Марионетки

Глава 1. Невидимый убийца.

Санкт-Петербург, 1852 год.

Осень. Тусклая атмосфера понемногу накрывала город. Птицы улетели на юг, а яркие краски сентября – золото и багрянец – прожили недолго и быстро сгнили под ногами, превратясь в бурую, липкую грязь. Туман теперь был не романтичной дымкой, а густой, сырой завесой, воздух стал плотным. Гранитные набережные, вечно мокрые от дождя, теперь кажутся совсем чёрными.

В доме ещё царил полумрак, но сквозь неплотно задёрнутые бархатные шторы в комнату Антонины пробивался холодный свет. Ещё не до конца проснувшись, она откинула пуховое одеяло, по её плечам пробежал утренний холодок. Встав с кровати, она сразу же подошла к окну и отдёрнула тяжёлую штору, давая дневному свету наполнить помещение. За окном кружил первый снег. На улице каждый занимался своими делами. В основном все готовились к наступлению морозов: кто-то закупал одежду в приличном бутике, кто-то заделывал оконные рамы ватой, а дровосеки развозили поленья.

Девушка отошла от окна и направилась к туалетному столику. В зеркале отразилось её бледное лицо с чуть припухшими со сна глазами. Немного растрепанные волосы были заплетены в легкую косу. Распустив кудрявые локоны цвета каштана, она взяла серебристый гребень, украшенный резным узором цветов и принялась расчесывать колтуны. Приведя свои волосы в порядок, собрав их в пучок и, одев осеннее платье цвета изумруда, она вышла из комнаты.

Спустившись по широкой парадной лестнице, Антонина заметила возле английского камина тетю Дуню, которая разжигала дрова. Из приоткрытой двери столовой доносился бодрящий аромат свежезаваренного кофе и ещё чего-то сдобного – кажется, она уже затевала оладьи или гренки. За столом, накрытым крахмальной скатертью, сидела семья. Во главе стола сидел отец – Дмитрий Филиппович, капитан пехоты императорской армии. Возле него сидела женщина – мать Тони, Мария Семёновна – она ела не торопясь, опустив взгляд в тарелку. Лишь иногда поднимала глаза на мальчика, сидящего напротив неё, и улыбалась. Мальчишка сидел довольно весёлый, словно ему только что подарили дорогую игрушку.

Дмитрий Филиппович был погружён в чтение «Санкт-Петербургских ведомостей», но при звуке шагов отложил газету и снял очки в тонкой золотой оправе. Взгляд был серьёзным, но, когда увидел, что дочь проснулась, глаза немного потеплели.

Тоня стояла в недоумении: «Меня специально не разбудили? Хотели позавтракать без меня?». Однако вслух ничего не сказала.

— Вы куда-то собираетесь? Андрей прям светится, сейчас рот от улыбки порвет.

— Следи за выражениями. – он выдержал паузу, – Да, мы едем покупать твоему брату форму для нового учебного года. Из старой он вырос. Если хочешь, можешь составить нам компанию.

— Тебе не здоровится? – с беспокойством спросила мама.

— Нет, всё хорошо маменька, не беспокойся. Просто не хочу никуда идти с утра пораньше. Да и я ведь ещё даже не завтракала. Не думаю, что вы будете меня ждать.

— Мы бы подождали, без проблем, но… Нам всё же следует отправится сейчас. Покупка подходящей формы требует много времени.

На этом их диалог завершился.

Вся семья кроме Тони вышла из квартиры, закрыв за собой дверь. Она стояла перед выходом и сказать по правде, настроение её было немного подпорчено. Опять она осталась одна дома. Только тетя Дуня хлопотала за плитой. Зайдя на кухню, Антонина села за стол и подпёрла щёку ладонью. Служанка обернулась и, совсем как мама, обеспокоенно спросила:

— Милочка, вам не хорошо? Вы какая-то бледная.

— Ничего, не переживайте. Просто не выспалась.

— Опять читали до поздна? Ох, вам нужно за здоровьем следить. Вам ведь замуж выходить как-никак, детишек рожать.

— А кто про меня узнает? Сижу тут в четырёх стенах… Так что я не особо переживаю на этот счёт. Не выйду замуж и не выйду, переживу как-нибудь.

— Нельзя так говорить, душенька. Брак – это счастье для каждой девушки вашего возраста.

— Смотря какой брак… – она вздохнула, – Если выдали ради какого-то родства или выгоды, то тут никакого счастья не будет.

— Ох, вы ведь все равно при своем мнении останетесь, не буду с вами препираться. Вот, лучше поешьте, а то исхудали совсем. – тетя Дуня протянула тарелку с гренками и заварила чашку чая.

После завтрака Антонина поднялась обратно в свою комнату. Помещение погружено в полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом настольной лампы с абажуром из зеленого стекла. За высоким окном виден мокрый сад: голые ветви деревьев царапают стекло, недавний снег сменился дождём. Усевшись в кресло, она занялась вышивкой. Её сосредоточенное лицо было опущено в низ. Пяльцы плотно зажаты между ладонями, а игла с золотой нитью ловко прокалывали плотную ткань. Золотистые стежки всё больше изображали жаворонка, сидящего на ветке с только распустившимися цветами вишни. В какой-то момент её взгляд, полный невыразимой тоски, устремился на приоткрытое окно. Несмотря на то, что Тоня была занята рукоделием довольно долго, на улице всё так же моросил холодный дождь. Немного пораздумав, она отложила законченную работу. Одев панталоны, она схватила с тумбочки свою дамскую сумочку и отправилась прямиком на лестницу. Наткнувшись на тётю Дуню, девушка быстренько обошла её, словно боялась, что её схватят. Подойдя к напольной вешалке, где висело её темно-синее пальто, она услышала вполне ожидаемый вопрос:

— Милочка, куда вы собрались? Ваш отец вроде не давал вам разрешения выходить из дома?

— Я ненадолго! Прогуляюсь по окрестностям с получаса, никто не узнает. – Тоня хитро заулыбалась.

— Ох, тогда я пойду с вами. Не принят так, чтобы девушка одна по улице гуляла. – женщина уже направилась к себе в маленькую комнатку, как Антонина её остановила:

— Нет, не стоит! Я хочу пройтись одна. – уже накинув пальто, она открыла дверь. С улицы повеяло холодом.

— Ох, заругает меня Дмитрий Филиппович, когда узнает, что я вас одну отпустила.

— Не думайте на этот счёт. Я всё возьму на себя. До встречи! – девушка ещё раз довольно улыбнулась и захлопнула дверь

— Как же с вами справляться-то, Антонина Дмитриевна?..

* * *

Она шла по Невскому проспекту, а не по боковой тропинке, где можно было бы скрыться от посторонних глаз, которые так и норовят увидеть повод новых обсуждений и сплетен. Когда прохожие, проходя мимо неё, смотрели на неё с осуждением, она не пыталась быстро спрятаться за зонтиком или прикрыть лицо шляпой. Антонина шла с безупречно прямой осанкой, почти вызывающей. Любуясь осенней погодой, она вовсе не обращала внимания на шепотки за её спиной, презирающими взглядами и тому подобного. Она не пыталась доказать что-то миру. Она просто жила по правилам, в которых она чувствовала себя живой.

Ещё немного прогулявшись по проспекту, она спустилась на набережную. Воздух здесь был немного прохладней. Шум города – стук копыт, далёкие голоса – казался приглушённым, словно она находилась за толстым стеклом. Внизу медленно текла тёмная вода канала. По ней плыли не листья, а мелкие льдинки – предвестники скорой зимы. Она просто стояла, позволяя ветру и виду наполнять её спокойной, уверенной радостью от того, что она здесь, что она дышит этим воздухом и этот момент принадлежит только ей. Она оторвала взгляд от воды, поправила шляпку и с чувством лёгкой усталости и глубокого удовлетворения продолжила свой путь.

Покинув серую набережную, девушка направилась на Сенатскую площадь. Исаакиевский собор ещё не был одет в свой знаменитый мраморный наряд. Его скелет из кирпича и лесов уходил в серое небо. Главный купол представлял собой лишь деревянный каркас колоссального размера, обшитый досками. По огромному деревянному настилу, смазанному салом для скольжения, десятки бурлаков с нечеловеческим напряжением тянули канаты. К другому концу этих канатов была привязана одна из гигантских гранитных колонн. Медленно, дюйм за дюймом, эта стотонная глыба красного камня двигалась вверх, к вершине портика. Девушка видела, как напрягаются жилы на спинах людей, слышала их хриплое дыхание и натужный рёв. Казалось невозможным, что эти люди смогут поднять такой вес без помощи машин.

Вид этой борьбы с камнем не вызвал у неё восхищения архитектурным гением – он ударил по самому живому. Сердце сжалось от острого, почти физического сочувствия к тем безвестным людям на лесах. Её собственная прогулка, её желание свободы и одиночества показались ей теперь постыдно эгоистичными и мелкими. Не в силах больше смотреть на это зрелище, она покинула площадь.

* * *

Огромные часы на Думской башне пробили пять вечера. Ноги слегка болели от продолжительной ходьбы, но на душе было ясно. Давно она не выходила гулять так долго. Газовые фонарщики с длинными шестами уже начали свою работу, и вдоль улиц зажглись дрожащие жёлтые огни. Город даже не планировал погружаться в тишину. Вот мимо торопливо прошёл господин в цилиндре, подняв воротник пальто, а вот молодая пара с двумя ребятишками, играющими в догонялки. Затем по тротуару, смеясь и переговариваясь, прошла компания молодых людей. Их голоса казались неестественно громкими. Пройдя ещё немного она увидела толпу людей, от прилично одетых господ до простых мастеровых в картузах. Они полностью обступили небольшую деревянную доску для объявлений, которую обычно использовали для афиш театров или сообщений о продаже лошадей.

Девушка приподнялась на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть что-то за широкими спинами мужчин. Атмосфера была напряжённой. Вокруг стоял тревожный гул из множества голосов. Каждый о чём-то рассуждал, строил свои теории:

— …закроют все заставы! Помяните моё слово!

— …в Москве уже слегло полквартала, теперь и к нам!

— …это всё вода! Не пейте сырую воду, только кипячёную!

— …да какой там! Это миазмы из болот! Воздух отравлен!

Протиснувшись ближе к доске, Антонина смогла разобрать несколько строк официального текста. Её глаза выхватили главное: «…появились случаи холеры…» и «Высочайше повелено… устроить особые отделения для заболевающих холерою». Но самым важным было слово «спорадической». Власть через газету успокаивала город, уверяя, что болезнь пришла не как нескончаемого количества смертей, а лишь отдельными и незначительными вспышками. Однако её сердце пропустило удар. Объявление предписывало немедленно доставлять всех больных в ближайшие госпитали, откуда почти никто не возвращался. Напряжение висело в воздухе плотным облаком. В толпе находиться было невозможно. Все мимо проходящий, желающий знать о произошедшем, тоже протискивался между людьми, создавая давку. Антонина оказалась притиснута плечом к шершавой стене дома. Её шаль сбилась набок, корсет впился в рёбра, мешая сделать глубокий вдох. Она видела лишь спины и затылки, ощущала жар чужих тел и слышала нарастающий гул голосов, в котором уже не было отдельных слов. Ей казалось, что ещё немного, и от такого давления она попросту потеряет сознание.

— Ой, мамочки...

Внезапно сквозь плотную стену тел прорвалась чья-то сильная рука. Локоть бесцеремонно оттолкнул грузного мастерового, а затем крепкие пальцы сомкнулись на её запястье.

— Держитесь за меня! – раздался уверенный молодой голос. Не тратя слов, он одним мощным движением выдернул её из толпы. Убедившись, что с ней всё в порядке, резко развернулся лицом к бушующему людскому морю. Он вскинул руку вверх и гаркнул так, что его голос перекрыл общий гул:

— А ну, тихо!

Это была не просьба, а приказ. И в этом приказе звучала такая властность, какой позавидовал бы иной гвардейский офицер. На мгновение гомон стих, и десятки глаз уставились на него.

— Вы что творите?! – продолжил он, обводя толпу гневным взглядом. Его голос звенел металлом. – Своей давкой вы только помогаете болезни распространяться! Дышать нечем! Вы сейчас передавите друг друга насмерть быстрее любой холеры! По одному, спокойно, отошли от доски! Разошлись по домам! Живо!

Все стояли по стойке смирно. Где-то слышались перешёптывания: «Да кто он вообще такой?!», «Совсем уже молодёжь стыд потеряла…» и тому подобное.

— Я сказал, разошлись! Или мне помочь? – рявкнул он снова, и этого оказалось достаточно. Толпа начала медленно, неохотно рассасываться. Люди, опомнившись, стыдливо опускали глаза и спешили убраться подальше от эпицентра скандала.

Юноша повернулся к ней. Его лицо смягчилось, в глазах промелькнула тревога:

— Вы целы? Вас не ушибли?

После такого потрясения Тоня только сейчас смогла рассмотреть человека, который буквально спас её. Перед ней стоял высокий юноша лет девятнадцать, не больше. Он был одет в тёмно-коричневое пальто. Оно было длинным, почти до самых щиколоток, с широким воротником, который сейчас был поднят, защищая от вечерней сырости. Из-под пальто виднелся чёрный фрак – строгий, классический, с заострёнными фалдами. Шею украшал сложный узел бежевого шейного платка из тонкого кашемира. Его тёмные волосы, слегка влажные от тумана, были немного растрёпанные. Чёткая линия подбородка, прямой нос и глаза, которые только что метали молнии, а теперь смотрели на неё с искренним беспокойством. В его облике странным образом сочетались юношеская мягкость и взрослая, почти военная выправка.

Ноги Антонины ещё заметно дрожали и он, заметив это, без предупреждения взял её под локоть:

— Позвольте? Думаю, вам нужно присесть.

Он направил её к ближайшей лавочке. Усевшись неподалёку от места происшествия, он медленно усадит Тоню на сидушку. Движения его были плавными, словно он боялся, что сделает ей ещё хуже.

— Вам уже лучше? Может стоит обратиться к лекарю? – незнакомец все также смотрел на неё обеспокоенным взглядом, дожидаясь ответа.

— Нет... Мне намного лучше, благодарю вас за помощь. – она кивнула в знак благодарности, а затем снова обратилась к нему, – А... Как вас называть?

Юноша вмиг выпрямился, поправляя все ещё растрёпанные волосы. Ему, видимо, стало неловко, что он в спешке забыл сказать, кто он вообще такой:

— Оу... Прошу прощения, забыл представиться. – он неловко улыбнулся и поправил волосы, – Меня зовут Владислав Григорьевич, но... Вы можете называть меня просто Влад. Смотря, как вам будет удобнее. – он поклонился в знак приветствия.

— Приятно познакомится с вами. – она поклонилась в ответ.

— Но... Что вы тут делаете? Одни? – он осмотрелся по сторонам, – Вас никто не сопровождает?

— Нет, я прогуливаюсь одна. Не любитель ходить в компании, когда нет настроения.

— У вас что-то произошло? Может я смогу чем-то помочь?

— Нет, ничего такого, просто небольшой разлад в семье. – Антонина повернулась в сторону дома, который находился буквально за углом.

«Неужели не могла дойти несколько метров без происшествий? Как обычно нужно было во что-то вляпаться?! Наверняка сейчас расспросы пойдут: "Что произошло?", "В чем проблема?" и так далее. Боже Правый, как неловко...»

— В таком случае не буду приставать с вопросами.

«Чего?» – Тоня с недоумением посмотрела на Влада.

— Что-то не так?

— Нет, всё хорошо, просто... Вы не стали давить вопросами. Обычно, когда я рассказываю причину своего настроения, то всем резко становится интересно, что конкретно произошло.

— Как видите, я не такой.

В этот момент возникла небольшая пауза. Владислав по-прежнему смотрел на Антонину, которая молча вглядывалась в ночную улицу. Погода начала заметно ухудшаться. Поднялся ветер, а моросящий дождь намекал жителям Санкт-Петербурга расходиться по домам.

— Думаю скоро пойдёт дождь. – Влад выдержал небольшую паузу, – Вы позволите проводить вас до дома? Девушке опасно находиться на улице в такое время, тем более одной. – он протянул свою ладонь.

— Буду признательна. – она подала руку, после чего Владислав помог ей подняться.

Вокруг не было ни одного человека. Лишь изредка мимо них проходили фонарщики или мелкие чиновники. На небе светили еле заметные звёзды. За окнами первых этажей доносился смех, громкие разговоры, звон посуды, а иногда, проходя мимо открытых форточек комнат, в которых светил тёплый свет только от напольной лампы и камина, можно было услышать всевозможные фортепианные шедевры: от Глинки до Шопена. Останавливаясь возле каждого из этих окон, они вместе либо восхищались игрой, либо делали между собой кое-какие замечания. Внезапно дождь усилился настолько, что промокнуть до нитки не составило бы большого труда.

— Вот же черт! Ваш дом ещё далеко от сюда? – спросил Владислав, немного замедлив шаг.

— Нет, недолго осталось.

— Отлично! Не думаю, что вашему отцу понравится, если я доставлю вас домой полностью промокшей.

В эту же секунду он скинул с себя пальто и прикрыл им девушку, не давая холодным каплям коснуться её одежды. Увидев эту картину, Тоня не на шутку испугалась:

— Постойте! Вы же заболеете!

— Ничего, не переживайте. Я хорошо переношу подобные условия. – сказав это, он ухватил её за руку и побежал ещё быстрее.

После этих слов девушка немного успокоилась, но в тот же момент, вспомнив, что вся семья, включая отца уже могли быть дома, занервничала: «Боже! Я ведь совсем забыла!.. Ох, сейчас худо будет»

Пока Антонина была погружена в свои мысли, она и не заметила, как добежала до входа своего дома.

— Здесь! – она остановилась настолько резко, что Влад, который до сих пор держал её за кисть, поддался назад, едва устояв на ногах, - Боже мой! Простите!

— Не берите в голову. – юноша улыбнулся и, взяв дверной молоток, постучал.

Через минуту дверь открыла Мария Семёновна. Увидев, что её дочь стоит с незнакомым юношей, глаза её округлились.

— Добрый вечер, сударыня. – Влад поклонился в знак уважения.

Наступила неловкая пауза.

Матушка, я тебе всё объясню! – она замахала руками.

Однако на лице матери не было ни капли злости или раздражения. Она лишь с ухмылкой посмотрела на Антонину, а после произнесла:

— Не надо ничего объяснять, лучше заходи в дом быстрее. – Мария Семёновна посмотрела на Влада, – Вы тоже проходите юноша, вы тоже промокли.

— Я бы с радостью, но думаю, что меня уже заждались. Позвольте. – он аккуратно снял с девушки пальто, – Мне надобно идти, м…

— Мария Семёновна.

— Было приятно познакомиться, Мария Семёновна. – он поклонился, а затем повернулся к Тоне, – И с вами тоже.

Влад уже был намерен уходить, но Тоня резко крикнула:

— Стойте! – она схватила зонт с крючка и побежала к выходу, – Держите, вам он понадобится.

— Премного благодарен. – он улыбнулся, – До свидания!

После этих слов он развернулся и, спустившись с лестницы, направился в другую сторону. Тоня смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

— Отец ждёт тебя в гостиной… – сказала мама, немного понизив голос.

Сняв в передней мокрую накидку, Антонина замерла перед высокими двустворчатыми дверями гостиной. Тяжёлая, тёмная бронза ручек казалась ледяной даже сквозь ткань перчатки, которую она так и не сняла. Сердце, ещё недавно колотившееся от бега под дождём, теперь ухнуло куда-то вниз и забилось где-то в горле.

«…опоздала…надо было прийти раньше…» - единственна мысль, которая крутилась у неё в голове.

Антонина глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях, и толкнула дверь. Гостиная была погружена в полумрак, освещаемая лишь тусклым светом камина. Отец не сидел. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне стекла. Он не обернулся на звук открывшейся двери. Эта тишина была страшнее любого крика.

— Ты пришла, – голос отца был тихим, ровным и оттого ещё более пугающим.

— Папенька... погода была ужасная… я… – её голос сорвался на жалкий шёпот. Ложь была глупой и очевидной.

— Прекрати, я не желаю слышать о погоде. Я желаю знать, где ты была и с кем. И почему ты позволила себе нарушить мой прямой запрет покидать дом без сопровождения горничной.

— Я… Я была не одна…

— С кем?

Антонина молчала.

— Я. Задал. Тебе. Вопрос. - он медленно повернулся, - Антонина.

Он сделал шаг к ней, и Антонина инстинктивно вжалась спиной в дверной косяк. Отец остановился посреди комнаты.

— Я жду.

— С Владиславом Григорьевичем. Он помог мне добраться до дома…

— Вы познакомились с ним на улице?

— Да… – девушка опустила взгляд.

— Я уверен, что ты осведомлена – это дурной тон. – он снова замолчал, – Ты понимаешь, что ты наделала? Понимаешь, как ты меня опозорила? Завтра же весь Петербург будет говорить о том, что дочь Соколовых бегает по ночам одна, как какая-нибудь... – он запнулся, подбирая слово, но так и не произнёс его. Его лицо исказилось от брезгливости. - Я жду объяснений. И поверь мне, они должны быть очень вескими, чтобы я решил не запирать тебя в твоей комнате до самого Рождества и не отменял все визиты.

Антонина чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Она понимала: что бы она ни сказала, это уже ничего не изменит. Серьёзный разговор начался, и его исход был предрешён.

— Я… Просто решила прогуляться… Одна.

— Ты бы могла пойти с сопровождением. У нас для этого есть служанка и гувернантка. – Дмитрий Филиппович смотрел на неё холодным взглядом, – Но ты ослушалась меня. – снова пауза, – Тебя видели! Все! Что за высокомерие?! Думаешь, что это пройдет без следа? Нет! Слухи о том, что ты распушенная, отказы от помолвки, отмены визитов со стороны претендентов. И все это из-за того, что они видели, как ты разгуливаешь одна!

Внезапно, разрывая звенящую тишину, что последовала за яростью отца, из глубины дома донеслись торопливые, шаркающие шаги. Дверь гостиной с грохотом распахнулась.

— Господин! – выдохнула она, и её голос сорвался. – Андрюшенька... горит весь! Жар у него, сильный! Я уж и компрессы клала, а он всё не унимается! Бредит уже!

Слова няни сработали как ушат ледяной воды. Он резко развернулся к няне, и в его глазах Антонина на мгновение увидела не грозного судью, а до смерти перепуганного отца.

— Что?! – его голос снова был громким, но теперь в нём не было ни капли прежней ярости – лишь паника и сталь. – Почему за доктором не послали?!

Он в два шага пересёк комнату, грубо оттеснив Антонину с пути, словно она была лишь тенью на стене. Он схватил с вешалки в прихожей свою шинель и трость. Через мгновение хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась тишина – звенящая от страха за жизнь ребёнка. Антонина осталась одна в гостиной.

Тут в памяти всплыли строки из объявления:

«…Третья эпидемия болезни, которая забрала души многих людей…появились случаи холеры…» и «Высочайше повелено… устроить особые отделения для заболевающих холерою…»

— Это же не то, о чём я думаю?..

В этот момент её тело онемело от страха. Она была наслышана о этой болезни: безжалостная, невидимая, от которой практически нет спасения.

* * *

В этот же вечер к ним прибыл доктор Мэйсон. Мы узнали, что у Андрюши все признаки холеры.

Доктор, высокий и сухой, с холодным блеском стёкол на переносице, говорил что-то ещё – о необходимости строгой изоляции, о дезинфекции, о том, что надежды мало, – но Антонина уже не слышала. Её мир, который только что перевернулся из-за угрозы позора, теперь окончательно рухнул.

Она смотрела на отца. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в спинку кресла, и смотрел на доктора так, будто тот говорил не о болезни его сына, а зачитывал ему смертный приговор. Вся его недавняя мощь, вся его власть и несокрушимая воля испарились в один миг. Перед ней стоял сломленный, раздавленный старик.

В этот момент все, кто находился в детской комнате, ещё до конца не осознавали серьёзность ситуации.

Глава 2. Роскошь и болезнь.

В доме Соколовых уже вторые сутки царила мёртвая тишина. Мать выглядела совершенно потерянной. Она сидела у окна своей спальни, кутаясь в старую оренбургскую шаль, которая больше не грела. Ее пальцы мелко, непрестанно перебирали бахрому, взгляд был устремлен в одну точку. За какие-то два дня женщина превратилась в бледную тень. Когда мимо ее двери кто-то проходил, она вздрагивала всем телом, втягивая голову в плечи, будто ждала удара. Настолько она была погружена в свои мысли. Отец вечно запирался в своем кабинете. Он не кричал, не метался из стороны в сторону – он просто замкнулся, превратившись в холодный камень. Дважды в день он выходил оттуда с пожелтевшим лицом, сухо справлялся у доктора о состоянии Андрея, но, получая тот же безнадежный ответ, снова скрывался за тяжелой дверью. Оттуда теперь пахло не привычным табаком и одеколоном, а спиртом...

Антонина стояла в полутемном коридоре. Её всё ещё преследовали му́ки совести за тот случай, а там, за этими стенами, Санкт-Петербург медленно сходил с ума. Город накрыла ранняя эпидемия. По улицам ехали телеги санитарного ведомства, доверху забитые людьми. Они двигались медленно, похоронно. Иногда сквозь шум дождя прорывался отчаянный женский крик или сухой кашель целой группы людей, запертых внутри. Изредка появлялись состоятельные прохожие, фигуры были дергаными. Прижимая воротники шинелей к самым ушам, они бежали через двор, боясь подцепить заразу.

Рутины как таковой больше не существовало. Ее утро начиналось задолго до рассвета, когда за окном еще стояла кромешная тьма. Первым делом Антонина подходила к окну своей спальни. Тяжелая штора всегда была плотно задернута, но девушка все равно чуть-чуть приоткрывала край, выглядывая во двор. Там ничего не менялось: серое небо, моросивший дождь и ни единой души. Убедившись, что санитары пока не остановились у их подъезда, она отпускала штору. Затем следовало обмывание холодной водой из тяжелого медного кувшина. Вода обжигала кожу, пытаясь смыть невидимую грязь, которую Антонина теперь чувствовала на себе постоянно. Девушка машинально затягивала волосы в тугой, строгий узел на затылке. Никаких лент, никаких локонов – только гладкая сталь шпилек. Украшения были убраны далеко в комод; любая брошь сейчас казалась бы неуместной насмешкой над горем семьи.

Выход в коридор был для нее самым тяжелым испытанием дня. Она осторожно, зная каждую скрипучую доску в доме, чтобы случайно не нарушить гробовое молчание дома. Воздух здесь пах иначе, чем в ее комнате, – лекарствами, сыростью и страхом. Остановившись у двери детской, она прикладывала ухо к холодному дереву. Если внутри было тихо, сердце пропускало удар от страха худшего. Если слышался кашель или бред – она замирала, беззвучно шевеля губами, повторяя одни и те же слова молитвы. Завтрак проходил в полном молчании. Большую часть дня Антонина проводила в своей комнате. Именно здесь она могла хоть на мгновение отвлечься от той нагнетающей обстановки. Чтение многочисленных книг на её стеллаже, вышивание, заметки в тетради, которая после использования моментально пряталась под половицу. Иногда она спускалась на кухню помочь тёте Дуне чистить овощи.

Раз в день приходил доктор. Антонина сама открывала ему дверь, принимала тяжелое драповое пальто и шляпу. Пока врач находился в детской, она стояла в коридоре, считая секунды. Когда он выходил, потирая переносицу и снимая запотевшее пенсне, Антонина первая встречала его безнадежный, сочувствующий взгляд. Она молча кивала, забирала у него остывший стакан из-под микстуры и так же молча закрывала за ним дверь. Слова «держитесь», «молимся» уже потеряли всякий смысл. Девушка иногда задумывалась: «Если бы тогда они не пошли за этой злосчастной формой, то произошло бы это? Был бы Андрей сейчас здоров?»

Этот бесконечный и монотонный цикл продолжался на протяжении недели. Андрею становилось всё хуже, но он держался. По прогнозам врача, он должен был продержаться не больше пяти дней, а после чего перейти в мир иной. Однако этого не произошло. Словно какая-то неведомая мощь всеми своими силами пыталась удержать его. Врач разводил руками:

— Я не имею ни малейшего понятия, как он до сих пор держится! Считайте, что это чудо! Возможно, сам Господь вас оберегает! — и с этими словами он уходил, и каждый раз у всех появлялся лучик надежды.

В один из таких дней Тоня решила зайти в библиотеку. Это была просторная комната с высокими окнами, стены были обиты темным деревом. Полки до самого потолка заставлены книгами. Чтобы достать том с верхней полки, использовалась специальная библиотечная лесенка красного дерева на колесиках. Посреди комнаты стоял массивный письменный стол с зеленым сукном, заваленный свежими номерами газет и письмами. У окон и возле камина располагались глубокие вольтеровские кресла, обитые бархатом, где можно было часами сидеть с книгой.

На самом почетном месте, под стеклом массивного дубового шкафа красного дерева, покоятся тома А. С. Пушкина. В самом низу, в два плотных ряда, стоят исторические фолианты, углы которых были защищены латунными накладками. От них пахло сухим архивом и воском. На средних полках красовались романы, переливающихся нежными красками: бледно-лазоревый, пепел розы, мятный и кремовый. На обложках часто вытиснены мелкие веночки цветов. На открытых консолях у камина громоздятся издания совсем иного толка. Это широкоплечие тома в дешевых переплетах ярко-алого, сапфирового или бутылочно-зеленого цвета. Читать такие книги — значит слышать звон шпаг и скрип корабельных мачт.

— Андрей очень любил их читать... — она словила себя на мысли и тут же направилась к другому стеллажу.

Медицинские книги никогда не стояли рядом с остальными произведениями. Они занимали отдельный застекленный шкаф темного дуба, расположенный чуть поодаль от кресел, ближе к двери. Здесь стоят тяжелые анатомические атласы с пугающе реалистичными гравюрами раскрашенных вручную мышц и сосудов, фармакопеи с рецептами отваров, а также труды по гигиене для воспитания детей. На нижней полке стоят тома, которые детям строго запрещено трогать без спроса, однако Тоня в свои десять лет могла украдкой взять какой-нибудь из томов и просто полистать картинки, ведь сколько ни читай, всё равно ничего не понятно. Это руководства по оперативной хирургии.

Помнится, она как-то наткнулась на раздел трепанации черепа и очень долго рассматривала рисунки, где художник очень детально изобразил сеть пульсирующих синих вен. Над пациентом склонился второй врач, который длинной ложечкой вычерпывал из головы нечто серое, похожее на застывший студень. Однако, несмотря на все ужасы операционного стола, эти картинки произвели на неё большое впечатление.

Она еще немного походила по книжному залу, но, не найдя ничего интересного, направилась обратно к выходу. Тут её взгляд упал на тот самый круглый письменный стол. Сначала она не обратила внимания, однако теперь, кроме газет и писем, лежал огромный медицинский сборник по болезням. Тоня, не задумываясь, взяла его в руки и уселась в кресло. Открыв содержание, она начала бегать глазами, ища тот самый заголовок.

— Холера... — узнав номер страницы, она перелистнула бумагу. — Родиной холеры считается дельта реки Ганг на полуострове Индостан... Нет. Это не то... — она продолжала бегать глазами по тексту, пока не наткнулась на нужную ей информацию.

Зачастую холерой заболевают люди низших сословий, такие как крестьяне или жители трущоб, но бывает и наоборот, хоть и крайне редко. Существуют разные причины заболевания:

1. Холера передается непосредственно от больного человека к здоровому через прикосновение или предметы обихода.

2. Болезнь порождается «моровым воздухом» – специфическими испарениями, поднимающимися от гниющей органики: нечистот, болотной грязи, трупов животных, застоявшейся воды в реках и прудах.

Но главным способом заражения считается употребление необработанной еды и сырой воды. Насекомые тоже играли свою роль. Они садились на испражнения больных, а затем переносили возбудителя на открытую еду, молоко и посуду.

Первыми признаками холеры является мышечная слабость и судороги, обильная рвота, изменение температуры и черт лица (возникает цианоз – посинение губ и кончиков пальцев, черты лица заостряются, глаза глубоко западают, кожа кистей рук становится морщинистой).

Стоит заметить, что последствия и само течение холеры могут проявляться совершенно по-разному у каждого человека. Это может зависеть от количества попавших в организм бактерий, состояния иммунитета, наличия сопутствующих заболеваний, будь то истощение, дизентерия, туберкулез или же гельминтозы. Однако самыми распространенными последствиями является критическое обезвоживание (кровь сгущается, нарушается микроциркуляция), падает давление (пульс становится нитевидным и частым, дыхание учащенным и поверхностным). Кожа теряет эластичность, собирается в складки, которые долго не расправляются.

Способы лечения также для каждого больного эффективны по-своему. Существует несколько способов лечения...

— Так... Как лечат, я и так каждый Божий день вижу... – Антонина тяжело вздохнула, задумавшись.

«Зачастую холерой заболевают люди низших сословий...»

Эта фраза въелась в её память, как только она до конца осознала суть прочитанного.

Низшие сословия.

В основном те, у кого ужасные санитарные нормы и «грязная» пища, однако у них с этими критериями всё в порядке. Андрей подхватил болезнь на улице? Взял что-то у незнакомца? Или выпил сырой воды? Вариантов множество, а ведь нельзя и исключать... Стоп! Даже думать об этом нельзя! Кто в здравом уме будет намеренно подсовывать капитану императорской армии еду с болезнями?

Но всё же... Предательство? Зависть? Вредительство противника? А может, всё вместе? Тут голова загудела, она потёрла переносицу:

— Слишком много мыслей. Надо отвлечься. – после этих слов девушка направилась к выходу из помещения и, открыв дверь, увидела на пороге тётю Дуню. – Ой!

Та аж вздёрнулась:

— Батюшки! Напугали! – она машинально ухватилась рукой за фартук. – Я вас как раз искала, да и думаю сразу в библиотеку зайду, вы ведь всегда здесь засиживаетесь. – Она улыбнулась. – Вас Дмитрий Филиппович видеть желает, говорит, дело срочное.

— Что ещё за срочное дело?

— А мне почём знать, милочка? Мне велено вас позвать, я и позвала. – Тётя Дуня развела руками.

— Передайте, что я сейчас спущусь.

Тётя Дуня мелко закивала, подобрала подол и засеменила к двери. Идти к отцу не хотелось. С того дня, когда произошла ссора, они больше не разговаривали, только изредка их взгляды встречались, но глаза отца были наполнены лишь разочарованием.

— Вечно он со своей спешкой, – вполголоса проворчала Антонина, хотя понимала, что спорить бесполезно. Её отец был человеком солдатской закалки: если он сказал «срочно», значит, мир должен замереть до тех пор, пока дочь не предстанет перед ним.

Спустя минуту она уже спускалась по парадной лестнице. Дом казался вымершим. Дмитрий Филиппович ждал её в своём кабинете – святая святых, куда допускались лишь избранные по самым неотложным вопросам. Дверь была приоткрыта ровно на ладонь. Антонина тихо постучала костяшками пальцев по косяку и, не дожидаясь ответа, вошла.

Отец стоял спиной к двери у высокого окна, глядя на стекающие капли дождя и опираясь на трость, чего за ним раньше не водилось. На массивном письменном столе красного дерева царил его обычный идеальный порядок: ровная стопка бумаг, тяжелое пресс-папье из уральского малахита, серебряный чернильный прибор и... небольшой листок, украшенный осенними листьями клёна и ягодами рябины.

Антонина сделала ещё один небольшой шаг вперёд:

— Я пришла, как ты велел. – Она снова обратила внимание на трость и, опустив глаза, спросила: – Тебе нездоровится, папенька? – Но тот лишь промолчал.

Пауза. Настолько напряженная, что девушка была готова просто выбежать из комнаты, покинуть дом и скрыться далеко-далеко, чтобы не видеть и не слышать всего происходящего вокруг неё. Как болезнь Андрея, так и злость отца (если это можно назвать злостью). Наконец Дмитрий Филиппович заговорил тяжёлым и почти что безразличным тоном:

— Сегодня в поместье Громовых устраивается закрытый бал, куда были приглашены только близкие друзья и родственники Григория Максимовича, моего близкого товарища по службе. – он снова выдержал паузу, – Поэтому прошу тебя подготовиться к сегодняшнему вечеру, карета будет подана к шести часам не позже.

— Но папенька я...

— И это не обсуждается! – он сказал это настолько резко, что Антонина невольно отшатнулась, – Я всё сказал! К шести часам чтобы как штык стояла у порога! Ты свободна!

Антонина смотрела на лицо отца, на эту страшную, отчаянную пляску страха в его глазах, и чувствовала, как внутри неё всё холодеет. Она закрыла глаза. Спорить было бесполезно, да и не к чему. Сейчас в доме слишком плачевное положение, ругательства были бы лишними.

— Хорошо, папенька... – произнесла она мертвенно-спокойным голосом, открывая глаза. – Карета в шесть. Нарядный вид. Я запомнила. – и после этих слов она вышла из комнаты с опущенной головой.

Идя по тусклому коридору она уже продумывала план действий:

— Спокойно. Нужно просто сходить развеется, поболтать с всего навсего незнакомыми тебе людьми, а после поехать домой и свалиться в кровать без задних ног, чтобы потом проснуться на утро и продолжить эту скучную каждодневную рутину... Позитивно.

* * *

Ровно в шесть часов к парадному крыльцу подкатила тёмно-вишнёвая лакированная карета Громовых, запряжённая парой вороных. Антонина спустилась по широкой лестнице ровно в ту секунду, когда большие напольные часы в гостиной начали гулко отбивать шестой удар. На ней было тёмно-синее платье из шёлкового бархата, корсаж платья туго стянут, формируя безупречную талию, что дико сковывало движения. Про возможность свободно дышать не могло быть и речи. Неглубокое декольте было украшено рюшами. От завышенной талии мягкими, тяжёлыми складками ниспадает юбка. Спереди она относительно гладкая, но по бокам и сзади ткань собрана в пышные буфы-фестоны. Манжеты на египетских рукавах также были украшены белоснежными рюшами. Её кудрявые волосы были убраны в пучок, украшенный тем самым гребнем с резными цветами, а на шее красовался маленький кулон с серебряной цепочкой.

Возле входа стоял угрюмый отец. Господь Милостивый! Она и позабыла, что им ещё находиться в одной узкой, небольшой карете! Один на один, без матушки! Бог знает сколько времени! Она молча прошла мимо него, всё также опустив взор на подол платья, и уселась в карету. Сорок минут пути от городской усадьбы до загородного поместья Громовых превратились для Антонины в девять кругов ада. Первые десять минут они ехали сквозь городскую черту. Экипаж то и дело вздрагивал на неровной брусчатке центральных улиц, заставляя пассажиров невольно хвататься за кожаные петли-подвязки под потолком. Как только миновали полосатую будку шлагбаума и городская стража осталась позади, пейзаж резко изменился. Городской шум – крики лотошников, звон трамваев и далёкий фабричный гудок – внезапно сменил размеренный стук копыт и пение птиц, а еле заметное солнце окончательно скрылось за верхушками дальнего бора. На пятнадцатой минуте показалась река. Оставшиеся двадцать минут пролетели по ухоженной частной дороге имения Громовых.

Всё это время ни один из них не проронил ни слова. Казалось бы, отец и дочь, вроде родственные души, а в итоге разошлись по разным дорогам из-за какого-то недопонимания.

Карета замерла. Сквозь плотные шторки доносился приглушенный гул, в котором сливались далекая музыка и смех. Дверца распахнулась. В лицо ударил теплый свет от уже зажженных фонарей. Слуга в алой ливрее с серебряным позументом опустил подножку. Дмитрий Филиппович вышел первым, тяжело опираясь на трость. Антонина ступила на мраморные плиты подъездной площадки. После мягкой качки экипажа твердая земля казалась обманчиво неподвижной.

В вестибюле их встречала тишина. Массивная лестница из каррарского мрамора уходила спиралью наверх, её перила тускло поблескивали полированной бронзой. На стенах висели полотна голландских мастеров, освещенные скрытыми лампами. Здесь, внизу, было пусто. Весь цвет уездного общества уже находился там, за высокими двойными дверями, откуда уже доносились звуки скрипок и виолончелей. Тут сзади раздался густой, рокочущий бас:

— Дмитрий Филиппович! Как я рад, что вы со своей дочерью решили почтить нас своим присутствием. – мужчины пожали друг другу руки. – А вы, Антонина Дмитриевна, как я погляжу, всё такая же прекрасная, как и ваша матушка.

Перед ними возник статный и в то же время изящный мужчина лет сорока. Коротко стриженные волосы густо серебрятся сединой, а небольшие глаза излучали всеобщую доброжелательность, хоть лицо у него выглядело сурово. Особенно этот шрам на глазу. Он одет в безупречный фрак цвета сапфира и черные, как смоль, брюки. От него пахло дорогим табаком и непоколебимой уверенностью.

Рядом с монументальной фигурой Григория Максимовича его супруга, Виктория Ивановна Громова, которая на его фоне казалась фарфоровой статуэткой. Ей тоже было около сорока. Черты лица были мелкими, правильными, почти птичьими: тонкий, чуть вздернутый носик, бледные губы, всегда сложенные в вежливую полуулыбку, и огромные серые глаза. На ней было платье из лионского шелка цвета первого снега. Никаких кричащих оборок или бантов — лишь строгие линии, подчеркивающие утонченность и женственность.

— Премного благодарна за комплименты, Григорий Максимович. – Она улыбнулась и исполнила изящный книксен.

— Почему же мы до сих пор стоим здесь? Все уже давно отдыхают в зале. Вам уже следует к ним присоединиться! – Виктория Ивановна улыбнулась и, взяв Антонину за руку, что было для неё неожиданностью, направилась прямиком по парадной лестнице ко входу в огромный зал.

Тяжелые двустворчатые двери распахнулись. Зала поражала размерами. Высокий сводчатый потолок, по стенам метались гигантские тени танцующих, делая пространство бесконечным. У огромных французских окон, выходящих в парк, были раздвинуты легкие муслиновые шторы. Музыка смолкла ровно в ту секунду, когда Григорий Максимович ступил на первую мраморную плиту вестибюля перед залой. Дирижер внизу заметил хозяина дома и мгновенно опустил палочку. Все двинулись вниз по трем невысоким ступеням. Дмитрий Филиппович держался чуть позади них, справа. Здесь, в этом царстве чужой власти, его привычная военная выправка вдруг стала выглядеть жалкой.

Григорий Максимович остановился точно в центре залы:

— Господа, прошу прощения за опоздание. – Он окинул всех гостей взглядом. – Чего же вы все застыли как статуи? Музыку!

Скрипки вступили робко, пробуя мелодию, а затем взорвались первыми аккордами вальса «Над волнами». Зал закружился в стремительном водовороте огней. Золото люстр, серебро платьев, черные фраки мужчин – всё слилось в единую сверкающую ленту. Антонина осталась одна. Она аккуратно расправила складки синего бархата и достала свой веер цвета слоновой кости. К ней не приближались кавалеры. Молодые люди – те самые гусары с блестящими эфесами сабель и юные чиновники с горящими глазами – смотрели на неё лишь издалека. Они скользили взглядами по неглубокому декольте, по отсутствию легкомысленных лент и цветов в прическе, и молча отворачивались. В их мире синих фраков и быстрых интриг ей не было места.

Зато вокруг неё начали сужать круги другие хищники.

Первым подошел статский советник Плетнёв – лысый, рыхлый мужчина лет шестидесяти. Он вынырнул из толпы, тяжело опираясь на трость с набалдашником из серебра:

— Дмитрий Филипповна дочка? – просипел он, наклоняясь так близко, что Антонина почувствовала запах перегара. — Хороша. Ох, хороша порода. Кровь с молоком... Была бы, если б папенька вас гулять выводил почаще. Всё над книжками чахнете?

Антонина чуть склонила голову, пробормотав вежливое приветствие, и сделала микроскопическое движение назад, прячась за массивную тумбу колонны. Советник понял намек неохотно и, шаркая, убыл восвояси, потеряв интерес. Его сменил помещик Загребельный – краснолицый толстяк, чья жена, похожая на испуганную наседку, маячила в пяти шагах позади мужа. Загребельный даже не пытался скрыть своих намерений. Он навис над девушкой:

— М-да... Григорий Максимович-то дело говорит. Лес, лес... Главное — корни крепкие иметь. Вы, я смотрю, девица основательная. Моему оболтусу, – кивок в сторону сына, неуклюже топтавшегося вдали, – такая узда и нужна. Чтоб в ежовых рукавицах держала. А то ишь, бакенбарды завил...

Его тоже пришлось отправить восвояси небольшим движением назад. Такие «визиты» повторились ещё раза три, и кавалеры в возрасте, увидев, что она вовсе не доступна, больше не беспокоили её. Конечно, можно и рассказать, что было в тех разговорах, однако слишком уж противно. У Антонины еле хватило духу не выйти отсюда прочь, но остановила воля отца: «Узнаю, что ты выходила за пределы дома, неделю из комнаты не выйдешь!». Хорошая мотивация, эффективная. Правда, непродуманная. Речь шла о пределах дома, верно? Крыльцо ведь тоже считается «пределами дома»? Выследив, где находиться отец, она тут же направилась обратно к лестнице, быстренько прошмыгнула по ступеням и вышла из зала.

Тяжёлая дубовая дверь, ведущая на террасу, поддалась не сразу. Антонине пришлось приложить усилие, чтобы приоткрыть её ровно настолько, чтобы проскользнуть в образовавшуюся щель. После душного бального зала ночной воздух показался ледяным. Она сделала шаг наружу. Внизу простирался парк Громовых. Сейчас очень представить, как бы он выглядел летом. Могучие клёны и ясени стояли голыми, чёрными скелетами. Их ветви, похожие на вены, тянулись к низкому небу в немой мольбе. Дорожки устилал толстый, размокший ковёр гниющей листвы. Воздух был сизым от сырости, по холмам, что были вдалеке, уже простилался густой туман. Она стояла, опять прислонившись к колоне. Вокруг тишина, лишь где-то вдалеке, в небольшой деревушке гавкает собака, а из здания приглушённо доносились звуки веселья и танцев.

— Сейчас в лазарете люди десятками гибнут, а они балы закатывают. Нашли время...

— Полностью с вами согласен.

Кто-то тоже решил выйти и подышать свежим воздухом? Этот человек так бесшумно открыл эту тяжёлую дверь. Или просто она так глубоко ушла в мысли, что даже не услышала, как скрипят петли? Тут сзади снова раздался тот же голос:

— Не боитесь замёрзнуть? После захода солнца на улице сильно холодает.

— Благодарю вас за беспокойство, однако на мне ведь осеннее пальто и... – в этот момент она повернулась лицом к незнакомцу, – Боже мой! Вы?

Юноша рассмеялся:

— Вы так удивлены, что сын капитана Громова присутствует на своём же балу. – Владислав подошёл ближе.

— Так это вы устроили эту затею? В данное время это не очень уместно, вы так не думаете?

— По идее, это должен был быть благотворительный бал, как помощь болеющим. Все эти гости должны были сначала разнести гуманитарную помощь и только потом начать праздновать, но так как отец повесил все вопросы по организации бала на прислуг и дворецких, они почему-то решили сделать наоборот. Ох и получат они у меня, когда гости разойдутся! Выставили меня бессердечным животным.

— Прошу, не говорите так. Если это организаторы не справились со своими обязанностями и не выполнили вашу просьбу, то это исключительно их проблемы и их вина. Так что не берите в голову. – она улыбнулась.

— К слову... В нашу с вами первую встречу. Вы так и не сказали своё имя.

Стыд опалил щеки жарче, чем огонь камина в зале. Забыть представиться в ответ — всё равно что выйти к столу голой.

— Я... – голос сорвался. Антонина закашлялась, пытаясь прочистить горло, – Мне очень жаль. В той суматохе... Я совершенно про это позабыла. – она поклонилась в качестве извинений, но Влад остановил её.

— Всё в порядке, не извиняйтесь. Я тоже порой забываю представиться первым как кавалер.

— Антонина Дмитриевна. Очень приятно. – она склонилась в легком реверансе.

Возникло то самое неловкое молчание, когда ты не знаешь, какую тему для разговора стоит завести. Тут девушке пришла мысль обсудить довольно актуальный вопрос, над которым она размышляла на протяжении всей поездки:

— Владислав Григорьевич. Вам...

Влад перебил её:

— Давай на «ты».

— Хорошо. Тебе не кажется слишком странным, что сейчас холерой заболевают большинство состоятельных жителей, а хотя должно быть наоборот? Не думаю, что эта зараза передается воздушно-капельным путем. Сегодня я вычитала, что главной причиной заболевания является употребление сырой воды и нетщательно обработанной пищи. Саботаж?

— Нет, не думаю. Скорее всего, вирус просто поменял свои свойства или, как это правильно сказать... Подстроился.

— Вполне возможно, но... Почему вы так этим интересуетесь?

— Мой... Младший брат, он... — как только Тоня почувствовала, что к глазам подступают слёзы, она тут же умолкла. — Простите.

— Не извиняйся, я понимаю, это ужасно. Я вам искренне сочувствую.

Внезапно дверь открылась. Не успели они понять, что это за человек, как в сторону Влада тут же посыпались ругательства:

— Влад, ты невыносим! — прозвенел в темноте высокий девичий голос. — Папенька рвет и мечет. Он сказал, что если ты не появишься на следующем вальсе и не покружишь эту доставучую Елизавету или как-там-ее!..

Из полумрака выступила девушка лет шестнадцати, а за её спиной дверь придерживал ещё один юноша. Это её кавалер? Она была одета в платье вишнёвого цвета, легкие сборки на юбке придавали объёма, небольшое декольте было украшено белым кружевом, расклешённые рукава развивались на холодном ветру. Парень же был одет в тёмно-зелёный фрак, на шее красовался галстук цвета слоновой кости и строгие брюки. На носу блестели очки в прямоугольной оправе.

Девушка замерла на пороге, прижимая к груди бальную книжечку. Её глаза, огромные и любопытные, метнулись от брата к незнакомой девушке, рот округлился:

— Ой!

Владислав усмехнулся:

— Ай! Что такое?

— Что такое?! Твоя недобарышня уже замучила меня своими вопросами!

Парень отошёл от двери, остановился рядом с сестрой, скрестив руки на широкой груди:

— Ты уже нашёл себе новую кандидатку? – он усмехнулся.

Антонина сделала крошечный шаг назад, инстинктивно ища опору. Она оказалась зажата между колонной и внезапно ощетинившейся компанией.

— Миша! Я, конечно, понимаю, что ты мой старший брат, но, может, хватит выставлять меня перед дамой каким-то пшютом! И вдобавок мы с ней знакомы.

Антонина смотрела на всё это, и единственная мысль, которая посетила её в тот момент: «Так они брат и сестра Владислава Григорьевича?!

— Ну, вы, думаю, уже поняли, что меня зовут Михаил Григорьевич. Приятно познакомиться!

— А! Так это та самая девушка, про которую ты рассказывал! Я София Григорьевна, но вы можете называть меня просто Соня. – выпалила она, исполнив реверанс. – Стоп... Она что, плачет? Владислав Григорьевич, что вы уже успели натворить?

— Софи, угомонись!

Тоня увидела, что ситуация накаляется, сразу переманивает внимание на себя:

— Он здесь ни при чём, не вините его! Я просто поделилась своим горем, у меня брат подхватил холеру. – Антонина снова умолкла, – Меня зовут Антонина Дмитриевна, но можно просто Тоня. – она тоже исполнила лёгкий реверанс и улыбнулась.

— Господи, бедняжка! Тебе срочно нужно отвлечься! Вы, ребята, пока между собой пообщайтесь... — Соня взяла её под руку и с ухмылкой произнесла: — ...а мы пока с моей новой подружкой пообщаемся. Пойдем-пойдем! — затараторила она, увлекая девушку прочь с террасы.

Они нырнули обратно в шумную теплоту залы. Музыка ударила по ушам после уличной тишины. София тут же подхватила с проплывающего мимо лакейского подноса два бокала с шампанским, сунув один в свободную руку Антонины. Она таскала Антонину за собой между вальсирующими парами, словно буксир баржу, совершенно не заботясь о том, что сбивает такт танцующим. Её девичья резвость очень умилила Тоню. Вдруг она подняла тему:

— Этот цвет тебе к лицу, спору нет, но ткань... Бархат сейчас носят только старухи или вдовы. И как ты вообще умудряешься дышать в этом корсете? Я бы упала в обморок еще на лестнице.

Антонина, ошарашенная этим словесным потоком, механически сделала глоток, а после ответила:

— У нас с внешним видом всё строго. Для отца корсет — это как неотъемлемая часть, которая показывает мои хорошие манеры. Да и все расходы сейчас уходят на лечение Андрея. Мы приняли решение пока новые вещи на осень и зиму не покупать.

— Ааа... Тогда всё ясно. — Она окинула весь зал взглядом. — Кстати, видишь вон ту стайку барышень у пальм? Во главе с девушкой в нежно-розовом платье. Они сейчас обсуждают вовсе не кадриль. Они пытаются сосчитать пуговицы на фраке твоего отца, чтобы вычислить стоимость его гардероба. Бедняжки думают, что если Дмитрий Филиппович выглядит скромно, то у вас совсем пусто в сундуках. Не разрушай их иллюзию раньше времени, пусть посплетничают, а после придет время, когда они будут локти грызть от зависти.

Антонина невольно проследила за взглядом Софии.

— А они... красивые? – вдруг вырвалось у Антонины. Вопрос прозвучал настолько по-детски, что она сама смутилась и опустила глаза в пол.

София прыснула в бокал.

— Лизка Пёрышкина?! Красивая, конечно. Дура дурой, прости господи. Читает только сонник и счета модистки. Влад от неё шарахается, как черт от ладана, потому что она начинает перечислять свои родовые особенности и приданное через пять минут знакомства. Нет, Тоня, поверь моему опыту: мужья выбираются не по красоте невесты, а по крепости нервов жениха.

— У тебя уже был ухажер? – она посмотрела на неё с удивлением.

— Упаси Господь! Даже моя мама в моем возрасте с моим отцом не была знакома! Я на Мишку смотрю. У него должна была состояться свадьба этой осенью, но... Сама видишь, что в городе происходит.

Антонина с пониманием кивнула.

— Ясно.

После ещё пары танцев пары рассыпались по всему залу. Через какое-то время к девушкам присоединились Влад с Михаилом. Они долгое время разговаривали на разные темы, иногда спорили, но ещё больше смеялись. В такой обстановке Тоня совершенно позабыла про все проблемы, которые снова накроют её с головой, словно бушующая волна, чуть только она переступит порог дома. Нет, даже раньше. Как только она сядет в карету. Но её пока это не заботило, ведь сейчас она проводит своё время на самом лучшем вечере за последний месяц.

К слову, она узнала немного про этих ребят. Единственное увлечение, которым они увлекаются все вместе, — конная езда. Владислав хочет стать таким же заслуженным капитаном, как и Григорий Максимович, обожает фехтование, разбирается в литературе и даже немного обучен игре на гитаре. Михаил же принял для себя решение стать самым лучшим учёным своего поколения, он буквально ходячая энциклопедия, увлекается игрой в шахматы. Один раз отец спросил, что он хочет на своё шестнадцатилетие. Он попросил свою личную небольшую лабораторию для исследований базовых вещей (по типу растений). Оба брата благоразумные и уравновешенные, но София... Это полная противоположность. Девушка-приключение, и родители смирились с этим к её тринадцати годам. Когда ей запретили гулять, она, не раздумывая, сделала из простыни и пододеяльника канат и спустилась через окно со второго этажа. Так же, как и Антонина, ненавидит принципы, увлекается рисованием. Характером Соня однозначно пошла в свою матушку. Такая же озорная.

— Оно и заметно! Я так удивилась, когда Виктория Ивановна схватила меня за руку и потащила к лестнице! – Тоня рассмеялась.

— А что ты от меня хотела? Гены никто не отменял! – сказала Соня, похлопав её по плечу.

Время летело неумолимо быстро. Музыка сменилась на более тягучие, меланхоличные мелодии; оркестр устал, и скрипки звучали уже не так надрывно. Гости уже начали понемногу расходиться. Когда народу стало вдвое меньше, Дмитрий Филиппович, который уже давно искал свою дочь, незамедлительно направился к ней. Он подошел со спины.

— Ты сделала это намеренно?

— Что именно, папенька? Я не понимаю, о чём ты.

— Хорошо, я спрошу напрямую: ты специально избегала меня весь вечер и ходила с этим... Юноша, а вы кто вообще и что делаете рядом с моей дочерью?

— Добрый вечер, Дмитрий Филиппович. Я понимаю ваше раздражение. Прошу меня простить за прошлый раз, тогда шёл дождь, и я торопился домой, поэтому не смог появиться перед вами и представиться сразу. Я Владислав Григорьевич, сын вашего товарища Григория Максимовича. Скажу честно, у вас замечательная дочь.

Отец на минуту замолчал. Он медленно смерил Влада взглядом, словно хотел найти какой-то изъян, но, увы, ничего так и не обнаружил.

— А вы, получается?..

— Да, я тот самый юноша, с которым ваша дочь познакомилась на прогулке. Она тогда попала в опасную ситуацию, вокруг доски объявлений образовалась давка, и она оказалась зажата у стены. Не будь я рядом, думаю, это могло плохо закончиться. Думаю, вы знаете об этом.

В этот момент Дмитрия Филипповича словно молния ударила. Он медленно посмотрел на свою дочь, которая в это время стояла возле Сони, обхватив её руку. Лицо его было бледнее покрывала, а глаза округлились.

— Так вам не известно? Тоня, ты не рассказала про это своему отцу? — но та лишь промолчала. — Ну... Всё же вам повезло, что я проходил мимо.

Он незамедлительно сменил тему:

— Прошу любить и жаловать. Это моя младшая сестра София Григорьевна, — девушка исполнила реверанс, — и старший брат Михаил Григорьевич. — Тот пожал мужчине руку.

Отец всё еще стоял в недоумении, как сзади них раздался голос Григория Максимовича:

— Вот вы где! Дмитрий Филиппович, вы уже уезжаете?

— Д-да... Карета скоро подъедет.

— Жаль, очень жаль. — Мужчина немного помолчал с печальным видом, но вдруг его лицо посветлело от какой-то радостной мысли. — Дмитрий Филиппович! У меня к вам предложение, от которого невозможно отказаться. — Он повернулся в сторону Виктории Ивановны. — Дорогая, ты же не будешь против, если мой давний друг останется у нас на ночь?

— Почему ты спрашиваешь? Я буду только рада!

— Прошу меня простить, но... Нас ждут дома. Моя жена приглядывает за нашим больным сыном.

— Я искренне вам сочувствую. Тогда, если вам будет угодно, вы можете приехать завтра отобедать с нами. Знайте, мы всегда рады вас видеть.

Они вышли на крыльцо, карета уже стояла возле открытых ворот. Впереди шёл отец, а рядом с ним Григорий Максимович с женой. Сзади нехотя плелись ребята, которые не хотели расставаться. Но, как бы это ни было, Антонина уселась на сидушку и уже через минуту наблюдала, как уходят вдаль и товарищи, и тот самый дом, который их соединил.

Сказочно прекрасный вечер подошёл к концу.

Глава 3. Домыслы.

На улице стояла кромешная тьма. Часы уже пробили полвторого ночи. Антонина стояла возле окна, глядя на еле падающий снег. Белоснежные хлопья опускались на дорогу, подоконники и крыши домов, но из-за воды тут же становились её частью. В голове всё ещё гуляли те разговоры, танцы, шампанское, которое ей постоянно подсовывала София. Все эти воспоминания кружились в её голове, как мелодия того вальса, на который Владислав пригласил Тоню. Весь этот поток эмоций! Какое же это было великолепие! Сердце так и норовило вырваться из груди, что невозможно спать! Всю ночь глаза девушки были открыты, не сомкнувшись ни на минуту. Она пыталась занять себя чем угодно, однако ничего не помогало отвлечься от такого блаженства. Лишь под восход солнца ей удалось прилечь хоть на часик.

Проснулась она от стука в дверь, в щёлке показалась голова тёти Дуни:

— Милочка, вставать уже пора! Завтрак стынет! Вставайте, вставайте. Вода согрелась, я вам корыто уже распорядилась ставить. Нынче доктор ваш строго-настрого запретил в холодной полоскаться, только тепленькой споласкивать, да уксусом потом грудь растирать. Зараза-то, сказывают, через поры входит, когда тело сонное.

оня мычит, пытаясь спрятать голову под подушку. Голова от недосыпа была чугунная, веки слипаются.

— Дуняша… Ну еще минуточку. Я вчера мазурку танцевала, ноги гудят…

— Мазурку она танцевала... Вчера-то ноженьки до кровати донесли, а сегодня кто к Громовым повезет? Бревна?

После фамилии «Громовы» Антонина тут же стала протирать глаза. Лицо сморщилось от ярких лучей. С ночи шторы были открыты, поэтому утренний свет беспрепятственно просачивался в комнату. На небе, к её большому удивлению, блестело солнце, словно сейчас не конец октября, а начало июля. Может, это к хорошему дню?

— Точно! — спросонья она и вовсе позабыла, что Григорий Максимович лично пригласил их отобедать.

Вода в жестяном тазу действительно теплая, почти горячая. Пока Тоня терла лицо душистым мылом, Дуня молча раскладывала на постели дневное платье оливкового цвета. Одевая девушку, служанка действует быстро, привычно, но пальцы ее чуть грубее обычного. Она слишком сильно затягивает пуговицы на манжетах. Ее собственная тревога прорывается наружу в этой резкости. Когда она расчесывает длинные волосы Тони костяным гребнем, то больно дергает спутавшиеся со сна пряди.

— Голову ниже наклоните, — командует она, поливая косу духами. — Ох, блестят глаза-то у вас, ровно угли. Дайте-ка лоб… Горячий. Это вас вчерашний сквозняк на террасе прохватил, вот увидите! Говорили же вам, одеваться по погоде надобно!

— Ничего подобного! Я чувствую себя прекрасно. Это из-за волнения.

На повороте коридора им навстречу попадается отец. Он выглядит постаревшим за одну ночь на десять лет. Он останавливается, преграждая путь. Смотрит прямо на Дуню:

— Евдокия Николаевна, проследите, чтобы Антонина платок потеплее на плечи накинула. Сегодня в доме прохладно. — и тут же уходит.

Тоня замирает. Её мозг лихорадочно пытается сложить пазл. Как может человек, который вчера дрожал от гнева из-за малейшего пустяка, сейчас беспокоится о её самочувствии так, будто ничего не было? Тоня чувствует себя марионеткой, ниточки которой запутались. Если бы отец накричал снова, она бы знала, как отвечать — слезами или гордостью. Если бы он сделал вид, что не заметил ее, она бы злилась. Но эта забота… Это хуже всего. Это обесценивает её собственные чувства. Выходит, её бурная ненависть и слезы для него — лишь легкая рябь на воде, которую можно проигнорировать? Или... или за этой заботой скрывается такая глубина вины? Может, дело в том разговоре между отцом и Владиславом? Он был потрясен той информацией

Завтрак проходит в звенящей тишине. Место матери по-прежнему пустует. Отец ест свою овсянку. Ложка методично стучит о край фаянса: дзинь-дзинь. Радость от бала никуда не делась, но теперь она казалась немного пугающей от подозрительного спокойствия отца.

Она переводит взгляд с пустой тарелки отца на часы. Маятник раскачивается: тик-так. Половина двенадцатого. Если они не выедут через пятнадцать минут, то могут не успеть к нужному времени. Антонина осторожно, одним глазом, косится на отца. Он промокнул губы салфеткой и теперь аккуратно складывает ее пополам, затем еще раз. Движения его медленные и... словно безразличные.

После завтрака направилась вслед за отцом в зал. Собравшись с мыслями и взяв всю волю в кулак, она нетерпеливо спросила:

— Когда мы поедем в поместье Громовых? Я могу уже собираться?

Молчание.

— Папенька?

Отец стоял возле окна. Снова молчание. Наконец Дмитрий Филиппович глубоко вздохнул и произнёс:

— Твоей матери сегодня стало дурно. Она много нервничает в последнее время. Нужно за ней присмотреть.

После этой фразы её хорошее настроение померкло. Не только из-за плохого самочувствия матушки. Она сразу поняла, что поездка отменяется. Тоня открывает рот, чтобы возразить, сказать, что тётя Дуня и няня Анастасия Павловна справятся, что они обещали Громовым... Но слова застревают в горле.

— Однако... — он повернулся, и в этот момент в ней загорается лучик надежды, — если ты желаешь, то можешь поехать одна. Григория Максимовича я уже оповестил, что ты наведаешься к ним без сопровождения. О матери я позабочусь сам.

Восприятие произошедшего обрушилось на неё бурным потоком. Радость была настолько внезапной, что у Тони перехватило дыхание. Ей семнадцать лет, и вот наконец-то отец доверяет ей поездку так, будто она взрослая дама. Скандал? Да плевать на скандал. Пусть шепчутся в гостиных. Для неё это будет триумф. Лицо Тони мгновенно изменилось. Бледность сменилась ярким, лихорадочным румянцем. Глаза заблестели, а губы сами собой растянулись в улыбке — счастливой, открытой и совершенно неуместной посреди траурного положения в доме.

— Папенька, ты не шутишь?

— Нет.

По началу этот ответ мог показаться каким-то холодным, но, увидев улыбку в глазах отца, чего не было довольно давно, Антонина сразу оживилась:

— Правда-правда? О, Боже мой, спасибо огромное!

— Евдокия, оставьте нас на пять минут.

— Конечно-конечно. — служанка улыбнулась и покинула помещение.

В комнате повисло молчание. Радость сменилась тревожностью, а воздух вокруг стал тяжелее. Снова «обычная беседа», которая после превратится в ссору на несколько дней или даже недель? Или?.. Нет! Не может же быть, чтобы он...

— Тоня, прости меня, пожалуйста. Я был не прав.

«Чего?!» — девушку словно молния ударила. — «Он. Извинился? Ещё и признал свою неправоту? Может, я всё ещё сплю?»

— В тот раз я повёл себя безрассудно, не выяснив, кем был тот юноша, что провожал тебя. Однако, суть даже не в этом. Он начал медленно подходить. — Почему ты мне не рассказала, что произошло до этого? Почему я узнал, что ты оказалась в такой ситуации, совершенно от другого человека? Антонина, подними глаза. Ты не доверяешь мне? Ты ведь знаешь, я хочу для тебя самого лучшего, но и ты должна вести себя достойно, дабы оправдать мои старания.

— Я доверяю тебе, папенька, но... Иногда ты бываешь чересчур требователен ко мне и совершенно не слушаешь моего мнения. Даже не в том плане, что мне нравится, а в том, о чём я думаю, какие у меня мысли на тот или иной счёт. Я всегда разговариваю с тобой сокращённо, потому что боюсь наговорить лишнего, а когда тебе это надоедает и ты просишь меня говорить развёрнуто, то получается как всегда! Либо я на эмоциях скажу, что не следовало, либо ты чего-то не поймёшь и примешь всё на свой счёт.

К глазам подступили слёзы, горло словно обхватили руками. Дмитрий Филиппович стоял молча, слушая каждое отчеканенное слово дочери. Лицо его стало заметно грустным. Он не стал её перебивать или утешать пустыми словами. Вместо этого отец взял её заледеневшие, дрожащие кисти в свои ладони. Его пальцы были горячими, сухими и чуть шершавыми от рукоятей сабли и поводьев.

— Прости меня, — повторил он тише, поглаживая большими пальцами её костяшки, — за то, что заставил выбирать между дочерним долгом и правом быть живой. Отныне ты можешь делать всё, что ты пожелаешь, но в меру. Он осторожно вытер её слёзы. — Теперь же беги собираться. Ты останешься там до конца этой недели.

Удивлению и восторгу Антонины не было предела. Она была готова визжать от радости.

— Спасибо огромное, папенька! Спасибо! Я пошла! — Антонина пулей выбежала из кабинета.

* * *

Гравийная дорожка хрустнула в последний раз. Коляска остановилась у железных ворот. Первой выбежала Соня. Она была в довольно простеньком платье алого цвета.

— Тоня! — взвизгнула она, взлетая по ступеням и бросаясь на шею гостье еще до того, как кучер успел опустить откидную ступеньку. — Наконец-то ты приехала! И солнце выглянуло! Словно оно специально берегло свои лучи для сегодняшнего дня! Ты уже знаешь, что ты остаёшься у нас до конца недели? Будешь гостить у нас целых шесть дней! — София тараторила без умолку, а улыбка не собиралась сходить с её лица.

— Конечно!

София взяла Тоню под руку, увлекая за собой по дорожке к террасе. Влад появился из-за угла дома, стягивая кожаные перчатки для верховой езды. На щеке у него красовалось грязное пятно, а сапоги были забрызганы глиной.

— О, ты уже приехала? — ухмыльнулся он. — Привет.

— Владислав, ты катался на лошади без нас! Какой нахал! — София недовольно посмотрела на парня. — Мы же хотели устроить конную прогулку вместе с Тоней!

Юноша подошёл к ним ближе и, вытирая платком пятно на своём лице, произнёс:

— Считай, что я притаптывал лишнюю грязь.

— Ладно, прощаю! Давайте в дом, я уже замёрзла!

Они вошли в зал. Тони глубоко вдохнула воздух поместья. Здесь дышалось полной грудью. Никакой карболки, никакого запаха уксуса. Солнечный свет лился внутрь беспрепятственно. Возле камина сидели Григорий Максимович и Виктория Ивановна.

— А вот и наша гостья прибыла. Как доехала? Не укачало? Дороги у нас нынче плохие. — Женщина встала с кресла, отложив газету на тумбу.

— Благодарю за беспокойство. Всё прекрасно! — Девушка улыбнулась.

— Пойдите пока к себе в комнату, пообщайтесь. Обед ещё готовится. — Добавил Григорий Максимович.

— Ой-ой! Точно! Я тебе сейчас такую картину покажу! Целый день на неё потратила! — Она хлопнула в ладоши и тотчас схватила Тоню за руку, потащив наверх.

— Не так быстро, София! Руку оторвёшь! — Крикнул ей вслед Владислав, но их уже и след простыл.

Комната Сони находилась под самой крышей, воздух здесь пах сушёными цветами и ирисовыми духами. Сама комната была полной противоположностью строгой девичьей спальни. Здесь царил творческий беспорядок. На шкафу висели парочка платьев, книги лежали стопками прямо на полу у кровати, а на туалетном столике среди баночек с притираниями валялись засохшие листья для гербария и гусиное перо без чернил. Её взгляд сразу упал на стену напротив окна, где висела картина Софии.

Это был холст размером примерно в половину человеческого роста. На переднем плане изображён алый занавес. Их раздвигает девушка в шикарном платье цвета пыльной розы, заглядывая внутрь, позади неё красовался садовый лабиринт. Сама картина была написана масляными красками, цвета сочетались очень гармонично.

— Она мне приснилась, представляешь! Я помню, как стояла перед мольбертом и, как только проснулась, сразу взяла лист бумаги и сделала набросок!

— Ты не шутишь! — Она ещё раз посмотрела на холст. — Это потрясающе!

— Буду я ещё о таких вещах врать! Картины — это искусство, настроение которого не каждый способен передать.

В этот момент в дверь постучали.

— Как насчёт показать Антонине нашу библиотеку? Не хочу хвастаться, но готов поспорить, что она в два раза больше вашей. — в проходе оказался Миша.

Они вышли из комнаты и спустились по винтовой лестнице на первый этаж. Коридор здесь был темнее: вместо окон-дверей его освещали лишь два высоких торшера с абажурами из плотного кремового шёлка. Под ногами лежал персидский ковёр с таким густым ворсом, что шаги становились абсолютно бесшумными. Библиотека находилась в левом крыле. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло ароматом старой кожи и пчелиного воска.

— Входи. Только осторожно, тут Шарль недавно мышь словил и мне под дверь поло... Господи!

Из-под массивного письменного стола красного дерева пулей вылетел огромный дымчато-серый кот британской породы. В зубах он действительно держал нечто серое и пушистое. При виде девушек Шарль коротко мяукнул, выражая крайнюю степень возмущения их появлением, и величественно удалился под софу, волоча трофей за собой. Антонина же тихонько засмеялась.

— Ничего смешного! — Соня сделала вид, что злится, — Я до смерти напугалась!

Перед девушкой раскинулся огромный зал. Пространство казалось бесконечным благодаря высоким потолкам высотой в два этажа и второму ярусу галереи, куда вела узкая винтовая лестница из чёрного металла. Стены от пола до самого потолка были закрыты книжными шкафами из мореного дуба. Книги стояли плотно, корешок к корешку. Несмотря на массивность мебели, комната не казалась мрачной. Два огромных стрельчатых окна выходили прямо в парк. Посередине зала располагался турецкий ковёр глубокого винного цвета. На нём стоял тяжёлый круглый стол, из-под которого выскочил кот, красовался серебряный поднос с графином и небольшая стопка нераспечатанных писем. Рядом — большой карточный стол с развёрнутой картой Российской Империи. Между шкафами виднелись ниши, задвинутые бархатными шторками. Там, судя по табличкам, хранились самые ценные экземпляры. На полу возле одного из кресел валялся забытый вчерашний номер «Санкт-Петербургских ведомостей», раскрытый на разделе биржевых новостей. Тут сзади подошёл Владислав. Он осторожно похлопал её по плечу.

— Не откажешься, если я побуду твоим личным проводником и покажу самые лучшие коллекции и сборники?

— Не откажусь. — Тоня улыбнулась и направилась вслед за юношей, — Сонь, побудешь пока без меня?

— Без проблем. У меня ещё Мишенька в компании есть. — По-глупому улыбнувшись, она демонстративно потрепала его по голове, на что тот ответил лишь раздражённым взглядом и отдёрнул её руку.

Библиотека Громовых оправдала свои размеры бесконечным количеством книг. Узкие проходы между шкафами были заставлены лесенками на колёсиках, тяжёлыми конторками для письма и глобусами размером с человеческую голову. Влад шёл впереди, уверенно ведя Тоню сквозь этот бумажный лабиринт. Они прошли мимо галереи предков — тёмные масляные лица сурово смотрели на них из-под пудреных париков, провожая взглядами двух подростков. Антонина с огромным интересом рассматривала полки с цветными обложками, и проходя мимо одной из таких она резко остановилась.

— О, это же «Удольфские тайны» Анны Радклиф! А это «Монах» Мэтью Грегори Льюиса! И «Лафертовская маковница» Антония Погорельского вместе с «Пиковой дамой» Александра Сергеевича Пушкина! Да тут целый стеллаж, посвящённый мистике!

— Ты разбираешься в готических произведениях?

— Это буквально мой любимый жанр!

— Не думал, что такая милая девушка увлекается подобной литературой. — Он ухмыльнулся.

— Эй! Что за предрассудки? Нельзя судить о человеке только по его внешности!

— Если хочешь, можешь приезжать сюда и брать, что тебе приглянется. В конце концов, кроме меня именно в этом отделе здесь редко кто бывает.

— С большой радостью! — Она довольно заулыбалась и достала с полки «Франкенштейн, или Современный Прометей» Мэри Шелли.

Они ходили между стеллажами ещё минут десять, как из середины зала послышался крик спора:

— Да как ты не поймёшь! — Голос Сони, обычно мягкий и певучий, повысился.

Тони и Влад замерли в проходе между стеллажами, глядя в центральный зал. Спор разгорелся у самого камина. Соня вскочила с кресла, уперев кулачки в бока. Напротив неё возвышался Михаил. Он же, скрестив руки на груди, смотрел на неё сверху вниз с серьёзным лицом.

— Это всё пишут, пишут чёрным по белому! — Соня ткнула пальцем в сторону столика, где валялся свежий номер «Северной пчелы», — Говорят, это кара Господня за грехи наши! Что воду отравляют поляки или французы по приказу Ротшильдов! И почему тогда болеют только люди благородные? У кого есть деньги на фрукты заморские, на устриц? Простой мужик ест репу с квашеной капустой, пьёт сырую воду из колодца — ему хоть бы хны! Тёмные силы, Миша! Масоны!

Михаил медленно выдохнул через нос. Его лицо потемнело.

— Поляки? — переспросил он обманчиво тихим голосом, от которого Тоня невольно сделала шаг назад, прячась за спину Влада, — Соня, милая моя дурочка, открой глаза. Ты видела карту города? Где самые страшные очаги? Там живут мастеровые, которые берут воду прямо из каналов, куда стекает... — Он резко замолчал, — Кхм-кхм... Ты поняла. Они пьют ту же жижу, в которой стирают портянки и где плавают дохлые кошки. Какая репа, какие масоны?!

Атмосфера в помещении стала настолько напряжённой, что казалось, будто сейчас под потолком засверкают молнии.

— Болезнь живёт в воде, которую никто не кипятит! В молоке, которое возят в грязных цинковых флягах! В мухах, которые ползают по мясу на жаре! Доктора миллионы раз твердили: миазмы! Заражённый воздух испарений. Гнилостность. Никакой чёрт с рогами туда ничего не подмешивает, потому что для эпидемии достаточно того, что дворники сливают помои прямо на брусчатку!

— Не смей называть меня дурой! Подумаешь, учёный тут нашёлся! Ты же сам толком не отучился!

— Сама-то!

— Прекратите!!!

Антонина, не выдержав такого напора, крикнула изо всех сил. Но это был не визг испуганной гостьи. Это был приказ. Голос прорезал густой воздух зала. Миша замер на полушаге. Его занесённая для следующего аргумента рука так и осталась висеть в воздухе. Соня вздрогнула всем телом. Тоня сделала шаг вперёд, выходя из-за спины Влада на свет. Платье прошелестело по паркету слишком громко в этой мёртвой пустоте.

— Ты сейчас кричишь на неё точь-в-точь как мой отец кричал на меня вчера утром. Тот же тон. Твои научные факты... Они ведь правда, да? Про воду, про грязь. Я слышала то же самое от доктора, что лечит моего брата, но он понятия не имеет, как он до сих пор держится! А мальчишке десять лет всего! Мы не можем знать наверняка, это сила Божья или просто мастерство лекаря. Все мнения и предположения сейчас уместны! — Она глубоко вздохнула и, успокоившись, продолжила, — Лично я тоже согласна с мнением Софии. Факт того, что сейчас гибнут большинство людей с высокими званиями, а хотя должно быть наоборот, настораживает.

— Прошу прощения. — Парень немного наклонился в качестве извинения.

Сзади раздался тихий свист, а затем медленное хлопанье в ладоши:

— Антонина Дмитриевна, вы красноречивы! Михаил, ты проиграл! Три-ноль! — Он ехидно улыбнулся, — Я тоже считаю, что всё происходящее немного подозрительно.

В ответ на это Миша лишь цокнул языком.

— Хорошо. Допустим, здесь примешан дьявол или сектанты. Тогда нельзя отрицать, что может быть и то и другое.

— Во-от! Ты мне больше нравишься, когда становишься рассудительным. — Она по привычке встала на носочки и потрепала его по макушке.

Он снова перехватил её запястье. Он разжал пальцы, отпуская её руку, и тяжело оперся бедром о край дубового бюро.

— Допустим, ты права, Соня, и потусторонние силы внесли свой вклад, но тогда он следует правилам логики. Какая у него цель? Уничтожить род человеческий? Нет. Болеют избирательно.

— Вредительство со стороны врага? — София уселась в кресло.

— Холера погубила их людей в том числе... — Миша задумался, — Не думаю, что они были готовы на такой рискованный шаг.

— Может, у того, кто всё это придумал, есть какая-то закономерность действий? — предложила Антонина, облокотившись на книжный стеллаж.

— Точно...

Все разом повернулись на Владислава.

— Закономерность! Вы не поняли? — ребята всё так же смотрели на него в недоумении, — Понятно. Смотрите... — он быстро подошёл к ним и придвинул стул, — На данный момент единственным фактом, который мы знаем, является то, что заболевшие люди из знатных и богатых семей. А что, если не только это?

— Сейчас многие чиновники ведут неправедную жизнь и всегда ищут наживы... — Тоня тут же подхватила мысль Влада.

— Вот! Возможно, эти люди и есть те, кто всё это придумал. Однако я уверен, что там орудует целая группа, ведь в одиночку провернуть такой план довольно сложно. — он резко встал со стула и заходил вокруг камина, — Они просто...

Антонина тут же добавила:

— ...считают, что таким способом они смогут вершить правосудие.