Мария

22.03.1699

Михаил безразлично смотрел на очередное тело. Он знал, что душа этого мальчишки уже предстала перед Богом и держит ответ за то немногое, что успела натворить тело.

Мужчина присел, откинув полы тёплого кафтана, намереваясь тщательнее рассмотреть перерезанное горло. В распахнутые, непонимающие и застывшие глаза недоросля, на забрызганное бордовыми пятнами лицо он не глядел. За четыре года службы на Москве Михаил каких только смертей не видел.

Людям свойственно умирать с разными выражениями лиц. В последний час всё нутро лезет наружу. Трус умрёт со страхом, злодей с раздражением, глупец с непониманием, а святой с улыбкой.

Сыскарь приподнял полу распоротой рубахи. Как он и предполагал, Душегуб начал вспарывать живот.

- Почему ты остановился? – задал в воздух вопрос мужчина.

Пятёрка стрельцов, прибывших на осмотр с ним, оттесняла горожан. Они же и удерживали от ухода свидетелей.

- Михаил Фёдорович, -обратился к сыскарю старшина. – Там батюшка из храму подоспели. Пущать до Вас?

- Сам подойду. Нечего божьему человеку тут видеть, - сказал мужчина, но передумал. – Хотя нет. Веди сюда. Может узнает его.

Взгляд опытного капитана увидел среди множества следов один очень странный. Это был отпечаток лаптя очень большого размера, но довольно узкого. Кроме формы ничего особенного, разве что не по погоде была обувка.

Март выдался на редкость слякотным: снег с дождём, ветер, хмурое серое небо. Москвичи носили ещё валенки и калоши. Иногда сапоги, но не лапти.

Когда за спиной раздались тихие вкрадчивые шаги, Михаил обернулся и встал. Профессионально окинув оценивающим взглядом подходящего священника, сыскарь сделал вывод: «Довольно молод, лет тридцати, с окладистой тёмной бородой и всепрощающими глазами. Значит из потомственных. А значит, из священников среднего посола: не человек уже и ещё не святой. Можно договариваться».

- Михаил Фёдорович, вот, - сказал стрелец, чуть отступая назад. – Отец Андрей. Настоятель церкви Святого Апостола Иакова.

- Мир тебе, сын мой, - первым заговорил священник. – Ты хотел видеть меня?

- Да. Знаю, не для Вас работа, но уж... не взыщите. Мне необходимо задать Вам несколько вопросов.

- Бог в помощь. Чем смогу – помогу. Ты хочешь, наверное, знать, не слышал л я чего? И не знаю ли я сего отрока?

- Истина, - кивнул сыскарь, не желая сбивать правильного ритма разговора.

- Так вот. В третьем часу ночи, а может и позже в двери храма вбежала девушка и позвала на помощь. Её платье было испачкано кровью, как и руки. Матушка Наталья отвела её в горницу, а я с несколькими прихожанами отправился сюда. Во время всенощной никто ничего не слышал. Я спрашивал. Отрока сего я знаю. Его имя Алексей Игратьев. Сирота. Живёт у купца Ряхина иждивенцем. Алексий божий человек был.

- А купец далеко ли живёт?

- В паре улиц. Но Вы на него не думайте. Это истинно верующий человек ничего плохого он Алексию сделать не мог бы. Если надобно с ним побеседовать, то он тоже дожидался в горнице. К тому же он со всей семьёй был на службе.

- Хорошо. А девушка эта, которая обнаружила погибшего… Вы с ней знакомы?

Отец Андрей задумался. Прикрыл глаза, словно перебирая в памяти лица своей паствы.

- Нет, - наконец ответил священник. – Среди моих прихожан такой не было.

- Хорошо. А этот полушубок, как я понимаю, её.

- Навроде. В церковь она пришла в одном платье. Наверное, хотела согреть.

- Савелий, - позвал Михаил старшего стрельца. – Приведи, пожалуйста, девушку. Отец Андрей, не смею больше Вас задерживать. Благодарю за помощь.

Священник печально улыбнулся, кивнул и перекрестил его со словами: «Благословляю тебя, раб божий, на дело сие благое во имя Отца, Сына и Святого Духа».

- Ваше благородие, - подбежал Савелий к ожидающему начальству. – Она сама… там…

И махнул рукой в сторону церкви. Отец Андрей, отходящий от места преступления, задержал девушку, кутающуюся в платок, о чём-то с ней переговорил и так же благословил. Она ещё с минуту удивлённо смотрела ему в след, а потом обернулась. Женщины, стояще метрах в пяти, возмущённо загомонили, словно куры, в чьи ряды врезалась кошка.

Михаил зацепил взглядом багровое пятно внизу подола. Девушка наверняка присела над погибшим и кровь впиталась в ткань.

«Жаль, - подумал сыскарь. – Придётся выкидывать сарафан».

- Здравствуйте, - поприветствовала она мужчин, и обратилась уже к Михаилу. – Вы хотели меня видеть?

- Вы догадливы.

- Раз отец Андрей пошёл, значит и меня скоро бы пригласили, - сказала она, пожав плечами, словно бы данный вывод был проще простого.

С угла подул ветер, пошёл снег, и девушка поёжилась. Секунду – другую Михаил подумал и решил, что подбирать с земли полушубок, который накрывал труп, неправильно. Он хотел уже снять с себя тёплый верхний кафтан, но вдруг сама девушка спросила: «Я могу забрать свою вещь?».

- Пожалуйста, - мужчина сделал приглашающий жест, и с интересом наблюдал, как незнакомка, подошла к телу, перекрестилась, сплюнула три раза через левое плечо и совершенно спокойно подняла лежавшую на теле тёплую вещь.

Кафтан был испачкан в грязи и крови, однако девушка надела его, стараясь потеплее укутаться.

- Странно, - заметил сыскарь. – Обычно девушки брезгуют вещами, побывавшими у мертвецов. К тому же грязные.

- Сейчас март. Не самая, согласитесь, погода приятная, - покачала головой она. – так что между грязью и воспалением лёгких, надо выбирать первое. К тому же её можно вывести. Но, если можно, то давайте поторопимся. Я опаздываю и так.

- Куда?

- Домой, - девушка смотрела прямо и свободно, что многими могло бы быть расценено за дерзость.

Михаила заинтересовало это спокойствие. Никогда раньше девицы так себя не вели. Многие истерили, плакали, заикались. Эта же нет. И речь её была чистой, не деревенская и не мещанская. А такая, словно она была ему ровней. Боярский сын засомневался в том, что видит. Потому что дочери дворян, князей, бояр, стольников одни по улице не ходят.

- Как Вас зовут? – спросил он, наконец.

- Мария, - сказала девушка, а потом словно бы с непривычки уточнила. - Мария Михайлова

Сыскарю показалось, что фамилия как-то не подходит ей. Вот бывает такое с именами – есть человек и есть его имя. И другое уже не его, как пришитая чужая рука.

- А по батюшке?

- Фёдоровна.

- Моё имя Михаил Фёдорович Ромодановский, - представился сыскарь буднично. – Я служащий Разбойного приказа в чине капитана. Это дело перешло под мою ответственность.

- Ромодановский? – переспросила девица. – Так Вы младший сын князя-кесаря?

- Да, - кивнул Михаил, не любивший, когда ему на работе припоминают его всесильного отца. – У меня к Вам несколько вопросов?

- Давайте, - буднично согласилась девушка, старательно отводя взгляд от земли с трупом.

- Откуда и куда Вы шли в третьем часу ночи?

- В Сусальном переулке живёт лекарь Аркадий Филькин. У дядьки моего ужасная простуда. Вот я к нему бегала за лекарством.

Михайлова достала из кармана, пришитого к сарафану, тёмно-зелёную бутылочку.

- До утра подождать не могли? – в ответ девушка отрицательно покачала головой.

-А где вы живёте?

- На Садовнической улице.

- Далече, не находите? Не страшно по ночи идти? Или ближе не нашли?

- Аркадий Иванович – лучший. Его даже к покойной царице Наталье Кирилловне звали. А ночью – не ночью. Когда любимый, близкий человек болен, пойдёшь и за Ламанш. Как говорится: Бог не выдаст – чёрт не съест.

- Вы обнаружили тело? – не стал развивать тему Михаил, но запомнил данный факт.

Мария отвела взгляд, закусила губу и начала рассказывать.

- Я вышла из-за поворота. А этот мальчик смотрел на небо. Была луна. Светло. Я шагнула в переулок, когда от церкви отошёл мужчина. Он был очень высокий и мощный. Он со спины подошёл к мальчику, а потом тот захрипел и начал оседать. А тот его за гудки держит нож в живот воткнул. Тут уже и я закричала. Мужчина парня оставил и на меня пошёл, - тут девушка ухмыльнулась. - А я ему микстурой в глаза плеснула. Он ножом замахал, да всё высоко. Потом промаргался, толкнул меня и убежал. А хотела пареньку помочь – к нему. А у того, как говорится, травмы несовместимые с жизнью. Накрыла его, а сама в церковь пошла.

Михаил чувствовал себя блаженным. Он явно что-то пропустил, когда Господь преподавал ему понимание людей. Во время всего рассказа у него вертелись в голове всего два слова «смело» и «дура».

Однако, Мария рассказывала, словно бы пересиливая себя, а от того медленно, спокойно и твёрдо. За это время мужчина успел рассмотреть её подробно.

Это была хорошо сложенная девица лет шестнадцати -двадцати. Не немка – те худы, но грудасты. Хотя манеры у неё были скорее их. Михайлова не робела, держалась прямо, и не крестилась по поводу и без. Хотя по отдельности черты лица и не были симпатичными, но вместе делали её очень привлекательной. Розовые пухлые губы. Нос прямой, хотя слегка и широковатый. Глаза округлые, чёрные, миндалевидные. Лоб высокий. Лицо само по себе широкое – сердцевидное – в окружении копны каштаново-янтарных волн локонов. Это богатство просто лежало на плечах, не заплетённое в косу и не убранное под платок.

- скажите, Мария. – начал издалека Михаил.- Вы живёте одна?

Девушка насторожилась, но отрицательно помотала головой: «В основном сейчас у тётушек. Иногда у дядьки на «острове[1]»».

- Скажите, а где Вас будет труднее достать? -подобрав слова, уточнил мужчина.

- В смысле?

- Мария Фёдоровна, - вкрадчиво попытался объяснить Михаил. – в Москве ходит опасный убийца. Он не с Ильинских проулков, и не с Варварки. Прочий московский гулящий народ тоже открещивается от этого. Мы проверяли. Алексей стал восьмым. И пока Вы единственная, кто его видел. Понимаете?

- Я его не помню. Не разглядела.

- Душегуб об этом не знает. Я не могу приставить к Вам стрельца на постоянную охрану. Людей и так нет. Поэтому спрашиваю: где схоронят лучше?

- Пожалуй и тёток. Там и мышь не проскочит.

- Где тогда Вас, если что, искать?

- Пожалуй, всё же на Садовнической. У дядьки там хозяйство. Он вряд ли поедет за мной. Хотя, может. Так что посылайте туда. А я уж у тёток погощу.

Странное решение удивило сыскаря. Он подумал: «Что ж это за тётушки, что их дом в секрете?». Но решил не углубляться. Только махнул рукой одному из стрельцов, приказал проводить и откланялся.

[1] Остров - (Ба́лчуг, Садо́вники, Садо́внический остров, Боло́тный о́стров, Безымянный остров, Кремлёвский остров, Золотой остров) — историческая местность в Москве. Фактически является искусственным островом на реке Москве, поскольку образован при прокладке Водоотводного канала по старице реки Москвы.

25 марта 1699г. 17:00

Екатерина Алексеевна порхала по горнице, придерживая обновку по силуэту. Портной из немецкой слободы знал, как угодить царской родственнице. Он был уже не единожды выписан в теремной дворец за два года, так что вкусы и пристрастия уже давно уловил. Его же услугами пользовались немногие тамошние жители.

На Екатерину Алексеевну немец шил с удовольствием. Какому мастеру не льстит столь бурная реакция на результат дел своих? И какого дельца не соблазняет звонкие рубли в щедрых руках царских сестёр?

Однако в тот день что-то было всё же не так. В горнице присутствовали все Романовские женщины, за исключением Измайловской царицы с семейством. Даже недолюбливаемая прочими Наталья Алексеевна изучала некую книгу в свете лучины.

Всё было тихо и мирно. Однако, девицы словно ждали того слова, чтобы отделаться от иностранца.

Царевна Мария, одетая по-польски, встала со своего места и попросила одну из нянек найти «Алексия». Она же обратилась к портному: «Наш добрый друг, господин Мирх. Мы благодарны Вам за Вашу работу. Примите же то, что Вам причитается. И уж не обессудьте, оставьте нас. Нам поговорить требуется».

Немец с поклоном принял кошель и удалился.

- Всех касается, - строго сказала царевна, уперев руки в бока.

Только когда в расписной палате ни осталось дворни и приживалок, оцепенение словно бы спало. Хоть все остались на тех же местах, и не сделали ни одного нового движения. Наталья так же читала книгу, Екатерина вертелась перед Феодосией, смирно сидевшей у окна на лавке, а Мария так и стояла посередь горницы.

- Если вы, тётушки, хотите что-то сказать мне, так говорите, -спокойно заявила девушка, стоящая лицом к разноцветному окну.

Лучи заходящего солнца падали на каштаново-янтарные локоны, играя в них радужными бликами.

- Да это мы у тебя, Машенька, вызнать хотели: от чего уже третий день как не в себе? Всё где-то витаешь. Да пужаешься каждого шороха, - отложила Наталья книгу.

Феодосия, ближе других сидевшая к девушке, взяла её руку в свои и мягко сказала: «Святой Сергей Радонежский учил, что в ближних человек находит утешение и понимание. Сердце, открытое ближнему, открыто и Богу».

- Не к чему знать то, что потревожит сердце, - попыталась увильнуть Мария, но не вышло.

Наталья Алексеевна, шелестя немецкими юбками, поднялась со своего места, и прошествовала к сводной сестре и племяннице. Младшая царевна фигурой пошла в покойную мать, и в свои двадцать семь всё ещё была стройна и хрупка, тогда как Мария выглядела гораздо дороднее. Рядом они выглядели как уточка и лебедь.

- Мы знаем тебя слишком долго, а уж мои возлюбленные сёстры тебя растят с пелёнок. И уж кого-кого, а нам лукавить не надо, - заявила она. – Третий день нос за стены не кажешь. Когда такое было?

- Тётушки, ваша доброта не знает пределов, - продолжила упорствовать Мария. – Но сия проблема не ваша забота. Уж с ней я справлюсь как-нибудь сама.

Она старалась правильно подбирать слова в том разговоре. Собственно эта привычка была с девушкой всегда – лет с десяти. Уж знала, что каждое слово, сказанное ею, может обернуться и одной, и другой стороной. А ж любимым родственницам рассказывать те ночные события и вовсе казни египетской подобно. Даже Наталья, выросшая вроде в Преображенской атмосфере, и то подняла бы крик. Волна за волной набежали бы упрёки в думу – она ближе -, а потом дядюшке Петру Алексеевичу. А уж если такие новости добрались бы до маменьки! Романовы женщины со времён Ксении Ивановны за своих детей бьются яростнее орлиц. А тогда на весь накопившийся нереализованный материнский инстинкт их было не так много: Мария да царевич Алексей. Дети Царицы Салтыковой да Царевны Феодосии – не в счёт. У них свои мамы-пап были.

Малыш-наследник престола, родившийся уже в Кремле, был обожаем всеми. Особенно Марией Алексеевной. Хоть та и видела его редко, но при каждой встрече задаривала ребёнка подарками, играла с ним и просто находилась рядом.

В основном наследник престола проживал вместе с тёткой Натальей в Преображенском, вдали от Милославской родни. Хотя даль эта была относительной. Кремль то далече, да вот Измайлово близко. Но, пожалуй, Пётр не считал вдовую Царицу брата своего уж слишком тлетворной. Салтыкову царь уважал, любил и почитал.

Мария же родилась среди расписных палат. И росла там, под присмотром царской родни, будучи любимой и Милославскими сёстрами, и Натальей Алексеевной, и Салтыковыми. Только Наталья Кирилловна с Лопухиной так и не приняли девочку. Да только последней мнение мало волновало Марию, но царица-мать внушала священный трепет.

Ещё шестилетней девочкой, Мария со свойственной ей, в том чудном возрасте светлого взгляда на всё, старалась примерить Царскую семью и подружиться с грозной Нарышкиной. Ей всё казалось, что Мир должен был быть во всём мире. Да только без толку. Противостояние двух жён царя Алексея Михайловича продолжался ещё долгих четыре года. В 1694 году смерть уровняла родню.

Дочери Милославской с кончиной мачехи поостыли и стали добрее к своей единокровной сестре Наталье. К тому же в Теремном дворце оставались самые лояльные из девиц. Однако, любимая сестра Петра всё же предпочитала Преображенское. Ей там было свободнее.

Мария, внезапно для всех, стала птенцом гнезда Петрова. Молодой государь таскал малышку повсюду с собой. За что получал укоры и матери, и жены. Поскольку единственный сын не получал столько внимания, чем эта «приблудная».

Несмотря ни на что, Пётр не отсылал от себя девочку. Возможность было им уловлено одинаковое биение сердец. Специально для своей «Zëgling»[1] выписал через Лефорта из Европы учителя, и дядьку малышке возвернул.

Мария сама себя с детства называла «Птичкой». Порхает она с дядюшкой по верфям, переезжает с места на место: из Кремля в Преображенское, оттуда могла пойти в Измайлово, или на Остров.

Из всего своего окружения, она была самая свободная. Как птица лесная, но вот «город» не хотел её принимать.

Так что Мария здраво рассудила, что, если уж поделиться с кем-то о произошедшем для начала, так это с Александром Даниловичем. «Он умён и хитёр, - решила она. – Подберёт нужные слова». Именно с Меншиковым. Мария не хотела направлять царский гнев на младшего Ромодановского. Поэтому рассудила, что если дело государево, то Петру и так про него известно, а если нет, то и не надо уж тогда глубоко посвящать дядюшку.

[1] Воспитанница (нем)

26.04.1699

В родительском доме метались слуги. Однако делали они как обычно, словно мыши в подполе. А наоборот, более походя на растревоженных кур.

Михаил ухмыльнулся, сходя с коня: «Значит отец в хорошем настроении, что не может ни радовать, но и должно настораживать».

Подбежавший служка с поклоном принял поводья и оставил Ромодановского одного посередь двора.

- Эй, Аглая, где батюшка с матушкой? – окликнул он дородную женщину, нёсшую корзину с грязными вещами.

Аглае было уже далеко за пятьдесят, и старуха сослепу прищурилась, но узнав, кинулась в ноги: «Князь, Михаил Фёдорович, здрав будь. Барин в большей горнице. Одного Вас дожидаются».

- Благодарствую, - крикнул Михаил, взбежал на крыльцо.

- Храни тя Бог, -перекрестила старуха его в спину.

Подворье князя-кесаря подле Боровицкой башни на Катай-городе знала вся Москва. И заодно обходила стороной. Хоть детство Михаил и провёл в родовом имении Ромодановское, поэтому питал к тому особую привязанность, но и столичный родительский дом чтил и уважал. Он был большим и полным жизни. Слуг постоянно что-то делали, мастерили, ремонтировали, приносили, уносили. В дальних комнатах легко затеряться, чтобы никто не беспокоил. Павда матушка – Евдокия Васильевна – всё равно отыщет и попросит помочь в срочных делах.

Иногда даже мужчина жалел, что он не старший сын своего отца. Иметь во владении и вотчину, и дом у Никитских ворот, и Евлопский дом, и Владимирское имение, доставшееся от матери, было уж слишком приятно. Михаил с сентиментальным трепетом относился к местам детства, отрочества, но…Как говорил его же батюшка – всесильный Фёдор Юрьевич: «Всем тем, что ты говоришь до слова «но», можешь подтереться».

О Боярине - князе Федор Юрьевич Ромодановском из Рюриковичей - всегда говорили. «Скудный в своих рассудках человек, но великомочный в своем правлении», — дипломатично отзывался о нем один из соседей по боярской лавке. «Собою видом как монстра, нравом злой тиран, превеликий нежелатель добра никому, пьян по вся дни», — откровенно описывал его другой. Но в одном все были единодушны: «но его величеству верен как никто другой». Князь-кесарь обладал всем, чего только может захотеть живой: богатством, именем, властью. И не нуждался ни в чём. Поэтому мог позволить себе прихоть, свойственную только совестливым людям – служить своей Стране.

Сыновья его были в этом похожи на своего родителя. Иван отличался более отчаянным нравом, лихостью, необузданностью, как молодой жеребец. Михаил же больше напоминал барсука. Младший был всегда по обыкновению собран, серьёзен, молчалив, словно ежеминутно ожидал атаки, и больше походил на лифляндского наёмника, чем на московского князя. И быть бы Евдокие Васильевне допрошенной с пристрастиями, если бы не белое пятно на волосах – справа на затылке, коим обладал все в роду, и говорят шло это ещё от Святослава Игоревича, который в том место поранился ещё в детстве, и Ромодановский гадкий характер. Благодаря нему-то Михаил и оказался в Сыскном приказе. Крайне необычное место для отпрыска боярского семейства.

История была та банальна, как гречневая каша. Фёдор Юрьевич решил пристроить Михаила Фёдоровича в стольники царевичу Алексею Петровичу. Но сынок, мечтавший о Преображенском или Разрядном приказе, взбрыкнул и с ходу записался в Разбойничий приказ. И впервые буря, устроенная Фёдором Юрьевичем, не достигла своего результата. Он побушевал и махнул рукой на младшего. Даже подарил вотчину под Владимиром, с которой сыскарь и кормился.

Поэтому, во-многом, Михаила устраивало его положение. Он был хозяином своей жизни и судьбы, полновластным барином у себя на Евлопской улице.

- Черти бы тебя побрали, - прикрикнула на него Ирина, выскочившая словно из неоткуда.

- И ты здравствуй, сестрица, - покачал головой мужчина. – Негоже так родню встречать. Ты у Шереметьевых только плохому научилась.

- Балаболка, - только и отмахнулась женщина, - Пойдём, родители ждут.

Подцепив брата под локоток, она повела его по терему. Хоть дом князя-кесаря не был столь же огромен, как Теремной дворец или Коломенский, но каменное строение считалось одним из самых крупных городских построек с жилым назначением. И это только сам дом. На подворье ещё помимо него находилось множество разных зданий для слуг, конюшня, кухня, псарня, кладовые и прочие.

Богатство Ромодановских гремело по всей России. Некоторые даже поговаривали, что «де то не их, а Царская тайная казна, отданная Фёдору Юрьевичу самим Тишайшим». Вообще, вокруг «Боровицкого терема» ходило много слухов. И что служат в нём исключительно черкасы – злые и верные, как псы; и что у князя-кесаря вырыты обширные подвалы, а в них тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы, пыточные камеры, а ещё прямой ход к самой Грановитой палате, как раньше была у Малюты Скуратова. Бабы шептались, что во дворе Ромодановского в праздничные дни души загубленные воют, и само место то не хорошее. Якобы на нём, ещё стародавние времена, и казнил Долгорукий боярина Кучко. Самые языкастые даже носили с собой слух, что колокольный перезвон не слышан за высоким княжеским забором.

Но никто из самих хозяев давно уже не обращали внимание на досужие сплетни. Как шутил покойный Юрий Иванович Ромодановский: «Да я сам же половину из молвы и придумал». Другую же половину Москвичи обсуждали со слов Ивана – старшего сына нынешнего Хозяина.

Михаил с сёстрами равнодушно относился к молве о нехорошести родного дома. Но их молчание только подогревало народный интерес.

- Давно в городе? – спросил младший, медленно переходя из горницы в горницу.

- Да второго дня только, - ровно ответила Ирина. -Младшего оставили в деревне. А вот Петра Василий пожелал взять с собой.

- Чего не заехали?

- Да Василий мой сунулся было к тебе. А тя нет. И дворня говорит, что барин часто дома не бывает. И добро бы по девкам ходил. А всё туда же! Молодой парень… Эх, где ж, мы проглядели то?

- Ой, не плачь над моей судьбой. Ты не Мария, а я не Лазарь, - тут он задумался и выпалил: «Кстати Мария. Надо будет весть послать».

- Что за Мария? – заинтересовалась сестра.

- Пока что единственный свидетельница.

- Кто о чём, а вшивый о бане. Миша, заканчивай со своим сыском. Всех не переловишь. О большем надо думать. Попроси отца – перейдёшь в Преображенский, как и хотел. Или даже лучше в Посольский приказ. Или сразу в Петровы стольники. А ещё лучше женись.

Михаил только поморщился. Он сам понимал, что многие его решения стали причиной досужих разговором за спиной его отца и злых пересуд. В лицо никто «монстре» не решался ничего высказать.

Однако отступиться было бы ещё больше глупостью: сдался, не смог, пал! Ромодановские - быки: упрямые и бешенные! Евдокия Васильевна украдкой поправляла: «Бараны».

А значит назад дороги нет.

Жениться мужчина тоже не хотел. Хотя о браке было оговорено уже давно. Невеста ждёт. Но каждый раз что-то останавливало. Иногда Михаила посещала мысль: «А та ли девушка?». Хотя Прасковья Хованская, средняя дочь князя Хованского- «Змея», ему нравилась.

- Явился, - раздался могучий бас отца из-за открытой двери.

В большой, богато обставленной палате «Повелитель России» был не один. На именины любимой жены боярин собрал всю семью и ещё с пару десяток гостей, должных прибыть к вечеру.

- Заросли бурьяном та дорога, по которой сын к родителям ходить должен. И не отпираться! Вот прокляну тя Мишка за нарушение заповеди Господней – будешь знать, - глава семьи восседал в дарованном ещё Алексеем Михайловичем резном кресле, прибывая в самом благодушном настроении.

Он и ругался больше, потому что надо было пожурить. И сын прекрасно понял и принял условия этой «балаганной сценки».

- Отца и мать я чту, и каждый день молюсь за их благополучие, - с поклоном ответил Михаил.

- Прям так и «каждый»? Отец Ануфрий жаловался намедни, что в храм давно не заглядывал.

- Так мне на Варварку ближе.

- Неслух. Дай что ли обниму тя, -встал со своего места боярин.

Фёдор Юрьевич был огромен, как Илья Муромец. С годами начал ещё и толстеть, так что из-за живота земли не видать было. А в прочем он глаз то и не опускал никогда. Круглое лицо было ещё подтянуто, но усы уже начали сидеть. Грива волос тоже поубавилась. А бороду князь никогда и не носил, предпочитая одеваться и бриться на польский манер. Однако соболиная высокая шапка и золотой парадный кафтан всегда были на самом видном месте.

Михаил не походил на отца. Сам он был не таким высоким и мощным. Скорее уж жилистым и ловким. Словно у бурого медведя внезапно в месье появился лис. Но Михаил всё же был сыном своего родителя. Тут и характер, и взгляд, от которого хотелось рассказать всё и больше, и тёмные вьющиеся волосы.

Ромодановский-старший встал и распахнул свои объятья. Он стиснул младшего отпрыска так в порыве отцовских чувствах, что кости затрещали.

- Щуплый ты какой. Глашка тебя небось плохо кормит, - заявил князь-кесарь, осматривая сына со всех сторон. – Это что за невидаль девчачья – косички?

- Батюшка, оставьте, - ужом выскользнул Михаил. – Это дань памяти пану Коссаку. Он погиб в том захвате шайки Робова.

-Чего ты к ребёнку привязался? – укоризненно спросила Евдокия Васильевна. – Не успел он на порог ступить – ты тут как тут. Здравствуй, Миша.

- Доброго дня, мама, - поклонился мужчина в пояс, и в ответ получил три любящих поцелуя. – Со светлым днём Ангела!

Сыскарь протянул красивую резную деревянную коробочку со вставками из кости. Польщённая женщина вынула блинную нить крупного жемчуга. Михаил знал, как угодить матери, а о слабости Евдокии Васильевны к жемчугу – знали все.

Со времён сватовства, у княгини Ромодановской в шкатулках скопилось множество подобных нитей. Одни – старые с исхудалыми нитям – она распускала и отдавала портнихам на украшение платьев. Если жемчуг был мелкий – сама садилась за рукоделье, добавляя его в вышивку на нимб святым.

- А мы не опаздываем, Фёдор Юрьевич? Когда гости прибудут? – спросила Евдокия Васильевна.

- Головины через час, родня наверняка в ворота уже стучится, Долгоруковы – а пёс их знает. И Хованских вместе с ними.

- Хочу заметить, что Шереметьевы уже здесь, - в горницу вошла двадцати двухлетняя Ирина, задержавшаяся у входа, следом за ней появился коренастый, плотный мужчина в новеньком офицерском обмундировании - она больше походила на форму Преображенцев, но имела несколько странных элементов, - и мальчик лет шести.

- Вы тут уже полдня, -отмахнулась Княгиня.

- Здравствуй, деверь, - пожал руку Василий Михаилу.

- Здравствуй, Василий Васильевич. Как сам? Слышал ты к государю во Флот подался.

- Да, - улыбнулся Шереметьев, - Довольно перспективное направление. России стараниями Петра суждено стать Морской державой. И у нас, кажется, ветер переменился. Возвращаемся во времена Ивана Васильевича.

- В смысле?

- Мы идём на Север. К Балтике. Говорят, что будет война с Швецией, а не с Турцией или Крымом.

- Опять они о своих службах, - проворчала Ирина, - Если ты, Михаил, за столом начнёшь про своих убийц говорить – я тебе ту супницу на голову надену. Кстати, Феодосия будет одна.

- Лопухин не приедет? – спросил Фёдор Юрьевич, а потом сам и ответил, - ну оно и к лучшему. Куда ему сейчас?

Богатый стол ломился от яств. Хозяйка вечера скромно села возле мужа, о чём-то разговаривая с Головиной.

- Ох, - отмахнулась на вопрос Екатерина[1] на вопрос о старшем сыне. - Обещался вроде быть к вечеру. С Петром Алексеевичем. У них сегодня посольство аглицкое прибывает. Сказал, что будет нечто забавное, оделся не по-нашему и умчался.

О прибытии делегации от короля Вильгельма говорили давно. Новостью большой это не было. И Михаил Фёдорович, будучи дружен с Иваном Головиным, разделял стремление товарища к службе. При том, что тому языки давались очень легко.

Головины были всем приятные люди. Во многом, потому что вели мирный – практически крестьянский – образ жизни. Их род являлся крупнейшим землевладельцем в Московском царстве, а отсюда и большим поставщиком для Царской кухни. Но последние сто лет они старались не лезть вперёд, довольствуясь очень малым. Дело в том, что, когда опричники Григорий, Андрей Меньшой и Якуш Головины попали в опалу, тряхнуло всё семейство. Но тот, кто умеет ждать – дождётся многого.

Молодой государь Пётр Алексеевич жаловал людей толковых, не самых родовитых и рациональных. А Головины, которые славились счётами в головах, очень ему приглянулись. Недаром весь пятнадцатый и шестнадцатый век в их роду, практически от отца к сыну, переходила должность казначея.

- Михаил, а что же Вы не в посольском приказе? – как бы между делом спросил Пётр Хованский. – Я слышал, как Лев Кириллович звал Вас.

Набивший оскомину вопрос порядком раздражал мужчину, но не ответить или уж, не дай Бог, ответить не ТАК отцу будущей жены, он не мог.

А в то же время все за столом ждали: как и что прозвучит.

- Пётр Иванович, - откинувшись на спинку стула начал Михаил. – Мы – люди государевы. Как когда-то сказал господин Гордон: «Я верно служил Алексею Михайловичу, Фёдору Алексеевичу, Софье Алексеевне. А теперь верой и правдой буду служить Петру Алексеевичу и Ивану Алексеевичу». Мы все здесь так или иначе состоим на службе. Государь требует от бояр и дворян работы на благо России. Так есть ли разница – где именно? Кто-то должен же убийц и насильников ловить. А с иноземцами и без меня Иван с Алексеем справятся.

- Скоро Пётр Алексеевич бороды всем порубит, - зло фыркнул недавно откупившийся князь Черкасский, имевший пышную окладистую чёрную бороду. – Хотя, молодёжь нынче не та. Вот ведь не носишь ты, как деды и отец, да дядья все бороду и усы.

- Так и я, Михаил Алегукович, чисто выбрит, - рассмеялся князь-кесарь. – А монахи говорят, что все Рюриковичи аж до царя Василия гладко брились, как норманны.

- Да и согласитесь, - встряла в разговор, глядя искоса на собравши Прасковья Хованская. – Вам, Михаил Фёдорович, очень идёт быть по новой моде.

Иван стоял на промозглом осеннем ветру на Соборной площади и ощущал, как покрывается коркой льда и снега. Сильные сквозняки дули в Кремле постоянно. Редкий день был в затишье. К тому же посольских дьяков Пётр повелел вырядить в европейское платье, не пожалев даже дядьку – Льва Кирилловича. Их наряды не добавляли тепла.

А англичане запаздывали.

Александр Данилович, которого многие заслужено недолюбливали за высокомерие и низкое происхождение, уже трижды выходил на крыльцо. Ожидавшие сделали вывод, что Пётр Алексеевич нервничал.

Головин- младший, разогревая дыханием руки, переминался с ноги на ногу. В свои двадцать лет выходец одного из богатейших и знатнейших семей Московии уже лет пять как поступил на службу в Посольский приказ. Водя знакомство со многими европейскими представительствами, Иван быстро перестроился на ношение платья иноземного фасона, курению трубки и питию кофе. Однако, обладая внешностью былинного Алёши Поповича со старинных гравюр, молодой человек полагал, что обшитые рюшами камзол французов, англичан и даже голландцев ему категорически не шли, как медведю парюра и румяна. Иван Головин предпочитал прусские драгунские, польские гусарские или же свои родные стрелецкие платья.

Но дул ветер перемен, приносивший своё видение прекрасного. И радовало мужчину два обстоятельства в то пронизывающее утро: первое – что он такой «франт» не один; второе – Алексей Долгоруков выглядел ещё нелепей.

Хотя, кому как, а Алексею Григорьевичу сам Бог даровал внешность под заграничное платье!

Высокий, статный, подтянутый, остромордый парень с тонкими усами и лёгкой бородкой был склонен к кутежам и парой безрассудным поступкам. Он являлся самым завидным холостяком в столице и вторым по желанности женихом в государстве[2]. По Москве ходили многочисленные слух о похождениях Алексея, приписывали ему ухаживания не только за московскими барышнями, но и за одной из царских сестёр, а ещё за девицами с Кукуя.

Но в день встречи посольства короля Вильгельма III, московский «Дон Жуан» выглядел не лучшим образом. Всё портило красное от раздражения лицо и нелепый парик.

- Сынки, подберитесь, - подбодрил своих подчинённых Пётр Шафиров, переглянувшийся с Нарышкиным. – Не ударим в грязь лицом перед иноземцами. Бодрее!

Большинство не обратило на его слова внимание. Только «лысый лис» Толстой бросил недовольный взгляд в сторону барона, но промолчал. Что и говорить Петра Павловича в старой Москве не жаловали. Мало времени прошло с того времени, когда Царь Фёдор при сожжение разрядных книг всем объявил: «Каждому быть на том месте, где Великий Государь пожелает!». Сильна на Руси память вековая. Она подобна дубу – её просто так огнём не сожжёшь. Вот и мерились старые роды длинной бород предков. И чем больше спорило, тем больше дедов с Рюриком из одной чаши пили и с Олегом в один поход ходили.

При Петре бояр же стали не то, чтобы «забижать». Он на них плюнул с высокой колокольни. На советы Государь всё больше приглашал своих людей: сплошь бывших холопов, дворян, иноземцев да последних из Первых. Вот и Шафиров, которому была доверена практически вся почтовая переписка в стране, был таким. Да к тому же и из жидов. Конечно же уже давно перешедших в православие. Но кто же забудет такую занимательную сплетню.

Происхождение Шафирова пытались использовать против него враги. Писали, что он «не иноземец, но жидовской природы, холопа боярского, прозванием Шаюшки, сын, а отец Шаюшкин был в Орше у школьника шафором[3], которого родственник и ныне обретается в Орше, жид Зелман». Сам же Пётр Павлович упорно навязывал всем мысль, что его фамилия – немного искривлённое слово «сапфир». Да кто же ему поверит?

Ивану с истинно русской простотой Шафиров нравился. Он всегда с уважением посматривал на него, особенно, когда одна иностранная делегация шла за другой, будто факир Пётр Павлович мог сменить один вид камзола на другой, словно они были спрятаны у него в рукаве. И каждый немец видел в нём своего, родного. Иногда казалось, что? если вдруг с дальнего Востока пожалуют китайцы, от тамошнего Мандарина, он в миг станет ускоглазым, низкорослым, а под париком обнаружится чисто выбритый лоб с длинной косой на затылке.

В то утро барон разнарядился в изящный, но строгий чёрный костюм с воротником. На голове трепался парик, а плечи укрывала новомодная накидка из плотного сукна. Мужчина явно замёрз. Кончик его носа был уже красный, как спелая вишня.

А вот боярин Толстой не стал мудрствовать лукало. Он рассудил, что на улице не май месяц, и оделся по погоде. Хотя, казалось, что Пётр Андреевич вообще никогда не чувствовал холода.

Головин ещё подумал: «Эван как казематы Преображенские закаляют».

В тот момент, когда по камням Соборной площади процокали подкованные копыта, собравшиеся мужчины с надеждой повернулись на звук. В миг лица сначала дружно окрасились разочарованием, а потом так же дружно переменились. Каждое по-своему.

Алексей Долгоруков поморщился и, скрестив руки за спиной, отошёл в другую сторону, словно бы и не заметив новоприбывшего всадника.

Младшие дьяки приветливо улыбались, поочерёдно поздоровались.

Старики разделились на два лагеря. Одни предпочли сделать вид, что на площади никого и не появилось, другие покровительственно закивали. Даже старозакальный Толстой улыбнулся, но слегка, покачал головой, как бы говоря: «Господи, ну что за напасть?».

- Бог в помощь, господа, - колокольчиком по ветру раздался голос всадницы. - Ну и погодка! Жуть. Говорят, что только к Благовещенью и потеплеет.

- Здрав будь, Мария Фёдоровна, - ответил Лев Кириллович, его поддержали Головин, Шафиров и ещё несколько человек.

А Иван даже подошёл, придержать коня за уздцы.

- Не дитя, сама слезу, - поняв его намерение, отмахнулась девушка, спрыгивая на каменную мостовую и приземляясь на нос сапога друга.

- Ой, прости! – заволновалась она, и добавила уже тише.- Ты чего лапы свои раскидываешь?

- Марьюшка, ты фурия ходячая, - огрызнулся Головин сквозь зубы.

- Я тоже давно тебя не видела, - ослепительно улыбнулась ему Мария, и пошла дальше. – Лев Кириллович, примите моё глубокое почтение! Как здоровье? Спина продолжает шалить?

И так она переговорила со всеми, кто должен был быть поприветствован лично. Мария здоровалась, интересовалась здоровьем, семьёй. И всё это с неизменной улыбкой. Лишь одного человека она проигнорировала. Как, в прочем, и он её.

Иван, передавший скакуна подоспевшим слугам, с долей разочарования заметил, что Долгорукий смотрит куда-то на Москва-реку, пока девушка прошла мимо.

«Однако, - решил он, - в их отношениях прогресс. Они перестали ругаться при каждой встрече».

Когда же Мария подошла к Петру Толстому, они о чём-то очень долго разговаривали. Лицо Михайловой было обеспокоено. Она кивала, спрашивала, а потом, подобрав полы своего стрелецкого платья, сделала шуточный книксен, и вернулась к Ивану.

- Как вижу, ты продолжаешь совершенствовать уроки Английского двора, - заметил парень.

- А у тебя всё высказывания в духе Августовского: много пафоса – мало конкретики, - съязвила девушка в ответ.

- Ну уж, - развёл руками он. – Я родился первого апреля.

- Да помню, помню.

Мария Михайлова и Иван Головин был давними друзьями. Они познакомились ещё в 1693 году. Тогда десятилетнюю девочку её «дядюшка» не взял по настоянию сестёр в какое-то очередное плаванье. Малявка же, выполняя наказ учиться, штудировала один из фолиантов, выданных «Испанцем». Пятнадцатилетний Иван тогда и обратил внимание на неё. Особенно на то, что девочка свободно читала английскую книгу в оригинале. Покровительство «старшего брата» переросло в дружбу равных.

- Я, если честно, думал, что ты вдруг осела в палатах. Уже сколько за ворота носа не казала?

- Есть обстоятельства, которые заставляют меня быть более осторожной. А сегодня проехалась до Новодевичьего.

Иван только понимающе кивнул.

Внезапно всё пришло в возбуждение. Через Спасскую башню торжественно въезжали.

Это была процессия из всадников и карет с развивающимися флагами и знамёнами.

- Я помешала, наверное, - прикусила губу Мария. – Кого встречаем?

- Посланников Короля Вильгельма, - нарочито спокойно сказав это, Иван посмотрел искоса на девушку, которая сначала вытаращилась на прибывающих, а потом на друга.

- И угадай: кто едет с посланником? – подлил масла Головин.

- Дорогой мой, давай с тобой условимся так, - вздохнула подруга. -Ты меня последнюю неделю не видел. Я опять где-то витаю. Всё. Удачи. Храни тя Бог!

И не дождавшись согласия взбежала по лестнице парадного крыльца и скрылась за массивной дверью.

Михаил тайно ушёл в книжную палату. Ему требовалось обдумать некоторые мысли, и для этого нужна была тишина. Хоть от библиотеки у мужчины остались не слишком тёплые воспоминания, потому что отец заставлял подолгу учиться там, но он чувствовал себя среди книг покойно и защищённо.

Сев на длинную, укрытую расшитым ковром скамью, мужчина закрыл глаза и откинулся на стену.

Слова, видения, слухи, факты жужжали осами в жаркую пору. Перед внутренним взором его пролистывались застывшие, словно сделанные из глины, тела. Он вспоминал сведения от людей. Что-то было упущено – очень явное и простое.

Да ещё и эта свидетельница. Единственная «и неповторимая», которая столкнулась лицом к лицу с душегубом и выжила. Его же видело ещё двое, но сунуться побоялись.

«А Эта пигалица полезла, - думал Михаил.- В самое пекло. По ней видно. Сколько ей? От силы ведь лет пятнадцать. Пусть у тёток сидит».

- Михаил Фёдорович, -раздался от двери тягучий голос. – Вы нас так быстро покинул.

Мужчина кинул по привычке взгляд на немецкий механизм – часы. Они показывали 15:32.

- Прасковья Петровна, какими судьбами? Неужели моё общество и общество книг более по нраву Вам, чем учтивые разговоры?

- Ой, ну что Вы, - лучезарно улыбнулась девушка. – Выше общество, милый жених, всегда лучший дар. Позвольте побыть с Вами?

Михаил только натянуто улыбнулся.

Прасковья Хованская была хороша во всём. И в свои четырнадцать лет умела пользоваться своими природным обаянием. Девушка была невысокой, но статной, полнокровной красавицей, с густыми пышными волосами, цвета спелой гречихи. Огромные зелёные глаза всегда смотрели прямо и надменно, но скрывались за маской скромности. Михаилу даже казалось, что они никогда и не меняют своего выражения.

Ромодановского, обычно равнодушно относившемуся ко всему на свете, порой раздражало этот учтивый взгляд «искоса». Сразу было видно, что говорит она не полностью. Намёками, и походила Прасковья в это время на кошку.

- Мне кажется, что я Вам помешала. Простите меня.

- Да, что уж. Мне ли Вам кидать упрёки?

Невеста степенно прошествовала и села на стул подле мужчины. Михаилу очень не понравилось это положение: она смотрела на него сверху вниз, словно полноправная царица на бедного старика-рыбака. Поэтому он встал и подошёл к окну. Уперевшись в него руками, Ромодановский глянул на двор, на котором конюхи устраивали пришлых лошадок.

Он совершенно не знал, что ему следует делать со своей будущей женой. Поступить так, как гвардейцы поступают с девками с Колобовского переулка.[4]

Надо заметить, что Петр I публичные дома не переносил на дух. Царь запрещал дома терпимости, веля властям на местах бороться с этим позорным явлением. Поэтому, совместно с Приказом Тайных дел Разбойный разогнал всех представительниц древнейших профессии ещё год назад. Но, как всякую заразу, извели не полностью. Те же сыскари Матвеева прекрасно знали, где залегли на дно и раки, и рыбки, а иногда даже наведывались туда не по служебной надобности.

Но Прасковья Петровна была знатных кровей. На таких до свадьбы и дыхнуть нельзя было. А разговаривать им особо было не о чем.

Михаил воспринимал их повязанность как долг перед семьёй, выраженной в воле отца. То, что было выгодно роду – должно быть исполненным. В их кругу по-другому нельзя было.

- Михаил Фёдорович, - проворковала Хованская, - а расскажите что-нибудь? У Вас ведь такая необычная служба.

- Поверьте, Прасковья Петровна, во многом в моей работе ничего забавного и интересного нет. А воспоминания о вспоротых животах – вряд ли Вам придётся по нраву.

- Говорят, что именно Вы занимаетесь тем убивцем, который по ночам бродит. Это правда?

Мужчина кивнул, настороженно пытаясь предугадать цель её вопросов.

- Это такой ужас, но с другой стороны – ведь им так и надо. Среди его жертв ведь только одни гулящие девицы. Иначе зачем им быть на улице в три часа ночи?

- У моей единственной свидетельницы дядя болел, и она к аптекарю бегала в третьем часу ночи, - припомнил мужчина.

- Михаил Фёдорович, - внезапно решительно вскочила Прасковья. – Ответьте мне честно. Когда Вы собираетесь объявить о нашей свадьбе?

Хотелось бы ему сказать грубо, но воспитание не позволяет, да и времени особой на дискуссии, как оказалось не было. Во двор въехала карета с царскими вензелями и несколько всадников.

- Прасковья Петровна, - повернувшись, сказал Михаил. – в данный момент, я буду самым скверным мужем для Вас. Хотите остаться одной при муже? Для меня сейчас есть Дело гораздо более важное, чем свадьба и рождение наследников. К тому же, Вам всего четырнадцать. Отцы сговаривались на шестнадцать лет. Но, в прочем, нам пора. Государь изволил прибыть.

С Петром ранее Михаил не встречался. Конечно, видел Царя, но лично представлен не был. Теперь вот выдалась возможность. Но почему-то мужчине подумалось, что их пути в дальнейшем ещё ни раз пересекаться будет.

Отец отрекомендовал сына, как огромную гордость, как ценную покупку. Так богач кичится своим лучшим жеребцом.

Пётр же рассматривал его, как некую диковину. Словно бы разбирал и собирал по частям механизм. Но это взгляд не был холодным. Он был живой, активный, словно огонь, исследующий новые паленья. Правда на какой-то миг Михаилу вспомнились досужие россказни о восторге Правителя во время анатомического представления.

- Где служишь? – наконец спросил Государь.

- Разбойничий приказ, Ваше Величество, - поклонился Михаил.

- А, - понимающее протянул Пётр. – Матвеевский. Не у Вас ли часом дело душегуба?

Внутри сыскаря натянулась негласная пружина, а кошки начали царапать все нервы. Он чуть склонил голову и улыбнулся.

- Так точно, Ваше Величество. В нашем. Имею честь лично заниматься им, - отрапортовался он.

- А, так вот каков молодец, который гонит поганого пса по нашим улицам без устали. Мне об этом деле рассказывали. И о сыскаре, ведущем его докладывали. О ходе следствия будете сообщать мне ежемесячно, - заявил Пётр Алексеевич, и, хлопнув Ромодановского-младшего по плечу, обратился снова к Евдокии Васильевне.

А Михаил ошарашенно думал: «Кто такой доброжелательный, представивший нас чуть ли не ведомством былинных героев?». Пришёл он в себя, когда старшая сестра дёрнула за рукав и озабоченно спросила: «Всё хорошо?».

- Да, так. Терзают меня смутные сомнения. За стол зовут?

Михаил сел с Иваном Головиным, Василием Шереметьевым и Алексеем Долгоруковым в конце стола. Они, сговорившись, решили тихонько поседеть и поговорить о своём. Возраста мужчины были одинакового и имели общие темы. Где-то через час, когда застолье начало бродить, у ним подсел Алексей Хованский, притащивший Фёдора Салтыкова.

Алексей Хованский Михаилу не нравился. Ему не нравился вся их семья. Но Алексей особенно не пользовался расположением сыскаря.

Старший сын Змия, по мнению Ромодановского-младшего, был мелочным эгоистом, который, к тому же, имел склонность унижать слабых. Исподтишка, доставалось даже младшему, пятилетнему Василию. Чего уж говорить о крепостных?

- Да не трындычи ты! – махнул рукой Василий. – Ну построят эти корабли под Воронежем. Мы их дальше перегоним по рекам, а там глядишь и на Ладоге будут верфи.

- Степан, ты же при Петре состоишь, рассуди – что по чём, - попросил Шереметьев.

- Будет война со Швецией. А она морская хозяйка в Балтике. Флот строится уже сейчас. Я через неделю отбываю со своим полком район реки Сясь. Будем готовить там почву. В прошлом году, например, в ноябре на память святого мученика Авдия заложили корабль, именуемый «Божие Предвидение». Киль положили длина 130 футов, ширина 33 фута. А «Кре́пость» — 46-пушечный парусный корабль Азовского флота – уже готов. Так что, как выразился наш Государь: «Русскому флоту быть».

Михаил в их флотских спорах не участвовал. Он был далёк ото всего морского. Но слушать ему нравилось, особенно после того, как крепкое вино мягко стукнуло в голову. К тому же он старался не обращать внимания на чувство чего-то неотвратимого, которое приближалось и от чего под ложечкой у него неприятно крутило.

В горницу вошёл молодой стрелец из городской стражи и затравлено осмотрел всех присутствующих. Любой бы на его месте струхнул. Концентрация сильных мира сего была слишком велика. Он-то и на одного Ромодановского-младшего смотрел, как на икону, а тут был и Князь-кесарь, и Царь, и многие другие, чьи имена то известны, да в лицо иногда не знакомы.

Стрелец, прижимая шапку к груди, низко поклонился и, выпрямляясь, заговорил: «Михаил Фёдорович, беда. Там на Покровке тело. Иван Артамонович просит явиться».

- Я же просил сегодня не беспокоить, - тяжело вздохнул Михаил. – Но, видно до убийц это не дошло. Без меня никак?

- Просим прощения. Однако без Вас никак. На Покровке один слободской задел дровницу. А та возьми и развались.

- И что? – не поняли уже все, но вопрос задал Меншиков.

- А оттуда тело. Женское. Разрез от низа и до верху. Вот.

Михаил тяжело выдохнул, да так что все поняли, какими словами ему хотелось бы высказаться.

- Прикажи запрячь мою лошадь, - спокойно сказал сыскарь.

Стрелец торопливо кивнул, поклонился и выскользнул за дверь, стараясь оставить впечатление – что его и не было. Ромодановский потёр вески, пытаясь выветрить из головы хмель, потом повернулся к Евдокии Васильевне.

- Матушка, прошу простить, что покидаю Ваш праздник, но служба зовёт.

Княгиня только понимающе улыбнулась и кивнула.

- Государь, - продолжил Михаил. - Для меня честь быть представленным Вам. Желаю Вам приятного Вечера. Батюшка, прошу простить и Вас меня, что сбегаю так невовремя. Всем, до свидания.

Он не стал дождаться дружного прощания. Хватило кивка Петра и отмашки князя-кесаря, чтобы сбежать. Если бы не убийство, мужчина даже был бы рад такому исходу.

Михаил выскочил на улицу, попутно надевая перчатки. Стрелец был конным, а его Января как раз выводил отцовский конюх.

- Где нашли-то конкретнее? – спросил сыскарь, взбираясь на коня.

- Тама, - замахал рукой стрелец, пытаясь объяснить. – Ну там ещё деревянная такая. С двояким именем. Забыл совсем.

- понял, - кивнул Михаил, дёрнув поводья. - Успения, что под Сосенки. Она же Храм Воскресения Словущего в Барашах. Она же Воскресенская церковь. Поехали.

На Покровке стояли сумерки. От резкого понижения температуры по земле струился туман. От факелов, ото ртов людей шли клубы пара.

- Личность установили? – после долгого молчания спросил близстоящих стрельцов Михаил. – Её хоть кто-то узнал?

- Так это Павлуша расспрашивал окрестных, - махнул статный бородач на стоящего близ толпы высокого стрельца.

- Позови его, - приказал Ромодановский, вставая с колен. – Эту увозите в холодную. Пусть медикус уж осмотрит, заштопает, а после отдайте до востребования. Ты что узнал?

Павлуша – высокий, худой, безбородый стрелец, больше походивший на «пескаря», которого мальчишки ловили в Зарядье. Лицо его не выражало ни страха, ни горя, ни радости, ни интереса. Одним слова – погребальная маска. Да и голос был не лучшие: высокий хриплый, но ровный, как доска.

- Девку сию слободской мужик обнаружил. Хоть тело и в поганом состоянии, но опознали. Брат прибёг. И отец. Из татарской общины, что на соседней улице. Зовут Евдокией Давлетовой. Родные говорят, что работала она попеременно с другой женщиной в Теремном дворце. Ждали её домой только завтра. Поэтому и не хватились.

- Теремной дворец? – присвистнул Михаил и оглянулся в направлении белых стен. – Высоко летала. Известно: у кого конкретно была в услужении или у всех вообще?

- Брат не в курсе. Мужа в городе нет. Но он и не из местных. Из Казани вроде бы. Всего месяца два как женаты. Намеревались уехать туда в начале следующего, когда там дом достроится. Это со слов матери. А вот отец показал, что к свадьбе дочь богатые подарки принесла якобы от самой царевны Марии. На вопрос: кто мог желать дочери смерть – ответил не сазу. Говорит – Евдокия повздорила с некой Михайловой из Кремля. Других сведений не имею.

- Свободен, - отпустил Михаил стрельца.

Когда Павлуша ушёл, сыскарь испытал настоящее облегчение.

- Что прикажете, Ваше благородие? – спросил Матвей Смолин, старший отряда дежурных сыскарских стрельцов, коих на иноземный манер «городовыми» звать начали.

- Да вот думаю: к царевне даже меня государевы потешные «псы» сейчас не пустят, - усмехнулся Ромодановский. – Так что что в приказ двигайте. По поводу тела – слышал, Матвей Платонович.

Каким-то образом Михаил чувствовал, что завтра с утра его ожидает много сюрпризов. И не все их них будут приятные. Однако то обстоятельство, что про новое убийство было заявлено и при отце, и при думных боярах, а самое главное при самом Петре Алексеевиче заставляло ёжиться. Грызня между силовыми приказами – была, есть и будет – и то, что князь-кесарь с удовольствием отправил Матвеева туда, откуда его папа не доехал, было столь же понятно, что и Иван Артамонович желал видеть Фёдора Юрьевича в чёрной рясе где-нибудь на севере. Ромодановского-младшего вся это грызня сторожевых под персидским ковром не задевала. Но любая его оплошность била с двойной силой в ответ. У недоброжелателей был повод «упрекнуть» и его, и Разбойничий приказ», и его отца.

До этого дня сыскарям удавалось всё держать в относительном неведении, держа дело в своём ведомстве. Не последнюю роль там естественно играла и родственная связь, по которой «превеликий нежелатель добра никому» не истребовал материалы по душегубу к своим ищейкам: никто Михаилу палки в колёса не вставлял. Но кто мог гарантировать, что после такого выкрутаса, Пётр не повернёт колесо в противоположную сторону? Тут уж был орёл на решку, да и то монета могла встать ребром.

- Да нельзя туда! – раздался крик со стороны толпы, но щуплый стрелец Павлуша, не смог удержать дородную тётку в татарском халате.

Она рванулась к уже поднятым носилкам и рухнула вместе с ними на землю. От этого тело девушки неприятно чавкнуло, его чуть подбросило, и платок слетел с навеки застывшего в недоумении лица. Дежурные стрельцы насилу оттащили её.

Женщина билась в истерике в полутора метрах и рвалась в ней, словно большая горлица, трепыхаясь в руках мужиков. Те пытались её удержать, но горе было сильнее. Чуть вдалеке стоял резко постаревший мужчина. Он безучастно наблюдал, а потом что-то сказал плачущей по-своему. В ответ татарка только сильнее сжалась на земле и тихо завыла, как раненная собака.

Михаил больше всего не любил в своей работе именно такие моменты. Мёртвые не доставляли проблем. Их было жалко. Но тем, кто лежал без движения, было уже всё равно. Тело уйдёт в землю, а душа получила две высшие награды: свободу и возможность увидеть Бога со всем Святым Воинством.

А вот другое дело обстояло с живыми. Люди всегда плохо переносят смерть родных. И хоть и кажется, что родители могут хоронить детей в их сложное время одного за другим, не испытывая особой печали: «Бог дал – Бог взял». Но как же это не так. Для отца и матери – их кровь всегда их кровь. Хороня их, они словно бы режут себя.

- Ты тут главный? – спросил без приветствий татарин, не отводя взгляд от жены.

Михаил кивнул.

- Отдай нам её. Дочь это моя, - тихо попросил старик.

- Пока не могу. Завтра вечером «да». Но сейчас не могу. Нам надо…

- Да будь ты человеком, - вепрем вдруг взревел отец девушки, падая на колени.

Его глаза грели безумием, налились кровью и словно бы увеличились.

- Аллахом прошу, вашим Иисусом – отдай. Я ж её с самого первого дня … Евдокией нарекли в честь доброй царицы. За что мою дочь? Ответь мне! Ты молодой. Ты станешь отцом – ты меня поймёшь. Нам похоронить надо. Не забирай.

- Послушайте, - Михаилу пришлось поднять его силой и встряхнуть за плечи. – Вы хотите, то бы убийца был найден? Тогда дайте нам осмотреть тело вашей дочери. Может она даст нам подсказку. Может…

Сыскарь ещё долго говорил татарину всё, что тот должен был услышать. А тот постепенно остывал и словно бы оседал. Его жена тоже замерла без движения. Два коренастых чернявых парня перехватили её у служивых и куда-то увели.

- Скажите мне, - наконец попросил Михаил. – А где муж вашей дочери?

- Камиль в Казане на торге. Уехал неделю назад. С другими.

- Хорошо. А внутри общины у Евдокии были недоброжелатели?

Мужчина только покачал головой: «Откуда? Мусульманину в православном городе трудно. Тут все друг за друга…».

- А в Теремном дворце? Мне сказали, что она не ладила с некой Михайловой.

- А это пустое, - отмахнулся татарин. – Доча при царице Лопухиной была, когда та в Палатах была ещё. А летом ту сослали. Евдокия очень привязана была к своей госпоже за то, что она её – иноверку – пригрела. И когда её постригли, доча всё думала, что это из-за Марии. Да только видел я её. Не стала бы она такую мелочь делать. Зачем? Столько лет раньше жили.

- Ну, царевна Мария вроде бы в дружеских отношениях была с Лопухиной, - припомнил Михаил.

- Зачем с царевной? – не понял старик.

- Вы ведь про царевну Марию Алексеевну сейчас говорите? Только почему Михайлова?

- Почему царевна Мария? Знаю её. Ткани покупает не у нас в слободе. Она всё больше немецкое платье носит. Я тебе про Марию Фёдоровну говорю. Там у царевен живёт. Фамилию у неё Михайлова. Вот её Евдокия не любила. Но не стала бы Михайлова губить мою девочку. Они птицы разных полётов.

У Михаила закрались нехорошие сомнения. Внутренний компас всегда был настороже и в особо острые моменты мог повернуться с севера на юг в один момент.

- Скажите, а Вы Михайлову сами видели?

- Нет.

- Хорошо. Свободны. И примите мои соболезнования.

Татарин ушёл к жене, а сыскарь подозвал к себе старшего стрельца: «Опросите всех свидетелей по предыдущим жертвам. Узнайте – известна ли им девушка по имени Мария Фёдоровна Михайлова. Достаньте информацию из-под земли».

- Сколько времени даёте? – уточнил стрелец.

- Пять дней.

[1] Супруга Фёдора Алексеевича Головина

[2] Первым же был Государь, удачно избавившийся от нелюбимой супруги.

[3] кучером

[4] Первое здание, с которого всё началось, находится по адресу 3-й Колобовский переулок, дом 16. Здесь в 1844 году был учреждён врачебно-полицейский комитет, следящий за деятельностью домов терпимости.

05.04.1700

- Заходи, Матвей Григорьевич, - позвал Михаил, не отрываясь от бумаг. – И остальных тоже зови.

В кабинет один за другим вошли четыре стрельца и встали в ряд перед рабочим столом.

- Докладывайте, - кивнул сыскарь, откинувшись на спинку кресла. – По очереди. Начиная с Бояровой. Кто к её родне ездил?

- Я, - вышел в перёд русоволосый молодец. – И на счёт сестёр Захарьиных и Глеба Сахарова тоже знавал я.

- И?

- Это Замоскворечье. Мелкое купечество и сплошные бывшие стрелецкие слободы. Лишних людей там нет. Три похожих убийства – четыре трупа – взбудоражили наше болото. К тому же все четверо были совершенно разного… как бы так сказать?

- Образа жизни, - кивнул Михаил. – Гулящая девка, две сестры-портнихи и молодой стрелец. Нашлась ли связь с Марией Михайловой?

- Конечно, - пожал плечами стрелец. -Её же знают в Замоскворечье. С Анной прямой связи нет. Но подруга её -Лиза – сказала, что они постоянно пересекались в булочной, что держит семейство брата отца Сахарова. Того, что по третьему убийству.

- То есть Михайлова косвенно знакома с первой жертвой и вполне может быть знакома с четвёртой?

- Именно. Что касается сестёр Феодоры и Ирины, то их родня сказала, что они водили приятельство с Марией Михайловой. Правда раньше её звали Марией Романовой. Только на девятом году жизни фамилия изменилась.

- Погодь, хлопец. Это ты про какую Романову говоришь? – просил третий стрелец со шрамом на щеке, повернувшийся к молодому сослуживцу.

- Да та, что воспитанница Черкаса и итальянца.

- Он француз, - поправил его старший стрелец Матвей Григорьевич скорее машинально, и в недоумении глянул на заинтересованного Ромодановского. – Так Вы, милостивый государь, про Машку что ль спрашивали? У неё ещё родинка тут, возле носа.

Михаил кивнул, уже отчётливо понимая, что личность единственной свидетельницы ещё более интригующе, чем он полагал.

Все четверо мужчин, стоящих перед ним, в один голос подтвердили, что «питомца» Черкаса в Замоскворечье знает каждый. Девушка она хоть и прожившая всю жизнь в столице, но повадки вовсе не московской барышни. Особенно старого стрельца возмущало то, что девица позволяла себе с мужчинами говорить на равных. Молодые парни, наоборот, посетовали, что хоть она и широкой души, и лёгкого нрава, но троим уже из их полка дала от ворот поворот.

- Да кольцо у неё на пальце было, - махнул рукой Матвей Григорьевич. – Я ж дружбу Семёном вожу. И с Французом их тоже. Они ж её замуж готовились отдавать. Яковлевич очень был горд. Говорил, дескать: «партия хорошая». А потом Машка – то с Семёном куда-то уехала. Два года их не было. В августе, в аккурат после возвращения Петра Алексеевича, они вернулись. И Француз с ними здесь поселился. А в ноябре я заметил, что кольца Марья уже не носит. Ты ж Игнат с ней дружбу водишь?

Второй парень поморщился неуверенно.

- С ней все дружбу водят. Да никто ничего про неё не знает. Чья дочь? Кто родня? То пропадает, то появляется. Детей малых любит. Она с моими сестрами водится. Учить их пытается. Образованная сверх меры, я бы сказал.

- А что со связью с жертвами? – вернулся к основной теме Михаил.

Стрельцы переглянулись и отчитались один за другим. В результате получилось, что с прочими близких знакомств девушка не водила. И Михаил даже появилась мысль, что оно и к лучшему. Однако, предоставленная ими информация была совершенно не мыслимой. Как оказалось – знали хоть и обрывочно, но всё же много. В иной раз – он бы все эти показания и свои домыслы отправил бы прямиком к отцу. Да приписал бы: «Ой ли?».

- Хорошо, - наконец кивнул сыскарь. – Тогда поступим так. Все свободны, а Игната я тогда попрошу доехать до Семёна этого. Попросите прислать Марию ко мне на допрос на послезавтра.

Все кивнули и разошлись. И уже оставшись один, вынул чистую бумагу и попытался сложить набросанные факты в единую картину.

Но, надо сказать, что повторный разговор с Михайловой ничего не дал.

Девушка явилась в тот же вечер и с сопровождением. «Черкас», как меж собой его звали сыскарские стрельцы, оказался огромным мужчиной. Ромодановский-младший, увидев входящего в его кабинет медведя, вынужденного пригнуться, чтобы не задеть верхнюю балку двери, сначала даже струхнул.

Отрекомендованный воспитанницей как Семён Яковлевич, мужчина поздоровался и угрюмо встал возле стены, совершенно не мешая разговору, но, как сыч, следящий за его ходом.

Мария подтвердила, что была косвенно знакома со всеми перечисленными девушками. Но близкой дружбы никогда с ними не водила, а с погибшими юношами вообще не пересекалась.

- Что же касается Евдокии, - сказала единственная свидетельница, чуть закусив губу. – Мы с ней действительно не ладили особо. Но ничего плохого я ей не желала. Она же даже ушла со службы, вышла замуж и должна была уехать?

- Не успела, - кивнул Михаил. – А в чём заключалась суть Вашего конфликта?

- Ой, да оставьте, какой конфликт. Просто она была слишком уж верной своей госпоже. А она в свою очередь не любила очень меня. Конфликт принадлежностей.

- Конфликт с Евдокией Лопухиной? – с сомнением переспросил мужчина. – Какое же Вы имеете отношение к царской родне? Мало кто может похвастаться такой противницей.

Она задумалась. Михаил видел, что в ней борются два желания – ответить честно и не сказать лишнего.

- Скажем так, - наконец ответила Мария. – я воспитанница у сестёр нашего Государя. А они дамы с норовом и Лопухину не приняли. А коль я с ними, то значит против неё – у бывшей Царицы такое мнение было.

- Значит: причин конфликтовать лично с Давлетовой у Вас не было.

- Никаких. Она думала, что унижает меня. Но это так глупо выглядело.

- Забавно всё равно, что все убитые были вашими знакомцами, - не смог не сказать, в последний раз пытаясь задеть девушку, мужчина, а потом глянул на её няньку-казака и попросил его, - Оставьте нас пожалуйста.

Тот внимательно посмотрел на воспитанницу и вышел только дождавшись её утвердительного кивка, предварительно заметив: «Если что я за дверью». Кому точно то было сказано неизвестно. Скорее всего всем: и Марии, и Михаилу, и стрельцам, толпившимся в коридоре.

Оставшись наедине, молодые люди долго смотрели друг другу в глаза.

- А теперь позвольте небольшой экскурс в одну очень занимательную историю.

- Пожалуйста, - благосклонно кивнула девушка.

— Вот в этой папочке – есть информация, которую нам удалось собрать, - сказал Михаил, вынимая пару листов, и внимательно посмотрел на единственную свидетельницу.

Мария сидела, словно сделанная из белого камня. Было видно, что то, что сказано в этих листках, ей уже не нравилось.

- Так вот, - начал сыскарь. - Это краткая информация о человеке. У нас таких много. В основном на воров и убийц всяких, но этот о девице. Интересно?

- Мне семнадцать. Может лучше о молодом и неженатом? – попыталась пошутить девица в ответ, накручивая локон на палец.

Сыскарь усмехнулся, но продолжил.

- Мария Фёдоровна Михайлова. Родилась 17 мая 1682 года. Родилась в Кремле. До пяти лет воспитывалась царскими сёстрам, а потом попала в воспитанницы к уряднику Преображенского полка Петру Михайлова. А это у нас кто? Сам Царь-батюшка. При этом за ней сохранили её няньку (Михаил указал пальчиком на входную дверь). И наняли целого иностранного преподавателя. Пётр Алексеевич таскает девочку всюду с собой. В четырнадцать лет была обручена… какая прелесть! … Как же ж Вам так свезло? ... с самим Алексеем Долгоруковым. Точно, помню. Лёша рассказывал об этом.

- Относительное везение, - перебивая, рыкнула девушка.

Михаил Фёдорович увидел поджатые губы и налитые железом глаза: реакция была вызвана именно одним именем Алексея Григорьевича.

- В 1697 году отбыла в Великое посольство, а по возвращению помолвка была разорвана. Обосновалась в Теремном дворце, периодически наведываясь в Преображенское, Измайлово, а также в особняке царевны Марии и Екатерины. Так, ещё – особо важная информация: водит дружбу с опальным Шакловитыми, особенно Леонтием Андреевичем и Андреем Борисовичем, переписывается с Василием Голицыным, часто бывает в Новодевичьем монастыре в Напрудной башне.

- Михаил Фёдорович, …

- Помолчите и дай мне договорить, - приказал сыскарь, барабаня пальцами по столешнице.

Девушка снова поджала губы и сжала в пальцах подол юбки.

- Посмотри на мой стол. Он завален бумагами о Душегубе. Но есть одна красная нить, связывающая их всех. И это Вы, Мария Фёдоровна. Большинство жертв так или иначе с тобой знакомы. Кто-то дружил, кто-то враждовал. Есть даже те, кто реально ненавидел. При этом ты ходишь в Новодевичий монастырь. Зачем? А точнее к кому? Мария, вот объясни мне, что я должен думать, когда воспитанница Петра, имеющая доступ к царевне Софье, появляется на местах жестоких убийств или так или иначе связана с ними. В Москве будет бунт? И мне кажется, что без тебя и Софьиной партии тут не обошлось. Снова на бердышах решили войти? Я прав? И не надо слёзы лить. Но если я прав, то теперь я должен идти к твоему попечителю и доложить ему мысли свои.

- Вы ничего не понимаете и не знаете! – вспылили Мария, с красными глазами, при этом дёрнувшись так, словно была уже закована в кандалы.

- И что же я не знаю и не понимаю?

- Дядя, - она запнулась. – Пётр Алексеевич прекрасно осведомлён обо всех моих визитах. Он от них не в восторге, но и запретить не может. Я люблю его и многим обязана…

— Это не…

- Я её дочь, - на выдохе сказала Мария.

- Чья? – не понял ошарашенный Михаил.

- Софьина, - Мария выпрямила спину и прямо посмотрела сыскарю в глаза. – Моя мать -царевна Софья Алексеевна Романова. Отец - Фёдор Леонтьевич Шакловитый.

Михаил впервые оказался в ситуации, когда он честно думал, что лучше бы кто-то был убийцей.

- Не надо на меня так смотреть. Я знаю всё, что Вы сейчас думаете. Меня многие из Вашего круга называют так, как Вы думаете: «Софьина ублюдок». Меня не должно было быть. И дядя имел полное право сделать так, чтобы меня на этом свете не было, как того требовала Наталья Кирилловна и Лопухина. Но я жива. Дядя дал мне гораздо больше, чем я могла рассчитывать. Но мама – это мама. Я не могу ни её, ни его предать. Да и мама, если честно, напридумывала себе. Она приучила себя бояться за меня. И, правда, уже не способна на то, чтобы стать заговорщиком.

- Почему ты оправдываешься за своё рождение, а не за убийства? – не понимая спросил Михаил.

- Меня всегда за это судят, - пожали плечами девушка, вытирая остатки слёз. – Я удивлена, что Вы не в курсе. Среди боярских детей только Ваня Головин с невестой не призирают меня. А в связи с убийствами я не виновата. Несмотря на то, что Москва велика, но тут все дуг друга знают. Все через шесть рук знакомы. У Вас же все убийства в старых районах – Белый, Китай, Земляной город. Вы бы ещё искали связь, если бы на Соборной площади труп нашли!

Михаил встал, подошёл к шкафу и достал высокий бокал с серебряным кувшином. Налил вина. Сначала выпил сам, а потом протянул оставшееся девушке.

- Братина хмельная? – спросила, улыбнувшись, Мария.

- Не самое плохое вино. Или ты не пьёшь?

- Немного. Но не как гвардейцы. До них мне ещё далеко, - ответила она, и приняла кубок.

— Значит, я должен перед Вами извиниться.

- Не стоит. Вам это не идёт, - покачала головой Михайлова. – Да и не за что. Ваши подозрения вполне понятны.

- Ладно, - не стал спорить сыскарь.

Они долго молчали, пока Михаил сам не сказал: «Хороший из меня работник сыска, если я таких занимательных сплетен не знаю».

- Исправитесь. Просто надо больше внимания уделять людям, - не смогла не съязвить Мария. – В конце концов, Там (девушка указала пальчиком наверх, делая намёк на уровень общества) Вы былинная фигура. Практически как Франц. Сын Самого князя-кесаря, который носу не кажет в Терема. Таинственность Вашей фигуры подогревает общественный интерес.

Расстались молодые люди на более чем позитивной ноте. Михаил демонстративно сжёг бумагу о девушке, сославшись на многочисленные ошибки в ней. Мария обещала быть послушной подданой и не лезть на рожон, а если что-то узнает или что-то вспомнит, то сразу примчится к сыскарю.

19.04.1700

Пасхальная ночь близилась. Михаил то и дело поглядывал на часовой механизм, следя за длинной стрелкой. В голове ворочались бесконечные мысли, догадки, версии, отрывки донесений и рассказов. А нервы щекотало нехорошее предчувствие. Валявшиеся бессистемно бумаги раздражали. В итоге резко хлопнув ладонью по папке, сыскарь встал и, схватив тёплый кафтан за воротник, вышел вон из кабинета.

- Уходите, Михаил Фёдорович? – спросил Платон Захарович, придерживая коня за уздцы. - А что с задержанным прикажите?

- Придержи до утра, а там отпусти с поздравлением. С наступающим, - сказал Ромодановский, дёргая поводья в сторону улицы.

Москва, обычно напоминающая Михаилу осиное гнездо, которое они по малолетству с дворовым мальчишкой разорили, теперь же более походила на муравейник. Церковные праздники всегда упорядочивают людей. Все идут по определённым «тропам», задумываются о том, о чём в повседневной жизни забывают. Мирские тяготы отдаляют Господа и порой даже звон колоколов не может пробиться через корку души.

Ромодановский-младший направил своего скакуна по Московской улице в сторону «Часовой[1]» башни. Горожане расступались, уворачивались от редких телег, но мужчине не было до них и дела. Выбравшись из стен приказа, его голову отпустила тяжкие мысли, но один вопрос так и сидел: «Выберется ли Душегуб на охоту сегодня?».

- Ночь длинная, - рассудил сыскарь. – Девиц да молодух, что веночную не отстоят, много будет. То одна, то другая уйдёт домой. Может ли быть, что завтра мне опять куда-то бежать?

Выехать к последним прилавкам торговых рядов Красной площади, Михаил вклинился в поток москвичей и иногородцев, обступивших лобное место, собор Покрова и ещё часть площади от башни до Ильинки. В предвечерних сумерках, в людской массе мужчина выделил такую же одинокую всадницу, двигающуюся «против шерсти».

Мария махнула ему рукой, прося подождать.

-Доброго здоровичка, Мария Фёдоровна, - приподнявшись в седле шутливо поклонился Михаил, тряхнув своими косичками. – Давно не видел Вас.

- И ещё сто лет бы видеть не хотел, - благосклонно поняла девушка. – Михаил Фёдорович, сейчас через Спасские и Константиновские ворота не проехать. Там народ, а Константиновские закрыты.

- Чего ждут?

- Его Преосвященство едет из Сретенского монастыря. Он с тамошней братией встречался. Сейчас к богослужению возвращается. Заметьте – пешком!

- С его-то здоровьем? – нахмурился сыскарь.

- Сейчас время для молитв, - пожала плечами девушка. – Если не возражаете, поедемте, а то зябко как-то.

- Чего ж выехали без тёплого чего-нибудь? – уточнил Михаил, по-рыцарски расстёгивая свой кафтан.

- Нет, нет, благодарю, - остановила его Мария. – К Тайницким будет ближе. Да как-то загулялась, если честно. Съездила к тётушкам в Измайлово и Преображенское. Днём тепло было. Вот я и не послушала дядьку Семёна.

— Вот! Точно! Где же твоя усатая нянька? Даже как-то не привычно видеть тебя без него.

- Я их с Фелиппо уже в Кремль отправила. Дядька с tuteur уже не так резвы, как я. А уж Фелиппо тем более. Ему ведь уже седьмой десяток привалил.

- Занятно. То есть в Москву он прибыл на шестом, - задумался Михаил. – Такие резкие изменения: как погодные, так и культурные.

- There are more things in heaven and earth, Horatio, Than are dreamt of in your philosophy[2], - припомнила девушка, улыбнулась и повернула лошадь в сторону Москва-реки.

- Простите, но с аглицкой речь незнаком.

— Это из Шекспира. Неплохой поэт. Жил около ста лет назад. Означает, что в мире много всего неизвестного. В итоге – авантюристы расширяют наш мир.

- И делают свою жизнь короче.

Перебравшись через Константино-Елененский мост, двое всадников, неспешно беседуя, ехали вдоль каменных, устремлённых ввысь башен. Из пришвартованных кораблей торопливо выгружал деревянные коробки и корзины. Нагонные волны бились о берег и корабли. Лёд в тот год был вскрыт рано, но отдельные куски всё ещё метались от правой до левой стороны.

Михаил терпеть не мог грязи, которую конь месит копытами: особенно сильно она его выводила из себя на шкуре белой шкуре любимого Января. А со стороны реки всевозможного городского мусора и речной глины было предостаточно. Налипающие комки изрядно отвлекали его внимание от болтовни девушки, но впервые он был им благодарен: излишней информации в голову не поступало.

Однако, мужчине стоило признать: с каждой встречей девчонка ему нравилась всё больше. Думать о чём-то большем, чем приятное общение – было глупо: банально от того, что Ромодановский искренне считал, что спать с детьми – грешно и неэтично. Но он никогда не отрицал возможность дружбы с женщиной.

Стража у ворот Тайницкой башни беспрепятственно пустила пару внутрь, даже чуть придержав грузчиков. Последние остались особо не довольными. Когда у тебя на горбу несколько десятков килограмм, всё равно, кто стоит перед тобой и мешает пройти – князь, боярин или сам Государь.

Приказчик, принимавший товар, увидев Ромодановского и Михайлову, поклонился, пожелал доброго праздника и посоветовал ехать не через Беклемишевскую дорогу, а через Сад. Поэтому выехали они не к посаду, а на задний двор – к личным постройкам Царского семейства.

- Егор Игоревич, - крикнула девушка вышедшему из длинного одноэтажного здания с огромными воротами мужчине. – Прими лошадок.

И ловко на ходу выскочила из седла. Сильная половина человечества – и Михаил, и Главный Царский Конюх – помрачнела, а Егор Игоревич через плечо бросил: «Эй, казак, напоминаю тебе выпорот свою воспитанницу. Она опять ваши кавалеристские приёмчики вытворяет. Шею свернёт – будите знать».

Из глубины конюшни вышел Семён Яковлевич, покуривая длинную трубку. Он пристально оглядел Марию и отвесил ей лёгкий воспитательный подзатыльник, потом увидел подъехавшего сыскаря и поприветствовал и того.

- Доброго здоровичка, Михаил Фёдорович, - кивнул Семён Яковлевич.

- Здравствуй, любезный, - произнёс мужчина в ответ, и передал своего подкованного любимца в руки подоспевших младших конюхов.

- Мария Фёдоровна, - обратился он уже к девушке. – Вы куда сейчас?

- Наведаюсь к Филиппо, наверное, – подумав, ответила Мария, переглянувшись с денщиком, и снова обратилась к Ромодановскому. – А Вы?

- По своим делам, - ответил мужчина, распрощался и ушёл в сторону соборной площади.

[1] Спасская башня

[2] Есть многое в природе, друг Горацио, Что и не снилось нашим мудрецам

01.06.1700

Михаил шёл по тёмным улицам Москвы. Глубокая летняя ночь дарила прохладу, но не свежесть. Чистого воздуха на Евлопской улице уже на было. Лошади, повозки, люди, нахлынувшие на ярмарку, уничтожили последние крохи залетевшего ветра.

Но мужчина был городским человеком, из тех, кто чувствует себя в деревне неуютно. Он давно не обращал внимание на те недостатки столицы, от которых постоянно бежали и его сёстры, и невеста. Михаилу даже иногда казалось, что после венчания они счастливо разъедутся: Прасковья в загородное имение, а он в свой дом на Евлопской. Во всяком случае он будет этому всячески способствовать.

Сыскарь свернул на очередную улицу, носившую название Старые Лучники, и оттолкнул от себя тощего парня в лаптях, тут же приставив к его животу охотничий нож, который по привычке носил всегда в рукаве.

- Просим прощения, Михаил Фёдорович, - заискивающим и успокаивающим голосом произнёс тот, - До Вас не спешили. Ходили бы весь век разными дорогами.

- И тебе не хворать, Хрящ, -поприветствовал Ромодановский юношу. – Кошелёк верни. И считай, что я тебя сегодня не видел.

- Ох нам ж, - наиграно воскликнул воришка, и вынул из-за пазухи звенящий мешочек. -надо ж как умудряются вещи перемещаться по свету. На те, ради Бога, чтоб он был свидетель. Вот и храм у Старой Коровьей площади токмо недавно поставили в камне.

- Вот, Хрящ, тебя ж вся Москва, как облупленного, знает. Ты же как тот румынский вампир, что днём нормальный человек, а по ночам чёрте-что.

- А что за зверь такой – этот Ваш вампир? – заинтересовался воришка.

- На наш манер нечто вроде упыря: кровь пьёт, света боится, креста, святой воды. Да только наш упырь совсем мертвяк, а тот вроде как больше на человека похож. Вот и ты, как он.

- Ничего не могу с собой поделать, - развёл руками парень. – Медикус из немецкой слободы говорит, что сие есть душевная болезнь. Кто-то любит поджигать, а я вот - воровать. Пройдёмся?

Игната Володина разбойный приказ знал давно. Он был выходцем из семьи слободских мастеровых. Днём, как и все простые люди, работал: был разнорабочим на постоялом дворе при Фёдоровской обители. а вот ночью становился Хрящём – главным щипачём, держащим богатые улицы в Китай-городе. Несмотря на то, что Варварские смотрящие близкого общения со «псами с Москворецкой» не приветствовали, про ровные отношения карманника Хряща и сыскаря Ромодановского все знали и особо не осуждали. Оба играли по правилам. Да и Игнат был принять скорее больным, чем профессионалом среди воров.

- Что нового в «мире теней»? – спросил Михаил.

- Пока всё тихо. Говорят: «зверь» снова на охоте был. Это ведь девочка из «дома» была?

- Да, - кивнул сыскарь. – Возле Троицкой церкви.

- Ходят, кстати, нехорошие слуха, что это кто-то из духовников делает. Гирей вообще сказал, что это всё католики с их гонением учудили.

-Пусть это слухами и останется. Ведь к священникам на кривой кобыле не подъехать. Тут нужна санкция государя или патриарха.

Мужчины молча прошли ещё с десяток метров. Ромодановский прекрасно видел, что щипача что-то волновало. Игнат то и дело поглядывал на сыскаря, дёргал плечом и словно бы извивался, как уж, брошенный в раскалённую высокую сковороду. В итоге он не выдержал.

- И ещё, Мхал Фёдорович, общественность интересуется: где же вы дивчину такую нашли? – с намёком поинтересовался Хрящ.

- В смысле?

- Ой да не надо. Мы все мальчики взрослые. А мы с парнями уже все дома публичные оббегали. А такой красотки там нет. Или она на «частном извозе»?

Михаил догадался, что подобного отзыва в его окружении может удостоиться лишь одна юная прелестница. Про свою метрессу с Грачёвки говорить не приходилось – про ту было известно обществу, и все закрывали на то глаза. Да та не была, как бы сказали сейчас, субъектом отношений: Милку и ей подобных просто использовали для снятия напряжения. Но слышать подобное в отношении Михайловой было неприятно. В сердце что-то больно кольнуло, и отточенное движение сработало, как пороз при соприкосновении с искрой в пищали, гораздо раньше головы.

Хрящ, получивший кулаком под рёбра, сложился на землю. Михаил навис над ним и начал говорить совершенно спокойным голосом: «искать её бесполезно. Всё равно её не достать. Я думаю, ты о ней что-то да слышал. Но если хоть ещё одно слово в ней в таком смысле, я тебя сам убью».

- Понял, - хрипло пошипел воришка. – Понял и другим передам. Ну хоть имя скажи.

- Мария Михайлова.

Хрящ замер, перевернулся на спину, как собака, потом поднял удивлённые глаза на сыскаря.

- Да ну на хрен?!

Тут уже настало время Михаилу поразиться. А он то полагал, что известность Марии на Москве преувеличена.

03.03.1701

- Чего господин? – спросила Глафира, ставя перед старым Савелием тарелку с ужином.

- Затребовал ещё свечей. Сидит у себя в комнате и в бумагах зарылся, - буркнул в ответ управляющей. – Уже почитай так третью ночь сидит. А потом снова в свой приказ. Пропадёт наш барин.

- Михаил Фёдорович работает над делом московского душегуба, и мешать ему не следует, - заявила девушка, сидящая в углу за шитьём.

-Молчи, Марта, - одёрнул Савелий Платонович. – Люди – они н энти ваши иноземные механизмы. Да и они нет да нет, а ломаются. Барина беречь потребно. А не последнего Илью Муромца лепить. Он же не только того убивца ищет, а ещё и эту чертовку то и дело спасает.

Марта, - внебрачная дочь одного из немецких фрау, с младенчества отписанная отцу в крепостные, а после и трижды перепроданная -, вся вспыхнула. Глаза её налились железом, а губы поджались.

- Меньше надо за Машкой бегать. Так глядишь и девушек на улицах не было бы. Может она заодно с те душегубом? – высказалась блондинка. – Байстрючка не выше меня. Чем она лучше, что барин за ней, как привязанный смотрит?

Глафира рассмеялась первой: «Ох, Марта, Марта! Да вся улица уже знает, что ты на барина нашего глаз положила. Да так же сними. Мария – она хоть и у невенчанных родителей родилась, да те родители – какие Надо родители. Она в этом на хромой курице задом наперёд с завязанными глазами и тебя, и Хованскую эту (прости меня Господи) объедет».

- Ой, уж Глашенька, поделись слухами, - взмахнул руками Савелий, и сбил стоящую тарелку с кашей.

Масса разлетелась по столу. Повариха взмахнула полотенцем, ударив управляющего по затылку домотканым полотенцем и принялась собирать остатки.

- Слухи, слухи, - передразнила женщина. – А ни какие это не слухи. Давеча я с родичем виделась. Он вместе с князем-батюшкой приезжал. В извозчиках у него состоит. Пашка мой частенько в Белокаменном обретается. И рассказал он мне, что - как ты, Марта, её называешь – Машка энта не кого-то, а …

- Неужто дочь царя Фёдора Алексеевича выжила? – наиграно воскликнула блондинка.

- У него сын был, - отмахнулся Савелий, - Бреши дальше.

Повариха поморщилась недовольно, словно бы говоря: «Сам ты ветер, что носит пыль по улицам, а с вами такими делиться новостями – себя не уважать», но промолчать было выше её сил: « Да все в Кремле знают, что Мария Фёдоровна Михайлова, ранее была Романова. Она дочь царевны Софьи и её любовника. Да только не ясно которого: ни то Голицына, ни то Шакловитого».

Марта и Савелий Платонович переглянулись и рассмеялись. Глафира осталась стоять, переполняемая возмущением.

- Ох уж ты и насмешила, Глашенька, - успокаиваясь, заметил управляющий. – Не могло быть у Софьи живых детей. Я сам слыхал, что её заставили от двух прожитков избавиться.

- А с чего б ей тогда в палатах царских жить, да и с Петром Алексеевичем дружбу водить?

- Да небось из-под него она выпрыгнула, - зло заметила Марта, - а Михаилу голову морочит.

Дверь на кухню, что вела с заднего хода, озадачено распахнулась и вставшей в ней паренёк, служивший на конюшне.

- Савелий Платонович, там того … барин.

- Что «барин»? – переспросил управляющий.

- Он зарядил пистолеты, выскочил во двор, а потом и на улицу. Выглядел, словно его сам чёрт на свиданье пригласил. Остановить бы?

В комнате нависла тишина.

- И куда он пошёл? – помотав головой спросил Савелий.

- Не знаю, я к барину по поручению Аркашки сунулся, а он нервный, дерганый, в сторону окна глядит. Я-то дверь приоткрыл, а ему свечу на окне и задула. Мхал Фёдорович словно чего-то испугался, а потом резко вскочил, схватил свои пистолеты и выскочил в чём был.

- По такой погоде? – ужаснулась Глафира, мотнув головой в сторону узкого окна, за которой крутился поздний мартовский снег.

Выскочив на улицу, Михаил замер. Несмотря на валивший с небес снег с дождём, мужчину бил жар, на лице выступила испарина, кудри и азиатские косички растрепались. Сердце билось как сумасшедшее.

Евлопская была практически не освящена. Факелы давно погасли. И практически кромешная тьма не давала мужчине сосредоточится.

Но развитое от природы полузвериное чутьё тянуло его вниз по улице, в сторону Лубянской площади, на ходу, не глядя, поверяя пистолеты.

В третьем часу ночи дорога была пуста, и Михаил шёл, особо не заботясь о том, что из-за поворота может вылететь телега или карета.

Данная Богом реакция сработала как нельзя вовремя, остановив мужчину за мгновение перед тем, как он оказался бы под копытами упряжных коней, выкативших карету с Кривокаменного переулка.

Сонный, раздражённый возница попытался спрыгнуть, схватить Ромодановского за грудки со словами: «Ты что пьяный? Не видишь кого везу?».

Михаил бросил быстрый взгляд на пассажира, отметил вечно раздражавший его рыжий парик и удивлённую усатую физиономию царского любимчика.

- Приветствую, Александр Данилович, - Михаил сплюнул на снег, тремя ударами сбил мужика в снег, и перепрыгнул через козлы. – С дороги, дурень!

Оказавшись словно бы отделённым от улицы экипажем и лошадьми сыскарь замер, прислушавшись к окружающему миру.

В дали, на стене одного из каменных домов, под закопчённым козырьком, блестел фонарь, бьющийся на ветру.

Когда из-за угла вышла шустрая девичья фигурка, мужчина вздрогнул и сделал шаг в её сторону. На ветру взметнулись простоволосые локоны, и их обладательница встала прямо перед лампой, когда и свет, и девушку загородила высокая тёмная фигурка.

На первый короткий вскрик, который был подавлен сильной рукой, сыскарь выстрелил не прицеливаясь.

Пуля ударила в стену дома, выбив каменную кошку.

«Зверь» оторвался от своей добычи и бросал два быстрых взгляда сначала на дыру, а после и себе за спину. Михаил в это время приближался к нему, как охотник к жеводанскому оборотню: осторожно, но быстро прицеливаясь в сердце.

В момент нажатия на курок всё было идеально: рука не дрожало, порох не отсырел, враг был как на ладони. Но в последнюю секунду, когда пуля была уже на подлёте, убивец дёрнулся в бок и возмездие пронзило не сердце, а правое плечо.

Мир замер. А потом взорвался воем раненого животного и стуком упавшего на мостовую оружия.

Но он поднялся.

Два человека, в тот момент потерявших человеческий облик встали друг на против друга. Сыскарь вспомнил, как однажды отцу в подарок привезли росомаху. А тот на потеху запустил к ней сторожевого пса.

Михаил теперь понял, что ощущала та собака. Когда ты понимаешь, что драка – это единственный выход, но драться тебе нечем.

Московский душегуб хоть и был ранен, но он был практически на три головы выше и гораздо шире в плечах. Словно огромный тур навис над деревенским телёнком.

Сыскарь приготовился к бою с не самым лучшим для себя концом. А уж когда из чёрного балахона показался нож, Михаил только усмехнулся.

Но завершить задуманное ему не дали. Душегуб уже замахнулся на сыскаря, как на него кто-то кинулся со спины.

- Дура, - только и успел подумать Ромодановский, когда убийца скинул девушку на землю и она отлетела на несколько метров по снегу и грязи.

В тот же момент улица словно бы ожила. Звуки выстрелов и борьбы разбудили жителей окрестных домов. Минута – другая и они бы выскочили в ночь: это встревожило убийцу.

В последний момент перед тем, как Душегуб был готов кинуться в бега, грохнул новый одинокий залп, сбивший фонарь. Последняя капля была пролита, и «зверь» метнулся в Казёный переулок, оттолкнув попытавшегося перегородить ему путь сыскаря. Только что-то лёгкое обожгло руку, и Михаил увидел прорезанный рукав, из которого шёл запах крови.

- Барин! – подлетел его конюх. – Догнать? Уйдёт ведь.

- Пусть сдохнет. Завтра по следам крови отыщу, -поморщился Михаил, и повернулся к одинокой немного позабытой фигурке, приютившейся на брусчатке.

Все вокруг галдели, на перебой спрашивали: «Что случилось?». «Белая кость» на улицу не вышла, наблюдая из окон и с крылец. А вот слуг выгнали. Принесённые ими факелы дали свет. Сыскарь сплюнул на землю, и помешал крепкому дворовому наступить на притаившейся среди соломы нож.

Он был самый простой. Кухонный. С вплавленной в деревянную руку длинным широким клинком, немного неровный, но крайне острый.

- Полотенце кухонное дайте, - крикнул он в толпу.

В принесённый рушник он завернут оставленное оружие и отдал его конюху, наказав принести в дом, не трогать и оставить в столовой. Наконец, оставшись один на один со своими мыслями, он смог обратиться к своей главной «проблеме».

Мария так и сидела в нескольких метрах от него в не по погоде лёгком кафтане и платье на грязных булыжниках и пыталась откашляться. По одежде Михаил сделал вывод, что девушка явно в спешке сбежала из дома.

- Идти можешь? – спросил он, зажимая порез на руке.

Михайлову трясло. Он это только приблизившись увидел. Её, и без того большие глаза, были распахнуты и зрачки ходили ходуном. Но она смогла зацепиться взглядом за его рану и попытаться что-то сказать. Из груди вырвался полухрип – полушёпот. Мерзавец сильно сдавил её горло.

Затем Мария попыталась встать, но одна нога подогнулась и, если бы Михаил её не поймал, то рухнула бы обратно.

- Колено? – догадался он. – Левое? Правое?

Но добиться чего-либо вразумительного, как понял мужчина, было от неё невозможно. Царская племянница, испуганная и ещё не пришедшая в себя, безрезультатно пыталась порвать на себе подол платья, чтобы перевязать сыскаря. С его руки всё ещё капала кровь.

Михаил перехватил её за талию, чтобы удерживать было удобнее, но пальцы его коснулись чего-то знакомо уже липкого и вязкого.

- Ткнул всё-таки, - понял он, припоминая, что всех своих жертв душегуб сначала встречал ножом в правый бок, потом придушивал, а после уже горло резал.

Александр Данилович, так и не выпустивший пистоль из рук, подошёл к Ромодановскому, взявшему вырывающуюся девушку на руки.

- Михаил Фёдорович, может хоть Вы объясните мне, что здесь происходит? Сейчас Вы посадите Машу в мою карету. Её отвезут домой, а Вы…

- Сейчас я отнесу Марию Фёдоровну к себе домой, - спокойно, но настойчиво ответил мужчина, - Всыплю ей по первое число чем-нибудь. Желательно плетью, чтобы не шастала одна ночью. А Вы, милостивый государь, пошлите за лекарем Августом Семёновым. Он живёт в крашеном зелёном доме на Пречистенке, в Лопухинском переулке. А потом можете зайти в дом. Или Вы куда-то спешили?

- Мария! – возмущённо попытался воскликнуть Меншиков, призывая притихшую воспитанницу встать на свою сторону.

- Она Вас сейчас ничего все равно не ответит. Горло слишком серьёзно пострадало, - ответил за девушку сыскарь, и, двинувшись вверх по улице, прикрикнул сначала оставшимся на улице соседям, а потом уже и своим дворовым. – Разошлись все по дворам! Никита, грейте воду. Не хватало заразу подхватить ещё какую.

04.03.1701

Мария поняла, что ей хорошо. Впервые, возможно, за очень долгое время. Голова лежала на мягкой подушке, вокруг тела обёрнуто одеяло. Было тепло, уютно. В комнате пахло по-особенному: яблоками и чем-то сладким.

Девушка вскочила на кровати с чудесным осознанием: «Апельсин». В небольшой спальне Ромодановского-младшего пахло заморскими фруктами.

Осмотрев комнату, Мария разочаровалась. Как оказалось представителю одной из знатнейших и богатейших фамилий России было надо мало для счастья.

В спальне не было ни единого предмета роскоши. Только кровать, табурет, небольшой шкаф и сундук. Едва ли можно было назвать три иконы в красном углу богатством.

Мягко ступая по деревянному полу, Мария, старалась не хромать, подошла к Красному углу и заглянула в него. Образов действительно стояло три. В центре – Спас Нерукотворный, написанный совсем недавно. Слева – довольно старое, потемневшее изображение Богородицы с младенцем, а справа взирал Архангел Михаил. Иконы были простые, без окладов и небольшие.

Отойдя, девушка подняла с сундука толстый халат, надела его и босая вышла из комнаты.

Коридор был пуст. С первого этажа доносились приглушённые лестницей разговоры слуг, гремела посуда, скрипела мебель. Мария подошла к краю и перегнулась через перила.

- Они готовят торжественный ужин, - раздалось с другого конца коридора. – На котором мне открутят голову и вывесят её на Лобном месте.

Ромодановский стоял в проёме двери, вытирая руки о полотенце.

- Да Вы проходите, Мария Фёдоровна, поговорить надо, - сказал мужчина спокойно, но в его голосе слышался скрежет капкана.

Михаил зашёл обратно, и девушке пришлось последовать за ней.

Комната, скрывающаяся за дверью, словно бы перенесла Марию на пару лет назад, в далёкую Англию, где в королевской резиденции была «oragery».

- Присаживайтесь, - предложил мужчина, указывая на кресло напротив того, в которым расположился сам.

А Мария с удивлением рассматривала высаженные в кадках растения: тонкие деревца разного возраста и стадии созревания плодов. Она хотела в порыве восхищения дотронуться до зелёных листьев, но не стала этого делать, заметив злой взгляд сыскаря, и покорно села на предложенное место.

- Нравится? – спросил вдруг мужчина, схватив со стола большой шершавый апельсин.

Мария, наблюдавшая за тем, как Михаил крутит его, а потом монотонно чистит, поняла, что впервые в жизни её ждёт настоящая порка. Даже в детстве шалости вызывали у дядюшки смех, а прочие и не смели её и пальцем тронуть. Тётушки были слишком добры и предпочитали слово рукоприкладству.

- Вы ведь не за этим меня пригласили, чтобы садом похвастаться, - хрипло ответила девушка, опустив глаза на свои руки.

- Не нравится? – в упор посмотрел на неё Михаил.

- Красиво, - выпалила Мария и замялась.

Отдышавшись и собравшись с мыслями, она ответила на взгляд сыскаря: «Зачем Вы это спрашиваете?».

- Затем, что мне необходимо потянуть время, иначе меня приговорят к смертной казни по Уложению твоего деда, - мужчина вскочил и встал с другой стороны своего кресла. – вот скажи мне: какого чёрта ты, зная о том, что происходит на улицах, выперлась ночью? Куда, мать твою, надо было так спешить, чтобы тайком выбраться из палат и пешком пойти куда-то?

- Возле конюшни семёновцы стояли, - попыталась пошутить девушка и потёрла больное горло.

Она поморщилась от прикосновения к свежим синякам.

- Семёновцы, - повторил Михаил, вздохнул. – Я очень хочу знать: кто тот человек – твой любовник – к которому ты пошла…

Девушка слушала упрёки с широко раскрывшимися глазами. Возмущение бурлило в ней, готовое перелиться через край, как белок в двух плошках. Когда же сыскарь закончил, в голове у Марии прибывала лишь одна мысль: решение защитить себя и оправдаться – дать Ему пощёчину.

Ладонь не долетела пару сантиметров, когда сухая, горячая рука перехватила её. Чёрные и стальные глаза обменялись всем, что накипело. Тут была и злоба, и беспокойство, и недоверие, и обида. Это продлилось мгновение и оборвалось, когда второй ладонью девушка дотронулась до лба Ромодановского.

- Михаил Фёдорович, Вы в курсе, что у Вас жар? – одновременно строгим и обеспокоенным голосом спросила она.

— Это не важно, - отмахнулся мужчина, убирая руку девушки со своей головы.

- Не важно?! – настало время Марии возмущаться, хоть и делала она это осипшим голосом, от чего Михаил рассмеялся. – Температура – первый признак всех болезней. Это значит, что организм борется. Давно держится?

- Дней десять – двенадцать, - пожал мужчина плечами, позволяя усадить себя в кресло. – Да не считал я. Потемпературю и пройдёт.

- Насморк? Аппетит? Да ты горишь!

- А ещё он во все бредит, - заметила служанка, случайно подслушавшая разговор. – Барин, стол готов, а Митька говорит, что гости подъезжают.

- Дарья Аркадьевна, пошли за лекарем. Проси его сюда прийти, - попросила Мария.

- Дарья, позови кого-нибудь. Оденьте Марию Фёдоровну, - успел сказать Михаил прежде, чем женщина вышла в коридор. - Спасибо, конечно, за заботу, но она лишняя. И не уходи от темы. Куда ты шла?

- Сюда, - честно ответила девушка.

- Зачем?

- В голову пришла идея. Хотела её высказать. Знаю, что Вы спите урывками. А сейчас её забыла. Я додумалась до возможной связи между местами преступлений, кажется.

- До утра потерпеть никак?

- Не подумала. Мне как-то один инженер сказал, что дважды в одну воронку ядро не падает. Похоже – это не про меня.

- Иди – одевайся. Иначе нас заставят пожениться, увидев тебя в таком виде.

Когда закрылась дверь, мужчине показалось, что ни то Марии не хотелось уходить, ни то хотелось возразить на его фразу. Но как только он остался один и чуть прикрыл глаза, пытаясь сосредоточится и успокоиться, ему показалось, что голове шла в одну сторону, а тело совершенно в другую.

Однако, Михаил был слишком упрямым и гордым, чтобы обращать внимания на банальную простуду. Своё он уже отболел в детстве, как ему казалось.

Поэтому мужчина встал, чуть пошатнулся, но вышел в коридор.

Домашняя жизнь приобрела новые оттенки и словно бы заиграла новыми звуками. Роде бы всё было по старинке. За исключением радостной воркотни, доносившейся из спальни. Михаил прислушался.

- А мне, Мария Фёдоровна, больше то синее по нраву пришлось. Вы в нём на настоящую царевну похожи. На ту, что из сказки, - сказала Устинья, горничная, которой недавно исполнилось пятнадцать лет.

- Скорее уж на принцессу из Европейских сказок. Мне ещё косу или гроб хрустальный, - рассмеялась девушка.

- Зачем гроб? – не поняла простая душа.

- А у них очень популярны сказки, где прекрасная принцесса засыпает. Её верные друзья-покровители кладут в волшебный гроб, а потом приезжает красавец-молодец, целует её и они живут долго и счастливо.

- Так не бывает, - вздохнула Устинья. – Как этот принц вообще узнает, что где-то ждёт принцесса?

- Либо они уже обручены, - припоминала Мария. – Либо, что чаще, случайно натыкается.

- А вот так бывает. Подождите, а это куда крепить? Всё поняла.

- Да там петелька есть.

Михаил привалился к стене, пытаясь дышать глубоко, чтобы унять приступ тошноты и шум в ушах. Ему хотелось сесть куда-нибудь подальше, чтобы никого не было. А когда рядом пахнуло совершенно отвратным, он дёрнулся и завалился.

- Тихо, тихо. Вы чего? - испугано заговорил голос Марии совсем близко.

- Чем пахнет? – спросил мужчина.

- Духи мои, - всё так же говорила Мария, выравнивая сыскаря. – Мне их во Вене подарили. Корица и гвоздика.

- Резкие, - смягчил свои слова мужчина, открыл глаза и осмотрел наряд.

Для встречи с венценосным дядей Михайлова выбрала необычное платье.

- Тебе бы ещё бороду и музыку шведскую, - прокомментировал Ромодановский.

- Да ну тебя, - топнула ногой в высоком красном сапоге и завертелась, демонстрируя обновку, как самая обычная девчонка. – Правда здорово? В лучших традициях Домостроя. А то я боюсь, что князь-кесарь не одобрит немецкое платье.

- Тебе очень идёт.

- Спасибо. Александр Данилович постарался. Подарок.

Михаил дёрнулся. Он никогда особо не любил Меншикова, хоть и не мог не уважать его хватки.

А платье девушке действительно было очень к лицу.

Помимо баснословно дорогих сапог, плотно прилегавших к ноге, он её накупил всего и много. Чуть выше лодыжки начинался косоклинный сарафан. Только он был чуть более приталенным. Цвет – красный, но в ткани мужчина был не силён. К тому же Михаил привык к новомодным веяньям в виде декольте у Марии, а тот сарафан был под горло с расшитой золотыми нитками воротником, от которого шла широкая вышивка посередине, переходившая в самый низ подола и обходившая его по кругу.

Под сарафан была надета золото-бежевая рубаха, которую словно бы расписали солнечными лучами, с твёрдыми, прямыми манжетами.

Поверх был надет красный узорчатый опашень с золотым подбоем. Он был явно плотным, на прохладную погоду. А довершал образ широкий алый пояс на талии.

- Ты мне только кого-то напоминаешь, - сказал Михаил, подперев рукой подбородок. – Только вспомнить не могу кого.

- Я тебя стукну.

- Не хохлома, ни гжель. Это вообще другая степь, - думал он, потом защёлкал пальцами. – Ну эта – не выговариваемая. Которая не жостов.

- Шекснинская «золоченка», -на одном выдохе подсказала Мария.

- Она. Ладно, кажется, там все собрались. Надо вставать, - сказал сыскарь и поднялся на ноги. – Как твоё горло?

- Всё хорошо, спасибо. Посаднит немного и перестанет. Но может Вам всё- таки прилечь? – спросила девушка, подходя вплотную и дотрагиваясь снова до лба мужчины. – У Вас жар. И вот сыпь какая-то пошла.

Михаил перехватил руку девушки и коротко поцеловал запястье: «Иди вниз. Не стоит беспокоится. Я переоденусь и буду».

Девушка только потрепала его по кудрявым волосам и, смирившись, спустилась вниз.

А сыскарь завернул в свою спальню, больше напоминавшую развал женской одежды на базаре. Среди всего этого безобразия Устинья, пользуясь отсутствием Михайловой, примерила один из парчовых кафтанов.

Едва заметив барина, она подскочила и быстро вылезла из него, нелепы пытаясь оправдаться.

- Я ей ничего не скажу, - пообещал мужчина.

Повеселевшая девчонка в три минуты помогла ему сменить домашнее платье на более или менее парадно-выходное из тёмно-зелёной ткани.

- Я тут приберу. Не извольте сомневаться, - сказала она, помахивая Михаилу в спину ладонью.

Но в коридоре мужчине стало совсем плохо. А когда его рука коснулась перил лестницы, в голову ударила тьма.

Лекарь прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель. Он осмотрел присутствующих в коридоре людей. Евдокия Васильевна и князь-кесарь расположились в креслах посередине. Царь Пётр Алексеевич, уставший сидеть на одном месте, ходил вдоль стены, читая попутно подаваемые Меншиковым бумаги. Больше в комнате никого не было только на первом этаже были слышны тихие разговоры.

Князь-кесарь грозовой тучей развалился в своём кресле, то и дело бросая взгляд на немецкие часы. Его глаза был налиты кровью, лицо и руки покрылись белыми пятнами. Но как только врач предстал перед собранием Ромодановский первым задал вопрос: «Что с моим сыном?».

- Оспа, - буднично ответил Август Иванович.

В комнате повисла тяжёлая, скорбная тишина.На лестнице раздались быстрые шаги нескольких людей и на втором этаже появился Трофим с большой бадьёй с водой, а следом – Мария со стопкой белых полотенец.

- Молодой человек, - обратился доктор к парню, - поставьте ношу в комнату и не приближайтесь к своему господину.

Дворовой опасливо вошёл в спальню, словно просовывая руку в банку со змеёй, и поставил деревянный таз на ближайший табурет. Вышел и раскланялся, чтобы быстро унесли ноги обратно на кухню, где сбились все слуги, кроме Савелия Платоновича, топтавшегося всё на той же лестнице.

Оспа в доме. Оспа у хозяина. А это значит, что она может быть у любого.

- Но он ведь выздоровеет? – с надеждой спросила Евдокия Васильевна.

- Не могу дать никаких прогнозов. Болезнь довольно запущенная. Переносил он её на ногах. Всё в руках Господа нашего. Некоторые лекарства я выпишу – куда без них? – чтобы облегчить страдания, но …

- Что скажешь делать, Август Иванович? – спросил Фёдор Юрьевич.

- Постельный режим, режим питания я скажу повару. Найдите сиделку, уже переболевшую. Жаропонижающее, кровопускание. И молитва. Но без лечения медикаментозного не будет выздоровления!

Михаилу казалось, что он находится в бурном потоке воды, но как бы стоял на одном месте. Из него ему никак не удаётся выплыть.

Его иногда словно бы швыряло из стороны в сторону, било о камни или брёвна, то в горло лилась вода, наполняя лёгкие огнём. А где-то там – над глубиной потока – разговаривали люди. Их голоса были очень глухие, иногда совсем как шелест бумаги. Но всё равно, слова были словно из другого языка. Он их знал, но воспалённый болезнью мозг не мог ни думать, ни понимать их смысл, ни складывать в предложения.

Чувство незавершённости дел, несказанности фраз присутствовало в его бурном оспином бреду. В какой-то момент буря успокоилась, и мужчина смог спокойно выдохнуть и понял, что ему ещё надо кого-то спасти и кого-то убить.

Михаил вынырнула из своего потока и, открыв глаза, он оказался в спокойном сне. Он плыл словно бы в облаках, полностью окутанный ими. Но то всё равно оставалась река.

Мужчина понимал, что это был и не сон, и не явь. Было словно всё в тумане, в пухе и облаках. Он словно бы падал в светлое никуда, где не было ничего – даже света.

Внезапно сыскарь понял, что он мыслит и открыл глаза.

Сны ему снились часто. Он были как правило яркие, запоминающиеся. Он сразу понимал – что это оно – сладкое эхо жизни.

Михаил прибывал в воде. Но теперь это был не бурный поток, а нежный, словно летний ветерок. Он ненастойчиво нёс мужчину вдаль, делая тело невесомым.

Ромодановский улыбался, подставляя лицо невидимому солнцу, бирюзовому небу и перебирая пальцами ленты реки. Он бы так и плыл, если бы голова не дотронулась до песка. Мужчина сел в воде и обернулся на берег.

Вдалеке, на холме стоял высокий, многоглавый храм, словно для каждого святого там был свой предел. Он устремлялся ввысь. Сиял белоснежными стенами. Среди облаков мелькали православные кресты над золотыми куполами с серебряными звёздами.

Михаил встал из воды и пошёл по петляющей тропинке вверх. Трава, растущая по бокам, достигала мужчине плеч. Она колыхалась, словно продолжение волн реки. И словно бы мешая идти.

Сыскарь пробирался к храму. Одежда на нём всё ещё была мокрой и с неё лилась вода, оставляя следы на песке. Идти в горку было трудно. Практически невозможно. По спине мужчины лился пот, а голову пекло несмотря на то, что волосы спадали мокрым водорослями.

Михаил остановился только увидев перед собой деревянные двери с изображением евангельскими сюжетами. Однако больше его удивили стены. Они были белокаменные, но с искусной резьбой: по храму словно бы ползли виноградные лозы, лианы, цветы и вьюны.

В храме было и прохладно, и тепло. В нём царил и свет, и полумрак. Михаил почувствовал в нём себя очень комфортно и спокойно.

Убранство было мало отличимое от обычного православного храма. Стены от пола до потолка расписаны, а вот образы выложены мозаикой. Под ликами стояли круглые чаши с песком, в которых горели свечи. Их свет оживлял всё вокруг.

Почему-то внутри огромный храм казался очень маленьким. Но он не был пустым. Перед алтарём стояла женщина. На вид молодая. Однако точно Михаил сказать не мог – она стояла спиной.

Это была очень хрупкая фигурка, нежная. Одну руку она прижимала к груди, а второй периодически крестилась. Иногда делала поклоны. Одета женщина была в длинную чёрную юбку и рубаху, а волосы покрывал платок.

Михаил, оставаясь всё таким же мокрым, опустился устало на пол возле стены. Он смотрел женщине в спину, но голоса её не было слышно. Правда было понятно, что она молилась.

- Сынок, почему ты сел на полу? – внезапно спросили рядом.

Ромодановский поднял голову и увидел старика в простой крестьянской одежде.

- Устал. Да и храм боюсь испачкать.

- Чем же ты можешь его испачкать? – спросил старик.

Михаил уже хотел сказать про воду, но вдруг понял, что одежда его сухая. Мужчина встал и уже внимательнее осмотрелся.

Однако всё вокруг словно бы стиралось, становилось размыто. Всё. Кроме алтаря и молящейся девушки.

— Вот и молодец, - похвалил крестьянин. – Подниматься надо всегда. Ведь всё наладится! Надо потерпеть. Господь терпеливых любит. Потерпи немножечко, чадце мое. Да, неправильно поступили, а ты потерпи. Так будет лучше. Вот посмотри на меня, я улыбаюсь. И ты улыбайся так же. Все будет хорошо.[1]

Но Михаил смотрел только на женщину, он начал слышать слова, доносившиеся из её уст. И ему хотелось улыбаться.

- Не дай … разочароваться в людях, укрепи …, помоги в за…, пошли ему любовь и счастье. Пусть его любят те, кого и он любит, пусть полюбят его и враги, и никто не причинит зла.

С каждым словом речь слышалась всё чётче и чётче.

- Она здесь уже давно, - шёпотом сказал старик. – Давно молится. Не уходит. Влюблённые они такие. Молодёжь. Мой тебе совет, сынок – иди домой. И пусть она уйдёт наконец. Пусти её от сюда.

- Почему ты не уходишь? – спросил Михаил у женщины.

- Подожди, господин, когда дошью я воздух для церкви святой, - ответила женщина.

Мужчина только кивнул и пошёл на выход. А в двери бил яркий свет.

Мария поселилась в спальне, дверь которой была смежной с комнатой больного. Но практически не бывала в ней. Всё время она старалась посвящать своему подопечному.

Иногда заезжал Фёдор Юрьевич, а Евдокия Васильевна в первые дни вообще поселилась в доме сына. Как и любая мать, она волновалась. Но по настоянию дочерей, вынуждена была вернуться к себе домой. Она тоже избежала страшной болезни, и перспектива заразится в пожилом возрасте беспокоило всех Ромодановских.

Мария осталась в доме мужчины практически за полноправную хозяйку. Слуги, напуганные страшным мором, возможной потерей барина, напоминали всполошённых кур. Они разумно полагали, что, если произойдёт непоправимое, их пустят с молотка. Поэтому восприняли доктора и Марию как единственных своих спасителей.

Вся жизнь дома на Евлопской перестроилась на «осадное положение». В барский дом запретили вход всем, кто не болел оспой. Но их оказалась добрая половина. Семёна Яковлевича, рвавшегося в помощь своей питомице, Мария со всем почётом и уважением отправила восвояси.

- Дядька, я не хочу тебя потерять, - сказала она отправляя его домой.

Старый черкас долго ворчал, стоя во дворе. Он курил, упрямо сидя на крыльце. Уговорить его смог только Савелий Платонович. В итоге старики сошлись на том, что деньщик будет помогать им, принося продукты и по возможности лекарства.

Возле постели больного, в итоге, на постоянной основе осталась Мария, доктор Семёнов и Никита, выполнявший тяжёлую работу, на которую ни девушка, ни субтильный лекарь не были способны.

Известие о болезни младшего Ромодановского вызвало переполох среди боярского общества. Часть считали, что своевольный мальчишка допрыгался по своим «варварскими дружкам». Часть сочувствовала несчастному семейству, но шёпотом добавляли, что «то наказание за злобу отца». Но практически все оставались вдалеке от забот и истинного горя. Люди всегда были привычны быстро выражать сочувствие там, где это требуют нормы приличия и так же быстро дистанцироваться от этих переживаний.

Но некоторые семьи ситуация в доме Михаила Ромодановского действительно задела.

Царская семья, особенно женская часть, была недовольна нахождением Марии в эпицентре болезни. Когда новости добрались да стен Новодевичьего монастыря, в адрес Петра пришла записка, написанная двумя подчерками с настойчивой просьбой удалить «девочку от возможной опасности».

Венценосный младший брат не стал отвечать прочитанному, а уехал на смотр очередного манёвра, на словах сказав сёстрам, что «Мария имеет право делать то, что ей угодно и дарить свою заботу тем, кто в этом нуждается».

Большое волнение было в семье старших Ромодановских и их дочерей. Иван, находившийся в Новгороде с инспекцией, писал в письмах о своих страхах о брате и безмерной благодарности Марии Фёдоровне.

Фёдор Юрьевич не зря возглавлял специфический приказ и давно, казалось, убил в себе все эмоции. «Господь даёт и забирает» - так считал он. Мужчина давно взял на вооружение слова своего духовника: «Не стоит переживать о том, что тебе не подвластно и что ты не можешь изменить». Перед главой семьи, выстраивавшего через детей кольчугу своей власти, встала проблема взаимоотношений с князьями Хованскими.

Обручение Михаила и Прасковьи, дочери Петра «Змия», висело на волоске. Свадьба и так откладывалась уже несколько лет. Хованский ждал. Девушка тоже ждала, желая достойного, богатого, знатного и красивого мужа. И хоть последнее и не слишком подходило Михаилу, но прочее перевешивало. Но видимо, всякому терпению приходит конец. К тому же возле Петра начали виться Баратынские. Возможность такого союза очень тревожило князя-кесаря.

На четырнадцатые сутки болезни, когда состояние Михаила было наихудшим и кто-то даже предложил позвать священника, Пётр Иванович прибыл в дом на Лубянке, где обедничал Фёдор Юрьевич. Они проговорили не долго.

«Змей» рассудил, что столь серьёзная болезнь не может пройти без последствий или не закончится смерть. Пётр Иванович дескать «не хочет обрекать дочь на скорбь или пустоцветье», поэтому обручение разрывается.

Ромодановский закипал от того гнева, но сгноить за эти слова в казематах Хованского не мог. В тот раз удар пришлось принять.

Прасковья Ивановна была очень похожа характером на своего отца. Она не испытывала к Михаилу глубоких чувств. Как и прочие девушки своего времени, она отдавала свою судьбу в управление отца, но ум позволял ей понять, что грядут перемены, и то, какое место займёт женщина в обществе, позволит ей быть шеей при голове: крути, как захочу.

Она не побоялась прийти в дом Михаила, чтобы самой вернуть кольцо. В сопровождение нянек и холопов, девушка прошла в спальню, прикрывая лицо платком, одарила презрительным взглядом стоящую с кувшином Марию, и взглянула брезгливо на бледного, исхудавшего, мечущегося, обезображенного мужчину.

- Держи, - сказала она, кидая Марии серебряное кольцо с янтарём. – Передай, если выздоровеет.

И ушли, чтобы никогда больше не вернуться.

[1] Схимонахиня Феодосия (Косоротихина)

25.03.1701

Михаил открыл глаза в солнечный четверг апреля. Свет проникал в комнату через окно за спинкой кровати. Чуть приоткрытые ставни вливали в лёгкие потоки свежего воздуха.

Мужчина помнил, что упал, а перед этим ему стало очень плохо. Но вот дальнейшие события прошли как-бы мимо него.

Пролежав несколько минут в одиночестве, тишине и раздумьях, он уснул, даже не привстав с кровати.

Второй раз Михаил очнулся от тихого пения совсем близко от себя. Тело словно бы налитое свинцом, чесалось изнутри, выворачивалось и словно бы ломалось. Он поморщился, открывал глаза и повернул голову.

- Помолчи, пожалуйста, - приказал он стоящий у стола Марте.

Немка, держащая в руках флакон, удивлённо обернулась.

- Доброе утро, - невпопад сказала она, потом быстро кинула взгляд в сторону двери и снова посмотрела на мужчину. – Как Вы?

- Как из пушки, - ответил Михаил, и попытался подняться.

- Нет, нет, нет! – неожиданно испугано и обеспокоенно поспешила помешать ему сесть. – Врач вроде бы сказал вам больше лежать.

- Оставь, - отмахнулся Ромодановский, облокачиваясь на подушку.

Голову тут же как обухом огрело. Стало резко дурно, и сыскаря затошнило. Но внутри не было ничего, кроме желчи.

- В вашей богадельне кормят? – спросил он, и глянул на Марту из-под отросших волос.

Крепостная явно колебалась. Она сомневалась – ни то уйти, ни то остаться – но сдалась под тяжёлым, болезненным взглядом барина. Выдохнув, Марта чуть поклонилась и, сказав: «Я сейчас», вышла.

В комнате было душно, даже несмотря на приоткрытое окно. Мужчина лениво обвёл взглядом свою спальню и заметил несколько значимых перемен.

В комнате появилось большое, глубокое кресло, в котором при желании было можно жить. В нём лежала персидская подушка, подаренная Михаилу одним из торговцем, и лёгкое одеяло.

На табурете сидел поднос со всевозможными склянками, банками, пузырьками и тонким ножом. На брате предмета мебели примостился большой таз с какими-то белыми тряпками.

Спальня непривычно была наполнена разными вещами, которые резко бросались в глаза. Но мужчину больше заинтересовал солнечный зайчик, прыгающий по стене. Он чуть дребезжал, то мог пропасть. И больной позавидовал тому счастливчику, который беззаботно его пускал. А может тот человек делал это неосознанно. Михаил не знал. Но постепенно, глаза мужчины начали тяжелеть, а виски сдавливала чья-то заботливая рука. Поэтому, когда Марта вернулась, Ромодановский уже спал, откинувшись на подушки.

Девушка неслышно прошла и поставила поднос на сундук. Она собиралась уже уйти, когда прежде не бывавшая в ней решимость заставила её остаться.

Марта подошла к кровати, постоянно оглядываясь на дверь. Присела на край и вгляделась в спокойное лицо.

- Бедный, - сказала немка. – Как же ты теперь будешь так?

Она провела тонкими, сухими, суть мозолистыми пальцами по иссечённой рубцами скуле и по бесцветным губам. Девушка резко отдёрнула руку, когда мужчина дёрнулся и что-то попытался сказать во сне, и быстро вышла, заслышав шаги на лестнице.

01.04.1701

Михаил сидел в кресле перед небольшим зеркалом. Он никогда не думал, что будет настолько равнодушен к себе. Ведь как право люди, коих Бог обделил красотой, очень берегут её остатки, а всевозможные изменения тяжело переживают.

Но мужчина спокойно рассматривал своё исхудавшее, впалое, зелёное отражение. Иногда он дотрагивался до некоторых особо заметных рубцов. После получасового сидения, сыскарь отбросил зеркало на постель, где весело поблёскивал перстенёк с янтарём.

Лекарь покинул дом Ромодановского два часа назад. Август Иванович осмотрел своего подопечного и заявил, что болезнь прошла, но восстанавливаться ещё придётся некоторое время. Выписал лекарства, порекомендовал больше отдыхать, гулять и не нервничать.

Но больше Михаила волновали рубцы, оставшиеся по всему телу. Они делали его похожим на изрубленную топорами деревянную статую язычников. Ему даже грустно подумалось, что теперь уж его все воры на Москве бояться будут, а детей наверняка ещё и пугать матери станут: «Будешь себя плохо вести – придёт дяденька сыскарь и заберёт».

Однако, было необходимо начать снова жить. Выходить из того замкнутого состояния, в которое его загнала болезнь. Он ведь не абы кто, а князь Ромодановский. И у него на этом свете есть много незавершённых дел.

- Главное в зеркало поменьше смотреть, - попытался подбодрить себя Михаил.

Но у него это не получилось.

Михаил всегда в тихую завидовал и Алексею Долгорукому, и Ивану Головину, и даже собственному брату. Им повезло уродиться, как на заказ, красавцами. Такие породистые жеребцы как раз входили в человеческую моду. И это очень ранило самолюбие мужчины.

И Хованская-то обручилась с ним только из-за фамилии.

Теперь же только она у него и осталась. Как в прочем, и всегда.

Сыскарь выругался с досады и вышел из спальни, где всё пропахло его кровью, гноем и лекарствами. Хоть врач и просил больше отдыхать, но праздность выворачивала мужчину наизнанку круче чем болезнь. Михаил решил переместиться в свой кабинет, если на улицу ему ближайшие два дня нельзя.

Внутри встретил неожиданный порядок. Обычно разбросанные бумаги и карты, письма и счета, перья и чернила был разложены на места, где им было и место. На полках – ни соринки. Полы подметены. Только книга прихода и расхода лежала открытой на краю, а кресло немного отодвинуто.

Михаил неспешно сел в любимое кресло и осмотрелся, не зная за что хвататься сначала. Всё было не по-русски, без разухабистого хауса, что создавало глухую тоску в груди.

Сыскарь достал чистые листы. Положил их перед собой. Подождал. Потом он увидел несколько конвертов под тесёмкой.

Достав один из них, открыл и углубился в чтение. Это были новые донесения с мест «охоты». За полтора месяца Душегуб выловил ещё двоих.

Стрельцы, надо признать, оказались способными «учениками». Они, во многом, сами умели оцепить, осмотреть, опросить и зачистить. Михаил мог гордиться ими. Но цепляясь взглядом за отдельные факты и моменты, он совсем ни о чём постороннем не думал. Совсем абстрагировался от окружающего мира. Ещё не пришедшая в себя голова судорожно пыталась проанализировать и оценить потоки информации.

Михаил так углубился в чтение, пытаясь абстрагироваться от шума в ушах, что вскрик: «Живой» за спиной, заставил вздрогнуть и обернуться, но прежде его накрыли объятья.

- Здравствуйте, Мария Фёдоровна, - немного удивлённо ответил мужчина. – Я тоже несказанно рад преодолению своей хвори, но, если можно, не душите меня.

- Ой, простите, я просто чрезвычайно рада Вас видеть.

Девушка, убрав выбившуюся прядь за ухо, села на наги возле кресла, держа Михаила за руку. Выглядела она совершенно растрёпанной и счастливой.

В последний раз мужчина видел её, одетую в традиционное московское платье. Но польское одеяние с открытой шеей, ключицами и более откровенным декольте ему нравилось, как представителю сильной половины человечества, намного больше.

-Как Вы себя чувствуете? Дарья сказала, что доктор был. Что сказал? – градом засыпала она мужчину вопросами.

Ромодановский от её звонкого голоса только зажмурился.

- Не кричи, - прошипел он. – Всё нормально. Доктор сказал, что жить буду.

- А ещё он небось сказал, что надо соблюдать постельный режим, не перенапрягаться и больше отдыхать. А Вы что творите? Савелий Платонович сказал, что Вы обед пропустили и уже третий час сиднем сидите тут.

Михаил огляделся, но в своём собственном кабинете часов он не держал. Но за окном солнце явно уже перевалило за полдень. Когда же голова начала возвращаться в реальность, первое, что она просигнализировала своему хозяину, что неплохо было бы поесть.

- Так что, «Мхал Фёдрыч», - передразнила игриво Мария, встав с пола. – Если очень хотите вернуться к своим убивцам, ворам и разбойникам, то сейчас лучше их оставить. Вы же не бессмертный ослик.

Девушка направилась к двери, а Михаил озадаченно спросил: «В смысле? Какой ещё ослик».

Мария рассмеялась, вернулась и нависла со спины, заглядывая ему в глаза: «Это немецкая поговорка такая - Pferde sterben an der Arbeit, und ich bin ein Unsterblicher Esel. Что значит - от работы умирают лошади, а я бессмертный осёл. А сейчас кушать. Я просила на стол накрыть».

В обеденной стол был накрыт очень дискриминационно.

Возле барского места стояла большая, пышущая жаром плошка с курином супом, тарелка с гречкой и разварным мясом, большой кусок ягодного пирога и чай с липой и лимоном.

В нескольких метрах стоял точно такой же набор, но его уже окружал и корзинка с хлебом, миска с солениями, баночка с вареньем к чаю и высокий кубок с вином.

В зоне общего доступа стояли простые глиняные тарелки с ягодами, фруктами и овощами.

- А чёй-то так? – возмутился князь.

- У Вас – восстановительное питание, - строго заявила девушка, садясь за боковой стул. – Вам всё это вредно. Вино нельзя. Соленья тем более.

- Почему? – обиженно спросил Михаил, занимая своё головное место.

- От оспинных лекарств печень сильно садиться. Добить её вином – последнее дело. Соленья воду в теле задерживают. Много пить захотите. И предвосхищая вопрос: мёд тоже нельзя. От него высыпания по телу пойдёт.

После последнего мужчина нервно и раздражённо потёр руку. Он снова вспомнил своё утреннее отражение в зеркале и понял, что за прошедшие часы оно не вскочило на коня и не ускакало к Федоту или Якову. Сыскарь взял в руки ложку и словно маленький мальчик принялся ковырять в супе, на поверхности которого плавали маслянистые лужицы.

Он терпеть их не мог ещё с детства. С минуту помотав ложной, Михаил посмотрел на сотрапезницу из-под нахмуренных бровей. Мария спокойно ела бульон, вылавливая из него мелко порезанный лук. Заметив чужое внимание, девушка повернула голову.

- Ну не люблю я лук, точно так же, как Вы жир. Но Вам то полезно. Можно сказать, что отчасти Вы за счёт такого супа и выжили. Видели бы Вы себя неделю назад! В Тихих камерах народ краше сидит.

Ромодановский снова уткнулся в свою тарелку и даже успел съесть три ложки, дождаться Глафиру с полным подносом пышных пирожков, когда мысль, крутившаяся в голове, развернулась всей красой.

- А откуда ты знаешь, что я ел? – спросил он.

Мария посмотрела на него, как на полного недотёпу: очень ласково, с неким намёком и мягким сожалением, как на маленького ребёнка, который спрашивает у мамы: «А кто мне пряник положил под подушку?». Но ответить она ничего не успела, уже уходившая кухарка, бросила смешливо от прохода: «Как откуда? А кто им Вас, барин кормил по-вашему?».

Михаил изогнул вопросительно бровь.

- А что, - пожала плечами девушка. – Я болела уже. Мне не сложно. К тому же Вы меня на кануне спасли. Долг платежом красен. Да вы ешьте. Зря готовили что ли?!

- Подожди, - протестующе замотал обросшей головой мужчина. – А всё остальное. Ну там … всё… не сама же.

- Никита помогал. Как оказалось у Вас тут половина не болело оспой. Люди боялись и добровольцев было немного. Он да я, да Устинья Львовна. Когда болезнь миновала, а мне уехать надобно было, я Вас Марте и Дарье перепоручила. Так что можете смело выставить дворовым лишнюю бочку пива за заботу о Вас и Вашем хозяйстве.

- А тебе тогда чего? – усмехнулся Михаил, отставил недоеденный суп и пододвинув к себе кашу.

Впервые за день он воодушевлённо улыбнулся. Ведь любому человеку приятно, когда о нём заботятся, когда о нём волнуются. Появляется теплота в груди от своей маленькой, но значимости для кого-то.

Мария же откинулась на высокую спинку обеденного кресла и закинула ногу на ногу. Задумалась, сцепив пальцы в замок, и, обежав глазами комнату, посмотрела прямо на Ромодановского.

- А женитесь на мне, - вдруг заявила она.

Мужчина аж поперхнулся чаем, а «мыши, подслушивающие из-за двери на кухню, замерли.

- А что Вы на меня так смотрите? Хованские помолвку расторгли. Я теперь Вас, как облупленного знаю. А как стану Вашей женой, тогда уж и награду себе придумаю. Может бусы или парюру. Или у французов карету какую ни есть закажу, - мечтательно закатила глаза провокаторша, а потом рассмеялась, закусила губу и снова заглянула в глаза мужчины. – Да шучу я. Шучу. Чего испугались так. Не испорчу Вам жизнь кольцом. Выдохните и переходите на пирог, леопард. Он сегодня у Глафиры Демидовны ох как хорош.

- Твой сарказм не уместен, - огрызнулся Михаил, отворачиваясь к окну.

Леопарда мужчина видел. Персидское посольство держало на своём дворе одного такого. Изящный пятнистый хищник привлекал зевак, а торговцы, крутившиеся рядом удачно продавали своё барахло. В прибыли оставались все – и послы, и торговцы, и леопард.

- Давно ли Вас заботит Ваша внешность? Даже на мой непритязательный вкус, Вы всегда были чуть красивей того кривого поляка вместе с его обезьяной.

- Вот, спасибо, - задохнулся от возмущения мужчина. -Хамство – наше всё. Иди от сюда, если и тебе я так неприятен.

- Но…

- Пошла вон! – закричал Михаил, вскакивая со своего кресла.

- И не подумаю, -скрестила руки на груди Мария, поглубже устраиваясь в кресле. – Вы, как всегда, сначала кричите, а потом слушаете. Глафира, неси воду.

- Да кто ты такая, чтобы указывать в моём доме?!

- Я та, кто тебя выходила. И та, кто привезла тебе лекарство от рубцов. Зная твоё самомнение. Так что сядьте и не выступайте, князь.

Они долго, гневно смотрели друг другу в глаза. Мари обиженно, упрямая и гордо поджала губы. Михаил пытался уловить ложь: ему не хотелось верить, что именно Она вытащила его. Потому что было стыдно. Он понимал все «прелести» болезней и то, что эта девчонка видела его беспомощным и бредящим, раздражало.

Тем временем в столовой действительно появилась Глафира с большим медным тазом, а за ней Марта с подносом полного разных предметов.

- Ладно, - сдался Михаил, опрокидываясь в кресло, а потом спросил. -Почему всё-таки ты не заболела?

- Когда мне было десять, мы были в Переславле. Там то я переболела оспой. Не такую сложную, но всё же прохворала около двух недель. Дядя там лекаря местного нашёл, он то и сказал, что второй раз никто не болеет. Дед Макар мне и мазь показал, которая рубцы сводит. А сейчас мы и тебя полечим, мнительный ты наш. Умывайся.

Михаил небрежно посмотрел на окутанную паром бадью. Рядом на подносе были выложены белые тряпки, повязки, кисточки и стояла плошка с какой-то гадостью. Слуги торопливо переставляли не до конца пустые тарелки. Ему подумалось, что он так и не успел попробовать пирог.

- Хотя, нет, - передумала Мария, беря одну из тряпок и окуная её в чистую воду. – Лекарь сказал лицо распарить. А лучше тогда просто голову запрокиньте.

Сыскарь ощутил себе снова в далёком прошлом, когда ему было от силы три года от роду. Он играл с сёстрами, а они из его кудрей косички плели. Вот и сейчас, почувствовал себя игрушкой в руках девчонки. А Мария смачивала одну за одной тряпки в воде и клала на лицо, шею, плечи и грудь мужчины, попутно дотрагиваясь, как бы случайно, до кожи, поперерывно краснея и вновь забивая голову тяжёлыми мыслями.

- Сидим пять минут. У Вас тут часы есть? – спросила девушка, приседая на подлокотник кресла.

Михаил, сориентировавшись в пространстве, указал пальцем в бок, а потом не удержался и пробубнил: «Раз тут жила, неужели не увидела?».

- Как будто всё упомнишь. Вот в спальне, мне кажется, с закрытыми глазами разберусь. И в кухне тоже. И вообще – молчите.

Оставшееся время сыскарь слушал как Мария что-то напевала едва слышно и думал: «Надо бы уже определиться с нашей формой общения. А то мы то на ты, а то по имени отчеству».

Когда время вышло, девушка начала снимать повязки. Прохлада заставила сыскаря поморщиться.

- Сейчас буду наносить лекарство. Оно будет щипать и сильно, так что терпи. Верхний слой кожи должен прогреться, а потом начнёт отслаиваться.

Кожи коснулось что-то тёплое, вязкое и терпко пахнущее. Девушка наносила эту дрянь слой за слоем, пока все оспины не были покрыты лекарством. Сначала ничего не происходило, и Михаил попытался даже открыть глаза, однако моргнуть оказалось неприятным действием. Всю кожу постепенно начинало нещадно саднить, колоть. Она чесалась, и будто гвардейский барабанщики Бровкин решил ни с того ни с сего натянуть её на свой барабан.

- Закрой глаза лучше и не открывай пока, - сказала Мария, и отошла к противоположному концу стола за кубком с вином.

Мужчина не смог терпеть долго. Он пытался унять зуд всем лицом, шевеля бровями и скулами, двигал челюстью, а потом встал и начал ходить с маленькой амплитудой, чтобы поток воздуха остужал.

Михайлова смотрела на него со стороны. Она присела на край стула и сжалась изнутри. Обычно такой сильный, уверенный в себе и своих решениях, спокойный и уравновешенный мужчина последний месяц напоминал её новорожденного котёнка. Большое девичье сердце трепыхалось в груди от бессилья. Всё, что можно было сделать – она и так сделала. Теперь же главный врач – Его Величество Время. Оно и здоровье поправит, и силы вернём, и голову в порядок приведёт.

Мария каждый день проклинала ту ночь, когда она решила свернуть в Яковлевский переулок. Тогда бы всё пошло по-другому. О сыскаре из Ромодановских она бы только слышала. Наверняка бы видела мельком, но не близко. Да и дела ей до него бы не было. Как и ему до неё. Михаил бы не побежал её спасать, не заболел бы, не находился бы на грани встречи с Господом.

«Возможно, - думала девушка. – Он уже готовился бы к свадьбе. И не бесился от этих шрамов. Да и мне бы было в сто раз легче безо всего этого».

Петрова племянница опустила голову на руки и посмотрела в пол.

«Право же, Мари, - обратилась она к себе. – гнаться за прошлым нет резона. Господь не оставит нас. Мусульмане и иудеи вообще считают, что он и творит всё добро и зло. Необходимо учиться на своих ошибках. Так как было с Алексеем – больше не повториться. Помнишь – ты никогда не выйдешь замуж. Сама так решила. И хватит об этом. Сейчас не то главное».

Она снова посмотрела на сыскаря. Всё внутри издевательски сжалось. В итоге – глупые девчонки остаются глупыми девчонками. Они раз за разом насаживаются на одни и те же шипы, словно мышки лезут в уже известные им мышеловки, а птицы пытаются свить гнездо в колючих кустах.

- Маш, - в очередной раз позвал настойчиво Михаил, удостоверившись, что им не пренебрегают, а просто не слышат.

- А? Что? – встрепенулась девушка.

Мужчина, облокотившись на спинку кресла, стоял и поджав губы ждал.

- Что?

— Это когда смывается? Иначе, мне кажется, я ещё дня три буду пахнуть этой дрянью.

Мария рассмеялась и, отбросив пустые расстройства в тёмный чулан своей души, пошла отмывать своего подопечного спасителя, который, как она была убеждена, сбежит на свою службу уже через неделю.

30.04.1701

Михаил тщательно осматривал усыпанную сеном дорогу. Всё вокруг было всклокоченно, словно утренняя постель. Погибшая всё ещё лежала на земле в нескольких метрах. Улица была вытоптана, но следы ночной борьбы ещё сохранялись.

Пока сыскарь полуприсяду рылся в смеси сухой травы, пыли и лошадиного навоза, князь Долгоруков равнодушно, но слегка раздражённо осматривался по сторонам. Труп его не особо смущал, но и не привлекал интереса.

- Миш, я вообще-то приехал к тебе чтобы поговорить, а не для того, чтобы ты меня по своим гадюшникам таскал, - заметил Алексей.

- Ты сам поехал ко мне, а видел, что я на службе, - не поворачивая подбородка откликнулся Михаил. – Но, если хочешь, говори. Ты мне не мешаешь.

- Я к нему через пол-Европы еду. Он две недели назад чуть не умер, а сегодня уже скачешь к своим убивцам!

- Не пеки мне голову, мне и дома сегодня это прекрасно сделают, - отмахнулся Ромодановский.

Мария оказалась совершенно права в своих предположениях, что как только сыскарь самостоятельно способен будет выйти на улицу – от обязательно сбежит на свою службу. Произошло это на четвёртые сутки выздоровления. Михаил, уже понявший, что находится под колпаком, вырвался из домашней лечебницы в самый ранний час.

Разбойные дьяки, увидев его, въезжающего в порота приказа, удивились, но лишних вопросов задавать не стали. Только у одного мелкого дворянина, находившегося в одном ранге с Ромодановским и бывшего в приятельских отношениях с ним, появилась зрелая идея послать одного из стрельцов на княжеский двор.

Туча, сгустившаяся над головой Михаила, не приехала в приказ для разборок. Она осталась дома, чтобы разразиться вечером. Но в полдень в малые ворота постучался дворовой мальчишка из Ромодановских крепостных с корзиной, полной снеди, и записка, в которой не было ни одного слова, а только маленький рисунок: ствол дерево и сидящая на ней птица.

Зашедший в кабинет Матвеев, взглядом показал на бумажку и схватил один из пирожков. Сыскарь протянул её, беззвучно спросив: «Что думаете?».

Иван Артамонович долго смотрел на рисунок, повернул листок и так и этак, подавился пирожком от смеха и вернул послание.

- И как это понимать? – спросил во многом риторически Михаил. – Вот что она хотела этим сказать?

- То, что о тебе заботятся, волнуются и обижаются. А если переводить дословно: «Ты дятел».

- Очень мило, - нахмурился мужчина, уже полулежа на рабочем столе. – Чего ей неймётся?

- Да я сам припух, когда тебя сегодня увидел. Учитывая, что ещё на прошлой неделе вся Варварка уже за упокой души твоей пили. А сегодня он уже зайцем скачет. Скажи спасибо, что Мария твоя ещё Фёдору Юрьевичу не доложила. А хуже – Евдокии Васильевне.

- Почему Вы все говорите «твоя Мария»? – огрызнулся мужчина. – Привязалась, как банный лист – не отцепишь.

- Эй, нет, Мхал Фёдрыч! – помотал длинным пальцем Матвеев. – Ты в ответе за тех, кого приручил. Она при тебе, как собачонка. В этом ты прав. Мне почему-то кажется, что она в тебя влюбилась. В чём есть и своя выгода.

- Какая интересно? Польза, как от зайца молоко.

- Не скажи. Она ведь, как ни как, а государева Племянница. Считай – Царевна. Пётр с неё больше пылинок сдувает чем с сына родного. С точки зрения внутри боярской кухни – партия очень завидная. И не будь Лёшка твой дураком – Долгоруковы бы очень близко к царской семье встали. Машка – это считай индульгенция пожизненная. Максимум что могут сделать её мужу – сослать года на полтора. А вот достоинства[1] будут сыпаться как из рога изобилия.

- Мне и с моими не очень-то и пыльно. Куда девать – не пойму.

— Вот, что мне нравится в тебе- так это не меркантильность, - улыбнулся начальник разбойного приказа. – Но коль тебе почести не нужны, то всегда можно воспользоваться ощутимыми и сию минутными подарками.

- Намекаете на доступность нетронутого девичьего тела? – догадался Михаил, и, получив в ответ кивок, поморщился. – Она ещё дитя! Ветер в голове. От того больше проблем можно обрести.

- Дитя не дитя, а Марии в этом году уже семнадцатый год, - припомнил глава приказа, а потом внезапно посерьёзнел. – Если рассуждать здраво и без этих всех неподобающих намёков, то она тебе жизнь спасла. И вот – не знаю как – свела оспины. Она за тобой три недели ходила. Так что вы теперь повязаны – ты её от Душегуба спас, а она тебя от Костлявой.

- Ой, ладно, - махнул рукой князь. - Скосим траву по ходу дела. Мне там обещали на допрос пару свидетелей приволочь. Готово уже?

Из коридора просунулась голова стрельца, кивнула и спросил: «Просить?».

- Проси, - ответил Ромодановский и обратился к начальству. – Спасибо за совет, Иван Артамонович. Разрешите служить?

- Служи уж. Но не надрывайся, - дозволил Матвеев и вышел из кабинета.

На его место тут же вступило двое купцов. С лица они были похожи и, как подумал Михаил, скорее всего являлись братьями. Одежда типичных московских торговцев, но были детали и явно восточные.

- Хохотыновы мы. Братья. Макар и Гавриил Львовичи. Купеческого сословия. Проживаем на Большой татарской улице, - отвечал на вопросы старший из братьев, держа в руках свою меховую шапку.

- Когда родились? – спросил Михаил, записывая их слова на бумагу.

- Я – старшой. Года семь тысяч сто семьдесят четвёртого[2]. А месяца апреля. Брат мой Гавриил семь тысяч сто восемьдесят первого. Декабрьский. Точнее не знаю.

- Опустим. Чем торгуете и где?

- Возим пряности на торг из Персии. Лавку держим подле дома. Я тут обретаюсь, а брат с людишками верными грузы доставляет.

- Как я понимаю, вы являетесь свидетелем по делу, - сыскарь глянул в бумаги и уточнил, - убийства Доминики Крамер.

- Истина, - кивнули оба купца.

- Вас уже опрашивали по обстоятельствам нахождения тела. Записано со слов подробно. Может, правда, чего вспомнили?

Старший и младший переглянулись, подумали и Григорий сделал шаг вперёд.

- Пожалуй я помню. Мы тогда у Москва-реки были. В подпитии были, но помню я, что странным мне показалось вот чего. Тама бережок есть такой – пологий – на нём бабы часто бельё стирают. Вот! На нём мужик сидел. И будто что-то стирал. Мы ещё поржали и предложили ему в помощь Огарку – служанка у нас такая. Он на нас зло посмотрел, сплюнул и продолжил. А мы дальше пошли. Вот только мы дошли до того места злополучного. Крик подняли. Народ подтянулся. А он стоит среди них. Чуть в далеко так, как столб опорный мостовой. Высоченный, чёрный, сам ни то на льва, ни то на медведя похож, а глаза не хорошие. Он мимо того места прошёл. И ещё она – этого – в одежды чёрные одет был. Как монах.

Михаил поставил жирную галочку напротив своего суждения о причастности Душегуба к церковному сану.

Распрощавшись с купечеством, мужчина глубоко задумался. Он крутил в руках перо и кусал губы. Лезть всей головой в улей Церкви Святой ему ох как не хотелось. Во всяком случае он надеялся, что убийца просто маскируется под монаха.

- Михаил Фёдорович, разрешите? – в кабинет заглянул стрелец. – Тут донесение до вас. Последний допрос родни.

- Давай, - махнул рукой сыскарь, и потянулся за бумагой. – Есть что интересное?

- Вы как-то сказали, что постоянство – признак мастерства, - засмеялся парень. – Тама на втором листке – во втором абзаце.

- Хорошо, - кивнул Ромодановский, и сразу взялся за указанное место.

Стрелец остался на месте, дожидаясь реакции начальника. И ему очень нравилась перемена в лице князя, от чего он ехидно улыбался в усы.

Михаил прочитал только два предложения, посмотрел на стрельца, как бы спрашивая: «Серьёзно?», дождался кивка, покачал головой, закрыв лицо руками, выругался в ладони и подняв глаза в потолок произнёс: «Господи, дай мне силу – не применять силу!».

Выйдя из здания приказа уже ближе к семи вечера, Михаил остановился, поглаживая коня по гриве. Январь предано и понимающе ткнулся в плечо хозяина. Он переминался с ноги на ногу, словно прося уже решиться и ехать, а потом мотнул головой в сторону реки.

- Думаешь надо навестить её? А зачем?

Конь снова мотнул головой, чёлка махнула по лицу мужчины.

- Ладно, в конце концов, не убью же я её, - сказал мужчина, взбираясь на скакуна.

Но вот в последнем он не был уверен. Последние полгода мужчина вообще ни в чём уверен. Жизнь стала напоминать безудержную ярморочную шутиху, которая носится по кругу, а в голове от этого полный беспорядок. Ему это не нравилось, поскольку выводило из себя. Друзья, сослуживцы, семья, а особенно эта неугомонная девчонка. Всё стало дико раздражать. Ему очень хотелось залечь в какое-нибудь болото или найти бадью с песком и спрятать в ней голову примерно на месяц.

На наплавном мосту возле Москворецкой улице было вновь столпотворение. Привстав в седле, Михаил вытянулся, насколько позволял его рост и взглянул в даль.

- Не старайся, княже, - махнул ему рукой стольник, сидевший на коне в паре метров. – Там корабль пропускают. Пока он пройдёт… а там ту сторону пустят. Потом только нас.

- Москва славна не только своими куполами, но и заторами на дорогах, - вздохнул сыскарь, возвращаясь в седло. – Мосты бы хоть нормальные построили бы.

- Хе, - рассмеялся стольник. – Отец мой помещиком живёт под Тверью, так Государь наш земли вроде новые над Новгородом осваивает. Людишек понакупал. Город вроде как хочет заложить в районе Невы. Слыхал о такой реке?

- Там Александр Ярославич шведам дал пинок, - припомнил Михаил историю.

- Ага, так вот батюшка мой воде как говорил, что государь повелел в том новом граде мостов совсем не ставить, а людям по рекам на лодках и кораблях передвигаться.

- Парадная сторона со стороны реки, - вспомнились Ромодановскому слова Марии из рассказа о Лондоне. – Если мне верно преподавали географию в отрочестве, то те земли – сплошное болото. Много озёр. А городов там отродясь не ставили. Из тех земель – один плюс и тот весь в воде: рыба, путь из Варяг в Греки.

- Зверья ещё в лесах много, - согласно добавил стольник. – И чего государю нелюба Златоглавая наша. Век бы за её границы не выезжал.

- Не нам о том судить. Городом меньше, городом больше. Нас когда-то ведь и называли – «Страной Городов». Человек ведь не крапива, он мотылёк: тянется к большому и яркому.

Стольник не успел ответить, так как к нему подъехал толстый гладковыбритые иностранец и быстро заговорил по иноземному. Ромодановский собеседник зло и устало мотнул головой, прикрыл глаза и почесал переносится, но, судя по всему, выбора у него не было. Коротко кивнув на прощание, собеседник повернул скакуна и поехал в сторону Хамовной слободы.

А Михаила потеснила набитая продовольствие телега, двигающаяся в сторону Кремлёвский Спасских ворот. Следом, но уже в другую сторону, прошли гвардейцы, потом повозка с рулонами ткани. С той стороны реки проходили цепочки люду, и, когда начали попускать левый берег, было уже половина восьмого.

Пустив коня рысью, Михаил осматривал остатки стрелецких слобод. Описание дома «тятьки» Марии он помнил хорошо, но боялся в полутьме пропустить. Вечером улицы освещали только редкие фонари. Из минуты в минуту людей становилось всё меньше. В основном мужики, возвращающиеся с работы или из кабаков. Бабы толпились только возле своих крыльцов. Однако одна пара привлекла внимание сыскаря, а собака внутри начала глубоко вдыхать воздух, то и дело норовя зарычать.

Мужчина и женщина были словно на лубковой картинке «Что здесь лишнее». В районе классической московской застройки гвардейский поручик (Михаил точно не помнил различие преображенцев и семёновцев) и девица в коричневом немецком платье с тёплым кафтаном поверх были словно чужаками.

Пара шла рука об руку, а сыскарь ехал метрах в десяти позади, примечая всё, что происходит. Он решил не мешать Марии получать внимание, скорее всего, симпатичного ей юноши.

Парень был явно из нового набора. Возможно, из мелкого дворянского рода. На это указывало то, что он явно был воспитан и образован, но при том не было в его движениях той лёгкости, которая есть у богатых отпрысков. Юнец словно бы опасался сделать что-то не так или повести себя неправильно, сдерживая внутреннюю лихость, присущую его возрасту.

Ромодановский даже предположил, что поручик перечитал героических поэм или баллад. Он тои дело пытался подать руку своей спутнице, взять у неё гружённую корзину или сделать ещё что-то этакое. Князю было приятно сознавать собственный ум: он ведь правильно сумел изучить своего «единственного свидетеля», чтобы понять, что Михайлова слишком вольнодумна, чтобы позволить кому-то подобное. Или же она должна будет быть в него искренне влюблена.

По представление вскоре закончилось. Девушка с эскортом остановилась у новенького забора перед домом с коньком. Мария уже собиралась ветерком нырнуть во двор, когда гвардеец преградил ей путь. Парень был выше, да и сильнее девчонки, поэтому Михаил, у которого резко испортилось настроение, не стал дожидаться, когда Адам решит-таки надкусить запретный плод.

- эй, парень, - громко оповестил он о себе, ведя коня под уздцы. – Не хорошо это. Не по порядку. Ты уж сватов зашли, а потом и лобызать будешь.

- Шёл бы ты своей дорогой, а, - огрызнулся поручик, чуть отстраняясь от упившейся ему в грудь рукой девушки. – Ты вообще кто такой?

Михаил чуть наклонил голову в бок и широко улыбнулся, словно пытаясь сказать: «Чудак человек. Лучше бы ты сам ушёл и не знакомился бы со мной».

- Князь Михаил Фёдорович Ромодановский, сыскарь Разбойничьего приказа, - раздался ехидный голос со стороны забора. – Здравствуйте, Ваша Светлость? Какими судьбами в наших краях? Или заблудились? Так я Вам до дома путь укажу, только выберусь.

- Да по службе. По службе, Мария Фёдоровна. Вы ж у меня в преступных сводках опять мелькать начали. Не надоело ещё души христианские губить? – в тон ей ответил Михаил, начинающий впадать в прелесть от перемены гвардейского поручика.

Не понятно, чьи слова произвели больший эффект. Скорее их совокупность, но офицер убрал руки, между которыми была зажата Мария, отступил на пару шагов назад, переводя опасливый взгляд с Ромодановского на Михайлову. Михаил же ещё раз отметил про себя, что парень не глуп, но совсем шуток не понимает.

- Иди от сюда, - тихим голосом посоветовал сыскарь, - Поверь мне, эта девица не про тебя. Ни родом, ни рожей не вышел.

- А ты как будто…, - распалился юнец, но осёкся, под приподнятыми бровями Ромодановского, и сказал уже Марии. – До свиданья. Я завтра зайду.

Девушка коротко кивнула. Она знала, что прощание с Глинниковым это не конец вечера, а только начало.

— Вот когда ты перестанешь влипать в неприятности? – спросил Михаил, продолжая смотреть в след удаляющемуся парню.

- Без комментариев, - глухо ответила девушка.

- Почему?

- Потому что на любое моё слово найдётся у вас три, я тебе в ответ четыре, а там новый скандал, а мне их за сегодня уже хватило.

- Поругалась с кем-то? – озабоченно спросил Ромодановский, пытаясь посмотреть ей в глаза.

- Да, так, - поморщилась она. – С тётей. Так семейные дрязги. А Вы чего, собственно, пришли? Соскучились?

- Да по тебе не успеваю. Я родителей так часто не поминаю, как тебя. Я невесту бывшую так часто не видел, как тебя.

Мария покаянно захлопала глазам, как самая милая овечка.

- Знаешь, не знай я тебя, поверил бы. А порой мне вообще кажется, что все убийства совершает Душегуб только в том кругу, в котором общаешься ты. Почему-то среди моих знакомых никто не погиб.

- Вы, потому что, по лавкам сами не ходите, - парировала девушка. – ходили бы – я бы на вас донесла, как на наводчика.

- Мария, я искренне призываю к призываю к твоей совести и благоразумно. Если ты, поганка, снова появишься возле места преступления или будешь как-то связана с очередной жертвой, я не знаю, что я с тобой сделаю! – твёрдо заявил Михаил, облокачиваясь о забор.

- Выпорю, - услужливо подсказала девушка, скрещивая руки на груди.

Она только собиралась что-то ещё сказать, как подошедший со стороны избы денщик отвесил ей звонкий подзатыльник.

- Дурная дивчина. Кака оса табе под брюхо укусила? Чего до бела колена доводишь государева человека? Чего надобно, Михал Фёдрыч?

- Семён Яковлевич, проследите, пожалуйста, - можно с применением силы – чтобы с вечера и до утра Мария и носу на улицу не казала!

- Будет сделано. Постараемся. Хотя, разве её ж егозу удержишь? А что это у Вас в руках?

- Да так, нашли на месте преступления, - пояснил Михаил, выкладывая на ладонь недавнюю находку.

Он и не заметил, как достал улику из кармана и, в приступе надвигающегося бешенства обрамлённой в кружево из нахлынувшей нежности, начал её вертеть в пальцах.

- Ох ты ж мне. Сто годов такой не видал. Пленный Крест, - радостно воскликнул старый черкас.

- Чего? – спросили одновременно оба молодых человека.

- Турки его ещё Хос Каром называют. Хос – крест, а Кар – якорь. Мне такой же вручился когда-то, - с ностальгией и доброй печалью вспомнил Семён Яковлевич.

- Поясните, - попросил сыскарь, снова учуяв заветную ниточку.

- Я ведь в поход ходил с казаками на Крым, да на Каспий. Там нас и приняли. Три месяца провели в зендане. А там нам как отличительный знак выдали их. Рядом друге сидели бедолаги, да им не давали Пленный Крест.

-То есть он из бывших черкесов? – предположил Ромодановский.

- Не факт. Наше гульбище тогда сильно поредело. В яме да на жаре – выживали не все. Нас рассадил по нескольким – по пятнадцать – двадцать человек. Сесть невозможно. Разве что на корточки. Я до сих пор умею любую еду на двадцать частей делить на глаз. Нас тогда всего десятеро на Сечь вернулось. Гетман всем по шее съездил.

- А что потом? – спросила девушка.

Большая нянька сунул руку за ворот рубахи, снял с шеи тонкий шнурок и покачал точно такое же украшение.

- Мне думается, что сейчас я один и остался, - закончил свой рассказ денщик. – Рябой в Азовских походах помер. Павка, Сивый и Балыков на Дону остались. Но о них давно ничего не слышно. Батюк, Иванко и ещё два сгинули где-то в походе на Каспий. Я тута. А Нестор Крамов – был у нас такой – вроде в монахи подался.

- Что за монастырь не знаете?

- Да уж не припомню. Много лет прошло.

Михаил больше не задавал вопросов. Он получил достаточно информации, чтобы обдумывать её ближайшую ночь. Мария, снова увидев уходящий в глубины его души взгляд, поняла, что мужчина до утра потерян.

- Михаил Фёдорович, - мягко и даже убаюкивающе начала девушка, беря его за руку. – Езжайте домой. Вам завтра на службу. Хотя нужно много отдыхать после болезни.

Ромодановский посмотрел на неё несколько озадаченно, словно впервые увидел и не понимал, почему незнакомая девушка хватает его за руку. Но буквально минуту потребовалось, чтобы мужчина пришёл в себя и даже улыбнулся.

- Ты меня пугаешь, - призналась Мария, настороженно глядя на него.

- Эх, Мария Фёдоровна. Я всё-таки надеюсь, что Вы станцуете на моей могиле, а не я на Вашей, - признался сыскарь и, вставив ногу в стремена, взлетел в седло.

- Типун Вам на язык, - трижды сплюнула девушка, погрозила в ответ кулаком и отошла к своему денщику.

- Ну, я по крайней мере на несколько лет тебя старше, - заметил Михаил. – Ладно, Спокойной ночи. Семён Яковлевич, спасибо за направление для мысли.

- Нема за шо, - только отмахнулся старый черкес.

[1] Устар. Титул, чин, звание.

[2] 1666г.

03.05.1701

- Держи, - протянул Михаил грамоту, скреплённую сургучной печатью, усатому стрельцу. – Вручишь её Гетману. Там изложено тоже самое, что я тебе говорил. Повтори задание.

- Выяснить о казаках, возвернувшихся из турецкого плена в шестидесятых, тридцать лет назад. Узнать, кто из них имеет и имел Пленный Крест. Узнать кто жив, а кто мёртв. И кто где находится. Дальше действовать по обстоятельствам.

- Хорошо, - кивнул сыскарь. – Особое внимание удели Нестору Крамову. Удастся выяснить точно, какой монастырь – езжай в него, где бы он не находился. В нём требуй личной встречи или же выясняй всеми правдами и неправдами – куда направился монах. Проследи весь его путь. Пока либо лично не встретишь, либо пока не вернёшься в Москву.

- А если его путь потеряется?

- Не должен потеряться, - тихо и спокойно ответил мужчина, но от его интонации хотелось крыться как можно дальше, возможно даже попросить убежища у Джунгарского ханства.

- Будет исполнено, Ваша Светлость, - бодро и немного самоуверенно вскинул голову парень, дёргая поводья пегой лошадки в сторону приказных ворот мимо деда Миши, который уже лет десять был неотъемлемой части то Разбойного, то Сыскного приказа, занимаясь мелкими, но важнейшими обязанностями.

Ромодановский посмотрел на мягкое солнышко, оглянулся на двери родной службы и крикнул, чтобы седлали его коня. Он решил проехаться по рыночным площадям, чтобы скоротать день.

Май был на удивление спокойным. Сыскарям, занимавшимися убийствами и прочими смертями, было неожиданной вольготно жить. Агалин Тимофей даже пошутил, что «никак Праздник какой святой». А Дмитрий Щербов даже упросил отпустить его на неделю-другую до загородного имения к жене, детям и родителям.

Михаил вспомнил о торговцах пирогами, что ошивались у Никитских ворот, и решил, что вторник подобающий день, чтобы отравиться печевом. А там можно и горячего сбитня прикупить.

Кружившие по улицам люди совсем не мешали думать, а думалось ему о последних девушках, которых отправил на Суд Божий Душегуб. Что Анастасия, что Фёкла были крайне похожи – обе высокие, статные, темноволосые, пышные и здоровые: даром что из бедных семей. Хотя вот Настасье, настолько знал сыскарь, последние года два уж точно голодать не приходилось. Да и одежда у неё была что надо. Михаил даже усмехнулся, когда увидел новую погибшую: хоть один раз, да угадал «каратель» с целью. Рожкову с Грачёвки знали и, когда её нашли, служащие приказа даже сняли шапки.

Сыскари со своими стрелецкими молодцами периодически устраивали разгоны московским домам терпимости в угоду морали общественности и архиереям, да и в порядке прореживания контингента. Однако, чего греха таить, частенько сами посещали тамошних обитательниц.

Михаил, несмотря на всё своё высокопарное титулование и громкую фамилию, тоже был их нечастым, но клиентом. Когда-то созревшего мальчика в опытные ручки привёл его старший брат, по указанию отца, дабы «уму разуму научить, да опыту для супружества набраться». С того дня уже шесть лет сыскарь вёл внутренний диалог со своей совестью и телом. Ибо у каждого человека, как у зверя есть потребность в соитии и разрядке. Однако, Михаил Фёдорович хоть и был, как выражалась его сестра Ирина, «пренеприяятнейшим человеком», но был истовым христианином и понимал, что «блудников же и прелюбодеев судит Бог»[1]. Успокаивал мужчина себя тем, что во-первых – посещает он их редко, во-вторых – честно раскаивается в том, в-третьих – совершает это скорее не для удовольствия (хоть и не без него), а для здоровья, и, наконец, зато среди его дворовых девушек никто под него не ложиться.

Особое впечатление однажды на него произвела проповедь покойного Патриарха, которых говорил про Адама и Еву, что были сотворены как единое существо, имя которому – Человек. С их разделения друг от друга началось грехопадение.

- «И сказал змей Еве», – говорил Адриан, - Именно тогда Ева была отдельно от Адама, и потому стало возможно искушение. Князь тьмы больше всего боится единства в Боге мужчины и женщины, потому что в соединении их – полнота, целостность, а значит правота, где ему нет места. Их соединение в одно целое – знаменует приход Божьего Царствия. Потому, тьма всегда всеми силами пыталась разделить мужчину и женщину. Блуд, пожалуй, самый мощный из всех уловок тьмы, чтобы этого достичь. Энергия соединения мужского и женского – это огромная сила, которая воссоединяет их в одно, и через которую идет творение нового. Когда мужчина и женщина соединяются в Боге – они соединяются всеми структурами – и духом, и душой, и телом. Соединяясь так – в гармонии и любви со своей половинкой, человек обретает целый мир, вся полнота в этом соединении, все, чего ему не хватает на Земле. В нем сгорает всё плохое без остатка, обретается сила, уверенность, радость.

Блуд же не имеет главного в Том Триединстве. Он лишён духа, он искажает структуры, пропорции: всё равно что один из Китов, на которых стоит Земля, уплыл бы. Что стало бы тогда с Миром? Он скатился бы в единое целое, превратившись в суп, подогреваемый на огне самого отвратительного из кругов ада: «Прелюбодейные отрасли не дадут корней в глубину и не достигнут незыблемого основания; и хотя на время позеленеют в ветвях, но, не имея твердости, поколеблются от ветра и порывом ветров искоренятся; некрепкие ветви переломятся, и плод их будет бесполезен, незрел для пищи и ни к чему не годен; ибо дети, рождаемые от беззаконных сожитий, суть свидетели разврата против родителей при допросе их».[2]

Поэтому когда-то давно – шесть лет назад – уходя от своей первой женщины, Михаил Фёдорович Ромодановский поклялся себе быть во грехе блуде, но не прелюбодеянии.

Но погибшую девушку ему было всё же жаль.

За Никитскими воротами царило бурное оживление. Куча народу смотрели на выступление балаганных артистов, разыгрывавших куклам забавные сценки.

Михаил подъехал и с высоты всадника тоже заворожённо всмотрелся в приключения Петрушки, которому сначала продажи плохого коня, потом попался неважный доктор, а под конец вообще забрили в солдаты. Бабы да детвора смеялись, мужики напускали на себя серьёзность и улыбались в бороды и усы.

Под конец прибежала рычащая собака. Петрушка безуспешно просил помощи у зрителей и музыканта, после чего заигрывал с собакой, обещая кормить её кошачьим мясом. Собака хватает его за нос и уволакивает, а Петрушка кричал: «Ой, пропала моя головушка с колпачком и кисточкой!». На том и музыка кончилась.

Но зрителей не устроило, что представление кончилось. Они не отпускали актёров, аплодировали, бросали деньги, требуя продолжения.

Михаил, купив несколько пирогов, вернулся, когда занавеска как раз снова распахнулась. Играли маленькую сценку «Петрушкина свадьба».

В окошке сцены появился главный герой и новая кукла в сарафане и косой с ленточкой. Следом появились ещё несколько персонажей – вроде как сваты. Петрушке привели невесту, и он осматривал её так, словно выбирал корову на базаре. В итоге Невеста ему понравилась, но ждать свадьбы он не захотел и начал упрашивать её «пожертвовать собой».

Вот на той сцене женщины начали отступать и уводили с собой детей, а мужики, наоборот, придвинулись.

Артисты ещё что-то показывали, но князь не стал смотреть. Почему-то на моменте «жертвы» ему вспомнились поджатые губки Михайловой и её наказ «больше отдыхать». А так как особого желания толкаться среди посадских у Ромодановского не было, он направился прямиком домой.

Повинуясь некому внутреннему желанию, он направил Января не через Успенский[3] переулок и Кузнецкий Мост, а вдоль стен Белого города.

До Петровских ворот всё ехалось тенью, так что мужчина успел даже озябнуть, но потом вышли они с конём на солнышко, и Михаил даже зажмурился от его переливания на куполах.

Потом же настал апофеоз в виде Неглинки и цветочных развалах на её берегах. Хоть было и начало мая, но торговки уже завлекали покупателей первоцветами. Из корзин робко выглядывали ландыши, скромно склонили головки анютины глазки, но зато громко кричали о себе примула, нарцисс и казульник.

Народу в том месте, как всегда, было много. Однако, в отличие от лета, не было того тошнотворного запаха – смеси из стоялой воды из Неглинной запруды и тысяч погибающих на жаре цветов. С конца мая и по ноябрь про Трубный бульвар в шутку говорили: «Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от цветочников с Неглинных берегов».

А за торговой площадью уже рукой было подать до родного двора. Проехав по Рождественноской части Белой стены, Михаил свернул в ворота, а там проулком выехал на родную Евлопско-Фроловскую линию.

- Савелий Платонович, - заметив спешащего в его сторону управляющего обратился сыскарь, вставая на землю. – Чего случилось или швед под Москвой и нас в ополчение записывают?

— Вот, - потянул запечатанный конверт старик. – Минут десять как посланник уехать изволил.

- Благодарю, - протянул Михаил, заинтригованно глядя на изящный вензель «М» на коричневом[4] сургуче.

[1] Евр. 13:4

[2] Прем 4:3-6

[3] Газетный переулок

[4] Каждый цвет сургуча имел своё значение: По посланию с сургучом белого цвета можно понять, что сообщается приближение свадьбы, чёрный цвет сообщает о похоронах, серый цвет предназначен для дружеских переписок, а красный сургуч применяется как правило бизнесменами, коричневый – приглашение на праздник, прочее.

15.05.1701

Михаил был впервые у Меншикова. Да и с самим Александром Даниловичем особой дружбы не водил. Получив приглашение на за подписью царского любимца, обосновавшегося во дворце покойного Лефорта, он был крайне удивлён. Но всё же решил поехать, припомнив слова Головина, сказанные мимоходом, что у Государя своего двора нет, поэтому все праздники, устраиваемые Меньшиковым, по сути являются Царскими. К тому же, все искренне полагали, что в ближайшие несколько лет Пётр будет занят более насущной проблемой, чем устроение ассамблей. Между собой москвичи окрестили бал «последним праздником перед войной». Да и Михайлова, встреченная им в воскресенье на церковной службе в Успенском соборе, пожав плечами и сделав равнодушный вид, посоветовала приехать.

- Вы, конечно, как хотите, но мне будет приятно Вас видеть, - сказала она тогда.

Сыскарь никогда бы не сказал, что её слова убедили его, но согласился бы, что заставили задуматься.

Когда карета остановилась перед большим плацом, первое, что увидел Михаил, была оставленная куча строительного мусора. Это несмотря на то, что последние отделочные работы завершились ещё при жизни Франца Яковлевича. Повсюду валялись доски и ошмётки камня. Зато в окнах ярко горели огни. Через тяжёлые занавеси виднелись фигуры в новомодных платьях иноземного «строя».

Вступив сапогом в подсохшую грязь, сыскарь поморщился, но зашагал в сторону дворца. Пара его дворовых засеменило следом, таща на своих горбах накрытый тканью предмет.

- Неужели! – раздалось с крыльца. – Да как тебя – бирюка – на свет Божий то вынесло?

- Тебе б, Иван Фёдорович, не с немцами лясы точить, а у скоморохов выступать, - огрызнулся в ответ мужчина, пожимая руку Головину.

- Да ну тебя. Уже и поострить с тобой нельзя.

- Знаешь, сколько у меня таких шутников и остряков в жизни. Можно на дворе комедию открывать с вольными выступлениями, - покачал головой Михаил.

- Тяжела жизнь князя Ромодановского, - сочувственно кивнул Иван, и постарался перевести тему. – Сколько мы почитай с тобой не виделись? С болезни твоей?

- Да вроде, - пожал плечами сыскарь. – Сначала нянька моя строгая на улицу не пускала, потом служба. Да пустое это. Свиделись. Лучше расскажи мне, что слышно нынче в верхах?

- Там, где ничего не хотят? Да рутина. Все к войне готовятся. С части монастырей и церквей колокола сняли. Поговаривают, что Патриарха так и не назначат. В Думе уже давно ходят слухи о глобальных реформах. Она и Вас – сыскарей – заденет. Что ещё? Я кольца заказал к свадьбе. Недели через две заберу. Придёшь?

- С тобой за кольцами. Боюсь такой союз не одобрят, - пошутил Ромодановский.

- На свадьбу, - не стал вдаваться в дискуссию Головин.

- Да куда я денусь? Ты же мне друг.

— Вот поэтому и спрашиваю.

- После свадьбы куда? Ни в какую Европу вас с Анной Борисовной не отправляют.

- Да нет вроде. Отец убедил государя на основе нас с мужиками службу внутри посольского приказа создать. Так что мы все будем в тесной спайке с твоим отцом бороться с врагами нашего царства среди иноземных послов.

- Занимательно. Только кажется мне, что с твоей ретивостью – сложить тебе голову рано на этом поприще.

- Мы аккуратно. У тебя какие новости? Слыхал Мария Фёдоровна домой возвернулась?

- И что? Она не моя крепостная, чтобы на дворе у меня жить.

- Да так. Разговор продолжить. Я, если честно, же подумывал, что у вас что-то большее, чем взаимоотношение сыскного приказчика и свидетеля, - заметил Иван, откидываясь спиной на поручни лестницы.

- Не без этого. Скажем так – мне Мария Фёдоровна симпатична, как любой ребёнок. Или щенок, который прицепился и не отстаёт.

- Она может. Это от неустроенности, - отмахнулся Головин, мимоходом кивая, проходившему мимо дворянину. – Тут, кстати, забавный случай произошёл. Хочешь расскажу?

- Валяй.

- Дядька мой рассказал. Они тут новые царские школы мальчишек набирали. И там был один. Ну, прости, конечно, ликом безобразней тебя. Хоть и из дворян. Государь отбросил ему волосы со лба, открыл лицо и сказал: «Ну, этот плох. Однако записать его во флот. До мичманов авось дослужится».

Ромодановский намеревался что-то сказать, но не успел.

От двери раздался задыхающийся смех. Лакей услужливо открыл её, быстро стрельнув глазами в сторону мужчин. На широкое крыльцо выпрыгнула раскрасневшаяся, тяжело дышавшая Мария.

Она облокотилась на стенку и только нежелание испортить платье сдерживало девушку от попытки сесть на землю.

- Чему посвящено веселье? – уточнил заинтригованный Михаил.

Мужчина окончательно убедился, что девчонка совершенно не предсказуема. В один момент Михайлова строга и серьёзна, в другой как девка из деревни – дурная и непоседливая. Она то смеялась, то пела, то читала стихи, то религиозные трактаты.

Мария постаралась отдышаться, когда из дома не вышел не менее озадаченный хозяин праздника.

- Мария, mein Kind, что стряслось? Ты так быстро ушла, а праздник ещё даже не начался.

- Простите, господа, - наконец смогла выдавить из себя девушка. – И здравствуйте, Михаил Фёдорович. Не ожидала, что Вы придёте.

- А кто меня уговаривал? – задал в воздух вопрос сыскарь, поскольку Михайлова его совсем не слушала, выдавая приятные длинные извинения.

- Александр Данилович, уж прости меня. Ни в коем случае не собираюсь покидать ассамблею. Просто то, что я увидела, доставило мне неописуемое удовольствие. Кто только придумал так обрядить их.

- Сие повеление государя, - улыбнулся Меньшиков, и повернулся к Ромодановскому. – Доброго вечера, Михаил Фёдорович. Рад приветствовать Вас в моём скромном доме.

- Здравствуйте, - чуть поклонился мужчина в ответ. – Благодарю за приглашение. Признаюсь, не ожидал.

- Поверьте, я очень рад приветствовать Вас в моём скромном доме. Премного наслышан о Вашей борьбе с московским душегубом. А за спасение нашей дорогой Мари – я в неоплатном долгу перед Вами, князь, - склонил в горделивом поклоне Александр Данилович голову, а девушка, превысив все нормы приличия, обняла мужчину за руку и прижалась щекой.

Михаил сдержал собиравшееся дёрнуться плечо и улыбнулся.

- Господа и дама, - хлопнул в ладоши хозяин дома. – Пройдёмте внутрь. Пётр Алексеевич скоро прибудет.

Войдя в шумный, но подавленный зал, Михаил сам захотел вернуться на улицу! Он прекрасно понял причину Машиного веселья.

По недавнему указу Петра в Москве обязали всех знатных бояр и детей боярских носить платье иноземного кроя. На ассамблею, устроенную Петром Алексеевичем, была приглашена вся высшая знать с иностранными послами.

Мужчин обязали одеть узкие камзолы, бриджи, гольфы и парики. Или же откупиться. Старики предпочли второе, молодые, как более лёгкие на подъём и давно жаждущие снять кафтаны, быстренько достали из дальних сундуков припрятанные наряды.

Смехотворно смотрелись тем не менее две категории московских гостей. Первые, жадины – бояре от тридцати до пятидесяти, которые шили себе костюмы на скорую руку в последний момент и выглядевшие словно упакованные в разноцветные мешковины пугало. Вторые – были дамы. Не все. Но большинство. Боярышни – курочки-домоседки – вытащенные впервые на светское мероприятие, в окружение множества мужчин, обряженные в европейское платье, чувствовали себя неуютно. Они стояли, словно бы стараясь стать ещё незаметнее. Кто-то даже дёргал платье, пытаясь прикрыть декольте. Дочь боярина Урусова – Ольга – полнотелая, румяная была разрисована не хуже чучела масленицы.

Михаил улыбнулся, стараясь не рассмеяться и заметил свою бывшую невесту. Гордая Прасковья Петровна переходила от красного к белому цвету, а глаза её блестели в гневе, смотря в сторону прошедшей через центр зала Марии.

Сыскарь понял быстро, что новоселье Меньшикова грозит уйти на второй план. Это был вечер триумфа дочери низложенной Правительницы-Оберегательницы!

Многие боярские дочери, редко утруждавшие себя деятельностью, кроме вышивания и походов в церковь, обладали плотной фигурой, широкими рыхлыми бёдрами, мягкий живот и обширными грудями. По нравам теремной Москвы – все до одной писанные красавицы. Но в узких платьях, вычурных причёсках, в изогнутых туфлях на каблуках они смотрелись как лягушки в сарафанах и кокошниках. Да и настроение было соответствующее.

Мария же была дочерь полка иноземного строя: и на коне ездок, и в море ходок. Живая и активная, она была гордой хозяйкой тренированного фигуристого тела. И в своём зелёном атласном платье с тёмной вышивкой и квадратным вырезом выглядела Анной Болейн при Екатерине Арагонской.

Дожидаясь Государя Петра Алексеевича, гости, любопытствуя, бродили из комнаты в комнату. Ромодановский, привыкший к постоянному наблюдения и оценке людей, быстро понял всю кривизну этого зеркала. На Первой Ассамблее присутствовала многоликая компания – дояре и дворяне, офицеры и видные приезжие мастеровые-учёные, купцы и послы. Каждый з них, словно пчела-матка была окружена своим роем из детей и жены. Зачастую, присутствовавшие не то, что не имели общих тем для разговора, а даже и говорили на разных языках – как в прямом, так и в переносном смысле. Родовитое боярство, помимо всего, ещё не могло принять слова покойного Царя Фёдора Алексеевича: «Каждому бать там, где Великий Государь повелеет».

Михаил и Иван, взяв со стола по кубку с вином, неторопливо прошли к одному из окон и встали, продолжая делиться новостями. Головин-младший трепался о последних посольских сплетнях и скандалах среди дворян и прочей знати, а сыскарь отделался несколькими историями о кражах из приметных домов. Краем глаза мужчина заметил движение атласного платья и перевёл своё внимание на его обладательницу.

Михайлова была не в ладах с большинством знатного боярства. Дочери Одоевских, Хованских, Барятинских, Долгоруких и многих прочих либо жались к родителям, либо, кто посмелее, стояли своим кружком. Рядом с «бастардом Всея Руси» стояла только Анна Шереметьева, дочери Льва Кирилловича – Агрефена и Прасковья, внучка Ивана Богдановича Милославского Мария Сергеевна, сёстры Меньшикова и ещё две девушки приятной наружности, которых, как казалось Михаилу, он уже видел. Девицы о чём-то весело щебетали наперебой. Только одна Анна Борисовна смотрела на них с укором кошки-мамы и не пыталась влезть в разговор.

- Михаил Фёдорович, да Вы оказывается смутьян, - неожиданно сказал Головин.

- Почему?

- Да ты глянь сам. Девичество разделилось на два стана – Хованской и Михайловой. Скажешь не из-за тебя?!

- Моя персона слишком невзрачна, чтобы из-за неё грызлись княгиня и царевна, - поморщившись, Михаил потёр переносицу: разговоры о его особом отношении к Марии и её к нему начинали порядком утомлять и раздражать, как комар в ночи.

- Князь, ты хорошо знаешь убийц и их душевные терзания, но не бабские пересуды в головах. Не пойми меня превратно, но сейчас ты – как те бусы, которые, помнишь, в сказке, мачехина дочка выкинула, а падчерица нашла и надела. Привыкай ко вниманию, - усмехнулся Иван. – За этим даже будет интересно наблюдать.

- Хочешь сделать ставки на победительницу?

- Даже не думал. Прасковье не устоять. Запада не хватит.

Ассамблея была устроена чудно, как подумалось Ромодановскому. В одной комнате – самой большой зале – было место для предстоящих танцев, в другой находились шахматы и шашки, в третьей - трубки с деревянными спичками для закуривания, табак, рассыпанный на столах, и бутылки с винами. Специально для дам была выделена отдельная зала с диванами, креслами, лавками и многочисленными столами, уставленным напитками, яствами и вазами с цветами. Их даже угощали чаем, кофе, миндальным молоком, медом и вареньями. И если первые три продукта употребляли только те, кто был уже знаком с ними, то сладости разбирали в момент. В комнате для мужчин лакеи разливали пиво и вино.

В шестом часу со свитой приехал государь. Его встречал лично хозяин дома и Царская племянница.

Пётр Прошёл в залу, и с высоты своего роста довольно оглядел всех присутствующих. Глаза его горели синим огнём, который не способна была бы потушить даже смерть. Михаил был уверен, что живёт в эпоху Великих потрясений и те, кто вершат сейчас их судьбы – ещё долго будут частью общества. Их поступки будут обсуждать, слова говориться, а мысли додумываться.

Начинали танцы, по европейским традициям, хозяин и хозяйка дома. Но, как и положено на Руси-матушке, всё было не слава Богу. Кто главный на этом празднике – владелец дворца или всё же государь? Заминку решила Наталья Алексеевна, которая со свойственной только ей пониманием взяла и подцепила под руку Меньшикова, вытаскивая «правую руку» на площадку. Рассмеявшись, Пётр пригласил свою любимую воспитанницу.

Зал оживился, музыканты закопошились.

Каждый мог пригласить на танец кого хотел. Заволновавшиеся отцы, норовили уже отгонять кавалеров от дочек, но вовремя опомнились. Испортить государеву потеху никому не хотелось.

Михаил подумал и не стал идти против ветра. Нашёл самые тоскливые глаза и пошёл в х направлении. Намеренно или нет, но таковые оказались к второй дочери Юрия Урусова. Евдокия, получив приглашение, сначала не поверила, потом побиралась по сторонам, потом улыбнулась и согласилась.

- Девиц надо приглашать на танцы, - вспомнились ему слова его управляющего. – Это делает мир лучше. Меньше злобных баб потом выходит.

Первая Русская Ассамблея открывалась церемониальным танцем. Дамы стояли на одной стороне, кавалеры - на другой, - друг против друга. Под торжественную, медленную музыку, напоминающую размеренный марш, кавалеры и дамы делали поклоны и реверансы сначала соседям, а потом друг другу. Затем первая пара делала круг влево и опять вставала на свое место. То же самое делала вторая пара и так далее.

Эх, не зря Царь Борис отправлял своих младых дворян в Европу на обучение. Аукнулось его начинание! И шатко, и валко, и переиначать на свой манер, а проникали европейские цветы на русский луг. Пётр Алексеевич ликовал, видя подтверждению своей мечты: «Русский в душе – тот же Англичанин или Голландец. Стоит только преобразить».

Но в его словах – мечтательных и порядком идеалистических – была правда. Немецкая и польская диковинная культура была посеяна давно, но словно горшочек с пивом, в который кинули дрожжи, закрыли, а после и потрясли, она ждала часа, когда негласная поддержка старины будет отодвинута и её дадут раскинуться полным соцветием. И вот то, за что был повержен Гришка Отрепьев с Мариной, устраивает природный, багрянородный русский Царь. Герр Питер помнил отцовскую любимую потеху – театр. Он воплощал в жизнь своё представление.

Михаил остановился возле трёх дородных купцов, среди которых знал только Афанасия Антуфьева. Второй был вроде Кононов, а третьего сыскарь вообще не знал. Решив избежать возможного приглашения в диалог, мужчина, держа в руках заграничный фужер, двинулся в сторону двери в следующую залу, уже приветливо улыбаясь, понимая, что его подождут.

- Тебе очень идёт это платье, - заметил Михаил, наконец поравнявшись с подругой.

- Неужели и я дожила до комплимента от самого сыскаря князя Ромодановского! – согнула бровки домиком девушка. – После такого и умирать не горько.

- А тебе б всё острить. Кстати, ты права: зрелище стоит того.

- Не зря пришёл. Вот только как бы такая фантазия не довела нас до того, когда дам заставят носить на праздниках штаны, а мужчин не облачили в наши платья,- Мария отпила привезённое ещё из Великого посольства игристое вино из серебряного бокала и поставила его на комод.- Я тут вспомнила, что Вы мне проиграли желание, кажется. Пригласите меня на танец.

— Это ещё когда?

- А месяца два назад, - припомнила Михайлова. – Мы с тобой рассуждал подо что пойдёт тот новострой возле казарм сухаревсого полка. Я выиграла. Там будет математическая школа.

- Но не до конца, - покачал головой Ромодановский. – Первые этажи так и оставили своё предназначение. Школу фехтования и «полковая изба» стрельцов Сухарева ещё стоят на своём месте.

- А с Яковом Ивановичем я оказалась права, - парировала девушка.

- Как будто мне ведомы все сподвижники твоего дяди, - вздохнул Михаил.

- Вам, что, - убрала шутливый тон царская племянница, - трудно меня на танец пригласить?

- Могла бы просто попросить. Но уж если Вам, Мария Фёдоровна, так хочется просто так потратить желание, то пожалуйста.

- Ай люли. Я сегодня задохнусь от Вашего великодушия. На какой рынке доброту продавали?

Михаил решил отпустить девчонке очередную насмешку. Единственный выход, который видел мужчина из их взаимоотношений – это застрелить Михайлову. После чего его возможно не убьют, а просто сошлют куда-нибудь в Сибирь. И та он повесится. Или застрелиться. Или напросится в бой и там погибнет. Из-за тоски и вины. Но решив, что дважды грех брать на душу сыскарь не решился и посчитал для себя возможным сделать единственным человеком вне семьи, кому позволено колоть его шутками.

- Так, какой у нас за следующий танец? – сменил тему Ромодановский.

- Да вроде контрданс., - привстав на цыпочки девушка взглянула на музыкантов, словно могла увидеть следующую мелодию.

- Какой именно? На сколько мне известно, - уточнил Михаил, выводя подругу в центр комнаты, - их несколько.

- Вроде английский, - пожала плечами Мария.

Она осмотрелась и, как показалось сыскарю, даже засмущалась. Девушка, словно озябнув, повела плечами и потёрла запястье.

- Можно вопрос? - отвлёк её от возможных мыслей Михаил.

- Да. Конечно.

- А кто те две девицы, с которыми ты общалась в самом начале? – решил утолить своё любопытство мужчина.

— Это которые? В голубом и бежевом с цветами вот тут? - дождавшись утвердительного кивка, погрустнела, но ответила. – Сёстры Арсеньевы – Дарья и Варвара. Их отец - якутский воевода и стольник Михаил Афанасьевич. Состоят при дворе тётки моей, Натальи Алексеевны. Там же, где и младшие сестры Алексашки (то есть дядьки… короче Александра Даниловича). Ну… Анна и Мария!

- Познакомишь? – лукаво уточнил Михаил.

- Нет, - глухо раздалось в певучей дрожи нарастающей музыки.

Мария стояла рядом с Петром и о чём-то бойко беседовала с английским посланником. Все трое весело смеялись.

- Прекрасный вечер, не так ли? – спросила подошедшая со спины Прасковья.

- Что-то хотите?

-Михаил, зачем нам быть врагами? Зачем злиться и обижаться? Возможно, в дальнейшем всё и перемениться. Мы могли бы…

- Дорогая Прасковья Петровна, «мы» уже никогда не будем. Это Вам моё слово, как князя Ромодановского.

- А я Хованская. Мы были, мы есть и мы будем. Или Вы надеетесь на то, что государева «вторая фамилия» возвеличится? Но что будет с этой байстрючкой после смерти Петра?

- Полагаю, она будет возлюбленной сестрой царя Алексея Петровича, - пожал плечами сыскарь.

- Царевич не ладит с Машкой. Это всем известно. И пойдёт она стопами своей матери. А то и отца.

Сыскарь посмотрел на неё долго и настороженно. Хованская была неглупа и хитра. Всегда умела так сделать три шага назад, чтобы её донесли вперёд на руках.

- Пожалуй, я прослежу, чтобы с Марией Фёдоровной ничего не случилось, - решил заявить мужчина и отпил из своего бокала. – Она всегда останется другом моего дома.

- Я бы сказала, что Вы не умеете выбирать друзей, - улыбнулась девушка. – Однако, чего ещё ждать от способного мужчины, добровольно избравший сыскную палату.

В ответ ей досталось только пожимание плечами.

- Прасковья Петровна, - прозвучал чуть фальцетный, но мужской голос справа. – Я Вас везде искал. Надеюсь, не помешал.

Бывшие жених и невеста удивлённо воззрились на нарушителя покоя. Хованская собралась быстрее и из недовольной вороны быстро превратилась в ласковую кошку.

Михаил же нового жениха Хованской видел впервые. И первоначальное впечатление было очень неоднозначным.

Степан Иванович, на сколько знал сыскарь, тоже не приходился своему отцу старшим сыном – то ли втором, то ли третьим. А, если учесть те два обстоятельства, что Барятинские были родом многочисленным и главенствовали у них ветвь Юрьевичей, Прасковье сулил не самый выгодный брак. В голову Ромодановского закралась даже мимоходом мысль: «Ни то положение дел у Змия не так хороши, ни то Барятинские поглумиться решили».

Сам же жених вызвал у Михаила немного зависти, если исходить из известной истины: «Где толстый сохнет – тощий дохнет». Степан Иванович был не выше Ромодановского, но объемнее и рыхлее. Стоя друг на против друга, они были походи так же, как вобла и сметана. Барятинский к тому же сверкал свежей бритостью с мелким порезами, носил парик и тёмно-синий камзол, стягивающий телеса. Его простое и добродушное лицо было совсем лишено толики инициативности, расчётливости и подозрительности.

- Боюсь, Вы не представлены друг другу, - заворковала Прасковья Петровна. – Дорогой жених, позвольте Вам представить князя Михаила Фёдоровича Ромодановского, служащего Разбойного приказа. Михаил Фёдорович, это мой жених – князь Степан Иванович Барятинский, состоит при разрядном приказе. Скоро получит назначение в Новгород.

- Очень. Очень раз нашему знакомству, - принялся убеждать жених Михаила. – Много слышал о Вас. Вы же были помолвлены с Прошей! Как вы умудрились потерять такое сокровище. А на счёт моего назначения она преувеличила. Новгород вроде как поручили дядюшке Фёдору Юрьевичу, а мы с Иваном – это его сын – решили пойти в армию на службу. Ведь Пётр Алексеевич повелел всем дворянам служить.

Михаил слушал Барятинского с затаённым дыханием, но наблюдал за его невестой. Похоже будущий муж не успел поделиться новостями с ней. Теперь гордо-надменная ухмылка превратилась в удивлённую, потом в испуганную, а следом и гневную. Ещё недавно Прасковья была без пяти минут женой новгородского воеводы, а теперь дорога вела в Степаново поместье на тот период, пока муж изволит воевать. Сыскарь даже показалось, что она его готова задушить. Хотя бы за одно обращение «Проша».

- Пути господне – неисповедимы, - не сдерживаясь улыбался Михаил. – Мы не властелины наших судеб. Отцы и деды наши суды. И уж так сложилось – прошу, сохраните это сокровище в целостности.

- Не извольте сомневаться. У нас в Юрьев-Польском прекрасный дом и люди. Им так необходимо хозяйка, - заверил его Степан Иванович.

- Не жилец. Он не доедет до действующих полков, - заключил про себя Ромодановский.

Их разговор, да и прочие в зале, оборвал сам государь.

- Сестрица моя, - крикнул он. – Гость наш иноземный хочет услышать что-нибудь из русского. Говорит, что его дескать растрогать может только его островные мотивы. Исполни, пожалуйста.

- Есть ли пожелания? – спросила царевна Наталья, уже давно привыкшая к внезапным пожеланиям своего венценосного брата.

- Давай свою любимую, - подумав, решил Пётр.

Женщина нахмурила брови, потом поняла и, кивнув, направилась к музыкантам.

- Как я понимаю – музыкальная остановка, - предположил вставший за спиной Михаила Иван Головин.

- Не без этого. Алесей прислал подарок с письмом. Он в Италии уже. Григорий Фёдорович остался при Августе в Варшаве.

- Как мило, вы переписываетесь. А как же я?

- А ты в скором времени женишься. Нас же похоронят законченными холостяками.

17.05.1701

В десятом часу утра семнадцатого мая Михаил уже стоял на Крестцах.

Крестцами на Москве назывались те места, где находились особые часовни, возле которых происходил особо важные события в жизни города: приводили к крестному целованию народ, также объявлялись царские и патриаршие указы. Для разбойного приказа эти места носили ещё одно – практически сакральное в их работе – значение. В те места со всех концов столицы привозили безвестные трупы и известные из тюрем и пыточных камер.

Таких крестцов в каждом районе было от одного до пяти – в зависимости от территории и плотности населения. В Кремле, например, ни одного, а в Земляном шесть. В Китай-городе было три: Никольский, Ильинский и Варварский.

Никольский крестец находился при церкви Николы Старого и был особенно чтимым в народе. Пред образом Николая чудотворца горит и днём, и ночью неугасимая свеча, поставленная от усердия местных обывателей. У прислуги, а от них и у их господ, живших на Китае, существовал обычай ежедневно в сумерки брать огонь из часовни Св. Николая, и от него освещать свои дома. Даже Дарья с Ромодановского двора бегала к тому крестцу, чтобы принести, как она говорила, «мир и добро» в поместье.

Второй – находился на параллельной улице. Ильинский крестец был присоединён к территории бывшего Ильинского монастыря, что уже без малого сто лет являлась церковью Ильи пророка на Новгородском подворье. Напротив, располагался популярный рыбный ильинский торг. Торговцы дарами рек и озёр бились за право торговать на том месте поскольку была возможность хранить товар в холодных складах. Что забавляло всех служащих Разбойного приказа – никого не смущало то, что за земляной стеной в холодной лежат трупы не самого красного образца.

Именно этот морг был главной и вечной головной болью всего Разбойного приказа. «Огонь», пылавший вокруг него, то раздували, то удавалось потушить.

На этом крестце, по установившемуся обычаю, собирались безместные попы и дьяконы, и сюда присылали обыватели нанимать их в свои церкви для совершения церковных служб. Вели они себя – как торговки семечками: бранились между собою, иногда дрались, от чего приходилось вмешиваться постовым стрельцам. Матвееву на заседаниях думы архиереи часто мылили шею по поводу злостного места, но их усилия уничтожить его оставались безуспешными. Уж слишком хорошая холодная была у Ильинской церкви.

Третий являлся самым спокойным и любимым, если так можно сказать» «мертвецким сараем». Варварский крестец получил свое название от церкви Св. Варвары, настоятель которой и руководил моргом. В него, тоже по традиции, свозили исключительно женские и детские трупы. А чуть поодаль продавались знахарями и знахарками разные целительные травы и заговаривались разные болезни. Милое и цветущее место.

По приказу ещё времён Никона Разбойный приказ раз в неделю объезжал все «мертвецкие склады», чтобы: «Ни одного злодеяние открытое ли скрытое не пропустить». Устройство же холодных не было особо хитроумным.

Одноэтажное здание при церкви имело полуподвальное строение. Две комнаты наверху и обширное помещение внизу. Трупы здесь обмывались из особого колодца и затем клались в погреб: смотрели на них через окно сверху. Работали в таких учреждениях монахи одного из близлежащих монастырей и нанятые люди. Платили мало, поэтому служащие миряне текли, как льдины по реке. Тех, редких, кто оставался, разбойный приказ брал на заметку, считая их не совсем нормальными. Неизвестные мертвецы лежали по целым дням, наваленные в «часы пик» друг на друга.

Их мало кто искал, но если и были жаждущие, то вероятные родственники спускались и вглядывались в окаменевшие лица. Если кто-то и был опознан, его заворачивали в ткани и отдавали по востребованию, занеся соответствующую запись в учётные книги.

Сыскари поверяли трупы на предмет насильственных смертей. Люди, служившие подолгу в холодных, прекрасно разбирались в подобных вещах и сразу указывали на подозрительные тела.

Михаил в свою смену всегда начинал с крестцов Земляного города, а заканчивал на Варварке. На некоторые преступления он откровенно закрывал глаза. Получая отчёт о том, где и при каких обстоятельствах было найден тот или иной покойник – мужчина практически безошибочно понимал, где они могут найти преступника, а где нет. Особое внимание уделялось сопутствующим смертям: тем, которые совершались в разбое или при краже. Не обходили вниманием конечно же стариков, женщин и детей. Но сыск был не всесильным.

Михаилу открыл ворота юноша лет четырнадцати в одёжке с чужого плеча. Сыскарь слышал, что могильщики иногда забирают вещи покойников, но раз за разом гнал от себя эту мысли.

Войдя в «мертвецкий сарай», мужчина поморщился от застоялого воздуха, в котором витал горький запах жжёной полыни. В передней комнате, среди скудного убранства трёх столов и сундука с бумагами, трое мужчин казались частью присевающей мебели. Мертвецкие дьяки словно деревянные болванчики подняли головы, поздоровались и продолжили свою работу.

- Борис Борисович где? – спросил Михаил у старшего служащего.

Мужчина, глянул быстро на пришельца, и пожал плечами, не отрываясь от своего занятия. Ромодановскому Сёмка Рашев никогда не нравился. Высоченный парень был ему ровесником и с не менее пакостным характером. Себя он считал чуть ли не самым лучшем человеком в государстве, но из-за огромного шрама на лице, полученного в грозу, не пускаемого в высшие палаты.

Сослуживцы Ромодановского все старались обходить Рашева седьмой дорогой. Ведь могильщик был из той чудесной категории людей, которая в той ли иной степени присутствует в каждой личности, - он был вечно всем не доволен. Всё ему было не так: и вокруг него, и в столице, и в России, и все всё делали не так. Один он знал всё лучше всех.

Отец Георгий, настоятель храма святой Варвары, долго наблюдая за Сёмкой, однажды во время проповеди сказал слова, которые разнеслись по Москве, не хуже Благодатного огня в Иерусалиме: «Ты говоришь «Никакого ада нет!» Ну как же нет, когда ты живешь в аду! Ну подойди к любой воде, посмотри на себя. Разве может венец творения, высшее создание Божие иметь такой мрачный вид? Почему тебе все так плохо, если ты такой умный, такой прям весь свободный и сам все знаешь?

Что ж у тебя такая физиономия-то несчастная? Потому что ты в аду, сынок. В аду. Ты мертв, ты не знаешь радости, тебе тяжело, тебе противно, тебя все мучает, тебя раздражают люди, мухи, раздражает жара, дождь, тебя раздражают бояре. Тебя мучает папа, мама, соседи, Государь с Патриархом, даже сам Лефорт. Тебя ничто не радует, даже соловьи тебе спать мешают!

Почему? Да потому что ты в аду. Тебе уже не надо никуда попадать — в рай, в ад... Ты уже, голубчик, давно в аду, из которого выход только один... к Богу!»[1].

Тем не менее Рашев был очень опытным могильщиком, который редко ошибался в своих заключениях по телам. Профессионально его ценили и терпели.

- О, Михаил Фёдорович, - вышел из соседней комнаты плотный мужчина лет сорока. – Рад видетьсь … не нашим подопечнымс.

- У Вас женщины и дети, - напомнил сыскарь.

- Тем более. Пройдёмсесь. За неделюс поступлос несколько свежих экземпляров.

Лестница в мертвецкий подвал находилась во второй комнате и была крайне крутой для спуска. Трупы спускали через большой люк на специальной доске, к которой были привязаны толстые верёвки.

-Лицо лучше прикрытьсь, - посоветовал старший могильщик, - Там есть несколько не самых лучшихс.

Полутьму осветили тремя настенными факелами, а ещё один был в руках у Бориса Борисовича. Огонь едва рассеял тоску безысходности, лившуюся из единственного окна под потолком и креплёный холод.

- Всем лежатьсь! – крикнул старший крестцов, когда мужчины спустились.

За годы работы Михаил так и не привык к своеобразному чувству юмора тамошних дьяков, и нервно зыркнул на сопровождающего, но промолчал.

- Так, так, - сказал Борис Борисович, обводя горящим факелом перед собой. – Пойдём с права на лево. Сегодня у нас не много подопечных. Пойдём с крайних.

У стены лежало скукоженное тело, застывшее словно бы в судороге. На вид женщине было около шестидесяти лет. Из-под платка выбивались не до конца седые волосы. Сухие пальцы держались за его края, а под ногтями была видна земля.

- По виду крестьянкас, возможно из крепостныхс близлежащихс поместий, - рассказывал Борис Борисович. – Доставили сюда три дня назад. Погибла от разбитой головы. Вы ведь слышались о большойс толкучке на Маросейских торговых рядах? Вот оттуда. Никакого криминала. Споткнулась, упала, череп то и проломило и – добро пожаловать к нам. Смертьсь мгновенная. И знаете что?

- Что? – спросил Михаил из вежливости.

- Очень занимательный случай. Я тос рану осмотрлсь. Череп то у бабк не в пример тоще нашего. Сантиметров так три.

- А норма сколько? – спросил мужчина.

- Вот столькось. Меньше сантиметра.

- Как же он тогда проломился? – задал сам себе вопрос Ромодановский.

Про давку возе ткачей говорили все. Там много народу пострадало, но большинство отделалось травмами. Погибло всего твое – двое мужиков и вот старуха, которых затянуло в водоворот толпы. Преображенский приказ пытался найти зачинщиков, но отказался от той затеи. Виноватых там не было: роковое скопление людей, жаждущих заполучить дешёвую ткань.

Второй лежала необъятных объёмов женщина, которая город возвышалась над своими соседками. Михаил даже примерился и предположил, что её живот будет в ревень с его коленом.

- На видсь лет двадцать пять-тридцатьсь. Была замужем. Из зажиточных ремесленников вероятнос. Имела детей. Умерла угадайте от чегось?

- Сама от себя, - выпалил первое, что пришло на ум проводившему мысленные замеры сыскарю.

- Именно. Очевидцыс говорят, что шла-шла, захрипела и упала. И в этот момент елась печёную ножку. Причина смерти – грехс чревоугодиясь! А этось у нас Марьюшка.

Могильщик перешёл к следующему телу и вывел на свет молоденькую девушку с копной каштановых с рыжиной волос, одетую в довольно приличную одежду, но слегка потрёпанную.

- На неё советую обратитьсь внимание. Марьюшка – не знаем, как зовут по-настоящему – вот держалась руках икону Марии Магдалены – утопленница. Заметьте -тожесь не обычнаясь. пробывшей в воде несколько недель. Не раздутс, и тканьсь, и кожный покров так хорошо сохранились, словно несчастная скончалась всего лишь несколько минут назадс. Сиганула сама в реку. Течение её уже к нас доставилось. Обесчестились её. Или сама прыгнула в постельс к мужчинесь, а родня и прознала.

Михаил только пожал плечами. Самоубийцами пускай попы занимаются. А он поставил себе галочку в планах провести профилактическую беседу с дворовыми девками и Михайловой по поводу девичей чести.

- Три бродяжка. Женщина лет сорока и пятдесятись, а с ними девчонка десятилткас. Все трое больные. Малая из юродивых наверное. Своею смертью отошлись. В началесь недели доставили. Завтра хоронитьс будумс. Послебний. Мальчик.

Михаил вздрогнул, когда Борис Борисович подвёл его к единственному столу во всём подвале. Ребёнка даже своеобразные работники «мертвецких складов» не решились положить на пол.

Ребёнок был мертв уже давно. И скорее всего родился уже таким. Уродцы, как правило не выживали, а если и выживали, то судьба их была незавидна. Михаил видел в балаганах двухголовых братьев, о трупик был действительно необычен.

У нормального тела была огромная голова, словно бы приделанная, а самое необычное – это сросшиеся конечности ног, которые были единым целым. Он был похож на рыбу или головастика.

- Забавный, правда? – шёпотом и с восхищением сказал могильщик.

- Как причудливы порой создания Господа, - ответил ему Михаил.

Он смотрел на уродца и думал о тех людях, которые его произвели на свет. Что же чувствовала женщина, которой к груди прислонили подобное? Дышал ли он или уже был мёртв? Что сказал отец его? Скорее всего вся семья была не в восторге, раз бросили где-то на улице. О нём забудут.

- Полагаю, на этом всё, - подытожил сыскарь, отворачиваясь от стола.

Выйдя на свежий воздух, Михаил задрал голову вверх на сложносоставные облака и зачинающееся солнце.

- Весна, - протянул он, желая больше никогда не возвращаться ни в один «мертвецкий сарай».

Это было самое противное в его службе. Забытые, потерянные, брошенные люди, которых сбросят через неделю в одну могилу, дежурно отпоют и навсегда сотрут с ленты дней человечества. Михаил никогда не страшился увидеть кого-то из своих близких или друзей. Никто не засунет одетого в парчу и меха человека во тьму крестцов. Но он боялся сам оказаться в таком подвале и отойти к Богу, завальным другими покойниками. Это страх был ничем не подкреплён, ничем не обоснован. Князю Ромодановскому, можно сказать, зазорно было бы думать и таком конце для себя.

Поэтому сыскарь предпочитал как можно скорее убираться с поганых мест. В родном приказе, наполненном живыми, его уже ждал маленький штоф водки, которую надлежало принять как лекарство. Аналогичные стояли и у других сыскарей. Кто-то не пил, а за него её выпивал сослуживцы.

Опустившись в кресло, Михаил снял свои вытертые перчатки, небрежно бросив их на стол и потёр пальцами виски. Работать не хотелось совершенно. Душегуб пока молчал. С последнего происшествия сведений было как со свиньи шерсти: никто ничего не видел, не слышал и не знает. Хотя один факт появился новый – убийца изменил подчерк. Не сильно, словно сменил правую на левую руку. Из-за чего Душегубу не удобно, а значит сила удара и удушения стала меньше.

Разложив на столе карту, мужчина решил прикинуть, куда Душегуб направится в следующую очередь.

Придуманные им ночные патрули меняли ареал охоты убивца. Закрывая то одни то другие проездные ворота Белого города, удалось сделать несколько выводов.

- Во-первых, - думал Михаил, - при остановке прохода между районами Китай-город, Белый город и Земляной город, зверь ищет своих жертв во втором. Во-вторых, от закрытия Пречистенских, Яузских, Покровских, Евлопо-Фроловский, Петровских и Никитских ворот – убийства не сместились. Душегуб обычно пользуется либо Арбатскими, либо Сретенскими. В-третьих, я убеждён, что он не убивает рядом с тем местом, где живёт. Там слишком многие могут его узнать. Удар идёт в основном по Земляному городу. И все минимум в получасе ходьбы от центра города. Можем ли мы предположить, что его лёжка где-то близ ворот Белого города? Почему нет? Точно знает – какие ворота, когда открывают. Стрельцов ведь не заткнёшь. Когда напал на Марию, как сказали наши стрельцы – кровавые следы вели наверх и терялись возле Боброва переулка. А там у нас Сретенская слобода с её крепостью. Какая прелесть!

Раздавшийся в дверь стук, прервал мужские размышления. Михаил оторвал взгляд от карты и громка позволил войти.

- Свои, - сказала, вскочившая в кабинет Мария.

Сыскарь как наяву услышал смешки сослуживцев. Однако, к этому он уже давно привык. Сальные шутки про их «теснейшие» отношения уже давно ходили, да только если ко всякой ерунде относится серьёзно – ни каких нервов не хватит.

- Здравствуйте, Мария Фёдоровна. Какими судьбами в нашем захолустье?

- Здравствуй, - лукаво начала девушка. – А что уже нельзя просто так зайти? Или может я что-то вспомнила про нападения? Или знаю?

- Садись – рассказывай, если знаешь, - благосклонно кивнул мужчина. – Но зная тебя, ты бы ворвалась без стука. А если кошкой крадёшься – значит что-то надо.

- И что же мне надо по-вашему?

- Маш, я на службе, а ты тут балаганную интригу разводишь, - прекратил рассусоливание Михаил. – Что ты хотела?

- Мужчины, - протянула в отместку девушка. – Я к Вам домой заходила, дело имею, а мнее сказали, что уже умчались на службу. Что у Вас сегодня … как там …объезд мертвяков. Это что, кстати?

- Проверка «Мертвецких складов» на предмет насильственных смертей, - ответил сыскарь.

Девушка поёжилась и продолжила: «Мерзость какая. Но если коротко, вот вам моя взятка в виде кулебяки домашней, за Вашу благосклонность в решении моего вопроса».

- Ты меня пугаешь, - ответил Ромодановский, поглядывая на объемный новенький рушник. – И какой вопрос?

Мария села на стул по другую сторону стола и облокотившись на руку спросила: «У тебя зрелые лимоны есть? Хоть один?».

Глаза Михаила изменили свою форму и стали напоминать царские пятака, но потом изогнулись привычном недоверчивом оскале.

- Я даже могу купить, если хотите. Просто в лавках нигде нет, вот я и вспомнила о твоих.

- Пришла бы и взяла, - пожал плечами мужчина. – Там, на сколько я помню, целых три висит. Тебе куда? Ты же не самый большой их любитель.

- Ага, щас. Знаю я Вас, - закивала головой Михайлова. – Самоубийство тяжкий грех. Мне прошлого разноса за Вашу оранжерею хватило: «не так поливала, не так поворачивала!». Своими ручками мне срежьте сколько можно, а то потом меня от гнева барина даже Троица не спасёт.

- Змеюка ты. Ладно, приходи вечером. Будет тебе твои лимоны. Ты кому их, всё-таки?

- Маме, - честно ответила девушка. – и тётушке Евдокии. Мне дядя разрешил съездить к ним. А вечером я не могу, можно двадцать четвёртого или позже, а то мы семейством собрались на богомолье. Ничего страшного?

- Хорошо. Куда едете?

- В Саввино-Сторожевский монастырь. Это, как нам с Алексеем сказали, был любимый монастырь деда нашего – Алексея Михайловича. Вот тётушки и ностальгируют.

- Удачно съездить, - пожелал мужчина. – Теперь понятно почему такая одежда. Когда отправляетесь?

- Через полтора часа, - прикинула Мария, наматывая кончик косы на руку. – А можно ещё вопрос из любопытства?

- Ну, - кивнул сыскарь, вздохнув.

- А что там в «мертвецких подвалах»? просто сколько про них слышала, столько и интересно становилось? Столько слухов ходит? Что работники их со Смертью договор подписывают. Что на ночь двери запирают, чтобы мертвецы не выползли. Но это ведь всё глупость.

- Полнейшая. Хотя, разве что про тамошний народ. Они действительно – немного того, - мужчина покрутил пальцем у виска. А в остальном – полезное, но поганое место. Что есть, то есть. Холодно. Воняет и темно. Сегодня вон вообще уродца нашли.

— Это часом не тот такой с большой головой и со сросшимися ногами? – спросила девушка, пытаясь продемонстрировать.

- Не показывай на себе, - поморщился мужчина и кинул. – Ты то от куда в курсе?

- Так все судачат о находке. А земля, знаете ли, слухами полна. Жалко только.

- А чего жалко. Он не мучался. Быстро ушёл.

- Да нет, - отмахнулась девушка. – Мне не его жалко. Точнее и его тоже, но в данном контексте Вы правы. Мне его мать жалко.

- Почему?

- Она, наверное, выжила. А родить такое … не знаю, как бы я себя повела. А если нашли на Китае – то девушка из богатой семьи и даже знатной. И тут начнётся история столетней давности: «она порченая, негодная». Бедняжку постригут в монахини насильно. Помяните моё слово – из чьего двора в сором времени жена уйдёт «добровольно» в монастырь – с того и уродец. Ладно, спасибо за разговор, за лимоны. Не буду Вас отвлекать дальше. До скорой встречи, Михаил Фёдорович?

- Счастливой дороги.

- Я помолюсь за Вас, - сказала уже у двери девушка.

[1] Из проповеди протоирея Андрея Смирнова 03.01.2015

25.05.1701

Мария вошла через калитку и сильно удивилась, увидев пустой двор. Слепая тишина, словно по Ромодановскому имению прокатилась неврюева рать. Десятилетний мальчишка, впустивший девушку, выглядел немного дёрганым. Словно его целыми днями били. Михайлова знала, что младший сын князя-кесаря не подарок, но он и пальцем никого из своих крепостных никогда не тронул. Как ей было известно.

- А где все? Все ушли на войну? - заметила она, пытаясь разрядить обстановку.

- Там они, на конюшне все, - затравлено кивнул мальчик.

- Зачем? – удивилась Мария, понимая, что причин было не так много: не крестиком же коллективно вышивают.

- Марту сечь будет.

- Чего? За что?

- За хулительные слова о Вас, - уверенно и чётко, словно выучив новое слово, уведомил дворовой.

- Стой, Стёпа, объясни толком, - попросила Михайлова, остановив его за плечо.

- Да барин наш пришёл злой, как чёрт, всех разогнал. Мы его таким никогда раньше таким не видели. Потом вроде отошёл. Спустился на кухню, а там Марта как раз бросила, что «байстрючка не дал ни жениться, ни сама не дала». Простите, Мария Фёдоровна. Вы ведь знаете, что она Вас не очень любит, и

- Она Михаила Фёдоровича любит, - вырвалось у девушки. – Прости. Что дальше?

- Барин раздал указания, а Марте приказал, как только Вы придёте, извиниться. А она заявила, что не будет перед ровней себе спину гнуть. Тогда-то он и сказал, что сам ей согнёт её. Мария Фёдоровна, не озлобьтесь. Заступитесь. Дура она, конечно, но ведь наша дура.

От конюшни шёл удушливый смрад страха.

Ни в коем случае нельзя сказать о пошлом: смрад не выражался в запахе или остатках помёта. Это была чистая эмоция, бьющая в лицо, словно ушат холодной воды или кипятка.

Уже за десяток шагов хотелось развернуться и бежать прочь, чтобы спрятаться. Двери были приоткрыты, но действо за спинами дворни не было видно. Мария, прислушавшись и поняв, что успела вовремя, вошла в тяжёлую тишину, изредка разбавляемую командами Ромодановского.

- Ты что здесь устроил?! – резко спросила девушка, встав между палачом и его жертвой.

В тот момент Мари показалось, что над головой у неё повисла наковальня, а Ромодановские крепостные прижались к стенам и пригнулись – как бы и их той не задело.

- Маш, иди в дом. Пей чай, - прорычал Михаил.

- Я повторяю: что ты здесь устроил?

- Тебе точно надо ответить? – уточнил мужчина. – Так вот – здесь устроена показательная воспитательная порка. Поскольку моя служба стала причиной слишком большой вольницы холопов. Они перестали думать: Что, про Кого и Когда они говорят. Так что брысь домой. Я скоро приду и тогда уже поговорим.

- Чего?! – ошеломлённо переспросила Мария. – «Брысь»?! Я может быть и ублюдок, может быть и дочь Узурпаторши, но «брысь» мне даже твоя Хованская не смела говорить. И что ты после этого будешь сечь эту?

- Я не так выразился, - прорычал Михаил, сложив руки на груди и вперив взгляд в одну из пуговиц на рубашке девушки.

- Да без разницы. Мне один мудрый человек сказал, что, что у человека в гневе на языке, то у него на самом деле в голове.

- И кто же такой умный? – усмехнулся сыскарь.

- Да так, один англичанин из посольства. Кудрявый такой, - намеренно нахально ответила Мария.

Она помнила, что когда-то эту фразу ей сказал дядя Иван Алексеевич, но Михайлова намеренно поставила Вильяма Росса, зная о стойкой нелюбви Ромодановского к последнему. Ромодановский вообще английское посольство предпочитал держать на расстоянии. А белокурый красавец дано вызывал единственное желание – свернуть цыплячью шею: причин Мария понять не могла.

Глаза мужчины налились кровью, и девушка поняла, что в цель она попала уж слишком точно и, если перегнуть палку, выдержка Ромодановского сломается. Необходимо было, по мнению Марии, перевести весь гнев со служанки на саму себя, поэтому Михайлова выдала последний выстрел.

- Но если retournonsa nos moutons, то давай -секи, барин. Только вот: за что? За слова обо мне? Так давай. Хочешь, я тебе ещё и список выкачу, кто на Москве меня не иначе как по матери называет. Хочешь покажу одного нашего общего знакомого, который не иначе как Шакловитовской блядью и не называет. Ах да, он где-то сейчас в районе Италии обретается. Ну да мало на Златоглавой народу. Давай, попроси папу – он тебе в Преображенский приказ всех сгонит.

И это сработало.

Савелий Платонович припал к балке конюшни спиной и, закрыв лицо руками, попытался слиться с деревом. Вся остальная дворня вжалась в стены, кто-то даже присел на корточки.

Михаил стоял напряжённый, как тетива на луке ордынца, тяжело дышал и вглядывался в лицо девушки. Его веко заметно дёргалось, вены на руках и артерии на них воспалились. Наконец он не выдержал и сделал шаг вперёд, схватил Марию за плечо.

- Все свободны, - рявкнул он, потащив девушку на выход.

Им никто не препятствовал. Дворовые Ромодановского-младшего, впервые ощутившие крутой нрав своего барина на себе, были впечатлены и напуганы. Каждый чувствовал свою вину в произошедшем, каждому хотелось покаяться. Марта, отвязанная от позорного столба, плакала, привалившись к стенке загона.

То, что будет скандал, Мария не сомневалась. Поэтому, пока мужчина тащил её за собой, она сумела продумать план своей обороны. Но оказавшись в спальне и услышав стук засова, растерялась. Собравшись с мыслями, девушка потёрла пострадавшую руку, мимоходом подумав, что будет синяк, и, расправив юбку платья, села на постель. Голову она держала прямо, но искоса наблюдала за Михаилом.

Мужчина, закрыв дверь, облокотился на руки, которые лежали на ней. Он закрыл глаза и тяжело дышал: словно бурдюк, который то надувают, то сдувают. Он пытался успокоиться и не ударить «нахалку», которая то и дело выводила его из себя, заставляя то смеяться, то злиться.

«С ней никаких нервов не хватит», - подумалось ему.

Время шло. Оба молодых человека молчали. Михаил никак не мог унять свой гнев, а Мария всё больше нервничала и в итоге заговорила первой.

- Ты уж выговорись, а то лопнешь, - заявила, заикнувшись, она.

Сыскарь вздрогнул и отмер. Обернулся и посмотрел на неё, как змея на кролика. По его глазу разметалась алая лента крови.

Михаил встряхнул головой и вышел в ванную комнату. Вернулся он минут через пять с мокрой головой и направился мимо кровати к одному из сундуков. На свет вылезла бутылка бардового стекла и бокал на высокой ножке.

Михаил упал в кресло, поставил на подлокотник фужер и налил в него коричнево-жёлтую жидкость. По комнате понёсся резкий запах.

— Это что? – поморщилась Мария.

- Подарок от Долгорукова. У нас такого нет. Привёз недавно. Скотчем называется, - отметил мужчина, допив залпом.

- Если Вы успокоились, то может я пойду? – уточнила девушка, запихнув поглубже в себя ехидный факт, что скотч тоже делают на Британском острове.

Михаил проигнорировал её вопрос и выпил ещё, смотря в маленькое окно сбоку. Девушка попыталась встать и выйти, о дорогу ей преградила нога в сапоге, лёгшая на край кровати шлагбаумом.

- Сядь, - сказал он, и, подумав, добавил, - Пожалуйста.

Мария вернулась на место.

Тишина осталась ещё на десяток минут. Михаил пил, а Мария надув губы тёрла пальчиками пятно на подоле, параллельно пытаясь вспомнить, когда его могла посадить.

- Скажи, тебя никогда не пороли в детстве? – вдруг спросил сыскарь.

— Это ты к чему?

- Меня отец порол. Своей рукой. За шалости, за лень. За то, что лез…куда не надо. Вот зачем тебе защищать Марту? Она же тебя не любит, презирает. Думаешь что-то изменится после сегодняшнего твоего подвига? Да нет.

- Девушку да плёткой – это не красиво. Шрамы останутся. К тому же она не меня не любит, а то, что тебе она не нравится. Даже в качестве тела для прелюбодеяния. Ревность её сжирает. И ты – дурак, если не видишь это. Я пойду. У меня ещё дела. Я вообще за обещанными лимонами шла.

- Я сказал – стоять, - крикнул Ромодановский и вскочил на ноги, успев поймать девушку в свои объятия.

«Птичка» билась в его руках, что-то выкрикивая, пока алкоголь, ударивший в мужскую голову, не заставил сыскаря накрыть губы девушки своими.

«Бойтесь своих желаний», - сказала как-то бабушка Анна[1].

Мария давно представляла себе вкус его губ, какие они на ощупь. Она мечтала об этом поцелуе, как всякая шестнадцатилетняя девчонка. Когда же он произошёл – испугалась. Замерла в сильных руках, уперевшись в плечи мужчины и чувствуя, как под пальцами переливаются мышцы.

Почувствовав, что девушка ему не отвечает и всё её тело походит на каменное изваяние, Михаил оторвался. В его голове крутилась лишь одна мысль: «Что же теперь?». Он не открывал глаз, не отпускал из своих объятий чертовку, только прижался своим лбом к её. Мгновение тянулось вечность.

Сыскарь понимал, что сколько верёвочке не виться, а конец рано или поздно наступит, и как только он наступит – всё измениться. Как раньше – не будет. Но Что будет – покрыто маревом.

Он вздрогнул, когда Мария убрала руки с его плеч и обняла за шею. От лёгкого прикосновения – рой мурашек пробежал по его спине. А потом она сама поцеловала его: как умела, по-детски, нежно и несмело, словно боясь быть обсмеянной.

Когда мужчина стал вести, Мария подумала, что всё, что происходит – ужасно неправильно. Но с каждой секундой разум покидал её, уступая место пламенем, разгорающегося по всему телу, и элементарному восторгу. Вот он – предел её мечтаний. Самое тайное и сокровенное желание – сбывается здесь и сейчас. То, что происходило с ней – было ново. Книги об этом не писали, тётушки и дядюшки не рассказывали, учителя не преподавали. Вообще, как поняла в тот момент девушка, в воспитании её сверстниц существует очень большой прокол в части плотских отношений с будущим мужем. Может из-за этого столько несчастий в семьях?

Теперь же Марии хотелось чего-то непознанного, что вроде греховно, но в её положении так естественно.

В голове у неё погасла последняя лучина и прервав поцелуй, она сделала шаг назад, потянув Михаила на себя, так чтобы они рухнули на кровать.

- Ты хоть понимаешь чего хочешь? – прошептал Ромодановский, перекатившись в бок и смотря в глаза девушки.

Она кивнула и, потупив взгляд, сказала: «Пожалуйста».

[1] Анна Михайловна Романова 1630 -1692г.

26.05.1701

Окна хозяйской спальни выходили на задний двор. С самого раннего утра он становился подобием весеннего улья, где никто не останавливается. Михаилу нравилось это вечное живое движение. Он точно знал, что в четыре утра прокричат питухи, завозятся конюхи, подготавливая Января. Следом забегают дворовые девки, спеша окончить свою работу.

Но в то утро, сыскарь проснулся и понял, что на службу он бессовестно опоздал. И судя по всему, её придётся попросту прогулять.

Мужчина продолжал лежать на боку, борясь с внутренней негой и ленью, как толстый сытый кот. Взгляд не мог оторваться от угла, словно привязанная алой нитью. Огромным усилием воли Михаил заставил себя встрепенуться и сесть на постели.

По потолку, тем временем, прыгали в разные стороны солнечные зайчики. А по комнате кружила незваная гостья. Сыскарь последил как она в своём танце пару раз ударилась о стены, запуталась в шторке Красного угла и, врезавшись в столб кровати, осела на нём, а потом и вылетела в узкую прорезь открытого окна.

Михаил же посмотрел на вторую половину кровати и победоносно улыбнулся, но потом нахмурился.

Подушка была приподнята и помята, словно кто-то подкладывал её под спину. Одеяла вовсе не было – на кровати оно было всего одно, и Ромодановский уже подмял его под себя, хотя точно помнил, что ночью, а точнее уже под утро, под ним поместилось двое. А вот простынь служила бы чистосердечным признанием, образцовой уликой, если бы кто-нибудь задумал узнать, что творилось в спальне ночью.

Всклокоченная, вырванная из-под матраса, скомканная белая ткань была перепачкана белым и красным посередине. После такого дороги у неё были не завидные – либо на помойку, либо на тряпки половые.

Михаилу даже вспомнился старинный европейский обычай, когда король после первой брачной ночи вывешивал подтверждение своего брака с балкона дворца. Да только такое на Москве не провернуть. То, что происходи за закрытыми дверьми – остаётся за ними.

Ромодановский встал и осмотрел комнату, пытаясь вспомнить, куда накануне были выкинуты его штаны. Оные нашлись под стулом: лежали, как пьяные под забором. С противоположной стороны кровати, надевая брюки, Михаил увидел так и оставленный на полу, опавший зелёный сарафан, а из-под его подола кокетливо выглядывали мысы туфелек.

- И где? – спросил сам себя мужчина.

Дёрнул ручку двери – та оказалась заперта. Метнувшийся взгляд нашёл ключ вставленным в замочную скважину, где и был оставлен прошлым вечером.

- Да и куда бы она пошла в одной рубахе, - отругал сам себя мужчина, поворачиваясь в сторону единственного возможного укрытия.

В соседнем маленьком помещенье стоял вечный, непрерывный сумрак, изредка разрываемый огнём толстых длинных свечей. Утром и днём зажигали их редко, хватало тонкой полоски света из окна. Лучи с неба отражались в висящем напротив зеркале, рассеиваясь по всей ванной комнате.

В самом её центре, стояла большая деревянная, обитая железом бадья, в которую наливали слуги воду. На её борту висел ковш, а рядом на табурете лежало несколько видов банных принадлежностей: мочалка, мыло, несколько масел и полотенце. Надо сказать, что столь яркий образ как баня, являющаяся гордостью всего русского народа, когда он сравнивает себя с Европой, на дворе князя Ромодановского-младшего всё же стояла. Точнее даже две. Одна – в правой части дома – была Слуговой. Топилась она часто. В ней мылись дворовые. А вот та, что находилась слева, за фруктовым садом, была Барской: была меньше по размеру, но не в пример нарядней и навороченней. Только вот кочегарили её редко – раз в две, а то и три недели. Летом она могла простаивать месяц. Для Михаила – баня не средство, а роскошь: способ снятия напряжения, расслабления и укрепления здоровья.

Ходил он в неё не один, а с немногочисленными друзьями. А бывало, что и один, когда доходил до такой стадии, когда видеть никого не хотелось.

Учёные слуги уже ставили в неё холодный квас, баранки, запаривали пару веников и исчезали, словно их никогда на подворье и не было: «Барин изволит отдыхать».

Поэтому для повседневной гигиены, сыскарь использовал специально оборудованную в европейской манере ванную комнату. Она имела две двери. Одна открывалась только изнутри, а вторая не закрывалась совсем.

За отдельной перегородкой стеснительно стояло высокое ведро с крышкой. На столе возле окна ждал таз в сопровождении нескольких пузатых кувшинов. Через спинку задвинутого стула перекинутое чистейшее полотенце, а на серебренном подносе бритвенный набор, расчёска и средство для чистки зубов.

Единственное окно находилось как раз над столом и достаточно высоко, чтобы под ним поместилось ещё одно средство. Михаил предпочитал бриться самостоятельно.

Мужчина открыл дверь осторожно, словно горшок, в котором сидела бабочка. Упустить её не хочется, не хочется спугнуть, а только посмотреть.

Встав на пороге, Михаил быстро, словно на месте убийства, осмотрел всю небольшую комнатку, заметив и использованное маленькое полотенце, и мыльную пену в тазу, и опавшую возле бадьи девушку.

Мария походила на горлицу, нахохлившуюся зимним утром. Она замерла, сидя на полу, прислонившись к бадья спиной. Распушенные волосы были перекинуты налево, каскадом спадая вдоль шеи. Лица полностью мужчина не вдел, но то, что девушка смотрела в одну точку, не улыбаясь, было и так понятно. А руки в белых рукавах, обхватившие поджатые колени, делали Михайлову похожую на пушечное ядро, готовое взорваться от любого толчка.

- Надеюсь, ты себе вены не собираешься тут резать? – громко спросил Михаил, привалившись к косяку.

В ответ молодая любовница вскрикнула, вздрогнула, попыталась отползти. Когда же увидела того, кто потревожил её покой, приветливо и смущённо улыбнулась.

- Господи, напугали, - рассмеялась она. – Нет, просто задумалась. Вы давно встали?

- Да минут пять как. Даже успел подумать, что ты уже ушла, - ответил Михаил, закрыв дверь, и, пройдя дальше, сев рядом.

- Не успела, - призналась девушка, снова возвращаясь в насиженную позу и положив голову на колени боком. Так чтобы смотреть в глаза мужчине. – Думала ускользнуть, да как-то …

- Ты не замечала, что, когда ты пытаешься думать, с тобой что-то вечно происходить? – попытался пошутить сыскарь.

- Декарт говорил: «Je pense, donc je suis», - насупившись, Мария отвернулась.

- Я мыслю, следовательно, я есмь? – уточнил сыскарь, больше интересуясь свежим засосом на тонкой шее девушке, чем каким-то философом.

- Угу. Декарт считал, что мыслительный процесс – это то немногое, что отличает нас от животного. Я думала, что Вы не знаете французского?

- Урывками, - пожал плечами мужчина. – О чём думала, если не секрет?

Михайлова усмехнулась, выпрямилась и даже как-то расслабилась: «О том, что вчера я к маме так и не доехала, а она ждала. Всыплет она мне по первое число, чтобы «последнего родителя не нервировала».

Михаил тоже улыбнулся, вспомнив про недожавшиеся их лимоны.

- Я думала, Вы на службу умчитесь по утру, - призналась вдруг девушка.

- Знаете, Мария Фёдоровна, мне вчера столь пылкая лошадка во двор забежала. Мало того, что от дела нужного оторвала, так ещё и укатала меня. Так что ну её на сегодня, эту службу.

Царская племянница залилась краской и спрятала лицо в коленях.

Михаил не трогал её. Не обнимал. Просто сидел бок о бок. Всё иное было бы лишним. Сегодня он наст наказ слугам держать язык за зумами. Сегодня он проводит её до стен Новодевичьего монастыря. Сегодня будет много всего, чего он, как мужчина и князь должен сделать сам и первым.

- Иудеи верят, что Дьявола нет. Всё, что ниспослано, идёт только от Бога, - начал он. – У христиан всех народов есть Чёрт, на которого можно свалить всю грязь, оставив Господа Нашего чистым белым судьёй. Маш, то, что было… давай.

- Если ты хочешь забыть и оставить как было позавчера, - внезапно слишком равнодушным голосом прервали его, - то пожалуйста. Я тебе подыграю и ничего никому и никогда.

- Я не о том. Нельзя вернуться в старую воду. Дурочка. Я просто хотел, чтобы люди не шептались у тебя за спиной. Мы ещё не в том обществе, где страсть может быть просто страстью.

- Когда такое время настанет – мы пропадём. А что до людей – они и без того шепчутся за моей спиной. Но спасибо за заботу. И ещё… спасибо за ночь. Это … оно того стоило.

- Как ты?

- Больно немного. Тянет. Но, как мне рассказывал — это пройдёт.

- Прости, - прошептал Михаил, и крепко прижал её к себя, поцеловав в макушку.

Вдруг двушка дёрнулась и чуть повернула голову, словно бы уловив какой-то звук. Мужчина прислушался следом.

За дверью, ведущей в коридор, было слышно лёгкое шебуршание, словно там бродили кошки.

- Боюсь, нас потревожат, - произнесла Мария.

Она резко подняла голову и посмотрела в глаза мужчине. В её зрачках играли синие искры. Девушка легкомысленно улыбнулась ему, быстро поцеловала в край губ и встала на ноги, потянувшись всем телом, ровно в тот момент, когда в дверь, ведущую в коридор постучали.

- Да? – крикнул мужчина, держась взглядом за скрытое тонким материалом очертания.

- Барин, - раздался неуверенный голос Дарьи стой стороны. – Нам завтрак подавать?

- Подавайте, мы скоро будем, - ответил Михаил, встряхнул головой и поднялся на ноги.

- Мне уйти? – спросила Мария, облокотившись на стол.

- Нет, - твёрдо заявил сыскарь. – Останешься здесь?

- Надолго ли?

- Посмотрим на твоё поведение, - улыбнулся ей Ромодановский, зарываясь носом в шоколадную копну.

- Мне надо сегодня к маме, - девушка наклонила голову и положила ладони на широкую мужскую грудь.

- Хорошо.

01.06.1701

Мария проснулась глухой ночью. В спальне она была одна, но на сундуке была заботливо оставлена горящая свеча. Её блеск бросал дрожащие тени на стену и угол с иконами.

Девушка встала с постели и в полудрёме нашла брошенный на пол халат. И поёжилась, поскольку он был безумно холодным.

Ступая босыми ногами по гладким доскам, чуть морщась спросонья, Мария вышла в коридор и, постучав, заглянула в оранжерею. Она ожидала увидеть Михаила читающим и надеялась убедить его пойти спать. Но комната была пуста.

К большому облегчению Михайловой, своего любовника она не обнаружила и в других спальнях.

Чуть подумав, девушка, тяжело вздохну и покачав головой, спустилась по надёжным ступенькам и увидела тонкий свет, пробивающийся с противоположной стороны. Она пошла на него, не видя ничего перед собой, шелестя подолом и выставив вперёд свободную руку. Попеременно под пальцы попадали спинки стульев, поверхность стола и гладки стены. Когда она подошла к двери, то замерла, прислушалась и постучала.

- Можно? – спросила она, заглядывая в комнату.

Михаил обернулся и кивнул.

В рабочий домашний кабинет сыскаря девушка попала впервые. Это было не самое большое помещение дома: всего четыре на три метра. Напротив входа стоял стол и кресло. По правую руку разместились приземистые резные шкафы, по левую – несколько сундуков.

За окном лежала абсолютная чернота, которую, казалось, можно было бы ножом порезать. Но саму комнату наполняло огнём несколько канделябров. Он расцвечивал стол, заполненный разными предметами от ножей до карт и бумаг.

Михаил читал один из докладов стрельцов, сделанный с опроса жителей с последнего места преступления. Он чуял, что допустил некую ошибку. Что-то он не заметил, не спросил у всех причастных. Тяжёлые думы полностью занимала его голову, и иногда ему казалось, что тела жертв не стоят перед глазами только, когда он берёт свою соблазнительницу.

Мария подошла и села на подлокотник справа. Она попыталась пригладить растрёпанные вихры мужчины, от чего тот закрыл глаза, поняв отвлекающий манёвр своей плутовки: девушка исподтишка рассматривала документы.

- И при без луны тебе нет покоя, - мягко прошептала она, перебирая пальцами жёсткие пряди. – Хочешь ещё раз заболеть? Ты же ещё от оспы не оправился до конца.

— Это дело уже мой чести. Я так часто думаю о нём, что мне иногда кажется, что могу точно сказать: когда, где и кого убьёт, - ответил он, приобняв девушку за бёдра.

- Я волнуюсь.

- Маша, всё хорошо. Не волнуйся, - он улыбнулся и в его голове мелькнула мысль: «Что же мы творим?», но вслух он спросил: «Можно вопрос?».

- Угу.

- Я тебя никогда не спрашивал, но скажи: тебе накануне того нападения ничего не казалось странным? Может событие необычное или человек?

Девушка задумалась. События двухмесячной давности уже начали обрастать тиной. Мария нахмурила брови, наморщила нос и закусила нижнюю губу. Михаил улыбнулся: она всегда так делала, когда сосредотачивалась, - и он знал этот жест. Когда же девушка инстинктивно поёжилась – ведь сидеть на жёрдочке – подлокотнике было неудобно, -мужчина пересадил её к себе на колени.

- Знаешь, - наконец сказала девушка. – Мне в те дни часто попадались монахи. Это глупость полнейшая, конечно. На Москве ведь столько монастырей. Просто тут они меня словно преследовали. Точнее один. Такой высокий. Черноволосый. Я его видела три дня подряд. И даже лишний раз сходила на исповедь.

- Не знаешь из какого он монастыря? – обеспокоено спросил мужчина, понимая, что это может быть нить.

- Нет, прости, - помотала она головой, а потом посмотрела на карту, где Михаил отметил места убийства.

Она прошагала пальчиками от точки до точки, так, как шёл бы обычный человек – по улицам, площадям и переулкам.

- Он двигается, - внезапно догадался мужчина, а потом резко подался вперёд. – а ну-ка сползи, родная!

Мария встала возле кресла, а сыскарь извлёк из кучи бумаг несколько листов и быстро прочитал их. Наконец он тяжело задышал, стараясь успокоиться, уткнувшись в стол. Девушке заволновалась и попыталась его как-то растормошить, но мужчина в ответ только сильно обнял её и уткнулся лицом в живот.

— Вот, я дурак. Я думал, что он спонтанен. Приходит, видит и убивает. Но нет. Он точно знает кого выбирает. Следит, выслеживает. Подгадывает момент. Как я только этого раньше не увидел? Ведь родители Гущиной и родня Кирилюк тоже говорят, что дочери жаловались на некое преследование.

Мария, прижимавшаяся к груди мужчины, заметно напряглась и оцепенела. Из слов мужчины она сделала главный вывод: её хотели убить. Не просто убить. А Убить. Целенаправленно.

Девушка ощутила себя мышкой, на которую охотится кот, а она уже находилась меж его лап.

- И ещё вот что, - внезапно встрепенулся мужчина. – Не ходи по улицам одна. Особенно вечером и ночью.

- В последнее время ночью мне не дают ходить куда-либо, - игриво напомнила Мария. – И ты мне это говорил. Идёмте спать, Михаил Фёдорович. Вам завтра на службу.

08.08.1701

- Ты куда? – спросил сонно Михаил.

Девушка склонилась над лежавшим на животе мужчиной и поцеловала его в непослушную макушку.

- К обеду вернусь. Надеюсь. Тебя Платоныч разбудит через два часа, - сказала она шёпотом.

- И всё же, - настоял сыскарь, приподнявшись на локтях.

- К маме, - потупившись ответила Мария. – Дядя прислал разрешительную грамоту. Ты спи.

- Пять? – задумчиво глянул Михаил в набирающее яркость небо. - Пожалуй начну вставать.

С неохотой, превозмогая себя, мужчина сел на краю постели и сжал ладонями лицо, словно полагая, что так получится быстрее прогнать остатки сладости. С лёгким удовольствием Ромодановский отметил для себя, что их страсти стали аккуратнее: вещи перестали быть разбросанными по всей комнате лоскутами.

Мария вертелась возле своего сундука, пытаясь в них найти не иначе сокровища разбойника Разина.

- Тебе помочь? – спросил Михаил.

- Угу, - удручённо кивнула девушка. – Какое лучше – бордовое или коричневое?

В воздухе повисли два новеньких платья, заставивших многое повидавшего сыскаря внутренне ужаснуться. Он прекрасно помнил их рождение на свет. Его мирное жилище на три дня превратилось в немецкое ателье – первое на Руси, где его шьют не немцы. А повод был банален до абсурда.

Старинный приятель Михаила – купец Старогов – был известен своей «везучестью». Жил он в Земляном городе, аккурат в близи Хамовничевской слободы, и постоянно горел. То дом, то склады, то ещё какие-то мелкие постройки несколько раз в год обязательно спасались от красного петуха. Семейство купеческое в один голос плакалось о недоброжелателях, а вот дьяки, что при козне обретались, знающе усмехались, бубня под нос о продаже налево тканей, без отпуска налога в казну.

Однако, никто ничего доказать не мог. И торговля процветала у Старогова не смотря на все ненастья. Секрет был в артели, которую он собрал из сирот, вдов и бездомных, которые и производили эти самые ткани в большей массе. Женщинам, которые и работали в основной массе за станками, и сем остальным предоставлялся кров, питание, защита, платили деньги. Иногда на прилавках купеческого торга появлялись и завозные материи.

Старогов, не будь купцом, стремящимся в первые богатеи, быстро понял урок отца, что хорошее отношение к тебе – есть суть отношения каждого отдельного человека с отдельными представителями власти. Со всем массивом договариваться сё равно бесполезно, а вот умасливая каждый отдельный кирпичик – можно и окошко в стене проделать. Как говорил его прадед: «Глядишь и казнят тебя, если что, быстро – не издеваясь». Поэтому правнук водил если не дружбу, то приятельство со многими чиновниками на местах и иногда одаривал их тканями для личного пользования или для жён, матерей, дочерей.

С Ромодановским судьба его свела лихом. В одном из пожаров погибла женщина и приказ прислал разбираться Михаила. Но признать, в тот раз действительно был криминал. По ходу выяснилось, что погибшая обладала скотским характером и могла запросто испортить работу других, потрепать им нервы или целыми днями стравливать людей друг с другом. Когда чаша людского терпения переполнилась, народ поступил с чисто русской разгуляем, обозвав зачинщицу бед ведьмой и попросту спалив несчастную близ ближайшей стены. На беду она оказалась складской. В результате – двое погибших: дура скандальная и целый склад с готовыми тканями.

По суду народ пожалели – самых ярых зачинщиков наказал плетьми. Но купец ничего не забыл и перетряхнул всех своих опекаемых, пользуясь щедро предоставленной Ромодановский информации.

Поэтому, прознав через свои каналы, что в доме младшего сына князя-кесаря поселилась некая особа, купец решил напомнить о себе и своей дружбе, самолично привезя несколько рулонов превосходных материй.

Мария честно забрала себе два – коричневый и бардовый, а остальные тоже прибрала, обещаясь сделать из них Михаилу обновки. Останавливать её мужчина не стал: горящий блеск не предвещал в таком случае ничего хорошего. А вернувшись со службы вечером, оказался в центре урагана – Мария, Марта, Дарья, кружащие над двумя отрезами. Девочки игрались ещё два дня – и в итоге появились те самые произведения швейной мысли.

- Ну, так что? – спросила Михайлова.

- Мне больше нравится Бардовое, - честно признался Михаил. – Но! Лучше одень коричневое. Всё-таки к Маме едешь!

- Ты прав, - надула губки двушка. – Эх, жаль. Так я его и не выгуляю. Затянуть поможешь?

- Барыня, - окрикнул девушку с телеги Никиты. -Вас во сколько забрать?

Удивлённая Мария, только накинувшая платок на голову, обернулась.

- Да как-то … не надо. Сама дойду.

- Ну! Как можно? Батюшка Михал Фёдрыч ругаться будет, что оставил Вас одну. Я к полудню ждать буду. Хорошо?

- Спасибо, ладно, - неуверенно кивнула Мария.

Миновав ворота монастыря, девушке показалось, что дышать стало легче.

Новодевичий, несмотря на слякоть, грязь и не до конца растаявший снег, пах листвой. Отдельно, из дальнего флигеля, тянуло свежеиспечённым хлебом. А ладан словно источал даже самый последний камень.

В обители стоял лёгкий гомон. Этим он и отличался от прочих монастырей. В нём было слишком уж много нецерковного люду: гвардейцы, крестьяне, мастеровые. Редкие монахини спешили по своим делам.

За воротами Преображенской церкви Мария остановилась, перекрестилась, поклонилась куполам Смоленского собора. За тем повернула направо и пошла вдоль вновь построенных палат царевны Екатерины. Тётушка девушки практически там не бывала, помня, как по возвращению младшего брата из Европы угодила под его гневливую руку и на три месяца была заперта в них под угрозой пострига и ссылки в Суздаль. А название прицепилось.

Следом Марии пришлось попрыгать, поскольку рабочие под руководством матери-настоятельницы, развели бурную деятельность. Собирались, по-видимому, что-то строить. От чего дорожка была наполовину разбита, по половину закидана землёй.

Караульные палаты при Напрудной башне охранялись посменно Преображенцами и Семёновцами. Двое стояли при входе. Двое сидели в маленькой комнате, называемой часовой. Это была проходная, в которой и было то всего две скамьи, стол и подставка под мушкеты. Последняя пара несла службу перед дверью на лестницу в личные палат являли собой комнаты служанки, погреба, гвардейские комнаты и прочие, предназначенные для хранения, работы и молитвы.

Семёновцы, дежурившие в тот день, скучали. Времена были спокойные, и государь бушевал где-то вдали. Пост хоть и был ответственным, но совершенно не завидным. «Штрафным» - так между собой называли его гвардейцы.

- А что, Андрей, наши то уже почитай к Новгороду подходят?

- Да не, - протянул усач, - наверняка только близ Твери. Там вроде со иноземным каким-то полком должны соединиться. Эх, а мы тут прозябаем.

- Да что та война! Быстрая будет – раз и всё! Коль задружились мы аж с поляками – то год другой долой и всё.

- Не скажи. Дед мой сказывал, что его дед рассказывал, что на севере всегда войны долгие. Покойный Царь Иван Васильевич с Ливонией сколько воевал?

- То, когда было! Вона!

- Чего Вона? – не понял второй караульный.

- Вона идёт, - махнул рукой в сторону разбитой дорожки вдоль стены гвардеец.

— Это кто? – не понял мужчина, завертев головой то в сторону товарища, то в сторону девушки.

— Это не Кто. Это туда, - со значением указал второй на окна второго этажа.

- Здравствуйте, господа, - поздоровалась гостья, подойдя к ступенькам.

- Доброго здоровьица и Вам, Мария Фёдоровна, - широко улыбнулся мужчина в ответ. – Давно же Вы нас не посещали. Грамотку позволите?

- Да, да, конечно, - девушка гордо вынула из рукава сложенный в трое лист.

Усатый гвардеец придирчиво рассмотрел ровные Макаровские строчки, лежавшие одна к одной, которые он знал даже лучше, чем приказную жалавную книгу, нервно сглотнул при взгляде на царскую роспись и отступил от двери, позволяя войти внутрь.

- Держите, барышня, - протянул ей вдогонку гвардеец грамоту. – Порядок не мне Ва рассказывать.

- Простите, забыла совсем, - ответила ему Михайлова, спеша войти внутрь.

Прежде чем тяжёлая дверь оттеснила весь мир позади, до Марии донёсся диалог.

- Энто кто?

- О, брат. Я тебе сейчас всё расскажу. Видишь ли…

Девушка вздрогнула, её уши зарделись красным, а щёки покрылись пятнами. Что, как ей казалось, было странным: вроде бы уже давно привыкла к разговорам за спиной. Но Михайлова решила выкинуть это из головы.

- Как говорит тётушка Прасковья: «лишне переживания – ведут только у потере аппетита».

Она уверенно двинулась ко второму кордону. С ним же не было совсем проблем. Девушка только отдала им царскую грамоту, а они без лишних слов отошли в стороны.

В Софьины личные покои вела длинная сорока шестиступенчатая лестница. Ступеньки были узкими и высокими, словно пытались поднять каждого прибывшего к самому Господу на суд. А вот сам проход был широким и высоким. Перестраивался по личному приказу государя с учётом его габаритов и его сестрицы.

Убедившись, что осталась в относительном одиночестве, Мария не взошла по лестнице. Она вбежала по ней, перепрыгивая через две ступени. Зажатый в руках свёрток прыгал из стороны в сторону.

Достигнув последней ступеньки, девушка замедлилась и постучала. Вниз по лестнице в низком полукруглом своде разнеслось холодящее кровь эхо. Вдогонку за ним из-за закрытой двери понеслись шаркающие торопливые шажки. Подол платья колыхнулся от вырвавшегося из палат воздуха.

Мария попыталась найти глаза встретившей её на пороге монахини. Однако, это был уже не человек, а дух. Девушка не смогла бы сказать ни точного возраста, ни описать черт лица.

Черница отошла в сторону, позволяя Михайловой предстать перед инокиней Сусанной.

Мария не видела маму с вечера её допроса дядюшкой. На утро Софью уже постригли с именем Сусанна. Опальную царевну и раньше было не просто посетить, а после Стрелецкого бунта и вовсе стало практически невозможным. Даже членам царской фамилии было необходимо получать письменное разрешение монарха.

Инокиня сидела за столом. Её полный, могучий стан ещё хранил былое величие: спина прямая, руки сцеплены в замок. Но стержень был сломан окончательно. За полтора года, что Мария её не видела, мать очень осунулась, постарела. Глаза уже не горели тем Романовским огнём, коим, как говорили, светились и у Фёдора Алексеевича, и у Софья Алексеевны, и у Петра Алексеевича. Как бы не противопоставляли друг другу отпрысков Милославской и Нарышкиной, но они не были детьми разных матерей – они были все от одного отца.

С годами Мария всё больше и больше убеждалась, что, если бы много лет назад всего несколько событий переменились – всё могло бы пойти по-иному. Ей очень хотелось бы познакомиться с дядей Фёдором, умершим ещё до её рождения. Выросшая на его образе, как о мудрого, решительного, образованного правителя и заботливого брата, который даже позволил сестре выйти замуж, она часто размышляла о покойном. Основываясь на воспоминаниях и суждениях окружающих, девушка для себя решила, что все дети её деда суть одно явление. Сколько бы не сверкали глазами друг на друга тётушки с мамой и дядя – мысли и действовали они одинаково. Прасковья Фёдоровна даже как-то в шутку бросила, когда они с дядей приезжали к ней в Измайлово: «Софья умна стерва, но зла в ней стало намешано, гораздо больше, чем добра, а могла быть тебе правой рукой».

- Ах, это ты! – вздохнула Софья и отвела глаза. – Давно же у меня гостей не бывало.

- Здравствуй, мама, - сказала Мария.

- Ну, здравствуй, дочь моя. Только уж теперь сестрой Сусанной стоит величать меня, - усмехнулась горько бывшая правительница, вставая и раскрывая рук для объятий.

- Ты всё равно останешься моей мамой.

Они находились в нескольких метрах друг от друга и снова чувствовалось, что пропасть, лежавшая между ними, срастается. В первые минуты редких встреч забывалось всё и прощалось всё. Софья с жадностью пыталась загрести их, как можно больше, чтобы дожить до следующего свидания.

Ведь она всегда хотела сына. Мечтала, как он будет её гордостью, наслаждением и величайшей наградой. В своих снах в отрочестве, она представляла себя, стоящей на парадной лестнице Грановитой палаты. На самом верху – царственный и любимый брат Фёдор. Вокруг люди, люди, люди: челядь, бояре, дьяки, иностранцы, родня. А в Спасские ворота во главе войска въезжает лихой молодец на чёрном коне. И выехав по Ивановской площади, он припадёт к её ногам, тихо прошепчет: «Мама, я вернулся с победой!».

Но всё случилось не так. Софья всегда знала, что мечты так и останутся лишь оными. Через многие годы к её груди приложили не сына, а дочь. Реальность захлестнула её с головой, окунув в счастье материнства. Мария так навсегда и останется для неё единственным итогом всей её жизни.

Порой, сидя в заточении или стоя на службе, механически повторяя движения за остальными, царевна размышляла о многом, что было в прошлом, и раз за разом говорила себе, что в её жизни есть то, ради чего жить. Но в своём честолюбие и гордыне, вознамерившись, если не дочь, то внука посадить на Московский престол, она едва не погубила своё сокровище.

- Что-то в тебе изменилось? – критически спросила царевна.

- Я немного прибавила в груди и бёдрах, - пожав плечами ответила Мария, проходя в комнату.

Она положила на стол свой свёрток и деловито принялась его распаковывать. На затёртую, сохранившую ещё рисунок и алый цвет скатерть выкатились три спелых, больших, шершавых лимона. Софья удивлённо приподняла брови и взяла один из них в руки. Деловито повертела, погладила пальцем, словно оценивала золотую чашу.

- Откуда такое богатство? В который раз приносишь, – вроде для южных купцов не сезон.

- Да есть на Москве один любитель-землепашец. А мне за даром досталось, - ответила Мария, присаживаясь на противоположной стороне.

Дочь глядела на свою родительницу, словно на величайшую святыню, на далёкий парус в море, на Священный Храм Гроба Господня, что сверкает крестами в далёкой Палестинской земле. Каждый раз Мария сравнивала себя с матерью. Пыталась найти общие черты. Ведь отца она помнила ярко, но смутно – никаких точностей. Не осталось ни портретов, ни гравюр, а те, кто знал Фёдора Леонтьевича близко, либо были уже мертвы, либо отрекались от их близкого общения. Для своей же дочери Шакловитый навсегда остался – большим, могучим, кудрявым красавцем, который вырезал деревянных лошадок.

- Что ж, - сказала Софья, - пожалуй надо выпить чаю. А пока я разолью, порадуй старуху последними сплетнями.

Наверняка в своей жизни Мария впервые столь тщательно подбирала выражения, действую по старому совету Меньшикова: «Не сказать всей правды не значит солгать». Ведь вся её последняя жизнь крутилась вокруг одного единственного дома. Но к данной пище для размышлений следовало подводить очень аккуратно.

Поэтому девушка делилась новостями о первой ассамблее, о поездках, о родственниках, о том, что получила письмо от Василия Васильевича, в котором он шлёт низкий поклон и всякие благие пожелания, о нововведениях Петра, о разрыве помолвки Ромодановского и Хованской, о том, что последние собираются отдать Прасковью за Батурлина, о предстоящей свадьбе Шереметьевой Аннушки с Иваном Головиным. Где-то через час, допивая вторую чашку, Мария выдохлась.

- Вижу, что спросить что-то хочешь, - вдруг заявила Софья, ставя свою чашку на стол. – Всё вокруг чего-то вертишься, как уж у гнезда, да обходишь.

- Да так. Просто…

- Уж спрашивай. Не дурнее иных, пожила, может чего умного присоветую.

- Знаешь — это так, к теме не относящееся -, в Англии была королева Елизавета, которая стала дочерью, сестрой, племянницей, супругой и матерью английских королей. А ты у нас – дочь, сестра, Правительница. В будущем ещё и тётя. А спросить я хотела вот о чём. Скажи, ведь вы с отцом не были венчаны?

Софью этот вопрос заметно выбил из колеи. Оно вздрогнула, словно пытаясь сбросить с плеч кафтан.

- Чего было, того не возвернуть. И все мы перед Богом предстанем и уж, коль у нас один грех с твоим отцом на двоих, то и встретимся либо в Раю, либо в Аду. Но зачем тебе это?

— Значит - нет. И ты не жалела обо всём, что с вами происходило? Что я родилась?

Софья, поджав губы, долго молчала, сверля глазами своё дитя. Она вспоминала всю свою жизнь, и сама пыталась ответить на поставленные вопросы.

- Господь мудр. Он никогда не посылает детей в наказание. Только в награду. Будь на то моя воля, у тебя было бы двое братьев. Но ни о чём я не жалею и никогда не жалела. Понимаю, что во грехе жила и замаливать его буду до смерти.

Они замолчали. Каждая думала о своём. Наконец Софья не выдержала: «Ты никогда об этом не спрашивала. Значит яблоко от яблони не далеко упало. Надеюсь, что хоть не гвардеец твоего дядюшки ли какой-то иноземцев?».

- Нет. Наш. Православный.

- Ну и хоть что-то. Я конечно…

- Ромодановский, младший сын, - вставила Мария, стараясь сохранить равнодушие в голосе.

- Не одобряю этого, как монахиня и мать. Стой. Прости, чей сын?

- Князя-кесаря Фёдора Юрьевича и Евдокии Васильевны, - спокойно пояснила девушка.

- Бестолочь, как же тебя угораздило с ним связаться? – в истовом недоумении воскликнула мать.

Мария вздохнула и махнула рукой, словно бы говоря: «Долгая история».

- И давно?

- Три месяца.

Софья встала и прошла к меленькому зарешётчатому окну, на подоконнике которого стоял горшок с крупными белыми цветами. Она смотрела во двор, где копошились строители. В какой-то момент женщина поморщилась, взглянула на растение и вдруг сказала: «Забрала бы ты его».

- В смысле?

- Цветок этот, несчастный. Зачахнет он у меня тут. Поливать мы его забываем.

Мария очень недоверчиво посмотрела на раскинувшийся цветник, но не стала возражать.

- Знаешь, - вдруг тихо и очень убеждающе сказала Софья. – Я не в праве тебя учить в данной ситуации, но мой тебе совет: уходи от того дома, пока ещё можно.

- Ты считаешь, что ему будет зазорно якшаться с ублюдком?

Царевна очень серьёзно посмотрела на свою дочь и с болью кивнула.

- Сложись всё по-другому, к тебе бы женихи в очередь стояли. Ромодановские в том числе. Но сейчас – мы низложены. В нашем обществе – женщина очень ценная разменная монета. Мы – кирпичи, из которых мужчины строят свои Кремли. Ещё сто лет назад царских дочерей выдавали замуж, чтобы укрепить позиции Московии. И к этому сейчас идёт. Не удивлюсь, если в какой-то момент Пётр решит сыграть фигурами дочерей Ивана, коли своих не будет. Но ты же, к сожалению, шашка в шахматной партии. От тебя никаких преимуществ. Если только не тело и не чувства. О на столь высоких полётах о сердечной привязанности думают меньше всего. Я очень не хочу, чтобы ты в определённый момент от разбитых чувств пополнила ряды сестёр любой обители. Фёдор Юрьевич умён и мудр. Он будет последним глупцом, позволив Вам быть вместе. Ты слишком близко к Петру, но твоё положение ненадёжно. Пойми, я не хочу тебя запугать или обидеть. Ты моя жизнь. Моё продолжение. И твой «дядюшка» тебя любит. Но что в нём победит, когда молодецкая рябь наивности в глазах исчезнет? И ты, и твои двоюродные сёстры – угроза для него и для Алексея. За тобой толстый шмат недовольных, хотящих вернуть былые времена. Три года назад тебя от монастыря спасло лишь два обстоятельства, как по мне – возраст и то, что во время бунта ты была рядом с ним. Находись ты в Москве, стрельцы бы подняли тебя на знамя. Понимаешь к чему это ведёт? Уж не знаю, что Петя в итоге удумает, но он постарается убрать вас пятерых как можно дальше от престола. Ромодановский это всё понимает уже сейчас. Он постарается уберечь сына и всех своих от возможной опалы, от угроз. Если помолвка с Хованской распалась… а какая партия была бы! … то он уже нашёл альтернативу. Беги, пока он не разбил тебе сердце. Не ради себя, так ради меня и возможных детей.

- Мама, я люблю его, - шёпотом, вытерев набежавшие слёзы, произнесла Мария.

Она полностью признавала правоту своего родителя. Ей не хотелось верить во всё сказанное. Хотелось пребывать во сне, где у неё есть любящая семья, любимый мужчина, которому она нужна, дом, куда тебя ждут.

- Знаешь, а я припоминаю твоего Мишку, - очень нежно припомнила Софья, и погладила дочь по щеке. –Маленький, неказистый, страшненький. В кого только уродился? Ты же у меня красавица, умница. Первое это у тебя от бабушки с отцом, а последнее от меня. Что ты только в нём нашла?

- Мужчина, обладающий чувством собственного достоинства и умом, никогда не бывает безобразен, - к месту вспомнила она слова одного из Австрийских придворных. – Он…я не могу это передать словами. Просто мне с ним спокойно. Не надо думать, притворяться. Он, наверное, единственный, кому дело нет до того, кто я такая. Представляешь, при первой встрече он не знал, чья я дочь. Серьёзно!

- Ой, - покачала головой инокиня. – Пропадёт он говорит, твоя буйна голова. Но, делай как знаешь, и будь что будет. Господь он милостивый – не оставит.

15.10.1701

Михаил сидел в своём кабинете в Сыскном приказе и читал новое донесение о разбойничестве на Смоленской дороге. Отряд стрельцов уже был отправлен на усмирение и особых проблем возникнуть не должно было.

Мужчина ждал. И ждал он нескольких вещей. Ещё точнее – нескольких посланников. Одним, менее существенным, были вышеупомянутые стрельцы с докладом об успешном окончании зачистки. А вот Дмитрий Ильич – один из опытных и матёрых служащих Сыскного приказа – должен был вернуться с Патриаршего дворца.

Государство Российское уже год вертелось как колесо без оси. Пётр Алексеевич утвердил местоблюстителя, но с патриархом дело застопорилось. В живых умах всё больше и чаще появлялась мысли, что Первосвященника Всея Руси им не дождаться. В иных – роились думы о грядущем конце света, раз Антихрист на троне.

Михаилу дело не было до внутренней кухни политики государя. Однако, он не без удовольствия мечтал, как подчинённая Трону церковь, станет более сговорчивой, когда к ним приходят представители власти.

Часы в углу кабинета отбили седьмой час вечера. В соседнем помещении шумно гуляли коллеги. Слышался громкий смех, звон посуды и задушевные слова. Михаил прислушался: в тишине приказных коридоров, резко распахнулась дверь, от чего шум гулянки только усилился. По деревянному полу ударяли каблуки тяжёлых ботфорт. Завизжав, петли отволокли деревянную преграду наружу и в комнату ввалился поддатый Алексей Грачёв.

Сыскарём тот был опытным – пятнадцать лет стажа. Самому уже за сорок. Волосы начали сидеть, а голова пристрастилась к алкоголю. Михаил прекрасно помнил, что ещё несколько лет назад Алексей Васильевич сам наставлял его.

- О! – покачиваясь старый сыскарь привалился к косяку. – Михаилка, а что ты тут сидишь? Мы там все! Пошли. Тас стол… Тьфу ты! Там стол, наливочка, огурчики. Куда денется твой убивца? Пошли. Пошли.

За столом, казалось, собрался весь личный состав приказа. Возглавлял гульбище «Гроза воров» Лаврентий Бобров. Юноша был одного возраста с Ромодановским, может на пару лет младше. Был низким, плотным, даже толстым с рыхлыми щеками и бесцветными волосами. Более всего он напоминал всем выставочного порося, которого привозили на ярмарки.

Но за внешностью не слишком притязательной лежал довольно проницательный ум. Бобров, как бы сейчас сказали, имел крайне высокий процент раскрываемости по кражам. За это его ценили и берегли.

Михаил был гордецом и часто, что позволяло его положение по рождению, считал себя выше и лучше других. Головин-младший даже как-то отметил, что в его друге поразительно сливаются величие и ничтожность.

Поэтому Ромодановскому было глубоко в душе завидно, что «Толстяку» - как называли его все в приказе – с лёгкостью доставалось практически всё. Особенно семейная жизнь. Все сыскари и стрельцы по-другому взглянули на Боброва, когда увидели на венчании его невесту. Аглая Тимофеевна обладала красотой и статью, была скромна, мила и нежна, а главное на супруга своего смотрела с обожанием большим, чем у некоторых собак. Проще говоря, по меркам большинства москвичей и жителей прочих областей Петровского царства, красавица, чей лик только Рублёву писать.

- По какому поводу организовалось веселье? – спросил Михаил, входя в кабинет.

- Михаил Фёдорович! – пьяно и радостно раскрыл свои объятия Лаврентий. – Как я рад, что Вы здесь! Так рад, что мы все вместе разделим мою радость! Садись за стол. Налейте ему.

- Штрафную, - услужливо подсказал горбоносый Баграт Иессеев.

Все загалдели, заулюлюкали и завопили, пока Михаил опрокидывал в себя полную чарку с пробирающим напитком.

- Так что у Вас случилось? «Зайцегуб[1]» что ли помер? – повторил свой вопрос сыскарь, садясь на свободное место.

- Ой, да типун тебе на язык, - замотал головой сосед. – Нам с ним хорошо – так что дай ему Бог здоровья.

- Радость у меня большая, - ещё больше улыбнулся «Толстяк». – Дочь у меня родилась. Ты понимаешь – дочь!

- Поздравляю. Когда узнал? Как назвали? – искренне поздравил Михаил.

- Часа три назад. Вы тогда ещё не возвернулись. А назвали Натальей. Так по святцам выходило, - с энтузиазмом ответил Лаврентий.

- Мужики, - поднялся со своего места Запрудов. – Предлагаю тост краткий, но меткий.

Все повставали со своих мест. Ромодановский, как наиболее трезвый, стоял более уверенно, о и ему в голову уже начал ударять выпитое. Других шатало. Парочка даже оперлась друг о друга.

- За малышку мы пили. За тебя тоже. Поэтому давайте за супружницу твою, за её здоровье и благополучие. Первый блин, хоть и комом, не сын же, но не последний. Я знаю о чём говорю. У самого сплошные дочери. Это…надо сказать, тяжкий крест. Выпьем, господа!

Все опрокинули. Большинству дела не было до слов Запрудова. А вот Бобров чуть погрустнел: ребёнку он был ад любому и замечание собрата по службе задели. А Михаил мимоходом подумал, что на месте «Толстяка», он бы вдарил в морду доброжелателю.

Наливка сливовая приятно обволокла желудок, сладкий огурчик тоже пошёл на ура. Все снова расселись, и попойка продолжилась. Сыскари разговаривали кому с кем надо. Некоторые уже отвалились. Из мисок постепенно исчезли продукты.

- Разрешите, - робко попросился стрелец из коридора, когда сыскари снова налили и собирались уже выпить.

- Пошёл вон, ще…, - уже открыл рот горбоносый, но его прервали.

— Это ко мне, - Ромодановский решительно поставил рюмку на стол и вышел из-за стола. – Прошу прощения, господа. Лаврентий, прошу прощения отдельно. Служба и послание от Местоблюстителя – первее самогонки.

Оказавшись в коридоре, Михаил успокаивающе потрепал по плечу молодого стрельца и приказал отдать послание и быть свободным на сегодня. Конверт, согнутый в три части, был скреплён патриаршим сургучом.

В полумраке низкого коридора, под звуки зачинавшейся пьяной песни из-за закрытой двери, не до конца понимания смысла предисловия, да и не обращая на него внимание, Ромодановский почёл лишь время и место, когда и где его будет ожидать Местоблюститель Патриаршего престола. Перечитал снова и снова заветные слова, сыскарь осел на пол, прижавшись к стене спиной.

- С Вами всё хорошо? – спросил с конца коридора посыльный стрелец.

Михаил только кивнул.

- Может послать до дому за Вами? – не унимался молодой.

- Не стоит. Ты же на выход уже?

- Ага.

- Зайди на конюшню. Проси Января запрячь.

- Будет исполнено. До завтра тогда.

- Спокойной ночи, - попрощался Михаил, попутно подумав, что стоит попросить дежурных стрельцов развести сыскных пьянчуг по домам.

Подумал и забыл.

Сентябрьский воздух дышал сыростью. Погода обещала быть дождливой, но тёплой. Поэтому листва ещё даже не начинала желтеть. Михаил ехал не торопясь, не желая входить в дом источая ароматы сливовок и медовух.

Вечер был ещё ранний. Людей на улицах ходило достаточно. Вдоль заборов пробегали бродячие собаки, а наверху досок, словно меховые шапки спали коты. Сыскарь всегда считал этих животных не от мира сего: много объяснения как зверь мог удержаться, где только захочет – он не находил. Собаки и лошади были куда проще и понятнее.

Подъезжая к родным воротам, Михаил приветливо махнул рукой дворовому мальчишке, сидящему на заборном столбе. Правда барин не сразу сообразил отчего тот такой бледный, но оказавшись внутри догадливо закусил губу.

Посередине пурпуром и золотом горя замерла карета, запряжённая лучшими конями его родного, единственного и любимого отца. Посмотрев на своё холопство, Михаилу показалось, что все готовы в ноги ему кинуться с криком: «Освободитель!», и не пустить его в клетку к зверю.

- Давно прибыл? – спросил он у Никиты, передавая из рук в руки Января.

- С часа два ужо. Его Савелий Платонович встретился во дворе и в дом проводил, - поведал шёпотом конюх. – Пока вроде всё нормально. Но старик наш не вернулся ещё.

- Ну, что с Богом? – сам себя спросил сыскарь и взошёл по ступенькам крыльца.

В холе его встретил абсолютно спокойный управляющий, по лицу которого Михаил понял, что опасаться совершенно нечего, словно в домен не САМ Фёдор Юрьевич, а какой-нибудь молитвенник из дальнего монастыря.

Приняв у своего господина верхний кафтан, Платоныч отступил в сторону, сказав только, что ужин будет подан ещё только через шестнадцать минут. Прикинув время, Ромодановский-младший понял, что примерно в этом времени они с Марией обычно ужинали.

Столовая горела всем огнями. Зажгли даже люстру, которая обычно висела без дела. В столовой вели оживлённый разговор трое человек.

- Ой, ваши бы слова, да Богу в уши! – узнал Михаил голос своей метрессы. – Показания медикуса не соблюдает. Может Вы, Евдокия Фёдоровна, на него повлияете.

- Ой, с ними Ромодановскими всегда было трудно – упрямцы, гордецы и баламуты. Все как один. Хоть мои, хоть сродственники их, - узнал он и голос своей матушки.

- И что теперь? Он себе же хуже делает.

- Совсем ты, Мария, парня нашего застращала, - вкрадчиво заметил уже голос князя-кесаря.

- Он мужчина, - Михаил, вошедший в комнату, замети, как девушка пожала плечами и заметила его, - его учить жить, что с морем воевать. Я всё правильно сказала, Михаил Фёдорович?

- В этот раз да, - наигранно сурово произнёс сыскарь. – Потом узнаю, что до этого болтала и больше приходить не разрешу. Здравствуй, матушка.

Евдокия Васильевна троекратно расцеловала своего сына.

- Отец, - поклонился в пол мужчина Ромодановскому-старшему. – Рад встрече. Здоровьица Вам. Чего Ивана с собой не прихватили? Да и предупредили бы. Я б на службе не так задержался.

- Да чую, что был повод. Наливкой угощался. Не рановато ли? – родитель со всей нежностью, на которую был способен потрепал своё нерадивое дитя по волосам.

- У сослуживца дочь народилась. Выпили за здравие, - парировал Михаил и сел на оставленный стул между Марией и отцом. – Надеюсь, вы не скучали в моё отсутствие.

- Да нет, - покачал головой князь-кесарь. – Мария Фёдоровна тому случится никак не позволила. Да и уговорила нас на ужин остаться.

- Откуда ехали? Или вы специально ко мне?

Михаил полагал, что у него в спине сидит немецкая пружина. Он старательно пытался понять, о чём из того, что творится в его доме, догадались его родители. Делиться даже с ними своей внебрачной страстью он не собирался. Легавая внутри него взяла стойку на охрану территории и душевного спокойствия матушки.

- Я в гостях была у вдовствующей Царицы Прасковьи Фёдоровны. Потом Фёдор Юрьевич из Преображенского приказа заехал, и мы мимоходом тут, - пояснила Евдокия Васильевна.

- Что есть нового на службе? – спросил отец.

- Да по-всякому. Завтра на приём к Местоблюстителю поеду. Есть некие подозрения. Но это пока тайна следствия. Чего государь пишет? Как продвигается Северная компания?

Ромодановские старшие засобирались домой только ещё через час после ужина. Евдокия Васильевна, словно наседка, долго втолковывала своему младшему отпрыску о необходимости беречь себя и не изводить лишними делами по службе. Михаил во всём с ней соглашался, обещал, многозначительно поглядывая на доносчика, стоявшего рядом.

Фёдор Юрьевич в прощании был краток и, одарив отеческим поцелуем царскую племянницу, оборвал на полуслове жену, собиравшуюся пригласить Марию с ними, чтобы подвести. В тот момент у Михаила не осталось сомнений, что его отец обо всём догадался, а вот как он к тому отнёсся оставалось догадываться уже сыну.

Пред отъездом он отозвал своего младшего наследника.

- В ноябре месяце Пётр будет в Москве. Если завтра с церковниками ничего не выгорит – пришли записку и сразу к нему. Всё растолкуешь и тогда уже шести своих попов мелким гребнем.

- Как догадался?

- А зачем тебе тогда встречаться с Митрополитом Стефаном? – ехидно подначил Фёдор Юрьевич. – Иначе если на басурманке какой жениться собираешься?

— Это - точно нет, - рассмеялся Михаил, крепко пожимая отцову руку.

- Думаешь в одном из приходов Зло затаилось?

- Знаю даже точно в каком, - признался сыскарь.

- Ты только аккуратнее. Знаю я нам. В том мать права. Лихие мы и меры не знаем. Наломать дров можем, а потом жалеем. Отлучат тебя от церкви за особое рвение и что делать будешь?

- Я легонько, - пообещал Михаил.

Когда карета выехала со двора, казалось, что вся улица выдохнула. Из своих убежищ стали показываться слуги. Даже цепные псы решили-таки исполнить свой долг и облаять всех вокруг.

- Наверное, мне тоже стоит идти? – спросила Мария, стоя на ступеньках крыльца.

Михаил посмотрел на неё внимательно и улыбаясь.

- Мы же договаривались, что по ночи ты одна не ходишь, - напомнил он ей, вставая вровень.

Мужчина внимательно заглянул в глаза девушке и приобнял её за талию.

- Где ты пил? – внезапно спросила она, наморщив лоб и поджав губы.

- В приказе. Выпил три символические чарки за первенца Боброва. Там ещё продолжили кутить. Уже собирались вызвать срамных девок и песню запевали, а я заметь, здесь. Мне того и дома хватает.

- Спасибо за сравнение, барин – оскорблённой фурией взвилась девушка, - Может мне тебе ещё и спеть? Не знаешь: что нынче модно в публичных домах?

Михаил рассмеялся, поцеловал её в щёку и начал подниматься обратно в дом. Стоять в одной рубахе, без кафтана, было уже холодновато. К тому же ему хотелось чаю и женской ласки. За горделиво оставшуюся стоять на третьей ступеньке девушку он не волновался. Логично рассудил, что не замёрзнет, и природа женская возобладает над всем иным.

Стук каблуков он услышал минут через десять. Поэтому, когда Мария вошла в столовую, на ходу снимая тёплую шаль, в лоб сбил её вопросом: «А вот если бы ты понесла: кого бы хотела – мальчика или девочку?».

Михайлова, казалось, поперхнулась воздухом, а убиравшие со стола Дарья и Марта замерли, словно мыши перед котом.

- Кого Бог послал бы, – хмуро и обтекаемо ответила девушка.

- И всё же? Женщина же должна хотеть кого-то больше?

- Я не знаю, - ответила вкрадчиво Мария, стараясь вложить в голос максимальное количество холода и завидуя смывающимся с поля боя Ромодановским крепостным.

- Нет, тебе сложно что ли? – не унимался от чего-то Михаил. – Вот бытует мнение, что мужчинам нужен сын, а дочь – так – второсортное создание. А вот матерям девочки ближе и желаннее. Другие же говорят, что сыновья, наоборот, ближе к матерям, а дочери всегда к отцам тянуться и те над ними трясутся. Вот представь ты ждёшь ребёнка, кого бы ты хотела больше?

Мария сжала трясущиеся руки в замок, опустив голову долу, но тихо ответила, пытаясь ещё закончить неприятный диалог: «Мне сложно».

- В смысле? – уже не понял Михаил её ответа.

- Да в прямом! – взорвалась девица, вскочив со своего места так, что стул рухнул на пол, глухо ударившись о ковёр. – Мне трудно, понимаешь. Я не знаю кого я больше бы хотела. И знать не хочу. Поточу что всё, о чём ты тут так рассуждаешь – мне никогда не понять. Мне не иметь детей. Ни мальчиков, ни девочек. Никто и никогда не позволит ублюдку узурпаторши породить наследника. Да и от кого? Я же как прокажённая. Я же…

Она что-то ещё кричала, говорила, но Михаил её не слушал. Ему было сё понятно и по тем мокрым дорожкам, что текли вниз по покрыты белыми пятнами щекам. Он просто встал и стиснул свою прелестницу в объятия, позволяя себя бить по спине и всячески вырываться до тех пор, пока она не затихла.

По-иному поступить он просто не мог. Мучавшие его дума – глупая, порождённая пьяным тостом сослуживца – задела, по-видимому, очень глубокие раны.

- А ведь правда, - только и начал понимать он. – Какая обычная судьба у нынешних царских дочерей – пустоцветы без мужей и детей. Петру конкуренты для его сына не нужны. Даже и столь малозначительные как сын незаконнорожденной любимой племянницы. Феодосию с Салтыковой одно спасло – дочери у них сплошняком.

- Пойдём наверх, - в тишине, когда буря прошла, едва слышно предложил Михаил.

- Не хочу, - хлюпнув носом ответила Мария.

- Я хочу. Мне же сегодня гулящие девки не достались, - попытался пошутить он. – Меня гораздо лучше дома ждёт. Ну? Или вместо кровати нам будет этот стол.

- Даже не знаю. Причина столь сильного желания не я, но мне сей пожар тушить, - Мария вытерла свободной рукой глаза, и первая потянулась за поцелуем.

[1] Глава преступного мира Москвы.

16.10.1701

Подьячий, состоящий при Местоблюстителе, вышел к ожидавшему сыскарю.

Михаил стоял возле позднего куста розы. Укутанные снегом розово-жёлтые бутоны горели застывшим языками пламени. Словно скрытое за облаками светило разбилось на сотни осколков и осыпалось на двор монастыря, всего за одну ночь покрывшегося снегом.

Ещё вчера Москва играла медно-золотыми укрощениями, как балаганная танцовщица, а нынче даровитой купчиха укуталась в белые платки. Горожане спешно доставали из закромов тёплые вещи, возницы прикидывали надолго ли заглянула в октябре зима или ещё осень вернётся и стоит ли им доставать сани. Боярство с дворянами перелётными птицами потянулись на зимние квартиры – переждать холода до Рождества. А ведь всё было правильно – Покров уже был позади и народ ожидал снег уже числу к семнадцатому. Одно лишь было жаль – утреннюю красоту дорог, словно выстланную царскими скатертями, уже через час превратили в бесконечное движущееся болото, где норовили пропасть лошади, телеги и даже живые люди.

- Михаил Фёдорович, - позвал благолепным спокойствием в голосе подьячего. – Его Святейшество ожидает.

- Что за сорт? – спросил отвлечённо Михаил, кивнув на цветы.

- Местный. Выведен стараниями братии. Очень рано начинают цвести и поздно заканчивают.

Служитель божий повернулся ко входу и начал подниматься по широкой открытой лестнице, не то показывая, что поболтать он не намерен, не то призывая следовать за собой. Вернее, наверняка, и то, и другое.

Ромодановский не стал водить чёрта за пятачок, поэтому, прибавив усилий, нагнал монаха, на середине пролёта. Тот глянул на него словно на татарина, но не сказал ни слова.

На вершине стояла тяжёлая, кованная дверь с повествованием входа господа в Иерусалим. Открыть её казалось невозможно, но на большое удивление, петли легко, не скрипя, повели за собой заслон, выпуская наружу из длинного коридора облачко пара.

Внутри было натоплено до сухости, пахло ладаном и топлёным воском. Помещения, словно колечки в кольчуге, содеявшиеся один с другим, не имели дверей, только высокие пороги и низкие арочные входы. Над каждым из них висела та или иная икона – как одна без оклада. Пока сыскарь под своеобразным конвоем сменял один зал за другим, он насчитал восемь образов. Пять даже узнал.

Перед самым первым стоял на страже Георгий Победоносец в алом, пронзающий копьём дракона. Хоть икона была маленькой, но не узнать её было бы святотатством. Уж больно известная композиция. Михаил даже обратил внимание, что на ней именно был изображён дракон, а не змей, как любили писать московские мастера. Там брату Серафиму необходимо было сдать всё оружие, которое улыбчивый старец запер в сундуке, а ключ отдал владельцу хранимого.

Над вторым залом явно благоденствовала Божья матерь. Но точное название Михаил не сказал бы. Богородица была изображена одна, в красно-синем одеянии, с поднятыми, словно в начавшемся восхищении, руками, и развёрнутыми наружу ладонями. Комната, охраняемая ею, была квадратной и походной: ведущей в три помещения.

Слева, как успел рассмотреть сыскарь, была комната, заставленная полками с баночками и скляночками. О том, что это была своего рода аптека, говорил покровитель всех медикусов - святой великомученик и целитель Пантелеимон, висевший в образе над проходом.

Справа, там, где всё было заставлено столами и где сидело несколько монахов, что-то сосредоточенно писало несколько послушников и монахов, проём охранял сам Архангел Гавриил. По обыкновению на нем накинут плащ зеленого цвета, прикрывающий белый хитон. На запястьях и по вороту ещё осталось золото окантовки подобно той, что носили царские придворные тех лет, когда неизвестный мастер передал его лик.

Помощник Местоблюстителя повёл Михаила прямо, проведя под Троицей.

Следом была и Владимирская, и роспись с изображением самого Иисуса на троне с державой и скипетром, и икону «Не рыдай мене, Мати». Вторая дверь, которая встретила в Патриаршей резиденцией была под ликом Спаса Нерукотворного, с массивной ручкой.

- Подождите минуту. Я доложу о Вас, - попросил подьячий, и постучав, скрылся внутри.

Оставшись один на один с собой, Михаил осмотрелся. За окном снова начал падать снег, по двору ходили ничем не озадаченные миряне. Монахи соблюдали своё послушание. Один из старцев что-то оживлённо втолковывал двум мальчишкам, лет десяти.

Комната, где Ромодановский находился, не имела чёткого назначения. Скорее она вбирала в себя пару- тройку основных: зал ожидания, проходная к рабочим помещениям и быстрый проход к храму.

Единственным её во многом укрощением и центром была икона Бориса и Глеба, лежавшая на специальной подставке в углу. Почитая первых Российских святых мучеников, Михаил приложился к святому изображению, надеясь на покровительство и заступничество.

- Михаил Фёдорович, прошу Вас.

Блюститель патриаршего престола, Митрополит Стефан, был человеком занимательным. В «лето 7208-ое» ему стукнуло сорок два года. Срединный возраст, когда прожитые года дают о себе знать, а старости ещё нет. Для Московского же царства его ровесники были редкостью. Периодичные войны, походы, бунты и следующие за ними расправы порядком истощили мужской род, которым в 1700 году должно было бы быть от тридцати до пятидесяти.

Отец Стефан же напоминал иерархов прошлых веков: деятельный, активный, думающий. В Москву он прибыл совсем недавно и широкой общественной был неизвестен, и сразу назначен блюстителем Престола Патриарха. Во многом, в том нельзя упрекнуть негативно настроенной к нему партии, случайно. А дело было так…

В январе 1700 года митрополит Киевский, отправляя Стефана с другим игуменом в Москву, послал с ними письмо патриарху, в котором просил учредить Переяславскую епархию и поставить в епископы одного из двух игуменов. В Москве же внезапно в это время умер воевода Алексей Семёнович Шеин – правнук того самого Шеина. И завязалась грызня, поскольку покойный был последним из своего рода. Мелкая родня и Именитые близкокровные роды, начали биться за своё «испанское наследство». К тому же средь того наследства были ещё и остатки Морозовских капиталов.

Балаган, о котором судачила вся Столица, начался ещё с такого простого вопроса: где отпевать покойного? Когда же к дому Алексея Семёновича пришло сразу четверо священников, чтобы сопроводить покойного для отпевания – повисла неудобная пауза. Тут то и случилось то, чего никто не ожидал: явился Сам Царь. Даже Иван Иванович Шеин-младший, сын Ивана Ивановича -старшего, воспитанник покойного, полагал, что после случившейся несколько лет назад ссоры, первопричины которой назывались разные – одни говорили, что де «Алексей Семёнович не разоблачил связь стрельцов с царевной Софией», другие, что «сам Шейн обиделся за то, что ему первому бороду отстригли, по другой версии, немилость Петра была малой из-за того, что ныне покойный слишком мягко наказал бунтарей-стрельцов, а бороду боярин состриг сам - Государь не явится, но, как говорится: «Индюк тоже думал, да в суп попал».

В присутствии царя никто не смел устраивать из похорон шутовское представление на радость слободским детям. А Пётр Алексеевич, вникнув в суть проблемы, сказал, что со всеми поговорит отдельно и позднее, осмотрелся и ткнул пальцем в одного из игуменов Киевской метрополии: «Как тебя зовут? Яворскомий? Вот ты и будешь отпевать, проповедь читать да хоть в вон той церкви!».

Как после такого откажешь? Петру же понравились и предика, и сам проповедник. Спустя неделю патриарху Адриану пришло письмо с настоятельной государевой просьбой: посвятить Стефана в архиереи какой-нибудь из великорусских епархий, «где прилично, не в дальнем расстоянии от Москвы».

Высшие Архиереи, включая самого Патриарха, митрополита Киевского и самого Стефан, тоже взяли паузу: в конце концов, царская «просьба» рушила их собственный список. На хорошие посты назначений ждали долгие годы упорного служения Господу. А сам игумен, на которого свалилось негаданная милость, тяготел к Киеву, пытался отказаться от этой чести, но уже в апреле того же года был поставлен в митрополиты Рязанские и Муромские.

В октябре случилось то, чего ждали и предполагали многие. Патриарх Андриан почил. Архиереи начали собирать Собор, но Пётр находился в это время с войсками под Нарвой. Здесь, в лагере, он получил два письма, касавшиеся положения, созданного кончиной Патриарха. Боярин Тихон Стрешнев, остававшийся во время отсутствия государя, по старому обычаю, ведать Москвой, давал отчёт о кончине и погребении патриарха, о мерах, принятых к охране имущества патриаршего дома, и спрашивал, кого назначить новым патриархом. Прибыльщик Курбатов, обязанный по должности своей представлять государю обо всём, что клонится к прибыли и пользе государства, писал государю: «Царю, Господь судил достояніе своё и люди свои въ житейскихъ потребахъ управляти въ правдѣ, яко отцу чады». Ниже рукой князя-кесаря была сделана приписка, что из-за смерти патриарха его подчинённые забрали все дела в свои руки и в своих интересах распоряжаются всеми патриаршими доходами.

Через неделю после возвращения из-под Нарвы Пётр сделал так, как и предполагали посвящённые в дела и не ожидали Архиереи: он не стал избирать нового Патриарха. Не досуг, дескать, после войны. Блюстителем и управителем Патриаршего Престола был назначен митрополит Рязанский и Муромский Стефан Яворский.

Местоблюстителю были поручены в заведывание только дела веры: «о расколѣ, о противностяхъ церкви, о ересяхъ», все же прочие дела, находившиеся в ведении Патриарха, были распределены по приказам, близким по тематике. Патриарший разряд за ненадобностью был уничтожен. Умные люди – услышали первый звоночек уничтожения главного достижения царя Бориса.

Выбирая Стефана, царь, прежде всего видел в нём человека с западной образованностью, которой он не находил в московском духовенстве. Кроме того, в глазах Петра Стефан был человеком новым, свободным от традиций старой московской партии, не состоящего в традиционалистских группах.

Приверженцы старины не радовались его назначению. Как его не называли! Он был и «обливанцем», и человеком, принёсшим из польских школ вместе с латинской учёностью латинские ереси. Первые полгода прошли в оправданиях и опровержениях, шедшие от иерусалимского патриарха.

Простым людям же было не до того. Михаил Фёдорович только по рассказам брата знал о подковерных драках, но присутствовать на богослужениях блюстителя ему нравилось.

Митрополит Стефана его ждал в большом и светлом кабинете. Он сидел в простом, крепком кресле, вчитываясь в документы, но, при появлении служащего сыскного приказа, оторвался от своих дел и вышел навстречу.

- Здравствуйте, Ваше Высокопреосвященство, - Михаил приложился к руке, в ответ получив благословение и предложение присесть в свободное кресло.

- Я помню Вас, сын мой. Мне доложили, что Вы имеете ко мне прошение. Какое же оно? Полагаю, что долгие вступления не для Вас. Вы человек молодой и занятой.

- Владыка, мне необходимо арестовать одного из монахов Сретенского монастыря, - прямо заявил Михаил.

Блюститель качнул головой и выгнул бровь, словно бы говоря: «Ну что ж». Могло даже показаться, что с подобными запросами к нему обращаются если не ежедневно, то раз в седмицу. Подобным образом бедный сосед у богатого выпрашивает зерно для хлеба.

- Сын мой, Вы просите нарушить право неприкосновенности храма, усомниться в братии. Объясните толком, пожалуйста.

- Вам ведь известно о том, что в Москве некто убивает девиц. Количество жертв уже перевалило за два десятка. Расследуя это дело, мне удалось выяснить, что все жертвы перед смертью преследовались человеком в чёрной рясе. Предположительно – монахом. А также на месте одного из преступлений мы нашли вот этот крест. Их давали пленным казакам в Турции в одном из зенданов. Я говорил со знающими людьми. Сказали, что таких крестов было сделано меньше десятка. И один из обладателей стал монахом на Дону. Остальные мертвы. Ещё один служит при государевой родне и его крест с ним.

- Почему именно Сретенская обитель?

- Ткань, вырванная из подола убийцы – ткань с рясы их монахов. Такую ткут только для внутреннего пользования в Сретенской слободе. И территориально все убийства сейчас сконцентрированы вокруг Сретенской слободы. И наконец, вот. Мною получено письмо от гетмана Войска Малороссийского Мазепы, что казак Нестор Крамов, пленённый во время похода за зипунами на земли Оттоманской порты, после возвращения на сечь, попросил освобождения от службы для того, чтобы стать монахом. А вот эта депеша из Межигорский Спасо-Преображенский монастыря от настоятеля отец Иона. Он пишет, что в лето 7187 к ним на послушание действительно попросился казак Запорожской Сечи – Нестор Крамов. Спустя пять лет он принял монашеский постриг с именем Андрей. А три года назад, подал прошение о смене монастыря и переходе в Сретенскую обитель, на что получил благословение.

В рабочем кабинете казалось, что застыло время. С улицы исчезли все звуки, а снег стал падать медленнее. Однако, напряжения никакого не было. Всё происходящее было будто создано не для того, чтобы напугать, а просто оттянуть время.

- Надо сказать, что Ваша теория и солидна, и остроумна. Впрочем, все теории стоят одна другой. Ваши доказательства крайне убедительны, - митрополит Стефан сцепил пальцы в замок и закрыл глаза. – Монастырь- заповедное место. Дом божий. И люди, пребывающие в нём, не просто его служители. Они – посвятили свою жизнь служению Ему и отмаливанию людских грехов. Как человек может доверить свою бессмертную душу их молитвам, если усомниться в чистоте их намерений?

- И всё же? Если его не остановить сейчас, он убьёт ещё больше людей.

Митрополит покачал головой. Открыл глаза и, закусив губу, посмотрел в окно.

- Задача пастуха – беречь своё нерадивое стадо. И если есть подозрение, что одна овца больна – но неизвестно какая – то надо проверить каждого, во избежание мора всех, - вдруг твёрдо сказал он и посмотрел мягко и спокойно в глаза сыскаря. – Я Вам бумагу выпишу о своём благословении. Но мой Вам совет – переговорите напрямую с настоятелем. Он очень достойный человек. И заручиться поддержкой государя. Всё-таки Сретенская обитель находится под личным покровительством Петра Алексеевича.

Михаилу захотелось откинуться на лавку и громко, смачно выдохнуть. Столько нервов, столько волнений. Ради этих заветных фраз. Для сыскаря данное решение Святейшего было очень важно: подобно доске через ручей, по которой можно либо пройти, либо упасть в проточную воду.

В то время, пока мужчина прибывал в состоянии полного счастья и облегчения, Архиерей неторопливо поднялся, сел на своё рабочее место и быстро нацарапал на бумаге требуемые слова, чётко и недвусмысленно заверив её подписью и самолично прикрепив Патриаршую печать.

Митрополит Стефан был крайне не рад своему решению, но понимал всю необходимость его. Москва была ему не люба. И каждый день его всё больше и больше тянуло обратно – домой – в Киевские земли. Но долг и судьба его перед Богом, Государем и людьми блюсти Патриарший престол, так до конца жизни и будучи лишь временщиком.

На улицах столицы всегда лилась кровь – случайная или желанная. В её домах и в переулках постоянно умирали мужчины и женщины. Церковь могла только молиться за тех, кто представился и направлять на лучше души живые. Только самые близкие к Богу и наивные счастливцы верили к приходу Царства всеобщего Благоденствия, где костлявая будет приходить с улыбкой на устах к старикам, чей час подошёл.

Не убий – шестая заповедь божья – нарушалась всегда малыми силами и большими, во имя низменных и благих целей. Церковь принимала такие правила игры с жизнью, но планомерную охоту, как да диких дверей, одного православного человека на других ей не могла быть ни принята, ни приемлема.

25.10.1701

Мария три сидела, как на иголках. Сказанная Мартой шутка несказанно пугала её. Девушка попыталась вспомнить, когда у неё в последний раз были кровавые дни, но всплывал только август.

Она перебирала в голове одно развитие событий за другим, но раз за разом расстраивалась.

Марта томилась, как угли в банной печи. Только вот не те, что были объяты пламенем, а те, что уже осыпались в поддон.

Она никогда не знала ни матери, ни отца. С рождения записана крепостной семейства Ромодановских. Одно время, девчонкой, вбила себе в голову, что сам Фёдор Юрьевич и есть один из её родителей, а мать небось умерла родами. Да только стоило ей топнув ногой, высказать эту мысль на заднем дворе, как её тут же подняли на смех.

- Эй, с мамкой то ты угадала, - тут же уведомили её. – Авдотья, как ты, хиленькой была. Вот и померла на третьи сутки. А батька твой… немцем был. Фёдор Юрьевич его их немецкой слободы выписал. Он тут три дня побыл, а через девять месяцев и ты народилась. От его породы и имя у тебя такое чудное.

С тех пор, прикованная к Ромодановскому Владимирскому имению Марта мечтала о двух местах: выбраться любыми способами в Москву, а там и до кукуя и найти своего родителя.

Поэтому, когда поместье и земли были подарены младшему сыну князя-кесаря и тот стал набирать дворню на свой московский двор, полу немка попросилась чуть ли не первой.

И влюбилась. Как кошка, как ослица, как отравленная. Ещё собственный хозяин, барин и владетель Михаил Фёдорович для не знавшей жизни души оказался горизонтом на долгие годы.

Он был не такой как все. Это Марта сразу приметила. Он ходил на непочётную службу, которая возвращала его домой пережёванного и выплюнутого. Он никогда не измывался над слугами. Да и вообще, жить в Ромодановском доме было даже приятнее, чем при получении вольной. Михаил в быту был неприхотлив, скромен, даже аскетичен. На большинство проблем, за которые в соседних домах секли, он просто закрывал глаза.

Постепенно мыли девушки и во сне, и днём стал посещать недозволительные видения о долго и счастливо. Марта представляла себя любимой в его руках. Представляла матерью детей и доброй барыней для слуг.

Мечты пошли трещиной в тот день, когда однажды среди гостей, приглашённых на один из праздников, не оказалась Прасковья Хованская.Снова, как в далёком детстве, все холопы вокруг посмеивались: «Вот она, настоящая хозяйка!». Но Магда знала – она прекрасно видела – Змиева дочь навязанная невеста. Стоит год, другой подождать и столь сильное недоразумение рассеется.

Но трещины становились всё шире и шире, а куски начали падать тогда, когда Михаил внёс на руках раненую девушку.

«Мария, Мария, Мария», - два года Ромодановский с каждым днём всё чаще упоминал это имя. Иногда в гневе, иногда со смехом, обычно серьёзно. Но со временем после имени стала появляться задумчивая и радостная улыбка. И вот этот март, когда словно самое большое сокровище, мужчина, жизнь с которым Марта уже распланировала, вносит в дом, укладывает в свою кровать, вызывает врачей к девице, которая раньше воспринималась Мартой лишь как городская легенда.

Полу немка, чьи виски пульсировали при одном только взгляде на Михайлову, за короткое время узнала практически всё о сопернице. А Мария была именно ею.

Михайлова была ожившим воображением той судьбы, которую представляла себе Марта о себе: сирота, но знатная, никто имеющая право на всё. Поэтому, пока царская племянница кружила возле постели больного, крепостная наблюдала, сравнивала и в итоге не нашла разницы между собой и Ней.

Михаил сам объяснил ей ошибочность её выводов - плетью. И только заступничество Соперницы спасло спину Марты от того, чтобы быть исполосованной в лоскуты. Мария в его глазах была кем угодно, но два статуса навсегда укрепились и ничем не способны были вымараться.

Во-первых, Мария была такой же Михайловой, как и её горячо любимый дядя-Царь. Она была Романовой, племянницей Государей Петра Алексеевича, Ивана Алексеевича и Фёдора Алексеевича, дочь Великой Государыни Царевны Софьи Алексеевны, внучка Царя Алексея Михайловича и правнучка Царя Михаила Фёдоровича.

Во-вторых, она была ему дорога. Порой Михаил сам отрицал для себя это. Но он был рад её видеть. Ему нравилось их близость и тайна в которую она облачена. Нравился этот построенный уютный мирок, который ждал его дома.

Марта это тоже поняла. Она с ужасом ждала того момента, когда до ей любимого дойдёт та идея, которая уже кружила у всех на их дворе: им просто надо обвенчается. Савелий Платонович даже вспомнил, что первую невесту Михаила Фёдоровича Романова – прадеда Марии – тоже звали Марией.

- Можно сказать, - пошутил он. – Историческая справедливость так будет восстановлена. Да и первая жена имела такое же имя.

Полу немка приблизилась к своей сопернице, которая даже не подозревала о их негласной дуэли. Она помогала ей, смеялась с ней, даже начала симпатизировать словно подруге.

Но в конце сентября с Марией начало происходить что-то странное. Марта заметила, как резко поменялись вкусовые предпочтения, обострилось обоняние, у Михайловой то и дело скакало настроение и всё чаще любовница барина засыпала прямо на ходу. Крепостная почувствовала, как последние нити надежды на то, что и этот вымоченный во грехе союз распадётся, ускользают из её ладоней.

Как бы в шутка она сказал: «Мария Фёдоровна, может Вы у нас беременны? Когда наследников то ждать?». И по реакции Михайловой она поняла, что шутка может быть и не оной.

На третьи сутки, видя что девушка уже издёргалась, не зная что и как и куда бежать, Марта как бы случайно сказала ей, что у её подруги из двора Бахрушиных есть знакомая повитуха, которая умеет точно сказать что и как по Женской части, и что можно договориться о негласной консультации. Напуганная Мария согласилась без промедлений.

Мария ожидала увидеть ветхий, полуразрушенный дом с покосившимися ставнями и плешивой крышей. Они стояли с Мартой, отправившейся вместе с ней перед самой калитки. Но изба, представшая перед ими, была завидной. И старуха, встретившая их на пороге, не была похожа на Бабу Ягу. Бабка была опрятна, нарядна и дружелюбна, как лучшая свекровь.

Старуха, представившаяся Параскевой Васильевной, проводила девушек в опрятную и богато уставленную горницу, усадила на лавку – Марта села у самого входа, а Марию посадили у стола - и, попросив подождать, вышла в соседнюю комнату.

Марта напряжённо наблюдала. Но внешне она казалась обеспокоенной и надёжной: улыбалась, если надо, и подбадривала. Желание у её было одно. И она надеялась, то оно исполнится.

Мария окинула взглядом стоявшие вокруг вещи. Что-то очень неприятно точило коготки о её сердце. Вроде и на окнах белые занавески висели, и через окна на полу солнечные зайчики играли, и скатерти расшитые устилали стол. Но что-то было не так. Словно её привели на скотобойню.

- Чаю? А лучше компот! Чай может быть крепок, - сказала бабка, выходя из соседней комнаты, а потом поставила глиняный кувшин, приложила руки к животу девушки и попыталась пощупать его.

- Сонливость появилась? – спросила она. – Как давно?

- Недели три.

- Кровавые дни когда были? Месяц? Два?

- Август.

- Про головокружение и спрашивать не буду. А тошнота появилась?

- Да, по утрам каждый раз. Иногда и днём.

- Браво, милочка. Куда катится этот мир? Сколько же Вас стало за последнее время. В мою молодость вас было мало. Где южнее – там камнями я слышала забивают, а у нас Так – дитя бездетным, мать под венец.

- В смысле «вас»? – спросила Мария, пропустив мимо ушей последнее высказывание.

- Гулящих незамужних девиц. Сладости хочется, а потом ко мне прибегают, чтобы мамка не заругала.

- Так я всё-таки беременна? – спросила девушка и переглянулась с Мартой.

- Да. Уже два месяца как, - потом Параскева Васильевна задумалась и выдала. – Точно два. Тогда надо больше дозу. Хорошо хоть сейчас пришла. У меня недавно была девка из слободских, так она умудрилась аж на пятом опомниться. Болезненно то. А сейчас мы тебя быстро очистим.

- Не надо, - испугано отсела от стола Мария.

Старуха тяжело вздохнула, словно подумав: «Опять двадцать пять!», поставила на стол большой горшок с некой вязкой жижей и села напротив девушки.

- Мама, папа что говорят?

- Мама не знает ещё. Я её не часто вижу. Папа… наверное на небесах радуется, что станет дедом, - гордо сложила Мария руки на груди.

Марта снова заволновалась. Красная пелена заволокла её голову: она готова была вскочить, разбить этот чёртов горшок и порезать Михайлову в клочья.

- Сирота что ли? Мать то где? Одета вроде модно?

- Мама – монахиня.

- У кого живёшь тогда?

- У дядьки с тётками.

- Они что говорят? Или тоже не знают?

- Не знают, - серьёзно кивнула Мария.

- Отец ребёнка кто? Говори. Не бойся. Что говорят в моём доме – остаётся в моём доме. Иначе я бы долго не прожила. Ты его хоть знаешь?

- Да я его знаю. Боюсь только Вы не обрадуетесь, если я Вам его имя назову, - ухмыльнулась девушка, ярко представляя предстоящую реакцию.

- Говори. Тут чьи только имена не звучали. Разве что государя-батюшки Петра Алексеевича, да князя-кесаря, злыдни этого (Тьфу-тьфу-тьфу). Так что?

- Михаил Фёдорович Ромодановский, - честно призналась Мария, откинувшись спиной на стену, и смотря пристально за лицом хозяйки.

Старуха замерла, переваривая имя. Потом до неё дошло и она налила из горшка отвар, кинув взгляд на полу немку: «Ты кого мне сюда привела?!».

- Пей, - уверенно заявила бабка.

- Не буду.

- Милочка. Такие как сыновья князя-кесаря не женятся на абы-каких девках, только из-за того, что те понесли. Хочешь, чтобы из тебя приплод сапогами на конюшне выбили силой? Я тебе предлагаю безболезненный способ. Проверенный. Скажу тебе по секрету. Сама царевна Софья пользовалась моим отваром. Да раза.

Обе девушки вздрогнули вздрогнула. Мария очень внимательно осмотрела старуху. Раньше она ни раз слышала о двух беременностях матери и о том, что у неё могли бы быть братья. А теперь из разряда детской байки – она превратилась в оглушительную реальность.

Вот она – та самая повивальная бабка, которая помогла матери избавиться от них. Если бы не особенности беременностей Милославских, точно знавших: когда родится мальчик, а когда девочка – не было бы и её.

- Мама мне как-то сказала, что дети даются только в награду. И если Господь послал мне её, то кто я такая чтобы лишать свою дочь такого дара?

- Думаешь это Она. Небось и имя уже выбрала. Софья тоже по именам своих детей звала. Она думала, что мальчики будут. Первого звала Алексеем, в честь отца скорее всего. А второго Фёдором. Все вы такие щепетильные. Не зови никак – иначе уже сочтёшь убийством. А он ещё не живой. Так что пей. А от Ромодановского – держись подальше. Он может и не похож на отца внешне – но в душе такой же. Если не хуже.

- Благодарю за то, что развеяли мои сомнения о моём здоровье. Я-то уж думала, что что-то тяжёлое, - сказала Мария, оставляя на столе мешочек с деньгами и вставила. – Я ухожу. Дел ещё много.

- Дура ты. Родишь. Останешься с дитём на руках. И что дальше? Семья тебя замуж кинет абы за кого, скрываясь от позора, а ребёнок в приют. А Ромодановскому до тебя и дела не будет.

Марта встала.

- Не проси – не дам, - оборвала её на вздохе старуха. – Знаю, что задумала. Небось за одного мужика воюете. Не надо. Не по вашим сапогам сей франт. А ты – не тронь её с ребёнком. Сама дров наломает – наука будет.

Михайлову Ромодановская крепостная нашла на улице, всё у той же калитки, но уже со стороны дороги. Марта видела, как лицо Марии поменялось. Девчонка словно повзрослела, приняв самое важное решение в своей жизни.

- Вы так всё и оставите? – участливо спросила Марта.

Царская племянница только кивнула, а потом завертелась на месте, будто что-то потеряв, затем посмотрела на солнышко, клонившееся к двум часам, и сказала: «Пошли».

- Куда? – растерялась Марта.

- Если не хочешь – можешь со мной не ходить, - остановившись и обернувшись сказала Мария. – А я, пожалуй, дойду до того места, куда всегда ездила моя прабабушка, когда была в таком же положении, что и я.

— Это где?

- Ивановский монастырь, - бросила через плечо девушка. – Идёшь?

Марта не знала: как ей поступить. Хотелось направиться домой, но резко выдохнув она последовала за ненавистной Соперницей: вмести уходили – вместе и вернуться должны.

В девятом часу, терзаемая тяжёлыми мыслями, девушка остановилась перед домом Михаила Ромодановского. Точнее за несколько домов – в середине Евлопской улицы. Марта, следовавшая за ней понурой тенью, прошла вперёд, но тоже застыла.

Мария осмотрела дома по обе стороны улицы. Белый город. В его стенах осели дома дояр и дворян – белые люди. Районы знати, где были разбиты сады, бегали опрятные детишки.

Девушка поняла, что раньше она не думала ни о чём: жила по инерции, будет так- хорошо, иначе – переживём. Она всегда была одна. Не смотря на всю свою большую семью, множество знакомств и даже редких друзей – она была одна. А значит могла делать всё, что заблагорассудится, не обращая внимания на мнение других.

Но теперь у неё была её доченька – и многое во взгляде на мир переменилось.

Девушка не могла сказать, что слова повитухи её задели, но заставили задуматься.

И вот стоя в начале улицы, Мария не решалась идти. Она уже собиралась повернуть к кремлёвским палатам, когда услышала окрик за спиной: «Мария Фёдоровна! Марта!».

От дома спешил дворовой парень Ромодановского хозяйства Степашка.

- Наконец-то я Вас застал, -радостно сообщил он. – Заждался Вас. Гаврила с той стороны стережёт. Вот сейчас Вас провожу и за ним схожу.

- Зачем ждал-то? – растерянно спросила Марта.

- Так ведь барин приказал. Он домой воротился во втором часу – а Вы ужо час как ушли. Он нас и послал встречать. Волнуется. А вдруг энтот душегуб опять Вам встретиться. Не приведи Господь!

28.10.1701

Стояло чертовское ненастье. Небо разразилось рыданиями, как по покойному. По улицам бежали мутные потоки воды. Ветер хлестал по ставням, рамам, срывая соломенные крыши, с треском ломались ветки, падая с деревьев на мостовые. Самая капризная дама Россия – Погода – решила под конец золотого сезона опустошить все свои закрома.

На Москву обрушился ураган. Он кружил в своём водовороте людей, транспортные средства и зверей.

- Мхал Фёдрыч, - не выговаривая часть букв, проскулил стрелец. – Да тут те всё слыло утэ. Чего мы ишем?

- Что-нибудь. Хотя, вы правы, дальше мокнуть бесполезно. Грузите её на телегу. И в холодную. К медикусам. А я до дома.

Сыскарь дождался, когда рыжая кобыла, хлопая ушами, скрылась за поворотом и, плотнее укутавшись в сырой кафтан, зашагал в сторону дома. Улицы были пусты, словно его одного забыли предупредить о втором Пришествии и теперь все люди Земли были на Последнем суде.

Через Страстной и Петровский он вышел к Цветному рынку, расположившемуся по берегам Неглинки. Оставленные впопыхах корзины разметало, и они метались по мощённым деревянным улицам, как пух в июле. Михаилу под ноги выкатился пучок каких-то цветов, ударившийся о сапоги.

Мужчина поднял с земли маленький букет анютиных глазок, перевязанных шерстяной нитью. Непонятно зачем, он сунул его в карман и пошёл вперёд. Но на половине шага замер.

Ему бы дальше пойти по кольцу, опоясывающему Москву Белой стеной, дойти до ближайших ворот, а там нырнуть на Евлопскую улицу. Да только стукнула в голову одна дурная мысль. Гнал он от себя её уже с две недели. Взвешивал все за и против, но сколько волка не корми, а он всё одно в лес смотрит.

«Весёлый Дом» находился в глубине строений Трубной площади. Чтобы выйти к его воротам – надо было знать куда идти. Абы как – не набредёшь. Благодаря такой таинственности его обитатели уцелели в периоды гонения со стороны официальных властей. Иные дома терпимости то полностью вымирали, то возрождались из пепла. Бордель же возле Трубной просто вёл себя тише, чтобы после того, как полна схлынет, зажить обычной жизнью.

Руководил всем этим притоном бывший каторжник, чудом выбравшийся из рудников и добредший до Столицы. В лицо, полностью испещрённом морщинами, были вбиты три буквы «К.А.Т.». Беглый никогда не выходил за пределы своих вдавлений, для поручений использую троих бугаев и поверенного в делах. Старожилы помнили, что он никогда не называл своего имени и за что попал на каторга. Все завали его «Катей» или «Трубным папой». Сыскари даже подозревали, что московская преступность награбленное хранит в его подвалах.

Но основным доходом «Кати» был, конечно же, его «Весёлый Дом». В нём каждому по предпочтеньям и по кошельку могли подобрать девочку для увеселения. Михаил знал, что некоторые их клиенты кутили в комнатах по нескольку дней. Да он и сам был до мая 1701 года не прочь заглянуть в особо напряжённые дни к тамошним девицам. Если не считать те два раза, когда он приходил после убийств для допроса и опроса.

Войдя с холода в дом, Михаила чуть с ног не сбил запах восточных благовоний и масел. В прежние дни они его расслабляли, теперь же вызывали зуд под кожей. Казалось, что стены пропахли мускатным, сладким и кислым ароматом.

Из комнат слышались смех, невнятные разговоры, вздохи, ахи, напряжённое сопение, иногда даже крики и звон разбивающейся посуды.

- Михаил Фёдорович, - ласково сказала женщина, вышедшая из-за тяжёлой занавески. – Давно же Вы нас не посещали. Опят с допросом? С этим могут возникнуть проблемы. Многие сейчас заняты.

- Сегодня – нет, - покачал он в ответ головой, - Мила у себя?

- Да, - радушно улыбнулась «маман». – И даже свободна. Желаете ещё чего-нибудь?

- Нет, - коротко бросил сыскарь, и двинулся в глубь здания к широкой лестнице на второй этаж, а следом и на третий.

«Маман» он не то, что не любил – она была ему на физическом уровне неприятна. Михаил имел какое-то внутреннее отторжение от этой женщины. Неким образом он даже уважал ей. К своим тридцати-тридцати пяти годам она подошла с изысканной красотой, ловкостью и житейским умом, сумев выбраться из нищеты уличной торговки телом до управляющей лучшего борделя города. Но Ромодановский всё же внутренне брезговал.

Комната его любимицы находилась на третьем этаже у самой лестницы. За простой дверью, закрывавшейся на крючок изнутри, находилась спальня, в которую помещалась, ковать, сундук, маленький стол и стул. Правда, имелась ещё одна вещь, которая каждого входящего заставляла остановиться на пороге. На стене в углу висела одинокая икона. Она была маленькой, сразу распознать лик было трудно. Однажды Михаил, уже собираясь восвояси, спросил: «Чья икона?».

- Марии Магдалины, - сонно пробормотала девица, и больше сыскарь на эту тему с ней не поднимал.

Мария из Магдалы. Христиане всего мира почитают эту женщину: блудницу, одержимую семью демонами, сумевшую избавиться от своих пороков и стать святой, равной апостолам. Гулящие девки особо почитали её, надеясь на внезапную благодать и помощь, но открыто выставляли иконы не многие.

Мила – настоящего или полного имени Михаил не знал, да и не хотел знать – была же простой что внешне, что внутренне. В ней не было ничего красивого и ничего уродливого. Не высокая, не маленькая, не толстая, не худая, с прямыми чёрными волосами, которые она складывала в причёску. Можно сказать, что имя ей очень подходило: «Мила была очень мила». А характер ей достался не амбициозный, наивный, верящий в чудо. «Маман» даже в тихую посмеивалась: «Милка небось всё надеется на то, что вдруг кто-нибудь из её посетителей приедет за ней на белом коне и увезёт в чудо-королевство. Или нежданное богатство упадёт на голову».

В спальню Михаил вошёл без стука и с хлопком закрыл за собой дверь, от чего лежавшая на кровати девушка вскочила. В комнате же стоял удушающий запах розового масла.

- Здравствуй, - сказала Мила. – Какая буря! Да Вы весь помокший.

- Лишний повод раздеть мужчину, - усмехнулся Михаил, приступая к пуговицам камзола.

- На долго? – спросила девица, залезая на узкий подоконник.

- Как пойдёт.

Ступая по узкой Рождественке вверх, меж красных кирпичных стен городской бани и громады крепости Белого города, Ромодановский остановился. Он впервые попытался представить себе тюрьму. Ибо от неё или от плахи его отделяли только те километры, в которых был от Москвы Государь.

Новое убийство и неспособность сыска поймать преступника грозовым ветром слало на голову приказа всевозможные кары. И повесят неудачи, по любому, на него. По злобе и без неё, по принципу: «Ну он же Ромодановский – ему ничего не будет. Да и Мария по любому заступиться».

А вот последнего он совершенно не хотел. Гордость бы не позволила прикрываться любовницей. Она сама как-то, мужчина даже помнил, что-то была Меншиковская ассамблея, сказала: «Мужчина не должен всецело принадлежать женщине. Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, нежели пленником на войне; у неприятеля скорее может быть свобода, а у нас оковы долговременны[1]».

В раздумьях Михаил дошёл до каменного забора с крестами, упиравшегося в Сретенские ворота.

Прикрыв глаза от дождя, сыскарь долго стоял напротив слободских построек, за которым скрывалась пока что непреступная крепость. Его подарок, его пасхальное яичко, его Ноттенбург. Только вот этот дар заперт в большой железной клетке, из которой достать его пока невозможно. Даже получив благословение блюстителя Патриаршего Престола.

Ох, с какой радостью он перевернул бы этот святой улей вверх дном, только чтобы достать одного-единственного шершня. Казалось, что из всех бойниц, на него смотрят звериные глаза – голодные, озлобленные, готовые напасть при малейшей возможности.

Сплюнув со злости в реку, в которую превратилась дорога, сыскарь заспешил дальше, снова и снова жалея, что отправился в то утро пешком».

Михаил нырнул в арку Сретенских ворот. На ходу поздоровался с караульными. Мужики особо ничего не боясь и не стесняясь развели костёр, отгородив его от ветра и воды, и грелись подле него. Из котелка валил густой аромат, чего-то крепкого и со специями.

Оказавшись на территории Белого города, Ромодановский свернул на Казёный проулок с его абы как застроенной Казённой слободой. Дома все были разные, в одном месте даже красовались одни головешки да печка, забытая всеми без хозяев.

Мнут через десять все мытарства были кончены. Родные и любимые ворота раскрывались заботливыми слугами, которые на перебой предлагали кто баню, кто горячей ванны. На последнее сыскарь и согласился.

-Ты весь промок, - взвизгнула девушка, когда он дотронулся до её голени.

- Что делаешь? – спросил мужчина.

- Да вот, платье перешиваю. Я думала, ты в приказе будешь до вечера, а куда я со своей ногой сейчас? Мастерю помаленьку. Обедать будешь?

Михаил покачал головой и уткнулся сырой макушкой в её плечо.

В домашнем саду пахло распустившимися цветками апельсина, крепким кофе и свежей выпечкой. От общего состояния хотелось плакать и просто лежать на полу, ни о чём не думая.

- От кого письма? - спросил Михаил, заметив стопку на столе.

- От Александра Даниловича. Утром доставили от тётушек. Он туда пишет. А Наталья уже мне передаёт.

- И часто он пишет? - равнодушно спросил Михаил, поднимая девушку на руки и садясь с ней всё в то же кресло.

- Да так, время от времени. Они сейчас в Новгороде. У дядюшки совсем нет времени писать. Вот Александр Данилович и отписывается по мере сил и возможности, что всё хорошо. А Вы что, князь, ревновать изволите?

- Да нет. Но оставь в истории меня своим любовником, а не Меньшикова. А то знаю я вашу семью!

- Намекаешь на те слухи про маму и Голицины?

- Именно. Хотя, конечно же, это полная чушь для тех, кто знал Василия Васильевича. Его любовь к жене и детям… Он был Государственником. За это его и ценили.

- Тётя Феодосия, когда приезжала в Кремль, как-то сказала, что это всё с Куракина началось и этого французишки-дипломата. Они же у нас два главных сплетника Всея Руси, - Мария закусила губу, но внезапно дёрнула головой и удивлённо спросила. - Ты чего?

Мужчина недоумённо распахнул глаза, потом провёл рукой по бедру и ответил: «Да так, задумался: пытался вспомнить Шакловитого. Видел его в детстве раза два, но как-то не получается».

- Зачем тебе отец?

- Пытаюсь догадаться на кого ты больше похожа: на него или на мать?

Мария рассмеялась и махнула рукой: «Не поверишь. Ты когда-нибудь встречался с царевной Татьяной Михайловной?».

- Последней из живых дочерей царя Михаила? Видел, но лично не знаком.

- Бабка Татьяна ещё всех нас переживёт. Около десяти лет назад ещё и Анна Михайловна жива была. Так вот, Татьяна Михайловна заявила как-то на шутку дядюшки, что я-де ни на мать, ни на отца не похожа. И даже не на бабку – Марию Ильиничну, а на прабабку – то есть её мать – Евдокию Стрешневу. А характер вообще в Ксению Ивановну.

— Это…?

— Это прапрабабка – инокиня Марфа. Ты где-то шею поцарапался.

Девушка провела пальцем по свежей царапине, уходившей от шеи и за воротник на спину. Её что-то нехорошее кольнуло и ударило в живот.

- Да, чёрт его знает, где зацепился, - не моргнув глазом солгал Михаил, поведя головой. – Так что у нас на ужин, говоришь?

[1] Фраза Петра 1

08.11.1701

- Она защищалась. Это я… точно могу сказать, - сказал медикус первым делом, когда Михаил вошёл в полуподвальную холодную, освящённую тысячью свечами.

- Что-то ещё добавите? – мрачно спросил сыскарь.

Он был растрёпанным, помятым, промокшим от дождя. Мужчина начал уставать от всех этих трупов. Он начал уставать от Душегуба. Он начал уставать от вечных ночных подъёмов. И начал завидовать брату и отцу, которых никто так дёрнуть не мог.

А на грубо сколоченном чёрном столе лежала темноволосая девчонка в разорванной рубахе и сарафане. Плоть её более не держала внутренности. Она ещё смотрела на мир своими глазами, словно бы видя ещё перед собой убийцу и спрашивая его: «За что?».

Михаил же в очередной раз благодарил Заступницу Богородицу за прожитый день. И за то, что на столе, который за последние пять лет, что мужчина его видел чуть ли не каждый день, стал более состоять из кровяных сгустков и жира, чем из дерева, не лежит одна не в меру активная девчонка. Даже прижимая к себе ночами Мария, перебирая перед тем, как заснуть затянутые в тугую косу ряди, из-за чего те выбивались, он каждый раз боялся в последний раз увидеть её в одном из мертвецких подвалов. Всё чаще Ромодановскому стали сниться кошмары, после которых он не мог уже заснуть. Уходил в свой садик или располагаясь в большом зале, мужчина мог до рассвета читать книгу. Всё чаще обращался к Евангелию.

- Она его поцарапала. За руки точно, пока он её душил, а потом и по шее. Она, вероятно, вырваться смогла. Но Душегуб её нагнал. И завершил своё дело. И ещё…

Медикус передал на деревянной дощечке кусок чёрной ткани.

- Сие не есть хорошо. Ткань не простая. Такая имеется только в районе Сретенки. Её делают в мастерской при монастыре. Я бы говорил о монастырском облачении.

- Этого я и боялся, - Михаил с досады стукнул по деревянному столу, от чего тело покойницы чуть качнулось. – Никто не позволит нам вот так вот прийти в святую обитель. Нас москвичи на вилы поднимут на подступах. Без дозволения Местоблюстителя или Государя – никто нам даже двери не откроет.

В комнате застыло молчание. Медикусу было всё равно. Лифляндец, переехавший в Москву ещё при государе Алексее прошёл многие войны и города. Казалось, что в жизни своей он видел больше смертей, чем жизни. Приходилось ему отрезать конечности, вскрывать тайком артерии из жалости, зашивать на живую лица. Давно заглушивший в себе любые сочувственные порывы, живший по принципу: «Все люди смертны», старик не испытывал ничего к погибшему. Она была для него тем, чем является яблоко для торговки на рынке.

Михаил думал. Точнее пытался пригнать в свою голову хоть одну здравую мысль.

- Залатайте и выдайте по требования для захоронения, - в итоге сказал сыскарь и не прощаясь, полный собственных дум, вышел вон.

На улице моросил противный дождь. Ромодановский не любил такой. Как по нему, уж лучше ливень, который смоет всё не только с улиц, но и с лица. А этот только раздражал, как жужжание комара, как пощипывание мошкары.

Из-под навеса привели Января, и, вскочив на любимца, Михаил направился в сторону Трубной площади. Праздно сидеть дома или в приказе не было смысла. Бездействие он почитал большим грехом чем ошибочное действие. И возможной ниточкой, которую стоило потянуть – были девушки с «Весёлого Дома» на Грачёвке. В конце концов, две последние жертвы приходились из их среды.

Мужчина себя успокаивал и уговаривал, как любитель мёда, которому запретили его есть медики. Михаилу день ото дня становилось тошно, противно: и от службы, и от дома, и от Марии, а главное и от себя. Воспитание и внутренний голос, обращённый к святой Церкви, твердили, что связь с наивной девчонкой не правильная и Богопротивная. Они бросают свои души в силки Сатаны, предаваясь плотским утехам. Каждое утро Ромодановский давал себе зарок прервать всё это и каждый вечер, возвращаясь в спасительные объятия, встречавшие его на крыльце, он посылал все свои намерения в долгий поход ко всем чертям. Сыскарь, сжимая кулаки, отказывался признать, что всё, что происходит с ними – правильно и естественно, однако не оформлено согласно традициям.

Поэтому, решив снова нанести визит грачёвским метрессам, Михаил Фёдорович имел ещё одно скрытое намерение: изгнать пагубный дурман из своего тела.

Спешившись, Михаил устало и раздражённо отдал коня в руки подбежавшего дворового. Вечер не задался. Он чувствовал себя совершенно погано.

- Не приходи больше, - тихо сказала ему Мила, когда они закончили.

— Это ещё почему? – сыскарь натянул штаны и замер, скрестив руки на груди.

- Ты не здесь, - поморщилась девица, садясь на постели и обнимая колени. – И я словно теперь не живая для тебя. Мне вообще не понятно, зачем Вы приходите уже второй раз после столь долгого разрыва, если дома…

- Тебе не кажется, что это немного не твоё дело. Я плачу за твоё тело.

- А ей? За её тело Вы тоже платите? Сколько отдаёте, если не секрет? – выкрикнула Мила и зажмурилась, когда о стену разбилась бутылка недопитого вина.

По свежо побеленным стенам заструился красный кисловатый водопад, брызнувший осколками во все стороны. Мир разделился на две части: маленькая спальня стала походить на колодец – бездонный и глухой, а за дверью был курятник.

Михаил тяжело дышал. Он бросил гневный взгляд на торговку телом и сжал зубы от её правоты. Быстро одевшись, мужчина резко распахнул дверь и спокойно вышел вон, раздвинув собравшуюся толпу, как нож масло. По лестнице застучали каблуки сапог.

- Уже уходите? – услужливо спросила маман, в ответ получив лишь небольшой кошель с деньгами за предоставленную услугу.

Вернувшись домой, Ромодановский продолжал кипеть, а со стороны служебного крыльца уже спешил управляющий, и от его вида мужчину чуть не вывернуло наизнанку. Точнее, сыскарю очень не по нраву пришлась кипа бумаг и писем в руках Савелия Платоновича.

- Михаил Фёдорович, тут это бумаги расходные. Ознакомиться бы Вам с ними, - улыбаясь доложил он.

- Завтра. Всё завтра, - отмахнулся Михаил, приближаясь к крыльцу.

- Да, батюшка, я Вам на столе оставлю. Мария Фёдоровна уже просмотрела. Мы с ней обо всём переговорили. Но она сказала, Вам доложиться.

Ромодановский остановился на первой ступеньке. Сгорбившись, сцепив руки, как каторжник, за спиной, сквозь зубы спросил: «И давно это Мария Фёдоровна дела имения ведёт?».

- Так с марта. Как Вы захворать изволили, так и ведёт. Пока Вы душегуба ловите… мы…чтобы не отвлекать.

- Смею Вам напомнить, что пока что хозяин здесь Я. И все бумаги должны проходить через Меня и точка, - чётко проговорил сыскарь и посмотрел на своего холопа.

Старик выглядел несказанно удивлённым. Пожалуй единственное, что могло его ошарашить больше – это прикажи Михаил не пускать на двор отца и мать.

- Что-то ещё?

- Да, тут. Письма.

Сыскарь забрал их, кивнул, отпустил управляющего и стал подниматься в горницы.

Некоторые письма были по работе: от доносчиков, от стрельцов. Одно его даже чуть порадовало. Это была бумага качественного волокна с сургучом царской канцелярии от Алексея Васильевича Макарова. Но последняя бумага, сложенная в треугольник, задержала мужчину на сыром ноябрьском воздухе.

Она была не российского производства, а буквы сверху красовались латинские. Что было странно, ведь при царском дворе иностранных посланников жаловали и приказ иностранных дел всегда обеспечивал их всем необходимым. В том числе и бумагой. Единственные, чья спесь и гордыня заставляла пользоваться только своим, были англичане.

Перевернув конверт, мужчина только убедился в своих выводах. С сургуча смотрели три алкающих льва.

Сорвав сургуч, Михаил прибежал глазами ровные, чуть завивающиеся строчки, выведенные, порывистой, юношеской рукой. Сыскарь не знал английского, но некоторые выражения мог понять: «angel of my sorrow», «mistress of the heart», «one-minute meeting».

Пошедшие пятнами пальцы смяли несчастное послание. Михаилу стало очень холодно и пусто внутри. А следом накатила волна ледяного убийственного гнева.

Михаил вошёл в столовую с белёсыми пятнами уже не только на руках, но и в глазах.

Голос Марии раздавал какие-то указания на кухне. Он был воодушевлённым и радостным. Набрав в грудь воздуха, мужчина осмотрел накрытый стол, готовый как на праздник. Там и каша с грибами дышала паром из горшочка, и пироги теснились друг к другу, и рыба выставляла свои румяные бока на блюде. Маленький пир горой.

Сыскарь сел на свой любимый стул полулёжа, закинув нога на ногу и принялся ждать. Прошло мнут пять, прежде чем по приглушённые ковровыми дорожками каблуки застучали об пол.

- Добрый вечер, - сияя как татарский самовар, Мария впорхнула в комнату, держа в руках глиняный сосуд. – Ты поздно сегодня? Опять убийство?

- Мария Фёдоровна, а можете мне сказать: почему на мой дом приходят письма от господина Вильяма Росса? - самым спокойным голосом, на который был способен, спросил Ромодановский.

Девушка поставила кувшин на стол, удивлённо повернула голову к мужчине. Улыбка с её лица пропала, чему в глубине души Михаил порадовался.

- Разве его не отозвали обратно в Лондон? - выдала невпопад Мария.

— Это ты у меня хочешь узнать? – рвано бросил сыскарь, и протянул конверт.

Девушка приняла его и быстро принялась читать, чуть бормоча себе под нос и изредка улыбаясь и краснея.

- Я оказалась права. Он уезжает обратно, - наконец выдала она заключение. – И просит встретиться перед отъездом.

- Мне это не интересно. Мне интересно почему он прислал послание сюда?

Мария посмотрела на него неуверенно, словно хотела спросить: «Тебе правда только это интересно?», но потом ответила: «Скорее всего там была та же схема, что и с письмами от дядюшки: он в Кремль, а Кремль уже сюда. Миш, что-то случилось?».

- Нет, совсем ничего. Кроме того, что я уже не хозяин в собственном доме.

- В смысле?

Мария испугано и непонимающе смотрела на любимого сверху вниз, внутри вся съёжившись. Никогда в жизни её никто и пальцем не тронул – её не ударили, не пороли, не затевали драку. Но в тот момент она всей кожей ощутила, что может получить не только пощёчину. Она аккуратно, словно перед диким зверем, опустилась на стул напротив.

- В прямом. Я не знаю, что здесь твориться. У слуг своя «барыня» и отчитываются они только перед ней. Все бумаги почему-то идут через неё. Скажи – почему так?

Девушка сидела перед ним, как мелкий воришка, взятый с поличным, только и хватающий ртом воздух, пытающийся что-то сказать в оправдание.

- Я хотела помочь, -выдавила из она, потупив взгляд.

- Иногда твоя забота излишняя.

- Ты с ног валишься, едва в дом входишь, - тихо попыталась оправдаться Мария, мня в рука английское письмо, словно цепляясь за чью-то невидимую руку. - Я не хотела тебя обидеть. Я ничего плохого, как мне казалось, не делала. А проверить доход-расход не сложно.

Головой Михаил понимал, что он строит проблему на пустом месте. Но пищащий в душе гнев руководил сыскарём в тот момент.

- Мария Фёдоровна, примите тот факт, что Вы здесь не хозяйка! Никто. Максимум – любовница. Или как это нынче модно говорить на немецкий лад? «Метресса»?

Слова, сорвавшиеся с языка, заставили замереть весь дом. Дворня, повылезавшая из своих закутков на шум, в ужасе замерла, не показываясь на глаза.

Мария дёрнулась, словно её пырнули ножом. Ей стало противно, горько и жалко себя. Словно её облили чем-то вязким и сладким: хотелось смыть с себя всё, содрать грязь вместе с кожей.

А с Михаила спала яростная пелена. Он понял, что наговорил лишнее, но и не подумал извиняться. Да и вряд ли бы слова помогли бы.

Последним вздохом умирающего пронеслось по дому: «Я тебя услышала», когда в коридоре послышалась возня и в столовую вошёл старший стрелец Платон Захарович.

- Михаил Фёдорович, в Успенском переулке новое тело. Доктор сказал, что уже с пару дней лежит. Надо ехать.

Сыскарь взвыл и в гневе пнул стол. Серебряная посуда возмущённо подвякнула ему.

- Подожди у Ворот. Я скоро, - кивнул служивому Михаил.

Стрелец кратно поклонился в ответ и вышел, чуя что, то-то не так.

В комнате повисла тишина. Михаил чуть взлохматил свои волосы и уткнулся в накрытый стол.

- Сегодня праздник какой-то? – спросил он.

Мария равнодушно пожала плечами, смотря на ножку кресла, и сказала: «Михайлов день, как ни как. У тебя именины».

- Буду поздно. Не жди меня, - буркнул мужчина, схватил висевший на лавке кафтан и убежал.

09.11.1701

4:00 утра

Михаил поднялся на второй этаж и сел на последней ступеньке.

Стояла необычная тишина. Давно от такой не слышал. Обычно, возвращаясь поздно домой, в комнатах было тихо, но словно в перине: мягко, тепло.

Теперь же тишина была пустой, как в деревянной старой бочке.

Усталый и вымученный он стянул сапоги и так и оставил их на лестнице. В спальню мужчина вошёл осторожно. Закрыл дверь и снял с себя пыльное, промёрзшее платье. В комнате было ужасно душно. Поэтому как только голова коснулась подушки, Ромодановский провалился в сон, привычно повернувшись на бок, дабы уткнуть в пахнувшие отваром волосы.

Ни на холод постели, ни на отсутствие привычного второго дыхания под боком, он не обратил внимания. Просто эти вещи стали для мужчины столько обыденными, как собственный голос или руки, как свет лампады или запах расцветающего лимонного дерева, что он на них престал обращать внимания.

7:00

Михаил проснулся сам. Было ещё темно. Голова напоминала пушечное ядро. Нос частично заложило. Всё тело словно иглами кололо.

Мужчина сел на постели, тяжело уперевшись в колени и свесив голову. По привычке обернулся на вторую часть кровати и увидел, что он один.

В ванной комнате тоже никого не оказалось. А благодаря служебной привычке, заставившей сунуть нос в кувшин с водой, посмотреть в таз и дотронуться до полотенца, он понял, что Марии там и не было.

Перед тем как выскочить в коридор на лестницу, он бросил взгляд на сундук. Ручное зеркало, расчёска, недоделанное платье и нитки с иголками так и оставались на нём: «Значит всё было более или менее ладно».

Спустившись в столовую, Михаил поздоровался с Мартой и Глафирой, накрывавших на стол. Кухарка редко выходила из своих владений. Женщины опасливо на него посмотрел, словно на выползшую из черепа коня змею.

- Доброго утречка и Вам, Михаил Фёдорович, - церемонно раскланялись они.

Ромодановский заволновался. В его доме царили более чем свободные нравы и если уж крепостные и становились шёлковыми, то значит он их впечатлили и построил накануне.

- А где Мария Фёдоровна? С утра уже куда-то убежала? – спросил Михаил, решив разбираться со всем постепенно.

Марта замерла, посмотрела сначала на барина, затем на кухарку.

- Так она ещё вчера уехала. Где-то через час после Вас, - ответила Глафира, подозрительно смотря на мужчину.

Михаил припомнил, что давеча его вызвали на тело в девятом часу. А значит девушка ушла уже совсем затемно.

- И Вы её отпустили?

- А в таком состоянии выхода было два: убить или отпустить, - возмутилась женщина. – Хоть согласилась, чтобы Никита со Степашкой проводили её.

- А почему? – Михаилу казалось, что он чего-то не понимал в жизни: неужели Маша как-то узнала по Милу, или что-то в Кремле случилось.

- Знаете что! – внезапно повысила голос Глафира. – Можете меня тоже на конюшню отправить да меня старую иссечь там до смерти. Заступников нам больше ждать не приходится. Но я Вас знаю вот с такого вот возраста! И скажу честно, прямо и открыто. Я бы после вчерашнего не то, что бы ушла, будь я на месте Марии Фёдоровны. Я бы дяде нажаловалась. Она к Вам… как… А Вы! Как последний турок. Девчонку совратили, а потом ноги об неё и вытерли. Тьфу. Паскудство.

- Всё сказали? – глухо уточнил мужчина. – Есть кому что добавить?

Опытный в допросах глаз видел, что Марта явно что-то держала в голове, но прикусила язык. К тому же, она была явно рада бегству Михайловой, но старательно делала лицо грустным.

- Нет. Тогда спасибо Вам, Глафира Никитична, за завтрак и за слова. Я над второй частью обязательно подумаю.

Михаил смотрел на завитки узора глиняной кружки минут десять после ухода женщин и думал.

Сыскарь никак не мог понять причины, побудившие девушку развернуться и уйти. Тем более ночью. Голова, опыт и совесть чётко и с ухмылками кивали на каждое его вчерашнее слово: «Что иное – Маша бы записку оставила».

Всё же было хорошо. Они и раньше ругались. Даже доходило до битья посуды. Но девушка всегда умела на пике скандала, даже до того, как они стали любовниками, стать лисой, вильнуть хвостом и потушить всё, переведя всё в шутку. А уже после того, как сошлись, так и вовсе все конфликты пропали. До памятного вечера.

Мужчина не снимал с себя ответственности, что вчера он наговорил лишнее. Накричал. Но всё было до этого хорошо. Он извинялся. Она прощала. Была здесь. А любовницей он её и раньше называл.

- Нет, ну я точно помню, - успокаивал он себя мысленно. – Я е ей так и говорил: «Ну какая ещё любовница мне нужна?». И вчера было тоже самое. Или? Да не. И в конце концов, я имею право вспылить. У меня работа сложная, Мила вчера ещё довела, Душегуб и чтоб его побрал этот англичанин. Приревновал. И что? Сама себе всё напридумывала, а я виноват.

Хотя, с Марией Фёдоровной, по его мнению, в последние пару месяцев вообще непонятно что творилось. Настроение менялось не по дням, сентиментальная стала. А всю ту неделю как не в себе пребывала.

- Да ну этих баб, - спустя час, убедив себя, подвёл жирную черту Ромодановский-младший. – Не хочет – не надо. Сдалось оно мне! Всё на службу. Меня там Душегуб больше всякой девицы и ждёт, и радует, и сюрпризы готовит.

11.11.1701

Анну Борисовну Шереметьеву во многом была единственной подругой Марии. Ни заботливой тётушкой, ни вежливой прислугой, ни торговкой, к которой постоянно ходишь, а именно подругой.

Михайлова была очень благодарна её за эту привязанность и старалась отвечать девушке мягкостью и верностью.

Ведь Аннушка, как звали все домашние, была истинным ангелом. Не тем светлым бликом в окне, каким обычно изображают посланников Небес. А настоящим. В облике её, на московский да и на немецкий лад, не было ничего путного: худа, высока, тонка в чертах лица, пальцы длинные и белые, а волосы чёрные, как майская буря. Про таких говорят: можно переломить одним пальцем. Но Мария всегда помнила слова своего денщика о Анне: «Кольчуга – тонка, но всё ровно надёжнее её нет».

В похожей на речную иву девушке за мягкостью, кротостью и набожностью таилась булатная прочность. Она подобно ветру, умела направить паруса в нужном ей направлении.

Мария всегда завидовала лёгкости, спокойствию, улыбке и естественному изначальному хорошему отношению ко всякому живому. Аннушка даже сама как-то сказала, что для неё «злых людей не бывает, а бывают только глупые или больными».

Когда Мария пришла на Шереметьевский двор, первоначально ей сразу же захотелось уйти.

- Маша, прости, моя дорогая, - накинулась к ней виновница ажиотажа. – У нас такой бедлам творится. А всё из-за вас – Романовых!

— Это ещё почему?

- Свадьба переносится, - рассмеялась Евдокия Алексеевна, отдавая новое распоряжение портному. – Государь пожелал лично присутствовать на свадьбе Аннушки и Ивана Головина. Чай у ближнего круга дети женятся. Вот и поторопили отцы. С мая на ноябрь кинули. Им-то что – мужчинам? Им наши хлопоты откуда понять? А платье пошить? А приданое пересчитать? А праздник закатить? А всю родню оповестить?

- И когда же Вы, Анна Борисовна, теперь станете боярыней Головиной?

- Уже двадцать пятого.

Обедничали ближе к четырём. Евдокия Алексеевна не жаловала изысканных разносолов, а уж в преддверии Рождественского поста и вовсе наказала упростить кушанья до предела. Поэтому на стол поставили дымящиеся щи, белый хлеб и овощи.

- На Москве один слух ходит, - с улыбкой сказала боярыня Шереметьева, дождавшись, когда гостья с дочерью доедят. – Да такие, что в Хованской желчь закончилась.

- Мама, это мелочно сплетничать. Вы сами учили – удел базарных торговок.

- Дай мне, старой, больной, недалёкой, теремной бабе утомить своё любопытство, - отмахнулась женщина. – Ну что, Маруся, утоли моё любопытство: что у тебя с Михаилом Фёдоровичем?

- Он мой прадед. К сожалению – не знакомы, - пошутила девушка.

- Я не о покойном Государе, пусть земля ему будет пухом. Я про сына нашего московского зверюги.

- Прекрасные, дружеские отношения. Их ещё называют: «Спасибо что живой», «дома, а не в Сибири», «я свидетель, уже спасибо».

- Маша! – воскликнула Анна, а Евдокия Алексеевна рассмеялась.

- Ну что? Вы же мне сами советовали от Ромодановских держаться подальше.

- Да, - уверенно кивнула женщина. -Что он, что Иван, что старый чёрт этот – все они нити одной верёвочки, на которой тебя же и повесят.

- Маша, это серьёзно, - поддержала мать Анна. – Прасковья с подругами постоянно судачат, что ты у Михаила чуть ли не живёшь и многое прочее… то самое, что только после брака положено.

- Объясни это девушкам с Грачёвки, - проворчала Михайлова, и, скрестив руки на груди, откинулась на спинку стула. – В последнее время я действительно сильно сблизилась с младшим Ромодановским, но это общение носило чисто дружеский и рабочий формат. Сначала я хотела помочь ему в болезни. В конце концов, он мне накануне жизнь спас. Потом хотела помочь ещё… но (девушка пожала плечами). Пару дней назад мне четко и недвусмысленно донесли, что данная благотворительность неуместна. На этом всё и кончилось. И дружба, и всё.

- Ну и хорошо, - согласилась боярыня.

Она ни на секунду не поверила Софьиной дочери.

13.11.1701

В Грановитой палате на докладе сыскного приказа у Царя находилось много народу. Решить свои вопросы в тот краткий момент, когда Глава Государства в столице – бесценно. Ещё немного и места в очереди бы просто продавали.

Михаил добился-таки своего и выбил аудиенцию. Но если присутствие своего начальника – Ивана Артамоновича, отца – главы приказа тайных дел и фактического соправителя, Меньшикова и даже всесильного Макарова, он мог понять и объяснить, то вот чего там забыл Борис Голицын, Зотов и главный сплетник Москвы Куракин, мужчина не осознавал. Задав этот вопрос Матвееву, Ромодановский получил ответ, что о деле душегуба известно многим и «им любопытно».

После того как Пётр приказал докладывать, сыскарь выложил все наработки, умозаключения, улики.

По мере продолжения рассказа атмосфера в зале изменилась. Лица становились более вдумчивыми, серьёзными, а некоторые даже трезвели.

- Поэтому, считаю необходимым произвести обыск в монастыре для задержания Душегуба, - заключил Михаил и, поклонившись, стал ожидать высокого решения.

А оно, мягко говоря, было бы взрывоопасным. Бунташный век ещё не окончился. А Сретенский монастырь с его прошлым, его статусом, его авторитетом был крепким орешком, о который можно сильно пообломать не только зубки: как бы слободские не растерзали «слуг антихриста» на выходе!

- Алексей Васильевич, - обратился Пётр к Макарову, знавшему, казалось, всё. - Припомни – кто в Сретенском нынче главенствует?

- Моисей Великосвецкий, - не задумываясь ответил секретарь. – Спокойный, миролюбивый игумен. В настоятелях уже лет семь.

- Что ты думаешь, Матвеев?

- Расследование ведётся верно. Проблема всегда была в том, что душегуб – хитёр и действует, как хищный зверь – неожиданно. Мы не можем перекрыть всю Москву. На это не хватит ни людей, ни терпения. Да и времени. Зверя надо в его логове брать.

Пётр Алексеевич нахмурил брови, вскочил и быстрым шагом прошёлся от трона к двери несколько раз. Наконец он застыл в самом центре, касаясь руками потолка, и задал тот же вопрос князю-кесарю.

Ромодановский -старший посмотрел на сына, потом на Матвеева, потом на узоры на стенах и сказал: «Твоя воля Государь – тебе и решать. Да токма душегубство на улицах надобно прекратить. Но Сретенка – богатый и уважаемый монастырь. Если медведю и лезть в улей, то извернуться бы так, чтобы пчёлы сами позволили ему там похозяйничать».

- Эх, будь по-Вашему, - махнул рукой Пётр, - Алексей Васильевич, пиши указ царский, я подпишу. Но… (государь тяжело замолчал, а потом посмотрел в упор на казавшегося очень маленьким и хрупким Михаила) … ошибки быть не должно. Война большая у нас. Мне бунт за спиной ни каким боком не нужна. Понятно?

- Будет исполнено, Ваше Величество. Судить сами будите, надеюсь? – заверил его Матвеев, не дав Ромодановскому выпалить нечто в его духе, при этом посмотрев на подчинённого с приказом и мольбой в глазах: «Молчи».

Когда Михаил остался в Кремлёвских коридорах один, он не без удовольствия рассмотрел царскую грамоту. А та была хороша: новенькая бумага, блестящие, не до конца впитавшиеся чернила, подписи, печати. Такие на стены надо вешать, а не прятать за пазуху. Но именно последнее мужчина и сделал. Теперь можно было быть спокойным. Он уже кожей ладоней чувствовал холод кандалов, которые он наденет на Душегуба.

Зашагав дальше по коридорам, сыскарь заметил до боли в груди знакомый камзол и приветствовал Головина первым. Давние друзья не виделись уже больше месяц. И если Ромодановский уставал скорее от напряжения, творящегося в его жизни, то Иван он не завидовал совсем: тот носился как заяц между лисьими норами – одной ногой находился на Английском дворе, другим в Приказе, одним глазам готовясь к свадьбе, другим участвуя в переговорах с Портой из Москвы.

Война на два фронта создавала колоссальные проблемы для России в её войне со Швецией. Конфуз произошёл бы ещё больший, чем в Ливонскую войну. Поэтому, годом ранее, Пётр решил употребить все меры, чтобы исключить возможность новой войны с Османами. В ноябре 1701 года он отправил «Старого Лиса» Толстого для постоянного пребывания при дворе султана. Цель была понятна и туркам, и крымцам, и англичанам, плотно осевших подле Мустафы, и русским: договориться, разнюхать, разведать, кого надо подкупить, кого надо перекупить, а главное – предотвратить атаку в Российское южное подбрюшье.

Толстого встретили в Константинополе очень подозрительно. Великий Визирь на вторые сутки приказал поставить караул возле того дома, где расселили «Московских кяфиров[1]». К осени одна тысяча семьсот первого года до князя-кесаря и отдельно до Царя дошло послание о том, что главным противником России был крымский хан Девлет II Гирей, который распространял тревожные слухи с целью побудить султана к новой войне с Россией: «Но данная проблема будет в скором времени решена».

Поэтому Головин, встреченный Михаилом в коридоре, напоминал гончую по окончанию охоты.

- Чего здесь? – спросил Иван, идя в сторону выхода вместе с другом.

- Да вот. Получил от Государя свою вольную грамоту, - усмехнулся Михаил.

- В смысле?

- В смысле: я волен делать всё и мне за это ничего не будет.

- Хорошая бумажка. Где бы и мне такую взять, - посетовал Головин.

- Да ладно тебе. Нас с тобой, похоже, из муки одного помола лепили – служба и порядок, как колы вбиты. Сам-то чего здесь?

- К нам на утренний рассол, прибыл аглийкий посол, - скаламбурил Иван. – С многоуважаемым Фёдором Юрьевичем ведь очень трудно договориться об Архангельских портах. А тут такая удача – сам Царь в столице.

- Столица у нас сейчас плавающая – где царь, там и столица, - заметил Михаил, но потом спросил: «А что не так с портами?».

- Миш, ты со своими ворами и убивцами похоже совсем от жизни отстал. У нас вообще-то война.

- И? – подталкивал друга к ответу Михаил, который действительно не разбирался во внешней обстановке.

- Пётр Алексеевич вместе с Королём Датским и Курфюрстом Августом заключили союз против Швеции. А это затрудняет нашу торговлю через Северные порты. Понимаешь?

- Не до конца, но общая суть мне понятна, - тяжело вздохнул Михаил, останавливаясь и глядя в пол. – А большее мне не объясняй. Где твои посланники-то?

- Да должны уже быть тут. Молодец, что напомнил. Так, одного вижу, - Иван глядел через плечо друга в окно. – Пойду найду Постоянного посланника. До встречи. Ты, кстати, помнишь про моё приглашение на Вечер?

- Помню. Помню. Куда я денусь? – кивнул он в след спешащему Головину и ради интереса бросил взгляд на Соборную площадь, на которую выходил проём в стекле.

И поморщился.

На мощённой булыжниками мостовой девушка, чуть кружась, ловила ноябрьские снежинки, а в полутора метрах за ней наблюдал юнец с восторгом на лице, как древний грек, увидевши Афодиту.

Михаил был знаком с Россом: их представляли. Вильям был на Москве, в прочем, известен каждой собаке, поскольку вздыхала по нему каждая вторая девица в столице. Уж больно красив и загадочен был член английского посольства. Рост – умеренный, черты лица мягкие, утончённые, волосы светлые, кудрявые, сам подтянутый. Сыскарь долго думал, что или кого напоминает ему Росс, пока не увидел на одном из торгов вятских купцов

Сыскарю он напоминал привычных кукуйцев. Вот только те уже обрусели, а англичанин так и светился рыцарской наивностью в глазах.

Глядя со стороны, Михаил в очередной раз отметил, что Мария с Вильямом очень красивая пара, а его жизнь станет в сотни раз спокойнее без «этой байстрючки».

Мария стояла на первых ступеньках теремной лестницы под аркой с гирькой. Кутаясь в тёплый кафтан с золотой вышивкой по краю, она смотрела на падающий снег и на побежавшего в сторону кремлёвского посада молодого человека.

Вильям Росс ей нравился. Ей нравились его золотые кудряшки. Ей нравились глубокие голубые глаза. Ей нравилась лёгкая щетина. Ей нравились изысканные манеры и учтивая речь. Ей нравились появившиеся редкие, корявые русские слова. Девушка ненароком подумала, что согласилась она его женой, он был бы счастлив и её дочери. Она жила бы в Лондоне. Посещала балы и званые вечера. Она была бы верной супругой и заботливой матерью.

Во всей этой архитектуре был один главный недостаток. Мария считала себя слишком глупой и наивной, чтобы стать счастливой просто так. Не в её это было характере: не в русском, не в Романовом и Шакловитом. Не в Софьином. Многоуважаемая вдовствующая Царица Прасковья Фёдоровна говорила: «Жить для счастья в нашей семье не умеют, а вот для совести – самое то».

Мария не могла стать миссис Росс по одной банальной причине: он не был Им. Глупая девятнадцатилетняя девчонка.

Привалившись к одной из колон арки, девушка задумалась в печальной радости и не заметила, как рядом встал человек.

- Здравствуй, Маша, - коротко сказал он.

Мария дёрнула в сторону головой и едва удержалась от того, чтобы не отшатнуться.

- Здравствуйте, Михаил Фёдорович.

- Давно не виделись.

Михайлова, смотря на арочный проём Успенской звонницы, пожала плечами.

- Куда твой ухажёр убежал?

- Понятия не имею. Мы уже распрощались, когда Вильям попросил подождать и куда-то пошёл.

- Тебе он серьёзно по сердцу? – снова поморщился Михаил, сцепив руки в замок за спиной.

- Он хороший. С ним у меня есть шанс на будущее, - ответила она, и поёжилась от набежавшего ветра: на Соборной площади всегда был сквозняк, а в зимние месяцы – становилась совсем холодно.

Михаил закатил глаза, пробормотав себе под нос: «О Господи», и вытащил из кармана кожаные перчатки, отделанные изнутри мехом. Мария их помнила – сама подарила в прошлом году на Рождество.

- И давно ты пришла к этому чудесному выводу? – спросил мужчина, протягивая перчатки девушке.

- Недавно. – ответила она и демонстративно втянула кисти рук в рукава.

- Дай угадаю: пять дней назад. Когда сбежала, - рыкнул сыскарь, продолжая притягивать галантерейные изделия.

- Я не сбежала. Я ушла, - поправила Мария.

- Позволь узнать: почему?

Мария впервые посмотрела на него за их встречу и в её лице и глазах мужчина увидел вопрос: «Ты действительно не понимаешь?». Наконец, подобрав слова, Мария язвительно выдала: «Я же сказала ещё восьмого. Я Вас, Михаил Фёдорович, услышала. Чётко и недвусмысленно. И сделала выводы. В результате, единственный выход из тупика наших взаимоотношений нам посоветовал ещё Александр Македонский – руби этот гордиев узел и дело с концом».

- Тупик взаимоотношений? – прошипел, начиная сатанеть, Ромодановский.

- А что это по-Вашему? – ответила ему в той же манере Мария, сложив руки на груди. – Смею напомнить Вам Ваши же слова: Я в Вашем доме никто – максимум … как там по-русски…любовница. Но во мне есть ещё гордость дворянского рода Шакловитых.

— Это ты говоришь мне? Чья фамилия в Бархатной книге?

- Да идите вы лесом с Вашей книгой! Мой отец, конечно, не ровня Вашему, но времена нынче страшные – бояре уходят, а дворянство крепчает. Так что пока есть время, примите уж совет от низкородной меня: помиритесь со своей невестой и ускорьте свою свадьбу.

- Я-то ускорю. Ты не сомневайся. Но и сама от ответа не уходи: какого чёрта ты сбежала?

Тут Мария задумалась о бесперспективности данной беседы, но попыталась успокоиться и повторно объяснить.

— Вот Вы и подтвердили лишний раз мою правоту. И правоту всех женщин: у мужчин короткая память. Или мне надо было дождаться Прасковью, чтобы встретить её хлебом-солью, рассказать, что да как в хозяйстве и отчалить под всеобщие аплодисменты. Как у преображенцев: «Пост сдал – пост принял»? Или Вы решили стать вторым Батурлиным -жена в одном крыле с детьми, любовница с детьми -в другом? Да и если не Хованскую, так любую другую. Спасибо – не хочу. И вообще, не о чем нам с Вами говорить. Замёрзла я. Прощайте, Михаил Фёдорович.

Тяжело дышавший, как бойцовский пёс, от понимания всей её правоты и неправоты одновременно, Михаил молчал, желая высказать очень многое, но когда «мерзавка малолетка» уже дошла до конца лестницы, он крикнул ей в след: «И что теперь за эту островную обезьяну пойдёшь?».

Девушка замерла. Резко обернулась и, подобрав одной рукой юбку платья, спустилась обратно. Мария встала перед ним с горящими глазами и румянцем в белёсых пятнах.

Михаил ожидал от неё гневной отповеди, пощёчины или даже слёз. Но когда она притянула его за грудки и поцеловала, он растерялся. Только и смог, что положить руку на её поясницу и притянуть к себе.

Но продолжить поцелуй ему не дал.

Девушка сама отстранилась и отпустила его кафтан. Она приветливо улыбнулась, расправила пару образовавшихся складок и сказала: «Я же Вам уже как-то сказала: я никогда не смогу выйти замуж».

Дождавшись, когда за девушкой захлопнулась тяжёлая дверь, Михаил зло сплюнул на землю и повернулся, чтобы спуститься пойти в приказ.

Пытаясь унять смесь из гнева, досады и злорадства, он не задержался рядом с английским мальчишкой из чьих рук на каменную площадь рассыпался букет фиолетовых хризантем.

[1] это любой немусульманин, который не признаёт Аллаха как единственного истинного бога

Кабак «Синий Гусь». 14.11.1701

Кабак «Синий Гусь» на Петровке был известным питейным заведением на ровне с тройкой главных – Большим, Троицким и «Под пушкой».

Это было добротное, глубокое, двухэтажное строение с массивными ставнями и дверьми. К тому же хозяин озаботился железными решётками и амбалами-охранниками у входа.

Своё необычное название кабак получил по двум причинам. «Гусем» он стал, как и многие другие, по имени владельца. Первым хозяином, создателем и вдохновителем являлся купец Гуськов. Открывший совой кабак больше для удовольствия, мужик проводил там подавляющую часть своего времени, закатывая знатные вечера.

Однажды, один шутник повесил над дверью кабака красного деревянного аляпистого гуся, который так там и остался на долгие годы.

Но постепенно цвет ушёл и стал каким-то зелёно-синим. Не то краски была дешёвая, не то плесень или мох поразил дерево. Вот гусь и стал сизым. Нынешний хозяин даже смеялся: «Хоть не дохлый – уже спасибо!».

Михаилу кабак нравился: он был в меру буйным, в меру грязным и в меру пьяным. В низком, большом помещении всегда было много людей. И засев в сумеречном углу, больше походящем на пещеру, он мог послушать разговоры, сплетни, слухи, не боясь получить нож под рёбра, как на Ильинской[1] или Варварке.

Однако четырнадцатого ноября Михаил совершенно не хотелось никуда идти. На следующий день был назначен «захват нелюдя». По утру прибыла Измайловская рота, изрядно потеснив Преображенцев. Именно они совместно со сыскными стрельцами должны были оцепить Сретенскую слободу и войти в сам монастырь.

Вместе с Матвеевым они сутки прорабатывали все нюансы, возможные входы и выходы. К пяти часам в Разбойничий приказ пришёл приглашённый настоятель.

Он был в меру стар – лет сорока пяти – пятидесяти, сух и, что порадовало Михаила, прагматичен.

Выслушав рассказ, игумен спокойно попросил посмотреть материалы сыска. Пролистал страницы опросов, допросов, рисунков. На последних архимандрит Моисей особо заострил своё внимание, чуть покачивая головой.

- Сын мой, - наконец сказал монах. – У Вас есть список погибших и пострадавших от этого изверга?

- Да, святой отец. А зачем Вам он? – кивнул Михаил, встал и достал с полки то и дело пополняющийся лист бумаги.

- Загубленные души требуют упокоения. И последнее, что мы с братией можем сделать – это молиться о них. А первое – это всяческие способствовать сыску.

- То есть Вы не против обыска в обители? – удивлённо спросил Матвеев.

- Церковь призвана беречь всех людей, как пастух агнцев. Обитель не может быть источником сомнений. Вера часто спасает не хуже лекарств. Даже врач мне из немецкой слободы как-то сказал, что наша с ним служба чем-то схожа. Монтень в своих трудах также упоминал, что есть люди, на которых появление докторов и попов на улице уже действует. Как я могу позволить людям усомниться в благости наших стен? Если Ваши подозрения подтвердиться, ну что ж -и среди апостолов был Иуда. Если – нет, то у всех пропадут сомнения в наших постулатах. Во сколько Вас ждать завтра?

- Часов в десять, - дёрнул плечом Михаил: он не мог поверить, что всё так просто получится.

- Лучше в половину одиннадцатого, - подумав поправил настоятель. – В одиннадцать в нас утренняя служба заканчивается. А после неё все будут в трапезной. Так ведь будет удобнее?

- Батюшка, - восхищённо воскликнул Ромодановский. -Вы не хотите быть нашим патриархом? Пока место вакантное. Я за Вас походатайствую.

Священник только улыбнулся в бороду и отказался. На том и распрощались.

Михаил забрался в самый угол, вытянув одну ногу вдоль стены на лавке и откинувшись на стену. Алексей чуть поморщился и сел напротив, а Иван – менее щепетильный – сел на той же лавке, на которой сыскарь расположил свою конечность.

- Вас двоим уже пить не интересно? – спросил Ромодановский.

- Ты становишься занудой, - заметил Головин. – И вообще, у меня сегодня на английский манер – мальчишник.

- Меня скоро от англичан тошнить начнёт, - скривился сыскарь.

Подоспевший половой поставил на стол большую запотевшую три бутыли самогона, кувшин вина и поспешил за стопками и кружками с пивом.

- Да успокойся ты, - толкнул Иван его в плечо. – Росс через четыре дня отбывает. А сам по себе он парень не плохой.

- Чего ты с ним завёлся, как пёс цепной с ворами яблок из сада? – усмехнулся Долгоруков.

- Не люблю англичан, - отмахнулся Михаил.

- А их никто не любит, - в один голос парировали служащие посольского приказа.

- Так что, Миша, успокойся. Никуда она не уедет, - решил успокоить сыскаря Головин.

- А если и свалит, то в Лондоне на одну шалаву будет больше, - рассмеялся Алексей, но его не поддержали.

Иван даже успел перехватить руку Ромодановского, когда тот хотел выплеснуть в лицо Долгорукова остатки только что отпитого вина.

- Так, друзья, друзья. Так, давайте за меня, за Анну, за наших будущих детей. Выпьем!

Мужчины дружно и в разнобой опрокинули. Конфликт вроде бы сошёл на нет. Все трое шутили, что-то обсуждали. Разговоры в основном шли о «погоде»: охота, оружие, бабы.

- Мне Ваши все заграничные приблуды не понятны. По зиме лучше тулупа и валенок ничего для наших лесов не придумано, - твёрдо заявил Иван, и опрокинул в себя рюмку.

- Мне не очень нравится их манера украшать пистолеты. Вся эта резьба, литьё. Лишь сплошной пафос и больше ничего, - покачал головой сыскарь, когда Алексей выложил на стол своё новенькое оружие.

- А ты всё своими обрезами пользуешься? – спросил Иван Михаила.

- Они удобны. Не тяжёлыми получаются.

За первым штофом подтянулся и второй. Закуска шла на ура. Полумрак, запах догорающих свечей и песня пьяных мужиков, доносившаяся с противоположного конца зала, порядком расслаблял. Поэтому, когда Алексей подсел ближе, Михаил не подумал ничего плохого.

- ты уж меня прости, если что не так, - пьяно заплетаясь говорил он. – Ой. Я же о тебе как о друге забочусь. Машка – та ещё жучка. Она ищет, где теплее. Сегодня ты, завтра кто другой. А по Москве знаешь какой слух ходит?

- Какой? - из вежливости спросил Ромодановский, который подобные монологи день за днём слушал от своих «подопечных».

- Наша Маша уже того, - и Долгоруков сделал характерный жест. – Уже под кого-то легла. А вроде даже уже отяжелела. Представляешь. Вот кому-то привалило счастья.

Ромодановский рассмеялся, как никто, понимая всё, что крылось за слухами: легла, а вот понесла ли? Прикинув, так и этак принудил прийти себя к выводу, что такого просто не может быть. Но если такое и могло бы произойти, то только с его участием. Но мужчина помочат головой, пытаясь выкинуть неприятные мысли из головы, но они цеплялись, как блохи, и лезли обратно.

Он попытался представить своего ребёнка, себя отцом этому ребёнку. Вряд ли у него что-то получилось бы. Может оно и лучше, что пока он один, как перст. Хотя кислый привкус чего-то упущенного ещё вязал скулы.

15.11. 1701 г. Сретенский монастырь

Михаил вошёл в Собор Владимирской иконы ещё под конец службы. С ним было несколько стрельцов, одетых в простую одежду. Оружие все оставили за воротами обители. Они вышли на разведку.

В храме на удивление было очень малолюдно. Кроме самих монахов никого. Но для затаившихся у задней стены людей было всё ясно, как белый день. Монастырь был оцеплен. Улицы перекрыты, а люди посланы в другие места.

Михаил смотрел на богослужение и сам тихо читал молитвы всем святым, которых знал. Он, как охотничий пёс, чуял зверя в его логове. Точнее даже это было ещё не его лежбище. Монастырь больше походил на мирный курятник, в подполе которого живёт гадюка.

В одиннадцать часов настоятель произнёс свою напутственную речь и попросил всех собраться в трапезной для отдельного совещания.

Иноки один за другим потянулись произнёс на выход. Игумен Моисей, шедший последним, остановился возле Михаила, и благословил его и троих стрельцов.

- Вас не слишком мало? – спросил обеспокоенный архиерей.

- Как по мне, лишнее вводить на территорию обители полк. Слободу мы перекрыли. Сейчас, с Вашего позволения, на территорию войдёт десять моих людей. И мы начнём.

Настоятель благосклонно кивнул и, дождавшись, когда вся братия с послушниками покинет стены храма, вместе со служивыми направился к главным воротам.

Ровно в половину двенадцатого в сводчатый длинный зал трапезной вошли шесть человек: настоятель, сыскарь, врач и трое стрельцов с саблями. Последние встали у дверей. Архиерей, сопроводив мирян до конца, сел в своё кресло и покровительственно кивнул Михаилу.

- Господа святые отцы, - начал Ромодановский. – Многие из Вас меня наверняка знают, а те, кто не знают, те слышали. Долгие годы я ловлю по Москве одного изувера и, к сожалению, его следы привели сюда. Имени душегуба мне не известно. Известны приметы, но, опять же, к сожалению, я вижу, что сред вас много высоких и молодых братьев. Поэтому сейчас в присутствии вашего настоятеля и всех вас, мы отсеем людей, не подходящих по приметам. Старцев можно отпустить сразу. Простите за беспокойство.

Из шестидесяти человек со своих мест встало всего пятнадцать. Старшие монахи с немым упрёком пошли к перекрытому входу. Стрельцы расступились.

Ромодановский окинул взглядом оставшихся и нахмурился. Человека, соответствовавшего уже видимому образу, он не узнавал, снова и снова коря себя за то, что не запомнил его лица в полутьме под светом лампы.

Время шло. Монотонно – одного за другим – монахов рассматривали, опрашивали, если была необходимость проверяли их показания, а затем отпускали. Трапезная пустела.

- Отец Моисей, а все ли здесь присутствуют, на Ваш взгляд? Не сочтите, что я ищу чёрную кошку там, где её нет, - в последней надежде спросил сыскарь.

- Братья Иов и Савва в Киево - Печёрский монастырь отбыли с неделю как, - припомнил настоятель.

- Не подходит. Последнее произошло пятого. Ещё кто-то?

- Братья, что в лазарете лежат: Мафусаил, Андрей, Симеон, Сергей и ещё один Андрей. У нас небольшое поветрие. Простуда с осложнениями.

- Август Иванович, закончите тут без меня, - попросил Михаил. – Святой отец, где тут у вас больные?

Под лазарет было переоборудовано несколько амбарных помещений у самой стены монастыря со стороны Рождественской улицы. Строение небольшое, но вполне функциональное и изолированное.

- Скажите, а у тех, кто сейчас в лазарете в последнее время никаких травм не было? -как бы невзначай спросил Михаил.

- Нет, что Вы. Разве только у брата Андрея, - ответил настоятель. – Но там ерунда. Наткнулся на штырь, когда работал в подвале.

-Правое плечо? – уточнил сыскарь.

- Да, глубокая рана. Рука до сих пор плохо работает.

Михаил охотничьим псом шёл к монастырской больнице. Мужчине казалось, что он всё предусмотрел и сейчас играется как кот с мышью, что он идёт по шлейфу из крови, а глаза у самого горят ледяным пламенем.

Настоятель монастыря указал на внешнюю деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Свежесбитая древесина захрустела под ботфортами сыскного приказа. Однако, достигнув верхней площадки и дёрнув за дверь, все остались на улице. Дверь чуть дёрнулась, но не открылась.

- Карантин, - пояснил отец Моисей, в ответ на удивлённые взгляды стрельцов.

Михаилу пришлось стучать дважды, прежде чем по ту сторону раздался недовольный ропот и сухенький старик в старой, выцветшей рясе отодвинул одну единственную задвижку.

- Чего изволите, дети мои? – спросил он, категорически заслоняя проход.

- Отец Натанаил, - первым встрял в диалог архимандрит. – Людям государевым осмотреться надобно, да с братьями поговорить. Пропусти, пожалуйста.

- У нас, - сурово заявил монах, - болезнь. А если вынесут чего? Или занесут? Мы же так пол-Москвы перезаразим.

- От сезонной осенней хвори ещё не так много народу помирает, - заявил Михаил, и котом проскочил под левой рукой старка, благо что тот был высок, а Ромодановский низок.

Лекарь на столько опешил, что бросился его ловить как мышь, причитая, что будет жаловаться. Стрельцы усмехнулись в усы и прошли следом.

Лазарет представлял из себя длинную комнату со множеством кроватей, одним окном и маленькой самодельной часовенкой. Помимо болеющих, там находилось ещё трое человек, приставленных в качестве докторов и помощников. На табуретах стояли какие-то баночки, склянки, настойки. Очень сильно пахло ладаном, жаром, потом и болезнью. Михаил по себе знал это сочетание. После оспы оно его ещё преследовало.

На Сретенке действительно бушевала какая-то не страшная, но въедливая зараза. То и минуту кто-то кашлял, чихал, тяжело дышал или сморкался. На второй от двери кровати один из черноризцев с белой тряпочкой на лбу метался в бреду.

Стрельцы в страхе отшатнулись назад.

Михаил, сложив руки за спиной, поздоровался со всеми, вглядываясь в лица и приказал, не обращая внимание на протесты ни монаха-лекаря, ни отца Моисея: «Осмотреть тут всё». Он продолжал пропускать мимо ушей слова отца Натанаила, когда большой, грузный стрелец неудачно задел кровать, сдвинув её с места. На деревянный пол упал длинный нож с чем-то засохшим бурым у основания лезвия. Вероятно, он был спрятан под матрасом.

Все присутствующие замерли. Михаил спокойно подошёл, поднял его и осмотрел.

- Заточен знатно. Хоть брейся. А вот и отломанный кончик. Господа монахи, чьё добро? Кому вернуть второй и недостающий фрагмент? —последнее Михаил спросил, уже встав на ноги и снова окинув взглядом всех присутствующих.

Точнее уже зная, кто его Зверь. Это был медведеподобный монах с чёрными волосами, собранными в узел, короткой чёрной бородой и усами. Он стоял возле окна, выходившего на стену Белого Города, и его маленькие, узкие глаза смотрели спокойно и прямо.

-Брат Андрей, я полагаю. В миру Нестор Крамов, казак Войска Донского, ходивший походом на турецкие земли, где и получил крест весьма необычной формы.

Лицо Душегуба оставалось непроницаемым. Остальная же братия недоумённо загалдела. Стрельцы сурово нахмурили брови и увереннее сжали бердыши.

- Наверное, эта ошибка, - сделал последнюю попытку вмешаться настоятель.

- Отнюдь. За данным нелюдем такой шлейф тянется, что Малюте Скуратову не снилось. Он и из казачьих станиц ушёл - лишь бы только не начали разбираться по гибели девушки. В Москву подался, когда в округе возле монастыря уж очень много народу померло. А дальше – в каждой деревне, где бы не проходил Этот – свежие могилы девиц на выданье или молодух, и разговоры о втором пришествии и Дьяволе в обличии чернеца уж даже не знаю радоваться или нет, что он сюда добрался? Иначе долго ли ещё по земле бродил кто знает?

Все уставились на брата Андрея, чьи тонкие пальцы вцепились в подоконник, грозя с корнем вырвать его из камня.

- Потому что блудницы – глубокая пропасть, и чужие жены – тесный колодезь; они, как разбойники, сидит в засаде и умножает между людьми законопреступников. Устами Ангела Бог поставил меня избавить мир от скверны, - уверенным и немного раздражённым голосом сказал Душегуб.

- Ангела того имя Сатана, - прорычал один из стрельцов.

- Господа, взять его. Все остальные беседы будут уже в присутствии «мадмуазель Дыбы». С ней это всегда выходит очень задушевно, - махнул рукой Михаил, и уже было начал поворачиваться, когда произошло непредвиденное.

Уж сколько раз будет твердиться сыскным чинам, что змее сначала пасть перевязывают, клыки вырывают и в банку сажают, а уж потом встают к ней спиной. Да только на заре планомерной ловли преступников, некому было объяснить ту истину Ромодановскому-младшему. И он, решив, что охота кончена, расслабился, чего делать никак не стоило.

Душегубу терять было нечего. Кроме двух вещей - жизни, которой он по-настоящему и не дорожил, и его миссии.

Не успел первый стрелец сделать шаг в сторону окна, как в грудь второго вошёл острый, самодельный нож. Мужчина удивился и осел на пол, захлёбываясь кровью.

Боковым зрением заметив новое движение, Михаил успел наклониться. Только это спасло его познания стали в своём горле. А точёный клинок вошёл точно в щель между досками, ровно в тот момент, когда чёрная фигура скользнула в окно.

Сыскарь выругавшись подскочил следом и высадил вслед убегающему оба заряда. Одна пуля впилась в колесо телеги, а вторая достигла цели.

- Попал, - злорадно высказался мужчина, и крикнул, подбежавшим на шум стрельцам на улице. – За ним.

Душегуб врезался в цветочные ряды, как пушечное ядро в хрустальный царский сервиз. На его пути встала одна из торговок, но тут же осела с расползающимся алым пятном в груди.

Михаил, отстававший от своей дичи минут на пять, с каждой минутой понимал, что ещё метров сто и они его упустят. Раненый, больной душегуб всё равно был сильнее его, а ярость гнала ещё быстрее. Всё равно что змия загнанная в угол.

Но к счастью, дорога на Цветном рынке были перегорожена телегами, возницы которых ругались. Одна из повозок завалилась, и зверь был в тупике.

Люд, понявшие, что что-то не так, но ещё точно не знавшие сути проблемы, при виде загонщиков начали медленно отходить. Дёрнувшись туда- сюда, убивец словно опознал кого-то в толпе. Никто и среагировать не успел, когда у него оказался заложник.

- Расступитесь, - скомандовал Михаил, на ходу перезаряжая пистолеты. – Дайте пройти.

- Мхал Фёдрыч, там того!

- Что ещё?

- Жопа, - впервые грубо выразился Матвей Георгиевич.

Выйдя вперёд и посмотрев на открывшуюся картину, он грубо выматерился, а потом спросил: «Ну ты то тут как оказалась?».

Мария, чьё горло снова сжимала широка рука и в бок прижимался холодное лезвие, только гневно сверкнула глазами.

- Ну вот сыскарь, я и завершу то, что начал. А потом, ты меня возьмёшь, - сказал душегуб, крепче сжимая пальцы.

Ромодановский замер, дав команду всем своим людям не двигаться. Он медленно, шаг за шагом стал подходить к преступнику и его жертве. Остановившись возле лежавшей женщины, он проверил пульс. Торговка, оказавшаяся не в том месте и не в то время, была мертва.

Посмотрев на Марию и руку душегуба, он примерился как бы можно её выдернуть. Но было ясно, как белый день, что любое резкое движение и в бок Михайловой войдёт сталь, как ложка в масло.

-Хорошо, - кивнул сыскарь. – Только вот всегда задавался вопросом: чего ты к ней там привязался?

- Меня ангелы поставили очищать этот мир от погани. И она, - душегуб, перекинул нож в другую руки и чуть нажал на кожу, да так, что из прокола на шее пошла кровь. – я наблюдал. Я никогда не убивал просто так. Я пристально изучал всех. И она – дитя разврата. Сама развратна. Блуд есть смертный грех. Приговор – смерть.

Мария стаяла спокойная, словно в очереди за хлебом. Она обхватила сой живот и бока руками и смотрела, закусив губу, на Михаила, словно ожидая его команды и только на него упавая, как на самого Архангела.

- Ну если на счёт происхождения я и согласен, то вот почему моя жена и мать моего будущего ребёнка – блудница? С чего ты это взял? Или я о тебе чего-то не знаю, любимая?

Нельзя сказать, что на этих словах замер весь город: хотя такое ощущение было. А вот улица точно. Женщины-торговки поражённо и восхищённо взирали на действо, как будто им Шекспира демонстрировали. На их глазах разыгрывалась любовная драма. Стрельцы, как более сведущие во взаимоотношениях своего командира с Михайловой, отреагировали на это заявление несколько озадачено и переглядывались, без слов спрашивая друг у друга: «Ты слыхал? А ты чего про это знаешь?». Мария просто изогнула бровь, как бы восклицая: «О как!». С неё слетала пелена паники, и это Ромодановского радовало: можно работать.

А вот на Душегуба эффект был именно тот, на который и рассчитывал ушлый сыскарь, вбрасывая эту информацию. Его шаблон, по которому он действовал, сломался. В его руках была не одна, а две невинные жизни. И убив их, он сам станет грешником. Осознание этого факта больно ударило его под дых. Стоило сомнениям упасть в сердце, его рука дрогнула, отведя клинок от белой девичей кожи.

Выстрел прозвучал сразу же, как только Мария два раза моргнула, показав, что поняла. Она резко повернулась в ослабевшей хватке и упала. Пуля вошла в другое – до того здоровое – плечо.

Михаил перепрыгнул через девушку и толкнул дезориентированного монаха в грудь, от чего он рухнул на спину. Стрельцы, отступившие на шаг при первых звуках выстрела, подобрались и кинулись к врагу.

Первый засадил рухнувшему на землю по руке, выбив нож. Второй ударил в живот. Общий гнев – страшная вещь. Один за другим он охватывает людские сердца.

- С тобой всё хорошо? – спросил Михаил.

- Бывало и лучше.

- Хорошо. Дмитрий, проводи Марию Фёдоровну домой. Я с ней вечером поговорю.

Мужчина подтолкнул спасённую к стрелецкому капитану и заспешил к разбушевавшемуся подчинённым: «Отставить! Прекратить!».

Душегуб окончательно потерял человеческий облик. Лицо было разбито, несколько зубов выбито, глаз заплыл.

Сплюнув на землю, Ромодановский приказал: «Больше не бить, не калечить. Связать и в телегу. Узнаю, что нанесено ещё какое-то увечье – сами под суд пойдёте. Тварь эта мне нужна живой до царского суда. Везите в приказ. Сдадите там Никите Дмитриевичу».

- Но как же, Михаил Фёдорович, - протянул кто-то из служивых.

- В подвалы. Его ждёт царски суд и, уж поверьте мне, медленная и мучительная смерть. Надуюсь ни у кого нет сомнений в профессионализме заплечных дел мастеров?

[1] Ныне Воронцово поле

15.11.1701 вечер

Михаил вошёл во двор своей городской усадьбы усталый, вымотанный, но спокойный. Так себя чувствует человек, выползший из болота.

Всего за несколько часов он услышал множество всего того, чего слышать никогда не хотел. Но он должен был отдать должное Душегубу – тот несгибаем в убеждённости в своей правоте.

Заплечных дел мастерам даже особо не пришлось стараться. Лишённый сана и преданный анафеме зверь не стал отпираться от своих слов. Он рассказывал день за днём из своей жизни, что прожил после явления ему ангела в турецком плену. Он рассказывал, что долго не мог понять миссию, возложенную на него и только увидев дочь своего соседа, вышедшую ночью в поле тайком и встретившуюся с парубком, только проследив, как двое провели ночь вместе, он понял, что вот ОНО – цель и судьба.

Михаил слушал то, что и сам знал от гонца, вернувшегося от гетмана, но теперь это был не сторонний рассказ. Теперь вещал главное действующее лицо. Ромодановский даже подумал, что единственное, что смогло бы повторить эффект от такого повествования, это если бы внутренние органы сыскаря бы ожили и начали ему рассказывать о его же здоровье.

То и дело приходилось останавливать стрельцов, следить за ними и одёргивать пока его то и дело отвлекали на всякие бюрократические глупости. Казалось, даже повидавшее всё палачи готовы сделать всё возможное, чтобы убивец не вышел живым из их вотчины.

Уходя восвояси, Ромодановский приказал показать ему самую дальнюю камеру, принести в неё еды и воды, а дальше проследил, чтобы зверя кинули в клетку, и лично закрыл его на все замки и засовы, заодно повесив свой личный замок, а все ключи забрал.

- Всё кончилось? – спросил подошедший управляющий.

- В общем и целом – да. Осталось несколько формальностей и казнь. Как думаете, стоит попросить себе топор?

Савелий Платонович посмотрел на барина осуждающе и облегчённо, как бы хотя сказать: «С таким не шутят».

- Ладно, Марию Фёдоровну привели? – сменил тему мужчина.

- Да, ещё часов пять назад, а потом и Яша подтянулся. Он уж очень смурной был, хотел забрать её домой, но мы уговорили их остаться и Вас дождаться. Сейчас на кухне, его Глаша пирожками угощает.

- А Мария?

- В саду, на заднем дворе. Минут десять уже. Сначала всё по дому ходила, потом спала, потом снова бродила. От того, что ей Марта принесла, отказалась есть, несли обратно, уронили и рассыпали ужин. Пришлось собакам отдать. У нас там одна суку вот-вот ощениться должна. Ей полезно будет.

- Хорошо. Савелий Платонович, прикажи подготовить гостям спальные места. Я думаю: нет смысла их гнать на ночь глядя.

Девушка сидела, закутанная в шерстяной плед на качелях. Она слегла покачивалась, смотря куда-то в небо. Когда под ногой Михаила скрипнул свежевыпавший снег, Мария обернулась, улыбнулась с просила: «Теперь всё кончилось?».

- Похоже да. Впереди допросы, суд и казнь, - ответил мужчина, и навис над девушкой, схватившись за канаты качелей.

Девушке пришлось задрать голову, чтобы смотреть в глаза сыскарю.

- Спасибо, Вы меня нова спасли.

- Пожалуйста, - кивнул Михаил. — Вот скажи мне: почему ты всегда попадаешь в неприятности?

Мария, находившаяся до этой фразы в хорошем и ровном настроении, погрустнела. Она повесила голову и отвернулась в сторону старых вишен. Плодов они давали много, но все были кислые.

- Судьба видно такая. Обязуюсь исправиться.

Михаил сел на вторую половину качелей и оттолкнулся ногами. С ветки посыпался набежавший снег.

- Ну, раз всё закончилось и опасности больше нет, я, пожалуй, пойду, - девушка соскочила со своего места, оправила юбку, скинула с плеч плед и уже начала идти, когда остановилась и обернулась.

Михаил держал её за запястье, устало облокотив голову на канат. Он притянул прелестницу к себе, уткнувшись лбом в кафтан на уровне живота и сложив руки на пояснице девушки. Ей же только и оставалось, что перебирать кудри и две маленькие косички пальцами.

- Маш, я так устал. Устал ото всего, что происходит вокруг меня. Хоть самому уходи в монастырь. Там теперь место вакантное, - он попытался шутить, но сдавленный голос выдавил. – Все эти трупы, этот чёртов Душегуб, Матвеев, отец, дума. Все словно хотели моей крови в последний год. Я устал от твоих закидонов. Ты словно сама хотела довести меня до точки невозврата. Я устал бояться за тебя, когда тебя нет.

-Что-то не особо было заметно в эти шесть дней, - не удержалась девушка.

Тяжело вздохнув, Михаил поднял голову: «Я злился. К тому же я знал, что ты в Кремле, с тобой Семён Яковлевич. Будь ты в любом другом месте – за косу приволок бы домой. Зачем ты только ушла?».

- Хороший ты, конечно, - усмехнулась Мария. – Вся Москва гудит о примирении Ромодановских и Хованских, о скорой свадьбе.

- Не думал, что ты веришь слухам. Или тебе кто-то сказал это лично? – спросил мужчина, обнимая мужчину уже за бёдра.

- Она сама. Встретились в лавке купца Грибова.

— Это тот, что ткани продаёт? - припомнил сыскарь.

- Ага. Я ночную рубаку собралась шить, а она красивую ткань брала. Вот и сказала.

- Дурочка. Думаешь, после всего что было в марте, я к ней вернусь?

- У богатых и знатных свои причуды. В вашем кругу редко женятся по любви. Да и сам же сказал, я могу претендовать на место максимум любовницы, - припомнила Мария, накручивая на палец кудрявый локон.

Они замолчали. Михаил не видел смысла что-то говорить: слова были его и видимо надолго врезались в ей головку. А он ещё и не знал, как оправдаться.

- Михаил Фёдорович можно вопрос? – первой прервала тишину Михайлова.

- Давай. Я весь во внимании, -даже обрадовался перемене мужчина.

- Откуда ты узнал? – спросила девушка очень серьёзно, смотря ему прямо в глаза.

- О чём? – не понял Ромодановский-младший.

- О ребёнке. Там ты сказал «жена и мать будущего ребёнка». Ну, с первым я понимаю, ложь. Какой ребёнок для этого нелюдя без брака, но…

Мария замолчала, поняв, что вопрос её был не просто лишним. Он был сродни снегу в августе.

Михаил отстранился, положив руки, которые в мгновение стали, как ремни всё у той же дыбы, неразрывными и цепкими, на талию девушки, чтобы не убежала. Он посмотрел на её живот, как кот на котят, а потом, с трудом подбирая слова, заявил: «А ты что … это… ты совсем что ли оху…охренела? Ты меня уконтропупить решила?»

Мария отскочила на пару шагов, когда Михаил так и остался сидеть на качелях.

- То есть ты соврал ему дважды, - сделала вывод девушка. -печально. А я уже думала – кто же тот гад?

- А что многие знают? – взбеленился Михаил. – Я один как идиот, что ли?

- Да нет. Никто практически. – поджала губы Мария.

- И, позволь узнать, когда ты собиралась мне сказать о счастливом событии? – сложил он руки на груди.

Михайлова поковыряла носком сапога снег и пробубнила: «Никогда».

- Чего? – не то проревел, не то прошипел сыскарь.

- Я сказала «никогда», - чуть ли не прокричала девушка.

Она явственно увидела, как глаза мужчины наливаются кровью, пальцы белеют, а уголок глаза и скулы справой стороны начали дёргаться.

- И вообще, дядя обосновывается на Севере, и я хотела уехать в Великий Новгород. Подальше от Москвы, - добавила она, ещё больше подрезая ту нить, на которой висела.

- Я тебя сейчас придушу, - высказался сыскарь, а потом до него дошёл один аленький факт. – Стой, ты знала о ребёнке, когда ушла восьмого числа?

- Я знаю о нём уже с двадцать пятого октября, - призналась Мария.

Михаил встал и нервно заходил по двору, вцепившись пальцами в волосы. Когда же он остановился, то сел на первый попавшийся пень, закрыл голову руками и долго просто молчал.

- Скажи, а какой срок? – спросил он.

- Около трёх месяцев. Может больше. Это случилось в сентябре, - ответила она тихо, облокотившись о дерево.

Мария тихо вытирала слёзы. В глубине души она ожидала, как и всякая молодая девчонка, бурной радости и заверений в вечном.

Михаил смотрел на неё и успокаивался. Для себя он уже всё решил.

- Собирайся. Пойдём. Ещё не так поздно, - сказал он, зашагав в сторону крыльца.

- Куда?

- На Варварку. Отцу Андриану останется нас только понять и простить.

Михаил взбежал на заднее крыльцо и обернулся.

- Иди сюда, - даже не попросил, а приказал мужчина.

Насупившись, девушка скрестила руки на груди и никуда не пошла. Она смотрела себе под ноги и посмотрела прямо, только когда рядом с её валенками, встали мужские ботфорты. В глазах любимого мужчины она вдела столько вопросов, слов и возмущения, окутанные в паутину усталости и вымотаности, что дыхание перехватывало. Мария поняла, что одной ногой она стоит на том же пороге, через который когда-то преступила Лопухина: она требовала, обижалась, изводила, ничего не давая в замен, она старалась превратить мужчину в его жалкое подобие только ради того, чтобы в его жизни была только она. Но для таких как Михаил Фёдорович, Пётр Алексеевич – женщина не цель поездки, а лишь одно из колёс в колесе: не ты, так другая. Для Таких жена – не Женщина, а Соратник, Помощник. Она Жена. Замужем. То есть поддержка.

И Марии стало стыдно. Верёвки надо вить из канатов не в шторм, а дома.

Она уткнулась ему в грудь и вложила свою ладошку с озябшими пальцами в его тёплую, сухую и жёсткую.

- Оденься теплее. Нам долго идти, - прошептал он, и, обняв её за плечи, повёл внутрь.

Молодые люди чинно и мирно вышли к Китайгородской стене. Уйти одни оказалось довольно проблематично. Мария едва уговорила своего денщика дождаться её возвращения. Прислуга помалкивала, переглядываясь между делом.

На Лубянской площади, возле Никольских ворот, пара остановилась, пропуская по дороге позднюю карету, когда на них вылетел человек. Сыскарь успел выставить руку, а Мария инстинктивно прикрыла руками живот.

- Михаил Фёдорович, счастье -то какое! – воскликнул Хрящ, пытаясь обнять Ромодановского. – Всей малиной за Вас в церкви службу отстоим. Поздравляем!

-Миш, это кто? – шёпотом спросила Мария.

- А, радость моя, это вор, законченный больной Хрящ. Он же Игнат Володин.

- Госпожа, я польщён, - шутливо поклонился воришка, заигрывающе поглядывая в глаза девушке.

- Очень приятно, - кивнула Мария в ответ.

- Теперь верни то, что взял. Это раз, -твёрдо подытожил Михаил. – Два, я тебе скажу то, что никому не говорил: спасибо на хлеб не намажешь.

Хрящ вынул из рукава кружевной платок и вернул ошарашенной девушке.

- Прошу прощения, милая девушка, - извинился мужчина, а потом удивлённо посмотрел на сыскаря. – А от Вас, Михаил Фёдорович, я такого не ожидал. Правду говорят, что даже на ангельском подоле есть мирская грязь. Так, сколько изволите?

-Два кольца.

- С камнями? Узорчатые? У меня разные.

- Принять бы тебя да до холодной. Времени нет столько, - проворчал Ромодановский и пояснил. – Два простых обручальных кольца.

- Потеряли что ли? – не понял вор, шаря по карманам.

- Да, - кивнул Михаил, решивший не вдаваться в подробности.

— Вот, - Хрящ вынул из внутреннего кармана два золотых ободка.

Они были чуть поцарапанными, потёртыми сверху, но, что порадовало сыскаря, с внутренней стороны не блестели и по размеру сразу подошли.

Церковь святой Варвары – по сути «домовая» сыскарного приказа – была окружена лесами. Такой выбор был довольно странен, поскольку Святая Варвара считалась покровительницей купечества. Но люди Матеева исправно ходили именно к ней. Возможно, объяснение тому по-человечески просто: храм стоял на улице первым от Красной площади и туда шли по ходу ноги, как говорится.

А леса был поставлены совсем недавно. Купеческие подворья скинулись по рублю, решив обновить внешний облик: побелить, залатать трещины и утеплить его лишний раз. Работы уже заканчивали, но всё равно они затянулись до холодов. У Михаила было личное отношение к храму на Варварке. Он заходил туда рано утром, когда шёл на службу в приказ. Ставил сечу у иконы Архангела Михаила, коротко просил защитить и около двадцати минут беседовал с отцом Георгием и его семьёй.

Это был низенький, толстенький батюшка с рыжей бородой. Всегда улыбчивым, жизнерадостным мужчина, отрицающий невозможность спасения человеческой души.

Матушка Серафима – жена под стать супругу, с одинаковым с ним характером. Она заботилась об огромном цветочном саде, в уходе за которым принимало участие всё семейство. Жили они от кружки и тем, что вырастят сами на огороде, возьмут от кур и коровы.

Детей у отца Георгия и матушки было много: в основном все мальчики. Но были и две дочки. Старшей пять лет, а младшей не больше месяца.

Михаилу это семейство нравилось и, по старой традиции Московского боярства, он их поддерживал материально, но делал это негласно. Тихомировы всегда рады были присутствию сыскаря, щедро пытаясь отдать ему свежие фрукты, цветы, яйца, плюшки и прочее.

Отец Георгий так же был одним из любимых собеседников Ромодановского-младшему, единственным, кому тот доверял свои грехи.

Михаил постучал в двери церкви, когда она уже была закрыта. Девушка рядом с ним нервно озиралась по сторонам. От позорного бегства её удерживала только реальная угроза оставить руку мужчине: сыскарь держал локоть твёрдо.

- Боишься? – спросил он шёпотом, когда в окошках замелькал огонёк свечи.

- Мне кажется, что ты об этом пожалеешь, - честно призналась Мария, вставая за спиной мужчины.

- Михаил Фёдорович? – не поверил своим глазам отец Георгий, открывший дверь. – Чем обязаны? Что-то случилось?

- Разрешите, у меня просьба личного характера.

- Да, да, конечно, - священник отошёл в сторону и только уже закрывая за гостями дверь заметил девушку. – Ой, здравствуйте. Я Вас сначала и не углядел даже.

- Здравствуйте, батюшка, - тихо сказала Михайлова, саму уже хватаясь за руку Ромодановского.

- Отец Георгий, простите, что беспокою Вас в столь поздний час, но это срочно, - сыскарь опустил голову, повёл ею и, подняв, посмотрев прямо в глаза священнику, произнёс. – Обвенчайте нас.

- Сейчас?

- Да, - совершенно спокойно ответил сыскарь.

- Венчание очень серьёзный шаг, необходимо исповедаться, получить благословение семей. Фёдор Юрьевич знает? А родители твоей избранницы? Прости, конечно, но это всё напоминает шутовской балаган.

- Я уже вступил в полные лета, чтобы в данном вопросе проявить самостоятельность. Батюшка возражать против Маши не будет. А её родители… Папа мёртв, мать – монахиня. Сирота. А тётки – дядья, - Михаил ухмыльнулся, припомнив главного родственника невесты. – Им лишь бы её уже сплавить. Скоро уже старой девой будет.

- А кольца?

- Есть.

- А Иконы?

— Вот про них, - закусил губу жених. – Я и забыл. Но в лавке же наверняка есть. Скажи цену – я заплачу.

- Михаил, но сейчас ночь, - призвал к последнему аргументу отец Георгий.

- Если Вы нас не обвенчаете сейчас, то утром мы можем же не прийти. Она просто сбежит. Я её знаю.

- Рушник ещё забыл, - заметила стоявшая чуть позади Мария.

Отец Георгий обречённо посмотрел на икону Даниила Московского, махнул рукой, удержавшись от закатывания глаз, и пошёл готовиться к таинству. Ему ещё следовало разбудить жену.

Мария в подготовке своего венчания никак не учувствовала. Она стояла в полутьме, стараясь не мешать. Всё происходящее казалось ей совершенно абсурдным. Неужели её свадьба должна была быть такой? Без гостей. Без родственников. Без красивого платья, бросания крупы и монеток. Ей даже зло подумалось: «Заметь даже без родительского благословения! А тебя и благословлять, правильно сказали, некому».

Теперь, как порченая девка, а не царская внучка, она должна была венчаться ночью с из-под полы добытыми кольцами.

Девушка так глубоко ушла в себя в этих думах, что не скоро заметила, что все ждут только её одну.

- Простите, - извинилась она, встав слева.

- Я должен спросить, - с сомнением спросил священник, вручив молодым свечи. – Является ли ваше решение добровольным и взаимным.

Конечно же этот вопрос в основном предназначался для неё. Михаил искоса посмотрел на свою невесту, не сомневаясь в ответе, но ожидая чего-то этакого. Отец Георгий смотрел, словно что-то подозревая или сомневаясь. На своём веку он повидал не мало юношей и девушек. И нынешние полуночники были такими же, но немного другими. Священник догадывался, что данный брак вызрел и выносился не абы кем - не родителями, не опекунами –, а самими брачующимися.

- Добровольно, - развеяла все сомнения Мария, и ободряюще улыбнулась всем вокруг.

Ромодановский только несколько раз кивнул головой, подтверждая и своё согласие.

Матушка Серафима, держа в руках иконы, тихо пела сто двадцать седьмой псалом: «Слава Тебе Боже наш, слава Тебе…».

Отец Георгий, принявший оба согласия, потоптался на месте, как на морозе уминая снег, осенил себя троекратно крестным знаменем.

- Имаши ли Михаил, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Марию, юже зде пред тобою видиши, - согласно традиции, принялся спрашивать священник.

- Имам, честный отче, - ответил сыскарь, по привычке кивнув.

- Не обещался ли еси иной невесте?

Мария вспомнила высокомерное лицо Хаванской, и прикусила губу. «Змиеву» дочь, казалось, она не перестанет ненавидеть никогда. И каждый её проигрыш будет воспринят как Её победа. Поэтому, когда под купол взвилось уверенное: «Не обещахся, честный отче», она улыбнулась. Этот бой был за ней. Но теперь эти же вопросы были обращены и к ней.

Михаил смотрел на свою бывшую любовницу, ныне невесту, а через час уже и жену. Он видел её красоту: русскую, естественную, не идеальную. Он видел её ум: живой и пытливый. Мария была отвратительной партией для князя: ублюдок опальной царевны из опального рода, без преданного и неясным будущим. Но по-другому поступить он не мог: раньше надо было думать. Он мог давно взять в жёны Прасковью. Он мог не возлечь с Марей или даже не пускать её на порог. Сегодня мог просто отпустить её на все четыре стороны и больше никогда не увидеть. Но что уж теперь?

Тысячу раз был прав Долгоруков, когда расторг с ней помолвку.

Но Михаил не понаслышке знал: «Кому суждено сгореть – никогда не утонет». И Мария была его судьбой, наверное. Ведь он сам такой же недоделок. Только рода Ромодановского.

Он думал об этом, когда литургический возглас: “Благословенно Царство…” разнёсся средь икон и горевших свечей, и когда отец Георгий говорил о благосостоянии душ и тела брачующихся.

Мария ни о чём не думала. Она смерилась со всем происходящим. В конце концов, она сама того и хотела: домечталась, так сказать. Со всеми проблемами она решила разбираться по мере их поступления.

А вот на словах: «Даруй им плод чрева…» Мария чуть не рассмеялась, но сыскарь чуть сжал её ладонь, призывая к почтению. Хотя сам понимал, что в списке дел они этот пункт закрыли.

По окончанию молитв, настал главный момент. Мария чуть вздрогнула, но дороги назад не было, да она бы и не пошла. Несмотря на юный возраст, голова у неё на плечах была. Она прекрасно понимала, что с такими людьми, как Михаил вторых шансов не бывает, и иногда необходимо заткнуться.

Отец Георгий ознаменовал венцом крестообразно жениха и дал ему целовать образ Спасителя, прикрепленный к передней части венца, произнося: «Венчается раб Божий Михаил рабе Божией Марии во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Он опустил на кудри Ромодановского медную корону.

Когда же на голову Марии опустился венец с Богородицей, тонких пальцев коснулась добежавшая восковая слеза, приятно ошпарившая кожу.

В темноте ночи, под ожившими ликами святых, Троицы, Богоматери и Иисуса, перед Небесами закреплялось то, что двумя людьми было создано. И казалось, что глаза Марии и Иосифа смотрят не осуждающе, а с пониманием, как родители на возвращение блудных чад. И Архангелы не припомнят им первородный грех, не сравнят их с Адамом и Евой.

- И апостол Павел говорил Ефесянам, что брачный союз есть подобен союзу Христа и Церкви, за которую предал Себя возлюбивший ее Спаситель. Любовь мужа к жене—это подобие любви Христа к Церкви, а любовно-смиренное повиновение жены мужу—подобие отношения Церкви ко Христу Это и взаимная любовь до самоотвержения, и готовность пожертвовать собою по образу Христа, и отдавшего Себя на распятие за грешных людей, и по образу истинных последователей Его, страданиями и мученической смертью подтвердивших свою верность и любовь к Господу, - провозгласил священник. - А жена да боится своего мужа. Понимайте это не как к страху слабого перед сильным, не к боязни рабыни по отношению к господину, но к страху опечалить любящего человека, нарушить единение душ и телес. Тот же страх лишиться любви, а значит, присутствия Божия в семейной жизни, должен испытывать и муж, глава которому — Христос.

Он читал и читал. По залу кружились слова и Иоанна, и святого Андрея Критского, и краткое прошение о новобрачных. Словно бы пытаясь брачующихся убедить в чём-либо опять.

Наконец, отец Георгий возгласил: «И сподоби нас, Владыко, со дерзновением неосужденно смети призывати Тебе, Небеснаго Бога Отца, и глаголати…».

Отец Георгий достал из-за алтаря книгу, в спешке приготовлений забытую, и начал записывать дату.

- Батюшка, - замети это, обратился к священнику Михаил. – Не в службу, а в дружбу. Запиши нас куда-нибудь в август.

Священник, уже ничему не удивляясь, посмотрел в глаза сыскарю, потом окинул быстрым взглядом молодицу, глубоко вздохнул и пролистал несколько листов назад.

- Венчание было шестнадцатого августа, - в итоге оповестил он. – Я только в толк не возьму: какая разница – сейчас или тогда?

- Просто ставлю в рамки закона то, что уже имеется, - подумав, ответил Михаил, пожимая руку настоятеля храма святой Варвары.

Оглянувшись, мужчина вдруг увидел, что женщин в церкви уже нет. Только водная дверь была чуть приоткрыта, зазором намекая - где ему искать молодую супругу.

- Что ж, - проговорил сыскарь. – Ещё раз прошу прощения за беспокойство в столь поздний час и спасибо за понимание. Мы пойдём.

- Храни тебя Бог, сын мой, - перекрестил на дорогу священник, закрывая свою книгу регистрации.

Из церкви мужчина вышел один. Отец Георгий извинился и заспешил на детские голоса, прозвучавшие из подсобного помещения. Михаил заверил старого приятеля, что ничего страшного не произойдёт и первым повернул на выход.

Новобрачная стояла вместе с матушкой под лампой на покрытой снегом дорожке возле церковных ступеней. Она внимала чему-то, рассказываемому женщиной, прижимая к груди иконы, и кивала. На мужа Мария обратила внимание, только когда тяжёлое дерево двери стукнулось о косяк, и приветливо улыбнулась, как если бы только встретились.

- Матушка, - обратился он к женщине. – Не науськивайте мою жену, а то Ваши проповеди только ещё больше её нрав раззадорят.

- От моих слов худо не будет. Правда ведь? – она светло посмотрела на девушку, и, порывисто обняв Марию, чуть поклонившись Михаилу, женщина заторопилась к своим домашним.

Под кружившимися ноябрьскими снежинками, под тонким светом единственного фонаря, среди запорошенных голых кустов было тихо и безлюдно. Молодая супруга, не выдержав долгого взгляда своего суженного, опустила очи долу, закусила губу и носком своих валенок рисовала зимние узоры по земле. Сейчас ей хотелось кричать от восторга, переполняющей её радости и «victoria». В голове засело лишь одно: «Ромодановская. Мария Фёдоровна Ромодановская».

Князь же был более спокойным. Он, как представитель той пароды мужчин, кои никогда не стремятся вести под венец даже самую любимую девицу, не испытывал восторга от нового статуса. Ромодановский расценивал брак, как постройку части дома – есть кухня, спальня, столовая, а значит -должна быть и печь. Да и Мария была, по его мнению, не самым плохим вариантом. Все новомодные рассуждения о любви он отметал, как глупость, которой могут себе позволить либо сопляки, либо девчонки до 14 лет. Любовь, как и Бог, в сердце человека появляется по щелчку пальцев, как-то бывает в сказках. Михаил же более полагал, что и первое, и второе более напоминает его службу: с мелочей и до царского суда работа кропотливая и верная. В юности он часто задавал себе вопрос: что лучше быть объятым огнём страстей и чувств или спокойствие, уверенность, уют и долговечность. Князь кесарь всегда говорил: «Немецкие туфли может быть и хороши, да только даже Кукуй переобувается в валенки по зиме».

- Холодает. Пошли домой, - нарушил мужчина молчание, и, лукаво улыбнувшись, склонился к самому уху девушки. – У меня на эту ночь большие планы.

Ромодановская зарделась, как сидящие на ветках куста снегири. А сыскарь рассмеялся, обнял её за плечи и развернул к улице.

Мария вертела на безымянном пальце колечко и улыбалась. Они шли до Китайгородских ворот по затихающим улицам молча, а там Михаил сказал: «Удивлён. Зная твой характер, я думал, что будут сцены и демарши».

- А смысл? – пожала плечами девушка. – Согласись – лучше быть княгиней Ромодановской с Таким мужем, свёкром, ребёнком и всеми сопутствующими благами в Москве, чем Марией Михайловой – вертихвосткой без прошлого, имени, но с нахалёнком где-то в районе Ладоги.

- А ты оказывается такая расчётливая, -рассмеялся мужчина, заставив свою жену кокетливо улыбнуться и, выйдя чуть вперёд, развернуться и заявить: «Это вообще всё мой коварный план. Я Душегуба через Семёна Яковлевича подговорила всех убить, на меня напасть, чтобы с тобой познакомиться и через три года выйти замуж. И вообще, если я не буду расчётливой - мы по миру пойдём. А на те деньги, что вам платят в приказе сохранить твой уровень жизни невозможно».

Михаил снова рассмеялся. За три году он прекрасно уяснил, что рядом с его Машей может быть всё, что угодно, кроме скуки.

Вся дворня замерла, облепив лестницы, колодец и все остальные стационарные и переносные объекты, на что можно было забраться. Они стояли полукругом, стараясь делать вид, что заняты делом. Один только суровый и непоколебимый денщик, сидя не ступеньках, выжидающе сцепил руки и, не отрываясь, сверлил взглядом калитку.

Когда молодожёны вошли на двор, все головы в один миг повернулись на них. Так овцы смотрят на нового пса, ожидая его первого действия.

- Савелий Платонович, - обратился Михаил к управляющему.

- Да, барин.

- Донесите, пожалуйста, до всех, что с шестнадцатого августа сего года, Мария Фёдоровна являлась моей женой. Причины, почему мы этого не освещали, есть, но они никого не касаются. А теперь она окончательно полноправная хозяйка в нашем доме. Слушаться, как мать родную.

Толпа зароптала. В основном начали перешёптываться женщины. Мужчины только переглянулись: кто с усмешкой, словно им хотелось сказать: «Ага, конечно, понятно», кто с удивлением, кто, в основном детвора, с радостью.

Мария пробежала взглядом по толпе и ощутила себя, как ребёнком перед стадом коров: что с ними делать совершенно не понятно». У прохода к хозяйственным постройкам, девушка увидела Марту и во взгляде её впервые увидела первопричину всего, что происходило с ней в последнее время.

- Неужели и поход к повитухе, её уговоры, и встреча с Хованской, и всё остальное – всё не случайно? – подумалось ей.

- Маш, - потормошил её Михаил. – Всё хорошо?

- Да, - кивнула она. – Просто устала за сегодня.

- Иди отдыхай, я тебя догоню сейчас, - сыскарь поцеловал её в висок и легонько подтолкнул к крыльцу.

Молодая княгиня посмотрела в след удаляющемуся супругу и улыбнулась хмурому денщику. Тот снял с себя жилетку и постелил её рядом с собой, похлопав по месту.

- Тебя можно поздравить? – на грани шёпотом спросил он.

- Ага, - воодушевлённо согласилась девушка, прижимаясь к могучему плечу своего няня.

- Теперь-то твоя душенька довольна?

- Тебе это всё не нравится?

Семён Яковлевич поморщился: «Если уж дом ставить, то изначально на хороший фундамент, а не потом его подрывать как надо».

- Мне с ним хорошо, - заявила девушка. – А теперь я перед Богом и людьми жена.

- Представляю, что будет, когда Ваша матушка узнает, - ухмыльнулся старый казак.

- Ничего, монастырь крепкий, но ворота вставлять придётся.

- Не уверен. Я Софью Алексеевну всё-таки в миру лучше помню. У неё нрав крутой был, как у отца.

- Дедушку называют «Тишайшим», - припомнила Мария.

- Ага, - подтвердил мужчина. – Помню я ту тихость, когда медный бунт разгоняли.

Они замолчали. Казак гладил по голову своё «дитятко неразумное», которое вдруг стало взрослым и вполне самостоятельным.

- Эй, ты чаго? – не на шутку испугался Семён Яковлевич, услышав под боком хлюпанье носом.

- Ты ведь меня не бросишь? - утирая слёзы спросила девушка.

- Да уж куда я. Вон, у меня следующее поколение на подходе. Как за тобой, так и за ними ходить буду, - успокаивающе прижал он её к себе. – Всё. Всё. Тихо, малая. А то меня твой муж распнёт.

Приняв ванную, Михаил вернулся в спальню. В комнате горели свечи в треногом подсвечнике. Его жена расчёсывала волосы, глядя в окно. Гребень прядь за прядью скользил от корней к кончикам. Руки женщины то поднимались, то опускались, как крылья у лебедей на дальних прудах. А по ту сторону стекла танцевала разгулявшаяся метель.

Вроде всё вернулось на свои места. Не сказать, что стало так как надо, но длившаяся неделю тревожность и чувство нехватки чего-то ушли.

Мужчина сел на кровать, бросив халат на спинку кресла и потряс головой. Его супруга отвернулась от Дед Морозовых игрищ и делала несколько шагов, от чего до неприлично короткая ночная рубаха – по колено – маняще заколыхалась.

- Не замёрзнешь? – спросил он, заметив, что Мария стояла босиком.

- Нет, - ответила она, положила расчёску на то же кресло, куда ранее порхнул мужской халат, и нырнула под одеяло.

А это значило, что свечи гасить пришлось главе новообразованной семьи. Он встал и подошёл к единственному напольному канделябру с горевшими шестью свечами. Пламя извивалось, словно прося сохранить его, но один за одним огоньки тухли под шляпкой гасильника, издавая свой последний писк в виде белого последнего дымка.

Вернувшись в постель, Михаил притянул к себе молодую жену. Коготки прошлись по мужской груди, а потом Мария потёрлась щекой о его руку и закрыла глаза.

- Что теперь будет? – спросила она шёпотом.

- Жизнь, - не раздумывая ответил Михаил.

- Никогда не представляла себе семейную жизнь, - призналась она. – Как всем хотелось любви, рыцаря на коне и в сияющих доспехах, красивой свадьбы с голубями. А вот что потом… об этом европейские книжки молчали. Вдруг я буду плохой женой и мамой?

- Не загадывай. Что-то изменилось от венчания? Как по мне, просто легализировали своё положения.

- Ага, - Мария поднялась на локтях. – Значит я всё-таки не «разве что любовница»?

- Не делай мне смешно. Ты, как я понял, долго мне будешь всё это припоминать. Хватит. Ты теперь моя жена, а вот эпитеты «любимая и единственная» — это неизменно.

- Ладно. Ты меня купил. Таких слов раньше от Вас, Михаил Фёдорович, я не слышала.

Ромодановский закрыл глаза. Но сон не шёл в руку. Впервые за день он вспомнил отца и не обрадовался тому. Князь-кесарь будет недоволен. Даже не самим фактом брака своего младшего отпрыска, а скорее отсутствием чести в нем.

Да и Евдокия Васильевна будет огорчена. Она уже давно и иконы подготовила и придумала как всё будет происходить.

Соей поспешностью Михаил с Марией многих за нос обвели.

Он посмотрел в темноте на жену, сопевшую ему в руку. Наклонился, как мог, и легонько поцеловал её в макушку. Усмехнулся, когда та заворожилась, и снова закрыл глаза.

12.01.1702

Приговор Душегубу захотел вынести сам Пётр Алексеевич. Что он будет смертным – никто не сомневался, но вот наполнение вызывало разговоры. Да и все присутствующие воспринимали сие действо, как зверинец у французского короля, как показ медведя на Масленицу. Развлечение из-за интереса.

Следствие вели после поимки на Цветочных рядах ещё три недели. Бывшего монаха пытали и допрашивали день за днём. От него требовали признания по каждому убийству, но среди криков, прерываемых молитвами, мало что удалось добиться. Просветление было в день поимки, а потом глухота.

Все те, кто производил дознание, были солидарны во мнении: Душегуб был абсолютным фанатиком, перевернувшим веру Христову под свою больную голову. Больше всего поражало всех: убивец искренне полагал, что успел завершить свою миссию – поставил перед Божественном судом всех, кого надо.

Перед Рождеством Михаил приказал сворачиваться и бросить «пса» под замок до возвращения Петра Алексеевича в столицу. Смысла слушать его бредни не было.

Девятого января Государь прислал письмо, в коем пожелал прекратить дело, лично увидеть убивца, и чтобы Разбойничий приказ «доложился перед всей Думой и перед Нашим Величеством через три дня».

Двенадцатого января от карет, повозок и саней Соборная площадь перекатывалась, как морские волны. Возницы покрикивали друг на друга, лаяли сторожевые псы, а на деревьях каркали вороны, которым беспорядок очень нравился. Михаил выскочил из своей у Спасских ворот, приказав везти жену прямиком к царскому терему. Но ещё у патриаршего дворца сани встали в пробку.

- Никита, езжай на конюшню. Я тут пешком дойду, - сказала Мария, вставая из тёплых мехов.

Стараясь беречь плод, она не пошла к парадному крыльцу. Там легко было попасть в водоворот, и в итоге быть затоптанным не только лошадьми, но и особо внимательными людьми. Она действовала по-старому Меншиковскому принципу: «Герой идёт на прямик, а умный - всегда в обход».

Дорожка к «кухаркиному» входу был широкой и утоптанной. На ветвях старых яблонь лежали снежные варежки. Воздух – морозный и хрустящий. Зима выдалась на удивление идеальной. Как на картинке.

Спеша в тепло и желая застать дядюшку до начала заседания, Мария не заметила припорошенную утренним снегом наледь. Нога в новеньком меховом сапожке поехала, но столкновения с землёй не произошло.

- Ох, осторожней надо быть.

- Александр Данилович, здравствует, - ответила она, практически полулёжа в воздухе, поддерживаемая только под царским любимцем за локти.

- Здравствуй Машенька, - улыбнулся он своей питомице, ставя на твёрдую землю.

- Вы чего здесь?

- Мы с тобой одной головой думаем – тоже не охота через толпу идти. Да и «мин херц» сейчас наносит визит на женской половине терема. Может слышала? Царица Прасковья и Феодосия Алексеевна прибыть изволили. Всем интересно чего ж такого младшенький Князя-кесаря поймать изволил. Пойдём внутрь.

- Да, конечно, - закивала Мария, и потёрла руки в варежках.

До малого крыльца идти было не так далеко. И как двое голубей, Меньшиков с Ромодановской, о чём новом статусе первый ещё не знал, пошли под ручку. Алексашка то и дело кидал пытливые взгляды в сторону своей воспитанницы.

- Что? – спросила она, уже на ступеньках.

- Да ты как-то изменилась, - пояснил он. – Только понять не могу в чём. Одежда другая, но та же.

- Потолстела, - не без удовольствия призналась девушка, проходя в услужливо открытую холопом дверь.

- Наконец-то до тебя дошло, что забота о фигуре даже у немцев не приветствуется, - заметил с сарказмом Алексашка, когда они уже сняли верхнюю одежду.

— Это точно, - согласилась Мария, и учуяла вкусный, сладкий запах, тянущийся с кухни. – Есть хочу.

- Когда дело кончим, герр Питер устраивает обед. А сразу потом мы отбываем обратно в войска.

- Жаль, - не понятно, на что посетовала молодуха: ни то на недоступность еды, не то на скоротечность свидания с дядюшкой.

Пётр Алексеевич сидел в кружении родных и малой горстки сподвижников. В зале стоял в меру сильный гул, но витал сладковато-приторный запах табака.

За длинным столом государь расположился в самом начале и подле себе посадил сына, у которого уже успел проверить наследника по воспитанию и образованности. И судя по хмурому виду был не слишком доволен.

Князь Ромодановский со старшим сыном тоже присутствовали. Только Иван держался поодаль, о чем-то разговаривая с другими боярами, допущенными до дальних покоев, и царевной Евдокией, прибывшей из Новодевичьего двумя часами ранее.

Фёдор Юрьевич же о чём-то втолковывал государю. Иногда в его речь вставляла свой рубль и Измайловская царица. Ей Пётр тоже внимал с уважением и кивал, иногда нервно дёргая рукой. Когда же слуги отварили двери, впуская в зал Марию и Меньшикова, Царь вскочил на ноги первым.

- Деточка моя! – воскликнул он, совершенно не по-царски, размашистыми шагами бросившись к племяннице.

- Дядя, - только и выдохнула она, оказываясь в медвежьих объятьях.

- Просите, дядя, что не смогла встретить Вас утром, - извинилась она, не увидев, как «монстра» усмехнулся в усы, бросив быстрый взгляд на старшего сына, а потом и на дверь в Грановитую палату, где в тот момент подготавливали всё для слушанья.

- Сестрицы мои жалуются, что ты де в комнатах своих не ночуешь, - пожурил её Пётр Алексеевич. – Перебирались бы вы с денщиком уже обратно с Ордынского тракта.

- Дядюшка, - потупив взор, поговорила она. – Прошу простить меня. И вы простите меня, тётушки. И здравствуйте, Прасковья Фёдоровна. Рада Вас наконец то увидеть.

- Здравствуй, здравствуй, Машенька. Давненько ты к нам не приезжала. А раньше ежемесячно меня, вдовицу, навещала. Да видно отвлекает тебя кто-то, - лукаво потрепала её в ответ вдова покойного Ивана V, которой от гостей её маленького кремля тоже на хвосте приносились разные новости и слухи один интереснее другого.

- Здравствуйте, Фёдор Юрьевич, - всё так же с улыбкой, но уже более настороженно приветствовала девушка второго человека в государстве и своего свёкра. – Как ваше здоровья? Михаил Фёдорович при нашей последней встрече упоминал, что Вы прихворали. Как себя чувствует Евдокия Васильевна?

- Твоими молитвами всё благополучно, - кивнул в ответ «монстра», всё так же улыбаясь в усы.

Уж ему то было известно, где ночует царская племянница. И на то у него была своя выгода.

- Уж если нет иного выхода, - рассудил Фёдор Юрьевич, повертев сведения о далеко не дружеской связи своего сына с Софьиной дочкой. – И не дают своих дочерей знатные фамилии, то придётся нижайше пойти к Петру и просит руки его племянницы.

Дальше приветствуя одного за другим, Мария переместилась к старшей из дочерей покойного Алексея Михайловича. Ей очень хотелось узнать о матушке и тётушке Марфе, проживавшей в монастыре под Суздалью.

Евдокия Алексеевна, надо признать, была одной из самых неприятных личностей в царской семье. Если не самой неприятной. Старшую царевну недолюбливали ни сёстры, ни родня, ни Пётр, ни придворные, ни слуги. В феврале ей должно было стукнуть уже пятьдесят второй год, но для своих лет она выглядела непонятно.

Это была сухая, высокая женщина, которой можно было дать и тридцать, и шестьдесят. Губы всегда сжаты в две тонкие нити, волосы гладко убраны под платок, глаза смотрели прямо и остро. Одевалась царевна всегда богато и скромно, чтобы каждый не забывал, а кто не знал – с полвздоха ощущали, что перед ними багрянородная Царевна.

Евдокия Алексеевна была старшей из выживших детей Алексея Михайловича и возвела сей статус в свой личный культ. Она любила поучать. Любила моральничать. Любила воспитывать. Всегда очень набожная и аскетичная настолько, на сколько сама себе могла позволить, чтобы не уронить титула, она не одобряла ни Софьиной инициативы править по малолетству братьев, ни её любви с Шакловитым, ни рождение дочери, презирала брак Феодосии и долго отговаривала брата Фёдора давать на него согласие. Да и Грушевская ей была не по нраву. Дошло до того, что уже заключённая в Новодевичьем монастыре, бесправная и опальная бывшая Правительница-регент приказала гвардейцам не пускать старшую сестрицу до себя. И те её послушались.

Но не успела Мария поклониться родственнице, как вошедший в комнату Алексей Васильевич своим всем уже привычно негромким голосом доложил, что Разбойный приказ готов доложить о проделанном сыске, боярская дума и другие лица присутствуют, из Застенок в охраняемой комнатке дожидается Убивец, и все ожидают Его царское величество.

Дождавшись, когда Никита уведёт сани за стены Кремля, Михаил заспешил в приказ. Буднично, мимоходом поверив прочую мелочь, мужчина заспешил в свой кабинет, по ходу здороваясь с сослуживцами.

Отперев дверь, сыскарь торопливо подошёл к столу и углубился в бумаги, выбирая, какие из них взят с собой. Большинство тащить с собой не имело смысла, а вот письмо Гетмана, согласие царя, показания свидетелей, клочки тканей и прочие островки, на которые он опирался в течении дела, по которым шёл.

- Михаил Фёдорович, - позвал его от распахнутой двери Андрей Артамонович. – Надеюсь, у тебя всё подготовлено?

- Так точно, - улыбнулся мужчина и подкинул в руках Душегубов нож. – Сейчас только нашего Главного Героя захвачу и двинемся к Государю. Сколько у нас времени?

- Меньше часа. Не задерживайтесь, - кивнул Матвеев и пошёл дальше по коридору.

Ромодановский остался один, но, заслышав снаружи гомов, заспешил к ожидавшим его стрельцам. Старшина и трое его подчинённых топтались возле двери в подвалы, не смея войти внутрь.

- Доброго здоровичка, Мхал Фёдрыч, - поклонился Матвей Григорьевич.

- Доброго и Вам. Так, хлопцы, пакуйте его. Разрешаю применить силу, если будет сопротивляться. Но без лишнего членовредительства. Ко двору гниду эту будем представлять.

- Будет сделано, - кивнул старшина, и положил руку на шпагу.

Если Михаил и забеспокоился за состояние Душегуба, то без лишнего сожаления. Поэтому, не мучаясь совестью и душой вручил стрельцам заветные ключи, отправив их за арестантом.

Во двор начали подтягиваться другие сыскари. Приходили они словно бы случайно: кто воздухом подышать, кто трубку покурить, кто ещё за какой надобностью. Ромодановский понимающе усмехнулся. Его сослуживцам, как детям малым, было интересно самим глянуть на неуловимого Душегуба, державшего в страхе три года всю Москву. Князь бы не удивился, если бы увидев за воротами приказа толпы народа. Они начали скапливаться, ещё когда они с Марией подъезжали к площади. За высокими деревянными стенами должно было уже быть много женщин, детей, стариков. Мужчин – наверняка меньше. Их вся происходившая бойня практически не задевала.

- Андрей, - позвал Михаил одного из опытных стрельцов, когда уловил за хвост одну мысль.

- Да, Михаил Фёдорович.

- Скажи своим, чтобы частично выстроились коридором к Спасской башне, а конвойным передай, что ввозить его будем через Константино-Елененскую.

- Зачем? – не понял служивый.

- Не заморачивайся. Перестраховываюсь. Очень не хочется отправлять на каторгу убийцу Душегуба. Давай, разворачивай своих. Матвея Григорьевича предупреди.

Убийцу вывели из подвала в гробовой тишине. Только снег хрустел под ногами, да тяжёлое дыхание было слышно. На короткий миг преданный анафеме монах глянул на сыскаря пусто, равнодушно, прежде чем его запихнули в клетку, спеленав белой тканью, как гусеницу или бесноватого в доме умалишённых. Конвоиры о чём-то говорила, а из ворот по руководством Андрея уже выходила отвлекающая группа.

- Что? Двигаем к задним воротам? – уточнил в последний раз стрелецкий старшина.

Михаил кивнул и дёрнул головой, когда на нос неприятно опустилась холодная снежинка.

Оглянувшись уже от моста через ров, мужчина лишний раз убедился в своей правоте. Площадь напоминала частично море, колыхающееся в своих берегах. Выйди они, как и задумывали, толпа бы смела и разорвала всех – и убийцу, и служащих Разбойного приказа. Только оказавшись за стенами закрытого на день разбирательства Кремля, услышав, как за спиной тяжело закрываются ворота, Михаил выдохнул облегчённо. Добраться без происшествий было уже половиной дела.

Окончательно Ромодановский расслабился только сдав Душегуба под замок. В теремных палатах тюрем не было. Прибытие убивца изрядно всполошило слуг, которые упрашивали всех вокруг не пускать его на территорию кремля, словно его преступления были бы чем-то заразным: пройдёт безоружный, связанный по коридору, а шесть человек тут же и упадут с порезанным горлом. Страх убрал своё.

Стольники, услышав о предстоящем рассмотрении дела Душегуба в самом сердце страны были озадачены тем, где его содержать, покуда Государь не захочет взглянуть.

В итоге нашли кладовку, забитую всякой хозяйственной утварью. Осмотрев её, все сошлись во мнении, что лучше и не придумать: помещение близко к Грановитой палате и вполне надёжно.

Под расписными потолками, как на балаганном представлении, рассаживались хмурые бояре. Отдельные места предназначались иностранным послам. Артамонов даже посмеялся, что так государь им имидж поднимает.

Никого из военных сподвижников молодого царя видно не было. Да их и не ждали увидеть. Война со шведами была в самом разгаре.

Михаил осмотрелся и, увидев многих знакомых, супруги не узрел. В его привычку уже вошло беспокойство, но он понадеялся, что Мария всего лишь возле дядюшки, а значит всё хорошо. Среди молодых бояр он увидел и местоблюстителя, которому, заметившего вошедшего, кивнул.

- Михаил Фёдорович, - подошёл к нему князь Хованский. – Раз тебя видеть? Позволь поздравить с окончанием сего дела.

- Благодарю, Пётр Иванович, - ответил Ромодановский-младший, не отказываясь от протянутой руки несостоявшегося тестя.

- Давненько я тебя не видел, - не унимался «Змий». – О твоём героизме на Сретенке и Цветочном рынке по городу уже молва пошла. Пётр Алексеевич за такое хорошо наградит.

- Мне ничего не надо, - покачал головой сыскарь.

- А тут говорил с Фёдором Юрьевичем на днях. И…

- Прошу прощение, - прервал безапелляционно боярина мужчина в европейском парке и тихим голосов. – Михаил Фёдорович, всё готово. Или есть ещё чего ожидать? Я могу доложить Государю о начале слушанья.

Ромодановский отступил на шаг и переглянулся с Матвеевым. Начальник приказа поморщился, но кивнул и занял своё место среди других глав царских ведомств.

- Да, Алексей Васильевич. Просите, Петра Алексеевича, - ответил сыскарь Макарову и обратился уже к Хованскому. – Простите, Пётр Иванович. Не судьба нам поговорить по душам.

- Ничего страшного, - милее любой боярской дочери отмахнулся мужчина. – Может быть как-нибудь потом. Нам есть многое что обсудить.

О последнем Михаил бы поспорил. Ведь он не купец. Поместья не продаёт. Никаких общих дел ни с кем из Хованских у него нет. Оставалось только усмехнуться от понимания того, что Ромодановский-младший осведомлён немного больше, чем все остальные.

В сводчатом помещении стоял ровный ропот, чем-то напоминающий базарный. Встав перед самым троном, сыскарь смотрел в пол и прислушивался ко всему вокруг, полуприкрыт глаза.

- А что будет-то?

- Да, небось, поймали абы кого.

- А ещё на сретенский монастырь покусились. И безбожник местоблюститель с ними за одно.

Все подобные заявления не забавляли, а только раздражали. Многие люди были словно кристально убеждены, что поймать преступника -всё равно что зимой снежок слупить. Как-то один из сослуживцев, Михаил не помнил кто конкретно, даже сказал: «Что сыск покатится вниз, когда появятся былины как девки ведут расследование». Тогда все посмеялись, а Матвеев заметил, что их работа – уже вещь, веянная романтикой и тайной, чем они, собственно, могут гордиться.

Мужчина оторвался от разглядывания узорчатого пола под грохот нескольких распахивающихся дверей и громкие, чеканные удары огромных ботфорт.

Пётр появился в зале стремительно, намного обгоняя следовавших за ним. Те, кто уже расселись, повставали при появлении Царя, Князя-Кесаря, Вдовствующей Царицы, высочайших сановников и даже нескольких царевн. Отдельно Михаил поймал улыбку своей супруги, шедшей в самом конце, в сопровождении Меньшикова.

Мария сначала остановилась в проходе, глядя на мужа, и будто пытаясь ему мысленно передать: «Всё будет хорошо!». Потом её позвали. Наталья Алексеевна постучала по подлокотнику соседнего кресла, призывая присоединиться к ним.

- Ну что ж, Фёдор Юрьевич, сын твой, судя по всему, справился, - первым взял слово Пётр, обращаясь к князю-кесарю.

- Иначе и быть не могло, - с огромной гордостью и особым значением согласился Ромодановский-старший.

- Тогда тянуть не будем. Помню, ещё когда Высочайшее прошение подавал, обстоятельства дета. Да только теперь с чувством, с толком и расстановкой поведай всему собранию о том: что творилось на улицах Москвы. Да о том, кто в том виноват. Нету ли в том смуты.

Зал ощутимо напрягся. Словно строгий отец спрашивает у любимого дитя о его обидчиках, а остальные мучительно думают: сдаст или не сдаст?

- По правде говоря, виноватых в преступных деяниях Душегуба – нет, - произнёс Михаил, готовясь к долгому рассказу. – Даже он сам.

Под потолок взлетел рой возмущений, криков, упрёков, которые были погашены одним взглядом Царя.

- Поясни, - приказал он.

- Не гневайтесь, Ваше величество. Однако, он не хуже и не лучше любого из ваших верных холопов. И никто из ходящих под Богом не может быть убережён от помутнения рассудка. Лекари не даром говорят, что болезни души – самые страшные. Душегуб уже давно разучился различать добро и зло. И слова, которые нашёптывал ему Дьявол, искренне воспринимал за Божью волю. Не будь последствия его деяний столь губительны, масштабны и кровавы, я бы ходатайствовал перед Вами, князем-кесарем и местоблюстителем о заключении его в палаты Презрения при любом монастыре. Но нынче вижу только один выход – прилюдную казнь. Чтобы каждый в городе – от холопа до боярина мог видеть его смерть и рассказать о ней по всей России. А во избежание волнений ещё и грамоты разослать соответствующие по иным городам, чтобы в них волнения не учинились. А то решат ещё местные, что Душегуба к ним сослали. Но позвольте, господа, я расскажу всё с самого начала? Если это время позволяет.

- Валяй, - дал свою отмашку Пётр.

- Вся история началась довольно давно. Возможно, преданный анафеме, бывший монах Андрей, урождённый Нестор Крамов, с детства был таким. Но о том нам сообщено не было. На возможного убийцу, мне подсказал дорогу денщик Вашей племянницы – бывший казак Семён Яковлевич. Именно он опознал в довольно странном предмете – так называемый – Пленный крест. Его настоящее название не вспомню. Оно на турецком. Такие кресты давали нашим пленным казакам всего в одном турецком зендане. Обратно на сечь их вернулось всего ничего и многие вскоре погибли. Вот официальное письмо от Гетмана (Михаил передал Государю свиток с печатью казачьего войска). Мы проверили остальных. Все выжившие были по своим домам или в расположении полков. И только принявший постриг Нестор Крамов – а его товарищи говорили, что ещё в плену он начал вести себя странно и до истошности религиозно – мы на Украине не нашли.

- Чего плохого в истинной вере? - непонимающе спросил Борис Голицын.

Михаил не успел ответить. Он только повернулся к старому знакомому, как за его спиной вкрадчиво раздался голос архимандрита Стефана: «Христианин не должен быть фанатиком, ему надо иметь любовь ко всем людям. Кто без рассуждения кидается словами, пусть даже и правильными, тот делает зло. Фанатос в переводе с греческого означает смерть. Фанатизм – это смерть духовная».

- Именно, - подтвердил его слова сыскарь. – Крамов даже в монашество подался не от большого желания, а скорее из надобности. Спрятался за стенами монастыря после того, как казачьи сыскари – если их можно так назвать – начали подбираться к нему. Он убил девушку, дочь своего соседа, которая по горячности юности, ночью пошла на свиданье к жениху. Не секрет, что казачье войско внутри себя неплохо организованно, хоть это, конечно, безумное гульбище. А с убийцей своих они особо не церемонились бы. На том вроде всё затихло. Три года – мир и благодать, а потом началось с большей силой. Не расписывая долго, но уже брат Андрей попросился в Сретенскую обитель (якобы явилась ему Святая княгиня Ольга или ещё какая святая), когда вокруг Межигорского Спасо-Преображенского монастыря места для трупов молодых девиц и юродивых не осталось. По свидетельствам тамошней братии они похоронили около пятнадцати человек, а потом ещё весну находили кости. А как Андрей ушёл до Москвы – тут же всё прекратилось.

- А может ли быть такое, что возле того монастыря совсем другой человек орудовал? Не могло ли совпасть? – спросил всё тот же Борис Голицын.

- Может, Борис Борисыч. Однако, если так, то Вы сами поедите по тем деревням, где прошёл Душегуб и где матери хоронили своих дочерей. И надо же, какое совпадение, как одна все с перерезанным гордом, а потом уже и вспоротым брюхом. Мы знаем весь маршрут следования. И того уже в столицу прибыл человек, на руках которого семнадцать, да пять, да восемь – тридцать невинных жизней. В столице он добирался до монастыря тоже долго. Останавливался во многих церквях. В основном в тех, которые содержат приюты для нищих, странников и прочие. Когда к данным убийствам подключились мы - погибло уже четыре человека. На Ордынке, у Клементовской церкви, он умудрился порезать аж двух сразу. Девчонки был родными сёстрами. Их вина – а, по его мнению, грех и проклятье, метка Сатаны, если хотите – была в том, что они были двойняшками у родителей. Обоим лет по двенадцать. Или около того.

Михаил замолчал, ни то ожидая вопросов и замечаний, ни то переводя дух и давая всем осознать сказанное. То, что все задумались, представляя себе нелюдя и творимое им, было ясно по смурному молчанию и тяжёлому дыханию. Мужчина украдкой глянул на Марию.

Девушка единственная оставалась более или менее равнодушной. Она словно бы старалась не слушать, что он рассказывал. С одной стороны, она и сама неплохо знала эту историю. А с другой – берегла свои нервы, дабы лишние переживания не вели к лишним слезам. Ромодановский даже усмехнулся, глядя, как супруга тянет носок на себя, стараясь унять затёкшую ногу.

- после того, как серией убийств заинтересовался приказ, сообщения обо всех похожих событиях поступали напрямую нам. Но первую зацепку, как бы не было смешно, дала только Ваша, Государь племянница. Мария Фёдоровна имела глупость ночью пойти за тридевять земель за лекарством для господина-учителя и застала Душегуба во время очередного преступления. Мы получили хоть какие-то данные преступника: рост, телосложение, описание одежды. Но поиски проходили трудно. Душегуб не оставлял ни следов, ни свидетелей. За редким исключением Марии Фёдоровны. Смерти происходили довольно часто. В месяц – один или два раза. Иногда случались перерывы на несколько месяцев, а потом по новой. Как удалось выяснить позже – такие передышки происходили только из-за основательного подхода к выбору жертв. Душегубу не откажешь в рациональности его больного подхода – абы кого он не убивал. Он подходил к выбору жертвы, как хозяйка на базаре к выбору мяса только наоборот: долго узнавал куда ходит, где живёт, что делает. И, как бы не было прискорбно, но в своих суждениях он был прав.

В зале снова вспыхнул гул голосов. В это раз всем позволили выговориться и выплеснуть своё негодование.

- Он был прав, - повторил Михаил. – Мы узнал о жизни девушек и, надо признать, у многих в биографиях были не самые приятные пятна. У части – уже были полюбовники, часть – не соблюдала приличий в общении с молодыми парнями. Это всё на его воспалённое сознание ложилось образом последних вавилонских блудниц. А обосновавшись на Сретенке уже основательно – он открыл для себя просто настоящие охотничьи угодья. Трудная площадь с его девками, Цветочный рынок. Все жертвы в конце концов были так или иначе связаны с этими местами. Профилактическая работа с тамошним контингентом не помогла. В итоге, к выводу, что преступник монах сретенской обители привело несколько факторов. Решающую роль конечно же сыграла гетманская грамота и доклад посыльного, прошедшего по следу Душегуба. Во-вторых, были показания нашего единственного прямого свидетеля – Марии Фёдоровны, и побочных. Братья-купцы видели, как некто отмывает свою одежду в Москве реке, а близ того места нашли очередной труп. В добавок, в начале марта этого года произошёл инцидент, сделавший метку на изверге. Произошла драка, в результате которой ему было сделано два ранения в плечо и ключицу. Эти травмы до сих пор не дают ему покоя. Как сказал лекарь – была задета кость, которую пуля практически раздробила. Так же на месте одного из преступлений был найден фрагмент ткани черного цвета, производимой в Сретенской слободе для внутренних нужд монастыря. И вот этот нож.

Михаил достал на свет божий одно из оружий убийств. Ромодановский-старший, слушавши рассказ очень внимательно и серьёзно, жестом попросил «инструмент» поближе.

- Добротная вещь, хоть и самодельная, - заключил он. – До сих пор острая.

- У меня их три. Второй и третий были найдены при задержании в госпитале монастыря, - уведомил собрание сыскарь, показывая всем собравшимся ещё двух «братьев», с одного из которых так и сидела запёкшаяся кровь.

По женским рядам пронёсся приглушённый вздох ужаса. Прасковья Фёдоровна вздрогнула и тяжело сглотнула. Михаил, стоящий в полуповороте к женской аудитории, даже немного заволновался, заметив, что и Мария побледнела и прикрыла живот рукой. За её вторую руку взволнованно схватился царевич.

Сыскарь ждал, чтобы начать заканчивать свою обличительную речь, когда за спиной раздались спешные шаги. Они тонули в стоящем гуле, но Ромодановский-младший уловил их и обернулся.

От главного входа к нему спешил гвардейский поручик в мундире Преображенцев. Парень был чем-то ни то напугал, ни то разозлён, ни то раздосадован.

- Михаил Фёдорович, - встав лицом к лицу, прошептал служивый. – Беда.

- Что случилось? – насторожился Михаил.

- Понятие не имею, как это произошло. Только Душегуба Вашего того… придушили, - севшим голосом доложил он.

- В смысле? – не поверил сыскарь.

- Мы отошли от двери. Она ж закрыта. Всего на пять минут. Там, стол попросили донести помочь.

- Что во всём Кремле никого другого для этого не нашлось? Обязательно караул было снимать? – начиная понимать всю радугу возможных проблем, которые за этим последуют, зарычал Михаил.

- Да кто ж…знал. Нас минут пять не было, а возвернулись и там такое. Дверь разломана, а он на полу уже синий. С шнурком на шее. А в животе ещё и нож торчит.

- Да твою же ж мать! – в сердцах крикнул Ромодановский на весь зал.

- Ты чего кричишь? – поднялся со своего места Фёдор Юрьевич, догадавшийся, что что-то происходит не так, как задумывалось.

- Ваше Величество, отец, - обратился Михаил к ним, но закончить не успел: из глубин дворцовых комнат раздался истошный женский визг.

Совершенно обессиленный и вымученный, сыскарь закрыл лицо руками, выругался в них, потом поклонился царскому трону и зашагал на выход.

Тело бывшего монаха так и лежало в той комнатушке метр на полтора. Душегуб упал, когда его шею оплели жгутом и начали тянуть. Спелёнатый по рукам и ногам серийный убийца не смог оказать никакого сопротивления.

Синее, распухшее лицо выглядывало на мир из своего закутка по-глупому, показывая ему вывалившийся язык. Он был сверху присыпан какими-то простынями, оставленными на верхних полках. Глаза залились кровью от лопнувших сосудов, и, с расширенными глазами, выглядели устрашающе. Руки, выглядывающие из-под белой смирительной рубахи, начинали багроветь. А самая большая иония – это торчащий из брюха нож, вокруг которого по ткани медленно расползалось кровавое пятно. Бывший служитель божий был мертв и ушёл в свой последний путь в ад из самого сердца России, из лужи собственных испражнений.

Да, Михаил в который раз был прав утверждая: после смерти человек виден таким, какой он был в жизни.

Вот и теперь, сидя перед покойником на корточках, мужчина глядел на него и тяжело решал для себя моральную дилемму: быть или не быть сыску? По закону – теперь надо искать нового убийцу, отправлять мстителя на каторгу. А по совести – закопать мёртвую тварь на ближайшем погосте и плюнуть сверху. И ещё кол осиновый в сердце вогнать.

В коридоре начали стапливаться праздные зеваки. Глянув направо и налево, Михаил отметил стоящих справа слуг, слева заседавших в Грановитой палате «первых» людей. И понял, что от вторых толку вообще никакого, а первые, если и знают кто, то молчать будут даже под пытками.

- Никто ничего, конечно же, не видел и не слышал? – спросил он риторически, ожидая получить в ответ немоту.

Однако, холопы царского двора в один голос начали уверять, что никто и ничего, а если бы кто-то что-то, то обязательно. На дворянской половине тоже заинтригованно заговорили.

- Что думаешь? – спросил Матвеев, пробравшийся сквозь толпу и вставший так же напротив прохода в комнатку.

- Думаю, как нам по шапкам не получить под горячую руку, - признался Ромодановский-младший, выпрямившись. – Переговорите с государем.

- Ну уж нет, - запротестовал Андрей Артамонович. – Я ему, конечно же, сейчас доложу, но это твоя каша.

Раздосадованный сыскарь остался стоять, не представляя, чем будет оправдываться.

- Чего застыли? – вдруг разнёсся по комнате командный голос Марии. – Государь Пётр Алексеевич велит тело доставить к его очам. Так что взяли простыни, положили эту пакость на неё и понесли.

- Но как же? – пропищал кто-то из холопов.

- Дружно и весело, - холодным огнём закончила девушка, и поравнялась с отошедшим от прохода Михаилом.

- Ты ни в чём не виноват, - так, чтобы услышал только он, произнесла Мария, и провела пальчиками по его щеке, виску и убрав одну из косичек за ухо мужа. – Ты не мог предвидеть всё. Если дядя захочет кого-то наказать, то уж лучше своих гор охранников. Ваши парни его больше месяца в целости и сохранности хранили.

- Но ответственный то я был, - так же тихо ответил мужчина, обнимая её за плечи. – Просто как-то всё слишком обидно. У меня не меньше было мотивов, чтобы пристрелить эту гадину. Да я это сколько раз пытался сделать. А теперь…

- Словно игрушку, на которую долго копил отобрал другой мальчик, - попыталась пошутить Ромодановская, в ответ обнимая его за спину. – Я тебя знаю, ты себе другую найдёшь. Думаешь люди перестанут друг друга убивать? А если и перестанут, то на это всегда есть войны. Переквалифицируешься в военные.

- А тебя посажу у окошка, печальным взором ждать меня.

- Ага. Это на первые пять минут, а потом начнётся: «Мааам», - засмеялась она, образовавшись мимолётной улыбке супруга.

- И что это вы тут творите? – оборвала их воркование любимая сестра Петра, как оказалось, оставшаяся одна, кроме супругов, в коридоре.

- А Вам что-то не нравится, Наталья Алексеевна? – уточнил Михаил, только крепче прижимая супругу к себе.

- В наш начавшийся раскованный век всё можно, как вам двоим, наверное, кажется, делать. Но смею Вам напомнить, - сложив гордо руки на груди заговорила женщина. – что существуют номы приличия. И столь тесное общение на публике между чужими дуг другу мужчиной и девушкой недопустимо. Это может разнести слухи. А ты, Маша, царской крови.

- Ага, один слух сейчас внутри меня растёт, - буркнула себе под нос бывшая Михайлова, но отстранилась от любимого. – Там все уже собрались.

- Пётр оставил человек пять, а остальных всех погнал. На труп они уже налюбовались. Матвеев приказал его на улицу вынести и ждать мертвецкой команды, а ваши стрельцы пока его постерегут. Все ждут только Вас, Михаил.

- Что ж, не стоит заставлять Государя ждать, - согласился сыскарь, поклонился царевне, и не прекращая приобнимать Марию, направился обратно в Грановитую палату.

- Надеюсь ты помнишь, что мне лишний раз нервничать нельзя, - осведомилась девушка, когда они подходили к залу.

- Можешь не идти, - пожал он плечами.

В ответ получил лишь кивок и усталый взгляд. Однако, Мария прошла первой в открывшиеся двери, улыбнулась на входе и сказала: «И снова всем «здравствуйте».

Присутствующих действительно поубавилось: помимо Петра Алексеевича оставались Фёдор Юрьевич и Иван Фёдорович, Макаров, Меньшиков и Матвеев.

- Машенька, - улыбнулся Пётр. – Проходи, садись. Чего с тётками не пошла?

- Не беспокойтесь, дядюшка, – радушно хлопнула ресницами она. – Я не стесню Вас надолго. Только вот – платок оставила. Сейчас заберу и испарюсь.

Мужчины благосклонно кивнули.

Михаил, шедший за ней следом, заметил, что для него кресла не было предусмотрено. А то значило, что ответ он продолжает держать. Да и главная «лиса» его жизни играючи подхватила одинокую хламиду со стула и ускользнула из зала, попрощавшись со старшими, и, уже на выходе обернувшись, воодушевляюще подмигнула супругу.

Стоит добавить, что в палате атмосфера поменялась резко. Стало как-то нервно, напряжённо. Пётр Алексеевич сидел словно бы на иголках, словно ожидая выстрела и лязга сабель.

- Как было? – начал Ромодановский-старший. – Как получилось, что Душегуб ушёл от царского приговора?

- Я бы сказал, что судьба у него такая, - в омут головой прыгнул сыскарь. – Но моя вина в том. Судя по всему, был сговор родственников, чьи дочери погибли. Некоторые из девушек служили при теремном дворце. Характер ран указывает, что убивали его из мести. Сначала придушили, до той стадии, когда человек ещё не умер, но уже там одной ногой. Потом нож в живот вогнали, а потом и добили. Учитывая время на взлом двери, на всё у них было минут десять.

- А нет ли в том заговор против государя? – спросил Меньшиков: хотя этот вопрос волновал скорее Петра.

Михаил ответил, не раздумывая: «Нет. Там полностью личное. Сотвори такое с моей дочерью, я бы так и сделал. Нож в живот – не нёс никакого практического назначения. Он уже умирал от удушья. Это был чистый символизм».

- Хорошо, - кивнул Пётр Алексеевич, тряхнув головой. – Что делать будешь дальше?

- По правде, надо новый сыск зачинать. Как ни как убийство во дворце, но… по совести…

- Не начинай. Умер. Туда ему собаке и дорога, - правильно понял его невысказанную просьбу царь. – Тело выставить на площади, чтобы каждый на Москве знал, что Душегуба больше нет.

- Будет сделано, Ваше Величество, - отрапортовали Матвеев с подчинённым одновременно.

- За такое дело награда полагается. Как лихо размотал весь клубок. Племянницу мою спасал не раз. Егозу эту в самое пекло вечно тянет, - Пётр обернулся на не до конца закрытую боковую дверь. – Чего хочешь?

Михаил пожал плечами: «Благодарю, Ваше Величество. Но просить мне не чего. А ерунды желать не хочется. Вы, чай не та, золотая рыбка из сказки».

Государь рассмеялся, а за ним потянулись и все остальные. Только сыскарь чувствовал на себе удивлённый и недовольный взгляд. Он физически ощущал прилипающие к телу слова, которые проникали из щели дверного проёма: «Вот ты реально дурак? Не догадываешься - о чём надо просить?». Пётр же вскочил и стиснул сыскаря в могучих объятьях.

- Хороших сыновей вы, Фёдор Юрьевич, с княгиней родили, - заявил он.

- Ага, сам себе завидую, - не без сарказма кивнул князь-кесарь.

- А ты что думаешь? Чем мне столь верного слугу наградить? Андрей Артамоныч, может тебя на какое иное место, а его главой Разбойного сделать? Что думаешь, князь-кесарь?

Тут Михаил уже вздрогнул. От такой прелести он был готов откупиться всем, чем только можно. Уж лучше он и дальше будет своих убивцев ловить, чем бегать на доклады и коллегии.

- Старший умный был детина, средний сын и так, и сяк, младший вовсе был дурак, - припомнил «монстра» начало сказки. – Государь, миловать и даровать это твоё царское право. Что в голову придёт – то и даруй. Он у меня до чести и денег равнодушный. Не Долгоруков чай. Да только, честь для рода моего, если поможешь мне моего младшего охламона обженить. Не откажешься побыть снова сватом?

- А почему бы и нет, - загорелся идеей Петра, а Михаил только покосился на боковую дверь, словно ожидая чего-то услышать, и озадаченно расширил глаза, – Кто у нас там на выданье сейчас? Или ты уже кого присмотрел? Алексашка, ты ж всех помнишь!

- Боюсь, государь мой выбор будет не достоин того, чтобы предлагать его Михаилу Фёдоровичу и Фёдору Юрьевичу. Однако, если рассматривать из высших кругов, то …

- Прошу прощения, - откашлявшись, остановил «жених» не успевший разогнаться поток предложений. - Но и от этой милости, я должен частично отказаться.

- Почему это? – спросил его брат. – Жена то тебе что сделала?

- Очень много хорошего, хотя и нервы потрепала, - так же спокойно ответил Михаил, и посмотрел прямо в глаза Петру. – Ваше Величество, сватом для меня Вы побыть не сможете. Простите, отец, брат, но второй раз вступать в бак при живой жене у нас не принято. За редким исключением. Я уже женат с августа месяца.

- О как, - воскликнул Меньшиков, а потом явно что-то поняв, уже глянул по-иному. – Да неужели?

— Это как же ты так умудрился? – сцепив руки в замок, нахмурился Фёдор Юрьевич.

- По любви, наверное. Исключительно по ней. Это единственная причина, по которой я её ещё не придушил.

- А в чём тогда я могу помочь? – не понял подоплёки Пётр.

- И кто теперь моя невестка? – следом спросил Ромодановский -старший.

- Я прошу благословить Вас и моего отца наш брак с Марий Фёдоровной, - выпрямившись и расправив плечи, сказал Михаил.

Все повернули головы в том направлении, куда ушла царская племянница. Один только князь-кесарь так и смотрел пристально на своего отпрыска. Иван Ромодановский же просто закрыл лицо руками и тихо смеялся, чтобы никто не заметил.

- Вы когда успели? – единственно что сумел спросить Матвеев.

- Венчание состоялось шестнадцатого августа в церкви святой Варвары, - продолжил вводить в их совместную легенду мужчина. – Мы просим прощения, что раньше об этом не оповестили, но на то были свои причины.

- Ага, - закивал отец новоявленного мужа, - Причины. Без семьи, без друзей, без благословения. Что это вообще за свадьба то такая?

- Да вот как-то так. Мы сами не собирались. Просто как-то так…слово за слово. Чуть е разругались тогда. А уже через десять минут я её уже веду под венец.

- Добилась-таки своего, - восхищённо заметил Иван. – А мы с Головиным уже и ставки думали сделать, когда Мария Фёдоровна тебя дожмёт.

- И какие сроки были? – продолжил тему Андрей Артамонович.

- Я был более уверен в тебе, брат. Давал ещё полгода. Иван Алексеевич настроен более критично. Он пару дней назад сказал, что меняет своё мнение: ещё недели две ты покочевряжишься, а потом всё.

- А до этого какой срок был? – нерадостно решил для себя выяснить Михаил.

- Месяца полтора – два, - нахмурив нос его брат.

- Похоже, государь, мы с Вами одни, кто были не в курсе столь близких взаимоотношений Маши и Михаила Фёдоровича, - с радостью в голосе посетовал Алексашка. – Не уследили как дитя выросло.

Сыскарь улыбнулся в ответ царскому фавориту, окончательно понимая, что если будет идти таким путём и дальше, то Меньшиков может подняться на недосягаемые высоты: сделать вид, что он – главный уж всего окружения Петра – не видел, не слышал и не догадывался о «близости» молодых людей. Михаил был голов заложить своё поместье, ставя на то, что этот «полудержавный властелин» не просто о чём-то подозревал, а точно понимал, что поженились они не так давно и вся эта песня лишь для сглаживания углов.

— Это точно, - вздохнул Пётр, порывисто встал со своего места и повернулся к князю-кесарю. – Уж прости, Фёдор Юрьевич, за племянницу мою. Не уследил, не уберёг от столь поспешных шагов. Не по традициям всё произошло. Да видимо на то воля Господа Бога была. Не обессудь, а только теперь она перешла в твой дом.

- Хочешь сказать, что теперь мне эту егозу воспитывать? – усмехнулся в усы князь-кесарь.

Царь не успел ответить, а иные не успели засмеяться, когда в зал раздался чуть приглушённое покашливанье.

- Прошу прощения, отец, - уверенно, чуть рыча, сказал Михаил. – Но моя жена уже взрослая женщина. Её воспитывать уже не нужно. Меня в ней всё более чем устраивает.

В плате повисло опасное молчание.

Покинув зал, Мария не стала уходить далеко. Показав гвардейцу знак, чтобы её не выдавали, девушка начала прислушиваться. Как она и подозревала, мужчины не стали долго разбираться с окончанием дела Душегуба. Плюнули и забыли.

А вот начавшаяся беседа о наградах была занимательна. Иногда Ромодановской хотелось кричать, чтобы подсказывать супругу, что и как надо просить. Но он у неё всегда был умницей. Это любимая племянница могла в лоб высказывать свои хотелки всесильному дяде, а младший князь Ромодановский был человеком весьма осторожным. Он правильно подводил всех к восприятию новой информации.

Девушка сбежала со своего поста только, когда запахло жаренным. Появляться пред всеми и держать ответ её было не охота. Отдельно поговорить с дядей и свёкром – не нужда, а обязанность. Но ломить шапку перед остальными нынче ниже её достоинства.

Пройдя несколько душных, натопленных палат, Мария вышла в заполненную трапезную с накрытыми столами.

- Смотрите, кто нас всё-таки посетил, - первой высказалась её тётя-тёска.

- Чего застыла? Присаживайся, - махнула рукой царица Прасковья, одним глазом наблюдая за дочерями. – И поведай-ка нам…

- Как ты влипла в эту всю мутную историю с моим шурином? – закончила её сестра, укачивая на руках дочь.

- Здравствуйте, Анастасия Фёдоровна. А почему тебя утром не было?

- Катенька капризничала с утра. Не могла её оставить на нянек. А вот сейчас мы успокоились и готовы всем улыбаться, - гордо заявила супруга Ивана Ромодановского, которая несла свой статус продолжательницы корня князя-кесаря как икону на крестный ход.

- Только она, кажется, спит, - заметила Мария, а сама подумала. – это ты ещё не заешь, что ты у нас не такая особенная. Мы теперь с тобой сёстры.

- Ты от темы не уходи, - вернула её к начальной теме Наталья Алексеевна. – Как всё так сложилось, что ты у нас главный свидетель в деле об этом мракобесе Душегубе? И что тебя связывает с Михаилом?

- Сложилось всё совершенно случайно, - призналась девушка, присаживаясь на лавку. – Михаил Фёдорович даже начал меня подозревать в сговоре с душегубом. И … не знаю даже… Тут, как говорится, тропинки наши постоянно сходились. Что?

Последнее восклицание было обращено к сидевшим напротив царевнам Феодосии Алексеевне и Татьяне Михайловне. Первая, приподняв бровки домиком, смотрела так, как будто знала большую тайну и не могла скрыть эмоции. Она улыбалась очень значительно. А вот бабушка Татьяна смотрела в глаза внучатой племянницы мягко и улыбалась ей понимающе и радостно.

- У тебя какой срок-то? – с намёком спросила Феодосия.

Остальные присутствующие непонимающе начали переглядываться и шептаться. Девушки-чернавки, сновавшие от служебного хода к столам с подносами, замели, попав в развязку самой занимательной сплетни.

- Как там считают…? Короче уже где-то девятнадцатая неделя. То есть, неделя. Это, соответственно, пятый месяц, - посчитала девушка, улыбаясь так широко, чтобы каждый понял, что то, о чём они все подумали – правда.

- Но ведь вы двое…, - начала распаляться Евдокия Алексеевна, но девушка её оборвала, демонстративно, гордо и изящно подняв руку с кольцом на общее обозрение: «Всё вполне законно и освящено церковью».

- А кто? – спросила Феодосия, которая одна из немногих не испытывала ни злости, ни раздражения открывшимся обстоятельством.

- Хах, - рассмеялась Татьяна Алексеевна. – Вспомни Софью. Или вы – племянницы – вспомните мать свою. Все вы – Милославской породы. И она ещё не скоро перебьётся иной коровью. Дочка у тебя будет, к бабке не ходи.

- Да я, собственно, от той бабки то и узнала обо всём, - пожала плечами Мария, сглатывая голодную слюну и притягивая к себе изюм с орехами.

- От какой? – спросила Екатерина Алексеевна, имея нехорошее ощущение.

- Да та бабка. Не помню её имени. Которая маме помогла от братьев моих избавиться, - на белом глазу ответила девушка, проглотив один орех.

- Господи! – всплеснула руками Прасковья Фёдоровна. – Видела я её как-то. От неё за версту смертью несёт и чем-то не хорошим. И вроде говорит правильно, убедительно, но потом выходишь из того оцепенения и страшно становится. Как ты то с ней поручаться успела?

- Мимолётом, - принялась огибать неприятные углы той истории, - непонятно было точно или нет. А одна служанка возьми и предложи сходить к знающей старухе.

- Я даже догадываюсь: кто это был, - раздражённо раздалось от дверей.

- Вы уже закончили? – продолжая улыбаться повернулась Мария к облокотившемуся о дверной косяк мужу, прекрасно осознавая, что он услышал её слова и этого ему знать ни в коем случае не следовало: теперь даже она не удержит Ромодановского от того, чтобы запорот немку на конюшне.

И будет в этот раз абсолютно прав, ведь Старуха была известна не как определите льница пола, а как помощница в устранении неприятного положения. И то, что Марта водила – по словам четы Ромодановских и записи в церковной книге - уже законную супругу своего барина к повивальной бабку, могло быть расценено только как попытка уговорить «юную, неопытную и незнающую жизни молодуху» к убийству наследника самого знатного, богатого и могущественного рода России после царского. Да и Михаил, уже воспринимавший себя отцом, родителем, мужем, главой семьи, мог рубануть с плеча.

- Да, - кивнул он в ответ и поприветствовал всех собравшихся женщин. - Доброго здоровичка старой родне и новой.

- Здравствуй, здравствуй, зятёк, - потянула за всех Наталья Алексеевна. – У нас к тебе много вопросов?

- Ваше высочество, поверьте, вот именно сейчас я не против на них ответить, но, как всегда, некогда. Маш, пойдём. С нами жаждут поговорить, -позвал он, очень романтично, но с долей собственнических ноток протянул он в сторону жены раскрытую ладонь.

- Простите, надеюсь мы вернёмся, - сообщила девушка, поднялась с места и, чуть не порхая, подошла к мужчине, взяв его за руку. – Веди на казнь. Надеюсь, она будет быстрой и не болезненной.

Шли, однако, они самым долгим путём и довольно медленно. Мелькали палаты за палатами, комнаты за комнатами, коридоры за коридорами.

- А мы разве не в Грановитую идём? – спросила девушка.

- Нет, отец с Петром перешли в кабинет, - глухо ответил Михаил, что было знаком, что в его голове зреют мысли.

Мария не стала трепать его. Знала, что её мужчину в такие моменты надо было оставить в покое, иначе он будет только злее и мысль нужную упустит. Поэтому девушка только ещё крепче обняла руку, за которую держалась, почувствовав себя самой счастливой.

- Скажи, - задал волнующий его вопрос каким-то внезапно грустным голосом Ромодановский-младший. – Ты зачем ходила к той страхе? Только честно. Ты думала избавиться от неё?

- А ты значит, смирился, что это девочка, - зацепилась за фразу Мария, но потом выдохнула, встала напротив любимого, положив ладони на его плечи, и, глядя прямо в низкое, стальное небо глаз, сказала.- Никогда – слышишь ! – никогда в голове не было и секундный мысли что-нибудь подобное устроить. Она моя. Теперь наша. Просто я тогда испугалась. Ты же сам как-то сказал, что я ещё маленькая и глупая. И вот представь себе. Я «замужем», а в организме непонятно что происходит. Вот и пошла…к ней. А она предлагала, не отрицаю. А когда узнала, кто наш папа – стала предлагать ещё больше. Она тебя очень боялась.

- Ты знаешь, что у нас на псарне сука была щенная? – спросил сыскарь, не прерывая зрительного контакта.

- Да. Такая чёрно-белая. А что?

- Ты когда ушла, слуги нашли какую-то кашу, остывшую с зелёной жижей на поверхности. Как рассказала Даша, понюхали, попробовали – воде ничего. А сами не съесть не успели. Тут эта бедолага… короче, если ты не заметила – нет у нас на дворе щенков.

Девушка побледнела и положила руку на живот, переведя на него взгляд.

- Ты хочешь сказать, - она испуганно сглотнула, подбирая слова. – Что Марта несмотря на то, что мы тогда ушли от той старухи, всё равно у неё что-то взяла и хотела меня этим…

- Не исключено, - кивнул мужчина.

- Ты её теперь накажешь?

- Да. Но не так как ты подумала, - Михаил развернул супругу и, обняв её за плечи, повёл дальше по коридору. – Свой крутой нрав я уже им как-то показал. А тут я внезапно понял одну вещь. Если я сейчас предложу своим крепостным уйти на все четыре стороны с вольной – даже с какими-то подъёмными, они откажутся. В ноги упадут. Попросят не губить. А знаешь почему? Потому что у нас им живётся спокойно, стабильно и сытно. А что ещё надо для счастья простому человеку? А теперь думай…

- То есть ты решил дать ей вольную? – не поверила сама себе Мария. – Но куда она пойдёт?

— Это уже не моя проблема. Она же вроде хотела найти отца. Так вперёд. На Кукуй. Там может немцы ваши приютят.

- Она просто хотела быть на моём месте.

- Царской племянницей, незаконнорожденной дочерью самой могущественной женщины нашего века и её верного пса?

- Твоей она хотела быть. Даже представляю, как мечтала, что Вы, Михаил Фёдорович, вдруг увидели, что Она не обычная дворовая, а особенная. Как вот тут вот в груди всё горит, когда она с кем-нибудь разговаривает из мужчин. Вы её обнимаете в тихарят где-нибудь в кладовой, как целуете, как спасете героически. А потом берёте. И все жаркие ночи. А потом вдруг вам что-то в голову стукнуло, и Вы её среди ночи тащите в церковь и женитесь на ней. А Фёдор Юрьевич с Евдокией Васильевной взявшись за руки…

- Не упекают её в подвалы Преображенского приказа, -смеясь, закончил он. – Господи Иисусе, как же мне повезло с супругой: умница, красавица, сирота при такой Родне! Ты мне сына родишь?

- Помучаюсь, но будет тебе, барин, наследник. Мы, вроде, пришли. И снова здравствуйте, Алексей Васильевич.

- Здравствует, княгиня Ромодановская, - улыбнулся ей мужчина в ответ. – Проходите. Вас уже спрашивали.

17.01.1702г.

- Ты уверен, что пойдёшь со мной? – вновь спросила Мария.

- А как иначе? Будет на много хуже, если ты её поставишь перед фактом. Называть твою мать можно как угодно, но в глубине души это всё та же Софья Алексеевна, которая стояла во главе сложного механизма нашей страны и чью власть признавали и стрельцы, и бояре, и иностранные послы. Пренебрегать ею я не хочу. И выказывать неуважение к ней тоже.

- Думаешь то обстоятельство, что я пренебрегла её настоятельной рекомендацией держаться от вашего семейства подальше, а также то, что мы поженились без её благословения, может чем-то перекрыться и считаться уважительным? – фыркнула девушка, и первая поклонилась надвратной иконе.

Михаил ничего не ответил на её выпад. За всё то время, что он провёл с Марией, ему никогда не приходила в голову мысль, что у неё есть мама. Точнее он это знал и понимал: никак не может дитя без матери родиться. Но заключённая в Новодевичий, опальная царевна для него была так же реальна, как и отец его супруги – были, да теперь мертвы.

И только когда Мария Фёдоровна, по окончанию тяжёлого разговора с дядей и его отцом, попросила, кусая губы, о встречи с матерью для того, чтобы и ей рассказать о свершившейся свадьбе и подходящем пополнении.

Монахини встретили новоприбывших с большой опаской и волнением. Девушка, одетая теперь согласно статусу княгини, казалась им другой, непривычной. А о Ромодановском-младшем и говорить не стоило: разве мог монстра породить иное или разве слухи не переваливали и за их стены? Сыскаря знали и был наслышаны о нём. Особенно об учинённом в Сретенской обители разгроме, о поругании монашего сана. Одна из послушниц, даже заспешила к келье матери-настоятельницы, что не укрылось от опытного взгляда мужчины.

- Стучать побежала, - проронил он, сворачивая следом за женой, и не без удовольствия замечая клубок пара, выпущенный от сказанного.

- А что такого?

- Да они все, наверное, решили, что я по заданию Петра уже и их всех в подвалы замурую.

- С чего это вдруг? Ты же в Сретенской преступника брал.

- Знаешь, рано или поздно, но, как мне кажется, всем помогут забыть о том, что монах был убийцей полсотни человек. А вот то, что Разбойный приказ учинил сыск в святой обители, ещё долго будут передавать из уст в уста как доказательство продажности и кровавости силовых приказов.

- Глупость какая! – высказалась Мария.

- именно она. О вот, например, помнишь историю царевича Дмитрия? Кто его оприходовал?

- Конечно. Его же Борис Годунов убил по официальной версии.

— Вот тебе и пример народной молвы. Я читал то дело, и как мне кажется, Борис там был не при делах. Мальчик, рождённый от седьмого брака, непризнанного церковью, при живом царе Фёдоре имел не больше шансов занять престол, чем ты сейчас. К тому же царица Ирина была беременна в тот момент. Зачем? Он никому не мешал. Да и по примеру Ивана Васильевича, если уж так хотелось, можно было поступить. Пошли бы Нагие дорогой Старицких, а Дмитрий Иванович, путём сына Ивана Молодого. А если смотреть кто тогда сыск вёл, то там были люди, настроенные против Годунова, да и они ничего по первости не выявили. Все пересуды пошли только в смуты и от того же Василия Шуйского. Этот менял показания как минимум трижды. Версия о виновности Годунова, который якобы организовал убийство царевича с целью в итоге заполучить корону, прости меня, но составилась только при твоём прадеде, и только когда в Москву возвернули Филарета. Романовы ведь едва не были истреблены при Годунове и сохраняли заинтересованность в очернении его имени. После канонизации «невинно убиенного» царевича всякие сомнения в факте убийства стали расцениваться церковными властями как хула.

- Ага, теперь вали всё на Нас.

- Да я не о том. Мне и дела нет до Угличского Царевича, да только вокруг каждого человека молва народная складывает образ. И ещё надо будет посмотреть, что скажут о нас с тобой.

- А я тебе скажу, - лукаво улыбнулась Мария ему. - Что такой-сякой монстра-младший взял и совратил маленькую девочку, а она только и страдала, рожая ему детей. Мы пришли, кстати. Доброго дня, господа.

Гвардейцы, словно только очнувшиеся ото сна, что-то попытались пробурчать в ответ, но наткнулись на суровый взгляд служащего разбойного приказа.

- Здравия желаем, Мария Фёдоровна, - гаркнули они, вытянувшись по стойки смирно.

- Так-то лучше, - сказал Михаил, протягивая царскую грамоту.

- Проходите, а Вам…

- Там пропуск на двоих, - поправил служивых сыскарь, забрал бумагу и зашёл в комнаты.

Сидевшие внутри семёновцы были более приветливы: может от того, что старше и узнали князя в лицо, а может - потому что находились в тепле. Тем не менее оба мужчины лет под сорок поздоровались по уставу, сообщили, что никаких происшествий не было и нарушений в предъявленной бумаге нет, а значит супруги могут проходить наверх.

Один даже, видимо заметив начавший округляться живот, посоветовал быть аккуратней на лестнице.

Преодолевая ступеньку за ступенькой, Михаил всё думал, как начать разговор с тёщей, но каждый вариант казался каким-то нереальным. Привыкший к планированию ситуаций и их исходу, мужчина не знал одной очень важной составляющей новой задачи: Софьи.

Человек предстающий перед толпой не всегда такой и в мирской жизни. Реакцию матери не могла предугадать даже Мария, знавшая её куда лучше, а Михаил так и вовсе знаком не был. Это его нервировало.

В палатах инокини Сусанны было душно. Пахло ладаном и сгоревшей бумагой.

- Представляешь, - не оборачиваясь, начала говорить женщина с противоположного конца комнаты очень воодушевлённо. – Твой любимый дядя повелел наконец-то снять головы с моих окон. Наверное, ему всё-таки доложили, что обветренные черепа на стенах храма не лучшее украшение.

- А ты ещё упрекаешь его, что он тебя не любит! – в тон ответила Мария, остановившись в метре от входа.

Ромодановский же быстро окинул обстановку комнаты и решил, что на маленьких окошках решётки это уж излишний символизм.

- Он меня любит. Он меня ещё как любит. Была б возможность задушил бы в объятьях, - монахиня зажгла ещё одну свечу подле иконы, к которой обращена было и повернула. – Ладно рассказывай: что да как. А это ещё кто такой?

- Здравствуйте, Софья Алексеевна, - ответил Михаил первым.

Женщина опустилась на лавку, которая скрипнула под её весом. Она глядела сначала растеряно, а потом в её глазах появилась строгость и суровость.

- Ромодановский, - елеем прошипела она, - порода у вас у всех, конечно, запоминающаяся. Ни с кем не перепутаешь. Значит всё-таки вляпалась? Добилась своего?

- Ага, - счастливо подтвердила Мария, и уже хотела подойти к матери, когда мужчина схватил её за локоть и потянул на себя.

- Ты хотела всё по правилам, так давай по ним, - ответил он на её вопросительный взгляд, а следом сделал шаг вперёд и поклонился. – Сейчас я обращаюсь не к божьей невесте Сусанне, а к матери той девице, что я избрал себе в жёны. Моё имя Михаил Фёдорович Ромодановский. Я являюсь князем Ромодановский, сыном князя Фёдора Юрьевича, чей род от Рюрика идёт через ветвь князей Стародубских. Я прошу Вас благословить наш брак с Вашей дочерь, Марией Фёдоровной.

- Как я понимаю, он уже состоялся, - заметила монахиня-царевна.

- Да.

- И ничего не изменится, если я вам двоим его не дам, - словно издеваясь спросила Софья, сложив руки на груди.

- Ничего, коме того, что моей жене будет спокойней жить.

Царевна глубоко вздохнула, мысленно считая до десяти, да и махнула рукой. – Живите. Коль сами такой выбор сами сделали – значит на то воля Господа нашего.

- А это что у тебя там? – спросила Мария, заглядывая на стол.

- Кефир, - удивлённо сказала Софья.

- Хочу, - заявила девушка, и направилась в сторону кувшина.

Пока она жадно поглощала кисловатый напиток, родные наблюдали в молчании. Тишину прервала Софья: «Вы хоть новости как-нибудь потихоньку выдавайте. Я уже не в тех летах, чтобы так спокойно всё переваривать».

- Мы тут не виноваты. Оно само всё наложилось друг на друга, - дёрнул плечом мужчина.

- И когда вы меня осчастливите статусом бабушки?

- Если мои подсчёты верны, а примерный срок зачатия верен, то в начале мая.

- Девочка? – с долей надежды спросила Софья.

- Да.

— Это - хорошо. Мой отец всегда так матери говорил. Лукавил, наверное.

Михаил заметил, что бывшая регентша заметно погрустнела. Женщине явно вспомнилось детство, отец с матерью, те года, когда ей не надо было думать ни о семье, ни о решении проблем родни и страны, ни прерывать беременности, ни биться, чтобы спасти единственную дочь, ни ходить зверем в клетке, запертой в четырёх стенах своей кельи.

- Да ты садись, зятЁк, - встрепенулась она уже через минуты, и похлопала по лавке возле стола. – Я тут подумала, кстати, Марусь, что отец бы твой такого жениха не одобрил бы. Сказал бы что-нибудь из серии: «Какой-то задохлый. Но хоть из семьи приличной».

Ромодановский рассмеялся.

- Как назвать придумали? – продолжила спрашивать Софья.

Мария часто-часто захлопала глазами, как делала по обыкновению, когда не поняла, что её спросили, а потом и покраснела.

- Понятно. Одна морока с этими молодыми родителями. Тётка твоя тоже так глазами хлопала, когда мы её спросили, как дитя будет называть.

- Как я понимаю Софьей не вариант, - предположила девушка.

Монахиня поморщилась и покачала головой.

- Твой дядя этого не переживёт. Ещё сочтёт, что новая смута намечается. Думай.

- Родная, - попросил сыскарь. – Когда будешь думать, выбрось всяких Марф, Ефросинь и Прасковь из головы.

— Вот о последнем имени мог и не говорить, - вскинула подбородок девушка. – Мне вообще Даша сказала, что очень часто бывает так, что выберешь имя, а потом глядь – а он не Вася, а Митя.

— Это точно. Отец твой тебя вообще хотел Агафьей назвать, да я отстояла. Так что мужикам не давай имя выбирать. Их вечно на в две крайности тянет – либо самое простое – типа Первак, либо в редкости какие – Апполинария.

Повисла странная пауза. Всем вдруг нечего было ни сказать, ни спросить. Мария, глянув на мужа и мать, начала рассказывать что-то о жизни общих знакомых, родственником, какие-то политические новости. Софья кивала и улыбалась. Так прошло ещё минут тридцать.

- Знаете, а я скоро снова собой стану. Эвон как, - выдала женщина, когда поток информации иссяк.

- Как?

- Я попросила мать-настоятельницу о принятии великой схимы. Мне дадут новое имя – Софья.

- Хитро, - похвалила Мария, да и Михаил улыбнулся, столь острому уму. – Только вот что ты заторопилась в схиму-то?

- Да неделю назад что-то зашалило то, что по утверждения многих у меня отсутствует, - призналась женщина. – Нет ты не думай. Я не прям сейчас в гроб. Годика три ещё платы эти потопчу. Но пред богом я хочу предстать Софьей, а не Сусанной. Дурацкое имя, если честно. Никогда девочку не называйте им.

- Зря Вы это сказали. Вы ей только что подсказали прекрасную идею, - улыбнулся Ромодановский-младший.

Опальная царевна вздрогнула и очень пристально посмотрена на своё дитя: неужели ты на такое способна – читалось в её взгляде.

Однако, через пятнадцать минут во входную дверь постучали. Гвардеец с порога объявил, что время посещения закончится через десять минут, и молодым людям следует поторапливаться. Монахиня отослала его одним взглядом.

- Ну что ж, дорогая моя, - обратилась она к дочери. – Жду тебя вновь. Хотя, если твой баламут-дядя на войну укатит, мы не скоро ещё встретимся. Береги себя. Иди, давай с Богом. За тобой Ангел Хранитель присмотрит. А ты, зятёк, задержись. Я тебе сказать кое-что хочу. Одному.

Мария повернулась к мужу, но тот только успокаивающе кивнул и сказал: «Подожди меня за дверью».

На небольшой площадке перед лестницей оказалось внезапно темно, тихо и холодно. Девушка никогда не замечала, что в каменном колодце так неуютно бывало. Лампаду, зажжённую перед их приходом, вероятно задуло сквозняком.

Привалившись к стене, молодая княгиня думала подслушать, да слов разобрать не смогла, а поэтому положила руки на живот, и задумалась об имени для своей девочке.

— вот была бы ты мальчиком – не задумываясь называла бы в честь отца. Была бы ты Михал Михайловичем. А других Семёном, Иваном и Юрой. Петром не хочу. Все сейчас кинуться в честь дяди называть, чтобы ему польстить. А тебя…? Кати у нас есть. Анны можно. Марией не хочется. Может Анастасией. Вполне достойное имя. Или Ксенией. Или Ириной. Татьяной? Верой?

Только подумав последнее имя, девушка почувствовала странное ощущение: её будто стукнули изнутри. Это было необычно, немного неприятно, но замечательно.

- Вера? – не поняла Ромодановская – толчок повторился, на что будущая мама только пожала плечами. – Ладно. Вера Михайловна Ромодановская тоже звучит не плохо. Довольна, капризуля моя?

— Это ты мне? – переспросил вышедший из двери супруг. – Ты чего в темноте стоишь?

- Погасла лампа, - указала девушка наверх.

- Чего не повелела зажечь?

- Иногда полезно побыть в пустоте. Да и ступеньки видны. Пойдём. Мне тебя ещё пытать.

- Только я первый, навернёшься ещё. И не думай, что что-то сможешь выведать. Я дал клятву – ни слова тебе.

Оказавшись на белом свете и свежем воздухе, девушка замлела. Небо было ярким, высоким и абсолютно недосягаемым, но всё равно казалось, что это обманчиво, а вот проведи рукой и на пальцах останется голубая краска. На храмах и деревьях охапками лежал снег, словно они шапки надели из зайца.

- Красиво, - протянула Мария, оглядываясь по сторонам.

- Зима, - пожал печами, натянув перчатки, мужчина. – Они у нас всегда красивые.

- Не скажи. Помнишь несколько лет назад был какой ужас – грязь, дождь. Даже лёд на реке не встал. Домой?

- Да. Греться.

- Тебе сегодня в приказ не нужно?

- Только на следующей неделе. Матвеев в честь свадьбы дал пару недель отгула.

- Но ты туда всё равно пойдёшь, – зная супруга, сделала вывод девушка.

- Служба такая. Народ умирать никак не хочет переставать. А что ты там на лестнице-то бормотала? – сменил мужчина тему.

- Наша дочь себе, кажется, имя приглядела, - гордо заявила Мария.

- Какое?

- Вера. Она толкнулась на него, представляешь. Это первый раз, когда она толкнулась.

- Вера? – задумался Ромодановский, вертя имя на языке. – Не обычное. Никогда не встречал. Хотя, у нас ведь очень широко почитается святые Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

- Да кто нас «Москалей» разберёт. Откуда пошли наши имена – Марфа, Аксинья, Глафира? А Вера тебе значит нравится?

- Вполне сносно. Хотя и короткое. Как дед бы сказал – «безхвостное».

- Как будто Иван или Юрий такие уж длинные, что на лист не умещаются, - надула губы девушка.

- Они твёрдые. И вообще, что ты…

Так они и вышли за ворота Новодевичий обители: рука об руку, немного споря. С креста Преображенской церкви слетели снегири. Из окошка Напрудной башни за ними наблюдала фигура в чёрном. Над Москвой в честь праздника семидесяти апостолов зазвенели колокола. А из Спасской башни на Север выезжал Государь Пётр Алексеевич, чтобы вернуться к своим войскам и навсегда изменить Россию.