Маршрут № 7

Глава I. Шумно. Весело. Светло

Когда я подошёл ко входу в парк, Кира уже ждала меня. На ней была лёгкая джинсовая куртка и чёрные джинсы с короткой цепочкой на правом боку.

– Кира! – окликнул я её.

Даже не обернулась. Наверняка выкрутила в наушниках какой-нибудь шугейз.

Смешное слово, если вдуматься. «Shoe» – ботинок, «gaze» – глядеть. Музыканты этого жанра были такими застенчивыми, что во время концертов частенько смотрели не на публику, а себе под ноги. Собственно, благодаря мы с Кирой шугейзу и познакомились: прошлой осенью разговорились в одном музыкальном сообществе под постом нового альбома, где собирались любители шумной, меланхоличной и атмосферной музыки.

Оказалось, она училась в той же школе, только классом младше – я перешёл в десятый, она – в девятый. И жили мы в соседних домах: Кира с одной стороны трамвайных путей, я с другой. Как мы умудрились не встретиться раньше – загадка.

У меня не было репутации «странного», но и круг моего общения был довольно узким. Кира же очень выделялась на фоне остальных. Странная для сверстников, совершенно непонятная для тех, кто старше. Для младших классов – чересчур загадочная. Тихая для шумных компаний, слишком шумная – для тихих. Вроде бы и может поддержать разговор, но часто была себе на уме.

И почему-то именно с ней мы заговорили так, будто знали друг друга сто лет.

Наша дружба с Кирой завязалась стихийно и незаметно где-то месяцев пять назад. Честно говоря, до этого с противоположным полом я практически не общался – перекидывался парой слов с одноклассницами, изредка мог поговорить с кем-то в общей компании, но практически всё свободное время я проводил со своими друзьями.

Общие знакомые, с которыми мы делили музыкальные вкусы, звали нас на концерты местных шугейз-групп – и мы ходили с большим удовольствием. Вход был для тех, кому больше восемнадцати, но мои друзья лично знали администраторов и организаторов, поэтому пускали нас без проблем. Да и мы на концертах вели себя прилично и никому не мешали.

В школе, конечно, обсуждали, что мы с Кирой встречаемся, и придумывали невероятные сплетни. Однажды я слышал даже, что мы уже ждём ребёнка, что наши родители уже купили нам дом в области и мы вот-вот поженимся. Но слухи довольно быстро сходили на нет – мы оба были далеко не звёздами наших классов. Так, серая масса средней паршивости.

Мы частенько заходили друг к другу в гости, поэтому наши родители уже хорошо знали нас обоих. Её мама, если была дома, всегда накрывала нам стол со своими фирменными пирожками с брусникой. Мой папа, заядлый рыбак, каждый раз угощал нас рыбой, приготовленной самыми разными способами.

Родители почему-то воспринимали нас как пару, а папа Киры почти всегда приветствовал нас словами «о, невеста с женихом пришли». Мы, конечно же, отрицали и доказывали, что просто дружим. Но разве их просто так переубедишь?

В планах на сегодня – прогулка в парке. В конце апреля было неожиданно прохладно, поэтому мы заранее взяли термос с чаем и бутерброды.

Я подошёл к ней сзади и похлопал её по плечу. Кира аж подпрыгнула.

– Дима! – выдохнула она, выдёргивая наушники.

Две капельки повисли на чёрных тоненьких проводах.

– А чего вы в наушниках везде ходите? А если паровоз поедет?

– По асфальту-то?

– Я в кино и не такое видел.

– Да ну тебя! Ну, привет, что ли.

– Здрасьте!

Мы обнялись.

– С чем бутерброды-то?

– А, точно, – Кира сняла со спины рюкзак и расстегнула отделение, где в фольге лежал наш сегодняшний перекус, – сэндвичи с курицей, салатом, болгарским перцем и чесночным соусом.

– Отлично! С меня сегодня чай с яблоками и шиповником.

– Ты, по-моему, такой даже ни разу не делал.

– Разве?

– С мятой был, с чабрецом был. А такой – ни разу.

– Странно. Ну, заодно попробуешь.

В очередной раз прогуляв школу, мы ходили по парку и окрестностям часов пять. Обсуждали, как всегда, всё и ничего одновременно – если бы меня попросили вспомнить хоть один наш разговор с Кирой, то я не смог бы рассказать даже под угрозой расстрела. Не потому, что память плохая – просто наши с ней беседы за редким исключением перепрыгивали с темы на тему. Мы обсуждали и музыку, и школу, и байки, и свежие сплетни, и всё это могло перемешаться в один клубок за пять минут.

Я и Кира уселись на лавке в небольшом сквере, где обитала целая куча пернатых – больше всего, конечно, было голубей, ворон и воробьёв, но нередко залетали и трясогузки и даже чуть более редкие горихвостки. Кира достала из рюкзака небольшую пачку семечек, чтобы покормить налетевших потомков динозавров. Пока она раскидывала семечки вокруг нас, я спросил её:

– Почему тебе это вообще нравится делать?

– Что?

– Кормить птиц.

– А, ну… – она почесала затылок, – во-первых, мне нравится, как голуби бегают за семечками.

– И как они это делают? Залезают друг другу на голову и раскидывают остальных, чтобы досталось побольше?

– Дима, блин!

– Ну что!

– Я хотела рассказать, что они аккуратно берут семечки и неспеша их клюют, что это очень медитативное занятие…но ты прав, – вздохнула она, – жрут они как свиньи.

– Вон, смотри, – показал я на здоровенного серого голубя, – ещё и у воробушков пищу отнимают.

Толстая сизая птица растолкала четырёх воробьев и вклинилась в горстку семечек.

Мы просидели на лавочке ещё час и продолжили болтать обо всём подряд. Когда наша прогулка подошла к концу, я проводил Киру до её дома. Мы обнялись на прощание и стали расходиться.

Кира крикнула мне:

– Дим!

Я обернулся.

– Запомни на будущее, что шиповник с яблоком – моё любимое сочетание!

Мы улыбнулись друг другу и разошлись по домам.

***

Сегодня очередная прогулка по трамвайным путям. Это была наша еженедельная традиция. Мы всегда начинали идти с одного и того же места и ходили вдоль кольца, по которому ехал трамвайный маршрут № 7. В сильный дождь или холод мы садились в трамвай, делали круг по району и возвращались обратно. Но когда погода позволяла – обязательно шли пешком.

– Привет, – мы с Кирой обнялись и сразу пошли вдоль путей.

Начинали с той самой развилки, чуть поодаль от неё – остановка рядом со школой, где мы учимся.

– Как думаешь, нас кто-нибудь спалит, что мы прогуливаем? – спросила Кира.

– Если ты не будешь бегать под окнами и кричать, то, думаю, пронесёт, - ответил я.

Проходим ещё немного – небольшой сквер и здание почты.

– У тебя были друзья по переписке? – Кира шла по рельсу, пока трамвая не было видно.

– Чтобы письмами обмениваться? Не, таких не было.

– А у меня есть! Представляешь?

– Правда?

– Да! – с восторгом ответила Кира, – моя подружка Маша из Петербурга. Завтра, кстати, надо ей письмо отправить.

– Так это же вроде бы обычные письма. И что в них такого?

– Ничего ты не понимаешь, – махнула она рукой, – люди же сами пишут! Мне вот Маша даже духами письмо побрызгала. Хочешь сказать, что никакой разницы между электронным письмом и обычным нет?

– Электронные быстрее приходят.

– За-ну-да, – Кира надула губы и с напускной обидой ткнула меня в плечо, – вот ты кто.

– Тоже мне повод называть меня занудой!

Мы прошли ещё немного дальше вдоль небольшого частного сектора, а после этого вышли туда, где нет даже тропинки, и пошли по траве.

– Мне кажется, здесь никогда ничего не поменяется, – Кира смотрела на дома позади, – так и будут эти домики стоять.

– Думаешь?

– Ну да. Я их помню ещё из своего детства. Наверное, в старости будет так же.

– Думаешь, они никогда не поменяются?

– Не-а. Они будут вечные.

– А если не будут?

– Я пока такой вариант не рассматривала.

Впереди – сквер и пустырь чуть поодаль, пройдя которые можно было идти дальше по маршруту или же свернуть к парку. Мы пошли дальше и прошли мимо небольшой промзоны слева от нас, выйдя к стареньким домам.

– А мне здесь больше всего нравится, – сказала Кира.

– Почему?

– Дворики там классные.

Это действительно было так: небольшие сами по себе, но очень просторные и очень уютные из-за зелени и пространства между домами. Иногда казалось, что время здесь будто бы остановилось – бабушки сидели на лавочках и судачили о чём-то своём, мужики играли в домино за деревянными столами, иногда громко крича «Рыба!», а детвора лепила куличики и качалась на качелях. Даже железные сушилки для белья сохранились во дворах.

Я и Кира дошли до моего любимого места на маршруте – скверик с самолётом МиГ-17, под которым красовалась надпись «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Небольшой и юркий, он был готов взлететь прямо с постамента в любой момент. Кира впервые остановилась около него и стала внимательно его рассматривать.

– Такой классный, – сказала она, закончив осмотр.

– Почему? – мне действительно стало интересно.

– Он какой-то…круглый. Мне это нравится.

– Интересный выбор, – решил блеснуть я эрудицией, – Это один из первых реактивных истребителей, кстати.

– А ты в них разбираешься?

– Ну, так. Немного.

– А расскажешь? – она остановилась и будто бы задержала дыхание, ожидая моего ответа.

– Ой, да про него долго можно рассказывать. МиГ-17 – первый советский серийный самолёт, который мог преодолеть скорость звука…

Рассказывать о технических особенностях самолётов гуманитарию было ожидаемо тяжело, но, как мне кажется, у меня получалось. Кира была в восторге, что и понятно – больше ей никто про это в принципе бы не рассказал.

Прошли дальше мимо нескольких хрущёвок, которые быстро сменились десятком совсем старых деревянных двухэтажных домов. Здесь ощущение вечности было даже сильнее, чем в тех двориках – некоторые из них были давно заброшены, у многих выбиты стёкла и разрисованы стены, даже водоразборные колонки проржавели насквозь. Ничего не изменилось с моего глубокого детства.

Следующая остановка – маленький лесок, окружающий платформу электрички. Идти здесь кроме путей практически негде, поэтому нужно всегда быть аккуратнее.

– Ты думал, что мы будем делать, если здесь поедут два трамвая одновременно? – спросила Кира.

– А ты не думала, что трамвай может затормозить, а мы можем отойти в сторону?

– И правда.

Вновь старые дома – немного совсем уже дряхлых деревянных, меньше, чем было парой улиц ранее, доживающие свой век на небольших участках вместе с сараями и грядками. Через забор можно было даже рассмотреть чьё-нибудь хозяйство – жалко, что не было каких-нибудь козочек для полноты картины.

После них – вновь длинная-длинная улица, где двухэтажные дома стояли вплоть до территории кондитерской фабрики. В отличие от предыдущей улицы, где были такие же дома, здесь такой тёплой атмосферы не было – местный контингент оставлял желать лучшего, и поэтому мы, периодически оглядываясь по сторонам, старались быстрее пересечь этот участок пути и пойти дальше.

У фабрики обстановка резко менялась – нас окружили девятиэтажки с частично зелёными стенами. Около центральной проходной жила местная знаменитость – уличный пёс Бочонок. Окрасом похожий на овчарку, толстый, мирный и очень ласковый, он стал любимцем не только у работников завода, но и у местных жителей. Кира с удовольствием гладила его всегда, когда мы проходили мимо.

– Не вставай, Бочонок, – говорила она ему, – а то похудеешь ещё.

С довольным выражением морды зевнул, и мы пошли дальше.

Осталось уж не так много – пройти мимо рынка, где я так толком ни разу и не побывал, мимо старого кинотеатра, в котором я был только в начальной школе, через небольшой скверик перейти дорогу и выйти к последним двум остановкам, после чего дойти до развилки и разойтись по домам. Но это довольно скучная часть нашего маршрута, поэтому и рассказывать о ней практически нечего.

Всё это время мы, как и всегда, совершенно не затыкались. Это удивительно – есть люди, с которыми всегда нужно искать тему для разговора, завязывать начало беседы дурацкими вопросами про погоду и дела. А есть те, с кем можно просто так говорить обо всём и ни о чём одновременно часами каждый день, словно вы два включённых радиоприёмника, которые поставили друг напротив друга.

Наша прогулка подходила к концу. Обсудив всё, что только можно, мы подошли к трамвайной развилке.

– А что насчёт попробовать как-нибудь пройти от вокзала, через всё кольцо и до нашего дома? – предложила Кира.

– Что-то мне подсказывает, что ты выдохнешься намного раньше и остаток пути придётся ехать на трамвае.

– С чего ты взял, что я такая хилая?!

– Я же видел, как ты на физре занимаешься.

– Ой, да ну тебя! До завтра, – она развернулась и пошла в свой подъезд.

***

Апрель. Сегодня был тот самый весенний погожий денёк, когда можно было с удовольствием погреться на солнышке, но мы решили проехаться.

Кира встретила меня на остановке и тут же подъехал нужный нам трамвай. Днём трамвай оказался практически пустым, что позволило нам усесться на самом элитном месте – заднее сиденье с тремя креслами. Кира уселась чуть поближе к окну, а я сел рядом. Она болтала ногами и рассматривала пейзаж, периодически поглядывая на пассажиров в вагоне.

– Как дела? – спросил я её.

– Грех жаловаться! – Кира развела руки и заулыбалась, – а у вас?

– Наверное, как и у вас– жаловаться тоже не буду. Что бы вы сегодня хотели обсудить во время нашей поездки?

– Что было бы… – Кира наклонила голову набок, – если бы этот трамвай был каким-нибудь…необычным?

– В каком смысле?

– Ну-у-у-у…мы с тобой столько раз на нём ездили. Трамвайчик классный, но он обычный. Мы же знаем уже каждый момент предстоящей поездки, да?

«Остановка «Улица Глинки». Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – улица Березовская» – раздался из динамиков записанный заранее голос, после чего трамвай тронулся с места.

Остановки у маршрута были буквально каждые две–три минуты, поэтому объявления частенько прерывали нашу беседу.

– Думаю, что да. Но каким же должен быть трамвай, чтобы он тебя удивил?

– Может быть, он уехал бы в другую сторону?

– Так это же стандартный маршрут для шестого. Шестой и седьмой – оба кольцевые.

– Тогда…тогда… – Кира зажмурилась, – пусть едет по дороге!

«Остановка – «Улица Березовская». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка – «Улица Красных Зорь»

– Интересно. Но ведь это уже будет не трамвай.

– Но не машина же!

– И тем не менее. Почему тебе вообще нравятся трамваи?

– Ну… – задумалась Кира, – если честно, то они мне нравятся на каком–то интуитивном уровне.

«Остановка «Улица Красных Зорь». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Парк культуры»

– А если подумать?

Кира почесала затылок и стала загибать пальцы.

– Трамвай едет быстрее, чем мы идём пешком, но не слишком быстро как машина. Это раз. Трамвай едет и покачивается, а это очень убаюкивает и расслабляет. Это два…

– Но ведь если ты уснёшь, то проспишь свою остановку.

– Ничего страшного. Ты сам знаешь, что все остановки недалеко, а трамвай ездит по кольцу. Можно ведь всегда доехать до нужной.

– Тоже верно.

«Остановка «Парк культуры». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Ярошенко».

– А ещё он едет без пробок. Это тоже большой плюс.

– Вот тут, Кира Михайловна, я с вами полностью солидарен.

– А тебе почему нравятся трамваи? – спросила меня Кира.

– Знаешь, наверное…плюс-минус те же причины. И ещё он мне кажется очень уютным.

Остановка «Улица Ярошенко». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Черняховского».

В салон вошли новые пассажиры. Кто-то уселся, кто-то остался стоять.

– Посмотри, – тихонько сказала мне Кира и кивнула в сторону мальчика и девочки, севших на два сиденья впереди нас.

Я заметил, что они держались за руки. Судя по всему – пятиклассники, не старше.

– Это так ми-и-и-и-ло, – Кира растянула последнее слово и зажмурилась от умиления, сложив вместе ладони.

– По-моему, ничего особенного, – ответил я.

– Ну, почему? – спросила Кира расстроенным голосом.

– Не знаю. По-моему, просто девочка с мальчиком за руки держатся. Что в этом такого?

Остановка «Улица Черняховского». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Баранова»

– Они такие маленькие! Мне кажется, это очень мило. И вообще за ручку держаться – это очень здорово. Когда я гуляю с Настей или Полиной – мы всё время так делаем.

– Если хочешь – можем гулять за ручку вместе с тобой, – хихикнул я.

– Ага, конечно! Тогда все будут думать, что мы влюблённая парочка.

– Ты разве не помнишь, что это уже давно гуляет по всей школе?

– Помню. Но зачем нам плодить слухи?

Остановка «Улица Баранова». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Орджоникидзе»

– Если мы не будем их плодить, – ответил я, – то их будут плодить за нас. Лучшая защита это нападение.

– И какие слухи ты предлагаешь про нас распускать?

– Может…о том, что мы несметно богаты и влиятельны?

– Не ты ли мне говорила о том, что у тебя второй год кроссовки с рынка?

– И то верно, – грустно вздохнула Кира.

Остановка «Улица Орджоникидзе». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Лобачевского»

– Знаешь что… – начала Кира.

– Да?

– А давай придумаем свой трамвай.

– А где же он будет ездить?

– А он будет особенный! У тебя есть идеи, каким может быть особенный трамвай? – спросила Кира.

Остановка «Улица Орджоникидзе». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Коммуны».

– А пускай он…ездит в параллельные миры, – ответил я .

– В параллельные миры? Какие, например? – было видно, что Кире стало искренне интересно.

– Ну, их же много всяких разных может быть. Где-то всё почти так же, как и тут, а где-то различия очень большие.

– И как же в них попасть?

– Надо придумать систему. Первым делом – сесть в трамвай, – ответил я.

– А этот трамвай будет отличаться от обычного?

Остановка «Улица Коммуны». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Циолковского»

– Пусть он будет такой же. Но там будет…какая-то изюминка.

– Например?

– Пусть будет особенный водитель, да. Точно – водитель трамвая будет необычным.

– А как же кондуктор? Кондуктор тоже особенный?

– Конечно!

– И чем же он будет отличаться от обычного?

– А может…

На секунду показалось, что я еду вечером в «Татре». В салоне горит тёплый свет, а на креслах рядом со мной едут двое – мы о чём-то оживлённо беседуем, смеёмся. Я зажмурил глаза и наваждение тут же прошло.

Остановка «Улица Циолковского». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Новосоветская»

– Может, волшебство такого трамвая как раз будет в том, что он ничем не отличается от обычного? – продолжил я, – чтобы не напугать будущих пассажиров?

– И куда же тогда он отправится? – спросила Кира.

– Мы же решили, что в параллельные миры.

– Нет-нет, я о том, в какой именно? Может ли человек решить, куда ему отправляться? И какой именно это будет параллельный мир?

– Хм… А что, если и да, и нет одновременно? Он попадает в какой-то конкретный мир, но может выбирать, куда именно в нём ему направиться?

Остановка «Улица Новосоветская». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Улица Вождей Революции»

– Тоже как вариант. Как тогда попасть в такой трамвай? – Кира посмотрела через окно на промзону.

– Может, очень сильно захотеть?

– А может ли человек попасть в такой параллельный мир, если ему не сильно хочется?

Остановка «Улица Вождей Революции». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Сормовский рынок»

– А если он вдруг не знает, хочет он попасть туда или нет? Может, подсознательно он давно хотел бы туда попасть, но не понимал, чего именно хотел, – ответил я.

– Тоже верно. В общем, у нас будет параллельный мир, в который можно попасть только на трамвае. Теперь нужно обсудить особенности кондуктора и водителя, – продолжила Кира.

– А знаешь…Я передумала. Пусть они будут совершенно обычными. В этом и будет их особенность. Ты думаешь, что сейчас тебя встретят неизвестно кто, может быть, даже очень страшный или непонятной формы, но тебя встретит совершенно обычный дяденька. Или тётенька.

– Какие же тогда у кондуктора будут билеты?

– А билеты пусть тоже будут самыми обычными. Необычным будет только то, что трамвай уезжает в параллельный мир.

Остановка «Кинотеатр Буревестник». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Центр Сормова»

– Мне кажется… – задумчиво произнесла Кира, – что этот трамвай всё-таки должен приезжать только для того, кому он очень сильно нужен. Просто так он никуда не поедет.

– И куда поедет этот трамвай?

– Туда, где человек будет по-настоящему счастлив.

– И человек останется там навсегда?

– А это уже будет решать сам человек, – улыбнулась Кира, – будет ли он счастлив или нет.

– Ты не думала о том, что мы с тобой его придумали, но он уже может существовать?

Кира засмеялась.

– Но ведь главный скептик у нас ты. Неужели ты можешь поверить в существование такого трамвая?

– Если такого трамвая нет, то человечеству стоило бы его придумать.

– Где-то я уже это слышала… - задумчиво произнесла Кира.

Остановка «Центр Сормова». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Дарьино».

– Нам уже выходить скоро, – заметил я.

– Мы же с тобой только сели! – удивилась Кира, – неужели время так быстро пролетает?

– Ну, мы же с тобой не просто в окно глядели. У нас было важное обсуждение насущных вопросов.

– Да, тут ты прав.

Остановка «Дарьино». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Спортивная».

– Чем ещё сегодня займемся?

– Может, в парк?

– Надо было раньше выходить.

Остановка «Спортивная». Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Станция Варя»

– Ну всё, пора выходить.

Мы вместе вышли из трамвая и немного размялись.

– Какие планы на день? – спросил я Киру.

– Вообще никаких.

– Может, тогда всё-таки сходим в парк к озеру?

– Кира, блин. Мы же мимо него проезжали.

– Ты куда-то торопишься? – она развела руками, – или ты может старый дед и не пройдёшь двадцать минут?

– Да вроде бы нет…

– Вот и замечательно, – она пошла вперёд, – пойдём прогуляемся.

В ближайшем магазине мы взяли по пломбиру и пошли в парк, проболтав всю дорогу обо всём подряд.

***

Летом началось по-настоящему благословленное время. Пока наши родители разъехались по дачам и не контролировали нас, мы могли гулять допоздна. Как-то раз в середине июля мы решили дойти до одного места, где ни разу не были.

Путь вообще неблизкий: туда мы шли, наверное, около часа. Широкий проспект, по бокам промзоны – пейзаж так себе, но он нам и не был интересен.

Мы с Кирой дошли до небольшого моста над железнодорожными путями недалеко от вокзала. Место, которое совершенно не создано для прогулок, но от этого не становилось хуже. Здесь постоянно ездят машины, всегда шумно, а летом ещё и пыльно из-за непрекращающегося движения.

Но именно поздним вечером здесь начинается волшебство. Под бесконечной чернотой ночного неба фонари, словно древние исполины, своим уютным тёплым светом освещают железнодорожные пути снизу – конца и края их не увидеть никогда. Из-под моста выезжают поезда – одни неторопливо набирают скорость, другие же потихоньку тормозят около платформы. Даже отсюда было слышно тот самый фирменный сигнал из вокзального динамика и следом за ним женский голос.

«Уважаемые пассажиры! На первый путь прибывает поезд из Санкт-Петербурга...»

– Как ты думаешь, – Кира немного свесилась с перил, – куда они едут?

– У всех свои дела, – я пожал плечами, – кто-то по работе, кто-то в гости едет.

– А представь, что поезд сейчас везёт какую-нибудь влюблённую парочку…нет, даже не так. Кто-то едет к своему любимому, возможно, на другой конец страны. Может быть, в этот раз в гости. А ведь когда-то один из них возьмёт билеты в один конец и останется с ним. Может быть, они будут вместе всегда. Это же так здорово!

– Какая ты сегодня романтичная, – ухмыльнулся я, – а если наоборот? Если кто-то уезжает от кого-то?

Кира внимательно взглянула на меня:

– Но ведь он может вернуться назад.

– А если…уезжает и больше не возвращаются?

– Знаешь, что мне папа говорил? Любовь – это всегда риск. Тут иначе никак.

– И зачем тогда рисковать?

– Чтобы быть счастливым. Зачем же ещё?

Я облокотился на перила рядом с Кирой.

– Подумай, Дим. Для нас с тобой – это обычный поезд, который едет по заданному маршруту, в кабине сидит машинист, который просто ходит на работу. А для кого-то этот поезд – это начало новой жизни. Может, если повезёт, даже самой счастливой на свете.

– Или думают, что всегда будут вместе, а потом расстаются навсегда.

– Почему ты такой пессимистичный?

– «В России расстаются навсегда. Душа моя, приеду. Через сотни лет вернусь. Какая малость, милость, что за грусть – мы насовсем прощаемся. «Дай капельку сотру». Да, не приеду. Видимо, умру скорее, чем…»

Кира немного удивлённо посмотрела на меня и ответила:

– «Ещё один подкинь кусочек льда в холодный стих. И поезда уходят под откос, и самолёты, долетев до звёзд, сгорают в них». Ты лучше на поезда смотри и думай о том, что я тебе сказала.

Теперь удивлённо уже смотрел я на неё.

– Откуда…

– А вот! Думаешь, ты один такой умный? – усмехнулась она.

Кира была права – мы просто смотрим вниз, любуемся вечерней железной дорогой, засматриваемся на зелёные и серые поезда, отбывающие с вокзала и останавливающиеся на путях чуть поодаль от нас, а снизу под нами меняются судьбы – иногда совершенно в диаметрально противоположных направлениях.

Иногда в жизни ты чувствуешь себя пассажиром, иногда – машинистом локомотива или его помощником, но чаще всего ты оказываешься в качестве случайного прохожего на платформе, которому только и остаётся смотреть на мчащиеся мимо поезда, обдающие тебя встречным потоком ветра и уносящиеся дальше в неизвестность.

***

Конец августа. Последние деньки для поездок на природу и на дачу. Родители Киры предложили съездить с ними и отказаться я никак не мог – мы старались чередовать поездки. Пару недель назад ездили на дачу вместе с моими родителями, на этот раз помогаем уже родителям Киры.

Немного помог им по хозяйству днём, и вечером мы все отправились на заслуженный отдых – целый день убили на починку крыши гаража отца Киры. Дядя Миша перевернул шампуры с шашлыками. На один из углей упала капля жира и он тут же зашипел.

– Слушай, Дим…

– Да, дядя Миша?

Было видно, что он стеснялся: постоянно отводил глаза, смотрел то в небо, то на мангал.

– Вы так много времени проводите вместе с Кирой.

– Да, и правда много. Наверное, столько же, сколько я со своими друзьями.

Дядя Миша улыбнулся.

– Знаешь, я тоже скучаю по тем временам, когда можно было вот так взять и просто собраться компанией. Это и в тридцать уже проблематично, а потом…и собираться бывает часто не с кем…

– Правда?

– Конечно. У всех свои заботы – семья, дети, работа. Когда-то ты подбиваешь свой график под друзей, а потом приходится подбивать своих друзей под собственный график, – он перевернул шашлык.

– Хорошо, что я не спешу взрослеть, – ответил я ему.

– Первый раз вижу такого мудрого молодого человека, – засмеялся дядя Миша.

Мы оба замолчали. Повисла небольшая пауза.

– Знаешь, я вот что хотел сказать. Ты ведь очень хороший парень. Наверное, если бы…в общем, если вдруг что – я буду очень рад видеть тебя в качестве зятя.

Я на несколько секунд даже потерял дар речи.

– Дядь Миш, ну мы же правда только друзья. Я даже себе представить не могу, что мы можем быть...как это…вместе, что ли...

– Ну...а вдруг вы друг друга полюбите? И что тогда?

– Это же не так просто! Очень сложно кого-то из друзей сделать любимым человеком. Кира же друг. Наверное, один из лучших друзей. Но друг.

– Дим, ты пойми правильно. Сейчас времена такие, что нормальных мужиков вообще нет. Одни пьют, другие на шее у жены сидят, третьи вообще какие-то пришибленные. Ты же редкий экземпляр.

– Парень – это парень, дядь Миш. А друг – это друг. Знаете, сколько про нас в школе уже говорили, что мы вот-вот поженимся?

– Да ладно?

– Конечно. Не понимают, как можно просто дружить и даже не париться. А ведь так можно.

Дядя Миша улыбнулся.

– Никогда не знаешь, как оно сложится потом. Я же не говорил, что прямо сейчас. А позже, может, через несколько лет.

– Ну, дядя Миша. Как сложится, так и сложится, что сейчас загадывать? Сейчас меня всё более, чем устраивает, честно.

– Смотри, конечно, – он будто бы немного расстроился, – но я от своих слов не отказываюсь.

Он похлопал меня по спине. Семья, и уж тем более с Кирой не входила в мои планы, но мне стало очень приятно, что меня так ценят.

***

С момента того разговора прошло несколько дней. Мы гуляли в парке, и я вдруг вспомнил разговор с отцом Киры.

– Кир, я не знаю, стоит ли об этом говорить...

– О чём?

– В общем, ты пока с мамой была на кухне, дядя Миша мне сказал неожиданную вещь.

– Какую?

– Он был бы рад видеть меня в качестве…зятя.

– В качестве...кого?

Лицо Киры в один момент стало пунцовой.

– Замуж меня уже выдает, значит, – недовольно ответила она.

– Ну, не то, чтобы уж замуж. Так, сказал как бы между прочим...

– Знаешь, Кира Михайловна Тихонова звучит, конечно, неплохо. Но я тоже себе не представляю наш совместный быт. Как это вообще?

Я облегчённо вздохнул.

– Вот именно.

– Надеюсь, ты тоже в меня тайно не влюблён.

– Да ну нет, Кир. Перестань, – махнул я рукой.

– А то смотри мне.

– Кстати, никогда тебя не спрашивал об этом почему-то. Но тебе когда-нибудь кто-то нравился?

– Да был один с год назад. Но куда мне до него...

– Птица высокого полёта?

– Скорее, немного выше среднего. Но оказалось, что самомнение у него слишком большое. Поэтому и разонравился.

– А кто хоть? Может, я его знаю?

– Маловероятно. Илья Одинцов из сто семьдесят четвёртой.

– Не. Первый раз слышу.

– Вот именно. И да, Тихонов…

– Да?

– Не влюбляйся в меня.

Внутри меня что-то кольнуло.

– Я и не собирался. Но с чего ты вдруг так грозно об этом говоришь?

– Не хочу, чтобы мы потеряли дружбу. Отношения мне с тобой особо не нужны, но если мы друг в друга втрескаемся, а потом расстанемся, то я останусь без подружки, которая в курсе моих секретов.

– Я – твоя подружка?

– А то!

– Ты, значит, для меня лучший друг, надёжный товарищ и хороший собеседник, а я для тебя, получается, всего лишь подружка...

– Ой, вот не начинай! – рассмеялась Кира.

Я театрально схватился за сердце и присел на парапет.

– О нет! Этот горький вкус предательства! – я стал медленно опускаться на бетон, – а я ведь доверял тебе!

Я улёгся, продолжая держаться за сердце.

– Ах, меня предали! Бросили все, кто был мне дорог! Теперь мне и остаётся только умереть!

Склонив голову набок, я свесил язык и скорчил жуткую гримасу будто бы от отравления.

Кира громко смеялась.

– Какой же ты всё-таки придурок.

***

Октябрь. Очередная наша прогулка вдоль трамвайных путей заканчивалась довольно поздно. Я провожал Киру до дома и к тому времени уже сильно стемнело. Мы шли, перепрыгивая большие и маленькие лужи, в которых отражался свет оранжевых фонарей. Удивительное дело – такой цвет ламп даже тёмным дождливым вечером создавал ощущение уюта на улице.

– Блин, холодно-то как, – Кира засунула руки в карманы.

– Кир, а какое сегодня число? – внезапно спросил я.

– Тридцатое.

– А ведь это было тридцатое октября…

– Ты о чём?

– Я чего вспомнил–то. Историю одну страшную слышал…

– Ой, не надо, – Кира заткнула уши, – только не страшные истории.

– Да подожди ты, – я аккуратно разжал её руки, – ты послушай, а потом решай.

– Ладно, давай только быстро. И чтобы не очень страшно.

– В общем, история такая. В одном городе жил-был мальчик. Перевелась к нему в класс девочка, которую звали Лиза. Стали они вместе дружить…

– Прям как мы, – Кира подозрительно посмотрела на меня.

– Не совсем. Ну, в смысле да, они тоже дружили. А потом у Лизы появились подружки. Подружки какие-то странные были и позвали её в итоге на очень страшный ритуал…

– Какой?

– Они хотели вызвать Стенохода.

– Стенохода?

– Да, это страшное чудище такое. В итоге непонятно – либо Лизу убили её собственные подружки, либо это был сам Стеноход.

– Жуть, – она поёжилась, – ты зачем мне такие страсти на ночь глядя рассказываешь?

– Во-первых, сегодня тридцатое октября – годовщина убийства Лизы. Во-вторых, Стеноход до сих пор на свободе. А в-третьих…

– Что?

– Помнишь, мы проходили мимо одного деревянного дома после Красных Зорь? Ты в курсе, что он заброшен лет пятнадцать? Когда мы шли, то я слышал, что там кто-то скребся.

– Ты всё это придумываешь, чтобы меня напугать.

В этот момент над нами пролетела ворона и очень громко каркнула.

– Да вы сговорились что ли! – Кира вскрикнула и чуть подпрыгнула от неожиданности.

– А вороны всегда вестники Стенохода… – вновь задумчиво произнёс я.

– Проводи меня домой уже!

– Да всё-всё, идём.

Кира на секунду остановилась и посмотрела на меня.

– На самом деле, мне вообще сейчас не страшно.

– Что, совсем?

– Да. Вот ни капельки. Ты просто нагоняешь…

В этот момент из ниоткуда прямо над ней пролетела ещё одна ворона и закаркала противным голосом. Кира тут же побежала в сторону дома с дикими криками.

– Ты, может, сама тогда до дома дойдёшь? – крикнул я ей вслед и засмеялся.

***

Тридцать первое декабря, чуть позже полуночи. Только что встретили Новый год. Мы с родителями за столом – накрыт он щедро, но без излишков. Разговариваем, смеёмся. Цепляю кусок сырокопчёной колбасы и слышу звонок. Бегу в комнату – звонит Кира.

– Алло? – я взял трубку.

– С новым годом, Дима! – громко крикнула Кира.

– И тебя с наступившим! – ответил я ей, слегка размяв ухо.

– Как вы там отмечаете?

– Да хорошо. Родители наделали салатов, сделали курицу с сыром, нарезка, шампанское.

– Как у вас там роскошно.

– У вас разве не так?

– Ну-у-у…Последние пару лет приносил чёрную икру, которую привозил его друг, а в этом году нет.

– Так и запишем – миллиардерша Кира Михайловна Гончарова разочарована уровнем сервиса новогоднего стола от своего отца.

– Бе-бе-бе. Тебе просто завидно, что ты её ни разу не ел.

– Слушай, сегодня небольшой плюс на улице. Пойдём снеговиков лепить?

– Прямо сейчас?

– А когда ещё?

– Ну–у–у… – задумалась Кира.

– Да пойдём, чего дома–то тухнуть.

– Ладно, пойдём, – наигранным недовольным голосом ответила Кира.

– С тебя морковка.

– А с тебя тогда ведро, – хихикнула Кира.

Через двадцать минут мы уже катали первый и самый большой шар для снеговика в соседнем дворе. Вокруг нас родители бегали со своими детьми, а по всему двору то и дело взрывались петарды и фейерверки.

– Дима, куда нам такой здоровенный ком?

– Мы сделаем самого огромного снеговика в истории! – ответил я.

– Ты серьёзно?

– Ну, мы по крайней мере попробуем.

Спустя ещё полчаса во дворе уже практически никого не было кроме нас. Приличных размеров снеговик был собран полностью и Кира торжественно водрузила морковку на место носа, а пару пуговиц на место глаз. Я сделал из маленьких веток рот и надел ему на голову старое треснувшее ведро, которое родители хотели увезти на дачу.

– Знаешь, что? – сказала она, внимательно осматривая наше творение.

– Я весь внимание.

– По-моему, снеговик получился офигенный.

– Я тоже так думаю.

– Ещё маленький штрих…

Кира достала из кармана пачку бенгальских огоньков и вставила один из них ему в импровизированную руку из снега, которая представляла собой небольшой шар – подходящую по размерам ветку мы нашли только одну, а ломать деревья считали неприличным. Она подожгла этот огонёк и отошла от него на пару шагов и вернулась ко мне.

– Знаешь, Тихонов…

– Что?

– Мы встретились в странный период моей жизни…

– У-у-у-у-у, – неумело завыл я на мотив той самой песни.

Огонёк быстро догорел.

– А вообще, – продолжил я, – в снеговик тогда надо петардами кидать, чтобы он разлетелся, как в конце фильма.

– Не, жалко. И так красиво было.

– Ладно, не будем. Живи, браток, – я аккуратно похлопал снеговика по плечу, – тогда по домам?

– Пойдём.

– Я тебя провожу.

– Боишься, что меня сворует Дед Мороз?

– Это, между прочим, называется вежливость.

– Тогда провожай меня, джентльмен.

Идти до подъезда Киры действительно нужно было буквально пару минут, но провожать её для меня всегда было очень приятным делом.

Мы как всегда проболтали всю дорогу, дошли до её подъезда и остановились около входа. Снег медленно падал крупными хлопьями, поэтому мы оба смотрели вверх на фонарь, который освещал их полёт.

– Красотища какая… – сказала Кира, – а правда, что как Новый год встретишь, то так его и проведёшь? – спросила Кира.

– Хочешь весь год лепить снеговиков?

– Почему бы и нет? Это весело.

– Это правда. По крайней мере я каждый Новый год встречал стандартно, и он у меня так стандартно и проходил. А такого, чтобы весь год лепить снеговиков – такого пока что не было.

– Так ведь если каждый год будет похож на предыдущий, то будет скучно, разве нет?

– А как его резко изменить?

– Вот это я и хотела у тебя спросить, но ты, судя по всему, тоже не знаешь. Поэтому давай надеяться, что мы действительно весь ближайший год будем лепить снеговиков для разнообразия. А чтобы было нескучно – вдвоём. Может быть, позовём ещё кого-нибудь.

– С огромным удовольствием.

Кира взглянула на экран телефона.

– Наверное, мне пора. Хотя никто и не зовёт домой, но я, честно говоря, уже сильно хочу спать.

– Чего греха таить, сударыня – я тоже. Просто стеснялся говорить.

Мы обняли друг друга, и я пошёл в сторону своего дома.

– Дим, подожди!

– Да?

Кира сама добежала до меня.

– Я забыла спросить самое главное.

– Что?

– Ты загадал желание, когда куранты били?

– Конечно. А ты?

– Я тоже, – Кира улыбалась, – а что ты загадал?

– А если я тебе скажу, то оно не сбудется. Ты разве не знаешь?

– Правда?

– А как же. Любое рассказанное желание никогда не сбывается. Таков закон.

– Тогда я тебе своё желание тоже не скажу, – Кира показала мне язык.

– Если оно сбудется – расскажешь, что ты хотела?

– А я возьму и подумаю, рассказывать тебе такое или нет.

Мы ещё раз обнялись, и она вошла в подъезд, громко звеня ключами в своих руках.

Глава II. Всё, что я хочу тебе сказать

Март выдался на удивление тёплым – к середине месяца практически весь снег растаял и даже лужи быстро подсыхали под весенним солнцем.

Мы дождались, когда станет совсем тепло и в один из выходных ушли гулять в прямом смысле на целый день – встретились мы где-то в девять утра и гуляли до шести вечера. Прошлись везде – дошли по трамвайным путям до парка, прошли весь парк, вернулись на пути, дошли до конца маршрута, потом слонялись где-то по окрестностям, пошли почти в другой конец района и только там мы поняли, что мы устали и хотим есть.

Вместе с Кирой мы сидели на лавочке около продуктового и понимали, что пора бы идти домой. Кира немного съехала вниз, широко расставила ноги и закинула голову на спинку лавки.

– Как нам идти обратно? – Кира рассматривала небо.

– Думаю, с Божией помощью.

– Давно ты стал верующим? – спросила Кира.

– Надо же с чего-то начинать. Если Бог есть, то Он наверняка даст нам сил дойти.

– Чтобы у нас были силы, нам надо перекусить.

– Это верно. У тебя есть мелочь?

– Сейчас поищу.

Кира залезла в карман – пусто. В моих карманах нашлась единственная купюра в сто рублей.

– Негусто, – скептически посмотрела Кира на неё.

– Подожди немного. Я сейчас.

– Ты куда?

– Сейчас приду, сказал же.

Я зашёл в продуктовый магазин.

– Здравствуйте, – сказал я продавщице.

– Здравствуйте, – кивнула та головой.

– Дайте, пожалуйста, маленькую бутылку молока и булочку.

– С вас семьдесят пять.

– Вот, возьмите, – я протянул ей купюру и она отдала мне сдачу вместе с едой.

Когда я вышел из магазина, Кира продолжала сидеть в той же позе.

– На, – я протянул ей бутылку и булочку.

– Что это? – она сильно удивилась и смотрела то на меня, то на купленные продукты.

На секунду я даже растерялся. Что ещё можно ответить на такой вопрос?

– Ну. Еда.

– А ты?

– А я не еда.

– Нет, я в смысле...что ты сам будешь есть?

– Перебьюсь. Ты сейчас перекусишь и пойдем.

– Дим, ну ты же голодный...

– Ты видишь, как у меня проступают рёбра из-за худобы?

– Да вроде бы нет...

– Тем более не парься. Ешь давай и пойдём.

– Мне как-то неудобно...можно я хоть с тобой поделюсь?

– Не надо, Кир, правда. Чем быстрее ты поешь, тем быстрее я пойду домой и поем сам.

Она держала в руках продукты и продолжала удивлённо смотреть на меня.

– Почему ты вообще всё это купил только мне, а не нам с тобой?

– На пятьдесят рублей не разгуляешься. Либо один из нас поест нормально, либо мы оба перекусим кое-как. Я просто выбрал первый вариант, – ответил я.

Кира так и не начала есть и продолжила внимательно меня слушать.

– И вообще, Кир, это же обычная булочка и молоко. Почему ты так удивляешься, что я с тобой поделился? – я искренне недоумевал.

– Понимаешь, – она отвела глаза, – у нас в своё время была не очень хорошая ситуация в семье...ну, очень давно, мне тогда лет пять было...папу тогда уволили, мама была вынуждена сидеть со мной. Денег вообще не было. И было даже такое, что родители сами не ели и мне отдавали еду...

– Ой, слушай, извини, пожалуйста, – мне стало страшно неловко и я начал тараторить, – я же не знал, ты просто никогда не рассказывала об этом...

– Да нет, не в этом дело, – она прервала мои причитания, – просто чтобы кто-то сам остался без обеда и отдал еду мне – так делали в моей жизни только родители. Спасибо тебе большое.

Она взяла молоко и булку в одну руку и крепко обняла меня.

– Да не за что. Кушай давай, – похлопал я её по плечу.

***

В один момент я обратил внимание, что мы даже перестали говорить «пойдём гулять по путям?». У нас появилось совершенно уникальное выражение, которое существовало только у двух людей на всей Земле.

– По трамвайчику?

– Конечно!

Жизнь около трамвайной линии прочно вписывает этот трамвай в твою жизнь. Хочешь ты этого или нет, но он всегда звенит и дребезжит у тебя под окном. Может, это и была настоящая магия седьмого маршрута? Может, не нужны были даже параллельные миры и достаточно было того, что мы его так любили?

– Пойдём на трамвае выпендриваться?

– А давай!

От этого шума можно хотеть бежать, уезжать подальше от этого места, затыкать уши каждый раз, как трамвай проезжает мимо.

А мы его полюбили от всей души.

***

– Дим, привет. Надо встретиться, – Кира позвонила мне почти сразу после уроков.

– Когда?

– Желательно пораньше. Мне нужно выговориться.

– Что случилось?

– Если вы соизволите прийти, то я всё расскажу.

Мы встретились через пятнадцать минут во дворе моего дома. На лице у Киры была сразу куча эмоций. Уселись на лавочке.

– Короче, Дим, беда. Я влопалась.

– Куда? – у меня внутри аж всё похолодело.

В голове уже крутилось – что случилось? Кого звать на помощь? Сколько денег потребуется?

– Да никуда…я влюбилась. И это взаимно.

Я присвистнул.

– И лучшему другу ни слова о том, что у вас там на личном происходит. Во дела…

– Да блин, ну! Я сама не ожидала. Вот буквально недавно.

– И…кто он?

– Далековато живёт. Не отсюда, в общем.

– По переписке?

– Ну да.

– А далеко ехать–то?

– Он из Москвы.

– Ну, это вообще ни о чём.

Мы оба на секунду замолчали.

– Так ведь… – продолжил я, – мы и гулять будем меньше…

– Я постараюсь как-нибудь…ну…

– А если он ревнивый, например? Ну, возьмёт и тебе, и мне и начнёт названивать, мол, вы чего тут, да она моя и всё такое. И морду набьёт.

– Да он не такой…

– Все вот эти тихони до определённого момента не такие, Кир. А потом…

Ей было очень неловко.

– Сердцу не прикажешь.

– Это да.

В воздухе повисла тишина.

– Но, если ты тоже влюбишься – ты мне тоже скажи.

– Ну, это само собой. Но…

– Да?

– Мы ведь не перестанем общаться?

– Дим, ты что? Конечно же нет!

– Но ведь он будет ревновать.

– Я думаю, что…

Она заметно погрустнела.

– Пока я ещё не говорила про нас с тобой…но я что-нибудь придумаю, – ответила Кира.

– Ну, давай попробуем, – я расстроился, но старался этого не показывать.

Кира виновато посмотрела на меня и опустила глаза.

– Прости…

– За что?

– Ну…за то, что так получилось.

– В смысле? – я недоуменно взглянул на неё, – ты просто кого-то полюбила, это оказалось взаимно. За что ты извиняешься?

– Мне кажется, что если мы с тобой перестанем общаться, то это будет как-то неправильно.

– Так часто гулять, конечно, мы не будем. Это неизбежно. Поэтому давай в любом случае, ну…хотя бы просто переписываться, не знаю, созваниваться почаще. Если он уж вдруг такой ревнивый будет.

– Это само собой. Спасибо.

– А сейчас–то за что? – я не выдержал и засмеялся, – ты сегодня весь день рассыпаешься в благодарностях.

– За то, что ищешь возможность не переставать со мной общаться.

Кира прижалась ко мне.

***

– Ярослав, привет, – я позвонил своему давнему другу.

– Привет, Диман.

– Сильно занят?

– Да не, не очень. А чего?

– Встретиться надо.

– Подруливай на Трубы.

– Понял.

Через десять минут мы были уже на Трубах – место на теплотрассе в соседнем дворе, где собиралась молодёжь со всех ближайших уголков. Иногда там было шумно, иногда не очень, нередко закатывались пьянки, а иногда происходили даже настоящие свидания.

– Рассказывай, что случилось, – Ярик крепко пожал мне руку и мы уселись на теплотрассу.

– У Киры появился парень, – я вздохнул.

– Да быть такого не может, – Ярослав приподнял бровь, – ну никогда бы не поверил, что у девочки-подростка может появиться парень. Это, я так понимаю, не ты?

– Нет, – я пожал плечами.

– Ну, поздравляю. Общение в ближайшее время сойдёт на нет. Я же тебе говорил ещё давно – дружба между мужчиной и женщиной невозможна.

– Да с чего бы вдруг?

– Статистика, друг мой, статистика. Ну и…личный опыт.

– Тебя отшили тоже?

– Нет, – спокойно ответил Ярослав, – тоже с девочкой дружил. А потом случилось всё так, как должно было случиться.

– Ты мне всё это говоришь таким тоном как будто доволен происходящим.

– Нет. Просто я в очередной раз оказался прав. А тебе страшно это признать.

– Лучше бы помог мне разобраться, что делать в такой ситуации, а не заваливать меня своим скепсисом как обычно.

Ярослав закинул ноги на трубу и упёрся спиной в часть теплотрассы, которая шла наверх.

– Ну, а что я могу тебе посоветовать? Ты сам-то подумай. Кира влюбилась. А ты ей кто? Ну, да, друг. И давно друзья важнее парней?

– Не важнее, но…

– Вот именно. Свыкнись с этим. Или же…

– Что?

– Ты в неё влюблен?

– Нет. У меня действительно к ней…

– Да я же по глазам вижу, что ты втрескался. Колись, Диман, – заржал Ярослав.

– Ярик, я серьёзно. Мы слишком хорошо дружим, чтобы портить эту дружбу отношениями.

– Да-да-да, ты с ней просто дружишь, – саркастическим тоном ответил Ярослав, – так я тебе и поверил.

Я отмахнулся.

– Ты зря тут своими крыльями в разные стороны машешь. Просто привыкай, рано или поздно ты сам себе девушку найдешь. А если такое произойдёт, то вы точно перестанете общаться.

– Посмотрим. Как получится.

– Будет так, как я говорю, – самодовольно ответил Ярослав.

– Давай поспорим?

– Ого! – присвистнул Ярик, – и на что?

– Да на что хочешь.

– Хорошо. Тогда победитель идёт вместе с проигравшим в магазин и набирает всё, что влезет в корзинку.

– Замётано. Тогда ещё раз повторим условия спора – Кира в течение двух месяцев после появления парня перестаёт со мной общаться.

– Да, по срокам самое то. Договор?

– Договор.

Мы пожали друг другу руки.

***

В одном Ярослав точно оказался прав – Кира стала чаще куда-то пропадать, и мы виделись довольно редко по сравнению с тем, как общались раньше.

Сегодня у нас отменили последний урок, и я пошёл домой. У выхода с территории школы я увидел Киру – сегодня у неё было пять уроков по расписанию. Шла она медленно, поэтому я быстро её догнал.

– Кира, привет.

– Ой, Дим. Привет, – она была какая-то расстроенная, – а ты чего сегодня как рано?

– Литературу отменили.

– Ух ты. Это хорошо.

Между нами повисло неловкое молчание

– Кир…

– Да? – она будто бы витала в облаках.

– Я хочу с тобой поговорить.

– О чём?

– Мы стали очень мало общаться в последнее время, даже переписываемся редко. Я понимаю, что у тебя парень в июне приедет и всё такое, но мы ведь можем общаться пока так. Или я тебе уже не очень интересен?

Она испуганно взглянула на меня.

– Дим, нет! Ты что? Я не…

– Или это он тебе запрещает со мной общаться? Только скажи честно, пожалуйста. Я всё пойму.

– Да нет, нет. Не запрещает. Просто много дел. Правда.

– Учёба?

– И это тоже. Родители репетиторов ещё мне нашли. Учусь теперь ещё в два раза больше. Я скоро закончу и всё будет как раньше. Честно-честно.

– Правда? Очень надеюсь.

– Обещаю. Ты же сказал, говорить тебе честно. Я и говорю честно – много дел, особенно учёбы. А что за дела – расскажу, когда они закончатся. Пойдёт?

– Хорошо. Спасибо, Кира.

– Ну, я побежала.

Она обняла меня на прощание и пошла домой.

Что-то здесь совершенно не так.

***

В майские праздники мы наконец-то встретились с Кирой. Мне она показалась какой-то совсем уж замученной – бледная, с мешками под глазами, даже волосы более растрёпанные, чем обычно.

– С тобой точно всё хорошо?

– Да, Дим. Всё хорошо. У меня просто экзамены уже скоро. Очень много времени уходит на учёбу.

После длительной прогулки решили подкрепиться и зашли перекусить в кафешку неподалёку – взяли на двоих чай и пару каких-то булочек.

Кира постоянно с кем-то переписывалась и как-то нервно поглядывала то на меня, то на телефон.

– Кир, что-то случилось?

– Нет-нет, Дим, всё хорошо. Правда, – она вновь кому-то ответила на сообщение.

– Я же вижу, что что-то не так, – я строго посмотрел на неё, – а ты всё скрываешь.

Кира сложила руки на столе и уткнулась в них головой, после чего опёрлась на подбородок и посмотрела на меня.

– Люди разве не могут уставать от подготовки к экзаменам так, что захотят спать всё время?

– Тогда кому ты пишешь постоянно? Явно же не репетитору…

– Подружке. Мы с ней вместе готовимся.

– Насте?

– Ага.

Кира слегка наклонила голову и вновь взглянула на меня.

– А ты что, Дима…ревнуешь?

– Что? Я? Да с чего бы?

– Ты так подробно меня расспрашиваешь…как будто ты мой парень.

– Нет, Кира Михайловна. Мы же с тобой договорились. Тем более, что ты же сама говорила, что ваше сердечко уже того…

– Что «того»? Остановилось? – она звонко засмеялась.

– Занято!

– Как общественный туалет? – Кира засмеялась ещё громче.

Сидевшие рядом люди обернулись и посмотрели на нас. Кто-то улыбнулся, некоторые смотрели довольно угрюмо.

– Вот, видишь, Кира – ты честной народ смущаешь. В любом случае…а как же парень из Москвы?

– Мы же ещё ни разу не виделись и лично не знакомились, – Кира перемешала ложкой сахар в стакане чая, – мало ли – сегодня есть, завтра нет…

– А вдруг это любовь на всю жизнь?

– Может быть. Может и нет. Но я буду надеяться на лучшее, – улыбнулась Кира.

***

В середине мая я остался один – практически все мои друзья разъехались по дачам с родителями или своими приятелями, Ярик уехал к родственникам куда-то то ли в Сибирь, то ли на север. Даже Кира постоянно ссылалась на занятость – видать, сутки напролёт общается со своим парнем и решила меня не смущать. Хотя, быть может, действительно готовится к экзаменам.

Я довольно редко гуляю в одиночестве и сейчас несколько дней подряд ходил вечерами по городу. Был везде, где только возможно – прошёл по трамвайным путям, сходил вечером на виадук, откуда мы с Кирой смотрели на поезда.

Когда я проводил взглядом очередной уходящий поезд, я ощутил тоску. Дело не в том, что я гулял один – оставаться одному, когда родители уезжали на дачу всегда для меня, было праздником, нет. Дело в другом. Я понял, что мне очень скучно без Киры, с которой мы смеялись процентов восемьдесят всего нашего совместного времяпрепровождения. Совершенно не хватало её смеха, наших совместных приколов, обсуждения всего и вся на свете.

У неё появился парень. Это сложно назвать ревностью, но всё же это чувство чем-то схоже с ним. Он приедет к ней или же она уедет к нему – а что в таком случае делать мне? Найдётся ли второй такой человек, с которым можно было бы так беззаботно проводить время?

Я решил, что надо поговорить с ней обо всём честно. Но подходящий момент всё не наступал.

***

В начале июня мы прогуливались по парку. Кира рассказала, что её парень уже скоро приедет и она решила встретиться со мной перед его приездом.

Гуляли как всегда долго и болтали обо всём подряд. Дошли до скамейки около озера, откуда открывался шикарный вид на закат и продолжили разговаривать, пока Солнце постепенно закатывалось за горизонт. Времени до темноты оставалось всё меньше и меньше и в один момент мы ненадолго замолчали.

Прошло, наверное, минут пять. Мы так и смотрели то на озеро, то на снующих туда–сюда уток, то куда-то вдаль, то на прохожих, изредка комментируя увиденное. Но каждый раз, когда наши взгляды встречались, то я видел её улыбку.

В один момент она глубоко вздохнула, слегка откашлялась, и взяла меня за руку дрожащими ладонями. Я тут же удивлённо посмотрел на её руки и перевёл взгляд на её широко открытые изумрудные глаза, в которых отражались деревья, стоявшие над нами. Я видел, как у неё дрожит нижняя губа. Она нервно сглотнула и тихо сказала мне:

– Дима, делай с этим что хочешь. Я тебя люблю.

Кира ждала ответа. Она смотрела на меня одновременно и смущённо, и растерянно.

Сердце не застучало как пулемёт, нет. Скорее, пальнуло как огромная пушка прямо из грудины, чуть было не разнеся рёбра вдребезги. Казалось, что на несколько секунд оно сбилось с ритма, мощно ухнув в груди. Меня окатила волна необъяснимого тепла.

– Но ведь парень из Москвы…

– Нет никакого парня, я его придумала потому, что стеснялась признаваться тебе в любви. Для меня было очень важным, что даже когда я тебе сказала про парня, ты всё равно не хотел переставать со мной общаться. А пропадала я только потому, что я не понимала, что к тебе чувствую. И в мае я реально ночами не спала, переживала, ты даже сам говорил, что я выгляжу не очень. Я так хотела тебе сказать об этом, но боялась, что ты не ответишь мне взаимностью. И в кафе я переписывалась с Настей, советовалась с ней, стоит ли признаться тебе сразу или чуть позже. Она посоветовала подождать и теперь мне всё стало ясно. Я тебя люблю и ничего не могу с этим поделать. Помнишь, на Новый год я желание загадала? Я попросила, чтобы быть с тобой чаще. То есть…необязательно, чтобы мы любили друг друга. Просто, чтобы проводили много времени вместе. И позже поняла, что…ты для меня больше, чем просто друг. Даже если ты меня не…

Её голос задрожал, она остановилась и вновь пристально смотрела на меня.

– …если ты не готов ответить мне взаимностью, я всё равно…

Кто же знал, что загадочным незнакомцем, в которого она «кажется, влюбилась», окажусь я?

Не задумавшись ни на секунду, я ответил ей:

– И я люблю тебя, Кира.

Никогда бы не подумал, что скажу это именно ей, хотя кому–то это могло показаться очевидным, логичным и уж слишком предсказуемым. Нет, вовсе нет. Такая дружба не может перерасти в любовь просто так – вы привыкаете друг к другу как к приятелям. А вот стать друг другу возлюбленными становится куда сложнее.

Но в нашем случае именно это и произошло.

Я сжал её в объятиях, почувствовав, как бешено стучит Кирино сердце сквозь тонкую кофточку, в которую она укуталась из–за приближающегося вечера.

Мы продолжали вплотную смотреть друг на друга и оба счастливо улыбались.

– Знаешь… – начал я, еле сдерживая смех.

– Что такое, Дим? – Кира не переставала улыбаться.

– Давай отметим то, что начались «мы».

– И когда? – она слегка наклонила голову набок.

– На днях. Закатим с тобой пирушку на двоих.

– Хочешь шикануть? – улыбнулась Кира.

– У нашей любви есть добровольный спонсор, – я уже предвкушал лицо Ярослава.

– Не смею отказываться, – Кира вновь крепко прижалась ко мне.

Мир не перевернулся с ног на голову, но всё стало иначе. Будто бы я не замечал, что в моей мозаике не хватает какой-то детали, а она нашлась. Этой деталью оказалась девочка с большими и красивыми зелёными глазами.

Четвёртого июня в моей жизни всё стало так, как было нужно.

Глава III. Une vie d'amour

В самом начале июля, через месяц после признания Киры в любви, мы катались на трамвае вечером. Поездки на трамвае летом самыми поздними рейсами – это всегда особенное явление. С самого начала каникул мы старались ездить как можно чаще.

Вечером всегда усаживались в самом конце вагона, там, где было три кресла, – в это время практически никого нет. Привычный маршрут поздним вечером преображался до неузнаваемости. В первый раз, когда мы поехали в такое время, Кира спросила меня:

– Но ведь сейчас ничего не видно.

– Подожди немного.

Мы проехали чуть поодаль, ближе к старым домам на улице Черняховского. Кира внимательно всматривалась в окно.

– Всё равно ничего не вижу.

– А как же свет фонарей? – улыбнулся я.

Мы вышли на этой остановке. В тёплом свете ламп, освещающих несколько метров вокруг, самый невзрачный днём двор ближе к ночи преображался до неузнаваемости. Даже старые, проржавевшие легковушки, стоявшие у подъездов, становились куда симпатичнее.

– И почему я раньше этого не замечала? – радостно засмеялась Кира.

– Кто ж тебя знает, – я крепко обнял её, – но ведь сейчас заметила?

– И правда. А давай обратно пешком пойдём?

– Не боишься? Время-то позднее.

– Это был последний рейс, – Кира пожала плечами, не переставая улыбаться, – у нас и выбора-то особого нет.

С тех пор мы не раз ходили нашим любимым маршрутом по ночам, когда родители уезжали на дачу – просто чтобы они не ругались.

Кира научила меня не менее интересному занятию. Однажды она сказала, что нам нужно выйти из трамвая чуть раньше нашей остановки и позвала меня посидеть на скамейке, которая стояла напротив самой обычной панельки.

– Так, Кира Михайловна, теперь ты объясни – в чём прикол?

– А теперь подожди ты, – Кира показала пальцем на дома.

Я стал внимательно всматриваться в окна. В августе вечерело довольно рано, поэтому в них не было ничего видно.

– Предлагаешь созерцать пустоту?

– Жди-и-и-и, я же тебе говорила!

Через некоторое время в окнах квартир стали загораться огни. Кира болтала ногами и смотрела на меня не переставая улыбаться.

– Видишь, жильцы включают свет дома. Значит, они пришли туда, где их ждут, где им рады. Сейчас они будут пить чай с теми, кого они любят.

– А если у них никого нет?

– Такого не может быть, – серьёзно ответила Кира, – обязательно же кто-то должен быть! Котик, собачка, попугайчик. Или свой человек.

– А если у кого–то даже и котика нет? И уж тем более своего человека.

– Тогда остаётся только одно – верить, что найдёшь.

Краем глаза я заметил, что загорелось ещё одно окошко.

– Вот, смотри! Кто-то ещё пришёл домой. Мне кажется, его встретил любимый котик и хозяин почесал его за ушком, а сейчас переоденется и будет ждать своих родных.

Кира сложила руки на моём плече и положила на них голову.

– А ты будешь ждать меня с работы?

– Конечно! – ответил я.

– И даже чайник греть? И даже делать мне бутерброды?

– Естественно, Кира Михайловна.

– А если вдруг я буду капризничать не захочу бутерброды?

– Тогда сварю тебе пельменей.

– Я же не люблю пельмени.

– Как же так? Какой русский человек не любит пельмени, Кира? – спросил я максимально драматично.

Она надула щёки.

– Слишком жирно.

– А вареники?

– Только если с творогом. Или с вишней.

– Ладно. Тогда сварю.

Кира облокотилась на моё плечо, и мы продолжили встречать приходящих домой с нашей лавочки.

***

Середина июля. Дневная жара стала какой-то совсем испепеляющей. Мы сидели вместе на диване в гостиной Кириной квартиры под вентилятором, даже не обнимаясь – было слишком жарко.

– Может, на озеро рванём? – предложила она.

– Какое?

– Ну–у–у…я бы предложила Силикатное.

– Тебе не лень в такую жару тащиться? В маршрутке сейчас ещё хуже…

– А ты помнишь жару в две тысячи десятом? Вот уж всем жара так жара была!

– Ладно, Кира Михайловна. Тут с вами соглашусь.

– Ещё бы ты не согласился, – захихикала она, – в любом случае, мы освежимся. Поедем, а?

– Ладно, давай.

Через десять минут мы переоделись, взяли с собой полотенца, воды и вновь встретились около подъезда Киры, после чего отправились на остановку. Уселись в маршрутку. Я оказался прав – в ней было ещё жарче, чем на улице. Я случайно прислонился к окну и тут же отпрянул.

– На стекле хоть яичницу жарь, – сообщил я Кире.

– А ты панаму обратно надень и прислонись обратно, – усмехнулась она.

Через двадцать минут мы уже были на озере. Время для купания идеальное – середина дня, жара на улице неимоверная, поэтому народу не было вовсе. Едва расстелив полотенца и побросав вещи, мы тут же бросились в воду. Кира была права – после первого прыжка в воду стало гораздо легче. Жара перестала казаться такой безумной.

Мы проплавали так почти целый день – я обратил на это внимание только лишь тогда, когда на улице появились первые признаки заката.

– Эх, пляж больше не наш, – с горечью заметила Кира, когда мы вместе смотрели на постепенно прибывающих к озеру людей.

– Пляж пал, мой центурион, – я снял панаму в знак траура и свесил голову вниз.

Она засмеялась и толкнула меня в плечо.

Ближе к вечеру, когда я в очередной раз вышел из воды, чтобы вытереться полотенцем, в кустах я заметил небольшой прожжённый мангал.

– Как насчёт небольшого пикника? – предложил я.

– Так у нас же нет ничего.

– А как же это? – я указал пальцем на мангал.

– Ого! – удивилась Кира, – а что мы будем готовить? Вот уж съестного у нас точно нет.

– Сейчас будет. Пойдём в магазин.

– Он далеко?

– Да буквально минут пять.

Зайдя за поворот мы попали в небольшой магазинчик. Там мы купили газету, спички, пару слегка погнутых шампуров за копейки, две бутылки лимонада, пачку пластиковой посуды, половинку батона и пачку сосисок. Я перенёс мангал чуть поодаль от кустов, а Кира тем временем перетащила наши вещи поближе к нему. Набрав рядом хвороста, я положил в мангал скомканную газету, обложил её сухими ветками и поджёг. Пламя быстро вспыхнуло, затрещало и через минуту уже весело плясало над мангалом.

Кира сидела рядом, завернувшись в полотенце.

– Знаешь что, Тихонов? – она смотрела на гладь озера, которое отражало уходящие лучи солнца.

– Да?

– Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как ты жаришь сосиски.

– Для тебя жарка сосисок так сильно романтична?

– До дрожи, Дима. Просто до дрожи.

Я перевернул сосиски на шампурах. Они шипели, трещали – почти приготовились.

– Ладно, я скажу тебе правду, – заявила Кира вдруг серьёзным тоном.

– Слушаю тебя, миледи.

– Это один из лучших дней в моей жизни.

– А почему «один из»? Разве не лучший?

– Ну–у–у…а может, будут ещё лучше?

Кира подалась вперёд и поцеловала меня. На её губах до сих пор чувствовался вкус озера.

Она чуть отодвинулась, и мы смотрели друг другу в глаза.

– Так бы и смотрела на тебя не отрываясь…

– А ты не отрывайся.

– Я бы с радостью, – тихонько ответила Кира, – но ты совсем забыл про сосиски.

– Вот блин!

Я тут же повернулся к мангалу – сосиски чуть подгорели. Я быстро снял их с огня, аккуратно соскрёб обгоревшие места ножом и положил на тарелку.

– Романтический ужин готов! Прошу к столу.

Кира расхохоталась.

– Ты ж мой добытчик, – она поцеловала меня в нос.

Мы ели подгоревшие сосиски с батоном, запивая тёплым лимонадом и это, наверное, было самое вкусное, что существовало в тот момент на всей Земле. Даже не сомневаюсь, что «Мишлен» плакал и утирался слезами самой страшной зависти, глядя на нас.

Когда мы доели ужин, стало уже заметно темнее. Я начал потихоньку собираться, но Кира остановила меня.

– Давай ещё немножко посидим?

– Конечно, – я уселся обратно на полотенце, и мы обнялись.

– Спасибо тебе за сегодня, – Кира чмокнула меня в щёку, – но как было бы хорошо, если бы ещё рядом было потише… – вздохнула Кира, взглянув на шумную компанию неподалёку.

– А ты представь, что кроме нас вообще никого на свете нет.

Кира зажмурилась.

– Да, так намного лучше.

Я ничего не ответил, лишь крепче обняв Киру.

Мы сидели молча, глядя на последние блики солнечных лучей на глади озера.

***

Середина августа. Мы снова решили гулять до утра, пока родителей нет дома. Говорят, что после восемнадцати пропадает весь шарм ночных прогулок – они перестают быть запретными, а значит, перестают быть интересными, ведь интересным может быть только то, что запрещено. Наверное, в этом есть доля правды.

А уж этот воздух в августе…ещё тепло, но издалека уже чувствуется осенняя прохлада. Ещё можно ходить в футболке, но вечером уже становится зябко. А самое главное – ночное небо в августе идеально подходит для того, чтобы смотреть на звёзды.

Время уже давно перевалило за полночь, и мы шли по небольшому бульвару, освещенному тёплым светом фонарей. Отошли мы от дома совсем недалеко как вдруг совершенно внезапно поднялся сильный ветер. Деревья поблизости приятно зашелестели листочками.

– Блин, сейчас дождь начнётся. Пойдём по домам? – предложил я Кире.

– На самом интересном месте...пойдём, чего уж.

Когда мы уже почти дошли до подъезда Киры, начался мелкий дождь.

– Как мы вовремя, – заметила Кира.

Дождь моментально усилился и превратился в настоящий ливень.

– И как же ты домой пойдёшь? – Кира скептически посмотрела на бушующую стихию.

– Ну…думаю, что пешком.

– Логично.

– Если ты не против, то можем пересидеть у тебя.

– У меня есть идея получше, – хитро улыбнулась Кира.

Она выбежала из-под козырька подъезда и стала прыгать по быстро появившимся лужам.

– Ну, ты чего стоишь? – крикнула она мне, – иди сюда!

– Кира, ты же заболеешь!

– А вот и нет! Ты идёшь?

– Да и фиг с тобой. Жди!

Я засмеялся и подбежал к ней. Мы взялись за руки и стали вместе танцевать под дождём, расплёскивая лужи вокруг себя. В один момент мы остановились, крепко обнялись и просто смотрели друг другу в глаза. Что может быть лучше, чем стоять так с любовью всей своей жизни?

Я поправил ей налипшие на лоб волосы.

– Ты как холодильник, – сказал я ей.

– Это что, комплимент? Или во мне кастрюля картошки?

– Кира, блин! Надо идти. Ты же сейчас замёрзнешь.

– А вот и нет!

Я потянул её за руку, но она упиралась.

– Кира, домой!

– Ну, дядь Дим, ещё пять минут! – ответила она и вновь побежала прыгать по лужам.

– Я даже знаю, чем это закончится.

– С моим иммунитетом всё в порядке!

Ливень потихоньку стихал. Кира вдоволь напрыгалась по лужам, пока я ждал её под козырьком подъезда и прибежала ко мне.

– Твоя мама меня убьёт, – я обречённо выдохнул.

– А тебя–то за что? Я уже большая девочка.

– А кто тебя на прогулку забирал?

– Всё будет нормально, – Кира поцеловала меня в щёку, – ну всё, я побежала.

– Нет бы пригласить меня отогреться…

– Да шучу, Димуль. Конечно, пойдём. Я сейчас чай заварю.

– Какой?

– Хочешь, черничный?

– Ты про этот химозный?

– Да ну тебя! Папа вообще–то листья черники нарвал на огороде.

– Вот, другое дело! Тогда пойду. А то был бы химозный…

Кира заварила нам чай. И правда – листочки придали чаю абсолютно волшебный вкус.

Всю ночь мы просидели на кухне и проболтали обо всём на свете, а утром пошли на крышу встречать рассвет. Что ещё нужно для счастья?

На следующий день Кира позвонила мне рано утром.

– Димуль, мне кажется, я заболела, – услышал я слегка осипший голос Киры по телефону.

– Ну что, довыпендривалась?

– Довыпендривалась, – грустно согласилась она, - но я уже выпила чай и чувствую себя намного лучше.

– Сколько у тебя температура?

– Невысокая.

– Кир, ну сколько?

– Тридцать семь с чем-то.

– Сиди дома, дурында. Я скоро приду.

Купил Кире лекарств от простуды, какое-то варенье и немного вкусного к чаю. Она встретила меня на пороге квартиры в своей домашней толстовке и тёплых штанах.

– Ну что, самый больной в мире человек, – поприветствовал я её и вручил пакет с подарками, – лечись давай.

– Спасибо большое, Димочка.

Мы прошли на кухню. Кира раскладывала продукты из пакета.

– Ты лучше температуру померяй, - я протянул ей градусник, лежавший около корзинки с лекарствами на микроволновке.

– Конечно, конечно.

Я поставил чайник на плиту.

– А где булочки? – расстроенно произнесла Кира.

– Какие булочки?

– Ты же сам знаешь, какие булочки у меня любимые.

– Булочки получают только те, кто меня слушаются.

– Но я же хотела булочек…

– Дай градусник, - я протянул ладонь к Кире.

– На, держи.

Я взглянул на градусник. Прекрасно.

– Тридцать восемь и пять, Кира Михайловна.

– Сколько?!

– Бацилла ходячая. Иди ложись.

– Я нормально себя чувствую…

– Ну, раз так – в ближайшее время без булочек.

– Слышишь, ты!

С того момента мы всегда навещали друг друга когда кто-то болел.

Плохо ведь болеть человеку одному.

***

В начале сентября мы стояли на том самом мостике над железной дорогой. Машин сегодня было на удивление немного, поэтому шума практически не было. Здесь мы бывали нечасто – идти сюда далековато, но если уж выбирались, то всегда старались задержаться здесь подольше.

Виды здесь никогда не меняются, но в этом и есть шарм нашего с ней места – очередной поезд неторопливо ехал под нами в какие-то неведомые дали.

– Красиво же тут, – сказала Кира и укуталась в свою толстовку.

– Почему тебе вообще нравится поезда? – спросил я.

– Ты забыл наш разговор, когда мы с тобой ещё просто дружили? – улыбнулась она.

– О том, что поезда везут в себе любовь с одного конца страны на другой? Конечно же помню.

– Разве этого ещё недостаточно, чтобы их любить?

– Но ведь сами поезда тебе тоже нравятся?

– Нравятся.

– Но чем?

– Мне нравится, что они ездят не слишком быстро. Знаешь, едут так плавно, спокойно и можно смотреть в окошко. Прямо как трамвай. А за окошком всегда что-то меняется.

– На поездах написано ограничение скорости в сто шестьдесят километров в час.

– Дима, блин! – она наигранно возмутилась, – всю романтику портишь! Нет, они всё равно ездят не так быстро. Как самолёты, например.

– Тормозят тоже не очень шустро – обычно тормозной путь километр, а то и больше…

– Дима! Какой же ты…

– Ну, какой?

– Невыносимый, – Кира отвернулась, натянув капюшон на голову.

– Между прочим, знала ты или нет, я обожаю поезда, – я обнял её сзади, сложив руки у неё на груди.

– Правда? – она аккуратно выпуталась из объятий развернулась ко мне лицом.

– Да. Это моё маленькое хобби – собирать информацию о поездах. Собственно, поэтому мы здесь и начали гулять.

– То есть, ты в них разбираешься?

– Ну да. Какие бывают виды поездов, их устройство и всё такое.

– Ух ты! – искренне удивилась Кира.

– Никогда бы не подумал, что женщины могут так искренне восхищаться техническими характеристиками тепловоза.

– Ты, Дима, можешь разобраться, чем ЭП2К отличается от ЭП20, но вот в женщинах ты совершенно не разбираешься.

– В смысле? – у меня от неожиданности чуть челюсть не отвисла, – ты так сильно в теме?

– Должна же быть в женщине загадка, правильно?

– Я же был у тебя в гостях и про поезда ничего у тебя не видел!

– Потому, что все свои модельки и энциклопедии я отдала двоюродной сестре где-то за месяц до знакомства с тобой. Она тоже с глубокого детства увлекается поездами.

– Вы полны страшных тайн, Кира Михайловна. Страшно представить, о каких ваших увлечениях я ещё не знаю.

– Разве что про фэнтези, – пожала плечами Кира, – но это довольно банально. Им все подряд увлекаются.

***

В октябре мы пошли собирать листья в нашем парке. Собрав небольшую коллекцию из дубовых и кленовых листьев, Кира в один момент остановилась, внимательно осмотрев деревья поблизости, после чего молча уселась на небольшой парапет, достала из рюкзака блокнот, карандаш и стала рисовать, периодически поглядывая на осеннюю листву.

Кира всегда носила с собой в рюкзаке несколько блокнотов и карандашей. Кира рисовала так часто, что я даже не обращал на это внимание, лишь каждый раз дожидаясь, когда она закончит делать наброски.

Сейчас она рисовала деревья на небольшой аллее. Когда Кира закончила с набросками, то сфотографировала их на телефон.

– Сегодня дорисуешь?

– Ага, – ответила она, рассматривая получившуюся фотографию, – с собой неудобно таскать цветные карандаши.

– Можно полистать блокнот?

Кира слегка отвернулась.

– Я стесняюсь… – смущенно ответила она.

– Кого? Меня? – усмехнулся я, – я же видел твои рисунки.

– Здесь те, которые я тебе не показывала. Вот их я стесняюсь.

– Да ладно тебе, – я уткнулся подбородком ей в плечо Киры.

– Ну…только ради тебя.

Она протянула мне блокнот, и я начал листать его с самой первой страницы. Здесь были наши самые любимые места – сквер с МиГом, развилка, где мы всегда начинаем наши прогулки, мчащийся трамвай на фоне дома неподалёку. На одном из листов была сама Кира, стоящая на фоне вагона трамвая. Увидев свой автопортрет, она попыталась забрать у меня блокнот.

– Кира, ты чего?

– Я же говорила, что стесняюсь! А тут ещё и саму себя нарисовала…

– Разве великие художники не писали свои автопортреты?

– Писали. Но я разве великий художник?

– И кто тебе мешает им стать?

– Я совсем себе не нравлюсь как художник, – расстроенно ответила Кира.

– С чего ты взяла? Ты очень красиво рисуешь.

Кира всё-таки забрала блокнот и стала листать его сама.

– Всё кривое, косое…

– Но ведь меня ты как-то полюбила.

Она засмеялась.

– Нет, Димочка. Ты красивый. А рисую я очень посредственно.

– Кира Михайловна, что за упаднические настроения? А кто хотел выучиться на художника в художественном училище?

Кира пожала плечами.

– Ну, хотела. А вдруг у меня не получится?

– С чего ты взяла, что не получится? Ты даже не пробовала по-настоящему.

– Пробовала, – она ткнула пальцем в картинку со сквером, – и это всё, на что я способна.

Я забрал у неё блокнот и снова открыл на странице с автопортретом.

– Смотри. У тебя свой стиль. Твои же картины кажутся тебе неидеальными, но в них есть душа. Просто тебе нужно относиться к себе менее критично.

– Но ведь тогда я расслаблюсь, и у меня вообще ничего не получится.

– А к чему тебя приведёт твой перфекционизм? Ты же тогда вообще ничего не нарисуешь.

Кира задумалась.

– Ты правда так думаешь?

– Конечно.

Она хитро улыбнулась.

– А знаешь, что…сиди смирно.

– Ого! Мастер за работой!

Кира покопалась в своём рюкзаке и нашла ещё несколько карандашей и ластик. Рисовала она меня минут десять – набросала рисунок на скорую руку. Что-то подрисовывала, всматривалась в моё лицо, периодически от усердия даже высовывала язык.

– Ну, похож? – Кира протянула мне блокнот.

Удивительно – она рисовала так быстро и так красиво. Всё совпало – и черты лица и даже мои взъерошенные волосы.

– Очень похож. Даже слишком.

– Правда? Или ты мне льстишь?

– Правда, Кирочка. Очень нравится.

– Тогда скажу тебе вот что…спасибо, Димочка.

Она поцеловала меня в нос.

– Продолжим собирать гербарий тебе в коллекцию? – спросил я.

– Пойдём.

Кира взяла свой рюкзак, и мы продолжили искать самые красивые листочки в парке.

***

В ноябре заметно похолодало. Во время очередной прогулки мы очень сильно замёрзли, поэтому, проверив наши скудные финансы, всё-таки решились зайти погреться в кафе.

Мы уселись друг напротив друга, заняв два небольших диванчика. Заказали чёрный чай с брусникой и пару недорогих кусочков торта. Кира разлила нам из пузатого чайничка горячий ароматный чай.

– А скоро Новый год… – мечтательно сказала Кира, глядя в окошко.

– И правда, – подтвердил я, – как же быстро время летит…

– Говоришь как все старики, – хихикнула Кира.

– Годы уже не те… – я сделал голос скрипучим.

Она улыбнулась и взяла меня за руку, не прекращая пить чай. Наши пальцы переплелись – она всегда любила так делать. В кафе было тепло. Пахло корицей, кофе и свежей выпечкой.

– А ведь ещё немного и конец света… – вдруг вспомнила Кира.

– Разве?

– Конечно! У индейцев майя календарь заканчивается в две тысячи двенадцатом. В декабре вроде.

– Думаешь, нас накроет огромный метеорит?

– Кто ж его знает.

– Представь, как мы с тобой сидим вдвоём в этой же кафешке через год с небольшим и встречаем конец света. Так романтично…

– А мне хоть конец света. Главное, чтобы с тобой.

Мимо нас прошёл мужчина в пальто, сел за столик по соседству и попросил латте. Бариста быстро приготовила для него кофе.

– А ведь мы с тобой где-то в ноябре и познакомились, – сказала Кира.

– Правда? Я уже подзабыл.

– Ага. Ближе к концу ноября. Ты какую-то песню по тексту искал в группе «Шумные волны», а я тебе её скинула.

– Вот ведь познакомились на свою голову, да?

Кира не переставала улыбаться.

– Кстати, – спросил я её, – почему родители тебя вообще так назвали?

– Ты будешь смеяться, но я даже никогда об этом не спрашивала, – пожала она плечами, – никого из ближайших родственников так не звали. Я одна такая.

– Красивое всё-таки у тебя имя. И очень редкое, – я смотрел Кире прямо в глаза.

– Ну…этого у меня не отнять, – хитро улыбнулась она.

Мы оба посмотрели в окно. Начался снег – крупные хлопья медленно оседали на землю.

– Прямо как на Новый год, – заметила Кира, – поскорее бы.

– Да куда ж ты всё торопишься…

– Просто хочу Новый год. И всё.

– Чтобы все каникулы ничего не делать?

– Ладно, ты угадал, – вздохнула Кира.

Я разлил нам ещё по стакану чая и Кира вновь взяла меня за руку.

– Почему у тебя всё время такие холодные ладони? – спросил я её.

– Потому, что у тебя они горячие и я хотела, чтобы ты меня почаще грел. Думаешь, я тебя по какой-то другой причине выбрала?

– Значит, всё это был тонкий холодный расчёт…

– Нет. Зачем мне холодный? Мне нужен тёплый. Для этого мне и нужен был ты.

Мы засмеялись. Мужчина допил кофе и пошёл к прилавку с кассой.

– Ты согрелась? – спросил я Киру, разливая последние остатки чая в чашки, – может, ещё погуляем?

– Не, больно холодно. Можем ко мне в гости пойти. Или к тебе. Ты занят сегодня?

– Да вроде бы нет. Хотя…

К нашему столику внезапно подошёл тот самый мужчина.

– Съешьте за меня, – он улыбнулся и поставил на стол две тарелки с шоколадным тортом, – у меня сегодня день рождения.

Мы с Кирой растерянно переглядывались.

– Ой, а…с днём рождения вас! – взволнованно выпалила Кира.

– С днём рождения! – поздравил я незнакомца сразу после неё.

– Спасибо, – улыбнулся он, надевая шапку, – мне очень приятно.

– А вы…то есть, если не секрет, то почему вы решили нас угостить? – спросила Кира, рассматривая тортик.

– Во–первых, у меня хорошее настроение, – мужчина завязывал на шее шарф, – во-вторых, вы оба очень похожи на моих собственных детей.

– Ого! – удивлённо воскликнула Кира.

– Ну, приятного аппетита, молодёжь! – он пожал нам руки и вышел на улицу.

На входной двери звякнули колокольчики.

– Вот это да, – сказал я, – какой приятный сюрприз.

– И не говори, – Кира принялась уплетать тортик, – ну, за того дядьку!

– А как его зовут–то?

– Тьфу ты. Я и забыла спросить.

– Самое важное мы и не узнали, – ответил я ей.

– Почему имя самое важное?

– Представляешь – мы бы говорили, что нас угостил, например, Фёдор Олегович. А так получается, что просто какой-то дядька. Никто и не узнает, что Фёдор Олегович был честным, щедрым и добрым человеком, а потомки так про него вообще забудут…

– Ой, Дима, давай сегодня без своей русской тоски. Ешь давай.

– Почему русской?

– Да она у тебя особенная какая-то…родная что ли.

– Ладно, сегодня не буду. Буду лопать тортик.

– Может, угостишь свою даму сердца?

– Так у тебя же есть!

– Я ещё хочу, – смущённо ответила Кира, – я просто сегодня не завтракала.

– Балда. Сразу бы сказала.

Я подвинул к ней тарелку.

– Это всё мне? – Кира осматривала шоколадные кусочки.

– Ничего страшного. Не треснешь, – хмыкнул я.

– Какой ты добрый!

– Тогда забираю тортик! – я начал двигать тарелку к себе.

– Сегодня я разрешаю тебе быть злыднем, – Кира подвинула тарелку обратно, – но только сегодня.

Я засмеялся и откинулся на спину диванчика, разглядывая прохожих в окне.

– Дим, – тихо сказал Кира, съев очередной кусочек.

– Да, Кирусь?

– Спасибо тебе.

– За что?

– Я хотела было сказать за то, что ты есть, но в действительности – за тортик.

– Вот так всегда…вот так меня любят…вот она – вся её любовь…готова любить только за тортики!

Она тихонько стукнула меня вилкой по носу.

– Ладно, ладно. Я и правда рада тому, что ты у меня просто есть.

– И даже если я не отдам тебе тортик в следующий раз?

– А вот это уже серьёзное заявление. Насчёт этого я подумаю.

Когда мы вышли из кафе, снег уже заметно припорошил стоявшие рядом машины, дорогу и тротуары. Город казался совсем другим – тихим, чистым, почти волшебным.

– Пойдём? – спросил я Киру, протягивая ей руку.

– Куда?

– Как куда? Греть твои холодные ладони.

Кира взяла меня за руку и поцеловала в щёку.

Снег приятно заскрипел под нашими ногами.

***

Наш первый Новый год вдвоём.

Мы отметили его с нашими родителями и пытались друг другу дозвониться, но линия была перегружена шквалом звонков. Кое-как я смог дозвониться до Киры.

– С Новым годом, Димочка! – Кира чуть было не кричала мне в трубку.

– И тебя, моя хорошая! Придёшь в гости? Или мне к тебе зайти?

– Дома сидеть не хочу, – капризным тоном ответила Кира, – может, на улицу.

– Снеговик в этом году не получится – слишком холодно.

– Тогда…пойдём на ледянках с горки кататься?

– Кира Михайловна, вы же солидная взрослая женщина, а тут такие ребячества…

– Тихонов, не выпендривайся!

– Как скажете, моя миледи.

– Жду тебя около моего дома через десять минут.

– У меня всё равно ледянки нет.

– А у меня их целых две! Всё, иди давай.

Через десять минут мы уже вовсю катались с горки неподалёку. Горка небольшая – метра четыре в высоту, в длину, может, метров десять. Её традиционно заливали около нашей школы, где был резкий спуск вниз.

Я съехал вниз и услышал крик Киры:

– Лови меня!

Не успев даже толком оглянуться, я увидел, как она уже мчалась вниз и тут же влетела в меня. Мы оба кубарем слетели со льда и оказались рядом с горкой. Я лежал на спине, Кира же лежала на моём животе поперёк. Сначала я хотел сказать ей, что так кататься было небезопасно, но вместо этого мы стали ржать как кони.

– Тебе не холодно? – спросила Кира.

– Да нет вроде. А что?

– Мне вставать лень. Может, ещё так полежим?

– Ты сама-то как? Не замёрзнешь?

– Не-а. У меня тёплая куртка.

– Тогда давайте никуда не спешить, Кира Михайловна.

– Согласна с вами, Дмитрий Сергеевич.

Мы молча смотрели в небо. Вокруг нас ходили прохожие, повсюду взрывались салюты и дети кричали от восторга.

– Может, что-нибудь обсудим? – предложил я.

– Можно было бы. Но это можно потом. Мне сейчас и так хорошо. С Новым годом, Димуль.

– С Новым годом, Кира.

Вместе мы всегда могли быть детьми и никогда этого не стеснялись.

***

Холодный февральский вечер. Мы с Кирой в её комнате сидели молча уже с полчаса – Кира явно о чём–то сосредоточенно думала.

– Кирусь, тебя что-то беспокоит?

– Дим, я понимаю, что это может звучать глупо, но…

– Что, Кир?

– Мы вместе ещё так много, конечно…Но я представила, что мы расстанемся. И когда я представляю, что нас может не стать, мне становится страшно.

Я удивлённо взглянул на Киру.

– Почему ты думаешь об этом?

Она положила подбородок мне на плечо.

– Не знаю. Иногда, когда я остаюсь одна, мне в голову лезут такие мысли. Мне они самой не нравятся. Я стараюсь, чтобы они исчезали. Но не всегда получается.

Я задумался.

– Ну, допустим. Тем не менее, почему мы должны расстаться?

– Не знаю, – Кира сама запуталась в своих умозаключениях.

– Мне кажется, что мы всегда сможем решить проблемы, если что-то пойдёт не так.

– А вдруг…ведь всякое может быть. А я без тебя не хочу.

Кира плотнее прижалась ко мне.

– Мы обо всём сможем поговорить. Ведь так?

– Сможем… – тихо ответила она.

Она грустно вздохнула.

– А если не получится?

– А я верю, Кирочка, что всё у нас получится и мы с тобой будем вместе несмотря ни на что.

– Правда-правда?

– Конечно! И потом…

– Да?

– Знаешь, пусть завтрашний день позаботится сам о себе. А для каждого дня хватит и своих забот.

Она уткнулась носом мне в плечо.

– Спасибо тебе, Димуля.

Таких разговоров впереди будет ещё много. Ведь хочется услышать от любимого, что вы всегда будете вместе.

***

Февраль. Киру я увидел около здания торгового центра, когда забирал распечатанные документы из фотостудии. Она раздавала листовки какого–то магазина одежды. Некоторые прохожие игнорировали её, некоторые брали флаеры и быстро выбрасывали их в ближайшую мусорку, а кто-то всё-таки забирал с собой. Кира не ожидала увидеть меня, поэтому очень сильно удивилась, когда я появился на горизонте.

– Привет, Димусь, – она поцеловала меня в щёку.

– Приветики. А ты даже не говорила, что подрабатываешь

– Ну, не знаю, – хмыкнула Кира плечами и отдала буклетик прохожему, – стеснялась что ли…

– Стеснялась?

– Ну да. Хотела как-то быть самостоятельнее, чтобы не просить деньги у родителей. А сейчас думаю – дурацкая же работа. Стою тут, бумажки раздаю. Их вон даже в основном выкидывают.

– Всё равно не понимаю, почему тебе должно быть стыдно за твою работу. Это же не тебе надо переживать, что их выбрасывают.

– Так в этом и смысл, Димочка. Я делаю работу, которая никому не нужна. Меня это печалит.

– Я всё равно так не думаю. У меня большие сомнения, что владелец магазина хотел бы просто разбрасываться деньгами. Полагаю, что какая–то прибыль идёт за счёт того, что ты раздала листовки и покупатели стали в курсе существования этого магазина.

– Думаешь?

– Ну, я, конечно, не маркетолог. Но мне кажется, что какой-то толк от этих листовок для него есть.

– Понимаешь, мне очень не хочется вырасти и работать там, где работа не приносит радости.

– Это понятно.

– Деньги деньгами, а если не радует, – она дала флаер ещё одному прохожему, – то зачем тогда туда ходить?

– Ситуации всякие бывают.

– Я не об этом. Я тебе не говорю про безвыходные ситуации. Ну, представь, что есть работа, которая тебе нравится, и ты там получаешь одну сумму. А тебя зовут куда-то заниматься какой-то фигнёй за зарплату в два раза больше. Что ты выберешь?

– Ту, где зарплата в два раза больше, и чтобы работать там, где я буду заниматься этим с удовольствием.

– Ты шутки всё шутишь, а у меня так тётя Люба сделала. Окончила астрономический в МГУ, а потом стала менеджером по продажам металлопроката. Богатая, замужем, двое детей. А по факту – страшно одинокая. Потому, что бросила мечту. А от этого и пьёт частенько. Теперь допытывает барменов на знание того, что такое парсек и рассказывает собутыльникам о столкновении нашей галактики с Андромедой. Я вот тоже космосом не так сильно увлекаюсь, поэтому я для неё не слишком интересный собеседник. Вот и мается теперь в одиночестве. Она даже мне предлагала: «Кира, хочешь я тебе телескоп куплю? Поедем на звёзды и северное сияние смотреть в Мурманск». А у меня душа только к живописи лежит, а не к космосу.

– Может, тебе стоило бы попробовать увлечься? Космос же бесконечен. Представляешь, какая тема для размышлений?

– Большая, да. Я тебе больше скажу – я начинала. Читала про космос. Но нет, не моё. Хочу только смотреть на картины.

– А если я тебе предложу разок посмотреть на звёзды? Так, как надо на них смотреть?

– А давай. Попробуй меня переубедить.

Кира поцеловала меня в нос.

***

Апрель.

– Димуль, привет.

– Привет, Кирочка.

– Сегодня идём с тобой гулять?

– Я же с Егором хотел встретиться. Вчера тебе об этом говорил вроде.

– Дим, мы с тобой не виделись целую неделю…

– Ну, про эту неделю я тебе ещё давно говорил. Я правда не успеваю. Сначала на дачу, потом друзья, потом…

– Сказал бы честно, что ты просто не хочешь меня видеть, – холодно сказала Кира.

– Кир, ты чего?

– Ты проводишь время с кем угодно, только не со мной.

– Кира, прекрати. Мы с тобой почти всегда вместе, за исключением, наверное, последней недели.

– Целая неделя, Дима! Ты просто ищешь отмазки, чтобы не видеть меня.

– Прекрати немедленно, – строго ответил я, – ты раздуваешь скандал на пустом месте. Я не хочу с тобой ссориться. Поговорим позже.

– Знаешь, позже можно вообще не разговаривать.

– Кира, всё. Хватит.

– Ты сам мне прямо намекаешь на то, кто тебе нужен больше.

– Я тебе запрещаю гулять с твоими подружками? Может, твои одноклассницы тоже важнее меня?

– Нет, не важнее. Это только ты на меня забиваешь, а не я на тебя! – крикнула Кира.

– Прекрати истерику.

– Да пошёл ты.

Кира бросила трубку.

Такое с ней впервые. Что случилось? Может, я просто попал под горячую руку?

Сначала думал перезвонить, но потом понял, что сейчас звонить совершенно бессмысленно и мы просто разругаемся ещё сильнее. Через пару минут я понял, что Кира отчасти права – всю последнюю неделю я действительно был занят, но пару раз у меня была возможность встретиться с ней хотя бы часа на полтора, но я ей не воспользовался и даже сам не знаю толком почему именно. Стало стыдно.

Спустя минут десять я начал ей перезванивать, но у неё было занято. Позвонил второй раз, третий – до сих пор с кем-то разговаривала. Может, позвонила кому-то из подружек?

Как только я решил позвонить ей снова, Кира дозвонилась до меня первой.

– Алло, Димуль?

– Да?

– Прости меня. Я повела себя как капризная дура. Я очень соскучилась, а тебя нет.

– И ты меня прости.

– За что?

– Я нагрубил тебе. И я правда пропал слишком надолго. Больше так делать не буду.

– У тебя есть хороший повод исправиться, – её тон с извиняющегося на куда более уверенный.

– У вас тоже! Буду сию же минуту.

Буквально через пять минут я уже был у подъезда Киры.

– Привет, Димочка.

Она попыталась обнять меня, но прямо перед её лицом я выставил мизинец.

– Сначала – настоящее примирение.

– Точно!

Кира схватила меня за мизинец своим.

– Мирись–мирись–мирись…

–…И больше не дерись, – закончила Кира.

Мы крепко обнялись.

– Больше не ссоримся, – сказала Кира.

– Иногда это всё равно неизбежно. Главное – разговаривать друг с другом.

– Это точно, – она уткнулась мне в грудь.

***

Четвёртого июня мы хотели отметить нашу первую годовщину, но в этот день у меня был первый экзамен, перед которым я сильно волновался. Кира позвонила мне незадолго до его начала.

– Тихонов, не волнуйся. Ты всё сдашь.

– Спасибо, Кирочка.

– А если не сдашь – я тебя убью.

– Отличная мотивация!

Русский язык я писал почти три часа. Из школы я вышел с пересушенным горлом и тут же набрал её номер.

– Ну как? – спросила Кира.

– Да вроде нормально.

– Вроде или нормально? Я гулять пойду только с отличником.

– Ага, а у самой тройка по физике!

– Ладно, так уж и быть. Веди троечницу на прогулку.

Весь оставшийся день у меня был свободен. Быстро переоделся и пришёл на нашу развилку. Кира умудрилась залезть на старую будку, откуда меня высматривала, сидя на ней и болтая ногами.

– Мать, ты чего? – удивлённо спросил я.

– Высоко сижу – далеко гляжу! – она аккуратно спрыгнула, подошла ко мне, и мы обнялись.

От развилки мы дошли до парка и решили прогуляться по нему – в кафе идти не стали, взяв себе по пломбиру. Мы шли и чокнулись ими словно бокалами.

– С годовщиной нас!

– С годовщиной!

Мы пошли по центральной аллее. Кира резко остановилась и стала показывать пальцем куда-то на дерево.

– Там белочка!

– Кто-то её словил?

– Что? А, да ну тебя, Тихонов, – она ткнула меня в плечо, – там настоящая белочка!

Я присмотрелся – маленький пушистый зверёк быстро передвигался по сосне то вниз, то вверх. Явно искала чем поживиться.

– Есть чем её накормить? – спросил я.

– Не–а, – ответила Кира, – у меня в рюкзаке валялся пакетик арахиса, но я его съела.

– Какая же ты иногда прожорливая, – сказал я и побежал.

– Какая?! – крикнула Кира и бросилась за мной.

Я петлял между деревьями, но Кира не отставала. В конце концов я выбежал на небольшую полянку, окружённую непроходимыми кустарниками

– Попался? – крикнула Кира, – тебе некуда деваться!

Она прыгнула на меня и повисла на шее, обхватив ногами.

– Ну, готов ответить за «прожорливую», гад?

– И как же?

Кира крепче сжала руками мою шею и поцеловала меня в губы.

– Целый год, представляешь? – сказала Кира мне на ухо, – мы вместе целый год…

– Надеюсь, так будет хотя бы ещё раз сорок, – ответил я ей.

Я чувствовал её дыхание, тепло, запах её волос – за год всё стало таким родным.

– Слушай… – спросила она меня, оставшись на мне висеть.

– Да?

– А где мороженое?

– Блин. Я своё выронил, когда убегал от тебя.

– А моё тоже куда-то пропало. Значит, тоже где-то уронила.

– Столько денег зря потратили... – грустным голосом сказал я.

– Я ведь съела только половину…

– Думай о том, что наше мороженое не пропадёт, – ответил я Кире, – возможно, его съест белка.

– Они же такое не едят.

– Жрать приспичит, знаешь…а пойдём я тебе ещё пломбир возьму.

– Правда?

– Ну, праздник же всё-таки.

– Точно! – засмеялась Кира.

Мы взялись за руки и пошли обратно на аллею.

***

Середина июля была такой жаркой, что мы плавились на улице. Комната Киры была на теневой стороне, поэтому до неё не доставали лучи Солнца, и мы решили, что самым лучшим решением будет обложиться вентиляторами и улечься на её прохладную кровать.

– И всё-таки, – спросил я Киру, – зачем ты придумала всё это про парня из Москвы?

– Ну, если честно, – Кира смущённо улыбнулась, – мне так посоветовала Маша…

– Какой смысл? – спросил я.

– Во-первых, она сказала, что я сразу увижу, есть ли у тебя ко мне чувства. Ну, ты бы стал ревновать…

– Если честно – немного ревновал.

– Правда? – Кира даже немного привстала с кровати, – и ты ничего не говорил об этом?

– Я стеснялся, – теперь смущался я, – сам не понимал, что к тебе чувствую.

– То есть, мы с тобой отложили наши отношения на целых…месяца два, да?

– Где-то так.

– Целых два месяца… – Кира уткнулась лицом в подушку.

– Не переживай, – я перевернул Киру на спину и поцеловал её в лоб, – мы ещё наверстаем. Всё ещё впереди.

– Надо было сразу признаться…

– Кир. Знаешь, что мой батя говорил?

– Что?

– Всё происходит всегда вовремя. Тебе кажется, что оно должно было быть раньше или даже всю жизнь, а всё произошло тогда, когда нужно было. Ни секундой позже, ни минутой раньше.

– Ну, возможно…

– И да. Ты сказала «во-первых». А что во вторых?

– Я репетировала признаться тебе в чувствах. Точнее, сказать другим, что у меня теперь есть парень. Я так никогда не говорила…

– То есть, ты всё-таки тоже стеснялась?

– Ну, получается…

– Мы оба стеснялись и потеряли два месяца. Но ведь потом перестали, да?

– Да, – Кира уткнулась мне в плечо и поводила носиком, как кошка, – а потом мы перестали стесняться.

***

Конец августа. Мы на нашей даче. Кира помогала моей маме с овощами в теплице, а мы с моим отцом чинили печку в бане. Доделав все дела, мы вечером разожгли костёр и традиционно нажарили шашлыка. Мои родители ближе к десяти часам вечера ушли спать, а мы остались сидеть на улице и ждали, когда небо рассыплется в звёздах. К часу ночи началось волшебство – на небе не было места, которое бы не заняли бесконечные мириады светящихся точек.

Мы расстелили плед где-то в середине участка и укутавшись в тёплые кофты – ночью уже было прохладно – уселись на плед.

Небо – абсолютно чистое. Даже намёка нет на облачко.

Кира запрокинула голову и смотрела наверх. Мне на секунду показалось, что она даже не моргает.

– Ты знаешь…я ведь никогда так не смотрела на небо.

– Правда?

– Да, ни разу.

– И как тебе?

– Слов нет. Так красиво…а ты часто так делаешь?

– Смотрю на звёзды? При возможности – всегда.

– А давай…а давай всегда вместе на них смотреть?

Кира положили голову мне на плечо.

– Давно пора, – я поцеловал её в лоб, – и зря ты космосом тогда не увлеклась.

– Картины мне показались куда интереснее.

– А сейчас?

– Это красиво, но…

– Тебе нужно понять смысл бесконечности. И её красоту.

– А разве у космоса есть конец? Я помню что-то про наблюдаемую Вселенную, но разве это не вся?

– Да нет, конечно. Ты же в курсе, что мы смотрим с тобой в том числе и на те звёзды, которые уже давно взорвались, но их свет до сих пор идёт до нас?

– Да ты прикалываешься.

– Нет! Это же научный факт – свет от звезды идёт даже после её смерти.

– Но ведь потом она всё равно затухает?

– Конечно.

– Знаешь. Это ведь очень красиво. Ну, в смысле метафора. Светить после смерти – это же так здорово.

– Только не говори, что ты уже планируешь составлять завещание.

– Нет, ты что. Просто говорю, что это очень красиво звучит.

Я решил сменить положение на горизонтальное. Кира уселась поудобнее и продолжила смотреть на небо.

– Как ты думаешь, почему космос вообще существует? – спросила она меня.

Не первый раз приходится напрячь свой гуманитарный ум для объяснения любимой женщине научных вещей.

– Так это же астрофизика, – стало довольно прохладно, но я только сейчас заметил пар изо рта, – Вселенная когда-то была размером со спичечный коробок и взорвалась, а материя…

– Нет-нет, я не про это. Ты не думал, что космос существует просто для красоты?

– Тебе не кажется, что уж больно сложно всё устроено только для того, чтобы радовать глаз?

– Быть может, есть Творец, который всё это нам оставил?

– Ну…не знаю, конечно…

– Знаешь, у тебя есть одно удивительное свойство, Димуль.

– Какое?

– Ты так часто говоришь о чём-то…вечном, бесконечном. Но так скептически относишься к тому, что есть Бог, хотя нет никого более бесконечного и вечного.

– Я особо об этом не задумывался. По-моему, это называется агностицизм.

– Как это?

– Когда ты не знаешь, есть ли какой-то высший разум или нет. Просто живёшь свою жизнь. Наслаждаешься ей при возможности, переживаешь всё плохое, что случается.

– Знаешь, а я бы очень хотела, чтобы Бог был.

– Почему?

– Мне кажется, что без Него…скучно.

– Ты же вроде не скучаешь. В смысле, что живёшь полную жизнь и не жалуешься. Разве нет?

– А если после смерти ничего нет?

– Ну, даже если и нет…ты же всё равно радуешься жизни.

Кира улеглась рядом со мной.

– Знаешь, я недавно прочитала, что человек сходит с ума, если долго не видит бесконечности. Мне хочется верить, что за смертью тоже что-то есть.

– У тебя слишком мрачные разговоры для такого красивого момента.

– Ты же сам говорил мне о мёртвых звёздах. Чем они так уж сильно отличаются от людей?

– И правда, – я был вынужден с ней согласиться.

– Я говорю о том, что было бы здорово, если бы за порогом смерти что-то было. Мы смотрим с тобой на бесконечный космос, а ты представь себе такую же бесконечную жизнь. Это же так здорово!

Поймал себя на мысли, что я вижу улыбку Киры в свете звёзд, в том числе и давно погасших.

– Но жить вечность в войнах, болезнях, смерти…

– Конечно не здесь, Димуль. Мне хочется, чтобы мы когда-то воскресли и преобразились. Чтобы в нас умерло только плохое.

– К такому я пока отношусь всё равно скептически…

– А если Бога нет? Если после смерти ничего нет?

– Такова жизнь, Кирочка.

– А мне не нравится такой исход. Без Бога – скучно.

Кира положила голову мне на грудь.

– Тем более, что такая красота, как мне кажется, не может появиться без Творца. «Ведь если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно? Значит – это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?»

– «Значит, кто-то хочет, чтобы они были и кто-то называет эти плевочки жемчужиной» …

– Вот именно, Димочка, – мечтательно вздохнула Кира, – что всё это делает Кто-то…

– Я ещё пока сомневаюсь, Кира Михайловна.

– Я тоже. Но хотелось бы сомневаться меньше.

С другой стороны – о чём же ещё говорить под звёздами, кроме как о вечном?

***

Тридцать первое августа. Сегодня было дождливо, и мы решили прокатиться на трамвае. Уселись в самом конце вагона, заняв сразу три места – всё равно с нами почти никто не ехал.

Мы оплатили проезд и тётенька кондуктор оторвала нам два билетика.

– До полного счастья не хватило одного, – я посчитал свои цифры на билете.

– А у меня счастливый! – обрадовалась Кира.

Она протянула мне свой билетик. И правда счастливый – на чуть жёлтой типографской бумаге красным цветом было отпечатано 224134.

– Какие красивые цифры! – воскликнул я, – загадывай желание.

– Почему красивые?

– Не знаю. Но в них есть определенная…эстетика.

– Разве? Ну, если бы было 808808, например…

– Нет-нет. Это очень красивые цифры.

Кира продолжала разглядывать билетик.

– А попробуй прочитать так – двадцать два и четыре. Тринадцать – и четыре.

– По-моему, всё равно ничего особенного.

– А мне кажется, что если в них покопаться, то найдется какой-то глубокий смысл. Но это мы оставим будущим исследователям, - продолжил я.

– Странный ты человек, Дима. И цифры тебе странные нравятся

– А разве тебе такой странный не был нужен?

– Точно. Другой бы мне не был нужен.

Кира облокотилась на меня и так мы проехали до конца маршрута.

***

Летом, в отличие от осени, нет такого чувства, что ты плюнул на что-то, чтобы побыть с любовью всей своей жизни. Поэтому я всегда особенно любил сентябрь – можно прогулять учёбу, чтобы это чувство появилось.

Когда я подошёл к ней почти вплотную, она повернулась ко мне и расплылась в улыбке.

– Привет, – тихо, но радостно сказала она и крепко обняла меня за шею.

– Привет, моя хорошая, – я обнял её за талию и поцеловал в щёчку, – ну что, идём?

– Подожди секунду, – она не переставала обнимать меня.

– Что такое? – спросил я её на ухо.

– Просто хочу долго-долго тебя обнимать.

Мы простояли так минут десять, даже ничего не говоря друг другу. Лишь иногда я открывал глаза и выныривал из её волос, чтобы посмотреть на пасмурное серое небо. Сзади нас периодически проезжали трамваи по своим трамвайным делам.

– Может, всё-таки погуляем? – аккуратно спросил я.

– Я бы обнимала тебя всю жизнь. До самой старости. Вообще бы от тебя не отлипала. Никогда–никогда.

А вот теперь моё сердце забилось чаще. Она отпустила меня и сказала:

– Пойдём.

Мы столько раз гуляли здесь, что я выучил наизусть не только маршрут, но и каждую мелочь по пути и моментально обращал внимание, если вдруг менялось даже что-то несущественное.

На одном из участков у нас оставались только пути, и мы шли уже по ним. Обычно по встречным – всегда видно приближающийся трамвай. По обеим сторонам – высаженные давным-давно деревья.

Кира встала на рельсы и шла как канатоходец. Я аккуратно придерживал её за ладонь.

– Ой, трамвай, – сказала она вглядываясь вперёд.

– Да он далеко ещё.

Она улыбнулась и прошла ещё несколько метров, пока трамвай не подъехал слишком близко, и мы не отошли от путей на несколько метров, после чего продолжили идти по ним. Некоторое время мы идём не по рельсам, а просто по улице рядом с путями. Здесь в основном старые жёлтые дома, наверное, годов пятидесятых. Выглядят до сих пор очень симпатично, несмотря на свой возраст. Разве стены чуть обшарпанные. Кира каждый раз с интересом их разглядывала и находила для себя что-то новое.

– Смотри! На втором этаже соловей!

– Где?

– Вот, на окошке.

Я подошёл к ней поближе и обнял её сзади. И правда – маленькая фигурка соловья, прикреплённая прямо на стекло.

– Это так мило, – сказала Кира, глядя на окошко.

– А если бы я тебе предложил кормушку на окно закрепить? Будут к тебе синички прилетать с воробьями.

– Они ж пугливые, – расстроенно сказала она.

– Но ведь ты будешь смотреть на них через окно. Так они будут меньше тебя бояться.

– Точно! – сразу обрадовалась она и крепко обняла меня.

А мы тем временем уже несколько раз возвращались на трамвайные пути, дав проехать составам. Интересно, куда ехали все эти люди?

Больше всего почему–то мне нравился наш маршрут в том месте, где были старые частные дома. В них как будто бы был дух вечности. Там я старался задержаться подольше, что всегда удивляло Киру.

– И почему ты их так любишь?

– Хочется посмотреть на что-то, что будет вне времени.

– Я тоже думаю, что они ещё нас с тобой переживут.

– Может, проживём назло им как можно дольше?

Дошли до кондитерской фабрики. Мимо нас со своей фирменной неторопливой походкой прошёл Бочонок.

– Бочонок, не торопись! – Кира погладила его по голове, на что Бочонок благодарно ответил машущим хвостом.

Нам оставалось пройти несколько дворов, небольшой скверик и пару остановок. Так мы и шли в сторону дома держась за руки, обнимаясь и хохоча всю дорогу.

***

Я позвал Киру встретить вместе со мной первый снег.

В этом году он выпал аккурат на Покров – праздник, который моя бабушка любила особенно сильно.

Снег всегда особенный – слегка холодный, но не ледяной и мягкий как пух в отличие от того, который атакует человека во время пурги.

– Куда пойдём? В парк?

– Лучше.

– А ты умеешь заинтриговать.

Для встречи первого снега у меня было припасено для нас особенное место около речки неподалёку. Раньше мы тут никогда не гуляли, поэтому я знал – Кира удивится.

Чуть в глубине перелеска пряталась маленькая поляна. Местные умельцы распилили бревно старого дуба пополам и сделали из него скамейку – сняли древесную кору с сиденья, оставив её снизу для красоты, отшлифовали и сколотили спинку из второй половины этого бревна.

– Ого! – воскликнула Кира и плюхнулась на скамейку, – а я даже не знала, что тут такое есть.

Я уселся рядом с ней. Кира подняла с земли снег и слепила небольшой снежок, чтобы кинуть в сторону речки.

– Подожди. Не кидай.

– Почему?

– Снега пока в дефиците. Не разбрасывайся, – с самым серьёзным видом ответил я.

Кира посмотрела на меня как на идиота, а потом громко засмеялась.

– Дай покрову собраться. А пока слушай, – я поднял указательный палец.

– Что слушать?

– Сейчас поймёшь.

Полянка была недалеко от шумной дороги, но здесь её не было слышно вовсе. Здесь царила такая тишина, что я не слышал даже дыхания Киры – видел лишь пар, который поднимался в морозный воздух. Единственное, что можно было расслышать – тихий шелест падающего снега.

Кира взглянула на меня – снежинки аккуратно падали на её ресницы и тут же таяли. Она мягко взяла меня за руку и улыбнулась.

– Ты прав. Здесь так тихо. Теперь я поняла.

Её пальцы переплелись с моими. Кира положила голову на моё плечо.

– Знаешь. Это как со звёздами. Ты так любишь, когда всё медленно и тихо.

– Очень люблю.

– А ты говорил, что не умеешь радоваться мелочам. Звёзды, выпавший снег…

– Так это же разве мелочи? Снег укладывается по всей Земле. А звёзды – по всей Вселенной. Это очень большие радости.

– А моя самая большая радость – это мы, – Кира поцеловала меня в щёку и вновь положила голову на моё плечо.

И мы замолчали.

Время как будто остановилось.

***

В конце октября прохладно, но мы всё равно решили в очередной раз прогулять учёбу. Мы оделись потеплее, взяли с собой термос с горячим чаем и пошли в парк.

Когда мы подходили ко входу в парк, мимо нас прошла целая компания наших ровесников в чёрно-розовой одежде.

– Ого! Они ещё остались, – удивился я.

– А представь, что их когда-то не будет… – задумалась Кира.

– В смысле они умрут?

– Дим, блин! Нет. Просто когда-то субкультур больше не будет.

– Они просто вырастут и перестанут ими быть.

– Нет-нет. Они вообще исчезнут. Глобально.

– Ну, наверное, это будет печально.

– Это будет очень печально, Дима! А я уже так привыкла. Эмо, металлисты, готы…

– Может, пора к ним присоединиться?

– Мы вроде и так достаточно неформальные, – Кира тыкнула меня указательным пальцем в нос.

Вместе мы подошли к пруду.

– Смотри, лебеди до сих пор тут! – Кира подбежала поближе.

Я подошёл ближе и облокотился на заграждение. Пара чёрных лебедей грациозно двигались по водной глади.

– Представляешь, а они ведь всю жизнь вдвоём живут, – Кира не отрывала взгляд от вальяжно плывущей птицы, – а если один из них погибает – другой не может найти пару до конца жизни…

– Правда?

– Да. Я недавно в книжке прочитала.

Один из лебедей расправил крылья. Размялся.

– Почему, интересно, люди так не могут? – спросила меня Кира.

– Всю жизнь быть вместе?

– Ну да.

– Не знаю, Кирочка. Мне кажется, что в основном люди расстаются по дурости. Кто-то выбрал другого или что-то, что оказалось важнее любимого.

Кира взглянула на небо.

– В общем, если я умру…

– Кира!

– Ну что?

– Почему тебе так не живётся?

– В смысле? Я просто хотела сказать, что…

Я недовольно взглянул на Киру и крепко её обнял.

– Кирусь, нам с тобой не так много лет, чтобы сейчас задумываться о смерти. Давай хотя бы попозже это обсудим…

– А она всегда приходит внезапно, понимаешь? В любом случае – не стесняйся искать себе другую девушку. Я не обижусь.

Я недовольно вздохнул.

– Ну…тогда я могу сказать тебе тоже самое, что…ты в случае моей смерти можешь тоже себе кого–то найти? Я тоже не обижусь.

Кира освободилась из моих объятий и протянула мне ладонь.

– Давай пообещаем это друг другу?

– Обещаю.

Мы пожали друг другу руки и я вновь обнял её.

– А сейчас можешь мне тоже кое-что пообещать?

– Что?

– Пообещай жить подольше, балда, – я поцеловал её в лоб, – без тебя мне будет слишком скучно.

– Ладно, – с наигранным недовольным тоном ответила Кира, – так уж и быть…да и то только потому, что ты попросил…

***

В середине ноября стало уже совсем холодно. Во время наших прогулок мы то и дело забегали куда-нибудь, где было тепло, чтобы немного согреться и пойти гулять дальше. В один из таких дней мы зашли в пекарню, взяли себе по стакану чая и уселись у окна. Кира внимательно смотрела на улицу.

– Димочка…

– Да?

– Видишь, там дядька у ограды?

Я присмотрелся – на кованой ограде действительно сидел какой-то щуплый мужичок.

– Да, вижу. Бомж, наверное.

– Дима!

– Кира! Я просто сказал, что это бомж.

– Мне не нравится это слово. И никогда не нравилось. Оно какое-то бесчеловечное.

– Это же аббревиатура.

– Я знаю, Дима. Давай лучше говорить про него, что он бездомный.

– Хорошо. Пусть будет бездомный.

Кира грустно посмотрела на меня.

– Может. Покормим его?

– Ну, давай. У тебя остались деньги?

– Сейчас посмотрю.

Мы вдвоём стали пытаться наскрести мелочь.

– Сколько у нас есть?

– В общей сложности, – Кира перебрала последние монетки, – сто сорок семь рублей.

– О, да тут целый банкет организовать можно.

Мы вернулись к прилавку, взяли ещё один стакан чая и несколько пирожков, после чего вышли на улицу и подошли к бездомному. Невысокий, худощавый, но довольно опрятный и с окладистой бородой. Дядьке явно за шестьдесят. Чем-то напоминал домовёнка.

– Молодой человек… – я обратился к нему.

– Да вроде бы и не очень молодой, – засмеялся бродяга, – но всё равно приятно. Спасибо.

– Мы тут тебе перекусить взяли.

По его лицу было видно, что он опешил.

– Вот это действительно неожиданно, – он взял у Киры чай, а у меня – пирожки, – ну, спасибо, молодёжь. А то не жрал уже дня два.

– Вот, перекусишь. Тебя как зовут-то? – спросил я его.

– Миша, – он протянул мне руку и я ответил на рукопожатием.

– Дима. А по отчеству?

Он удивился ещё сильнее.

– Это что, ты меня будешь Михаилом Николаевичем называть?

– Конечно, – засмеялся я.

– Давненько я такого культурного обращения в мой адрес не слышал, – усмехнулся Михаил.

– Ну, надо же когда-то начинать.

– А я Кира, – Кира помахала ему ладошкой.

– Кира? Какое редкое имя. Ну, выпью за ваше здоровье, – Михаил Николаевич отхлебнул чай из пластикового стаканчика.

С того времени мы виделись с ним не каждый день, но старались при возможности его чем-нибудь угостить. Дядя Миша расспрашивал нас о том, как у нас дела, а мы слушали его рассказы о нелёгкой жизни и о том, как его в ней помотало.

Как-то раз он сказал нам:

– Вы – большие. А я – маленький.

– С чего ты взял, дядя Миша? – спросил я его.

– Я был голоден – и вы накормили Меня. Я жаждал – и вы напоили Меня, – улыбнулся Михаил Николаевич, – разве вы сделали это не для малых сих?

Я усмехнулся.

– Откуда это? – удивилась Кира.

– Кира Михайловна, ну ты что?

Она пристально всматривалась в меня.

– Точно! А ты образованный, Михаил Николаевич.

– То, что я живу на улице, совершенно не значит, что я совсем дурак. Просто так сложилось.

Михаил Николаевич оказался на удивление честным человеком и легко признавал, когда он совершал иногда в том числе и страшные ошибки, не обвиняя всё окружающее пространство в своих бедах и даже пытался социализироваться.

Хороший дядька всё-таки.

***

Вечер тридцать первого декабря. Наш второй совместный Новый год.

Случилось настоящее чудо – наши родители уехали на несколько дней к своим друзьям на какую–то турбазу. В нашем распоряжении – целых две квартиры и мы могли выбрать любую. Решили остаться у Киры.

Мало того, что родителей не было дома, так они ещё и вместе скинулись, оставив нам неплохую сумму на праздничный стол. Правда, был один нюанс.

– Мам, ты говорила, что оставила деньги на столе, – я осматривал кухню в поисках заветной бумажки, – но я в упор не вижу.

– Дима, вы нас убьёте…

– Что такое?

– Мы случайно забрали эти деньги...

– Может, на карточку перевести?

– …а всё остальное мы сняли с карточки и у нас осталась только наличка. Банкоматов здесь нет… – в голосе мамы чувствовалось приближение настоящей катастрофы.

– А убивать-то вас за что? Так проживём, чего уж там.

– Правда?

– Конечно!

Кира, узнав про облом с наличностью, не расстроилась, а только рассмеялась. Мы прошерстили запасы в её холодильнике, сходили в мою квартиру и обыскали морозилку.

Этот Новый год мы встретим как настоящая французская аристократия – у нас будет кусок варёной колбасы, немного сыра, бутылка шампанского, почти килограмм пельменей, два килограмма картошки, две пачки макарон, а на сладкое – вишнёвое и клубничное варенье.

– Может, из колбасы и сыра сделаем салат? – Кира осматривала внутренности своего холодильника, – можно ещё картошки сварить.

– Надо было бы хоть сметаной всё это делать залить. Как салат назовём?

– Хмм.. – задумалась Кира, – может, «Нищевье»?

– Тебе бы в маркетологи пойти. Слушай, а у тебя точно по нулям?

– Точно, Димуль, – засмеялась Кира, – я на последние тебе купила подарок.

– Ты мне ещё и подарок купила?! Ну ты даёшь, мать.

– Погоди секунду, – Кира метнулась к себе в комнату.

Вернулась она с маленьким свёртком. Я быстро распаковал его – в нём были красные носки с оленями.

– Это тебе, – поцеловала она меня в щёку.

Я заржал как конь на всю квартиру.

– Ты чего? – Кира сама засмеялась, глядя на мою реакцию.

Я сделал таинственное лицо, сходил в коридор, поковырялся в своей куртке и принёс ей точно такие же носки. Теперь на всю квартиру смеялась уже она.

– Какие же мы придурки, – она утирала слёзы от смеха.

– Зато самые лучшие придурки на свете.

К двенадцати часам ночи наш стол выглядел так: тарелка нашего фирменного салата «Нищевье», две миски пельменей, бутылка лимонада, три яблока и бутылка шампанского с откупоренной сверху бумажкой.

До курантов оставались считанные минуты. Я уже потихоньку откручивал проволочку у игристого.

– Что загадаешь на этот раз? – спросил я Киру.

– Так тебе всё и скажи, Тихонов. Мало ли, что я там загадала.

– Может, ты хочешь загадать перестать быть Гончаровой и стать Тихоновой?

Кира едва заметно покраснела.

– Надо загадывать что-то более практичное. Например…

– Например?

– Я пока ещё не придумала. А ты что загадывать будешь?

– Так тебе всё и скажи…

Тут раздался первый бой курантов.

– Дима, поторопись! – засуетилась Кира.

Я спешно дёрнул пробку. Она вылетела из горлышка и со скоростью света впечаталась в стену. «Советское» слегка брызнуло на стол, но я быстро наполнил наши бокалы.

– Фух, успели! – радостно выпалила Кира.

Последний удар прозвучал, и мы закричали на весь дом «УРА!», чокнулись бокалами и крепко обнялись. Шампанское было тёплым и колючим – я забыл поставить его в холодильник за пару часов до полночи.

Мы уселись обратно на кухонный диванчик. После боя курантов по одному из каналов включили «Один дома».

– Дим, знаешь что? – Кира закусила шампанское пельменем.

– Что, Кирусь?

– Это лучший Новый год в моей жизни.

Она положила голову на плечо. Я поцеловал её в макушку.

По телевизору Кевин Маккалистер восторгался пустым домом без родителей, братьев и сестёр, а мы по ту сторону экрана сидели на кухне, доедали пельмени и были счастливее всех на свете.

***

Февраль. Я очень сосредоточенно проходил какую–то игру на компьютере. В этот момент позвонила Кира.

Она кричала чуть поодаль от трубки, но я не мог разобрать ни слова

– Кирочка, привет. Что-то случилось?

Кира продолжала кричать и периодически срывалась на визг.

– Кира! Алло? Кира, что случилось?

Было слышно, как она набрала воздух в грудь.

– МОИ КАРТИНЫ БУДУТ НА ВЫСТАВКЕ У МАЙРОВОЙ!!! ДИМА, Я СЕЙЧАС СОЙДУ С УМА!!!

И продолжила кричать что-то нечленораздельное.

Сначала я не понял, о чём она говорит. И только спустя секунд тридцать до меня дошло – это же её любимая художница Рита Майорова, про таланты которой она обязательно читала мне лекцию раз в неделю. Кира регулярно рассказывала про её новые картины, напоминала важные, по её мнению, факты про старые, показывала наброски, которые та выкладывала в своём небольшом блоге. Майорова не была известна всей стране, но в нашем городе её культовый статус ни на минуту не подвергался сомнению.

И тут как обухом по голове – фанатеющая от Майровой Кира не просто побывает на её ближайшей выставке, а будет выставлена вместе с остальными, пусть даже на самом скромном месте и где-то поодаль от главных работ. Теперь что-то непонятное от радости стал кричать уже я.

– Кир, когда будет выставка?

– Завтра! – она никак не могла отдышаться, – меня в последний момент решили сделать участником!

– Решено – завтра идём вместе с тобой.

– Дима, если бы ты только знал, как я счастлива.

Я услышал, как она заплакала от радости.

– Ну всё, давай успокаивайся. Тебе нужно завтра хорошо выглядеть.

– Какой успокаивайся? Дима, это МАЙОРОВА!!!

И бросила трубку.

Страшно представить, что будет завтра.

Кира попросила подъехать меня к двенадцати часам в галерею «Закуток», где она будет выставляться. Независимый центр искусств располагался в центре города, но, чтобы дойти до «Закутка», мне нужно было пройти через дворы. От таких мест у меня всегда был диссонанс – вроде бы ты в самом приличном месте города, а в действительности идешь по отшибам среди разрисованных стен и полуразрушенных деревянных домов.

На входе меня встретила администратор Марина.

– Добрый день, – я вытирал ноги о коврик, – а Гончарова Кира Михайловна где выставляется?

– Здравствуйте, секунду, – она посмотрела на список участников, – вам на второй этаж, там проходят две выставки. Гончарова выставляется у Маргариты Майоровой на выставке «Нежность».

– Спасибо.

Пройдя ещё немного и поднявшись по винтовой лестнице с чугунными перилами, я дошёл до начала выставки – перед входом в зал стояла специально небрежно раскрашенная в розовый квадратная арка, сделанная из гипсокартона с надписью «НЕЖНОСТЬ», нарисованной тёмно-розовым цветом.

Выставочный зал был достаточно просторный и целиком и полностью состоял из пастельных тонов – свет, стены, сами картины. Даже некоторые посетители и художники оделись под цвет выставки.

С современным искусством у меня всегда были большие проблемы – я его понимал с большим трудом, а многое и не понимал вовсе. Картины Маргариты Майоровой, конечно, были неплохими, но такого восторга как Кира я испытывать от всего этого искусства не мог, поэтому шёл между рядами картин степенно, неторопливо, разглядывая почти каждую из них и делая вид, что я очень хорошо в них разбираюсь, чтобы не выглядеть уж совсем дураком.

Походив минут пять, я наконец обнаружил картины Киры, правда, её самой рядом не было. Оказывается, Кира написала целых три картины и удивительно, но именно про них она вообще ничего не говорила – судя по всему, о них вообще никто не был в курсе, кроме неё. Сглазить, что ли, боялась? Да и как она умудрилась прятать их столько времени? Висели они не на самом видном месте, но были и не на задворках, что было приятно даже мне.

Первая – три красивых белых голубя на розовом фоне, которые смотрели на зрителя. У голубя слева голова была немного наклонена вбок, тот, что посередине будто бы смотрел на того, что слева, а голубь справа наклонил голову в сторону их обоих.

Вторая была ещё интереснее – на бежевом фоне вдалеке стояла целая отара овец, к ней с переднего плана шёл пастух с овечкой, которую закинул на плечо.

А третья была совсем занятной – на светло–синем фоне – наверное, ночь – рядом с большим домом стоит то ли сарай, то ли хлев. В хлеву явно горит огонь, а около этого хлева стояли трое и внимательно смотрели в окошко.

Я засмотрелся и не заметил, как Кира подбежала ко мне со спины и повисла сзади. Я чуть было не завалился назад.

– Ну, как тебе? – Кира поцеловала меня в щёку.

– Если бы ты меня ещё до сердечного приступа не довела – было бы вообще замечательно, – таким неожиданным появлением она здорово испугала меня.

– Да ладно тебе! На сердце уже жалуешься, дедуля. Как тебе картины?

– Классные, мне очень нравятся. Ты лучше скажи – когда ты их успела написать? Ты ведь даже ничего не рассказывала.

– Тихонов, не забывай – в женщине должна быть загадка, – она улыбалась и прохаживалась вдоль своих картин, глядя то на них, то на меня.

– И тем не менее – о чём же они?

– Ну, ладно. Только тебе и объясню. Первая, – она показала рукой на картину с голубями, – о том, что…

В этот момент Кира посмотрела куда-то в сторону и тут же побежала сломя голову. Я обернулся и увидел, что в помещение зашла Майорова и Кира принялась о чём-то её усиленно спрашивать. Обе они улыбались друг другу и я решил подойти познакомиться.

– Здравствуйте, – поздоровался я с Ритой.

– Добрый день, – вежливо кивнула она мне.

– Рита, это мой молодой человек Дима.

Мы пожали друг другу руки.

– Приятно познакомиться, Дмитрий.

– Взаимно, Маргарита. Кира все уши про вас прожужжала.

– Правда? – улыбаясь она посмотрела на мою возлюбленную.

– Ну… – Кира явно засмущалась, – просто я…

– Она страшно фанатеет от вас, Маргарита. Отнеситесь с пониманием к главной поклоннице вашего таланта.

– Ну Дима! – она засмущалась ещё больше.

Майорова рассмеялась.

– Кира, я далеко не самый способный художник. Есть люди в разы талантливее, поверь мне.

– Но я очень люблю твои картины!

– Мне правда очень приятно. И ещё я хочу сказать, Кира, что у тебя большой потенциал, правда. Ты молодчина.

Твои картины хвалит твой любимый художник – чем не повод потерять сознание от восторга? Я взял Киру за руку. Её ладонь была мокрой от волнения и даже отсюда я чувствовал, как бешено бьётся её сердце. Кто знает – может, когда-то сама Кира будет хвалить молодых художников на собственной выставке?

Я смотрел на Киру – счастливую, светящуюся от восторга, живую, – и радовался, наверное, не меньше её самой.

Мало что может сравниться с тем чувством, когда твой любимый человек раскрывается словно цветок.

***

Наступил март. Весна вот-вот должна была войти в свои права окончательно и бесповоротно.

Мы зашли в местный торгово-развлекательный центр. В нём мне нужен был небольшой музыкальный магазин – лопнули старые струны на моей акустике.

Когда мы шли обратно, то только сейчас я заметил, что немного поодаль от входа установили небольшой павильон, где сверху большими буквами было написано – «АТТРАКЦИОН 3D РЕАЛЬНОСТИ». Внутри этого павильона стояла пара небольших кресел, а рядом сидел сотрудник.

– О, а давай попробуем, – предложил я.

– Ты о чём?

– Да вон же, смотри – я показал ей пальцем на павильон.

– А, ты про этот. Почему бы и нет? – она пожала плечами.

Перед тем как усесться на сеанс, я решил проверить финансы. Кошелёк тонко намекнул, что оставшихся после покупки струн денег хватило бы только на один сеанс и только для одного человека.

– Знаешь, Кира...

– Ась?

– Я настоящий рыцарь. Поэтому жертвую своим удовольствием от получения неподдельных эмоций и позволяю тебе прокатиться на аттракционе вместо меня.

– Вы поражаете меня своим благородством, – она в шутку поклонилась как настоящая средневековая принцесса, – как вам будет угодно, сир.

Мы подошли к оператору аттракциона. На стуле около этих кресел сидел парнишка чуть старше меня.

– Здравствуйте, – поприветствовал я его, – можно покатать даму в кресле?

– День добрый, – он заулыбался, – конечно. Вам какую программу?

– А какие у вас есть? – поинтересовалась Кира.

– Парк аттракционов с американскими горками, взлет самолёта с парой небольших трюков, взлет космического корабля, прогулка по парку динозавров.

– Кира Михайловна, что вам больше по душе?

– Как настоящая миледи, я хотела бы прокатиться на обычном классическом аттракционе.

– Присаживайтесь, – оператор дождался, когда Кира сядет и протянул ей очки виртуальной реальности.

Смотрелись они на ней довольно забавно – хрупкая и маленькая Кира надела эту громоздкую конструкцию, которая скрывала почти всё её лицо. На экране по соседству транслировалось то, что видела Кира в очках.

Её виртуальная тележка начала медленно двигаться вперёд. Пока она подъезжала к началу горок, Кира решила осмотреть местность. Графика, конечно, впечатляла – деревья поблизости, небо, даже рельсы смотрелись очень похожими на настоящие.

Вот приближался первый спуск.

– Ой, – пискнула Кира, – а он быстро разгоняется!

Тележка стала стремительно набирать обороты и понеслась вниз.

– Мамочки! – уже намного громче крикнула она, – я сейчас упаду!

– Не упадёте! Тем более, самое страшное ещё впереди, – засмеялся оператор.

Спустя буквально двадцать секунд тележка начала делать мертвую петлю и Кира завизжала будто бы каталась на настоящих горках.

Она вскрикивала каждый раз, когда тележка совершала очередной вираж – ещё несколько раз вагончик разгонялся, поднимался, резко падал вниз и делал петлю. Спустя ещё около пяти минут виртуальная тележка выехала на прямую, где медленно остановилась.

Кира наконец–то сняла очки.

– Обалдеть! – она переводила дыхание, – я и не думала, что там всё так реалистично!

– Спасибо большое, – поблагодарил я оператора и мы вышли из ТРЦ.

Кира не переставала вертеть головой вокруг.

– Запуталась, где всё настоящее, а где не очень? – усмехнулся я.

– Ну, не то, чтобы уж так сильно, – Кира замедлила речь, – но в какой-то степени да. Слишком уж все по–настоящему там было.

– Представляешь, а когда-то можно будет погрузиться в виртуальность по-настоящему.

– И что в этом хорошего?

– Ну, ты же никогда не станешь пилотом. А в симуляторе можно летать.

– Можно. Но это всё равно ненастоящий самолёт. А мне нужно только настоящее.

За время разговора мы уже успели зайти в ближайший от торгового центра двор.

– Вот, слышишь? – спросила Кира, – птички поют! Они вьют гнёзда, а у них там маленькие птенчики. Ни одна симуляция такое не сможет повторить.

– А как же тогда испытать то, чего не можешь, но очень сильно хочется? Или увидеть что-то, что давно не видел?

– Для этого есть п а м я т ь, понимаешь? – она специально сильно растянула предпоследнее слово, – настоящие живые воспоминания.

– Я слышал, что изобрели технологию, которая позволяет общаться с умершими родственниками. Голос записывают, а он потом генерируют ответы…

– «Будто бы», – перебила меня Кира, – человека уже нет, но создаёшь иллюзию. Фу. Кстати, со мной такого не делай.

– Но ведь ты разве не хотела бы жить вечно?

– Не отказалась бы. Но явно не в виде коробки. А пока бессмертия хоть какого-нибудь нет – предпочту как обычно.

– Тебя что, не пугает смерть?

– Пугает. Ещё как пугает. Я даже приблизительно не представляю, что там будет. Но сидеть в коробке – это гораздо хуже. Мы же созданы такими, какие мы есть.

– Ага, и помирали в тридцать пять, как в Средневековье…

– Вот как всегда – тебе бы только влезть со своим максимализмом. Здорово, когда человеку руку приделывают или он живёт дольше благодаря лекарствам. А вот это всё – это точно не жизнь. Надо родиться, достойно прожить и спокойно умереть, вот что тебе скажу.

– Опять ты помираешь…

– Обойдёшься, – фыркнула она, – а пока пойдём в парк.

Деревья ещё не успели одеться в зелень, но почему-то в парке приближение весны чувствовалось особенно заметно. Пройдясь по подтаявшим тропинкам и основным дорожкам, мы присели на одну из скамеек.

– Дим, – Кира положила голову мне на плечо, как она любила делать.

– Да?

– А ты правда веришь, что мы всегда будем вместе?

– Конечно, Кирусь.

– И никакие симуляции нам не будут нужны?

– Никакие, Кира Михайловна.

– Тогда запомни этот момент.

– А что, какие-то можно не запоминать?

– Те, когда я веду себя как дура.

– Договорились.

До чего же сегодня чистое небо.

***

Апрель. После уборки дома я задремал. Из дрёмы меня вывел звонок – на экране высветился номер Киры.

– Дим, беги к шестнадцатому дому.

– Что? Зачем?

– Будем спасать котёнка.

– Какого?

– Шпротина.

– Какая ещё шпротина? Она ж в банке с маслом продаётся.

– Дима, не тупи! Это окрас такой. Жду тебя с колбасой. Всё, пока.

Кира положила трубку.

– Вечно ей спокойно не живётся, – пробормотал я, побежал на кухню, нарезал несколько кусочков «Докторской» и бросился к ней.

Когда я добежал до её дома, Кира на корточках сидела около отдушины. Она заметила меня и помахала рукой, после чего приставила указательный палец к губам. Я подошёл поближе

– Он сейчас вылезет, – тихо сказала она, – только не шуми. Дай колбасу.

Я отдал ей несколько небольших кусочков колбасы.

И котенок действительно вылез. Небольшой, но довольно пушистый и даже не такой задохлик, как я думал. Только сейчас я узнал, что такие тёмные коты с полосками на спине называются «шпроты».

Кира тут же схватила его и котенок тихо запищал, но быстро успокоился.

– Все, понесли ко мне.

– А тебя родители не заругают?

– Ты посмотри, какой он хорошенький. Он слишком милый, чтобы за него ругать.

Дома мы его помыли и вытерли полотенцем.

– Блох вроде бы нет, – Кира осматривала подшёрсток при помощи лупы, – ты, кстати, не забудь руки помыть. Вдруг у него глисты. Я ему потом лекарство куплю.

Мы с Кирой поочерёдно играли с ним удочкой, которую она случайно нашла где-то в шкафу.

– Столько лет котов не было... – грустно вздохнула Кира.

– Почему?

– Родители не хотели заводить с тех пор, как Пончик умер.

– Пончик? Не помню, чтобы ты про него говорила.

– Да? Очень странно, – ответила Кира, – а он очень смешной был. Помесь британца и ещё кого-то. У него, знаешь, такой был цвет...бежевый, да. Морда толстая, вечно недовольная, вечно клянчил, но очень ласковый был. Он умер, когда мне было шесть лет. Я из-за этого не так уж сильно переживала, а родители очень расстроились. Решили больше кошек не брать.

– А этого как назовёте?

– Я хочу назвать его вместе с тобой, – она облокотилась на меня.

– А как же родители...

– Скажу, что он бывший домашний и откликается почему-то на это имя.

Котенок уже немного утомился от наших игр и улёгся на полу, вытянув вперёд лапки и довольно щурясь.

– Он очень скромный. Может, Тиша?

– Тиша?

– Ну да. Тихий кот. Тиша.

– Почему бы и нет.

Мы ушли на кухню пить чай.

– Вот собаку я пока точно не хочу, – сказала Кира

– Какую ещё собаку?

– Ну, мы же будем вместе жить когда-то.

– Так.

– И у нас будет кошка. Хочу кошку.

– И какую?

– Я недавно увидела очень красивую. Невская маскарадная называется. Она такая пушистая!

– Ага, а потом с вещей всю шерсть соскабливай. Ну уж…

– Хочу-хочу-хочу! – умоляющим тоном затараторила Кира.

– Ладно, ладно. Пусть будет невская маскарадная.

Кира поцеловала меня в щёку и добавила:

– Но найденыша точно обязательно возьмём. Как Тишу. Они всегда самые ласковые.

– Правда?

– Точно тебе говорю.

Я посмотрел на Киру – в её руках котёнок мурлыкал как трактор. Она сама тихонько гладила его и периодически чесала то голову, то спинку.

– Знаешь, есть святая – покровительница кошек. Мне бабушка про неё рассказывала.

– Правда?

– Да. Гертруда Нивельская. Её всегда изображают в окружении кошек.

– Даже так? – удивлённо спросила Кира, продолжая чесать Тишку.

– Ну, до святости тебе далековато, конечно, но для кошек ты точно личность не меньшего масштаба.

Кира скромно улыбнулась.

– Думаешь?

– Я знаю.

Довольный Тиша тихонько замурчал и потихоньку засыпал у неё на руках будто бы его разморило под солнышком. Неудивительно – Кира сама была как солнечный лучик.

***

Кира шла прямо по рельсам, аккуратно переставляя ногу за ногу, а я держал её за руку.

– У меня такое настроение, – начала Кира, – хочется какое-нибудь чудо.

– Какое?

– Какое-нибудь…классное! И чтобы про него все знали. Если бы животные научились разговаривать, например. Или чтобы всегда было солнечно.

– Знаешь, что мне дядя рассказывал?

– Ну-ка.

– Он как-то на дачу приехал летом. Жена с сыном тогда на море вроде уехали, а он был один. А без жены и сына ему всегда скучно – они всегда вместе ржут сутки напролет. Так вот, приехал он, машину за забор загнал, вещи перетащил в дом и понимает, что на дачу приехал, а без родных тошняк. Выходит на улицу, садится на скамейку около дома. Он смотрит на небо, на участок, как птички летают над домом. И знаешь, что?

– Что?

– Говорит, что это был один из счастливых моментов в его жизни. Да, его семьи не было рядом, но на улице было так тихо, спокойно и красиво, что этот эпизод врезался ему в память навсегда. Так и говорит теперь про него – «дачное чудо». Тихое, совершенно невзрачное с виду. Да его вообще ещё заметить надо. А он заметил.

– А ты так умеешь?

– Наверное, нет. Я умею радоваться, конечно, но не так, как дядя. Но очень хотел бы научиться. Представляешь, у тебя ни гроша в кармане, сидишь во дворе на лавочке и тебе радостно. А миллиардер какой-нибудь на яхте плывёт по морю и ему жить тошно.

– Как же ты миллиардеров не любишь...

– Ой, перестань. Я тебе просто про такой парадокс рассказываю, что часто у того, у кого ничего нет, в действительности есть всё. А у кого есть всё – у того ничего нет.

– То есть, нужно уметь радоваться мелочам?

– У меня немного другая проблема – одна большая радость не даёт разглядеть мне маленькие, – я схватил Киру и немного приподнял её над собой, после чего она легонько взвизгнула.

– Намекаешь, что я потолстела? – хихикнула она сверху.

– Вот умеешь ведь ты всю романтику испортить... – я покачал головой, не отпуская её из рук.

– Ой, какие мы нежные... – Кира закатила глаза.

– Знаешь, я бы даже как-нибудь дотащил тебя до дома на руках.

– Что это мешает сделать тебе сейчас?

Я поставил её на землю.

– Чипсы, которые ты постоянно лопаешь, – я тут же бросился бежать.

– Ах ты жук!

***

В своё время Кира подсадила меня на «Секретные материалы». Частенько после прогулки мы приходили к ней в гости и до вечера смотрели, как два специальных агента ФБР в очередной раз расследуют какое-то непонятное дело, за которое другие браться категорически не хотят. Вроде такой однотипный с первого взгляда, а затягивает просто жуть. Когда наступали каникулы, наши марафоны были чуть ли не круглосуточные.

На какой-то праздник я купил ей в подарок смешную чёрную футболку с унылым лицом Скалли. Она переоделась, вернулась в комнату и красовалась передо мной.

– Ну как? – спросила Кира.

– Одно лицо, – пошутил я.

– Я что, такая же зануда?

– Ну, нет.

– Так мы же внешне не похожи. Значит, остаётся характер.

– Ну, ладно. Если смотреть по сериалу, то я, получается, Малдер. Если ты считаешь, что ты не похожа на Скалли лицом, а я считаю, что ты не похожа на неё характером, значит…

– Что?

– Могу тебе предложить роль Курильщика.

– Дурак!

Кира рассмеялась, подбежала ко мне и стала бить меня подушкой.

– На тебе! – кричала она, – будет он ещё мне обзываться!

– А вы в неплохой форме для старого курящего деда! – заржал я в полный голос.

– Ах, ты, значит, так!

Она кинула в меня подушкой, быстро подошла, уселась ко мне на колени и потянулась к моим губам, чтобы меня поцеловать, но в последний момент закашлялась.

– Это всё от «Мальборо», – фальшиво прохрипела она, – а ты чуть было не поцеловал старикашку-курильщика.

Один – один.

***

В тот день мы гуляли слишком далеко от дома и замёрзли – в середине марта был уже небольшой плюс, но гуляли мы очень долго и Кира стала жаловаться, что начинает коченеть.

Забежали в первую попавшуюся кафешку, где Кира тут же закуталась в свою кофту чуть ли не с головой. Я взял для неё пару булочек и целый чайничек горячего чёрного чая.

– А я ведь могла замёрзнуть насмерть! – Кира взялась за чашку со спущенными на ладони рукавами.

– Ой, не придуривайся. Мы с тобой оба, знаешь, не так уж тепло одеты.

– У тебя вон какая куртка! А у меня рассчитана на погоду без снега!

– Ладно, ладно, не бухти. Сиди и грейся.

– Ты можешь сесть рядом со мной и греть меня сам.

Я уселся рядом с Кирой, и она облокотилась на меня, не переставая пить чай.

– Вкусный, – она выпила ещё немного, довольно причмокнув.

– Что, даже лучше нашего?

– Ни в коем случае! Но правда вкусный.

Я попробовал сам. Кира была права – очень хороший чёрный чай с ярким цитрусовым вкусом. Но, конечно, ему было далеко до нашего авторского.

– Димочка…

– Ась?

– Можешь взять мне что-нибудь попить?

– Конечно.

– Я тебя не разорю? Можно мне сок или морс?

– Всё нормально. Погоди секунду.

На кассе я попросил бутылочку морса их собственного приготовления и принёс её Кире.

– Ух ты! Облепиховый?

– Ага.

Я открутил крышку так, что оранжевое колечко от неё отвалилось и упало на стол. Недолго думая, я взял его и надел Кире на безымянный палец.

– Ого! Ты делаешь мне предложение?

Я слишком хорошо знал её мимику. Она улыбалась, но я прекрасно видел, что она смущена и даже немного взволнована.

– Будем считать, что это пробная версия.

– Так спросил бы хоть! Вдруг я не согласна…

– А я думал, что ты будешь не против.

– Может и буду. А может и не буду. Может, меня вообще упрашивать надо…

– А может, я пришёл бы один раз с кольцом и ты бы растаяла и сошла с ума от счастья.

– Маловероятно, – Кира посмотрела мне прямо в глаза, – меня, знаешь, просто так не пробьёшь…

По блеску в её глазах было видно, что именно так бы всё и закончилось.

– Ты так говоришь, будто мы две недели знакомы и я тебя плохо знаю.

– Может, во мне осталась ещё какая-то загадка.

– Ага. Ребус для детей от трёх до восьми лет.

– Дима! – Кира изобразила недовольную гримасу, но я видел, что она еле сдерживала смех.

– Ладно, ладно. До двенадцати.

– Уже лучше.

– Ты согрелась, кстати?

– Да, Димуль. Спасибо, что ты меня отогрел, напоил и накормил, – Кира уткнулась в меня ещё сильнее.

– Представляешь, какой мужчина – и радиатор, и повар, и бармен. Три в одном.

– Как кофе «три в одном».

– Дешёвый и химозный?

– Дима!

– Ну, он вкусный, конечно…

– Ты будешь мой самый вкусный и лучший кофе. Нет, лучше чай. Ты будешь самый лучший чай. С шиповником и яблоком. Потому что это самое лучшее, что есть на свете.

Я крепко обнял Киру, пока она продолжала прижиматься ко мне.

Вот что действительно было самым лучшим на свете.

Глава IV. Моё непобедимое, хрупкое счастье

Конец апреля. Скоро нам будет два года. Я присмотрел кольцо на сайте магазина. Скромное, но со вкусом – золото не высшей пробы, но сверху симпатичный фианит. Стоило недорого – всего четыре тысячи. Но откуда у небогатого студента столько денег за раз?

Позвонил своему лучшему Ярику и попросил взаймы – я точно знал, что у него были. Он согласился, но предупредил, что у него только наличка. Я поехал к нему в гости за деньгами, и мы решили немного посидеть около подъезда и поболтать.

– Так тебе деньги–то зачем?

– Я хочу сделать Кире предложение.

У Ярослава натурально отвисла челюсть.

– Диман, ты совсем сдурел? Тебе восемнадцать. Какая свадьба?

– Обычная, – ответил я, – в ЗАГСе. Я в костюме, Кира в белом платье. Играет марш Мендельсона. Что там ещё нужно?

– Ты просто влюблённый дурак, – Ярослав чуть было не хватался за голову, – иди прогуляйся, поспи там, отдохни что ли. Ты чего удумал-то?

– Я к тебе приехал вполне себе выспавшимся и отдохнувшим.

– Димыч, ну какой брак в двадцать первом веке, это же устаревший институт…

– Ой, господин мизантроп, отстань. Знаю я, кого ты насмотрелся.

– Ну, насмотрелся и насмотрелся! А в чём они не правы–то?

– Мне ли тебе объяснять, что твои кумиры просто конченные?

– Так, ну… – Ярик набрал воздуха, чтобы выложить мне свои аргументы в свою пользу.

– Всё, хорош, – прервал я его, – я уже всё решил и прекрасно понимаю, какая это ответственность.

– Нет, Диман, ты ничего не понимаешь. У тебя башню сносит от гормонов. Чего там выделяется? Серотонин, дофамин, как их там…а, не помню уж, – махнул он рукой.

– Это взвешенное и продуманное решение.

– Естественно, – насмешливо произнёс он, – абсолютно рациональное решение первокурсника.

– Деньги я тебе верну, если ты об этом. Не переживай

– Да я понимаю, что ты их вернёшь. Первый раз что ли? Я тебе к тому, что просто не делай поспешных действий. Тебе лет–то, ещё ж вся жизнь впереди…

– Ярик, ну хорош! Когда мне нужна будет демотивация, то я обязательно к тебе обращусь. А пока я приехал к тебе за деньгами.

– Ладно, ладно. Держи. Но смотри – ты ещё успеешь пожалеть о своём решении.

– Вернёмся к этому разговору лет через двадцать пять, когда я буду нянчиться с внуками.

***

Мы встретили вторую годовщину чуть позже, чем она была. Отметили скромно – сходили перекусить в небольшую кафешку поблизости, выловив небольшое окно между её экзаменами. Хотел было сделать предложение ей на нашу годовщину, но боялся, что она перенервничает и всё пойдёт наперекосяк, поэтому я решил немного повременить.

В конце июня, когда Кира сдала все экзамены и готовилась к выпускному, мы прогуливались с ней по парку держась за руки. Решили немного передохнуть после несколько часов активного хождения. Я купил ей сладкую вату в каком–то ларьке, а сам остался без всего – денег, как я и говорил, у меня было немного. Когда мы уселись с ней, то она смотрела на закат и периодически откусывала оставшуюся вату и болтала ногами.

– Какой закат красивый, – сказала она, – прям как тогда…

Я вспомнил – и правда. Вечер вообще был очень похож на тот самый, когда она призналась мне в любви.

– И скамейка та самая… – загадочно произнёс я.

– Да? – она оглядела её, – ой, и правда. Я даже не сразу заметила.

Кира мило улыбалась. Я хотел было ответить ей взаимностью, но от волнения выглядел будто бы немного грустным. Сердце билось бешено как пулемёт.

– Представляешь, мы с тобой вместе уже два года и почти месяц, – сказал я.

– И три с лишним года мы с тобой знакомы, а я даже не заметила…а ещё взрослые говорят, что время только у них летит.

Внутри всё горело огнём и даже немного перехватывало дыхание.

– Кир… – я даже немного откашлялся.

– Ась? – удивлённо посмотрела она, не отрываясь от сладкой ваты, – что-то случилось?

– Нет, просто…просто…

– Димочка, ты какой-то…нервный?

Кира испуганно на меня посмотрела.

– Да я…просто…

– Димочка, скажи всё как есть.

Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Кира продолжала непонимающе смотреть на меня.

Перед смертью не надышишься. Пора.

– Кирочка. На этой скамейке у нас с тобой всё началось, – я сам удивился, как внезапно мой голос стал твёрдым и спокойным, – я хочу, чтобы на этой же скамейке всё стало совершенно иначе.

Я вытащил коробку с кольцом и, встав на колено, открыл её перед ней.

– Кира, ты выйдешь за меня?

На секунду она вовсе перестала двигаться. От шока Кира уронила на брусчатку остатки своего облака сладкой ваты. Несколько прохожих, проходящих неподалёку, удивлённо и радостно смотрели на нас.

– А…э…ты… – она прикрыла руками лицо.

Я лишь продолжал улыбаться и смотрел на неё.

– Но как же…а что…

– Что тебя смущает, Кира Михайловна? – засмеялся я.

– Но мне же…а как же…

Я засмеялся ещё сильнее.

– Мне же…ещё только семнадцать… – еле слышно ответила Кира.

– Кто нам мешает согласиться тебе сейчас и просто подождать твоего совершеннолетия? – всё так же уверенно говорил я.

Кира ещё глубже спряталась в ладони и ещё активнее стала болтать ногами. Как только она отвела ладони от лица, я видел, что она плачет. Она тут же кинулась на меня и уткнулась мне в грудь, продолжая всхлипывать и обнимая меня так крепко, как не обнимала, наверное, никогда. Кира наконец–то посмотрела мне в глаза – я узнал в них тот самый взгляд, когда она признавалась мне в любви.

– Я даже мечтать не могла, – сказала она, утирая слёзы ладонью и расплакалась окончательно, – я согласна.

Кира вновь уткнулась мне в грудь и радостно засмеялась.

***

Середина лета. Мы сидели у меня дома и в этот момента она мыла посуду после сытного обеда, который мы приготовили вместе. Не отвлекаясь от намыливания тарелок, она окликнула меня.

– Дим.

– Да?

– Я очень, очень долго думала.

– Уже страшно.

– В общем, Запомни. Если девочка – Аксинья. Если мальчик – Андрей.

– Что за шифр? Вы что, иностранный шпион? – я ответил ей максимально драматично.

– Я про детей, дурачок, – улыбнулась Кира.

– Что? Когда?! Мы же не…

– После свадьбы, естественно! – засмеялась она, – зря ты мне что ли предложение делал?

– Не пугайте меня так больше, – я театрально схватился за сердце, – а то ещё…

– Балда, – улыбнулась она.

***

Знакомство родителей было вопросом времени. После того, как я сделал Кире предложение, откладывать дальше было бессмысленно. Мы сидели в её комнате, прикрыв дверь, но не до конца – чтобы подслушать разговор, который мы пытались понять по обрывкам фраз.

– Как думаешь – они друг другу понравятся? – спросил я шёпотом.

– Мне кажется, что да, – так же тихо ответила Кира, – если твой папа уже полчаса рассказывает про рыбалку, а мой внимательно слушает, значит, всё нормально.

– А если нет?

– Я бы больше переживала, если бы мы друг другу не понравились.

Она улыбнулась и облокотилась на меня, положив голову на плечо. Мы продолжили вслушиваться в разговоры наших родителей. Папа Киры стал говорить один, периодически меняя интонацию – судя по всему, что-то рассказывал – и вдруг раздался громкий, заразительный смех.

Мы переглянулись.

– Можно выдыхать. Всё в порядке, – Кира смотрела в сторону двери.

– Думаешь?

– Кажется, да. А ты боялся.

– Я? Боялся? Да я бесстрашнее льва.

– Ой, Тихонов… – рассмеялась она

На кухне засмеялись ещё громче. И этот смех был похож на то, что всё действительно будет хорошо.

***

В конце июня мы шли с ней около дома с концерта какой-то шугейз-группы из Петербурга. Музыка вроде бы неплохая, но звук ужасный. Не понравилось. В один момент мы всё-таки вышли из помещения на улицу. Кира остановилась впереди меня, взяла меня за руки, взглянула мне в глаза и спросила, чуть наклонив голову вбок:

– Ты не думал сам научиться играть?

– Во что? В покер?

– Не во что, а на чём, балда! На гитаре, конечно же, – с наигранным недовольством ответила она.

– Так у меня же есть дома обычная гитара. Играю даже иногда, ты же сама знаешь.

– Н-е-е-е-т! Это не то.

– Как это не то? Обычная гитара. Хорошая.

– Я про электрическую.

– А, ну думал, да, – я почесал голову, – наверное, как-нибудь накоплю.

– Представляешь, ты бы сам когда-нибудь начал играть шугейз...

– Ой, перестань. Гитарист я так себе.

– Ты бы начал писать песни, выступать. А я бы была самой преданной фанаткой вашей группы и ходила бы на все ваши концерты... – мечтательно сказала она.

– Ладно, ладно. Я подумаю. Может, и правда стоит попробовать.

– А ещё тебе нужно будет купить целую кучу педалей. Ты играл бы для меня Slowdive по вечерам.

– Да я же не так хорошо в эффектах разбираюсь. Ну, знаю по мелочи – реверб, хорус, делей… – начал перечислять я скудные запас знаний об устройстве гитар.

– Пойдем, – Кира загадочно улыбалась и потянула меня за собой.

– Кира Михайловна, меня пугают ваши недосказанности. Вдруг вы страшный маньяк, который охотится за нищими студентами?

– Ой, да ну тебя! Идём.

Мы вошли в квартиру. Родители Киры готовили что-то на кухне.

– Здрасьте, тётя Ира! Здрасьте, дядя Миша!

– Физкульт-привет! – крикнул с кухни дядя Миша и помахал свободной рукой.

– Ой, детишки пришли! – радостно улыбнулась нам тётя Ира.

– Пойдем, – она сняла кроссовки и небрежно бросила их около входной двери.

Мы зашли в её комнату.

– Отец недавно продал старый дом где-то на другом конце города, который остался от дальних родственников. Я с ним поговорила...Ну, в общем, это тебе.

Она вытащила из шкафа гитарный чехол и протянула мне. Он явно не был пустым.

Я расстегнул чехол и обомлел – настоящий Fender Jaguar. Самая лучшая классическая расцветка. Made in Mexico. Для студента – за гранью несбыточной мечты. Полный шок и отсутствие веры в реальность происходящего. Я смотрел то на гитару, то на Киру. Из глаз от счастья выступили слёзы.

– Какие мужчины нынче мягкотелые пошли, – захихикала Кира, – пап, подойди на минутку, пожалуйста!

Её отец вошёл в комнату. Я до сих пор стоял потерянный.

– Да вы...а...

– Как я его, да, пап? – Кира

– По высшему разряду, – засмеялся дядя Миша, – вот это развезло тебя от деревяшки со струнами!

– Дядь Миш, да не стоило, вы что...это же дорого...

Я утёр слезы и крепко пожал дяде Мише руку.

– Спасибо…да не стоило…

– Начнём с того, что не так уж и дорого. Да и вообще, ладно тебе. Вы ж так друг друга любите. Жалко, что ли, ну? – улыбался дядя Миша и похлопал меня по плечу.

***

В один момент я заметил, что мы перестали говорить друг про друга «если», говоря лишь «когда». Мы никогда не говорили «если мы с тобой будем вместе, то…», «если у нас получится…» и все планы на будущее начинались исключительно с «когда мы с тобой…». Варианта существования нас друг без друга просто не было – эта опция, как мне кажется, отсутствовала в настройках мироздания.

Самонадеянно? Безусловно. Глупо? Тоже может быть. Подростковой максимализм? Ну, куда же без него в конце концов.

Но самое важное лишь другое. Были ли мы счастливы?

Мы были счастливее всех на свете. А это было самое важное.

Может, это и есть подлинная любовь?

***

В начале августа я позвал знакомых ребят поиграть на репетиционной точке и взял с собой Киру. Когда я пришёл к ним и расстегнул чехол – они обомлели.

– Это что…настоящий? – наш басист Вадик с изумлением смотрел на мой Fender.

– Мексиканский.

Саша, игравший на барабанах, присвистнул от удивления.

– Ты почку продал? – спросил вокалист Славик, – или кого-то в рабство?

– Думаю, когда надумаю купить свой комбик – продам тебя, – язвительно ответил я.

Заранее мы договорились, какие песни будем играть и выбор пал на Slowdive, играть который было совершенно несложно. Вадик подогнал мне неслыханную роскошь – кучу педалей его старшего брата, которые я обещал беречь как зеницу ока. Подключил, настроил – звук оказался просто изумительный. Мы получили шикарное звучание, которое вполне тянуло на качество солидной студии. От этого было ещё интереснее – играла наша банда среди пыльных ковров и ячеек из-под яиц, которые развесили для звукоизоляции.

Несколько пробных дублей сопровождались громким смехом. Кира смеялась не меньше нашего.

Наконец мы начали играть. Выкрученные на максимум задержки и реверберации тут же поглотили меня без остатка. Славик приятно мурлыкал своим тенором, Вадим неспешно играл на басу в такт Сашиной партии. Мы полностью растворились от музыкального космоса, словно нас здесь и не было.

Когда я посмотрел на Киру, я увидел, что она тихонько сидела на стуле, поджав ноги, и смотрела на меня не переставая улыбаться. Я обратил внимание на блеск в её глазах – такой заметный я, наверное, видел чуть ли не впервые.

Я играл и смотрел только на Киру. Казалось, что всё, что здесь есть – я, ребята, наша музыка – существуют только для того, чтобы она так улыбалась.

Даже не знаю, кто из нас сейчас больше счастлив.

***

Сейчас уже конец сентября, но я уже давно понял, что обязан ей отомстить за внезапный подарок в виде такой роскошной гитары. Я исходил из двух главных положений – увлечения Киры и доступного мне бюджета. Раз она начала учёбу в художественном училище, то выбор был очевиден. Для неё рисование – главное её увлечение, которому она посвящала почти всё свободное время. Кира почти без остановки что-то постоянно рисовала, чертила, делала наброски даже при мне, а мольберта своего не было – постоянно брала у подружки. Думается мне, что причины были приблизительно как у меня – купить его можно было бы, да всё руки не доходили.

Решил, что ей пора обзавестись собственным.

Всего одна поездка в большой торговый центр, и я купил всё необходимое – сам мольберт, кисточки, хорошие краски, карандаши разной жёсткости. Подарить ей хотелось это оригинально.

Выбрал дерево в глубине парка, там, где практически никто не ходил. Мольберт и холст, обернутые в целлофан, я аккуратно закопал под листьями. Набор красок и кисточки положил в дупло. Теперь самое главное – не забыть, где я всё это оставил.

В субботу у нас обоих выходной, поэтому я позвонил Кире и предложил погулять прямо с утра. Она, естественно, согласилась.

Мы встретились с ней в парке. Я поцеловал её в щёчку и сказал ей:

– Ты в курсе, что тут есть здоровенный дуб, который мы с тобой даже не видели?

– Правда? – удивлённо спросила Кира

– Да. Пойдём.

А дуб и правда был очень красивым. Нижняя крона дерева очень широко раскинулась над землёй – под этими ветками можно было усесться большой компанией под дождём и не бояться промокнуть.

– Ух ты! – искреннее удивилась она, – и правда! А как мы тут не ходили?

– Не знаю.

– Погоди, сейчас сфоткаю.

Она достала свою уже старенькую зеркалку и сделала издалека несколько снимков. Мы подошли вплотную к нему и я следил, чтобы она случайно не наступила на мои подарки. Я осматривал дуб, демонстративно потирая большим и указательными пальцами подбородок, как это делают всякие искусствоведы в галереях.

– Вам не кажется, Кира Михайловна, что этот дуб вам стоило бы нарисовать?

– Скажу вам так, Дмитрий Сергеевич, – вычурным тоном ответила Кира, – вы правы. Предлагаю нам с вами вернуться по нашим домам, чтобы я взяла соответствующий инвентарь, а вам – сделать для нас бутерброды и горячий чай.

– Ну, допустим, инвентарь у вас с собой. Я тогда могу сходить за бутербродами.

– Полно вам, Дмитрий Сергеевич, – она театрально махнула рукой, – да откуда у нас…

В этот момент я вытащил из-под листьев мольберт и холст. Кира опешила.

– Всё есть, Кира Михайловна! – я прислонил их к стволу дерева и полез за красками, – и даже цветные побрякушки!

Сначала она чуть было не выронила рюкзак и фотоаппарат, а потом громко завизжала от восторга и бросилась мне на шею.

– Ты сумасшедший, – тихо сказала она мне, – самый сумасшедший дурак на свете. По тебе дурдом плачет.

– Давай вместе отъедем. Будем с тобой в соседних отделениях, – улыбаясь ответил я, – ты мне будешь пряники приносить, а я тебе чай.

– Ты просто сошёл с ума, – сказала Кира, чуть отлипнув от меня, вытирая свои слёзы, – но я только такого сумасшедшего и готова любить.

***

Кира стояла около моего подъезда с термосом в руках.

– Привет! – Кира помахала рукой, подошла ко мне, мы крепко обнялись и поцеловались, – у меня для тебя сюрприз!

– Привет, Кирусь. У нас очередное чаепитие?

– Лучше! Пойдём, я тебе всё покажу.

Мы дошли до той самой трамвайной развилки. Рядом с ней стоял давно уже заброшенный ларёк по продаже билетов и мы отошли чуть поодаль от него.

Кира поставила термос на землю и достала из рюкзака маленькую лопатку.

– Это что, сапёрная лопатка? – спросил я Киру, – мы идём на кого–то войной с таким роскошным вооружением?

– Дурень! – засмеялась она, – это мне мама отдала, чтобы сделать одну очень важную вещь.

– Какую же?

Кира положила лопатку, поковырялась ещё немного в рюкзаке и достала конверт. Я взял его в руки.

– Это письмо нам с тобой в будущее.

– Ого!

– Ровно через десять лет мы вернёмся сюда и откопаем этот термос с письмом и прочитаем его вместе.

– Чего ж ты тогда меня не позвала писать послание в будущее для нас с тобой, раз письмо для нас обоих?

– Потому, что хотела устроить тебе сюрприз! Через 10 лет узнаешь, – Кира поцеловала меня в щёку, положила письмо в термос и начала выкапывать небольшую ямку.

Наконец-то рассмотрел конверт.

«От кого» – «от нас с тобой».

«Кому» – «нам с тобой».

«Откуда» – «сегодня».

«Куда» – «через 10 лет, где мы будем счастливы».

– А ещё, – Кира вытащила из бумажника свой счастливый билет, аккуратно сложенный в маленький пластиковый пакетик, – с ним тоже мы встретимся с ним через десять лет.

– Вот это уже серьёзно, – присвистнул я.

Управились буквально за десять минут – Кира выкопала сантиметров тридцать–сорок земли, положила туда термос, а я помог сгрести остатки земли обратно.

– Десять лет…это много или мало? – спросил я у Киры.

– Ну… – задумалась она, – в нашем с тобой случае это большая часть жизни. Когда откроем – будет поменьше.

– Как думаешь…вот эти десять лет. Они будут медленно тянуться или пролетят незаметно?

– А мне кажется, что будет и так, и так, – она любовалась своей работой и счищала комья земли с лопатки пожухлой травой, – когда-то быстрее, когда-то медленнее. Пойдём чай пить?

Как я мог отказаться?

***

Мой давний приятель собирался отмечать свой небольшой юбилей – ему исполнялось двадцать пять. В честь этого события, он пригласил нас на вечеринку в местный андерграундный клуб в честь его дня рождения в самом конце октября. Возникла проблема – тусовка начиналась ближе к двенадцати ночи и родители бы наверняка сильно ругались. Но в этот раз нам очень повезло – погода очень тёплой и они уехали закрывать дачный сезон, оставив нас одних. Удивительно, но за исключением нескольких бутылок неплохого шампанского, распитого буквально за пару тостов в честь именинника, алкоголя не было вовсе. Выпив для приличия вместе с остальными пару бокалов, мы встретили нашего юбиляра Павла, который залез на сцену и в микрофон поблагодарил всех пришедших в этот вечер. После этого за пульт встал местный звукорежиссёр, который включал нам музыку, периодически меняя её то на более энергичную, то на более спокойную. Я повстречал здесь приличное количество наших общих знакомых – кто-то был завсегдатаем этого клуба, с кем-то мы встречались в компаниях. Болтал со всеми, спрашивал, у кого как дела. Кира тоже повстречала своих приятельниц, пусть даже и немногочисленных – она стояла чуть поодаль от танцпола и оживлённо о чём-то разговаривала с ними. Кто-то уже вовсю танцевал, но я до сих пор не торопился – музыка для меня всё это время была неподходящая. Но стоило заиграть EmpathyTest, как я тут же тут же побежал к Кире и потащил её за руку на танцпол.– Давай танцевать! – музыка играла очень громко, поэтому я практически кричал Кире в ухо. – Дим, но это ведь такая грустная песня! – Зато какая классная! Ты знаешь, сколько прекрасных песен написано в миноре? Давай! Она засмеялась, мы взялись за руки, наши пальцы сплелись с моими и мы начали чуть подпрыгивать в такт музыке. Иногда Кира отходила от меня на шаг не отпуская мою ладонь, кружилась, попадая под все разноцветные лучи прожектора сверху, а затем вновь возвращалась.

«When the shadows start to grow Maybe it's time to go?»

Мы носились по всему танцполу, иногда случайно задевая плечом других, но никто не обижался – мы лишь взаимно смеялись друг другу в ответ. В один момент я схватил Киру за талию, легко поднял и закружил вокруг себя. Она вскрикнула от неожиданности, а потом просто смеялась от радости.

«When the teardrops start to flow – oh! Maybe it's time to go?»

Песня немного замедлилась и стала играть тише. Мы оба остановились, слегка запыхавшись после таких активных танцев. Я крепко прислонил её к себе.

– Неужели так будет всегда? – спросила она меня слегка замечтавшимся голосом.

Я смотрел на неё и никак не мог оторваться. Мне кажется, я никогда не привыкну к этим безумно красивым зелёным глазам.

«Baby, I've got the monsters Baby, I've got the monsters Baby, I've got the monsters Baby, I've got the monsters, again»

– Очень на это надеюсь, – ответил я ей.

И мы снова начали танцевать. Что может быть лучше, чем танцевать с любовью всей своей жизни?

«Maybe it's time to go?»

В один момент Кира чуток отошла от меня и стала танцевать одна не отводя взгляда. Её прическа взлетала и падала в такт музыки и в один момент она стала танцевать с закрытыми глазами, слегка приподняв руки над головой – Кире нужно было ненадолго раствориться в музыке.

«Maybe it's time to go?»

В следующую секунду Кира вернулась ко мне. Она обняла меня за плечи и я увидел слёзы в её глазах.

– Кирусь, что такое?

– Я так счастлива.

Я засмеялся.

– Как же тебя легко растрогать, – я поправил её волосы.

– Мне так не хочется, чтобы это когда-то закончилось, – грустно сказала Кира.

– Ты думаешь, мы так быстро с тобой закончимся?

– Пообещай, что это будет навсегда, – сказала она мне, когда музыка стала играть тише, и крепко обняла меня.

– Обещаю, Кира. Обещаю.

Мы слегка двигались в такт уже почти закончившейся песне.

«Maybe it's time to go…? »

***

Пятое ноября. Утро. Телефонный звонок.

Позвонил дядя Миша. Голос – страшно потерянный.

– Что случилось?

– П-п-пьяный водитель в-в-врезался в остановку, – дядя Миша даже заикался от волнения, – Кира…

Авария случилась в паре кварталов от моего дома.

Сын одного местного крупного бизнесмена решил, что сесть после бурной пьянки в семь утра за руль своего внедорожника будет отличной идеей. Наверняка это уже был не первый его раз, но в этот раз он переоценил свои возможности. Итог – пятеро пострадавших. Кира – в реанимации.

Люди на остановке ждали автобус, чтобы поехать по своим делам. Кира же в тот день ехала на пары по живописи и рисунку.

Все планы пошли к чёрту.

Сердце ухнуло вниз, голова загудела от роя мыслей, которые никак не могут собраться во что-то конкретное. Лишь одна мысль меня прострелила – я должен быть с Кирой.

– Дядя Миша, в какой она больнице?

– В пятой. Мы сейчас поедем. Ты с нами?

– Конечно.

Ехали молча. Приехали очень быстро – дядя Миша не гнал, просто мы умудрились проскочить мимо всех пробок и все светофоры.

В регистратуре узнали, где сейчас Кира – реанимация оказалась на третьем этаже. Бежал с такой скоростью, что несколько раз запинался и чуть было не навернулся прямо вниз. В реанимацию не пустили даже родителей – законы, чтоб их. Хотя это было вполне ожидаемо – врачам совершенно не до нас.

Дядя Миша и тётя Ира метались по коридору, наворачивая круги около дверей и обзванивали кого могли. Как я понял из разговора, у них были первоклассные знакомые врачи, которые могли бы помочь. Изредка мы перекидывались какими–то фразами, но в основном даже дядя Миша и тётя Ира говорили только по делу, сможет ли кто-нибудь им помочь – над всеми нами нависла страшная непроницаемая свинцовая туча, придавливающая нас к земле.

Несколько часов спустя очередного звонка дядя Миша прибежал запыхавшимся.

– Ир, Кондрашов ответил.

– Серьёзно?! – радостно воскликнула тётя Ира.

– Да. Как только Киру стабилизируют – он возьмёт её к себе.

– Господи, только бы получилось… – мама Киры прижала руки к груди.

Надежда?...

– Дим, – обратилась ко мне тётя Ира, – мы сейчас поедем к знакомым, которые могли бы помочь. Ты останешься?

– Да, я тут подежурю.

– Спасибо больше, Дим, – звони, если что-то будет ясно.

Я остался один. Что мне делать в такой ситуации? Куда идти? Прошло не так много времени с момента звонка дяди Миши, а я чувствовал такую усталость, будто бы разгружал вагоны. Сейчас всё зависит исключительно от врачей и захочет ли пожалеть мою Киру.

Начал звонить друзьям. Первым, конечно же, позвонил Ярику.

– Диман, у меня слов нет… – ответил он чужим, раздавленным голосом, – к тебе приехать?

– Спасибо, Ярик. Пока не надо.

– Звони, если что. Я наших тоже всех поспрашиваю, может, ещё у кого какие знакомые есть. Придумаем что-нибудь.

– Давай, спасибо тебе большое.

– Держись, Диман. Пока не знаю, что тебе ещё посоветовать.

– Я понимаю, понимаю…Спасибо тебе.

– Пока ещё не за что. Держи в курсе.

– Конечно, конечно.

Звонил остальным. Все поддержали, обещали помочь. Охотно им верю.

Я стою около реанимации. Моя любовь – на грани между жизнью или смерти. Кто победит сегодня? Косая старуха с косой или те, кто с ней дерётся не жалея сил каждый день?

Время сошло с ума. Минуты будто бы растягивались и время замедлялось всё сильнее. Иногда мне казалось, что прошло уже с полчаса, но в действительности стрелки сместились всего на две минут вперёд.

За пару часов на таких нервах я вымотался окончательно. Всё это время я совершенно не находил себе места. То сидел на подоконнике и не сверлил взглядом двери реанимации. То ходил по коридору, высчитывая шаги. Сто двадцать три в одну сторону, сто двадцать три обратно.

В какой-то момент увидел за углом дверь. Обычная, покрытая толстым слоем белой краски. На новенькой табличке – «Молельная комната».

Я дёрнул за ручку – закрыто. Я прислонился лбом к двери и затрясся. Слёзы текли ручьём, и я их даже не пытался их вытирать.

– Если ты есть, Боже, вылечи Киру. Не забирай её сейчас, я Тебя умоляю. Если ты слышишь, Господи…Я всё Тебе отдам, но дай ей жить…

Голос дрожал, зубы стучали друг о друга.

– Что мне отдать Тебе? Что я могу отдать Тебе, чтобы Кира была жива? Забери меня, Господи, только оставь её.

Перед глазами – наша недавняя прогулка. Я держу её за руку, она идёт по рельсам и легонько улыбается мне. Её улыбка становится всё шире и она начинает тихонько смеяться от радости глядя на меня.

Как я буду жить без этого, Боже?

Я не смогу.

– Господи, только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. Господи...

Я не верил, что это происходит со мной. Не верю, что это происходит с Кирой.

Не верю. Готов поверить во что угодно, в кого угодно – но только не в эту аварию.

Не помню, сколько я так простоял. Когда я оторвал лоб от двери, то мне будто бы стало немного полегче. Я вернулся к дверям реанимации и без сил рухнул на скамейку.

Через пару минут из дверей вышел слегка пошатывающийся реаниматолог. Он снял перчатки, маску и размял небритое лицо ладонями. Всматривался в моё лицо – наверное, вспоминал, не видел ли он меня сегодня.

– Вы к Осиповой? Она без сознания.

– Нет, к Гончаровой. К-к-к-ире Михайловне.

Я сейчас сойду с ума. Прямо здесь. Прямо сейчас.

– Родственник?

– Парень. Жених. Родители уехали…

Врач на секунду опустил глаза.

– Она умерла восемь минут назад. Очень сожалею.

Нет.

Нет, нет, нет.

– Подождите, но ведь…может, это какая-то ошибка? Может…

Врач помотал головой.

– Простите. Мы сделали, что смогли. Мне очень жаль.

Он похлопал меня по плечу и пошёл в ординаторскую.

Вот и всё.

Семь слов, которые в один момент превратили самую невероятную сказку превратили в худший кошмар из всех возможных. Хотя, может, я вообще сплю? Этот страшный сон сейчас закончится, я сейчас проснусь и мы вновь пойдём с Кирой на прогулку?

Я ущипнул себя за руку. Ещё раз. Ещё раз.

Не просыпаюсь.

Ударил себя ладонью по щеке. Ещё раз. Ударил сильнее.

Не просыпаюсь. Я не могу проснуться.

Иногда сон бывает слишком крепким. Иногда человек засыпает так крепко, что его не может разбудить даже землетрясение.

Но я не могу проснуться.

Никогда бы не подумал, что человек физически способен кричать так громко и страшно.

***

Двое суток в подготовке к похоронам выпали из памяти полностью. Помню только, что прошли они в жуткой суете, как это обычно и бывает. Даже не помню, спал ли я у себя дома или у родителей Киры.

Кроме дяди Миши и тёти Иры заняться бюрократией было некому.

– А вы кто? – спрашивали меня сотрудники морга и ЗАГСа.

– Парень.

– Справки выдаём только родственникам.

Удивительное дело – мы стали с Кирой друг другу родными, но наши чувства никак не волновали государственные органы.

Осознание пришло даже не в тот момент, когда я смотрел на Киру, которая с умиротворением на лице лежала в гробу и даже не тогда я держал её ледяную руку, которая была холоднее снега. Кошмар пришёл в ту секунду, когда на крышку её гроба с мягким стуком упал первый ком земли. Этот звук до сих пор всплывает в кошмарах, которые мне изредка снятся.

Я просто стоял и смотрел, как закапывают мою любовь, моё будущее и мою жизнь.

Когда вернулся домой, то рухнул на кровать не раздеваясь. Благо, что дома никого не было и я заорал, уткнувшись в подушку что есть мочи.

После этого был месяц повального пьянства. Я бы даже рассказал, за что мне было стыдно, но я этого не помню. Возможно, это и к лучшему.

В университете к моей ситуации отнеслись с пониманием – конечно, прогулы есть прогулы, но мне дали их быстро отработать.

Доходило до даже до того, что несколько раз я валялся пьяный на улице. Как я только не замёрз – одному Богу известно. Во время одной попойки я ушел в другой конец района и названивал Ярославу, кричал ему в трубку, что жить так больше не могу, не переставая плакать всё это время. Напился не совсем вдребезги, но процент моей вменяемости и физических возможностей резко снизился. Он приехал буквально минут через двадцать и пешком потащил меня домой, всего в грязи и пыли. Нас встретил наряд ППС, проезжавший мимо на машине.

– Здравствуйте, молодые люди, – посредствовал нас постовой.

– Здравствуйте, – ответил ему Ярослав.

– А вы знаете, что нахождение в пьяном виде в публичном месте запрещено?

– Знаем, знаем, – ответил Ярик, прислонив меня к машине, – тут особенный случай…

– Ну, знаете, у нас каждый случай особенный, – вздохнул сержант, – давайте с вами всё-таки в отделение проедем. Протокол надо составить.

– Товарищ старший сержант, – Ярослав взглянул на его погоны, – вы слышали, что недавно сбили людей на остановке Гвардейцев? Там ещё одна девушка погибла.

– Да, слыхал.

– Ну, вот, – грустно кивнул он на меня.

– Её парень что ли? – удивлённо спросил сержант.

– Ага, – подтвердил Ярослав.

– Правда? Не шутишь? – не менее удивлённо спросил второй сотрудник, сидевший за рулём.

– Серьёзно, товарищ сержант. Какие уж тут шутки…

Наверное, моё зарёванное лицо всё-таки выглядело достаточно убедительно.

– Макс, может… – обратился он к сидевшему

– Конечно нет, ты что? Это было бы скотство, – второй полицейский посмотрел на своего коллегу с недоумением, – давай, сажай друга на заднее сидение. До дома вас довезём.

– Спасибо, товарищ сержант, – Ярик погрузил меня в машину, – Родина вас не забудет.

Постовые довезли нас до дома и вместе выгрузили меня из неё. Ярослав ещё раз поблагодарил полицейских и дотащил меня до кровати.

– Проспишься – позвонишь.

– Хорошо, – заплетающимся языком сказал я.

Родители до сих пор не в курсе этого эпизода. И хорошо. А после того, как я всё это пережил, я не пью даже безалкогольное пиво. Насмотрелся уже, к чему это приводит. Сплошная этаноловая дыра, в которую ты погружаешься всё глубже и глубже.

Встреча с виновником ДТП оказалась абсолютно феерической. В отделении полиции, куда мы приехали вместе с родителями Киры, около кабинета следователя стоял здоровенный и бритый детина – выглядел он лет на двадцать пять, но мне почему-то казалось, что он заметно моложе. Рядом с ним – солидный мужчина лет пятидесяти в строгом костюме. Судя по тому, что они постоянно разговаривали – его адвокат.

Я куда-то отошёл, и, вернувшись, обнаружил, как дядя Миша орёт на виновного в смерти его дочери, а тётя Ира кое-как сдерживает его. Дядя Миша со злостью ударил стену и прошёл мимо меня, пока тётя Ира спешила за ним.

– Он невменяемый, Дим, – бросил он мне, – просто невменяемый.

Адвокат кивнул в мою сторону и что-то прошептал водителю. Тот подошёл ко мне и протянул ладонь для приветствия:

– Ну, здорово…

Я лишь посмотрел на него исподлобья. Поговорить со мной явно советовал адвокат – в жизни не поверю, что он сам бы решился на такое.

– Здоровей видали.

Он растерялся и тут же нахмурился.

– Мог бы поздороваться, вообще-то. Ну, в общем…ты же парень…этой, ну…

«Этой». Просто гнида каких свет не видел. Кое-как сдерживался, чтобы его не придушить прямо здесь.

– Да. Парень этой, – последнее слово я выделил с особой злобой.

– Слушай, ну… – он пытался подобрать слова, – такая ситуация произошла, да.

– Да, произошла.

– Ну, ты это…извини…

– На кой мне твои извинения? Ты убил одного человека и покалечил четверых и единственное, что ты можешь сделать – сказать «извини»?

Он вновь нахмурился.

– Слушай, ну тебя как звать-то?

– Дима.

– Диман, ну, понимаешь, жизнь, она такая, сложная штука-то…Как бы всякое происходит…

– Ага. Достаточно просто было бухим за руль не садиться.

– У меня друган лучший из армии пришёл, слышь! Как я его мог не встретить, а?

– На такси бы домой поехал.

– Да чё мне это такси…

От злости у меня задёргалось лицо. Тем не менее, свой абсолютно презрительный взгляд скрывать я не смог.

– Ну, так гораздо лучше, ага.

– Слушай, не начинай, а! – недовольно буркнул он, – чё думаешь, мне нравится, куда я вляпался?

– Ты вляпался? И это всё? – мой кулак насмерть сжал связку ключей, которые я хотел вогнать ему прямо в глаз.

– Ну да…А чё, не вляпался что ли? Короче, слышь, извини. Я ж не специально.

– Надеюсь, ты так и перед родителями Киры извинялся.

– Ну извинился же, а! – он опять прикрикивал от недовольства, – мог бы вообще не извиняться!

– Ты прям сама доброта.

Он вновь опустил взгляд вниз.

– Слушай, я тебе одну вещь важную скажу. Просто совет. Ну, ситуации разные бывают всё-таки…

– Ты мне ещё советовать будешь?

– Ну, ты послушай, – в его голосе появились нотки сожаления, – ты ж молодой всё-таки, ещё найдёшь себе…

В себя я пришёл только в тот момент, когда меня стягивали полицейские в отделении с него, пока я месил ему рожу. Адвокат было пытался и на меня накатать заявление за такое, но следователь быстро его остудил и заявил, что прекрасно сам видел, как виновник ДТП начал первый, правда, меня самого быстро вывели оттуда и больше не пускали. И на том спасибо.

Сына бизнесмена, кстати, каким-то образом отмазали – его два года условного срока можно считать за полный и бесповоротный выигрыш всего дела.

Справедливость мне была не нужна – даже самый строгий приговор никогда бы не вернул мне Киру.

Глава V. Этюд в страшных тонах. Красный, чёрный, серый.

Пять стадий принятия включают в себя отрицание, гнев, торг, депрессию и принятие. В моём случае всё пошло не по учебнику – в первую очередь после месяца абсолютной прострации я получил тотальную ненависть. Больше я вовсе ничего не чувствовал.

В первую очередь, конечно, я ненавидел убийцу Киры. Это было не ДТП, а настоящее убийство – сесть пьяным за руль может только конченный психопат, который решил, что в очередной раз сможет доехать до дома, выжрав не одну бутылку пойла. Как можно не знать о том, что может произойти в таком случае? Я ненавидел его за то, что этот урод даже особо не раскаивался в содеянном – чего уж там говорить об искренних извинениях перед родителями Киры. Передо мной и подавно он и не думал извиняться.

Я ненавидел его за то, что сам он остался жив после аварии – он недостоин был и дня дальнейшей жизни после сделанного. Выглядел он совершенно обычно, но для меня его рожа стала омерзительнее всего на свете.

Я ненавидел врачей. Почему они не спасли мою Киру? Почему они не стали бороться до конца? Может, всё ещё можно было исправить, но они почему–то не стали этого делать? Даже если они старались её спасти, почему у них ничего не получилось? Значит, действительно хреново старались.

Я ненавидел несправедливость. Почему пострадали пятеро, четверо выжили, а Кира нет? Почему никто не мог умереть вместо неё? Почему погибла именно моя любимая? В один момент меня посещали даже и такие мысли. Почему самый светлый человек в моей жизни теперь лежит в холодной могиле, а не радуется новому дню вместе со мной? Как же так происходит, что хорошие и добрые люди погибают от своей доброты, а мерзавцы живут и здравствуют?

Я возненавидел жизнь. В чём её смысл и особенно теперь, когда Киры больше нет? Родиться для того, чтобы в конечном счёте умереть? Родиться и жить для того, чтобы умереть в самом расцвете сил только потому, что какой-то бухой ублюдок уселся за руль?

Кроме ненависти не осталось ничего – она стала моим миром. Абсолютная, тотальная ненависть ко всему, которая не оставляла ничему другому ни единого шанса. Ненависть бушевала во мне как магма в глубинах вулкана, готовая вот–вот выплеснуться наружу, но слава Богу, что я за это время ни на кого не набросился с кулаками, хотя часто срывался на друзьях и близких – этого, к сожалению, избежать не удалось. Срывался на родителях, друзьях, иногда даже на прохожих, если они что-то спрашивали у меня на улице.

Конечно, пару месяцев я только и мечтал о мести. Мне даже снились сны, где я шел на того самого водителя с ножом в своей руке в подворотне около его дома, откуда для него не было выхода и буквально упивался страхом в его глазах. Я наслаждался тем, что его трясёт, и пару раз казалось, что он просто умрёт от страха. Один раз даже проснулся с крепко сжатым кулаком, будто бы держал в руках нож.

Дойдя до степени крайнего отчаяния, через знакомых я узнал, где он живёт. Я ошивался неподалёку от его подъезда со здоровенным ножом, спрятанным во внутреннем кармане куртки несколько вечеров подряд, но дома он не появлялся. Я ждал и всматривался в прохожих, выискивая его. Меня волновало только одно – кровь за кровь. Ты лишил жизни меня – я отвечу тебе тем же. Но, слава Богу, всё это было тщетно – судя по всему, он знатно загулял.

Когда я рассказал об этом Ярославу, он взял меня за плечо и сказал очень важную вещь:

– Ну, ты устроишь самосуд. А что дальше? Его труп не пойдет на кладбище, не раскопает её могилу и не вернет тебе твою Киру в целости и сохранности, а ты только помножишь ненависть. Тебя будет ненавидеть уже его родня и они рано или поздно придут к тебе и сделают с тобой то же самое. Оно тебе надо?

– Мне давно плевать.

– Если тебе наплевать, то почему ты тогда так жаждешь мести? В любом случае, даже если тебе наплевать на свою жизнь – а твоим родителям на тебя плевать? Ты не думал о том, что будет, если они лишатся своего единственного сына? Тем более, а надо ли тебе пачкать руки в чужой крови? Чем ты будешь лучше этого козла?

Боже, каким же иногда бывает мудрым человеком этот оболтус.

Ненависть не утихала. Я стал спать по пять часов в сутки, от чего становился ещё злее и периодически разбивал руки в кровь о стену, несколько раз разбивал зеркала в доме. После того, как я бросил попытки найти этого ублюдка, навязчивые мысли о мести не отступали ни на шаг – дома и на учёбе я прокручивал сценарии того, как всё-таки нахожу его и забираю его жизнь в обмен на жизнь Киры. Это будто бы стало смыслом моей собственной жизни – страшная, жесткая месть за мою убитую любовь.

От мышечного перенапряжения у меня постоянно сводило скулы – ненависть проросла даже в тело и никуда не собиралась уходить.

Я был измотан в край. Дошло до того, что из-за недосыпа и постоянного нервного напряжения у меня начались проблемы со здоровьем и даже с памятью. Я помню далеко не всё, что было в то время – дни без Киры должны были быть просто серыми, но они стали тягучего красного цвета вперемешку с жуткой всепоглощающей чернотой.

Как-то раз я сидел на скамейке и смотрел на свои трясущиеся от недостатка сна ладони. Как у алкаша какого–то, ей–богу. Я просто поднял глаза в небо и сказал:

– Господи, я устал ненавидеть. Я так больше не могу.

А на следующее утро проснулся и понял, что я выгорел без остатка. Ненависть ушла, пусть вместо неё осталась лишь пустота. Неужели мой призыв не остался без ответа?

Мне стало глубоко наплевать и на пьяного водителя, и на ход дела, и на несправедливость жизни. Стало плевать на всё – душа превратилась в сплошную выжженную землю. Постепенно даже здоровье стало восстанавливаться, но жить сильнее от этого не захотелось. Для этого нужно было ответить всего на один вопрос, но ответа не было. Вопрос звучал до ужаса просто – а зачем?

Нет, я не собирался что-то делать с собой. Просто кроме апатии я не испытывал ничего.

У жизни, как известно, хорошее чувство юмора.

Мои знакомые мне рассказали, что убийцу Киры отмазал его папашка и он решил это отметить со своими друзьями.

И снова сел пьяный за руль.

Он расшибся на трассе с такой скоростью, что движок вылетел на несколько десятков метров. Когда я узнал об этом, сил злорадствовать у меня не было. Когда Ярик рассказал мне про это во время нашей прогулки, я лишь пожал плечами.

– Бывает.

– Я тебя отговаривал от самосуда, конечно, но…ты даже не рад этому?

– И что? Ты же сам мне говорил – самосуд ничего не вернёт. Его смерть тоже ничего не изменит. Как его гибель воскресит мою Киру?

– Хорошо, что ты это понял. Я удивляюсь, как быстро это произошло.

– Ну…чудеса на то и чудеса, чтобы происходить в самый неожиданный момент. Разве нет?

– Думаю, ты прав.

Ненависть наконец-то покинула меня. Но расслабляться было рано – вместо неё пришло отчаяние.

***

Знаю, теперь будет очень сложно Ведь больше тебя ничего не тревожит Ведь ты там лежишь, где темно и сыро А мне так хреново, тебе спасибо!

Деревянные киты – «Тебе спасибо»

Главный подвох настоящего отчаяния заключается в том, что оно настигает человека не сразу. Под видом меланхолии, печали или тоски оно закрадывается в душу и ждёт своего часа. Выжидает, высматривает нужный момент, чтобы начать действовать незаметно. По крупинке, по сантиметру оно обволакивает тебя с головы до ног, чтобы поглотить без остатка.

Всё началось спустя где-то неделю, как я перегорел. Как и в случае с ненавистью, я даже не думал, что отчаяние может быть таким сильным, что его можно испытывать физически – в груди стоял тупой, ноющий ком, мне не хватало воздуха, как будто лёгкие схлопнулись и перестали раскрываться. Бывало, что я так сильно погружался в своё горе, что переставал реагировать на окружающих. Несколько раз меня пришлось растормошить, чтобы я пришёл в себя.

С учёбой проблемы продолжились, но вскоре они будто бы рассосались сами собой. До сих пор не понимаю, как же мне так повезло.

Дома я был не так часто – родители волновались, но держались относились с пониманием. Я в свою очередь всегда отвечал на звонки мамы или папы и сообщал, где я нахожусь и во сколько приду, всегда выполняя обещания.

Всё это время мне нужно было одновременно и находиться одному, и быть с кем-то – очень странное ощущение. Я не мог ни с кем лишний раз разговаривать, но не мог и оставаться один – горе в таком случае поглощало меня полностью и я отключался от внешнего мира.

Мотался где придётся. По парку, нашему трамвайному кольцу, подворотням.

Часто ходил по кладбищу, рассматривая памятники и даты, вычисляя, кто и сколько прожил. Не знаю, почему мне было так интересно это смотреть, но в какой-то степени я даже увлёкся. Кто-то умер прожил сорок пять лет, кто-то двадцать восемь. Был дедушка, который прожил целых девяносто два. Были и совсем дети – восемь, шесть лет. Даже представить страшно, что пережили их родители.

Конечно же на кладбище приходил я в первую очередь к Кире. Приходил и просто смотрел на её заснеженную могилу.

Один раз я пришёл в изрядном подпитии на кладбище, пойдя знакомым маршрутом. Тогда ещё шёл снег – как на Покров, когда я гулял с Кирой и показал ей, как нужно встречать первый снег. Я держался за крест, чтобы не упасть и смотрел сверху вниз на её фотографию, аккуратно поставленную в основании.

На табличке годы жизни и дата смерти. Пятое ноября стало синонимом конца. День, когда Кире навсегда стало семнадцать. Больше никаких тревог и забот, слёз и смеха, радости и печали. Никаких прогулок по ночам, концертов, выставок и любимого чая с шиповником. Больше никаких разговоров обо всём и ни о чём, переписок до поздней ночи, рассказов о самом сокровенном, рассказам о наших тайнах и секретах.

Теперь остались лишь могильная земля, деревянный крест и осознание того, что всё ушло безвозвратно и этого больше никогда не будет. Навсегда.

Я упал на колени и начал рыдать, чуть было не разбив её фотографию в рамке и чёрной ленточке в левом нижнем углу. Схватив её, я начал истошно кричать на фоторамку:

– Да какого чёрта ты меня оставила одного?! А?!

Я просто завыл от горя. Вспоминая этот момент, мне становится страшно – это был настоящий звериный крик животного ужаса.

– Посмотри, во что превратилась моя жизнь! Посмотри, кем я стал без тебя?! Мне так хреново – тебе спасибо!

Я кричал ещё громче и бил кулаками об землю.

– Чего тебе не жилось?! Почему?! Тебе что, сложно ответить на этот вопрос?!

Кира будто бы с грустью и при этом слегка улыбаясь смотрела на меня из вечности своими большими зелёными глазами. Мне казалось, она подойдёт сейчас сзади, обнимет меня за плечи и скажет:

– Димуль, ты чего?

Я до сих пор не понимал как такое возможно. Только недавно мы строили совместные планы на жизнь. Придумывали, где мы будем жить, сколько комнат будет в нашей квартире, как мы назовём детей и котов. Думали, куда поехать в медовый месяц после свадьбы и как её лучше будет отметить.

Мне тут же стало очень холодно. Смерть вообще всегда несёт с собой холод. И здесь он был повсюду – холодный воздух, обледенелая земля, холодное стекло фоторамки, замёрзшие цветы на могиле Киры. Внутри меня самого обстановка была ничем не лучше – холод отчаяния по моим ощущениям сравнялся с температурой абсолютного нуля.

Когда моя истерика закончилась, то я понял, что наделал и мне стало неимоверно стыдно. Я аккуратно поставил фотографию к кресту и очень аккуратно гладил её трясущейся от холода рукой.

– Кирочка, прости меня…просто мне очень плохо, – слова я с трудом складывал в предложения, не переставая рыдать, – мне очень плохо без тебя…

Внутренний голос сказал мне:

«Ты понимаешь, до чего ты дошёл, Дмитрий Сергеевич? Ты припёрся пьяный на кладбище к своей возлюбленной и начал орать на неё, спрашивая её о том, почему она умерла. Ты понимаешь, что ниже пасть уже некуда? Ты не на дне – ты и есть дно.»

– Прости меня, родная, прости, – я встал на колени, обнял крест и безостановочно рыдал, – Господи, да что ж я натворил…

От омерзения к самому себе меня затошнило в прямом смысле этого слова – еле сдержался. Кое-как встал и шатаясь я ушёл с могилы Киры.

После этого целую неделю я ходил на кладбище каждый день и просил у Киры прощения. Клялся, что такого не повторится, сидя в обнимку с портретом и не переставая плакать. Думал, что вот-вот заработаю конъюнктивит.

Она лишь смотрела на меня и улыбалась. Казалось, что она не осуждала меня, понимала, что со мной происходит. Но как бы она сказала мне об этом? Как бы утешила?

Два месяца жуткой беспросветной черноты. Вместо тревожной бессонницы появились рваный сон и ночные кошмары. Вместо агрессии – бессилие, нечеловеческая тоска и запредельное отчаяние, от которых мне некуда было деться. Всё это время будто бы по оголённым нервам проходились лезвием ножа – мне было до жути больно и страшно.

Друзья и знакомые продолжили относиться ко мне с пониманием, но вечно в таком состоянии я не мог находиться – нужно было как-то жить дальше, но я совершенно не понимал для чего и зачем. Чего уж там – кому захочется вообще тянуть на себе живой труп? Я не мог никого осуждать. Но что было делать мне? Да и какой смысл идти дальше, если умер весь мой мир?

Где-то через месяц после начала этого периода взглянул на себя в зеркало – осунувшийся, с растрёпанными волосами, небритым помятым лицом, красными глазами и огромными синяками под глазами. Жалкое зрелище.

Сил жить не было вовсе. Нужно было куда-то ходить, что-то делать, но сил и желания на всё это не было совершенно. Доходило до того, что я мог прийти домой, улечься на пол и на нём же уснуть.

Родители очень сильно переживали из–за моего состояния. Они записали меня к неврологу – я сходил ко врачу, мне выписали какие-то таблетки, чтобы я хотя бы начал спать. Через пару недель спать действительно стало проще, но от этого не захотелось сильнее жить – смысл лежать остался под двумя метрами земли в белом деревянном гробу.

Оно должно было хоть как-то закончиться. И ведь случилось – как и в прошлый раз сидел на лавочке с трясущимися от недосыпа руками во дворе и сильной одышкой. Вытирал слёзы рукавом пальто, осматривая окрестности. В один момент я поднял глаза в небо и сказал:

– Господи, я устал. Я страшно устал. Избавь меня от этого.

И отчаяние через пару дней ушло. Но это было ещё не всё.

***

Человеческая психика – удивительная машина. Два месяца ненависти сгорели дотла. Их сменили два месяца отчаяния. Теперь меня настигло новое состояние – сплошная пустота, которая осталась со мной ещё на два.

Было ли это худшим из того, что я пережил? Пожалуй, нет. В отличие от ненависти, когда я даже спать не мог от клокочущего перенапряжения; в отличие от отчаяния, когда я задыхался от боли в груди – пустота стала относительно спокойным периодом. Но легче от этого не стало.

Сначала красное – цвет ненависти. Красный сменился на чёрный, способный поглотить даже самый маленький лучик света. Теперь всё стало серым серое – может, и хорошо, что душевные краски со временем разбавляются и меняют оттенки?

После каждого периода моих переживаний наступала неделя передышки – я перегорал из–за усталости от того или иного состояния. Теперь же это перегорание усилилось и осталось во мне на куда более приличное время.

На что это было похоже? Я не «ничего не чувствовал». Единственное, что я чувствовал – ничего. Сплошная, тягучая серая масса, в которой отложилась какая–то далёкая, едва осязаемая тревожность, которая была, как мне кажется, в рамках статистической погрешности. Снаружи – полная апатия ко всему. У меня даже не было каких–то навязчивых мыслей, как было в других случаях. В голове просто мельтешило всё подряд, будто помехи на старом телевизоре.

Моё плачевное состояние наконец-то сказалось на учёбе. Из–за частых пропусков в июне была первая и единственная сессия за всю жизнь, которую я сдал со скрипом.

Теперь вопросы исчезли вовсе. Меня уже совершенно не интересовало «как?», «зачем?», «почему?». Теперь я осознал, что мне не хочется узнавать ответы, да и кого мне было, собственно, спрашивать? Как и зачем дальше жить – тем более.

Не осталось ничего – ни радости, ни тоски, ни боли, ни гнева, ни злобы. На радостные события моих друзей и знакомых я реагировал дежурной улыбкой, на горести и проблемы старался изобразить сочувствующее или печальное лицо.

Цвета поблекли окончательно – пару раз даже спорил с друзьями, что какие-то картины не такие уж и яркие, как они мне описывали. На меня смотрели с недоумением, я отвечал тем же – я действительно не видел всё окружающее меня пространство с тем же контрастом, что был раньше.

Я будто бы оказался в космосе. Только без романтики – не говорил по радиосвязи «Поехали!», не смотрел на Землю через иллюминатор, не слышал в наушнике «Я Земля, Фома, приём». Меня выкинули из космического корабля в холодный, опасный и бездушный вакуум. Даже двигаться в нём было невозможно без специальных двигателей – чего уж там говорить о той ситуации, когда ты висишь в этой пустоте и совершенно бестолково машешь руками и ногами?

Ближе к концу апреля я опять сидел на той самой лавочке, где всегда просил Бога помочь мне и просто смотрел куда-то далеко.

– Господи… – начал я.

Но дальше не пошло. Прошлые два раза мне очень хотелось, чтобы моё состояние улучшилось. Теперь не хотелось даже этого. Не знал, как просить. Да и зачем? Настолько мне было на всё наплевать.

Через пару дней встретил старого знакомого на улице. Он рассказал мне какой-то совершенно тупой анекдот, от которого я рассмеялся так, что согнулся от смеха пополам.

И только сейчас понял – я смеюсь первый раз за полгода.

Неужели я начал оживать?

Пустота приходит изнутри

Когда я рассказываю свою историю любви, то мне почему-то никто не верит. Говорят, что это то ли волшебство, то ли просто какая-то выдумка. Такое, мол, бывает только в книжках, что так любить нельзя. Могу вам сказать так – вы, скорее всего, читали не так много книг или же интересного в жизни видели недостаточно. Поверьте – книги очень часто становятся пересказом событий из жизни, которые, как мне иногда кажется, происходят только для того, чтобы их описали на страницах какого-то произведения.

Один раз я сходил к очень толковому психологу. Он не стал разводить их на множественные «необходимые» встречи. Когда родители после первой и последней же сессии с ним подошли поговорить с ним наедине, то я подслушал их разговор, и он им ответил:

– Ему не нужна помощь специалиста. Оставьте всё как есть.

– Но как же…

– Мне не хочется, чтобы вы тратили деньги зря. Он не поменяется. Со временем, конечно, травма потери будет беспокоить его меньше. Но Дима будет жить с ней всю жизнь.

Сейчас мне уже тридцать лет. Я давно окончил учёбу, работаю, как и хотел, журналистом. Старый приятель позвал в одну московскую редакцию, поэтому по его приглашению уехал туда. Позже стал главным редактором в одном издании и сейчас живу чуть ли не свободным графиком. Много путешествую, правда, в основном по стране – не хочу оставлять свою кошку. Да, кстати, пять лет назад я завёл невскую маскарадную, как мы и хотели. Зовут Шуша – очень смышлёная и ласковая киска. Любит залезть на приборную доску машины и наблюдать оттуда за происходящим.

Убедить меня можно в чем угодно кроме одного – второй раз так полюбить невозможно. Можно влюбиться, можно встречаться с кем угодно, можно даже втрескаться по уши, можно сходить с ума от страсти, можно завести интрижку, но полюбить второй раз – нет. Я верю, что мы с Кирой любили друг друга так, как это только могло быть доступно двум подросткам и уверен на все двести процентов, что если бы не то самое злополучное утро пятого ноября, то мы бы жили душа в душу до сих пор.

Прошла практически еще одна жизнь с тех пор, как мне было восемнадцать, но я до сих не могу начать жить настоящим. Для счастливой жизни у меня, наверное, есть всё, но я это не воспринимаю никак. Родители, друзья, интересная работа, хороший заработок. Уже несколько лет я даже играю на гитаре в одной маленькой шугейз-группе, о чём и мечтала Кира, на той самой гитаре, которую она мне подарила вместе с отцом. Проблема в том, что нет той, с кем я хотел разделить ту самую счастливую жизнь. Моей чудаковатой, местами немного наивной, но самая искренней на свете Киры с огромным добрым сердцем.

Сразу после её смерти я зарёкся связываться с женщинами в принципе – я просто не полюблю так никого второй раз и не хочу врать об этом даже самой лучшей женщине на свете. В один момент я купил себе золотое кольцо и ношу на безымянном пальце, как оно и полагается порядочному мужу. До сих пор, когда я выпиваю в некоторых барах, ко мне иногда подходят девушки и пытаются познакомиться. Я лишь мило улыбаюсь и показываю им на кольцо:

– Вы очаровательны, но извините – у меня уже есть любовь всей моей жизни.

Они извиняются и уходят. Очень удобно жить там, где тебя никто не знает. Никому ничего не надо доказывать и показывать.

Я нарушил когда-то данное Кире обещание позволить себе влюбиться заново. Наверное, единственное моё обещание, которое я не выполнил, но скорее только потому, что у меня не получалось. Для меня невозможным было понять, как в моей жизни может появиться кто-то помимо Киры, кому я мог бы сказать «я тебя люблю».

После её смерти, конечно, я был разрушен до основания. Назначения всевозможных лекарств давали лишь побочные эффекты, но не облегчение. Как там говорил Сартр? У каждого человека в душе пустота размером с Бога и он пытается её чем-то заполнить. Вот и у меня такая же ситуация – страшную пустоту вселенских масштабов у меня не удавалось не заполнить никоим образом.

Боль действительно утихает со временем, здесь точно не врут. Раны перестают кровоточить, абсцесс не начинается. Так я и прожил несколько лет, постепенно приходя в себя. А в один момент– к слову, совершенно случайно, – я почувствовал, что меня вдруг как будто бы я стал совершенно спокоен, будто бы попустило. Но в действительности это было осознание того, что мне стало совершенно нечего терять.

Со временем вообще всё меняется. К сожалению, не в лучшую сторону – лет пять назад умер Бочонок. Три года назад не стало Михаила Николаевича, которому мы покупали продукты. Те самые деревянные дома на улице Коммуны, которые так любила Кира, снесли ещё раньше. Наши старенькие любимые «Татры» с до черноты заваренными петлями на дверях, дребезжащие при каждом удобном случае с их фирменными сидениями, обитыми синей тканью с забавным рисунком, сменили на новенькие трамваи с плавным ходом, кучей экранов и лампочек. Даже билетики, отпечатанные на чуть пожелтевших типографских рулонах, сменились на автоматические терминалы, из которых вылезали белые клочки термобумаги, лишённые возможности найти свой счастливый билет.

Всё это уже было совершенно не то.

Через несколько лет после смерти Киры у меня произошёл разговор с одним знакомым священником. Естественно, что я не мог не спросить его о самом главном – наша встреча была практически случайной, но вот сам разговор назрел уже давно.

– Как же такое могло произойти, отец Дионисий? – спрашивал его я, – если Бог желает нам добра, если Он есть Любовь, то как Он допустил, чтобы это случилось?

Он не спешил с ответом, внимательно подбирая слова.

– «Мои мысли – не ваши мысли. Мои пути – не ваши пути» – так говорил Господь. Нам не дано понять замысел Бога.

– Даже когда Он позволяет разлучиться двум любящим до одури друг друга людям, которые хотели прожить всю жизнь вместе?

Он задумчиво вздохнул.

– Ты слышал про книгу Иова?

– Только название, наверное. А о чём она – не знаю.

– Иов был настоящим праведником. Сатана, видевший его, сказал Богу, что Иов любит Бога только потому, что у него есть всё. Господь дал сатане отнять у Иова всё, что у него было – семью, имущество, здоровье. Иов же, соскребая с себя струпья от проказы, сказал: «Бог дал – Бог взял. Неужели мы хорошее от Бога принимаем, а злого принимать не будем?»

– Звучит очень жестоко.

– Мы мыслим нашим разумом, а Бог – вечностью. То, что для нас звучит как самый страшный кошмар, для Бога будет являться важным шагом для нашего с Ним воссоединения.

– Звучит впечатляюще, но…это очень сложно понять и тем более принять.

– Это естественно, – спокойно ответил отец Дионисий, – мы же люди, а пытаться понять Бога – это совершенно бессмысленное занятие.

Наша встреча была весной, кажется, в конце апреля. Мы разговаривали с ним на лавочке в парке неподалёку от дома моих родителей. Я взглянул на чистейшее синее небо. До чего ж красиво всё-таки.

– Отче, а чем закончилась книга Иова?

– Иов вызывал Бога на суд, и Господь явился ему, сказав, что ему не понять Его замысла. В конечном счёте Господь вернул ему всё в двухкратном размере, а умер Иов в старости, насыщенный днями.

– Насыщенный днями? Звучит очень красиво.

– Мне тоже в душу запало.

– Но я не Иов, отче. Да и прошло уже достаточно времени и могу точно сказать, что мне никто ничего не вернул, – помотал я головой, – и вряд ли собирается.

– Я об этом и говорю, Дима – замысел Бога понять совершенно невозможно.

– Извините, отче. Я всё равно не могу это принять.

– Это нормально. Такие вопросы всегда самые сложные. А самое неприятное, что готовых ответов на них никогда не было и нет. Знаешь, я вспомнил один случай…

– Какой?

– Есть у меня прихожанин один. У него жена, двое детей. Вышел с сыном в магазин, жена и дочка остались дома. Не помню, что конкретно случилось – то ли газ взорвался, то ли ещё чего – но и дочь, и жена погибли. На отпевании он, конечно, плакал, но позже, когда мы собрались уже на поминках, он сказал так: «Я верю, что Оля и Света были готовы. Я – нет.»

– Готовы к чему?

– К встрече с Творцом. Учитывая, что ты мне рассказывал про Киру, она была очень светлым человеком и, вероятнее всего, она тоже была готова.

– А был ли я к этому готов, отец Дионисий?

– Да, стоит признать, что ты – нет. Именно поэтому тебе было так тяжело и ты до сих пор не можешь до конца принять её смерть.

– И что же мне делать?

– Просто молись о Кире.

– Как?

– Своими словами. Начни с этого. Единственное, что я могу тебе сказать точно – Господь слышит всё, даже если в ответ ты иногда слышишь тишину и даже когда Он делает не так, как нам бы хотелось. Ему всегда виднее.

Верующим с того времени я так и не стал, но, как и посоветовал отец Дионисий, почти ежедневно молился о Кире. О чём я просил? Даже не знаю. Просто просил, чтобы Бог её не забыл. Забавно – ведь я до сих пор не могу сказать, что верю в Него, но до сегодняшнего дня молиться не перестал.

Один раз я задал вопрос – «Господи, как там моя Кира?» и поныне не получил ответа. Очень надеюсь, что дождусь его хотя бы в рамках моей земной жизни.

Недавно в очередной раз увиделся с Ярославом – мы до сих пор общаемся. Он стал большим солидным дядькой с окладистой бородой и своим небольшим, но прибыльным делом. Даже не верится, что когда-то это был щуплый школьный раздолбай, с которым мы дружили с первого класса.

– Прости, – неожиданно произнёс он и очень грустно посмотрел на меня, когда мы сидели в кафе.

– Ярик, ты чего?

– Ты помнишь, как я тебе одолжил денег на кольцо для помолвки Кире?

Я чуть не поперхнулся.

– Я тогда сказал тебе – ты просто влюбленный дурак, что тебя штормило гормонами и тебе надо остыть. Сейчас я смотрю на твоё кольцо на пальце и понимаю, Дима, что клинический идиот – это я. Из нашего класса разводов нет только у меня и Коли Артемьева. А остальные…

– Да ладно тебе. Нашёл из-за чего переживать.

– А если бы я тебя отговорил?

– Ничего бы не поменялось, – грустно улыбнулся я, – я бы сделал предложение позже. Но ведь любить бы её я от этого не перестал.

– И то верно, – вздохнул Ярослав.

– Да ладно, – улыбнулся я уже не так грустно, – зато ты меня остужал, когда надо. Твой здоровый скептицизм всегда меня отрезвлял.

– Правда? – искренне удивился Ярик.

– Ну да. А то грохнул бы, например, я того дурака и сидел бы потом.

– Это ты правильно тогда сделал, – Ярослав отпил чай из кружки, – иногда меня надо слушать. А иногда – нет.

– И как же мне определить, когда ты прав?

– Как видишь, оно как-то само собой получается.

И правда. Тут я с ним не поспорю – жизнь будто бы сама распределяет, когда Ярослав ведёт себя как дурак, а когда оказывается очень мудрым человеком.

***

Я знаю, что нигде не встречу Киру кроме одной скромной могилы на самом крупном кладбище города – её родителям в силу возраста уже тяжеловато там убираться. Это делаю я раз в год, когда в отпуск еду домой. Всегда, когда приезжаю к своим родителям, то навещаю и их. Очень приятно, что они всегда рады меня видеть. Дядя Миша и тётя Ира из-за случившегося, конечно, очень сильно сдали. У него в пятьдесят с небольшим случился инсульт, у неё – инфаркт спустя год. Родители навещают её при любой возможности, но убираюсь в основном именно я.

В очередной раз навестил их. Родители Киры встретили меня на кухне. Удивительно – последние пару лет они перестали быть похожи на убитых горем родителей, будто бы у них получилось принять смерть Киры в отличие от меня. Дядя Миша и тётя Ира накормили меня, расспрашивали, как у меня дела.

– Живой. Правда зачем – сам пока не понимаю.

– Надо начинать жить, Дима, - в голосе дяди Миши слегка чувствовалась слабость, - хотя бы потихоньку.

Я грустно улыбнулся.

– Дядя Миша, вы же сами знаете, что не начну. Я не знаю, что должно произойти, чтобы я передумал.

– Даже мы начали, Димочка, - тётя Ира положила ладонь на мою руку, - замыкаться в себе это не выход, это путь в никуда.

– Мне очень сложно найти путь, - ответил я ей, - даже не смотря на моё внешнее благополучие.

– Знаешь, Дим. Я помолюсь о том, чтобы ты его нашел, - сказал дядя Миша.

– Спасибо, дядя Миша. Я зайду к Кире? – спросил я, будто прося разрешения прервать беседу и навестить их дочку.

– Конечно, - ответил он.

Я зашёл в комнату Киры. С момента её смерти она совершенно не изменилась – стопки блокнотов на столе, недописанная картина на мольберте, который я ей подарил – она начала писать звёздное небо. Можно гордиться тем, что я успел помочь полюбить ей космос. Вещи лежали там же, где и были двенадцать лет назад. Уселся на её кровать. Всё-таки очень уютная комната – не хватает только самой родной девочки на свете.

Попрощался с родителями и поехал на кладбище навестить возлюбленную. Всегда, когда приезжаю, покупаю на могилу ей маленькую мягкую игрушку. В этот раз купил маленького смешного слонёнка – посадил его рядом с остальными, которые уже лежат там. Самые старые за десяток с лишним лет сильно испачкались, поэтому каждый раз я их слегка отряхиваю и даже поставил для них свой старый зонтик, под которым мы нередко гуляли вместе. Сажусь на маленькую лавочку за оградой и просто смотрю на памятник, пока включаю наши любимые песни на плеере и слушаю их. Сижу всегда молча – очень сложно говорить с гранитом, когда ты ощущал тепло рук человека, который под ним лежит. Только слёзы идут не переставая в полной тишине – полноценно плакать уже давно не получается.

Теперь Кира всегда смотрит на меня оттуда, где ей вечно семнадцать. Оттуда, где нам обоим даже не стукнуло двадцать лет и вся жизнь была впереди. Оттуда, где мы строили планы на будущее и думали, что уже точно нам ничего не помешает и мы никогда не расстанемся. Оттуда, где жизнь неспешно ехала со словно наш любимый трамвай, а не мчалась в неизвестность как истребитель, выходящий на сверхзвуковую скорость.

Трамвайный рельс – вещь очень тяжёлая. Но в моём случае – это очень тонкая ниточка, которая удерживает между собой настоящее и прошлое, чтобы я не сошёл с ума. Тем не менее, всегда, когда я проезжаю по седьмому маршруту, мне становится невообразимо больно, ведь каждый раз я вспоминаю наши прогулки. Но я не могу заставить себя окончательно отказаться от поездок. Если не еду, то просто хожу по рельсам и слушаю ту самую шумную и грустную музыку, которую мы слушали вместе. Лучше, естественно, не становится.

Мне не с кем собрать первые жёлтые опавшие листья. Некого держать за руку, пока она идёт по рельсам. Некому купить пломбир в ларьке, стоявшему около большой ёлки в парке. Именно поэтому я и уехал – жить в тех краях мне тошно. Слишком уж всё напоминает мне о Кире. Тем не менее, хотя бы раз в год я приезжаю и обязательно проезжаю наш кружок просто потому, что не могу без этого жить.

Оказывается, что одна из самых страшных вещей – это когда не с кем разделить горе. Страшнее только когда не с кем разделить радость.

На уже давно закрытом ларьке около моего дома я увидел распечатанный рисунок девушки карандашом. Внизу него была подпись «Мы виделись лишь раз и это заставляет меня искать тебя много лет» и номер его телефона. Я подумал – друг, а ты пробовал не жить прошлым? Ирония моих же слов дошла до меня самого только через минуту.

Чего там скрывать – на сердце за годы образовалась накипь. С этим, наверное, уже ничего не поделать, но в целом я не унываю и стараюсь не ожесточиться. Конкретные религиозные предпочтения у меня за это время не появились, но моя чуйка мне подсказывает, что не становиться скотом, что бы ни происходило снаружи – базовое положение для человека любой конфессии. На данный момент единственное, на что я надеюсь, так это в то, что после собственной смерти я очнусь семнадцатилетним на той самой лавочке и Кира скажет мне:

– Дима, делай с этим что хочешь. Я тебя люблю.

И дальше будет так, как мы и хотели прожить вместе до самой старости. Поэтому я продолжаю вспоминать нас и часто от этого же мне очень больно. Но пока не получается иначе.

Даже сейчас я смотрю на нашу развилку, по которой туда-сюда проезжают трамваи. Жду, что сейчас из подъезда выйдет Кира, помашет мне рукой, подойдёт, поцелует меня в щёку, и мы пойдём гулять по путям. Мы купим семечек, чтобы покормить птиц в парке, будем болтать обо всём подряд часы напролёт. Жду, когда мне снова будет семнадцать, и даже на секунду поверил, что такое возможно. Но реальность такова, что на дребезжащие «Татры» сейчас смотрит потерянный тридцатилетний мужик, которому до сих пор никто не объяснил, как и зачем ему жить.

Блаженный Августин как-то писал – «Господи, дай мне мудрость и воздержание от моих грехов, но только не сейчас». Последние двенадцать лет я испытываю что-то похожее – дай мне, Господи, оставить прошлое там, где ему суждено оставаться. Я знаю, что наша встреча с Кирой невозможна, и позволь мне, Господи, начать жить, перестав самому цепляться за то, что уже не вернуть. Заставь меня забыть этот проклятый седьмой маршрут, чтобы я по–настоящему почувствовал вкус жизни.

Но только не сейчас, Господи.

Только не сейчас.

Глава VI. В огромных палатах моей памяти

Дмитрий стоял на трамвайной остановке, чтобы доехать до вокзала и вернуться в Москву – обратные билеты он не брал. Сначала Дима хотел было доехать на такси, но позже передумал и решил в очередной раз проехаться на трамвае – времени было более чем достаточно.

Вновь посетил отчий дом, родителей Киры. Навестил и саму Киру – теперь под зонтиком вместе с остальными зверятами сидит маленький беленький медвежонок.

– Да где он там? – Дима никуда не спешил, но всё же трамвая уже не было по ощущениям минут пятнадцать, – а чёрт с ним, проеду кружочек на «семёрке».

Он перешёл на остановку напротив, куда уже подъезжал трамвай, собирающийся повернуть на седьмой маршрут. В полупустом вагоне новёхонького трамвая оказалось свободным самое любимое Димино место – три кресла в самом конце вагона.

Дмитрий разместился поудобнее и включил музыку – ту самую, которую он слушал когда-то вместе с Кирой. Прислонился головой к стеклу, с лёгкой грустью смотрел на мелькающий пейзаж за окном и даже сам не заметил, как задремал под равномерный стук колёс.

Удивительно – он ни разу за всё время не засыпал в трамвае, только в поезде или машине.

Дима проснулся от того, что трамвай немного тряхнуло и он тут же, размяв лицо всмотрелся в окно, чтобы понять, где именно едет трамвай, но всё окружающее пространство окутал густой туман, который не позволял разглядеть окрестности.

– Чёрт! – тихо ругнулся он, – уже всё три раза пропустил!

Дима ещё раз посмотрел в окно.

«Сегодня же туман не обещали. Когда он успел образоваться?» – подумал он.

Дмитрий встал с места и решил выйти на ближайшей остановке, но тут же остановился – вместо новенького трамвая, в который он сел, он оказался в старой и довольно разбитой «Татре». В кресле с надписью «МЕСТО КОНДУКТОРА НЕ ЗАНИМАТЬ», стоявшим поперёк салона, сидел скромно одетый дядька с добродушным лицом, седыми волосами и небольшой бородой в замшевом тёмном пальто, потрёпанных джинсах и чуть запачканных ботинках. В салоне никого не было кроме кондуктора, который смотрел куда-то вперёд и не обращал на Диму никакого внимания.

– Мужчина! – обратился Дмитрий к нему, – где мы едем?

– О, новый пассажир, – обернулся кондуктор и улыбнулся, – ну здравствуй…

– Какой ещё новый пассажир? – удивился Дмитрий.

– А, ты же не в курсе, – кондуктор почесал голову, – ну…

– Что «ну»?

– Если совсем коротко, то ты…скажем так, немного вывалился из своего привычного пространства.

Дима с силой сомкнул глаза и размял лицо, чтобы взбодриться. Что происходит?

– Что значит «вывалился»? – недовольно спросил Дима, – мужчина, извините, конечно, но вы хоть сами понимаете, о чём говорите?

– Конечно, – по-доброму улыбнулся мужчина, – я бы разве тогда тут так сидел спокойно?

– А я вот не понимаю. Чего случилось-то? Где я?

– Ты оказался в одном из параллельных миров.

Дмитрий посмотрел на нового знакомого одновременно с недоумением и снисхождением – мало ли, люди иногда бредят.

– В каком ещё…стоп! Где?

– Я же говорю – в одном из параллельных миров, – кондуктор улыбнулся по-доброму.

– Простите, но…вам не кажется, что это какой-то розыгрыш? В смысле, да, сейчас за окном ничего не видно, но…

Дима вновь посмотрел в окно. Туман в один момент полностью рассеялся и его сменяла непроглядная тьма.

– Это ещё что за… – опешил Дима.

– Я же говорю – параллельный мир, – кондуктор уселся рядом и протянул ладонь, – Валерий.

Дмитрий недоуменно смотрел то на кондуктора, то в окно. Только секунд через десять он протянул руку в ответ.

– Дима.

– Приятно познакомиться, Дима.

– И всё же…где мы?

– Я же тебе говорил – в параллельном мире.

– И в каком?

– Номер и название не знаю. Но в одном из бесчисленных, – кондуктор погладил небольшую окладистую бороду, – тебе, кстати говоря, сильно повезло. Это ведь очень хороший параллельный мир.

– И как мне тебе поверить, что это не розыгрыш?

– А ты за окно посмотри.

– Я уже видел. Там туман. Наверняка просто погода испортилась.

– А теперь посмотри в окно внимательнее.

– Да там же…

Дмитрий увидел, что и чернота стала не такой уж непроницаемой. Где-то вдалеке он разглядел сгустки света и отдельные яркие вспышки.

– Здесь вся твоя жизнь, Дима, – кондуктор вгляделся в окно, – хочешь пробежаться по прошлому?

– В каком смысле? Валерий, я вообще вас не понимаю…

– Можно просто – дядя Валера. Обойдёмся без формальностей, – улыбнулся кондуктор.

– Хорошо, хорошо. Дядя Валера, я ни черта не понимаю, о чём ты говоришь.

Кондуктор уселся поудобнее будто бы готовясь прочитать продолжительную лекцию.

– Ты попал на особый трамвай, который может возить людей по их воспоминаниям.

«Особый трамвай! Прямо как тогда – когда мы придумали его вместе с Кирой…»

– И как это возможно?

Дядя Валера показал пальцем в сторону большой сумки, стоявшей около места кондуктора.

– В этом бурдюке – мои размышления о том, как это возможно с точки зрения квантовой физики. Хочешь почитать? – усмехнулся кондуктор.

– Дядя Валера, я – гуманитарий до мозга костей. Можно коротко?

– Хорошо, конечно. Если коротко – можно.

– Что «можно?»

– Можно! По воспоминаниям можно ездить. Ты же сам попросил покороче.

– Подкол засчитан, – усмехнулся Дима, – ладно, допустим, так оно и есть. Как я сюда попал? И как мне поверить, что ты меня не разыгрываешь?

– А вот на это у меня ответа нет, – пожал плечами дядя Валера, – все те, кто сюда попадают, появляются здесь непонятным для меня образом. Что касается розыгрыша…скоро ты сам убедишься.

– Занятно. И долго нам ещё ехать до моих воспоминаний? – спросил Дима.

– Сам посмотри, – улыбнулся дядя Валера.

Дима обомлел – всего несколько секунд назад за окном не было ничего как вдруг он оказался в родном дворе. Двор превратился в тот самый, что был в его в детстве. За домом стояли давно снесённые гаражи, росли ещё не вырубленные вишня и яблоня, а во дворе покачивались старые, слегка проржавевшие качели. Их давно уже заменили целым небольшим городком с развлечениями, но Дима всегда любил именно те самые качели, с которых всегда было удобно прыгать в песочницу, если достаточно сильно раскачаться.

В один момент Дима почувствовал, что перестал чувствовать ногами пол трамвая.

– Что происходит?! – воскликнул Дима изменяющимся голосом.

– Не переживай, – ответил дядя Валера, – ты изменяешься в соответствии со своими воспоминаниями. Не будешь же ты тридцатилетний играть в догонялки?

– Ну и порядки у вас...ой, вот это да! – ответил Дима совсем по-детски, – стоп! А как же одежда?

– Будет меняться вместе с тобой. В одних трусах возвращаться не придётся, – засмеялся кондуктор.

Во дворе на лавочке уже сидела вся его дворовая компания – Макс, Лёха, Санёк Дмитриев, Серёга, Тёма Карасёв.

– Обалдеть! – Дима до сих пор не мог привыкнуть к своему голосу, – это что, так со всей жизнью будет?

– Так будет с тем, что тебе особенно запомнилось. Ты думал, что вроде бы ничего особенного, но память сохраняет эти моменты иногда даже втайне от тебя. Не постесняюсь своего собственного термина – «подсознательная фиксация памяти».

– А я не могу сам выбрать то, что мне хотелось бы вспомнить?

– Как конкретно работают воспоминания я ещё пока что не вычислил, но пока что есть – то есть. Материализуются самые яркие отрезки памяти.

– А плохие воспоминания тоже?

– Возможно. Но таких пока не встречал.

Трамвай остановился окончательно.

– А другие трамвай видят? – спросил Дима кондуктора.

– Только тогда, когда ты скажешь, что он существует. До сих пор не знаю, как так работает.

– Занятно. Ну да ладно.

Диме не терпелось вдохнуть воздух детства.

– Пацаны! – радостно крикнул Дима, как только вылез из трамвая.

– Ты чё как долго-то? – ответил Макс.

– Да... неважно.

– Да и ладно. Пойдем! – сказал Серёга.

– Куда? – спросил Дима.

– Диман, ты чё тупишь сегодня? По гаражам прыгать, конечно!

– Побежали! – как ни в чём не бывало ответил Дима.

Гаражный массив. Двухметровая кирпичная стена. Он помнил – за кирпичной стеной на противоположной стороне от главного входа есть небольшой лаз, где можно было перелезть сверху через забор. Достаточно было зайти за кусты, потом на небольшой ящик, с него зацепиться на торчащие из стены кирпичи, подтянуться и перелезть стену.

Так он и сделал вместе с остальными. Залезли моментально.

– Давай, Диман, прыгай первым, – Тёма показал пальцем на соседний гараж.

Дима уж и забыл, как это делается, но на интуитивном уровне перед прыжком немного разогнался и в итоге перелетел метровый проём между двумя гаражами. Короткий полёт, мягкие кроссовки с прочной подошвой, глушившие удар, ставший родным металлический звук после приземления на ноги – даже мурашки пробрали. Невероятные ощущения.

– Леха, прыгай! – скомандовал Макс.

Так, один за другим они все перепрыгнули на гараж, грубо окрашенный в серый цвет толстым слоем краски. Кажется, это гараж дяди Коли, но Дима не уверен.

– В футбол пойдём играть? – спросил остальных Лёха.

– Не, неохота. Мультики скоро, - ответил Тёма.

– Разве? – Серёга разминался после прыжка, - время-то всего четыре часа.

– Скоро будут! – уверенно ответил Тёма, - надо идти.

– Сколько ещё времени осталось? – спросил Саня.

– Полчаса, наверное.

– Может, прятки? – предложил Дима.

– Точно! Как раз разок успеем, - подхватили пацаны.

Дима не мог поверить, что всё стало как тогда.

Макс был ведущим. Он прислонился к качелям, закрыв глаза предплечьем, и считал до пятидесяти. Все разбежались в разные стороны – вместе с Саней Дима спрятался за стеной открытого пожарного балкона. Макс внимательно заглядывал за каждую машину, за кусты и даже за столбы.

– Он до качель не успеет добежать. Погнали! – скомандовал Саня.

Быстро, но тихо Дима и Саша побежали к качелям и постучали по ним в знак своей победы. Когда Макс всё-таки нашёл Лёху, они собрались на площадке, и Артём сказал:

– Пацаны – мультики!

И все ребята разбежались по домам. Вдоволь напрыгавшись и натолкавшись со своими друзьями, Дима вернулся в трамвай.

– Ну что, как ощущения? – спросил дядя Валера.

– Это что-то фантастическое! – ответил Дима детским голосом.

– Так это и есть фантастика, Дима! Поедем дальше?

– Конечно!

Дима залез в трамвай, и он аккуратно объехал дом. Трамвай вновь вернулся во тьму.

– Далеко вообще ехать, дядя Валера?

– Не могу точно сказать, - ответил кондуктор, - здесь обычно не угадаешь. Иногда буквально несколько минут, к некоторым воспоминаниям и по часу приходится добираться.

– А ты по своим не ездил?

– Проехался разок, - скромно улыбнулся дядя Валера, - и решил, что лучшим решением будет кататься всем остальным.

– Как ты вообще попал на этот трамвай?

– Это всё водитель.

– Подожди, тут и водитель есть?

– А где ж это видано – трамвай без водителя? – усмехнулся дядя Валера, - конечно! Михалыч! Поздоровайся с пассажиром.

Из кабины вышел молодой высокий мужчина довольно крепкого телосложения с пышными залихватски закрученными усами. Он вгляделся в Диму.

– Какой-то пассажир у нас, ваше бродие…мелковатый.

Они оба засмеялись в голос.

– А что ж ты хотел, Михалыч? Через всё детство проезжаем, - сказал дядя Валера.

– Вон чего! То-то думаю, куда мы едем? Ну, приятно познакомиться. Михалыч.

– Дима.

Они пожали друг другу руки. Дима хотел было ответить ему крепким рукопожатием, но ещё раз увидел размеры своей ладони и вздохнул.

– Мне, если что, тридцать.

– Ну…похож, да, - вновь засмеялся Михалыч, - пойду обратно, а то трамвай ещё с рельс сойдёт.

Водитель ушёл обратно на своё место. «Татра» выехала в темноту и вскоре вернулась в тот же двор. Шёл сильный дождь.

– Так, а тут у нас что?

– Кажется, я начинаю догадываться, куда мы приехали, - довольно уверенно ответил Дима.

Он почувствовал, что опять изменился в размерах. Теперь ему, судя по всему, было лет десять.

– Такое ощущение, что здесь будто бы что-то мрачное.

– Это только из-за погоды, дядя Валера. На самом деле, это было очень здорово.

Дима выбежал на небольшое поле, где пацаны уже гоняли мяч. Леха, Тёма и Серёга в одной команде, Макс и Саня – в другой.

– Диман, ну ты где шастаешь? – крикнул Максим, – давай на ворота вставай!

– На воротах только толстяки стоят! – засмеялся Дима и побежал в сторону ворот.

– Ты как нападающий вообще по нулям! Иди на ворота!

Дима тут же встал на позицию вратаря под створ стареньких ворот белого цвета без сетки. По тем временам сетка была страшной роскошью, поэтому улетевшие через ворота мячи частенько не просто вылетали за пределы их поля, а попадали в прохожих и стоявшие поблизости машины. Местами ворота проржавели, почти по всей длине облупилась краска – но сколько же с ними связано приятных воспоминаний.

Саня выхватывает мяч у Тёмы и бежит к воротам соперников. В него тут же влетает Серёга и возвращает мяч и уже бежит к воротам, где стоит Дима. Максим пытается отобрать у него мяч, но безуспешно – мяч летит аккурат в Диму и он с лёгкостью отбивает удар.

– Отлично! – сказал он сам себе.

От образовавшихся луж на поле скопилась грязь, которая разлеталась в разные стороны от мяча, подкатов и падений. Дождь не собирался заканчиваться – он лишь усилился.

В очередной раз стерев с лица воду, Дима чудом не пропустил мяч и вовремя его отбил. Сразу после этого Максим пошёл в контратаку и наконец-то забил долгожданный гол. Дима был в восторге, когда Максим и Саня подбежали к нему и дали друг другу «пять».

Только сейчас Дима подумал – а ведь родители после этого матча были не в восторге. Не пацанам же одежду стирать после всего этого, правильно?

После очередного отбитого мяча Дима вернулся в трамвай, и одежда тут же высохла и стала чистой.

– В жизни бы так, - сказал он и уселся в кресло.

– Ну, хоть где-то есть волшебство, - хихикнул дядя Валера.

– Я так понимаю, воспоминания будут идти по нарастающей?

– Обычно так и происходит, – ответил кондуктор, – от более старых к более новым.

– Интересно, что же будет дальше.

– У тебя есть идеи?

– Не, никаких. Точнее, есть, наверное, но не знаю, оно ли это будет или какое-то ещё.

Дима на секунду замолчал и стал будто вслушиваться в пространство.

– Знаешь, все равно непривычно, что мне снова десять лет. Ещё голос такой смешной и писклявый.

– Дай угадаю – теперь ты хочешь переместиться в своё детство со своими мозгами и знанием будущего.

– Конечно! Не представляю ни одного человека, который бы этого не хотел. Но я уже давно понял, что у этого есть самый большой минус, который перекрывает все плюсы.

– Какой?

– Представь, что я переместился в шесть лет из тридцати. У меня ведь и взгляды, хобби и мышление будет как у тридцатилетнего.

– Это вполне логично.

– И как тогда радоваться жизни в этом возрасте? Представь себе мальчика в десять лет с вечно печальным взглядом, который смотрит на играющих в войнушку сверху вниз. Автоматы стреляют не по–настоящему, а вот это «ту-ту-ту», «тра-та-та» и «бдыщ» – вообще детский сад.

– До чего же у меня хороший собеседник сегодня попался, – ответил дядя Валера, – вот это ты совершенно правильно сказал – хорошо, когда всему своё время.

– Непривычно такое слышать от десятилетнего пацана, да? – усмехнулся Дима.

– Если ты ещё каких-нибудь академиков начнёшь цитировать, то я вообще с ума сойду, – засмеялся дядя Валера, – о, вот новое воспоминание.

Издалека Дима заприметил, что дома на этот раз были деревянные. Явно не его родной двор.

– О, теперь понятно.

– Родная деревня?

– Ага. Сейчас тебе бабушку с дедушкой покажу. Это со стороны папы.

– Вот как. А в настоящем мире они ещё живы?

– Живы, даже со здоровьем не так уж и плохо. Но обоим уже под девяносто и хозяйство вести стало тяжело – их давно из дома в квартиру переселили.

– А дом?

– Продали, – грустно ответил Дима, – далековато всё-таки от города и ездить после переезда бабушки с дедушкой в город стало некому. Родители потом даже купили дачу недалеко от города и сами туда ездят, но по этому дому, мне кажется, до сих пор скучают.

Трамвай заехал на дорогу, располагающуюся между деревенскими домами. Все эти дома Дима помнил и знал наизусть, кто в них живёт – в добротном белом кирпичном с голубыми окнами дядя Женя с бабой Соней. Вон в том красном поодаль – дядя Максим, в зелёном – дядя Серёжа. В том небольшом домике напротив их дома – дядя Толя с бабой Женей. Никого из них он никогда не звал по имени-отчеству – только добавлял к их имени «дядя» или «тётя». Более того, соседи были совершенно не против того, чтобы он к ним так обращался. Детей тут особо и не было – была, конечно, пара приятелей в совсем далёком детстве, но они уже давно здесь не появлялись.

Трамвай остановился прямо напротив их дома – старый, но очень крепкий дом, сложенный из красного кирпича. Слева – гараж, где неизменно стояла дедушкина темно-синяя «шестёрка».

– Дядя Валера, тебе не кажется, что трамвай посередине деревни выглядит как-то совсем странно?

– Тебя остальное вообще не смущает?

Дима вышел из вагона и огляделся. Солнечно, ясно, на небе нет даже маленькой тучки. Судя по Солнцу – ранее утро. Наверное, часов восемь утра, не больше. Дима сделал глубокий вдох – он очень скучал по этому воздуху. Лёгкий, всегда свежий, наполненный невероятным количеством луговых цветов с ближайших полей.

– Вот это да, – дядя Валера встал рядом, – давненько я в таких местах не был.

– В деревне?

– Да не. Деревни, кстати, вспоминают довольно часто. Но у вас тут какая-то феерия ароматов.

– Ничего не говори. Не был тут...даже не помню сколько. Может, лет с восемнадцати как раз, когда дом и продали.

– Сказал десятилетний пацан.

– Один-ноль, дядя Валера. Один-ноль.

– Ну, давай. Сходи к бабушке-то.

Дима подошёл к крепкой дубовой входной двери и дёрнул за ручку. Закрыто. Он постучался. Почему-то никто не отвечал.

– Дядь Валер, а они точно тут?

Валерий почесал голову.

– Ну...должны быть.

В этот момент в доме послышался какой-то шум. Дверь открылась и на пороге стояла бабушка. Диме очень непривычно было видеть её в том возрасте, который уже достигли её родители.

– Димка! Ты ж в огород шёл! Как ты здесь оказался? – удивлённо спросила бабушка.

– Привет, бабуль! – он действительно скучал по тем временам и тогда, когда бабушка была помоложе, поэтому крепко обнял её, – сам не знаю...

– Давай, иди в дом, я уже блинов напекла, – она погладила его по голове.

Бабушкины блины – это всегда запрещённый прием, это удар ниже пояса. Они неизменно были преступно вкусными и их никто и никогда не мог повторить даже близко. Готовятся в печке чуть толще обычных, воздушные, тщательно смазанные сливочным маслом и с плошкой сметаны из местного коровьего молока, они уже стояли на столе и дымились как сигнальный костёр, который горит на острове и зазывает путников.

Стопка была сантиметров десять в высоту – их придётся есть даже после того, как Дима от них треснет. Дима сел за стол и принялся уплетать один блин за другим. Бабушка немного походила по дому, делая какие-то дела по хозяйству и вернулась на кухню, усевшись напротив Димы за столом.

– Вкусно тебе, внучек? – бабушка смотрела на него и улыбалась.

– А как же, бабуль, – Дима накинул ложку сметаны на блин и свернул его.

– Хорошо, что тебя родители к нам хотя бы на месяц отправляют. Нравится ведь тебе в деревне, Димочка?

– Конечно, бабуль. Спасибо за блинчики. Сто лет не ел.

«Ну да, сто лет. В одиннадцать годов-то».

– Как же? Я же тебе позавчера пекла.

– А, точно, – Дима сделал вид, что забыл про это.

«Совсем уже запутался во всех этих временных перипетиях».

– Тебе ещё добавки положить?

– Ой не, бабуль, спасибо. И так хватит, честно.

– Ты только эти полностью доешь. А то голодный будешь ходить...

Бабушка кормила его так, как не кормят даже роту солдат. Удивительно, что всю жизнь он оставался подтянутым с такой диетой.

– Кстати, бабуль, – Дима накидывал сметану на очередной блин, – а где дедушка?

– Во дворе чего-то делает. Хочешь ему помочь?

– Не отказался бы.

– Тогда доешь и иди, мой хороший.

Дима закинул в себя последний блин, вытер руки и пошёл во двор. Всё как раньше – небольшая, но красивая банька, сарайчик, дровник. Дедушка сидел на лавочке около бани и точил косу – по просьбе их соседки бабы Шуры, тот за небольшую плату косил для её кроликов траву и заготавливал из них сено на зиму.

Дедушка всегда был высокий, крепкий, широкоплечий, даже когда ему было уже за восемьдесят. Сейчас же в свои шестьдесят с небольшим его даже и старичком было бы стыдно назвать.

– Дедушка! – крикнул Дима и пошёл в его сторону.

Тот помахал ему в ответ и продолжил точить косу.

– Привет, дедуля! – Дима крепко обнял дедушку.

– Доброе утро, Димка. Ну, позавтракал?

– Ага.

– А сегодня знаешь, куда пойдём?

– Косить?

– Правильно! – он разгладил свои усы, – будешь пробовать?

– Конечно!

Дима и дедушка, который катил за собой небольшую тележку, вышли в поле неподалёку от дома. Если в деревне весь этот запах цветов сводил с ума уже там, то здесь было абсолютное безумие ароматов. Диме даже показалось на секунду, что у него закружилась голова.

– Вот, смотри, – дедушка взялся за косу и приставил её к земле, – пяточкой прижимаешь и р-р-аз!

Дедушкина коса тихо свистнула и на земле расстелился целый пучок травы.

– Попробуй сам теперь, – дедушка отдал косу Диме.

Когда тебе одиннадцать, то коса кажется большой, тяжёлой и неудобной. Но Дима всё вспомнил, как дедушка учил его в настоящей жизни – с первого раза правильно прижал косу к земле и резко махнул в сторону. Пучок, конечно, получился поменьше, чем у дедушки, но всё равно неплохо.

– Вот, Димка. Молодец. Сенокосом на деревне у нас будешь. Давай ещё попробуй.

Дима даже в таком теле очень быстро приноровился к косе – она только и успевала шоркать по траве.

– Ты когда так научился-то? – радостно спросил дедушка.

– Просто ты, дедуль, хороший педагог, – ответил Дима не отрываясь от своего занятия.

Но всё же организм дал о себе знать – пока для такого ещё слишком молодой, поэтому через двадцать минут Дима уже устал.

– Всё, дедуль. Не могу.

– А нам пока больше не надо, – дедушка загрузил на тележку очередной пучок, – тут на всю деревню хватит.

Они пришли обратно на участок. Дедушка прошёл через гараж, чтобы отвезти сено бабе Шуре, а Дима вернулся домой и зашёл в свою комнату.

Всё как и раньше – совсем маленькая, но очень уютная. Здесь у него были свои игрушки и даже своя небольшая библиотека – «Хроники Нарнии», «Урфин Джюс», «Остров сокровищ», весь «Властелин колец», «Одиссея капитана Блада», которые он регулярно перечитывал, когда приезжал сюда. Особое место занимало чтение этих книг в дождь – капли успокаивающе барабанили по стеклу и карнизу, а ты погружался в одну из них с головой.

Он улёгся на кровать и просто смотрел в потолок – после тяжёлой работы это уже было несказанное удовольствие.

– Димочка! – крикнула ему бабушка с кухни.

– Да, бабуль?

– Ты дедушке помог? – она вошла к нему в комнату.

Дима присел на кровать.

– Конечно. Мы траву косили.

– Вот ведь молодец, а! Помощник растёт, – бабушка зашла в Димину комнату, – сейчас будешь отдыхать?

– Думаю, да, – ответил Дима.

– Отдыхай, внучек. Скоро всё равно жара будет и мы тоже из дома не выйдем. Кстати, я ещё блинов напекла.

– Хорошо, бабуль. Спасибо.

Он улёгся обратно.

– Лежал бы так всю оставшуюся жизнь, – сам себе вслух сказал Дима.

Он только было собирался уснуть от плотного завтрака и сенокоса, как вдруг понял – а ведь Михалыч и дядя Валера всё ещё тут! Но где же они? Дима встал с кровати и посмотрел в окно – «Татра» стояла прямо напротив дома, но Валерия и Михалыча поблизости не было.

Дима тихонько вышел в коридор, надел калоши и вышел из дома. Оказалось, что Михалыч и дядя Валера отошли совсем недалеко – буквально метров на пятьдесят.

Он быстро догнал их и они, заслышав шаги, вместе обернулись.

– О, сэр Дмитрий пожаловал. Как дела, деревенский мальчуган?

– Я напоминаю, что мне тридцать лет! – Дима подыграл Валерию, – а вообще отменное. Блины будете бабушкины?

– А чего бы и нет? – ответил дядя Валера, – нам в дом можно зайти или ты принесёшь?

– Мы, конечно, в моих воспоминаниях, но как здесь отреагируют на вас я не представляю. Идите в трамвай, я вам сейчас всё принесу. Кстати, дядя Валера, а мы тут вообще надолго можем остаться?

– Ну, как хочешь, – ответил дядя Валера, – время здесь как таковое не идёт. День, конечно, зацикленный, но он никогда не заканчивается.

Дима посмотрел на родной дом.

– Ну, конечно, тут обалденно. Но мне кажется, что надо будет ехать дальше.

– Смотри сам. А мы пока блины подождём.

– Вы как раз поедите, а я с бабушкой и дедушкой ещё поболтаю.

Дима забежал обратно в дом и взял со стола стоящую тарелку с блинами и плошку сметаны из холодильника.

– Димуль, ты куда? Ещё и с блинами.

– Я потом объясню, бабуль. Сейчас вернусь.

Двери «Татры» уже были распахнуты и дядя Валера вместе с Михалычем сидели в салоне.

– Во, держите, – Дима протянул им тарелку.

– Спасибо, что потчуете нас, Дмитрий Сергеевич, – ответил Михалыч.

– Да не за что. В общем, угощайтесь. Я скоро.

Когда Дима вышел из вагона, он увидел, что всё это время дедушка стоял напротив трамвая с другой стороны и внимательно его рассматривал.

– Димка! А как к нам трамвай-то приехал?

– Долгая история, дедуль. Очень долгая. А так...приехал и приехал.

– Дела, – дедушка задумчиво почесал голову.

В этот момент открылась. входная дверь дома.

– Батюшки! – бабушка перекрестилась, – а это что за чудище?

– Трамвай, бабуль. Ни разу что ли не видела?

– Да как это. Видала, конечно.

– Ну, вот.

– А тут-то он как оказался? Он же без рельсы–то не доедет…

– И тебе скажу, бабуль – долгая история. Расскажу позже.

Дедушка подошёл поближе ко входу. Валерий вместе с Михалычем вышли из трамвая.

– Здравствуйте! – поприветствовали они бабушку и дедушку.

– Ну, здрасьте, здрасьте, – растерянно ответили бабушка и дедушка.

– Дим, как у тебя родственников-то зовут? – тихо спросил Валерий, – а то неприлично как-то.

– Бабушку Клавдия Сергеевна, дедушку – Валентин Иванович.

Дядя Валера слегка поклонился.

– Клавдия Сергеевна, блины – отменные! Вкуснее и не ел!

– Ой, ну что вы, обычные блины... – бабушка явно засмущалась.

– А, точно. Меня Валерий зовут, – он слегка поклонился, – а это Михалыч.

Водитель кивнул головой.

– Ну что, Дим, останешься ещё или поедем?

– Давай дальше. Всё, что я хотел здесь увидеть, я уже посмотрел.

– Клавдия Сергеевна, Валентин Иванович – нам пора.

– Как это? Мы ж вас не знаем…

– Не бойся, бабуль. С Валерием мы давно знакомы.

– Как с ними приехал? Тебя ж родители привезли...

Дима повернулся к Валерию.

– Придётся им объяснять…

– Ну, формально они твои воспоминания…

– Я понимаю. Но тем не менее.

Дима позвал бабушку и дедушку домой и пересказал им подробно всю историю о том, как он оказался в этом трамвае.

– Ладно, Дима. Убедил. Поедешь дальше? – спросил дедушка.

– Надо бы. Хотел вас навестить, пока вы молодые.

– Да это ж разве молодые...

– Не забывай – мне в реальности уже тридцатник. Мама с папой сейчас ваши ровесники. А вам вообще уже за восемьдесят лет.

– Как звучит-то, да, Клав? Пойдем внука проводим.

– Давай, пойдём.

Они втроём вышли из дома. Михалыч и Валерий уже откровенно заскучали – рассказ затянулся как минимум на час.

– Всё-таки отпускаете внука? – Валерий улыбнулся

– Теперь отпустим, – махнула рукой бабушка, – лучше бы, конечно, остался, но раз надо ехать – значит, надо.

Дима крепко обнял и бабушку, и дедушку.

– Заезжай к нам ещё, Димка, – дедушка похлопал его по спине.

– Постараюсь, дедуль. Не скучайте тут без меня!

Надев свои любимые в детстве кроссовки, Дима запрыгнул на ступеньку трамвая и зашёл внутрь. Он уселся у окошка и стал махать бабушкам с дедушкой рукой, а они стали махать ладонями ему в ответ.

– Набираем скорость! – Михалыч нажимал какие-то кнопки на панели управления и трамвай тут двинулся вперёд.

Улица впереди была прямая, поэтому трамвай стал разгоняться довольно шустро. Пока он набирал скорость, Дима подбежал к заднему ряду сидений, встал на него на коленки и продолжил махать рукой.

Трамвай быстро разогнался и уже достиг края воспоминаний. Только сейчас Дима заметил – этот край почти никогда не видно и появлялся он только в тот момент, когда трамвай уезжал из воспоминаний.

– Ты довольно спокойно отреагировал на это воспоминание и на то, что мы отсюда уехали, – заметил Валерий.

– Оно очень приятное, – ответил Дима, – и мне многого из этого не хватает. Но есть воспоминания, которые мне хотелось бы увидеть больше всего. Надеюсь, они здесь будут.

– Например?

– Я тебе ещё не рассказывал. Двенадцать лет назад погибла моя невеста. Вот её бы я очень хотел увидеть.

– Невеста? – Валерий уселся рядом с Димой, – что с ней случилось?

– Стояла на остановке и в остановку въехал пьяный водитель. Вот, собственно, и вся история.

– Сколько вы были вместе?

– Два с половиной года. До этого ещё дружили. Я даже сделал ей предложение на нашу вторую годовщину.

– Беда, – цокнул языком дядя Валера.

– И не говори, – Дима уставился в окно.

– А сколько ей было?

– Семнадцать.

– Совсем ведь молоденькая. И ты так и не женился?

– Нет, дядя Валера.

– Почему, если не секрет? Боишься, что такое произойдёт второй раз?

– Нет, – улыбнулся Дима, – я уже вообще ничего не боюсь. Просто…я отгоревал своё, это правда. Я уже давно не скорблю, но никак не могу позволить себе влюбиться. Мне до сих пор кажется, что я таким образом предам Киру.

– А вы с ней говорили об этом?

– Да, несколько раз…и она говорила, чтобы я не замыкался в себе. Но у меня не получается. Всё не то. Я боюсь…

– Разочароваться?

– Да, думаю да. С Кирой наша любовь возникла как будто сама по себе. А сейчас, когда мне уже тридцатник, так не сработает. Свидания, ухаживания, все эти попытки понять друг друга…вообще не представляю, как это работает. Наверное, поэтому я и не позволял себе влюбляться.

– Сердцу же не прикажешь.

– Ещё как прикажешь, дядя Валера, – грустно вздохнул Дима, – оказывается, если надо – прикажешь.

Дядя Валера посмотрел в окно и вновь повернулся к Диме.

– Как ты думаешь – что же должно произойти, чтобы ты позволил себе жить заново?

– Пусть мне это скажет сама Кира, –улыбнулся Дима, – тогда, наверное, у меня есть шансы.

– Очень жаль, что так сложилось, – грустно вздохнул Валерий, – очень тебе сочувствую и очень тебя понимаю.

Кондуктор похлопал Диму по плечу.

– Спасибо, дядя Валера.

– Даже спрашивать не буду, сильно ли ты её любил или нет. По твоему предложению в восемнадцать лет и так всё понятно. Удивительно жизнь всё-таки складывается – кто-то друг друга любит до одури, но живут они мало, а кто-то своего супруга терпеть не может и живут они десятки лет вместе...

– А чего ж не разведутся?

– Привычка, – пожал плечами дядя Валера, – или держатся друг за друга из-за денег и детей.

– А ты любил свою жену, дядя Валера?

– Конечно. Я же тоже вдовец, как и ты.

– Правда? Мне казалось, что ты разведён.

– Да ну нет, ты что. Я ж говорил – жены нет. Это же не значит обязательно, что разведён. Развод хуже смерти.

– Почему?

– Представь, что есть два любящих друг друга человека, ставших друг другу родными. Это же целая заявка провести друг с другом вечность, если есть жизнь после смерти, – ухмыльнулся кондуктор, – но в один момент кто-то из них решает, что можно больше не быть родными. Это же катастрофа.

– Тогда почему это хуже смерти?

– Смерть неизбежна, а без развода всегда можно прожить всю жизнь. Брак в случае смерти супруга заканчивается, а не прерывается.

– Это интересно, – ответил Дима.

– В любом случае, как думаешь, почему я вообще на этом трамвае катаюсь? Кристинка умерла, дети разъехались и контакт с ними как-то не заладился, когда они выросли. Вот попал в этот трамвай, поездил по своим воспоминаниям. Так и остался.

– Во дела, – грустно вздохнул Дима, - а как же тут оказался Михалыч?

– Он ещё при царе трамвай водить начал. Его после ранения в Первую Мировую комиссовали и ушел трамвай водить. А так-то он в драгунском полку служил.

– Драгун?! – прикрикнул Дима.

– Всё так, ваше бродие! – отозвался Михалыч.

– Как видишь, мы довольно интересные собеседники, – дядя Валера посмотрел на Диму хитрым прищуром.

– Михалыч! Так всё-таки, как же ты начал трамвай такой водить?

– А я, ваше бродие, водил один из первых электрических трамваев в России – в Екатеринославе. Точнее, запустили её одну из первых, а водил я уже в тысяча девятьсот пятнадцатом. А один раз на таком ехал и въехал вот в такую же темноту неведомым мне образом! Перемещался во времени – то на двадцать лет вперёд уеду, то на тридцать назад. Потом сам невесть как оказался в этом, как говорит Валерий Георгиевич, измерении и ездил по нему довольно долго. Выехал – а уже столько лет прошло! Устроился на работу в депо, думал, хоть здесь подольше поживу, попробую к новым временам освоиться. Первый рейс – опять туман! А потом уж ко мне и Валерий Георгиевич попал.

– Подожди, а разве трамвай может и во времени перемещаться? – спросил Дима дядю Валеру.

– Если его сильно попросить об этом, – засмеялся дядя Валера.

– Этот трамвай что-то совсем не по законам физики работает.

– Почему? По законам. Просто они у него какие-то свои. Как будто не мы им управляем, а его кто-то вечно куда-то ведёт. А вот кто – большой вопрос.

Трамвай тем временем подъезжал к дому Димы. Лето, тепло, но пасмурно. Судя по всему – середина дня.

Дима почувствовал, что несколько изменился в размерах.

– Здесь я постарше.

– Да, ты прям возмужал, - улыбнулся кондуктор, - тут должна быть, я так понимаю, очередная часть твоего детства. Но что здесь такого интересного?

– Сам не пойму. Сейчас выйдем, я осмотрюсь.

Вагон остановился около площадки как и в прошлый раз. Дима вышел из середины салона и стал осматривать детскую площадку. На удивление было пусто, хотя в это время даже когда на улице облачно обязательно кто-нибудь гулял. А сейчас даже пятиклассников нет.

– Очень странно. Дядя Валера, а может ли быть в воспоминаниях какой-то сбой? Ну, как будто бы оно загрузилось не до конца.

– Не припомню, чтобы такое происходило, – он тоже озирался по сторонам, – воспоминания обычно формируются очень точно и ошибок не возникает.

– Просто я не понимаю, почему...

Дима услышал писк где-то около соседнего подъезда.

– Все, понятно! – Дима радостно побежал в его сторону.

– Что здесь? – дядя Валера бросился за ним.

– Я котёнка нашел. Его потом бабушке отдали.

Они вдвоём встали под козырьком. Из окошка подвала кто-то пискнул ещё раз.

– Я даже помню, где он сидит, – Дима просунул руку в решётку и немного поёрзал ладонью поблизости.

Руку он вытащил уже с маленьким рыжим котёнком в ладонях.

– Ага, нашёлся!

– Хорошенький какой, – дядя Валера аккуратно погладил его по голове одним пальцем.

Котёнок пискнул ещё раз.

– Пойдем покормим.

– Куда?

– Домой ко мне, конечно же. Куда ж ещё, дядя Валера?

– А ты уверен, что у тебя ключи с собой?

– А вот это ты правильно спросил. Секунду.

Дима пошарил в одном кармане, потом в другом – пусто.

– Так, а это уже интереснее...

– Мы же в твоей голове. Подумай об открытых дверях.

– Вот, опять меня подловил! Точно.

Дима и Валерий поднялись в квартиру. В квартире всё, как раньше, причём ещё до ремонта, который сделали, когда Диме было пятнадцать. Коридор без купленного позже шкафа, старый гарнитур на кухне, окрашенные в белый потолки, которые позже сделали подвесными – как всё это непривычно.

Дима заглянул в свои родные пенаты и улыбнулся.

– Классная комната у меня всё-таки была. Пойдем на кухню.

Он открыл холодильник и обнаружил в нём жареную куриную грудку. Убрав кожу с грудки, он отщипнул небольшой кусок и порезал его на несколько маленьких.

– Дядя Валера, налей ему пока воды в крышку из-под банки с огурцами. Вон она лежит.

– Ага, секунду.

На блюдце Дима положил нарезанные кусочки курицы и поставил перед котёнком вместе с водой. Тот стеснялся и принюхивался к крышке, но в итоге начал пить водичку.

– Как назовёшь?

– Дядь Валер, он до сих пор у бабушки с дедушкой живёт.

– Тьфу ты. Один-один, – засмеялся дядя Валера.

– Старенький уже, конечно. Назвали его Ромашкин. Вот почему – уже не помню.

– Ромашкин... оригинально.

– Да, мне тоже такая кличка понравилась. Сейчас большой, солидный, толстый котяра.

– Ласковый?

– Так-то да. Но всё равно своенравный. Хотя от бабушки не отлипает.

– А почему вы его себе не оставили?

– Хотели. Потом показали фотографию кота им – они его сразу себе попросили забрать. Мы ж разве им откажем? Я его помыл, отнёс к ветеринару. Тот сказал, что котёнок крепкий и здоровый. Немного откормили, приучили к лотку и отдали.

Маленький Ромашкин перешёл к поеданию курочки.

– Интересно, почему тебе это запомнилось?

– Если честно – не знаю. Это не единственный кот, которого я нашёл. Точнее как – нашла Кира, а я с ним тоже возился. Почему запомнился Ромашкин, учитывая, что он у меня пожил две недели, тоже не понимаю. Хотя может потому, что котов я не заводил, пока не уехал в Москву и это был единственный кот, который здесь побывал за всю мою юность.

– Никогда не перестану поражаться работе памяти. Как она это делает?

– Ничего не говори. Абсолютно загадочная штука. Ну что, дальше поедем?

– Давай. Только я в комнате своей ещё немного посижу.

И комната тех же времён – бежевая стенка во всю длину с письменным столом, полуторная, но просторная кровать у стенки, где висело с десяток плакатов любимых групп Димы. На полке шкафа – его фотографии из класса третьего и четвертого, где он был и мушкетёром, и богатырём, и сидел как чикагский мафиози в жёлтом костюме и маленьким настоящим крокодилом в руках.

Он полез в один из ящиков и нашёл целую коробку фишек

– О, да у меня же коллекция была. А я и забыл...

В двух ящиках над столом – старые дневники и тетради ещё с начальной школы. До пятого класса – одни пятерки, после неё Дима стал учиться уже похуже, хотя в итоге школу окончил без троек.

Из ящика упал учебник по геометрии за седьмой класс и Дима взял его в руки. Будучи внутри своего воспоминания, на него нахлынули собственные переживания – младшие классы, средние, старшие, уроки, домашние задания, итоги четверти, каникулы, прогулки с друзьями из класса после уроков, поездки на автобусе с классом в Петербург и Москву. Даже редкие конфликты с одноклассниками и учителями, успевшие давно уйти в прошлое, вспоминались как что-то, что давно прошло и вызывает только улыбку.

Дима вспомнил, как где-то в марте он шёл по школьному коридору в одиннадцатом классе и думал о том, как через три месяца школа для него закончится навсегда. Удивительное воспоминание. В мае – последний звонок, через неделю после которого Кира призналась ему в любви. В июне после сдачи экзаменов – выпускной, а потом всё лето вместе с друзьями и любимой.

Беззаботность и безмятежность – Дима только так и мог воспринимать школьные годы. Тогда время кое-как тянулось, особенно на нелюбимых уроках и сорок минут воспринимались как вечность, а теперь оно мчится со скоростью света и Дима с трудом поспевал за ним. Ненадолго отвлёкся – пролетел месяц, немного зазевался – уже и год остался неизвестно где.

Его размышления прервал появившийся на пороге дядя Валера.

– Ну что, всё молодость вспоминаешь?

– Ага. Классно всё-таки тогда было. Проще.

– Небось ещё теперь с теплотой вспоминаешь свою зависть, что родителям после работы не надо было уроки делать?

– Их и правда делать не надо, – ответил Дима, – если только не за своих детей.

– Ещё посидишь или дальше пойдём?

– Поехали.

Дима почесал на прощание совсем маленького Ромашкина и вышел вместе с Валерием из квартиры даже не закрывая дверь.

Михалыч уже раскочегарил «Татру» и ждал своих пассажиров. Когда они уселись на свои места, трамвай аккуратно объехал дом и проезжал вдоль него с другой стороны, постепенно набирая скорость. Спустя несколько минут, немного заискрив задними колёсами он вновь въехал во тьму.

– Дядя Валера, а сколько вообще у меня может быть воспоминаний? В смысле, их вообще ещё много осталось?

– Тут у кого как. Бывает, много, бывает, что не очень. У кого-то бывает аж лет с шести, у кого-то только с тридцати – алгоритм мне тоже не очень понятен.

– Может, это в первую очередь восприятие этих воспоминаний? Ну, у кого-то в шесть яркие были, у кого–то позже.

– Они слишком разные. У меня пока нет достаточных данных для полноты картины.

Впереди замаячило большое озеро.

– Так, а здесь у нас что?

– О, ну тут тоже всё понятно, – обрадовался ещё немного подросший Дима уже слегка поломанным голосом.

На берегу искусственного озера рядом с заводом панельного домостроения стояла старая «Волга» серого цвета, которую в народе ещё называли «баржа». Родители сделали импровизированный мангал из кирпичей и уже жгли костёр. Как же удивительно видеть отца таким молодым – здесь ведь он не сильно старше нынешнего Димы, а мама так вообще его ровесница.

– Дима, иди сюда! – мама помахала ему рукой.

Дима медленно шёл и вдыхал свежий майский воздух – его ни с чем не перепутаешь. Ещё нет летней жары, но апрельская прохлада уже позади.

– Следи за сосисками. Мы с папой сейчас за хворостом сходим.

– Конечно, мам, – Дима не переставал улыбаться глядя на свою маму.

Ровесница или нет? Даже не сразу и ответишь на этот вопрос. Удивительное чувство.

Мама пошла к папе, который стоял на окраине маленького пролеска и махал ей рукой. Пока Дима периодически переворачивал сосиски, которые жарились чуть ли не на открытом костре, родители неторопливо собирали валявшиеся под ногами засохшие сосновые ветки и громко смеялись о чём–то своём.

Сзади к Диме подошёл дядя Валера.

– Какое интересное воспоминание, – он осматривался вокруг.

– Ничего особенного с первого взгляда, да? – ответил Дима.

– Ну, в целом да. Но я догадываюсь, почему мы здесь.

– И почему же? – с хитрым прищуром спросил Дима, – сможешь угадать?

– Потому, что здесь у тебя молодые родители. Не так ли?

– Стопроцентное попадание, дядя Валера. Тем более, знаешь, очень интересно посмотреть на родителей в том возрасте, в котором ты сейчас сам.

– И что ты о них думаешь?

– Такие молодые. Такие счастливые. Здорово. Мы же тогда совершенно небогатые были, – Дима вновь крутанул шампур, – а умели радоваться жизни.

– А ты что, не умеешь?

– Знаешь, у меня появились некоторые мысли на этот счёт. Но, наверное, я расскажу тебе о них позже.

– Дожаришь сосиски или поедем дальше?

– Хочешь угоститься?

– Не откажусь, – улыбнулся дядя Валера.

Дима снял с огня пару шампуров, где сосиски уже даже слегка подгорели. Дядя Валера уселся рядом и стал аккуратно откусывать горячую сосиску с шампура.

– Слушай, – пережёвывал кондуктор, – а очень недурно. Я уж и забыл, что сосиски на костре – это так вкусно.

– Что, перешёл на правильное питание? – съязвил Дима.

– Ну, я же в безвременье постоянно. Даже и не помню, когда последний раз ел.

– Правда?

– Ага, – дядя Валера откусил последний кусок сосиски, – там все процессы фактически останавливаются, а в нашей реальности я присутствую считанные секунды.

– Ты ж так вечность проживёшь.

– Не исключено, – спокойно ответил дядя Валера, – ну что, дальше поедем?

– Мы куда-то торопимся? Красиво тут. Так уезжать не хочется.

Закат на озере. Приятная вечерняя прохлада. На пляже – никого. В такое время это совершенно несбыточная мечта.

– С другой стороны, – задумался Дима, – а сколько ещё интересного ожидает меня впереди?

– Вот именно. Тогда пойдём.

– Хотя…давай всё-таки чуток задержимся, – Дима плюхнулся обратно на полотенце, лежавшее на песке и продолжил есть сосиску, – знаешь, а мы ведь с Кирой тоже один раз так делали.

– Да?

– Ага. Буквально в самом начале наших отношений. Почему–то только сейчас вспомнил.

– Студенческая романтика? – улыбнулся кондуктор.

– Я бы даже сказал, что тогда ещё школьная. Блин, дядя Валера, не понимаю – почему без денег люди могли радоваться только лет до двадцати?

– А как же твои родители?

– Так всё равно ведь на машине приехали. А мы тогда нашли старый мангал и на ветках жарили сосиски. И знаешь, счастливы были больше всех на свете.

– Так вы ж всегда такие были, – ответил дядя Валера, – просто это происходило вне зависимости от того, что происходило рядом.

– Знаешь, может ты и прав. Ладно, пойдём.

Они оба встали с насиженных мест, отряхнулись от песка и пошли в сторону трамвая. Дима глянул напоследок – родители всё также собирали ветки и о чём-то говорили.

«Мы ведь с Кирой тоже так могли жить».

Михалыч издалека заметил приближающихся пассажиров и начал заводить «Татру». Дима и дядя Валера поднялись на борт.

– Отчаливаем! – крикнул кондуктор.

– Есть, ваше бродие!

Трамвай начал постепенно разгоняться, и его начала окружать чернота.

– Есть идеи, что будет дальше? – спросил дядя Валера.

– Ну, здесь мне было лет… тринадцать. В пятнадцать ходил с друзьями в поход. Мне он очень запомнился. Может, он?

– Заодно и узнаем, – кондуктор уселся на своё место, - а может…это будет что-то более важное?

– Я не уверен, что к чему-то более важному уже готов, дядя Валера, - в груди у Димы появилась тяжесть, - да и не верю, если честно.

– Ты проехался по всему своему детству и даже юношеству. Почему ты в этом сомневаешься?

– Слишком много всего за такой короткий промежуток времени. Я никак не могу собраться в кучу. Слушай, дядя Валер. А есть ли другие такие…необычные трамваи?

– Да, есть, но знаю только, что их очень много. Сколько их всего – сказать точно не могу. Могу сказать, что есть даже четыреста семнадцатый.

– Сколько?! Четыреста семнадцать?!

– А ты чего так удивляешься? – улыбался дядя Валера, – это всего лишь четыреста семнадцатый.

– Ничего себе – «всего лишь».

– А представь, сколько их на всю Вселенную.

– А откуда тебе это известно? Ты общался с водителями?

– Да, пару раз пересекались. Это было буквально пару раз – мы встретились на стыке твоего измерения и того, куда они въезжали. Пути-то у нас в целом одинаковые – всё через голову.

– Однако… - удивлялся Дима.

– Такие дела. Ну, дальше поедем? Или ты готов возвращаться?

– Конечно, дальше.

Вагон ускорился и окончательно въехал во тьму.

Глава VII. Вечно семнадцать

– О, новое воспоминание. Подъезжаем, – отрапортовал дядя Валера, вглядевшись вперёд, когда стоял около входа в водительскую кабину.

Трамвай выехал на очень знакомую улицу. Почти с самого начала. Дима и сам не заметил, как они доехали до одного очень важного места в его жизни.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

Тот самый МиГ-17, готовый вот-вот взлететь в небеса.

Сердце забилось бешено и готово было разорвать грудь в клочья.

– Да этого быть не может...

– Куда мы приехали?

– Если это то, о чём я думаю, то…

Дима перестал дышать на несколько секунд.

На трамвайной остановке сидела Кира. Она болтала ногами и жевала жвачку, периодически оглядывая окрестности. Рядом по своим делам проходили люди и изредка проезжали машины.

– О, это, я так понимаю, твоя Кира?

Дима оставался в ступоре.

– А, что? Да, это она…но я всё равно не верю, что это возможно…

Внутри у Димы всё перевернулось вверх тормашками от волнения.

– А она сейчас видит нас? – спросил он заикаясь.

– Пока нет. Только трамвай. Но как только ты выйдешь из вагона, то увидит сразу.

Дима продолжал стоять как вкопанный, не отводя с Киры взгляд.

– Ну так что? Ты выйдешь или мы едем дальше?

Эти слова вернули его к жизни.

– Конечно, дядя Валера. Ты ещё спрашиваешь…

– Ну, мало ли ты передумал. Михалыч! Открывай ворота!

– Есть, ваше бродие!

Дверь трамвая открылась. Дима держался из последних сил, чтобы не упасть от волнения, но ноги подкашивались, и он упал с последней ступеньки на колени.

Кира заметила, что из подъехавшего трамвая кто-то упал, но только сейчас она увидела, что это был Дима.

– Кира... – еле слышно прошептал он.

– Дима! – крикнула она и кинулась к нему бросив рюкзак.

Преодолев пару десятков метров чуть ли не вприпрыжку, Кира подбежала к Диме и попыталась помочь ему встать, но он не поднялся, крепко обнял её за ноги, уткнулся ей в живот и разрыдался во весь голос.

– Димочка, с тобой все в порядке? – она провела рукой по волосам, – ты так сильно ушибся?

Но он ничего не мог ей ответить.

Двенадцать лет разлуки сравнимы с вечностью. Это было даже не скитание странника среди бесконечных снегов тайги. Жизнь без Киры больше всего напоминала для него полёт астероида в бескрайнем ледяном космосе в пустоту – такая же цепь случайностей, нелепостей и невнятный финал в конце этого существования посреди бесконечного холодного вакуума. Бесконечные дни, недели и годы без самой любимой Киры на свете закончились. Теперь вот она – живая, невредимая и настоящая в его руках.

«Это точно не сон?»

– Я так по тебе скучал, – говорил Дима, продолжая захлёбываться слезами.

– Димочка, что ты говоришь? Мы же не расставались, – улыбалась Кира и продолжала гладить его по голове.

«Она права. Мы действительно не расставались.»

В это невозможно поверить. Руки Димы тряслись от волнения и радости. Слёзы текли ручьём, и Кира с волнением смотрела на него.

– Димочка, что с тобой? Что случилось?

– Я просто самый счастливый человек на свете, – кое-как дрожащим голосом ответил он, не сводя с неё глаз.

Кира легонько улыбнулась и прислонила свою голову к его груди. Челюсть Димы дрожала от волнения так сильно, что он даже слегка прикусил себе язык.

Дима сжал Киру так крепко, как только мог и постоянно гладил её по голове. Внутри творилось что-то абсолютно невероятное – в ледяной космос его души ворвался свет, яркий, как три Солнца. Сметая звёзды, на когда-то живую и ныне обледенелую до ядра планету упал астероид, за считанные секунды вернувший на неё спасительное тепло.

Он никак не мог насмотреться на неё и постоянно целовал её лоб, щёки, губы, продолжая обнимать и гладить её по волосам. Кира с лёгким недоумением смотрела на него.

– Димуль, мы же виделись совсем недавно. Неужели ты так сильно соскучился? – ответила она, улыбаясь.

– Ты даже представить не можешь.

Чуть успокоившись, Дима наконец вытер слёзы рукавом и обернулся. Из трамвая вышел дядя Валера.

– У меня к тебе, Дима, есть очень важный вопрос. Можно тебя на секундочку?

– Конечно. Кирочка, подождёшь немного?

– А кто это?

– Старый друг, – улыбаясь ответил Дима, – я сейчас вернусь.

– Хорошо, милый.

Вместе они отошли от Киры метров на десять.

– Давай я тебе сразу скажу. Об этом я говорю всем своим пассажирам. Дело в том, что ты можешь остаться здесь навсегда.

– Как?

– Очень просто, Дима. Физика позволяет, – дядя Валера улыбнулся, – грубо говоря, ты как источник этого воспоминания замкнёшься здесь и поэтому сможешь остаться навсегда, правда, вернуться обратно тоже не получится. Здесь тебе будет вечно восемнадцать, Кире – семнадцать. Всегда будет ваш любимый сентябрь. Будете гулять сколько захотите. По-моему, не самый плохой вариант.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – усмехнулся Дима, – можно я пока погуляю, а потом тебе скажу окончательное решение?

– Конечно. Развлекайтесь, молодёжь. Мы вас здесь подождём.

– Разве погулять можно не только на этой остановке с окрестностями?

– У вас в распоряжении весь мир в эту дату. Хоть на Гавайи по морю плывите, хоть в Мурманск на собачьей упряжке, – улыбнулся дядя Валера.

– А сколько у нас времени?

– Сколько потребуется, – пожал плечами дядя Валера, – а когда вернёшься, то решим, что делать дальше. Мы пока с Михалычем сами пройдемся, а то в последнее время засиделись. Слишком тут красиво, чтобы нам в трамвае сидеть.

Первым делом, конечно же, самое главное – обойти седьмой маршрут. На этот раз начали со сквера с МиГом, неподалёку от которого остановился трамвай, но Дима планировал пройти до конца маршрута через развилку, где они обычно и начинали гулять и вернуться к вагону. После – мостик над вокзалом и обязательно вечером. А дальше уж как получится.

Воспоминания самого лучшего сентября в жизни стали реальностью. Пасмурно, лучи солнца с трудом пробиваются через эту завесу, но это были не свинцовые тяжёлые тучи, а приятные светло-серые облака. Градусов пятнадцать больше нуля – свитер или обычная футболка не подойдут для такой погоды но идеальное время для лёгкой ветровки. Даже ветер не жаркий, и не промозглый, а чуть прохладный.

«После огня веяние тихого ветра – и там Господь» – откуда-то появилось в голове Димы.

Дима держит Киру за руку, они идут и смотрят вокруг на дома и дороги, прохожих и их детишек.

Всё как тогда. Всё было так, как будто ничего не изменилось. Старые деревянные дома на Коммуне. Толстый пёс Бочонок около кондитерской фабрики, которого сердобольная старушка покормила сосиской. Даже маленькая фигурка соловья на втором этаже.

– Ты ещё не сделал кормушку для синичек? – спросила Кира.

У Димы на глазах выступили слёзы.

– Нет, Кирусь. Ещё нет.

Они болтали так, будто бы ничего не случилось пятого ноября двенадцать лет назад.

Говорили обо всём, как и тогда, хотя Диме очень странно говорить об уроках и домашних заданиях, когда ему уже был тридцатник. Говорили о друзьях, о своих знакомых, обсуждали то, о чём давным-давно уже говорили.

– Ты будешь пломбир? – спросил Дима.

– А ты не убежишь от меня и не уронишь его как в прошлый раз?

Дима вновь вытер слёзы.

– Постараюсь.

– Ты сегодня очень много плачешь, Димуль. Всё в порядке?

– Да, Кирочка. Всё хорошо. Просто…в последнее время я почему-то очень сентиментальный.

Пока они гуляли, Кира часто смотрела Диме в глаза. Он никак не мог на неё насмотреться – живая, настоящая, счастливая Кира не сводила с него свои большие изумрудные глаза.

Дима лишь смеялся и плакал.

***

Любимый мостик над железными дорогами. Довольно далеко от дома, но они никуда не спешат. Ни времени, ни пространства.

– Дим...

– Да?

– Мы всегда будем вместе?

Как по сердцу ножом.

– Конечно, Кира.

– И ты от меня никогда и никуда не уйдёшь?

– Конечно нет, ты что.

– Спасибо тебе, – она прильнула к нему на плечо.

Сердце забилось как тогда, в конце мая, когда Кира призналась ему в любви.

– А почему ты вообще спрашиваешь?

– Когда мы были на остановке, ты сказал, что скучал по мне, а я тебе ответила, что мы и не расставались. Но я чувствую, что тебе одиноко.

«Как она делает это?»

На душе у Димы заскребли кошки.

– Кира, я не знаю, как тебе это объяснить. И стоит ли.

– Расскажи всё как есть и даже не смей врать, – она встала напротив Димы и слегка нахмурила брови.

– В общем...Да я даже не знаю, с чего начать...

– Начни с чего хочешь. Не торопись.

Дима осмотрел всё вокруг и посмотрел Кире в глаза.

– Ну, в общем, – он всё равно сильно волновался, – это всё ненастоящее.

– Что? – Кира непонимающе нахмурила брови.

– Ладно, давай по порядку. Мы не в обычном мире, в каком обычно живём. Сейчас мы находимся в моих воспоминаниях. Помнишь трамвай, на котором я приехал?

– Конечно.

– Этот трамвай может ездить по воспоминаниям. Ну, есть измерение, где воспоминания становятся материальными и этот трамвай умеет перемещаться по ним. Мне так дядя Валера объяснил, ну, ты его видела. Это кондуктор. В общем, я случайно попал в этот трамвай, и мы начали ехать по моим воспоминаниям.

– Дим, это звучит как…

– Я знаю. Я сам в нём оказался совершенно случайно – просто уснул в трамвае. И сам сначала во всё это не поверил. Но я действительно проехался по своей памяти и оказался даже в детстве. И как тебе доказать, что так оно и есть – если честно, я не знаю.

– Это точно не какой-то розыгрыш?

– Честно, Кирусь. Я знаю, что это звучит и правда очень странно...

– Какое сегодня число?

– Восемнадцатое сентября.

– Так…а вчера было какое? Семнадцатое или…

– Если это зацикленное воспоминание, то у тебя здесь каждый день восемнадцатое сентября. Ты помнишь это?

– Если честно, то нет. То есть, я…блин, Дима, теперь я запуталась. Я только сейчас поняла, что у меня всегда была какая-то путаница с числами. А может, её и не было даже…и я действительно только недавно появилась...

Она схватилась за голову.

– Дима, это же ужас! Мы что, получается…сейчас внутри твоей головы? – испуганно спросила Кира.

– Я сам не до конца понимаю, как всё это работает. Если в целом, то скорее всего да. Моя память находится внутри этого измерения, но как бы отдельно.

– Как это вообще могло произойти? – она продолжала метаться по мосту, – как мы оказались в твоей голове?!

– Кирочка, послушай…

Она уселась прямо на асфальт. Дима быстро поднял её.

– Ну, ты что. Замёрзнешь же.

– А если я действительно ненастоящая? Как я могу замёрзнуть?!

Кира отстранилась и ходила взад-вперёд.

– Я чувствовала, что здесь что-то не так, но я никак не понимала, что именно. Теперь ты приходишь и говоришь, что я твоё воспоминание…Дима, что происходит?

Кира подошла к нему вплотную и взяла за руку.

– Умоляю тебя – объясни, что всё это значит? – Кира прижалась к Диме.

– Кира, не думай, что мне сейчас проще понять. Я тоже напуган в глубине души, растерян…

Она вновь отстранилась от него и смотрела куда-то вдаль.

– Так, ладно, – Кира глубоко выдохнула, – нужно успокоиться.

– Так-то лучше.

– Итак. Получается, – Кира раздумывала об услышанном, – я тоже твоё воспоминание? Мы ещё вместе? Или мы расстались и теперь вспоминаешь меня? Что случилось?

– Нет, Кирочка. Ты… – у Димы на глазах выступили слёзы, которые он тут же вытер, – умерла двенадцать лет назад. И осталась только здесь.

– Умерла? Что значит «умерла»?

Дима грустно вздохнул.

– Я же говорю, это всё очень сложно…

– Да к чёрту!

Кира с силой ударила заграждение. Она потёрла указательными пальцами виски.

– Нет, я действительно не сплю.

– Я тоже, – грустно выдохнул Дима.

– Димуль, прости, - она обняла его, - просто…действительно нужно успокоиться…

– Я всё понимаю, - Дима обнял Киру в ответ, - дай себе время.

– Хорошо, хорошо. Хотя настоящая ли я…ну, ладно. Допустим. Что со мной случилось в реальности?

– Тебя сбил пьяный водитель.

Кира задумалась на несколько секунд, сложила руки и резко отвернулась.

– Кира, что с тобой? – Дима обнял её сзади.

– Самая дурацкая, самая глупая смерть из всех возможных, – недовольно выпалила она и отстранилась от объятий Димы, – просто какой-то урод сел бухой за руль и меня сбил! Замечательно! Просто великолепно!

Дима наблюдал за ней – ей сложно было успокоиться.

– Ты сказал мне об этом, и я уже представила, что заболела чем-то и долго переосмысливала свою жизнь, пришла к каким-то важным выводам. Может, я кого-то пыталась спасти и умерла благородно. А тут оказывается, что какой-то бухой урод уселся за руль и решил доехать до дома, зажав триста рублей на такси.

– Кир, я не хотел…

– Прости, – Кира быстро успокоилась и обняла Диму, начав гладить его по голове, – просто…просто такой смерти я точно не хотела.

– Твой убийца быстро погиб, если уж на то дело пошло. Опять сел пьяный за руль.

– Ну, – ответила Кира, – вполне логичный финал. Просто от такой дурости я уж точно не хотела бы умирать. Но меня волнует ещё кое-что.

– Да, Кира?

– Ты говоришь, что я воспоминание. Но как же я существую здесь и чувствую себя живой?

– Для меня это тоже загадка.

– А ты? Ты чувствуешь себя живым?

– Здесь или вообще?

– Здесь. Конкретно вот здесь.

– Так я и есть живой. Настоящий. Но если ты в целом, то живым я чувствовал себя только тогда, когда жива была ты. Сейчас...

– Ты разве не живёшь хорошую жизнь?

– Объективно она и правда хороша, Кирочка. У меня есть всё. Но без тебя мне очень, очень скучно. Всё есть, а ничего не радует, – Дима развёл руками.

– Может, тогда останешься здесь навсегда? – Кира положила руки ему на грудь.

– Я только этого и хотел. Все эти двенадцать лет.

– Получается, что тебе сейчас…

– Тридцать. Моё тело трансформируется каждый раз в отличие от воспоминаний – мне может быть восемь лет, может быть двенадцать. Сейчас мне…семнадцать или восемнадцать.

– И ты всё это время жил…один?

– Да. После твоей гибели…как непривычно это всё-таки говорить. В общем, я не даже не то, что никого не встретил – я убегал от женщин всё это время подальше. Ходил с обручальным кольцом по заведениям, если заходил в такие.

Кира вновь задумалась.

– А если не считать этого…как сложилась твоя жизнь там?

– Выучился на журналиста, как и хотел. Командировки по миру, иногда даже в горячих точках.

– Правда?

– Честно. Очень классная работа. В свободное время играю на гитаре, которую ты мне подарила.

– Ничего себе! Ты играешь в группе?

– Да, играем шугейз. Как ты и хотела.

– Это очень здорово. Правда. Но а…как там мама с папой?

– Они с трудом пережили, сейчас у них со здоровьем не очень. Помогаю им…

Дима осёкся и чуть было не добавил «…ухаживать за твоей могилой». Кира, конечно, понимала, что она уже погибла, но почему–то эта фраза показалась ему уже через чур.

Она крепко обняла Диму. На её глазах выступили слёзы.

– Как ты жил без меня всё это время?

– Тебе честно ответить?

– Конечно.

– Хреново. Хотя чего уж там. Наверное, я и не жил, Кира.

Она вытерла слёзы рукавом.

– Как жаль, что ничего не вечно, – сказала Кира, слегка шмыгнув носом.

– Да, Кирочка. К сожалению ничего не вечно. Знаешь…

– Что, Димуль?

– Помнишь, ты говорила про частные дома на улице Коммуны?

– Эээ…да, вспомнила. Я говорила, что они там будут стоять вечно.

– Всё. Их снесли несколько лет назад.

– Правда?

– Да. Построили объездную. А рядом всё затыкали многоэтажками.

– Я думала, что хотя бы они переживут всё на свете, – грустно ответила Кира, – и правда ничего вечного нет.

– В самых стереотипных романтических комедиях возлюбленные обязательно говорят, что их–то любовь точно проживёт вечно и я мог бы сказать тебе тоже самое. Но как она проживёт вечно, если они тоже сами когда-то умрут?

– Тоже всегда было интересно, – грустно улыбнулась Кира.

Кира облокотилась на забор немного поудобнее.

– Остаётся только смотреть за горизонт.

– Как это? – удивился Дима.

– Если гарантий на вечную любовь при жизни нет, то остаётся лишь искать их после этой самой жизни.

– Жизнь после смерти?

– Мне такая формулировка никогда не нравилась, – Кира помотала головой, – лучше пусть будет жизнь после жизни после смерти.

– Действительно звучит лучше. Будто бы и смерти нет.

– А может, её и нет. Может, поэтому я тут?

Пока они болтали, на улице стало заметно прохладнее, поэтому, когда Дима с Кирой стояли на мосту, тот крепко обнимал её, чтобы согреть.

– Ты не замёрзла? Может, домой? – предложил Дима.

– Приходи. Попьём чай, – улыбнулась Кира.

– А не поздновато? Я родителей не разбужу?

– Так дома кроме меня и Тишки нет никого.

– А где мама и папа?

– К друзьям на дачу уехали на пару дней. Я же тебе говорила. Забыл?

– Когда?

– Ну, ещё в начале недели…а, точно. Прости. Забыла уже, что мы теперь из разных миров.

Она молча поцеловала его в нос, и они вновь пошли по знакомому маршруту.

В конце концов уже за полночь они вернулись домой к Кире. Их встретил уже заметно раздобревший за это время кот Тиша. Кира зашла на кухню и поставила чайник на плите.

Всё это казалось Диме всё равно за гранью фантастики. На кухне ничего не поменялось – старый, но крепкий кухонный уголок, всё те же магниты с курортов и соседних городов, несколько картин с пейзажами родной природы. Он юркнул на секунду в комнату Киры – здесь ничего не изменилось с момента её смерти. В углу – мольберт с недописанной картиной со звёздным небом. На полочке напротив – красная бархатная коробочка с кольцом, которая должна была сделать их мужем и женой.

Он готов был разрыдаться прямо сейчас.

Кира сама хозяйничала на кухне, поэтому Дима просто сидел и гладил кота, прилёгшего рядом.

– Какой вкусный, – Дима отхлебнул из кружки, – это ты сама сделала?

– Конечно. Ты разве не узнаёшь?

– Чай?

– Ну да. Он же с яблоком и шиповником. Как ты делал для меня.

Забытый вкус его молодости. Дима уже давно не заваривал такой чай. Покупал исключительно из магазина самый стандартный и даже не заморачивался с его приготовлением.

– Знаешь, Дим, я не знаю, говорила ли тебе это я настоящая, но...

Диме стало очень больно от этих слов, но он даже не дёрнулся.

– О чём?

– Помнишь, мы с тобой в марте гуляли и ты купил мне поесть на последние деньги?

– А, да, – Дима довольно быстро вспомнил тот эпизод, – было такое.

– Так вот. Я точно помню, что не говорила тебе об этом…но именно тогда поняла, что ты мне нравишься. Ну, как парень.

– Серьезно? – Дима немного рассмеялся.

– Ну да, – она продолжила улыбаться, – я говорила ведь тебе о ситуации в нашей семье?

– Да, это я помню.

– Тебе вроде бы покажется, что это была мелочь, а для меня это было очень важно. Ты единственный за всю мою жизнь, кто так сделал помимо родителей. Тогда я поняла, что ты не боишься остаться без чего–то сам, чтобы пожертвовать это другим.

– Кир, ну...это же вполне естественно. Тем более, это же было обычное молоко и булочка...

– Нет, Димуль, – она покачала головой, – для меня это были не просто молоко и булочка. Иногда даже такая мелочь с первого взгляда может оказаться важнее всего на свете. Я же говорю – таких как ты, кто выручил бы меня таким образом, я больше не знала, хотя ситуация, когда я хотела есть и никто не отказался от своей еды в пользу меня у меня была не один раз.

– Разве?

– Чистая правда, Димочка. Даже подружки – они делились. Да, это очень здорово, но чтобы отдать всё – могли только родители и ты. А помнишь, как ты ещё сказал тогда? Если Бог есть, то Он даст нам сил дойти до дома, да?

– Это я уже не особо хорошо помню, но не отрицаю, что мог сказать.

– Говорил, да. Мы же с тобой дошли тогда. А я дошла ещё и сытая. Чем тебе не доказательство Его существования? – заулыбалась Кира и отпила чай из чашки.

– Я пока не определился, – задумчиво ответил Дима.

– А я вот насчёт тебя тогда уже почти определилась. Не представляю, как можно любить кого–то и не хотеть отдать ему всё, что у тебя есть. И не понимаю, как можно довериться кому–то, кто на это не готов.

– Даже не сомневаюсь, что ты тоже всё отдала бы за меня, – Дима взял Киру за руку.

– Я отдала тебе разок своё сердце. Тебе этого было мало? – хихикнула она.

– Более, чем достаточно.

– И все свои накопления тебе на гитару, – она не переставала улыбаться.

– Что? Ты же говорила, что дядя Миша продал гараж и вы решили мне сделать подарок...

– Это правда. Но где-то треть стоимости гитары я оплатила из своих денег. Я хотела купить мольберт, профессиональные краски, но потом поняла, что если у тебя будет гитара, то ты будешь счастлив, а я подожду. Может, получилось бы скопить попозже. А потом ты подарил мне мольберт осенью.

– Так вот почему ты так сильно ему радовалась...

– В первую очередь я обрадовалась самому подарку. А вспомнила о том, что копила на него и подарила тебе гитару на эти деньги вместо мольберта. Ты будто бы прочитал мои мысли.

– И почему мы раньше об этом не говорили?

– Не знаю, – Кира пожала плечами, – не доводилось...

Мы оба замолчали и сидели очень тихо. Слышно было лишь тиканье секундной стрелки. Часы показывали, что было чуть–чуть за полночь.

– Ты не против, если я пойду спать? – спросила Кира, – я очень устала за этот день.

– Давай, конечно. Спасибо. Но я попозже лягу, если ты не против.

– Хорошо. Приходи. Буду тебя ждать.

Дима продолжал пить чай. И ведь если бы всё сложилось так, как должно было, они бы пили чай вместе каждый вечер. Вроде бы какая-то совершенно ничего незначащая мелочь, но без неё было страшно тоскливо. Дима чуть было не заплакал, но на этот раз сдержался.

– Долго не сиди. Приходи спать, – Кира уже переоделась в свою любимую пижаму с пандой.

– Спасибо, Кирочка. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – она подошла к Диме и поцеловала его в лоб.

Чай уже успел остыть. Дима не посмотрел на часы, когда решил и сам идти отдыхать, поэтому так и не понял, сколько он просидел на кухне. Идти в гостиную и оставаться одному никак не хотелось. Дима незаметно зашёл в комнату Киры и увидел, что она уснула и уже вовсю сопела. Он тихо улёгся рядом с ней на бок и Кира проснулась.

– Ты надумал улечься?

– Да, тоже притомился. Знаешь…я до сих пор живу один. Одному, оказывается, очень скучно, – Дима повернулся к ней.

– Тиша очень любит спать со мной в обнимку, – Кира немного высунулась из-под одеяла, – хотя сегодня, судя по всему, храпит где-то ещё.

– Тогда сегодня я буду вместо Тиши. Ты не против?

– Он может и уйти. А ты точно будешь тут всю ночь.

– А вдруг я лунатик и гулять пойду?

– Тогда мне будет чем заняться этой ночью. Буду ловить тебя сачком.

– В любом случае, – Кира завернулась в одеяло обратно, – ты что-то не очень на него похож.

– Мяу. Мяу.

– Убедил. Пойдём спать?

– Подожди немного.

Дима улёгся на спину и положил руку на подушку Киры. Она подвинулась к нему поближе и положила голову ему на грудь – они оба очень любили так лежать и болтать обо всём на свете.

– Поверить не могу, – Дима громко вздохнул, – двенадцать лет прошло…

– Так много…или так мало?

– Всё сразу, Кирочка. Всё сразу. Вроде бы и тянулось время, а вроде и пролетело совершенно незаметно. Как будто и правда с возрастом время идёт быстрее.

– Плохо, наверное, быть взрослым.

– Знаешь, есть свои плюсы. Но в семнадцать и правда лучше.

– И правда. Мы ещё поболтаем или совсем спать пойдём?

– У меня есть ещё один к тебе вопрос.

– Какой?

– Помнишь, ты загадала желание на Новый год, когда мы с тобой ещё не встречались?

Она почесала затылок.

– А, да, было такое.

– Я хотел спросить тебя…ты правда на Новый год загадала, чтобы мы начали встречаться? – сердце Димы забилось немного быстрее.

Кира слегка наклонила голову вбок.

– Да ты смеёшься что ли? Я ноутбук себе новый хотела. Старый у меня тогда вообще не работал.

Дима рассмеялся.

– А так хотелось романтики…

– Мне тоже. Но ноутбук я хотела больше.

Дима грустно выдохнул.

– Ладно, шучу. Я правда загадала, чтобы мы были вместе, – она поцеловала его в лоб, но ноутбук тоже. Ещё раз спокойной ночи, Димуля.

Кира укрылась с головой одеялом и тут же высунулась.

– Подожди-ка. А ты ведь ни разу не говорил, что ты загадал.

– Разве? – удивился Дима, – а, ну ты же и не спрашивала…

– Ах ты! Колись, что ты тогда загадал?

– Главное, что оно сбылось, – улыбнулся Дима, – сладких снов, Кирусик.

– Нет, я так не играю! Я тебе честно сказала – хотела быть с тобой и ноутбук.

– А я, может, хотел Fender…

– Дима!

– Я тоже загадал, чтобы мы чаще гуляли. Честно.

Кира улыбнулась.

– Теперь можешь спать.

Дима покрылся её пледом и тут же уснул – слишком сильно вымотался от большого количества впечатлений за день.

На утро он обнаружил, что лежит в кровати один, а на кухне что-то шумело. Он встал, потянулся и даже немного размялся – почему-то в этой вселенной кровать у Киры была довольно жёсткой. На кухне Кира уже хозяйничала по полной – на столе стояли две тарелки с яичницей и жареной колбасой, рядом с ними были две кружки со свежезаваренным чаем, а чайник собирался вот-вот закипеть.

«А ведь так могло быть и уже столько лет…»

– Доброе утро, Димочка, – Кира поцеловала его в щёку.

– Доброе, Кира. Когда ты успела всё приготовить?

– Как видишь. Садись скорее завтракать.

– Ты так переживаешь, что я голодный?

Она нежно обняла его за шею, держа в руках лопатку.

– Жрать я хочу очень сильно, а без тебя никак не могла начать.

– Ага, вот опять. Всю романтику испортила...

– Вот ведь падла, да?

Так могла только Кира.

***

После завтрака Кира и Дима решили прогуляться. Перед выходом из дома Тиша проводил свою хозяйку и Диму – потёрся о ноги обоих и прыгнул на любимое место около Кириной кровати на отдельную подушечку.

Когда они вышли из дома, Дима осмотрел двор – с тех пор он сильно изменился. Небыстрым шагом они возвращались к трамваю. Дима не переставал удивляться тому, что за последующие годы все их любимые и значимые места потеряли привычный шарм.

Через пару часов они оказались недалеко от трамвая.

– Дим…

– Да?

– А ты ведь уедешь?

Дима грустно вздохнул.

– Я…пока не решил. Но я очень хочу остаться.

– Правда?

– Конечно. Столько лет без тебя… Без тебя невыносимо. Тошняк страшный. Давай мы пойдём к дядя Валере и спросим у него, что делать в такой ситуации.

– Пойдём.

Шли обратно они достаточно долго. Прошлись мимо любимых мест, болтали как ни в чём не бывало и наконец-то дошли до остановки трамвая около сквера с самолётом. Дядя Валера вместе с Михалычем стояли немного поодаль от трамвая и рассматривали лепнину на одном из домов и что-то бурно обсуждали постоянно жестикулируя.

– О, привет, молодёжь! – завидев Диму и Киру крикнул дядя Валера, – нагулялись?

– Можно и так сказать, – ответил Дима, – дядь Валер, мы тут вместе думали, что делать с этой ситуацией. С этим воспоминанием.

– И что решили?

– Можно ли забрать с собой Киру в реальный мир?

– К сожалению нет, это невозможно, – дядя Валера развёл руками, – она просто исчезнет при перемещении между мирами. Ты состоишь из материи и являешься источником информации, а Кира нет. Она просто растворится по пути.

Дмитрий ещё раз посмотрел на Киру, любимый сквер, на снующих туда–сюда голубей и воробьёв, которых они всё время подкармливали семечками во время прогулки. Как можно распрощаться со всем этим раз и навсегда, если он ждал этого момента всю жизнь?

– Дядя Валера…

– Да?

– А мы можем съездить в не самое яркое воспоминание, но важное?

– Если честно, так мы ещё ни разу не делали.

– Может, стоит попробовать?

– Ну… – дядя Валера почесал голову, – в первую очередь тебе нужно его вспомнить.

Дима закрыл глаза и вспомнил кое–что очень важное.

– Сейчас мы выедем отсюда и попробуем – получится ли.

Вся компания уселась в трамвай и Михалыч вывел его на разгон. Трамвай быстро набрал необходимую скорость и въехал в черноту. Кира пыталась рассмотреть далёкие отсюда воспоминания.

– Ого! – удивилась Кира, – сколько их тут! И что, можно въехать в каждое?

– Теоретически да, – ответил дядя Валера, – но мы такое пока не пробовали. Сейчас будет дебют воспоминания по заказу.

Трамвай ещё немного разогнался.

– Въезжаем в свежее воспоминание-с! – отрапортовал Михалыч.

– Неужели? – искренне удивился Валерий.

Трамвай въехал на небольшую улицу в центре города, притом совершенно пустынную. Кира не сразу поняла, где они находятся.

– Дим, а где это мы?

– Сейчас выйдем и ты всё узнаешь.

Все вместе они вышли из трамвая чуть подальше от главного входа в галерею «Закуток». Кира удивлённо рассматривала здание.

– Это что, моя первая выставка? – спросила она у Димы.

– Именно.

Кира завизжала от радости, как и в тот раз, когда её картины оказались на выставке у Майоровой. Она тут же бросилась в здание «Закутка».

– А мы, наверное, в очередной раз прогуляемся, – усмехнулся Валерий.

Дима пошёл вслед за Кирой. Он помнил, что ему нужно было подняться на второй этаж. В этот раз не было администратора – он решил, что чужие глаза им сейчас незачем. В самом начале выставки на втором этаже вновь его встретила колонна с надписью «НЕЖНОСТЬ».

Кира осматривала все картины, что были на выставке и медленно приближалась к своим работам, к которым уже потихоньку подбирался Дима. Все они были на месте – три голубя, пастух с овечкой и трое человек около хлева с яркой звездой на небе. Когда Кира оказалась около своих картин, Дима уже стоял там.

– Дим, но ведь у нас огромное количество радостных воспоминаний. Как мы с тобой первый раз поцеловались, как смотрели на закат над Волгой на набережной. Почему ты выбрал именно выставку?

– Если честно, я их очень люблю, но я специально выбирал то воспоминание, где ты будешь даже счастливее, чем я.

– А вы оригинальны, – Кира обернулась и ещё раз посмотрела на свои картины.

– Тем более, именно здесь я хотел задать тебе вопрос, на который ты мне так и не ответила в своё время.

– Какой?

– Что означают твои картины?

– Ты правда ждал ответа только на него и мы ехали сюда ради этого?...

– Нет, не только. Но он для меня очень важен потому, что я отдал твои картины Майоровой – родители не решили, что с ними делать и передали их мне.

– Правда?

– Да. Теперь они в её вечной экспозиции. Всегда, когда она едет куда-то, то обязательно находит место для твоих картин. Ей они безумно понравились.

Диме показалось, что даже отсюда он слышал, как у Киры сердце забилось чаще.

– Быть того не может... – она закрыла лицо ладонями.

– Честное слово. Мы как-то встретились на одной тусовке несколько лет назад и она меня узнала, расспрашивала о тебе. Я рассказал ей всё, как оно есть и она попросила их в свою коллекцию. Родители передали Майоровой их лично в руки.

– Просто невероятно, – Кира расплакалась, – а мне они казались такими обычными...

Дима прижал Киру к себе и та в ответ обняла его ещё крепче. Она несколько минут плакала ему в плечо, после чего подняла покрасневшие глаза, вытерла слёзы и посмотрела прямо на него.

– Ты ведь хотел узнать, что они означают, да? – улыбалась Кира.

– Честно. Очень хочу.

– Знаешь, я ведь не ответила тебе не потому, что я не успела…просто…

Кира взглянула ещё раз на свои картины.

– Дело в том, что я сама не могу объяснить их смысл. Знаешь, за пару месяцев до выставки я подала заявку на участие и где-то за месяц до неё я прочитала очень красивую фразу.

– Какую?

Кира сняла вторую картину со стены, перевернула и дала Диме в руки. На дереве чёрной краской была надпись:

«Боже, отпусти тормоза вдохновения моего».

– И представь – я написала их за пару дней. Но до сих пор не могу объяснить, что они означают.

– Но ведь художник всегда может объяснить смысл своих картин.

Кира вытерла слезы рукавом, повесила картину обратно на место, сложила руки на груди и прислонилась к стене между первой и второй картиной.

– Значит, ты плохо понимаешь художников. Они часто не придумывают сюжет, а работают как ретрансляторы того, что к ним идёт само. Мы не можем это контролировать, понимаешь? Художник это как радиоприемник, настроенный на радиоволны, но не более. В лучшем случае можно только сменить частоту.

– У тебя есть самой догадки о том, что ты нарисовала?

Кира подошла к Диме и окинула взглядом свои картины.

– Не знаю, Димочка. Я не знаю, что они означают. Но когда я их писала, на душе у меня было очень светло и радостно. Это единственное, что я могу сказать точно. Я писала то, что чувствовала и всё.

– Разве так бывает?

– Постоянно. Это, наверное, показатель настоящего творчества. Кто-то, может, и объяснит, в чём смысл. А мне такое не нравится. Это банально. Мне нравится, когда вообще никто не может объяснить какое-то творчество – ни зритель, ни художник. Это значит, что что-то шло изнутри из такой глубины, которую невозможно достичь.

– Ну, а с другой стороны – как вообще можно не объяснить, что ты сделал? Ты же это придумывал, записывал, рисовал. Процессы-то мыслительные никуда не деваются.

– Знаешь, как говорила моя подружка, которая учится в консерватории? Творчество само по себе абсурдно. Кто-то складывает слова в стихи. Кто-то пишет ноты для скрипки. Зачем?

– Люди самовыражаются таким образом – это же логично. А кто-то даже пытается заработать.

Кира будто бы что-то пыталась вспомнить и продолжила:

– Ты же сам сочинял музыку. Неужели у тебя не было такого чувства, что песни были выше и больше тебя самого?

– Честно говоря – не припомню…

– Вот именно! – Кира улыбнулась, – я просто дала этому чувству разрастись. Искусство, Дима, всегда нерационально.

– Мне всегда оно казалось просто отражением психики. Ну, понимаешь, более приземлённое объяснение…

Кира подошла к Диме, крепко обняла его и посмотрела ему в глаза.

– Ты всегда так сильно доверял своим чувствам, когда речь заходила обо мне. Но почему-то никогда не доверял искусству. Как же так получилось?

– Не знаю, Кирочка. Сложный вопрос.

Она опустила взгляд вниз и выдохнула.

– Напомни, когда я…погибла?

– В начале ноября. Пятого числа.

– Мне семнадцать было, правильно?

– Да, верно.

– Я, наверное, не успела тебе об этом сказать. Знаешь, той весной, когда ты мне ещё не сделал предложение…я очень захотела найти Бога.

– Ты об этом не говорила, – удивился Дима.

– Да, я просто не успела. Просто…это так всё сложно объяснить. Знаешь, я просто молилась по вечерам. Читала книги о Нём. И в один момент…всё изменилось, понимаешь? Как будто реальность перевернулась. Всё стало по-другому. Кто-то писал, что с Богом надо встретиться. Я думаю, что эта Встреча и произошла.

Дима продолжал внимательно слушать Киру. Она говорила с ним об этом раньше, но ни разу они не обсуждали вопросы веры слишком глубоко.

– Ты говоришь, что я погибла пятого ноября. Значит, прошло где-то полгода с того момента.

– Да, где-то так.

Она тихонько засмеялась.

– Я в церкви-то была один раз за эти полгода, да и то…может, Богу достаточно и этого, чтобы я была ему благодарна?

– Как ты можешь быть благодарна за то, что ты погибла? – возмутился Дима, - как ты можешь быть благодарна за то, что Бог разлучил нас с тобой?

– Если я погибла, Дима, то как я чувствую себя такой живой?

– Ты воспоминание, - грустно вздохнул Дима, - именно по этой причине.

– А мне кажется, Дима, здесь всё куда сложнее.

Она осмотрела пространство галереи.

– А если так было лучше для всех, Димуль? – Кира подошла и обняла его.

– Я не представляю, в каком мире твоя смерть могла быть лучшим из всех возможных вариантов.

Дима не чувствовал грусть – скорее, это была опустошённость.

– А теперь представь, что мы бы с тобой были вместе десять, может, двадцать лет. Потом случилось бы что-то непоправимое и мы бы развелись.

– Это невозможно. С чего бы нам разводиться?

– Не знаю, Димочка, - Кира, - но, к сожалению, это могло быть.

– Кир, ну правда. Это всё очень сомнительно. Я жил без тебя все эти годы и не мог радоваться даже хорошему просто потому, что тебя рядом не было. Как это мог быть лучший из вариантов? Что же за судьба такая должна быть у нас обоих, где мы разлучены и для нас это полезно?

Кира немного отошла от Димы и разглядывала свои картины.

– Мы с тобой столько говорили о вечном.

– Да, частенько.

– Посмотри на нас с тобой оттуда, - улыбнулась Кира.

– О чём ты?

– Что? – переспросил Дима.

– Представь, что жизнь за пределами смерти существует и что наша жизнь…идёт так, чтобы мы жили вечно. Понимаешь, о чём я?

Дима вновь грустно вздохнул.

– Двенадцать лет я не мог найти ответ на вопрос почему всё сложилось так, как сложилось. Думаешь, разлука была для нас полезна? Тем более – такая…

Кира задумалась. Она вгляделась в картину с пастухом, который нёс на плечах овечку.

– Мне сложно это объяснить, - продолжила она, - но мне кажется, что всё это было не зря. Просто…доверься мне.

Дима не мог поверить, что всё это говорит любовь всей его жизни. Он уселся на лавочку около стены и пытался осознать услышанное.

– Димуль… - Кира уселась рядом.

– Что, Кирочка?

– У меня есть такое чувство…что мы встретимся однажды и навсегда.

– Мне бы тоже очень хотелось, чтобы оно так было.

– Верь в это, - она поцеловала его в щёку, - тогда мы обязательно встретимся. Слышишь меня? Прости.

Кира сразу узнала эти слова и стала улыбаться. На её глазах тут же выступили слёзы.

– Там, куда я ухожу – весна, - Дима улыбнулся ей в ответ и сам стал плакать.

Они оба заплакали от радости и крепко обняли друг друга.

– Мне так не хочется тебя отпускать, - кое-как проговорил Дима.

– И мне тебя тоже, - ответила Кира, - может, всё-таки останешься?

– Надо посоветоваться. Пойдём?

– Конечно.

***

Они вышли из галереи взявшись за руки и направились к вагону трамвая. После того, как они сели в него, Михалыч вывернул трамвай из дворов и выехал на большую дорогу, где разогнался и вновь въехал в темноту.

– Дядя Валер, – Дима обратился к кондуктору.

– Да?

– И ещё вопрос. Кира сказала, что она чувствует себя живой. Такое может быть?

– Тебе научным языком или по-человечески? – улыбнулся дядя Валера.

– Давай на нормальном.

– Хорошо. Такое возможно, только тогда, когда ты сильно кого-то любишь. В таком случае даже воспоминание будет чувствовать себя живым.

– Но, тем не менее, она лишь воспоминание?

– Да. Это так. Кира, я надеюсь, ты на нас не обижаешься, что мы так о тебе говорим?

– Мне, скорее, очень непривычно это слышать, – ответила Кира, – но как только я найду повод обидеться, то сразу это сделаю.

Все рассмеялись. Трамвай заехал обратно в воспоминание того самого сентября. Дима, дядя Валера и Кира вышли наружу.

– Так что да, – продолжил дядя Валера, – наши воспоминания в таком мире совершенно неотличимы от реальности.

– Но я всё равно лишь в Диминой памяти, да, дядя Валера? – спросила Кира.

– Да. Мне врать незачем.

Возникла немного неловкая тишина – никто и не знал особо, что сейчас можно было бы добавить. Кира задумчиво посмотрела на дядю Валеру и Диму. Она закрыла глаза, медленно вдохнула, выдохнула и еле заметно утёрла слёзы.

– Дим, послушай. Если я воспоминание, пусть самое живое и самое тобою любимое, я всё равно останусь призраком, даже если нам обоим кажется, что я живее некуда. Это осознание я готова терпеть вечность ради тебя, если ты останешься. Мы останемся вечно молодыми в один из самых лучших для нас дней в нашей с тобой жизни. Мы будем целую вечность самыми счастливыми людьми на свете – я обещаю тебе это. Тем не менее, если ты уедешь, то я буду тебе благодарна до безумия, ведь я теперь точно знаю, что ты до сих пор любишь меня даже спустя столько лет, иначе бы меня здесь не было и я не чувствовала то, что чувствую сейчас. У многих живых людей нет ничего такого, чего чувствую я.

Её голос к концу задрожал, и она постоянно всхлипывала.

– Знаешь, я думала…что если бы каким-то образом узнала, что я умерла, то сильно бы испугалась. Когда ты мне сказал об этом – я просто сильно расстроилась и мне стало боязно. А сейчас мне совершенно не страшно.

– Почему?

– Потому что ты со мной. Ты здесь. Даже если я – лишь твоё воспоминание. Даже если ты сейчас уедешь, и я вот-вот исчезну. Ты не представляешь, как я счастлива.

Она взяла Диму за руку. Её била крупная дрожь.

– И даже если вдруг я не исчезну, то я останусь здесь. В нашем с тобой любимом сентябре. В нашем любимом сквере. Мне так хочется этой сказки. Хочется, чтобы она стала реальностью.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

– Так и есть, Димочка. Но тебе решать, оставаться или нет.

– Но ведь... – Дима только начал было отвечать.

Она повернулась к дяде Валере.

– Дядя Валера, если Дима уедет, я останусь или исчезну? – спросила Кира.

– Вероятность того, что ты исчезнешь окончательно очень маленькая, но есть. Ты, судя по всему, очень живучее воспоминание.

– Ну и ладно, – Кира утёрла слёзы и голос её стал абсолютно спокойным, – самое главное, что я навсегда останусь в твоём сердце и ничто меня не вытеснит оттуда до конца твоей жизни. Но если ты уедешь, Димочка, пообещай мне одну вещь. Только пообещай сразу, а потом я скажу тебе, о чём я тебя прошу.

– Обещаю.

Кира обняла его и смотрела прямо ему в глаза. По её щекам текли слёзы, но голос её остался ровным.

– Начни жить. Не погружай себя в вечный траур по мне, не закрывайся и не скорби всё отведённое тебе время. Ты можешь наслаждаться жизнью. Я же знаю, что ты очень жизнерадостный человек.

– Только тогда, когда в моей жизни была ты.

– Я понимаю, Димочка. Но тебе нужно жить дальше. Попробуй наслаждаться этой жизнью без меня. Разве в ней мало всего хорошего?

– Мне без тебя…

– Найди своего человека. Дай своему сердцу свободу. Попробуй влюбиться.

– Но...

– Ты никоим образом не предашь ни меня, ни память обо мне, – улыбалась Кира, – кто знает, что будет после смерти? Я и сама даже не смогу тебе ответить на этот вопрос, ведь я лишь ожившее твоё воспоминание. Быть может, я стану настоящей или произойдёт что-то ещё, мы встретимся с тобой будем вместе навсегда. А может будем словно ангелы на небесах, где всё это не имеет никакого значения. Но это в том случае, если ты уедешь. Я не могу сделать выбор за тебя. Думай, Димуль. Я приму любое твоё решение.

«Так могла сказать только настоящая Кира».

– Мне нужно подумать.

– Конечно, Димочка. Мы будем ждать тебя здесь.

– Только я тебе скажу это сразу. Пообещай мне тоже одну вещь, если я уеду.

– Какую?

– Появляйся в моих снах. Но только в хороших. А если будут плохие – появляйся там и делай их хорошими.

– Хорошо, Димочка.

Он на секунду задумался.

– Нет. Не так. Пообещай мне две вещи – первая, что ты будешь сниться мне. Вторая – если будет возможным, мы встретимся однажды и навсегда.

– Однажды и навсегда, Димочка. Обещаю.

Дима быстрым шагом ушёл в один из соседних дворов и уселся там на лавочку.

***

Сначала Дима подумал, что это одно из самых важных решений в его жизни. А потом понял: важнее уже ничего не будет.

Кира жива. Нежная, заботливая, милая девочка, которая не выпускала Диму из объятий. Здесь они всегда будут вместе – вечно молодые, беззаботные, весёлые. Даже смерти в этом измерении попросту не существует.

Диме уже тридцать. Он останется подростком лишь формально – воспоминания Димы не денутся никуда. Человеческую память не сотрёшь одним нажатием как ненужные временные файлы на телефоне. Когда он первый раз вновь увидел Киру, когда она первый раз обняла его – он смог на короткий миг почувствовать себя молодым, но не смог им стать.

Мешали воспоминания.

А если рискнуть? Может, старые воспоминания сотрутся, сердце очистится от скопившейся накипи? Или он останется в этой сладкой ловушке самообмана и вечной ностальгии, вечного эскапизма от настоящей жизни?

А если уехать – что его держит в том мире?

Эти мысли столкнулись друг с другом словно два горных козла на узкой тропинке. Битва не на жизнь, а на смерть.

Дима закрыл глаза. Сделал глубокий вдох и тут его осенило.

Один из козлов рухнул в ущелье.

Дима слегка рассмеялся и пошёл обратно к трамваю. Когда он вернулся, то задумчиво смотрел на всех троих.

– Что-то не так, Димуль? – спросила Кира.

– Всё так, Кира. Всё так.

Он обнял Киру. К ним подошёл Валерий.

– Что решил, Дима? Ты остаёшься?

– Нет, дядя Валера. Поедем обратно.

– Вот как? – удивился кондуктор, – ты всё же передумал?

– Да, – Дима продолжал улыбаться, – мы проехались с тобой по моей памяти. Я только сейчас понял, что даже после смерти Киры жизнь–то у меня, оказывается, не остановилась. Работа, игра в группе, путешествия – да, всё это без Киры мне казалось очень пресным. А сейчас я понимаю, что это в действительности очень здорово. Я не спился, не закрылся от человечества, не ушёл в отшельники, а жил будто бы нормальную жизнь. Просто без Киры…скучно.

Кира крепко обняла Диму.

– Знаешь, я только сейчас понял, что до этого всю жизнь катался как сыр в масле – сытое и счастливое детство с пацанами со двора, любящие бабушка и дедушка, уже подросшие друзья, которые меня поддерживали и с ними же я общался все эти годы. Бесконечные интересные знакомства, успешная учёба, работа – всё это есть у единиц, включая меня. А я всё это время из-за твоей смерти закрывал на всё это глаза, хотя это было совершенно неоправданно, пусть меня и можно было понять.

Дима погладил Киру по волосам.

– А знаешь, что самое обидное, дядя Валера?

– Да?

– Я до сих пор люблю Киру. Мы провели вместе целые сутки, мы гуляли по нашим любимым местам. Пили наш любимый чай, ели любимое мороженое. Кормили голубей. Посмотрели на уходящие вдаль поезда на мостике у вокзала. Шли пешком по ночному городу. И всё это ощущалось как настоящее, как будто оно всё сейчас происходит. Мне всё это даже не снилось ни разу, а тут я хожу с Кирой с её ладонью в руке и чувствую её тепло. Когда мы только начали с тобой ехать, то я сразу понял, что мне нужно дождаться этого момента, чтобы остаться здесь навечно. Я его дождаться не мог, понимаешь? Мы бы вечно здесь ходили по парку, прогуливались по любимым дворам, кормили уток и смотрели на птиц, гладили бы дворовых кошек. Просто бы смотрели друг на друга и радовались. Это ведь правда можно сделать вечным?

– Конечно. Это зацикленный кусок твоей памяти…

– Памяти, дядя Валера. Вот именно – памяти. Это не жизнь, всё это – моё воспоминание. Я понял, что не хочу оставаться в вечных воспоминаниях. Это же обман самого себя, понимаешь? Даже Кира это прекрасно понимает. От того, что я смогу вернуться в прокручиваемые мною воспоминания, мне не станет лучше. Знаешь, чего я всё это время хотел?

– Чего, Дим?

– Жить. А жить воспоминаниями невозможно. Жить можно только настоящим и никак иначе.

– Тут я с тобой полностью согласен, – будто бы немного хитро улыбнулся дядя Валера.

Дима чуть отошёл от Киры и посмотрел в небо.

– Ностальгия – это не панацея. Она всегда только глубже вгоняет человека в уныние – прошлое вроде бы так близко, а его уже не вернуть. И ты хватаешься за него хотя бы кончиком пальца, а оно ускользает всё дальше и дальше, и ты вынужден погружаться в прошлое всё глубже, пока не достигнешь самого дна. Ты живёшь исключительно прошлым и задыхаешься, когда вдруг оказываешься в настоящем, а сама мысль о будущем вызывает у тебя животный страх. А это не жизнь, дядя Валера. Это точно не жизнь.

– Вот таких интересных пассажиров мне ещё не попадалось, – засмеялся дядя Валера.

– Ну, должно же было такое рано или поздно случиться, верно?

– Думаю, да, – дядя Валера продолжал улыбаться, – а ведь все оставались…

Дима вернулся к Кире и крепко обнял её.

– Кира, ты – лучшее, что было в моей жизни. Но я прекрасно помню, что тебя больше нет. Все эти годы я существовал без тебя и всё бы отдал, чтобы только увидеть тебя. Я увидел тебя и стал безумно счастлив, но сейчас понимаю, что мы будем вынуждены обманывать друг друга. Ты – убеждать себя, что ты не часть моей памяти, а я буду вынужден убеждать себя, что не хоронил тебя двенадцать лет назад.

– Да, Димочка, – она прижалась к его груди ещё сильнее.

– Мы с тобой целые сутки провели вместе, и я понял, как мне этого не хватало. Понял, что мы уже через год должны были сходить с тобой в ЗАГС и двенадцать лет называть друг друга супругами. Да, у нас этого не было, но и здесь этого тоже не будет. Мы с тобой должны идти по прямой, а не бегать по закрытой окружности. Я должен поехать, Кирочка.

– Я же обещала поддержать любое твоё решение, – Кира чуть отлипла от него, – и от своих слов я не отказываюсь.

«Какие же красивые у неё глаза».

– Мы всегда были честные друг с другом. Я думаю, что сейчас не нужно что-то менять и начинать прикидываться, что всё было как раньше.

– Ты умница, Дима

– Знаешь, что удивительно? – спросил он у Киры.

– Что, Димуль?

– Я не знаю, что даёт возможность тебе говорить так, как оно есть. Но если бы ты была настоящая – я даже не сомневаюсь, что ты бы ответила так же.

– Ты уже забыл, что всё держится на твоей любви? – Кира снисходительно посмотрела на своего возлюбленного, – сам же мне про это рассказывал, а теперь забыл, дурилка.

Она тихонько хихикнула.

– Ну, теперь я даже не сомневаюсь, что ты мне запомнилась настоящая, а не твой слащавый образ.

Они оба засмеялись.

– Дядя Валера, а как вообще Кира существует? – спросил Дима.

– По идее, конечно, ровно в тот момент, когда ты вспоминаешь о ней. Но в вашем случае, конечно, надо разбираться, – ответил дядя Валера.

– Что, всё так запущенно? – засмеялась Кира.

– Ни разу не видел всё такое настоящее. У многих даже воспоминания расплывчатые, дымка частенько вокруг какого-то места или персонажей воспоминаний. А у вас всё не как у людей, – дядя Валера улыбнулся.

– Я всё равно очень тебя люблю, – он вновь взглянул на Киру, – и, наверное, не перестану.

– Я знаю, Дима, – ответила она, – я тоже тебя люблю. Но помни о своём обещании

– Конечно. Встретимся ещё с тобой. Однажды и навсегда.

– Встретимся однажды и навсегда, – их пальцы на обеих руках переплелись между собой.

Дима быстро протёр глаза от слёз, которые безостановочно растекались по всему его лицу уже несколько минут.

– Долгие проводы – лишние слёзы, – сказал он сам себе, вытирая рукавом лицо, – ну что, дядя Валера, поднять паруса!

– Подумай последний раз, Дима. Назад дороги не будет, – ещё раз обратился к нему кондуктор, – ты сейчас рассуждал о том, как дальше жить. Но, может, это твой последний шанс?

– Сейчас если дальше буду думать, – Дима глубоко выдохнул, – тогда точно останусь.

– Тогда запрыгивай! Михалыч, заводи тележку! – крикнул дядя Валера водителю.

– Запрыгивайте, тут делов на пару минут! – ответил Михалыч, нажимая кнопки включения аккумулятора трамвая.

Токоприёмник присоединился к линии, слегка заискрившись. Дима ещё раз погладил Киру по обеим щекам руками и поцеловал в макушку.

– Мне пора.

– Конечно, Дима. Всё хорошо, – улыбнулась Кира.

– Я тебя люблю, – Дима поцеловал Киру в лоб.

– И я тебя, Димочка. Тебе пора.

– Да, пора. Ну, до скорых встреч, мой друг?

– До скорой встречи, друг. Иди, Димуль.

«Перед смертью не надышишься».

Дима ещё раз крепко обнял Киру и пошёл в сторону трамвая.

«Неужели я сам только что отказался от того, чтобы быть с ней? А может, ещё не поздно…»

– Митя, запрыгивай! – скомандовал дядя Валера и вывел Дмитрия из оцепенения.

– Бегу, дядя Валера!

«Татра» уже начала сильно гудеть. Дима быстро залетел в среднюю дверь.

– Михалыч, трогай!

– Будет сделано, ваше бродие!

Дима прильнул к окошку, где Кира всё так же стояла и смотрела на них. Она отправила ему воздушный поцелуй и стала быстро махать своей ладошкой на прощание. Дима вновь расплакался и стал махать в ответ.

«Дима, делай с этим что хочешь. Я тебя люблю.»

– Садись, Мить, а то упадёшь, – дядя Валера похлопал по плечу Дмитрия и шустро уселся на место кондуктора.

– Раз! – крикнул Михалыч.

«Только такого сумасшедшего и готова любить».

«Что же я наделал? Зачем я отказался от своего счастья? Зачем нужна была та высокопарная речь, если я мог остаться с ней? Я обманывал сам себя. Мне ничего из этого не нужно.»

Трамвай загудел ещё сильнее. Кира продолжала смотреть на гостей в своём мирке и махать ладошкой.

– Два! – повторил водитель.

«Я даже мечтать не могла. Я согласна».

Слёзы льются рекой. Сердце стучит так, что дышать невозможно.

«У меня есть ещё несколько секунд, чтобы остановить трамвай».

– Дядя Валера! – крикнул Дмитрий кондуктору.

– Что, Дим? – Валерий повернулся к нему и увидел зарёванного Диму, – ты чего?

«Я бы обнимала тебя всю жизнь. До самой старости».

Дима подошёл к окну и сквозь слёзы смотрел на Киру. Она удивлённо посмотрела на него. Дима прислонил ладонь к стеклу и улыбнулся своей возлюбленной. Кира ответила тем же, чуть наклонив голову набок.

«Она так близко. Мне стоит только выйти и я останусь с Кирой навсегда. Если я уеду – я больше никогда не увижу её взгляд.».

Казалось, что вся Вселенная замерла в ожидании решения Димы.

Один шаг – и вечность с любимой. Всегда молодые. Всегда счастливые. Всегда вместе. Наплевать, что это воспоминание. Наплевать на всё – просто быть с Кирой. Зачем нужна жизнь без неё?

Дима глубоко вздохнул и крикнул во весь голос:

– Гоните отсюда быстрее!

Он упал на пол и закричал, не переставая рыдать.

– Всё, уезжаем! – крикнул Михалыч.

Трамвай моментально набрал бешеную скорость, оставив позади себя фонтан из искр и помчался в темноту. Диму от скорости прижало к одному из кресел, за которое он держался лёжа на полу. Темнота постепенно окружала вагон и буквально через минуту трамвай ехал в полной темноте.

– Дим, тебе водички может? – подошёл к нему кондуктор и потрогал за плечо.

Нужно было хоть как-то собраться.

Дима глубоко вдохнул один раз, потом второй и чуть-чуть успокоился.

– Давай, дядь Валер. Не откажусь.

Дядя Валера протянул ему бутылку воды, которую достал из сумки. Дима залпом выпил всю бутылку.

– Тебе помочь встать?

– Нет–нет, я сам.

Дмитрий разогнулся, опёрся на ладони и тихонько уселся на ближайшее кресло.

– Если ты не хочешь разговаривать об… – начал было Валерий.

– Хочу. Если честно, то очень хочу, – Дмитрий продолжал глубоко дышать, – но пока даже не знаю, что тебе именно сказать. Единственное, что точно нужно было делать – уезжать ещё быстрее.

– Разве? Ты же вроде был так рад встрече с Кирой.

– Не рад, дядя Валера. Я был безумно счастлив. Но это меня чуть и не погубило. Я говорил тебе о том, что очень плохо жить прошлым, а сам в последний чуть было не сорвался обратно к Кире.

– Тем не менее, – кондуктор откинулся на спинку сиденья, – ты в трамвае. Это самое главное.

– Но ведь…

– А мало ли, как оно повернулось бы и какой смысл загадывать, Митька? Ты едешь обратно. Ты выбрал настоящую жизнь, а не сидеть в одной из сцен, которые создал твой мозг. Разве не так? Даже Кира сама тебе говорила о том, что она прекрасно понимает свою подлинную природу.

Дима уставился в окно. Трамвай проехал немного подальше, и он увидел отголоски сотен своих воспоминаний.

– За всё время нашего путешествия ты первый, кто не стал оставаться в своих грёзах, Дима. Не знаю, как для тебя, но по мне так это настоящий поступок.

– Неужели все…

– Да, - грустно сказал дядя Валера, - никто не хочет жить свою жизнь.

Он вытащил пару конфет «Ромашка» из своего жилета.

– Держи, – протянул он одну из них Диме.

– Спасибо.

Дима тут же развернул её и откусил ровно половину.

– Один мужик попал ко мне. Был жутко одинокий. Появилась компания – вместе рыбачили, лет двадцать, наверное. Мужики разъехались, а он в итоге один остался. Он когда в трамвай попал, попросил его вернуть в один летний день на озере, где они рыбачили и шашлыки жарили. Знаешь, что самое забавное? Он не называл их друзьями. За двадцать–то лет почти – ну как такое может быть? Встретятся, удочки закинут, усядутся и сидят треплются про бытовуху. В другой раз дедушка попросил оставить его в детстве, где со своими друзьями деревенскими в речку прыгает, бабушка ему пирожки печёт, а сам он гусей гоняет. Кто-то на курорте остался, кто-то на дне рождения. Жить надо здесь и сейчас, как ты и сам советовал, а не гоняться за зацикленной плёнкой своей жизни.

Дима доел оставшуюся половинку конфеты.

– Но ведь, дядя Валер, ты же сам в настоящем не остался. Ты ещё при первой встрече сказал, что тебя там особо никто не ждёт, поэтому ты и остался здесь кондуктором.

– Так и есть – меня там никто не ждал, – Дима опасался, что заденет кондуктора этими словами, но он говорил всё так же спокойно, – я не остался лишь в той части, где я был, и теперь путешествую тут. То, где мы сейчас находимся, можно сказать, изнанка той реальности, где жил я и куда возвращаешься ты. Думаешь, я ни разу не проезжал мимо своей памяти, Митька? Постоянно! До сих пор иногда проезжаю мимо. А знаешь, как я был счастлив в этих воспоминаниях? Когда снова видел себя молодым, видел своего маленького сына, свою свадьбу, бабушку с дедушкой в Рождественском? Возможно, я был там даже счастливее, чем ты. Но я никогда не задерживаюсь в них, ведь нужно ехать вперёд.

– Зачем? Куда ты едешь?

– Не знаю, – улыбнулся дядя Валера, – надеюсь, конечная точка путешествия ещё очень далеко и приеду я к ней очень нескоро. Мне очень нравится рассматривать Вселенную изнутри, понимаешь? Воспоминания – это просто часть той реальности, где мы находимся, но она очень маленькая. Тем не менее, для кого–то маленький островок памяти это огромная и бесконечная Вселенная, где они и предпочитают иной раз оставаться, хотя я это категорически не одобряю. Кстати, держи ещё конфетку.

– Спасибо, дядь Валер.

– И да, – кондуктор развернул ещё одну «Ромашку», сломал пополам и съел одну из половинок, – твоя Кира, конечно, это нечто. Я думал, там будет очередной бездумный автомат, образ, который был у всех. Все эти воспоминания людей – идеализированный образ тех, кто был их в памяти. Твоя Кира за счёт твоей любви и понимания того, что она не идеальная осталась настоящей. Ставки у тебя, Дима, были слишком высоки, но ты смог отказаться даже от такого идеального мира.

– Дядя Валера, я ещё вот чего хотел спросить. А почему именно сентябрь? Точнее, почему именно такое воспоминание? Его даже по сути и не было. Тем более, я ведь прикинул, что самые важные события для нас были с Кирой всегда были в мае.

– У тебя, Дима, вообще уникальное воспоминание. Я бы назвал его многокомпонентным.

– И что это значит?

– Это не просто одно конкретное воспоминание. Здесь соединилось всё самое дорогое для тебя. Это не воспоминание о сентябре – это целый сконструированный мир.

– Но ведь воспоминание о чём–то определенном…

– Именно это – очень особенное. Тебе дорого и признание Киры, и твоё предложение, но мы не проезжали сквозь них. А здесь разрозненные воспоминания сложились в предельно точный образ Киры, включая окружающее пространство. У остальных воспоминания условные, лица чуть размытые, даже рисунок и листочков на деревьях не очень четкий. Хотя чего уж далеко ходить – твои собственные детские воспоминания были местами немного смазанные, а здесь всё как будто это было вчера.

Дима задумался.

– И что всё это значит?

– Я бы должен был сказать, что любовь сильнее смерти или что-то вроде этого, но не буду. Именно твои чувства позволили этому воспоминанию стать таким чётким. Кира ничем не отличается от настоящей. Для меня это нонсенс.

– Почему же?

– Никто из тех, кто оставался в своих воспоминаниях, не чувствовал людей настоящими. У них всегда это был идеализированный образ без недостатков.

– Но ведь для меня она была идеальной.

– Для тебя она была лучшей, а не идеальной, – поправил его дядя Валера.

– Да, ты прав.

– Ты очень сильно любил Киру, понимая, что она несовершенна. А любовь у нас как поступает, не напомнишь?

– Любовь? Эм…

– Ну, ты что? Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего…

– …не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит, – продолжил Дима.

– Во, сам же всё знаешь! Любовь это как очки для сварки – ты видишь самое главное и самое ценное в человеке, а излишне яркий и вредный свет отсекается за счёт линз.

– Какая интересная фраза, – хмыкнул Дима, – и правда. Если честно, в таком ключе я не думал. А вообще…

– Да, Дим?

– Как думаешь, дядя Валера, я поступил правильно?

– Дмитрий Сергеевич, – насмешливо строгим тоном сказал дядя Валера, – вы тут столько времени рассуждали о подлинном и не очень, а теперь уточняешь, правильный ли ты выбор сделал?

– Мне кажется, я ещё долго буду сомневаться. И не раз хотеть вернуться обратно.

– А мы разве так не живём, Дим? Вернуться в прошлое, всё поменять, где-то остаться, когда нам было особенно хорошо. Кстати говоря, мы уже приехали обратно на путь в обычный мир. Готов вернуться в реальность, избранный?

– Третьего варианта пока не придумали. Поехали, дядя Валера.

Трамвай вновь ускорился в пространстве Диминых воспоминаний.

– Что это за чернота впереди? – спросил Дима.

– Судя по всему, какое-тоещё одно твоё воспоминание, – пожал плечами дядя Валера.

«Татра» въехала в ночной двор обычного девятиэтажного дома. На улице – ни души, а в доме – ни одного светящегося окошка.

– Припоминаешь? – спросил кондуктор Диму.

– Конечно. Это двор дома, где жила Кира…но мы уже выехали из воспоминания о ней. Разве осталось что-то ещё?

Вдвоём они вышли из трамвая и огляделись. Дима тут же поднял глаза на одно из окон. В окошке через несколько секунд вдруг загорелся свет. В груди расползлась неприятная тяжесть.

– Дай угадаю – это комната Киры? – спросил дядя Валера.

– Именно, – ответил Дима с дрожащим голосом, ведь он ещё до сих пор не смог до конца отойти от встречи с возлюбленной.

Теперь они оба смотрели на это окно.

– Есть идеи, что это за воспоминание? – кондуктор взглянул на Диму.

– Мы часто гуляли по ночам летом, пока родителей нет дома. Но таких вечеров были десятки. А конкретно этот я даже не помню.

– Занятно, – задумчиво ответил дядя Валера, – а это точно воспоминание?

– Ты о чём?

– Мне кажется, это что-то другое. Ты же сам говоришь, что не помнишь этот момент.

– Я окончательно запутался, – Дима покачал головой, – может, я просто забыл этот вечер?

Дядя Валера задумчиво вздохнул, почесал подбородок и продолжил смотреть на свет в окошке. За всё это время в комнате никто не появился и не проскользнула даже тень.

– Может, мне надо подняться? – спросил Дима.

– Это точно комната Киры?

– Дядь Валер, ну…

– Я просто спросил.

– Да, точно. Тем не менее. Если мы передвигаемся только по моим воспоминаниям…что же это?

Дядя Валера стоял с серьёзным лицом ещё несколько секунд.

– Погоди секунду.

Кондуктор подошёл к ближайшему дереву, достал из кармана фонарик и посветил на него, что-то внимательно разглядывая. Дима остался на месте и продолжил смотреть на окно. Вдруг он услышал, как дядя Валера рассмеялся.

– Что такое, дядя Валера?

– Крахом пошли все мои исследования, Дима. Весь мой чемодан можно выкидывать на помойку.

– О чём ты?

– То, где мы были и то, где мы сейчас – это не воспоминания, – сказал кондуктор глядя на окно Киры, – слишком чёткий рисунок на листьях и там, и тут. Такого в воспоминаниях быть не может.

– Так где же мы?!

– Не знаю. Самому интересно.

– Лучше бы у меня было всё попроще…

– Так даже интереснее! – с энтузиазмом воскликнул дядя Валера, - осталось ещё понять, где мы.

– Есть предположения?

Кондуктор осмотрел остальные окна домов, двор и самого Диму.

– Ты вроде бы не изменился, - сказал дядя Валера ему.

– И что?

– Тебе здесь где-то восемнадцать ведь, да?

– Ну, да.

– И Киры не стало когда тебе было восемнадцать?

– Ну, да. К чему ты это?

Дядя Валера ещё раз внимательно посмотрел в окошко.

– Если сейчас на дворе ночь, а в окне Киры горит свет, это значит, что…

Кондуктор рассмеялся в полный голос.

– Что с тобой?

– Я всё понял за тебя, студент Тебе не надо никуда идти, – дядя Валера похлопал Диму по плечу.

– О чём ты?

Дядя Валера улыбался и смотрел Диме прямо в глаза:

– Я не знаю, какой вопрос ты задал. Но ты видишь ответ.

– Дядя Валер, подожди, но я ведь ничего не спрашивал…

– Ты уверен?

Дима с недоумением смотрел то на кондуктора, то на окно комнаты Киры, но в один момент его будто бы ударило молнией.

– Этого не может быть! – ошарашенно воскликнул Дима и схватился за голову.

– Ещё как может! – снова засмеялся дядя Валера, – да, Дима, умеешь ты удивить. Такое у меня первый раз.

– Я не верю в это, это…просто невозможно, – Дима ходил взад-вперёд и периодически смотрел на свет в окне, – это просто невероятно…

– Ну, ты доволен ответом?

Дима с трудом отдышался от волнения.

– Просто…я просто не могу в это поверить, дядя Валера… – Дима снова уставился на окно Кириной комнаты, – как это вообще возможно?!

– Почему ты смог поверить в существование этого трамвая, но не можешь поверить в то, что тебе могут дать ответ на очень важный для тебя вопрос? – усмехнулся дядя Валера, – на что ещё нам нужны чудеса?

Дима даже не смог ничего ответить и просто тихонько заплакал от радости. Кондуктор положил руку ему на плечо.

– Как видишь, иногда Бог отвечает на наши вопрос не тишиной, а так, что слышно на весь мир, пусть Его голос и услышал только ты.

Дима утирал слёзы рукавом толстовки.

– Невероятно, – кондуктор схватился руками за голову и уставился на окно Киры, – просто невероятно…

К ним подошёл Михалыч.

– Что у вас тут происходит? – поинтересовался водитель.

– Михалыч, – дядя Валера глубоко выдохнул, – мы с тобой, судя по всему, заползли в изнанку самой реальности.

– Даже так? – Михалыч приподнял бровь и покрутил свой ус.

– Дим, мы очень сильно спешим?

– Да нет, дядя Валера.

– Ты не против, если я объясню Михалычу, почему я пришёл к такому выводу?

– Конечно нет. Я пока во дворе посижу.

– Спасибо, родной. Пойдём, я тебе сейчас всё расчерчу.

Михалыч и дядя Валера ушли в трамвай. Дима уселся на лавочку, которая находилась прямо напротив окна Киры. Свет не погас. В квартире, правда, так никто и не появился.

Может, подняться? Вдруг Кира там? Вдруг они увидятся ещё раз?

«Ты уехал. Ты выбрал жить дальше. Не смей возвращаться».

Дима глубоко вдохнул – непередаваемый аромат июля с его невыносимой дневной жарой и ночной прохладой.

Кондуктор и водитель вернулись к нему. Михалыч удивлённо смотрел то на окно, то осматривал двор с таким же выражением лица.

– Вот ведь! – приговаривал он, - и бывает же такое.

Дядя Валера подошёл к Диме.

– Ну что, доволен? Едем домой?

– Конечно, дядя Валера. Едем.

Кондуктор покачал головой и усмехнулся.

– Прости меня, Дима.

– Да ты что, дядя Валера? За что?

– Ошибался я. Крупно ошибался. Я сказал тебе, как я думал, мудрую вещь, а сказал полную дурость. За это и прошу прощения.

– Что ж это за дурость?

Дядя Валера громко выдохнул.

– Знай – любовь сильнее смерти.

***

Дима посмотрел вперёд и увидел, что вдалеке виднелся тот самый поворот рельс на Т–образном перекрёстке, откуда начинался их с Кирой маршрут прогулки – с момента начала путешествия ничего не поменялось.

– Въезжаем! – крикнул Михалыч.

«Татра», немного поскрипев слегка проржавевшим корпусом и колёсами, разогналась до очень большой скорости и въехала напрямик в открывшийся проход. Она будто бы залетела на эти пути, красиво озарив искрами пространство поблизости. Замедляясь, «Татра» проехала пару десятков метров вперёд и сдала назад на соседний поворот, которым никто не пользовался.

– Вот вы и дома, Дмитрий Сергеевич, – встал дядя Валера и разминал кости.

Дима достал свой телефон и включил фронтальную камеру – семнадцатилетний подросток исчез и вместо первокурсника перед его глазами вновь был тридцатилетний мужчина с окладистой бородой.

– Опять я старый, – усмехнулся Дима.

– Ой, ладно тебе, – махнул рукой кондуктор, – тоже мне, старики пошли тридцатилетние…

Дима встал со своего места и убрал телефон в карман.

– Пойдём выйдем. Я хоть на земле настоящей постою, – сказал дядя Валера, – Михалыч! Открывай ворота!

– Будет сделано, ваше бродие!

Двери с шипящим звуком в середине салона открылись, и они вместе вышли на улицу. Оба за долгое время глубоко вдохнули свежий воздух.

– У нас почему-то не как в фильмах, – сказал Дима.

– В каком плане?

– Все ключевые события в финале происходят на рассвете или на закате. А у нас в час дня.

– Друг мой, мы ведь тоже не в Голливуде. Куда нам напускной драматизм?

– И то правда.

Дядя Валера и Дима посмотрели на соседние дома.

– Ну что, пришло время прощаться? – грустно улыбнулся кондуктор.

– Думаю, да, – Дима обнял его и похлопал по спине.

– Теперь начинай жить настоящим, Митька, – дядя Валера поправил футболку и свой оранжевый кондукторский жилет, после чего положил руку на плечо Диме, – прошлым ты уже пожил по максимуму. Какие планы на ближайшее время?

– Надо вернуться в Москву. Чуть погодя – приеду сюда опять. Встречусь со своим другом Ярославом. Скажу ему, что решил начать новую жизнь.

– Наверное, он сильно удивится.

– Сильно, дядя Валера – не то слово.

– Он настолько в тебя не верит?

– Нет-нет, ты что. Просто он слишком сильно привык, что я жил прошлым.

– Чтобы ты больше не жил прошлым – держи сувенир на память.

Дядя Валера взял из сумки рулон стареньких трамвайных билетов и отдал Диме. На его билете красовались пять нулей и одна единица.

– Ты мой первый пассажир за эти годы, которого я довёз туда, куда это требовалось по-настоящему, – дядя Валера крепко пожал Диме руку и широко заулыбался, – ну, здесь хорошо, а в трамвайке лучше. Бывай, Митька.

Кондуктор направился к средним дверям. Дима ненадолго задумался и окликнул его:

– Дядь Валер!

– Да?

– Подожди немного.

– Что такое? Передумал и решил стать контролёром у нас на линии? – ехидно спросил дядя Валера.

Дима направился к месту, где когда-то стояла ларёк по продаже билетов и проездных.

– У тебя есть лопатка какая-нибудь?

– Ну, у Михалыча в кабине лежит, наверное. А что?

– Археологией заняться решил, – улыбнулся Дима.

Дима взял у водителя маленькую сапёрную лопатку и вернулся к тому же месту. Он вспомнил точное положение и буквально через пять минут откопал термос, который Кира зарыла здесь двенадцать лет назад. Он совершенно не проржавел, чему Дима искреннее удивился. Всё-таки Кира была права – термос собирался жить вечность.

Когда Дима открыл термос, он увидел письмо Киры и сердце тут же ухнуло вниз. Может, всё-таки прочитать?

«Ровно через десять лет мы вернёмся сюда и откопаем этот термос с письмом и прочитаем его вместе.»

– А потом заварим в нём наш любимый чай с шиповником… – тихо сказал Дима.

Что же она написала им обоим, когда им должно было исполниться под тридцать?

«С прошлым либо прощаются с любовью, либо живут им вечно».

К Диме подошёл дядя Валера.

– Что это?

– Мы вместе с Кирой оставили здесь послание для нас обоих двенадцать лет назад.

– Вот это да, – присвистнул кондуктор, – первый раз такое вижу.

– Все так про нас говорили, дядя Валера. Финальный штрих.

Дима почувствовал, как его затрясло изнутри.

«От кого» – «от нас с тобой».

«Кому» – «нам с тобой».

«Откуда» – «сегодня».

«Куда» – «через 10 лет, где мы будем счастливы».

Кусочек его прошлого – настоящего, не воспоминаний – у него в руках. Возьми конверт, открой и…

«Нет»

Когда Дима вытаскивал конверт, то из термоса выпал билетик. Тот самый, счастливый – двести двадцать четыре – сто тридцать четыре. Сердце ёкнуло ещё раз.

Кое-как пересилив себя, Дима снял с левой руки обручальное кольцо, положил в термос и плотно закрутил крышку.

– Отдай Кире из моего воспоминания, если встретишь.

– А ты серьёзно взялся за дело, Дима, – улыбнулся дядя Валера.

– Если она вдруг когда-то станет настоящей, то рано или поздно вернётся с этим термосом, я достану кольцо и надену его вновь. Если же нет – ты и сам говорил, что прошлое надо вспоминать, а не жить им. Так у меня никакого соблазна не будет к нему возвращаться.

– Не, ну не человек, а сталь. Тобой бы гвозди забивать, – засмеялся дядя Валера.

Дима засмеялся в ответ.

– Хорошо, Митька. Будет сделано в лучшем виде. Кстати, можно вопрос?

– Да?

– Двенадцать лет ты ждал, чтобы начать жить заново. Это больше трети твоей жизни.

– Так и есть, дядя Валера.

– Может, столько времени тебе потребовалось, чтобы встретить Киру? Может, это ожидание было совершенно неслучайным?

– Честно – я не думал об этом. Но теперь тоже склоняюсь, что всё сложилось так, что должно было сложиться.

– И самое главное – о том, что тебе стоит попробовать построить свою семью, тебе сказала даже Кира. Ты готов к этому?

Дима посмотрел в небо.

– Да, дядя Валера. Слишком уж многим пообещал это сделать.

– Вот это ты правильно.

– Можно только ещё маленькую просьбу?

– Какую, Дим?

– Пожалуйста – не сдавай кольцо в межгалактический ломбард.

Дядя Валера залился громким смехом. Шутку услышал и немногословный Михалыч, который смеялся почти так же громко, как кондуктор. Кое-как дядя Валера остановился, выдохнул и ответил:

– Гарантия сохраняется до первой набранной скорости света, – дядя Валера положил кольцо в маленький нагрудный карман, – а то потом вдруг из кармашка вылетит. Михалыч, заводи драндулет.

Трамвай вновь загудел, зашумел и готовился к старту.

– Будет скучно – заходи к нам прокатиться. Глядишь, до Альфа-Центавры по объездному пути доедем. Может, привезу тебе гостинцев в следующий раз. Рад был познакомиться!

– Взаимно, дядь Валер!

Двери трамвая закрылись. Дядя Валера уселся на своё место кондуктора и махал в знак прощания Диме. Он ответил тем же. «Татра» загудела ещё сильнее и начала разгоняться, вновь обильно поливая искрами пространство вокруг себя, пока не скрылась за поворотом. Дима лишь услышал что-то похожее на удар, но он знал, что это трамвай вернулся на свои космические рельсы.

Дима ещё раз оглядел родные места. Был здесь вроде бы совсем недавно, а отсутствовал будто бы вечность. Он посмотрел на палец, где последние двенадцать лет было обручальное кольцо и от которого остался след. Только сейчас он понял – когда он снял кольцо, сжимающее его палец, в груди пропала свинцовая тяжесть, которая не покидала его все эти годы.

В голове возникали странные картинки – его квартира в Москве, но слишком оживлённо для неё. Запахи выпечки, свежих цветов на кухне. Шуша, бегающая под босыми детскими ногами, звонкий женский смех. Он плотно зажмурил глаза и видение тут же пропало.

Слабый ветерок подарил Диме приятную дневную летнюю прохладу, и он глубоко вдохнул свежий воздух.

«Веяние тихого ветра – и там Господь».

Дима радостно засмеялся и пошёл на остановку в ожидании уже обычного трамвая.

А небо в один миг стало необычайно красивым.

Эпилог. Конечная. Следующая.

– Давай, ещё немного!

– Заржавело всё, Валерий Георгиевич! – крикнул Михалыч.

– Тяни, тяни, сейчас откроется!

Проржавевшая дверь трамвайного депо открылась с оглушающим скрипом.

– Фух! – выдохнул Михалыч, – совсем никто не следит за петлями-то!

– А чего ты хотел? Депо-то секретное! – усмехнулся Валерий, - я сейчас свет включу, а ты трамвай завози.

– Есть, ваше бродие! – Михалыч направился к трамваю, на лобовом стекле которого красовалась красная семёрка.

Валерий вошёл в депо и быстро направился к электрощиту. Открыв его и нажав несколько тумблеров, кондуктор дёрнул большой рубильник и всё депо тут же озарилось тёплым светом ламп накаливания. Здесь давно никого не было, но место не выглядело совсем уж заброшенным. На стенах до сих пор висели плакаты с техникой безопасности. В углу на табуретке стоял запылившийся чайник.

Михалыч аккуратно загнал «Татру» на соседний от Валерия путь и остановил её ровно над смотровой ямой. Валерий закрыл за ним двери и отправился открывать соседние – те поддались куда проще.

– Спасибо, трамвайчик! – Михалыч аккуратно постучал ладонью по передней части кабины, - встретимся ещё!

– Ну, Михалыч, готов? – спросил Валерий, подойдя к нему поближе.

– А то, Валерий Георгиевич!

Валерий и Михалыч встали напротив трамвая. Перед ними в свете ламп стояла такая же «Татра» - красная снизу, как и положено любому такому трамваю, но вот верхняя часть была окрашена не белой или жёлтой краской, а чёрной.

– Ну, что скажешь? – спросил кондуктор.

– Выглядит как обычный, только краска поновее.

– Как думаешь – куда он ездит?

– Это узнать, Валерий Георгиевич, проще некуда, – улыбнулся Михалыч, – надо сесть и поехать.

– А вдруг он никуда не ездит? – Валерий осмотрел номер на кабине впереди, – стоит тут и пылится.

– Ты же сам знаешь, Валерий Георгиевич. Такие трамваи всегда ждут своего пассажира. Только его найти надо.

– Мне нравится твой настрой, – Валерий похлопал его по плечу, – только надо теперь ему ворота открыть.

Вместе они вошли в трамвай. Михалыч тут же уселся в кабину водителя.

– А изнутри он выглядит ещё новее, чем снаружи! – довольно воскликнул он.

– Тогда давай узнаем, куда он ездит.

– Дело говоришь, Валерий Георгиевич!

Валерий уселся на своё место кондуктора и стал вглядываться в родной пейзаж. «Татра» зажужжала, заскрипела и выехала на рельсы. Типичный скрежет сменился снопом искр и трамвай тут же устремился вперёд.

– На полную разогнались, Михалыч? – крикнул кондуктор водителю.

– Конечно, Валерий Георгиевич! Полный вперёд!

– Молодца! Будем смотреть, куда мы едем.

– А самое главное – кому понадобится.

– В этом ты прав как никогда, Михалыч.

Валерий обернулся и обнаружил, что депо осталось далеко позади и они вот-вот въедут во тьму, внутри которой мерцали яркие, словно звёзды, точки