать Лёню. - Ну вот, а говорили, полностью отказался от всемогущества, - шепнул он дЭглизу, забыв, что Лёня теперь его не слышит. - Скажите, граф, - спросил он погромче, поглядывая по сторонам на изумрудные улицы, по которым они ехали к центру города, - вы не знаете, зачем Лёня читает “Британнику”, если братья Паласиос не ограничили способности всеведения в этом городе? - Ну, во-первых, всё же ограничили, - ответил дЭглиз, дёргая за рычаг автоматической коробки передач, - чёрт! Всё хорошо в этой машине, но никак не могу привыкнуть к дурацкому автомату, - он щёлкнул пальцами, с явным удовлетворением выжал появившееся под его левой ногой сцепление и начал в видимым удовольствием переключать передачи. - Ограничили на стадионе, - продолжил он, - там вы попадёте в условия, схожие с земными, можете догадаться для чего. - Ага, - сказал сенатор, у которого манипуляции дЭглиза с трансмиссией вызвали улыбку, - видимо, чтобы никто не мог узнать, как закончится матч? - Разумеется, - ответил дЭглиз, - во-первых из любви к искусству, а во-вторых иначе теряет всякий смысл тотализатор. - Тотализатор? - удивился Марулл, - а.. в чём смысл тотализатора здесь? Какой толк в том, чтобы выиграть деньги? Или чисто спортивный интерес? - Ну нет, - ответил дЭглиз, - вы что, не знаете человеческой природы? - Спортивного интереса без реального выигрыша никакого нет, - однако Вы правы, - играть на деньги тоже было бы абсолютной глупостью. Ставки делают на другие вещи, дружище. - На какие? - заинтересовался Марулл. - Разумеется, на что, что неподвластно нашему всемогуществу, - то бишь то, что имеет ценность на полигонах других людей. - Те же билеты на футбол, к примеру. Вы думаете, Лёня мне их уступил по большой любви? - Ах вот оно что, - улыбнулся Марулл, - так Вы их выиграли у Лёни? - Да, выиграл. Я поставил годовой абонемент в мой спортзал против двух билетов на футбол. Был уверен, что на последнем Классико Марадона забьёт минимум два. - И он забил? - Вы представляете, дружище, - вздохнул дЭглиз, - отдал три голевые и заработал пенальти, а голов - ни одного! - Так как же Вы выиграли? - Лёня был уверен, что Диего забьёт не меньше трёх, - засмеялся дЭглиз. - Хм… - задумался сенатор, - честно говоря, Лёня не похож на человека, который стремится выиграть годовой абонимент в спортзал… Как это он согласился на Вашу ставку? - Обижаете, сенатор, - усмехнулся дЭглиз, - разумеется, он бы не согласился! Но я настоял на том, чтобы мы ставили вслепую! Я-то, разумеется, знал, что он может предложить. А Лёня пребывает в уверенности, что упустил что-то очень ценное. А это значит, у меня есть шанс выудить из него в будущем ещё парочку билетов, так что тс-с-с-с…
Тем временем, “Фантом” приблизился к стадиону. - Надеюсь, с парковкой проблем не будет, - заволновался сенатор, поглядывая на цифры, горевшие на стенах стадиона, - до игры оставалось меньше десяти минут, - а ведь нам ещё надо добраться до наших мест. - Не волнуйтесь, Марулл, - за пределами стадиона проблем у нас не возникнет, - братья всё же не садисты и с Вашим имуществом Вы можете делать всё, что Вам заблагорассудится. - И что мне делать с машиной? - беспомощно спросил Марулл.. - Ох, сенатор, - вздохнул дЭглиз, - я вас люблю! С Вами я себя чувствую как минимум Эйнштейном! Ну это же элементарно! Заставим машину исчезнуть и все дела. Выходим, Лёня! - крикнул он, прижимаясь к обочине у самого стадиона и обернувшись назад. Впрочем, Лёня был готов. Он уже убрал книгу в сумку и сидел, выпрямившись и глядя прямо перед собой. Сенатор помог ему выбраться, но прежде чем дЭглиз успел что-то сделать с его машиной, улыбнулся, театрально хлопнул в ладоши и, нагнувшись поднял с земли маленький брелок, точную копию “Роллс Ройса”. - Можно и так, - дЭглиз пожал плечами и, хлопнув сенатора по плечу, сказал, - что ж, дружище, добро пожаловать на “Эстадио Иммортале”!
Сенатор, повернувшись, поднял голову, пытаясь охватить стадион взглядом. - Престо, престо, - прикрикнул граф, подталкивая Марулла ко входу в огромные ворота стадиона, - давайте поспешим, сенатор, а то Лёня останется без хот-дога и никогда нас с собой больше не возьмёт. - Я не считаю хот-дог необходимостью, - возразил Лёня, поправляя на плече сумку и ускоряя шаг, - и вовсе не связываю его получение с нашими будущими походами на стадион, - для меня важнее отношение к игре тех, за кого я несу ответственность, передав им билеты! - Отношение будет в высшей степени уважительное, - пообещал дЭглиз. По крайней мере, за себя я ручаюсь.. А вот насчёт сенатора не знаю, - погрустнев добавил он, - как бы Марулл чего-нибудь не отмочил… - Есть такая вероятность? - заволновался Лёня, в первый раз проявив видимые эмоции, и подозрительно поглядев на Марулла - вы не говорили мне о подобном риске, граф! Да и сенатор производит весьма приличное впечатление. Вы, наверное, меня опять пытаетесь разыграть, но я склонен Вам не верить. Одет сенатор солидно, хоть и без галстука. Видно серьёзное отношение знатока, а не зеваки вроде вас, вырядившегося в форму 2013 года… Сезона, когда хвастливо украсив форму золотыми полосками, Реал уступил ла Лигу Барселоне, попутно проиграф Малаге, Хетафе и Гренаде, отдал Кубок Атлетико, а в Лиге Чемпионов позорно влетел в полуфинале Дортмунду со счётом четыре-один! В голосе Лёни засквозило такое презрение, что Марулл на месте дЭглиза провалился бы сквозь землю от стыда. Однако дЭглиз ничуть не смутился. - Зато форма красивая, Лёня, - ответил он, - и кроме того, она мне чрезвычайно идёт, а издали так вообще я в ней похож на Криштиану. Так что плевать на четыре-один от Дортмунда, я сегодня буду в ней и точка! За разговорами спутники, ведомые Лёней, добрались до своих мест, номера которых проявились на билетах Марулла и дЭглиза. Места были не самые удачные, далеко от поля, сзади и чуть наискосок от футбольных ворот. Кроме того, свободными были лишь два места, всё вокруг было уже занято. - Вот Ваши места, - приятного просмотра, - произнёс Лёня и, бросив взляд на огромное табло с часами, направился по проходу в направлении середины стадиона. - А что, Лёня разве не будет сидеть с нами? - удивился сенатор. - Кто? Лёня? - засмеялся дЭглиз, - обижаете! Лёня - ВИП-Персона, будет располагаться по самому центру, на средней высоте. Это для убогих вроде нас такие билеты, откуда ни черта не видно. - Не, ну это же бред, - воскликнул Марулл раздражённо, - неужели нельзя было сделать, чтобы всем было нормально видно? - Вы забыли, Марулл? - покачал головой дЭглиз, - фишка заключается в полном соответствии реалиям! Выбор невелик - сидите и ешьте, что дают, либо идите к себе и делайте стадион по Вашему разумению. Но поверьте, даже эти места не так уж плохи, - будет трансляция на больших табло, да и главное тут, собственно, атмосфера и дыхание стадиона, а не чтобы хорошо видно было. Вот, я для вас захватил вувузелу. Держите! И дЭглиз вынул из кармана две дуделки, одну из которых передал Маруллу. - Ну уж нет, - решительно оказался сенатор, - помню, эти штуки меня жутко раздражали на Чемпионате Мира в Африке, - по телевизору даже комментаторов толком слышно не было! - Так в этом же весь цимес! - воодушевлённо воскликнул дЭглиз, - он приложил вувузелу к губам и издал противный дребезжащий звук, на который обернулись сразу несколько десятков человек с передних рядов. Один из них показался сенатору знакомым, но он был слишком озабочен выходкой дЭглиза, чтобы об этом размышлять. - Граф, прошу вас, - зашипел он на дЭглиза, - уберите эту штуку!
- Ах, Марулл, - дЭглиз кисло поморщился, - не умеете Вы развлекаться… Лучше бы я сел с Лёней, честное слово. - Полагаю, Лёня бы Вас за вувузелу сразу четвертовал! - Да, это верно, - легко согласился дЭглиз, - с другой стороны, это избавило бы меня от необходимости провести два часа рядом с занудой. Вувузелу, он, впрочем, убрал. Сенатор выдохнул и стал осматриваться. На столь огромном стадионе Марулл ещё никогда не бывал. Жёлто-синий сектор затянул A Taça do Mundo é Nossa, что вызвало свист одетых в белое болельщиков, которых было примерно столько же. дЭглиз сунул два пальца в рот и громко пронзительно засвистел. Марулл закатил глаза и отвернулся от графа, разглядывая стадион. Атмосфера была потрясающая, лица людей светились радостным ожиданием, переругивание болельщиков Бразилии и Реала носили вполне добродушный характер. В их белом секторе тут и там виднелись жёлтые шляпы и футболки, Некоторые компании состояли из болельщиков разных команд. Сенатор только тут с ужасом заметил, что в рубашке и брюках он на стадионе, похоже, один. Ну то есть, вдвоём с Лёней. Марулл решил принять соответствующий вид и только тут вспомнил, что его способности на стадионе не подействуют. Он тихо застонал, закрыв лицо рукой. - Ну что за невезение? И почему дЭглиз не обратил на это его внимание? Ведь знал же, негодяй, что на стадионе будет уже не переодеться… Тем временем вокруг резко стало ещё громче и Марулл увидел, как из тоннелей начинают выходить команды в белых и жёлтых формах, - О, Боже, - проговорил сенатор, - у него резко пересохло во рту и он изо всех сил вытянул шею, стараясь разглядеть, кто же именно выходит на поле. С такого расстояния лиц было, увы не различить и сенатору пришлось обратить взор на огромный экран, показывающий футболистов крупным планом. Сначала камера медленно прошлась по игрокам сборной Бразилии, - по лицам, которые сенатор до сих пор видел только в старой хронике, да на фотографиях соответствующего качества. На табло слева от экрана зажёгся состав команд, а в динамиках диктор громовым голосом начал объявлять фамилии, после каждой из которых следовали овации: Жилмар, Сантос Нилтон, Сантос Джалма, Рамос Мауро, Зозимо, Диди, Зито, Загалло, Гарринча, Вава, Амарилдо. Сенатор смотрел на легенд футбола и восторженно аплодировал вместе со всем стадионом, приветствуя каждого игрока. После представления Амарилдо он ненадолго расстроился, так и не услышав имени Пеле, на что всё же втайне надеялся, несмотря на слова дЭглиза, однако затем вспомнил, что в 1962 году чемпионат для Пеле закончился из-за травмы ещё на групповой фазе, и подумал, что историческая достоверность, в общем, соблюдена. Тем более есть Гарринча! Сенатор привстал, пытаясь разглядеть своего любимого после Пеле бразильца - и увидел его, разминающегося на газоне, как и полагается, слегка прихрамывающего, в то время как диктор начал объявлять состав Реала. Марулл затаил дыхание: - Вратарь, - Икер Касильяс, - объявил он. - Что ж, ожидаемо, - отметил сенатор, бешено захлопав в ладоши. Защита - Мигель Чендо, Фернандо Йерро, Серхио Рамос и Роберто Карлос! - сенатор облегчённо выдохнул, - хорошо, что не Марсело, - крикнул он дЭглизу. Тот, однако, сенатора в этом вопросе, похоже, поддерживать не собирался, неопределённо пожал плечами, однако в дискуссию в ступать не стал. Центральный полузащитник - Пирри! - огласил диктор. Кто? - удивился сенатор. - Да вы что, Марулл, - ответил дЭглиз, пытаясь перекричать рёв стадиона, - не знаете эту легенду? Играя на позиции либеро, он заколотил больше ста мячей, - Лёня бы сказал вам, сколько именно. Увидите, - крутой игрок! - Зинедин Зидан! - огласил диктор и стадион вновь взорвался приветственными криками. - Смотри-ка, Зидан ещё волосатый - радостно крикнул сенатор графу, - его ладони уже начали болеть, но уделить великому французу меньше аплодисментов чем предыдущим игрокам сенатор счёл себя не в праве. - Атакующие полузащитники - Альфредо ди Стефано, Криштиану Роналду и Франсиско Хенто! - раздалось в динамиках. Сенатор испытал лёгкое злорадство, услышав, что Криштиану представили не отдельно, а наряду с остальными. Судя по кислому выражению лица португальца, взятого крупным планом, тот тоже был не в восторге от упоминания вместе с другими, да ещё и не самым последним. Марулл, как и многие, восхищался игрой и стабильностью Криштиану, не принимал участия в глупых спорах “Месси или Роналду”, однако всё же недолюбливал за самолюбование. - Так, вроде десятерых огласили, - крикнул он дЭглизу. Остаётся нападающий. Зубастик, разумеется? - И наконец, капитан команды - Рауль Гонсалес Бланко! - Эх ты, - Марулл крякнул от досады. Конечно! Рауль! Но, чёрт возьми, почему нет Иль Феномено? Неужели он слабее чем, скажем, Хенто? - Как легенда “Реала”, Хенто, полагаю, явно достойнее, - ответил дЭглиз, который тоже встал, как и все окружающие их болельщики и хлопал в ладоши, - вспомните, он единственный в истории шестикратный победитель кубка Чемпионов! А Роналдо попал в Реал уже на спаде, с лишним весом и постоянными проблемами с коленями. Никакого сомнения, этот состав - однозначно самый легендарный, сенатор!
Ладно, честно говоря, я и так счастлив, - крикнул в ответ сенатор, не переставая аплодировать, - я до сих пор не могу поверить, какую игру сейчас увижу! Кстати, интересно, судья достойный? Кто будет судить матч, вы не в курсе? - Ну, не Тофик же Бахрамов, - фыркнул дЭглиз, - Коллина, разумеется, - бессменный судья на всех играх братьев! А вот кто его помощники - это интересный вопрос, они всегда разные. Поговаривали, что сегодня будут Майкл Оливер и Кашшай, - сами понимаете, бразильцы резко против.. - Отчего? - удивился Марулл, - ах да, красная Буффону… Помню, помню, он тогда назвал Оливера “человеком с мусорной корзиной вместо сердца”. - Точно, точно… Для болельщиков Реала он с тех пор кто-то вроде талисмана. Кстати, оказался мировым мужиком! И с Буффоном они теперь не разлей вода. Вот, гляньте. - Камера, которая перестала показывать игроков на поле, начала выхватывать людей на трибунах, и сейчас действительно показывала Буффона, мило беседующего с сидящим рядом Майклом Оливером. - Приятно видеть, - обрадованно сказал сенатор. Выходит, Оливер всё же не входит в судейскую группу сегодня. - Интересно, кто из знаменитостей ещё тут есть? - В перерыве покажут побольше, - отозвался дЭглиз, а пока тут есть дела поважнее. И действительно, - камера переместилась на знаменитое лицо и легендарную лысину великого рефери. Коллина стоял возле центрального круга вместе с капитанами обеих команд - Раулем и Мауро Рамосом, и в этот момент подбрасывал монетку. Очевидно, первая сегодняшняя дуэль осталось за легендой Реала, так как Рауль, тряхнув головой, указал на ворота, за которыми находились Марулл и дЭглиз, а бразилец знаком показал своим сокомандникам, чтобы они готовились первыми разыгрывать мяч. Капитаны пожали друг другу руки, с улыбкой перекинулись парой фраз и. коротко обнявшись, разошлись к своим командам. Стадион глухо загудел, постепенно наращивая громкость, достигшую своего апогея, когда Пьер-Луиджи Коллина дал свисток и Гарринча ткнул мяч в сторону Амарилдо. Игра началась.
ГЛАВА 6. СЕЛЕСАО - РЕАЛ МАДРИД
Сенатор напряжённо всматривался то в футбольное поле, то в экран, показывающий игроков крупным планом. Бразильцы, владеющие мячом, сразу пошли в атаку. Причём, как показалось сенатору, именно “пошли”, а не побежали. - Почему они такие медленные? - с волнением спросил он у дЭглиза? - ощущение, что еле ноги волочат! Граф улыбнулся: дружище, это - сборная 1962 года. Тогда, во-первых, все играли так, а во-вторых - не забывайте о физподготовке, - к игрокам в те годы были совсем иные требования. Мало кто из мировых звёзд футбола был столь же вынослив как рядовые игроки 21. века из условной второй Бундеслиги. - Этот “Реал” их просто похоронит, - обречённо сказал Марулл, глядя на то как бразильцы неспешно перекатывают друг другу мяч, медленно приближаясь к штрафной Мадрида. - А вот тут не спешите, дружище, - возразил дЭглиз, - вы ещё не видели скорости ди Стефано и Хенто, - они, как вы помните, из той же эпохи. что и бразильцы. Добрая половина этого “Реала” будет ходить по полю пешком весь матч. Причём не только старая гвардия, - хмыкнул он, указав на одинокую фигурку Криштиану, наблюдавшего за атакой соперника, стоя возле центрального круга, уперев руки в бока. Кроме того… Так, погодите… - Стадион зашумел, так как события на поле стали молниеносно развиваться. Получив мяч возле штрафной, Гарринча вдруг резко ускорился, словно с его ног спали гири. Лёгким и изящным финтом он убрал стоящего на пути Роберто Карлоса, который, не сумев предугадать его движение, пролетел мимо в напрасном подкате, и рванул к воротам Касильяса. Остальные бразильцы тоже словно преобразились. Амарильдо и Вава вбежали в штрафную, где со своим небольшим ростом сразу затерялись на фоне могучих Рамоса и Йерро. - Что они делают? - воскликнул сенатор, - у них же нет шансов выиграть верх! Только не навес, Гарринча! Но Гарринча и не думал делать навес. Ворвавшись в штрафную, он вынудил Йерро оставить опёку двух других нападающих и, сделав ложный замах, попытался разобраться с ним так же как и с Роберто Карлосом. Легендарный испанец, однако, не купился и спокойно, но очень внимательно следил за Гарринча, готовый в любой момент пойти в отбор или заблокировать удар. Бразилец сообразил, что взять Йерро на понт не выйдет и отдал изящный пас пяткой назад, за пределы штрафной, где его подхватил Зито. Йерро устремился к нему, так как Роберто Карлос ещё не успел подняться, а Зито, элегантно уйдя вправо, отправил мяч мимо защитника обратно Гарринча. Тот принял его почти у самых ворот, один на один против Касильяса, который уже расставил руки, присел и был готов отражать удар. Стадион взревел, но сквозь этот рёв кинжалом прорезался судейский свисток. - Офсайд! - заорал сенатор, и досадливо рванул на себе пиджак, - ну как так-то? Кто там судит на линии, ё-моё? - Спокойно, сенатор, - крикнул дЭглиз, заглушая шум стадиона, и от души смеясь, - если вы болеете за бразилов, то выбрали неправильный цвет одежды. Марулл покосился на свою белую рубашку и раздражённо застегнул пиджак. - Между прочим, могли бы и предупредить, - крикнул он в ответ, вспомнив недавнюю обиду, - я полагал, что смогу переодеться прямо на стадионе, а вы не сказали, что это будет невозможно! - Ничего, ничего, Вам очень идёт сливочный цвет, - ответил дЭглиз. - На линии, кстати, судит Маркус Мерк из Германии. - Хороший судья, - вынужден был признать Марулл, - значит, верим, что и впрямь был офсайд. Кстати, я удивлён, но рад, что Мерк и Коллина тут, с нами, как Вы считаете, дЭглиз? - Разве не очевидно, что все футбольные судьи попадают в ад? - ответил дЭглиз. - Ладно, Марулл, давайте смотреть игру. Инициатива тем временем была у “Реала”. Несмотря на слова графа о “хождении пешком”, разница в скорости двух команд почувствовалась сразу, едва мяч оказался у Реала. Игроки мадридского клуба, разыгрывая со своей половины поля, сразу включили скорость, которую Селесао выдали лишь у чужой штрафной. Как раскалённый нож сквозь масло пройдя центр поля, Пирри устремился к воротам соперника. - Ничего себе, - восхитился Марулл, - вы были правы, Пирри - зверь! - Вроде защитник, а гляньте, уже почти у ворот бразильцев! ДЭглиз только улыбнулся. Впрочем, долго держать мяч Пирри не стал и, отпасовав Зинедину Зидану, немного отбежал назад. Зидан, окинув быстрым взглядом поле, лёгким парашютом перевёл мяч на правый край. Пас был вовсе не обостряющим, но таким точным и изящным, что Марулл залюбовался. Мяч плавно опустился прямо на ногу Хенто, набегавшего справа, а тот решил навесить на Криштиану, который изо всех сил сигнализировал рукой, что готов принять передачу и ударить по воротам. Хенто прицелился и сделал идеальный навес в центр штрафной. Мяч ещё был в полёте, Роналду разбегался, не сводя с него глаз, а сенатор уже возбуждённо повернулся к дЭглизу и крикнул: Это, гол, дружище! Сейчас будет гол! Криштиану взмыл в воздух, оставив низкорослых бразильцев абсолютно без шансов добраться до мяча, и с чудовищной силой пробил головой. Сенатор хоть и не любил Роналду, в это мгновение не мог не залюбоваться его плавным полётом, мощью и неотвратимостью, которую излучал португалец, летевший к мячу. Роналду ударил довольно бесхитростно, в самый центр ворот, но даже если бы вратарь стоял прямо у мяча на пути, он, вероятно, улетел бы в ворота вместе с ним, - столь мощным был удар . Однако Жилмар стоял чуть левее и среагировать на подобную пушку шансов у него просто не было. Мяч влетел в ворота, стадион взорвался рёвом и овациями, а Криштиану уже бежал через футбольное поле к трибунам, целуя эмблему “Реала” у себя на груди. - Так не надо было в “Ювентус” уходить, - проворчал Марулл, не переставая, однако аплодировать.. Криштиану добежал до края поля, подпрыгнул, развернулся и исторг из груди своё знаменитое “Си-и-и-иии-!” - Я ж говорил, - уныло сказал Марулл, - “Реал” просто уничтожит этих пешеходов… Хорошо бы им потренировать выносливость, да посидеть на диете некоторым… Гляньте, какое брюшко у Загалло! Тогда, глядишь, в ответной игре и будут шансы! - Это и есть ответная игра, - сказал дЭглиз. - Да? И какой же счёт был в первой? - поинтересовался Марулл с некоторым опасением. - 4-2 в пользу “Селесао”, дружище - и граф похлопал изумлённого сенатора по плечу. - Я же говорил, не спешите с выводами. Всё же эта команда не просто так выиграла Чемпионат Мира, да ещё и без своей главной звезды. Сенатору сложно было себе представить, что столь медлительные бразильцы смогут противопоставить мощи “Реала” с Криштиану на острие, но всё же решил не терять надежды. Бразильцы тем временем разыграли мяч и вновь неспешно направились к воротам Касильяса. На этот раз атака шла через левый край, охраняемый Чендо. Сенатор только вздохнул, будучи не в состоянии представить, что сможет противоставить полноватый Загалло, продвигающий мяч, испанцу, который в отличие от Роберто Карлоса, игравшего справа, был именно кровным защитником, а не нападающим, играющим в защите. Он не станет делать картинных, но бестолковых подкатов. Загалло, впрочем, похоже, знал это и без сенатора, так как даже и не пробовал вступать в борьбу с Чендо, а перевёл мяч в центр на Диди. И тут началась магия. Сенатор потом долго пытался вспомнить, что же именно произошло, - каким-то совершенно невероятным, чудесным образом, мяч словно ожил. Быстрыми, резкими пасами он перемещался то влево, то вправо, то вперёд, то назад, ныряя между линиями, порой словно огибая игроков, маняще пролетая мимо “сливочных” и всякий раз оказываясь в ногах у бразильцев. В этом бешеном круговороте, казалось, потерялась вся линия защиты “Реала”, игроки которой некоторое время беспомощно пытались перехватить мяч, но быстро сдались и просто держали строй, стараясь не пустить бразильцев к воротам. Однако остановить надвигающуюся лавину не было никакой возможности и вскоре рванувшийся вперёд Рамос обнажил в обороне брешь, где тут же оказался Амарильдо. Он изящно принял мяч, бережно положеный ему прямо в ногу Гарринча, развернулся и, коротко размахнувшись, отправил его в нижний левый угол ворот. Гол! - Гоооол! - взревел стадион. - А-а-а-а-а! - не помня себя от радости заорал сенатор. - Вы видели? - кричал он дЭглизу, хватаясь за голову! - Вы видели?? Волшебники! Волшебники! А-а-а-а-а! - дЭглиз, один из немногих зрителей, оставшихся сидеть на своём месте, смеясь, качал головой. - Видел, видел, Марулл. Как бы у вас инсульта не случилось от радости! - Это. Очень. Круто!! - возбуждённо сказал сенатор и в порыве эмоций обнял друга за плечи. - Я ваш должник, дЭглиз! Спасибо, спасибо, дружище, что привели меня сюда! - Ах, не за что, не за что, сенатор. Следить за вами не менее интересно чем за матчем, - ответил дЭглиз. Матч продолжился. Селесао и клуб легенд Мадрида попеременно атаковали, однако успеха не имели. “Реал” давил мощью, скоростью и преимуществом в физике, бразильцы изящно отбивались, не давая делать навесы в штрафную и тем самым нейтрализовав Криштиану. “Реал” перестроился и игра шла в основном на Рауля и ди Стефано, которые однако, постоянно увязали в уступающей им в скорости, но очень умелой защите бразильцев. Те же со своей стороны тоже пока не могли вторично проломить оборону королевского клуба, хотя вновь провели несколько изящных мастерских атак, и когда Пьер-Луиджи Коллина, глянув на часы, дал свисток на перерыв, табло по прежнему показывало счёт 1-1. - Уфффф, - откинулся на спинку сидения сенатор, - вот это матч! Магия против физики! Класс! - Согласен, дружище, согласен, - ответил дЭглиз, обмахиваясь откуда-то взятым листом картона словно веером. И впрямь, несмотря на зашедшее солнце, было очень жарко и сенатор, так и не снявший пиджак, чувствовал, что мокрая от пота рубашка прилипла к спине. Тем временем, проведать друзей в перерыве подошёл Лёня. Сенатор был очень рад его видеть, так как жаждал поделиться впечатлениями. - Как у вас дела? - осведомился Лёня невозмутимо, стоя в проходе и наклоняясь над головами друзей, чтобы его было слышно. - Всё замечательно, Лёня, - я просто счастлив, - ответил Марулл улыбаясь, - признаться, чувствую себя мальчишкой. Жаль только, что не получилось увидеть Пеле. Ах да, и Зубастика Роналдо, конечно. Впрочем, дЭглиз меня убедил, что Хенто предпочли ему по-праву. - Хенто тут ни при чём, - пожал плечами Лёня. - Иль Феномено в голосовании обошёл Криштиану Роналду. - Вот как? Отчего же тогда играет португалец, а не он? - удивлённо спросил Марулл. - Против Бразилии? - в свою очередь изумился Лёня. - Да никогда в жизни. Это Роберто Карлос не такой принципиальный, чтобы не играть против своей сборной. А Роналдо..
Луи́с Наза́риу ди Ли́ма, которого Вы столь уничижительно называете Зубастиком, играет за легенд “Реала” во всех других матчах вместо Криштиану, обычно на позиции ложной, а не чистой девятки, так как Рауль и Альфредо ди Стефано, разумеется - на острие. Впрочем, увидеть Иль Феномено Вы вполне можете, он сидит на несколько рядов впереди вас. Сенатор запоздало сообразил, чьё именно лицо показалось ему знакомым и наклонился вперёд, пытаясь высмотреть в рядах болельщиков Роналдо, что было не так просто со спины. - Вот он, дружище, - пришёл на помощь дЭглиз указывая на грузную фигуру, одетую в жёлто-зелёную бразильскую футболку со сливочно-белыми рукавами. Этим легендарный нападающий, видимо, всё же отдавал дань уважения своему клубу, будучи не в силах болеть против Бразилии. - Эххх, - вздохнул Марулл, - что ж, может быть, увижу его ещё на какой-нибудь игре… - Вполне возможно, - отозвался дЭглиз, - ведь Лёня несомненно захочет отыграться на ставках, не так ли? - Я охотно с вами сыграю, граф дЭглиз, - ответил Лёня. Однако мне всё же хотелось бы более точно знать, что именно Вы выставляете в качестве лота. На билеты сюда, как вы знаете, охотников очень много. - Ну что ж, справедливо, отозвался дЭглиз, и, немного подумав, лукаво улыбнулся и сказал: Я ставлю годовой абонемент на посещение совершенно эксклюзивного, индивидуального вида спорта с нарастающей сложностью. Гарантирую полное эмоциональное и физиологическое вовлечение в процесс! Лёня задумался. - Мне не нравятся ваши условия, граф, - с сомнением сказал он, поправляя галстук, - слишком большой простор для интерпретаций. И зная вашу любовь к розыгрышам, я подозреваю, что ваша ставка может оказаться пустышкой. - В таком случае, Лёня, быть может вы сыграете со мной? - спросил Марулл. - А что готовы поставить вы? - заинтересовался Лёня. - Ну… Не знаю.., - честно признался сенатор. А на что бы вы согласились, Лёня? - Что ж, - сказал Лёня, подумав, я был бы готов сыграть с Вами, если Вашей ставкой будет обещание на следующую игру сопроводить меня и обсудить после матча его важнейшие события за чашкой чая. - И только-то? - удивился Марулл, - с большим удовольствием, Лёня, - более того, я согласен на это без всякой ставки и буду очень рад подобной возможности. - Марулл, - крикнул дЭглиз смеясь, - вы не знаете, на что соглашаетесь! Вам интересно будет слушать весь вечер о том, насколько влажность воздуха по мнению Лёни повлияла на артериальное давление игроков и тем самым нивелировала преимущество одной команды перед другой? - А почему бы и не послушать? - улыбнулся сенатор, - Лёня, я- ваш на же следующий матч, на который Вы решите меня пригласить. - Мне это доставляет радость, - великодушно сообщил Лёня, - кстати, как бы Вы оценили текущий матч? - Оооо, это прекрасно - искренне ответил сенатор. Лёня явно ждал более развёрнутого ответа и его брови удивлённо поползли вверх, когда он увидел, что развивать мысль сенатор не спешит. Он решил продолжить разговор сам: - Но вы, конечно, обратили внимание, что бразильцы сделали на шестнадцать передач больше “Реала”, пробежав, однако, существенно меньше - в среднем, около четырёх километров на игрока? Между прочим, это меньше чем пробегали даже голкиперы в Премьер-Лиге начала двухтысячных годов! - Ээээ, - не обратил внимания, - сказал Марулл, и увидел по Лёниному взгляду, что сильно упал в его глазах, - честно говоря, я просто.. эээ… наслаждался игрой. - Наслаждались игрой, не следя за статистикой? - спросил Лёня, глядя на Марулла поверх очков. Марулл не успел ответить, его спасло то, что зрители на стадионе внезапно оживились и разразились овациями, увидев, что игроки вновь выходят на поле. - Что ж, увидимся после матча, - сказал Лёня. Никуда не уходите, я сам к вам подойду по окончании и вы отвезёте меня домой. - Есть, шеф, - отозвался дЭглиз и вскинул руку подзывая разносчицу мороженого, - дайте нам, милая, шоколадное и кокосовое, - попросил он. Девушка не глядя запустила руку в лоток, висевший у неё на груди и, достав оттуда две порции мороженого, протянула графу. - Честно говоря, я не люблю ни шоколадное, ни кокосовое, - сказал сенатор. - А при чём тут вы? - удивился дЭглиз, - эти два - мои, а если вы, обжора, тоже хотите сладкого, то пользуйтесь моментом. - И он с удовольствием запустил зубы в шоколадное мороженое в вафельном стаканчике. - Извините, - закричал сенатор уже начавшей уходить от них девушке, - можно мне тоже? Можно ванильное? - Ванильного нет, - довольно неприветливо отозвалась та, заглянув в свой лоток. - А какое есть? - спросил Марулл. Он начинал чувствовать дискомфорт, лишившись привычного всемогущества. - Шоколадное. И Кокосовое. - равнодушно сказала продавщица, глядя мимо сенатора. - Хорошо, давайте кокосовое. Девушка глубоко вздохнув выудила из лотка стаканчик и передала его Маруллу. - Спасибо, - сказал тот, сопроводив благодарность вежливой улыбкой. Но разносчица не оценила его дружелюбие, так как сразу отвернулась и пошла дальше по проходу. Сенатор тоже впился в мороженое зубами и нашёл, что оно вполне достойное. - Отчего я раньше не любил кокосовое? - спросил себя сенатор и, после некоторых размышлений, вынужден был себе признаться, что он его не нелюбил, а никогда не пробовал. С детства привыкнув к одному сорту, Марулл, просто не воспринимал всерьзёз, что мороженое с другим вкусом - это тоже мороженое. - Насколько всё же мы рабы условностей, - подумал он, - и насколько печально, что нужно было умереть, чтобы начать это осознавать. Он наклонился к дЭглизу, который попеременно откусывал то от одной, то от другой порции. - Прекрасное мороженое, - сказал он, - замечательная идея, граф! - Заходите ещё, - кивнул дЭглиз, - как только вам понадобится избавиться ещё от какой-нибудь скрепы, - обращайтесь. Мороженое, впрочем, так себе.. Я угощу вас как нибудь настоящим, итальянским, а не этой стадионной шнягой.
Впрочем, мороженое граф уплетал с заметным удовольствием. - Кстати, Марулл, - сказал он, вытягивая руку со стаканчиками уже начинающего подтаивать лакомства, чтобы не закапать шорты - раз уж Лёня даёт вам билет на халяву, а меня оставляет вовсе без шанса попасть на матч, - давайте заключим какое-нибудь пари с вами! - Что ж, - ответил Марул, поразмыслив, - почему бы и нет? - Мою ставку вы знаете, - сказал дЭглиз. - Абонемент в спортзал? Вы шутите? - недоверчиво спросил сенатор. - Вовсе нет, сенатор, отнюдь. - Да ну вас! Ерундой заниматься, - отмахнулся Марулл. - Я готов выиграть пари, чтобы не брать ваш абонемент. - Ловлю на слове, - обрадовался дЭглиз, - если вы выиграете, то не возьмёте мой абонемент, зато если проиграете, то будете целый год дисциплинированно ходить туда. - Вы же в курсе, что год я могу прокрутить за секунду? - сказал Марулл. - Я в курсе, что Вы этого не сделаете, - ответил дЭглиз, опрокидывая оба стаканчика и выливая в рот остатки растаевшего мороженого, - слишком уж вы любите условности… Ну, так кто сегодня победит? - Что ж, - сказал сенатор. Я поставлю на бразильцев, больно уж они мне нравятся. При всей моей любви к Зидану, - добавил он. - Ладно, - легко согласился дЭглиз, - ставлю на сливочных. Камера тем временем выхватывала из зрительских рядов всё новые лица, некоторые из которых были Маруллу знакомы. Он с удивлением узнал в стройном черноволосом красавце с яркой чернобровой спутницей молодого Флорентино Переса лет тридцати пяти на вид, который, смеясь, переговаривался о чём-то с сидящим рядом Жозе Мориньо. - Кстати, а кто тренирует команды? - спросил он у дЭглиза. - Бразилию, разумеется, Морейра Айморе, которые и тренировал их в 62м году, - ответил тот. Ну а Реал… Ни за что не отгадаете! - Не отгадаю, - согласился сенатор, хотя, погодите… Я, пожалуй, поставлю на Мигеля Муньоса. Он тренировал “Реал” дольше всех, наверняка имеет огромный авторитет.. Кроме того, Зидан - на поле, значит, не он… Да, я скажу - Муньос! - Нет, дружище. Вы не поверите, но главный тренер… А впрочем - смотрите сами - и он указал на скамейку запасных, с которой как раз встал лысый человек в костюме и, оживлённо жестикулируя у кромки поля, что-то говорил Альфредо ди Стефано. - Не может быть! - ошеломлённо сказал сенатор и даже протёр глаза. Невероятно! Гвардиола? Тренирует “Реал”??! - Да, мой друг, - смеясь ответил дЭглиз. - Но почему? - воскликнул Марулл, всплеснув руками. - Это выше моего понимания. Ведь есть столько гениальных тренеров в истории “Реала”, - тот же Муньос, Анчелотти, дель Боске! Мориньо, наконец! Как они могли взять главным тренером легенду Барсы?? И ещё невероятнее - как он мог согласиться??? - Это джентльменское соглашение между Барсой и Реалом, - ответил дЭглиз, - так как тренером можно выбрать лишь одного, то предпочти они кого-то из легенд “Реала”, то вызвали бы кровную обиду остальных. Да и болельщики бы разделились и устроили бы междуусобицу. Так, кстати, поначалу и было, и чуть не кончилось тем, что и тренеры и игроки вообще начали отказываться участвовать в играх, настаивая на своих протеже. Тогда и было найдено соломоново решение, - на одной из встреч футболистов и тренеров с братьями Паласиос, Жерар Пике от отчаяния, скорее в шутку предложил, - а давайте "Реал" будут тренировать бывшие тренеры “Барсы”, и наоборот. Как ни странно, это предложение всех устроило. Болельщики, поворчав, тоже согласились на этот компромисс, если выбор состава останется за ними. Так и живём. А Муньос и дель Боске по очереди тренируют Барсу. - А остальные? - спросил Марулл. - Ну вы же сами видите, - кивнул дЭглиз на экран, вновь выхвативший Моуриньо, пребывающем, судя по выражению лица, в прекрасном настроении, - они не особо рвутся.. Тренировать-то нужно по-настоящему.. - А Гвардиолу как уговорили? - А Гвардиола проиграл Пересу на тотализаторе, - усмехнулся дЭглиз. - Откуда вы знаете такие тонкости, - спросил сенатор, - или они не закрывали эту информацию от других? - Ещё как закрывали, - сказал дЭглиз, отправляя в рот сморщенный вафельный стаканчик и быстро проглотив его почти не жуя, добавил, - но у нас же есть Лёня. Он в теме, как вы успели заметить, и из него не так сложно выудить информацию, если правильно с ним обращаться. - А как с ним правильно обращаться? - с интересом спросил Марулл. - Задавать прямые вопросы, - пожал плечами дЭглиз. Слыхали такую старую шутку? Встречаются две подруги, одна другой говорит: - Вы зачем рассказали синьоре Монтани, что я встречаюсь с маркизом Висконте? - Ох, простите, моя дорогая, но синьора Монтани из меня это выпытала. - Как выпытала? - Ну.. Спросила, чего нового.. И дЭглиз первым расхохотался. Сенатор добродушно вторил ему. Тем временем Криштиану Роналду и ди Стефано уже расположились в центральном круге, игроки обеих команд заняли свои позиции и Пьер-Луиджи Коллина дал свисток к началу второго тайма. Сенатор мгновенно переключился с разговора на происходящие на поле события.
После перерыва игра приобрела совершенно иной характер. Похоже было, что бразильцев вполне устраивает ничья: они ещё ленивее чем в первом тайме перекатывали мяч друг другу. Вспомнив о том, что первую игру Селесао выиграли 4-2, Марулл сообразил, что скорее всего бразильцы играют на удержание счёта. Зато мадридский "Реал" соглашаться с ничьей не собирался. Их напор становился всё мощнее, атаки всё опаснее и злее. Участились свистки и появились первые жёлтые карточки бразильским защитникам, которым всё сложнее становилось сдерживать трио Хенто, Рауля и ди Стефано, которые раз за разом находили пространство между линиями и уже несколько раз опасно пробили по воротам. Счёт, однако, до семидесятой минуты оставался прежним, зато потом "Реал" с промежутком в пару минут забил сразу два. И как забил!
Два угловых подряд, заработанных ди Стефано, после которых мяч нашёл голову Зидана. Стадион ревел в экстазе! "Зизу, Зизу” - скандировали болельщики.
- Как символично, - крикнул дЭглиз, который тоже наконец-то по-настоящему увлёкся игрой и стоял рядом с сенатором, вцепившись в поручни. - Вы помните, Марулл? Финал Чемпионата мира в Париже и два таких же гола от Зидана после угловых!
- И тоже против Бразилии! - закричал сенатор, не в силах сдержать восторг, хоть и продолжал болеть за Селесао.
- Ага! Батя зарешал! - и дЭглиз согнул руку в локте, демонстрируя объёмный крепкий бицепс. - Марулл, благодаря Зидану Вы всё ближе к годовому абонементу!
- Ещё не вечер, - возразил Марулл. - остаётся пятнадцать минут, да ещё наверняка добавят немного!
Тем временем бразильцы, похоже, бесславно проигрывать подобным образом вовсе не собирались. Они вновь включили режим командной магии и к девяностой минуте под рёв трибун сравняли счёт.
Опять символизм, - крикнул дЭглиз Маруллу прямо в ухо, ибо шум был такой, что сенатор иначе его бы не услышал. - За Бразилию забили Амарильдо, Зито и Вава!- И что же?Именно эта троица оформила три мяча в финале 62 года! И притом в таком же порядке!Между тем, сравняв счёт, Селесао окончательно выдохлись и, похоже, решили засушить игру. Шла девяносто первая минута матча, Вава, подхватив мяч, увёл его к угловому флажку и, прикрыв корпусом, откровенно тянул время. Стадион огласил пронзительный свист трибун. - Да, нехорошо, - покачал головой Марулл, - а главное - зачем? Не корову ж проигрывают!
Тем временем Вава всё же упустил мяч после бешеного двойного прессинга Хенто и Зидана, и те немедленно наказали бразильцев стремительным прорывом, молниеносно протащив мяч через всё поле. Завершая атаку Зидан обошёл трёх заметно вымотанных защитников, вышел один на один, но не стал пробивать, а филигранно выкатил мяч на Криштиану, которого не было видно весь второй тайм, но оказавшегося как всегда в нужное время в нужном месте. - 4-3! Готовьтесь, Марулл, - прокричал дЭглиз, - вот абонемент! Он и впрямь вытащил из кармана какой-то листок и помахал им перед носом Марулла. Вместо ответа сенатор красноречиво похлопал себя по левому запястью.
Время и впрямь ещё было. Шла девяносто четвёртая минута, однако у бразильцев, похоже, уже не было сил на атаки, и они бросили последние ресурсы на удержание обороны. Реал обрушил на штрафную Селесао шквал разнообразнейших атак и терзал их то с флангов, то по центру, то опаснейшими навесами. Однако мяч никак не хотел идти в ворота. Сенатор заметил, что Коллина глядя на часы, уже берёт в рот свисток, как вдруг один из защитников, Мауро, пытаясь заблокировать опасный пас Хенто метрах в тридцати от ворот, влетел ему прямой ногой в голень. Хенто покатился по траве, открыв рот в отчаянном крике, не слышном в возмущённом рёве трибун. Испанец лежал на земле, к нему уже бежали футболисты обеих команд, начались толчки и крики в лицо друг другу, однако Коллина быстро пресёк готовую начаться потасовку, показал Мауро красную карточку и решительно отправил его на трибуну. Тот беспрекословно подчинился, а Коллина спреем из баллончика нарисовал на земле точку и указал, где должна стоять стенка.
Хенто, тем временем, уносили с поля на носилках.
К чему этот цирк? - поморщился Марулл - или братья Паласио и травмы тут допускают настоящие?Разумеется, - ответил дЭглиз. - Когда Хенто покинет стадион, у него, конечно, сразу всё заживёт, но поверьте, сейчас ему очень больно. Игра, впрочем почти закончена, так что его отсутствие уже не скажется на результате. Полагаю сейчас последний штрафной, и всё.Интересно, кому доверят пробить? - спросил сенатор, чувствуя, что у него от волнения вспотели ладони.Шутите? - недоверчиво покосился на сенатора дЭглиз. - Последние секунды матча и штрафной в тридцати метрах от ворот. Давайте подумаем, кто же будет пробивать?Конечно!! - воскликнул сенатор, хлопнув себя ладонью по лбу. - о, нет! Только не это, - проговорил он, с беспокойством глядя как к точке медленно подходит Роберто Карлос. Бразилец обстоятельно примял траву, долго осматривал мяч, крутя его в руке и наконец осторожно установил в нужном положении. Затем отошёл метров на пятнадцать и сосредоточенно замер, ожидая сигнала судьи. Зрители, разумеется, помнили знаменитый гол Роберто Карлоса англичанам. Расстояние и позиция сейчас были примерно те же. Трибуны смолкли.Было заметно, что и бразильцы знают, как их соотечественник бьёт штрафные, и не собираются недооценивать опасность момента. - О, нет, простонал Марулл, - я не выдержу, если Карлос положит такой гол на последних секундах своим! Бразилии! Он просто не может так поступить!
Но Карлос смог. Как в замедленной съёмке Марулл увидел длинный, ускоряющийся разбег Роберто Карлоса и пушечный выстрел, пустивший мяч по неимоверной дуге в обход стенки. Это был удар - брат-близнец того, английского. В тот же угол. И вратарь, предугадав неотвратимое, стоял в правильном месте. Однако среагировать на чудо-выстрел он всё же не успел. Взмахнув рукой, Жилмар лишь слегка коснулся пролетевшего мимо него снаряда перчаткой.
Вместо ожидаемого рёва трибун, воцарилась гробовая тишина. Затем зрители на трибунах поднялись и один за другим начали аплодировать.
Надо отдать должное Роберто Карлосу, - сказал Марулл, тоже вставая в осознании величия момента и хлопая в ладоши, - он не празднует этот шедевр! И вправду, вид у Роберто Карлоса был невесёлый. Вместо того, чтобы праздновать с Реалом, он внезапно побежал к северной трибуне, окрашеной в жёлто-синие цвета, приложил руку к сердцу и затем взглянул вверх, сложив ладони в молитвенном жесте. Попросив таким образом прощения у бразильских болельщиков, Роберто Карлос поклонился трибуне, развернулся, и побежал к центру поля. Финальный свисток уже был дан и футболисты обнимались, похлопывали друг друга по спине и менялись футболками. Так как после травмы Хенто игроков Реала на поле осталось на одного больше, одному из них не с кем было меняться своей футболкой и он, сняв её, подбежал к центральной трибуне и с размаху швырнул болельщикам.Вот кому-то повезло, - протянул Марулл завистливо.Не плачьте, дружище, если хотите, я вам отдам мою футболку и даже подпишу, если пожелаете, - утешил его дЭглиз.А давайте! - Марулл похлопал графа по плечу, - повешу её на стену в гостиной, будет память о сегодняшнем вечере.Решено! Настаивать на ответной любезности не стану, - весело ответил дЭглиз, бросив взгляд на помятую и пропотевшую рубашку сенатора, видневшуюся из-под пиджака.Ну что ж, 5-3. По итогам двух встреч выходит боевая ничья, 7-7, и я этому несказанно рад, - сказал Марулл, поглядывая на экран, на котором появился прихрамывающий Хенто, вернувшийся на поле, чтобы обняться с игроками команды-соперника. Затем обе команды сделали круг по стадиону, останавливаясь против каждой трибуны и благодаря зрителей аплодисментами. После того, как они побывали у сектора, где находились Марулл с графом, и сенатор смог увидеть легендарных футболистов вблизи, разглядеть этих людей, таких молодых, сильных, ровесников, которых при жизни на Земле разделяли многие десятилетия, сенатор почувствовал, что он уже вряд ли сможет вместить в этот вечер ещё хоть сколько-нибудь впечатлений и заозирался по сторонам в надежде увидеть приближающегося Лёню, которого они обещали дождаться прежде чем покинуть стадион. Зрители тем временем гуськом потянулись к выходам. Атмосфера была радостная,, футбольный праздник сегодня подарил зрителям эмоций больше чем можно было пожелать, белые и жёлто-синие формы смешались в одну большую толпу, разделившуюся на маленькие ручейки, и стадион начал быстро пустеть. Подошёл Лёня, как обычно невозмутимый, однако сенатор с удивлением заметил, что его пиджак порван, а на щеке красуется свежая царапина. - Лёня, дорогой мой, - воскликнул лЭглиз, - что с вами? Вы подрались с разносчиком пирожков, защищая честь какой-нибудь благородной дамы? - Нет, граф, вы ошибаетесь, - серьёзно ответил Лёня, - пойдёмте, я бы хотел побыстрее попасть домой, чтобы записать свои послематчевые выводы, пока они свежи в памяти. У друзей не было возражений, они влились в поток уходящих со стадиона зрителей и вскоре оказались на улице. Марулл достал из кармана брелок в форме “Фантома”, подошёл к свободному от машин месту у обочины дороги и, хулигански подбросив брелок в воздух, хлопнул в ладощи. Красавец-кабриолет послушно образовался на том месте, где его хотел видеть сенатор и Марулл едва успел схватить за плечо дЭглиза, двинувшегося было к водительской двери. - Ну уж нет, дЭглиз, - обратно я еду за рулём, забыли? - и Марулл решительно устремился к правому борту автомобиля. - Не забыл, не забыл.. Однако надеялся, что забыли вы, - с досадой сказал дЭглиз, - Ха! - Марулл любовно погладил руль, - я только что стал обладателем этой чудесной машины, и вы вправду думали, что я собираюсь вечно кататься в ней пассажиром?- Уважаемые спутники, прошу вас, поспешим домой, - напомнил о себе Лёня, усаживаясь на заднее сиденье. - Нет возражений, поехали! - Марулл, поморщившись, возвратил а кокпит автоматическую коробку передач, мотор взревел, “Фантом” сорвался с места и понёсся по вечерним улицам Палассио-Сити. - Ну что, Лёня, как у вас впечатление о матче? Концовочка-то, а? - спросил дЭглиз, развалясь на переднем сидении. - Качество игры оставляло желать лучшего, - пожал плечами Лёня, - от этих составов я ожидал большей мастеровитости. - Ни разнообразия командных атак, ни особого индивидуального класса показано не было. Особенно разочаровал в этом плане Мадрид. Вы обратили внимание, как скучно и предсказуемо они провели последние двадцать минут матча? - Марулл, который не мог припомнить более напряжённой концовки, чем это было в сегодняшнем матче, недоумённо поглядел на Лёню в зеркало заднего вида. - Простите, Лёня, - не выдержал он, - а можете ли вы положительно отметить чью-нибудь игру сегодня? Был ли по вашему мнению кто-то, кто сыграл достойно? - Все сыграли неплохо, - сдержано ответил Лёня, - но действительно интересной игры показано не было ни одним из участников. - А Зидан? - выпалил сенатор, - Как же прекрасный Зизу? А гол Роберто Карлоса со штрафного на последних секундах! Это же великий гол, Лёня! Лёня вновь пожал плечами. - Роберто Карлос забил со штрафных 26 голов за один лишь “Реал” - сказал он. - Что же тут удивительного? Что нового? Что же касается Зидана - ну подставил два раза голову под мяч после углового. О чём тут говорить? - А его проход через всё поле в концовке матча и голевой пас на Роналду? - вновь вступился Марулл за реноме француза. Лёня задумался. Затем признал: - да, это было неплохо. У сенатора потеплело на сердце. Лёнино “неплохо” дорогого стоило. Вскоре они подъехали к уже знакомому дому. Марулл вышел и откинул сидение, чтобы выпустить Лёню из машины. Тот выбрался, поправил сумку на плече и протянул сенатору руку. - Благодарю Вас за транспорт и за беседу в автомобиле, - сказал он, - до свидания, граф дЭглиз, - и Лёня направился к дому. - Погодите, - остановил его Марулл. Лёня, прошу Вас, скажите, что с вами случилось? С кем вы сражались и откуда царапины и порванная одежда? - Ах, это… - Лёня бросил взгляд на пиджак. - Пришлось постараться, чтобы заполучить футболку Пирри, которую он бросил на нашу трибуну… - сказал, он, хлопнув ладонью по своей сумке.
И улыбнулся в первый раз за вечер.
…
Высадив Лёню, Сенатор с дЭглизом некоторое время ехали молча. Сенатор вдруг остро ощутил потребность оказаться дома. Конечно, физически он не устал, однако ему, как обычно бывает после яркого, полного впечатлений дня, захотелось покоя - быть может, сесть у камина, взять чашку горячего шоколада и смотреть на тихо потрескивающие дрова. Это желание было даже сильнее чем удовольствие, которое сенатор до сих пор испытывал, сидя за рулём своей прекрасной машины. - дЭглиз то ли разделял ощущения сенатора, то ли просто прочувствовал состояние друга. - Ну что, старина, - сказал он, слегка усталым, как показалось Маруллу голосом, когда они пересекли зелёную границу и покинули Паласио-Сити, - Не пора ли нам баиньки? - Да, да, граф, - ответил сенатор, - сейчас я вас довезу и отправлюсь к себе. - Не сочтите за бестактность, я наслаждался и продолжаю наслаждаться вашим обществом, но немного устал… - Маруллу было очень неловко, но он всё же закончил, выдавив из себя: может быть, мы немного сократим дорогу до дома, если Вы конечно не против? - Сколько прелюдий и экивоков, дружище, - отозвался граф, - давайте без этих расшаркиваний, - мы провели классный вечер, вы как обычно были очаровательны, но я тоже устал от Вашей физиономии - насчёт “сокращения дороги”, сделаем ещё проще, сенатор, - Вы, как обычно, забыли, где мы находимся и всё хотите усложнить. - Бывайте, дружище, - я прямо отсюда отправляюсь к моей Бесс, - не дожидаясь ответа от Марулла, он дружески хлопнул его по плечу и исчез. - И впрямь, - опять забыл, - досадливо подумал Марулл. - У него появилась мысль подобно дЭглизу моментально оказаться дома возле камина, с уже запаркованным в гараже “Фантомом”, однако ему так уютно было ехать по ночной дороге, одному, в тишине, что Марулл решил ещё немного насладиться ездой. Кроме того, ему хотелось завершить вечер “по-настоящему”, - подъехав к дому, загнав машину в гараж, переодевшись и разогрев шоколад на плите. Вот тогда это будет и впрямь красивый и правильный финал, - подумал он. Он договорился сам с собой, что ехать ему ещё минут двадцать, и, сбавив скорость почти до нуля, закрыл крышу кабриолета. Маруллу не было холодно, но ему внезапно захотелось послушать музыку, и сделать это без посторонних звуков и шума улицы и мотора. По какой-то причине сенатор, который пару часов назад так скучал по своему всемогуществу, теперь хотел добиться тишины исключительно естественным путём. В машине стало очень тихо, и сенатор задумался над тем, какую песню он хочет услышать. Песня пришла на ум сама по себе, - Марулл улыбнулся и кивнул в сторону стереосистемы. Из колонок раздались первые аккорды, сенатор с наслаждением прослушал вступление и затем, легонько постукивая по рулю пальцами в такт, тихо запел, вторя Элтону Джону:
When are you gonna come down?
When are you going to land?
I should have stayed on the farm
I should have listened to my old man
На сердце у Марулла отчего-то стало очень грустно. Его охватила какая-то пронзительная, щемящая тоска.. Он вслушивался в голос певца и каждая строка этой песни, казалось, шла из самой глубины вселенной, отзываясь в его душе горько-сладкой полынью.
So goodbye yellow brick road
Where the dogs of society howl
You can't plant me in your penthouse
I'm going back to my plough
На последних словах голос сенатора задрожал и он почувствовал, как по его щекам покатились слёзы.. Песня уже закончилась, но он продолжал снова и снова повторять:
Прощай… прощай, дорога, вымощеная жёлтым кирпичом…
Всё происходящее, прекрасно проведённый день, футбол, всемогущество, бессмертие… Всё вдруг показалось ему таким жалким, пустым, ненастоящим… Он отчего-то вспомнил как, будучи маленьким ребёнком, смотрел с отцом на Рождество волшебное, сказочное представление бродячего театра, а после финала случайно забрёл за кулисы и увидел, как нетрезвые грузчики разбирают на части чудесный, красочный мир и, отпуская похабные шутки, закидывают в тёмный, вонючий кузов старого грузовика замки, радугу, рыцарские доспехи и остальной реквизит, мгновенно потерявший всю свою сказочность и прелесть.
Прощай, дорога, вымощенная жёлтым кирпичом…- в последний раз медленно проговорил Марулл и смолк. Он вдруг понял, что теперь ему нужна другая песня. Он вытер мокрые щёки рукавом, на секунду прищурился, а затем до пола вдавил педаль газа и распахнул глаза , как бы бросая вызов, кинувшейся ему навстречу дороге. Под звуки органа, под первые аккорды своей любимой песни Queen, он мчался всё быстрее и быстрее, и, достигнув предела скорости “Фантома” они с Фредди запели:
Empty spaces, what are we living for?
Abandoned places, I guess we know the score, on and on
Does anybody know what we are looking for?
“Фантом” белой тенью мчался по пустой ночной дороге. Спидометр показывал двести шестьдесят. Сенатор счастливо засмеялся и вскинув левый кулак кверху, заорал, добавив системе громкости до максимума:
I'll top the bill
I'll overkill
I have to find the will to carry on
Ohhh with the show!!!
Последние звуки затихающего голоса Меркьюри умолкли, сенатор протянул руку и зачем-то выключил уже замолкнувшую стереосистему.
Что ж, сказал он, подняв голову к небу, - шоу должно продолжаться! И он сбросил скорость, подъезжая к своему дому. Ему уже не хотелось ни камина, ни горячего шоколада. Он остановил автомобиль прямо посреди дороги, вышел из него и направился к дому, не заглушая мотор и не закрывая дверь. Не глядя махнул рукой, и “Фантом” послушно исчез, растворившись в ночных сумерках.
ГЛАВА 7. ВЕЧЕРНИЙ ЭКСТРАКТ
Марулл в последний раз придирчиво оглядел себя в большом зеркале, поправил и без того сидящую идеально бабочку, осторожно пригладил набриолиненные волосы и, остался весьма доволен своим внешним видом. Несмотря на то, что в последнее время он сдавал позиции и всё реже пользовался счётом времени, одевался свободно и удобно, отправляясь в гости к Лиону, он всё же до сих пор облачался в смокинг или костюм. Его визиты тем самым были обставлены несколько торжественно и Лион, поначалу посмеивавшийся над Маруллом, последние несколько раз и сам принимал его в костюме, впрочем - вероятно умышленно - довольно неряшливом и постоянно топорщившимся. Ехать на машине у сенатора отчего-то не было настроения, так что он просто зажмурился и через мгновение открыл глаза, стоя уже прямо перед домом Лиона, - небольшим коттеджем посреди полей и лугов, сообразно характеру хозяина неряшливо заросшим плющом, так что видна была лишь входная дверь и окна.
Он ещё раз поправил бабочку и, взойдя на крыльцо, постучал. Входите, входите, мой друг, - донёсся до него глухой голос Лиона из глубины дома и Марулл, толкнув дверь, оказался внутри.
- Проходите скорее в гостиную, - вновь услышал он Лиона, - простите, что не встречаю вас на пороге, но право, я так уютно расположился в кресле, что совершенно не расположен вставать. Марулл поймал себя на том, что ещё пару встреч назад серьёзно обиделся бы на подобную бестактность и столь откровенное в ней признание, однако теперь лишь порадовался про себя, что их отношения с Лионом становятся всё проще и искреннее. - Добрый вечер, Лион, - проговорил сенатор, входя в комнату, - ничего страшного, я Вас прекрасно понимаю. Честно говоря, тоже с удовольствием готов провести этот вечер в кресле. - В таком случае, присаживайтесь, друг мой, и позвольте угостить Вас замечательным виски. Маруллу не хотелось алкоголя, однако, чтобы не обижать друга, он склонил голову и с благодарностью принял из его рук стакан, в который Лион плеснул из початой бутылки, стоящей прямо на полу рядом с его креслом. - Мой дорогой сенатор, Вы простите мне, что я позволил себе ещё до Вашего прибытия начать дегустацию? - Что Вы, Лион, это совершенно меня не смущает, если Ваш ум достаточно ясен для хорошей беседы. - Если быть откровенным, - покачал головой Лион, - уже не совсем ясен, однако без пищи для ума я Вас сегодня не оставлю. Предлагаю вместе посмотреть выпуск новостей. - Новостей? - удивился Марулл, - такое тут есть? И что, кому-то это надо?
- Представьте себе, - есть и пользуется весьма большой популярностью! Информационной ценности у таких программ, разумеется не много, однако развлекательной - вполне, особенно, если сделано одарённым и мастеровитым человеком!
Что ж, любопытно, - сказал Марулл, закидывая ногу за ногу, - давайте ознакомимся. Лион не стал по-пижонски щёлкать пальцами как дЭглиз или закрывать глаза подобно сенатору. Он просто устремил взгляд на стену, которая моментально превратилась в большой светящийся экран, на котором шёл обратный отсчёт секунд под громкое тиканье.Когда отсчёт дошёл до нуля, на экране появился худощавый человек, сидящий на фоне красивого камина и смотрящий в глаза зрителям строгим и внимательным взглядом серых глаз. Он был одет в яркий пиджак малинового цвета поверх чёрной рубашки, на шее его красовался шёлковый платок. Ведущего программы новостей он напоминал мало, - своим изящным облачением и аристократической осанкой он скорее был похож на какого-нибудь английского лорда. На каминной полке за его спиной виднелись разложенные в кажущемся беспорядке стопки книг, старый французский мушкет на подставке, какие-то каменные фигурки и пластиковый макет человеческого мозга, треснувший и небрежно склееный изолентой. В общем, антураж весьма отдалённо напоминал программы новостей, к которым привык Марулл.
- Добрый вечер, - проговорил человек, чётко артикулируя каждое слово, - это “Вечерний Экстракт”, - программа, в которой я рассказываю о самых важных событиях произошедших за последнее, так сказать, время в нашем Чистилище. Экономя Ваше - опять же простите за это смешное слово - время, я собираю действительно важные новости, отсеивая всякую шелуху и бесконечно однообразные, повторяющиеся события и поступки, которые приходят на ум особям, населяющим наш мирок.
Сенатору стало интересно. Он сел поудобнее и, воспользвовавшись короткой паузой в речи ведущего, спросил Лиона, - кто это, друг мой? Лион немедленно остановил изображение. - Это.. Хмм. Скажем так, - журналист, - ответил он, слегка подумав, - да, наверное это самое правильное слово. Его зовут Алексей Неглядов. А это - его авторская программа новостей. - Очень любопытно, - сказал Марулл, - только я ведь и так могу узнать всё, что захочу, для чего же мне программа новостей? - Ну.. - Лион пожал плечами, - во-первых, Неглядов помогает вам понять, что именно Вы хотите узнать, а кроме того, дорогой сенатор, полагаю, что программу он делает вовсе не для нас с вами. - А для кого же? - Для себя, разумеется, - ответил Лион, - вы очень скоро придёте к тому, что, будучи всемогущим существом, единственная осмысленная деятельность тут заключается в том, чтобы делать кому-то что-то полезное. После этого вы, впрочем, сообразите, что служить другим и без всемогущества является единственным достойным занятием.. В общем, Вам ещё придётся сражаться за возможность кому-то чем-то быть полезным. - Хм.. - недоверчиво поднял бровь сенатор, - полагаю, с этим можно поспорить.. Впрочем, позже, давайте посмотрим программу дальше! Лион согласно кивнул и позволил экрану вновь ожить. - Итак, - продолжил Неглядов, расслабленно сидя в кресле, - Группа наивных романтиков, а точнее, энтузиастов с давно поехавшей крышей, называющих себя теологами и философами, не прекращают смешные в своей безнадёжности поиски смысла жизни. Сёрен Кьеркегор и Альбер Камю на недавней католической конференции, посвящённой смыслу страданий, вцепились друг другу в волосы на глазах всего научного сообщества в перерыве между докладами, и тем самым придали немного живости этому сборищу псевдоучёных с выпученными глазами, в пиджаках и сутанах. Эти прекрасные люди, устраивая свой конгрессик, забыли, что вопрос пользы страданий уже множественно исследован на практике. Взять хотя бы опасных сумасшедших из ордена Опус Деи, которые и после смерти не дают сами себе покоя и посвятили своё нынешнее бытие всё более изощрённым самоистязаниям. Со снятыми ограничениями ресурса своих тел, они достигли в этом искусстве высочайших вершин, месяцами моря себя голодом, спя в сугробах, усаживаясь на кол, выжигая глаза и занимаясь другими занимательными вещами, которые я не буду подробно перечислять. Желающие могут ознакомиться с их развлечениями по собственному желанию, и в теории, и на практике. Набор открыт и орден в любопытствующих энтузиастах недостатка не испытывает.
Неглядов слегка откашлялся, элегантным жестом взял из воздуха стакан воды, отпил из него и вновь заставил исчезнуть, а затем невозмутимо продолжил:
Продолжая нежно любимую мной поповскую тематику, должен отметить, что русское православие, разумеется, не уступает в идиотии католическому абсурду, а напротив, во многом его превосходит. Оставив за скобками бредовость того, что глава этого религиозного цирка - патриарх Курдяев до сих пор проводит крестные ходы и заставляет своих адептов-идиотов праздновать Пасху и Рождество, изумляет то, что эти дурачки - точно такие же абсолютно всемогущие существа, имеющие доступ к любому знанию и любой информации, - в силу причин, которые ещё предстоит выяснять психиатрии, - продолжают целовать ручку этим потешным генералам духовного фронта и слепо доверять всей той мути, что от них слышат. Тем самым мы можем окончательно отмести наивное предположение, что прогресс, развитие, знание со временем смогут победить человеческую тупость. Мы можем точно утверждать, перефразируя известную фразу - заставь дурака Богу молиться - он, дурак, в церковь и пойдёт. И будет слушать поповскую ахинею до скончания времён, так что всякие андронные коллайдеры, википедии, интернет и даже безграничное знание тут абсолютно бессильны.
Неглядов вновь промочил губы в стакане с водой. Сенатор взглянул на Лиона и восхищенно прицокнул языком. - Он прекрасен, не правда ли? - тихо засмеялся Лион. - Не то слово! В цинизме он даст фору даже нашему графу, - ответил Марулл и вновь с интересом обратил взор на экран.
- Продолжаем наблюдать за особенно интересными особями, ещё при своей никчемной жизни попавшими в круг моего внимания, - начал тем временем новую тему Неглядов, - поговорим о духовном прогрессе так называемых “Элит” - богатеев, миллиардерах, продажных чиновников авторитарных режимов, и прежде всего так называемых русских олигархах периода после перестройки. Эти люди, - впрочем, простите меня за оговорку, - эти одноклеточные инфузории, - особо показательны в анамнезе душевной пустоты, мерзости, совершеннейшего отсутствия морали, доброты и всего того, что мы называем человечностью. Напомню историю их духовного поиска после того как на них, - и при жизни обладающим огромной властью и богатством - свалилось всемогущество. Вместо того, чтобы медленно поджариваться на большой медной сковороде, шлёпая по кипящему маслу голенькими пяточками, как того требовала бы справедливость и здравый смысл, они вдруг оказались после окончания своей никчемной жизни ещё более могучими, абсолютно здоровыми и, разумеется, бессмертными. Как энтомологу со стажем меня, разумеется, заинтересовало, какие же мысли придут в голову этим достойным дамам и господам по поводу обустройства своей жизни в вечности, и они меня не разочаровали. Ошалев от радости, начали они, как мы помним, с возведения дворцов, стадионов, отелей, яхт и замков - разумеется, один безвкуснее другого, зато всё больше, бохаче и вычурнее, однако очень скоро даже самые тупоголовые из них сообразили, что находятся в месте, где каждый может иметь то же самое, и даже лучше, по щелчку пальцев, после чего ненадолго загрустили. Следующим шагом стали попытки заниматься тем, что они умели делать лучше всего в своей земной жизни, - после воровства и вранья, разумеется, - а именно, пытаться нагадить друг другу и окружающим всеми доступными способами. Однако, как мы понимаем, и тут вышла оказия, - испортить жизнь столь же всемогущим существам оказалось невозможным, поэтому следующим трендом стало создание ими собственных мерзеньких и отвратительных маленьких мирков с несчастными существами, которых они могли всласть мучить, пытать, издеваться над ними, и тут, по идее, они должны были себя почувствовать как дома и наконец обрести гармонию. Однако не тут-то было, повелевать раболепной толпой оказалось для них скучным и, позабавившись некоторое время, они наконец-то обрели счастье, собираясь кучками на шашлыки, удя рыбу и напиваясь вдребезги, с непременным мордобоем ближе к финалу. Занявшись этим, они наконец-то добрались до вершины своей эволюционной лестницы так что, не обманывайтесь, друзья, валяющийся где-нибудь в кустах с расквашенной физиономией и пьяный в Зюзю бывший миллиардер - это не несчастный нуждающийся в помощи человек, а напротив - достигший высшей стадии просветления хомо олигархиус.
Неглядов стряхнул пылинку с обшлага пиджака, и вновь обратился к зрителям:
Спортивные новости. Да-да, вы не ослышались, эти бессмысленные мероприятия всё ещё проходят и даже пользуются большим успехом, причём в этом учавствуют в том числе и не полностью лишённые интеллекта люди. Небезызвестные шарлатаны братья Паласио продолжают проводить то, что они называют “настоящим футболом”. На прошедшей неделе около ста тысяч мальчиков и девочек вновь собрались на шабаш в так называемом “Эстадио Иммортале”, чтобы поглядеть как двадцать два суровых дядечки в маечках и трусиках два часа бегают за мячиком. Зрители радовались, хлопали в ладошки, пели замечательные футбольные песенки и млели от счастья. Радость от забитых одной командой голов перемежалась с горем от пропущенных. В конце все пообнимались, похлопали друг друга по плечам и разошлись по домам. Зрители тоже разъехались. Кадавры мадридского Реала одолели зомби сборной Бразилии - тут и сказке конец. Как мы понимаем, сие чрезвычайно важное событие несомненно изменит наши жизни в лучшую сторону. Ну, разумеется у тех, кто потратил кусочек вечности на просмотр этого потешного шоу.
- Это про нас с ДЭглизом, - шепнул Марулл Лиону, - это я млел от радости и хлопал в ладошки!
Впрочем, - самокритично добавил Неглядов, - мы все понимаем, что каждый развлекается как может и мой “Вечерний Экстракт” изменит вашу жизнь ничем не больше потных дядечек, бегающих за мячом. Так что, дорогие мои, так ли важно, кто и как заполняет то, что принято называть вечностью?
Я прощаюсь с Вами до следующего выпуска, разумеется, если до тех пор я не приму решения покинуть вас, создав себе уютный маленький мирок, где будет менее ощутимая концентрация идиотов, либо не дозрею до того, чтобы уйти через золотые врата. Кстати, со времени моего последнего выпуска ими прошли ровно восемь тысяч шестнадцать человек, и почти все они - люди весьма и весьма достойные. Так что количество разумных людей тут у нас неуклонно сокращается и как знать, не окажемся ли мы с вами вскоре одни в компании сумасшедших попов, весёлых монахов-мазохистов из Опус Деи и пьяных олигархов, которые чувствуют себя тут превосходно.
Ну а до тех пор, пока запас мало-мальски адекватной аудитории ещё сохраняется - до встречи!
И Неглядов, кивнув зрителям, пропал с экрана.
Друзья некоторое время молчали, сенатор тихонько переваривал услышанное. - Симпатичный джентльмен, - проговорил он наконец, - что я тут у нас ценю, так это возможность говорить то, что мы думаем, не боясь, как отреагируют другие.. Кстати, что за “Золотые Врата” упоминал этот Неглядов? - Что касается того, чтобы говорить, что думаешь, то он и при жизни был примерно таким же - ответил Лион, наливая себе немного виски в стакан. Марулл заметил, что льда в стакане не было, однако сам стакан был подёрнут тонкой корочкой инея изнутри и слегка дымился, будто его только что достали из морозилки. - А насчёт “Золотых Врат” - тема непростая, и, кстати, именно Неглядов - один из лучших специалистов по ней. - Я бы с удовольствием с ним бы пообщался. - задумчиво сказал сенатор.
- Слушаю и повинуюсь, - отозвался Лион склоняясь в шутливом поклоне и сенатор слишком поздно сообразил, что.тот делает. - Добрый вечер, - раздался за спиной сенатора голос, который он только что слышал с экрана. - Марулл вскочил с дивана, на ходу машинально поправляя рубашку, кинул на Лиона гневный взгляд и обратил взор на стоящего посреди комнаты Неглядова. Тот стоял, одетый в тот же пиджак и рубашку, что и давеча на экране, и оглядывал обстановку. - Здравствуйте, здравствуйте, Алексей Карпович, - спасибо, дорогой, что отозвались. - Лион, друг мой, я всегда рад общению и крайне любопытен, вы же знаете, - ответил Неглядов, разглядывая Марулла, - а тут Вы, похоже, решили представить меня совершенно новому лицу, - это царский подарок, благодарю, так что это вам спасибо! - Я - Неглядов, степенно протянул он руку сенатору. - Марулл, - ответил тот, пожимая руку. - Сенатор, - зачем-то добавил он.. - Бывший. - Хммм, неужели? - слегка удивился Неглядов, - тот самый сенатор Марулл? Римский? - Нет, что вы.. просто однофамилец.. - И коллега, выходит? - строго спросил журналист, однако в глазах у него Марулл углядел смешинку. - Выходит, так, - обезоруживающе улыбнулся Марулл. - Вы правы, действительно был такой римский сенатор - Марулл. О нём ещё Иосиф Флавий писал. В “Иудейских Древностях”. - Всё же я полагаю, что Вы не полный тёзка? - поинтересовался Неглядов, - или Вас тоже зовут Квинт Юний? - Что вы, что вы, - смутился сенатор, - нет, меня зовут Джордж. Джордж Питер Марулл. - Джордж? - удивлённо спросил Лион, подходя к ним поближе и болтая остатками виски в почти опустошённом стакане. - Ну да, Джордж, - ответил сенатор, смутившись, - а что вас удивляет? - Да просто я сообразил, что никогда не интересовался Вашим именем, - сам себе дивлюсь! - сказал друг сенатора. - А тут узнал, что у вас есть сразу два! - Я чрезвычайно счастлив, что наша встреча уже начинает приносить плоды, - заметил Неглядов и оглянулся по сторонам, - друзья мои, давайте-ка вы меня усадите в удобное кресло и нальёте чего-нибудь выпить по вашему выбору. Работу я закончил и намереваюсь расслабиться в хорошей компании. Как я понимаю, вы посмотрели мой “Экстракт”, а значит я вас сегодня уже развлёк, так что теперь ожидаю того же от вас! Я буду преимущественно молчать и слушать, а Вы - рассказывать. Не против? - Так как вопрос был обращён к Маруллу, то ему и пришлось отвечать. - Разумеется, - сказал он, - я очень далёк от мастерского уровня Вашего красноречия, однако дам себе труд… Он запнулся, увидев, что Неглядов поморщился и неодобрительно смотрит на него. Впрочем, лицо его сразу смягчилось и он сказал довольно дружелюбно. - Дорогой мой Марулл! Если бы я хотел поговорить с кем-нибудь вроде меня, я бы не мучился, а просто создал бы себе собеседника - такого же как и я. Кстати, я один раз так и поступил, - создал свою точную копию, которая знала всё то же что и я, мыслила как я, и выглядела столь же привлекательно. - Ну, и.. как? - спросил Марулл, подвигая Неглядову только что сотворённый одноместный диван-кресло “Рекамьер” - Более отвратительного собеседника у меня в жизни не было, - ответил журналист, кивая Маруллу в знак благодарности и степенно уселся в предложнное кресло, - он всё время умничал, постоянно перебивал, а самое главное - я прекрасно знал всё, что он мне хочет сказать. Кроме того, его раздражало во мне всё то же самое, и мы по обоюдному согласию, расстались уже через час, пообещав друг другу никогда больше не встречаться. У меня не хватило моральных сил заставить его згинуть, хоть я и принял меры предосторожности - создал его без всемогущества и он был передо мной абсолютно беззащитен. Так что пришлось создать для него мир, полностью идентичный земному, снабдить деньгами, влиянием, отменным здоровьем, потом лишить памяти о тайне его рождения и он с тех пор проживает на этой Земле-2 и прекрасно себя чувствует, полагая, что настоящий Неглядов - это он. Ведёт в интернете видеоблог, даёт разные интервью, и вообще, пользуется большим уважением. А когда окончится срок его земной жизни он, в отличие от меня, сразу спокойно перейдёт в небытие. - А что, разве мы можем создавать людей, также имеющих всемогущество? - заинтересовался сенатор. - А что вас удивляет? - ответил Неглядов вопросом на вопрос.- Иначе получилось бы, что ваше всемогущество уступает способностям Творца. А по правилам игры, которые Он сам столь неосторожно установил, создав нас по Своему образу и подобию - Вы умеете всё в той же мере, что и Он. Сенатора неожиданно потрясла эта мысль.. - Так значит.. - вымолвил он, опускаясь на диван напротив Неглядова и беспомощно ища взглядом поддержку у Лиона, - так значит, мы - равны Богу? Мы все? - Ну, как сказать, - спокойно ответил Неглядов.. Вы же смотрели сегодняшний “Экстракт”? Валяющийся под кустом алкоголик и, скажем - я, - равны или всё же чем-то отличаемся, как по вашему? - Разумеется, отличаетесь, - Марулл испытал некое облегчение от этой мысли. - Разумеется, - подтвердил журналист, стряхивая пепел с толстой сигары в хрустальную пепельницу на изящном столике. И то, и другое, и третье появилось из воздуха только что по его желанию, - хотя мы в равной степени всемогущи, но между нами почти бесконечная разница, не так ли? Смею предположить и то, что между нами и нашим Творцом есть некоторые различия.. И они лежат явно не в плоскости того, насколько велики наши способности. Как видите, Создатель воспользовался ими, чтобы сотворить прекраснейший мир, а некоторых хватает лишь на то, чтобы обустроить себе гарем и каждый вечер упиваться в хлам. - Наш дорогой сенатор кажется начинает осознавать, что не всемогущество делает Бога Богом - великим Творцом, Создателем, началом всех начал и первопричиной всего, - подал голос Лион, который уже допил вторую порцию виски и наливал себе третью.
- Значит, - продолжил Марулл столь заинтересовавшую его мысль, - Бог должен быть.. как бы… Эээ. - Да, - помог ему Неглизов, всё таким же равнодушно спокойным тоном, - Он, по идее, должен быть весьма неплохим парнем… Да простят мне попы подобную бласфемию. Полагаю, сам Бог, если Он примерно таков, на меня бы вовсе не обиделся за этот эпитет. - Не просто неплохим парнем, Алексей Карпыч, - вновь подал голос Лион, - он должен быть абсолютно нравственным, прекрасным, добрым.. Иметь чувство юмора. Вкус.. Словом, всё хорошее, что мы когда либо желали видеть в человеке. Он должен быть замечательным… - задумчиво проговорил Лион и взгляд его затуманился от каких-то очень глубоких, потаённых мыслей… - Вынужден согласиться, - ответил Неглизов, - чтобы создать, скажем, кошек, лошадей, мадагаскарских лемуров, а также закатное небо, рисующее каждый вечер новые полотна, ну и наконец - не таких уж отвратительных существ как мы с вами - нужно обладать очень привлекательными внутренними качествами. Ведь заметьте - Он это всё творил с нуля, с чистого листа - не имея возможности брать где-то ассоциации.. Вынужден признать, что с подобной по масштабам личностью мне встречаться не доводилось.. - А.. хотелось бы? - осторожно спросил Марулл. - Да, разумеется, - уверенно ответил Неглизов. - Встретиться с Богом я пытался много раз, как говорится, и напролом, и хитростью и даже, признаюсь вам по секрету- униженными просьбами, весьма похожими на молитвы - вот уж никогда бы не подумал, что до такого докачусь, - они, впрочем, ушли в пустоту так же как и всё остальное. Бог не хочет общаться со мною и мне пришлось это принять и уважать Его свободу так как Он уважает мою. Впрочем, я могу Его понять, если вспомнить, какое удручающее впечатление произвёл сам на себя. Как вы помните, я долго не выдержал и совершенно не горю желанием повторной встречи. - Вы думаете, мы настолько неприятны Богу? - спросил Марулл. - Напротив, - ответил журналист, продолжая задумчиво пыхать сигарой.. Полагаю, и даже более чем уверен - Он находит нас чрезвычайно симпатичными… - Хм.. - недоверчиво сказал сенатор, - находит симпатичными и не хочет общаться? Ни с кем из миллионов его созданий, попавших сюда? - Отчего не хочет общаться - для меня пока что нерешённая загадка, - признался Неглядов, - Однако в то, что Он нас любит - в этом я не сомневаюсь, - поверьте старому цинику, лишённому всяческой сентиментальности. Об этом нам говорит простая логика. - Как это? - Очень просто. Раз уж мы признаём Его в высшей степени способным и умелым Творцом, то сложно поверить в то, что Он сотворил никчемных и отвратительных Ему людей, не так ли? Это означало бы, что Он не справился, или получил не то, что желал. А это, учитывая Его всемогущество и Всеведение, а также остальные результаты Его трудов, согласитесь, маловероятно. - То есть, по Вашему, Он находит прекрасными тех самых пьяных олигархов под кустом? - спросил Марулл. - Несомненно. Я полагаю, Он находит отвратительным их поступки и результаты этих поступков. Но алмаз, попавший в выгребную яму и тонущий в нечистотах, остаётся прекрасен для знающего его суть и природу. Так что, подводя наконец черту нашему, становящемуся довольно однообразным, диалогу - заключим, что Бог, разумеется, прекрасен, беда лишь в том, что у меня есть серьёзные сомнения, существует ли Он на самом деле. Сенатор чуть не поперхнулся глотком воды, которую в этот момент отхлебнул из стакана. - Как?? - воскликнул Он. - Вы не верите в то, что Он есть, после того как мы оказались тут, в Чистилище, а не сгинули в никуда? - А что изменилось? - невозмутимо ответил Неглядов. - Мы выяснили лишь наличие жизни после смерти, и то - не точно… Может быть, это всё - он обвел взглядом воображаемый круг - лишь наша предсмертная агония и следствия затухания мозга, а на самом деле вы сейчас лежите где-то в подворотне с простреленным черепом и судорожно подрагиваете ножками, испуская последние хрипы. Маруллу стало немного неуютно. Подобные мысли ему в голову ещё не приходили. - Но.. ведь Вы в это не верите всерьёз? - спросил он Неглядова с надеждой. - Не верю, - ответил тот всё так же невозмутимо. - Слишком многие факторы говорят об обратном, начиная с продолжительности иллюзии и заканчивая полным сохранением памяти, осмысленности действий и способностей влиять на обстановку. Это всё позволяет более-менее исключить банальную послесмертную симптоматику работы мозга. - Так что - нет, не верю, но полностью, разумеется, не исключаю… Однако, джентльмены, вы обманули меня, - прервал сам себя Неглядов, покачивая носком чёрного лакированного сапожка, - Вы, Лион, несмотря на мою просьбу так и не предложили мне выпивку, а хлещете её в одно рыло, а Вы, уважаемый сенатор, вместо того, чтобы развлекать меня беседой, как обещали, лишь задаёте вопросы. Мне может стать скучно, предупреждаю вас, и тогда я моментально отправлюсь в другую компанию, потому что я чудовищный невежа и мне будет совершенно всё равно, что вы двое обо мне подумаете. - Ах да, Вы правы, - сенатор привстал и хотел даже схватить Неглядова за рукав пиджака, будто это могло его удержать, если бы тот подумал исчезнуть, - Алексей Карпович, позвольте последний вопрос, а затем я расскажу Вам всё, что Вы пожелаете. - Всё, что я пожелаю, я и так могу узнать, - полагаю, вы это понимаете, - мне нужно от вас что-то, что пожелаете Вы, и это что-то должно попасть мне в настроение и меня заинтересовать, так что задача у вас непростая, Марулл. Справитесь - так и быть, задавайте ваш вопрос, ну а окажетесь скучным собеседником - не обессудьте.. - Это вызов, - улыбнулся Марулл. - Конечно. Итак? - Неглядов ободряюще поглядел на сенатора, - не тушуйтесь, поразить меня меня у вас всё равно не получится, но этого и не требуется, просто постарайтесь рассказать что-нибудь неожиданное и более-менее интересное. - Что ж..- проговорил Марулл с некоторой растерянностью.. - Я попытаюсь… Хм.. Сейчас… Лион, да налейте же нашему гостю виски, пока вы не выпили всю бутылку сами! Что ж… - повторил он, обрадовавшись пришедшей в голову идее, и вновь усевшись на диван напротив Неглядова, - рассказывать о себе я особого смысла не вижу, как и о других людях, - полагаю, вы всё про них знаете, а чего не знаете, сможете выяснить и без меня. Поговорим мы о человеке, которого вы знаете хуже всех. - Любопытно, но сомнительно, - произнёс Неглядов, внимательно глядя на Марулла. - Отчего же.. Я расскажу вам о вас, уважаемый Алексей Карпович, - сказал сенатор и почувствовал, что вдруг коснулся каких-то важных струн в сердце собеседника. Тот молча смотрел на Марулла. Доброжелательность во взгляде гостя медленно уступала место некоторой настороженности. - Итак, Вы, дорогой товарищ журналист, человек чрезвычайно несчастный - неожиданно сам для себя начал Марулл. - Я? - удивился Неглядов.. - Что ж.. похоже, Вам может удасться меня удивить. Продолжайте. - Разумеется, по-своему несчастен каждый, - сказал Марулл, - и упомянутые вами монахи, и пьяные олигархи, и футболисты, пытающиеся возродить призрачную иллюзию, и зрители, пытающиеся в неё поверить.. Но Вы, я думаю, несчастны, больше их всех. - Отчего же? - спокойно спросил Неглядов. - Оттого, что Вы чаще других задаёте важные вопросы и меньше других боитесь находить ответы, - ответил Марулл. Вы постоянно ищете и открываете всё большую пустоту своего сердца, а значит, с каждой новой попыткой заполнить её, не можете не ужасаться её безграничности… И вы уже почти убеждены, что ничто не в силах её заполнить, ибо она не имеет конца и края. - Довольно, - холодно прервал его Неглядов.. - Благодарю, сенатор.. Вы немного развлекли меня, но я не нуждаюсь в психотерапевте. На этом, пожалуй и закончим сегодняшний вечер. Журналист встал, собираясь откланяться, но сенатор, тоже вставая, напомнил ему: дорогой Алексей Карпович, Вы также дали обещание, - я заслужил ответ на мой вопрос? - Ах да… - Неглядов натянуто улыбнулся, - что ж, спрашивайте! - Что за “Золотые врата” вы упомянули в вашей передаче? - спросил Марулл. - Это и есть ваш вопрос? - немного разочаровано ответил журналист, - довольно странно, я полагал, что каждый знает про них, вовсе не обязательно обращаться за этой информацией ко мне. Тем не менее, Неглядов вновь уселся в кресло, намереваясь, видимо, ответить сенатору весьма обстоятельно. - Золотые Врата, - сказал он, - это сооружение, удивительное тем, что никто не знает, как оно появилось и кто его создатель. Предполагают, - и, на мой взгляд, с некоторой долей вероятности - верно, что их создатель - сам Бог. - Отчего же вы так думаете? - спросил Марулл. - Я не знаю наверняка, - ответил Неглядов, но посудите сами - зачем кому-то создавать что-то подобное? Эти врата - обычная дверь, на крыльце из нескольких ступеней. Войти в них - нельзя. - Нельзя? - удивился Марулл. - Да, это совершенно невозможно, - кивнул головой Неглядов, -, а вернее - можно, но лишь один раз. И это не удаётся большинству людей, включая меня. Я пытался приблизиться к ним, - сказал он после небольшой паузы - Однако дверь всякий раз как бы ускользала, отдалялась, когда я попытался к ней подойти. И никакие усилия и всемогущество не дали мне возможности до неё добраться. А это, разумеется, значит - что она - часть чьего-то полигона. И кто-то определил правила, по которым в неё можно войти.. - Значит, всё же можно? - спросил Марулл. - Да, и, как я и сказал, - ежедневно - если пользоваться привычным измерением времени, конечно - туда проходят тысячи людей, порой - десятки тысяч. - А что с ними происходит дальше? Отвечу Вам заезженными словами земных атеистов, - усмехнулся Неглядов, - не знаем, ибо оттуда никто не возвращался! Войдя во врата, люди исчезают навсегда и больше здесь не появляются. Это - билет в один конец, сенатор, и логика подсказывает, что это может быть последним милосердным даром Божьим своим детям, - возможность умереть по-настоящему и погрузиться в вечное забвение. Однако меня ещё больше занимает, отчего некоторые, скажем прямо - довольно многие - могут войти, а я - нет.. Вероятно, я ещё не совсем готов к окончательной погибели. - Впрочем, не исключено, что эти врата - чья-та глупая, а может быть, и весьма неглупая - шутка и никакой Бог тут ни при чём. Кто-то просто сотворил полигон, который может убить по-настоящему. Ну или делает что-то аналогичное с людьми, имеющими глупость туда полезть. - Совершенно неясно, - вступил в разговор внимательно слушающий Лион, который так и не налил Неглядову выпить, - зачем они туда идут, зная, что никто не вернётся. Мол, все со временем осознают бессмысленностью бытия и тогда можно добровольно по-настоящему исчезнуть, перестать существовать? - Полагаю, именно так и есть, - сказал Неглядов, - вижу в этом единственно логичное объяснение. Сюда попадают люди, упустившие шанс разделить вечность с Богом, и Он предоставил им всё что есть у Него самого, отдал всю власть, силу, могущество и бессмертие, однако, зная, что всего этого недостаточно для осмысленности существования, в своём милосердии оставил возможность для нас прекратить своё существование. Полагаю, именно по причине, что это решение уже нельзя будет повернуть вспять, врата пускают лишь тех, кто решился окончательно и бесповоротно. Ну а у меня и многих других, похоже, жажда жизни всё ещё сильна, поэтому небытие и не принимает меня в свои милосердные объятия. - Но постойте, - наморщил лоб сенатор, - ведь Чистилище, Лимб, где мы находимся - по крайней мере, в католическом понимании, - это место, откуда люди, очистившись, попадают в вечное блаженство? - Либо в вечную погибель, - в тон ему сказал Лион. - Совершенно верно, - равнодушно сказал Неглядов, - возможно, войдя во врата, кто-то находит некое блаженство, а кто-то - долгожданный покой. Кто чего хочет. Что касается меня, то я, разумеется, если войду во врата, то только ради покоя, - как-то мне слабо верится в вечное блаженство в обществе всех этих сотен тысяч остолопов, которые уже использовали эти билетики в один конец. Благодарю покорно! Моя программа звучит так: побыть тут, пока окончательно не надоест, и отправиться на заслуженный, а впрочем, может и незаслуженный отдых. Это, кстати, наводит меня на мысль, что мне пора идти, господа, - честно признаться, собеседники вы слабые, хотя и особого отвращения не вызываете. Мой опыт говорит мне, что лучше расстаться, пока мы окончательно друг другу не надоели, чтобы при следующей встрече можно было более-менее искренне обрадоваться. Нет, нет, не провожайте меня, прощаний тоже устраивать не будем! - и Неглядов, не дожидаясь ответа, мгновенно исчез.
ГЛАВА 8. ЗДОРОВЫЙ ДУХ В ЗДОРОВОМ ТЕЛЕ
Будильник противно тренькал на тумбочке около кровати, однако Маруллу совершенно не хотелось вставать. Планов на новый день никаких не было и сенатор оттягивал момент подъёма, уставившись в потолок и пытаясь придумать, чем бы заняться. Умные мысли не шли и сенатор начал раздражаться. - Вот тебе и всемогущество, - пробурчал он себе под нос, ворочаясь на кровати. - Не говорите, Марулл! Полный беспредел! - раздался весёлый голос откуда-то из угла комнаты. Сенатор, вздрогнув, сел на кровати и увидел дЭглиза, сидящего в халате в углу его комнаты со стаканом лимонада в руке. - Граф, - вскричал он, натягивая одеяло до подбородка - что за бесцеремонность! Я бы попросил Вас… - Не нервничайте, старина, - миролюбиво ответил дЭглиз, потянув из соломинки напиток, - во-первых, если бы Вы не желали меня видеть, то достаточно было просто пожелать, и никто бы не смог нарушить ваше драгоценное одиночество. - Обязательно это пожелаю, - возмущённо сказал Марулл, - мне просто не приходило в голову, что Вы способны на такую бестактность! Я мог быть занят, я мог спать, я мог быть… не один, в конце концов! - Сенатор, это совершенно невозможно, - безмятежно ответил дЭглиз, откидываясь на спинку кресла, - Вы опять забываете, где мы находимся. Я просто пожелал оказаться рядом с Вами в тот момент, когда это будет Вам удобно и Вы будете расположены к моему визиту, и, судя по Вашем жалостливым стенаниям о бессмысленности бытия - оказался тут как раз во-время. Марулл сообразил, что дЭглиз и впрямь появился именно после жалоб Марулла на бесполезность всемогущества, а также вспомнил, что у него совершенно не было никаких планов, и немного смутился. - Ладно, дЭглиз, предположим, - сказал он, кутаясь в одеяло, - однако впредь попрошу Вас соблюдать хотя бы основные правила приличий и предупреждать о визитах. - Хорошо, хорошо, сенатор.. Впредь буду присылать к вам отряд швейцарских гвардейцев из Ватикана, чтобы нижайше испросить позволения на визит, - однако сейчас я уже тут, вы позволите мне остаться? - Чем обязан? - ворчливо спросил Марулл. Он хотел было потребовать у дЭглиза выйти из комнаты, чтобы встать, одеться и привести себя в порядок, однако, во-время сообразив, что можно обойтись без этого, коротко зажмурился и пожелал оказаться в другом кресле рядом с графом, в полном облачении, умытым и причёсаным. - Браво, Марулл, - дЭглиз картинно поаплодировал, - ну согласитесь же, что так гораздо проще жить! - Не знаю, не знаю, - мрачно ответил сенатор. - Предпочитаю всё же нормальный распорядок дня, а то у меня чувство, что я всё ещё сплю. Так какова причина Вашего визита? - повторил он, решив, что сегодня уже всё равно нарушил собственные правила и создал себе чашку ароматного кофе прямо в руку. - Что значит - какова причина? - удивился граф, - вы разве забыли? - Что забыл? - Ну вы даёте! За вами должок, Марулл! - Какой ещё должок, дЭглиз? Выражайтесь яснее! - вновь начал раздражаться сенатор. - Вы уникальный человек, - восхищённо проговорил дЭглиз, болтая стаканом, - впервые вижу всемогущего и всеведущего человека, у которого отшибло память! Пари, сенатор, наше пари! Вы проиграли мне на футболе! - Ах да.. Точно… - сенатору стало немного неловко, - да, признаю… - Ещё бы! - воскликнул граф, - попробовали бы вы не признать! - Очень кстати, что вы продолжаете счёт времени, - Вы мне должны год тренировок, сенатор! Это не так много по меркам вечности, так что не делайте такое кислое лицо! Кроме того, я теперь в курсе, что у вас нет на сегодня планов, так что никакие отговорки не прокатят. Собирайте шмотки и поехали! - Как? Прямо вот сразу? - оторопел Марулл. - Ну, я могу зайти через час. Через день. Через год. Какая разница? Сенатор понял, что разницы и вправду никакой нет и, засопев, сказал: Ладно, дЭглиз, я, разумеется, выполню свои обязательства. Позвольте мне всё же немного настроиться и собраться с мыслями. - Нет проблем, дружище, подожду Вас в машине. - И дЭглиз моментально исчез из кресла. Сенатор подошёл к зеркалу и оглядел себя с ног до головы. Ехать в спортивный зал в костюме? Хм.. Впрочем, почему бы и нет? - Переоденусь прямо там,- решил Марулл и вышел из дома. ДЭглиз стоял, опершись на “Феррари” - сегодня он был на кабриолете Mondial 1989 года, немного старомодной и, быть может, слегка угловатой на вкус Марулла, однако, “Феррари” есть “Феррари” и сенатор всё равно залюбовался красным автомобилем. - А чего не в смокинге? - спросил дЭглиз, оглядев сенатора, - и галстук не надели! Какое неуважение к спортзалу!
- Очень смешно, - ответил Марулл, - а между тем, я не сомневаюсь, что работники зала оценят оказанное им уважение. Разумеется, я переоденусь перед тренировкой. - Тогда вам нужно взять вещи с собой, - сказал дЭглиз, запрыгивая за руль через борт, по обыкновению не открывая дверцу. - Зачем это? Создам их прямо на себе в зале, - сказал сенатор, усаживаясь на сиденье. - Э, нет, - засмеялся дЭглиз, - старина Джо не позволит. - Что значит “не позволит” - высокомерно спросил Марулл, - какой ещё Джо? - Джо Гольд, основатель и владелец клуба, который он скромно назвал Golds Gym. Здесь он создал его точную копию. Это же был самый известный в мире зал! Неужели никогда не слыхали? Там Арнольд Шварценеггер снимал свой знаменитый фильм “Качая железо”! - Не интересовался как-то, - ответил Марулл, - так и что за правила в его зале? - Ну, всё просто, - дЭглиз рванул с места так, что сенатора прижало к сиденью и ветер засвистел в ушах, - условия жёсткие, но оптимальные для занятий - никакого всемогущества на территории зала, исключительно земные законы физики, полное правдоподобие… - Где-то я это уже это видел… - хмыкнул Марулл, - этот ваш Джо не дружит ли часом с братьями Палассио? - Дружит, конечно, - ответил дЭглиз, - они тоже члены клуба. - Однако это - совершенно стандартная практика для всех залов тут. Иначе - смысла никакого нет. Вы начинаете тренировки и изменяете Ваше тело исключительно работая в зале. - Ну, предположим, - сказал Марулл. - Однако, граф… должен признаться, я не совсем в форме и вообще никогда не занимался бодибилдингом… - Не совсем в форме, - это вы поскромничали, - ободрил сенатора дЭглиз, - глядя на вас, мне хочется обнять вас и зарыдать, я постоянно борюсь с желанием подать заявку в ЮНЕСКО, чтобы они взяли под защиту ещё одну старую развалину. Однако для того мы и едем в зал, - я вас там быстро поставлю на ноги! - Ну уж нет, - запротестовал Марулл, представив себе, каково будет испытывать насмешки графа целый год,- я проиграл пари, но не обещал терпеть ваше общество в зале! Так что я пойду туда один!
- Что ж, нет вопросов, дружище! - вам там подберут хорошего тренера, - хотя, они там все хороши, - и я вам советую… - Спасибо, - отрезал Марулл, - советов на сегодня достаточно, - высаживайте меня у клуба, - и до свидания! - Ладно, - пожал плечами дЭглиз, - я просто хотел вас настроить на тренировку. - Будем считать, что настроили, - сенатор всё ещё дулся на графа, - вот, кажется, уже приехали. До встречи! И Марулл вышел из машины, едва она остановилась на парковке перед большим, исписанным графитти зданием, на котором красовались облупленные буквы “Golds Gym”. - Марулл Маруллович! - окликнул его дЭглиз из машины, - а вещи? - Ах да, - сенатор вспомнил, что в зале создавать себе одежду будет нельзя. - Что б вы без меня делали, - и дЭглиз кинул Маруллу розовую в цветочек спортивную сумку. - Ага, благодарю, - сенатор демонстративно поменял цвет сумки на благородно-синий и, развернувшись к графу спиной, вошёл в двери клуба.
Помещение сенатору понравилось. Стены были выкрашены в весёлый светло-голубой цвет, на многочисленных аэробных тренажёрах покачивались дамы и мужчины с волевыми сосредоточенными лицами, преимущественно покрытые здоровым загаром, однако сенатор с удовлетворением отметил, что среди них попадались и весьма хлипкие экземпляры, напоминающие по сложению самого Марулла. Сенатор решительно вздохнул и подошёл к стойке, из-за которой ему приветливо улыбалась миловидная девушка в изящных очках.
- Добрый день... Мириам,- нарочито равнодушным голосом проговорил сенатор, скользнув взглядом по именной табличке на груди девушки.
Девушка улыбнулась ещё шире.
- Добрый день, чем могу вам помочь? - произнесла она казенную фразу, однако взгляд её был совсем не официальный, с весёлыми смешинками и даже, как показалось сенатору, немного дерзкий.
- Я хотел бы стать членом вашего клуба, - степенно проговорил сенатор, опершись локтями на стойку. Он пару раз видел, что граф именно в такой позе разговаривал с людьми за стойкой, это выглядело легко и непренуждённо, и Маруллу показалось, что это сейчас будет как раз к месту. Ему очень хотелось совместить своё достоинство с желанием казаться "своим" в этом клубе, где предстояло развивать личность духовно и телесно. Локти моментально начали болеть, потому что сенатор навалился на них всей своей массой, однако менять положение было бы несолидно и сенатор застыл, пытаясь незаметно перенести часть веса обратно на ноги.
- Это замечательное решение, надеемся, вам у нас понравится, - сказала Мириам, - Займите, пожалуйста, место вот за тем столиком, сейчас вами займётся Ральф.
- Благодарю вас, - сенатор с облегчением оторвал локти от стойки и, постаравшись придать взгляду степенное равнодушие, кивнул Мириам и сел за небольшой столик под искусственной пальмой. Маруллу здесь нравилось всё больше. Что-то было мотивирующее, придающее силы, в этом помещении с голубыми стенами, в этих крепких целеустремленных мужчинах, а главное - появлялось желание делать с собой что-то хорошее. Здесь, казалось, нет места сомнению, что и ты станешь таким же как большинство прихожан этого храма физкультуры. Сенатор вдруг почувствовал непреодолимое желание поскорее взгромоздиться… Да хотя бы вот на этот велосипед и вдарить по педалям. Или сесть за один из вон тех загадочно поблёскивающих в глубине зала тренажёров, за которыми плавно и мощно качали спины и грудь несколько быкообразных парней в облегающих футболках. Атмосфера дышала спокойной уверенностью, каждый, казалось, знает, зачем он здесь и, не торопясь, делает своё дело, не сомневаясь в результате. Сенатор глубоко вздохнул полной грудью, распрямил плечи и, дёрнув шеей, по-молодецки хрустнул позвонками. Ему не терпелось перейти к тренировке, однако было и неясное волнение, какой-то трепет перед этими позвякивающими приспособлениями.
- Добрый день! - перед сенатором неожиданно нарисовался молодой человек с серьёзным, обрамлённым аккуратной бородкой лицом и здоровенными руками. Одну из них он протянул сенатору, одновременно присаживаясь за столик. В другой он держал лист бумаги, прикреплённый к специальной дощечке для записей.
- Сенатор пожал протянутую руку и, слегка откинувшись на спинку, произнёс: Марулл. Сенатор Марулл. И тут же почувствовал себя полным идиотом. "Бонд. Джеймс Бонд", - мельнуло у него в голове. Сенатор раздражённо поёрзал на стуле.
- Ральф. Тренер Ральф. - без малейшей улыбки представился рукастый и записал что-то на листе бумаги. - Марулл или Морулл? - спросил он, не глядя на сенатора.
- Марулл, - проговорил сенатор, постаравшись придать голосу лёгкий сарказм, который не раз слышал в свой адрес в исполнении Лиона, - двойная "л" в конце.
- Угу, - неопределённо хмыкнул Ральф, заполняя бланк, положив дощечку прямо на колено.
- Очень неплохой подбор тренажёров у вас здесь, - снисходительным тоном знатока заметил сенатор, воспользовавшись паузой.
- Угу, - опять хмыкнул собеседник сенатора, продолжая чёркать в бумажке. - Вы в первый раз в фитнесс-клубе? - спросил он буднично.
Сенатор почувствовал, что краснеет. Нет, - соврал он. - Но я уже давно не был. Вот, решил тряхнуть стариной, - натужно усмехнулся он.
- Угу, - поддержал беседу Ральф и, опять вперившись взглядом в листок, поставил в нём какую-то закорючку. - Какую основную цель вы хотели бы поставить для занятий у нас в клубе? - спросил он, в первый раз взглянув на сенатора, - Упор на здоровье или на красивую фигуру? - пояснил он, заметив колебания Марулла.
- Здоровье, - выпалил сенатор и тут же, замявшись, добавил, - ну и фигура, немного, тоже.
Вместо ожидаемого угуканья, Ральф неожиданно улыбнулся сенатору. - Ну да. Почти все говорят то же самое. В основном люди приходят на фитнесс, чтобы слепить хорошее тело. И это здорово, господин Марулл. Это здорово, что вам не все равно, как вы выглядите, хотя вы уже и не юноша. Классно, что вы к нам пришли. У вас обязательно все получится!
Сенатор почувствовал, что в его сердце как будто что-то растаяло. Ему было жутко приятно и вдруг захотелось крепко обнять этого приветливого здоровяка, который так почтительно и вместе с тем как будто на равных говорил с сенатором. Даже та заботливая снисходительность Ральфа, с которой он разоблачил маленькую хитрость сенатора, его уже не раздражала, но возбуждала уверенность, что уж под покровительством такого парня как Ральф, сенатор обязательно сделает себе плечи как у графа. Да что там, как у графа! Как у самого Ральфа, а то и еще шире. Сенатор вдруг обнаружил, что застенчиво улыбается и одёрнул себя. Ему вдруг расхотелось играть роль бывалого спеца и он подумал, что, в общем-то не так уж и плохо иметь рядом кого-то, кто разбирается в чём-то лучше чем он сам. Другой вопрос, не будет ли это поводом для комплексов? Решив поразмышлять над этим в ближайшее время, сенатор с облегчением улыбнулся и вдруг, неожиданно сам для себя, сказал: - Вообще-то я и впрямь в первый раз в фитнес-клубе. Это вы меня здорово раскусили! Но моя цель - действительно не столько красивое тело, сколько моё "внутреннее я", которое должно развиваться. - Сенатор вдруг почувствовал значительное облегчение, разоблачившись перед Ральфом. Силы вдруг рекой потекли по всему его телу, он молодцевато соскочил со стула и, отечески хлопнув Ральфа по широкому плечу, бодро сказал: "Ну, мой юный друг, я на вас рассчитываю! Надеюсь, именно вы будете моим тренером!"
- Увы, сенатор, - Ральф чуть виновато улыбнулся, - я занимаюсь лишь оформлением членства. Вами займётся Андреас. - Замечательный парень, поверьте, - поспешил добавить он, заметив разочарование на лице Марулла, - прекрасно знает своё дело. У него вы в надёжных руках!
- Но наверняка не в таких здоровенных, - пошутил сенатор, решив, впрочем смириться.
- Что? А.. да... Конечно, - Ральф вежливо улыбнулся, и, поставив очередную галочку в листик, жестом подозвал другого парня из-за стойки. Парень оказался Андреасом, о чём он сразу же и сообщил сенатору, дружелюбно хлопнув его по спине так, что у того лязгнули зубы. В плечах он не сильно уступал Ральфу и, к тому же, прямо-таки пылал желанием действовать. Кивнув Ральфу, он жестом пригласил сенатора следовать за ним и устремился в глубину зала. Сенатор подхватил спортивную сумку и, со второй попытки закинув её на спину, вразвалочку пошёл за своим новым тренером.
- Здесь у нас тренажёры для разминки и для лёгкой аэробики, - прокричал сенатору через пол-зала Андреас, ушедший далеко вперёд, - велосипеды, симуляторы лестницы, беговые дорожки. Сенатор ускорил шаг, и, догнав Андреаса, понимающе хмыкнул, оглядывая ряды тренажёров уже вблизи.
- А это - тренажёры для различных групп мышц, - Андреас сделал широкий жест рукой, - руки, ноги, грудь, голова.
- Голова? - Удивился сенатор.- Ах да, разумеется, голова, - спохватился он.
- Шутка, конечно, - Андреас с крейсерской скоростью двигался сквозь ряды тренажёров, отвечая кивками на приветствия и обмениваясь мимолётными рукопожатиями с разнокалиберными здоровяками. - Хотя, с другой стороны, вопреки стереотипам, увы, сложившимся ещё там, - Андреас многозначительно указал глазами вниз, - бодибилдеру голова нужна при любых упражнениях, иначе вместо удовольствия и хорошего результата можно остаться чахлым рахитом, да к тому же еще и травмированным.
Марулл проглотил "чахлого рахита" и решил было не задавать вопросов, чтобы не попасть впросак, однако внезапно вспомнил о своём решении не комплексовать, пусть Андреас даже и мальчишка в сравнении с ним. Сенатору даже захотелось специально задать какой-нибудь вопрос, чтобы дать юному тренеру возможность попокровительствовать сенатору.
Однако Андреас, в очередной раз кивнув какому-то огромному парню, в здоровенных очках и с аккуратной прфессорской бородкой, совершенно не вязавшимися с внушительной фигурой, тем временем уже подошёл к двери в конце зала, с надписью «Мужская раздевалка» и, распахнув её настежь, приглашающе махнул сенатору коротко стриженой головой. Это - мужская раздевалка, - пояснил он, пропуская сенатора впереди себя. - Да что вы говорите, - пробормотал Марулл вполголоса, кивнув Андреасу в ответ и проходя в дверь, поправил постоянно сползающую сумку, не теряя, впрочем, хорошего настроения, - а я думал это - мужская раздевалка!
Ощутив себя остряком, сенатор довольно улыбнулся и огляделся по сторонам. Мужская раздевалка больше всего напоминала мужскую раздевалку. Ряды серых шкафчиков, с торчащими ключами, голые поблёскивающие зады переодевающихся членов клуба, запах дезодорантов, перемешанных впрочем, к неудовольствию щепетильного сенатора, с ароматом свежетренированных тел. Впрочем, «взялся за гуж...» - вспомнилась сенатору одно из любимых выражений Лиона, - «не говори, что ингуш». Что такое «ингуш», сенатор, правда, не знал, а спрашивать постеснялся, но смысл поговорки уловил, и даже пару раз удачно вворачивал её в разговор.
Сенатор решил, что будет правильно не обращать внимания на раздражающие элементы, - в конце концов, он здесь с определённой целью, а запах носков... ну, что ж, пусть будет запах носков. Если это один из элементов платы за ширину плеч и, главное, ширину души... Марулл решил пойти на эту жертву.
- Где мой шкафчик?, - спросил он, и моментально покраснел, вновь уловив в своём тоне нотки завсегдатая пивбара, спрашивающего: «где моё пиво?» - Нет, надо определённо что-то с собой делать, - пронеслось у сенатора в голове. - Я выгляжу полным идиотом. Впрочем, с другой стороны, - успокоил себя Марулл - надо признать, что я довольно часто выглядел идиотом и то, что я сейчас начинаю это замечать, уже - первый шаг...
Сенатор не успел додумать утешительную мысль.
- Выбирайте любой из тех, где ключ торчит. Да, здорово, Лукас, - Ральф махнул пятернёй вышедшему из душа средних лет мужчине, с жутким количеством волос по всему телу и нежно-розовой кожей, проглядывающей через редкие бреши в их зарослях. - Переодевайтесь и подходите к тренерскому столику. С этим напутствием Андреас ободряюще улыбнулся сенатору и стремительно покинул мужскую раздевалку.
Сенатор подошёл к одному из свободных шкафчиков в конце зала, подальше от обнажённых тел и, скинув с ноющего плеча сумку, принялся за дело. Расстегнув молнию и глянув внутрь сумки, Марулл еле сдержал стон. - Ах, чтоб вас. граф! - Он бессильно заскрипел зубами, затем вытащил розовые шорты и сиреневую майку и принялся с отвращением натягивать их на себя.
Переодевшись в спортивную одежду, которая хоть и не отвечала цветовым предпочтениям Марулла, зато оказалось ему точно по размеру и весьма удобной, сенатор сразу же почувствовал комплексы. В мужской раздевалке как назло повсюду были зеркала, затейливо развешанные так, что с одного места можно было видеть себя со всех сторон и, периодически заходившие в душ и обратно мужчины имели возможность по пути рассматривать себя в различнейших ракурсах, что они и проделывали, делая, впрочем, вид, что зеркала их совершенно не волнуют. Это было непросто, потому, что те висели повсюду и каждому желающему не быть заподозренным в самолюбовалнии, приходилось на пути в душ глядеть прямо перед собой как лошадь в упряжке, что выглядело достаточно глупо. Сенатор тоже не собирался красоваться перед всеми, и поэтому поглядывая в ближайшее от него зеркало краем глаза, делал вид, что смотрит в шкафчик. Зеркало не порадовало Марулла хорошими новостями, хотя тот и втянул живот. Белёсое тело с дрябленькими мускулами, вовсе не так плохо смотревшимися на фоне, скажем, грузной фигуры Лиона, внушало сенатору ужас после увиденных им только что тел здорово-загорелых парней. Досадливо крякнув, Марулл почувствовал, что желания взгромоздиться на тренажер поубавилось. - Ничего, первый шаг - то, что я это замечаю и хочу над этим работать, - вновь утешил себя сенатор, закрыл шкафчик и, взяв полотенце и бутылку минеральной воды, направился в тренажёрный зал.
Андреас уже поджидал Марулла за стойкой. В руке у него был листок ярко-оранжевого цвета и карандаш. - Ок, друг мой, - громко сказал он, едва завидев сенатора, - начнём. Любая тренировка начинается… с чего? - Ээээ… - Правильно, с разминки, - без паузы ответил сам себе Андреас, ткнув карандашом в сторону сенатора. - С разминки, - благоговейно повторил сенатор, подтягивая шорты. Конечно.. С разминки. - Для начала идите на эллипс, а я подойду через пару минут, - и Андреас начал усердно записывать что-то в листок. Глядя на сосредоточенное и как бы даже одухотворённое лицо своего сенсея, сенатор проглотил готовый вырваться вопрос “а что такое эллипс?” и отправился на поиски чего-то, что у него бы вызвало ассоциацию с этим словом. Обойдя зал и не обнаружив ничего подходящего, сенатор краем глаза увидел, что. Андреас продолжает сосредоточенно что-то писать и Марулл выругался про себя, что струсил и не спросил у тренера про тренажёр сразу. Теперь признаваться, что он понятия не имеет, что за эллипс такой, Марулл был не в силах. - Ладно, разберёмся, - проворчал сенатор, украдкой достал мобильный телефон и задал в поисковике слово “Эллипс”. “замкнутая кривая на плоскости, которая может быть получена как пересечение плоскости и кругового цилиндра или как ортогональная проекция окружности на плоскость.” - прочитал он и тихо выругался.
- Марулл, вы уже закончили с эллипсом?, - прогремел над ухом голос Андреаса. Сказать, что он его даже не смог отыскать, было выше сил сенатора, поэтому он сказал “да” и начал молиться про себя, чтобы Андреас не отправил его ещё на какой-нибудь диковинный тренажёр.
Замечательно, - обрадовался Андреас, - тогда продолжим, господин… эээ… Марулл, - Андреас бросил мимолётный взгляд на свой листок и устремился к массивному тренажёру, стоящему, к неудовольствию сенатора, на самом видном месте, у прохода, - начинаем работу! Рост? Ваш рост? - уточнил он, увидев замешательство сенатора. - Сто восемдесят... три, - зачем-то прибавил себе сенатор три сантиметра. События явно развивались слишком стремительно для него. Андреас зазвенел какими-то железками на тренажёре, видимо, подстраивая его под сенатора.
- Так, значит это - тренажёр для верхних ножных мышц, главным образом - квадрицепсов, - сказал он, ласково погладив железного монстра мощной ладонью. - Сейчас мы с вами начнём разминочную программу. Обойдём несколько тренажёров, на каждом из них будете делать по пятнадцать повторений.
- А сколько подходов? - решил проявить эрудицию Марулл.
- Один. Вы ложитесь, ложитесь, - Андреас нетерпеливо похлопал по сидению, вернее, лежаку тренажёра. Марулл послушно лёг и, согнув ноги в коленях, упёрся подошвами в железную пластину.
- Так, прежде чем начнёте, убедитесь, что ноги в расслабленном состоянии согнуты под прямым углом. Поехали!
Сенатор толкнул пластину и она на удивление легко подалась вперёд. - Андреас, вы знаете, мне кажется, нужно прибавить весу, - сказал сенатор.
- Не нужно. - отрезал Андреас. - Упражнение нужно делать медленно. Четыре секунды в одну сторону, четыре секунды держите напряжение, четыре секунды обратно. Вот... Правильно! Замечательно! - похвалил он сенатора, который и впрямь почувствовал напряжение уже после третьего повторения. - Всего пятнадцать раз! Четыре... Пять...
После восьмого повторения Марулл почувствовал, что его ноги дрожат мелкой дрожью, а тело покрылось первыми каплями пота.
- Девять...- услышал он голос Ральфа откуда-то издалека. После двенадцатого раза сенатору показалось, что у него в ногах сейчас что-то лопнет и он, испугавшись, решил остановиться. Однако в этот самый момент Ральф в очередной раз похвалил его и сдаваться сенатор счёл несолидным.
- Тринадцать...
Еще всего два раза, ещё всего два раза, - быстро бормотал про себя сенатор, не забывая считать до четырёх. Тяжелее всего давался обратный путь, который был медленным до невозможности. Ещё целых два раза! - раздался плачущий голос у Марулла в голове. Сердце в висках бухало как молот.
- Четырнадцать...
- Раз, два, три, четыре. Пауза. Раз, два, три, четыре. Назад. Раз, два, три, четыре. Есть! Сенатор в изнеможении откинулся на лежак и закрыл глаза. Ноги болели так, как будто по ним проехался трамвай. Скосив глаза, и с удивлением обнаружив, что выглядят они вполне себе обычно, сенатор почувствовал себя победителем. Однако почивать на лаврах ему пришлось недолго.
- Идём дальше, - услышал он голос Ральфа и неохотно открыл глаза. - Следующий тренажёр на ту же группу мышц. Услышав эти страшные слова, сенатор поборол в себе желание жалобно взвыть, и горько вздохнув, вперевалочку отправился за Ральфом.
Оседлав следующего железного коня, сенатору показалось, что он не сможет сделать ни одного движения. Ноги продолжали ныть, но уже немного по-другому - так, как будто в них назабивали гвоздей.
- А можно паузу? - робко спросил сенатор.
- Можно, - равнодушно сказал Ральф и, облокотившись на тренажёр, уставился в пустоту.
- Нет, нет, я готов, - сенатор испугался столь великодушного разрешения, - только вот воды хлебну, - слукавил он, слегка подвигав ноющими ногами.
- Ок, поехали, - совершенно не удивившись сказал Андреас, выждав, пока сенатор, неторопясь сделает несколько глотков и тщательно закрутит крышечку. - Следите за дыханием. На жим - выдыхаем, вдох - когда отпускаем.
Новый тренажёр отличался от первого конструкцией - здесь нужно было не толкать пластину, а, разгибая ноги в коленях, поднимать кверху рычаг - однако Андреас не соврал насчет той же группы мышц и сенатору уже на пятом повторении показалось, что ноги сейчас отвалятся. Однако при счёте восемь, когда Марулл обнаружил, что судорожно цепляется в рукоятки по бокам от сидения, упражнение пошло вроде как легче. Он дисциплинированно считал до четырёх и закончил совершенно неожиданно, - при счете "пятнадцать" ему показалось, что он запросто сделал бы еще столько же. Однако отпустив рычаг, Марулл почувствовал такую дикую боль, что поневоле скривился.
- Что, болит? - спросил Андреас.
- Болит, - стыдливо признался сенатор.
- Это хорошо, что болит, - порадовал Марулла тренер, переходя к следующему тренажёру. - Запомните, болит - значит растёт. Чтобы мышцы росли, нужно дать им работу, которая выводит их за предел комфортной зоны. Тогда организм понимает - мне не хватает ресурса, я нуждаюсь в большей мышечной массе. Результат - мышцы растут. Это, кстати, работает в любой области, - как бы мимоходом обронил он, подстраивая очередного железного коня под сенатора.
- В смысле? - решил уточнить сенатор, усаживаясь на сидение и с облегчением установив, что ногами в нём, вроде бы, двигать не надо.
- Боль - условие для роста. Вот и всё. Ты хочешь расти - идёшь в тренажёрный зал. Качаешь мышцы - тебе больно. Продолжаешь качать - растёшь. Уходишь от боли - с тобой не происходит никаких изменений. Вот и всё.
- Уходишь от боли - в тебе не происходит никаких изменений, - повторил сенатор, берясь за рукоятки. Хм... Это интересно. - Так, - не глядя на сенатора сказал Андреас, делая пометки в оранжевом листке, - как вы думаете, что это за тренажёр и что мы будем тренировать? Сенатор осторожно потянул за рукоятки… - Ну, видимо, бицепс, - проявил он смекалку, я ведь сгибаю руки. Точно, бицепс! - Нет, не бицепс, - огорчил Марулла Андреас. Вы действительно сгибаете в этом тренажёре руки, но наша задача - тренировать спину. Поэтому постарайтесь тянуть спиной, сводите лопатки, а руки старайтесь вообще не напрягать. - Так, тянуть спиной, - повторил сенатор и постарался следовать инструкции тренера. На пятом повторении ему показалось, что у него начало получаться тянуть именно спиной и он, кряхтя, спросил у Андреаса: Так хорошо? - Так плохо, - безжалостно ответил тот, - вы опять черезчур напрягаете руки, посмотрите, как вы вцепились в рукояти. Марулл скосил глаза и увидил, что его пальцы и впрямь побелели от напряжения. - Представьте себе, - сказал Андреас, - что у вас нет рук ниже локтей, - будто к ним привязаны верёвочки и вы тянете именно локтями. Предплечья и кисти вообще из работы выключаем. - Сенатор послушно выключил кисти из работы, рычаги немедленно вырвались из его рук и пластины тренажёра с оглушительным грохотом обрушились вниз, заставив несколько десятков людей обернуться на звук.
- Зачем Вы бросили рукояти? - строго спросил Андреас. - Так Вы же сами сказали.. - промямлил Марулл, сгорая от стыда - Сказал грохнуть тренажёром на весь зал? - удивился Андреас. - Нет, сказали выключить кисти! В чём же я виноват? - Андреас запустил пятерню в густую шевелюру и задумчиво почесал затылок. - Хм.. Первый раз такая фигня, - сообщил он Маруллу. - Хорошо, я постараюсь обьяснять более тщательно, - сказал он после паузы. - Короче, отпускать ручки тренажёра во время упражнения не нужно и грохотать весами тоже не нужно. - Да я и не хотел отпускать, - беспомощно вскричал Марулл, - вы же сами… - Ладно, - Андреас, похоже, решил не спорить с сенатором, - пойдёмте на свободные веса. - Пойдёмте, - покорно согласился сенатор. Андреас, казалось, моментально забыл о происшествии с тренажёром, так как к нему вернулся прежний энтузиазм, едва только они дошли до той части зала, где были расположены штанги, гантели, гири и ещё какие-то громоздкие штуки, названия которых Марулл не знал. - Некоторые тренеры считают, - сказал Андреас, любовно поглаживая одну из штанг, - что заниматься со свободными весами новичкам не стоит. Сперва, мол, нужно на безопасных тренажёрах немного приучить тело к работе, укрепить сухожилия, набрать первую массу. Но я считаю иначе. Именно свободный вес даёт сбалансированную нагрузку и у вас нет дисбаланса между, скажем, огромными трицепсами и чахлыми плечами. Вы же не хотите иметь дисбаланс? - спросил он Марулла. - Нет, не хочу дисбаланс, - испугался сенатор. - Тогда берём штангу, вернее, пустой гриф от штанги и начнём с приседаний. - С приседаний? - с сомнением проговорил Марулл, бросив взгляд в зеркало, отражающее его довольно внушительный тыл и обьёмные бёдра на фоне тощего торса и хилых рук, торчащих из лиловых рукавов футболки подобно двум белым спагетти. - Андреас, а Вы уверены, что стоит делать именно приседания? Мне кажется, прежде всего мне нужно подкачать… так сказать, верхнюю часть. Андреас с изумлением уставился на сенатора, словно не веря, что тот осмелился усомниться в его рекомендациях. - Хочешь бицепс - качай зад, - поделился он в конце концов тренерской мудростью. - Как это? - спросил Марулл, дольше, впрочем не сопротивляясь и не без некоторых усилий снимая со стойки гриф от штанги и водружая себе на шею. - Так это! - охотно объяснил Андреас. - Гриф должен лежать не на шее, а на плечах, - он слегка сдвинул груз.- Ноги на ширине плеч, пятки плотно стоят на земле и не отрываются. Теперь приседаем! Марулл попытался присесть, однако пятки сразу же оторвались от пола, что разумеется сразу заметил всевидящий тренер. - Значит так, - сказал он, - представьте себе, что вы хотите сесть на пенёк. Не сгибаете ноги, а как-бы отводите таз назад, - Андреас встал к сенатору боком и продемонстрировал технику приседа. - А ну-ка! Марулл с грузом на плечах попытался изобразить то, что показал Андреас, но чуть не завалился назад вместе с грифом. - Я не представляю себе, как это можно сделать с грузом, - Марулл позволил себе лёгкое раздражение, - я всё время падаю!
Андреас вновь почесал затылок.. - Хм… Ладно, давайте попробуем на Смит-машине, - решил он. - Давайте, - покорно согласился Марулл. Что такое Смит-машина он не знал и опасливо заозирался по сторонам, подтягивая слегка сползшие после приседаний шорты. Та, впрочем, оказалась просто штангой, которую надо было двигать вверх и вниз по специальным желобкам, не дававшим ей падать назад или вперед. Под бдительным надзором Андреаса сенатор, кряхтя, присел шесть раз и почувствовал, что на этом ресурс его веры в себя на сегодня иссяк. Впрочем, тренер тоже решил, что с сенатора хватит. Он в последний раз черкнул что-то у себя в листке, трубно шмыгнул носом и сказал: Ну что ж, на первый раз достаточно, следующую тренировку предлагаю сделать через два или три дня. - Серьёзно? - спросил Марулл с плохо скрываемой радостью. Он полагал, что тренироваться придётся каждый день. - Серьёзно, - ответил Андреас. Завтра и послезавтра вы будете не в состоянии тренироваться. Маруллу стало обидно. - Отчего это не в состоянии? - сказал он, подбоченясь. - Нагрузка была не так уж и велика. Вы меня недооцениваете, мой юный друг! Тренер со странной иронией посмотрел на сенатора, но спорить не стал. - Что ж, если хотите, давайте назначим тренировку на завтра, - пожал он плечами. - Нет, нет, - давайте не будем форсировать события, - Марулл, испугавшись, сдал назад, - я полностью Вам доверяю, через три, так через три! - Правила знаете? - спросил Андреас, и несмотря на утвердительный кивок своего ученика, растопырил пальцы и начал их загибать: Пока Вы член клуба - никаких манипуляций со своим телом, кроме естественных, не производить, - обезболивания не делать, медикаменты и анаболики только с разрешения Джо, - впрочем, для вас как для новичка это не актуально. Нарушите правила - покидаете клуб навсегда. - Андреас улыбнулся, - впрочем, я не сомневаюсь, что настоящий джентльмен так не поступит. Если вам надоест тренироваться - просто скажите, договорились? Сенатор подавил желание сообщить, что тренироваться ему УЖЕ надоело и вновь кивнул. - Что ж, если у Вас больше нет вопросов, то залезайте на велотреножёр, и сорок минут покрутите педали в комфортном для вас режиме. А я прощаюсь, - и Андреас протянул свою лапищу Маруллу. Обменявшись с тренером рукопожатием, сенатор сел на указанный тренажёр и начал крутить педали. Тренировка ему не особо понравилось, однако оказалась и не так ужасна, как он полагал. Годик можно и походить, - решил сенатор, - смысла в плане внешности, конечно, никакого, захочу - сделаю себе фигуру как у графа и плевать я хотел на всяких там Джо. Однако.. Может что-то и впрямь есть в том, чтобы заработать себе ширину плеч усилиями и дисциплиной, а не щелчком пальцев? Сенатор даже начал жалеть, что смалодушничал и не назначил тренировку на завтра. Чувствовал он себя хорошо, никакого дискомфорта или боли не чувствовал.. Надо будет сказать Андреасу, пусть увеличит мне нагрузку, - подумал он, - а то, что это за тренировка? Сделать всего по одному подходу, да поприседать немного… Тут Марулл вспомнил свои ощущения на первых тренажерах для ног и поёжился. Впрочем, сильно увеличивать может и не надо, - подумал он.. Так, слегка…
ГЛАВА 9. ОТПУСК
Сенатор умирал… Боль волнами ходила по его телу, начиная от икр медленно шла вверх по бёдрам, долбила в поясницу, терзала живот, разрывала грудь и охватывала плечи с шеей при малейшем движении. Марулл издал тоненький жалобный стон и попытался повернуться на бок. Это ему, как ни странно удалось, - сухожилия не лопнули, мышцы тоже вроде остались на местах, а кости не выскочили из суставов, хотя сенатор не сомневался, что произойдёт нечто подобное. - О, Боже, - простонал сенатор. Он лежал у себя в постели, вцепившись руками в одеяло, и думал, что больше терпеть не в силах. Почти уже приняв решение облегчить боль в мышцах сверхъестественным способом, он вдруг представил себе Андреаса, грустно качающего головой. Из руки тренера медленно выпадал оранжевый листок, где он вёл записи во время тренировки Марулла. Затем воображаемый Андреас повернулся к сенатору спиной и, тяжело вздохнув, начал от него медленно удаляться. - Ну уж дудки, - проскрипел Марулл, снова меняя позу. Помогло не сильно и сенатор уже решил попробовать чем-нибудь отвлечься от болевых ощущений, как вдруг из-за окна раздался пронзительный звук трубы, а затем грохот нескольких барабанов. - Этого ещё не хватало, - проворчал сенатор, пытаясь защититься от воя и грохота, с трудом засунув голову под подушку. Шум не умолкал и Марулл сообразил, что предназначен он, по всей вероятности, ему. Вставать с кровати никаких сил не было и он, шевельнув пальцем, сделал стену спальни прозрачной со своей стороны. Его взору предстал отряд довольно нелепо выглядящих людей - судя по всему - военных. Они были одеты в оранжево-синюю форму и подпоясаны кожаными ремнями, а на головах их красовались серебристые шлемы с красным плюмажем. Двое из них что было сил дули в медные трубы, а ещё с десяток лупили в войсковые барабаны. Сенатор зажал уши руками и, будучи не в состоянии встать с кровати, перенёсся на газон перед домом прямо в халате. - Что вам угодно? - заорал он, не убирая рук от ушей, так как грохот не утихал, - кто вы такие? - Высоченный военный c самым пышным плюмажем сделал шаг вперёд и поднял правую руку, давая команду прекратить музыкальное сопровождение. К облегчению сенатора, шум в ту же секунду смолк, а худрук отряда картинным движением достал из за спины огромный скрученный пергамент, медленно развернул его и, прочистив горло, огласил: - Величайшего из всех сенаторов, мудрейшего и благороднейшего Марулла, славного героя и приятнейшего из всех собеседников смиренно умоляет о позволении на посещение его ничтожный друг.. - дЭглиз! - воскликнул сенатор, впрочем сразу об этом пожалев, так как выкрик немедленно отдался дикой резью в мышцах живота. - Как я не сообразил, - пробормотал он, вспомнив обещание графа прислать ватиканских гвардейцев перед своим следующим визитом. - Ну что за детский сад! Передайте, пусть заходит, - проскрипел он, морщась от боли и держась за левый бок, где ныло особенно сильно. Предводитель отряда склонился перед Маруллом в почтительном поклоне. Увидев, что барабанщики вновь занесли палочки над своими инструментами, сенатор в ужасе махнул рукой, заставив весь отряд испариться, после чего перенёсся к себе в гостиную в разложенное кресло и испустив вздох облегчения, закрыл глаза. - Вам не угодишь, дружище, - услышал он через мгновение бодрый голос графа. - Очень смешно, - выдавил из себя Марулл, не открывая глаз. - Ну согласитесь, что и вправду смешно, - сказал дЭглиз, подходя к креслу сзади и осторожно беря друга за плечи. - Согласен, - через силу улыбнулся сенатор, - Я бы даже посмеялся над тем, как вы меня подкололи, но мне очень больно это делать. Вы не представляете, как я себя чувствую! Как будто меня пропустили через мясорубку.. - Боюсь спросить, какой именно жизненный опыт подсказал вам подобную аналогию, - сказал дЭглиз. - Но поверьте, старина, ощущения ваши мне вполне знакомы. После пятой-шестой тренировки они почти сойдут на нет, однако сейчас ваш организм и впрямь в шоке, - он судорожно пытается восстановить ваши мышцы, выгнать из них излишек молочной кислоты и подготовить для столь неожиданно свалившихся на старости лет нагрузок. Организм же не понимает, что вы хотите его тренировать - для него ваша первая тренировка - огромный стресс и он изо всех сил будет пытаться адаптироваться. Если тренинг станет регулярным, организм привыкнет и вы начнёте получать удовольствие не только от самих нагрузок, но и от процесса восстановления после тренировки. Начнёте наконец-то чувствовать мышцы! - Поверьте, я их и сейчас очень неплохо чувствую, - простонал сенатор. - Знаю, сказал дЭглиз, - Знаю, как вы страдаете, поэтому и пришёл за вами. - За мной? - Да, мой друг, мы с вами и с Лионом отправляемся на два дня в отпуск, где вы сможете спокойно восстановиться. Солнце, море, вода. Маленький необитаемый остров посреди океана. Всё, что нам будет нужно - создадим на месте. - Чудесная идея, - признал сенатор, - спасибо, граф! Лежать под солнышком и ничего не делать - это то, что мне сейчас надо. - О, Боже, - простонал он, а я ведь собирался назначить на сегодня тренировку… ДЭглиз весело засмеялся. - Что ж, друг мой, ещё не поздно. Договориться с клубом? Ладно, ладно, шучу.. Вам нужно время на сборы? Сенатор задумался: Наверное, нет, но… - Прекрасно, - воскликнул дЭглиз и Марулл почувствовал, что куда-то проваливается, а через секунду ему пришлось прикрыть рукой глаза, так как яркое солнце ослепило его даже сквозь сомкнутые веки. - Добро пожаловать, дорогой друг, - услышал он добродушный голос Лиона, - я сделаю солнце чуть менее слепящим. Марулл отнял руку от глаз и действительно смог без всякого дискомфорта оглядеть окрестности. Он находился в удобнейшем шезлонге, на берегу маленького острова, покрытого белым, идеально чистым песком. Чуть слышно шумели волны, накатывая на берег, возле самой воды чинно прогуливалась пара чаек. Пляж был довольно узкий, всего около ста метров и сенатор, оглянувшись, обнаружил позади довольно густой пальмовый лес. Рядом, в таких же шезлонгах как и у него, лежали Лион и дЭглиз. Граф подмигнул сенатору, а Лион лениво помахал рукой, после чего оба закрыли глаза и стали молча загорать. Сенатор тоже не был расположен к беседе, ему хотелось просто спокойно полежать и, возможно, чуть позже окунуться в море, если позволит самочувствие. Опустив глаза, он обнаружил, что дЭглиз не только перенёс его на пляж, но и лишил халата, облачив вместо этого в купальные шорты. Разумеется, они были розового цвета и усеяны изображениями героев диснеевских мультиков. Сенатор обречённо вздохнул, приводя шорты в нормальный вид и расслабился в шезлонге. Мышцы продолжали ныть, однако шум прибоя и ласковое солнышко отвлекли Марулла от боли, он расслабился и через некоторое время погрузился в дрёму. Мысли лениво текли у него в мозгу, он наслаждался жарой и покоем и думал, как всё-таки хорошо - жить. Ну, существовать, или как там назвать этот нынешний статус.. - Если это - ад, - думал он, - ну или, Чистилище, - то что же тогда - рай? Здесь я имею всё, что душа пожелает, я - всемогущ, здоров и, похоже, бессмертен. Что такого может быть там, что будет лучше чем здесь? На этот вопрос у Марулла ответа не было и в слабых попытках отыскать его погружающимся в сон рассудком, он незаметно уснул.
Сколько времени он провёл в сладкой дрёме, Марулл не знал - может быть, несколько часов, а может - всего пару минут? Однако лишь захотев выяснить это точно, он узнал, что проспал ровно сорок четыре минуты и шестнадцать секунд по земному времени. Став счастливым обладателем этой информации, Сенатор, однако, не спешил открывать глаза, а невольно прислушался к диалогу, который вели граф дЭглиз и Лион.
- А я говорю, - давайте просто попробуем! - говорил дЭглиз, - ну нельзя же быть настолько консервативным, Лион! Даже не консервативным, а упёртым! - Вы же знаете, даже если вы отравитесь, то за пару секунд сможете себя исцелить, - зато есть реальный шанс, что вам понравится вьетнамская кухня! Ну же, дружище! - Разумеется, я это понимаю, граф, - степенно отвечал Лион, - мне даже и двух секунд не надо, - у меня просто очень неприятные воспоминания из земной жизни, - я был в Тайланде, вечером отужинал в отеле - причём неплохом - а на следующий день меня скрутило так, что я чуть не… В общем, мы чуть не познакомились с вами раньше чем нужно, граф… Справедливости ради, надо сказать, что может, дело было и не в еде, а в местной воде. Но ощущения были столь ужасными и боль в животе такой сильной, что я с тех пор зарёкся есть незнакомую еду. Я тоже думаю, что дело было в воде, мой дорогой, - подал голос Марулл, щурясь на солнышке - помнится, посетил я по молодости Турцию, в отеле четыре звезды, олл инклюзив, так сказать. Но олл инклюзив - постольку поскольку... Бара на пляже не было, да и самого пляжа при отеле не было, а нужно было идти через другой отель, показывать сотруднику у входа такую специальную карточку - право на посещение пляжа, а тот еще и нос воротил всякий раз, когда видел, что я не с его территории, делал вид, что меня не запомнил и каждый день требовал ему эту карточку предьявлять.
- Так вот насчет воды... - напомнил Лион, возвращая увлёкшегося сенатора в русло разговора.
- Ах да, так вот, в нашем затрапезном отеле можно было пить бесплатно все, кроме свежевыжатого апельсинового сока и всего, что было не на разлив, а в бутылках. Вы меня поняли, да? - улыбнулся Марулл. - В проспекте было написано именно так - можно пить всё, что наразлив, кроме свежевыжатого сока. А кроме свежевыжатого сока там почти ничего не было наразлив. Я в основном пил, конечно, этот самый сок, но он стоил недёшево, а я был бедным студентом, так что периодически пил напитки, входившие в этот самый олл инклюзив - там стоял автомат с двумя краниками, выдающий какие-то загадочные смеси. Один краник - с претензией на апельсиновый привкус, а другой вообще что-то очень экзотическое. Но прелесть была в том, что это было замешано на воде - не минеральной, разумеется, а из под крана. Ну я и пил ее пару дней. А потом меня как скрутило...
- Ну, может быть это было всё же из-за кухни? - спросил Лион и, внезапно воспарив над шезлонгом, подставил обширное тело образовавшейся в паре метров над землей закутанной в паранжу женщине, которая начала натирать его молочком от солнца. Женщина была колоритной - средних лет, судя по рукам - единственному, что можно было увидеть из под многочисленных накидок. Марулл с досадой поймал себя на мысли, что он наверняка призвал бы кого-нибудь помоложе для этих целей и обругал себя мальчишкой. Дело свое массажистка, видно, знала хорошо, - Лион зажмурился и продолжил заметно потеплевшим голосом, - дорогой Марулл, не склонны ли вы предположить, что виной вашим проблемам была не вода, а знаменитые восточные приправы вроде шафрана или...
- Я вас умоляю, - вновь вступил в разговор дЭглиз, - кухня в Турции во времена молодого Марулла уже была исключительно европейская. Именно по этим, кстати, причинам. ДЭглиз погладил себя по упругому, заросшему волосами животу. Турки так жутко боятся отпугнуть туристов, что кормят их исключительно тем, что эти самые туристы едят у себя на родине. Ах, шафран, шафран... - дЭглиз мечтательно закатил глаза. - Это точно, - подтвердил сенатор - был конечно и шафран, и еще штук пятнадцать разных приправ, только вот стояли они все на отдельном столике, можно было подходить и брать их. - Ха! Приправы на отдельном столике, - усмехнулся дЭглиз, - во-первых их все равно надо закладывать в большинстве случаев при готовке, во-вторых, надо знать, куда и сколько закладывать, а в-третьих... что в-третьих? на мгновение задумался граф, почесав могучей рукой в затылке, - ах, да! В-третьих, класть шафран наугад в те блюда, которые вам подают в отеле, - грибной суп или там, лазанью - это все равно что... хмм.. вы сильны в метафорах, Марулл, продолжите мою мысль.
- Застигнутому в расплох, сенатору было, с одной стороны лестно, что граф призвал его на помощь в качестве специалиста по метафорам, однако придумать красивое сравнение за пару секунд было не так-то просто. Маруллу, однако, не хотелось ударить в грязь лицом. Все равно что... хммм... протянул он. Класть шафран в грибной суп или в лазанью, - повторил он, лихорадочно придумывая остроумный ответ, - это столь же дурной вкус, как... есть рыбу с красным вином, - закончил он и густо покраснел, устыдившись своего корявого ответа.
- ДЭглиза, однако, сравнение, похоже, вполне устроило, так как он, протянув руку, дружески хлопнул сенатора по голой спине так что тот аж подскочил, и одобрительно хмыкнул. Сенатор обратил внимание, что и Лион уважительно поднял бровь. - А что, - подумалось сенатору, - и впрямь не такой уж и плохой образ. Кто же ест рыбу с красным вином? Похвала явно подействовала на сенатора, - он почувствовал, что довольная улыбка помимо воли появляется на его столь старательно выдержанном в солидных тонах лице. Он увидел, что и его друзья заулыбались сенатору и друг другу.
- Как же хорошо - просто сидеть вот так, - подумалось сенатору. Ему вдруг захотелось сделать всем что-нибудь приятное. Секунду подумав, он коротко закрыл глаза и вот - на столике рядом с дЭглизом появилась вспотевшая бутылка его любимого “Швепса”, а в руку Лиону ткнулся вафельный стаканчик с мороженным.
- Вишневое, шоколадное, и... о, кажется, шампанское, - закончив сеанс массажа, Лион позволил даме в паранже раствориться в воздухе и внимательно изучил три шарика. - Благодарю. Порадовали, Марулл, порадовали. Лион с видимым удовольствием принялся за угощение. ДЭглиз, по обыкновению отблагодарив друга коротким салютованием, наполнил стакан из бутылки и, сделав смачный глоток провозгласил: ну, а теперь, как говорят в восточной Европе, - от нашего стола - вашему столу!
Что-то коротко прошуршало в воздухе и на столике рядом с шезлонгом сенатора появилась не менее вспотевшая бутылка. - Конечно-же, Аполлинарис,- сенатор с признательностью улыбнулся другу. - Отчего же так приятно-то?- подумал он, откупоривая подарок и наполняя стакан. Ведь ясно, что не в Аполлинарисе дело. Я могу сам себе столько минеральной воды создать, сколько захочу. Но ведь это будет не то. Не в том, видимо, дело, что твои желания исполняются, а в том, что рядом есть кто-то, кому они небезразличны.
- Так вот, возвращаясь к теме воды, - прервал воцарившееся благодатное молчание Лион. - До меня тут дошли слухи, мой милый Марулл, что наш друг-атлет совратил вас на путь здорового образа жизни и даже заслал в спортзал. А вместе с тем вы, дружище, пьете минеральную воду, молчу уже о перегруженной хинином гадости, которую употребляет наш уважаемый граф!
- Ну, на совершенство я не претендую, - засмеялся дЭглиз. - Швепс - это и впрямь моя слабость. Но что вы имеете против минеральной воды? Ведь это самое здоровое, что может быть!
В ейном соке, генерал,
Есть полезный минерал.
От него из генералов
Ни один не помирал, -
процитировал дЭглиз четверостишие, видимо, из какого-то сатирического произведения. Минеральная вода, - она же содержит кучу всего полезного. Магнезий, например, необходим для эластичности вен, - это я точно знаю, а этот самый аполлинарис смотрите, сколько его содержит!
- Хм... - Лион довольно хмыкнул и потерев ладони, уселся в шезлонге поудобнее.
- Сейчас будет лекция, - понял сенатор и улыбнулся, незаметно переглянувшись с графом.
- Итак, мои друзья, - начал Лион торжественно, - позвольте провести маленький ликбез по анатомии и биологии. И химии, - добавил он чуть погодя. Человеческое тело и впрямь нуждается в различных категориях полезных веществ. Среди них есть белки, жиры… - Лион чуть заметно вздохнул, - углеводы, витамины и, как совершенно верно отметил граф дЭглиз.. что?
- Минералы, - хором сказали сенатор и граф, подыгрывая философу.
- Минералы, - кивнул Лион. Так вот, наше с вами тело действительно в них нуждается, - магнезиум, как уже заметил граф, в первую очередь для эластичности сосудов, кальций, отвечающий главным образом за костные образования, а также калий, натрий, и вообще чуть ли не вся периодическая таблица. Сделав гамлетовскую паузу, и облизав начинающее течь мороженое, Лион продолжил:
- Как вам, возможно, известно из школьной программы, пища бывает органической и неорганической, и человеческий организм может воспринимать исключительно органическую пищу! К примеру, сьедая яблоко, человек получает органическое железо, которое в нем содержиться, и усваивает его. А вот если вы возьмете шуруп из вашего автомобиля и проглотите его, то, увы, это железо ваш организм не усвоит. Один мой друг рассказывал, что во время своих поездок в Африку он наблюдал за людьми, которые от голода ели землю и умирали в страшных муках. В земле, друзья, содержится все, что нужно человеку, однако даже если вы будете есть чистый чернозем, вы, увы, также умрете от голода. - Лион все более увлекался, его лысина слегка вспотела и начала поблескивать на солнце. дЭглиз с заботливым выражением лица попытался промокнуть ее только что созданным лиловым носовым платочком с крупно вышитыми словами "Великий мудрец Лион", однако тот, досадливо отмахнувшись, продолжал, обращаясь теперь исключительно к сенатору: - Однако если вы посадите в этот чернозём, скажем, картофель, который это все впитает, переработает, произведет новые вещества, а вы его съедите, то ваш организм примет это и здровые органические вещества забурлят в вашем организме и кровь потечет, распределяя все по своим местам, куда нужно - крахмал, куда нужно - протеин... да перестаньте шутить, дЭглиз, - сердито крикнул он стряхивая с носа внезапно возникшее на нём профессорское пенсне. - Мы говорим о серьезных вещах!
- Друг мой, на несерьёзные вы никогда не размениваетесь, - засмеялся граф. - Пойдемте купаться!
ДЭглиз резво вскочил с шезлонга и, несколько раз пружинисто присев, легко сел на шпагат и начал, растягиваясь, наклонять торс из стороны в сторону.
- Благодарю, пожалуй я откажусь, - с ноткой недовольства проговорил философ. Сенатор почувствовал, что Лиону явно хотелось продолжить тему. Сам он против тоже ничего не имел.
- Спасибо, граф, я посижу с Лионом на берегу и посмотрю на вас. За вами мне все равно не угнаться, - сказал Марулл. - Кроме того, мне интересно, что рассказывает Лион - неожиданно для самого себя выдал сенатор истинную причину своей неохоты идти с графом.
- Так что там насчет минеральной воды? - тряхнул головой Марулл, отгоняя нахлынувшие было мысли. Он вновь расслабился и, откинувшись на спинку шезлонга, помахал в ответ отсалютовавшему ДЭглизу, резво забегающему в море - Вы сами до всего этого дошли, Лион?
- Что вы, друг мой! Чтобы дойти до всего этого самому понадобился бы опыт многих поколений. Быть может, десятков или даже сотен. Так во всём - один человек изобретает за всю свою жизнь, скажем, колесо, его сын - телегу, внук - додумывается впрячь в неё лошадь, которую начал использовать в сельском хозяйстве сосед, а прапраправнук того внука, по имени, скажем, Адам Отто, решает заменить живую лошадь на механическую и изобретает...
- Двигатель внутреннего сгорания, - проявил эрудицию сенатор. Лион однако не воздал должное познаниям сенатора. Он настолько увлёкся собственным рассказом что даже поставил на землю ноги, и продолжал уже сидя: Вы только подумайте, дорогой Марулл, насколько мы, люди, нужны друг другу! Мы так сотворены, что просто не можем друг без друга жить. Мы не можем друг без друга творить! Да, да, согласен, дорогой, друг, поспешное заявление, - умоляюще замахал Лион руками на сделавшего невольное движение сенатора, - поспешное и неверное, конечно же, заявление - можно творить и одному, - великий Леонардо писал в одиночку Джоконду, а Данте - в одиночку создал Божественную комедию. В одиночку Пушкин - великий поэт, с которым вам, кстати, непременно стоит познакомиться, рождал Евгения Онегина, Платон создавал диалоги, однако, сенатор, если вдуматься, разве возможно ли было это без того, что уже было достигнуто? Где бы был Леонардо, если бы не изобрели краски? Чем смог бы выразить Данте бурю, бушевавшую в его душе, не будучи вдохновлён Эсхиллом, Гомером, Шекспиром, в конце концов? Вдохновлён и научен, позволю себе заметить!
- Я думаю, что гений нашёл бы средства, чтобы себя выразить, - сумел наконец Марулл вставить реплику и, заметив, что Лион переводит дух, уделяя внимание уже порядком подтаявшему мороженому, - каждому времени - свои краски. Вот, взять, например, статую Венеры - ею до сих пор восхищаются, хотя у скульптора, создавшего её, вряд ли были, скажем, лазерный резак, электронный отвес или что там скульпторам нужно. Я все же думаю, что и Данте, не читай он Шекспира и Гомера, оставил бы после себя что нибудь великое.
- Сенатор, вы ведь читали Божественную комедию? - спросил Лион после небольшой паузы.
- Не читал, - ответил сенатор и покраснел. Его вдруг одолело колкое беспокойство, Лион может подумать, что Марулл спорит лишь ради спора. - Не читал, но...
- Это нестрашно, - заметил Лион, - не беспокойтесь, дорогой друг, это не влияет на предмет спора, я вас внимательно слушаю и понимаю ваш аргумент. Философ улыбнулся в ответ на благодарный кивок сенатора. Однако позвольте все же с вами не согласиться. Когда вы прочитаете Божественную Комедию бессмертного Данте, вы увидите, что выразить глубину мыслей, которая там отражена просто невозможно меньшими средствами! Невозможно! - значительно повторил Лион, важно подняв палец. Возьмем футбол, - неожиданно сказал он. Вы слышали о Пеле?
- О Пеле? - сенатор с трудом удержался от хмыканья и справившись с самодовольным желанием переспросить "Это тот, который Эдсон Арантис ду Насименту?", ответил просто: Конечно, слышал.
- Так вот, Пеле, или Эдсон Арантис ду Насименту, - тщательно выговорил Лион, - был вечайшим футболистом своего времени. Он превосходил коллег практически во всем: в скорости, владении мячом, силе и точности удара, видении игры. Так вот, быть может вы удивитесь, но современный средний футболист будет почти равен, а то и превзойдет Пеле во всех этих параметрах.
- Ну вот, это аргумент в мою пользу, - не удержался сенатор. Для своего времени он был гениальным, а родись он в наше время, он бы был и сильнее и быстрее... то есть, мог бы быть... хм... я запутался, - немного помолчав, признался сенатор.
- Честно говоря, я тоже, - после небольшой паузы проговорил Лион. Друзья посмотрели друг на друга и, внезапно, оба рассмеялись.
- Простите, сенатор, меня, как иногда бывает, немного увлекло собственное красноречие и я уже не сильно помню, с чего мы с вами начали.
- Вы начали с минеральной воды, - раздался рядом бодрый голос вышедшего из воды дЭглиза, - но я умоляю вас, не начинайте сначала, дорогой Лион. Вы очень умный человек, но с вами положительно нельзя долго общаться, а то можно стать мудрым как вы.
- Что же в этом дурного? - спросил Лион, откидывая голову назад, чтобы разглядеть графа.
- Что вы, что вы, решительно ничего, - дЭглиз запрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха, - это лишь отрицательно сказывается на фигуре. Ну-ну, шучу, не обижайтесь, дружище, - граф с разбегу запрыгнул на застонавший от натуги шезлонг. - Вода - сказка, друзья! Хоть и не Аполлинарис, но теплая, - он мечтательно закатил глаза и, с хрустом потянувшись, блаженно застыл под жаркими лучами. - Каждому своё, - сказал он через несколько мгновений, - каждому нужна для счастья немного другая смесь, верно, друзья?
- А вы счастливы? - спросил Марулл.
- Да, - уверенно ответил граф. Я нашёл свой рецепт. У меня есть солнце и море, когда я захочу, и у меня есть звёзды и снег, когда я не хочу солнца и моря. Кроме того у меня есть мудрость, - немного иная, чем у нашего друга Лиона, - улыбнулся граф, - мудрость осознавать, что жизнь - или как вам угодно именовать наше с вами существование здесь, - я называю его жизнь, - сделал крохотную паузу граф, - Так вот жизнь - это для меня не путь, а сама по себе цель. Я живу не для того, чтобы куда-то прибыть, я живу, наслаждаясь дорогой. Поэтому меня трудно разочаровать. Я не боюсь депрессий и раздумий о смысле жизни. Они есть часть этой самой дороги. Поэтому я предпочитаю достигать всего сам, - чем больше человек достигает сам, тем большим смыслом наполняется его дорога. Я достигаю - я меняюсь. В этом и есть смысл.
- Но ведь любая дорога куда-то ведёт, - заметил сенатор.
- Да, ведет, - согласился граф, все так же неподвижно лёжа с закрытыми глазами. - Раньше она вела сюда, в место где мы с вами пребываем.
- А теперь? Ведь теперь что-то изменилось? Куда она ведет теперь? - продолжал спрашивать сенатор, чувствуя, что затронул что-то серьезное.
- Не знаю, дружище, предпочитаю об этом не задумываться, - ответил дЭглиз, немного помолчав.
- Но ведь эти мысли - часть вашей дороги, дЭглиз, - подал голос молчавший до сих пор Лион.
- Поймали, - легко согласился граф. - Поймали, - повторил он через несколько мгновений и сенатору показалось, что во всегда весёлых глазах дЭглиза мимолётно скользнула тоска. - Я не знаю, куда она ведет. Но это ведь не меняет её смысла для меня, - быстро сказал он и весёлые искорки опять заплясали в его взгляде, - смысл не в том, что она куда-то ведет, а в ней самой.
- Но в ней самой как раз теряется всякий смысл, если она никуда не ведет, - горячо возразил сенатор, приподнимаясь на лежаке. - Это как... - он на секунду задумался, - как производящая бензин машина, работающая на бензине. Она работает для того, чтобы работать, чтобы поддерживать саму себя. Со временем она ветшает и разрушается... или еще хуже, как в нашем случае, она остается и вечно производит бензин для того, чтобы работать и производить бензин.
- Это не одно и то же, - граф говорил так же легко как и раньше, но сенатору показалось, что лЭглиз вовсе не так уверен, как хотел показать Маруллу. Или самому себе... - Работая и производя бензин, машина остается машиной. Я же, живя свою жизнь здесь и совершенствуясь, получаю наслаждение от совершенствования. Жизнь приносит мне удовольствие. Какой еще нужен смысл?
- Тогда чем же вы лучше тех, кто даже не задумывается о смысле и просто щелчком пальцев делает себе плечи как у вас, никогда не быв в тренажерном зале? - запальчиво спросил сенатор и, не дожидаясь ответа, продолжал: Они тоже наслаждаются существованием!
- Я не говорю, что я лучше, Марулл, не бейте меня, - шутливо поднял руки дЭглиз, - у них просто своя горючая смесь для движения. Она их устраивает. У меня - моя - вот и все.
- Но ведь вы сами были такой как они?
- Был. Но я понял, что это не моя смесь.
- Тогда, быть может, настанет время, когда вы поймете, что и эта смесь - не для вас, что она вас не удовлетворяет?
- Возможно, - согласился граф, помолчав. - Возможно. Но это будет означать, что жизнь продолжается поиском новой смеси, - улыбнулся он. Так что, моя теория жизни ради жизни не так плоха, сенатор. Хотя, кто его знает. Может и она неверна. Но это не повод киснуть, дружище. Как говорил... хм... - дЭглиз нахмурил лоб, - как говорил мудрец, - нашёлся он, не вспомнив имени мудреца и улыбнувшись самому себе, - унылый дух сушит кости! Спросите у Лиона, он вам это по-научному обьяснит. Так что улыбайтесь - это всегда верно, как сказал другой мудрец, а вообще, не сыграть ли нам в шахматы? - предложил он вдруг. - Мы ещё не закончили тему с Лионом, граф - сказал Марулл, - начали с ним обсуждать Пеле и “Божественную Комедию” Данте. Вот вы как считаете, они были гениями? - Ну, про Пеле не скажу, может быть.. А вот Данте - дЭглиз фыркнул, - с чего бы это быть гением этому бумагомараке? - Что значит “с чего бы”? - возмутился Лион привставая на лежаке, - Данте повлиял на десятки поколений! На его произведениях выросли тысячи поэтов и писателей! Он оказал гиганское влияние на богословие, на… - Ой, Лион, - дЭглиз демонстративно зевнул, - всё, что сделал ваш Данте, - это записал какой-то свой бредовый сон, добавил в него конспирологии, каких-то глупых фантазий и сделал книжку, чтобы срубить деньжат, только и всего. Теперь-то мы с вами имеем возможность удостовериться, что всё так и было, не так ли? - Ценность Данте, - запальчиво проговорил Лион, - вовсе не в том, что он всё правильно описал! Он писал не учебник, и не путеводитель.. - Вообще-то, именно путеводитель, - сказал дЭглиз, лукаво улыбаясь. - Его цель была не сообщить о том, как всё устроено в аду, а заставить людей задуматься, исправить какие-то вещи в своей жизни! И я уверен, кому-то это помогло стать лучшим человеком. - Вы считаете, что помогло? - спросил дЭглиз, - вот там вроде было что-то про чревоугодников, мучающихся в одном из кругов ада… - Граф! - возмущённо воскликнул Лион, подскакивая на лежаке - я бы попросил вас без грязных намёков! - Данте Алигьери очень ценен для меня и оказал большое влияние на мою жизнь! - Ага, оказал… То-то вы оказались в Чистилище, - пожал плечами дЭглиз, - ладно, ладно, Лион, не кипятитесь, давайте лучше сходим искупаться, если вы не хотите играть в шахматы. - Да, давайте, - поддержал его Марулл, огорчённый возникшим между друзьями напряжением - я постараюсь составить вам компанию, - он, кряхтя, слез с шезлонга и поковылял в сторону моря.
ГЛАВА 10. НЕМНОГО О ПОЛИГОНАХ
Вечером, - а вернее, когда дЭглиз решил, что солнцу настала пора уходить за горизонт, Лион, блаженно растянувшись в шезлонге и глядя на закатное небо, предложил: - А не сыграть ли нам, джентельмены, в картишки? Я вот, например, соскучился по чему-нибудь интеллектуальному вроде преферанса. - Интеллектуальному? И это говорит человек, дважды отказавшийся составить мне партию в шахматы? - возмущённо фыркнул дЭглиз. - Не знаю, господа, - с сомнением протянул Марулл, - опять вместо игры сосредотачиваться на том, чтобы не наколдовать себе карты получше… - Честно говоря, желание играть у меня, кажется, надолго отшибло… - Слова не мальчика, но мужа, - поднял палец Лион, - вы становитесь всё взрослее, дорогой друг. - И это внушает нам огромное беспокойство - немедленно встрял дЭглиз, с разбегу запрыгивая на свой шезлонг, - я вот например, собираюсь по возможности дольше оставаться не мужем, но мальчиком. Впрочем, мужем тоже быть неплохо и, кстати, я соскучился по моей Бесс. Никто не возражает, если она к нам присоединится? - Да, разумеется… То есть, нет, разумеется… Не возражаем… - сенатор почему-то очень разволновался. - Не переживайте вы так, Марулл, - я надену халат, а вы втянете живот и сразу будете комплексовать немного меньше, вот увидите. - Я вовсе не… - начал сенатор, но с досадой махнул рукой на залившегося весёлым смехом дЭглиза. - ну вот что с ним делать? - риторически спросил он у Лиона. - Полагаю, ничего, друг мой, - философски ответил Лион, и развёл руками. На нём немедленно появился сиреневый шёлковый халат и Марулл поспешил создать себе такой же. - О, прикрой свои бледные ноги! - продекламировал дЭглиз, насмешливо наблюдая за манипуляциями Марулла, - что ж, друзья. если вы закончили прятать свои дряблые телеса, я вызываю Бесс. - Кто не спрятался, я не виноват.
- Добрый вечер! - раздался голос жены дЭглиза откуда-то из-за спины сенатора. Марулл поспешил вскочить с шезлонга, что немедленно отдалось тупой болью в мышцах и заставило сенатора слегка скривиться. Бесс стояла в нескольких шагах от них. Марулл поглубже запахнул халат и чинно поклонился Бесс, ответившей ему ещё более широкой улыбкой.
- Здравствуйте, здравствуйте, друзья, очень рада вас видеть, - сенатор Марулл, философ Лион.. Ну и, разумеется, мой любимый супруг, - она обняла подошедшего к ней дЭглиза и поцеловала в щёку, чуть приподнявшись на цыпочки. - Спасибо за приглашение, я смотрю, ты вспомнил о том, что у тебя есть жена и решил вывести меня в свет. - Ну, свет весьма условный, дорогая, - улыбаясь ответил дЭглиз подвигая Бесс свой шезлонг, - но лучшего общества чем эти два престарелых бездельника я и впрямь предложить тебе сегодня не могу. - Вы, безусловно, немного обсчитались, сообщая Бесс количество бездельников, - протянул со своего шезлонга Лион, - добрый вечер, моя дорогая, извините, что не встаю, чтобы вас поприветствовать, но я уж очень удобно устроился. - Ничего, ничего, мой дорогой, чувствуйте себя как дома, - Бесс легко рассмеялась и обратилась к дЭглизу, - милый, спасибо за шезлонг, но погода не располагает. Солнышко уже почти не греет, поэтому, если не возражаете… и Бесс уселась в появившееся из воздуха большое уютное кресло. - Ну, мальчишки, как вы провели вечер?, - спросила она через минуту, прервав затягивающуюся паузу, - я понимаю, что в моём присутствии самое интересное вы обсуждать не станете, но неужели у вас не найдётся ни одной темы, чтобы развлечь даму? - Ах, дорогая, ты недооцениваешь ограниченность этих двух зануд, - лениво проговорил дЭглиз, небрежным жестом доставая из воздуха огромный пробковый стакан с плавающими внутри листьями мяты, кусочками лайма и торчащим зонтиком, и протягивая его жене, не вставая с шезлонга, - способностей к импровизации у них не больше чем у этого мохито, но сей прекрасный напиток по крайней-мере можно выпить и насладится его вкусом, а у Марулла с Лионом вкус полностью отсутствует, что становится очевидным, стоит лишь взглянуть на цвет их халатов. - Но ты же всё равно их любишь, милый, - кротко заметила Бесс, беря стакан и весело подмигнула сенатору с Лионом. - Что есть, то есть, - вздохнул дЭглиз, - ах, эта вечная тяга противоположностей друг к другу... - Позвольте, граф, - не выдержал наконец Марулл, нервно затягивая пояс на распахнувшемся халате, - кто это вам сказал, что мы не умеем развлекаться? И уж тем более абсурдно предполагать, что мы не сможем занять даму беседой!
- Вы уже её утомили Марулл, однако не останавливайтесь, ваш голос так хорошо убаюкивает, - дЭглиз демонстративно зевнул, закладывая руки за голову и надвинув солнечные очки на глаза. - Сенатор Марулл меня вовсе не утомил, - Бесс опять широко улыбнулась, - впрочем, ты это знаешь, и знаешь, что я это знаю, и это я тоже знаю, дурачок, - Бесс нежно погладила дЭглиза по волосам, тот поймал её руку и запечатлел на ней долгий поцелуй, - сенатор, прошу Вас продолжайте. Ободрённый сенатор откашлялся и взглянул на Лиона, ища поддержки. Он вдруг сообразил, что понятия не имеет, какой же беседой занять даму. Однако Лион вовсе не спешил поддержать друга, а лежал, прикрыв глаза, и дремал. Ну, либо делал вид, что дремлет. Марулл ещё раз откашлялся, а затем решительно начал: - Вот Вы знаете, Бесс, если честно, мне нравится ваш муж… Бесс бросила нежный взгляд на графа и серьёзно посмотрела на сенатора. - Ого, Марулл, зашли с козырей? - сказал дЭглиз, приподнявшись и поглядев на сенатора поверх солнечных очков. - Да, он очень мне нравится, - повторил сенатор, поймав, наконец, нить разговора, который собирался начать, - и я узнал его достаточно хорошо, чтобы никакие его шпильки не могли заставить меня забыть, какой он добрый и внимательный друг… Марулл замолчал. Молчали и остальные.
На лице дЭглиза после этих слов проступил румянец, заметный, несмотря на загар. - Марулл… Ну что вы за человек, - прервал он наконец паузу… Шах и мат.. Вот ведь негодяй. Даже не знаю, как мне после этого над вами подшучивать. - Подшучивайте на здроровье, граф, - ответил Марулл с улыбкой, - я вас раскусил, - вы - хороший человек! - Милый, вот видишь, я же тебе говорила, - воскликнула Бесс, ловя руку дЭглиза своей ладонью, - а ты мне не верил! Ты - очень хороший и добрый человек. - Спасибо, спасибо, не надо оваций, - дЭглиз пытался безуспешно скрыть смущение, - но я-то уж знаю, какой я человек. - Ну и каким же вы себя видите? - заинтересовался Лион, внезапно вступая в разговор с живостью, говорящей о том, что он вовсе не дремал. - Ой, Лион, я вас умоляю, давайте без сеансов психотерапии, - я - обычный. Как и любой другой. А вернее - необычный, как любой другой, как вы или Марулл. Точно такой же, только, разумеется, привлекательнее внешне и стройнее. - И скромнее, - добавил Лион, укладываясь на лежаке поудобнее. - Чрезмерная скромность есть не что иное как скрытая гордость, - наставительно проговорил дЭглиз, - так говорил Андре Шенье! - Тот, который окончил жизнь на гильотине? - с деланной наивностью уточнил Лион. - Это несущественно, - ответил граф, - главное, афоризм красивый и правильный, - если я красив и строен - чего прибедняться? - А ещё всемогущ - добавил сенатор Марулл. - А вот тут как раз гордиться нечем, - пожал плечами дЭглиз, - всемогущество даровано нам кем-то, а вот плоский, крепкий живот и сильный трицепс - это исключительно моя заслуга. - Дорогой, а откуда у тебя вообще изначально взялся твой живот и трицепс? - лукаво спросила Бесс. - Всё, всё, сдаюсь, родная.. - дЭглиз поднял руки кверху. - Этого у Творца не отнять - Он действительно меня создал и тем самым уже оправдал Своё существование на все сто. - Если Он есть, - наставительно поднял палец кверху Лион, - я бы поостерёгся над Ним подшучивать. - Я убеждён, что у Него отменное чувство юмора, - ответил дЭглиз, вытягиваясь на шезлонге, - ведь Он сотворил и Вас, дружище! - Милый, перестань, - Бесс шутливо шлёпнула дЭглиза ладошкой по макушке, - после комплиментов сенатора тебе уже не удастся притворяться закоренелым циником как раньше. - Да? Очень жаль, - зевнул дЭглиз, - эта роль мне весьма к лицу, ты не находишь? Бесс только ласково улыбнулась мужу и легонько поцеловала на голове графа то место, которое только что шлёпнула. - Ладно, продолжайте, сенатор, - милостиво разрешил дЭглиз, - у вас замечательно получается льстить, похоже, вас не зря в своё время сделали сенатором. - Ну уж нет, - ответил Марулл, - вы всё испортили и хвалить я вас на этом перестану, - а вот про Бога поговорю с удовольствием. Вот скажите - он обратился к Бесс, - вам сейчас хорошо? - Да, - улыбнулась супруга дЭглиза, - мне хорошо. Со мной любимый, я молода, здорова, красива… - Вот! - сенатор возбуждённо щёлкнул пальцами и, встав с шезлонга, начал расхаживать взад-вперёд. - Вот! И мне тоже хорошо! Мне даже прекрасно! Я тоже молод, здоров, мне не угрожает никакая опасность, позволено всё, что я захочу! Мои друзья тоже в полной безопасности. Они всегда рядом по моему желанию. У нас нет нехватки времени, мы можем заниматься всем, чем бы не захотели! - Теперь должно последовать некое “но”, - улыбнулся Лион. - Да… - Марулл остановился, внимательно глядя на друзей, - да… Огромное “но”. Очень непонятное “но”.. - Ну-ну, - ободрил сенатора его друг. - Если всё так замечательно и прекрасно, отчего Творец не создал нас прямо здесь? Прямо сразу с этим всем - бессмертием, всемогуществом, властью! Зачем были эти мучительные пятьдесят шесть лет на Земле? Для чего это всё? Мучения, сомнения, боль, страх, болячки? Ведь идеальный мир - он существует, вот он - прямо здесь! Вот так как сейчас я бы и хотел жить всю жизнь! - То есть, по вашему, то, где мы находимся - идеальный мир? - спросил Лион. - А разве нет? - вскричал Марулл. - Разве нет, друзья? - Бесс, разве вот так как мы живём сейчас - это не есть высшее счастье, больше которого и придумать нельзя? А если будет можно придумать, то я в мгновение ока могу сотворить это самое “лучше”! Для чего, для чего же Творец начал с этого ужасного пролога, именуемого жизнью? - Не сомневаюсь, что вы бы всё придумали гораздо умнее, - посмеиваясь сказал дЭглиз, вновь потягиваясь на своём ложе. - Да! Да! - сенатор всё больше волновался. Он подошёл к спокойно лежащему дЭглизу и посмотрел на него сверху вниз, - я действительно придумал бы умнее! - Ну так придумайте и сделайте, чего вы так раскудахтались? - позёвывая сказал дЭглиз. - Полагаю, вы вполне доросли до вашего первого полигона. Ну, вернее второго. - Второго? - недоумённо спросил Марулл. - Ну конечно. Первый - это ваш скучный особняк с садом - розовой мечтой нимфетки. Если бы не ваш клён, я вообще бы оставил всякую надежду, входя туда… - Так о каких полигонах вы тогда говорите, дЭглиз?, - спросил сенатор.
Сенатору внезапно ответила Бесс: - Настоящие полигоны, сенатор Марулл, - это то, к чему рано или поздно приходят очень многие из тех, кто здесь живёт, - сказала она, глядя на сенатора серьёзным взглядом серых глаз, - не просто дом для себя, футбольный стадион или фитнес-клуб со своими правилами. А миры, которые создают, населяя их собственными созданиями. Миры, которым положено быть лучше и совершеннее того, что сотворил Господь… - Ага! - воскликнул сенатор, - так выходит, возможно создать мир лучше и совершеннее! - Конечно, конечно, - подал голос дЭглиз, - только вот пока никто долго не смог выдержать в этом своём совершенном мире… - Погодите, погодите, - сенатор уселся на шезлонг и задумался. - Значит, люди уже пытались создавать совершенный мир, но у них не получалось? - Не просто пытались, а, в общем-то, большинство только этим и занимается, - фыркнул дЭглиз. - Вас это, кажется, сильно смешит? - вскинулся Марулл. - Друг мой, - в разговор вступил Лион, приподнявшись в шезлонге и примирительно выставил вперёд руки, видимо, почувствовав напряжение, возникшее между друзьями, - полагаю, графа это вовсе не смешит, тем более, что он сам несомненно прошёл через этот период… Вероятно, идея создать мир лучше чем Бог просто кажется ему наивной. Как и всем нам, - вздохнул он, вновь принимая горизонтальное положение.
- Что ж, я пожалуй, готов попытаться, - Марулл почувствовал некий азарт. Идея создать собственный мир, избавленный от недостатков, казалась ему всё более привлекательной, - у меня ведь есть всемогущество как у Бога, так ведь? Так почему у меня не получится то, что и у Него? Бьюсь об заклад, у меня получится как минимум не хуже!
- Всемогущество Бога, сенатор - печально улыбнулся Лион - это не синоним выражению "делаю что хочу". Подобным могуществом действительно мы с вами обладаем: можем делать то, что нам угодно, все, что можем себе представить. В какой - то момент, впрочем, оказывается, что наша фантазия весьма бедна и наше всемогущество сводится к достаточно прозаичному прислуживанию собственным похотям, - Лион вновь грустно улыбнулся, - да, сенатор, одно из самых больших откровений для меня оказалось, что ад - это вовсе не место, где собрались отъявленные негодяи, насильники, убийцы и прочие отбросы того общества, где мы с вами жили. Здесь живут вполне нормальные люди, артисты, художники, врачи, религиозные деятели. И глядя на их существование здесь, вы можете посмотреть, на что тратят эти люди свое всемогущество. Вся наша сила и безграничная мощь, увы, свелись к служению самим себе, вернее всего лишь похотям нашей плоти и желаниям нашей души.
- Желаниям нашей души - это вовсе не так уж плохо, - буркнул сенатор, искоса поглядев на внимательно слушавшую их диалог Бесс, - в моей душе не такие уж и плохие желания. Я бы с радостью занялся например, благотворительностью, или чем - то в этом роде, но в этой дьяволовой дыре это совершенно никому не нужно. Каждый может сам исполнить свои пожелания в полной мере. Желание кому-нибудь помочь есть, однако я при всем своём всемогущество, похоже, не могу его исполнить.
- Отчего же, сенатор, - прищурился Лион, - со временем вы научитесь многим приёмам, открывающим для вас новые грани: Вы сможете, например, создать действительно нуждающихся людей, которые будут вам невероятно благодарны за помощь, если вы это сделаете. Многие так и поступают. Повторяю вам, сенатор, здесь далеко не сборище беспринципных негодяев. Вот, например, доктор Бергинс. Он тоже решил попробовать себя в роли благотворителя. Однако, так как творить добро было некому, он сотворил себе чумного больного и три месяца ухаживал за ним. Бедняга выздоровел, как и планировалось и боготворил Бергинса, днями и ночами сидевшего у его подушки.
- И что? - заинтересовался сенатор, наклонившись вперед.
Лион бросил на Марулла насмешливый взгляд и промолчал.
- Что вы на меня смотрите, Лион? Отвечайте!, - не выдержал сенатор.
- Ах, мы ведь прекрасно знаем, что против нашего желания здесь ничего произойти не сможет, - подала голос Бесс, задумчиво глядя на горизонт.
- Хм.. Этот замечательный доктор мог исцелить его в любую минуту и бедняга не мучался бы три месяца? - сообразил Марулл, - то есть, это были три месяца фарса, в котором пострадал, в сущности единственно тот, кого доктор хотел облагодетельствовать?
- Вот и подумайте, Марулл, может ли принести хоть каплю удовлетворения подобное благодеяние. Ибо учинить беду можете с человеком лишь вы сами, - Лион отхлебнул "Аполлинариса" и откинулся на спинку кресла, насмешливо глядя на Марулла, - более того, друг мой, если вы пойдете на шаг вперед, вы поймете, что уже сам факт создания существа, всем вам обязанного и обреченного исполнять вашу волю, отнимает у вас любую возможность получить удовлетворение от ваших добрый дел.
- Почему? - спросил Марулл, уже догадываясь об ответе.
Лион иронично взглянул на сенатора, но всё же ответил:
- Потому что, дорогой сенатор, в этом случае получается, что вы можете создать человека счастливым или несчастным по вашему выбору. Однако вы намеренно создаете его несчастным, чтобы затем лишь с вашей помощью он стал счастливым. И тогда вы осознаете, что вся ваша благотворительность - сплошная липа.
- Но я могу сразу создать человека счастливым, - не сдавался Марулл. Я могу создать его счастливым и с полным осознанием того, что этим счастьем он обязан именно мне!
- Что ж, в этом случае вы пойдете по стопам Тони Бэкрелла, бывшего Грин Писовца. Он заселил целый город счастливыми людьми, которые не знали болезней, ссор и распрей, растили здоровых детей и за все благодарили Тони. Он засадил город прекрасной зеленью, населил животными, не причиняющими людям и друг другу никакого вреда.
- Ну и?, - вновь не вытерпел сенатор, - хотя постойте, - рассмеялся он, - через пару недель это все начало его так раздражать, что он наслал на город небесный огонь и обратил все свои замечательные творения в прах.
- Почти. С парой недель вы немного не угадали, однако, судя по рассказу Тони, он вскоре почувствовал себя столичной примой на гастролях провинциального театра. Его превозносили, ему были искренне благодарны и, очевидно, было за что, однако он выдержал лишь полгода.
Согласитесь, дорогой друг, что и мы порой представляли себе Бога примерно таким… Когда, конечно, вообще брали на себя труд о Нём думать…
- Да, таким как Беркинс, - кивнул сенатор, - вероятно, именно поэтому я так и не смог в Него поверить. То, что я слышал о Боге от верующих родственников действительно приводило меня именно к этому образу - Создателя, сотворившего нас в качестве неких домашних зверьков и дарующего благо или боль по Своему разумению и настроению... Что ж, мне интересно, какой же выход нашёл Бог, варианты создания счастливых и несчастных людей по своему выбору - выходит, тупиковые… - Сенатор потянулся к столу и извлёк из появившейся там табакерки сигару с позолоченый наконечником. - Да, я курю сигары, нервно обратился он к Лиону. - Потому что мне нравятся сигары, причем именно гаванские, - с вызовом сказал он, повысив голос - и мне нравится, когда они хранятся в красивой табакерке из красного дерева, и что у них золотой наконечник, - Марулл почти кричал, - и часы с боем, висящие у меня дома мне нравятся, хотя здесь и нет никакого времени! Но я создам время, чтобы они били не просто так, а со смыслом, слышите, Лион? ДЭглиз?.. Бесс?.. Ответьте мне, здесь хоть в чем нибудь есть смысл? Хотя бы в единственной вещи или понятии, в самом существовании, - есть хоть капля смысла? Какая несправедливость, какая жуткая подлость со стороны Бога, что все эти ответы, да и сами вопросы приходят лишь сейчас, когда уже ничего не сделать. Почему, Лион, отвечайте, почему?
Лион сочуственно глядел на Марулла, потом вздохнул и пожал плечами:
- Боюсь, поставить Богу в вину наше незнание тоже не получится. На все вопросы мы могли иметь ответы и при жизни. У нас просто не было ни времени, ни желания спрашивать.
- Да, я знаю, Лион, я виноват. Да, я виноват, Лион, - воскликнул сенатор, обращая голову вверх. - Я ведь не знал как это важно. Но Он- то знал, Лион! Если Он знал, что меня ждет здесь, если Он знал, как это невыносимо, почему Он не принудил, не заставил меня получить эти ответы, Лион?
Лион вновь пожал плечами:
- Почему не заставил быть счастливым? Как это сделал Тони? Вы бы вправду предпочли это? Нет, Марулл, у вас и вправду был выбор. Настоящий выбор. Честный выбор без всякого принуждения со стороны. - Что я слышу, - подал вдруг голос дЭглиз, - это вправду стенания человека, который десять минут назад утверждал, что существование здесь - это верх блаженства? - И он лукаво взглянул на сенатора. Марулл покраснел… - Ну… В принципе и впрямь - верх блаженства, - смущённо сказал он. - Но…- он попытался вспомнить, что именно внесло такой перелом в его настроение, - но моё существование здесь должно иметь какой-то смысл, а? Больший, чем просто наслаждаться солнцем, морем и общением? - Конечно, - легко согласился дЭглиз - ещё футбол, Роллс-Ройс… - Граф, вы невыносимы! - взвился Марулл, - я говорю о чрезвычайно важных вещах! - Так мы ж не спорим, сенатор, - примирительно поднял ладони кверху дЭглиз, - хотите сделать лучше чем Бог - кто ж против? Я первый перееду жить в ваш мир, если у вас получится. Только вот у вас не получится, - вздохнул он. - Отчего это вы так уверены? - язвительно спросил Марулл, - если у вас не получилось, не значит, что у других не получится! - У других тоже не получилось… - после еле заметной паузы сказал дЭглиз тихо и так серьёзно, что у Марулла внезапно пропала охота спорить и появилась некая неуверенность.
- Дорогой мой, - мы вас не отговариваем, - подал голос Лион со своего шезлонга, - мы просто уверены, что это абсолютно бесперспективно. - А чего тогда вы такие грустные? - с обидой спросил Марулл, - может у меня всё получится. Лион и дЭглиз еле заметно быстро переглянулись. Ответила Бесс. - Они оба слишком хорошо знают, сколько боли это приносит. - И улыбнулась сенатору, сочувственно и тепло.
- Ничего, полагаю, я в состоянии пережить эту боль, - проворчал Марулл, впрочем, не очень уверенно. - Вы - да… - тихо проговорила Бесс и, замолчав, вновь устремила взгляд на линию горизонта.
ЧАСТЬ 2. QUAERERE / ГЛАВА 1. МАЛЕНЬКОЕ СЧАСТЬЕ
Марулл ворочался на постели, пытаясь не то заснуть, не то погрузиться в дрёму. Не то плюнуть и заставить наступить утро - он никак не мог определиться. Сенатор раздражённо повернулся с боку на спину и уставился в потолок. В углу мерно тикали часы и Марулла вдруг начало это раздражать. Быстрым взглядом он заставил часы умолкнуть и вновь вперил взгляд вверх, пытаясь понять, чего ему, собственно хочется - поспать, подумать или всё же велеть наступить следующему дню.. Встретиться с друзьями или побыть в одиночестве. Вроде как не хотелось ни того, ни другого и это раздражало больше всего. Марулл решил встать и сделать себе кофе. Хотя кофе, кажется, тоже не хотелось. Но валяться в кровати Марулл больше не мог. “Вот тебе и всемогущество”, - проворчал сенатор, втыкая ноги в пушистые тапки и нервно запахивая халат. Он прошёл на кухню, поставил джезву на плиту и занялся приготовлением.
Рутинная работа оказала благоприятное действие и раздражение начало уходить. Мысли, беспорядочно носившиеся в голове, постепенно замедляли свой стремительный бег и сенатору наконец удалось сосредоточиться. - Так, - значит, похоже, если просто продолжать тут существовать, развлекая себя всяческими забавами, то это очень скоро приестся, - вынужден он был признаться сам себе. - Нет особого смысла не в тренировках, ни в езде на Роллс-Ройсе, ни в хождении на бессмысленные футбольные соревнования… Ох, прав был Неглядов, - подумал Марулл, - как тут люди ещё вообще живут хоть сколько-нибудь продожительное время?
Сенатор прошёл в гостиную, сел в кресло у камина и положил ноги на удобный пуфик. Какими наивными казались ему сейчас недавние мысли, столь эмоционально высказанные друзьям, что, мол - место, в котором они находятся - идеальное и он хотел бы провести тут вечность. Сидя у потрескивающего огня, сенатор всё более поддавался унынию. Жизнь, а вернее, нынешнее бытие казалось ему всё более бессмысленным, никчемным и абсолютно бесперспективным, а он сам - никому ни зачем не нужным. Прихлёбывая горячий кофе, Марулл почувствовал, как к горлу подступает комок, а глаза увлажняются от жалости к себе. Посопротивлявшись пару секунд для приличия, сенатор, дал волю чувствам и горько заплакал. Разум услужливо подбрасывал сенатору мысли, одна жалостливее другой - о том, что если Марулла вдруг не станет, никто особо и не заметит, и даже его друзья, погоревав немного, вернутся к своим обычным делам - Лион будет лежать на пляже, и наслаждаться солнцем и морем, а его будет массировать пухлыми руками пожилая тайка, дЭглиз будет ходить на свою тренировку, а вечера проводить в обществе любящей жены, и лишь иногда мимолётно вспоминать, что некогда был такой сенатор Марулл, с которым они вместе ходили на футбол и загорали на пляже. Впрочем и эти смутные воспоминания наверняка скоро истлеют из памяти весёлого и жизнелюбивого графа. Эта мысль была настолько болезненной, что сенатор зарыдал ещё горше, громко всхлипывая и вытирая рукавом поток слёз, бегущих из глаз.
Внезапно зазвонивший телефон заставил сенатора вздрогнуть. Мимолётным усилием установив, что звонит дЭглиз, сенатор обрадовался как ребёнок, однако усилием воли смирил порыв и не стал немедленно хватать трубку. Он встал с кресла, несколько раз глубоко вздохнул, и лишь затем нажал на кнопку соединения. - Слушаю, - сказал он нарочито сонным голосом.
- Знал, что вы - зануда, но не подозревал, что ещё и плакса - прогудел в трубке голос дЭглиза! - Граф! - задохнулся от возмущения сенатор. - Вы… вы… знаете что… Подглядывать ко мне в дом! Лезть мне в душу с вашим хамством… И вообще… Заливистый смех дЭглиза прервал Марулла. - Сенатор, дорогой, остыньте! - я смог как вы выражаетесь “заглянуть” в ваш замечательный дом лишь только когда вы этого сами пожелали, не так ли? - Ничего такого я не желал, - возмущённо воскликнул сенатор, впрочем, сразу прикусив язык, осознав, что именно этого и желал. И ещё Марулл сообразил, что желание “заглянуть” могло возникнуть лишь у человека, которому он был небезразличен и внутри его разлилась приятная теплота.
- Дружище, если вас не станет, я, конечно, не покончу с собой, но, поверьте, немного погорюю. Боюсь даже, у меня на пару вечеров может испортиться аппетит, а это может повлиять и на физическую форму. Режим, знаете ли, штука важная, так что попрошу вас без глупостей. А то я имел неосторожность как-то к вам привятаться.
- Кажется, начинаю об этом жалеть, - буркнул Марулл. - Не начинаете! - хохотнул дЭглиз. - Сенатор, дорогой, не кисните, мы все периодически проходим такие этапы, когда хочется наконец-то пройти через Золотые Врата и закончить это всё.
- Насколько я понимаю, в итоге, все и проходят? - спросил сенатор.
- Ну, не все, не все… По-крайней мере, Вы, полагаю, ещё от этого довольно далеки, - у вас в ближайших планах было - облажаться с созданием идеального мира, помните? - Помню, помню… Я, однако, решил не спешить, - ответил сенатор, вспомнив слова Бесс на берегу моря, - нужно всё хорошенько продумать, спланировать… Это - огромная ответственность! - Да, это верно, Марулл. Я, собственно, потому вам и звоню. Ну помимо того, чтобы вытереть вам нос и высушить слёзы горечи о нашей несбывшейся любви. - Кхм… - кашлянул сенатор. - Да, я подумал, прежде чем творить свой совершенный полигон, вам было бы неплохо посетить парочку других, а? Что скажете? Посмотреть, так сказать, каким путём идут другие и какие у них представления об идеальном мире.
Сенатор задумался, прижав плечом трубку к уху и почёсывая затылок, отхлебнул кофе. - А что, в принципе - идея неплохая, - сказал он. - Как известно, умные люди учатся на чужих ошибках, а не на своих. - Умные люди, Марулл, учатся и на том и на другом, но в основном как раз-таки на своих. Впрочем, у вас будет возможность в этом неоднократно убедиться. Так значит - решено? Вы готовы к парочке экскурсий? - Ну… Наверное, да… А что вы мне хотите предложить?
- Есть пара идей… - туманно ответил дЭглиз. - Впрочем, не у меня, а у Лиона, он уже давно хотел посетить с вами несколько местечек… - Странно, - он ничего мне до сих пор не говорил, - озадаченно проговорил Марулл, вновь опускаясь в кресло.
- Конечно, не говорил, вы должны были дойти до кондиции.
- До какой кондиции?
- До нужной! - непонятно ответил дЭглиз, не дав, однако, сенатору времени поразмыслить над этим, - теперь, осознав никчемность бытия, и всерьёз собравшись поразить нас всех созданием идеального мира, похоже, вы созрели! Так что, дружище, вытирайте сопли, надевайте свой лучший костюм и завтра с утреца подьезжайте к Лиону, он наверняка будет счастлив. - А вы? - спросил Марулл. - Я… Нет, дружище, в этот раз вам придётся развлекаться без меня, у меня куча дел! - Да бросьте, дЭглиз, каких ещё дел? Серьёзно, почему вы лишаете нас Вашего общества?
- Ну, если серьёзно, сенатор, по некоторым причинам я полагаю, вам стоит обойтись в этот аз без меня.
Граф явно не хотел вдаваться в подробности, и Марулл решил не настаивать.
- Ладно.. Спасибо, граф. Должен признаться, Вы и вправду позвонили очень во-время. Я признателен! Вы.. Вы замечательный друг.
- Ладно, ладно. Хватит этой бесстыжей, хотя и, разумеется, заслуженной лести! - ответил граф, - хорошо вам завтра сьездить, - адиос, мон ами! - этой странной смесью французского с испанским дЭглиз закончил разговор и отсоединился.
Марулл отнял трубку от уха, вздохнул и поймал себя на том, что смотрит на неё, широко улыбаясь. - И чего это я так расклеился без повода? - недоумённо подумал он. - Всё же хорошо, и даже замечательно! Он вернулся в постель, закрыл глаза и моментально уснул.
…
- А отчего же граф отказался составить нам компанию? - спросил Марулл, выставив локоть в окно “Фантома” и держа руль одной рукой. Они с Лионом ехали летней, освещённой ярким тёплым солнцем дорогой. Оба были в солнечных очках, ветер сквозил сквозь раскрытые окна автомобиля, обдувая тёплой струей их лица и трепля волосы на головах. Сенатору было очень хорошо. На сердце было легко и так же тепло как и на улице, он предвкушал удовольствие от поездки и от хорошей компании. Мимолётно пожалев, что дЭглиза нет рядом, он затем подумал, что оно, может и неплохо. Предстояло серьёзное мероприятие - изучение чужого полигона и общество мягкого и внимательного Лиона подходило для сопровождения больше чем компания шумного графа, превращающего в хохму любой разговор. Лион вторил его мыслям: - Не знаю, друг мой. Признаться - и сам удивлён. Обычно он не пропускает никаких интересных поездок. Однако место, куда сегодня отправляемся мы, отчего-то не жалует. Не сомневаюсь, что он там бывал, однако вместе со мной посещать его не желает… - Хм… И впрямь странно, - задумчиво проговорил Марулл, - что ж, не томите, Лион, куда мы отправляемся? Или, может, сразу перенесёмся куда нужно? - Терпение, друг мой, терпение, - засмеялся Лион, - давайте ещё немного насладимся дорогой, вы всё узнаете в своё время.. Прекрасная погода, замечательное авто и чудесная компания, - давайте немного расслабимся и насладимся беседой! Расскажите пока, как у вас восстановление после тренировки? - Ну… - Сенатор немного поёрзал на сидении, покрутил головой. - В принципе, уже почти не болит, - признался он. - Думаю, завтра уже можно опять идти в зал.
- Звучит, как будто эта мысль не внушает вам отвращения - Лион приподнял очки и с улыбкой взглянул на Марулла. - Да, в общем-то не внушает, - согласно кивнул сенатор, - я согласен с графом, что в этом что-то есть.. Иметь возможность в любой момент получить какой угодно результат, однако добиваться его трудом и упорством. Это дисциплинирует и, вероятно, позволяет не скатиться в животное состояние..- Простите, это вовсе не намёк, - спохватился Марулл, краем глаза отметив, что Лион слегка выпрямился на сидении и подобрал пухлый живот. - Ничего, ничего, - улыбнулся тот, впрочем, немного смущённо, - меня вполне устраивает мой внешний вид.. Однако, раз уж вы находите какое-то удовольствие от бесмысленного перемещения железа туда-сюда, может быть и впрямь стоит как-нибудь составить вам компанию. - Стоит, стоит, - с энтузиазмом проговорил Марулл, с неудовольствием уловив в своём тоне снисходительные нотки человека, посвятившего спорту как минимум пол-жизни. Впрочем, Лион этого, похоже, не заметил. Он с удовольствием вытянул ноги, откинув спинку сиденья назад и сказал: - Сенатор, дорогой, а не взять ли нам по дёнеру? Скрасить, так сказать, дорогу… - Дёнер? А что это? - недоуменно спросил Марулл. Под красноречивым взглядом Лиона сенатор слегка покраснел: - Лион, друг мой, разумеется, я могу сам это выяснить за секунду, но предпочитаю получать информацию от друзей. Это мне кажется.. Ну.. Более естественным, что ли… - Ох уже эти англосаксы, - проворчал Лион, - в своей гордыне не знать одно из самых выдающихся изобретений человечества! Тормозните, друг мой, вон у того имбисса. На обочине, метрах в двухстах по курсу, и впрямь торчал неказистый, слегка скособоченный фургончик без колёс, с трубой, из которой валил сизый дым. Около фургончика был словно нарочно криво вбитый в землю столб, на котором развевался не первой свежести флажок. Приблизившись и остановив машину у обочины рядом с флажком, Марулл разглядел на нём небрежно нарисованного человека в поварском колпаке, огромным ножом срезающего куски мяса с вертикально стоящего шампура. Переведя взгляд на сам вагончик, сенатор с неудовольствием обнаружил заляпанную жиром стойку, стеклянную витрину, за которой виднелись мелко нарезанные огурцы, помидоры, какая-то капуста и несколько соусов в стальных ёмкостях, с небрежно воткнутыми в них поварёшками. За стойкой стоял, облокотившись на раскаточный столик для теста, неопрятного вида мужчина в грязном фартуке, с огромными гусарскими усами, и, казалось, без особой радости взирал на подъехавшую машину.
- Дорогой Хасан, это - я. В смысле - мы, - поспешил поприветствовать хозяина гастрономического оазиса Лион, высунувшись из окна. - Я привёл к тебе свежую жертву! Человек, не только никогда не пробовавший дёнер, но даже не знающий, что это такое!
Видя воодушевление Лиона при виде имбисса Хасана, Маруллу в голову начали закрадываться сомнения насчёт истинных причин того, почему его друг так жаждал “насладиться дорогой”. - Дружище, Вы уверены, что хотите отобедать тут? - вполголоса спросил он Лиона, - как-то это не сильно вяжется с вашими гастрономическими привычками, - всякими изысками вроде щупальцев двухлетнего кальмара, суп карри лакса из Куала-Лумпур или говяжий брискет из Техаса…
- Для всего своё время, мой друг - наставительно проговорил Лион, подняв палец и отстёгивая ремень, - техасский брискет хорош под сухую испанскую Риоху, и есть его нужно на закате, на веранде какого-нибудь ранчо, наблюдая за бизонами и слушая свист лассо и лай сторожевых собак, загоняющих стадо на ночёвку в загоны … А сейчас - в дороге, да в автомобиле - нет ничего лучше дёнера! Не пугайтесь, друг мой, мы не будем обедать тут. Мы возьмём дёнеры с собой! Вы уже чувствуете этот ангельский аромат? Марулл принюхался. Запах, исходивший от жарящегося над углями мяса на вертеле, был и впрямь довольно аппетитным. - Пахнет вкусно, - признал он вслух, - Не знаю уж насколько он ангельский… Я, вообще-то, предпочёл бы баранину или курицу - сострил он неуклюже. Лион неодобрительно посмотрел на сенатора, ничего, впрочем, не ответив, и лишь глубоко вздохнул, дав понять, что шутки на столь серьёзные темы как еда, в его обществе неуместны.
Друзья подошли к стойке, за которой хозяин заведения всё также хранил строгое молчание и лишь изредка солидно пошмыгивал носом, пока Лион изучал витрину. - Голубчик, нам пожалуйста два дёнера, - наконец сказал он, осмотрев ассортимент, - хотя нет, знаешь что, дорогой мой, давай один дёнер для сенатора, а я возьму - дюрюм! Или вам тоже взять дюрюм? - с сомнением протянул он и вопросительно глянул на Марулла.
- Нет, - решительно ответил сенатор, - дюрюм мне сегодня не хочется. Тянет именно на дёнер! - Хасан, сделайте мне, пожалуйста дёнер, причём как полагается! По всем правилам! Тут владелец заведения изволил разомкнуть уста.
- Со всем? - спросил он мрачно, сверля сенатора взглядом из-под кустистых бровей? - Цацики? Шарф? - Да! - утвердительно кивнул Марулл. Цацики и шарф. Всё, что положено.
- А мне, значит, дюрюм как обычно, из соусов - только цацики, - сказал Лион. Хасан утвердительно кивнул, отлип от столика, глубоко и, как показалось сенатору, довольно безрадостно вздохнул, достав из ящика кусочек теста, быстро его раскатал и ловко закинул в огромную печь. Затем туда же отправилась булка - четвертушка большого круглого лаваша, после чего Хасан захлопнул заслонку, вновь облокотился на столик и застыл, устремив взгляд вдаль. Лион и сенатор также хранили почтительное молчание. Через пару минут Хасан, вновь испустив усталый вздох, извлёк из-под прилавка огромный нож и стал срезать мясо с шампура, сразу став похожим на персонажа, изображённого на флажке перед вагончиком. Сенатор сообразил, что это сходство вовсе не случайное. Нарезав мясо и испустив уже привычный печальный вздох, Хасан достал из печи подрумянившуюся четвертинку лаваша и лепёшку, и ловко начал закидывать специальными щипцами овощи и капусту в середину булки, затем сгрёб туда же половину срезанного мяса, постучал получившимся довольно толстым дёнером по столу и налил внутрь каких-то соусов - белого и красного. Затем завернул полученный деликатес в фольгу и закинул в белый полиэтиленовый мешочек. Марулл с Лионом не отрывая глаз следили за священнодействием хозяина, которые повторил процедуру с лепёшкой, с той разницей, что в итоге получилась свёрнутая трубочка с овощами и мясом внутри. Её Хасан также завернул в фольгу, закинул в тот же мешок и, перегнувшись через стойку, с сопением передал Лиону. Тот благодарно принял пакет, прижал правую руку к сердцу и слегка поклонился, затем легонько толкнул сенатора в бок и застывший в лицезрении процесса Марулл, спохватившись, повторил его жест. Хасан в ответ важно приопустил веки и застыл у своего столика. По-видимому, аудиенция была окончена, так как Лион, развернувшись, двинулся к автомобилю. Сенатор последовал за ним. Друзья заняли свои места в автомобиле и пристегнули ремни.
- Эх, надо было всё же вам брать дюрюм! - с досадой проговорил Лион. - Отчего это? - удивился Марулл. - Его удобнее есть за рулём, - пояснил тот, - дёнер необходимо держать двумя руками, а то он рассыплется. - И вправду, - согласился сенатор, немного подумав, - но, полагаю, это не проблема, просто прикажу дёнеру не рассыпаться… - И потеряете важную часть удовольствия, - немедленно возразил Лион, - лучше поставьте машину на автопилот. - Что ж, тоже вариант, - не стал возражать Марулл и мысленно велел “Фантому” отправиться в путь. Машина мягко вырулила на трассу и начала плавно набирать скорость, а Лион вытащил дёнер, передал его сенатору и нетерпеливо начал разворачивать своё свёрнутое в трубочку лакомство с одного конца. Освободив его от фольги, Лион с видимым удовольствием втянул воздух, нюхая дюрюм и немедленно впился в него, захрустев капустой. Марулл повертел дёнер в руках, неуклюже развернул и тоже смело вонзил зубы в угощение. Лион оказался прав и капуста с луком сразу же стали сыпаться из дёнера, так что сенатору пришлось начать балансировать блюдом и придерживать его пальцами с двух сторон. - Ну как? - спросил Лион, - “если вы скажите, что это плохо, я ваш кровный враг на всю жизнь”, - добавил он, опять явно процитировав что-то, чего сенатор не знал. - Ну… в принципе, ничего - осторожно сказал Марулл. Неплохо, только и впрямь неудобно есть. - Неплохо?? - от изумления Лион даже перестал жевать, - неплохо - и только-то? - Ну… - сенатор попытался сосредоточиться на своих ощущениях - я бы даже сказал, очень вкусно, но для меня островато. - Так вы же сами попросили острый соус, друг мой! - с недоумением сказал Лион и вновь принялся за свой дюрюм. - Я?? Попросил? - изумился Марулл. - Ну конечно! Вы же сказали - цацики и шарф, - я точно помню!
- Ну… Я думал, шарф - это овощи какие-нибудь… - смутился сенатор, вспомнив, что он и впрямь необдуманно доверился Хасану. - Цацики - это сметанный соус с чесноком - я его тоже взял, ну а шарф - это значит “острый”. - По арабски? - спросил Марулл, потроша зубами дёнер. - По-немецки, конечно, - ответил Лион, - Хасан же немец. - Немец? Ах, да, разумеется.. Это же очевидно, - с сарказмом сказал сенатор перед тем как отправить в рот очередную порцию. - Не удивляйтесь, друг мой. Дёнер - изобретение турецкое, однако в Европе впервые появилось именно в Берлине, откуда и есть родом наш Хасан. Он всю жизнь… - Содержал имбис? - спросил Марулл, воспользовавшись тем, что Лион сделал паузу, откусывая очередной кусок. - Проработал конвейерным рабочим на фабрике Форда под Кёльном, - ответил тот. - Однако мечтал о своей закусочной до того самого дня как погиб в страшной автомобильной аварии. - Что ж, теперь его мечта исполнилась… - Что-то он не выглядит сильно счастливым, - сказал Марулл, вспомнив мрачный взгляд исполнившего мечту всей своей жизни Хасана, и засунул в рот последний кусок дёнера.
- Поверьте, сенатор, вы найдёте тут мало людей, настолько счастливых как Хасан. - Просто он не сильно это показывает. - “Не сильно” - это мягко сказано, - сенатор с удовольствием облизал пальцы и вытер их салфеткой, - скорее, он выглядит как каторжник, которого силком заставляют стоять у гриля. Видали, как он вздыхал? Будто делает нам огромное одолжение. - Друг мой, - Лион вновь наставительно поднял палец, - напомню вам, что каждый здесь трудится не за деньги! Если бы он не хотел стоять у гриля - прекрасно мог бы и не стоять. Он - один из тех, кто понимает, что радость и наслаждение приносит служение другим людям, - вот Неглядов, например, делает свои новостные программы, а Хасан - жарит мясо для нас, и взамен ожидает лишь уважения и благодарности. Так что он послужил нам - а мы - ему! - Кстати, друг мой, его маленький фургончик - это и есть наш первый полигон, который я хотел сегодня с вами посетить. - Как пример того, что для счастья и гармонии человеку вовсе не обязательно творить целый огромный мир, а достаточно порой маленького фургончика на обочине и возможности делать для людей что-то хорошее. Хасану, по крайней мере, вполне достаточно. - Надолго ли? - с сомнением протянул сенатор. Он отключил автопилот и вновь с взялся за руль, с удовольствием ощутив мощь мотора под капотом, стоило лишь слегка надавить на педаль газа. - Правильный вопрос, Марулл.. Правильный, - сказал Лион, чуть подняв брови. Он тоже успел разделаться с дюрюмом, однако не стал облизывать пальцы а лишь слегка тряхнул руками, которые моментально стали чистыми. - Может быть, и не надолго, и совершенно точно, не навсегда. Но на данный момент Хасан обрёл своё маленькое счастье.
- Что ж, спасибо, что показали мне этот полигон, Лион, - сказал Марулл, немного подумав, - он вполне имеет право на жизнь, разумеется. Однако если честно, я бы на месте этого Хасана свихнулся от скуки. Хотелось бы увидеть нечто более… Масштабное, что ли.
- Спокойствие, только спокойствие. Будет вам масштаб, сенатор. Кстати, похоже, что мы приближаемся, а это значит - нам пора сменить транспорт.
- Зачем это, - удивился Марулл. - Специфика полигона, - улыбнулся Лион. - Напомню вам, полигоны люди создают такими, какими видят идеальный мир, - поэтому мы с вами вынуждены будем соответствовать, пока находимся там. - И кто же создатель полигона, на который мы едем? - спросил сенатор. - Это один из миров, которые созданы целой группой людей, а не кем-то одним, - ответил Лион, - группой, объединенных одной идеей, которую я бы сформулировал примерно так: “Раньше трава была зеленее, а небо - голубее”. Мы отправимся с Вами в мир поэзии, дорогой друг, который называется незатейливо “Стихира”, - в честь некоего интернет-проекта на стыке двадцатого и двадцать первого веков. Организовала его, соответственно группа поэтов-графоманов, считающих семнадцатый-восемнадцатый века идеальным местом для жизни и существования. Разумеется, жители из этих самых веков с ними бы поспорили. И, кстати, спорят весьма горячо. Однако полигон жутко популярен, - впрочем, сами сейчас всё увидите. А нам пора переодеваться! Лион театрально хлопнул в ладоши и Марулл внезапно ощутил в руках вместо тёплого руля “Фантома” какие-то кожаные ремни. Лобовое стекло исчезло, а вместо длинного капота со знаменитой Роллс-Ройсовской фигуркой крылатой женщины, наклонившейся перед прыжком, впереди вдруг образовалась четвёрка пегих лошадей, резво трусивших по дороге. Взглянув на Лиона, Марулл обнаружил, что его друг вместо привычного строгого костюма, облачён в тёмно-фиолетовый щегольской фрак, на голове у него водружён цилиндр, а из жилетного кармана выглядывает пристёгнутая к пуговице золотая цепочка часов. У себя на голове сенатор также ощутил цилиндр, который, впрочем не был ему совсем уж непривычен, так как сенатор и при жизни иногда надевал подобный по особо торжественным поводам. Оглядев себя, Марулл остался весьма доволен черным смокингом с зеленоватым отливом и начищенными до зеркального блеска туфлями. - На дорогу, друг мой, смотрите на дорогу - Лион схватил сенатора за рукав и Марулл, спохватившись, потянул вожжи вправо, давая дорогу встречной повозке. Сидящий на козлах человек вежливо приподнял головной убор и слегка приподнялся в знак благодарности. Марулл ответил тем же и почувствовал, что получает удовольствие от обстановки. - Мне тут уже начинает нравится, - обратился он к Лиону, улыбаясь, - благодарю вас, друг мой, похоже, вы выбрали то, что нужно. - Очень рад, сенатор, очень рад, - ответил Лион, покачиваясь на своём месте из стороны в сторону в такт повозке. - Однако, мы ещё не приехали. Надеюсь, у вас не возникнет поводов переменить ваше мнение.
Повозка не спеша продвигалась по дороге, на которой стало теснее. Экипажей становилось всё больше, скорость движения, и без того невысокая, снизилась до пешеходной. - Похоже, так мы долго будем добираться, - досадливо сказал Марулл, которому уже начала немного надоедать поездка. - Что если нам воспользоваться нашими способностями и продвинуться подальше, к самому полигону? - Мы уже на полигоне - посмеиваясь сообщил ему Лион, - терпите, сенатор, тут наши способности весьма ограничены и стоять в пробке перед въездом - обязательная часть программы. - Создатели “Стихиры” полагают, что таким образом мы лучше настроимся на предстоящий визит. Впрочем, ехать нам осталось не так долго - видите арку ворот впереди?
- Кхм, - недоверчиво кашлянул сенатор, - что-то мне это напоминает… Знаю я ещё парочку братьев, - любителей ограничивать чужое всемогущество у себя на полигоне.
- У себя на полигоне каждый ограничивает чужое всемогущество - пожал плечами Лион, - ну, почти каждый… Есть парочка ненормальных анархистов, которые устроили миры без правил, где каждый может творить что хочет. - И что? - заинтересовался сенатор. - Ну как - что? - разумеется, там пусто. - Почему? - удивился Марулл. - Да потому что такой мир ничем не отличается от лимба, где мы и так находимся, - ответил Лион, - это же очевидно, друг мой. - То есть, полигоны отличаются друг от друга лишь набором ограничений? - пришла вдруг сенатору в голову ошарашевшая его мысль?
- По сути - да, друг мой. И кто ловчее эти самые ограничения установит, к тому и будут приходить больше гостей. Всё очевидно. И элементарно. Творец вручил каждому из нас конструктор с бесчисленным количеством деталей, и собирать из него что-то, используя все сразу - занятие не сильно интересное. А вот если у вас выйдет подобрать набор так, чтобы вышло красиво и складно - другие это оценят! Марулл крепко задумался и остаток пути друзья провели в молчании. Через несколько минут их экипаж проехал сквозь огромные ворота, украшенные античными статуями и остановился на огромной площади, окружённой каменными колоннами, которую сенатор сразу окрестил “парковкой”. К их экипажу подбежал невысокого роста человек в мятом картузе, взял под уздцы лошадей и с поклоном протянул руку, приглашая друзей покинуть экипаж. - Дальше - пешком, - сказал Лион, тяжело спрыгивая со ступицы и отряхивая свой замечательный костюм от налетевшей дорожной пыли. Он кивнул малому в картузе, элегантно взял из воздуха трость с костяным набалдашником и передал такую же сенатору. Тот с поклоном принял подарок и они с Лионом слились с потоком людей, степенным шагом отправившись по дороге, ведущей от парковочной площади. Выйдя из окружения колонн, они оказались на высоком холме, откуда перед сенатором открылся поистине захватывающий вид. Впереди, сколько хватало взгляда, до самого горизонта тянулось пространство, словно лоскутное одеяло сотканное из разнообразнейших амфитеатров, крытых сцен, - больших и маленьких, величественных построек, и просто площадок, на которых, видимо, шли разного рода действа вроде театральных. Огромные здания и гиганские открытые сцены перемежались с малюсенькими домиками, полянками и сквериками с маленькими импровизированными подмостками. Расположено было всё это великолепие, казалось, совершенно хаотично. Дорога - прямая как игла, уходила за горизонт, разрезая пополам лежащий перед Маруллом пейзаж. - Впечатляет? - спросил Лион, с удовольствием посматривая на Марулла, во все глаза глядящего вокруг и пытающегося охватить взглядом уходящий за горизонт гигантский город. - Ну.. В Токио поплотней будет, - попытался отшутится сенатор. - Не будет, - улыбнулся Лион, - нынешнее население Стихиры, - он на мгновение задумался, - девяносто восемь миллионов человек с копейками… И это только сами поэты - внушительно добавил он. Добавьте сюда ещё зрителей и получите…. - Но позвольте, Лион, запротестовал сенатор, оглядываясь, - по дороге, конечно, идёт немало человек, однако это сотни! Ну, тысячи! Но уж никак не миллионы зрителей! - А с чего вы взяли, что зрителей - миллионы - пожал плечами Лион, - их существенно меньше чем самих поэтов, обитающих тут постоянно и ходящих на выступления друг к другу. - Ходящих на выступления?
- Ну да, разумеется, - ответил Лион и указал вниз, - каждый, кто желает, может занять здесь участок, расположиться и начать предлагать желающим свои стихи. В этом и есть суть этого полигона. - Просто читать стихи? И всё? - недоверчиво спросил Марулл. - Ну, не совсем всё, - ещё тут есть пивные, рестораны, трактиры, - там, впрочем, тоже читают стихи и поют бардовские песни, конкурсы иногда проводят всякие… Однако смысл Стихиры - именно таков, - чтение стихов! Ну, и слушание стихов других. Львиная доля, правда, а если быть точным, - процентов девяносто девять местного населения, стихами других поэтов не интересуются вовсе, а сидят на своих участках и ждут, когда кто-нибудь придёт к ним… Марулл почувствовал, что его охватывает разочарование, которое нн решил не скрывать от Лиона. - Друг мой, - начал он, слегка откашлявшись, - я, честно говоря, ожидал нечто большее от нашей экскурсии, чем полигон, весь смысл которого - заниматься каким-то хобби. Я, как вы знаете, планирую создать мир, в котором будет хорошо и приятно жить постоянно, понимаете? И решил посетить пару подобных миров, где создатели имели похожие планы, а не просто какую-то развлекуху вроде стадиона братьев Палассио. - Что вы, дорогой Марулл, - возразил ему Лион, продолжая шагать вниз по склону, ловко помогая себе притормаживать своей изящной тростью, - какое хобби? Создатели этого мира живут тут постоянно, никуда не выходя, как и половина местных обитателей! Им вполне достаточно того, что происходит, и существование здесь вполне заменяет им всё остальное. - Нда… - недоумённо крякнул сенатор. - Не могу себе представить, как можно жить в таком месте постоянно. Впрочем, я согласен не спешить с выводами, Лион. Полагаю, просто так Вы бы меня сюда не затащили. - Не затащил бы, не затащил бы, - подтвердил Лион. - Как бы не пришлось Вас отсюда за уши вытаскивать!
- Вообще-то я терпеть не могу поэзию и ничего в ней не понимаю. И уж точно сюда бы не собрался, если б не вы. Да ещё с такими предисловиями!, - признался сенатор, который начал уже понемногу утомляться от спуска. - Так я вас правильно понял, Лион, здесь поселяются люди, которые любят стихи, и большинство проводит тут всю свою жизнь, пытаясь найти хоть каких-нибудь слушателей? - В целом - да, - ответил Лион. - Те огромные стадионы и гиганские амфитеатры принадлежат поэтам, которые-таки собирают большие аудитории? Нам, вероятно, стоит начать обход с них? - Вовсе не обязательно, Марулл… Вовсе не обязательно… - покачал головой Лион, - многие по-настоящему талантливые поэты занимают весьма скромные участки, - одного из них мы непременно посетим в конце нашего вояжа, - а вот начинающие или просто бесталанные бумагомараки зачастую пытаются выделиться именно за счёт богатого здания, огромной арены или какой-то роскоши и внешней мишуры. Что, впрочем, особенно глупо выглядит при отсутствии зрителей, когда одинокий поэт читает свои стишочки огромным пустым трибунам. Один из местных законов - никаких поддельных зрителей - тут наше всемогущество полностью ограничено и вы можете быть уверены, что нас окружают что ни на есть настоящие люди! Так что, толпа, слушающая стихи какого-нибудь поэта - как правило действительно - показатель качества, хоть и не всегда. - Не всегда? - спросил Марулл. Они уже спустились с холма и подходили к городу, - по бокам уже появлялись первые застройки. - А почему не всегда? - Потому что зачастую толпы организованно идут слушать кого-нибудь из местных авторитетов - создателей Стихиры, в надежде, что их заметят и дадут хотя бы на пару дней одну из сцен вдоль дороги. - А зачем им сцена вдоль дороги? - спросил Марулл. - Сенатор, вы помните, какое количество местных поэтов я вам называл? Выступить вдоль дороги, или хотя бы не очень от неё далеко - единственный шанс для многих привлечь хоть какое-то внимание… Кстати, именно по этой причине мы с вами туда и не пойдём, - вдоль дороги выступают либо сами отцы-основатели Стихиры, - довольно дрянные поэты как правило, - либо их протеже. Нужно знать, куда идти!
- Погодите, - запротестовал Марулл, - я сюда пришёл вовсе не за поэзией, а прежде всего для того, чтобы посмотреть на самих творцов полигонов! Так что - мы обязательно заслушаем хороших по Вашему мнению поэтов, но сперва давайте зайдём куда-нибудь вдоль дороги.. - Что ж, будь по-вашему - пожал плечами Лион, - выбирайте любую сцену в поле зрения - и пойдём. Марулл огляделся в поисках чего-нибудь подходящего. Солнце начинало припекать и сенатору не хотелось сидеть на улице. Увидев впереди небольшой, но довольно опрятный театрик, он решительно направился к нему. Лион, вздохнув, последовал за ним.
ГЛАВА 2. САВИН И ШЕКСПИР
Подойдя ко входу, устланному красной ковровой дорожкой, Марулл увидел по обе стороны широких позолоченных дверей две огромные афиши, на которых было что-то написано на каком-то неизвестном сенатору языке, судя по литерам - славянском. Приложив небольшое усилие, Марулл обнаружил, что надпись и впрямь была на русском. По-видимому, способность воспринимать по желанию любой язык создателями Стихиры заблокирована не была.
- Что ж, вы выбрали весьма показательный пример, - сказал подошедший Лион, - мы отправляемся на премьеру нового стихотворения самого Савина - одного из создателей и, соответственно старожил Стихиры. Вон, смотрите, как помпезно анонсирован! На афише золочёными, сверкающими на солнце буквами было написано: “Лишь сегодня, в час пополудни Виктор Савин лично исполнит своё новейшее конкурсное стихотворение “Переплетённые…”.
- А сколько сейчас времени, Лион? - спросил Марулл. - Не знаю, но уверен, что как раз около часа пополудни, - пожал плечами его друг. - Он вытащил из жилетного кармана изящные золотые часики и показал их сенатору. На них и впрямь был без пяти минут час. - Как это мы подгадали, - обрадовался сенатор, - не нужно будет долго ждать! - Не будьте наивным, Марулл, через час на этой афише будет стоять: “Лишь сегодня, в два часа пополудни”... - Ааа… - недоумённо сказал сенатор. - Идёмте, друг мой, нам сегодня ещё много куда нужно успеть. Я обязательно хочу, чтобы вы послушали Евгения Онегина в оригинале! - Евгения Онегина? А что он написал? - спросил Марулл, следуя за Лионом, устремившегося внутрь здания. Тот, обернувшись, исподлобья глянул на сенатора и неопределённо хмыкнул, почему-то не сочтя нужным ответить. Войдя в театр, друзья оказались в огромном фойе, существенно превосходящим размерами здание снаружи. В начищенных до блеска мраморных полах отражались огромные хрустальные люстры, свисающие с потолка. Полсотни людей, разбившись на небольшие группы, вполголоса общались, создавая негромкий ровный гул. Возле гигантских чёрных дверей - очевидно, ведущих в зрительный зал, по обе стороны стояли два человека, напоминающие британских дворецких, в ливреях и с огромными бакенбардами. Ливреи, разумеется, тоже были раззолочены.
- Что, нравится? - спросил Лион, с видимым отвращением поглядывая вокруг. - Классическая пыль в глаза, призванная скрыть убогость самого поэта и его произведений. Ещё и ждать небось всех заставит, вот увидите!
И действительно, - огромные часы у стены, явно великоватые даже для такого большого помещения, оглушительно пробили один раз, наполнив всё помещение таким гулом, что у сенатора зазвенело в ушах, однако “дворецкие” у дверей остались недвижимыми, взирая поверх голов собравшихся с невозмутимым видом. Люди тем временем потихоньку стали стягиваться с разных концов зала к чёрным дверям. Марулл нетерпеливо переминался с ноги на ногу: - Дорогой Лион, мне, по-правде говоря, начинает это всё действовать на нервы. Прошло уже считайте пол-дня, а мы успели лишь прокатиться на повозке, пройтись пешком с горы и томимся тут в ожидании, не услышав пока, собственно, ни одного стихотворения! А если учитывать, что это, по Вашим словам, собственно и есть центральный смысл этого полигона, я вообще не понимаю, как тут люди живут. Это ж с тоски загнуться! Особенно учитывая, сколько всего интересного можно предпринять в жизни! - А я предупреждал, - ответил Лион, терпеливо стоящий, опершись на свою трость, - не нужно ходить в такие места, где хозяин пытается набить себе цену всякой мишурой и тешит своё самолюбие тем, что мучает свою паству унизительным ожиданием!
- Мы не паства! Я-то уж точно! - возмутился Марулл. - Я, разумеется, тоже. А вот остальные - Лион ткнул тростью в ожидающую толпу, насчитывающую уже пару сотен людей, - это прихлебатели, которые, как я вам уже говорил, приходят сюда в надежде быть замеченными и получить шанс выступить в этой халабуде при дороге. Надеясь, в свою очередь, что и на их выступление забредут какие-нибудь наивные путешественники вроде вас. Кстати, учитывая, что времени у них - вечность, шансы вполне реальны. Рано или поздно у каждого появляется возможность поразить мир своими опусами, выйдя на сцену не перед двумя-тремя своими друзьями, а перед парой сотен олухов. Ладно, идёмте - махнул рукой Лион, - похоже, Савин соизволяет пустить нас внутрь. И впрямь, дворецкие у входа синхронно взялись за огромные ручки дверей, потянули их - и двери с внушительным скрежетом отворились, открывая взору Марулла огромный зал, выполненный с истинно королевским размахом. Шесть этажей балконов высились вокруг партера, блистая золотом и красным бархатом. Между огромной сценой и партером сенатор увидел оркестровую яму, смысла которой Марулл не понял - она была пуста, как, собственно, и весь зал, рассчитанный тысячи на две зрителей. Сцена была укутана пурпурным тяжёлым занавесом, и многообещающе подсвечена единственным прожектором по самому центру. Роскошный зал тонул в интригующем полумраке и казался сенатору немного знакомым. - Узнаёте? - насмешливо спросил Лион, беря Марулла под локоть и ведя его к ближайшим сидениям в партере, - это “Ла Скала”, вернее, разумеется, её точная копия. Разве может Савин выступать в чём-то менее значимом? Впрочем, внутренний антураж тут периодически меняется. В прошлый раз тут был Мариинский Театр. Зрители тем временем разбрелись по залу, пара десятков человек устремились к первым рядам и уселись в самом центре.
- Давайте-ка Марулл, пересядем поближе, - сказал Лион, вновь трогая сенатора за локоть, - я, право, собирался сидеть рядом с выходом, чтобы иметь возможность быстро покинуть этот праздник жизни, однако вспомнил о смысле нашего визита, и, полагаю, будет весьма полезно последить не за Савиным, а за реакцией его зрителей. - Что ж, пересядем, - не стал спорить сенатор, - мне и впрямь более интересны люди, а не стихи. Впрочем, должен сказать, зал - впечатляет, я уже готовлюсь к чему-то большому и предвкушаю удовольствие. Сама обстановка, знаете, как-то располагает к потреблению искусства! Лион опять неопределённо хмыкнул. Они с сенатором поднялись и пересели во второй ряд партера, как раз вовремя, так как свет в зале постепенно стал меркнуть и погас совсем, оставив освещённым лишь центр сцены. Раздались жидкие хлопки зрителей, рассредоточенных по огромному залу, однако первый ряд устроил продолжительную овацию, периодически крича “браво”. На сцене тем временем было всё также пусто и Марулл перевёл взгляд на зрителей, состоящих примерно пополам из мужчин и женщин, словно на подбор в очках или с лорнетами. Почти все дамы были в длинных кружевных перчатках, а из нагрудного кармашка джентльменов торчали белые платочки, хорошо
видные даже при тусклом освещении. Аплодисменты длились уже пару минут и бодрые крики “браво” сменились не менее энергичными “просим”! По видимому это произвело какое-то действие, так как луч прожектора вдруг резко уехал влево и осветил бордовую кулису. Сенатор ощутил некоторое волнение и приготовился к прекрасному. В зале смолкли все звуки и даже первый ряд ненадолго унялся, чтобы вновь разразится бурными овациями, когда через пару секунд в круге появился неопределённого возраста мужчина в смокинге, с аккуратно зализанными назад волосами, зачем-то держащий в руке здоровенную красную розу. Он сделал пару шагов к центру сцены, затем, будто задумавшись, остановился, сложил руки на груди и, развернувшись в зал, застыл. Первый ряд взорвался охами и вздохами, видимо, выражающими восхищение глубиной перформанса, и вновь замер в ожидании. Марулл тоже замер, ожидая когда же наконец начнутся стихи. Мужчина на сцене театрально вздохнул, вперил взор куда-то вдаль и начал монотонно и слегка подвывая декламировать скрипучим голосом:
Переплетённые подспудною, рубежною, Необретённой, неподсудной, луговой, Такой осмысленною бренною надеждою, Идём навзрыд по колчедревой мостовой.
Эти строки, видимо, стоили автору огромных душевных затрат, потому что он, вновь вздохнув, замолк. Марулл скосил глаза на зрителей и обнаружил, что женщины прижимают руки к груди, не отрывая взгляд от поэта, а мужчины качают головами и переглядываются, разводя руками, очевидно выражая крайнюю степень восхищения. Автор на сцене, тем временем, видимо, набрался сил и одарил поклонников второй строфой:
Рыдает солнце, томными потоками, Бежит листва, стволы и ветви обнажив, Сиротский флюгер, веждой обескровленной, Трепещет в небе, звёзды велича. Я жив!
В первом ряду раздались всхлипы и глухие рыдания. Автор, однако, не остановился на достигнутом и продолжил:
Я жив! И ветхой, скрепною, тревожною Душой распахнутой навздежь, на ввысь из тьмы, Вихляв сердечником прошёл неосторожно я, Чтобы найтись не мной одним уже, а мы!
При последних словах поэт пустил слезу и, размахнувшись, швырнул розу в первый ряд. Та попала в лицо какой-то даме, поцарапав её щеку, однако дама мгновенно вцепилась в цветок, бросила быстрый взгляд вокруг, и удостоверившись, что на драгоценный трофей никто не зарится, мгновенно напустила на себя томный вид, сделала вид, что вдыхает аромат розы и послала на сцену воздушный поцелуй, автором, впрочем, проигнорированный. Исполнение шедевра, по-видимому, полностью лишило его сил, так как он, уронив голову на грудь, продолжал стоять в неподвижной позе. Зрители сообразили, что стихотворение закончилось и с новыми силами захлопали и закричали “браво”, “брависсимо”, и “бис”! - Ну уж нет, - проворчал Лион, - никакого “биса”, меня и так сейчас стошнит. - Прошу Вас, пойдёмте, мой друг, пока Савин не вздумал порадовать нас продолжением. Впрочем, автор и сам не собирался черезчур баловать публику. Он слегка поклонился и важной походкой вперевалочку ушёл со сцены. Свет в зале зажёгся и зрители потянулись к выходу, шёпотом переговариваясь между собой. Марулл уловил слова “божественно”, “превзошёл самого себя” и “недосягаемо”. Впрочем, эти слова были сказаны нарочито громко и предназначались, вероятно, еще не очень далеко ушедшему за кулисы автору.
- Что, всё? - спросил сенатор, повернувшись к Лиону. - А вам что, недостаточно? - спросил тот, пробираясь к выходу между рядами.
- Ээээ. Ну, не знаю… - огромный зал, афиша, ожидание, вся эта помпезность… И всё ради одного стихотворения из трёх строф? - Так а я вам о чём толковал! - Лион даже остановился и посмотрел на Марулла. - А вы мне не верили! - Безусловно, есть стихотворения и из трёх строф, достойные того, чтобы над ними думать целый вечер, но это!! Боже мой, вы хоть поняли, о чём он вообще говорил? - Честно говоря, не очень - признался Марулл. - Не стыдитесь в этом признатся, друг мой, - горячо проговорил Лион - я тоже не понял. И никто не понял, уверяю вас! Савин и сам не понял, что за чушь нагородил! Главное, что звучит как-то по-неземному, волшебно! По мнению Савина, разумеется.
Оказавшись в фойе, Марулл обнаружил, что дворецкие, давеча охранявшие дверь, раздают всем выходящим из зала черные грифельные дощечки и кусочки мела. Получили свои дощечки и они с Лионом. Спутник Марулла под неодобрительным взглядом одного из “дворецких” сразу же брезгливо кинул и то и другое в специальную корзину у входа, а Марулл остановился, в недоумении вертя свою дощечку в руках. - Тут вы можете письменно выразить своё восхищение и благодарность автору, - пояснил Лион, указывая рукой на группу зрителей, преимущественно, сидельцев из первого ряда, которые старательно выводили что-то мелом. Дворецкие бдительно наблюдали за их трудом и, как только кто-то заканчивал запись, принимали дощечки, изучали написанное и устанавливали на специальные подставки вдоль прохода. Прежде чем выразить свою благодарность поэту, Марулл решил почитать, что пишут другие и подошёл поближе. “Маэстро, убили наповал! Мертва до следующего стихотворения” - было написано на одной. “Конгениальное исполнение! Идеальное решение мизансцены с розой. Недосягаемо!” - на другой. “Конгениально” - хмыкнул Лион, читающий сенатору через плечо.. Что ж, каков поп, таков и приход.. Марулл прочитал ещё пару табличек: “дрожу. плачу”. “Не разочаровали. Жму руку. Александр Петренко, тринадцатый район, восьмой дом у райской рощи. Жду ответного визита!” “ А у меня было похожее, Оцените, дорогой мастер:” На этой, уже установленной табличке, высунув язык, продолжал что-то писать какой-то суетливый тип в чёрном берете с золотым пером, пытаясь уместить на ней как можно больше текста. “Вывернули наизнанку. Пошла разбираться в себе. Спасибо!!” Эта надпись была снабжена кучей сердечек. Внезапно из толпы выбежал человек и грохнул свою табличку на свободную подставку. К нему сразу же рванулись оба дворецких, однако тот какое-то время не подпускал их к своей записи и Марулл успел разглядеть написанное размашистым почерком: “Аффтар дибил! И вы все дибилы!” Силы были, впрочем, неравны, “дворецкие” мастеровито скрутили хулигана, и вытолкали его на улицу, а затем один из них торопливо стёр надпись с дощечки специальной тряпочкой. - Единственный адекватный комментарий был, - вздохнул Лион, - идёмте Марулл, мне тут душно! Друзья вышли на улицу и Лион шумно выдохнул, словно пытаясь убрать изнутри воздух, который ещё мог остаться внутри после посещения представления, - “Сиротский флюгер веждой обескровленной”... Тьфу, пакость какая.
- Ну, звучит, вроде бы…так.. необычно… - осторожно сказал Марулл. Поэтам же положено придумывать всякие необычные образы, а тут флюгер как бы уподоблен прикрытым векам… - Ага.. Торчащий в небе… - хмыкнул Лион, - вот послушайте, сенатор. - Лион остановился прямо посреди тротуара и тихо продекламировал:
Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.
Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
- Честно говоря, тут я тоже не сильно много понял, - медленно сказал Марулл, - вроде как образы похожи… Однако чем-то меня эти строки трогают. Особенно последняя…
- Потому трогают, дорогой сенатор, что в них есть смысл! Есть страсть и боль, пропущенные через сердце и через талант поэта - в данном случае, Бориса Пастернака, к которому обязательно нужно заглянуть под конец нашего визита на Стихиру. А у Савина эти самые образы придуманы лишь для того, чтобы накрутить всякой ерунды позаумнее, чтобы вот эти все дамочки охали, ахали и думали-гадали, что же такое гениальное скрыто за этими виршами. А у этих образов самоцель - выглядеть сложно и непонятно! “Колчедревая мостовая” - вы вообще поняли, о чём речь?
- Нет.
- Ну вот… Ай, прошу вас, перестанем говорить про Савина. Я надеюсь, на сегодня хватит экспериментов?
- Хорошо, хорошо, Лион! - Марулл даже немного испугался - он ещё никогда не видел своего друга настолько раздражённым, - я в вашем полном распоряжении, отдаюсь безоговорочно Вашему мудрому водительству, - каков план? - План таков, - Лион немного успокоился, замедлил движение и перестал яростно стучать тростью по тротуару в такт шагам, - я хотел бы совместить приятное с полезным, - мы будем изучать этот полигон и его жителей, параллельно слушая действительно хорошую поэзию. Сейчас нам просто необходимо противоядие от этой гнусной графоманщины Савина. Полагаю, для этих целей прекрасно подойдёт, скажем, Шекспир. Вы знакомы с его творчеством? - Я британец! - оскорбился Марулл. - О, простите, простите, друг мой, - смутился Лион, - разумеется.. Как я мог предположить.. А какие его сонеты вы любите больше всего? - Ээээ… - сенатор почувствовал, что у него теплеют уши. Он сообразил, что кроме сюжета “Ромео и Джульетты”, а также смутного воспоминания, что Отелло задушил Дездемону, творчество Шекспира не оставило особых следов в его памяти. За что именно задушил, сенатор уже вспомнить не смог… - Ну, любимых сонетов, в общем-то нет, - промямлил он, не решаясь поднять глаза на Лиона. - Вот и прекрасно, - обрадовался тот, - мне тоже нравятся почти все - значит, в путь!
- Погодите, погодите, - Марулл даже остановился, - вы хотите сказать, что мы сейчас увидим Шекспира? Уильяма? Живого? Ну, то есть, мёртвого.. В смысле, он вправду здесь, настоящий, и живёт на Стихире? Или его стихи читает кто-то другой? - Одно из нерушимых правил Стихиры, - сказал Лион, свернув с главной улицы налево и ведя Марулла узкими улочками в глубь города, - никто здесь не имеет право читать у себя чужих стихотворений! Это - основа и фундамент всей Стихиры, который не смеет нарушать никто, включая даже её основателей. Если автор покидает нас и уходит в Золотые Врата - а такое среди поэтов случается довольно часто, - то его участок закрывают навсегда и ставят памятную табличку. Если поэт был известен, то на его участке могут проводиться какие-то дни памяти, и тогда - там и лишь только там - другим позволено читать его произведения. Однако никто не смеет читать стихотворения других у себя, даже с их разрешения! - Так значит, мы увидим настоящего Шекспира? - вновь спросил Марулл, содрогнувшись от величия момента. - Увы, нет, - вздохнул Лион. Шекспир относится к тем, кто нас покинул, а сцены здесь, на Стихире, он никогда и не имел. Мы отправляемся в гости к одному из самых знаменитых его переводчиков, - они имеют право читать стихи тех, кого переводили. - То есть, мы будем слушать Шекспира не в оригинале? - разочарованно протянул сенатор. - Не спешите расстраиваться, друг мой, - вы услышите один из самых лучших переводов, которые вообще возможны, и мне он, честно говоря, нравится даже больше оригинала, так как язык переводчика, на мой взгляд, более пригоден для стихосложения чем английский. - Это какой ещё язык более пригоден чем английский? - спросил уязвлённый Марулл. - Русский разумеется. Не случайно больше половины местных поэтов творили и творят именно на русском. И на этом языке сложили, пожалуй, лучшие свои вирши. Впрочем, не сложили, а перевели то, что создали при жизни. К примеру, свой знаменитый “Вересковый мёд” Стивенсон читает именно на русском, собственноручно сделав перевод. Однако создавать новые шедевры здесь у людей почему-то не выходит, - вздохнул Лион.
- Почему? - заинтересовался сенатор. - Видимо, не хватает того, что некоторые зовут божьей искрой, вдохновением.. Говорят, что настоящее искусство возникает лишь в соавторстве с Богом, а отсюда, как мы знаем, с Ним не свяжешься.
- Хм.. и Вы тоже думаете, что причина именно в этом?
- Не знаю, не знаю, - Лион вздохнул, - однако факт остаётся фактом, - свои лучшие стихи самые гениальные поэты создали при жизни и читают здесь в основном именно их. А тут пишется всякая лабуда вроде той, что мы с Вами сегодня имели счастье слышать, - и Лиона опять передёрнуло. - Сенатор, мы почти пришли, - и он указал рукой на небольшую сцену, стоящую под открытым небом прямо на обширном зелёном поле. Вокруг сцены стояла огромная толпа как минимум из нескольких тысяч человек и Марулл забеспокоился, смогут ли они расслышать выступающего - у стоящего на сцене невысокого пухловатого человека в чёрных роговых очках не было видно никакого микрофона, а продраться к сцене было, очевидно, совсем не просто и заняло бы много времени. Однако, ступив на зелёное поле, Марулл обнаружил, что чудесным образом прекрасно слышит человека на сцене. Он как раз заканчивал чтение какого-то, очевидно, детского произведения:
Тили-тили-тили-бом!
Приходите в новый дом!
Среди зрителей Марулл и вправду увидел множество детей, которые радостно захлопали в ладоши и засмеялись. Некоторые из них сидели на шее у своих пап, среди них были и вовсе малыши и сенатору стало интересно, откуда они взялись на Стихире, да и вообще - в лимбе, неужели попали сюда в три-четыре года, да так и остались детьми? Решив спросить об этом Лиона попозже, он обратил взгляд на сцену, где выступающий раскланивался перед публикой, широко улыбаясь и прижимая руки к груди. Вокруг царила весёлая и непринуждённая обстановка.
- Чувствуете разницу? - словно угадал его мысли Лион, - никаких тебе Ла Скал, золочёных болванов у дверей и тухлого пафоса - а людей в сотни раз больше! И так тут каждый день, между прочим.
- Каждый день? - поразился Марулл. - Каждый день заниматься тем, что читать свои старые стихи, одни и те же, целую вечность? Какой ужас!
- Ну, ну, сенатор, - успокоил его Лион, - вы забыли, где мы находимся? В отношении времени тут действуют правила схожие с лимбом, - поэты читают свои стихи, когда сами хотят, а мы, зрители, слушаем их, когда хотим мы. И всё чудесным образом складывается.
- Уффф, ну вы меня успокоили, - скзал сенатор, а то я уж хотел отсюда бежать. - Нет, нет, поэты проводят время не только в чтении стихов. Во-первых, они всё же когда-то пробуют их писать, кроме того, ходят друг другу в гости, общаются в разного рода питейных и игорных заведениях, устраивают поэтические дуэли и так далее. Жизнь бурлит! Но давайте сосредоточимся, похоже, начинается серьёзная программа, мы, как видите, совершенно случайно угадали со временем, - подмигнул он Маруллу. Тот вдруг сообразил, что так и не знает, как зовут хозяина сцены и шёпотом спросил об этом Лиона. - Самуил Маршак, - также шёпотом ответил он, - лучше него писал сонеты Шекспира только сам Шекспир! И то - не факт. Кстати, получил за это Сталинскую премию, - в смысле, Маршак, а не Шекспир, конечно. Уж не знаю, как воспринимать этот факт.. - Вильям Шекспир. Сонет 22, - проговорил Маршак тем временем и веселье среди публики стало понемногу стихать. Родители с детьми потянулись к выходу, на их место, впрочем, постоянно прибывали всё новые зрители. Маршак, однако, ждать не стал, а просто, без всяких изысков и театральных эффектов начал:
Лгут зеркала, - какой же я старик!
Я молодость твою делю с тобою.
Но если дни избороздят твои лик,
Я буду знать, что побежден судьбою.
С первых же слов шум на поляне перед сценой окончательно стих, а Марулл почувствовал, что сердце его забилось чуть чаще…
Как в зеркало, глядясь в твои черты,
Я самому себе кажусь моложе.
Мне молодое сердце даришь ты,
И я тебе свое вручаю тоже.
Старайся же себя оберегать -
Не для себя: хранишь ты сердце друга.
А я готов, как любящая мать,
Беречь твое от горя и недуга.
Одна судьба у наших двух сердец:
Замрет мое - и твоему конец!
Маршак закончил читать сонет, снял очки и, достав из кармана платок, начал их протирать. Марулл стоял как вкопанный. Его настолько пробрали эти кажущиеся такими простыми строки, что он стоял, оглушённый и лишённый дара речи. Переводчик Шекспира тем временем начал новый сонет:
Как радует отца на склоне дней
Наследников отвага молодая,
Так. правдою и славою твоей
Любуюсь я, бесславно увядая…
Долго, очень долго, сенатор Марулл и Лион провели у маленькой сцены. Время перестало существовать. Сенатор слушал сонеты, лившиеся со сцены чудесной музыкой, жадно, взахлёб, и лишь иногда выныривал из этого околдовавшего его омута для того, чтобы вновь и вновь спрашивать себя, отчего при жизни он лишал себя столь прекрасного и глубокого наслаждения. Стихи всегда казались ему чем-то скучным и довольно бессмысленным и он был потрясён тем, насколько сильно они его трогали теперь.. Лион уже несколько раз вежливо трогал Марулла за локоть, но тот умоляющим взглядом просил его остаться ещё ненадолго. Лишь прослушав пятьдесят или шестьдесят сонетов, Марулл наконец нашёл в себе силы оторвать взгляд от сцены и шепнуть Лиону: друг мой, спасибо! - Не за что, дорогой, мой, не за что, - я чрезвычайно рад и счастлив, что Вы так впечатлены, - удовольствие, как известно, в разы сильнее, когда можешь разделить его с другом. Однако нам предстоит ещё столько всего, - я прошу Вас, пойдёмте дальше, мы ещё сможем вернуться к Шекспиру и Маршаку, когда пожелаете.
- Я уже желаю, - вздохнул сенатор, - с сожалением поворачиваясь спиной к сцене и направляясь к выходу.
- Теперь Вы понимаете разницу между волшебством настоящей поэзии и дешёвой баландой в золотой миске, которой нас пытался накормить Савин? - О, да, кажется понимаю, - торопливо закивал головой Марулл, - ну, то есть, я не понимаю самой механики, однако это - трогает меня, проникает в самое сердце. Мне даже не нужно особо думать - сказал он, - оно просто действует на меня и всё! Как хорошая музыка!
Лион улыбнулся и положил руку Маруллу на плечо. Что ж, друг мой, следующая станция - Марина Цветаева. У неё мы остановимся ненадолго, я надеюсь, сможем услышать её Реквием, ну а затем - гвоздь нашей сегодняшней программы, - солнце русской поэзии - Александр Пушкин и его лучшее произведение - Евгений Онегин! Марулл вспомнил, как спрашивал у Лиона, что написал Евгений Онегин и густо покраснел. - Полно, полно, - смеясь сказал Лион, - Вы не обязаны были это знать, тем более, если не владели при жизни русским языком. А читать Пушкина в переводе смысла не имеет ровно никакого. Но сперва - Цветаева. - Никогда не слышал, - честно признал Марулл. - Ну да, ну да.. Вы же - британец! - сказал Лион, подражая тону Марулла, - замечательная поэтесса, с трагической судьбой..
- Нужно было оставить Шекспира на самый финал, - сказал сенатор, шагая рядом с другом по мостовой, - Не думаю, честно говоря, что что-то может меня впечатлить больше чем его сонеты. В этом переводе, - добавил он откровенно, что потребовало от его британской гордости определённой жертвы.
- Да, это был, конечно, крупный калибр, - согласно кивнул Лион, - но тут ещё вполне себе есть кому вас впечатлить. У Марины, думаю, получится.
ГЛАВА 3. КОГДА НЕ В ШУТКУ…
- Нам несказанно повезло, - шепнул Лион Маруллу, - Цветаева сегодня выступает не одна.
- А с кем? - спросил Марулл, наклонившись к уху друга. Они сидели на стареньких колченогих стульях вместе с полусотней людей, набившихся в малюсенькое помещение - горницу в небольшой деревянной избушке, и ожидали начала. Лион объяснил сенатору, что это - точное подобие домика в Елабуге, где провела свои последние дни, а затем рассталась с жизнью Марина Цветаева. На Стихире у неё был огромный красивый театр, прямо у главной дороги, однако это стихотворение звучало исключительно здесь. - Сегодня будет петь Алла. - ответил Лион. - И это - лучшее исполнение из тех, что я знаю. Видите, сама Цветаева приглашает её исполнить Реквием, да ещё и в этом, столь много значащем для неё месте.. - Хмм… Я бы предпочёл авторское исполнение, - признался Марулл, - мне кажется, только автор может выразить то, что он на самом деле вложил в свои стихи. А исполнитель много добавляет от себя. - Верно, верно, добавляет… Однако, насчёт того, что автор исполняет лучше - вы ошибаетесь и сильно! Большинство поэтов читают просто отвратительно. Выйдут на сцену, глаза закатят - и давай завывать! Даже самые замечательные авторы, в основном именно так и делают, - вспомните того-же Савина. Можно по пальцам пересчитать тех, кто хорошо исполняет свои стихи - Петрарка, Омар Хайам… Гомер, кстати! Он тут освоил семиструнную гитару- и исполняет “Илиаду” и “Одиссею”, сам себе аккомпанируя. Очень недурно выходит! Маяковский вроде неплохо читает, хотя и излишне пафосно. Мильтон - более-менее. Ну и Пушкин, разумеется. Вот уж кому в его величии хватает самоиронии! А остальные - страх и ужас! - мои любимые Гёте, Лафонтен, Байрон… Обнять и плакать… Даже Пастернак плохо читает - но мы к нему всё равно обязательно зайдём! Вот чего не понимаю - имея вечность в распоряжении - отчего бы не взять пару уроков и не мучить слушателей! Впрочем - это дело субъективное, но, согласитесь, если уж сам автор приглашает кого-то исполнять своё лучшее произведение - то это о чём-то да говорит! При этих словах Лиона на малюсенькую импровизированную сцену - самый светлый уголок горницы, вышли - а вернее, протиснулись сквозь плотные ряды зрителей две женщины. Одной было на вид лет около сорока. Она была одета в черное, с огромной, ярко-рыжей копной волос, другая выглядела молодой девушкой лет двадцати. На ней был серый холщовый сарафан, а причёска напомнила Маруллу пажей со средневековых картин. Женщины развернулись лицом к залу и все разговоры смолкли. - Привет, - сказала та, что помоложе и чуть улыбнулась, - спасибо, что пришли! Мур, ты опять здесь? Я же просила тебя… Впрочем, оставайся. Люблю тебя, - обратилась она к кому-то в задних рядах. - Я почти всех вас знаю, вы зачем-то не в первый раз сюда приходите, ну, рада видеть! Я сегодня читать почти не буду, а посижу с вами. Передаю на сегодня мои стихи и моё сердце Алле. - Марина обняла свою спутницу, поцеловала её в щёку, затем поставила иглу на пластинку стоящего в углу граммофона, раскрутила ручку и уселась в первый ряд на лавку, между потеснившимися зрителями. Граммофон сипло зашипел и из его трубы раздались звуки фортепьяно. Алла стояла зажмурившись и слушала вступление. Когда подошло время, она широко распахнула глаза и сенатор словно провалился в них. Во взляде исполнительницы, устремлённом в небо, как показалось сенатору, открывалась бесконечность.
- Уж сколько их упало в эту бездну, - тихо, но очень отчётливо пропела она и сенатор почувствовал, как его тело покрывается мурашками.
…Разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.
Застынет всё, что пело и боролось,
Сияло и рвалось.
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос…
Марулл утонул. Он закрыл глаза и вновь почувствовал как комок подкатывает к горлу. - Это же я! Это же обо мне! - закричало что-то в нём.
И будет жизнь с её насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет всё — как будто бы под небом
И не было меня!
После этих слов сенатор не выдержал и зарыдал. Чарующий голос этими строками словно разбил, разрезал какую-то скорлупу вокруг самого важного в глубине его сердца. Он сам толком не понимал, почему так происходит и, в бессилии отдавшись потоку уносящего его в бездну голоса певицы, обмяк на своём стуле и просто слушал, будучи не в силах даже утереть градом катившиеся по щекам слёзы.
Тем временем песня подходила к концу. Марина поднялась со своего места и встала рядом с Аллой. Та пропела:
За то, что мне — прямая неизбежность —
Прощение обид,
За всю мою безудержную нежность
И слишком гордый вид,
И тут вступила Марина. Видимо, не умея, или, быть может, не желая петь, она просто и тихо завершила стихотворение:
За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру…
— Послушайте! — Ещё меня любите
За то, что я умру.
Она замолкла. Умолк и граммофон, слегка поскрипывая иглой. Кроме этого едва слышного скрежетания, в помещении не было слышно ни звука.
- Упаси Бог, кто-то начнёт апплодировать, - мысленно взмолился сенатор. Нарушить тишину сейчас для него казалось невероятным кощунством. Ему хотелось просто сидеть вот так, не слышать и не слушать никого и ничего и просто плакать над обнажившейся безграничной пустотой своего сердца.
Похоже, что и у остальных слушателей было похожее состояние, так как никто не проронил ни звука, а через некоторое время люди просто начали тихонько вставать со своих мест и покидать маленький домик. В конце концов и Марулл почувствовал себя в силах двигаться. Он посмотрел на “сцену”, на которой уже не было ни Марины ни Аллы, и лишь старенький граммофон продолжал, поскрипывая, крутить свою пластинку. А затем замер и он. Не глядя друг на друга, Лион и сенатор вышли из домика и пошли по узенькой тропинке. Марулл шёл, не глядя по сторонам, его, откровенно говоря, совершенно не волновало, куда они идут, он молча шёл в наступающих сумерках, углубившись в себя. Был безмолвен и его друг. Лишь через несколько минут Марулл, чуть откашлявшись, прервал молчание: - Что ж, мой дорогой… Вам удалось меня поразить.. В самое сердце, кажется. - Ну, положим, не мне, - чуть улыбнулся Лион, - а Марине. Ну и Алле, разумеется.
- Да… - Не желаете ли ещё раз сходить на выступление Савина и послушать что-нибудь из свеженького? - спросил Лион. - Ну полно, полно… - сенатора передёрнуло. Я всё понял… Ну, то есть, не всё, конечно, но разницу - вполне ощутил. - Что ж, в таком случае, полагаю, мы готовы заслушать Евгения Онегина! Отправляемся в Пушкин! - В смысле - к Пушкину? - переспросил Марулл. - Нет, нет, друг мой, именно что - в Пушкин. У Александра Сергеевича тут не просто большая сцена - а целый городок, который так и называется - Пушкин. Город в городе, - с маленькими и большими сценами, где выступают его друзья, и куда любит захаживать и он сам, - с барами, ресторанами, оперой, балетом… Всем, что он любит. Ну а центральная сцена безраздельно принадлежит ему и он там читает. Впрочем, не только там. Пушкина вы можете встретить в совершенно неожиданных местах- и в самых популярных поэтических салонах, и в грязных забегаловках, и в качестве зрителя у совершенно неизвестных поэтов и поэтиков в самом захолустье.. Вот разве что в заведениях при дороге вы его вряд ли встретите. Таких как Савин Александре Сергеевич не жалует..
- В смысле, посредственных поэтов? - В смысле, посредственных людей, - ответил Лион. - Смотрите - мы приближаемся! Марулл увидел в отдалении огромные ворота, то ли золотые, то ли позолоченные, - переливающиеся розовыми оттенками в лучах заходящего солнца. По обе стороны от ворот стояли памятники, - худощавый человек во фраке, с пышной вьющейся шевелюрой и бакенбардами, немного напомнивший Маруллу давешних “дворецких”. Сенатор сообразил, что это были памятники самому Пушкину - подобные он уже видел во время своего прижизненного давнего путешествия по России. - Нда, - с лёгким разочарованием протянул он, - из Вашего рассказа, Лион, мне показалось, что Пушкин - человек довольно простой и не пафосный. - Ну да, так и есть, - сказал Лион недоумённо, - А, вы про этих золотых болванов? - сообразил он и, усмехнувшись взял Марулла под локоть. - Что вы, друг мой, их установил, разумеется, не Александр Сергеевич! Более того, он очень долго регулярно и с громкими скандалами требовал их убрать, но всё тщетно. Это - от благодарных почитателей. В основном, - отцов-основателей Стихиры. Это, кстати, одна из причин, почему он их терпеть не может. Вы ещё самого городка не видели, - всё уставлено статуями, увешано мемориальными досками: “Здесь Пушкин испил свой первый на Стихире кубок”, “На этом месте Пушкин выбил два зуба Минаеву”, “В этом переулке Александр Сергеевич любит почивать после посещения трактиров” - и тому подобное. Пушкина это жутко злит, но, в конце концов он махнул рукой. Ну, в общем вы поняли, тут он - главная звезда, центр вселенной и ясно-солнышко, вокруг которого вертится довольно существенная часть местной жизни. - В таком случае, я, кажется, начинаю понимать, почему его тянет побывать у кого-нибудь малоизвестного в гостях, - сказал Марулл. Они прошли сквозь ворота и оказались на огромной площади, в центре которой стояла очередная статуя, - ещё выше чем те две, у входа. Вокруг неё стояли несколько человек в некотором отдалении друг от друга, и, развернувшись лицом к прохожим, нараспев читали стихи. Подойдя поближе и немного послушав, сенатор обнаружил, что все читаемые произведения посвящены самому Пушкину. Один из поэтов, правда, читал стихи о какой-то Наташе и собрал вокруг себя большую толпу. Стихи сенатора ничем не зацепили, он пожал плечами и, тронув Лиона за плечо, сказал: - Что ж, мне не терпится увидеть самого Пушкина, давайте отправимся на его выступление. - Давайте, давайте, - согласился Лион. - Насладимся Евгением Онегиным, а затем отправимся в “Английский клоб”, - хорошенько поужинаем, а кроме того, возможно, встретим пару интересных личностей. - А где Пушкин выступает сегодня? - спросил Марулл. - Онегина будет читать как водится в “Дворянском Собрании”, - ответил Лион. Впрочем, растянутом по всем параметрам раз в двадцать, чтобы вместить хотя бы треть всех желающих. - Так поспешим, - заволновался сенатор, - а то можем не попасть. - Не волнуйтесь, мой дорогой, у нас есть два билета, - спасибо дЭглизу. - Ха! Догадываюсь, как он их раздобыл! - хмыкнул Марулл. Похоже, среди местных обитателей тоже находятся охотники поиграть на ставках. - Ещё бы, - ответил Лион, улыбаясь, - в первую очередь - сам Александр Сергеевич. Не удивлюсь, если именно он их графу и проиграл. - Но нам и впрямь стоит поспешить, - скоро начало, - как правило, с последним лучом солнца Пушкин начинает читать! Друзья ускорили шаг, оказавшись в потоке людей, которые струйками сливаясь из небольших переулков, присоединялись к толпе, продвигающейся вглубь города. Разного рода статуй, памятников и мемориальных табличек тут и впрямь было пруд пруди, - через каждые пару шагов Марулл обнаруживал что-то напоминающее о великом поэте - бюсты, статуи в полный рост, искусно вырезанные на фасадах домов восхваляющие надписи, и тьма мемориальных досок, повествующих о важных событиях в жизни Пушкина - где он изволил отобедать, с кем и из-за чего повздорил, на какой скамейке как-то раз посидел и тому подобное. Вскоре они подошли к огромному зданию мятного цвета с белыми колоннами, ожидая пока сравнительно небольшие входные двери пропустят огромную толпу и очередь дойдёт до них. Внезапно откуда-то сбоку Марулл услышал какие-то крики, однако не мог ничего разглядеть , - и впервые с досадой подумал о местной моде, - все были одеты согласно законам Стихиры, в стиле семнадцатого-восемнадцатого веков, в высоких цилиндрах и капотах, заслоняющих довольно высокому сенатору весь обзор. Крики, впрочем, ни на кого, похоже, впечатления не производили, толпа продолжала мерно продвигаться вперёд. - Не обращайте внимания, Марулл, - проговорил Лион, - ничего интересного, - Дантеса бьют. Старая традиция. Да он и сам не против, специально сюда для этого и приходит… Вы же понимаете… Сенатор не понимал, но на всякий случай кивнул. Через пару минут друзья оказались внутри здания и людской поток пронёс их сквозь фойе прямо в огромный зал. Сцены в зале не было, люди, проходя внутрь, распределялись по помещению кругом, так что лишь в центре оставалось немного места. Часть поднялась на балконы и смотрела на зал сверху. Маруллу с Лионом несказанно повезло, так как людской поток прихотью случая вынес их прямо в центр, так что сенатор оказался в самом первом ряду людей, образовывающих центральный круг. В круге стояли несколько джентльменов в чёрных смокингах. Они держали в руках цилиндры и, громко смеясь, вели беседу. Ярким пятном среди них выделялся небольшого роста совершенно лысый, а вернее - бритый человек лет тридцати пяти на вид, одетый… Сенатор даже протёр глаза и вновь в изумлении уставился на необычного джентльмена, - он и вправду был одет в ярко-красный спортивный костюм “Адидас”, с тремя полосками. Это выглядело настолько дико и неестественно в данных обстоятельствах, что Марулл растерянно завертел головой, ища взглядом Лиона. - Что случилось, друг мой? - спросил тот, не без труда сдерживая давление толпы сзади, норовящей вытолкнуть его из первого ряда. - Кто этот нахал? - спросил Марулл, взглядом показывая на бритого. - Этот? В красном костюме? Пушкин, разумеется, - пожал плечами Лион, - как вы думаете, кто бы ещё мог тут находиться в таком виде?
- Но как? - изумился Марулл, - ведь Вы говорили, что по правилам Стихиры… - Говорил, конечно, - кивнул Лион, - но это же Пушкин! Кто ему запретит носить то, что ему удобно? Уж не Савин ли? Александр Сергеевич одевается и стрижётся так как он желает. А желает он, как легко заметить, стричься и одеваться так, чтобы не быть похожим на осточертевшие ему памятники! - Но ведь это же не он создатель этого полигона? - всё ещё не понимал сенатор, с изумлением глядя как человек в спортивном костюме заливисто хохочет, хватая своих собеседников за плечи. - Его же в любой момент могут отсюда просто выгнать, или я чего-то не понимаю?
- Ха! Выгнать Пушкина! - засмеялся Лион, - да вы что, Марулл? Если Савин или кто-то из их компании осмелиться выгнать, или хотя бы просто чем-то прогневит Александра Сергеевича, и тот отсюда уйдёт, за ним последует половина местного населения, если не больше. Он без проблем создаст свою Стихиру со своими правилами и без дурацких памятников, просто ему по каким-то причинам не особо хочется этим заниматься. Они это прекрасно понимают и трясутся от страха, чтобы этого не дай Бог не случилось. Пушкин же тут главный инфлюенсер! Сердце Стихиры! Её стержень. Есть, конечно, ещё парочка весьма значительных поэтов - тот же Байрон, Гёте, Уолт Уитманн, - однако большой вопрос останутся ли они, и не переберутся ли к Пушкину, если тому вздумается создать что-то новенькое. Ну или не создадут ли что-то своё… Так что, создатели и повелители этого полигона, при всём своём всемогуществе здесь, полностью зависят от его обитателей, дорогой сенатор. Так случается…
- Ну ладно, - пожал плечами Марулл, во все глаза глядя на великого поэта, стоящего всего в нескольких шагах от него. Тот, тем временем, закатав рукав, глянул на часы у себя на запястье, - сенатор успел углядеть корону “Ролекса” на циферблате… Да, похоже уступки создателей Стихиры своей главной знаменитости не ограничивались спортивным костюмом…
- Друзья, будем начинать, - крикнул Пушкин и несколько раз энергично хлопнул в ладоши. Его звонкий голос проник, казалось, во все уголки зала. Разговоры стихли. Трое его собеседников откланялись и растворились в толпе, а поэт прокашлялся и выпил немного воды из стакана, появившегося прямо из воздуха. Сенатор решил, что Пушкин и выступать будет в спортивном костюме, однако тот хлопнул в ладоши, обернулся вокруг своей оси и предстал перед зрителями в знакомом по памятникам фраке и чёрных туфлях. Причёска, впрочем, осталась прежней. Люди вокруг окончательно смолкли и приготовились слушать. Приготовился и Марулл.
Пушкин широко улыбнулся, хитро подмигнул - как показалось Маруллу - именно ему и начал:
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Тон поэта был таким озорным, а лукавая улыбка такой заразительной, что у сенатора помимо воли губы тоже разъехались в стороны. Стоя в кругу, он видел, что и людям, стоящим напротив, на лица наползли улыбки. Пушкин тем временем продолжил сетовать на вредного дядю:
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!»
Он читал очень энергично, постоянно двигаясь, поворачиваясь по кругу, так что зрители в зале имели возможность лицезреть Пушкина со всех сторон. Строки, лившиеся бурным потоком, не оказывали на Марулла такого внезапно-ударного действия как “Реквием” Цветаевой, они завораживали Марулла постепенно. Не били молнией, но медленно и неумолимо брали в плен. Не в силах сопротивляться, Марулл то смеялся как ребёнок, то грустнел, то переживал за наивную добрую Татьяну, то, гневаясь на бездушного Онегина, сжимал руки в кулаки. То, что читал Пушкин, было легко, непринуждённо, воздушно и необъяснимо очаровательно. Сам поэт был свободен, естественен и получал видимое наслаждение от своего выступления и своих стихов.
В какой-то момент, мимолётно решив узнать время, сенатор с изумлением обнаружил, что чтение длится уже четыре часа. У Марулла немного затекла спина и ноги, однако он был готов простоять так всю ночь, лишь бы не кончался этот светлый поток поэзии, изливавшейся на него. Однако Пушкин, похоже, уже подходил к концу. Обернувшись лицом к сенатору, он продекламировал последние строки, столь пророчески исполнившиеся в жизни самого поэта:
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
Конец! - провозгласил Пушкин, резко подняв вверх руки и легко рассмеялся своим заразительным звонким смехом.
Зал взорвался овациями, - не такими академически-правильными как Маршаку после сонетов Шекспира, - а весёлыми, озорными, подобно образу самого поэта - со свистом, гиканьем и стуком каблуков по полу. Пушкин, смеясь, тоже стал хлопать в ладоши, а затем начал нарочито изящно раскланиваться.
- Ай да Пушкин! - Крикнул кто-то из зала и поэт, состроив серьёзную мину, сурово погрозил ему пальцем! - Ни слова далее, Вильгельм! - крикнул он и, не в силах долго удерживать серьёзное выражение лица, вновь расхохотался. По-видимому, официальная часть закончилась, центральный круг сомкнулся вокруг Пушкина. К нему начали подходить люди из зала, обнимать, хлопать по плечу и он отвечал сердечными объятиями и вступал в непренуждённые беседы. Марулл тоже хотел подойти и поблагодарить поэта, но отчего-то сильно робел. А через некоторое время оказался довольно далеко оттеснённым от центра, и до Пушкина стало уже не так легко добраться. Он почувствовал, что Лион тянет его за рукав. - Идёмте, друг мой, пообщаться со звездой у нас тут вряд ли получится, - сказал он, - однако Александр Сергеевич, возможно, заглянет сегодня в “Английский клоб”, куда отправляемся и мы. - Мы уже отправляемся? - спросил Марулл. - Хочу напомнить, мой дорогой, - веско проговорил Лион, рассекая толпу подобно ледоколу и таща за собой сенатора, - что мы сегодня успели съесть только лишь по дёнеру, да и то это было около полудня! А сейчас - почти полночь. Искусство, конечно, насыщает, но не до такой степени, - нам срочно необходим ужин! У Марулла тоже требовательно урчало в животе, так что он был солидарен со своим другом. Он, конечно, мог бы просто убрать голод, однако сегодняшний вечер ему хотелось провести максимально естественно, и он решил потерпеть.
- Просто чудесная поэзия и чудесное исполнение, - искренне сказал сенатор, когда им удалось наконец выбраться из “Дворянского собрания” и они с Лионом отправились по вечерним улицам в сторону освящённого зеленоватыми фонарями “Английского клоба”, расположенного в паре кварталов от них. - Отчего я при жизни пренебрегал этим замечательным развлечением? - Только ли развлечением? - поднял брови Лион. - Ну.. Не знаю, - ответил Марулл, подумав, - я получил огромное удовольствие, да и внутри мне как-то хорошо… Но насколько я бы мог посвятить всю свою жизнь написанию и чтению стихов… Вряд ли, - чистосердечно признался он. - Так и Пушкин не посвящает, - ответил Лион, - хотя, разумеется, они занимают очень большую часть его жизни. Однако он, при всей своей гениальности, понимает, что они - лишь средство, а не самоцель и не относится к ним чересчур серьёзно, как многие умники тут, превратившиеся в замшелых зануд и день и ночь пытающиеся создать шедевр. - И что, не выходит? - спросил Марулл. - Ну… - неопределённо протянул Лион, - я же вам говорил… Здесь - ни у кого не выходит. Даже Пушкин, как видите, читает Онегина, написанного им при жизни.. Гению, очевидно, тоже необходим контакт с небесами…
Друзья подошли к зданию, напоминавшему “Дворянское собрание”, только розового цвета, и были остановлены внушительного вида швейцаром гигантского роста, охранявшего вход. Он выставил растопыренную пятерню навстречу друзьям и раскатистым басом спросил: “Чего изволите-с?” - Отужинать, Степан, отужинать, - с неудовольствием ответил Лион, - и не нужно делать вид, что ты меня не узнал. - Узнать-то, може и узнал, - прогудел Степан, но порядок быть должон! Мало ли хто тут ходют… Этого я ранее не видал! - и страж порядка ткнул мясистым пальцем в сторону сенатора. - Это со мной, - коротко сказал Лион, - а ну поди! Не позорь меня перед товарищем, - и решительно направился ко входу, потянув за собой Марулла. Степан, к удивлению сенатора, препятствовать не стал, и сдвинул массивную тушу, освобождая проход. - Вот ведь… - проворчал Лион, снимая цилиндр и приглаживая волосы, - обязательно надо порисоваться! Ни разу не видал, чтобы он кого-нибудь не пропустил внутрь, да и прав у него таких нет. А гонору! Сенатор тоже снял цилиндр и заозирался вокруг, пытаясь понять, куда его деть. Впрочем, всё оказалось довольно просто, - Лион слегка подкинул свой головной убор вверх и тот растворился в воздухе. Марулл последовал его примеру. Пройдя через просторную приёмную, друзья оказались в большом зале, где за накрытыми столами большими и маленькими компаниями ужинали люди. - Ого, сколько народу, - сказал Марулл. - Четыреста двадцать человек, включая нас с вами - рассеянно ответил Лион, внимательно оглядывая зал и, по-видимому, примериваясь, за какой стол лучше сесть. - Как это вы так быстро посчитали? - изумился сенатор. - Я не считал, друг мой, что вы, - засмеялся Лион. - это старинное правило “Английского клоба” - здесь всегда присутствуют 420 человек. Разумеется, сюда хотят попасть постоянно десятки или даже сотни тысяч, а по большим праздникам - миллионы людей, и у них у всех - представьте - есть такая возможность! Создатели желали сохранить традицию клуба и ограничить членство 420ю членами, как и было заведено в реальности, а Пушкин напротив, говорил, что, мол, хватит с него этого павлиньего чванства и настаивал, чтобы клуб был открыт для всех желающих. Нашли соломоново решение - попасть сюда и впрямь могут все желающие, однако для каждого зал выглядит как заполненный ровно четыреста двадцатью людьми. И все довольны!
- Да, изящно, - согласился Марулл, оглядываясь по сторонам. - Сенатор, постарайтесь не бросаться в глаза, попробуем незаметно пройти вон к тому дальнему столику, мне хочется спокойно поужинать, а там, вроде бы, не сильно шумная публика… Эх, поздно, - с досадой проговорил он и повернулся к какому-то человеку, энергично махавшему рукой, зазывая Лиона за свой стол, - Старик Державин нас заметил… - Махавший по мнению Марулла вовсе не выглядел стариком, а был, скорее, мужчиной средних лет, с открытым, добродушным лицом. Он сидел за длинным столом в компании человек пятнадцати, рядом с ним стояла открытая клетка, а по столу прыгали несколько маленьких птичек и клевали крошки. Человек благожелательно улыбнулся друзьям и похлопал по скамье рядом с собой, где и впрямь было достаточно места для двоих. - Что ж, от судьбы не уйдёшь, - вздохнул Лион, - впрочем, друг мой, говоря по-правде, нам повезло. Не со спокойным ужином, конечно, но с прекрасной компанией, - Вокруг Державина всегда собирается весьма достойная публика. - Он направился к столу, перелез через скамью, устроился рядом с клеткой, и приглашающе кивнул Маруллу. Тот последовал его примеру, обменялся рукопожатием с Державиным, который долго тряс его руку и, похоже, действительно был рад новому знакомству. Впрочем, беседы не состоялось, так как Державина внезапно отвлёк подошедший к столу какой-то сухонький голубоглазый старичок, на котором была надета широкая голубая лента через плечо, а на груди блестели несколько массивных орденов.
- Ответьте мне, молодой человек, чьё это, по вашему, место? - вопрошал старичок у белобрысого верзилы, сидевшего,- а вернее, спавшего слева от Державина, положив голову на стол. Верзила был, очевидно, нетрезв, и, приподнявшись с видимым трудом, попытался сосредоточить блуждающий взгляд на старичке. - Не могу знать, - ответил он в конце концов, оставив тщетные попытки поймать собеседника в фокус и, упав головой на руки, лежащие на столе, вновь захрапел. - Александр Васильевич, чего ты кричишь?- обратился к старичку Державин, - садись вон сюда, наши друзья подвинутся! - И Державин просительно посмотрел на Лиона. - Да, да, разумеется, - засуетился тот, привставая, однако названный “Александром Васильевичем” решительно замахал на них руками. - Не будем мы никого тревожить, Гаврила Романыч - убери отсюда этого немогузнайку! - Ты же знаешь, что я всегда сижу именно здесь! Мог бы и проследить, чтобы моё место никто не занимал! - Ладно, ладно, - проворчал Державин, - в следующий раз установим табличку “Здесь сидит Суворов!” Он потряс верзилу за плечо, без особого, впрочем, эффекта. Тот что-то промычал, пожевал губами и продолжил спать. - Сейчас, сейчас… - Александр Васильевич, не смотри на меня так, освободим тебе твоё место! - Он наклонился к уху спящего и громко сказал: Серёжа! Серёжа, почитай нам что-нибудь! - Эти слова и впрямь оказали магическое действие, белобрысый поднял голову и вполне осмысленно посмотрел на Державина. - Давай, дорогой мой, почитай нам, - повторил хозяин застолья, - только встань вон во главу стола, чтобы мы тебя все видели и слышали. Серёжа послушно вылез из-за стола, сделал пару шагов и, слегка покачиваясь, довольно уверенно застыл. Оказалось, что он совсем небольшого роста и вовсе не так грозен, как показалось Маруллу поначалу. Он помотал головой, словно прочищая разум, а Державин тем временем начал стучать ложечкой по стакану: “Внимание! Внимание! Друзья, прошу тишины! Есенин будет читать!” Имя сенатору ничего не сказало, однако, к его удивлению, зал моментально смолк и замер в ожидании. Белобрысый взял со стола ополовиненный бокал белого вина, однако вместо того, чтобы выпить, плеснул себе в лицо. Глаза его немного прояснились и Марулл поразился их голубизне и глубине. Он тоже замер, глядя на Есенина и приготовился слушать. Тот, словно не замечая сотен людей, смотрящих на него, вдруг улыбнулся каким-то мыслям внутри себя и неожиданно тихо и как-то робко начал:
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Строки были очень просты, там не было никаких заумных слов как у Савина, своей необычайной гладкостью и простотой они напомнили сенатору слог Пушкина, однако, в отличии от него, были словно пропитаны какой-то осенней грустью и тягучей тоской.
Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь…
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
Что-то сегодня все стихотворения кончаются мыслями о смерти, - подумалось Маруллу. Он захлопал в ладоши, вторя аплодисментами раздавшимся в зале, - сказать по-правде, он не ожидал от белобрысого пьянчуги таких чувственных стихов. Есенин тем временем, не обращая никакого внимания на овации, обнаружил, что место, где он сидел раньше, уже занято старичком с голубой лентой, и повёл туманным взором вдоль стола. Марулл подвинулся и приглашающим жестом, как давеча Державин, постучал справа от себя по скамье. Есенину, похоже, было всё равно, где сидеть, он, покачиваясь, подошёл к Маруллу и рухнул на скамью. - Вы замечательно читали! - искренне сказал Марулл. - Ты кто? - словно удивившись, что он не один, спросил Есенин, вновь помотав головой и вперив взгляд в сенатора.
- Я? - Эээ. - Марулл, - сенатора немного покоробило фамильярное обращение поэта, - Сенатор Джордж Питер Марулл, - добавил он веско, - я хотел выразить своё уважение, так как меня весьма тронула Ваша поэзия! - Джордж Питер Марулл, - старательно выговорил Есенин, словно пробуя на вкус это имя, затем сгрёб со стола чей-то стакан с пивом и залпом выпил остаток. Вновь взглянул на сенатора мутным глазом и произнёс: Иди на хрен, Джордж Питер Марулл! - После чего обессилено опустил голову на стол и закрыл глаза. - Что? Что вы сказали? - ошарашенно переспросил сенатор. - Вот какая глухая тетеря, - не открывая глаз пробормотал поэт и, пожевав губами, добавил: Много в жизни глухих тетерь! - после чего окончательно обессилел и захрапел. Марулл, обидевшись, отвернулся от поэта и обнаружил, что Лион уже уплетает какой-то суп из большой деревянной тарелки. Он почувствовал, что тоже зверски голоден и, оглядевшись и не обнаружив никаких официантов, решил не ждать и просто пожелал себе такую же тарелку как у друга. Суп не замедлил появиться и сенатор, мысленно поблагодарив создателей Стихиры, набросился на него с деревянной ложкой.
ГЛАВА 4. УЖИН С ПОЭТАМИ
Утолив первый голод супом, который оказался наваристым борщом со сметаной и укропом, Марулл поглядел на главное блюдо, заботливо созданное для него Лионом - каких-то маленьких птичек, запечённых на вертеле, лежащих на большой тарелке поверх свежих фруктов, с тёплым ароматным чёрным хлебом. Пододвинув к себе тарелку, он украдкой поглядел вокруг, изучая остальных людей, сидящих за столом. Помимо Державина с Суворовым, которые на повышенных тонах разговаривали про какого-то Павла, и, стуча ложками, ели простую кашу с маслом из деревянных плошек, поочерёдно подливая друг другу водку из графина, за столом ещё находились сами Марулл с Лионом, спящий справа от Марулла грубиян Есенин, дальше сидел толстенький усатый мужчина средних лет с неряшливой причёской, который с большим аппетитом налегал на пельмени и водку. Напротив сенатора расположился худощавый русоволосый человек с короткой рыжей бородой и россыпью веснушек на лице, который, видимо, сильно скучал, - задумчиво глядя вдаль и позёвывая, он поочерёдно брал со стола разные предметы и вертел их в руках, а когда дошёл до не пойми откуда взявшейся там бельевой прищепки, зачем-то прицепил её себе на нос.
- Кто это? - шепнул Марулл Лиону, наклонившись к уху друга, чтобы рыжебородый его не услышал.
- О, это замечательная личность, - оживился его друг, отрываясь от своего шампура, с такими же жареными птичками как и у Марулла, - петербургский поэт Алексей Косулин, один из немногих приличных стихотворцев, писавших на стыке тысячелетий.
- Мой современник! - обрадовался сенатор, сообразив, что и он, родившись в начале шестидесятых годов двадцатого века, тоже, жил на стыке веков. - А что он пишет?
- Да так.. всякое.. - неуверенно ответил Лион, - честно говоря, я не знаток его поэзии, хотя и слышал несколько замечательных стихотворений.. Один футбольный цикл чего стоит!
- Футбольный? - удивился Марулл.
- Да, во время Чемпионата Мира в Японии-Корее он на спор делал стихотворные обзоры на каждый матч. Лион на мгновение задумался и шёпотом продекламировал:
Корейцы показали норов,
Но турки показали класс.
Их, турков, бил ещё Суворов,
Ну, и бразильцы пару раз.
Сенатор не смог сдержать улыбку и покосился на Суворова, продолжавшего энергичный спор с Державиным, подёргивая головой так, что задорный седой хохолок у него на макушке раскачивался в такт словам, словно исполняя диковинный танец.
- Разносторонне развитый джентльмен, - похвалил рыжебородого Марулл.
- Да, у него чрезвычайно широкая палитра как жизненных интересов, так и, собственно, стихотворных тем. Очень талантлив, но жутко ленив. Чуть не выиграл у Сирано де Бержерака поэтическую дуэль, из тех, что тут регулярно проводятся.
- Ого! - восхитился Марулл.
- Да, да, - Лион отправил в рот очередного запечённого птенчика и закусил каким-то тропическим фруктом с блюда, - надо признать, однако, что Сирано был… скажем так, не вполне в форме, а Косулин напротив - в ударе, нещадно жалил бедного француза едкими эпиграммами и выглядел явным победителем, однако не вышел на последний раунд, признав своё поражение.
- Ничего себе! А почему?
- Потому что невелика честь обыгрывать де Бержерака, когда он с бодуна. Будь Сирано в кондиции, скатали бы ничью. В реванше так, кстати, и вышло - внезапно подал голос рыжебородый, и Марулл сообразил, что последние фразы были произнесены чересчур громко.
- Простите… - сенатор смутился, - я постеснялся познакомиться с вами напрямую и спросил у друга.
- Без проблем, - ответил Косулин и протянул сенатору руку, - Лёша!
- Марулл, - ответил сенатор, отвечая на рукопожатие.
- Вы можете обо всём спрашивать напрямую, у меня нет никаких секретов, - сказал Косулин, задрал голову и поскрёб ногтем под бородой. Ну, почти нет…- подумав, добавил он.
- Скажите, зачем вы прикрепили прищепку на нос? - не выдержав, Марулл задал наиболее мучивший его в данный момент вопрос..
Косулин нахмурившись, провёл рукой по лицу, покачав головой, снял своё украшение и бросил на стол. - Дурацкая привычка, ещё со школы, - самокритично сказал он, - когда задумываюсь о чём-то, всё время что-нибудь в руках верчу. Как-то раз во время вечера поэзии на природе, нацепил себе на нос какой-то листик, а меня кто-то сфотографировал..
- И что? - заинтересовался Марулл.
- Что-что, - с досадой махнул рукой Косулин, - мой издатель все мои сборники с тех пор публиковал с этой дурацкой фоткой… - Но ничего не поделаешь, - поэт развёл руками и рассмеялся. - В общем, извините, если смутил...
- Нет, нет, всё хорошо, - сенатор почувствовал расположение к искреннему Косулину, - у меня тоже куча дурацких привычек есть. Кофе, вон, сам себе варю до сих пор…
- Бывает, - посочувствовал Маруллу новый знакомый.
- Алексей, вы не могли бы мне немного рассказать о людях, которые сидят за нашим столом?- попросил Марулл, краем глаза заметив, что Лион вновь увлёкся беседой с Державиным. - Я тут впервые, и практически никого не знаю!
- Да ладно! - изумился Косулин. - Впервые на Стихире? - Вот это и впрямь - редкость! - Конечно, с удовольствием вам расскажу…
- Кстати, давно хотел узнать, - перебил его Марулл, - почему все говорят “на Стихире”, а не “в Стихире”.
- Ну, во-первых, далеко не все, - ответил рыжебородый поэт, отхлебнув мутного пива из большой кружки, - это для некоторых весьма принципиальный момент! “Стихира” названа так в честь одноимённого интернет-сайта, где, кстати, и я в своё время издавался, до определённых событий… Впрочем, это неважно. Так вот, мы ведь говорим “прийти на сайт”, верно?
- Ну да, - кивнул Марулл
- Так вот. Оттуда и пошло, - “на Стихиру”, “со Стихиры” и так далее. Есть тут, впрочем, всякие принципиальные зануды, ратующие за чистоту языка, которые упорно пытаются заставить всех говорить “в Стихиру”, “из Стихиры”... Не приживается, - вздохнул он и вновь приложился к пиву.
- Ясно, спасибо, - кивнул сенатор, которому вдруг тоже захотелось пива и он создал для себя большую запотевшую кружку как у своего собеседника. Затем, подумав, добавил такую же и для Лиона. - Так кто же ещё тут сидит за нашим за столом, Алексей?
- Ну, вот рядом с Сергеем Есениным - усатый - это мой современник, Дмитрий Рыков,. Ну, может, не главный поэт поколения, но очень крут! - сказал Косулин. - Но вы же не можете его не знать? Или?
- Увы, - покачал головой сенатор, - я полный профан в поэзии.. Вот только сегодня впервые услышал о Цветаевой, послушал сонеты Шекспира…
- В переводе Маршака, надеюсь?
- Да, мне друг сказал, что только в этом переводе и надо слушать. Да и Пушкина я слышал первый раз, - признался новому знакомому Марулл.
Тот, однако, похоже, не удивился.
- Вы же британец? - спросил он, и после утвердительного кивка сенатора, продолжил: если при жизни Вы не знали русского языка, то и смысла читать Пушкина никакого не было.
- Теперь я это понимаю, - согласился Марулл. - Так скажите, друг мой, чем же известен Дмитрий Рыков?
- Вместо ответа, Косулин перегнулся через стол и обратился к сосредоточенно жующему усачу: Дмитрий Львович, вы не порадуете нас чем-нибудь? У меня тут новый знакомый, который Вас еще не слышал.
Рыков сосредоточенно дожевал пельмень, промокнул губы салфеткой и лишь после этого поднял взгляд на Косулина.
- Отчего бы не прочесть? - сказал он. - Как раз подумывал… Есть у меня одна безделица… Свеженькое… - И Рыков задвигал тучным телом, отпихивая навалившегося на него во сне Есенина, чтобы встать со скамьи.
Пока тот вставал, Косулин быстро объяснил Маруллу: Дмитрий Львович один из немногих. кто продолжает писать тут стихи.
- Получается? - удивился Марулл.
- Не очень, - шёпотом ответил Косулин. - Переделывает старые. Но так как старые у него - ого-го, то иногда выходит что-то более-менее пристойное.. Послушаем.
Рыков тем временем поднялся и начал откашливаться. Сотрапезники Марулла прервали все разговоры и обратили доброжелательные взоры на поднявшегося Рыкова. Похоже, стихи здесь были в абсолютном приоритете перед всем остальным, и как только кто-то собирался их читать, все моментально переключали внимание со своих дел. Рыков ещё раз откашлялся и, стоя прямо, как оловянный солдатик, громко и быстро, без всяких пауз, продекламировал:
Сейчас, конечно, совестно, -
По жизни, стоя в ряд,
Рассказывали повесть нам:
Мол, будет город - ад!
Мы думали, вороны,
Оставив все понты,
Что если нас хоронят,
То нам уже кранты.
Ни золота, ни хлеба
С собою ни куска.
Нам выданы на небо,
Иль в пекло пропуска,
Профессор или чмоня, -
Прогнозы тут просты,
Когда ты двинешь кони,
Здесь будешь только ты.
Пора признать спокойненько,
Оставив торжество,
Что кроме нас, покойников,
Тут нету никого.
Кропаю я без просыпа
Стихи на всякий лад,
Здесь нет другого способа
Забыть что город - ад.
Возьми любую ноту,
Да только не мечтай! -
Нам, сирым, не дано тут
Устроить город - рай.
Не дожидаясь аплодисментов, Рыков быстро сел на место и сунул в рот сразу несколько пельменей. Марулл, как и остальные за столом, захлопал в ладоши. Ему пришлось сильно напрячься во время исполнения, чтобы успевать мыслью за быстро говорящим Рыковым, но стихи ему понравились. Он хотел было поблагодарить усатого поэта, однако вспомнил своё недавнее выражение благодарности Есенину и решил обойтись без него, тем паче тот был весьма увлечён едой, и, казалось, вовсе не ожидал реакции, будто и не читал только что никаких стихов.
Косулин тем временем перегнулся через стол и громко продолжил представление сотрапезников, скосив глаза на соседа справа, - ну а это - Женя Евтушенко, про него можно особо и не рассказывать.
- Тоже поэт?
- Да какой там поэт, - хмыкнул Косулин - Так, конъюнктурщик, вроде Некрасова, - эти слова он произнёс нарочито громко, и сидящий по другую сторону от него степенный лысый мужчина с жиденькой козлиной бородкой, прислушивающийся к их разговору, мгновенно стал пунцовым от возмущения и стукнул кулаком по столу, - Косулин! Что вы себе опять позволяете? Если вы ныне собираете больше слушателей нежели я, это не значит…
- Полно, полно, Николай Алексеевич, - смеясь прервал его петербуржский поэт, - шучу я. Шучу! Вы ж меня знаете! Я чрезвычайно ценю Вашу поэзию. Чего стоит одно лишь:
“Умом Россию не понять,
Аршином общим”...
При этих словах собеседник Косулина отчего-то побагровел ещё больше, вскочил со скамьи и, бросив на него гневный взгляд, демонстративно выхватил из воздуха цилиндр и удалился.
- За что ты так, Лёша? - миролюбиво проговорил поэт, названный Евтушенко, вступая в разговор. Его, похоже, вовсе не обидело то, как он был представлен Маруллу.
- За то. - коротко ответил Косулин и в его глазах блеснул какой-то злой огонёк. - Не люблю приспособленцев.
- Дык я тоже приспособленец, - развёл руками Евтушенко, - а меня ты любишь, я знаю!
- Ты, Женя - лицемер раскаявшийся, - твёрдо сказал Косулин, взглядом наполняя свою кружку с пивом до краёв. - А Некрасов - нет! Вот когда начнёт к себе относиться хоть с небольшой иронией, тогда и поговорим. А то носит себя как сокровища британской короны, боится достоинство расплескать. Спекулянт рукописями хренов!
- Не тебе, желторотому, стариков тут учить! - раздался вдруг строгий голос Державина, который, как оказалось, разыгравшуюся сцену заметил. - Ты, Косулин, место своё знай! Поди есть тут кому без тебя Некрасова уму-разуму учить. И таких - не более десятка наберётся. А у тебя - нос не дорос. Ступай-ка - извинись!
- Косулин недовольно засопел и уткнулся носом в кружку.
- А ну! - прикрикнул на него Державин и слегка хлопнул по столу ладонью.
Авторитет его был, по-видимому, непререкаем, так как Косулин безропотно слез со скамьи и отправился догонять обиженного Некрасова.
Его место сразу же занял проходивший мимо мужчина с гитарой, висевшей за спиной. Бережно облокотив её о скамью, он, подняв руку, хриплым голосом поприветствовал всех сидящих за столом и с видимым удовольствием налёг на появившийся перед ним суп в огромной тарелке, к котором плавали какие-то внутренности, - довольно неаппетитные на вид по мнению сенатора.
- Ба, новое лицо! - проговорил новоприбывший, глянув на сенатора и с хлюпаньем втянул суп со здоровенной ложки. - Тоже поэт, небось?
- Нет, - смутился сенатор, - совершенно не поэт.
- А чего так? - удивился его собеседник и даже перестал хлебать суп.
- Да вот.. Не дано, наверное…
- Дано, не дано, - пока не начнёшь писать стих, не поймешь.. Плох он или хорош, - хмыкнул хриплый и вновь принялся за суп.
Марулл подумал, что и вправду чего-чего, а стихов он писать никогда не пробовал. Вдруг у него действительно есть талант? Вернее, был.. Но, похоже, начинать здесь, увы, уже поздно, - он был склонен доверять словам Лиона о том, что для по-настоящему стоящих произведений, одних способностей мало, и нужно некое вдохновение свыше. Сенатор вздохнул и внимательно посмотрел на гитариста, с видимым удовольствием продолжающего трапезу. Заметив это, тот улыбнулся Маруллу.
- Нет ничего лучше, чем супчик горяченький, да с потрошками, а?
Сенатор вежливо кивнул, стараясь не смотреть в тарелку собеседнику, откуда он уже выхлебал почти всю жижу, обнажив кучу каких-то кишок на дне. Переведя от неё взгляд в сторону, Марулл решил сменить тему и сказал, глядя на гитару: удивительно видеть здесь этот инструмент!
- Чего ж тут удивительного? - спросил хозяин гитары, не отрываясь от тарелки - самый что ни на есть замечательный инструмент!
- Да, конечно. - Но он ведь не средневековый! - У вас из-за него не было тут неприятностей?
- Тю! - засмеялся новый знакомый Марулла, - Не средневековый, конечно! Гораздо более древний. Про него ещё в Библии написано! Там моя гибкостанная красавица была упомянута под псевдонимом “киннор”, на ней, вроде, ещё царь Давид играл!
У сенатора по этому поводу были некоторые сомнения, однако он не стал спорить, а вместо этого сказал:
- Да, вы правы.. Я вот вспомнил, мне друг рассказывал, даже Гомер здесь освоил гитару и себе аккомпанирует
- Ага, освоил - мотнул головой собеседник Марулла, наклонив тарелку и выскребая из неё остатки, - я его и научил! Да ещё как научил, - играет не хуже меня!
- Это не сложно, Володя, - вступил в разговор Лион, улыбаясь.
- Ох уж эти, французы… схлопочешь ты у меня когда-то, друг мой ситный! - не обидевшись, ответил гитарист.
- Споёшь?
- Поел - чего ж не спеть? - не стал ломаться Володя, тщательно вытер руки салфеткой и взял в руки гитару. - Пожелания есть, господа хорошие? - крикнул он весело, крутя колки гитары и щипая струны, чтобы проверить строй.
- Есть, есть! Цыганскую! - раздался громкий крик, и Марулл увидел Косулина, который бегом возвращался к столу, намереваясь устроиться рядом с исполнителем.
- Ну? - строго спросил его Державин.
- Да! Извинился и покаялся, и “в студёную пору” прочитаю, если нужно, дайте лишь Владимира Семёновича послушать, - умоляюще проговорил Косулин.
- Садись, раз извинился, - милостиво позволил Державин, - и гляди у меня, Алексей, тут тебе не балаган, - ещё раз кого за моим столом обидишь - посажу другой раз ужинать с Горьким и Михалковыми, ясно тебе?
Угроза, по-видимому, была очень весомой, так как Косулин часто-часто закивал, ухитрившись при этом весело подмигнуть сенатору, после чего взглядом, полным обожания, уставился на приготовившегося петь Володю.
Тот провёл пальцами по струнам и запел:
В сон мне - желтые огни,
И хриплю во сне я:
- Повремени, повремени, -
Утро мудренее!
Но и утром всё не так,
Нет того веселья:
Или куришь натощак,
Или пьешь с похмелья.
Хриплый голос певца плыл над головами слушателей, гости за соседними столами смолкли, затем утих и весь остальной зал.
В церкви смрад и полумрак,
Дьяки курят ладан.
Нет! И в церкви все не так,
Все не так, как надо.
Певец, казалось, слился со своим инструментом, слова вплетались в музыку, и искусной вязью опутывали слушателей, не позволяя отвлечься, обратить внимание на что-то другое. Володя в последний раз ударил по струнам и сразу заглушил их ладонью, резко закончив песню. Простые слова и незатейливая цыганская мелодия оказали на сенатора какое-то магическое действо, - Марулл толком не смог и вспомнить, о чём, собственно, была песня, но сердце его беспокойно билось, а душа была взбудоражена подобно вспугнутой птице. Он присоединился к аплодисментам, искренне радуясь, что ему так повезло с соседями по столу. Лион тоже улыбался и, похоже, чувствовал себя вполне счастливым, поглядывая на друга.
- А что ты, Лёха, опять с Некрасовым-то не поделил? - спросил Володя, откладывая гитару в сторону.
- У нас с ним возникли разногласия нравственного характера, Владимир Семёнович - уклончиво ответил Косулин.
- Нравственность - дело неподсудное! Не знаешь - судить не смей! - вдруг резко сказал до сих пор молчавший долговязый коротко стриженный мужчина с папиросой в зубах, сидящий с краю стола.
- Знаем, знаем, неподсудное. Судить за нравственность не смеем, тёзка, не волновайся - хохотнул Володя, отчего-то вогнав этими словами долговязого в краску.
- Что смотришь? - с досадой обратился тот вдруг к Маруллу, опасаясь, по-видимому, вступать в спор с гитаристом, - ешь свои ананасы и своих рябчиков!
- Да, извините, - оробел от неожиданной атаки сенатор и послушно обратил взгляд к своей тарелке.
Долговязый, гневно сопя, встал из-за стола, сунул руки в карманы штанов, с вызовом оглядел сидевших, а затем резко развернулся и, не прощаясь, направился восвояси. Это, впрочем, не вызвало у присутствующих никакой реакции, все продолжили - кто свою трапезу, а кто - беседу. Съев последнего рябчика и отвалившись от стола, Марулл вдруг почувствовал, что очень устал и хочет домой.
- Друг мой, - обратился он к Лиону, - вы простите, но у меня совершенно нет сил для продолжения вечера. Вы не против, если мы отправимся домой?
- Не против, вовсе не против, - согласно закивал головой Лион, - я удивлён, что вы вообще так долго продержались! Столько впечатлений для первого раза, думаю, более чем достаточно. Я, правда, хотел ещё заглянуть к Пастернаку, но, полагаю, мы ещё когда-нибудь сюда заглянем. А представление о том, как устроен здешний мир у вас, полагаю, вполне сложилось.
- Вполне, - согласился Марулл, и, не желая огорчать друга, добавил: - но на одного поэта у меня ещё силы найдутся, давайте напоследок заглянем к вашему Пастернаку. Или, быть может, есть шансы встретить его здесь, в ресторане?
- Кого, Бориса Леонидовича? - засмеялся Косулин, услышав слова Марулла, - ни в коем разе! Он жуткий домосед. Если не возражаете, возьмите меня с собой, я тоже устал от шумной компании и с удовольствием прогуляюсь.
- Что ж, тогда будем отправляться, - сказал Лион, - берите цилиндр, да идёмте, сенатор, благо уходить отсюда принято по-английски, вам, как лондонцу, не привыкать.
Марулл не возражал. Он вышел из-за стола, напоследок окинул сидящих за столом новых знакомых взглядом, и обнаружил, что и впрямь никто не обращает на уход Марулла никакого внимания, - только гитарист Володя дружелюбно подмигнул ему на прощание, на миг отвлекшись от Евтушенко, которому только что, видимо, дал автограф, размашисто написав что-то на белой салфетке.
Косулин тоже пружинисто вскочил со скамьи и первым пошёл в сторону выхода.
Выйдя на улицу, Марулл с удовольствием вдохнул полной грудью свежий ночной воздух. Жизнь на улице, впрочем, била ключом - то тут, то там слышался весёлый смех, люди собирались небольшими группами, чтобы послушать очередного поэта, однако у сенатора и вправда уже начала побаливать голова и он весьма обрадовался, увидев что Лион и его новый знакомый свернули с широкой, освещённой фонарями дороги в тихий переулок с редкими прохожими, а затем и вовсе направились в сторону виднеющегося в отдалении леса. Через лес вела тропинка, хорошо освещённая жёлтыми мерцающими фонарями, вокруг которых роились ночные мошки. Шедшие впереди Лион с Косулиным вполголоса о чём-то разговаривали, видимо, поняв, что Маруллу хочется отдохнуть от беседы после столь наполненного впечатлениями дня. Шум города постепенно стихал и воздух наполнили звуки ночного леса - стрёкот цикад, сверчков, уханье совы и шорохи лап и крыльев других лесных обитателей. Прямо перед ними на тропинку вперевалочку вышел ёжик, будто с картинки из детской книжки - с наколотым на иголки грибом-подосиновиком, строго посмотрел остановившихся друзей, громко фыркнул и важно проследовал дальше по своим делам. - Как же всё-таки хорошо, - подумалось Маруллу, - чудесный мир, с замечательными, талантливыми людьми, - и у меня есть целая вечность, чтобы познакомиться со всеми!
Он нагнал своих спутников и, убедившись, что не перебивает никого из них, сказал: Алексей, мне пришла в голову одна ужасная мысль!
- Какая же? - удивился поэт, повернув к нему голову и слегка замедлив шаг.
- Мы с вами знакомы уже пару часов, я столько всего лестного о вас узнал, однако так и не услышал ни одного Вашего стихотворения! Разумеется, за исключением футбольного четверостишия про турков и Суворова.
Косулин улыбнулся: Это и впрямь ужасно, однако, поправимо!
- Если, конечно, Вас не затруднит скрасить нашу дорогу, - добавил сенатор.
- Что вы, дорогой Марулл, - поэтов тут - как собак нерезаных, а вот со слушателями - весьма туго.. Это - страшный дефицит, и местные готовы оравой бегать за туристами, чтобы хоть кому-нибудь скормить свою графоманскую пачкотню. А вы вот - сами лезете в петлю!
- Алексей, конечно, скромничает, - вступил в разговор Лион, - уж он-то в слушателях недостатка не испытывает - слыхали, как Некрасов жаловался, что у Косулина больше поклонников на Стихире?
- Больше чем у Некрасова - невелико достижение, - хмыкнул Косулин. - C большим удовольствием Вам почитаю, дорогой Марулл, однако сразу предупреждаю, что по мнению некоторых - и он бросил выразительный взгляд на Лиона - читаю я неважно, не так ли?
- Не так, - ответил Лион, мерно постукивая своей тростью по тропинке, - читаешь ты, Алексей, не неважно, а отвратительно, и если бы не качество твоих текстов…
- Ладно, ладно, - прервал его Косулин, - я не волшебник, я ещё только учусь. Впрочем, вы меня давно не слышали, я с недавних пор беру уроки у Станиславского.
- Это вселяет некую надежду, - милостиво произнёс Лион, - что ж, давай что-нибудь из раннего?
- Хм.. идти нам не так далеко, Одиссея, пожалуй, не осилим, - задумчиво проговорил Косулин, вороша и подкидывая ногой при каждом шаге осенние листья, ковром покрывающие тропинку, - а вот давайте и впрямь из самого раннего. Когда я был, горяч, молод и глуп.. Да, глуп, зато молод и горяч, - улыбнулся он каким-то мыслям, и прямо на ходу начал декламировать, как показалось Маруллу, вовсе не так уж и плохо, -
Господин Здравый Смысл, протяните мне Вашу ладонь.
Мы на ты? Хорошо. Я умею не чувствовать боли.
Но пойми, господин, я так долго просился на волю.
И, увы, господин, слишком долго тушил свой огонь.
Господин Здравый Смысл, не плети мне символику мира.
Чем судьба символичней, тем проще распутать мотив.
Я давно позабыл, как читается слово «прости»,
И, пойми, господин, я забыл, как творятся кумиры.
Господин Здравый Смысл, отпусти и меня и грехи.
Чем греховнее мир, тем смешнее удерживать душу.
Может быть, я и дам тебе слово не делать стихи,
Но пойми, господин, я его без сомненья нарушу.
- Как здорово! - воскликнул сенатор и захлопал в ладоши, обнаружив при этом, что где-то оставил свою трость. Лион тоже отвесил поэту несколько скупых хлопков и сказал: Что ж, Станиславский - молодец, слепил что-то более-менее приличное из имеющегося материала…
- Ха-ха, - сказал Косулин, - ну раз так, слушайте ещё! Кошачье..
Заворачивает жизнь в сторону подъезда -
Остальные восемь штук съедутся к утру.
Небеса над головой - разве это бездна?
То ли дело на земле, если я умру.
На эльфийских кораблях не найдётся места
Да и что я там забыл - на чужом пиру.
Если ты - моя жена, кто моя невеста?
Приходи ко мне рыдать, если я умру.
Скрип оваций по стеклу, очередь за пивом.
Заворачивай судьбу, я её беру.
Всем охота жить грешно, умирать красиво,
Но и это не беда, если я умру.
Дальше тикают часы - а куда им деться?
Жизнь и ласковая смерть едут в номера.
Раздевается река и впадает в детство.
Даже если я умру, ты не умирай.
Последние строки Косулин произнёс, когда спутники уже подходили к аккуратному уютному домику, освещённому несколькими гирляндами.
- А ничего, что мы ночью? - вдруг сообразил Марулл, - времени-то уже…
- Что Вы, сенатор, - усмехнулся Лион, - Вы вновь забываете, где мы находимся.. Мы пришли именно в тот момент, когда Борис Леонидович, очевидно, готов нас принять..
- Только нас? - уточнил Марулл, оглянувшись по сторонам, - других желающих навестить Пастернака поблизости не наблюдалось. Да и окна в домике были тёмными, - похоже, ваш любимый поэт не пользуется особой популярностью!
- Борис Пастернак - один из самых популярных поэтов Стихиры с миллионами поклонников, - ответил за Лиона Косулин, - хотя, на мой взгляд, он написал не так много гениального…
- Как это “немного”? - вскинулся Лион, - А “Свеча горела”, а “никого не будет в доме”, а “февраль”, а…
- Ладно, ладно, - поднял руки Косулин, будто бы защищаясь, - ну, просто, не мой любимый поэт…
- А то, что народу не видно, - продолжил Лион, - так это потому, что Пастернак не читает толпе.
- Как это? - удивился Марулл.
- Он встречает человека, - ну, максимум, нескольких одновременно, - и читает то, что считает важным именно для них и именно в этот день. Так что, не сомневайтесь, что и нас он ждёт и сперва побеседует с нами, посмотрит в глаза, и лишь тогда выберет, чем именно поделиться. Сейчас убедитесь, - он всегда встречает гостей на крыльце, - вот мы обойдём дом…
С этими словами, Лион, Косулин и сенатор обогнули жилище Пастернака и Марулл увидел тёмное крыльцо, на котором, однако, никого не было.
- Странно…- нахмурился Лион, замедляя шаг. - Впервые такое…
Подойдя к крыльцу ближе, Марулл заметил в полумраке чуть шевелящийся на ночном ветру небрежно прилепленный к двери белый лист бумаги, на котором было что-то написано. Его спутники, видимо, тоже его заметили и сенатор увидел как они, не сговариваясь, обменялись тревожными взглядами. Лион бросился вперёд, взбежал на крыльцо, прочитал надпись и, словно обессилев, привалился спиной к двери, невольно загородив бумагу от сенатора.
- Так и есть, - упавшим голосом сказал он, бросив на Косулина взгляд, испугавший Марулла до глубины души, - в нём сенатор увидел бескрайнюю тоску, бессилие, отчаяние… Бросив взгляд на молодого поэта, он увидел, что и на его лицо словно легла какая-то мрачная тень.
- Что? Что? - не сдержался Марулл, с испугом глядя то на одного, то на другого. Так как оба не отвечали, поникнув, словно придавленные какой-то огромной бедой, сенатор бросился к Лиону и начал трясти друга за плечи, словно пытаясь вытрясти его из этого состояния. - Лион! Да что с вами? Не пугайте меня, умоляю вас! - Марулл был до крайности взволнован, - в таком состоянии он не видел своего друга никогда, да и никого, собственно, не видел со времён своей земной жизни. Здесь просто не могло, не имело права произойти ничего, что привело бы человека в такое отчаяние, которое Марулл читал на лице Лиона теперь.
- Взгляд его друга наконец немного прояснился. Будто бы не замечая сенатора, он резко выпрямился и взглянул на Косулина. - Нужно спешить, - проговорил он.
- Вы уверены, что стоит? - с сомнением спросил тот.
- Да, уверен. А вы как хотите, - Лион решительно поднял руки и, видимо, лишь сейчас вспомнив о присутствии Марулла, взглянул на него: - простите, друг мой, простите… Я не могу не пойти.. Вы со мной? У нас очень мало времени…
- Что? Да, конечно. Куда? - и Марулл почувствовал, что волей Лиона они переносятся куда-то в другое место, за пределы этого полигона. В последний момент успев кинуть взгляд на лист бумаги, который больше не закрывал Лион, он успел прочитать два слова, резким почерком выведенные на листе: “Не провожайте”.
А потом вокруг всё померкло.
ГЛАВА 5. СЕРДЦЕ ПАСТЕРНАКА
Сенатор, Лион и Алексей стояли посреди пустыни. Не классической пустыни, жаркой и покрытой песком, с редкими кустами саксаула и перекати-поле, подобно той, что он видел в Неваде, а просто посреди огромного бескрайнего, подёрнутого на горизонте синеватым туманом НИЧЕГО. Грунт под ногами тоже отливал какой-то бледной голубизной, воздух был тяжёл и прохладен, над головой нависали свинцовые облака. Марулл отчего-то сразу понял, что здесь не бывает солнца. Нет дня и ночи, нет жары и нет холода… Вечное бесстрастное сегодня, над которым неподвластно даже время. Сенатор почувствовал себя крайне неуютно, ему захотелось оказаться как можно дальше отсюда, однако, он всё же подавил это желание усилием воли и направил свой взор туда, где, казалось, сходились все нити этого странного, негостеприимного, жуткого места: в паре десятков шагов от них стояли Врата.
Марулл сразу узнал их, вспомнив описание Неглядова: серая арка, чуть выше человеческого роста, с закруглённой вершиной, стоящая на небольшом постаменте. К арке вели четыре ступени. Никаких украшений, резьбы. И ничего золотого. Просто арка. Клубящееся серое ничто внутри. Окончательное решение всех вопросов. Полное и безоговорочное. Без обмана. Без компромисса. Без возврата.
Это знание скользнуло сенатору в разум, стоило лишь взглянуть на врата. Видимо, создатель Врат, позаботился о том, чтобы каждый, оказавшийся здесь, точно знал, на что решается, если захочет войти. А вернее - выйти…
Марулл опустил взгляд и обнаружил, что Врата стоят в центре ровного круга серого цвета, метров десяти диаметром. Перед этим кругом стоял высокий худой мужчина в пальто и смотрел на Врата, держа в отставленной в сторону руке широкополую шляпу. Он медленно повернулся к ним и, узнав Лиона и Косулина как-то робко, словно извиняясь, улыбнулся. Сенатор тоже узнал это скуластое лицо, - он вспомнил, что где-то его уже видел, и память услужливо подсказала - в эффектном подарочном издании “доктора Живаго”, когда-то подаренном кем-то из коллег, которое Марулл раскрыл лишь один раз - собственно, в сам День Рождения, пролистал пару страниц, да так никогда и не прочитал, поставив на видное место на книжной полке в гостиной. Впрочем, из книг, стоящих там, сенатор едва ли прочёл больше пары десятков.. А вот лицо Пастернака, с фотографии в начале книги, - запомнил…
Они подошли немного поближе и встали напротив поэта.
- Пришли, - сказал тот как-то очень просто и тепло.
- Прости, - ответил Лион и Марулл увидел слёзы на глазах своего друга, - мы не могли не прийти.
- Мы видели записку, - сказал Косулин, - я говорил, что не стоит…
- Он не понял, - сквозь слёзы улыбнулся Лион.. - Он ещё совсем мальчик.
Пастернак ласково посмотрел на Косулина: Если бы я не хотел, чтобы вы пришли, разве вы могли бы прийти и застать меня здесь? Я очень надеялся увидеть вас, - тебя, Лион, и тебя, Алексей. Я не знаю вашего друга, но и ему я рад.. Я рад каждому, кто пришёл.. - Поэт помял в руках свою шляпу, - представляешь, Лион, пришли сотни тысяч! Может быть, миллионы. Марулл удивлённо поднял голову, окинул взглядом пустынный ландшафт вокруг, и вдруг вспомнил, что говорил ему его друг: Пастернак не читает толпе.
Видимо и попрощаться он пожелал с каждым отдельно. Отчего-то Марулл совершенно ясно осознавал, что это именно прощание. Уже по-настоящему. Борис Пастернак уходит туда, откуда никогда не вернётся. Уходит сам, осознанно, спокойно и непреклонно.
Все молчали. Лион беззвучно плакал, не скрывая слёз. Косулин угрюмо молчал, глядя в сторону. Марулл стоял и думал о прошедшем дне, - о Стихире, поэтах, весёлом застолье, жизнелюбии Маршака, Пушкина, усача Рыкова, с аппетитом уплетавшего пельмени, - безграничности возможностей нынешней жизни, о самой жизни… - Как можно осознанно от этого всего отказаться? Он не понимал… Он почувствовал некую досаду на Пастернака, который испортил такой замечательный вечер, омрачил праздник жизни, - такой прекрасной, манящей, обещающей целую вечность в радости, общении, постижении разных истин, шутливых споров с друзьями, жизни, в которой нет места болезням, горю, войне, неудачам… И вот, перед ним стоит этот грустно улыбающийся человек и мнёт в руках свою смешную шляпу, и глаза самого сенатора отчего-то наполняются горькой солью…
- Простите, - тихо проговорил Пастернак, будто услышав его мысли…
- Почему? - не выдержал сенатор, - почему Вы это делаете?
- Простите, - ещё раз проговорил поэт, виновато опустив голову и продолжая комкать узловатыми пальцами свой головной убор.
Они ещё немного постояли так, молча. Марулл силился найти хоть какие-то слова чтобы прервать неловкое молчание, и не находил. Похоже, остальные чувствовали себя так же. Почувствовал это и Пастернак. Подняв глаза, - печальные и виноватые, он неуклюже надел на себя помятую шляпу и, развернувшись, вступил в серый круг. Маруллу показалось, что он слышит тихий звук, похожий на перезвон колокольчиков. Впрочем, возможно это ему просто показалось. Вокруг шумел ветер, пустыня раскинулась вокруг на все четыре стороны света, - откуда тут взяться колокольчикам?
- Постой, Борис, - сказал Лион и Пастернак сразу остановился и вновь развернулся к ним лицом, словно ожидал и надеялся, что его окликнут.
- Ты нам должен.
- Должен? - грустно улыбнулся поэт. - Да, наверное.. Я стольким остаюсь должен, дорогой Лион… Боюсь, вам придётся с этим жить, мой друг. Я вряд ли успею рассчитаться.
- Не нам, - покачал головой Лион, - ему, - и он указал на сенатора, - вот человек, который ещё не слышал твоих стихов.
- О, Лион, - тихо засмеялся Пастернак, - миллионы людей не слышали моих стихов, - и чувствуют себя совсем неплохо.
- Но не из тех, кто пришёл тебя провожать, - возразил Лион.
- Это верно… верно… И всё же я не должен, - в голосе поэта прорезались какие-то не слышанные сенатором ранее нотки, - я всю жизнь был кому-то должен, был должен и в смерти. И живым, и мёртвым.. Я хочу туда, где я не буду никому должен, - проговорил он. И внезапно смягчившись, снова улыбнулся: Я не должен, но я прочитаю стихи вашему другу. Я очень люблю стихи. Люблю их читать.. Я мог бы сказать, что мне будет их не хватать, но это было бы неправдой…
Маруллу показалось, что поэт сейчас продолжит свою мысль, но тот глубоко вздохнул, посмотрел на сенатора своими глубокими тёмными глазами и начал читать:
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Aвва Oтче,
Чашу эту мимо пронеси.
Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.
Пастернак развернулся, взошёл на постамент. Марулл подумал, что это стихотворение, чем-то необьяснимо потрясшее его до глубины души, - дочитано до конца. Однако, уже у самых Врат, поэт вновь повернулся к ним и закончил:
Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить – не поле перейти.
Он сделал шаг, исчезая в проёме арки, и сенатор Марулл почувствовал, что Бориса Пастернака больше нет.
ГЛАВА 6. НЕГЛЯДОВ И ПУСТОТА
Маруллу было плохо. Вернее не так. Плохо не было. Было как-то… Пусто что-ли. Не плохо. Не хорошо. Никак. Сенатор сидел у себя в саду, бессмысленно глядя на опадавшие с клёна листья. Наверное, ему хотелось осени. А впрочем, скорей, было безразлично.
Хотя, если вдруг настала осень, то, наверное, всё-же по желанию Марулла? Значит, чего-то, видимо, всё же хотелось. Сенатор глубоко вздохнул, откинулся на спинку плетёного кресла - качалки и прикрыл глаза. Вновь почувствовал беспокойство Лиона, настойчивое желание увидеться, и мимолётным волевым движением отогнал его, полностью закрывшись. Видеть и слышать друзей не хотелось уже много дней. Впрочем и быть одному тоже уже не хотелось. Марулл почувствовал раздражение и это, как ни странно, его обрадовало, - хоть какая-то эмоция. Впервые с того самого дня, как он посмотрел в глаза человеку, совершенно необъяснимо отказавшемуся от всего, и шагнувшего в серую арку мутного ничто, изчезнув навсегда. Отчего-то Марулл точно знал, что это было по-настоящему. Бесповоротно. Окончательно. Без шанса на то, чтобы передумать, чтобы вернуться.
И его пугало то, что это было решение, к которому никто не вынуждал, которое было столь непонятным, необъяснимым.. Как можно отказаться от жизни, имея всё? Абсолютно всё? Получается, загадочный Творец словно бы пытался доказать своему творению, что смысла жизни нет абсолютно никакого? Что даже имея полноту власти, времени, могущества, - нет ничего, что может оправдать эту самую жизнь, что может наполнить её смыслом? Он бросил неприязненный взгляд на томик Библии, лежащий на садовом кресле. Книга была заложена на третьей странице. Дальше в постижении смысла жизни сенатор продвинуться не смог, завязнув уже на второй главе книги “Бытие”.
- Ну уж нет уж, - проворчал Марулл сам себе под нос, решительно вставая с кресла, - для меня-то уж смысл есть. Если его не смог найти Пастернак и ещё куча неудачников, это вовсе не значит… Ясно? - спросил он непонятно кого, хмуро глядя на клён.
Клён не ответил Маруллу, качая головой.
Тот ещё немного постоял перед деревом, словно и вправду ожидая, что клён вступит в беседу, а затем направился в дом. Там он сел перед камином, положил ноги на удобный пуфик и вновь глубоко вздохнул. На этот раз, однако, не тяжело и безнадёжно, а скорее, с облегчением. Стоило лишь принять решение жить дальше, и тёмные, депрессивные мысли, словно испугавшись, начали стремительно покидать сознание сенатора.
- Мы ещё всем покажем, - проговорил Марулл и неожиданно для самого себя улыбнулся. Друзей, правда, видеть всё ещё не хотелось, однако одиночество Маруллу начинало наскучивать и он, лениво взмахнув рукой, образовал большой экран наподобие того, что видел дома у Лиона, и, откинув голову, устремил взор на появившегося там журналиста Неглядова.
- Добрый вечер, это вечерний экстракт, - начал тот неспешно, как обычно, расслабленно развалясь в кресле и чётко артикулируя каждое слово, - самые важные, если их в принципе можно считать важными - новости, события и другая бессмысленная суета, окружающая меня и вас, мои наивные доверчивые зрители, до сих пор надеющиеся обнаружить смысл в окружающей нас… хмм… действительности. Охотники за этим самым смыслом здесь имеют не больше перспектив, чем надеющийся достичь успеха золотоискатель, избравший себе профессию проктолога.
Марулл хмыкнул и устроился поудобнее. Неглядов явно попал в настроение.. Впрочем, возможно, сенатору был показан именно тот выпуск “Экстракта”, который он невольно пожелал услышать. Марулл отмахнулся от этой отчего-то не очень приятной мысли и сосредоточился на передаче.
- Нет, мои дорогие, нельзя найти то, чего нет, - сказал своим ровным, чуть равнодушным голосом Неглядов, - и плюньте в глаза тому, кто будет убеждать вас в обратном, на это жаль тратить время даже нам, имеющим теоретически безграничные его запасы. Разумеется, и в моём экстракте смысла для вас нет абсолютно никакого, как впрочем и для меня самого, кроме, разве что некоего развлечения, и, как только мне окончательно наскучит наблюдать за всей этой мышиной вознёй, я, вздохнув с облегчением, отправлюсь туда, где можно будет спокойно расслабиться. Надеюсь, вы не льстите себе мыслью, что меня тут держат какие-то нелепые мотивы вроде общего блага или желания послужить человечеству, - единственный смысл “Экстракта” - мой собственный интерес, так что наслаждайтесь, пока мне это всё не наскучило.
Неглядов отпил воды из стакана, пожевал губами, и продолжил:
- Что ж, надо признать, существует немало ненормальных, всё ещё трепыхающихся в поисках смысла жизни, и пытающихся осчастливить человечество созданием совершенного мира, где будет не сильно противно жить.
Наши друзья-коммунисты, сладкая парочка бородачей Маркс и Энгельс, как вы помните, воссоединившись здесь, и вдрызг разругавшись с Лениным, всё пыжатся, снова и снова создавая мир победившего коммунизма, обещая, что вот-вот будут исправлены все ошибки и у всех наконец-то появится возможность оказаться там, где всем всё даётся по потребностям, а берётся - по способностям. Их - кажется, уже восемнадцатая- попытка, в очередной раз провалилась, а их мир превратился в очередной концлагерь. Два дурачка никак не могут признать очевидное, - заставить свободного человека добровольно быть хорошим, можно только лишив его этой самой свободы. Поэтому, как не подкручивают эти двое душевнобольных винтики и шестерёночки своего коммунистического рая, всё заканчивается кровавой баней, как в том анекдоте, где на советском заводе что ни собирай, на выходе получается автомат Калашникова. Наблюдать за ними становится откровенно скучно. Так что - пожалуй, больше и не будем - развёл руками Неглядов.
- Давайте сегодня обратим внимание на мир, созданный стариной Кантом, который на первый взгляд, имел некие перспективы и привлёк кучу народа. Напомню, наш наивный дедушка Муля сделал мир по образу и подобию знакомого нам земного, однако пускал туда лишь тех, кто соглашался следовать его знаменитому категорическому императиву: “поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы быть всеобщим законом”. Кто соглашался жить и поступать так, получал пропуск в этот замечательный утопический мир и наслаждался сообществом таких же неврастеников. Поначалу всё было прекрасно - все друг друга любили, поддерживали и так далее. И вправду - что тут может пойти не так, если каждый обещает поступать так, чтобы его принципы поведения могли быть всеобщим законом? Идея - во! - Неглядов показал большой палец.
Ключевым тут оказалось во-первых “обещает”, а во-вторых “его принципы”. Со временем оказалось, что обещать - не значит исполнять, и бедняге Канту пришлось организовать полицию нравов, которая контролировала выполнение этих самых законов и, сперва предупреждала нарушителей, а потом просто выкидывала их к чертям собачьим из кантовского мира розовых пони. На какое-то время устанавливалось подобие порядка, до появления очередных злостных нарушителей. Однако, помимо этого выяснилось, что и “принципы” у людей бывают, мягко говоря, довольно отталкивающими. Кто-то, к примеру, искренне считал, что люди должны ходить голышом, в первозданном виде, а кто-то вообще настаивал на полной остановке прогресса и возвращению в пещеры. В теории, эти замечательные люди должны бы прекрасно сосуществовать, уважая друг в друге все эти забавные извращения, хочешь - ходи голышом, хочешь - живи в пещере, а не хочешь - летай на космическом корабле. Но отчего-то не все были готовы на компромисс, и, к изумлению и негодованию пещерников, многие кантианцы жутко возмущались, глядя на испражняющегося в городской фонтан на центральной городской площади хиппи. И что ты ему возражишь? Его максима вполне себе допускает и даже приветствует подобное использование фонтанов всем населением.
Отчаявшийся Кант попытался выйти из положения, снабдив свой категорический императив сводом поправок и пояснений, которые приходилось каждый день дополнять всё новыми пунктами, ибо велика изобретательность человека! В общем, наш наивный романтик в конце концов сам и похоронил свою замечательную идею. Он всё ещё пытается отстоять свой мирок, но уже всем ясно, что его философия трещит по швам и может быть спасена лишь установкой очередного концлагеря, где все, кто не те, сидят за колючей проволокой. В общем, начал наш Эммануил за здравие, а кончил - как и все, с чем его и поздравляем. Может он наконец займётся каким-нибудь делом, - в сборе гербариев или складывании оригами смысла существенно больше, а геморроя существенно меньше, чем пытаться сотворить мир лучше того, что мы все знаем и из которого имели счастье - ну или несчастье - прийти.
И тот-то был довольно омерзителен, а уж попытки сделать ещё лучше - идею жизни хоронят окончательно.
Сенатор поставил передачу на паузу и задумался. Он понял не всё из того, что говорил Неглядов, но ему казалось, что создать мир лучше того, в котором он прожил больше пятидесяти лет - не только возможно, но и очень легко - приятных воспоминаний из своей прежней жизни у него было немного… Ему подумалось, что было бы неплохо поделиться этой мыслью с Неглядовым и он было пожалел, что тот присутствует лишь на его экране, как вдруг вспомнил, где находится и сообразил, что можно, собственно, пригласить журналиста и посоветоваться с ним прямо сейчас. В конце концов, тот же сказал при прощании в прошлый раз, что не прочь встретиться вновь.. Отогнав мимолётную робость, Марулл решительно зажмурился и мысленно пригласил Неглядова в гости. Он не надеялся на немедленный ответ, однако тот пришёл тотчас же.
“Сейчас буду друг мой, надеюсь, вы приготовили интересные темы для разговора?” - Марулл так и не смог понять, услышал ли он этот сухой, строгий голос на самом деле, или он прозвучал лишь у него в голове. Открыв глаза, он обнаружил, что Неглядов уже стоит в его комнате, держа в одной руке шляпу, а на сгибе руки - плащ, и с интересом оглядывается вокруг. Сенатор отчего-то засмущался. В присутствии Неглядова он вдруг почувствовал себя каким-то очень маленьким и неважным, и начал жалеть, что так поспешно пригласил столь важную персону по столь ничтожному поводу.
- Я смотрю, Вы приобщаетесь к прекрасному, - констатировал Неглядов, отворачиваясь от экрана со своим изображением, - что ж, это лестно, однако, надеюсь, Вы меня пригласили не для того, чтобы наслаждаться “Экстрактом” вдвоём. Я тоже весьма ценю его ведущего, однако довольно хорошо себе представляю, что он может нам наговорить.
- Здравствуйте, Алексей Карпович, - сердечно сказал Марулл, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь подойти к Неглядову поближе для рукопожатия, - столь строгим тот казался. Впрочем, Неглядов, похоже, в подобных церемониях и не нуждался. Оглядевшись, он сел в широкое кресло напротив Марулла, небрежно кинув плащ и шляпу на другое, стоящее рядом.
- Здравствуйте, здравствуйте, сенатор Марулл, - ответил он, пригладив волосы. - Чем вызван столь горячий призыв вас навестить? Я очень надеюсь, чем-то более важным, чем спросить у меня про Золотые Врата, смысл жизни или другую подобную чепуху?
- Как - чепуху? - не смог сдержать изумления Марулл, тоже опускаясь в кресло. - Ээээ. Если честно, то именно о смысле жизни я и собирался поговорить.
Неглядов глубоко вздохнул и закатил глаза: - Как вы неоригинальны, дружище, - проговорил он, поморщившись, - похоже, вечер предстоит примерно столь же скучный, как и прошлый, так что мне придётся себя немного развлечь и позволить себе покурить. - Журналист коротким нервным движением вынул из воздуха здоровенную гавайскую сигару, срезал кончик появившимся оттуда же изящным серебрянным ножичком и взглядом образовал сбоку от кресла огромную малахитовую пепельницу, которая зависла прямо в воздухе. Неглядов пристально уставился на сигару, заставив её разжечься и, пустив клубы сизого дыма, закинул ногу за ногу и строго взглянул на Марулла, с благоговением глядящего за этим действом.
- Что ж, я готов внимать. По-крайней мере, какое-то время, - добавил он, со значением подняв брови. - Только умоляю вас, постарайтесь не быть слишком уж занудным, удивите меня хоть немного!
- Эээ… Ну.. Я посмотрел один из Ваших “Экстрактов” - сказал Марулл, судорожно пытаясь придумать, как бы удивить Неглядова, чтобы он не ушёл.
- И?... - ободряюще спросил тот, стряхнув пепел в пепельницу.
- Ну.. Вы там сказали.. Вы сделали вывод, что… Эээ.. Что создать мир лучше того, в котором мы жили на Земле - невозможно. Так?
- Не совсем, - ответил Неглядов. - Я сказал, насколько я помню, что в сборе гербариев или складывании оригами больше смысла, чем пытаться это сделать.
- А разве это - не одно и то же? - спросил Марулл.
- Нет, конечно. Не одно и то же, - спокойно ответил Неглядов. - Я не сказал, что это невозможно, я сказал, что не вижу смысла пытаться. Вы чувствуете разницу?
- Не очень, - честно ответил Марулл.
Неглядов вздохнул и задумчиво взглянул на сенатора.
- Что ж, попробую пояснить, - милостливо произнёс он, - предположим, Вы попытались и достигли успеха, - сотворили мир лучше чем тот, который сотворил условный “Бог”. Что дальше?
- Как - что дальше? - изумился Марулл, - дальше… Я буду в нём жить!
То есть, существование здесь вас не устраивает, - не спросил, а как бы утвердительно сказал Неглядов задумчиво.
- Ну.. Нет, здесь-то как раз всё устраивает. Но не устраивает то, каким был тот мир!
- И? - Неглядов насмешливо поглядел на сенатора, - и что дальше-то? Вы будете жить в мире лучше того, но хуже этого. Зачем?
- Эээ. Ну.. Я сотворю людей, которые будут счастливы, - твёрдо сказал Марулл, - я создам мир, в котором не будет опасности, зла, страданий. Где все люди будут равны, где у всех будет всемогущество…
- Так сотворите их прямо здесь, зачем для этого делать какой-то другой мир? - пожал плечами Неглядов, - здесь же вам, вроде, всё нравится, как вы сами только что сказали.
Эта мысль немного обескуражила Марулла. Он крепко задумался.
Неглядов потушил сигару в пепельнице и демонстративно зевнул: - что ж дружище, если это всё, что вы мне хотели сообщить, позвольте поблагодарить вас за чрезвычайно информативную беседу и откланяться.
Марулл не успел даже открыть рот для ответа, как Неглядов исчез. Пропало с соседнего кресла его пальто, и лишь сигара, всё ещё слегка дымящаяся в пепельнице, ненавязчиво напоминала о недавнем визите.
Сенатор досадливо крякнул, и, резко встав с кресла, начал прохаживаться по комнате. Ему было стыдно, что, выходит, он вновь потревожил занятого человека из-за ерунды и тот вряд ли теперь вообще захочет встречаться с Маруллом. Кажущиеся совсем недавно столь важные мысли и желания, виделись после визита Неглядова абсолютно глупыми и несущественными. И впрямь - зачем творить какой-то другой мир, каких-то других людей, вместо того, чтобы сотворить их прямо тут, в лимбе? А если продолжить эту мысль, то, в принципе, зачем кого-то творить? Что, тут недостаточно людей? Или Марулл надеется создать каких-то более совершенных?
Всё более осознавая, насколько глупа и наивна была его идея поиграть в Создателя, Марулл раздражённо пнул ногой диван, затем решительно сел на него, закинул ногу за ногу и задумался. Ему вновь захотелось с кем-то поговорить, он чувствовал неослабевающее и настойчивое желание Лиона и дЭглиза встретиться, однако продолжал игнорировать их сигналы. Что нового могут ему сказать друзья? Снисходительного сочувствия Лиона и дурашливости графа Маруллу явно сейчас не хотелось. Была одна личность, о разговоре с которой сенатор периодически подумывал, но постоянно отметал эту мысль, не признаваясь самому себе, что она его чем-то пугает. Похоже, однако, момент настал..
Марулл встал, подошёл к большому зеркалу, отражавшему его во весь рост, поправил чёрный галстук, и, на несколько мгновений направив взгляд в глаза своему отражению, несколько раз кивнул. Затем закрыл глаза и хлопнул в ладоши.
ГЛАВА 7. В ГОСТЯХ У ДЬЯВОЛА
Сенатор слегка поёрзал и устроился поудобнее в шикарном кресле, чувствуя некоторую тревогу под бесстрастным взглядом внимательных тёмных глаз.
Здравствуйте, - повторил он, будто бы не поприветствовал собеседника несколько секунд назад, - благодарю вас, что согласились меня принять.Здравствуйте, - вежливо ответил сидящий от сенатора с другой стороны стола Люцифер.Кхм… - откашлялся сенатор, вдруг осознавший, что совершенно не представляет себе, как начать разговор. Собеседник ему, однако, помогать, похоже, не собирался и продолжал спокойно взирать на Марулла, чуть заметно покручиваясь на своём офисном кресле влево-вправо.Я пришёл задать несколько вопросов… Если вы не против, - добавил он и уловил в своём тоне излишнюю поспешность.Не против, - всё так же любезно ответил собеседник, глядя на Марулла спокойно и, казалось, вполне доброжелательно.Есть, однако, одна проблема… Она заключается в том, что я не до конца понимаю, с кем имею дело, - прямо сказал сенатор и взглянул в чёрные глаза дьявола.Тот, однако, хранил молчание, очевидно, не собираясь высказываться по этому поводу. Марулл вновь откашлялся и продолжил.
Итак, у меня есть несколько вопросов и мне отчего-то кажется, что у вас могут быть на них ответы.Дьявол чуть заметно поднял брови, не меняя, впрочем, выражения лица.
Я не знаю, кто вы, не знаю, друг вы или враг, однако в этом месте вы не сможете меня обмануть, если вы солжёте - я это узнаю.Верно, - легко согласился Люцифер, и чуть заметно вздохнул, как показалось Маруллу, - с некоторым сожалением, - солгать не смогу… Однако, - на его губы легла лёгкая улыбка, - чтобы обмануть, вовсе не обязательно лгать… А на вопросы, на которые я отвечать не захочу, - я просто не отвечу. Однако, не сомневаюсь, что вы мне не откажете в этом праве, не так ли? Я уважаю вашу свободу и прошу уважать мою, мне кажется, это справедливо.Это справедливо, - признал сенатор и решил сразу перейти в атаку. - Хорошо. Первый вопрос - как вы ко мне относитесь? Желаете ли добра или зла?Дьявол не смутился. Помедлив секунду, он всё так же любезно ответил: Это один из вопросов, на которые я не стану отвечать.
Очень жаль, - с неподдельным разочарованием протянул сенатор, - честно говоря, я отчего-то был уверен, что вы не откажетесь обсудить то, что касается лично меня.Вы не ошиблись. Я и не отказываюсь говорить о вас, - спокойно ответил Люцифер и слегка наклонился вперёд, сложив руки на столе, - однако очень неохотно говорю о себе…Что ж, можно сказать, на первый вопрос вы тем самым ответили, - сказал Марулл и вновь взглянул собеседнику прямо в глаза, - полагаю, будь вы другом, ответ бы был иным. А коль скоро вы отказываетесь ответить на этот простой вопрос, я буду исходить из того, что вы - враг!Люцифер бесстрастно взирал на Марулла, слегка поскрипывая стулом.
Тем не менее, я задам мои вопросы, если вы не возражаете.Не возражаю, я же сказал, - дьявол развёл руками, - полагаю, у вас весьма неверное впечатление обо мне и о моём отношении к вам, однако разубеждать вас не стану.Разубедите меня, я вовсе не против! - воскликнул Марулл.Дьявол лишь загадочно улыбнулся: - спрашивайте, сенатор. Чем смогу, а вернее - чем захочу - помогу с удовольствием.
Есть ли Бог? - резко спросил сенатор.Да, - без малейшей задержки ответил Люцифер.Осознав, что развития темы не последует, Марулл слегка откинулся на спинку кресла. Он точно знал, что дьявол не лжёт. Однако прежде чем сего уст сорвался следующий вопрос, тот предупредил его:
Должен вас расстроить, сенатор, Бог - это вторая тема, на которую я говорю весьма неохотно. Уголки его рта вновь чуть подёрнулись усмешкой, впрочем, возможно, Маруллу это просто показалось. Люцифер участливо продолжил: - однако на все остальные темы - я полностью в вашем распоряжении!А я понимаю, почему вы не хотите говорить о Боге, - медленно проговорил сенатор. - Хотите, скажу?Дьявол равнодушно пожал плечами. Сенатор решил не обращать на это внимания и продолжил мысль.
Потому что вы не хотите говорить о Нём правды, а ложь говорить не можете. Та же самая причина кроется и в отказе обсуждать вашу собственную личность, не так ли?Возможно, - не стал спорить дьявол, вновь пожав плечами - впрочем, есть вещи, касающиеся Бога, которые я вполне не прочь обсудить. Просто вы вряд ли зададите правильные вопросы. Вы ещё не дошли до нужной кондиции… - добавил он с некоторым сожалением в голосе.Что ж.. Ладно.. Тогда поговорим обо мне, - решительно сказал сенатор, не желающий, чтобы этот столь долго откладываемый разговор оказался бесплодным. - Скажите, я и вправду способен творить миры по моему разумению, и людей по своему подобию, как Бог?Да, способны, - кивнул Люцифер.И вы способны? - не сдержался сенатор.Вы вновь пытаетесь затронуть тему моей скромной личности, - улыбнулся сатана, - однако на этот вопрос я отвечу: Нет, я не способен. Ни творить иные миры, ни творить людей. И вообще, моё могущество весьма ограничено, в отличие от вашего.Это радует, - не удержался от шпильки Марулл.Дьявол с сожалением развёл руками: Кому-то всё, кому-то - ничего, - посетовал он, впрочем, похоже, не особо расстроившись.
Хорошо. Следующий вопрос. Вот я недавно говорил с Неглядовым, - вы ведь его знаете?Разумеется.. Хорошо знаю ещё с его прижизненного периода, - кивнул Люцифер.Так вот он считает, что я не смогу создать мир лучше того, что создал Бог. А вы как считаете?Вы можете попытаться - ответил дьявол, - у меня, как мы уже выяснили, подобного опыта и подобных возможностей нет.И всё же. Ваше мнение - я смогу сотворить мир лучше, или нет?Люцифер вздохнул, откинулся на спинку кресла и соединил пальцы рук под подбородком: - Сенатор, давайте рассуждать. Представте себя на месте Бога. Вы - создаёте чудесный мир, людей по своему образу и подобию. То есть полностью подобных вам существ - так ведь, кажется, заявлено в первоисточнике?
Да.. Вроде… - неуверенно сказал Марулл.Люцифер удовлетворённо кивнул. - Если есть миллионы, миллиарды существ, абсолютно идентичных по своим качествам, могуществу, образу и подобию - есть ли вероятность, что кто-то создаст что-то лучше чем самый первый из них?
Ну, разумеется, - воскликнул Марулл, поражённый очевидностью этой мысли, - если я такой же всемогущий как Бог, - почему бы мне и не создать что-то лучше? - Ведь последующая модель как правило всегда более совершенна?Я бы ещё добавил такое размышление, - задумчиво продолжил дьявол, - если у вас есть дети, разве вы не радуетесь, когда они превосходят в умениях вас самого? Разве это не приносит счастья родительскому сердцу?То есть, вы хотите сказать, что Бог специально дал нам эти способности, чтобы мы имели возможность превзойти Его, шли дальше чем Он, творили более совершенные вещи? - Марулл почувствовал, что ощутимо вдохновился этими мыслями.Я ничего не хочу сказать, - развёл руками Люцифер, - я лишь задаю вам встречные вопросы и мы вместе рассуждаем.
Хм.. любопытно, что некоторые вещи открываются через.. хм… через вас, - проговорил Марулл, - впрочем, я слышал, что Бог иногда использовал дьявола для того, чтобы претворять в жизнь свою волю. Без тьмы не так ценишь свет…Знаете, - сказал дьявол, сцепив руки перед собой и задумчиво глядя куда-то поверх сенатора, - в русских сказках часто встречается Живая вода и Мёртвая вода. Живая вода оживляет убитого человека, а мёртвая - убивает его, однако может затягивать раны и исцелять самые страшные увечья.Да, что-то вроде слышал, - пробормотал Марулл, хотя ничего на самом деле раньше не слышал, и, поспешив обратиться к своему всезнанию за информацией, быстро продолжил - когда Ивана-Царевича разорвали на части волки и Василиса пришла, чтобы его спасти, она сначала полила его мёртвой водой, чтобы все его части срослись и раны затянулись, и лишь потом дала ему живой воды.Верно, - ответил дьявол, - если бы она сразу дала ему живой воды, то он бы ожил разорванным, истекающим кровью зомби… Вы это к тому, что общение с дьяволом - это необходимый этап для чего-то? И к тому, что это может быть вполне в божьем плане - общение с вами? - прямо спросил Марулл.Что вы, что вы, - вновь улыбнулся сатана, - я всего лишь напомнил вам сказку…Это просто старая русская сказка. - Впрочем, - он сделал небольшую паузу, поболтав взявшийся из воздуха у него в руку бокал, очевидно, с коньяком и сделал небольшой глаток, - впрочем, я бы на вашем месте задался вопросом, - если всемогущий Бог создаёт мир так как он хочет, и в этом мире есть.. ну, скажем - я… Можем ли мы исходить из того, что моё существование - Божий план, или нет?Не просто можем, а должны из этого исходить! - возбуждённо воскликнул сенатор и, вскочив, сделал несколько шагов по кабинету хозяина, продолжающего наблюдать за ним, спокойно развалясь в своём кресле. - Ведь Бог мог просто щелчком пальцев сделать мир без всякого дьявола! Простите… - смутился он, вдруг спохватившись и, пожалев о своей горячности, вернулся в на своё место. Выходит, вы с Богом как бы… союзники?Теперь ваш вопрос касается сразу обеих тем, которые я просил не затрагивать, - вежливо улыбнулся дьявол, - это - многовато. Я не буду отвечать на этот вопрос. Скажу лишь, что Вы весьма быстро схватываете некоторые вещи и не боитесь задавать правильные вопросы. Если так пойдёт, то вы вскоре сможете дойти и до по-настоящему важных.Марулл зарделся от неожиданной похвалы, и, отметив это, поспешил напомнить себе, что с этим собеседником нужно быть весьма осторожным. В глубине души, однако, он почувствовал, что слова ему польстили.
Спасибо, - Марулл постарался, чтобы это прозвучало как можно более равнодушно, - что ж, следующий вопрос. - он на мгновение задумался, - Предположим, я создам мир, который, как мне кажется, будет идеальным для людей, и потом создам, собственно, людей, в этом мире. Как вы считаете, стоит это делать?Дьявол часто заморгал и нахмурился, явно выражая недоумение.
Вы спрашиваете меня? Меня, лишённого подобных возможностей?Да. Именно вас. И именно потому, что вы лишены этих возможностей.То есть, спрашиваете безногого, стоит ли вам заняться бегом с препятствиями, - констатировал Сатана и Маруллу показалось, что в глазах собеседника проскользнула искренняя обида. Впрочем, он быстро отвёл взляд.Марулл немного смутился. - Извините.. Я не думал, что тема болезненна… Мы можем.
Отчего же? Вовсе не болезненна. Я не переживаю по этому поводу.. И готов вместе с вами порассуждать, - на лице Люцифера уже была прежняя доброжелательность и участие, - Что вас, собственно, смущает в этой мысли, и что мешает вам попробовать?Не знаю… - признался Марулл, - по идее, и впрямь, что может случиться? Если мир окажется так себе, я его просто заставлю исчезнуть, будто его и не было.. Но вот, что делать с людьми? Создание человека будет чем-то… ну.. как бы, необратимым? Это будет моя ответственность перед тем, кого я сотворил, понимаете? А вдруг он не хочет быть сотворённым? Я же не могу спросить заранее…Не можете, - сочувственно покачал головой дьявол… Он вновь вздохнул и раскурил взявшуюся из воздуха сигару, чем-то напомнив Маруллу Неглядова, - однако, - продолжил он, словно бы поймав неожиданную мысль, - скажите, Творец спрашивал у Вас, прежде чем сотворить? - и он бросил быстрый взгляд на Марулла, сразу переведя его обратно на тлеющий кончик сигары.Нет… - тихо ответил Марулл.Полагаю, иного варианта и быть не могло, не так ли? - Возможно лишь сотворить человека, и затем дать ему возможность решить, хочет он существовать или нет. Никак иначе. Хочешь - живи, не хочешь - отправляйся назад в небытие. Всё честно, не так ли?Золотые Врата.. - прошептал Марулл.Золотые Врата, - согласно кивнул Люцифер.Выходит, за ними и впрямь - небытие.. Впрочем, я и так это чувствовал. - Марулл вспомнил последний взгляд Пастернака, перед тем как поэт шагнул в клубящееся ничто. Теперь всё окончательно вставало на свои места. Всё по-честному. Если ты не хочешь быть созданным, - у тебя есть возможность всё отыграть назад. Вернуть Создателю сданные карты и выйти из игры. Исчезнуть навсегда. Не помнить ничего. Не чувствовать, не видеть, не слышать. Не быть.Что ж, выходит, всё честно, - наконец проговорил он, - если вдруг окажется, что человек вовсе не хотел быть мною создан, - он может спокойно отправиться обратно в небытие, ведь я дал ему возможнось выбирать, сотворив его, а иначе у него и выбора бы не было…Сатана продолжал хранить бесстрастное молчание, покуривая свою сигару, и, казалось, совсем забыл о присутствии Марулла.
Тот вдруг осознал, что толком не знает, о чём ещё спросить Люцифера.
Что ж, - неуверенно сказал он. Похоже, если мне нельзя спрашивать о вас о Боге, у меня и вопросов-то больше не имеется..Отчего же нельзя? - неожиданно ответил дьявол, - спрашивайте.Но ведь вы сами запретили…Я ничего не запретил, - весело сказал Люцифер, - да и кто я, чтобы Вам, творению, созданному по образу и подобию Божию что-то запрещать? Я лишь сказал, что не отвечу на вопросы, если не захочу, не так ли?Ну хорошо… Тогда ответьте - зачем Бог сотворил вас?А вас? - Сатана исподлобья посмотрел на сенатора.Ну… Если бы я знал…Это вообще-то был мой следующий вопрос.А вы подумайте, - предложил дьявол, - вспомните мир, в котором вы жили, его совершенство, гармонию, абсолютный смысл во всём до последней песчинки…Ага.. - сообразил Марулл, - ну да.. Раз Он сотворил меня, значит, это тоже имело какой-то смысл для Него. Он явно не делал ничего просто так… Значит, для чего-то я ему понадобился. Выходит, собственно, и вы… - неожиданно сообразил сенатор. - И вы для чего-то были нужны.Ну, этот вывод мы с вами уже сделали - улыбнулся дьявол, туша сигару в пепельнице.Хм.. выходит… Богу для того, чтобы стать счастливее, понадобился я! Это ведь здорово?Дьявол с улыбкой смотрел на Марулла, вновь начав покачиваться в своём кресле.
Ведь люди хотят иметь детей для того, чтобы быть счастливее? Для того, чтобы им давать, для того, чтобы о них заботиться! И в этом мы и достигаем полноты счастья - задумчиво проговорил сенатор, - похоже, Богу мы были нужны, чтобы достичь некой полноты.. Я прав?Сатана развёл руками и у Марулла возникла некоторая тревога.
Я прав? - переспросил он, настаивая на ответе. - Вы же разрешили мне задавать вопросы, так отвечайте!Сенатор, прошу вас, - дьявол поднял ладони, будто бы защищаясь от Марулла, - вы лукавите со мной и сами с собой, - я ничего вам не разрешал и не запрещал. Я честно предупредил, что отвечать на некоторые вопросы не стану. Однако вы и сами, похоже, весьма успешно находите ответы.Да, но я не знаю, верны ли они! - неуверенно проговорил Марулл. Затем внимательно взглянул на Люцифера. - И ещё я вовсе не уверен в ваших добрых намерениях! Мне кажется, вы манипулируете мной! Даже и не кажется, я, в общем-то уверен, только не могу понять, как именно и для чего.Люцифер печально вздохнул: - ничего не поделаешь, таков мой крест, - не доверяют, не любят, опасаются… Однако за советом приходят отчего-то именно ко мне. Я привык…
А я не пришёл за советом, - резко сказал Марулл, которому, несмотря на спокойствие и кажущуюся доброжелательность хозяина кабинета, становилось как-то неуютно, - я пришёл задать вопросы. Хотите - отвечайте, не хотите - катитесь… Сенатор хотел сказать “катитесь к чёрту”, но сообразил, как глупо это прозвучит и прикусил язык.Он несколько раз вздохнул, вытащил из-за пазухи принесённый с собой пухлый том. Демонстративно положил его на стол перед собой и пододвинул к дьяволу. В глубине души Марулл был готов к вспышке ярости, гневу, страху, или как минимум неудовольствию Люцифера, однако тот посмотрел на Библию вполне спокойно, хотя и без особого воодушевления, и перевёл взгляд на Марулла.
Вы не против? - спросил тот.Не против чего? - с деланной наивностью спросил Сатана.Не против, если мы вместе с вами прочитаем несколько мест Священного Писания? Вам это не причиняет… ммм… дискомфорта? - не сдержав сарказма спросил Марулл.Что вы, что вы - расслабленно проговорил дьявол, - с удовольствием прочитаем. Никакого дискомфорта. Напротив, я очень люблю читать и разбирать Писание вместе с людьми… - И он с неизменно доброжелательной улыбкой глянул на сенатора.Даёте важные пояснения? - не сдержался сенатор.Зачем же… Просто присутствую рядом.. Иногда задаю вопросы, - пожал плечами Дьявол. - Мне весьма интересен процесс постижения Истины людьми, венцом Божьего творения..Что ж, чудесно, - сказал сенатор. - Чудесно… Он побарабанил пальцами по лакированной столешнице и, наконец решившись, открыл Библию. - Так как Бога я спросить не могу, приходится пользоваться тем, что есть. Будем считать, что в Библии и впрямь содержится некая истина. Некое послание от Бога человеку. Это, кстати, так?Сатана пожал плечами с выражением искреннего сожаления на лице.
Ясно… То есть, этот вопрос вам тоже не по нраву.. Ладно.. Так как я подумываю создать свой собственный мир, свободный от недостатков известного мне, я решил учиться на чужих ошибках… - Марулл постарался придать своему голосу побольше весомости. - Откроем книгу “Бытие”. Там сказано, что Бог сперва сотворил Землю, воду, животных.. Весь мир, в общем, затем чудесный сад и поселил туда человека, подарив ему, так сказать, этот парадиз.. И вот, во второй главе написано, - Марулл склонился над книгой и прочитал: “И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь.”Сенатор поднял глаза и посмотрел на внимательно слушающего его дьявола.
Меня заинтересовали эти слова.. Этот принцип. Бог дарит человеку весь мир, все плоды всех деревьев можно кушать, и затем он сажает в Раю какое-то дерево, с которого есть нельзя. Дерево “познания добра и зла”, как тут сказано. И говорит: с этого дерева - не ешь, ибо умрёшь. - Сенатор отодвинулся от стола. - Так вот у меня два вопроса, и они касаются меня, так что, я надеюсь, вы сможете ответить. Первый - что это за “дерево познания добра и зла”, а второе - зачем Бог вообще насадил его в Раю, если с него нельзя есть? Зачем эта провокация? Ответите? - Да, - неожиданно легко согласился дьявол. - Вы правы, дерево - это лишь символ, а речь идёт о принципе - о выборе, данном человеку. Ты можешь либо слепо слушаться Бога, который тебе расскажет, что правильно, а что нет - в этом случае ты просто подчиняешься… - Либо? - нетерпеливо спросил Марулл, напряжённо глядя на Сатану и параллельно прислушиваясь к внутренним чувствам - не лжёт ли тот. Либо ты берёшь на себя право сам определять, что хорошо, а что - плохо. По-моему, это весьма очевидный образ.Да, я тоже так это понял, - сказал Марулл. - Мне неясно, почему Бог так сильно против того, чтобы я сам определял, что - хорошо, а что - плохо. И почему ему так важно самому указывать мне и, выходит, повелевать мною и властвовать.Дьявол безразлично молчал, взирая на сенатора.
Мне это как-то не сильно нравится, - сказал Марулл, стараясь не показывать раздражение. - Выходит, Бог как-то странно относится к человеческой свободе…Ну отчего же, - дьявол удивлённо приподнял брови, - у вас же есть честный выбор, не так ли?Ага.. Замечательный выбор, - проворчал сенатор, ёрзая в кресле, - либо делай как я скажу, либо делай как хочешь, но тогда - умрёшь. Чудесно!Ну… Мне кажется, Вы не совсем справедливы, сенатор, - возразил Сатана, - разве мог Бог, сотворивший человека с очевидно благими намерениями, предназначить ему какое-то рабское существование? Может быть, просто, Вы не вполне понимаете Его план. Вот, к примеру, скажите, - вы ведь читали Библию дальше? Что там дальше произошло с Адамом, Евой, и этим деревом?Они отведали-таки плоды с этого дерева, - ответил сенатор. - Кстати, кем-то науськанные.. Интересно, кем?Сатана вежливо улыбнулся.
Позвольте не углубляться в вопрос “кем”, ответьте лучше, - что случилось с Адамом и Евой, когда они отведали этот запретный плод? Они умерли?Ээээ.. Нет.. - выужден был признать Марулл. - Они были изгнаны из райского сада и…И?.. - спросил сатана?Ну.. У них родились дети, потом внуки…Потом - правнуки, праправнуки - подхватил Люцифер, - прапраправнуки родились, а Адам и Ева всё жили и жили.. Странно, не так ли?Марулл задумался
Выходит… Бог обманул людей? - спросил он.Ну почему же обманул, - мироолюбиво возразил Сатана, - если вы говорите ребёнку, не лезь в розетку, а то -умрёшь, - это - обман?Так ребёнок же и вправду может умереть, если сунет пальцы в розетку?Да, верно.. А теперь представим себе, что ребёнок вырос, и стал электриком, - ему можно лезть в розетку?Хм… - сенатор задумался.. - То есть, вы хотите сказать, что есть запреты, которые нужны для ребёнка, но со временем начинают быть излишними? Что Адам и Ева в какой-то момент созрели для того, чтобы решать сами? И это вполне могла быть Божья воля?Я этого не говорил, - пожал плечами дьявол. Это сказали вы сами. Я просто обратил ваше внимание на то, что Бог вряд ли мог обмануть людей. Он сказал в начале их пути, полезете к дереву - умрёте. Но дерево-то он им зачем-то оставил, не так ли? Не для того ли, чтобы, повзрослев, они сами определяли свою судьбу?Сенатор задумался. И впрямь, - ведь некоторые поступки, которые запретны для детей, для некоторых взрослых - прямая обязанность! Пользоваться газовой плитой, зажигать огонь, плавать в озере… - Заботливые родители запрещают это детям, но вполне приветствуют, когда дети вырастают.
Но почему тогда они были изгнаны из Рая, если дело просто в том, что они в какой-то момент переросли этот запрет? - спросил он.Разве не наступает когда-то для детей пора покидать отчий дом? - пожал плечами Сатана, - это ведь вовсе не значит, что дети и родители перестают общаться или рвут отношения. Мы видим в том же Писании, что Бог продолжал общаться и с Адамом, и даже с Каином.Да… Ваши слова очень отзываются в моём сердце, - вынужден был признать Марулл, - мне тоже кажется, что Бог добр и благ, и в какой-то момент мы просто становимся достаточно взрослыми, чтобы жить без Него. Без Его указаний, правил. В полной свободе!В полной свободе, как и Он сам, - добавил сатана, - разве вам не хотелось бы, чтобы Ваши дети со временем стали полностью самостоятельны и уже не нуждались в вашем водительстве?Да, разумеется, - вновь признал сенатор… - Что ж… Признаюсь, что не доверяю ни вам, ни вашим мотивам как и ранее…Дьявол грустно улыбнулся.
Однако, полагаю, важно слушать все стороны.. И уж если Создатель допустил Ваше существование, и возможность общаться, то и этот разговор был, возможно, по Его воле… Разрешите откланяться, вопросов у меня пока больше нет, - Марулл встал и одёрнув пиджак, протянул Люциферу руку. Тот вежливо пожал её в ответ: До свидания, сенатор. Я к вашим услугам, когда вы пожелаете. Возможно, вам и вправду стоит относиться с большим доверием, если не ко мне, то к Творцу, который нашему общению, как видите, не мешает сейчас, и не мешал с самого начала. Подумайте над этим на досуге.Подумаю, подумаю… - пообещал Марулл, которого, тем не менее, не отпускало чувство некоторой настороженности. Он развернулся и вышел из кабинета. Кивнув чернявому секретарю, он подошёл к лифту и нажал на кнопку вызова. Впрочем, ощутив, что для поездки вниз у него настроения нет, он на мгновение зажмурился и вмиг оказался на своей улице, - широкой дороге, устланной жёлто-оранжевым ковром из опавших кленовых листьев, растущих по обе стороны.
До дома было метров пятьсот, в точности столько, сколько Марулл и хотел. Он неспешно пошёл прямо посередине дороги, задумчиво вороша осенние листья и подкидывая их вверх носками лакированных туфлей.
Дойдя до мраморных столбов, предваряющих въезд на его небольшой аккуратный участок, сенатор остановился, задумчиво поглядел на тёмные окна своего безжизненного жилища, развернулся к дому спиной и устремил взгляд на горизонт, в сторону заходящего солнца. Затем мысленно отправил Лиону и графу дЭглизу сообщение: Друзья, простите за долгое молчание. Соскучился. Приходите в гости и приводите как можно больше друзей! Будем гулять!
После чего удовлетворённо кивнул и, развернувшись, направился в дом.
ГЛАВА 8. ФИШЕР И КАСПАРОВ
Марулл долго готовился к приёму и уделил особое внимание внутреннему интерьеру. Критически оглядев свою строгую гостиную с камином, он, покачав головой, превратил её в большой зал с высокими, утопающими во тьме потолками. Взглянув на огромное помещение, он вдруг почувствовал, что ему и впрямь хочется большой вечеринки, много гостей и шумного праздника, пока, правда, неясно по какому поводу.. Впрочем, может быть, неосознанной причиной был тот факт, что наличие большого количества гостей избавит Марулла от необходимости совсем уж глубоких откровенностей с друзьями. К этому он, отчего-то, был пока не готов…
Марулл вздохнул, обратил свой взор на пустой зал и продолжил готовить его к вечернему приёму.
Первым пришёл Лион. Едва переступив порог, он с тревогой посмотрел Маруллу в глаза. Сенатор почувствовал теплоту в сердце, увидев друга, который явился в идеально сидящем смокинге, бабочке и с уложенными волосами, чего сенатор у Лиона доселе не наблюдал никогда.
- Я в порядке. Правда. - поспешил сказать он, заключая Лиона в объятья, на которые тот поспешил ответить, крепко обняв сенатора.
- Очень рад. Очень рад, друг мой! - с видимым облегчением проговорил Лион, обнаружив, что Марулл и вправду в порядке, и, в приливе чувств, вновь его обнимая, - мы все немного беспокоились, - и я, и Бесс, и даже граф дЭглиз, хотя он, разумеется, никогда в этом не признается. Разные бывают реакции, знаете ли, у тех, кто впервые провожает близких в Золотые Врата. А ведь с Пастернаком вы до этого и знакомы-то не были! Я поражён, насколько близко к сердцу Вы восприняли его уход, - это говорит о том, насколько чувствительно Ваше сердце, друг мой!
- Чувствительное сердце или не совсем окрепший рассудок, - ответил Марулл, улыбаясь. Он был чрезвычайно рад видеть Лиона, - Я вижу, Вы откликнулись на мою просьбу и пришли не один? - сенатор лишь теперь заметил, что за спиной Лиона на крыльце стоит небольшая толпа, человек десять - пятнадцать, и вежливо ожидают, пока Марулл приветствует Лиона.
- Да, да, друг мой, вы позволите? - спохватился тот, и, после утвердительного кивка сенатора сделал пригласительный жест, развернувшись к приведённым с собой друзьям, - я позвал тех, кто наверняка сможет скрасить наш вечер занимательной беседой. Их, как видите, немало, и не хочется держать всех на пороге. Вы не возражаете, если мы сразу пригласим их в гостиную, а познакомлю я Вас со всеми на протяжении вечера?
- Разумеется, Лион, - прошу Вас господа, - Марулл мимолётным усилием мысли расширил прихожую, чтобы гостям не пришлось тесниться, и, посторонившись, приглашающе указал гостям на двери в гостиную, украшенную бордовыми толстыми занавесями с позолоченными подвязками и массивными свечными бра на стенах. С высоченных потолков свисали огромные люстры, тоже со свечами. Сегодня Маруллу хотелось так. Он уже было отправился в зал вслед за Лионом и остальными гостями, с которыми ему нетерпелось познакомиться, как вдруг во внутреннем кармане смокинга завибрировал телефон.
- Да, дЭглиз, - поспешил ответить Марулл.
- Привет, дружище, - раздался жизнерадостный голос графа, - как жизнь? Ещё не всё выпили?
- Не всё, - ответил сенатор улыбнувшись, внезапно ощутив, как сильно он соскучился по своему другу. - Ещё даже не начинали. Вы будете?
- Разумеется, буду, - ответил дЭглиз, и нахально добавил, - не могу же я допустить, чтобы мои лучшие друзья долго кисли от скуки на вашем светском рауте. Приду, и притом, как вы просили, с товарищем.
- Когда вас ждать? - спросил Марулл.
- Всегда, - коротко ответил дЭглиз и отключился.
- Сенатор почувствовал лёгкое раздражение. Что за обращение? Ведь дЭглиз мог прийти ровно тогда, когда захочет, зачем же специально тянуть время? - сенатор досадливо откашлялся, сунул телефон обратно в карман и отправился в зал, откуда вдруг раздались звуки классической музыки. Пройдя внутрь, он с удивлением обнаружил, что стены его зала раздались вширь ещё больше, а у одной из стен расположился целый симфонический оркестр, наигрывающий что-то смутно знакомое.
- А? Как вам? - подошёл к нему Лион. - Пер Гюнт! Утреннее настроение! Вы не против, друг мой? Мне показалось, Лондонский симфонический оркестр вполне будет соответствовать атмосфере!
- Ого! Неужели настоящий? - изумился Марулл, бросив взгляд на добрую сотню музыкантов, расположившихся у него в гостиной.
- Разумеется, дружище, - с деланной обидой сказал Лион, - весь состав - как на подбор из 1979 года, - выбрал именно его, так как они почти все пока не прошли Золотые Врата… Ну а дирижёр - сам сэр Саймон Рэттл. Вы его только что приветствовали на входе, неужели не признали?
- Честно говоря, нет, - смущённо пробормотал Марулл, побоявшись признаться, что не только не признал дирижёра, но и имени его никогда не слышал.
Проницательный Лион, однако, это и сам сообразил, глядя на озадаченное лицо сенатора.
- Друг мой! - воскликнул он, - да ладно! - Я догадывался, что Вы не особый фанат классической музыки, но уж в лондонской-то филармонии должны были бывать! Я потому и организовал Вам именно этот оркестр, а не мой любимый венский!
- Кстати, бывал, - ответил Марулл, прислушиваясь к звукам свирели и скрипок. - Однако вроде там дирижировал другой человек. Такой щуплый, в очках..
- А! - Лион хлопнул себя по лбу.. Разумеется.. Рэттл дирижировал там лишь с 2017 года. А вы говорите о Майкле Тилсоне Томасе - тоже замечательный дирижёр, разумеется. Впрочем, Лондон довольно разборчив, плохих там не держат.
- И вы, друг мой, специально для моего сегодняшнего вечера поговорили с каждым из этих музыкантов и пригласили сюда? - внезапно сообразил Марулл, - хотя могли запросто создать копию этого оркестра?
- Ах, дорогой сенатор, - улыбнулся Лион, - Вы же уже начали потихоньку понимать, что единственное, что тут по настоящему ценится, - это оригиналы, а не копии! Ибо копии можете создать и вы сами в любом количестве. - Поэтому - разумеется, я пригласил самых что ни на есть настоящих музыкантов, игравших в лондонском симфоническом! И, конечно, каждого в отдельности, - времени, как вы понимаете, и у меня и у них - неограниченное количество, так что пообщался со всеми, и, кстати сказать, с большей частью из них - не без удовольствия.
- И все согласились прийти к незнакомому человеку? - Марулл покосился на огромный оркестр, вновь играющий что-то смутно знакомое, - и даже прославленный дирижёр! Кстати... - Марулл тронул друга за рукав. - Внезапная мысль пронзила его, - Момент… - Он снял с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского и одним глотком осушил его. - Лион.. Но ведь я умер 16 декабря 1998 года.. Выходит, вы… раз вы застали 2017 - значит, пришли сюда позже чем я?
- Отнюдь - мягко улыбнулся Лион, - я закончил мой земной путь в шестьдесят третьем. В Вашингтоне.
- Вы американец? - ещё больше изумился Марулл, - а я был уверен, что европеец! Впрочем, неважно. Но в шестьдесят третьем… Значит, вы умерли при Кеннеди?
- При Линкольне, - спокойно ответил Лион.
- При Линкольне! - вскрикнул сенатор! - Поразительно.. Но позвольте, - он непонимающе наморщил лоб. - Если Вы умерли в девятнадцатом веке, откуда же Вы знаете, кто был дирижёром Лондонского Симфонического в 2017?
- Интернет, - пожал плечами Лион, - и тут же, улыбнувшись, тронул Марулла за плечо, - дорогой мой, Вы вновь забываете, где мы находимся! - Мы вне земного времени и пространства, - Вы можете узнать о любых событиях, произошедших на земле от тех людей, которые тут находятся.
- Ничего себе.. - прошептал сенатор. Эта мысль была одновременно и заманчивой и пугающей. - То есть.. Вы знаете.. Ну, скажем, когда случился конец света?
- Ну.. смотря что считать концом света, - рассудительно проговорил Лион, оглянулся вокруг в поисках официанта, и, не обнаружив его поблизости, элегантным жестом взял бокал шампанского прямо из воздуха. - Жители Соддома и Гоморры будут иметь на этот счёт одно мнение, а японский мальчик из города Нагасаки - другое…
- Ну, я имею в виду совсем конец… - пояснил Марулл, - когда мир, который мы знаем перестал существовать? В каком году? И отчего?
- Как вы понимаете, если он перестал существовать, то и свидетелей мы с вами встретим вряд ли, не так ли?
- Но…- задумчиво начал Марулл, желая продолжить тему, однако в этот момент оркестр закончил играть очередной кунштюк и дирижёр, резким жестом завершив композицию, развернулся к зрителям и, c широкой улыбкой разведя руками в стороны, отвесил зрителям несколько лёгких поклонов, а затем, указав дирижёрской палочкой прямо на Марулла, сделал несколько хлопков, оглядываясь по сторонам, приглашая гостей и оркестрантов поприветствовать сенатора апплодисментами, что те с удовольствием и сделали.
Сенатор стоял в середине зала, ужасно смущённый, оглядываясь вокруг и видя доброжелательные лица людей, которые, похоже, и впрямь были весьма рады его видеть. Он приложил руку к сердцу и искренне поклонился несколько раз, а затем, будучи уже не в силах выдерживать столько внимания, протянул руки в сторону дирижёра и стал аплодировать ему. К его облегчению, гости поддержали Марулла и тоже развернулись в сторону оркестра и продолжали аплодисменты уже в адрес музыкантов. Впрочем, зрителей было существенно меньше чем, собственно, самих оркестрантов, так что овация вышла довольно жиденькая.
- Друг мой, вы не хотите поприветствовать гостей? - шепнул ему Лион. Сенатор сообразил, что это и впрямь будет весьма уместно и, переборов робость, взошёл на невысокую сцену. Сердечно пожав руку Саймону Рэттлу, он сказал: “Спасибо! Спасибо Вам большое! Я.. Очень тронут!”, на что Рэттл улыбнулся ещё шире и ответил: “Спасибо за приглашение! Мы все очень тронуты, и очень рады быть здесь”. Марулл ещё раз приложил руку к сердцу и, неожиданно для самого себя, подошёл на пару шагов к оркестру и сделал несколько лёгких поклонов, оглядев всех и стараясь хоть на долю секунды остановить свой взгляд на каждом. Жгучим стыдом отозвалась в нём мысль, что раньше, когда он в самом деле бывал на выступлении этого самого оркестра, у него не появлялось внутри и намёка на благодарность этим людям. Они были для сенатора не более чем обслугой, которая должна быть благодарна Маруллу и другим людям его круга за возможность их развлекать и получать за это деньги. И вот, теперь он осознал, что перед ним сидят те же самые люди, которые, однако, теперь уж точно, абсолютно равны ему и играют не за деньги, не за славу, а… а почему, собственно?
Сенатор не успел додумать эту мысль, так как вспомнил, что пора приветствовать гостей. Он ещё раз с благодарностью оглядел оркестр, развернулся к остальным немногочисленным гостям, стоявшим в зале небольшими группами по три-четыре человека, и сделал шаг вперёд. Неожиданная робость накатила на него. На него! Выступавшего в британском парламенте в присутствии самой королевы! Однако теперь он отчего-то и впрямь робел. Может быть, оттого, что не было никакой нужды манипулировать этими людьми, убеждать их в чём-либо, думать о том, как понравиться одним и провоцировать на конфликт других? Или потому что не было никакого смысла пытаться создавать какое-то определённое впечатлеие о себе и набирать политические очки? Сенатор на секунду зажмурился, вновь ощутив этот вкус абсолютной свободы от условностей, от полной возможности быть самим собой и от осознания, что не нужно бояться сказать что-то не то, сделать какую-то ошибку…
Марулл улыбнулся и сказал:
- Дорогие незнакомые друзья! Я не знаю, как мне благодарить Вас за то, что Вы здесь! Я чрезвычайно признателен вам! Вы могли заняться куда более важными и интересными делами, чем скрасить вечер старому зануде!
И без того с симпатией глядящие на него гости, заулыбались. Лион, тепло глядевший на друга, поднял свой бокал и крикнул: двум старым занудам, Марулл!
Гости заулыбались ещё шире.
- Я надеюсь, - продолжил сенатор, - ваш сегодняшний вечер не станет совсем уж пропащим благодаря этому прекрасному оркестру и этим чудесным людям, - он сделал широкий жест рукой, указывая на оркестр. - Я прошу вас, дорогие музыканты, чувствовать себя моими гостями, как и всех остальных, надеюсь у меня будет возможность, с вами познакомимся, если не сегодня вечером, то в какой-либо другой вечер. Позже будет ужин и я настаиваю на том, чтобы вы все присоединились к нам за столом.
Музыканты благодарно закивали, а ударник ударил в тарелки, вызвав взрыв веселья у оркестрантов, не замедливших восторженно поддержать его струнными и духовыми. Когда они стихли, Марулл продолжил:
- Друзья! У меня совершенно не было плана на этот вечер, однако теперь он появился - мы с вами будем слушать прекрасную музыку и предаваться беседе, а затем вместе отужинаем. А потов вновь продолжим общение пока опять не проголодаемся. И так далее, пока я вам окончательно не надоем, а надоем я обязательно, так как очень хочу пообщаться с каждым. Ура! - эмоционально закончил Марулл и захлопал в ладоши.
Все вокруг присоединились к сенатору, а Саймон Рэттл тронул его за плечо и спросил: Уважаемый сенатор, может быть у вас есть какое-то пожелание? Какое произведение вы хотели услышать?
- Что Вы, дорогой Саймон, - ответил сенатор, - сказать по правде, я настолько слаб в классической музыке, что толком и не знаю как называются мелодии, которые хотел бы услышать.
- А если не классической? - лукаво прищурился Рэттл.
- Ну… Марулл задумался… - О! Вы знаете, есть одна мелодия, которой я с удовольствием бы насладился. Не самая любимая, но вот сейчас… - Он наклонился к уху дирижёра и тихонько прошептал ему название песни, которую и впрямь отчего-то очень захотел послушать.
- Что ж, - выбор достойный, - улыбнулся дирижёр, - она замечательно прозвучит в исполнении симфонического оркестра… однако.. нам понадобятся подходящий скрипач-солист и достойный певец,.. С певцом, как бы, всё ясно, вариантов немного, а вот скрипач… Он на мгновение словно задумался и в тот же миг Марулл увидел, что на сцене появился ещё один исполнитель с гривой кудрявых волос и скрипкой в руках.
- Здравствуй, Андре, - обратился к нему Рэттл, - спасибо, что согласился с нами помузицировать, - я знаю, что ты редко играешь с чужими оркестрами.
- Без проблем, Саймон, - ответил новоприбывший. My Way я готов играть везде и с кем угодно, даже с твоими напыщенными бритами. - Здравствуйте, сенатор, - обратился он к Маруллу, протягивая руку, - Андре Рьё.
- Здравствуйте, - сердечно ответил сенатор, отвечая на рукопожатие, - мне право неловко…
- Всё хорошо, чего ж неловкого-то? - удивился Андре.
- Ну… столько знаменитых музыкантов.. Все у меня в доме…
- Поверьте, это не худшее место, где я играл. И не худшая компания, хмыкнул Рьё, - Что ж, давайте приступать. Солирует, разумеется, Фрэнк?
- Ну уж нет, - Рэттл поморщился, - он вовсе не лучший исполнитель этой песни, да и сам её не особо-то любил. Я бы скорее позвал Элвиса, но он, как мы знаем…
- Да.. Знаем.. - отозвался Рьё и на мгновение на Марулла словно повеяло холодом пустыни около Золотых Врат.
- Я позвал Сета, - прервал неловкую паузу Рэттл, - а вот, собственно и он, - привет, друг, - и дирижёр протянул руку появившемуся на сцене молодому человеку в клетчатой рубашке. - Ступайте в зал, дорогой сенатор, - повернулся он к Маруллу, и наслаждайтесь, - мы постараемся для вас!
Марулл кивнул, обменялся рукопожатием с новоприбывшим и направился к Лиону. Честно говоря, Фрэнк Синатра не казался ему таким уж плохим кандидатом, - именно в его исполнении сенатор впервые услышал и полюбил эту песню. А кто такой “Сет”, которого пригласил дирижёр, Марулл, по правде говоря, не имел ни малейшего понятия.
- Это Сет Макфарлейн, - шепнул ему Лион, который, разумеется, сразу догадался о затруднении Марулла, - он исполнял эту песню, озвучивая один мультфильм.. И исполнял здорово! А с оркестром, да со скрипкой Андре Рьё должно быть вообще круто! Если, конечно, сыграются..
Тем временем дирижёр давал какие-то указания музыкантам. Сенатор увидел, как по мановению его руки на пюпитрах возникли новые листы с нотами.
- Дамы и господа! - обратился дирижёр к залу, - по просьбе нашего дорогого хозяина этого чудесного вечера, - сенатора Марулла, - лондонский симфонический оркестр при поддержке виртуоза Андре Рьё и молодого нахального дарования Сета Макфарлейна - он кивнул в сторону клетчатого - исполняется кавер-версия песни Клода Франсуа comme d´habitude - My Way!
- Ты смотри! Не знал, - в который уже раз за этот вечер проговорил Марулл, присоединяясь к аплодисментам гостей, - был уверен, что это - песня Элвиса!
- Лион с иронией посмотрел на Марулла и похлопал его по плечу.
Тем временем оркестр начал исполнение.
После пары тактов тихого, чуть слышного вступления чего-то, по звуку напоминающего церковный орган, негромко, но решительно вступил Андре, и сенатор замер, как и все гости. Начавшиеся было аплодисменты сразу смолкли, так как оказались явно не к месту. Скрипка протяжно и тягуче начала рассказывать свою историю и Марулл затаил дыхание, наслаждаясь её голосом, проникающим, казалось бы, глубоко внутрь. Она пронзительно и одновременно нежно проникла до каких-то затаённых струн его души, о которых он даже не подозревал до того. Против его воли, на глазах сенатора навернулись слёзы, он стоял и слушал чудесную, льющуюся на него музыку, будучи не в силах противостоять её очарованию.
Сенатор увидел, что Сет Макфарлейн готовится вступать и изо всех сил пожелал, чтобы тот не испортил это прекрасное исполнение, вовсе и не нуждавшееся в солисте и каких-то словах. Музыка говорила сама за себя и не было нужды что-либо добавлять. Макфарлейн словно бы почувствовал это, сделал пол-шага назад, и, обменявшись быстрыми взглядами с дирижёром и скрипачом коротко покачал головой. Саймон Рэттл кивнул и, взмахнув палочкой ввёл в действие остальные скрипки и альты. Музыка обрела силу, мощь и лилась со сцены уже не прозрачным горным ручьём, а целым бурным потоком, подхватывая в свой водоворот самого Марулла и всех присутствующих. Вступил хор, которого раньше на сцене и вовсе не было, песня достигла своего апофеоза и сенатор обнаружил, что громко поёт вместе с гостями:
Yes, there were times, I'm sure you knew
When I bit off more than I could chew
But through it all, when there was doubt
I ate it up and spit it out
I faced it all and I stood tall
And did it my way
Достигнув наивысшего напряжения, оркестр выплеснул самые мощные волны, и музыка резко успокоилась как море после шторма. Тихо продолжили играть скрипки и в этот момент вступил Сет Макфарлейн. И это был именно тот момент, когда можно и нужно было вступать.
And now, the end is near
And so I face the final curtain
My friends, I'll say it clear
I'll state my case of which I'm certain
Марулл не мог себе представить, что его ощущения можно ещё чем-то усилить. Однако стоило певцу пропеть первую строку, как Марулл понял, что можно.. Макфарлейн исполнил всего лишь один, первый куплет. У него не было каких-то выдающихся вокальных данных, а по манере исполнения он весьма напоминал самого Фрэнка Синатру, которого отчего-то не захотел позвать Рэттл, - однако сенатор был вынужден признать, что это было лучшее исполнение, которое ему довелось слышать. Сет Макфарлейн не пел, - он жил этой песней, дышал ею и, казалось, переживал снова и снова заново каждую строку, которую бесхитростно и негромко, словно драгоценность, передавал слушающим его затаив дыхание зрителям.
Солист умолк. Умолк и оркестр.
Марулл хлопал в ладоши так сильно, что у него заболели ладони, но он все продолжал и продолжал аплодировать, - и дирижёру, и Андре Рьё, и Сету Макфарлейну.
В какой-то момент сенатор почувствовал, что Лион осторожно взял его за плечо и понял, что овацию можно заканчивать, тем более что дирижёр как раз уже отвернулся от зала и, взмахнув палочкой, дал сигнал оркестру начать играть новое произведение.
- Весенний вальс Штрауса, прекрасно, - произнёс Лион, чуть поднявшись на цыпочки, чтобы придвинуться к уху сенатора, - замечательное произведение, для того, чтобы под него вести приятные беседы, - идёмте, друг мой, мне не терпится познакомить вас с гостями.
- Да, да, конечно, - сенатору и самому не терпелось узнать, кого же Лион пригласил на сегодняшний приём, - только где же граф? Впрочем, может, оно и к лучшему, что он задерживается, уделим внимание гостям, - я полностью ваш, мой дорогой Лион! - и друзья отправились к ближайшей группе из трёх джентльменов, один из которых - с добродушным, слегка одутловатым лицом и обвисшими густыми усами показался Маруллу весьма знакомым. Сомнения рассеялись, когда Лион - подведя Марулла к усатому, начал его представлять: - Знакомьтесь, мой дорогой Марулл, - знаменитый философ, математик, а также, разумеется, самый… - Довольно, друг мой, - прервал его сенатор, расплываясь в улыбке и сердечно пожимая руку джентльмену, - разумеется, я его узнал, - для меня честь познакомиться с вами, дорогой Альберт! Вы позволите Вас так называть? - забеспокоился вдруг сенатор.
- Ээээ, да, конечно,- с некоторой заминкой ответил тот, бросив недоумённый взгляд на Лиона, - Вы можете называть меня Альберт, если Вам это доставит удовольствие, хотя я бы предпочёл зваться своим именем - Эмануил.
- Ээээ, - в свою очередь непонимающе протянул сенатор, начиная с ужасом осознавать, что, похоже, серьёзно ошибся. Он внимательно вгляделся на собеседника, продолжающего добродушно смотреть на него и кровь бросилась ему в лицо, - разумеется, это был не Эйнштейн. Совершенно другое лицо и волосы.. Только усы похожи и немного мешковатая фигура… - О, Боже, какой стыд! - пронеслось в голове Марулла. Он беспомощно взглянул на Лиона с молчаливой мольбой о помощи.
Лион, впрочем, и без того сообразил, в какую неловкость вляпался Марулл и поспешил спасти друга, взяв огонь на себя.
- А я давно говорил тебе сбрить эту щётку, - улыбнувшись обратился он к назвавшемуся Эмануилом, - скажи ещё спасибо, что тебя спутали с Эйнштейном! Могло быть гораздо хуже.
- Да, Эйнштейна тут обычно путают с Эдвардом Григом, - хохотнул тот, - иногда ещё с Марком Твеном. - Мне это очень лестно, дорогой сенатор, я ничуть не в обиде.
- Но кто же вы? - простите, я и впрямь Вас не узнал, - вынужден был признать Марулл.
- Это Эмануил Ласкер, - вступил в разговор стоящий рядом мужчина средних лет со слегка восточной внешностью и говоривший с лёгким акцентом, - Бывший чемпионом мира по шахматам без малого двадцать семь лет. Больше чем кто-либо другой, между прочим.
- Полно, Гарри, - шутливо замахал на него руками Эммануил.
- Гарри? Гарри Каспаров? - вырвалось у Марулла, тотчас прикусившего язык. Впрочем, в этот раз он угадал.
- Да, это я, здравствуйте, сенатор, - и тринадцатый чемпион мира по шахматам тоже пожал Маруллу руку.
- Поразительно! Два чемпиона мира по шахматам у меня в гостях, - воскликнул Марулл, - не устаю поражаться, сколь многими возможностями мы здесь обладаем!
- Ну почему же два? - вступил в беседу третий джентльмен, - долговязый как жердь, с немного дёргаными движениями, - как минимум три. Впрочем, Ласкера и вправду можно не считать, - добавил он, картинно вздохнув.
- Ха-ха, Бобби. Смотри, чтобы тебя посчитали, - ворчливо парировал Ласкер, а поражённый сенатор во все глаза уставился на Роберта Фишера, которого сразу узнал, - в отличие от всех остальных гостей, уваживших Марулла и явившихся в смокингах, очевидно, по просьбе Лиона, Фишер был в голубом костюме и цветастом галстуке. Он тоже протянул руку сенатору и тот поспешил ответить на рукопожатие, удивительно сильное для тонких изящных пальцев самого буйного и загадочного из всех чемпионов мира.
Сенатор никогда особо не интересовался шахматами, однако проникся торжественностью момента и во все глаза смотрел на трёх выдающихся гроссмейстеров, переводя взгляд с одного на другого и не решаясь вступить в беседу. Положение, как обычно, спас Лион.
- Мой дорогой друг Марулл, - сказал он, обращаясь сразу ко всем троим - находится в творческом поиске и подумывает о создании своего первого серьёзного полигона. Полигона, который должен стать лучше того, который получился у Господа Бога,- я ничего не путаю, сенатор?
Трое шахматистов посерьёзнели и внимательно посмотрели на сразу оробевшего Марулла.
- Ну… Кхм… Эээ, - начал он. Он был признателен Лиону за снятие неловкости, но вот такой старт с места в карьер застал его врасплох. - Он даже немного вспотел и хотел было ослабить галстук, однако вовремя вспомнил, что согласно собственному дресс-коду на нём надета бабочка, а никакой не галстук. Тем не менее, останавливать на полпути дёрнувшуюся к шее руку было глупо и Марулл просто поправил идеально сидящую бабочку, сделав вид, что так и задумано. - В общем… Я, конечно, понимаю, что первый блин, обычно, выходит комом… Однако… Ну.. - Проклиная себя за костноязычие, Марулл, с трудом преодолевая робость, продолжил: - Но - да, я и впрямь хочу создать мир, где люди будут более счастливы.
- Хм.. И каков план? - спросил Ласкер.
- Меня больше интересует цель, дорогой Эмануил, - вмешался Фишер, как показалось Маруллу, с некоторой насмешкой поглядывающий на сенатора.
- Цель? - удивился сенатор. - Ну, как же.. Цель - прогресс!
- Прогресс.. - хмыкнул Фишер. - Любопытно…
- Бобби, не смущай молодого человека, - мягко попросил его Ласкер, - сенатор, прошу Вас, продолжайте. Я присоединяюсь к вопросу Роберта - план и впрямь не так важен, как цель - чего именно вы хотите достичь и ради чего?
- Марулл некоторым усилием заставил себя сосредоточиться, вспомнил свои основные выводы после разговора с Люцифером и ответил:
- Господа, я понимаю, что по сравнению с вами, интеллектуал из меня - весьма посредственный. Если не возражаете, давайте я шаг за шагом изложу, к чему успел прийти, а вы меня поправите. Не против?
- Трое шахматистов переглянулись и за всех ответил Гарри Каспаров: Разумеется, сенатор, это очень разумно. Хорошая беседа - это наш главный наркотик
- Единственный, Гарри, единственный - многозначительно поднял брови Ласкер. Фишер ничего не ответил, однако довольно дружелюбно смотрел на Марулла, и тот счёл это согласием.
- Я верю, что Бог сотворил нас по своему образу и подобию. То есть, творцами! - начал сенатор, стараясь умерить волнение и говорить веско и без лишних эмоций, - вы со мной согласны?
- Допустим… - ответил после небольшой паузы Каспаров, в то время как двое других гроссмейстеров продолжали хранить молчание.
Марулл продолжил, впрочем, весьма неуверенно. Вся убеждённость куда-то улетучилась и выводы, к которым пришёл Марулл, начали ему казаться детскими и нелепыми.
- Да… так вот, если Бог - Творец, сотворил неплохой в общем-то мир, и сотворил нас - подобными себе, разве не логично, что и мы в состоянии творить как минимум не хуже? Разве не напрашивается вывод, что в этом и есть его воля, чтобы его творения, его дети, так сказать, превзошли творца, делая вещи лучше и совершеннее чем Он сам? - Марулл остановился, чтобы перевести дыхание.
У Ласкера и Каспарова был такой вид, будто они хотят что-то возразить, но испытывают неловкость. Фишер с уже совсем откровенной неприкрытой улыбкой взирал на Марулла сверху вниз, но тоже молчал.
- Господа, - не выдержал Марулл, - у меня ощущение, что Вы со мной не согласны, однако опасаетесь меня расстроить или задеть. Прошу вас, не сдерживайте себя!
- Такое предложение опасно выдвигать в присутствии Роберта, - немного натянуто заметил Каспаров.
- Это верно, - вторил ему сам Фишер, - впрочем, я в любом случае ни у кого не спрашиваю разрешения высказаться. Марулл, вы хотите честного мнения? Вот оно: Хотите попробовать сделать что-то лучше чем Бог? Валяйте! Творите и наплюйте на советы любого, кто будет вас отговаривать. Получится ли у вас лучше чем у Бога? - Нет, конечно. Так что я вам искренне советую этого не делать.Однако и меня тоже не слушайте.
- Я бы присоединился к совету Роберта, - неожиданно сказал Ласкер, - так как это принесёт вам боль, скорбь и страдания, - так себе альтернатива нынешнему существованию, - однако всё же не присоединяюсь, так как знаю, что это абсолютно бесполезно. Похоже, что Вы - искренний, светлый и ищущий человек. И вы в любом случае пройдёте через это. И все ошибки совершите исключительно сами, на чужих тут, увы, никто не учится…
Марулл молча перевёл взгляд на Каспарова. Тот задумчиво почесал подбородок.
- Возвращаясь к Вашему вопросу, сенатор.. Вы намереваетесь на практике проверить утверждение, что вы подобны Богу, а значит, можете всё, что и Он, и значит сможете как минимум не хуже. Верно?
- Совершенно верно, - кивнул Марулл.
- А вас не настораживает, что, будучи окружённым столькими Божьими подобиями вокруг, мы как-то не наблюдаем ни одного прекрасного и замечательного мира, куда бы люди стремились? Я вот таких не знаю.. Напротив, должен сказать, из миров, созданных людьми мне очень быстро хотелось опрометью бежать, - а я, поверьте, повидал их немало.
- Ну.. Это говорит лишь о том, что пока никто не справился, - возразил Марулл, - а не о том, что это невозможно. Или нет?
- По-моему, это говорит о том, что иметь способности Творца и Всемогущество -
отчего-то недостаточно, чтобы превзойти Бога или хотя бы приблизиться к его уровню. Нужно что-то ещё. Что-то, чего нельзя просто ДАТЬ.
- Марулл вспомнил, что похожие рассуждения слышал от Неглядова. Он хотел было продолжить дискуссию, но вдруг обнаружил, что у него совершенно пропало настроение спорить, тем более, он весьма усомнился в мыслях, которые только что пытался отстаивать. Вместо этого он спросил:
- Господа, но скажите, что же нам делать? На что, по вашему, нам стоит потратить вечность, дарованную столь щедро?
- Я бы для начала поел, - ответил Ласкер, и, улыбнувшись, щелкнул пальцами, подзывая официанта, разносившего на серебрянных подносах какие-то маленькие канапе.
- Полностью поддерживаю, - немедленно отозвался Лион, - сенатор, вы что-то говорили об ужине…
- Ах да… Нет возражений. Господа, продолжим нашу беседу за столом? И Марулл постучал чайной ложечкой по бокалу, привлекая всеобщее внимание. Очевидно, внимательный Саймон Рэттл, это услышал, так как оркестр немедленно заиграл гораздо тише.
- Господа, прошу Вас, расступитесь немного, - нам понадобится стол на сотню человек в центре зала! - Гости поспешили исполнить пожелание сенатора и он, удостоверившись, что все отошли к стенам зала, громко хлопнул в ладоши.
ГЛАВА 9. ОБ АЛКОГОЛИКАХ И ФУТБОЛЬНЫХ КОММЕНТАТОРАХ
За столом Марулл оказался напротив Гарри Каспарова и Бобби Фишера, с которыми был не прочь продолжить беседу. Эммануил Ласкер сел в отдалении, рядом с каким-то бородатым пожилым человеком в очках и чёрной шляпе - очевидно, раввином. Справа от Марулла расположился Лион, незамедлительно приступивший к трапезе, а слева сел худощавый седой человек с густыми, падающими на глаза волосами. Он не проявил никакого интереса к Маруллу, зато сразу же образовал перед собой огромный, литра на два, покрытый изморозью графин, очевидно, с водкой, налил себе целый гранёный стакан, залпом выпил, вместо закуски шумно занюхал рукавом и, меланхолично икнув, сразу налил себе следующий. Маруллу было любопытно, что это за человек, и почему Лион решил его пригласить, однако тот был настолько увлечён процессом употребления водки, что сенатор не решился его отвлекать и вместо этого начал с интересом смотреть на еду, стоящую перед сидящими напротив шахматистами.
Планируя ужин, Марулл замучился, подбирая меню, которое могло удовлетворить разнообразные вкусы всех возможных гостей, и последовал совету дЭглиза, который, услышав о затруднении сенатора, закатил глаза и сказал: “Ох, Марулл, опять вы тратите время и нервы на всякую ерунду. Пусть едят, что хотят.” Сенатор, поначалу обидевшись на такое легкомыслие, вскоре сообразил, что совет дельный, и пожелал, чтобы каждый гость попросту получил свою любимую еду. И вот теперь ему было весьма интересно, какое же угощение окажется перед Гарри Каспаровым и Бобби Фишером. Он увидел, что Фишер держит в руке краюху чёрного хлеба и с удовольствием ест какой-то суп, источающий такой мощный аромат, что запах доходил даже до сенатора, а перед Каспаровым стоит блюдо разнообразных суши, которые тот довольно ловко закидывает в рот палочками. Затаив дыхание, Марулл какое-то время с почтением смотрел как едят гроссмейстеры, и лишь когда блюдо перед Каспаровым почти опустело и в тарелке Фишера показалось дно, он наконец-то решился задать вопрос, который давно его занимал. - Скажите, господа, кто же всё-таки был лучшим шахматистом в истории?
Каспаров поморщился и неодобрительно взглянул на Марулла, нервно ткнув палочками в оставшиеся роллы. - Лучший шахматист - худший шахматист, - я не очень понимаю подобного подхода, - ответил он. Что значит - лучший? Тот, кто больше всех выигрывал? А если бы он жил в другое время? Могу учиться у тех, кто жил позже? Кто сильнее - Алехин или Карпов? Мы никогда этого не узнаем, к сожалению. - Погодите, - удивился Марулл, - но ведь это вполне можно выяснить здесь, или? - Здесь - дело другое, - кивнул Каспаров, турниры проводятся, конечно - однако и тут - множество нюансов. Тот же Алёхин в двадцать лет и Алехин в сорок - это были два разных шахматиста. Два разных уровня. Также и с Карповым - и с любым другим. У шахматистов бывает пик мастерства, бывает напротив - провальный период. Как провести честный турнир тут? - Ну… Скажем.. - Марулл задумался, - например, проводить турнир, где каждый может выступить в своей пиковой прижизненной форме. - Хм, - хмыкнул Фишер, вытерев губы салфеткой и небрежно бросив её на стол, - пиковая форма - тоже весьма относительное понятие. Алехин на пике, как и я, кстати, не имели доступа, скажем, к компьютерным программам, которые весьма и весьма поднимают уровень. Любой сильный гроссмейстер двадцать первого века разделает Алехина под орех, - просто потому что общий уровень вырос. А живи Алехин во время развития информационных технологий - как знать, каких высот бы он мог достичь.. Или не достичь, - развёл он руками. - Хм, да..- расстроился Марулл, - что же делать? Выходит, соревноваться тут смысла нет? - Ну, отчего же, - есть… - ответил Каспаров, отодвигая от себя опустевшее блюдо - мы ищем варианты, проводим турниры с разными ограничениями. Один из них проводит Ваш покорный слуга. Условия такие - все шахматисты ограничивают свои способности прижизненными, однако имеют доступ к любым методам тренировок. Это более-менее уравнивает шансы. - Не смеши меня, Гарри, - скептически усмехнулся Фишер, - в твоей системе дыр больше чем в швейцарском сыре. - Я же сказал, мы находимся в поиске, - миролюбиво пожал плечами Каспаров, - но Бобби прав, - идеального варианта пока не найдено. Ищем. - Ну и всё же, - решил не отставать Марулл, - по совокупности всех проведённых тут турниров, вы можете сказать, кто самый крутой? - Я скажу так, - ответил Фишер, побарабанив пальцами по белой скатерти, - если вас интересует моё мнение, - мы с Гарри в первой тысяче. Ласкер - за её пределами. - Что? - изумился Марулл, - вы всего лишь в первой тысяче? - Да, несомненно, - согласно кивнул Каспаров, - причём, вероятно, ближе к концу. - Вы, великие чемпионы - ближе к концу первой тысячи! - не мог поверить сенатор, - кто же тогда в начале? - Я бы сказал, - Шниперсон, Рабинович и Монтенеро, - ответил Фишер. - Да, пожалуй, - согласно кивнул Каспаров, - у них мне не удавалось выиграть ни разу, сенатор. - Что? Кто это? Честно говоря, никогда не слышал имён этих шахматистов! Они что, жили после меня? - Вовсе не обязательно, - улыбнулся Фишер. - Просто они никогда и не были шахматистами. Шниперсон - сапожник из Бердичева, Рабинович - лондонский банкир, а Монтенеро всю жизнь проработал баристой в маленьком кафе в Палермо. Лишь здесь они попробовали себя в шахматах и выяснилось, что их талант существенно превосходит шахматный дар Гарри и даже мой. - Каспаров чуть заметно поморщился при словах “даже мой”, однако вслух возражать не стал и, махнув рукой, создал себе чашку кофе. - А кто же из тех, кто был шахматистом при жизни, оказался тут сильнее всех? - спросил Марулл. - Магнус, пожалуй, - Каспаров бросил взгляд на Фишера, который согласно кивнул. - Кажется, на сто тридцать шестом месте нашего весьма условного рейтинга, - все, кто выше - только здесь открыли для себя шахматы. Такие дела… Видите, сенатор, как важно порой иметь смелость искать своё призвание. Ну или смириться с тем, что говорят тебе окружающие, и тогда мир не узнает о потенциально величайшем шахматисте, который до конца дней подавал кофе в Палермо.. А всё потому, что отец убедил его, что работа в кафе - это его призвание. Ведь уже несколько поколений мужчин в их семье были бариста... Марулл задумался… Затем задал ещё один интересующий его вопрос: - Скажите, как вы считаете, есть ли Бог? И если есть, то зачем он сотворил нас? И в чём смысл того, что мы находимся здесь? - Каспаров откинулся на спинку стула и, очевидно, собрался обстоятельно отвечать, как вдруг прозвенел звонок. - Видимо, это, наконец-то дЭглиз с товарищем, - сказал Марулл, - простите, господа, я отойду на минуту встретить гостей. Каспаров кивнул и развернулся к сидящему справа от него огромному мужчине с двойным подбородком, покрытым трёхдневной щетиной. Гигант с аппетитом уплетал пиццу, зачем-то используя при этом вилку и нож. - Ну что, Василий, как твоя работа над ролью? - услышал он реплику Каспарова, уже отходя от стола. Открыв входную дверь, Марулл и впрямь обнаружил на пороге улыбающегося дЭглиза, а рядом с ним - сухонького старичка в очках, с реденькой бородкой. - Добрый вечер, граф! - Марулл посторонился, пропуская гостей внутрь, - Это, полагаю, и есть Ваш товарищ? - Ну разумеется, товарищ! - ответил дЭглиз, - а Вы ожидали, что я приведу к вам Папу Римского? - Я бы не удивился, - Сенатор натянуто улыбнулся и протянул старичку руку, - Марулл. Бывший сенатор британского парламента, - добавил он нарочито небрежно. - Бенедикт Шестнадцатый, - представился в ответ старичок и душевно пожал сенатору руку. - бывший Папа Римский. - Ээээ…. Сенатор пробормотал что-то нечленораздельное. - Ну вот, а говорили, не удивились бы! - дЭглиз хлопнул Марулла по плечу, - старина, мы с Йозефом уже пройдём в гостиную к камину, а вы, когда выйдете из ступора, присоединяйтесь к нам. - С Йозефом? - робко переспросил Марулл, переводя взгляд со старичка на дЭглиза и обратно? Разве его имя не Бенедикт? - А Шестнадцатый, значит, по вашему, фамилия? - саркастически спросил дЭглиз. - Друг мой, прошу, не смущайте молодого человека, - мягко вступил в разговор старичок, - сенатор, Йозеф - это моё имя в миру. Вы можете использовать его, или называть меня Бенедикт, - как вам будет угодно. ДЭглиз тем временем устремился в зал и, ворвавшись внутрь, застыл, обнаружив вместо привычной уютной гостиной с камином огромное помещение, драпированное пурпурным бархатом и позолотой. Оркестр на сцене продолжал играть, и звуки музыки плыли под сводами зала, смешивалясь с мерным гулом беседы. Граф с наиграным ужасом обозрел помещение и обратился к вошедшему следом Маруллу: - Дружище, я, конечно, знал, что вы - сноб, но чтоб так уж… - Несколько десятков весьма достойных людей вы ухитрились не только окружить унылым и пошлым антуражем, но и упаковать в смокинги. У меня ощущение, что я на пришёл на тайное заседание общества пингвинов. - Что ж, граф, - войдите и разбавьте это общество, - парировал Марулл, оглядывая дЭглиза, по обыкновению одетого в яркую шёлковую рубашку канареечного цвета, светлые бриджи и кроссовки, - один попугай пингвинам не помеха. Прошу Вас, уважаемый Бенедикт, - обратился он к Папе, - пройдите к столу. У Вас есть предпочтение, с кем бы вы хотели сидеть, или я мог бы надеяться на соседство с Вами? Папа улыбнулся и взял руку Марулла в свои мягкие тёплые ладони. - Дорогой сенатор, я полностью Ваш, сажайте меня, куда сочтёте нужным, но сидеть рядом с Вами для меня будет особым удовольствием. Похоже, со всеми остальными я уже знаком, - добавил он, мельком оглядев зал. - Что ж, прошу вас - Марулл почтительно подвёл Бенедикта к столу, будучи уверен, что граф сам прекрасно о себе позаботится, и усадил папу между собой и Лионом, мимоходом слегка удлинив стол и создав для гостя дополнительный стул. ДЭглиз и вправду быстро сориентировался и, довольно бесцеремонно растолкав Каспарова и Фишера, пристроился между ними на широченное кресло, обитое бордовым велюром, которое появилось у стола по его желанию. Развалившись в нём, он потянулся и, хлопнув ладонью по вычурному подлокотнику, сообщил сенатору: видите, дружище, стараюсь соответствовать вашим представлениям о прекрасном. Цените!
Затем хлопнул в ладоши и через пару мгновений впился зубами в огромную свиную ногу, появившуюся перед ним, лежащую вместо тарелки на толстой, изрубленной ножом доске. Обоим гроссмейстерам были, похоже, не в новинку манеры графа дЭглиза, так как они не обратили на него особого внимания, лишь на мгновения отвлекшись от своих собеседников для приветственного кивка, и вновь погрузились в разговор. Каспаров с гигантом, которого назвал Василием, продолжали обсуждать его роль в некой, очевидно комедийной, постановке какого-то “Квартета”, а Фишер, развернувшись в другую сторону к блондинке в пышном платье, в которой Марулл, приглядевшись, с восторгом узнал Марлен Дитрих, играл с ней в шахматы на маленькой магнитной доске. Лион, успевший расправится со своим ужином, вступил в малопонятный сенатору спор об иконографии с севшим рядом Бенедиктом, и Марулл, из вежливости немного послушав и поняв, что его участие в беседе необязательно, повернулся к мужчине слева, который уже почти опустошил графин с водкой и, мрачно глядя прямо перед собой, с хрустом жевал солёные огурчики из деревянной кадушки, стоящей на столе. - Добрый вечер, - обратился к нему Марулл и тот, слегка вздрогнув, будто только сейчас сообразив, что он не один, с некоторым удивлением повернулся к сенатору, бросил назад в кадушку надкусанный огурец и, вытерев руку о свисающий край скатерти, протянул её сенатору. - Ерофеев, - сказал он, - можете звать меня просто - Веничка - Сенатор Марулл, - с достоинством произнёс сенатор, слегка приподняв подбородок.
- Сенатор, - задумчиво протянул новый знакомый Марулла, - Сеня, значит? Буду звать тебя так!
- Вообще-то, сенатор - это не имя, а должность, - ответил задетый фамильярностью гостя Марулл. Я - сенатор. А вы?
- Я? - удивился Веничка и задумался. - вообще-то, наверное, писатель. Но, если говорить о моём основном занятии, то я - алкоголик.
- Алкоголик? И вы об этом так легко говорите? - поразился сенатор.
- Конечно, - кивнул Веничка, - я считаю себя весьма сильной личностью и говорю как есть!
- Погодите, - Марулл нахмурился. - Но вам не кажется, что сильная личность и алкоголизм - не особо совместимые понятия?
- Не кажется, - уверенно ответил Веничка и наполнил очередной стакан, - Я же совмещаю! Озадаченный этой логикой, Марулл умолк. Его собеседник также хранил величественное молчание. - Отчего же вы считаете себя сильной личностью? - спросил наконец Марулл, не выдержав неловкой паузы. - Оттого, что я открыто и смело признаю свой порок, - ответил Ерофеев и, шумно выдохнув, опрокинул в рот стакан и немедленно снова захрустел огурчиком. - Так многие признают, - сказал Марулл, - я вон курил с юношеских лет, был весьма зависим от табака, однако лет в пятьдесят бросил! - В том-то и дело, - ответил Веничка и со значением поднял вверх грязноватый указательный палец, - человеку обычно стыдно признаваться в тех пороках, которые он продолжает делать, зато он хвалится во всю глотку о том, каким плохим был раньше! Настоящая смелость заключается не в том, чтобы сказать "Я был в алкогольной зависимости 15 лет", а в том, чтобы признать "я прямо сейчас алкоголик, я зависим, я нуждаюсь в помощи". Поэтому, если верить всему, что люди говорят о себе сами, бывших алкоголиков в наше время значительно больше чем просто алкоголиков. А я - алкоголик. Спросите - не стыдно ли мне? Отвечу - стыдно. Стыдно не оттого, что пью, а оттого, что знаю - это плохо, и не нахожу в себе сил не пить.
- Но ведь вы можете избавиться от зависимости хоть сейчас, - вскричал Марулл. Стать здоровым и даже не обращать внимания на водку!
Веничка посмотрел в стакан тяжелым взглядом. - Я не хочу так, - медленно проговорил он. - Я должен сам!
- Но ведь это и сделаете вы сам. Вам дана власть...
- Кем дана? - резко прервал его Веничка. - Ты об этом задумывался, Сеня? Вот тот, кто её дал, и обладает ею в полной мере. А я - Раб этого всего. Точно так же как и ты. Неужели ты этого не понимаешь? - писатель раздраженно сжимал и разжимал стакан в руке.
- Ну почему же - раб? - возразил сенатор. Я не раб пока у меня есть выбор. А выбирать я могу что угодно. Я могу пользоваться этой силой как и когда захочу, могу отказаться от неё вовсе. Где же рабство?
- И что у тебя останется, если ты от неё откажешься? - спросил Веничка.
- Не знаю, что останется, - запальчиво сказал сенатор, - может быть и ничего не останется. Но ведь я свободен сделать этот выбор.
- Хороша свобода, - ухмыльнулся Веничка, - свобода сделать выбор, который ты никогда не сделаешь.
- Может быть не сделаю, а может быть и сделаю, не вам судить, - сенатор почувствовал, что закипает, однако ему было трудно себя останавливать, а главное совершенно не хотелось этого делать, - и ещё я вам знаете что скажу? Что вы меня совершенно не убедили, вот что я вам скажу! Что вы раб, как вы говорите, только потому что вы сам это выбрали! Вы свободны избавиться от водки в любой момент, однако не делаете этого потому что вам просто не хочется бросать! Просто не хочется и вы готовы кого угодно обвинить! И поэтому вы и мучаетесь, что знаете - можете бросить, но вам неловко, что вы не хотите. Вот!
Сенатор остановился и перевёл дыхание, с удивлением обнаружив, что ему совсем не стыдно. Напротив, внутри было ощущение, что он сделал что-то правильное, хотя обычно после подобных вспышек у него сразу появлялось чувство вины.
Веничка медленно жевал губами, уставившись в стакан.
- Ладно, коллега, - сказал он через несколько мгновений, - не будем спорить. Может быть ты в чём-то и прав. Да только толку всё равно никакого. Я может и осознал после твоих слов, что я ещё хуже, чем думал о себе раньше, но радости от этого открытия у меня не прибавилось.
- А радость придёт, когда решение примешь! - неожиданно для самого себя сказал сенатор и сам задумался над этой мыслью, мимоходом отметив, что тоже перешёл на "ты".
- Не знаю, не знаю, - Веничка явно начал ощущать себя неловко. Марулл, однако, чувствовал, что сделал что-то правильное, высказавшись открыто и без обиняков. Он решил сменить тему, однако никак не мог сообразить, на какую. Решив, как обычно, прибегнуть к помощи Лиона, он развернулся в сторону друга, и взгляд его упал на шахматную доску, где Бобби Фишер и Марлен Дитрих, похоже, только что завершили партию. Актриса обижено надула губы и исподлобья смотрела на Фишера, невозмутимо расставляющего фигуры в стартовую позицию. - Могли бы и уступить даме, Роберт, - с обидой сказала она. - Ну вот ещё, - бесстрастно промолвил чемпион мира, продолжая расставлять шахматы, - я слишком уважаю эту даму, чтобы ей уступать. - Дитрих рассмеялась и легонько хлопнула Фишера ладонью по руке: Мужлан и льстец, - сказала она, - но так как, второго сегодня оказалось больше чем первого - прощаю. Вам мальчишкам лишь бы выигрывать! - Да, это и впрямь чудесное свойство нашей натуры, дорогая Марлен, - вступил в разговор ДЭглиз, дожевавший свою чудовищных размеров свиную ногу и кинув кость на доску перед собой, - человеку нужен вызов, схватка, победы - и всё по-настоящему! Во все времена было так, и так будет всегда - аминь! - Не “человеку”, а “мужику” - поправила его Марлен Дитрих и, изящным жестом достав из тонкого портсигара сигарету, вставила её в длинный мундштук и закурила. - И впрямь интересно, - решился вступить в беседу Марулл, - отчего уже на протяжении тысячелетий люди так любят шахматы? - На этот вопрос вам, пожалуй, лучше всего ответит наш эксперт, - улыбнулся Каспаров и указал глазами на сидящего рядом гиганта, который как раз расправился с пиццей. - Вы тоже шахматист? - спросил Марулл обращаясь к великану. - Упаси Бог, - ответил тот, - я футбольный комментатор. Меня зовут Василий Уткин. - Футбольный комментатор? - растерялся Марулл, - а я так понял Гарри… - Гарри совершенно прав, - ответил Уткин, - природа шахмат и футбола - весьма схожи. И тут и там главенствует идея войны. - Войны? - Разумеется, - ответил комментатор и облокотился на стол, от чего тот жалобно скрипнул, - есть две команды, два войска, и тут и там цель - добыть победу над соперником. Война у нас в крови, именно поэтому так отзывается в мужском сердце футбол. - И шахматы, - поднял палец Каспаров, - по тем же причинам. - И шахматы, - согласился Уткин, - однако, разумеется, в куда меньшей степени, ты уж прости, Гарри. Сидеть и три часа смотреть на двух неподвижно сидящих людей - это нужно обладать совершенно запредельной склонностью к мазохизму. - Это ты, Василий, видишь двух сидящих неподвижно людей, - возразил Каспаров, - а я вижу разворачивающуюся битву, - военные хитрости, заходы с фланга, разведку боем, психологическое давление, реализацию преимуществ… Да, да, да, - нетерпеливо прервал его Уткин, - каждому своё. Кто-то и в хокку видит поэзию. Я, однако, человек простой, - футбол имеет то, чего не имеют шахматы - там есть страсть, битва, крепость, которую надо взять.. - Футбол можно объяснить за две минуты и человек уже сможет сопереживать происходящему на поле. А чтобы наслаждаться вашими перемещениями деревяшек по доске, нужно несколько лет учиться. - И впрямь, каждому своё, - не стал дальше спорить Каспаров. - Однако суть та же. Война. - Война, - кивнул Уткин. - Футбол, как и множество других игр - модель войны, которая, увы, судя по всему, является одной из главных потребностей нашего биологического вида. И с течением веков она принимает разные формы, однако основа остаётся та же. Так уж мы созданы, и нашу страсть к войне просто направляем в немного иное русло, не правда ли, святой отец? - обратился он к Папе Римскому, заметив, что тот с интересом прислушивается к их разговору. - Думаю, не совсем так, - мягко возразил понтифик, - как мы знаем, футбол, который появился в конце девятнадцатого века, вовсе не заменил собой войны. Самые страшные из них произошли в то время, когда футбол уже был весьма популярен, не правда ли? - Тем не менее, спортивные состязания вполне способны удовлетворить даже самых кровожадных особей, - пожал плечами Уткин, - прооравшись как следует на стадионе, подравшись с фанатами команды-соперника и погорланив полночи песни в ирланском пабе, на следующее утро самые агрессивные мужланы просыпаются смирными как овечки. - Так что уверяю вас, футбол - та же война, только направленная по более цивилизованному руслу. Разве вы с этим не согласны? Йозеф покачал головой. - И.. в чём же принципиальное отличие? - спросил Марулл, которому слова Уткина показались весьма разумными. - О, отличий сколько угодно, голубчик, - ответил Папа, - футбол, как и любая спортивная игра предусматривает равные условия, равные составы команд и инвентарь. А на войне такое часто случается? Футбол происходит по правилам, которые заранее известны обеим командам, и если они нарушаются, есть арбитр, который за это наказывает. Ну и самое главное, - Йозеф грустно улыбнулся, - футбол подразумевает желание обеих команд соревноваться. А войны начинаются как правило кем-то, кто считает себя более сильным, и просто нападает на другого, зачастую врасплох. И его не интересует соблюдение правил - только победа, разгром, уничтожение соперника. Футбол - это радость для обеих сторон и сознательное решение команд. Война - это горе, боль и кровь, где у защищающейся стороны как правило никто не спрашивает, хочет ли она воевать… Увы, никакие соревнования, даже самые зрелищные и эмоциональные, не заменят войну тому, кто жаждет страдания другого.
- Но уважаемый Йозеф, - неуверенно сказал Марулл, - зачем же Бог вложил в нас такую жажду войны, горя, боли и крови? Я так понимаю, по идее, Вы ведь должны верить в Бога? - Конечно, верю, - улыбнулся Папа, - а как же иначе? И не просто в Бога, а в любящего, доброго Бога. И на ваш вопрос, почему Он вложил в нас жажду войны, горя и вообще всего нехорошего, отвечу просто - Он не вкладывал. - Но ведь Вы не станете отрицать, что в нас это есть? - спросил Уткин, с видимым недоверием слушающий Понтифика. - Есть, - кивнул тот. - Так откуда же, если не от Бога? А если вы скажете, что от дьявола, тогда я вас спрошу - кто создал дьявола? В конечном счёте мы в любом случае придём к тому, что ответственность - на вашем любящем и добром Творце. - Если Вы хотите возделывать сад, - сказал Папа, переведя спокойный взгляд на комментатора, - и Вам дают канистру с удобрениями, а также чётко инструктируют, что её надо вылить на землю, а вы вместо этого её выпиваете - кто ответственный за то, что вы отравились? Уткин задумался: Ну, предположим - я ответственный, - признал он. - Однако, разве это корректное сравнение? Если Бог изначально вложил в нас жажду войны и убийства, - а потом сам же за это нас осуждает - в чём же тут моя ответственность? - Ещё раз повторю - Он не вкладывал, - терпеливо повторил Папа. - А кто же? Дьявол? - Суть дьявола не в том, чтобы что-то в нас вложить, - ответил Йозеф, - а в том, чтобы исказить прекрасное, достойное и доброе, вложенное Богом в нас. Божий дар, искажённый ложью превращается в проклятье. К примеру Бог создал множество разной вкусной еды, чтобы мы наслаждались, однако дьявол превращает приём пищи в зависимость и чревоугодие. Любовь - в похоть, вложенное в нас желание служить другим людям - в жажду славы и признания. Ну а стремление по-доброму соревноваться с другими, чтобы становиться лучше, сильнее, умнее - в желание унизить, подчинить другого, возвыситься над ним. Дьявол не может ничего создать, но вполне в состоянии при помощи лжи исказить то, что создано Богом.
- Хм… - Я подумаю над этим, батюшка, - пообещал Уткин и, хлопнув в ладоши, создал себе ещё одну огромную пиццу с креветками, еле заметными под толстенным слоем сыра. Марулл тем временем сообразил, что совершенно забыл о недавнем собеседнике, Веничке Ерофееве, однако, повернувшись к нему, обнаружил, что тот тихонько похрапывает, положив голову на руки. По правде говоря, сенатора это не сильно расстроило, так как за столом несомненно присутствовали более интересные по его мнению собеседники, в первую очередь дЭглиз, с которым Маруллу пока удалось пока перекинуться лишь парой фраз. - Граф, - сказал он, взглянув на сидевшего напротив него дЭглиза, - должен признаться, я очень по вам соскучился и чрезвычайно рад вас видеть. Отчего вы столь припозднились, друг мой? - Разумеется, оттого, что целый вечер в подобном обществе зануд, да ещё под похоронную музыку - граф кивнул в сторону оркестра - я бы не выдержал. Тут сенатор запоздало вспомнил, что собирался накормить музыкантов ужином и со стыдом сообразил, что они уже около часа предаются трапезе, в то время как те продолжают играть. Он густо покраснел, вскочил на ноги и застучал ложечкой по бокалу. - Друзья, - крикнул он, перекрывая звуки какой-то знакомой музыки, льющейся со сцены, - прошу простить меня, - я столь увлёкся беседой, что совершенно забыл о нашем замечательном оркестре! Дорогие музыканты, прошу вас немедленно присоединиться к нам! ДЭглиз отчаянно замахал руками: - Марулл, - я, конечно, чрезвычайно тронут вашей заботой, но не стоит ради меня затыкать музыкантов на середине произведения. - Тем более, - подал голос Лион, - на середине моего любимого Па де Де из Щелкунчика, - дайте им доиграть, прошу вас. Марулл сел на место и прислушался. Музыка и впрямь была прекрасна, - оркестр прибавил громкости и звучал грозно и пронзительно, - грохотали литавры, звенели тарелки, бушевали скрипки - вступили духовые, действо достигла своего апофеоза - и вдруг всё резко смолкло. Зал разразился громкими аплодисментами, дирижёр развернулся к залу и сенатор заметил, что его сорочка мокрая насквозь. Сенатор изо всех сил хлопал в ладоши, думая, отчего он раньше не любил классическую музыку и ходил в консерваторию лишь потому, что к этому его обязывал статус. Во время концертов он обычно либо подрёмывал, либо обдумывал какие-то повседневные дела… Сейчас же, никуда не торопясь и имея всё возможное время в своём распоряжении, он открыл для себя, что эта музыка прекрасна, и, стоило лишь дать ей шанс, как она проникла глубоко в его сердце и, словно освоившись там, продолжала на него действовать своим горько-сладким послевкусием, когда оркестр уже замолчал. “Па-де-де из Щелкунчика” - надо запомнить, - подумал он, и, не переставая апплодировать оглядел вставших со своих мест музыкантов, раскланивающихся перед залом. Сенатор вновь почувствовал укол стыда и, вскочив со своего места, взмахнул руками и образовал в зале ещё один длинный стол для оркестра. Затем приглашающе замахал оркестру руками. Оркестранты не заставили себя долго ждать, и, оставив инструменты на сцене, потянулись занимать места. - Что ж, - проговорил дЭглиз, - кажется, у меня возникла идея. Марулл, вы не против ещё парочки гостей для заполнения паузы, пока ваши лабухи предаются чревоугодию? - Каких именно гостей? - заволновался Марулл, - я бы, честно говоря, не хотел портить вечер какой-нибудь разухабистой поп-музыкой. Что вы задумали? - Всего лишь навсего добавить немного драйва вашей тухлой вечеринке, - ответил дЭглиз, - идите, открывайте дверь, - и прежде чем Марулл успел что-либо возразить, раздался звонок. - Не бойтесь, дружище, вы оцените, - дЭглиз развалился в кресле поудобнее, - и не нужно испепелять меня взглядом, ещё спасибо скажете! Марулл недоверчиво хмыкнул, однако, убедившись, что все его соседи по столу вновь заняты беседой друг с другом, пошёл открывать дверь.
ГЛАВА 10. О БИТЛЗ И СМЫСЛЕ СМЕРТИ
Сенатор уже больше часа не отрываясь смотрел на сцену, с его лица не сходила детская улыбка. Он даже моргать старался пореже, чтобы не упускать драгоценных мгновений наслаждения. Лишь изредка он отрывал свой взор от музыкантов, для того, чтобы бросить благодарный взгляд на дЭглиза. Разговоры вокруг смолкли и остальные гости тоже наслаждались, впрочем, Марулл и сам намеренно приглушил для себя все посторонние звуки, начиная с той самой минуты, когда мимо открывшего рот от изумления сенатора, в его гостиную прошли гости. Сенатор так и остался стоять в прихожей, остолбенело разглядывая свою руку, которую только что пожали Джон, Джордж, сэр Ринго и сэр Пол. Лишь когда зал взревел и взорвался овацией, очевидно, узнав исполнителей, и раздались первые аккорды, сенатор выпал из оцепенения и помчался на своё место. Битлз решили начать с места в карьер и под сводами гостиной загрохотала “I want to hold your hand”. Люди повскакивали со своих мест, включая музыкантов, только было приступивших к трапезе, хлопали, подпрыгивали как дети. Бобби Фишер, приобняв Каспарова за плечо, размахивал свободной рукой. Папу Римского Бенедикта сенатор вообще сперва не увидел, и, лишь оглянувшись, обнаружил, что невысокий старичок воспарил вместе со стулом на пару метров, чтобы лучше видеть сцену и тоже хлопает в ладоши и подпевает. В общем, насчёт “добавить драйва вечеринке” дЭглиз не обманул. Марулл вновь обратил восторженный взгляд на сцену и уже не отводил его оттуда. Битлам было на вид лет по двадцать пять, - они были точно такие, какими Марулл их помнил на шоу Эда Салливана в шестьдесят втором году, где ему посчастливилось оказаться среди гостей. Это были “его” Битлз. Его детство. Его молодость. И Марулл с головой в него нырнул. Разумеется, все песни он знал наизусть и во всё горло подпевал, пока не сорвал голос, а когда сорвал - всё равно продолжил хрипеть изо всех сил, забыв, что может в любую минуту его восстановить. А когда вспомнил - решил оставить всё как есть, - не хотелось портить достоверность момента. Любимая “Hard Day´s Night” далась Маруллу особенно тяжело и он, окончательно потеряв голос, принялся просто молча упиваться звучанием и видом. Он заметил, как Джон и Пол, коротко переглянулись и, кивнув друг другу, резко сменили настроение, затянув “And I love her”, - самую любимую Маруллом балладу ливерпульской четвёрки.
Сенатор вдруг почувствовал, как после эйфории первой части концерта его захватывает неожиданная меланхолия.
Он ещё немного постоял, глядя на сцену, и внезапно ощутил как вновь накатило острое состояние бессмысленности всего происходящего. Ощущение было столь сильным, что Маруллу вдруг резко расхотелось слушать музыку и глядеть на Битлов. Он раздражённо махнул рукой, отключив для себя звук и, развернувшись к сцене спиной, вернулся на своё место.
За столом оставалось не так много народу - спящий Веничка, бородач, похожий на раввина и Каспаров, задумчиво сидящий на своём месте, сцепив руки над пустой тарелкой. - Вы не любите Битлз, Гарри? - спросил Марул, без особого, впрочем интереса. Ему внезапно захотелось побыть одному. Каспаров ему, однако, ответил. - Отчего же.. Ничего не имею против.. Но всё же предпочитаю наших, - Окуджаву, Высоцкого… Впрочем, Вам, как англичанину, эти имена, вероятно, ничего не скажут. - Как же? - встрепенулся Марулл, - Высоцкого знаю, даже, между прочим, сидел с ним за одним столом - вот как с вами. - Да? - удивился Каспаров. - А что же тут странного? - в свою очередь удивился Марулл, - разве тут нет возможности, имея неограниченное время и здоровье, перезнакомиться и пообщаться вообще со всеми? - Возможность-то может быть и есть - ответил Каспаров, внимательно глядя на сенатора, - однако желание есть далеко не у всех. Я удивлён не тем, что Владимир с Вами общался, а тем, что Вы проявили к нему интерес.
- Ну.. Меня друг познакомил, - признался сенатор, - мы были на “Стихире” и… - Понятно, - прервал его Каспаров с непонятными нотками раздражения в голосе, - удивлён, что Высоцкий там ещё бывает.. Впрочем, неважно. Познакомились - и хорошо. Он вам пел? - Да… И очень здорово! У меня прям что-то защемило в сердце.. Каспаров кивнул. - Скажите, Гарри, - решился наконец сенатор на вопрос, - как по вашему.. Для чего это.. это всё?
- Это всё, - переспросил Каспаров, - вы имеете в виду, в чём смысл этого нашего существования здесь?
- Ну да. Он вообще есть, как вы считаете?
- Ну.. Каспаров помедлил, - на самом деле, это зависит от того, что считать смыслом. Исходя из аксиомы, что бытие лучше небытия, полагаю, разумно сделать вывод, что какой-то смысл есть.
- Но ведь смысл не может быть просто - жить ради того, чтобы жить, - сказал Марулл, - извините, но мне трудно поверить, что вы удовлетворились таким ответом.
- Да, не удовлетворился, - с заметной неохотой ответил шахматист, - однако у меня, увы, недостаточно данных для того, чтобы найти ответ получше.
- Каких же это данных? - удивился Марулл, - ведь всё знания, которые вы пожелаете - в вашем распоряжении.
- Ну, во-первых, даже здесь, чтобы получить правильные ответы, нужно задавать правильные вопросы. А я вот как-то сомневаюсь, что уже их нашёл... И что их вообще кто-либо нашёл.
- А во-вторых? - спросил Марулл, облокачиваясь на стол и немного придвинувшись к собеседнику. - А во-вторых, в нашем распоряжении - далеко не все данные. Не хватает самых главных.
- О Боге? - сообразил сенатор.
- Ну… назовём это “Богом”. Хотя я бы предпочёл термин “первопричина”. Причина нашего появления. И вообще, появления чего-либо. Эта информация для нас закрыта.
- Но разве это само по себе не говорит нам о наличии Творца? Какой-то личности, которая не желает раскрывать информацию о себе? - пришла сенатору в голову неожиданная мысль.
- На мой взгляд, причины могут быть и иными, - вновь поморщился Каспаров и, взяв со стола чайную ложечку, принялся вертеть её в пальцах. Разговор отчего-то явно был ему неприятен. Тем не менее, Марулл решил не отступать.
- Какие же ещё могут быть причины? - спросил он, сделав вид что не замечает нежелание собеседника развивать тему.
- Ну… Каспаров продолжал нервно вертеть ложечку в руках, - к примеру, есть вероятность, что экосистема, в которой мы находимся, подобно живому организму подстраивается и вырабатывает системы защиты. И закрытие информации о своей природе нужно для её собственной безопасности. Марулл задумался. Подобная версия ему в голову не приходила.
- Вы в это верите? - спросил он.
- Нет, - довольно резко ответил Каспаров и, видимо уловив эту резкость в своём голосе, вздохнул и повторил уже гораздо мягче, - нет, сенатор, не верю. Не верю ни в эту версию, ни в какую иную. На самом деле, как я уже сказал, у меня нет данных, чтобы делать какие-то выводы, а я не люблю строить гипотезы, гадая на кофейной гуще. Мы можем долго гадать, почему мы тут, что послужило причиной нашего появления, что служит причиной нашего дальнейшего существования, однако это останется лишь непроверяемыми гипотезами.
- Что же даёт вам силы жить? - тихо спросил сенатор, - для чего тогда вообще продолжать…
- А какой выбор? - спросил Каспаров, - на самом деле, как мы видим, с вариантами у нас не густо, - либо существовать тут, либо уйти через Золотые Врата. Либо прекратить своё существование без всяких Врат. - А так тоже можно? - удивился Марулл.
- Было бы нелогично, если бы было нельзя, - пожал плечами гроссмейстер, - по местному сеттингу мы вроде как всемогущи.. Некоторые уходят просто так.. Видимо, просто пожелав этого.
- То есть, между “быть или не быть” вы всё же выбираете “быть”.
- Да, это кажется мне более разумным выбором, - Каспаров немного ослабил галстук-бабочку на шее, - из небытия ответов и смысла не найти точно. Так что, я в процессе поиска. Как и многие другие.
Марулл немного разочарованно посмотрел на Каспарова. Сказать по правде, от человека с таким интеллектом, он ожидал чего-то.. Не то, чтобы большего, но хотя бы чего-то отличающегося от его собственных выводов. А выходило, что даже один из самых мощных умов человечества не сильно дальше ушёл в поиске смысла бытия чем сам сенатор.
- Разочарованы? - вдруг неожиданно тепло улыбнулся Каспаров.
- Ну, не то чтобы… - сенатор немного покраснел, сообразив, что его мысли, очевидно, проступили на его лице слишком явно.
- Разочарованы… - покачал головой чемпион мира, - Ну и зря! Есть вещи, для постижения которых бессильны интеллект, трезвый рассчёт или логика. Так что я допускаю, что вы в состоянии найти эти ответы раньше меня.
- Если найду, я вам скажу, - серьёзно пообещал Марулл. - Боюсь, это не поможет, - покачал головой Каспаров, - что-то мне подсказывает, что для постижения некоторых вещей недостаточно их услышать или узнать от кого-то. Иначе, полагаю, информация бы уже распространилась. Думаю, каждый должен найти этот ответ сам для себя. И только тогда это будет правильным ответом. Если он вообще, конечно существует..
- Но мы же верим, что существует? - спросил Марулл.
- Да, - твёрдо ответил Каспаров, - верим. Поэтому и продолжаем барахтаться и его искать.
Он слегка приподнял появившееся в руке игристое и Марулл, тоже ощутив в своей руке бокал, кивнул тринадцатому чемпиону мира по шахматам и с удовольствием выпил вместе с ним. Тем временем некоторые гости, наслушавшись Битлз, стали возвращаться на свои места. Вернулся и дЭглиз, ведя под руку какого-то мужчину с жиденькими всклокоченными волосами, венчиком обрамляющими сияющую лысину. Он, отчаянно жестикулируя, что-то рассказывал графу. За ними следовали ещё несколько человек в смокингах - все как один в очках, с бокалами в руке и седыми, зачёсанными назад волосами. Сенатор вспомнил, что приглушил посторонние звуки и, поморщившись, вновь позволил им стать погромче.
... - потому что разница между социологами и историками практически стерта! Стерта! - возбужденно восклицал всклокоченный, заглядывая в лицо то одного, то другого сопровождающего. - А между тем она принципиальна! Принципиальна! И попробуйте мне возразить!
Никто из смокингов возражать не пробовал и историк уже набрал воздуха для следующего залпа, как в разговор вступил Лион, тоже вернувшийся на своё место рядом с Маруллом:
- Рабочий стол историка - прошлое, в то время, как социолог занимается настоящим, - заметил он таким тоном, словно уже час как участвовал в разговоре, - в этом, наверное и есть разница, Ульрих? - Кстати, сенатор, познакомьтесь, замечательный историк Ханс-Ульрих Веллер. - Очень приятно, - бросил историк, не глядя на сенатора, быстро сунул ему пухлую ладошку и, не ожидая ответа, атаковал Лиона: - Ха! Прошлое и настоящее! Прошлое! Настоящее! Не смешите меня, Лион! - Веллер нервно одернул пиджак. - Что такое прошлое? А? А настоящее? Где начинается настоящее для социолога? В 1990 с распадом восточного блока? В сорок пятом, с окончанием войны? А может быть после французской революции? Социологи придумали понятие "настоящее", как будто это настоящее на самом деле существует! Ха!
- А на самом деле? - осторожно подключился к разговору сенатор.
- А на самом деле это самое настоящее в лучшем случае имеет толщину бритвенного лезвия, которое постоянно отрезает тончайшие куски от будущего и прикладывает их к прошлому! И если задача историка - исследовать прошлое и делать предположения о будущем, то поля деятельности социолога, этого самого настоящего, на самом деле не существует вообще, - заключил историк, после чего, щелкнув пальцами, подозвал проходившего мимо кельнера и, схватив с подноса бокал шампанского, опрокинул его в рот.
- Простите, а к чему у вас зашёл этот разговор? - решился спросить Марулл.
- Всё к тому же, мой дорогой романтик, - к чему приходит большинство разговоров после хорошей музыки и изрядного количество выпивки - ответил ему граф дЭглиз, разваливаясь в своём кресле, - о том, чем вы только что несомненно пытались загрузить нашего бедного Гарри, - дЭглиз с деланной жалостью посмотрел на сидящего рядом Каспарова, - то бишь, о смысле бытия! Я имел неосторожность спросить Улли о разнице между социологами и историками, а он, негодяй, начал мне подробно и очень тягомотно отвечать. Если опустить всю нудятину, мы, как видите, пришли к старой пошлой истине, что жить нужно сегодняшним днём, даже не днём, а моментом, ибо прошлого уже не существует, а будущее - иллюзорно, и лишь момент - по настоящему реален и ценен! Марулл скосил глаза на историка, опасаясь, что тот может обидеться на подобную аттестацию от графа, однако тот, похоже, уже не слушал ДЭглиза, а, многозначительно тряся пальцем, вполголоса обьяснял что-то одному из склонившихся над его плечом смокингов.
Сенатор с любовью поглядел на своих друзей. - Господа, как же я по вам соскучился! - искренне сказал он. - Даже по вам, граф! Впрочем - чего уж там, - по вам - особенно!
- Ещё бы не соскучились, - дЭглиз в усмешке блеснул белыми зубами. - Я тоже, надо признаться, немного скучал. Самую малость, конечно, но всё же…
- Мы счастливы, что вы в норме, дорогой друг, - Лион приобнял Марулла за плечи, - я и впрямь сильно за вас беспокоился! - Очень здорово, что все мы здесь сегодня собрались! Кстати, спасибо, что привели столько замечательных людей! Ну и за Битлов, конечно, отдельное спасибо, - Марулл кивнул на сцену, где музыканты, похоже, делали перерыв. Оркестранты, отужинав, тоже занимали свои места на сцене, а сэр Пол о чём то переговаривался с дирижёром.
- Да, я не устаю удивляться, как графу удаётся приглашать таких людей! - ответил Лион, - у меня, конечно, тоже есть несколько знакомых.. Но вот так вот пригласить Битлз полным составом, Папу Римского, нескольких чемпионов мира по шахматам… Поражаюсь, как вам это удаётся?
- Спишем этот замечательный факт на мощь моей харизмы, - лениво ответил дЭглиз, закладывая руки за голову, - ну и на желание порадовать этого ханжу, - дЭглиз кивнул на Марулла, - ах да, и ещё жалость к этим несчастным - гостям, которым иначе пришлось бы слушать камерную музыку весь вечер.
- И всё же… - Марулл пристально посмотрел на графа, - вы можете мне объяснить, зачем Битлам идти на вечеринку к какому-то неизвестному сенатору, где собрались пара десятков гостей? Они несомненно могли бы собирать стадионы!
- Могли бы, могли бы, - согласился дЭглиз, демонстративно позёвывая, - и собирают, разумеется. Однако, так как время тут у всех абсолютно неограничено, пользуются любой возможностью послужить другим людям. Настоящим людям, не фиктусам!
- В каком смысле - настоящим? - не понял Марулл. - И кто такие фиктусы?
- Настоящие люди - это те, кто созданы Творцом, - пояснил вновь подсевший к ним Папа Римский Бенедикт, - а фиктусами - от латинского fictus, подделка - мы называем людей, которые создают сами люди. Ненастоящие. Мы же здесь без ограничений всемогущи, дорогой сенатор. И к сожалению, почти каждый человек проходит этот страшный период, когда в своей гордыне он создаёт людей, чтобы те ему поклонялись, или же с ещё более отвратительными целями…
- Но погодите, уважаемый… ээ.. Ваша.. ээ Светлость, - Марулл вдруг сообразил, что не знает, как правильно обращаться к понтифику. - Просто Йозеф, - улыбнулся тот, заметив нерешительность сенатора, - здесь мы с вами абсолютно равные создания, дети Божьи. Как, впрочем, были абсолютно равны и во время нашего земного пути.
При этих словах ДЭглиз громко фыркнул, однако Папа не обратил на это внимания и продолжал, ласково улыбаясь, смотреть на сенатора.
- Йозеф.. - с небольшой заминкой проговорил Марулл, - но ведь создание других людей может быть и с другими целями? Например, я хочу… в смысле.. я мог бы создать человека для того, чтобы служить ему! Чтобы подарить ему мир! Чтобы он имел жизнь! Что же тут дурного?
- Боюсь, мой дорогой друг, это ещё страшнее чем создать себе людей для утех или побоев, как делают некоторые.
- Да ладно! Как? - сенатор аж задохнулся от возмущения, - Йозеф, что вы такое говорите? Ведь нас самих тоже сотворили - разве это плохо?
- Это - чудесно, - вновь улыбнулся Папа. Но видите ли, сенатор… Я попробую объяснить, однако без особой надежды, что Вы мне поверите, - мой опыт подсказывает, что на эти ужасные грабли человеку нужно наступить самому.
- Попробуйте, пожалуйста, - попросил Марулл с некоторой обидой, - я полагаю, что вполне в состоянии воспринимать разумные доводы! Бенедикт Шестнадцатый чуть заметно вздохнул.
- Видите ли, Марулл, человек - такое создание.. У нас у всех внутри есть как бы некая безграничная пустота. Всю жизнь мы пытаемся её заполнить. Работой, искусством, семьёй, достижениями… Или преступлениями, завоеваниями, попытками подчинить других… - он ненадолго замолчал и сенатор, внимательно слушающий Папу, воспользовался паузой, чтобы отхлебнуть немного воды, - отчего-то у него сильно пересохло в горле. - Но так как эта пустота безгранична, - продолжил тот, - её может заполнить лишь нечто столь же безграничное…
- Бог? - спросил Марулл. - Бог, - кивнул Папа, причём не просто Бог, а безграничный Бог, который готов безгранично отдать себя, чтобы заполнить Вашу душу и эту пустоту.
- Ну, предположим, - задумчиво сказал сенатор, - и что из этого следует? Я всё ещё не понимаю, почему должно случиться что-то страшное, если я сам тоже сотворю человека?
- Не понимаете? - удивлённо поднял брови Бенедикт. Он вдруг взял сенатора за руку и посмотрел ему прямо в глаза, - друг мой, а вы готовы отдать себя без остатка тому творению, которому дадите жизнь?
Марулл почувствовал, как по его спине пробежал неприятный холодок.
- Ну.. Не знаю.. Не думал об этом, - честно сказал он. Однако я ведь могу создать людей и без этой самой “пустоты в душе”, не так ли?
- Но будут ли это всё ещё люди… - то ли спросил, то ли констатировал Папа Римский, выпуская руку сенатора из своих тёплых ладоней.
- Не будут, не будут, дорогой Йозеф - подал голос дЭглиз и Марулл только сейчас заметил, что все сидящие рядом - и граф, и Лион, и Каспаров, и даже Веллер с группой своих поклонников - внимательно слушают их диалог, прекратив свои разговоры.
- Да, разумеется, это уже будут не люди, - Лион, похоже, выразил общее мнение, так как возражений ни от кого не последовали. Будет что-то ненастоящее.
- Фиктусы! - весело проговорил дЭглиз. - Именно поэтому в наших реалиях крайне ценится возможность как-то послужить настоящим людям, благодаря Золотым Вратам это с каждым днём всё более штучный товар… - И Битлз достаточно мудры, чтобы это понимать. Поэтому, поверьте, они с удовольствием находятся здесь. Кстати, они, похоже собираются сыграть вместе с оркестром. И я, кажется, догадываюсь, что именно. Услышав первые аккорды, он утвердительно кивнул головой, - что ж, это именно то, что нужно фоном для нашей беседы.
Yesterday… - тихо начал Пол Маккартни, едва перекрывая звучание скрипок, - all my trouble seems so far away…
Марулл откинулся на спинку кресла и погрузился в музыку. Эта песня и вправду очень соответствовала его настроению. Он очень любил Yesterday, слушал её, вероятно, сотни раз, но сегодня она открылась ему как-то по-особенному.
Suddenly
I'm not half the man I used to be,
There's a shadow hanging over me.
Oh, yesterday came suddenly.
Сэр Пол продолжал петь свою балладу, а сенатор беззвучно вторил ему, шевеля губами… Когда песня кончилась и зал разразился овациями, Марулл поспешно встал, направился к сцене, чтобы поблагодарить музыкантов и - как знать - быть может даже обняться со знаменитой четвёркой. Однако к его изумлению и разочарованию, коротко поклонившись зрителям, Битлы просто исчезли, растаяв в воздухе, оставив Марулла недоумённо таращиться на сцену.
- Они всегда так уходят. По-английски, дружище, - раздался над ухом голос дЭглиза и Марулл ощутил тяжёлую руку друга у себя на плече, - не любят сидеть и смотреть, как на них все пялятся.
- Я не пялюсь, - возразил Марулл, - но… конечно, с удовольствием бы пообщался…
- Ну, может, ещё пообщаетесь, - утешил его граф, - не переживайте, тем более у нас сегодня хватает интересных гостей. Взять например, этого бородача, - вы его, разумеется, узнали?
- А.. Этот раввин? - спросил Марулл, - я и впрямь не прочь с ним познакомиться. ДЭглиз бросил на сенатора быстрый взгляд и очень серьёзно сказал: - Ваше невежество удивляет меня, друг мой. Разумеется, это не просто раввин, а знаменитый еврейский мудрец бен Лазарус, неужели не видите? Сенатор слегка обиделся. - К культурному коду представителей британского парламента не относится поимённое знание всех еврейских мудрецов, - ответил он. На дЭглиза, однако, пафос Марулла впечатления не произвёл. - Кстати, - воскликнул он, - всё время забываю вас спросить, почему вы вообще называетесь сенатором? Ведь в британском парламенте нет никаких сенаторов?
- Строго говоря нет, - ответил Марулл, - однако некоторых, особо уважаемых членов верхней палаты, - он сделал многозначительную паузу после “особо уважаемых” - всё же называют именно так. - И вы, разумеется, в их числе, дружище! Марулл слегка пожал плечами, досадуя, что позволил старому, уже почти забытому чванству вновь вылезти наружу, и поспешил вернуть разговор к старичку. - Так я позволю себе познакомиться с Вашим мудрецом. - Непременно, Марулл! Он, кстати, и впрямь идеальный собеседник для разговоров о создании мира, смысле жизни, человеческом предназначении и всём таком непонятном, что вы так любите. Однако будьте почтительны, дружище, не вздумайте обратиться к нему иначе как “многоуважаемый ребе”, а то он весьма обидчив. - и дЭглиз потянул Марулла за рукав обратно к столу. Бросив последний взгляд на сцену, где музыканты заиграли что-то тоскливое и пронзительное, сенатор отправился на своё место, по дороге формулируя вопрос.
Усевшись, он прокашлялся и обратился к старичку, строго глядевшему прямо перед собой, стараясь придать голосу максимальную почтительность: - Ребе, вы позволите задать вам вопрос?
Старичок взглянул на Марулла, как ему показалось, крайне удивлённо, а разговоры вокруг моментально смолкли. Сенатор вспомнил предупреждение дЭглиза и, вновь пару раз кашлянув, поправился: Простите, многоуважаемый ребе, если можно, я бы хотел и вас спросить о смысле жизни, а вернее - смерти.. Бородач продолжал молчать, однако лицо его медленно багровело, и сенатор испугался, что всё же задал вопрос недостаточно почтительно. Тут он, однако, услышал сбоку удушливый смех дЭглиза, который тот уже не мог сдерживать, и сообразил, что сказал что-то не то.
- Вы, вероятно, меня с кем-то спутали, - довольно сухо сказал старичок, - меня зовут Чарльз Дарвин. И я, пожалуй, последний человек в этом помещении, которого можно спутать с раввином. С чего вы вообще это взяли, позвольте узнать?
- А.. Э… - замычал Марулл, беспомощно оглядываясь вокруг и судорожно соображая, с чего он и впрямь это взял. Как обычно, на выручку пришёл Лион. - Дорогой Чарльз, - протянул он миролюбиво, - разумеется, наш сенатор это взял от графа дЭглиза, который, видимо, нашёл подобную шутку очень забавной.
Марулл сидел весь красный от стыда. Он, разумеется, уже вспомнил картинки из школьных учебников и портретов, которые постоянно видел в течение всей своей жизни. Конечно, он знал, как выглядит Дарвин, тем более, что он точь-в-точь соответствовал своим самым знаменитым изображениям. И с чего Марулл взял, что это - раввин?
Сенатор бросил гневный взгляд на дЭглиза, который продолжал веселиться, уже особо не скрываясь.
- Ох, Чарльз, расслабьтесь, - смеясь, обратился он к Дарвину, - по-моему, вышло и впрямь очень забавно. Кроме того, источаемая вами мудрость вкупе с вашей бородой веником и впрямь заставляют заподозрить вас в том, что вы…
- Прекратите, дЭглиз, - раздражённо прервал его Дарвин, - не вижу никаких оснований для веселья. Что смешного в том, чтобы назвать человека раввином? Я вполне уважаю все религии.
- А как же Вы отвечаете для себя на главные вопросы? - спросил Марулл, обрадовавшись возможности увести разговор от своей промашки, - зачем мы рождены?
- Понятия не имею, - довольно резко ответил создатель теории эволюции и, очевидно, сам почувствовав это, нервным движением снял бабочку с шеи, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и добавил уже гораздо мягче: - я правда этого не знаю, уважаемый сенатор. Как, впрочем, не знает и ни один из этих умников, собравшихся у Вас на банкете, включая, разумеется, и Йозефа, - и он ткнул крючковатым пальцем в сторону слушающего их с добродушной улыбкой Папу Римского.
- Скажите, а вы остались атеистом, попав сюда? - спросил Марулл, вспомнив Неглядова, который так удивил его, сообщив, что продолжает сомневаться в существовании Бога.
Этот довольно невинный по мнению сенатора вопрос вызвал, однако, новую волну раздражения у Дарвина. Он вновь налился краской, нервно забарабанил пальцами по крышке стола и устремил на Марулла взгляд, ещё более возмущённый, чем когда тот принял его за раввина. - Ну отчего вы, разрази меня небо, вбили себе в голову, что я был атеистом?! - проревел он, - отчего вообще каждый первый здесь считает меня чуть ли не апологетом неверия и врагом церкви?? Что за бесстыдная, феноменальная серость?!! Которой вы даже не стесняетесь!! Палец Дарвина вновь обличающе вытянулся, на этот раз в сторону хлопающего глазами Марулла. - Вы бы дали себе труд прочитать хотя бы мои путевые дневники из кругосветного путешествия! У вас же тут куча времени, чёрт вас подери!! - Ну, ну, Чарльз, простим нашего друга - вновь вступил в разговор Лион, примирительно вытянув ладони. - Он ещё не успел ознакомиться с вашими трудами! Кроме того, я его не предупредил о том, что Вы будете среди гостей, и он просто не имел возможности подготовиться как должно.
Дарвин, однако, глядел на Марулла из-под кустистых бровей с явной подозрительностью..
- Простите, уважаемый господин Дарвин, - Марулл искренне сожалел что расстроил старика, - я и впрямь полон предрассудков и стереотипов, не сердитесь! Был убеждён, что человек, на теорию эволюции которого опирается каждый первый атеист, и сам, разумеется, тоже должен быть атеистом.
- Да, не твой сегодня день, Чарли, - подал голос со своего места дЭглиз, - то раввином обзывают, то атеистом, - и неизвестно, что оскорбительнее для такого во всех отношениях порядочного человека как ты.
Дарвин пропустил его слова мимо ушей. - Известно ли Вам, сенатор, кем я был по профессии? - Ну… - Марулл замялся, потому что вдруг обнаружил, что понятия не имеет кем был Дарвин по профессии. Он полагал, что кем-то вроде биолога, однако высказать это предположение вслух не осмелился, опасаясь в очередной раз попасть в просак. - Кем же? - осторожно спросил он, стараясь придать вопросу побольше почтительности.
Дарвин глубоко вздохнул и Марулл испугался, что подобное незнание биографии собеседника, окончательно его обидит. Тот, однако, довольно спокойно ответил: - Сперва я по желанию отца учился медицине в Эдинбурге, сенатор. Однако по определённым причинам вынужден был сменить направление… - Наш дорогой Чарльз слишком боялся крови, - вновь вставил дЭглиз. На этот раз Дарвин, однако, против ожидания сенатора, возмущаться не стал, а согласно кивнул. - Это правда. От вида разделанных туш, вытащенных внутренностей меня просто мутило и ещё страшнее была мысль о том, что с подобным придётся иметь дело всю мою жизнь!
- Притом основное хобби у нашего гуманиста очень соответствует подобным взглядам, - засмеялся дЭглиз.
- В конце концов, граф, - у дЭглиза всё же получилось взбесить Дарвина и он громко хлопнул ладонью по столу, - может вы сами расскажите мою биографию сенатору Маруллу, вместо того, чтобы всё время меня перебивать? - Без проблем могу это сделать, и притом, не так нудно как это умудряетесь делать вы, однако, полагаю, сенатор хочет всё же услышать её от вас. Он вообще склонен к некоторому интеллектуальному мазохизму. Всё, всё, молчу, Чарли! - дЭглиз сотворил себе запотевший стакан чего-то очень напоминающего пиво и сделал гигантский глоток. Дарвин без особого доверия хмыкнул, однако вновь развернулся к Маруллу, намереваясь продолжать. - Ачто же у Вас за основное хобби, которое так противоречит вашим гуманистическим взглядам? - спросил сенатор. - Граф имеет в виду охоту, - нехотя проговорил Дарвин, уставившись в стол, - однако, во-первых, моё участие в ней ограничивалось как правило лишь стрельбой и не предполагало разделывания туш. А во-вторых, это было в ранней юности.. Ну и не в очень ранней, - добавил он, поймав весёлый взгляд дЭглиза, который, однако, как и обещал, хранил молчание. - Ну а оставив медицину, вы, очевидно, и стали натуралистом? - спросил Марулл. - Нет, я стал священником англиканской церкви, - ответил Дарвин таким тоном, будто не ожидал, что даже эта очевиднейшая вещь неизвестна Маруллу. - Закончил Кембридж.. - Ээээ. Ничего себе, - искренне выдохнул сенатор, - не знал, - честно признался он. - Однако согласитесь, мой дорогой Чарльз - вкрадчиво промолвил Бенедикт Шестнадцатый, - что именно Ваше “Происхождение видов” взяли на вооружение атеисты всех мастей для разрушение самих основ веры в существование Бога. - Ну, взяли, - буркнул Дарвин, - и что с того? Почему я должен нести ответственность, если люди не умеют читать? Сам-то я никогда не исключал акта первоначального Божьего творения! Более того, глядя на дивные чудеса этого мира, я всегда был настроен скорее верить в Творца, чем не верить. - Тем не менее, Ваши книги… - Мои книги! - раздражённо воскликнул Дарвин, отшвырнув в сторону салфетку, которую до того нервно мял в руках. - А Гитлер очень любил цитировать Библию в своих речах, так давайте притащим сюда Моисея и обвиним его в создании орудия пропаганды Третьего Рейха! - А, кстати… - сенатору вдруг пришла в голову мысль, - действительно можно пообщаться с Моисеем? Он тоже ээээ… здесь? - Увы, нет, - поспешил его огорчить Лион, - его личность меня интересовала одной из первых после попадания сюда. Но его тут либо уже нет, либо он по каким-то причинам не хочет с нами общаться. - Либо его тут и не было, - задумчиво протянул Гарри Каспаров, глядя куда-то в даль. - Либо его вообще не было, - буркнул Дарвин себе под нос. Сенатор, однако, это услышал. - Уважаемый господин Дарвин, - обратился он к натуралисту, - вы простите меня, что я не знаю стольких важных вещей и о Вашем мировоззрении, и о Вас самом, - не серчайте, прошу Вас, - просветите меня! Мне очень интересен и важен Ваш взгляд, и я так и не понял - верите ли Вы в Бога или нет? Если не атеист - то кто же Вы?
- Я - агностик, - ответил Дарвин, впервые бросив на Марулла относительно благосклонный взгляд, - и был и оставался им лет с двадцати до самой смерти. И после неё.
- А что конкретно это значит? - осторожно спросил Марулл. - Это значит, что я не могу ни отрицать существования Бога, ни быть в нём уверенным, ибо считаю, что у нас нет методов познания, позволяющих это установить. - То есть, Вы как журналист Неглядов. Или Гарри Каспаров, - Марулл обрадовался тому, что начал хоть что-то понимать, - считаете, что у нас недостаточно данных? - Не просто недостаточно данных, а нет никаких методик, позволяющих эти данные получить. Если Бог изначально не хотел явить Себя миру, оставаясь вне его, то мы никаким образом не в состоянии Его познать. И вообще узнать, есть Он или нет.
- Так и что же нам тогда делать? - разочарованно проговорил Марулл, - Если мы не имеем шансов спросить у нашего Создателя, как же нам понять, для чего мы созданы? Вот вы как считаете, Чарльз? - Понятия не имею, - вновь раздражаясь ответил Дарвин. И сказал вам об этом пять минут назад! Похоже, люди разучились не только читать, но и слушать. Марулл не нашёлся, что сказать, так как вспомнил, что и впрямь только что задавал Дарвину этот вопрос. За столом воцарилась довольно неловкая тишина и стало слышно как оркестр заиграл какую-то очень знакомую стремительную мелодию. - О! - Полёт шмеля! - поднял палец Лион, очевидно, пытаясь разрядить обстановку, - одна из моих любимых мелодий. - Мне тоже очень нравится, - сказал Бенедикт Шестнадцатый, складывая руки на животе, - что-то в ней есть такое… Неудержимое… - Ещё бы она вам не нравилась, уважаемый понтифик, - подал голос дЭглиз, - её ведь сочинил Ваш тёзка! - В смысле - тоже Йозеф? - удивился тот. - В смысле - тоже Римский. Корсаков. И дЭглиз весело подмигнул сенатору.
ЧАСТЬ 3. TRANSFORMATIO / ГЛАВА 1. СПОРТСМЕНЫ И ГУРМАНЫ
Марулл сидел на скамеечке возле своего шкафчика и вяло перебирал вещи в спортивной сумке. ДЭглиз всё же уломал его отправиться на очередную тренировку вдвоём и сенатор, вороша свою одежду, уныло поглядывал в зеркало краем глаза, думая о том, как незавидно он будет смотреться в шортах и футболке на фоне подтянутого моложавого графа. Тот, в отличие от Марулла, приехал прямо в спортивной одежде и сразу отправился разминаться, велев сенатору долго не копаться. Марулл ещё раз горько вздохнул и принялся натягивать свою тёмно-зелёную форму, стараясь не думать о предстоящем тренинге. Вместо этого он вернулся мыслями к давешнему вечеру и его губы тронула лёгкая улыбка. Как хорошо было вчера! Он ещё долго беседовал с Дарвином, затем слушал горячую дискуссию Каспарова и Папы Римского, а Марлен Дитрих под конец вечера подарила сенатору танец. Тот, впрочем, так засмущался, что всё время молчал, постоянно откашливался и несколько раз наступил ей на ноги. Но в остальном - вечер явно удался. Да и гости разошлись довольные и благодарные Маруллу. Все, кроме Дарвина, который с ним даже не попрощался, уйдя, как Битлз, по-английски, но британец, по словам дЭглиза, был недовольным всегда и повсюду, так что сенатору, мол, не стоило по этому поводу переживать. Марулл и не переживал. Столь насыщенный событиями и новыми знакомствами вечер сильно утомил его и он, откровенно говоря, хотел провести денёк-другой в одиночестве, или в обществе Лиона с графом, дома у камина. Однако дЭглиз, прощаясь накануне, категорически заявил, что лучший вариант после вечеринки - это тренировка с утра. У Марулла не было сил сопротивляться, и он согласился, о чём сейчас сильно жалел. Он ещё раз грустно вздохнул, глядя на своё отражение, попытался втянуть живот, досадливо крякнул и, подхватив полотенце, отправился на поиски графа.
Тот заметил его, едва Марулл вышел из раздевалки, и заорал на весь зал: - Тренер! Ну где же вы ходите? Я уже размялся и готов приступить к тренировке под вашим чутким руководством! Вы обещали, что я за полгода стану красив как Вы, а сами бросили меня и не тренируете!
Марулл обречённо закатил глаза и направился к дЭглизу, стараясь не обращать внимания на удивлённые взгляды обернувшейся к нему доброй половины присутствующих спортсменов.
- Как обычно, очень остроумно, - кисло сказал он, - Вам, граф, похоже, чрезвычайно нравится выставлять меня в смешном виде. - Не выставлять в смешном виде, - жизнерадостно ответил граф, делая наклоны влево-вправо, - а мотивировать вас становиться лучше! Сколько раз вы уже были на тренировке? - Четыре, - ответил Марулл. - Ну и как ощущения?
- Да никак, - сенатор пожал плечами. - Только болит всё после каждого раза..
- Ну, голубчик, а вы как хотели? - снисходительно проговорил дЭглиз продолжая делать растяжку, - это вам не в парламенте стулья греть. Тут вы делом занимаетесь! Потому и болит!
- Между прочим, в парламенте я не только стулья грел, - обиделся Марулл.
- Ну да, ещё бумажки перекладывали, - пожал плечами граф, легко садясь на шпагат и весело глядя на Марулла снизу вверх.
- Я принимал участие в разработке стратегических направлений экономики нашей страны, - ответил сенатор, которому на язык сами по себе прыгнули давно позабытые казённые формулировки. - А кроме того, был членом рабочей группы по индексации социальных пособий, между прочим! Это не просто перекладывание бумажек! Моя работа оказывала реальное влияние на жизнь многих сотен тысяч людей, и кроме того..
- Да, да, да.. - нетерпеливо перебил дЭглиз. - Без вас бы не справились однозначно. Давайте-ка Марулл, кончайте мне заговаривать зубы и разминайтесь. Сегодня мы вам устроим нормальную тренировку, а не этот паллиатив, которым вы занимались до сих пор.
Марулл насторожился.
- Какую такую “нормальную тренировку”? - спросил он и принялся разминаться сверху вниз - как учил его Андреас - начал медленно крутить головой из стороны в сторону.
- Нормальная тренировка, Марулл, это когда вам хочется сдохнуть!
- Мне и хотелось сдохнуть после первого же раза, как вы помните, - возразил сенатор. - В том-то и дело, - дЭглиз поднял вверх указательный палец, - вам хотелось сдохнуть после! А на нормальной тренировке вам должно хотеться сдохнуть “во-время”. Так что сегодня у нас в программе - становая тяга и жим лёжа. - Всего два упражнения? - недоверчиво спросил Марулл. - Базовых - два. Но вам хватит! - обнадёжил его дЭглиз. - Потом, конечно, сделаем ещё парочку подходов на руки и плечи.
- А пресс? - спросил Марулл. - Можно, конечно, и пресс, - кивнул дЭглиз, - заметьте, сенатор, я вас за язык не тянул. Но уверяю вас, через пол-часика вы будете молиться, чтобы я забыл про пресс. - Ха! На пол-часа меня хватит, - уверенно сказал Марулл, переходя к растяжке ног. Он попытался сесть на пол как граф, однако лишь немного расставив ноги, услышал какой-то подозрительный щелчок в районе паха и, испугавшись, принялся делать наклоны, сделав вид, что и не думал ни про какой шпагат.
- Ну-ссс.. Готовы? - воскликнул дЭглиз, окончив разминку и несколько раз пружинисто подпрыгнув. - Готов, дЭглиз, готов, - проворчал Марулл, предчувствуя неладное.
- Итак. Становую делали когда-то?
- Ээээ… Нет…
- Упражнение очень простое, однако делать его очень сложно, если не хотите надорвать поясницу. Мы с вами начнём с небольших весов, разумеется. Потом я пойду наверх до двухсот - двухсот двадцати, а вы остановитесь килограммах на восьмидесяти, полагаю… Вперёд!
И дЭглиз устремился в ту часть зала, где были разложены свободные веса. Марулл, подхватив полотенце, поспешно засеменил следом. - Итак, дружище - граф остановился возле свободного стенда со штангой. - Становая тяга! Царица всех упражнений!
- Да? - удивился сенатор и подошёл поближе, встав с другой стороны стенда. Никогда не слышал.
- Не может быть! - хмыкнул дЭглиз. - Упражение, как я уже сказал, чрезвычайно травмоопасное, если делать его неправильно, и крайне полезное, если делать как надо! Развивает и укрепляет практически всю мускулатуру, закладывает основу для дальнейших, изолирующих упражнений, оздоровляет спину, омолаживает и добавляет плюс десять к карме! - Произнося этот монолог граф один за другим снимал блины с одного конца штанги, - ну, что вы застыли, Марулл? Снимайте веса с вашей половины грифа, если не хотите, чтобы он огрел вас по лбу. Сенатор поспешил последовать этому совету, и, повозившись немного с зажимом, один за другим начал, кряхтя, снимать блины.
Когда гриф был полностью раздет, дЭглиз лёгким движением снял его со стенда и расположил на самой нижней ступени, так что взять его можно было лишь наклонившись. - Итак, сенатор, показываю, - смотрите внимательно, это и впрямь важно! В молодости я заработал себе межпозвоночную грыжу именно этим упражнением и год не мог не то что тренироваться, а даже спать нормально! Но если всё делать как надо, бояться почти нечего. - ДЭглиз встал прямо перед штангой, вернее перед грифом, наклонился вперёд и осторожно, но крепко обхватил его своими мощными ладонями.
- Обратите внимание, Марулл, - моя спина абсолютно прямая, я её не сгибаю, не скругливаю! - дЭглиз медленно потянул гриф вверх, - веду его вдоль колен и выпрямляюсь. Параллельно слежу за дыханием. Поднимаю - …. - Выдыхаю, - с энтузиазмом закончил сенатор, внимательно следя за дЭглизом. - Что ж, граф, вроде ничего сложного. - Ну вот и чудненько. - дЭглиз ещё несколько раз наклонился с грифом, с лязгом положил его на стенд и повернулся к Маруллу, - вперёд, дружище! - Марулл подошёл к штанге и, стараясь не сгибать спину наклонился вперёд и взялся за гриф. - Нормально? - спросил он, скосив глаза на дЭглиза.
- Чтобы сломать поясницу - идеально! - отозвался тот, - Марулл, я же несколько раз сказал, - самое главное - не сгибать спину, а вы скрючились как омар-паралитик.
- Спасибо за яркую аналогию, - пробурчал сенатор, распрямляясь. - Но вообще-то я и следил, чтобы не сгибать спину. Не представляю себе, как можно её держать ещё прямее. дЭглиз подошёл к стойке и оглядел её сверху вниз. - А ну-ка, дружище, помогите-ка. - Граф уперёся плечом и начал с силой разворачивать стенд. Марулл, толком не понимая, что задумал дЭглиз, тоже упёрся плечом в стойку. Развернув железную конструкцию на девяносто градусов, дЭглиз удовлетворённо кивнул и, отряхнув зачем-то ладони, указал Маруллу на зеркальную стену. - Вот, дружище - теперь вы можете видеть себя сбоку. Давайте-ка ещё разок! Марулл наклонился, обхватил гриф, вновь стараясь, чтобы спина была прямой, и посмотрел в зеркало. К его удивлению, оказалось, что спина у него и впрямь была круглая и сгорбленная. - А как же… - он жалобно посмотрел на дЭглиза, распрямляясь, - у меня ведь иначе руки не достанут до грифа!
- Ну, ну, сенатор, не надо слёз, - дЭглиз хлопнул Марулла по плечу, - сделать становую тягу правильно с первого раза не получалось пока ни у одного сенатора. Смотрите, вам нужно не наклоняться вперёд, а как бы отводить таз назад. - Ага! Как при приседаниях, - сообразил сенатор. - как будто сажусь на пенёк! - Точно! Как при приседаниях, - кивнул дЭглиз. Отводите таз назад и руки сами опускаются до нужного уровня. А ну-ка, пробуйте! Сенатор попробовал и оказалось, что так спина и впрямь остаётся прямой. Он сделал пятнадцать наклонов с грифом, постоянно сверяясь с зеркалом, и осторожно положил гриф на постамент.
- Дружище! Да вы - талант! - дЭглиз лучезарно улыбнулся и хлопнул Марулла по спине, - неплохо, чертовски неплохо!
Сенатор смущенно улыбнулся.
- Что ж, давайте немного добавим, - решил дЭглиз.- Повесим по двадцатничку для начала. С “двадцатничками” выполнять упражнеие Маруллу уже было довольно непросто и дЭглиз опять безжалостно отругал его за грязную технику. - Марулл, если чувствуете, что дошли до предела, лучше остановить упражнение, чем тянуть скругленной спиной! - строго сказал он. - Делать мне больше нечего чем пол-года ухаживать за калекой, если вы сорвёте поясницу. - Если я сорву поясницу - возразил Марулл - вы уж извините, я её просто сразу вылечу.
- И Джо выкинет вас из зала, - пожал плечами дЭглиз. - Да плевать я хотел, - разозлился сенатор, - что за детский сад! Делать мне больше нечего, как плясать под дудку вашего Джо. Который, кстати, даже не соизволил меня приветствовать в своём зале!
- Скажите, пожалуйста! Какое возмутительное непочтение! - дЭглиз насмешливо глянул на Марулла, - сенатор, берегите сосудики, не нервничайте… Повесьте-ка мне лучше ещё… ммм… два по тридцать. - Мне будет многовато, - забеспокоился Марулл, - я и с этим-то весом не особо… - Для вас - снимем обратно, - ответил дЭглиз, - а я не могу тренироваться с детсадовскими весами, - это уязвляет моё ранимое эго. И дЭглиз, сняв зажим, начал навешивать блины. Марулл тоже справился, хоть и с некоторым усилием. - Это значит, у вас уже… Хм.. четыре по тридцать, два по двадцать - сто шестьдесят килограмм? - Сто восемдесят, дружище. Вы забыли про гриф, - ответил дЭглиз, - а ну, в сторону, Марулл! Нельзя делать слишком большие паузы между подходами - мышцы остывают! И он наклонился над штангой.
Марулл невольно залюбовался мощными плавными движениями графа, вздувшимися как канаты венами на руках. На лбу тоже обозначилась голубая прожилка. Граф шумно выдыхал, распрямляясь, и плавно опускал штангу. Легко коснувшись ею пола, он вновь вёл её наверх. Сделав двенадцать повторений, дЭглиз несколько раз вздохнул, удерживая штангу на весу, сделал тринадцатое и медленно и очень аккуратно водрузил её на место. - Всего тринадцать? - Марулл попытался придать голосу побольше сарказма. - Не всего тринадцать… - дЭглиз смог закончить фразу лишь чуть отдышавшись, - а целых тринадцать! Много знакомых у вас смогут сделать становую сто восемдесят на тринадцать повторений? Без пояса и без лямок? А?
- Немного, - честно признал сенатор, - граф, вы круты.
- Знаю, я прекрасен, - невозмутимо кивнул дЭглиз, - но хватит болтать, помните, что я говорил об охлаждении мышц! Снимайте шестьдесят с вашей стороны и вешайте десяточку. Будет восемдесят килограмм, - вполне достаточно для первой становой тяги. Постарайтсесь сделать восемь-десять раз, но чистенько!
- Ну, знаете, - Марулл вновь слегка обиделся, - мои кондиции, конечно, далеки от ваших, но уж с весом на сто килограмм меньше, я десять-то раз сделаю без проблем!
- Оооо, - вновь одарил Марулла саркастической усмешкой граф, всё ещё довольно тяжело дыша. - И, полагаю, без всякой одышки, - пошёл ва-банк сенатор. Впрочем, ему казалось, что он рискует не сильно - предыдущий вес всё же дался сравнительно легко. Он храбро подступил к штанге, глянул в зеркало и, убедившись, что спина более-менее прямая, потянул штангу вверх. Без особых проблем разогнувшись, Марулл начал медленно её опускать и тут уже ощутил, что вес для него вполне себе серьёзный. Первые три повтора, впрочем, Марулл сделал без особого труда, и даже позволил себе снисходительный взгляд в сторону графа, который, впрочем, не смотрел на Марулла, а устремил взгляд куда-то вдаль, изредка отхлёбывая воду из бутылки. Четвёртое и пятое повторение дались Маруллу существенно тяжелее. Спина так и норовила согнуться, пальцы побелели, и помимо спины, начали ныть предплечья. Боясь, что он не сможет долго удержать штангу, Марулл решил ускорить выполнение упражнения, однако грозный окрик дЭглиза заставил его вернуться в прежний ритм. Раз-два-три-четыре - вдох - раз-два-три-четыре, - проговаривал про себя Марулл. После седьмого повтора, он почувствовал, что штанга уже почти вываливается у него из рук, кроме того, к горлу неожиданно подкатила тошнота. Сенатор напрягся, с огромным трудом сделал восьмое повторение, после чего штанга-таки вырвалась из его ослабевших пальцев и с глухим стуком ударила в прорезиненный пол. - Сколько? - спросил дЭглиз. - Восемь, - мрачно ответил сенатор. - Дружище, это вправду неплохо, - неожиданно тепло сказал его друг. - Восемдесят на восемь.. Как вы себя чувствуете?
Сенатор себя чувствовал неважно. Голова вдруг начала кружиться и Маруллу пришлось схватиться за железный постамент, чтобы не упасть.
- Хреново? - участливо спросил дЭглиз. Марулл мотнул головой, боясь открыть рот. Тошнота не отступала, а напротив стала вдруг гораздо сильнее.
- Вот, хлебните, - дЭглиз извлёк из своей спортивной сумки бутылку, быстро отвинтил крышку и дал сенатору. Марулл послушно отхлебнул воду, неожиданно холодную и с кислинкой. Стало немного полегче и он решился произнести пару слов: Что это, граф? - Вода с лимоном. Оптимальный вариант при становой тяге, чтобы вас не стошнило. Мы же не за этим пришли, не так ли?
- Ну, если это не обязательная часть программы… - сенатор попытался улыбнуться. Его всё ещё мутило. - Для профессионалов обязательная - ухмыльнулся дЭглиз, - видите, вон нормальные люди тренируется с вёдрами? И он кивнул в сторону группы здоровяков, расхаживающих вокруг стояка с чудовищной на вид штангой, на которую было навешано столько блинов, что свободного места на грифе уже не было. Рядом с их спортивными сумками и впрямь стояло два пластиковых белых ведра.
- Ничего себе.. И часто тут кого-то тошнит? - спросил сенатор, который уже более-менее пришёл в себя.
- Нет, что вы не часто. Только во время тренировки, - ответил дЭглиз, - что ж, дорогой Шварценеггер, теперь мой черёд. Вешайте блины обратно. И, полагаю, добавим ещё по двадцатничку. Будет двести двадцать - в самый раз! - А у вас есть ведро? - не удержался сенатор. - Не надейтесь, - парировал дЭглиз, - двести двадцать - это не тот вес, где мне нужно ведро.
- Круто, - признал Марулл, - граф, респект.. Ну, полагаю, через пару лет тренировок, я бы тоже мог поднимать двести килограмм?
- дЭглиз, вешающий блины на гриф, окинул Марулла скептическим взглядом, - Не знаю, не знаю, дружище.. Двести - может быть.. Однако, мне кажется, без стероидов, в натурашку, сто семдесят-сто восемдесят на восемь повторений - ваш потолок.
И, прежде чем Марулл успел что-либо ответить, отвернулся от него, подошёл к штанге, несколько раз резко выдохнул и потянул снаряд вверх. Упражнение далось графу явно нелегко. Жилы на руках и на лбу вздулись ещё сильнее, лицо покраснело. На последних двух повторениях руки дЭглиза заметно дрожали, однако он поднял и опустил штангу десять раз, подчёркнуто аккуратно водрузил её на место и лишь потом словно бы обвис и, уперевшись руками в колени с пол-минуты шумно дышал… Затем медленно распрямился. - Вот это блаженство, Марулл! - Верно? Марулл неопределённо хмыкнул: - Со словом “блаженство” у меня немного иные ассоциации, граф. - Ну это пока! - ободрил его дЭглиз. - Вперёд! У вас всего лишь второй подход! - Как это второй? Четвёртый! - возмутился Марулл, - я думал, мы уже заканчиваем потихоньку с этим упражнением. - Ха! Четвёртый? Вы всерьёз предлагаете считаеть забаву с пустым грифом и один раз на шестьдесят килограмм подходами? Марулл промолчал и, чуть заметно вздохнув, принялся снимать блины со штанги, подстраивая вес под себя. Граф, однако, его вздох заметил. - Что, сенатор, тяжело? - Нормально, - мужественно ответил Марулл и, наклонившись, решительно схватился за гриф.
….
Через сорок минут сенатор, пошатываясь, вышел из тренировочного зала. Перед глазами всё слегка плыло. После ещё двух подходов на становую тягу граф милостливо разрешил Маруллу покачать бицепсы - “немного расслабиться”, как он выразился, и сенатор постепенно пришёл в себя. Затем, однако, они занялись жимом штанги от груди и сенатор окончательно выбился из сил уже после второго подхода. Вновь подошла тошнота и он всерьёз испугался, что может понадобиться ведро. Однако граф дЭглиз к некоторому удивлению Марулла не стал на этот счёт ехидничать, усадил его на скамью, выдал бутылку воды с лимоном, назвал сенатора молодцом и последние несколько подходов сделал один. Кроме того, глянув на абсолютно обессилевшего Марулла, он не стал напоминать про пресс, за что тот был ему особенно благодарен.
ДЭглиз по обыкновению запрыгнул в свой “Феррари” не открывая дверцу, а Марулл уселся, вернее, рухнул на сидение рядом с ним. - Что ж, дружище, мы заслужили обед, - весело сказал дЭглиз, - айда к Лиону!
Марулла слегка замутило при упоминании обеда. - Граф, я, пожалуй, воздержусь, - слабым голосом сказал он, - мне бы прилечь. - Ерунда! - решительно отрезал граф. - Успеете належаться. Поверьте мне, через пол-часика вы будете голодны как лев. Так что мы выберем дорогу, которая займёт ровно пол-часа. Тем более, есть о чём поговорить, не так ли? К примеру о том, - простите за тавтологию, - за каким дьяволом вы попёрлись к дьяволу?
Марулл вздохнул. Он ожидал и опасался этого вопроса. Однако с другом решил не лукавить.
- Я не знаю.. - честно сказал он. - Мне как-то показалось, что есть столько вопросов, на которые нет ответов... Ни у меня, ни у моих друзей. - И впрямь, логичнее всего в этом случае обратиться к врагам, - кивнул дЭглиз.
- А дьявол - враг? - спросил Марулл. Его сердце слегка сжалось. Похоже было, что его другу до сих пор не открылась та очевидная истина, которой обладал сенатор - Ведь если бы Создатель - кем бы Он ни был - не хотел, чтобы дьявол существовал, то, видимо, не создавал бы его. Не так ли, друг мой? - Марулл посмотрел на дЭглиза, постаравшись придать взгляду смесь мудрости, грусти и даже некой снисходительности. ДЭглиз, следящий за дорогой, бросил быстрый взгляд на Марулла, - Дайте угадаю. Это потрясающее откровение помог вам получить сам дьявол?
- Это несущественно, - Марулла задела несерьёзность и скепсис в голосе друга.
- И всё же?
- Да, эта мысль пришла мне во время разговора с ним, - вынужденно признал сенатор, - однако обесценивает ли ценность истины путь, на котором она получена? - философски добавил он. - Спросите об этом у собачек Павлова, - проворчал дЭглиз, - или пациентов отряда 731.
Обесценили ли открытия этих врачей-садистов те методы, которые они применяли к несчастным пленникам? А ведь я, если хотите, могу познакомить с парочкой из них.
Марулл покивал головой, сделав вид, что понимает, о чём речь, на мгновение закрыл глаза и знание нырнуло в его разум, заставив сенатора сотрогнуться от ужаса.
- Боже мой..- прошептал он невольно, - неужели на это способны люди.. По отношению к другим людям… - Ещё не на такое способны, дружище. История знает затейников, в сравнении с которыми отряд японских врачей - убийц покажутся компанией безобидных бойскаутов. Впрочем, то, что некоторые вытворяют здесь, получив возможность создавать живых существ и имея абсолютную власть над ними - это ещё на пару порядков превосходит виденное на земле… Люди быстро превращаются в чудовищ.. При активной помощи Вашего друга, кстати…
- Дьявол мне никакой не друг, граф, - сенатор вновь почувствовал раздражение. - Я просто пообщался с ним немного, желая узнать пару вещей. И вообще я говорю с вами серьёзно, перестаньте ёрничать!
- Так и я серьёзно. Вы говорили с существом, имеющим многотысячелетний опыт общения с умниками вроде вас! Он совершенно точно знает, что и кому нужно сказать, Марулл, чтобы Вы прили именно к тем выводам, каким ему нужно. Я бы поостерёгся ходить к нему на терапевтические сеансы, - для этого у вас есть мы с Лионом . В этот раз, быть может, пронесло - но кто знает, какое семечко он заронил в ваш незрелый юношеский разум!
Сенатор фыркнул. - Спасибо за заботу, граф. Но, полагаю, я в состоянии определить, где и как меня пытаются обмануть. Особенно тут, где ложь в принципе невозможна!
- Ну-ну.. дЭглиз вздохнул и вновь вперил взгляд в дорогу. Однако после небольшой паузы всё же продолжил - Наилучший обман, Марулл, это когда вам говорят правду. - Но именно ту правду, таким образом, и в тот момент, когда она может привести вас к абсолютно ложным выводам. И, поверьте, этим искусством дьявол владеет виртуозно.
- Я достаточно умён, чтобы это понимать, граф, не беспокойтесь за меня. Более того, - Марулл постарался чтобы это прозвучало как можно равнодушнее, - если я задумаю создать мир и населить его людьми, то точно не стану помещать туда дьявола. Или кого-то подобного. Я не очень приветствую теорию, что познание добра возможно только если рядом есть зло…
ДЭглиз внимательно посмотрел на Марулла. - ЕСЛИ? - спросил он, прищурившись, - или КОГДА? Марулл, неужели вы-таки решились на эту глупость - сотворить свой мир, да ещё и засунуть туда живых людей?
- Ещё не решился, - Марулл поёрзал на сидении, пытаясь принять положение, которое бы немного расслабило ноющую поясницу. - Но подумываю об этом. Я понимаю, что дело это чрезвычайно серьёзное - поспешил добавить он, - и, разумеется не собираюсь торопиться. Но если честно, я не вижу особого смысла в нашем существовании, если не давать новую жизнь новым людям. Кроме того, я собираюсь посетить перед этим другие миры и набраться опыта. Ведь, полагаю, я не первый, кто пришёл к тем же выводам? - К сожалению, нет, - ответил дЭглиз, - подобными весьма опасными глупостями тут занимается каждый второй. - И Вы? - резко спросил Марулл.
- Что ж, сенатор, возможно, вы дозрели до парочки путешествий, - задумчиво сказал дЭглиз, словно бы не услышав вопроса сенатора. Тот, однако, собирался добиться на него ответа и уже набрал воздух, однако в этот момент дЭглиз воскликнул: ну вот, приехали! - И, крутанув руль, резко тормознул в нескольких сантиметров от гаражной двери дома Лиона - аккуратного, небольшого коттеджа из красного кирпича, увитого плющом. - Вытряхивайтесь, Марулл, вас ожидает богатый новостями и событиями вечер! Слышал, слышал я ваш вопрос, и скоро Вы получите ответ, господин Торопыга. Айда сперва закинуться парочкой стейков из лосося со шпинатом и гречневой кашей - после такой тренировочки - самое то!
И дЭглиз быстрым шагом отправился ко входу, оставив Марулла, у которого жутко саднила спина, со стонами выбираться из машины и ковылять позади. Догоняя графа, сенатор увидел, что Лион встречает их, выйдя на крыльцо. Он обменялся крепким рукопожатием с графом и, с улыбкой протянул руку сенатору: - Добрый день, мой дорогой, очень рад вас видеть, и рад вдвойне, что можно наконец-то пообщаться малым кругом! Ваша вечеринка была замечательна, однако не располагала к глубокой интимной беседе между друзьями.
- Я тоже очень рад, - искренне сказал сенатор, - очень рад видеть Вас и, особенно буду рад услышать ваши мудрые советы и добрые дружеские речи!
Лион чуть нахмурил брови - Марулл знал, что его друг не сильно жалует всякого рода похвалы, однако ему очень захотелось сказать Лиону что-то приятное, и он не стал сдерживаться.
- Входите же, друзья, - Лион посторонился и радушно помахал рукой, приглашая графа с Маруллом внутрь. - Нас ожидает замечательный обед, - я позволил себе пригласить Андре!
- Андре? - удивился сенатор, входя в прихожую и озираясь по сторонам.
- Опять этот надутый пафос! - кисло сказа дЭглиз, который уже прошёл в гостиную и уселся за красиво накрытый в тёмно-синих и золотых тонах стол, на котором горели длинные свечи в золочёных канделябрах. - Сегодня я бы предпочёл просто самим создать себе быстрый ужин с нормальными мужскими порциями! Андре - это довольно известный тут повар, - пояснил он удивлённому Маруллу, который по приглашению Лиона уже занял место напротив графа.
- Не просто повар, - поднял вверх указательный палец Лион, - Андре - приверженец старой школы! Не признаёт в кулинарии ничего искуственного! Попав сюда, он смог удержаться от того, чтобы создавать себе еду мановением руки и до сих пор готовит всё с нуля!
Марулл вспомнил, что даже с самостоятельной варкой кофе продержался довольно недолго и невольно почувствовал к Андрэ уважение.
- Однако этим всё не ограничилось, - продолжил Лион, усаживаясь рядом. - Вскоре Андрэ сообразил, что продукты, из которых он готовит, также появляются хм… неестественным по его мнению способом. Поэтому он создал себе ранчо и начал разводить там крупный и мелкий скот, птицу. И брать для своих блюд лишь мясо собственноручно выращенных животных!
- Ого! - Марулл с восхищением покачал головой.
- Но потом он решил, что и это - недостаточно естественно! - Лион щёлкнул пальцами, и в его руке появилась бутылка красного вина, - джентльмены, позвольте предложить вам по бокалу бордо, - это Шато Лафит Ротшильд Магнум, - одно из самых дорогих, и - на мой вкус лучшее красное вино из тех, что знала земля! Только дилетант скажет, что к рыбе непременно нужно белое! Настоящий ценитель насладится достойным красным к любому блюду, а это вино - достойнейшее!
- Сколько помпы! - поморщился дЭглиз. - Так и быть, лейте вашу бурду, Лион, - только мне - совсем чуть-чуть, - мы только что с тренировки, а алкоголь вовсе не способствует анаболизму. Нам нужно поскорее заполнить углеводное окно, которое уже закрывается, а проще говоря - от души пожрать! Так что поторопите вашего Андре!
- Поторопить Андре, - спокойно возразил Лион, - это значит нанести ему кровную обиду. Первое будет подано ровно через семь минут, - он взглянул на большие часы с маятником, стоящие у него в гостиной. Марулл удивлённо проследил за его взглядом. Он был уверен, что раньше никаких часов у Лиона тут не было, да и вообще он не мог припомнить, чтобы его друг пользовался часами. Лион перехватил его взгляд и улыбнулся: - иногда приходится делать уступки, общаясь с хранителями земных традиций вроде нашего сегодняшнего повара… Так вот, господа, у нас есть ещё шесть с половиной минут и я как раз успею договорить. Лион аккуратно откупорил бутылку, разлил немного тёмного вина по трём большим бокалам и неодобрительно посмотрел на графа, схватившегося за свой.
- Немедленно поставьте на место, дЭглиз! Вино должно подышать! Вы что, забыли всё, что я вам рассказывал в прошлый раз?
- Лион, дружище, вы превращаете дружеский обед в какую-то инквизиторскую сессию, - возмутился дЭглиз, - мы к вам пришли на заявленный ужин голодные как волки, а у вас тут пустой стол, вино, которое нельзя пить, и повар, которого нельзя торопить! Сжальтесь, мы только что передвинули туда-сюда по нескольку тонн металла, нам срочно нужно подзаправиться!
- Потерпите, граф, - безжалостно сказал Лион, придвинув к себе бокал, и начал делать им неспешные круговые движения, не отрывая ножки от стола, - имейте уважение, сегодня - я - хозяин вечера!
дЭглиз обречённо вздохнул и всем своим видом изобразил покорность.
- А сколько это вино должно дышать? - спросил сенатор, который, как и предсказывал граф, тоже внезапно начал чувствовать зверский голод.
- В идеале от часа до полутора, - ответил Лион, - полагаю, как раз к подаче главного блюда оно поспеет. И, проигнорировав тихий стон дЭглиза, он поднёс бокал к носу, зажмурился и сделал медленный вдох.
- Аххххх… Прекрасно… - промурлыкал он себе под нос. - Так вот, когда Андре сообразил, что и фермы и животные появились не совсем естественным путём, он заставил всё исчезнуть и начал отстраиваться своими силами. Вот прям с самого нуля! Сперва вырастил лес, нарубил деревьев, сделал брусья и доски.. Ну, не сам, разумеется. А с помощью единомышленников, которые как и он, отказываются от своих возможностей и предпочитают делать всё руками. Они с удовольствием построили сперва небольшую ферму, которая с тех пор всё продолжает расширяться, обрастая всё новыми объектами - вскоре появились теплицы для тропических фруктов, а затем Андрэ поручил своему другу, имеющему строительную фирму, вырыть два огромных котлована и заполнить один - морской, а другой - пресной водой. Благодаря этим котлованам у нас в меню сегодня и будет лосось, как просил граф, - а также всякие морепродукты.
- Строительная фирма! Подумать только! - покачал головой Марулл.
- Каждый находит себя здесь по-разному, - пожал плечами Лион, - ну или не находит… Полагаю, именно это сегодня и будет основной темой нашей вечерней беседы? - и он посмотрел на друга с улыбкой. Марулл не успел ответить, так как в гостиную вошёл темнокожий человек небольшого роста, в бежевой косоворотке с красным воротом и повязанной на голову белой бандане. В руках он умудрялся держать три больших тарелки. - Добрый вечер господа, - торжественно произнёс он и слегка поклонился. Марулл понятия не имел как нужно реагировать, и почувствовал себя немного неуютно. Он посмотрел на Лиона, но тот никоим образом не отвечал на поклон, так что и Марулл просто остался сидеть. - Первая смена! - провозгласил человек, - вителло тоннато из филе восьмимесячного телёнка и молодого тунца, с весенней руколой! Он приблизился к столу и аккуратно поставил перед троими друзьями тарелки. Как Марулл и опасался, хоть сами тарелки и были огромными, содержимого на них было совсем немного. До прозрачности тонко нарезаное мясо с небольшим количеством коричневатого паштета, очевидно - из тунца, и пригоршня руколы.
- Спасибо, Юсуф, - поблагодарил Лион, с удовольствием поглядывая на тарелку. Человек ещё раз поклонился и беззвучно вышел из гостиной.
- А где сам Андре? - полюбопытствовал Марулл, - он к нам не выйдет?
- Юсуф, - это и есть Андре, - ответил Лион, не вдаваясь в объяснения, - что ж друзья, приступим! Я так понял, вы сильно голодны. - И он первым подцепил на вилку мясо, обмакнул его в паштет, ловко подхватил несколько листиков руколы и отправил всё вместе в себе в рот. - М-м-м-м-м, - проговорил он, зажмуриваясь от удовольствия, - разве может что-то сравниться с едой, приготовленной собственноручно, а не просто появившейся из воздуха?
- Вы прекрасно знаете, что может, - ответил дЭглиз, вооружаясь вилкой и хищно глядя на тарелку. Видимо, сравнив масштаб своего голода с количеством еды на тарелке, он горестно вздохнул, накрутил на вилку примерно половину всего мяса, каким-то образом зачерпнул почти весь паштет и стремительно проглотил, почти не жуя.
Марулл сумел себя сдержать и последовав примеру Лиона, взяв на вилку совсем немного и пытаясь насладиться оттенками вкуса блюда.
Оно и вправду было восхитительным, однако закончилось до обидного быстро. Лион ещё продолжал дожёвывать остатки руколы, а дЭглиз с Маруллом уже сидели с чисто вылизанными тарелками и нетерпеливо поглядывали на дверь гостиной, из которой в прошлый раз появился Андре - Юсуф.
- Лион, да лопайте вы уже побыстрей, - не выдержал граф, - когда там уже второе?
- Второе будет подано в половину второго, не раньше и не позже, граф, так что смиритесь и перестаньте истерить! - и Лион продолжал невозмутимо и не спеша жевать вителло тонато, запивая его водой из хрустального бокала.
- О, Боже, ещё двадцать минут! Вы шутите, старый садист? - взвился дЭглиз, - я в таком случае просто сотворю себе ещё порций пять первого, чтобы не сдохнуть с голоду на вашем щедром приёме!
- Ни в коем случае, - покачал головой Лион, - Вы обидите Андре!
- О! Мы можем обидеть Андре! Тогда, разумеется, я готов покорно умереть в корчах за праздничным столом!
- Прекратите, граф, не будьте рабом желудка! Напомню, лучший способ приблизить время второй смены - это задушевная беседа.
- Лучший способ приблизить время второй смены - это приблизить время второй смены, - пробурчал дЭглиз, однако, похоже, смирился, и манипуляций со времени производить не стал.
Марулл решил последовать совету друга и, стараясь не обращать внимание на урчащий желудок, сделал несколько глотков воды и, промакнув губы белой накрахмаленной салфеткой, спросил: Лион, объясните, пожалуйста, почему Вы называете нашего повара Юсуфом, хотя он, вроде бы - Андре? Или наоборот?
- Нет, нет не наоборот, он и вправду - Юсуф. Андре - это что-то вроде сценического псевдонима. Юсуф - воспитанник и поклонник французской кулинарной школы и старается во всём подчёркивать свою приверженность ей.
- Ага! - фыркнул дЭглиз, - блюдо под названием “вителло тоннато” идеально подчёркивает приверженность французской кухне! Что будет дальше? Лё Харчо? Или Чили кон карне? Простите, я хотел сказать - ля кон карне.
Сенатор улыбнулся, подумав, что это ДЭглиз подметил верно. Лион, впрочем, совершенно не смутился. Он неспешно дожевал свою порцию, аккуратно положил нож и вилку на салфетку рядом с тарелкой и сказал: - Если Андре решил начать с “вителло тоннато”, - значит в этом был есть определённый смысл, - мы знаем, что главным блюдом у нас будет лосось, - и вероятно, он счёл, что именно эта закуска будет идеальным началом трапезы. Хватить острить, граф, постарайтесь оценить труд человека, пожертвовавшего столько времени ради нас, и подумайте лучше, как его отблагодарить. - Дорогой Лион! - вступил в разговор Марулл, - я вот совсем недавно, на моём приёме, услышал, что найти кого-то, кто предлагает услуги, тут гораздо проще чем кого-то кому можешь послужить ты. Вот, к примеру, те же Битлз, которые, как сказал мне граф, с радостью ходят на маленькие вечеринки. Так что может быть дЭглиз отчасти прав? Андре должен быть рад возможности нас покормить, разве не так? - Так, да не так, - покачал головой Лион, вновь начав вращать бокал с вином, - хоть время тут у нас и не ограничено, однако ни Андрэ, ни Биттлз к кому попало не пойдут. Особенно в случае Андре, который, как мы только что выяснили, неукоснительно следует течению времени и, соответственно, приехал заранее, привёз необходимые продукты и даже собственное оборудование. - Стоит как минимум толики признательности, не так ли, граф? Я уже не говорю о неудобствах Вашего покорного слуги, которому также пришлось перейти на земное исчисление времени, организовать для Андрэ с помощниками спальные места… - Спальные места! - воскликнул сенатор в крайнем изумлении! - Дорогой Лион, вы хотите сказать, что он тут со вчерашнего дня?
- Разумеется, не со вчерашнего! - ответил Лион, медленно поднял бокал и начал рассматривать его на свет. - Некоторые блюда требуют как минимум двух суток приготовления, а десерт - целых четверо суток! Андре въехал в восточное крыло моего дома восемь дней назад и три дня ушли исключительно на подготовительные работы. А после сегодяшнего ужина потребуется ещё три дня, чтобы всё убрать и вывезти. Всё оборудование Андре, разумеется, тоже сделано руками местных умельцев, а не создано из воздуха! И привезено и установлено живыми людьми, по всем правилам! Иначе он не работает.
- Марулл открыл рот и вновь его закрыл, не найдя, что сказать. - Что, сенатор, удивлены? - смеясь спросил дЭглиз и откинулся на спинку кресла, - это ещё далеко не самый удивительный экземпляр хомо сапиенс, который можно тут встретить! Я поначалу опасался, что и вы таким станете, однако здравый смысл - и, немножко, Роллс Ройс “Фантом” - помогли победить идиотизм! Впрочем, Юсуф - славный малый, я верю, что он со временем признается себе, что занимается полной хренью, и заживёт наконец свободно и счастливо!
- Это говорит человек, который только что заставлял меня двигать железки туда-сюда, чтобы убрать живот и накачать плечи, вместо того, чтобы добиться того же самого, просто пожелав? - Марулл постарался вложить в свой тон побольше сарказма, но дЭглиз был по обыкновению непробиваем!
- Не путайте тёплое с мягким, Марулл, - ответил он, - одно дело - перебарывать себя, через пот, кровь и через не хочу совершать подвиг выдавливания из себя лодыря - и получить заслуженную награду в виде спортивного и стройного тела, и совсем другое - нагромождать себе препятствия там, где их нет, просто ради банального чванства.
- По-моему, это то же самое и есть, - заметил Лион, - “нагромождать себе препятствия там, где их нет” - это и есть суть ваших тренировок. - Суть наших тренировок, уважаемый господин Пухляш, - не работа над железом, а работа над собой! А суть деятельности Андре…
- В том же самом! - прервал его Лион, - работа над собой и выдавливание из себя лодыря! Он точно также как и вы достигает результата тяжёлым трудом и тем самым работает над собой, разве не так?
- Ну… Что-то в этом есть, - вынужден был признать дЭглиз, немного подумав, - однако мы-то с какой стати должны помирать с голоду из-за того, что Андре, видите ли, работает над собой?
- Служение друг другу требует жертв, - наставительно поднял палец Лион, - и, как я уже сказал, Андре принёс этих жертв существенно больше чем Вы, граф!
дЭглиз набрал воздуха, чтобы что-то возразить, однако в этот момент дверь открылась и вновь вошёл Андре. Не говоря ни слова он проследовал к столу и начал собирать тарелки. Марулл, привыкший сдержанно благодарить обслуживающий персонал за еду, ждал, что тот поинтересуется, понравилось ли им угощение и уже заготовил пышную фразу для выражения благодарности, однако тот, всё также молча, удалился, даже не глядя на Лиона и его гостей. - Он всегда такой.. ммм.. сдержанный? - осторожно спросил сенатор, когда дверь за Андре закрылась.
- Да, вменить ему грех многословия язык не поворачивается, - сказал дЭглиз, наливая себе минеральную воду из красивой бутылки с бирюзовым отливом, - но мог бы хотя бы поинтересоваться, понравилась ли нам его стряпня!
- Удивительно, - поддержал графа Марулл, неужели ему даже не интересно, вкусно ли нам было?
- Андрэ и так знает, что блюдо было вкусным, - ответил Лион, - тарелки он забрал вылизанными до зеркального блеска!
- Это говорит не о вкусе его блюда, а о размере порций, - проворчал дЭглиз, - я так голоден, что если бы он нам приволок коробок спичек с майонезом, я съел бы и его и тоже вернул бы вылизанную тарелку. Думаю, Андре куда органичнее вписался бы в профессию аптекаря чем повара.
- Ну, довольно, дЭглиз! - весьма терпеливого Лиона, очевидно, всё же довели реплики графа, - если Вам столь неугоден приём, к которому я готовился несколько дней, Вы можете не сдерживать и не мучить себя! Я сообщу Андре, что в его услугах мои гости не нуждаются и за пару мгновений образую вам на столе ведро картошки-фри и таз куриных крылышек!
Марулл почувствовал, что Лиона и вправду задело поведение графа, который, по его мнению, немного переборщил с сарказмом. Впрочем, похоже, тот это тоже понял.
- Лион.. Простите дурака, - искренне сказал он после небольшой паузы. - Я иногда увлекаюсь и говорю ерунду. Особенно, когда голоден. Простите! Мне правда жаль, дружище. Я счастлив, что у меня есть такой друг как Вы, который посвятил столько времени подготовке, и не сомневаюсь, что обед нас ожидает потрясающий. Полностью отдаю себя в руки Андре, и в Ваши, и обещаю Вам быть нем как тот лосось, которого нам сегодня подадут.
- Это вовсе не обязательно, дорогой дЭглиз, - Лион ответил мягко и дружелюбно и Марулл в который раз восхитился отходчивости друга, - я со своей стороны приношу извинения… Планируя сегодняшний обед я не учёл, так сказать, специфику нашего… хмм.. коллектива и подумал прежде всего о себе, а не о вас. Так что простите, друзья. Однако, раз Андрэ уже забрал тарелки, значит сейчас будет продолжение, - и он указал на часы, которые показывали ровно половину второго. И действительно, дверь открылась и в гостиной вновь появился Андре. Марулл с удивлением отметил, что он сменил наряд и теперь предстал перед-ними в поварской курточке мятного цвета. Вместо банданы на голове его была повёрнутая козырьком назад кепка. В руках он вновь держал три больших тарелки. - Сашими из камчатского краба с икрой летучей рыбы и авокадо, - провозгласил он негромко, но торжественно и, поставив перед каждым тарелку, вновь собрался уйти. Однако дЭглиз удержал его жестом и, откашлявшись, сказал:
- Юсуф, дружище.. Я знаю, что похвал вы не любите. Но должен сказать, - телятина была обалденной! Спасибо!
- Благодарю граф, - довольно сухо отозвался тот, - Вы забыли отметить, что рукола тоже была неплоха, и паштет на удивление съедобен. - Рад что вам понравилось, - как видите, иногда еда выходит сносно даже у аптекаря. Приятного аппетита! - И Андрэ-Юсуф удалился с высоко поднятой головой, оставив дЭглиза сгорать от стыда.
- У меня очень тонкие стены, - пожал плечами Лион, - а у вас, дЭглиз, довольно пронзительный голос... Что ж, граф, поделом вам!
- Вот ведь, - досадливо проговорил дЭглиз, которого Марулл на своей памяти впервые видел по-настоящему смущённым, - язык мой - враг мой!
- На язык попадает то, что исходит из сердца, - ответил Лион, - работайте с сердцем, мой дорогой, и если там всё будет чисто, тогда вам не придётся удерживать язык.
- Мне теперь еда в глотку не полезет, - уныло сказал дЭглиз и Маруллу стало немного жаль графа.
- Если Вы теперь не съедите всё до последней крошки, будет ещё хуже, - сказал Лион, - давайте воздадим должное угощению, очистим тарелки и ещё раз поблагодарим Андрэ! Полагаю, он будет к нам снисходителен и забует опрометчивые слова графа.
- Он ещё и наложил мне раз в пять больше чем вам! Какая коварная месть!, - и дЭглиз указал вилкой на свою тарелку, на которой и впрямь, в отличие от аккуратно и изящно оформленного угощения Лиона и сенатора, была вперемешку навалена целая куча крабьего мяса, щедро сдобренного сверху желтоватой икрой и аж четырьмя половинками авокадо.
- Будет Вам наука! - наставительно проговорил Лион, принимаясь за свою порцию. - дЭглиз, я Вам помогу справится с едой, - сказал Марулл, попробовав угощение на своей тарелке, - это чрезвычайно вкусно! - Вот ещё, - ответил дЭглиз, к которому, очевидно, быстро вернулся аппетит, как, впрочем, и обычная безмятежность, - справлюсь сам, дружище! Это мой крест и мне его нести! И он отправил в рот огромную порцию мяса с икрой.
ГЛАВА 2. ОДНО МАЛЕНЬКОЕ УСЛОВИЕ
Марулл сидел в хозяйском кресле коричневой кожи и задумчиво смотрел на огонь в камине. Своё любимое место по-джентельменски уступил ему Лион, не став создавать другое такое же как сделал бы сам Марулл, чтобы не лишаться места у огня. Вместо этого Лион сел с графом дЭглизом на изящную, но куда менее удобную софу с фигурными изогнутыми ножками. Сенатор оценил жест. Вот такие мелочи - думал он - и делают дружбу дружбой и придают хоть какой-то смысл нынешнему бытию - жертва чего-то ради другого человека. Он исподлобья взглянул на своих друзей, погружённых в негромкую беседу и в который раз почувствовал теплоту и радость от того, что они у него есть.
Желудок у Марулла был полностью удовлетворён, но не переполнен, Андре явно знал толк в своей профессии и все пять смен блюд были хоть и небольшими, но на удивление точно погасили немалый сенаторский аппетит и принесли сытость без всякой тяжести в животе. Лосось был великолепен, как и красное вино, которое Лион милостиво разрешил пить, когда счёл его достаточно надышавшимся. По окончании ужина, увенчавшегося великолепным десертом - тем самым, который нужно было готовить четыре дня, - выдержанными в растворе из абрикосовых косточек дольками папайи, покрытыми 24-каратным съедобным золотом - Марулл хотел поблагодарить Андрэ за вечер, однако тот, похоже всерьёз обиделся на дЭглиза, подав десерт, довольно холодно попрощался с друзьями и удалился в свою комнату, сославшись на усталость.
Лион, впрочем, сказал, что Андре вообще очень редко вступает с гостями в беседу, и Марулл сразу вспомнил хозяина кебабной Хасана, угощавшего их дёнером, тоже чрезвычайно немногословного и сурового, по виду которого довольно сложно было понять, что он наслаждается избранной профессией. Может быть, у всех, связанных с кулинарией, это общее? - подумал он.
- Итак, мой дорогой друг, не пора ли нам от хлеба насущного перейти к пище духовной? - прервал его размышления Лион, улыбаясь и раскуривая небольшую трубку из красного дерева, - сегодня он отчего-то предпочёл её сигаре. По комнате поплыл довольно приятный аромат табака, смешанного с чем-то ещё.
- Толчёная кожурка чернослива, - опередил его вопрос Лион, заметивший, что Марулл принюхивается, - чрезвычайно люблю эту добавку и поэтому позволяю себе довольно редко, чтобы не приелась. Хотя, разумеется, могу и так сделать, чтобы не приелась. Или сделать так, чтобы мне нравилось что-то другое. Довольно грустно, не так ли? - и Лион чуть заметно вздохнул. Маурулл ожидал язвительной реплики от дЭглиза по этому поводу, однако тот, очевидно, всё же немного расстроенный после неловкости с Андрэ, хранил молчание и тоже глядел на огонь в камине, так что инициатива в разговоре была предоставлена Лиону.
- Итак, - повторил Лион, - Вы в очередной раз озаботились поиском смыслом бытия, мой дорогой сенатор!
- Да… Марулл не видел смысла юлить перед друзьями, - я в последнее время провёл несколько бесед.. С очень разными людьми… И не только… - сказал он, поймав взгляд дЭглиза, который, впрочем, отвернулся, лишь бросив на Марулла быстрый взгляд, и вновь уставился на огонь в камине. - Ну и как бы, сделал для себя несколько выводов… - То есть, смысл жизни найден, - то ли спросил, то ли констатировал Лион.
- Нет… Нет, не найден, - признался Марулл, - более того, друзья, я даже не приблизился к ответу на вопрос о смысле жизни, и мне даже кажется, что с каждым новым вопросам всё больше отдаляюсь от ответа.
- Это называется “мудреть”, дорогой друг, - улыбнулся Лион.
- Не знаю.. Надеюсь, - ответил сенатор. - Однако… Однако я осознал некоторые вещи, которые намерен проверить на практике. Марулл с неудовольствием осознал, что всё еще не решается говорить прямо и усилием воли заставил себя быть с друзьями более открытым.
- А именно - я хочу сотворить хороший мир, и поселить туда людей, которым подарю жизнь! Если мне это удастся, то, как знать, может быть, я захочу остаться там навсегда. А может быть, - добавил он, скромно опустив глаза, - там захочет поселиться и кто-то из.. хм.. из.. Настоящих людей! - нашёлся он.
- Стало быть, тех, которых вы собираетесь создать сами, Вам не так жалко, дружище? - дЭглиз наконец прервал молчание и Марулл с некоторым облегчением услышал прежние саркастические нотки в голосе друга.
- Жалко! То есть, в смысле - не жалко.. - Я хочу сказать, - поправился Марулл, поёрзав в кресле и закидывая ногу на ногу, - что по идее их вовсе не за что будет жалеть. Вы что, полагаете, я не в состоянии создать счастливых людей и поселить их в счастливом мире?
- Скажите, друг мой, а что конкретно означает “счастливый” или “хороший” мир?
- Ну, разумеется, он должен быть лучше того, в котором провёл свою жизнь я! - не колебаясь ответил Марулл.
- Значит, он должен быть лучше… - Лион задумчиво покивал, - а что значит - “лучше”?
- Ну.. Я ещё не до конца всё продумал, - ответил Марулл, - но осознаю в полной мере свою ответственность и подойду к вопросу очень серьёзно. Вот, советуюсь с Вами, друзья! - Что ж, это чрезвычайно лестно, - отозвался дЭглиз, - и чем же именно Ваш мир будет лучше того, который знаком нам?
Сенатор уселся в кресле поудобнее. - Ну, во-первых, - начал он, - мир, который мы все знаем, и впрямь не так уж плох - именно его я и планирую взять за основу. Будет замечательная планета, похожая на нашу, возможность возделывать её, добывать полезные ископаемые, изобретать, делать великие открытия, строить города.. Это всё придумано Творцом - кто бы Он ни был - довольно неплохо, - признал он и поймал себя на некоторой снисходительности. - Однако, у этого мира есть недостатки, и весьма существенные! - Марулл со значением поглядел на внимательно его слушающего Лиона. - К примеру, в моём мире не будет болезней, не будет боли. Стихийных бедствий разных. Смерти тоже не будет!
- Очень похвальные желания хорошего, но невнимательного человека! - хмыкнул со своего места дЭглиз, - если я не ошибаюсь, вы сейчас дали точное описание того мира, в котором мы находимся сейчас! То бишь, мира, который создал недостаточно умелый по Вашему мнению Творец! Тут у нас нет ни болезней, ни смерти, ни бедствий… За исключением большого количества самонадеянных юношей, - добавил он.
Марулл задумался, сообразив, что дЭглиз по сути прав. Их нынешнее состояние и возможности и впрямь примерно соответствовали тому, что намеревался создать Марулл.
- Ну хорошо, друзья, - сказал он, - давайте начнём с начала и вместе порассуждаем, - возможно, я и впрямь думаю не в ту сторону.
- Вы по крайней мере - думаете, дружище, - и дЭглиз ободряюще улыбнулся сенатору, - и этим, поверьте, отличаетесь от большинства местных амёб, которым достаточно поесть, поспать, поразвлечься и потешить своё эго. Этим их куцый план на жизнь исчерпывается.
- Извините, дЭглиз, а разве ваш собственный план не таков? - не удержался сенатор, - ведь это вы утверждали, что жизнь ради жизни - вполне себе подходящая как вы выразились “смесь”?
- Да, разумеется, - не стал спорить дЭглиз, - однако, дружище, в мой рецепт этой самой смеси всё же входит на пару пунктов больше чем те, что я только что перечислил! Впрочем, речь не обо мне… Чего Вы там хотели начать с начала?
- Ну… - сенатор коротко задумался, чтобы сформулировать мысль, - вот мы с Вами тем или иным образом оказались бессмертными и всемогущими. Так?
- Ну.. Предположим… - кивнул дЭглиз, - полагаю, можно поспорить с формулировочками, но условно - так.
- Вот. И теперь перед нами встаёт, собственно, вопрос - что делать дальше. Как нам это самое бессмертие провести. А решить этот вопрос можно, как мне кажется, лишь поняв наше предназначение! Для чего мы, собствено, созданы? Ведь если ты не знаешь, для чего нужен, скажем, микроскоп, можно потратить всю жизнь, пытаясь приспособить его, скажем, для забивания гвоздей, или для подпирания двери… В каких-то функциях он даже будет безусловно полезен - ведь микроскопом и впрямь можно подпереть дверь, так ведь? - он посмотрел на внимательно слушающих его друзей, - однако лишь если мы используем его для разглядывания всяких микроорганизмов, он в полной мере исполнит своё предназначение, и будет, так сказать - счастлив.
- Чудесная аллегория, - сказал дЭглиз, так как Марулл замолчал, - продолжайте, сенатор, очень любопытно, какой же путь вы предлагаете, чтобы мы могли найти наше призвание и стать счастливыми микроскопами.
- Я рассуждаю так, - не заставил себя уговаривать Марулл, - логичнее всего спрашивать о предназначении микроскопа у изобретателя этого самого микроскопа. То бишь, если бы я мог, я бы просто спросил у нашего Создателя. Но этот путь, похоже, этим самым Создателем для нас закрыт. И что же делать?
- И что же делать? - в тон ему спросил дЭглиз и Марулл толком не понял, всерьёз ли он спрашивает или опять посмеивается над ним. Решив в любом случае не дать сбить себя с толку, Марулл решительно закончил мысль: раз Создатель дал нам способности равные своим, мне кажется очевидным, что его план и состоит в том, чтобы мы делали то же, что и Он, то есть сами стали Создателями! Творили миры лучше предыдущих и дарили жизнь новым существам! А те, в свою очередь, новым и новым, и так далее - бесконечный круг жизни, без всякой смерти! - В этом, очевидно, и есть наше предназначение, и это объясняет очень многое - например то, что Творец вежливо устранился и не давит на нас своим, так сказать, отцовским авторитетом! Дал нам полную свободу творить как мы сочтём правильным, и очевидно, верит, что мы с этим справимся, раз уж доверил нам абсолютную власть! - сенатор разгорячился, вдохновлённый собственными словами, - друзья, на мой взгляд это - очевиднейший ответ. Мы - по сути своей Создатели! Посмотрите вокруг - люди стремятся к тому, чтобы быть творцами - начиная от Андрэ и заканчивая братьями Паласио, создавшими тут эту футбольную Мекку! Каждый, даже самый необразованный человек всё равно старается что-то изобрести, придумать - для себя или для других! - Марулл перевёл дух, взял из воздуха стакан холодной воды и, сделав несколько глотков, поглядел на друзей. Те, однако, хранили молчание и переглядывались друг с другом, словно приглашая друг друга ответить сенатору что-то неприятное, что не хотелось озвучивать обоим.
- Что ж, это достойная… теория, - в конце концов сказал Лион и пожевал губами, очевидно формулируя мысль, - давайте подытожим. Поправьте меня, если я неточно её выражу: Вы предполагаете, что есть некое Существо - Создатель, которое сотворило нас, снабдив точно такими же качествами и свойствами как Себя Самого, с целью, чтобы и мы сделали то же самое, так? Сотворили новых всемогущих существ, те - новых, и так до бесконечности.
- Ну… в общих чертах - так, - ответил сенатор немного неуверенно.
- А вот этот наш Создатель, как Вы предполагаете - Он самый первый Создатель, или его тоже создал предыдущий?
- Ээээ.. Об этом Марулл как-то не задумывался. - Ну, может быть и не первый. Но это ведь ничего не меняет в моей теории, - сказал он, поразмыслив.
- Согласен, не меняет, - не стал спорить Лион, - но что же нам делать с Первопричиной? Ведь когда-то должен был появиться кто-то самый первый, не так ли?
- Я об этом не задумывался, - честно признал Марулл. - Однако, вероятно, на этот вопрос ответа нам также получить нельзя, если Создатель - ну, или Создатели, по каким-то причинам от нас прячутся. Я думаю, мы можем просто принять это как данность и согласиться с правилами игры. Выбор у нас невелик, не так ли? Либо играть как можем, либо… Либо не играть, - закончил он нерешительно.
- Итак, резюмируем, - Лион вновь несколько раз пыхнул своей трубкой и медленно выдохнул белёсый дым вверх тонкой струйкой, - вы решили, что смысл нашего существования в том, чтобы творить новые миры, населять их подобным нам людьми и пытаться сделать их счастливее чем мы сами, а затем - передать эту эстафету, собственно, им самим. Так?
- Ну, вроде так, - Марулл немного нервно потарабанил пальцами по подлокотнику кресла, - но вот когда вы так это сформулировали, у меня, честно говоря, уже не такая сильная уверенность. А вы что думаете?
- Ну… Как вам сказать, друг мой… Лион смущённо опустил глаза…
- Да говорите уже как есть, Лион, не тяните кота за хвост, - нетерпеливо воскликнул дЭглиз, - то, что можно сказать за пять секунд вы обсасываете уже пол-часа. Создатели, Первопричина, счастливые микроскопы! Бееее, мееее… Тьфу, два зануды! - ДЭглиз вскочил с дивана и прошёлся по комнате туда-сюда. Вернувшись к камину, он встал прямо перед Маруллом.
- Короче, сенатор, слушайте сюда: то, что Лион по каким-то причинам не в силах из себя выдоить, очень просто: Эту всю хрень, которую вы озвучили, рано или поздно вбивает себе в голову практически всякий человек, находящийся тут! И испробовать себя в роли великого Творца миров - это то, к чему приходит опять же каждый первый рано или поздно! Заканчивается это всегда полной катастрофой. Всегда и без исключений. - Да, да! Лион, не надо на меня так осуждающе смотреть, вы на мне дырку прожжёте вашим праведным взглядом! Нечего беречь Марулла - отговорить мы его всё равно не сможем, так пусть знает заранее, к чему готовиться! Сенатор, вот пошаговый план для ваших намерений великого Демиурга, - обратился он к другу: создать новый мир, людей в нём, облажаться, покаяться, побыть в депрессии, прийти в себя, и заняться чем-нибудь поумнее чем пытаться быть круче Бога.
- Вы так уверены в том, что невозможно сотворить мир лучше чем тот, где мы жили? - запальчиво произнёс Марулл, также вставая и глядя в глаза дЭглизу, - или Вы полагаете, что это не получится именно у меня?
- Ни у вас, ни у кого бы то ни было, - отрезал дЭглиз. Затем, видимо почувствовал, что прозвучало это слишком резко, глубоко вздохнул, развернулся к камину и продолжил, не глядя на сенатора: - мир, который способны создать вы, дружище, будет гораздо добрее и справедливее многих других… Вы - хороший и добрый человек. Однако, увы…
- Лион, - обратился Марулл к другу, - неужели и Вы считаете, что это тупиковый путь? - Он на мгновение задумался, вспоминая откровение, вынесенное им из разговора с Люцифером, - ведь это же абсолютно логично, что дети, ну или создания Творца могут создать что-то более совершенное, чем их учитель! И любой отец радуется, когда его ребёнок делает что-то лучше чем он сам!
- Дорогой мой… Дорогой мой, любимый друг… - Лион взглянул на сенатора сидя на диване и Марулл прочёл в его взгляде неизъяснимую грусть. - В этой дискуссии я полностью согласен с графом дЭглизом и благодарен ему за ту прямоту, на которую не решился я. Мы оба - и я, и он прошли через этот период, познали радость творения и чрезвычайную боль и разочарование, которыми это заканчивается. Всегда и без исключений. Но мы также знаем - он встал и подошёл к дЭглизу, всё также неотрывно смотревшему на огонь, - знаем, что убеждать Вас абсолютно бесполезно, - даже если отговорить Вас сегодня, рано или поздно Вы всё равно это сделаете. И мы, собственно, собрались не для того, чтобы Вас удерживать, а для того, чтобы быть рядом с Вами на этом пути. Если, конечно, Вы хотите, чтобы мы были рядом, - добавил он, отведя глаза от камина и посмотрев в глаза сенатору.
Марулл чувствовал себя чрезвычайно неуютно, - он редко видел Лиона и, особенно, дЭглиза столь серьёзными.
- Друзья мои, - он попытался придать своему голосу лёгкости и немного снять напряжение, - я вовсе не собираюсь прямо сейчас что-либо творить! Кроме того, как Вы видите, я сам иду за советом и помощью, - особенно если вы сами уже через это прошли! Надеюсь, у меня будет достаточно ума учиться на чужих ошибках, кроме того - вполне возможно, что я и вовсе откажусь от своей идеи, - Марулл чувствовал, что голос его звучит весьма неубедительно, хотя он сам изо всех сил старался верить тому, что говорит. - Ну же, друзья! Не пугайте меня вашей отстранённостью, прошу! Я очень нуждаюсь в Вас! Он схватил друзей за плечи, заставив отвернуться от камина и горячо продолжил, глядя то одному то другому в глаза: уж не знаю, что такого страшного может случиться - в конце концов, созданный мир можно щелчком пальцев заставить исчезнуть бесследно, - и всё!
- А людей, которых Вы создадите, тоже можно будет заставить исчезнуть щелчком пальцев? - спросил Лион и, не дожидаясь ответа, прошёл к дивану и тяжело опустился на него. - Друг мой, мы вовсе не будем спорить, мы на вашей стороне. Это замечательно, что Вы не отказываетесь по крайней мере от совета.
- Давайте, Марулл, озвучивайте, что конкретно вы там себе напридумывали, а мы вам сообщим наше правильное мнение по этому поводу, - ответил дЭглиз в своей обычной манере и у Марулла немного отлегло от сердца. Он обрадованно улыбнулся и торопливо заговорил:
- Друзья, ещё раз: я не собираюсь пока ничего и никого создавать, прошу вас не волноваться! Я хочу начать с того, чтобы пройти по следам тех, кто, как вы говорите, потерпел неудачи, - изучить попытки людей создать счастливые миры со счастливыми людьми - пусть они и не были удачны, как вы говорите. Я хочу побывать в этих самых мирах, пожить там, посмотреть.. Ну и так далее. А там уже видно будет. Это ведь возможно? И ничего опасного, не так ли? В конце концов, мы уже бывали на нескольких полигонах и ничего дурного не случилось, да и не могло, правда ведь?
- На тех, где мы были, может и не могло, - ответил лЭглиз,- только вот это были полигоны для настоящих людей вроде нас, которые в любой момент могут прийти, скажем, на стадион, и в любой момент уйти. А Вы, как я понял, намерены-таки поиграть в Бога, создать новых людей и поселить их в этот мир навсегда, не так ли?
- Ну.. Со временем.. Возможно.. - уклончиво ответил Марулл, уже понимая, что лукавит.
- Понятно, - граф не стал ни выражать сомнений, ни спорить с сенатором, - что ж, дружище, мы лишь можем предложить вам сопроводить вас на ваших вояжах и помочь подобрать правильные миры для ваших, так сказать, экскурсий. И сразу отсечь всякие бесперспективные пути.
- Вот, это дело, - обрадовался Марулл, - я именно об этом вас и прошу! Побываю в парочке миров, посмотрю что-как… Куда бы вы посоветовали отправится в первую очередь?
- Ну.. Дорогой сенатор, давайте сперва определимся, какого результата Вы, собственно, хотите сами, и потом мы, возможно, что-нибудь сможем посоветовать. - сказал Лион, усаживаясь на диван.
Марулл тоже вновь уселся в кресло и задумался. - Давайте пойдём от конечной цели, - сказал он, - она, как я уже сказал, состоит в том, чтобы сотворить мир лучше того, где жили мы с вами. Я верю, что это возможно!
- То есть, Вы продолжаете настаивать на том, что Бог не справился, и Вы сможете лучше? - вновь спросил дЭглиз, на этот раз, впрочем, без иронии, а скорее с некой грустью. Маруллу даже показалось, что в голосе графа проскользнуло необьяснимое сочувствие.
- Бог не “не справился” - возразил он дЭглизу, - Я полагаю, Он сделал как мог и передал нам все свои умения, знания и силу для дальнейшего… ну.. развития его творения что-ли. Мы же понимаем, что наш мир был неидеален! Возможно, Бог просто осознал, что сделать лучше уже не в состоянии, но возможно, смогут его дети!
Лион снова глубоко вздохнул: Ладно, сенатор, какой же мир вы хотите создать?
- Как я уже сказал, - Марулл начал загибать пальцы, - вот однозначные недостатки, которые нужно убирать: - Боль и насилие - раз. Стихийные бедствия - два. Голод, нищета - три. Ах, да - смерть! Смерть - четыре! Убрать вот это всё - и этот мир уже будет намного приятнее того, где мы жили раньше.
Кроме того, каждый человек должен иметь своё призвание, знать его и быть на своём месте! Чтобы не было так, как, к примеру, Каспаров рассказывал - когда потенциально лучший шахматист даже не знает, что он мог бы хорошо играть в шахматы, пока не умрёт. В моём мире люди точно знали бы, что они умеют лучше всего и этим бы и занимались! И тогда, - Марулла поразила неожиданная мысль и он даже привстал, - и тогда… Тогда точно нет нужды в смерти! Если человек живёт со смыслом, находится на своём месте - тогда его срок вовсе не нужно ограничивать Творцу! Пусть он сам решает, когда уходить из жизни! Вот, друзья! - он посмотрел на Лиона с дЭглизом горящими глазами, - вот такой вот мир я бы хотел создать. Есть что-то похожее?
- Ну, как вам сказать… - Лион задумчиво почесал подбородок, - подобных миров я навскидку могу назвать десятка три… Это только те, в которых я побывал.
- Марулл с некоторым разочарованием посмотрел на своего друга. Затем перевёл взгляд на дЭглиза.
- Я знаю пару сотен, - весело сказал тот, - с незначительными отличиями. Их создатели - такие же как вы, гораздо лучше Бога понимающие в миротворении. Так что давайте немного ограничим круг ваших требований, - по порядку: что значит - нет боли?
- Чтобы люди не испытывали боль и не страдали, - ответил Марулл, недоумённо пожимая плечами, - это ведь очевидно! - То есть вот, по вашему - идеальный мир, это когда ребёнок сунул пальцы в розетку, никакой боли не испытал, и будет спокойно смотреть, как он обугливается?
- Фу, граф, что за ужас? - воскрикнул сенатор, - разве я говорю о такой боли? Я говорю о том, чтобы, скажем, никто не смог причинять боль другому! - Видите ли, дружище… - дЭглиз вольготно развалился на диване и закинул руку на его спинку, - это тот случай, где вы либо крестик снимите, либо трусики наденьте..
- В смысле?
- В смысле, мой дорогой - как вы сможете это регулировать? Если способность испытывать боль у человека есть, то как вы настроите её таким образом, чтобы её не смогли использовать всякие негодяи в своих целях? Если человек прикоснулся к паяльнику и боль заставляет его отдёрнуть руку, как вы сделаете, чтобы он ничего не почувствовал, когда этот паяльник засунут ему подмышку какие-нибудь бандиты? Да и в любом случае, сенатор, согласитесь, когда ваше тело кто-то уродует, приятного в этом мало, даже если вы не чувствуете боли при этом.
- Ну.. Да.. Хмм.. Хорошо. - Марулл примирительно поднял руки, - я же сказал, что пока не продумал всё до конца. Предположим, можно встроить в человека какой-то регулятор, где он по желанию может отключать боль…
- Такой регулятор был и в нашем мире, - ухмыльнулся дЭглиз, - он называется - Алкоголь. А ещё - морфий. А если боль не слишком сильная - Парацетамол или Ибупрофен..
- Не всякому человеку, которого пытают, бандиты предлагают ибупрофен, - возразил Марулл, - а я говорю о возможности для человека включать и выключать боль по желанию. Однако согласен, - этот момент точно требует продумывания, но он и не самый существенный! - Что ж переходим к следующему пункту - стихийным бедствиям, - сказал Лион. - Ну уж тут-то вы мне возражать не станете! - уверенно заявил Марулл, - вы же согласны, что без них мир однозначно был бы лучше!
- Ну… как сказать, как сказать… - Лион покачал головой, - для кого-то дождь - это стихийное бедствие, а для кого-то - благодать Божья!
- Ну вы тоже впадаете в крайности, Лион, - возразил Марулл, - я говорю, разумеется, не о дожде! А о землетрясениях, разрывающих земную поверхность, об извержениях вулканов, цунами!
- Ладно, ладно, - Лион поднял руки, - спорить на этом месте не будем, вопрос несущественный. Есть такие миры, где природа ведёт себя прилично.. Запомнили. Дальше. - Следующий важный пункт - голод и нищета! Без этого мир, разумеется, будет лучше, тут, полагаю, возражений тоже не возникнет?
- Разумеется, возникнет, - откликнулся дЭглиз, - от этих иллюзий отказываются в первую очередь самые закоренелые романтики, Марулл. Чтобы сэкономить вам время просто расскажу, к чему приводит желание, чтобы у всех всегда всё было.
- Да? - разочарованно протянул Марулл, - позвольте усомниться..
- Не позволю, - миролюбиво ответил дЭглиз, - исключая возможность этих, как вы выражаетесь - “крайностей”, вы нарушаете один из основных законов, с которыми никто особо не спорит, - закон сеяния и жатвы. Ну, или, если хотите умную формулировку, обнуляете причинно - следственные связи, и впридачу всерьёз ставите под удар свободу выбора человека. Иначе говоря - если человек трудится - он получает награду, - еду, одежду, удобства, комфорт.. и так далее.. Если же можно всё это иметь и так, без всякого труда - то общество как правило застревает на пещерном уровне. Прогресс полностью останавливается. Проверено тысячи раз. Нехватка чего-либо - двигатель прогресса и развития! А вы эту нехватку собираетесь уничтожить.
- А почему это ставит под удар свободу выбора? - спросил Марулл.
- Ну как же.. - А если человек намеренно хочет жить в нищете? Если ему так больше нравится? Никакой ответственности, никакого имущества, не нужно ни за что беспокоиться и ни за чем ухаживать.. В нашем мире таких людей хоть и не большинство, но были, согласитесь. - И это был именно сознательный выбор, а не стечение обстоятельств!
Марулл молчал.. Его идеи, казавшиеся ему такими перспективными, разбивались одна за другой довольно простыми и очевидными доводами друзей.
- Не вешайте нос, дружище, - дЭглиз, похоже, угадал его мысли. - Дело вовсе не в том, что мы умнее вас. Просто уже через это всё проходили. - Что там у вас дальше в плане улучшения мира? - Ну.. Честно говоря.. остался только один пункт, - нерешительно сказал Марулл, - и я уже не сомневаюсь, что и он окажется плох, - бессмертие.
- Это, как раз, довольно-таки перспективная мысль, - неожиданно ответил Лион, - именно в этой области творцы миров всё пытаются подкручивать винтики.. - вопрос, как именно вы думаете реализовать это самое бессмертие.
Пожалуй, у нас есть на примете один мир, на который вам стоит взглянуть.. Так что если у вас есть желание…
- Есть! Желание есть! - уверенно ответил Марулл, - хоть сейчас!
- Сейчас так сейчас, - проговорил дЭглиз. Они вновь переглянулись с Лионом и граф подошёл к сенатору, - с удовольствием сопровожу вас в вашей авантюре.
- Что, прямо вот совсем сейчас? - испугался сенатор.
- А что Вас смущает? - и дЭглиз кинул на Марулла один из своих насмешливых взглядов, который так раздражали сенатора, и по которым он так скучал, когда долго не видел друга.
- Ну как же.. Мне надо… Ну… Морально подготовиться, уточнить детали… - залопотал Марулл, отступая от графа на шаг назад.
- Друг мой, а людям, которых Вы предполагаете создать и поселить в ваш мир, Вы тоже дадите возможность морально подготовиться, уточнить детали? - спросил Лион с дивана, неспешно пыхая своей трубкой.
Марулл осознал, что окружён со всех сторон и, сообразив, что силы явно не равны, решил броситься в омут головой.
- Ладно, - махнул он рукой. Ему хотелось добавить: “Чёрт с вами”, но он вовремя прикусил язык. - Какую эпоху предпочитаете? Какой климат? - спросил дЭглиз, засучивая рукава и с энтузиазмом потирая ладони, - кем хотите быть? Футбольной звездой, великим полководцем, знаменитым художником?
- Всё равно, - пожал плечами Марулл, - моя задача изучить этот мир изнутри. Вот, скажем, помощником кого-то известного, секретарём или, скажем, министром.. Наверное, было бы неплохо.. Чтобы не быть на виду у всех, но многое видеть и знать. А никем знаменитым вовсе не нужно. - Эх, скучный вы человек, Марулл - с деланным разочарованием протянул граф, демонстративно опуская уже засученные рукава. - Ладно, будь по-вашему.
- А Вы кем будете? - спросил сенатор, - как я вас узнаю?
- А вот этого вам знать не нужно, - ответил дЭглиз, - но я буду поблизости, не переживайте. - Кстати, есть ещё одно условие, - он положил руки сенатору на плечи и на удивление серьёзно взглянул ему в глаза, - одно маленькое условие…
ГЛАВА 3. ТРИНАДЦАТЫЙ
День начинался. Над Аль-Хабадом тянулся протяжный напев тысяч мур-аззинов, призывающих к утреннему поклонению. Тяжёлая сухая жара накрывала город, - месяц Авив и сам по себе редко бывал щадящим, но в последние двести лет воздух ещё и был постоянно полон запахом гари и пепла. И было уже неважно, с какой стороны дули неторопливые пустынные ветры - этот запах приходил отовсюду, со всех сторон.
Шахиншах Жомер-Насим Тринадцатый стоял в паре шагов от проёма на балкон своего дворца и, закрыв глаза, медленно вдыхал и выдыхал тяжёлый воздух. Казалось бы, за столько лет и столько жизней он должен был давным давно забыть, как дышалось в Аль-Хабаде когда-то. Но он ещё помнил.. Помнил время, когда ветры востока порой приносили морскую свежесть, удивительным образом долетающую с огромных расстояний от Порт-Риада. В дни же, когда дули западные ветры - воздух Аль-Хабада наполнялся ароматом пряностей Нун-Баи, лежавшего в двух неделях пути. Да, видит Аллах, две недели, если вести караван верным путём, точно прокладывая дорогу между источниками, которые в разные месяцы встречаются в разных местах. Хороший караванщик уложится даже в двенадцать дней. Караванщик имеющий чин Ауют-Кин - великий мастер-караванщик - порой приводил верблюдов из Нун-Баи за одиннадцать - одиннадцать с половиной дней.
Жомер-Насим Тринадцатый чуть улыбнулся, не открывая глаз. Когда-то он привёл караван за десять дней.. Он был хорошим караванщиком в своё время… Очень хорошим.. Когда был молод. Когда был полон сил и надежд. Когда ещё был Жомер-Насимом Вторым… Впрочем, видит Аллах, через три дня он вновь будет молод и полон сил. Как знать, быть может, Жомер-Насим Четырнадцатый сможет закончить Великую Войну, и наконец обрести покой.. Быть может, будет вновь водить караваны в Нун-Баи. Пусть сейчас этот город лежит в руинах, пусть его оставшиеся в живых жители всякий раз отходя ко сну оканчивают вечернюю молитву словами проклятья на голову Владыки Аль-Хабада - да, да, он знает, что это так… Жомер-Насим не обольщался словами льстецов и придворных прихлебателей. Но когда-нибудь.. Когда-нибудь, внуки и правнуки жителей Нун-Баи поймут, что иначе было нельзя. Никак нельзя. Шахиншах снова втянул полной грудью жаркий пропитанный запахом пепла от сгоревших деревьев Шайар-Хай воздух и, медленно выдохнув, открыл глаза. Ему внезапно отчаянно захотелось выйти на дворцовый балкон, увидеть оранжевое заходящее солнце, оглядеть Аль-Хабад, лежащий как на ладони перед дворцом. Однако… Однако… Жомер насим давно не позволял себе подобного безрассудства. Он невольно потёр правое ухо, - надорванное когда-то ядовитой стрелой прямо во время обряда Хай-Хадаша. Ухо, разумеется, было целым и невредимым, то покушение было на Жомер-Насима Девятого, но память… Память осталась до сих пор, и Шахиншах готов был поклясться, что каждый год, двадцатого Авива, в годовщину Хай-Хадаша, ухо с утра начинало саднить. Придворный лекарь Табиб Ахош Четвёртый, конечно, в это не верил, и на жалобы Жомер-Насима только мотал головой и слегка мычал своим безъязыким ртом. Порой Шахиншах подумывал завести себе хотя бы парочку слуг, которые могли бы говорить, или хотя бы научить их общаться как-то иначе, но благоразумие до сих пор всегда брало верх. И традиция чтилась уже многие сотни лет, - служба во дворце Владыки была возможна лишь для тех, кто был лишён языка. Исключение составлял главный Шомер и шестеро его помощников. Жомер-Насим криво усмехнулся, вспоминая времена Первых - когда дворец был постоянно заполнен весёлым клёкотом придворных, не смолкающих ни днём, ни ночью, шумом застолий, - почти каждый день принимали посланников из каких-либо дальних и ближних стран, залы были полны душистых цветов, а воздух.. Да, воздух был лёгок и приятен для дыхания.
Владыка скрипнул зубами, - скулы свело от накатившего гнева - не осталось почти ничего, чего не лишили бы его некогда цветущую страну могущественные и безжалостные враги за сотни лет. Подлые обманщики, проклятые Аллахом шайтаны! Они говорили столько приятных слов, столько правильных речей! И обманули, просто водили за нос его, Шахиншаха Жомер-Насима, Владыку великого Алабиджана и сопредельных земель! Видит Аллах, он не хотел крови, он не хотел огня, не хотел разрушения городов! Война была отвратительна Шахиншаху Жомер-Насиму и глуп тот, кто утверждает обратное, - мол, он наслаждается кровью, наслаждается страданиями, наслаждается своей властью и желает лишь её, для того и ведёт Великую Войну! И ведь кто-то верит! Но видит хранитель Судеб, что нет иного более горячего желания у Жомер-Насима, кроме мирного неба и чистого воздуха! И ещё возможности просто выйти на балкон дворца… Да просто выйти куда-нибудь под чистое синее небо и смотреть на солнце и свой любимый Аль-Хабад! Да и дворец никакой не нужен, просто покойная старость и тихий уход… Тринадцать жизней - это много, очень много.. Жомер-Насим давно устал жить.. Но пока уходить нельзя, никак нельзя. Нельзя оставить Алабиджан и его сердце - Аль-Хабад на разграбление и поругание врагам. Нужно прожить ещё одну жизнь… Нужно для всех, кто ему верит, кто потерял своих сыновей и дочерей, перемолотых в жерновах Великой Войны, цель должна быть достигнута, и враги должны быть повержены! Жомер-Насим потёр грудь под тонкой кольчугой, спрятанной под накинутым халатом. Грудь зудела, давно не видев света солнца и не дыша свободным ветром, - кольчуга хранила Шахиншаха даже по ночам. Он ещё раз потёр грудь, - сердце уже давно давало о себе знать, напоминало, что уже пора, наступает время Хай-Хадаша. Силы Жомер-Насима иссякают и песок его жизни уже почти пересыпался в нижнюю половину часов, а дел много - и дел трудных. Скоро, очень скоро настанет пора Великому Молоту Аль-Хабада ударить в Гонг Аль-Хабада и возвестить о восхождении на престол Жомер-Насима Четырнадцатого!
Владыка почувствовал голод, привычно взялся за рукоять кинжала под одеждой, чуть распахнул халат и сделал неуловимый жест левой рукой. Молчаливая тень скользнула к нему и верный шомер Авдул почтительно замер в семи шагах от Шахиншаха. Авдулу было позволено такое расстояние, единственному из всех слуг. Кроме лекаря, конечно. Однако тот прикасался к Шахиншаху только в присутствии двух лучников, стоящих по углам комнаты, а когда Владыка был один, так близко мог подходить лишь шомер Авдул. Остальные охранники - самое меньшее - пятнадцать шагов, в случае тревоги - десять. Ближе - смерть. Жомер-Насим давно отвык рисковать и избавился от ненужного милосердия. Его рука была тверда несмотря на возраст, а сотни лет опыта делали промах почти невозможным, - не далее как две луны назад ему пришлось отправить к Аллаху зазевавшегося мальчика - полового, который при приказе подать воды побежал с тазиком к Жомер-Насиму вместо того, чтобы поставить его поодаль. Шахиншах с грустью покачал головой, вспоминая последние всхлипы ребёнка, зажимающего двумя руками горло, из перебитых брошенным Владыкой кинжалом артерий которого густыми толчками вытекала жизнь… Жалость.. Он не мог позволить себе жалость… Но он ненавидел врагов, вынуждавших его жить вот так, - в постоянных предосторожностях, вечно настороже, никому не доверяя и заботясь обо всём самому… Врагов, вынуждавших его быть жёстким и безжалостным. О, наивные глупцы, наивные уличные певцы, которые до сих пор ещё встречались на окраинах Алабиджана, поющих скабрёзные песни про него, Владыку - о его жестоком каменном сердце, о том, что слеза никогда не знала пути из его очей по грубой коже ланит, о том, как он любит войну… Безумцы! Обманутые врагами безумцы! О, если бы знали они, какую цену он вынужден платить, чтобы хранить себя и свою жизнь для Алабиджана! Шомер Авдул продолжал молчаливо стоять в семи шагах от Шахиншаха, повернувшись к нему спиной, - как положено. Он, конечно, был абсолютно обнажён и наголо обрит, как и всякий, входящий во дворец Владыки. Спрятать оружие может, конечно, и совершенно обнажённый человек, - тот же Авдул не раз находил у посетителей тонкие иглы или пузырьки с отравой в таких местах, о которых мужчине и говорить неловко. Но иглу так просто не метнёшь даже с семи шагов. Впрочем, охрана Жомер-Насима без особых сложностей могла убивать голыми руками, - именно этому их и обучали из поколение в поколение, и шомер Авдул - личный телохранитель Шахиншаха был лучшим из них. Нет, конечно, не самым сильным и не самым быстрым - к чему держать при себе так близко самого быстрого и самого сильного? Авдул не был и самым умным, зато довольно жадным, - идеальное сочетание для слуги того, кто может платить больше всех - а кроме того, всё же достаточно быстрым и достаточно сильным, чтобы задержать любого на пару мгновений, давая Шахиншаху время распахнуть халат и метнуть смертоносную сталь. Авдул наивно полагал, что он - главный телохранитель Владыки Аль-Хабада, и Жомер-Насим поддерживал эту уверенность в своём слуге, уважительно называя его “первый шомер” при посторонних. Но в душе он смеялся над ним! О, да, Владыка Жомер-Насим Тринадцатый сам был своим главным телохранителем, - ещё со времён неудавшегося покушения на Пятого, когда стало очевидно, что доверять нельзя даже самым близким друзьям. И им - в первую очередь нельзя! Ибо далёких не подпустят близко, а тот кто уже близко - и есть опаснее всего!
- Будем есть, Авдул, - сказал Жомер-Насим, - будь добр, распорядись! - Он всегда был очень вежлив, Владыка Аль-Хабада. Вежлив с друзьями, вежлив со слугами. Вежлив с врагами, разумеется. Уважение к врагу - надёжная броня от излишней самоуверенности, мудрый человек знает это, а Жомер-Насим был мудр. Так думали его малочисленные друзья и многочисленные враги. Впрочем, они, вероятно, использовали бы иные эпитеты вместо слова “мудр”. Однако, ненавидя Шахиншаха, не переставали уважать его. А он уважал их, - распоряжаясь вгонять раскалённые шипы в распоротый живот очередного Гавар-Хайа он не чувствовал никакой радости и не имел ощущения превосходства. Сегодня ты - Шахиншах, а твой враг растянут на дыбе с вывороченными кишками, а завтра - как знать… Может быть, ты будешь на его месте, - всё в руках Аллаха. Зачем же глумиться над поверженным, для чего собирать угли на свою голову? Пытки и казни - вовсе не развлечение, а рутинная необходимость, вовсе не доставляющая Жомер-Насиму радости, как и продолжающаяся уже сотни лет война..
Шахиншах достал из-под полы большой медный ключ диковинной формы, отпер дверь, отошёл от неё на семь шагов и Авдул молча выскользнул из комнаты, почтительно кивнув хозяину. Жомер-Насим выждал немного и последовал за ним - факелы уже были потушены и воздух в переходах дворца наполнился едким дымом, став ещё более неприятным чем воздух Аль-Хабада. Владыка несколько раз нажал себе на глаза, чтобы они привыкли к темноте, поморгал и отправился вдоль переходов вслед за тусклым фонарём идущего впереди шагах в двадцати Авдула. Самого Шахиншаха укрывала тьма, по дворцу он передвигался исключительно так. Он шёл по узкому коридору, привычно посматривая то вверх, то назад, чуть приостанавливалась перед каждым поворотом, иногда пригибаясь, идя то вдоль одной стены, то вдоль другой. Царила абсолютная тишина, - шаги босого Авдула, и самого Жомер-Насима, обутые в мягкие сафьяновые туфли были быстрыми, но бесшумными. Стражу, разумеется, тоже не было ни видно, ни слышно. Внезапно тонкий слух Владыки уловил какой-то звук, - очень тихий то ли скрип, то ли скрежет, - не разобрать. Впрочем, давно привитый инстинкт сработал прежде рассуждений, - Шахиншах бросился на пол, легонько звякнув своим оружием под халатом и мимоходом подумав, что нужно найти способ закреплять его получше, ящерицей метнулся к ближайшему мамаду, из тех, что располагались через каждые пару десятков шагов, вжался в стену. Щёлкнула закрывшаяся каменная дверь и лишь тогда Жомер-Насим что есть силы крикнул “Харррааааа!” Его голос громом прокатился по коридорам, загрохотали окрывающиеся двери и дворец мгновенно наполнили звуки топота ног. “Харра” - был сигнал для стражи, стоявшей за дверями вдоль коридоров, выбежать, немедленно зажечь все факелы и обыскать дворец в поисках источника опасности. Коридоры были устроены таким образом, что все шестьсот семнадцать стражников должны были услышать призыв Владыки, где бы они не находились. Дворец планировал и строил сам Великий Гауд-Бей, лишь он и сам Шахиншах знали расположение всех входов и выходов, тайных комнат, переходов и лестниц. Впрочем, теперь уже лишь сам Шахиншах, - Гауд-Бей, разумеется, и сам понимал, что оставлять его в живых было нельзя, просил лишь о чести погибнуть от руки самого Владыки. Жомер-Насим отказал, разумеется. Великий строитель Аль-Хабада принял быструю и милосердную смерть от рук тогдашнего шомера - тот одним движением свернул старику шею. С остальными тридцатью шестью тысячами строителей было сложнее - оказалось, что далеко не все готовы принять благую гибель, заботясь о безопасности Шахиншаха и унося с собой в могилу тайны величественного здания в котором обитал Владыка. Несколько лет заняли поиски и истребление сбежавших, - и тех, кто строил, и тех кто затем говорил с теми кто строил, и тех, кто мог услышать что-то от тех, кто говорил с теми, кто строил. Двести шестнадцать тысяч восемсот восемнадцать человек - у Шахиншаха была хорошая память на числа и он помнил отчёт Ламира Ген-Сохена - такова была цена за сохранение в тайне устройства дворца. И эти жертвы тоже на совести врагов. И когда-нибудь они заплатят, заплатят за каждую жизнь, которую вынужден был угасить Жомер-Насим ради сохранения своей - для блага Алабиджана!
Тем временем звуки в коридорах смолкли и дворец вновь погрузился в тягучее безмолвие. Шахиншах стоял, вжавшись в стену и ровно дыша, и сосредотачивался на том, чтобы успокоить участившееся сердцебиение, - не от волнения, конечно, нет, - просто от рывка и короткой пробежки, - всё же семьдесят два года, - это семьдесят два года, даже с лучшими лекарями, идеальной пищей, режимом и тренировками… Пора, пора вернуться в свои двадцать пять и с новыми силами сокрушить наконец всех желающих погибели Алабиджану, - растереть в порошок, уничтожить, испепелить - и, наконец, отдохнуть… Раздался условный стук в тяжёлую плиту. Шахиншах на мгновение задумался. Сегодня - четверг, двадцатое авива - стук был правильным. Он постучал в ответ, выждав пару секунд нажал на скрытый в щели между плитами рычаг, и толстая, в две ладони, дверь почти бесшумно отворилась, приведённая в движение хитрым механизмом. Авдул стоял в семи шагах спиной к Жомер-Насиму и, держа над головой фонарь, освещал вытянутую в сторону руку, в которой безвольно болталась удерживаемая за хвост мёртвая мышь. - Благодарю, Авдул, - проговорил Шахиншах. - Опять мышь… В общем-то, ложная тревога - это неплохо. Держит стражу в тонусе. Но с другой стороны… - Где была поймана мышь, друг мой? - спросил Жомер-Насим. - Вроде бы спокойно и вежливо спросил, но спина шомера немедленно напряглась и даже в тусклом свете фонаря было видно, что слугу бросило в мелкую дрожь. Он вытянул правую руку и указал в глубину коридора, в направлении трапезной. - Хм… - задумчиво протянул Шахиншах. - Удивительно. Как же так вышло, что ты шёл на двадцать шагов впереди меня, а мышь первым услышал я? Какая удивительная мышь, Авдул, ты не находишь? Волна дрожи вновь прошла по спине слуги и на ней явственно проступили капли пота. Он продолжал хранить молчание и лишь обречённо склонил голову, не осмеливаясь повернуться к своему Владыке. - Видишь ли, Авдул, - сказал тот и неслышно отодвинул полу халата, - если ты не дал сигнал опасности, то этому могут быть две причины, - Шомер напрягся, явно готовясь к прыжку. Жомер-Насим мысленно усмехнулся. В узком коридоре, в семи шагах от Шахиншаха у Авдула не было не единого шанса. Но зачем рисковать? - Я прощаю тебя, мой верный слуга, - проговорил Жомер-Насим мягко, глядя на напряжённую спину своего Шомера. Лишь только увидев лёгкое движение, говорящее о том, что слуга чуть расслабился, Шахиншах выхватил тяжёлый кинжал и метнул его под левую лопатку Авдула. Кинжал ещё не успел войти в тело и испить крови, как Шахиншах левой рукой метнул второй, в правое бедро слуги. Авдул со стоном рухнул на колени и завалился вперёд вниз лицом. Жомер-Насим не спешил подходить ближе, он внимательно наблюдал за агонией своего бывшего Главного Шомера с прежнего расстояния. Семь шагов были установлены не только для того, чтобы держать на расстоянии стражу, но и потому что иначе кинжалы не успевали набрать нужной силы в полёте. Семи шагов, по правде говоря, тоже было недостаточно. Для обычного человека. Но Шахиншах Аль-Хабада давно перестал быть обычным - ему вполне хватало и такого малого расстояния для смертельного броска, и заходящийся в предсмертном хрипе Авдул мог это подтвердить. - Так вот, мой дорогой шомер, - мягко проговорил Шахиншах, внимательно следя за тем, как юноша, содрогаясь, умирает в луже собственной крови на холодном полу коридора, - я не хочу, чтобы ты уходил обиженным на меня. Ты верно служил и я почти всегда был доволен тобой. Ты мог не услышать мышиный скрип по двум причинам, - первая - небрежность или невнимательность, - и ты понимаешь, что я не могу позволить себе невнимательного или небрежного шомера. Вторая - ты слаб на слух.. И слышишь хуже своего семидесятилетнего хозяина. Могу ли я позволить себе глухого шомера? Авдул затих и отблески упавшего на пол, но не потухшего фонаря отразились в его распахнутых глазах. Жомер-Насим тихо сделал два шага, - он всё ещё не спешил приближаться вплотную к шомеру, с детства обучавшемуся убивать руками. Впрочем, руками Шахиншах тоже справился бы со слугой, тем более - со смертельно раненым. Именно руками он много-много лет назад отправил свою первую жертву к Аллаху. Они тогда стояли друг против друга на узком мосту, перекинутом через ущелье. У его соперника был арбалет, нацеленный Жомер-Насиму прямо в сердце, а будущий Шахиншах Алабиджана был безоружен. Лишь глупая случайность, пролетевшая мимо птица, заставившая дрогнуть руку врага, спасла жизнь Жомер-Насима и дала ему несколько драгоценных мгновений, чтобы подскочить врагу и свернуть ему шею. Конечно же Шахиншах справится с умирающим слугой в случае чего… Однако рискует лишь неразумный либо чрезмерно азартный. А Владыка давно не был ни тем ни другим.Он видел, что Авдул ещё жив и в сознании. Опытным глазом Шахиншах определил, что жизни в его слуге ещё на три-четыре вздоха. - Сын мой, это вовсе не наказание, - ты ни в чём не виноват, - но ты знаешь - Главный Шомер может уйти со службы только одним путём, - это просто мера предосторожности. Умри с миром, зная что ты хорошо послужил своему хозяину. Аллах воздаст тебе по совести, а я - благодарю и благословляю тебя.
Губы Авдула, покрытые кровавой пеной, исказились то ли в счастливой улыбке, то ли в гримасе ненависти и он, из последних сил сделав последний свистящий вздох, испустил дух. - Что ж, будем считать это счастливой улыбкой, - сказал сам себе Жомер-Насим и несколько раз крикнул: “Ух-Маддин-Мот”.
Ждать пришлось около минуты, затем распахнулись несколько дверей и в коридор вышли шестеро Шомер-Найиб, - старшие помощники усопшего Авдула. Разумеется, Шахиншах всех знал по именам. Знал по именам их отцов, которые отдали сыновей на дворцовую службу, когда мальчикам исполнилось шесть лет. Знал когда каждому из них была сделана Г´рит-Мила, полностью избавлявшая их от всяческих беспокойств, связанных с продлением рода. Знал их характер, слабости и сильные стороны. Но нового Главного Шомера он, разумеется, выберет, не из их числа, - случайность - вот лучший помощник в деле безопасности. - Друзья мои, Авдул оставил нас, - Шахиншах указал на распростёртое тело, - он был не совершен, однако служил хорошо и был верным слугой. Мы проводим его с почестями на главном внутреннем дворе, приложим к его братьям под сенью Священного Дерева. Соберите всех, кроме караульных, и через час проведём церемонию. Захид, Рева - проводите меня до трапезной, остальные - приступайте к подготовке.
Четверо обнажённых Шомер-Найиб склонили бритые головы и безмолвно растаяли во тьме коридора. Через несколько минут дворцовая погребальная команда прибудет сюда чтобы забрать тело и приготовить к погребению. Два часа - вполне достаточное время, когда нет нужды извещать семью, родных. А все друзья, да и враги и так будут стоять в рядах шомерот через два часа, чтобы попрощаться с Авдулом. Просто и рационально, - к чему разводить ненужные церемонии? Был человек, сослужил свою службу, вложил свой кирпичик в здание Величия Алабиджана - и принял смерть от руки самого Владыки Аль-Хабада - чего ж желать более? Ну а родители Авдула давно получили щедрый дар за своего сына - новую, белую колесницу, двух молодых зебр, и два миллиона рупалей. Те, правда, давно не имели ценности за пределами Алабиджана, но во-первых, кому в здравом уме захочется уезжать из Алабиджана, а во вторых - скоро, очень скоро не будет никакого “за пределами” - не будет ни Хаталии, ни Галминии, ни проклятого Альянса Эмиратов, - один сплошной Алабиджан… Жомер-Насим махнул рукой, Захид подхватил фонарь и, ловко обходя расползающуюся лужу крови, пошёл в сторону трапезной. Рева - вслед за ним. Шахиншах обождал немного и, легко перескочив через своего бывшего главного шомера, пошёл вслед за охранниками, своей обычной походкой, - то медленной, крадущейся, то резкой и стремительной. Достигнув нужной двери, стражники оставили фонарь перед ней, прошли на семь шагов дальше и замерли в почтительном ожидании спиной к Шахиншаху. Владыка достал из складок халата связку ключей, безошибочно вытянул нужный, приподнял фонарь, и склонившись к замочной скважине, внимательно изучил её. Маленькая песчинка, оставленная им внутри, когда он уходил, была на месте. Шахиншах вставил ключ и, с усилием повернув его на шесть оборотов, вошёл внутрь, затем закрыл за собой дверь, запер её, и лишь затем немного расслабился. Сидящие по обеим сторонам трапезной в небольших камерах за решётками Суйемы - хранители здоровья Шахиншаха, стояли, развернувшись спинами к шахиншаху и почтительно склонив головы. Жомер-Насим прошёл к дальней двери и, отворив её, достал с прохладной полки тарелку, рядом с которой лежал глиняный туппум, на которой рукой Владыки было начертано “13. Авив, 5к”. Прекрасно, - значит с тех пор как обитатели пятой камеры отведали от фиников, зелени, вяленого мяса и риса с этого блюда, прошла неделя, - вполне достаточный срок, чтобы возможная отрава себя проявила. Зелень на блюде успела изрядно пожухнуть, но это Шахиншах вполне в состоянии был пережить. Он вышел из кладовой, приблизился к камере номер пять и внимательно вгляделся в троих стоящих перед ним мужчин - один- старик, ровесник Владыки, второй - мужчина лет сорока, и третий - совсем юноша, почти ребёнок, лет двенадцати. - Как вы себя чувствуете, друзья мои? - спросил он. Вместо ответа трое по очереди медленно повернулись вокруг своей оси, заложив руки за спину, затем несколько раз присели, сделали несколько наклонов. На вид с ними всё было хорошо - Шахиншах не жалел средств, чтобы кормить своих Суйемов самыми лучшими продуктами, - симптомы отравления, если они появятся, должны быть очевидными и не проявляться по каким-то иным причинам кроме наличия яда. Удовлетворённо кивнув, Владыка отошёл от клетки, открыл ещё одну дверь фигурным ключом и, заперев её, вошёл в небольшую каморку, поставил тарелку на простой каменный стол, а затем с облегчением сбросил халат и снял перевязь. Лишь здесь, за двойными каменными стенами, он себе это позволял. Затем сел за стол и с аппетитом пообедал - несколько пригоршней риса, четырнадцать фиников, зелень, вяленое мясо зебры - простая еда для воина. Или для человека, которому нужно оставаться здоровым. Шахиншах почувствовал приятную тяжесть в животе. Он съел довольно много - но так и было задумано, - когда ешь один раз в день, приходится есть немало. Опустошив блюдо Жомер-Насим выпил немного вина, и вдоволь воды из кувшинов, запечатанных его печатью и стоявших тут же, взял блюдо, ополоснул его той же водой из кувшина, затем вышел из каморки и направился к камерам Суйемов. Открыв три плотно закрытых сундука, стоявших в большом зале, он выложил на блюдо немного сушёных фруктов, копчёной рыбы, хлеба, и затем, положив тот же набор на другое, узкое и длинное блюдо, отнёс его в третью камеру. - Ужин, друзья мои, - негромко сказал он и просунул блюдо между прутьями решётки. Отойдя от камеры и хлопнув в ладоши, он несколько минут внимательно наблюдал за тем как трапезничают Суйемы, и лишь убедившись в том, что всё съедено ими без остатка, взял своё собственное блюдо и отнёс его в кладовку, начертав на туппуме “20. Авив, 3К”. На этом сегодняшие процедуры были окончены и Шахиншах вышел из Трапезной, куда под страхом смерти запрещалось заходить любому, включая главного шомера. С мимолётной досадой Жомер-Насим поморщился, отгоняя навязчивое раздражение по поводу того, какую низменную работу приходится делать ему, владыке половины мира, ради сохранения драгоценной жемчужины Аль-Хабара, - своей жизни. Убедившись, что слуги стоят спиной и смотрят в противоположную от него сторону, Владыка вытянул короткий кусок нити из рукава своего халата, намочил его слюной и осторожно прилепил с внутренней стороны ручки двери, затем отошёл на семь шагов от двери и коротко отдал распоряжение: В Зебрятню! - Один из слуг подхватил фонарь, и они привычным способом двинулись по лабиринту коридоров.
xxx
Идя по огромному залу, где содержались сотни зебр, Шахиншах произвольно указывал то на одну, то на другую, и почтительно следующий в тридцати шагах за ним главный Цав с толпой мальчиков-подмастерий, немедленно давал знак вывести их из стойла на середину зебрятника. Отобрав тридцать шесть случайных животных, Жомер-Насим таким же образом указал на восемнадцать карет - простых снаружи, но крепких, надёжных и роскошных внутри, привезённых из Галминии в те времена, когда войны ещё не было, Галминия ещё не стала предателем, и была не врагом, а уважаемым соратником. Теперь же позиция Алабиджана была однозначна, однако… Однако слишком уж хороши были галминские кареты, чтобы от них отказываться. Жаль, что осталось их всего пара сотен, и число их постоянно сокращалось, - катать на них приходится не только Шахиншаха, но и его двойников. Кареты, конечно, завозят окольными путями через Раз-Астан, однако это стало и дороже, и сложнее. Впрочем, на своём комфорте, как и на безопасности, Жомер-Насим давно не экономил. День не предвещал особых опасностей и Жомер-Насим решил, что сегодня достаточно семнадцати двойников. Сейчас их подготовят к поездке, запрягут зебр, затем Шахиншах выберет одну, в остальные рассядутся одетые в точно такие же одежды шомеры, подходящие по росту, и восемнадцать колесниц выедут из дворца и разъедутся в разные стороны. Каждую будет сопровождать шестнадцать копьеносцев, восемь лучников и пятеро шомеров с бичами. Разными путями все они поедут к зданию Справедливого Суда, где Шахиншах будет сегодня лично проверять, как вершится правосудие. Неприятное, но необходимое бремя… Народ должен иногда видеть Отца Свободы и Справедливости, великого Шахиншаха Жомер-Насима, спускающегося с к простым людям и снисходящего своей мудростью и любовью. Разумеется, место назначения возницы узнают перед самым отъездом. А судья, вершащий сегодняшние суды и вовсе не узнает до тех пор, пока нога Шахиншаха в мягком сафьяновом сапоге не переступит порог Справедливого Суда. Сейчас же, пока зебр и повозки будут готовить к выезду, Жомер-Насиму предстояла ещё одна тягостная обязанность - сказать поминальную речь по своему старшему шомеру, безвременно отправившемуся на небеса - ну или куда он там отправился. Шахиншах покривил бы душой, если бы сказал, что знает ответ на этот вопрос. Он еле слышно вздохнул и направился на внутренний двор, - не прямой дорогой, разумеется, а выбирая путь случайным образом, - сопровождающим его шомерам он в этот раз велел идти позади. Пройдя чередой переходов, он вскоре остановился около висящего под потолком гонга, дважды ударил в него тяжёлым перстнем на своём среднем пальце и, поднял голову вверх, к лучам пробивающегося сквозь специальные отверстия в низком потолке солнца. Он находился под главным двором, точно посередине. Раздался скрип, еле слышный в затухающем гуле гонга, каменная стена потолка - а вернее, замаскированная дверь, - ушла наверх и в образовавшийся проход спустилась тяжёлая красная лестница из сандалового дерева. Отойдя на десять шагов, Жомер-Насим коротким свистом велел своим шомерам поднятся первыми. Те безмолвно скользнули вверх и через мгновение шахиншах услышал громкое “Аррааа Шахиншах. Матэ!” Это означало, что все собравшиеся должны приготовиться к появлению правителя, - развернуться спинами и склонить головы. Жомер-Насим выждал несколько мгновений, поднялся на три ступени, осторожно приподнял голову над проходом и оглядел двор. Ох, не любил он эти поминальные речи! Во время публичных выступлений Шахиншах был особенно уязвим, даже в собственном замке, именно во время одной из них он был так близок к тому, чтобы лично проверить, куда же отправляется дух после смерти. Жомер-Насим вновь невольно потёр ухо. Негодяй был тогда близок к цели, очень близок.. Впрочем, рассчитался он сполна, - семьдесят четыре года, - столько времени удалось продержать его живьём в холодных застенках дворцовой темницы. Что с ним делали эти годы предпочитал не вспоминать даже сам Шахиншах, - он ведь вовсе не был жестоким или мстительным человеком как полагали некоторые. Просто это было целесообразно - обеспечить по-возможности мучительное заключение для осмелившегося поднять руку на Владыку, и придать подробности этого заключения как можно более широкой известности.. Холодный пот часто выступал на лбу у Владыки, стоило ему лишь подумать, сколь он незащищён, и как бестолковы даже самые лучшие из его слуг. Столько возможностей открывается для подлецов и злодеев! А ведь среди них порой встречаются весьма и весьма умные и хитрые, - у Шахиншаха уже много столетий было стойкое ощущение, будто он имеет дело с одним врагом, вновь и вновь возвращающимся по его душу каждые пару десятков лет, - больно уж коварно и умно действовали некоторые из них, - будто знали ошибки своих предшественников, и чудесным образом избегали всех ловушек и капканов, расставляемых Шахиншахом. Импровизация, ставка на случайность - вот то, что хранило жизнь Владыки Аль Хабара. Ну и крайняя осторожность, разумеется. Вот и теперь он уже несколько минут оглядывал неподвижные спины собравшихся шомеров, голые стены без окон, окружающие абсолютно пустой двор, где не было никакой возможности укрыться. Удовлетворившись осмотром, Жомер-Насим поднялся по лесенке, неслышно прошёл к стене, и встал за единственное возвышение двора - невысокий, но толстый каменный барьер, высотой ему по грудь, за которым можно было мгновенно укрыться при малейшей опасности. Под ногами Шахиншаха была ещё одна, искусно замаскированаая дверца, приводимая в движение хитрым механизмом. Разумеется, безопаснее было бы появиться во дворе прямо через неё, и не идти эти опасные тридцать шагов, однако, зачем другим знать о существовании этой дверцы?
- Хо-Ша, Алабиджан! Аллах велик, и нет никого кроме Аллаха!” - возгласил Жомер-Насим, откашлявшись, и голос Владыки, отражаясь от стен, раскатами пророкотал по двору. - Много лет уже идёт страшная братоубийственная война, в которой проливали кровь наши деды, наши отцы, а теперь вынуждены проливать кровь наши дети! - начал Жомер-Насим с привычных, за десятилетия заученных и набивших ему самому оскомину слов, не забывая пристально следить за стоящими перед ним слугами, - за защиту нашей земли, за защиту нашей веры, на страже добра, мира и справедливости, Алабиджан продолжает стойко сражаться против жестокого, бесчеловечного врага! Никогда не забудем и никому не простим гибель наших братьев! И сестёр! - добавил Шахиншах, позволив себе надрыв в голосе. Нарастающую нехватку мужчин последние годы приходилось восполнять за счёт женского населения провинций, - из Аль-Хабада, разумеется, женщин старались на войну не гнать, да и мужчин выбирали осторожно, - столица должна была процветать и по возможности не нести никаких тягот войны. Да и вообще лучше всего бы войну особо не замечать.. - Помимо врагов-иноземцев, - продолжил Шахиншах после паузы, немного сменив тон, - мы имеем дело и с врагами посреди нас! Они близко, они ближе чем мы думаем! Они здесь, - добавил он, понизив голос, почти шёпотом, и отзвуки эха от слова “здесь” прокатились по двору. Жомер-Насим с удовольствием заметил как напряглись спины его шомеров при этих словах. - И сегодня, - вновь возвысил он голос, - был убит один из нас! Один из вас, шомеры Шахиншаха! Убит коварно, кованным железом, в священных коридорах дворца Аль-Хабада, где нет места ни железу, ни врагам, ни коварным планам, ни нечистым мыслям! Убит, ибо оказался недостаточно бдительным, убит, ибо вы, мои верные братья, оказались не так внимательны, как надлежало! Убит - и кровь его на ваших руках, и проклятье рода его - на ваших головах! Айа-Шаа-Ла! - искусно повысив градус и перейдя на крик, Жомер-Насим бросил внимательный взгляд на старших шомеров и на погребальную команду. Есть, конечно, определённые недостатки в том, что слуги стоят спиной - Шахиншах не может читать по лицам, - а любое сомнение в его словах он с лёгкостью бы прочёл. Однако даже если и есть какие-то сомнения в том, как именно ушёл к Аллаху старший шомер, если есть вопросы, как проник во дворец убийца со смертоносной сталью, куда он подевался и почему возле тела Авдула не был обнаружен никто кроме самого Шахиншаха, - эти вопросы вряд ли кто-то осмелится задать.. А как всё было - вскоре придумает и озвучит Визирь по делам правды - Валь-Мунфарид, и его восемсот глашатаев расскажут правду жителям Аль-Хабада, - формирование правды - это их работа.
- Почтим же память моего старшего шомера Авдула и проводим его на небеса достойно, как он того заслуживает! - выкрикнул Шахиншах и первым затянул протяжную песню - гимн Алабиджана, которую нестройным, но мощным мычанием подхватили шомеры и двор загудел подобно огромному колоколу:
Великий Алабиджан! Как мать своих детей Собрал под свои крылья Отец городов - Аль-Хабад!
Да будет воспет в веках Воздвигнутый побуждением сердец всех племён Непобедимый, несокрушимый, Великий Алабиджан!
Шахиншах всматривался в бритые затылки, - ему предстоял выбор нового старшего шомера. - Случайность! - напомнил себе Жомер-Насим, - исключительно случайность! Никаких совещаний с другими шомерами, никаких собственных размышлений, по которым искусный враг мог вычислить грядущий выбор Шахиншаха и заранее заслать шпиона, - только его величество Случай должен решить, кому быть главным телохранителем Владыки Алабиджана. Шомеры окончили пение и погребальная команда начала в молчании погружать тело Авдула в небольшую яму, вырытую под деревом. Жомер-Насим вышел из-за барьера, негромко сказал - “Ша-Арра” и шестеро помощников главного шомера развернулись к Шахиншаху лицом. Он простёр руку и указал на спину случайного воина - первого, на кого упал взгляд. Все шестеро почтительно склонились перед шахиншахом, Захид, подойдя к указанному шомеру, тронул его за плечо и, взглядом приказав следовать за ним, отправился во тьму коридоров дворца. Вот так. Теперь у Шахиншаха есть новый главный Шомер. Несколько дней его будут наставлять Шестеро, а остальное - самое важное - счастливец узнает от самого Шахиншаха. И станет единственным, помимо Владыки, обладателем этих тайн. А чтобы он и оставался единственным их обладателем, Захид с помощниками должны принять некоторые меры.. Шахиншаху более не было нужды задерживаться во дворе, он скользнул по лестнице в нижний коридор и вновь отправился в сторону зебрятника, - настала пора выезда в город.
ГЛАВА 4. КАК РАСЦВЁЛ ГОРОД ПРИ ЗАБ-ЯНИНЕ!
Проезжая по Аль-Хабаду, Шахиншах, украдкой выглядывая из-за тяжёлой занавеси, с удовольствием отмечал, как расцвёл город при Заб-Янине, и в очередной раз порадовался, что приметил и забрал этого одарённого градоначальника из дальней провинции. Тот, конечно, был нечист на руку, однако его умение воровать умеренно и пускать рупали большей частью на дело, а также то неоценимое достоинство, что в народе он был ненавидим и знал своё место, делали его назначение большой удачей — и для города и для Шахиншаха. Жаль, стареет уже Заб-Янин… Стареет, а замены пока, увы, не просматривается. Жомер-Насиму порой даже приходила на ум мысль, сделать для Заб-Янина исключение и позволить ему испить отвар Шайара-Хайа. Один раз. Всего на одну жизнь. Уж за следующие-то тридцать-сорок лет Владыка наверняка найдёт ему достойного преемника! Однако, разумеется, эта мимолётная неразумная мысль не имела надежды на успех, — уже много, много лет достойным вновь и вновь жить заново был лишь один человек в Алабиджане.
Подумать только, пару столетий назад эту возможность имел любой простолюдин! Жомер-Насим усмехнулся, вспоминая эту нелепость. Не вмешайся он тогда, Аль-Хабада скорее всего бы уже не было, — на многое способны шпионы и внутренние враги народа Алабиджана, дай им возможность проживать несколько жизней. Ещё наивный Жомер-Насим Четвёртый, стремившийся закончить все войны, дав всем и каждому доступ к Священному Дереву, к концу своего правления узрел эту опасность и начал бороться с потреблением напитка бессмертия простолюдинами. Тринадцатый уже почти справился. Четырнадцатому же предстояло окончательное решение этого вопроса. Шахиншах вновь немного отодвинул занавесь и, бросив быстрый взгляд на улицу, пересел на другую сторону кареты. Они как раз проезжали по площади Свободы, мимо огромного памятника Жомер-Насиму Седьмому, воздвигнутому на месте сожжённой Библиотеки Камиля — последней библиотеки Алабиджана. Шахиншах долго не решался её уничтожать. Чтение и тем более письменность были запрещены уже пару сотен лет, однако пора бы Алабиджану вообще забыть, что здесь когда-то была библиотека. Шахиншах слишком любит свой народ, чтобы позволить воспоминаниям бередить умы людей и позволять опасным непредсказуемым мыслям вить гнёзда в их разуме.
Колесница подъехала к зданию суда. Разумеется, не к главному входу, а к одной из неприметных боковых дверей, где уже стояли две кареты — точь-в-точь таких же, как его собственная. Очевидно, двойники уже были в здании, и ещё одному надлежало прибыть после Жомер-Насима. Тем кто замыслит предпринять попытку покушения на Владыку придётся долго гадать, какой из Шахиншахов — настоящий. Карета развернулась задом к зданию и возница начал медленно сдавать назад, к уже открытым дверям, пока не приблизилась к проёму вплотную. Жомер-Насим потянул за специальный рычаг и задняя стена кареты, бывшая одновременно дверью, открылась наружу, прямо в коридор здания суда. Бросив внимательный взгляд вперёд, где в паре десятков шагов уже стояли несколько молчаливых шомеров, Шахиншах ловко выпрыгнул из кареты, мягко приземлился на пол коридора и немедленно захлопнул за собой тяжёлые створки дверей. Затем, отдав распоряжение шомерам отойти в боковые коридоры, стремительно прошествовал к небольшой дверце в стене, замочная скважина которой была залита красным воском и запечатана перстнем Жомер-Насима. Затем он извлёк из-под полы одну из своих связок с ключами. Подходить к дверям с печатью Шахиншаха, и уж тем более прикасаться к ним, было запрещено под страхом смерти, и двое шомеров постоянно несли службу возле каждой из них. А подобных дверей в Аль-Хабаде было очень много, — Владыке любил свой народ и постоянно наведывался в самые разные места — от Дома Совета Старейшин до главного рынка столицы. Жомер-Насим давно убедился: то, что должно быть сделано хорошо, может и не обязательно делать лично, однако проверять точно нужно самому, — и каждый судья в главном суде, и старейшины сената, и доктора главной лекарни Аль-Хабада, и, конечно, смотрители оружейных кузниц знали, что в любой момент может открыться неприметная дверца, из которой возникнет Владыка Аль-Хабада и всего Алабиджана Жомер-Насим Тринадцатый и спросит за состояние дел. Ну, то есть, может и не спросит... Может, просто глянет из угла и незаметной тенью неслышно скроется во тьме. А на другой день, или в тот же самый, придут страшные безмолвные слуги Гавора, и уведут их туда, откуда редко кто возвращается, — Шахиншах не скупился на пряник для своих верных слуг, кнутом пользовался редко, однако если уж пользовался, то так, чтобы никакой надежды на прощение не было для человека небрежного, или тем паче намеренно трудящегося плохо на благо Алабиджана. Пройдя вверх по крутой узкой лесенке, Жомер-Насим оказался в крошечной каморке с одним небольшим окошком под самым потолком огромного круглого зала Суда, хитро расположенным таким образом, чтобы голос говорящего оттуда эхом раскатывался по всему залу, однако находящийся в каморке человек был невидим снизу и недосягаем ни для стрел, ни для ножей. Шахиншах тихо отворил кованые ставни и опустился на голое каменное сиденье возле окна. Сидеть на камне — удовольствие небольшое, однако Жомер-Насим давно привык. Камень — не стул, в нём сложно спрятать отравленную иглу или ещё какой-нибудь сюрприз, так что можно и потерпеть. Да и вообще, Владыка Аль-Хабада уже давно был равнодушен к роскоши, как, впрочем, и к любому имуществу, и втайне гордился тем, что очень бережливо относится к деньгам своего народа. Кроме того, чем больше собственности — тем более ты уязвим, — эту истину Жомер-Насим давно усвоил, и успешно использовал в отношениях с ближайшимиподчинёнными. Не было рядом с Шахиншахом никого, кто не был замазан кровью, воровством или мошенничеством, про кого Жомер-Насим не знал самых страшных и постыдных тайн, никого, кого нельзя было бы уничтожить одним лишь кивком головы Ламиру Ген-Сохену, страшному главе Гавора — тайной службы Шахиншаха. Впрочем, и Ген-Сохена Шахиншах мог уничтожить лишь дав отмашку Зимуну, всесильному... ну, то есть, почти всесильному главе одной восточной провинции Алабиджана — тот с радостью вцепится в глотку ненавистному сопернику. Да и без Зимуна у Шахиншаха была пара козырей в рукаве против главы тайной службы… Никто из могущественных помощников Шахиншаха не мог чувствовать себя в безопасности — тонкие нити секретных служб, армии, шпионов и, конечно, глашатаев, сходились в руках самого Жомер-Насима, он был центром этой столь тщательно сплетённой за много столетий паутины, и лишь он был в состоянии поддерживать порядок и равновесие между враждующими кланами. Убери Шахиншаха — и Алабиджан утонет в крови междуусобиц: ненависть членов Совета Мудрейших друг к другу, обиды, давние претензии и долг крови погрузит страну в хаос и войну, — это понимал каждый приближённый к Жомер-Насиму. Как понимал и то, что именно по такому принципу и подбирал Владыка членов Совета — людей, в руках которых была вся власть в Алабиджане. У самого Шахиншаха, слуги Алабиджана, как всем известно, никакой власти над Алабиджаном не было, — он довольствовался властью над всесильными членами Совета…
Жомер-Насим прислушался к происходящему в зале Суда и рискнул осторожно выглянуть в окошко, — похоже, судья готовился вызывать следующего ответчика. Шахиншах поморщился, глядя на тощего кади в пыльной белой мантии и застиранной чалме, восседающего на Высоком Стуле. Стоит всё же подумать о поднятии довольствия судебному крылу — всё же Справедливый Суд — лицо Аль Хабада, а кади — представитель самого Шахиншаха… Однако судей было столь много, а расходы на войну столь велики, что и слугам Закона приходилось жить чуть ли не впроголодь. И всё же, и всё же... Нужно будет поговорить с градоначальником Заб-Янином, пусть найдёт возможность одевать судей за государственный счёт — они должны быть свидетелями благополучия и могущества Алабиджана, а не позорить Шахиншаха своим потрепанным видом. И в судьи пусть берут людей пожирнее — а это что за кади? Дунь — рассыплется! Жомер-Насим на мгновение прикрыл глаза и сделал долгий выдох, заглушая раздражение. - Ответчик — бывший сотник гвардии Аль-Хансура, — Махмуд Аль-Бек, — возгласил тонким дребезжащим голосом обвинитель — долговязый как жердь караинец, очевидно, ещё с довоенных времён обосновавшийся в Алабиджане. После начала Священной Войны Освобождения большинство караинцев уехали на родину, однако кое-кто остался, — в основном служащие Гавора, конечно. А некоторые приехали и после начала войны, и не было более горячих злопыхателей Караины, и мало кто презирал и ненавидел караинцев более, чем переметнувшиеся на сторону Алабиджана их бывшие соотечественники. Жомер-Насим брезгливо смотрел на обвинителя, старательно излагающего суть дела: “…повинен в убийстве четырёх людей. Отслужив четыре года на дальних рубежах восточной Караины, был отпущен на две недели в Алабиджан. Напился пьян, повздорил с соседями, убил двоих обухом топора, третьего задушил поясной тесьмой, а последнего насадил на кол во дворе и глядел, как тот мучается. Просим премудрого кади о смертной казни за сии злодеяния!” — с надрывом закончил караинец и, словно ища поддержки, оглянулся на зал, где в левой половине сидели семья и близкие подсудимого, а в правой — родственники и друзья пострадавших. Правая половина, как водится, была куда более многолюдна. Шахиншах перевёл взгляд на ответчика, здоровенного детину, судя по чертам лица и тёмному отливу кожи, уроженца дальних, восточных регионов, сидевшего лицом к залу в небольшой клетке и, казалось бы, ничуть не обеспокоенного происходящим. Глумливая ухмылка застыла на обезображенном косым шрамом лице. Он сидел, развалясь, насколько это позволяли кандалы и дерзко оглядывал присутствующих в зале родных и близких убитых им людей, — клетка была расположена как раз напротив них. Не случайно, конечно… Личное распоряжение Жомер-Насима Восьмого, который провёл в своё время реформы, ставшие необходимыми после искоренения письменности. Уже несколько столетий все решения суда, показания свидетелей, делопроизводство были исключительно устными, и вместо архива в суде служили сотни Хи-Широв, запоминающих все важные решения, имена, даты и другие необходимые вещи. Вот и сейчас, четверо из них, как и положено присутствовали в зале — по одному справа и слева от кади, один — рядом с обвинителем и один — около клетки с ответчиком. Все четверо будут хранить в своём разуме сегодняшний суд и приговор, а обязанность присутствующего здесь же Барж-Хи-Шира — запоминать кто из Хи-Широв служил сегодня в суде. Если когда-нибудь потребуется ознакомиться с материалами дела, то Барж-Хи-Шир без труда назовёт, к кому по этому поводу обратиться. Очень просто и эффективно, — и не нужно никакой опасной и непредсказуемой письменности, которая имела крайне неприятный недостаток — сложность внесения изменений по желанию Шахиншаха, когда это было нужно… А вот подправить прошлое, проведя беседу с нужными Хи-Ширами, было куда легче.. Тем временем кади, выслушав сбивчивый лепет обязательного бесплатного защитника, похоже, принял решение и готовился огласить приговор. Откашлявшись, он поднялся, и весь зал встал вместе с ним. - Именем Владыки Аль-Хабада! — возгласил судья, и снова закашлялся. Присутствующие в левой части зала молча взирали на преступника, всё также безразлично сидевшего в своей клетке. Жомер-Насим не видел их лиц, однако глухую ненависть он мог прочитать и по напряжённым спинам. Стояла тишина, — в зале суда под страхом тяжёлых кар было запрещено говорить кому-либо, кроме кади, защитника и обвинителя. Отхлебнув воды из стоящего перед ним кувшина, кади продолжил: — тяжесть преступления велика! Учитывая многочисленные нарушения мирных законов Алабиджана, предупреждения и последовавшие за ними наказания, — он сделал небольшую паузу и сидевшие подле него двое Хи-Широв важно кивнули, подтверждая слова судьи, — учитывая то, что заключение в темницу, четырёхкратное побиение батогами до полусмерти не возымели никакого успеха и не привели к исправлинию, но напротив — милосердие властей преступник презрительно попрал и в безумии своём загубил четыре жизни, — я не вижу надежды на какое-либо исправление и согласен с обвинителем. Именем падишаха Жомер-Насима Тринадцатого, приговариваю негодяя к смертной казни через посажение на кол — тем самым способом, которым преступник замучил своего соседа! В зале произошло движение. Несколько человек не смогли сдержать торжествующий вскрик, несколько женщин, зарыдав, упали в объятия своих мужчин. Приговор кади высшего суда был окончателен, бесповоротен и не мог быть отсрочен, пересмотрен или отменён никем. К клетке подошли четверо рослых стражников, закованных в броню, и принялись выводить всё так же ухмыляющегося преступника. В тишине зала слышно было лишь позвякивание железа, и тем громче, неожиданнее, ошеломляюще прогремел над собравшимися голос Владыки Аль-Хабада из-под сводов Зала Справедливого Суда:
- Харра Шахиншах!
Эхо гуляло, отражаясь от гладких каменных стен. Все были ошеломлены, — никто не подозревал, что Владыка присутствует на Суде, это случалось весьма нечасто, а ещё реже он вмешивался в судопроизводство и решение судей. Те должны были сами выносить правильные приговоры, и сами разбираться с мелкими делами вроде этого, однако каждый день, каждую минуту всякий должен был помнить, — Шахиншах рядом, он всеведущ и вездесущ, и в любой момент в любом здании самого захудалого суда может отвориться маленькое окошко и Владыка явит Себя своему народу, исправив возможные ошибки своих слуг и направив русло великой реки Закона в правильном направлении. Кади с ужасом взирал на окошко. Он понимал, что “Харра Шахиншах”, означающее в данный момент “Шахиншах хочет говорить” — не сулит ничего хорошего ни его решению, ни ему самому. Он обречённо съёжился, затем, встрепенувшись, быстро развернулся спиной к окошку. Все присутствующие последовали его примеру. Жомер-Насим сделал шаг вперёд и оказался у самого окна. В зале вновь затихли все звуки, стражники, развернувшись спиной, и развернув своего подопечного-убийцу, застыли на месте, и даже железо их брони не осмеливалось ни звуком нарушить глухую тяжёлую тишину. Владыка мог чувствовать себя в безопасности, — он знал, что Здание Великого Суда было окружено ста шестьюдесятью шпионами внешнего круга Гавора, сорока шомерами внутреннего круга, о которых не знал Гавор, и ещё несколькими десятками слуг, о которых не ведал ни Гавор, ни шомеры... В зале, в толпе также присутствовали несколько доверенных слуг. У всех их была лишь одна задача — безопасность Шахиншаха. Тем не менее, прежде чем начать говорить, Жомер-Насим ещё раз внимательно осмотрел зал, намётанным взглядом выделяя своих шомеров. Плохо... Очень плохо... Секретные охранники Шахиншаха не должны выделяться, ни выправкой, ни поведением, вообще никак. Если их смог отличить Жомер-Насим, смогут и его враги... Приходилось подвергаться серьёзной опасности, однако — что поделаешь? Не он выбирал этот путь, но он пройдёт его достойно, служа своей родине — Великому Алабиджану и её народу. Он негромко откашлялся и заговорил:
- Братья мои! Я прошу прощения, что прерываю уважаемого кади, — да благословит Аллах его стол и его кров! — Этого кади я знаю с малых лет, — это верный слуга народа Алабиджана, достойно и честно вершащий суд от имени Шахиншаха. Так и теперь, — приговор, который он вынес, верен и справедлив. Хладнокровное убийство детей Аль-Хабада, на земле Аль-Хабада, — преступление, не имеющее оправдания и не достойное прощения, — видит Аллах, так было, так есть и так будет, пока народ Алабиджана хочет видеть меня своим Шахиншахом! — Хотя никто из собравшихся, разумеется, не мог видеть Правителя, Жомер-Насим поднял правую руку с вытянутым указательным пальцем и вдруг заметил на рукаве несколько красных капель, очевидно — крови Авдула, своего бывшего Главного Шомера. Как она попала туда? Возможно, когда он выдёргивал свои ножи? Нужно будет не забыть сегодня сменить одежду — мимоходом подумалось Шахиншаху.
- Однако! — продолжил он, и заметил как напряглись спины родных и близких убиенных сотником Махмудом Аль-Беком людей. Он знал, что выбирать слова и тон нужно очень аккуратно, — мало ли на что готовы поражённые горем люди. — Однако… Вид казни, избранный кади мне кажется слишком мягким, несоразмерным преступлению. — Вздох облегчения явственно прокатился по залу. Очевидно, некоторые опасались, что Шахиншах смягчит наказание. — Кроме того, такая казнь не послужит на пользу Алабиджана и не принесёт ни славы палачам, ни облегчения родным. Судя по тому, что несколько человек в зале осмелились недоумённо переглянуться, посажение Аль-Бека на кол вполне устраивало большинство родных.
Однако оно не устраивало Шахиншаха. - Страшная беда нависла над нашей Родиной. Уже который год вероломные караинцы, продавшиеся западным шайтанам, изнутри и снаружи наседают на нашу миролюбивую страну! — сколько страданий причиняет нашим западным областям эта жестокая война! Сколько крови теряют наши братья и сёстры, сколько слёз проливают дети! Должен ли хладнокровный убийца, полный сил и воинских умений, способный задушить человека голыми руками — должен ли он так просто отправиться к Аллаху через пару часов мучений?
Кое-кто, кажется, начал понимать к чему клонит Шахиншах. Никто не осмеливался открыто выразить своё недовольство, но, казалось, сама тишина в Зале изменилась и стала ещё более напряжённой и, как показалось Шахиншаху, угрожающей. Тем не менее он продолжил: - На благо Алабиджану, на благо его жителям, в том числе и тех, кто потерял своих близких, — я думаю, будет справедливо и верно, если убийца хотя бы отчасти искупит свой грех, послужит тем, кого он вверг в пучину горя и отчаяния. Он послужит мечом и щитом своей родине и своему народу! Полагаю, будет разумно отправить бывшего сотника простым солдатом на восток Караины, наказав командиру посылать его в самые опасные и горячие места. Будет на то воля Аллаха — он падёт в бою, а нет — будет служить и далее, искупая свою вину кровью и потом до конца своих дней. Как вы считаете, уважаемый кади, позволяет ли буква и дух наших законов поступить таким образом? Глухой ропот прокатился по толпе. Люди пока продолжали покорно стоять спиной к Владыке, однако от взора Жомер-Насима не укрылось, что несколько человек в гневе сжали кулаки. Пора вмешаться людям Гавора, — подумалось Шахиншаху, — и, словно услышав его, несколько человек в зале почти одновременно вскричали: “Слава мудрейшёму из мудрейших!”, “Слава милосердному Шахиншаху”, “Хвала посланнику Аллаха!”. Некоторые нерешительно подхватили выкрики, однако большая часть продолжала угрюмо молчать. Очевидно, мудрое предложение Владыки Аль-Хабада Жомер-Насима Тринадцатого не вызвало воодушевления среди родных, жаждущих праведной мести и немедленной расправы над убийцей. Судя по напряжению, явственно чувствующемуся в зале суда, они вовсе не были расположены отправить Махмуда Аль-Бека на войну и ждать героической кончины преступника на караинской войне по воле Аллаха. Особенно учитывая, что Аллах может рассудить и по-другому… Жомер-Насим прекрасно понимал, что идёт на риск. Несмотря на десятки тысяч стражников, охранников и шпионов, народный гнев и выход на улицы сотен тысяч жителей не в состоянии остановить никакая армия, поэтому Шахиншах старался по возможности не злить народ. Однако сейчас ему чрезвычайно были нужны солдаты, и дело вовсе не в одном каком-то сотнике.
Шахиншах не просто вершит суд, а создаёт прецедент. И теперь любой убийца, любой преступник будет знать, что даже при самом страшном преступлении всегда есть выход — искупление через военную службу. И любой кади тоже будет знать, как следует поступать в подобных случаях.
Жомер-Насим взглянул на Аль-Бека, спокойно стоявшего спиной к Владыке и, с виду особо не интересующегося своей судьбой, затем на судью, покорно сгорбившегося перед Шахиншахом. - Уважаемый кади? — повторил Шахиншах, так как тот продолжал молчать, заметно подрагивая. Один из стражников — явно из Гавора — подошёл к судье и довольно бесцеремонно тряхнул его за плечо. Тот вздрогнул и немедленно залепетал: - Мудрейший Шахиншах указал мне на мою оплошность... Я, разумеется, не нарочно, а исключительно в силу невнимательности, не учёл силу... Эээ… Дополнительных... Обстоятельств и... хмм… интересов Алабиджана... Безусловно, закон позволяет, более того — он требует, чтобы при любом судебном решении главенствовали интересы страны, а не обвинителей. Алабиджан прежде всего!
Жомер-Насим недовольно поморщился, — что за глупец этот кади? Нужно будет распорядиться заменить его на кого-то поумнее… Вновь приходится вступать самому.. - Уважаемый кади! — мягко проговорил Шахиншах, и судья резко оборвал себя на полуслове, сгорбившись ещё больше. — Я полагаю, интересы Алабиджана в данном случае не главенствуют, а целиком и полностью совпадают с интересами этих несчастных людей, потерявших своих родных и близких! Мы вовсе не отодвигаем их интересы, но напротив, хотим обратить окровавленные руки убийцы на их защиту! Он будет защищать Алабиджан и тем самым защищать их самих, их детей, их внуков... Да будет прославленно имя Аллаха!
Судья был полностью уничтожен. Дрожь стала ещё сильнее и ему пришлось уцепиться рукой за край стола, чтобы не упасть. Обречённо свесив голову, он нашёл в себе силы сказать: Мудрость Шахиншаха не имеет границ.... Законы Алабиджана всегда на стороне правого, независимо от его достатка или положения. Отправить преступника на войну — самое точное и верное решение, которое можно принять, исходя из мирных и справедливых законов нашей страны! Он заозирался по сторонам, будто ища поддержки, затем, не выдержав напряжения, вдруг закричал надломленным голосом: “Слава Шахиншаху! Слава справедливому и мудрому! Слава великому правителю!”. Прозвучало это так беспомощно, что даже слуги Гавора не поддержали несчастного кади.
- Ну что за умалишённый, — подумал Жомер-Насим, прикрыв глаза, — вокруг одни дураки и ненормальные, как так выходит? Впрочем, это неважно. Четыре Хи-Шира запомнят решение Владыки, а точнее — решение кади, — при чём здесь шахиншах? Он лишь дал совет, который вовсе не обязательно было выполнять. А теперь суды заработают в правильном направлении, — Священная Война Освобождения прожорлива, а мужского населения в Алабиджане становится всё меньше... Зачем кормить дармоедов в темницах? Пусть послужат стране, это было весьма целесообразно, и Жомер Насим был весьма недоволен, что до этой очевидной мысли не дошёл никто из его военачальников.
- Шахиншах Йасмут! — провозгласил Владыка Аль-Хабада, и, отойдя от окошка, уселся на своё место, продолжая внимательно прислушиваться к происходящему. В зале началось шевеление, — очевидно, получив разрешение, люди занимали свои места и готовились к продолжению судопроизводства. Вопреки опасениям Жомер-Насима, никаких выражений недовольства слышно не было. Что ж, очевидно, родственники жертв полностью осознали целесообразность и мудрость слов Владыки. Мысль, что столь единодушное смирение могло быть вызвано иными причинами,- к примеру, присутствием многочисленной стражи, Шахиншах легко отогнал, — для чего позволять шайтану омрачать свой рассудок сомнениями? Тем временем, осуждённого, видимо, увели, и до Шахиншаха донеслись звуки шагов и поскрипывающих стульев, — одни покидали зал, а другие — напротив, присоединялись к слушанию. Когда тишина восстановилась, кади — ох уж этот болван кади! — еле слышным дрожащим голосом произнёс:
- Следующее дело — особой государственной важности — детский учитель столичной Палестерии имени Жомер-Насима Восьмого… Эээ... Бывший детский учитель, — поправился судья, — М´валиму М´цури… — он старательно выговорил иноземное имя.
- Обвиняется в чтении и обучении грамоте. Обучении детей! — веско добавил он. По залу пронёсся возмущённый ропот и вновь наступила оглушительная тишина, в которой была слышна лишь поступь обвиняемого и тяжёлые шаги стражников, ведущих его по Залу Суда. Жомер-Насим осторожно выглянул из своего окошка и, поджав тонкие губы, начал внимательно изучать подсудимого. Того привели только что и он, разумеется, не мог знать о присутствии Шахиншаха, однако взгляд его поднялся вверх и упёрся прямо в то место, где стоял Владыка. Взгляды их на секунду встретились и Жомер-Насим немедленно отпрянул назад и, развернувшись, прижался спиной к стене рядом с окном, ругаясь про себя последними словами. Смотреть на окно Шахиншаха было строжайше запрещено всем, включая судей, неважно присутствует в зале сам Владыка или нет. И вот — такая дерзость! И такое унижение! Этот плебей заставил Солнце Аль-Хабада, Владыку Алабиджана трусливо ретироваться! Испугаться! Гнев сотрясал тело Жомер-Насима Тринадцатого, ногти впились его ладони, а зубы сжались столь сильно, что скулы свело судорогой. Несколько мгновений он стоял, клокоча от негодования, однако быстро взял себя в руки. Жомер-Насим уже давно не давал волю чувствам дольше чем на несколько мгновений. Гнев — плохой помощник в деле безопасности, и негодный советчик в политике. Да и вообще, гнев мало на что годится. Шахиншах выше всех чувств и эмоций, он не может позволить их себе как простые смертные, — даже эту простую радость — испытывать гнев — принёс он в жертву служению своей стране. Жомер-Насим несколько раз выдохнул и возобладал над своим духом. Дыхание его успокоилось, и мысли упорядочились. Он напомнил себе, что именно из-за этого человека пришёл сегодня в Зал Высшего Суда, — дело сотника тоже было важным, но волновало его куда в меньшей степени, — там вполне можно было передать свой совет и пожелание через Ламира Ген-Сохена, но тут… Этого человека Шахиншах хотел увидеть и лично убедиться в том, что будет вынесен справедливый и верный приговор. О каждом случае подобных преступлений против государственности было велено докладывать Жомер-Насиму лично, — благо уже несколько десятилетий почти не находилось смельчаков, осмеливавшихся учить кого-либо грамоте, да и самим учиться было, собственно, не у кого... Грамотность в Алабиджане уже несколько столетий была выжжена надёжнее чем земля вокруг Аль-Хабада, и тут вдруг… Тем временем, обвинитель заканчивал зачитывать, вернее, разумеется, излагать по памяти, суть дела, уже известного Шахиншаху до мельчайших подробностей, — этот негодяй, потомок харфиканцев, три поколения назад радушно принятых Алабиджаном, служил учителем в одной из главных Палестерий столицы, и во время занятий геоведения осмелился сперва рисовать на песчаном полу географические карты Алабиджана и сопредельных стран, — что само по себе не возбранялось, однако вызывало некоторое подозрение, — для чего ученикам знать, где и как расположены враги государства? Не довольно ли того, что это знает Шахиншах? — Однако на этом наглец не остановился и, по свидетельству родителей нескольких учеников, со временем начал снабжать карты названиями, для чего, разумеется, сперва обучил учеников значению буквенных символов. За одно лишь знание букв и их начертание Закон Алабиджана уже предполагал мучительную смерть через погребение заживо в Саду Позора и Забвения, однако передача этих знаний детям было деянием совершенно невиданным и требовало особого рассмотрения. Более страшным преступлением в Алабиджане считалась лишь попытка самовольно испить отвар бессмертия. Шахиншах решился вновь осторожно выглянуть из окошка и с удовлетворением отметил, что подсудимого уже развернули спиной к нему, — очевидно дерзкий взгляд учителя, брошенный на окно шахиншаха, не был оставлен без внимания слугами Гавора.
Обвинитель — уже не тот долговязый караинец, а откормленный лоснящийся алабиджанец средних лет, явно столичный житель, долго держал перед судьёй и собравшимся витиеватую речь, напоминающую присутствующим о возможных ужасных последствиях преступления — и для самих детей, и для всей страны, и завершил её пламенным восклицанием:: “Что же как не позорную мучительную смерть заслуживает этот безрассудный негодяй, позволивший шайтану не только повергнуть свой разум в пучину безумия, но и пытающийся увлечь туда невинных детей — будущее Алабиджана? Почтенный кади, я прошу — нет, я осмеливаюсь требовать смерти для этого посланника преисподней!” При последних словах обвинитель даже топнул ногой, и глухой стук поставил красноречивую точку в его выступлении. Собственно, сомнений в приговоре, у него и не было, — это дело государственной важности, разумеется, уже было оговорено заранее всеми причастными, с привлечением Гавора, и обвинитель озвучил то, что судье надлежало лишь утвердить и придать приговору законную силу. Обвинитель, однако, не подозревал, что Шахиншах Жомер-Насим Тринадцатый сегодня присутствует в Суде и не знал о произошедшем только что инциденте. Поэтому он очевидно, крайне удивился, когда судья, вместо того чтобы немедленно внятно и уверенно утвердить смертный приговор, начал мяться, елозить руками по столу и поправлять чалму, похмыкивая и откашливаясь. Поймав удивлённый взгляд обвинителя, кади поспешил отвести глаза и, в конце концов, сообразив, что пауза чрезмерно затягивается, встал и нерешительно начал:
- Народ Алабиджана… Я... хмм… рассмотрел это дело и безусловно нахожу обвиняемого виновным и достойным смерти, и смерти позорной… Однако... кхм... эээ... Интересы Алабиджана предполагают, что всякий приговор должен быть во имя народа, для блага народа и прежде всего… кхм... для блага народа… — Под всё более изумлённым взглядом обвинителя кади спрятал дрожащие руки в широкие рукава, — посему мой приговор… мой приговор во имя Шахиншаха! — он бросил быстрый взгляд в сторону стены, где было окно Жомер-Насима, не осмеливаясь, разумеется, поднять на него глаза, — мой приговор — преступник должен искупить свою вину, сражаясь на Священной Войне Освобождения во славу Алабиджана! На слове “Алабиджана” голос его сорвался на фальцет и окончательно лишил выступление кади всякой весомости.
- Беспримерный болван, — сказал сам себе Шахиншах, покачав головой — полное ничтожество. Сегодня же нужно отправить его на пенсию.
Лучше бы, разумеется, без пенсии, просто выкинуть с государственной службы, однако нельзя... Все должны знать, что верная служба шахиншаху — гарантия спокойной старости. Позволяется быть никчемным неумёхой, однако всякий, кто остаётся верным и лояльным Правителю, мог не бояться за свой кров и кусок хлеба на склоне лет. Лишь за предательство наказывал Жомер-Насим своих слуг, наказывал жестоко и напоказ. Ну, либо за малейшее подозрение в предательстве — как в случае с несчастным старшим шомером Авдулом...
Бесхарактерность, покорность и нежелание думать — эти качества вполне приветствовались Шахиншахом. Думать — это работа владыки, слугам это делать вовсе не обязательно, а большинству даже и прямо противопоказано. Однако этот кади со своим полным отсутствием чутья, был абсолютно не на своём месте и должен быть со всем уважением отправлен на покой. Вершитель правосудия Шахиншаха обязан понимать направление ветра, и ловко и решительно подстраивать флюгер закона в нужную сторону, а не позорить Шахиншаха своим бормотанием невпопад, грязной чалмой и тощим телом.
- Харра Шахиншах! — раздалось под сводами зала. Кади вздрогнул и опустил голову. Затем, спохватившись, развернулся спиной к окну Шахиншаха и застыл, вновь обречённо скрючившись в своей просторной, не по размеру, одежде, напоминая покосившуюся корабельную мачту с обвисшим парусом. Обвинитель, который теперь наверняка догадался о причинах странного поведения судьи, резво последовал его примеру, как и все остальные, за исключением наглеца-учителя, вновь дерзко поднявшего глаза и смотрящего прямо в окошко. Шахиншах, скрываясь в полутьме своей комнатушки вновь успел поймать этот взгляд прежде чем стражники, грубо навалившись на Учителя, заломали ему руки и прижали голову к полу коленями с двух сторон.
Лишь убедившись, что тот надёжно прижат к полу и не имеет возможности смущать его, Жомер-Насим подступил к окну и, прочистив горло, заговорил мягко и проникновенно:
- Дети мои! Правдолюбивые сыны Аль-Хабада! Да не падут стрелы гнева вашего на смиренного слугу Алабиджана, на правителя, что вновь вмешался в суд уважаемого кади! - Шахиншах сделал паузу, привычно изучая обстановку вокруг. Зал молчал, замерев в тревожном ожидании, уложенный лицом в пол бывший учитель, которого Шахиншах мог теперь спокойно изучить, тоже был безмолвен. — Темнокожий бритоголовый человек огромного роста и могучего телосложения был похож, скорее, не на учителя, а на галерного гребца. Он был в изорванной окровавленной одежде и Шахиншах с удовлетворением отметил побои на спине, ногах и руках преступника, — бить подсудимых, разумеется, было запрещено, но разве можно удержать свободный народ от вымещения праведного гнева за столь гнусное и отвратительное преступление? Владыка и не запрещал... Напротив, обронил когда-то вскользь, что ненависть людей за подобное — хоть и не может быть одобрена, но вполне понятна и оправдана. Намёк был понят и преступников, замеченных в увлечении грамотой, с тех пор не гнушались приводить в суд избитыми до полусмерти. А порой — и до смерти, — в этом случае суд всё равно проводился — отсутствие обвиняемого вовсе не было тому помехой.
- Священная Война Освобождения, которую наш народ ведёт против тёмных сил, полна славы и почести, но трудна и жестока! — продолжил Жомер-Насим, не сводя глаз с распластанного перед ним на полу М´валиму М´цури, — Росток нашей победы должен быть обильно полит кровью праведных войнов Алабиджана и кади конечно же рассуждает справедливо, желая, чтобы всякая, даже самая никчемная жизнь, послужила на благо нашей родной земли, на защиту наших матерей, сестёр и детей! У кади доброе и справедливое сердце! — возгласил он и усмехнулся про себя, увидев как кади вновь схватился за край стола, чтобы не упасть. Кади был глуп, но не настолько, чтобы не знать: главное в словах Шахиншаха, идёт после слова “однако”. - Однако! — возгласил Жомер-Насим и кади покачнулся, вцепившись в свой стол, — Однако… повторил он мягко и проникновенно. — Можем ли мы, братья мои, быть уверены, что предатель Алабиджана, негодяй, который не только сам позволил шайтану извратить свой путь, но и пытался вовлечь туда наших детей, — можем ли мы быть уверены, что он будет храбро и верно сражаться за нашу Родину? Можем ли мы отправлять предателя стоять бок о бок с нашими братьями с оружием в руках? Имеем ли право подвергать их такой опасности? На мой взгляд — нет, братья мои! Видит Алллах, — проявить милосердие к негодяю значит отказать в милосердии к множеству честных и праведных людей! Я смиренно прошу уважаемого кади пересмотреть решение! — Жомер-Насим окончил свою речь и уже собрался было отойти от своего окошка, как вдруг тишину зала разрезал хриплый сдавленный смех придавленного к полу лицом вниз М´цури. Столь неожиданной, столь ошеломляющей была дерзость бывшего Учителя, что все замерли в оцепенении и даже стражникам понадобилось несколько мгновений для того, чтобы навалиться всем весом на колени прижимавшие шею подсудимого к земле и задушить прорвавшиеся дерзкие слова: — Трусливый деспот! Ничтожество!... Слова, однако, успели прозвучать и были услышаны. Замерли стражники, затихли присутствующие в зале люди. Безмолвно сьёжились, будто в ожидании удара бича, четверо Хи-Широв, а кади не выдержал напряжения и тихо осел на пол, видимо лишившись чувств. Жомер-Насим стоял в своём окошке с пылающим лицом, словно был только что отхлёстан по щекам. Долго... Очень долго уже никто не осмеливался наносить Владыке Аль-Хабада публичного оскорбления. Шахиншах знал, что слух об этом разнесётся по Алабиджану мгновенно, как разнесётся и рассказ о том, что же сделал Владыка будучи оскорблённным. Народ Алабиджана многое мог простить своим правителям — нищету, болезни, равнодушие к своим нуждам, ложь, жестокость… Жомер-Насим знал, что не прощает народ лишь одного — слабости! Он прикрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул, вслушиваясь в биение своего сердца, и лишь когда оно вновь стало спокойным и размеренным. разомкнул свои уста:
- Каждый гражданин Алабиджана и Аль-Хабада имеет священное право думать и говорить то, что он желает! — начал он, глядя на подёргивающегося и хрипящего бывшего Учителя, который, очевидно, задыхался. — И этот человек сказал своё слово о Шахиншахе и таким образом, о народе Алабиджана, избравшем себе этого Шахиншаха, — Жомер-Насим позволил себе добавить в свой ровный голос нотку горечи. — Шахиншах готов терпеть поношение себя от преступника, но не станет терпеть унижения своего народа! — он возвысил голос и позволил потоку гневу излиться из глубины сердца и разума, — очевидно, что болезнь поразившая этого несчастного безумца, опасна и чрезвычайно вредоносна! Я прошу уважаемого кади — Жомер-Насим бросил взгляд на кади, уже пришедшего в себя и сгорбившись сидевшего подле стола, — отказаться от мысли о погребении преступника заживо в Саду Позора и Забвения, — наказание должно быть поучительным и во благо Алабиджана, дабы никто не осмелился более на предательские вредоносные преступления и тем паче оскорбления народа Алабиджана! — Я прошу кади заменить погребение заживо распятием на центральной площади нашего города.
В этот момент, каким-то непостижимым, удивительным образом, Учитель вдруг вывернулся из под налегавших на него стражников и на несколько мгновений обрёл способность говорить. Разумеется, он вновь был придавлен к полу, и один из стражников, сорвав с себя пояс, завязал им рот Учителя, грубо дёрнув его голову в сторону. Однако и на этот раз все успели услышать его слова, вытолкнутые хриплым голосом из передавленного горла:
- Ты не знаешь свой народ, лжец и трус! Убьёшь меня — придут другие! Ты… — Учитель захлебнулся хрипом когда дюжий стражник, сопя, вновь навалился кованым наколенником ему на шею.
Шахиншах хранил молчание, глядя за тем как Учителя обездвиживают и размышлял. Что ж, в его словах вполне может быть доля истины... Другие и вправду могут прийти… Целесообразно принять меры. Сердце Жомер-Насима билось ровно, он был совершенно спокоен, — решение было очевидным и ясным как гладь Озера Харратон в солнечный безветренный день.
- Поднимите подсудимого, братья мои, — тихо и вежливо попросил Шахиншах — и разверните его лицом ко мне. Стражники неуверенно зашевелились и начали недоумённо переглядываться. — Не бойтесь, верные сыны Алабиджана, я верю в ваши сильные руки и храбрые сердца, — ободрил их Жомер-Насим. Стражники поняли, что приказ отдан всерьёз и, резко подняв подсудимого на ноги, развернули его лицом к Шахиншаху, держа его с двух сторон и оставаясь сами развернутыми спиной. Жомер-Насим спокойно принял взгляд, столь испугавший его лишь несолько мгновений назад, и смотрел прямо в пламенеющие огнём ненависти глаза М´Цури, глаза, готовые, казалось, сжечь Шахиншаха. Владыка Алабиджана начал медленно спокойно говорить, глядя прямо в лицо учителя и с удовольствием наблюдаяя, как ненависть сменяется сперва неуверенностью, затем приходит осознание, а потом — всепоглощающее отчаяние.
- Как говорил когда-то наш знаменитый врач Абу-Зенна, — начал Шахиншах, не отводя своих глаз от тёмных зрачков Учителя, — режь язву пока она мала, ибо когда она вырастет и расползётся по телу, будет слишком поздно и придётся вырезать много плоти… — Шахиншах позволил себе чуть заметно опустить уголки губ, — Похоже, что язва, не вырезанная вовремя, столь опасна, что вполне могла отравить здоровое мясо вокруг… — Жомер-Насим замолчал, глядя как Учитель, человек, очевидно, неглупый, медленно и неотвратимо начинает осознавать, к чему именно клонит Шахиншах. Он с увидел как забегали его глаза, как во взгляде начал явственно проглядывать ужас. М´цури замычал и замотал головой, пытаясь вырваться из рук стражников, однако те были настороже и держали гиганта крепко. Шахиншах вздохнул и продолжил:
- Невинные дети, принявшие яд от негодяя, носят его в себе, и кто знает, какими бедами и несчастиями грозит отрава, когда это семя даст свои злые всходы…
Учитель уже не просто дёргался, он бился и выл в руках стражи, затем упал на колени и направил умоляющий взгляд на Владыку. Слёзы, струясь, катились по его щекам и, смешиваясь с кровью, расцветали алыми лепестками, тяжело капая на мраморный пол.
- Я считаю целесообразным и необходимым, и прошу уважаемого кади поддержать мою просьбу своим решением, — после распятия этого преступника на глазах у учеников, поступить так же со всеми, кто был на его занятиях, дабы уничтожить всякую опасность для народа нашей страны, — в назидание всем и во избежание подобных смертельных опасностей в будущем. Это печальная, тяжёлая, но, очевидно, необходимая мера, для будущего грядущих поколений и для будущего Алабиджана.
Люди в зале, очевидно, пребывали в глубоком потрясении. Кади, продолжая сидеть на полу, бессмысленно возил руками вокруг себя. Только стражники, похоже, не впечатлились происходящим и крепко держали М´цури, который, впрочем, больше не пытался вырваться, а стоял на коленях, глядя в пустоту. - Уважаемый кади? — вопросил Шахиншах спокойно, но громко, — вы находите уместным поддержать мой совет? Кади попытался подняться, однако ноги не держали его. Попытавшись хотя бы прямо сесть, он безжизненным, высоким голосом проговорил: “Мудрость Шахиншаха и его любовь к своему народу несомненна. Просьба Шахиншаха целиком и полностью соответствует букве и духу Закона, и я… И я… Удовлетворяю её... Преступник будет завтра на закате распят на главной площади на глазах у... у всех, отравленных его ядом. Затем будут распяты и все его ученики… Во славу и силу Алабиджана!” — закончил он пронзительным выкриком, и голова его упала на грудь. Владыка удовлетворённо кивнул, не сводя взгляда с Учителя, стоявшего на коленях и слегка раскачивающегося влево-вправо. - Мне кажется, осуждённый хочет что-то сказать... — участливо проговорил Шахиншах, прервав тишину, — приговорённому к смерти положено последнее слово, и хотя уста его полны горечи и нечистоты, мы чтим закон Алабиджана. Дайте ему сказать, братья мои! — Один из свободных стражников подошёл к М´цури и снял пояс с его рта. Учитель несколько мгновений молчал, затем тяжело сплюнул вязкой кровью и хрипло заговорил: Неизмерима жестокость людская и непостижима глубина падения, на которую способен человек… Я проклинаю тебя, презренный червь, называющий себя Шахиншахом, укравший у людей жизнь и свободу… Стражники свалили М´цури на пол и обрушили на него град жестоких ударов. Жомер-Насим подождав немного, спокойно сказал: Это всё, Учитель, что ты имеешь сказать своему Шахиншаху и своему народу?
- Ты не мой Шахиншах, и никогда им не был, — глухо ответствовал осуждённый, когда стражники прекратили побои и вновь подняли его на ноги. Говорить ему было нелегко, — из разбитого рта сочилась кровь, и несколько зубов белели в луже крови на полу Зала Суда. — Но у меня есть последняя просьба, и я унижусь перед тобой, Владыка… Я назову тебя шахиншахом и встану перед тобой на колени, — М´цури и вправду тяжело рухнул на колени и поднял глаза на Жомер-Насима. — Ты жаждешь крови и смерти и я знаю, что ничто не удержит тебя от того, чтобы убить детей и тем паче — меня... Я прошу тебя об одном — найти каплю милосердия в твоём очерствевшем сердце и не убивать меня у них на глазах. Пусть они уйдут спокойно, не видя страданий их учителя. Прошу тебя, Шахиншах. Умоляю тебя! — М´цури наклонился вперёд и коснулся лбом липкого кровавого пола.
Жомер-Насим молчал. Затем глубоко вздохнул. Даже этот глупец считает его чудовищем, никто — никто во всём мире не понимает, как тяжела его ноша, как давит железным обручем ответственность за мир и процветание Алабиджана, за здоровье и безопасность народа. И даже этот далеко не глупый человек — не понимает…
- Что ж, — проговорил Шахиншах медленно, — я не вижу причин не уважить просьбу осуждённого. Будем справедливы — он прав, негоже детям смотреть на мучения человека! Да будет по твоему слову, Учитель! — И закончил, глядя прямо в широко распахнутые глаза М´цури, в которых появлялось робкое удивление, — казните детей первыми, на глазах у их учителя.
ГЛАВА 5. СОВЕТ ШЕСТИ
Жомер-Насим Тринадцатый стоял в Зале Ликования и, прикрыв глаза, казалось, был погружён в свои мысли, не замечая ничего вокруг. Тихо потрескивали несколько запалённых факелов, скупо освещая помост, на которые через два дня предстояло взойти Жомер-Насиму, дабы испить отвар Шайара-Хайа и позволить Аллаху отмерить новый срок бессменному Владыке Алабиджана.
Жомер-Насим и вправду был погружён в свои мысли, однако, разумеется, прекрасно видел сквозь опущенные ресницы, и ни на секунду не прекращал следить за тем, что происходит вокруг. Церемония была неприятным, но необходимым ритуалом, — разумеется, Жомер-Насим мог отведать отвар и у себя в трапезной, зайдя в свою тайную комнату дряхлым стариком и явив себя затем народу пышущим здоровьем юношей. Однако, советники… Ох уж эти советники! Вновь и вновь они осторожно сообщали владыке о ходящих в Аль-Хабаде тревожных слухах, якобы Шахиншах давно уже мёртв и власть в Алабиджане то ли у его двойника, то ли у внебрачного сына, как две капли воды похожего на отца, то ли вообще у главы Гавора — Ламира Ген-Сохена, а Шахиншах — лишь слабая марионетка в его руках… Издержки долголетия... За пару сотен лет, с тех пор как деревья Шайара-Хайя были вырублены по всему Алабиджану и введена мучительная казнь за одно лишь хранение его плодов, народец успел подзабыть, каково это — принимать чудесное снадобье и вновь и вновь возвращать себе молодость, здоровье, крепкую руку и ясный ум. Вечный Владыка Алабиджана давно превратился в фигуру неземную, божественную, не от мира сего, однако видеть это чудесное превращение в пышущего здоровьем юношу каждые сорок лет народ должен был своими глазами, — в этом советники правы, шайтан бы их побрал..
Жомер-Насим вспомнил как стоял на этом самом месте пол-века назад, высоко подняв над головой кубок. С его губ падали тяжёлые капли отвара, голова зудела от пробивающихся новых волос, кожа натягивалась подобно звонкому барабану храма Аль-Муррат, сгорбленная спина распрямлялась, и молодость — сокровище, принадлежащее в Алабиджане лишь Шахиншаху, разливалась по его телу, неся ошеломляющую, ни с чем не сравнимую, бескрайнюю как океан радость. Под гулкий звон гонга Аль-Хабада Владыка Жомер-Насим Двенадцатый уступил тогда престол и власть Жомер-Насиму Тринадцатому. Шахиншах чуть улыбнулся и почувствовал как всё тело пылает, жаждет этого сумасшедшего восторга, даруемого Шайара-Хайа. Скоро... Уже очень скоро... Через пару дней юдраб эт-хаГун вновь ударит в гонг Молотом Аль-Хабада и возвестит Алабиджану новое царство и новую эпоху — эпоху Жомер-Насима Четырнадцатого. Эпоху, которая наконец принесёт долгожданную победу и мир Алабиджану!
Шахиншах перевёл взгляд на поблёскивающий в полутьме Великий Гонг, висящий у стены на огромных цепях и юдраб эт-ха Гуна, замершего радом с ним. Именно ему, безмолвному стражу, надлежит поднять тяжёлый Молот и ударить в Гонг. Хотя… Отчего это — именно ему? На памяти Шахиншаха, этот юдраб уже несколько лет беспрерывно несёт свой молчаливый дозор в Зале Ликования... Этот человек будет в непосредственной близости от Шахиншаха в момент перерождения.... И хотя во время церемонии, как и сейчас, он будет прикован за правую ногу тяжёлой цепью, однако… Нужно будет поручить главе Гавора найти нового юдраба. А проверить цепь попросить, скажем, Дахаба, главу гвардии Шахиншаха. Берёжёного Аллах бережёт… Жомер-Насим глубоко вздохнул и широко раскрыл глаза. Настала пора отправляться на Совет Шестерых. Разумеется, немного опоздать на него Шахиншаху было можно, и даже нужно, однако не слишком сильно. Опоздания на важные встречи были в Алабиджане ритуалом устоявшимся и чётко расставляющим высших над низшими. Купец мог себе позволить опоздать на встречу со своими работниками, визирь по делам торговли — на совещание с начальниками рынков, а главнокомандующий армии Валар Гер-Азим — на собрание своих сотников. Шахиншах Жомер-Насим Тринадцатый опаздывал всегда…
Негромко щёлкнув пальцами, он подал сигнал своему новому Главному Шомеру и тот, молчаливой тенью стоявший спиной к шахиншаху, неслышно двинулся впереди, в сторону выхода из Зала. Остальных шомеров видно, разумеется, не было, хотя Жомер-Насим знал, что охраняют зал восемьдесят шесть человек, прячущихся в нишах, за замаскированными дверями, в специальных ямах в полу, и... ещё в паре мест..
Войдя в узкий тонущий в сумраке коридор Шахиншах как обычно почувствовал себя немного безопаснее и позволил себе чуть расслабиться. Глядя на тихо скользящего перед ним своего Главного Шомера, он негромко обратился к нему: скажи мне, Хан, каково твоё полное имя?
Разумеется, полное имя слуги Жомер-Насиму было прекрасно известно, однако начать разговор он решил именно с этого.
- Хан Рат-Хуббер, повелитель, — по-юношески звонким, но ровным и спокойный голосом ответствовал его провожатый.
- Прекрасно, сын мой, прекрасно… Ты знаешь, что род Рат-Хубберов один из старейших в Аль-Хабаде? Сильная кровь! Настоящие сыны Алабиджана.
- Знаю, мой повелитель, — коротко ответил Хан Рат-Хуббер, не проявляя никаких эмоций и не замедляя шаг.
- Прекрасно. — повторил Шахиншах. — А тебе известно, где твой отец и отец твоего отца? — спросил Жомер-Насим, быстрым движением расстёгивая нижнюю пуговицу на своём халате.
- Да, мой повелитель, — всё также бесстрастно ответил Хан.
- И… Где же они? — спросил Жомер-Насим и расстегнул ещё одну пуговицу.
- Мой дед казнён на главной Площади Аль-Хабада тринадцать лун тому назад. Отец — там же тогда же.
- Как они были казнены? — спросил Шахиншах. - Деду выкололи глаза и колесовали. Отцу был вспорот живот и отрезаны руки. Он истёк кровью.
- По чьему приказу они были казнены, сын мой? — продолжил задавать вопросы Жомер-Насим.
- По приказу Шахиншаха Алабиджана, мой повелитель, — голос Хана Рат-Хуббера не дрогнул и звучал всё так же ровно.
- За что же Шахиншах Алабиджана повелел казнить твоего отца и твоего деда, сын мой?
- За предательство, Повелитель. Мой дед хранил дома несколько записей с ложью об истории Алабиджана и рассказывал эту ложь своим знакомым. Отец знал об этом и был виновен в недонесении на деда.
- И что ты думаешь об этом приговоре и о своём Повелителе? — спросил Жомер-Насим, отворачивая полу одежды и внимательно глядя между лопаток своему шомеру. Он знал, что спина скажет ему больше чем иному человеку — лицо и глаза. Они умеют лгать. Спина не умеет. Однако спина оставалась расслабленной, шомер продолжал мерно шагать по коридору.
- Я думаю, что приговор был справедливым, мой повелитель, — ответил шомер и замолк.
- Ты разве не любил своего отца и своего деда? — продолжал задавать вопросы Шахиншах.
- Любил, мой повелитель, — на этот раз Хан Рат-Хуббер сделал небольшую паузу перед своим ответом. Маленькую, едва заметную, однако не укрывшуюся от Шахиншаха.
- Ты любил своего отца и своего деда, — задумчиво проговорил Жомер-Насим, — а затем Шахиншах Алабиджана приказал казнить их обоих. Теперь же ты — Главный Шомер этого Шахиншаха. Что же ты будешь делать, мой мальчик? Сможешь ли ты защищать своего Повелителя? Захочешь ли? — рука Владыки Аль-Хабада легла на гладкую рукоятку ножа, — или если представится возможность, ты захочешь отомстить за кровь твоего отца и твоего деда?
- Шахиншах — мой отец. Шахиншах — мой дед. Шахиншах — моё всё и нет никого мудрее, дороже и ближе Шахиншаха, — заговорил Хан и на этот раз замедлил ход, явно разволновавшись. — Я потрясён и крайне огорчён, если Шахиншах думает, что я мог бы поднять руку на Солнце Алабиджана. Я люблю Шахиншаха, я умру за Шахиншаха!
- Почему, сын мой?, — почти ласково спросил Жомер-Насим, не снимая ладони с рукояти ножа.
- Владыка Алабиджана мудр и добр, Владыка не отдал бы такой жестокий приказ без причины. Мои дед и отец были предателями, и я благодарен за счастье служить Шахиншаху всей моей жизнью, и если нужно — смертью, — в голосе Хана, казалось, проснулись эмоции. Жомер-Насим улыбнулся.
Он помнил двух смутьянов, казнённых по его приказу тринадцать лун назад на глазах у их детей и внуков. Разумеется, он никогда сам не избрал бы Главного Шомера из числа тех, чьи родители были им казнены. Случай… Его величество Случай избрал Хана Рат-Хуббера Главным Шомером, мальчика, в чьих глазах тринадцать лун назад отражались капли крови брызжущие из распоротого живота хрипящего отца и капающие из незрячих очей деда... Разумеется, казнь произошла на глазах у Хана, его матери и двух сестёр, однако женщины, кажется, сразу лишились чувств, а вот мальчонка оказался крепким — он смотрел и смотрел на бьющихся в агонии, пока один из шомеров не взял его за руку и не увёл во дворец. Сложно было представить себе худшего кандидата на роль главного телохранителя Владыки, однако… Даже врагам было бы невозможно представить, что этого мальчика Жомер-Насим назначит Главным Шомеромн. Так что по итогу всё вышло довольно-таки неплохо... Но за мальчонкой, конечно, нужен глаз да глаз…
- Ты знаешь, куда мы идём, Хан? — сменил тему Шахиншах, разжав пальцы, сомкнутые на рукояти кинжала, однако оставил халат немного распахнутым. - Нет, мой господин, — голос Хана вновь был ровным и бесстрастным. Хорошо. - Я скажу тебе. Я буду теперь много и часто говорить с тобой, Главный Шомер, — ты будешь знать гораздо больше чем любой из Шомеров Шахиншаха, больше чем дети Шахиншаха, больше чем глава Гавора и Совет Мудрейших. Ты будешь знать лишь самую малость меньше Шахиншаха. — Беседуя с Ханом, Жомер Насим не забывал прислушиваться, переходить от стены к стене, замедлять и ускорять шаг, — ты знаешь, Хан, почему так? - Потому что я — Главный Шомер, — всё так же без капли эмоций отвечал ему Хан, размеренно шагая с факелом в руке впереди Шахиншаха. - И что же? - Главный Шомер никогда не покинет своего поста и никому ничего не расскажет. Главный Шомер уходит от своего Шахиншаха только к Аллаху. Главный Шомер не имеет имущества, не имеет друзей, не имеет богатства. Его семья, его друзья, его богатство — Шахиншах. Вся его жизнь — Шахиншах. Слово Шахиншаха — закон. Смерть за Шахиншаха — счастье и честь.
- Верно, верно, — Жомер-Насим кивнул, словно слуга мог его видеть. — Постой-ка, Хан, — шахиншах не сменил мягкой интонации, однако слуга мгновенно встал как вкопанный и напрягся. — Знакомо ли тебе устройство дворца, мой Главный Шомер? - Да, мой повелитель. - Ты знаешь, что находится по правую руку от тебя? — спросил Шахиншах. - Да, мой господин, — слуга даже не повернул головы к чернеющему справа от него в одной из ниш круглому отверстию в полу, ладоней тридцати в ширину, — это один из колодцев Лешем-Коах. - Верно. Какова глубина этих колодцев? — спросил Жомер-Насим неслышно приблизившись к своему Шомеру на шаг. - Сорок шесть локтей, мой повелитель, — немедленно ответил Хан. - А что находится на дне? - Копья… Мой повелитель. Семдесят семь двухсаженных копий, направленных вверх. - Верно, Хан. У тебя были хорошие учителя. — А как может спастись человек, упавший в колодец Лешем-Коах.
- Никак, мой господин. Это знает любой Шомер. - Прекрасно Хан, прекрасно... — Шахиншах присел, уперевшись плечом в стену и неслышно вытаскивая метательный нож из под халата. — Прекрасно... Повторил он. — Повернись лицом к колодцу и сделай пять шагов вперёд. Пауза была крохотной, едва заметной. - Шаги могут быть разные, господин. Мой повелитель хочет, чтобы я остановился у края колодца или я должен пойти дальше? — спокойно спросил Главный Шомер. - Твой повелитель хочет, чтобы ты дошёл до края колодца и сделал ещё один шаг, — так же спокойно ответил Шахиншах, прищурившись и отведя руку с кинжалом назад. Главный Шомер Шахиншаха развернулся к колодцу, сделал четыре шага и, оказавшись у края колодца, на мгновение замер. Затем сделал ещё шаг и ухнул в темноту. Услышав глухой звук и вскрик, Шахиншах едва заметно улыбнулся, глядя на Хана, стоящего в отверстии, края которого доходили ему до пояса, и спрятал кинжал. - Мой Шомер! — негромко позвал он. - Да, мой господин, — раздался бесстрастный голос. - Любой Шомер знает, что спастись из колодца Лешем-Коах нельзя никак. Но ты не любой, Хан. Запомни это. Выбирайся и следуй спереди меня. Мы идём северным путём в Здание Мира на Совет Мудрейших.
Хан легко выпрыгнул из отверстия и зашагал впереди Шахиншаха. Жомер Насим упёрся плечом в стену, приведя в движеие хитрый бесшумный механизм, вновь убирающий дно колодца, и последовал за своим слугой.
xxx
Заседание совета шло третий час. Сперва Шахиншах Жомер-Насим Тринадцатый заслушал нудный докладй Зимуна, хитрого руководителя Иш-Карията, одного из регионов Алабиджана, имеющего особые права, много свободы и даже собственную небольшую армию, затем говорил Дахаб, глава гвардии Аль-Хабада. Всё как всегда, — враги повсюду, коварные замыслы, хитросплетённые заговоры, злые козни... Послушать этих двоих, так только лишь благодаря их бдительности Алабиджан до сих пор не сгинул в пламени бунтов и восстаний. Шахиншах рассеянно кивал, слушая унылый бубнёж своих помощников. Зимун — тот хоть более-менее умел складывать слова в предложения, хотя и перемежал их время от времени неразборчивым бормотанием. Дахаб же, будучи туп как пробковое дерево, едва ворочал языком, бекая, мекая, и делая огромные паузы.
Пропуская мимо ушей за десятилетия набившие оскомину одинаковые доклады, Владыка Аль Хабада думал совсем об ином, — Гавор доложил об очередной резне между людьми Зимуна и Дахаба, — на этот раз за контроль над одним из главных торговых центров Алабиджана. Разумеется, ненависть министров и готовность перерезать друг другу глотки было не просто допустима среди членов Совета, а являлось необходимым условием и основой для участия в нём, — словно терпеливый садовник отбирал и взращивал Шахиншах для своей паутины правильных людей. Подобно архитектору клал камешки в здание Власти таким образом, чтобы соблюсти тончайший баланс: стоило конфликтам меж власть имеющих чрезмерно накалиться и здание давало крен, — Шахиншах перекладывал камешек, принимая сторону одного или другого, усиливая ту или иную сторону, — и вновь устанавливал равновесие. Но поножовщина в столице — это перебор. Это — вызов. Нужно наказать обоих, и притом показательно. - Благодарю Вас, уважаемый Ватир Аль-Дахаб, — прервал Шахиншах на полуслове главу гвардии, который с видимым облегчением моментально умолк, уставившись в стол бесцветными рыбьими глазами.
Шестеро членов совета — разумеется, совершенно обнажённых — сидели на ярко освещённой лучами заходящего солнца стороне огромного стола — в пятнадцати шагах от Шахиншаха, расположившегося спиной к стене на утопающем в полумраке другом конце. Безмолвной тенью застыл Хан, всё это время простоявший совершенно неподвижно. Восемнадцать глашатаев, которые должны были разнести решения, принятые на Совете, стояли за спинами Шестерых.
- Благодарю Вас... — повторил Жомер-Насим и побарабанил подушечками пальцев по каменной поверхности стола. — Будем на этом заканчивать разговор о внутренних делах страны, остаётся лишь поблагодорить Вас за внимание и верность Алабиджану. Нужно лишь обсудить одно важное событие... Инцидент, произошедший хмм..- произошедший в Торговом Доме Алабиджана, где две группы неизвестных, — Жомер-Насим сделал ударение на этом слове, — устроили кровавую провокацию. Нам нужно решить, как поступить, чтобы в будущем предотвратить подобное. Зимун и Дахаб застыли на своих местах, лишь пульсирующая на шее Зимуна жилка выдавала его крайнее волнение. Всем было всё понятно, — сейчас Шахиншах должен был принять одну из сторон, а другая должна подчиниться, — всё как всегда. Собственно, именно для этого прежде всего и собирался Совет, а вовсе не из-за каких-то никому не интересных докладов.
- Что ж, во избежание подобного, стоит назначить ответственного за безопасность главного торгового места Алабиджана, — сказал Шахиншах, не отказав себе в удовольствии сделать длинную паузу и поглядеть на своих замерших в томительном ожидании слуг. Торговый Дом — это очень, очень лакомый кусок. Много золота, много почёта и много власти. Нужно очень мудро переложить камешек. Эти два глупца, очевидно, думают, что нарушение покоя в столице сойдёт им с рук и Двор отдадут кому-то из них. Что ж… - Я понимаю, что оба верных слуги Алабиджана с честью справились бы с защитой порядка в нашем Торговом Доме, и уважаемый Зимун, и, разумеется, верный и храбрый Дахаб. Однако… Слово “однако” вызвало крайнее неудовольствие обоих, которое они довольно успешно скрыли от всех, кроме Шахиншаха, разумеется. “Однако” как им всем было известно — означало очень плохие перспективы всего вышесказанного. - Однако, — продолжил Жомер-Насим, — зная крайнюю перегруженность обоих государственными делами, мы поручим это неблагодарное, но крайне ответственно дело, главе нашей разведки, — уважаемый Зан-Ябил, хватит ли у вас людей, чтобы обеспечить безопасность Главного, а также других торговых центров Аль-Хабада, — Шахиншах посмотрел на сухого крючконосого старика, который, будучи не в силах сдержать радостную дрожь, поспешил ответить Повелителю: Людей всегда не хватает, мой Шахиншах, но мы найдём нужные ресурсы и обеспечим… ммм… безопасность и спокойствие всех… - Прекрасно, — оборвал его Шахиншах, с удовольствием наблюдая за перекошенными от злости лицами Зимуна и Дахаба. Теперь эти двое на время приостановят войну друг с другом и обратят особое внимание на главу разведки. Это хорошо. А то в последнее время Зан-Ябил начал чуствовать себя черезчур вольготно и его отношения с Дахабом даже начали походить на дружеские. Это, конечно, было чрезвычайно неуместно, и Шахиншах был рад возможности исправить это досадное упущение. - Что ж, — Жомер-Насим бросил взгляд в окно на позолоченные закатом крыши, — давайте заслушаем доклад нашего уважаемого Бекляр-Бека Гер-Азима, и будем заканчивать нашу встречу.
Глава армии Алабиджана Гер-Азим, — огромного роста мужчина с грубыми, будто вырублеными топором на стволе дерева чертами лица и маленькими немигающими глазками, сидевший прямо, будто пролготивши сасанидский меч, выпрямился ещё больше и, набрав воздуха начал доклад с того, что трубно высморкался прямо на пол. Шахиншах едва заметно поморщился, — поведение этого вороватого, лживого и крайне глупого солдафона давно раздражало его, однако эти качества, которые менее мудрый правитель счёл бы недостатками, Жомер-Насим ценил в своём Бекляр-Беке более всего и точно знал, что найти более подходящий экземпляр будет крайне сложно. Умение вести войну, знание тактики, стратегии боя и законов войны от главного воеводы вовсе не требовалось, напротив, человеку, обладающему подобными способностями, Шахиншах бы доверить армию поостерёгся.
Прочистив нос, Гер-Азим, глядя прямо перед собой, начал доклад, из которого выходило, что войска Алабиджана продвигаются на восток чрезвычайно успешно, враг бежит, едва завидев стройные ряды воинов света, да и не завидев даже, а лишь услышав грохот алабиджанских колесниц, — лишь за последние два месяца были уничтожены восемнадцать тысяч конных караинцев, восемдесят тысяч лучников, пятьсот боевых слонов и бесчисленное множество пехоты. Уже совсем скоро все цели Священной Войны Освобождения будут выполнены, и Алабиджан полностью разобьёт врага. Шахиншах не прерывал своего Бекляр-Бека. Разумеется, он понимал, что тот несёт полную чушь, знал, что армия продвигается едва-едва, голодная, оборванная и разворованная, что в рядах её процветает разбой, насилие, употребление сушёного ката, да и чего покрепче, — всеведущий глава Гавора Ламир Ген-Сохен держал своего Повелителя в курсе происсходящего. Однако Жомер-Насим одобрительно кивал в такт словам Гер-Азима, — пусть глашатаи слушают и разносят добрые вести во все концы Алабиджана — народ должен слышать, сколь велика мощь Империи, и как враги боятся её непобедимой армии, — последние годы страну становилось всё труднее прокормить, и нужно было компенсировать пустоту в желудке народа сознанием величия Державы
Поблагодарив Гер-Азима за его доклад и про себя порадовавшись его по-солдатски краткой протяжённости, он дал слово последнему из Совета Мудрых — Еали-Бею, главе судебного министерства. Тот сообщил, что в стране всё прекрасно, отчитался об осуждении пятидесяти шести тысяч неблагонадежных граждан Алабиджана, и, очевидно уже получив доклад о сегодняшнем суде Шахиншаха предложил довольно толковую вещь — осужденным за тяжкие преступления теперь вовсе не нужно ждать разбирательства и суда, если они хотят отправиться защищать родину на восток Караины. При заключении договора, судопроизводство немедленно останавливается, и преступник тотчас отправляется в самые горячие и требующие пополнения места. Прекрасно!
Пребывая в приподнятом настроении Шахиншах завершил заседание Совета и распустил его членов, а также глашатаев. Доклад главы Гавора он принимал один, без посторонних ушей. За исключением ушей Главного Шомера Хана, разумеется. Ему надлежало сопровождать Шахиншаха везде и всегда. Впрочем, послушать беседу Ламира Ген-Сохена и Владыки Алабиджана ему не пришлось, — Шахиншах условным знаком позволил Хану отдохнуть, и тот немедленно улёгся, свернувшись калачиком на тёплом полу. Во время сна самого Шахиншаха Главный Шомер обязан нести стражу, не смыкая глаз, так что Жомер-Насим, понимая потребность своих телохранителей, старался давать Главным Шомерам возможность несколько раз в день вздремнуть, всегда в разное время и на разный срок. Мало ли.. В отличие от предыдущих докладчиков, руководитель тайной службы рассказал как водится много любопытного. Своим бесстрастным, ледяным голосом он перечислил все вызывающие беспокойство новости, действительно стоящие внимания Шахиншаха: кто ворует не по чину, на кого удалось найти интересную информацию, кто с кем враждует, а с кем — напротив налаживает дружеские отношения, что гораздо хуже. Затем Ген-Сохен по-обыкновению предложил варианты решения вопросов, — довольно однообразные и прямые как воображение Бекляр-Бека Гер-Азима, а потому — крайне действенные: подкуп, запугивание, шантаж, арест, ну либо в качестве крайней меры — устранение. Одобрив большинство предложений главы Гавора, Шахиншах щёлкнул пальцами, и, краем глаза с удовольсвием отметив, что Хан мгновенно поднялся и застыл, стоя спиной к Шахиншаху, сказал Ген-Сохену: Что ж, Ламир, благодарю Вас за Вашу службу на благо нашего государства, — увидимся через два дня на Церемонии. После этого Шахиншах вытянул из рукава небольшой пузырёк и катнул его по полу в сторону Ген-Сохена. Тот ловко остановил его босой ногой, поднял, немедленно открыл и, не поднимая головы, выпил. Затем катнул пузырёк обратно, поднялся со своего места, и бесшумно выскользнул из комнаты.
- Хан, мой мальчик, пора идти и нам, — обратился Жомер-Насим к своему Шомеру. Хан повернулся к стене, безошибочно нажал на нужный камень уперевшись руками, открыл тяжёлую дверь и исчез в тёмном проёме. Шахиншах подождал пока в глубине коридора вспыхнет факел, и отправился вслед. Некоторое время они безмолвно двигались прямому коридору, затем Шахиншах обратился к юноше.
- Скажи мне, Хан, в чём состоит твоя служба?
- Охранять моего Повелителся, Господин, — отозвался Хан, размеренно шагая перед Шахиншахом. - Охранять от кого? — спросил Жомер-Насим
- От врагов, — ответил тот, немного удивлённо. - Нет, мой мальчик, — засмеялся Шахиншах, — не от врагов. От врагов меня и всех нас охраняет армия, гвардия, служба Гавора. Шомеры, стоящие здесь за этими стенами. Все они охраняют Владыку Алабиджана и ни один враг не может приблизится к нему....
Твоя задача намного, намного сложнее, — охранять меня от друзей, Хан. От тех, кто может приблизиться, от кого не ожидаешь удара, у кого, казалось бы, нет никаких причин нанести его, — именно они опаснее всего, мой Шомер.
- К примеру, Совет Шестерых? — спросил Хан. - Да, к примеру, они. Впрочем, пятеро из них довольно безобидны, — Ламир Ген-Сохен держит нити жизни каждого из них в своих холодных пальцах. Он знает о них, и об их делах больще чем они сами, знает, как сделать так, чтобы уничтожить каждого из них руками любого другого, и они знают, что ему это известно. Главное — к каждому подобрать правильный ключик и Ген-Сохен делает это виртуозно. - Значит, самый опасный — Ген-Сохен?
- Для них — да, — кивнул Шахиншах, хотя Хан и не мог его видеть.
- А Ген-Сохен не может предать вас, Повелитель? — спросил Хан. Жомер-Насим улыбнулся себе в усы: — Конечно может, мой мальчик. — Поэтому — чем ближе тебе человек, тем более важно иметь к нему ключик. А Ген-Сохен очень близок к Шахиншаху!
- Значит, у тебя есть к нему ключик, Повелитель?
- На следующей развилке поверни направо, Хан, и примерно через пятьдесят шагов будет лестница вниз. Ты видел пузырёк, который я дал нашему Главе Гавора? — спросил Шахиншах. - Видел, Владыка. - Как ты думаешь, что там?
- Не знаю, мой Повелитель. - Конечно, конечно, ты не знаешь, — покивал Жомер-Насим, — ты и не можешь знать. Не знает и Ламир Ген-Сохен, хотя поверь мне, очень, — очень хотел бы это знать. Однако он не узнает, а тебе я скажу: в пузырьке смешаны две жидкости, — отвар из корня адыбейского пустырника и желчь чёрного суриката.
- Чёрного суриката? — Хан на пару мгновений даже замедлил шаг, — мой Повелитель, Вы хотели убить Лямира Ген-Сохена?
- Аллах с тобой, Хан, — вновь позволил себе рассмеяться Жомер-Насим, — для чего же мне убивать Ген-Сохена? Ты же теперь понимаешь, насколько он полезен. Но ведь желчь чёрного суриката — страшный яд и через несколько дней сердце Ген-Сохена высохнет и он умрёт в страшных муках!
- Высохнет. И умрёт в муках, — подтвердил Шахиншах, — вот здесь направо и будь внимателен, скоро ты увидишь небольшую лестницу, — нам туда. Так вот, — Ген-Сохен умрёт, если не получит противоядия, — вытяжку из печени лернойского коршуна или обыкновенной речной черепахи. А получит он его из моих рук при нашей следующей встрече. Получит пузырёк, в котором помимо противоядия будет ещё и какой-то другой медленно действующий яд. Как и в этот раз, сегодняшний яд был смешан с противоядием от того, что я дал ему в прошлый раз. Ты понимаешь, мой Главный Шомер? Ключик к Ген-Сохену заключается в том, что старик очень любит жизнь. Хотя я порой и не совсем понимаю, почему, — о его досуге и некоторых пристрастиях я бы предпочёл никогда не знать... Однако — ключик у нас есть и, как ты понимаешь, наш всеведущий глава Гавора не просто не станет поднимать на меня руку, но имеет крайнюю заинтересованность в моей безопасности и долголетии.
- Как это мудро, мой Повелитель. — в голосе Хана и вправду прозвучало восхищение, — он не может принять противоядие, не проглотив с ним и следующую порцию яда, — они смешаны в одном пузырьке! Но мой Повелитель, что будет, если ты вдруг в какой-то день не сможешь дать Ген-Сохену противоядие? Если он заболеет, не придёт на встречу или — сохрани Аллах, — заболеешь ты?
- Я повторяю, Хан, — в его интересах, чтобы я не заболел, не был ранен и не испытал каких-либо иных трудностей, нарушающих мои планы, — пожал плечами Шахиншах, — в этом и есть задача Гавора, — и, как видишь, она вполне соответствует интересам его главы — Ламира Ген-Сохена. Возможно, кто-то счёл бы это жестоким, Хан. Однако ты должен понимать, что за моей жизнью охотятся тысячи и сотни тысяч людей, — и многие за последние столетия подбирались близко... слишком близко. И все — из числа тех, кого можно счесть друзьями. Я не испытываю никакой ненависти, поступая с Ген-Сохеном подобным образом, и он это понимает. Это — дань необходимости. Мы скоро прибудем на место, Хан. Когда ты увидишь следующий поворот налево, поверни туда, пройди десять шагов и жди.
Долгий спуск по лестнице и впрямь подошёл к концу, и Шахиншах со своим спутником вновь оказались в узком коридоре, лежащем, очевидно, глубоко под землёй. Пройдя немного вперёд, и обнаружив слева проход, Хан, как было приказано, зашёл туда и, отсчитав десять шагов, замер, терпеливо ожидая, пока Шахиншах хитрым ключом откроет незаметную дверь. - Ты знаешь, куда мы пришли, Хан? — спросил Жомер-Насим, привычно изучив замочную скважину и открывая дверь одним из своих затейливых ключей. - Мне кажется, это Пещеры Отчаяния, Повелитель, — отозвался Хан. - Ты бывал здесь? - Да, Повелитель. Нас водили несколько раз. Здесь содержатся самые опасные враги Алабиджана. - Верно, Хан, верно... Каждому Шомеру известно это, но ты, — как мы помним, — не каждый. Ступай вперёд пока я не прикажу тебе остановиться! Отойдя от двери, Жомер-Насим подождал, пока Хан с факелом пройдёт вперёд, вновь с удовольствием отметив, что юноша не забывает прислушиваться и присматриваться, двигается быстро, но осторожно.
- Скажи мне, Хан, ты любишь своего Повелителя, Шахиншаха Аль-Хабада? — неожиданно спросил Жомер-Насим, последовав за своим слугой. - Да, мой господин, люблю всем сердцем и всей душой, — ответил Хан и Шахиншах уловил в словах Главного Шомера юношескую горячность. - А теперь подумай ещё раз, Хан, и ответь мне правду: Ты любишь своего Повелителя? — спросил он всё ещё мягким голосом, в котором однако прозвучали некие ноты, заставившие и без того собранного Хана, подобраться и напрячься ещё больше. - Я… Я не... — Хан в молчании сделал несколько шагов, видимо собираясь с мыслями. — Я не знаю, мой Повелитель. Мне кажется, что да. Но я не могу…
— Ничего, ничего, мой мальчик, — не суди себя. Я благодарен тебе за твою честность, — ответил Шахиншах, поглядывающий на тяжёлые массивные двери, мимо которых они проходили. Заметив на ручке одной из них белый платок, Шахиншах стал возле неё и щелчком пальцев остановил своего Шомера. - Не суди себя, — повторил Жомер-Насим и, вытащив из под одежды связку, начал внимательно изучать её, подыскивая правильный ключ, — это не важно. Любовь, — не очень прочное основание для службы Шомера. Любовь — это пламя, которое может не только обогревать, но и сжигать. И тебя. и тех, кто рядом. - Так вот, мой шомер, — Шахиншах вставил ключ в скважину и несколько раз повернул, — ты — не каждый шомер, поэтому тебе следует знать, что в Пещерах Отчаяния содержатся не только враги Алабиджана, но и… - Друзья? — спросил Хан, так как Шахиншах замолчал, явно ожидая, что его слуга выскажет предположение. - Ключики. Ключики, мой дорогой Хан. Мы с тобой теперь знаем, что к каждому человеку, который близок Шахиншаху, необходимо иметь ключик. Я покажу тебе, как можно сделать так, чтобы близкий человек изо всех сил желал здоровья и долгих лет жизни Шахиншаху. Открой дверь, но внутрь не входи! Жомер-Насим отошёл на десять шагов в сторону и Хан, приблизившись к двери, нажал на ручку и потянул. Раздался негромкий щелчок и едва слышное позвякивание. Хан, освещающий факелом проём, замер перед дверью.
- Что ты видишь, мой Шомер? — спросил Шахиншах, внимательно изучая освещённое пламенем факела лицо слуги.
- Там... там... Кажется, девочка, — проговорил Хан. Она сидит на кровати, закованная в цепи.
- Верно. Девочка, — подтвердил Шахиншах. А что ты видишь ещё?
- Потолок! — удивлённо воскликнул Хан, — потолок комнаты опускается! Он раздавит её! - Раздавит, — спокойно сказал Жомер-Насим, — раздавит, если я не нажму на нужные камни рядом с дверью в эту комнату. Иного входа нет. Еду, воду и всё необходимое она получает через отверстие в двери, которое слишком мало, чтобы она могла через него выбраться. Впрочем, даже если бы и могла — она надёжно прикована и может перемещаться только до двери и обратно. Попроси её сделать это, Хан.
- Эй — нерешительно позвал Главный Шомер, — ты меня слышишь? - Она слышит, но не ответит, — сказал Шахиншах. - Подойди ко мне и стань возле двери, — велел Хан, поглядывая на медленно опускающийся потолок. Раздался звон цепей, и девочка подошла к освещённому факелом проёму двери. Цепи действительно не давали ей возможности выйти за пределы комнаты с неотвратимо надвигающимся потолком. - Как видишь, Хан, шансов спастись у неё нет, — а если кто-то войдёт в комнату, — потолок рухнет сразу. Если попробовать снести дверь — он также рухнет и раздавит девочку. - Прошу Вас... Повелитель... — хрипло проговорил Хан, стоя перед девочкой и глядя ей в глаза. Потолок уже опустился примерно наполовину, но она всё ещё могла стоять во весь рост и смотрела на Главного Шомера Шахиншаха. - Я хочу рассказать тебе больше, Хан, — спокойно продолжил Шахиншах, — комбинация камней, на которые нужно надавить, чтобы остановить и поднять потолок обратно, меняется каждый раз. И только мне одному известно, как именно. Лишь я могу открыть эту дверь и выпустить узника на волю. - Повелитель… Потолок коснулся белобрысой макушки и девочке пришлось встать на колени. - Почему… она... молчит? — еле слышно спросил Хан, неотрывно глядя на маленькую узницу. - Потому что её запрещено говорить, — ответил Шахиншах, — она знает, что если заговорит, близкий ей человек будет наказан. От неё у меня тоже есть ключик. Милая, тебе нужно лечь, — обратился он к девочке, — я ещё не всё объяснил моему Шомеру. Девочка послушно легла лицом вверх на каменный пол, расширенными глазами глядя на надвигающийся потолок. - Если в течение недели я не навещу малышку, то… - Потолок рухнет, — прошептал Хан. - Не угадал, мой мальчик, — покачал головой Шахиншах, — не рухнет. Он будет медленно медленно опускаться, как сейчас. Сначала лопнет голова. Но она ещё будет жить. Потом… - Повелитель... Умоляю вас, остановите. - Остановлю, Хан, конечно, остановлю, не переживай, сейчас совершенно нецелесообразно позволить малышке умереть. Отойди от двери. Хан бросился в сторону и, отбежав на семь шагов, упал на колени. Шахиншах подошёл к двери, с неудовольствием заметив, что девочка уже не успевает отползти и окажется довольно близко к нему. Он быстро протянул правую руку, на мгновение задумался и нажал на несколько камней, расположенных на стене рядом с дверью. Потолок остановился, а затем начал плавное движение вверх. - Ты молодец, милая, — лаского сказал Шахиншах, глядя на девочку, — всё сделала правильно. Ступай к себе в кроватку. Девочка молча поднялась с пола и, позвякивая цепями, отправилась на своё место. - Любовь — плохой телохранитель, Хан, — немного помолчав проговорил Жомер-Насим, глядя на ребёнка, пытающегося устроиться в кроватке так, чтобы цепи позволили лежать. - Впрочем, может быть, и хороший, как ты считаешь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил, — нам пора идти, мой мальчик, — попрощайся со своей сестрёнкой и закрой дверь…
ГЛАВА 6. ШАЙАРА - ХАЙА
- Когда-то давно... Очень давно, когда деревья Шайара-Хайа во множестве росли в каждом городе и дарили силу своих благословенных — ну или проклятых — плодов каждому, кто этого желал, у меня был друг, — начал Шахиншах. Он стоял под невысоким раскидистым деревом, до нижних ветвей которого мог дотянуться рукой и смотрел на красивые, налитые плоды, похожие на большие серебристые сливы. Главный Шомер, к которому были обращены эти слова, сгорбившись, стоял поодаль, спиной к своему Повелителю. Жомер-Насима начинало беспокоить состояние своего слуги. После посещения Пещер Отчаяния Главный Шомер замкнулся в себе и уже третий день ничего не ел, почти не спал, а главное — стал довольно рассеянным, и несколько раз довольно медленно, будто нехотя отвечал Шахиншаху на его вопросы. Это огорчало Жомер-Насима, который ожидал, что Хан, осознав правила игры, быстро придёт в норму и посвятит себя тому чему должен, — обучению и стремлению становиться всё более умелым телохранителем Владыки Аль-Хабада. Предшественники Хана гораздо быстрее смекали, что сохранение жизни Повелителя для них теперь ещё более важно чем раньше и удваивали своё усердие, но в Хане будто бы что-то надломилось, и в сердце Шахиншаха начали закрадываться сомнения, сможет ли он в должной мере исполнять свои обязанности. - Ты слушаешь меня, мой Шомер? — спросил Жомер-Насим негромко. - Да, мой Повелитель, — быстро ответил Хан. Быстро, но не немедленно. Шахиншах задумчиво смотрел на сгорбленную спину своего слуги, потирая большой палец правой руки об указательный. Затем вздохнул и продолжил: — У меня был друг. Тогда я думал, что могу позволить себе иметь друга. Его звали Раша. Я очень любил его, Хан. А он любил меня. Не так как любит мужчин наш Глава Гавора или Гер-Азим, — я и Раша любили друг друга как братья. Я был готов отдать жизнь за него, а он — за меня. Я до сих пор помню его задорный, всегда неожиданный, звонкий смех, словно цепочка мелкого жемчуга порвалась над серебрянным подносом и жемчужины дождём сыпятся вниз и барабанят по зеркальной поверхности… Я любил его смех. Любил храброе сердце, острый ум и его верность. Непереходящую, безусловную верность и преданность. — Жомер-Насим отошёл от дерева и, подняв руку, громко щёлкнул пальцами. Стоящий поодаль садовник Аргусто, высокий, худощавый, словно жердь старик, услышав зов Шахиншаха, боком, словно краб, засеменил в сторону дерева, опасаясь бросить даже случайный взгляд в сторону Владыки Аль-Хабада. - Ты хочешь знать, что случилось с моим другом, Шомер? — спросил Шахиншах.
- Да, мой Повелитель, — голос Хана всё ещё был безжизненным, однако ответ в этот раз последовал немедленно. - Почему ты хочешь знать это, Шомер?
- Если Повелитель рассказывает мне что-то, значит это должно помочь моей службе, — отвечал слуга, не меняя позы.
- Верно, — ответил Жомер-Насим, приподняв брови. Хорошо, что Хану не взбрело в голову, будто Шахиншаху просто хочется излить ему душу, — всё, что я говорю, должно помочь службе, а это — особенно! Друг Аргусто, как твои дела? — обратился он к замершему у дерева старику. Погода была довольно прохладной для Аль-Хабада, моросил мелкий дождь, ещё более непривычный в этих местах, и худощавое тело садовника со сморщенной обвислой кожей покрылось пупырышками и подрагивало от холода. - Мои дела хорошо, Повелитель, — чуть дрожащим голосом ответил он, — Шайара-Хайа в этом году дало прекрасные плоды, будто зная, что нынче — особенный год. Они велики и сочны, я уже приметил пять самых лучших, которые сегодня достигли своей зрелости. - Прекрасно, Аргусто, прекрасно… Я знал, что на тебя можно положиться, мой дорогой друг. Принеси же мне эти пять плодов. - Уже… Уже сейчас? — голос садовнека слегка дрогнул, — мой Господин, я подумал, к вечеру они поспеют окончательно . Ещё всего пару часов — и они будут идеальны! - Я не сомневаюсь, твоими трудами они уже сейчас идеальны, — улыбнулся Шахиншах, — вечером у меня будут другие дела, Аргусто. Принеси плоды. Старик молча склонил голову и направился к дереву. Медленно… Очень медленно, однако Жомер-Насим не стал его поторапливать, а вместо этого вновь обратился к своему телохранителю: — Друг предал меня, мой Шомер. Он решил, что я принял неверное решение. — Взгляд Шахиншаха слегка затуманился, он слегка прикрыл глаза, — Раша попытался переубедить меня, но не смог. Он был добрым. Очень добрым и романтичным. И он был очень искренним в своей вере. Полагал, что моё решение погубит меня. И когда он понял, что не сможет меня переубедить — решил меня убить... — Шахиншах ненадолго замолчал, — и у него почти получилось. Он был очень, очень близок. Очень близок, но всё же недостаточно… И я запомнил этот урок, принял этот последний подарок моего друга, который он преподнёс мне: любовь — очень плохая гарантия безопасности, Хан. Тот, кто любит, может решить, что лучше знает, что хорошо, а что плохо для того, кого любит. Поэтому у меня нет друзей и нет слуг, которые любят меня, Хан. Ты понимаешь меня, мой мальчик?
- Да, Господин, — голос Главного Шомера вновь был спокойным и ровным. - Понимаешь? — тихо переспросил Шахиншах. — Прекрасно. Сломай себе мизинец, Хан. - Что, господин? Жомер-Насим с неудовольствием повёл плечами. - Ты кажется сказал, что понимаешь меня, Шомер? И я уверен, что ты хорошо слышал, что я тебе сказал. - Да, Господин, — Хан поднял левую руку обхватил сильной ладонью мизинец и резко рванул вбок. Раздался громкий хруст, однако Главный Шомер не проронил ни звука. - Я бы не хотел, Хан, чтобы ещё хоть раз мне пришлось повторять или объяснять свой приказ, — проговорил Шахиншах, задумчиво глядя на изуродованную руку своего слуги, — я прошу тебя, чтобы этого никогда... Никогда больше не случилось. Ты меня понял, Шомер? - Да, Господин. - Прекрасно, Хан. — А теперь скажи мне, почему ты сломал мизинец на левой руке, а не на правой? - Господин… Господин не сказал мне, какой палец я должен сломать и я выбрал левую руку, — тяжело дыша проговорил Шомер. Пот выступил на его спине, — всё же приказ Шахиншаха дорого обошёлся слуге. Не у многих его предшестенников получалось выполнить его с первого раза. — Я… Выбрал левую руку, чтобы моя правая рука осталась целой и я мог лучше защитить Шахиншаха в случае опасности. - На первый взгляд ты рассудил верно, Шомер, — сказал Шахиншах, — но лишь на первый. Теперь сломай себе мизинец на правой руке! — Шомер помедлил лишь мгновение. Вновь раздался разорвавший тишину сада хруст и палец на второй руке телохранителя бессильно обвис. - Твои умения не имеют значения, Хан, — я хочу, чтобы ты очень хорошо запомнил это, — проговорил Шахиншах, — руку вылечит лекарь, боль уйдёт, но твоя рука никогда не будет сильной как прежде. Однако мне это безразлично, куда важнее твоя верность и послушание. Это — превыше всего, Хан. Именно это требуется от слуг Шахиншаха. А ты — важнейший из слуг, Шомер.... Аргусто! Похоже эти плоды никак не хотят покидать дерево? — смеясь обратился он к садовнику, отвернувшись от Главного Шомера, замершего с широко расставленными руками, не смея прикоснуться к сломанным пальцам. - Всё готово, мой повелитель, — старик стоял рядом с деревом, опустив руки. На земле рядом с ним лежали пять прекрасных зрелых плодов, отливающих серебром. Шайара-Хайа. Бесценные плоды, дающие вечную жизнь. Вечную молодость. Главное Сокровище Алабиджана. Главная драгоценность. После самого Шахиншаха, разумеется. - Спасибо, мой дорогой друг, ты прекрасно справился! Аргусто, будь добр, подойди к Хану, помоги ему с его руками, я знаю, что ты понимаешь в медицине.
Садовник быстро и, словно обрадовавшись чему-то, засеменил к Главному Шомеру. Краем глаза Шахиншах увидел, как он осторожно взял изувеченную руку Хана и изучает выломанный из сустава мизинец. Очевидно, лечить там было нечего, однако старик не выпускал руку Шомера из своих узких костлявых ладоней, с состраданием глядя на неё, затем перевёл взгляд на лицо Хана и слеза прокатилась по обтянутой кожей бледной щеке садовника. Впрочем, это не сильно интересовало Шахиншаха. Он подошёл к плодам, присел на корточки и осторожно взял в руки один из них. Идеален. Плод был идеален... Ах, хитрец Аргусто! - Они прекрасны, мой дорогой садовник, — просто прекрасны! Я не ошибся в тебе сорок лет назад, мой друг. — Шахиншах, изучил все пять плодов, любуясь каждым из них как бриллиантом, и, взяв последний, смотрел на солнце сквозь полупрозрачный серебристый дар Шайара-Хайа. Затем, не оборачиваясь, сказал — Ты сделал прекрасную работу, мой садовник. Хан, сверни ему шею!
Хану потребовалось несколько секунд, чтобы, превозмогая боль в сломанных пальцах, выполнить волю Шахиншаха. Безжизненное тело садовника тихо осело на траву.
- Я спрошу тебя ещё раз, Шомер, — Шахиншах бережно спрятал плоды, — любишь ли ты меня? - Нет, Повелитель, — тихо ответил Хан. Он стоял с нелепо расставленными руками, глядя на тело убитого им старика и тёплый вечерний ветер обдувал его вмокшее поджарое тело. - Ты умрёшь за своего Шахиншаха? - Да, Повелитель. - Вот… Теперь я верю тебе, Хан. Теперь я верю. — Жомер-Насим отошёл от дерева на несколько десятков шагов, вновь поднял руку и щёлкнул пальцами два раза. С разных сторон к дереву двинулся десяток слуг. Пятеро из них тащили длинные лестницы, ещё пятеро несли большие бочонки.
- Положи Аргусто возле дерева и иди ко мне, — приказал Шахиншах, внимательно глядя на слуг, возившихся рядом с деревом. Они раскупорили бочонки и начали поливать ствол их содержимым. Один из слуг обильно окатил тело садовника. - Смотри внимательно, Хан, — не каждому Шомеру дано видеть последний день Шайара-Хайа, — сказал Шахиншах своему слуге, — Впрочем, и не каждому Главному Шомеру... Это — чёрная вода, погребальное омовение для Шайара-Хайа. Это дерево — единственное в Алабиджане. Оно прожило сорок лет и сегодня умрёт. — Шахиншах смотрел как слуги, взобравшись на лестницы, поливают дерево сверху, а затем, опустошив бочонки, один за другим встают на колени, высоко подняв головы. - Хан, у тебя хватит сил? — спросил Жомер-Насим. Слуга, очевидно, несколько мгновений вникал в смысл вопроса Шахиншаха, затем тяжело ответил, взглянув на свои руки: - Не знаю. Вероятно... Вероятно, нет, Господин.. - Жаль... Очень жаль. — Я не хотел бы, чтобы дети Алабиджана без нужды горели заживо.. Хан вскинул голову: Да... Да, господин. У меня хватит сил... Если они не будут сопротивляться. - Они не будут, Хан. — пожал плечами Шахиншах, — к каждому из них есть ключик.. Хан поднял опущенную голову и направился к десяти слугам, стоящим на коленях в ряд. Следующие минуты тишину разрезали лишь сухие щелчки и предсмертные вскрики. Жомер-Насим внимательно следил за действиями своего Шомера. Когда последний из слуг тихо ткнулся лицом в траву возле дерева, он сказал: Будь добр, Хан, используй последний бочонок, — и, глядя как Шомер поливает чёрной водой распростёртые тела, медленно двинулся к дереву. - Ты понимаешь, зачем это нужно, мой Шомер? — спросил он, — ты понимаешь, что я не изверг? - Я не считаю тебя извергом, Правелитель, — глухо отвечал Хан, закончив свою работу и отбросив бочонок в сторону. - Меня не интересует, кем ты меня считаешь, Хан. Как и твоё мнение по любым другим вопросам. Я хочу, чтобы ты понимал смысл того, что сделано, чтобы со временем ты научился сам принимать правильные решения. Отойди в сторону! — Шахиншах достал из внутреннего кармана небольшое огниво, поджёг маленький шарик из плотно скатанной соломы,и швырнул его к подножию дерева. - В Алабиджане может быть лишь одно дерево Шайара-Хайа, — сказал он, — и мы будем стоять здесь, пока не убедимся в том, что это — сгорело дотла. Сгорело вместе со всеми ветвями, плодами и семенами, кроме тех, что лежат у меня в кармане. Четыре из них пойдут на отвар, — этого вполне достаточно, а ещё один через сорок лет превратится в такое же прекрасное, сильное и плодоносное дерево. И мы должны быть уверены, что никто не унёс ни единого семечка отсюда, ни по злому умыслу, ни случайно, на босой пятке, наступив на перезрелый плод. Это важнее одиннадцати жизней верных детей Алабиджана, ты понимаешь, Хан? - Я понимаю, Повелитель, — склонил голову Главный Шомер. - Аргусто и его помощники прекрасно ухаживали за этим деревом, и нелегко будет найти таких хороших работников, Хан. Я уже много столетий не видел таких прекрасных, больших и сочных плодов. Насколько легче было бы поручить Аргусто ухаживать за следующим деревом, чем искать и обучать нового садовника… Но я не могу... — в глазах Шахиншаха отражалось разгорающееся пламя погребального костра, — не могу из-за моего друга — Раши. Он не смог убить меня тогда, но словно возвращается ко мне вновь и вновь… Каждые пару десятков лет после его смерти появлялся человек — всё время в разных обличиях — но я знаю — знаю! — это — каждый раз он! Раша… Непонятным образом он знает, где и когда найти меня, когда я буду уязвим — а ты понимаешь, насколько это непросто... Раша приходит то как лекарь, служащий мне много лет, то как гость на Великой Церемонии, — и наносит свой удар. И, случалось, он бывал очень близок к цели. Даже после смерти он не оставил меня, ты слышишь, Главный Шомер? Слушай и запоминай, ибо сказанное мною — самое важное, что тебе надлежит знать. Будто Феникс, которого я всякий раз сжигаю, он восстаёт из пепла — будто змея, уже разрубленная на куски в последнем броске жалит в руку… Только Шайара-Хайа спасает меня, Хан, — Шайара Хайа и ещё — его величество случай. Эти плоды не должны попасть в руки ни к кому, Хан. — и особенно, к очередному перерождению Раши! Я вижу, ты не очень веришь мне. Послушай, Шомер, — щёки Шахиншаха раскраснелись от жара костра, глаза были широко распахнуты, — ему приходилось кричать, чтобы перекрыть гул пламени и треск горящего дерева. — Последнего из них я не убил. Пришедший под видом союзника, обманув и всех моих шомеров и Гавор, вероломно напавший на меня во время Великой Церемонии, в момент моей слабости и блаженства, — он бросился на меня, и лишь скользкий пол спас меня тогда. Я не убил его, Шомер. Пятьдесят восемь лет он был моим гостем в Пещерах Отчаяния, — кривая улыбка исказила лицо Жомер-Насима, — сорок лет мои лучшие палачи разнообразили его досуг... — а потом... Потом я дал ему отвара Шайара Хайа и он был у меня в гостях ещё восемнадцать лет. Потом глупцы-шомеры переусердствовали... Перестарались... И он умер. И знаешь что, Шомер? Все эти пятьдесят восемь лет я не знал беспокойства. Никто не пытался потушить пламя моей жизни, никто не посягал на то, чтобы украсть жемчужину Алабиджана. Ты понимаешь, Шомер? — Это он, он — мой лучший друг, мой опаснейший враг, и из-за него я не знаю покоя, из-за него я должен поступать вот так... Вот так, Шомер… — Плечи Жомер-Насима опустились. — Я не могу позволить себе жалость. Не могу позволить сострадания, — оно слишком дорого обойдётся мне.
Главный Шомер, отставив изуродованные руки, молча смотрел на догорающий костёр, искры которого столбом поднимались в закатное небо.
ГЛАВА 7. МОЛОТ АЛЬ-ХАБАДА
И вновь стоял Шахиншах в Зале Ликования, сосредоточенно оглядывая помещение внимательным взглядом из-под полуопущенных ресниц. Огромный зал без окон, лишь с одной небольшой дверью был, разумеется, совершенно пуст, — полукруглый зал с возвышением в самом дальнем от двери конце, на котором Жомер-Насиму Тринадцатому предстояло принять дар Шайара-Хайа и уступить Владычество и Трон Жомер-Насиму Четырнадцатому. И, конечно, нужно было обезопасить себя от любых случайностей. Что-то беспокоило Шахиншаха — липкий страх, непонятный, неосознанный касался его сердца, вновь и вновь напоминая о хитром и ловком враге, который незримо присутствует рядом и которого Жомер-Насим подобно дикому зверю ощущал своими инстинктами. Пятьдесят восемь лет покоя были у Шахиншаха, пока не остановилось сердце у заключённого в Подвалах Отчаяния человека, последнего, покушавшегося на жизнь Шахиншаха и так и не открывшего умелым палачам своих мотивов. С тех самых пор Жомер-Насим ждал. Ждал, что этот загадочный мессия смерти явится вновь. Он всегда возвращался. Каждый раз в ином обличьи, однако это всегда был он — демон погибели Шахиншаха. И сейчас Жомер-Насим как никогда чувствовал его присутствие где-то рядом. Владыка Аль-Хабада сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Всё в порядке. Ему уже давно открылось, что этот вновь и вновь возвращающийся убийца — был жалом в его плоти по воле Аллаха, дабы уберечь от гордости и высокомерия. Дабы помнить, что одному Всевышнему обязан Шахиншах своим долголетием и дабы уповать лишь на Него и на Его величество Случай. Он просто должен внимательно и скурпулёзно сделать то, что зависит от него — а Аллах уж усмотрит как сохранить жизнь Жемчужины Алабиджана. Впрочем, может быть, стоит немного помочь Аллаху, — слишком уж важный день сегодня..
- Мой Шомер, — обратился Жомер-Насим к стоящему как обычно в десяти шагах от него Хану, — ты помнишь, как будет проходить церемония? - Да, мой господин, — отозвался телохранитель Шахиншаха. - Давай повторим всё с начала и до конца, — велел Жомер-Насим, не сводя задумчивого взгляда с Великого Гонга и Молота Аль-Хабада, стоящего подле него — единственных предметов, нахоящихся в Зале. Подле них замер неподвижной статуей новый юдраб эт-Ха-Гун, которому надлежало ударом Молота пробудить молчавший сорок лет Гонг, дабы он своим могучим гласом пропел радостную весть о восхождении на престол нового Шахиншаха. Когда-то давно в Зале Ликования не было крыши и торжествующий рёв Гонга, вырвавшись из дворца Шахиншаха, разносился по Аль-Хабаду, возвещая всему народу радостную весть. Разумеется последние столетия шахиншах подобной беспечности не допускал, крыша была установлена ещё при Жомер-Насиме Шестом. - За час до захода солнца Шестеро соберут восемдесят шесть шомеров в зале и выставят в два полукруга за шестнадцать шагов до Помоста Обновления, — Хан указал на линию, опоясывающую Помост, рукой, замотанной в вербанд, — единственный предмет одежды, дозволенный Главному Шомеру в присутствии Шахиншаха. — Затем они станут возле двери и будут по одному запускать почётных гостей, исследуя все возможные места хранения чего-либо недолжного. Шахиншах кивнул, — что-нибудь “недолжное” — это любой предмет, за исключением собственных частей тела. Гостям также надлежало обриться налысо и убрать любую растительность на лице, — Жомер-Насим хорошо помнил как сто шестдесят лет назад, при церемонии восхождения на трон Жомер-Насима Десятого один из приглашённых начальников областей попытался пронести отравленную иглу в бороде. Шомеры её, разумеется, обнаружили, по приказу Шахиншаха немедленно воткнули в шею подданого прямо на глазах у всех остальных, и церемония проходила под аккомпанемент предсмертных хрипов глупца. Что ж, радость присутствующих была слегка омрачена, зато урок выдался весьма показательным… - Что дальше? — спросил Жомер-Насим, с сомнением поглядывая на юдраба эт-ха-Гуна, стоящего на коленях лицом к стене и неотрывно глядящего на огромное кольцо, вбитое в камень, к которому он был прикован толстой цепью. - После проверки всех гостей, дверь будет закрыта на три замкка и три ключа от них будут переданы мне, — продолжил Хан. — После этого я четырежды стукну в пол, в трёх шагах от великого Гонга, вот тут, — Главный Шомер поднялся на постамент и ударил босой пяткой в пол, отозвавшийся глухим гулом. Из этого хода появитесь Вы, повелитель, пройдёте вот сюда, к краю Помоста, и остановитесь, держа в руках кубок с отваром Шайяра-Хайа. Тогда я дам сигнал и гости смогут развернуться лицом к Шахиншаху. - Да, верно, Хан. Всё верно... Только ты забыл упомянуть, что ключи от двери ты положишь вот тут, перед Гонгом, перед тем как стукнуть в пол. - Да, мой повелитель, — Главный Шомер склонил голову. — Я положу ключи здесь, чтобы Шахиншах мог сразу взять их и чтобы до них не могли дотянуться ни я, ни юдраб эт-ха-Гун. Жомер-Насим с неудовольствием глянул на своего Шомера. Слишком уж сообразителен… Волна сомнения вновь накатила на Шахиншаха и он задумчиво глядел на спину Хана, машинально проверяя, расстёгнута ли нижняя пуговица его платья и потирая большой палец правой руки об указательный. Какой всё же неудачный выбор в этот раз… Жомер-Насима весьма беспокоило, что он не может проникнуть в чувства и мысли своего Главного Шомера как в мысли предыдущего, которые были перед Шахиншахом как на ладони. И этот человек будет ближе всех от него в тот момент, когда Жомер-Насим не несколько мгновений будет совершенно беспомощен… Он ещё раз задумчиво поглядел на вбитое в стену кольцо, к которому был прикован всё так же неподвижно стоящий на коленях юдраб эт-ха-Гун. - Знаешь-ка что, мой Шомер, — проговорил Шахиншах задумчиво, — ступай в свою комнату и выспись хорошенько. К вечеру ты должен быть полностью отдохнувшим и собранным. Да, Повелитель, — Хан склонил голову и, не задавая вопросов, вышел из Зала Ликования. - Шомерим! — негромко позвал Шахиншах, глянув в коридор и убедившись, что, Главный Шомер отошёл достаточно далеко. Немедленно раскрылась одна из ниш коридора, из неё выступил Захид и согнулся спиной к Шахиншаху в лёгком поклоне. Почтительный, бесхитростный, верный и никогда не задающий ненужных вопросов. И не хуже Хана сидящий на крючке у Владыки Аль-Хабада. Будь воля Шахиншаха, Главным Шомером был бы именно он. - Послушай, друг мой Захид, — обратился к нему Жомер-Насим, — распорядись-ка вбить ещё одно кольцо по другую сторону Гонга, и пусть туда повесят ещё одну цепь с браслетом. Цепь должна быть шести... Нет. Пяти шагов в длину, не более. Когда Шомерим отдадут ключи моему Главному Шомеру, ты наденешь браслет ему на ногу, а ключ положишь вот здесь, — Шахиншах указал место возле Гонга, до которого прикованный Хан не смог бы достать. - Да, мой Повелитель, — кивнул Захид, — времени мало, Вы позволите мне немедленно распорядиться? - Ступай, — кивнул Шахиншах. Оставался ещё один момент, который смущал его... Он подошёл поближе к Гонгу и прикованному рядом с ним юдрабу. Разумеется, он знал, кто этот человек, которому надлежит ударить в Гонг. Родился и вырос в Аль-Хабаде, рано потерял родителей, с четырёх лет находится среди шомерим. Никогда ничем не выделялся, — ни хорошим ни плохим, — серый и безликий как сотни других шомерим. И всё же... И всё же… Пожалуй, стоит в будущем отменить этот дурацкий обычай с Гонгом. Слишком опасно… К тому же этот юдрабы подобно старшим шомерам сохраняли язык и способность говорить. Впрочем, сейчас это было весьма кстати…
- Здравствуй, юдраб эт-ха-Гун Кнесият, — обратился Шахиншах к шомеру. - Да продлит Аллах твои дни до бесконечности, мой Повелитель, — ответствовал юдраб, не меняя позы. - Будь добр, встань и отойди на столько шагов, сколько тебе позволит цепь, мой юдраб, — велел Шахиншах, затем, чуть подумав, добавил, — затем ляг на пол лицом в и вниз и разведи руки в сторону. Нет-нет, ступай не туда, где стоит молот, а в другую сторону. Разумеется, молот был расположен таким образом, чтобы прикованный юдраб не мог дотянуться до него, однако для чего искушать судьбу? Страж Великого Гонга выполнил приказ Шахиншаха и лежал на земле, разведя в стороны мощные мускулистые руки. Шахиншах неслышно подошёл к кольцу в стене и изо всех сил дёрнул его. Вверх, затем вниз, в стороны. Кольцо было абсолютно недвижимо. Затем Шахиншах присел на корточки и начал исследовать цепь, — звено за звеном. Добравшись до последнего — пристёгнутого к браслету на ноге юдраба — Шахиншах отвернул фалду халата и достал из внутреннего кармана ещё один браслет с короткой цепью в три звена и хитрым крепежом на конце. Бросив взгляд на абсолютно юдраба, он быстрым движением пристегнул его к цепи одним концом, а сам браслет накинул на ногу слуги чуть выше первого и, защёлкнув, мгновенно отпрянул. Слуга продолжал неподвижно лежать на полу. - Встань, юдраб, благодарю тебя, — сказал Шахиншах, отойдя на прежнее расстояние, — ты понимаешь смысл моих действий? - Да, мой Повелитель, — проговорил тот, — ты хочешь быть уверен, что в твоё окружение не пробрался предатель, который надел на мою ногу неисправный браслет.
- Верно, юдраб, верно... Просто ещё один браслет, который я сам сниму с тебя после церемонии. Ты не в обиде за меня? - Не в обиде, Владыка, — юдраб всё так же без движения лежал на полу лицом вниз, разведя руки в стороны, — это мудрая предосторожность на случай, если я оказался бы предателем и пожелал бы причинить вред моему Повелителю. - А ты не предатель? — спросил Шахиншах, запуская руку в один из многочисленных внутренних карманов.. - Нет, мой господин. Я не предатель. Я сделаю лишь то, что наказали мне Вы и ничего кроме этого.
- Что ж, прекрасно, юдраб. Я рад, что ты понимаешь меня и доверяешь своему Повелителю. Вот только мне такая роскошь как доверие, увы, не дозволена.... — Шахиншах вздохнул и покрутил в руках маленький пузырёк из красивого стекла бирюзового цвета, который извлёк из недр своего одеяния. Открыв, он поставил его на пол возле кольца, вбитого в стену и отошёл всторону. — Юдраб эт-ха-Гун Кнесият, ты можешь встать и вернуться на своё место. Выпей то, что находится внутри пузырька, стоя лицом ко мне и затем отбрось его на десять шагов в сторону. Затем можешь вновь развернуться. Слуга молча выполнил приказ Шахиншаха и замер лицом к стене. Жомер-Насим неторопливо подобрал пузырёк, а затем начал молча прохаживаться по Залу Ликования, изучая стены, потолок и особенно — пол, затем, когда Маим-ХаЭмет должно было начать действовать в полную силу, вернулся к юдрабу. Тот, очевидно, чувствовал себя очень плохо. Весь покрывшись потом и тяжело дыша, он привалился к стене, чтобы не упасть. - Тебе нехорошо, юдраб? — участливо спросил Шахиншах. - Да, мой... Господин, — хрипло ответил Хранитель Молота и, очевидно, всё более лишаясь сил, сполз по стене вниз. - Тебе не о чем беспокоиться, сын Алабиджана, — Шахиншах подошёл к слуге и остановился в двух шагах от него, — развернись ко мне лицом пока силы не оставили тебя. С огромным напряженем юдраб эт-ха-Гун смог развернуться в сторону шахиншаха, и замер, подогнув прикованную цепью ногу, и привалившись спиной к стене. Пот градом струился по его лицу и торсу. Воздух с хрипом выходил из раскрытого рта. - Мой юдраб, пройдёт совсем немного времени и силы вновь вернуться к тебе, — — произнёс Шахиншах, внимательно разглядывая своего слугу, — действие Маим-хаЭмет очень болезненно, но быстротечно, к началу церемонии ты будешь полон сил и здоровья как и прежде. — Шахиншах перехватил в правой руке острый нож, пальцами левой осторожно раскрыл веки сначала одного, а затем другого глаза юдраба и тщательно изучил его расширенные зрачки. Удовлетворённо кивнув, он отступил от слуги и, убрав нож, присел на корточки, чтобы его лицо находилось на одной высоте с лицом юдраба. - То, что ты принял — это вытяжка растения, называемого Красная Левзея, — начал объяснять Шахиншах, — в просторечьи — Маим хаЭмет. Она усиливает напор твоей крови внутри сердца и головы. Если её давление поднимется ещё хоть немного, ты умрёшь. Ты слышишь меня, юдраб Кнесият? - Да, Повелитель, — чуть слышно отвечал Хранитель Молота. - Ты можешь говорить громче, ничего плохого с тобой не случится, — сказал Жомер-Насим. - Да мой Повелитель, я буду говорить громче, — юдраб с заметной опаской и впрямь немного возвысил голос. - Прекрасно. Плохого не случится, пока ты будешь говорить правду. Лишь только ты задумаешь солгать мне, давление крови повысится и твоя голова лопнет. Я верю, что этого не случится, верный сын Алабиджана. Ты нужен мне на сегодняшней церемонии здоровым и сильным. Впрочем, сильным не более чем необходимо, чтобы один раз ударить в Гонг. - Я буду говорить только правду, мой Повелитель, — прохрипел юдраб эт-ха-Гун с усилием. - Что ж… — Шахиншах глубоко вздохнул и вперил взгляд в широко распахнутые глаза Кнесията. — Как тебя зовут, слуга?
- Моё имя Хоан эт ха Гун из рода Кнесиятов, Повелитель. - Что ты должен сделать сегодня вечером, во время Великой Церемонии? - Когда Шахиншах выпьет отвар, я должен ударить Молотом Аль-Хабада в Великий Гонг и возвестить о восшествии на престол… - Верно, — прервал его Шахиншах. — Это то, что ты должен сделать сегодня. Больше от тебя ничего не требуется. Ты понял, Кнесият? - Я понял, Повелитель. Шахиншах ненадолго задумался, формулируя вопрос. - Собираешься ли ты сделать сегодня что-то помимо порученного тебе?
- Нет, мой Повелитель, — ответствовал слуга, глядя в глаза Владыки Алабиджана. — Я не собираюсь делать ничего помимо порученного мне. Жомер-Насим удовлетворённо кивнул и, выпрямившись в полный рост, слегка потянулся. Затем задумчиво посмотрел на Хранителя Молота, сидящего перед ним, и вновь опустился на корточки, глядя в глаза юдраба. - Ты не собираешься сделать ничего помимо порученного тебе МНОЮ? — жёсткий взгляд Жомер-Насима, казалось, пронизывал юдраба насквозь. От этого взгляда слуги Шахиншаха, бывало, приходили в полное смятение, а то и вовсе теряли рассудок.
Юдраб эт-ха-Гун тоже задрожал от этого взгляда и поспешно ответил: - Я не собираюсь сделать ничего помимо порученного мне Вами, мой Повелитель! Шахиншах ещё несколько секунд пытливо вглядывался в глаза Кнесията, затем глубоко вздохнул, выпрямился и, отойдя от юдраба, сказал: — Хорошо, добрый и верный слуга. Отдыхай. Скоро тебе станет гораздо легче. Ты можешь вновь развернуться к стене. Хранитель Молота с видимым усилием поднялся на ноги, развернулся и упёршись лбом в стену, остался стоять. В коридоре раздался невнятный шум и Шахиншах увидел Захида, который, пятясь, входит в Зал Ликования. - Мой Повелитель, работники прибыли и готовы выполнить Ваше поручение. - Благодарю, Захид, — отвечал Шахиншах, — я ухожу. Пусть слуги делают своё дело, ты же будешь стоять здесь до самого начала Церемонии и самолично проверишь крепость цепи, предназначенной для Главного Шомера. Ещё двое пусть станут здесь — Шахиншах указал рукой — и не спускают глаз с юдраба. - Да, Владыка, — Захид смиренно кивнул. - Мы много раз проговаривали, что и как сегодня будет происходить. Есть ли у тебя вопросы по сегодняшней церемонии? — спросил Шахиншах. - Один вопрос, мой Господин, — отвечал Захид, — Шахиншах сказал мне, что сообщит это в день церемонии, — кто-то должен передать великий Молот в руки юдраба эт-ха-Гуна перед тем как Владыка изволит испить отвар. - Так, — спокойно подтвердил Жомер-Насим, глядя на Захида исподлобья. - Кто же из шомеров будет удостоин этой чести?
- Ты узнаешь об этом в своё время, Захид, — отвечал Жомер-Насим. — Я поручу это достойнейшему! - Благодарю, мой Шахиншах, — в голосе шомера послышалась плохо скрываемая радость и надежда, — благодарю тебя! - Как он всё же глуп, — подумал Жомер-Насим. Узнав, что Главный Шомер будет прикован цепью, Захид наверняка вообразил, что передача Молота будет поручена ему самому. Болван — он и есть болван... Захид и впрямь бы идеальным Главным Шомером, — Шахиншах вновь с сожалением вздохнул. Разумеется брать в руки Молот, и вообще находиться с ним рядом не будучи прикованным к стене мог лишь один человек. И уж точно лишь Шахиншах может быть назван Достойнейшим. Ну а пока пусть Захид пребывает в радужных надеждах, что Владыка имел в виду его. - Я удаляюсь, Захид, — негромко сказал он, — когда за мной закроется дверь ты можешь приглашать работников внутрь. Жомер-Насим подошёл к скрытой в полу дверце, потянул за небольшое медное кольцо и исчез в открывшемся проходе. Осторожно шагая по узкому коридору, он услышал тихий звон и затем — глухие удары: работа началась: цепь для Главного Шомера должна быть готова в срок. Шахиншах ещё раз прикинул, где именно он будет стоять во время Церемонии, чтобы до него не смогли дотянуться ни Главный Шомер, ни юдраб эт-ха-Гун, единственные люди, которые будут в опасной близости от Жомер-Насима. Насчёт остальных он не беспокоился. Впрочем, не беспокоился и насчёт этих двоих. Все меры предосторожности были приняты. А сейчас нужно было сосредоточиться, — настало время приготовить отвар Шайара-Хайа — дело нехитрое, однако требующее внимания. Второй попытки не будет — единственные плоды Древа во всём Алабиджане лежали сейчас перед Шахиншахом. Дойдя до трапезной, Жомер-Насим прошёл в небольшое помещение, заросшее паутиной, и, подойдя к стоящему посреди него столу, аккуратно сдул с него слой пыли. Что ж, неудивительно, — здесь Шахиншах бывал раз в сорок лет. Более никто и никогда сюда доступа не имел. Владыка Аль-Хабада вынул несколько дров из стоящей у стены поленницы и не спеша разжёг пламя в маленьком камине. Затем взял с полки небольшой котелок и, протерев рукавом своего платья, наполнил водой из стоящего здесь же кувшина. Из откупоренного сосуда пахнуло затхлостью, — за долгие годы вода успела застояться, но Шахиншаха это не беспокоило. Главное — никто не прикасался к этому сосуду и он мог быть уверен, что там нет никакого сильного яда. А со слабыми справится сила Шайара-Хайа. Подвесив котелок над огнём, Жомер-Насим развернулся к столу и бережно взял плоды Дерева Жизни. Шахиншах долго разглядывал их, — они успели самую малость пожухнуть и сморщиться, но это ничего — сила плодов не покидает их и спустя многие годы. Даже если полностью их высушить, они способны вернуть человеку молодость и здоровье своей чудодейственной силой. Силой, служащий одному лишь Шахиншаху уже многие столетия. Силой, забранной у народа Алабиджана для его же блага… Этот тяжкий груз бесконечных перерождений в силах был нести лишь Шахиншах, и когда-нибудь, народ оценит его жертву, Владыка был уверен в этом. Когда вода в котелке закипела, Жомер-Насим раздавил четыре плода сильными пальцами и осторожно опустил их в котелок. Пятый плод, самый большой и упругий, Шахиншах тоже разавил раздавил и достал из него четыре маленьких семени. Обернув в небольшую тряпицу, аккуратно положил три из них обратно в карман. Одно семя останется здесь, в потайном месте. Два других Жомер-Насим спрячет в своей опочивальне и в трапезной. Последнее — будет всегда носить при себе пока через четыре года не настанет пора дать жизнь новому Великому Древу и все четыре семени вновь соединятся и будут опущены в землю на том самом месте, где несколько дней назад, окутанное погребальном пламенем, провожало свой последний закат Древо, породившее их. Остаток последнего плода Шахиншах тоже бросил в котелок и уселся на каменное сиденье подле камина, задумчиво глядя на огонь. Здесь он чувствовал себя хорошо. Безопасно. Тихо и мирно потрескивали поленья, вода в котелке пенилась и бурлила. Жомер-Насим закрыл глаза и вдохнул аромат Шайара-Хайа. Один лишь запах его заставил сердце Шахиншаха биться сильнее и увереннее, кровь ударила в голову, а мышцы, казалось, наполнились новой жизнью и силой. Усилием воли Жомер-Насим заставил себя отойти от камина, не припасть к живительному отвару прямо сейчас, жадно, ненасытно, испить кипящую живительную влагу и ощутить возвращение молодости, не ждать глупой и ненужной Церемонии… - Скоро... Совсем скоро... Уже почти, — сказал сам себе Шахиншах, облизнув пересохшие губы. Немного дрожащей от возбуждения рукой он снял с полки тяжёлый медный кубок, перевёрнутый вверх дном, стоящий там с прошлой церемонии, и поставил его на стол. Затем аккуратно снял с огня котелок и перелил в него половину драгоценного отвара. Оставшуюся в котелке половину оставил на столе — мало ли что-то случится, Шахиншах споткнётся, дрогнет рука и отвар прольётся. Такого никогда не случалось доселе, но на всякий случай... На всякий случай котелок останется здесь, а после церемонии Жомер-Насим вернётся сюда молодым черноволосым юношей, — и выльет ненужный уже отвар на землю, а плоды, отдавшие свою жизненную силу, отправятся в камин. Шахиншах подхватил горячий кубок двумя руками и вышел из комнаты, осторожно неся сокровище перед собой. Благополучно добравшись до потайной дверцы под помостом Зала Ликования, Шахиншах поставил кубок в специальную нишу, затем, развернувшись, вынул один из камней стены. Позади камня обнаружилась узкая щель, через которую был как на ладони виден весь зал Ликования. Жомер-Насим внимательно оглядывал мускулистые спины своих шомеров, которые выстроились полукругом в шестнадцати шагах от помоста. Ещё в пяти шагах далее плотными рядами стояли гости, которых Шахиншаху, увы, было плохо видно сквозь редкие просветы между шомерами. Гости также стояли спиной к помосту в ожидании начала церемонии. Разумеется, все были абсолютно обнажены. Шахиншах не мог отказать себе в удовольствии раз в сорок лет подвергнуть высшую знать Алабиджана подобному унижению. Шестеро шомерим у входа уже закончили досмотр гостей и Шахиншах увидел как двое из них затворяют тяжёлые створки и запирают дверь на три замка, а затем передают ключи его Главному Шомеру Хану. Тому, похоже, и вправду пошёл на пользу дневной сон, выглядел Хан отдохнувшим и посвежевшим. Взяв ключи, он направился в сторону Помоста и Шахиншах потерял его из виду. До него донесся двухкратый стук и Шахиншах одобрительно кивнул в темноте. Этот сигнал означал, что появляться Шахиншаху пока не стоит, произошло что-то незапланированное и у Шомера есть какое-то сообщение или вопрос. Шахиншах, разумеется, понимал, какой именно вопрос и губы его тронула лёгкая печальная улыбка. - Да, мой шомер, — подняв голову к дверце произнёс он. - Мой господин, — голос Хана звучал глухо, с трудом пробиваясь сквозь толстый камень. - Захид говорит, что намерен приковать меня к стене по приказу Шахиншаха. Давал ли Шахиншах такой приказ Захиду? - Какова длина цепи, которой Захид намерен приковать тебя? — спросил Жомер-Насим. - Цепь которую Захид держит в руках длиной около пяти-шести шагов, — отвечал Хан через несколько мгновений. - Захид делает в точности то, что я ему приказал, Хан, — ответил Шахиншах. — Главный Шомер всегда должен быть рядом, однако сегодня — слишком… Слишком важный день, Хан. - Шахиншах не доверяет своему Главному Шомеру? — раздался ровный голос Хана из-за дверцы. Жомер-Насим гневно сжал зубы. Этот мальчишка вновь осмеливается обсуждать с Шахиншахом его приказы? О, Аллах, что же за проклятый выбор сделал Случай в этот раз? Перед тем как ответить, он сделал ещё один глубокий вздох. - Шахиншах доверяет своему Главному Шомеру больше чем кому либо, сын мой. — Однако никому не доверяет полностью. Прошу тебя запомнить это и никогда больше не подвергать сомнению мои приказы. Это уже второе предупреждение за один день. - Да, Господин, — в голосе Хана вдруг засквозил испуг, — но как я смогу защитить Шахиншаха, если буду прикован к стене подобно юдрабу эт Ха-Гуну?
Жомер-Насим едва слышно скрипнул зубами, затем зажмурился и через мгновение вновь открыл глаза. Случай случаем, однако и собственному чутью Шахиншах привык доверять. После этой Церемонии у Шахиншаха будет другой Главный Шомер. - Выполняй приказ, слуга, — резко крикнул он, подняв голову. — Захид, когда окончишь, четыре раза ударишь в эту дверь. Жомер-Насиму понадобилось несколько мгновений, чтобы успокоиться. Негодный шомер вновь украл у него несколько драгоценных минут своими глупыми расспросами. Но ничего... Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть… Ноздри Жомер-Насима расширились, уловив аромат Шайара-Хайа из стоящего рядом кубка и ногти его помимо воли впились в ладони... Зачем ждать? — кричало, рвалось внутри него неукротимое желание, — ради спектакля для горстки убогих? Что они? Пыль, которая развеется ветрами Алабиджана и через несколько поколений никто и не вспомнит о них, — а он, Шахиншах, вечный Владыка будет всегда! Переживёт горы, окружающие Аль-Хабад, моря, омывающие берега Алабиджана, леса… Леса, впрочем, он уже пережил. Переживёт и всех и всё и жаркое солнце и холодную бездушную луну… Нужен ли этот риск? Нужно ли это томительное ожидание? Кто смеет решать за Шахиншаха? Кто смеет указывать божеству? Он попросту бросит всех советников в Пещеры Отчаяния сразу после Великой Церемонии. Ох, неспроста они уже многие столетия говорят ему, что Церемония должна совершаться у всех на виду! Предатели повсюду, Жомер-Насим! Предатели повсюду, Шахиншах! Шомеры, Гавор, судьи, — они повсюду и там, в их рядах притаился тот, кто знает, когда и как ударить. Жомер-Насим чувствовал это всем своим существом, — убийца здесь. Убийца рядом. Он уже занёс руку и готовится поразить Шахиншаха в самое сердце, сделать то, что ему не удавалось до сих пор… Рука Жомер-Насима потянулась за кубком. Плевать на всех. Плевать на всё. Он — Шахиншах, Владыка Аль-Хабада, и он сделает так как хочет он. Он выйдет из этой дверцы молодым грозным правителем, а не согбенным стариком. Он не даст убийце шанса… Жомер-Насим поднёс к губам кубок, разлепил пересохшие губы, и невероятным усилием воли остановился. Потряс головой и резко выдохнул. Да, он не позволит никому помыкать собой! Ни советникам, ни шомерам, ни друзьям, ни врагам. Ни собственной плоти. Плоть — глупа, — напомнил он себе. Дух — бодр, плоть же немощна, — напомнил он себе слышанную где-то когда-то цитату, которая очень хорошо легла ему на сердце. Мы не будем спешить, — шепнул он, глядя на кубок. Мы сделаем всё как задумано. А если убийца и вправду затесался среди своих, — что ж. Тем хуже для него. Шахиншах будет очень, очень внимателен. И постарается сделать так, чтобы на этот раз наказание не окончилось через пятьдесят восемь лет, нет... На сей раз Алабиджан получит ещё одного вечного человека. Раздались четыре глухих удара в дверцу и Шахиншах, вдохнув и выдохнув несколько раз, откинул тяжёлую дверь, взял в правую руку кубок и поднялся на Помост Обновления, осторожно неся его перед собой. Внимательно как никогда, — а вернее, как всегда, — Жомер-Насим огляделся по сторонам. Всё было как должно, — Великий Гонг всё также висел возле стены, слева от него замер могучий Юдраб эт-Ха-Гун с двумя браслетами на правой ноге. Справа — почти уже бывший Главный Шомер Хан, также прикованный короткой цепью. Пройдя мимо него к краю помоста, Шахиншах, не поворачивая головы, бросил: Развернись лицом к гостям, Главный Шомер, и будь внимателен! Краем глаза поглядывая на Хана и убедившись, что тот выполнил приказ, Шахиншах подобрал оставленные ключи, встал в восьми шагах от Шомера и десяти — от Хранителя Молота и обратил взор в глубину ярко освещённого Зала Ликования. Сам помост, разумеется, тонул в полумраке, зато Шахиншаху было очень хорошо видно всё, что происходило перед ним. В шестнадцати шагах замер стройный ряд Шомеров, а за ними — гости. Шахиншах внимательно оглядел каждого, — просто по привычке, не надеясь заметить что-то упущенное слугами, — он верил, что Шомеры обыскали всех как нужно. А тек, на которых Шахиншах указал заранее — и немного более чем необходимо… Ламир Ген-Сохен вряд ли остался доволен особым отношением к себе при входе в зал, когда на глазах у всех исследовались самые труднодоступные места его тела… Впрочем, подобной экзекуции подвергся каждый третий, пусть терпят. Безопасность Шахиншаха — превыше всего, и уж точно важнее сохранения достоинства какого-то Ген-Сохена. В последний раз оглядев замерший в молчании Зал Ликования, Жомер-Насим откашлялся и начал свою речь: - Мои дети! Соратники и помощники! Драгоценные жемчужины Алабиджана! — он бросил взгляд на несколько десятков глашатаев, замерших в самых дальних рядях гостей. Им предстояло слово в слово передать речь Шахиншаха подданым, — сразу после удара в Великий Гонг они разбегутся лучами по кварталам Аль-Хабада, повторяя в каждом из них, что сказал Шахиншах своему народу в этот великий день. Поэтому монолог Жомер-Насима должен быть краток. - Сегодня — великий день для всех нас. Сегодня я вновь приношу себя в жертву народу нашей Родины, отвергая манящую, спокойную старость среди любимых и близких! Кольцо врагов сжимается всё сильнее над нашей мирной страной и я не могу уйти на покой, взирая на это. Внимая вашим мольбам и покоряясь своей судьбе, я не стану покидать свой пост в это тяжелейшее время и буду служить Алабиджану до последнего вздоха! Я верю, наша победа — уже близка! Стонут и захлёбываются злобой и ненавистью к нам наши враги! Армия Алабиджана твёрдо ступает по земле, защищая нас как в пределах наших границ, так и по всему миру! И мы не дрогнем! Мы — алабиджанцы, с нами — Аллах! Харррааа Алабиджан! — воскликнул Шахиншах! - Харрраааа Алабиджан! — взорвался ответтным кличем зал. — Харрраа Шахиншах! — проревел кто-то в толпе. Разумеется, кто-то из слуг Гавора. Зал нестройно поддержал кричащего: Харрраааа Шахиншах!
Наставал момент, которого Шахиншах ждал так долго. Высоко держа кубок над собой в левой руке, он развернулся и подошёл к стоящему подле Гонга Великому Молоту Аль-Хабада. Обхватив его рукоять правой рукой, Шахиншах попытался оторвать его от земли — и не смог. Жомер-Насиму пришлось поставить кубок на пол и, обхватив молот двумя руками и протащить его несколько шагов в сторону юдраба эт-ха-Гуна. Молот весил не менее двухсот мин, и только человеку гигантской силы, такому как специально обученный юдраб было возможно ударить им в Гонг. Вес, разумеется, был выбран не случайно, — бросить такой молот, чтобы причинить вред Шахиншаху не сможет даже могучий юдраб эт-ха-Гун Кнесият.
Оставив Молот на расстоянии трёх шагов от юдраба, всё также молчаливо взиравшего на стену, Шахиншах, задыхаясь после напряжения, поднял кубок с отваром Шайара-Хайа, ещё раз мимолётно глянул на своего Главного Шомера, не отрываюшего взгляда от гостей, и, развернувшись спиной к Гонгу, вновь подошёл к краю помоста. - Развернитесь, дети мои, и узрите чудо Шайара-Хайя! — возвысил голос Шахиншах и толпа гостей немедленно пришла в движение. Как редко Шахиншаху доводилось видеть лица своих подданных! А тут их были десятки. И все — устремлены на Владыку Аль-Хабада. Все как один — так страстно желающие его гибели и одновременно с этим пребывающие в таком положении, что готовы отдать всё, чтобы Шахиншах жил дальше и здравствовал. Жомер-Насим улыбался, медленно поднося к губам кубок. Да! Да! Да! — кричала в нём безумная радость и Шахиншах дал ей волю в этот раз. Он — вновь победил, обошёл все козни врагов, всю их ненависть, злобу и хитрость, — они брошены в Пешеры Отчаяния или преданы земле, а он — стоит на Помосте обновления, готовый принять Великий Дар, и никто и ничто не сможет остановить это. Шахиншах сделал первый глубокий глоток и могучая сила Шайара-Хайа заструилась по его телу. Разум и тело Шахиншаха закрутило в водовороте сумасшедшего наслаждения и, будучи уже не в силах сдерживать себя, Жомер-Насим жадно, обливаясь драгоценным отваром, взахлёб впитывал в себя силу Великого Древа. В гробовой тишине Шахиншах отбросил от себя кубок и, расставив руки в стороны, замер, полностью отдавшись охватившему его бешеному блаженству. Всё тело его подрагивало в судорогах, кожа на голове зудела, взорвавшись порослью чёрных волос, спина распрямилась, мышцы на глазах наливались силой, слух стал ещё более чутким, а зрение — острым подобно рамасской стали и сотня ошеломлённых, ошарашенных зрелищем свидетелей торжества бессмертия, рождения нового Шахиншаха Алабиджана, вместе с отблесками десятков факелов отражались в распахнутых глазах Жомер-Насима Тринадцатого. Нет... Нет, уже Четырнадцатого! Старый Шахиншах умер, да здравствует новый Шахиншах, молодой, горячий, неутомимый, единственный и вечный! Дрожь уже почти унялась, уста Жомер-Насима растянулись в широкой хищной улыбке, обнажив два ряда белых как йом-суфарский жемчуг зубов и Шахиншах замер, позволив себе на мгновение закрыть глаза и насладиться минутой своего триумфа. Сейчас юдраб эт-Ха-Гун ударит в великий Гонг и завершит Великую Церемонию. О, как прекрасен, неподражаем этот момент! Как могла Шахиншаху прийти мысль о её отмене, — нет, нет. Пройдёт ещё сорок лет и вновь он будет стоять на этом месте, ловя на себе ненавидящие, полные смертельного страха и восхищения взгляды тех, кому никогда не будет дозволено прикоснуться к величайшему Дару Алабиджана! Через сорок лет здесь будут стоять совсем другие люди, — те, кто сейчас молоды и стройны будут униженно смотреть снизу вверх на своего Шахиншаха, прикрывая срамные места своих дряблых постаревших тел, а он — вечно молодой, вечно сильный и прекрасный будет взирать на них так, как теперь взирает на этих. Как Шахиншах понял, что что-то идёт не так, он и сам не мог сообразить. То ли первым возникло странное ощущение, что юдраб слишком уж затянул с ударом в Гонг, то ли пронесшийся по залу вздох, то ли неожиданный звон цепи сзади справа, со стороны, где был прикован его Главный Шомер. А быть может, всё это сразу заставило Владыку Алабиджана вновь распахнуть глаза. И в этот момент раздался удар. Однако, это был не звонкий и мощный удар, который заставил бы запеть молчавший сорок лет Великий Гонг, — удар был глухим и сопровождался каким-то хрустом, словно между молотом и наковальней оказалось баранье бедро или свиная голова. Время словно в сотни раз замедлило свой бег. Шахиншах увидел Захида, будто застывшего на бегу, мчащегося в сторону Помоста, взгляды гостей Церемонии, направленные за его спину, туда, где не должно, не могло, не имело право быть ничего, что грозило бы Жомер-Насиму Четырнадцатому опасностью, — там был один лишь юдраб эт-Ха-Гун Кнесият, прикованный дважды, проверенный зельем Маим-ХаЭмет, и… Хан! Инстинкты Шахиншаха работали быстрее чем его разум. Покуда мысли медленно как тягучая патока скользили в его уме, руки уже начали своё смертоносное движение. Но — медленно, как же медленно. Всем своим звериным чутьём Жомер-Насим чувствовал, что не успевает… Развернувшись в сторону Хана и увидев его, рвущегося к нему на своей цепи как бешеный пёс, с перекошенным лицом, он метнул в своего слугу сразу два кинжала, — один в бедро, второй — в горло, и ещё во время их смертоносного полёта осознал как чудовищно, непростительно ошибся! Он успел понять, что произошло, заметить валяющиепся на Помосте, где был прикован юдраб эт-ха-Гун браслеты с цепью, увидеть кровавый след от расплющеной ударом Великого Молота ноги юдраба, заплатившего эту страшную цену, чтобы вырваться из оков, и поймал пламенеющий гневом и торжеством взгляд Кнесията. Последней мыслью Шахиншаха было невольное восхищение преодолевшим эти несколько шагов на одной ноге юдрабом, прежде чем Великий Молот Аль-Хабада обрушился на голову Владыки Алабиджана. И смерть равнодушно прибрала к себе Жомер-Насима Последнего.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге