Мария и Тень

Глава 1

В горле начало першить после первого урока, и Мария тихо чертыхнулась, пользуясь моментом — в общем гвалте перемены ее все равно никто не услышал. Бросив в рот леденец «от горла» из подручной аптечки, она провела второй урок русского языка, мрачно отмечая, что с каждым словом голос звучит все тише и натужней. Впереди было два окна, а потом — литература у седьмого «В», после которой еще одно окно — и снова литература, но уже у пятого «Б»…

Подхватить простуду за неделю до Нового года ощущалось особо издевательской ухмылкой судьбы. Впереди, после выходных, еще пять рабочих дней, когда оценки за четверть уже выставлены и ученики больше думают о подарках, каникулах и отдыхе, а не об образе Катерины в «Грозе» или революционной поэзии Пушкина.

Школьный звонок словно взорвался внутри головы, и Мария, поморщившись, закончила диктовать домашнее задание (прекрасно понимая, что вечером все равно ей будут писать родители особо рассеянных учеников, и хорошо, если сообщение не придет в полночь, как уже бывало не раз). Голова наливалась тупой болью и свинцовой тяжестью, и от мысли, что нужно сидеть в школе еще пять часов, а потом заполнять кучу бумажек, захотелось взвыть.

— Мария Николаевна, у вас все хорошо? — раздался встревоженный детский голос, и Мария, разлепив веки, взглянула на Вику Сечкину из шестого «В», которая стояла у ее стола, вытянувшись в струнку.

— Заболела, кажется, так что лучше отойди, заяц, а то тоже на Новый Год будешь чихать, — с улыбкой посоветовала Мария, прикрывая рот рукавом пиджака. Вера с забавной серьезностью кивнула и выпорхнула из класса, крикнув: «Поправляйтесь!». Мария прижалась лбом к прохладному столу, массируя голову, которая, по ощущениям, превратилась в тыкву. Вести уроки в таком состоянии — это разносить заразу, но кто ее заменит вот так, посреди учебного дня? Может, только пятый «Б» отпустить, у них это последний урок… Мария поднялась со стула и охнула, когда в череп ввинтился второй звонок. Вопли и грохочущий топот в коридорах стихли, и она побрела к директору, придерживаясь за стену.

В секретариате жужжал принтер, и Настасья — секретарша, одновременно забирала копии, вставляла в лоток чистые листы, щелкала мышкой, отправляя в печать новую документацию и еще умудрялась кому-то писать смс, словно многорукая Кали успевая все и сразу.

— Алла Евгеньевна у себя? — сипло поинтересовалась Мария, и Настасья, оторвавшись от экрана, ахнула:

— Гос-споди, вы как с креста снятая… У себя, у себя.

В директорском кабинете царила блаженная тишина и убойно пахло кофе с пирожками. Алла Евгеньевна выразительно приподняла брови, глядя на нее, и Мария с виноватым видом развела руками.

— Мария Николаевна, и не стыдно вам? — беззлобно подколола ее директриса. — И что нам теперь делать?

— Я правда не специально, — прохрипела Мария, и Алла Евгеньевна уставилась на расписание:

— Так, ну пятиклашкам повезло, а вот семиклашкам — не очень. Давай, заскочи к Оле в медкабинет, выпей что там есть, какой-нибудь колдрекс, и держись, Маш, сама понимаешь, у них после тебя — физика, если ставить пустой урок, то будут беситься, а то и шеи посворачивают.

— Я понимаю, — мрачно согласилась Мария. Значит, у нее есть полтора часа чтобы привести себя человеческий вид и выдержать рассуждения о «Дарах волхвов»… Алла Евгеньевна снова смерила ее долгим и вдумчивым взглядом, покачивая головой:

— В субботу-воскресенье пришлешь на почту отчет по четверти и первом полугодии, в понедельник бери больничный, я пока буду думать, между кем тебя раскидать…

— Не надо меня раскидывать, я хочу быть целой, — отшутилась Мария, и Алла Евгеньевна махнула рукой, открывая на компьютере электронное расписание на следующую неделю. Кому-то — у кого ее уроки последние, — скорее всего повезет и их отпустят домой… Мария вздохнула, покидая директорский кабинет и кивая на прощание Настасье, которая уже уточняла по телефону прибытие аниматоров на утренник в начальной школе, и только помахала рукой, удерживая трубку плечом и щекой.

Выпив омерзительный колдрекс у медсестры, Мария побрела в свой кабинет, придерживаясь за стену. А хотелось — домой, к любимому толстому одеялу «в жутких розочках», к первому сезону «Сверхъественного», который Мария просто обожала, к горячему чаю с лимоном, а не вот это всё. Рухнув за свой стол, она машинально проверила мобильный — стандартные оповещения от банка с «не пропустите выгодное предложение!», родительский чат, где выясняли, кто после физкультуры в четверг забрал кроссовки Никиты вместо своих собственных, учительский чат с обычной рабочей рутиной… Мария пролистала ниже — Катька, ее сестра, еще не в сети, и на сообщение: «Что маме дарить будем?!» пока не ответила и даже не прочитала.

«Радость очей моих, как делишечки?» — всплыло сообщение от Андрея, с которым она встречалась уже три месяца, лавируя между проверкой тетрадей, составлением плана уроков и бесконечной бюрократической писаниной. Мария, потерев глаза, в которые будто песка щедро сыпанули, набрала ответ: «Заболела», и положила телефон экраном вверх на стол, укладываясь щекой на учебный план. Через две минуты пришел ответ: «Ясно. Ну выздоравливай скорее!» со стикером в виде чашки чая, и Мария скорчив рожицу в экран, отправила стикер с улыбающимся Чумным Доктором. Разумеется, нет смысла вечером ждать Андрея с пакетом апельсинов — их «отношения» еще не дошли до того уровня… а может, и не дойдут никогда.

С ним было ровно, без огня, но и без ощущения болота: обычные люди, которые решили попробовать начать встречаться после пары свиданий. В конце концов, когда тебе тридцать пять лет, глупо ждать зашкаливающих эмоций и дрожи в коленках. А с другой стороны — и слава Богу, в которого Мария так и не смогла заставить себя поверить. Было у нее вот это все: и колотящееся сердце, и трясущиеся руки, и пресловутые бабочки в животе, и белое платье, и ленты на машинах и огромные букеты-веники, целых пять лет было. А потом — погасло, рассыпалось, и закончилось свидетельством о разводе, вежливыми поздравлениями друг друга с Новым Годом и днями рождения в мессенджере. Подруги утешали, что мол, первый брак — это так, репетиция перед настоящим, тем более что у них все так цивилизовано закончилось, без истерик и драм. Мария соглашалась, кивала, смеялась, попыталась сменить прическу, но очень скоро поняла что длинные волосы — это не ее, и снова вернулась к любимому каре… Чтобы оправиться от «цивилизованного» развода ей понадобилось пять лет, а в тридцать спутника жизни ищешь уже не так же, как в двадцать.

Поставив таймер, Мария закрыла глаза, честно пытаясь сделать из себя человека, а не амебу, но в голове уже начинало знакомо «плыть», а поясницу пробил слабый озноб, предвестник температуры. «Что пила колдрекс, что радио слушала!» — раздосадовано подумала она, подложив под щеку папку с методичками, чтоб было мягче. Через полчаса, к счастью, лекарство подействовало, и она смогла сесть ровно, а еще через пять минут — дойти до столовой и сжевать сосиску в тесте. Внутри зародилась робкая надежда, что за два дня выходных она и впрямь поправится, и может даже больничный брать не придется, но уже через полчаса озноб с головной болью вернулись, и урок у семиклассников она выстояла, чувствуя себя капитаном тонущего корабля.

Собрав все папки, она снова дошла до директорского кабинета, выслушала напутствия выздоравливать, и новый, 2020 год встретить бодрой и счастливой, и наконец-то получила разрешение идти домой. Голова, по ощущениям, у нее выросла в два раза и любимая теплая шапка нещадно давила на лоб и виски, ощущаясь чем-то из пыточного арсенала испанской инквизиции. Щурясь от редких проблесков солнца, отражавшихся от стекол машин и витрин, Мария дошла до спуска в метро, но стоило сделать первый шаг по лестнице, как в ушах застучала кровь, а ступени слились в одно рябящее в глазах полотно. «Мамочки, я падаю!» — промелькнуло в голове у Марии. Рука соскользнула с поручня, и на секунду по всему телу разлилось жуткое ощущение полета в пустоту — а потом край ступени слишком быстро приблизился к ее лицу.

***

Сознание возвращалось урывками, вязкое и мутное. Ее покачивало — «Скорая»?.. Что-то грело щеку — лампа? Что-то сдавливало грудь, мешая вдохнуть — черт, неужели она себе ребра переломала? Только бы не позвоночник… Мария попыталась шевельнуть ногами и внутри, почему-то — в животе, все скрутило от боли. Это что, сосиска с колдрексом не ужились? Болела голова, что было ожидаемо после падения, только почему-то волосы ощущались чужими, неправильными, слишком много их было…

— Su merced! — раздался чей-то испуганный женский голос, и Мария попыталась открыть глаза — ослепительный свет вбился в голову, словно гвозди, вызывая тошноту. Все вокруг странно воняло солью и, почему-то, рыбой, а во рту расплылся странный, слабо отдающий уксусом привкус — точно, сотрясение мозга, и дай боже, чтобы обошлось без трещины в черепе… Женский голос повторил странное «Su merced!» а затем словно раздвоился, как в фильмах с многоголосым дубляжом поверх оригинальной дорожки: — Ваша милость, вы в порядке?

На ее лицо упала тень, пряча от солнца, и Мария рискнула приоткрыть один глаз — над ней склонилась молодая девушка в странном платке, закрепленном на черных волосах. А за головой девушки виднелось безоблачное небо, слишком синее для зимней Москвы, и под щекой была не койка из Скорой помощи, и даже не мрамор станции метро, а деревянные доски, и все вокруг раскачивалось под характерный шум волн, которых, черт побери, не могло быть в Москве!

Рядом с девушкой возникло еще одно лицо — теперь уже мужское, со странной бородой «клинышком», в какой-то немыслимой шляпе с широкими полями. Мужчина схватил ее за руку, и Мария с ужасом уставилась на свои(?) пальцы: тонкие, бледные… без маникюра! У нее был скромный и разрешенный дресс-кодом френч, который по знакомству делала подруга, а теперь он пропал. И колечко с крохотным аквамарином, подарком на восемнадцатилетие, тоже пропало, а вместо него блестел какой-то странного вида золотой перстень, и еще одно кольцо с зеленым камнем…

— Ваша милость, — голос у мужчины тоже раздваивался, и вместе с покачиванием палубы это создавало просто убийственный эффект — Мария закрыла глаза, надеясь снова потерять сознание и очнуться уже в метро, пусть даже со сломанной рукой или ногой, как угодно, но не на каком-то корабле, не с этими странными незнакомыми людьми! В нос резко ударил омерзительный запах, и глаза распахнулись сами собой. Мария раскашлялась, а мужчина, кивнув, передал девушке какой-то пузырек.

— Немедленно перенесите сиятельную сеньориту в ее каюту, — сказал мужчина, обернувшись к кому-то. К ней подошли двое мужчин в странной, кажущейся какой-то карнавальной, одежде, и один из них, который на вид казался старше, поднял ее на руки — на Марию пахнуло запахом пота, соли, и табака, от чего в горле снова запершило, а желудок подкатил к зубам. Она застонала, и девушка, семеня рядом, распахнула веер, обмахивая ей лицо. Второй мужчина распахнул дверь, пропуская их, и Мария увидела узкую, застеленную темным покрывалом, кровать, на которую ее опустили. В окошко, совсем маленькое и прикрытое деревянными ставнями, пробивались солнечные лучики, на стене каюты, прямо напротив кровати, висело деревянное распятие, и это было дико, это было неправильно, это было невозможно! Мужчина с бородкой-клинышком присел на кровать, резко бросив девушке:

— Расшнуруй корсет ее милости, живо, — а затем, обернувшись к самой Марии, заговорил гораздо мягче и вежливей. — Ваша милость, я ведь говорил, ваша природная хрупкость не нуждается в этих ухищрениях, особенно теперь, когда мы отправляемся на Южный материк.

Пока он говорил, девушка осторожно приподняла Марию, поворачивая ее на бок, и закопошилась за спиной — Мария судорожно вздохнула, чувствуя, как в легкие поступает воздух.

— И так затягивать корсет тоже не стоит, — продолжил мужчина — врач, наверное? — неодобрительно качая головой. — Вы меня понимаете?

Мария издала слабый стон: ее тошнило, у нее болели желудок и голова, и она хотела домой! Взгляд врача стал более напряженным, и он наклонился к ее лицу, пристально вглядываясь в глаза:

— Ваша милость? Вы меня узнаете?

— Н-нет… — Мария прикусила язык, замирая от ужаса. Она ответила на том же языке, на котором говорили эти люди, но в голове услышала все тот же «перевод». Доктор осторожно ощупал ее голову (Мария слабо айкнула, когда его пальцы дотронулись до затылка), попросил открыть рот, посмотрел в глаза, и, перекрестившись на распятие, покачал головой, поднимаясь с кровати:

— Вы слишком сильно ударились головой, сиятельная сеньорита, потому у вас и развилась эта спутанность мыслей. Не волнуйтесь, сейчас вам это вредно, не вставайте, уже скоро вам станет легче, с Божьей помощью…

Он вышел из каюты, и Мария, пытаясь переварить свое нынешнее положение, взглянула на девушку, которая так и стояла у стенки.

— Сиятельная сеньорита, позволите вас переодеть? — шепотом спросила она, и Мария неуверенно ответила: «Да». Во второй раз слышать такой двоящийся голос от себя было все так же жутко, как и в первый. Девушка порхнула к ней, принимаясь расшнуровывать рукава, и Мария с ужасом уставилась на то, в чем она вообще была: небесно-голубое платье, длинное, до пят — да она в жизни такое не носила! Даже на школьный выпускной она надела платье до колен, а в универе и вовсе обошлась брючным костюмом — зато с умопомрачительными шпильками, от которых болели ноги и в которых было удобно только сидеть, но зато фотки получились потрясающие… А теперь у нее на ногах какие-то странные шелковые балетки, и сами ноги тоже бледные и тонкие, затянутые в чулки, а под этим платьем почему-то еще и второе платье, до колен… И, самое кошмарное — Мария не ощущала на себе трусов, только какие-то… прабабушкины панталоны. Девушка коснулась ее головы и на плечи упали волосы. Черные, а не пепельно-русые. Немного вьющиеся. Длинные! Мария слабо застонала, одновременно от страха и облегчения — оказывается, прическа нещадно стягивала кожу головы.

Дверь в каюту распахнулась, пропуская даму в черном платье и с черным кружевным платком на голове.

— Марибель, дитя мое, что произошло? — встревожено произнесла дама. — Доктор сказал, ты лишилась чувств…

Мария очень захотела лишиться этих самых чувств повторно: она понятия не имела, кто перед ней: ее мать? Тетка? Черт побери, кто она сама такая, где она оказалась и почему?

— Марибель? — дама наклонилась к ней, и Мария почувствовала слабый лимонный запах. — Что с ней? — требовательно спросила она, подняв взгляд на девушку, и та пролепетала:

— Донья Констанция, доктор Гонсало сказал, что ее милость ударились головой и впали в беспамятство… и сказал, беречь ее покой…

— Это все слишком тугая шнуровка! — безапелляционным тоном припечатала дама, донья Констанция, и Мария с трудом подавила порыв пропеть знаменитое «Констанция, Констанция!» подражая Боярскому. — Я всегда говорила, и отец Игнасио говорил, что чрезмерная забота о внешнем есть грех, и Господь в мудрости и милосердии своем показал тебе, Марибель, что не следует пытаться изменить то, что было тебе даровано свыше…

Мария закрыла глаза, понимая, что еще минута, и ее действительно снесет в истерику. Корсеты, доньи, корабль, панталоны — и все это сразу после обычной школьной пятницы и родительского чата с потерянными кроссовками!

«Я просто в бреду! — с отчаянной, тупой надеждой подумала она, чувствуя, как голос дамы становится невнятным шумом. — Я лежу с температурой в больничной палате, у меня сотрясение мозга, может быть даже перелом руки или ноги, но когда я очнусь — я буду в порядке, я буду дома, я снова буду собой!»

Глава 2

Даже не открывая глаз Мария точно могла сказать — она не в больнице. И даже не в Москве. Корабль покачивался на волнах, в каюте слабо пахло лимоном, почти не перебивая тяжелый дух соли и рыбы, а снаружи слышались голоса матросов: этот странный «дубляж» накладывался на обычную речь, превращаясь в неразборчивую какофонию. Мария осторожно приоткрыла один глаз — в каюте царил полумрак, но она могла разглядеть силуэт девушки, сидевшей на узенькой лавочке сбоку, опираясь на стену. Судя по неподвижности и тому, как безвольно свесилась ее рука — девушка спала. Мария осторожно перевернулась на спину, скривившись, когда тупая боль плеснула в голове, проваливаясь в желудок и сворачиваясь там раскаленным камнем.

Пока она спала, чужая жизнь раскручивалась перед ее глазами, словно фильм ускоренный в два раза. Инфанта Мария Исабель де Ибре и Орлин, пятая дочь короля Великой Гранады, это только звучит красиво, а по факту — ценный ресурс, с помощью которого укрепляется положение короны. Ее везли на Южный Материк, в Майранию — одну из колоний Великой Гранады, как невесту для сына наместника. Мария даже видела во сне помолвку: самой Марии Исабель, или, как ее ласково называли в семье, Марибель, тогда исполнилось тринадцать лет, и она стояла перед алтарем рука об руку с поверенным ее жениха — полным, одышливым старым грандом, который от имени Федерико Майранского клялся ее любить, беречь и защищать, и надел на палец кольцо… И вот спустя пять лет с той помолвки, которую иначе как фарсом, Мария бы не могла назвать — ну какая свадьба в тринадцать лет?! — Марибель отправлялась к своему настоящему супругу. Мария приподняла руку — вот и оно, помолвочное кольцо с майранским изумрудом, рядом с семейным перстнем с изображением вставшего на дыбы льва в короне. Ситуация — глупее не придумаешь, мало того, что она попала черт знает куда, так еще и замужем оказалась! «Без меня меня женили», вот уж точно.

Раздался громкий звон колокола, и девушка, встрепенувшись, выпрямилась, сразу находя взглядом Марию.

— Ваша милость! Вы очнулись? — девушка поднялась с лавочки, подходя к койке. — Вам стало дурно во время визита доньи Констанции, даже нюхательные соли не помогли… Вы даже пропустили вечернюю мессу!

Судя по голосу девушки — и тому, что Мария поймала из памяти самой Марибель, пропуск вечерней мессы был явной катастрофой.

— Я… мне уже лучше, — осторожно произнесла Мария, ни капельки не уверенная в собственных словах. Нет, ну если сравнивать ее состояние с покойником, то ей и правда гораздо лучше, чем ему!

— Тогда мы успеваем к утренней мессе! — на лице девушки проступила робкая улыбка. — Сиятельная сеньорита, вы сможете встать?

Мария неуверенно пожала плечами, и попыталась откинуть одеяло. Зря — от первого же движения боль в желудке вспыхнула, как факел, и Мария, охнув, прижала ладонь к животу. В глазах девушки мелькнуло понимание, и она, не говоря ни слова, шагнула к тумбочке, стоявшей возле койки, и вытащила из нее… Горшок. Белоснежный, расписанный золочеными розами и пионами, и уж точно не цветочный. Поставив горшок на низкий табурет, девушка помогла Марии встать — боль словно вгрызалась в каждую клеточку, и действительно, очень хотелось в туалет, но… не так же!

— Я помогу вам, сиятельная сеньорита, — прощебетала девушка, словно ничего из ряда вон выходящего не происходило, словно это было в порядке вещей: усаживать взрослую девицу на горшок!

— Я… я бы хотела остаться одна! — Мария понимала, что звучит слишком испуганно, слишком близко к истерике — и, что еще хуже, это был не ее настоящий голос! — но ничего не могла с собой поделать.

— Конечно, ваша милость! — девушка, коротко присев в реверансе, вышла из каюты, и Мария уставилась на ночной горшок со смесью ужаса и отвращения.

Как оказалось, прабабушкины панталоны даже снимать не приходилось — они были незастрочены между ног, и Мария, проиграв битву со своим-чужим телом, уселась на этот импровизированный унитаз, испытывая желание расплакаться от унижения. И не то, чтобы она была такой трепетной — всякое случалось в жизни, и отключения воды на несколько дней, и ремонт, когда вместо унитаза было ведро с песочком, и походы «в кустики» на природе, но эти золоченые розаны почему-то ее убивали. Боль в желудке стихла, и Мария, выдохнув, осторожно поднялась, тут же закрывая горшок крышкой. В каюте наконец-то никого не было, сквозь ставни начали пробиваться лучи солнца, отражаясь от блестящей серебряной пластины над столом, и до Марии с опозданием дошло, что это — зеркало. Судя по тому, в каком месте она оказалась, настоящие, стеклянные зеркала были довольно ценными, и потому логично, что на корабле, в каюте капитана (а это, скорее всего, была именно она), будет висеть не дорогая безделушка, а вполне надежный металл…

Мария на подкашивающихся ногах подошла к зеркалу и уставилась на перепуганную, бледную девушку в отражении. Это была не она! Не ее нос, не ее губы, не ее глаза, это было чужое тело, чужая жизнь! Мария недоверчиво дотронулась до щеки — отражение повторило ее жест. Она опустила взгляд, дотронулась до ключиц, положила руки на живот: несмотря на нижнюю рубашку, по длине вполне подходящую на роль обычного летнего платья в ее мире, можно было понять, что инфанта Марибель слишком худая. Мария вспомнила слабый уксусный привкус во рту, обрывки своего сна… и ей захотелось немедленно позвонить родителям Марибель, вызвать их на разговор, прочитать лекцию об ужасах анорексии, дать контакты хорошего психолога, но все это осталось в ее прежнем мире. А в этом она оказалась в теле девочки, которая пила уксус, и слава всему, что только можно, — разбавленный, чтобы оставаться стройной и бледной. Вот, значит, о каких ухищрениях говорил тот врач…

Дверь каюты приоткрылась, и Мария резко обернулась, краем глаза уловив как девушка в зеркале повторила ее движение.

— Ваша милость, нужно торопиться, скоро отец Игнасио начнет читать молитвы! — торопливо проговорила ее служанка, поставив горшок в тумбочку.

Подведя ее к фарфоровому тазу, девушка взяла в руки кувшин, и Мария, сообразив, что от нее требуется, подставила ладони, умывая лицо. Потом последовал набор для чистки зубов: щетка с костяной ручкой, украшенной изящной резьбой, и чудовищно жесткой щетиной и зубной порошок, который выглядел почти так же, как в детстве — разве что на вкус был каким-то странным. Девушка с поклоном подала ей флакончик, жидкость в котором резко пахла лимоном, и Мария прополоскала рот, который резко защипало, и торопливо сплюнула чуть порозовевшую воду в таз — кажется, она с непривычки расцарапала себе десну слишком жесткой щетиной.

После того, как девушка обтерла шею и подмышки Марии смоченной в лимонной воде тряпицей, она распахнула сундук, вытаскивая новое платье, нежного зеленого цвета, и принялась быстро, как куклу, переодевать Марию — та лишь поднимала руки и послушно переступала ногами, с каждой секундой все глубже проваливаясь в ощущение нереальности происходящего.

Она обожала КомикКоны, все эти косплей-пати, восхищалась мастерством косплееров, фотографировала особенно потрясающие, а в старших классах и сама какое-то время участвовала в ролевках, выезжая на природу в «аутентичных» платьях, но всегда это оставалось игрой, после которой неудобные, хоть и красивые наряды, прятались в шкаф или выставлялись на продажу. А теперь она сама превратилась в такого косплеера, только сроков игры никто не называл, и правил тоже не выдали… И, самое худшее — здесь не будет никаких выговоров от мастера игры, и никто домой не отправит за грубое нарушение — либо монастырь, либо смерть… Сошедшая с ума инфанта это неприятность, но не слишком большая. В придачу к ее руке, Федерико ждал титул маркиза, дарованный королем Великой Гранады, и случись с ней что на корабле — кто знает, может, этот ее ни разу не виденный муж вздохнет с облегчением?

— Садитесь, ваша милость, — девушка подвела ее к табурету, который поставила перед тем самым столиком с зеркалом. — Вы хотите косу или просто пучок?

— Я… — Мария запнулась. А как правильно? Они ведь идут на мессу — в голове что-то крутилось о непокрытой голове и прическах, но что из этого покажется слишком пышным и неуместным? Она взглянула на девушку, с ужасом понимая, что не помнит, как ее зовут. Девушка снова склонилась.

— Тереса, ваша милость. Доктор Гонсало предупреждал, что вы можете забыть о каких-то мелочах из-за удара головой…

— Косу, — пробормотала Мария, морщась от ощущения деревянного гребня, прочесывающего ее волосы. Вот почему она обожала короткие стрижки — легко, удобно, быстро! А у бедной Марии Исабель волосы опускались до пояса, хоть и казались тусклыми, безжизненными и ломкими. С другой стороны — ничего удивительного, с этими-то уксусными мучениями. Мария смотрела на свое отражение, и на пару секунд ей стало безумно жалко эту несчастную девочку в зеркале, захотелось ее обнять, утешить, помочь…

Тереса закрепила на ее голове белый кружевной платок — мантилью, как наконец-то вспомнила нужное слово Мария, и помогла ей встать. Корсет туго сдавил грудь, мешая нормально дышать, желудок слабо ныл от голода, голову тянула строгая коса — Мария чувствовала себя замурованной заживо в самой себе… что, впрочем, полностью соответствовало реальности.

У каюты ее поджидала донья Констанция — дальняя родственница со стороны матери, выполняющая роль дуэньи, как теперь знала Мария. Смерив ее строгим взглядом, донья благосклонно кивнула, беря Марию под руку и ведя в корабельную часовенку — небольшое помещение, где стояла деревянная фигура Святой Девы. Мария заметила стоявшего у алтаря человека и невольно вздрогнула — он выглядел как Фролло из диснеевского мультика. Сухое, суровое лицо, на котором выделялись черные, внимательные глаза, белело в полумраке часовни, вызывая ассоциации с призраками и прочими ужасами. Мария послушно шагала рядом с доньей Констанцией, понимая, что не знает, как в этом мире молятся, что вообще здесь творится с церковью — и не сожгут ли ее прямо на месте, если она ошибется? Хотя, нет, никто не разрешит жечь ведьму на корабле — скорее, просто швырнут за борт. «И бушующая пучина поглотила ея. Все. Конец». Марию затрясло, и донья Констанца, почувствовав это, бросила на нее строгий и неодобрительный взгляд. Краем глаза следя за своей дуэньей, Мария встала на колени, складывая руки перед подбородком и опуская голову. Отец Игнасио начал читать молитву, и вдруг ее левая рука сама двинулась в крестном знамении, а с губ сорвалось «Амен». Марию прошибло холодным потом, несмотря на то, что в часовне уже было достаточно душно из-за свечей и людей: кроме них с доньей Констанцией она заметила того мужчину, который ее отнес в каюту, врача — Гонсало, еще одного худощавого и слегка щеголеватого на вид мужчину…

Текли слова молитвы, и Мария, чувствуя себя как на педсовете, нырнула в размышления, позволяя телу жить своей жизнью. Это было странно — какие-то жесты и движения, видимо, настолько глубоко застряли в памяти, что от нее не требовалось никакого контроля. Но в разговорах такое вряд ли получиться, а вечно прикидываться амнезийной девицей, как из бразильской мелодрамы, у нее не получится. Она, в конце концов, не театральное училище заканчивала!

Месса закончилась очередным «Амен», и Мария поняла, что не чувствует собственных ног. Вряд ли инфанта будет с кряхтением ползать на карачках, тем более что донья Констанца, несмотря на возраст, довольно легко поднялась на ноги, склоняясь к руке священника и целуя перстень. А ей-то что нужно делать?! Паника взвилась внутри, и желудок немедленно отреагировал мучительным спазмом, от которого на глазах выступили слезы. Мария проморгалась и увидела перед лицом сухую мужскую ладонь с крупным перстнем — видимо его надо было целовать… Внутри пожарной сигнализацией взревела мысль о дезинфенкции, о СанПине, о всех болезнях, передающихся через слюну, и Мария с ужасом поняла, что не сможет поцеловать это кольцо, даже если ее и правда швырнут в море. Она зажмурилась, наклоняясь к руке и целуя воздух над перстнем и, кажется, все сделала правильно, потому что рука теперь легла ей на голову.

— Дочь моя, вчера ты пропустила вечернюю мессу, — в голосе священника слышалось осуждение, и Мария невольно поежилась, тут же рассердившись на себя за эту реакцию.

— Я была больна, ваше преподобие, — произнесла она, и рука на ее голове дрогнула.

— Твоя гордыня и твое тщеславие довели тебя до этой болезни, лишив благословения господнего на целую ночь, — теперь в голосе отца Игнасио звенел металл. — Поддаваясь дьявольскому искушению, ты, подобно Еве, отринула благодать ради телесного и мирского. И, так же как Ева, в муках и страданиях находишься отныне.

— Прости меня, святой отец, ибо я согрешила, — слова выскользнули изо рта сами по себе, и Марии снова стало страшно… но, кажется, священника такой ответ устроил.

— Господь суров, но суров он к греху, а не к грешнику. Дабы побороть свою гордыню, ты до конца плавания останешься в своей каюте, читая розарий и моля Господа помочь тебе справиться с дьявольским наваждением и обрести смирение, приличествующее твоему положению.

Мария даже не поверила своим ушам — это «наказание» ощущалось как подарок. Теперь она может… а что она может?! Она все-таки встала с пола — ноги мгновенно закололо иглами, но кривляться и шипеть под взглядом отца Игнасио совершенно не хотелось, и Мария, стиснув зубы, побрела вместе с доньей Констанцией, которая крепко держала ее за руку, к выходу из часовни.

Солнце уже окончательно поднялось, и Мария впервые увидела раскинувшееся вокруг море. Оно было повсюду, куда хватало глаз, и это оказалось страшно: они пару раз в детстве ездили в Сочи, «для иммунитета», но даже там всегда были видны берега, были катера и яхты, была толпа детей и родителей, продавцы разносили горячую кукурузу и пахлаву, а тут было только море и небо… и их корабль. Жуткое ощущение оторванности ударило в сердце, и Мария всхлипнула. Почему-то вот сейчас, глядя на полоску горизонта, она окончательно поняла, что ее мама и сестра, ее коллеги, Андрей со своими стикерами и бывший муж, остались где-то далеко. А она здесь — одна.

— Что такое, дитя мое? — с несколько фальшивой любезностью произнесла донья Констанция, и Мария, борясь с простым желанием расплакаться, пробормотала:

— Я думаю о семье.

Донья Констанция мягко похлопала ее по ладони, одаряя чуть более теплой улыбкой:

— Я уверена, дитя мое, это лишь временные затруднения, и твои царственные родители в полной безопасности.

Мгновенно протрезвев, Мария напряглась. Что за затруднения?! О чем сейчас говорит ее дуэнья? И память Марибель не могла помочь — из девочки растили идеальную жену, она знала этикет, грамоту и счет, умела ездить верхом в дамском седле, рисовать, музицировать, учила фамильные гербы и родословную каждого знатного рода Великой Гранады, знала свои обязанности и как хозяйки светского приема и как гостьи, но все, выходившее за границу «женского» круга, от нее отсекали. Все, что она знала — так это что какой-то полководец из союзной Галлии получил разрешение разместить своих солдат на землях Великой Гранады, дабы совместными усилиями захватить Португесс… И что отец, Карлос Третий, неожиданно заторопился с ее браком с Федерико, отправляя Марибель в колонию, едва ей минуло восемнадцать.

Каюта теперь казалась почти родной, и Мария рассеянно села на застеленную кровать, секундой позже сообразив, что она ее не заправляла. И… пользуясь одиночеством, она открыла тумбочку с ночным горшком — он был уже чист и вымыт, на расписном боку еще блестели капельки воды. Оглушенная, она закрыла тумбочку, глядя в пустоту. Раздался короткий стук в дверь, и внутрь прошел доктор Гонсало, глядя на нее с заботой:

— Сиятельная сеньорита, отрадно видеть вас в добром здравии. Я распорядился подать вам к завтраку рыбный бульон и сухари — в следствии разлития желчи, ваш организм требует самой нежной пищи, хотя бы в первое время. И я настойчиво повторяю, что вашем положении будущей маркизы, вам надлежит думать не о красоте, которой вы и так одарены, благодарение Господу, а о здоровье и необходимости подарить миру здорового сына…

Мария чуть не хлопнула себя по лбу. То есть, мало ей ежегодных нотаций от гинеколога в женской консультации, так ее еще и в этом мире доставать будут?! Высказать все это в лицо доктору Гонсало помешала Тереса — в руках у девушки был поднос с тарелкой, накрытой серебряной крышкой, корзиночкой с несколькими кусочками высушенного хлеба и серебряным кубком — тоже под небольшой крышечкой.

— Ваша милость, ваш завтрак, — Тереса склонилась в поклоне, поставив поднос на небольшой стол, и доктор Гонсало строго кивнул:

— Обязательно съешьте все, и больше никаких «микстур», сиятельная сеньорита! Ты слышала? Отвечаешь за здоровье ее милости, — добавил он перед уходом, глянув в сторону Тересы, и та закивала, отступая к стене.

Убедившись, что на подносе только одна ложка, и не нужно мучительно гадать, что к чему, Мария принялась за еду — рыбный бульон был практически прозрачным и несоленым, что сейчас ощущалось как благословение. В кубке оказалось разбавленное до бледно-розового цвета вино, и Мария осторожно пригубила его: она понятия не имела, как это тело отреагирует на алкоголь, да еще и в таком состоянии. Но вино оказалось действительно легким — на языке осталась кисло-сладкая терпкость, и даже желудок повел себя смирно.

— Сиятельная сеньорита желает чего-то еще? — поинтересовалась Тереса, забирая поднос с опустевшей тарелкой, и Мария машинально отозвалась:

— Пожалуйста, можно я побуду одна?

Еще не договорив, она поняла, что ляпнула что-то не то: в глазах Тересы читалось удивление, она даже замерла, не донеся крышку к кубку.

— Да, ваша милость, — отмерла девушка, но в ее голосе слышались растерянность и недоумение, и Мария мучительно гадала: что не так?!

Оставшись в одиночестве, она подошла к столику, уже не глядя на свое отражение. В выдвижном ящике обнаружилась тонкая стопка бледно-желтой бумаги, чернильница с завинченной крышечкой, перо — Мария уставилась на него, как баран на новые ворота, слабо представляя, как им вообще писать, — и бархатный мешочек в котором лежал молитвенник и тот самый розарий, который ее обязал читать отец Игнасио — правда, как это делать, Мария понятия не имела. Открыв молитвенник, она нашла сложенный лист бумаги и аккуратно развернула его, чувствуя угрызения совести — не хотелось читать чужие письма… Хотя, наверное, это и не совсем чужое.

«Мои дражайшие отец и матушка, нахожусь в неустанных молитвах о вашем здравии, а так же в молитвах о моих братьях и сестре. В первый день с моего отплытия не случилось ничего дурного, небо ясное и море кажется необычайно синим. Капитан Серхио обещает, что если на то будет Воля Божья, уже через полторы недели мы достигнем берегов Майрании, прибыв в Санта-Хосе-дель-Мар. Донья Констанция жаловалась на небольшое недомогание, связанное с переменою ветра, как сказал доктор Гонсало, но к сегодняшнему утру уже почувствовала себя гораздо лучше.

Писано в день святой блаженной Катерины Алипранди, 21 сентября, 1809 года с Рождества Христова…

Мои дражайшие отец и матушка, ежедневно молюсь о вашем здравии и благополучии. Сегодня днем мы видели морского кита, белоснежного, будто голубка Святой Девы Марии, и капитан Серхио сказал, что это есть доброе предзнаменование, и что наше путешествие пройдет успешно, а отец Игнасио сказал, что он впадает в ересь, подобно язычникам, и читал нам проповедь о вреде суеверия.

Писано в день почитания архангелов Микаеля, Рафаэля и Габриэля, 29 сентября, 1809 года с Рождества Христова…»

Мария, оторвавшись от письма, покачала головой, невольно чувствуя симпатию к Марибель — умная девочка, понимая, что на корабле нет смысла писать целый ворох посланий, вела путевой дневник в одном письме! Почерк у Марибель оказался очень аккуратным и немного непривычным из-за обилия завитушек, а буквы были абсолютно точно не русскими, а скорее латинскими. Мария уставилась на исписанный лист, снова чувствуя двоение: она одновременно не понимала, что видит и, в то же время, легко могла прочитать письмо. Но теперь у нее были даты и хоть какие-то ориентиры. Через полторы недели с двадцать первого сентября — это уже совсем скоро, если последняя запись от двадцать девятого, то сейчас… октябрь? Мария рассеянно закусила губу, остро жалея, что у нее нет при себе всемогущего гугла, который знает все. Тысяча восемьсот девятый год — была русско-турецкая война, Бонапарт шел по Европе, но в ее мире точно не было ни Майрании, ни Великой Гранады… Хотя, нет, была просто Гранада — провинция и город в Испании. А здесь это целая страна, и... и кто знает, что будет твориться в этой истории и в этом мире?!

Она еще раз перечитала письмо, уделяя больше внимания тому, как оно было написано, и с сомнением повертела белоснежное перо в пальцах. Ей ведь будет необходимо писать родителям Марибель, и вряд ли они поверят, что у их дочери вдруг изменился почерк. Взяв чистый лист, Мария открыла чернильницу, пытаясь вспомнить сцены из исторических фильмов — кажется, нужно обмакнуть перо и… просто писать дальше?

Первая попытка оказалась провальной — она слишком сильно нажала на перо и по бумаге расплылась клякса. Мария хотела машинально оторвать испорченный край, и резко остановилась, глядя на лист с сине-черным пятном.

В этом мире бумага — привилегия знати. Здесь нельзя заскочить после работы в торговый центр или канцелярский магазин, чтобы купить пачку бумаги для принтера. Здесь даже принтера нет! Она отложила перо, чувствуя, как начала дрожать рука, и в каюту вплыла донья Констанца с семенившей позади Тересой.

— Марибель, дитя мое, что... — заметив письмо, чернильницу и молитвенник, голос доньи заметно потеплел. — Ты пишешь родителям, голубка?

— Да, донья Констанция. И… — в голове всплыла недавно прочитанная строчка, и Мария в порыве вдохновения добавила: — И хотела помолиться об их здравии.

На лице Тересы промелькнуло облегчение, а донья Констанция ощутимо подобрела и, подойдя к столу, ласково дотронулась до ее руки:

— Мы будем молиться об этом вместе, дитя мое.

Встав на колени перед деревянным распятием вместе с доньей Констанцией, Мария снова сложила руки под подбородком, чувствуя, как спину начинает жечь от страха. Это не месса у отца Игнасио, когда нужно лишь повторять необходимые строчки в нужный момент, здесь нужно действительно говорить вслух… а она ничего не знает! Хотя, нет, благодаря «Сверхъестественному» она может прочитать экзорцизм, но тогда ее точно сочтут умалишенной.

— Pater noster, qui es in caelis... — торжественно начала донья Констанция, и Мария торопливо начала повторять за ней. Нужные слова действительно «включились» в голове и строчку о благополучии и здравии родителей она произнесла сама, чувствуя, как начинают потеть ладони. Каждое ее движение, каждое слово ощущались шагом по минному полю, и она понятия не имела, когда это все «рванет». Закончив молитву, они поднялись с колен, и донья Констанция благосклонно кивнула:

— Отец Игнасио будет рад услышать, что ты вняла его словам, дитя мое.

Мария судорожно кивнула — у нее начинала кружиться голова из-за корсета, а чашка прозрачного бульона и горсть сухарей оказались не слишком сытной пищей для молодого и растущего организма.

— Капитан сказал, что если на то будет милость Божья, мы через три дня прибудем в порт Санта-Хосе, — более светским доном произнесла донья Констанция, и все мысли о физическом неудобстве вымело у нее из головы. — Как твоя ближайшая родственница на этом корабле, я, выполняя напутствие твоей дорогой матушки, должна поговорить с тобой о твоих обязанностях.

Обернувшись к Тересе, донья Констанция повелительно махнула рукой, и девушка выскользнула из каюты, оставляя их вдвоем.

— Будучи супругой Федерико, дитя мое, на твои плечи ложится долг помочь укрепить связи меж Великой Гранадой и Майранией. А лучший способ для того — рождение наследника, в котором будет течь кровь Великой Гранады и Майрании. И для того, чтобы выполнить свой долг, тебе необходимо соблюдать чистоту помыслов, привечать супруга в каждую ночь, что он захочет провести с тобой, но не допускать нечестивых действий. Суть брака — это чудо рождения новой жизни, и это именно то, чего от тебя ждут твои родители, твой супруг и вся Великая Гранада.

Марии захотелось зарычать от злости, но она лишь опустила голову, пережидая этот взрыв эмоций. Ее свекровь вечно пыталась сунуть нос в их жизнь, заводя шарманку о внуках каждый раз, как приходила в гости — а в гости, в последний год их брака, она заходила почти каждый день. Может, поэтому все и закончилось так, как закончилось. И это — в ее мире! А здесь, видимо, каждая собака будет лезть к ней под одеяло и спрашивать: «Ну что? Когда уже?!»

— Я понимаю, донья Констанция, — произнесла она, надеясь, что благородная донья примет дрожь ярости за душевный трепет от осознания величия своей миссии.

— Я понимаю что тебе, как чистой душе, будет нелегко пережить эти моменты супружеской… близости, но я прошу тебя думать о Великой Гранаде, — добавила донья Констанция, и Марии пришлось вгрызться в губу почти до крови, чтобы не взвыть от истерического смеха. Ага, закрыть глаза и думать об Англии. Сочтя свой долг выполненным, донья Констанция удалилась, и в каюту безмолвной тенью проскользнула Тереса — кажется, право на одиночество здесь было только у каких-нибудь отшельников.

— Вам что-нибудь нужно, ваша милость? — спросила она, и Мария, поколебавшись, ответила, следя за каждым словом:

— Ослабь корсет… немного.

Удержаться от «пожалуйста» было чудовищно сложно, но для Тересы, кажется, в этом не было ничего удивительного.

Глава 3

С ослабленным корсетом дышать стало немного легче, и Мария рассеянно огляделась: ей нужно было наконец-то спокойно подумать, собрать всю имеющуюся информацию, но чужое присутствие действовало на нервы. И, судя по тому, как быстро вернулась Тереса, да еще и с доньей Констанцией, остаться в одиночестве ей еще долго не удастся…

— Ваша милость, желаете прогуляться по палубе? — по-своему поняла ее Тереса, и Мария запнулась, вовремя вспомнив разговор со священником:

— Нет, я... Отец Игнасио сказал, что до конца пути мне не следует покидать каюту, а стоит размышлять о смирении и читать розарий, — пожалуй, это была самая длинная фраза, которую она произнесла сама. Сердце лихорадочно колотилось в груди, а ладони снова стали потными: а что, если она в чем-то ошиблась, если она сказала что-то не так, как настоящая Марибель?! Но Тереса лишь склонила голову:

— Простите, ваша милость, я не знала.

Схватив розарий, Мария чинно села на стул, мучительно вспоминая, как вообще должно выглядеть это чтение — кажется, в каком-то сериале была похожая сцена. Пальцы сами собой скользнули по бусинам, и Мария уставилась в стену, беззвучно рассказывая стишок про кота Василия — единственное, что пришло в голову. Тереса затихла на своей лавочке, и в наступившей тишине Мария наконец-то смогла состыковать в голове все, что знала Марибель, в более-менее понятную картину.

Итак, пять лет назад, после первого восстания «либертадос» в Майрании, отец Марибель, он же — король Великой Гранады и прочая, Карлос Третий, щедро наградил наместника Майрании за жесткое и эффективное подавление мятежа, вручив его сыну титул маркиза Валье-дель-Маравилла и руку своей дочери. Такая странная награда, словно «через голову», была как-то связана с некой оплошностью дона Мануэля, первого сына и наследника герцога Паломского — того самого гранда, что представлял ее жениха на том недовенчании…

Мария перешла к следующей бусине, сменив кота Василия Маяковским.

Если здешняя Великая Гранада похожа на Испанию из ее мира, то не является ли «союз» с тем галлантским полководцем и размещение его армии на землях короля началом Пиренейской войны?.. Хотя, нет, в 1809 король уже отрекся от престола — и звали его иначе, и в Испании царила внутренняя война, герилья, а здесь пока лишь сгущающееся в воздухе напряжение. И никаких вестей! Мария машинально попыталась погрызть нижнюю губу — был у нее такой грех, вечно обгрызать засохшую кожицу с губ, но вовремя опомнилась, переходя к третьей бусине и беззвучно бормоча тютчевскую «Грозу в начале мая», создавая видимость молитвы.

Как же ей не хватало информации — и, самое главное, скорости появления этой самой информации! Она привыкла, что в любой момент можно взять мобильный, зайти в интернет, проверить новости, позвонить или написать кому-то и получить ответ сразу, а не через несколько недель…

Отправляя свою дочь в колонию, Карлос Третий одновременно спасал ее от возможных беспорядков, и напоминал этой самой Майрании с ее «либертадорес», что Большой Брат следит и бдит. Мария замерла, чувствуя, как голова начинает гудеть от размышлений. Получался довольно странный политический казус: будучи дочерью короля, Мария Исабель негласно считалась «выше» наместника, дона Мануэля, но, при этом, формально она после свадьбы становилась маркизой по своему супругу, сыну этого самого дона Мануэля, Федерико. То есть, она одновременно находилась и выше, и ниже наместника… И что ей с этим делать?!

Мария зажмурилась, пытаясь найти в воспоминаниях Марибель хоть какую-то подсказку — может, отец дал ей какое-то напутствие перед отплытием, или попросил о чем-то… Голова разболелась еще сильнее, и Мария, сгорбившись, машинально уперлась лбом в держащие розарий руки. «Полкоролевства за простой цитрамон, мобильный с выходом в интернет и нормальный туалет!» — подумала она, борясь с невеселыми смешками, но плечи все равно дрогнули. Она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать нервы в узде, переходя к следующей бусине и снова читая про кота Василия.

Судя по разговору с доньей Констанцией, от нее ждали скорейшего рождения наследника, в котором будет течь одновременно и королевская, и герцогская кровь. Герцогами чаще всего становятся родственники короны, то есть в случае настоящей войны и гибели короля с наследниками, у Великой Гранады все равно останется правитель с идеальной родословной. Как же это противно… Мария устало опустила руки, глядя в стену и обводя пальцами круглую гладкую бусину. И что ей делать? А может, она зря себе тут игру престолов на минималках вообразила, и все, что от нее требуется это сидеть ровно, кивать в такт и молиться. Угу, а еще поститься и слушать радио Радонеж, когда это самое радио наконец-то изобретут.

Вторя головной боли, заныл желудок, окончательно сбивая мысли с высоких материй на более прозаические вещи. Мария рассеянно уставилась на розарий в своих руках, не зная, стоит ли ей продолжать эту театральную молитву, и осторожно положила его на столик к молитвеннику: прозрачные бусины еле слышно стукнули, и Тереса слегка пошевелилась за ее спиной, будто все это время сидела неподвижно и дыша через раз.

— Тереса? — ровным голосом произнесла Мария, и девушка мгновенно порхнула к ней:

— Да, ваша милость?

— Я бы хотела поесть… чего-то легкого, — Мария все равно не могла заставить себя разговаривать с ней так, как это делали доктор Гонсало и донья Констанция — командуя и отдавая приказы, но Тересу, кажется, такое положение не смущало.

— Конечно, ваша милость!

Склонившись в легком реверансе, Тереса выскользнула за дверь, и Мария, закрыв глаза, беззвучно и от души выматерилась. Ей катастрофически не хватало информации, здоровья, а главное — понимания мира, куда она каким-то чертом попала, сама того не желая и не мечтая. Вспоминался анекдот, с каждым годом звучавший все более зловеще: «Да чтоб ты жил в интересные времена» — и вот ей очень сильно не хотелось жить в эти самые интересные времена! Революции и прочие великие политические пертурбации хороши исключительно на страницах учебника по истории, а она, черт возьми, даже не историк, она филолог и учительница!

Дверь в каюту приоткрылась, и до носа донесся потрясающий, волшебный запах шоколада. Мария, вздрогнув, распахнула глаза, недоверчиво глядя на Тересу, державшую в руках небольшой серебряный поднос, где, кроме уже знакомой тарелки и вазочки с галетами, стояла крохотная, словно из кукольного сервиза, чашка.

— Доктор Гонсало сказал, что вам можно немного горячего шоколада, — сообщила Тереса, ставя поднос, и Мария уставилась на чашечку, как на чудо. Этот запах настолько прочно ассоциировался с любимым кафе возле дома, что даже глаза защипало на секунду: хотелось обратно, хотелось в свой, нормальный мир!..

На этот раз в тарелке оказался не только прозрачный бульон, но и мелко нарезанная рыба, на что желудок отреагировал вполне положительно. Горячий шоколад оказался совсем не таким, как она привыкла: здешний был с пряным запахом корицы и очень горьким, лишь с еле ощутимой ноткой сладости в конце. Мария прикрыла глаза, цедя густой шоколад и чувствуя, как у нее буквально открывается второе дыхание. И пусть не кофе, но шоколад бодрил ничуть не хуже; Андрей как-то рассказывал на одном из свиданий, что у каких-то индейцев он считался чуть ли не священным напитком, вспомнить бы только, у кого именно: не то у майя, не то у ацтеков…

В дверь каюты коротко постучали, и Тереса впустила доктора Гонсало, который с довольным видом кивнул, увидев пустую тарелку.

— Безмерно рад, сиятельная сеньорита, что вы вняли моим словам с тем же рвением, что и наставлениям отца Игнасио. Как я уже говорил, на Южном материке вам потребуется много сил…

— А почему, доктор? — спросила Мария, отставив чашку на поднос и чинно складывая руки на коленях. Нужно, в конце концов, разобраться, куда они плывут… то есть, идут — бывший муж, помешанный на морской тематике, вечно ворчал, что плавает только дерьмо в проруби, а корабли ходят. — Неужели Южный материк так опасен?

Доктор Гонсало невольно расправил плечи, а в его глазах зажегся огонек человека, готового часами говорить на любимую тему:

— Главная опасность заключается в его природе, сиятельная сеньорита. Люди, населяющие его, всем сердцем и душой преданы короне, и, я уверен, они считают дни до вашего прибытия, желая увидеть своими глазами дочь нашего великого короля, да продлится его царствование… — доктор оборвал сам себя, сухо кашлянув, а Мария рассеянно кивнула, делая мысленную пометку: как-то не вязалось подавленное пять лет восстание с заверениями о всецелой преданности населения. — Более всего, сиятельная сеньорита, вам следует остерегаться комаров, в изобилии водящихся у рек и водоемов. Они переносят болотную лихорадку, способную убить человека за три дня, и потому вам, с вашим хрупким здоровьем, следует проявить максимальную осторожность.

Мария кивнула, борясь с желанием закинуть ногу на ногу: в этом мире приличные женщины, а уж тем более — инфанты, так не сидят. Значит, юг, комары и лихорадка — уж не малярия ли это?..

— Конечно, у меня при себе запас кинина, равно как и других лекарств, — поспешил успокоить доктор Гонсало, невольно подтверждая ее мысли, нервно потирая свою бородку-клинышек. — Но лучше не допустить болезни, чем потом ее лечить.

— Абсолютно верно, доктор, — согласилась Мария, понимая, что, кажется, наконец-то нашла бесценный источник информации. — Выходит, кроме комаров нам некого опасаться?

Она попыталась улыбнуться, сглаживая возможную дерзость вопроса, но доктор, захваченный любимой темой, покачал головой:

— О, хотелось бы мне сказать вам это… Но не могу. В реках живут чудовищные твари, именуемые кайманами, похожие на бревна, но с огромными зубастыми пастями, а вблизи побережья растет так называемое Дьяволово яблоко[1] — дерево, способное убить даже одним своим запахом.

Тереса еле слышно ахнула, испуганно прижав ладонь ко рту, и доктор Гонсало, очнувшись, широко улыбнулся:

— Но, конечно, все это хоть и опасно, но, как мы имеем счастье видеть, сыны и дочери Великой Гранады живут в Майрании уже свыше двух сотен лет, из поколения в поколение передавая любовь к своей священной родине. Более того, они отважно исследуют все диковины, коими Майрания богата так же, как изумрудами. Удивительные цветы, орхидеи, растут в ней в изобилии, прямо среди лесов, а опыляют их дивные птицы, что размером с бабочку, и обладающие ярчайшим оперением… Когда вы прибудете в Сантафре, сиятельная сеньорита, вам обязательно стоит взглянуть на выставку чудес, собранную Королевской ботанической экспедицией![2] — доктор Гонсало прерывисто вздохнул, глядя в никуда чуть затуманенным взглядом. — Вы увидите бесчисленное множество необыкновенных растений и цветов, ящериц и змей, бабочек и жуков, обитающих в этих краях… И, я слышал, что несколько лет назад в коллекции появилась шкура ягуара.

Мария чуть не хлопнула в ладоши: итак, у нее в перспективе кайманы, орхидеи, колибри, болотная лихорадка и ягуары. Значит, корабль идет к берегам здешней Южной Америки, и, судя по изумрудам, речь идет о местной Колумбии. А что она знала о Колумбии? В голове сразу закрутились «Сто лет одиночества» и другие книги Габриэля Гарсии Маркеса, потом к ним, естественно, добавились воспоминания об Эскобаре с его империей, построенной на горе и крови. Да она о Чили и то знала больше — хотя бы благодаря стихотворениям Пабло Неруды, грампластинке со «Звездой и смертью Хоакина Мурьеты» заслушанной в детстве, книгам Альенде и бессмертной песне «El pueblo unido»… Мария с огорчением поняла, что из ее обрывочных знаний, надерганных из книг и редких интернет-статей, попадавшихся на глаза, ровным счетом нет никакого толку. И вообще – кто сказал что в этом мире все должно быть так, как в ее?..

— А разве вы не собираетесь посетить эту выставку, доктор Гонсало? — спросила она машинально, и прикусила язык — а вдруг это только для высшего света? Доктор со вздохом развел руками, возвращаясь из мира грез к реальности:

— К сожалению, я не смогу, сиятельная сеньорита. После вашей свадьбы с юным доном Федерико, я отправлюсь в медицинскую миссию по отдаленным провинциям, исполняя волю вашего царственного отца.

— Медицинская миссия? — переспросила Мария, чувствуя странное разочарование: доктор Гонсало казался одним из самых вменяемых людей в ее теперешнем окружении.

— Да, мы продолжим дело, начатое несколько лет назад экспедицией по искоренению оспы вакцинацией, — в его голосе снова зазвучало воодушевление. — Блестящий ум Хавьера Альвиса[3] спас тысячи жизней… но, конечно, в первую очередь — ум вашего великого отца, а так же его доброе сердце, радеющего о каждом жителе Великой Гранады, даже находящемся за океаном, — торопливо добавил он.

— Храни Господь моего отца! — Мария, сообразив, что сейчас она не просто пришла послушать лекцию на курсах повышения квалификации, а вообще-то является дочерью этого самого короля, почтительно склонила голову. Судя по осторожности доктора, он знал о настоящем положении дел в этой самой Майрании гораздо больше, чем она сама, но… углубляться в эту тему могло быть опасно: в этом мире такое считалось однозначно «мужским» делом. Мария тяжело вздохнула, давя раздражение — постоянно следить за каждым словом, задаваясь вопросом, а не переступила ли она какую-то невидимую черту, было крайняя тягомотным.

— Я уверена, жители Майрании были искренне благодарны моему отцу и… доктору Альвису, и потому встретят вас с великими почестями, — мило улыбнувшись, произнесла она, и доктор Гонсало, смутившись, неловко переступил с ноги на ногу.

— Безусловно, каждый, кто получил спасение от этой болезни, добрым словом помянул его королевское величество. И надеюсь, моя миссия так же увенчается успехом, — вежливо ответил он. — Ваша милость, надеюсь, наша беседа о чудесах и опасностях Майрании не станет для вас источником волнений, а лишь источником приятных ожиданий.

— Конечно, доктор… И я бы с радостью узнала что-нибудь еще о стране, которая вскоре станет мне вторым домом, — Мария только надеялась, что не переборщила с елеем в голосе. — Вы упомянули орхидеи и этих птиц… Это так удивительно!

Доктор согласно кивнул:

— Если таково желание сиятельной сеньориты… Я буду посещать вас после обеда, и с радостью поделюсь всем, что знаю о природе Майрании. Но пока что не стоит перетруждаться, сейчас я бы вам рекомендовал отдохнуть — на ваших щеках румянец, свидетельствующий о слишком быстрой работе сердца, что весьма неполезно для вашего желудка… особенно после обеда.

После ухода доктора, Тереса, отмерев, слабо вздохнула, перекрестившись на распятие, и Мария, заметив этот жест, а так же слишком сильную бледность девушки, осторожно, понимая, что ходит как по битому стеклу, спросила:

— Ты волнуешься из-за кайманов и комаров?

— Нет, сиятельная сеньорита! — слишком быстро ответила Тереса, присев в поклоне. — Я с трепетом жду, когда мы прибудем в порт, и я смогу служить вам в доме дона наместника, как сиятельной сеньоре маркизе!

Мария прикусила язык, снова чувствуя глухое раздражение внутри. Да, на вид Тересе было столько же, сколько самой Марибель, но… С ее точки зрения и высоты прожитых лет, Тереса была совсем молоденькой девчушкой, которой самое время развлекаться с друзьями, искать свое место в жизни, пробуя и ошибаясь, и снова пробуя… Но здесь все, на что могла рассчитывать Тереса — это служба в качестве личной камеристки маркизы. А на что могла рассчитывать сама Марибель — что ее будущий муж, этот Федерико, не окажется полным чудовищем, и что она не умрет от родильной горячки, выполняя свой долг перед Великой Гранадой?! Мария прерывисто вздохнула, чувствуя, как начинает сатанеть. Почему ее не могло зашвырнуть в мир с драконами, фаерболами и единорогами?!

— Ваша милость?.. — в глазах Тересы читались робость и страх. — Может, вы желаете прилечь?..

— Да, спасибо, — отозвалась Мария, и в глазах Тересы вновь мелькнуло напряженное выражение. Черт побери, нужно следить за языком, следить, а не витать в облаках! Мария поспешно потупила взор, глядя на свои руки — белые и холеные, как она отметила краешком сознания.

— Отец Игнасио сказал, что мне стоит просить Господа о смирении, и я стараюсь очистить мою душу от греха гордыни и тщеславия, что нашептал мне Дьявол, — произнесла она, и Тереса отмерла:

— Если мне дозволено сказать, ваша милость, вы чисты душою, как голубка, — она быстро присела в очередном поклоне. — Позволите заняться вашим туалетом?

Мария устало кивнула, поднимаясь со стула. Естественно, одним расшнурованным корсетом дело не ограничилось, в ход пошел и этот пошлый ужас с золочеными розанами, и в кровать она легла, чувствуя себя еще хуже, чем утром.

Было до зубовного скрежета противно жить так: когда за тобой даже ночные горшки выносят, не давая запачкать руки. Когда приносят еду и разве что с ложки не кормят, лишь бы сиятельная сеньорита не перетрудилась. Сиятельная… тоже, блин, нашли себе «луч света в темном царстве»!

Мария зажмурилась, осторожно дотрагиваясь до золотого перстня с коронованным львом на своем пальце — символ ее принадлежности к королевскому роду. А если снять его, то в чем разница между Марибель и Тересой? Голубая кровь бывает только у кальмаров, а короли, маркизы и прочие титулованные особы — такие же люди.

Мерно покачивался корабль — и, наверное, стоило возрадоваться через «не хочу», что у нее хотя бы морской болезни не было. Голоса матросов стихали — приближалось самое жаркое время, и, наверное, и вправду стоило бы поспать, но Мария не могла уснуть. В голове крутились мысли о судьбе Тересы и других таких же девочек и девушек, родившихся просто не в той семье; она пыталась вспомнить хоть что-то о Колумбии, но благодаря Маркесу, она могла, кажется, только в Тысячедневной войне сориентироваться, и то благодаря образу Полковника Буэндиа, под которым великий писатель «спрятал» генерала Рафаэля Урибе Урибе… Но весь этот бешеный круговорот помогал лишь не думать о том, что действительно болело: она осталась одна. Ее мама, ее сестра — эта вредная, обожаемая ехидна-принцесса Катерина, ее ученики, бывший муж с его односложными поздравлениями, Андрей со своими стикерами и любовью к познавательным видео из Ютуба… Рядом с ней больше никого не было.

Один короткий всхлип все-таки вырвался сквозь стиснутые зубы, и Тереса, снова сидевшая на лавочке, вскинула голову:

— Ваша милость? Вам плохо?

Мария покачала головой, но слезы уже скреблись в горле, обжигали глаза, и нужно было хоть какое-то объяснение, которое не вызовет паники и подозрений, что инфанта после удара головой повредилась рассудком…

— Разговор с доктором Гонсало разбудил во мне тоску по семье и родным местам, — наконец, произнесла она, и Тереса сделала шаг к дверям:

— Я могу позвать донью Констанцию…

— Не стоит тревожить мою сиятельную родственницу по пустякам, — нужное обращение само всплыло в памяти, и Мария снова легла. — Это была лишь минутная слабость.

«Я просто хочу поплакать в одиночестве, черт побери, неужели я так много прошу?!»

Благодаря наказу отца Игнасио не покидать каюту, Мария могла выходить только на утреннюю и вечернюю мессу, и если поначалу ее это обрадовало, то к концу второго дня изрядно бесило — мало того, что у нее уже начиналась нервная икота от взгляда на одни и те же стены, так еще она чувствовала вину перед Тересой, которая все это время провела с ней в заточении. Единственное, что хоть как-то скрашивало часы плавания — это чтение сборника стихов великих гранадских поэтов, который Марибель подарила ее мать перед отбытием на другой край света, и беседы с доктором Гонсало.

Доктор, помимо медицины так же увлекающийся ботаникой, был готов петь дифирамбы растительному миру Майрании, и в беседах с ним Мария узнала, что картофель, томаты, кукурузу и какао в Великую Гранаду привезли именно из колоний Южного материка, который назывался Черра, по имени первооткрывателя, гранадского мореплавателя Хосе Рамона Доминго Морена[4]. Этот же мореплаватель был первым вице-королем Майрании, но после его смерти Великая Гранада назначала лишь наместников, одним из которых и был ее будущий свекор, дон Мануэль де Палома-и-Веласко. О том, за что сына герцога отправили в колонию, доктор Гонсало либо не знал, либо не желал говорить о таких вещах с инфантой, и потому твердо стоял на том, что назначение наместником было жестом безграничного доверия и любви короля к своему сиятельному родственнику.

О своем будущем муже Марии удалось узнать и того меньше: на этот раз было видно, что Федерико для доктора Гонсало такой же эфемерный образ, как и для самой Марибель. Нет, конечно, у нее был портрет, на котором был изображен пятнадцатилетний мальчик в пышном наряде, а доктор Гонсало с сомнением в голосе заявил, что юный дон Федерико с малых лет помогает отцу и всем сердцем предан Великой Гранаде, но толку от этого было мало. Мария прекрасно знала, как меняются даже дети за один год — сколько раз было так, что лентяй в седьмом классе превращался в отличника в восьмом, и наоборот. И всегда для таких метаморфоз свои были причины: в семье, в здоровье — как физическом, так и психическом, в переоценке ценностей, которая у подростков проходила как ядерная война, цепляя всех вокруг…

Донья Констанция убедившись, что ее поднадзорная ведет себя смирно, окончательно подобрела, и от нее Марии удалось узнать, что Федерико рос без матери — супруга дона Мануэля плохо перенесла морское путешествие и сгорела как свеча за какие-то полгода, оставив годовалого сына на руках безутешного отца и кормилицы. Для Марии это стало очередным напоминанием о том, как хорош был мир 21 века с его развитой медициной и современными кораблями… И о том, что может ожидать ее саму.

В третий — последний! — день привычный распорядок вещей нарушился. Вернувшись в каюту после утренней мессы, она обнаружила в центре комнаты огромную деревянную бадью, в которую уже налили немного воды. Тереса и еще две девушки — хотя по возрасту они были ближе к девочкам, и Марию передергивало всякий раз, когда они заносили в каюту тяжелое ведро нагретой воды, — в шесть рук вымыли ее, особо тщательно промывая волосы, и сразу укутали в нечто вроде двуспальной простыни, усадив на кровать. Мария поняла, что ее уже начинают готовить к завтрашнему дню, и в животе противно заскребло.

Утро для нее началось с чудовищного грохота, от которого корабль ощутимо встряхнуло. Мария подскочила на кровати, судорожно схватившись за простыню: в голове почему-то крутились мысли о пиратах, напавших на них, и о столкновении с рифом…

— Что случилось? — спросила она у такой же испуганной Тересы, но тут дверь каюты распахнулась, впуская донью Констанцию, которая, несмотря на ранний час, уже выглядела полностью собранной и торжественной, как генерал на параде. Темно-красное платье, отделанное черным кружевом, казалось подчеркнуто-скромным, но на пальцах блестели кольца с крупными камнями, а на груди, возле сердца, была приколота аметистовая брошь в виде виноградной лозы.

— Марибель, дитя мое, через три часа мы войдем в порт Санта-Хосе. Пришло время подготовиться.

======

Рубрика "Занимательная Колумбия"

[1] Речь идет о манцинелле (Hippomane mancinella) – одном из самых ядовитых деревьев в мире, которое растет в Центральной Америке, на островах Карибского моря и, конечно, в Колумбии и Венесуэле.

[2] В нашем мире на самом деле была проведена Королевская ботаническая экспедиция в Новую Гранаду (современная Колумбия) — масштабное научное исследование 1783–1816 годов, инициированное испанской короной. Под руководством Хосе Селестино Мутиса были собраны тысячи образцов флоры, созданы подробные ботанические иллюстрации и описаны новые виды растений, заложив основы колумбийской ботаники.

[3] Медицинская экспедиция, известная так же как Королевская филантропическая экспедиция по вакцинации против оспы под руководством Франсиско Хавьера де Бальмиса, проходившая в 1803–1806 годах. Ее целью была массовая вакцинация испанских колоний от оспы, а сама вакцина передавалась по живой цепочке – от ребенка к ребенку, так как ее нельзя было долго хранить. Так же в городах Новой Гранады были созданы центры вакцинации, а губернаторы были обязаны поддерживать запас живой вакцины... о чем, впрочем, часто "забывали", и периодически из Испании отправляли проверяющих.

[4] В испанском языке сокращенное имя Хосе Рамон звучит как Черра, уменьшительная форма - Черрито.

Глава 4

Грохот, разбудивший Марию, оказался приветственным залпом корабельных пушек, извещающих порт о прибытии инфанты, и утреннее умывание Мария провела под несмолкаемую канонаду, доносившуюся от Санта-Хосе. Несмотря на поджимающее время, пропустить мессу отца Игнасио было невозможно — правда, к его чести, на этот раз святой отец ограничился довольно краткой проповедью о силе духа и стойкости перед лицом любых невзгод, и, вернувшись в свою каюту, Мария попала в руки служанок, остро ощущая себя куклой Барби в детском саду.

Ее усадили на стул, расчесывая, заплетая и закалывая волосы шпильками, на головках которых поблескивали прозрачные камушки — и, Мария была готова поклясться, что это уж точно не пластик и даже не горный хрусталь. После прически, которая моментально начала тянуть голову, последовало одевание. Новые панталоны, белоснежные шелковые чулки с подвязками, нательная рубашка, корсет как неизбежное зло — и пять нижних юбок, накрахмаленных до такой степени, что они могли стоять сами собой. Мария с ужасом поняла, что пока она спала, младшие горничные — те самые девочки, старательно крахмалили ее юбки, жертвуя сном… а она, черт возьми, даже не может им сказать простое человеческое «спасибо»!

Но настоящим испытанием оказалось платье — из шелка цвета «бледного золота», с вышивкой по подолу и лифу из золота и жемчуга. Мария только судорожно вздохнула, когда продела руки в круглые рукава-фонарики: оно весило как пятилитровая канистра воды, не меньше… а то и больше. Служанки принялись подвязывать вторые рукава, доходившие до запястья: чудовищно узкие и тоже расшитые золотой нитью — причем, как осознала Мария, это было действительно золото, а не просто люрексовая нить подходящего цвета. Она уставилась на себя в зеркало, пока Тереса осторожно застегивала на спине бесчисленное множество крохотных пуговиц: у нее на плечах буквально висел годовой бюджет небольшого города. Но, как признала Мария, если бы можно было убрать всю вышивку в стиле «дорого-богато», платье становилось довольно симпатичным: с завышенной талией, круглым вырезом на ладонь ниже ключиц, оно навевало мысли об экранизации «Гордости и предубеждения».

Донья Констанция, бдительно следившая за каждым движением, кивнула, открывая следующий сундук и доставая из него нечто напоминающее золотую паутину. С поклоном приняв кружево из ее рук, Тереса легко накинула его на плечи Марии, закрепляя на спине и пряча декольте под золотом воротника. Мария невольно вскинула голову — острый край неприятно резал кожу, практически вынуждая ее удерживать настолько высокомерную позу. Вокруг горла обернули белоснежную бархатную ленту с золотым крестом, и Тереса восхищенно ахнула, отойдя в сторону.

— Прекрасно, дитя мое. Ты выглядишь как истинная дочь Великой Гранады, — торжественно произнесла донья Констанция, и Мария лишь опустила ресницы — все, что теперь ей позволяло такое ажурное и хрупкое на вид золотое кружево. Донья Констанция взялась за следующий сундучок, совсем небольшой на вид, и в дверь каюты постучали. Тереса, метнувшись на звук, растерянно обернулась:

— Это сеньор секретарь…

— В чем дело, сеньор Алонсо? — строго спросила донья Констанция, подходя к порогу и приоткрывая дверь на щелочку — Мария увидела того самого щеголеватого мужчину, которого замечала в корабельной часовне на мессах. И он был «сеньором», не «доном» — она уже научилась разбираться в местной «дифференциации штанов», и такое обращение означало, что перед ней не представитель аристократии. — Инфанта готовится к выходу…

— Это дело государственной важности, сиятельная донья, — торопливо произнес сеньор Алонсо, вскинув руку с каким-то листком. — Я нижайше прошу прощения у сиятельной инфанты, что вынужден вторгнуться в такой важный момент в ее обитель…

Донья Констанция посторонилась, пропуская его, и Мария с интересом уставилась на сеньора Алонсо: судя по тому, как тяжело он дышал, дело и правда было серьезным.

— Несколько минут назад к кораблю пристала лодка из города, — торопливо произнес сеньор Алонсо, почтительно глядя в пол. — Изначально планировалось, что после прибытия сиятельная инфанта остановится в доме губернатора Хосе Иларио Переса, но оказалось, что маркиз Вальехойос так же готов принять сиятельную инфанту под своей крышей, и более того, настаивает на этом…

— О чем может быть речь, маркиз Вальехойос — креол, а дон Хосе — истинный гранадец! — надменно произнесла донья Констанция, и сеньор Альваро со стоном взмахнул руками — он действительно был в отчаянии, раз позволил себе настолько яркую реакцию, отстраненно подумала Мария.

— Креол, но это богатейший креол на каррасском побережье! В его руках ключ от всех кладовых Санта-Хосе и близлежащих поселений, и если маркиз Вальехойос сочтет себя оскорбленным отказом сиятельной инфанты… это может привести к небольшим затруднением с продовольствием, — выдавил сеньор Алонсо. Донья Констанция сердито поджала губы:

— А если мы проигнорируем приглашение дона Хосе, то нанесем удар по репутации Великой Гранады!

Мария напряженно переводила взгляд с одного на другую, лихорадочно соображая и состыковывая факты: выходит, в Майрании все решалось не деньгами, а происхождением. «Креолы» — в памяти смутно вертелось что-то о Луизиане, магии вуду и джазе, но это явно не относилось к делу, а ей нужны были данные!

— Сеньор Алонсо, — заговорила она, понимая, что платье, хоть и ощущавшееся как «железная дева», все-таки помогает ей держаться прямо и гордо… Хотя с каждой секундой в нем становилось все жарче. — В чем состоит проблема происхождения маркиза…?

— Вальехойос, дон Бенедикто Кавар-и-Вальехойос. Его предки за свои заслуги получили монополию на торговлю рабами из Эфарии и мукой, что сделало их семью баснословно богатыми, но… и его отец, и сам дон Бенедикто родились уже в Майрании, — сеньор Алонсо поклонился ей, но Мария видела, как его пальцы судорожно стискивали письмо. Внутри у нее шевельнулось возмущение: работорговля, серьезно?! — и пришлось напомнить себе, что даже в ее мире долгое время это считалось не уголовным преступлением, а обычной работой… Она глубоко — насколько позволил затянутый корсет, вздохнула, унимая злость, осевшую в желудке колючими шипами. Сейчас нужно было действовать с абсолютно холодной головой, лавируя между здешними Сциллой и Харибдой так же, как удавалось лавировать между идиотскими указаниями «сверху» в школьной жизни.

— Значит, если я соглашусь принять приглашение маркиза Вальехойоса, это будет воспринято как недоверие к моей родине, а если я приму предложение дона Хосе, как губернатора, это приведет к осложнениям для части Майрании, которая должна мне стать второй родиной, — подытожила Мария, и сеньор Альваро закивал. «Думай, Маша, думай!» — приказала она себе, бросив взгляд в сторону… и замечая распятие. И от религии есть польза — хотя бы в этом мире!

— Скажите, сеньор Альваро, есть ли в Санта-Хосе женский монастырь? — спросила она, и секретарь с облегчением закивал:

— О, да, сиятельная инфанта! Монастырь Святой Клары находится в самом центре города… неподалеку от дома маркиза. Вы…

— Я полагаю, что святая обитель не откажется принять сиятельную инфанту, — задумчиво произнесла донья Констанция. — Более того, это покажет всем, что для Великой Гранады вера важнее денег или титулов. Дитя мое, это поистине мудрое решение.

— Я исполняла указания отца Игнасио и просила Господа о смирении, и сейчас лишь продолжаю следовать его мудрым наставлениям, — Мария хотела склонить голову, но острый край кружева воткнулся под подбородок. Сеньор Альваро просиял как человек, которого сняли с виселицы буквально за мгновение до смерти, и снова поклонился, на этот раз гораздо ниже:

— Сиятельная инфанта, ваша мудрость и чистота души делают вам честь. Вы истинная дочь Великой Гранады и вашего великого отца. Я сейчас же отправлю послание аббатисе…

— Ступайте, сеньор Алонсо. У нас совсем мало времени, а сиятельная инфанта все еще не готова к выходу! — донья Констанция непримиримо вскинула подбородок, отсылая его резким взмахом руки, и Мария внутренне взвыла: что значит, не готова? Что еще ее ждет?!

Как оказалось, в том сундучке доньи Констанции своего часа дожидались украшения, при взгляде на которые Марии захотелось забиться в угол: ее самым мощным ювелирным достоянием в нормальной жизни было то самое колечко с аквамарином, к которому в комплекте шли серьги и тоненькая цепочка с кулоном. А здесь… на золотое кружево воротника легло массивное рубиновое колье, а мочки ушей оттянули серьги с крупными рубинами — «королевским» камнем Великой Гранады, ее символом. Мария мельком глянула на свое отражение, и по спине, невзирая на слои ткани, прошелся холодок — она выглядела так, словно ей перерезали горло, и теперь кровь пятнала кружевной воротник.

Донья Констанция достала последнюю деталь — массивный браслет, выглядевший как венок из роз, и в голове Марии ожила слабая тень воспоминаний Марибель: это был подарок к свадьбе от Федерико, и девушка мечтала его надеть на руку, восхищаясь тонкой работой… Алые рубины «цветов» соседствовали с изумрудами «листьев», и все это в обрамлении золотой рамки. Из-за непривычного крепления, камни чуть-чуть двигались, создавая эффект настоящих, живых цветов. Мария уставилась на браслет, туго обхвативший ее запястье (и мгновенно потянувший руку вниз) со смешанным чувством восторга и грусти. Это было действительно изысканное украшение, да еще и с изящным намеком: рубины и изумруды, Великая Гранада и Майрания отныне вместе. Вот только носить его должна не она, а Мария Исабель: мечтательная, хрупкая, романтичная девочка, придумавшая себе прекрасного принца из далекой страны…

Последней точкой в ее приготовлениях к выставке «королевских богатств» стал высокий черепаховый гребень, воткнутый в прическу, на котором закрепили кружевную белую мантилью, и Мария замерла, понимая, что не сможет сделать даже шаг во всей этой конструкции. Колье давило на плечи, от серег уже начинали болеть уши, а от высокой прически со шпильками и гребнем ныли виски. И браслет, как цепь от арестантского ядра, только не на ноге. «С другой стороны, мне хотя бы никто не пробил нос, чтоб вставить туда золотое кольцо с рубином!» — с вымученным весельем подумала Мария. Донья Констанция протянула ей перчатки и веер, и Мария с ужасом уставилась на них — еще один слой одежды воспринимался как изощренная пытка.

— Идем, моя голубка, — донья поправила свою мантилью — черную и более плотную, и слабо улыбнулась, окидывая ее цепким, внимательным взглядом скульптора, закончившего работу над шедевром. — Город ждет.

Первый шаг дался с трудом — Мария понятия не имела, как правильно ходить в такой передвижной витрине, но видимо, включилась мышечная память, и второй шаг был легче. Накрахмаленные юбки шуршали при каждом шагу, серьги раскачивались в такт движению — она всерьез начала опасаться, что через пару часов у нее будут уши как у слоненка, и все вокруг блестело, звякало, колыхалось… «Ты не свалишься в обморок, ясно?!» — приказала себе Мария, выходя на палубу. Солнечный свет резко ударил по глазам, а в нос ввинтилась смесь запахов цветов, соли и дохлой рыбы.

Рядом с сеньором Алонсо на палубе стоял усатый плотный мужчина в парадном мундире, который вежливо склонился перед ней:

— Сиятельная инфанта. Вы озаряли наш путь своей красотой.

— Капитан Серхио, от лица Его и Ее величеств я выражаю вам глубокую признательность за это путешествие, — с достоинством произнесла донья Констанция. Мария молча стояла рядом, понимая, что еще секунда, и она либо свалится без чувств от перегрева, либо ее стошнит от настолько чудовищной смеси ароматов.

Вся поверхность моря перед кораблем была усеяна живыми цветами, а берег и причал оказались битком набиты пестрой толпой встречающих. Громыхнули пушки, и Мария покачнулась, надеясь, что даже если у нее подкосятся ноги, накрахмаленные юбки ее удержат. Воздух звенел от человеческих голосов, музыки и пронзительных воплей чаек, пытавшихся выловить рыбу среди качающихся на волнах роз; у Марии все плыло перед глазами, а желудок резала тупая боль, от которой хотелось свернуться клубочком и никуда не идти. Корабль медленно притягивали к причалу, на котором замерли два каменных крылатых льва в коронах — «Королевский причал», как шепотом пояснила донья Констанция, подводя ее ближе к фальшборту и отступая назад. Мария невольно задумалась, кого видят все эти люди — и видят ли они вообще хоть что-то за блеском золота и рубинов?

Между палубой и причалом уложили широкую доску, обтянутую алой тканью, и по ней на борт поднялся зрелый мужчина в военной форме винно-красного цвета и треугольной шляпе, с короткими, светло-каштановыми волосами и загорелым, обветренным лицом, сразу направляясь к Марии. «Это и есть Федерико?» — с вялым любопытством подумала она, чувствуя, как от пота намокает нижняя сорочка: палящее с неба солнце нагревало золотое шитье, превращая королевский наряд в пыточное приспособление.

— Сиятельная инфанта, — мужчина снял шляпу, наклоняя подбородок к груди. — Капитан Балтасар Рубио. По поручению его превосходительства наместника, дона Мануэля де Палома-и-Веласко и его сына, дона Федерико де Палома-и-Сильва, маркиза Валья-дель-Маравилла, я прибыл, чтобы принять вашу особу под охрану и сопровождать вас к столице.

— Благодарю вас, капитан, — произнесла Мария, уже не задумываясь над тем, не нарушает ли она этикет — голова наливалась тягучей, ослепляющей болью, и от мысли, что ей сейчас придется идти по доске над морем ее бросало в дрожь. Капитан Рубио, окинув ее внимательным взглядом, надел шляпу и протянул руку ладонью вверх:

— Сиятельная инфанта, позвольте предложить вам помощь… от имени вашего жениха.

Мария даже кивнуть не могла из-за режущего горло воротника и просто положила кончики пальцев на его запястье, делая первый шаг к сходням.

— Ее королевское высочество, сиятельная инфанта донья Мария Исабель де Ибре-и-Орлин, дочь его королевского величества, Карлоса Третьего де Ибре, короля Великой Гранады, Маранчи, Валендрии и земель гранадской Черра, — раздался громкий голос герольда, и все пушки в порту громыхнули одновременно, оглушив ее.

За ее спиной шествовали отец Игнасио, донья Констанция и секретарь вместе с доктором Гонсало, а замыкали шествие слуги. Прогулка по доске над морской бездной оказалась не настолько жуткой, как боялась Мария, но все равно нервы завязались в узел, который лишь немного ослаб после того, как она ступила на твердую землю. Пожалуй, единственным плюсом ее наряда были лишь туфли на плоской подошве — впрочем, с таким весом на плечах, она бы просто не выдержала никаких каблуков…

К ней почти одновременно шагнули двое мужчин — и, после обмена взглядами, один из них: смуглый, с черными, блестящими глазами и темными, кудрявыми волосами, с улыбкой склонил голову, уступая право говорить первым… вот только Мария заметила легкую насмешку в его взгляде, брошенном на своего соперника.

— Сиятельная инфанта, — второй мужчина, пожилой обладатель пышных усов и бакенбард, склонился перед ней, опускаясь на одно колено, и Мария с тупым удивлением поняла, что он носит парик. — Как губернатор Санта-Хосе, верный подданный Великой Гранады, я безмерно счастлив, что мне выпала честь первым приветствовать вас на землях Майрании. И от лица всех жителей Санта-Хосе я выражаю вам свое почтение и преданность. Да здравствует Великая Гранада! Да здравствует король! Да здравствует сиятельная инфанта!

— Да здравствует Великая Гранада!.. — людские голоса, подхватившие троекратное восхваление, чуть не снесли Марию с места — видимо, в этом и был смысл настолько тяжелой одежды. Она натянуто улыбнулась, понимая, что не может нормально дышать — здешний воздух казался густым и влажным, и набивался в легкие, как мокрая вата. Капитан Рубио, опустивший руку едва они оказались на твердой земле, отошел назад и чуть вбок, и теперь она чувствовала себя настоящим манекеном, выставленном в витрине; Мария замечала взгляды, которые на нее бросали все собравшиеся на причале: любопытные, будто на диковинного зверька, обожающие, восторженные, недоверчивые... Ноги, привыкшие к морской качке, начали дрожать, а вес платья, кажется, перевалил за тонну.

Губернатор поднялся с колена (опершись на руку своего слуги… или сына, если принять во внимание слишком похожие подбородки), и к Марии приблизился второй мужчина, отвешивая глубокий поклон.

— Сиятельная инфанта, дон Бенедикто Кавар-и-Вальехойос, маркиз де Вальехойос. Пусть мне не выпала честь быть первым, кто поприветствует вас, но быть вторым не менее почетно, — он распрямился, глядя на нее со странным, одновременно насмешливым и оценивающим взглядом. И, Мария могла поклясться, что оценивал он ее не как мужчина, а как один деловой человек другого. — И я от всего сердца прошу оказать мне честь и разместиться в моем доме перед долгим путешествием в столицу.

Губернатор замер с натянутой улыбкой, а за спиной негромко кашлянула донья Констанция, и до Марии дошло, что теперь говорить нужно ей. И это уже будет не беседа с доктором Гонсало, не разговоры с дуэньей в каюте, а дипломатическая речь с кучей экивоков, куртуазных витиеватостей и недомолвок… Но это Марибель учили такому, а не ее!

На секунду нахлынула паника, сердце тяжело застучало в груди, а в глазах начало темнеть. «Это просто торжественная линейка на первое сентября!» — спасительная мысль пронеслась в голове, оставляя после себя легкий запах дождя и рыжих кленовых листьев, и Мария выдохнула — оказывается, она задержала дыхание, чуть не доведя себя до обморока. Ей просто нужно выступить перед кучей школьников, их родителей и представителями районной администрации, вот и все.

— Губернатор Перес, маркиз де Вальехойос, жители Санта-Хосе и великой Майрании. Я глубоко благодарна вам за этот теплый прием, за ваши верность и преданность короне, — Мария лихорадочно выуживала из памяти все исторические книги и фильмы, понимая, что звучит совершенно неправдоподобно и жалко. — Дон Хосе Иларио, мой отец всегда отзывался о вас как о верном хранителе традиций, и я своими глазами смогла в этом убедиться. Санта-Хосе находится под надежной защитой благодаря вашему чуткому и мудрому руководству. Маркиз де Вальехойос, я много слышала о красоте и изобилии Санта-Хосе, а так же о том, как много вы делаете для этого города и всего побережья. Ваше доброе сердце и ваша щедрость говорят мне, что вы человек многих достоинств, и ваше предложение — это великая честь для меня… Но не может мирское идти впереди духовного.

Всю эту речь она произнесла делая короткие, рваные вдохи, и теперь чувствовала, как легкие начинает жечь от нехватки воздуха. В глазах губернатора мелькнуло напряжение, а вот маркиз смотрел… с интересом, сохраняя на лице маску верноподданнического восторга.

— Наш путь по морю был долог, но Всевышний сохранил нас и от бурь, и от штиля, и я чувствую, что должна возблагодарить его за это. Кроме того, в сердце моем сильна тоска по моей семье и Великой Гранаде, и облегчить ее я смогу лишь в молитвах и уединении. Я смиренно прошу приюта в монастыре Святой Клары, и лишь уповаю на то, что святые сестры разрешат мне нарушить их покой.

Толпа, внимавшая каждому ее слову, заволновалась, будто настоящее море, и до слуха донеслись тихие шепотки: «Монастырь… Бог превыше золота, верно она говорит…» Губернатор явно расслабился, хотя возле рта по прежнему виднелись морщинки, словно он пытался не поджимать губы, а вот маркиз чуть приподнял брови, тут же почтительно наклоняя голову. Из толпы вышла высокая женщина в черном монашеском облачении, и Мария ощутила почти непреодолимое желание присесть в реверансе, ну или хотя бы поклониться — только раскаленное платье не давало ей свободы действий.

— Сиятельная инфанта, я — мать-настоятельница Инес, и как аббатиса монастыря, я с глубокой и искренней радостью сообщаю, что обитель Святой Клары с радостью откроет для вас двери. Для нас нет высшей чести, чем принимать у себя дочь нашего возлюбленного короля, хранителя веры и мира.

Мария рвано вздохнула, понимая, что еще немного — и она превратится в самую дорогую кучу мусора на этом причале, если не во всем городе.

— Сиятельная инфанта. В моем доме подготовлен торжественный обед в вашу честь для всех представителей высшего света в этом городе, и я смиренно надеюсь, что вы примете приглашение, — произнес губернатор, обменявшись долгим и спокойным взглядом с аббатисой. Мария замерла, не зная, что сказать, и почувствовала чье-то присутствие за спиной.

— Вам стоит принять приглашение губернатора на обед. Сложностей не будет, так как маркиз в числе почетных гостей, — раздался еле слышный шепот сеньора Алонсо, и она кивнула:

— Благодарю вас, дон Хосе Иларио. Я принимаю ваше приглашение.

— Карету для сиятельной инфанты! — раздался чей-то приказ, и Мария, пользуясь моментом, чуть перевела дух.

До нее только теперь окончательно дошло, что все это — не затянувшийся температурный сон, и не игра. Она действительна должна была заменить инфанту Марию Исабель в этом мире… и не облажаться.

Глава 5

Забраться в карету в этом неподъемном платье оказалось сродни подвигу — если бы не вежливая и разрешенная этикетом помощь от капитана Рубио, Мария бы точно или упала на землю, наступив на расшитый подол, или влетела внутрь кареты головой вперед. А так получилось сохранить некое подобие изящества — очень слабое, судя по острому взгляду доньи Констанции, усевшейся на соседнее сиденье с необычайной грацией. Их пышные, шуршащие юбки заняли все внутреннее пространство кареты, и Мария, тяжело дыша, развернула веер, пытаясь хоть как-то себя остудить.

— Аккуратней, Марибель. Ты машешь веером как креолка, — сухо отчитала ее донья Констанция, а затем нехотя кивнула. — Ты хорошо держалась. Я боялась, что ты снова начнешь путаться в словах и шептать, впрочем, поначалу так оно и было, но, к счастью, ты смогла взять себя в руки и не опозорить Великую Гранаду.

— Спасибо, донья Констанция, — Мария продолжала ожесточенно махать веером, понимая, что находится в двух шагах от теплового удара. Первая из нижних юбок уже начала намокать от пота и здешней влажности, и теперь казалась липким саваном, облепившим ее ноги. Душная карета, покачивающаяся при каждом шаге лошадей, пропахла ванилью и табаком, в окна, прикрытые полупрозрачной тканью, скрывающей их лица, просачивались запахи улицы: эта безумная смесь свежей выпечки, гниющих водорослей, сырой рыбы и цветов, и все это вместе вызывало тошноту, которая точно не была разрешена этикетом.

— Ради всего святого, Мария Исабель, прекрати так себя вести! Ты же гранадка, ты дочь короля, а не какая-то крестьянка! — донья Констанция смерила ее ледяным взглядом, легким движением запястья разворачивая свой веер и еле заметно покачивая им. — Раз уж мы остановимся в монастыре, у нас будет небольшой отдых завтра — только молитвы и исповедь. Но на следующий день мы будем обязаны нанести визит маркизу Вальехойосу, иначе это будет считаться оскорблением. Короткий визит вежливости, на одну перемену блюд — нет смысла задерживаться дольше.

Мария кивнула, чувствуя как на сухом языке появляется ставший уже знакомым горько-кислый привкус — ее несчастный желудок, израненный уксусом, молил о еде. Карета остановилась, и через мгновение дверца распахнулась — у приступки ее ждал капитан Рубио:

— Сиятельная инфанта. Сиятельная донья. Позвольте помочь вам.

Мария выбралась из кареты, понимая, что за время поездки ее растрясло, а идеально-накрахмаленные юбки слегка потеряли форму. «Надо держаться, просто держаться» — твердила она себе, понимая, что никто не позволит ей сейчас снять этот наряд, переодеться во что-то удобное и простое, да пусть даже в другое платье, только более легкое, вот как у этой очаровательной женщины рядом с маркизом — дон Бенедикто помог своей спутнице выбраться из кареты, слегка задержав руку на ее талии, и женщина распахнула веер, пряча лицо... но не скрывая лукавый и нежный взгляд, брошенный на него. Мария чуть ли не с завистью уставилась на рукава до локтей, которые заканчивались кружевными манжетами, доходившими до запястья, на округлый вырез, открывающий шею и ключицы — и никаких килограммовых ожерелий, никакого гильотинного воротника! И, кажется, у нее даже нижних юбок было меньше!

— Сиятельная инфанта, моя супруга — Хосефа Тереса, маркиза Вальехойос, — представил их маркиз, заметив ее взгляд. Маркиза присела в изящном реверансе, почтительно склонив голову:

— Сиятельная инфанта, ваше прибытие — величайшая радость для нас.

— Так же, как и для меня — своими глазами увидеть страну, о которой я прежде лишь слышала, — Мария с трудом шевелила сухим языком, который словно увеличился в два раза. В глазах маркизы промелькнуло нечто похожее на сочувствие, но она тут же уставилась в пол:

— Я надеюсь, Майрания и дальше не разочарует вас, сиятельная инфанта, хотя, возможно, на ваш взгляд мы слишком… склонны к простоте.

— Порой в этом истинное счастье, — вырвалось у Марии, когда желудок снова пронзил голодный спазм. Маркиз Вальеохойос поклонился ей, увлекая свою супругу в сторону дома губернатора. Донья Констанция, весь разговор молчавшая за спиной, строго кашлянула, наклоняясь к ней и с щелканьем распахивая веер, прикрывая их лица:

— Тебе не стоит любезничать с креолами, иначе они могут возомнить о себе невесть что.

— А я думала, что мой отец, его величество Карлос Третий, да продлится его царствование, относится равно ко всем своим подданным, — процедила Мария, борясь с желанием швырнуть проклятый веер на землю, сорвать с себя эти драгоценности вместе с золотым платьем, и, как есть, нырнуть в море, наверняка кишащее холерным вибрионом и кишечной палочкой, чтобы вплавь добраться до корабля.

— Мария Исабель… — голос доньи Констанции не предвещал ничего хорошего, но неожиданно явился ангел-хранитель в лице губернатора, который с почтительным поклоном предложил сиятельной инфанте оказать ему честь и первой войти в дом. Все гости выстроились перед входом, ожидая, когда она закончит витать в облаках и психовать, и Мария, растянув начавшие трескаться губы в неком подобии улыбки, чинно прошествовала к распахнутым массивным дверям, чувствуя, как нижняя юбка прилипает к ногам. Донья Констанция следовала позади нее, и Мария спиной ощущала ее неодобрительный взгляд.

Дом губернатора больше напоминал крепость: с толстыми каменными стенами, квадратной формы, с внутренним двориком, где журчал фонтан, обрамленный пышной зеленью — Марии тут же захотелось в него запрыгнуть с воплем: «За ВДВ!», хотя был уже не август. По прохладной и темной, на контрасте с улицей, галерее первого этажа губернатор Перес провел ее к массивной лестнице, ведущей на второй этаж. На белоснежных стенах висели картины в позолоченных рамах — раньше она такое видела только в интернете, в подборках картинок «Самые ужасные идеи для ремонта», но в этом времени и месте, вся эта вычурная помпезность казалась на своем месте.

В воздухе стояла жгучая, выматывающая душу смесь запахов специй, жареного мяса и шоколада, к которой примешивались запахи пота, цветов и табака. Слуги в парадных ливреях распахнули перед ней очередные двери, и Мария увидела огромный стол, застеленный белоснежной скатертью, уставленный серебряной посудой и странными, непривычными для нее блюдами. Хотя, ладно, запеченный поросенок казался знакомым, хоть и встречала она его исключительно в фильмах и на картинках.

Губернатор с почтением подвел ее к резному деревянному креслу во главе стола, и Мария уставилась на него, соотнося объем юбок, пусть даже слегка опавший из-за влажности, и расстояние между сиденьем и столом. «А ведь были же складные кринолины! — с отчаянием подумала она, опускаясь на самый край кресла под внимательным взглядом доньи Констанции, следившей за ней с бдительностью коршуна. — С ними даже сидеть можно было удобно, я на Ютубе ролик видела…»

Когда она заняла свое место, остальные тоже расселись за столом, и Мария с тревогой поняла, что сидит между губернатором Пересом и маркизом Вельехойосом, а вокруг из знакомых лиц только донья Констанция, которая, сидя по правую руку от губернатора, с явным неодобрением косилась на слишком открытый наряд маркизы Вальеохойос. Гости негромко переговаривались, в основном рассыпаясь в комплиментах красоте, юности и грации сиятельной инфанты, и Мария, несмотря на «дубляж» в своей голове, уловила небольшие отличия в произношении: у нее самой, у губернатора Переса и доньи Констанции звуки были более четкими и резкими, в то время как у маркиза и маркизы Вальехойос и еще нескольких людей речь звучала гораздо мягче. «Местный акцент!» — сообразила она, напрягая слух.

Первым блюдом, как объявил некий мужчина — Мария понятия не имела, как называлась его должность, — был густой «гранадский» суп, больше похожий на рагу. Глядя на глубокую тарелку, наполненную невнятной жидкой кашей из овощей, мяса и чего-то, похожего на фасоль, Мария поняла, что оказалась на месте Тантала из греческого мифа: она точно умрет от голода перед ломившемся от еды столом.

— Лучшее вино урожая четвертого года, сиятельная инфанта… Разумеется, из Великой Гранады, — со значением добавил губернатор, делая знак рукой, и слуга налил в изящный стеклянный бокал темно-красное вино. — Год заключения вашей помолвки с юным доном Федерико.

— Год подавления восстания либертадорес, — поддакнул маркиз, и Мария почти физически ощутила пролетевшую над столом молнию. «Божечки-кошечки, можно меня обратно, и чтоб на открытый урок с представителями ДепОбра, а потом еще родительское собрание, а не вот этот ужас в духе Джорджа Мартина?!» — взмолилась она, возведя очи горе, но бог оказался глух к ее мольбе, зато она увидела натянутое под потолком покрывало, которое еле заметно шевелилось, видимо, в попытках обеспечивать хоть какую-то прохладу.

— Очевидно, это был богатый на события год, — пространно ответила Мария, и оба уважаемых дона одновременно кивнули. Маркиз обернулся к своей жене — из-за царившего разноголосого (а в ее случае — еще и с синхронным переводом!) шума она ничего не слышала, зато чувствовала внимательные взгляды от всех собравшихся за столом, направленные в ее сторону. Она с опаской покосилась на тарелку и на бокал вина, понимая, что даже по отдельности они доведут ее до желудочной колики, а вместе приведут к политическому скандалу — еще обвинят маркиза или губернатора в попытке отравить инфанту. Единственный выход — сделать вид, что ты до смерти увлечен беседой, настолько, что даже на тарелку внимания не обращаешь, и Мария обернулась к губернатору, который, почуяв царственное внимание, отложил ложку, склоняясь к ней.

— Я слышала, дон Федерико очень… хорошо воспитан, — произнесла она с вежливой улыбкой, и губернатор засиял, как шоколадная медаль в золотой фольге:

— Чрезвычайно одаренный юноша, он завершил обучение в колледже Госпожи Нашей де Росарио, а теперь занят военной карьерой и уже получил чин субтеньета…

— Так рано? — удивилась Мария, и губернатор растерянно заморгал:

— Разве?.. Простите, сиятельная инфанта, верно в Великой Гранаде все иначе. Здесь, в Майрании, юноши благородного происхождения получают это звание сразу…

— Чистота крови и знания философии и искусств обеспечивают им все необходимые познания в воинском деле, — отозвался маркиз Вальехойос, приподняв бокал. — Сиятельная инфанта, позвольте произнести первый тост в вашу честь: за ваш юный, пытливый ум и чистоту взгляда.

Отказаться от вина, когда пьют за твое здоровье, точно бы выглядело как политический конфликт, и Мария дрогнувшей рукой взяла бокал, осторожно смачивая губы — крохотные трещинки сразу защипало, и она поставила бокал на стол, сохраняя ровную улыбку «в пустоту». Донья Констанция, отвлекшись на беседу с какой-то солидной сеньорой-гранадкой, перестала сверлить ее взглядом, но Мария нутром чувствовала, что ее дуэнья-надзирательница заметит каждую возможную ошибку, даже если будет находится на другом конце дома.

Слуга в нарядной ливрее забрал ее тарелку — абсолютно нетронутую, за что Марии было стыдно, и поставил перед ней новое блюдо, от одного взгляда на которое ее снова начало подташнивать: это был густой, жирный суп с каким-то странным темным мясом, отчетливо пахнущий клопами и чесноком. Мария сглотнула едкую слюну, невольно вспоминая какой-то из фильмов про Индиану Джонса. «А на десерт у меня, очевидно, будут охлажденные мозги обезьянки» — с усталым весельем подумала она, стараясь найти новую тему для разговора, которая позволит ей сохранить лицо и не есть.

— Вам не нравится кинза, сиятельная инфанта? — поинтересовался маркиз, дон Бенедикто, и Мария судорожно кивнула, пытаясь скрыть возможную бестактность за вежливостью:

— Ее запах слишком странный для меня.

— Моя супруга тоже ее не переносит, как и черепашье рагу, — с неожиданно доверительной улыбкой признал дон Бенедикто, и Мария обменялась понимающими взглядами с Хосефой Тересой. — Если мне будет дозволено предложить, попробуйте пастеллитас. В доме губернатора Переса их готовят бесподобно.

— Мой повар прибыл из Великой Гранады, так что в этом нет ничего удивительного, — чопорно отозвался дон Хосе Иларио, и дон Бенедикто негромко рассмеялся:

— Но рецепт и ингредиенты здесь майранские.

Мария взглянула на блюдо с крохотными, с ладонь, «пастеллитас», которые выглядели до боли похожими на маленькие чебуреки, и поняла, что больше не может терпеть голод. Даже если она умрет от заворота кишок прямо посреди торжественного обеда, даже если это станет причиной какого-то нового восстания — плевать. Она аккуратно взяла мини-чебурек, отважно откусила кусочек, и буквально захлебнулась слюной — мясной фарш, рубленое яйцо, какие-то местные травы (но, к счастью, без кинзы!), тонкое и пресное тесто… и оливки! В этом мире тоже росли оливки!

Умудрившись не уронить ни кусочка начинки на бесценное платье, один рукав которого мог бы обеспечить школе капитальный ремонт, и даже на шторы бы осталось, Мария обернулась к губернатору, одаряя его искренней улыбкой:

— Я присоединяюсь к похвалам маркиза Вальехойоса, ваш повар бесподобен.

Дон Хосе, надувшись от похвалы как воркующий голубь, довольно закивал, словно это он торчал у плиты в такую жару столько времени:

— Благодарю, сиятельная инфанта. Я обязательно передам ему ваши слова. Как истинный гранадец он будет счастлив, что смог удовлетворить ваш изысканный вкус.

Мария выдохнула, рассеянно окидывая взглядом стол, и заметила, как все гости губернатора быстро опустошили блюдо с этими «пастеллитос», согласно поддакивая, что в этот раз они удались на славу. «Они же как попугайчики, повторяют за мной!» — со слабым отголоском страха поняла она. От осознания своего могущества, пусть даже и касающегося выбора блюд, было действительно не по себе, и Мария напряженно взглянула на бокал с вином: ей хотелось пить, особенно после того, как она наконец-то хоть что-то съела, но алкоголь в такую жару и с таким «хрупким», черт бы побрал этот клятый уксус, здоровьем был настоящим ядом.

— Я много слышала о чудных фруктах, в изобилии растущих в Майрании, — неуверенно произнесла она, и губернатор активно закивал:

— Все верно. Здешние дары природы поражают воображение, но наши гранадские фрукты растут здесь так же привольно, как и на родине.

— И по вкусу ничуть не хуже, а быть может даже лучше, — заметил маркиз Вальехойос, отпивая вино — но, на этот раз, обойдясь без тоста. Мария мысленно чертыхнулась, чувствуя раздражение вдобавок ко всем неудобствам: мало ей, значит, тесного корсета, тяжелых юбок, этих проклятых серег, от которых просто хочется отрезать себе уши, мало ей больного желудка и гудящей головы, так еще и эти два благородных, так их разэтак, дона превращают беседу с ней в поле боля завуалированными намеками и шпильками!

— Я мечтаю попробовать сок из местных плодов, — проворковала она, чувствуя, как начинает дергаться нога под пышными юбками. — Возможно, разбавленный прохладной водой. Ваши вина, дон Хосе, великолепны, но я, при всей любви к моей дорогой Великой Гранаде, хочу так же познакомиться с моей второй родиной.

Губернатор щелкнул пальцами, подзывая слугу, и скомандовал ему: «Сок из папайи для сиятельной инфанты, живо!», и с сомнением покосился на свой бокал.

— У этого вина просто поразительный и тонкий букет, напоминающий мне о просторах родины! — произнесла Мария, чувствуя себя канатоходцем над пропастью с теми самыми кайманами. Ее уже начинала раздражать необходимость постоянно балансировать: на стуле, в разговоре, в еде… А обед, судя по этому злосчастному поросенку, так лежавшему в центре стола, даже не дошел до середины!

— Да, верно, как в стихотворении Хоакина Фернандеса: «Взгляни на эти поля, мой друг, на солнце, ласкающее виноград…» — процитировал дон Хосе Иларио, и Мария с вежливой улыбкой кивнула: в сборнике поэзии, который читала Марибель в дороге, было это стихотворение, но она, хоть убей, не могла вспомнить ни строчки — возможно, потому что при ее способе чтения рифма терялась, оставляя только сухой перевод. К счастью, губернатору не нужно было иного подтверждения, и он отпил свое вино. — Величайший поэт, я клянусь, величайший… Другого такого не будет в целом мире.

— Талант маэстро Хоакина нельзя не заметить, — подтвердила Мария, впервые чувствуя себя в своей стихии. — Такой уникальный подбор изящных метафор, идеальная ритмика и яркие образы, касающиеся самого сердца…

— О… д-да, верно, сиятельная инфанта, — слегка растеряно согласился губернатор, и Мария, на мгновение забыв, где она находится, обернулась к маркизу Вальехойосу, который с улыбкой кивал в такт их разговору.

— Я полностью согласен с мнением сиятельной инфанты, поэзия маэстро способна озарить любую тьму своими яркими образами, — согласился дон Бенедикто. — А как вы относитесь к пьесам другого великого гранадца, Феликса Карпьо?

Мария растерянно покачала головой, понимая, что саму себя загнала в ловушку:

— Увы, маркиз, боюсь, я не знакома с его творчеством.

— В библиотеке его превосходительства наместника наверняка найдется сборник пьес… хотя, мне кажется, дону Мануэлю больше по душе классическая поэзия, как и вам. Он пишет забавные истории…

— Которые не следует читать юным особам, — отчеканила донья Констанция, и Мария вздрогнула — она забыла про свою надзирательницу… а вот донья про нее, к сожалению, помнила всегда. Маркиз изобразил вежливый поклон в ее сторону:

— Безусловно, сиятельная донья.

— Скажите, маркиз, есть ли в Майрании поэты, с чьими трудами мне будет полезно ознакомиться? — поинтересовалась Мария, вспомнив старый добрый совет, что если хочешь понять народ — прочти книги, которые он сочиняет. Дон Бенедикто странно улыбнулся, и в его темных глазах словно вспыхнули искры:

— Увы, сиятельная инфанта… Наша земля растит фрукты и зерна, деревья и цветы, драгоценные камни и золото, которые мы перевозим в Великую Гранаду… А на поэтов, увы, неурожай. Поэты очень странные фрукты: они растут там, где их никто не сажает.

Над столом повисла странная, непроницаемая тишина, и Мария почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она заметила напряженный и испуганный взгляд маркизы на своего мужа, закаменевшее лицо доньи Констанции, нескольких затаивших дыхание чиновников… Черт побери, ей только не хватало стать причиной гражданской войны! «Дура, блин, премудрая! Что стоило молчать, кивать и щебетать о погоде, какого черта ты полезла с инициативой?!» — разъяренно спросила она саму себя, понимая, что нужно выпутываться из капкана, в который она по своей воле залезла. Слуга, не обращая внимания на воцарившуюся тишину, поставил перед ней бокал с чем-то темно-оранжевым, и Мария, судорожно отпив глоток (и не обратив внимания на вкус), мило улыбнулась:

— Все верно. Поэзия приходит из сердца, это божий дар, его нельзя призвать насильно и посадить, подобно дереву. Я верю, что этот дивный край подарит миру много великих поэтов и писателей, воспевающих красоту своей земли…

— И за это я предлагаю новый тост, — губернатор поднялся из-за стола с бокалом руке. — За мудрость нашего короля, что хранит эту землю и за мудрость сиятельной инфанты и ее тонкое понимание поэзии и красоты мира, которое она принесла с собой, подобно свежему бризу в жаркий полдень.

Мария с трудом поднялась со своего места — если тост в свою честь можно было «пересидеть», то когда речь шла о короле на ноги поднимались все. Проклятое платье, кажется, стало еще тяжелее, от сока во рту царил странный, маслянисто-сладковатый привкус, а желудок, сдавленный корсетом, заныл от движения.

После этого тоста Мария, постоянно напоминая себе, что молчание — золото, а слово не воробей, только улыбалась, соглашалась с рассуждениями о погоде, о цветах, о картинах и скульптурах для фонтанов: к счастью, оба благородных дона, словно объявив негласное перемирие, вели исключительно куртуазные разговоры.

К концу обеда Мария просто хотела умереть — из-за корсета и духоты, расползшейся по столовой несмотря на распахнутые двери и слуг с опахалами, она отщипывала по крохотному кусочку от каждого блюда (за исключением того монструозного поросенка), каждый раз опасаясь, что это спровоцирует губернатора или маркиза на очередную шпильку. Она отказалась от горячего шоколада, с натянутой улыбкой выслушав рассказ маркиза что в столице готовят шоколад «сантафреньо», опуская прямо в чашку кусок сыра, чтобы он расплавился и осел на дно, кивнула губернатору, который подтвердил, что это весьма изысканное, хоть и непривычное поначалу угощение, и почти была готова признать донью Констанцию святой, когда та еле заметно качнула веером, указывая на поднявшуюся со своего места аббатису.

Солнце уже клонилось к горизонту, выкрашивая небо в рыжеватые оттенки, а с моря, отгоняя вонь начавших гнить цветов, доносился слабый, пахнущий чистой солью и свежестью, ветерок. Погрузившись в карету с помощью капитана Рубио — она лишь теперь поняла, что не видела его за общим столом, — Мария прижалась к спинке сиденья, мечтая о той секунде, когда с нее стянут это платье и украшения. У нее болело все тело с головы до ног, она устала так, как не уставала даже в самый загруженный день в школе, но она все еще должна была вести себя «как подобает». Юбки, окончательно размокнув, превратились в дополнительный груз и некрасиво расплылись по сиденью, превращая изысканный наряд в мятую тряпку. Донья Констанция замерла напротив, строго глядя на нее.

— Ты вела себя недопустимо вольно за столом, — отчеканила она, как только карета сдвинулась с места, и Мария сглотнула.

— Простите… донья. Вино было крепким… — нашла она жалкое оправдание, которое донья Констанция отмела взмахом сложенного веера:

— Я видела, что ты поступила по уму, и попросила себе сок. Это было изящно, и очень красиво… Но твои разговоры о поэзии с этим… маркизом! Ты хочешь стать причиной еще одного восстания этих проклятых «либертадорес»?!

— Нет, донья Констанция… я просто говорила о стихах… Ведь здесь так… поэтично, — Мария понимала, что сил сыграть полную дурочку у нее сейчас нет, да и вряд ли Марибель была таковой. Донья раздраженно стукнула веером о край ладони, глядя в сторону полупрозрачной занавеси на окне.

— Поэзия это вольнодумство, особенно здесь. Ты должна укрепить королевскую власть, а не расшатывать ее. Завтра на исповеди отцу Игнасио ты признаешься в своей дерзости — он определит, как тебе исправить то, что ты натворила.

— Да, донья, — покорно согласилась Мария. Она была согласна на что угодно, лишь бы с нее сняли это ожерелье и вынули из ушей чудовищные серьги.

К воротам монастыря они подъехали одновременно с аббатисой, и та, остановившись в дверях, обернулась к ним, глядя со строгостью и легким состраданием:

— В стенах Святой Клары, сиятельная инфанта, не существует иной власти, кроме Бога и нашего короля, и я буду называть вас «дитя мое», или «дочь моя» не из пренебрежения, а лишь потому, что в глазах Господа все мы — лишь дети неразумные, кто-то старше, а кто-то — младше.

Мария устало кивнула — даже бритвенное кружево ее воротника стало мягче к концу этого бесконечного дня. Следом за аббатисой они прошли внутрь, и, стоило закрыться массивным дверям, как все звуки города словно отсекло невидимым ножом, а на разгоряченный лоб повеяло прохладой. Мария услышала тихий шепот — в проходе выстроились монахини, согнувшиеся в поклоне перед ней, будто не замечая того, как плачевно и жалко она выглядит.

— Я проведу вас в ваши покои, дитя мое, — произнесла аббатиса, взяв ее под руку, и Мария поразилась силе, чувствовавшейся в этой хрупкой на вид ладони.

— Мы успеем к вечерней мессе? — спросила донья Констанция, идя следом за ними, и Мария чуть не расплакалась, представив, как стоит на коленях в молитвенном зале еще полтора часа. Аббатиса остановилась и обернулась к донье:

— Господь наш отец, а отец не только суров, но и милосерден. Он знает, когда его дитя нуждается в отдыхе. Вы, дочь моя, безусловно можете посетить вечернюю мессу, но это бедное дитя… Я уверена, Мария Исабель всегда молится перед сном, и сегодняшний вечер не станет исключением. А ее чистота души видна нам всем: бедная голубка выдержала весь день меж ягуаром и львом.

Марии было плевать, кем ее считали: хоть голубкой, хоть колибри, да хоть курицей-пеструшкой — главное что она поняла, так это что на сегодня она была официально освобождена от мессы, и могла наконец-то отдохнуть.

В покоях, куда ее отвела аббатиса, уже сидела Тереса. Вскочив на ноги, девушка приняла раздевать ее, и Мария впервые не почувствовала укол совести — единственное, что не давало ей упасть на пол и уснуть, была мысль, что она задохнется под весом платья.

Глава 6

Мария проснулась от развеселого птичьего чириканья, влетевшего в окно вместе с теплым ветерком. «Опять соседка своих канареек на солнце вынесла» — сонно подумала она, переворачиваясь на другой бок… и упираясь коленом в стену, которой не могло быть ни в ее квартире, ни в квартире Андрея. Мария распахнула глаза, глядя на простую, сероватую штукатурку, с горьким разочарованием понимая, что соседка с канарейками, больница с врачами, визиты Андрея в украшенную мишурой палату с апельсинами и бананами, и даже их неожиданно романтичная встреча «старого Нового года» были сном. Таким настоящим, таким ярким, таким… невозможным.

Тоска по дому, по своим близким, была такой острой, что Марии пришлось зажмуриться и крепко стиснуть зубы, не позволяя ни одному всхлипу прорваться наружу. Может быть однажды она сможет побыть в одиночестве, отплакать, отгоревать, но сейчас нужно было продолжать притворяться гранадской инфантой… и не допускать таких позорных ошибок, как вчера.

Она осторожно потянулась, мысленно сканируя себя: болели мочки ушей, тянуло мышцы на ногах, про желудок, само собой, и говорить смысла не было, но в целом — пациент скорее жив, чем мертв. Мария приподнялась на локтях, разглядывая свою обитель: вчера она была почти в полуобмороке, и потому не смотрела по сторонам, потеряв сознание сразу, как только Тереса подвела ее к кровати.

Келья — или, все-таки, отдельные покои? — была небольшой, но светлые стены, высокий потолок и прикрытое ставнями окно расширяли пространство, не создавая ощущения, что она заперта в клетке. Мебели особо не было: два сундука, знакомые еще по каюте на корабле, кровать, на которой она лежала: с жестким матрацем, но без блох и клопов, с перьевой (как в детстве!) подушкой и тонким шерстяным одеялом поверх простыни. У стены возле окна стоял письменный столик с наклонной столешницей, на котором поблескивала закрытая чернильница. Зеркал не было, но Мария этому не удивилась. А в изголовье кровати стояла деревянная тумбочка, на которой лежало две книги — Мария, окончательно сев в кровати, взглянула на обложки: молитвенник и катехизис.

До сих пор ей немыслимым образом везло, что каждое упоминание веры и Бога играло на руку, и даже отец Игнасио был доволен ее поведением на корабле и усердным чтением розария — и ему вовсе необязательно знать, что на самом деле она повторяла всю школьную программу. Но в монастыре, как понимала Мария, благочестивым опусканием глаз к полу и склоненной головой дело не обойдется. А еще донья Констанция упоминала исповедь… Мария взяла катехизис, торопливо, но аккуратно перелистывая желтоватые, многажды раз читанные кем-то страницы. В университете они разбирали старославянскую литературу, состоящую в основном из церковных текстов, так что какие-то основы в памяти болтались, но то было православие, а здесь, судя по всему, католицизм…

Дверь приоткрылась, пропуская Тересу с кувшином в руках, и Мария, вздрогнув от неожиданности, замерла с молитвенником в руках. Служанка, ахнув, торопливо присела в реверансе:

— Ваша милость! Простите, я выходила набрать воду для умывания…

— Ничего страшного. Я… решила начать день с молитвы, — ответила Мария, и Тереса с удивлением покосилась на нее, ставя кувшин на тумбочку.

— Скоро утренняя месса, — с сомнением произнесла она. — И преподобная мать Инес сказала, что в монастыре Святой Клары не… не приветствуется ношение корсетов.

Последние слова Тереса почти прошептала, трагически округлив глаза, но для Марии они прозвучали как райское пение.

— Мы не будем нарушать устав монастыря, что согласился приютить нас, — чинно произнесла она, поднимаясь с кровати, и Тереса, кивнув, помогла ей привести себя в порядок. Мария покорно терпела, пока ее волосы заплетали в простую и рыхлую косу, как никогда мечтая о короткой стрижке. А еще лучше — чтобы она могла самостоятельно одеваться и раздеваться, заплетать волосы и выносить за собой этот проклятый горшок (хорошо, что хоть в монастыре обошлось без золоченых розанов).

К утренней мессе Мария спустилась кутаясь в тонкую шерстяную шаль поверх серого скромного платья — в стенах монастыря царила приятная прохлада. Внутренний дворик был разбит на аккуратные грядки, на которых она с теплым чувством узнавания заметила мяту, ромашку и шалфей, а на крышах сидели… попугаи. Настоящие, живые попугаи — Мария даже остановилась, таращась на парочку зеленых птиц, звонко перекрикивающихся между собой. Они привыкла к волнистым попугайчикам, в зоомагазинах видела какаду и жако, но к тому, что эти птицы могут порхать в воздухе как обычные московские воробьи, она не была готова. Донья Констанция, поджидавшая ее возле входа в какое-то помещение, нетерпеливо приподняла брови, и Мария, очнувшись от незамутненного детского восторга, захлестнувшего душу, направилась к своей дуэнье.

Раньше она никогда не задумывалась над тем, как устроены монастыри изнутри, и теперь, поднимаясь по узкой деревянной лестнице следом за доньей Констанцией гадала: а в ее мире так же? Одна из монахинь провела их на широкий, закрытый деревянными решетками балкон, занимавший почти всю стену — верхний хор, как шепотом объяснила монахиня, позволяющий высокородным гостьям оставаться невидимыми для тех, кто был внизу. После утренней мессы донья Констанция напомнила ей: «Отец Игнасио ждет в исповедальне», и сердце у Марии неприятно ёкнуло. Пугала не встреча со священником, а то, что она не знала точно, как и что должна говорить, и уж тем более понятия не имела, какие грехи совершила — для нее вообще сама концепция «греха» как мыслепреступления казалась дикой. Уголовный кодекс, административный — это было просто и понятно, а вот разбираться в своих мыслях и разглядывать их под лупой с точки зрения: «А не преступление ли это, желать более легкое платье или швырнуть королевские драгоценности в морскую пучину?» было слишком странно.

Она прошла в крохотную, напоминающую кладовку комнатку, на одной стене которой было забранное плотной решеткой окошко, завешанное темной тканью. Помешкав, она опустилась коленями на жесткую деревянную табуреточку, морщась от неудобства, и с другой стороны раздался шорох.

— Дочь моя, чиста ли твоя душа? — раздался голос отца Игнасио, и Мария тяжело вздохнула, понимая, что настало время местного сеанса психоанализа с легким оттенком полицейского допроса.

— Прости, святой отец, но душа моя в смятении, и нет в ней легкости, — произнесла она, радуясь, что успела утром краем глаза ознакомиться с местным катехизисом.

— И что тревожит твою душу? — последовала ответная реплика, и Мария твердо решила считать всю процедуру хорошо отрепетированным спектаклем, в котором ей нужно сыграть роль кающейся грешницы.

— Вчера я впала в грех зависти, — произнесла она, рассматривая деревянную решетку. А ведь красиво сделана — будто настоящая виноградная лоза, или какой-то плющ вьется… — Я увидела платье маркизы Вальехойос, и позавидовала тому, какое оно легкое.

— Зависть есть корень всякого зла. В начале всякой зависти таится гордыня, и неверие в то, что Всевышний определяет твою судьбу. Тебе кажется, что чужое платье, а значит, и чужая жизнь легче, но ты забываешь, что это не тебе решать, — отец Игнасио снова пошевелился — она услышала шуршание ткани. — Творец каждого поставил на то место, на котором должно быть, одарив тем, чем мы должны обладать. Желая себе другой судьбы, ты подобна Врагу Человеческому, что восстал против воли нашего Отца. Ты противишься тому долгу, что лежит на твоих плечах с рождения, проявляя неуважение к своим родителям и тем самым нарушая заповедь «Почитай родителей своих».

«Сейчас он меня еще в революционных замашках обвинит», — меланхолично подумала Мария, склоняя голову и рассматривая каменную стену.

— Я понимаю, дитя, что тебе может казаться неподъемной эта ноша, но вспомни — Всевышний всегда рядом. И никогда он не пошлет тебе испытаний, которые твой дух не сможет выдержать… Но Враг не дремлет, он убеждает, что это слишком великая тяжесть, что чужая судьба легче и приятней, тем самым отвращая твою душу от того пути, что был ей предначертан.

«Да я уже не на том пути! Я вообще из другого времени и мира сюда попала!» — мысленно завопила Мария, склоняя голову еще ниже.

— Раскаиваешься ли ты в своей зависти?

— Да, святой отец, — пробормотала она, борясь с желанием поерзать на коленях. — Я не желаю более чужого платья или чужой судьбы, и готова принять свою собственную.

— Ту, что предназначена свыше, — напомнил отец Игнасио, и Мария послушно, как попугай, повторила за ним. — Молись о здравии и благе маркизы де Вальехойос, и проси Всевышнего помочь тебе избавиться от этих мыслей. Есть ли у тебя еще тяжесть на душе, дочь моя?

Мария раздраженно прикусила губу и тут же, спохватившись, разжала зубы — нужно играть роль трепетной лани… тьфу, голубки, а не скалиться. Сказала ли донья Констанция священнику о том томительном мгновении тишины после слов маркиза? Мария была на все сто процентов уверена, что да, а значит, нужно быстро сделать вид, что она ничего не поняла, и вообще «прелесть, какая дурочка».

— Я раскаиваюсь в том, что впала в грех тщеславия и возомнила свой ум равным мудрости губернатора Переса, заведя с ним разговор о поэзии, — произнесла она, жалея, что не может пустить слезу. Хотя, если она еще немного постоит на этой адской табуретке, то точно начнет хныкать.

— Гордыня, дитя мое, твой самый тяжкий грех. Тщеславие ослепляет, не позволяя видеть свои собственные изъяны, оно оскверняет все то благое, что мы творим. Из пустого тщеславия ты разрушала свое тело, и из-за него же ты разъедаешь свою душу, стремясь выставить себя напоказ. Из-за этой пагубной страсти ты ведешь разговоры о вещах, коих не в силах уразуметь в силу женской слабости.

«Чтоб ты провалился!» — мысленно пожелала ему Мария, скрипнув зубами, а отец Игнасио продолжил:

— Стремясь показать себя разумней, чем есть, ты превращаешься в рабу своих пороков, подобно падшей женщине стремясь привлечь внимание любого, кто есть рядом. Червь, грызущий крепкое древо, вот что есть тщеславие, и не быть тебе в мире с собой, покуда оно царит в твоей душе.

— Мне так тяжко, святой отец, я так раскаиваюсь! — простонала Мария — колено съехало по скамеечке и она попала себе краем в нерв.

— Я вижу, что душа твоя, хоть и измученная грехами, все еще стремится к свету, а потому — молись о смирении, не противься мудрому совету со стороны, будь благодарна за все наставления своей дуэньи, сиятельной донья Констанции, помня, что она желает тебе лучшего и радеет о душе твоей. Не я, но Он прощает тебя, отпуская твои грехи, но и ты должна следить за собой. Подобно пахарю, безжалостно выкорчевывай ростки гордыни, зависти и гнева, взращивай в душе своей смирение и кротость, ежечасно напоминай себе, что Всевышний видит в нас и лучшее, и худшее. В этом тебе поможет книга святой Тересы Аристинской «Шаги к совершенству», которую ты должна читать каждый день. А епитимьей тебе будет запрет на чтение поэзии до той поры, покуда мы не достигнем столицы.

Мария очень старалась не скрипеть зубами, выслушивая наставления отца Игнасио и понимая, что ее надзирательница не иначе как еще и на ее поведение в карете успела нажаловаться.

— Спасибо, святой отец, — выдавила она, склоняясь еще ниже. Из каморки исповедальни Мария вышла прихрамывая и часто моргая от слишком яркого солнечного света, и донья Констанция с довольным видом кивнула, подхватывая ее за руку.

— Сестры ждут нас в трапезной — без присутствия настолько высокородной гостьи они не начнут завтрак, — вполголоса произнесла донья, подстраиваясь под ее шаг. — Остальные из нашего сопровождения нашли приют в доме губернатора Переса, но мы не будем слишком долго здесь задерживаться: капитан Рубио сообщил, что уже нанял команду, чтобы отправиться в путь по реке. Он говорит, что нашел лучших, и потому путь займет всего лишь двадцать дней…

— Сколько?! — вырвалось у Марии, и она остановилась. А она еще ругалась, что ей от дома до работы целый час ехать! Донья Констанция кивнула, снова увлекая ее за собой:

— Да, я тоже думаю, что это очень быстро. Идем, Марибель, не стоит заставлять святых сестер ждать еще дольше…

Завтрак в монастыре был простым, но идеально подходящим для ее желудка: кукурузная каша на воде, забавного вида лепешки, оказавшиеся немного сладкими на вкус, и агуапанела — теплая вода с тростниковым сахаром. Донья Констанция с видом великомученицы клевала свою кашу чуть ли не по крупинке, а вот Марии пришлось себя сдерживать, чтоб не опустошить тарелку за пять секунд: слишком это напоминало ее детство; правда, местная агуапанела отличалась от обычной воды с сахаром — кажется, в нее еще добавили корицу. Разумеется, сидели они не за общим длинным столом, а вместе с матерью-настоятельницей Инес, и Мария то и дело ловила на себе любопытствующие и восторженные взгляды, которые на нее бросали остальные сестры и послушницы.

Одна из старших монахинь, сидя во главе стола, звучным, хорошо поставленным голосом читала что-то из местного «Жития святых» про некого святого Кристобаля, которого сначала звали Репрев и был он могучим великаном со звериной мордой. Мария невольно заинтересовалась рассказом, и мать Инес, дождавшись, когда история подойдет к концу, вполголоса заметила:

— Рассказы о святом Кристобале очень любят черритос.

— Кто? — переспросила Мария, оборачиваясь к аббатисе, и та пояснила:

— Те, кто жили на Черре до того, как здесь появились гранадцы. В легендах черритос часто упоминались люди со звериными чертами, или умевшие становится зверями…

— Языческая ересь и идолопоклонничество, — сухо произнесла донья Констанция, и мать Инес с вежливой прохладцей кивнула ей:

— Безусловно, это ересь, но слушая про путь Репрева к истинной вере, черритос и сами стремились отринуть своих языческих богов и спасти души, подобно святому Кристобалю. Миссионеры церкви свято чтили указ ее величества Хуаны Милосердной: вера должна быть нежным касанием ангельского крыла, а не карающим мечом, — мать Инес коснулась висевшего на груди распятия, и Мария поспешно опустила голову, роясь в памяти.

Из истории Испании своего мира она помнила про королеву Изабеллу Кастильскую — в основном, благодаря популярной статье, что она мылась лишь два раза в жизни, и про ее дочь, королеву Хуану Кастильскую Безумную. Выходит, в этом мире Хуану Кастильскую не упекли в монастырь под предлогом безумия? Или не стоит искать параллели между этими двумя мирами и их историей?

— И многие ин… черритос обратились в веру? — Мария чуть не оговорилась, назвав местных жителей «индейцами», и напомнила себе, что нужно следить за языком. Мать Инес плавно повела ладонью в воздухе:

— Сейчас все черритос являются католиками и верными подданными короны.

«Сейчас, — мысленно повторила Мария, разглядывая простую глиняную тарелку с геометрическим узором. — А тогда? Выходит, все-таки не обошлось без карающих мечей?»

— А какие они? — спросила Мария, надеясь, что ее не обвинят снова в тщеславии, гордыне и всех прочих грехах. Мать Инес позволила себе легкую дружелюбную улыбку:

— Ну… они не псоглавцы. Обычные люди, и, как обычным людям, им свойственны и пороки, и добродетели.

— Вы словно не делаете различия между людьми с чистой кровью и этими… черритос, — едко произнесла донья Констанция.

— В глазах Всевышнего мы все равны, и не мне судить о том, — нейтрально отозвалась мать Инес, и донья Констанция благочестиво склонила голову.

Одна из монахинь забрала их опустевшие тарелки и чашки, и Мария поднялась из-за стола следом за аббатисой и доньей Констанцией. Мать Инес вежливо предложила «сиятельной инфанте» сопроводить ее на прогулке, пока сиятельная донья Констанция будет занята, и Мария не стала отказываться.

Несмотря на присутствие гостей, жизнь в монастыре не останавливалась: Мария посетила местный учебный класс, где воспитанницы обучались шитью, заглянула на монастырскую кухню, где, кроме обеда, монахини готовили на продажу кокосовые конфеты и «настоящий гранадский туррон», как с гордостью произнесла мать Инес, выглядевший как нуга с орешками. После жаркой кухни аббатиса вывела ее в монастырский садик, и Мария полной грудью — какое счастье, жизнь без корсета! — вдохнула воздух, наполненный запахами мяты и шалфея.

— Дитя мое, ваше прибытие в Майранию — это истинный дар небес, — негромко произнесла мать Инес, медленным шагом идя мимо клумб. — Видеть дочь нашего возлюбленного короля — это счастье для каждого майранца. И, порой, это счастье немного… туманит рассудок.

— Да? — неуверенно откликнулась Мария, слабо понимая, что от нее хотят. Мать Инес коротко кивнула, касаясь распятия, висевшего на груди:

— Да. Вчера сеньор маркиз позволил себе… некую вольность, но я могу вас уверить: он истинный верноподданный короны. Опьяненный счастьем и восторгом, он был подобен ребенку, взволнованному Рождественской мессой настолько, что начал шалить. Мудрый родитель понимает, что дитя так себя ведет не со злого умысла, а лишь в предвкушении чуда рождения Спасителя, и потому не слишком строго его корит…

Мария моментально уловила смысл этой фразы: мол, все хорошо, прекрасная инфанта, маркиз невиноватый, и ничего плохого не имел в виду, а если вам что-то и послышалось, то это ерунда, не стоящая королевского внимания. Если бы на ее месте была настоящая инфанта — написала бы она своим царственным родителям о таких речах в колонии, особенно на фоне восстания пятилетней давности? Или, будь на ее месте настоящая Мария Исабель, разговор бы в эту степь не свернул? Мария поняла, что еще немного, и она точно свихнется от этих мысленных кульбитов, и постаралась сосредоточиться на настоящем моменте. Выходит, аббатиса взяла на себя роль буфера между Майранией и Великой Гранадой, стремясь сохранить худой мир... и Мария не могла бы ее за это осудить.

— Конечно, я понимаю это, мать-настоятельница, — произнесла она, разглядывая клумбу с ромашками. — Тем более, в словах маркиза Вальеохойоса я не заметила ничего вольного… Разве что, вы имеете в виду тот разговор о пьесах Карпьо?

Мать Инес явно успокоилась — во всяком случае, она перестала держаться за распятие и одарила ее теплой улыбкой:

— В пьесах Феликса Карпьо даже Святой Престол не углядел ничего непристойного. Но, признаться, некоторые его сюжеты достаточно… пикантны, и не подходят для чтения юным девушкам. В библиотеке нашего монастыря есть экземпляр его сборника пьес, написанных к церковным праздникам…

— К сожалению, отец Игнасио за мою вольность на обеде у сеньора губернатора запретил мне читать поэзию, но посоветовал ознакомиться с книгой «Шаги к совершенству» святой Тересы… — Мария запнулась, понимая, что полное имя вылетело у нее из головы. Мать Инес поспешила прийти на помощь:

— Святой Тересы Аристинской, дитя мое? «Шаги к совершенству» это одно из ее лучших творений, и наш монастырь с радостью поделится ее мудростью.

В монастырском садике мелькнуло темное платье доньи Констанции, и Мария, мысленно посетовав, что прогулка закончена и пришло время вернуться в камеру, перешла из рук в руки.

— Сеньор Алонсо сообщил, что часть твоего приданого уже отправилась в Сантафре по сухопутному маршруту: ткани, зеркала, картины, парадные платья и украшения к ним, кровать и клавесин, — перечислила донья Констанция, ведя ее в покои, и Мария чуть не поперхнулась вдохом: еще и кровать с клавесином! Ну да, точно — полцарства и рука принцессы. — Остальные вещи уже переправляют к порту Нуэво-Бранка, чтобы нас не задерживать. Солдаты капитана Рубио и сеньора губернатора сопровождают оба каравана, но основной отряд будет защищать нас.

— Молюсь, чтобы наше путешествие прошло удачно, — пробормотала Мария, и донья Констанция кивнула:

— Разумеется, мы попросим покровительства у святого Кристобаля, святого Антония и Девы Марии Майранской… И поблагодарим монастырь, приютивший нас. Марибель, дитя мое, пока есть время — почему мы бы тебе не закончить письмо к твоим родителям? Капитан Серхио вскоре отправится обратно в Великую Гранаду и сможет передать наши послания.

— Да. Я как раз хотела этим заняться. Спасибо за напоминание, донья Констанция, — Мария благодарно прижала ладони к груди, надеясь, что не переигрывает. На самом деле, она так и не пробовала что-то написать в этом мире и слабо верила, что у нее получится продолжить письмо Марии Исабель без эффекта «ваш сын — дядя Шарик», но деваться было некуда.

Вернувшись в покои и поручив Тересе подготовить платье для завтрашнего визита к маркизу Вальехойосу, Мария села за наклонный столик, положив письмо Марибель перед глазами в качестве образца, и занесла перо над чистым листом бумаги.

«М о и …» вывела она на пробу и зажмурилась от понимания всей глубины проблемы. Конечно, можно было, скрипя зубами, скопировать все эти завитушки, но буквы выглядели чужими и… она не так нажимала на перо, не так выводила петельки и крючочки — да даже слепой бы заметил разницу в их почерке! «Спокойно, Маша, я Дубровский, — мысленно сказала она себе, роняя кляксу на неудачное начало. — Если тело помнит, как ходить в этих пыточных платьях, молиться и креститься, то, может, и с письмом получится? Надо просто расслабится и… писать?»

Она попыталась отрешиться от реальности, глядя только на почерк Марибель, и начала писать: «Мои дражайшие отец и матушка…» Бросив взгляд на лист бумаги, Мария нервно сглотнула и торопливо обернулась на Тересу — к счастью, та подбирала кружева к бело-голубому платью с цветочным рисунком и не видела, что ее инфанта вдруг начала без ошибок писать на чистом русском языке!

На листе бумаги появилась еще одна клякса, скрывшая слишком невозможную для этого места кириллицу, и Мария почти с мольбой уставилась на свою руку. «Пожалуйста! Мне нужно написать письмо твоим… моим… ее? В общем, мне нужно написать письмо родителям этой девочки так, чтобы они поверили что я это она. Ты ведь сможешь? Мы ведь сможем это сделать?»

Она снова уставилась на письмо, разглядывая незнакомые слова и одновременно понимая, что они означают. «Mis queridos Padre y Madre…» — в принципе, если Padre — это отец, а Madre — это мать (спасибо многочисленным мыльным операм по ТВ!), то первое предложение можно понять даже без переводчика в голове. Жаль, что здешний язык не английский, который Мария хотя бы немного знала, а больше походит на испанский, на котором она разве что выругаться могла… И что бы им написать? Ну явно не про тесные корсеты, тяжелое ожерелье и ужасную жару с перспективой болотной лихорадки. Скорее, что-то о том, что Майрания прекрасна, губернатор чтит традиции, маркиз тот еще пройдоха, судя по речам, но о таком писать нельзя, и потому он вежлив и куртуазен…

Она бездумно водила пером по бумаге и очнулась только тогда, когда половина письма оказалась написана без ее участия. Мария почти в священном ужасе уставилась на ровные, аккуратные строчки, которые невозможно было отличить от почерка настоящей Марибель, чувствуя холодок в груди. Ее рука выводила ровные, гладкие обороты «денно и нощно пребываю в молитвах…», «готова исполнить свой долг перед Великой Гранадой как ваша послушная дочь», «страна изобилует дарами природы и оттого сердца людей щедры и полны любовью к вашему королевскому величеству»…

— Ваша милость, — робкий голос Тересы чуть не довел ее до инфаркта, и Мария обернулась, морально готовясь к любому продолжению — может, служанка видела русские буквы, или обратила внимание на какой-то нехарактерный жест, или она сама тихонько бормотала сквозь зубы свои мысли… Тереса протянула два кружевных отреза. — Ваша милость, какое кружево вам нравится больше: алунского или мирейнского плетения? Они оба хорошо будут смотреться с платьем…

— Вот это, — Мария ткнула наугад, и Тереса просияла:

— Ваш вкус как всегда безупречен, ваша милость!

Мария выдавила слабую улыбку, снова возвращаясь к письму. Оставалось только добавить дату, но какой сегодня день?.. Она глянула на письмо Марибель и, разве что не хлопнув себя по лбу, открыла молитвенник, в конце которого были святцы: в утренней мессе вспоминали святого мученика Аполлинария, епископа Валейнского, а значит, сегодня было пятое октября.

Мария дописала дату и, примерившись, аккуратно оторвала испорченный кляксами край, скатывая его в шарик и пряча в рукаве. В этом мире, конечно, каллиграфических экспертиз еще не существовало, но рисковать не хотелось — она и так будто брела по минному полю с завязанными глазами.

Глава 7

Визит к маркизу Вальехойосу был обставлен с максимальной торжественностью. Мария, снова упакованная в корсет, вышла из монастыря в сопровождении доньи Констанции и Тересы к ожидавшему их капитану Рубио, и забралась в открытую повозку, в которую были впряжены две белоснежные лошади. Или два коня — ей как-то не с руки было уточнять их половую принадлежность. Укрываясь от солнца кружевным зонтиком, Мария сидела в повозке, прямая, как палка, краем глаза замечая таращившихся на нее людей. Капитан Рубио верхом на коне ехал бок о бок с повозкой, а позади Мария слышала ровный гул марширующих солдат. «Президентский кортеж с мигалками, версия средневековая» — подумала она, пряча улыбку от строгого взгляда донья Констанции.

Вчерашний день прошел спокойно — она отдала письма родителям, вложив между листами засушенный цветочек ромашки, сорванный в монастырском саду с разрешения матери Инес. В том же саду, выискивая самую красивую ромашку, Мария, пользуясь моментом, закопала бумажный шарик во влажную и рыхлую землю, утрамбовав его поглубже и надеясь, что химический состав здешних чернил не нанесет непоправимого вреда экологии. До вечерней мессы она послушно читала «Шаги к совершенству», не воспринимая ни слова и каждую секунду опасаясь, что к ней в покои ворвется либо мать Инес, либо донья Констанция, обвиняя ее в одержимости демонами, обмане, государственной измене и в чем-нибудь еще… Но обошлось.

Ворота дома маркиза были уже распахнуты, и Мария заметила расстеленное на земле алое полотно. «Черт возьми, это что, настоящий бархат?!» — мелькнуло у нее, когда капитан Рубио помог им спуститься из повозки. Маркиз и маркиза стояли у входа с широкими улыбками, а рядом с ними замерли навытяжку два мальчика лет семи и десяти, и Мария лишь чудом разглядела прятавшуюся за широкими юбками маркизы Хосефы Тересы пятилетнюю девочку с роскошными, явно отцовскими кудряшками, обрамлявшими круглое личико.

— Сиятельная инфанта, сиятельная донья, — маркиз Вальехойос склонился перед ними. — Имею честь представить вам мою семью: моя супруга, Хосефа Тереса де Ойос, наши сыновья Педро Томас и Габриэль Бенито, и наша младшая дочь, Анна Исабель… которая прячется за матушкиной юбкой.

Мария улыбнулась семейству маркиза: мальчики явно потели в парадных камзолах, а девочка разглядывала ее с восхищением, как куклу в магазине.

— Рада видеть вашу семью в добром здравии, — произнесла она, делая осторожный шаг по бархатной дорожке — еще не хватало поскользнуться и свалиться на глазах у всей улицы. — Ваши сыновья — достойные юные мужчины, а ваша дочь по красоте не уступает своей матери.

Судя по искренней и гордой улыбке маркизы, она все сказала правильно. Хосефа Тереса осторожно подтолкнула свою дочь, и девочка, держа в дрожащей руке корзинку с цветами, зашагала к Марии, крепко сжимая губы от понимания важности своей миссии.

— Светящаяся инфанта, добро жалуйте. Ой, — в глазах Анны Исабель заблестели слезы, и Мария, не раздумывая, осторожно присела, сминая подол платья; благо, на этот раз это было не парадный бронебойный наряд.

— Благодарю за теплые слова, юная сеньорита, — сказала она, не давая переволновавшемуся ребенку расплакаться. Мария никогда не хотела работать у младших классов — просто потому что не знала, как правильно себя вести с такими маленькими детьми, но опыт общения с племянниками, благодаря семье Катерины, у нее был. — Эти цветы для меня?

Девочка кивнула, часто моргая, чтобы не разреветься, и Мария вытащила одну орхидею, осторожно заправляя ее за ухо девочке, и добавила вторую уже в свою прическу:

— Вот так. Теперь мы будем двумя светящимися сеньоритами, правда?

Анна Исабель робко хихикнула, и Мария поняла, что педагогический опыт никакой местный этикет не придушит. Подняв голову, она заметила ошеломленный и восхищенный взгляд доньи Хосефы Тересы и действительно удивленный вид дона Бенедикто. Капитан Рубио, сохраняющий отстраненное молчание, предложил ей руку, но Мария, вспомнив корабельные мессы, смогла встать самостоятельно, даже не покачнувшись. Держа Анну Исабель за руку — девочка, кажется, попросту боялась ее отпустить, и вцепилась мертвой хваткой, — она прошла по бархатной дорожке в дом маркиза Вальехойоса, мысленно подсчитывая, сколько правил этикета она успела нарушить и сколько часов донья Констанция будет ворчать после этого визита.

— К сожалению, наша старшая дочь, Мария Росария, сейчас проходит обучение в монастыре Госпожи Нашей Утешительницы, и не может присутствовать при вашем визите, — маркиз говорил ровным и спокойным тоном, но Мария видела, что он глаз не сводит со своей дочери. — Вы желаете расположиться в столовой, или, быть может, предпочтете свежий воздух в патио?

— Да, благодарю вас. Мне кажется, в такой дивный день стоит как можно больше проводить времени на свежем воздухе, — согласилась Мария. Хосефа Тереса с вежливым шепотом взяла Анну Исабель за руку, передавая ее вместе с сыновьями на попечение темнокожей высокой женщине в более простом платье и с необычного вида тюрбаном на голове. Мария задержала взгляд на ней, чувствуя неприятное, скребущее чувство внутри: за всем этим блеском и манерами, острым умом и вежливостью, было так легко забыть, что маркиз получил свой титул и богатство благодаря работорговле.

Все ее знание мировой литературы и истории говорило, что это тот самый этап развития цивилизации, когда люди не видели в работорговле и самой системе рабства ничего дурного. Если она сейчас начнет толкать речи о всеобщей свободе, о равенстве и братстве, на нее не посмотрят, как на блаженную дурочку — ее запрут в монастыре Святой Клары, и добрая мать-настоятельница Инес сама провернет ключ в замке: не со зла, а веря, что спасает бедную инфанту от демонов, лишивших ее рассудка.

— Сиятельная инфанта? — раздался голос Хосефы Тересы, и Мария очнулась от невеселых мыслей. Маркиза смотрела на нее с легкой тревогой, а ее длинные изящные пальцы еле заметно подрагивали, держа костяную рукоятку веера.

— Прошу меня простить. Ваша дочь настолько чудесный ребенок, что я поняла, что уже скучаю по ней, — ответ, может, и не был слишком изящным, но на губах доньи Хосефы проступила улыбка.

— Благодарю вас. Это высшая похвала для матери, — маркиза присела в реверансе. — Я распоряжусь подать напитки в патио.

Рука об руку с маркизом, Мария прошла во внутренний дворик, вымощенный терракотовой плиткой. Разноцветные попугаи перепархивали с одного апельсинового дерева на другое, даже не боясь людей, и Марии стоило больших трудов удержаться и не вертеть головой по сторонам, как ребенку. Под двумя раскидистыми деревьями стоял столик, вокруг которого уже были расставлены скамьи с небольшими подушечками в вышитых наволочках, и дон Бенедикто пригласил всех занять свои места — включая капитана Рубио, который, кивком поблагодарив его, сел по левую руку от Марии. Она видела его взгляд — внимательный и острый, которым он словно просканировал все патио. «Как будто на меня тут может напасть отряд головорезов!» — беспечно подумала Мария… и остановилась. А почему, в общем-то, нет? Что она вообще знает об этом мире кроме названия нескольких стран и общей информации? Капитан Рубио, судя по виду и манере держаться, явно не из тех, кто просиживает штаны в богатом доме, гоняя мух и комаров, и если он осторожен, то и ей, наверное, не стоит вести себя слишком беспечно.

— Сиятельная инфанта, — заговорил маркиз, и Мария обернулась к нему, машинально отметив, что донья Констанция снова сидит напротив нее, следя за каждым жестом. — На приеме у сеньора губернатора я позволил себе постыдную вольность, нарушая этикет, и нижайше прошу вашего прощения: то был наш давший спор с доном Хосе, дружеский и беззлобный, и мы невольно доставили вам неудобства нашей беседой.

— Вы прощены, маркиз, — прощебетала Мария, следя за тем, как две служанки — темнокожая и мулатка — споро расставляют высокие стаканы с оранжевым густым соком папайи и фарфоровые блюдца. — То был день, наполненный волнением для всех нас, и я рада знать, что ваша беседа с доном Хосе была лишь безобидной дружеской пикировкой.

— Благодарю вас, сиятельная инфанта, — дон Бенедикто обменялся быстрым взглядом со своей женой, и Мария заметила как из глаз доньи Хосефы пропала тень напряженности. В глубине души кольнуло что-то, похожее на слабую зависть: эти двое состояли в браке уже дольше десяти лет, и могли понимать друг друга без слов… и любили друг друга! А ее супружеская лодка разбилась о камни равнодушия уже через пять лет. От этой мысли побегом лианы протянулась следующая — ей скоро предстоит отправиться в путь по реке (Двадцать дней, с ужасом напомнила себе Мария, целых двадцать дней!) в столицу, где ее будет поджидать новый муж, которого она знать не знает… Монастырь вдруг начал казаться вполне заманчивой перспективой: может, и правда объявить о своем неожиданном просветлении и попроситься под крылышко к матери Инес? В саду она работать умеет, готовить тоже, правда, с вышивкой и молитвами беда…

— Как вы находите Санта-Хосе, сиятельная инфанта? — вежливо спросила донья Хосефа, и Мария вынырнула из бесплотных мечтаний о жизни в монашеской келье с обетом молчания.

— Удивительный город, и… — она осеклась, заметив красного попугая ара, усевшегося на крышу дома. — Я никогда прежде не видела этих птиц на воле, — честно призналась Мария, любуясь алыми и синими перьями. — А здесь они порхают с места на место, свободные и счастливые.

— И весьма нахальные, — добродушно посетовал дон Бенедикто, покачав головой. — Клянусь небесами, утром они орут истошней, чем чайки, требуя фруктов — моя сеньора жена их приручила и совершенно разбаловала…

— Зато, сеньор мой, вы перестали пропускать утренние мессы благодаря этим божьим птицам, — донья Хосефа игриво улыбнулась краешком рта, и дон Бенедикто с притворной суровостью проворчал:

— Божьи птицы… скорее, божье наказание.

Мария следила за их пикировкой, все сильнее путаясь в собственных ощущениях: она должна была осуждать маркиза Вальехойоса, сочувствовать его жене, вышедшей за работорговца, но она не могла этого сделать, потому что перед ней были обычные люди, а не чудовища-псоглавцы. Только что она узнала, что донья Хосефа прикармливает попугаев фруктами и «разбаловала» их, а дон Бенедикто, оказывается, любит проспать утреннюю мессу: и это было так просто, так… нормально.

Борясь со смятением, Мария протянула руку к стакану с соком и ахнула, заметив идущего по саду леопарда. Капитан Рубио мгновенно обернулся в направлении ее взгляда, и она не столько увидела, сколько почувствовала его движение — словно он готовился выхватить меч. Дон Бенедикто со смехом вскинул руки:

— Прошу прощения, сиятельная инфанта, Пакита тоже решила засвидетельствовать вам свое почтение.

Леопард подошел ближе, и Мария поняла что это, в общем-то, не леопард, и что на шее у этой «кисы» висит изумрудный ошейник. Она нахмурилась, роясь в памяти — как же звали этих зверей…

— Это же оцелот! — радостно произнесла она, и дон Бенедикто взглянул на нее с удивлением:

— Верно, сиятельная инфанта, это оцелот… Точнее, сеньорита-оцелот, Пакита. Она наша любимица, почти что еще одна дочь, и абсолютно безобидна.

Мария кивнула, с захлестывающим восторгом разглядывая пятнистую шерсть, лоснящуюся на свету, круглую мордочку с полосками, тянущимися вверх от глаз, и аккуратными ушками. Длинноногая и изящная Пакита с довольным видом терлась о руку маркиза, жмурясь от счастья, и действительно выглядела как очень большая домашняя кошка.

— А можно… ее погладить? — почти шепотом спросила Мария, потому что устоять перед настолько большим котиком было практически невозможно. Капитан Рубио прочистил горло:

— Сиятельная инфанта, я бы не советовал. Если этот зверь даже слегка оцарапает вас, я буду вынужден его убить и взять под стражу маркиза де Вальехойоса за покушение на жизнь особы королевской крови.

— Боже, тогда лучше не надо, — Мария торопливо сложила руки на коленях. — Видимо, всех комаров вдоль реки стоит заранее объявить государственными преступниками.

— И казнить их на месте, не давая добраться до вас, — подтвердил капитан Рубио и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на улыбку. Донья Констанция смерила ее уничтожающим взглядом и Мария быстро потупилась, продолжая исподтишка разглядывать оцелота.

— Благодарю вас за спасение наших жизней, сиятельная инфанта, — маркиз поклонился ей, прижав руку к сердцу. — Хотя Пакита абсолютно ручная, даже она может показать зубки. Недавно она поймала ящерицу в нашем саду, а когда я попытался отобрать у нее добычу, то она чуть не укусила меня.

— Если зверь пытается укусить руку, что его кормит — его следует наказать, — холодно произнесла донья Констанция. — Жестко и без колебаний.

Мария резко вскинула голову, понимая, что сейчас снова наломает дров, но молчать и кивать было выше ее сил:

— Жестокость не принесет ничего, кроме ответной жестокости, — твердо сказала она, не обращая внимания глас рассудка, моливший ее заткнуться и не отсвечивать. — С точки зрения оцелота любой, кто пытается отнять его законную добычу — враг, и глупо наказывать зверя за то, что ему диктует сама природа.

В глазах доньи Констанции промелькнул лед и она медленно отставила стакан с соком:

— Мария Исабель, я надеюсь, ты осознаешь то, что ты сейчас сказала.

Мария заметила взгляд маркиза, в котором тревога мешалась с восхищением, моментально напрягшегося капитана Рубио, замершую донью Хосефу, и в очередной раз прокляла себя за неуемный язык.

— Разумеется, донья Констанция. Бог сотворил зверей такими — не ведающими зла и добра, и живущими лишь своей природой, — прочитанная книга святой Тересы все-таки отложилась в памяти, и Мария осторожно, словно нащупывая верный путь через болото, продолжила говорить. — Люди же могут отличить добро от зла, и могут перебороть ту греховную природу, что в нас зародилась после проступка Евы: милосердием, смирением и молитвами. Богатые люди щедро жертвуют на нужды церкви, тем самым помогая бедным людям. И даже бедняки готовы поделиться едой с тем, кто в том нуждается.

— Это так, — неожиданно произнес капитан Рубио. — Иногда во время долгих переходов мои солдаты добровольно делят один паек на двоих или на троих.

— А Пакита однажды принесла мне в кровать пойманную змею, — с вымученной улыбкой произнесла донья Хосефа. — К счастью, уже удушенную, но пробуждение было несколько… волнительным.

— Выходит, даже звери могут поделиться своей законной добычей, если не пытаться ее отнять силой, — добавил дон Бенедикто и, по микродвижению его супруги, Мария поняла, что она попыталась его то ли пнуть, то ли наступить ему на ногу.

— Ласка и доброта способны укротить даже самого свирепого зверя, — поддакнула Мария. — Святой Герасим, вытащивший занозу из львиной лапы нам тому примером.

— Вы говорите о святом Иерониме? — переспросил ее маркиз, и Мария замерла, чувствуя капельку пота, скользнувшую по виску. Черт побери, она перепутала православного и католического святых!

— Видимо, от жажды я оговорилась, — она торопливо схватила стакан, делая глоток — уже почти привычный сладковато-маслянистый вкус расплылся во рту.

— Однажды в детстве я ошибся и спутал Святого Франциска Ассизского с Антонием Падуанским, когда отвечал пастору в воскресной школе, — с улыбкой признался дон Бенедикто, и донья Констанция негромко хмыкнула. — Меня лишили причастия на две недели и я весь вечер простоял на коленях в комнате, моля святых о прощении.

— К счастью, наши сыновья в святых разбираются лучше, чем ты, любовь моя, — донья Хосефа широко улыбнулась. — У Габриеля Бенито скоро первое причастие, и он усердно читает катехизис каждый день.

— Это такая торжественная дата, — донья Констанция немного оттаяла. — Нет ничего важнее, чем впервые ощутить себя частью чего-то великого и святого. Я помню свое первое причастие так, словно оно было вчера, хотя прошло уже немало лет…

— Я уверена, сиятельная донья, для вас оно и было вчера, вы ведь так молоды!.. — прощебетала донья Хосефа, и Мария была готова мысленно аплодировать этой женщине — вот у кого нужно поучиться мастерству дипломатического разруливания всех острых ситуаций. Пакита, боднув хозяйскую руку на прощание, скрылась среди пышной зелени, растворяясь в саду, словно призрак, и Мария лишь по вспархивающим и перекрикивающимся попугаям примерно догадывалась, где сейчас улегся оцелот.

Слуги выставили на столик глубокую тарелку с нарезанными фруктами, среди которых Мария опознала только манго и ту самую папайю, и блюдо с турроном — вновь причудливое сочетание Майрании и Великой Гранады. Маркиз, на правах хозяина, каждому положил по ломтю туррона на блюдце, и Мария, косясь на донью Хосефу, взяла правильную ложечку: здешняя нуга оказалась гораздо слаще и нежнее, чем та, что продавалась в магазинах ее мира. На смену соку пришел горячий шоколад, пряно пахнущий корицей, и Мария позволила себе несколько секунд чистого гастрономического экстаза: горечь шоколада идеально уравновешивала приторную сладость туррона, рождая вместе потрясающий вкус. Но удовольствие схлынуло, стоило заметить двух темнокожих людей, идущих по внутренней галерее первого этажа.

— Сиятельная инфанта, вас что-то тревожит? — вполголоса поинтересовался маркиз, бросив взгляд на жену — донья Хосефа и донья Констанция взахлеб обсуждали кружева на своих платьях для первого причастия. Мария невольно скосила глаза на капитана Рубио — тот снова сидел неподвижно, будто сфинкс, и даже не притронулся к туррону… хотя шоколад выпил почти весь. — Вы все время смотрите на моих слуг.

Мария сглотнула комок в горле, пытаясь найти достаточно дипломатичный ответ.

— Они выглядят довольно… непривычно, — выдавила она, переводя взгляд на блюдо с нарезанными фруктами.

— Я вас уверяю, несмотря на цвет их кожи, они вовсе не являются демонами из проповедей, — дон Бенедикто не повышал голос, напротив, он заговорил даже чуть тише, чем до этого. — Все рабы в моем поместье уже прошли катехизацию, как и предписывается королевским указом.

— Да? — неуверенно протянула Мария, пытаясь сообразить, что это за указ такой, черт бы его побрал, да еще и королевский. А значит — она, то есть, Марибель, точно должна была его знать!..

— Разумеется. Мы чтим королевскую волю, и наши рабы посещают мессы и не работают по праздникам и воскресеньям. И я каждому назначил справедливую цену, чтобы они могли выкупить себя на свободу, — маркиз с вежливой улыбкой предложил всем собравшимся еще шоколада, и темнокожая служанка вновь наполнила чашки. Мария невольно задержала взгляд на ее лице — обычном, миловидном лице юной девушки. Да, ее кожа не была сияющее белой, как у инфанты, но ведь и маркиз был смуглым, и капитан Рубио тоже… А если она сама пройдется без зонтика и перчаток — то и ее кожа потеряет «идеальную» чистоту; так какая же, черт возьми, разница, кто хозяин, а кто слуга?! Почему кто-то от рождения должен быть мебелью, а кто-то есть изысканную пищу с серебра и золота?!

Мария знала, что ее взгляды слишком наивны и идеалистичны, особенно для женщины тридцати пяти лет, знала — и все равно упрямо держалась за это убеждение: что люди равны, что нет «хорошей» и «плохой» расы или национальности.

— Все люди имеют равные права, — она не столько сказала это, сколько выдохнула в ответ на свои мысли, и прикусила язык: маркиз замер, глядя на нее. С его лица будто слетела маска великосветского льва — в глазах дона Бенедикто читалось потрясение, граничащее со священным трепетом.

— Вы знаете Антонио?.. — вырвалось у него, и Мария краем глаза заметила, как капитан Рубио повернулся к ним лицом. Донья Хосефа переливчато рассмеялась, бросив в их сторону напряженный взгляд, и Мария изобразила вежливую улыбку:

— Простите?

— Антонио Кабрера, он готовит великолепные булочки с гуавой, — маска вернулась на лицо дона Бенедикто, и перед ней вновь сидел безукоризненно вежливый маркиз. — Не желаете попробовать?

— Благодарю вас, — Мария, почти не глядя, взяла булочку. Тесто было непривычным по текстуре, а начинка из гуавы была одновременно и сладкой, и кислой, что заставило ее наконец-то взять себя в руки и не рисковать желудком — хотя, после сока папайи он вроде и болеть стал меньше. — Такой… необычный фрукт.

— О, гуава — это одно из сокровищ Майрании! — донья Хосефа изящно включилась в беседу. — Она очень полезна, а дети ее просто обожают.

— Их можно понять, — мгновенно отозвалась Мария, понимая, что супруга маркиза Вальехойоса достойна памятника при жизни. — Мне кажется, что я не ела ничего вкуснее.

— И все же нам не стоит столько предаваться чревоугодию, — напомнила донья Констанция, делая явный намек, и Мария, чувствуя что ее нижняя рубашка уже насквозь вымокла от пота, кивнула:

— Сеньор маркиз, сеньора маркиза, наша встреча была честью для меня, и я надеюсь, мы сохраним друг о друге самые теплые воспоминания.

— Сиятельная инфанта, встречу с вами я буду помнить до конца жизни, и всем моим потомкам буду пересказывать в мельчайших деталях, — произнес дон Бенедикто, поднимаясь из-за стола.

Капитан Рубио коротко отдал честь сиятельной чете, поблагодарив за угощение и провел Марию и донья Констанцию к повозке. Путь к монастырю прошел в молчании, хотя Мария нутром чувствовала, как сгущается воздух над ее головой. Стоило им оказаться в ее покоях, как донья Констанция резко приказала Тересе, потянувшейся развязывать корсет на платье:

— Оставь нас.

Мария, сглотнув, замерла у стола, чувствуя себя каким-то пророком, брошенным в яму со львами (и снова львы… да что же ее сегодня на них заклинило?!). Донья Констанция медленно выдохнула, поднимая на нее тяжелый взгляд:

— Мария Исабель. Твое поведение меня тревожит с каждым днем все сильнее. Ты ведешь себя слишком дико и непристойно. Ты шутишь с креолами, любезничаешь со служанкой… и ты становишься на колени перед ребенком! Ты — дочь короля Великой Гранады, а не какая-то крестьянка! Несмотря на наставления отца Игнасио, ты позволяешь себе спорить со мной, и, хуже того, ты делаешь это на глазах у простых людей, пятная своим непристойным поведением не только себя, но и меня, и своих родителей. И в твоих речах я слышу опасные мысли. Это твоя служанка их тебе нашептывает? Если так, я прикажу ее выпороть и вышвырнуть вон…

— Нет! — выкрикнула Мария, стиснув пальцы. — Это не Тереса, я… Это…

Она замолчала, понимая, что за объяснение в духе: «Знаете, кажется ваша инфанта немного умерла, и я попала в ее тело из двадцать первого века и из другой страны» ее попросту сожгут на костре или подвергнут экзорцизму. И это будет явно не как в «Сверхъестественном», и братцев-красавцев Сэма и Дина Винчестеров тоже не будет.

— После моего падения на корабле я… изменилась, — произнесла Мария — на этот раз ей даже не пришлось изображать дрожь в голосе: ее действительно трясло, как от лихорадки. — Я осознала, насколько это хрупкий и неповторимый божий дар — жизнь. Моя жизнь, жизни моих родителей, ваша, каждая жизнь бесценна в глазах нашего Всевышнего Отца! И я так раскаялась в своей гордыне, своем тщеславии: что я, не ценя это дар, так жестоко истязала свое тело уксусом, просила затягивать корсеты туже, чем следовало… Я раскаялась и дала обет, что до конца моего путешествия я буду относиться к каждому живому существу, как к равному себе! Я каюсь, я не сказала о том отцу Игнасио, мне показалось, что это был глас самой Святой Девы, что с материнским укором смотрела на меня с небес!

«Господи, я ж бездарная актриса, и она мне ни за что не поверит,» — отстраненно думала Мария, продолжая нести экзальтированную чушь, но… глаза доньи Констанции, резавшие ее как ножи, чуть увлажнились — на смену ножам пришли булавки, а их уколы можно было выдержать.

— Ох, глупое дитя. Тебе не стоило скрывать божественное озарение от своего исповедника, — донья Констанция покачала головой. — Твой порыв… можно понять, но даже в своем самоотречении ты должна помнить, что ты — не ровня ни креолам, ни слугам. Ты слишком юна, Марибель, чиста и невинна. Тебе не нужно ценить жизни тех, кто живет в этой стране. Ты должна быть послушной женой, заботливой матерью, но прежде всего — дочерью короля Великой Гранады. И, глядя на тебя, люди должны испытывать трепет и почтение, благоговение и страх… но никогда они не должны видеть твоей слабости, а твоя доброта и есть слабость.

— Да, донья Констанция. Простите, донья Констанция, — Мария, покачнувшись, шлепнулась на колени, прижимая ладони ко рту: ей хотелось одновременно рыдать и смеяться, и она понимала, что довела себя до истерики — впервые в жизни. В обеих жизнях.

— Ну, ну, тише. Завтра ты во всем признаешься отцу Игнасио, я уверена, он не будет слишком сильно тебя корить за твой порыв, — донья Констанция ласково потрепала ее по плечу, помогая встать. — Но, Марибель. Больше никаких любезностей с креолами и, тем более, споров со мной. Ты поняла это, голубка моя?

— Да, донья, — сипло выдохнула Мария, чувствуя, как саднит горло.

Вечером мать-настоятельница Инес передала ей подарок от маркиза и маркизы Вальехойос: корзину свежих и даже еще теплых булочек с гуавой, и розарий из изумрудов и деревянных бусин необычного, желтовато-коричневого цвета с черными прожилками, напоминающих шкуру оцелота.

— Это древесина бокоте, дерева, которое растет в Майрании, — пояснила мать Инес, любуясь розарием. — Изысканный и подобающий дар от верного поданного.

— Я могу его принять, не создав никаких неловких ситуаций? — Мария проглотила так и рвущееся с языка «в очередной раз», и донья Констанция, обменявшись взглядами с матерью Инес, кивнула:

— Разумеется, Марибель. Маркиза явно поразила чистота твоей души. Она поразила всех нас, — со значением добавила она, выразительно изогнув бровь, и Мария наклонила голову, уже машинальным жестом перебирая бусины, пальцами чувствуя холодные изумруды и мягкую шелковистость дерева.

Глава 8

До самого отъезда из монастыря Мария вела себя тише воды, ниже травы и скромнее мыши за батареей, решив, что хватит с нее проблем. Любое везение рано или поздно закончится, особенно, если его тратить настолько бездарно. Она послушно читала книгу святой Тересы, перебирая бусины нового розария — подарка маркиза, и вела исключительно благопристойные и высокодуховные беседы, обсуждая прочитанное с матерью-настоятельницей, наконец-то вызывая одобрительные взгляды у доньи Констанции. Заодно Мария училась соотносить каждое слово с «автоматическим» переводом у себя в голове — не впадать же в транс всякий раз, как понадобится написать коротенькую записку?

Прощание с монастырем Святой Клары было обставлено не менее торжественно, чем ее прибытие в Санта-Хосе: за ней прибыла целая кавалерия во главе с капитаном Рубио, ослепляя всех прохожих блеском начищенных пуговиц. Передав монастырю «прощальные дары» в виде двух рулонов льна и одного рулона бархата, и получив в подарок священные образки оберегающие путешественников, Мария забралась в золоченую карету вместе с доньей Констанцией — теперь их ждала долгая поездка к порту Нуэво-Бранка.

Из-за ткани на окнах свежий ветерок почти не проникал в карету, и очень скоро воздух внутри начал напоминать горячее желе. Мария нервно теребила браслет с образком того самого Святого Кристобаля-Репрева — видимо, подчиняясь местным верованиям, он выглядел не столько псоглавым, сколько тигроглавым. Донья Констанция, неодобрительно покосившись на нее, вытащила из мешочка на поясе «Шаги к совершенству», которую им подарил мать Инес, и хорошо поставленным голосом начала читать новую главу, вызывая ассоциации со шмелем, залетевшим в кабинку лифта.

Через несколько вечностей, за которые Мария почти успела задремать с открытыми глазами, капитан Рубио, поравнявшись с каретой, осторожно постучал по дверце:

— Сиятельная инфанта, сиятельная донья, прошу простить, что отвлекаю вас.

— Мы вас слушаем, капитан, — чопорно отозвалась донья Констанция, удерживая раскрытую книгу на коленях одной рукой, а второй слега сдвигая ткань — Мария чуть ли не с жадностью втянула носом свежий воздух. Хотя, свежесть была относительной — слабый ветерок терпко пах конским потом и дымком.

— Мы приближаемся к Нуэво-Бранка, и я вынужден предупредить вас о… погос.

— О ком? — переспросила Мария, опередив донья Констанцию, и капитан Рубио наклонился чуть ниже к окошку:

— Погос. Это шестовики, которые будут править нашими чампанами.[1]

«Ничего не понятно, но очень интересно» — промелькнуло у нее в голове, и Мария глубокомысленно кивнула, а капитан Рубио продолжил:

— Погос считают себя королями реки и… нам придется с этим смириться. И стараться не обращать внимания на их вольное поведение.

— Вздор. Они везут не какого-то торговца, а дочь короля Великой Гранады! — возмутилась донья Констанция, и капитан Рубио издал непонятный звук, словно пытался сдержать невеселый смешок:

— К сожалению, сиятельная донья, на реке мы все равны, но погос стоят даже выше сиятельной инфанты… прошу меня за это простить. Только от них зависит, доберемся ли мы до Хормоса, чтобы пополнить припасы перед долгим подъемом по Маравилле, и только от них зависит, уцелеет ли наш багаж.

Мария нервно сглотнула, машинально стискивая образок со святым Кристобалем. Перспектива была не самой радужной, но других вариантов, судя по всему, в этом мире еще не было.

— И что же, мы ничего не можем с ними сделать?! — в голосе доньи Констанции слышался откровенный шок, и капитан Рубио, поколебавшись, произнес почти шепотом:

— Если выдать им несколько дополнительных реалов, они будут… более лояльны к нам.

— Они должны быть счастливы, что им выпал шанс узреть дочь Великой Гранады! — донья Констанция раздраженно вздохнула, прикрывая глаза ладонью. — Святая Дева, что за ужасный край…

— Капитан Рубио, а не получится так, что эти… погос возьмут деньги, а потом утопят нас, чтобы забрать все остальное? — спросила Мария, чьи детство и юность, прошедшие под просмотр криминальных новостей, добавляли лишнюю паранойю. Донья Констанция подавилась воздухом, и Мария разглядела промелькнувшее на лице капитана удивление. Его конь всхрапнул, встряхивая головой и сбиваясь с шага, и капитан Рубио слегка похлопал его по шее, снова поравнявшись с каретой:

— Нет, сиятельная инфанта. На такое они не способны, они же католики!

«Как будто это хоть кого-то когда-то останавливало!» — мысленно возразила Мария, но продолжать спор не стала. Капитан Рубио отъехал вперед, и донья Констанция вновь вернулась к гудящему чтению. Через одну главу «Шагов к совершенству» карету снова тряхнуло и лошадиные копыта зацокали чуть громче — словно по камням. Вскоре они остановились, и капитан Рубио открыл дверцу, помогая спуститься благородным дамам. Из второй кареты, уже без позолоты и губернаторских вензелей, выбрались сеньор Алонсо и доктор Гонсало, и Мария подавила желание помахать им рукой, тем более что следом за ними черным вороном спустился отец Игнасио. Из третьей повозки — уже не кареты, а скорее, телеги, выбрались служанки — Мария заметила Тересу и тех девочек, и еще двух незнакомых женщин — видимо, это были служанки донья Констанции.

Если Нуэво-Барка и был портовым городом, то весьма… специфическим. Мария жадно осматривалась по сторонам, стараясь не крутить головой: более разительного контраста с пышными особняками сеньора губернатора и маркиза нельзя было представить. Вокруг городка все утопало в буйной зелени, у каждого дома стояли горшки с цветами. Сами дома были одноэтажные и небольшие, выкрашенные в белый цвет, отличаясь цветом ставней и дверей: и синие, и красные, и зеленые, они вызывали ассоциации с каким-то сказочным городком. Местные дороги в основном представляли из себя утоптанную до каменной твердости землю, а булыжником была вымощена только «главная» улица, ведущая к деревянному настилу возле которого виднелась странная, длинная лодка с чем-то вроде «домика». Воздух здесь был не таким, как в Санта-Хосе — более влажный и жаркий, он моментально пропитал ткань платья, вызывая жгучее желание содрать с себя пару лишних слоев одежды.

Мария осторожно рассматривала местных жителей, таращившихся на их караван, и машинально отметила, что у всех здесь кожа самых разных оттенков коричневого: от мягкого, цвета кофе с молоком, до глубокого, почти черного. Тут не было пышных платьев, париков, блеска золота и драгоценностей, но и нищеты Мария не могла заметить: одежда была чистой, целой, и явно удобной. У женщин вместо корсета поверх чего-то вроде блузок были надеты плотные жилеты с вышивкой, юбки заканчивались выше щиколоток, и спереди их прикрывали фартуки с карманами, а на ногах виднелись плетеные сандалии, вызывая смутные ассоциации с лаптями. Мария с завистью покосилась на симпатичное, светло-желтое платье у одной из местных жительниц, подумав, что с радостью бы променяла все свои нынешние наряды на что-то такое: удобное и простое.

Для здешних людей визит инфанты со свитой и сопровождением был похож на гастролирующий цирк: какой-то ребенок в длинном балахончике до колен и с короткими волосами, засунув палец в рот, уставился на солдат, широко распахнув глаза, а несколько девочек постарше с явной жадностью рассматривали наряды Марии и доньи Констанции, перешептываясь и хихикая. Капитан Рубио, отошедший куда-то в сторону, вскоре вернулся идя рядом с дочерна загоревшим мужчиной в необычной широкополой плетеной шляпе, подкатанных коричневых бриджах и белой рубашке с широким воротом.

— Это сеньор Хосе, главный у погос, — произнес капитан Рубио, и Мария с любопытством уставилась на мужчину. Она услышала, что на местном испанском — гранадском, слово «главный» произносилось как «Эль Патрон» — кличка, которая ассоциировалась с сериалом про Пабло Эскобара, который она мельком видела в своим мире, но этот человек на «Хозяина Зла» ничем не походил. — Он приглашает сиятельную инфанту и ее дуэнью занять свои места в королевском чампане. Погос готовы тронуться в путь.

Донья Констанция подхватила ее за руку и двинулась вперед, высокомерно вскинув подбородок. Мария шла осторожно, чтобы не запутаться в подоле и не наступить на оборку одной из нижних юбок — от невыносимой влажности ткань отяжелела и неприятно липла к ногам. Они дошли до причала, и Мария с опаской уставилась на узкую и темную доску, перекинутую на борт лодки. Да если она не свалится в реку — это будет чудом…

— Гос-споди святой… — прошептала донья Констанция в священном ужасе, а за спиной Мария услышала жалобный вздох Тересы и сдавленное девичье хихиканье. Оторвавшись от доски, Мария подняла голову и увидела стоящих в лодке шестерых мужчин в набедренных повязках, напоминавших экстремального вида плавки, и непонимающе покосилась да пунцовую Тересу и онемевшую от возмущения донью Констанцию. Ну да, шестеро высоких, сильных и загорелых мужчин в трусах это немного шокирующее зрелище, но они же в трусах, а не голышом…

— Капитан Рубио! — донья Констанция порывисто обернулась, поджимая губы. — Будьте любезны, попросите этих… людей прикрыться. Сиятельная инфанта — невинная чистая девушка, а я — честная вдова, не говоря уже о наших служанках, это… это оскорбительно!..

Мария заметила вспыхнувшее в глазах сеньора Хосе насмешливое презрение, и он, небрежно вручив свою шляпу одной из женщин, стоявших неподалеку, снял рубашку — донья Констанция задохнулась от ярости, крепко стискивая веер в побелевших пальцах. Капитан Рубио покачал головой с натянутой улыбкой:

— Прошу прощения, сиятельная донья, но это невозможно. Работа погос очень тяжелая, и одежда моментально намокнет от пота… И это приведет к язвам и нарывам по всему телу.

Донья Констанция сощурилась, с не меньшим презрением смерив сеньора Хосе взглядом, и отвернулась — Мария услышала тихое: «Как будто это должно нас волновать». Со стороны лодки донеслись смешки: мужчины явно веселились, переговариваясь между собой на странном языке, которого Мария не понимала. Она заметила напрягшиеся лица солдат, окруживших ее свиту, заметила, как нервно сглотнул сеньор Алонсо, пока доктор Гонсало, не обращая внимания на людей, с жадным любопытством рассматривал росший у самой воды кустик…

— Капитан Рубио… доктор Гонсало говорил про комаров, переносящих болотную лихорадку, — Мария покосилась на голые спины и руки погос, стараясь не обращать внимания на нахмуренные брови донья Констанции. — Разве им не опасно не иметь никакой защиты от их укусов? Ведь люди могут заболеть…

Капитан Рубио растерянно сморгнул, непонимающе глядя на нее, но вместо него ответил Хосе — его гранадский был настолько необычным, что Марии пришлось угадывать половину слов:

— Мы мазаем жир с травой — пугает гнус. По телу, на всюду. Воняет, комарье улетает. И не кусает, а если цапнет — привычные. Почухаемся и то, — он говорил, рассматривая ее с любопытством ученого-энтомолога, обнаружившего новый вид моли.

— У вас есть притирания, отгоняющее комаров? — заинтересовался доктор Гонсало, отвлекшись от своих ботанических наблюдений, и Хосе махнул рукой:

— Кайманов жир и матарратон. И курить. Табак дымит — гоняет.

— Матарратон… вы говорите про глирицидею? — неподдельно обрадовался доктор Гонсало, и Хосе хмыкнул:

— Долго язык ломать. Матарратон быстро. Мазаться вам? — он снова бросил в сторону доньи Констанции насмешливый взгляд, и та с ледяным презрением отвернулась. Доктор Гонсало с азартом потер ладони:

— Я бы не отказался стать добровольным подопытным!

— Чегой? — Хосе цокнул языком, закатывая глаза и легко, буквально за один шаг перешел по доске в лодку. — Мадамы первые. Для них кароса готовлена. Месьеры на второй чампан, груз на третий и дале. Проще.

Донья Констанция придержала Марию за руку, бросив неприязненный взгляд на лодку:

— Марибель, дитя мое, не вздумай любезничать с этими животными. Они могут… сотворить с тобой нечто ужасное. Помни о том, кто ты.

— Конечно, донья, — покладисто согласилась Мария, прекрасно понимая, что если семеро взрослых и сильных — а такой труд был явно не для слабаков, — захотят с ней что-то сотворить, то уже не важно, была ли она любезна или нет. На самом деле мысль о том, что следующие двадцать дней она проведет вот на этом судне в окружении не слишком приветливых людей, для которых статус и родословная инфанты значат меньше, чем прошлогодняя листва, ее напрягала, но выбора не было.

Капитан Рубио первым зашел на борт лодки — чампана, заглянул в тот самый домик, а затем кивнул ей, показывая, что путь безопасен. Доска была слишком узкой, чтобы пройти по ней держась за донью Констанцию, и Мария решительно сделала первый шаг, остро чувствуя каждое покачивание лодки на мутных волнах реки Маравилла. «Только не смотреть вниз, потому что если я свалюсь в воду — мне конец, — уговаривала себя Мария, глядя сквозь стоявших в лодке мужчин и каждой клеточкой чувствуя пружинившую под ногами доску. — Одно хорошо: я даже в инфекицонку не попаду, потому что здесь, кажется, инфекционных больниц еще не существует. Кстати, отличный вариант — надо же принести хоть какой-то свет прогресса! Построю больницу, налажу канализацию, внедрю унитазы со смывом и нормальные трусы…»

Под мысли о всех благах цивилизации, которые она может предложить этому миру, Мария и сама не заметила, как кошмарная доска закончилась, и капитан Рубио помог ей твердо встать на палубе. К запахам речной тины и сырого дерева добавился резкий и довольно неприятный запах, исходивший от мужчин, но Мария постаралась не морщить нос, и затаив дыхание следила за тем, как за доньей Констанцией в лодку спустилась краснощекая Тереса, боящаяся даже глаза от пола оторвать. Две девочки-служанки косились на гребцов-великанов с задорным любопытством, и Мария заметила как Хосе что-то негромко сказал одному из своих людей — тот отвернулся, подхватив шест отходя за домик — видимо, который и был той самой «каросой».

— Мазать от комаров? — предложил Хосе, встряхнув необычную баночку — до Марии лишь спустя пару секунд дошло, что это выдолбленная изнутри тыква, разрисованная кружочками и волнами.

— Не нужно, — холодно произнесла донья Констанция, распахивая веер. — Идем, Марибель. Вы, тоже, за мной, — добавила она, бросив короткий взгляд на служанок.

Кароса оказалась похожа на длинный и узкий гараж: в ней было достаточно темно и душно, чтобы у Марии начала кружиться голова. Поморгав, чтобы глаза привыкли, она заметила два гамака, прикрытые полупрозрачной сеткой, похожей на марлю, и брошенные на пол плетеные циновки. Внутри каросы приторно пахло ванилью и цветами, и эти запахи мешались с теми, что царили снаружи, усиливая головную боль.

— Что ж, это лучше, чем ничего, — скорбно изрекла донья Констанция, оглядев обстановку. — Я обязательно поговорю с его превосходительством наместником — неужели невозможно создать для действительно важных гостей более… подходящие условия?

— К сожалению, здесь, на воде, дорогие ткани и деревянная мебель начнут гнить уже через неделю, и чем легче лодка, тем проще ею управлять, — бесстрастно отозвался капитан Рубио, стоявший снаружи каросы.

Чампан качнулся: на борт заносили часть сундуков с повседневными вещами, и Мария вышла из каросы — там и так было тесно всемером, а когда появились солдаты с багажом, и вовсе стало не продохнуть. Гребцы, взяв шесты, расходились по своим местам, а сеньор Хосе встал на носу, держа в руках длинное и широкое весло. Капитан Рубио словно тень замаячил за ее плечом, и Мария, пользуясь отсутствием своей надзирательницы, спросила:

— Скажите, а отец Игнасио, доктор Гонсало и сеньор Алонсо, они будут во второй лодке, верно?

— Да. Всего у нас пять чампанов — два для людей, а три для вашего приданого. Мои солдаты будут на каждой лодке, а я лично буду оберегать вас, невесту дона Федерико, — со значением добавил он, и Мария поежилась. Да, все верно, в конце пути ее ждал незнакомый муж. Возможно, участь быть съеденной кайманом или покусанной комарами не так уж плоха… Она с тоской уставилась на пышные зеленые заросли на другом берегу реки, понимая, что никогда раньше не видела ничего подобного. Послышалось тонкое жужжание и капитан Рубио резко махнул рукой, отгоняя первого комара.

— Вам стоит вернуться в каросу, сиятельная инфанта, — со слабым неодобрением в голосе произнес он, и Мария невесело улыбнулась:

— Спасибо за спасение моей крови от первого государственного изменника, капитан. Я последую вашему совету.

Хосе не то чихнул, не то хохотнул, и рявкнул что-то на местном, абсолютно не гранадском языке — чампан вдруг качнулся, и Мария неловко взмахнула руками пытаясь удержать равновесие: капитан Рубио придержал ее за локоть, ненавязчиво подталкивая к каросе.

— Звините, сеньярита. Течение быстро, — крикнул Хосе ей в след, и Мария пожала плечами, пытаясь не свалиться по пути в свой «гараж» — погос толкали лодку вразнобой, и она рыскала из стороны в сторону, как нервная лошадь:

— Я понимаю, сеньор Хосе, человек не властен над природой.

Внутри каросы стало еще теснее из-за сундуков, и Мария потерла лоб, даже сквозь перчатки чувствуя капельки пота на коже. Снаружи послышался зычный голос Хосе, и донья Констанция скорбно поморщилась, осторожно садясь на краешек сундука:

— Клянусь святыми небесами… Мы с моим дорогим Педро прожили тридцать лет, Господь даровал нам пятерых детей, но никогда в жизни он не представал передо мной в таком… возмутительном виде!

Мария вытаращилась на свою дуэнью, машинально плюхнувшись на второй сундук: она вообще не представляла, как можно прожить тридцать лет в браке и ни разу не увидеть своего мужа хотя бы в трусах. Эта мысль зацепила и потянула за собой следующую: пятеро детей… И это в мире без УЗИ, без эпидуральной анестезии, квалифицированной врачебной помощи и без прививок! Мария прекрасно понимала, что дети рождались всегда, но перспектива стать матерью в мире, где слишком узкий таз у роженицы или неправильное положение ребенка в родовых путях могли стать причиной смерти, ей не хотелось. Даже в ее мире случались экстренные ситуации, но там всегда были реаниматологи, в запасе имелась кровь для переливания, был технический прогресс, в конце концов, а здесь… Здесь даже контрацепция как таковая не приветствовалась.

Погрузившись в свои мысли, Мария машинально вытащила из мешочка на поясе розарий, и донья Констанция притихла, не желая мешать молитве своей поднадзорной. Правда, что-то подсказывало, что узнай дуэнья о ее мыслях — ее бы хватил удар. Мария лихорадочно рылась в памяти, пытаясь вспомнить все, что знала о методах защиты в прошлом. Черт возьми, а ведь еще были инфекции — и кто знает, что, где и с кем этот Федерико проводил дни до прибытия своей невесты… Марии стало страшно: она впервые ощутила свою беззащитность в этом мире, и статус инфанты ничем не мог помочь. Перед глазами замаячила гравюра из какой-то книги: «Пляска смерти», где за скелетом в балахоне шествовали священник, король и бедняк, как олицетворение этой простой мысли — болеют и умирают все, вне зависимости от своего статуса.

От сочетания духоты, панических мыслей, чудовищной смеси ароматов и рысканья лодки ее начало подташнивать, и Мария, отложив розарий, перевела взгляд на Тересу, которая сидела в уголке циновке:

— Тереса. Мне нужно ослабить корсет… а еще лучше его снять.

— Это невозможно! — возмутилась донья Констанция, и Мария резко взмахнула рукой, будто отгоняла невидимого комара:

— Мне нужно лечь. Я чувствую легкое недомогание.

Донья Констанция, моментально сменив гнев на милость, принялась подгонять Тересу и других служанок, Долорес и Пилар, чтобы те распустили корсет и помогли сиятельной инфанте забраться в гамак.

Вытянувшись в полный рост, Мария закрыла глаза. В гамаке качка почти не ощущалась, а без корсета и трех нижних юбок стало возможно нормально дышать. Нижняя рубашка уже пропиталась пóтом, и она прекрасно понимала гребцов-погос: в такую духоту невозможно работать в одежде. Будто в ответ на ее мысли, раздался переливчатый горловой крик Хосе, который подхватили остальные погос — донья Констанция, охнув, торопливо зашептала молитву Святой Деве, но ее голос начисто перекрыла песня, которую затянули гребцы. Мария, худо бедно понимая каждое третье, если не пятое, слово, стиснула зубы, чтобы не засмеяться: в песне гребцы довольно нелестно сравнивали знать с надоедливым гнусом, норовившим ужалить в задницу честного трудягу.

Донья Констанция, отдышавшись от возмущения, распахнула «Шаги к совершенству» и, перебравшись ближе к выходу, где было светлее, принялась читать книгу вслух, стараясь перекричать погос. Мария закрыла глаза, с ужасом понимая, что ее ждет еще двадцать дней безумного хорового пения, молитв и духоты.

Обедали прямо на борту лодки, холодными арепами с вяленым мясом, которые запивали разбавленным вином. Мария с тоской прислушивалась к собственному желудку — питание всухомятку ему явно не нравилось, но требовать диетических супчиков и каш в условиях речного путешествия было невозможно.

Не в силах торчать в темной духоте каросы, в которой теперь пахло еще и едой, Мария выбралась наружу, смирившись с тем, что снова пришлось надевать корсет и платье — правда, она убедила донью Констанцию, что с нее хватит только двух нижних юбок. Погос жевали прямо на ходу, умудряясь петь по очереди — голоса их сливались и сплетались, словно нити, и это было даже красиво. Тем более что песня сменилась, став чуть лиричней и гораздо благочестивей: «Дева Святая, пошли же мне ветер, Младенец Аточи[2], дай хлеба в пути, глядите — весло в руках так мелькает, покажем как черные могут грести…»[3]

Держа над головой кружевной зонтик, она с любопытством оглядывалась вокруг, любуясь пышной зеленью по обе стороны Маравиллы. Сама река, мутно-бурая и широкая, ни капельки не соответствующая своему имени[4] внушала скорее страх — в такой воде и правда не разглядишь ни каймана, ни мель. Капитан Рубио, всем видом выражая неодобрение, застыл у нее за спиной, но Мария не хотела возвращаться в каросу. Над причудливо-изогнутыми деревьями, растущими на берегу, порхали птицы — и, кажется, не только попугаи, и Мария мимоходом подумала, что стоит, наверное, завтра пригласить доктора Гонсало в их лодку: он наверняка знает и о птицах, и о деревьях… Иногда она замечала людей у берега — судя по всему, вдоль реки приютилось несколько поселений поменьше, чем Нуэво-Бранко. Дети — мальчишки, были одеты только в подрезанные до колен штаны, и что-то вопили на местном языке, тыча пальцами в чампаны, подпрыгивая на месте и хлопая друг друга по спине.

На ночь их чампан подвели к суше — Мария увидела несколько примитивных, больше похожих на шалаши, домиков, разбросанных по берегу.

— Ночью темно, человек-кайман[5] плавать будет, кусать сеньярит, под юбки заглядывать — опасно, — пояснил Хосе, приматывая лодку к врытой в землю коряге, и Мария, сойдя на берег с помощью капитана Рубио, заинтригованно обернулась:

— Человек-кайман?

— Марибель, не стоит тебе слушать эти языческие глупости, — прошипела донья Констанция, а Хосе, не обращая на них внимания, задрал голову к небу, будто говоря с самим собой:

— Ай, жил брухо, любил красивых женщин, а те бегали от него. Превращался в каймана ночью, смотрел как женщины купаются, платья снимают, а мамита Вати[6] его так и оставила, чтобы не блудил…

— Довольно! — на щеках донья Констанции проступили красные пятна, и она буквально потащила Марию за собой в домик. — Марибель, я запрещаю тебе слушать эти гнусные еретические речи и разговаривать с этими вульгарными дикарями…

— Хорошо, донья, — Мария отметила, что беседовать с капитаном Рубио и доктором Гонсало ей не запрещали, а если уж Хосе, который мастерски игнорировал все указания доньи Констанции, вдруг решит что-то сказать — так она не виновата.

Внутри дома пахло прогретой солнцем травой и землей, но в угасающем свете дня Мария заметила какого-то жука, пробежавшего по стене, и с трудом удержалась от панического визга. Она не боялась змей и пауков, мышей и крыс, но всевозможные жуки, тараканы и многоножки вызывали у нее отвращение, граничащее с фобией.

— А мы не можем переночевать на лодке? — жалобно спросила она, выглянув из домика, и капитан Рубио покачал головой:

— Опасно. В воде есть змеи, они могут заползти в чампан. Подождите секунду, сиятельная инфанта, сейчас мои люди развесят гамаки.

Мария в сопровождении доньи Констанции вышла из домика, пропуская солдат. Она заметила, что погос уже расположились вокруг костра, передавая друг другу узкую длинную тыкву, заменявшую бутылку, и вполголоса травя какие-то байки. Чуть поодаль отец Игнасио с парой солдат сооружал походный алтарь для вечерней мессы, и Мария, заметив доктора Гонсало, направилась к нему.

— Ваша милость! Рад видеть вас настолько бодрой после трудного дня, — произнес доктор, окинув ее внимательным взглядом. — Завтра, насколько я понял, мы отправимся в путь с рассветом, и проведем в лодках весь день… и я настоятельно рекомендую вам отказаться от ношения корсетов.

— Это исключено! — взъярилась донья Констанция, то и дело бросавшая неприязненные взгляды на погос. — Инфанта не может…

— В первую очередь мы должны беречь хрупкое здоровье ее милости, — стальным тоном произнес доктор Гонсало, и донья смолкла. — Честь и приличия безусловно важны, но здоровье гораздо дороже.

Мария с трудом удержалась, чтобы не броситься доктору на шею и не расцеловать его в обе щеки — это были самые лучшие слова, которые она только могла услышать.

Стоя на коленях на расстеленной циновке, Мария не могла избавиться от ощущения, что попала в какой-то сюрреалистичный сон: отец Игнасио читал молитвы среди буйных, диких зарослей, и его голос перекрывал птичий гомон и пронзительные вопли каких-то зверей. Вместо стен часовни или церкви вздымались зеленые кусты и деревья, а лилово-черное небо заменило потолок. Краем глаза Мария видела погос и их Эль Патрона Хосе — мужчины чинно стояли на коленях прямо на земле, опустив головы и повторяя слова молитв чуть ли не громче, чем сам отец Игнасио. Это было действительно странно: они верили в человека-каймана и маму Вати, кем бы она ни была, но в то же время оставались католиками. «Мир победившего магического реализма» — пронеслось в голове у Марии, и она опустила глаза, чтобы отец Игнасио не заметил в них ничего предосудительного.

________________

[1] Погос, они же богос, они же богаи – гребцы, орудующие длинными шестами, которыми они отталкиваются от два. Так как двигаться по реке «против течения» гораздо сложнее, гребцы действительно были королями местной дороги и пользовались хотя бы относительным уважением. Чаще всего это были бывшие рабы, вольнотпущенные или их дети. Чампан (champán) – огромная лодка, которую делали из ствола дерева (чаще всего использовалась сейба), выдалбливая его изнутри. В центре лодки устанавливался навес или же подобие домика «кароса» в котором находились пассажиры и/или груз.

[2] Святой Младенец Аточи (Santo Niño de Atocha) – католический образ Младенца Иисуса в одежде паломника, с посохом и корзиной с хлебом и водой. Считался покровителем путешественников, а впоследствии так же стал покровительствовать заключенным. Несмотря на то, что наиболее распространен образ Младенца Аточи был в Мексике, в других странах-колониях Испании он так же был известен.

[3] Использованы фрагменты двух реальных песен гребцов-богос записанных путешественниками по реке Магдалена в 1800-х годах

[4] Maravilla – чудесная, волшебная, удивительная.

[5] Персонаж из колумбийского фольклора. Есть много разных интерпретаций легенды: в одной это был шаман, который подсматривал за купающимися женщинами, за что его наказал дух реки (о ней – ниже), в другой – обычный человек, купивший у бродячего шамана эликсир, который превращал его в каймана на время, но что-то не задалось, и с тех пор он таким и остался.

[6] Еще один персонаж колумбийского фольклора. Ла Мохана (не путать с Эль Моханом), Мама Вати – дух реки, соблазняющий мужчин и топящий их в своих водах.

Глава 9

За всю ночь Мария так и не сомкнула глаз, а лишь проваливалась в зыбкое состояние полудремы. Снаружи все время что-то шуршало, шелестело, щелкало и трещало. Иногда она могла различить человеческие шаги — это караульные обходили их стоянку, и каждый раз сердце проваливалось куда-то в пятки. Мария всю свою жизнь провела в городе, разве что в детстве их с сестрой летом старались вывозить к морю, ну или к бабушке на дачу, но… всегда и везде была цивилизация, был привычный городской шум, а здесь все было абсолютно иным. Даже в монастыре и то было проще: толстые стены и надежная крыша приглушали звуки и дарили обманчивое чувство привычности. А эти хлипкие домики в лесу, кажется, могли сложиться даже от слишком сильного порыва ветра, и ничего не заглушали.

Когда из ночной громады леса раздался пронзительный детский крик, не только Мария подскочила в гамаке: донья Констанция завозилась, торопливо бормоча молитву Деве Марии, вскрикнула Тереса, Долорес и Пилар одновременно прошептали: «Матушка Небесная, защити!»…

— Что это было? — дрожащим голосом спросила Мария, выпутываясь из гамака и хватая пеньюар, выглядевший как длинный тонкий халат. К одному детскому воплю присоединился второй, затем третий, их стало еще больше — словно где-то потерялась целая группа первоклашек, и теперь звала на помощь.

— Это просто ветер, — дрожащему голосу доньи Констанции не доставало уверенности и твердости. — Марибель, вернись немедленно!..

Не обращая внимания на дуэнью, Мария распахнула дверь их домика, выглядывая наружу. Детские крики разбавились каким-то заунывным утробным бульканьем и жутким смехом, и на пару секунд она почти была готова поверить в существование каких-то местных нечистых сил. Заметив ее, один из караульных подошел к домику, отдавая честь:

— Сиятельная инфанта, что…

— Что это за крики? Где-то ранен ребенок? — выпалила Мария, и солдат, недоуменно моргнув, неожиданно улыбнулся:

— О, нет, сиятельная инфанта! Это просто обезьяны и птицы…

— Это Мадремонте[1] детяток своих баючит, а они спать не хочут, — раздался тягучий, с ленцой, голос Хосе — повернув голову, Мария увидела, что главный у погос лежит в натянутом меж двух домиков гамаке, надвинув шляпу на лицо. — Что, сеньярита, спугалась?

— Вы говорите с дочерью короля, — в голосе солдата прорезалась сталь, и Мария торопливо замахала рукой:

— Простите, а что за… Мадремона? Она живет здесь, рядом?

За спиной послышалось сердитое шипенье донья Констанции, требовавшей, чтобы она немедленно вернулась в постель и не смела стоять перед солдатней в ночной рубашке, но Мария его проигнорировала. Хосе шумно зевнул, надвигая шляпу еще ниже:

— Мадремонте. Она завезде живет, и детишек у нее полнехонько, бо она матерь всему лесу…

— Просто обезьяны, — твердо повторил солдат, и Мария только ойкнула — донья Констанция втянула ее обратно в домик, шепотом ругая за распутство и своеволие.

— Мне показалось, что где-то плачут потерявшиеся дети! — перебила ее Мария, и донья Констанция сердито поджала губы:

— Ты дочь короля, моя дорогая. Вот и веди себя как дóлжно. Забота о ближнем не должна пятнать твою честь и репутацию.

Утром — если этот серый полумрак можно было таковым назвать, только доктор Гонсало выглядел свежим и бодрым, вслух перечисляя тех зверей и птиц, которых смог расслышать ночью, и Мария предложила ему провести этот день на «королевском» чампане: выбирая между высокодуховным чтением и лекциями о живой природе, она однозначно склонялась ко второму.

После утренней мессы и завтрака из тех же ареп и вяленого мяса (Мария окончательно приуныла, чувствуя, как возвращается резь в желудке, и с тоской вспоминая прозрачные бульоны на корабле), погос первыми забрались обратно в чампаны, вынуждая и всех остальных двигаться живей. Рассветало в Майрании действительно быстро: за одну секунду серость сменялась яркими красками дня; раньше Мария такое только в кино видела и считала художественным приемом. Не было никакого медленного, плавного пробуждения природы — она, кажется, и вовсе не спала. Донья Констанция, измученная бессонной ночью, даже не ворчала, а со скорбным видом уселась на край сундука, следя за Марией и доктором Гонсало с упрямством старого грифа. Хосе снова издал переливчатый зычный крик, и погос одновременно толкнули шестами — лодка, взбрыкнув как живая, сдвинулась с мели и величественно пошла вперед.

— Эти дивные заросли — мангры, — доктор Гонсало, соблюдая приличия, устроился снаружи каросы, и безуспешно пытался перекричать поющих погос. — Над ними, ваша милость, вы можете увидеть сейбу или же хлопковое дерево, да, над которой попугаи. А вот это, видите? Это майранское красное дерево, его древесина настоящее сокровище…

Мария, вытянув шею как жираф, разглядывала буйные заросли, среди которых мелькали яркие перья попугаев и других птиц. За ритмичной песней погос птичьи голоса были почти не слышны, но она смогла уловить какой-то резкий вопль, напоминающий ослиный крик.

— А кто это? — громко спросила она, и доктор Гонсало, нахмурившись, растеряно покачал головой:

— К сожалению, ваша милость, не могу разобрать…

— Та крикунец то рогатный, — бросил Хосе, не оборачиваясь. — Завсегда тута голосит.

Мария даже закусила губу: внутри неожиданно проснулась маленькая девочка-Машенька, которая зачитывалась книгами Джой Адамсон и Джеральда Даррела, и мечтала уехать в Африку спасать львов и гепардов с носорогами, и сейчас ей больше всего на свете хотелось попросить остановить лодку, взять доктора Гонсало и Хосе, и пойти рассматривать живой мир Майрании. К сожалению, ее ждало только замужество, титул и, если уж сильно повезет, то возможность прогрессивно ввести моду на платья без пяти нижних юбок.

Обед готовили на отдельном чампане, на переносной жаровне, и Мария даже обрадовалась, увидев разваренную чуть ли не до состояния пюре кукурузу с рыбой. Запивать, правда, пришлось разбавленным вином, но Мария прекрасно понимала, что посреди реки чистую кипяченую воду в большом количестве не найти.

С неба лился ослепительно-удушливый солнечный жар, от воды поднималась легкая дымка, видимая даже при свете дня, и вся природа, кажется, притихла — только оглушительно жужжали и звенели какие-то насекомые в зарослях по обе стороны реки. Мария, вяло обмахиваясь веером, сидела у входа каросы, слыша, как шуршат и возятся служанки доньи Констанции, раскрывая ширму, чтобы спрятать свою хозяйку от посторонних глаз. Увы, туалетных кабинок на чампане не было, как и возможности уединиться…

Доктор Гонсало, слегка подрастерявший энтузиазм после сытного обеда, вдруг подпрыгнул и невольно шевельнул рукой, будто хотел похлопать ее по плечу:

— Смотри…те ваша милость, вон там, на берегу!

Мария вгляделась, но видела лишь спутанные корни и стволы мангровых зарослей с какими-то обломками бревен… Одно бревно вдруг шевельнулось, и Мария потрясенно ахнула, стиснув веер: это был крокодил! То есть, кайман. Настоящий, живой, и не за стеклом или за решеткой в зоопарке!

— Дождь будет, — сообщил Хосе, шмыгнув носом и сплюнув в реку. Доктор Гонсало недоверчиво глянул на него:

— Вы уверены?

— Знаю, — буркнул Хосе, и рявкнул что-то остальным гребцам на их странном языке.

Мария задумчиво покосилась на небо — тот клочок, который она видела из своей каросы, был ясным и пронзительно синим, и даже ветра никакого не было. И все-таки, Хосе не ошибся — через какое-то время резко потемнело, будто кто-то выключил солнце, а на крышу каросы с грохотом упали капли дождя, рождая внутри гулкое эхо.

Доктор Гонсало, охнув, перебрался под навес, многословно рассыпаясь в извинениях, донья Констанция, выглядевшая совсем несчастной и измотанной, даже не ругалась и не бормотала о приличиях, держась в сидячем положении исключительно из упрямства, а Мария, забыв обо всем и всех, заворожено смотрела на серую стену ливня, закрывшую весь мир. Река, такая мутная и бурая, вспенилась, отливая серебром и медью — теперь Мария понимала, почему ее прозвали Маравилла! Дождь приглушил все краски и звуки, даже голоса погос были почти неразличимы в этом шуме. А затем дождь резко, будто кто-то повернул невидимый рубильник, выключился, а сизая, сумрачная темнота спустя пару мгновений рассеялась, вновь открывая синее, словно посвежевшее и умытое небо.

— Ваша милость, вам лучше остаться здесь, — торопливо произнес доктор Гонсало заметив, что Мария сделала шаг к выходу из каросы. — Палуба мокрая, вы можете поскользнуться и упасть в реку.

— Да, конечно, — с грустью согласилась Мария. Она заметила вымокшего насквозь капитана Рубио, который одной рукой пытался отжать край мундира, а затем донья Констанция с жалобным стоном увела ее вглубь каросы. Одного взгляда на свою надзирательницу хватило, чтобы у Марии пропало всякое желание сопротивляться: донья Констанция казалась нездорово бледной, а на висках у нее выступили крупные капли пота.

— Донья, с вами все хорошо? — спросила Мария, чувствуя слабые угрызения совести, и ее дуэнья выдавила блеклую улыбку:

— Мне немного нездоровится, дитя мое. Но со мной все в порядке. Просто… эта грубая пища…

Мария понимающе кивнула, смиренно садясь рядом. Солнце снова шпарило с прежней силой, и очень скоро воздух превратился в расплавленное желе, пропитав влагой не только одежду, но и вообще все на свете — Мария могла поклясться, что если постараться, можно будет отжать молитвенник и из него вытечет не меньше стакана воды. Доктор Гонсало, попросив поставить ширму, осмотрел донья Констанцию и, подтвердив ее собственные слова, посоветовал обеим сиятельным персонам исключить вяленое мясо и есть разваренную кукурузу.

— И, сиятельная донья, я прошу меня простить… но вам необходимо избавиться от корсета и нижних юбок. Оставьте одну, или две… Но не больше. Могу поклясться, что это ни капли не замарает вашей чести, но спасет вашу жизнь и поможет исполнить долг перед Его и Ее Величествами, — патетично произнес доктор Гонсало, и донья Констанция с видом великомученицы кивнула.

Из-за дождя они прошли меньше, чем планировалось — так вечером сообщил капитан Рубио, успевший сменить мокрую одежду на сухую. На этот раз никаких домиков не было — лишь клочок земли, который расчистили погос, орудуя тяжелыми мачете. Марии и остальным женщинам для защиты от оживившихся комаровпришлось замотаться в вуали, так, что она себя ощущала торшером в тюле. Для нее и доньи Констанции солдаты соорудили шатры, устлав землю целой кучей циновок, а Хосе, ворча что-то себе под нос, щедро обтерся той самой мазью из тыквы. Мария проследила за тем, как заветный местный «фумигатор» прошел по рукам всех погос, и, подхватив доктора Гонсало в качестве моральной поддержки, смело шагнула к Хосе.

— Прошу прощения, сеньор Хосе, не могли бы вы поделиться этим средством со мной и с доктором Гонсало? — попросила Мария, понимая, что все в лагере как-то уж слишком пристально смотрят на них. Хосе чуть прищурился одним глазом, перекатывая толстую сигару из одного уголка рта в другой.

— Вонять будет, сеньярита, — буркнул он, и Мария пожала плечами:

— Зато комаров отпугнет… да?

— Пуганет, — согласился Хосе и протянул тыквочку доктору Гонсало, у которого моментально загорелись глаза.

— Потрясающе, — пробормотал он, растирая между пальцами желто-зеленую вязкую массу; Мария внутренне содрогнулась — слишком это было похоже на сопли. — Текстура практически однородная!

Он торопливо намазал себе шею и с сомнением покосился на Марию. Бесстрашно стянув тонкие перчатки, она подцепила антикомариную соплю и растерла по запястьям, а затем и по шее с затылком — вонь была ужасной, но терпимой, а по сравнению с перспективой слечь от болотной лихорадки так и вовсе не казалась проблемой. Мария вернула тыквочку Хосе, машинально сказав: «Спасибо» и, кажется, даже само небо Майрании перекувыркнулось, когда в ответ раздалось не хмыканье, а: «На здравье, сеньярита».

Когда Мария вернулась к шатру, донья Констанция встретила ее мученическим стоном:

— Марибель, несносная ты девчонка, что ты творишь? А если твоя кожа покроется пятнами? А если этот запах не исчезнет?! Как ты могла вообще на такое решиться?

— Я думала о моем долге перед Великой Гранадой! — моментально отозвалась Мария, возводя глаза к потолку. — Я хочу сберечь свое здоровье, чтобы прибыть в столицу и стать покорной и послушной женой моему сеньору-мужу.

— Но этот запах… — донья Констанция прикрыла глаза и откинулась на сундук, который выполнял роль импровизированной кровати. Кажется, только плачевное состояние не позволило дуэнье хищным коршуном выклевать ей мозг. Мария предложила и служанкам попросить мазь, но Тереса так отчаянно замотала головой, что у нее даже выбился локон из прически, а Долорес и Пилар, покраснев, пробормотали что им лучше так.

Костер, который удалось развести с пятой попытки, не столько горел, сколько чадил, давая больше дыма, и Мария легла спать под почти нестрашное потрескивание веток. Снова завопили дети… то есть, обезьяны — на этот раз она уже не стала вскакивать с постели, а лишь вздрогнула, распахивая глаза и чувствуя, как колотится сердце. Голоса солдат и погос постепенно стихали, можно было различить только поступь часового…

Гулкий, отрывистый рык расколол ночное спокойствие. Истошно завизжали обезьяны, и донья Констанция, ахнув, зашептала молитву.

— Сиятельная инфанта, сиятельная донья! Вам стоит выйти из шатра! — раздался голос капитана Рубио, и Мария, дождавшись, пока служанки накинут поверх ночной рубашки платье, высунулась наружу.

Гулкий рык словно «гулял» вокруг их лагеря, напоминая, почему-то, о никак не желавшем заводиться автомобиле… и это было страшно, до вставших дыбом волос. Никакие книжки и фильмы не могли передать весь ужас услышать такой рык глухой ночью в диком лесу. Мария машинально прижалась к донья Констанции и та, приобняв ее, дрожащим голосом пробормотала:

— Тише, тише, голубка, Господь сохранит нас…

Солдаты, разом проснувшись, окружили их лагерь, а капитан Рубио, подбросив веток в огонь, отошел к зарослям, держа руку на мече… или шпаге, или сабле — в голове у Марии все перепуталось, она бы сейчас и чайную ложку с вилкой не отличила друг от друга. Еще один гулкий рык, и еще — словно зверь перемещался вокруг них невозможными скачками, оказываясь то справа, то слева за считанные секунды. Сеньор Алонсо вертел головой из стороны в сторону, сжимая тонкий стилет, который выглядел не опасней пластмассового ножа в детском кафе.

— Я с-слышал, — у доктора Гонсало стучали зубы, но он отчаянно храбрился, вертя головой по сторонам. — Ч-что я-ягуары не нап-падают на л-людей… если эт-то, к-конечно не с-старый, з-злобный и р-раненый зверь…

— Тогда давайте будем надеяться, что это очень молодой, здоровый и веселый ягуар! — вырвалось у Марии, и один из солдат издал фыркающий смешок. Со стороны погос раздались покашливания, а потом они заголосили одновременно, мешая гранадский и местный языки, так, что Марии удалось разобрать лишь пару слов — о каком-то «дядьке» и «обеде».

— Что они делают?! — в панике спросила донья Констанция — Долорес и Пилар, обнявшись с Тересой, тихо всхлипывали от страха.

— Пугают ягуара, — капитан Рубио вернулся в круг света, и Мария заметила, что напряженное выражение на его лице исчезло. — Нам повезло, сиятельная инфанта, сиятельная донья — зверь, кажется, и вправду был молодым, и этот шум его прогнал.

После такой адреналиновой встряски Мария была уверена, что и глаз не сомкнет, но вместо этого отрубилась и проспала как сурок до самого подъема. Утро было сумрачным — все затянуло густым туманом, в котором мелькали темные человеческие силуэты, и выглядело это довольно жутко. Даже костер не удалось развести, так что завтракать пришлось вчерашней холодной кукурузой. Донья Констанция, бледная и будто бы резко постаревшая за одну ночь, без своего корсета и пышных нижних юбок выглядела непривычно уязвимой, у Тересы и Долорес вокруг глаз четко обозначились темные круги, а Пилар зябко ежилась, даже отказавшись от еды — Марии стало немного неловко за свою утреннюю бодрость после такой богатой на события ночи. С восходом солнца туман несколько рассеялся, и погос заторопились, складывая лагерь — сегодня требовалось пройти больше, наверстывая вчерашнюю задержку из-за ливня.

Перед тем, как спрятаться в каросе, Мария, переборов смущение, спросила Хосе о криках, и тот, пожевав сигару, нехотя ответил:

— Ягуаром то его зовут — так с нашего старого языка, родич он нам[2]. Дядька по крови, ближней всех до солнца. Мы сказали, чоб завтра приходил поесть. Тут мяса оставим, чигуиру[3] мои забили.

Пристать к Хосе с расспросами о том, что такое «чигуира», почему ягуар их родич и как именно на их языке произносится это слово, Марии не дал только скорбный взгляд доньи Констанции.

Через три дня они, наконец, добрались до Хомпоса. Еще дважды они попадали под ливень, который начинался так же резко и внезапно, как заканчивался, а по пути им встречались другие лодки, и Мария не могла не отметить, как погос тут же начинали петь громче, прославляя себя и осыпая «чужих» гребцов насмешками — видимо, это был местный речной этикет, потому что настоящей злости в этих колких и острых песнях не слышалось.

В отличие от Нуэво-Бранко, Хомпос выглядел куда богачей, а местное сарафанное радио заранее сообщило о прибытии инфанты, потому что встречала их вся семья губернатора Хомпоса, главы торговых советов, судья и священник… и это не говоря о горожанах, которые толпились чуть поодаль от элиты, не желая пропустить бесплатное цирковое представление. «Зато хотя бы без пушек и без бронебойного платья!» — утешала себя Мария, пытаясь стоять ровно на твердой земле, хотя ноги у нее предательски дрожали и все еще пытались подстроиться под речной ритм.

Здесь уже обошлось без щекотливых моментов и дипломатической эквилибристики — сиятельную инфанту со свитой пригласил в свой дом губернатор-гранадец, а так как более важной персоны из местного населения не нашлось, предложение можно было принять со спокойной душой.

— Мы пробудем здесь недолго, чтобы закупить провиант и дать погос отдохнуть перед самой тяжелой частью пути, — негромко произнес капитан Рубио, сопровождая верхом открытую карету, в которое везли Марию с дуэньей и служанками. — К слову о них… Сиятельная инфанта, если вы согласитесь дать им несколько реалов это сделает их немного любезней.

— А они не будут слишком рады? — уточнила Мария, и капитан еле заметно качнул головой:

— Сеньор Хосе проследит, чтобы они не ввязывались в драки и к моменту отбытия были трезвыми.

— Поговорите с сеньором Альваро, скажите, что я разрешаю, — Марию немного раздражал местный парадокс: несмотря на то, что женщины могли владеть имуществом и деньгами, управлять этим имел право лишь мужчина — родственник или нанятый рабочий. Но только не сама женщина, ведь это считалось позором и мужским делом, а единственное исключение составляли благотворительность и «расходы на булавки».

Дом губернатора Хомпоса выглядел настоящим королевским дворцом — особенно по сравнению с каросой и домиками-шалашами. Сам губернатор, дон Серхио Агиляр, распахнул двери перед сиятельной инфантой, а его супруга, донья Мерседес Руис с поклонами сопроводила ее в подготовленную спальню, умудряясь даже не морщить нос от ароматов — кайманий жир, конечно, защищал от комаров, но его запашок намертво въедался в ткань платьев.

Местная ванная комната располагалась рядом с кухней, а ванная больше напоминала небольшой бассейн, выложенный каменной плиткой. Мария уставилась на чистую и горячую воду как истинное чудо — в последний раз она купалась по-человечески в монастыре, перед отъездом, а дальше приходилось довольствоваться обтираниями влажной тряпкой. Конечно, ее не оставили в одиночестве даже здесь: Тереса, Долорес и Пилар растирали ее с розовым маслом, стараясь смыть даже намек на антикомариную мазь, тщательно промывали волосы, полировали ногти, так что после купания она даже сама себе стала напоминать человека.

Пройдя в столовую, Мария заняла свое место во главе стола, машинально отметив, что капитана Рубио на обед не пригласили. Донья Констанция, вновь выглядевшая здоровой и полной сил, на этот раз сидела по левую руку от нее, одобрительно осматривая серебряные столовые приборы и картины в позолоченных тяжелых рамах, висевшие на стенах.

— Надеюсь, ваше путешествие по Маравилле проходит легко, сиятельная инфанта, — произнес дон Серхио, пока слуги разносили еду. Мария вежливо улыбнулась, легким кивком отказавшись от «гранадского» супа:

— Благодарю, сеньор губернатор. Вы правы, наше путешествие пока что не выглядит сложным, хотя изменчивость майранской погоды, порой, сбивает с толку, — на этот раз она твердо решила придерживаться темы погоды, чтобы ненароком не ляпнуть чего-то опасного. Донья Констанция позволила себе ласковый смешок:

— Мария Исабель очень скромна — в одну из ночей мы слышали ягуара, бродившего вокруг лагеря. Этот рык был подобен реву самого Врага, но ее высочество — истинная дочь Великой Гранады, и не дрогнула, вселяя мужество в сердца солдат.

Донья Мерседес ахнула на мгновение прижав пальцы к горлу:

— Святая Дева и все ангелы ее… Сиятельная инфанта, вы пример для всех нас. Я лишь однажды слышала рев ягуара, и всю ночь потом молилась, чтобы Всевышний отвел зверя…

— Вера ее высочества — самый надежный и крепкий щит, — произнес отец Игнасио, посматривая на тарелку с дымящимся супом. — Она повергает в бегство даже дикого зверя.

«Вообще-то зверя в бегство повергли вопли погос, и я тряслась, как листик» — мрачно подумала Мария, продолжая вежливо улыбаться в пустоту. Ясное дело, сейчас донья Констанция и отец Игнасио работают над ее публичным обликом — на случай, если вести о слишком вольном поведении за обедом у маркиза Вальехойоса успели дойти и сюда.

— Мы будем молиться, чтобы ваше дальнейшее путешествие так же обошлось без происшествий, — дон Серхио многозначительно возвел глаза к потолку. — Вашей охране не стоит терять бдительности, когда вы отбудете из Хомпоса. Говорят, вдоль берегов то и дело встречаются отряды разбойников, которые не упустят возможности ограбить путешественников.

— Разве городская стража не может с ними разобраться? — напряженно спросил сеньор Алонсо и осекся, натолкнувшись на недовольный взгляд дона Серхио:

— Мои люди делают все возможное, но эти отбросы никогда не задерживаются долго на одном месте, а леса вокруг слишком густы.

— Я уверена, что наша охрана сможет защитить ее высочество, — сурово произнесла донья Констанция, и губернатор, закивав, сменил тему.

Легкий по местным меркам ужин был серьезным испытанием после пяти дней на кукурузной каше и холодных арепах, и Мария благоразумно ограничилась прозрачным рыбным супом и пастеллитас — увы, не такими вкусными, как в доме губернатора Сан-Хосе. Повар дона Серхио, очевидно, питал необъяснимую страсть к специям и щедро сдабривал ими каждое блюдо, за исключением десерта.

Несмотря на предосторожности, в желудке все равно свернулась тупая боль, которую только усугублял корсет, и Мария старалась даже не дышать слишком глубоко и не шевелиться лишний раз. После ужина донья Мерседес предложила гостьям перейти в «дамскую гостиную», где они расположились в низких креслах со множеством подушек. Мария, стискивая зубы, постаралась принять непринужденную позу, чувствуя, как нижний край корсета упирается в тело. После беседы о завтрашнем приеме в честь прибытия инфанты, речь плавно перешла на сплетни, и тут уже донья Констанция развернулась во всю мощь, пересказывая гранадские новости — пусть даже и не самые свежие. Мария кивала в нужных моментах и поддакивала своей дуэнье, стараясь на всякий случай запомнить все эти бесконечные имена с фамилиями. Слуги принесли новую порцию горячего шоколада, и донья Мерседес, проводив их строим взглядом, слегка наклонилась и чуть понизила голос:

— Я почти уверена, что все эти разбойники у нас появились только благодаря донье Хавьере, вдове Лондоньо. Вы знаете, что она сделала? Незадолго до смерти она освободила всех своих рабов!

— Не может быть! Всех?! — ахнула донья Констанция, и донья Мерседес закивала:

— Да. Она и раньше проявляла некую… склонность к безумию, особенно после смерти своего супруга, дона Энрике. Вы представляете, когда мы с мужем прибыли к ней с визитом спустя полгода после похорон, то мы увидели нечто такое… — донья Мерседес прикрыла глаза, покачивая головой, и Марии стало любопытно: что, ну что они увидели, не оргию же с кайманами?! — Нас впустила рабыня, одетая в платье, которое не зазорно носить приличной девушке, провела в гостиную к донье Хавьере, а потом…Господь свидетель моим словам, она села на диван рядом со своей хозяйкой!

— Святые небеса, — донья Констанция с ужасом прижала ладонь ко рту, пока донья Мерседес скорбно кивала, и Мария притихла, глядя на них. Это было бы смешно, если бы не было так жутко. Для людей этого времени прислуга, сидевшая на одном диване со знатной дамой, была потрясением космического масштаба.

— Это просто ужасно, — донья Мерседес разгладила и без того ровную ткань на подоле платья. — И донья Хавьера говорила с ней так, будто они равны! Очевидно, что ее рассудок с годами совсем помутился, потому-то она освободила своих рабов… и что еще хуже, она завещала им свои земли и дома!

— Я не понимаю, почему суд не оспорил это завещание, бедняжка очевидно была не в себе! — возмутилась донья Констанция, и донья Мерседес вздохнула:

— Увы, ее священник, отец Томас, утверждал, что донья Хавьера в полном душевном здравии, и более того, клялся, что таковой была и воля ее покойного супруга. Но, что самое худшее… Говорят, что эти опасные идеи зародились в голове у доньи Хавьеры не просто так, а потому что… — донья Мерседес замолчала, глядя на Марию. — Простите, сиятельная инфанта, мне не следует об этом…

— Нет, прошу, продолжайте, мне очень интересно, — произнесла Мария, стискивая веер. В голове крутилась мысль, что если бы о ее неосторожных словах в доме маркиза стало известно донье Мерседес и донья Констанции, ее бы тоже нарекли сумасшедшей. А сумасшедшая инфанта, выступающая против рабства — существо необычайно хрупкое, и может случайно подавиться оливкой или захлебнуться чашечкой горячего шоколада... ко всеобщему облегчению.

— Говорят, что донья Хавьера привечала у себя в поместье либертадорес, — выдохнула донья Мерседес. Донья Констанция замерла как птичка перед змеей, а Мария невольно напряглась.

— Разве они не были разбиты пять лет назад? — осторожно спросила она, понимая, что вступает на очень тонкий лед. Донья Мерседес скорбно пожала губы:

— Лидеры были убиты, благодарение его превосходительству наместнику, мы с моим сеньором мужем лично присутствовали на казни Хосе Галана, а этот креольский выскочка Антонио Валенсия сгнил в тюрьме, да пребудут их души в вечных муках… Но многие из этих проклятых, прости меня, Господи, либертадорес выжили, и несут свои губительные идеи дальше, подобно гидре из элладских мифов. Равные права у всех людей, вы можете себе представить?!

— Это немыслимо, просто немыслимо, — выдохнула донья Констанция, и Мария машинально, чувствуя себя стеклянным болванчиком, кивнула. Кажется, теперь она знала, о каком Антонио говорил маркиз Вальехойос.

_________________

[1] Мадремонте (Madremonte) – Мать Леса/Мать-Гора, дух покровитель лесов и дикой природы в Колумбии. Чаще всего изображается в виде женщины в одежде из листьев и мха, а лицо ее закрывает широкополая шляпа. Кожа зеленого оттенка.

[2] «Yahuar» (Явар / Йавар) или «Yaguar» (Ягуар) встречается в языке кечуа, где оно значит «кровь» и так или иначе всегда связано с кровью. Слово «явар/ягуар» входило во множество кечуанских словосочетаний: «Allin yahuar, или yahuarniyoc» — знатный человек из хорошего рода или хорошей крови/касты, «Yahuar yahuar» — полный крови, окровавленный, «yahuar macintin» — родственник.

[3] В Колумбии капибар зовут чигуиро (chigüiro )

Глава 10

Снова спать в надежном доме было настолько непривычно, что Мария половину ночи проворочалась с боку на бок — да еще и желудок, раздраженной обилием специй, неприятно ныл, не давая найти удобное положение. Устав вертеться, Мария осторожно поднялась с кровати — Тереса, Долорес и Пилар спали рядом, на узких кушеточках, а на комоде горела одна свечка в ажурном медном подсвечнике. Ступая на цыпочках, Мария подошла к окну, прикрытому ставнями, и осторожно сдвинула створку.

Видеть темные, освещенные лишь редкими факелами прогуливающихся стражников, улицы было до дрожи непривычно. Мария привыкла к тому, что даже в самый поздний час все равно есть какое-то освещение — уличные фонари, вывески, огоньки в квартирах полуночников, но здесь ночь была полноправной хозяйкой. Лунный свет серебрил воды Маравиллы, очерчивал черепичные крыши, кроны деревьев и кустарников. Мария машинально вдохнула полной грудью и поморщилась — ночной воздух казался тяжелым и густым от влаги, словно кисель, и не дарил прохлады. Раздался тихий, противный писк, и она, опомнившись, торопливо закрыла ставню, возвращаясь под анти-комариный кисейный полог кровати.

Утром, после легкого завтрака, состоявшего из чашки агуапанелы и маленькой булочки с соленым сыром, они отправились в собор Святого Агустина, располагавшийся на одной из трех площадей Хомпоса. Мария с трудом удерживалась, чтобы не крутить головой по сторонам и не останавливаться на каждом шагу, любуясь аккуратными белыми домиками с красными и желтыми ставнями. Мелькнула мысль, что так мог бы выглядеть Макондо, существуй он в этом мире, и если бы перед ней появилась женщина, которая бы представилась как Урсула Игуаран де Буэндиа, Мария бы ни капельки не удивилась.

Неторопливым шагом они дошли до церкви Святого Агустина — выкрашенная желтой краской, она словно светилась изнутри. Мария залюбовалась ажурной колокольной башней — сочетание желтого и белого превращало ее в нечто воздушное и почти волшебное. Окна в церкви были распахнуты настежь, и их прикрывали лишь кованые решетки, но даже это не приносило достаточной прохлады — множество свечей, горевших у алтаря и под потолком, нагревали воздух, и Мария осторожно, копируя движения доньи Мерседес и Констанции, принялась обмахиваться веером.

— Это распятие — священная реликвия, которую нам даровали ангелы, — шепотом произнесла донья Мерседес, наклонившись к ее уху, и Мария пробормотала: «Неужели?». — Да. Давно, когда Хомпос только строился, по реке прибыли трое мужчин в монашеских одеяниях. Они закрылись в церкви, и три дня и три ночи не было слышно ни звука, а на четвертый день двери открылись сами собой. Монахов уже не было, а над алтарем сияло распятие. И оно действительно обладает чудодейственной силой — в день Святого Креста из Хомпоса оно исцеляет больных…

Мария вежливо промолчала, держа при себе мнение о чудесах и ангелах — единственное сверхъестественное, в существовании которого она была уверена, являлось сериалом. Но в чем смысл размахивать знаменем воинствующего атеизма в мире, где вера была неотъемлемой частью жизни и действительно имела большое значение? Донья Мерседес, оглядевшись по сторонам, снова склонилась к ее уху:

— А еще говорят, что однажды в Хомпос прислали священника, который нарушил какие-то обеты… И стоило ему подойти к распятию, как он упал замертво — гнев Господень был слишком велик.

— И какие же обеты нарушил этот священник? — спросила Мария, невольно заинтересовавшись историей. Донья Констанция неодобрительно поджала губы, нахмурившись:

— Марибель, дитя мое, это невежливо, спрашивать такое!

— Никто не знает, — отозвалась донья Мерседес. — Но это было лет… тридцать или сорок назад, в Хомпосе есть те, кто видели это, донья Катарина утверждает, что из глаз Христа вылетела молния, которая поразила нечестивца ровно в сердце…

— Не наше дело, осуждать святых отцов, — строго произнесла донья Констанция. — Господь его покарал, и не стоит о том более говорить.

— Разумеется, донья, — согласилась донья Мерседес. — Я лишь рассказываю о чудотворной силе ангельского распятия. Человеку с нечистой душой и темными помыслами не выдержать взгляд Спасителя…

Мария покосилась на распятие, которое, стоило признать, действительно было вырезано с поразительной точностью и тщательностью. Скорее всего в смерти того священника виновен оторвавшийся тромб, а может, инфаркт или инсульт, но плох тот человек, который не использует совпадения себе на пользу.

После мессы пришло время Причастия, и Мария в числе первых подошла к священнику, с долей иронии прикидывая, насколько нечестивыми можно считать ее атеистический скептицизм, размышления о контрацепции и мысли о всеобщей свободе, равенстве и братстве. Никакая молния ее не поразила, гром небесный не грянул и пол не разверзся, так что можно было смело утверждать, что Всевышний ее помыслы одобрил.

Выйдя из душной церкви на главную улицу, Мария вдохнула полной грудью, насколько позволял корсет. Донья Мерседес повела их с доньей Констанцией на прогулку по городу, обмениваясь приветствиями со знакомыми, которые тут же спешили заверить Марию в своем почтении и благословляли его величество Карлоса Третьего. От приклеенной вежливой улыбки уже через пятнадцать минут заныли щеки, но Мария послушно выполняла роль заводной куклы, кивая в такт. Ее выдержка дала трещину когда они проходили мимо ювелирной мастерской, одной из множества в Хомпосе. Перед входом лежало что-то, что сначала показалось камнем, и лишь поравнявшись с мастерской, Мария поняла, что это человек.

Раздетый до набедренной повязки, он сидел на земле, а руки и ноги были закованы в колодки, вынуждая его сложиться почти пополам. По спине, на которой набухли кровящие полосы, ползали мухи и мошкара, но чернокожий мужчина даже не дергался, чтобы их согнать.

— Кто это? — вырвалось у Марии, и она остановилась, как вкопанная. Донья Констанция досадливо поморщилась и настойчиво потянула ее вперед:

— Дитя мое, не стоит обращать на это внимания.

— Скорее всего это раб дона Хуана, — поддакнула донья Мерседес, отмахиваясь веером от нахальной мухи. — Сиятельная инфанта, вам не стоит думать об этом…

Из двери мастерской выскользнул мужчина в песочного цвета жакете и брюках в тон, расплываясь в широкой улыбке:

— Сиятельную инфанту привлекли мои изделия? У меня лучшие украшения в Хомпосе…

— Кто этот человек? — спросила Мария, перебив его, и мужчина — видимо, дон Хуан, — растерянно глянул вниз, тут же рассыпаясь в извинениях:

— Миллион извинений, сиятельная инфанта, если это оскорбило ваш взор, это лишь мой раб. Паршивец хотел сбежать, но я занялся его воспитанием…

«Господи, я его сейчас отметелю зонтом, и меня точно объявят безумной» — с каким-то ледяным спокойствием осознала Мария, стискивая рукоять кружевного зонтика. В голове крутился бешеный ураган из «Так нельзя!», «Это же человек», «Это жестоко!», но кто ее услышит, кого это волнует, кроме таких же сумасшедших, как донья Хавьера?.. Что-то в памяти щелкнуло, подкидывая нужные слова, и Мария холодно спросила:

— Разве это не является нарушением королевского закона?

Донья Констанция еле слышно прошипела: «Марибель, прекрати!», а дон Хуан, осекшись, издал дребезжащий смешок, вытирая ладони о жилет:

— Ч-что? Нет, нет, сиятельная инфанта, я свято чту королевскую волю… Он даже получил всего-то пятнадцать ударов розгами!

— Вы очень добры, дон Хуан, — искренне восхитилась донья Мерседес, и он закивал:

— Мое доброе сердце — моя беда… Я уже вечером раскую колодки, но… — дон Хуан, покосился на Марию, и угодливо улыбнулся. — Если ее высочество желает проявить королевское милосердие…

— Желаю, — процедила Мария, стискивая ручку кружевного зонта до боли в пальцах. Дон Хуан, расшаркиваясь и бормоча о добродетельности и чистоте души сиятельной инфанты, открыл колодки, и мужчина повалился на землю, словно мешок с тряпьем. Мария с трудом удержалась, чтобы не броситься к нему на помощь — если донья Констанция на нее ополчилась за то, что она присела перед ребенком, то за сочувствие рабу ее точно запихнут в уединенную монастырскую келью до конца жизни. Дон Хуан подтолкнул мужчину краешком туфли:

— Пабло! Поблагодари сиятельную инфанту, дочь его величества — ее доброе сердце радеет за каждого в Майрании, даже за такое отребье, как ты.

Мужчина с трудом приоткрыл веки, поднимая голову, и Мария ужаснулась тому, как он выглядел — мутные, слезящиеся глаза запали, а посеревшие губы растрескались и кровили.

— Да… здравствует… его величество… — сипло произнес он, снова роняя голову. Мария молчала, до боли закусив щеку изнутри. Ее душило ощущение безумия этого мира, но все-таки… Она не беспомощна: в голове словно зажглась пресловутая лампочка Ильича, разгоняя тьму: «Я могу что-то сделать!». Да, не нахрапом, не размахивая шашкой наголо и не мчась впереди паровоза (которого, кажется, в этом мире еще не изобрели), но она действительно может что-то сделать. Прикрываясь королевскими указами, чистотой помыслов, церковной моралью… Но она может.

— Дитя мое, вмешиваться в воспитание чужих рабов довольно неприлично, — с легким укором сказала донья Констанция, когда они вернулись в дом губернатора. — Тем более, ты слышала вчера этот рассказ о безумной вдове де Лондоньо! Мы же не хотим, чтобы по городу пошли слухи, будто ты сочувствуешь ее идеям…

— Разумеется, донья Констанция. Я лишь хотела убедиться, что королевская воля моего отца соблюдается в полной мере, — ответила Мария, попытавшись скопировать тон своей дуэньи. Донья Констанция задумчиво склонила голову набок, разглядывая ее с подозрительным вниманием.

— Ты так изменилась, дитя мое, — произнесла она, и сердце у Марии рухнуло куда-то в желудок. — Раньше тебя эти вопросы не заботили…

Марии стало одновременно холодно и жарко, но она, сохраняя на лице невозмутимое выражение, «наивно» распахнула глаза:

— После беседы с отцом Игнасио я заново осознала, какой долг лежит на моих плечах. Как дочь короля и будущая невестка его превосходительства наместника, я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы Майрания и дальше оставалась сокровищем Великой Гранады.

Донья Констанция с сомнением покачала головой:

— Дитя мое, это — мужские обязанности. Ты помнишь, о чем говорится в Священном Писании? Женщине не дóлжно надевать мужскую одежду и вести мужские разговоры, ибо это противоречит замыслу Творца. Твое стремление исполнить долг похвально, но я уже говорили, в чем именно заключается твой долг.

— Я помню, донья, — Мария опустила глаза, разглядывая завитушки на резьбе, украшавшей кресло. Черт возьми, да как вообще можно жить и не тронуться умом, если все твои обязанности и интересы должны начинаться и заканчиваться набившим оскомину «Церковь-кухня-дети»?! Причем, в ее случае даже без кухни, никто не ждет, что инфанта встанет у плиты…

— Отдохни перед приемом. У тебя опять этот нездоровый румянец, скажи своей прислуге, пусть протрут кожу лимонным соком, — посоветовала донья Констанция, покидая ее покои, и к Марии тут же порхнули ее служанки.

«И почему я не ценила возможность побыть в одиночестве?» — задалась она риторическим вопросом, послушно закрыв глаза, пока Тереса промакивала ее лицо пахнущей лимоном тряпочкой.

Бал в свою честь Мария открывала с губернатором, доном Серхио. К счастью, благодаря помолвке с Федерико, от остальных танцев она была свободна, и можно было не бояться окончательно опозориться. Нет, сама инфанта, безусловно, танцевать умела, но вот Мария — нет, а впадать в прострацию посреди бала все-таки не самая подходящая идея. Стоя у стены в обществе респектабельных гостий, Мария быстро оббежала взглядом собравшихся в доме губернатора и обернулась к донье Констанции, приглушив голос:

— А разве капитан Рубио не приглашен?

— Дорогая моя, он метис и всего-навсего капитан, разумеется его нет среди гостей, — с легким раздражением отозвалась ее дуэнья. — Улыбайся, к нам идет его преподобие отец Мануэль!..

Разумеется, и донья Констанция и донья Мерседес не отходили от нее ни на шаг; супруга губернатора, на правах хозяйки дома, шепотом подсказывала кто есть кто из гостей, и за это Мария была ей искренне благодарна — к счастью, воспоминания Марибель о правилах этикета никуда не испарились.

— Генерал Эрнан Мартин Кинтеро, — шепнула донья Мерседес, когда к ним подошел крепкий мужчина с пышными усами.

— Сиятельная инфанта, — он четко, по-военному, поклонился. — Слухи о вашей отваге при встрече с ягуаром лишь немногим превосходят слухи о вашей красоте и милосердии.

— Благодарю вас, генерал Мартин, — Мария улыбнулась, вежливо кивнув ему. — Но вряд ли можно назвать это отвагой, капитан Рубио и его люди — вот кто действительно проявил храбрость.

— Не каждый солдат найдет в себе смелость смеяться в лицо опасности, — возразил генерал Мартин, и донья Мерседес подхватила:

— Поверьте, сеньор генерал знает о смелости все — он участвовал в подавлении мятежа либертадорес, и благодаря ему наш город не был разграблен этими мятежниками.

Генерал Мартин слегка повел рукой в воздухе, будто отмежевываясь от похвалы:

— Нельзя сказать, что это было сложно — откуда у крестьян и беглых рабов возьмется хорошее вооружение? Но они брали числом и храбростью.

— Храбрость — у мятежников? — переспросила донья Констанция с легкими нотками неодобрения в голосе, и генерал кивнул:

— При всем уважении, сиятельная донья, никогда не стоит недооценивать противника и умалять его заслуги. Мятежников вдохновила болтовня Валенсии, а в бою я лично столкнулся с Хосе Галаном — он дрался как сам дья… прошу прощения, сиятельная инфанта, сиятельные доньи, он дрался как человек, которому нечего терять.

— Я слышала, — осторожно произнесла Мария, чувствуя, как нижняя сорочка намокает на спине от пота. — Что некоторые либертадорес остались живы…

— Это так, сиятельная инфанта, те, кто поумнее, сложили оружие и отдались на милость королевской воли, и его величество, да продлятся его годы, отправил их на изумрудные шахты и серебряные прииски…

— Благослови Господь мудрость и доброту его величества Карлоса Третьего! — со значением произнесла донья Констанция, и все окружающие закивали, бормоча: «Да здравствует его величество!», но генерал Мартин, явно оседлав любимого конька, продолжил рассказ:

— … Но далеко не все так умны! Кто-то затаился, скрылся в лесах, сея смуту… Подумать только, говорят, что у них появился новый лидер, некий «команданте Тень». Людей послушать, так он за один дневной переход может преодолеть половину страны по пересеченной местности, — генерал Мартин пренебрежительно хмыкнул. — Несчастные люди, живущие в плену своих бесплотных надежд… которые окончательно рассеются благодаря вашему прибытию, сиятельная инфанта, — он отвесил еще один поклон в ее сторону.

— И как же мое прибытие рассеет их надежды? — осторожно произнесла Мария, боясь снова выйти из образа фарфоровой куклы без мозгов — уж слишком пристально за ней следила донья Констанция. Генерал Мартин кивнул, растирая сухие, мозолистые ладони:

— Они увидят, что его величество не оставляет Майранию своим вниманием и более того, отправляет сюда свою дочь. Мятежники шли в бой с криком, что короля не заботят их жизни, и потому, сиятельная инфанта, вы — его кровь, его глаза и голос, разрушите самый главный обман либертадорес. Да здравствует его величество, да продлится его царствование!

Полковник Мартин, снова поклонившись, отошел в сторону, замирая у стены.

— Ох, от этих военных разговоров у меня голова начинает болеть, — с милой улыбкой посетовала донья Мерседес, оборачиваясь к Марии. — Мужчины ничего не смыслят в светских беседах, верно? Как можно в такой чудный вечер вспоминать о сражениях и прочих неприятностях… Сиятельная инфанта, умоляю, может быть вы споете нам? Я готова аккомпанировать вам на клавесине…

Мария застыла с натянутой улыбкой — благодаря речам генерала Мартина, в голове у нее вертелась только песенка про команданте Че Гевару, гимн чилийских партизан и, что совсем неожиданно, песня Наталии Орейро из «Дикого ангела», что было совсем неподходящим репертуаром для инфанты.

— Я… сегодня несколько не в голосе, — пропищала она, судорожно дернув веером. — Здешний воздух так непривычен…

— Ты не заболела, голубка моя? — тут же вскинулась донья Констанция, и Мария быстро покачала головой:

— Нет, донья, я в полном порядке.

Но, судя по всему, подозрения своей дуэньи она не рассеяла, потому что после бала в ее покои явился доктор Гонсало с саквояжем в руках. За ним тенью Командора шагала донья Констанция, перебирая свои четки на ходу.

— Доктор, со мной все в полном порядке! — жалобно повторила Мария, но доктор Гонсало был неумолим. Он прослушал ее через трубку (Мария такое только в мультиках видела), и, многозначительно покивав склонился над своим саквояжем:

— Я не рискну предлагать вам винный камень и делать кровопускание в виду хрупкости вашего сложения, ваша милость. С этого дня вы будете принимать раствор кинина и толуанский бальзам[1], а в каросе должны постоянно жечь ароматические смолы… И вам категорически запрещается покидать каросу! Миазмы, которые источает Маравилла, губительны для вас.

Мария, слегка воспрянувшая духом после новостей, что ее не будут пичкать средством для прочищения желудка или обескровливать, разочарованно нахмурилась.

— Но, доктор, со мной и правда все хорошо, я здорова! — протянула она, но доктор Гонсало покачал головой:

— Ваша милость, как врач, я обязан уберечь ваше бесценное здоровье, и в этом вопросе я предпочитаю перебдеть.

— Вы полагаете, это безопасно для ее здоровья, продолжать путешествие? — взволнованно спросила донья Констанция, и доктор Гонсало кивнул:

— Безусловно. Когда ее милость поднимется на Плато де Сантафре, свежий горный воздух окажет свое живительное действие.

По мнению Марии, ее путешествие грозилось превратиться в настоящий ад, но ее никто, разумеется, не спрашивал. Отвар кинина был настолько горьким, что от него сводило челюсти, толуанский бальзам на вкус был немногим лучше, но хотя бы пах ванилью и корицей, а перечный пластырь, который ей налепили на лопатки, мог прожечь ее насквозь. Хуже того, ее больше не выпускали из ее покоев, дабы не подорвать и без того «хрупкое», растуда его в качель, здоровье. К концу третьего дня Мария уже была готова бросаться на стены и выть на луну, но к счастью, провизия была закуплена и доставлена на чампаны, и ее со всеми почестями и реверансами вновь отправили в путь.

И без того тесная и душная кароса теперь напоминала пыточные застенки. Повсюду были развешаны сухие пучки неизвестных цветочков, в курильнице жгли ароматические смолы, а выход из каросы надежно закрывала многослойная кисея. Мария ничуть не удивилась что к концу второго дня их подъема по реке ее голова словно налилась свинцом. Ей нужен был воздух, нормальный свежий воздух! От смол и цветов в горле и правда начало першить, из-за кининового отвара и толуанского бальзама болел желудок, арепы, галеты и вареная рыба вызывали отвращение… Когда чампан пристал к берегу на ночлег и ей разрешили покинуть каросу, Марии пришлось схватиться за локоть доньи Констанции, чтобы не упасть в обморок.

К сожалению, даже ночной шатер щедро окуривали смолами, опасаясь губительного ночного тумана, так что проснулась Мария с чудовищной головной болью и тошнотой. Она не смогла заставить себя проглотить ни кусочка на завтрак, ограничившись только разбавленным соком каких-то местных фруктов. В каросе уже воняло лечебными травами, а доктор Гонсало с неумолимым видом поджидал ее с порцией кинина, и Мария вяло подумала, что такими темпами она точно заболеет.

Головная боль усиливалась с каждым вздохом, и Мария перебралась в гамак, надеясь забыться в мерном покачивании. Кажется, сегодня жги какую-то новую смолу, от которой еще и глаза начали слезиться. Мария невольно вспомнила свою нормальную жизнь: ее сестра, Катерина, одно время увлекалась всякими ароматическими палочками, и вот какая-то из них воняла точно так же. Боже, как она скучает по своей сестре, по маме, по своей жизни, своему времени, где простуду лечат чаем с лимоном… Мария провалилась в вязкий, полуобморочный сон, слыша откуда-то издали взволнованные голоса Тересы и доньи Констанции.

Она очнулась от странного ощущения неподвижности — чампан все время двигался, речное течение подталкивало лодку даже когда погос подгоняли ее к берегу, а сейчас все было пугающе спокойным. Мария открыла глаза, машинально вдыхая полной грудью и ошарашено схватилась за горло, чувствуя под пальцами знакомый воротник: она была в свитере! И… в брюках! В нормальных трусах, лифчике и колготках — в той одежде, которая на ней была в… ее мире? Мария резко села в гамаке, который слабо качнулся от этого движения. Да, все верно, никакого платья, и… она уставилась на свои — наконец-то свои! — руки, взъерошила привычные короткие волосы. А вдруг она вернулась?! Мария выбралась из гамака и ойкнула — ногу опустились в воду. Они что, начали тонуть? Но почему она тогда снова выглядит собой, что за хрень тут творится?!

Шлепая по воде, Мария дошла до плотной кисеей, прикрывавшей выход из каросы и застыла, разинув рот: мир вокруг словно выцвел, напоминая поздний зимний вечер. Впереди вилась река, вот только вместо буйных зарослей по обе стороны русла высились скалы, слишком ровные и гладкие, чтобы быть природными. Чем-то это напоминало тоннель в метро, только вместо полукруглого свода наверху клубился туман. Мария заморгала, растерянно оглядываясь по сторонам. Не было лодки, кароса стояла прямо на воде, будто кто-то ее снял и переставил, как детальку в Лего.

— И что делать-то?! — вслух спросила Мария, но, разумеется, никто ей не ответил. Вариантов было ровно два: стоять столбом на месте, или идти вперед, и поразмыслив, Мария сделала шаг. В глубине души она ожидала, что сейчас ухнет прямо в воду, провалившись по пояс, а то и с головой, но вместо этого просто ощутила как слабо пружинит вода под ее ногой: словно она стояла на надувном матрасе.

— С причала рыбачил апостол Андрей… — пробормотала она, нервно сглотнув. Может, она и далека от церкви и религии, но ходить по воде, аки посуху — это явно перебор! С другой стороны, вроде, какие-то ящерицы тоже так умеют… правда, они бегают. Но бежать Мария не стала, осторожно шагая вперед и не забывая посматривать по сторонам. Скалы постепенно менялись — темный камень начал светлеть, на них появились какие-то выступы и впадины, очень ровные и геометрически-правильные, в слишком знакомом порядке…

«Да это же многоэтажки!» — от осознания Мария остановилась, глядя на самое обычное окно, даже с форточкой, проступившее из скалы. Хотя, нет, это уже не было скалами, обычные стены обычных домов. Опустив голову, Мария поняла, что сквозь воду видно знакомую плитку. «Как же похорошела Майрания!» — пронеслось у нее в голове, и Мария истерически рассмеялась. Этот звук показался настолько чужеродным в царящей здесь тишине, что Мария осеклась. Истерика это, конечно, дело хорошее, но для нее нужны немного другие декорации. Да и время желательно более подходящее, чем это… неизвестно что.

«Либо я ловлю развеселые глюки от какой-то местной лечебной травы, либо я умерла, и посмертие-таки существует, — Мария снова зашагала по воде, понимая, что скалы-дома расступаются. — В таком случае, хреновая у меня будет вечность. Земную жизнь пройдя до середины, я очутилась в сумрачном нигде…»

Она остановилась, глядя перед собой: река впадала в распахнутые двери какого-то ресторана: яркие, неоновые буквы разгоняли сизый полумрак этого места, но прочитать их было невозможно, словно вместо знакомой кириллицы она смотрела на китайские иероглифы. Мария, поколебавшись, шагнула внутрь и резко остановилась, словно получив удар в солнечное сплетение.

Она смотрела на свой собственный портрет, перевязанный черной ленточкой с краю. Перед портретом стояла рюмка водки с краюшкой черного хлеба, и… Мария, заморгав, отвела взгляд от собственного лица (и фотка еще такая неудачная, блин, помирать теперь вообще стыдно), глядя по сторонам.

Это точно был какой-то ресторан. За длинным столом сидели мама, Катерина с мужем и детьми, Алла Евгеньевна, коллеги из школы… И даже Глеб, бывший муж, пришел. Мария уставилась на него, чуть ли не разинув рот — всегда спокойный как сытый удав, Глеб казался таким растерянным, и мама, что совсем удивительно, даже его утешала, похлопывая по плечу. Через два стула от Глеба сидел Андрей, с потерянным видом рассматривая пустую тарелку. Мария подошла к нему, пытаясь коснуться, вот только рука, понятное дело, прошла сквозь его тело, а Андрей ее даже не заметил, оборачиваясь в Алле Евгеньевне. Голоса — такие знакомые, родные, привычные голоса, доносились как сквозь толстый слой ваты, лишь обрывками: «Неделя комы… такая молодая… на ногах болеть…» Мария, покачнувшись, попыталась сесть на стул, но вместо этого просто плюхнулась задом в воду.

Она все-таки умерла тогда, свалившись с лестницы в метро. Она умерла — и здесь ее поминки. Она умерла.

— Мама? — жалобно позвала она, поднимаясь на ноги, но ее не слышали. Мария попыталась хоть кого-то растормошить, но ее не чувствовали, никто — ни мама, ни сестра, ни Глеб, никто! Ну ведь не могут же все фильмы про призраков врать?! Может же она хоть что-то сделать, да хоть фотку эту тупую уронить…

Вода, в которой она стояла, вдруг потянула ее за собой, к выходу, но Мария упрямо стиснула зубы, борясь с течением. В ресторане стало темнеть, словно на и без того тусклые лампочки кто-то навесил кисею, вода резко поднялась, захлестывая ее до пояса, и Мария только охнула, когда река потащила ее назад, все быстрее и быстрее, мимо безликих домов, которые становились скалами, в каросу…

Она дернулась и закашлялась, чувствуя знакомую сладковатую вонь лечебных трав. Глаза слезились, во рту словно сдохла жаба, и Мария захрипела, пытаясь откашляться.

— Ваша милость! Слава Господу, вы очнулись! — услышала она голос доктора Гонсало, и машинально схватила его за руку.

— Я умерла… — прохрипела Мария, и доктор покачал головой, растирая ее виски тряпочкой, смоченной в лимонном масле:

— Вы живы, ваша милость, вы живы…

Мария закрыла глаза, не желая разговаривать. Если раньше, где-то в глубине души, она и надеялась на то, что все это лишь увлекательный, красочный гриппозный бред, из которого она вернется в свою привычную жизнь, то теперь эти надежды окончательно исчезли.

[1] Tolu Balsam, от названия города Толу в Колумбии, смола дерева Myroxylon toluifera. Толуанский бальзам использовался в качестве ранних сиропов от кашля благодаря своим свойствам. Так же является антисептиком и местным антибиотиком, который помогал бороться с холерой, туберкулезом и бронхитом. Обладает приятным запахом, напоминающим смесь корицы и ванили.

Глава 11

Мария понятия не имела, сколько провалялась в горячке: минуты, часы и дни слиплись в один ком, как пельмени, вытащенные из морозилки и забытые на столе. Изредка она выплывала из дурманной мути, чтобы увидеть лица доктора Гонсало, доньи Констанции, Тересы или Пилар, и снова проваливалась в вязкий сон. В голове перекатывались куски из прошлой жизни — обеих прошлых жизней, и она уже не могла точно сказать, что происходило с ней, а что с инфантой Марибель.

Когда горячка все-таки спала, и Мария проспала несколько часов без бредовых сновидений, доктор Гонсало перекрестился и возблагодарил Бога за спасение — в том числе и свое собственное. Донья Констанция теперь говорила с ней нежным, шелковым голосом, и даже отец Игнасио, лично приходивший к ней в каросу, казался не таким суровым. Тереса и Пилар помогли ей сменить одежду, и Мария скривилась от отвращения — ее ночная сорочка пропотела насквозь и ощутимо воняла. На саму себя смотреть было страшно даже без зеркала: руки и ноги казались сухими палочками, тронь — и с хрустом поломаются.

— Ты провела в беспамятстве три дня, моя голубка, — нежно произнесла донья Констанция, самолично расчесывая ее волосы, и Мария поежилась. К счастью, из каросы убрали ароматические смолы, оставив только какие-то мелкие цветочки, но они пахли не так убийственно. — Я предлагала доктору Гонсало сделать кровопускание, чтобы отворить жар, но он воспротивился…

«Слава доктору Гонсало, светочу здравомыслия в этом баре!» — мысленно порадовалась Мария. Судя по состоянию тела, потеря лишних капель крови ее бы точно убила окончательно… уже во второй раз.

— Я не слишком… задержала нас в пути? — ее голос теперь звучал надтреснуто и слабо, зато точно никто не попросит спеть. Донья Констанция тихо вздохнула:

— Нет, дитя мое. Мы продолжали подъем по реке. На этих берегах нет ни одного города, который смог бы принять нас. Мы даже не рисковали переносить тебя из каросы. Я лично стерегла твой сон, — добавила она, и Мария, обернувшись — мышцы слегка заломило от резкого движения, схватила донью Констанцию за руки. Да, эта женщина была сурова, она бдительным кондором следила за соблюдением всех приличий и клевала ей мозг, стоило Марии сделать хоть шаг за рамки местного этикета, но она волновалась за нее.

— Донья Констанция… моя сиятельная тетушка, примите мою благодарность! — с чувством произнесла Мария, и ее дуэнья слабо улыбнулась, смаргивая слезы:

— Ах, голубка моя. Это малость, не стоящая внимания… Ну, полно, полно. Тебе нужно что-то поесть, доктор Гонсало настоятельно рекомендовал ограничиться бульоном из курицы…

— Тогда не будем нарушать заветы уважаемого доктора, — с облегчением согласилась Мария. Все равно ее желудок, измученный лекарствами и горячкой, ничего тяжелее бы не принял. Донья Констанция отправила Пилар за супом, и Мария запоздало сообразила, что не видит Долорес.

— Донья?.. А где моя вторая служанка, Долорес? — спросила она, и по лицу доньи Констанции пробежала тень:

— Она несколько… нездорова. Доктор Гонсало отправил ее на каросу с твоим приданым, опасаясь, что она может создать лишние неудобства.

Мария притихла, пытаясь осознать случившееся. Черт, а если у них действительно началась эпидемия? Хотя малярию, кажется, только комары разносят, воздушно-капельным путем она не передается, но мало ли здесь всякой заразы?!

Кисея на входе дрогнула, пропуская Пилар с тарелкой супа и доктора Гонсало с уже знакомым саквояжем в руках, и Мария обернулась к нему:

— Доктор? Как здоровье Долорес? Она в порядке?

— Ваша милость, вы воистину святая, едва тень смерти миновала вас, так вы о служанке волнуетесь, — с мягкой улыбкой попенял ей доктор Гонсало, обменявшись взглядами с доньей Констанцией. — Могу заверить, что с девушкой все в порядке.

Доктор Гонсало открыл саквояж и Мария быстро замотала головой:

— Доктор… руки. Вы можете их вымыть?

— Они чистые, сиятельная инфанта, — успокаивающе произнес доктор Гонсало, но Мария закусила губу. Река, потенциальная малярия или неведомая простуда, она сама после горячки, и все это на фоне ослабленного уксусом и недоеданием организма — любая пустяковая бацилла ее вгонит в гроб. А у нее теперь только одна жизнь. Но разве может инфанта читать лекции о бактериях и о важности стерильности рук и врачебных инструментов? И списать все на божественное откровение не выйдет, это не душевные-духовные порывы.

— Миазмы! — вырвалось у нее, и, заметив недоумение в глазах доктора Гонсало, Мария вдохновенно продолжила. — Я… чувствую, что все вокруг пропитано губительными миазмами, и они оседают на наших руках. Этот запах словно прилип к коже, и, мне кажется, он снова меня душит…

— Ваша милость, возможно, розовая вода или иная парфюмерия смогут вас избавить от этого ощущения? — терпеливо произнес доктор Гонсало, будто говорил с маленькой девочкой, и Мария чуть не подпрыгнула в гамаке от озарения. Боже, тройной одеколон, который мог убить всех микробов в радиусе километра одним запахом — сейчас бы один бутылек! Но если местная парфюмерия тоже использует спирт…

— Вы можете протереть свои руки розовой водой? Пожалуйста, доктор… Я так боюсь что эти миазмы вновь отравят меня… Если вы будете пахнуть духами, это укрепит мой дух и тело… — жалобно протянула она, мысленно морщась от того, какую редкостную хрень несет, но доктор Гонсало коротко переглянулся с доньей Констанцией. Мария очень хорошо знала эти взгляды — так родители смотрят на тяжело болеющего, но пошедшего на поправку ребенка, уже зная, что выполнят любой каприз. Если бы она, чисто теоретически, пожелала увидеть слона — черт его знает, очень может быть что донья Констанция бы этого слона приволокла сюда прямо за хобот, и не важно, водились ли они в Майрании.

— Конечно, ваша милость, — доктор Гонсало откупорил флакончик — по каросе расползся сладкий запах, будто от целого куста роз, в котором почти терялись слабые спиртовые нотки. Мария проследила, как доктор Гонсало растер в руках местный одеколон и уже после этого позволила себя осмотреть.

— Небольшая слабость объяснима нарушением баланса жидкостей в вашем теле, но опасность миновала, — объявил доктор Гонсало, и Мария заметила, как перекрестилась донья Констация. — Я настоятельно рекомендую вам соблюдать покой, и старайтесь избегать речного воздуха. Из пищи — только бульоны.

Мария с облегчением кивнула, но прежде чем приступить к еде, настояла на том, чтобы ее руки тоже полили розовой водой. И чтобы донья Констация, Тереса и Пилар тоже «очистились от миазмов». Мария прекрасно понимала, что со стороны это выглядит блажью выздоравливающей инфанты, но если эта самая блажь уменьшит риск эпидемии холеры или чего еще — к черту сомнения. В конце концов, она имеет право капризничать, и если инфанта Мария Исабель желает мыть руки перед каждым приемом пищи и после каждого посещения горшка за ширмой, и требует, чтобы все вокруг повторяли ее действия, значит, всем придется подчиниться. Впервые Мария нашла хоть какие-то неоспоримые плюсы в своем положении.

Разумеется, тратить драгоценный парфюм в таком количестве было невозможно, но душистое мыло с пахучими маслами Мария тоже сочла пригодным для очищения от ужасных речных миазмов.

«Блин, да что ж я за неудачливая такая попаданка, — мрачно размышляла Мария, послушно лежа в гамаке, который слегка покачивался от движения по реке. Песни погос стали настолько привычным фоном для путешествия, что она даже не вслушивалась в них, пытаясь разобрать местный диалект. В животе было тепло от бульона, и глаза сами собой норовили закрыться. — Не знаю, как получить антибиотики, народной медициной тоже не увлекалась, тем более в местной растительности я ничего не смыслю… Ну, хоть руки всех научу мыть перед едой и после туалета, уже хорошо!» Хотя, конечно, оставались еще солдаты, капитан Рубио… и Долорес. Мария открыла глаза, глядя на кисейный полог от комаров. А что, если ее служанка сейчас мечется в горячке на грузовой каросе, где только солдаты и погос… Мария села, не обращая внимания на слабое головокружение.

— Скажите, доктор Гонсало следит за состоянием Долорес? — спросила она, и заметила, как переглянулись служанки, мгновенно опуская глаза к полу. Донья Констанция с непроницаемым лицом кивнула:

— Разумеется, голубка моя. Тебе не стоит думать об этом. Не тревожь свою душу, дитя мое, отдыхай.

К вечеру они пристали к берегу, и Мария, дождавшись, пока донья Констанция покинет каросу, чтобы о чем-то переговорить с капитаном Рубио, обернулась к Тересе и Пилар:

— Что с Долорес? — строго, насколько позволял слабый голос, спросила она, и служанки снова принялись разглядывать пол каросы. — Я требую ответа. Она больна? Она умерла?!

— Спаси Пресвятая Дева! — Пилар перекрестилась и замотала головой. — Нет, ваша милость, она…

— Молчи! — резко произнесла Тереса, и Пилар послушно стихла. Мария на пару секунд прикрыла глаза, и повторила:

— Что с ней? Я приказываю вам ответить.

— Ваша милость, это… — Тереса покраснела, кусая губы и глядя в сторону. — Долорес… она…

— Она согрешила с одним из погос! — выпалила Пилар и ойкнула, когда Тереса хлопнула ее по затылку.

— Что?.. — непонимающе переспросила Мария. Для нее это слово вызвало ассоциации с бессмертным булгаковским: «бабушка моя согрешила с водолазом», и кучей анекдотов, но судя по тому, какое отчаяние и ужас плескались в глазах у ее служанок, в этом времени смеяться бы никто не стал.

— Ваша милость, умоляю, мы не должны об этом говорить! — торопливо зашептала Тереса, умоляюще сложив руки. — Если сиятельная донья узнает, что мы вам сказали, она нас прогонит…

— Успокойтесь. Я ничего не расскажу моей сиятельной родственнице, — Мария кое-как выбралась из гамака. Ноги тряслись, как хорошее желе, и она порадовалась, что девушки ее подхватили под руки. Донья Констанция, увидев свою подопечную, выползающей из каросы, всплеснула руками:

— Дитя мое, нет! Тебе стоит остаться там, речные миазмы губительны для тебя…

Мария жадно вдохнула относительно свежий влажный и густой воздух, и изобразила улыбку великомученицы:

— Я бы хотела проведать мою служанку, Долорес, и убедиться, что ее жизни ничего не угрожает…

Она почувствовала, как дрогнули руки Тересы, но старательно не смотрела на своих служанок. Донья Констанция непримиримо пожала губы, и вперед выступил отец Игнасио.

— Дитя мое, милосердие есть добродетель, и отрадно видеть, что твой дух силен, невзирая на слабость тела, — произнес он. — Однако же есть такие болезни, что мы исцелить не в силах, и на все лишь воля Божия. Твоя служанка должна уповать лишь на Бога, и мольбами и раскаянием заслужить исцеления.

— Но… может, если я проявлю немного участия к ее судьбе… — Мария не собиралась сдаваться, и отец Игнасио нахмурил брови.

— Проводите сиятельную инфанту в каросу и покиньте нас, — приказал он Тересе и Пилар. — Это разговор между пастырем и дочерью Божьей.

В каросе Мария сразу села на один из сундуков, не доверяя дрожащим ногам. В душном полумраке было почти как в исповедальне, а исходивший от отца Игнасио запах ладана лишь усиливал это ощущение.

— Дитя мое, — начал священник, и Мария машинально выпрямилась, как на педсовете во время разбора полетов. — Твое волнение о судьбе своей прислуги похвально, но… Болезнь твоей служанки не телесная, но духовная, ибо она совершила смертный грех.

Мария невольно вспомнила кучу тематических картинок в интернете из серии «Семь смертных грехов» — и таки да, похоть была в их списке. Но отселять девушку на отдельную лодку только потому что она «согрешила» с погос… И что вообще подразумевается под этим расплывчатым понятием? Переспала, поцеловалась или, учитывая градус местного благочестия, за руки подержалась?! И насколько это было добровольно, и не стоит ли, на самом деле, изолировать того мужчину, который не умеет держать все свои… выступающие конечности при себе и лезет к молоденьким девушкам?!

— Но... если раскаяние ее велико, — Мария очень старалась не скрипеть зубами, лихорадочно выуживая из гудящей головы более-менее подходящие слова и обороты. — То можем ли мы от нее отвернуться? Разве Господь не говорил нам о прощении?

— Прощение... — неторопливо произнес отец Игнасио. — Прощение снимает грех, но исцеление от греха лежит на плечах грешника. Только деяниями, помыслами и молитвами можно исправить то, что было тронуто грехом.

— Отец Игнасио, но разве это не… чрезмерно жестоко, оставлять Долорес одну в… неподобающей компании? — Мария не собиралась отступать, и священник качнул головой:

— За ней присматривает служанка доньи Констанции, женщина благоразумная и благочестивая. А что до ее изгнания… Скажи, дитя, если добрый пахарь найдет на поле сорняк, что ему надлежит сделать: напоить его водой и позволить погубить урожай, или же вырвать с корнем, сохранив поле? Грех подобен этой сорной траве, он пускает семена и норовит разрастись всюду, и мой долг, как твоего наставника и пастыря, уберечь тебя от пагубных семян, сохранив твою душу в чистоте и покое.

— И я благодарна вам, отец Игнасио, за спасение моей души, — Мария наклонила голову, понимая, что спорить с ним — все равно что кричать на небоскреб, чтоб он подвинулся. Власть короля и королевской крови только на первый взгляд была безгранична, а по факту — являлась пшиком. Власть церкви и отца Игнасио была прочней и выше. Власть доньи Констанции над инфантой была значительней. Да что далеко ходить — даже погос обладали большей властью, которая, вот уж забавный парадокс, превосходила даже церковную. Если они бросят шесты и взбунтуются, отец Игнасио никакими молитвами не заставит реку течь вспять, а она сама никакими приказами не добьется послушания. — Будет ли Долорес… очищена к тому мгновению, когда мы достигнем Сантафре?

— Ее грех слишком велик, а раскаяние — недостаточно, — сухо произнес отец Игнасио, поднимаясь с места. — Когда мы остановимся в Онто, девушка отправится в монастырь Святой Анны. Сестры смогут позаботиться о заблудшей душе и вернуть ее к свету.

Мария осталась сидеть в каросе, оглушенная этими словами. Черт возьми, да что за бред?! Да, в ее мире были все эти «бойкоты» и отмены в твиттере, порой — надуманные, а порой имевшие под собой веские основания, да что далеко ходить: у нее самой был абсолютно стерильный и сухой профиль в соцсетке, в котором она постила исключительно учебную информацию, предпочитая вести личную переписку во втором, «фейковом» профиле — и все потому что некоторые родители впадали в истерику, увидев у учительницы маникюр или, о ужас, блузку с декольте, не говоря уже о фото в купальнике. Но даже это новомодное ханжеское пуританство не шло ни в какое сравнение с этим миром: самое страшное, что могло грозить в ее мире, так это увольнение. Здесь же девушку попросту ссылали в местный аналог женской тюрьмы… и за что?!

Кисея дрогнула, пропуская Тересу — служанка, старательно не поднимая головы, прошелестела, что шатер на берегу уже разбит, и если сиятельная инфанта желает, то она может отправиться отдыхать.

— Тереса… в чем именно вина Долорес? — тихо спросила Мария, но служанка только покачала головой, добавив еле слышным шепотом: «Я не должна об этом говорить, простите, ваша милость».

Засыпать под аккомпанемент обезьяньих воплей и птичьих криков было уже гораздо привычней, чем под шум автострады, и Марию невольно напугала эта мысль. Она что же… привыкает? К этому миру, к этой морали, к своей роли?.. А если однажды она привыкнет настолько, что будет считать себя лучше, чем Тереса, чем Долорес, чем любой из погос — лишь по праву того, что она попала в тело инфанты, и ее кожа бледная, как молоко, а ее кровь королевская? Ее пробрало ознобом, и Мария распахнула глаза, глядя на полупрозрачную кисею вокруг ее гамака.

Она не может помочь Долорес — так, как привыкла в свое время. Здесь нет отделения полиции, нет благотворительных организаций, помогающих женщинам в трудном положении, нет адвокатов… Точнее, есть, конечно, но занимаются они уж точно не такими делами. Долорес сошлют в монастырь, а монастырь это тюрьма. Облагороженная, присыпанная духовными рюшечками, но — тюрьма. Для благородных девиц условия, конечно, лучше, потому что за них платят родственники, желающие прикрыть какой-либо позор… Мария замерла, боясь даже сделать лишний вздох, чтобы не спугнуть мелькнувшую мысль.

У инфанты много украшений при себе. Девичьих, разумеется, и подобающих ситуации, то есть, никаких алмазов и рубинов, но… Мария отчетливо вспомнила, как инфанта Мария Исабель укладывала в свою личную шкатулку брошь в форме банта с сапфирной крошкой. И браслет, не свадебный подарок от Федерико, а более простой, серебряная цепочка с сапфирами. Возможно, эта взятка… то есть, скромный дар святой обители, смогут улучшить положение Долорес.

Спустя неделю чампаны приблизились к Онто, и на берегах вновь стали появляться люди. Мария, которую так и не выпускали из каросы наружу, слышала только доносившиеся сквозь песни погос голоса, а вечером, переходя из лодки в шатер, успевала заметить смутные фигуры на противоположном берегу. Солдаты под предводительством капитана Рубио теперь дежурили не по двое, а по трое, и не просто дремали с открытыми глазами у костра, а обходили их лагерь кругом.

Спустя еще несколько дней показался Онто, и Мария, которой позволили, наконец, высунуть нос из каросы, ошеломленно охнула: город выглядел так, словно на него наступил великан.

— Было нападение либертадорес? — взволнованно спросила донья Констанция, и капитан Рубио поспешил успокоить их:

— Нет, сиятельная донья. Два года назад случилось землетрясение. Пострадало очень много домов, но церковь Госпожи Нашей Росарио уцелела… и колокол на ней скоро объявит о нашем приближении.

Будто в подтверждение его слов над городом прокатился гулкий звон, и донья Констанция заторопилась — инфанте следовало сойти на берег хотя бы в относительном блеске. Мария безропотно пережила корсет — правда, ослабленный, за что стоило благодарить доктора Гонсало с его рекомендациями, и три нижних юбки, которые хотя бы были не накрахмалены. К моменту, когда королевский чампан причалил к деревянному настилу, ее волосы уже заплели в длинную косу, уложив ее вокруг головы и закрепив деревянным гребнем с резьбой, поверх которого накинули мантилью, зацепив ее шпильками. Мария, выдохнув, вышла из каросы, натянув на лицо самую бесстрастную улыбку из возможных и, опираясь на руку капитана Рубио, сошла на берег.

Онто, если не обращать внимания на разрушения, походил на Венецию в миниатюре. Вместо некоторых улиц здесь были узкие каналы, а дома, возвышавшиеся над ними, напоминали птичьи гнезда — окна шли лишь на втором этаже, оставляя снизу глухую стену. Встречать инфанту со свитой прибыл сам губернатор города, сухопарый седовласый мужчина, дон Алехандро Томас Васкес, в компании местного священника, возглавлявшего приход — отца Себастьяна, и капитана гарнизона, сеньора Орландо Сапата.

Мария вежливо кивала в ответ на приветственные речи, стараясь дышать медленно и хотя бы относительно глубоко: в Онто царила душная, липкая влажность, из-за которой воздух казался густым, как кисель. Если она хлопнется в обморок так близко к месту назначения, начнется паника, и ее со всеми почестями уложат на неделю в губернаторском доме, чтобы поправить здоровье, а значит не получится помочь Долорес…

Мария невольно скосила взгляд — ее «согрешившая» служанка стояла в самом конце свиты, рядом с ней замерла крупная, сурового вида дама — видимо, это была служанка доньи Констанции. Вот только Долорес изредка приподнимала голову, бросая взгляды в сторону погос, стоящих у лодок.

— Мой дом готов предложить вам отдых и передышку... — донеслось до Марии, и она, очнувшись, согласно кивнула. Перед тем, как сесть в экипаж до губернаторского особняка она, найдя взглядом сеньора Алонсо, подозвала его к себе.

— Да, сиятельная инфанта? — спросил он, чуть приподняв брови, и Мария, снова обернувшись на погос, сказала:

— К оговоренной сумме, я приказываю дополнительно выдать награду: по десять песо каждому гребцу и пятнадцать — дону Хосе.

На пристани стало тихо. Погос, до того прикидывающиеся слепоглухонемыми, с интересом обернулись к ней, а сам Хосе с негромким хмыканьем перекинул вонючую сигару с одного уголка рта в другой.

— Ваша милость, — понизив голос, прошептал сеньор Алонсо. — Это лишнее. Они и так затребовали… значительную сумму за спешность…

— Неужели казна моего отца оскудеет из-за этих денег? — уточнила Мария, и сеньор Алонсо пошел красными пятнами. — Или же мои деньги испарились? Они доставили нас в срок, не потеряв ни одного сундука и человека. Мне кажется, это заслуживает лишних монет.

— Быть может, мы заплатим им по десять реалов? — слабо произнес сеньор Алонсо и замолчал под ее взглядом. — Да, ваша милость. Я понял. Я заплачу им по десять песо, и пятнадцать — хозяину.

Мария заметила строгий и измученный взгляд доньи Констанции — судя по всему, в карете ее ждет очередная лекция о том, что «подобает и не подобает», но капитан Рубио неожиданно нарушил тишину:

— Прекрасный политический ход, сиятельная инфанта. Погос не умеют молчать, и уже через пару недель половина Майрании будет знать, что дочь нашего возлюбленного короля справедлива и щедра, а значит, положение Великой Гранады прочно, а ее забота о своей колонии не пустой звук.

— Истинно так, — моментально подхватила донья Констанция. — Его величество денно и нощно думает о судьбах своих подданных, даже если они находятся за океаном.

Мария с долей иронии подумала, что скоро она даже высморкаться не сможет, чтоб это не объявили знаком особого расположения Великой Гранады.

Губернаторский дом был одним из немногих, что не пострадали во время землетрясения, что разумеется было объявлено чудом и благословением — он ведь был из Великой Гранады, а значит, был храним королевским словом и Господней волей. Мария стоически выдержала торжественный ужин: говорили в основном донья Констанция и отец Игнасио, а тема ее неожиданной простуды даже не всплыла, оставшись завуалированным намеком: «несмотря на многие трудности и испытания, ее светлость выдержала это путешествие с мужеством и твердостью духа истинной гранадки».

На следующее утро Мария упрямо потребовала разрешения сопроводить свою провинившуюся служанку в монастырь Святой Анны. Донья Констанция, устав спорить, призвала на помощь отца Игнасио, но Мария не собиралась сдаваться:

— Отец Игнасио, даже Господь прощает своих согрешивших чад, неужели мне уместно ставить себя выше Бога? — спросила она, и священник осекся. — Эта девушка была в моей свите, и я чувствую толику своей вины, что из-за своего недомогания не уследила за ее обликом. Позвольте мне облегчить душу и проводить Долорес в монастырь! Мы не обменяемся ни словом, ни взглядом, дабы семена греха не укоренились в моей душе, но я не могу оставаться в стороне…

В покоях, где разместили Марию, воцарилась тишина, которую нарушало лишь взволнованное дыхание Тересы и Пилар, замерших в стороне.

— Долг правителя не только казнить, но и миловать, так завещал Бог. Пастырь жалеет всех своих овец, и даже тех, что извалялись в грязи. Я разрешаю тебе, дочь моя, сопроводить грешницу в монастырь, — наконец, произнес отец Игнасио, и Мария с трудом удержалась, чтоб не вскинуть кулак с победным «Ура!»

Для того, чтобы провернуть операцию «пресвятая взятка», Мария выбрала нежно-голубое легкое платье, к которому как нельзя кстати пришлись и сапфировая брошь, и браслет. В карете с ней ехала донья Констанция, то и дело вздыхавшая о том, что если узнают о подобном позоре, их репутация будет погублена…

— Но что позорного в том, что инфанта перед отбытием в Сантафре желает посетить монастырь, получить мудрый совет от матери-настоятельницы, а одна из ее служанок неожиданно почувствует в себе неутолимое желание остаться в святом месте? — ровно спросила Мария, и донья Констанция замолчала. Очень… надолго замолчала, так, что Мария даже начала нервничать.

— В тебе говорит королевская кровь и королевское воспитание, — наконец, произнесла она. — Его величество всегда славился дипломатическими умениями. Удивительно, что столько лет ты не проявляла настолько… блестящие способности.

— Я много думала о жизни в Майрании, сиятельная тетушка, — Мария опустила глаза, чувствуя, как по виску катится капелька пота. — Близость смерти и это путешествие по реке открыли мне глаза, и я вспомнила все, о чем мы говорили с матушкой и отцом в Великой Гранаде.

Она рисковала, это факт — вдруг донья Констанция знала, что Марибель, настоящую Марибель, растили только как хорошую жену, украшение бального зала и мужниного дома, но судя по короткому, сухому кивку, это объяснение было принято. Пока что.

Монастырь Святой Анны находился далеко от эпицентра землетрясения, но избежать хотя бы частичных разрушений не смог — Мария заметила разрушенную башенку и несколько трещин, которые, впрочем, очевидно ремонтировали. Отец Игнасио вышел первым и переговорив о чем-то с женщиной в черном одеянии и платком на голове, вернулся к экипажу, где сидели Мария и донья Констанция.

— Мать-настоятельница Фернанда готова принять грешницу под свою защиту, — объявил он, и Мария выбралась из кареты, случайно поравнявшись с Долорес. Ее служанка вздрогнула, торопливо отходя на несколько шагов и наклонила голову еще ниже, стискивая края черной мантильи в пальцах.

Мать-настоятельница тепло улыбнулась, глядя на Марию, но ее взгляд ощутимо посуровел, стоило ей заметить Долорес.

— Ваше высочество. Для нас великая честь удостоится королевского внимания. К сожалению, землетрясение, обрушившееся на Онто два года назад, коснулось и нас, и потому я прошу прощения за несколько… неподобающий вид нашего монастыря.

— Я понимаю, мать-настоятельница, — произнесла Мария, покивав, и без колебаний отцепила брошь от лифа платья. — Я надеюсь, этот скромный дар поможет монастырю вернуть было величие… раз одна из моих служанок захотела остаться в вашей обители, я не могу не беспокоиться о ее судьбе.

Мать-настоятельница, к ее чести, даже не изменилась в лице, принимая сапфировый бант, только голос ее слегка дрогнул:

— Это очень… щедрый дар. Благодарение вам и вашему великому отцу, что не оставляет нас в нужде…

— Я буду рада, — продолжила Мария, расстегнув браслет, и вот тут уже мать-настоятельница Фернандо судорожно вздохнула. — Если иногда… не очень часто… я буду получать известия о судьбе моей служанки. Эта девушка прибыла в Майранию из Великой Гранады, и является для меня одним из напоминаний о прошлом.

— Разумеется, ваше высочество, — руки у матери-настоятельницы слегка подрагивали. — Подойди сюда, дитя… Стены нашего монастыря готовы укрыть тебя от слишком сурового мира, и здесь ты обретешь покой…

Мать-настоятельница с широкой улыбкой положила ладонь на плечо Долорес, и та на секунду вскинула голову, глядя на Марию с облегчением и благодарностью.

Помощь монастырю была делом богоугодным, и ни донья Констанция, ни отец Игнасио не могли бы ее в этом обвинить… но на следующий день подъем в гору к Сантафре Мария начала в наглухо закрытой карете и в полном одиночестве.

Глава 12

Мария ничуть не сомневалась, что это «одиночное заключение» в карете должно было стать наказанием за вольнодумство, но донья Констанция и отец Игнасио, сами того не зная, выдали ей награду. Почти месяц с лишним за ней неустанно следили, рядом были то служанки, то доктор Гонсало, то сама донья, и сейчас Мария искренне наслаждалась долгожданным покоем. Блаженно выдохнув, она откинулась на спинку сидения, насколько позволил корсет. Пальцы машинально начали перебирать бусины розария и Мария, поймав себя на этом движении, еле слышно хмыкнула: вот что значит привычка.

За стенами кареты слышался глухой стук копыт — солдаты окружили их процессию из четырех карет плотным кольцом, и, судя по тому, что она успела увидеть до того, как донья Констанция закрыла дверцу экипажа, отсекая ее от мира, отряд капитана Рубио выглядел готовым к любым неожиданностям. Карету слегка тряхнуло на камушке, и Мария подпрыгнула на довольно жестком сидении, не удержавшись от тихого: «Вот блин!», которое прозвучало слишком… странно.

— Блин, — вполголоса повторила Мария, прислушиваясь к своему голосу — то есть, к голосу Марии Исабель. Потому что произносила она абсолютно другое: «Maldita sea» — которое в голове Марии синхронно переводилось именно как «Блин». — Интересное кино…

Русский язык в приглушенной темной тишине кареты прозвучал настолько внезапно, что Мария зажала рот ладонями, чувствуя, как начинает колотиться сердце.

— Кино, — шепотом повторила она, и снова прижала ладонь к губам. Боже, какое счастье, что ее никто не слышит — было бы чертовски сложно объяснить, откуда инфанта Мария Исабель знает русский язык! Но почему она вообще на нем заговорила?

— Я не знаю, — осторожно произнесла Мария и перевела дух — да, вот теперь она снова говорила на гранадском. — Кино, — а вот опять русский. — Телефон. Холодильник.

«Телефон» тоже прозвучал на русском языке, а вместо «холодильника» она произнесла вслух «погреб», что в принципе, было близко…

Мария резко выпрямилась, щелкая розарием. Она знала ровно то, что знала сама Марибель: могла говорить, писать и читать на гранадском, потому что его знала Марибель. А слов из ее мира и времени здесь попросту не существовало, и, значит, инфанта не могла знать, как они должны звучать на гранадском.

Мария нервно сглотнула, благоразумно держа рот на замке. Если бы она забылась и ляпнула на приеме или в присутствии доньи Констанции что-то «из своего мира», не имеющее аналогов в этом, если бы люди услышали чужую речь от инфанты… может, ей бы удалось выкрутиться. А может быть и нет, последние события показали, что донье Констанции все сложнее списывать изменения в своей подопечной на «божественные озарения». Все зависит от того, был ли в этом мире аналог России... то есть, сейчас по времени и истории, скорее, Российской империи, в каких они были отношениях с Великой Гранадой… Мария тихонечко застонала, схватившись за голову. Какое счастье, что во всех разговорах она была постоянно настороже, следя за каждым словом. Почти за каждым словом.

И все-таки, как же приятно было снова услышать родной язык — пусть и в собственном исполнении. «Кабельное телевидение, — прошептала Мария. — Безлимитный интернет. Оптоволокно. Кухонный комбайн» В груди слабо защемило, такое же чувство было при взгляде на старые, детские фотографии — тоска о том, что ушло навсегда и уже не вернется.

«Еще немного, и покрашу ствол первой попавшейся пальмы в белый цвет с черными полосочками, и буду читать ей Есенина» — Мария встряхнула головой. Ностальгия-ностальгией, но страдания инфанты по березкам никто не поймет, и ее точно запихнут в местную психушку.

Карета замедлилась, останавливая ход, и Мария, отодвинув свои лингвистически-ностальгические размышления в сторону, напряженно прислушалась: вроде, на нападение не похоже, никаких криков и лошадиного ржания… Дверь приоткрылась и она почти с облегчением уставилась на донью Констанцию. Лицо ее дуэньи сохраняло каменное спокойствие, а значит, никаких опасностей не было.

— Тебе стоит немного перевести дух, дитя мое, — произнесла донья Констанция без капли теплоты в голосе, и Мария, осторожно кивнув, выбралась из кареты на свежий, хоть и душный, воздух. Голова слегка закружилась от буйства зелени вокруг; среди деревьев и кустарников небольшой домик — местный хостел? Или аналог придорожного кафе? — казался почти невидимым. Донья Констанция молчаливым и неподкупным конвоиром шагала за ее плечом, пока Мария входила в заботливо раскрытые двери.

— Я надеюсь, дитя мое, ты понимаешь все причины, которые привели тебя к этому положению, — скорбно произнесла донья Констанция, когда Мария, с помощью таких же молчаливых и притихших Тересы и Пилар обтерлась влажным полотенцем в местной уборной. — Отец Игнасио надеется, что это поможет усмирить твою гордыню, и я молюсь о том, чтобы его надежды оправдались.

— Простите, донья, — Мария склонила голову, но это, кажется, уже не работало. Донья Констанция тяжело вздохнула, глядя в сторону:

— Пока мы поднимаемся на Плато де Сантафре, тебе стоит подумать о своем поведении. Неужели ты хочешь, чтобы креолы увидели дерзкую и тщеславную девицу, позорящую своего венценосного отца и благородную мать? Твое поведение ужасно, Мария Исабель. Я тебя не узнаю.

Мария стиснула зубы, чувствуя, как в животе скручивается знакомая, резкая боль, а во рту появляется кисловатый привкус. Кажется, ее желудок теперь на любое нервное потрясение будет реагировать приступом гастрита.

— Ты была такая милая, послушная, чудесная девочка, — продолжила донья Констанция, не глядя на нее. — Скромная, мечтательная, нежная. А теперь тебя будто подменили. Ты дерзишь. Любезничаешь со слугами и креолами, одаряешь этих отвратительных погос деньгами. Споришь со мной, но что я… ты ослушалась отца Игнасио!

В голосе донья Констанции прозвучал настоящий трепет, и Мария опустила голову еще ниже, стараясь не обращать внимания на жжение в животе.

— Что подумают люди, Мария Исабель? Что подумают люди, узнав о том, что произошло с Долорес? Можно грешить, можно порочить свое имя и имена своих родителей, ведь ее светлость, сиятельная инфанта, возьмет тебя под свою защиту, — донья Констанция смолкла, чуть постукивая сложенным веером о ребро ладони. — До конца подъема, Мария Исабель, ты будешь в карете одна. Я запретила твоим служанкам говорить с тобой до тех пор, пока мы не окажемся на Плато де Сантафре.

После доньи Констанции, будто ей того было мало, состоялась беседа с отцом Игнасио, который объявил, что на две недели лишает ее Причастия, и что исправить свой грех тщеславия и гордыни она может лишь усердной молитвой, в одиночестве и покое.

Мария вернулась в карету, и, пользуясь одиночеством, осторожно легла на сиденье, надеясь успокоить резь в животе. Конечно, с точки зрения доньи Констанции и священника наказали ее максимально сурово: по факту, это было заключение в одиночной камере, и не так уж важно, что камера эта — передвижная. Лишение причастия — явная демонстрация, что церковь в лице отца Игнасио не одобряет поступков инфанты. Мария глубоко, насколько позволил корсет, вздохнула, унимая глухое раздражение. Это было так идиотски-глупо, как будто ее поставили в угол, лишив компота и печенья после ужина. И что делать теперь? Она не сможет стать такой же, как Марибель, они слишком разные, абсолютно разные, а притворство… как оказалось, притворятся достаточно хорошо у нее не получается.

К концу дня они добрались до небольшого городка Сан-Мартин, расположенного у подъема в горы, и именно здесь их поджидала вторая половина отряда солдат — и приданное инфанты. Мария с легким ужасом и замешательством уставилась на пять грузовых карет, невольно задаваясь вопросом: в которой из них находится ее кровать и клавесин. Выдвигаться в путь предстояло с рассветом, и коррехидор[1] проводил всю свиту к пустовавшему в это время года поместью маркиза Сан-Мартин, где управляющий поместьем продемонстрировал свиток с распоряжениями «светлейшего маркиза» оказать «сиятельной инфанте» и ее свите самый радушный прием.

Спальня, где сегодня ночевала Мария, подавляла своей роскошью. Позолоченная резьба на кровати, тяжелый, вино-красный балдахин с золотым шитьем, огромное зеркало в деревянной резной раме, тяжелые даже на вид сундуки, обитые железом с вычеканенным узором из виноградных лоз — черт возьми, кажется, даже в доме губернатора Сан-Хосе было меньше блеска… или она просто уже забыла. А еще здесь была настоящая купальня — не скромный тазик с кувшином, а отдельное помещение с мозаичным полом и чем-то вроде мини-бассейна, заменявшего ванну. Мария чуть не взвыла от счастья, погрузившись в приятно-горячую воду — здесь, в близости гор, удушливая жара сменилась легкой свежестью, и горячая вода оказалась кстати. Тереса и Пилар, сохраняя молчание, тщательно промыли ее волосы, и Мария, опасаясь их как-то подставить (а еще, что кто-то из них может рассказать об этом донье Констанции, а та — священнику), не пыталась завести разговор.

Ее покаянное уединение было нарушено доктором Гонсало — он вошел в спальню в сопровождении доньи Констанции, которая остановилась у входа, всем видом демонстрируя осуждение и суровость.

— Сиятельная инфанта, с завтрашнего дня начнется подъем по Королевской Дороге[2]. Вам может сделаться дурно — тремор рук, головокружение, потемнение в глазах или же звон в ушах, и вы можете принять это за возвращение болезни, но спешу вас успокоить заранее: это абсолютно нормально. Ваш организм будет реагировать на подъем в горы. Учитывая недавнее недомогание и вашу природную хрупкость, ваша реакция может быть несколько... сильнее, чем у других людей, — доктор Гонсало покосился на донью Констанцию. — Я настоятельно требую, чтобы вы, в случае ухудшения самочувствия, немедля сообщили об этом. Ваше здоровье телесное ничуть не менее важно, чем ваше здоровье духовное.

— Спасибо, что предупредили меня, доктор Гонсало, — Мария благодарно кивнула. — Обещаю, если я почувствую себя плохо, я дам об этом знать… И, доктор… — она замялась, пытаясь подобрать нужные слова: теперь, зная что может ляпнуть что-то на русском, Мария решила быть еще осмотрительней. А еще лучше — дать обет молчания до конца дней и уйти в монастырь, подальше от замужества, местного этикета и общества!

— Я слушаю, сиятельная инфанта. Вам не следует испытывать стеснения, как врач я сохраню ваши слова, как священник сохраняет тайну исповеди, — пообещал доктор Гонсало, и Мария кивнула:

— У меня просто… болит живот. Снова.

— О, сиятельная инфанта, это прискорбно… но хорошо, что вы сказали. Сейчас я приготовлю вам лекарство, и распоряжусь, чтобы к завтраку вам подали бульон из цыпленка и рисовую масаморру[3] на воде.

Лекарство, которое спустя пару минут преподнес ей доктор Гонсало, выглядело как белесая мутная вода, и Мария, сделав осторожный глоток, чуть не подавилась — да это же как Альмагель, только без вкусовых добавок. Она бесстрашно допила «белую магнезию», вызвав одобрительный кивок у доктора Гонсало и выдохнула — резь в желудке, слегка уменьшившаяся после теплой ванны, окончательно исчезла.

В путь они отправились с рассветом, после быстрого (и, в случае Марии, довольно пресного и скромного) завтрака и утренней молитвы отца Игнасио. Их кавалькада поднималась в гору со скоростью очень целеустремленной улитки, решившей покорить Эверест, и путь обещал быть долгим. Единственной компанией Марии в карете были только четки и молитвенник, так что никто не мог помешать ей снова погрузиться в размышления о своей дальнейшей жизни.

Кроме вполне очевидных и разумных опасений все-таки загреметь в местную психушку или в казематы, Марии очень не нравился ее внешний вид. Если раньше инфанту можно было назвать просто очень худенькой, то теперь она выглядела изможденной. Долгий речной переход, лихорадка, истерзанный уксусом и сухомяткой желудок — все это превратило тело бедной Марии Исабель чуть ли не в анатомическое пособие по строению скелета. Кожа из просто бледной стала сероватой, да еще и ногти после вчерашней ванны начали чуть-чуть слоиться…

«Мне нужен витамин Д. А еще свежий воздух и нормальная пища, — мрачно размышляла Мария, разглядывая собственную руку. — Физкультура ладно, терпеть не могу все эти приседания-наклоны и пробежки, но хотя бы гулять нужно! И не только по маршруту «церковь-дом». И надо что-то думать над питанием, потому что и дальше на прозрачных бульонах и пресной каше я точно слягу». А еще кроме внешнего вида была проблема, так сказать внутренняя — и касающаяся уже не проблем с желудком.

В конце молитвенника находились святцы, и благодаря им Мария четко подсчитала, что находится в теле инфанты Марибель уже тридцать шесть дней — полный месяц с хвостиком. И за все это время у нее еще не было месячных. Мария мучительно рылась в памяти инфанты, пытаясь выудить хоть какую-то информацию об их общем теперь здоровье, но, воспитанная в духе своего времени, Марибель относилась к своему циклу с полным пренебрежением и незнанием. Естественно, никакого аналога женского календарика она не вела, и получить хоть какую-то привязку к датам было невозможно — единственное, что Мария вроде бы смогла вспомнить, так это то, что и раньше у Марибель случались месяцы без кровотечений.

«Аменорея на фоне недоедания и стресса» — мысленно поставила себе диагноз Мария и скривилась. И женской консультации в этом времени тоже не найти… Доктор Гонсало хоть и проявлял себя порой как прогрессивный человек и медик, вряд ли хорошо разбирался в женской физиологии. Времена такие, черт бы их побрал, времена!

С другой стороны, конечно, нет худа без добра — благодаря памяти инфанты Мария знала, как выглядели местные аналоги «прокладок» с бельем, больше напоминавшие сбрую, и могла только порадоваться, что во время речного перехода не пришлось таскать на себе еще и это адское устройство. Но в общем и целом, здоровьем стоило заниматься в первую очередь — если она вообще планировала еще немного пожить, а не угаснуть через пару-тройку недель.

Мария, с трудом вынырнув из невеселых размышлений, осторожно, стараясь не привлекать внимания, отодвинула краешек плотной занавеси на окошке кареты. Воздух, ворвавшийся внутрь, оказался на редкость свежим и прохладным, и Мария, неудобно скрючившись, рискнула выглянуть наружу через щелочку.

Они ехали по тропе мимо высоких зарослей… чего-то — к сожалению, доктора Гонсало, который бы с радостью рассказал о каждом встречном кустике и деревце, рядом не было, а из тропической растительности Мария с уверенностью бы могла назвать только пальму. Широкие зеленые листья блестели на солнце, а в воздухе над ними порхали бабочки. Мария еле слышно охнула, вжимаясь в щелочку: она даже в детстве не видела таких бабочек и в таком количестве. Маленькие, желтые с черными пятнышками на крыльях, другие были бледно-зелеными с двумя ярко-рыжими пятнами, и даже черные с яркими сине-зелеными полосками на крыльях. Она не могла не вспомнить про Макондо и Маурисио Вавилонью, которого всюду сопровождали желтые бабочки, и на секунду ее захлестнул чистый, ни с чем не сравнимый восторг: она была здесь, в мире, где желтые бабочки реальны, в мире, который словно сошел со страниц книг Габриэля Гарсии Маркеса… Вот только, конечно, читать про Макондо было гораздо приятней, чем оказаться в нем собственной персоной.

Снова вдохнув свежий воздух, Мария отодвинулась от окна, но штору поправлять не стала. Через какое-то время — она даже успела задремать и увидеть во сне Мелькиадеса, колдовавшего над серой, чтобы превратить ее в философский камень, карета остановилась, и дверцу приоткрыл капитан Рубио, возле которого черным кондором застыла донья Констанция.

— Сиятельная инфанта, небольшая остановка — дорогу выше завалило камнями. Мои солдаты ее расчистят, а пока что вы можете восстановить силы в доме, — сообщил он, и Мария сонно кивнула, выползая из кареты. Воздух стал куда прохладней, и тонкое платье неожиданно оказалось слишком неподходящей одеждой: Мария зябко поежилась, и донья Констанция, не говоря ни слова, набросила ей на плечи шаль.

Дом был местным «пунктом отдыха» — с конюшней, где можно было поменять лошадей, с несколькими комнатами для размещения людей в случае непогоды или позднего часа. Служанки переодели Марию в бархатное платье, которое было лучшей защитой от прохлады, но сидеть в комнате она отказалась. Донья Констанция недовольно нахмурилась, увидев ее в общей зале внизу, но Мария быстро нашла взглядом доктора Гонсало и направилась к нему, ведя за собой служанок как мама-утка своих утят.

— Доктор Гонсало, как вы думаете, будет ли мне полезно совершить небольшую пешую прогулку вокруг этого дома — чтобы жидкости в моем теле не пришли в застой? — поинтересовалась она невинным голосом, и доктор Гонсало, удивленно приподняв брови, неторопливо кивнул:

— Весьма здравое предположение, ваша милость. Это верно, для улучшения кровообращения и уменьшения симптомов «горной болезни» недолгая прогулка будет весьма полезна.

— Доктор, если это вас не затруднит, вы бы не могли сопроводить меня в этой прогулке? — спросила Мария, внутренне ликуя — честно говоря, сидеть в карете ей уже до чертиков надоело, а тут и свежий воздух, и солнце.

— Я надеюсь, ты помнишь, дитя мое, о своем наказании, — холодно произнесла донья Констанция, подойдя к ним ближе, и доктор Гонсало чуть посуровел:

— Сиятельная донья, ни в коем случае не берусь спорить с вашими словами и тем боле — с мудростью отца Игнасио, но, как врач, я не могу допустить, чтобы телесное здравие сиятельной инфанты пострадало. Мы сделаем небольшой полукруг, не ведя никаких увеселительных бесед — не ради прихоти, а во имя здоровья.

— Ради здоровья, — донья Констанция чуть наклонила голову, и Мария с облегчением выдохнула. Набросив на плечи шаль, натянув перчатки и прикрывшись кружевным зонтом, она, в сопровождении Тересы и Пилар, вышла под руку с доктором Гонсало из местной придорожной гостиницы, наконец-то получая возможность оглядеться вокруг.

Тропа, по которой они поднимались, казалась довольно узкой — как однополосная дорога, разве что не асфальтированная, а вымощенная камнями. Между стыками булыжников пробивалась упрямая зелень травы — природа явно не собиралась покоряться человеческой мысли. Земля вокруг дома была присыпана мелкой галькой и песком, и доктор Гонсало предупредил ее:

— Шагайте аккуратней, ваша милость, вы можете поскользнуться. Как ваше самочувствие?

— Гораздо лучше, доктор, спасибо за ваш труд, — честно ответила Мария, и доктор Гонсало на секундочку расплылся в довольной улыбке, которую тут же торопливо согнал, возвращаясь к образу бесстрастного врача. — Доктор Гонсало, я бы хотела спросить у вас… Какая пища станет полезной моему телу, и не приведет к болям в животе?

— Самая нежнейшая, ваша милость. Цыплята, вареная телятина, некрепкие бульоны. Так же я бы рекомендовал вам употреблять в пищу местное растение, известное как агуакате. Этот фрукт чрезвычайно полезен для тех, кто недавно перенес тяжелую болезнь, даже в Королевской ботанической экспедиции об этом писали, сам дон Хосе Франсиско… — доктор Гонсало осекся, смущенно прочистив горло — каждый раз, когда речь заходила об этой экспедиции, у него дрожал голос от восторга. Мария поощрительно улыбнулась, надеясь, что ни Тереса, ни Пилар не сочтут эту беседу увеселительной и не нажалуются донье Констанции:

— И что же писал дон Хосе Франсиско про агуакате?..

— Что свойства этого дивного местного фрукта были известны местным народам еще до прибытия великого Хосе Рамона Доминго Морено. Не только сама мякоть, но даже листья дерева или измельченная косточка плода — все это использовалось людьми во благо! — доктор Гонсало пораженно качнул головой, глядя на буйную зелень вокруг. — Подумать только, не имея медицинского образования, эти люди, неграмотные и примитивные, совершили открытия, которые высоко оценил сам дон Хосе Франсиско, выдающийся ум нашего времени…

Мария прикусила щеку изнутри, разглядывая деревья и возвышающиеся над ними пальмы.

— Может, на самом деле эти люди… черритос, — она выудила из памяти то, как здесь называли местное население, — и не были такими безграмотными и примитивными… для своего времени? Быть может, спустя две сотни лет кто-то, оглянувшись на нас, тоже подумает, что мы были удивительно примитивными.

Доктор Гонсало задумчиво хмыкнул, а Мария мысленно пробила себе лоб мощным фейспалмом. Мало ей выговоров от дуэньи и отца Игнасио?! Ну почему ее вечно тянет поучать и умничать, неужели та самая профессиональная деформация все-таки вылезла: десять лет работы в школе это вам не воробей чихнул…

— Для вашего возраста, сиятельная инфанта, у вас на удивление глубокие и мудрые высказывания, — наконец, произнес доктор Гонсало, поглаживая свою бородку-клинышек. — Признаться, я не думал о черритос… с такой стороны. Это интересный вопрос, философский и… непростой.

Мария слабо улыбнулась и скромно опустила глаза, неторопливо шагая по чуть похрустывающей гальке. Гневить судьбу и испытывать терпение своих надзирателей она уже не рискнула, и до конца прогулки сохраняла молчание — впрочем, доктор Гонсало тоже не спешил заводить новой беседы.

После того, как путь был расчищен, в кареты запрягли мулов — по словам капитана Рубио, они были куда выносливей и лучше шли по горной местности, и их «королевский цирковой караван» снова двинулся в путь. Вскоре стало еще прохладней, а ближе к вечеру виски Марии слегка сдавило — видимо, началась та самая горная болезнь, о которой предупреждал доктор Гонсало. На ночь они остановились в другом придорожном доме, чтобы с рассветом вновь отправиться в дорогу.

Мария была рада, что к одиночному каретному заключению добавились редкие — раз в день — прогулки с доктором Гонсало. Они по-прежнему не обсуждали ничего такого, что донья Констанция или отец Игнасио могли счестьувеселительным, зато теперь Мария знала, как выглядит то самое кининовое дерево, местный лавр и майранский кедр — по словам доктора Гонсало, его древесина обладала небывалой устойчивостью к гниению и даже отпугивала некоторых насекомых.

К середине третьего дня подъема Мария уже куталась в шерстяной плед, невольно вспоминая московскую осень — по ощущениям, температура за стенками кареты барахталась на уровне десяти градусов тепла, и накрапывающий мелкий дождик никак не улучшал картину. Кажется, душная жара Санта-Хосе и Маравиллы были когда давным-давно, а сейчас остался только этот мелкий серый дождь и пронзительная, вызывающая озноб прохлада. «От этой сырости гибнут книги, вырастают цветы на стене, и боже мой, как одиноки все те, кто приходят ко мне…[4]» — всплыла у нее в голове строчка из старой песни, и Мария тихо вздохнула. Пользуясь одиночеством (главное, чтобы длилось оно не сотню лет), она тихо напела ее себе под нос: как она и подозревала, на гранадском языке рифма терялась, и получалось что-то вроде белого стиха.

На ночь остановились чуть раньше, чем обычно — капитан Рубио предупредил, что из-за дождя дорогу выше могло размыть, и он не хотел рисковать инфантой и ее приданным, поднимаясь в сумерках.

— Через день, сиятельная инфанта, мы достигнем Плато де Сантафре и въедем в Фахативу — город-привратник. Оттуда до Сантафре всего несколько часов пути, — сообщил капитан Рубио, и Марии показалось, что ее желудок связали узлом. То есть, как — несколько часов до Сантафре? Это что, ее замужество из какого-то гипотетического события резко превратится в суровую реальность?!

— Спасибо, капитан Рубио. Благодаря вам и вашим солдатам этот путь был и в половину не так труден, как мы опасались, — чуть дрогнувшим голосом произнесла Мария, и капитан поклонился.

Ночь Мария провела почти без сна, слишком перенервничав из-за грядущей встречи со своим женихом… боже, как там его хоть звали, Фердинанд? Франциско?.. Хороша невеста, забывшая имя будущего мужа. «Федерико!» — наконец вспомнила она. Верно, Федерико де Палома-и-Сильва, который после свадьбы с ней получит титул маркиза Валья-дель-Маравилла. Имена, титулы… но за ними не было лица, не было настоящего человека. Каким он будет, ее будущий супруг? И как ей быть теперь с этим замужеством?! Мария порывисто села в кровати, подперев голову кулаками, и Тереса шевельнулась — служанки спали с ней в одной кровати во имя экономии тепла. Учитывая размер кровати и худобу всех троих, тут могло еще человек пять разместиться с умеренным комфортом, но с точки зрения доньи Констанции это были невыносимые тяготы.

— Ваша милость, вам дурно? — сонно спросила Тереса, и Мария, очнувшись, покачала головой, ложась обратно.

Что вообще ее будет ждать в Сантафре? Как вообще пройдет свадьба — она что, сразу, «с корабля на бал» отправится в местный ЗАГС… хотя, нет, стоп, какие еще «акты гражданского состояния», тут только церковь и венчание. И что, сразу в церковь? А разводы?! Разводы тут есть?! Божечки, ну почему ее не сожрал ягуар, не закусали малярийные комары и не обглодали пираньи?!

Мария тихо застонала, и Тереса приподнялась на локте:

— Ваша милость? Мне позвать доктора Гонсало?

— Не надо. Я просто думаю… я боюсь, — вырвалось у Марии, и она замерла, испуганно глядя на лицо Тересу, смутно белеющее в ночной темноте.

— Ваша милость? — беспомощно переспросила та, и Мария выдохнула, напоминая себе, что они — не подруги, которые могут пошушукаться ночью тайком от взрослых. При всем ее доброжелательном отношении к Тересе, между ними — пропасть величиной с Марианскую впадину, и такая откровенность от инфанты станет для бедной девушки непосильной ношей и поводом рассказать донье Констанции о новых странностях.

— Я волнуюсь перед встречей с моим женихом, — ровно произнесла Мария. — Мне кажется, я буду недостаточно красива после этого долгого подъема.

— Ваша милость, вы прекрасны, словно роза в королевском саду! Я уверена, что дон Федерико будет сражен вашей красотой, — тут же отозвалась Тереса, явно успокоившись, и Мария кивнула, поворачиваясь на спину.

Как бы ни хотелось остановить время, процессия из карет, приданного и солдат двигалась вперед, и, как и сказал капитан Рубио, через день они поднялись на Плато де Сантафре.

Мария, пользуясь тем, что с окон ее кареты сняли тяжелые плотные шторы, оставив лишь легкую кисею от пыли, с жадностью разглядывала растущие вдоль дороги кустарники, напоминающие загадочный гибрид кактуса и пальмы. Толстые стволы, покрытые черно-коричневой шубой, венчала «корона» из острых, бархатистых на вид, листьев; выглядело это, особенно в утреннем тумане, на редкость странно и немного даже пугающе — издали они казались фигурами каких-то коронованных призраков. Впереди показались первые дома, пальмовые кактусы сменились полями… Ее карета мягко остановилась, и к ней подъехал капитан Рубио.

— Ваша светлость, прибыли ваши встречающие, — негромко произнес он, спешившись и открыв дверь, и Мария, чувствуя, как в животе начинает булькать выпитый на завтрак бульон, осторожно выбралась наружу.

Первое, что бросилось в глаза – выстроившаяся в две шеренги кавалерия в парадных мундирах и треугольных шляпах. Между шеренгами боком стояла другая карета, позволяя разглядеть герб на дверце: голубь в центре лаврового венка. Рядом с каретой навытяжку стояло трое мужчин: двое постарше и один совсем молодой парень. Мария заметила промелькнувшее в его глазах разочарование, тут же сменившееся вежливым радушием: примерно с таким энтузиазмом ее племянник Дима отреагировал на набор Лего вместо икс-бокса на восьмой день рождения. В сердце закралось нехорошее подозрение, что этот парень и есть ее будущий муж, Франциско… тьфу ты, Федерико как-там-его-полное-имя. А двое других, получается, отец и… дядя? Губернатор города?

Самый старший мужчина, в темно-красном, почти черном парадном камзоле с золотой вышивкой, сделал шаг вперед, без колебаний опускаясь на одно колено, не боясь испачкать белые штаны, и его спутники повторили этот жест.

— Ваше высочество, позвольте представиться, Мануэль Антонио де Палома-и-Веласко, милостью его величества Карлоса Третьего — наместник Майрании и преданный слуга Великой Гранады, — произнес он, и Мария осторожно кивнула. Представившись, наместник поднялся, бросив быстрый взгляд в сторону:

— Мой сын, Федерико Альваро де Палома-и-Сильва, верный слуга Великой Гранады.

После этих слов парень вскинул голову, одаряя ее исключительно вежливой улыбкой, и Мария снова кивнула. И вот это ее будущий муж? Да ее ж за развращение малолетних посадят… Хотя, нет. Федерико (только бы не забыть в очередной раз, как его зовут) уже двадцать лет, а ей самой — то есть, Марии Исабель, восемнадцать. Так что они, считай, ровесники и вообще, помолвка состоялась еще пять лет назад, никуда не денешься. И все-таки, Федерико выглядел слишком… юным. Темные короткие волосы, кажется, были напомажены, а карие глаза обрамляли длинные ресницы — и вот что за несправедливость такая общемировая, почему женщинам для такого же эффекта нужно мучиться с тушью или накладными ресницами?

— Маркиз Сан-Мартин де Сантафре, Хосе Алехандро Перальто и Аранго, верный слуга Великой Гранады, — закончил дон Мануэль, и Мария, отвлекшись от разглядывая будущего мужа, вежливо кивнула в третий раз, напоминая себе китайского болванчика. Маркиз Хосе Алехандро был обладателем шикарнейших густых усов, которые сразу вызывали в памяти автопортреты Поля Гогена, и не менее впечатляющего «римского» носа, и Мария поняла, что довольно невежливо таращится на него уже несколько секунд. Сообразив, что титул прозвучал слишком знакомо, она неуверенно улыбнулась, надеясь сгладить неловкость:

— Сеньор маркиз, позвольте поблагодарить вас за оказанный прием в вашем доме перед подъемом в горы.

Судя по всему, она снова как-то оттопталась на местном этикете, потому что на лице наместника застыло легкое непонимание, а вот маркиз, на мгновение удивленно вскинув брови, тут же вежливо улыбнулся:

— Это великая честь для нашей семьи, сиятельная инфанта.

По говору Мария поняла, что маркиз — креол, и мысленно врезала себе подзатыльник: сначала нужно было поприветствовать наместника, чистого гранадца, потом своего жениха, и только потом уже креола-маркиза. Черт бы побрал местные расовые и классовые заморочки!

— Сеньор наместник, дон Федерико, благодарю вас за встречу. Если мне позволено сказать, капитан Рубио и его солдаты с честью несли свою службу, — Мария очень надеялась, что эта любезность ей зачтется, но буквально спиной чувствовала испепеляющий взгляд доньи Констанции. Дон Мануэль снова поклонился, но падать коленями в пыль уже не торопился:

— Я бесконечно счастлив, ваше высочество, что охрана, отправленная для вашей защиты, справилась со своими задачами. Сантафре трепещет в ожидании вашего прибытия… и не только Сантафре, — добавил наместник, покосившись на своего сына, который послушно растянул губы в улыбке. Мария с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза — уж лучше честное равнодушие, чем показной восторг.

— В свою очередь, моя семья готова принять вашу светлость и вашу свиту в нашем доме, — произнес маркиз Сан-Мартин. — Чтобы вы смогли перевести дух после непростой дороги и во имя соблюдения приличий.

Мария растерянно заморгала. Это что, опять очередная проверка? Что ответить-то надо?! К счастью, вместо нее ответила донья Констанция — вообще, все происходящее очень напоминало хорошо отрепетированный спектакль, где только сама Мария понятия не имела, что и когда говорить:

— Ваша щедрость делает вам честь, маркиз. Могу ли я спросить, кто будет составлять компанию ее высочеству?

— Моя супруга, маркиза Сан-Мартин, донья Мария Беатриса Исаси и Морильо, наша дочь Мария де лос Анхелес Перальто и Исаси, виконтесса Ространо, а так же мой брат и супруг моей дочери, дон Хорхе Тадео Перальто и Аранго, виконт Ространо.

Марии очень захотелось прочистить уши и переспросить, точно ли она услышала, кто кому кем приходится, но на лице доньи Констанции не дрогнул ни один мускул:

— Благодарю за ваше приглашение, дон Хосе Алехандро. Ее светлость с удовольствием примет его.

[1] Коррехидор - назначаемая должность в вице-королевстве Новая Гранада - в основном в районах, где количество коренного и смешанного населения (метисы, мулаты, чернокожие) превышает количество креольского населения. Обязанности коррехидора соответствовали обязанностям губернатора, обладавшего властью в сфере правосудия, полиции, финансов, войны, торговли и общественных работ.

[2] Camino Real - подъем в горы, Восточные Кордильеры. Изнурительный и сложный в начале 19 века, он занимал от 5 до 7 дней в зависимости от погодных условий, багажа, количества людей, здоровья лошадей и мулов и прочая-прочая-прочая.

[3] Mazamorra de arroz (Рисовая масаморра): разваренный до состояния кашицы рис (обычно на воде или кокосовом молоке (карибский регион))

[4] Зоя Ященко, Белая Гвардия «Сто лет одиночества»