Маршрут на Изнанку

Пролог

Если бы профессиональное чутье можно было сдать в спецхран вместе с удостоверением и служебным оружием, да даже просто обменять на что-то нужное, хоть и на пирожок, Егор Михайлович с удовольствием бы это сделал: пенсия давно наступила, а чутье осталось и не давало спать. От пирожков с ним никогда такого не было, чтоб сперва часа два валяться в постели, считая по очереди овец, козлов и бывших сослуживцев, а потом подскочить в семь утра, и сна – ни в одном глазу.

Помаявшись немного, он встал, коротко глянул в окно и принялся одеваться. Ночью невесть откуда принесло грозовые тучи, и те радостно выплеснули на поселок не меньше половины месячной нормы осадков. Снаружи было мокро, зелено и, судя по ощущениям, весьма скверно.

А может, просто на перемену погоды нервы разгулялись?..

За тонкой стенкой в большой комнате негромко похрапывали вчерашние гости: внук с приятелем приехали на несколько дней, вроде как отдохнуть на природе и помочь по хозяйству. Днем под чутким руководством чинили забор, вечером сбежали в ближний лесок, поснимать местные виды и посидеть у костра. Вернулись уже потемну, долго о чем-то шушукались – слов было не разобрать, но по интонациям показалось, что спорят.

Вот поругаются, уедут – и кто, спрашивается, будет доделывать забор?

Егор Михайлович пересек комнату, полюбовался на дрыхнущих парней. Степка, внук, развалился на раскладушке: физиономия под подушкой, только белобрысую макушку видать, одна рука свесилась, одеяло чуть не на полу, худющий – страсть, как мать с бабкой ни старались, откормить так и не вышло. Друг его школьный, Филька, на диванчике, коротковатом для его роста, но если ноги поджать, да еще укрыться с головой, то вроде и ничего. Стало слегка завидно: молодецкому сну не помешали ни звук шагов, ни скрип двери, ни даже грохот, с которым упал ненароком задетый рюкзак, весь грязный и мокрый. Острый взгляд бывшего следователя отметил, что на сваленной как попало одежде тоже хватает и грязных пятен, и прилипших травинок, а под табуретку, исполнявшую обязанности вешалки, натекла изрядная лужа.

Странно, он думал, ребята вернулись до грозы. Или капать начало раньше, а он не слышал?

На кухне он наскоро умылся холодной водой, привычно побрился на ощупь – зеркал в доме не водилось очень давно. Тому была уважительная причина, но говорить о ней Егор Михайлович не любил, да и, если честно, слегка побаивался, а потому для любопытных выдумывал разное: то голоса в голове приказали избавиться, то домовой все побил, то инопланетяне забрали для ремонта тарелки, а то собственная рожа опостылела настолько, что век бы не видать. Нести отборную чушь он умел очень уверенным тоном, часть знакомых была готова поверить, а другая часть тихонько думала, что Михалычу надо бы показаться врачу, мол, служба подкосила психику, хорошо б таблеточек попить. Были и те, кто считал его просто вздорным стариком с дурным характером и поганым чувством юмора – эти были ближе всех к истине, но кто б им об этом сообщил?

Те, кто знал о событиях двадцатилетней давности, сочувственно качали головами и лишнего не спрашивали.

Внук Степка, однако, был вне всех категорий. Задав в более-менее сознательном возрасте вопрос и получив в ответ дежурную сказочку, он сперва озадачился, потом переспросил, а потом хитро-хитро улыбнулся – и подхватил. Как выдумывать всякую ерунду, так и вдохновенно нести ее в массы у пацана выходило ничуть не хуже, и школьные приятели в свое время свято верили, что Степкин дед – могучий колдун, который может запереть в зеркало любого, кто посмеет обидеть внука. И что лежат эти зеркала с разными нехорошими людьми в глубоком подвале, и охраняет их черный козел, рогатый, мохнатый и злобный – прям как директор школы!

Степина мать, дочь Егора Михайловича, не одобряла буйную фантазию обоих, но приходилось терпеть. Рассказывать мальчишке правду она сама категорически запретила, и в целом это было правильно – пользы с той правды, только зря ребенка пугать. Вот только деточке уже двадцать два, и совесть начинала зудеть – а может, все-таки…

Но точно не сейчас.

Егор Михайлович натянул резиновые сапоги и вышел из дома. Трава была мокрой, под ногами хлюпало, по небу словно нерадивый маляр прошелся валиком с серой краской: где тоньше легла, где гуще. Чутье упорно тянуло за калитку, но он не поддался – прошелся по огороду, осмотрел грядки и кусты, проверил, как пережила буйство стихии клубника. Здравый смысл бурчал, что даже если случилась беда по его специальности, то разбираться с нею должен молодой активный участковый, а не вредный пенсионер, но чутье на доводы рассудка чхать хотело и требовало прогулки.

Пришлось выйти.

Скопление людей в конце улицы он заметил сразу. Чутье сделало стойку, как старый служебный пес, и ноги понесли сами. Он успел пройти половину расстояния, а потом нервно озирающиеся односельчане его заметили, замахали руками, заорали «Михалыч, давай сюда скорее!», а когда подошел, уважительно расступились.

На обочине у недостроенного дома лицом вниз лежало тело в синем спортивном костюме, вымокшем насквозь. Лежало – и не шевелилось. Лужицы на дорожке поблескивали, будто вымытое стекло.

– Ешки-матрешки, – пробормотал Егор Михайлович. И тут же повысил голос: – Да разойдитесь, чего встали, все следы затопчете! Андрюху сюда, живо!

Ему тут же сообщили, что участковый на телефон не отвечает, но за ним уже послали, «Михалыч, это ж Петька с сорок третьего дома, чего делается-то, а? Перепил, или что? А мож, живой еще?»

Размеры расплывшейся вокруг головы буроватой лужи с жизнью совмещались плохо. И главное – волосы на затылке были сухими. Его не ударили тупым предметом сзади, он не проломил голову о камень. На висках тоже не было видно ран. Значит, лужа крови натекла… из лица? А что тогда стало причиной смерти? Крови больше не было видно, значит, орудие убийства закрывает рану.

Он огляделся. Забора на участке не было, перед домом лежали укрытые полиэтиленом стройматериалы, стены из силикатного кирпича недобро смотрели темными провалами окон: правый «глаз» был затянут бельмом мутного стекла, левый, ближний, оставался черным. Вчера хозяева почти весь день возились на стройке, уехали только к вечеру, видно, второе окно вставить не успели.

– Жене-то сказали? – деловито осведомилась где-то позади Валентина Ивановна, чиновница на пенсии.

– Увели уже, – мрачно ответил кто-то из мужчин.

– И хорошо, хорошо…

Егор Михайлович все-таки присел рядом, сунул руку под синий воротник – пальцы вляпались в липкое, кожа была холодной, но еще мягкой. Пульса, конечно, не обнаружилось. Бывший следователь поморщился, потянулся вытереть ладонь о траву – и замер.

Никакие это не лужицы.

Совсем рядом блеснул осколок стекла, длинный, узкий, до середины вонзившийся в землю. Прямо на глазах он дернулся, пустив по кромке еще один блик, пополз, мгновение…

Труп даже не дрогнул, когда стекло впилось в плечо, а вот у Егора Михайловича сердце заколотилось так, что под ребрами заныло. Он машинально потер грудь, поднялся, отступил на шаг, коротко глянул по сторонам – нет, не заметили. Еще раз обернулся на дом и только теперь понял, что правое окно вставили, но белая пластиковая рама была пуста. Разбили? Или это олух Петька спьяну вписался? Или…

По-хорошему стоило дождаться участкового, вместе с ним перевернуть тело, осмотреть травмы – этого хватило бы, чтоб проверить неприятную догадку. А еще неплохо было бы помочь составить протокол, парень вряд ли натыкался прежде на криминал, мог и перенервничать.

Но у Егора Михайловича был и свой метод проверки.

Он развернулся и едва ли не бегом бросился домой, игнорируя изумленные оклики. Пусть это будет просто совпадение, только не это, не снова! Ворваться в калитку, взбежать по ступеням, пару секунд постоять, придерживаясь за стену – постарел, куда уж бегать! Теперь в дом, на ходу сунуть в шкаф слишком блестящую кастрюлю, задернуть шторы, набросить полотенце на крошечный телевизор в углу. В комнату – перевернуть экранами вниз оставленные на столе смартфоны, захлопнуть ноутбук, от звука Степка подскакивает, встряхивается, ошалело таращит глаза: «Дед, ты чего? Куда?»

Некогда объяснять. В дальнюю комнату, запереть за собой дверь, сдвинуть комод, упасть на колени, дрожащими руками поднять крышку тайника в полу. Вытащить коробку, завернутую в полиэтилен. Зажмуриться, скороговоркой пробормотать «Отче наш».

Откинуть крышку.

Круглый металлический чайник, лежащий в гнезде из мятых газет, глубоко вздохнул, потянулся ручкой, шевельнул носиком и открыл глаза.

– О, – хриплым спросонья голосом обрадовался он, – Михалыч! А чего, уже утро? Или… Слушай, а спал-то я сколько?

Егор Михайлович коротко и зло рассмеялся. Сел рядом с коробкой, прислонился спиной к стене.

– Двадцать лет, – проговорил он без выражения. – Ты спал почти двадцать лет.

Чайник протяжно присвистнул носиком, выплюнул пару заковыристых ругательств и вдруг замолчал. А потом тихо, осторожно спросил:

– Так это чего, Михалыч… Опять?

Егор Михайлович хмыкнул и молча кивнул.

Опять. Снова. Но в этот раз тварь не уйдет безнаказанной.

Даже если это будет стоить ему жизни.

***

Добродушное, круглое лицо Ночного Обходчика заглянуло в приоткрытые окно на шестом этаже. Золотые глаза-фонари осветили мастерскую, заваленную обрезками листового железа, измазанными палитрами, мольбертами, на которых то были накинуты какие-то безумные костюмы, то стояли пустые холсты. В центре студии, под белым светом торшера, сидел, ссутулившись, высокий парень в пыльном рабочем халате. Он сосредоточенно вглядывался в зеркало, которое держал на коленях. На зеркале лежал кусок болота, собранный из масляной краски, хвойных веточек, цветов и чего-то еще. А в центре – темное мохнатое пятно, которое Обходчик разглядеть не мог.

– Спать пора, – пробасил он. Парень не пошевелился, и Обходчик, расстроенный его равнодушием, повторил громче: – Спать пора! Скоро совы проснутся. Они электричества боятся.

Словно в подтверждение его слов, где-то в лесу раздался шорох тысяч пестрых крыльев. Но человек его, конечно, не расслышал.

Парень, очнувшись, отложил зеркало. Подошел к окну, распахнул его и протянул Обходчику огромное медовое яблоко.

– Не сердитесь, – улыбнулся он, бросая яблоко в растянутый от уха до уха рот. – Скоро погасим свет. Девушку и друга дождусь, и тогда погасим.

Обходчик довольно загудел. Сладко. Только все равно не положено в пригороде, у болот жечь электричество по ночам. Ехал бы в город, там нет сов и духи к свету равнодушны.

В лесу птица с тысячей крыльев чистила перья и разминала когтистые лапы. Скоро проснется вторая.

Когда-то здесь жили люди. Потом уехали. Власти хотели сберечь духов болота, которым люди мешали. Обходчика привезли из заповедника. Он тут один работал, ему было одиноко. Зато форму красивую сшили – зеленую, в пятнышках. Сказали «камуфляж».

– Я рисую болото. Хотел нарисовать сов, но они не показываются. Зато я успел сфотографировать Плетуна, – зачем-то начал рассказывать парень.

Обходчик покачал головой. Ему еще двадцать четыре пустующих дома проверять, а окон в них вообще не сосчитать. Во всяком случае, Обходчик до туда считать не умел. Слушать глупого парня было скучно.

А кто, кроме глупого радовался бы, что встретился с Плетуном? Они живут под городами. Плетуны такие большие, что Обходчик не достанет самому маленькому их них до щетинистого брюха, даже если встанет на носки и протянет руку. Это пауки, которые плетут паутины улиц. Когда кто-то из людей в первый раз сравнил карту города с паучьей сетью, тогда и завелся в ней первый Плетун. А уж после они стали плести проспекты и переулки, да так их порой путали, что, наверное, и сами разобраться не могли.

Местного Обходчик тоже знал. Старого, ленивого, с плохо гнущимися лапами. У него, как у всякого паука, восемь глаз. Восемь человеческих глаз на восьми одноглазых человеческих головах, как у всякого Плетуна. В общем, совершенно ничего интересного. Что там фотографировать? Вот новая форма Обходчика – это другое дело. На форме Обходчика пятнышки.

Парень словно мысли его расслышал.

– Какая куртка у вас красивая, – улыбнулся он. – А можно я вас тоже сфотографирую?

Обходчик обрадовался. Может, парень не такой уж и глупый. Следующие пять минут он позировал, то зажигая, то гася глаза, а парень снимал, сидя на подоконнике. Обходчик так увлекся, что почти пропустил момент, когда мимо в подъезд прошмыгнули девушка в зеленом платье и мальчишка в черном пальто. У девушки в руках была корзинка, из которой хорошо пахло – сливочным маслом, свежими пирожками и спелыми помидорами.

Парень тем более пришедших не заметил. Он вдруг опустил фотоаппарат и улыбнулся.

– А хотите я вам картину покажу?

Обходчик кивнул. Вторая сова просыпаться не хотела, а без нее первая в небо не поднимется. Значит, можно подождать, пока друг и невеста молодого художника поднимутся по лестнице, а сам он покажет картину. Тогда они погасят, наконец, лампу. Может, свечи зажгут – у девчонки из корзинки еще пахло ароматизированным соевым воском. А Обходчик пойдет проверять остальные дома.

Парнишка, обрадованный его вниманием, спрыгнул с подоконника и поднял зеркало. Выставил его в оконный проем.

На картине он нарисовал болото. То самое, у которого гнездились совы. Хорошо нарисовал, похоже. Только одно было нарисовано плохо – паук. У паука было тело из черного кошачьего меха, щетинистые ноги из медной проволоки, перекрученной с черным джутом и восемь золотых диодов-глаз. Он висел на туманной паутине, которую художник сплел из шелковых нитей и ватных волокон. Казалось, в ней запутались обрывки облаков.

– Не похоже на Плетуна, – критически заявил Обходчик. – И облакам на небе место.

– А это другой паук. Он будет жить в паутине трещин на стеклах.

– Но тогда придется картину разбить.

– Обязательно разобьем! – воодушевился художник. – С мастером курса и егерями из Надзора. Я же не хочу остаться с ним один на один, когда он оживет. Вот Петр Григорич посмотрит картину, скажет, правильно ли я знаки расставил, не откроет ли она портал куда попало, не будет ли этот паук людьми питаться, и вот тогда… если он оживет и попадет в Бестиарий – я точно диплом получу…

Все произошло одновременно. Девушка начала стучать в дверь, а Обходчик пропустил сову.

Обходчик сам не знал, как это получилось. Как можно не заметить ухающую птицу с тысячей крыльев?! Он потом много оправдывался. Жаловался, что мальчишка его заговорил, замигал своим пауком. Но его все равно скоро вернули в заповедник, правда, форму разрешили оставить.

Сова, раззявив черный клюв, в котором дрожал розовый змеиный язык, попыталась вцепиться Обходчику в голову, но он успел пригнуться. И тогда она вцепилась в подоконник, в котором мигом увязли ее лиловые когти. Сова еще больше испугалась, застрекотала, забряцала, как старый трамвай и забила крыльями.

– Гаси свет! – крикнул Обходчик.

Птица с криком билась в окно, и перья сыпались на асфальт, словно пестрые снежинки. Обходчик пытался отогнать ее от проема и ничего ей не сломать. За сову он головой отвечал, ему так сказали, когда форму выдавали. За парнишку не отвечал, но его просто было жалко.

Птица пыталась освободить когти и одновременно выклевать из квартиры ненавистный ей электрический свет.

– Эй, что у тебя там?! – Девушка за дверью застучала чаще. Ее друг, судя по грохоту, попытался высадить дверь плечом.

Что делал художник, Обходчик не видел – проем целиком заняла бешено ухающая сова. Зато хорошо слышал – раздался грохот, короткое ругательство, следом отчаянный стон и звон битого стекла.

Полыхнуло красным, затем белым, а сквозь теплый запах птичьих перьев и сухих яблок вдруг ударило волной смрада болотной гнили, потом – запахом холодной воды, а затем – ночного леса. В ту же секунду совиные когти выскользнули из мягкой древесины, и птица шарахнулась в сторону.

– Альберт! – взвизгнула девушка за дверью.

Обходчик заглянул в окно. По полу рассыпались мерцающие синим осколки, под которыми растеклась вода. Паука на картине больше не было, а в комнате не было молодого художника.

Тяжело вздохнув, Обходчик проводил взглядом улетающую в лес сову, а потом просунул в окно руку, дотянулся до двери.

– Посторонись, – угрюмо потребовал он и щелчком снес ее с петель.

Глава 1. Кто ходит ночью по лесам, тому болото пухом

Леденцы от укачивания не помогли.

Вывалившись из автобуса под полуденное солнце, Степа первым делом с силой смял в кулаке синенькую картонную упаковку с дурацким мультяшным самолетиком и с размаху зашвырнул в придорожные кусты. И только потом зажмурился, застонал и протянул руку вправо. В пальцы ткнулся мокрый теплый пластик – по нынешней погоде вода в бутылках нагревалась на раз-два.

– В следующем ролике, – с ненавистью прохрипел Степа, – этой пакости такую антирекламу сделаю…

Он запрокинув голову и жадно присосался к горлышку.

– Тогда зря выкинул, – отозвался Фил. – И я тебе вчера говорил – не пей, по дороге в тыкву превратишься. А еще говорил, что до Череповца на поезде надо было.

Он громко, со вкусом зевнул, как и положено человеку, уютно продремавшему всю дорогу, и Степа покосился на друга с плохо скрываемой завистью.

– У меня еще две упаковки. И я не пил вчера, сколько говорить тебе. – Он вылил немного воды на ладонь, растер лоб и виски, подставил лицо ветерку. Стало чуть легче. – И на автобусе нормально доехали, меня с детства штормит только на этом маршруте, как ни приеду. Попрошу деда, чтоб обратно на машине отвез, а то копыта откину. Тошнилово, блин.

– Тоншалово, – занудным тоном поправил Фил. – Административный центр Тоншаловского сельского поселения, четыре с половиной тыщи человек. Название происходит от расположенного поблизости Тоншаловского болота…

– Ой, заткнись, а?

Фил пожал плечами, вытянул из заднего кармана джинсов смартфон, нацелил камеру на автобус, на электронную табличку под стеклянной крышей остановки, потом лихо развернулся на пятке с грацией, удивительной для человека его габаритов, да еще с рюкзаком за плечами, поснимал пятиэтажки, поймал в кадр деловито ползущий по шоссе грузовик. Степа мрачно глянул снизу вверх, поморщился – кислотно-оранжевая футболка друга била по глазам не хуже прожектора.

– Давай свою антирекламу, – предложил Фил из-за камеры с возмутительным равнодушием. – Мистические странности начались еще по дороге, ваш бессменный ведущий с тонким чутьем к потустороннему первым ощутил влияние, бла-бла-бла… Настоящие живые страдания в кадре, сам говорил, что зрители такое любят.

– Убери, – буркнул Степа отворачиваясь. – Иначе в кадре будет убийство.

– Охваты попрут, – мечтательно вздохнул Фил, но смартфон все же сунул в карман. – Давай хоть дрон запустим, местных пейзажей нащелкаем по дороге.

Пейзажи в поселке были так себе, но в целом идея была здравой. Бессменный ведущий паранормально-мистического видеоблога «Неспокойной ночи» стянул с себя рюкзак с аппаратурой, пошевелил лопатками, пытаясь отлепить от вспотевшей спины футболку. Вот коробка с умной летучей камерой, вот аккумулятор к ней, вот съемные винты, красные в черную точечку, вот приложение, которое вечно ноет перед запуском, если не находит сеть. А вот наконец-то изображение на экране: высокий, полноватый Фил поворачивает бейсболку козырьком назад и щурится на солнышко, и он, Степа, белобрысый, взъерошенный и до неприличия, как выражается бабушка, тощий.

– Божья коровка, улети на небо, – пробормотал он, движением пальца выстраивая дрону маршрут по карте. – Автопилот, по умолчанию, дальше, дальше, да работай уже, жопа ты с моторчиком!

Дрон огрызнулся на китайском – опять русификатор барахлит, – потом с ленивым жужжанием поднялся с рюкзака, покружился на месте и все-таки соизволил набрать рабочую высоту. Степа проводил его взглядом, снова посмотрел на экран с картой. Топать до окраины поселка, где жил дед, предстояло еще минут двадцать, по жаре и с рюкзаками.

Куда только правительство смотрит. Двадцать первый век на дворе, а телепортов до сих пор нет, летающих самокатов нет, даже долбаный интернет в этой дыре ловится через раз!

Только и остается что страдать – и поднимать на этом охваты.

***

– И где оно, то болото?

Фил почти сразу перехватил управление дроном, на ходу погонял его над домами, согнал с крыши пятиэтажки стаю голубей, напугал черную кошку, которая собиралась, но так и не решилась перебежать дорогу. Степа не возражал: о том, кто из них с какой стороны от камеры находится, даже не пришлось договариваться, само сложилось. Фил внимания к себе не любил с детства, с людьми сходился тяжело, и в начальной школе даже какое-то время был изгоем в классе – застенчивый пухлый отличник, щелкающий задачки по математике быстрее калькулятора, но не умеющий подобрать правильных слов для мелкой шпаны. Его дразнили, задирали, прятали вещи…

А в пятый класс его перевели в другую школу, туда, где учился Степа. И все стало совсем, вот совсем по-другому.

– Вон там болото. От дедова дома до речки, а потом вдоль нее лесом. Мы с батей как-то в ту сторону за грибами забрели, случайно, белых два ведра набрали. Он эти грибы и в картошечку, и в пирог, и… – Степа мечтательно вздохнул и тут же спохватился: – Только дед по шее надавал потом обоим и велел больше ни-ни. Так что при нем молчим, понял?

– Понял, – покладисто согласился Фил. – А ты сам у него не спрашивал, за что по шее?

Степа ухмыльнулся.

– Отец спросил, ага. Много интересного о себе узнал, а вот о болоте – ничего. Не ходить и все тут.

Друг понятливо угукнул, глянул на экран смартфона, поправил траекторию полета камеры. Ситуация «туда ходить нельзя» еще не гарантировала, что в этом запретном «туда» и впрямь сыщется что-то интересное. Однако информация, которую удалось накопать про здешние болота, позволяла надеяться, что дело не только в опасности провалиться в оное с головой.

С асфальтированной улицы свернули на грунтовку, а за следующим поворотом обнаружились местные жители. Фил, до того шедший чуть впереди, попытался отстать, но Степа обломал маневр, поймав его за клапан рюкзака, как котенка за шкирку – миленький такой котеночек, на голову его выше и раза в полтора тяжелее.

– Не дрейфь, – хмыкнул он. – Местные бабки не кусаются, и козы тоже. Доброго денечка, баб Вер!

– Здравствуй, Степочка, – кивнула сухонькая старушка в голубой кофте и белом платочке, придерживая за повязанную на шее веревку мохнатую белую козу. – К Михалычу, что ль?

– Ага, на недельку! – радостно отозвался Степа. – А это друг мой, Филя… Люся, фу, свои!

Коза вывернулась из рук хозяйки, едва ее не опрокинув, и рванула здороваться. Фил сделал примерно то же самое, запутался в ногах и позорно плюхнулся на задницу. В рюкзаке угрожающе звякнуло, и Степа на целую секунду испугался – бутылкам с вишневой настойкой, что бабушка передала деду из города, в плане отводилась важная роль отвлекающего маневра.

– Чего ты шугаешься? – укорил он, обеими руками гладя тычущуюся в ладони козью морду. – Люся коза мирная, Люся коза умная, Люся хорошая девочка, моя ж ты красивая, такая белая-пушистая, а ну, давай с тобой сэлфи забахаем… Ай ты умница! А на Фильку внимания не обращай, он от девчонок вечно шарахается.

В ответном взгляде Фила тоже читалось что-то про козлов, и настолько явно, что Степа не удержался от смешка. Потрепав Люську по ушам на прощание, он кивком указал направление и первым двинулся к цели, предвкушая отдых. Местные бабульки охотно здоровались и хихикали в ответ на комплименты и шутки, разномастные кошки провожали гостей подозрительными взглядами, клумбы у домов пестрели цветами, в кустах вдоль дороги орали какие-то птицы. Только дурацкий дрон подпортил настроение: забарахлил прямо над зарослями крапивы на заброшенном участке, пришлось ловить – Филу в джинсах гадская трава была нипочем, а вот Степе за шорты пришлось пострадать.

Узкая дорожка вдоль последнего ряда домов, молодые яблони, обещающие неплохой урожай, старая кривая береза, новенький синий таксофон, забор, заросший клематисом, высокая решетчатая калитка и дуги над ней, увитые диким виноградом…

– Дед Егор! – крикнул Степа. – Ты дома?

Никто не ответил. Чтоб дотянуться до щеколды, Степе пришлось встать на цыпочки и перегнуться через калитку. Фил неуверенно топтался рядом, дрон он успел поймать и теперь одним пальцем крутил левый передний винт, а тот тихонько стрекотал.

– Твой дед бешеных коз не держит же? Или там собаку?

– Не, – пропыхтел Степа, сдвигая тугую задвижку. – Старая овчарка в прошлом году умерла, с тех пор никого и нет… Да ты не дрейфь, если заперто изнутри – значит, дома. Может, просто телевизор включил и не слышит.

– А может, в магазин вышел, – не согласился Фил. – Если открыть снаружи можно, то и закрыть тоже. Невежливо выйдет. А может, вообще уехал в город.

Степа вытянул шею, но пышные калиновые кусты надежно скрыли дверь гаража, в котором обитала старая дедова «газель». Над ведущей к дому дорожкой шелестел листьями целый виноградный туннель, и участка от калитки тоже видно не было.

– А может, он просто спит, – бросил он. – Или сорняки полоть пошел. А может…

– А может быть, – насмешливо добавили сзади, – он сейчас стоит и ждет, когда вы двое расскажете ему…

– Почему вы вернулись в школу не поездом, – подхватил Степа, разворачиваясь и расплываясь в улыбке. – Дед, ну ты чего, это ж совсем не твой персонаж!

– Обзовешь Хагридом – ухи оборву, – хмыкнул дед Егор.

Больше всего он походил не на зловещего профессора зельеварения, и не на простодушного лесника, а на постаревшего Чака Норриса: слегка располневшего, наполовину седого, но все еще бодрого. И одет он был не в старую майку с растянутыми трениками, как положено пенсионеру на даче, а в плотные рабочие штаны с кучей карманов и светлую рубашку в клетку. Довершала образ чуть потертая широкополая ковбойская шляпа.

– Скорее уж Тот, кого нельзя называть, – ухмыльнулся Степа, пожимая протянутую ладонь, сухую и жесткую. – Бывших ментов не бывает, а? Местные его имя только шепотом произносят, чтоб не призвать ненароком. Такой весь грозный, суровый, воришек с первого взгляда вычисляет, соседей терроризирует.

Фил переложил дрон в левую руку, вытер правую о штаны и тоже был удостоен рукопожатия.

– А в чем соседи провинились? – уточнил он.

– Самогон варить пытались, – отозвался Степа. – А он это дело прикрыл и грозится их участковому сдать, если опять начнут. Участкового он, кстати, тоже терроризирует.

– Вразумляю, – поправил дед с усмешкой. – Зеленый он еще, жизни не знает, вот прям как вы. А соседи ладно б что приличное гнали, так ведь тьфу, сивуху какую-то, прости, Господи. То ли дело Надежда Александровна…

Он со значением покосился на внука, и тот кивнул.

– Это да, наша бабуля – знатный зельевар. Может, в дом пройдем? Чего мы посреди дороги, как неродные!

По дорожке, вымощенной красным кирпичом, они прошли к высокому крыльцу. Степа в очередной раз удивился царящему вокруг порядку: газон перед домом ровненький, кусты смородины и малины вдоль забора аккуратно подстрижены, лейки на крючках висят, грядки не абы какие, а огорожены досками, цветочки какие-то вдоль дорожки – как по линейке. На открытой веранде плетеное кресло и пара табуреток, в тесных сенях этажерка, на которой обувь выстроена строго по размеру – от резиновых сапог до тапок. Тапки, кстати, пришлось надеть, а уж потом проходить в крошечную уютную кухоньку: стол под яркой клеенкой, полосатый коврик на полу, газовая плита на две конфорки и вычищенный до блеска чайник на ней, умывальник, шкафчики для посуды и еды, холодильник в углу – старый, еще советский, но исправно продолжающий службу…

Гостинцу от бабушки дед ожидаемо обрадовался.

– Любит она меня, – проговорил он довольно, поглаживая пузатую бутылку из темного стекла. – А на словах ничего не передала?

– Было такое, – охотно кивнул Степа. – Так и сказала, мол, передайте этому старому алкашу, чтоб закусывать не забывал.

Дед коротко хохотнул и принял прилагавшийся к пожеланию пластиковый контейнер с домашними пирожками.

– Точно любит.

Он сунул нос в контейнер, глубоко вздохнул и зажмурился, как довольный кот.

– Сама, что ль, пекла? Или на зятя свалила?

Зять, он же Степин отец, был поваром, и профессию свою любил настолько, что бабушке порою приходилось с ним ссориться за доступ на кухню. Но обстоятельства сложились так, что уже неделю плита, сковородки, ножи и прочее были в полном ее распоряжении.

– Он в Москву свалил, курсы какие-то вести, – сообщил Степа. Поколебался и все-таки добавил: – Алинку с собой взял, а я вот для Москвы рожей не вышел, потому меня послали в деревню.

Обидно, между прочим. Он, Степа, поездки в Москву ждал целый месяц, прикидывал интересные локации, которые стоит посетить, анонсировал несколько новых роликов… И тут облом. Младшей сестренке, видите ли, нужнее, у нее подруга замуж выходит, пригласила на свадьбу, надо срочно платье, да такое, чтоб все остальные подруги обзавидовались.

Как будто платье через интернет заказать нельзя. Хоть десять можно, но через интернет любая дура может, а вот чтоб прям из Москвы-ы-ы…

Теоретически съездить в столицу Степа мог и на свои, да притом вместе с Филом. На практике доходы с канала за май-июнь ушли на рекламу канала же, новые лампы, микрофоны, замену сдохшего монитора и прочие хозяйственные нужды. А в микроавтобусе, на котором отец отправлялся на свою учебу, было только одно свободное место – и вместо столицы пришлось ехать в деревню.

Жаловаться он, в принципе, не собирался, но дед что-то такое точно уловил. Он закрыл крышку, критически оглядел привезенные гостями дары: рядом с бутылками высилась пирамида консервных банок, лежали упаковки чая и кускового сахара, три пачки гречки, пять – вермишели, ворох ярких пакетиков с супами быстрого приготовления, четыре палки копченой колбасы, несколько шоколадок, карамельки в шуршащем пакете…

– Москва – это, конечно, хорошо, но какие твои годы, успеешь еще. А то вот приехал, уважил старика, тоже дело хорошее, а? – Он подмигнул Степе, и тут же строго сощурился, оперся локтями на стол, подался вперед. – А теперь колитесь, добры молодцы, чего вам на самом деле от меня надо. Вздумаете рассказывать сказочку про Красную Шапочку и корзинку пирожков, с поправкой на двух здоровых лбов, выгоню сразу. А Тимура с командой отправлю забор чинить, там за теплицей вот-вот секция рухнет.

Степа переглянулся с другом и кисло подумал – не прокатило. Хотя он и не слишком-то надеялся, что капитан полиции в отставке сходу поверит в то, что причиной приезда послужила просьба бабушки и матери завезти деду продуктов и помочь по хозяйству. Нет, они, разумеется, попросили, и Степа даже не слишком был против. Но было и еще кое-что.

– А если мы скажем, что хотели просто отдохнуть на природе, позагорать, в пруду искупаться, а? На дискотеку в клуб вечером сходить, с девчонками познакомиться.

Дед жестко усмехнулся.

– В нашей деревне вечером сходить можно разве что в ведро, – напомнил он. – Клуб как весной сгорел, так и не отстроили. А за интерес к девчонкам местные рыло начистят, острый дефицит у нас нынче. Вон к Матвеевне из Вологды внучка приехала недавно, серьезная такая, научную работу пишет – про болотные растения, что ли. Так у нее под окном каждый день по двое-трое собираются, чтоб ее до того болота провожать, а пару раз и драки затевали – чисто коты в марте.

Степа мысленно сделал себе пометку насчет Матвеевны, девчонки и болота. Подписчица, рассказавшая им про местные странности, скрывалась под ником из одной буквы «К», на аватарке имела нарисованный цветочек и на вопросы о личности своей отвечать не пожелала. Разыскать девицу в соцсетях тоже не вышло, даже с привлечением знакомого хакера. А вот расспросить бабушек и впрямь стоит.

– Ладно, с клубом лоханулся. А если на рыбалку?

– Степка, сколько раз говорил – врать мне не смей!

Сидящий в уголке на табуретке Фил тихонько фыркнул – в строгом соответствии с планом.

– Да чего врать-то… Егор Михалыч, число сегодня какое?

– Двадцать первое, и что?

– Солнцестояние же, – пояснил Фил специальным ласковым тоном, каким порой рассказывал бабушке, как правильно загружать фотографии пирогов в соцсети после обновления интерфейса. – На него столько легенд завязано! Цветок папоротника тот же… Не, мы ж не идиоты, в него верить, честно! Просто в лес сходим, у костра посидим, Степашка вон баек нарассказывает на камеру…

– А Филя мне подскажет, – мстительно добавил Степа.

Эту версию своего имени он не слишком любил, хотя и использовал для дела. Собственно, из-за имен и получилось название канала, да и вообще концепция – Степашка и Филя, которые рассказывают подросшим детишкам страшные сказочки на ночь. У них даже на логотипе был заяц – правда, с клыками и в черном вампирской плаще с высоким воротником.

– И подскажу, – согласился Фил. – Вот вы знаете, например, что перед тем, как папоротник расцветет, к нему все травы на поклон приходят? И каждая говорит, от какой болезни она лечит. Последней приходит невидимая трава, и если успеть ее схватить, а потом положить под подушку и никому про то не сказать, можно становиться невидимым. А вот если к утру коровы…

– Отставить треп не по делу, – с досадой бросил дед, откидываясь на спинку стула. Помолчал, побарабанил по столу пальцами. – В лес, значит. А ближе вы места не нашли у костра посидеть?

– Где ближе-то? В парк идти, искать место, где ни фонаря, ни лавочки, ни урны? Или в незнакомый лес ехать, чтобы там и остаться? А здесь знакомое, и дедушке настойки привезли, и с Матвеевны внучкой… знакомиться не пойдем, – стушевался под строгим взглядом Степа.

– Куда именно в лес?

Степа с готовностью обрисовал маршрут – к северо-западу от окраины поселка, вдоль речки. Далеко-то им и не надо, чисто для атмосферы, чтоб лес, костер, такое все, походную одежду и обувь взяли, от комаров есть спрей, для чая котелок, кабаны так близко к деревне не подходят, тем более к огню, «дед, ну ты ж сам меня учил, чего с нами там может случиться-то?»

Врать деду прямо действительно было бесполезно. Но посиделки у костра действительно были в плане, хотя и не на сегодня, и Степа на самом деле их предвкушал – тыщу лет не выбирался в лес! А сосиски на палочках жарить? А картошку печь? А просто слушать треск сучьев, следить за танцем огненных лепестков и полетом искр, пропитываться запахами леса, дыма, летних каникул из детства…

– Ладно, – дед махнул рукой. – Я вам не нянька, да и вы уже не детишки. Хотите в лес – флаг вам в руки. Только учтите, что дверь входную я на ночь запираю на щеколду – до двенадцати, так и быть, подожду, а потом спать лягу.

Степа возмущенно взмахнул руками и принялся с жаром торговаться. В итоге договорились на запасной ключ, который велено было повесить на шею и без него не возвращаться.

– Ну что, добры молодцы, – дед хлопнул обеими ладонями по столу и поднялся. – С планами на ночь определились. А теперь переодевайтесь во что попроще, чайку выпьем – и забор чинить! Чего кривитесь? Так и быть, разрешу поставить камеру – пусть подписчики посмотрят, что вы не только языками трепать умеете, но и руками работать!

Степа скорчил рожу, но возражать не стал. На что только ни пойдешь ради подписчиков и охватов…

***

Чтоб усыпить дедовы подозрения, пришлось сделать немалый крюк и уйти совсем в другую сторону, а потом пробираться напрямик через лес. Под деревьями темнело быстрее, чем на открытом месте, и Фил, непривычный к пешим прогулкам по дикой природе, всю дорогу вполголоса ворчал: кривые сучья норовили влезть ему под ноги, ветки нависали над тропой с явным намерением выколоть глаз, а комары совершенно точно желали сожрать, игнорируя что плотную ветровку, что репеллент из баллончика, которым обоим пришлось облиться с ног до головы.

Фил прихлопнул комара на щеке и мученически вздохнул.

– Может, так и стоило сделать, как твоему деду сказали? Сели бы у костра, потравили байки, картошку запекли. Сожрали бы ее на камеру, и пусть бы все нам завидовали.

– Жрать на камеру – не наш метод, – возразил Степа. – Это вон на корейских девочек народ готов залипать, как они лапшу наворачивают. А нам сюжет нужен.

Фил вздохнул еще раз.

– Тот момент, – пропыхтел он, уворачиваясь от объятий очередного куста, – когда я жалею, что не родился корейской девочкой. Была б у меня лапша, красивые глаза и…

– …Сиськи, которые можно показывать зрителям. Даже без лапши. Кончай ныть, а?

Мысль о девочках заставила его слегка поморщиться. Когда поездка в Москву обломалась, он честно рассказал об этом в блоге и в качестве извинения за неисполненные обещания предложил подписчикам самим придумать тему нового ролика, для съемки которого не нужно было бы далеко ехать. Постоянные зрители охотно включились в игру: и папоротник цветущий искать предлагали, и расшифровывать сюжеты народных сказок – те еще ужастики, если присмотреться, – и детские страшилки рассказывать. Несколько годных вариантов Степа даже поставил себе в план на лето.

А потом пришла эта «К». Как, сказала, вы торчите совсем рядом, и до сих пор не сделали репортаж о Череповецких болотах?! Да там же!.. Мистика! Тайны! Болотный дух! Голоса, сводящие людей с ума! Загадочные исчезновения и самоубийства!

Тащиться на болота Степе не особенно хотелось, и он попытался возражать – мол, знаю я эти болота, там уже сто лет ничего мистического не происходило, и вообще дед рядом живет, я к нему на каникулы ездил все детство, нормальный лес, нормальное болото. Но девица вместо того, чтобы замолчать, обрадовалась. Выкрутила так, что Степа потому и интересуется всяким потусторонним, что жил рядом с болотом, пил воду из местных колодцев – наверняка и особые способности у него есть! А вдруг именно ему болото откроет свои тайны? А вдруг он сумеет призвать живущего там духа? Старики говорят, что он многих пугал – но были и те, чьи желания дух исполнил, нужно только знать правильный ритуал! Какой правильный? А это она тем расскажет, кто болот не испугается.

Подписчики к Степиному несчастью несносную девицу поддержали весьма активно. А когда он попытался придумать новые возражения, нахалка заявила, что он ее разочаровывает, что доверять секреты абы кому она не станет, а лучше напишет прямым конкурентам – те точно не побоятся, снимут сенсационный материал, а всякие трусы потом будут локти кусать от зависти.

Если б это все было написано в личном сообщении, Степа отправил бы эту ненормальную в черный список и забыл. Но переписку видели и другие зрители, активно в ней участвовали, даже защищали его – мол, ничего-то ему не страшно, вот возьмет и поедет, и на болота пойти не побоится, и ритуал проведет…

Пришлось ехать.

К болоту в итоге вышли уже на закате. Сперва лес поредел, посветлел, мох стал пышнее, и неподалеку послышалась распевка лягушачьего хора. А когда деревья расступились, пейзаж открылся такой, что ни нейросетью нарисовать, ни на клавиатуре настучать. Кочки, покрытые буроватой травой, напоминали мохнатую спину сказочного чудища, из-под которой изогнутым хребтом выпирала цепочка небольших островков. Кривые сосенки на них топорщились не то гребнем, не то обломками копий и стрел, застрявших в шкуре гиганта, туман между стволами светился тревожным оранжевым. Кое-где поблескивала вода, и алое закатное небо отражалось в лужах – лывах, щедро делясь цветом.

Степа пошевелил губами, стараясь получше запомнить пришедшие в голову обороты, пихнул локтем остановившегося рядом Фила, и тот сформулировал впечатления короче:

– Офигенно! Вон к той сосне встань, ага, чтоб свет сбоку… Снимаю!

Вид действительно стоил того, чтоб поделиться со зрителями. Степа на миг зажмурился, настраиваясь, и широко улыбнулся в камеру. Текст о загадках Череповецких болот он отрепетировал еще дома, и экспромт про израненное чудище, которое приползло в этот лес сдохнуть, встал туда как родной.

– Если топнуть посильнее, земля качается, – доверительно сообщил Степа камере и тут же демонстративно топнул. Мох под ногами и впрямь вздрогнул, от ступни вверх к шее словно искорка пробежала, заставив передернуть плечами. – Есть вероятность, что болотный монстр не сдох, а только спит. Что же будет, если его разбудить? Скоро узнаем!

– Главное, самим не сдохнуть, – проворчал из-за камеры Фил и махнул рукой, хитрым жестом задавая направление дрону.

Степа в ответ изобразил ухмылку, подсмотренную как-то в фильме с Джимом Керри. Он долго тренировался перед зеркалом и точно знал, что с такой улыбочкой выглядит так, словно крыша его готовится съехать и уже мигает правым поворотником. Но зрителям заходил контраст скептицизма напарника и его собственного нездорового энтузиазма – чем нездоровее, тем лучше.

Фил отмахнулся от очередного комара и сощурился на солнце.

– Стемнеет скоро, – заметил он. – Уверен, что надо туда лезть? Можно на берегу, а духа потом нейросеткой дорисуем.

Степа прикинул расстояние. Они нарочно надели высокие резиновые сапоги и вооружились шестами, чтоб промерять глубину местных луж – достаточная экипировка при условии, что далеко заходить не придется. Более-менее приличная тропа тянулась как раз по островам – самые отважные из местных жителей по осени ходили туда за клюквой. В середине засушливого лета путь должен быть даже проще – дождя не было почти месяц, речушка у поселка совсем обмелела, придорожные канавы стояли пустыми.

Редкий, сказала та девица, шанс. Вы думаете, сказала, почему болото заснуло? Потому что в сороковых годах на Шексне дамбу поставили, уровень воды поднялся – вы знаете, сколько гектаров леса затопили, чтоб Рыбинское водохранилище наполнить? Ну вы неучи, Википедию почитайте, что ли! И в болоте поднялась вода, и дух под этой водой спит, бережет силы. А нынешнее лето сухое, белый камень из-под воды показался, самое время! Или слабо?

– Не слабо, – процедил Степа сквозь зубы и перехватил свой шест поудобнее. – А нейросеткой враги наши пусть рисуют – чтоб все руки из жопы и на каждой по восемь пальцев. Пошли уже.

До ближайшего островка добрались без приключений. Кочки под ногами пружинили и качались, по лужам носились водомерки, комары на удивление отстали, зато лягушки наконец распелись и теперь спешили исполнить для гостей все хиты этого лета. Солнце ехидно подмигивало красным глазом из-за дальних деревьев, небо выцвело, туман побелел и на фоне темного леса, казалось, светился сам по себе.

До темноты успели расставить лампы, закрепить на штативе камеру с ночной подсветкой и выложить из рюкзака все необходимое. Туман стал гуще, но именно на такой случай на берегу оставили яркий фонарь. Сто метров по болоту – это только днем кажется недалеко, а ночью лучше позаботиться о маяке.

Вдох, выдох, обмен взглядами – начали.

Первым делом надо построить дом. Символический – хватит квадрата-колодца из веточек. Дух ничем не связан с материальным миром, у него должно быть хоть какое-то, но жилище, якорь, привязывающие к реальности. Внутрь нужно положить дары и угощение. Раньше считалось, сказала «К», что нужно резать курицу, и непременно черную, но вы ж, городские, и не сумеете толком!

Степа скрипнул зубами и велел себе не отвлекаться. В рюмочку плеснуть настойки, бабушкин пирожок с котлетой разломить, – пахнет, как сволочь, аж слюни потекли, а для ритуала, между прочим, пришлось мяса три дня не есть, типа пост. Свечку зажечь – очаг оживить, без него дом домом не станет. Хотя непонятно, зачем огонь водяному, и еще непонятнее, зачем зеркальце и прочие блестящие мелочи, но раз надо, то пусть. Сушеной травой всю эту инсталляцию посыпать.

Теперь – защитный круг, ножом на земле прочертить и тоже травы в него – в списке, между прочим, семнадцать наименований было, все городские аптеки обойти пришлось. Встать поближе друг к другу. Вроде и не впервой таким заниматься, а нервишки-то щекочет.

Только водяных не бывает, сказки все это. И болотных духов не бывает тоже. И чтоб доказать это, совсем не обязательно пилить в глухомань, да еще ночью, да еще на болото – дед, если узнает, всыплет обоим.

Степа облизал пересохшие губы и подался вперед.

– Батюшка Водяной, – проговорил он хрипло, – хозяин над всей водой. Явись передо мной…

Слова в заклинании тоже дурацкие, кто только придумывал эти примитивные рифмы. Хорошо, что стишок короткий и закончился быстро, теперь улыбнуться в камеру и ждать, считать про себя – если дойдет до шестидесяти, облом, никаких духов, можно собирать аппаратуру и валить домой.

Двенадцать. Тринадцать. Туман зеленоватый, будто подсвеченный изнутри цветным прожектором, а хребет спящего чудовища – неподвижный. Водяной не хотел идти в гости к котлете и очагу-свечке.

Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь. Лягушки все так же поют, только тональность будто сбилась. Но это только кажется.

На «тридцать» над туманом поплыли огоньки.

Мелкие, голубоватые, их можно было бы принять за светлячков. Но свободно летали они совсем недолго – очень скоро прямо напротив «домика» с подарками возникло целое скопление медленно вращающихся огоньков. Степа успел сравнить феномен со спиральной галактикой, а потом критическое мышление вырубилось с хлопком – нет, это сдохла одна из трех ламп, но мать вашу, что происходит-то?!

Фил высказался вслух и матом. Лежащее на земле зеркальце отразило свет, превратившись в небольшой фонарик. Внезапно пахнуло чем-то совсем неуместным на болоте – это был запах метро. Даже показалось, что где-то позади раздался гул приближающегося поезда.

Сияющая бело-голубая воронка разрослась до размеров двери, туман внутри нее стал прозрачным, словно окно, а за ним проступили контуры чего-то, на что Степино воображение с ходу не смогло подобрать ассоциаций. Гигантские мухоморы? Город будущего? Инопланетные захватчики? Силуэты колыхались, наслаивались друг на друга, а один, тонкий, темный, почти человекообразный, но с ореолом щупалец вокруг головы, вдруг начал приближаться, становиться ярче, четче, вот сейчас…

О том, что надо падать и быстро, Степа не успел даже подумать – включились неведомые рефлексы и тело все сделало само. Мгновением позже сверху рухнул Фил, придавил немалым весом так, что не вздохнуть. Еще одна лампа скрежетнула, звякнула и погасла. Тут же упал штатив, Степа дернулся, пытаясь приподняться и оценить ущерб – чертовы лампы, неужели опять новые покупать?!

А из светящегося окна на него смотрело нечто, более всего похожее на комок из тьмы и щупалец.

Степа все-таки сумел вздохнуть и едва не подавился воздухом, когда тьма дернулась навстречу, пронеслась над головой, обдала запахом гнили и мяты, рванула сквозь туман в лес. Фил откатился в сторону – по бешеному взгляду напарника Степа понял, что видели они одно и то же.

– На хрен все это, валим!

Возражений не было. Степа вскочил, пинком разметал остатки домика – как именно нужно правильно завершать ритуал, чертова провокаторша не объяснила, чтоб ей икалось, но интуиция сработала верно – окно со свистом принялось уменьшаться. Рядом Фил пытался быстро запихнуть в рюкзак выжившую аппаратуру – Степе показалось, что у него дрожат руки, но в темноте было видно так себе, да и собственные пальцы слушались плохо. Теперь не забыть шест, фонарь на берегу горит, тропа прямая, а на обратном пути и крюк можно не делать…

А потом над болотом взлетел крик, женский, гулкий, исполненный ненависти – и это стало последней каплей.

Степа заорал – и рванул к берегу, не разбирая дороги.

Часть сознания отмечала, что напарник бежит следом и, кажется, тоже орет, и это хорошо, что орет – значит, живой, а плохо то, что дед точно всыплет, вот не поленится лично крапивы нарвать и отлупить, и это почему-то было страшнее, чем омуты и даже вырвавшийся из иного мира черный монстр.

Воображаемые враги злорадно хихикали в обнимку с нейросеткой.

Глава 2. Дикое, но симпатичное привидение с драмой

Альберт Алексеевич Каронин предпочитал принимать Череповец небольшими дозами и только по ночам. Нет, город и днем был сносным – в меру зелени, в меру панелек и, главное, прохожих. Только канареечно-желтый химический завод иногда ласково обволакивал улицы охрянно-рыжим, кислопахнущим дымом.

А по ночам город сбрасывал краски. И все улочки становились темными, кошки серыми, а химический туман над рекой Шексной превращался в синюю мглу. Каронин за долгие годы успел устать от красок. Пожалуй, теперь все города ему больше нравились по ночам.

Он еще немного постоял, разглядывая реку и светящийся Октябрьский мост сквозь белые квадраты окон бельведера усадьбы Гальских. И спустился в синий полумрак старого дома.

Днем усадьба была небесно-голубой. Сейчас – темно-серой. Каронин потребовал выключить всю иллюминацию. Он и его картины нуждались в отдыхе. Нуждались в темноте.

Полированные перила ласково погладили ладонь. Старая лестница отзывалась на шаги тихим поскрипыванием – будто мурлыкала благодарная кошка. Еще бы. После того, что он сделал, дом всегда будет ему благодарен. Будет ждать его, льнуть и утешать. Для него ковры всегда будут пушистыми, окна – прозрачными, а ветер с улицы – свежим. Даже если над городом опять повиснет химический туман.

Многие дома были благодарны Каронину. В России, Сербии, Польше. Музейный зал в Марселе, неоновый подвальчик в Лондоне, несколько белоснежных залов-коридоров в Бостоне. Все они его ждали, белили стены, приглушали огни, чтобы у него не уставали глаза, готовы были обнимать его диванами и креслами, заманивать в его сны светлые видения, если он оставался ночевать рядом с экспозицией. Каронин вспоминал все эти места с притупленной равнодушием нежностью, как случайно прирученных когда-то зверей.

Ни одно из тех мест не могло дать ему того, что он искал. И усадьба Гальских тоже не могла.

Он погладил замочную скважину кабинета на первом этаже, и запертая дверь бесшумно открылась.

Каронин сел на зеленый диван. Прямо напротив дивана стояла одна из его картин – «Человек в красном зажигает спички». Он вырезал лист гофрированного железа из забора где-то на питерской промзоне и с помощью полимерной глины, золотых диодов, обрезков вельвета, молодых сосновых веточек и почти килограмма масляной краски заставил хитро улыбающегося поджигателя выглянуть из металла. Сейчас улыбка у Человека в красном выходила сочувственная. У Каронина снова не получилось. Он, усмехнувшись, легонько щелкнул его по кривому сосновому носу, зажигая золотые искры в его глазах и на головках масляных спичек.

Выставка подходила к концу. Скоро она поедет дальше, и будет еще много домов и много дверей, которые ему откроются. И в одном из городов, Каронин это знал, откроется одна, главная.

Единственная дверь, сквозь которую он на самом деле хотел пройти.

Рядом раздался деловитый шорох и позвякивание. Пахнуло домашней выпечкой, пылью и мебельным лаком.

– Грустите, мессир?

– Трепло, – беззлобно усмехнулся Каронин и в отместку не глядя протянул руку и потрепал круглые уши домового. Тот недовольно запыхтел, но не увернулся.

Местный домовой представлялся Климом, хотя на самом деле звали его Беляшиком. Домовым имен не дают, но если кто-то из хозяев дома назовет – имя прилипнет. И надо же было Климу прожить почти две сотни лет в усадьбе, а потом, уже при общежитии, попасться на глаза женщине, которая приняла его за кота! И не отвертишься – в общежитии все хозяева, у всех право голоса есть.

Клим на кота был непохож. Ну разве что светло-серой, с белыми пятнышками шерстью, круглыми желтыми глазами и пушистыми усами. Уши у него не треугольные, лицо человеческое, хоть и в шерсти, да и побольше он будет, чем самый упитанный кот.

– Так чегось вы? – спросил Клим, усаживаясь рядом. Достал откуда-то лукошко с шерстяной пряжей и длинные деревянные спицы. – Весь дом мне промеланхолили. От вас, художников и колдунов, вечно тоска одна. Герань в кабинетах вянет, паркет тускнеет и занавески мнутся.

– Все в порядке. Я прощаюсь с домом и дверями, которые так и не открылись.

– Ну и чего вы туда ломитесь? – неодобрительно щелкнул спицами Клим.

Клим, как и положено домовому, был хозяйственным и носил на себе множество полезных вещей. Но Каронин никогда не мог разгадать, в чем заключалась их полезность.

У Клима были: джинсовая жилетка со множеством бездонных кармашков, из которых могло высыпаться сколько угодно барахла; лихой ковбойский ремень; лапти, которые Клим плел из разноцветных широких проводов; кассетный плеер; рукавички на резинке, висящие на шее; шелковый синий галстук; связанные красной нитью флеш-карты на поясе; медные петушки, стеклянные бусинки и язычки от банок, которые Клим ласково звал «ушками». Оберегами он расшивал жилетку.

Характер у Клима был несносный, но Каронина домашняя нечисть уважала.

– Картины ваши, – проворчал Клим. – Заберете, как уедете?

– Конечно заберу. Оставлю только ту, из которой не получился портал. Где ваша усадьба нарисована.

– Все хотите из своих веток и красок дом на перекрестке построить. Заманить кого-то с той стороны, да в дверь шмыгнуть, – Клим застучал спицами особенно яростно, но ни одной петли не перетянул. – Огоньки им зажигаете, очаги из лампочек. Я-то все знаю, все вижу. Это люди глупые, не видят. Не умеют смотреть за домами... Да и домовые не все умеют…

Каронин закатил глаза. Клим был не единственным домовым в усадьбе. Такое случалось редко, но, в восьмидесятые из усадьбы сделали общежитие и несколько комнат выделили жителям деревень. Тогда и нашлась старушка, которая не захотела оставлять старого домового в избе. Принесла с собой, как положено, на совке.

Каронина по-крестьянски обстоятельный Тимофей побаивался. И точно не позволил бы себе читать ему нотации. Но оба успели утомить своими спорами и жалобами друг на друга.

– Вы это… вот чего… забирайте-ка все картины, ясно? – вдруг сказал Клим. Спицы сухо скрипнули. – Нам не нать. А то вы, мессир, и двери не открываете, и сквозняков напускаете.

– Из моих порталов ничего не выбирается. Может, правда только заблудившийся ветер изредка подует…

– Вот и пускай дует у вас где-нибудь, – отрезал Клим.

– Не дам! – вдруг загудело где-то под диваном. – Не сметь!

Тимофей по-кошачьи запрыгнул на спинку дивана и даже выгнул пушистую рыжую спинку. Он был похож на кота гораздо больше, да еще и носил рыжий, в цвет меха, зипун в любое время года. И обереги у него были обычные – птички, колокольчики, обрывки ленточек да монеты.

Клим с Тимофеем вечно воевали. Клим считал Тимофея бездомным – его избу давно снесли, старушка померла, а ее родственники домового в новую квартиру не позвали. Тимофей считал Клима снобом, жизни не нюхавшим. Еще и дом упустившим – ну кто позволит из избы проходной двор делать? То, что Клим любил человеческие книги и по ночам смотрел телевизор на охранном пункте, Тимофей вовсе считал дикостью. К тому же Тимофею имя дала старушка, Марья Петровна, и он носил его с гордостью. Иногда, забывшись, бормотал, какая хозяйка последняя была умница, как любое дело у нее спорилось, как молоко ему свежее ставила и под конец жизни стала «Тимошенькой» звать, в честь погибшего мужа. Тимофей ее любил, но обижался, что не дала ему умереть, как положено, вместе с собственным домом.

– Не слушайте! – прострекотал он. Глаза горели рыжим огнем. – Нужна картина! Дом засыпает, неприкаянные чахнут! Где силы брать?!

– Кто чахнет! Где чахнет?! – Клим раздраженно замахнулся на Тимофея недовязанным носком. – Силы брать где раньше брали – люди нам молоко ставят, привидений вспоминают. А хочешь на ту сторону сходить – кто тебя держит, иди и гуляй там сколько влезет! А пограничий, порталов этих приоткрытых нам не надо!

– Даже рыба подо льдом задыхается, если полыньи нет!

– А сколько людей в полыньях тонет – ты думаешь?! Нет, тебе лишь бы свою рыбу сберечь!

– Нечего в чужие полыньи соваться!

Каронин тяжело вздохнул и в ту же секунду спор смолк. Домовые, раздраженно засопев, уселись рядом на диван. Через пару минут молчания, яростных переглядываний и щипания друг друга за пушистые бока, домовые что-то для себя решили и каждый занялся своим делом. Тимофей тоже достал лукошко с пряжей. Клим вязал правый носок, и Тимофей – левый. Они долго сидели в полумраке, и Каронин успел задремать под мерное постукивание спиц, когда вдруг почувствовал на себе чужой взгляд.

Он открыл глаза. Домовых рядом не было. Кабинет вдруг выстыл, наполнился зябким холодом и запахами земли и духов «Ландыш серебристый».

Человек в красном подмигнул ему и слегка шевельнул сплетенной из красных шнурков и черной проволоки рукой. Каронин послушно повернул голову туда, куда он указывал.

Напротив окна висела в квадрате лунного света другая картина. Та, которую он написал близ Марселя шесть лет назад. Через четырнадцать лет после того, как дверь, которую он искал, захлопнулась за ним.

Она называлась «Палитра вод у замка Иф» и была выполнена черными материалами. Камень, солома, засушенные цветы, изогнутые носики чайников, ручки чашек, рваные цепочки гнутых медальонов, ракушки и отломанные мачты игрушечных кораблей. Все выкрашено в черный.

Но сейчас картина была испорчена – прямо в небе над замком появилась прозрачная женская рука. Лохмотья окровавленной манжеты свисали прямо на растущий из полотна букет маргариток.

– Не уйдеш-ш-шь, Каронин, – проскрежетало за стеной. – Не брос-с-сиш-шь…

Лужицы призрачной крови, серебрящейся в лунном свете, потекли в нарисованные волны.

Дама в Белом выбиралась из картины медленно. Погружала острые когти в его краски, мучительно выталкивала себя из черноты.

Вторая рука, исполосованная лезвием. Сломанный безымянный палец. Сбившийся начес, перекошенное ненавистью мертвое лицо, навсегда размалеванное потекшей тушью и размазанной помадой.

Тянет руки, будто хочет забрать его. Широко раскрывает в немом крике рот, полный острых, покрытых черным клыков…

– Тоня, – строго сказал ей Каронин. – Ну вы же приличная девушка были, химик-лаборант. Что за представления?

Она обиженно щелкнула клыками и быстро вытерла рот рукавом. Теперь губы у нее были обычными, человеческими.

Тоня вышла из стены, села перед ним на пол, скрестив ноги.

На ней была мешковатая олимпийка и черные брючки. Обувь Тоня не носила принципиально. Потому что перед смертью достала кроссовки, но ни разу не надела. И кроссовок ей до сих пор было жалко.

Каронин, вздохнув, протянул руку и поправил ее начес.

– Все-таки уезжаете? – расстроенно спросила она.

– А что мне теперь здесь делать, – вздохнул он.

– А что вам делать в другом городе?

– Вы же знаете, что. Я ищу путь домой.

Она смешно сморщила призрачный нос-пуговку.

– Вы сколько там не были? Лет пятнадцать?

– Двадцать, – признался Каронин. И бросил тоскливый взгляд на черный замок, нависающий над черным морем.

– А ваша девчонка, которая и не девчонка давно, вас не ждет. Решила, что вы к другой сбежали, выпила, поплакала и другого нашла. Двух детей родила, собачку завела и вышивать бисером научилась. И компот варить. Оставайтесь с нами, а?

Она подвинулась ближе и погладила прохладными ладонями его колени. Как дочка, которая упрашивает отца что-то купить.

– Какая вы мудрая, Тоня, – улыбнулся он. – Как все призраки, кого любовь держит.

– Ну Альбе-е-ерт Алексеевич, – протянула она. – Ну пожалуйста, ну что вам стоит? Погостите хоть, от чего вы все бежите?

Он тепло улыбнулся ей и покачал головой.

Тоня действительно была приличной девушкой. В конце восьмидесятых у Тони здесь была комната от Аммофоса. В этой-то комнате она, после дискотеки, на которой ее бросил жених, и привязала себя навеки к этим стенам.

Легенду о Даме в Белом сочинил в начале девяностых молодой экскурсовод, Федя Соколов. Хотел привлечь внимание к выставке, а еще хотел потихоньку от начальства давать ключи жаждущим романтики в исторических интерьерах. И не только романтики. Тогда-то возмущенная Тоня впервые оскалилась из отражения в зеркале. Только не на Федю Соколова, почему-то, а на пожилую посетительницу музея. Тоня тогда была неопытным призраком. Клим долго ее ругал.

Она не знала, почему ее, умершую в обычной олимпийке, в кирпично-рыжей помаде и с голубыми тенями, густо замазанными блестками с елочного шара, прозвали Дамой в Белом. Это потом она научилась вытаскивать наряды из оставленных сотрудниками и посетителями журналов. Особенно ей нравились тридцатилетней давности свадебные платья из пожелтевшего каталога, забытого в уборной. А на цикличность моды и на то, что теперь снова носили почти ту же одежду, что и в ее время, Тоня обижалась. Ей хотелось футуризма.

Каронину нравилась Тоня. Многие из призраков и теней, привязавшихся к нему в домах, залах и подвалах, ему нравились. Но никто не стоил того, чтобы задержаться. Перестать искать.

– А вы такого видели? – вдруг сменила тему Тоня, ткнув пальцем в картину у двери. – Плавали на таком?

На холсте были выпуклые волны из шерстяной белой и синей пряжи, облака из подсвеченной грозовыми диодами ваты. И нарисованный пароход с крокодильей пастью вместо носа. Он был изображен в прыжке, раскинувшим темные ласты. Иллюминаторы хищно блестели.

– Нет, конечно, я же еще жив, – усмехнулся Каронин.

– А у нас пароходы не кусаются, – многозначительно заметила Тоня.

– У нас тоже не все кусаются.

– Ну что мне сказать, чтобы вы хоть на денек остались?!

За дверью раздались шаги.

Каронин почувствовал укол раздражения, и следом раздался скрип закрывающейся двери. Но она закрыться не успела – Римма поймала ее за мгновение до щелчка.

– Ты опять спишь у картин? – укоризненно спросила она, усаживаясь рядом. Тоню она не видела.

Римма была совсем не похожа на девушку за той, закрывшейся дверью. И не была похожа пятнадцать лет назад, когда они познакомились. У жены Каронина было круглое лицо и большая грудь. Она была полной, носила фланелевые рубашки и удобные ботинки. Читала старое фэнтези в пестрых обложках, в гостиницах включала телевизор или смотрела с планшета ролики про эзотерику и рецепты. Рыбачила везде, где была вода – даже в Марселе умудрилась просидеть несколько часов с удочкой. Носила золотые перстни и дешевые серьги. А ее правую руку от запястья до локтя украшал набитый еще в юности грифон в ворохе осенних листьев.

Грифон оскорблял чувство прекрасного Каронина все эти годы, а Римма мягко, но твердо объясняла ему, что он ни черта не понимает в татуировках.

– Как раз собирался в отель, – соврал Каронин. И сжал ее теплую руку.

Римма все так делала – мягко и категорично. И Каронин сам до сих пор не понимал, почему он бросил пить, начал ходить в спортзал дважды в неделю и даже иногда ездить на рыбалку. Хотя терпеть не мог вставать в четыре утра и испытывал отвращение к насаженной на крючки рыбе.

Римма вздохнула и заглянула в золотые глаза Человека в красном. Она не видела, что его улыбка изменилась. Она принадлежала этому миру, и Каронину вдруг захотелось над ней подшутить.

– Я заговорился с Дамой в Белом, – доверительно прошептал он, наклонившись к ее уху.

– Это кто?

– Местное привидение. Ее видят посетители в зеркалах и окнах. Если последний, кто уходит из музея обернется – увидит, как она стоит на бельведере и машет вслед окровавленным платком.

– И что она говорит? – улыбнулась Римма.

– Мне страшно! – вдруг прохрипела Тоня.

– Что ей страшно, – рассеянно повторил Каронин. – Что?..

– То, что спит в болотах, беспокоится…

Каронин подскочил. Сердце громыхнуло, а щеки похолодели. Неужели?!

Коридоры усадьбы словно сжимались, ступеньки пружинили, подталкивая его, когда он взбегал по лестнице.

– Альберт?!

Неважно. Пусть только это окажется правдой!

Дверь кабинета на втором этаже распахнулась сама. Зажегся свет, но Каронин махнул рукой, и он тут же погас.

В каждом городе, в котором он бывал, Каронин писал картины с местными видами. Вот Тоншаловское болото: пена бурого и зеленого мха, стебли иван-чая и отраженное в воде влажное темное небо – голубое дымчатое зеркальце. Вот усадьба, вот Камерный театр и Октябрьский мост, составленные из проводов, деревянных реек и полимерной глины. На каждой картине – его подпись, в которую вплетен знак расположения. Здесь он почти не действовал, люди просто чувствовали прикосновение потустороннего к его картинам.

Хотя Каронин до сих пор иногда называл про себя «потусторонним» этот мир. И вот сейчас одна из этих картин должна стать дверью.

Он вцепился в черную раму и уставился в нарисованные на зеркале облака. Ему померещилась мелькнувшая тень – будто подо льдом проплыло что-то черное, безликое.

Сердце стучало рвано – три коротких удара и провал. Будто выстукивало по ребрам «SOS».

Недвижны были рейки, пена и провода. В зеркале только его побелевшее лицо и облака.

– Альберт, ну что ты? – Римма подкралась незаметно. Положила руки ему на плечи, потянула к себе. – Завтра вставать рано. Давай в отель?

– Погоди, – попросил он.

Но Каронин уже знал, что случилось. Тоня стояла у окна, виноватая и хмурая. По углам блестели желтые искры глаз домовых.

Думала, он останется, если решит, что портал может наконец-то открыться. Он знал, что призраки людей, души домов и предметов тянутся ко всему изнаночному. Несколько незаметных знаков, нацарапанных там, где не найдут обычные люди, будят и кормят тени. Каронин всегда старался помогать местам, которые могли бы стать для него порталами домой.

И не впервые призраки и дома пытались его удержать. Он не должен был злиться на Тоню, но еще ни разу у призраков не находилось правильных слов. Никому не удавалось сделать ему больно.

– Я очень разочарован, Антонина, – холодно сказал он своему порезанному на квадраты отражению в окне.

– Да я правда…

– Довольно, – махнул он рукой. Обернулся к встревоженной Римме. Взял ее за руку, и они вместе ушли из пристыженно затихшей усадьбы.

А дымчатое зеркало на картине в пустом кабинете мерцало голубым светом, на который то и дело находила черная тень.

Глава 3. С ума поодиночке сходят, а за контентом вместе гоняются

…Вечер. Закат. Деревья – высокие-высокие, и почему-то красные, и трава белая по пояс, а в ней – жемчужинки светящейся росы. Тропа разрезает траву щелью узкой настолько, что собственных ног не видно, и тянется к лесу, и зовет за собой, в сгущающийся между стволами туман, а там, в тумане, что-то темное, мохнатое, и глаза светятся, и ужасно интересно подойти поближе, но кто-то большой, сильный и знакомый за спиной кричит, и хватает поперек туловища, и…

Дверь дедовой комнаты грохнула о стену так, что Степа, едва успевший задремать, снова подскочил. Раскладушка к резким движениям готова не была: жалобно скрипнула, щелкнула, попыталась сложиться и рухнула. Холодная и грязная лужа на полу тут же щедро поделилась обоими качествами с простыней, одеялом и Степиными трусами.

Проснуться вышло отменно быстро, обрывки сна, не успевшего превратиться в привычный кошмар, растаяли, оставив неуютное чувство тревоги – бороться с нею всегда помогало раздражение.

– Мля-я, – сквозь зубы процедил Степа, пытаясь одновременно подняться и потереть ушибленную коленку. – Дед, ну какого… Ну куда?..

Оба вопроса остались без ответа: хозяин дома едва ли не бегом пересек комнату и выскочил наружу, грохнув еще и входной дверью. Степа вяло выругался, освободился от объятий раскладушки, встал, растер лицо ладонями, окончательно разгоняя сон. Красный лес часто снился ему в детстве: то вот такая же тропа, уводящая в чащу, то золотистые огоньки, танцующие над полянкой, то выходящие из теней духи – серые, полупрозрачные, без глаз, но с широкими улыбками. Мохнатое и темное тоже появлялось регулярно, и не всегда тот большой и сильный, кто звал по имени и требовал вернуться, успевал добежать. Но обитатели сна Степу почти не пугали: страшнее было, когда он оказывался в лесу в полном одиночестве и тишине, когда тропа пропадала из-под ног, деревья обступали плотно-плотно, и темнота сгущалась, и хотелось бежать, а ноги не слушались, и он спотыкался, падал, летел…

И просыпался с криком.

Хорошо, что сегодня его разбудили раньше.

Плохо, что кошмар вернулся.

Ну да к лешему его. Есть проблемы поважнее.

– Филь, хорош дрыхнуть.

Степа огляделся, пытаясь вспомнить, где бросил пакет с запасной одеждой. Вчерашняя была в том же состоянии, что и трусы, да еще воняла тухлой водой и тиной так, словно он нырял в клятое болото с головой, а не провалился разок по колено да пару раз упал.

– Я не сплю, – буркнул напарник. Сел, набросил одеяло на плечи, нахохлился, как замерзший воробей, шмыгнул носом, мрачно глянул на дверь. – Там, похоже, случилось что-то.

– Ой, не начинай, а?

Степа сгреб с раскладушки простыню и прихлопнул ею лужу, рассудив, что все равно стирать, а пройти как-то надо. Откуда, спрашивается, взялось столько воды?

– Там тряпка половая за дверью, – неодобрительно напомнил Фил. – И я не начинаю, я продолжаю. Надо кому-то рассказать, вдруг та штука опасна.

Степа закатил глаза, отодвинул в сторону рюкзак и сунул нос в шкаф. Ага, вот и сухие шмотки.

– Ну давай, – предложил он, стягивая трусы и швыряя их на пол к простыне. – Звони в Ночной дозор. Или куда там, в Министерство магии.

Одежду для поездки собирала бабушка, в пакете нашлось и белье в ассортименте, и носки на выбор. А вот футболки обнаружились только серая, синяя и черная с розовым зайцем. Просил же белую положить!

Фил тоже встал и как был в одеяле подошел к шкафу.

– Я серьезно, – буркнул он. – В полицию надо.

– Только еще за щупальцами местная полиция не гонялась, ага, – раздраженно бросил Степа, натягивая футболку. Розовый заяц ему не особо нравился, даже с красными глазами и надписью «Playboy», но два других варианта были совсем унылы. – Дед рассказывал: старый участковый как белочку поймает, так и шел то чертей арестовывать, то документы у ангелов проверять. И леший ему алкоголик, и русалки проститутки… К ним, кстати, в итоге и полез, в то долбаное болото. И утоп.

Фил сердито засопел и тоже начал одеваться.

– Должны быть люди, – упрямо проговорил он, – которые разбираются. Степ, это ж не глюки были. А если вот то, что мы выпустили, пойдет и сожрет кого-то?

Степа стиснул зубы, затянул шнурок на спортивных штанах и попытался досчитать до десяти, но злость оказалась сильнее.

– Ну давай, звони, – он сгреб со стола первый попавшийся телефон и сунул в руки напарнику. – Номерок знаешь? Один, один, два, диспетчер разберется, кто такими вещами занимается. – Он поймал растерянно-недовольный взгляд, улыбнулся пошире и почти весело добавил: – На что спорим, дурку пришлет?

Фил посопел еще немного, но глаза отвел первым. Крыть было особо нечем. К тому же, собираясь на болота, они перечитали кучу статей и мнений, и в одной из версий ученые действительно пытались свалить всю местную мистику на галлюциногенные свойства болотных газов.

Степе вроде и хотелось безопасненько думать про газы. С другой стороны…

Нет, это не было глюком. Ритуал сработал, и водяной, или кто там был, точно явился. С исполнением желания, конечно, вышла лажа, но если бы показать монстра подписчикам – ух, как бы все впечатлились!

– У нас что-то снялось вчера? Хоть какие-то доказательства?

Фил вздохнул и пошлепал по сырому полу к рюкзаку. По-хорошему вещи надо было разобрать еще вчера, но сил хватило только на то, чтоб залить в себя по кружке горячего чая и с головой влезть под одеяло.

Кстати, с чаем хорошая идея.

Степа отыскал под столом резиновые шлепанцы и вышел на кухню. Отодвинул желтый эмалированный чайник с нарисованной птичкой, отыскал спички, с третьего раза сумел зажечь газ – дома плита была электрическая и включалась щелчком кнопки, а тут музей древностей. Хорошо еще, что не печь растапливать, и холодильник есть, хотя и допотопный, а в холодильнике – пирожки…

В комнате было тихо – и вряд ли по хорошему поводу. Дрон они вчера точно не забрали, а мысль о новой камере вызывала где-то внутри мученический стон – где деньги-то на нее брать?! Но без повода Фил на болота второй раз не потащится, а значит, все к лучшему.

Степа старательно покрутил в голове нерадостные мысли о съемке роликов чисто со смартфонов, настраиваясь на разговор. Вышло хорошо: Фил, сунувшись в кухню и напоровшись на его взгляд, даже отступил обратно в комнату.

– Продолбал? – трагически вопросил Степа, сам не зная, положительный ответ его больше порадует или отрицательный. Эмоций в голос добавлял тот факт, что контейнер с пирожками уже стоял на столе, и даже холодные они пахли так, что рот наполнялся слюной, а желудок требовал немедленно забить на все дела и наконец пожрать.

Фил тяжело вздохнул и все-таки перешагнул порог.

– Запись ритуала есть, – буркнул он, глядя мимо. – Из-за спины, но рассмотреть можно. Потом расфокусировалось все, только светится что-то.

– А дрон?

Фил пожал плечами и полез в полку за кружками и чаем. Степа и сам прекрасно знал, что на таком расстоянии сигнал до их «божьей коровки» не добивал, и чувствовал легкое злорадство. Купили бы нормальный, с мощным аккумулятором, но нет, Фил же правильный, ему надо, чтоб все по закону. Чтоб пиво в кадре не пить, чтоб у всех, кто попал на запись, разрешение взять – и чтоб незарегистрированный частный дрон имел массу не более ста пятидесяти грамм, а летал не выше ста метров.

Степа сел за стол, откусил сразу половину мясного пирожка, чтоб молчать было удобнее, и принялся топить в кружке чайную пирамидку – та уворачивалась от ложки и норовила всплыть. Пауза затягивалась, и Фил, как всегда, не выдержал первым.

– Ну и что ты предлагаешь? – раздраженно спросил он. – Возвращаться на болото?

Степа громко хмыкнул.

– Ты ж монстра боишься, – напомнил он. – А вдруг сожрет? По мне родители плакать будут, дед с бабкой, подписчики. Даже сестра, может, огорчится ненадолго. Это на тебя всем пофиг.

Прием был из запрещенных. Отец Фила служил на подводной лодке и с сыном общался в лучшем случае раз в полгода. Мать давно с ним развелась и с тех упорно пыталась устроить свою личную жизнь – прямо сейчас она с четвертым мужем свалила в Турцию. Но если что и могло вывести Фила из душевного равновесия, то напоминание о семье.

– Не боюсь, – мрачно буркнул он, тыкая пальцем пирожок. – Просто кто-то должен об этом знать. Хоть деду твоему расскажем, он тут давно живет – и не зря ж тебя на болото не пускал!

– Если б я про себя думал, что я дебил, способный ночью пойти на болото, я б себя тоже не пустил, – усмехнулся Степа, прижимая пирамидку ко дну. Все, теперь никуда не денешься… – Филь, ну ты чего ему хочешь рассказать? Думаешь, нам хоть кто-то поверит без доказательств?

Фил закатил глаза, откинулся на спинку стула и некоторое время сверлил взглядом потолок.

– Ну и? Давай, излагай очередной гениальный план.

План был коротким. Вернуться на место проведения ритуала, забрать забытую аппаратуру, отловить дрона, поснимать оставленные следы. Нормальные монстры днем спят, вряд ли это будет опасно. Если на камере сохранилась запись – чудненько, забрать ее, смонтировать супермегавирусный ролик, выложить и радоваться.

– И рассказать сначала, – с нажимом напомнил Фил. – Покажем запись, точно поверят.

Степа в ответ пожал плечами.

– Это если запись есть. А если нет… – Он выдержал театральную паузу, наклонился к другу и громким шепотом объявил: – Мы пойдем ловить монстра!

Фил поперхнулся пирожком.

– Ловить? Ты сдурел?! Сам же сказал, что если тебя сожрут, куча народу огорчится!

– Да и хрен бы с ними, – легкомысленно отмахнулся Степа. – Главное, трансляцию не забыть подключить – представь, какие будут охваты! А какая очередь на рекламу выстроится?!

Напарник долго смотрел ему в глаза.

– Псих, – резюмировал он наконец. – Давай телефон, я согласен на дурку.

– Зато я передумал. Ну, Филь, – Степа вместе с табуреткой подвинулся к напарнику и обхватил его за плечи. – Ну ты прикинь, какая сенсация! А какие шикарные кадры можно сделать, с настоящим-то монстром – да с гениальным оператором! Натуральное кино, блокбастер! И никакой компьютерной графики!

Фил хмыкнул и дернул плечом, высвобождаясь.

– Трепло ты. А если действительно опасно?

– Не трепло, а идеальный ведущий, – поправил Степа. – А опасно – оно везде. Вот мы сейчас тут сидим – а вдруг газ взорвется? Или кирпич на голову… Ладно-ладно, отличник, не фыркай! Воланд с компанией, а? Бабок, способных разлить масло, тут точно навалом!

– Трамваев зато нет, – отмахнулся Фил. – И сам ты Воланд.

– Не, я котик! Большой и пушистый… – Степа скосил глаза вверх, подергал самую длинную прядь и самокритично добавил: – Правда, белый.

– Песец ты, – вздохнул Фил, утыкаясь в кружку. – И почему я тебя вечно слушаю…

– Потому что ты – мой лучший друг! – Степа лучезарно улыбнулся, вскочил, залпом допил свой чай и цапнул еще один пирожок. – Давай дожевывай и понеслись, пока на нашего монстра конкуренты не набежали!

Фил что-то пробурчал ему вслед, но Степа уже не слушал. Новая идея захватила, на сытый желудок черные щупальца уже не казались страшными, да и было-то тех щупалец – в кастрюлю литров на десять сунуть да крышкой прикрыть, было б чего бояться. В окне портала вроде маячил еще кто-то, но оно уже пропало, и проводить сомнительные ритуалы снова Степа не собирался. Во всяком случае, не раньше, чем удастся отловить сбежавшее и выжать из него максимум контента.

Кстати, с внучкой Матвеевны тоже стоило бы поговорить – а если девица и впрямь та самая, взять интервью. Интересно ж, откуда ей известны подробности вызова водяных. А может, и еще что полезное знает?

К тому моменту, когда Фил вернулся в комнату, Степа успел накидать идей в планировщик, сгрести в пакет требующие стирки вещи и даже расправиться с лужей. Ну, почти – с рюкзака продолжало капать. Это было странно: сдохшие лампы, нож, фонари и оставшуюся от ритуала мелочь уже вытащили, внутри воды не было, тогда откуда?

– Левый кармашек, – подсказал Фил.

Степа кивнул, сунул руку в мокрый карман и вытащил…

Зеркальце.

Маленькая круглая штучка типа пудреницы, которую он уволок у сестры, пользуясь ее отсутствием. Строго говоря, зеркал было два: в одной половинке обычное, в другой увеличивающее, а крошечный крючок позволял закрыть «пудреницу» и не бояться, что стекло поцарапается.

Сейчас зеркало было закрыто, а из щели между створок сочилась вода – явно больше, чем если б ее туда специально налили. В горизонтальном положении она едва капала, стоило наклонить – текла тонкой струйкой, как из стакана.

– Прикольно, – оценил Степа. – А если открыть?

– Не смей! – рявкнули из-за спины.

Степа даже обернуться не успел – неслышно подкравшийся дед ударил его ребром ладони по запястью. Зеркальце выскользнуло из пальцев, покатилось по полу, оставляя за собой мокрый след. Врезалось в стену, жалобно звякнуло, шлепнулось.

Вокруг начала образовываться небольшая лужица.

– Дед, ты чего творишь? – возмутился Степа.

Хозяин дома, проигнорировав вопрос, подошел к зеркалу и некоторое время его рассматривал с таким отвращением, словно мадагаскарского таракана увидал.

– Соль несите. Живо, ну!

Степа хмыкнул и сложил руки на груди, намекая, что хотел бы сперва услышать ответ на вопрос, но вежливый Фил старших слушался. Получив требуемое, дед скрутил с солонки крышечку и высыпал все содержимое прямо на зеркало. Лужа вскипела, словно смесь уксуса с содой, зеркало задергалось, но сбежать не успело – дед ловко поймал его носовым платком. Тот мгновенно вымок, но сверху уже ложились плотные витки синей изоленты.

Закончив свою странную деятельность, дед сунул изоленту в карман, зеркало бросил на стол и окинул гостей нехорошим взглядом.

– А ну-ка, голуби сизокрылые, признавайтесь. Где ночью были?

Степа покосился на напарника.

– Говорили ж – в лесу костер жгли.

– Костер, значит, – повторил дед, и прозвучало это как-то очень неуютно. – А чего ж тогда дымом от шмоток не пахнет, а пахнет тиной? Да еще лужи, – он щелкнул по притихшему зеркальцу, – за вами бегают?

Фил выразительно округлил глаза. Степа поморщился – делиться монстром, которого он уже почти считал своим, не хотелось даже с дедом, – и предположил:

– Под дождь попали?

– Да врут они, Михалыч! Давай зелье правды сварю!

Новый голос, высокий и скрипучий, прозвучал так неожиданно, что Степа чуть не подпрыгнул. Фил вытаращился и по-простому ткнул пальцем:

– Это… Это еще что?!

Дед жестко усмехнулся и обернулся.

На пороге комнаты стоял…

Чайник.

Круглый, металлический, блестящий, с тонким изогнутым носиком и…

Глазами?!

Степа сглотнул, помотал головой и присмотрелся внимательнее. Чайник по-птичьи глянул на него одним глазом, принюхался носиком и вдруг выпустил из-под донышка тонкие ножки и побежал прямо на него, дребезжа крышкой, как старый будильник. Выглядело это до того жутко, что ноги не сразу вспомнили, как надо бегать, и попытка шарахнуться в сторону привела в шкаф.

Чайник остановился и скрипуче рассмеялся. Дед хмыкнул, подхватил его за витую ручку и поставил на стол.

– Не «что», а «кто». И вопросы здесь задаю я. Ночью погиб человек, и если окажется, что виноваты вы…

– Виноваты, Михалыч, точно они, – снова вклинился чайник. Он подобрал под себя ножки, но глаза и прочие части условного лица никуда не делись – и мимика у этого лица была вполне выразительная. – Я все слышал – как они про болото болтали, про ритуал какой-то, про монстра. Сами бы не додумались, точно какая-то паскуда из наших с порталами шалит!

Фил за спиной деда одними губами произнес что-то ясно матерное. Степа отлепился от шкафа, потер локоть и, решив пока игнорировать говорящую посуду, мрачно уточнил:

– Кто погиб?

Дед немного помолчал, но признался:

– Петька Федосеев.

– А-а, – протянул Степа, – алкоголик тот. Так сам спьяну небось и влез куда-то, и хрен бы с ним…

Дед оказался рядом в два шага, цапнул его за ухо и выкрутил так, что Степа коротко взвыл.

– Да ты чего, блин?! Совсем поехал?! Пусти!

– Человек погиб, – негромко повторил дед, но от его тона вдруг стало страшно. – Чтоб я в последний раз от тебя слышал «хрен с ним» по такому поводу, щенок сопливый. Где. Вы. Были, мать вашу?! Рассказывайте!

Степа кое-как выкрутился, прижал ладонь к горящему уху и набычился: вот еще с ним в таком тоне не разговаривали! Мерзкое хихиканье чайника резануло по нервам, зеркальце на столе задергалось, словно тоже решило посмеяться. Фил приоткрыл рот и медленно потянулся за смартфоном – привычка снимать все, что хоть немного цепляет внимание, у него закрепилась на уровне условного рефлекса. Но тут дед выразительно кашлянул, и гениальный оператор вздрогнул, отвел взгляд и чуть ли не голову в плечи втянул.

– Егор Михалыч, тут такое дело…

Степа закатил глаза, но напарник уже рассказывал: про запоротое видео, сдохшие лампы и дурацкую инструкцию от незнакомой девчонки – и точно ли девчонки? Дед внимательно слушал, коротко уточнял – каким цветом светилось окно, сразу ли погасло, на что было похоже сбежавшее чудище. Когда Фил замолчал, он коротко, шумно вздохнул, покачал головой, развел руками и постановил:

– Дебилы.

После чего отвернулся, подхватил чайник и зеркало и ушел в свою комнату, хлопнув дверью. Оттуда тут же послышался скрипучий голосок – подлая посуда наверняка докладывала о подслушанном.

Степа сплюнул, выругался, заглянул в пустой рюкзак, покосился на напарника.

– Подумать только, и это меня называют треплом. Чего встал? За камерой мы идем или что?

Фил посопел, покосился на дверь, все-таки сгреб со стола смартфон и, понизив голос, спросил:

– А твой дед что, правда колдун?

Степа в первый момент изумился, но тут же припомнил сказочку, которой давным-давно пугал одноклассников. Хотелось отмахнуться, но учитывая говорящий чайник и разборки с зеркалом, вывод был логичным. Однако придумать достаточно едкий ответ он не успел – дверь снова распахнулась.

– Скорее, охотник на колдунов, – мрачно бросил дед, вешая через плечо черную сумку на широком ремне. – Живо собрались – и на болото, покажете, где были и что делали. По результатам решу, жечь вас на месте или погодить.

С этими словами он направился к выходу. Чайник высунул носик из сумки, хитро сощурился и показал язык. Степа пихнул напарника в бок, но тот уже и сам навел камеру смартфона на дивное явление.

Щелчок. Щелчок. Шелест, с каким программа разворачивала снимки. Дверной проем, краешек кухонного стола, полотенце на крючке, фигура деда – шляпа, темная ветровка, джинсы, резиновые сапоги, черная сумка…

Пустая.

– Живо, я сказал! – рявкнул дед, оборачиваясь. – Нам вас до зимы ждать?!

Чайник издевательски ухмыльнулся и отсалютовал крышечкой.

– Кажется, – негромко проговорил Фил, запихивая телефон в карман, – с контентом у нас проблемы.

Степа подхватил со спинки стула джинсовку и молча кивнул на дверь.

Этот контент еще пожалеет, что с ними связался.

Глава 4. Ружьем, пирогами и добрым словом

Клара бабушку, Нину Матвеевну, будить не хотела. Прижалась к потемневшей стене, разулась и сжала в зубах мокрые шнурки кед. Тихонько пробралась в приоткрытое окно, как в юности, когда сбегала ночью гулять с подругами на речку. Только в этот раз ее одежда пахла не костром, духами и сигаретами, которые курили мальчишки, а болотом. Еще и пришлось тащить в окно чемодан – а это сделать бесшумно было почти невозможно. Но она справилась. Повисела в дурацкой позе, перегнувшись через подоконник, пошуршала зарослями мокрой ирги, зачем-то высаженной прямо под окнами, и вьюнком, что тянулся по стенам. И затащила. Хорошо, что никто не видел.

Свет она не стала включать. Ей ведь надо незаметно пробраться. Если повезет – отоспится до утра, и еще до рассвета отправится в город. Хоть бы волосы успели высохнуть.

Обидно было почти до слез. Не от того, что одежда болотом пахла, конечно, а потому что пришлось долго блуждать в темноте под дождем, тащить огромный чемодан, и все совсем не так получилось, как она себе представляла. Она почему-то думала, что Карл встретит, обнимет, чемодан этот дурацкий заберет, и все сразу станет хорошо.

Конечно, Клара понимала, что все хорошо сразу не становится даже в сказках. Но хотелось, чтобы получилось как в особенной сказке. Которая закончилась хорошо, толком не начавшись.

В сказке, где один прекрасный принц – ну и пусть это молодой раздолбай с бритыми висками и в рваном полосатом свитере – потерялся. А потом сразу нашелся. И свадьба, для которой платье уже в шкафу висело, сразу случилась. А между «нашелся» и «свадьбой» прекрасный принц с бритыми висками мог бы сумки ее донести. Если сказка совсем уж волшебная, то у него мог еще найтись зонтик, горячий пирожок и стаканчик кофе. Есть хотелось ужасно.

Она шмыгнула носом, обняла чемодан, чтобы не тащить по скрипучим половицам. И только сейчас поняла, что в доме слишком тихо – только часы тикают на кухне, да капли с одежды и волос падают на половицы.

В этот же момент Клара почувствовала, как на затылке приподнимаются волоски. Вдоль позвоночника прокатился электрический разряд. И ей стало очень страшно – так страшно, как бывает только тем, кому между лопаток смотрит дуло ружья.

У Клары был плохой день. Отвратительный просто, и заканчивался он плохо.

– А ну стой, – раздался ледяной голос из темноты коридора. – Положи, что держишь, и медленно повернись.

Она осторожно обернулась. В тесном мраке коридорчика, между заставленным стеллажом и заваленным куртками сундуком, стояла высокая седая женщина в ужасающей ночной рубашке в синюю розочку. Ружье в ее руках не дрожало, и теперь было нацелено Кларе прямо в лоб.

Хуже всего, что очков на женщине не было. Очень, очень плохой день.

– Бабуль, ты чего, – хрипло прошептала Клара. Откашлялась, и уже увереннее сказала: – Это я! Я!

Нина Матвеевна пожевала сухими губами, будто не узнавала ее. Клара на всякий случай покрепче обхватила чемодан и приподняла его повыше, как будто собиралась прятаться за ним от пули.

– Ну ты даешь, – проворчала Нина Матвеевна, опуская ружье. – Я думала, воры в дом влезли! Вот знаешь же, что на звук стреляю, как дед твой научил!.. А позвонить?! А хотя бы через дверь зайти?!

– Да я будить не хотела!..

– Будить она не хотела! Вот хватит меня инфаркт – тогда и не добудитесь!

Клара с облегчением вздохнула и медленно поставила чемодан на пол. На окне колыхался тюль, потусторонне-белый.

И вдруг поняла, что по щеке ползет горячая, злая слеза. Клара торопливо вытерла ее рукавом. Еще чего не хватало! Просто она очень устала. Просто ей хотелось помыться, выпить чаю со смородиновым листом и лечь спать.

К счастью, бабушка уже скрылась в полутьме, ворча и шаркая по половицам. В ее спальне зажегся свет, раздался стук дверцы шкафа, шорох, глухой стук приклада о пол, снова шарканье…

Клара оглядела коридор, проскользнула в ближайшую комнату и зажгла торшер. Спальня была крошечной – тахта, комод и потемневшее ореховое бюро у окна. За стеклом снова гремело и сверкало, но в комнате было уютно и тепло.

На стенах были развешены ее фотографии в разноцветных рамках. Вот она на утреннике в детском саду – костюм лисички с рыжей мишурой. Вот на кухне, перемазанная смородиновым вареньем, вот на пляже, держит в сомкнутых ладонях мертвую медузу. Вот недавняя – она в болотных сапогах и камуфляжном костюме морщит нос и пытается отвернуться от объектива.

Ее спальня.

– На поезд, что ли, опоздала?

– Ага, – рассеянно отозвалась Клара, машинально потирая спину. Казалось, холодный прицел прилип к коже. – Сидела-сидела, а потом…

– Ну и что сидела, знаешь же, что Иваныч один на маршруте… На автобус хоть успела? Эй, да ты чего бледная такая? Обидел кто по дороге?

Клара обернулась. Бабушка стояла, уперев руки в бока. Ружья не было видно, но по лицу читалось, что если ответить «да» – оно тут же появится.

На всякий случай она не стала говорить, что фантазии о том, как мозги по стенам разбрызгиваются, тоже плохо влияют на цвет лица.

– Устала, – пожаловалась Клара. – Я можно чаю и спать? А утром на автобус…

– Зачем? – поинтересовалась бабушка. – Сама вчера говорила, что билетов на поезд на эту неделю больше нет.

– Черт…

– Под иконами хоть не ругайся! Пойдем чай пить. А утром придумаем, как тебя отправить.

– Спасибо…

Бабушка только рукой махнула. Клара закрыла дверь и в темноте торопливо переоделась в найденный в шкафу старый спортивный костюм. Может, все не так уж и плохо складывалось. Даже полотенце нашлось, волосы вытереть.

Она приоткрыла чемодан, схватила лежавший сверху черный футляр и вышла на кухню. Там уже откуда-то взялась бабушка в халате, теплые пирожки и пузатый чайник, из носика которого тянулся пар.

– Здрасте… – пробормотала Клара, оглядывая стол.

– Не нравится чего? – удивилась бабушка.

– А, нет, это я задумалась, – честно ответила Клара. Опустилась на табуретку и тут же поджала под себя ногу.

– Варикоз будет, – пугнула бабушка. – Будешь потом как я…

– По огороду с утра до обеда скакать, а с обеда до вечера – по лесу? – улыбнулась Клара. – А по ночам во внучек ружьями тыкать…

– Я не во внучку тыкала, а в пятно говорящее, которое в темноте чего-то умыкнуть пыталось, – виновато пробормотала она.

– Да что тут умыкать…

– Будто нечего!

Клара на всякий случай огляделась. Вот плита была новая, беленькая. Представила, как кто-то пытается спереть газовую плиту и убежать с ней в лес. И нервно хихикнула. Но тут же наткнулась на осуждающий взгляд бабушки, уже надевшей огромные очки, и поспешила заткнуть свой болтливый рот пирожком. С щавелем и сахаром. И лимонной корочкой.

Все-таки деревенская кухня – странная штука.

– А вот эти пирожки с чем?

– С черемухой. Вместе же пекли.

Пирожки с черемухой. Клара вспомнила том ям в азиатском бистро на первом этаже у нее дома и затосковала.

Хотя чем суп из креветочных панцирей и листьев лайма был лучше пирожков с черемухой? Нужно ко всему относиться философски. А черемуха вполне ничего оказалась, сладенькая.

– А это что у тебя? – спросила бабушка, кивая на футляр, который Клара положила на колени. Из-под стола на него неодобрительно поглядывал толстый полосатый кот, который явно считал, что футляр слишком удобно устроился на его, кота, законном месте.

– А, это… так, подарок, – ответила она сквозь пирожок.

– От кого?

– От одного… от друга, – вздохнула Клара.

В чае – смородиновый лист, как она и мечтала. И липовый мед. Сразу в сон потянуло, на накрахмаленные подушки, под тяжелое ватное одеяло на тахте. Но осталось еще одно дело. Можно было его и утром сделать, но Клара не хотела тянуть. И так много времени потеряла.

Она помогла бабушке убрать со стола, застегнула растянутую олимпийку и вышла во двор. Гроза кончилась. В небе сквозь дымку светили холодные летние звезды.

Клара села на мокрую колоду, из которой торчал здоровенный колун. Кот вышел за ней, но с крыльца не пошел – сыро.

Она подошла, почесала его между рваными ушами и вдоль всех полосок на боках, а потом вернулась к колоде, открыла футляр. Быстро собрала серебристый кларнет, прикрутила к нему черный мундштук.

Это был его кларнет. Карла. Он на нем играл, касался губами этого мундштука. Поэтому она его и украла. И еще потому что ни один Карл на свете не заводит кларнет, чтобы долгие годы на нем играть. Он заводит его для Клары, которая однажды его украдет.

Пускай он ее не встретил. Не обнял, не забрал чемодан, не отвел куда-нибудь в хорошее и спокойное место, где они смогли бы поговорить. Пускай она на кларнете играла плохо, потому что только начала учиться.

Клара закрыла глаза и прикоснулась губами к мундштуку. Ради утробно мурчащего кота у нее на тапочках она выбрала «Соло Кошки» из «Пети и волка».

Не так важно, что играть. Важно, что она играет на его кларнете. Клара верила, что это принесет ей удачу.

***

При дневном свете да под тучами болото потеряло половину тревожного очарования – просто кочки, просто темная вода, просто деревья. На островок, где ночью проводили ритуал, дед их с ходу не пустил, велел ждать на опушке леса. Фил молча снимал крупным планом всякую ерунду, которая красиво смотрится в роликах: божью коровку на коре, капли на листьях папоротника, сминающийся под подошвой сапога мох. Степа поглядывал на него с легкой завистью – вот же, человек делом занят! Сам он стоял, прислонившись спиной и затылком к самой ровной сосне, и очень хотел сесть, а то и лечь. От недосыпа и нервяка ныли виски, а в голову настырно лезла отборная чушь, причем рифмованная.

– Мимо нашего болота я без шуток не хожу, – проговорил Степа, когда Фил угомонился и встал рядом. – Сам контента наснимаю, сам как конь с него поржу… У нас от головы ничего нет?

– Топор, – предсказуемо отозвался напарник, не отрываясь от экрана. – Вон, в траве лежит.

Степа скривился, прихлопнул на щеке комара, шмыгнул носом. Топор к его частушке подходил идеально – если встать с ним перед камерой на фоне болота, скорчить рожу подебильнее, прочесть с выражением, а в конце еще зловеще похохотать…

Но было лень.

– Из-за леса, из-за гор, – пробормотал он, – притащили в лес топор. Не кололи, не рубили, а в болоте утопили.

– И по шее получили, – подхватил Фил. Вздохнул и нехотя добавил: – Дрон, походу, тоже того, утоп. Сигнала совсем нет.

Память дрона почтили минутой молчания. Оставалась призрачная надежда, что основная камера цела, просто в темноте да с перепугу про нее забыли. Ух, если б на нее удалось записать монстра!..

Вот только опыт с чайником демонстрировал, что даже если запись велась – далеко не факт, что на ней и впрямь сохранилось что-то потустороннее.

Обидно, блин. Хоть в самом деле нейросеткой рисуй. Но нет, они же гордо повторяли от поста к посту, что ролики снимают самостоятельно, используя только естественный интеллект. Да, это было медленнее, но сейчас, когда клепать видео с помощью программ мог каждый первый, натуральное и живое стремительно возвращалось в моду. Степа даже как-то слышал беседу сестры с подружками: девицы с восхищением обсуждали популярную блогершу, которая решила отказаться от декоративной косметики, фильтров и нейромасок при съемке и каждый ролик начинала с демонстративного умывания. Степа видел парочку – то, что обтягивала мокрая после умывания майка, вызывало своими объемами подозрения в подлоге, но смотреть было приятно.

Наконец, дед позволил им подойти. Степа первым делом нашел взглядом камеру – убегая, они опрокинули штатив, и теперь ценное оборудование лежало на моховой кочке, едва-едва не в воде. Он шагнул было вперед, но резкий окрик заставил притормозить и глянуть под ноги.

Оставшиеся от «домика» для водяного прутики валялись чуть в стороне вместе с рюмкой, все следы пролившейся настойки уничтожил дождь, а от пирожка даже крошек не осталось – не то тоже смыло, не то постарались лесные обитатели. Свечка откатилась подальше, на нее в темноте кто-то наступил, и застывший воск белел в траве кривоватой кляксой. Пятачок ровной земли, расчищенный под ритуал, уже слегка подсох – и кто-то использовал его для своих целей.

Или что-то.

– Ваша инсталляция? – спросил дед, кивая на осколки разбитой лампы.

Степа молча покачал головой, обернулся на Фила, но тот уже навел камеру смартфона на неровную спираль, выложенную битым стеклом. Лампа «при жизни» была тонкой белой трубкой, ее осколки должны были соответствующе изгибаться. Но все они были прямыми и тонкими и не лежали на земле – воткнулись в нее под острым углом, указывая кончиками в направлении, куда рванул давешний монстр.

– Красивое, – пробормотал Степа, присаживаясь на корточки. Трогать стекло руками отчего-то не хотелось, он потыкал ближайший осколок прутиком, но тот не шелохнулся. – Крепко воткнулся.

Он потер щеки свободной рукой, чтоб согнать с лица наверняка унылое выражение и вручную установить фирменную улыбку, потом щелкнул пальцами, привлекая внимание напарника, и начал было говорить – мол, здрасте, дорогие подписчики, вот смотрите, какая фигня обнаружилась. Но дед шлепнул Фила по руке, вынуждая опустить камеру.

– Нечего цирк устраивать, – бросил он. – Чтоб вы знали, у Петьки на теле вот такая же спираль. И то, что ваши тушки вот сейчас тут не лежат, не иначе как чудо.

– Эм… В смысле? – Степа задрал голову, сощурился против света, ловя взгляд деда. – Ты знаешь, что это за хрень такая?

Тот мрачно вздохнул и отвернулся, зато стоящий на камушке чайник сердито шмыгнул носиком.

– Знает, – буркнул он. – И я знаю. Не знаю только, стоит ли вам, придуркам малолетним, рассказывать, растреплете ведь, кому не надо. Михалыч, может, ну их? Зелье забвения в чай и пусть валят по домам.

– Слышь, ты, посуда! – возмутился Степа. – Крышечку прикрой, пока тебя на опыты не сдали!

Чайник скрипуче рассмеялся.

– Ну-ну, давай, жалуйся, что тебя обидел говорящий чайник. – Он высунул тонкий длинный язык, потом издевательски захихикал и передразнил: – Номерок знаешь? Один, один, два, диспетчер разберется…

Ужасно захотелось отвесить нахальной посудине пинка, аж нога зачесалась, но едва Степа вскочил, как на плечо легла тяжелая ладонь деда.

– Тихо. И ты, – он косо глянул на чайник, – уймись. Они дел натворили, им и убирать за собой. Сам понимаешь, вдвоем мы эту тварь не поймаем.

Чайник отчетливо вздохнул, выпустив из носика облачко пара.

– Михалыч, они нам не помощники. Опыта никакого, зато дури выше крышечки. И это, – он кивнул на Степу, – уже не маленькая деточка, которую можно взять на ручки и закрыть собой. Хочешь, чтоб все повторилось?

Дед медленно покачал головой. Степа поморщился – ладонь на плече попыталась сжаться в кулак, а сил-то у старика еще ого-го…

– Что повторилось? Дед, ну чего ты молчишь, как неродной! Начал – договаривай!

Он выразительно глянул на напарника, и тот неуверенно проговорил:

– Егор Михайлович, вы правда, не молчите так. Вон это со щупальцами… Нас убить могло? А если вернется?

– Не вернется, – опередил деда чайник. Повел носиком, невероятным образом развернулся на месте, принюхался. – Вон туда ушел и еще удаляется. Не очень быстро, но… Михалыч, хорош телиться. Решать тебе, конечно, но еще немного, и я его чуять перестану. Ехать надо.

Степа переглянулся с Филом, тот нехотя кивнул. Ясно было немногое: во-первых, дед точно знал, что за монстр выскочил ночью из болота, во-вторых, чайник, чем бы он ни был, мог монстра найти. Значит, что? Значит, надо притвориться очень хорошим и послушным внуком, чтоб дедушка поверил и согласился взять с собой – как в детстве, когда напрашивался на ночную рыбалку.

И какой репортаж о погоне за потусторонней тварью можно снять!

– Дед Егор, – вкрадчиво проговорил он. – Не надо нам зелья в чай, мы хорошие. Мы будем помогать, честно-честно! И снимать будем только то, что разрешишь, и посуду мыть, и картошку чистить, и огород тебе перекопаем, если надо… Возьми с собой, а? Ну возьми-и!

Он сложил руки перед собой и старательно похлопал глазами. Фил кашлянул в кулак, борясь со смешком, дед неодобрительно покачал головой.

– Хорош кривляться, – бросил он с досадой. Огляделся. Вздохнул. Решился. – Ладно, пошли обратно. Толку с зелья не будет – не дай бог, забудете, что ритуал уже провели, и полезете заново, тайком, а мне делать больше нечего, как по болотам вас ловить. Но слушаться станете, и молчать тоже, ясно вам?

Чайник сделал движение, словно пытался пожать отсутствующими плечами, но возражать не стал. Фил молча закивал, и Степа мысленно поморщился – вот рохля, чуть командирским голосом на него прикрикнут, сразу слушаться. Сам он, конечно, обещание дал, но он и в детстве много чего обещал, и это ничуть не мешало лезть без разрешения в холодную воду или забираться подальше в лес, стоило старшим отвернуться. И дед это прекрасно знал, а значит, сам давал добро на то, чтобы не так уж строго следовать его указаниям – потом еще и перед матерью выгораживал, мол, мужик растет, всю жизнь у юбки не удержишь.

А мужик вырос уже, и сам должен принимать решения, вот.

Воспоминания о детстве снова подбросили образ Красного леса, и Степа поежился. Мама боялась этих снов еще больше, чем он сам – и за него боялась тоже. Ее страх жил со Степой рядом, обволакивал душным облаком из «нельзя», «не трогай», «не ходи», «я же нервничаю!», «ну почему Алина ведет себя хорошо, а ты вечно как не знаю кто?!» Ответа на последний вопрос Степа не знал, от опеки отбрыкивался всеми силами и раздражался на сестру, которую, как ему казалось, любили больше – а еще не таскали по дурацким врачам и не заставляли пить дурацкие таблетки, потому что дурацкие сны ей тоже не снились.

Впрочем, некоторую часть материнского беспокойства сестричка все-таки оттянула на себя – и за это Степа был ей благодарен. Немножко.

Но страхи, таблетки и врачи давно остались в прошлом. А в настоящем имелся убежавший монстр и необходимость заработать денег на новый дрон, и если уж ради этого придется пообещать быть хорошим мальчиком – ну что ж, значит, пообещаем.

Дед, кажется, не слишком-то ему поверил, но приняв решение, больше не сомневался. Чайник вернулся в сумку, камера в рюкзак, топор – в петлю на дедовом ремне. Записывать рассказ на диктофон дед строго запретил, велев просто молча слушать – и послушать было что.

Двадцать лет назад портал, похожий на тот, что они открывали ночью, появился в городе. Следов ритуала не нашли, видимо, инициатором был кто-то из другого мира – дед назвал его Изнанкой, и чайник, хотя и фыркнул, не возразил. Но точно так же в реальность вырвалось черное бесформенное нечто, вломилось в подвернувшуюся витрину аптеки…

– Я видел, как он это делает, – мрачно говорил дед, не глядя по сторонам. Шагал он быстро, Степа успел запыхаться и только поэтому не задавал вопросов. – Черная клякса прижалась к стеклу, почти впиталась – а потом бросилась на отражение. И сожрала. – Он сглотнул и сжал кулаки. – Когда эта дрянь отклеилась, стекло взорвалось. Вот только что человек стоял, даже обернуться не успел – и вот уже лежит на асфальте со стеклом в спине. И осколки – вот такой же спиралью, – он кивнул назад.

Подробнее о погибшем дед рассказывать не стал, упомянул лишь, что вместе работали. Сам он, как потом понял, уцелел потому, что чудище разбило стекло, а второго рядом не случилось. Его отражение осталось в живых, но…

– Погоди, не понял, – кое-как выдохнул Степа. Дед покосился на него и чуть сбавил шаг. – Отражение – в живых? Как так?

Дед пошевелил губами, подбирая слова, и Степа успел переглянуться с Филом. Тот был мрачен и бледноват, но держался, даже дышал ровно. Увы, на то, чтоб ехидно поинтересоваться, этого ли хотел напарник, когда требовал рассказать кому-то о монстре, дыхалки не хватило, а тут дед додумал свою мысль и принялся объяснять.

Другой мир следовало называть не Изнанкой, а Отражением. Чайник, правда, тут же вклинился и поправил, мол, это у вас тут Изнанка, а у нас!.. Но дед его оборвал – дело-то было не в названии, а в сути. Миры едины, как стороны одной монеты, и у каждого обитателя этого мира есть двойник в том: живет, работает, развлекается, строит отношения – и не обязательно так, как «оригинал» отсюда. Он может носить другую прическу, по-другому одеваться, любить другую музыку – что и логично, потому что отражения здешних музыкантов, скорее всего, в музыке ни бум-бум. Но внешне двойники очень похожи, а еще – накрепко связаны через зеркала и отражения.

– Разбить зеркало, в котором ты отражался, не просто так плохая примета, – это объяснял уже чайник, пока дед наскоро паковал нужные для путешествия вещи, а парни распихивали по рюкзакам все, что было выложено накануне. – Связь нарушается, человек на той стороне может, к примеру, заболеть. А болезни и травмы – это не прическа и шмотки, полностью хоть и не зеркалятся, но влияют. Семь лет несчастий – это, конечно, перебор, но обратка прилететь может вполне.

Фил затянул лямки рюкзака и сдвинул брови. Степа догадывался, что он хочет спросить, и уже, в принципе, знал ответ, и от этого знания его слегка мутило. Но напарнику вечно нужно было разложить все по полочкам и проговорить вслух.

– А если, – произнес Фил с некоторой неуверенностью, – двойник умрет, то…

Степа возвел глаза к потолку и подождал.

– Оригинал умрет тоже, – зловещим тоном подтвердил чайник. Он покосился на дверь комнаты, за которой дед чем-то шуршал, и чуть понизил голос: – Михалыча та тварь того… Прикусила легонько. В смысле, не совсем его. Выжить-то выжил, но рожа у него теперь в зеркале – лучше и вправду не смотреть.

Степа оглядел комнату, в который раз отмечая отсутствие отражающих поверхностей.

– И поэтому он теперь боится зеркал, – подытожил он, ощущая легкое разочарование. – Про колдуна было интереснее. И про инопланетян.

Чайник нехорошо сощурился.

– Не нравится мне, мальчик, твое чувство юмора. Мальчика с таким чувством юмора в жизни ждут одни неприятности.

– Раз ждут, – огрызнулся Степа, – надо живей собираться и ехать. Кстати, у чайников вообще не должно быть ни юмора, ни чувств. Ты с чего такой общительный?

Посудина слегка смутилась и глянула на вышедшего из комнаты деда.

– Ну как бы… Остаточная магия портала зарядила окружающие предметы…

– И что, все начали болтать? И никто не заметил?

– Не все, – проворчал дед.

Он захлопнул дверь комнаты, вышел в кухню, огляделся. Привезенные вчера продукты сложили в ящик, чтобы отнести в машину, газ перекрыли, требующие стирки вещи собрали в мешок. По всему выходило, что дед собирался в путь надолго.

– А почему у нас вчера камера болтать не начала? Или рюкзак? – не отвязался Степа.

Чайник звякнул крышкой и отвел взгляд.

– Ну как бы…

– В него вселился дух того парня, что погиб двадцать лет назад на Изнанке, – резко и жестко произнес дед. – Не целиком, обрывками. Личность собралась заново, у них там нормально, что чайники разговаривают и имеют личность. А парень тот, как я понял, был из местных безопасников, следил, чтоб всякие идиоты типа вас границу между мирами не шатали.

– Не уследил? – с долей мстительности поинтересовался Степа. – Видимо, и при жизни был чайником… Ай, блин!

От подзатыльника слегка зазвенело в ушах. Дед демонстративно потряс ладонью, потом погрозил пальцем:

– Не можешь сказать что умное или полезное – так лучше молчи, целее будешь. Пойди ящик в машину отнеси. Или передумал слушаться?

Степа мрачно потер затылок и покачал головой. Не передумал – но чего ж руки сразу распускать! И чего он сказал такого?..

Дед выгнал из гаража потрепанную «газель», темно-синюю с серыми полосами вдоль бортов, велел садиться, а сам отошел к соседу – дать указание насчет урожая и полива. Впереди имелось два пассажирских места, в салоне, сразу за водительским креслом, еще два, плюс длинная не то лавка, не то койка вдоль правого борта. На свободное место прямо на пол загрузили рюкзаки, ящик с продуктами и некоторое количество разных полезных вещей: палатку, спальные мешки, канистры с водой, баллоны с газом и небольшую горелку, резиновые коврики, еще несколько неопознанных тюков и коробок…

Было очень похоже, что дед планировал путешествие давно, и ему не хватало лишь повода.

Подозрительно.

Чайник в большой картонной коробке занял место рядом с водителем, его даже ремнем пристегнули. Фил сел сзади и тут же полез за ноутбуком, Степа устроился рядом, но, поразмыслив, развернулся к коробке. Вредная посудина сперва на контакт не шла, но за двадцать лет чайник намолчался вдоволь, и раз уж решение делиться информацией было принято, особо расспросам не противился.

Вчерашний ритуал, по его словам, никакого водяного не вызывал – чтоб установить связь с сильным духом, парням не хватало ни опыта, ни сил. А вот стать якорем для кого-то, кто стучался с Изнанки, они сумели. И был этот кто-то точно человеком. Выпустил ли он монстра, или тот сам сбежал, было неясно, да и не водилось прежде на Изнанке подобных тварей, потому о повадках чайник рассуждал с большой осторожностью.

– Вам, – говорил он, – сильно повезло, что лампы побились, да еще ваше зеркало лежало под неудобным углом. Было б нормальное чистое отражение – мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– А может, – предположил Степа, покосившись на друга, – он решил, что мы невкусные?

Фил молча вздохнул, не отрывая взгляда от экрана ноутбука, на котором монтировал видео с ритуалом из кадров со смартфона. Запись с камеры посмотреть пока не удалось, экранчик у нее треснул, а в разъем для провода набилась какая-то дрянь. В разговор он не вмешивался, но слушал внимательно, хотя Степа пару раз видел, как напарник украдкой щипает собственное запястье. Сам он тоже нет-нет, да и ловил себя на ощущении абсолютной ненормальности происходящего, но всякий раз встряхивается мысленно и тут же задавал новый вопрос.

– Если б невкусные, и спирали из осколков бы не было, – резонно возразил чайник. – Мне думается, он на зеркало-то бросился, но то ли плохо видел, то ли что… Короче, отражение повредил, но не человека, а болота.

– И потому теперь оттуда вода течет? – сообразил Степа. – Бедный монстрик, хотел Фила за жопу укусить, а укусилась только невкусная лужа…

– За свою жопу переживай, – мрачно отозвался напарник. – А монстрик как раз наелся тем мужиком. И хрен знает, когда снова проголодается – через двадцать лет или завтра.

Увы, ответа на этот вопрос не знали ни чайник, ни вернувшийся дед. Тот вообще к разговорам расположен не был: завел мотор, мельком глянул в окно, сдал задом, разворачиваясь на узком пятачке перед домом…

– Егор Михайлович, – негромко окликнул Фил. – А по дороге вы вот прям так, тоже без зеркал?

Степа запоздало огляделся. Зеркало заднего вида заменял экран, еще один, подключенный к навигатору, обнаружился на панели приборов. Боковых зеркал Степа сперва просто не увидел, но присмотревшись, понял, что они густо замазаны чем-то темным.

– Кто боится, – отрывисто бросил дед, притормаживая, – тот пошел вон из машины.

Желающих не нашлось. Степа ехидно покосился на напарника, потом спохватился:

– Так, а куда мы едем-то?

– В город, – бросил дед. – Но по дороге кое-кого навестим.

– Кого? – озадачился Степа.

Дед жестко усмехнулся.

– Да есть у нас тут одна любительница бродить по болотам. Вот и спросим, чего она там наизучала.

Степа ухмыльнулся и откинулся на спинку сиденья. Что ж, если внучка Матвеевны и загадочная «К» в самом деле одно лицо, ему тоже очень интересно с нею побеседовать.

«Газель» вырулила на дорогу и, дребезжа, покатилась в сторону Череповца.

Глава 5. А я не хочу, не хочу по болотам, а я по любви, по любви хочу

Клара собиралась проснуться до рассвета и потихоньку уйти, но ее не разбудил ни старый будильник, ни зеленый бабушкин петух, ни пятнистая дворняга, дремавшая во дворе. И даже запах сырников просто вписался в сон – Кларе снилось, что они с Карлом ссорятся из-за огромного шарика пломбира, появившегося посреди спальни. Карл ворчал, что она вечно тащит в дом всякую дрянь и запускал пальцы в отросшую челку. Клара обижалась, потому что никакой пломбир она домой не приносила, а Карл ей не верил. А он теребил серебряную серьгу в ухе и говорил ей какие-то глупости.

Что вставать пора.

Нельзя до обеда дрыхнуть.

Она все поезда проспит.

– Да катись ты со своим пломбиром! – просипела она, попытавшись его оттолкнуть.

И открыла глаза.

Бабушка стояла рядом и держала в руках ее подушку. Выглядела недовольной. Бабушка. Подушка выглядела мятой, и на ней осталась пара следов от несмытой вчера туши.

– Доброе утро, – поздоровалась бабушка и коварно дернула на себя край прогретого ватного одеяла. – Пломбира не завезли. Ты в город собираешься?

– Собираюсь, – пробормотала Клара.

Настенные часы в виде огромных наручных показывали одиннадцать утра.

– Ну так вставай, одевайся… А это что у тебя? – вдруг заинтересовалась она, выудив из кучи одежды на полу невесомый вязаный топик.

– Кофточка…

– Ты в таком по улице ходишь?! Всем товаром на витрине?!

– Там товара-то… дефицит, – грустно сказала Клара, потянув за кисточку на топе. – И у меня пиджак сверху…

– Этот?!

Клара скатилась с тахты и забрала у возмущенной бабушки синий кружевной пиджачок. Теперь, когда пломбирный сон растаял, она тоже была возмущена. А в чем ей ходить по такой жаре?! В дедовском бушлате?!

– Чтобы я тебя в этом на улице не видела! Знаешь, чем такие кофточки кончаются?!

– Счастливым браком… – мечтательно вздохнула Клара по пути во двор.

Карлу вот топик очень даже нравился. И пиджачок. А особенно нравилось, когда под пиджачком не было топика.

– Засунут тебя в машину, увезут – будешь знать! – Бабушка, не переставая ворчать, шаркала за ней.

– Вот и хорошо, хоть до города подбросят! – фыркнула Клара.

Нашла во дворе пластиковый рукомойник, оказавшийся пустым. Посмотрела на бочку с дождевой водой. В воде отражалось небо.

Большой зеленый жук, раздраженно загудев, слетел с плавающего в бочке березового листа. Клара, не давая себе времени задуматься, окунула лицо прямо в пахнущие ржавчиной и прелой травой пушистые облака.

***

Завтракали они с бабушкой на веранде. Клара стонала, что нет кофе, бабушка макала в черный чай с молоком баранку и на стоны внимания не обращала.

– Вот что, сегодня Михалыч в город поедет, – сказала она, воспользовавшись перерывом в стенаниях. Стенать Кларе мешал сырник с черничным вареньем. – Он меня раз в неделю в аптеку катает. Я ему вчера забыла сказать, что лекарства мать твоя привезла. Вот и попросим тебя подбросить.

– А Михалыч – это кто? – из вежливости спросила Клара. На самом деле ей было неинтересно – выбирая, что больше заслуживает внимания, сырник или Михалыч, она не колебалась ни секунды.

Особенно вот этот на нее смотрел, с треснувшим бочком. Клара была уверена, что ни у одного Михалыча на свете не было такого аппетитного бочка.

– Сосед наш, – как-то неожиданно мечтательно сказала бабушка. – Следователь бывший. С дедом твоим на охоту ходил… пока с зятем его беда не случилась.

– Ы, – сочувственно промычала Клара сквозь ложку варенья.

Она ждала продолжения истории, но бабушка, помолчав, вдруг сменила тему:

– Ты и в городе в этом, – она нарисовала на себе контур топика, – ходишь?

Клара закатила глаза. Она специально надела поверх белую рубашку. Хотела достать из чемодана вещи поприличнее, но вспомнила, что все разложила по пакетам, из которых пылесосом откачала воздух. Вскрывать их не хотелось.

– У меня разные есть…

– А жених твой где?

Если бы Клара знала, где ее жених. Последний сырник вдруг оказался кислым и сухим.

– Не знаю, – пробурчала она.

– Ты мне тут не говори! Если уж такое носить – надо, чтобы было кому смотреть!

– А я для себя ношу!

– Для себя девки пижамы разноцветные носят, эти… оверсайзы! Между прочим, с начесами, все в тепле!

– Точно, начес! А я-то все утро думаю, чего мне в плюс тридцать не хватает!

Клара бросила в креманку с вареньем мельхиоровую ложечку и собиралась сказать бабушке, что рубашка вообще-то не ее, она ее из дедовского шкафа утащила – потому что если дедовская рубашка чистая, то это уже не старье, а винтаж. Но ее спас раздавшийся за забором автомобильный гудок.

За забором стояла синяя газелька с полосами на боках.

– А вот и Михалыч, – обрадовалась бабушка. – Сходи пока за чемоданом, а я договорюсь!

Клара залпом допила чай и поплелась в комнату. Чемодан с ночи будто стал еще тяжелее. У чемоданов вообще дурная привычка глотать кирпичи, когда хозяева отворачиваются. Иначе Клара этот физический феномен объяснить не могла.

Все вообще в минуту изменилось. Топик вдруг показался и правда слишком прозрачным, чемодан, наверное, синяк на колене набил – а ведь думала, что надо купить с колесиками, так нет же. Этот винтажный, в ротанговой оплетке, с медными замками. Как же она такую красоту с собой не потащит. И волосы у нее наверняка торчат. Клара, избегая зеркала, пригладила их ладонями, а потом вдруг разозлилась на себя – да что это такое! В конце концов, ей предстояло на газельке с пенсионером ехать, а не с парнями знакомиться.

А даже если и с парнями. С одним бы разобраться, у нее от жениха остался кларнет и папка на дне чемодана.

Клара расправила плечи и попыталась выйти непринужденно, как девушки из рекламных роликов. У сарая издевательски загоготали бабушкины гуси. Клара наступила на развязавшийся шнурок и еле успела вцепиться в перила. Настроение у нее окончательно испортилось. Бабушка со своими начесами, дурацкие сны, пропавший Карл, ломкая фальшивая мелодия кларнета под звездным небом и ощущение, что она со своим чертовым чемоданом осталась одна против этого чертова мира – все свилось ядовитой змейкой обиды. И было готово ужалить.

Михалыч, с которым вовсю кокетничала бабушка, насмешливо посмотрел на нее с водительского сиденья и отвернулся.

Ну конечно. Кто же теперь помогает девушкам носить тяжести!

Впрочем, Кларе тут же стало стыдно. Все-таки Михалыч пожилой человек. И может, у него есть уважительная причина не носить ей чемоданы.

Например, у него нет ноги.

Успокоившись, Клара подошла к газельке и даже улыбнулась водителю.

– Здравствуйте, – прощебетала она, изящно опуская чемодан в одуванчики, растущие рядом с коровьей лепешкой. – Бабушка сказала, что вы можете меня довезти?

– Могу-могу, залезай давай, – добродушно проворчал Михалыч, даже не обернувшись. Клара как раз разглядела, что ноги у него на месте. Но решила и это ему простить.

Все-таки он немолодой. И полицейский. И никто ему не помогает, наверняка дети и внуки разъехались давно.

Клара быстро клюнула бабушку в теплую щеку, неловко обняла ее, подняла чемодан и обошла газельку. Открыла дверь и уставилась в полутьму салона.

На лавке сидел полный, трогательно нахмурившийся парнишка с ноутбуком на коленях. Он, что-то ворча под нос про рендер и скотоложцев, мрачно стучал по клавишам.

Второй, светловолосый, с нахальным взглядом, в футболке с зайцем, очаровательно улыбался во фронтальную камеру смартфона.

Клара сделала глубокий вдох. У этих двоих ноги были на месте. Они не были пенсионерами, друзьями ее бабушки и бывшими полицейскими. Их даже внуки не бросали. У них не было буквально ни одной причины не помочь ей донести чемодан, а у нее не было ни одной причины держать язык за зубами.

– И здесь мы, дорогие подписчики… – мурлыкал в камеру блондин.

– Видим бессовестных засранцев! – звонко закончила Клара.

***

Дед по дороге велел с вопросами вперед него не лезть и вообще вести себя естественно. Фил только угукнул: в процессе монтажа он в одном лице воплощал трех японских обезьян, с тем отличием, что не слушал, не видел и не говорил он не только зла, но и вообще ничего, не имевшего отношения к конкретному ролику. Ноутбук за ночь успел зарядиться, а на смартфонах и помимо ритуала набрался материал, из которого при должном умении можно было слепить что-то занятное.

Первую камеру Фил купил в десятом классе – копил деньги, подрабатывая на каникулах то грузчиком, то курьером. Из Степы грузчик был так себе, пришлось использовать максимум обаяния, чтоб несовершеннолетнего взяли в пункт выдачи заказов маркетплейса. Заработанного хватило на оплату онлайн-курса по видеосъемке и монтажу, и траты окупились спустя неделю после завершения учебы: снятый в качестве экзаменационного ролик победил в городском конкурсе.

На призовые деньги купили лампу, монитор побольше и мини-курс по сценарному мастерству.

Потом были репортажи со школьных мероприятий, другие конкурсы, рекламные ролики для кафе, где работал Степин отец, новые курсы: по съемке, сценической речи, продвижению. Самого Степу после школы все-таки впихнули в кулинарный техникум, и он даже успевал учиться – иногда, потому что вести канал о студенческой жизни оказалось интереснее. Однако идти в повара он отказался наотрез, а вместо этого завел еще один канал.

И если на этом канале выложить не просто пересказ городских страшилок, а реального монстра…

Степа вздохнул и глянул в окно, за которым неспешно проплывали дома и сады, потом покосился на экран. Прямо сейчас Фил лепил из отдельных кусочков фото и видео короткий клип об их приезде в поселок. Разрозненные кадры с автобусом, козой, цветочками и ремонтом забора на глазах превращались в единую историю с каким-то даже смыслом – что-то о том, как прекрасен летний день в деревне.

Жаль, дед не разрешил снимать труп. По контрасту смотрелось бы еще лучше.

Степе пока что заняться было нечем. Помочь напарнику он не мог, мешать не хотел, думать, что сказать незнакомой пока девице, не хотел тоже – сперва стоило послушать ее саму. Мысли упорно сворачивали на выскочившего из болота монстра, а любопытство требовало вытянуть из чайника новые подробности об ином мире, однако тот всю недолгую дорогу помалкивал в закрытой коробке – по плану он должен был магическим образом принюхаться к подозреваемой, чтоб определить, не связана ли она с Изнанкой.

Потусторонний мир, елки-иголки. Вот прямо как в кино, с порталами, чудищами и магией! Ну и как в таких условиях вести себя естественно, если по позвоночнику прям под кожей носятся взбесившиеся мурашки, а мотивационный фактор в виде шила в одном месте совершенно не дает сидеть спокойно? Вот разве что протестировать освещение в салоне, насколько удобно будет вести эфир прямо отсюда – черт, батарея-то когда разрядилась?!

Вспомнить, в каком рюкзаке лежит пауэрбанк, он не успел, машина остановилась. Дед хитро посигналил – длинный гудок, два коротких, снова длинный, – распахнул дверь. Степа попытался высунуться из-за спинки водительского кресла, чтоб лучше видеть, но на него тут же шикнули.

– Тихо сидите, сказано же, – из-под крышки коробки сердито блеснули глаза чайника. – Она ж ваши рожи узнает наверняка, если ролики смотрела!

Степа показал чайнику язык, но на место послушно вернулся. Окошко в салоне было совсем небольшим, и калитка из него не просматривалась – только длинный красный забор, за которым зрели вишни. Степа попытался было прижаться к стеклу для лучшего обзора, но зацепил локтем угол ноута, за что был в сердцах назван слонопотамом педальным.

Огрызнуться не вышло – Матвеевна уже подошла к машине, и пришлось слушать болтовню про любимую городскую аптеку, какую-то непроизносимую фигню, которая там на двадцать семь рублей дешевле, чем в поселке, но все равно, зараза, подорожала, и дочку, которая этой фигни на прошлой неделе привезла аж четыре упаковки. Поэтому самой бабульке в город сегодня не нужно, а вот внучку не подбросите ли до автовокзала, а то на поезд не успела вчера, так хоть, может, автобусом?..

Ага-а…

Степа вцепился в телефон, ткнул в значок камеры и попытался сосредоточиться на свете. Нет, пожалуй, если снимать прям здесь, нужна дополнительная лампа.

Телефон сердито мигнул красным значком батареи в правом верхнем углу, и включать запись Степа не стал. Улыбнулся, покрутил головой, подбирая ракурс, заставил себя не глядеть на открывшуюся дверь.

– И здесь мы, дорогие подписчики…

– Видим бессовестных засранцев!

Степа поперхнулся незаконченной фразой и глянул поверх телефона. Девица, вставшая перед дверью, смотрела так, словно он должен был ей не просто денег, а как минимум сундук царского золота со времен прошлой, а то и позапрошлой жизни. И вот теперь она прорвалась сквозь все инкарнации и явилась требовать принадлежащее ей по праву, и чемоданище наверняка для этого приволокла.

Степа за собой никаких долгов не помнил. И вообще видел и девицу, и ее чемодан впервые в жизни, иначе не забыл бы – ни звонкий голос, по выразительности не уступавший болгарке, ни манеру общения. А вот внешность запоминающимися деталями не блистала: девица была невысокая, остроносая, темненькая и коротко стриженная, а кружевная маечка на ее фигуре смотрелась скорее грустно, чем соблазнительно.

– Мадемуазель, – преувеличенно удивленно проговорил Степа, – просветите нас, будьте любезны, чем же мы заслужили сей недостойный эпитет?

Девица сморщила нос, став похожей на сердитого ежика, и пнула чемодан.

– То есть самостоятельно догадаться, что девушке нужна помощь, современные мужчины не способны?

Фил отставил ноут и попытался было встать, но Степа поймал его за плечо и укоризненно покачал головой.

– Ай-яй-яй, мадемуазель. Мы живем в дикое, безумное время, когда мужчины боятся лишний раз взглянуть на девушку, чтобы не получить обвинений в сексизме, а то и домогательствах. А современные девушки даже слова «пожалуйста» не знают. Фил, не ходи к ней, вдруг она, – он понизил голос до громкого шепота, – из этих, на букву «фе»?

Напарник фыркнул, но все-таки полез помогать. Чемодан брякнулся на пол рядом с рюкзаками, девица ойкнула, дернулась к нему, словно там было что-то бьющееся, но на полпути передумала. Огляделась, обнаружила, что свободное кресло только одно, рядом со Степой, а скамейка деревянная и ничем даже не застеленная, демонстративно вздохнула и все же уселась в кресло, да с таким видом, словно делала всем им одолжение. Слова «спасибо» ждать от нее явно не стоило.

Стоило машине тронуться, Фил вновь уткнулся в ноут. Степа покрутил в руках бесполезный телефон, сунул его в карман и покосился на девицу. Та смотрела прямо перед собой и желания знакомиться не выказывала, как и признаков узнавания. Может, плохо его рассмотрела? В салоне темновато…

Дед, конечно, велел сидеть тихо – но это было нужно для того, чтоб не мешать чайнику принюхиваться и не спугнуть подозреваемую, которая могла и не пожелать выходить из дома. А теперь-то куда она денется из запертой машины?

– И как вам, мадемуазель, нравятся местные болота?

Ответом ему был короткий нетерпеливый вздох и раздраженный взгляд из-под ресниц. Кого другого этакая демонстрация нежелания общаться могла бы заставить замолчать, но Степе стало интереснее. Он поставил локоть на колено и подпер щеку кулаком, чтоб заглянуть в лицо собеседнице снизу вверх.

– Не правда ли, очаровательные топи?

Девица поморщилась и буркнула:

– Утопиться сгодится.

Степа в притворном ужасе округлил глаза:

– Ну что вы, мадемуазель! Зачем топиться, когда можно романтически гулять под луной? Вот мы с товарищем вчера ночью ходили…

Он многозначительно умолк, и девица, клюнув на случайную вроде бы оговорку, насмешливо сощурилась:

– Романтически? И впрямь дикое и безумное время.

Взгляды на мгновение встретились. Степа немедленно расчехлил самую обаятельную из своих улыбок и прижал к груди обе ладони в притворном ужасе.

– Ваши подозрения ранят меня в самое сердце! В качестве компенсации вы просто обязаны открыть мне свое имя!

Она нехотя улыбнулась.

– Клара.

Степа удивленно задрал брови, намереваясь сказать что-то насчет редкости и необычности – любую девчонку проще разговорить, если рассмешить и завалить комплиментами. Но тут дед притормозил на светофоре и бросил через плечо:

– А Матвеевна вроде говорила – Нюра.

Сдержать фырканье Степе от неожиданности не удалось, и улыбка девицы увяла.

– Да хоть горшком называйте, – проворчала она и уставилась в окно.

Степа переглянулся с напарником, который, как оказалось, нифига не работал, а прислушивался, и тот еле заметно кивнул.

– Не любишь свое имя? Мне вон тоже хочется некоторым в лоб дать, когда Филей зовут.

Спокойный и доброжелательный тон Фила по контрасту со Степиным буйством эмоций действовал на собеседников положительно в девяти случаях из десяти, но девица оказалась редким исключением.

– Филя, значит, – хмыкнула она. – И его друг – Хрюша.

Очаровывать и выдумывать комплименты резко расхотелось.

– От Нюши слышу, – ласково проговорил Степа, не переставая улыбаться. – Милая розовая свинка, куда симпатичнее, чем клептоманка со специализацией на музыкальных инструментах.

Девица усмехнулась и пару раз демонстративно хлопнула в ладоши.

– Молодец. Скороговорки знаешь, героев мультиков запоминаешь, уровень развития – первый класс начальной школы.

– Могу еще за косички подергать, – с готовностью предложил Степа.

Он еще хотел добавить, что для более серьезных межполовых отношений кому-то не хватает фигуры, но Фил легонько пихнул его ногой.

– Не злись, – примирительно сказал он. – Клара так Клара. Просто любопытно, почему.

– Не по паспорту, – бросила девица и дернула плечом. Полы рубашки от движения поползли в стороны и вниз, открывая гладкую незагорелую кожу. – Хотя паспорт и поменять можно.

– И в интернете так же подписываешься?

Настала очередь Степы пинаться. Клара явно заметила движение, неопределенно хмыкнула и поймала сползающую с плеча рубашку – надевать не стала, придержала, покрутила пуговицу.

– Иногда и подписываюсь. Имя – просто условность для общения, а если молчать, то и разницы никакой. Помолчим?

Фил пожал плечами и снова уткнулся в экран, уходя от возможного конфликта. Степе очень хотелось вывести девицу на эмоции и заставить во всем сознаться, но как начать разговор о ритуале с водяным, не знал. Не в лоб же вопросы задавать…

Дед словно считал его желание высказаться и начал спрашивать сам – про болото, про учебу, про бабку. Клара отвечала неохотно, на самой грани вежливости. Да, ходила на болота. Да, собирала гербарий. Да, легенды знает, нет, не страшно, и еще раз нет – одна не совалась, правила безопасности соблюдает потому что, а в водяных не верит даже ее бабушка, что за ерунда?..

За окном показался въездной знак, извещающий, что машина въехала в Череповец. На встречной полосе показался рейсовый автобус – Тоншалово находилось недалеко от города, всего девять километров по трассе. Степа прикинул, что до автовокзала не так далеко, и стоило бы заранее договориться с чайником об условном знаке: проще было вообще не выпускать Клару из машины, чем потом гоняться за нею по улицам. Мысль эта более подходила маньяку, чем честному блогеру, и Степа даже слегка ей удивился, а потом «газель» вдруг начала притормаживать.

– Гаишники, – проворчал дед через плечо. – Пристегнитесь там, что ли.

Клара закатила глаза, но послушно щелкнула креплением. Степа секунду подумал и просьбу проигнорировал, тем более что у Фила на скамейке ремней не было вообще. Подглядывать можно было в щель между спинкой водительского кресла и дверью, и высовываться он на всякий случай не стал. Но постовой, невысокий, плотный мужчина сильно за сорок, явился с миром.

– Здорово, Михалыч, – проговорил он, протягивая ладонь для пожатия. – Смотри, аккуратнее сегодня, там ночью в теплицы молнией шибануло, стекло аж до дороги долетело. Убрать вроде убрали, но ты лучше по левой полосе, чтоб подальше… Да ты издеваешься, что ли?!

Степа все-таки высунулся. Постовой несколько секунд с неподдельным возмущением разглядывал заляпанное зеркало, потом обернулся к водителю.

– Не, ну это что опять, а?!

– Дождь же шел, Гриша, – невозмутимо отозвался дед. – В деревне грязно, вот стеклышки и запачкались.

– А вся машина при этом чистая? – не поверил постовой. – А ну, стой тут!

С этими словами он сорвался с места, едва ли не бегом добрался до стоявшей на обочине патрульной машины. Очень скоро он вернулся с пачкой влажных салфеток и к Степиному удивлению принялся оттирать левое зеркало, вполголоса и явно для себя ворча о всяких нехороших людях, которые на старости лет совсем крышей поехали. Дед благосклонно внимал.

– Смотри, внук, – изрек он, когда постовой перешел к правому зеркалу. – Смотри и учись! Жизнь надо прожить так, чтоб на старости лет, – он хмыкнул, – гаишники тебя не то что не штрафовали, а еще и машину мыли!

Постовой буркнул что-то явно матерное, но посторонился и махнул рукой. Степа глянул в отмытое зеркало…

И вдруг почувствовал себя неуютно.

Если вчерашний монстр и впрямь жрет отражения, то он бы тоже предпочел грязные зеркала.

…Возле здоровенного тепличного комплекса, вытянувшегося вдоль шоссе, суетились люди. Следовать совету постового Гриши дед не стал, наоборот – прижался к правой обочине, остановился, включил аварийку.

– Пойду, – сказал, – гляну, чего там у них.

Степа тут же вскочил и пихнул Фила в плечо. Разбитое стекло в сочетании с интересом деда жирно намекало на монстра, и вдруг удастся снять что-нибудь этакое? Напарник сперва хотел возмутиться, но спорить при посторонней девице не стал, а та и не подумала покидать салон.

– На кой нам туда? Я почти закончил, а если она ноут сопрет…

– Ага, сопрет, – перебил Степа. – Под майку сунет, а мы и не заметим, что так доска, что этак… вон туда смотри лучше! И снимай, у меня батарея в ноль!

К людям дед не пошел, остановился шагах в десяти от разбитой секции. Да и не нужно было идти дальше, чтоб проверить возникшую догадку. Фил, приглядевшись, присвистнул, молча подвинул Степу, чтоб не загораживал свет, присел на корточки, включил камеру…

Во влажной после ночного дождя земле торчали воткнувшиеся спиралью осколки.

Глава 6. Большой секрет для маленькой компании

Клара решила, что говорить остаток пути ни с кем не станет. Сделала вид, что не слышала разговор про ноут, потом сделала вид, что не заметила, как парни многозначительно переглядываются и рисуют в воздухе спиральки. Конечно, это же так удивительно – стеклышки в землю воткнулись.

Она все-таки высунулась посмотреть, чего они так долго возятся. И ничего достойного внимания не насмотрела.

Клара устало прикрыла глаза. Было жарко. Хотелось снять рубашку, но делать этого при хаме-Степашке она не стала.

– Тебе зачем в деревне столько вещей? – внезапно поинтересовался Фил.

Клара приоткрыла глаз. Хотела ответить колкостью, но потом решила, что скоро они навсегда расстанутся, и будет хорошо, если он ее не будет вспоминать.

– У меня там оборудование, – буркнула она. – Болота изучаю, все такое.

– Реторты с колбами? – оживился Степа. – Типа как у этого, который Франкенштейна сделал?

– Франкенштейна сделали его родители, – поморщилась Клара. – И ты совсем не хочешь знать, откуда мне это известно.

– Книжку прочитала, – пожал плечами рассудительный Фил. – Или фильм смотрела?

– Читала, ага. Не хотела друга твоего пугать, а то еще заподозрит, что так можно делать. Откуда, интересно, он знает слово «реторта». – И тут же, не дав Степе ответить, спросила: – Ты давно в этой деревне?

– Нет, в гости приехал, – ответил Фил.

Она молча кивнула и снова закрыла глаза. Больше Кларе не о чем было его спрашивать. Карла он точно не видел, а остальное значения не имело.

– Вы если ссориться будете – всех троих высажу, – запоздало пригрозил Михалыч.

Так себе угроза вышла – спустя десять минут машина и так остановилась.

– Автовокзал, – сообщил Михалыч. – Показать тебе, где расписание автобусов? Тебе же в Вологду надо?

– Сама найду, спасибо! – улыбнулась Клара. Со взрослыми она предпочитала быть вежливой.

Многозначительно посмотрела на Степу, но он сидел с отсутствующим видом и рассматривал стоящую под ногами коробку. А вот Фил отложил ноутбук и взялся за ручку чемодана.

– Тяжелый, – уважительно присвистнул он. – Ты как его таскаешь-то вообще?

– Неохотно, – вздохнула Клара, выбираясь из «газельки» в пыльный городской зной. Казалось, солнечный свет сгустился у земли и качался над асфальтом. Сейчас главное найти работающий кондиционер и уже под ним решить, что делать дальше.

Автовокзал был небольшим, белым, с полоской зеркальных треугольных стекол. Она заметила, как Степа торопливо отвернулся от окна. Фил тоже избегал на них смотреть, хотя, конечно, это была совершенная глупость. Наверняка это какое-то местное суеверие. Что стекла-то могут сделать?

– А там точно реторт нет? Ну, если уроню…

– Если уронишь – случится большое горе. Можешь без руки остаться.

– Там бомба? – улыбнулся Фил.

– Нет, просто я тебе ее оторву.

Он торопливо поставил чемодан на лавочку у входа. Клара кивнула ему и махнула рукой – уже в спину. Фил ушел, не попрощавшись.

Она совсем не была против.

Отвернулась к вокзалу. На асфальте кто-то нарисовал мелом огромную сову.

Клара зашла в прохладное здание и с облегчением выдохнула – кондиционер работал. А потом облегчение прошло. Все было против нее, даже расписание автобусов. Рейс задерживался.

– Эй! Ты чего тут?!

Она обернулась. С другого края вокзала ей махала девчонка в жутком красном платье с фонариками и в огромных роговых очках. Короткие кудряшки она прижала хипповским ремешком.

– Да я… это… в Вологду уехать пытаюсь, – пробормотала Клара, вцепившись в чемодан.

– Ну и как, получается? В интернете расписание не судьба посмотреть?!

Она подошла, обдав Клару запахом чудовищных креозотово-перечных духов и свежесваренного кофе.

Клара вспомнила ее. Это Женя. Они в детстве подружились, когда их обеих ссылали в Тоншалово. Женя училась на фармацевта, любила романтическое фэнтези и норвежский хоррор, а слушала ужас, который называла «бардовским фонк-хаусом», и подкасты про маньяков, из-за чего жила в вечном балансе между эскапизмом, паранойей и лабрадорьим восторгом от жизни.

– Ты чего на себя нацепила? – с ужасом спросила Клара, оглядывая ее платье.

– Да мы команду художника провожали, – закатила глаза Женя. – Ой, все нервы вытрепал! С этим осторожнее, а это вы куда пакуете, а что это у вас в машине играет, выключите немедленно… Мы его потом в аэропорт везли… Как его только жена терпит, а?

Клара думала, что Женя продолжит, но она будто ждала ответа.

– Да я откуда знаю?!

– А я маме так и сказала – не будет нормальная женщина семь часов на берегу карасей сторожить! Она рыбачка. Мы с ней кофе попили, она все про речки наши спрашивала. Пришлось ей дедушкину фотку сазана показать, он его в «Ашане» поймал и прямо у магазина на траве сфоткал. А муж ее вокруг бегал и вилки со столов собирал, пластиковые, ну нормальный ваще?

Клара, не переставая вежливо улыбаться, перехватила ручку чемодана поудобнее и начала пятиться. Бросила торопливый взгляд на расписание, обнаружила, что ближайший рейс через сорок минут. Бежать было некуда.

– Для картин наверняка собирал. У него картины такие… – Женя торопливо оглянулась, и, не найдя знакомых лиц, продолжила: – Да кошмарные просто! Все из лампочек и мусора! Он как будто кучу собачью может на улице подобрать, запихать туда гирлянду и…

– Это современное искусство, – осадила ее Клара. – Ты платье надела, чтобы с картинами гармонировало?

Воздуха не хватало. От Жени пахло так, будто кто-то везет в метро мешок черного перца, и этот запах становился все более острым и навязчивым.

– Мама заставила. Думает, раз она хранительница музея, то я тоже должна чего-нибудь там хранить и чему-то там соответствовать. А я говорила, меня в этом платье Каронин украдет, потому что он любит все такое уродливое и нелепое. А мама сказала, что и хорошо, пусть меня хоть один мужик украдет. А я не поняла – она чего хочет, чтобы я чего-то там хранила или чтобы меня мужики крали?!

– А давай мороженого поедим? – взмолилась Клара, лишь бы Женя наконец-то замолчала.

До нужного ей автобуса было еще четыре часа. К тому же Клара не была уверена, что ей вообще надо в Вологду – там Карла не было. Скорее всего.

Сейчас Клара надеялась заткнуть Женю порцией пломбира, а потом осторожно ее расспросить. Но и тут все пошло не по плану.

– Да нет, мне к маме надо срочно возвращаться, она с утра что-то опять себе придумала. Беда, говорит, в музее… – Не успела Клара насладиться нахлынувшим облегчением, как Женя продолжила: – В усадьбе, пока все художника провожали, кто-то все зеркала побил, представляешь?

Воздух вдруг сделался холодным и неприятно сухим. Клара растрепала волосы вдруг ставшей липкой рукой.

И белоснежные внутренности белоснежного вокзала смялись и растеклись.

Все углы стали одновременно острыми и тупыми, но не осталось ни одного прямого, исчез верх и низ – их затянуло мерцающей голубоватой пленкой, которая дрожала, растягивалась…

И остро, невыносимо пахла аммиаком.

Клара чувствовала этот запах, который тащил ее в реальность, но чувствовала и кое-что еще – совсем рядом. Восьминогое, жесткое, с человеческим лицом. Оно скользило по голубой пленке, оставляя на ней темные трещины. И принюхивалось.

Она хотела рассмотреть лицо, но не смогла. На миг ей показалось, что лицо ее собственное.

– Скорую, может?.. – озабоченно ворковала Женя.

– Это от жары, – раздраженно ответила незнакомая женщина. – И от духов ваших наверняка. Вы чем думаете, когда такое на себя в жару льете?!

– А это не ваше дело!

– Мое дело, что люди вокруг вас в обморок валятся!

Клара запоздало сообразила, что нужно было притвориться мертвой. Тогда, может, ее оставили бы в покое.

– Ты вызвала такси? – прошептала Клара. – Хочу в музей перед отъездом сходить.

Она чихнула и решилась открыть глаза. Все углы были прямыми. Встревоженная кассирша сидела, вытянув руку с открытым пузырьком нашатыря, будто пыталась отогнать от Клары Женю.

Клара была ей за это очень благодарна.

***

Такси подъехало через восемь минут, и за это время Женя успела спасти Кларе жизнь – пошла в туалет и смыла с шеи и из-под волос слой духов. Теперь от нее пахло мылом с зеленым яблоком. И немного рельсами, но все-таки больше мылом, поэтому поездка не превратилась в пытку.

Чемодан Клара потащила с собой. Она не доверяла местной камере хранения и горько об этом жалела.

Женя сидела на переднем сидении, высунувшись в открытое окно. Ее кудри трепал ветерок, лицо припудривало дорожной пылью, и Кларе казалось, что она вот-вот тявкнет.

Пока подруга отвлеклась, Клара осторожно достала зеркальце, заглянула в него. Повернула к окну, и, поймав взгляд Жени улыбнулась и попыталась пустить на асфальт солнечного зайчика. Но машина тронулась, и зайчик остался в зеркале.

Машина остановилась за усадьбой. Клара выбралась на посыпанную гравием дорожку, а Женя, не то от чувства вины, не то от внезапной солидарности, вцепилась в ее чемодан.

Усадьба Кларе понравилась – голубая, с белыми окошками и колоннами, ничего вычурного. Никаких мраморных статуй и лестниц, вензелей и стрельчатых окон. Недалеко от входа стояла белая расписная карета, рядом с которой паслась каурая лошадка. Увидев Женю, она неторопливо прицокала к ней и шумно фыркнула прямо в лицо.

– Хорошая, – улыбнулась Клара. Опустилась на колени, приоткрыла чемодан и вытащила красное яблоко. – Будешь? Сладкое…

Лошадь была самая правильная – хитроглазая, тонконогая и прожорливая. Пока она хрустела яблоком, Клара успела погладить заплетенную в косички гриву. И поняла, что приехала не зря.

– Пойдем, а то тебя сейчас на все яблоки раскулачат, – позвала Женя. – Зачем тебе вообще в чемодане яблоки?

– Бабушка насовала. Чтобы таскать интереснее было, – рассеянно ответила Клара.

Косички в гриве. Много-много косичек, в каждой цветная ниточка или бусинка. У кого же столько терпения?..

Точно не у лошади. Она попыталась пожевать бахрому на Кларином топе, тут же выплюнула, мотнула головой и потеряла к подругам всякий интерес. Женя в это время уже обходила усадьбу, не забыв прихватить чемодан.

По клумбе у входа скакал огромный лохматый рыжий кот и выл что-то очень нецензурное. Клумба была полна высохших цветов, которые разъяренный кот разбрасывал по дорожкам. Рядом стояла высокая женщина, несмотря на жару одетая в строгое темное платье. Она покачивалась на высоких, до прозрачности тонких шпильках и что-то бормотала, обхватив себя руками.

Клара узнала Женину маму – Таиру Владимировну.

– Видела? – вздохнула Женя. – Вот с утра так. Если бы я тут не торчала целыми днями – решила бы, что тут убили кого-то.

– Зачем ты тут торчишь?.. – рассеянно спросила Клара, наблюдая за котом. Она могла поклясться, что в рыжей шерсти мелькало что-то металлическое, вроде подвесок.

– Билеты продаю. Сдерживаю толпы желающих, чтоб двери не снесли.

Таира Владимировна вдруг опустила руки и подняла лицо. В тонкие морщинки вокруг глаз затекла черная тушь. Будто паутина нарисованная.

– Мама, ты что, плачешь?! – потрясенно выдохнула Женя. – Так расстроилась что этот фрик уехал? Или из-за воды?

– Здравствуй, Анюта, – поздоровалась она, не глядя на дочь. – Рада тебя видеть, хоть у нас сегодня и очень плохой день.

Клара подошла ближе. На темных манжетах хранительницы музея серебрилось что-то полупрозрачное.

– Что это? – прошептала она.

– Ты видишь? Наверное, это из-за Тимофея… погоди, я сейчас разберусь.

Она обернулась к клумбе и строго посмотрела на внезапно притихшего кота.

– Немедленно прекрати истерику! – велела она. – Гости могут увидеть… грязь.

– Гр-р-ряс-сь?! – негодующе прошипел кот.

Клара растерянно посмотрела на кота. Потом на Таиру Владимировну, и, наконец, на Женю, которая, казалось, ничего не слышала.

– Брысь в дом! – рявкнула Таира Владимировна.

Кот наконец послушал и бросился к усадьбе.

– Все цветы завяли за одно утро, – мрачно сказала Таира Владимировна. – Наверное, от жары… Женя, раз ты помогаешь подруге – отнеси на пункт охраны ее чемодан. Сейчас чаю выпьем, я картину Анюте покажу…

Было непохоже, чтобы цветы завяли от жары – клумба была усеяна высохшими стеблями. Хрупкими и полупрозрачными.

Клара пожалела, что сняла рубашку. От мертвых цветов и взгляда Таиры Владимировны будто холоднее стало.

– Я видела лошадь, – хрипло сказала Клара. – Кто о ней так заботится? Вся грива в косичках…

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Клара уже точно знала, что никуда отсюда не уйдет и ни в какую Вологду не поедет.

– Видишь ли, у меня, как хранительницы музея, есть некоторые привилегии, – Таира Владимировна тяжело вздохнула. – Как у хозяйки дома. И, наверное, Тимофею очень уж хотелось кому-то показать, поэтому ты разглядела… Что ж, ты все равно увидишь. Ты всегда была умной девочкой и замечала больше, чем другие. И понимаешь, что нельзя никому рассказывать о том, что происходит в музее, правда?

Клара кивнула. Ей стало страшно.

Распахнулись двери в ласковую прохладу усадьбы. Они прошли мимо лестницы в столовую, где были зашторены все окна. Таира Владимировна встала на пороге, снова обхватив себя руками, и тихонько всхлипывала.

Сначала Клара заметила еще одну лошадку – игрушечную, белую с красными колесами. И только потом – такие же серебристые светящиеся пятна на полу. Капли, брызги. И целую лужицу.

Подняла глаза. Под потолком парил призрак девушки в белом платье. Она лежала на спине, раскинув руки. Очертания были размыты – на одной части подола и у пояса осталось кружево, но остальная юбка почти целиком превратилась в туман. Одна рука была обычной, а другую будто неумело нарисовали «варежкой». Туман и сочился призрачной кровью.

– У нее и лица почти не осталось, алмазная донна, – тихо сказал кто-то за спиной у Клары. – Что-то не просто убило призрака, но и забрало его лицо.

Клара обернулась и, взвизгнув, отпрыгнула, испачкав кеды в мертвом серебре.

***

– Живее, живее! – нервно бормотал чайник. – Михалыч, ну чего тормозим опять?!

Степе надоело сидеть вполоборота, пытаясь рассмотреть дорогу, и он встал на колени, обхватил обеими руками спинку переднего кресла. Чайник, наполовину высунувшийся из коробки, скосил на него глаз, но тут же снова уставился вперед, потянулся носиком к окну, принюхиваясь к чему-то неведомому.

Монстр определенно был здесь: чайник едва дождался, пока Клара выйдет из машины, и тут же подскочил, задребезжал, мол, давайте, туда, скорее, «да головопятам на корм вашу девицу, шевелитесь, упустим же! Михалыч, зеркала замазать!»

То, что Клара чайник не заинтересовала, Степу слегка огорчило. Он-то уже успел мысленно ее допросить со всей суровостью, добиться раскаяния и признаний, и даже наснимать крутых видео: пособница болотного монстра наверняка знала и другие ритуалы, а то и могла провести съемочную группу на Изнанку. Да и дразнить ее было забавно, а огрызалась она вполне оригинально.

Но если уж выбирать между монстром и девицей…

От автовокзала машина выехала на улицу Горького и помчалась на юг. Справа промелькнула зелень Привокзального сквера, по Комсомольской черно-красной гусеницей прополз трамвай. Чутья к потустороннему у Степы не было, но был опыт поиска зацепок, и если знать, куда смотреть, знаки проступали в реальности, притягивали внимание. Утренние облака уползли в сторону болот, над городом сияло солнце, и зло, весело сверкали в его лучах оставленные сбежавшей тварью следы.

Россыпь бутылочных осколков у крыльца продуктового магазина – словно шкатулка с самоцветами опрокинулась.

Трещины на рекламном щите с афишей концерта – солнечный зайчик слепит глаза, на миг вспыхивает золотой паутиной, и лица на изображении плывут, кривятся, насмешливо скалят зубы.

Кофейня слева, ярко-синяя и блестящая – рабочие вставляют окно на первом этаже, осколки старого уже убрали, но кое-где на тротуарной плитке поблескивают искорки.

Машина ГИБДД у перекрестка, двое в форме рядом, светоотражающие вставки на салатовых жилетах сияют так, что больно смотреть. На оранжевых жилетах дорожных рабочих такие же вставки, автовышка у обочины мигает аварийкой, машины аккуратно объезжают куски темного пластика на асфальте…

Степа все-таки зажмурился, отвернулся, сел. Перед глазами плясали цветные пятна и точки, виски ломило. Хотелось пить – а еще на воздух.

Душно.

– Светофор разбил, паскуда, – пробормотал дед. – Дальше куда?

Чайник шумно принюхался. Степа поморгал, потер виски и бросил:

– Направо и к мосту. Он же от вокзала четко к реке идет, стопроцентно на ту сторону.

– Не умничай, – тут же огрызнулась вредная посудина. – Прямо, Михалыч, а там разберемся!

Степа криво пожал плечами и на последних процентах зарядки открыл в телефоне карту. Монстр выскочил из болота и бросился в Тоншалово, чтоб там сожрать забулдыгу Петьку – для существа, которое питается отражениями, логичный выбор, в окрестных лесах нет ни зеркал, ни людей. Ровная асфальтированная дорога ему для передвижения вряд ли нужна, однако монстр выскочил на шоссе и побил теплицу. Зачем? Если б он пытался и там кого-то съесть, постовой Гриша предупредил бы об очередном трупе, а не о стекле на дороге.

А зачем, кстати, нужно было зеркало в ритуале? Может, монстр использует их для перемещения?

Некоторое время Степа глядел в окна, высматривая осколки. Слева тянулась ограда Соляного сада, справа сверкнула голубым зеркальным фасадом новенькая жилая высотка… ага, вон там, у подъезда тоже блестит. Теоретически на центральных улицах стекла больше, однако монстр рванул сюда. Почему?

Степа прокрутил карту вниз, дотянул воображаемую прямую до противоположного берега, ухмыльнулся и предъявил экран напарнику.

– Усадьба Гальских, – тоже вспомнил Фил. – Это где мы засаду на привидение устраивали.

Ролик в тот раз вышел шикарным. Один из Степиных дальних приятелей проходил в музее практику, он и подсказал, как отвлечь охрану и куда спрятаться до ночи. Днем Степа с Филом и еще несколькими знакомыми культурно посетили экскурсию и наснимали интерьеров девятнадцатого века, а к полуночи пробрались в бальный зал, разложили на полу алфавитную доску, расставили свечи и лампы…

Привидение до доморощенных спиритистов так и не снизошло. А вот местная смотрительница прибежала спустя десять минут после того, как отзвучали слова призыва – как только узнала-то? Скандал вышел знатный, до привлечения полиции и штрафа оставалось совсем чуть-чуть, но операторский талант и безграничное обаяние все-таки взяли верх над правилами. Суровую тетку удалось не то чтобы очаровать, но уболтать на ночную экскурсию с мистическим уклоном: легенды и факты, чистая импровизация Степы и отрепетированная речь экскурсовода, дрожащие на стенах тени и колышущиеся занавески… А еще совсем немного спецэффектов в конце: полупрозрачные фигуры прежних обитателей усадьбы, в виде редкого исключения нарисованные нейросетью, кружились в вальсе, пили чай в дамской гостиной, беседовали у камина, проходили сквозь стены – и со всем радушием приглашали зрителей посетить музей.

Ролик полгода висел на главной странице музейного сайта и во всех соцсетях, и реклама вышла как экспозиции, так и Степе с Филом. Вряд ли, конечно, его видели на Изнанке, но легенда о привидении все же была. И если чайник чует монстра, то не мог ли он сам почуять в усадьбе что-то этакое?

Увы, ни дед, ни чайник предположение всерьез не приняли.

Когда улица уперлась в набережную, и машина остановилась, Степа даже выходить не стал. Так и сидел, скрестив руки на груди и отвернувшись от реки: ветерок гнал по воде рябь, полуденная Шексна снайперски била солнечными зайчиками по глазам. Ощущение, что он прав, зудело внутри, ужасно хотелось сказать кому-то гадость или хотя бы пнуть от души стоящий совсем рядом ящик с продуктами. Мама бы сказала, что он дуется, но нет, он экономил силы. Что толку шуметь, спорить, объяснять, что монстр просто не знает города, потому и бросился при виде реки влево, что Октябрьский мост – вот он, рукой подать, а до Архангельского нужно делать крюк, если всего полчаса спустя…

– Усадьба Гальских, – злорадно произнес он, когда «газель», поплутав по улочкам, все же выкатилась к музею. – Поздравляем, ваш навигатор облажался.

Против ожидания чайник ехидничать не стал: принюхался, присвистнул, звякнул крышечкой.

– Михалыч, – проговорил он напряженным голосом, – кажется, у нас проблемы. Надо туда идти.

– Охренеть, – почти одновременно с ним сказал Фил. – Степ, гляди!

Он ткнул пальцем в лежащий на полу рюкзак. Тот был расстегнут, и в мешанине проводов от всякой всячины что-то светилось, переливаясь от голубого к бледно-розовому. Усомниться вслух в необходимости совать туда руки Степа не успел, но когда напарник цапнул рюкзак за лямку и осторожно потянул к себе, наклонился к ящику и вытащил пакет с солью.

– Сыпануть на всякий?

– Объектив попортишь…

Фил предъявил распахнутый рюкзак, и Степа тоже увидел источник свечения. Камера лежала в переплетении проводов, как в гнезде, сломанным крылом отвернув в сторону треснувший экранчик, и тихонечко попискивала. Под взглядами она так очевидно съежилась и попыталась свернуться клубком, что Степа слегка отодвинулся.

– Дед, – окликнул он, не отрывая взгляда от дивного зрелища, – чего вы там говорили про остаточную магию портала и окружающие предметы?..

…Соль все же не понадобилась – опасности чайник не учуял, мол, задело магическим выбросом, развеется. Извлеченная из рюкзака камера разговаривать не начала, пищать перестала и лежала у Фила на ладони смирно. Только трещинки продолжали светиться, а когда Степа отважился погладить ее пальцем по спинке, она ощутимо вздрогнула.

– Мне кажется, ей больно, – неуверенно произнес Фил.

Степа молча пожал плечами, не признаваясь, что ему камера тоже напоминает раненого галчонка. Напарник тем временем осторожно развернул крыло-экран и прижал к «тушке», зафиксировав травму.

– Берите уже ее с собой, раз так хочется, – нетерпеливо скрежетнул чайник, – и пошли! И пакет с солью захватите!

Усадьбу огораживал забор из черных металлических прутьев, калитка для посетителей слегка поскрипывала на ветру. Рядом висела афиша выставки картин: яркая и пестрая, как лоскутное одеяло, собранная из десятка изображений.

– С двенадцатого по двадцать первое июня две тысячи тридцатого, – вслух прочел Степа. – На день опоздали… А может, монстр хотел картины посмотреть?

Дед молча отодвинул его в сторону и прошел в калитку. Степа глянул на напарника: в одной руке у Фила была пострадавшая камера, в другой телефон.

– Заходи, – кивнул он, – я вас со спины сниму.

Степа пожал плечом, шагнул вслед за дедом и вдруг осознал один подозрительный момент.

– А мы когда его догоним, делать-то что будем? Забьем чайником? Засыплем солью? А если он сопротивляться будет?

– Степка, не мельтеши, – отмахнулся дед, размашисто шагая по дорожке к голубому зданию усадьбы. – Есть способы, но тебе пока знать рано. Пакет открой, соль его не одолеет, но если россыпью в морду, отгонит. Бросать по команде.

– Обидно, между прочим, – возмутился Степа. – Чего рано? Я совершеннолетний, если кто забыл!

– А с вопросами пристаешь, как трехлетка. Не нравится – брысь в машину.

На «брысь» возмущаться захотелось еще больше, но Степа героически сдержал порыв и уставился на дом. С прошлого посещения тут ничего не изменилось, разве что цветы на клумбе у крыльца засохли. Погода, конечно, способствует, но что их тут, совсем не поливают? Речка же рядом! Людей, правда, не видно. А блестит там что?..

Вопреки ожиданиям, осколков на клумбе не было. Зато были капли: прозрачно-блестящие, тягучие. Степа присел на корточки, отломил высохший стебель, ткнул кончиком в ближайшую кляксу на земле – от нее потянулась тонкая серебристая ниточка.

Степа оглянулся и обнаружил, что напарник на него не смотрит, и телефон вообще убрал, и камеру держит двумя руками, как котенка, а та опять пищит.

– Ты что не снимаешь?!

Фил удивленно поднял взгляд.

– А чего?..

Степа ткнул пальцем, но лицо друга выражало все то же недоумение.

– Он не видит, – коротко бросил чайник.

Дед встал рядом, наклонился к мертвым цветам, сощурил левый глаз, шепотом выругался, прикрыл правый ладонью.

– Кровь это.

– Чья?! – изумился Степа, но дед уже выпрямился и двинулся к крыльцу.

Пришлось догонять.

На ступенях тоже блестели капли, ручка двери оказалась измазана серебряным. Фил не видел пятен в упор, и это нервировало даже больше, чем то, что их видел дед. Жалобный писк камеры стал громче, людей по-прежнему не было, даже охраны у рамки металлоискателя – а вот знакомый чемодан у стены Степа заметил раньше, чем чучело медведя.

Эту странность Фил наконец-то увидел тоже, раскрыл было рот, но тут камера в его ладонях зачирикала, забилась, словно и впрямь пыталась улететь, снова развернула экран – а тот вдруг включился.

– Я не понял, – растерянно проговорил Фил, безошибочно наводя объектив на россыпь пятен – в полумраке на темном деревянном полу те прямо светились. Поднял голову, присмотрелся, снова глянул на экран. – Ерунда какая-то… Да сиди ты тихо, глупая!

Сидеть тихо камера не желала и непременно упала бы, если б оператор предусмотрительно не вдел ладонь в петлю на ее боку. Степе снова показалось, что у друга в руках бьется испуганная птица.

Чайник высунулся из дедовой сумки и вытянул носик в сторону столовой. Дед кивнул, шепотом велел держать соль наготове, вынул из-за пазухи какую-то штуку на шнурке и сжал ее в кулаке. Несколько решительных шагов, ни одна лампа не горит, шторы на окнах задернуты, но что-то все же светится в самом центре комнаты…

– Музей сегодня не работает, – послышался справа нервный женский голос. – Будьте любезны выйти, у нас… санитарный день.

Заляпанный пол и впрямь требовал принять меры, однако Степа крепко сомневался, что серебристые пятна можно отмыть обычной тряпкой, не говоря уже о висящей под потолком фигуре. Это что же, и есть местное привидение?

Хотя судя по луже на полу, не «есть», а «было».

Полумрак скрывал лицо женщины в темном платье, вставшей напротив входа, но силуэт и голос он все же узнал, и так как дед не спешил налаживать контакт, заговорил первым:

– Таира Владимировна, мы…

– Проваливайте, сказано же! – резко перебили справа.

Ага, вот и хозяйка чемодана. Степа сощурился, пытаясь разглядеть в тенях Клару. Это что же, она тоже видит привидение? Очень интересно…

– Мы идем по следу опасного существа, – негромко проговорил дед. – Уже погиб один человек, и тут, как я понимаю, тоже имеется жертва. В ваших интересах рассказать нам все, что вам известно о случившемся.

Экскурсовод всплеснула руками и прижала к глазам платок, Клара отчетливо зашипела, но ни одна, ни вторая сказать ничего не успели.

– Егор Михалыч, родненький, выручай! – Из теней выкатилось что-то некрупное, темное и, задрав голову, уставились на посетителей огромными светящимися глазами. – Убили же! Совсем убили! Прячется же, скотина такая!

Камера в руках Фила вдруг заверещала так, что захотелось зажать уши. В следующий миг буфет у стены мелко задрожал, внутри зашуршало, зазвенело, брякнуло. Притихло на секунду, и тут же затопотали стулья, заколыхались занавески, заскрипели петли. Дед рявкнул: «Соль!», Степа швырнул горсть за дверь, и тут же у входа что-то грохнуло, взвизгнуло, зашлепало мокрым по полу и стенам, удаляясь, и Степе отчетливо представились бегущие вверх по лестнице щупальца.

Кажется, монстра они догнали.