Маркетинг загробной жизни

Глава 1

Начну с главного: меня убил грузовик на шестнадцатом этаже. Если вы думаете, что так не бывает, я вас понимаю. Я тоже так думал, причём восемь месяцев подряд, это была моя основная деятельность. В свободное время я ел пельмени.

Давайте по порядку, а то я вас сейчас запутаю.

Меня зовут Данил Осторожнов. Да, фамилия настоящая, не ржите. Её носят все мужчины в нашем роду, и каждый оправдывал её как умел. Прадед Фёдор боялся сквозняков, законопатил в доме все щели и дожил до девяноста двух. Умер от угара. Слишком хорошо законопатил. Дед Михаил боялся ядерной войны, держал в погребе мешок гречки и противогаз, а умер в семьдесят, когда решил съесть отсыревшую гречку, потому что выбрасывать жалко. Плесень оказалась с характером. Дядя Коля боялся высоты и всю жизнь не поднимался выше второго этажа. Он упал с табуретки, меняя лампочку на кухне, и умер на первом этаже, пока соседка сверху кричала: «Коль, ты живой?». Не ответил.

Мама говорит, что у нашего рода хорошее чувство юмора, просто не наше собственное. Я думал, она выражается образно.

Мне было восемнадцать. Рост метр семьдесят три, вес пятьдесят восемь вместе с рюкзаком, в котором лежал конспект по маркетингу. Я только что поступил, меня наконец перестали терроризировать ЕГЭ, и тринадцатого сентября я шёл с пары по «Поведению потребителей», где нам объясняли, что люди покупают не товар, а ощущение. Ощущение, которое мне продали по дороге домой, до сих пор лучшая сделка в моей жизни. Дёшево и запоминается.

У выхода из метро стояла цыганка. Классическая: юбки, платок, золотой зуб, взгляд человека, который точно знает, сколько у тебя на карте. Она взяла меня за рукав двумя пальцами, как берут горячую картошку.

— Эй, красавчик, дай погадаю!

— Налички нет, — сказал я. Это была правда и вежливая отмазка одновременно.

— По безналу, — сказала она и вытащила из-под платка терминал. Терминал был новее моего телефона.

Я до сих пор не знаю, почему не ушёл. Версий две. Либо мама воспитала меня слишком вежливым, либо мне правда стало интересно, как у них с эквайрингом. Склоняюсь ко второй. Пятьсот рублей списались с тихим писком, которым в кино обычно сопровождают остановку сердца.

Цыганка взяла мою ладонь, вгляделась и вдруг посерьёзнела, как налоговая на выезде.

— Ой, мальчик... Скоро ты откинешь копыта.

— В каком смысле «скоро»?

— В прямом. Тебя собьёт грузовик.

Мимо нас прошла женщина с коляской и на секунду замедлилась, чтобы не пропустить продолжение. Я бы на её месте тоже притормозил.

— А когда?

— Информация конфиденциальная.

— А как этого избежать?

— Никак. Я только предупреждаю. Предупреждать — моя работа. — Она достала из-под платка лист бумаги. — Распишись, что предупреждён.

Бумага называлась «Уведомление о предстоящей кончине, форма 4-Б». Я расписался. Не спрашивайте. Русский человек, которому суют ручку и бумагу, сначала подписывает, потом читает, и в этом наша национальная трагедия. Когда я наконец посмотрел на лист, он был чистым. Абсолютно. Как моя голова на лекции по статистике.

— Спасибо, — сказала цыганка, пряча терминал. — Ты у меня сегодня третий, план горит.

Про двух предыдущих я так ничего и не узнал. Но судя по тому, как она это сказала, жаловаться они не пришли.

Нормальный человек подумал бы: «Развели на пятьсот рублей», и пошёл бы домой варить макароны. Я не нормальный человек. Я Осторожнов. Я посмотрел направо, потом налево, потом ещё раз направо, потому что вдруг предыдущий раз не засчитали, и именно в эту секунду из-за угла вылетела «Газель» на красный. Водитель показал мне средний палец с лицом человека, которого только что обокрали. «Газель» — это не грузовик, сказал я себе. Именно так и думают все, пока оно не станет грузовиком.

Домой я не шёл, а бежал. Про состояние своих трусов к приходу предпочту промолчать. Мама потом спросила, почему они висят в ванной отдельно от остальных. Я сказал, что они пережили травму.

Три дня я не выходил из квартиры. На четвёртый вышел за хлебом и вернулся таким бледным, что баба Зина с первого этажа спросила, не видел ли я привидение. «Нет, баб Зин, я видел „Газель“». Она перекрестилась. На седьмой день я подал заявление на заочное. На десятый выбросил красные кроссовки: слишком яркие, водитель издалека разглядит.

Мама моя, Людмила Петровна, главный бухгалтер с двадцатилетним стажем и нервами из арматуры, выслушала меня стоя, с чашкой чая, и по её лицу было видно, что она решает, кого винить: цыганку, меня или налоговую.

— То есть ты бросил очное, потому что тебя напугала цыганка?

— Мам, это была не просто цыганка. У неё был эквайринг.

— Данил.

— И форма 4-Б.

— Данил, я заплатила за твой первый семестр сорок тысяч.

— Я знаю, и очень благодарен. Но хотелось бы дожить до второго.

Мама отпила чай и очень спокойно сказала:

— Знаешь, я на тебя в пятом классе оформила страховку. Чтобы ты хоть мёртвым приносил пользу.

Я решил, что она шутит. Она не шутила. Она достала полис, показала сумму и спросила, не хочу ли я пересмотреть своё поведение в свете этих цифр. Ночью я лежал и думал о том, что в нашей семье любят друг друга по-разному, и что у мамы это идёт под сложный процент.

За месяц мой образ жизни уложился в одно слово: профилактика. Из дома я выходил только в магазин, и каждый поход был спецоперацией. Маршрут я составил сам: пять дворов, три арки, один пешеходный переулок и ни одной проезжей части. Там, где без неё никак, я стоял как сапёр, ждал, пока исчезнут все машины, потом ещё минуту на всякий случай, и перебегал со скоростью, которой позавидовал бы олимпийский чемпион. Дворовые коты пропускали меня вперёд из уважения.

На голове у меня был велосипедный шлем. Велосипеда не было, шлем я купил вместе с налокотниками, и продавец в «Спортмастере» спросил, каким спортом я занимаюсь. «Выживанием», — сказал я. «А, экстрим», — сказал он, и я не стал спорить.

Кассирша Нина Ивановна в «Пятёрочке» посмотрела на шлем, потом на мои шесть пачек пельменей и сказала:

— Ограбление?

— Профилактика.

— Пакет нужен?

— Нужен. Только непрозрачный, пожалуйста.

— Стесняешься?

— Не хочу, чтобы видели, что покупает человек, которому осталось недолго.

— Это пельмени, — сказала она и пробила чек. — Тут любой так выглядит.

Но главная достопримечательность маршрута была не в «Пятёрочке». Между аптекой и шиномонтажом стояла лавка «Ритуальные услуги „Вечность“». Я проходил мимо неё каждый день и каждый день отворачивался, как от бывшей. А хозяин, Эдуард Павлович, мужчина с лицом усталого дьякона и тихим голосом, однажды вышел на крыльцо.

— Здравствуйте, Данил.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Вы ходите мимо моей двери три раза в неделю. Профессиональная память. Скидочная карта нужна?

— Зачем?

— На будущее.

— Я не планирую!

— Никто не планирует, — мягко сказал он. — Но, знаете, статистика.

— Я знаю статистику!

— Тогда вы понимаете, что я прав.

Карту я взял, потому что отказываться было неудобно. «Вечный клиент. Скидка 10%». Это была первая дисконтная карта в моей жизни, и вот на что.

Баба Зина, перехватив меня у подъезда, как-то раз спросила, чего я хожу как шпион. «Я не шпион, баб Зин. Я мишень». Она перекрестилась и стала оставлять у моей двери банки с огурцами. Видимо, решила, что человека перед смертью надо хорошо кормить.

Статистику я изучил досконально. В России от грузовиков в год гибнет несколько тысяч человек, в основном ночью и на переходах. Я не выходил ни ночью, ни на переходы, и мои шансы стремились к нулю. К нулю, но не равнялись ему, и вот это «но» сидело у меня в голове, как заноза в пятке, и не давало спать.

Шестнадцатый этаж

Мы жили в панельной шестнадцатиэтажке на окраине, и моя комната была на самом верху: окно во всю стену, вид на трассу, промзону и светофор у заправки, который третий год мигал жёлтым. Лифт ездил вниз быстро, а вверх по настроению. Выбирал комнату я сам, и расчёт был железный: грузовики не летают. Чтобы добраться до моего окна, ему пришлось бы подняться по воздуху на шестнадцать этажей, пробить стену и ещё объяснить мирозданию, зачем. Я даже посчитал вероятность. Один шанс на десять в двадцатой степени, примерно как выиграть в лотерею, купив билет случайно, вместе с хлебом.

Ещё я написал завещание. Оно лежало в верхнем ящике стола, и я перечитывал его перед сном, как другие читают «Отче наш»:

1. Приставку — маме. 2. Кота Бублика — никому, он сам кого хочешь заберёт. 3. Историю браузера — сжечь вместе с компьютером, не открывая. 4. Девственность — вернуть государству, пусть тоже помучается. 5. Если я окажусь в коме, отключайте сразу, я не люблю неловких пауз. 6. На похоронах без речей. 7. Если придёт цыганка, пусть вернёт пятьсот рублей.

Мама нашла завещание в первый же день. Ничего не сказала. Просто положила рядом визитку психотерапевта, на которой красным был подчёркнут номер. Дважды. Я позвонил. Мне ответили: «Вам нужно выйти из дома». Я бросил трубку, потому что это прозвучало как угроза.

Четырнадцатое мая

В тот день был вторник. Или среда. К тому времени я перестал различать дни недели: когда главное событие недели называется «пока не убило», разницы нет. Мама ушла на работу, оставив записку «Поешь нормально, не всухомятку». Я не ел всухомятку, я ел пельмени, но мама, видимо, считала это одним и тем же.

Бублик, мой кот, сидел у меня на груди и смотрел так, как смотрит судья на подсудимого за минуту до приговора. Бублик был единственным существом в квартире, которое меня не жалело, и именно за это я его любил.

Листая ленту, я вспомнил анекдот. Приходит мужик к врачу, а тот ему: «У меня для вас две новости, плохая и очень плохая». «Давайте плохую». «Вам осталось жить сутки». «А очень плохая?» «Я вам вчера забыл сказать».

Я засмеялся. Бублик спрыгнул и ушёл в шкаф: видимо, посчитал, что смех в тот день неуместен.

А потом задрожал стакан.

Сначала по чаю пошла мелкая рябь, как в «Парке Юрского периода». Потом дрожь добралась до стола, до кровати, до зубов. На краю слуха нарастал низкий рёв мотора. Он шёл не от трассы и не со двора, а откуда-то спереди и сверху, то есть оттуда, откуда по законам физики ничего ехать не может.

Я встал и подошёл к окну.

Вы когда-нибудь видели летящий грузовик? Я тоже не видел, пока он не оказался в пятидесяти метрах от моего лица.

Белая фура с надписью «ЖИВАЯ РЫБА — СВЕЖЕСТЬ КАЖДЫЙ ДЕНЬ» неслась по воздуху с включёнными аварийками, как будто боялась, что на неё кто-то налетит. Лобовое стекло сверкало на солнце. В кабине не было никого. Только на зеркале болтался пластиковый святой Николай, на панели красовалась наклейка «Не уверен — не обгоняй», а из магнитолы, как мне показалось, играл «Владимирский централ». Ещё я успел заметить бумажку в рамке, прикрученную над бардачком. Лист А4, каллиграфический почерк: «КВОТА НА МЕСЯЦ. ВЫПОЛНЕНО: 0 ИЗ 1».

Секунды три я стоял и думал, что у судьбы, оказывается, есть план продаж.

Потом поднял руки. Не знаю зачем. Наверное, хотел показать, что сдаюсь, как будто грузовик принимал капитуляцию.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. У меня пронеслась только одна мысль: сколько я переплатил за интернет в прошлом месяце. Потом мозг, видимо, понял, что для финала это не лучшая тема, и выдал последнее, честное, ничем не приукрашенное:

«Да как, мать вашу?!»

Стекло взорвалось, стены не стало, и мир превратился в звук. Что слышит человек, которого со скоростью восемьдесят километров в час размазывает по собственной комнате? Не знаю. Я не успел дослушать.

Последнее, что я разобрал, был женский голос, раздражённый и усталый, как у менеджера в пять вечера пятницы:

— Ой. Кажется, я перестаралась.

Потом стало темно.

Позже мне рассказали, как всё прошло.

Я умер в восемнадцать лет, и это рекорд нашего рода по молодости. По глупости рекорд остался за дядей Колей: у него хотя бы была табуретка.

Хоронили в закрытом гробу. Мама сказала, что хоть что-то её порадовало: открытый стоил бы дороже. Собирали меня, по слухам, ковшом. Эдуард Павлович лично приехал на опознание, посмотрел и сказал: «Я предупреждал». Это единственный случай в его практике, когда клиент вернулся за скидкой посмертно.

На похоронах было одиннадцать человек, двое из них перепутали зал и пришли проститься с каким-то Виктором Степановичем. Они остались, потому что там давали бесплатные пирожки. Мама рыдала так, что соседи решили, будто я ей денег должен. Её подруга Лариса весь вечер повторяла: «Он был таким осторожным». Баба Зина принесла банку огурцов и поставила её в гроб, потому что «ему там пригодится». Банку вынули перед тем, как закрыть крышку: места и так было мало.

Кот Бублик остался у бабы Зины и, по слухам, до сих пор откармливается на соленьях. О моей смерти он, судя по всему, не скорбит. Это взаимно.

Цыганка не пришла. Пятьсот рублей мне никто не вернул.

А мама воспользовалась скидочной картой. Десять процентов, как-никак. Эдуард Павлович, говорят, даже прослезился.

Но всё это я узнал потом. А тогда было темно, и тихо, и я уже начал надеяться, что на этом всё. Потом кто-то щёлкнул выключателем, и тот же женский голос, раздражённый и усталый, произнёс:

— Так, давайте сразу договоримся: это не я.